Андрей Константинов, Борис Подопригора

ЕСЛИ КТО МЕНЯ СЛЫШИТ

ЛЕГЕНДА КРЕПОСТИ БАДАБЕР

Часть I

ВИИЯ

1

С раннего детства обнаружилась у Бори Глинского одна любопытная особенность — он совершенно не тяготился одиночеством. Нет, мальчишка рос совершенно нормальным, мог и со сверстниками поиграть во дворе, и взрослых не дичился, в общем, как бы выразились во времена уже не советские, «аутизмом и социопатией» не страдал. Но супругам Глинским частенько приходилось оставлять малыша дома совсем одного — в тех замечательных местах, где прошло дошкольное детство Бориса, с детскими садами и яслями были, мягко говоря, проблемы. Отец Бори, Владлен Владимирович, получил к моменту рождения наследника звание подполковника. Кадровый офицер-фронтовик — на его кителе, помимо прочего, были нашиты две красные и одна жёлтая нашивки за ранения, — Глинский-старший, как выражались в те далекие годы, «ковал ракетный щит Родины». А мама Бориса, Надежда Михайловна, была врачом. Причём потомственным.

Так вот, поскольку до полковничьих звезд Владлена Владимировича семья Глинских систематически меняла полигоны-«почтовые ящики», Боре действительно часто приходилось оставаться одному в служебной квартире — отец, ясное дело, с утра до ночи на службе пропадал, а маму частенько дёргали, потому что в тех укромных местах хороших солдат и офицеров было во много-много раз больше, чем хороших врачей. Так что Надежда Михайловна, официально не работавшая, была более чем востребована и авторитетом пользовалась чуть ли не таким же, как подполковник Глинский. И если поначалу, убегая на вызов, Надежда Михайловна как-то пыталась пристроить малыша какой-нибудь офицерской жене-соседке, то вскоре, после пары безвыходных ситуаций, она заметила, что её Боренька может замечательно поиграть дома и один. Сын спокойно находил себе какие-то занятия, не кричал, не плакал, не разбрасывал вещи и не бил посуду — в общем, не выказывал свой детский протест. А ведь Надежде Михайловне, бывало, приходилось убегать не на пару часов, а аж на полдня — и ничего. Однажды (Боре тогда исполнилось пять) Глинскую слёзно умолили выехать на сложный случай километров за шестьдесят от гарнизона. На обратном пути Надежда Михайловна уже вся просто извелась в мыслях о не кормленном, брошенном ребёнке. Но когда она вбежала в квартиру, маленький Боря сидел за столом и ел борщ, который умудрился и сам разогреть на плите, и аккуратно налить себе из кастрюли в мисочку. Правда, эту мисочку из-за ветхости накануне отдали коту-персу по кличке Слон. Надежда Михайловна только ахнула, а ночью с гордостью рассказывала всё мужу. Глинский-старший лишь одобрительно хмыкнул.

В одиночестве и тишине Боря подолгу рассматривал награды на парадном отцовском мундире. Их было много, только орденов Красной Звезды целых три, а уж медалей… Боря осторожно дотрагивался пальчиками до орденов и грезил, пытался представить себе подвиги, совершенные отцом. Дело в том, что Владлен Владимирович категорически не любил говорить о войне и от вопросов сына, типа «пап, а за что тебе вот этот орден дали?», либо отшучивался, либо отмахивался. Боря сначала обижался, а потом привык, расспрашивать перестал, зато научился фантазировать, рассматривая награды. Они казались ему невероятно красивыми. Красивее, чем ёлочные игрушки.

У мамы, кстати, тоже были награды с войны — две медали — «За взятие Будапешта» и «За Победу над Германией». Они лежали в бархатной коробочке из-под часов в комоде, но Надежда Михайловна их почему-то никогда не надевала. Никогда. Даже на 9 Мая. Даже когда однажды отец её осторожно попросил об этом. Глинская лишь покачала головой, и отец, вздохнув, сменил тему. Войну Надежда Михайловна тоже вслух почти не вспоминала, и Борис лишь случайно, когда в гости к Глинским пришли давние сослуживцы, за шумным застольем узнал, что родители его познакомились как раз на войне. Потом историю их знакомства и развития отношений Борис складывал буквально по крупицам из обрывков разговоров, из найденных всё в том же комоде нескольких писем, почему-то сложенных треугольниками. Спрашивать напрямую Борис стеснялся. Постепенно в его голове укоренилась такая версия: мама была медсестрой и познакомилась с отцом, когда вытаскивала его раненого с поля боя. Много позже выяснилось, что всё было не так. Уже заканчивая школу, Боря узнал, что родителей мамы, врачей, репрессировали накануне войны. Саму Надежду Михайловну, можно сказать, спас фронт. Отношения с Глинским у неё завязались ещё до его тяжёлого ранения. А потом они надолго потеряли друг друга из виду. Владлен Владимирович кочевал по госпиталям, а в жизни мамы появился другой человек, тоже офицер. Он погиб в сорок пятом — как раз под Будапештом. Как маме, дочери сразу двух «врагов народа», удалось восстановиться в мединституте, Борис так и не узнал. Вроде какой-то генерал — начмед фронта помог…

А потом они снова встретились уже в начале пятидесятых. Над Надеждой Михайловной тогда сгустились тучи. Она однажды дежурила по госпиталю и, чтобы скоротать время, позвонила знакомой провизорше в аптеку. Аптеки, кстати, тогда дежурили круглосуточно, и их, что любопытно, сплошняком телефонизировали. Так вот, аптекарша продиктовала Наде ребус-шараду:

— Нарисуй рожицу с волосами. Над ней — утюг… Нарисовала?

— Ну…

— А внизу напиши: «папа-мама».

— Ну написала…

— А теперь оба этих слова жирно зачеркни.

— Зачеркнула.

— И что получилось?

— Да ничего. Глупость какая-то.

— Нет. Подумай.

— Любка, хватит! Что тут думать?

— Ну ладно. Смотри: «папу-маму» зачеркнули, значит, наша рожица — безродный. Поняла?

— Ну и…

— А утюг над волосами — это он «космы палит». Поняла? Получается «безродный космополит».

— Ой, и дурная же ты, Любка! Дошутишься…

А с «безродным космополитизмом» тогда боролись со всей, можно сказать, классовой беспощадностью. Бумажка же с записанной шарадой попалась на глаза кому-то «бдительному». А госпиталь, где работала Надежда Михайловна, обеспечивал центральный аппарат Министерства обороны. И, в общем, сначала-то закрутилось всё совсем нехорошо. Но потом несчастье помогло последующему счастью. Знакомый военный контрразведчик рассказал за рюмкой Глинскому смешной эпизод с шарадой и дурой-врачихой. Прозвучала и фамилия. Владлен Владимирович сначала решил, что это просто совпадение — однофамилица. Мало ли в России Фирсовых!

Но не поленился уточнить. Оказалось — «раннефронтовая» любовь. Спас её в итоге фронтовой командир Глинского, ставший уже маршалом. А фамилия у маршала была Неделин. Вот так. Ни много ни мало.

Неделин, кстати говоря, и свадьбу-то практически в приказном порядке устроил. Он любил и ценил Глинского, а потому сказал, как отрезал:

— Вот что, майор, заканчивай с холостой жизнью. Одни бабы после войны, холостяк в наше время — это, считай, несознательность, недопустимая для офицера и коммуниста. Бери свою несознательную докторшу — и в ЗАГС, перевоспитывай! А там я найду куда тебя направить…

И ведь направил же. Не обманул. Полигонной житухи Глинские похлебали полным лаптем. Но в первый класс школы Боря, сын полковника Глинского, пошёл уже в Москве, куда перевели отца. Если кто-то решит, что жить семье стало легче, то ошибётся: папу Боря, считай, совсем перестал видеть, потому что Владлен Владимирович постоянно летал на транспортниках Ли-2 «по ленинским местам». Глинский всё время «выбивал-проталкивал» какие-то «изделия» для Ленинска. А Ленинском тогда именовался, между прочим, космодром «Байконур».

Надежда Михайловна дома тоже не рассиживалась: в Москве она наконец начала серьёзно работать по специальности, и, надо сказать, не без карьерных успехов — когда Борю принимали в пионеры, у него уже не только отец стал генералом, но и мама заведовала отделением в Центральной клинической, что во врачебной среде котировалось весьма и весьма.

Впрочем, Борису и в голову бы не пришло хвастать положением своих родителей перед одноклассниками. Научиться чванству у отца или матери он не мог по определению. Мать обладала хорошим чувством юмора, и к тому же в её шутках постоянно сквозила самоирония. А ведь известно же, что у людей хвастливых и чванливых, ужаленных «звездухой», как правило, и с чувством юмора плохо, и с самоиронией вообще никак. Не иронизировала она, лишь когда подпевала под музыку из радиоприёмника (потом это назовут «караоке»): «Эй, веселей запевайте вы, соколы, армии Красной сыны».

Отец же… Он, конечно, шутил редко, был скорее суховатым человеком, но на шуточные подколки супруги реагировал адекватно, улыбался и хмыкал. Смеяться он почти не умел. Глинский-старший очень был похож на главного героя фильма «Офицеры» — не внешне, а по манерам и характеру. Парадокс заключался в том, что этот фильм отец почему-то не любил. Вернее, Борису так казалось, что не любил, потому что вслух своего мнения о фильме генерал никогда не высказывал.

Владлен Владимирович вообще не очень любил кино, в отличие от Надежды Михайловны, которая хоть и норовила высмеять почти каждую новую ленту, но при этом старалась не пропустить ни одну знаковую премьеру. Компанию ей в основном составлял, конечно же, Боря, достаточно рано пристрастившийся из-за этого к «взрослому» кинематографу. Изредка, но всё же бывало, что семья Глинских ходила в театр или в кино, так сказать, в полном составе. Один такой совместный культпоход почему-то навсегда врезался Борису в память.

Это была премьера нового фильма о войне по повести очень известного советского писателя-фронтовика. В ней рассказывалось о том, как два артиллерийских взвода держались против немецких танков. Глинские — отец и мать — оба читали эту повесть и даже спорили о ней однажды на кухне за ужином. Надежда Михайловна, как всегда, иронизировала, а генерал же не соглашался с ней и особенно напирал на то, что «с чисто военной точки зрения ситуация изложена правильно».

Вот Надежда Михайловна и расстаралась достать билеты на премьеру экранизации — мужу редко что-то нравилось из художественной литературы.

Боре фильм очень понравился. У него даже в глазах защипало в конце, когда почти все «наши» погибли. А вот генерал Глинский весь сеанс хмыкал и ёрзал, бросая сердитые взгляды на жену, многократно всхлипывавшую на протяжении фильма. Боре, правда, показалось пару раз, что мать всхлипывает от смеха…

Когда они вышли из кинотеатра, Владлен Владимирович что-то сердито пробубнил себе под нос и закурил. Боря дёрнул его за рукав шинели и громко спросил:

— Пап, а тебе понравилось? Мне — очень! А правда, они здорово жгли эти танки?

Генерал Глинский нахмурился и кивнул:

— Правда. Здорово.

Потом он помолчал, несколько раз куснул бумажную папиросную гильзу и добавил:

— Только так танки не жгут.

— Почему? — не понял Боря.

— Ну потому что не получалось их так жечь, — пожал плечами отец, явно не желавший давать более развёрнутые комментарии. Надежда Михайловна не выдержала и всхлипнула еще раз:

— Ой, не могу! Как ты тогда говорил: «С чисто военной точки зрения…»

— Так это ж я про то, что написано было, а не про то, что снято. Написано было правильно.

— Да-да-да, — притворно согласилась мать, блестя глазами. — Особенно про любовь. Так трогательно. И главное, так достоверно. Прям вот смотрела я на эту медсестричку и себя вспоминала.

— На-адя! — сердито дёрнул седым усом генерал.

— Ну да, — хмыкнула Надежда Михайловна. — Любовь на войне — это вопрос не военный, а гражданский.

Вроде бы даже какой-то подтекст был в этой её реплике, потому что генерал как-то странно отвернулся и, явно чтобы сменить тему, сказал Борису:

— Больше читай, Борюша. Режиссёры, как правило, портят хорошие книжки.

Надежда Михайловна мужа поддержала:

— Не всегда, но часто. А исключения только подтверждают правила. Если научишься правильно читать — будешь своё кино снимать и видеть.

— Как это? — не понял Боря.

— Очень просто. Читаешь и перестаешь видеть буквы, видишь героев и то, как разворачиваются события. Как будто в голове свой собственный фильм снимаешь. Воображение начинает стимулировать работу мозга. Вообще, сынок, чтение — это единственное, что по-настоящему развивает мозг. Это я тебе как врач говорю. Неплохо бы эту истину усвоить и ряду товарищей с военной точкой зрения.

— А вот когда мне читать? — взвился Владлен Владимирович.

— А с чего ты взял, что я именно и только тебя имела в виду? — мгновенно парировала мать.

— А… А кого тогда ещё? — обескураженно спросил «попавшийся» генерал, и Надежда Михайловна звонко рассмеялась. Боря тоже заулыбался, он посмотрел на раскрасневшуюся мать и подумал, что она очень красивая и совсем даже и не старая…

С этого разговора, наверное, и вошли по-настоящему в жизнь Бориса книги. Тем же вечером, после возвращения из кино, он попробовал «читать с воображением». У него как раз не очень шёл «Том Сойер» Марка Твена — всё никак не мог «домучить» книжку. Теперь же Боря попробовал представить себе героев вживую, подарить им лица и голоса… И ведь получилось! Не сразу, но спрятанные в строчках люди стали вдруг оживать в голове у мальчика. Постепенно он научился слышать и видеть сквозь строчки, а иногда ему даже чудились запахи той, другой жизни…

Книги так быстро «зацепили» Борю, что родители только удивлялись. Мальчик, по-прежнему не тяготясь одиночеством, читал всё подряд. Он разваливался на большом диване, обкладывался книгами и… понятия «отбой» не ведал. Читал даже предисловия к каким-то техническим справочникам. У него появилась странная манера читать по нескольку книг одновременно.

Отец этого совершенно не понимал, считал, что сын дурачится, и даже пытался проверить Борю на предмет усвоения прочитанного — в том числе и по техническому справочнику. Результаты проверки генерала очень удивили. Сын подробно и толково пересказал куски из разных книг. А по справочнику забросал отца вопросами.

Надежду Михайловну же странная манера Бориса читать нисколько не тревожила. По крайней мере «как врач» она в этом ничего опасного не видела.

Правда, ограничивать Бориса в чтении всё же через некоторое время пришлось. Дело в том, что, как ни странно, любовь (скорее даже страсть) к книжкам нелучшим образом сказалась на успеваемости в школе. Боря как-то разом «просел» почти по всем предметам, за исключением литературы и истории. Да и, пожалуй, диктанты он стал писать лучше. А вот математика, физика, биология и даже физкультура…

В общем, кончилось всё визитом классной руководительницы Веры Васильевны к Глинским домой. И надо же как не повезло Боре: отец как раз дома был — редкий случай…

Родители долго пили чай на кухне с Верой Васильевной. О чём они говорили, Боря не слышал — его выставили за дверь кухни сразу же, но он понимал, что ничего хорошего этот визит, конечно, ему не сулит.

Его позвали, только когда Вера Васильевна собралась уходить, чтобы он попрощался с классной. Генерал подал учительнице плащ, она поблагодарила и, застегивая пуговицы, сказала, обращаясь, главным образом, к Надежде Михайловне:

— Это хорошо, конечно, что мальчик читает. Плохо, что он художественную литературу читает даже на уроках. И вообще, сверхобильное чтение воспитывает безволие.

Потом Вера Васильевна поправила очки и повернулась уже к Владлену Владимировичу:

— Я надеюсь, вы сумеете должным образом воздействовать на Борю. У него есть все данные, чтобы учиться не просто хорошо, но даже отлично. Только для этого нужно себя немножко заставлять. Вы, как человек военный, должны это понимать. Тем более что школа у нас хоть и английская, но требования по остальным предметам — самые обычные, не завышенные… Вот в университетской…

Про «не завышенные требования» Вера Васильевна ввернула, разумеется, намекая на генеральские погоны Глинского-старшего. Мол, при ваших-то, товарищ генерал, возможностях вы могли бы отдать сына и в школу при университете. В своей же школе Боря был единственным «генеральским сынком», да и не просто «генеральским». В те времена о принадлежности к «знати» судили не столько по служебной даче, сколько по наличию на ней телефона. Так вот: на служебной даче генерал-лейтенанта Глинского телефон был. И об этом, разумеется, знала вся школа.

После ухода классной руководительницы в квартире воцарилась нехорошая тишина, которую прорвал шумный выдох Владлена Владимировича:

— Да, сынок, спасибо. Спасибо, что папин авторитет поддержал. Спасибо, родной. Теперь все учителя твоей английской, черт бы её подрал, школы будут говорить, что у генерала Глинского сын — двоечник. Сбрендивший на книжках урод!

— Влад! — сдвинула брови Надежда Михайловна.

— А что — Влад?! Что Влад?! Тут света белого не видишь, из командировок не вылезаешь, думаешь, хоть дома-то… Да! Крепкий, понимаешь, тыл…

У отца бешено задёргалось лицо, и Боря даже отшатнулся к стенке, испугавшись. Последнее время нервы у генерала Глинского явно «подсели». Он чаще, чем обычно, повышал голос, раздражался, мог и матом послать. Да и чаще обычного выпивал рюмку-другую за ужином. Борис тогда не знал, что это было связано с трагической гибелью маршала Неделина (того самого, спасшего мать) и ещё многих других офицеров и гражданских инженеров. Они погибли при взрыве ракеты на старте — погибли прямо на глазах у Глинского, уцелевшего воистину чудом. Неделин прямо со стартовой площадки отправил Глинского кому-то позвонить. А Боре, конечно, родители об этом ничего тогда не рассказали…

Отец метнулся в комнату и выскочил оттуда с широким потёртым офицерским ремнем:

— Выдеру как сидорову козу!!!

До этого отец никогда Бориса не порол, и мальчишка очень испугался. Его страшила не столько физическая боль, сколько страшные, бешеные глаза отца.

— Владлен!

Мать буквально повисла у отца на руке.

— Влад, Владечка… Не надо, не надо…

Владлен Владимирович шумно выдохнул. Выронил ремень и тыльной стороной ладони вытер выступившую на лбу испарину. Мать продолжала его держать за руку и тихонько поглаживала:

— Владушка, Влад… Успокойся, успокойся… Это моя вина, это я недоглядела. Но это ничего. Мы всё исправим, всё выправим. Да, Боря?

— Да, — сказал Борис, глотая ком в горле. Потом он прерывисто вздохнул и добавил:

— Прости меня, папа… Я не хотел тебя расстраивать… Я просто не подумал.

— Не подумал… — отец понемногу успокаивался и говорил уже почти нормальным голосом, вот только левый глаз у него всё ещё подёргивался: — Не подумал… А надо думать… Ты уже достаточно взрослый, чтобы думать и понимать… Твоя учёба — это ещё и моя честь и репутация! Не смей позорить меня, ясно?

— Я постараюсь.

— Постарается он… В общем, так: никаких книжек, пока не исправишь оценки по всем предметам… Там посмотрим… И ещё, Надя… Надо отвести его в какую-нибудь спортивную секцию. Раз и по физкультуре он дохлый. Пусть, я не знаю, борьбой, что ли, займётся.

— Хорошо, — кротко кивнула Надежда Михайловна, — хорошо, всё сделаем, Владичка.

— Ладно, — уже почти совсем остыл генерал. — Иди сюда, сын.

Борис приблизился к отцу, и тот неожиданно обнял его и поцеловал в затылок:

— Ладно, ремень — это так… Нервы. Но! Ты всё же натворил делов, а потому заслужил взыскание… Так?

— Ну.

— Не ну, а так точно! — усмехнулся отец. — Ну и как тебя прикажешь наказывать? В угол поставить?

Последний раз Борю ставили в угол года три назад, и уже тогда это выглядело несколько комично. Борис не выдержал и улыбнулся, запрокинув голову и глядя снизу вверх в лицо отца:

— Ну, пап… Ну хочешь, я встану в угол.

Владлен Владимирович фыркнул и взъерошил сыну волосы на макушке:

— Нет, брат. Из угла ты, пожалуй, вырос. А чтоб по стойке «смирно» среди комнаты тебя ставить — ещё не дорос. Давай-ка… Предписываю убыть в свою комнату и выполнить команду «отбой».

— Так рано же ещё…

— Ничего. Полежишь, подумаешь. И дверь к себе не закрывай, чтоб видно было, что торшер не включаешь. А я ещё приду проверю, чтоб под одеялом с фонариком не читал… Марш!

Боря долго не мог уснуть тогда — привык уже читать на ночь. Он лежал и вслушивался в голоса родителей, доносившиеся с кухни.

— Ты, Владичка, тоже… Не переживай. Не настолько всё уж трагично. Не катастрофа.

— На-адя!

— А что — Надя? Не трагично. Эта Вера Васильевна… она… между прочим, могла бы и меня в школу вызвать. Но это же совсем неинтересно! А вот посмотреть, как генерал живёт, — другое дело… Будет потом что рассказать…

— Надя, ты же…

— Я тебя умоляю, он спит давно… Да я и не кричу. А эта учительница… Тоже мне… Что же она раньше-то в набат не била? Проснулась, что ли? В дневник Боре не писала, меня в школу не вызывала. И тут — на тебе! Пришла, понимаешь, седого генерала стыдить и воспитывать!

— На-адя… Не только меня, но и тебя, кстати.

— Ай, ладно. На меня где сядешь, там и слезешь. Я и не таких воспитателей видала. А ты прям весь рассыпался перед ней: «Ах, Вера Васильевна, ох, Вера Васильевна…» А она, между прочим, разведённая. Сама бы себя повоспитывала.

— Надя, ну это-то тут при чём?

— При том. У нас хороший сын. Очень хороший мальчик. Беспроблемный. Ты вспомни, как мы намыкались до Москвы — хоть одна проблема от Бореньки была?

— Ну я ж и не говорю… Только знаешь, маленькие детки — маленькие бедки, а как подрастают…

— Я на него сегодня посмотрела и ахнула. Как он вырос! А я даже и не заметила… Через два года надо уже думать, в какой институт поступать…

— Какой ещё институт? Опять ты за своё. Он будет офицером, чтоб служить Родине, а не своему кошельку! И чтоб на дурь времени не было!

— Влад! Ну ведь не война же! Неужели наш сын не заслуживает чего-нибудь почеловечней, что ли…

— Ну ты, мать, не мытьем, так катаньем, честное слово! Ты посмотри, какие в этих институтах-университетах битлы-волосатики понаразводились! Хочешь, чтобы и наш Борька таким стал?.. Через мой труп! Пойдет в Серпухов, в ракетное! Я смотрю, он и техникой интересоваться стал — вон, транзистор собрал. Правда, я помог. А в Серпухов начальником мой бывший зам назначен.

— Это кто же? Серёжа, что ли?

— Да нет, Олег… Рагозин.

— А-а… И ты, значит, нашего мальчика ему отдать хочешь? Вспомни, сколько ты сам с ним намучился.

— Ну не блистал он инженерной мыслью… Но командир-то он как раз крепкий! И учебный процесс наладит, я уверен, как положено.

— Не знаю, Владушка… А ты уверен, что мальчик вообще хочет быть военным? Может, у него другое предназначение совсем?

— О как ты… Предназначение… Я так скажу: во-первых, мы уже который раз этот разговор затеваем, и всё равно ты — за своё. Во-вторых, насчёт предназначения… Ежели проявит какую-либо явную склонность, талант или, скажем, увлечённость какую-то особенную, то… Подумать можно. Но большинство, понимаешь, из школы выходят, а чего хотят, сами не знают. А училище — это всегда надежно и… Мы с тобой уже не молоденькие. Не дай Бог… Я после той истории как-то по-другому на жизнь смотреть начал. Отвык с войны-то. А погоны, они всегда в люди выведут.

— Типун тебе на язык!

— Типун — не типун… Ладно, поживём — увидим.

Родители ещё долго разговаривали на кухне, но Боря незаметно для себя заснул, проснувшись лишь глубокой ночью. Его разбудило прикосновение руки отца: Владлен Владимирович присел на краешек кровати сына и тихонько гладил его по волосам.

— Ты чего, пап?

— Ничего. Спи, оболтус.

Оценки свои Борис исправил достаточно быстро, хотя круглым отличником так и не стал. Математика и физика по-прежнему казались ему не то чтобы не интересными, а какими-то «отвлечёнными» предметами. По всему выходило, что Боря скорее гуманитарий. Вот с историей или с английским языком проблем не возникало.

Мама устроила его в секцию борьбы самбо — к самому Штурмину, между прочим, и уже через полгода проблемы с физкультурой ушли в прошлое. Правда, большого спортсмена из Бори не получилось — не хватало амбиций, спортивного характера. Боря, вообще, не любил соревноваться. Но на тренировки ходил не без желания. Кстати, там он быстро подружился с другими мальчишками — постарше. С ними он ещё и светомузыку мастерил. Тем более что в восьмом классе у Бориса неожиданно прорезались вокально-музыкальные способности. Те же приятели по спортивной секции показали ему несколько аккордов на гитаре, и вскоре Борис уже ловко пел на английском под собственный аккомпанемент. Пел, кстати, всё тех же «Битлз», правда, втайне от отца. Волосы, правда, отрастить подлинней он даже не пытался…

Петь втайне от отца, кстати, было совсем не сложно: после гибели летом 1971 года трех космонавтов генерал Глинский практически поселился на «Байконуре», ему там даже квартиру служебную дали, заезжал в Москву лишь на короткие побывки. Та страшная катастрофа спускаемого аппарата корабля «Союз» поставила под вопрос создание первой орбитальной станции «Салют». А именно создание этой станции считалось главной задачей советской космонавтики. Генерал Глинский, всегда живший по принципу: «Раньше думай о Родине, а потом — о себе», считал это и своей личной задачей.

Но Надежда Михайловна всё же активно не желала сыну ракетно-космического будущего. А тут ещё она узнала побольше о некоем интересном учебном заведении — вроде бы и военном, но всё же институте, а не училище.

А дело было так: к ним на дачу пришли знакомиться новые соседи, тоже генеральская семья. Правда, генерал Левандовский, как он сам выразился, занимался больше «не техническими вопросами, как уважаемый Владлен Владимирович, а информационными». Такая фраза в устах советского генерала означала принадлежность к спецслужбам. Впрочем, генеральские жёны редко задавали дополнительные вопросы по «служебной части». Вот и Надежда Михайловна не стала любопытствовать на предмет точного места службы Петра Сергеевича, а радушно пригласила его с супругой к столу почаёвничать — по-простому, по-соседски.

Супруга Левандовского, Алевтина Ефимовна, сразу же стала с ревнивым прищуром оглядывать дачу Глинских, то и дело приговаривая:

— Петя, вот и нам так надо сделать… Смотри, какие антресольки удобные! Это же дополнительно доделывалось, правда? Ой, а какие светильники! Это где ж такие… У нас такие не продают. Откуда?

— Мой генерал — по технической части, — с лёгким оттенком самодовольства улыбнулась Глинская. — Там, куда он в командировки летает, такие умельцы есть… Европам и не снилось. Владик рассказывал, у них там один капитан даже посудомоечную машину для жены сконструировал.

Надежда Михайловна, конечно же, доверяла новым соседям, однако просто автоматически говорила «там» вместо «Байконур». Такого рода привычки у жён советских генералов становились частью натуры, характера.

— Как это — «посудомоечную»? — ахнула Алевтина Ефимовна.

— Так, — уверенно подтвердила кивком Глинская, знавшая о «кухонном чуде» только по рассказу мужа: загружаешь посуду в специальный короб под раковиной, включаешь тумблер, и она сама… Только тёртое мыло раз в три дня засыпай в неё, и всё.

— Видишь, Петя, как люди жён любят, — обернулась к мужу Левандовская, — чудо-мойку делают, чтобы руки мылом не портили!

Генерал в ответ добродушно ухмыльнулся:

— Жён, дорогая моя, балуют согласно профилю возможностей. Зато твои подруги завидуют твоим журналам с выкройками! Покажи, что принесла…

Теперь настала пора ахать Надежде Михайловне — в советское время французские журналы мод были не то чтоб «дефицитом», их, скорее, просто не было.

Вот за такой соседско-дружеской беседой начали пить чай на веранде.

Борис забежал ненадолго, быстро понравился гостям, быстро съел пару пирожков, заглотил чашку чая и умчался к друзьям на вечерний волейбол. Когда он выбежал за калитку, Алевтина Ефимовна подпёрла щёку пухлой ручкой и вздохнула:

— Парень-то у вас… жених совсем. На следующий год поступает? Надумали куда?

Глинская поморщилась, поскольку вопрос, считай, попал в болевую точку:

— Ой, и не знаю даже. Отец хочет, чтоб в ракетное, в Серпухов. Не знаю. А вы с дочкой-то… как определились? (Борис, кстати, уже видел дочку новых соседей — белобрысую, безгрудую и совершенно субтильную девицу, не вызвавшую у него никакого интереса. И это в его гормонально беспокойном возрасте, когда интересует почти всё, что ходит в юбках, начиная с учениц седьмого класса и заканчивая безнадёжно тридцатилетними «старушками»!)

Левандовские переглянулись, и Алевтина Ефимовна после небольшой паузы неуверенно ответила:

— Ну нам ещё, слава богу, только через два года поступать. Петя говорит, к этому времени в ВИИЯ министр откроет отделение для девушек.

— Есть такая информация, — кивнул Петр Сергеевич.

— ВИИЯ? — удивилась незнакомой аббревиатуре Глинская.

— Ну да, — удивилась удивлению соседки Левандовская. — Военный институт иностранных языков. Там военных переводчиков готовят. Образование замечательное и перспективы… Вот только что из «лейтенантки-переводчицы» по жизни получится? Я-то со своим педагогическим ой как намучилась, пока Петеньку, слава богу, в Москву не перевели…

«Петенька», успевший к этому времени принять второй фужер смородиновой наливки, отёр с залысины испарину и крякнул:

— Будет тебе, мать. Что из них по жизни выйдет — это вопрос даже не завтрашний, а послезавтрашний. А пока надо Андрей Антоныча[1] сподвигнуть вопрос по существу решить. Чтобы у дочерей наших людей, — Пётр Сергеевич сделал нажим на «наших», а потом и расшифровал, кого он имеет в виду: — …Военачальников, руководителей оборонки, высших офицеров спецслужб, да тех же космонавтов, в конце концов, появилась альтернатива МГИМО.[2]

— Да, МГИМО, — усмехнулась Глинская, — там честно выслуженные даже «лейтенантские» звёзды отца (в генеральском кругу слово «генерал» всуе не произносилось)… Так вот, и они ещё не аргумент.

— А я о чём, соседка? Вы и сами-то всё знаете! — с жаром подхватил Левандовский. — Это ж давно, считай, закрытый вуз. Открытый для своих. Для партаппаратчиков да дипломатов. А их всё больше и больше. Растём, так сказать, неуклонно от съезда к съезду.

— Петя… — укоризненно протянула Алевтина Ефимовна.

— А что — Петя?! — Левандовский выпил ещё один фужер и сердито зажевал его куском пирога с яйцом и мясом: — Что, Петя?.. Пятьдесят пятый год как Петя… Как будто бы я какие-то секреты выдаю. Все ж всё видят. Эти мидовцы зажравшиеся — из молодых, да ранних… Дипломатические династии — никто пороху-то не нюхал. На других, так сказать, фронтах воевали, на паркетных… А вот Леонид Ильич кого первым на политбюро заслушивает?

— Кого? — немного испуганно спросила Надежда Михайловна.

Генерал многозначительно усмехнулся и воздел вверх указательный палец. Глинская автоматически глянула туда, но увидела лишь потолок веранды со встроенными светильниками, так поразившими Алевтину Ефимовну.

— Может, партийных секретарей? Нет! Послов? Нет! Маршалов и генеральных конструкторов он первыми заслушивает! То-то же…

Долгий тогда получился у соседей разговор «за жизнь». И очень тогда запали в душу Надежде Михайловне слова генерала Левандовского о том, что этот институт — «самый серьёзный из гуманитарных и самый интеллигентный из военных», — сосед умел рассуждать доходчиво.

Потом ещё несколько дней мать усиленно «обрабатывала» Бориса, но, кстати сказать, его особо уговаривать и не пришлось, поскольку парень рос всё же гуманитарием, и языковой вуз, пусть и военный, явно был для него предпочтительнее ракетного училища.

Сложнее было с Владленом Владимировичем. Он поначалу про ВИИЯ и слышать не хотел. Но после нескольких посиделок с Левандовскими чуть-чуть смягчил свою позицию и однажды сдался, махнув рукой:

— Ну коли вы все так разом… Пусть идёт в этот ваш ВИИЯ. Только я туда помочь не смогу. Не моя сфера. А специально выходить на кого-то… Нет, не тот замес…

Генерал Левандовский кашлянул и незаметно подмигнул Надежде Михайловне, этак по-соседски, по-свойски: мол, не боись, хозяйка, подстрахуем парня. Глинский этого подмигивания не заметил, а жена ему ничего не сказала — Владлен Владимирович страсть как не любил одалживаться, а Левандовский хоть и был соседом, но близким другом, однако, не стал, да и не мог им стать…

В школе Борис не очень афишировал свое решение поступать в ВИИЯ. Его любовь, а точнее — склонность к одиночеству привела к тому, что совсем уж близких друзей у него среди одноклассников не было. Приятелей — да, их было много; Борю любили и даже выделяли одноклассники и одноклассницы. Но он всё же держал со всеми некую дистанцию. Это шло не от гонора «генеральского сыночка», просто как-то так получалось, что одноклассникам было с ним гораздо интереснее, чем ему с ними. Любимую девушку тоже ещё не встретил. То есть нравились-то многие девчонки, и сексуальные грёзы одолевали, но… (Кстати сказать, в те годы молодежь начинала сексуальную жизнь несколько позже, чем в последующие постсоветские времена.)

Школу Борис закончил хорошо — с двумя четвёрками, выпускной отгулял нормально — на Раушской набережной, но предстоящей разлукой со своим классом не очень тяготился. Его ждала новая, совсем другая жизнь.

2

…Вызов из военкомата на вступительные экзамены пришёл в июле. В ВИИЯ поступали на месяц раньше, чем в большинство вузов Советского Союза. Говорили, что так было сделано специально, чтобы многочисленные не поступившие могли ещё где-то попытать счастья.

Вступительные экзамены сдавали в Москве, на Волочаевской улице, дом четыре. Всех абитуриентов «посадили на казарму», то есть тех, кто поступал после школы, домой уже не отпускали — только в том случае, если завалил экзамен. Тогда уже отпускали насовсем. Абитуриентов разбили на взводы и отделения, которыми командовали те, кто поступал «из войск». Эти «деды» в форме самых разных родов войск смотрели на гражданских снисходительно и называли «школьниками». Да они, конечно, и были ещё гражданскими юношами, даже юридически, потому что до принятия военной присяги в Советском Союзе нельзя было считать человека полноценным военнослужащим. Во всяком случае, требования уставов на него распространялись не полностью — на гауптвахту, например, сажать было нельзя. Абитуриентам об этом, конечно, никто не говорил, и обращались с ними вполне по-армейски. Хотя муштры, конечно же, не было — разве что в столовую строем ходили.

Первый же экзамен — а им оказалось сочинение — существенно проредил ораву абитуриентов. За институтским КПП оказались чуть ли не три четверти из прибывших на экзамены.

Борис, кстати, чуть ли не единственный выбрал из трех предложенных тем самую хитроумную — «„Жертва — сапоги всмятку“. Россия второй половины XIX века в произведениях революционных демократов».

За своё сочинение абитуриент Глинский получил тройку — да ещё с выводом преподавателя, проверявшего работу: «Грамотный, но оригинальничает». Это было «фишкой» в тогдашнем ВИИЯ — кратко рецензировать все работы, кроме, конечно, двоечных. При этом краткая характеристика абитуриента (порой довольно точная) закреплялась за ним как минимум до конца экзаменов, а иногда и на весь период последующей учёбы.

Днём, после завтрака, абитура занималась в классах. Но поскольку июль в тот год был очень жарким, разрешалась и так называемая индивидуальная подготовка, то есть хождение с собственными конспектами и учебниками вокруг спортивной площадки, окаймлённой цветником из удивительно красивых роз. Дело в том, что тогдашний начальник института генерал-полковник Андрей Матвеевич Андреев (легендарный Дед) питал к розам слабость. «Если цветы засохнут — вы завянете», — напутствовал Дед своих тыловиков. Впрочем, курсанты против роз тоже не возражали.

Кстати говоря, генерал Андреев, в отличие от своих преемников, вовсе не был недосягаем. Он любил в одиночку пройтись по территории института, мог подойти и к курсанту, и к абитуриенту, если дело было летом, поздороваться запросто за руку, поинтересоваться, как зовут, откуда родом, как дела.

Именно так он тогда и вышел на Бориса. Парень, надо сказать, не растерялся, подтянулся и молодцевато доложил, инстинктивно копируя отцову интонацию:

— Абитуриент Глинский. Из Москвы.

— Глинский… — прищурился генерал, — Глинский… Это хорошо, что абитуриент. А не Владлена ли Владимирыча сын?

— Так точно, — удивился Борис, помнивший, что отец говорил об отсутствии у него «выходов» на ВИИЯ. — Сын…

— Знаю я твоего батю, — с какой-то странной интонацией сказал начальник института, потом усмехнулся и добавил с неким даже вызовом в голосе: — А я вот не из генеральских буду. Я — из кочегарских. И сам до революции успел покочегарить. В Петрограде, на Семянниковском заводе. Слыхал про такой?

— Н-нет, — стушевавшись, по-граждански мотнул головой Борис, и генерал немедленно среагировал:

— «Нет» дома вместе с мамой осталось. А в армии отвечают «никак нет» с обращением по званию.

— Виноват, товарищ генерал-полковник.

— Вижу, что виноват… А про Обуховскую оборону что-нибудь слыхал?

— Никак нет…

— Ишь ты… Революционное, значит, прошлое наше… А в Питере-то хоть бывал? Крейсер «Аврору»-то видел?

— Никак нет, товарищ генерал-полковник.

— Да… А скажи-ка, милый мой, сдавал ли ты уже историю?

— Так точно, сдавал.

— И?..

— Оценка «отлично», товарищ генерал-полковник!

Андреев хмыкнул и пошёл дальше разглядывать свои розовые ряды. Борис, конечно, тогда не мог знать, что к «генеральским» начальник института относился очень избирательно, а порой даже и предвзято. Так что очень даже повезло Глинскому, что историю он уже сдал. Дорого могло обойтись ему незнание революционного прошлого Невской заставы…

Устную литературу Боря, кстати, тоже сдал на «отлично», но за этот экзамен он и не переживал: будучи книгочеем, он знал предмет намного шире рамок обычной школьной программы. И даже ввернул что-то фантазийное со ссылкой на Монтескье, назвав его «Монтескьё». Это вызвало непроизвольную улыбку у гражданского экзаменатора, плавно прохаживавшегося вдоль стены с плакатами о XXIII съезде КПСС, после чего он и прервал «допрос»:

— Отлично, но думайте об окончаниях.

Оставался решающий экзамен — по английскому языку. И его сдать нужно было только на пятёрку. Вот Борис и повторял как раз английскую грамматику, когда попался на глаза генералу Андрееву. А на спортплощадке беззаботно и азартно гоняли мяч старшекурсники. Борис вздохнул и посмотрел на них с завистью, подумав, что у них-то уже всё «на мази», уже не надо мучиться неопределённостью…

Неожиданно футбольный мяч перелетел через цветник, и за ним побежал высокий курсант, стоявший на воротах. Подобрав мяч, он на обратном пути вдруг неожиданно остановился перед Борисом и ткнул пальцем в одно из упражнений его учебника:

— Ну-ка, воспроизведи!

Глинский со старанием и рвением (чуть ли не с таким же, как в разговоре с генералом) воспроизвёл. Старшекурсник чуть сморщился, будто дегустировал какое-то экзотическое блюдо, покрутил головой, но всё же кивнул и ободряюще улыбнулся:

— Нормально. Сдашь. Это я тебе говорю. Луговой — моя фамилия.

Борис даже не понял, шутит этот широкоплечий чернявый курсант или говорит серьёзно. В ответ он забормотал что-то вовсе несуразное:

— А ты… а вы… вы что?..

Луговой тяжело вздохнул, потом усмехнулся и вдруг посмотрел в глаза Борису очень серьёзно и как-то очень по-взрослому спросил:

— Поступить-то ты поступишь. А знаешь, что потом тебя ждёт?

Глинский вздрогнул, почувствовав в вопросе нечто большее, чем просто курсантский стёб над абитурой. Было что-то ещё, какое-то необъяснимое ощущение непонятного предчувствия, словно мягкое дуновение неизвестно откуда взявшейся тревоги. И вот эта взрослость во взгляде почти такого же мальчишки, как он сам (но всё же уже совсем другого), отчётливо воспринималась Борисом как некий рубеж, за которым остались дом и дача с отцовским «жигулёнком» и школа со спортзалом и гитарными посиделками. Это всё было уже позади. А впереди? Впереди был, для начала, экзамен по английскому языку.

— Эй, Виктур! — закричали с поля. — Хорош абитуру лохматить. Кончай выпендрёж! Держи калитку!

Луговой совсем по-мальчишески подмигнул и побежал вставать в ворота…

На следующий день Глинский сдавал судьбоносный для него экзамен по английскому. Борис волновался так, что потом с трудом смог вспомнить, о чём спрашивал его уже немолодой, но атлетического телосложения экзаменатор-полковник и что он говорил в ответ. Но говорил всё же по делу — толково разобрался в разнице между двумя похожими на слух вопросами: «Can A be C?» и «Can a bee see?» То есть может ли А быть Цэ? И может ли пчела видеть? Получив в итоге «отлично», Глинский ошалело выскочил из аудитории и буквально наткнулся на непонятно откуда взявшегося курсанта Лугового с портфелем-дипломатом. Тот глянул в счастливое лицо абитуриента и удовлетворённо улыбнулся:

— Ну я же говорил! Файв?

Боря только кивнул, переводя дух.

— А кому сдавал? Капалкину? Ну полковник такой, он ещё ко всем обращается «друг мой»?

— Да. Вроде ему. А что?

Луговой пожал плечами:

— Ему сдать — «в уважуху». Он — великий Шаман. Знаешь, про него у нас байка тут ходит: говорят, курсов семь назад, или около того, он народ начал строить насчёт спортивной подготовки, дескать, занимайтесь, друзья мои, большим теннисом. Типа, это единственный вид спорта, который не выдает национальности игрока. Мол, поверьте мне, я сам был чемпионом сухопутных войск. В пятьдесят пятом году. Тут его кто-то и решил подколоть: «Товарищ полковник, а разве у нас тогда проводились такие чемпионаты?» А он: «Друг мой, я был чемпионом сухопутных войск США — The US Army… Take care, guy».

— Ни фига себе! — не поверил было Глинский. Но Луговой абсолютно серьёзно кивнул в подтверждение своих слов:

— Точно тебе говорю. Можешь потом у преподов спросить. В Штаты, понятное дело, не съездишь, не проверишь. Но вообще, Капалкин — мужик серьёзный, «спикает» как бог, с разными выговорами! Может как образованный американец, может — как докер-негритос. А как техасцев пародирует — уржёшься… «А-а-нчоус» — знаешь, что это? Orange juice — апельсиновый сок… Да у нас тут таких интересных людей много, скоро сам узнаешь.

— У меня ещё мандатная комиссия.

Луговой беспечно махнул рукой:

— Пройдешь… Это, считай, формальность. А с тебя — яйцо под майонезом в чипке.[3] За моё счастливое пророчество. Ты ж москвич? Ну вот. С первой родительской заначки. Меня Витей зовут. Я — «перс».

Неожиданная аналогия с персидским котом заставила Глинского широко улыбнуться.

— Борис. Ну Боря.

Ребята пожали друг другу руки. «Персами» в ВИИЯ называли курсантов, изучающих персидский язык. Уже ради дружбы с Луговым Борис тоже захотел изучать тот же язык, но наивно посчитал, что с его тройкой за сочинение это нереально… Хотя дело было не в тройке, а в «конкурсе родителей».

Через день мандатная комиссия официально назвала Бориса Глинского курсантом. Тогда же ему определили первый язык — арабский. Но какой язык лучше, какой — хуже, поначалу мало кто задумывался. Борис был счастлив тем, что поступил. Он ощущал какую-то безграничную радость от этой, наверное, самой первой настоящей взрослой победы в жизни. Омрачить эту радость не могло даже перетаскивание на склад кроватей и матрасов, оставшихся от абитуриентов-неудачников.

Вечером обещали выдать полевую форму, а на утро был назначен отъезд в учебный лагерь на КМБ[4] недалеко от Звёздного городка. Перед ужином бывшие абитуриенты, ещё даже толком не познакомившиеся друг с другом, пошли гонять мяч на спортивную площадку. Борис не особо увлекался футболом, но тут оказался нападающим. Переполнявшая его радостная энергия позволила забить красивый гол метров с пятнадцати. Наблюдавшая за игрой группа старшекурсников (готовившихся в зарубежную командировку и потому коротавших время в институте) зааплодировала. На шум и крики к полю вышел помощник дежурного по институту — невысокий, сухопарый, опрятный капитан. Офицер снял фуражку, сунул её себе под мышку и с иронией, хоть и не без любопытства, стал наблюдать за мальчишеской вознёй. Через несколько минут капитан не выдержал и закричал азартно и неожиданно звонко:

— …Ты, как тебя?.. Чего в углу жмешься? Откройся. Теперь назад давай!.. Ё-моё, в центр пасуй, в центр… Ай… Под удар… Мягко сбрось, мягко! Ну убил…

…Мяч от ноги Глинского вдруг покатился прямо к капитану, и тот небрежно, как-то очень щегольски вдруг «пожонглировал» им обеими ногами в хромовых сверкающих сапогах, а потом изящно, почти без замаха, отправил его в сторону ворот. Вратарь даже дёрнуться не успел. Старшекурсники снова загалдели и зааплодировали.

— Кто это? — спросил, переведя дыхание, остановившийся рядом с ними Борис.

— Ещё узнаете, салаги, — с чувством превосходства ответил один, но другой добродушно пояснил:

— Это Пономарёв. Бывший капитан сборной Союза. Физо преподаёт.

Сказал и засмеялся, увидев округлившиеся глаза Глинского. В этих глазах легко читалась простая мысль: «Если даже физо здесь преподаёт недавний призёр чемпионата мира, то кто же тогда остальные преподаватели?»

Игра продолжалась, но прежнего куража у Бориса уже не осталось. Под наблюдением Пономарёва играть было как-то неловко. Ну всё равно что устраивать самодеятельные пляски перед Плисецкой.

А капитан всё не унимался, похоже, на его азарт уровень игры не очень влиял:

— Не обводи, не обводи! Длинный, длинный… ну ты, белобрысый… на ход дай, на ход! Пас! Клади в сачок… Йес!!!

Длинным и белобрысым он явно называл Глинского, и правда, природа и папа с мамой не обидели его ростом, а насчет «белобрысости»… В общем, не был он белобрысым, у него были густые темно-русые волосы, но слева от пробора, ближе к левому уху, выделялась большая очень светлая прядка. Она была у Бориса с рождения. Ну и, конечно же, эта прядка всю жизнь становилась поводом для подначиваний и подкалываний. Глинский давно к этому привык и не обижался.

Когда игра закончилась (Борина команда победила со счётом семь — два), Пономарёв неожиданно подошёл, посмотрел с прищуром и сказал добродушно:

— Ну, парень, ты ж не за зайцем гонишься. На настоящем поле у тебя бы давно дыхалка кончилась…

Борис ничего не ответил, просто шумно дышал, и капитан продолжил:

— Я, конечно, понимаю, ты сюда поступил не для того, чтобы в футбол играть. Но футбол… Футбол — это особая игра, это, если хочешь, квинтэссенция жизни, самая естественная форма состязания. А соревнуются все и всегда. Всю жизнь. Так вот, футбол — как танго, в котором всегда любовь и смерть. Футбол учит думать и бегать. А любой нормальный офицер обязан ясно думать и хорошо бегать. Эти умения, парень, могут спасти жизнь. Понял?

— Понял, товарищ капитан, — кивнул Глинский, дивясь тому, что знаменитый футболист выдал такую просто-таки поэтическую тираду. Хотя что он, собственно, тогда понял? Слова Пономарёва он вспомнит много лет спустя и в другой стране… Вот там он их по-настоящему поймет… И счёт этот, семь — два, в своем первом институтском матче Глинский тоже вспомнит, и жутко ему станет от мистического совпадения…

Но всё это будет потом. А тогда… Комсомольцы-первокурсники не очень верили в судьбу и предчувствия. В это начинали верить после спецкомандировок. Так что если и почудилось Борису что-то странное — про футбол, жизнь, смерть и любовь, — то он тогда, конечно же, мысленно от этого отмахнулся.

Этим июльским погожим вечером верить хотелось только в хорошее. В то, что жизнь будет такая же звонкая и азартная, как игра, в которой он забил свой первый в институте гол. И в то, что побед в жизни будет обязательно много. Больше, чем промахов.

И даже будни — и они обязательно будут с приключениями, интересными и светлыми… Семнадцать лет — это, как известно, возраст самых красивых мечтаний и самых чистых надежд.

…На ужине к Борису опять подошёл Луговой — уже как к «своему», почти равному. Оттянув Глинского чуть в сторону, Витя заговорщицки подмигнул и тихонько спросил:

— Наши ещё к вам с мульками не подходили?

— С какими мульками? — не понял Борис.

— Ну с разными финдиборциями и кандиснарциями?

Глинский рассмеялся над чудными словами, а Луговой совершенно серьёзно неожиданной скороговоркой произнёс:

— К финдиборциям и кандиснарциям надо быть готовым, чтобы избежать аннексий и контрибуций. А также репараций и реституций. Это у нас так «примочки» называются. Над абитурой же грех не поглумиться. Ты ухо-то держи востро. Если старшие подойдут и будут спрашивать, на какое ты отделение хочешь — на «разведчицкое» или дипломатическое, — ты не «покупайся». Отвечай: «Куда Родина прикажет». И всё. И на ускоренный курс гипнотизёров-диверсантов не записывайся. Не надо. И вообще, будь повнимательней. Всех «примочек» я тебе всё равно не расскажу, у нас затейников много, постоянно что-нибудь придумывают. А… Ещё одну вспомнил: если к тебе подбежит старшекурсник, протянет палец и попросит за него дёрнуть — не дёргай.

— Почему?

— Потому что он пёрнет.

— Не понял…

— Ну ясно же. Ты дёргаешь за палец, а он якобы именно от этого пердит. Все вокруг веселятся… Привыкай, брат. Такое у нас тут казарменное детство. А из игрушек только хрен да молоток…

После ужина всем поступившим выдали полевую форму — хэбэшные бриджи, гимнастерку и пилотку, кожаный ремень с солдатской молоткастой звездой и сапоги — яловые, прочной кожи. Именно эти сапоги (солдатам-то в войсках кирзу выдавали) обозначали курсантский статус. Ну и, конечно, погоны — красные, с жёлтыми продольными полосками.

Вчерашние школьники в большинстве своём искололи иголками в кровь все пальцы, пришивая к гимнастеркам погоны, петлицы и подворотнички. Подворотнички, правда, не пришивали, а подшивали, что сути дела, в общем, не меняло.

Глинский справился чуть ли не раньше всех — сказались тренировки, которые устраивал ему отец. И вот ведь как бывает: только вспомнил он про отца, как вбежал к ним посыльный дежурного по институту:

— Кто Глинский? Давай на КПП, там тебя какой-то генерал-лейтенант спрашивает.

Разумеется, это был отец. Оглядев сына, облаченного в новенькую курсантскую форму, Глинский-старший как-то смешно сощурился, будто ему в глаз что-то попало, а потом обнял Бориса и долго не отпускал:

— Молодец, сынок. Молодец!

На них вовсю глазели какие-то курсанты и солдаты, и Борис застеснялся, поторопился высвободиться из отцовских объятий. Генерал, видимо, правильно понял причину — усмехнулся и предложил отойти в сторонку.

— Да я на минутку к тебе. По дороге на аэродром — сегодня опять в Семск…[5] Поздравить и всё такое… Мать очень просила. Она вся аж извелась за эти дни. Ладно. На КМБ завтра?

— С утра, — кивнул Борис.

— Ты, сынок, имей в виду: некоторые на КМБ расслабляются, думают, что уже всё позади, а это, считай, ещё один экзамен. И бывает, что прямо с КМБ — обратно на гражданку. Или в войска — для старослужащих. Так что…

— Я знаю, пап, я постараюсь.

— «Папа»… — улыбнулся Владлен Владимирович. — Ты теперь меня имеешь полное право не только папой называть, но и «товарищем генерал-лейтенантом». Погоны позволяют. Я ведь тоже когда-то курсантом был…

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, — лихо бросил ладонь к пилотке Борис. Отец удовлетворённо улыбнулся:

— Ну честь отдавать — ещё, конечно, потренироваться надо. Пальцы чётче ставить. Но в целом…

И он снова обнял сына, предварительно «официально» козырнув ему. Вот так и вышло, что первое в своей жизни воинское приветствие отдал Борис генералу, да еще и родному отцу. А это запоминается на всю жизнь! Глинские не отличались особой сентиментальностью, но в этой сцене было что-то очень искреннее, растрогавшее обоих…

— Так, Боря, я тебе тут привёз кое-что, — спохватился генерал, расстёгивая принесённый с собой портфель. Новоиспеченный курсант подумал было с тайной надеждой, что мама послала домашние пирожки. Но Глинский-старший вытащил из большого портфеля сапоги — точно такие же, яловые, как на Борисе, только помягче. Это были генеральские сапоги, и Глинский-младший много раз надевал их, когда ходил в лес за грибами или ягодами. Размер ноги у него уже с девятого класса был такой же, как у отца.

— Меняй, — сказал отец. — В новых-то на КМБ вмиг ноги сотрёшь. А эти разношенные.

— Спасибо, папа, — даже как-то растерялся от такого необычного выражения родительской заботы Борис.

— Пожалуйста. Оценишь через пару дней. У этих-то, видишь, подошва потоньше, да и не такие тяжёлые. Да, вот я ещё портянки фланелевые захватил, вам-то небось одни обрывки выдали?

— Ну да… Портянки могли быть и побольше.

— Могли бы и побольше, если б прапорюги воровали поменьше… Ладно, сынок. Давай. На присягу к тебе мы вместе с мамой придём. Я уже и в график свой Москву поставил. Там, позвонишь, скажешь, когда…

Генерал уже повернулся, чтобы уходить, и вдруг как-то не по-генеральски хлопнул себя по козырьку фуражки, что-то вспомнив:

— Отставить, чуть не забыл. Курсант Глинский!

— Я!

— За успешное поступление!.. — Владлен Владимирович рассмеялся, не выдержав торжественного тона, и продолжил уже обычным голосом: — В общем, так, мы с мамой посоветовались. В сентябре, как восемнадцать исполнится, по-быстрому сдашь на права. Я уже договорился, один полковник из гаража Минобороны поможет. Ну и… Можешь считать «жигулёнок» своим.

— Па-апа!!!

Вот тут уж Борис начал обнимать отца. Ну да, «жигуль» ведь — это не сапоги, пусть даже хорошо разношенные и «севшие» на ногу. В Советском Союзе личный автомобиль существенно расширял границы персональной свободы. А уж Борис-то, он просто влюблён был в машину. Отец его впервые посадил за руль в 14 лет, и уже тогда Глинский-младший усвоил матчасть так, что на спор по звуку двигателя определял характерные неполадки. Конечно, в городе он ездить без водительских прав не мог, но с дачи до ближайшего сельмага выруливал просто, как профессиональный гонщик…

…Но на КМБ курсант Глинский поехал не на своём авто, а вместе со всеми — в автобусе-«пазике». Поехал, впрочем, в самом радужном настроении, которое не испортило даже первое взыскание, полученное почти сразу же по прибытии в учебный лагерь.

Дело в том, что многие поступившие после школы понятия не имели о том, как наматывать портянки, чтобы они не тёрли ногу. Многие с откровенной брезгливостью разглядывали выданные им тряпки и даже высказывали крамольные мысли, что портянки, мол, — это атавизм, анахронизм и вообще мудизм. Пережиток дореволюционного прошлого. И что уж в крайнем случае — пусть эти тряпки солдаты носят, а «благородные» курсанты — будущие офицеры вполне могут и в носках пощеголять.

Борис, кстати, даже пытался переубедить некоторых своих однокурсников. Он искренне повторял услышанные ещё в детстве от отца самые теплые и добрые слова о портянке. О том, что носки при долгой ходьбе в сапогах всё же сбиваются во влажные складки и поэтому натирают ногу, а портянку — её только встряхнул, перемотал другим концом — и будто свежую надел. О том, что бегать и ходить в них удобнее. О том, что они так не рвутся и не протираются, как носки.

В общем — старался, как мог. И даже попытался некоторым помочь «замотать ногу в куколку», как любил приговаривать Глинский-старший. Но без сноровки у многих городских юношей всё равно не получалось. И вот эти «портяночные антагонисты», несмотря на приказ упаковывать носки вместе с остальной гражданской одеждой для последующей отправки домой, всё же их припрятали. И прибыли в них на лагерный сбор. Там-то их всех сразу же и «взяли с поличным», потому что эта история повторялась из года в год.

Всех новобранцев попросту построили и приказали снять сапоги. М-да. Как писал один не очень известный критик в середине XIX века: «Правда явилась во всём своём ужасном великолепии». И Борис тоже попал «под раздачу». Он хоть и был в портянках, но не в «уставных», а в тех, что отец привёз, во фланелевых. Эти фланелевые портянки разозлили начальника курса, майора Шубенка, ещё больше, чем носки. Он долго пристально разглядывал Глинского и наконец процедил:

— Любите себя, товарищ курсант? Жалеете?

Борис вспыхнул, но ответил неожиданно для себя спокойно и без вызова:

— Не думал об этом, товарищ майор.

Шубенок нахмурился, пытаясь понять, есть ли в словах курсанта дерзость, к окончательному выводу не пришёл, но решение принял командирское:

— А вы подумайте. И чтоб крепче думалось — вам я также объявляю взыскание. Для начала — замечаньице.

— Есть замечание, товарищ майор, — бодро откликнулся Глинский, радуясь, что Шубенок не обратил внимания на его разношенные сапоги. Все дело в том, что просто Борис их умел чистить лучше многих своих однокурсников, потому-то его обувь — без пристального разглядывания — казалась даже более новой, чем у других…

На том же самом построении начальник лагерного сбора полковник Яремко обратился к курсантам с короткой, но смачной речью, в ходе которой произнёс сакраментальную фразу:

— Видите забор? Кто не видит забор — выйти из строя! Так… Стало быть, все видят. Кого увижу за забором, тот увидит меня в последний раз!

А забор-то и впрямь был очень плохо виден из-за закрывавшей его густой растительности…

Впрочем, по «закону парности» уже через пару дней Боря получил уже и выговор — за то, что в вечернее время справил в кустах малую нужду, не доходя до туалета, а дежурный по лагерному сбору засёк. «Ну ты поссал!» — ухмылялись одногруппники.

Но в целом Глинский прошёл КМБ достаточно легко — сказались и спортивная подготовка, и отцовское воспитание. Для Бори многое было если не в новинку, то уж точно не в диковинку. Он легко бегал кроссы, нормально отстрелялся на стрельбище, умело окапывался и вообще достаточно легко переносил «тяготы и лишения воинской службы». Многие их переносили гораздо труднее. Командиром их языковой группы (по-военному — командиром отделения из 10 человек) был назначен поступивший «из войск» младший сержант Новосёлов. Бориса он почти не трогал, но остальных «плющил» и воспитывал так, что казался им просто зверем и сволочью. Особенно часто он «дрючил» Виталия Соболенко, физически плохо развитого паренька из Киева, сына какого-то республиканского министра… Чуть ли не до слёз Виталика доводил. И как-то так само собой получилось, что Борис начал Соболенко опекать — помогал, подсказывал, короче говоря «нянчился», по выражению младшего сержанта. К концу КМБ Соболенко «прилепился» к Борису просто как мишка-коала к дереву, — ходил за ним хвостиком, как верный паж. Однажды Новосёлов не выдержал и, оттащив Глинского в сторону, тихо сказал:

— Зря ты с этим хлюпиком возишься. Гниловатый он.

А Борису не то чтобы уж так нравился Соболенко, просто папа и мама с детства учили его защищать слабых. Да и книги, которые он читал, учили тому же. А ещё Глинскому не нравилось, когда кто-то ему что-то навязывал. Поэтому он отреагировал достаточно твёрдо:

— А что, есть факты, товарищ младший сержант?

Новосёлов покачал головой:

— Пока нет, но будут. Поверьте, товарищ курсант. Мы таких сладеньких в армии сразу срисовывали. По глазам.

— Приму к сведению, — не стал спорить Глинский, но поведения своего по отношению к Соболенко не изменил.

Да, именно на КМБ курсанты стали задумываться о полученном для изучения языке, а заодно об их ранжировании с учётом перспективы. К этому сокурсников приобщили те, кто поступил в институт со второго, а то и с третьего захода. Самым блатным в ВИИЯ считался, конечно, факультет западных языков. Именно туда стройными рядами зачислялись внуки и сыновья совсем ядрёных «шишек». Отпрысков таких «шишек» в ВИИЯ называли «мазниками» или «мазистами». Те же, у кого блат был пожиже («полумазники-полумазисты») или не было его вообще, шли на восточный. Разумеется, всегда встречались исключения. Более того, большинство сдавших сочинение на «отлично» (это, правда, удавалось единицам) и в дальнейшем учившихся только на пятерки имели как раз «рабоче-крестьянское» происхождение. Безотносительно факультета.

Но этот парадокс на самом деле лишь подкреплял общий, как стали говорить позже, тренд: в ВИИЯ, мягко говоря, предпочитали детей из «непростых» семей. Так что институт вполне заслуживал короткую, но едкую характеристику, придуманную кем-то из прежних острословов: «институт блата и связи имени Биязи».[6] И что тут сказать? Во многом это было именно так, но… Но и тут всё было не так уж примитивно просто. Поступающий должен был не просто пройти конкурс в 25 человек на место, но и иметь незапятнанную репутацию, ибо ему предстояло стать «выездным» в «невыездной» стране. За границу ведь направляли самых надёжных, а они происходили из «заслуженных», а стало быть, многократно и тщательно проверенных семей. Да и, честно говоря, в «статусных» семьях всё же больше вырастало толковых ребят. В одном историческом анекдоте на эту тему сказано примерно так: «Войну и мир» мог написать только граф Толстой, а никак не его конюх Ванька. И не потому, что Ванька — дурак, а потому, что граф за лошадьми не ходил, следовательно, располагал большим временем на сочинительство.

Толковые блатники редко становились круглыми отличниками по простой причине — из-за недостатка внятного стимулирования. Им не надо было «жопу рвать», как «рабоче-крестьянским» детям, пробиваясь к социальным лифтам. Им вполне достаточно было учиться просто хорошо.

А если в институт поступал хоть и блатной, но откровенно бестолковый, то дальше второго курса он редко доучивался. Как-то испарялся сам собой.

На восточном факультете выше всех котировался персидский язык — прежде всего из-за щедрости иранского шаха. Да и за афганского короля Москва платила совсем неплохо — за годичную командировку можно было и приодеться, а порой и купить автомобиль. Глинский ведь поступал ещё до того, как шаха и короля свергли. Это потом уже персидский станет самым «боевым» языком, но при этом «экономически не интересным». Но тогда Глинский для персидской группы «не вышел папой». Арабский же в те времена считался в меру «демократичным» и «хлебным», в отличие от «беспросветного» китайского. А его, кстати, часто давали неблатным отличникам. Такое вот «лингвострановедение», трудно постижимое новичками.

Впрочем, в ВИИЯ не только учебный процесс, но и сама обстановка, внутренняя атмосфера как-то незаметно нивелировала «мазников» и «немазников». Всё-таки, при всех «выездных» перспективах, в ВИИЯ в основном стремились за образованием. А знания, полученные в неказистых красных казармах и задвинутом вглубь квартала восьмиэтажном корпусе, ставили институт в один ряд с самыми престижными вузами страны. При этом в ВИИЯ получали не только знания, но и планку жизненных устремлений, причём не только в профессиональной сфере…

3

…О переводчиках, тем более военных, широкой публике известно не так много. Причин этому достаточно — и закрытость контор, куда они попадали по распределению, и скромные звездочки на погонах — чаще всего как у незаметных ротных.

Хотя некоторые из этих «ротных» засветились в таких событиях мирового значения, как Тегеранская, Ялтинская или Потсдамская конференции. Прежде чем подняться до самых высоких штабов, большинство этих капитанов проходили через рейды по тылам противника и парламентёрство под белым флагом. Выживали, мягко говоря, не все. Мало кто знает, что военные переводчики в процентном отношении среди всех армейских профессий получали боевые награды так же часто, как лётчики. И так же часто погибали, причём совсем не только во времена Великой Отечественной. Очень непросто складывались судьбы этих людей, зачастую знавших больше, чем их начальники. В том числе знавших много и о самих начальниках. А во многих знаниях, как известно, «многая печали»… Да и те, «кому положено», всегда относились к переводчикам с трудно скрываемым подозрением. Особенно в сталинские времена. Да и потом тоже бывало. Но на место выбывших всегда приходили новые…

У истоков ВИИЯ стояли уцелевшие после Гражданской войны и чудом пережившие лютость тридцать седьмого года наследники «золотопогонного» прошлого русской армии — генералы Алексей Игнатьев (автор знаменитейших мемуаров «50 лет в строю») и Николай Биязи. Оба они были дипломатами и учёными, что называется, милостью Божьей. Первый считался одним из основоположников современной военной дипломатии. При его непосредственном участии были определены права и обязанности военных атташе, которых до того называли «военными агентами». Так что слово «агент» изменило свой первоначальный смысл не без подачи Игнатьева. Что же касается Николая Николаевича Биязи, то он, итальянец по корням, был известен прежде всего как непревзойденный полиглот. Четырнадцать (!!!) языков — «это вам не кот чихнул», как любил приговаривать майор Шубенок. Сами же отцы-основатели в годы своего профессионального становления опирались на целую плеяду замечательных русских военных интеллектуалов, ныне почти забытых, — таких как Николай Михайлович Пржевальский (кто о нём знает больше, чем про «его» лошадь?), Андрей Евгеньевич Снесарев (один из родоначальников современной афганистики), Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич (брат будущего секретаря Совнаркома курировал «в пользу России» мировое масонство), — все они были первыми генералами русской военной разведки. Понятное дело, курсанты ВИИЯ во время учёбы редко вспоминали основоположников и классиков. Но, как написал по схожему поводу ещё старик Вергилий, «выбирая богов — выбираешь судьбу».

Многих манило в ВИИЯ это странное ощущение элитарности, избранности, витавшее в его стенах. И совсем не случайно так вышло, что учились в институте очень известные в будущем люди, можно сказать культовые персонажи, такие как писатель Аркадий Стругацкий, композитор и сценарист Андрей Эшпай, артист Владимир Этуш. О таких, как журналист Всеволод Овчинников и ещё с десяток не менее известных академиков и политиков, правда, не всегда подчёркивающих своё военно-переводческое «первородство», и говорить не приходится.

В ВИИЯ в лучшие его времена изучалось до 40 иностранных языков — больше, чем в любом вузе страны, а может быть, и мира. Знание этих языков находило самое что ни на есть прикладное и весьма оперативное применение в локальных войнах, о которых соотечественники лишь догадывались по очень скупым и не очень правдивым сообщениям в советских газетах. По двум языкам (с учётом географии тогдашних горячих точек) — арабскому и португальскому (потом добавился и персидский) — равных выпускникам ВИИЯ не было, да и быть не могло. По крайней мере в прикладном смысле — ведь после третьего, а порой и второго курса чуть ли не строем курсантов отправляли на боевые стажировки к нашим советникам в воюющих армиях — подчас весьма экзотических.

В тот год, когда Глинский поступил в ВИИЯ, произошел трагикомический случай. Курсанта-старшекурсника в центре Москвы задержал комендантский патруль. Начальник патруля узрел на курсантском кителе орденские планки с Красной Звездой, медалью «За боевые заслуги» и ещё двумя-тремя какими-то совсем непонятными — с саблями и полумесяцами. Бдительный офицер усомнился, так сказать, в легальности всей этой красоты. Ведь у абсолютного большинства обычных офицеров боевых наград не было вообще. А тут столько всего, да ещё у какого-то курсанта. Недоразумение, конечно, быстро разрулилось, причём мирно для обеих сторон. Офицер московской комендатуры, может быть, и не понял, как быстро его могли выслать из Москвы, окажись задержанный курсант внуком маршала или сыном члена ЦК. А ведь таких «детей» в первую очередь направляли на «боевые стажировки», и они привозили оттуда награды. Этим боевым «флёром», надо сказать, пользовались и другие виияковцы. Борис запомнил оправдания билетёра перед администратором «дефицитной» тогда «Таганки»: «Да я только двоих пустила — Булата Шалвовича (Окуджаву) — Любимов разрешил… И вот этого — курсантика из ВИИЯ…»

Хотя, надо признать, далеко не все виияковцы унаследовали у своих знаменитых родственников только лучшие качества. Например, учился в институте сын известного из истории Великой Отечественной войны лётчика-инвалида. И был этот курсант горьким-горьким пьяницей. Настолько горьким, что адъютанты папы иногда просто выносили его к институту на руках, аккуратно переваливали через забор, и далее до родной казармы тот добирался уже ползком. Бывало, что за этим «героическим» перемещением наблюдал экстренно вызванный помощник дежурного по институту.

Но таких «кадров» было всё-таки немного. Сознание будущих военных переводчиков формировалось в первую очередь не уставами и шагистикой, а учебным процессом. И учиться было у кого. Многие преподаватели прививали курсантам интерес к профессии не только глубиной и широтой своих познаний, но и примером собственной судьбы. Чего стоил один только главный военный «франкофон» страны — профессор Рюрик Константинович Миньяр-Белоручев, кстати, лётчик-фронтовик, к тому же сын основоположника отечественной виолончельной школы. Он был непревзойденным методистом работы в ЛУРе — лаборатории устной речи, в то время лучшей в стране. В этой лаборатории курсанты получали навыки синхронного перевода на примере типичных для будущей работы жанровых сцен. Происходило это так: из наушников лилась живая речь носителей языка, но не в «дистиллированном» дикторском варианте, а с характерными помехами — от гула самолета и треска полевых телефонов сквозь выстрелы до плача детей, шума ссоры или перезвона бокалов с тостами.

(Кстати говоря, однажды и самому профессору выпал случай убедиться в качестве налаженной им подготовки. А дело было так: выехал он однажды во Францию переводчиком самого Хрущёва. Де Голль, кстати, ценил «доктора Рюрика» как синхрониста даже больше, чем своего друга и начальника разведки Франции Константина Мельника (внука доктора Боткина, расстрелянного вместе с царской семьёй). И вот тогда-то без задней мысли и уж точно без какого-то задания (ну так, по крайней мере, запомнилось!) зашёл Рюрик Константинович в магазин сувениров, располагавшийся впритык к президентскому центру связи, то есть стратегическому объекту. К нему тут же выпорхнул хозяин магазина — классический угодливый французик с непривычным тогда для советских людей именным беджиком: Жан-Клод какой-то там: «Qu’est-que се vous voulez, monsieur?» («Что мсье угодно?») Взглянул этот «Жан-Клод» в лицо профессора и как-то слегка побледнел — тут же в подсобку заторопился. Мол, очень важный телефонный звонок, вы только не уходите, к вам сейчас подойдут, то да сё. И вся эта трескотня с характерным парижским выговором — просто идеальным. Просто как у потомственных парижан. «Как», потому что в этом «Жан-Клоде» узнал Миньяр одного своего курсанта, выпустившегося лет восемь назад, страшного раздолбая, кстати…)

И таких, как Миньяр, было немало. В институте преподавали настоящие энциклопедисты и практики в одном лице: Владимир Иванович Шванёв, «отметившийся» во всех арабских странах и свободно цитировавший Коран с любого места; Лев Сергеевич Поваренных, не только по знанию языка, но и манерам похожий на английского лорда; пуштунолог с мировым именем Георгий Фёдорович Гирс — кстати, внук министра иностранных дел Российской империи, давшего имя пограничному размежеванию на Памире, той самой знаменитой «линии Гирса»…

Поэтому важной особенностью виияковского образования являлась широкая междисциплинарная, страноведческая и особенно филологическая эрудиция выпускников, прежде всего литературный русский язык. Такой, как у ведущего англоязычного переводчика генеральных секретарей ЦК КПСС 60–80-х годов Виктора Михайловича Суходрева, выпускника ВИИЯ 1956 года, иногда выступавшего перед своими молодыми коллегами — благо его сын тогда в этих же стенах учился.

Отношение же курсантов к неязыковым дисциплинам зависело прежде всего от личности преподавателя. С «общественниками» не спорили, но и особо не увлекались ни диаматом, ни истматом. Забавно, но в военном институте наименьшей симпатией пользовалась кафедра оперативно-тактической, или позднее — военной, подготовки, как будто на остальных учили не военному делу! Эту кафедру курсанты из поколения в поколение называли «дубовой рощей», а особо рьяным её преподавателям регулярно приходили характерные конверты без обратного адреса и имени отправителя, но с лаконичным дубовым листком внутри. Впрочем, и там личности встречались интересные — хотя бы тот же полковник Жаров, брат знаменитого артиста. Его любили, причём вовсе не из-за брата, а за гусарский лоск, фронтовую умудренность и непередаваемое чувство юмора: «„Англичане“, — спрашивал, бывало, полковник, будучи дежурным по институту, когда он провожал в увольнение курсантов, ставших папами (их кое-когда в будни отпускали), — как по-английски будет „тёща на воскресенье заберёт ребятёнка“?» — «Й-й-й-е-с-с!»

Вот в такой вот не самой обычной для военного заведения атмосфере и началась учёба курсанта Глинского. К языковым занятиям приступили сразу после возвращения с КМБ. Вскоре состоялось торжественное принятие военной присяги — тогда Борю отпустили в его первое увольнение. До полуночи отпускали, кстати, только москвичей, но Борис уговорил начальника курса отпустить с ним «до нулей» и курсанта Соболенко, своего верного «оруженосца». Собственно говоря, последним аргументом стала просьба отца, пришедшего вместе с мамой на присягу в парадной форме. Майор не мог отказать генералу, хотя было видно, что начальник курса переступил, как говорится, через себя. А вот младший сержант Новосёлов, командир их отделения, остался «при казарме» — ему, свердловчанину, в Москве идти было особенно некуда. Правда, он и присягу вместе с ребятами не принимал, поскольку принял её ещё солдатом, «в войсках»…

После праздничного ужина (лишь с капелькой шампанского для первокурсников) отец лично отвёз их с Соболенко к институту. Следующего «увала»[7] Борису пришлось ждать долго.

И потянулись учебные будни. Надо сказать, они не были окрашены чем-то романтическим. Поначалу шла простая сермяжная зубрёжка, доходившая до так называемого «жопничества» — от словосочетания «брать жопой», то есть — сверхусидчивостью. «Жопничество» переходило иногда почти в маразм, когда после отбоя и выключения света в казарме и ленкомнате[8] многие курсанты плавно перемещались зубрить в круглосуточно освещённый туалет. Ходили туда и Борис, и младший сержант Новосёлов, становившийся в ночное время совсем «ручным», и даже старшина курса. А что было делать: не выучишь «дозу» на завтра — пойдет цепная реакция неуспеваемости, а там недалеко и до отчисления. «Жопничали» в основном восточники. Западные языки считались лёгкими, недоступными лишь дебилам. Поэтому западники, особенно выпускники языковых школ, в отличие от восточников, могли беззаботно «давить на массу» от отбоя до подъема. Но как бы ни тяжелы были первые месяцы учебы, без специфического юмора, конечно же, не обходилось.

Любой арабист прошёл через лёгкий шок от обилия в языке слов, звучащих для русского уха не совсем, скажем так, прилично. Например: «Я биляди…» — чёрт-те что подумать можно, а это всего лишь патетическое обращение к родине: «О, страна моя». А если сказать по-арабски: «О, страна наша Япония!» — получится ещё задорнее: «Я билядуна Ябаниййя» — и молодые раздолбаи особенно нажимали на «…ниййа», чтоб уж совсем ядрёно звучало. Ну а китайскую фразу: «Лиса тоже не может ответить воробью» — «Хули ебу хуй хуйда хуйняо», — весь курс выучил одновременно с самими китаистами.

А на следующий год «порадовал» и английский, в котором Боря мгновенно почерпнул много нового. Попробуйте-ка быстро и с не очень английским, а скорее, с русским выговором произнести «chop is dish!» — безобидную, в общем-то, реплику о шницеле. Получится нечто, напоминающее невежливый вариант вопроса «зачем врёшь?». Или скажите по-английски «возле какой-то птицы». Получится примерно так: «ниээбёт». Ничего не напоминает? А вот младшекурсников это очень развлекало. Настолько, что такого рода хохмочки входили органично в курсовой сленг. Если хотел, скажем, кто-то чётко выразить свою позицию относительно «докапываний» младшего сержанта Новосёлова, то так сразу и говорил: «Возле птицы». И все сразу всё понимали — возле какой именно птицы и куда она полетит.

Впрочем, такого рода хохмочками «наедались» довольно быстро. А часто на них уже просто сил не оставалось. Правда, Борису, в отличие от доброй половины однокурсников, почти не приходилось встречать «забрезживший рассвет» в сортире, но он всё равно поначалу безумно уставал и совершенно не высыпался. А потом вдруг организм словно переключился, перенастроился, причем это случилось как-то резко, за неделю. И кстати, не у одного Глинского. Курсанты втягивались, кто раньше, кто позже. Борис втянулся практически раньше всех. По арабскому языку он быстро вышел на твёрдую «четвёрку», а к «пятерке», честно говоря, не очень и стремился. Преподаватели качали головами и вспоминали резюме на его сочинение: «Грамотный, но оригинальничает». Но Борис в данном случае совсем даже не оригинальничал. Всё было банально: за пятерку надо было очень попотеть, а тогда бы не осталось у него времени на периодические сбегания в самоволки.

Сбежать-то было не очень сложно, не с зоны же, а вот чтоб тебя не «зажопили», то есть не взяли за задницу, — тут много хитростей было придумано. Дело в том, что успех «самохода» обеспечивался, во-первых, тем, чтобы «беглеца» не искало начальство, во-вторых, надежностью увольнительной записки на случай встречи с патрулём, гражданскую-то одежду носить запрещали! С увольнительными разобрались быстро: мыли под краном уже использованную записку, предусмотрительно заполненную чуть разбавленными чёрными чернилами — они, в отличие от лиловой печати, хорошо смываются. Ну а потом вписывали нужное… Сложнее было «отмазаться» от начальника курса. Самая распространенная «отмазка» состояла в том, чтобы «товарищи по оружию» сказали, например, что курсант такой-то находится в лаборатории устной речи. А там-то особо никого никогда не искали. Так что в аудиториях самоподготовки надписи мелом на досках про якобы занимающихся в ЛУРе практически не стирались. И фамилия «Глинский» мелькала там чаще других. Надпись эта накладывала на оставшихся в аудитории особые обязательства, ибо означала: «такого-то не искать и в случае чего прикрыть любой ценой». Но и тот, кого «не искать», не имел права подвести прикрывавших его. Такая вот своеобразная «школа верности».

И кстати, с самоволками и самовольщиками, несмотря на то, что институтское начальство официально жёстко преследовало за эти «вопиющие нарушения воинской дисциплины», как-то так образовывалась любопытная тенденция: тех курсантов, кто никуда не сбегал и послушно занимался в аудитории, частенько отправляли на разные не очень приятные работы, типа уборки снега зимой на закрепленной за курсом территории. Не очень любили виияковские начальники слишком смирненьких, хотя официально, разумеется, это никак не декларировалось. А Глинский уже через год учебы освоился и оборзел настолько, что стал просто «асом самохода». У него явно прорезался настоящий талант — сбегать и не попадаться. Одногруппники считали, что Борис сбегает на полуофициальные выступления только-только начавших расцветать ВИА (вокально-инструментальные ансамбли — для тех, кто забыл) или на концерты потихоньку потянувшихся в СССР иностранных звезд. Или что Глинский сам на гитаре лабает в какой-то чуть ли не ресторанной группе. И это всё было, конечно, хотя и без ресторана. Но гораздо реже, чем казалось сокурсникам. Чаще всего Боря сбегал просто домой. И совсем не только из-за маминых рукотворных пельменей и пирожков (хотя и из-за них, конечно, тоже). Глинскому просто очень нравилось заниматься учёбой дома, отдельно, не вместе со всеми в аудитории самоподготовки. Это ж такой кайф: зубришь породы[9] глаголов, а заодно чаёк прихлебываешь и маминой ватрушкой заедаешь. Глинский-старший об этих «самоходах», конечно же, не знал. А Надежда Михайловна делала вид, что верит сказкам сына про «сегодня опять отпустили». К тому же Глинские жили не очень далеко от института — на «Парке культуры». После «тревожного» звонка от сокурсников можно было уже минут через сорок — сорок пять спокойно оказаться на территории института и в ответ на строгий вопрос: «Где вы шляетесь, товарищ курсант?» — невинно хлопать глазами: «Как где? В ЛУРе… а потом я ещё в столовую забегал, я там конспект на обеде забыл… еле нашёл, товарищ майор…»

Этот «индивидуализм» Глинского, дистанция, которую он держал почти со всеми однокурсниками, воспринимались ими нормально. Не как снобизм, а как особенность характера. А Борису эта дистанция обеспечивала дополнительную степень личной свободы, в том числе и в моральных предпочтениях. Кроме того, Глинский, наверное, быстрее других осознал, что переводчик — это «штучный товар», а не продукт коллективного обезличенного радения, как уборка снега.

Кроме того, Глинский старался приходить из «самоходов» не с пустыми руками — мать всегда давала ему с собой что-нибудь вкусненькое, и этими харчами он всегда подкармливал однокурсников. Ох, как много домашние харчи значат для укрепления внутриказарменного реноме на младших курсах! Знающие люди подтвердят. Нормальный курсант — особенно до третьего курса — всегда хочет есть, спать и вот ещё «ба-бу-бы»… Непроизвольная поллюция «выстреливала» порой на полметра. Хотя в ту пору большинство первокурсников были вполне невинными мальчиками, говорившими гораздо больше «о» женщинах, чем «с» ними, родимыми.

И ещё пара слов о «самоходном таланте» Глинского — это именно он придумал «отпугивать» патруль ношением объёмного бандажа-воротника. Начальник патруля, завидев курсанта в таком инвалидном ошейнике, уже как-то стеснялся, что ли, потребовать увольнительную записку — парню и так-то не повезло, шею сломал, теперь, наверное, комиссуют. Этот бандаж-воротник Боря, естественно, «экспроприировал» у матери, он был фээргэшного производства и внушал глубокое почтение. Естественно, ошейник пошёл на курсе по рукам, без «дела» не пролёживал и вскоре неформально был признан общевиияковским «ноу-хау».

А в нечастые легальные увольнения Глинский иногда брал с собой домой Виталика Соболенко. Он всё так же бегал за Борисом хвостиком. Глинский не сумел с ним по-настоящему сдружиться, просто жалел и, что называется, подкармливал. Зато Виталика очень полюбила Надежда Михайловна: ей очень нравились его услужливость и предупредительность — и картошку-то он почистит, и посуду-то помоет, и сто раз спасибо скажет, и чего в тарелку не положи — всё нахваливать будет… Золото, а не мальчишка. Правда, глазки почти всегда печальные. Ну да — мама-то далеко осталась…

От этого маминого умиления Боря как-то раз даже ощутил что-то вроде укола сыновней ревности… Но Соболенко таскать с собой всё равно не перестал, хотя многие этого как раз откровенно не понимали. Взять хотя бы того же Новосёлова, невзлюбившего Соболенко ещё с КМБ…

Гораздо спокойнее сокурсники воспринимали то, что Борис не «качал права» с начальством и не участвовал в «кампаниях неповиновения», вроде массовой стрижки наголо или заговора для направления курсовому офицеру (кличка — Плюшевый) по домашнему адресу всё того же конверта с дубовым листком. Ребята как-то инстинктивно понимали, что Глинский не трус и не лизоблюд. Просто — такой «по жизни». Но парень хороший, свой.

И ещё все видели, что Борис не искал дружбы с высокородными «мазниками», как многие. А ведь во многом именно эти «мазники» задавали внешние стандарты виияковской исключительности и были своеобразными законодателями институтской моды. Кроме того, дружба с ними нередко гарантировала благополучие не только в период учебы, но и после выпуска. Тем более что такого рода «зрелость» у многих обнаруживалась почти сразу после поступления. Борис же отзывался о «супермазниках» достаточно иронично, это его присказка: «Мы просто короли поп-музыки — forever!» — стала на курсе крылатым выражением…

Ну и, пожалуй, стоит упомянуть ещё и о том, что, кроме всего прочего, Борис удивлял однокурсников быстро замеченными техническими способностями. Он мог легко и быстро отремонтировать часы в случае несложной поломки. Мог открыть заевший замок на кейсе. А на втором уже курсе отремонтировал однажды в ЛУРе вышедшую из строя аппаратуру. Дело в том, что занятия по радиообмену в авиации (бортпереводу) пользовались среди курсантов дополнительным интересом. Ведь это первый шаг к вылету за границу. Некоторые курсанты, удивляясь тому, что этот технарь делает в языковом вузе, пытались даже прилепить ему кличку Кулибин. Но она не прижилась. Потом Глинского стали называть мухандис,[10] а потом уже без филологического выпендрёжа, просто по-русски: Боря-Инженер. Вообще, в институте клички давали легко и почти всем. Часто они были удачными, остроумными и хорошо передавали сущность носителя, его оригинальность в чём-то. Иногда эти клички приклеивались на всю жизнь.

Младшего сержанта Новосёлова, например, за приверженность к порядку и дисциплине тут же окрестили иронично для военного вуза — Военпредом. Он, будучи от природы неглупым, сначала злился, но потом ждал, когда завершится жизненный этап. Кличка, как известно, не галифе, просто так на иной фасон не заменишь. А ещё на курсе Бориса учился Вивальди — субтильный паренёк, заработавший прозвище, естественно, за то, что окончил музыкальное училище по классу скрипки. В том же училище и у того же преподавателя, что и Башмет,[11] кстати.

Одногруппник и тёзка Бориса курсант Балан получил кличку Борух — за характерную форму носа и спортивное «амплуа»: он вместе с многочисленными словарями всегда таскал с собой шахматную доску и постоянно разыгрывал сам с собой какие-то этюды, которые брал из всех мыслимых и немыслимых журналов, в том числе довоенных, иностранных и даже эмигрантских. А ещё «араб Борух» — это запоминающийся «народный» оксюморон, вроде «негра-подпольщика по фамилии Рабинович на заводе Мессершмитта — в начале сороковых годов в Германии».

(Кстати, по поводу настоящей «пятой графы», то есть национальности, ситуация в ВИИЯ складывалась парадоксально — среди преподавателей, особенно старшего возраста, евреи встречались (а в военных и послевоенных наборах они составляли чуть ли не треть — тогда, кстати, и учились и Этуш, и Стругацкий). Но потом курсантов с иудейскими корнями практически не было. Ну разве что Веня Зауэрман — сын сослуживца Леонида Ильича по «Малой земле», главного тыловика восемнадцатой армии. Веня потом ещё и Военно-дипломатическую академию закончил — говорят, вообще единственный её еврей-выпускник. Правда, один национальный нюанс всё же был — в институте традиционно много преподавало и училось армян — считалось, что они чуть ли не генетически предрасположены к переимчивости.)

Так вот: этот Борух оказался очень серьёзным шахматистом (Тиграну Петросяну с казарменного телефона-автомата домой звонил — с воодушевлением рассказывал о только ему постижимой находке!) и с первого же курса стал «второй доской» института. Первую ему всё же не уступил доцент китайской кафедры Борис Григорьевич Мудров. Его задолго до Бориса Гребенщикова за глаза называли БэГэ. Про него говорили: «на всякого Мудрова довольно простоты» — сам-то он был далеко не прост. Это на его занятиях старшекурсники в качестве интеллектуальной разминки могли, скажем, обсуждать на китайском языке, из чего состоит привидение. И приходили к выводу, что состоит оно из собственно привидения и простыни, которую не стоит бояться. А «простынёй» китаисты называли замену иероглифа «китайское» на иероглиф «некое» в словосочетании «китайское государство» — на идеологически «не выверенной» ксерокопии газетного текста оно в оригинале очень уж по-доброму характеризовало враждебно маоистский Китай. И всё это ведь происходило в условиях идеологического абсолютизма! Времена на дворе, конечно, были уже не сталинские, но всё же… Этот Мудров, кстати, чуть ли не в одиночку составил сверхценный до сих пор словарь. Его потом даже сам Дэн Сяопин с уважением показывал Горбачёву — как пример взаимного интереса даже не в лучшие для обеих стран времена…

Что же касается любимца Мудрова «араба Боруха», то он, кстати, в институте прославился не столько шахматами, сколько различными издевательски афористичными объяснительными по разным поводам. Некоторые отрывки были признаны просто шедеврами и вошли в «анналы» ВИИЯ, например такой вот «загибон»: «…отказ от повторного за неполную декаду исполнения обязанностей овощереза прошу расценивать не в уставном контексте, а в смысле непотакания произволу со стороны мл. с-та Новосёлова И. В.».

Кстати, о младшем сержанте Новосёлове: несмотря на полученную кличку Военпред, никаким «держимордой» он не был. Более того, на «самоходы» Глинского Военпред смотрел, в общем-то, сквозь пальцы. Тем более что поесть домашнего он любил так же, как и вся остальная курсантская орава. Будучи старше Бориса всего на год с небольшим, он, может быть, даже казался бы и младше, если бы не сержантские лычки и слишком серьёзный взгляд серых, с прищуром глаз. И ещё у него было слишком развито чувство «социальной справедливости», исходя из которого при назначении языковой группы в наряд по кухне Глинскому слишком часто доставались обязанности котломоя. А быть котломоем в курсантской столовой — это, знаете ли… Это мало кто поймет из не пробовавших. Это «выше высшего предела». Трижды в сутки оттирать быстро густеющий в котлах жир (толщиной с полпальца) — это уже «фонтан», хотя ещё не «Самсон». «Самсон» начинался потом, когда «счастливчика» ещё сутки после наряда преследовал тошнотворный запах, который словно в кожу въедался через «подменку». «Подменкой» называли ветхое бэушное обмундирование, в котором курсанты напоминали штрафников. От этого запаха не то что есть — смотреть в сторону столовой не хотелось. Зато, сменившись с наряда по кухне (бывало, и к часу ночи!), ребята засыпали раньше, чем добирались до койки. И даже запах не мешал. И зубрить заданное на следующий день уже просто сил не оставалось — а ведь никто из преподавателей не принимал никаких оправданий за невыполненные задания, мол, был в наряде или в карауле. Преподаватели так себя вели не из садизма (многие из них были в свое время такими же курсантами), а чтобы привить молодым железный принцип: задание должно быть выполнено всегда и любой ценой. Был в карауле, а всё равно выполнил? Ты даже не молодец! Это просто нормально. Меньше жалей себя, парень, и у тебя всё получится…

В декабре, что самое обидное — в день празднования шестидесятилетнего юбилея отца (Борис-то и в наряд-то попал из-за чрезвычайной необходимости), произошёл с Глинским один неприятный случай как раз во время наряда по кухне. Его языковая группа принимала наряд от третьекурсников. Так вот, котломой-предшественник к котлам, которые должны были быть отдраены к сдаче наряда, даже не притронулся, решил, наверное, что сменщик-салага испугается и «сглотнёт». Борис не «сглотнул». Запахло серьёзной дракой, и дежурный по столовой, испугавшись последствий, вызвал дежурного по институту: тут, мол, закладку на ужин пора делать, а котлы с обеда не чищены. Вместо дежурного прибыл посыльный в щегольских хромовых сапогах — тот самый «перс» Витя Луговой. Кстати, едва ли не во второй раз после Борисова поступления они и встретились.

Мгновенно оценив обстановку, Луговой по праву старшего тут же остудил закипевшие страсти:

— Ты, молодой, руками-то не маши, ветер нагоняешь, а не май-месяц… А ты, Самарин, не борзей. А то следующий караул у меня до утра не сдашь! И не надо на меня щёлчками дёргать — лишнего на тебя никто не грузит…

И третьекурсник Самарин долго оттирал котлы, зло посапывая, пока Глинский и Луговой обменивались «светскими» новостями. Вот к Луговому Бориса тянуло, несмотря на разницу в возрасте и уже в статусе. Но… Вите было уже не до «детства», у него совсем другая, взрослая жизнь начиналась. Он уже жениться собрался, о чём и успел поведать Борису. Уходя из столовой, Самарин тихо, но очень зло бросил Глинскому на прощание:

— А с тобой, салага, мы ещё встретимся.

Борис ничего не ответил, только издевательски присвистнул вслед третьекурснику.

Конечно, он не мог знать, что они действительно столкнутся через годы, да так, что оба никогда не забудут, ибо как забыть резкий излом судьбы. Не знал тогда Глинский, что его жизнь тесно переплетётся с жизнью этого Самарина… И если бы кто-то сказал что-то подобное тогда, в столовке, Борис бы просто рассмеялся… У Судьбы порой странное чувство юмора… Впрочем, в институте они больше не пересекались, если не считать пары случаев в карауле, когда Самарин делал вид, что между ними ничего не было и что он вообще не знает Бориса.

4

Надо сказать, что в замкнутых мужских коллективах конфликты случаются довольно часто. И курсантская среда во все времена не являлась в этом смысле исключением. Ну а в далёкую советскую пору дрались не только в общевойсковых и военно-морских училищах или, скажем, в рязанском десантном (там и драка — не драка, а «факультатив» по рукопашному бою), но и в таких «мирных» заведениях, как, например, Военно-медицинская академия! А ведь про эту академию рассказывали, что там курсанты даже присягу без оружия принимают. Но… Казарма есть казарма. Суровый быт, простые нравы, скученность и физически крепкие молодые люди — ну как тут без драк? Рано или поздно кто-нибудь с кем-нибудь обязательно «углами зацепится». В большинстве военных училищ командиры на драки смотрели сквозь пальцы, если, конечно, не наступали «чреватые последствия», как выражался начальник курса майор Шубенок. Генералам тем более не нужны были эти последствия, но они тоже считали, что «офицер должен уметь дать в морду»… и вообще постоять за свой полк, а то и род войск.

(И то сказать, сразу после Отечественной войны повздорили раз командиры двух соседних полков — танкового и артиллерийского. Вроде как из-за взаимной недооценки вклада своего рода войск в недавнюю Победу. Поэтому, прямо не вставая из-за стола, привели через посыльных в боеготовность свои полки. К счастью, их подчинённые оказались трезвее, и дальше внеплановой тренировки дело не пошло.)

Так вот. Исключением в этом брутальном правиле был, как это ни странно, самый боевой по тем более-менее мирным временам военный вуз — ВИИЯ. Ни на курсе Глинского, ни на старших особых «историй» почти не случалось. Нет, конфликты, конечно, бывали, но их старались давить в зародыше. Если кто-то с кем-то «переходил на бас», к ним тут же подскакивали однокурсники и буквально растаскивали подальше друг от друга. Может быть, эта особенность возникла из-за стремления каждого курсанта попасть в загранкомандировку, а драка легко могла поставить печать «невыездного» не только на тех, кто «выяснял отношения», но и на «попустительствовавших беспорядку». Пару таких «страшных историй» в ВИИЯ бережно пересказывали из поколения в поколение.

Эти почти готические легенды и особый виияковский дух, наверное, и были основными причинами того, что скандальных, вышедших за пределы курса ссор почти не случалось. Драк — тем более. Не было почти и воровства, весьма, кстати говоря, нередкого в других военных учебных заведениях.

Впрочем, одна общая буквально для всех советских военных училищ «клептоманская беда» не обошла стороной и ВИИЯ. Бедой этой было массовое воровство хлястиков с шинелей. На шинели советского образца хлястик пристегивался на две пуговицы, а не прикреплялся намертво. Традиция эта шла с давних пор, когда шинель с отстегнутым хлястиком как бы разворачивалась и могла использоваться как одеяло. Соответственно, попытка намертво пришить хлястик к шинели и тем более отсутствие хлястика рассматривались как совершенно «невозможное» нарушение формы одежды и соответствующим образом карались. При этом почему-то отдельно купить хлястик в военторге было невозможно по определению.

Ну так вот, как только в ноябре курсанты перешли на зимнюю форму одежды, тут-то всё и началось. Хлястики пропадали, просто как корабли в Бермудском треугольнике. Это поветрие напоминало средневековую чуму. Всё развивалось по схеме классической цепной реакции — обнаруживший пропажу тут же норовил обзавестись чужим хлястиком, а то и двумя. И эти два надо было надёжно спрятать. Но в казарме прятать особенно негде, поэтому один носили с собой, второй берегли в укромном месте. А порой ещё один — москвичи хранили дома. Паранойя дошла до того, что один курсант пришил к своей шинели подписанный хлоркой хлястик гитарной струной — всё равно не помогло. Кто-то кусачками отхватил — не иначе! А как без хлястика в увольнение идти?

В итоге начальник курса майор Шубенок принял совершенно незаконное решение: посчитав в столбик необходимые затраты, он удержал у всех курсантов из стипендии, составлявшей восемь рублей тридцать копеек, по сорок семь копеек. Причём удержал действительно у всех без разбору — и у «честно обесхлященных», и у не выявленных куркулей. С этими деньжищами майор отправил каптёра Юру Милюкина (предварительно выдав ему четыре списанные шинели) в швейную мастерскую на площадь Ильича. Но и этот отчаянный шаг не смог кардинально решить проблему. Вплоть до третьего курса все поголовно, вернувшись из увольнения, снимали с шинелей свои даже подписанные хлястики. А потом «эпидемия» прошла — так же внезапно, как и началась. Наверное, ребята просто повзрослели…

Дни стремительно складывались в недели, недели в месяцы, Борис и оглянуться не успел, как закончил первый курс и убыл в первый законный месячный летний отпуск. Отпуск этот был, конечно, очень желанным и приятным, но прошел без особых приключений, поскольку Надежда Михайловна увезла Бориса на Чёрное море. Чуть позже к ним присоединился и Глинский-старший. Борис купался и загорал до одури. Познакомился было он с несколькими девушками: одна — смугленькая — даже понравилась, но под бдительным родительским присмотром даже до «предпосылок к разврату» дело не дошло. Так что после возвращения в ВИИЯ Борис с чувством собственной неполноценности внимал сказаниям однокурсников об их летних сексуальных похождениях. Эти посиделки с бесконечными эротическими сказками на виияковском сленге назывались «травлей пиздунка» — грубовато, но зато с реалистической оценкой удельного веса правды во всех этих россказнях…

И снова всё пошло своим чередом. Учёба, учеба, учёба. Время бежит быстро, если не бездельничать — а это исключалось. К тому же у второкурсников для безделья возможностей было не больше, чем у совсем зелёных, только что поступивших салаг, — среднесуточная доза новых иностранных слов и выражений, подлежащих усвоению к следующему занятию, «шкалила» порой за сотню. Курс Глинского был достаточно дружным, но при этом не столько «раздолбайским», сколько «работящим». Так что в близком окружении Бориса как-то не принято было устраивать подпольные выпивоны, как, скажем, на курсе того же Самарина — где виияковский фольклор «исторически» обогащался байками про то, как начальство «прикольно пресекло» или, наоборот, «счастливо не заметило» заветную пирушку. В группе Глинского, как ни странно, ребята подобрались не то чтобы очень уж слишком правильные, но именно к алкоголю относящиеся достаточно спокойно.

Борис продолжал регулярно сбегать в «самоходы» и всегда благополучно избегал встреч с патрулями. А ведь порой эти патрули устраивали настоящую охоту на «институток», или «вияков», — как с презрением именовали их курсанты общевойскового училища. Их, таких же краснопогонных, в ВИИЯ с неменьшим презрением обзывали «вокерами» (от ВОКУ и английского слова «работяга») или «младшими братьями по разуму». Не отказывали себе в удовольствии «прищучить „вияка“» и пограничники — «мухтары», и «шурупы» из артиллерийской академии. Гарнизонные патрули любили охотиться именно на виияковцев, чтобы поучить их, блатников, «жизни и службе». Иногда патрули брали институт чуть ли не в кольцо, а многие случаи погонь ушли в легенды и байки. Глинский в этом смысле институтский фольклор не обогатил. Ему бегать от патрулей не пришлось ни разу. Он как-то «просачивался» сквозь все засады.

Однажды Военпред — Новосёлов не выдержал и спросил Бориса после очередного удачного возвращения:

— Слышь, Инженер… Сегодня, ты знаешь, «вокеры» совсем озверели — пять человек повинтили. В том числе Колю-Мамонта, а он как-никак кэ-мэ-эс[12] по лёгкой атлетике. По бегу, между прочим. Не убежал — тремя патрулями затравили, в комендатуру уволокли. Его папа — сам знаешь кто — вживую с комендантом Москвы разбирался.

Глинский ухмыльнулся и назидательно воздел к потолку указательный палец:

— Командир, убегать нужно сначала головой, а потом уже ногами. Новосёлов несогласно мотнул головой:

— Это ты зря, Мамонт хоть и «спортсмен», но с головой у него всё в порядке.

— Кто бы спорил? — пожал плечами Борис. — Я и не говорю, что он — дурак. Просто надо обстановку в целом отслеживать. Предугадывать, так сказать, возможные тактические действия противника.

— Да ты просто стратег! — притворно восхитился Новосёлов. — Кстати, «стратег» — по-гречески «генерал». Твои б таланты, да на пользу Отечеству. Ладно, гений «самохода», смотри не зазнайся. А то, знаешь, и обезьяны порой падают с деревьев.

— Типун вам на язык, товарищ младший сержант, — искренне испугался Борис, — накаркаете ещё!

— Ты ещё через плечо поплюй! — усмехнулся Военпред.

— И поплюю!

Глинский действительно трижды сплюнул через левое плечо. Младший сержант преувеличенно укоризненно покачал головой:

— М-да… Как нам завещал товарищ Энгельс: «Бессилие и страх человека перед дикой природой породили верования в богов». Или это Маркс? Неважно. Комсомольцу, товарищ Глинский, не подобает быть суеверным. Это я вам как старший товарищ и кандидат в члены партии говорю.

— Да, командир, конечно. Буду изживать. А вот когда вы на сессии планшетку в казарме забыли и возвращаться не стали, это как?

— Это совсем другое дело. И не в связи с приметой.

— А в связи с чем же?

— В связи с нехваткой времени и необходимостью обеспечить своевременное прибытие личного состава к месту сдачи зачёта, — отчеканил Новосёлов и тут же постарался соскочить со скользкой темы: — Ладно, суеверный ты наш. Скажи лучше, хавчика-то домашнего принёс в клювике?

— Обижаешь, начальник, — Борис протянул товарищу доверху набитый снедью пакет, — командиру — первый кус!

Новосёлов тут же выхватил из пакета большой пирожок с печёночным фаршем и начал его с аппетитом уплетать. Глинский улыбнулся:

— Давно хотел спросить, командир. Вот вы сами в самоволки практически не ходите…

— Не хожу, — не переставая жевать, ответил Новосёлов, — совесть не позволяет. Раньше — комсомольская, а теперь — партийная.

И он откусил ещё кусок.

— Вот я об этом, — елейным голосом подхватил Борис. — Понять не могу: в «самоходы» бегать вам партийная совесть не позволяет, а вот хавать принесённое из «самохода» позволяет вполне.

Военпред чуть не подавился от такого наглого коварства, но, откашлявшись, мгновенно нашёлся:

— Вот кто, кто тебе сказал, что позволяет?! Она не позволяет. Она, можно сказать, меня мучает. Я, чтоб ты знал, её превозмогаю. С трудом. Видел, сейчас не в то горло пошло? Это всё она. Моя партийная совесть. Просто зверюга какая-то.

Доев пирожок, Новосёлов немедленно взял следующий. Глинский широко раскрыл смеющиеся глаза:

— Для чего же такие муки, командир?

— А ради вверенного мне любимого личного состава, — сквозь перемалываемый крепкими зубами пирожок ответил командир языковой группы. — Мучное и жирное вредят желудку и снижают физические кондиции. Так что, чем больше съем я, тем меньше вреда остальным. Это в физическом, так сказать, смысле. А в моральном — тоже: это то, с чего ты начал. Принесённая из «самохода» жратва незаконна и аморальна. Так что, чем меньше её останется остальным, тем меньшее зло они совершат. В меньшей, так сказать, пропорции примут участие в коллективном нарушении…

Новосёлов взялся за третий пирожок.

— Вы бы, святой отец, ещё бы о блуде и грехе проповедь задвинули, — захохотал, не выдержав, Борис. — Вам бы в духовную семинарию — партполитработу преподавать.

— Партию не трожь! — продолжал с набитым ртом морализировать Военпред.

— Да не трогаю я твою партию, ты жрать кончай, остальным не останется!

— Останется… Уф… Вкуснющие пироги у тебя мама печёт, — младший сержант сыто сощурился и похлопал себя по животу. — Передай ей большое солдатское спасибо с низким сыновним поклоном. А насчёт твоих «самоходных» талантов — ты всё-таки будь осторожнее. «Жигуль» — «жигулём» — это козырь неубиенный, но всё же…

«Жигули», о которых упомянул Новосёлов, и впрямь были одной из главных причин «неуловимости» Глинского. Отец выполнил обещание и, как только Боря сдал на права, отдал ключи от автомобиля и техпаспорт сыну. И уже с начала второго курса Глинский обнахалился до того, что в «самоходы» не ходил, а ездил. Хотя как сказать — обнахалился? Именно автомобиль и сводил риск к минимуму. В машине Боря держал «незаконную гражданку» — полный комплект, но пользовался, как правило, только курткой. Выбегая из дома, Глинский накидывал её прямо на китель, аккуратно доезжал в таком виде до Танкового проезда, а он, считай, рядом с ВИИЯ, находил место во дворе, парковался, сбрасывал куртку и уже пешком проникал в родной институт — через забор у строящейся санчасти. Правда, места парковок он старался менять, хотя в те времена машины в Москве угоняли нечасто.

Но всё же однажды «жигулёнок» вскрыли и ещё сняли зеркала. Борис быстро восстановил потери своими силами (отца в эту «трагедию» нельзя было посвящать ни в коем случае) и с тех пор стал кататься на машине к институту реже. Хотя полностью отказать себе в этом удовольствии не мог. Глинский не особо афишировал своего «железного коня», но в казарме — как в деревне, все про всех всё знают. Вот и Новосёлов знал, что говорил. И ведь почти накаркал младший сержант! Именно из-за «жигулёнка» чуть было не «влетел» Борис в самом конце второго курса. А дело было так: однажды тихой майской пятницей подъехал Глинский на одну из своих «заповедных» парковок, прямо под стены виияковского общежития — «хилтона». Всё было как всегда, вот только неподалеку стояла девушка, явно ловившая такси или попутку. Борис ещё издалека её заметил, потому что не заметить её было нельзя. Невозможно. И дело было не только в её точёной фигурке и шикарной гриве тёмных волос. Она была… вся какая-то яркая, необычайно хорошо одетая для того времени. Фирменные синие джинсы с какой-то бахромой на бёдрах, лёгкие замшевые полусапожки на высоком каблуке, яркая красная блузка с расшитым воротом и короткий замшевый жилет — всё это было не только стильно и даже «эстрадно», но и явно дорого.

Глинский, останавливая машину, даже пожалел, что у него просто нет времени: через полчаса вечерняя проверка. Но не успел он досетовать на злую судьбу, как девушка сама направилась к нему быстрым шагом. Борис и глазом моргнуть не успел, как она открыла пассажирскую дверь.

— Не подвезёте? Я хорошо заплачу…

Глинский глянул в её лицо и ощутил, как по спине бегут мурашки. Лицо девушки было не просто красивым, оно было необычным, очень индивидуальным. Такое лицо с другим не спутаешь, а увидев один раз, уже не забудешь. Тонкие, практически европейские черты странным образом сочетались со смуглостью кожи и странным, каким-то кошачьим разрезом огромных зелёных глаз. Девушка улыбнулась, демонстрируя шикарные белые зубы, а от этой улыбки на щеках у нее заиграли потрясающие ямочки. Оцепеневший Борис с трудом сглотнул непонятно откуда взявшийся в горле ком и, помотав головой, пролепетал:

— Я бы рад… Но… Я — курсант… Я не могу…

В подтверждение своей курсантской участи Борис сбросил куртку, «разоблачившись» до хэбэ. Да так и остался. Незнакомка удивленно повела бровью:

— А что, курсантам запрещено подвозить девушек?

Глинский почувствовал себя полным дураком, понял, что краснеет, и ответил как есть:

— Да не запрещено. Просто… Я — в «самоходе».

Девушка недоуменно обвела глазами салон автомобиля:

— В самоходке? Ваше «ландо» больше похоже на… э-э-э… самокат.

Борис фыркнул:

— «Самоход» — это самовольная отлучка. Ну когда без разрешения…

— А-а, — понимающе закивала девушка, — беглый, значит?

— Ну… вроде того.

— Поня-ятно… К девушке своей бегали, наверное?

— Нет, — Глинский покачал головой, снова почувствовал, что краснеет, и простодушно добавил: — К маме.

— Как трогательно.

Незнакомка снисходительно улыбнулась, но сказать больше ничего не успела, потому что из-за угла ближайшего дома вдруг выскочили три мужика.

Их можно было принять за братьев несостоявшейся Бориной пассажирки: они тоже были высокими, черноволосыми и красивыми. Увидев девушку, все трое разом загалдели на каком-то странном грубоватом языке и замахали руками.

— Ну вот, — с досадой вздохнула незнакомка, — и мой «самоход» не удался… Эх, товарищ курсант, не спасли вы девушку. Стыдно.

И вот тут Борис сказал то, чего сам от себя не ожидал:

— Садитесь быстрей! Я спасу!

Уже пошедшая было к дороге молодая женщина остановилась, удивлённо обернулась и вдруг засмеялась:

— Ишь ты… Гусар какой… Была не была, да? Уважаю, молодец… Да только я уже не могу. Побег — это дело тайное, а когда внаглую, на глазах, — это уже бунт. На бунт я ещё не готова.

Трое мужчин снова что-то закричали, и девушка ответила им на том же непонятном языке.

— Это… цыганский? — спросил Глинский.

Девушка кивнула:

— Знаешь или догадался?

Борис пожал плечами:

— Догадался… Я языки учу… А вы совсем не похожа на цыганку. И ваши… знакомые — тоже.

Незнакомка усмехнулась:

— Приятно встретить специалиста. По цыганам. И по языкам.

Она коротко махнула на прощание рукой и быстрым шагом направилась к громко гомонившей колоритной троице.

— А как вас зовут? — крикнул ей в спину Глинский.

— Виола, — ответила она не останавливаясь. И если женские спины могут что-то выражать, то спина Виолы явно выражала полное отсутствие интереса к тому, как зовут случайного собеседника. Но Глинский всё равно крикнул:

— А меня — Борис!

Она вновь махнула рукой в знак того, что услышала, и ускорила шаг, ни разу не оглянувшись. А Глинский долго смотрел вслед и ей, и всей этой странной и яркой компании. Он смотрел так долго, что едва не прозевал «уазик» комендантского патруля, подкравшийся сзади. Да, это уже было серьёзно: они наверняка узрели не только мятущегося в неположенном месте курсанта, но и номер его авто. Теперь, если захотят, могут найти. А пока пришлось Борису прыгать в свою машину и с визгом покрышек уходить на «запасной аэродром», то есть парковаться за квартал от ВИИЯ, выжидать там с четверть часа и только потом, озираясь на каждом шагу, словно диверсант во вражеском тылу, пробираться к институту… На вечернюю проверку — если б она в тот вечер проводилась — он опоздал минут на двадцать…

Борис потом ещё с месяц чуть ли не каждый день приезжал на то место, где увидел Виолу, — благо оно было рядом. Но ни она, ни её колоритные знакомые там больше не показывались. Видимо, в тот день они оказались там случайно… Кстати, вскоре и «самоходы» потеряли актуальность — как только Борис закончил второй и был переведен на третий курс.

5

На третьем курсе пошла уже совсем другая жизнь. Закончилось казарменное существование. Началась эпоха «Хилтона». Никто уже и не помнит, кто первым так назвал общежитие для курсантов с третьего по пятый курс. Но название прижилось настолько, что даже начальники уже только «Хилтоном» и называли это восьмиэтажное бледно-зелёное строение на углу Волочаевской и Танкового проезда — весьма, впрочем, далёкое от стандартов всемирно известной гостиничной сети.

«Хилтон», конечно же, был больше чем общагой, сами курсанты именовали его «духовной надстройкой виияковского бытия». Не сказать что в «Хилтоне» царили такие же свободные нравы, как в студенческих общежитиях, но всё-таки вольностей там допускалось значительно больше, чем в казарме. Все курсанты с третьего курса получали так называемый «вездеход» — пропуск, являющийся одновременно и увольнительной, и — могли свободно выходить в город. Москвичей на третьем курсе ещё заставляли ночевать в «Хилтоне», а начиная с четвёртого курса (из-за нехватки мест) им разрешали жить дома.

Ну а для иногородних виияковская общага становилась порой единственным московским домом. Ведь некоторые курсанты (или уже младшие лейтенанты) из-за длительных загранкомандировок учились и по шесть, и даже по семь лет, ну а по пять с половиной — чуть ли не каждый третий. (В 1976 году в ВИИЯ вообще открыли так называемые «курсы дураков», которые некоторые считают едва ли не образцом военно-филологического образования. На этих курсах бывшим срочнослужащим, прослужившим в «красной армии» не менее полутора лет, за 11 месяцев ускоренно вдалбливали португальский, а потом персидский и кхмерский языки. После чего присваивали звания младших лейтенантов и отправляли соответственно, в Анголу с Мозамбиком, Афганистан или Кампучию на два года. По возвращении им приходилось доучиваться ещё долгих четыре года. Следовательно, столько же жить в «Хилтоне». Такая судьба ожидала, например, «португала» Витю Бута — сегодня едва ли не самого известного «оружейного барона».)

Так вот о «Хилтоне». Учитывая то, что зубрежки, конечно, на третьем курсе (не говоря уже о четвертом) было меньше и наряды на кухню тоже ушли в прошлое, свободного времени оставалось достаточно. Распоряжались им курсанты по-разному, и видел «Хилтон» всякое. Туда и девушек, переодетых курсантами, затаскивали, и к горлышкам всех калибров прикладывались, но, по крайней мере, в компании Глинского гитара под чай звучала всё же чаще, чем мат над бутылкой.

(Хотя был случай, когда «понюхавшие пороху» старшекурсники праздновали, не стесняясь, — было дело, к ним в «Хилтоне» присоединялись и такие же по боевому опыту молодые преподаватели, да и не только молодые… Это когда в 1980 году институт наградили орденом Боевого Красного Знамени. Ну как такой случай не отметить, ведь именно эти ребята «сделали» ВИИЯ Краснознамённым! Институт стал единственным вузом Советского Союза, награжденным боевым орденом в мирное для других соотечественников время. Правда, это произошло уже после Борисова выпуска.)

А при курсанте Глинском периодически случались прощания с погибшими товарищами по учёбе. Закрытые гробы со странными венками с иноземными лентами в такие дни выставлялись в фойе клуба, и все курсанты и преподаватели проходили мимо с фуражкой или шапкой в левой руке. Однажды Борис даже стоял в почётном карауле у такого гроба. Погибшего в Африке парня по фамилии Стокоз он лично не знал, но, глядя на его фотографию в курсантской форме, много о чём успел передумать…

Из языковой группы Глинского, правда, в командировки ещё пока никого не отправляли, но все уже знали — скоро. Правда, после одного неприятного случая чуть ли не половина группы едва не стала «невыездной» — по крайней мере на какое-то время. А дело вышло так: для оформления в командировку в социалистическую Эфиопию заехал в Москву уже выпустившийся «перс» Витя Луговой.

Витя-то начал службу в киргизском городке Майли-Сай в какой-то «жутко продвинутой» части, в которой служили сплошь офицеры. Кстати, в «Хилтоне» его те, кто помнил, встретили, как именинника. Потому что как раз накануне по Центральному телевидению показали документальный фильм о Майли-Сае, да ещё с участием Витиной жены — двадцатипятилетней главной архитекторши двадцатипятилетнего города. Боря Глинский, знавший предысторию Витиной женитьбы, особенно обрадовался его приезду. За разговорами засиделись под кофе с бальзамом далеко за полночь, тем более что разместили лейтенанта Лугового в соседнем с Борисом номере. Именно Луговой и занёс в «Хилтон» оригинальное развлечение — нечто среднее между медитацией и гаданием.

В тёмной комнате зажигали свечу и вызывали духов. Потом крутили блюдце и ловили от духов «откровения»: те вроде как сами направляли движение тарелочки по большому листу ватмана, расписанному разного рода пророчествами-прорицаниями. Кстати, на первом же сеансе выяснилось, что Виктор «на самом излёте в конце концов обретёт свою звезду», а у Глинского «вообще не будет предела возвышению». Борис тогда очень смеялся над предсказанием своей судьбы, и ему даже в голову не пришло отнестись к этой ерунде хоть на какую-то долю серьёзно. Ну дурилка обыкновенная, хотя и забавная. Игра, одним словом.

Милая забава вскоре распространилась по всему курсу и заразила многих. Некоторые москвичи настолько увлеклись, что даже ночевать домой не ходили. А потом на «медиумов» настучали — и притом не на всех, а только на тех, с кого всё началось, то есть на группу Новосёлова. Дело стало оборачиваться совсем невесело, когда Илью вызвали аж к замполиту факультета полковнику Мякишеву. Фаддей Тимофеевич, надо признать, особой «гадючестью» не отличался, но на полученный сигнал среагировать был обязан. Стоя перед полковником навытяжку, Новосёлов признался, что был грех, действительно играли, но не в обскурантистскую, как донесли замполиту, секту, а в самодельную монопольку, наполненную «здоровым социалистическим содержанием».

Дело в том, что настоящая «монополька» (в самодельных чаще вариантах) в Москве только-только входила в моду. И в ВИИЯ эта игра совсем не приветствовалась, поскольку от неё явственно веяло «буржуазным» душком. Ведь участники игры хоть и понарошку, но всё же становились капиталистами — владельцами «заводов-газет-пароходов». Осознавая всё это, Новосёлов как раз и напирал на то, что «ничего такого» не было:

— Товарищ полковник, ничего такого не было. Ну бросали кубики. Загадывали, кто кем станет. Кто — послом, кто — академиком. А кто вот, как вы, товарищ полковник, — посвятит себя трудной, но почётной миссии «инженера человеческих душ».

Замполит долго зло молчал, глядя с испытующим прищуром в чистые глаза младшего сержанта. Потом полковник не то чтобы смягчился, но сказал многозначительно и с подтекстом:

— Хреновая, значит, у вас группа… И командир ты хреновый. Потому что на комсомольскую организацию не опираешься. Опирался бы — давно бы уже разобрался, кто у вас там «ху»…

— Товарищ полковник, я…

— Головка ты от… снаряда! Академики, понимаешь! Послы, твою мать! Иди, разбирайся.

Прозрачный намёк полковника на то, что кто-то из группы Новосёлова стучит, в принципе, не был случайной оговоркой. «Стук» и месть в ВИИЯ никто сверху не насаждал. Начальству не нужны были дополнительные проблемы с воспитанниками, многие из которых происходили из очень непростых семей. «Стучали»-то в основном на таких. И кто стучал? Как правило, те, кто хотел выслужиться перед начальством. «Мазникам» выслуживаться было ни к чему. Хотя… Витя Луговой когда-то сказал Борису, что иногда стучат и те, кому это, в общем-то, не надо и на кого никогда не подумаешь, — чисто из удовольствия. Развивая свою теорию, Луговой пояснил, что «ябеды» бывают, как клептоманы, которые воруют из любви к «искусству», а не от страсти к наживе.

Вернувшись от замполита, Новосёлов в полной мере поделился своими невесёлыми мыслями только с Глинским:

— Похоже, крыса у нас завелась…

— Да ладно тебе, Илья.

— Так вот не очень ладно, Инженер. Мякишев мне яснее ясного дал понять — есть у нас в группе «юный барабанщик». Ещё и меня обозвал хреновым командиром за то, что я его до сих пор не выявил.

— Дела-а, — протянул Глинский, — «Ты слышишь, друг, знакомый звук — тук-тук, тук-тук, тук-тук». И как ты собираешься выявлять этого «друга»?

Новосёлов пожал плечами:

— Замполит советовал «больше на комсомольскую организацию опираться»… Может, намёк на кого-то из наших «комсомолийцев».[13] От противного, так сказать…

Борис всерьёз не воспринял его слова:

— Слушай, а он советовал больше опираться или чаще отжиматься?

— Пошёл ты в жопу! — отмахнулся от него младший сержант. — Это не такие уж шуточки. Ладно, давай завтра помозгуем, что делать.

«Помозговать» на следующий день им, однако, не удалось, поскольку для Бориса и ещё пятерых курсантов, как выразился начальник курса майор Шубенок, «пробил час профессиональной истины». А если говорить более простым языком, их направляли в первую зарубежную командировку — на бортперевод. (Когда называли гарнизоны, куда предстояло убыть, «араб Борух» ещё раз напомнил о своей природной афористичности, прямо из строя переспросив: «Или или — или — и и?» В смысле: или в один из нескольких гарнизонов, или сразу во все?) Бориса направили в подмосковное Остафьево, в лётную часть с чугунными якорями перед входом в штаб. Там-то Глинский и узнал (хотя, в общем-то, догадывался), что предстоят ему несколько рейсов в Сирию. Перевозить предстояло, разумеется, оружие. Если всё пройдет штатно, командировка должна была занять недели две, максимум три. Рейсы были с «подскоком», то есть с промежуточной посадкой на обратном пути в Югославии.

Глинский еле успел позвонить домой и предупредить мать, что их на пару недель вывозят в загородный лагерь «на полевую практику по тактике». Надежда Михайловна ни о чем спрашивать не стала — она была женой генерала и про такие «практики» слышала не первый раз…

Начвещ эскадрильи выдал Борису положенное лётное обмундирование, а потом протянул ключ от шкафчика, где прикомандированные могли оставить свои личные вещи:

— Держи! Этот у нас — для переводяг.

Глинский открыл ячейку и не сразу понял, чьими вещами она была занята. Потом присмотрелся, отодвинул в сторону одежду и прочитал надпись на пластмассовой синей ленте кейса: «курсант Калибабчук». Этот парень учился курсом раньше Бориса и погиб несколько недель назад в Бермудском треугольнике. Собственно, погиб весь экипаж самолёта-разведчика, «работавшего» вдоль восточного побережья США, в основном вокруг Флориды. Фактически их сбили американцы. Фактически — потому что их «фантомы» ракет не выпускали и из пушек огонь не открывали. Они просто прошли слишком близко над нашим самолётом и буквально сбросили его в «плоский штопор». Курсанта тогда похоронили со всем экипажем по месту его постоянного базирования — в Североморске на Кольском полуострове…

Глинский позвал начвеща, и тот молча забрал нехитрый скарб, оставшийся от курсанта Калибабчука. А Борис в соответствующем настроении положил в шкафчик свои шмотки. Впрочем, несмотря на такое невесёлое начало, командировка прошла вполне штатно и без особых приключений. Разве что однажды случилось вот такое: самолёт-разведчик ВМС Израиля минут десять внимал безуспешным попыткам Бориса установить связь с аэропортом Афин, в зону контроля которого должен был войти советский Ан-12. Так вот «еврей» издевательски предложил свои услуги, причём на чистом русском языке: «Коллега-Аэрофлот! Скажи по-русски, что там „товарищ майор“ просит передать на „Афина-контроль“?» Борис на той же «еврейской» частоте повторил по-английски заученный текст от имени того же Аэрофлота: «Request clearance to enter your zone». Израильский разведчик деловито ответил уже через десять секунд: «Всё о’кей! „Афина-контроль“ прислал „квитанцию“. Сядешь в Дамаске — передай „Хафезу Асадовичу“: „Над арабской мирной хатой гордо реет жид пархатый…“»

Пять раз их гоняли до Дамаска и обратно с «обратным подскоком» в Дубровник. В Сирии их дальше аэродрома не выпускали, да и времени на экскурсии особо не было. Разгрузились, заправились, поели югославского лечо, водички попили, покурили, поболтали с «местными» — и на взлётку. Без розыгрыша дело, конечно, не обошлось. Как только первый раз сели, командир приказал переводяге-новичку выкопать артезианскую скважину — мол, воды на дорогу никто не даст. Даже лопату выдал. Но Борис сразу догадался, что это такой прикол…

А под «местными» понимались тоже советские, но те, которые в Сирии находились в длительной командировке. Они-то, собственно говоря, и принимали оружие «для последующей передачи арабской стороне». И всю предполётную подготовку на аэродроме проводили. А с сирийцами Борис практически и поговорить не смог. Так, поболтал немного с офицером из батальона аэродромной охраны — и всё. Главное — то, что араб и Борис друг друга поняли. А это ведь точка профессионального отсчёта. На всю жизнь. Больше повезло с «экскурсией» в Югославию, когда в крайнем (лётчики не любят слова «последний») рейсе они из-за нелётной погоды застряли на двое суток вперёд в Дубровнике.

Экипаж позволил себе расслабиться. Студента (такую эксклюзивно-переводческую кличку экипаж, недолго думая, прилепил Борису в память о «вечном студенте Шурике из „Операции Ы“») командировали в гражданский аэровокзал, чтоб он там «разведал насчёт сам знаешь…». Глинский сразу нашёл, что нужно. Да и директор, или хозяин, ресторана, сначала строжившийся, вполне прилично говорил по-русски.

Этот директор обслуживал русских лётчиков лично, выпроводив без особых церемоний последних клиентов и распустив персонал по домам. Он, как выяснилось, был партизаном армии Тито, служил чуть ли не в единственном полку югославов, освобождавшем Белград вместе с советскими частями генерала Жданова. Директор в тот вечер захотел вернуться в боевую молодость — послушать нечастые в его краях русскую речь и песни, которые сам же и подсказывал. Старый партизан терпеливо ждал за стойкой бара, когда гости закончат трапезу, смахивал наворачивающиеся слёзы и что-то еле слышно шептал сам себе. Поднося экипажу ещё одну тарелку с «мешане месо»[14] и огромными — с волейбольный мяч — помидорами-«парадизами», он деликатно осведомлялся: «Да ли свэ у рэду?» — «Всё ли в порядке?» Конечно, после такого приема уйти просто так было нельзя, и штурман снял с себя в подарок деду почти новый офицерский ремень. Директор ресторана растрогался, отлучился куда-то ненадолго и вынес «за добре пут» большую бутылку домашней ракии.

В родной ВИИЯ Борис вернулся, что называется, гоголем. Скудных командировочных чеков ему едва хватило на немудрёные подарки отцу и матери и, разумеется, на заветный кейс из «Берёзки». «Президент». Такие кейсы считались знаковым атрибутом курсантов, уже кое-где побывавших и кое-что понюхавших. Руководство ВИИЯ, скрепя сердце, разрешало курсантам ходить с ними на занятия. (Хотя периодически развёртывало военно-патриотические кампании по переходу на офицерские планшеты. Эти кампании всякий раз прерывались вопросом: как в полевую сумку запихнуть тысячестраничный, например, англо-русский «миллеровский» словарь?) Конечно, Глинскому очень хотелось рассказать однокурсникам что-нибудь этакое, и он едва удержался, чтобы историю с израильской подмогой не переделать в легенду о «психической атаке» «фантома»… Но всё же удержался. Однокурсники, пока не бывавшие в загранкомандировках, на него и так смотрели с завистью. Особенно Виталик Соболенко, который долго придирчиво рассматривал кейс Бориса, а потом с философской паузой сказал:

— Вещь. Хотя на твоём месте мог бы быть и я.

— Не напьёшься — будешь, — засмеялся в ответ Глинский.[15]

Борису казалось, что всё хорошее только начинается, что впереди ещё очень много интересных командировок в разные страны. Но жизнь очень скоро внесла в его мечты свои коррективы. Буквально через три дня после его возвращения произошли события, ставшие для Бориса самыми памятными чуть ли не за все пять лет учебы. История вышла самая что ни на есть скверная, по-другому и не скажешь. Всё началось с того, что Новосёлова «дёрнули» к начальнику факультета и сообщили о возможной полугодичной командировке в «страну с жарким климатом». Неофициально намекнули, что речь идёт о Южном Йемене. Младший сержант Новосёлов вернулся в языковую группу сияющим, как начищенный пятак, и, естественно, не удержался, поделился радостью. И в тот же день на занятиях по тактике у младшего сержанта пропала карта, которую нужно было разрисовать за противника и «наших». Ничего «стратегического» на карте не значилось, однако в правом углу стоял грозный гриф: «Секретно». Так курсантов приучали к штабной культуре, аккуратности и соблюдению военной тайны.

Так вот, когда занятие закончилось, стал Новосёлов сдавать секретчику свои карты, а одного листа — ещё пустого, не разрисованного, — нет. Вся группа обшарила по сантиметру аудиторию — лист как сквозь пол провалился. Новосёлов скривился, как от зубной боли. Все понимали: не найдётся карта — всё, о командировке можно забыть. И кстати, хорошо, если только о командировке.

— Прав Мякишев, хреновый из меня командир. Давно надо было… Постойте, а где Соболенко? Куда он…

— А он самым первым свои карты сдал. Ещё торопился куда-то очень, — сказал Борух, что-то прикидывая. — Не переживай, Илья, найдём, не улетела же она… Окна-то не открывали…

— Погоди, — перебил Боруха Новосёлов. — А куда он так торопился?

— Да у его Людки-Латифундии сегодня день рождения, — вспомнил Глинский, — наверное, к ней и рванул.

Люда работала библиотекаршей в специальном фонде. Неизвестно, кто и за что прилепил ей кличку Латифундия, но задница у неё была действительно ядрёная — большая, но не вислая, а смачная такая, высокая и аппетитная, да она, бедная, ещё и на умопомрачительных шпильках ходила. Последнее время Соболенко пытался ухаживать за Людкой, но она, избалованная многолетним курсантским вниманием, ещё не решила: пора ли ей всерьёз принимать ухаживания или ещё повыбирать?

Борис поймал прямой взгляд Новосёлова и аж задохнулся:

— Ты что, думаешь, это он?..

— Ничего я не думаю, — перебил его Илья, с досады резко махнув рукой. — Но в «монопольку» он с нами играл. Если украл этот пидор… Короче, он постарается её сразу скинуть… Слишком опасный вещдок!

Все сразу засуетились. Кто-то бросился проверять урны и туалеты, кто-то — территорию по дороге от класса до библиотеки. Даже в «Хилтоне» на всякий случай засаду выставили. Соболенко как в воду канул. Глинский же сразу рванул в спецфонд. В принципе, Людка на него всегда многозначительно поглядывала, но Борис делал вид, что не замечает этих взглядов — ведь она нравилась Виталику… Запыхавшись, Глинский чёртом влетел в спецфонд и сразу бросился к Людке, которая даже ойкнула от неожиданности. Впрочем, узнав Бориса, она тут же заулыбалась:

— Приве-ет, а ты чего такой… как на пожар?

Глинский постарался придать своему лицу самое непосредственное выражение и затараторил:

— Людочка, солнышко, с днем рождения тебя, красавица. Здоровья тебе, счастья, любви! И мужа хорошего, чтоб всю жизнь тебя на руках носил, как Руслан свою Людмилу из поэмы товарища Пушкина.

Латифундия зарделась и кокетливо повела бровями:

— Ну, положим, у Пушкина ещё неизвестно, кто ту Людмилу больше на руках носил — то ли Руслан, то ли карлик этот бородатый… Так… ты сюда торопился, чтобы меня поздравить?

Борис кивнул, внутренне прося прощения за свою ложь:

— Да я еле конца занятий дождался, так хотел тебя в щёчку поцеловать… Можно?

— Можно, — она без колебаний подставила розовую щёку. Глинский нежно чмокнул девушку и непринужденно так спросил:

— Виталька-то тебя поздравил?

— Кто? А, Виталик… Да, конечно. Ещё утром. Вон — тюльпанчики на столе…

Латифундия оглянулась и наклонилась поближе к Борису:

— Слушай, я тут в полшестого с девчонками полянку накрою… Ты приходи. И гитару возьми обязательно. Тот романс из «Дней Турбиных» споёшь… Придёшь?

— Обязательно! Слушай, Люд, а ты не знаешь, где Виталька? Он мне трёху задолжал — очень бы кстати пришлась, если насчёт полянки.

— Ой, да не надо, у меня и так всё приготовлено, — замахала руками Люда. — Ты, главное, сам приходи. А Виталька — он только что забегал. Справочник какой-то брал — старый… Что-то там выписал и убежал.

У Глинского, почуявшего след, часто-часто застучало сердце:

— А что за справочник-то?

Латифундия пожала плечами:

— Да… «джейнс» каких-то лохматых годов… Пятидесятых, по-моему. Я ещё удивилась: зачем ему такое старьё? Их ведь и не берёт никто. А тебе-то чего?..

Борис улыбнулся, как мог беззаботно, будто только что уличил приятеля в милой безобидной хитрости:

— Ах, Виталик, Виталик… Хитрец ты наш… Да это он Чапарэлу, нашему преподу по ВБТ,[16] что-то сегодня втирал, видно, задружиться хочет. Что-то ему доказывал из истории артиллерии. Людочка, милочка, а можно я тоже тот справочник гляну? Мне с Чапарелом тоже не мешает потравить с умным видом. Зачёт ведь скоро…

— Без проблем. Клади военный билет, ага, пойдем, провожу.

Людка застучала своими высоченными — стальными на вид — шпильками…

Толстые «джейнсовские» справочники по иностранным армиям (которые в Союзе почему-то были секретными) занимали почти полный стеллаж. Они обновлялись каждый год, поэтому старыми почти никто не интересовался, за исключением редких чудаков, любителей военной истории. К ним Соболенко уж точно не относился. Дождавшись, когда Латифундия вернётся на своё место, Глинский начал по порядку пролистывать справочники, начав с самых старых. Из четвертого по счету, за 1957 год, выпала сложенная до размеров ладошки карта… Борис развернул её, потом снова сложил, убрал во внутренний карман и энергично направился к выходу. Люда, возвращая ему военный билет и заглянув в глаза, даже встревожилась:

— Ой, ты это, чего? На тебе аж лица нет.

— Да… похоже, проспорил я кое-что. Самонадеянность подвела… Побегу я, Люд, а то к поляне твоей не успею…

Глинский шёл по коридору и нервически кусал губы. У него в голове не укладывалось, как человек, бывавший у него дома, способен на такую подлость. Правильно, видать, Новосёлов говорил ещё на КМБ. Ну да… И ведь как всё рассчитал! И Новосёлову отомстит — у того командировка «гавкнется», и сам же ещё, глядишь, вместо Ильи поедет… Отправлять-то всё равно кого-то придётся… А Соболенко — следующий после Новосёлова по «партийному списку». Они одновременно стали: Военпред — полноценно партийным, Соболенко — кандидатом в члены партии, кстати первыми в языковой группе…

Новосёлова он нашёл в аудитории. Тот вместе со всей группой в очередной раз перебирал секретные портфели. Борис молча протянул ему карту. У Ильи с нервяка затряслись руки:

— Где нашёл?

— Где нашёл, там уж нет. В «джейнсовский» справочник пятьдесят седьмого года вложил. Чтоб на века. Если б не день рождения Латифундии, хрен бы догадался…

— Соболенко?

— А кто, дух святой? За руку его я, конечно, не поймал, но ведь не сама же карта в спецфонд улетела.

— И чего делать будем?

— Чего делать, чего делать… Думать надо. Нет, ну какая же сука… Ладно, опечатывай портфель, вечером обсудим, что и как…

Но обсудить «что и как» не получилось. Тут же на лестнице Борис встретил Виталика — он с озабоченной физиономией торопился на родной этаж. Увидев Глинского, зачастил:

— Старый, я тут слышал — у Военпреда карта пропала… Чем могу помочь? Кстати, про сабантуйчик у Людки в курсе? Пойдём? У тебя гитара — в «Хилтоне»?.. Ты чего, старый?!

У Глинского задёргалось лицо:

— Сабантуйчик, говоришь?..

Борис понял, что врезал Виталику в челюсть, только когда тот скатился чуть ли не до конца лестничного пролёта. Сам подняться Соболенко не смог — сильно ударился головой о ступеньки. К нему подбежали офицеры-спецпропагандисты и пытались было оттащить к себе на этаж. Но потом, поняв, что дело серьёзное и без огласки всё равно не обойдется, быстро доложили о драке и о пострадавшем дежурному по институту. Тот мигом поднялся на третий этаж, да ещё прихватил оказавшегося под рукой майора-начмеда с характерной кличкой Паша-понос. Когда к месту событий протолкался Новосёлов, дежурный по институту уже принял решение задержать Глинского «до последующего выяснения обстоятельств». Так что на полянку к Латифундии в тот день не попал ни Борис, ни Соболенко…

После краткого дознания Глинский, что называется, с лёту получил неизбежный в таких случаях «файв», иначе говоря «пять суток ареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте». Начкурса уже через день отправил его в исторические Алёшинские казармы. Ничего такого особо страшного на «губе» не оказалось. Правда, беззубый капитан, помощник коменданта, сначала попугал Бориса жуткой улыбочкой и обещанием показать камеру, где, «не переставая, блюют кровью, с тридцать седьмого года начиная», но потом выяснилось, что это у капитана просто прикол такой — для новичков. А зубы он не успел вставить взамен потерянных на футболе. Глинский деликатно предложил помощь мамы, Надежды Михайловны. Помощник коменданта так же деликатно согласился. И, надо сказать, сиделось Борису относительно легко — ну строевой подготовкой занимались по утрам, ну кормили не очень, ну камера — «специфическая»…

Но, во-первых, сходивший к Надежде Михайловне в клинику капитан регулярно поил Глинского кефиром, молоком, а раз даже угостил мороженым. А во-вторых, он после строевой забирал Бориса себе в кабинет — якобы наглядную агитацию подновлять. На самом деле «арестант» деловито переписывал капитану лекции по марксистско-ленинской подготовке заодно с конспектами первоисточников. Но и на то, чтобы подремать на топчанчике, время тоже оставалось.

Правда, вернувшись через пять суток в институт (надо сказать, что на более серьёзные сроки виияковцев от учебы старались не отлучать), Глинский попытался впарить однокурсникам, что сидел именно в той самой камере, что и Лаврентий Палыч Берия после его исторического и окутанного тайной ареста. Но Борису, разумеется, не поверили. Про эту камеру рассказывали буквально все вернувшиеся с «губы». Некоторые даже и призрак Берии видели, а китаисту по кличке Репс (позднее ставшему серьёзным профессором и всяческим академиком) этот призрак даже оценки в сессии предсказал — две четвёрки, две пятёрки. Правда, рассказал Репс об этом уже после сдачи сессии, но лишь потому, что такое условие сам же призрак и поставил. А как возразишь Лаврентию-то Палычу?..

Ещё через пару дней состоялось комсомольское собрание курса, посвящённое непосредственно Борису. Проходило оно занудливо и чинно. В президиуме сидел замполит факультета полковник Фаддей Тимофеевич Мякишев. Он и открыл собрание:

— Товарищи курсанты! Вольно, садись! Значит, предстоит нам рассмотреть личное дело комсомольца Глинского, учинившего в стенах института безобразную — у меня нет других слов — драку… Ну вы все в курсе… В результате кандидат в члены КПСС Соболенко получил травму. По медицинской справке — ушиб затылка. Значит, довожу, товарищи комсомольцы, до вашего сведения: командование факультета предлагает исключить курсанта Глинского из рядов ВЛКСМ и возбудить перед начальником института ходатайство об его отчислении. А что делать?.. Прошу высказываться. Секретарь, ведите собрание!

Курсанты от неожиданности предложения взволнованно загудели. Все уже, конечно, знали подробности произошедшего и полагали, что если уж кого и наказывать, то «пострадавшего» Соболенко. Борис после того, как прозвучало слово «отчисление», ощутил, как по спине пробежал холодок. Сидевший в президиуме «коммунист Новосёлов» ободряюще подмигнул: мол, не боись, всё идет по плану. Илья ещё до собрания предупреждал, что начальство хочет устроить спектакль — потребовать строжайших мер в расчете на «комсомолию», которая по молодости примет более мягкое решение. А не считаться с решением комсомольского собрания в данном конкретном случае уже нельзя — демократический централизм, знаете ли…

Начальство было в курсе причин драки, конечно, неофициально, но всё же это влияло на многое. Вообще говоря, на всё. Выступавшие однокурсники, со многими из которых провёл соответствующую работу Новосёлов, вели себя грамотно. Они не бросились оголтело защищать Бориса, но говорили о произошедшем как о стечении драматических обстоятельств. О том, что Борис вступился за честь Женщины — «комсомолец Глинский имел основание считать, что её оскорбил кандидат в члены КПСС Соболенко, да ещё прямо в день её рождения», что, дескать, и обострило ситуацию. Договорились до того, что Борис «лишь отрезвляюще толкнул однокурсника, не рассчитав своих физических кондиций. А тот не удержался на скользкой, только что вымытой лестнице». «Форс-мажор, — витийствовал не по годам рассудительный Борух, — и никакой общественно осязаемой составляющей в данном инциденте нет, и не надо частный эпизод возводить в ранг политической преднамеренности». Мякишев такие словесные пируэты слышал нечасто, поэтому почти проснулся.

Много чего наговорили, напридумывали. Единственное, что так и не было произнесено вслух, — это правда о причинах «безобразной драки». Соболенко ничего не пытался пояснить или опровергнуть, так и просидел всё собрание молча, уставившись в стол. Наконец слово взял секретарь комсомольской организации факультета. Он произнес длинную речь в пользу «сытых волков и целых овец». Дескать, с одной стороны — «налицо, как совершенно справедливо заметил коммунист Мякишев, вопиющий факт неуставных отношений», а с другой — «сила коллектива состоит в вынесении не столько строгого, сколько всесторонне взвешенного и поучительного решения». Своими руладами про одну и другую стороны комсорг вновь усыпил полковника Мякишева, пару раз прикрывшего зевок ладошкой. Остальным эта ритуальная игра и подавно надоела.

Когда перешли к голосованию, за исключение Глинского не проголосовал никто. За строгий выговор — четверо — все партийные, кроме Ильи. Просто за выговор — пятьдесят семь комсомольцев. Борис выдохнул, поняв, что, похоже, на сей раз пронесло. Он и впрямь отделался «малой кровью». Любопытно, что отсиженные пять суток ареста ему даже не записали в карточку поощрений и взысканий. Как выразился однажды тот же Мякишев: «Надо уметь беречь оступившихся».

Вот в ВИИЯ таких и берегли, как могли, но не всех, а только «человеков». «Говна кусков» не жалели. Так что, по большому счёту, в человеческих качествах «индивидуалиста» Глинского никто не усомнился. Однако факультетское начальство, рассмотрев историю с дракой «со всех сторон и под микроскопом», всё же решило, что всю эту дерьмовую интригу можно было разрулить мудрее и взрослее, а не так, как Глинский — рубанул, понимаешь, сплеча… За дело, конечно, но… Горяч парень слишком, вспыльчив. Или слишком на папу надеется? С тех пор и пошла вот эта формулировка «вспыльчив» в характеристики-аттестации Глинского. А попав, так уже оттуда не вылезала всю его последующую офицерскую жизнь. Кадровики на каждом новом месте его службы не решались сами убрать эту характеризующую деталь. И последующим командирам не советовали: дескать, кто-то раньше неслучайно же это написал? А ну как он и вправду что выкинет? Спросят, почему проглядели? А так… никто ничего не проглядел, ясно же написано — «вспыльчив». Какие вопросы?

А что касается Соболенко, то с ним уже разбиралась парторганизация факультета за закрытыми дверями. И он-то как раз получил взыскание в учётную карточку. С формулировкой «за неуважительное отношение к коллективу». Единогласно. Без раскрытия, в чём именно и в чей конкретно адрес это неуважительное отношение выразилось. А потом как-то очень быстро подвернулся случай отправить курсанта Соболенко в командировку в учебный центр Янгаджа. И отправили Виталика (точнее сослали) так, чтобы заканчивал он учёбу уже со следующим курсом…

А дальше-то что? В конечном счёте институт Виталик закончил и куда-то распределился. Но вот что интересно: однокурсники по ВИИЯ всегда в общих чертах знают, как сложилась судьба того или другого. Особенно если он «простой да грешный». Встречаясь, они обязательно обмениваются новостями и сплетнями:

— Помнишь Вивальди? Он, как уволился, сначала в «оперетте» «скрипел». Потом в Вену укатил. Не знаю, сам по себе или «как»…

— А о Борухе кто слышал?

— Да у него всё наперекосяк пошло. Развёлся, уволился… Пил крепко. Теперь на даче сидит, чуть ли не с котом своим в шахматы играет. А ведь какой умище!..

Ну а если однокурсник попадал в «безгрешную контору» (или почти «безгрешную» — типа МИДа) и, соответственно, надолго «пропадал с локатора», кто-нибудь из однокурсников, улыбнувшись, пояснял остальным:

— Да нормально всё у Мишки. Полковника недавно получил. Его Марина моей Наташке на Новый год звонила…

И никто о подробностях не спрашивает, в том числе памятуя историю о парижском рандеву Миньяра.

Так вот, о Соболенко никогда никто ничего не слышал. Скорее всего, он быстро уволился из армии и предпочёл забыть о своем виияковском прошлом. Старый ВИИЯ формировал свои представления о рукопожатности. Часто на всю оставшуюся жизнь…

6

Хоть и не записали Глинскому взыскание в карточку, но с мыслями о «загранке» ему пришлось проститься, по крайней мере, на какое-то время.

— Выдержишь «карантин» — там посмотрим, — туманно пояснил начальник курса, — в спецкомандировках важно не только язык знать, но и, как написано в уставе, «стойко переносить тяготы и лишения воинской службы». А ты у нас вспыльчивый…

Конечно, Борису было обидно. Тем более что по языковым предметам преподаватели его не просто хвалили, но даже ставили в пример остальным и говорили, что у него явный «лингвистический талант». Глинский, кстати, и сам не заметил, как этот талант прорезался. Просто к концу третьего курса количество перешло в качество, и занятия, что по арабскому, что по английскому, перестали быть работой. Превратились в естественное наполнение жизни. А что ещё, если не языки?

Ради самоутверждения и чтобы заглушить обиду, Борис стал неистово истязать себя физическими нагрузками — бегал и полуподпольно качался в спортзале соседствующего с институтом ликеро-водочного завода «Кристалл». А ещё он не бросил своего увлечения гитарой и даже организовал (на четвертом уже курсе) вокально-инструментальный ансамбль из курсантов-старшекурсников. Ансамбль этот был, конечно же, замечен начальством, но вот отношение к нему (по крайней мере, со стороны политотдела) было непростым и неоднозначным. С одной стороны, звучали оценки — «не советская там какая-то музыка», с другой — «иностранные песни — это дополнительная подготовка, и лексическая, и страноведческая». Да и ежегодно наведывавшиеся в институт «купцы» из «безгрешных» контор не раз высказывались за «более системное и разноплановое приобщение выпускников к современным формам культуры».

А что было в традиционной виияковской «культуре»? Из курса в курс неизменное — на вечерних прогулках: «Из-за острова на стрежень». Про то, что у «брачующегося» Стеньки Разина «всё на мази»: «From the Island down the River, / Celebrating Wedding Day / Стенька Разина’s ships appear / Стенька Разин is ОК…»

В итоге разгонять ансамбль не стали. Помогло этому одно любопытное обстоятельство, оказавшее весьма существенное воздействие на личную (в конечном счёте, не только личную) жизнь курсанта Глинского. Дело в том, что как раз почти одновременно с ансамблем в виияковской самодеятельности родился грандиозный проект — музыкальный спектакль, посвященный недавним трагическим событиям чилийского переворота в сентябре 1973 года. А надо сказать, что традиции виияковской самодеятельности были весьма глубокими, да и её возможности — тоже. Некоторые спектакли становились известными далеко за институтскими стенами. И вот постановщик спектакля, курсант выпускного курса, предложил встроить выступление ансамбля в конструкцию спектакля — достаточно условную, почти «капустную». Так сказать, для развития «высокоидейного, остроактуального, одновременно молодежного по подаче художественного материала». По крайней мере именно так было заявлено даже не начальнику политотдела института, а чиновнику из отдела культуры ЦК, получившему задачу лично разобраться, что там курсанты напридумывали.

А напридумывали они, что называется, «богато». Про рок-оперы, позднее собиравшие целые стадионы, тогда ещё особо не слыхали, но идеи уже витали в воздухе. А какая же рок-опера без женских партий? И где взять исполнительниц для них в военном-то институте? Курсисток-то ещё не набрали… Нет, конечно, какие-то девушки в ВИИЯ были, те же библиотекарши-«латифундии», но они пели на очень, как говорится, «застольном» уровне. Кто-то через свои связи предложил привлечь к этому делу двух молодых актрис из цыганского театра «Ромэн». Тем более что они и внешне вполне себе на чилиек смахивали. По крайней мере больше, чем большинство курсантов — на жгучих чилийцев.

Когда эти «чилийки» пришли на первую репетицию, у Бориса от удивления и неожиданности даже непроизвольно рот открылся… И с этого мгновения, можно сказать, и завертелась его очень нескучная личная жизнь… Да и то сказать — пора бы уж. Четвертый курс — тут и выпуск не за горами. Однокурсники один за другим подыскивали себе «вторых половинок». Часто это были девушки из своей среды, такие, чтоб перед распределением можно было заручиться еще и дополнительной поддержкой через дальновидный брак. Иногда женились на тех же библиотекаршах-лаборантках. Поскольку в ВИИЯ их брали, разумеется, не с улицы. Кстати, кандидатуры невест согласовывали лично с замполитом факультета, если, конечно, ему никто сверху не звонил: мол, в таком-то конкретном случае — полный порядок, а подробности знать ни к чему. Даже вам, товарищ полковник. Иногда в ходе таких замполитовских смотрин порой выяснялись любопытные обстоятельства, вводившие в ступор не только институтское начальство, но и ГУК,[17] да ещё с Лубянкой в придачу.

Так, например, случилось с Витей Луговым, когда он, кандидат на красный диплом, привёл на «собеседование» свою невесту. Казалось, девушка подходила по всем статьям: и умница, и хорошо держится, и комсомолка-активистка, и ленинская стипендиатка, да к тому же дочь Героя Советского Союза — летчика-испытателя… Но! При подробном рассмотрении вдруг выяснилось, что будущий тесть Лугового — мало того что бывший харбинец и выпускник токийского университета сорокового года, он ещё чуть ли не племянник белогвардейского атамана Семёнова, того самого, «злейшего врага советской власти».

Стали разбираться, как же он Героем стал, — выяснилась интереснейшая, хоть и незатейливая история. Дело было так: к «историческому» XXII съезду партии кровь из носу нужно было «поставить на крыло» новый истребитель, то есть получить подпись госкомиссии на акте приёмки. А госкомиссия подписывать отказывалась, поскольку, несмотря на всю «важность момента», ни один испытательный полёт не обходился без «предпосылок к лётному происшествию». Тут зампредсовмина по «оборонке» Дмитрий Федорович Устинов и позвонил директору авиазавода, которого хорошо знал ещё с войны:

— Моисеич! Тебя сколько раз на Героя Соцтруда посылали?

— Да вроде четыре…

— Ну вот, «подымешь» истребитель — на сей раз точно получишь. Никита Сергеич сам предложил… А звоню я тебе, чтобы ты прямо щас мне доложил, что тебе для этого нужно?

Подумал-подумал директор и ответил:

— Дмитрий Федорович, раз такое дело — дайте мне на завод ещё одну «звёздочку» — для испытателя.

— Добро. Давай сразу его фамилию в проект указа — там, перед съездом, не до тебя будет… Я как раз списки на награждение подбиваю… Ну уж и ты, как говорится, хоть сам разбейся…

Разбиваться директору не пришлось. Последней его надеждой и уж точно непоследним испытателем служил на заводе почти пятидесятилетний беспартийный старший лейтенант Митропольский. А репутация у него была «лучшего, но опального стрелка». Лётчик от Бога, но по разным причинам с не складывавшейся карьерой.

И ведь «поднял» старлей истребитель. Ну и, когда госкомиссия всё подписала, когда все всё отпраздновали и обмыли, стали на испытателя наградные документы оформлять. А раз на Героя, то «с глубоким бурением». И вот только тогда и разобрались, кто он и откуда. А когда разобрались, не только директора завода, первого секретаря обкома и «авиастроительного» министра, но и самого председателя КГБ Семичастного чуть кондрашка не хватила. А деваться уже некуда — «первый»-то уже всё завизировал. Не объяснять же ему, что из «недоразоблаченного врага социалистического Отечества» вырастили вполне себе Героя Советского Союза. Так и получил «семёновец» высшую награду своей, строго говоря, не родины…

Откровенничая, Витя даже рассказал Борису, как там было дальше: уже на вручении Звезды в Кремле герой-«семёновец», пользуясь неглубокими, скажем так, познаниями Хрущева в поэзии, осмелев, продекламировал четверостишие своего родственника-харбинца, широко известного среди русских эмигрантов поэта Арсения Несмелова. Дело в том, что поэт Несмелов, он же колчаковский поручик Митропольский, умер в сорок пятом году в тюрьме НКВД. В нашей стране он получил известность благодаря одной из самых заводных песен Валерия Леонтьева: «Каждый хочет любить, / И солдат, и матрос, / Каждый хочет иметь / И невесту, и друга…»

А Семичастный-то, чтобы не пострадать за «вопиющий недогляд», материалы расследования не то чтобы спрятал, но… как-то о них забыли поначалу… А вскоре Героя-испытателя с почётом, но очень настойчиво проводили на пенсию. А потом, после бегства на Запад Светланы Аллилуевой, ушёл и сам Семичастный…

Так вот, факультетское начальство «по-товарищески» советовало Луговому «ещё раз всё обдумать и хорошенько взвесить». Но Витя оказался «мужиком» — решил жениться и женился. Не замандражировал. Несмотря на то что рассчитывавшие на него «безгрешные фирмы» после этого к нему слегка охладели…

Однако вернёмся к Борису и встреченным им на репетиции «чилийкам» из театра «Ромэн». При виде этих модно одетых молодых женщин рот у Глинского раскрылся не из-за их неземной красоты (хотя обе были, прямо скажем, очень даже очень), а из-за того, что в одной из них он узнал Виолу. Да-да, ту самую Виолу, которую он когда-то не смог подвезти. Борис узнал её мгновенно, с первого взгляда, хотя с той встречи прошло почти два года, да и длилась-то она всего несколько минут… А вот!

Виола, надо сказать, Бориса поначалу не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Более того, на первой репетиции, разбираясь с курсантом-постановщиком, кто где стоит на сцене и кто когда на неё выходит, она называла Глинского, между прочим лидера ансамбля, не иначе как «тот высокий мальчик с гитарой». Да ещё со смешком эдаким, подчеркивающим дистанцию между ними. А что ещё может так распалить мужчину, как не подчеркивание женщиной дистанции между ними. Тем более что Глинский почти физически ощутил, как практически все курсанты — участники спектакля «сделали стойку» на артисток. А им явно нравилось находиться в центре мужского внимания. Они явно были привычны к такому вниманию…

На первой репетиции Борис только бросал на Виолу пламенные взгляды, подойти не то чтобы не решился, а просто как-то не сложилось: она ни на минуту не оставалась одна, и все были действительно очень заняты. К тому же он, растерявшись от неожиданной встречи, всё никак не мог придумать предлог, под которым можно было бы подойти и напомнить… Или, может быть, лучше не стоит напоминать? Тогда ведь всё как-то не очень удачно получилось. Так, может, раз она сама не узнаёт, вроде как «с чистого листа» всё начать? Весь в этих метаниях, Глинский не заметил, как репетиция закончилась, и курсанты толпой пошли провожать девушек до КПП. Прощаясь со всеми, Виола заметила:

— Как у вас тут интересно! — и как бы невзначай, вскользь бросила взгляд на Бориса. Тот вспыхнул, потом подался было вперёд, но артистки уже вышли на улицу, где за рулем «Волги» их поджидал длинноволосый огромный бородач — как показалось Глинскому, один из тех, от кого «сбегала» два года назад Виола.

Следующей репетиции, назначенной аж через неделю, Глинский еле дождался. А дождавшись, вызвался, несмотря на смешки товарищей, отнести на КПП заявки на пропуска для артисток. Там он их и встретил, добровольно возложив на себя обязанности проводника, чтобы девушки не заблудились по дороге к клубу. Хотя заблудиться там не получилось бы у слепоглухонемого олигофрена. Артистки кивнули ему, как доброму знакомому, и Глинский решил представиться, воспользовавшись ситуацией:

— Борис, — сказал он и зачем-то добавил: — Восток, четвертый курс… вторая арабская языковая группа.

Девушки заулыбались:

— Виола. Цыганская… языковая группа.

Вторая артистка взмахнула томно ресницами и не менее кокетливо произнесла:

— Кира. Тоже выпускница «гнесинки». Совсем в недавнем, если вы оценили, прошлом.

Они обе снова прыснули, окончательно смутив Глинского, и тот замолчал до самого клуба. Лишь заходя уже внутрь и придержав для артисток дверь, он вдруг неожиданно для самого себя спросил тихо:

— Виола… А вы… Вы меня помните? Я однажды чуть было не подвёз вас — здесь, недалеко от института… Я ещё тогда в «самоходке», как вы выразились, был.

Виола посмотрела на него без удивления, с прищуром и ответила так же тихо, чтобы подруга не услышала:

— Я-то тебя сразу вспомнила… А вот ты… Я уж думала, что подойти так и не решишься.

Борис осторожно взял её под локоть:

— А я… Я потом на это место долго приезжал… Почти каждый вечер…

Виола мягко высвободилась:

— А зачем?

— Как зачем? Чтобы вас встретить…

— И зачем?

— Ну просто… потому…

Виола вздохнула вроде как с сожалением и покачала головой:

— Вот как раз не просто… Милый мой, ты — хороший мальчик, красивый, у тебя глаза добрые… Но… не надо ничего. Ладно?

Боря даже остановился:

— Но… но почему?!

Виола снова вздохнула:

— По многим причинам. Хотя бы потому, что я тебя старше. Тебе сколько? Двадцать два? А мне двадцать семь. Почти.

Борис вспыхнул — снова она подчеркнула дистанцию. Да ещё мальчиком назвала… Он насупился и неожиданно сказал хмуро:

— Ну и что, что двадцать семь… Вполне ещё комсомольский возраст. Из комсомола только в двадцать восемь по возрасту выбывают…

Виола, явно не ожидавшая такой аналогии, хлопнула глазами и вдруг звонко расхохоталась:

— Двадцать восемь? То есть у меня ещё небольшой запас времени есть? Ой, не могу… Умеете вы, товарищ курсант, стареющую даму успокоить…

На её смех обернулась Кира, быстро глянула на лица Виолы и Бориса, что-то такое поняла и спросила едко:

— Так мы репетировать идём или куда? В хохотушки играть? Что называется — пусти лису в курятник. Боря, милый, ты её не знаешь — она у нас заслуженная сердцеедка РСФСР.

— Что?! — Виола гневно сверкнула глазами и по-цыгански гортанно сказала Кире что-то обидное.

Кира тут же ответила, и вот так, под перепалку — наполовину шуточную, наполовину серьёзную, — они и вошли в актовый зал… С тех пор так и пошло — Борис жил от репетиции до репетиции, встречал и провожал Виолу, пытался преодолеть дистанцию и получить номер её телефона, а она всё переводила в шутки. Хотя бородач из «Волги», привозивший и отвозивший девушек, посматривал на Бориса уже вполне серьёзно. Нехорошо так посматривал. Да и Кира, поглядывая на них, только головой покачивала, мол, не к добру, ребята, вы эти игры затеяли, ох, не к добру…

Как ни странно, нараставшее эмоциональное напряжение не мешало работе над спектаклем, а наоборот, скорее помогало: и Борис, и особенно Виола играли и пели необыкновенно проникновенно, с подъемом и заражали своей энергией всех остальных… Глинский и оглянуться не успел, как дело уже к генеральной репетиции подошло. На неё, кстати, вновь заявился тот давешний товарищ из ЦК, решивший, так сказать, проверить всё «вживую».

Посмотрев прогон, чиновник в восторг не пришел. Нет, пели-то ребята неплохо, но вот «чилийки»… Виола и Кира на генеральную репетицию вместо привычных джинсов надели «а-бал-денные» короткие белые платья, под которыми и сверхдефицитные по тому времени колготки тоже воспринимались как вызов социалистической нравственности. А уж высокие каблуки? И всё это великолепие, по мнению уполномоченного партией товарища, как-то не очень подходило для драматических сцен о героически погибших Сальвадоре Альенде и Викторе Хара. И вообще… Откровенной чувственности и гендерного взаимопритяжения в спектакле было решительно больше, чем политического пафоса и классовой непримиримости…

Курсант-постановщик откровенно растерялся и не знал, что и возразить. Все разволновались — столько времени потратили, столько сил… Неужели напрасно? Положение спас Борис. Он с непонятно откуда взявшимся красноречием выступил перед гостем из ЦК, убеждал его, что «образы прекрасных чилиек символизируют светлое будущее чилийского народа, борющегося против империалистического засилья». А подкрепил своё пламенное выступление ещё и напечатанной в журнале «Огонёк» репродукцией картины Ильи Глазунова, как раз и посвящённой Чили. А на этой картине, как ни странно, была изображена девушка, удивительно похожая на Виолу. И даже почти в таком же коротком белом платье. Глазунов оказался последним гвоздём в гроб идеологических сомнений. Дело в том, что уже тогда, несмотря на весь свой «фрондизм», он пользовался неформальным расположением чиновников от культуры. Так что спектакль со скрипом, но разрешили. Когда начальник политотдела института под ручку с цековским гостем чинно удалились из зала, вся актерско-курсантская братия закричала «ура!» и принялась качать Бориса. А он и не возражал. Отдался, так сказать, заслуженному триумфу. Скромный такой герой, спасший плоды совместных трудов. Курсант-постановщик потрясал «Огоньком», гладил себя по стриженой голове и заливался счастливым детским смехом:

— Нет, Боб, ну ты даёшь! А главное — Глазунов! Глазунова-то ты где откопал?!

Глинский загадочно молчал. Ну не объяснять же всем, что репродукцию он увидел буквально накануне чисто случайно — на столе у всё той же Людки-Латифундии в спецфонде… Ну и забрал с собой, потому что чилийка на Виолу похожа, а о прочем Борис в те дни и не думал. Виола быстро и по-хозяйски отобрала у постановщика журнал с Глазуновым, а когда Бориса поставили наконец-то на пол, поцеловала его в щёку. Под аплодисменты. Кира, впрочем, сделала то же самое. Причём её-то поцелуй был даже более долгим и пришёлся ближе к уголку рта Глинского — что также вызвало аплодисменты.

А через несколько дней состоялась премьера. Несмотря на все треволнения и мандраж артистов, она прошла с оглушительным успехом. Несколько песен-арий пришлось даже исполнить «на бис». Переполненный зал хлопал аж стоя, а начальник политотдела аплодировал громче всех и гордо посматривал на воодушевлённых зрителей, всем своим видом показывая, что и он внёс в спектакль посильную лепту. Постановщик даже пытался вытащить его на сцену, но полковник предпочёл скромно остаться в партере. Потом, за кулисами, естественно, отметили успех. Глинский не притронулся к «контрабандным» шампанскому и даже коньяку, а вот Виола выпила несколько рюмок. Кира, кстати, тоже — на брудершафт с постановщиком… А потом…

Потом Борис просто тупо похитил Виолу. Он заранее подогнал свой «жигулёнок» прямо к клубу под предлогом разгрузки-погрузки реквизита к спектаклю… Остальное было делом техники. Дежуривший за КПП в «Волге» бородач дремал и ничего не заметил.

Глинский мигом доехал (нет, долетел) до дома. Отец, как обычно, был в командировке, мама — на даче… Целоваться с Виолой они начали ещё в машине, на повороте к Фрунзенской набережной перед домом Бориса — и долго-долго не могли оторваться друг от друга. А когда они всё же вышли из автомобиля, Виола неожиданно засмеялась:

— Всё-таки подвёз… Ты всегда добиваешься своего?

Борис ничего не ответил, взял её за руку и повел в квартиру, задыхаясь от переполнявшей его страсти. В квартире они выпили уже вместе хорошего коньяку из отцовского бара, Борис зажёг фигурную рижскую свечу и поставил на магнитофоне главный хит года — «Souvenirs» Демиса Руссоса. Когда он начал её раздевать, она слегка посопротивлялась, потом прерывисто задышала и… В ней была та степень податливости, которая сразу позволила Борису почувствовать себя мужчиной. Словно не был он, по сути, зелёным, неопытным юнцом… Они не спали всю ночь, буквально изнурив друг друга бесконечными ласками… Под утро Виола, всё же сделав над собой усилие, оторвалась от него, отползла на край широкой родительской кровати и прошептала, задыхаясь:

— Всё… всё! Не могу больше… Ты так убьешь меня. До смерти за… любишь… Мальчик мой… Я думала, так только цыгане… могут.

Борис блаженно щурился, прислушиваясь к истомной лёгкости, наполнившей всё тело. Виола, не стесняясь наготы, встала и, покачиваясь, прошлась по квартире. У портрета четы Глинских, где Владлен Владимирович был изображен в парадной форме, она остановилась и долго, меняя мимику губ, рассматривала его.

— М-да… Артистка-цыганка и генеральский сын. Есть в этом что-то… мелодраматическое и… старорежимное.

— Почему? — не понял шутки Борис. Ему было не до шуток, он всё воспринимал слишком обострённо. Виола улыбнулась с лёгким, едва заметным оттенком горечи:

— Сладкий мой… А ты не знаешь, что до революции офицерское собрание не одобряло альянсов с артистками? Их приравнивали к гувернанткам и маркитанткам. И даже хоронили за кладбищенской оградой… Про «пятый пункт» я просто молчу — евреек и цыганок любить можно было только тайно.

Глинский вскочил с кровати и подошёл к ней, обнял, начал успокаивающе поглаживать:

— Перестань. Это всё при проклятом царизме было.

— При царизме?! А много ваших на еврейках женятся? А? Про цыганок я просто молчу! Ой! Что… что ты делаешь?

Успокаивающие поглаживания перестали быть такими уж однозначно успокаивающими.

— Ой! Подожди! А-а… Боря… Хоть до кровати… Боря… О-о-ох…

Беря её, он всё время испытывал помимо прочего ещё какую-то наркотически пьянящую радость победителя: он её добился! Добился, несмотря на «дистанцию», на её возраст, на их цыганские порядки… Из квартиры они не выходили почти сутки. Благо следующим днём было воскресенье, а потом… Потом они виделись почти каждый день, изыскивали любые возможности, чтобы отдаться друг другу. Однажды, не рассчитав убийственную силу своих поцелуев, Виола и Борис предались любви в самом что ни на есть её телесном выражении прямо в автомобиле, и не сказать чтобы совсем уж в безлюдном месте, а в первой тогда традиционной московской пробке — на развилке Ленинградки и Волоколамки…

Они просто очумели друг от друга. А может, предчувствовали, что долгим счастьем им не дано насладиться, и торопились насытиться друг другом… Хотя ведь, кому не известно, что подобный голод так не утолить. Впрок, как известно, не налюбишься… Сумасшествие продолжалось почти месяц, Глинский совсем «забил» на учебу, а потом…

…Потом часть труппы театра «Ромэн» вместе с Виолой должна была отправиться на гастроли в Иваново. Борис рванул к матери в клинику и попросил сделать ему справку о болезни. Надежда Михайловна всё мгновенно поняла, посмотрела внимательно на похудевшего сына и разохалась:

— О чём ты думаешь? У тебя же сессия на носу!

Но потом, вспомнив фронтовую медсестринскую молодость, справку всё же сделала. Глинский помчался на своем «жигулёнке» в Иваново, успел к концерту, купил у спекулянта билет на первый ряд. Виола его, конечно, заметила, заметил его и тот бородач из «Волги», оказавшись не только водителем, но и антрепренёром… Спев три цыганских романса, Виола вдруг прямо со сцены рассказала зрителям о «чилийском» спектакле в ВИИЯ (назвав его почему-то «школой разведчиков») и неожиданно объявила арию из него, попросив Бориса подыграть ей на гитаре. Спеть-то они вдвоем спели и даже вызвали шквал аплодисментов, но после спектакля грянул скандал, устроенный бородатым антрепренёром. Дело чуть до драки не дошло, и Виола уговорила Глинского уехать в Москву. Он считал часы до её возвращения, а когда она вернулась, Борис понял: всё плохо, и не просто плохо, а так, что хуже и быть не может. Он пытался её целовать и обнимать, но она не позволила, оказавшись непреклонной, удивительно сильной и на этот раз совершенно неподатливой.

— Что случилось? — севшим голосом спросил Борис. Виола грустно, как-то безнадежно улыбнулась:

— Случилось… то, что и должно было… Всё, Боря. У нас, у цыган, свои законы… Знаешь, ведь театр «Ромэн» для нас — больше чем просто театр. Вся наша элита вокруг него… крутится. И наш главный — он больше, чем просто руководитель театра… Ему уже всё доложили. Со мной был серьёзный разговор… Всё, Боренька. Не звони мне больше.

— Подожди! — взвился Глинский, хватая её за руку. — Что это за Средневековье! Мы же с тобой можем сами…

Она мягко высвободила руку:

— Нет. Не можем. Я, по крайней мере, не могу. И не хочу. Всё, Боренька, всё. Мне тоже очень больно. Не делай так, чтобы было ещё больней. Береги себя. Против всего мира не пойдешь — наши тебя не примут, а твои — меня…

— Подожди, подожди…

— Нет, Боря, всё. Всё, мой сладкий, всё… Прощай и строй свою жизнь.

Когда она ушла, Глинскому показалось, что у него остановилось сердце. Двое суток он не мог уснуть, почернел весь. Много раз пытался ей звонить, но она не отвечала на звонки. А потом «Ромэн» опять укатил на какие-то гастроли… Перед самой сессией у Бориса произошёл тяжёлый разговор с отцом — Надежда Михайловна после некоторых колебаний всё же рассказала ему о романтических похождениях сына. Генерал сначала не придал «любовной драме» большого значения, но неожиданно ему вдруг позвонил старый приятель из ГУКа, тоже генерал, предложил зайти на чашку чая и разговор. Этот гуковец, начав с пустяков, вдруг, как бы невзначай, упомянул о встрече с Николаем Сличенко[18] и его ещё более влиятельными друзьями… А потом плавно перешёл к делу: мол, пошли слухи, что твой Борис «не там» ищет своё будущее… А ведь парень-то перспективный и из хорошей семьи… Гуковец говорил тихо, но убедительно, с самой доброжелательной улыбкой:

— …Давно хотел тебе сказать. Ты бы, Владлен Владимирович, обратил внимание на сына… У парня выпуск не за горами, а он на ликёро-водочном заводе втайне от товарищей какой-то не нашей физкультурой занимается… Кстати, есть сигналы, что там и подозрительной литературой обмениваются… Ладно бы просто «Плейбой» — с «Плейбоем» ещё полбеды, но там ещё и махровая антисоветчина вроде «Собачьего сердца»!.. Как его?.. который Мастер-Маргарита… Самодеятельный ансамбль организовал, спектакль с западной музыкой… Туда, кстати, серьёзные люди двух артисток из «Ромэна» порекомендовали, но… Получился-то ресторанный балаган с голыми коленками. Кабаре — на серьёзную, сам понимаешь, тему… С артисткой этой главной опять же некрасиво получилось, в Иванове концерт скандалом кончился… Да ещё он там про какую-то «школу разведчиков» со сцены рассказывал, а это вообще… Если так пойдёт дальше, у Бориса будут серьёзные проблемы с распределением. Но кто, кроме вас, ему скажет… А вы, уважаемые папа с мамой, как будто ничего не понимаете, в счастливом неведении пребываете. Парня-то спасать надо.

Домой Глинский-старший пришёл злым как чёрт. И разговор с сыном вышел даже не жёстким, а жестоким. Надежда Михайловна, обычно острая на язык, сидела тихо как мышка, украдкой поглядывала то на мужа, то на сына. А Борис угрюмо слушал отца, постукивавшего в такт своим словам кулаком по кухонному столу:

— Значит, так: завязывай свои художества! Либо ты, как человек, закончишь институт и будешь Родине служить, либо прямо завтра иди петь и плясать. С цыганами-молдаванами… Хоть с таджиками-люля.[19] И пока за ум не возьмёшься — ключи от машины — на стол!

Борис болезненно сморщился — «жигулёнок» помогал ему переживать первую в его жизни личную драму. Он катался на нём по ночной Москве и вспоминал, вспоминал… Каждый угол Москвы напоминал о Виоле. Точнее, и не вспоминал — он забыть не мог… Салон «жигулёнка», казалось, ещё хранил ароматы её дерзких духов… Ключи он молча положил на стол. Генерал сгрёб их в руку и тяжело вздохнул:

— Я на твоем «коне» ездить не собираюсь. Сделай так, чтоб я тебе эти ключи поскорее отдал… Сдай сессию…

Сессию, надо сказать, Борис сдал вполне прилично, без троек. Наверное, мог бы и лучше, да как-то куража не хватило. Генерал сдержал слово и вернул сыну ключи, но вдоволь покататься после долгого перерыва Борису не пришлось: его законопатили в трехмесячную командировку в Мары — учебный центр для слушателей из арабских стран. Про Мары в переводческой среде ходила невесёлая поговорка: «Есть на свете три дыры — Фрунзе, Янгаджа, Мары». Глинский подозревал, что командировка эта свалилась на его голову не случайно, а так, чтоб яснее представлялась «сермяжная» альтернатива службе в Москве. И надо сказать, всю «сермягу» Борис прочувствовал сполна. Жуть тамошнего быта как-то притупила боль расставания с первой любовью. Да и время шло, а оно, как известно, лечит. По крайней мере так говорят. В Марах Глинский по-настоящему закурил с тоски, хотя раньше только баловался, и, вернувшись домой, впервые начал курить при родителях. Те, конечно, поворчали, но так, для проформы, поскольку сами были заядлыми курильщиками ещё с фронта.

…Вечерами Борис сидел дома и читал, отец тоже как-то надолго выпал из своих командировок, так что семья теперь всё время ужинала и завтракала вместе. На этих семейных посиделках Надежда Михайловна исподволь начала зондировать тему женитьбы сына. Всё чаще и чаще в этих разговорах стала всплывать «эта милая девчушка Оля» — дочка Лeвандовских, соседей по даче:

— Ты знаешь, Боря, Олечка так расцвела, так похорошела. Ты бы её не узнал…

Борис в ответ лишь угрюмо усмехался, но от последующего предложения навестить «по-соседски» Левандовских отказываться не стал. Просто не захотел спорить и расстраивать родителей… Да и душе было как-то всё равно… Посиделки у Левандовских откладывать не стали, и генеральские жены всё организовали в ближайшие же выходные. Надежда Михайловна и Алевтина Ефимовна, похоже, уже всё между собой решили. Смотрины-«праймериз» затянулись глубоко за полночь. Никакой такой особой «похорошелости» в Ольге Борис не обнаружил. Как была белобрысой, так и осталась. Ну телом чуть-чуть налилась — в бёдрах, в основном. Но всё равно — «без сисек»… К тому же явно «чумная» недотрога. Так и не дождавшаяся открытия женской группы в ВИИЯ, Оля поступила в иняз имени Мориса Тореза. А вот отец её, Пётр Сергеевич, получил уже третью звезду на генеральский погон, стал кандидатом в члены ЦК и членом коллегии… Генерал Левандовский, основательно выпив, одобрительно поглядывал на молодых и совсем по-свойски рассказывал генералу Глинскому:

— Приходил к нам как-то ваш Борис. Явно с прицелом. Дескать, сигареты у него кончились… Но ведь Олечка не курит!

Олечка лишь скромно опускала глазки. Она была очень послушной девочкой, и Борис с каким-то холодным равнодушием подумал, что из неё, может быть, действительно получится хорошая жена… Вскоре состоялась и помолвка, пафосно, но безвкусно обставленная обоими генеральскими домами. До помолвки Ольга обращалась к Борису исключительно на «вы», на помолвке она первый раз разрешила себя поцеловать. Скорее в висок, чем в щёку. И твёрдо сказала: до свадьбы ничего не будет, потому что нельзя… А Борису и не так чтобы уж очень хотелось её в постель уложить. Хотя молодой мужской организм всё же реагировал на здоровое и изысканно, надо сказать, ухоженное девичье тело…

Свадьбу — сто лет её не вспоминать! — сыграли в ресторане «Прага». Свидетелем Борис пригласил Илью Новосёлова. Со стороны Ольги была какая-то её однокурсница Татьяна, подписавшаяся той же фамилией, что и у одного из членов политбюро… Генерал Левандовский, видимо сохранивший обиду на ВИИЯ за то, что его дочке не довелось там учиться, произнёс тост. Пожелал Борису после окончания его «московского языкового училища», то есть «МЯУ» (даже хвост за собой изобразил!), поскорее поступить в «нормальный человеческий вуз». Под этим вузом Петр Сергеевич имел в виду Военную академию Советской армии, для простоты именуемую в его кругу «консерваторией».[20] Пришедшие на свадьбу многочисленные сослуживцы Левандовских и лишь несколько — от Глинских понимающе закивали…

Первая брачная ночь прошла в квартире Глинских, которые тактично оставили молодых одних. Не было ни свечи, ни музыки… Только кровать — та же самая, родительская, что в ту ночь с Виолой. И те же простыня, наволочки и пододеяльник… Секс получился каким-то выпрошенным и односторонним, что ли. Собственно, его и не было — кто сказал, что онанизм — когда руками? А Оленька тогда расплакалась и по-детски спросила: «Неужели без этого нельзя?» А потом, нахлобучив какую-то бабушкину ночнушку, говорила, что не хочет детей, что ей нужно доучиться и вообще больно…

Утром неожиданно рано зазвонил телефон: это была Виола. Она откуда-то узнала о свадьбе Глинского и решила «поздравить». Откуда женщины всё узнают? Она насвистела в трубку ту мелодию из «чилийского» спектакля, особо памятную по концерту в Иванове, а потом издевательски сказала:

— Поздравляю. Горевал ты по мне недолго. Кто бы сомневался…

«Подожди, Виола!» — чуть не закричал Борис, но она бросила трубку.

Борис попытался перезвонить ей по ещё не забытому номеру, но на том конце провода трубку не снимали. Борису показалось, что звонок был международным, значит, звонила Виола откуда-то издалека. Глинский покосился на жену — она спала, по-детски свернувшись калачиком на краю кровати. Или делала вид, что спит. Вздохнув, Борис пошёл на кухню, достал из шкафа пепельницу и закурил. На сердце у него была тоска. И не простая, а, что называется, лютая…

7

…Пятый курс пролетел стремительно. Тем более для Глинского, с его обозначившимся укладом жизни женатого человека. И вообще, быстро как-то всё закончилось. Вроде бы совсем недавно вступительные сдавали, глядь — а уже надо сдавать «госы». И как-то разом повзрослевшие пятикурсники ностальгически вздыхали, вспоминая свои «молодые» годы, и терзали друг друга бесконечными «а помнишь?». Тем более что вспоминать было действительно много чего. С одной стороны, всем хотелось побыстрее ощутить на плечах офицерские погоны, зримо, так сказать, подтвердить свою самостоятельность. С другой — жаль было расставаться с курсантскими, прикипевшими за пять лет. Ведь больше всего мы боимся сменить привычки…

В тогдашнем ВИИЯ переход ещё от курсантской жизни к офицерской был недолгим и, строго говоря, занимал меньше суток: от окончания последнего государственного экзамена до вручения утром следующего дня дипломов на плацу. Говорят, последний курсантский день запоминается ярче, чем первый офицерский. Тем более что этот первый всегда бывает каким-то вычурным, что ли. Группа Глинского последней на курсе сдавала заключительный «гос» по «дуборощинской» тактике. И самым последним из всех отвечать выпало как раз Борису. Так что он, можно сказать, дольше всех на курсе пробыл курсантом.

А вышло это не случайно. Из мальчишеского озорства и уже взрослой, почти офицерской солидарности одногруппники решили устроить Боре пятерку. Это был, наверное, единственный предмет, который Глинский знал очень и очень средне — недолюбливал он тактику, честно говоря. Считал её факультативным предметом в ВИИЯ. Ну а «дубы», то есть преподаватели кафедры оперативно-тактической подготовки, это отношение чувствовали и обычно долго колебались между тройкой и четверкой. Друзья решили исправить эту традицию и прибегли к маленьким хитростям. Во-первых, Глинского вопреки алфавиту поставили сдавать последним, а Новосёлова предпоследним — так и список составили. Илья-то себе уже практически гарантировал пятерку — его «дубы» явно жаловали: у них существовало негласное правило: командиру группы оценку на полбалла завышать. Для поднятия авторитета. К тому же Илья уже стал полноценным сержантом и из девятимесячной командировки вернулся с медалью «За боевые заслуги». «Дубы» от таких «финдиборций с кондиснарциями» просто млели.

Так вот именно оценкой Новосёлова на предстоящем «госе» вдруг озаботилась вся курсовая общественность — дескать, у Ильи в последние дни зуб мудрости болит, может помешать хорошему ответу. Даже целую делегацию к преподавателям снарядили, мол, войдите в положение, у парня красный диплом горит… А о последнем экзаменуемом, о Борисе, заметили походя эдак: вот о Глинском беспокоиться, мол, не стоит, этому ответить — чистая проформа, этот выучил всё на «ять», даже целую неделю к молодой жене не ходил, явная, пусть и вымученная нечеловеческими страданиями пятерка. А вот бедный Илья…

Это была чистой воды психологическая «разводка», нормальная «психокоррекция», на которую преподаватели тактики вполне повелись. Или сделали вид, что повелись, с удовольствием сыграв отведенные им обормотами-курсантами роли. В общем, после предсказуемого ослепительно-глубокого ответа Новосёлова, да ещё подтверждённого «свежим боевым опытом», двое экзаменаторов тактично удалились из аудитории, говоря остававшемуся полковнику Ионченко об очевидности блестящего ответа последнего курсанта. Раз уж Новосёлов, о котором все пеклись, так хорошо сдал, то уж Глинский-то… Когда Борис остался один на один с полковником, ему вдруг показалось, что Ионченко обо всём догадывается. Николай Васильевич Ионченко вообще был странным «дубом». С одной стороны, он навсегда вошёл в фольклор ВИИЯ фразой: «Малая саперная лопатка предназначена для обустройства индивидуального укрытия и поражения живой силы противника, а не кого-то там закопать!» С другой стороны, порой он очень тонко и язвительно улыбался, казалось, даже иронизирует над самим собой. У него был длинный тонкий шрам на лбу, а среди орденских планок на кителе — несколько боевых орденов.

Глинский начал что-то отвечать на первый вопрос, когда в аудиторию стали потихоньку «просачиваться» уже сдавшие однокурсники. Полковник только благодушно усмехался, глядя на вроде как маскируемые приготовления к отмечанию последнего «госа». Слушал он Бориса вполуха, и, когда тот перешёл ко второму вопросу, почти сразу махнул рукой и объявил:

— «Отлично», товарищ курсант. Уши вам резать на сей раз не за что.

Тут все закричали «ура!» и начали, уже не стесняясь, звенеть доставаемыми бутылками.

— Товарищ полковник, ведь правда, Глинский здорово подготовился? — хлопая глазами, спросил Новосёлов, у которого как-то разом прошёл зуб. Наверное, от только что полученной пятёрки.

— Правда, товарищ сержант, — усмехнулся в ответ полковник Ионченко. — Хотя, если честно… Я всегда, когда могу, то есть когда ответ не совсем уж безнадёжный, последнему с курса ставлю пятёрку. На счастье, так сказать. В качестве символа последнего юношеского везения. Я думал, вам рассказали про эту мою традицию…

Аудитория взорвалась хохотом — смеялись над собой, конечно же… А полковник Ионченко добродушно смотрел на этих мальчишек, вспоминал собственный послевоенный выпуск и улыбался… К предложению выпить шампанского он отнёсся позитивно, правда, предложил пригласить ещё и начальника курса. Сбегали за Шубенком, накануне ставшим подполковником. Тот для порядка нахмурился, посмотрев на бутылки в аудитории, но сходил за стаканом, после чего произнёс то, что ещё вчера было невозможным:

— Товарищи арабисты, поздравляю! Разрешаю по бокалу шампанского, потом всем сдать военные билеты и получить удостоверения личности. После всем — в «гражданку» и по домам. Построение завтра в восемь часов! Всем выспаться и сиять, как медный пятак!

Выпили, конечно, не по одному бокалу, но хмель почти никого не цеплял. Прощание с военным билетом прошло несколько скомканно: построились, услышали номер приказа о присвоении лейтенантских званий… Некоторые, в последний раз глянув на родной с первого курса номер военного билета, даже прослезились. А офицерские удостоверения брали в руки, как чужие. Наконец, все потянулись в «Хилтон», чтобы там приступить к «народным» и «священным» приготовлениям к завтрашнему выпуску. Ещё с утра Илья Новосёлов, которого уже давно никто не называл Военпредом, притащил солдатскую каску — отцову, с войны, специально присланную из Свердловска. Каску предстояло после вручения дипломов наполнить до половины водкой, сложить туда «поплавки»[21] и пустить по кругу «для первого офицерского глотка». («Ромбики» потом вынимали наугад — какой чей неважно, это символизировало виияковское братство).

Так вот, для этой торжественной процедуры каску нужно было ошкурить до стального блеска, а потом покрыть золотой краской. Разгорелась целая дискуссия. Некоторые считали, что красить каску нужно и изнутри, и снаружи, другие решили, что только изнутри. Победили те, кто полагал, что снаружи каска должна выглядеть всё же солдатской, а не как шлем Александра Македонского из кинофильма «Джентльмены удачи». Возились с ней долго — шкурили, красили, сушили… Потом спохватились, что у каски нет ремня, за который её предстояло поднять над толпой. Поскольку свои брючные брезентовые ремни сдали вместе с полевой формой, стали думать, где взять. Курсантов младших курсов трогать неудобно. Поэтому ремешок изъяли у солдатика из роты обеспечения учебного процесса, пообещав вернуть сразу после завтрашней церемонии. А чтобы солдатику было веселее, ему доверительно показали тех, кто ночует в «Хилтоне», дескать, отдашь им честь «с самого ранья», когда они уже лейтенантскую форму наденут, получишь денежку.

В те времена существовал обычай — первым трём козырнувшим новоиспеченному офицеру нужно было вручить по металлическому рублю, желательно юбилейному. Все выпускники готовили эти рубли заранее. В «Хилтоне» засиделись до «ой, через час метро закрывается». Не сказать чтобы много пили, просто не хотелось расставаться. На лицах у всех читалась одна мысль: «Эх, если бы ещё денёк… хотя бы один денёк…»

Когда Борис вернулся домой, его встретил только отец. Надежда Михайловна и Ольга уже спали. Отец и сын посидели на кухне, покурили, выпили по рюмке, а потом, пластмассовой офицерской линейкой отмерив расстояние от лацкана до погона, прокололи дырку для ромбика на новеньком, шитом на заказ парадном кителе — так, чтобы дырка не бросалась в глаза, но была готова к привинчиванию знака.

К построению в восемь ноль-ноль никто не опоздал. Наоборот, многие, в том числе Борис, приехали к семи утра. Хотелось ещё раз пройтись по альма-матер, попрощаться со своими памятными местами. Этих чувств ещё по-мальчишески стеснялись. Зато охотно делились историями, кому достались первые лейтенантские рубли. Оказалось, многие их ещё не растратили: солдаты, как на грех, не попадались, а прапорщики в упор не желали замечать зелёных «летёх». Борис вручил пока лишь два — у метро «Бауманская» — какому-то сверхсрочнику-«химдымовцу»[22] и оставшемуся накануне без ремня солдатику. Он стоял у КПП и дисциплинированно отдавал честь всем выпускникам. Поодаль покуривали ротные «деды» — они не мешали «производственному процессу» и подсчитывали выручку…

К восьми часам утра по обе стороны плаца уже бурлила разноцветная толпа: друзья, родители, соискатели лейтенантских сердец, жёны, тёщи… Отец и тесть Глинского пришли в парадной форме. Женщины тоже не ударили в грязь лицом. Борис заметил, как однокурсники поглядывали на ножки его жены, и только внутренне хмыкнул. Потому что «сексуальный прогресс» у Ольги шёл с трудом. Если вообще шёл. Но эта грустная мысль быстро растворилась в праздничной суете, в поздравлениях и объятиях на всю оставшуюся жизнь. Подполковник Шубенок деловито раздавал поздравительные открытки от преподавателей, не сумевших прийти на вручение дипломов. Наконец, через всю эту суету в начале девятого на плац вынесли два столика с кипами дипломов и коробочками с «ромбиками». Столы окружили офицеры из экзаменационной комиссии и кадрового и строевого отделения — столпились так, будто кто-то из выпускников мог подскочить, схватить диплом и убежать.

Прозвучала команда «строиться». Строились долго. Замначальника института оценивающе глянул на часы:

— Равняйсь! Смир-на!

Оба курсантских курса («западники» и «восточники») и один офицерский (спецпропагандисты — «спецпропагандоны») замерли. Из-за поворота появился начальник института с целой свитой гостей. Среди них Борис увидел отца и тестя, они шли чуть позади всем известного космонавта.

— Знамя вынести! Равнение на знамя!

Сабли знамённой группы сверкнули на солнце. Все замерли. Начальник института произнёс пафосную, хотя, слава богу, недлинную речь, а потом, почти без паузы, вызвал из строя медалистов-краснодипломников. Их было пятеро, и среди них стоял сержант Илья Новосёлов. Они предстали перед генералами, олицетворяя собой курсантскую заповедь: лучше быть с синим дипломом при красной роже, чем наоборот…

Долго играли туш… Потом начальник института начал вызывать остальных по алфавиту. И вот:

— Лейтенант Глинский! Ко мне! Поздравляю с окончанием Военного института иностранных языков и желаю успехов в дальнейшей службе!

— Служу Советскому Союзу!

— Встать в строй!

Дипломы генерал брал из рук невозмутимого кадровика. Потом начальник института притомился и остальных вызывал-поздравлял уже не так торжественно. Да и туш уже играли невпопад… Когда дошла очередь до последнего, все изрядно подустали. Потом оркестр отыграл гимн, и раздалось протяжное:

— К торжественному маршу! Повзводно! Первый взвод прямо. Остальные — нале-ВО! Шаго-ом марш!

Приближаясь к трибуне, лейтенанты сцепились мизинцами под «и-и-и… раз!». А через двадцать шагов выкрикнули: «и-и-и-и… Всё!» вместо «и-и-и… два!». Это «всё» эхом звенело в «Прощании славянки». В зрительской толпе многие заплакали. Вот и всё… Финальная точка.

— Вольно! Приказываю поздравить родителей!

Некоторые жёны завозмущались: почему, мол, только родителей? И снова смех, вспышки фотокамер, объятия. В суматохе чуть было не забыли про каску с «поплавками». По глотку хватило всем…

Вечером собрались курсом уже в ресторане «Будапешт». Там было как на свадьбе, только с шестьюдесятью женихами. Правда, родителей не приглашали, друзей тоже, только жёны и офицерские невесты, то есть те, с кем уже поданы документы в загс. Ольга щебетала со своими «коллегами» вполне уверенно. Она по такому поводу даже разрез на длинной юбке сделала и пуговицы выше пришила. В память чужого для арабистов, но тут вполне ими понимаемого китаиста Бориса Григорьевича Мудрова история запечатлела самый афористичный тост: «У меня было три любимца. Лёша Ефремов копал вглубь. Серёжа Репко (тот самый Репс) — вширь. А „араб Борух“ — вглубь и вширь одновременно, постоянно проваливаясь в выкопанное…»

После пятого тоста Борису вдруг показалось, что он увидел Виолу. Он даже вскочил, но, как ни крутил шеей, найти в ресторанной суматохе её лицо не смог. Может, и показалось…

Наконец-то подъехал начальник курса, поздравил каждого лично и сказал сакраментальное:

— Время, когда можно было закосить под дурачка, — прошло!

Ему устроили овацию. В двадцать три ноль-ноль лейтенанты, чтобы не привыкать к «ресторациям», сами себе устроили последнюю вечернюю поверку на Красной площади. Правда, туда добрались уже не все. Некоторых, особо «уставших», увезли домой жёны. На Красной площади москвичи-холостяки демонстративно перед женатиками обменивались ключами от родительских квартир: «мой дом — твой дом». Договаривались обязательно встречаться каждые пять лет. Непременно в главных «виияковских» банях — Хлебниковских, у заставы Ильича. Наверное, навеяла «Ирония судьбы», ставшая неформальным символом второй половины семидесятых…

Выпускникам сообщали место будущей службы в индивидуальном порядке — кому в течение месяца, а кому — даже трёх. Так что к выпуску большинство уже знали о своих назначениях. Многих китаистов даже поздравлять было как-то неудобно… Они, кстати, заблаговременно придумали про себя притчу об угасающих надеждах: «На первом курсе ВИИЯ готовит кадры ООН, на втором — военных атташе, на третьем — разведчиков, на четвертом — переводчиков, на пятом — командиров взводов». По этому поводу на Красной площади хором спели переделанную песню на мотив «Mrs Vanderbilt»: «Пролетели все пять лет — получай в Читу билет. / Если хочешь, можешь взять диплом… / Хоп! Хей-хоп…»

Впрочем, и «арабам» было что ответить традиционно креативным китаистам. Мудрости Боруха курс обязан не менее глубокомысленным пророчеством: «Когда часы последние пробьют, / И расставаньем в воздухе повеет, / То помните: в „арабии“ нас ждут, / Но, говорят, в Марах ещё сильнее…» Большей части арабистов предстояло для начала познакомиться с учебными центрами или бюро переводов при военных вузах. Чтобы только через несколько лет отправиться в вожделенную «арабию».

Хотя кое-кому посчастливилось с неё и начать. Со всего курса в Москве оставались единицы. Среди этих счастливцев был и Боря Глинский. Он узнал об этом перед самым выпуском от тестя. Именно генерал-полковник Левандовский по-родственному сообщил, в какой «конторе» предстояло служить Борису… Глинский с сочувствием смотрел на смеющихся сквозь слёзы однокурсников и думал, что его судьба уже предопределена и устроена.

Часть II

РАЗВЕДКА

1

Положенный Борису после выпуска отпуск пролетел быстро, да и слава богу, как говорится, что быстро. Совместная с Ольгой поездка на юг была наполнена лишь солнцем и морем, но не любовью. Нет, Глинский постепенно вроде как даже притерпелся к сексуальной холодности супруги, он даже утешал себя мыслями о том, что и у самого Александра Сергеевича Пушкина с Натальей Николаевной поначалу не очень-то зажигалось… Но на самом-то деле даже Пушкин не мог развеять прочно поселившуюся в душе Бориса тоску.

Честно говоря, Ольга и так-то не была его романтической грёзой, а уж подслушав однажды случайно её жалобы по телефону маме на «садистские наклонности мужа», Глинский и вовсе скис. Супруга «товарища» Пушкина хотя бы телефонной связи была лишена…

Так что Борис еле дождался дня, когда ему надлежало явиться к новому месту службы.

«Контора», куда Глинского пристроил тесть, в документации именовалась обыкновенной войсковой частью с пятизначным номером, хотя на самом деле была научно-исследовательским центром Главного разведывательного управления Генерального штаба Министерства обороны СССР. При этом внешне в этой части ничего такого «разведческого» в глаза не бросалось. И никакой особой «таинственной атмосферы» не ощущалось. Ну часть — и часть. Много таких. Правда, в этой части почти не было солдат — сплошь одни офицеры. А ещё Борис очень удивился тому, что официально, по документам, никакого ГРУ как бы и не существовало, потому что слово «разведывательное» просто опускалось. И получалось просто Главное управление Генерального штаба. Как говорится, пишите письма.

Кстати, офицеры центра именно писаниной и занимались, потому что в «конторе» обрабатывалась информация про всё, что требуется знать о «вероятном противнике». Разумеется, в основном речь шла о более-менее открытой информации, из которой, впрочем, тоже можно было выудить немало полезного. Начальник Бориса, майор Беренда, постоянно об этом напоминал. Петр Станиславович слыл главным «конторским» занудой и изводил молодых лейтенантов бесконечными рассказами о том, сколько ценного и важного разведчики разных стран просто вычитывали из обычных газет вражеских государств.

— Вы представляете? Это из га-зет! А у вас материалы радиоперехватов! Да вы, как те курочки, должны просто нестись золотыми яйцами! А вы не то что золотым яйцом покакать, вы обобщающее донесение по-русски-то грамотно написать не можете!

Молодые офицеры только вздыхали, зная, что спорить с Петром Станиславовичем не только бесполезно, но и чревато. Тем более что у него действительно многому можно было поучиться, прежде всего «несоветской» какой-то эрудиции, а ещё логике и ясности в изложении, а стало быть, и в мышлении. Кроме этого — невероятной, просто нечеловеческой грамотности. Беренда слыл ведь не только главным занудой, но и лучшим редактором «всех времён и народов». На совещаниях он карандашными пометками машинально правил даже директивы главка. Правил без позы, без желания выпендриться, а чисто автоматически, просто потому, что здесь нужна точка с запятой, а не просто запятая, а вот тут «не» пишется слитно, а в этой фразе — лишняя «бы»… Не очень уже молодой майор считал, что всё должно быть правильно — и по языку, и по инструкциям, и по жизни: то есть не выделяться, ни с чем никогда не опаздывать, «зримо блюсти социалистическую нравственность», быть умеренным и аккуратным во всем.

Кстати, по поводу «социалистической нравственности», — Беренда чуть ли не на третью неделю службы Бориса намекнул ему, что стоит «умерить экзальтацию» по поводу «несоветской эстрады».

У Глинского вообще сложилось впечатление, что Беренда его как-то сразу невзлюбил. Может быть, за то, что Бориса в «контору» устроил по блату тесть? Ну так Глинский был не один такой. Среди молодых офицеров центра почти никого не было совсем чтобы уж «от сохи»… А может быть, эта неприязнь была связана не столько с Борисом, сколько с его тестем, генералом Левандовским? Как бы то ни было, но майор Беренда редко принимал донесения Глинского даже с третьего предъявления. Обычно всё происходило примерно по такому сценарию: Глинский заходил в единственный в здании треугольный кабинет, где за круглым журнальным столиком сидел этот самый Беренда, и отдавал ему донесение. Петр Станиславович, попыхивая «Беломором», внимательно читал, хмыкал, наконец, поднимал глаза на стоявшего навытяжку Бориса и изрекал с непередаваемым сарказмом:

— Товарищ лейтенант! Вы-то сами читали, что мне принесли: «Президент Франции Миттеран сообщил министру обороны ХЕРНЮ» — и далее по тексту… Уточните, о какой, как вы настаиваете, «херне» следует доложить начальнику ГРУ?

Глинский покрывался красными пятнами, но сдаваться не собирался:

— Товарищ майор! Если вы о фамилии, то я по справочнику проверял. Вот, посмотрите: по-французски — Hernu.

Беренда презрительно поджимал губы:

— А теперь пойдите и проверьте по «Красной Звезде», как у нас принято по-русски писать эту французскую фамилию! И вообще, не плохо бы вам освоить хотя бы газетный французский. Мозги-то свежие…

Борис шёл, проверял, разумеется, оказывалось не «Херню», а «Эрню». Шарль Эрню. Беренда никогда не ошибался. Как биоробот.

Постепенно Глинский всё же стал делать успехи, и его донесения принимались уже не с третьего, а со второго, но пока ещё не с первого предъявления.

Приобретение профессиональных навыков Бориса не очень-то радовало. Точнее, радовало, но… Вот в этом «но» и было всё дело. Скучно было лейтенанту Глинскому. И не только скучно, но и немного страшно — что вот в таком прилежном составлении донесений и пройдет вся его жизнь. Старайся, будь аккуратным, будь таким, как все, и, может быть, переживёшь и Беренду. И дослужишься как минимум до майора. А если повезёт — поступишь в «консерваторию».[23] И всегда, если что-то не сложится, можно найти себе оправдание — мол, служил где Родина приказала. Надеялся стать «бойцом невидимого фронта». Поэтому нигде не светился и вообще… И вообще жил под грифом «секретно»… Короче, шикарность распределения в Москву уже через год службы обернулась для Глинского зелёной тоской.

Однажды Борис обрабатывал смешной такой радиоперехват — американцы сообщали о международном военно-морском происшествии. Наш БПК[24] «Очаков» шёл через Босфор. А по международным правилам, скорость прохождения узких проливов не должна превышать 5 узлов. Наши «отличники» превысили её почти вдвое. При этом волной от винтов чуть не смыло турецкую свадьбу человек на восемьдесят, были перевёрнуты почти все рекламные щиты на берегу и утоплено с десяток катеров и лодок. Американский коллега докладывал своему руководству: «Нештатное сближение корабля с берегом произошло, судя по всему, из-за музыки, не позволившей своевременно услышать и исполнить поданную команду. Предположительно, замполит „Очакова“ приказал включить на полную громкость „коммунистическую“ песню „Do the Russians Want a War?“ („Хотят ли русские войны?“)».

По поводу этого донесения Глинского рассмеялся даже Беренда. Впрочем, «рассмеялся» — это не совсем то слово. Хмыкнул несколько раз, сделал пару пометок неизменно оточенным карандашом и вернул Борису текст на переписывание. Борис вернулся за свой рабочий стол и обхватил голову руками, уставившись в лист бумаги невидящими глазами:

«Боже мой… Я тут просто сойду с ума, в этом бумажном сарайчике… Вон у людей какая жизнь интересная — через Босфор ходят, волны поднимают… Свежий ветер — солёные брызги. А тут… Сидишь, как крыса, бухгалтерских нарукавников не хватает…»

Глинский чуть не застонал в голос. Нет, он, конечно же, понимал, что времена героев-одиночек типа Пржевальского прошли. И всё же… Романтика дальних странствий манила. Борис, кстати, однажды побывал в октябрьские праздники в Ленинграде и, возвращаясь с концерта во дворце спорта «Юбилейный», в поиске фирменного питерского мороженого — «сахарной трубочки» — наткнулся на памятник Пржевальскому в Александровском саду. Памятник — занятный такой, с верблюдом, а не лошадью. Глинский неожиданно для себя долго стоял у этого памятника, откусывал «трубочку» и размышлял, кто и зачем положил к верблюду букет красных гвоздик.[25]

Борис жевал мороженое и, стыдно признаться, мечтал… Нет, ну пусть такие путешествия уже не совершить, но всё же… Почти все сокурсники-«арабы» уже уехали за границу. Про «персов» и говорить нечего — уже началась война в Афганистане, и уже даже успела прижиться пришедшая оттуда традиция третьего тоста — когда первые потери появились… Борис не то чтобы завидовал своим однокурсникам (живым, естественно, а не погибшим), но… Чем он дольше служил в центре, тем чаще вспоминал произнесенную когда-то отцом старую, ещё дореволюционную офицерскую заповедь: «Чин присваивает государь, а утверждает война. Она рассудит, кто ты: „служака“, „чинохват“, „шляпа“ или „ни к чёртовой матери“» — такой была «окопная» классификация русского офицерства в Первую мировую войну…

Борис попытался сосредоточиться на донесении, но у него ничего не получалось, накипело видать. Трудно месяцами напролёт сидеть, не высовываясь, и молчать в тряпочку. А страна между тем воюет. Впрочем, страна воевала всегда.

…В тот вечер Глинский пришёл к тестю с серьёзным разговором, дескать, не поможет ли Петр Сергеевич съездить куда-нибудь переводчиком, хотя бы в ту же Сирию, которую он толком-то и не видел. Борис говорил, что без практики начинает забывать «родной арабский», зато неплохо освоил второй для Сирии французский (в этом, кстати, ему помог не столько Беренда, сколько Джо Дассен с его разрешёнными в СССР песнями). Просьбу свою Глинский мотивировал ещё и тем, что он, как глава молодой семьи, должен пытаться и заработать что-то в расчете на возможное появление детей.

Генерал Левандовский слушал его, ни разу не перебив, и потом молчал ещё долго, когда у Бориса уже иссяк поток аргументов.

Затем Петр Сергеевич медленно встал, достал из бара бутылку коньяка, налил два бокала и вернулся к столу:

— Давай, зятёк, чокнемся.

Выпив, он помолчал ещё немного (видно было, что затеянный Борисом разговор генералу совсем не нравится) и сказал:

— Вкусный коньяк? Вкусный… Хотя и армянский, а не французский… А всё-таки коньяк, натуральный, качественный… Говорят, армянский коньяк Черчилль любил. Ну да бог с ним, с Черчиллем… Ты вот в Мары, говоришь, ездил, и что вы там пили? «Чашму» за двадцать копеек литр? «Чемен»? «Кто не пьёт „Чемен“, тот не джентльмен, а кто его пьёт — долго не живёт…» Смешно, да? Ты что, хочешь Ольгу с собой в пустыню забрать? Не надейся, она с тобой не поедет. Ей ещё в аспирантуру поступать… А без жены в пустынях этих… Да ты и сам всё понимаешь… Сирия, конечно, не Мары, но тоже, знаешь, не Европа. И что в этой Сирии заработать можно? Больше, конечно, чем в Союзе, но всё равно копейки… А я хочу, чтобы на следующем месте службы не я тебе мог коньяк налить, а ты — мне, и не армянский, а французский. Улавливаешь разницу? И если тебе всё равно, то мне — нет, я не хочу, чтобы мои внуки жили в пустыне! Научись ждать. Место, о котором я тебе намекаю, — «вы-па-сы-ва-ют»! Потому что желающих много. Очень много.

Французский коньяк всем нравится. Даже тем, кто его никогда не нюхал. И кстати, этим-то в первую очередь он и нравится. В мечтах…

Ты должен пойти на хорошее, на надёжное место — надолго, основательно. В Европу или… Там посмотрим. И идти надо через «консерваторию», а для этого в центре зарекомендовать себя как следует. Послужить ещё года три, там, или четыре… Чем тебе Москва-то не угодила? Над тобой же не каплет… Однокурсники все уехали, понимаешь. Ты б видел, куда они приехали! Как в том анекдоте — так им, дуракам, и надо![26]

…В Сирию он захотел… Ну съездишь на два года, а что потом? Как белка в колесе, от командировки в командировку, пока где-нибудь своё «счастье» меж барханов не поймаешь? А Ольга соломенной вдовой будет детей подымать? А я не вечен! И твои родители — тоже. В Сирию, понимаешь, захотел, все голодранцы туда поехали, а его, видите ли, не взяли, дома оставили, как маленького… Ты и впрямь как маленький. Ты думай, с кем тебе по пути, а с кем — нет. И не о себе думай в первую очередь, а о родных… Всё, разговор окончен. А если начальство по дури прижимает — скажи. Я разберусь. Прижимает?

Борис покачал головой. У него горели щеки. Ему почему-то было неловко, и не из-за того, в чём его тесть пристыдил, а как раз за то, что говорил генерал. И воспользоваться удобным моментом, чтобы «накапать» на Беренду, Глинский не смог. Борис ещё раз покачал головой, уже увереннее:

— Да не то чтобы прижимает. Просто этот наш Беренда — он требовательный очень. Настоящий педант. С ним тяжело, но он — всё по делу…

— По делу, говоришь? — Генерал Левандовский налил себе второй фужер коньяку — под срез. И вдруг неожиданно сказал: — Этот твой Беренда в своё время очень серьёзную карьеру мог сделать. Да только всё кончилось в один миг. По двум причинам. Первая — это то, что он в Москве в своё время не закрепился. Связями устойчивыми не обзавёлся. Вот как ты сейчас — ещё не доказал семье, что можно на такого положиться. Да, семья! Я знаю, что говорю. А вторая причина — гордыня его.

— Гордыня у Беренды? — поразился Глинский. — Он же живет по принципу — чем незаметнее, тем правильней!

Тесть усмехнулся, выпил фужер залпом, отдышался и рассказал через долгие паузы (чтоб не сболтнуть лишнего) удивительную историю.

Дело было в одной из «просвещённых» европейских стран. В библиотеке столичного университета, в отделе славянских рукописей, трудились два сотрудника, командированные Академией наук СССР. И вот так вышло, что местная контрразведка, как говорится, «по факту» установила «несовместимую со статусом деятельность» одного из этих «славистов». Скандал вышел довольно серьёзный, ведь удалось зафиксировать контакты советника премьера этой страны с советской разведкой. Контакты эти проходили как раз в библиотеке, через тайник, оборудованный в помещении, куда имели доступ оба «слависта». Контакты-то были установлены неопровержимо, и тайник удалось накрыть — его даже по телевидению показали, но, как это часто бывает, было одно «но» — не было ясности, кто именно «снимал» тайник. Слишком поторопились местные контрразведчики, не успели пронаблюдать. А поскольку в том помещении, где его обнаружили, «слависты» работали по очереди (второй в это же время дежурил в советском культурном центре), выходило так, что на двоих у них было только одно алиби. Москва в то время активно искала сближения с этой страной и делала всё, чтобы замять скандал, возникший очень не ко времени. Да и «принимающая сторона» тоже вдруг прекратила раздувать это дело и подала советской стороне внятный сигнал: уберите, мол, одного из этих «филологов-архивариусов», и вопрос будет закрыт. Это означало, что одному из этих двоих придётся возвращаться в Союз — то есть фактическую «засветку» в принадлежности к советской разведке. Это означало клеймо на всю жизнь во всех странах Запада и крест на всей зарубежной карьере, без права на «международную научную реабилитацию». И вот, кому именно возвращаться в Москву, эти двое должны были решить сами, то есть разобраться между собой.

Нет, Москва, конечно, могла вынести и собственный вердикт — после «разбора полётов», после объективных докладов одного и другого… Но на это не было времени. Скандал надо было гасить срочно. А старшим по возрасту и опыту в этой парочке был как раз Беренда, и он воспользоваться своим старшинством не смог. Гордыня его обуяла, как же — вдруг кто-то подумает, что он специально коллегу «подсидел». Просто корнет Оболенский! В общем, Беренда взял всю ответственность на себя, доложил начальству, молча собрался и уехал. Хотя «накосячил»-то как раз второй, а Беренда лично не только ни в чём не прокололся, но и даже многократно предупреждал напарника о допущенных им ошибках. Вот так Беренда попал в центр — что называется, без особых перспектив выбраться оттуда… А второй «ученый-славист» остался трудиться над рукописями, доработал командировку до конца, защитил диссертацию и уехал без «засветки» и дипломатических осложнений…

Услышанная история произвела на Бориса сильное впечатление. Тесть-то рассказывал её с явной назидательной иронией, с насмешкой над Берендой, но Глинский всё равно увидел своего начальника совершенно в ином свете. Борис увидел не дурачка, погубившего свою карьеру из-за гордыни, а настоящего офицера почти с «белогвардейским» представлением о чести, буквально следовавшего правилу: «сам погибай, а товарища выручай»…

Как звали второго «слависта», Левандовский, разумеется, не уточнил, да и имя этого в ту пору капитана ничего бы Глинскому не сказало. Этого человека звали Андреем Валентиновичем Челышевым, и в судьбе Бориса он сыграет очень важную роль. Но это произойдет лишь через несколько лет, а когда произойдет, Глинский так доподлинно и не узнает, что вёл речь генерал Левандовский именно о Челышеве…

Борис заверил тестя, что всё понял, и откланялся, несмотря на настойчивые приглашения заночевать. Глинскому хотелось поделиться своими мыслями с отцом.

Генерал Глинский предлагать сыну коньяк не стал — дома была только водка, её-то он и налил сыну и себе. Бориса он выслушал спокойно, не перебивая, и, в отличие от Левандовского, раздражаться не стал. Лишь вздохнул с усмешкой:

— У Петра Сергеевича на погоне звёзд больше, чем у меня, это так… И он тебе, конечно, желает добра… Но вот что я тебе скажу, сынок. Наш род — это потомственные служаки. Твой прапрадед, как ты знаешь, ещё в Балканскую кампанию против турок воевал. Так вот он рассказывал, что в войне побеждали не те, кто слушался, а кто заставлял себя слушать, если своё имя, да и заодно судьбу на кон ставил. Ты уже взрослый, сын. И если ты мужчина, решай сам, а если решишь, то ни у кого не спрашивай. Только решай осмысленно, не сгоряча. Ладно, пойдём спать, лейтенант. Утром нам с тобой обоим на службу…

Легко сказать «решай сам». В конце концов, Глинский сам себя в командировку в Сирию послать не мог. А если поговорить с майором Берендой? В свете рассказанной тестем истории Петр Станиславович, возможно, понял бы тоску Бориса по настоящему делу, ведь и сам майор когда-то был на переднем крае. И превратился в «центровую Тортиллу» лишь после того, как его «сбили»… Глинский ждал случая, чтобы поговорить с начальником по душам, а время шло — недели, месяцы…

А потом случилось то, из-за чего Борис резко расхотел уезжать из Москвы в дальнюю командировку.

В столицу тогда на гастроли американский джаз приехал, тесть два билета достал для молодых. Однако у Ольги в последний момент вдруг «разболелась голова», и Глинский пошёл на концерт один, хотя и порывался остаться дома с женой из солидарности. Но супруга его практически вытолкала из дому, сказав, что хочет спокойно полежать одна в тишине. Ну одна, так одна. Мать, как всегда, задерживалась на работе, тёща с тестем джаз не любили, так что в Кремлевский дворец съездов (а именно там проходил концерт) Глинский отправился в одиночестве. Концерт оказался очень даже неплохим, хотя про выступавшую группу Борис раньше не слышал. Ну да он и не был совсем уж ярым поклонником джаза. В перерыве между отделениями Глинский вышел в буфет и буквально нос к носу столкнулся с Виолой. Они оба замерли, потом Виола сделала слабую попытку уйти, но Борис просто схватил её за руку. Виола ойкнула от рывка и уткнулась Глинскому лицом в грудь, впрочем, тут же вырвалась:

— Что ты делаешь? Я… Я тут не одна!

Борис отступил на шаг:

— Прости… Это я от неожиданности… А ты с мужем?

— А ты с женой? — тут же парировала Виола.

Глинский покачал головой:

— Нет, я один. Слушай, рядом со мной кресло свободное — может быть, вместе посидим?

— Я же сказала, что не одна.

— Значит, всё-таки с мужем?

— С подругой. Но это ещё более стрёмно. А замуж я не вышла. Пока.

И она в подтверждение своих слов пошевелила пальчиками перед лицом Бориса: видишь, мол, никакого обручального колечка, одни только перстни золотые.

Глинский, плохо себя контролируя, схватил её пальцы и начал их целовать.

— Боря! Боря! Боря, ты что делаешь, люди же смотрят! Боря!

Виола шептала что-то урезонивающее, но пальцы какое-то время не вырывала из ладоней Глинского. Впрочем, она быстро опомнилась:

— Всё, мне надо идти. Боря, мне правда надо!

— Что, вот так просто возьмешь и уйдешь?

Виола глубоко вздохнула, как перед нырком. Борис думал, что она скажет какую-нибудь очередную колкость, но вместо этого молодая женщина тихо и даже как-то обреченно произнесла:

— Триста восемнадцать, пятьдесят один, восемьдесят девять.

Потом Виола повернулась и ушла, быстро растворившись в толпе. Обалдевший Глинский даже не пытался её преследовать. Он лихорадочно записал новый телефон Виолы прямо на ладони, вздохнул со счастливым облегчением и пошёл к буфетной стойке. Там он взял сто грамм коньяку, чтобы успокоиться, а когда выпил и слегка расслабился, начал с любопытством разглядывать зрителей, подсознательно надеясь ещё раз увидеть Виолу. Её он, однако, не нашёл, зато случайно разговорился с одним американцем явно азиатского происхождения — тот почти не знал русского языка, и Борис помог ему объясниться с буфетчицей. Этот американец так расчувствовался, что даже захотел сфотографироваться с Глинским, пребывающим в полной эйфории. Если бы не эта радость от встречи с Виолой, Борис бы, наверное, всё же уклонился от совместного фотографирования с иностранцем, но, как гласит не самая приличная, но всё же народная мудрость: если бы у бабки были бы член и борода, то это был бы дедка.

После окончания концерта Глинский сумел убедиться в качественности работы советской контрразведки — несмотря на то что он был в «гражданке», контакт с американцем не остался незамеченным. На выходе из Дворца съездов милиция дотошно, с записью проверила у него документы, а уже наутро в центре Борис, доложив о несанкционированном контакте с иностранцем, сел писать подробную, как потребовал Беренда, объяснительную. Дойдя до третьего листа, он долго размышлял над вопросами: кто и когда заинтересовал его западной музыкой, где он достаёт и у кого переписывает магнитофонные записи и кому пересказывал содержание «американских» песен.

В общем, отголоски «несанкционированного контакта» долго не затихали. Взыскание объявлять Борису не стали, а вот с заявлением в партию рекомендовали подождать, мотивировав «совет» тем, что «молодой офицер ещё ничем себя не проявил». Впрочем, все эти служебные неприятности Борис пережил легко, его мысли и чувства были заняты восстановлением отношений с Виолой. Впрочем, назвать это «восстановлением» было бы, наверное, не совсем правильно.

То есть в койке-то они оказались достаточно быстро — через пять дней после концерта. А вот вернуть то, что когда-то было в полной мере, так и не смогли. Наверное, за прошедшее время они оба изменились и тосковали по тем образам, которые хранила память. Долгая разлука всё же чаще разрушает любовь, чем делает её ярче. К тому же у каждого продолжалась своя жизнь, в которую другой ну совсем не вписывался. Глинский догадывался, что у Виолы есть другой мужчина, и аж заходился от ревности, Виола платила ему той же монетой, частенько совсем некстати поминая Ольгу. Короче говоря, в этих их новых отношениях нервов и слёз было больше, чем счастья. Когда-то их закружил водоворот любви «запретной», но искренней и оттого свободной, а теперь… Теперь в их отношениях было слишком много чего-то вороватого… В общем, старая история: когда тебе не сильно за двадцать, вдвойне тяжело спать с одной, а ласкать другую. И дело тут не в аморальности. Бориса не то чтоб допекали муки совести — нет, просто он ощущал себя как в тюрьме. Заключенным, которого из камеры иногда выпускают погулять в тюремный дворик. А из него не всякий раз можно солнышко увидеть, чаще дождь накрапывает, а отказаться от прогулок всё равно невмоготу…

Через несколько месяцев такой «весёлой» жизни Глинский похудел на несколько килограммов, а ещё его вдруг начали мучить сны. Ему снилась Виола, но совсем не в эротических образах, нет. То они вдвоем под маленьким зонтом спасались от дождя, то куда-то летели на самолете, крепко сжав руки, то искали друг друга в затуманенном лесу…

Кстати, любопытно, что Ольга заметила изменившийся сексуальный интерес к ней со стороны мужа, и не только заметила, но и, можно сказать, встревожилась. Причём настолько, что однажды фактически почти принудила Бориса к занятию «этим», чем удивила его несказанно. Он-то считал, что Ольга только рада будет обходиться без «этого» — ан нет. Всё оказалось не так просто. И при этом его жена по-прежнему не выказывала никакого удовольствия от занятия сексом. Глинский долго ломал голову над этим парадоксом, а потом махнул рукой — пусть идёт как идёт… На самом деле загадка эта объяснялась не так уж сложно: его жена была «девочкой-отличницей», у которой всё должно быть правильно, даже если это «правильно» ей самой не по душе…

Виола же его в постели радовала, никаким «садистом-извращенцем» не считала, но на этом все радости и заканчивались. Вне постели всё было очень даже банально.

Однажды они очень сильно поскандалили в вагоне ночного метро. А как обойтись без скандалов, если сердца говорят, что нужно в один дом ехать, а приходится ехать в разные… Виола выскочила тогда из вагона на ближайшей станции, а он не стал её догонять, лишь молча смотрел вслед, как она быстро идёт по пустому перрону в модном буклированном пальто и огромной шапке-«колоколе». Он смотрел ей вслед и почти физически ощущал, что скоро что-то должно случиться. Ну просто невозможно жить в таком нервном напряжении, буквально истязая друг друга. Тогда, в вагоне метро, ему казалось фальшивым буквально всё, чего он физически касался: и купленная тёщей турецкая дублёнка, и подаренная Ольгой джинсовая рубашка с удлинёнными уголками воротника, и ботинки на высоком каблуке — тогдашний писк моды — новогодний подарок тестя.

…Чаще всего их любовные встречи проходили на даче у Бориса, утром или днём, в основном по понедельникам. Беренда взял манеру ставить Глинского дежурить в центре по воскресеньям, наверное, решил таким образом отвадить подчиненного от «чуждо-музыкальных» соблазнов. Ну а после дежурства Борис был свободен целый день. Вот только Виола-то далеко не всегда была свободна по понедельникам. И не раз, и не два Глинский сидел на пустой даче один…

В состоянии такого внутреннего раздрая, раздвоенности и ощущения не им строящейся жизни Бориса застигло одно очень приятное известие — приказ о присвоении очередного воинского звания. Когда в центре обмывали третью звездочку на погон, Беренда выпил водки и сказал, как ему казалось, напутственные слова Глинскому:

— Если будешь знать, где и с кем упражняться в языке, да и держать его за зубами, то можешь стать приличным аналитиком. Задатки у тебя есть.

От этого «комплимента» Борис чуть было горько не рассмеялся — он совсем не мечтал о такой «славной» карьере. Он не хотел стать как все, хотя и менять что-то в жизни было боязно — и вовсе не из-за пресловутой «разницы в напитках», о которой тогда говорил тесть. Беренда всё же намёк на грустную усмешку заметил, посмотрел на старшего лейтенанта внимательно и каким-то другим взглядом. Потом налил себе водки и тихо, для одного только Глинского, сказал на абсолютно не русском — «оксфордском» английском:

— You seem to be into American songs. Well, there’s one that goes like this. Be afraid to lose your bliss. Otherwise, don’t be afraid to be brave.

(Тебе вот песни американские нравятся… В одной из них есть хорошая строчка, что-то типа: «Бойся потерять счастье. В остальном не бойся быть смелым!» — Англ.)

Глинский от неожиданности вздрогнул:

— Это вы к чему, товарищ майор?

— Да так, — пожал плечами Беренда, переходя на русский. — Не понимаю я вас, молодых… Чего вы все к Москве-то так прикипели? Зачем тогда было форму надевать? Я смотрю на вас — вы настоящего дела боитесь ещё больше, чем меня…

— Я не боюсь, — помотал головой Борис. — И к Москве не прикипал. Я давно хотел с вами на эту тему поговорить, только повода не было.

— Ну давай поговорим. Только завтра, на свежую голову…

Однако на следующий день разговор не состоялся. Беренду внезапно вызвали к начальству, а оттуда прямиком отправили в недельную командировку — вроде как кого-то сопровождать.

А пока Пётр Станиславович был в отъезде, резкие перемены в жизни, которые давно уже предощущал Глинский, всё же произошли. Внезапно, как оно обычно и бывает, даже если умом и понимаешь необходимость и закономерность этих перемен.

Всё случилось в понедельник после очередного дежурства Бориса. Утром, ещё не сменившись с наряда, он позвонил Виоле:

— Ты как сегодня, сможешь?

— Постараюсь, — коротко ответила она.

Он перезвонил ей днём, уже с дачи. Виола после небольшой заминки сказала:

— Приеду, если смогу, — и повесила трубку. Борис промаялся несколько часов и позвонил ей снова. Она долго не подходила к телефону, а когда всё же ответила, то говорила очень сухо, словно была не одна:

— Я не знаю… Сегодня вряд ли. Не звони мне больше, ты же не маленький…

Вот так, словно пощёчину Борису отвесила. Интересно, зачем женщины бывают такими жестокими? Почему бывают — понятно, они сами могут десятки, если не сотни причин привести… А вот всё-таки зачем? В смысле: для чего? Чтобы что произошло? На этот вопрос им ответить труднее. Женщины всегда легче отвечают на «почему», нежели на «зачем». А может быть, так просто кажется мужчинам…

Глинский долго молча смотрел на телефон, потом пошёл на кухню и закурил. Ему было очень плохо.

Он так и сидел на кухне без света, когда во входной двери вдруг заворочался ключ. Борис вскочил с резко забившимся сердцем, забыв, что Виоле он ключа не давал. Конечно же, это была не она. Это пришла домработница Людмила. У неё был свой ключ, и она пару раз в неделю приходила после отъезда хозяев — прибрать, подмести, навести порядок. Разумеется, Борис встречал её и раньше. И даже машинально посматривал на неё мужским взглядом, особенно когда Людмила неспешно поднималась на второй этаж по вертикально крутой лестнице. Там было на что посмотреть…

Она приехала в Москву из Тарусы поступать в институт. В первый год не поступила, на второй — поступила на вечернее отделение. Кто-то из соседей-дачников порекомендовал её Глинским, и Надежда Михайловна пригласила девушку, так сказать, на испытание. Его она прошла легко, поскольку была работящей, неприхотливой и не очень разговорчивой. Прибиралась она всегда очень тщательно, работала быстро и в дела хозяев не вмешивалась. Вплоть до того вечера, когда застала Бориса одного на тёмной даче. Несмотря на довольно юный возраст, Людмила как-то очень быстро и очень по-женски поняла внутреннее состояние Глинского. Она посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

— Вам плохо? Я могу помочь?

Борис, уже выпивший, усмехнулся:

— Водки выпьешь со мной?

Людмила покачала русой головой:

— Я не пью. Совсем. Хотите, я просто рядышком посижу?

Глинский пожал плечами и закурил очередную сигарету:

— Ну… посиди…

Людмила послушно пристроилась рядом с ним на старом диванчике.

— Вы не бойтесь. Я болтать не буду. Я же вижу, что вам не до разговоров.

— Ишь ты, какая понятливая… У вас в Тарусе все такие?

Людмила вздохнула и добавила с каким-то философским подтекстом:

— У нас в Тарусе даже воздух не такой, как в Москве. А люди — они разные. Всякие встречаются. И понятливые тоже.

Глинский снова саркастически усмехнулся:

— Ну и что же ты понимаешь?

Девушка поправила свои длинные, не очень ухоженные волосы и ответила после короткой паузы:

— Маетесь вы, Борис. Тошно вам.

— А почему тошно, тоже понимаешь?

— Что ж тут понимать-то… С женой у вас не очень ладится… И с другой женщиной тоже.

Глинский аж подскочил:

— А ты откуда знаешь? Ну, про другую…

Людмила улыбнулась:

— Так я же прибираюсь тут. Жена у вас блондинка, а… другая ваша женщина — брюнетка. Длинные тёмные волосы. Откуда ещё им взяться.

Борис обескураженно поскрёб в затылке:

— Ну ты прям… Эркюль Пуаро… точнее — мисс Марпл. Чудеса дедукции. И что же ты хочешь за сохранение тайны?

Девушка вздохнула и отвернулась, покачав головой:

— Ничего мне не надо. Чужие тайны невыгодно раскрывать. Себе дороже.

— Мудро. Не по годам. А свои тайны?

— А свои — они на то и тайны, чтобы о них никому не рассказывать. Борис, вы успокойтесь. Давайте я вас по голове поглажу. Мне мама в детстве, когда я уснуть не могла, всегда пальцами голову массировала. Я и не замечала, как засыпала…

Глинский после секундного замешательства подставил голову, и Людмила начала её осторожно гладить. Это было действительно очень приятно — поглаживания были лёгкими и нежными. Борис не заметил, как начал поглаживать её в ответ — сначала тоже по голове, а потом… Короче говоря, догладились они до того, что оказались голыми в постели. Очень как-то органично это получилось. И надо сказать, не такой уж наивной и провинциальной девочкой оказалась Людмила. Ну, может быть, не такой уж страстно-резкой, как Виола, но более ласковой, чем она, — это точно…

Они заснули лишь под утро, и, засыпая, Борис спрашивал себя: интересно, кто кому отдался — он ей или она ему? Ответа он так и не нашёл, провалившись в глубокий сон.

Разбудил их генерал Левандовский, решивший по-свойски зайти на дачу родственников — у него тоже был свой ключ.

Людмила ойкнула и спряталась в ужасе под одеяло. Борис, моргая, сел и молча уставился на тестя. После очень длинной и к тому же нехорошей паузы генерал сказал, будто не замечая Людмилу:

— Почему телефон выключил? Собирайся. Ты ж говорил: у тебя — отгул. Ольге сегодня нужно в гости идти. К научному руководителю. С мужем, если ты… помнишь. Так что собирайся. И приведи себя в порядок. И вообще приберись тут…

Пётр Сергеевич вскинул подбородок, развернулся и вышел, как и зашёл, — как «главный по жизни». Как хозяин, не замечающий всякую там прислугу. Если бы он стал кричать на Бориса, даже если бы захотел ударить — это было бы как-то по-человечески, что ли… А вот так свысока: «Приберись, Ольге надо в гости с мужем» — это уже для Глинского оказалось слишком циничным. Циничней, чем про разницу в напитках.

Несколько дней Борис выжидал, но тесть, как оказалось, ничего не рассказал Ольге. Это окончательно взбесило Глинского, он снова приехал вечером на дачу, позвонил Левандовскому и вежливо попросил зайти. Генерал явился не сразу, где-то через полчаса. Зашёл и, не здороваясь и не присаживаясь, вопросительно посмотрел на Бориса. Тот встал, одёрнул на себе подаренную Левандовскими рубашку и решительно сказал:

— Петр Сергеич, я думаю, нам с Ольгой следует развестись. В любом случае, я так больше не могу. Я взрослый человек и, кстати говоря, офицер, а не кукла, за которую придумывают её личную жизнь. Спасибо вам за всё и простите, что не оправдал ваших надежд. Ольга — хорошая девушка, но ей нужен другой человек. Я не смогу сделать её счастливой и не буду счастлив сам. Ещё раз простите — …моё решение окончательное.

Глинский замолчал, и в доме стало тихо, лишь еле слышно поскрипывали половицы под генералом, который слегка покачивался с каблуков на носки. Тесть, теперь уже бывший, молчал очень долго. Наконец он кивнул и тихо, не скрывая презрения, сказал:

— Ну что ж. Видимо, я в тебе действительно ошибся. Перспективы у тебя были хорошие. Были. Считай, сплыли. Ищи свое счастье дальше — между уборщицей и цыганкой.

После этого Петр Сергеевич положил ключи от чужой теперь дачи на стол и вышел, не хлопая дверью. Даже дверь закрыть у него получилось не просто так, а со значением… В тот же вечер Глинский позвонил Ольге. Разговор вышел недолгим и неожиданно спокойным — она как будто его ждала. Гораздо больше разнервничалась мама, когда Борис обо всём рассказал родителям. Надежда Михайловна ведь всерьёз занялась Алевтиной Ефимовной — действительно не очень здоровой…

Мама даже всплакнула, а вот Глинский-старший хоть и молчал, но вроде как бы с некой моральной поддержкой сына. Молчать ведь тоже можно по-разному…

Домработница Людмила, разумеется, сразу же уволилась. Борису она успела шепнуть, что позвонит, если тот позволит. Он лишь грустно улыбнулся ей в ответ. Зла на неё он совсем не держал. За что? За то, что она пожалела его по-женски? А заодно и себя тоже?

Виола откуда-то быстро узнала, что Борис ушёл от жены, и что в этом деле не обошлось без какой-то ушлой «лимитчицы». Она позвонила Глинскому, долго говорила что-то обидное, а потом, успокоившись, сказала, как о чём-то решённом:

— Хватит обманывать всех по кругу. Не звони мне больше, — и повесила трубку.

Борис даже не пытался ей перезвонить. Он сидел у телефона, грустно покачивая головой, и думал, что вот если бы всех трёх его женщин — Виолу, Ольгу и Людмилу — можно было бы соединить в одну, то, возможно, идеальная жена для него получилась бы. Но такое бывает только в сказках. Если бывает и в них.

Ещё через несколько дней из командировки вернулся майор Беренда. Он тоже уже откуда-то всё узнал. Глинский даже не удивился — в «аквариуме», как известно, все рыбы на виду, со всех сторон просматриваются. Начальник не стал читать Борису нотаций, даже наоборот, как-то подбодрил:

— Я смотрю, ты, брат, решительней, чем сначала мне показался… Что ж… Нас всегда учили не рубить сплеча — это для службы правило. А для жизни, тем более личной, — иногда только так и можно, чтоб себя до конца не потерять. Я тебе уже сказал в прошлый раз: «Бойся потерять счастье. В остальном не бойся быть смелым». Похоже, ты мой совет воспринял буквально.

— Да нет, — пожал плечами Глинский, — просто как-то оно всё сошлось сразу вместе.

— Бывает, — усмехнулся мудрый Беренда. — Только впредь старайся сам управлять обстоятельствами, а не чтоб они тобой управляли. Ничего. Побыл блатным, побудешь опальным. И это пройдёт. Важно, что в концовке остаётся. Ты готовься в дальнюю дорогу. Сам понимаешь, не за кордон. Ничего, у настоящего офицера должен быть разнообразный опыт… Да. А я уже к тебе привыкать стал. Старею, наверное.

— Спасибо, Петр Станиславович! — только и смог сказать Глинский, едва ли не впервые назвав начальника по имени-отчеству.

— Да мне-то уж точно не за что, — с лёгким вздохом ответил ему Беренда.

…Через две недели Бориса вызвал к себе кадровик центра и без лишних эмоций сообщил о его «плановой замене на должность переводчика арабского языка в 476-й отдельный учебный полк „спецназ“». Несмотря на то что «пилюля» была вполне ожидаемой, кадровик решил всё же её как-то подсластить отеческим напутствием:

— Значит, так: идёшь на равнозначную должность. Капитана, во всяком случае, получишь. Будет нормальная аттестация, и если не наживёшь врагов, — годика через два вернёшься по такой же замене. Вот, смотри — я даже твоё личное дело на всякий случай скопировал — по секрету тебе скажу, не только по своей инициативе. Да. Нашлись у тебя и заступники, так сказать. Кстати, в личном деле у тебя всё нормально — звание-то недавно получил… А так… Насчет Афгана ты не думай — он хоть и рядом, но тебя туда не пошлют, с арабским языком там делать нечего. Да и всё там скоро закончится, я так думаю. Это я к тому, чтоб твои родители чего не напридумывали. Ну и, как говорится, делай выводы… Урок тебе будет. Полезный, если выводы правильные сделаешь. Не ты первый, не ты — последний. Главное — не бузи. У тебя и так в первой аттестации — «вспыльчивый», да. Всё. Взрослей.

Сборы к новому месту службы были недолгими. Перед самым отъездом Борис всё же позвонил Виоле, чтобы попрощаться. Она оказалась дома. Когда Глинский сказал ей, что уезжает далеко и надолго на юг, она долго молчала и, как показалось Борису, даже всхлипнула, но потом сказала спокойно и почти даже твёрдо:

— Знаешь, Боря… Я много думала и про нас с тобой, и про тебя… Честно говоря, в твоих проблемах, конечно, большая доля моей вины есть. В конце концов, я старше и, не обижайся, опытней. Я хочу, чтобы ты знал: я это понимаю. Так что прости, если можешь. Ну а насчёт моих проблем — я тебя ни в чём не виню и зла на тебя не держу. Будем надеяться, что всё, что ни делается, — всё к лучшему, так ведь? Посмотрим, что из этого всего выйдет. Бог даст — может, ещё свидимся.

— Может, и свидимся. Пока, Виола. Прощай. Береги себя.

— Ты тоже береги себя.

На вокзал Глинский уходил из дома с большим американским вещмешком (подарком Ильи Новосёлова ещё из Адена) и лёгким, как это ни странно, сердцем. Что ждало его впереди, он не знал. Но главное — все долги по Москве были розданы, и он чувствовал себя свободным. В голове крутилась строчка из «Прощания славянки»: «Тебя мы помним, и в небе тёмном горит солдатская звезда…»

2

Отдельный учебный полк специального назначения базировался в узбекском Чирчике под Ташкентом и был известен в узких кругах подготовкой «мусульманского батальона» — «мусбата». 27 декабря 1979 года «мусбат» под командованием майора Хабиба Халбаева вместе с «Альфой» штурмовал дворец Амина. Только почему-то потом вся слава досталась «Альфе», а о «мусбате» не то чтобы забыли, но и старались не вспоминать лишний раз — и в те времена, и много позже, когда прошлую славу вроде бы уже и смысла не было делить. Так бывает. Зато… по красивой легенде, несколько десятков «альфовцев» круто взяли неприступный дворец — почти без потерь. Как говорится, «умело действуя штыком и прикладом». Так бывает. А «альфовцы», кстати, действительно молодцами себя показали, с этим никто не спорит. Другое дело, что молодцами были не только они…

…О прибытии для дальнейшего прохождения службы Борис доложил кряжистому узбеку подполковнику Халбаеву — тому самому, только уже выросшему и в звании, и в должности. Командир полка встретил его в кителе с внушительными рядами орденских планок и знаком заслуженного мастера спорта. Вообще-то, подполковник очень редко надевал китель — видимо, в тот день просто выезжал куда-то «в свет».

Халбаев встретил новичка без особых расспросов и нотаций. Однако об аттестации всё же напомнил:

— Значит, товарищ старший лейтенант, с москвичами у нас так: сдашь подряд четыре итоговых — можешь искать себе замену. Хоп! Иди к зампотылу, пока он не уехал, — он разместит.

И подполковник сам куда-то стремительно унёсся, Борис даже не успел переспросить, почему надо сдать именно четыре итоговых…

Впрочем, всё было предельно ясно и так, ведь ещё в центре кадровик предупреждал: минимум два года Глинскому, совсем как «срочнику», предстояло служить в «песках». Без надежд на Москву и на всё, что с ней связывало. Без особых шансов увидеть Виолу или, на худой конец (прости, Господи, за цинизм!), Людмилу. Если только в отпуске, а когда он ещё будет?

То, что полк — не московская «контора», субтильная, как Ольга, с её докладами маме о «происшествиях за ночь», Борис понял с первого же дня. В полку было намного больше мата, пота и грязи, хотя и жизни тоже. Служба была тяжёлой, а после неё Глинский шёл в спортзал и буквально истязал себя «железом». Особо близко с местными офицерами Борис не сошёлся, потому что они, обладатели местных и прочих восточных корней, достаточно избирательно относились к немногим «ссыльным» русским. А их было действительно немного. И вот среди этих немногих Глинский встретил не кого-нибудь, а старшего переводчика капитана Вячеслава Самарина.

Да-да, того самого, памятного по конфликту во время кухонного наряда на первом курсе.

Впрочем, ту историю при встрече оба вспоминать не стали, встретились, будто впервые, без особых воспоминаний и традиционных для виияковцев объятий и восторгов.

Самарин был посредственным переводчиком, без особого интеллектуального разлёта, но при этом слыл дисциплинированным до педантичности, аккуратным, не по возрасту осторожным и даже скрытным — а в спецназе этого не любят. Слава ни с кем не ссорился, но и особо не дружил. Жил себе наособицу, с Глинским тоже сближаться не стал, а время он коротал за любительской фотосъёмкой. Его за это периодически даже особисты дёргали, боялись, что он кого не надо сфотографирует. Впрочем, Борис и сам особо не набивался в друзья к Самарину. Ему даже проще было с офицерами азиатского происхождения, тем более что у них можно было многому научиться, например непринужденному переходу с узбекского языка на таджикский и даже на туркменский.

Хватало Глинскому и работы с арабским языком: в дислоцированном буквально за соседним забором учебном центре готовили «коммандос» для армий дружественных арабских стран. В этом центре было своё отделение переводов, но виияковцев там на момент прибытия Бориса в Чирчик не осталось, всех откомандировали в «арабию». Поэтому «спецконтингент», то есть арабских и прочих курсантов, обеспечивали переводами лейтенанты-двухгодичники, сплошь — узбеки и таджики. Их призывали в армию после окончания ташкентского или душанбинского университета. Арабский язык, в отличие от родного, они знали неважно. А когда в учебном центре возник ещё и некомплект, на занятия по-соседски стали приглашать Глинского с Самариным.

К тому же особой необходимости в переводягах в полку спецназа не было, ведь в нём служили свои, а не иностранцы… Да и занятия по арабскому языку, ради которых в полку держали переводчиков, проходили, что ни говори, в облегчённом варианте.

Другое дело, что и в полку, и в учебном центре эти занятия шли почти в круглосуточном режиме — в классах, на спортплощадках и в десантных городках, в столовой и даже в бане. И уж точно занятия эти проходили не по академическим учебникам. Глинский, вдоволь наевшись бумажной работы, особенно любил практические занятия и схватывал на лету сам преподаваемый предмет. Об этом феномене, вообще говоря, мало кто задумывается, но не так уж редко переводчики приобретают самые разнородные знания и навыки и порой становятся сноровистей самих инструкторов. Ведь способность быстро перенимать (не так уж важно что) — это профессиональное качество хорошего толмача. А учебные программы в Чирчике постоянно оптимизировались и «доворачивались», поскольку инструкторы были не только матёрыми, но и со свежим (спасибо Афганистану) боевым опытом. Так что московский «плейбой» Глинский постигал не просто «ать-два-службу». Каждый день он буквально впитывал в себя огромное количество новых знаний и навыков. Фактически он не особо выходил за рамки своей военно-учётной специальности, то есть занимался лингвострановедением, но… как бы это сказать поточней, в его сермяжно-прикладном варианте и с довеском в виде этнопсихологии. В Чирчике слишком многое напоминало об Афганистане, и Борис то ли из-за каких-то предчувствий, то ли из-за сложившихся добрых отношений с двумя офицерами-«душанбинцами» из учебного центра — на редкость из интеллигентной среды (они памирцами на самом деле были) — начал учить таджикский язык и «схватил» его достаточно быстро. Однажды он на спор всё с теми же «душанбинцами» перевёл в арабскую графику таджикский текст, написанный в кириллице. То, что получилось, им и показал, а получился текст уже, скорее, на дари,[27] хотя и с «советско-таджикским акцентом». Те просто не смогли скрыть своего восхищения:

— Ну ты, Борис-ако, прямо устод.[28] Просто Борис Владленович «Авиценна»!

— Тогда уж — Ибн Сина,[29] — засмеялся в ответ Глинский. На самом-то деле его успехи в таджикском языке были впечатляющими, но не настолько уж удивительными: и в таджикском, и в дари много слов с арабскими корнями, а уж арабский-то Борис в Чирчике подтянул более чем неплохо. В последние месяцы каждый день часов по шесть переводил лекторов-инструкторов в учебном центре, да и с арабами было о чём поговорить.

Однако, исходя из профиля полка, основным критерием профессионального роста была всё же боевая подготовка — главная дисциплина зачётной проверки за полугодие (а для замены Борису таких проверок нужно было сдать не менее четырех). Первую проверку Глинскому пришлось сдавать на пятом месяце службы в полку. Поначалу всё шло очень даже неплохо: прыжок с парашютом, потом тактическое десантирование с вертолёта с последующим десятикилометровым кроссом и разведывательными действиями в составе групп, потом установка мин и стрельба из автомата и снайперской винтовки. На этих этапах проверки проблем не возникло, Борису оставалось лишь сдать зачёт по РОССу.[30] Все «молодые» перед этим зачётом тянули «билет», чтобы определиться со спарринг-партнёром. Глинскому достался почти сорокалетний угрюмый прапорщик-дагестанец. Он явно весил больше Бориса, был коренастым и кряжистым, а его левое колено перетягивала плотная оранжевая повязка. Это был такой знак: нога травмирована, без особой нужды «работать» её нельзя.

Они вышли на сдвинутые маты, поприветствовали друг друга, а потом дагестанец поднял глаза к потолку и зашевелил губами. Глинскому и в голову не пришло, что соперник молится. Как это молится? Прапорщик Советской армии во время итоговой проверки? Ну, ребята, вы даёте… Поэтому Борис, не думая, провёл подсечку сзади, усадив противника на пол, а когда тот попытался встать — буквально выбросил его за край ковра. Казалось бы, что не только по факту, но и по спецназерской хватке Борис зачёт, безусловно, сдал. Однако майор Фархадов, заместитель по боевой подготовке, зачёт не принял. А это означало, что полугодовая проверка не засчитана. Стало быть, Глинскому предстояло куковать в «песках» на полгода дольше. Борис попытался получить какие-то разъяснения — и получил их: якобы он вступил в единоборство ещё до команды и «не по-офицерски» задел травмированную ногу товарища. Но если всё было так, то почему же Фархадов не остановил поединок ещё до броска? Чего выжидал? Майор просто отмахнулся от его вопросов, и вот тогда Глинский вспылил и напрямую заявил Фархадову, что тот его специально «зажимает». А раз так, то и он, то есть Борис, имеет полное моральное право задействовать свои московские связи… Словесная перепалка ни к чему не привела, майор Фархадов зачёт всё равно не принял.

Командир полка Халбаев нехотя согласился поговорить со старшим лейтенантом лишь через день. Борис вошёл в кабинет подполковника строевым шагом и отдал честь. Халбаев сопя встал со своего кресла, кивнул в ответ Глинскому и быстро оглядел его с головы до ног, явно выискивая, к чему бы придраться:

— Э-э… Това-арищ старший лейтенант… Вы когда падши-ва-ца научитесь? А? А бузить не нада. Права качать — не нада. У нас всё справедливо. Спроси у товарищей — они объяснят. Итоговую пересдашь через полгода. Иды. Служи.

Собственно говоря, Глинский даже рот не успел открыть, как аудиенция была окончена.

Весь в красных пятнах от возмущения, Борис выскочил из штабного домика и столкнулся с майором Фархадовым.

— Жаловаться ходил? — хитро сощурился майор.

— Я не жалуюсь, — угрюмо ответил Глинский. — Я просто не понимаю… Это всё из-за того, что я — москвич?

— Э-э, — прищёлкнул языком Фархадов, — москвич-чирчич… Ты некрасиво сделал, да? Ты Энверу даже помолиться не дал. Он на Олимпиаде выступал — ему все дали помолиться. Араб дал. Иранец дал. Даже американец — дал. Ты не дал. Зачем так делаешь?

— Подождите, — потряс головой Борис, — кому я помолиться не дал? Аллаху, что ли?

Фархадов (член партии, разумеется) тут же по-восточному хитро вильнул в сторону:

— Э-э… зачем Аллаху? У него свой бог есть — советский. А Москвой нас пугать не надо. Москва далеко…

Постепенно Глинский уяснил, что по незнанию некоторых местных нюансов невольно влез в чужой монастырь без приглашения. Этот прапорщик-дагестанец оказался ни много ни мало призёром Московской Олимпиады, где «отстоял честь Родины в непростых политических условиях». А за полгода до этой Олимпиады его ранили при штурме кабульского дворца Амина. Любопытно, что этому действительно незаурядному спортсмену так и не дали звание заслуженного мастера спорта — поскольку он никогда не скрывал своей «несоветской» набожности и молился даже перед дверью командирского кабинета. Кстати, лично опекал этого прапорщика его главный земляк — сам Расул Гамзатов. Так что Глинский попал в непростую ситуацию. Не только Халбаев и Фархадов, но и практически все остальные офицеры полка сочли, что Борис «выступил не по делу». Да ещё и московскими связями пугал…

От Глинского не то чтобы отвернулись, но легенда о его якобы неофицерском поведении оказалась прямо-таки нарицательной. Борис замкнулся в себе и продолжал, стиснув зубы, тянуть службу. При этом он понимал, что с навешенным новым ярлыком в дополнение к старому — московского залётчика — сдать следующую проверку не факт что удастся. Тем более что от Фархадова зависела не только приближающая замену аттестация, но и повседневная служба…

Постепенно в голову Глинскому стали приходить пораженческие мысли: может, и впрямь плюнуть на всё и попросить отца помочь уволиться из армии? Но это означало сдаться, признать свое поражение в схватке с «тяготами и лишениями», а признавать себя слабаком Борис всё же не желал… Но и оставаться на веки вечные в Богом и Аллахом забытом Чирчике тоже как-то не хотелось. В общем, в душе старшего лейтенанта творился самый натуральный раздрай, усугубившийся ещё и так и не наладившейся личной жизнью.

Хотя, собственно, какая в гарнизоне личная жизнь? Тогдашний Чирчик был городом скорее интернациональным, но «военизированным». И хотя местные русские девушки с удовольствием знакомились с офицерами-холостяками, москвича Бориса они, однако, прельстить не могли. Как это ни странно, он поначалу даже засматривался на местных «шахрезад» — ему всегда смугленькие нравились… Но не более того. Так что вся личная жизнь Бориса заключалась в письмах, которые он стал регулярно получать от Людмилы и совсем редко от Виолы. Людмила писала по-провинциальному обстоятельно, почти каждую неделю, Виола же за всё время «ссылки» Бориса прислала ему всего два письма, зато в последнем сообщила, что у театра вроде бы намечаются короткие гастроли в Ташкенте.

Надо ли говорить, что эта новость стала просто «светом в оконце» для Глинского, он только и жил ожиданием приезда Виолы. Не то чтобы Борис надеялся, что вдалеке от Москвы всё как-то снова наладится между ними… Нет, и такие мысли приходили тоже, но в их совместное долгое счастье Глинский как-то уже не особо верил — видимо, начал взрослеть. Он не хотел загадывать далеко наперед, он просто тосковал конкретно по Виоле и по женщине вообще, потому что хоть он и взрослел, но организм-то оставался ещё молодым и здоровым и, несмотря на все спецподготовки, требовал своё.

Но гастроли в Ташкенте всё откладывались и откладывались. Борис уже решил, что они и вовсе не состоятся и что Виола выдумала их, просто чтобы подбодрить его. И тут от неё пришла лаконичная телеграмма: «Завтра вылетаю Ташкент филармонию». Глинский чуть с ума от радости не сошёл, но оказалось, что радовался он зря…

Формально по переводческой линии он подчинялся Самарину — как старшему переводчику. К нему-то Борис и направился, чтобы отпроситься назавтра в Ташкент. Даже телеграмму от Виолы с собой прихватил. Но Слава его не отпустил — дескать, его самого назавтра «застолбил» учебный центр, сопровождать в Ташкент какого-то проверяющего офицера из Йемена, с которым Самарин уже работал и потому сдружился. Отказаться от этой поездки не представлялось возможным, а хотя бы один переводчик должен был остаться в расположении полка.

Кляня судьбу и скрипя зубами, Борис подчинился, но уже на следующий день узнал, что Самарин его попросту обманул. Оказалось, что Слава с Фархадовым решили просто съездить в Ташкент «проветриться». А узнал об этом Борис так: вечером следующего дня он представлял командиру полка недельную сводку радиоперехвата. Неожиданно к штабному домику подкатил «уазик». Вскоре в кабинете Халбаева появился нетрезвый Фархадов и сопровождавший его офицер-узбек из ташкентской комендатуры. При первичном «разборе полётов» вырисовывалась настоящая «картина маслом», потому что «сложить два и два» было несложно.

Как выяснилось, не было никакого йеменского проверяющего. Зато был день рождения тестя Фархадова — 63 года — столько, сколько прожил пророк. Вот они с Самариным и решили навестить родственников майора — на плов-шашлыки. Фархадов хотел, чтобы Самарин его многочисленную родню пофотографировал, потому что в те времена ещё далеко не все умели делать снимки. А у Славы от зампобою зависел перевод в Москву — капитан-то все четыре проверки сдал, вернее, почти сдал: четвёртую ему перенесли из-за трещины в кисти руки, полученной во время неудачного падения на текущих занятиях по рукопашному бою… Ну, решили — сделали, Фархадов выдумал предлог, дескать, надо «уазик» сдать в ремонт, взял с собой Самарина, и они бодро укатили в Ташкент…

А дальше через несколько часов пьяного Фархадова на ступеньках местной филармонии задержал комендантский патруль, которому он ещё и оказал сопротивление. Когда разобрались, из какой части Фархадов (а он даже пытался скрыться на всё том же якобы неисправном «уазике»), машину на штрафстоянку отправлять не стали — исключительно из уважения к земляку Халбаеву, но дали сопровождающего офицера из комендатуры.

Подполковник слушал эту историю молча и с каждой минутой всё больше мрачнел — думал о чём-то своём. Бориса же била злая нервная дрожь. А так и не протрезвевший Фархадов всё продолжал разглагольствовать, развязно пытаясь найти себе психологические оправдания:

— Командир, дорогой, у нас «уазик» на окружной рембазе не приняли из-за субботы, у них там типа ПХД.[31] На самом деле на бакшиш разводили, а мы уже туда четыре «берёзки»[32] отдали — хватит! Ну мы со Славой к родственникам моим заехали… Шашлык-машлык… А потом да, — на концерт пошли. Филармония — как вы на совещании советовали… Какая-то там цыганочка из «Ромэн» приехала… Такая кошёлка с выебоном… Кстати, на военных всё время зыркала. Похоже, командир, кто-то из Красной армии ей вдул как следует, понимаете! Понравилось, вот и искала, кто следующий.

— А где Самарин? — очень нехорошим голосом спросил командир полка.

Фархадов помотал головой:

— Слава с концерта ушёл, чтобы до завтрашних занятий успеть плёнки проявить.

— Тоже пьяный?

— Нет… Совсем трезвый. Говорил — жарко слишком…

(На самом деле пьянющий в стельку Самарин появился в части на пару часов раньше Фархадова и тихо залёг в полковой общаге.)

Командир полка долго смотрел на Фархадова, катая желваки по скулам, и вдруг словно вспомнил о присутствии в кабинете Бориса:

— Вы свободны, товарищ старший лейтенант.

Борис, трясясь от злости, пулей вылетел из кабинета, но его остановил прапорщик-порученец командира, тоже, естественно, узбек. Он сказал, что Глинского просили перезвонить на почту, там вроде бы какая-то срочная телеграмма лежит. Прямо из приёмной Борис и перезвонил, телеграмму ему тут же и зачитали. Она была короткой: «Спасибо за встречу Виола». Глинский положил трубку и быстро направился в полковое общежитие — правду, видать, написали ему в своё время в характеристике о вспыльчивости…

Найдя в общаге Самарина, мирно спящего в атмосфере плотного перегара, Борис вылил ему на голову ковш холодной воды и схватил за грудки:

— Слышь, ты, урод! Я же тебе показывал телеграмму! Я же тебя по-человечески просил! Слышь! Что ж ты за говно-то такое?!

Слава долго не мог очухаться и понять, в чём дело. Наконец, более-менее придя в себя, он не нашёл ничего умнее, как сказать заплетающимся языком:

— А ты не борзей… На неприятности нарываешься? С тебя, «мазника», хватит и московского блядства…

Вот это он сказал совсем зря, потому что тут же получил от Бориса слева и справа пару прямых в переносицу…

На следующий день все трое — проспавшийся Фархадов, Глинский и Самарин со сломанным носом и заплывшими мигающими глазёнками — стояли навытяжку в кабинете Халбаева. Командир полка спецназа не любил проводить долгие служебные проверки. Фархадову он вкатил строгий выговор, но не за пьянку и обман командира, а за то, что тот «сдался» патрулю. Официальная формулировка была просто убийственной для спецназовца — «за нерешительные действия в штатной ситуации». Ещё большим унижением для Фархадова стало то, что ему, майору, объявили выговор в присутствии младших офицеров.

С капитаном и старшим лейтенантом подполковник тоже церемониться не стал:

— А вас, молодые, надо в «чистом поле проветрить». Чтоб прыткость вашу в полезное для службы русло направить. Так что готовьтесь. Недельки через три, максимум через месяц. Как замены придут. А придут они быстро. Меня тоже в Москве уважают…

«Проветривание в чистом поле» означало командировку в Афганистан — в Чирчике такие вопросы решались быстро. Халбаев слов на ветер не бросал и в «переписки» с московскими кадровиками без особой необходимости не вступал. А капитана и старшего лейтенанта формально даже не наказали — им же предстояло написать рапорты в Афганистан, а туда посылать с не снятыми взысканиями было не положено…

Вот так Глинскому вдруг выпала загранкомандировка, правда, совсем не по языковому профилю. Точнее, не совсем по его языковому профилю, хотя дари он освоил лучше, чем на «уличном» уровне.

И ведь не отказаться было от этой командировки. Ещё совсем недавно Бориса посещали мысли об увольнении из армии, но теперь об этом не могло быть и речи: как это — пытаться уволиться, если тебя в Афганистан посылают? Это означало бы на всю жизнь получить несмываемое клеймо труса. К тому же в глубине души Глинскому было интересно посмотреть собственными глазами, как она выглядит на самом деле — эта война? И чего он сам стоит? Хоть и шёл уже Борису двадцать седьмой год, хоть и повзрослел он и изменился, но остатки «гитарной романтики», видать, ещё не окончательно из его головы и сердца выветрились. Рапорт он написал не колеблясь, а через несколько дней буквально как снег на голову свалилась Людмила.

Её он, конечно, ждал не так, как Виолу, но всё равно обрадовался. С её размещением, правда, возникли проблемы, в общагу пустили только через рапорт на имя командира полка — дескать, если не жена, то иди в частный сектор, к «бабаям». Но Халбаев рапорт подписал — он вообще после той истории как-то потеплел к Борису, хотя внешне этого почти не выказывал.

Психологически и по-женски Людмила всё рассчитана правильно — кто навещает разведённого офицера, та с ним и остается. Всё просто — неженатый старлей, да ещё перед неминуемым Афганом, да ещё в условиях чирчикского «безбабья»… Но за несколько дней ей всё же удалось хоть немного, но успокоить мятущуюся душу Бориса. Память о Виоле никуда не делась, но на ночи, проведённые с Людмилой, это никак не повлияло. Людмила всё понимала и особо ни на что не претендовала, в общем — не «грузила» проблемами. Один раз только пожаловалась, что с братом у неё беда. Он в учебке солдатиком мается, даже сбежать оттуда хочет. Их тоже в Афганистан собираются отправить, и он боится, что его невеста не дождётся — туда ведь на свидание не съездишь, и отпуска оттуда не дают… Чем тут мог помочь Борис? Только общими словами утешения…

С Людмилой он всё же простился почти как с женой перед боевым походом. По казачьей традиции даже пару раз ремнём её стеганул. А потом они вместе подписали привезённую ею, но так и не открытую бутылку московского «Кристалла» — Людмила забрала её с собой, чтобы открыть в том же составе после благополучного возвращения Бориса. Дурные мысли они оба гнали от себя. Простились буднично, без объятий на автобусной остановке. Утром, когда Глинский был уже на службе, Людмила поднялась и никем не провожаемая, ушла.

У неё тряслись и кривились губы, но она не плакала. Или ей казалось, что не плакала…

3

На пороге уже стоял год тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Он станет самым тяжёлым годом для шурави[33] в Афганистане. Правда, в то время Глинский об этом знать, разумеется, не мог. Он, как и многие, считал, что война вот-вот закончится — и так ведь почти три года воюем! Да и кто там может оказывать организованное сопротивление «непобедимой и легендарной» Советской армии? Полудикие крестьяне и кочевники, пусть и с американскими инструкторами и советниками? Это же просто смешно… Тогда так казалось многим — в основном тем, кто «за речкой» не побывал. Побывавшим было уже не до смеха…

Из Чирчика в Ташкент Бориса никто не провожал — так уж вышло, что уезжал он в полдень, когда и в полку, и в учебном центре вовсю шли занятия. Да, честно говоря, Глинский и сам не любил проводы — ни когда кого-то провожают, ни тем более когда — его.

Впрочем, без прощальной офицерской пирушки в Ташкенте всё же не обошлось. В тамошней офицерской общаге Борис встретил двух мельком знакомых виияковцев — где их только ни встретишь, а уж в тогдашнем Ташкенте-то… Узнав, что Глинский назавтра улетает в Афган, коллеги с ещё несколькими молодыми душевными офицерами потащили Бориса в приятный и недорогой ресторанчик-самсахану на Комсомольском озере. Не обошлось, конечно, без песен под гитару, но особого «разгуляева» не получилось. Посидели хорошо, но с грустинкой… Их компанию обслуживал шустрый узкоглазый паренёк по имени Гафар. На офицеров он смотрел как на полубогов — живут же вот люди, не то что у нас в самсахане… Борис ещё заказал этому Гафару с собой десяток пирожков-самсы (по 17 копеек штука), и паренёк с утра доставил их горячими в офицерскую общагу на пересылке.

Собираться Глинскому было недолго — как в пословице про нищего, которому одеться — только подпоясаться. Большой «новосёловский» вещмешок был давно уложен. Борис посидел на дорожку, потом встал, почему-то захотел перекреститься, но вдруг устыдился этого порыва и быстро вышел из общаги. Вышел и чуть было не наступил на маленький картонный образок Николы Чудотворца. Воровато оглянувшись, не видит ли кто, Глинский поднял образок с земли, отряхнул и положил в левый внутренний карман кителя. Вместе с паспортом…

Уже возле штаба пересылки Борис встретился глазами с крепким рослым солдатом, объяснявшим дежурному офицеру, что у него украли документы.

Офицер слушал эту «песню» с выражением крайнего недоверия на лице — мол, знаем-знаем, сам небось выбросил, чтобы на борт, летящий в Афган, не взяли…

Глинский скользнул взглядом по солдату и тут же забыл о нём. Он бы несказанно удивился, если бы кто рассказал, что через полтора года с чем-то судьба причудливо сведёт их вместе с этим солдатом, а третьим им компанию составит тот самый паренёк Гафар, который приносил пирожки в общагу. У судьбы своеобразное чувство юмора, и юмор этот часто оказывается чёрным…

На аэродром Тузель Борис прибыл в повседневной форме для строя… то есть в галифе, кителе с портупеей и сапогах — так обыкновенно ходили преподаватели и переводчики в чирчикском учебном центре. А в чём ещё было лететь на войну? Прославившуюся позже «афганку» песочного цвета тогда ещё не ввели, и чаще всего офицеры улетали в Афганистан в полевой форме «пэ-ша».[34] В спецназовском полку эту не очень удобную, особенно по жаре, форму не носили, там как-то прижился камуфлированный комбинезон пограничников — «берёзка». Глинский, собственно говоря, первоначально именно в нём и собирался лететь, но вовремя сообразил, что появляться в чужой форме «пред очи» спецназовского начальства в Кабуле не стоит — могут не понять и сочтут за выпендрёж. А поскольку свою «пэ-ша» Борис оставил в Москве, выбора особого не осталось — пришлось надевать «повседневку» с голубыми петлицами. Голубые петлицы, голубой околыш на фуражке — всё как у лётчиков, вот только в петлицах вместо «пропеллеров» — «парашютики». Глинский был одет как офицер-десантник, несмотря на то что чирчикский полк в ВДВ не входил, а подчинялся напрямую ГРУ. Впрочем, тогда на эти тонкости никто внимания не обращал, за исключением посвящённых.

Лётчик-«правак»[35] Ан-двенадцатого, подгонявший очередную партию «интернационалистов» на погрузку в чрево своего «скотовоза», заметил родные голубые петлицы и махнул рукой:

— Эй, летун, пошли со мной! Ты к кому? Покажь бумажки…

Он был уже далеко не молодым, его выцветший голубоватый комбинезон слегка намок под зарядившим с утра дождём, но глаза щурились от улыбки. Борис улыбнулся в ответ и протянул ему предписание.

— Глинский? Слушай, а генерал Глинский — часом не твой батя?

— Мой.

«Правак» заулыбался ещё шире: даже как будто решился на что-то сокровенное:

— Хороший мужик твой батя! Спокойный такой. Сразу видно — фронтовик. Я его в Казахстан несколько раз возил. Вот не знал, что у него сын из наших.

Борис смущённо кашлянул:

— Ну я не совсем из ваших.

Летчик повнимательней всмотрелся в его петлицы и увидел «парашютики»:

— А… Так ты… как это — «с неба оземь». В сто третью, что ли? Ладно, всё равно… Полетишь «первым классом». Давай в «предбанник».

«Предбанником» в транспортной авиации называлась кабина сопровождающего груз — она совмещалась с кабиной пилотов. Других «летунов» и прочих привилегированных в «предбаннике» не оказалось, чему Глинский даже обрадовался, он ещё на аэродроме слегка устал от нервного предвылетного гомона солдат и офицеров. Одиночеством Борис никогда не тяготился — можно поспать, можно подумать о разном.

Под нарастающий ливень Ан-двенадцатый запустил двигатели, не торопясь вырулил и вскоре оторвался от бетонки. Глинский прильнул к иллюминатору, но салатного цвета хлопковые поля под крылом быстро закончились, потому что самолёт вошёл в густую хмурую облачность, похожую на осеннее море. Борис сел поудобней, вытянул ноги и вспомнил другое море — Чёрное — в первом курсантском отпуске, когда они всей семьей отдыхали под Ялтой. Однажды в море на него напали с дерзкими брызганьями сразу три девчонки, а он азартно «отстреливался» от них. Впрочем, втроём они его всё равно «забили». Глинский грустно улыбнулся, представив на секунды, что этими девчонками были Виола, Ольга и Людмила. Кстати, одна из тех ялтинских девчонок, кажется армянка, действительно была похожа на Виолу. Он ещё пытался познакомиться с ней поближе, но она, как потом сказали подружки, уехала с родителями в тот же день. Борис вспоминал её всякий раз, когда слышал супермодную в том сезоне песню: «От зари до зари, /От темна до темна / О любви говори, / Пой, гитарная струна». Странно: ни как её звали, ни как она была одета, ни даже её фигуру он совсем не запомнил, а вот лицо не забылось… Глинский вспомнил, как пытался назначить ей свидание, как переживал, когда она не пришла, и как до полуночи пускал по зеркально-спокойному морю плоские камушки — «глюк-глюк-глюк».

Постепенно монотонный звук двигателей сделал своё дело. Да и под дождь хорошо спится. Борис и не заметил, как задремал. Ему снились прыгающие по морской глади камушки.

…Проснулся он от того, что его чуть не сбросило со скамьи, — самолёт резко пошёл вниз. Глинский помотал головой, стряхивая остатки сна, и взглянул в иллюминатор. Под крылом показалась крутая бежево-серая гора, очертаниями напоминавшая лежащего верблюда. Вся местность сверху выглядела как глина вперемешку с пеплом. Солнце било непривычно пронзительными для вечерних часов лучами. Редкие постройки, сверху похожие на брошенные кошары, будто сливались с унылым горно-пустынным пейзажем. Еще через минуту показались разбросанные по невысоким сопкам какие-то приподнятые небольшие зеленоватые пятна. Борис не сразу догадался, что это приводные радиостанции аэродрома, покрытые выгоревшей камуфлированной сетью.

Тем временем слева спереди глазам Глинского открылся большой восточный город — бесконечные кварталы-махалля глинобитных хижин и изгороди-дувалы. Кварталы резко очерчивались в лучах заходящего солнца собственными тенями, прерывающимися разноцветными пунктирами «вагончиков»-дуканов. Редко-редко встречались двух-трехэтажные дома, крыши которых выделялись яркими пятнами, казавшимися ещё более яркими в бесцветном вечернем мареве афганской столицы.

Ан-двенадцатый жёстко коснулся бетонной полосы, а потом ещё долго-долго заруливал на стоянку. Наконец самолёт замер, затихли двигатели и остановились натруженные винты. Над бетонной взлётно-посадочной полосой в солнечном мареве плыли какие-то сюрреалистические ультрафиолетовые силуэты.

Уже знакомый Борису «правак» долго возился с аппарелью, а потом он на пару с командиром ещё дольше препирался с двумя подошедшими аэродромщиками. По обрывкам долетающих фраз Глинскому показалось, что речь идет об обратном перелёте через границу, пилоты вроде как не хотели лететь, а встречавшие увещевали их, мол, «надо, Федя, надо»…

— Да в такую погоду даже «тэзэшки»[36] летают! — донеслось до Бориса. Командир Ан-двенадцатого вернулся, с досадой махнул рукой и заорал в чрево самолета:

— Выходи строиться!

Личный состав выгрузился быстро. Солдат под командой троих с ними же летевших капитанов погнали на растрескавшуюся от жары утрамбованную площадку, расположенную сзади от рулёжки. Там уже нетерпеливо разминали ноги человек пять «купцов»[37] из разных гарнизонов. Офицеры же, вернувшиеся в Афган из отпусков, деловито заторопились в другом направлении — к кунгам и «уазикам» метрах в двухстах от стоянки и на таком же расстоянии от бетонного ангара главного афганского аэропорта. Они рассчитывали «сесть на хвост» кому-нибудь из встречающих-провожающих или записаться на борт, следующий в родной гарнизон. Вокруг кунгов бурлила толпа возбужденно галдящих дембелей. Они готовы были бегом бежать к самолету, но их сдерживали люди постарше, в основном в «гражданке». Борис догадался, что это офицеры и прапорщики, дождавшиеся замены или получившие отпуска.

Глинский направился к кунгам, чтобы получить отметку о пересечении государственной границы. Именно с этой отметки кабульской комендатуры-пересылки и начинался отсчёт «боевых будней».

С полдороги его окликнул старший лейтенант в расстегнутом «пэ-ша» с общевойсковой «капустой» в петлицах. Старлей явно возвращался из отпуска и прилетел на одном с Борисом самолете, только в «общем вагоне».

— Эй, земляк! Тебе куда?

Глинский протянул ему предписание. Старлей мельком глянул на бумажку и кивнул:

— Ну я так и думал. Это к нам. Наша машина должна тут сменщика привезти. Обещали и меня дождаться.

Старший лейтенант приветливо протянул руку:

— Влад Семченко. Рязань. А ты откуда будешь?

— Борис Глинский. Переводчик.

— А-а-а, — насмешливо протянул старлей. — То-то я смотрю — петлицы родные, а по Рязани я тебя не помню, хотя, судя по званию, должен был бы… Переводчик, значит? «Инджо кабул-подвал аст?»[38]

Глинский усмехнулся. Переводчиков всегда ценят при походах по лавкам и магазинам.

— Слушай, Влад. А почему у тебя-то «капуста» в петлицах? Ты ж спецназёр, да ещё с рязанскими «корнями».

Семченко вздохнул:

— И сам по «парашютикам» тоскую, хожу как «чмо», — «сижу» в кустах и жду «героя».[39] Но у нас в придворной роте «парашюты» запрещены. Конспирация. Да ты скоро сам всё узнаешь. «Капуста», брат, это ещё не самое «кислое».

Они не успели дойти до кунгов, как им встретились четверо, издали похожие на идущих тесно сомкнутым строем. Когда странная группа подошла поближе, выяснилось, что это медик-подполковник и прапорщик осторожно ведут перебинтованного раненого с замотанной культей вместо правой руки. Их сопровождал майор с красной повязкой на левой руке и с десантной сумкой — в правой.

Видимо, они хотели заблаговременно усадить раненого в самолет, у которого уже разворачивался топливозаправщик.

Влад, увидев раненого, словно споткнулся:

— Серёга, ты? Ты… как это?..

Раненый ничего не ответил, лишь кисло улыбнулся. Борис догадался, что это офицер из той же роты, где предстояло служить и ему.

Разумеется, Семченко пошёл провожать своего Серёгу к самолёту. Глинский долго смотрел им вслед и думал, что израненный парень, судя по всему, его ровесник. Как же он теперь будет жить без правой-то руки? Со службой, ясное дело, придётся проститься, а потом как? На пенсию по инвалидности особо не расшикуешься, хотя, конечно, и с голоду не помрёшь…

Он постарался отогнать прочь мрачные мысли и заторопился к кунгу, в окошко которого прибывшие офицеры протягивали свои бумажки. Ожидая своей очереди, Глинский с любопытством рассматривал живописную ораву дембелей — почти у всех в придачу к вещмешкам были одинаковые кейсы. Борис хмыкнул, вспомнив свой кейс после первой командировки. За ним пристроились две разбитные дамы в джинсах, судя по разговору — также вернувшиеся из отпуска. Совершенно не стесняясь Глинского, они живо и без комплексов обсуждали, где в Кабуле лучше покупать нижнее бельё. При этом дамы для доходчивости показывали друг дружке руками поверх одежды особенности фасонов:

— …вот, ну а спереди треугольничек такой… сеточка — как тюль…

Стоящие впереди и сзади офицеры бросали на дам оценивающие взгляды, к которым те, судя по всему, были привычны.

Чтобы отвлечься от по-разному воспринимаемого щебета о трусах и лифчиках, Борис снова принялся разглядывать дембелей. Большинство из них красовались в парадной отутюженной форме с аксельбантами — чаще белыми, но иногда даже красными и пурпурно-малиновыми. Кители украшали разномастные самодельные значки и нашивки с названиями гарнизонов, в Союзе считавшихся жутко секретными: «Теплый стан 181 мсп 108 мед», «350 пдп 103 вдд — Полтинник», «56 одшбр — Гардез».

Настоящие награды на дембельских кителях встречались редко. Впрочем, почётный знак ЦК ВЛКСМ «Воинская доблесть» ещё более-менее мелькал, а вот настоящие медали Глинский разглядел от силы у десятка из доброй сотни. Орденов он поначалу не разглядел ни у кого. Впрочем, присмотревшись, он обратил внимание на ефрейтора-танкиста в новенькой, ничем не «украшенной» форме с чёрными петлицами. Этот дембель выделялся заметно пробитым сединой «ёжиком» и трясущимися руками, в которых он что-то сжимал. Когда к нему подошёл какой-то офицер, ефрейтор, словно стесняясь, раскрыл ладонь, и Борис увидел орден Боевого Красного Знамени.

— Танкист-«минёр», — негромко сказал капитан, стоявший в очереди перед Глинским. — Четырнадцать раз на своих катках подлетал. Начпо[40] на партсобрании рассказывал…

До Бориса не сразу дошло, что этот парень четырнадцать раз подрывался на фугасах при так называемом «тральном» разминировании, а значит, столько же раз был контужен… Глинский невольно задумался: а хотел бы он сам такой ценой получить орден? Спору нет, Красное Знамя — это очень круто, перед ним только орден Ленина со Звездой Героя, но четырнадцать контузий…

Из комендантского кунга показался хмурый подполковник.

— Убывающим — строиться! Достать документы. Открыть вещмешки и портфели, — хриплой скороговоркой скомандовал он. Дембеля зашевелились. Впрочем, в Кабуле на предмет обнаружения чего-то неположенного их «шмонали» достаточно формально. Главный «шмон» устраивали в Ташкенте — при возвращении домой. Причём, что любопытно, искали не только оружие, боеприпасы, валюту, золото-серебро и драгоценные камни. Запрещены к ввозу в Союз были также магнитофонные кассеты с записями «блатных», эмигрантов и даже Александра Розенбаума…

(Забавно, но, когда Александр Яковлевич возвращался однажды с гастролей из Афганистана, его, ещё не очень растиражированного телеэкраном, вполне серьёзно спросили в ташкентской Тузели: «Розенбаума не везёшь?»)

Борис наконец-то отметил своё предписание и отошёл к выстроившимся за кунгом в ряд пяти медицинским «уазикам-таблеткам». Там его и нашёл вернувшийся от самолета не просто мрачный, но совершенно не находивший себе место Семченко. Старлей молча забрал Бориса в машину — отпускное настроение у Влада явно закончилось. Но Глинский и не лез к нему с расспросами.

Всю дорогу до роты они проехали молча. Водитель даже непременную музыку в машине не заводил.

Первые увиденные Борисом афганцы были бородатыми путниками в белых хламидах и сандалиях на почерневших босых ногах. Они, увидев машину, тем не менее, не сразу отошли к обочине, так что пришлось затормозить. Глинского поразили их глаза — мутно-голубые, цвета посудного фаянса, выражавшие то ли полнейшее безразличие к жизни, то ли давнюю привычку к гашишу.

Когда этих «путников» наконец-то объехали, за окнами мелькнул женский лицей с огромным количеством местных барышень в чёрных балахонах и шароварах и белых платках, но на вполне европейских «шпильках». Показался «горшочек» мечети между двумя одинокими кипарисами. От мечети куда-то шёл важный афганец в тёмно-коричневой чалме, за ним семенили несколько женщин в фиолетовых, с сетками на уровне лица, чадрах. На перекрестке регулировщик в черном галстуке, словно жонглер, размахивал руками, пытаясь развести настырно гудящие раздолбанные жёлто-белые такси — «тойоты» и «Волги-21», а также мерседесы-«барбухайки», везущие чуть ли не по пятьдесят «разноцветных» пассажиров. Проезду мешали несколько величаво жующих горбатых быков.

А за перекрестком у обочины застыл синий разбитый троллейбус с персидской вязью на маршрутной табличке. Борис азартно вертел головой, пытаясь не упустить ни одной «картинки», ни одной новой подробности, — и вдруг поймал себя на странной мысли: во всем увиденном совершенно не ощущалась война. Кабул казался, конечно, суетливым, но относительно спокойным городом. Пройдет совсем немного времени, и Глинский поймет, что первое впечатление оказалось ошибочным…

Семченко проводил Бориса к командирской палатке и заторопился, озабоченно взглянув на часы:

— Давай, брат, не задерживайся. Может, на ужин ещё успеешь.

Зайдя в командирскую палатку, Глинский представился, как положено. Ротным оказался чуть насмешливый капитан в тельняшке под хэбэ — с обветренным загорелым лицом и усами он был, может быть, лишь на пару-тройку лет старше Бориса. Впрочем, Борис уже знал о принятых в Афгане неформальных отличиях: кем бы ты ни был в Союзе или даже здесь, но надеть тельняшку имеешь право, лишь когда местный «дед» из числа офицеров тебе свою — в обмен на новую — подарит. После первого боевого рейда и на будущую удачу. Ну а усы разрешали отпускать после третьего, а то и пятого рейда. Даже полковники свято блюли эти правила.

— Капитан Ермаков, за столом — Иван Василич, — представился командир роты, крепко, с размаха пожал Глинскому руку и, подмигнув, добавил:

— Профессию не менял.[41] Ну, с приездом. О, а ты с гитарой! Серьёзно играешь?

— Ну так… немного, — пожал плечами Борис.

— Это хорошо. Может, меня научишь, я пробовал несколько раз, видно, терпения не хватило… Так, давай сюда предписание и загранпаспорт. У нас положено сдавать, обратно перед отпуском получишь. Так, сейчас давай-ка на ужин, а потом дневальный покажет тебе твой «модуль». Хоп?

— Хоп, — кивнул Борис, а капитан тут же заорал кому-то за палаткой: — Денисюк! Денисюк! Отнесёшь вещмешок и гитару старшего лейтенанта в третью «бочку», где старший лейтенант Шишкин жил…

Столовую палатку Борис нашёл быстро — её выделяла целая батарея диковинных разноцветных пластмассовых рукомойников с поддонами на длинной П-образной раме. На рукомойниках проступало «Made in Pakistan». От умывальника шибало в нос невероятно вонючим запахом — смесью уксуса, ацетона и формалина. Так пахла жидкость для мытья рук — Глинскому ещё в Чирчике рассказали, что в Афгане подцепить желтуху или ещё какую болезнь — «как два пальца об асфальт», поэтому руки надо мыть как можно чаще и не жалея…

Собственно говоря, столовая состояла из двух палаток — солдатской, куда Борис сначала по ошибке сунулся, и офицерской. Офицерская от солдатской отличалась лишь тем, что была изнутри завешена немилосердно застиранными, но, в общем-то, опрятными простынями. Ну и «официантами», конечно, их назначали из узбеков или таджиков. Столиков было всего три, и за одним из них пустовало место, как раз за тем, где в компании двух старших лейтенантов сидел Семченко. Он, завидев Глинского, замахал рукой:

— Пополнение, давай к нам.

Борис подошёл и представился офицерам:

— Глинский Борис.

Старлеи закивали в ответ:

— Тихонов Сергей, Сарай… (Он и вправду был широк в плечах.)

— Альтшуль Юра. Лисапедом кличут. Мы — взводные. А ты откуда и на какую должность?

— Из Чирчика… А на должность?.. На какую именно, не знаю, сказали, что вроде на капитанскую.

Тихонов поскрёб щёку пальцами:

— Если на капитанскую, тогда на место Серёги Шишкина. Зампотех наш… Подорвался три недели назад.

Борис взглянул на Влада:

— Мы его на аэродроме встретили?

— Его, — вздохнул Семченко. Он как раз закончил делить хлебные горбушки, не забыв и Глинского. Горбушки считались лакомством, почти что пирожными. Да и вообще хлеб в кабульском гарнизоне был очень вкусный — пахучий, воздушный, долго не черствеющий, вкуснее даже, чем из филипповской булочной в Москве.

Быстро умяв свою горбушку, Семченко подмигнул Борису:

— Подвалило нам с тобой — будет теперь свой переводяга! Это ж сколько мы бутылок сэкономим?

Глинский, не понимая, сощурился, а старлеи (просто лейтенантов в роте не было вообще), смеясь, стали объяснять ему, что обязательные для офицеров-разведчиков ежегодные экзамены по иностранному языку здесь сдают весьма условно, но строго по местным правилам. В разведотдел армии присылают задания из Ташкента, ну а потом экзаменуемые нанимают (за бутылку от каждого) разведотдельских же «филолухов», те переводят, дают переписать, потом сами же собирают работы, сами же и оценивают (всегда — на «четверку»), и пожалте, ваше благородие, двадцать рублей к окладу за владение иностранным языком. Но переписывать надо было обязательно своим почерком. Взводные, окончившие, как правило, рязанское десантное или киевское общевойсковое училище, только во время этого переписывания и вспоминали прочно забытые за ненадобностью языки… Их-то, оказывается, со дня на день предстояло «сдать и забыть»…

Глинский заметил, что кормили здесь не то чтоб деликатесами, но сытно — перловой каши с бараниной ему в миску вбухали много, да и масла не пожалели. Борис даже не доел свою порцию. А вот местный чай действительно впечатлил — ярко-красного цвета, приятного кисловатого вкуса — Глинский такого не пробовал никогда, такого не было даже в отцовых генеральских продуктовых наборах, тех, что к праздникам выдавали.

— Пей на здоровье, — сказал Семченко, улыбаясь. — Это не простой чай, а как его… кар-ка-дэ… На караване взяли… У тебя в «бочке» — целая коробка. Он полезный. Говорят, от давления и вообще помогает.

— Пей, но не заливайся, — покачал пальцем уже вставший из-за стола Лисапед, — «Пропишешься», когда приказ придёт, а сейчас — давай на волейбол, а то темно будет. С мячиком дружишь? Давай, Боря, дуй до своей «бочки». Есть во что переодеться?

— Имеется, — улыбнулся Борис.

«Бочка» (или модуль, а ещё её в Афгане называли «местоимением» — то есть местом, где «имеют») представляла собой действительно длинную цистерну с выстланным трофейными коврами полом, дверью и двумя форточками. Опиралась эта цистерна на подпорки, выпиленные по-хозяйски умело из ящиков от снарядов. В самой «бочке» стояли четыре койки и четыре тумбочки. Плавно переходящие в потолок стены были густо заклеены фотографиями вперемешку с детскими рисунками и глянцевыми изображениями полуодетых пакистанских красавиц. Впрочем, откровенной порнухи не наблюдалось. Над койкой, в которой теперь предстояло спать Глинскому, кусочками пластыря был прикреплён к стене детский рисунок, когда-то сложенный в четверть листа: зелёный танк с красной звездой и подпись под ним, выведенная неуверенными печатными буквами: «Папа приезжай скорей». Видимо, когда Серёге Шишкину собирали сумку, ни у кого не поднялась рука снять этот вот листок из альбома по рисованию…

Борис вздохнул и тоже не стал снимать рисунок со «своей» стенки, благо что рядом оставалось много свободного места. Он аккуратно положил под кровать гитару в кожаном футляре, застелил койку лежавшими на ней чистыми простынями и надел ярко-зелёную наволочку на подушку. Потом достал из вещмешка фотографию матери с отцом (ту, на которой отец был в «гражданке») и прикрепил её к стене у изголовья кровати. Дотронулся легко мизинцем до лиц отца и матери и тихо сказал им:

— Всё путём будет… Всё путём…

Затем Борис быстро переоделся в тренировочные штаны, надел кеды и направился в сторону спортивной площадки, попутно заметив, что модули на замок не запираются…

4

На самом деле Глинский попал в «хозяйство» под общим началом генерал-майора Виктора Прохоровича Иванникова по прозвищу Профи. Для любого офицера в любой должности служба под его руководством была действительно настоящей школой, в которой главным классом генерал (сам бывший спецназёр) считал то самое «поле», куда подполковник Халбаев направил Бориса «проветриться». С этого «поля» и начиналась вся разведка…

Что же касается непосредственно Бориса, то в кабульскую «придворную» роту его назначили формально потому, что в ней неожиданно открылась капитанская вакансия за счёт подорвавшегося на мине зампотеха.

Командир роты Ермаков так Глинскому и сказал:

— Пока у нас побудешь. Потом, ежели законного зампотеха пришлют, тогда тебя и передвинут, может, даже в сам разведотдел заберут…

(Почти так потом всё и вышло. В те годы в отдельных службах «ограниченного контингента» из всего офицерского корпуса почти четверть составляли прикомандированные. Часто это были просто толковые офицеры из «ненужных», то есть не очень востребованных на войне частей, например пэвэошники — ведь своей авиации-то у духов не имелось. Таких «толковых» офицеров прикомандировывали и в разведотдел — на время и без документальных назначений. Это позволяло существенно увеличивать практический штат без особой бюрократической волокиты. Так и Глинский уже через месяца четыре начал жить в Кабуле, что называется «на два дома». Но об этом речь ещё впереди.)

А пока до официального приказа о назначении капитан Ермаков поставил Борису первую «боевую задачу» — доказать соседствовавшим с ротой афганцам, что в части хрюкает вовсе никакой не поросёнок, оскорбляющий самим фактом своего существования чувства правоверных, а особая собака «свиновидной» породы, мол, нашли в «зелёнке» щенка, вот он, пока маленький, и хрюкает, когда полаять хочет. Надо сказать, что в Афганистане во многих частях подпольно выкармливали кабанчиков, хоть это и было связано с неудобствами, а порой и с риском. Но уж очень «доставала» казённая тушёнка. Афганцы, как и положено мусульманам, крайне болезненно относились к такому «явочному» свиноводству.

Глинский вышел к угрюмо гудящей толпе с пойманным в роте белёсым щенком на руках и отдал его бачатам-пацанятам.[42] Подростки тут же начали валять щенка по земле, опрокидывая на спину и почёсывая ему пузо.

Угрюмо молчавшим взрослым бородачам Борис задвинул целую речь, продемонстрировав неплохое знание дари и навыки «восточно-базарной полемики». В конце концов бородачи нехотя разошлись. Глинский провожал их улыбками и прижиманием руки к сердцу под лёгкие поклоны. Как учили! Спина у него совершенно взмокла, и Кабул больше не казался ему таким уж мирным городом. Особенно когда до одиннадцати ночи то там, то здесь кто-то истошно орал нечто похожее на «Гриша!». Это «дриш!» — что на пушту означало «стой!».

Тем не менее первые «смотрины» оказались для Бориса удачными — с задачей он справился сам, помощи не просил, а стало быть, получил шанс попасть в категорию «толковых». А толковых офицеров на войне, как известно, много не бывает, поэтому их ценят и берегут. Кстати, про то, что его решил «проветрить» в Афганистане сам командир полка Халбаев, Глинскому никто не напомнил даже намёком — на войне у офицера начинается новая жизнь, это старое правило никто не отменял.

Отношения внутри роты у Бориса складывались в целом нормально. Он уже на третий день отпросился у ротного в штаб армии позвонить матери, но не для того, чтобы слюни попускать, а чтобы она помогла раненому Шишкину, направленному в ЦИТО — Центральный институт травматологии и ортопедии. Это, конечно, отметили и оценили, хотя от Славы Самарина в роте уже все знали про Глинского, что он «генеральский сынок» и «борзой залётчик». Самарина-то, прибывшего в Кабул за неделю до Бориса, оставили пока в разведотделе у спецназёров.

Оценили в роте и то, как Глинский играл в волейбол, а у него это получалось совсем даже неплохо. Да и на занятиях по физической и разведывательной подготовке он показал себя не хуже взводных. А отстрелялся Борис и вовсе на «отлично» — всё же чирчикская выучка кое-чего стоила. Правда, душой компании он так и не стал.

Что тут поделаешь? Ну не слишком занимали Бориса разговоры, например, о том, как трахаются верблюды! (А трахаются они, оказывается, сближаясь задами.) Не особо увлекали его и нарды, в которые до полуночи резались соседи Глинского по «бочке» — хорошие парни, прямые и надежные, но, прямо скажем, простоватые.

При этом отношения с «любимым личным составом», то есть солдатами-срочниками, у Бориса, никогда не командовавшего даже отделением, выстраивались взаимно уважительными. Глинский не позволял себе разговаривать с солдатами как взводные, которые в любую команду норовили вставить словечко типа «урюк», «бегемот» или «обезьяна».

Борис с солдатиками не заигрывал, но на просьбу старослужащих написать им «по-духовски» в дембельские альбомы откликнулся сразу. Дембеля просили написать простые, в общем-то, фразы: «Прощай, Афганистан!», «Пиздец войне!» и «Аллах акбар!». А самый грамотный и авторитетный из дембелей вдумчивый сержант Толя Сошников (единственный, кстати, из срочников роты награжденный орденом Красной Звезды) и вовсе после бесед с Глинским вознамерился поступать в ВИИЯ. Борис даже занимался с ним, готовил сержанта к вступительным экзаменам. И как показало время — совсем не напрасно.

После того как пришёл наконец приказ о назначении на должность, Глинскому выдали личное оружие — пистолет и автомат, соответственно, пистолет для постоянного ношения, а за АК он расписался и поставил пока обратно в пирамиду. Новичков допускали к «живым рейдам» лишь месяца через полтора-два после прибытия.

Проставился Борис, естественно, «как учили», и посидели офицеры хорошо — даже ротный пришёл, и попили, попели, но наутро, несмотря на «лёгкое головокружение», все «как штык» вышли на занятия. Впрочем, на афганской жаре «увлекаться» было чревато…

Глинский всё время ощущал, что к нему присматриваются и приглядываются: мол, понять бы, парень, кто ты такой на самом деле?

По хватке Борис тянул пусть и на «неотёсанного», но всё же «небезнадёжного» «боевика» — то есть на офицера, готового к боевым выходам. Через месяц взводные даже прилепили Глинскому уже «ношенную» однажды кличку Студент (потому что он — из военного института, а не из училища — как «все нормальные офицеры»). Однако Ермаков Иван Васильевич, носивший, понятное дело, кличку Грозный и неформально утверждавший боевые прозвища «придворных» спецназёров, счёл, что до «профессионального» имени Борису пока далеко, пусть, мол, пообвыкнется, на выход сходит, тельняшку «примерит», а там посмотрим. Конечно, в ближайших плановых рейдах от Глинского ничего «стратегического» не ждали. Хотя…

Толковый переводчик, тем более с несколькими «нужными» языками, никогда в рейде лишним не был. Ведь именно с переводягой командир решал, какие трофеи брать, а какие — нет, особенно если этих трофеев становилось, чем дальше, тем больше…

В свой первый боевой рейд Глинский вышел лишь на седьмой неделе после прибытия в Кабул. Накануне вечером его вызвал капитан Ермаков и поставил задачу:

— Значит, так: сходишь завтра с группой Семченко. Он на «тайник» пойдёт. Пора на тебя в деле посмотреть. Кроссовками чешскими обзавёлся уже?

— Обзавёлся.

— От Шишкина небось остались… Ну и ладно. Спать пораньше ляг. На рассвете «вертушки» заберут.

«Выходы на тайник» считались точно такими же боевыми операциями (с соответствующим оформлением), как и «выходы на караван» — с той лишь существенной разницей, что «караван» как раз предполагал огневой контакт с противником, а успешный рейд на «тайник» должен был пройти без единого выстрела. А в какой ещё рейд могли взять Глинского? Совсем уж в «мясорубочную» боевую операцию? Ну как-то не совсем рационально, он ведь все-таки был переводягой. Правда, переводягой с неплохой подготовкой, но всё же переводягой. Вот и оставались ему «выходы на тайники и на отвлечения».

Что такое «выход на тайник»? Да, в общем, «ничего такого военно-морского», как любил приговаривать Лисапед — он до Афгана морпехом служил. Где-то «на границе с Персией или Пакистаном» один из агентов советской разведки, передвигаясь с каким-нибудь караваном, оставлял в установленном месте-тайнике донесение. Вот его нужно было забрать и доставить в Кабул. Или, наоборот, не донесение забрать, а задание оставить. Или сделать и то и другое. В таких выходах вся группа работает на одного человека — офицера-агентурщика из разведцентра, который формально не подчинялся разведотделу. Агентурщик — единственный, кто знает точное месторасположение тайника, и только у него есть право выемки и закладки. Берегут этого офицера как зеницу ока. У группы спецназа в этом случае одна задача — тихо довести его до «скворечника», а потом так же тихо «проводить домой».

А «выход на отвлечении» — это задача чуть попроще, это просто рейд по отвлечению внимания от передвижения основной группы или нескольких групп. В таком выходе можно даже и пошуметь чуток, но без «ажиотаций», как говорил на инструктажах Ермаков…

Ранним утром пара Ми-восьмых с «двадцатьчетвёрками»[43] в прикрытии забрала группу Семченко вместе с Глинским и через час с небольшим высадила в районе Пурши. Вместе с Борисом группа насчитывала пятнадцать человек. Все в солдатской хэбэшке без знаков различия, все навьюченные, как ишаки. Свои автоматы оставили в роте, взяли на всякий случай трофейные китайские. Каждый нёс ещё по четыре боекомплекта, гранаты, воду, еду, нож, сапёрную лопатку и аптечку. Бронежилетов тогда не носили — жарко очень, да и слишком тяжёлыми они были в ту пору. Что ещё добавить? Два ручных пулемета на группу и снайперская винтовка. Рацию, конечно, — геологическую «Ангару», а не штатную. Эту «ангарку» берегли так же, как и агентурщика.

Как правило, в рейды выходили не в штатной обуви армейского образца, а в кроссовках. Особенно ценились чешские, они были самыми легкими и притом крепкими, с «непротыкучими», как выразился однажды Сарай, подошвами.

Группа приземлилась в зоне действий отдельного отряда спецназа. Там её встретил майор из разведотдела, которого все звали Боксёром. Этот Боксёр, матёрый и всё на свете видавший-перевидавший спец, в первую командировку занимался подготовкой афганских спецназовцев-«коммандос», из которых предполагалось создать две бригады. Офицер-агентурщик — с рябым крестьянским лицом — уже поджидал группу в палатке майора. Он вместе с Боксёром уточнил задачу группе Семченко, и после недолгого перекура вся группа, на этот раз уже в окончательном составе, снова загрузилась в вертолёты.

Петляя, «вертушки» летели до места десантирования ещё минут сорок. Точнее, не до самого места, а рядышком. Это «рядышком» составило ещё примерно километров десять до конечного пункта. Ближе вертолётам подлетать было нельзя — из соображений безопасности для тайника. Это ведь только кажется, что пространства в Афганистане огромные и безжизненные, на самом деле там за любой тропкой найдется кому приглядеть. А вертолёт — это слишком крупная цель, его сразу «засекают» и, между прочим, делают соответствующие выводы. Может, кто-то и считал «духов»[44] дикарями, но дураками они точно не были. И на советские тайники они охотились точно так же, как шурави — на «духовские» караваны.

…Ми-восьмые несколько раз садились, имитируя высадку групп, и снова взлетали над бесконечными однообразными сопками, маскируя настоящее место высадки. Наконец, «восьмёрки» в очередной раз последовательно друг за другом нырнули в плотную «цементную» пыль, и группа быстро десантировалась в заранее оговоренной очередности. Вертолёты сразу же ушли в сторону, туда, где, судя по звуку, барражировала ещё пара «вертушек».

Спецназовцы остались одни среди бескрайних голых холмов, тянувшихся до самого перевала Пурши. Ну а потом пошли к тайнику. Шли долго, почти целый день, с короткими привалами. Борис не то чтобы опозорился, но несколько неодобрительных взглядов от Семченко схлопотал, когда на привалах справлял малую нужду. Влад позорить его при бойцах не стал, но по-свойски шепнул тихонько, чтоб никто не слышал:

— Я ж тебе говорил, не пей с утра… Следы оставляешь по всему маршруту!

— Да какие следы, под этим солнцем всё через несколько минут высохнет, как и не было!

Семченко покачал головой и посмотрел на Глинского, как на «недоделанного»:

— Вот «филолух» — он и есть «филолух», как его ни дрочи… Высыхать-то высыхает, однако на запах шакалы потом приходят, начинают в этом месте лапами рыть… Вот по этим следам нас и можно «прочитать».

Глинский, и впрямь напившийся «про запас», только вздыхал виновато…

…Под вечер дошли до какой-то полуразрушенной глинобитной постройки. В этом месте вся группа стала готовиться к ночёвке, а офицер-агентурщик, взяв для прикрытия двух бойцов, отправился уже непосредственно к тайнику, до которого оставался примерно километр-полтора. Не доходя до «закладки» метров триста, он оставил спецназовцев прикрывать его и быстро нырнул куда-то в межсопочные складки. Что именно представляет собой тайник, не должен был видеть никто, кроме него…

Ночь прошла без происшествий, правда, Глинский почти не спал — так, продремал пару часов, чутко вслушиваясь в странные звуки густой афганской ночи…

Едва рассвело, тронулись в обратный путь, на этот раз шли не так долго, как накануне, уже часа через три их забрала пара «восьмёрок» и добросила до отряда Боксёра. Офицер из разведцентра остался там, а группа Семченко полетела «домой», в Кабул.

В роту Борис вернулся, как в дом родной. Офицеры поздравили его с первым выходом. Им Семченко ничего говорить не стал, как переводяга «описался». Самому же Глинскому Влад уже после того, как они вместе напарились-намылись в бане, сказал:

— Ну, с почином, ваше «переводяжье» благородие. Первый выход — почти как первая брачная ночь. У нас, конечно, не совсем как у лётчиков боевые вылеты, но скажу тебе неформально — где-то после седьмого выхода можно уже представлять на ЗБЗ.[45]

— Всего-то семь? — наигранно удивился Борис. — Тогда я быстренько… Вся грудь — в медалях. И бронежилета не надо…

— Ну-ну, — сказал Семченко без улыбки. — Грудь-то не отвиснет? Сплюнь. И больше никогда не шути на эти темы.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — послушно сплюнул Глинский.

— Вот и молодец. Вообще, так гладко, как в этот раз, — далеко не всегда проходит. Ладно, Лисапед, я смотрю, он «голым» сидит. Простудится ещё. Давай его оденем. Тащи «майку».

— Уже здесь, — Лисапед развернул газету «Правда саурской революции» и достал сильно вылинявшую, видавшую виды, но всё же не рваную майку-тельняшку.

— Свою давай.

Борис только сейчас проникся торжественностью момента и полез в свой мешок. На четверых хватило заначки в полбутылки. Чокнулись. Долго жевали жаренную с тушёнкой капусту…

— Слушай, Влад. Если «выход не на караван», а как сегодня, когда на «духов» нарваться можно?

Влад пожал плечами и сказал как будто бы о своём:

— Можно и на «духов», но реже. Чаще мины, всякая срань… Или кто-то ногу сломает при высадке, или руку разобьет, натрёт себе чего-нибудь. По-разному бывает, поэтому до последней минуты молишься — лишь бы кто-нибудь чего-нибудь себе дуриком не прищемил. Или не отравился какой-нибудь гадостью…

Травились, кстати говоря, в Афганистане часто, а чаще всего дынями. Приторно-сладкие, они начинали бродить на жаре, и заработать понос через такую радость было делом абсолютно будничным. Довелось это испытать на своей шкуре (точнее — заднице) и Глинскому — причём в самый, что называется, неподходящий момент — недели через две после первого выхода капитан Ермаков решил сам «прогуляться» в рейд на «отвлечение». Борис отравился ещё накануне, но скрыл это от командира из-за боязни прослыть трусом. Этот благородный порыв дорого обошёлся Глинскому, фактически весь рейд «просидевшему на струе». Ему было очень плохо, но шёл он наравне со всеми и думал уже, что до Кабула живым не доберётся. Добрался. А уже в расположении роты в командирской палатке капитан Ермаков устроил ему форменный «пропиздон»:

— Ты не о себе, бля… думай, а о группе, о выполнении боевой задачи… А тебе важнее, кто о тебе что там подумает… Ты кто — спецназёр, твою мать, или просто московский засранец?! Хоть бы старика Халбаева не позорил…

После этой, прямо скажем, нехорошо пахнувшей истории ждать третьего выхода Борису пришлось чуть ли не месяц. Глинский уже думал, что Ермаков окончательно поставил на него клеймо «засранца», когда получил распоряжение вместе с группой Юры-Лисапеда прибыть в лагерь всё того же Боксёра «для последующего уточнения задачи». То ли простил капитан Борису предыдущий неудачный выход, то ли уж больно плотно пошла информация о том, что с караванщиками слишком часто стали туда-сюда шастать западные «товарищи». А раз так, то переводяга в любом рейде мог оказаться весьма и весьма кстати — никогда ведь точно не знаешь, где на кого наткнёшься.

Этот третий выход Глинского хорошо запомнился всем, потому что именно в этот раз один заезжий генерал решил поучить спецназёров военно-полевой мудрости. Хотя из-за этой истории воевать лучше, чем они уже умели, спецназовцы вряд ли научились, зато, может быть, научились уважать другие военные специальности…

Впрочем, обо всём по порядку. Дело было так: непонятно, каким образом в лагерь Боксёра свалился, просто как метеорит с неба, один «полководец» из Москвы. В погонах, между прочим, цельного генерал-лейтенанта. Решил, видимо, из Кабула, куда приехал с какой-то проверкой, на «фронт» съездить. Лично, так сказать, поучаствовать. И вот кто-то где-то «напел» генералу в уши, что, дескать, в родовом кишлаке главаря бандформирования инженера Насирахмада будет проходить слёт главарей банд чуть ли не со всего Афганистана. Для опытных разведчиков уже это выглядело абсурдом. Боксёр, в общем, определенную информацию об этом «инженере» имел: вроде как этот Насирахмад действительно закончил технический вуз (а скорее всего, наврал, что закончил), в отряде у него — примерно 180 стволов, и, по крайней мере, раньше он подчинялся Исламской партии Афганистана, но теперь вроде как сам по себе, хотя, кто у них там «под кем ходит», до конца не знал… Но чтобы к нему все главари съехались? Да кто он, на хер, такой?! Бред какой-то…

А генерал между тем бесновался и требовал у Боксёра организовать зачистку кишлака Насирахмада.

Боксёр попытался связаться с начальством на «Экране»[46] — от него вроде как поступила информация генералу. Не получилось, тогда он, плюнув на субординацию, попробовал достучаться до самого Профи — а того, как назло, вызвал командующий на заслушивание. А «арбатский военспец» между тем уже просто дошёл до запредельных для спецназёра вещей — он для начала обвинил Боксёра в трусости, а потом вообще посоветовал застрелиться, чтобы не позорить спецназ. Боксёру ничего не оставалось, как подчиниться. На это-то «мероприятие» он и «припахал» группу Альтшуля с Глинским, дал, правда, на усиление ещё десяток бойцов и четыре бэтээра. «Командовать парадом» Боксёр решил сам и нехотя выдвинулся в район кишлака Насирахмада. Посланная вперёд разведка доложила, что в кишлаке действительно собралось до двухсот «духов» и что там происходит что-то непонятное… Глинский видел, что у обычно невозмутимого Боксёра просто душа не лежит к этой зачистке. А майора и впрямь останавливало буквально всё: и дикая задача, поставленная заезжим горлохватом, и ощущение, что его провоцируют на политически опасное дело. Да и по здравому смыслу как-то не очень логично — меньше чем тридцатью рылами зачищать кишлак, в котором собралось в шесть раз больше «духов».

Боксёр дал команду машинам остановиться и решил организовать доразведку.

Но генерал, явно прибывший в «гущу событий», чтобы самолично доложить о «переломе в войне», «достал» Боксёра по рации:

— Что вы там муму ебёте! Там, в кишлаке, ещё и в заложники наших взяли! Шевелите задницей!

Боксёр только рукавом пот со лба вытер и выдохнул:

— Есть!

В этот момент над ними пронеслось звено «двадцать четвёрок-крокодилов». Дело принимало совсем нехороший оборот…

Боксёр всё же успел связаться с «Экраном» и попросил о немедленном удалении «вертушек», которые в этой ситуации не помогали, а скорее демаскировали усиленную группу… Там вроде поняли.

Боксёр повздыхал-повздыхал и на бэтээрах осторожно двинулся вперёд.

Глинский сидел на броне второй машины и внимательно смотрел на клубившуюся в нескольких километрах от них по дороге пыль. Где-то через километр движения из этой пыли навстречу им вынырнула БРДМ[47] с «колоколом-матюгальником». Машина была одна. Она резко затормозила и встала поперёк дороги, перекрывая спецназовцам движение. Через мгновение из люка вылез какой-то офицер, показавшийся Борису знакомым. Офицер крепко сжимал в трясущихся руках пластиковую папку и какую-то непонятную кассету. При этом он словно всем своим видом говорил, что папку эту и кассету не отдаст никому и ни за что.

Офицер встал посреди дороги и закричал отчаянно:

— Стой, глуши моторы! Кто старший?

Боксёр спрыгнул с головной машины, посмотрел на трясущиеся руки офицера, хмыкнул и протянул ему флягу со спиртом:

— Ты, брат, не волнуйся. Прими. Сам-то кто и откуда?

Дрожащие пальцы офицера долго не могли отвернуть колпачок на фляге:

— Старший инструктор дивизии по спецпропаганде майор Луговой, — офицер наконец справился с флягой, отхлебнул, выдохнул и чуть спокойнее добавил: — «Хулет». Не слыхали?

Глинский уже соскакивал с брони — он узнал Виктора ещё до того, как тот официально представился. Боже, как он постарел!

— Витя! Луговой!

— Борька? Глинский, ты, что ли?

Они долго обнимались, пока Боксёр, скептически смотревший на всю эту сцену, не рявкнул командирским голосом:

— «Встретились два друга на дороге. Видимо, не виделись давно. Долго обнимались-целовались, пока член не встал у одного». Эй, вы, оба! Студент и, как тебя, Луговой? Что происходит? Кого там, в кишлаке, в заложники взяли? У меня вон по рации генерал с ума сходит!

— Сейчас, — сказал Витя и ещё раз отхлебнул из фляги, — сейчас. Там всё нормально. Я сейчас всё объясню. Никого в заложники не взяли…

И Луговой рассказал потрясающую «военную» историю…

…О спецпропаганде в Афгане слышали мало и немногие, а те немногие, которые слышали хоть что-нибудь, полагали, что толку от неё — «чуть-чуть и два напёрстка». Дескать, «спецпропагандоны» только листовки пишут, типа «Фриц, сдавайся», рассказывают крестьянам сказки про народную власть и ни на что дельное не способны. К тому же и подчинялась спецпропаганда «политрабочим», к которым спецназеры (да и не только они) относились сложно. Однако, как показывает практика, настоящие энтузиасты своего дела встречаются везде… А порой они ещё и умными бывают.

…Оказывается, Витя Луговой уже больше трёх месяцев «плотно работал», как он выразился, по этому самому «инженеру». Работал на предмет заключения мирного соглашения между его бандой и шурави. При этом деликатная тема взаимоотношений инженера с «зелёными» — то есть с правительственными войсками и вообще с бабраковцами в широком смысле, как бы тактично замалчивалась. Мол, бабраковцы — бабраковцами, у них с вами свои счёты, но шурави-то всё равно главные. А с главными — надо жить мирно и вообще находить общий язык. Для того чтобы язык этот был более понятен, чего только Луговой не делал! И две машины с галошами и полотенцами Насирахмаду отвёз. И полналивника горючки ему слил. И на свалку за дровами (то есть за ящиками от боеприпасов) его «людей» лично сопровождал. И даже врачей привозил.

— Что, прям в кишлак? — перебил в этом месте рассказа Лугового Боксёр, не знавший, как и с каким докладом закончить дурацкий рейд. Тут хоть время потянуть, а там, глядишь, что-нибудь само образуется.

А Витя, будто вторя Боксёру, пожал плечами:

— Ну да…

Боксёр кашлянул:

— И что, вот так просто — без сопровождения, без охраны — в банду Хекматияра.[48]

— Ну да. А какая охрана? Я, лейтенант — вон Мурад из агитотряда, да водитель. Но мы ж по договорённости. Под честное слово. А они в такой ситуации, если слово дали — уже можно не дёргаться. У них даже поговорка есть такая: «У мужчины — одно слово».

Боксёр только крякнул, не зная как ещё потянуть время.

— Смелые люди! Ну доктора — это понятно. Они — люди гражданские, потому тупые. А вот… — спецназовец запнулся, чтоб не обидеть Лугового, но тот и не собирался обижаться, видимо уже привычный к таким подколкам. Витя лишь хмыкнул и продолжил свой рассказ…

…Он даже гинекологиню привёз для Насирахмадовых жён. И лично, сидя за вонючей тюлевой занавеской, прилежно переводил русской докторше, что там у «инженеровых» женщин по гинекологической части. Дело, кстати, совсем непростым оказалось, в том числе и потому, что надо было суметь деликатно скрыть проблемы одной жены от другой — а они задавали такие вопросы «страноведчески» наивной докторше весьма и весьма настойчиво. Им же важно, кто из жён «инженера» ещё родит, а кто уже нет. И важно не только им. Такая интимная информация дорогого стоит и важна «для всесторонней оценки личности и намерений главаря».

— Да… — снова не выдержал Боксёр. — Я смотрю, ты действительно… глубоко… вошёл в оперативную обстановку…

Луговой кивнул, не обращая внимания на иронию — спецназёры-то сплошь бесбашенные, а ну как послушают-послушают, да и пошлют его куда подальше и рванут вперёд. Поэтому поддержал интерес Боксёра:

— Не то слово! А окончательно я сыграл на стопроцентной аденоме самого Насирахмада!

Витя от гордости даже нос задрал и посмотрел на Боксёра свысока, будто сам и освидетельствовал «инженера». Боксёр хрюкнул, пытаясь не заржать, а Глинский заинтересованно переспросил:

— А как сыграл-то, Вить?

— Ну как, как… Я его за примирение обещал в Союз на лечение отправить. Чтобы он заодно ещё в «священной Бухаре» помолился — у него вроде предки оттуда, если не врёт. Короче, ударили мы по рукам, осталось только скрепить договоренности письменным соглашением. Вот тут вся лажа и пошла…

Луговой вновь разволновался и закурил — пальцы у него всё ещё мелко подрагивали. Спецназовцы не торопили его…

…Насирахмад заранее предупреждал Витю, что соглашение, конечно, подпишет, но так, чтобы его подчинённые не знали об этом. А если, чтоб совсем не знали — нельзя, тогда чтоб знали, но без деталей. Потому что среди них есть совсем «отвязные», некоторые даже в Палестине успели повоевать, да и «агенты» Хекматияра в банде Насирахмада наверняка остались. Короче, когда Луговой с двумя своими ребятами прибыл в кишлак на подписание договора, выяснилось, что в ближнем кругу «инженера» грамотных нет вовсе. Да и в этом самом кругу особого доверия к главарю банды тоже нет — как раз из-за его неграмотности (инженер, однако!). Началась непонятка какая-то, стали искать хоть кого-нибудь грамотного, да заодно и «непредвзятого», чтоб остальным смог соглашение растолковать. Пока искали, в кишлак подтянулось почти всё «инженерово войско» — рыл за двести, если считать стариков с пацанятами. Что-то им подозрительным показалось. Ну с грехом пополам подписали-таки «пакт о ненападении». Витя не успел со лба пот отереть — в этот самый момент, откуда ни возьмись, над кишлаком прошло звено «крокодилов». Покружили эдак зловеще над кишлаком, встали в круг над соседней сопкой, а ещё двое на дозаправку ушли…

Витя докурил одну сигарету и тут же от окурка прикурил следующую:

— Что тут в кишлаке началось! Я уж думал, всё. «Отпели курские соловушки — отшелестела поспевающая рожь». Неужели, блядь, начальство «фишку не срубило», между собой не договорились, и теперь всё пойдет прахом? А соображалка-то варит… Нет, думаю, Хулет, есть ещё в запасе одно средство…

И Луговой «подвесил» интригующую паузу, преувеличенно долго затягиваясь сигаретой. Боксёр засопел, а Глинский на правах старого знакомого не выдержал:

— Какое средство, Вить? Ну не томи…

…Оказалось, под «средством» Луговой имел в виду телекамеру. Ну что тут поделаешь — любят афганцы покрасоваться перед камерами. Ради истории, так сказать. А Луговой телекамеру как раз припас. Хотя отвечал за неё Витя буквально головой — выцыганил её под честное слово у заезжей журналистской братии, предварительно подпоив её в гарнизоне. Мол, дайте, ребята, не пожалеете, сенсационные кадры будут, «централы»[49] умрут от зависти. Но самим вам, извините, нельзя…

Ну достал Луговой камеру. Расчехлил. Потом присоединился к собравшимся в истовой молитве. Дескать, видит Аллах, шурави теперь будут помогать… И этот исторический момент надо обязательно запечатлеть. «Духи» как камеру увидели — загалдели, залопотали, каждый норовил вперёд вылезти, на передний план… А на самом-то деле камера Луговому нужна была не только для того, чтобы зафиксировать трогательный момент начала «дружбы навек». Плёнку-то можно потом и другой банде показать: мол, смотрите, вот эти — настоящие патриоты, заботящиеся о мирном будущем своего племени и Афганистана в целом… А в случае чего можно «надоумить» и врагов этого самого племени — дескать, смотрите, эти ребята продались нам со всеми потрохами…

В общем, начал Витя снимать собравшуюся публику. Тут и возник перед камерой пацанёнок лет шестнадцати с обшарпанным «Калашниковым», хилый такой, обкуренный, но красноречивый, гад. Он вдруг начал орать, что шурави вот-вот разнесут кишлак — сам, мол, видел крадущихся авианаводчиков. Так что лично он — как убивал неверных, так и будет их убивать дальше. И никто ему не указ. Настроение толпы, известное дело, — штука переменчивая. И через минуту все двести только что «замиренных» уже вскидывали автоматы над головами и истошно орали: «Смерть неверным! Марг ба коферон! Коферон бэкошь!!!»

А в центре этой ревущей толпы стояли двое, по сути, безоружных офицеров — не считая водителя БРДМа, он сидел в машине на связи… Такая вот «политпросветработа» с местным населением…

Когда страсти совсем накалились, водитель «очканул», не выдержал и доложил по рации в гарнизон о неминуемом захвате заложников, если вообще хоть кого-то оставят в живых.

Но Насирахмад, лично мотивированный лечением в Союзе (аденома-то всё-таки, наверное, достала), старался кое-как сдержать соплеменников. А Луговой, снимавший весь этот митинг на камеру, между тем отмотал плёнку назад и резко выдернул из толпы того самого обкуренного пацанчика, с которого весь кипёж пошёл. Подтащил его прямо к камере, сунул носом в проекционный «прицел»-окошко — смотри, дескать, каким ты «войдешь в историю». Пацан от неожиданности даже не успел передёрнуть затвор. Но картинка ему, судя по всему, понравилась. Затем ему на смену вылез посмотреть ещё один горлопан, потом ещё двое… Потом уже уважительно подвели и самого «инженера». Лозунги насчёт неминуемости судьбы неверных стали потихоньку стихать. Ну тут уж Луговой решил, что пора брать ноги в руки и валить подобру-поздорову. Даже к накрытому по торжественному случаю столу не присел. Лишь пообещал назавтра ещё одну партию дров завезти. Только БРДМ выехал из кишлака — его всё равно обстреляли из автоматов. Правда, веерно. Видимо, от избытка «дружеских» чувств…

Витя докурил очередную сигарету и ещё крепче прижал к себе пластиковую папку «Охтален» с подписанным мирным соглашением и кассету:

— Ну, это уже были издержки, так сказать. Главное, что все вещдоки «интернациональной дружбы» — у меня. И «инженер», он хоть и не всё контролирует, но хоть часть «духов» своих будет придерживать. Вот… А потом мы на вас выскочили…

Некоторое время все молчали, а потом Борис спросил:

— Вить, а откуда эта кличка — Хулет? Я ж про тебя слышал, в разведотделе говорили, только я не понял, что это ты. Говорили, какой-то чудак Хулет чуть ли не в одиночку ходит по бандам, покупает их, даже посредничает между бандами. Я-то думал, что те «джеймсбонды», что по бандам ходят, они у чекистов служат… А это ты… Круто.

— Да ничего такого военного, — скокетничал явно польщённый Луговой. — А кликуху эту я из «Адиссы-бабы»[50] привёз. Я ж туда ещё до «спецухи»[51] успел скатать. Ты ж помнишь, я, когда оформлялся, ещё в «Хилтоне» ночевал, мы ж с тобой тогда виделись! А по-амхарски «хулет» — двойка, значит, я — двоечник… Знаешь, ведь у нас, виияковцев, всё «от противного»… Ты что, забыл — я ж с красным дипломом окончил?

— М-да, — сказал Боксёр и поскрёб пальцами бритый затылок. — Чудны дела твои, Господи.

Командир отряда спецназа махнул рукой и отдал команду:

— Глуши моторы!

Потом снова повернулся к Луговому, оглядел его с головы до пят, покачал головой:

— Надо же… Прям как в книжках про индейцев. У нас с полгода назад случай был — один солдатик из Кандагара в кабульском госпитале маленько задержался. Ну ему кто-то и напел, что ротный сердится, дескать, устроит ему «весёлую жизнь», если немедленно в часть не вернётся. Солдатик перепугался, покрутился-покрутился, на хвост упасть никому не получилось, никто его подвозить не хочет, всем на всё насрать… Обычное, в общем, дело. Ну было у него немного советских рублей — ещё с Союза, сменял он их на «афошки»[52] и поехал на попутных «барбухайках» до Кандагара. Вот… Так за несколько дней и добрался. В части аж охренели, когда его увидели. Прямо в форме ехал, естественно, без оружия. И никто ему ничего не сделал. Так на него, как на космонавта, всем Кандагаром ходили смотреть. А он что? Раз командир велел — поехал. Очень ротного боялся. Ну, дебил! Откуда-то с Молдавии, кажется. Так я думал, такое раз в сто лет бывает, а тут ты, майор, со своим «замирённым инженером». Это всё очень интересно, но вот что я генералу-то скажу? Ему-то нужна маленькая победоносная война. Штурм кишлака, блядь, где «засели главари бандформирований со всего Афгана»…

…Короче, поехали с нами, майор. Сам будешь с генералом объясняться. Кино ему своё покажешь, песенку про «эфиёп-твою-мать» споёшь. Если он раньше от злости не лопнет. Охо-хонюшки-хо-хо, и за что мне всё это, старому? Студент, хватит ржать, давай возьми пару бойцов, осмотрись тут для порядка. Мы ещё минут десять курим и — обратно на базу… С победой!..

…Вот так для Бориса начиналась афганская война. Настоящая и очень разная…

Через полгода после прибытия в Афганистан на его счету было уже шесть боевых «выходов». Правда, все они обошлись без боестолкновений. Всё было — и крутой «нервяк», и дикая, нечеловеческая усталость, и насквозь мокрая от пота тельняшка (так, что ее приходилось буквально выжимать), а вот стрельбы не было. Настоящим боевым крещением стал для Глинского лишь седьмой «выход»…

5

На этот самый седьмой «выход» Бориса просто не могли не взять. Кто-то же должен был сидеть на «многоголосом» радиоперехвате? Дело в том, что обстановка постепенно становилась всё более и более напряжённой. Всё чаще шла информация о караванах с оружием, и уже не раз по радиоперехвату выходило, что караванщикам поступают команды на английском языке. Это могло означать, что вместе с «духами» идут и западные инструкторы. Могло. Но «живьём» этих инструкторов в глаза никто ещё не видел. Хотя подтверждающая информация от «доверенных лиц» поступала. Однако эти «доверенные лица», честно говоря, не всегда заслуживали доверия. Часто они, заинтересованные, например, в процветании конкретно своих или «прикормленных» дуканов, могли через донесения-доносы так избавляться от конкурентов. Тем более что чисто «оружейные» караваны встречались редко; в основном смешанные — тряпки всякие, бытовая техника, посуда, парфюмерия, зелёный чай или красный — тот самый «каркадэ». Ну, и «Калашниковы», обычно китайские, калибра 7,62 мм. Именно этими трофейными автоматами спецназовцы, как правило, и вооружались на «выходы». Во-первых, ежели потеряешь или повредишь — с тебя не спросят. А во-вторых, они годились для «отмазки», если по ошибке «не тех духов» «вознесли к Аллаху»: все ж знают, что у шурави автоматы калибра 5,45, а тут в трупах дырки от 7,62 — спецназёры явно ни при чём…

…В тот раз капитан Ермаков получил распоряжение в составе усиленной группы отработать информацию, полученную от «доверенного лица», что идёт караван, чуть ли не со «стингером». К таким «информашкам-брехункам» (которые начальству на доклад носили, разумеется, «липоносцы»), очень часто не подтверждающимся, относились достаточно скептично, но отрабатывать их всё равно приходилось. Ермаков решил выйти сам, взяв группу Семченко, и усилил её ещё Глинским и сапером. Получилось девятнадцать человек. Лететь предстояло аж за Шахджой, что в юго-восточной провинции Заболь.

…Вертолёты привычно путали следы, нарезая зигзаги и выполняя ложные посадки. Наконец, «восьмёрки» снова окунулись в афганскую пыль, колёса коснулись земли, и Ермаков махнул рукой, скомандовав высадку.

Оглядевшись уже на месте, капитан понял, что командир Ми-восьмого лажанулся, «промахнувшись» километра на три западнее от намеченной точки. (Уже потом хорошо знакомый спецназовцам вертолётчик Женя Абакумов, испытавший в Афгане всё, кроме собственной смерти, рассказал, как там было дело. Сложный рельеф и похожие, как близнецы, горы сыграли со штурманом ведущей «восьмёрки» шутку, которая могла дорого стоить. На тот раз всё обошлось, но пара «двадцатьчетвёрок», прикрывая район спланированной высадки, обнаружила грамотно замаскировавшихся «духов». Они явно кого-то ждали. Если это была засада, то там можно было положить всю группу. При заходе на посадку вертолёт — очень лакомая мишень для гранатомёта или ДШК. Вот так… То ли «духи» угадали, то ли навёл кто, бывало и такое.)

…Группа прошла в быстром темпе несколько часов — и тут на тебе — подрыв на «родной» противопехотной мине-«лепестке». Такие советская артиллерия разбрасывала на потенциально «караваноопасных» направлениях, и их быстро заносило песком. Младшему сержанту, которому всего два месяца до дембеля оставалось, искромсало большой палец на правой ноге.

Как говорится, слава-те-яйца, что не всю лапу оттяпало. А делать-то нечего, всё равно идти дальше надо. Сержанту вкатили укол промедола, перевязали, разгрузили, и он поковылял дальше со всеми вместе. Настоящим мужиком оказался, не ныл, не скулил, только зубы крепко стискивал и потел сильно.

Потом шли ещё долго, правда, с частыми привалами. Когда тропки исчезали — шли по шакальим следам. Уже ближе к вечеру остановились у давно занесённого песком кишлака — жители ушли из него в Пакистан ещё году в восьмидесятом, если не раньше. Где-то в этом кишлаке находился замаскированный колодец, вот через него-то и должен был пройти караван, по крайней мере так утверждал агент… Караванщики же часто ходили по одним и тем же маршрутам. Они про колодец знали и знали, что он единственный на много километров вокруг.

Ермаков осмотрелся и дал команду окапываться. Он думал, что ждать придётся как минимум до утра. Но уже минут через сорок поднявшиеся на сопки «совы»-наблюдатели стали докладывать буквально наперебой:

— Вижу двух верблюдов!..

— Слышу моторы! Квадрат 1727.

Группа спешно залегла у входа в кяриз.[53] Глинский всё время облизывал враз пересохшие губы и несколько раз проверял, снял ли он автомат с предохранителя. Минуты вдруг стали очень-очень длинными.

Наконец, показались два верблюда со стариком-погонщиком. Их пропустили беспрепятственно, они прошли через безлюдный кишлак, не останавливаясь.

«Странно, — вдруг подумал Борис, — старик же, наверное, местный — должен знать про колодец. Почему он не остановился? Или это „головной дозор“? Или, может, колодец давно пересох? Верблюды вроде неделями могут не пить…» Неожиданно он вспомнил, как на первом курсе они с Новосёловым переводили с русского на арабский старую шутку: «Чем верблюд отличается от человека? Верблюд может неделями не пить и работать. А человек, наоборот, неделями пить и не работать».

Дальше всё произошло очень быстро. Еле слышное урчание моторов стало громче, и через несколько минут из-за слегка пробитой дёрном сопки медленно выползли три иранских «Симурга» — пикапы-«каблучки» с широкими шинами. Они въехали в кишлак и остановились у не самой разрушенной, но не очень заметной бывшей постройки — метрах в тридцати от исходного кяриза. Видимо, колодец, если он ещё функционировал, находился как раз там.

— Бей! — закричал Ермаков и тут же выпустил две очереди одну за другой. Кишлак наполнился грохотом выстрелов, которые совершенно заглушили крики людей. Несмотря на то что по машинам разом ударила вся группа, несколько «духов» уцелели и начали отстреливаться. Их поджали в полукольцо, не давая скрыться за пологим уже дувалом. Глинский, высадивший весь магазин, быстро перезарядил автомат, перебежал вслед за Ермаковым поближе к машинам и снова открыл огонь, целясь в заднее колесо джипа, откуда кто-то из «духов» ещё бил короткими очередями…

Через несколько секунд очереди из-за колеса угасли. Магазин в автомате Бориса снова опустел… Несмотря на то что «духи» больше не отстреливались, группа подошла к машинам вплотную, соблюдая все меры предосторожности, — короткими перебежками, поочередно страхуя друг друга. Правда, к машинам уже двигалась не вся группа — троих солдат «духам» всё же удалось зацепить, двух в ноги и одного в плечо — снайперов среди «духов» всегда было больше, чем среди шурави. Один из тех, кого пуля ударила в голень, бился в пыли, кусая от боли воротник гимнастёрки, — Глинский заметил это краем глаза, огибая за дувалом расстрелянные машины.

«Духов» было восемь. Пятеро погибли, не успев выскочить из машин, двое лежали, нелепо разбросав руки и ноги, лицами в землю, а один был ещё жив. Он полулежал-полусидел как раз за тем задним колесом пикапа, в который стрелял Глинский. Впрочем, туда, конечно, стрелял не он один.

Семченко, подбежав к раненому «духу», ногой отшвырнул подальше валявшийся рядом с ним китайский автомат и быстро руками ощупал набухавшую кровью одежду моджахеда.[54] Вытащив откуда-то из складок одеяния нож и убедившись, что документов у «духа» нет, он махнул рукой Глинскому:

— Боря! Побалакай с ним, может, он скажет чего… Только живей давай, он доходной совсем, в нём пули четыре сидит, видишь — хлюпает…

Глинский присел рядом с раненым, но ни на какие вопросы он не реагировал. Может, не понимал, а может, даже и не слышал Бориса. Непонятно, как он вообще ещё дышал. Но он дышал, жадно, с хриплым клёкотом, захлебываясь кровью. Глинский обратил внимание на его глаза: коричневато-зелёные, выразительные и на выкате — как у еврея. Они были невероятно широко распахнуты и лихорадочно впивались в Бориса, как будто что-то спрашивали или просили запомнить. Что-то вроде — «ты победил, но только не забудь, что я тебе скажу»… Губы «духа» вдруг зашевелились — тот явно хотел что-то донести, но Борис ничего не разобрал. Он даже встал на колени к чуть ли не к самим окровавленным губам приложился своим ухом.

— Ну что? — спросил подошедший Ермаков.

— Не знаю, — пожал плечами стоящий в позе прачки Глинский, — вроде шепчет что-то, а что — я разобрать не могу. Я даже не врубаюсь, что это за язык.

— Хуёво, дядя Лёва, — мрачно изрёк Ермаков. — И наши дела — говно. Троих зацепило, двоих — в ноги, сами идти не могут. И этот ещё со своим «лепестком»… Вот как с самого начала всё пошло через жопу… Ладно, бросай этого, пошли глянем, чего Аллах послал. Слышь, Студент! Брось его, говорю, он сам дойдет — видишь, дёргается уже…

Над заброшенным кишлаком быстро разливался сладковатый запах запекающейся свежей крови. Борис вдруг вспомнил, как однажды Лисапед рассказал ему, что у каждого только что убитого — свой, индивидуальный, запах. Глинского передёрнуло, он мотнул головой, отогнал тошноту, встал и пошёл за Ермаковым. Пикапы осмотрели быстро, и сначала лицо у капитана мрачнело всё больше и больше, потому что первые две машины были загружены «полным говном», как выразился Семченко Какой-то пакистанский галантерейно-парфюмерный самопал, кипы белья, какая-то мелочовка вперемешку со стопками расписок-«накладных» по расчётам с дуканщиками-оптовиками. У Бориса даже мысль промелькнула: «За что мы их, если они ничего такого не везли? Мы ж не грабители!»

В третьей машине, у колеса которой умирал «дух», оказалась целая кипа тяжёлых квадратных ковров. Эта машина, кстати, пострадала больше других, была буквально вся изрешечена пулями. Ермаков тусклым голосом приказал вытащить ковры. Двое бойцов полезли в фургон, стали отгибать ковры к задней двери…

— Чего это, товарищ капитан? — спросил один из солдат.

— Погоди, — сказал Ермаков. — Не двигайся… Ё-пэ-рэ-сэ-тэ… Замрите оба! Студент! Ну-ка глянь! Это то, что мне кажется?.. Или?..

Глинский заглянул в кузов, а там лежал «стингер»[55] в раскрывшемся заводском темно-сером тубусе. Дважды простреленный, с издевательской надписью на укладке House Heater. Made in China — китайский, мол, комнатный обогреватель. И больше никаких внешних ярлыков или клейма.

— Это ОНО, товарищ капитан, — сказал Борис севшим голосом, — оно самое… Как он ещё не рванул? И чего теперь?

Ермаков вытер рукавом мигом взмокший лоб.

— Так, погоди, дай соображу… Спокойно, спокойно…

Они так разволновались не случайно. Это был первый «стингер», захваченный в Афганистане. До этого о «стингерах» поступала лишь оперативная информация. Без, так сказать, фактического подтверждения. Ходили слухи, что было сформировано даже несколько специальных групп чекистов для охоты за этими самыми «стингерами». А может, само спецназовское начальство этими слухами стимулировало рвение своих подчинённых. Конкуренция между «боевиками» КГБ и ГРУ существовала всегда.

Для начала «стингер» сфотографировали со всех сторон, потом перефотографировали мёртвых «духов» и раненого, которого Ермаков приказал оттащить подальше за дувал.

— Так… — сказал капитан, поминутно вытирая всё время влажнеющий лоб. — «Следующая остановка — „Парк культуры“. Выходить будем?»

Контекстуальный смысл этой афганской офицерской присказки означал: потащим «домой» или будем взрывать на месте? Сомнения Ермакова были понятны — «стингер» прошит пулями, стало быть — взрывоопасен. К тому же ещё трёх раненых придётся тащить, да и четвёртый еле ковыляет… Жара, конечно, спадает к вечеру, но всё равно за тридцать градусов, а до безопасной для вертолета площадки почти столько же километров… А ещё дед этот с верблюдами — он же всё слышал, а может, и видел, значит, не исключено боевое воздействие, так сказать, вдогонку. Но если взрывать, то как докажешь, что ПЗРК был захвачен именно в Афганистане? Фотографиями? Откуда ж ему взяться, конечно? Но фотографии — это всего лишь картинки. Начальство потом скажет, мол, был муляж, был монтаж. Опытный спецназёр Ермаков хорошо знал, как оно бывает.

— Так, сапер, сюда быстро! Поковыряй его осторожненько, может — на детальки разобрать сможем. А ты, Студент, иди потряси ещё того полудохлого — чё-то он мне не нравится, какой-то он не местный, пахнет как-то не так… Может, он тебя за Аллаха примет…

Но раненый по-прежнему молчал, хотя, казалось, ещё был в сознании. Борис даже поить его пытался из своей фляги, но ничего не добился. «Дух» стонал еле слышно, ещё тише шептал что-то вроде «шей-шей» и, не мигая, смотрел своими выпученными глазами на Глинского. Как будто по-прежнему хотел сказать что-то важное, но то ли уже не хватало сил, то ли ещё сомневался, говорить или не говорить. Под этим взглядом Борису сделалось как-то не по себе. В этот момент его снова окликнул Ермаков.

— Студент! Глянь, что это?

Мокрый от напряжения сапёр, как оказалось, не напрасно мудрил с внутренностями «стингера» — он частично смог его разобрать, и на одной, ещё не отсоединенной детали явственно читалось длинное клеймо, обозначавшее латинскими буквами завод-изготовитель.

И клеймо это, черт побери, было Борису знакомо! Вот когда Глинский с благодарностью вспомнил научно-исследовательский центр военной разведки и занудливого майора Беренду с его постоянными «накатами» на молодёжь. За её слабое знание западного ВПК.[56] Всё правильно — клеймо на детали только потому и оставили, что ручной разборке эта часть ПЗРК не подлежала… Клеймо ещё раз сфотографировали, а потом Ермаков, взмокший ещё больше, чем сапер, тихо сказал ему:

— Ну, брат, на тебя вся надёжа. Демонтируй, что ещё?

Бог миловал. Серебристый цилиндр удалось извлечь из «стингера». Его быстро и бережно завернули в трофейное бельё, и командир спешно начал готовиться к отходу — «упаковывал» раненых, проверял ещё раз, всё ли «интересное» взяли с собой. Кстати, при повторном осмотре машины со «стингером» обнаружили ещё и рацию, новенькую, американскую и, как ни странно, целёхонькую. Даже непонятно было, как её пулями-то не зацепило.

Бойцы под командованием напряженно молчавшего Семченко спешно готовили машины к взрыву. Ермаков посмотрел на взводного, потом на Бориса:

— «Следующая остановка»… С «духом» недобитым что делать? Своих-то непонятно как тащить… И оставлять его нельзя…

(Любой спецназёр и под рюмку, и без рюмки всегда скажет: «В открытом бою не просто резал — мясо на зазубринах ножа оставалось. Но пленных пальцем не трогал, тем более раненых. Иначе бы мне просто руки никто не подал. И хватит об этом!» Всё так… Они не врут. Просто есть вещи, которые действительно никто не должен видеть и знать. И не стоит расспрашивать об этом. Ответ всегда один — кого ни спроси…)

Капитан махнул рукой в сторону пускающего кровавые пузыри «духа». И в контраст с мало к чему обязывающими словами остро посмотрел Глинскому в глаза:

— Студент, посмотри там… Может, он чего… скажет? Совсем напоследок…

Борису даже в голову не пришло переспрашивать или, тем более, не соглашаться с тем, что ЭТО предстояло сделать ему. С командиром-то и так не спорят, а уж в боевой обстановке… Он зашёл за дувал и посмотрел «духу» в глаза. Они по-прежнему ритмически мигали, как будто бы «дух» с чем-то соглашался.

Глинский пару раз глубоко вздохнул и спросил по-русски:

— Воды хочешь?

Наверное, ему показалось, что умирающий слабо качнул головой.

— Ну ладно… Зато ты в свой мусульманский рай попадешь… А нас туда не пустят…

На короткую, в два выстрела, очередь в лоб никто из группы даже не обернулся…

Ермаков торопился успеть до темноты, поэтому обратно шли на пределе возможностей, но темп был всё равно ниже среднего — слишком много приходилось переть на себе. Хотя командир приказал даже почти весь сухпай[57] оставить в подорванных машинах. Они, кстати, грохнули так, что аж сопки вздрогнули. На такой фейерверк «духи» точно слетятся.

В принципе, группа не успела ещё отойти далеко от заброшенного кишлака, когда вдруг «запела» трофейная американская рация. Борис машинально перевёл запоздалое предупреждение уже мёртвым «духам» о том, что в таком-то квадрате высадились русские коммандос, и лишь потом «врубился»: сообщение-то было на английском языке… Следовательно, один из «духов» был англоговорящим… Значит, в том караване был инструктор!

Глинский доложил свои соображения Ермакову. Тот, матерясь, послал Бориса с четырьмя бойцами обратно в кишлак…

В кишлаке они быстро и без особой брезгливости поснимали штаны со всех убитых. Необрезанным оказался тот самый, зеленоглазый, который прожил дольше всех…

…Группу они потом догоняли ещё долго, хотя шли быстро, — в кишлаке всё же парой минут не обошлось. Борису всё время мерещились «играющие» глаза убитого им «англичанина», не то чтобы он совсем расклеился и распереживался, но прекратить думать о нём не получалось. Глинский всё пытался понять, что чувствовал этот парень, умирая вот так, в одиночку, на чужой земле… Тоже небось в спецкомандировку поехал… Интересно, в каком он звании? Или просто наёмник? Ради чего он ехал с «духами»? Только из-за денег или было ещё что-то, очень важное для него? Важное настолько, что за это оказалось возможным заплатить жизнью… И почему он так ничего и не сказал перед смертью, хотя явно хотел… Теперь, наверное, будет считаться без вести пропавшим… «Интересно, — подумал Борис, — у них там такое же отношение к без вести пропавшим, как у нас, или?.. Знать бы ещё, где именно — „там у них“…»

Группу они нагнали, окончательно выбившись из сил. После «воссоединения» сделали короткий привал. Ермаков выслушал сбивчивый доклад Бориса и только рукой махнул:

— Ну да. Скажут, что мы — идиоты. Это как обычно. А он всё равно, доходной был. Помер бы в дороге — это к гадалке не ходи. У него ж всё брюхо… Ладно, забудь… Отбрешемся. Ну смертельно раненным он оказался. Сам помер. На глазах у всех! Все усекли?! «Стингер»-то всё равно наш…

Вертолёты забрали их уже в быстро сгущавшихся сумерках, а дух они перевели только в Кабуле.

…Ермаков как в воду глядел — в разведотделе, конечно, этому первому «стингеру» обрадовались, но и поворчать — поворчали. Задним умом выяснилось, что многое можно было бы сделать не так — и «стингер» целым взять, и инструктора — живым. Известное дело, в штабе всегда знают, как можно было сделать лучше. Старая истина. Такая же старая, как присказка про победу, у которой всегда много «отцов», в отличие от поражения, часто остающегося «сиротой»…

Тем не менее Ермакова, сапёра и всех раненых представили к «красным звёздочкам» — вот и после Толи Сошникова кто-то получит… Глинского и Семченко — к медали «За боевые заслуги». У Бориса это была первая медаль за всю службу, и она открыла старлею-«залётчику» путь в капитаны. Правда, у него до очередного звания ещё срок не вышел, но в Афганистане, где выслуга шла «год за три», досрочные звания присваивались чаще, чем награждали орденами-медалями. Впрочем, получали их куда реже, чем оформлялись представления.

Кстати, капитан Самарин, сидевший «дома» (то есть в разведотделе) на связи и поэтому в режиме реального времени докладывавший «наверх» об «историческом захвате западного ПЗРК», также был отмечен — он чуть позднее удостоился «подстаканника», то есть ордена «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. «Подстаканником» этот орден прозвали за то, что при обмывании он не помещался в стакан…

По правде говоря, Слава Самарин не только докладывал «наверх», он ещё и фотоплёнки оперативно проявил, да так, что фотографии получились — просто загляденье. Реквизиты читались, будто обведенные тушью.

Что ни говори, а в этом деле Самарин действительно разбирался… И «проявленные» им реквизиты завода-изготовителя срочно затребовала себе Москва ещё даже до итогового донесения. А в Москве этими реквизитами чуть ли не Политбюро озаботилось… Самарина же после такого «подвига» тоже в скором времени забрали в Москву.

Формально потому, что там срочно понадобился «аналитик с боевым опытом». Славу забрали в подразделение центрального аппарата, специально созданное под наглядно (наконец-то!) проявившееся «западное военное вмешательство в дела суверенного Афганистана».

Генерал Иванников не возражал против откомандирования Самарина. Профи «вполнюха» чуял, кто есть кто, и он никогда бы не отпустил того, кто был нужнее в Афгане. Нет, про Славу он ни одного дурного слова не сказал, и тем более, не написал.

В конце концов, Самарин свою замену ещё в Чирчике «вымучил» — четыре с лишним «туркестанских» года, да ещё с почти годовым «заходом» в Афган он всё же «положил на алтарь Отечества». Да и кое-какие свои выходы на Москву у него, видимо, появились. Просто по жизни этот «герой-фотограф» как-то не очень вписывался в общую атмосферу кабульского разведотдела. Во всяком случае, симпатии офицеров-спецназёров, знавших, конечно, в общих чертах о чирчикском ЧП, были на стороне Бориса, хотя прямо ему об этом никто никогда не говорил.

В общем, проводили Славу и вздохнули с облегчением. И повод нормальный, и букву соблюли — вот и ладушки, как говорится…

А на место капитана Самарина штабным спецназёром через некоторое время забрали Глинского, хотя жить он остался в родной роте. Поначалу этому переводу воспротивился «даставаль»[58] начальника разведки подполковник Челышев. Таким прямо-таки хайямовским титулом наделил Челышева самый крутой генеральский переводчик Гена Клюкин.[59]

Да-да, того самого Челышева, давнего знакомого майора Беренды ещё по отделу славянских рукописей, о чём Борис, конечно, не знал. Дело в том, что поначалу Челышев посчитал Глинского и его бывшего сослуживца Самарина парой, образуемой теми самыми двумя сапогами из известной русской присказки. Но потом получилось так: подполковник, удививший старлея какой-то «невоенной» вежливостью, поставил Глинскому задачу — обобщить в виде справки данные из «духовских» донесений о поступлении моджахедам оружия — и вручил ему целую стопку переводов этих «доносов». Уже через час старлей попросил оригиналы. И хотя Челышев, самоучкой — «по-уличному» — выучивший дари и даже кое-как пушту, не имел права показывать «почерки авторов», скрепя сердце, он всё-таки принёс Глинскому и оригиналы — «на вдруг». Старлей уже к вечеру доложил чуть ли не о тридцати ошибках-неточностях в переводах. А наутро представил справку, из которой следовало, во-первых, ранее не сильно подмеченная дифференциация поставок по партийному принципу.[60] Во-вторых — некая закономерность: оружие поступало прежде всего в те «духовские» банды, которые снижали боевую активность, а не наоборот, как считали раньше.[61] Да и язык документа поразил весьма искушённого в филологии подполковника грамотностью и по содержанию, и по стилистике. (Челышев ещё подумал, уж не Петра ли Станиславовича Беренды «уши торчат»?) Но свою оценку он до Глинского не довёл.

Уже потом он разговорился с Борисом (Знаете, о чём? Об оккупации Испании Наполеоном в 1808 году и художнике Франциско Гойе!), затем поговорил ещё и ещё — на отвлечённые, в общем-то, темы. Потом Челышев навёл уже подробные справки и мнение своё о старшем лейтенанте изменил кардинально. Даже обратил на Глинского внимание самого Профи, сказав генералу при случае:

— Грамотный парень этот старлей. Правда, немного оригинальничает, но, если им позаниматься…

А Профи к мнению Челышева очень даже прислушивался. Ведь «профессор» Челышев слыл главным «интеллектуалом-эрудитом всея ограниченного контингента», он даже писал от имени Бабрака Кармаля поздравительные выступления! И как писал! Даже сам Гена Клюкин языком цокал:

— Лихо ты Омара Хайяма в текст втюхал! Вот только знает ли его Бабрак так же, как ты?

Глинский, конечно же, не знал, что на него обратило внимание высокое начальство. Да и если бы вдруг узнал — что это изменило бы? Он старался просто исправно «тащить службу», ждал, как все, письма из Союза и считал недели до отпуска…

6

…Недели незаметно складывались в месяцы, и время шло. В армии, тем более воюющей, бездельничать особо не дают, а если день расписан поминутно, то и пролетает он быстро. Через восемь месяцев афганской службы Борис уже настолько «втянулся», что иногда ему казалось, будто нигде другой жизни и не существует. Он прижился. В Афгане всего два варианта было: либо человек приживался и служил нормально, воспринимал всё вокруг как нечто совершенно естественное, либо с адаптацией возникали проблемы, и тогда бедолагу «клинило», «плющило», и он мог даже начать всякими глупостями заниматься — типа поиском у себя какой-нибудь несуществующей хвори или попытками подцепить настоящую. Но второй вариант всё же встречался значительно реже.

У Глинского особых проблем не возникало. Правда, после памятного седьмого рейда его, бывало, мучили дурные сны, но это только в том случае, если он не очень уставал за день. А это случалось редко.

Будни афганские мало чем отличались от выходных… Сразу после подъёма зарядка в спортгородке, потом, когда уже просыпался аппетит, — в столовую. Её периодически приходилось обновлять, однажды Глинский даже руководил работами по «строительству» нового умывальника — с полками под навесом и деревянной «решёткой» под ногами.

Правда, мерзко пахнущая жидкость, в которую заставляли макать руки, чтобы не подцепить заразу, осталась прежней. Тут же на полках раскладывали и таблетки, тоже от «заразы», но уже от другой. Само собой, таблетки эти называли «нестоином» или «полшестолом» (от положения стрелок часов на полшестого), а еще поскольку половину таблетки нужно было глотать до еды, а половину — после). Почему называли именно так? Да потому что об «этом» «завсегда» на войне думается. В столовой штаба армии за молодыми летёхами иногда даже начмед приглядывал, чтобы никто не уклонялся принимать всё, что велено. Но, в принципе, офицеров пить эти таблетки никто особо не заставлял. Вот солдат — это, конечно, другое дело…

Однажды смешной такой случай произошёл: приехавшие молодые девчонки-«профилютки»[62] не сразу разобрались в местных шуточках и на полном серьёзе спросили у группы молодых офицеров, чем «нестоинчик» отличается от «полшестольчика». Ну, правда, в итоге разобрались они с этой проблемой быстро… Поскольку Глинский днями часто пропадал теперь в разведотделе штаба армии, то он, конечно, обедал в тамошней столовой. Там всё же — в отличие от ротной палатки — можно было и на женщин посмотреть. При них старались меньше материться и вообще как-то подтягивались. Но без шуточек с намёками, естественно, не обходилось. Однажды Борис стал свидетелем, как буквально «легла» вся столовая — некий разбитной капитан попытался, что называется на «кривой козе», подъехать к почти сорокалетней «сексообильной» прапорщице, на что она ответила ему громко и презрительно:

— «Нестоин» принял? А теперь кисельком запей. Там брома много.

…Женщина на войне — это тема сложная и до конца честно не раскрытая. В Афганистан женщины ехали одинокие и, конечно же, добровольно. И если без вранья, то чтобы подзаработать, а если повезёт, то ещё и мужем обзавестись. Тут уж кто как и что себе разрешал. Бывало всякое. Но парадокс заключался в том, что самые «ищущие» и ушлые редко добивались инстинно стоящего мужского внимания. Хотя это и не парадокс вовсе — кому ж навязчивые бабы нравятся? Никому. А потому они становятся навязчивее ещё больше…

Обычно «интернационалистки» сходились с кем-то одним, с которым и жили до замены. Ни того ни другую за это не осуждали — главное, чтобы скандалов не было! Но браки между такими любовниками и в Афганистане, и после заключались редко. По этому поводу командование с политотделом проявляли бдительность — особенно когда какая-нибудь военторговская «сорокапятка» пыталась за счёт всяческих военно-полевых дефицитов захомутать двадцатипятилетнего неопытного летёху. Такую «сорокапятку» могли и в Союз раньше срока отправить…

Бывало, конечно, что и «зажигали по-взрослому». Однажды Глинский, вернувшись из бани, в своем же модуле-«местоимении» застал настоящую оргию, когда «двое на двое с оборотным перепихоном». Увиденное сильно «торкнуло» Бориса. Что сказать, отрывались его соседи после рейда по полной. Плохой был у них рейд — на нервяке, с убитыми, ранеными, вот они и устроили такое, по сравнению с чем любая немецкая порнуха покажется невиннее сказки «О мёртвой царевне и семи богатырях»… Кстати, ребята не зажлобились, предложили Глинскому присоединиться, но он не стал, вышел, закурил… Неловко как-то было вот так уж совсем расслабляться рядом с фотографией отца и матери, да и вообще… Нет, осуждать ребят Борис тоже не стал, но, видимо, не весь запас «чистоплюйско-интеллигентской» брезгливости вышиб из него Афган. Кстати говоря, в этом отношении Глинский был не так уж одинок: многие офицеры, в том числе молодые, блюли себя достаточно строго. Хотя на словах (обычно под рюмку) и рассказывали порой о никогда не совершённых «мужских» подвигах…

Ну да бог с ними, с женщинами, в конце концов, в чисто бытовом смысле повседневная жратва была фактором поважнее даже полового вопроса. А жратва, кстати, как правило, была сносной, но однообразной: гречка с тушёнкой да макароны с рыбными консервами. И кто только придумал такое сочетание? Но, впрочем, жрать захочешь — и не такое съешь.

Однако вернёмся к афганским будням Бориса. После завтрака он, если не вызывали в разведотдел, снова шёл в спортгородок. Это было полезнее, чем утренние занятия в классах, потому что уже после третьего рейда все и так начинают действовать скорее по опыту и наитию, а не по «науке». Но непосредственно перед плановыми рейдами от классов всё же было не отвертеться — тогда уж дотошней некуда изучали задачу, карту, порядок загрузки и десантирования и даже моделировали это самое десантирование: прыгали с деревянной подставки перед таким же щитом с дыркой, обозначающей вертолётную дверь. Это упражнение называлось «пеший по-конному». Чушь, конечно, на боевых всё всегда выходило по-другому…

А ещё часто ездили на стрельбище. Практическую отработку огневой подготовки Глинский любил, потому что после пальбы из всего, что стреляет, всем стрелкам давали окунуться в импровизированный бассейн из толстой клееной резины… После обеда часто разрешалось поспать час-полтора, особенно в сильную жару, когда люди просто замертво падали… В пятнадцать сорок пять — общее построение и снова по классам: минно-взрывная подготовка, радиосвязь, тактика…

После ужина можно было делать что хочешь, если, конечно, «политрабочие» чего-нибудь не придумают, а придумывали они часто. Обычно нудёж какой-нибудь в «ознаменование» очередного пленума ЦК КПСС, но иногда приезжали и «спецпропагандоны» с интересными лекциями — про местные нравы, про то, какая тут при короле шоколадная жизнь для шурави была…

По субботам показывали кино. Одни и те же фильмы кочевали вкруговую по гарнизонам, поэтому каждый фильм все смотрели по нескольку раз. Любопытная деталь — «слезливо-производственный» фильм «Влюблен по собственному желанию» пользовался в Афганистане большей популярностью, чем «Белое солнце пустыни».

Как однажды выразился об этом замечательном фильме Грозный-Ермаков: «Такое кино в Звёздном городке хорошо смотреть, а у нас тут своих басмачей хватает». Психологически такая оценка была понятной: кино оставалось единственной, кроме писем, отдушиной в мирную гражданскую жизнь…

А ещё надо было постираться, помыться, модуль подновить, не дожидаясь субботников… В общем, дел хватало настолько, что Борис, бывало, неделями гитару в руки не брал, ну просто не успевал, и всё…

Почитать книгу порой удавалось, но редко. Но вообще-то, достать хорошие книги в Афганистане было легче, чем в Союзе, — здесь их продавали на чеки: Пикуля, Штемлера — советского Хейли, Вознесенского. И представьте, читали и домой посылали. Правда, порой увлечение дефицитной классикой принимало необычные формы. Заехав однажды на какую-то Богом и Аллахом забытую заставу (туда раз в две недели приходила водовозка с пайками, батарейками для рации, письмами, конвертами и двадцатью экземплярами «Красной Звезды» для туалета), Глинский нашёл там на библиотечной полке прелюбопытнейшие, надо сказать, книги. Их было всего несколько, но зато какие: «Опыты» Монтеня, супердефицитный сборник Пастернака «Сестра моя — жизнь», замызганный с распадающимися страницами томик английского поэта Джона Китса и ещё какой-то сборник стихов совсем без обложки. Все другие книги, ну хоть чуть-чуть более понятные, растащили на сувениры дембеля. И всё из-за характерного штампа «Вывозу в СССР не подлежит». Фотоаппараты ведь мало у кого были, вот и крали книги, как доказательство исполнения «интернационального долга». Начальник заставы, контуженый прапор с дёргающейся щекой, пожаловался, что даже «Конституцию СССР» «скоммуниздили», гады. Когда Борис поинтересовался, отчего же так затрёпан Китс, прапор объяснил, что у них на заставе одна мера воздействия на провинившихся — учить уставы наизусть и стихи вот этого, как его, суку… Уставы выучили, как раввины — Талмуд, даже про движение в автомобильных колоннах, порядок выделения почётного караула на похороны военнослужащих и количество «сосков» в умывальнике. Китс был, конечно, сложнее устава, но бойцы постепенно справились и с ним. В доказательство прапор продемонстрировал потрясённому Глинскому узкоглазого ефрейтора (то ли камчадала, то ли юкагира), который внятно, складно, а главное — с чувством — продекламировал сначала военную присягу, а потом что-то «Из раннего Верлена…»

Кстати, общая атмосфера в Афганистане вовсе не была уж такой совсем сурово-фронтовой и мрачной. Юмора хватало, да оно и понятно: шутка и смех на войне — вещи незаменимые, они жить помогают, дурные мысли прочь гонят. Правда, шутки часто были немудрёные, зато понятные и свои. «Капустное» афганское творчество, надо сказать, уходило и в Союз, правда, там не все всякую шутку понимали. Как по-афгански будет Дед Мороз? Колотун-бобо. А Змей Горыныч? Автоген-гюрза…

Конечно же, было и песенное творчество — и солдатское, и офицерское. Но больше всего в гарнизонах любили переделывать под афганские «темы» популярные шлягеры. Одну такую переделку, погарнизонно варьируемую, Глинского постоянно просили исполнить на посиделках:

Если вам замены нету из Союза,

Если не дают вам встретиться с женой,

Вспомните, ребята, Робинзона Крузо —

Он пятнадцать с гаком лет прожил с одной козой.

И улыбка — без сомненья — вновь коснётся ваших глаз,

И хорошее настроение не покинет больше вас.

Если вас в дукане подло обманули,

И поступок этот в сердце вам проник,

Вспомните, что в вашем автомате пули —

Их на все дуканы хватит — вспомните о них!

И улыбка — без сомненья…

Уже потом главными бардами десятилетней афганской войны станут Виктор Верстаков, Михаил Михайлов, Игорь Морозов, Валерий Кирсанов — общесоюзные символы былого «единоверства». Удивительно, но их песни потом звучали по обе стороны «фронта» — в Таджикистане, Абхазии и Приднестровье. Кассеты с афганскими песнями находили даже в блиндажах чеченских боевиков. И что уж совсем удивительно — песни шурави стали популярны уже в новом, третьем тысячелетии среди западных «интернационалистов» в Афганистане. Ну это так, к слову.

А на тогдашних посиделках, ясное дело, не только струна гитарная звенела, но и водочка булькала. Куда ж без неё? Поводы были в основном за приезд, за замену или за награду.

Несколько проставляющихся часто совмещались в один вечер, так как больше двух бутылок водки из Союза привозить было нельзя. К спирту доступ был в основном у лётчиков-медиков, а дуканщики продавали откровенное пойло, только с красивыми этикетками, например «бренди VAT-69»[63] — попробовали бы вы этот «телефончик папы римского».

Большое начальство, конечно, выходило из положения, а остальные — кто как. Иногда бражку ставили, потом заливали её в камеру, вставляли в колесо, и через сутки пробега продукт был готов. Правда, такой вот «дурью» баловались в основном солдаты и прапора, да и то в основном на дальних заставах. На самом деле пили не так уж и много. Это потом уже, в Союзе, все начинали рассказывать, что чуть ли не каждый день «керосинили». Но это всё для понта, для «мужских легенд». На войне быстро взрослели. Кто полгода провоевал — тот ощутимо мудрел, остальных же часто поминали. А мудрые предпочитают иметь ясную голову, особенно если назавтра в рейд или ещё куда-нибудь. Да и риск отравиться какой-нибудь гадостью останавливал, что ни говори, многих. Настоящая же водочка была в Афгане в дефиците куда большем, чем хорошие книги. Хотя Борису однажды и в этом деле подфартило.

А дело было так. Челышев поручил ему отвезти приглашение одному очень известному эстрадному певцу, только что прилетевшему в Кабул, до сих пор известному, между прочим. Певец разместился в «Интерконтинентале» — самой приличной кабульской гостинице. А приглашали его на узкий генеральский «междусобойчик» по случаю 55-летия Профи. Ну постучался Борис в номер, артист почти сразу дверь открыл. Глинский вошёл, поздоровался и без объяснений протянул певцу конверт. Тот как-то понимающе кивнул и уточнил:

— Только две, как всем.

И, не дожидаясь ответа, отправился в спальню.

Борис с открытым ртом остался в гостиной, а из спальни раздался характерный звук распечатываемой картонной коробки и звон бутылок. Тут до Глинского стало потихоньку доходить. Он порылся в карманах, собрал «афошки», примерно соответствующие цене вопроса… Артист тем временем деловито вынес две экспортные «Столичные» и с удивлением уставился на деньги в руках у офицера. Певец переменился в лице, раскрыл конверт и внимательно прочитал приглашение. Потом тщательно, до цены в «Берёзке», отсчитал Борису сдачу. Оба уже понимали, что произошла накладка, недоразумение, но как из него достойно выйти? Только и оставалось каждому сыграть свою роль до конца. Елинский с энтузиазмом рассовал бутылки по карманам и бодро поблагодарил артиста за «понимание». Впрочем, не удержался и на прощание всё же подмигнул «звезде», мол, между нами, всё тип-топ… Звезда в ответ только заморгал: неужели приглашение — лишь повод для экстренного «отоваривания» генералов? У них что, водка кончилась? Или этот старлей просто нагло «развёл» его?

Когда Глинский вернулся в роту со своей добычей, мнения сослуживцев по поводу его неожиданной удачи разделились. Впрочем, это не помешало офицерам собраться на «экстренную» вечеринку. Капитан Ермаков, по праву старшего разливавший первую «трофейную» бутылку, попытался урезонить спорщиков:

— Да ладно вам! Вы все как вчера на свет родились! Он же каждый раз коробки по три привозит, вместе с реквизитом. Все так делают…

Сарай, обычно не споривший с командиром, тут не согласился:

— Командир, ну зачем народному артисту заниматься таким сомнительным бизнесом? Да так явно… Ему что, на жизнь не хватает? Ведь, с прошлых гастролей ещё и четырех месяцев не прошло?

Семченко философски пожал плечами:

— Хватает — не хватает… Денег много не бывает. Даже у народных. Странно, что он по такой цене их Студенту впарил. Странный какой-то бизнес. В чём прикол-то?

Ермаков только хмыкнул, и его поддержал Лисапед:

— Да вы что! Его ж наш Боб на «хапок» взял! Он-то думал, Студент — свой, в теме… Думал, в конверте бабки, другие причём… А когда понял, что прокололся, вот очко у него и сыграло. Мол, возьмёт этот парень и зажопит его на спекуляции. Ну и всё — за что купил, за то и продал. Чисто из уважения к воину-интернационалисту. Какие вопросы?..

— Вывод, — подытожил Ермаков, — какая нам на хуй разница? Главное, что жаловаться он не побежит. Ну и всё. Спасибо ему большое. И хрен с ним, с его патриотическим творчеством. А спеть… Студент нам споёт не хуже. Ну, за нас, за вас и за спецназ…

Хорошо пошла «артистическая» водочка, душевно тогда посидели.

…Всё шло привычным чередом, дни мелькали, и никаких особых перемен Глинский не ждал. Ему даже начинала нравиться эта странная для нормального человека жизнь, и далекая Москва уже не так манила. Иногда она казалась просто сном. Но в середине восьмого месяца его пребывания в Афганистане произошли два события, внешне никак не связанные, но, тем не менее, коренным образом изменившие судьбу Бориса. Изменившие навсегда.

Первым событием стало неожиданное известие, хватившее Глинского по голове, если не обухом, то уж мячом — это точно.

В тот вечер Борис, как обычно, играл в волейбол. На площадке вещала выведенная через уличный динамик радиопередача «Полевая почта „Юности“». Её всегда в Афганистане, да и в других странах, где выполняли «интернациональный долг» советские военные, слушали с особым вниманием — это была своеобразная односторонняя голосовая связь с Москвой-400.[64] Ведущая передавала приветы и песни от родных вроде как нефтяникам, буровикам, строителям БАМа и прочим геологам. «Геологи», разбросанные по всему миру, часто отмечали неподдельный юмор в «кодовых» обозначениях мест службы и должностей…

Вот только в этот раз Глинский поулыбаться не успел. Почти сразу же после вступительного аккорда из «Весны на Заречной улице», с которого начиналась радиопередача, ведущая произнесла:

«Передаем радостную весточку от любящей жены Людмилы — у мастера буровой установки в Нюренгри Бориса Владленовича Глинского родилась дочь, вес — три пятьсот пятьдесят, рост — пятьдесят сантиметров… Поздравляем и мы…»

Глинский обалдел настолько, что даже не заметил мяча, больно стукнувшего его по уху. Обступившие его офицеры принялись шутить и поздравлять молодого папашу, но Борису было совсем не до смеха… Почти всю ночь он проворочался без сна, терзаемый вопросом «моя — не моя…». Если дочь действительно его — то почему же Людмила ничего не написала про беременность… И на женитьбу никак не намекала… И как теперь быть? Надо ли сообщать об этом отцу с матерью, теперь уже бабушке с дедушкой… Виола может всё узнать, она всегда всё узнает… И как повидать дочь? Из Афгана никто не отпустит, до отпуска ещё далеко, а Людмила ведь не «расписанная» жена. Забылся тревожным сном Борис лишь под утро. И почти сразу же ему приснились зеленоватые глаза того «англичанина», убитого им в заброшенном кишлаке под Шахджоем…

А второе событие случилось буквально на следующий день после того, как Борис узнал о своем отцовстве. Но, в отличие от первого, о втором — Глинский ничего не узнал, потому что заключалось оно в серьёзном разговоре начальника разведки генерала Иванникова со своим незаменимым помощником подполковником Челышевым.

Дело в том, что утром Профи разговаривал по закрытой связи с самим генералом Ивашутиным. Бессменный с 1963 года начальник ГРУ Петр Иванович Ивашутин был невысоким крепышом с тихим, совсем невоенным голосом. Вот только влияние и возможности у него были просто трудноописуемые, в своё время его любил приглашать на охоту сам Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. У Ивашутина была своеобразная манера облекать приказы подчинённым в форму этакой личной доверительной просьбы. Вот и в этот раз Петр Иванович заметил Профи почти что между делом:

— Виктор Прохорович, надо бы выйти на лагеря, где «духи» держат наших пленных… Где? Сколько? Ну и самое главное — как всё это дело вскрыть? Ситуация, понимаешь, диктует острую необходимость… Ты обобщи всю имеющуюся информацию, подумай и своё решение — хотя бы вчерне — доложи, скажем, утром… В восемь я уже в кабинете…

Что мог ему ответить слегка обалдевший (а это бывало совсем не часто) Профи? Только:

— Есть, товарищ генерал армии! Приступаю к исполнению…

А Ивашутин, подчеркивая важность поставленной задачи, ещё и добавил с начальственной теплотой в голосе:

— Ну вот закончишь это дело — и пойдешь, куда сам выберешь… Кстати, с представлением на тебя ещё ничего не ясно. Надеюсь, всё будет в порядке…

…Вот эту неожиданно (видимо, по каким-то веским политическим соображениям) поставленную из Москвы задачу и обсуждал Иванников с Челышевым. И настроение у обоих было, прямо скажем, не очень, потому что информации о так называемых «лагерях с советскими военнопленными» было немного, да и достоверность этой информации вызывала сомнения…

Обсуждая между собой эту внезапно поставленную Москвой задачу, ни Профи, ни Челышев тогда ещё даже догадываться не могли, насколько бесповоротно повлияет она на судьбу некоего старшего лейтенанта Глинского, ожидающего капитанского звания… А уж сам-то Борис и подавно ни знать, ни догадываться об этом не мог. В тот момент его мучили только два (но очень серьёзных) вопроса: его ли дочь родила Людмила и как хотя бы на несколько дней вырваться из Афганистана.

Часть III

ВОЙНА

1

Пару дней Глинский промаялся в поисках ответа на культовый русский вопрос «что делать?» и ничего гениального придумать так и не смог. Нет, теоретически он мог, наверное, попытаться позвонить отцу, а заслуженный генерал уж точно обладал «ресурсом связей», необходимым для решения вопроса о недельном отпуске, но…

Отцу ведь пришлось бы всё объяснять: «Понимаешь, папа, ты только не волнуйся, но я, наверное, стал отцом, а ты — дедом. Почему „наверное“? Ну потому что я не на все сто процентов уверен, хотя она именно меня отцом по „Юности“ назвала… Какой „Юности“? Это радиопередача такая… А она — это Людмила, помнишь, работала у нас… Из Тарусы… Она потом ко мне в Чирчик заезжала… Ну и „залетела“ тогда, видимо…»

Борис только представил себе возможный разговор с отцом и сразу же отказался от этой идеи — звонить Глинскому-старшему. Вряд ли этот разговор закончился бы чем-нибудь хорошим. Только бы настроение друг другу испортили и всё…

Можно было, конечно, с непосредственным командиром поговорить, с Ермаковым, он — мужик понимающий и к Глинскому относится даже лучше, чем нормально, но толку-то… Не решит капитан проблему «срочных отгулов», он ведь дальше разведотдельского направленца не вхож…

Оставался один, в общем-то, выход — обратиться прямиком к подполковнику Челышеву, а решиться на такую просьбу Глинскому было совсем непросто.

Формально Борис уже отслужил несколько лет в разведке, но, конечно же, никаким разведчиком себя не считал, понимая, что на самом деле он ещё просто салага «при разведке». Настоящие разведчики — это совсем другое, это особенные люди с особыми взаимоотношениями между собой. Это каста, это закрытый клуб. Это асы, почти небожители, влияние и «корпоративный» рейтинг которых определяется совсем не количеством звезд на погонах… Глинский был парнем неглупым и наблюдательным и хорошо понимал, что не надо «взрослых» беспокоить по пустякам. И совсем не потому, что откажут. Отказать-то, может, и не откажут, но вот потом… То, что потом «должок» отработать придётся, — это ещё не самое страшное, долги всегда отдавать надо, а вот то, что иная просьба может просто крест поставить на просящем, — это уже серьёзно.

Тем более в такой, прямо скажем, не самой стандартной ситуации с незаконнорожденным ребенком, от которой, хочешь не хочешь, а всё же попахивает «отклонением от норм социалистической морали». Да и не сказать что так уж близок стал Борис Челышеву. Нет, он чувствовал, конечно, что подполковник относится к нему теплее, чем в самом начале, но не более того, без всякого покровительства. Однако деваться Глинскому было некуда, мысль о том, что он стал отцом, не давала ему покоя. К тому же эта мысль стала мощным подсознательным катализатором копящейся тоски по родине и ощущениям мирной жизни… На войне лучше даже не допускать возможной мысли о внеочередном отпуске — клинить начнёт, замкнёт и заколбасит… Именно так «заклинило» Бориса, и на третий день своего отцовства он всё-таки решился…

Челышева он подкараулил на выходе из столовой — известное дело, сытый-то человек добрее голодного. Даже если этот человек — разведчик.

Глинский отдал честь и обратился по уставу, а потом сразу же сбился, начал говорить горячо, но путано:

— Товарищ подполковник! Андрей Валентинович! Я знаю, официально в отпуск меня никто не… Тем более если брак не зарегистрирован, и год в Афгане ещё не прошёл… Но я должен… Я знаю — по закону нельзя, а по жизни — кровь из носу…

Подполковник внимательно посмотрел на взопревшего от неподдельного, видать, волнения старлея и остановил его словесный поток:

— Погоди, не тарахти… Пока я ничего не понял. Кто ясно мыслит, тот ясно излагает, а ты излагаешь так, как будто ни одной справки не написал. Успокойся. Пойдём в курилку, посидим, потравимся…

В оборудованной неподалеку от столовой курилке на свежем воздухе (три поставленные П-образно скамьи и вкопанные в землю крупнокалиберные гильзы вместо пепельниц) уже сидели три младших офицера. Они вскочили при появлении Челышева, а тот улыбнулся и совсем не по-военному сказал им:

— Коллеги, не сочтите за произвол, нам немного пошептаться надо…

Офицеры мигом затушили сигареты и исчезли. Подполковник достал из брючного кармана пачку «Золотого руна», сигареты в которой были перевёрнуты фильтром вниз — чтобы не касаться фильтров пальцами при доставании. Так в Афгане делали почти все курильщики, это была ещё одна защитная мера от желтухи.

— Будешь? — Челышев приглашающе тряхнул пачкой, но Глинский качнул головой:

— Спасибо, Андрей Валентинович, я уж лучше свою «Стюардессу»… Ваши для меня слишком душистые.

— Есть такое, — улыбнулся подполковник. — Не всем этот аромат нравится… Зато никакого дефицита — всегда в продаже, без сбоев… Ладно, рассказывай, что там у тебя стряслось…

Борис глубоко вздохнул, затянулся сигареткой и стал рассказывать…

Челышев слушал внимательно, без снисходительности, но иногда вставлял уточняющие вопросы. Эти вопросы были так вроде бы незатейливо сформулированы, что Глинский, начав было рассказывать о Людмиле, рассказал в итоге и об Ольге, и о Виоле. Нет, за язык Челышев Бориса не тянул и вовсе не допрашивал, тот сам решил говорить всё без утайки, как есть, — ну а в его «любовном четырёхугольнике» рассказать только про один «угол», ничего не объяснив про другие три, было бы просто глупо, потому что картина бы нарисовалась, во-первых, «маслом», а во-вторых, несколько странная. Вот и пришлось Глинскому фактически исповедаться человеку, которого он, по существу, не знал…

Где-то через полчаса после начала исповеди-перекура Борис наконец иссяк и замолчал, повесив голову. Молчал и Челышев, докуривая очередную сигарету. Наконец, подполковник затушил окурок и вздохнул:

— Да, брат, начудил ты… И ведь вроде не бабник…

Глинский вскинул голову:

— Андрей Валентинович, да у меня за всю жизнь всего три женщины и было!..

Челышев фыркнул:

— Ишь ты! А что, в Красной армии норматив приняли: просто бабник — после десятка, а после пятнадцати — заслуженный? Да и сколько её было, твоей жизни? М-да… Ситуация. Прямо тебе скажу, небанальная…

Подполковник замолчал, закурил новую сигарету и задумался, искоса поглядывая на молодого офицера. Парень ему, в общем, нравился. Правда, слишком уж порывистый. Кстати, у него и в служебной характеристике написано — «вспыльчивый». Но дело не в этом. Нравится-то он, может, и нравится, но вот стоит ли в него ВКЛАДЫВАТЬСЯ? В коня ли будет корм?

В том, что Глинский ни разу не соврал ему, Челышев даже не сомневался, он профессионально умел отличать правду от лжи. Но сама по себе правдивость ещё ничего не значит…

Подполковник молча курил и размышлял, явно взвешивая что-то про себя. Борис понял, что, несмотря на всё своё красноречие, убедить Челышева не получилось, прерывисто вздохнул и с безнадёжной уже интонацией сказал, будто напоследок:

— Знаете, Андрей Валентинович, был у меня начальник в Москве, пожилой уже майор. Так вот он мне однажды сказал такую присказку английскую: «Бойся потерять счастье. Во всём остальном не бойся быть смелым». А дочь — она ведь и есть счастье! Это же на всю жизнь…

Погруженный в свои заботы, Глинский не заметил, как Челышев еле заметно вздрогнул.

— А какая у твоего начальника фамилия?

Борис запнулся на полуслове:

— Беренда… А вы что, его знаете?

Подполковник неопределенно повёл плечами, что можно было понять и как «да», и как «нет», и вдруг неожиданно резко хлопнул себя по колену:

— Я всё услышал, Боря. Давай в роту. Я подумаю, чем помочь. Обещать пока ничего не буду…

Но Глинский всё же знал Челышева не первый день и понимал, чего стоит в его устах фраза «я подумаю, чем помочь». Фактически подполковник сказал ему: «Я сделаю всё, что смогу».

Несмотря на появившуюся надежду, весь остаток дня в роте Борис откровенно промаялся, даже в волейбол еле отстоял, а потом почти всю ночь проворочался без сна. Перед рассветом он, наконец, заснул, и снова ему приснился зеленоглазый «англичанин». Глинский во сне хотел его о чём-то спросить, но не успел — ещё до подъёма его разбудил Грозный-Ермаков:

— Подъём, отец-герой. Переодевайся в повседневку и лети в штаб. За предписанием. Оттуда — сразу на борт. Сегодня в девять.

Борис только глазами хлопнул. Иван Василич улыбнулся и протянул Глинскому его синий служебный паспорт:

— Давай, отпускник. Привези настоящих рижских шпрот.

Собрался Борис мгновенно, и уже в семь пятнадцать он вошёл в кабинет Профи. Впервые, кстати. Глинскому было любопытно, но даже бегло оглядеться он себе не позволил — вытянулся, отрапортовал и замер по стойке «смирно». Генерал не спеша оглядел старшего лейтенанта, и Борис почти физически ощутил этот пристальный оценивающий взгляд — не то чтоб он был совсем колючий, но мурашки по спине он всё же вызвал.

Наконец, генерал молча кивнул на опечатанный конверт на краю стола. Поверх конверта лежало предписание. А в самом конверте, как оказалось, были ведомости по сдаче разведчиками всей 40-й армии экзаменов по иностранным языкам. Профи снова взглянул на конверт и предписание:

— Прилетишь в Ташкент — сразу в штаб округа к полковнику Сивачёву. Из бюро пропусков позвонишь по 55–66. Сдашь по ведомости. Дальше он тебе скажет. Через четыре дня быть здесь. Понял?

— Так точно, товарищ генерал-майор. Спасибо. Разрешите идти?

— Иди.

Глинский щёлкнул каблуками, но выйти не успел — с формальным стуком, без ожидания ответа в кабинет вошёл невозмутимый подполковник Челышев. Он время на приветствия тратить не стал:

— Девяносто шестой «уазик». Поторопись. Регистрация уже идет.

Борис ринулся было в дверь, но Андрей Валентинович, переглянувшись с генералом, удержал его:

— Вот что, привези упаковку кассет рижских. Знаешь, оранжевые такие, двадцать штук. Вот тебе двадцать пять рублей.

Глинский, получивший за это утро уже второй «рижский» заказ, даже разулыбался, да так и проулыбался всю дорогу до аэропорта…

…В девять ноль восемь заночевавший в Кабуле Ан-двенадцатый взял курс на Тузель. На этот раз никто из летчиков «коллегу» в Борисе не признал, и лететь ему пришлось в «общем вагоне». Но это обстоятельство никак не сказалось на настроении Глинского — да и всех остальных его попутчиков. У всех оно было одинаковым: нервно-радостным, все радовались, но боялись эту радость проявить, чтоб не «сглазить», и потому нервничали и слегка суетились, время от времени перебирая что-то в рюкзаках или только-только вошедших в моду больших сумках на молнии. Расслабились все лишь после того, как «антошка» набрал эшелонную высоту. Борис посмотрел на сидевшего рядом капитана-связиста — тот закрыл глаза и что-то беззвучно шептал. «Неужели молится?» — подумал Глинский и деликатно отвернулся к иллюминатору, за которым солнце заливало весь мир беспощадными ослепляющими лучами. Совсем нешуточная офицерская примета гласила: в Афган лучше лететь в дождь и спать, и тогда всё будет в порядке, а назад — под солнцем, потому что всё равно не уснешь, зато солнечный свет обещает порядок дома… Кстати, если в Кабуле лил дождь, вылеты и правда часто откладывали. Как шутили летчики: «специально, чтобы жена под дождь не выгоняла любовника». Вообще, тема неверности оставшихся в Союзе жён очень часто звучала в офицерских разговорах. Слышал Борис их не раз — и об изменах, и о «нагулянных» или сомнительных детях… Но сейчас Глинский старался от себя такие мысли гнать — ну по радио ведь передали, что он — отец! На весь мир!

Вроде целых полтора часа до Ташкента лететь, а долетели быстро. Спустившись с аппарели, Борис забросил на плечо лямку вещмешка и с наслаждением вздохнул полной грудью: «Ну, здравствуй, Родина!» И ничего, что до Москвы ещё далеко, всё равно — Родина. Союз же!

…К каждому кабульскому рейсу за тузельским забором выстраивалась целая кавалькада такси. Рассказывали, что список таксистов, допущенных к афганским отпускникам и сменщикам, утверждали чекисты. Они же якобы и инструктировали водителей. А те, получавшие иной раз от щедрот пассажира-шурави до десятки, могли невинно поинтересоваться, мол, не привёз ли тот чего интересного, чтобы «сдать» на месте… Но, честно говоря, наркоту возили редко — чуть больше десятка случаев за десять лет, да и то — гражданские или солдаты. А офицеры везли индийский аналог виагры да презервативы с «усами» (такие в Союзе были в диковинку). Ну и аппаратуру всякую. Дефицитные по тому времени плееры, кстати, некоторые действительно «сдавали» прямо в такси — по 150 рублей за штуку.

Узбек-таксист, услужливо распахнувший перед Глинским заднюю (как тогда говорили — директорскую) дверь, про «товар» тоже спросил. Борис помотал головой, но таксист не успокоился и всю дорогу рассказывал, как до шестидесяти лет проработал водителем «самого члена Политбюро ЦК КПСС, не веришь, да? Шарафа Рашидовича Рашидова — да пребудет с ним Аллах!» — в этом месте рассказа бойкий старикан оторвал руки от баранки и воздел их к небу. Глинский чуть не ахнул, но таксист снова схватил руль:

— Так вот: он ли-ично приказал директору таксопарка выделить мне самую новую — муха не сидела — понимаешь, да? «Волгу»!

Борис слушал этот трёп вполуха, жадно разглядывая пейзаж за окном машины, а он за семь с чем-то месяцев абсолютно не изменился, будто и не покидал Борис родину… Лишь на повороте на улицу Горького он заметил кое-что новенькое — дурацкий «предперестроечный» плакат: «Товарищи = товар и щи!» Борис помотал головой, но так и не понял тайного сакрального смысла этой наглядной агитации…

…Когда Глинский расплатился, не шикуя, обыкновенной зелёной трёхой, говорливый таксист сразу замолчал, будто от оскорбления, презрительно прокрутил бумажку между пальцами и буркнул коротко:

— Сдачи нет!

«Директорскую» дверь на этот раз Борис открыл себе сам.

У штаба ТуркВО он надолго не задержался, после его звонка полковник Сивачёв, смуглый, черноволосый, с колючим взглядом и жёстко сведёнными скулами, спустился сам в бюро пропусков:

— Ты от Иванникова?

— Так точно!

— Да не тянись ты, не на построении… Давай пакет и предписание тоже — в Москве оно тебе и на хер не нужно, если влетишь — не поможет, а только наоборот. Значит, так: едешь к коменданту аэропорта, на моё имя заказана бронь до Москвы. «Гражданку» взял? Денег хватит?

Борис кивнул, хотя «гражданки», то есть штатской одежды, у него не было. Единственный в его жизни приличный костюм (ещё свадебный) остался висеть в родительском шкафу. А спортивных костюмов в публичных местах в те времена, скорее, стеснялись. Это лишь через несколько лет на них пойдет странная бандитская мода, как говорится — и в пир, и в мир.

Полковник лаконично закончил:

— Двадцать четвертого ровно в одиннадцать ноль-ноль жду тебя на этом же месте. Вылет из Тузели в шестнадцать ноль-ноль. Смотри.

Расшифровывать свое «смотри» он не стал — да оно и так понятно было. Видать, Глинский был далеко не первым отпускником-«афганцем» на ташкентском пути полковника Сивачёва…

До Москвы Борис добрался без происшествий — провёл весь полёт в полудреме. Правда, самолёт приземлился под моросящий дождь, и Глинский сразу же подумал, что это не очень хорошая примета…

2

Домой звонить Борис не стал. В принципе, он так решил ещё в Ташкенте. И конечно, не потому, что не соскучился по родителям, — как раз не то что соскучился, а просто истосковался по ним… Но как объяснить свой приезд? Что сказать маме и отцу? Нет, не готов он был к таким разговорам. Поэтому он лишь постоял в аэропорту у телефона-автомата, вздохнул и пошёл искать машину до Тарусы…

До этого городка, в котором словно бы давным-давно время остановилось, Борис добрался лишь глубокой ночью. Безлюдные улицы поражали кондовой провинциальной тишиной и темнотой. Таксист долго искал Советскую улицу, понимая логически, что она должна быть где-то в центре, но вот где именно?

Наконец, Борис заметил плетущегося прямо по проезжей части улицы явно поддатого долговязого парня. Глинский распахнул свою дверцу и, высунувшись наполовину из машины, окликнул аборигена:

— Эй! Уважаемый! Не подскажете, Советская, пятьдесят пять, — как нам проехать?!

Парень споткнулся, но на ногах удержался, потом он махнул рукой назад и влево. Правда, следом он зачем-то направился прямиком к автомобилю. Глинский не успел даже нормально сесть на своё место, как парень развязно спросил:

— К Людке, что ли? Так она занята, с лялькой сидит…

От этого паскудного тона Бориса словно ледяной водой окатило. Он молча сел и попытался закрыть дверь, а она, как назло, никак не закрывалась нормально.

А абориген всё не унимался. Он подошёл ещё ближе и прищурился:

— А-а… Это ты… Тогда на танцах к ней подъезжал, когда она ещё без пуза ходила… А потом пузо увидел и съебал… Откупаться приехал? Олежка приедет — хуй тебе отрежет. И знаешь куда засу-унет?

И парень радостно заржал над собственной шуткой. Видимо, она показалась ему очень остроумной. Никогда не бывавший до этого в Тарусе, Глинский с трудом подавил желание ударить по наглой молодой, но уже сильно испитой роже. Он наконец сумел закрыть дверь и сказал хрипло водителю:

— Едем отсюда.

Таксист сочувственно промолчал. Нужный дом они проискали ещё минут десять, и всё это время Борис гнал и гнал от себя нехорошие мысли: «Откуда этот парень знает Людмилу? Хотя в этой деревне, наверное, все друг друга знают… Олежка — это, допустим, её брат. Вроде так его зовут. Он ещё из учебки сбежать хотел… Дела… А кто это к Людмиле на танцах подъезжал? И насколько близко подъехал? Господи, да ведь я о ней и о жизни её почти ничего не знаю…»

Дом, слава богу, всё же нашёлся. Глинский расплатился, подождал, пока машина отъедет, закурил, затянулся несколько раз, потом отбросил сигарету и подошёл к деревянному крыльцу…

…Дверного звонка не было, и Борис постучал негромко, но Людмила откликнулась сразу, видимо не спала. Ещё не отперев до конца дверь, она испуганно спросила:

— Что, маме хуже? Я же только что из больницы.

В полумраке она Бориса узнала не сразу, а когда узнала — особой радости не выказала. Так… будто какой-то знакомый не очень вовремя зашёл. Не было ни объятий, ни поцелуев. Глинскому показалось, что Людмила даже не особо хотела пускать его в дом, но он всё же зашёл.

Надрывно заплакал ребёнок. Людмила, в старой мужской рубашке и растоптанных чешках, тут же кинулась к кроватке, подхватила дочь и стала торопливо качать её на руках.

Борис кашлянул:

— Я… Я, как по радио услышал, сразу…

— Я тебя не ждала! — перебила его Людмила и почти без паузы зло запричитала: — Это всё Ирка, Ирка чумная: «Напиши команди-ирам, сообщи на ра-адио…»

— Какая Ирка?

— Такая! Какая тебе действительно разница! Тебе что, руки перебило? Лучше б член оторвало! Хоть бы раз написал!

— Погоди, Люда! Я же не знал ничего! А как узнал — я сразу…

Людмила ходила взад-вперед по комнате, подставляя дочери грудь и вытирая подолом рубахи мокрое то ли от пота, то ли от слёз лицо, заголяясь до пупа. Надетые на ней советского пошива трусы эротических грёз не вызывали…

…Когда девочка в очередной раз затихла, Людмила уложила её, потом выпрямилась и снова уставилась на Глинского теми же устало-злыми глазами:

— Тебе есть где ночевать? Утром приходи, если хочешь. Вместе к матери сходим. Она-то думает…

Людмила махнула рукой, не договорив. Опешивший окончательно Борис даже головой замотал:

— Что, вот так возьмёшь и выставишь на улицу? Мне что, на лавочке ночевать? Да ты хоть знаешь, чего это стоит — из Афгана вот так вот выбраться?!

Людмила всхлипнула и наконец-то разрыдалась, Глинскому даже показалось, что она хочет броситься ему на грудь, но… Странно она вела себя. Не ожидал Борис вот такого от неё, всегда молчаливо-податливой. Глинскому стало казаться, будто Людмила сама чувствует себя в чём-то виноватой, но боится сказать правду… Может, всё-таки всё дело в отцовстве? Кто же отец? Ведь, когда она гостила у него в Чирчике, да, точно, с третьего вечера начались эти «проблемные дни»… И потом она ничего такого не писала — про беременность там, или, дескать, давай поженимся… А может, она так обиделась из-за брата, который из учебки сбегал? Так ему-то чем мог помочь старший лейтенант? Она надеялась, что он отца попросит? Если так, то она просто не понимала, как среагировал бы Глинский-старший…

…Потом они сели на кухне пить чай-каркадэ, привезённый Борисом. Нормального разговора так и не получилось. Каждые десять минут Людмила вскакивала к дочери, которая то засыпала, то просыпалась вновь. Глинский спросил, как зовут девочку, и окончательно обалдел, узнав, что вот уже три недели Людмила так и не даёт ей имени. На кусочке клеёнки с марлевым браслетиком (такие повязывают новорождённым), который Людмила сунула Борису под нос, было написано: «Шилова, дев.» и всё. Этот браслетик Глинский незаметно спрятал в карман галифе…

Когда малышка в очередной раз заснула, Борис, у которого просто слипались глаза от усталости, попытался увлечь Людмилу в старую широченную кровать, но лишь нарвался на очередную грубость, да ещё произнесённую с каким-то провинциальным выговором:

— Отстань, тебе ж сказали!

Глинский долго молчал, потом допил остывший чай и произнёс устало и уже почти равнодушно:

— Знаешь, Люда… Я, может, и неправ в чём-то… Но вот так мужика встречать, который, кстати, не с курорта прилетел… Это, я тебе скажу… поступок… Знаешь, я боюсь, у нас с тобой не только в эту ночь настроение разное, но и жизнь… Разная у нас с тобой жизнь, Люда. Я летел сюда как отец. А ты даже не сказала, кем я ей довожусь!

Людмила молчала, но было видно, что её не проняло, слова Бориса отскакивали от неё, как сухой горох от твёрдой стенки…

Около шести утра Глинский молча положил на стол две красные десятки, встал и подошёл к спящей девочке. Долго смотрел на неё, но взять на руки так и не решился. Он пытался понять, на кого она похожа, но личико было совсем маленьким, да и что там разглядишь в утреннем полумраке? За его спиной так же молча стояла Людмила, устало склонив голову. Её молчание и поза выражали только одно: быстрее бы это всё кончилось, прости господи…

Глинский не стал тянуть. Из этого не принявшего его дома он вышел, не попрощавшись, и побрёл на автобусную станцию. Там Борис купил билет до Москвы и, поскольку до первого автобуса оставалось ещё минут двадцать, присел на лавку и закурил. Сразу за окошком кассы висел допотопный междугородный телефон-автомат. Глинский посмотрел на часы, потом нашарил в карманах несколько пятнадцатикопеечных монет. Телефонный номер Виолы он помнил наизусть.

Она долго не снимала трубку, потом ответила сонным голосом, не понимая, кто ей звонит в такую рань. Когда наконец проснулась и узнала Бориса, радости не выказала.

— Откуда ты?

— Я рядом с Москвой. Отпустили на пару дней. Может, повидаемся?

— Зачем? Мы же всё друг другу сказали.

Глинский грустно усмехнулся:

— Знаешь, в армии есть такое правило — отвечать только за себя: не мы решили, а я решил. Персональная ответственность. Вот и ты — говори за себя. Может, ты и всё сказала, а я вот точно не всё…

Ему всё же удалось уболтать её на свидание. Около полудня они встретились в фойе театра, где она уже, оказывается, работала в основном составе.

Как пела в известном шлягере Пугачёва: «встреча была коротка». Но она оказалась не только короткой, но и безрадостной для Бориса. Виола прекрасно выглядела, и от этого ещё больнее ранили Глинского её слова. Её мало тронул измученный вид старлея, его красные глаза и белые лучики морщин вокруг глаз. Она словно не хотела впускать его в свою новую жизнь. Женщины умеют быть жестокими. Особенно по отношению к тем, кого когда-то любили.

— Виола, пойми, я…

— Не надо, Боря. Пойми, мне не до романтических воспоминаний. Особенно сейчас, когда и в театре налаживается, и…

— И в личной жизни?

— Представь себе! Кое-что наконец забрезжило!

Борис тоскливо усмехнулся:

— Поздравляю. Ну да. Всё налаживается, а я тут — не там и не с тем…

Виола раздражённо дёрнула уголками рта:

— Ты зачем из Афгана сбежал? Хочешь, чтобы цыганка-певичка тебя оттуда вытащила?

Глинского словно по щеке ударили. Он вскинул подбородок и сузил глаза:

— Я ниоткуда не сбегал! У меня краткосрочный отпуск, а потом я возвращаюсь назад!

Виола и сама поняла, что перегнула. Она взяла Бориса под руку и предложила выпить кофе в театральном буфете.

Хороших посиделок всё равно не получилось. Весь разговор занял примерно полчаса. Виола что-то нехотя спросила его об Афгане, он что-то отвечал… А потом она встала, сказала, что ей пора бежать, и попросила больше ей не звонить.

— Постарайся, Боря, сделать хоть кого-нибудь счастливой. Со мной ты опоздал. Не только в Ташкенте…

От прощального поцелуя она увернулась. Глинский долго сидел над стаканом остывшего кофе, а потом попросил у буфетчицы водки. Первые полстакана он выпил, как воду, даже не ощутив горечи. Ну а потом уж… За соседним столиком примостились какие-то ханыжного вида «ценители цыганского романса», напросившиеся было послушать репетицию, но в итоге застрявщие в буфете. Видимо, они слышали обрывки их с Виолой разговора, где несколько раз мелькало слово «Афган» — по крайней мере, Бориса они приветствовали как «настоящего боевого офицера».

Глинский даже не запомнил имён своих случайных собутыльников — да, по большому счёту, ему было всё равно, с кем пить. Какая-то настолько лютая тоска сердце сжала — хоть караул кричи. Один из ханыг, судя по ухваткам — сам из спившихся актёров, предложил поехать в подмосковное Востряково к «лучшему, хотя и не признанному артисту Москвы и вообще гению Вите Авилову». Борису было уже всё равно. Добирались до Авилова долго, он гостям не удивился, радушно распахнул дверь в квартиру и сказал, что магазин — через дом. Откуда-то взялась гитара, и Глинский даже исполнил несколько афганских песен, а потом всё словно провалилось в какую-то чёрную дыру.

Утром гости вместе с хозяином опохмелились, и всё понеслось по новому кругу. Борис так не пил ещё никогда в жизни. И только здоровый и крепкий организм позволил ему на третий день всё же выпасть из запоя, когда эта пьянка стала уже отчётливо попахивать дезертирством. Из воюющей, кстати, армии.

Глинский покинул продолжавшую гулять «артистическую» компанию без денег и даже без часов, которые ему на свадьбу подарил тесть. Часы он оставил в магазине в залог за две бутылки вермута. Зато его нехитрый багаж пополнился мятыми театральными программками и самиздатовским сборником стихов, отпечатанных на розовато-сиреневой бумаге для чертёжных копий…

Борис замыл водой на кухне подозрительные пятна на кителе, надел, слава богу, не заляпанную фуражку и поехал в Москву на электричке. На билет ему не хватило 20 копеек, и он ещё боялся, как бы его не сняли контролёры с поезда.

С вокзала он, озираясь и страшась увидеть патруль, позвонил Ольге. Ему надо было хоть где-то занять денег на дорогу в Ташкент и хоть немного привести себя в человеческий вид. Ольга оказалась дома и приехать разрешила сразу, неожиданно сказав, что она как раз в квартире одна.

Бориса она встретила в лёгком элегантном халатике и в мягких домашних туфлях на каблуках. Выглядела она потрясающе, у неё изменилась прическа, и вообще Ольга как-то повзрослела.

Она сразу повела Глинского на кухню, налила большую кружку бразильского кофе и пододвинула тарелку с уже нарезанными бутербродами с импортной ветчиной.

Борис ел, пил кофе и сбивчиво рассказывал ей об Афганистане, ребятах из ермаковской роты и их последнем рейде. Ольга не перебивала, сидела, подперев щёку рукой, и смотрела на него… нет, не то чтобы с жалостью, скорее участливо, что ли.

Потом она сама предложила ему принять душ и даже принесла отцовскую бритву.

Глинский долго сидел в большой ванне, поливая себя горячими струями воды, и трезвел.

Из ванной он вышел, замотанный большим банным полотенцем. Ольга тем временем успела почистить и пропарить его форму — даже рубашку простирнула на кухне в тазу и теперь сушила её утюгом.

— Хочешь поспать часок-другой? Когда у тебя самолёт? Брось полотенце в стиралку. Ещё помнишь, куда?

Она наклонилась, чтобы выдернуть шнур утюга из розетки, и Борис отчётливо увидел, что под коротким халатиком на ней ничего нет. Его в то же мгновение «перемкнуло», и он набросился на Ольгу как зверь. И не просто как зверь, а как смертельно оголодавший самец. Бывшая супруга, надо сказать, и не особо сопротивлялась. Так, ойкнула для приличия… Тем более что произошло всё, как записано в боевом уставе, «стремительно и дерзко». А если перевести это на обычный язык — то взял Борис Ольгу прямо стоя, чего раньше в прежней их супружеской жизни никогда не было. Ольга вообще позу сзади не любила, называла ее «собачьей» и неприличной, унижающей достоинство женщины. Глинский понять не мог, откуда у неё такая хрень в голове, но переубедить так и не смог.

И тут — на тебе, воин Красной армии! Чудеса, да и только…

Борису даже пару раз почудился в Ольгином прерывистом дыхании намёк на стон, а ведь раньше она не стонала никогда и головой с закрытыми глазами не качала. Правду говорят, всё течёт, всё изменяется…

…Потом он перенёс её на кровать и снова взял, уже более традиционным для их былого супружества способом. И снова ему показалось, что она была не такой, как раньше, — нежнее, что ли, доверчивей и при этом — трогательно стыдливей…

Успокоившись, они ещё долго лежали рядом и молчали. Постепенно Ольга стала рассказывать о себе, об аспирантуре и почти готовой кандидатской диссертации — только бы профессор Миньяр-Белоручев из ВИИЯ не напакостил… Борис слушал и нежно гладил её по спине, плечам, груди и ниже, уже перестав удивляться всему, что произошло.

— А как с личной жизнью?

Он задал этот вопрос без надрыва и без подкола, скорее сочувственно и даже по-родственному. Ольга поняла эту интонацию и ответила просто и без жеманства:

— У меня есть жених. Вот папа вернётся из командировки — и будем готовиться к свадьбе.

Внутри Глинского ничего не ёкнуло и не дрогнуло, как ни странно, вместо ревности он испытал что-то вроде радости за бывшую жену — пусть хоть у неё-то жизнь наладится… Как там Виола сказала: «Сделай счастливой хоть кого-то…»

— А кто он? Из наших?

Она кивнула.

— Я его знаю?

Ольга вздохнула и снова кивнула:

— Он на пару выпусков старше тебя и… и знает тебя… К сожалению, не всегда с хорошей стороны.

Борис аж сел. У него никаких проблем ни с кем из виияковцев не было, кроме… Мать честная!

— Погоди, Оля, это что, Слава Самарин, что ли?

Она чуть вскинула подбородок:

— А ты что-то имеешь против?

Глинский задумался, а потом пожал плечами:

— Да нет, просто удивился… Как я могу быть против?.. Он… такой… серьёзный.

Ольга чуть поджала губы и тихо сказала, избегая смотреть ему в глаза:

— Он… Он рассказал мне о вашей драке, опять из-за какой-то артисточки…

Вот этого уж Глинский стерпеть не мог.

— Что? Прости, конечно… Я уважаю твой выбор, но это — вранье. Не было никакой драки — я просто дал ему пару раз слева и справа — на том всё и кончилось. И вовсе не из-за, как ты выразилась, «какой-то артисточки»…

— А из-за чего же тогда?

— Из-за разных представлений о порядочности.

Ольга вздохнула, как будто что-то вспоминая, и, слегка улыбнувшись, съёрничала:

— Из «заразных», говоришь. Но знаешь… — она тут же посерьёзнела. — С ним надёжней, чем с тобой…

Борис бережно обнял ее:

— Оля, я правда… Я желаю тебе счастья… Вот честно. От всей души. Ты его заслуживаешь. Я… я так благодарен тебе. За всё. Я… я не ожидал этого… Я… Тем более ты замуж собралась, а тут я…

— Ты мне тоже не чужой, Боря. Ты — мой первый мужчина. И ты завтра снова будешь на войне. У нас в газетах про Афганистан ничего не пишут, но я-то знаю, что там на самом деле происходит… Там идёт настоящая война, и там убивают. И ты… ты береги себя. Я тебя очень прошу. Хорошо?

А потом она сама обняла его, ну а Бориса после столь долгого воздержания особо упрашивать не надо было…

Все-таки некая грань занудства в Ольгином характере присутствовала. Видимо, изначально решившись на добрый поступок, она всё же сказала себе: «но не более трех раз» — и строго придерживалась намеченного плана. После того как всё было кончено, она после недолгой паузы выбралась из кровати и, уже явно стесняясь своей секундной наготы, надела домашний халат. Но не прежний, фривольный, а вполне плотный и глухой, тем самым как бы показывая, что «никто ничего не видел и тем более не делал». Глинский намёк понял, безропотно встал и начал одеваться, столь же «приватно».

— Оль, прости… Ты не одолжишь мне рублей сорок, я перешлю потом… Четыре копейки осталось, а своим звонить не хочу, чтобы не бередить их…

Она, даже не дослушав, махнула рукой:

— Вон в том ящике возьми. Там, правда, все бумажки по двадцать пять… так что бери уж пятьдесят, лишними не будут. Отдашь как сможешь, ты не беспокойся, нас сейчас не поджимает…

Когда подошла пора прощаться, он даже за талию приподнял её с искренней дружеской благодарностью.

— Ну спасибо тебе, Оля. Счастья и удачи. Твоим, я думаю, от меня приветы передавать не стоит. И Славе тоже.

С чувством юмора у бывшей жены всегда было не очень, поэтому ответила она абсолютно серьёзно:

— Я Славе ничего рассказывать не собираюсь…

— Вот это мудро! — не удержался Глинский, но она сжала ему локоть, показывая, что не закончила:

— …но и ты, пожалуйста, своим знакомым ничего не рассказывай…

— Да как ты… да ты что, Оля?!

— Ну, что ни что, а мужики своими постельными подвигами похвастаться любят. А уж про то, как с бывшей женой, — так и вовсе сам Бог велел.

Борис посмотрел на неё с лёгкой усмешкой сожаления: вроде действительно не чужие люди, а так и не разобралась в нём Ольга, раз просит не делать того, что для него и так невозможно.

— Нет, Бог такого не велел. Не бойся, я ничего никому не скажу.

— Я не боюсь, просто… Это не нужно. Ладно. Забыли, ничего не было.

Глинский покачал головой:

— Всё было, и я ничего не забуду. А сказать никому не скажу. Спасибо тебе.

— Не жалеешь, что бросил меня? — вдруг спросила она уже на самом пороге.

— Жалею, — легко и очень искренне соврал Борис, потому что чутьем угадал, как важен ей именно такой ответ, а это было то малое, чем он мог отблагодарить за её, что ни говори, поступок…

Они обнялись и по-русски расцеловались три раза, потом присели «на дорожку», хотя Глинский и не собирался возвращаться.

— Прощай, Боря.

— Прощай, Оля. Спасибо ещё раз за всё. Удачи тебе.

— Это тебе удачи. Береги себя. Бог даст — ещё увидимся.

— Может, и свидимся…

Он не стал вызывать лифт и пошёл, не оглядываясь, по лестнице вниз, а она всё стояла в открытой двери и слушала, как стучат его сапоги по бетонным ступеням.

Билет до Ташкента Глинский взял без проблем и уже в самолёте, задрёмывая, вернулся к своим невесёлым мыслям: «Вот и прокатился… Ольга — вот уж от кого не ожидал… А она всё-таки „отличница“. Все правильно: по ее „пятерочной“ логике правильной девочки — оказать „посильную помощь“ офицеру воюющей армии (пусть и бывшему мужу) важнее, чем не изменить вновь приобретенному жениху… А Слава-то Самарин! Действительно, герой-фотограф… Да, свято место пусто не бывает, в этих кругах матримониальный конвейер сбоев не даёт, и в „благодарных по жизни“ недостатка нет. Будет Слава паинькой — и генерал Левандовский его непременно в люди выведет… А Людмила-то… Всё же моя дочь или не моя?» Борис вытащил из кармана галифе марлевый браслетик с клеёнчатой биркой, украденный у Людмилы, и долго смотрел на него, грустно улыбаясь. О Виоле он старался не думать, но получалось это плохо. Спас сон, глубокий и без сновидений. Проснулся он, лишь когда самолёт уже заходил на посадку.

Полковник Сивачёв встретил Глинского неласково — вынес отмеченное вчерашним днём предписание, почти брезгливо протянул его, зыркнул угрюмо и сказал, как отрезал:

— Больше ко мне не обращайся.

Борис даже не пытался оправдываться.

До родной тузельской пересылки, то есть до очередного челнока на Кабул, оставалось ещё часа три с лишним, и Глинский отправился искать обещанные Челышеву и ротному «гостинцы». Кассеты и шпроты он нашёл на Алайском базаре за две цены. Точнее, не он нашёл — помогли местные мальчишки, сразу углядевшие озабоченного офицера и предложившие свои услуги:

— Эй, командон, щто нада?!

Борис объяснил, и мальчишки обернулись мигом. Правда, рижских кассет они отыскали всего семь штук, остаток доложили московскими, зато со шпротами был полный порядок — рижские, свежие, денег хватило аж на девять банок.

Ну и на две литровые бутылки «Особой». Это само собой, это как положено.

А ещё Глинский зашёл на почту и позвонил матери. Дома её, конечно, не оказалось, и он набрал рабочий номер, моля про себя, чтобы мама оказалась на месте. Ему повезло.

— Мамуль, привет, как ты?

— Ой, Боренька… сыночек! Ты откуда?

— Мам, я из Ташкента звоню. Я туда-обратно прилетел, бумаги кое-какие доставить поручили.

— Ой… Боренька, сыночек… Как ты? Я уж извелась вся, который день места себе не нахожу, всё сердце о тебе изболелось, всё мне казалось, что ты где-то рядом и весточку подашь… Вот как чувствовала… А отец-то не верил, развела, говорил, бабьи охи…

— Мам, как папа?

— Да нормально, сыночек, давление, правда, прыгает, ну так это давно уже. Он же, ты знаешь, неугомонный у нас… Лучше скажи, как ты? Надолго ли в Ташкент?

— Нет, мам, сегодня же улетаю. Ты не думай, у меня там всё нормально. Я же писал — я в Кабуле, при штабе. У нас спокойно.

— Сыночек мой, береги себя, я уж не знаю, как за тебя Бога молить.

— Всё в порядке, мама, главное — вы не болейте.

…Весь этот короткий разговор, и особенно уже когда была повешена трубка, Борис мысленно ругал себя последними словами: всё со своими «Любовями» разбирался, а мать — самого дорогого и родного человека — оставил «на потом»…

В Тузель Глинский добрался на русском частнике, не взявшем с офицера ни копейки. Как только Борис зарегистрировался, прозвучала команда:

— Офицерам — прапорщикам — служащим строиться! Достать паспорта-предписания! Багаж — на проверку!

Был солнечный ташкентский день. Только изредка накрапывал дождь…

В Кабул Глинский прибыл в смятённых чувствах и с повинной головой. Он думал, что его все подряд обольют презрением, а потом сотрут в порошок. Но всё оказалось не так уж и страшно. Ермаков лишь глянул в невесёлое лицо Бориса и только рукой махнул.

— Кто тебя отпускал — тому и докладывай. Шпроты-то привёз?

— Вот, девять банок.

Наутро Глинский отправился в разведотдел, прямиком к Челышеву. Отдал кассеты, доложился, после этого сдачу отсчитал. Подполковник молчал, выжидающе глядя на опоздавшего из отпуска офицера. Глинский почувствовал себя школьником, подглядывавшим за девчонками в физкультурной раздевалке и пойманным учителем. Под насмешливым взглядом Челышева Борис начал нести какую-то ахинею, дескать, опоздал, потому что в Ташкенте чужую «гражданку» занимал, а по возвращении из Москвы не сразу нашёл хозяина. Интеллигентный Андрей Валентинович хмыкнул и совсем неинтеллигентно сказал:

— Не пизди.

Глинский сразу заткнулся. Челышев насмешливо вздохнул:

— Это ж надо столько лет посвятить военной разведке и правдоподобно врать не научиться. Хоть бы придумал что-нибудь оригинальное — из уважения к профессии. На моей памяти уже пятеро опоздавших не могли владельца «гражданки» найти. Просто профессиональная деградация какая-то.

— Что тут придумывать? — промямлил Борис. — Я просто… Мне очень стыдно, товарищ подполковник.

— Стыд — не соль, глаза не выест. Ладно, Боря. На хама ты вроде не похож… Случилось, что ли, чего?

Глинский вздохнул и рассказал всё как было.

Андрей Валентинович выслушал, закурил свое неизменное «Руно» и коротко резюмировал услышанный рассказ:

— В общем, никто не дал, кроме бывшей жены. Действительно, драма. Но ты знаешь, бывает и драматичнее. Так что подотри слюни и иди служить дальше. Ясно?

— Так точно, — обрадованно вскинулся Глинский, поняв, что прощён. Он повернулся кругом, но Челышев сказал ему в спину:

— Да, вот ещё… к сроку на отпуск добавь ещё две недели. Это от меня лично. Понял?

— Так точно, понял.

— Вот и молодец, что понял. А ещё месяц добавь — это уже от генерала.

— Так точно, товарищ подполковник…

В Афгане, вообще-то, бюрократией не заморачивались. Если офицер ничего уж такого, особенно «военного», не отчебучивал — его просто «вздрючивали» по-свойски и снова включали в дело. А уж разведка-то и подавно не жаловала уставную формалистику…

В тот же вечер Борис написал подробное письмо Людмиле, в котором просил честно ответить на мучивший его вопрос: он ли отец? (Ответа ждал долго, но так и не дождался. Не дождался, потому что Ан-двенадцатый, взявший на борт, в том числе, почту, был сбит душманским «стингером». Про гибель самолета Глинский, конечно, знал. Но о том, что именно в нём сгорело его письмо, — как-то не подумал. А тем более он не узнал, что в том самолете погиб ещё в первый раз вёзший его в Афганистан лётчик-«правак» по имени Сергей Есенин, кстати дальний родственник САМОГО. Тот, кто с такой теплотой отзывался о «настоящем фронтовике» генерале Глинском. Что тут скажешь?..)

3

…За этот свой странный пятидневный отпуск Борис окончательно перестал быть плейбоем с гитарой. Что-то случилось с ним в Москве — именно там он вдруг окончательно прочувствовал войну. А может, просто закончился очередной этап его взросления.

Как бы там ни было, но к службе он вернулся будто и не уезжал никуда. О Союзе он старался не думать, да и, честно говоря, часто просто сил на ностальгию не оставалось. Рейды случались всё чаще, задачи разведке ставили сверху жёстко и по «политической нарастающей» — требовали взять живым западного инструктора, а выполнить это задание всё не получалось, хотя пару раз агентура и давала вроде бы точный «пас». Но бандгруппы, в составе которых были «западные товарищи», будто предупреждал кто-то.

Однажды группа Ермакова вышла на перехват такой банды и сама угодила в умело организованную засаду. Тогда потеряли четырёх. А ещё трёх, в том числе Лисапеда, тяжело ранило, а по мелочи зацепило почти всех, кроме Бориса, — его, будто заговоренного, пожалели и пули, и осколки, и даже каменная крошка особо не посекла.

Для Глинского, кстати, это был уже четвёртый «выход» за полтора месяца, прошедших с его краткого отпуска. Предыдущие три прошли почти без приключений — и вот на тебе! Ермаков, видимо, ещё когда из Кабула вылетали, что-то почувствовал, потому что задумчиво и без улыбки сказал тогда Борису:

— Частим, брат, частим… Сверху погоняют, им результат давай… Частим… А как говорила Мариванна Иван Иванычу, когда он её раком ставил, «можно не так часто, но глубже»… А мы, Студент, частим и частим… До глубины настоящей влезть у наших начальников не получается, вот они и пытаются частотой компенсировать. А это редко приводит к чему-нибудь хорошему — обычно и Мариванна недовольна, и Иван Иваныч весь вспотевший…

…Они летели куда-то под Кандагар. По общей нервозности, творившейся в полевом лагере, Борис понял, что происходит какой-то «сбой в программе», он даже видел, как, отойдя чуть в сторону, Грозный что-то на повышенных тонах обсуждал с Боксёром. Как потом уже узнал Глинский, группе Ермакова, как говорится, в последнюю минуту изменили пункт десантирования и последующий маршрут. Это обстоятельство, собственно говоря, и позволило «духам» организовать успешную засаду, потому что ни Ермаков, ни Боксёр провести доразведку уже не успевали. То есть афганцы просто грамотно переиграли шурави в классической разведкомбинации: они подкинули умело закамуфлированную дезу про банду с инструктором, потом ещё несколько уточнений об их планах… Причём красиво так, с профессиональным расхождением в мелких деталях. А когда шурави наживку проглотили, «духи» просто сели в подходящем для засады месте и стали ждать… Глинский потом долго пытался вспомнить отдельные детали этого боя, но цельная картина никак не составлялась, распадалась на отдельные кусочки какой-то страшной мозаики.

В том, что их вообще не перебили всех подчистую, была заслуга, прежде всего, Лисапеда. Он весь последний час их передвижения хмурился, озирался как-то недовольно, будто ощущал какую-то тревогу. И это именно Альтшуль всё-таки первым заметил засаду — буквально за несколько секунд до того, как начался плотный огонь. Несомненно, «духи» хотели подпустить их ещё ближе, и группу в итоге спасло именно приличное всё же расстояние до засады да те несколько секунд, что Лисапед подарил своим товарищам, успев крикнуть:

— Ложись, слева «духи»!

Да ещё выучка, конечно, спасла — никто не заметался, как куры по двору, все залегли грамотно, по боевому расписанию, вот только у моджахедов позиция была намного лучше — сказка, а не позиция: лежи себе в каменных складках, да и расстреливай сверху вниз — наискосок глупых шурави…

Альтшуля ранило пулей в живот в первую же минуту боя, а потом ещё пуля срикошётила от магазина в «лифчике» и завязла в нижней челюсти, выбив два зуба и задев язык. Юра буквально захлебывался кровью, но ещё пытался стрелять, пока не потерял сознание…

…Потом всё завертелось, словно в каком-то адском калейдоскопе, причём Глинский был не уверен, что память сохранила события в правильной очередности:

Вот Ермаков орёт радисту про «вертушки» и сигнал «Гром» (сигнал, подаваемый при попадании в опасную нештатную ситуацию), а сам перехватывает пулемёт у убитого сержанта и начинает бить короткими прицельными очередями в буро-серые скалы.

Вот совсем рядом с Борисом вырастает разрыв гранатомётного выстрела…

А вот их снайпер, младший сержант из Омска, с удивлением в глазах опустился на корточки и бросил винтовку. Потом схватился за живот, вдруг разогнулся в полный рост, затем упал и стал поджимать ноги…

Глинскому стало бы, наверное, очень страшно, если б на страх было время, если бы он мог в полной мере осознать и прочувствовать, что происходит. Но времени не было — надо было стрелять и перекатываться, меняя позицию… «Духов» он практически не видел — так, мелькало что-то между каменных валунов. А вот Ермаков, похоже, видел больше, потому что несколько раз злорадно матюкнулся, когда в ответ на его огонь наступала секундная пауза…

И вот уж совершенно никак потом Борис не мог вспомнить, сколько времени шёл этот бой…

…Он добил свой четвёртый боекомплект и пополз к неподвижному Лисапеду, чтобы забрать у него патроны. В голове противно звенело от выстрелов и их визгливого эха, отражающегося от бесконечных камней. Забирая у Альтшуля патроны, Глинский ощутил не страх — власть судьбы, перед которой ты — просто вместилище костей и никому не интересных страстей. Нет, он не запаниковал, просто осознал, что скоро у них закончатся боеприпасы и…

С горем пополам группе удалось выбраться с насквозь простреливаемой «ладошки» и вытащить за укрытия раненых…

А потом подоспели два «крокодила», и Ермаков закричал и начал ракетами показывать им направление до засады… «Вертушки» расхерачили тот склон по «полной программе», вот только оставались ли там ещё «духи» или успели свалить — так и осталось под большим вопросом…

Потом подошли ещё две «вертушки», на этот раз Ми-восьмые, пока одна страховала, вторая забирала убитых и тяжелораненых.

А остатки группы Ермакова часа через два подхватили БТР и БРДМ и с ветерком довезли до заставы, затерянной в здешних сопках. Ну то есть не то чтобы совсем забытой, но вспоминали размещённый на ней взвод нечасто. На этой заставе ничего хорошего не было, за одним исключением — здесь совсем недавно оборудовали источник — ручей с чистой, кристально прозрачной и обжигающе холодной водой. Такое, кстати, в Афгане почти не встречалось, чтобы можно было совсем не экономить воду. Заставы куда чаще «сидели» на придорожных высотках, куда вода не поднималась, и её приходилось привозить отдельно и не без риска.

Заросший многодневной щетиной начальник заставы — лейтенант — расстарался и организовал помывку и ужин — чуть ли не весь запас совершенно дефицитной картошки отдал! Для него прибытие группы было событием, он радовался редким тут гостям и тому, что назавтра их будет забирать кабульская «вертушка» — а с «вертушкой» больше, чем с наземными колоннами, приходит на заставу газет-журналов, иногда даже книг и прочих гостинцев. Но главное — письма приходят быстрее, а не через месяц, как сплошь и рядом. Лейтенант был рад гостям, и его тянуло поговорить с офицерами. Ермакову и Глинскому не хотелось обижать хлебосольного хозяина, но и на разговоры не было уже ни сил, ни настроения.

Борис помог Ермакову обмыться и перевязал ему бок, задетый по касательной пулей. Ещё у капитана было рассечено чем-то (наверное, осколком) левое плечо и сильно побиты каменной крошкой лоб и правая щека.

— А у тебя, значит, ни царапины, — хмыкнул удивленно Ермаков, — кабы не запрещено было в Афгане произносить слово «везучий», я бы… Ты, вообще-то, того! Тебя… знаешь, какая высшая награда для связистов? «Сегодня можно не дрючить».

Более высокой оценки связисты действительно не удостаиваются никогда. Поэтому Борис впервые за Афган почувствовал себя равным Грозному. Ну почти:

— Да я, Иван Васильевич, даже не помню всего, что делал, первый раз такое…

— Скажу тебе по секрету, Борис, — поддержал его настроение Грозный, — я тоже в такую жопу попал в первый раз. Нет, бывало, когда не очень шло, под Кишкинахудом, слышал небось, очень плотненько поджали, но чтоб так?! Я, честно говоря, в какой-то момент расстроился, что молитв толком не знаю. Пыталась меня когда-то научить бабуля, а я смеялся над ней, называл пережитком прошлого. А ведь нас сегодня Бог спас. Ежели бы Лисапед не унюхал чего-то — всё, мы б сейчас водичкой не плескались. В лучшем бы случае нас обмывали, а в худшем — «духи» бы с собой уволокли. У них же трупы наших — типа валюты…

Глинский никогда ещё не видел Грозного-Ермакова таким разговорчивым и откровенным: видимо, так, через разговор, он пытался выйти из страшного нервного напряжения.

— Иван Василич, давно хотел вас спросить, да как-то случая не было: откуда у Юры такое прозвище — Лисапед?

Ермаков сделал затяжку и прищурился:

— Лисапед-то? Так это у него ещё с Рязани, с первого прыжка. Он «землю встречал», ногами закрутил, будто на велосипеде… Инструктор по ПДС и назвал его Лисапедом. Так и приклеилось на всю учёбу, потом она и мариманам[65] понравилась, ну а тут перекрещивать как-то не стали. Запоминается ведь!

— Как вы думаете, Иван Василич, он как?..

Ермаков пожал плечами:

— Ну я, конечно, не доктор, но… Я сначала думал, что всё намного хуже, а потом, когда уже грузили, ещё раз глянул — ну не кранты. Были бы совсем кранты — он бы и до «вертушки» не дотянул. А он даже очухался сам — сказать только ничего не мог. А эта рана в челюсти — она только выглядит страшно, а на самом деле — ну неприятно, ну неудобно. Но на жизнь не повлияет. Красоты, конечно, уже той не будет, когда залатают, ну так и Юрий — не девка… Знаешь, какая за него пошла?.. Даже театр свой бросила. Прям в Совгавань за ним — а она даже в кино раз снялась. Но Юра… такой. Он раз сказал, что вообще не умеет даже с бабами изменять. А вот что мне писать матерям наших «двухсотых»? Четыре раза! Да у нас никогда такого не бывало, Боря! Всё как в старой сказке — чем дальше, тем страшнее…

Капитан засопел, а потом достал фляжку:

— Хлебнёшь?

Борис молча кивнул, и Ермаков, отвинтив защитного цвета колпачок, протянул ему спирт:

— Давай, по глоточку. По большому, но одному. Завтра нас в Кабуле обнюхают, ты не сумлевайся. И допросят, и отписаться заставят. Сначала вместе, потом поврозь. Как за «стингер». В общем, будет разбор полетов.

Глинский набрал полный рот спирта, с трудом проглотил его и потом долго запивал холодной водой, пытаясь залить пожар в груди и в горле.

Капитан хлебнул свою долю, запил, долго морщился, потом встал:

— Ну что, может, в блиндажик — попробуем поспать чуток?

Борис качнул головой:

— Отдохните, Иван Василич. А я на воздухе посижу, покурю. Вон — закат какой красивый.

— Красивый-то он красивый, да только красного в нём многовато. Ты, Борис, смотри аккуратно, ночи-то уже холодные. А то будет прикол — в бою ни царапины, зато потом — пневмония.

Глинский улыбнулся от такой не характерной для Ермакова заботы и покивал: мол, ладно-ладно, мёрзнуть не буду. Проскочивший мимо начальник заставы, видимо, всё же услышал обрывок их разговора и прислал Борису солдатика со стареньким бушлатиком. Глинский набросил его на плечи, спрятал нос в воротник и опустил было веки, но ему тут же привиделись бесконечные фонтанчики каменного крошева от бесконечных пуль, и он снова открыл глаза. Пытаясь успокоиться, Борис закурил, машинально вслушиваясь в разговор двух солдат, присевших неподалеку в курилке. Один из них был свой, спецназёр, а второй (вроде бы блондин, но в сумерках уже и не разглядеть) — с заставы.

Двум русским солдатикам, случайно сведённым войной, всегда есть о чём поболтать, а уж если кто «зёму»[66] встретил, то тем более…

Рассказывал в основном местный парень, спецназёр лишь изредка угукал да вставлял разные междометия. Он нежно баюкал свою правую перебинтованную руку, задетую осколком, поэтому, наверное, и не мог заснуть. Парень с заставы подкуривал ермаковскому бесконечную «Приму» и, не торопясь, рассказывал свою одиссею:

— Тогда в Кабуле ты ж сам спрашивал… Я-то, вообще, в водительской учебке был, в Коврове. Нам сначала говорили — в Германию, а потом — хуюшки, в Афган. Ну я с дуру домой и дёрнул. Женщину хотел свою повидать, она, знаешь, старше меня… Училкой работает. Ну повидался, а она — в слёзы: тебя арестуют, то-сё… Типа судить будут. Я ей: да ладно, чё ты, а она плачет, и всё… Я даже подумал — может, беременна? Так вроде — нет… Говорит, только что кончились… — ты вовремя… Ну а наутро: «Здрасте!» — замкомроты лично домой пожаловал. Я ему: «Да я за гитарой только, вы ж сами сказали, гитару — можно…» А он вывел во двор — даже поссать не дали… И с прапором-инструктором морду набил. Попинали ещё для бодрости. Хорошо, Ирка моя не видела. А потом руки связали и забросили в 66-й «газон», как мешок. Я даже обоссался, пока везли. И в тот же день в «скотовоз»… А я ж от своей-то команды отстал, меня дежурному коменданту и скинули, чтоб он пристроил к кому-нибудь. А там Серёгу Савичева, одноклассника, встретил… Ты ж его видел — рыжий такой, с веснушками, помнишь? Он со мной в Коврове в одной команде был, его на пересылке комендантским писарчуком поначалу сделали — он ведь художественную школу кончил. Ну типа там, наглядная агитация, стенгазеты…

Ну он мне по дружбе документы и вернул, которые коменданту передали. Всё — «военник», предписание, права… Без «военника» ведь даже из палатки не выйти, ты ж сам знаешь. Короче, я их под подушку положил, отскочил ненадолго к медпункту, возвращаюсь — пиздосин-квак, нету ксив. Всё смели. Значит, мне вместо Афгана — дисбат светит.

Потому что, типа, повторная попытка дезертирства. Я говорю: да украли. Они: хуй тебе украли… Ну нас с Серёгой — в пересыльный обезьянник… Сидим, дознавателя ждём… А тут полкан один, начальник автослужбы округа. Рожа пропитая, лапы чёрные. Как начал на коменданта орать: «Вы что, суки, план замены срываете?! Каждую неделю по три сменщика на губе держите! В Афган их, блядей, а не на парашу!..» Ну в таком духе… А комендант-майор так жмётся… Короче, он нас этому полкану уже передавать начал, а тут нарисовался капитан, узбек, толстый, с «черепахами».[67] Ну эта морда толстая говорит, того, кто документы скинул, — не отдам, мол, у него рецидив. Типа, звоню прокурору. Ну полкан снова давай орать, а узбек — ни в какую. Тогда полкан обороты сбавил, говорит, слушай, юрло, если он документы сбросил, то или в сортир или в уголь закопал. За пять лет другого не было. А вдруг и впрямь украли? Короче, спрашивает, говно вывозили? Комендант ему — нет ещё. Полкан и говорит: а пусть он это говно сам руками разгребёт. Типа, найдет свои бумажки — забирай падлу. Нет — я ему за три дня справлю новые. И ещё коменданта вздрючил, чтоб всё — со свидетелями, с протоколом. Ну я сутки говно и процеживал. Полный пиздец. Облевался весь. Ясен пень, ничего не нарыли, хотя помощник комендантов — помнишь, с усиками такой… мяч перед отбоем отобрал… Он первые часа три никуда на хуй не уходил… Ещё через неделю мне документы сделали, и всё — в Афган.

Пока в рассказе образовалась пауза — рассказчик прикуривал очередные две сигареты, — Борис смутно вспомнил, как в день первого вылета в Афган тоже видел потерявшего документы солдатика. Сколько их, таких похожих историй! Глинский бы очень удивился, если бы узнал, что это именно тот самый солдатик, которого он видел на тузельской пересылке. Но лица его было не различить в вечернем сумраке, да и того бедолагу Борис видел всего несколько секунд… Правда, запомнил, что парень крепкий, рослый и белобрысый.

Между тем солдатик продолжил свой рассказ:

— Ну меня сначала в автороту хотели, но потом в особый отдел дёрнули, всё про эти документы чё-то тёрли, тёрли. Ну а потом говорят, чё-то ты туповат для водителя, давай на заставу эту… Девять месяцев тут уже кукую.

— Ну и как, — спросил «ермаковский», — тоскливо небось?

Местный качнул головой:

— Сначала тоскливо было, как вот сейчас. Сейчас даже можно костёр развести, высушиться — «литер»[68] разрешает, когда чужих нет. И не стреляют. Но пару месяцев назад тут такая дискотека была!

Короче, бабаи-то часто через заставу проходили, ну которые баранов пасли. И всё — ништяк, один раз даже за ведро — бакшиш[69] — барана со сломанной ногой дали. Ну и в тот раз всё также было. Ребята решили, что местные пройдут, как обычно, и всё. Мы ж сначала-то и не врубились, что это «духи».

Пацаны решили, что те поднимутся на соседнюю сопку — она за сигналками метрах в ста — и направо… У них впереди верблюд шёл. Навьюченный. Как они успели его развьючить — никто не понял. А там ДШК… Короче, они двоих наших сразу сняли. Из двенадцати. Первого — начальника заставы прапорщика Черноуса. Он с рацией сидел… И Вилли из Казахстана. Ему живот распороло… он, короче, сначала блевал и просил пить, а потом… А младший сержант Сигиздинов сразу заорал: «В ружьё!» Я-то сначала к командиру рванул. Но Сигиздинов, лось здоровый, меня так пнул, что я минуту в окопе отходил. А рацию сразу разбило… Правда, те, которые на постах стояли, они и без команды стрелять начали. Сигиздинов сказал, чтоб цинки открывали. Потом все за мешки. Ну как по боевому расчёту. Там ниша вырыта и ящик стоит… А я, как назло, до этого штангу делал, руки от тяжести дрожали… Сначала просто стрелял, потом уже целиться начал. А Сигиздинов залёг с пулеметом.

Это, видишь, мы потом уже русло ручья перекопали, сюда ближе подвели… А тогда он дальше отворачивал, да и начмед не давал воду брать. Оно и впрямь — кто пил — дристал потом. Вот «духи» от него и начали херачить… И нам главное было — их к бочке с питьевой водой не подпустить. Она ниже стояла, чтоб прямо с дороги её заливать. Но бочку не удержали… Этих «пастухов» было сначала около десяти, потом ещё подошли. А к вечеру ещё «духов» пятнадцать. Тогда Фарид погиб. Это когда «духи» гранатомёт вытащили. Из-под дохлого верблюда. Но младший сержант гранатомётчика срезал и после никого не подпускал к гранатомёту. Но вечером ему в голову из ДШК… И тогда они ещё раз пальнули. Никого не задели, но Сурку — Сулиму Таймасханову — в глаз попало. Камнем. Но Сурок всё равно — мужик. Ему свой цинк не достался, так он одиночными… Экономил. «Духов» пять снял, а потом и его… А жара же за тридцать точно. А бочку они раздолбали, и у нас только в бане ведро воды осталось…

С патронами-то легче было, я ж два цинка взял. Ну сначала… Потом тоже стал поджиматься. А когда стемнело, Мухтар — он тоже дембель, как Сигиздинов, — он всех нас пересчитал и патроны разделил. А там и считать-то нечего уж было — с ранеными четверо: Мухтар, Герат, Гусь и я. Как остальные погибли, я не видел. С утра «духи» из-за бочки по-«духовски» кричать стали, что все мусульманы — герои. Ну чтоб не боялись, а русских сдали. То есть меня. Я ж один русский остался. Мухтар, он таджик, он понимал по-«духовски», он перевёл, а потом поднялся и очередь по бабаям всадил. Весь рожок. Герат — ну Гейрат Алиев, из Баку, он после Сигиздинова пулемёт взял. Но тоже уже — одиночными или по два патрона… А потом вертолёт послышался. Гарик Гусейнов, ну который Гусь, — он поднялся, стал руками махать, ну и всё… Очередью его прочертило. А вертолёт пролетел по ту сторону дороги. Бэтээры пришли только к обеду. Капитан Смольников сказал, что они сами в засаду попали. Ну и наши «духи», короче, разбежались. Даже не всех своих дохлых забрали. Штук десять трупов валялось. Так что я сейчас на заставе — старейшина. Лейтенанта и остальных потом уже прислали… «Литер» на ЗБЗ на меня отправил. Но, думаю, контрики не пропустят…[70]

Глинский не заметил, как заснул под жуткий рассказ последнего из прежнего состава заставы. Его такого рода истории уже так не трогали, как в первые дни Афгана. Теперь Борис и сам мог рассказать много страшного — то, свидетелем чему пришлось быть самому, или то, что слышал от других. Он привык и к солдатским историям и уже не очень им удивлялся. Гораздо больше бы Глинский удивился, если бы узнал, что «старейшина» заставы — Олег Шилов, родной брат его Людмилы. Можно сказать — родственник. Но Борис этого не знал, да и не мог знать — он ведь брата Людмилы никогда не видел, даже на фотокарточках. Глинский вообще совсем не интересовался тарусской, так сказать, роднёй. Скорее, он её стыдился, что ли. Если вообще о ней думал.

Нет, теоретически, останься группа Ермакова на заставе подольше — глядишь, может, и признали бы друг друга Борис с Олегом… Но уже ранним утром прилетел вертолёт и забрал группу в Кабул, где Глинский очень быстро забыл белобрысого русского солдата с его невесёлой историей. Откуда ему было знать, что вскоре их жизни снова пересекутся…

Эх, если бы знать заранее, то… Но так не бывает. История не знает сослагательного наклонения…

4

…Проклятый для шурави 1984 год был как раз в самом разгаре, и казалось, он никогда не кончится. Впрочем, эта напряжённость в Афгане отдавалась и в Москве: там в серьёзных кабинетах политический барометр показывал на «сумрачно». Доживал свои дни ныне почти забытый Кучер — недолго «царствовавший» Константин Устинович Черненко. Его сын, Альберт Константинович, ректор новосибирской партшколы, уже полгода безвыездно сидел в Москве. А под ковром у постели умирающего разворачивалась нешуточная борьба не на жизнь, а за власть! В такой борьбе жизнь одного конкретного человека вообще ничего не значила…

За власть боролись люди, но за ними-то стояли конкретные планы, порой просто революционные по оценке «текущего момента», а порой и реакционные. Планов было много, и развитие страны на вершине пирамиды власти представлялось по-разному. Ладно ещё, когда мнения расходились по поводу экономики, которая сначала никак не хотела быть экономной, а потом не пожелала ускоряться. Но на этом фоне всё громче звучали голоса тех, кто главной проблемой страны считал затянувшуюся глобальную конфронтацию. Крамольная тема неизбежности уступок Западу или, по меньшей мере, поиска с ним компромисса по Афганистану постепенно получала своё развитие, по крайней мере в записках МИДа в ЦК. Там эти веяния наталкивались на чугунные вопросы «несгибаемых ленинцев»: а что же тогда станет с Советским Союзом и социалистической системой? Как же тогда «мы наш, мы новый мир построим»? И вообще, за что же тогда столько крови пролили?

Если бы на место Черненко пришёл очередной «верный ленинец», страну могло ждать «интересное» будущее. И так чуть было и не случилось. Обеспокоенные приверженцы «пролетарского интернационализма» (а они пока пребывали в большинстве) видели в спецслужбистах главную опору в борьбе с внутренними врагами Отечества всех мастей. Эта борьба ещё не выплёскивалась на страницы газет, но уже чувствовалась в кабинетах на Старой площади, а следовательно, и на Лубянке, и на Полежаевке…

В один из летних дней 1984 года «хозяин» Полежаевки генерал армии Ивашутин[71] вернулся из Кремля, долго один пил чай в своём кабинете, а потом вызвал нескольких замов. Когда они собрались, Пётр Иванович подошёл к столу для совещаний и сказал без обиняков:

— От нас с вами сейчас зависит очень многое. Скажу прямо: будущее Союза решается в Афганистане. Уйдем мы — придут американцы, и что тогда?

Ивашутин отхлебнул чаю, заместители сидели молча, риторический вопрос не требовал ответа. Между тем Пётр Иванович продолжил:

— Посему никакого компромисса с Западом… Они всё время врут и изворачиваются. Если сдадим Афган — всё посыплется…

Генерал армии подошёл к окну, кивнул в сторону центра Москвы и жёстко усмехнулся:

— Ладно, что нам не все помогать будут. Главное, чтоб не мешали…

Ивашутин явно опирался на чьи-то установки, видимо только что полученные в Кремле:

— Почему нас треплют за Афган? И правильно, кстати говоря, делают… Да… Иванникова надо менять, устал… Так вот, за что треплют? За отсутствие политического результата? Да! Но политический результат — дело наживное, вон с басмачами сколько воевали и добились же! За потери? Да! Но потери сократить тоже можно! Как ещё Юрий Владимирыч[72] предлагал: всё движение только по маршрутам с блоками, по караванным путям, — работать с воздуха, а «землю» перепоручить Бабраку с нашими советниками.

Пётр Иванович вернулся к столу и вновь цепко оглядел своих молчащих замов:

— …И давить, давить на Пакистан… Давить, а не так, как… — Ивашутин явно хотел кого-то обвинить, но всё же сдержался… — А в Пакистане всё больше наших пленных… Скажу прямо — не нравятся мне эти пленные. Информация поступает: не просто так их там держат. Кого-то из них готовят, чтобы «выстрелить» в нужный момент. А если их готовят к заброске? Диверсантами в контингент или исламскими «комиссарами» в Союз? Опа-асно… Не знаю, что на этот счёт Чебриков[73] думает… Так вот, я сегодня звонил Иванникову… К сожалению, работа по пленным в Пакистане продвигается медленно… Но продвигается. И всё указывает на Пакистан. Так вот, я с Виктором Прохоровичем в чём согласен? В том, что и у западников, и у кое-кого здесь, у нас внутри, самое слабое звено — Пакистан. Если возьмём там наших ребят, если докажем, что в Пакистане содержатся советские военнопленные — даже неважно, сколько, — никакого примирения с Рейганом не будет… Это поймут все! Не только по Пакистану руки развяжем. От нас нужна грамотная операция. Чтоб лет «дцать» потом вспоминали… Ведь там, в Пакистане, сидят наши люди, в конце концов.

Хотите гуманизации? Вот, пожалуйста, мы о наших пленных не забываем. Я скажу больше: такая операция сегодня — это острая политическая необходимость! Другое дело — кто эту операцию проведёт? Мы или Чебриков? Если проведёт Чебриков — с армией считаться не будут. А Сергей Леонидович… он ведь не просто так — министр с портрета. Он ещё замом в Афган войска вводил… Стало быть, до последнего дня и до последнего солдата отвечает… Вот так. Думаю, всем ясно. Прошу высказать свои предложения.

Заместители некоторое время молчали, переваривая услышанное. Затем, обведя коллег острым, хоть и медленным, взглядом, руку поднял главный агентурный начальник. В отличие от остальных, он был в гражданском костюме и массивных роговых очках, которые делали его похожим на академика. Он, кстати, на самом деле был академиком и автором серьезнейших научных работ. К его мнению прислушивались в первую очередь, и от его «почина» во многом зависело, кто за предложенную операцию будет отвечать. Как всегда, благоухая заморским одеколоном, он негромко спросил:

— Разрешите, Пётр Иванович? — главный агентурщик снял очки и, протирая их кусочком замши, сказал: — Дело, конечно, ответственное. И, как вы верно, Пётр Иванович, заметили, прежде всего гуманитарное и политическое. Тут необходима всесторонняя мидовская проработка.

Главный агентурщик открыто назвал тех, кого не упомянул начальник ГРУ. Потом и добавил:

— Если по Пакистану МИД будет с нами, значит, и по другим направлениям тоже. Ну а по нашей части… Думаю, будет правильно, если вы поручите нашу часть операции всё-таки начальнику разведки сороковой армии. У него и прохождение службы в основном «восточное», кстати по всему «кусту», а это в нашем случае многое значит. И на месте ему виднее. Да и стимул у него есть — после того неприятного казуса со «стингером» и американским инструктором, который, как я вам уже докладывал, мог быть из Израиля — нашим эмигрантом… Ну а мы всячески поддержим. И по линии атташата, и по другим линиям — я сегодня же дам поручение…

Агентурщик чуть пристукнул по столу ладонью, показывая всем своим видом, что больше тут, по большому счёту, обсуждать нечего. Что, при всём уважении к Ивашутину, заострённая им тема операции в Пакистане — очевидно локальна. Как бы подтверждая эту невысказанную мысль, он со значением добавил:

— Вы утром ставили задачу по ОСВ — по записке маршала Ахромеева. Разрешите доложить отдельно после совещания, — и он достал из папки несколько скреплённых явно «западным» степлером листков, верхний из которых был пуст, лишь рукописно помечен неформальным грифом «На доклад нач. ГУ».

…Вполне возможно, такой же или почти такой же разговор в то же время состоялся и на Лубянке. По крайней мере возможностью обратной засылки перевербованных пленных чекисты должны были тоже озаботиться. Может, решали, как сыграть на опережение… Но к разработке самой операции они, скорее всего, особой инициативы не проявили: оно и понятно, шансов на успех у такой операции, честно говоря, мало… Трудно сказать, как оно было на самом деле. Ведь стенограммы таких совещаний и в таких кабинетах не ведутся…

А далеко от Москвы, в Кабуле, старший лейтенант Глинский и знать не мог, что вместе с решением на разработку операции в Пакистане решилась и его судьба. Впрочем, этого тогда ещё не знал никто — ни Иванников, ни Челышев, которые почти каждый день искали подходы к решению задачи с пленными. Хотя Челышев, когда ему на глаза попадался Борис, уже начал о чём-то таком задумываться, но до того, чтобы этим мыслям сложиться во что-то конкретное, было ещё далёко.

5

А в Кабуле между тем жизнь катилась своим чередом, и состояла она не только из рейдов, зачисток и подготовок к ним, подготовок, изматывающих подчас даже больше, чем сами «мероприятия». Бывали в Афганистане и свои маленькие радости, вроде концертов, с которыми довольно часто приезжали артисты — и очень известные, и не очень. Они делали очень важную работу, они расцвечивали пропыленные будни сотни тысяч мужиков, оторванных от семей и родного дома. Для многих такие концерты становились настоящей отдушиной. Кстати, как правило, артисты приезжали действительно именитые. И в основном вели себя достойно, скандальный шлейф за собой не оставляли — ведь в противном случае на «сертификатные»[74] гастроли к предупредительным и нежадным генералам в следующий раз взяли бы других.

А ещё почти каждый гастролёр непременно хотел привезти из Афганистана хоть какую-нибудь медальку. У многих, кстати, это получалось.

Ведь генералы — они тоже дорожили дружбой со знаменитостями. Где, кроме Афгана, они могли запанибрата называть всесоюзно известных артистов на «ты» и по имени? Это с мужиками, с ними, пусть даже и лауреатами и пародийными-перепародийными, всё-таки было проще. А вот вокруг актрис иной раз вспыхивали совсем даже не театральные страсти, замешанные, кстати, чаще всего на очень платонических вещах: кому сопровождать-охранять, в каком гарнизоне оставлять на ночлег, а значит — кому устраивать вечерний «командирский междусобойчик». До дальнейшего дело не доходило, армейская логистика просто не предусматривала таковой возможности. Но прорваться за кулисы, чтобы получить автограф (иногда на последней странице документа) или сфотографироваться со звездой, стремились многие. Но артистов, конечно же, старались ограждать от прямого общения с армейской массой, даже от офицеров, а уж про солдат-то и говорить нечего.

Глинский, вообще говоря, концерты любил — они вносили хоть какое-то разнообразие в похожие друг на друга, как близнецы, небоевые дни и недели. Да и отвлечься можно, глотнуть немного, так сказать, мирной жизни… Однако нельзя сказать, что Борис не пропускал ни одного такого «культурного мероприятия» — то есть, когда получалось, ходил на концерты, и не без интереса, а если не получалось — что ж…

На последних двух, например, Глинский не был. На один не пошёл, потому что там выступал тот артист, с которым у него памятная «водочная история» приключилась (нет, не то чтобы она совсем авторитет певца в его глазах подорвала, но как-то…). Да и не отличался этот артист особым разнообразием патетического репертуара. Второй же концерт — совсем на днях — совпал с присвоением Борису очередного звания. Капитанские звёзды необходимо было обмыть в роте, как положено. Так что предстоящий концерт стал для капитана Глинского не только приятным, но и совершенно неожиданным сюрпризом.

…Правда, сначала он не собирался на концертную площадку. Во-первых, знакомые офицеры в столовой сказали, что прилетает какая-то «солянка» из неизвестных музыкантов (звезды уровня Кобзона или Пьехи никого с собой не брали для «разогрева-подтанцовки», зато заранее высылали в Кабул слащавые афишки с берёзками-ромашками). А во-вторых, в разведотделе у него поднакопилось разных переводов-поручений Андрея Валентиновича — уж с ним-то он не мог не считаться. Все планы спутал сам Челышев, якобы случайно столкнувшийся с Глинским во время перекура. Сказав поначалу несколько обычных, информационно пустых фраз, подполковник с самым невинным видом поинтересовался:

— Ты, Боря, в курсе — сегодня выступает концертная бригада театра «Ромэн»? «Кармелита» — кажется, так называется. Я-то не большой любитель фольклора, а вот ты, помнится…

— А-а-а… — протянул, словно получивший контузию, Глинский.

— Бэ-э-э… — Челышев с той же интонацией показал язык — «лопатой», потом улыбнулся, посерьёзнел и ушёл к себе в кабинет.

Бориса, разумеется, напрочь выбило из рабочего настроя. Какие переводы, о чём вы, граждане?.. Он мог думать лишь о том, прилетела ли Виола или нет и идти ли на концерт. Последнюю-то их встречу уж точно нельзя назвать упоительной… Глинский курил сигарету за сигаретой и никак не мог ни на что решиться.

Вдруг он придёт на концерт, а Виола не прилетела? И тогда под цыганские романсы просто сидеть и погружаться в мучительные воспоминания? Гадать, с кем из этих цыган у Виолы что-то было? Перспектива… Но если она прилетела — ещё «веселее» смотреть на неё со стороны и даже не подойти? А подойдешь, тоже непонятно, как оно дальше выйдет. Вдруг опять ляпнет что-то обидное про цыганку, которая вытащит бывшего любовника из Афгана? За Виолой-то не заржавеет, а ему потом что — стреляться со стыда?

Протерзавшись вот так почти до самого концерта, Борис всё никак не мог на что-то решиться…

А Виола, кстати, действительно в Кабул прилетела. Глинского она, разумеется, предупредить просто физически не могла. Да и поначалу, ещё в Союзе, не хотела, честно говоря. Прошлое ворошить — только новые морщины приобретать. И новые шрамы на сердце — поверх незаживших.

Но уже в Кабуле её настроение радикально изменилось — может, так повлияла на Виолу разлитая по воздуху напряжённость? Война ведь и за несколько часов может переменить планы… Разумеется, Кабул — это не фронт, это не дикие же гиндукушские «скалы с оскалом», но всё же и не «беззаботный» Ташкент. Когда оттуда вылетали артисты — они голосили и куражились, а прилетели в Кабул — и сразу увидели, как грузят в соседний самолёт большие деревянные ящики. Что в них, догадались сами. Вот они как-то разом все и попритихли. И уже не «героические» хвастливые шутки слышались, а всё больше отработать гастроли побыстрее, и ну его, этот Афган, к лешему в зад… А ведь вся «афганская командировка» для артистов-цыган не продолжалась и сутки: утром прилетели, аппаратуру поставили, отрепетировали, отдохнули-пообедали, отыграли концерт, и всё, в гостиницу переодеваться и на вылет в Ташкент… Но многим хватало и этих часов, чтобы от повторных однодневных «командировок» потом отбрыкиваться. «Навара»-то на сей раз никакого — вроде как шефский концерт. Не то что у таких, как Кобзон! Те прилетали дней на пять. И с гонорарами у них — будьте нате — чеков по 200 в сутки. Поэтому они-то в первую очередь и «подсаживались на адреналин», становились «артистами-интернационалистами». Да тут ещё один танцор из «Кармелиты» ногу подвернул — когда реквизит грузили в ГАЗ-66-й…

…Обычно артисты, впервые прилетевшие в Афган и ощущавшие себя «посланцами Большой земли», выходя на сцену, начинали с обязательного напоминания о том, что «Родина слышит, Родина знает», и о том, что «народ и армия — едины». Иногда даже казалось, что выступавшие просто списывали текст друг у друга или что их один и тот же дятел перед командировкой наставляет-инструктирует. А ещё у артистов было модно ссылаться на трогательную дружбу с кем-нибудь из интернационалистов: «…неизвестных стране, но вы-то знаете, о ком я говорю!» (Этот нехитрый психологический приём гастролеров дожил и до наших дней. По крайней мере на гастролях в Израиле один известный русский певец любит проникновенно рассказывать в промежутках между песнями о своей трогательной дружбе с евреями на родине.) Когда наступил черёд выступать Виоле, она пошла ещё дальше. Её представили только по имени, что тогда было в диковинку. Первую песню публика восприняла достаточно спокойно, если не сказать равнодушно, и Виола решила «раскачать» зал, доверительно поведав ему:

— Скоро я выйду замуж за героя-разведчика, который честно служит сейчас в Афганистане…

Импровизированный зал на площадке перед подъёмом к штабу армии, располагавшемуся во «дворце Амина», сначала отозвался было аплодисментами, но потом быстро замолчал, видимо ощутив всё же чересчур «галантерейное» кокетство. Виола это тоже почувствовала и, скинув туфли, вдруг «вжарила» зажигательный танец с монистами. Она вихрем носилась по сцене, поводя плечами и запрокидывая голову назад так, что её густые чёрные волосы касались пола. Зал начал хлопать в ритм, а когда танец закончился, наградил артистку чуть ли не овацией. Едва отдышавшись, Виола снова взяла микрофон и вернулась к своему «признанию»:

— Когда-то мы с моим другом-разведчиком играли вместе в одном спектакле. Это был необычный спектакль о Чили, который поставили ребята-курсанты, будущие офицеры. Наверное, его нет сейчас среди нас, но вы, его боевые товарищи, передайте ему привет от меня. И расскажите, что я пела эту песню для него. Эта песня — из того самого спектакля. А капелла.

В «зале» мало кто знал, что такое «а капелла», но душевный порыв артистки оценили аплодисментами, на сей раз вполне искренними…

Пение без музыкального сопровождения продолжалось несколько секунд, а потом… Сначала никто даже и не понял, что произошло, когда откуда-то с галерки полились по нарастающей дерзкие гитарные аккорды. На последние ряды, кстати, традиционно пускали солдат и офицеров с гитарами, чтобы эти умельцы на месте могли подслушать-подобрать новые мелодии, уходившие потом частенько в переделанное «афганское» творчество. Это была такая особенная «афганская фишка». Но эти гитаристы всегда сидели тихо, лишь ловя левой рукой аккорды на грифах своих инструментов, а, тут… Статный широкоплечий капитан направился с гитарой наперевес к сцене, играя на ходу затянутую певицей мелодию, и получалось у него это весьма неплохо, он не мешал петь и не подыгрывал, он по-настоящему, практически профессионально аккомпанировал!

Когда Борис (а это, разумеется, был он) вышел на сцену, у Виолы на мгновение перехватило горло, но она выправилась, и они уже дуэтом «жахнули» по-настоящему, как в былые времена… В Кабуле никогда ничего подобного никто не видел. Потрясенный зал погрузился в тишину, а когда песня наконец закончилась, буквально взорвался аплодисментами…

Обниматься на сцене они не стали — это было бы уже явным перебором, даже для цыганской «агитбригады». Виола лишь крикнула ему сквозь шум:

— Я жду тебя! — и убежала за кулисы.

Глинского туда, разумеется, не пустили, а на скандал он нарываться не стал — соскочил со сцены и буквально побежал к большой палатке, где уже выступившие артисты под коньячок дожидались окончания концерта…

А зал перед следующим номером долго не мог успокоиться, все возбужденно переговаривались и обменивались репликами:

— А певичка-то, видать, не соврала…

— Ну, может, приукрасила чуток. Для понту…

— А капитан-то, капитан!

— Откуда он, кстати?

— Да вроде правда, из разведотдела…

— Да это Борька-Студент, переводяга из роты Ермакова, я с ним даже пил.

— Ка-акую кралю трахает! Видал, какая? Эх, я б-бы!..

Ну и так далее, всё в таком же духе. Даже главный кабульский агентурщик, пришедший на концерт в джинсах и вьетнамках на босу ногу, не удержался и сказал тихо сидевшему рядом генералу Иванникову:

— Прохорыч! Твой кадр? Этот крендель себя вконец засветил. Пол зала — местные «духи». А он… герой-разведчик…

Генерал, до этого достаточно хмуро наблюдавший за развивавшейся на сцене «любовной драмой», вдруг улыбнулся лукаво и ответил коллеге:

— Ну не скажи, Михалыч, не скажи. Есть что-то в этом парне… Наш человек. Я его… увидел.

Глинский о такой оценке себя, любимого, конечно, не знал и думал о том, что начальство ещё вставит ему пистон за этот «сольный проход к воротам». Впрочем, даже об этом ему сейчас думать было особо некогда. У артистической палатки он нашёл директора труппы, немолодого уже еврея, переодевшегося зачем-то в солдатскую форму, которая сидела на нём, как на корове седло.

— Простите, а вы после концерта сразу в аэропорт или?..

Директор подмигнул Борису:

— «Или», друг мой, разумеется, «или». Нам же ещё и переодеть людей надо, и вещи грузить. И исполнителя жанровых танцев забрать — он сегодня не в репертуаре, на аэродроме ещё ногу подвернул…

— А в какой вы гостинице остановились?

Директор удивился:

— В «Ариане», как всегда. А что, тут есть какая-то другая?

За секунду в голове Глинского созрел отчаянный авантюрный план. Он проникновенно заглянул в глаза директору:

— Послушайте… Извините, как вас зовут?

— Меня? Ефим Семёнович. Меня же объявили со сцены.

— Ефим Семёнович! Дорогой! Я вас очень прошу: задержите концерт хоть на полчаса. Ну на «бис» там что-нибудь… Или посвящение командарму… Нет, лучше не командарму, лучше начальнику ра… Просто — Виктору Прохоровичу, ему недавно пятьдесят пять стукнуло… Запомните, прошу вас! Он достойнейший, уверяю вас, человек… А я, я… Я вам почётный знак ограниченного контингента прямо сейчас сделаю, это почти медаль, ни у кого такого нет… И ещё — чая-каркадэ, целую коробку…

Ефим Семёнович вздохнул и улыбнулся:

— Молодой человек, зачем мне медаль? Кого я этим буду смешить? Мне ничего не нужно. Я ведь всё видел, товарищ разведчик. Вам надо повидаться с нашей Виолочкой и побыть, так сказать, тэт-а-тэт? Я что — дебил? Кто же против, когда все только за!

— Ефим Семёнович, я быстро. Мне только надо у начальства отпроситься. Это здесь, рядом. Я мигом. Вы скажите Виоле, когда придёт, чтобы никуда не уходила.

Директор удивлённо развёл руки:

— Я скажу, но вот интересно, а куда она отсюда может уйти, а?

Но Глинский этого уже не слышал. Продолжая сжимать в руках гитару, он рванул в разведотдел. Не пошедший на концерт Челышев что-то писал в своём кабинете. Ввалившемуся Борису он, казалось, абсолютно не удивился:

— И как фольклор?

— Андрей Валентинович, отпуск ещё хоть на полгода задержите… Дайте машину. До «Арианы».

— О как! — сказал подполковник и явно хотел добавить ещё что-то язвительное, но взглянул на перекошенное лицо Глинского и удержался.

— Товарищ подполковник, помогите, если можете… Я, я потом, что хотите…

— Ну да. «Отстираю, Глеб Егорыч».[75]

Но Борису было не до шуток:

— Нет, я правда… Пожалуйста, Андрей Валентинович! Это не блажь.

— Я знаю, — серьёзно ответил Челышев. Андрей Валентинович, как говорили, в Афганистан напросился сам после развода. Хотя до этого получил совершенно издевательский для людей его профессии орден Дружбы народов. Вроде как наградили его за то, что он открывал кафедры русского языка в придачу с культурными центрами, одну — в пиночетовской Чили, другую — в Южной Африке. В Афгане его считали сухарём, трудоголиком с какими-то «не нашими» манерами. Но Борис уже знал, что это, конечно, правда, но не вся. Просто Челышев не любил приоткрывать свою маску.

— Хорошо, — глухо сказал подполковник. — Возьмёшь девяносто шестую. Значит, барышню свою заберёшь, потому что она должна срочно попасть в отель. Там есть медицинский кабинет и русский доктор. Он должен посмотреть её ногу — она занозу получила, когда босиком танцевала.

— А откуда вы… про танец? — растерялся Глинский.

— «Афган-гак» (главная кабульская радиостанция «Голос афганца») передал! Вот ключи. Ты — водитель и старший машины. Врач — в курсе. Если влетишь — скажешь, что машину угнал. Агер фахмида шод — этминан.[76]

— Аз лётфэ шэмо бисьёр ташакор миконам… Моташакерам, дегерман-саиб,[77] — сообразуясь с ситуацией, менее воодушевлённо капитан Глинский ответить не мог.

— Много текста. Не теряй минут.

…Концерт ещё продолжался, а под артистов уже подали пару ГАЗ-66 с бэтээрами сопровождения. Постепенно начали грузить реквизит. Борис лихо подрулил почти к самой артистической палатке. Виола, уже в джинсах и в бушлате без погон, ждала его. Обнялись и поцеловались они уже в «уазике». А потом Глинский газанул к «Ариане». Они молчали, осознавая нереальность всего происходящего. Лишь один раз она тихонько спросила:

— А это не опасно, что мы вот так одни, без этих… бронетанков.

— Нет, — сказал Борис. — Ещё не темно. Если бы было опасно, я бы тобой рисковать не стал… Да и ехать тут…

Если он и лукавил, то совсем немного. Ну не говорить же ей, что здесь, когда темнеет, опасность может подстерегать абсолютно везде — и в аэропорту, и в гостинице… Да где угодно!

До гостиницы они долетели минут за пять. Мельком знакомый Борису посольский доктор-литовец по прозвищу Чюс деловито впустил их в свой кабинет, показал, где можно умыться, положил одно, зато чистое полотенце и тактично удалился. Сердце у Бориса колотилось загнанным зайцем. Они заперлись, задёрнули шторы и погасили свет. Глинский осторожно начал целовать её, она еле слышно застонала. От неё пахло коньяком, видимо, в палатке Виола, не отошедшая от всех потрясений, уже успела приложиться. Бушлат она сняла сама, начала расстегивать блузку и остановилась:

— Боря, ты прости меня. За то, что тогда, в Москве, я так… Я не хотела… Просто у меня как раз всё не клеилось. И в личной жизни — тоже… А тут ты. Ну я и сорвалась. Потом жалела, ревела. Сюда вот напросилась лететь, надеялась — а вдруг? Но такого я не ожидала. Ты меня своим выходом просто убил. У меня даже спазм был, думала, сердце выскочит.

Виола говорила искренне. Она всегда велась на эффектные жесты, на этакую «театральную цыганщину». Ну в конце концов ей, наверное, так и положено было…

— Боря, мы с тобой здесь, как на другой планете, как в космосе… Целуй меня. Целуй. Всё можно и всё нужно. Раздень меня…

Впрочем, она разделась сама, и Борис гладил и целовал её, но то ли он переволновался, то ли просто вымотался.

— Что-то не так, Боренька?

— Всё так, просто… Как-то не по себе… И потом… я ж немытый… Может, просто посидим, а я…

— Даже не думай! — не дала ему закончить Виола и быстро подтащила его к раковине: — А всё, что надо, я тебе сама сделаю, хороший мой. Судьба такой шанс раз в жизни дарит, а ты — «посидим»… Сейчас всё хорошо будет!..

И она… в общем, нашла способ «переубедить» Глинского. Он не сильно, надо сказать, сопротивлялся, а затем они отдались друг другу в странной полусидячей позе. Но совсем не так, как это однажды уже было в пробке на развилке Ленинградки и Волоколамки. Да и побрита она была явно под чей-то «чужой» вкус, совсем не так, как тогда…

Вскоре послышался шум и гам прибывших в гостиницу артистов. Виола и Борис даже поговорить-то толком не успели. Он помог ей одеться, быстро привёл в порядок себя:

— Виола, я… Ты для меня…

— Не надо, милый. Не сейчас. Я всё знаю.

— А как же дальше?

— Я не знаю. Это будет потом. Потом и решим.

В дверь медкабинета кто-то довольно бесцеремонно постучал, а потом слащавый мужской голос, прерываемый пошловатым смехом, добил Бориса окончательно:

— Дохтур, а дохтур! Верни больную. А то она залетит… куда-нибудь не туда!

Глинского аж передёрнуло, а Виола, наоборот, улыбнулась, словно оценила шутку по достоинству.

— Пора.

Она легко поцеловала его и вышла в коридор, чуть щурясь от света после полумрака кабинета. Дверь она закрыла за собой не оглядываясь, а Борис остался сидеть на кушетке, уперев локти в коленки и обхватив голову ладонями.

А на свидание им судьба отвела лишь тридцать с чем-то минут. Да и было ли оно вообще? Может, всё это просто приснилось? Глинского грызла лютая тоска. Ему казалось, что они с Виолой сделали что-то неправильное, что-то лишнее, будто черту какую-то переступили… Нет, дело не в «военно-полевых» условиях медкабинета — раньше, в Москве, они с Виолой и не так «зажигали»… Да, но тогда именно «зажигали»! Сохраняя при этом интимную приватность, ни от кого не зависящую посвящённость друг другу. И другое дело — тут, в Афгане… Сначала этот «выход» на концерте, потом суетливая возня «где бы, скорей бы…». Да ещё чуть ли не с милостивого разрешения совершенно постороннего подполковника Челышева! Отдавало от этого всего неким кафешантаном…

…Внезапно случившийся праздник кончился. Глинский не мог понять самого себя: «технически» всё прошло вроде бы как нельзя лучше, отчего же такой странный осадок остался?

6

Через два дня после «цыганского» концерта вызвали генерала Иванникова на «ковер» к командарму. Причину Виктор Прохорович знал — опять разговор о пленных пойдет. И приятным этот разговор не будет. Ему на это намекнул в утреннем телефонном разговоре сам начальник ГРУ. С Ивашутиным, кстати, начальник разведки сороковой армии тоже поговорил… не очень. А откуда взяться «очень», если от него ждут почти что чуда? «Когда, Виктор Прохорович, вы мне скажете что-нибудь новенькое?!» Он что, фокусник? В цирке выступает? Так даже там быстрых результатов не бывает, там все трюки годами оттачивают…

…Командующий сороковой армией генерал-лейтенант Леонид Евстафьевич Генералов и впрямь был не в духе, и разговор пошёл нервно. С внезапными переходами от почти дружеского «ты, Виктор Прохорович» к официальному «вы, товарищ генерал».

Генералов начал с общих вопросов, но на тему пленных вырулил быстро:

— Давай, Виктор Прохорович, доложи, что у тебя есть по главному вопросу. Сам знаешь, он для Москвы сейчас приоритетный.

Иванников чуть заметно вздохнул и в который уже раз начал докладывать всё, что удалось собрать:

— По имеющейся у нас информации, большинство из ста пятидесяти четырех пропавших без вести погибли. Что-то около ста человек. Те, кто жив, опять же — большинство из них — содержатся малыми, по два-три человека, группами или поодиночке на территории Афганистана, в труднодоступных местах. Их к тому же часто перевозят с места на место — перекупают, обменивают. Офицеров, по-видимому, четверо. Остальные — срочники, есть один или два гражданских.

— Ну а что с Пакистаном-то? — перебил его Генералов.

Начальник разведки снова вздохнул, почти обречённо:

— Я уже докладывал… По нашим оценкам, самая большая группа наших пленных — около 10 человек — может находиться в пакистанском лагере Зангали. Это в зоне военных городков, просто так туда не выйти. Да и крупный аэродром там — как раз с него 1 мая 1960 года взлетал на своем U-2 знаменитый летчик-шпион Пауэрс…

— Да хрен с ним, с Пауэрсом, — не выдержал командарм. — Ты, Виктор Прохорович, давай поближе ко дню сегодняшнему.

Иванников кивнул:

— Мы специально дали пакистанцам утечку — что, мол, знаем про пленных. Пакистан в ответ организовал церемониальную проверку. Разумеется, никаких пленных не нашли, вроде как и не было их никогда, а в лагере размещены афганские беженцы, которых готовят к поступлению в медресе. Их там пуштунские «семинаристы» — их ещё «талибами» называют… так вот, эти талибы якобы шефствуют над беженцами. На территории лагеря ещё находится старая крепость — Бадабер, используемая под склады. Теоретически, пленных там легко можно спрятать, но…

Командарм резким взмахом руки остановил Иванникова, вскочил, прошёлся по кабинету, постоял, а потом сказал:

— Виктор Прохорович, мне эти твои «теоретические карибы» знаешь где уже сидят?

Иванников промолчал, поскольку вопрос был явно риторическим. А командующий продолжил говорить в тональности директивы — пусть и устной, но уже всецело принятой к исполнению. Так говорят, имея, по крайней мере, устное распоряжение министра обороны — кандидата в члены Политбюро:

— Этих сраных паков тебе давно нужно было поставить на место! А ты мне про Паулса поёшь! Хватит, допелись! Теперь так: ваша, товарищ генерал, задача, как офицера и коммуниста, — вскрыть непреложный факт подневольного пребывания советских граждан в якобы нейтральном Пакистане. Необходимо гарантированно убедиться, что все пленники на месте — подумай, как это сделать? — и сообщить мне или в наше посольство в Исламабаде. Всё. Уже другие распропагандируют этот факт, как надо, причём так же широко, как полёт Гагарина!

Виктор Прохорович про себя невесело усмехнулся: «гарантированно убедиться»! И всё? И делов-то? Вот только маленькая заковыка — а как, собственно, в этом убедиться? Как туда подобраться? На метле долететь?

Генералов впился взглядом в лицо Иванникова, но оно выражало лишь внимательную сосредоточенность. Командующий помолчал и хмуро продолжил:

— Не хотел напоминать тебе, Виктор Прохорович, но раз уж такой разговор пошёл… Ведь и ты Героя не получил, и мне завернули… Помнишь из-за чего?

Иванников устало кивнул: как не помнить… Умел Генералов «брать за кадык». Ведь и правда, было такое мнение — дать Иванникову Звезду Героя за первый взятый им западный ПЗРК. Ивашутин и Соколов были «за»… Пока не узнали о «казусе с инструктором-империалистом».

Командарм развёл руками:

— Не донесли твои хулиганы гадёныша, не донесли… Вон особисты до сих пор не могут успокоиться, как там на самом деле получилось… А теперь хоть с десяток «стингеров» возьми — для нового представления не хватит. Ушёл поезд. Ту-ту… Сейчас требуется политически более актуальное. Больше скажу: нужно то, что снимет с тебя, Виктор Прохорович, подозрения в угасании профессионального инстинкта! А мне об этом не один человек уже сказал…

Профи даже побледнел и с трудом удержался от резкого ответа. Сказать такое ему, отдавшему военной разведке тридцать три года из его пятидесяти пяти! Награждённому «красным знаменем» лично министром обороны маршалом Гречко! Да это как если бы журналисту или писателю сказали, что он не только исписался, но и докатился до прямого плагиата! Но Генералов, казалось, не замечал плотно сжатых побелевших губ начальника разведки:

— Если у нас, в разведке, нет настоящих патриотов и профессионалов, то у наших коллег найдутся свои «вымпелы-каскады». И они могут оказаться поэффективней!

Командующий замолчал, переводя дух. Где-то далеко закричал муэдзин, почти сразу же его подхватил второй, потом третий. Генералов сморщился, как от кислого яблока, и снизил голосовой накал:

— В общем, так, товарищ генерал. Или я докладываю министру, что задача не по твоему уму и, прямо скажем, должности… Или ты сейчас доложишь мне сам, что максимум, я подчеркиваю максимум, через полгода вопрос будет закрыт. Твоё решение, Виктор Прохорович? Времени на теорию нет!

Иванников снова внутренне невесело усмехнулся: «Ну вот, Витя, недолго они ходили вокруг да около, недолго вежливо „мнением“ интересовались… Взяли да и вывернули руки до затылка. Круг замкнулся. Причём не на Москве, а на мне. Я и буду крайним. То есть я должен подать инициативную заявку на проведение стратегической, заметьте, операции, а Москва утвердит: так и быть, поддержим и ниспошлем директиву… А этот-то… Полководец краснознамённый! К чему эти дурацкие политинформации с „геройскими“ посулами и намёками на мою профнепригодность? Я же сколько раз объяснял и тебе, и Москве: шум насчёт Пакистана можно поднять и без разведки! Нет, прям заело их! Ну как я вам, мудакам, докажу, что в Зангали содержатся пленные из Афганистана? Тем более что там сидят наши ребята? Конечно, это так, но их же за час до прибытия очередной инспекции либо перепрячут за соседний дувал, либо в расход пустят… А вы все, похоже, об их жизнях меньше всего заморачиваетесь… Ну да, какие-то там десяток… то ли пленников, то ли дезертиров, а на другой чаше весов — интересы страны… Выбора нет. И у меня тоже нет выбора…»

Вслух же Иванников твёрдо сказал:

— Леонид Евстафьевич, задачу понял. Приступаю к исполнению!

Генералов удовлетворённо мотнул головой, будто эта задача была уже наполовину решена:

— Вот это разговор, Виктор Прохорович, вот это слово начальника разведки! Как говорится, глаза боятся, а руки… Тем более такие золотые, как у тебя. Тебя ж не зря Профи называют. Давай. Считай, подписываю любое твоё предложение. По этой теме можешь меня беспокоить хоть ночью.

— Есть, товарищ командующий!

Вернувшись к себе в разведотдел, Иванников попросил у порученца чаю и долго прихлёбывал его один в своём кабинете, машинально разглядывая висевшую на всю стену огромную карту Афганистана. Мысли у него были совсем невесёлыми:

«Как проверить, как проверить?.. Только послать туда кого-нибудь, а как это сделать? Тут ведь требуется особая осторожность. Если ввязываться, то действовать наверняка, а для этого нужно время. А у меня его, считай, нет. Раньше, чем месяцев за семь-восемь, никого толком не подготовишь — и то без учёта времени на подбор непосредственного исполнителя…

Да это вообще дело не армейского уровня! Командующий — он что, не понимает? Мы же в „акамедии“ Генштаба вместе учились, он тогда дураком не был; здесь же очевидные вещи… А может, на Кабул специально „стрелки“ переводят, потому что, по московским прикидкам, не всё срастается? Ай-ё-ё… Да что теперь руками-то махать попусту… Подстава это. Подстава, и всё».

Иванников закурил и продолжил размышлять:

«…Если по уму всё делать, то, конечно, надёжнее было бы завербовать какого-нибудь „крупняка“ из Пакистана, лучше из самого Зангали. Но это-то и подавно не функция войсковой разведки. Или по стратегической линии — внедрить туда нигде не засветившегося человека из Союза. Лучше — афганца, их вон сколько в Союзе учится. Такого, чтоб с выверенной „безсоюзной“ биографией. Под видом беженца, который сам в Зангали напросится. Но, чтобы его подготовить „как учили“, а не с бухты-барахты, честно говоря, и года не хватит… Полгода… Да они как злые дети… На голубом глазу от мышей требуют повесить колокольчик на шею коту — дурь, горлохватство, дилетантизм! Опять, как всегда, к „съезду-пленуму“ — день кормить, к утру зарезать!»

Виктор Прохорович допил чай и с трудом заставил себя от эмоций перейти к более конструктивным мыслям.

…С вербовкой оно не то чтобы проще — безопасней: не потеряем «без вести» ещё кого-нибудь! Но с вербовкой и велик шанс на изначальное раскрытие замысла. С последующей двойной игрой и полным провалом. А посылать кого-нибудь из тех, кто под рукой? А кого? Безбашенного правдоруба Володю Квачкова? Или Боксёра — аполитичного и вальяжного Сашу Чубарова? Они ребята хоть и тёртые, но всё равно в зиндан их не пошлёшь. Они-то пойдут, но по тому же спецназовскому инстинкту, если что, будут драться до последнего. От них же за полверсты разит спецназёрским духом — полмира «туристами» объездили: вон, Боксёр — он вообще… по-английски почти как Челышев шпарит. Такого если и возьмут в плен — не доживёт он и до первого дувала! Тут нужен грамотный, но «реальный» парень, то есть изначально не имеющий даже внешнего сходства со спецназёрами. Документально и «по жизни» не засвеченный. И перед афганцами тоже. У «духов»-то — своя разведка, а «зелёные» сдают шибко ценных шурави за бутылку водки и пачку чарса… Особенно после того «стингера»… Есть тут один из приданных Центром. Миша-Мишико, твою мать… По крайней мере хоть внешне не крутой. Только шибко умный, порой даже чересчур… А в чём-то похлеще самого Челышева. Когда «пандшерку» нахлобучит и дня три не побреется — вылитый «дух». Даже зубы, если оскалится, — будто гнилые… Циркач. Он ещё в «мусбате» у Халбаева служил. Под именем капитана, как там его обозвали… Рустама Абдурахманова, сам же ведь и подписывал тогда… Он за дворец Амина Красную Звезду получил… А уж языки-то как знает! Артист, бля! За столом даже по-грузински запросто чешет!

Иванников невольно улыбнулся, вспомнив, как на застолье по случаю его пятидесятипятилетия этот Мишико выпучивал глаза на главного кабульского агентурщика Костю Силагадзе, мол, кто ты, а кто я? Костя уж на что не по-кавказски хладнокровный мужик, да и тот не выдержал:

— Ты что, генацвале, больший грузин, чем я — потомок царей Имеретии?!

Сам Костя-то Силагадзе, кстати говоря, дважды в зинданных краях отметился — это там, где не обменивают, а сразу голову отрезают. Он в Иране после тамошней революции умудрился почти всю агентурную сеть спасти… Правда, он потому и очутился в Кабуле, что в иранском Куме погорел. На «персидской царевне», как говорили. Силагадзе считал Мишико своим личным НЗ, и кличка у того говорящая — Мастер. Он и в Пакистан не раз ходил — и с беженцами, и с контрабандистами. Правда, в последний раз накладочка у Мастера вышла. Он сунулся было в сторону Зангали, но его не пустили, там перед аэродромом три кольца охраны… А потом он в исламабадском такси запалился — непринужденно так с пушту на урду перешёл… Это с афганским-то загаром на рязанской роже! Даже сам сперва не заметил, как… Еле ушёл. Потом в тамошнем аэропорту споил местного коммерсанта и по его документам в Дели улетел. Бизнес-, стервец, классом. А из Дели таким же примерно макаром (чтобы службу не разорять), как побитый щенок, в Кабул вернулся — в парусиновых штанах и сандалиях на босу ногу.

Иванников снова невольно улыбнулся, вспомнив хулиганские выходки собственной «боевой молодости», но машинально покачал головой:

«Нет, Миша-Мишико, тебя теперь „исисты“[78] знают и в фас, и в профиль… Куда тебя теперь дальше, чем в миссию Красного Креста! А ведь не кретин! Заигрался, мудак. Парткомиссия по тебе плачет…»

Профи думал целый день и следующий. Сотни раз перебирал карточки своих офицеров, советовался и с Челышевым, и с Силагадзе.

А ещё он звонил по разведцентрам и спрашивал, кто в Афганистан только готовится… Ничего пока не вытанцовывалось. Виктор Прохорович хмурился и курил. И напрягал, кого мог. Главный радиоразведчик, уже не стесняясь подчинённых, просто на коленях елозил по расстеленному по полу рулону трехлетнего графика выхода в эфир зангалинской радиостанции. За неправдоподобно короткий срок «радийщики»[79] совершили невозможное: они расшифровали почти все сообщения и идентифицировали почерки четырёх штатных радистов… К сожалению, это мало что давало. Начальник радиоразведки, немногословный седой полковник (кстати, основатель центра радиоперехвата в кубинском Лурдесе), не мог сказать главного: что это за станция, где она расположена в этом самом лагере, а главное — каков режим доступа к ней…

…На пятый день после памятного разговора с командиром Иванников в своём кабинете пил чай с полковником Силагадзе под всё тот же невесёлый разговор. Тогда-то ему и позвонил главный кадровик родного «аквариума».

— Приветствую, Виктор Прохорович! Как жизнь? Тут начальник спрашивал про капитана Глинского… Есть у тебя такой московский залётчик?

— Служит. Исправляем помаленьку. А что?

— Да… Отправь ты его, Виктор Прохорович, в Москву, мой тебе совет. Нет, распоряжения официального не было, но на шефа серьёзные люди вышли… Ну я тебе ничего не говорил. Просто дружеский совет. Свои ж люди…

Раздражённый Профи тут же вызвал ничего не подозревающего Глинского и с порога ошарашил его:

— В Москве служить хочешь?!

Борис даже заморгал от неожиданности, но ответил почти сразу:

— Никак нет, товарищ генерал. Я с вами хочу служить. Простите, а почему…

Иванников перебил его:

— Потому, что кончается на «у»! Нашлись у тебя в Москве заступники… Не знаешь, кто? На отца твоего не похоже…

— Не знаю, товарищ генерал, — уверенно качнул головой Борис, хотя он сразу подумал о Виоле и её возможных высоких связях. А больше ему и думать было не о ком. Отец никогда бы не стал… Ну не Ольга же упросила своего папочку?

— Ну не знаешь, так не знаешь. Пиши отказ. Карандаш дать?

Борис впервые жёстко посмотрел на генерала:

— И карандаш тоже есть.

— Тогда свободен.

Глинский чуть не бегом выскочил в коридор, отдуваясь, как после пробежки. Ну не каждый же день предлагают сменить Афган на Москву… Соблазн был, конечно, но вот так взять и «отблагодарить» Челышева — после всего, что он сделал?.. Борис не жалел о мгновенно принятом решении. Ну, может, совсем чуть-чуть…

А в покинутом им кабинете полковник Силагадзе долго смотрел на захлопнувшуюся дверь, потом перевёл взгляд своих оливковых глаз на Профи и вопросительно вскинул левую бровь. Иванников скептически скривился.

— Да нет, Михалыч… Куда его? Пиджак с портупеей.

Константин Михайлович Силагадзе, кстати, когда-то был даже начальником Иванникова, правда недолго. А в Кабуле он Профи напрямую не подчинялся, но они были друзьями и соратниками «по жизни», поэтому к мнению друг друга прислушивались более чем внимательно.

— А ведь ты, Прохорыч, сам сказал, что в нём что-то есть, тогда, на концерте.

— Ну, Костя! Одно дело — на концерте с балалайкой и другое…

— Не согласен, Прохорыч. Человек не может быть здесь один, там другой… А что «пиджак» — может, оно и в тему…

Константин Михайлович закурил, несколько раз задумчиво пустил кольца дыма и внезапно осевшим голосом добавил:

— И потом… Прохорыч, он, по крайней мере, единственный хотя бы формально неженатый. Понимаешь? Мы ж с тобой не лейтенанты, мы ж понимаем…

Иванников тяжело посмотрел на старого товарища:

— Костя… Ты же не дурак. Скажи, шансы настолько плохи?

Силагадзе грустно усмехнулся и долго ничего не отвечал, а потом сказал:

— Авантюра есть авантюра. Когда всё вот так вот: хватай мешки, вокзал отходит, трудно нормально подготовиться и свести риск к минимуму. А значит, варианта два: или повезёт, или нет. Да что я тебе-то, Прохорыч, прописные истины говорю. Ты то же самое мне скажешь…

До этого в своих обсуждениях при абсолютном доверии друг другу они всё же старались избегать столь категорических оценок. Как бы соблюдали приличия, когда все всё понимают, но продолжают «делать вид».

— Костя, договори до конца. Как тогда, помнишь?

Силагадзе резко махнул рукой:

— Ай, Витя, дорогой, я всё помню, пойми… Они тебя к стенке припёрли — не отстанут. Можно, конечно, принципиальность проявить и уйти с гордо поднятой головой… И что? Пришлют того, кто заранее на всё подпишется… И таких дел наворотит — годами не разгрести… Поэтому нечего резину тянуть. Надо решение принимать. Риск есть. Большой риск. Но и выбора нет. А попытаться что-то сделать — это лучше, чем покорно шею подставлять.

Иванников встал и долго молча ходил вдоль стола, нервно переплетая пальцы рук. Силагадзе молчал, всем видом показывая, что, дескать, сказано всё. Виктор Прохорович приоткрыл дверь кабинета и лаконично буркнул порученцу:

— Челышева!

…Подполковник появился буквально через минуту — как всегда идеально опрятный, в очках-хамелеонах и пахнущий не базарным парфюмом. Иванников под настроение иногда шутил, что от Челышева «белогвардейщиной пахнет». Войдя и заметив хмурые лица генерала и кабульского агентурщика, Андрей Валентинович попытался разрядить атмосферу:

— Виктор Прохорович, хотите расслабиться? Тут ребята перевели «духовский» донос: «…бандглаварь Довран третий год живёт со своей сестрой, поэтому Аллах ниспослал ему двойню — сына и племянника…»

Профи недовольно промолчал, Силагадзе тоже даже не улыбнулся. Челышев мгновенно понял, что сейчас явно не до шуток, и, догадавшись, о чём идёт речь, стал очень серьёзным:

— Извините, товарищ генерал. Расшифровали ещё один перехват. Один точно в Зангали. Ещё по одному проверяем, но, скорее всего, тоже. Итого, возможно, двенадцать.

Иванников вздохнул:

— Сядь, Андрюша. Подготовь-ка мне предложение по самому надёжному, так сказать, попаданию в плен.

— Под кого, Виктор Прохорович?

— Под Глинского.

У обычно невозмутимого Челышева что-то неуловимо дрогнуло в лице:

— Но он же…

— Да знаю я всё, — досадливо махнул рукой генерал. — И ты всё знаешь… Мы тут вот с Константин Михалычем уже… Ну некого больше, понимаешь? Некого, — Профи как будто оправдывался перед подчинённым, — мы уже всех тут перебрали-обсосали.

Андрей Валентинович достал сигарету, вопросительно глянув на Иванникова, и тот разрешающе пододвинул к нему пепельницу.

Челышев медленно закурил и задал вопрос:

— Так это Глинский к вам сейчас на беседу приходил?

Виктор Прохорович раздражённо дёрнул плечом:

— Ну ты меня за идиота не держи… Не знает он, и пока не надо… Ты подготовь пока предложение по сути, потом доработаем вместе и отправим в Москву. И вот если Москва одобрит — тогда и будем разговаривать с твоим любимчиком.

— У меня любимчик — только котёнок. От вашей, товарищ генерал, рыжей Агентессы.

— Да не свисти ты, Андрюша. Конечно, любимчик. Что я, совсем старый дурак, ничего не замечаю? Или ты каждому машину даёшь с цыганками по Кабулу покататься? У меня, брат, тоже информация налажена, не у одного тебя.

Челышев промолчал, а генерал снова вскочил, приоткрыл дверь кабинета и так же односложно, как в прошлый раз, распорядился:

— Мастера!

Опального Мишико нашли минут через десять.

Иванников строго посмотрел на него:

— Слушай сюда, пижон-путешественник! Реабилитироваться хочешь?

— А то, товарищ генерал!

— Значит, так: будешь готовить Глинского к заброске. У тебя два, от силы — два с половиной месяца. Поедешь на «дачу». Пока один. Начинай расписывать программу… по «четвёрке». Она, кажется, на три месяца.

— Нет, товарищ генерал. С восемьдесят второго — на полгода. А по шестьдесят шестому приказу — фактически на восемь месяцев — с «прибытием»… Может, лучше мне самому?

— Не лучше. Не надо было в Пакистане цирк устраивать. Раньше — оно, может быть, и было лучше. А теперь — извини.

— Но, товарищ генерал! За два-то с половиной месяца… Не получится.

— Не хами. Думай не «зачем», а «как»?.. У тебя на подполковника когда срок выходит?

— Через три месяца, товарищ генерал.

— Ну вот видишь. Заодно и стимул имеется. Всё, Миша, давай без обсуждений. Вопрос решённый, время поджимает. Собирайся прямо сегодня. Константин Михалыч, звони…

— Звоню, Виктор Прохорович…

…Москва после первоначальных, достаточно формальных сомнений согласилась на все предложения Иванникова. Силагадзевского Мастера откомандировали без вопросов. До поры «хозяин» Полежаевки даже не вникал, кто там намечен на роль «главного исполнителя». Когда же ему доложили о Глинском, он объективку на капитана перечитал несколько раз, покривился немного, но возражать не стал, решив, что Виктору Прохоровичу на месте виднее…

7

А Глинский все эти дни ничего не подозревал. И никакие предчувствия его не мучили, и нигде ничего не кольнуло, и даже проклятый «англичанин» с «глазами» ни разу не приснился. Борис заподозрил что-то неладное, только когда его без объяснения причин вдруг сняли с рейда. Это должен был быть обычный «выход на отвлечение», и вдруг такие вот дела. Ермаков ничего не смог объяснить Глинскому:

— Боб, это не ко мне. У меня к тебе вопросов нет. Выясняй в разведотделе, что они там?..

— Иван Василич, а может, это снова особисты? Ну я же всё им повторил! — Борис вспомнил про обстоятельства смерти «империалиста»-инструктора.

— Нет, — покачал головой Ермаков. — Это точно не они. Это наши, а вот почему — не знаю. Да ты не переживай, оно просрётся потихоньку.

Борис тут же бросился в разведотдел к Челышеву, но подполковник тоже интригу не снял:

— И чего ты разволновался? Как маленький! Погулять его не пустили. Не пустили — значит, так надо! Сиди дома и… Ты что, уже всё перевёл? Сходи к Геннадию Николаичу Клюкину — пусть он проверит.

— Нет, Андрей Валентинович, работы хватает… Просто я… Меня неделю назад генерал вызывал: кто-то пытается перевести меня в Москву. Но я отказался. И… Я думаю, может, этот «кто-то»… ну, в целях, так сказать, заботы… Ну чтоб меня риску не подвергать…

Челышев, слушавший его бормотание со скептической ухмылкой, махнул рукой.

— Мысль понятна. Я тебе так скажу: меньше надо с актрисами по Кабулу кататься — меньше и в Москве заморочек будет.

— Но вы же тогда сами…

— Сами. С усами. А теперь генерал интересуется: «Вы, Андрей Валентинович, случайно в Исламабад за кондомами для своего любимчика не летаете?»

Глинский покраснел:

— Товарищ подполковник, но я же… Значит, это из-за той истории?

Челышев раздраженно дернул шеей:

— Вот пристал, как банный лист. Отвечаю: нет, не из-за той истории. Со свету тебя генерал не сживает, тучи над тобой не сгущаются. Теперь по поводу Москвы. Разные, конечно, бывают чудеса, но чтобы нашему Профи выкручивали руки, прости, из-за молодого офицера… Его трахать — только член тупить. Я доступно изложил?

— Так точно.

Челышев поморщился:

— Иди, Борис, перестань переживать. Я думаю, скоро всё устаканится и прояснится.

Челышев не мог ему сказать больше до того, как Москва направит директиву с официальным утверждением и «одобрямсом». А Глинского и впрямь до того решили поберечь. Мало ли что — любая травма, любое ранение, даже легкое, могло сорвать начавшуюся разработку…

Прояснилось для Бориса всё лишь через четыре дня, сразу же после поступления директивы из Москвы.

Его поймали на волейбольной площадке и, дав две минуты на переодевание-умывание, повезли к Профи. Глинский не знал, что и думать, ломал голову, на чём мог «залететь». Теряться в догадках ему оставалось недолго.

…Иванников, как показалось Борису, вовсе не был в плохом настроении, скорее в философско-позитивном. Генерал долго разминал пальцами сигарету «Мальборо», а потом — неслыханное дело — протянул пачку Глинскому:

— Угощайся.

— Спасибо, товарищ генерал.

Закурили, помолчали. Потом Иванников спросил:

— Поговорим?

— Э-э… так точно! А о чём, товарищ генерал?

Глинский чувствовал себя по-дурацки, он занервничал, но попытался это скрыть за улыбкой. Виктор Прохорович вздохнул:

— Пришла заявка. В «консерваторию» на учебу. Тебе ж скоро тридцать будет? Я давно за тобой наблюдаю. И вот что тебе скажу: в чём-то ты способней Мастера.

Борис опешил. Чтобы сравнивать капитана, ничем особым не прославившего разведку, пусть с местной, но, тем не менее, неоспоримой профессиональной «звездой» — это надо, чтобы действительно что-то особенное произошло.

Генерал потушил сигарету и продолжил:

— Как ты насчёт учебы, товарищ будущий военный атташе?

Борис напряженно ответил:

— Товарищ генерал, я…

Иванников махнул рукой:

— Знаю-знаю. Ты с самого начала туда метил… Знаю я и про твои «треугольные приключения». Ну вот тебе ещё один шанс. Только… Пойдешь туда после одного поручения. Не скрою — сложного. Надо на ту сторону сходить. Проверить одну информацию…

И генерал коротко, в самых общих пока чертах рассказал Борису, куда именно надо «сходить» и что именно «проверить». У Глинского просто дух захватило и голова пошла кругом. А Виктор Прохорович продолжал рисовать капитану заманчивые перспективы:

— Ты же капитана досрочно получил?

Борис кивнул, тиская пальцем фильтр докуренной сигареты.

— Ну вот. В день начала операции я тебе досрочно на майора пошлю. Поступишь майором и с орденом. Обещаю. Да и дело как раз по твоему уму…

Генерал поднялся и удержал попытавшегося вскочить Глинского:

— Сиди. Послушай, Боря. Такое за всю мою службу — впервые. А в ней ведь серьёзные ребята были… Так надо, Боря. Задачу поставил Сам. А ему — ещё выше. От её выполнения… Даже не буду тебе объяснять, что на карту поставлено. Сам понимаешь — не маленький. Готовить тебя будет Мастер в нашем закрытом учебном центре. Ты про него пока даже и не слышал, вот, будет возможность познакомиться — легче в академии учиться будет… Ладно, не будем тянуть кота… Формально я обязан тебя спросить, есть ли причины, препятствующие твоему направлению в командировку… Ну а неформально… Насильно, как ты понимаешь, тебя никто никуда отправлять не будет. Но послушай: такие предложения бывают один раз в жизни. Решать тебе. Ты сейчас мне ничего не говори, придёшь утром. Крепко подумай. Дороги назад потом не будет… Ступай.

Потрясённый Глинский молча вышел из кабинета, машинально унося с собой фильтр генеральской сигареты, который он так и не положил в пепельницу…

В ту ночь от всех своих мыслей он почти не спал, ворочался с боку на бок. Смешно спрашивать, было ли ему страшно, — достаточно просто представить себя на его месте. Но и выбора особого у Бориса не было — Иванников очень грамотно построил разговор. С одной стороны, грудь в крестах, с другой — голова в кустах. А посередине, считай, ничего нет. Если отказаться, то тогда из армии уходить надо. Никто напрямую трусом не назовёт, но подумают все именно так, по-виияковски подумают. Жить с таким клеймом? Чтобы отец разговаривать перестал? Чтобы стыдно было по утрам в зеркале свои глаза видеть? Борису было не просто страшно, а жутко, но выбор он свой сделал, практически даже не рассматривая всерьёз возможность отказа…

Под утро ему снова приснился зеленоглазый «англичанин». Он, не мигая, смотрел на Глинского и улыбался…

…В восемь утра Борис вошёл в генеральский кабинет и чётко, стараясь не дрогнуть голосом, доложил:

— Товарищ генерал! Обстоятельств, которые могли бы воспрепятствовать направлению меня в командировку, нет.

Иванников вышел из-за стола и по-отечески обнял капитана:

— А я в тебе, сынок, и не сомневался ни на секунду. Ну что же — собирайся. Прямо сейчас. Ни дня терять не будем, сейчас каждый день на вес золота. И для тебя, и для меня. Я тебя в центре ещё навещу, и не раз, так что надолго не прощаемся. Челышев тебя проводит.

Прощание с Ермаковым и другими офицерами роты вышло скомканным, а об отвальной и говорить не пришлось. Так, выпили по глотку на «чемоданах». Ребята, тёртые уже жуки, ни о чём не спрашивали. Борис им сказал, что его отправляют в Союз по вызову того самого грушного кадровика. Офицеры помнили ту историю, Глинский ведь сам рассказывал, что отказался тогда. Даже письменный отказ написал. Они помнили. Именно поэтому ни о чём не спрашивали. Кстати, ту же самую версию довели в Кабуле до всех знакомых Бориса. Даже некоторым афганцам её грамотно «слили» — на всякий случай. Даже что-то объяснили насчёт нехватки арабистов.

К самолёту Глинского проводил Челышев. На прощание они крепко обнялись, и подполковник тихо сказал ему на ухо:

— Как там старик Беренда приговаривал: бойся потерять счастье, во всем остальном — не бойся быть смелым.

— Так вы всё-таки знали его?

Челышев только усмехнулся:

— Удачи, Боря. Ещё увидимся.

— Андрей Валентинович! Спасибо вам! Правда, за всё!

Подполковник кивнул, а когда Глинский поднялся в самолёт и сдерживаться было уже не надо, тяжело вздохнул и полез в карман за своим «Золотым руном»…

8

В специальный учебный центр ГРУ Глинский попал на вертолёте поздним вечером того же дня. Он располагался в оазисе посреди пустыни и назывался «испытательным полигоном гражданской обороны». Поэтому и режим секретности в центре соблюдался, как нигде в Борисовом прошлом.

Сначала Глинского пропустили через всех возможных врачей. Потом начались бесконечные тестирования: и игровые, и серьёзные. Ну а потом, практически без паузы, начались занятия по сложнейшей и невероятно плотно составленной Мастером программе. Бориса учили и радиоделу, и рукопашному бою, и ещё бог знает чему, но главное — навыкам выживания в особых условиях и специальным психологическим приёмам. Причем всё это давалось не в скучной теории, а в привязке к конкретной практической ситуации, моделируемой инструкторами с воистину неисчерпаемой фантазией и такой же пытливостью.

Скажем, на занятиях по радиоделу он не просто изучал матчасть, а его учили, как собирать станцию из ничего, из осколков. Как, что называется, руками подзаряжать севшие аккумуляторы…

Занятия по рукопашному бою тоже были совсем не такими, как в Чирчике. Здесь Бориса обучали убивать и защищаться, используя любое подручное средство — стул, блюдце, камень, книгу, пепельницу…

Странного вида врач — Василь-Василич, похожий скорее на китайца, учил Глинского, как делать лекарство «из золы и песка» и как лечить, если нет ничего, кроме рук…

Кстати, инструкторы в центре все были сплошь «Николай Николаичи», а форму и погоны (почему-то вэвэшную) носили лишь прапорщики из службы охраны, не имевшие доступа во внутренний периметр полигона. Но и внутри внутреннего периметра находились непроницаемо отделённые друг от друга учебные «дачи» (с баней, кстати). То есть никого из «однокурсников» Борис не видел, хотя и догадывался, что они были. Занятия шли практически всегда, даже ночью.

Ему сделали все, какие только возможно, прививки, но на этом медицина не закончилась — его каждый день пичкали какими-то витаминами и делали какие-то уколы.

«Экспериментальные разработки», — как туманно пояснил Василь-Василич. Несмотря на постоянный недосып, Глинский чувствовал себя лучше, чем в Афгане. Он похудел на несколько килограммов, потому что Василич, бывший ко всему прочему ещё и диетологом, учил его, как правильно есть, чтобы наедаться малым количеством еды. И вообще, Борис был крайне удивлен, когда узнал, как много всего съедобного растёт и ползает вокруг.

Ещё его учили, как провоцировать конфликт и как, наоборот, его погасить — с людьми разных языковых культур, с теми, в языке которых известно всего несколько слов. Ему показывали, как смешить, как грамотно изображать дурака, как быстро заплакать… Проще говоря, его учили манипулировать людьми, причём Борис должен был освоить навыки скрытого, абсолютно незаметного манипулирования. Когда Борис переспросил, называется ли это эн-эл-пи,[80] инструктор-психолог (Сергей Сергеич) сразу посерьёзнел и напомнил, что посторонних вопросов тут не задают.

— Ты пойми, — объяснял он ученику, — каждый человек — это как баян, на нём можно любую мелодию какую надо сыграть. Только надо знать, на какую кнопочку нажимать. Ну давай ещё раз: если в одной камере сидят афганцы — пуштун, таджик и узбек, а тебе надо настроить их в свою пользу, на кого ты будешь в первую очередь ориентироваться?

— На пуштуна.

— Правильно, а теперь объясни, почему именно на него.

— Потому что узбек и таджик исподволь ощущают себя «младшими» по отношению к пуштуну. По крайней мере при соотношении два к одному — если эти двое разных национальностей. Но если против одного пуштуна — трое и более таджиков-узбеков, то работать надо с теми, кто — в большинстве.

Инструкторы придумывали самые разные ситуации, которые потом подробно разбирались и анализировались. Бориса на пару недель даже в учебный «зиндан» сажали. В него настоящих зэков привозили — крайне неприятные отморозки и, как на подбор, все восточных «мастей». И в мгновенно вспыхивавших там драках били тоже от души. И хотя зэков «командировали» из разных зон, они всё равно сразу группировались не по зонам, национальностям или статьям, а по числу ходок и срокам отсидки. Успокаивались, только когда играли в «очко» — коробок подбрасывали и смотрели, как он упадёт. Во многих смыслах к счастью, Борис только раз проиграл. Тут, правда, его выручило стечение обстоятельств: всех по очереди вызывали на допрос (спрашивали о подготовке побега), тогда и получил он сигарету, которой расплатился с победителем — пожилым уже степенным таджиком по фамилии Сафаров. Его, непререкаемого уголовного авторитета, с почтением называли «бобо Сангак» и даже учтиво кланялись при представлении своей скромной особы.

А ещё в Бориса буквально вливали общеупотребительные фразы на «соседних» языках: балучи, урду, вазиристанском диалекте пушту. Но упор делался всё же на дари — по четыре «аудиторных» часа в сутки плюс «самоподготовка» во время принятия пищи — непременно с разговорчивым, не до конца обрусевшим афганцем — Михал Михалычем. Два часа в неделю Борис «отдыхал» на английском. А под самый конец пребывания на «дачах» «щё три — размовлял на украинской мове». Для чего, Борис долго не мог «вразумыть»… Иногда Глинскому казалось, что он даже по-русски говорит уже с каким-то акцентом…

А ещё он заучивал имена главарей банд, их родственников, их врагов и друзей, их приметы и черты характера, их амбиции и возможности. Ну а всех пропавших без вести он выучил как членов своей семьи. В него впихивали огромное количество оперативной информации, поскольку не знали, что именно может пригодиться.

На страхи и тревоги, честно говоря, просто не было времени. К тому же Борис практически никогда не оставался один. А ночами (с 23.00 до 6.00) он спал как убитый, то ли от усталости, то ли от этих «витаминных» уколов…

Виктор Прохорович, вопреки обещанию, первый раз посетил центр лишь через месяц, когда Глинскому казалось, что он там чуть ли не всю жизнь уже прожил.

Генерал пообщался с инструкторами и начальниками, потом долго с глазу на глаз разговаривал с Мастером. Лишь затем они вместе пришли на Борисову «дачу». Глинскому показалось, что Виктор Прохорович в хорошем настроении. Иванников был в джинсах и джинсовой рубашке. Чем-то он был похож на западного туриста-пенсионера — загорелый, ухоженный. Правда, всё-таки выдавали его глаза: не было в них западной пенсионной расслабленности. Глаза оставались внимательными и холодными, даже когда генерал улыбался.

— Боря, привет! Ну как ты тут? Обжился?

— Спасибо, товарищ генерал. Всё в порядке.

— Ты молодцом, молодцом! Я тут переговорил — тебя все хвалят, говорят — стараешься!

Глинский пожал плечами, не зная толком, как реагировать на похвалу. Любой бы на его месте старался бы изо всех сил. Кому ж всё равно — вернётся он или нет?

Иванников чуть понизил голос:

— Знаешь, Борюша, я «сантименты» не люблю, но… Хочешь, можешь сам назвать эту операцию…

— Что? — не понял Глинский.

— Кодовое наименование мероприятия… Можешь выбрать сам, только в два слога желательно… Надо же в документах как-то по-людски увековечить. Может, о тебе книжку когда-нибудь напишут или фильм снимут. Лет через пятьдесят.

Глинский фыркнул.

— А ты не смейся, не смейся. Скоро эта операция будет зависеть от тебя больше, чем от кого бы то ни было. Даже от меня. Ты подумай, что для тебя… ну важно? Имя там… или что ещё.

Думал Борис недолго. Пожав плечами, он предложил:

— Товарищ генерал, пусть будет «Виола».

— Не понял?

— «Виола». Сыр такой финский.

Профи через выдержанную паузу расхохотался и лукаво посмотрел сначала на Мастера, потом на Глинского:

— Сыр, говоришь? Это — который в мышеловке? Не знал, что ты его любишь. Пришлю тебе пару упаковок… Сыр, значит… Слушай, а ты не напомнишь мне, как ту чёрненькую девушку звали, ну, певицу, которой ты подыграть вышел? Имя из головы вылетело… Как же её?.. Необычное такое имя…

Глинский почувствовал, что краснеет:

— Товарищ генерал, я…

Иванников замахал на него рукой:

— Да ладно, я сам потом вспомню. Память надо постоянно тренировать, чтобы подольше с «генералом маразмом» не встречаться… Ну тебе ещё и до «полковника» далеко…

Генерал вздохнул и перешёл на более серьёзный тон:

— «Сдачу» твою Челышев там вовсю прорабатывает. Нащупали шайку контрабандистов, они вроде как с прямым выходом на Зангали… Мы их уже месяц «водим», но не трогаем. Ничего такие, не звери. И начальник у них — бывший лётчик, в Англии учился. Сухожилия тебе резать, думаю, не будут. Ты — лось здоровый, а у них тяжелой работы много. Они ребята прагматичные, без фанатичных истерик. Ну да тебе Челышев про них потом всю подноготную расскажет, сам знаешь, он у нас «профессор»… Конечно, обрежут они тебя… Это ничего, это не очень больно, вытерпишь… Я, честно говоря, даже думал, не обрезать ли тебя заранее? Но… и заживет не до конца, и лишние вопросы будут. Ведь по тому, как обрезан, понятно, кто и где это тебе сделал… Ничего-ничего! Я сам в 35 лет «мусульманином» стал, веришь? И только после этого двух девок народил.

Генерал заговорщицки подмигнул и наклонился к Глинскому через парту, как будто чтобы Мастер не слышал:

— И, между прочим, с «этим делом» — полный порядок, два раза, не вынимая, и с та-аким — бляха-муха — оргазмом!

Борис шмыгнул носом и вздохнул:

— Да у меня и так нормально получается…

— А будет ещё лучше! — азартно, будто речь шла о покупке нового велосипеда, воскликнул Иванников. Он потрепал капитана по плечу и снова посерьёзнел:

— Тебе — что? Тебе в крепости главное — до рации добраться. Мастер, как он?

— Да вроде кумекает.

— Ты не кенвуды-моторолы с ним учи, а что понадёжнее; сам ведь немецко-фашистскую бандуру — «привет от Канариса» — приволок… Там точно будет старая английская — по которым они караваны гонят. Идеально — чтоб тебя вообще пускали на станцию. Хоть мух бить. Но сам ты её «не знаешь». Это принципиально. Смотри на неё как баран на новые ворота. Помнишь, на чём сыплются?..

Глинский кивнул:

— Когда, заглотнув наживку, срочно ищут канал передачи.

— Вот именно! А им под это хоть связь, хоть самолет, хоть луноход подставляют. У них там постоянно четыре «духа» в эфир выходят. И еще с десяток — от случая к случаю. Неравномерно и бестолково. Значит, особой дисциплины нет, пускают — кто подвернётся… И ещё…

Генерал встал, подошёл к окну, потом резко развернулся обратно к Глинскому:

— Там разок один вышел в эфир… очень уж по-нашему… Челышев считает, что он из «зелёных», пленный. Скорее всего, в Питере, в академии связи учился. Радиоразведка — та вообще уверена. «Зелёные» темнят что-то — у них всё эти разборки, халькисты-парчамисты… Так вот. Он как будто хотел дать знать о себе, но ему не дали… Его-то ты уже вряд ли застанешь, но, может быть… Посмотри, не оставил ли он, так сказать, преемников…

Осмотрись как следует, убедись, перепроверься… Там, кстати, не только штатники, там и китайцы шароёбятся, ты приглядись, какие у них вербовочные подходы к пленным. К нашим и «зелёным». Вникай, кто клюнул… Нет ли у них там вообще своего «Власова»? Разберись, это важно. И не торопись; сроки, которые Челышев с Мастером прикидывали, тебя меньше всего касаются. Ты вживайся, не суетись.

А так? Тебе всего-то два раза в эфир выйти. Оба раза с одной и той же молитвой. Вроде как читал человек Коран вслух, а рация сама случайно включалась. Наши слухачи-фонологи считают, что самая подходящая — эта… сура «Корова». С арабским-то у тебя нормально, я сам в Кундузе слышал…

Первый выход — так сказать, доклад о прибытии. Это предварительная команда. Второй — исполнительная. Когда будешь точно знать, что пленников никуда не денут… Запомни, это означает: признаков усиления режима охраны не обнаружил и гарантирую, слышишь — га-ран-ти-ру-ю! — что всё будет как предупреждал не выживший из ума генерал дядя Витя… Ну и всё, считай дни. Через недельку с небольшим… Хотя нет, скорее на десятый-одиннадцатый день — надо ж людям собраться! — жди последнего аккорда своей, как говоришь, «Виолы»…

Борис кивнул. Ничего особо нового он не услышал: они с Мастером уже много раз проговаривали задачу Глинского и варианты возможного развития операции. Два выхода в эфир с чтением суры. Запасной вариант — телефонный звонок с тем же самым по любому из семи «связных» номеров. Но звонок — это малореально. Пакистан — страна с жёстким контрразведывательским режимом. Если и есть телефон в крепости — кто подпустит к нему узника? Хотя кто знает, кто знает…

А потом должна пойти уже «московская» часть операции. Там возможных вариантов предусматривалось несколько, включая даже силовой, но без применения оружия — несколько спецназовцев параллельно готовились к спецкомандировке, как обычно, «в страну с жарким климатом». А основной сценарий был таким: после второго выхода в эфир аэродром Пешавар должна была посетить двусторонняя советско-пакистанская организационная группа, в которую, в частности, войдут представители советского правительственного авиаотряда и посольские. Предлог — проверка полос и контрольных приводов для VIP-рейсов. Под это уже подводилась соответствующая договоренность с пакистанским МИДом. Создавалась видимость серьёзной работы. Вскоре Пакистан должен был посетить Бабрак Кармаль, а потом, вроде как для политического контроля за итогами его визита, — Громыко. Этот визит станет долгожданным сигналом для Запада: Советы идут на попятную, готовы отступить юридически, а потом и фактически. Если, конечно, что-то не сорвёт эти визиты.

Организационная группа совместно с исламабадским чиновником Международной организации гражданской авиации (ИКАО) уже планировала встречу на аэродроме Пешавара технического рейса из Москвы. Ничего экстраординарного в этом не было. А дальше — то, ради чего всё и планировалось. Советские представители обязательно в присутствии международных «понятых» должны сунуться в лагерь Зангали. Под предлогом проверки контрольного привода, значащегося на советских картах. Даже если такого привода никогда не было, пакистанцы не смогут их не пустить. Ведь это означало бы срыв визита. В группе советских будет Мастер, задачей которого был выход непосредственно на Бориса или на любого другого узника. Дальше уже работа тех самых спецназовцев. После чего — скандал, дипломатические ноты. Иванников надеялся, что в этом случае можно будет добиться мирной официальной депортации пленных в Союз. Только после этого Борис уже мог бы раскрыться… Хотя у него было ещё два страховочных варианта: после второго выхода в эфир, если что-то будет идти не так, он вообще мог «сниматься с якоря» (ему даже объяснили, как прикинуться мёртвым, но при этом предупредили — шансов остаться при этом действительно в живых очень не много). Варианты ухода-побега прорабатывали, исходя из самых разных обстоятельств. А дальше — либо в сторону границы с Афганистаном, где на одной из горных троп его будет ждать тайник с оружием, едой, одеждой, а главное — рацией для вызова вертолёта… Либо до Пешавара, до него от Зингали всего 12 километров. Перед Пешаваром — опиокурильня, хозяин которой — араб. Ему надо сказать, что Исмаил Кандагари прислал предупредить о подходе товара, что уже дважды отгружали, но какая-то крыса караванная перехватывает. Борис мог вернуться в Афган с собственным караваном этого араба, числившегося в интерполовской разработке. «Араба» этого вела гэдээровская «Штази» под крышей западников, и он должен был беречь Глинского, как собственного сына…

Иванников сам прекрасно понимал, сколько тонких мест в разработанной операции. А где тонко, там, как известно… Да что толку вздыхать, если лучше всё равно предложить нечего… Лучше было бы вообще всю эту авантюру не затевать, но об этом сколько уже можно…

Виктор Прохорович положил руку Борису на плечо и заглянул в глаза:

— Всё будет нормально. Да, нажми на «автосервис» — механики всегда в цене. Пригодится.

— Я, товарищ генерал, с седьмого класса в гараже рос. У меня даже в институте кличка Инженер была.

— Это хорошо, но ты ещё поднажми… Лишним не будет…

Они помолчали, а потом Борис спросил:

— Товарищ генерал… А если всё же… в крайнем случае придётся пострелять?..

Генерал вздохнул и долго смотрел на капитана и думал, что этот симпатичный и неглупый парень ведь, по большому счету, подвернулся случайно. И вжиться в будущую роль до конца не успеет. Он вообще не очень понимает, что его ждёт и какие у него шансы. Вслух же Иванников сказал:

— Стрельба исключена. Если начнется пальба, никакую инспекцию в Зангали не пустят. Хотя с другой стороны… Шумнуть на глазах инспекции… Вас же будут спешно перепрятывать… Боря, ты же всё равно не боевик, так что лучше, чтобы себя объявить, — лучше читайте хором и с надрывом эту самую суру. В голос голосите, будто до Аллаха докричаться хотите…

Они проговорили так до позднего вечера, а потом генерал уехал, и Глинский под наблюдением всё того же Мастера снова с головой ушёл в подготовку. Иванников заехал ещё один раз. Тогда и привёз Борису две упаковки финского сыра «Виола» и… новую «личность» капитана Глинского, правда, пока самих документов Борис не получил. Ему предстояло стать Николаем Семёновичем Дорошенко, водителем работавшей в Афганистане геологической экспедиции. Настоящий Дорошенко, действительно водитель геологов, полтора месяца назад подорвался на мине. Геологов убедили, что останки, найденные в машине, принадлежат не Дорошенко, а солдатику, которого он подвозил. При солдатике, дескать, и документы были, и всё такое… Шурави гибли почти ежедневно, а машины подрывались каждую неделю, поэтому такого подходящего «несчастного пассажира» найти было нетрудно. А геологам сказали, что Дорошенко пропал, что его ищут, что есть «зацепки», поэтому шум поднимать не надо, надо молчать. Цинично? Но в разведке и не такое бывает…

В этот свой последний приезд генерал был уже не таким весельчаком, как в первый раз, но всё равно старался излучать оптимизм. Мастер на этой последней встрече Глинского с генералом не присутствовал:

— Ну «що, Мыкола Сэмэныч»… Надо бы тебе напоследок на родину-по-легенде съездить. Чтоб ты хотя бы по улицам этого «Запорижжя» прошвырнулся. Чтоб «свой» дом запомнил, школу, остановки автобусов… Хотя туда, ежели по уму, не прошвырнуться, туда надо бы — на полгодика, да пожить, да поработать, да пива с мужиками попить… Я этим мудакам говорил, да толку-то… Ну хоть словечек местных там поднаберись — украиньску-то мову начал разуметь? Но ты смотри там, не заигрывайся с мовой. Этот Дорошенко её знал, может, и хуже тебя. Дома он говорил по-русски — мы проверили. Если спросят по-украински, ответь, но не балуйся. Понял?

Глинский хмыкнул, «уразумив», кого генерал при нём, сопливом капитане, называет мудаками. Значит, не просто доверяет…

— А знаешь, Боря, — спросил вдруг Иванников, меняя тему, — что стало окончательным доводом, чтобы я на тебе остановился?

— Что, Виктор Прохорович?

— А из-за твоего русского языка. Ты говоришь красиво. Грамотно, культурно. Завлекающе так. Тебя слушать хочется. Даже когда ты просто говоришь. А это талант. И он должен тебе помочь в первую очередь. Ты догадываешься, какие у тебя там будут собеседники?

Борис кивнул и широко улыбнулся:

— Чего ты лыбишься?

Глинский снова улыбнулся:

— Да я не над вашими словами, товарищ генерал. Просто мы тут с вами сидим — ну совсем как Гагарин с Королёвым перед стартом в фильме «Укрощение огня». Похоже очень.

Генерал приподнял удивленно брови, но потом не выдержал и рассмеялся сам:

— Да, действительно, есть что-то такое. С той лишь разницей, что, когда ты вернёшься, о тебе, как о Гагарине, газеты писать не будут. Про себя — просто молчу.

Опытный психолог, генерал на фразе «когда ты вернёшься» не сделал даже запинки, подразумевавшей «если вернёшься». Борис заметил это и поёжился. Ему захотелось сплюнуть через плечо, но он постеснялся генерала.

— А ты, Боря, ишь, палец в рот не клади. Умеешь подъебнуть эдак тонко. Старому генералу и ответить нечем. Ладно, если серьёзно, то для нас с тобой лично на кону не меньше стоит, чем у Гагарина с Королёвым. Так что… Дай Бог, чтоб у нас — как у них…

Поняв, что Профи немного расчувствовался, Борис воспользовался моментом:

— Виктор Прохорович, а можно мне после «легендарной» родины ещё в Тарусу завернуть? Хоть на пару часов. Я хочу на дочку глянуть. Да и с мамой её мы в последний раз как-то не по-человечески… Хочу ещё раз попробовать.

Генерал усмехнулся:

— На пару часов — как тогда?

— Това-арищ генерал!

— Да ладно, ладно. До Чкаловки тебя добросят, там машину с шофером дадут. Не обижайся, он за тобой приглядит. Да и тебе за руль не нужно, мало ли — какие ДТП в последний момент. Попрощаешься — и сразу назад! В Москву даже не вздумай! Ни ногой! Обойдемся без прощания с Мавзолеем. Сразу назад! Ясно?

— От пальцев ног до ушей головы, — благодарно поклонился Глинский.

— Тогда — хуб!

И генерал обнял Бориса, ероша ему волосы на затылке…

9

На этот раз Людмила встретила его намного спокойней — отошла, что ли… Говорят, у баб такое бывает сразу после родов. Страшно злятся на отцов своих детей, которые им такие муки подарили. А тут ещё и бросил…

Людмила покормила и его, и «водителя», дала Борису на руки дочь, потом показала свидетельство о рождении. Глинский опешил, прочитав, как она записала дочь — Борислава Борисовна Глинская, в его честь. Чего-то другого, скажем, того, что именно с ним она пережила свой единственный в своей недолгой пока жизни «социальный взлёт», она сказать не решилась. Или не умела…

Он должен был объяснить ей по легенде, что в Афганистан больше не вернётся, потому что его теперь срочно командируют в Южный Йемен от ташкентского авиазавода. Туда, кстати, по линии каких-то секретных вооруженцев-авиаторов уже отправили переводчика с документами на имя Бориса Владленовича Глинского. И даже не без изящества в заводской газетке пропечатали что-то про «переводчика по имени Борис». Сам же Глинский позвонил матери и сказал ей, что его прямо из Ташкента на пару-тройку месяцев перебрасывают в Аден. Отцу он с такой явной для него, генерала, глупостью звонить постеснялся…

Людмиле он тоже не смог соврать. Просто ничего не сказал. А она и не спрашивала. Покормив дочку, она прижала к своей пахнущей молоком груди голову Бориса… Радио, явно не ко времени передававшее «Остался у меня на память от тебя / Портрет твой, портрет работы Пабло Пикассо», он выключил вместе со светом, напоследок бросив взгляд на ещё чирчикскую бутылку «Кристалла», спрятанную в шкафу за стопкой пелёнок.

В последние часы той последней домашней ночи ему снилось что-то, напомнившее ему разговор с Иванниковым: только во сне не Борис спрашивал генерала «а если придётся пострелять?», а Профи приказывал виияковскому преподавателю физо капитану Пономарёву, одетому в форму сборной Союза, принять бой. И даже автомат ему вручил… Странный какой-то сон, подумал тогда Борис. С широкой кровати уже покойных родителей Люды они встали только после вторых деликатно-«напоминательных» гудков «водителя». Прощаясь, они долго стояли у двухэтажного деревянного дома с табличкой «ул. Советская, 55».

…Виоле он звонить не стал, хотя и очень хотел. Что-то врать ей было бы совсем мучительно. Борис решил отложить «на потом» все самые серьёзные разговоры и разбирательства. Чтобы для возвращения была ещё одна дополнительная мотивация…

За два дня до этого в Исламабад прибыл Владимир (Ладо) Надарович Майсурадзе, которого ещё два месяца назад, как значилось в сопроводительных документах, назначили представителем правительственного авиаотряда при советском посольстве в Исламской Республике Пакистан. Аэрофлотовская форма очень шла Мастеру. В «Шереметьеве» (на жаргоне спецслужб — в «шашке», в отличие от «внучки» или «дедки») его напоследок ткнул в плечо интеллигентного вида представительный мужчина в тёмных очках-хамелеонах…

«Водитель» прокатил Бориса по МКАД, без заезда в Москву, и доставил обратно на аэродром Чкаловский, подъехали прямо к пустому самолёту Ан-26. Документов не проверяли. Через четыре с лишним часа его в Тузели встретил Андрей Валентинович, который, судя по торчащей из рюкзака свежей газете «Московский комсомолец», недавно вернулся из Москвы. Он забрал прежний служебный паспорт и выдал такой же — только потрёпанный. Наверное, принадлежавший тому самому Дорошенко. Под обложку своего прежнего паспорта Борис в последний момент сунул клеёнчатый квадратик с надписью «Шилова, дев.». Прямо в «уазике», доставившем его от одного самолёта к другому, Борису дали переодеться в несвежую цветастую индийскую рубаху и «геологическую» или стройотрядовскую тужурку с погончиками. Над левым карманом едва читалась нещадно застиранная надпись «Мингео СССР».

Другой, такой же пустой, Ан-26, как будто закреплённый за командармом, приземлился сначала в Кабуле, ещё через полтора часа — в Кандагаре. Сопровождавший его подполковник Челышев, тоже, кстати, в «геологической» тужурке, доставил его на «уазике» в помещение местного разведпункта. Он находился в советском гарнизоне рядом с аэропортом. Потом принёс что-то на ужин и предложил выспаться… Никто из посторонних им не мешал. Только слышно было, как невдалеке наши ребята играли в волейбол…

…В пять утра на следующий день к первому за Кандагаром перевалу — за двадцать километров от места намеченного «пленения» — Глинского провожал, конечно, всё тот же Челышев. Выехали из гарнизона и почти сразу, как кончился город, остановились у стоящего на обочине опять-таки пустого ГАЗ-66-го. Водитель его покинул, по-видимому как только заметил челышевский «уазик», — буквально за три минуты до смены машин им встретился такой же «уазик» с афганским гражданским номером. Андрей Валентинович остановился, ещё некоторое время помолчал, не выпуская из рук руль. Потом вышел, закурил, в последний раз оглядел Бориса и покрутил пуговицу на его тужурке:

— Ну, держись, геолог, крепись, геолог. С Богом, «Коля». Иншалла!

Дальше Борис поехал один по внешнему, то есть «пакистанскому» ответвлению полукольцевой «трансафганской» дороги от Кандагара в Кабул.

Минут через двадцать «гражданский водитель» должен был остановиться из-за поломки. Челышев обещал, что не позже, чем через час, Глинского подберёт чуть позднее вышедшая за ними банда наркокурьеров Халеса-рахнемы. Они направлялись в Пакистан и должны были нагнать «Николая» на быстроходных «тойотах».

Дольше всего тянулись именно эти последние, наполненные бесконечным одиночеством минуты, когда от одного берега уже вроде бы оттолкнулся, а до другого ещё не дотянуться…

Наконец, он услышал шум моторов. Значит, это за ним. Впрочем, где гарантия, что это тот самый караван? Сердце ёкнуло и забилось часто-часто, как пойманный цыплёнок.

— Спокойно, спокойно…

Он не заметил, как сказал это вслух. Борис «выстрелил» из окна окурком, посмотрел на себя в зеркало, несколько раз глубоко вздохнул, как перед нырком, и перекрестился…

Часть IV

КРЕПОСТЬ

1

…Борис ошибся. Замеченная им колонна была вовсе не караваном Халеса-рахнемы. Судьба словно решила слегка «поприкалываться» над Глинским, ещё немного пощекотать ему нервы…

ГАЗ-66 «Николая Дорошенко» стоял на невысоком перевале и был хорошо виден и с двух сторон прямого на этом участке шоссе, и вниз по склону, и сверху — всюду километра за два-три. Борис делал вид, что копается в моторе при поднятой кабине, когда короткая колонна «тойот» и «уазиков» подошла и остановилась. Это были не «духи». Это были «зелёные» из кандагарского корпуса, союзники. Глинский чуть не застонал, закусив с досады губу, — появление невесть откуда взявшегося подразделения бабраковцев могло попросту сорвать операцию ещё до её начала…

Афганский капитан, быстро осмотрев «заглохший» автомобиль и странного, какого-то «тормознутого» русского водителя, по-русски предложил взять машину на буксир и подбросить до ближайшей по маршруту заставы.

Борис шумно поблагодарил, прижимая руку к груди, но отказался, кивнув на портативную геологическую радиостанцию — «ангарку»:

— Спасибо, друг-азиз, ташакор! Не надо, не надо! Уже доложил, понимаешь?! Сейчас приедут, через несколько минут. Экспедиция у нас рядом, километров десять всего… Понимаешь? Едут уже, говорю.

Афганский капитан молча смотрел некоторое время на придурковатого шурави. Лицо его не выражало никаких эмоций. А вот глаза — те кое-что выражали. Простой такой вопрос. Типа: «Ты что — совсем дурак, парень?» Но вслух капитан озвучивать этот вопрос не стал. Советский водитель говорит, что за ним скоро приедут? Что ж… Приедут так приедут… У этого капитана были свои причины не любить шурави. Правда, имелись резоны и любить.

И трудно сказать, чего было больше. Когда этот весьма родовитый офицер учился в Союзе в военном училище, советские вертолёты разнесли в пыль его родовой кишлак. Случайно уцелели только младший брат да старшая сестра с двумя племянниками. Их потом долго и совсем бесплатно лечили советские доктора, одному из племянников даже глазной протез сделали — стеклянный такой глаз, которым мальчишка страшно гордился и посмотреть на который приходили даже взрослые из других кишлаков.

Наконец, капитан пожал плечами, махнул рукой на прощание, сел в головную «тойоту», и колонна ушла.

Борис перевёл дух и отёр рукавом бушлата взмокшее лицо. А ведь было совсем не жарко. Солнце светило ярко, но оно уже не успевало как следует прогреть воздух поздней афганской осени. Накануне вечером в помещении кандагарского разведпункта на двойном «исламо-христианском» пакистанском календаре Борис впервые за долгое время остановил взгляд на дате — 3 ноября 1984 года.

Глинский, успокоившись, походил вокруг машины, снова закурил и, запрокинув голову, посмотрел в безоблачное бледно-голубое небо. Небо молчало. И вообще было безветренно и очень тихо. Настолько тихо, что Глинский слышал стук собственного сердца. По крайней мере ему так казалось…

Подаренные судьбой дополнительные полчаса свободы пролетели быстро: только что вокруг была разлита какая-то неправдоподобно безмятежная тишина — и вдруг перевал с характерным надрывом перемахнули две груженые «тойоты» и резко затормозили по обе стороны от машины Глинского:

— Дришь! («Гриша!» — вспомнил Борис.)

Борис не заметил, кто выкрикнул команду, и завертел головой. Увидев безбородое лицо выскочившего из автомобиля Халеса, Глинский чуть не вздохнул с облегчением — всё, вот теперь дороги назад уже нет.

Да, бывают в жизни такие парадоксы — за спиной последний мост догорает, а человек вздыхает облегчённо. Правда, такое бывает очень нечасто. И не в обычной жизни.

О захватившей Бориса банде моджахедов и её главаре следует, пожалуй, рассказать чуть подробнее, чтобы понять логику их действий.

А история бандгруппы таджика Халеса-рахнемы была не совсем обычной, хотя по тому времени и не исключительной. Сам Халес имел спаренную кличку — Штурман и одновременно Маклер. Он, строго говоря, был не столько непримиримым борцом против кабульской власти, сколько обычным наркокурьером. Точнее, не совсем обычным — он являлся связным между настоящим наркобароном Исмаилом Кандагари (тоже таджиком, кстати) и «главным бухгалтером» пакистанских учебных центров Исламского общества Афганистана Бурхануддина Раббани. О последнем особо рассказывать незачем, поскольку он считался одним из самых известных лидеров моджахедов, а вот Исмаила хорошо знали в несколько более узких, так скажем, кругах. Своё прозвище Кандагарский[81] он получил по месту расположения главной в Афганистане лаборатории по производству героина. А находилась она (а быть может, и до сих пор находится, кто знает?) по соседству с кандагарским аэропортом, имевшим местный позывной как раз не «Кандагар», а «Кандагари» — чтобы при радиообмене случайно не спутать его с соседним и созвучным «Пешавар». И плевать, что официальный международный позывной Кандагара звучал совсем иначе — «Мирвайс».

Кстати, Исмаил окончательно перешёл в наркобизнес с должности начальника службы грузовых перевозок родного аэропорта. Ведь до прихода советских войск самолеты из кандагарского аэропорта постоянно летали и в Пакистан, и в Иран, и в арабские страны — и в те благословенные времена сухопутный наркотрафик был практически не нужен. Но потом всё резко изменилось: по мере расширения зоны военных действий самолёты сюда стали летать всё реже и реже. И к началу 1984 года Кандагар принимал и отправлял от силы по рейсу в два дня и то исключительно в Кабул или Джелалабад. А там ведь конкуренты. Да и советские, надо сказать, весьма серьёзно взялись за наркотрафик, справедливо полагая, что именно он служит главным источником финансирования моджахедов. Вот и пришлось Исмаилу переквалифицироваться в «сухопутную крысу», и очень кстати подвернулся под руку бывший штурман, а до того лётчик Халес.

Исмаил знал Халеса давно, знал как человека прагматичного, без религиозных «закидонов» и прочих «тараканов» в голове. Халес никогда на боестолкновения специально не нарывался, но и своего без боя тоже не отдавал. В общем, выбирая между контрабандой и войной, он всегда выбирал «мир». Ну а возможностями контрабандистов во все времена, как известно, пользовались спецслужбы — самые разные, иногда весьма даже экзотические, ну и советские, конечно же, тоже.

И не то чтобы бывший штурман Халес был напрямую завербован советской разведкой — нет, конечно, всё не так просто, — но уж больно часто оружие, которое он регулярно доставлял из Пакистана, не доходило до конечного адресата. То есть получалось так, что это не он не довозил, а получатели-посредники не раз нарывались на засады шурави. Кстати говоря, тот самый первый «ермаковский» «стингер» перевёз через границу именно Халес. Перевёз и передал в руки тех, кого Ермаков со своей группой уничтожил. А ещё именно с Халесом ходил в Пакистан «путешественник» Миша-Мишико — под видом афганского бадахшанца, налаживавшего торговые и другие связи с единоверцами-исмаилитами по всему Среднему Востоку вплоть до Индии. (Между прочим, духовного лидера исмаилитов Ага-хана IV, чье поручительство в ту пору значило очень много, моджахеды и их покровители очень хотели сделать своим союзником. Но до сих пор нет однозначного мнения, поддался он на уговоры или нет… Впрочем, речь сейчас не об этом.)

Так вот. На момент описываемых событий Халеса начал в чем-то подозревать некий Яхья — один из главных получателей героина, «бухгалтер» и «завуч» одного из пакистанских учебных центров. Яхья происходил из пуштунов и уже поэтому не доверял «нарко-таджикской» связке Исмаила и Халеса.

Как говорится, кто платил, тот и следил. И в последнее время Яхья с группой соплеменников особо тщательно отслеживали доставку груза. Чем больше было груза — тем надёжнее его прикрывали. А порой и просто в открытую сопровождали от Кандагара до самого Пешавара, встречаясь с «наркоизвозчиками» то там, то здесь.

Конечно, Яхья мог давно из-за своих подозрений просто убрать Халеса, тем более что «рахнему» не очень жаловал и Раббани, тоже таджик. Ведь род Раббани происходил не только из Самарканда, но и Худжанда, одного из главных центров таджикской государственности, который когда-то в древности назывался Александрией. А корни Халеса тянулись даже не в сам Герат, а куда-то в «презренную периферию». К тому же Яхья происходил из славного «королевского» рода дуррани, многие представители которого достигли министерских, дипломатических и генеральских званий…

Яхья мог, конечно, убрать Халеса. Но как списать со счетов другого гератского таджика — Исмаила? А он, как «лётчик лётчику», доверял Халесу. И цена этого доверия — до полутонны героина за маршрут — что ни говори, а аргумент во всех смыслах более чем весомый… Яхья злился, но пока ещё к «активным действиям» не переходил. Халес всё прекрасно понимал, но не показывал виду. И все эти увлекательные нарко-моджахедские интриги тоже чуть было не сорвали в самом начале операцию «Виола»…

…Поначалу к Борису отнеслись спокойно — его просто поставили раком, то есть на колени, заставив руками упираться в землю, и долго обыскивали машину. Разумеется, ничего интересного «духи» в ней не нашли — только какие-то камни в жестяных «ушатах», лом и пару стальных заступов, похожих на мотыги, да и радиостанция-«ангарка» была явно примитивнее тех, которыми пользовались «духи», по крайней мере, при радиообмене на коротком расстоянии. Халес прищурился и качнул вверх стволом автомата, подавая Глинскому простую команду, мол, вставай!

Борис встал, суетливо отряхнулся. Халес — седоватый, безбородый и вообще выделявшийся в своей банде некой внешней «интеллигентностью», спросил на ломаном, но понятном русском:

— Ты — куда?

Глинский затряс головой и заблажил:

— Мохтарам, уважаемый, помоги, а? Буксир-камак-помоги, а то машина с экспедиции запаздывает. Ну хоть до блока. У меня вот — пять тысяч афгани, больше нет, возьми…

И Борис стал пихать Халесу потрёпанные бумажки афганских денег. Контрабандист даже брезгливо отступил на шаг назад. А потом он долго жёстко смотрел на сразу замолчавшего русского шофера, будто прикидывал, брать его с собой или нет. Наконец он принял решение и сказал на дари:

— Хамрох берим![82]

Глинский уже подумал было, что ему пока везёт. И что первый этап прошёл не так страшно. Он повернулся послушно к «тойоте» и потерял сознание от удара прикладом в голову — стремительного, как бросок кобры. Борис даже не успел понять, кто именно из «духов» его ударил.

Глинский не знал, сколько времени он провёл в беспамятстве. В себя он пришёл уже на дне кузова под какими-то едко пахнущими и плотно чем-то набитыми мешками. Он лежал лицом в собственной блевотине, перепачкав рубашку и «геологическую» куртку. Но крови вроде бы не было. Голова, конечно, болела, но терпимо. Борис осторожно повертел ею и вздрогнул от боли. Он снова замер. Руки и ноги оказались связанными сзади парашютной стропой. Милая такая перетяжка — «хамбоз» называется. Это когда, чем больше свободы для рук, тем нестерпимее боль в ногах и наоборот, разумеется.

«Тойота» стояла уже долго. А рядом с ней слышались голоса. Глинский прислушался — люди не просто разговаривали, они ругались. Точнее, ругался один из собеседников, причем истериковал по нарастающей. Второй, в котором Борис по голосу узнал Халеса, говорил спокойно.

И если Халес часто произносил хорошо знакомое в Афганистане слово «геолуг», то его собеседник постоянно орал: «Мал‘екла! Безан!»[83] Кто-то явно настаивал на немедленной смерти проклятого шурави. Глинский замер, но испугаться по-настоящему даже не успел — его выволокли из машины и бросили под ноги здоровенного бородатого «духа». Тот ногой совсем неинтеллигентно развернул Бориса лицом к себе. И с такой ненавистью этот урод заглянул Глинскому в глаза, что у того в голове мелькнула только одна мысль: «Ну вот и всё, сейчас пристрелит…»

Страха, как ни странно, почти не было, все чувства как-то притупились, смазались… Глинский смотрел на автоматный ствол и пытался понять, что случилось, чего этот бородач так завёлся, аж до трясучки почти… Он ещё не догадался, что этот бородач — тот самый Яхья из рода дуррани. Нет, во время подготовки к заброске про Яхью ему говорили и даже описывали, но фотографии не было, а опознать пуштуна влёт по приметам — это, знаете ли… Скажем аккуратно — это очень сложно.

Не мог знать Борис и причин нынешней бесноватости Яхьи — но если бы вдруг каким-то чудом узнал, то обязательно порадовался бы. Порадовался бы, несмотря на своё, мягко говоря, печальное положение.

А дело было вот в чём: Яхья загодя вышел со своей шайкой из Пакистана в Афганистан — чтобы не только проконтролировать контрабандиста Халеса в месте перегрузки героина из машин на верблюдов, но и чтобы успеть сделать ещё кое-что. А именно — перетащить в Афганистан «блоупайп».[84] Ну и, как говорят в России, «жадность фраера сгубила». Яхья натолкнулся на группу советских «коммандос» под командованием все того же капитана Ермакова. Встреча оказалась для обеих сторон неожиданной, но для Яхьи гораздо более печальной, чем для шурави. Пуштун из королевского рода еле унёс ноги, потеряв одну машину, семь человек и тот самый «блоупайп». Главарь небольшой банды мулла Насим, которому предназначался груз, напрасно прождал целый день, теряясь в неприятных догадках. (А капитана Ермакова, кстати, за этот «блоупайп» наконец-то представили к ордену Красного Знамени. Это при том, что взял он этот ПЗРК вчистую при двух легкораненых в своём «юбилейном» пятидесятом (!) рейде…)

Ну вот и психовал Яхья. Запсихуешь тут. Всем нашёптывал, что Халес — продажный, а сам сравнялся с ним в утраченных «стингерах»-«блоупайпах». Вернее, даже «превзошёл» его, поскольку лично Халес ничего не терял, а вот у Яхьи-то «игрушку» непосредственно из его рук вырвали. Он переживал. И не знал, как отомстить Халесу. И искал, на ком и на чём сорвать зло. А тут как раз под руку подвернулся этот русский шофер, которого пленил всё тот же «продажный» Халес.

Напряжение нарастало. Яхья снова завёл свою шарманку про то, что поганого шурави надо казнить. Халес вроде бы напрямую не спорил, но как бы между прочим заметил, что за этого русского он рассчитывал получить долларов двести, а то и все триста, поскольку он — почти что офицер. Ну, поскольку он — «геолуг», а не просто солдат-«аскар».

— Ага щоуравайда! — сказал, словно гавкнул, Яхья. — Ага коферда, шайтан бачаи, зандаву карван, Марге раванда![85]

Пуштун снова дёрнул стволом автомата. Борис инстинктивно съёжился. Однако бородач, несмотря на всю воинственную риторику, открывать огонь всё же не торопился. Формально пленный принадлежал этому хитрому гератскому таджику, поэтому просто так взять и застрелить шурави — это…

Это, конечно, можно, но… Но это всё равно, что вот так взять среди бела дня и застрелить чужую овцу. Могут не понять свои же. Вот если бы, скажем, эта овца заразная была, тогда — да, и то нужно, чтобы факт её болезни подтвердили свидетели…

Ситуация, похоже, становилась тупиковой. Борис, стараясь дышать «через раз», чувствовал, как по позвоночнику стекают капли холодного пота. Много капель и часто.

Но тут Халес ещё раз доказал, что не зря «рахнема» — это не только «штурман», но и «маклер».

Кашлянув как-то совсем не по-афгански, он негромко заметил:

— Этот геолог — он молодой и сильный. Он не ранен и пойдёт быстро. Нас он не задержит. Зачем спорить из-за такой ничтожной мелочи, как этот неверный? Тем более что, как я слышал, у настоящих моджахедов появились более важные проблемы…

— Какие ещё проблемы? — раздраженно рыкнул бородач.

— Говорят, что мулла Насим потерял «блоупайп», который ты, уважаемый, вручил ему для передачи братьям.

Яхья замер, а Халес продолжил, как ни в чем не бывало:

— Если это так, то он должен отправиться к Аллаху. Мои люди помогут.

Пуштун медленно опустил ствол и внимательно взглянул в глаза контрабандисту. Прозвучавшие слова означали очень многое. Очень. Во-первых, Халес дал понять, что факт утраты «блоупайпа» уже известен, и Яхью ждёт неминуемое разоблачение с последующими «оргвыводами» — его, конечно же, назовут нерачительным финансистом и плохим командиром, и от этого не защитит даже высокое происхождение…

А во-вторых, Халес дал понять, что готов прикрыть его и принять экстренные меры к устранению муллы Насима, кстати — конкурента по контрабандному бизнесу… Да, этот мулла даже и в руках-то «блоупайп» не подержал, но… Честно говоря, он тоже давно раздражал Яхью. Да и по происхождению он был нуристанцем, то есть ещё более презренным, чем этот оборотистый таджик… Да, быстрая смерть муллы Насима, скажем, от рук всё тех же проклятых «советских коммандос» могла бы решить важную проблему…

В-третьих, за услугу Халес просит не так уж и много — дать ему заработать на этом глупом заблудившемся шурави, ну и… вообще, не очень плотно «опекать» в будущем. Это, конечно, вслух не произносилось, но подразумевалось. Яхья был мужчиной горячим, но весьма практичным — мало ли какой «побочный бизнес», не нуждающийся в посторонних глазах и ушах, встретится Халесу на долгом пути до Пешавара… А Аллах, как известно, одинаково не жалует ни искушаемого, ни соглядатая… Яхья медленно кивнул и так же медленно, с достоинством засунул под язык щепотку чарса:

— Дага Насим ди Ходай па нивал шавандай.[86]

Халес лишь воздел глаза к небу и лицемерно вздохнул.

Борис, по понятным причинам вслушивавшийся в этот увлекательный диалог с особым интересом, незаметно перевёл дух. Кажется, пронесло… По крайней мере сразу его не пристрелят. Теперь Глинский знал, что значит ощущать себя принадлежащей кому-то вещью… В этих местах, похоже, мало что изменилось со времен Александра Македонского, давшего название родине предков Раббани. Тогда, наверное, так же гнали рабов с караванами и так же выясняли отношения между собой главари крупных и мелких шаек…

Несмотря на боль в голове, засыхающую на лице и в волосах блевотину, Борис почувствовал какой-то внутренний подъём. Так бывает после того, как жизнь какое-то время висит на волоске. Глинский вдруг вспомнил, как во время второго инструктажа «на даче» генерал Иванников однажды сказал:

— Восток, — оно, конечно, дело тонкое. Но, знаешь, Борюша, не тоньше купюры, это я тебе говорю…

Борис сдержал, разумеется, улыбку. Испуганный шофёр-«геолуг» никак не мог в такой ситуации улыбаться…

2

…Всю следующую неделю небольшой караван, состоявший из пяти верблюдов и семи погонщиков, шёл в Пакистан. Шли долго и как-то вязко: сначала вроде бы в одну сторону, потом — в другую. Борис всё время пытался сориентироваться на местности, но общий маршрут движения представлял весьма приблизительно. Днём его за связанные за спиной руки длинной кожаной петлей пристёгивали к верблюду, и он так и шёл, поминутно спотыкаясь, наполовину спиной вперёд. Шёл по тридцать километров в день. Это было очень, очень тяжело, зато неимоверная усталость быстро вытеснила страх. Конечно, Глинскому было страшно. Он ведь был никаким не суперменом, а самым обычным человеком, ну, может быть, лучше других подготовленным, но не более того.

Но постепенно Борис стал привыкать к страху. Человек ко всему привыкает, пока жив… Периодически Глинского избивали, но не сильно, а так — для общего взбадривания и напоминания, кто есть кто. Борис, как мог, подыгрывал избивавшим его «духам» — и стонал, и вскрикивал, и ойкал, и закатывал глаза. У него получалось довольно натурально. «Духи», по крайней мере, не ожесточались. Ну и Глинский был доволен — пусть лучше у этих уродов будет хорошее настроение, а то, как известно, тяжёлые мысли тянут к тяжёлым предметам…

В первый же день, когда он захотел отлить, его заставили встать на колени и пинками с затрещинами объяснили, что мочиться можно только так, а стоя это делать неприлично. Протестовать Глинский, разумеется, не стал: на коленях так на коленях, как скажете, уважаемые, хоть лёжа, только ногами по голове не надо…

Кормили его смоченными в жирной воде крошками от сухарей. Правда, сами «духи» тоже скорее постились. Пару раз Борису, как собаке, кинули куски твёрдой вяленой баранины. Глинский, как пёс, её и досасывал, не слишком заботясь о сохранении достоинства. Тут бы силы поддержать…

Все в караване жевали чарс, подкармливали им и Бориса. Он не отказывался. Вообще, уже первые два-три дня в караване дали ему чуть ли не больше, чем вся «скоропостижная» подготовка «на даче». Глинский не разумом, а нутром ощутил, что здесь — другое «измерение» жизни. Человек из другого мира не может осмыслить его, но может попытаться просто впустить его внутрь себя… Здесь всё было другим и чужим: и запахи, и отношения между людьми, и система ценностей, и даже измерение времени. Как-то Глинский вспомнил вопрос, заданный ему однажды афганцем еще в Кабуле: «А в России бывают понедельники?»

Караван часто останавливался в заброшенных кишлаках — их было много, в них, как правило, и ночевали.

Советских (или «бабраковских») вертолётов за всё время пути Борис так и не увидел, правда, один раз услышал. «Духи» тогда переполошились, и караван спешно вернулся в кишлак, где они останавливались на ночлег.

Но вертолёт так и не показался из-за барханов — звук становился всё тише и тише. А потом и вовсе растворился в белёсом небе. На радостях «духи» в тот раз избили Глинского чуть сильнее обычного…

На седьмой день пути караван пересёк весьма условную границу с Пакистаном. Собственно, никакой границы не было вовсе — ни контрольно-следовой полосы, ни столбиков, ни колючей проволоки, ни людей — вообще ничего. Только верблюжий скелет на тропе — и всё. Судя по всему, по скелету «духи» и поняли, что они уже в Пакистане, потому что сразу как-то радостно запричитали…

Ещё через часа два пути они встретили другой караван — «водозаправочный». «Духи» долго закупали воду, болтали со встречными караванщиками, а потом все вместе собрались помолиться. Кстати, до этого они почти не молились. Ну да всем известно, что путешествующие даже священный пост в месяц рамадан могут не соблюдать. Путешествующие и воюющие…

…Наконец, они добрались до какого-то большого кишлака под Пешаваром — Борис определил это по характерному гулу самолетов, а других аэродромов-то на десятки вёрст вокруг не было.

Погонщики начали суетиться с разгрузкой, а Глинского загнали в неглубокую яму, крытую досками. И словно забыли про него. Борис не заметил, как заснул. Он вообще научился спать где угодно — даже со связанными руками и ногами. Ничего удивительного — ему ведь пришлось прошагать рядом с верблюдом около двухсот километров…

Под вечер за Глинским пришла машина с красным полумесяцем на дверце и облупившейся английской надписью «Medicare». Борису развязали руки и ноги, однако завязали глаза.

После чего ехали ещё где-то с час, потом машина остановилась и долго стояла — минут сорок. Глинскому показалось, что автомобиль остановился перед закрытыми воротами. Так оно и было…

Когда малолитражка заехала наконец-то в какой-то гараж, к ней сразу подошёл некий то ли индус, то ли пакистанец в военной форме без знаков различия.

Борис, с глаз которого только что сдернули повязку, моргая смотрел на него. Этот человек, как оказалось, худо-бедно говорил по-русски. Правда, окончания «по-европейски» «проглатывал», но понять его было можно.

Этот «индопакистанец» представляться не стал, подвёл Бориса к белому обшарпанному столу с пластиковой столешницей и приказал написать на листке бумаги фамилию, имя и отчество, год и место рождения, а также название гарнизона, номер части, где захваченный проходил службу, а ещё звания и фамилии командиров.

«Николай» старательно начал записывать свои данные. Когда он аккуратно выводил шариковой ручкой «геологическая партия», пакистанец-индус вдруг спросил:

— Партие? Это такой организаций от КэйПиЭсЭс?

Борис ответил дурным взглядом и затряс головой:

— Не-е! Не партийный я. Нет. Комсомольцем — да, был, не спорю. По возрасту ушёл. А у нас, почитай, все так. А в партии — нет… Я ж просто водила, и всё. А вы не знаете, где тут можно сходить в туалет?

«Индопакистанец» ничего не ответил, хмуро забрал бумагу и вышел, предварительно усадив Бориса к колесу машины. В гараже оставался ещё один молчаливый «дух», тот самый, который и привёз Глинского. «Дух» молча сидел у стены на корточках и равнодушно смотрел на Бориса. Автомат он держал на коленях.

Глинский блаженно вытянул гудевшие сбитые ноги и прикрыл глаза. Он запрещал себе думать о тех, кого оставил в Союзе. Этому его учили специалисты-психологи «на даче». Они научили Бориса аутотренингам и методикам переключения внимания. Глинский понимал, что вспоминать — это только душу бередить и силы терять. Всё понимал. Но не вспоминать то, что не вспоминать нельзя, получалось не всегда. Слава Богу, что от кошмарной усталости ему хотя бы совсем ничего не снилось…

Борис начал задрёмывать и, видимо перестав контролировать себя, вдруг увидел институтский главный корпус — словно бы он утром спешит, опаздывает на первое занятие… Причём почему-то спешит только он один, а все остальные — и преподаватели, и курсанты, никуда не торопясь, сами подбадривают его хлопками и криками, а больше всех — капитан Пономарёв. Словно он, Борис, на каком-то соревновании дистанцию бежит… «Что-то не так, — понял во сне Глинский. — Что-то здесь не так… Почему бегу только я один?»

Из вязкой дрёмы его грубо вырвал какой-то узкоглазый, до пояса раздетый здоровяк с дурным запахом изо рта — Борис и не слышал, как тот подошёл. Узкоглазый грубо схватил его за шиворот и потащил куда-то за собой. Путь был недолгим, вскоре Борис уже озирался в каком-то стрёмном помещении — то ли в кухонной подсобке, где рубили мясо, то ли в пыточной. Уж больно сильно там пахло несвежей кровью — спасибо Мастеру: он, конечно, циник, но циник, учивший различать кровь вчерашнюю от крови с прошлой недели…

В подсобке находились ещё три «духа», один из которых сразу же схватил Бориса за челюсть и резко заставил запрокинуть голову, будто хотел перерезать горло. Двое других, буднично переговариваясь, ловко сдернули с Глинского штаны. Борис почувствовал, как его бесцеремонно кто-то схватил за член и завертел головкой, словно прицеливаясь. Глинский, решив, что его хотят изнасиловать, инстинктивно дёрнулся, но, получив удар кулаком по яйцам, согнулся и осел.

«Духи» безо всяких сексуальных игр навалились на него, а косоглазый хазареец, которого называли Юнус, быстро обрезал ему на члене крайнюю плоть острой белой щепкой. Боль, конечно, была, поначалу острее некуда, но потом… В общем-то, терпимая. И крови пролилось не очень много…

Борис не успел прийти в себя, а «духи» уже сорвали с него рубаху, потерявшую в дороге цвет, и стали грязными ногтями ковырять вытатуированную на левом плече иконку Николая Чудотворца. Эту наколку Глинскому сделали «на даче» специально, чтобы больше веры было в то, что он — гражданский водила. Но «духам» очень не понравилась икона, и они стали требовать, чтобы Юнус срезал татуировку вместе с кожей.

«Джарихэ саннат» (тот, кто делает обрезание) вяло отругивался, отталкивая протягиваемый ему тесак, и презрительно, по-кошачьи шипел. «Духи» настаивали, обстановка постепенно накалялась, и тут в подсобку зашёл ещё один моджахед. Этот вёл себя как начальник, и все сразу же замолчали. В руках вновь прибывший на «торжественную» церемонию обрезания держал самый настоящий английский офицерский стек, которым и постучал по столу:

— Тихо! Молчать! Что у вас тут?

Косоглазый хазареец Юнус, совмещавший обязанность мясника и палача, чуть выступил вперёд:

— Уважаемый Азизулла! Они хотят, чтобы я срезал языческий рисунок с плеча советского… Но я хочу сказать, если мне будет позволено…

— Ну говори, говори!

— Те, кто с советским Богом, — лучше слушаются. А те, которые коммунисты, они безбожники…

Азизулла, судя по всему — начальник тюремной охраны, презрительно скривился:

— Все советские — безбожники, даже те, кто имеет наглость называть себя мусульманином. Хорошо. Не хочешь резать — не режь. Ты стал ленивым, Юнус, совсем ленивым.

— Но, уважаемый Азизулла…

Азизулла не дал узкоглазому договорить, взмахнул своей коротенькой тросточкой. Подойдя к скрючившемуся на полу Глинскому, он слегка ударил его тонким концом стека и своеобразно представился, коверкая и перемешивая русские и английские слова:

— Я — афхонистон рояль армий офисар. Ты — руси гафно. Андерстэнд? Понимат?

— Понимать! — быстро закивал Глинский. — Всё понимать!

Он чуть было не добавил «ваше благородие!», но подумал, что это, наверное, было бы уже перебором. Да и не оценил бы Азизулла, просто не понял бы.

Между тем «рояль армий офисар» ещё раз ткнул стеком Бориса:

— Вот твой нэйм?

— А?

— Што твой савут?

— Так это… Николай же… Коля…

Азизулла покачал головой:

— Ноу. Нет Колья.

— Так как же… Нихт ферштейн, или как там у вас?

Азизулла кивнул своим охранникам, те быстро подняли Глинского на ноги. Стек толкнул Бориса в грудь:

— Абдулрахман.

— Чиво?

— Абдулрахман — твой нэйм. Фахмиди?

— Так, а как же… А я же этому мужику написал — Николай… Я ж не знал…

Стек ударил его по щеке.

— Твой зачем?

— Я понял. Ферштейн. Абдулрахман.

Вот и всё. На этом обряд обращения в ислам был завершен. Даже на чтении фатихи (бисмилли), обязательном при обращении в ислам, «сэкономили». От Бориса даже не потребовали произнести ритуального «Аллаху акбар!»,[87] как того требовал канонический ритуал. Схалтурили, одним словом. Без души дело сделали — так, для галочки.

Глинский, вообще говоря, никогда особой набожностью не отличался (да это в то время было просто невозможно для советского офицера), но всё равно ощутил некое приятное злорадство — ему не очень-то хотелось славить чужого бога, отрешившись тем самым от своего. Пусть и «с фигой в кармане», пусть и в своего-то вера не очень… Но всё же. Как говорится, пустячок, а приятно.

Правда, уже потом «духи» под предводительством Азизуллы всё же позакатывали глаза к небу и пошевелили губами, шепча что-то. Вроде как помолились — секунд пять. А потом Азизулла, поигрывая стеком, величественно покинул подсобку. Как показалось новоявленному Абдулрахману, он в последний момент пукнул.

На этом «праздник веры» закончился. Программой явно не предусматривалось угощение. Правда, косоглазый хазареец взял древний грязный шприц с какой-то бурой жидкостью и уколол новоявленного Абдулрахмана в пятку. Сделал он это с привычной лёгкостью, будто муху со стола согнал. А потом охранники пинками вытолкали его наружу и погнали через двор. Вот только тогда Глинский сумел оглядеться и увидеть, что вокруг — каменные стены. Он все-таки попал в крепость! Да, точно, это Бадабер! Как на космическом снимке.

Контуры этой крепости Борис мог нарисовать с закрытыми глазами. «Господи, неужели добрался? Это ж такое везение! Это ж уже полдела…»

Порадоваться ему не дали. Охранники без церемоний затолкали его в камеру-одиночку, выкопанную в каменистом грунте и сверху прикрытую обвязанными колючей проволокой досками. Лаз-вход в камеру закрывался подобием двери с амбарным замком. Собственно, камерой это крошечное помещение можно было назвать с очень большой натяжкой, потому что больше всего оно походило на склеп: высота до «колючего» потолка — чуть больше метра, длина — метра три, ширина — полтора метра. Не разгуляешься.

Что-то подсказало Борису, что запихнули его в этот каменно-земляной мешок надолго. И, как говорится, предчувствия его не обманули. В этом склепе его держали больше двух суток. Эта камера в крепости выполняла функции штрафного изолятора и своеобразного карантина. Позже Глинский выяснил, что так поступали со всеми «новичками» — по требованию американских советников, которые пытались изучать и «пробивать» вновь поступивших пленных по своим каналам.

Эти первые двое суток в крепости оказались самыми тяжёлыми. Вколотый Борису наркотик подействовал быстро, и перед его глазами поплыл какой-то желтоватый туман. Заснуть по-настоящему не получалось, но и бодрствованием назвать состояние Глинского было нельзя — он всё время проваливался в полузабытье, в котором ему мерещились какие-то тени и голоса. И первым, кого он увидел в этих своих видениях, был, разумеется, тот самый убитый зеленоглазый «англичанин». Покойник не пытался что-то сказать или сделать, он просто молча смотрел своими выпуклыми глазами и еле заметно улыбался… Пот прошибал Бориса от этого взгляда, и, выныривая из полудремы-полузабытья, он подолгу не мог отдышаться… Тем более что в этом склепе действительно не хватало воздуха.

Чуть легче стало только на вторые сутки, если в атмосфере собственных испражнений вообще могло полегчать. Просто действие наркотика закончилось, и видения с голосами пропали. Перед тем как провалиться в нормальный, не наполненный тенями сон, Глинский успел подумать: «Ну, начало вроде бы не завалил… Если мне ничего не кажется…»

3

Он не знал, сколько часов проспал, но разбудили его ночью и выгнали на разгрузку длинных плоских ящиков, обернутых брезентом. Скорее всего, в этих ящиках были ПЗРК, но маркировок на брезенте не было, а задавать «нетактичные» вопросы охране Глинский не стал. У них, у охранников, на все вопросы ответ один — удар плёткой.

Ящики разгружали в основном пленные афганцы, большинство из которых уже опустились совсем до скотского состояния и даже уже не могли членораздельно говорить. Это, правда, касалось в основном солдат-дехкан. Они даже вшей ели.

Бывшие офицеры армии ДРА держались получше, но… тоже, честно говоря, представляли собой достаточно плачевное зрелище. Ослабевшие сильно — у многих уже повыпадали зубы…

И во время этих ночных работ Борис увидел первого шурави — обросшего, в невероятно грязных лохмотьях, но с узнаваемо славянскими чертами лица. Но кто он по фамилии — по судьбе, узнать было невозможно. Пленник тоже вроде бы заметил Глинского, но его мутные, гноящиеся глаза никакого интереса не выказывали. Этот шурави даже не кивнул. «Неужто они всех всегда на наркоте держат?» Засмотревшегося на соотечественника Бориса огрел стеком Азизулла, обдавший его туалетным запахом:

— Нэу смотрит. Работа! Карку!

— Всё-всё, — закрылся руками в покорном полуприседе Борис. — Работаю-работаю!

Азизулла усмехнулся:

— Карош слушай Аллах — синьор! Андерстэнд? Синьор — чиф-сарбаз!

Не до конца полагаясь на свои филологические познания, он добавил:

— Ты — чиф. Он — сарбаз.

И начальник охраны для разъяснения своей мысли обвёл стеком суетящихся пленников.

— Старшим поставите?

Азизулла ткнул стеком во внушительные кулаки Глинского:

— Карош!

— Ну да! — не стал спорить Борис. — Силы докы е… Исты бы по-людски довалы… А як що треба подывытысь за хлопцями, або навести який порядок — то нэма пытання. Я в плане выховяння дуже злый. В менэ ж четверо дитей. Розумиешь? Как это по-вашему? Ча’ар авлад!

По-украински он заговорил затем, чтобы по обратной реакции определить, кто откуда из работавших вместе с ним молчаливых узников-шурави.

А начальник охраны — неизвестно, что он понял из сбивчивой речи Абдулрахмана, но последние слова, произнесенные на исковерканном дари, попали в точку: его брови даже непроизвольно уважительно вздернулись — ведь для афганцев четверо детей — это признак мужской состоятельности…

Азизулле действительно был нужен надсмотрщик над пленными — эта, так сказать, должность уже три недели была вакантной. А этот новый русский шофёр — он вроде бы сильный, выносливый, как верблюд. Глуповатый, правда, но старается. Даже какие-то слова на дари выучил — рабочий ишак, хотя, вишь ты, и с извилинами. Такой как раз и нужен, чтобы не военный… Но ставить русского над афганцами? Афганец лучше следит за шурави. А с другой стороны, русские особых проблем пока не приносили, в отличие от афганцев, да и не живут афганские сарбазы долго… А офицеры? Им веры ещё меньше, чем шурави. Да и живут они столько, сколько майор Каратулла скажет. Хотя что тут мудрить? Плётка надёжнее любого муллы воспитает и тех и других…

Видимо, чтобы посмотреть, справится ли Абдулрахман с афганцами (склонными, кстати, к истеричности и традиционно державшими русских на расстоянии), Азизулла распорядился разместить Бориса в одной камере с двумя пленными офицерами-бабраковцами.

Но эти двое встретили нового соседа спокойно, можно даже сказать доброжелательно. Один, правда, лишь буркнул что-то нечленораздельное и даже не поднялся с пола, зато второй представился по-русски:

— Я — капитан авиаций Наваз. Ты — офицер? Коммунист? Как тебя звать?

«Ну вот, ещё одна проверочка», — решил Борис, а вслух сказал:

— Да никакой я не коммунист. И не офицер. Шофёр я из геологической партии. А зовут… Ваши в Абдулрахманы перекрестили.

Лётчик понимающе покивал и других вопросов задавать не стал. Тишину через некоторое время нарушил сам Глинский:

— Слышь, Наваз, а как ты сюда попал?

— Сбили. На границе.

— Понятно… А этого, соседа нашего, как зовут?

— Фаизахмад. Джэктуран — старший капитан, из «коммандос».

— А чего он такой… хмурый.

— Он пуштун. Из рода дуррани. Он мало с кем говорит.

— А ты в Союзе, что ли, учился?

— Да. Четыре года… Жена Оксана из город Краснодар. Дочь — Софиийа, афганская казачка, по-советски — Сонья… Потому что много спит. Сейчас — дома.

У чуть смягчившегося Наваза на глаза навернулись слёзы. Он, наверное, вправду считал, что его дом — в Краснодаре. Помолчали. Потом Борис задал новый вопрос:

— Слушай, Наваз… А чего этот, начальник, ну, Азизулла этот… Говорит, старшим хочет сделать… У вас что — своего старшего нет?

— Сейчас нет, — покачал головой капитан. — Три недель — умер.

— Как умер?

— Спал и умер. Здесь много умирает. Тюремник был — вэ-вэ, мент. Был при короле в кабульской тюрьме Пули-Чархи. И потом при Тараки, Амине и Бабраке ещё был…

Из обстоятельного рассказа сбитого лётчика Борис узнал очень много интересного и важного. Все старшие надсмотрщики, кого помнил Наваз, либо «умирали», как кабульский тюремщик, либо постепенно наглели и пытались вести себя с охранниками запанибрата, что тоже заканчивалось печально. Их «разжаловали» и отдавали куражливым моджахедам из учебного лагеря в качестве «куклы» для рукопашного боя. «Кукол» забивали руками и ногами, а если и после этого они оставались живыми, резали холодным оружием. А потом мёртвых «кукол» оттаскивали километра за два от лагеря и оставляли шакалам. В том месте всё время паслась настоящая шакалья стая, у них хватало еды.

Ну а просто умерших, как этот кабульский тюремщик, — их всё же хоронили, — не звери ведь… Закапывали в пятистах метрах от лагерной стены. Как-то раз «похороны» случайно увидели иностранные советники и страшно возмутились «антисанитарией». Они принесли какие-то едко пахнущие химикаты и заставили пленных опрыскать могильник. И после этого охранники нашли подальше от лагеря каменистый ров и велели складывать мёртвых туда, приваливая их камнями…

Советских пленных всё же более-менее берегли, и они, так сказать, составляли в крепости условно «постоянный состав». Нет, их особо не щадили, но «берегли» больше, чем офицеров-бабраковцев и уж тем более — рядовых афганской армии. Солдаты-бабраковцы редко выдерживали даже месяц. Сделает такой солдатик-сарбаз тысячу кирпичей из глины, перенесёт ящиков сто, пятьдесят каменных плит перетащит — и Машалла, как говорится. Да пребудет с несчастным Аллах…

— Да… — сказал Борис, почёсывая голову. — Дела. А сколько тут всего пленных?

— Семнадцать. Ваших десять и наших семь. У нас почти офицеры живут. Только трое — сарбазан. Их много берут — их много умирают.

Помолчав, Наваз добавил, что ещё совсем недавно советских было на два человека больше. Но одного из них пустили на праздничную игру «бузкаши». А второго, маленького роста, отдали «куклой» моджахедам-выпускникам из учебного лагеря. Отдали, потому что он сошёл с ума, всё время весело смеялся и почему-то всех называл «дядя Фёдор» — это было единственное русское словосочетание, которое сохранилось в его памяти. А ещё он обмочился во время намаза, как раз перед «санитарной инспекцией» американских советников. И его пытались заставить съесть политый его же мочой песок. А он не захотел, вот его и отдали «куклой».

— Дела… — снова сказал Глинский и переспросил: — А что такое «бузкаши»?

Наваз пожал плечами и устало прикрыл глаза:

— Скоро увидишь. Это такое старый игра. Все садится на лошадь и берут друг у друга… как это?.. овец. Овец сначала отрезают голова. А здесь вместо овец берут пленный. Только сначала стреляют руки и ноги… А потом бросают в ворота — как футбол — «Кубань».

Из своего угла что-то сердито буркнул Фаизахмад, и капитан перевёл Борису:

— Он говорит, конец разговор. Надо спать. Скоро утренний молитва. Подъём скоро.

— Ну, надо так надо, — не стал спорить Глинский.

4

Пленных поднимали на утреннюю молитву ещё до восхода солнца — часов в пять утра. Молились или прямо во дворе крепости, или — по праздникам — в недостроенной мечети, которую спешно возводили впритык к внешней стороне крепостной стены. Вообще говоря, утренняя молитва служила не столько приобщению пленных к «истинной вере», сколько выполняла функции утреннего осмотра-развода — чтобы оценить, кто в каком состоянии находится. Ну а потом пленников разгоняли по «объектам» — одни лепили ни чем пока не заполненные склады в самой крепости, других отправляли на строительство мечети, третьи возводили казармы — за крепостью, но, разумеется, внутри лагерного периметра, обозначенного всё более растущей каменной стеной с бетонными вышками-«стаканами» для охраны. А в казармы по окончании строительства собирались переселять из палаток моджахедов-курсантов. Причём палатки вмещали в себя от силы сто пятьдесят — сто шестьдесят «духов», а казармы были рассчитаны уже на тысячу с лишним рыл.

Все сооружения нужно было заглублять в каменистый грунт, для чего его предварительно долбили тяжёлыми деревянными заступами. Стальные кирки и лопаты пленным не давали, боялись, что узники бросятся с ними на охрану. Видимо, прецеденты были.

А ещё их заставляли укреплять периметр лагеря изнутри. Для этого из окрестных каменоломен пленники таскали подходящие камни, похожие на плиты, и укладывали их вдоль уже возведённых, но пока ещё не очень высоких стен — так, чтобы на стене можно было свободно разойтись двум часовым. Такими же плитами наращивали ту из стен, что закрывала обзор городка иностранных советников. Получалось что-то вроде экрана на случай возможного разлёта осколков. Больше трёх узников одновременно из крепости не выпускали. Ну разве что очень редко — на общую молитву в недостроенную мечеть.

На строительство же этой мечети выводили по две тройки, причём каждую сопровождали два вооруженных охранника, а саму мечеть окружали до десяти курсантов. «Духи» боялись побегов.

Узников постоянно перетасовывали и днем во время работы знакомиться и говорить не давали. Если охранники замечали, что кто-то разговорился, — сразу били по спине плёткой. И гавкали:

— Чоп бэгир! Карку![88]

Поэтому у Бориса долго не получалось наладить отношения с соотечественниками. Слишком забитыми они были во всех смыслах этого слова. Бывало, не раз и не два спрашивал Глинский кого-нибудь украдкой, мол, как зовут да откуда, а тот — сначала тупо смотрит, а потом отбегает. Они словно боялись русской речи больше, чем плётки…

А чего удивительного? Многие давно уже перестали ощущать себя людьми. Кололи-то их этой бурой дрянью в пятки почти каждый день, а после укола почти на полдня пропадало всякое желание разговаривать, и туман этот проклятый плыл перед глазами. Вот шурави и молчали. Они лишь иногда бессмысленно повторяли слова молитв, столь же бессмысленно глядя перед собой, да безмолвно откликались на простые односложные команды. Их и использовали на тяжелой, но «безмолвной» работе: погрузке-разгрузке да на строительстве, где всё понятно и без слов.

Утренняя рабочая смена занимала часов пять. После нее пленные буквально валились с ног. Им давали отдохнуть, кормили (кое-как, конечно) — и на новую смену. Во время «обеденного перерыва» узники молча лежали в своих норах-камерах и лишь вслушивались в приближающиеся шаги.

Очень скоро, буквально через несколько дней, Борис понял: если так пойдет и дальше, то через несколько недель он сам превратится в законченного наркомана, и тогда… Тогда не помогут даже те отрезвляющие снадобья, которые узкоглазый Василь-Василич учил делать его на «даче» из ничего… Пусть им кололи не чистый героин, а какую-то значительно более слабую дрянь, но… Глинский отчаянно пытался что-то придумать, но ничего не придумывалось. И дни тянулись за днями, абсолютно похожие один на другой. Унылые до жути и жуткие до унылости. В череде таких дней терялось ощущение времени…

…Моджахедов-курсантов, разумеется, не кололи. С ними каждый день, кроме пятницы, проводили занятия иностранные инструкторы и свои, так сказать, учителя — моджахеды со стажем, следовательно, с кровавыми заслугами. «Теорию» курсанты усваивали внутри лагерного периметра, правда, на неё явно не нажимали. Кстати, об этом и много ещё о чём другом Фаизахмад ночью рассказывал Навазу — явно не догадываясь, что Абдулрахман может что-то понять.

А раз в три дня курсантов выводили для практических занятий на стрельбище или «инженерный полигон». Технически стрельбище было оборудовано не очень, но для полевых условий годилось. Там курсанты учились кидать гранаты и расстреливали из гранатометов древний советский БТР-40 с красной звездой на борту. Стреляли мало — экономили боеприпасы. Каждому курсанту давали только один раз выстрелить из гранатомета. Стрельбами руководили свои инструкторы — иногда под руководством «завуча» Яхьи. А иностранные советники, нечасто появлявшиеся в самой крепости, учили курсантов диверсионным приёмам, главным образом минно-взрывному делу, — сразу за стрельбищем.

Половину пути к стрельбищу курсантов сопровождала либо «похоронная команда» из двух-трех узников, либо «туалетная процессия». И если первая — хоронила трупы, то вторая выносила два бака с нечистотами, один — свой, другой — курсантский. Баки эти на деревянных щитах верёвками волокли по двое пленных. Туалет в крепости был весьма незамысловатым — пустой бак опускали в яму между камерами-норами, а сверху укладывали крест-накрест тонкие прогибающиеся доски — вот, собственно, и все удобства. Когда бак вытаскивали наружу, пленникам отправлять естественные надобности запрещалось. Так иностранные советники учили — в целях борьбы с антисанитарией. Ну и, как говорится, «терпение укрепляет веру»…

Кстати, многие курсанты из учебного центра не слишком-то отличались от пленных — ну разве что их задействовали на работах полегче и пореже да кормили получше… Но на строительство мечети их тоже гоняли. Так сказать, на занятия по практическому богословию. Тем более что чуть ли не половину курсантов составляли те же самые бабраковские солдаты, только добровольно перешедшие к душманам… Как, например, Хамид, какой-то родственник Азизуллы. Он, бывший бабраковский унтер-офицер, сначала перешёл к моджахедам, потом его ранили в ногу, и уже после этого Азизулла его забрал к себе охранником.

Число курсантов, живших в палатках за крепостной стеной, менялось каждую неделю. Одни прибывали в лагерь, другие возвращались в Афганистан вести «священную войну». Так что численный состав обучаемых «духов» колебался от пятидесяти до ста пятидесяти бородатых рыл. Хотя, если честно, по-настоящему бородатых среди них было не так уж много, всё больше лет по четырнадцать-пятнадцать. Как ни странно, но именно эти полуподростки были самыми дерзкими, злыми и религиозными. Другой большой группой среди курсантов были дезертиры из армии ДРА — эти парни, лет по двадцать — двадцать пять, считались совсем взрослыми мужчинами и действительно были «матёрыми бородачами». Все они перешли к «духам» с оружием в руках. Те, кто перебежал без оружия, автоматически становились пленными. Бородачи-дезертиры были не такими злыми, как пацанята, но отличались особой сексуальной озабоченностью — дрочили, где только могли, особо не стесняясь друг друга, тем более шурави. Ну и, наконец, третью чётко выделявшуюся среди курсантов группу составляли «старики» — то есть те, кому перевалило за тридцать. Выглядели они намного старше, что, в общем-то, неудивительно — и в начале XXI века в Афганистане редко кто доживает до пятидесяти лет. Эти тридцатилетние «старики» и вели себя по-стариковски, то есть воевать особо не хотели, а в «духи» пошли из-за вполне сносных и, главное, стабильных харчей. Если рядом не крутились особо рьяные «борцы за веру», которых «старики» побаивались, «деды» вполне могли и поболтать с пленными шурави — используя пальцы, мимику и мешая полтора десятка русских слов с различными наречиями дари или пушту. Как-то раз один такой «старикан» поинтересовался у Глинского, за сколько сатлов[89] маша[90] в России можно купить ишака. Борис растерялся и ответил, что в России нет ишаков. Афганец удивился, зачмокал и выдал тираду, общий смысл которой сводился к тому, что, мол, неужели Россия такая маленькая?! Настолько маленькая, что даже ишаки не нужны…

В общем, эти афганцы, отгородившиеся от всего мира горами и пустынями, чем-то напоминали Глинскому памятных по 1970-м годам отшельников-староверов Лыковых, которых геологи нашли в дремучих саянских лесах. Те не знали, что царя давно нет, но рассказы о полетах в космос их не впечатлили. А больше всего они удивились полиэтиленовым пакетам — вот это чудо!

Конечно, от социально-возрастного состава курсантов во многом зависела обстановка в лагере, а следовательно, и в расположенной на его территории крепости: лагерь Зангали, крепость Бадабер — эти два названия почти не разделялись, так уж устоялось. Однако для пленников все-таки самая большая угроза исходила не от курсантов, а от охранников. Охрана была штатной и очень хорошо мотивированной — они получали за службу не только еду и одежду, но и деньги. Половину охранников составляли местные пуштуны, вторую — афганцы-таджики, которых рекомендовал сам Раббани, считавший лагерь Зангали своей вотчиной. При этом, несмотря на то что сам Раббани был таджиком, командовал лагерем пуштун, майор пакистанской армии по имени Каратулла. Он в крепости почти не появлялся и к пленным не подходил, за исключением каких-то особых случаев. Последний раз таким случаем стала «особо церемониальная казнь» одного бабраковца. Это было месяцев за восемь до попадания в крепость Бориса, как сказал Наваз. Глинский спросил, за что казнили бедолагу, но бывший летчик, как ни морщил лоб, так и не смог вспомнить, за что: продолжительные уколы в первую очередь отбивали память. То есть, что сегодня произошло, ещё помнили, а что на прошлой неделе — уже не всегда. Некоторые забывали даже свои имена и вообще казались не от мира сего…

Ни пленные, ни даже сами моджахеды, конечно, не знали, для чего они так спешно укрепляют периметр лагеря и возводят столько казарменных корпусов. Пожалуй, только Глинский в силу специальной подготовки догадывался, что инфраструктура лагеря поддерживается и развивается в ожидании масштабных событий: прибытия сюда тысяч моджахедов неафганского происхождения. Последующие события показали, что ими стали в основном арабы. Именно из них создавали, по существу, «второй фронт» для борьбы с советскими «оккупантами». Этот «второй фронт» был абсолютно необходим, потому что одни только афганские «духи» вряд ли могли бы свергнуть кабульскую власть.

Об этом стало как-то не принято говорить, но на самом деле очень немалая часть афганцев вполне сочувственно относилась к кабульской власти, да и к советским — тоже. Другое дело, что воевать с соплеменниками эта относительно лояльная часть тоже особо не хотела. Межнациональные и, тем более, межплеменные отношения в Афганистане всегда были сложными, а по мере ожесточения военных действий стали ещё сложнее. Но её, эту кабульскую власть, всё-таки поддерживали. Да-да. Не стоит тупо повторять постперестроечные утверждения, что, мол, власть Бабрака и Наджибуллы держалась исключительно на советских штыках и что «весь афганский народ восстал против оккупантов и их марионеток». Всё было совсем не просто.

Кабульскую власть поддерживали не только записные партноменклатурщики, получившие образование в Советском Союзе, да особо «прикормленные» спекулянты-дуканщики. Её поддерживала вполне прогрессивная и деятельная часть общества: какая-никакая местная интеллигенция, работяги-ремесленники и даже часть «продвинутых» дехкан-середняков, получивших-таки землю и начавших собирать с неё урожаи. Причем урожаи не мака для производства наркотиков, а риса, да и шафрана больше, чем при шурави, здесь никогда не собирали.

При шурави в Афганистане было построено около ста пятидесяти предприятий и учреждений только общегосударственного значения — заводов, мастерских, школ, больниц, электростанций, тех же элеваторов — около сорока. Впервые в городах Афганистана стал пусть робко, но всё же заявлять о себе средний класс. Афганцы, которые побывали в советской Средней Азии, считали тамошнюю жизнь настоящим земным раем (кэшварэ Худо — «страной Аллаха») и охотно делились своими впечатлениями с земляками и сослуживцами. Те не всегда верили и просили рассказчиков поклясться на Коране, что всё сказанное ими — правда. Многие афганцы научились не только читать, но и думать. Причём думать не только о дне сегодняшнем, но и на перспективу. Конечно же, большинства они не составляли, но как объяснить, что уже в XXI веке посещавшие Афганистан русские (для афганцев мы по-прежнему шурави) сплошь и рядом встречали восторженный приём, в том числе со стороны бывших моджахедов. Те прямо говорили: «Шурави воевали честно». Им вторили дуканщики: «И по лавкам не стеснялись ходить, то есть уважали — не то что американцы…»

А тогда, в восемьдесят четвертом, врагам кабульской власти был жизненно необходим «второй фронт», причём интернациональный, снимающий любые сомнения «подраспустившихся» афганцев в грядущей победе «воинов Аллаха». Он и был создан к 1989 году. А в 1992 году Кабул пал… Так вот для этого «второго фронта» требовалась материальная база, так сказать основа для будущего наступления моджахедов на Кабул. И спешно строящийся и расширявшийся руками курсантов и пленных лагерь Зангали был частью этой базы… Одной из основных, кстати.

Борис Глинский не мог знать, что незадолго до того, как он попал в крепость, в одной из «беззвёздочных» гостиниц (точнее — общежитий) Пешавара (в той самой, которую занимали американские инструкторы) лидер палестинских «Братьев-мусульман» Абдалла Аззам и его более энергичный саудит-единомышленник по имени Усама бен Ладен открыли «Бюро услуг» («Мактаб аль-хидамат») по приёму-набору арабских добровольцев. Поэтому в том же общежитии завели ничем не примечательную тетрадочку в блеклую зелёную линеечку формата А4 — стандартный листок. В тетрадочку для финансовой отчётности записывали под условными именами первых добровольцев из будущих бен-ладенских «двадцатитысячников». И так уж случилось, что сама эта тетрадочка нашлась в пожитках одного из первых «моджахедов-интернационалистов» из Саудовской Аравии. Он без задней мысли и подарил её «бухгалтеру». И была эта тетрадочка произведена и сброшюрована на обычной фабрике в славном городе Медина, что находится всё в той же Саудовской Аравии и хорошо известен паломникам-мусульманам всего мира. Фабрика называлась скучно: «Основа» или «Отправная точка». По-арабски — «Аль-Каида». Пройдут годы, и это слово узнает весь мир. А о хлипкой тетрадочке постараются забыть, потому что главными борцами с международным терроризмом станут как раз те, кто финансировал аккуратного «бухгалтера»…

5

…Минул почти месяц с того дня, как Глинский попал в крепость, а к цели своей, к радиоточке, он не только не продвинулся, но и даже не узнал, есть ли она вообще в Бадабере. Ну «законтачил» он более-менее с несколькими пленниками, и то больше с офицерами-бабраковцами, иногда что-то между собой обсуждавшими. Толку-то… Надсмотрщиком его Азизулла так пока и не назначил. Борис чувствовал, что время идёт, что тупеет от наркотиков, и лишь усилиями воли удерживал себя от отчаяния…

Всё изменил случай, в который раз уже поставивший Глинского на грань жизни и смерти…

Однажды в лагерь в очередной раз заявился «завуч» Яхья. Он только что вернулся из Афганистана, и вернулся не просто так, а с новыми счетами к шурави, которые уничтожили своей авиацией его кишлак. Настроение у «духа» было соответствующее, хотя он и старался этого не показывать, когда появился в крепости вместе с Азизуллой и американским инструктором, тем самым «индопакистанцем», которого почтительно называли «мистер Абу-Саид». Этот инструктор, кстати говоря, чаще других захаживал в крепость, и Глинский пару раз видел, как Азизулла передавал ему какие-то бумаги, наверное отчёты о наблюдении за пленными. Советник иногда сам заговаривал с шурави. Бориса он как-то спросил ни с того ни с сего:

— Твой друг сказал — ты хочет бить караул. Я думаю, это он хочет… как сейчас?.. Искейп — бежат за дверь?

Борис обомлел, а «индопакистанец» долго невозмутимо разглядывал его, потом помолчал, как будто хотел спросить о чём-то ещё, но не подобрал слов. Наконец, хмыкнул и ушёл, не дожидаясь ответа.

В этот раз пленных вывели во двор крепости, построили, и Яхья при помощи советника спросил: нет ли среди узников бывших связистов? Дескать, захватили новую советскую станцию, а вот разобраться с ней не могут. У Глинского ёкнуло сердце, но он вовремя увидел-угадал усмешку на дне глаз Азизуллы. Скорее всего, это была очередная проверка-провокация. Из пленных никто не откликнулся. Яхья медленно прошёлся перед строем и остановился сначала перед несуразно длинным парнем по кличке Джелалуддин. Тот промолчал. Яхья перевёл взгляд на стоящего рядом Абдулрахмана. Тот скорчил совсем тупую физиономию и тоже молчал, уставившись на трофейные хромовые сапоги «духа». У «духов», кстати, это было особым «цимесом» — надевать обувь побеждённого врага. Самим-то узникам полагались рваные галоши или же солдатские сапоги со срезанными голенищами.

Не дождавшись ни от кого никакой реакции, Яхья отошёл обратно к Азизулле и советнику — он начал им что-то говорить, кивая головой в сторону пленных. Несколько раз Борис уловил слово «бузкаши», и по спине его пробежал холодок… А Яхья, оказывается, и впрямь выбирал «овцу» для праздничной конной забавы (видимо, так он хотел почтить память погибших родственников), и именно сильно похудевший Абдулрахман представлялся ему лучшей кандидатурой. Видимо, всё никак не мог успокоиться ещё с того времени, когда Халес помешал пристрелить этого «геолуга».

Понять намерения этого упыря было несложно, поскольку он показывал на Бориса рукой. Ну и обрывки фраз до Глинского долетали, Яхья напирал на то, что Абдулрахмана взяли в плен относительно недалеко от разбомбленного кишлака, так что, дескать, тут уж сам Аллах на него перстом указал.

Намерениям Яхьи неожиданно воспротивился Азизулла, в принципе недолюбливавший его, как таджик пуштуна. Самым-то главным «раисом» всё же был Раббани, тоже таджик, стало быть, и лагерь — как бы таджикский! А этот пуштун ходит тут, как хозяин, всем распоряжается… Спорщиков развёл американский «индопакистанец». По неведомым причинам он поддержал Азизуллу. Яхья, в конце концов, сдался. Тем более что в словах Азизуллы, объяснившего, что, мол, для «бузкаши» нужен маленький, во всяком случае не такой высокий, как Абдулрахман, определенная логика всё же была…

В итоге на роль мяча выбрали другого шурави — он откликался на имя Шарафуддин и был совсем доходным, щуплым и измождённым: охранники его окликали «харкос», то есть «вагина ослицы». Вроде бы его звали по-настоящему Игорем, был он когда-то связистом, а до армии жил под Краснодаром — более подробные сведения о нём Борис теоретически знал, но без деталей. А сам Шарафуддин практически никогда ни с кем не разговаривал. Странно, что он вообще ещё был жив… То ли Шарафуддин не понял, что произошло, то ли ему было всё равно, но он абсолютно не сопротивлялся, когда его через некоторое время повели на покатое до самого лагерного периметра поле за строящейся мечетью. Остальных пленных на этот раз согнали туда же — в назидательных, так сказать, целях. Курсантов тем более повели смотреть — чтобы волю укрепить…

«Духи» разбились на две команды по четыре всадника — одну возглавил Яхья, а «капитана» другой Борис не знал. Шарафуддина положили спиной на землю (он сам покорно лёг), и здоровенный охранник Касим деловито прострелил ему ключицы и колени. Шарафуддин завыл, но его крики быстро заглушили визг и улюлюканье всадников, бросившихся к телу, которое они, нагибаясь с сёдел, старались вырвать друг у друга… Очень быстро Шарафуддин замолчал — его буквально растерзали под искренний, до слез, смех зрителей. Не смеялись только пленные. Правда, и особого ужаса их лица не выражали. Только обречённость…

Во время всей этой «забавы» Глинский постоянно ловил на себе взгляды Азизуллы. Почувствовав, что за ним наблюдают, Борис отсмотрел весь «спектакль», не отрывая глаз и не выказывая никаких эмоций. Азизулла это явно оценил, ведь русский видел такое в первый раз — и ничего. Видать, этот шурави и впрямь толстокож и туповат, как раз таким и должен быть надсмотрщик из пленных… Но окончательное решение Азизулла принял лишь на следующий день после поражения пуштунской в массе «команды» Яхьи от моджахедов остальных национальностей.

…Как уже говорилось, пленных выводили из крепости на работы по тройкам, а тут как-то так вышло, что один пленный афганец, самый возрастной, сунулся почему-то четвёртым. Звали его Абдул Хак, и вроде он был подполковником. Борис давно к нему присматривался, прикидывал, не мог ли этот беззубый, непонятно как выживший, но явно не бестолковый афганец быть тем самым вышедшим однажды в эфир, о котором говорил Иванников. Может быть, он сам обучался в Ленинграде, в академии связи… Чтобы проверить свои догадки, Борис постарался чуть ближе познакомиться с Абдул Хаком. Расчёт его был несложным — сблизиться, а потом в разговоре несколько раз употребить слово «политехнический». Академия связи ведь у станции метро «Политехническая» расположена. Если Абдул Хак там учился, должен среагировать…

Вот Борис и старался так сманеврировать, чтобы оказаться поближе к Абдул Хаку, а тот вдруг сунулся четвёртым «на выход», притом практически на глазах у начальника охраны Азизуллы!

Абдулрахман среагировал мгновенно и перехватил Абдул Хака. Но перехватил мягко, без излишней, так сказать, агрессии, бить не стал. Именно это обстоятельство Азизулла особо отметил: а русский-то, похоже, не просто сильный и толстокожий, но и по-своему сообразительный — понял или догадался, что нельзя на правоверного руку поднимать! Даже если этот правоверный — такой же узник.

Больше сомнений у Азизуллы не осталось, и русский Абдулрахман был назначен надсмотрщиком за пленными. Впервые эту должность доверили шурави. Для лагеря, в котором однообразными неделями ничего нового не происходило, где к смерти одинаково привыкли все по обе стороны крепостной стены, это стало событием…

Правда, в жизни самого Бориса это мало что изменило, хотя… Нет, кое-что все-таки изменилось. Чуть длиннее, выражаясь фигурально, стал поводок, пристегнутый к рабскому ошейнику. Стало больше возможностей общаться с узниками — под разными «хозяйственными» предлогами. Чуть меньше стали грузить тяжёлой работой и совсем на чуток получше кормить. А ещё этот первый, совсем незначительный успех воодушевил Бориса, словно придал ему новые силы. У Глинского словно второе дыхание открылось. Это трудно было объяснить рационально, но он просто чувствовал — лёд тронулся…

6

…Во время подготовки «на даче» Мастер обучил Глинского простой и незамысловатой игре в очко пустым спичечным коробком. Ещё в учебном «зиндане» Борис попрактиковался с привезёнными туда на пару недель зэками — выходило у него неплохо. Логика игры была простой, «интернациональной», значит, доступной каждому: если коробок падает плашмя и этикеткой вниз — ноль очков и передача хода, этикеткой вверх — два очка, и можешь остановиться и «накопить», а можешь продолжать играть, но если выпадает ноль — очки «сгорят». Встанет коробка на ребро — получай пять очков, ну а если на попа (или, как говорили тогдашние зэки, «на буру») — твои все десять. Задача — набрать ровно «очко», то есть двадцать одно. Перебирать нельзя: набрал, например, 22 — вычитай двадцать одно, останешься с одним очком и начинай путь наверх сначала… Там, в «зиндане», проигравший должен был до конца дня найти сигарету. Или чай для индивидуального «чифиря». Ничего не смог найти — подставляй своё «очко». Так что профессиональные зэки там, в учебном «зиндане», сексуальными проблемами не страдали. Их больше занимали два других, более насущных вопроса: зачем их свезли на какую-то странную, никому доселе не ведомую пересылку и выйдут ли они из неё живыми? Оба вопроса, разумеется, были риторическими, и вслух их высказывать никто не решался…

Сам Мастер техникой броска владел действительно мастерски: он из десяти бросков умудрялся раз пять ставить коробок на ребро и минимум раза два — на попа.

Глинский, конечно же, таких «высот» не достиг, но кое-каким приёмам и хитростям научился. Понятно, что коробок — это не карта краплёная, но подкидывать его можно по-разному и свою тактику в этой игре тоже нужно знать…

Вскоре и случай подходящий подвернулся — «завуч» Яхья, с садистским удовольствием смаковавший на глазах у пленников сигарету «Мальборо», выбросил пустой спичечный коробок. Выбросил, машинально хотел было смять его своим трофейным хромовым сапогом, но почему-то передумал. Когда «дух» отошёл подальше, Борис осторожно подобрал коробок.

Осторожность действительно была нужна — буквально накануне Яхья плёткой практически до смерти забил солдатика-бабраковца, недавно привезённого в лагерь, — он и умер на следующий день. Вся вина несчастного заключалась в том, что он попытался докурить-дососать брошенный Каратуллой окурок…

…Первым, кого Борис научил играть в коробок, стал Абдул Хак — тот самый подполковник, которого Абдулрахман не выпустил из крепости. Этот афганский таджик зла на Глинского не держал и на сближение пошёл легко. По-русски он говорил, но, как и на дари, не очень разборчиво — из-за того, что у него почти не осталось зубов. Но Абдулрахману он явно стремился что-то сказать именно по-русски, с какой-то идеологической вычурностью типа: «Товарищ шурави, мы должны и в тюрьме бороться против американский басмач…»

Тем не менее Борис постепенно привык к его шепелявому-шамкающему выговору и понимал практически всё, что рассказывал подполковник. Оказалось, что Абдул Хак — ветеран НДПА,[91] халькист, то есть «революционер-большевик» — в отличие от парчамистов-«реформаторов». Он в апреле 1978 года освободился из кабульской тюрьмы Пули-Чархи вместе с лидером саурской революции Нур Мухаммедом Тараки. Подполковник, по его словам, учился в Москве, в Военно-политической академии имени Ленина, а потом в Алма-Ате. В плену он оказался в далёком декабре 1983-го, попав в «духовскую» ловушку во время рейда. Абдул Хак и сам не понимал, как сумел протянуть столько месяцев в плену. Лишь высказал осторожное предположение, что его берегут для какого-то равноценного обмена, всё же он был подполковником и почти соратником самого Тараки…

Кстати, на слово «политехнический» Абдул Хак никак не отреагировал, а вот на коробок «повёлся» моментально. Вообще говоря, для правоверного мусульманина азартные игры — грех, но афганцы — люди невероятно азартные, а уж в лагере-то, где никаких развлечений нет и в помине, тут и говорить не о чем. Семя упало на более чем благодатную почву. Борис не только подполковника играть научил, но и коробок подарил, который тот утащил в свою земляную камеру-нору. И пошло-поехало. «Коробочная лихорадка», как эпидемия, мгновенно распространилась среди пленных и словно слегка «разбудила» их. Все стали ненамного, но всё же больше общаться между собой. А раньше, скорее, отталкивались друг от друга…

Через несколько дней Абдул Хак представил Борису своего сокамерника Сайдуллу. Тот тоже говорил по-русски и, пожав руку Глинскому, доброжелательно сказал:

— Товарищ Абдулрахман, если нужно, мы будет помогать…

Этот Сайдулла оказался майором из «коммандос». Его, тоже халькиста, в последнем рейде нарочно ранил приданный группе майор-парчамист, переметнувшийся к моджахедам. Занятно, что Сайдулла был пуштуном-ахмадзаем и происходил из одного племени с начальником лагеря Каратуллой.

Познакомился чуть ближе Борис и с некоторыми пленными шурави. И это оказалось совсем не просто — на контакт ребята ни в какую не хотели идти. После смерти Шарафуддина их осталось девять: Абдулла, Мухаммед, Карим, Нисмеддин, Асадулла, Файзулла, Исламудцин, Абдулсалим и Хафизулла. Свои настоящие имена парни называть побаивались, а кое-кто просто и не мог: белобрысый Мухаммед, например, был ранен при пленении в рот, поэтому говорил нечленораздельно и сильно кривил голову набок…

Да и охрана старалась плётками пресекать любые разговоры. Хотя нет, уже не любые. Охрана не то чтобы сильно помягчела, но лютовали душманские вертухаи уже совсем не так, как раньше. Известная истина: каким ты зверем ни будь, но совместное с одними и теми же людьми компактное проживание (даже по разные стороны забора) всё равно сближает. Так уж устроен человек, если он, конечно, не абсолютно отмороженный садист, как те же Юнус с Азизуллой, а таких всё же встречалось не много, как и сколько-нибудь смышлёных…

…Неизвестно, кто из узников первым сыграл в коробок с охранником, и при каких обстоятельствах это произошло. Но кто-то это, однако, сделал, потому что «коробочная лихорадка» перекинулась на охрану, а потом и на курсантов. Игромания поразила практически всех без исключения, непонятно даже, откуда коробки-то в лагере взялись в таком количестве…

Больше всех от этого «стихийного бедствия» выиграли, конечно, пленные. Охранникам скучно было играть только друг с другом — раз, другой, третий… Потом они сами стали в качестве противников привлекать узников. А играть-то интереснее на что-то! Но что возьмешь с пленного, у которого ничего нет? Однако выходили как-то из положения: играли, например, на удар плёткой по голове против сигареты. Плётка, она что — стегает больно, но вытерпеть можно, а сигарета — это… Это почти счастье. Ну и своеобразная «валюта», разумеется… Бывали, правда, и более неприятные ставки — опять же сигарета против того, чтобы отдрочить член охраннику. Или не только отдрочить… Правда, на такие жертвы шли только маленький, шустрый, но на вид недалёкий Абдулла и «пришибленный» Файзулла. Абдулрахман предположил, что это, наверное, Володя из Иркутска. Правда, уверен не был.

Так или иначе, но узники не только общаться между собой стали больше, но и порой лишний кус еды выигрывали, да и те же сигареты, которые, может, и вредят здоровью, но с которыми всё равно веселее. Охранники, конечно, могли не отдавать проигранное, но! А кто тогда после этого с тобой играть будет? Да и кто-то из своих, как правило, рядом болеет, своей очереди ждёт. Будет потом, понимаешь, всякие обидные вещи рассказывать. А репутация — она ведь везде репутация. Даже в таком богом забытом месте, как крепость Бадабер… Глинский, кстати, слыл непобедимым игроком и вскоре невероятно разбогател: у него за сутки накапливалось до полупачки сигарет!

А ещё Борис сумел добиться, чтобы его и нескольких других пленных пореже кололи наркотой. И это была уже серьёзная победа. Добиться такого было, конечно же, непросто. Однако получилось же. И непоследнюю роль на пути к этой победе сыграли навыки, переданные Борису «на даче» узкоглазым Василь Василичем…

Дело было так: когда Абдулрахмана назначили надсмотрщиком, ему постепенно разрешили ходить без охраны не только внутри крепости, но и за её стенами — когда там узники работали. Да куда он там сбежит, если на каждой угловой башне-«стакане» лагерного периметра по пулемету, не считая того угрожающе спаренного, что над главными воротами? Вот и ходил себе Абдулрахман, собирал какие-то лепесточки, перемешивал их с золой и ещё с чем-то, потом жевал их… Охранников это ужасно забавляло, они даже решили поначалу, что Абдулрахман маленько головой тронулся, что в крепости случалось частенько. Но вскоре смеяться перестали.

Уколы пленным обычно делал хазареец Юнус — тот самый, который обрезал Бориса. И по всему было видно, что этот «хирург» колется и сам, по крайней мере частенько мучается от передоза.

…Вот и в тот день Юнус был сильно не в духе — морщился всё время от головной боли, губу кусал. Когда дошла очередь колоть Абдулрахмана, случилось неожиданное: пленный вдруг как-то сочувственно взглянул в глаза «хирургу» и произнес короткую благодарственную молитву, показывая пальцем на спасённый хазарейцем вытатуированный «образок» на плече. А потом этот шурави протянул Юнусу комочек из растолчённых лепестков и сказал:

— На.

Хазареец вздрогнул. Он, обычно хмурый и недоверчивый, понял, что голова должна пройти, и неожиданно послушно положил комочек в широко раскрытый рот, обдав Абдулрахмана каким-то неестественным зловонием. А узник жестами показал, что комочек нужно прожевать и проглотить. Юнус так и сделал. И ведь помогло этому узкоглазому. Явно помогло! По крайней мере на следующий день перед уколом хазареец выглядел намного добрее. И когда Абдулрахман покорно выставил пятку для укола, Юнус вопросительно взглянул на него. Пятку-то Абдулрахман выставил, но головой покачал очень выразительно. Юнус ещё раз посмотрел в глаза пленному, а потом убрал шприц и односложно буркнул:

— Бору.[92]

Ну и, как говорится, понеслось: через день к Борису с той же проблемой обратился Парван, младший брат начальника охраны Азизуллы. Парван подвизался в лагере кем-то вроде прораба или завхоза и отвечал, в частности, за строительство мечети… И ещё через день Бориса практически совсем перестали колоть — за исключением тех случаев, когда за процедурой наблюдал сам Азизулла, а это было очень редко. Кстати, Глинский и начальнику охраны кое в чём сумел помочь: дал ему комочек, от которого тот стал значительно реже испускать из себя скопившиеся газы — только когда сильно нервничал.

Проще говоря, пердеть меньше стал этот урод, чего, кстати, «рояль армий офисар» раньше слегка стеснялся. Особенно когда орудовал английским стеком или представал пред очи американского союзника.

Затем Абдулрахман вылечил одному охраннику постоянно слезившийся глаз, а другому — язву на руке. А потом выяснилось, что этот шурави ещё умеет головную боль снимать, нажимая пальцами на какие-то точки… Но всё равно самой большой популярностью пользовались комочки от передоза. Этим же практически вся охрана страдала. И это притом, что злоупотреблять героиновыми «леденцами» или маковым жмыхом Аллах не разрешает никому! Но слаб человек, даже если он — правоверный…

Кстати, некоторые особо ушлые охранники, чтобы не впасть в зависимость от Абдулрахмана, потребовали немедленно выдать рецепт заветных комочков, и этот шурави даже неоднократно всё показал — а вот почему-то у него получалось, а у «духов» — нет. Вроде все вместе всё одинаково делали, в тех же самых пропорциях — ан нет! То ли имелся ещё какой-то секрет, то ли этот Абдулрахман и впрямь был колдуном, как кто-то сказал однажды про него.

Сам же Глинский лишь улыбался и объяснял «духам», что у него в роду — все потомственные целители. Моджахеды верили — они вообще легко велись на всё таинственное и загадочное, просто как дети…

И конечно же, Борис лечил и пленных, которые постепенно начали слегка оживать. А снять с иглы ещё несколько человек у Глинского получилось вот как: однажды он снова полечил голову «прорабу» Парвану, а когда тому полегчало, ненавязчиво предложил сыграть в коробок. «Прораб» тупо согласился, вынул свой собственный, нераздолбанный коробок и поинтересовался: на что, мол, играть будем?

Абдулрахман на ужасно ломанном языке предложил:

— Сколько раз выигрываю, столько пленных колоть не будут. Сколько проиграю — столько комочков из лепестков принесу. Идёт?

Парван нахмурился, и Борис поспешил снизить ставку (борзеть-то тоже нельзя, не в пионерском же лагере на соревновании):

— Лично вам, уважаемый, я всегда просто так помогу… Но я могу вам дать и для других… Вы сможете продать или подарить…

Парван задумался. Он хотел было сказать этому обнаглевшему русскому, что, мол, и так, безо всякой игры тот принесет столько комочков, сколько ему прикажут… Но передумал. Парван был далеко не дурак, иначе не назначили бы его «прорабом». Он был оборотистым малым и быстро понял, что нет никакого толку брать за грудки этого шурави. Его можно пристрелить, конечно, прямо сейчас — но кто тогда будет делать волшебный массаж головы, от которого уходит боль и проясняются мысли. Можно избить его до полусмерти и заставить всё время делать комочки бесплатно — но, как говорила как-то Парвану мать, даже лепёшку, чтобы была вкусной, надо печь с чистыми мыслями и хорошим настроением. Так то какую-то лепешку, а тут — волшебные комочки! Обидится этот Абдулрахман, натолчёт туда чего-нибудь не того, глядишь — а у тебя через полгода ноги отнимутся… Кто этих колдунов знает? Лучше с этим шурави сделать маленький совместный бизнес. Правда, если об этом узнает старший брат, то он церемониться не станет… В больших семьях старшие братья всегда начеку, ведь младшие всегда норовят подсидеть старших…

А с другой стороны, ну чего такого особенного хочет этот Абдулрахман — чтобы некоторых шурави не кололи? Так это, если разобраться, даже хорошо. Если пленников не колоть, они лучше работают, а от уколов становятся как сонные мухи! А Парвана и так все шпыняли за давно уж минувшие сроки окончания строительства мечети. Сроки-то все прошли, а до купола ещё ой как далеко, не говоря уже о минарете… Так что…

— Хуб, — сказал Парван, — играем…

Честно сказать, шансов у него не было вообще никаких. Ну то есть совсем. Играл-то он не так плохо для научившегося полторы недели назад, но уж слишком был азартен — как любой лох-любитель. А любой профессионал знает, что выигрывают в любую игру прежде всего не удачей и не подтасовкой, выигрывают холодной головой.

Борис каждый раз дарил Парвану иллюзию близкой победы — настолько близкую, что у того просто вспыхивали глаза. Потом, правда, почему-то всё равно выигрывал шурави. Просто везло ему, наверное. Играли долго. Но после ещё одного проигрыша Парван все-таки остановился. Нашёл в себе силы. Видимо, решил, что так и до измены недалеко, если ещё немного…

Слово своё Парван сдержал: сказал брату Азизулле, что ему нужно на стройке пять пленных без уколов, там, мол, ответственный момент, первую балку ставить надо… Брат возражать не стал.

Однако окончательно спасли Бориса от уколов совсем не его «подвиги» в игре в коробок и даже не шаманское целительство лепестками. Ему удалось продемонстрировать «духам» свои технические таланты и навыки, и это действительно подняло его авторитет на невероятную высоту. Ну по шкале узников, конечно…

А вышло всё спонтанно: однажды «духи» в очередной раз приволокли в лагерь совершенно «убитый» «уазик». В лагерь часто таскали разную поломанную технику, поскольку афганские умельцы (подчас, кстати, даже неграмотные) порой творили чудеса и могли чуть ли не БТР собрать из трех велосипедов. Только, чем дольше длилась война, тем меньше таких умельцев оставалось: зачем работать, если привычней воевать?

Но тут эти местные мастера развели руками. «Уазик» хотели уж было на стрельбище отволочь, чтобы сделать из него гранатометную мишень, но тут Абдулрахман откуда-то нарисовался, сунул нос в мотор, а потом стукнул себя в грудь и сказал, что починит двигатель. Моджахеды возражать не стали и даже разрешили шурави взять металлические инструменты — ему действительно уже худо-бедно доверяли…

Борис провозился с этим тарантасом почти целый день и, когда охранники начали было уже раздражаться и терять терпение, всё-таки запустил двигатель. И мало того, что запустил, ещё и проехался на ожившем автомобиле несколько метров. «Духи», что называется, просто обалдели. Загомонили, стали руками размахивать. Кто-то побежал звать Азизуллу. Тот явился, долго ходил с умным видом вокруг «уазика», потом бросил охранникам короткое распоряжение и ушёл, явно довольный.

В тот вечер Бориса впервые накормили почти досыта — разваренным рисом с жирными остатками курсантской шурпы. Честно говоря, много есть Глинский и сам побоялся — не знал, как скукожившийся желудок отреагирует… Но он — ничего, вроде выдержал…

Когда Абдулрахману прилепили «профессиональную» кличку — «Мастери»,[93] он невольно вспомнил почти тёзку — Мастера, но нет, до него, «мобилизовавшего» саму Индиру Ганди для «нештатного» возвращения домой, капитану Глинскому всё же было далеко. Зато к нему теперь, как в мастерскую, стали возить всякую битую и неисправную технику — а она, честно говоря, на границе между Афганистаном и Пакистаном почти вся была такая. Полностью исправную и не битую там найти — это надо было ещё постараться… Так что вскоре Бориса не только колоть перестали, но и постепенно освободили от производства кирпичей и других тяжёлых работ. Ну и кормить стали лучше. А ещё — невиданное дело — его даже пару раз Азизулла лично сигаретами угостил. Даже при курсантском мулле… Нет, правду говорят, что с умелыми руками где угодно не пропадёшь…

Единственное, что все-таки слегка раздражало «духов», это отсутствие у Абдулрахмана рвения к изучению ислама. Не очень давались Мастери мусульманские премудрости, особенно молитвы — плохо запоминал он арабские слова.

Вот и решили «духи» «прикрепить» Абдулрахмана к Абдулле — самому маленькому и молодому из пленных. Этот парнишка ведь был настоящим, «природным» мусульманином, а не «перекрещённым», как русские. Даже непонятно, почему его переименовали с одного мусульманского имени в другое. Природное мусульманство, кстати, давало Абдулле определённые, если можно так сказать, «льготы» — его моджахеды почти не били и, что самое главное, — вообще не кололи. Ведь одно дело — когда «мстишь неверным», и совсем другое — единоверец, которого нужно лишь «подрулить» на путь истинный… К тому же про Абдуллу говорили, что он вроде бы сам пришёл… Моджахеды любили иногда поиграть в «идейность» и всеобщее братство всех мусульман, независимо от их происхождения. Обычно такое случалось на какой-нибудь исламский праздник.

Тогда «духи» проводили с пленными многочасовые «исламские чтения». На этих чтениях моджахеды ханжески делали вид, что все мусульмане «единятся сердцами», однако всё «единение» и всё «духовское» благочестие уходили вместе с праздником. Так что, по правде говоря, Абдулла находился на привилегированном положении не столько из-за своего мусульманского происхождения, сколько потому, что духи сделали его «бачой».[94] Поэтому и жил Абдулла в «двухместной» камере, где у него даже был собственный матрас — кусок поролона, обтянутый грязной дырявой тряпкой. По местным меркам — просто номер люкс в гранд-отеле. Кстати, такой же матрас выдали и Борису, хотя к нему духи с нескромными предложениями не лезли. Наверное, он их не сильно возбуждал — грязный, лобастый, бородатый. А вот у Абдуллы борода и усы не росли, видимо, это и «заводило» охранников, кое-кто из которых и сам в прошлом побывал «бачой». Для тех мест — обычное дело. Как парням и молодым мужчинам удовлетворять свои половые инстинкты, если женитьба — дело сложное и дорогое, просто так с какой-нибудь девушкой не познакомишься на танцах (ввиду их отсутствия в принципе), а пик сексуальной активности как раз и приходится на 20 лет. Что тогда остаётся? Только дрочить, трахать ишаков или таких вот, как Абдулла, делать «бачой».

Странным парнем был этот самый Абдулла. Глинский, когда первый раз его увидел, даже вздрогнул — лицо его смутно знакомым показалось. Но ведь, если Борис его где-то раньше видел, то, значит, и Абдулла видел его… А это ж не шутки, это смертельно опасно, это предпосылка к срыву всей операции. Но сам Абдулла никаких признаков узнавания не выказывал, и Глинский решил, что он обознался, что ему просто показалось… Известное дело — все узкоглазые лица похожи друг на друга, с точки зрения европейцев конечно. Которые, в свою очередь, для азиатов тоже все на одно лицо.

Так вот Мастери в целях «ускорения исламизации» перевели в камеру к Абдулле, который должен был стать «муаллемом».[95]

Какой уж там педагогический талант скрывался в Абдулле — это только Аллах ведает, однако вскоре Абдулрахман научился молиться вполне сносно, даже освоил характерный распев. Лучше других у него получалось декламирование той суры из Корана, которая называется «корова». Мастери с Абдуллой даже научились её дуэтом выпевать, убедительно у них получалось, Азизулла однажды услышал — даже похвалил…

И всё же темнил что-то этот Абдулла, что-то недоговаривал, хотя по-русски говорил даже без акцента. Нет, не таким уж простоватым был этот парень, как показался в самом начале. Он рассказал, что родом из Самарканда, что раньше звали его Джалилом и что он служил в Афганистане водителем. Но в выученных Борисом наизусть списках без вести пропавших никакого Джалила или Джалилова не было… Как бы вскользь упоминался, правда, некто Халилов — но без звания, номера части и ведомственной принадлежности. Вообще изначально не было ясности, кто он такой, и даже был ли он на самом деле. У Мастера, составлявшего картотеку, даже закралось подозрение, что с этим Халиловым чекисты что-то темнили — то ли он был, то ли его не было. Как будто прикрывали собственный прокол, о котором напрямую рассказывать не хотели. Может, он был просто беглецом из Средней Азии — вроде эмигранта, на время прибившегося к советской части, а потом бросившего её? Или никакой он не советский, а долго с родителями живший в Союзе афганец, потом осиротевший и по привычке вертевшийся около шурави. Такие встречались. Или ещё неведомо как запутавший сначала армейское, а потом и чекистское «делопроизводство». Во всяком случае, в ведомственных (военные — гражданские) списках пропавших без вести его имя не значилось — это точно.

(У этого парня действительно была необычная история. Гафар Халилов не был даже призван в армию — он каким-то образом на тузельской пересылке украл форму и документы у какого-то солдатика, затесался в команду, добрался до Кабула и даже умудрился попасть в автобат. Там его и должны были разоблачить. Уже пошли из Ташкента грозные письменные ориентировки по линии военной контрразведки… На сутки опоздали — самолёта не было. Халилов успел поисполнять «интернациональный долг» всего семь дней, а на восьмой колонна, в которой он ехал, попала в засаду. Тела этого «дезертира наоборот» так и не нашли… Этот Халилов был не шпионом и не эмигрантом, а романтическим пареньком с буйной фантазией. Он сбежал на войну в Афганистан, как раньше мальчишки сбегали на войну в Испанию…)

Но почему же тогда Абдулла сказал, что он — Джалил, а не Халил? Страхуется? От кого? От недалёкого водилы из геологической партии? Зачем?

Кстати, никаким водителем Абдулла не служил, да и не мог им служить: Борис несколько раз брал паренька подручным на ремонт очередного джипа и мгновенно понял, что тот ничего не понимает в автомобилях. То есть совсем ничего. Можно, конечно, за разное хаять Красную армию, но вот такого девственно чистого мозгами красавца просто не выпустили бы из учебки. Может, его били бы там каждый день, но в итоге либо он всё же худо-бедно, но выучил матчасть, либо из него сделали бы инвалида. Абсолютное большинство выбирало первый вариант. А этот Абдулла — он вроде и не инвалид, но матчасть не знает совершенно. Похоже, ни в какой учебке он просто не был, хотя и советский по происхождению… Значит, скорее всего, он и есть тот самый Халилов, запутавший всех и вся.

«Несчастный мальчишка — стоило ли из мирной жизни бежать на войну? Или, тем более, искать лучшей доли в Афганистане, чтобы в итоге стать „бачой“»?

Борис вздохнул от своих невесёлых мыслей. Ему стало бы еще намного более невесело и просто страшно, если бы он узнал, что ещё скрывает этот Абдулла. Но он не знал. Пока не знал.

7

На тот день, когда его перевели в камеру к Абдулле, Борис сумел уже более-менее четко идентифицировать четверых из остальных восьми советских пленных.

Карим оказался рядовым Мустафой Каримовым, мотострелком, крымским татарином из Бахчисарая. Борису долго не удавалось его разговорить. Карим казался нелюдимым, угрюмым и жестоким, общался только со своим сокамерником Нисмеддином, вообще был похож на зверя, готовящегося к последнему прыжку, — его даже охранники как-то инстинктивно сторонились. Но с Каримом было проще, потому что в своё время Челышев как раз про него говорил, что «он точно в Зангали». Так что его-то биографию Глинский знал вплоть до родственников, чем и воспользовался однажды. Труднее всего было «дожать» Карима на то, чтобы тот сам в разговоре назвал свою настоящую фамилию и хотя бы просто пошёл на контакт, не говоря уже о какой-никакой доверительности. Но Борис с этим справился — однажды, после вечерней молитвы, завёл разговор вроде бы ни о чём. Карим поначалу не реагировал, молчал, озирался, переминался на нагноившихся из-за уколов ногах… А потом Глинский спросил намеренно по-украински — ему показалось, что крымский татарин недолюбливает именно русских:

— Карим, слышь, Карим… А чому тоби цэ имя?

Пленный долго не отвечал, потом буркнул равнодушно, но по-русски:

— Из-за фамилии.

— Так ты — Каримов, чи шо?

— Угу.

— А дэ жив?

— В Крыму. Крымский татарин, слышал, как нас в конце той войны в Среднюю Азию гнали? Как там говорили, «эшалонами»…

— Ни. Нэ чув.

Глаза Карима налились злостью, и Борис даже схватил парня за руку:

— Да ты пидожды, Карим, не заводся. Москали и нас, хохлов, голодом морили… Дэ ж я про ваших чув бы? По радио, чи шо? Я зовсим тоди про цых татарив крымских взнав, колы про цього пилота читав… Як його? Двиче Герой Радяньского Союзу…

Карим вздрогнул:

— Султан Амет-хан?

— Точно! Вин, часом, нэ з твоий родыны?

Карим задрожал ещё сильнее и вдруг разрыдался.

— Родственник… По матери…

В плен Каримов попал просто: уже перед дембелем следовал в колонне в Шинданд, чтобы оттуда лететь в Союз. Не с основной колонной, а с маленькой, короткой, которая на день раньше основной вышла. Ну и всё — неожиданное нападение под Гиришком, разрывы гранат, упал с брони, растерялся и даже автомат свой не нашёл…

На следующий день Карим подвёл к Борису своего сокамерника Нисмеддина, которого звали когда-то Василием Пилипенко и который был младшим сержантом Советской армии.

Пилипенко и Каримов в Афганистане служили вместе на одной заставе и были там, кстати, «на ножах», а теперь Мустафа, как мог, о Васе заботился. Младшего сержанта взяли в плен в ходе того же самого нападения на колонну, шедшую в Шинданд, только он, в отличие от Каримова, отстреливался, пока автомат не переклинило… «Духи» это знали и часто избивали Нисмеддина, в итоге даже лёгкое ему повредили. Он сначала всё время натужно кашлял, а потом и вовсе потерял голос.

Борис принялся лечить сержанта своими комочками, и через некоторое время тот, совсем уж было «доходной», воспрянул духом, даже кое-как разговаривать начал. И в благодарность, что ли, рассказал как-то Глинскому кое-что интересное:

— Слышь, Абдулрахман…

— Да ладно, зэмэля, зараз духыв нэ мае…

— Мыкола… Армян… Ну, Асадулло… Вин каже, що ты нэ якый ни граждански водий, а офицер-автомобилист.

— Тю?

— Та вин каже, що граждански водии гаечны ключи по-другому назвають… Вин сам до армии працював дальнобийщиком. Ну, воны там ключи по призвищу розлычалы — «фунт», «малыш», ще якысь. А вот офицерьё з автобату — ци як раз — по номерам…

— И що з того?

— Ну так… А вин щё чув, як ты с Абдуллой на якомусь чурэкском размовляли, но не лагэрном.

— Так цэ ж мы молитвы учимо…

— Вин каже, що вы щось тэмните…

— Та хто ж тэмнить? Армянин цэй злэ балакае. Коржа в мэнэ попросыв, а потим — цыгарку. Ну, я нэ дав.

— Дывысь, вин стукае.

Глинский и сам догадывался, что Асадулла регулярно «постукивает» охране. Идентифицировать рядового Ашота Маркаряна, естественно, было легче всего — по национальным, так сказать, отличительным признакам. Он действительно до армии работал «дальнобийщиком», неплохо зарабатывал и поэтому хотел от армии «откосить». Да, видно, накладка какая-то вышла, потому что вместо «откоса» загремел Ашот аж в Афганистан, в автобат. Прослужил он всего год, подвели оборотистость и стремление всюду делать маленький «гешефт». Его сдал «духам» знакомый дуканщик, которому тот время от времени завозил разный нехитрый товарец — типа консервов — на реализацию.

Этот Ашот, превратившись в Зангали в Асадуллу, почему-то искренне верил, что «духи» его пока проверяют, но потом заберут куда-то шоферить. К Борису он с самого начала относился враждебно — конкурента в нём увидел, не иначе…

«Надо бы с этой сволочью поосторожнее», — решил тогда для себя Глинский. Только, что значит поосторожнее? Держаться подальше? В тюрьме друг от друга не спрячешься…

К тому же Борис подозревал, что «стучит» не один только Асадулла. Сначала он подозревал в этом Абдуллу, но потом понял, что ошибался. Абдулла как раз и не пытался стать стукачом. Скорее наоборот, он спасал от расправы всех, кого мог. Частенько сам получал за это. Понятно, что и куда он получал?..

Кстати, четвёртого шурави Борис «опознал» как раз потому, что его пытался спасти Абдулла. Он рассказал Глинскому, что пленный по имени Файзулла сломал выжигатель, который вручил ему Парван. «Прораб» хотел, чтобы Файзулла выжег на деревяшке священную Каабу, даже картинку принёс. Подарить, наверное, кому-то хотел. Файзуллу для этого даже в радиорубку пустили, там розетка электрическая была.

— Погоди-ка, — остановил Абдуллу Борис, у которого словно остановилось сердце. — Какую радиорубку?

— Ну которая здесь, в крепости, — пожал плечами Абдулла. — Она там, справа, на втором этаже. Рядом со складом, где инструменты.

— Здесь есть радиорубка?

— Есть. Я даже помогал электрику здешнему, ну этому, Хамиду, электропроводку там чинить.

— Починили?

— Починили… А что?

— Да ничего. И чего этот твой Файзулла?

— Он выжигать начал, а выжигатель — раз, и перестал работать. Файзулла говорит, что не ронял его. Аллах знает, почему работать перестал. А Парван Файзулле обещал: если поломает — «куклой» будет.

Борис во время этого разговора ремонтировал очередной джип. Машину в крепость приволокли всего на несколько часов, и оторваться от работы он не мог.

— Ладно. Иди, скажи своему Файзулле, чтобы он сюда выжигатель тащил. Гляну…

Абдулла убежал. А Глинский отёр рукой вспотевший лоб и устало прикрыл воспалённые глаза. «Радиорубка. Здесь все-таки есть радиорубка. Прямо в крепости. Это удача. Вот только… Работает ли она? И где же тогда антенна? И как попасть в эту радиорубку? Как мне хотя бы всего на несколько минут остаться там одному? Как?»

От этих мыслей его оторвали прибежавшие Абдулла и Файзулла. На обычно невыразительном лице последнего явно проступало выражение ужаса. «Выжигателем» оказался переделанный паяльник. Ломаться там, в принципе, было нечему. И действительно, проблема оказалась никакой — просто отошёл контакт. Борис поджал его и вернул выжигатель Файзулле:

— На. Сбегай, к розетке, проверь. Должен работать.

Файзулла убежал и через несколько минут вернулся счастливым:

— Работает! Выжигает!

— Ну и хорошо.

— Спасибо, Абдулрахман!

— Спасибо не булькает.

— А? Так я, это… Чего тебе за это сделать? Хочешь, отдрочу или там…

Бориса аж передёрнуло всего:

— Я тебе отдрочу! Ты давай, завязывай эти дела пидорные!

— Так я как лучше хотел… Отблагодарить…

— Как лучше он хотел… Скажи лучше, как звать тебя. Не «петухом» же кликать.

— Так это… Файзулла…

— Это пидорское имя. А нормальное, русское, помнишь?

— Имя…

— Ну да, имя. Как мама называла…

До Файзуллы дошло не сразу:

— Так это… Володя…

Глинский вздохнул:

— А откуда ты, Володя?

— Как? Ну камера, знаешь, рядом с вашей с Абдуллой, мы там вместе с Хафизуллой и Абдулсалимом… Ты приходи после намаза, пока не запрут… Тебя-то пустят…

Борис снова вспыхнул:

— Ну и дятел ты тростниковый, Володя… Я сам тебе сейчас так пущу! Родом ты откуда? Из какого города? В Советском Союзе?

— Из Иркутска…

В голове у Глинского словно учётные карточки зашелестели: Иркутск, Иркутск… Кто у нас из Иркутска? Всё точно сошлось: да, это действительно — Владимир Пермяков, сапёр. До службы учился в художественной школе… Ну да, да — отсюда и таланты к выжиганию. В плен попал по-идиотски — «деды» послали в дукан за «кишмишёвкой», он и пошёл… Вслух же Борис сказал:

— Ты так скоро всё на свете позабудешь… Как на самом деле Хафизуллу и Абулсалима зовут, знаешь?

— Нет… Нам же нельзя…

— Нельзя, а вы потихоньку. Узнай их настоящие имена, и мне расскажешь завтра после утреннего намаза. Если охрана пускать не будет, скажешь, что за золой идёшь. Понял?

— Понял, Абдулрахман.

— Николаем меня зовут. Когда «духов» рядом нет. Понял?

— Понял…

Как ни странно, но оказалось, что Володя-Файзулла действительно понял. Утром следующего дня он доложил Мастери, что Абдулсалим — это «Серёга из Минска». Глинский мысленно перелистнул свою «картотеку» и определил минчанина как младшего сержанта Сергея Василенко, мотострелка, дембеля, попавшего в плен в ходе своего последнего рейда, в который попросился сам (чтоб, мол, с чистой совестью уйти на дембель). «Духи» утащили его, когда он от тяжелой контузии потерял сознание…

Хафизуллой оказался рядовой Константин Захаров, призванный из Волгограда. Он служил снайпером в легендарной гератской разведроте 12-го мотострелкового полка. Борис поднапряг память: вроде бы на счету этого Захарова до плена было аж семнадцать «духов» и его даже к «Красной Звезде» представили… Пропал без вести после зачистки «дружественного» кишлака… Судя по всему, оглушили чем-то сзади и…

«Это хорошо, хорошо, — думал Борис, переваривая новую информацию: — В случае чего на Василенко и Захарова опереться можно будет, они ребята боевые… Лишь бы их с уколов снять…»

Последняя мысленная оговорка была существенной — уколы, всё же регулярные, делали своё дело, и ребята, когда-то действительно бывшие боевыми, теперь напоминали ходячих мертвецов с потухшими глазами… (Да и сам Глинский не раз ловил себя на том, что забывает уже им установленные имена и события.)

Много лучше их выглядел Исламуддин, которого почти не кололи, так как он выполнял для «духов» функции «незаменимого» переводчика. Пo-таджикски он говорил не просто бегло, а как на родном, но и по-русски — без акцента. То есть он был классическим билингвом, поэтому Борис догадался, что в прежней жизни этого парня звали Валентином Каххаровым. Его отец был таджик, мать — русская. Он недолго проучился на филфаке ТаджГУ, где преподавала мать. После отчисления за прогулы Валентина «забрили» в армию, сначала в Карши — к узбекам, потом в Афган… Служил нештатным переводчиком в разведбате, в плен попал ещё в начале 1984-го, отстав от группы во время рейда… Скорее всего, сопротивления при пленении не оказал…

И только о последнем, о «кривошеем» Мухаммеде, Глинский пока так и не узнал ничего, что бы позволило его опознать. Говорить этот блондинистый бывший здоровяк почти не мог, да и особо не хотел, держался замкнуто, даже несколько обособленно от остальных. Почему-то он подолгу с каким-то странным выражением на лице смотрел на вытатуированный на плече Бориса образок, если оказывался поблизости. Глинский несколько раз пытался его разговорить, но тот мычал что-то непонятное, опускал голову и отходил в сторону.

Абдулла рассказал «Мастери», что вроде бы этого белобрысого раньше звали Олегом, так он обрубком пальца кому-то из узников на земле написал. А доставили его в Зангали буквально за несколько дней до того, как в крепость попал сам Борис.

Глинский изо всех сил напрягал память, но его внутренняя «картотека» не выдавала никого из списка пропавших без вести по имени Олег и со схожими приметами. Может, этот парень попал в плен совсем недавно и просто не успел попасть в список. Конечно, готовили Бориса на совесть, но и армейская «Волокита Бюрократьевна» всем известна…

8

А время неумолимо шло. Итак, теперь Глинский смог установить почти всех пленных шурави, познакомиться с офицерами-афганцами, ну и толку то? Да, он знал, что в крепости есть радиоточка, и что? Попасть туда Борису казалось настолько же нереальным делом, как добраться до работающего на «межгород» телефона. Но всё оказалось значительно проще, чем он ожидал. Так иногда бывает в жизни — то, что кажется простым, оказывается невероятно сложным, а представлявшееся невозможным вдруг осуществляется чуть ли не само собой, «элегантно и легко», как любил когда-то приговаривать Челышев. Когда-то очень давно, совсем в другой жизни…

…В тот день Глинский уж точно не думал, что что-то получится с выходом в эфир. Это был четверг, предвыходной по исламским правилам день, условно говоря — короткий. По четвергам во второй половине, ближе уже к вечеру, «духи» начинали расслабляться и вообще готовиться к тому, чтобы достойно встретить пятницу. По пятницам особая трудовая активность не поощрялась, поскольку это «неугодно Аллаху». Пленных всё равно, конечно, гоняли, но — так, больше по уборке, а не строительству. И уж тем более нельзя было по пятницам ремонтировать машины. Пятничный ремонт мог ниспослать на тарантас проклятие Всевышнего, это ж понимать надо!

И кому охота на проклятом автомобиле разъезжать? Чтобы он заглох в самый неподходящий момент? Или разбился, потеряв управление? Горных-то дорог хватает… Спасибо, дураков нет…

А Глинскому как раз подогнали очередную «тачку» — джип «лендровер», причем не очень старый и вообще «богатый». С салоном, украшенным всякими ковриками, плетёнками, чётками и ещё чёрт знает чем. Эта машина принадлежала какому-то местному «раису»,[96] дружившему с Азизуллой, и тот ему похвастался, что есть, мол, у него в крепости волшебный Мастери — всё что угодно отремонтировать может. А в джипе этого «раиса» как раз электрика «заглючила». Ну ясное дело, припахали Абдулрахмана. Он возился с этим «лендровером» с утра, но устранить неисправность никак не получалось. А машину нужно было вернуть хозяину обязательно в четверг. Видимо, Азизулла так наобещал, потому что он уже дважды приходил посмотреть, как идут ремонтные работы и вообще злился и нервничал.

Наконец, он заявился в третий раз, понял, что «воз и ныне там», и ужасно разорался. Видимо, обиделся. Он орал, что Абдулрахман не ценит хорошего отношения, что он обленился и обнаглел, и ещё по-всякому его обзывал. Так разошёлся, что даже Абдуллу зачем-то приплёл, мол, Мастери не делом занимается, а с «бачой» шутки шутит, кокетничает мягко говоря. И заодно врезал своим стеком по голове Абдулле, помогавшему Глинскому. Следующим — в очереди на экзекуцию должен был стать сам Абдулрахман. Но вместо того, чтобы присесть и съёжиться в ожидании удара, Борис сам чуть ли не «наехал» на Азизуллу:

— А как я тебе её сделаю этими инструментами?! Ими только в жопе у ишака ковырять! Знаешь, что такое — жопа? Здесь же электрика, это дело тонкое! Мне специальные инструменты нужны, понимаешь?! Маленькие отвёрточки! Ма-аленькие ключики! Пинцетик маленький! Я уж не говорю про лупу, про фонарь! Ну я ж — не волшебник!

Азизулла оторопел, а Абдулла, всхлипывая, быстро-быстро начал переводить, торопясь успеть до очередного удара стеком.

Видимо, до начальника охраны что-то дошло, потому что бить он никого не стал, лишь раздраженно спросил непонятно кого:

— А откуда я возьму сейчас эти маленькие инструменты?

Но вопрос — вроде как риторический — в воздухе, однако, не повис, потому что внезапно Абдулла выпалил:

— Я знаю!

Азизулла и Глинский с синхронным удивлением посмотрели на паренька. Тот снова затараторил:

— Такие в радиорубке есть, я видел, когда мы там розетку чинили… Я могу показать!

Азизулла нервно кивнул и подтверждающе взмахнул стеком:

— Давай! Живо!

Абдулла и Мастери рысью рванули к крепостным воротам. Присматривавший за их работой толстый охранник с автоматом вскочил и хотел было бежать за ними, но Азизулла раздраженно махнул ему рукой: мол, сиди уж, «воин Аллаха»…

Абдулрахман с Абдуллой мигом поднялись на второй ярус и вихрем ворвались в радиорубку — сидевший там бабраковский перебежчик Хамид аж вздрогнул и инстинктивно схватил приставленный к стене автомат. Но Абдулла заверещал, как резаный, через слово повторял «приказ самого Азизуллы». Потом до бывшего бабраковца, что называется, «дошло», и он начал искать инструменты в ящиках стола. Вытащил несколько коробочек-пеналов, махнул рукой: мол, выбирайте, что вам надо. Глинский покопался в коробках, отобрал несколько отвёрток и ключей и кивнул Хамиду:

— Скоро всё вернём!

Тот равнодушно пожал плечами. Краем глаза Борис оценил радиостанцию: она была ему знакомой до боли! Более того, она была включена и готова к работе! А антенка — вон она — вдоль верхнего внешнего яруса радиорубки тянется. Снизу её и не видать! Но куда деть Хамида с Абдуллой? У Глинского чуть руки не затряслись: близок локоток, да не укусишь!

…Всё так же бегом они вернулись к машине. Насупленный Азизулла ждал их. Ещё подбегая, Глинский победно затряс руками, в которых тащил добытые в радиорубке инструменты:

— Всё, начальник, всё сейчас будет! Нашли маленькие! Сейчас сделаем!

Абдулла перевёл. Начальник охраны хмуро кивнул и пошёл прочь, поигрывая стеком и не стесняясь проблем с пищеварением. Наверное, воображая себя английским полковником. Или даже генералом — по крайней мере, спину держал очень гордо и прямо…

Дальше Борис действовал по какому-то наитию, что называется, «поймал кураж». Он лихорадочно прошёлся по всей цепочке электрооборудования, проверил ещё раз все контакты, прочистил их, а потом сказал Абдулле:

— Так, аккуратно доверни здесь, здесь и здесь. Только осторожно, резьбу не сорви… А я ещё раз смотаюсь — отвёрточку ту крестовидную надо бы… Вроде была там такая крохотуля, чего я её сразу не взял?

Не давая Абдулле опомниться, Глинский махнул рукой толстому охраннику:

— Слышь, я туда ещё разок смотаюсь? Две минуты?

Толстяк что-то буркнул в ответ, даже не подумав приподнять свою задницу…

Инстинктивно Борис рассчитал всё правильно: время близилось к дневному намазу, а молиться надо там, где тебя застал призыв муэдзина. Но в радиорубке — холодный цементный пол, там неудобно, тем более Хамиду с его больными коленями. А вот внизу, на первом ярусе, в комнате для охранников на полу толстый квадратный ковер из верблюжьей шерсти! На нём молиться явно комфортнее…

…Радиорубка была открыта и пуста. Глинский сглотнул комок в горле и переступил порог: ну, помоги, Господи!

И Господь помог. Бросившись к радиостанции, Борис сделал всё спокойно, но с невероятной, какой-то нечеловеческой быстротой.

Уже через несколько секунд, аккурат тогда, когда заорал муэдзин, Абдулрахман, как примерный мусульманин, бухнулся на колени и приступил к молитве. Суру «корова» он читал не просто старательно, а с чувством! Можно сказать, с душой. Вот только смотрел он не в сторону Мекки, а на свесившийся со стола шнур с древним резиновым микрофоном…

Можно было, конечно, обнаглеть и для верности прочесть суру дважды, но совсем уж «борзеть» Борис не стал. Тем более что по разведзадаче второй, «исполнительный», сигнал можно было передавать не раньше, чем через неделю после первого…

Борис аккуратно выключил станцию, вышел из радиорубки, оглянувшись и убедившись, что его никто не видит, истово перекрестился, машинально сказав при этом шёпотом по-арабски:

— Аль-хамду-лиль-Лла![97]

«…Я смог! Получилось! Ё… Привет, Родина. С тобой говорил капитан Борис Глинский…»

9

От такой удачи трудно было не впасть в эйфорию. У Бориса словно крылья выросли, и он на каком-то невероятном подъёме мигом доремонтировал тот чёртов «лендровер». В тот день у него всё получалось «элегантно и легко». Ведь он смог! Он сделал то, во что сам-то уже не очень верил…

Как тут было удержаться от победных «наполеоновских» планов: ещё недельку продержаться. Потом снова Родине «отзвониться», и всё, как говорится, «ждите такси, пакуйте чемоданы».

Но на Востоке не зря говорят: «Если хочешь рассмешить Аллаха — поведай ему о своих планах».

Удача, повернувшаяся было к Глинскому лицом, не замедлила продемонстрировать ему свою совсем не симпатичную задницу. Все надежды на скорый повторный отзвон на Родину рухнули так же внезапно, как и появились.

Подгадил пленный афганец, Наваз, капитан-летчик. Он, оказывается, задумал побег. И почти осуществил задуманное.

Впрочем, обо всём по порядку.

Это случилось на третью ночь после победного выхода Глинского в эфир. В «бабраковской» камере, где жили капитан Наваз, старший капитан Фаизахмад и бывший инструктор по физо лейтенант Асаф, началась какая-то шумная возня. Что-то там такое непонятное происходило — то ли ругались, то ли дрались, то ли сильно спорили о чем-то… Борис даже пытался охранников позвать, но те лишь отмахнулись: они были очень заняты, как раз делили чарс. А утром, перед намазом, старший капитан Фаизахмад доложил напрямую Азизулле о смерти капитана Наваза. У него якобы ночью кровь горлом пошла, так как накануне его каменная плита придавила. Азизуллу эта новость не сильно взволновала, и он привычно распорядился оттащить мёртвого на крепостной «кабристан».[98] Не «торкнуло» его ничего, не кольнуло — даже охранников не послал мертвеца проверить. Расслабился начальник охраны. Лопухнулся. Видимо, никак не мог предположить, что пленные рискнут пойти на неслыханную наглость: попытаются под видом мёртвого вынести живого. А они попытались. Завернули Наваза в дырявый мешок из-под сухарей и потащили на волокушу. Когда «мертвеца» выносили из «норы», Глинский сам отчетливо видел, как из мешка капает густая, бордовая кровь. Перед тем как бросить труп на волокушу, пленные афганцы Фаизахмад и Асаф даже помолились. Ну а потом потащили свой скорбный груз на кладбище. В сопровождение им выделили двух курсантов, одного «старика» лет тридцати пяти и пацанёнка пятнадцатилетнего.

Ну ушли они и ушли. Дело житейское. Глинскому, конечно, жаль было Наваза, но в Бадабере такие чувства, как жалость, очень сильно деформировались. К тому же этот Наваз, поначалу очень приветливо отнёсшийся к Борису, в последнее время вёл себя как-то странно: смотрел неприязненно, что-то бормотал непонятное, будто малость рассудком повредился…

Минут через тридцать — сорок после того, как «похоронная процессия» вышла из крепости, с кладбища донеслись автоматные очереди. Сначала никто ничего не понял, а потом такое началось!

Прибежали конвоировавшие «похоронщиков» курсанты и с криками набросились с «дандами»[99] на охранников. И это притом, что у последних статус-то лагерный был малость повыше. В общем, началась свара. Глинский, завидев такие страсти, постарался отскочить куда подальше, чтоб под горячую руку не попасть. Он по-прежнему не понимал, что случилось.

Потом прибежал и Азизулла, и даже сам начальник лагеря майор Каратулла. Этот обычно невозмутимый майор вдруг разорался на начальника охраны! И не только разорался — ещё и влепил при всех пощёчину, крайне оскорбительную для мусульманина, да ещё красноречивым жестом показал, что, мол, в следующий раз вообще зарежет…

Борис начал догадываться, что произошла попытка побега, но подробности сумел узнать лишь к вечеру от Абдул Хака, у которого в охране был кореш — чуть ли не какой-то очень дальний родственник…

Оказывается, Наваз ночью сам себе перегрыз вены, чтобы вымазать тело кровью. Фаизахмад и Асаф, видимо, согласились в конце концов подыграть сокамернику. Чем уж он их убедил — Аллах ведает… И ведь почти что получилось!

Когда «мёртвого» стали закапывать, «старый» курсант стал поодаль на колени, чтобы справить малую нужду. (У тех афганцев, которым за тридцать, это дело, кстати, много времени занимает, поскольку у каждого третьего — либо аденома предстательной железы, либо простатит.) Зато молодой оказался на высоте — заметил вовремя, что «мёртвый» шевельнулся. Заметил, перепугался и заорал, будто его режут. «Старик» прямо со спущенными штанами схватил автомат и засадил в «труп» очередь, а когда увидел, что штаны обмочил, то и «похоронную команду» тут же порешил… Так этот «дух» и в лагерь прибежал с мокрыми штанами, кореш Абдул Хака это сам видел…

Сказать тут было нечего. Борис долго молчал, а потом спросил у подполковника, почему Наваз пошёл на такой сумасшедший риск.

Абдул Хак пожал плечами и пришмакивая объяснил, как мог, что Наваза недели две назад пообещал повесить сам Каратулла, если за того не передадут выкуп — не за освобождение, конечно, а всего лишь за то, чтобы пожить ещё: пленённых лётчиков-бабраковцев, как правило, даже не резали, а душили на месте. Трудно сказать, обещал ли Наваз Каратулле этот выкуп, но к угрозе отнёсся всерьёз. В Афганистане повешение (точнее — любая казнь без пролития крови) вообще считается большим позором, а уж для воина, для офицера, это куда большее бесчестие, чем плен или даже измена…

— Жалко парня. А ещё больше — Фаизахмада с Асафом, — сказал Глинский.

Абдул Хак как-то странно усмехнулся:

— Фаизахмад не верил тебе, товарищ Абдулрахман:

— Да? А что ж так? Обидел я его чем?

— Нет. Он говорил, что ты — неправда. Не шофёр.

— Да-а? Как интересно. А кто?

— Офицер.

— Что?!

— Офицер. Только белый. Белый эмигрант. Фаизахмад говорил, ты — провокация американских империалистов. О таких в советском училище рассказывали.

— А ты что?

— Я не соглашался. Говорил, если ты не такой, то просто советский офицер, не империалист.

С досады Борис даже хлопнул себя по ляжкам:

— Далось всем моё офицерство. Тю. Рожа у мэнэ така благородна, чи шо?

Глинский и в самом деле встревожился. Сначала армянин Асадулла, теперь вот, оказывается, покойный Фаизахмад, да и Абдул Хак тоже… сомневается. Может быть, была выбрана неправильная модель поведения? Может, он, Глинский, вёл себя слишком дерзко и независимо? Но Борис специально вылепил именно такой образ: слегка дурковатый водила, но с золотыми руками, а потому знающий себе цену и готовый собачиться с кем угодно — хоть с Генеральным секретарем ЦК КПСС, хоть с главным моджахедовским головорезом. Похоже, «драматургическую» находку Глинского не очень оценили. Правильно Мастер говорил: «Не мудри. Запомни, всегда, чем проще и тупее, тем надёжнее».

Тем временем к ним подошёл майор Сайдулла и предложил помолиться во помин всех новопредставившихся. Абдулрахман, радуясь возможности соскочить с опасной темы, с готовностью согласился.

…Молились втроем. Странно, но Борис вдруг и впрямь ощутил себя рядом с единоверцами, он впервые почувствовал, что ислам не противоречит его естеству… Да и вообще, молитва, пусть и мусульманская, как это ни странно, начинала даже ободрять.

«С ума схожу. Ничего-ничего. Держимся. Не беспокойся, Родина… Скоро вот ещё весточку подам, и всё… Скорей бы».

Но ни о каком «скоро» после такого «сольного» выступления афганских союзников даже речи быть не могло. После публичного разноса, полученного от Каратуллы, Азизулла совсем взбесился: вздрючил по самое некуда охранников — даже кое-кого «на фронт» отправил, а про пленных и говорить нечего. На них-то всю злость и сорвали.

Разумеется, после такого происшествия режим содержания узников был ужесточён. Какие там коробки, какие сигареты! Уколы снова стали почти всем делать. Правда, Мастери пока не трогали — его гнобить Азизулла не хотел, Абдулрахман всё же ему ремонтом машин деньги зарабатывал. Порой даже неплохие.

Но Борис всё равно испытывал какое-то странное иррационально-подсознательное ощущение, будто куда-то, словно в воронку, стремительно вытекает отпущенное ему время…

10

Напряжение в крепости стало потихоньку спадать недели через две после неудачного побега. Нет, в целом отношение к узникам, конечно, кардинально не изменилось, но и особо лютовать «духи» перестали. Видимо, решили, что оставшиеся пленные хорошо усвоили урок.

Мастери, который всё это время вёл себя «тише воды, ниже травы», стал вновь изредка под различными предлогами наведываться в радиорубку. Чаще всего там дежурил всё тот же Хамид, который, в принципе, стал по-нормальному относиться к Абдулрахману. По крайней мере ни разу не рыкнул: мол, какого шайтана ты сюда шляешься, собака?!

Смущало Мастери только то, что в каждый его приход станция была выключенной. Более того, судя по копившейся на ней пыли, к радиостанции уже давно никто не прикасался. Это было действительно странно. Ведь раньше-то она выходила в эфир, судя по всему, регулярно…

Загадка разрешилась, когда во время очередного визита Бориса в радиорубку Хамида позвал со двора Парван. «Прораб» был явно чем-то недоволен, и бабраковский предатель пулей выскочил к нему. Глинский замер. Очередная проверка? Вроде как-то непохоже… Но все же вот так оставить пленного (причем явно технически грамотного) рядом с радиостанцией… Хамид, конечно, раздолбай, как и почти все охранники, но не до такой же степени!

Борис осторожно выглянул во двор со второго яруса: размахивая руками и горячо о чем-то споря, Парван и Хамид шли к воротам, судя по всему — к мечети.

Глинский решился: была не была. Он быстро подскочил к рации и осторожно, стараясь не оставить следов на покрывавшей её пыли, попытался включить. Станция молчала. С тем же успехом Борис мог включить стол, на котором она стояла. У этой старой, ещё довоенной станции, доставшейся «духам», скорее всего, от английского привоенного контингента в Иране, «сдохли» батареи, причём очень специфические, такие трудно заменить другими. Да и саму станцию, ясное дело, не заменить. Взопревший от напряжения Глинский пробовал ещё и ещё — всё оказалось без толку. Рация не включалась. Старые батареи были на месте, но они полностью разрядились. Новых в радиорубке Борис не нашёл. Скорее всего, их и не было. Не нашли подходящих. И когда найдут — неизвестно.

Теперь стало понятно, почему Хамид столь беспечно оставил Мастери в радиорубке…

Глинский чуть ли не в голос застонал с досады. Хотя досадой назвать охватившее его чувство было нельзя. Борис был близок к самому настоящему отчаянию: один, всего один выход в эфир — и задание было бы выполнено!

Где теперь искать связь? У американских советников, которых в Зангали становилось всё больше?

«А может, это америкосы решили „точку“ заглушить? — подумал Глинский, выходя из бесполезной радиорубки. — У них-то своя собственная связь есть, а душманскую „точку“ на всякий случай решили прикрыть. На всякий случай. Мало ли что? Тем более в преддверии возможного визита нашей делегации… Вот шайтан… Бляди… Прости, Родина… Сегодня — не судьба».

Судьба любит злые шутки. Впрочем, и добрые тоже. Глинскому была припасена ещё одна «шуточка», причём такая, что и не понять сразу — добрая она или злая… Забегая вперед, нужно отметить, что запас таких «шуток» у судьбы не исчерпался.

11

Азизулла, которому после попытки побега Наваза явно не жилось спокойно, решил продать Абдуллу. Этот «бача», по мнению начальника охраны, «деморализировал» своей смазливостью воинов Аллаха, а это «харам».[100] Ведь Зангали всё же учебный центр, а не бордель! Да и на Мастери этот Абдулла плохо влияет, тот, видимо, его окончательно своим «бачой» сделал, вот и отвлекается на него, силы тратит не на то, что надо… Раньше Мастери работал быстрее, а теперь разленился и обнаглел…

Эту «замечательную» новость Абдулле сообщил толстый охранник Назим — как раз после того, как очередной раз «попользовал» парнишку.

Этот Назим явно сам в детстве был «бачой»; вот и мстил за свою судьбу ещё более беззащитным. Он очень развеселился, увидев, в какое отчаяние впал Абдулла от известия о предстоящей продаже. Так развеселился, что даже захотел «бачу» снова…

Ночью в их совместной камере Абдулла, глотая слезы, рассказал всё Борису. Глинский, у которого голова была занята лишь тем, где бы найти новый канал связи, попытался как-то приободрить мальчишку. Хотя как тут приободришь?

«Плохо дело, — думал Борис, слушая постоянные всхлипывания Абдуллы, и с трудом подбирал какие-то слова утешения. — Сейчас они парнишку, а потом кого? Может, они решили подразогнать всю нашу „шарашку“? От греха… Может, это всё из-за предстоящего визита? Сначала „точку“ заглушили, теперь вот шурави распродавать стали… Плохо. Ай, шайтан, как плохо…»

Глинский тяжело вздохнул, приобнял всхлипывающего Абдуллу (по-братски, конечно) и начал массировать ему голову, пытаясь успокоить.

Вот в этот момент тот и выдал:

— Товарищ старший лейтенант… Спасите меня… Пожалуйста…

Несмотря на то что эти слова мальчишка произнёс еле слышным шёпотом, они словно взорвались в голове Глинского. Он настолько обалдел, что даже подумал, будто эти слова ему причудились — здесь, в Бадабере, многим разные голоса время от времени слышались. А некоторым даже слышались постоянно…

— Что?! Как ты меня назвал?!

Борис даже встряхнул Абдуллу за узкие плечи. Парень всхлипнул и ещё тише даже не прошептал, а практически прошелестел:

— Товарищ старший лейтенант… Я вас сразу узнал… Никому не говорил… Тогда, в самсахане на Комсомольском озере… Вы на гитаре играли… И кот такой большой был, помните? Вы его «дивуаром» называли… А я потом ещё вам самсу принёс… на дорожку… Помните?

Глинский тяжело перевёл дух. Пирожки он помнил, кота — тоже, и то, что на гитаре играл… А паренька, естественно, забыл. Кто же запоминает официантов? Вот откуда его лицо знакомым показалось…

«Мать моя… Сразу, значит, узнал и не выдал… А теперь, значит, намекает, что…»

У Бориса голова пошла кругом: ничего себе, сюрприз! Пытаясь выиграть время и хоть как-то переварить новости, Глинский хрипло спросил:

— Кто ты? Говори как есть. Как тебя сюда занесло? Правду говори, если хочешь, чтобы…

Борис не договорил, чтобы «что». Чтобы он помог? А чем помочь?

Но Абдулла всхлипнул ещё несколько раз и начал рассказывать свою историю…

…Судьба Гафара Халилова сложиться хорошо не могла по определению. Нет, если бы ещё он родился где-нибудь в России, тогда какие-нибудь варианты быть могли. Но он родился в самаркандской пригородной махалля. Родился от папы-узбека и матери-кореянки, то есть, по «сословному» пониманию, занимал положение почти что отверженного. Для таких даже благородное имя Гафар, то есть Славный — как издевательский прикол. Вроде как Эммануил или Кристобаль для какого-нибудь потомственного «пензюка».

Неудивительно, что в школе все смеялись над Гафаром. И не только смеялись, а и шпыняли по-всякому и даже били.

В Самарканде находилось военное автомобильное училище, куда набирали случайных абитуриентов из России и лучших со всей части Средней Азии, чаще — тоже русских. Это училище считалось чуть ли не главным окном в Большой мир. В тот мир, где не было унизительной жизни в забытой Аллахом махалля, ежегодного шестимесячного рабства на хлопковых полях во славу главного советского хлопкороба со странным именем «Герой Соцтруда Адылов», где не знали о мздоимстве беков, переродившихся в райкомовских инструкторов и секретарей.

Гафар мечтал об автомобильном училище, но путь туда ему был заказан. С его-то родословной? Смешно… У семьи Гафара не было даже пяти баранов, без которых «сам» начальник отделения военкомата не давал направления в училище. Этот начальник хвастался, что его восемь звёздочек на погонах дороже генеральских, поскольку сделаны из чистого золота…

Семья Халиловых жила очень бедно. Мать каждые два года рожала Гафару очередных братика-сестрёнку, отец ежегодно шабашил где-то под Уренгоем… Гафар учился хорошо, мать наградила его корейской переимчивостью к языкам, и с узбекским, и с таджикским, и с русским у него проблем не возникало — тем более что Самарканд был городом триязычным. А ещё Гафар был мечтателем и идеалистом. Ему было тесно в махалля, он хотел жить масштабами всей страны. Но об этой стране он слышал лишь по радио да на пионерских линейках…

Первый раз сбежать Гафар решил сразу после окончания восьмилетки. Сил уже не было терпеть бедняцкую философию матери: «…чем меньше пальцев, тем больше мяса в плове…» Мальчишка хотел настоящей жизни.

Кстати, беглецов насильно в махалля не возвращали. Но если они возвращались сами, не найдя счастья на чужбине, их направляли «на хлопок» в первую очередь. Для перевоспитания, так сказать…

Однажды в июне 1983 года Гафар разговорился на самаркандском автовокзале с лейтенантом-автомобилистом, тоже корейцем, возвращавшимся после отпуска в гарнизон под далёкой Вологдой.

Офицерик оказался разговорчивым, и Гафар ловил каждое его слово — так и в автобус, следовавший до Ташкента, за ним полез. Водитель оказался знакомым и платить за билет не заставил. Да у Гафара и денег-то не было…

Так парнишка оказался в Ташкенте. Лейтенант уехал, денег на обратную дорогу не нашлось, но бедняки легко находят, как прокормиться.

Сначала Гафар устроился в кафешку «Тюльпан» неподалеку от Алайского базара. Но в конце восемьдесят третьего кафешку переделали в похоронное бюро, обслуживающее Туркестанский военный округ. Чтобы прежнее «историческое» название не выглядело слишком игриво, к слову «тюльпан» добавили прилагательное «чёрный». В этом похоронном бюро много чего делалось неформально. Никто и не думал, например, поинтересоваться у шустрого смышлёного парнишки его документами. Гафар был услужлив, всегда на подхвате. Его часто брали с собой в Тузель на разгрузку пустых гробов — в Афганистане-то их выпиливать было не из чего.

И вот однажды Гафар задержался в Тузели. И не просто задержался, а ещё и «переоделся» в военную форму — там какие-то парни перед отправкой в Афган мяч гоняли…

Как раз начиналась очередная перекличка, а документы всей команды находились в руках у полупьяного прапорщика… Гафар воспользовался неразберихой и оказался в самолете. Он хотел на войну, хотел совершить подвиг для своей страны.[101]

Правда, в тот раз дальше кабульского аэропорта Гафар не попал — там его вычислили, задержали и обратным рейсом отправили в Союз. Смешно, но его даже не привлекли к уголовной ответственности! С одной стороны, конечно, нарушение правил пересечения государственной границы, с другой — а что с малолетки возьмёшь? Тем более что малолетка — не шпион, а вполне себе патриотически настроенный паренек…

Да и не хотелось особистам особо раздувать эту дикую историю: в Советском Союзе, как известно, граница — на замке, мышь не прошмыгнёт, не то что этот узкоглазый малолетка…

Тузельского коменданта, разумеется, взгрели и отправили в Афган, куда он так и так собирался сам. Ему и строгий выговор объявили лишь за «создание предпосылок к нарушению пограничного режима», но потом взыскание быстро и по-тихому сняли…

Гафар, конечно же, про судьбу коменданта ничего не знал, потому что с ним особо морочиться не стали, даже до родного Самарканда не довезли, прямо в Ташкенте дали коленом под зад, и всё…

Из «Чёрного тюльпана» его, понятное дело, тоже выперли. Пришлось Гафару перебраться официантом в самсахану на Комсомольском озере… Там-то парень и увидел Бориса Глинского. Увидел и запомнил — очень уж этот старший лейтенант поразил его воображение. Старлей, выпив, так здорово на гитаре играл… А потом ещё и стихи вслух декламировал… Даже соседи по столикам вслушивались… Офицер спросил у Гафара, как зовут то и дело взбиравшегося на стол жирного чёрного кота, и долго смеялся, узнав, что его кличка — Слон. Старший лейтенант сказал, что кота надо теперь звать «Дивуаром». Кот Дивуар. Гафар не понял, в чём, собственно, юмор, но с готовностью смеялся вместе со всеми.

Это удивительно, но в какой-то степени сам старший лейтенант Глинский и помог Гафару сбежать в Афганистан во второй раз. Он попросил парня принести пирожки-самсу на дорожку в офицерскую общагу — вот Гафар и принёс. Его, в белом колпаке и переднике с пакетом пирожков в руках, даже не попросили на КПП предъявить документы… Да и кому в голову могло прийти? А история прежнего коменданта, как говорится, уже канула в Лету, да и знал о ней очень «узкий круг ограниченных лиц».

Самсу Гафар Борису отдал, а дальше действовал по старой схеме, но уже с поправкой на приобретённый опыт.

Солдатскую форму он украл, как и в первый раз, у одного из очередных «футболистов»: в Ташкенте, известное дело, футбол — круглогодичный вид спорта. Переодевание много времени не заняло, а потом Гафар пошёл по палаткам, якобы искать «зёму». Во второй палатке под подушкой самой ближней к выходу койки лежали документы…

…Через два часа очередная партия «интернационалистов» улетала в Кабул. Вместе с Гафаром Халиловым, у которого теперь были документы на русскую фамилию. Он надеялся, что вместе с документами украл новую Судьбу. Он не ошибся. Но Судьба только сама любит шутить и не терпит, когда одурачить пытаются её саму.

Кабульскую пересылку Гафар проскочил как по маслу. Он только успел сойти на землю, как буквально натолкнулся на нервного капитана-зампотеха, искавшего в новой партии водилу для своего автобата. Этот капитан ещё к предыдущему рейсу приезжал за водителями-сменщиками, но опоздал — шоферюг быстро разбирали. Капитан нервничал, потому что ему — хоть умри — нужно было этим же днем вылететь в родной гарнизон, в Шинданд, чтобы успеть подготовиться к завтрашней проверке из штаба армии. Этот зампотех даже на борт уже записался, а они, кстати, в Шинданд не каждый день летали. Капитан тоскливо вглядывался в лица вновь прибывших и безнадежно уже повторял:

— Кто водила? Водила есть? Шофер — кто?

— Я водила… — скромно представился ему Гафар, полагавший достаточно разумно, что, чем быстрее его «купят», тем больше шансов остаться в «действующей армии».

Зампотех чуть не подскочил от радости. Он быстро забрал у Гафара документы, убежал куда-то, стремительно вернулся очень довольным:

— Ну всё… Отметку шлёпнул… Слышь, ну тебя и сфоткали на «военник» — хрен узнаешь… А ты что, без вещмешка? А шинель где? Украли? Это ты зря, брат… В большой семье, знаешь, клювом не щёлкают. А то всё прощёлкать можешь. Ладно, на чём реально работаешь?

— На всём, — потупил взор Гафар, державший в руках лишь руль мопеда.

— Да? — удивился капитан. — Сразу и не скажешь. Ну ладно… Полезай в борт, вундеркинд. А у нас в Адраскане тихо, не прогадаешь. И мать твоя будет спокойна…

Про мать Гафар старался не вспоминать. Они вместе с отцом, братьями и сёстрами осталась там, в прежней жизни. В той, из которой он так хотел вырваться…

В плен его взяли на шестой день пребывания в Афганистане. А буквально на седьмой день в часть пришло грозное распоряжение из особого отдела армии о его задержании. Чуть-чуть это распоряжение запоздало. Кстати, в этом распоряжении Гафар был почему-то назван «лицом корейской национальности» — по матери, что ли, его так определили… Эта мелочь — «корейская национальность» — позже сыграет роковую роль в судьбе не одного только Гафара…

А в первые дни ему везло: ел досыта, сидел себе в автопарке и помогал дембелю Васе из Ростова-на-Дону готовить ГАЗ-66 к передаче. О том, как он будет этот автомобиль водить, Гафар старался не думать. Как-нибудь: «Аллах поможет», — любил приговаривать в сложных ситуациях вечно усталый отец.

…За руль Гафара так и не успели посадить, зато успели прилепить кличку — Чурек.

Ну а потом он выехал всё с тем же Васей в афганский корпус — надо было что-то отвезти бабраковцам, или «зелёным», как их ещё называли. Гафара послали с дембелем из-под Ростова, так сказать «на обкатку», для изучения маршрута. Весёлый Вася с энтузиазмом рассказал Чуреку, как пойдет дома в загс — непременно в дембельской форме с аксельбантами из выбеленных строп, с вшитой гитарной струной, в заранее выменянных хромовых офицерских сапогах… Гафар даже задрёмывать начал под эту болтовню.

Внезапно БТР, пыливший перед их грузовиком, окутался чёрным облаком. А ещё через мгновение раздался оглушительный взрыв. Сразу же пахнуло горячей гарью с едким запахом селитры. Гафар закашлялся, задыхаясь, и даже не услышал автоматной очереди по стеклу кабины…

…Очнулся он от того, что кто-то садистски давил ему на кадык стволом его же «Калашникова». Рядом какие-то с виду четырнадцатилетние пацаны, лениво посмеиваясь, выворачивали карманы у шумно хлюпавшего кровью Васи. У дембеля из Ростова была оторвана челюсть, пуля попала ему в скулу. Мотор грузовика работал — видимо, очередь разнесла только ветровое стекло.

В голове Гафара даже мысли не мелькнуло о побеге или сопротивлении. Он мог думать только о том, что его сейчас убьют.

Давление автоматного ствола на его кадык чуть ослабло.

— Айе ту хазара асти?[102]

(На западе Афганистана просто не знали других «узкоглазых».)

— Озбэк астам…[103] — словно со стороны услышал Гафар свой собственный голос. — Аз шахрэ Самаркянд…

Только через несколько секунд он понял, что лежит на земле со спущенными штанами.

— Афарин![104] — даже как-то весело сказал старший из пацанов, улыбчивый, совсем не похожий на плакатного душмана. Он подмигнул Гафару и представился:

— Джумалиск’ам… Гушьку. Ба кафирэ камак ку.[105]

Гафар хотел было переспросить, как помочь, но быстро всё понял. Другой афганец, ещё моложе Гафара, уже деловито тащил подёргивающегося Васю в колёсную колею.

— Зуд шу, бача![106]

Джумалиск стволом загнал Гафара за руль грузовика, сам сел рядом и снова подмигнул:

— Харакат ку, шоурави![107]

У Гафара потемнело в глазах, и он в первый и последний раз в своей жизни отпустил сцепление. Крика Васи из Ростова он не слышал и надеялся, что тот успел умереть ещё до того, как по нему проехал его же грузовик, так и не переданный сменщику…

Гафара погнали в банду однорукого Якдаста, где тут же пустили по рукам. Особо старался весёлый Джумалиск, ласково называвший Гафара своей «хазарейской невестой». Наверное, хазарейцы ему что-то сделали или задолжали…

Где-то через месяц его обрядили в когда-то белое ярмарочное одеяние, выдали непонятные бумажки и закинули в грузовик — «барбухайку». Там, в кузове, было уже много афганцев, человек сорок. Благообразный седой старик, не стесняясь, схватил Гафара за яйца и сказал, что оторвёт их, если он хоть слово по-русски пикнет на блокпосту…

«Барбухайку» раз пять останавливали шурави, но не обыскивали, потому что водитель-пуштун заранее собрал со всех «бакшиш» тысячными купюрами афганей-«афошек».

На одной заставе, правда, здоровенный русский салага (форма новая, невыгоревшая, а сапоги старые, раздолбанные) с безумными глазами всё же переворошил пожитки всех пассажиров, дико крича при этом:

— У кого, суки, мазь Вишневского? «Компот» в котёл упал, сдохнуть может… Ну, бляди…

Гафар не сразу понял, что, видимо, что-то случилось со щенком по кличке Компот. Ну и «деды» отправили салагу за мазью…

Салага этот Гафару запомнился. Его с заставы потом Олегом окликнули…

Из ярмарочного «перекладного» Кандагара Гафара уже без проверок отправили в Пешавар, где по случаю представили лидеру Исламского общества Афганистана самому Бурхануддину Раббани. Поскольку какие-то предки Раббани были выходцами из Самарканда, он задавал вопросы на вполне сносном узбекском языке.

Гафар честно рассказал о себе и всех своих жизненных перипетиях.

Раббани покивал и громогласно заявил во всеуслышание, что Гафара, кто бы он ни был по крови, «вёл Аллах» и что к «братьям» он пришел добровольно. А посему Раббани дал команду сделать из земляка «истинного моджахеда».

Целый месяц его особо не трогали, только заставляли учить Коран. Потом приехал какой-то то ли пакистанец, то ли европеец. Этот «гость» на понятном русском языке рассказал Гафару об аресте в Союзе его старшего брата Рашида Халилова.

Дескать, брат специально обманом отправил Гафара в Афганистан «воевать с Советами», для того чтобы подготовить почву к собственному бегству в Южную Корею. Якобы брата взяли, когда он оформлял турпоездку в «полукапиталистическую» Югославию…

Получалось, что теперь уже путь на родину Гафару был по-любому заказан. Вернее, не Гафару, а уже Абдулле…

Как он ни учил Коран, но за «правоверного мусульманина» его всё-таки не очень принимали — слишком уж узкоглазый. Но до поры не трогали, помятуя наказ Раббани. Однако лидер Исламского общества Афганистана то ли забыл о своём «крестнике», то ли не до него ему было…

И вот однажды, якобы чтобы проверить нового моджахеда в деле, Абдуллу отправили в лагерь, который местные называли «Зангали».

Отправили, чтобы тайно следить за пленными. Лагерь этот находился в семи километрах от аэродрома Пешавар, и в нём размещался учебный центр имени Халида ибн аль-Валида. Общая площадь лагеря, огороженного каменной стеной, составляла почти полтысячи гектаров. В лагере кроме палаток для курсантов-моджахедов и мечети, которую только-только начали строить, стояла мрачная средневековая крепость.

В ней размещались склады с оружием и подземная тюрьма для пленных…

Сначала Абдуллу бросили в камеру-нору с пленными офицерами-афганцами. Через две недели его перевели в другую — так он узнал, что в крепости есть ещё и шурави… Начальство было недовольно его работой. Абдулла не рассказывал ничего интересного, и постепенно он, вроде как «не справившийся со своими обязанностями», перешёл на положение обычного узника.

Один раз только Гафар вроде как помог установить личность советского пленного — это когда в крепость пригнали раненного в рот крепкого белобрысого парня. Абдулла опознал в нём того салагу с заставы, который мазь искал, и, по понятной ассоциации, сказал, что фамилия солдата — Вишневский. Вроде как он где-то когда-то встречался с этим пленным, который теперь сам сказать ничего не мог…

За всё время нахождения в крепости у Абдуллы это был единственный случай, когда он помог начальству заполнить хоть какую-то бумагу.

Ввиду его полной бесполезности на него, как на моджахеда, махнули рукой, а вскоре охранники начали развлекаться с ним как с «бачой». Заступаться за него никто не стал…

12

…Гафар рассказывал долго. Он не рассказал только, как проехал на грузовике по дембелю Васе. Ну и ещё путался в том, кто и сколько раз его «бачой» делал.

Когда рассказ закончился, Борис долго молчал, ошеломлённо переваривая услышанное. Потом тихо спросил:

— Гафар, так меня с тобой поселили, чтобы ты за мной присматривал?

Абдулла кивнул:

— Да… Но я ничего… Аллахом клянусь, товарищ старший лейтенант…

— Да тихо ты! Лейтенант, лейтенант… Да… Веселые дела…

Глинский не знал, что делать. Вот так «спалиться» — ну кто ж мог предположить такое стечение обстоятельств? А может, Абдулла всё же выдал его? Вроде не похоже… Не стали бы «духи» затевать такую сложную контригру, просто сдали бы америкосам или шлёпнули бы… Но точно не оставили бы всё как есть. Да и Абдуллу, если бы он выдал, — точно бы не стали за такой подвиг продавать на сторону… Ну так он ещё может успеть выдать…

У Бориса мелькнула в голове неизбежная в таком раскладе мысль: может, нужно немедленно ликвидировать Абдуллу? Ведь он, получается, не только лично ему, Глинскому, опасен, но и всем остальным. Операция «Виола» — единственный шанс для всех, и если она сорвётся…

Абдулла будто почувствовал что-то, ворохнулся, будто воробей, вздохнул прерывисто:

— Товарищ ста… Николай… Вы не думайте, я вас не выдам… Просто… Ну придумайте что-нибудь. Вы же умный! Вы же их всех хитрее и умнее! Вы же тут не просто так, а чтоб нас всех спасти, да?

— Да тихо ты! Был бы умным — тут бы не сидел, сопли бы тебе не подтирал… Дай подумать…

Под горестное сопение Гафара думалось тяжело. А придумывать что-то было надо.

«Это он так говорит, что не выдаст. А как там на самом деле с утра обернётся — Аллах знает. Дрогнет душа у пацанёнка — и всё, прощай, Родина… Ну а что делать-то?

Допустим, задушу я его. Жалко, конечно, пацана… Нашёл приключений на свою жопу… Ну, допустим, кончу я его… И что мне утром Азизулле говорить? Как объяснять про покойника? Сказать, что он напал на меня и попытался изнасиловать? Азизулла, конечно, редкий мудак, но в такой бред не поверит… Скорее поверит, что я своего „бачу“ убил из ревности… В тоске перед разлукой…»

Борис молчал, угрюмо щурил глаза, вглядевшись в темноту, будто надеялся увидеть там какую-то подсказку. Абдулла сидел тихо, как мышонок.

«Можно, конечно, этому Гафару сердце остановить. Как там Василь Василич учил… Следов никаких не будет… Умер во сне… Или дать Абдулле „особый комочек“, по специальному рецепту сделанный… От него он тоже не проснётся… Но „духи“ по-любому что-то заподозрят. Заподозрят и чего-нибудь со мной сделают нехорошее. Хорошее они вообще делать не умеют… Козлы сраные… Убить-то, может, и не убьют, но на цепь посадят… И хрен я что с этой цепи передам заскучавшей Родине… Стоп. Родина.

Родина ждёт… А может, Гафар — этой мой шанс? Может, Аллах послал „союзничка“?

Если передать сигнал с ним… Риск, конечно, авантюра… Но тут по-любому всё — авантюра. Не рискнёшь — ни хрена и не сделаешь. Можно просто сдохнуть в этом долбаном Бадабере… Если Гафар — мой шанс, как его вывести из лагеря?.. И времени совсем нет… Думай, „товарищ Абдулрахман“, думай!»

Внезапно на Глинского снизошло что-то вроде озарения. Он сначала отбросил эту мысль, как совершенно безумную, но потом вернулся к ней, прокрутил, так сказать, в голове с разных сторон…

«Авантюра, конечно… Но что ещё остаётся? Кто не рискует, как известно, тот сидит дома и на войну не ездит. Может, и сработает…»

Борис взял Абдуллу за плечо:

— Так, Гафар. Слушай меня внимательно: от того, как ты всё запомнишь и сделаешь, будет зависеть и твоя жизнь, и моя, и вообще… всех…

— Клянусь Аллахом…

— Да погоди ты со своим Аллахом! Слушай внимательно: завтра Парван собирается на водовозке в город. Что-то в городе ему надо, а на обратном пути собирался как раз воды залить, там кончилась. Водовозка часто глохнет, там, похоже, и тумблёр, и свечи… Неважно… Я обещал Парвану с утра перед выездом посмотреть — чтоб он в дороге не заглох. Ты держись где-нибудь поблизости. Я, когда в мотор полезу, Парвана отвлеку, покажу ему там какую-нибудь «бяку-каку». А ты сразу запрыгивай в люк. Незаметно только, иначе… Сам понимаешь, не маленький.

Если доберешься до Исламабада, запомни адрес: Рамна, 4. И читай суру «корова», всем читай и никуда не уходи… Скажешь, что ты русский, советский… Если не дойдёшь — запомни номер телефона, который я тебе скажу… Постарайся хотя бы позвонить — и только «корову» читай, и всё… Помнишь «корову»?

— Помню…

— Ничего, я тебе ещё напомню, мы с тобой всё отрепетируем… И запомни, Гафар, если всё пройдет как надо — я тебе слово даю, никаких неприятностей на родине у тебя не будет. Будет орден, почёт и уважение. Тебе и твоей семье. Слово даю.

— Слово офицера?

— Да. Слово офицера.

— Аллахом клянусь, я всё сделаю…

— Хорошо. Я тебе верю. Давай-ка «корову» повторим, а потом начнём телефонный номер запоминать: первые три цифры — начиная с трёх, каждая на единицу больше, потом — раз-два-три, а с седьмой цифры, она, кстати, семь, — каждая из трёх на единицу меньше. Схватил? Тут за ошибку в любой цифре такая цена…

В эту ночь они практически не спали — да какой тут сон? Забылись почти перед рассветом, и почти сразу же их разбудил призыв на утренний намаз. Глинский даже обрадовался пронзительному крику муэдзина: в коротком сне к нему опять приходил зеленоглазый «англичанин», он усмехался и впервые что-то сказал, только непонятно, что именно, — губы шевелились, а звука не было…

Борис вытер пот со лба, отходя от кошмара, и выругался про себя: «Что ж ты, сука, теперь всё время ко мне по ночам шляться будешь? Не сидится тебе в раю… или где ты там… Мне что, каяться перед тобой? Не дождёшься… Не я б тебя — ты б меня завалил и небось не каялся бы…»

После утренней молитвы всё пошло своим чередом. Покупатели Абдуллы приехали в раздолбанной «тойоте» с предвыборным плакатом на дверце. Гафара переодели дервишем и посадили у стены на корточки. Сами покупатели вместе с Азизуллой куда-то ушли, наверное, туда, где можно было спокойно и без лишних глаз поторговаться. Абдулла сидел смирно и дрожал всем телом. Потом к воротам подъехала водовозка, за рулем которой сидел хмурый, невыспавшийся Парван. Мастери сразу подбежал к нему, деловито поднял капот, начал копаться в моторе, привычно для всех ругаясь. Парван зевал и потягивался, злясь на Мастери, который всё хотел ему что-то показать в двигателе… Привязался, как репей просто. Ну заглянул «прораб» с умным видом в мотор, потаращил немного глазки. Разумеется, не понял ни черта, но несколько раз важно кивнул…

Охранники, те, что сидели за пулемётами на вышках, тоже толком ещё не проснулись. Да к тому же один — Мансур, который мучился животом и всё время бегал к выгребной яме…

Никто не заметил, как в люк водовозки скользнула маленькая, щуплая фигурка.

Когда машина выезжала из ворот крепости, Мастери развеселил охранников: он споткнулся и упал, рассыпав свои инструменты. Охранники долго смеялись, слушая, как он ругается…

13

То, что Абдулла сбежал, моджахеды поняли не сразу. Сначала они просто искали его по всем углам и думали, что кто-то решил с «бачой» поразвлечься. «На посошок», так сказать. Когда же до Азизуллы «дошло»… Он словно с цепи сорвался. Орал, будто резаный. Шмон устроили не только в крепости — аж по всему лагерю. Охранники носились, как тараканы ошпаренные, и лишь благодарили Аллаха за то, что майор Каратулла уехал на несколько дней в Исламабад по каким-то своим делам.

Разумеется, взяли за шиворот и Мастери, но тот сразу «дурака включил» — мол, делов никаких не знаю, сами своего «бачу» ищите, где хотите… Даже возмущаться стал, за что тут же заработал от Азизуллы стеком по роже… И не один раз, кстати… Три дня «духи» бесновались. И все эти три дня Глинский молился, чтобы у Гафара всё получилось. Борис уже и сам не понимал, Богу он молился или Аллаху или им обоим одновременно…

С каждым новым днём в его душе крепла надежда…

Но на четвертый день Абдуллу привезли в лагерь — избитого, связанного, как барана…

…Посмотреть на показательную экзекуцию согнали всех пленных. Особенно старался хазареец Юнус с вонючим ртом — он лично для начала выбил ногой Гафару все зубы, а потом…

Борис молча смотрел на этот кошмар потухшими глазами и взгляд не отводил. Вскоре уже Абдулла даже не кричал, а как-то отчаянно надсадно выл — дико, страшно, на одной ноте… Но Глинского он так и не выдал.

А потом Юнус вырезал Гафару язык — и тут же скормил его лагерным собакам…

Однако насмерть парня всё же не забили — по непонятным причинам. Азизулла внезапно остановил расправу. Кто знает, может, хотел дождаться возвращения Каратуллы и предоставить ему право решать, как поступить с беглецом-предателем дальше?

Абдулла, всё так же воя, сумел лишь доползти до выгребной ямы, постоянно сплевывая кровь…

К нему подошел «хирург» Юнус и, видимо, сделал что-то, чтобы парень не истёк кровью и не захлебнулся ей — что именно, Борис не увидел за широкой спиной хазарейца. Да он, честно говоря, и видеть не хотел…

Потерявшего сознание Абдуллу так и оставили валяться у выгребной ямы, запретив остальным пленным к нему приближаться.

Честно говоря, Глинский был уверен, что паренек до следующего рассвета не доживёт. Но, видимо, в этом тщедушном теле ещё оставалась какая-то первобытно-дикая тяга к жизни. Даже к такой жизни…

Гафар бредил и стонал в забытьи более двух суток. На третьи он очнулся и даже смог пройти несколько шагов, прежде чем упал. Даже Юнус удивился его кошачьей живучести. Всё это время Глинский буквально с ума сходил от неизвестности. Поговорить с Абдуллой Борис смог лишь через неделю после его страшного возвращения в крепость, хотя, конечно, разговором их общение можно было назвать с очень большой натяжкой. Гафар мог только мычать, кивать, отрицательно трясти головой да чертить пальцем в пыли цифры. Тем не менее он смог передать Мастери самое главное — дойти он не дошёл, но позвонил. Борис много раз переспрашивал, правильно ли он его понял. Гафар, превратившийся в маленького старичка, упрямо кивал. Вот только Борис не очень понял, откуда он позвонил, — по его кивкам, мычанию и каракулям на земле выходило, что из полиции. Полицейские его задержали, приняли за дервиша и поначалу дали даже позвонить… Гафар вроде «корову» в трубку прочитал, но не до конца, что ли… Но больше половины. А потом уже полицейские заподозрили что-то не то и передали паренька контрразведке. Там он, разумеется, сказал всё — и кто он, и откуда… Но Бориса вроде бы не выдал, стоял на своем, мол, испугался продажи и убежал, случай подвернулся…

И Глинский поверил, что Абдулла не врёт. Ну нельзя так врать с вырезанным-то языком и едва не отправившись на тот свет в диких муках… И к Борису вернулась пусть робкая и слабая, но всё равно вернулась надежда… Надежда на то, что его операция вступила в завершающую фазу. Он, капитан Глинский, сделал всё, что мог. И что не мог — тоже. И он выполнил свое задание… Теперь нужно было набраться терпения и ждать. Ждать и верить…

…Если бы он только мог знать… Нет, Гафар-то как раз его не обманул и не подвёл: пусть коряво, но он сделал то, что нужно, позвонил по заученному номеру… Вот только в Москве после некоторых колебаний всё же не сочли возможным признать этот звонок… сигналом на начало исполнительной фазы мероприятия, шифр «Виола»… Сомнения Москвы были вполне объяснимы, ведь получить удалось лишь некий обрывок — то ли действительно сигнала, то ли какой-то ерунды, непонятно чего… Или это вообще была провокация? Пакистан ведь!

Магнитофонная запись звонков дежурному по советскому посольству действительно зафиксировала некий странный эпизод: звонивший, видимо очень молодой парень, невнятно назвал имя — то ли «Абдуллах», то ли «Абдурахман» — он как-то скомкано его произнёс. Дежурный по посольству, как на грех разговаривавший по второму телефону, среагировал нормально, грамотно:

— Кя балта хе?[108]

В ответ через паузу, заполненную хриплым дыханием, послышалось распевное:

— Бисмилла-оль-рахман-оль-рахим.[109]

Потом послышался треск каких-то помех, потом тишина и гудки. Больше странный молодой человек не перезванивал.

Об этом происшествии сразу же был проинформирован Мастер, который в свою очередь немедленно доложил о звонке в Москву. Но в ответ Мастер получил втык: дескать, донесение должно быть предметным, в увязке с задачами, а не о том, что кто-то из религиозных фанатиков помолился в трубку… Тем более что с «именем Аллаха…» начинается любая сура Корана.

Мишико, однако, не сдался — он сумел установить, что странный звонок был сделан из полицейского участка, кстати самого близкого к дипломатическому городку. Именно это обстоятельство заставило Мастера отнестись к звонку крайне серьезно — сомнительно, чтобы пакистанская контрразведка стала бы затевать какую-то игру или провокацию именно с полицейского номера. И на телефонное хулиганство звонок не был похож. Да и кто стал бы хулиганить в пакистанской-то полиции?

У Мастера в этом полицейском участке был знакомый констебль. Не то чтобы завербованный, но так… «идущий на контакт». Мишико ведь сразу, как приехал в Исламабад, специально неподалеку от посольства выехал на встречную полосу — там-то движение левостороннее, как в Англии, — может же человек с непривычки ошибиться? Разумеется, его задержали. А пакистанские полицейские — это серьезные парни. Российские гаишники-гибэдэдэшники по сравнению с ними никакие не взяточники, а так, глупые, неталантливые дети. Разумеется, Мастеру пришлось откупаться. Ну а как иначе познакомиться с «нужными людьми»? «Аэрофлотовец Ладо» умел располагать к себе серьезных парней…

Так вот, его «друг», полицейский констебль, за три канистры «многофункционального» авиационного керосина рассказал действительно странную историю. Оказывается, у дипломатического городка полицейские задержали какого-то подозрительного молодого дервиша. Ну доставили его в участок и сначала даже дали позвонить. Но вместо разговора он вдруг начал как-то неуместно молиться, и полицейские трубку у него отобрали. При этом дервиш говорил, похоже, как узбек, но не как афганец.

Полицейским это показалось подозрительным, они доложили своему руководству, а через некоторое время за дервишем приехали из контрразведки. Контрразведчики были очень довольны, и полицейских даже наградили за бдительность двумя новенькими электрическими чайниками.

Эту информацию Мастер также передал в Москву, но нарвался лишь на глухое раздражение. Ему, тем не менее, ответили — с корректной издёвкой. Оказывается, отправленный им для идентификации «голос» принадлежал «…подростку, предположительно до 15 лет, на что указывает отсутствие признаков возрастной ломки». И кроме того «…по данным Особого отдела КГБ СССР 40-й ОА, среди пропавших без вести (возможно, пленённых) военнослужащих, представителей гражданского персонала ограниченного контингента советских войск в Афганистане, а также совграждан иной ведомственной принадлежности лиц узбекского (среднеазиатского) происхождения, соответствующих запрашиваемым признакам, не установлено». (Особый отдел формально был прав: пропавший без вести Гафар Халилов проходил по ориентировкам как «лицо корейской национальности».) В связи со всем вышеизложенным версию исламабадской резидентуры военной разведки о том, что на связь с посольством мог выходить кто-то из содержащихся в Бадабере пленных, в Москве сочли неубедительной.

Ну а Мастера исподволь ткнули носом в строчки из его же аттестационной характеристики: «…в сложной обстановке действует уверенно, однако склонен к авантюризму, вплоть до позёрства».

Кстати, в Москве, на Полежаевке, донесения исламабадской резидентуры главному агентурному начальнику, тому самому, похожему на академика, приносил в специальной папке новый сотрудник центрального аппарата — подтянутый, аккуратный и исполнительный майор Самарин. У этого офицера были отличные перспективы.

Однажды генерал, готовивший доклад Ивашутину, просматривая бумаги, спросил как бы рассеянно:

— А сам-то… Как мыслишь?

Самарин практически ничего не знал об операции «Виола» (тем более имени «исполнителя»), но позицию занял твердую, офицерскую:

— Командованию, конечно, виднее… Но если со стороны — понятно, что посольские спешат… Тут, пожалуй, слишком.

Генерал одобрительно хмыкнул, и Слава понял, что угадал общее настроение начальника. «Академик» протёр очки и позволил себе снизойти до неслужебного вопроса подчиненному:

— Ольга-то как? Не родила ещё?

— Никак нет, товарищ генерал. Ждём наследника.

— Ну дай Бог, как говорится. Она у тебя настоящая офицерская жена — сразу после свадьбы уже и наследника ждёте. Знаю… Всё чётко. Впрочем, ей есть в кого… Береги её.

— Так точно, товарищ генерал, спасибо!

Генерал, знавший Ольгу с детства, был искренне рад за зятя старого друга. «Академик» знал очень много секретов и настоящих «всемирно-исторических» тайн. Но он не знал (да и никто не знал), что «настоящая офицерская жена» несколько… не уверена в предстоящем отцовстве именно Славы Самарина…

Что касается Профи, то он-то как раз склонен был поддержать Мастера, но Москву, как известно, не перешибёшь…

Иванников вообще чувствовал, что на Полежаевке как-то изменилось отношение к «Виоле». Нет, там про операцию, конечно же, не забыли. Но пришёл к власти Горбачёв, наступили новые времена… Они резко так наступили, выпукло. И операция «Виола» плавно перестала вдруг быть приоритетной. Профи это почувствовал первым. То его три месяца подряд Ивашутин постоянно и дотошно заслушивал по «Виоле» (как будто других проблем у начальника разведки воюющей армии нет и не предвидится), а тут вдруг разом переключился на «текущие реализации» да на «неоправданные потери».

При последнем докладе Ивашутин о «Виоле» даже не спросил, а когда Профи сам заговорил об этом, хозяин «Полежаевки» перебил генерала:

— Скоро политическое решение состоится. Вот-вот. Будем готовить вывод из Афганистана. Задержались мы там… А как с консервацией? А как с забазированием? Необходимо всячески поддержать полковника Силагадзе![110] Вот о чём, Виктор Прохорович, вам следует в первую очередь думать. Об этом и о том, что в Пакистан массово арабские наёмники прибывают…

Что мог на это ответить Иванников? К тому же ведь прямо-то никто и не говорил, что «мероприятие по шифру „Виола“ отменяется». Но вот отзыв из Афганистана «профессора» Челышева — главного разработчика операции, следовательно, её главного куратора, — означал больше, чем просто перенацеливание его на новое направление.

…Конечно же, капитан Глинский ничего этого не знал. Он знал другое: Гафар пусть и не «элегантно и легко», пусть с очень большими огрехами, но передал сигнал. Значит, Родина в курсе. А если в курсе, она найдет способ послать обратную весточку — о том, что сигнал получен и принят. Капитан Глинский ждал и надеялся…

«Ну где же ты, Родина?..»

Часть V

БОЙ

1

Временами Глинскому казалось, что он сходит с ума. Раньше он сознательно, просто через «не могу» запрещал себе думать о доме, о родных и близких, о своих женщинах, наконец. А вот после возвращения Абдуллы сил на запрет уже не осталось. И словно плотину прорвало: Борис просто грезил воспоминаниями и наяву, и во сне. Сны снились каждую ночь, и Глинский уже не понимал, что отбирает у него больше нервов и сил — давний кошмар с зеленоглазым «англичанином» или сны про Москву, где он разговаривал с мамой и со своими женщинами…

Однажды Борису приснился их дачный дом: будто бы мать готовится к какому-то большому застолью, а в подручных у неё — Ольга, Виола и Людмила. И главное, все такие деловые и спокойные — будто всю жизнь на одной кухне вертелись. А отец в кресле-качалке какой-то справочник листает, на женщин никакого внимания не обращает, словно не видит ничего странного и нового в том, что они все вместе по хозяйству хлопочут. Глинский попытался окликнуть их всех по очереди, но не слышат они его. И не видят — отец читать продолжает, женщины салаты да тарелки расставляют. Мирная вроде бы картинка и люди родные, а на Бориса вдруг словно потусторонним холодом дохнуло…

Глинский вынырнул из сновидения с протяжным стоном и долго не мог отдышаться — будто кто-то гнался за ним. Борис потёр ладонями левую часть груди, пытаясь успокоить разошедшееся сердце…

В предрассветном полумраке он заметил, что Абдулла не спит — скорчился на грязном матрасе в углу, съёжился весь и смотрит затравленно.

Глинский вздохнул, подумав, что разбудил мальчишку своими стонами. Это если он вообще спал.

— Ничего-ничего… Не бойся… Всё будет хорошо… Скоро будет… Мне просто приснилось что-то. Ты спи…

Абдулла в ответ промычал что-то невнятное, продолжая смотреть на Бориса. Он отвёл взгляд и снова вздохнул. Раньше, до побега, он мог бы приобнять мальчишку, погладить его по голове… Теперь же Абдулла от любого прикосновения, даже самого легкого, аж сжимался весь, начинал головой трясти и мычать… Честно говоря, Глинский так и не понял, почему «духи» не прикончили Абдуллу. Может, пакистанцы запретили? Точнее, местные американцы. Они же не знали, что пареньку язык вырвут, вот и планировали, возможно, повторный допрос. А может, и сами моджахеды берегли пацана к финальному во всех смыслах матчу по «бузкаши»? Абдулла ведь идеально подходил на роль «жертвенной овцы».

А вдруг Гафар его всё же выдал? Вдруг всё, что последовало дальше, — это лишь растянутая по времени «духовская», да нет, не «духовская», а цэрэушная проверка? Для установления факта проведения советской разведывательной акции в нейтральном Пакистане…

Глинский закрыл глаза. Ему казалось, что он сходит с ума.

После побега Абдуллы отношение охраны к нему изменилось. И не то чтобы его в открытую «назначили виновным», но… Как-то больше напряжения стало. И машины он ремонтировал практически при неотступной охране. И Азизулла постоянно стеком своим больно тыкал. А если не тыкал, то просто бил по голове.

Пленные, как собаки, почуяли что-то и инстинктивно стали как-то отходить от Мастери. Поняли, видно, что за побег Абдуллы рано или поздно «завиноватят» Абдулрахмана…

Утром, улучив момент, к Борису подошел Абдул Хак. Подполковник в последнее время постоянно демонстрировал Мастери доверие, особенно после совместной молитвы за упокой души неудачливого беглеца Наваза, а также его сокамерников Асафа и Фаизахмада.

Борис также чуть-чуть приоткрылся Абдул Хаку, продемонстрировав знание дари, слишком, пожалуй, хорошее для водителя, пусть даже и водителя из геологической партии.

Вот и в этот раз они разговаривали на таджикском, правда, полушепотом.

Подполковник быстро оглянулся и сказал, глядя Борису в глаза:

— Товарищ Абдулрахман, у вас мало времени…

— Почему?

— Один охранник, мой земляк, говорит, Азизулла очень на вас злой. Хочет менять надсмотрщика, а здесь надсмотрщика меняют всегда одинаково: новый появляется, когда старый уже мёртвый.

Глинский устало потёр лоб рукой:

— Это я понимаю… Что делать-то? Бежать? Так вот — Наваз пытался… Помощи просить? Как и у кого? Телефона нет, домой не позвонить.

Абдул Хак помолчал, а потом сказал, чуть отвернувшись:

— Здесь есть рация…

— Что?

— Здесь есть рация.

— Откуда ты знаешь?

Подполковник усмехнулся, испытующе посмотрел на Глинского и ответил:

— Больше года назад… Здесь в плену был один майор-связист. Халькист, из низших дехкан. Таджик, конечно. Он тоже был надсмотрщиком. Недолго.

— Почему?

— Потому что он пытался выйти в эфир. Хотел рассказать, где мы находимся, просить помощи…

— И что дальше?

— Его поймали. И перед всем лагерем убили дандой.

Глинский инстинктивно поёжился. Он очень хорошо знал, что такое данда — увесистая дубинка, обернутая войлоком. Такие дубинки у «духов» всегда под рукой. Данда легко превращала человеческое тело в бесформенную кровавую котлету.

Абдул Хак продолжил:

— Он перед казнью сказал, что родина его — Ленинград.

— Почему?

— Наверное, из уважения… Так и сказал: «Город Великой Октябрьской социалистической революции…» Договорить до конца ему не дали… Майор Каратулла рукой махнул и… Тело полтора месяц не забирал. Американцы видели. Ничего не сказали. Забыли тогда про свою «антисанитарию» и чистоту.

— Зачем ты мне об этом рассказываешь?

Подполковник прищурился:

— У тебя мало времени. Я хочу, чтобы ты это понял.

Глинский нахмурился:

— Кем ты меня считаешь?

Абдул Хак покачал головой:

— Это неважно, что я считаю… Я вижу, ты хочешь жить. Хочешь сильнее других. Ты — сильнее других. Сильнее и телом, и духом. Я это понял. Я не знаю, как тебе помочь. Но я хочу помочь.

— Спасибо.

Подошедший толстый охранник прервал их разговор и пинком отогнал подполковника, оставив Глинского копаться в моторе очередной «барбухайки». Толстый охранник видел, что Мастери что-то бормочет себе под нос, но даже вслушиваться не стал. Все уже привыкли к тому, что Абдулрахман во время ремонта постоянно сам с собой разговаривает…

«…В чем я допустил ошибку? Не надо было „вылезать“, набиваться в надсмотрщики? Но если б я не стал надсмотрщиком, как бы я общался с пленными и охраной? Тупить надо было больше? Куда уж больше? Так и сгнил бы тут. Но где же наши? Должны же они хоть какой-то знак подать… „Дядя Витя“ ведь обещал… А может, подали, да я не заметил?»

Борис тоскливо вздохнул, выпрямился, потирая затёкшую поясницу, и огляделся. К толстому охраннику, стерегущему Мастери, подошёл другой, Мансур. Этого Мансура Борис в свое время от хронического поноса вылечил. Снадобье было несложное: сосновая зола (от советского ящика из-под снарядов) да растолчённая верблюжья колючка… Мансур что-то оживлённо рассказывал толстяку и вертел в руках какую-то бутылку. Глинский машинально прищурился, приглядываясь, и чуть не ахнул: это была не просто бутылка, это была бутылка из-под советской «хванчкары». Откуда она здесь?

Борис не выдержал и подошёл к охранникам. Толстяк нахмурился, но Мансур, наоборот, заулыбался довольно, показал Мастери бутылку, явно хвастаясь. Глинский внимательно разглядел этикетку — новая, не выцветшая под солнцем. На ломаном дари он с грехом пополам объяснил, что в бутылке раньше было вино. Завистливый толстяк немедленно заявил, что вино — это грех, и поэтому бутылку необходимо немедленно разбить. И даже потянулся к ней рукой. Но Мансур руку сослуживца отвёл, сказав, что раз вина уже нет, то и греха нет, а стеклянная тара — это товар!

— Где нашёл? — как бы между делом поинтересовался Борис, и довольный Мансур охотно рассказал. Оказывается, бутылку он подобрал на лагерной свалке — заметил, что американские советники что-то выбросили, и подобрал. А американцы вино выпили, наверное, накануне — к ним на аэродром какой-то лётчик приезжал, гражданский, в голубой рубашке. Не американец, но по-американски очень хорошо говорил, всё время смешил советников. Сам такой чернявый, с бородкой… Может, даже и шурави… Наверное, он и подарил бутылку советникам…

Глинский вежливо покивал, поцокал языком и вернулся к своей «барбухайке». Ему казалось, что мозг вот-вот взорвётся. Борис перевёл дух и начал лихорадочно думать.

«Это что? Просто бутылка, случайно оказавшаяся на свалке, или оставленный „на авось“ сигнал, подтверждающий, что Гафар успел что-то сообщить? Или, наоборот, сигнал-предупреждение, что от меня ждут „исполнительной команды“. Может, „хванчкара“ — это намек на чрезвычайность ситуации? Мастер ведь предупреждал, что при невыходе в эфир найдет способ наведаться, по крайней мере, в Пешавар… А он такой, он проныра, он мог и поближе подобраться и около Зангали повертеться… Или мне уже все чудится и мерещится? Нет, все-таки что-то эта бутылка да должна значить… Но что?»

Известное дело, когда человек чего-нибудь очень ждёт, он даже в полётах птиц начинает видеть знамение. А Глинский очень ждал любой весточки с Родины. В таком состоянии, как у него, за долгожданный сигнал принять можно было всё что угодно… В таком состоянии легко совершить ошибку.

На следующее утро Борис решил сам наведаться на лагерную свалку, чтобы проверить — нет ли там еще какого-нибудь более «выразительного» сигнала. Для этого ему пришлось, вопреки статусу надсмотрщика, лично впрячься в волокушу с нечистотами. Охране он объяснил, что хочет заставить пленников вымыть наконец бочки для дерьма. А сделать это можно лишь рядом со свалкой, где после недавнего ливня ещё оставалась здоровенная лужа. Азизулла этот маневр одобрил — он старался далеко обходить полевые сортиры, даже курсантский, потому как воняли они невыносимо. А когда сам Азизулла портил воздух, то всегда бросал брезгливый взгляд в сторону туалетов, мол, это не я пукнул, это от сортира ветерком пахнуло… В пару по волокуше Глинскому достался Джелалуддин — длинный и худой, как смерть. На самом деле этого парня звали Валерием Сироткиным, и до службы он жил в Ленинграде. Дослужиться успел аж до ефрейтора. Борис как-то инстинктивно сторонился этого пленного. Во-первых, он не понимал, как этот длинный и костлявый, абсолютно непрактичный и не совсем адекватный парень умудрился выжить в Бадабере. Может, его подкармливают? Может, он не настоящий узник, а «подсадная утка»?

А во-вторых, в карточке ефрейтора Сироткина из той «дачной картотеки» была многозначительная приписка: «Возможно, ушёл добровольно и служит в банде». Вот так-то.

Так что Борис никаких бесед затевать с Джелалуддином не собирался, тот сам начал разговор, пока они тащили бочку. Охрана подотстала, спасаясь от вони, так что их никто не слышал.

— Слышь, Абдулрахман, помоги…

— Помощи просишь, а меня собачьим именем называешь?

— Слышь… Извини. Николай, помоги…

— А чё надо-то? Хлеба?

— Поносит меня сильно… Срать нечем, а всё равно выворачивает…

Глинский недобро усмехнулся:

— Жить хочешь?

— Хочу. Ты ж всё сам понимаешь…

Борис понимал. Если дизентерию не заглушить в самом начале, то может начаться эпидемия. И не только среди пленных, но и среди курсантов, с которыми какое-никакое, но всё же общение есть. А что делать с заразными — ну не в госпиталь же везти?! В расход, и дело с концом. С заболевшими пленными афганцами вообще никогда не церемонились, советских вроде берегли чуть больше, но, как говорится, до определенного предела.

Поэтому Валера-Джелалуддин понимал всё правильно: если его будут слишком часто видеть у сортира, то он — не жилец.

— Да, парень, хана тебе без моих комочков.

— Поможешь?

— Рассказывай, как сюда попал… Правду. Увижу, что врёшь, — ищи другую аптеку.

Бывший ефрейтор вздохнул и бесхитростно поведал Борису свою «военную» историю…

После десятилетки Валера хипповал и фарцевал, никуда поступать не стал и, как говорил участковый, «вёл антиобщественный образ жизни». В военкомат его отвели отец с дедом — заслуженным фронтовиком. Учился в Пушкине на связиста, в Афган напросился сам, хотя его и оставляли служить в учебке. Но Валера хотел вернуться домой героем, чтобы участковый отстал навсегда… Потом всё, как у всех, служба… Летом 1984 года командир роты отправил его вместе с водителем перегнать «радийку». Без обязательного в таком случае бэтээра сопровождения. Всего-то на пять километров — от части до ближайшей заставы. Машина заглохла как раз на полпути. Ни с родной частью, ни с заставой они с водителем связаться не смогли. Посидели, стало смеркаться. В конце концов, водитель пешком отправился на заставу, до которой всё же было чуть ближе, а Сироткин остался стеречь машину. Ясное дело, тут же подлетела банда… Отстреливаться Валера не стал. Надо сказать, шансов у него действительно не было. Ни одного. Он мог только героически погибнуть с автоматом в руках. В общем, сдался.

С бандой он действительно ходил, но в боевых действиях не участвовал, а ремонтировал трофейные передатчики. Главарь банды, деловой, как все афганцы, считал, что на пленном ефрейторе можно замутить маленький, но стабильный бизнес… И всё шло вполне себе ничего, Сироткина особо не обижали, даже женить собирались, но однажды Валера услышал проникновенную передачу по советскому радио и впал в панику насчет того, что его обвинят в измене Родине. Он испортил рацию, украл автомат и сбежал. Побег практически удался, Валера добрался до поста афганских вэвэшников-царандоевцев, но они, твари, в тот же вечер продали его в другую банду, каким-то залётным моджахедам. До Зангали его перепродавали ещё четыре раза… А уколы Валера переносил легче других, потому что к «дури» привык ещё с гражданки — так он сам и сказал. Слушая короткий рассказ, Глинский только зло щурился. Валера, конечно, не мальчик-пряник, но в плену-то он оказался из-за офицерского головотяпства. И что он после этого должен думать о Родине? Эх, Родина, Родина…

— Ну вроде не врёшь… Помогу, засранцу. Не бзди, прорвёмся!

Валера аж голову вскинул, как боевой конь:

— Так, а я чё? Я только «за»!

— Чего «за»? За — что?

Сироткин потёрся левой скулой о плечо и, понизив голос, пояснил:

— Ну, если тема какая возникнет… то я — «за».

— Какая тема?

— Ну, соскочить, там… Или вообще…

— «Вообще»… — передразнил бывшего ефрейтора Глинский. — Вон Наваз уже соскочил. И ещё парочку с собой прихватил. Вот тебе и «вообще».

Некоторое время они, сопя и покряхтывая, тащили волокушу молча. Наконец, Борис спросил:

— И много среди наших таких?

— Каких?

— Которые «за».

Сироткин еле заметно улыбнулся, показав дыру от трех выбитых зубов:

— Ну пара нормальных мужиков есть. Надёжных.

— И кто же?

— Не сдашь?

Глинский хмыкнул:

— Да ты уже на себя наговорил — хватит под завязку. Да ещё понос твой. Был бы мне резон тебя сдавать, я б уже вертухаям свистнул… Ты определись, парень. То помочь просишь, то не доверяешь… Прими решение.

Валера опустил голову:

— Одно дело — я сам, другое — пацаны.

«Надо же! — чуть не вслух восхитился Борис. — А мозги-то у парня ещё работают! Может, и правда, его эта „дурь“ меньше цепляет». Вслух он, однако, ничего не сказал, решив не давить на Сироткина. Захочет — сам скажет. И Валера сказал:

— Ну, надежные пацаны — это Абдулсалим и Хафизулла.

— А по-русски?

— Так… ну, Серега и Костя…

— И чего — Серега и Костя? Рожай, милый, мы почти пришли!

До свалки оставалось действительно всего ничего, и ленинградец Джелалуддин заторопился, будто решив всё же нырнуть с обрыва:

— Ну пацаны всё время Наваза вспоминают, афганца этого. Спорят, как надо было делать…

— И как же?

— Ну вариантов много разных. А ещё Костя говорит, что надо по этой теме с тобой посоветоваться…

— Со мной? С чего это?

— А он говорит, что ты офицер. Значит, умный. Можешь помочь.

— А с чего он взял, что я офицер?

— Так это… Ты ж с «духами» насчет отмены уколов тогда добазарился…

— И что? Ну добазарился…

— Так Костя говорит, только офицер мог добазариться…

От этой странной, но давшей верный результат логики Глинский чуть было не остановился:

— Да заебали вы уже меня в офицеры производить! Один мудак какой-то слух пустил, а за ним все — как бараны в маленькой деревне.

— Так я же…

— «Я же, мы же»… Завязывай языком мести, видишь, пришли уже.

Сироткин молча и послушно кивнул. Он явно признал в Абдулрахмане лидера и всем своим видом показывал, что готов выполнять любые его поручения.

…Свалкой назывался не очень каменистый склон, изрытый спускающимися вниз траншеями — каждая метров по двадцать длиной. Когда одна траншея заполнялась всякими отходами, параллельно ей рыли новую — почти до самого рва, на дно которого сливали нечистоты. А чуть подальше, на подъеме в гору, закапывали усопших пленников. Да и курсантов, бывало, тоже. Борис нервничал, дёргался, опасаясь, что почти заполнившуюся мусором траншею уже закопали — накануне сюда зачем-то гоняли узников-бабраковцев… Но, видимо, гоняли их по какому-то другому делу, поскольку мусорная траншея осталась открытой, незакопанной.

Борис даже дух перевёл, словно от того, закопали траншею или нет, зависела его жизнь.

Глинский помог Валере слить бочку с дерьмом в ров, а потом они вместе оттащили опорожнившуюся тару к большой и глубокой дождевой луже. На краю этого небольшого и весьма недолговечного «водохранилища» бывший ефрейтор встал на колени и долго с удивлением рассматривал своё отражение. Словно пытался узнать, а не узнавал. Глинский понимающе вздохнул. Своё отражение он разглядывать не собирался. В отличие от своих собратьев по крепостному сидению, Мастери прекрасно знал, как сам он выглядит, ведь с машин, которые он чинил, зеркала не снимали. Так что Борис был в курсе, что в свои двадцать семь выглядит — хорошо если на сорок пять, а не на полновесный полтинник. Сединой его припорошило очень прилично, на полголовы, не меньше… Куда там Вите Луговому по части быстрого старения с Глинским тягаться!

Вспомнив Хулета и их последнюю встречу, Борис грустно улыбнулся, но тут же тряхнул головой, отгоняя расслабляющие, а следовательно, не нужные сейчас воспоминания. Глинский дёрнул бывшего ефрейтора за дырявый рукав неопределенного цвета:

— Слышь, Валера, ты тут чашку прополощи пока, а я схожу погляжу — нет ли чего для моих снадобий полезного… Если трудно будет — вот, можешь афганцев припахать!

Сироткин кивнул. Вторую — курсантскую — бочку с дерьмом волокли двое новеньких — пленные афганцы, появившиеся в крепости буквально пару дней назад. Никто толком о них ничего и узнать не успел, ни как зовут, ни кто такие. Но на неграмотных солдат они вроде бы не походили. Афганцы с курсантской бочкой шли «вторым номером», сильно отставая от Джелалуддина с Мастери. Когда Глинский подошёл к мусорной траншее, афганцы ещё даже не дошли до места слива нечистот. Охранники на отлучку Бориса от вверенной ему бочки посмотрели сквозь пальцы: все знали, что Абдулрахман везде, где можно, собирает всякую дрянь для своих чудодейственных комочков.

Охота этому знахарю-целителю в мусоре копаться — пусть себе копается! Всё равно он там ничего ценного не обнаружит. По этому мусору уже не один десяток курсантских ног прошёл, моджахеды — ребята небогатые, всегда проверят, нет ли чего ценного на поживу, так сказать…

Глинский не знал, что он ищет. Он просто надеялся, что натолкнётся на что-то, похожее на знак, на сигнал… Борис очень ждал весточку от Родины, доказательство того, что о нём помнят, что его не забыли, что «мероприятие, шифр „Виола“ продолжается…».

«Виола»…

Глинский успел сделать всего несколько шагов по плотно слежавшемуся мусору, как едва не наступил на смятую пустую круглую пластиковую коробочку от хорошо знакомого финского сыра. А рядом валялась ещё одна… и ещё… Борис нашёл целых три пустые упаковки. И на каждой было написано «Viola». Эти пять латинских букв на трёх помятых пластиковых крышках пробили Глинского насквозь. Он даже за грудь схватился, так сердце застучало.

«Мать моя… Виола… Виола, черт меня побери! Виола!! Это сигнал… Точно-точно… Пять букв — май, может 5 мая? Не бывает таких совпадений… Сначала „хванчкара“, теперь „виола“… Генерал ещё на даче смеялся, обещал пару коробок прислать… Вот, снова прислал! Значит, Мастер был где-то рядом. Значит, всё в порядке, мероприятие шифр „Виола“ идёт своим ходом… Значит, Родина получила сообщение… Родина ждёт… Господи Боже, сущий на небеси… Бисми Ллахи ар-Рахман ар-Рахим…»

Борис поднял одну крышечку и долго смотрел на изображенную под названием «Viola» улыбчивую блондинку, словно пытаясь у неё получить ответ на мучивший его вопрос. Но блондинка не давала ответа, только улыбалась…

«А вдруг это никакой не сигнал, вдруг это просто совпадение, а я напридумывал? „Виола“ — известная марка, чёрт его знает, кому финны поставляют этот сыр… Может, „духам“ напрямую… А что? Вон сколько моджахеды подарков получили из Дании, от Датского общества помощи беженцам… Почему там, на „даче“, мы не проработали, какие и от кого сюда поступают гостинцы? Почему я раньше не пришёл на эту свалку? Какой я после этого разведчик? Про помойки-то на „даче“ мне говорили… Так, погоди. Хорош пеплом голову посыпать. Финны. Финны — не датчане, они больше от Союза зависят. Они с „духами“ тупо так, впрямую хороводиться не станут… А датчане или ещё кто… Зачем им финский сыр посылать? У них свой есть. Они поддержат, так сказать, „отечественного производителя“… И потом, на крышке баба изображена. Блондинка. Для моджахедов это чистый „харам“.[111] Они бы такую поставку не приняли… Или приняли бы? Жрать захочешь — сожрешь и то, где баба нарисована и на чём красный крест стоит… Так это сигнал или нет? Похоже, все-таки сигнал… Сигнал на что? Господи, может, я просто схожу с ума?..»

Борис сунул крышечку с блондинкой за пазуху, прошёлся на всякий случай вдоль всей траншеи и, не обнаружив ничего интересного, вернулся к Сироткину. Тот уже почти домыл бочку и вытаскивал её из лужи. Глянув на подошедшего Мастери, бывший ефрейтор удивлённо вскинул брови:

— Ты чего?

— А чего я? — не понял Глинский.

— Ну видуха у тебя… Будто шайтана там на свалке повстречал.

— А… да нет, не шайтана… Там упаковок от жратвы полно, вот в животе и засосало.

Валера понимающе кивнул:

— Насчёт живота… Ты от поноса дашь мне что-нибудь?

Борис сделал вид, что рассердился:

— Да что ты заладил! Сказал же, дам… В крепость вернёмся, и дам… С собой не таскаю.

— Просто срать всё время хочется. Даже больше, чем жрать…

— Хочется-перехочется. Потерпи. В крепость вернёмся, там и… Давай, запрягайся…

Возвращались они заметно быстрее, чем шли на свалку, пустую бочку тащить было легче. Тем не менее продолжить начатый по пути из крепости интересный разговор всё же удалось.

— Слышь, Валера, а остальные наши? В смысле чё-как?

Сироткин словно ждал этого вопроса.

— Ну, Нисмеддин и Исламуддин… В смысле Вася и Валя-переводчик, они, конечно, ссут, но вроде не суки…

— А этот… Мухаммед… как его… Олег, кажется…

— То-то и оно, что кажется… Сам видишь, он здоровый, но ни сказать, ни показать толком ничего не может… Я уж и не знаю, сечёт ли он куда попал и что происходит…

— А остальные?

— А что остальные? «Чёрные», ну эти… Карим и Асадулла — они вообще с левой резьбой. Армян — тот просто мутный. Реально мутный. Карим — он не то чтоб мутный, но ебанутый какой-то. Хуй его знает, что он выкинуть может… А Файзулла, Володя который, — он совсем сломался. Он уже «пластилин». Его ж «овцой» хотели сделать для «духовского» «футбола». Причем два раза, прикинь? Ну и он всё, посыпался…

Глинский в очередной раз удивлённо хмыкнул: таких толковых и в целом совпадающих с его собственными выводами характеристик на наших пленных ему ещё ни от кого слышать не доводилось.

Борис взглянул на долговязого и нескладного ефрейтора другими глазами…

…В крепости он отдал Валере три припрятанных комочка и добавил от себя очень тихо:

— Передай нашим, которые нормальные… Если «духов» рядом нет — называем друг друга русскими именами.

— Угу, — кивнул Валера и умчался «обновлять» помытую бочку, ему, видать, здорово приспичило, удивительно, что он вообще до крепости дотерпел…

После заката, уже в камере, Глинский достал спрятанную сигарету и закурил. Такое он позволял себе не часто, но сегодня… сегодня был особенный день. Борис достал крышку с изображением блондинки и долго разглядывал её в слабом свечении тлеющей сигареты…

В углу на своем матрасе скорчился Абдулла. Глинский чувствовал, что парнишка не спит, и поэтому спросил негромко:

— Курить будешь?

Гафар что-то промычат, что именно — непонятно, ясно было только, что от сигареты он отказывается.

— Ну как знаешь… Больше, парень, мне тебя угостить нечем…

Гафар несколько раз прерывисто вздохнул и тихонечко заплакал. Борис переместился к нему поближе и осторожно начал поглаживать мальчишку по голове. Абдулла сначала дёрнулся, а потом ничего, разжался постепенно. Глинский начал осторожно надавливать пальцами на определенные точки. Мало-помалу всхлипы перешли во вздохи — сначала прерывистые, а потом всё более и более спокойные… Наконец, Гафар уснул. Борис перебрался к себе на матрас и даже не заметил, как сон сморил и его…

Без сновидений, конечно же, не обошлось. И стоит ли удивляться, что «темой дня» (точнее темой ночи) стал этот самый чёртов финский сыр!

Борису приснилось, что он дома, что сидит за столом и собирается намазать на хлеб плавленый сыр. Только собрался коробочку открыть, а сзади голос… до боли знакомый голос: «Погоди, не открывай!»

Глинский пытается обернуться на голос, но почему-то никого не видит… «Почему „не открывай?“» — «Потому что настоящая Виола — это я… Значит, я и должна быть на крышке нарисованной… Я… Потому что это я — Виола!» — «Погоди, Виола… Где ты? Не прячься… На крышке финны блондинку нарисовали. А ты — брюнетка… Смысла нет… У девушки цвет волос, как цвет сыра… В этом идея…» — «Какая девушка, Боря! Очнись! Посмотри, кто там!» Борис ещё раз глянул на крышку коробочки, а и правда, нету там никакой блондинки… Зеленоглазый «англичанин» с крышки смотрит, усмехается… А в самой коробочке будто что-то шевелится, вроде жуков каких-то или пауков… Вот сейчас они из-под крышки выберутся, вот сейчас! И у «англичанина» улыбка всё злораднее, всё шире… А на Глинского словно морок какой нашёл — смотрит на коробку и пошевелиться не может… «Боря?!» Словно очнулся Глинский от окрика, занёс над проклятой коробочкой кулак, но ударить не успел, потому что проснулся…

До рассвета он так больше и не заснул. Не заснул, потому что засыпать боялся.

А крышку от финского сыра он от себя подальше отодвинул и ещё специально этикеткой вниз перевернул. На всякий случай…

«Ещё немного, и я точно сойду с ума… Слышишь, Родина? Родина…»

2

На следующий день в крепости с самого утра началась какая-то невероятная суматоха. Судя по спешно и абы как выставленному оцеплению, должны были пожаловать важные гости. Потом кто-то сказал, что вроде бы какие-то «серьёзные» машины к городку советников подъехали — стало быть, гости, скорее всего, американские. А зачем они сюда пожаловали? Охрана, похоже, знала не больше, чем шурави. Пленных афганцев — абсолютно всех — куда-то срочно угнали. Потом прибежал взмыленный, как никогда, Азизулла и немедленно начал орать — громко, но непонятно и бестолково. От сильного волнения и ора начальник охраны испускал из себя газы чаще и громче, чем обычно. Следом за Азизуллой в крепость забежали пятеро курсантов — без оружия, зато с мешками и каким-то здоровенным тюком.

А следом за курсантами во двор крепости въехала водовозка.

Всех шурави построили перед водовозкой, выдали несколько кусков пахнущего свежей клубникой индийского мыла, и Азизулла наконец-то внятно объяснил, что нужно всем как следует помыться. Воду разрешил не жалеть…

Эта помывка во дворе крепости (первая за всё время плена!) стала для Бориса не просто неожиданным, невероятным, сказочным удовольствием, она ему словно бы сил добавила, словно морок ночного кошмара с души смыла. Да и остальные шурави вроде как приободрились, некоторые даже разулыбались, начали плескаться, как дети. Только один Гафар, которого Борис поливал из пластикового зелёного шланга, так и не улыбнулся. Его погасшие глаза уже совсем ничего не выражали, даже тоску и боль…

Глинский три раза успел намылиться и обмыться и на этом не остановился бы, но остатки мыла отобрали охранники, неодобрительно поглядывавшие на мокрых голых шурави…

Между тем курсанты распаковывали тюк, оказавшийся большим полевым армейским шатром. Сбегав ещё и за алюминиевыми жердями, они начали устанавливать палатку прямо посреди крепости.

Голым шурави старые лохмотья не вернули, а выдали из принесённых мешков новую одежду: широкие длинные рубашки из темно-коричневого сатина и такого же цвета безразмерные штаны с низкой «тульей». Подпоясываться пришлось верёвками.

Как только помытых и переодетых шурави вновь построили, в проёме крепостных ворот появились трое американцев. Двух советников, особенно «индопакистанца» Абу-Саида, Глинский видел много раз, и они особого удивления своим визитом в крепость не вызывали. Челюсти буквально у всех шурави, включая Бориса, поотвисали потому, что чуть впереди этих советников шествовала женщина средних лет: очень сексапильная, даже можно сказать — красивая блондинка. Глинскому почудилось в её лице что-то знакомое, а потом он непроизвольно поёжился, поняв, кого напоминает американка: ту самую блондинку на упаковке сыра «Viola»…

Выходит, давешний сон вещим оказался…

Процессию «высоких гостей» замыкал начальник лагеря майор Каратулла, вырядившийся по такому случаю в гражданскую светло-серую тройку и ярко-оранжевые кроссовки. Одежду каждого из четырех «высоких визитёров» украшали здоровенные круглые (с электророзетку величиной) значки с надписью «Freedom House».[112]

Вообще-то, на Востоке значки любят, какую-нибудь блестящую цацку может и мулла нацепить, особенно деревенский, но… Но на пакистанском майоре, отправившем за годы «беспорочной службы» в Зангали на тот свет не одну сотню узников, этот значок смотрелся особенно «трогательно».

Блондинка в шёлковом платье и с элегантным портфельчиком в руках с любопытством осматривалась, советник Абу-Саид что-то негромко ей пояснял. Когда они подошли к построенным шурави поближе, Борис уловил слово «trainees»[113] и еле сдержал злую усмешку.

Американка с портфельчиком, казалось, даже не сразу поняла, что «воспитанники» — это группа бородачей в новых штанах и рубахах. Да это и неудивительно: отличить русских от моджахедов можно было только вблизи. Да и то… Лица-то у всех были одинаково выдубленные солнцем. Странного пепельно-коричневого оттенка кожа, серые лучики морщин… И у всех — бороды. Не аккуратно подстриженные модные бородки, а длинные бороды, как у старика Хоттабыча.

Блондинка, делая вид, что не замечает на себе жадные взгляды «воспитанников» и охранников, с милой улыбкой прошла в палатку. Через минуту курсанты бегом и, как говорится, на полусогнутых затащили туда три стула, длинную парту и такую же длинную скамейку, а также ковёр и даже две пиалы с фундуком и изюмом.

Азизулла, постоянно оглядываясь на советников и пакистанского майора, между тем начал отбирать «делегацию» от узников-шурави — тех, кому предстояло зайти в палатку на «собеседование» с блондинкой. Принцип отбора, которым руководствовался Азизулла, был очень простым: начальник охраны тыкал пальцем в тех, кто по внешнему виду хоть сколько-нибудь походил на нормальных людей. Таких набралось всего пятеро: Абдулрахман, Асадулла-Маркарян, Валя Каххаров, крымский татарин Каримов и Вася Пилипенко. Азизулла выбрал было и Валеру-Джелалуддина, но начальник лагеря взмахом руки выгнал его из строя. Уж больно долговязый и нескладный Сироткин напоминал персонажа с плаката «Спасите от голода!».

Вскоре всех отобранных завели в палатку. «Депутация» привычно расселась на земле, на длинную скамейку лишь покосились, поскольку сидеть по-человечески все давным-давно отвыкли.

Американка сидела с левого края длинной парты, в центре устроился Абу-Саид, справа ему компанию составлял второй советник. Каратулле пришлось стоять. Собственно говоря, он и открыл «торжественное собрание». Обращаясь в основном к американке, майор задвинул целую речь. Сначала он официально и цветисто поприветствовал гостью и уважаемых советников, а потом объяснил, что перед ними находятся «…советские перебежчики из оккупационной армии, которые добровольно приняли ислам и теперь вместе с афганскими братьями готовятся поступать в медресе, чтобы впоследствии нести в свои земли священное слово пророка». Всю эту галиматью тихонечко переводил на английский невозмутимый Абу-Саид. Он сидел прямой как палка, а блондинке и второму советнику приходилось наклоняться к нему поближе, чтобы расслышать его шепот. На фоне бредовой речи Каратуллы образовавшая равнобедренный треугольник американская команда стала выглядеть несколько карикатурно.

«Три богатыря», — хмыкнул про себя Глинский, внешне оставаясь совершенно бесстрастным.

Далее слово взяла блондинка. Она сразу представилась по-русски, и Абу-Саид снова забормотал, переводя для второго советника:

— Я — Людмила Бэрн, эмигрантка из России, отныне — представитель американской правозащитной организации «Дом Свободы».

Майор Каратулла, как обеспокоенный петух, завертел головой: русского он не знал, а переводить ему советник Абу-Саид вроде бы даже не собирался.

А госпожа Бэрн продолжила, пытаясь излучать приветливость и сочувствие:

— Ой, мальчики! Я вижу, вы израсходованы! Как вас здесь поддерживают — позитивно или драматически?

Блондинка говорила вроде бы понятно, бегло и почти без акцента, но как-то очень уж не по-русски. Точнее, не по-советски. Так говорят бывшие соотечественники после долгой разлуки с родной речью — тщательно воспроизводят грамматические конструкции и почти не обращают внимания на очевидную лексическую несуразицу. Не получив ответа на свой вопрос, американка продолжила в том же духе:

— Какие респонсы посылают из дома?

Пленные начали недоуменно переглядываться, не понимая, чего хочет от них эта блондинка. Все ведь просто отвыкли от русской речи даже в её нормальном, так сказать, звучании…

Борис почувствовал, что в палатке нарастает напряжение, и решил взять инициативу в свои руки:

— Не пишут нам. И мы ничего не пишем.

— Какая причина? — сразу оживилась восхитительная госпожа Бэрн. Глинский от такого цинизма плохо сумел скрыть усмешку:

— Не с кем письма передать.

Над группой пленных зашелестели лёгкие смешки, быстро увядшие, однако, под грозным взглядом Каратуллы. Блондинка же даже не улыбнулась. Она показала рукой на Глинского и нетерпеливо, словно для неё это было действительно важно, спросила:

— Вот вы, высокий мальчик, как вас зовут в России? Вы хотите посылать письмо для вашей семьи?

Не ожидавший такого вопроса Борис несколько растерялся, но ответил почти сразу:

— Только если разрешат написать всем. Я тут старший. Абдулрахман. А дома звали Николай, Коля.

Американка заулыбалась так, будто именно это имя было ей дороже всего на свете:

— Коленька, фантастично, фантастично! Вы имеете жалобы? Может, вы хотите сделать приватный стэйтмент, ой, простите объявление?

Глинский пожал плечами и быстро оглядел своих товарищей по плену:

— Я хочу, чтобы все русские… — тут он на секунду замешкался, не зная, как назвать себя и других, не используя слова «пленные», но потом всё же нашёлся: —…Присутствующие в этом лагере, получили право написать домой. А вы заберёте наши письма.

— О’кей, о’кей! — затараторила блондинка, доставая из своего элегантного портфельчика заранее приготовленную пачку бумаги. — Прямо сейчас.

Госпожа Бэрн суетливо обратилась к своим американским коллегам по «правозащитному движению»:

— Will you give’em these sheets.[114]

Американцы преувеличенно вежливо начали раздавать листы, шариковые ручки с надписью «Freedom House» и дощечки, на которые нужно было положить бумагу.

Между тем блондинка, словно школьная учительница, даже слегка постучала пальчиком по парте:

— Так, мальчики! Спокойность! Все помнят хорошо свои актуали в России?

Борис даже глаза прикрыл, чтобы скрыть усмешку: ну вот, всё и встало на свои места! «Ах ты моя „актуалочка“ правозащитная!» Слово «actuals», означающее «отправные данные и реквизиты», было достаточно специфическим и весьма характерным. Характерным, в частности, для американского разведцентра в немецком Гармишпартенкирхене… Про этот разведцентр когда-то очень давно, в позапрошлой жизни, рассказывал дотошный майор Беренда — он, судя по всему, там даже бывал…

«Так, милая моя „актуалочка“. Откуда ты сюда припёрлась — понятно… Нормальных правозащитников на пушечный выстрел не подпустили бы… А вот зачем ты здесь? Что тебе на самом деле надо? Что? И какую выгоду можно попытаться получить от твоего визита?.. Неужели ехать в Америку агитировать будешь?»

Погруженный в свои напряжённые размышления Борис едва не оговорился, чуть было не назвав блондинку «миссис Бэрн». Хорошо, что вовремя язык прикусил: ведь простой шоферюга, да ещё после стольких месяцев плена вряд ли бы вспомнил слово «миссис»… Это в том случае, если он это слово вообще когда-то знал…

«Хотя нет, знать-то мог… Конан-Дойля читать мог, Марка Твена… Шерлока Холмса по телевизору мог видеть… Миссис Хадсон и всё такое… Но рисковать всё же не будем, от греха подальше…»

Глинский кашлянул:

— Людмила… А как мы узнаем, что наши письма дошли?

— Вас будут информировать, — она сделала ударение на последнем слоге. — Вы пишите сейчас.

Неугомонного «Коленьку» такой неопределенный ответ явно не удовлетворил:

— Ну… Тогда пусть все наши напишут, а не только те, кто здесь…

Госпожа Бэрн, не зная, что ответить, оглянулась на советников. Абу-Саид сначала перевёл вопрос своему коллеге, а потом и Каратулле, который сразу же замахал руками, едва только уловил смысл:

— Нет-нет!! Остальные — в госпитале. Врачи не разрешают. Карантин по малярии. Когда поправятся, им тоже позволят написать. Сейчас можно писать только тем, кто в палатке.

Американка отреагировала на этот бред разведением рук: мол, ничего не поделаешь, лечение — дело необходимое, раз врачи так решили, то… Борис спорить, естественно, не стал, поймав злобный взгляд «главврача» с американским значком. Чувствовалось, что Каратулла сдерживается из последних сил, что так и тянет его прервать эту встречу по любой причине, под любым предлогом… Например, из-за каких-нибудь «исламских чтений», на которые срочно нужно отправить «семинаристов», заскучавших по слову божьему. Но пока пакистанский майор всё же сдерживался…

С грехом пополам пленные начали писать письма. Как это делается, многие уже забыли, поэтому выводили какие-то каракули, спотыкались после каждой буквы и подглядывали в листки друг друга. А ещё постоянно подглядывали под парту на ноги блондинки. У неё юбка чуть подзадралась, открывая ноги в чёрных чулках с ажурной широкой резинкой. А за этой резинкой воображалось такое! Особенно когда госпожа Бэрн забрасывала ногу на ногу или стеснительно поджимала их под себя…

Что же тут удивительного? В крепости-то сидели ребята, в большинстве своём не знавшие, что такое нормальный взрослый секс.

Вот они и пускали слюни. А некоторые даже на «духовской» манер не могли удержаться, чтоб слегка мотню не потеребить…

Госпожа Бэрн делала вид, что ничего «такого» не замечает. Она величественно встала и, словно Снежная Королева, начала прохаживаться за спинами пленных, заглядывая сверху в их листочки.

Перехватив взгляды узников на её задницу, Борис понял, что, если ребятам вот прямо сейчас под руководством этой «актуалки» предложат культпоход в бордель для приобщения к ценностям «свободного мира», они согласятся в буквальном смысле на всё. И бумаги любые подпишут, и от матери родной отрекутся…

Глухо матерно выругавшись вслух, Глинский начал бойко выводить печатными буквами на своем листочке, шевеля губами, будто советуясь с самим собой, — он ещё подумал, по-русски или по-украински писать, но коль скоро в лагере он в основном говорил по-русски, решил «национальность» не менять:

«Настенька раднуличка моя. У меня всё хорошо. Дело близица к концу. Я вить молчу а ты знаешь как тебя люблю. Уже и не знаю што вам такое прописать штоб вы не безпакоились. Надеюсь дети здоровы. Как Мишка? Ты знай я ему уже давно перидал денги. Скажи дяди Вити штоб забрал у нево. Как хазяйство? Корова то ателилась? Давно бы должна…»

Нет, Глинский не был столь наивен, чтобы надеяться на доставку письма по указанному адресу. Иносказательное послание он писал — потому что так учили, в расчёте на какой-то случай. Смешно же всерьёз рассчитывать на то, что в этой «правозащитной» шайке окажется кто-то «свой». Или на то, что эта «актуальная» прошмандовка будет цитировать в эмигрантской печати отрывки из писем советских бедолаг, томящихся в плену в Пакистане… Но Бориса учили использовать любой шанс, даже самый мизерный, потому что в разведке никто никогда не знает наперёд, что именно «выстрелит».

Госпожа Бэрн зависла над «Коленькой», внимательно прочитала его каракули. Видимо, что-то ей не понравилось, потому что она тут же стала подсказывать остальным, что писать:

— Писать про хорошее здоровье. Про успехи в ваших уроках…

«…Ах ты сучка… „про хорошее здоровье“ Тебя б сюда, тварь… Через день ни сидеть, ни лежать бы не могла… Для чего ж тебе вся эта комедия? Ведь для чего-то ты же потащилась сюда… Ну потащилась, потому что велели, это ясно… Невелика шишка, чтоб самой выбирать, куда ехать… А вот те, кто велел, у них-то какой резон? Американкой соблазнять? А раньше чего чухались? Ждали, пока мы тут все психованными наркоманами станем? Думай, „Коленька“, думай!»

Наконец, все что-то написали. Людмила собрала листки, просмотрела их вскользь, а потом, вроде как неожиданно для американцев и Каратуллы, заговорщицки обратилась к пленникам:

— Может, хотите что-нибудь сказать голова к голове? Без… как это?.. мидиэйторс… как это по-русски?.. ммм… без срединников?.. без иностранных людей?..

— Без посторонних, — подсказал Глинский.

— Да, — обрадовалась блондинка, — без посторонних.

Несмотря на то что никто из шурави никак на это предложение не отреагировал, «посторонние», словно по команде, поднялись и вышли из палатки, прихватив с собой за компанию Каратуллу, плохо понимавшего, что происходит.

Госпожа Бэрн подошла к пленникам очень близко, Глинский даже глаза прикрыл от давно забытых женских запахов.

— Мальчики! Скажите правду! Вы хотите менять своё духовное решение и жить в Америке? На свободе! Это трудно, но можно!

«Браво! Какой тонкий режиссерский ход! Как неожиданно и оригинально! Эфрос с Любимовым отдыхают! Эх, „актуальная“ ты моя… „Вы болван, Штюбинг!“[115] Значит, всё же за свободу агитируем… Но зачем? Зачем мы вам нужны?»

Первым на неожиданное предложение среагировал армянин Маркарян:

— А что для этого надо?

Блондинка мило улыбнулась и даже чуть подалась грудью вперёд. Не до положения «стоя раком», но… прогиб спины обозначила явственно.

— Надо писать апелляцию миграционная служба Соединенных Штатов, Вошингтон, Ди-Си.[116]

— Что такое «ди-си»? — переспросил Глинский.

— Дистрикт от Коламбии… Неважно, — с лёгким раздражением ответила госпожа Бэрн и добавила уже для всех:

— Надо только писать, что живёте сейчас в Афганистане — там вы служили для Красной армии. Это будет быстро и комфортно. Я даю написать форму апелляции…

Тут уже все, даже Каримов, который ничего не слушал, а лишь пытался заглянуть гостье под юбку, проявили живой интерес.

Борис напрягся.

«Что же делать? Политическое убежище в Штатах — следовательно, отказ от советского гражданства… Значит, уже не шурави… Кстати. И не пленные… Или как? Как быть? Может, эта сука — действительно спасение для ребят? А как же тогда задание?»

Окончательно понять игру «правозащитницы» Глинскому помог очень вовремя прозвучавший вопрос Вали Каххарова:

— А на чём писать-то?

И вот тут сексапильная блондинка Люда лоханулась — может, слишком много сил потратила на эротический прогиб в спине? Кто знает… Но «подскользнулась» она глупо, мелко… Впрочем, «подскальзываются», как правило, на мелочах…

— Писать нужно на этих письмах. На стороне спины.

Она ещё не успела до конца договорить фразу, а Бориса аж дрожь пробрала — он догадался о смысле затеянной игры: «Ах ты гнида недотраханная! Нет у ребят никаких шансов! Не пойдут никуда твои „апелляции со стороны спины“. И письма тоже никуда не пойдут, потому что одно автоматически исключает другое. Ну, сука… На бумаге сэкономить решила… Нет, скорее, просто поторопилась… Не захотела выбегать за Абу-Саидом… Мы ж ей наверняка противны со своими взглядами и запахами… Мы достали её… Вот она и захотела всё как можно быстрее закончить… А торопиться не надо, милая… Поспешишь — людей насмешишь… Слышь, сволочь, людей, а не таких тварей, как ты… заботливая ты наша… Если бы вы нас на самом деле решили забрать, то вы бы нас готовили к „свободному миру“. Вы бы с нами хороводы хороводили, про классную страну Америку рассказывали… „Ах, Америка — это страна, там гуляют и пьют без закуски…“ Откуда это? Из „Двенадцати стульев“ или из „Золотого телёнка“? Не помню… Не важно. Важно то, что вы бы старались, чтобы мы позабыли, как трупы за ноги из крепости вытаскивали. Вы бы приодели бы нас, как людей, подкормили… А тут у половины зубов-то не осталось… И на бумаге бы вы не экономили, дорогая ты наша „правозащитница“! И потом, если их… то есть нас… вывезти в Штаты — как объяснить, откуда мы взялись? Нет, коллега… Если у вас и есть какой-то замысел, то отнюдь не гуманитарный, а какой-то… иезуитский, с дальним расчётом. Вряд ли эту красотку „выпнули“ сюда для оценки степени бесперспективности здешнего „человеческого материала“. Это и так ясно из донесений американских советников. Скорее всего, они засуетились из-за предстоящего „высокого советского визита“ в Пакистан.

Вдруг кто-то из бывших здешних курсантов попал бы в советский плен и там „колонулся“, что видел в Зингали пленных шурави? Может пойти шорох… А на этот шорох — раз, и вот вам документы: это были не пленные, это были перебежчики, они действительно в Зангали находились, отдыхали, приводили себя в порядок в „мусульманской обители“ после „кошмаров колониальной войны“. А в „свободный мир“ они попросились ещё раньше, в Афганистане… Разве истинные правоверные могли им отказать в приюте? Сам уважаемый Раббани предложил им погостить в Зангали, пока не поступит разрешение на выезд в западную страну. Вот копии заявлений и разрешений. Хотите — проверяйте. Ах, где сейчас эти перебежчики? Своё местопребывание они не раскрывают. Да. Боятся, что КГБ будет мстить им и их семьям, ну вы же понимаете… Поэтому они предпочитают считаться без вести пропавшими… Неужели не понятно?»

Понятно-понятно… теперь как раз всё понятно. Жопы себе захотели прикрыть нашими заявлениями, суки… Хер тебе на воротник, Людочка! Твою жопу не прикрывать, её трахать надо… Прям в очко… Как там «Иван Грозный» приговаривал: «В туза!»

Как ни зол, как ни напряжён был Борис, а мысли инстинктивно всё же сворачивали на сексуальную дорожку. Инстинкты — они инстинкты и есть, даже в таких диких условиях и в такой, мягко говоря, напряженной ситуации. Все эти мысли с невероятной скоростью промелькнули в мозгу Глинского, и он грубовато сказал американке:

— Не-не… Погоди-ка… А как же письма? Не может быть, чтобы с одной стороны — домой, а с другой — в Америку… Не-е. Я так не согласный…

Все, кроме Маркаряна, поддержали Мастери недовольным гомоном.

Госпожа Бэрн, уже поняв, что сморозила глупость, отскочила к парте и подняла руку, пытаясь всех успокоить:

— Будьте спокойно! Будьте спокойно! Нет ваш статус громко апеллировать!

Кажется, что-то дошло и до Васи Пилипенко, по крайней мере, в его вопросе почудилось Борису даже нечто похожее на иронию:

— А какой у нас статус?

«Правозащитница», всё больше и больше утрачивая контроль над ситуацией, аж вспотела.

— Ну, мне дали брифинг, что вы… как это?.. приёмные люди.

— Ага, — без улыбки кивнул Глинский. — Так и есть. Приёмыши-заморыши. Подкидыши-найдёныши.

Тут уж даже Маркарян от смешка не удержался, а Вася Пилипенко, откровенно усмехаясь американке в лицо, сказал, как выплюнул:

— Ну вы, тётя, блядь, даёте… Вы глаза-то откройте. Приёмные люди… Вы к кому пришли? Пленные мы, чё тут комедию ломать…

Госпожа Бэрн, как ошпаренная, выскочила из палатки, должно быть, побежала жаловаться своим соотечественникам. Наверное, на невоспитанность «воспитанников».

Через пару минут в шатёр ворвался Азизулла, злой как чёрт, и сразу же принялся всех без разбору лупить своим стеком. Впрочем, лютовал «рояль-пердун» (так его уже давно окрестил Борис) недолго — злость сорвал, а дальше уже более спокойно вытолкал из палатки всех, кроме Маркаряна. Остальных отогнали к крепостной стене. Оттуда пленники видели, как «правозащитница» вернулась в шатёр. Не выходила она из палатки долго, минут сорок.

Всё это время Абдулрахман, косясь на присевшего неподалеку у стены Азизуллу, пытался распропагандировать узников:

— Не-не, мужики, тут херня какая-то. Ежели домой — то домой, это — одна песня… А при чем тут Америка? Это ж совсем другая… Мы ж советские люди… У нас родители есть… Сами ведь писали… Ждут ведь нас…

Пленные слушали его и словно просыпались постепенно. В их глазах стало появляться что-то живое, человеческое… Даже Азизулла, видимо, что-то почувствовал, потому что внезапно вскочил, подбежал, замахнулся стеком и заорал:

— Всем молчать!

И звонко пукнул в подтверждение своей крутости и брутальности.

И ведь вот какой гадёныш — мало того что пукнул, так ещё и начал пристально в лица пленников всматриваться, ища хотя бы намёк на насмешливую улыбку.

Ситуацию несколько разрядила вышедшая из шатра госпожа Бэрн. В руках она победно несла заполненный Маркаряном листок:

— Остальные мальчики! Смотри здесь, это надо. Чтобы быстро писать. Ашот — умный мальчик, он уже сделал…

Драгоценный листок американка из рук не выпустила. Она вытянула руки с бумажкой вперёд и словно превратилась в живой «боевой листок». Пленные, чтобы разобрать каракули Маркаряна, вынуждены были сгрудиться совсем тесно. Текст просто потрясал своей лаконичной убедительностью: «В миграционную службу С.Ш.А. От военнослужащий Армии Советского Союза в Афганистане рядовой Маркарян Ашота. Просьба. Прошу предоставить политическое убежище в Соединенных Штатах Америки. Я ушел в горы, в Афганистан. Потому что не хочу окулировать афганский народ, который меня заставляет советский режим и командиры войск С.С.С.Р. Я предпочитаю радоваться свободе. Чем претерпеть коммунистическое тиранство. С.С.С.Р. посылает из-за этого в тюрьму ГУЛАГ. Передаю эту просьбу через дружественный коммуникатор».

Далее следовала подпись — «Аса…» — зачёркнуто и чуть ниже выведено: «Маркарян Ашот». И добавлено: «водитель все категории».

Блондинка Людмила с заметным раздражением ждала, пока пленные дочитают этот «крик души» до конца. Потом сделала морду полюбезнее и пригласила в шатер Васю Пилипенко, назвав его «шановным паном». Он вышел обратно буквально через пару минут, ничего не сказал, но незаметно подмигнул Борису. Потом вызвали Карима. Его обрабатывали минут двадцать, но с тем же результатом. За ним настала очередь Вали Каххарова. Минут через десять он молча вышел, прямо взглянул Глинскому в глаза и еле заметно покачал головой. А вот самого Абдулрахмана в палатку даже не пригласили. Видимо, «тетя Люда» на него сильно обиделась.

Ашота-Асадуллу, как именинника, отделили от остальных и отдали ему фундук и изюм. «Водитель все категории» прикончил обе пиалы секунд за двадцать…

А госпожа Бэрн ещё долго разговаривала с американскими советниками и майором Каратуллой. К крепостным воротам она пошла быстрой, какой-то дёрганой походкой, со злыми глазами. Глинский проводил ее фигуру тяжёлым, недобрым взглядом: «Давай-давай… шевели жопой, милая… и помни, что слово „сосать“ по-русски пишется с мягким знаком на конце… Четыре — один, милая… С вот таким вот счётом ты эту партию просрала со всеми твоими „апелляциями“».

3

Разумеется, после этой истории Борис понимал, что его «акции» в глазах лагерного начальства упали ещё ниже. Ему оставалось только надеяться на то, что он успеет дотянуть до начала финальной стадии операции «Виола». Но с каждым днём эта надежда таяла. Азизулла смотрел зверем и, наверное, давно бы шлёпнул Мастери, если б не его золотые руки и неиссякаемый поток заявок на ремонт раздолбанных машин. Глинский это понимал и старался изо всех сил, просто настоящие чудеса творил…

Между тем в лагере и в крепости воцарилась какая-то странная, нервозная обстановка, «духи» будто ждали чего-то. К американским советникам всё время кто-то приезжал, да и сами они зачастили в крепость. Абу-Саид — так тот вообще чуть ли не каждый день захаживал, а иногда и не один раз… Хоть как-то понять, что происходит, помогли новенькие, пленные афганцы Аман и Рашид, те самые, которые ходили вместе с Глинским и Сироткиным к луже — бочки от дерьма отмывать. Оказалось, что эти двое — ребята совсем даже не простые…

Аман был джэктураном, то есть старшим капитаном в бабраковской армии, командовал ротой, но в партию не вступил. Между прочим, он состоял в близком родстве с влиятельным среди пуштунов-баракзаев бандглаварём Нурсаидом Пирузи.[117] Аман был единственным пленным офицером-афганцем, не учившимся в Советском Союзе. По-русски он, тем не менее, кое-что понимал. Его разоружили и привели в банду его же подчиненные унтер-офицеры, представители его же родного племени. Они сначала зарезали замполита-таджика, подловившего их на наркотрафике, ну а потом уж и деваться некуда было. Около месяца Амана прикармливали-переубеждали и даже всем объявили, что он сам привёл к «братьям» целый отряд. Но старший капитан всё же не согласился повернуть автомат против своих. Тогда его перевели в Зангали. Правда, всё равно его прессовали не так, как других пленных, — на него всё ещё имелись кое-какие виды, ему всё ещё предлагали набрать отряд из курсантов-баракзаев. Аман делал вид, что колеблется… Кстати, когда-то он служил в том же полку, что и Азизулла. Но начальника лагерной охраны он откровенно презирал, а тот вроде как слегка побаивался этого весьма независимого джэктурана…

Второй, Рашид, был ещё более экзотичным персонажем. Его полное имя понимающему человеку говорило о многом: Рашид Абд-аль-Кабир аль-Кундузи. Рашид, хоть и жил в Афганистане, принадлежал к самому знатному арабскому роду города Кундуза и даже являлся дальним потомком не кого-нибудь, а самого пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и да приветствует… Рашид закончил ташкентский университет, вернулся домой и работал инженером в дорожном управлении. В партию не вступал и политики сторонился. Моджахеды захватили его прямо дома, а соседям доходчиво разъяснили, что он сам «по зову сердца и крови» перешёл на сторону «сражающихся братьев». Моджахеды хотели сделать его руководителем всех арабских отрядов Северного Афганистана. Но Рашид не согласился, несмотря на то что его домочадцы стали двойными заложниками — и моджахедов, и кабульской власти. Уламывали его долго, но не сломали. Рашид помнил, что он ведь Аль-Кундузи… Честь сохранил, но оказался в Зангали.

Так вот, эти новенькие пробыли в крепости недолго, но успели узнать много интересного. Аман, общаясь с курсантами-баракзаями, которыми ему предлагали покомандовать, выяснил, что через пару недель всех их отправят в Афганистан. А пленных, тех, кто покрепче, якобы решили передать в банды в качестве тягловой силы и на обмен-продажу. Ну а доходяг — тех просто кончат, не нести же их на носилках…

А Рашиду удалось подслушать разговор двух прибывших в лагерь арабов — их вроде как советниками назначили. Эти арабы Рашида за своего не признали, поэтому говорили в полный голос, не стесняясь. Известное дело, арабы только себя настоящими мусульманами считают, а все остальные — это так… Второго сорта люди, не понимающие благородную арабскую речь, стало быть, не способные в полной мере ощутить благодать, заключенную в сурах священного Корана… Спесь многих подводила…

Так вот, эти важные арабы открыто говорили, что через десять дней лагерь должен быть очищен «от грязных и лишних». Кого они так «классифицировали» по категориям, Рашид не понял, но в ходе совсем не случайного разговора явственно услышал, что моджахедам предстоит организовать подход действующих в Афганистане банд к местам их встреч с пакистанскими «братьями» — причём на афганской территории. Дело в том, что не всем моджахедам и в Афганистане, и в Пакистане разрешалось пересекать границу…

Этими своими новостями Аман и Рашид поделились с Абдул Хаком, а тот пересказал всё Борису. И не просто пересказал, а с «добавочкой» — при очередном вывозе нечистот подполковник увидел на свалке коробку из-под батарей для радиостанции. Абдул Хак предположил, что дополнительная радиосвязь могла понадобиться в случае отправки из Зангали в Афганистан большого «контингента» с большими планами… А ещё Абдул Хак слышал от земляков, что вскоре для встречи с беженцами в Пешавар должен прилететь не кто-нибудь, а президент Афганистана Бабрак Кармаль. «Зачистить» на всякий случай Зангали могли и к его визиту… Неужели лагерь действительно собрались ликвидировать? Такие слухи ходили и раньше, но они никогда не были такими детальными… И на конкретные источники никто раньше не ссылался.

А на следующий день после того… как Абдул Хак поведал Борису эти тревожные новости, во внутренний периметр лагеря аккурат в полдень въехали пять грузовиков с зарешечёнными окнами на кунгах. Но выпрыгнули из них не моджахеды, а пакистанские солдаты, чего раньше никогда не бывало, по крайней мере на памяти Глинского. Борис занервничал, испугавшись, что прямо вот сейчас может начаться эвакуация учебного центра, но оказалось, что в грузовиках привезли боеприпасы.

Причем столько! Такого количества патронов к китайским «Калашниковым» и выстрелов к самопальным пакистанским гранатометам в Зангали не завозили никогда.

Абдул Хак, быстро понявший, что всю эту «радость» разгружать придётся узникам, предположил, что у моджахедов произошёл какой-то сбой.

— В мозгах у них сбой, — хмуро отозвался Глинский, пристально разглядывавший грузовики. — Разгружать-то вот это всё будем мы, только вот интересно, куда?

Вопрос был и в самом деле не праздный. Лагерный курсантский склад ещё не достроили, а боеприпасы — вот они… Придётся сначала крепостные склады забивать под завязку, а дальше-то что?

Борис задумался:

«Так-так… Чего-то я не понимаю… Если лагерь забивают под завязку боеприпасами — это явно не под визит наших… Или наоборот, именно под него? Чтобы хоть временно, но обозначить лагерь как пакистанский военный склад! Ну да! Исламабад и Раббани решили обезопасить себя от излишнего любопытства возможных посетителей. Сунут нос русские аэродромщики, а им: нельзя, мол, уважаемые, строго охраняемый военный объект, ближе, чем на 500 метров, не приближаться… Ну а если дорогие гости всё же заподозрят уважаемых мужей в помыслах шайтана, то из чувства дружбы с великим советским народом, так и быть, покажем всё, как есть. Видите — склад армии Пакистана. Никого посторонних нет. Ничего, связанного с аэродромом. Да, есть американские советники-вооруженцы. Они работают как раз на складе. Консультируют. Как регламенты хранения соблюдать. А чего тут такого военного? Советские советники тоже так… консультируют… по всему миру… А пленных нет и не было никогда. Да и откуда им взяться на пакистанском-то сугубо оружейном складе? Да, дела… Куда же они нас на самом деле собираются деть? И когда? Вот в чём основной вопрос: когда?»

Глинский не мог найти ответы на мучившие его вопросы и от этого мрачнел всё сильнее и сильнее…

Грузовики они разгружали до самого вечера, и к концу работ даже не «заглушенный» уколами Мастери едва не упал замертво. С ним в паре оказался Мухаммед — тот странный здоровяк, раненный в рот и в шею. А ещё у него не было двух пальцев на правой руке — их ему отрубил хазареец Юнус, чтоб больше стрелять не мог… Ходили слухи, что этого парня взяли с боем… Сколько ни прикидывал Борис «параметры» этого бедолаги на свою мысленную «картотеку» без вести пропавших — ничего не получалось. Видимо, этот белобрысый здоровяк просто не успел попасть в «дачные» карточки. С учетом того, что представляла собой советская военная бюрократия, ничего удивительного в этом не было…

Бешеный темп работ по разгрузке боеприпасов объяснялся просто — «духи» хотели, чтобы грузовики с военными пакистанскими номерами как можно быстрее покинули лагерный периметр. Ведь Пакистан формально соблюдал нейтралитет в отношении происходящего в Афганистане… мало ли что те же курсанты сморозят, попади они потом в плен к шурави…

А ящиков было так много, что часть их пришлось даже затаскивать прямо на крепостную стену и размешать возле постов охраны.

Когда управились с последним ящиком, Борис опустился прямо на землю, потому что ноги просто отказывались его держать. Рядом с ним примостился и Мухаммед. Этот парень и впрямь оказался необычайно здоровым — после каторжной пахоты у него ещё хватало сил на разговоры, если так можно было назвать его мычание и гукание. Он несколько раз ткнул обрубком пальца в образок, выколотый на предплечье Глинского, и выдал набор звуков на целый монолог. Слов Борис, конечно же, не разобрал, а вот интонация, ритмический строй непонятных фраз, как ни странно, показались ему смутно знакомыми… Будто когда-то давно Глинский уже слышал похожий бубнёж… Когда кто-то что-то долго рассказывал… Причём рассказывал один… Где же это было? Борис так ничего и не вспомнил, но вгляделся в Мухаммеда повнимательней:

— Ну, что ты хочешь мне сказать? У тебя такой же образок был? Мама перед Афганом дала?

Парень обрадованно закивал.

— И что — потерял?

Мухаммед качнул головой.

— А что ж, не потерял — значит, украли?

Снова кивки.

— В Афгане уже? Нет? В Союзе ещё? Опять нет? А где же, если не в Союзе и не в Афгане? На пересылке, что ли?

Белобрысый опять закивал и замычал обрадованно, а Борис аж сжался, словно от какого-то странного предчувствия: ведь татуировку-то ему накалывали с того самого маленького картонного образка, который он случайно подобрал на пересылке в Тузели… Раз Борису предстояло стать «Николаем», то и Никола Чудотворец оказался в самый раз. Неужто он и впрямь образок этого парня тогда нашёл? И его судьбу, получается, подобрал. По времени вроде сходится…

Борис помотал головой: «Да ладно… Ерунда всякая мистическая в голову лезет… Этих образков — десятки тысяч напечатали… И каждому второму солдату, если вообще не каждому, мать как оберег вручала… на войне все комсомольцы-активисты очень быстро молитвы разучивали. Это просто совпадение…»

Вслух же он спросил глухо, потому что голос как-то вдруг сел:

— Ты сам-то откуда, парень? Где призывался?

Мухаммед забубнил что-то непонятное, и Борис попросил:

— Ты на земле напиши… Сможешь?

Здоровяк кивнул и большим пальцем правой руки начал выводить на песке буквы. Глинский как-то даже особо и не удивился, прочитав получившееся слово: «Таруса». Потом он долго молчал, словно не решался задать следующий вопрос. Однако всё же задал его:

— Адрес свой помнишь?

Мухаммед угукнул и старательно вывел на земле «Светска 55».

«Не может быть! Этого не может быть! Олег… Здравствуй, брат… Как же тебя угораздило-то, парень. Бедная Людка, за что ж так-то… На одну голову всё…»

Пауза затягивалась. Мухаммед, вернее уже Олег, вдруг ткнул пальцем в плечо Глинскому и тут же в написанное на земле слово «Таруса». И забормотал что-то вопросительное.

— Что? Я? Да, бывал в Тарусе. Пару дней. Машину туда перегонял. ЗИЛ-130, понимаешь?

Парень медленно кивнул, но вот смотрел как-то странно, словно какого-то другого ответа ожидал.

«Нет-нет… Он меня никогда не видел. Людмила только рассказывать обо мне могла, у неё даже фотографий-то моих не было… Или были? Когда она у нас на даче прибиралась, теоретически могла какую-нибудь прихватить… Хотя вроде ничего не пропадало… Да и кого можно узнать по старым фотографиям… Мы теперь все совсем не такие, как на снимках. Нет, он опознать меня не может, это точно… И я ему ничего сказать не могу, хватит и одного Гафара… Прости, брат. Прости».

Борис выдержал взгляд парня — Аллах свидетель, это было нелегко. Но Глинский справился, ни один мускул на лице не дрогнул. Вот только голос подвёл — даже откашляться пришлось.

— Тебя вроде Олегом зовут? Как же тебя, парень, угораздило сюда-то попасть?

Мухаммед кивнул, вывел на земле три буквы — «БТР», а потом всплеснул руками и промычал что-то вроде «бух-х».

— На бэтээре подорвался? Эх ты, бедолага… Ты держись ко мне поближе, понял? И силы береги. Они ещё могут пригодиться. Тебя дома ждут, значит, дожить надо. Раз ты на бэтээре подорвался, но выжил — значит, ангел тебя бережёт и Бог не хочет твоей смерти… Что ты хочешь сказать?

Олег разразился длинным монологом, из которого Борис ничего не понял, но ему показалось, что парень с ним спорит.

— И не спорь со мной. Если я говорю, что Бог не хочет, значит, так оно и есть. Я старше, мне виднее. А ты… Ты держись ко мне поближе, понял?

Олег кивнул.

— Ну вот и молодец. Ничего, продержимся, братишка.

В глазах у калеки заблестели слёзы, да и Глинский вдруг еле сглотнул образовавшийся в горле ком.

…На самом деле Олег не спорил с Борисом, он просто пытался рассказать обстоятельства своего пленения. Он не просто подорвался на бэтээре, он ещё и застрелиться пытался, и как умудрился выжить, сам не понимал. А дело было так: его всё-таки решили забрать с той самой заставы, что с родником, — водителей не хватало. Вот он и ехал в колонне. Цепочка машин шла по ущелью, и Олег трясся в замыкающем, чуть отставшем бэтээре. Его-то «духи» и отрезали завалом, а потом ещё и подбили. Свои помочь не смогли. «Вертушки» вызвали, но они же не по щелчку пальцев прилетают… Пытались отстреливаться, как могли, потом стало ясно, что «духи» нацелились их живьем брать. Прапорщик закричал, что надо стреляться… Ну и всё… Очнулся уже на верблюде с простреленным языком, разорванной щекой и поврежденной шеей. «Духи» были уверены, что шурави все равно умрёт, поэтому даже особо лечить его не пытались… Ну а пальцы ему отрубили уже в Зангали…

Борис не понял, что пытался ему рассказать Олег, но, даже если бы и понял — что бы это изменило? Ещё больнее бы ему стало. Так вроде больнее-то уже некуда. И так уже и сердце сбоить начало, и с нервами полный караул… Что добавила бы ещё одна зарубка на сердце, на котором и так уже живого места не осталось?

…В ночь после этого перевернувшего душу разговора Глинский почти не спал. Он очень устал, он смертельно вымотался, но тяжелые мысли отгоняли сон. Борис понял, вернее, осознал очень ясно и чётко, что его взгляд на пленников очень сильно изменился. Характер задания предполагал, что пленные — это всего-навсего «объекты», а теперь он стал видеть в них людей, живых пока ещё людей… Пока ещё живых…

«…Кто же я теперь: разведчик, выполняющий важное задание Родины, или просто утешитель этих несчастных? Совместить-то, может, и не получится… Если бы Люда узнала — она бы никогда меня не простила… И родители этих ребят тоже бы не простили меня… Ведь главная задача — не вытащить этих бедолаг отсюда живыми, а зафиксировать факт нарушения Пакистаном нейтралитета… Ну и если получится — и вытащить тоже. Вот эту „непервоочередность“ мне и не простили бы… Но я же не сам по себе так всё придумал… Я — офицер, я выполняю приказ. Я выполняю задание Родины… Родины… Где же ты, Родина?»

4

Американцы, судя по всему, не удовлетворились более чем скромными результатами посещения крепости «правозащитной делегацией» во главе с госпожой Бэрн. Видимо, мистера Абу-Саида и его начальников всё же беспокоило отсутствие документальных свидетельств «ненасильственного удержания советских перебежчиков» в лагере. А ведь без этих свидетельств, случись что, могли возникнуть проблемы и у Раббани. Пакистанский президент Зия-уль-Хак явно благоволил другому лидеру моджахедов — пуштуну Хекматияру, а вот он-то как раз не то чтобы не ладил с американцами, но… Им было проще с Раббани. Эти или какие-то ещё соображения подтолкнули мистера Абу-Саида к идее сделать несколько «пасторальных» постановочных фотоснимков — что само по себе и не так важно. Важно то, что на следующий день после разгрузки боеприпасов американский советник заявился в крепость с фотоаппаратом и накачанной волейбольной камерой. Абу-Саид о чём-то долго говорил с Азизуллой и Хусейном, новым помощником Каратуллы, а потом пленников вывели из крепости на поле для «бузкаши». Узники испуганно переглядывались, и только Борис начал кое о чём догадываться…

«А ты, оказывается, затейник, мистер… Хочешь пофотографировать, как мы тут славно и беззаботно проводим время… „Приемыши-подкидышы“ играют в футбол и развлекаются… Лучше бы ты сфотографировал, как мы сытно жрём…»

Абу-Саид бросил мяч на землю и коротко приказал:

— Играйт.

Шурави начали вяло перепасовываться. «Индопакистанец» защёлкал камерой, но, видимо, его что-то не устраивало — то ли хмурые лица пленных, то ли их медленные, неуклюжие движения. Несколько раз американец взмахивал руками, призывая играть повеселей, а Азизулла после этих жестов выскакивал на поле со своим стеком — но всё было без толку. Судя по кислой роже мистера Абу-Саида, он сильно сомневался, что сделанные снимки смогут кого-то в чём-то убедить. И тут Глинского то ли чёрт попутал, то ли, наоборот, ангел что-то в ухо шепнул — это, как говорится, с какой стороны посмотреть. Борис даже осознать-то толком не успел пришедшую в голову идею, а не то чтоб толком обдумать её:

— Мистер! Мистер! Уважаемый Абу-Саид!

Американец с учтивым вниманием взглянул на Мастери: мол, чего тебе?

— Мистер, — быстро заговорил Глинский, торопясь донести свою мысль до удара стеком, — а давай мы с охраной сыграем! А? Чтоб по-настоящему… Ну чтоб азарт был… Азарт нужен, интерес… Понимаешь, чтоб интересно было… Настоящий футбол, понимаешь? Реальный. Ну… Реальфутбол. Мы и они. А?

Азизулла уже замахнулся на Абдулрахмана стеком, но советник остановил удар.

Видно было, что предложение заинтересовало его. Он взял Азизуллу под руку, отвёл его в сторону и начал ему что-то говорить.

Начальник охраны лагеря от идеи футбольного матча между пленными и охранниками в восторг не пришёл — это очень мягко говоря. Он даже руками замахал от возмущения: ну как же, ведь разрешить матч — это значит, пусть на время, пусть формально, но всё же уравнять в правах афганцев и этих вонючих безбожных шурави, это недопустимо, это немыслимо и неслыханно! Но тут на помощь советнику пришёл новый помощник Каратуллы — Хусейн.

Об этом персонаже стоит рассказать чуть подробнее. Нет, он относился к пленным не лучше, чем другие моджахеды. Помощником начальника лагеря его назначили совсем недавно, незадолго до визита «правозащитной делегации». По мирной своей профессии Хусейн был когда-то тренером по борьбе, и в далёкие королевские времена он даже с национальной командой на международные соревнования выезжал. Но из Афганистана ему пришлось уехать, а точнее, бежать в Пакистан ещё в 1978 году, сразу после саурской революции. Он был высокородным соплеменником последнего королевского премьер-министра, позже посла Афганистана в Советском Союзе по имени Нур Ахмед Этгемади. Хусейн даже гостил у него в Москве несколько дней, за которые успел, в том числе, посетить ресторан «Метелица», что на Новом Арбате, где ему очень понравилось. Поэтому к русским Хусейн относился не без некоторой ностальгии по прошлым временам. С другой стороны, к революции, погубившей этого самого Нур Ахмеда, и лично к Бабраку он испытывал лютую ненависть. Хусейн уже несколько лет мыкался сначала в Кветте, потом в Пешаваре и к «оккупантам» добрых чувств питать не мог по определению. Но он ощущал себя прежде всего спортсменом-«соревновальщиком», а потому идея футбольного матча показалась ему очень даже симпатичной и уместной.

Хусейн и Абу-Саид вдвоём насели на Азизуллу, но тот и слушать ничего не хотел, а формально ни американский советник, ни помощник начальника лагеря прямой приказ отдать ему не могли, поскольку не являлись его начальниками. А Каратуллы, как на грех, в лагере не было. «Диспут» заканчивался. Азизулла не сдавался, но тут ему на помощь пришёл младший брат Парван. Эх, не зря на Востоке говорят, что младших братьев надо остерегаться, а ещё больше — их жён, пусть их пощадит Аллах в своей милости!

С тех пор как Хусейн появился в лагере, Парван немедленно начал брать у него уроки борьбы. Уроков Хусейн успел дать пока немного, всего три, но Парвану и этого оказалось достаточно, чтобы вообразить себя великим «пахлаваном».[118] Великим и непобедимым. И теперь к месту и не к месту младший братец Азизуллы всем норовил продемонстрировать борцовские приёмчики и собственную крутость. Он и курсантов на землю кидал, и охранников из тех, что помладше, и, само собой разумеется, пленников, если те подворачивались под руку. Пленных он вообще считал идеальными живыми манекенами, очень удобными для отработки приемов. До Мастери он, правда, ещё не добрался, но, видимо, мысль у него такая была, вот он её и двинул: давайте, мол, уважаемые, всё решим в честном борцовском поединке. Если я, то есть «Афганистан», выиграю — никакого матча не будет, если этот наглец Мастери, предложивший свой футбол, — что ж, всё в воле Аллаха! А брату он выразительно подмигнул, намекая на то, что у Абдулрахмана шансов против него нет. Хотя бы потому, что он весит минимум килограммов на двадцать меньше. Хусейн окинул худую, но жилистую фигуру Абдулрахмана профессиональным взглядом и этак неоднозначно хмыкнул. Азизулла же воспринял это хмыкание как насмешку, как намёк на осторожность, граничащую с трусостью.

Начальник охраны также оглядел долговязую фигуру Мастери, потом оценил габариты своего явно не голодавшего братца и, соглашаясь, махнул рукой. Дескать, достали вы со своими блуднями, нет у меня сил и времени с вами, ишаками, спорить. На самом же деле Азизулла совсем не хотел ссориться с этим новеньким пуштуном Хусейном и уж тем более с мистером Абу-Саидом, которого даже сам майор Каратулла побаивался…

У Абдулрахмана спросить согласие или вообще мнение по поводу предстоящего поединка никто даже и не подумал. Кого могло интересовать его мнение? Смешно…

Бориса попросту проинформировали, поставили, так сказать, перед фактом. Мол, хочешь в футбол поиграть, животное, — победи уважаемого Парвана в честном борцовском поединке. Не получится — значит, не судьба. Значит, так Аллах захотел. Это тебе, Абдулрахман, не коробок подкидывать!

Борис пожал плечами:

— Как скажете, уважаемые… Бороться — так бороться…

Азизулла смотрел на Мастери со злорадством. Слишком уж обнаглел этот надсмотрщик, явно имевший какое-то отношение к побегу Абдуллы. И эта желтоволосая американка была им очень недовольна… Конечно, мнение этой шлюхи не аргумент, но Абдулрахман и впрямь в последнее время совсем страх потерял. Азизулла его б давно отдал на «бузкаши», но машины… Кто будет ремонтировать машины? Обидно резать пусть даже норовистую овцу, если она приносит золоторунных ягнят… А вот проучить как следует этого Мастери надо…

Перед схваткой Хусейн предложил всем помолиться. Никто, включая мистера Абу-Саида, возражать не стал. Молились долго, каждый о своём. Пленные шурави, до которых не сразу, но дошло, что происходит, смотрели на Абдулрахмана с тревогой и сочувствием. А Олег, Костя Захаров и Валера Сироткин — ещё и с затаённой надеждой. Им не то чтобы уж очень хотелось поиграть в футбол (какие игры, они еле ноги таскали!), им просто психологически важна была победа «нашего». Чтоб знали, суки…

Парван долго и картинно разминался. Борис ждал молча, лишь шеей покрутил немного. Хусейн, естественно, взял на себя роль судьи. Правда, и обязанностей тренера с себя не сложил и всё время что-то советовал Парвану — тот ему кивал как «профессионал профессионалу». Хусейн, постоянно искавший подтверждения силы, а следовательно, правоты афганцев (в высоком смысле, а не в бытовом), и сам бы поборолся с этим Мастери, молодость бы вспомнил. Но ему, высокородному пуштуну, опускаться до возни с грязным шурави было все-таки не «комильфо». Другое дело — этот таджик Парван. Жирноват, конечно, и двигается как гружённый просом верблюд, но всё же крепок и вполне может «защитить честь родины…».

Мистер Абу-Саид приготовился фотографировать — на всякий случай, для отчёта о «характерном время провождении воспитанников».

Наконец, Хусейн дал команду начинать.

Схватка вышла короткой.

Парван, абсолютно уверенный в себе, хрюкнул и сразу буром попёр вперёд. Но ему было очень, очень далеко до того прапорщика-дагестанца, из-за которого Борис не сдал свою первую проверку в Чирчике.

…Глинский несколько секунд «поводил» Нарвана, якобы отступая под его яростным натиском, а потом бросил его через себя, как говорится, «куда душа просила».

Парван, не ожидавший такого техничного, резкого и сильного броска, плюхнулся на землю, словно огромный кусок теста, — прямо на спину, да так и остался лежать, судорожно открывая и закрывая рот в напрасных попытках вдохнуть хоть немного воздуха…

Стало очень тихо. Американский советник опустил фотоаппарат и от удивления даже приоткрыл рот. Азизулла моргал и пукал. Сбившиеся в кучу шурави замерли, боясь проявить хоть какую-то эмоцию…

Глинский поднялся, встряхнулся, выпрямился и вопросительно взглянул на Хусейна. Пуштун недовольно поджал губы, но кодекс чести «Пуштун валай» не позволил ему подсуживать столь одиозно. Да ещё при этом американце, успевшем заснять эффектный бросок… Явно нехотя, Хусейн профессиональным судейским жестом указал на Мастери, отдавая ему чистую победу. И в этот момент Парван заплакал — то ли от боли, то ли от унижения, то ли от страха перед старшим братом, которого он, получается, подвёл… Борису даже жалко его стало. Это было даже по местным меркам как-то дико, чтобы взрослый здоровенный мужик в голос плакал, как ребенок. Глинский хотел было помочь Парвану подняться, но не успел — на младшего братца налетел очухавшийся старший. Налетел с криком и принялся лупить Парвана своим любимым стеком, не разбирая куда — по голове, по плечам, по рукам… Мистер Абу-Саид и Хусейн даже отвернулись из деликатности.

Надо отдать должное Азизулле — Мастери он не тронул. Каким бы он засранцем ни был, но всё же считал себя королевским офицером и какие-то внутренние понятия о чести имел. Пусть пуштуны кичатся своим кодексом чести «Пуштун валай», тем, что чуть ли не превыше самого Аллаха. Таджики — они истинные арийцы. И они тоже держат слово, что бы там про них пуштуны ни врали…

Но посмотрел Азизулла на Бориса так, что тот понял, жить ему осталось недолго.

«…Пусть так. Всё равно дело к развязке шло… Ты и до этого на меня давно зуб наточил… Сколько ты мне дней отмерил? Неделю? Да если б не твоя жадность, „товарищ капитан Пердащенков“, ты б меня уже давно шлёпнул… И ещё „завучу“ этому, Яхье, сказал бы, что сделал это исключительно ради его хорошего настроения… Только где же вы, уроды, ещё механика нормального найдёте? Маркарян вам „барбухайки“ чинить будет? Ну-ну, Аллах в помощь. Он вам напочиняет…»

Глинский храбрился, а на самом деле злился на себя, злился на своё не очень обдуманное предложение, заведшее теперь не известно куда. Разведчик не может позволить эмоциям управлять собой, не может совершать необдуманных, не взвешенных поступков. А он, Глинский, ляпнул про футбол сразу, как эта идея в голову пришла. Нет, в самой-то этой идее какие-то положительные моменты есть. Это бесспорно. И ребят расшевелить можно, и на охрану посмотреть попристальней и, так сказать, в деле. Плохо то, что ляпнул спонтанно. А с другой стороны, ляпнул, потому что такая возможность представилась. Ведь американский «коллега» тоже не каждый день в крепость с мячиком приходит. С Парваном, конечно, можно было бы и поделикатней поступить, но уж очень он напрашивался…

Борис нахмурился и как бы внутренне одёрнул себя: что значит «напрашивался»? Провоцировал, что ли? А ты, стало быть, на провокацию поддался? Плохо, товарищ капитан. Очень плохо. С такими нервишками вам не в разведке место, а в гардеробе галоши выдавать, если возьмут… Ну да что уж теперь казниться! Что сделано, то сделано. Как говаривал незабвенный начальник курса: «Чему быть — за то и доложи». Надо хоть из победы побольше выгоды извлечь. Матч теперь точно состоится. Ну так хотя бы ребят встряхну.

Отбушевав, Азизулла отошёл от братца, еле-еле сумевшего встать на четвереньки, и, словно гавкая, отдал необходимые распоряжения для сбора свободных от службы охранников. Таких оказалось двенадцать человек, и все они, как ни странно, восприняли необычный приказ, а именно сыграть с пленными шурави в футбол, с необычайным энтузиазмом.

Борис тем временем собрал свою команду. Хотя, что значит — собрал? Они и так все уже были на поле, только Асадулла-Маркарян «слился», сославшись на боль в колене. Осторожным и дальновидным парнем был этот Асадулла… Ну и Абдулла играть не мог, да на него и не рассчитывали. Но из норы своей он вылез, вышел к полю и присел в сторонке. В итоге в команде шурави оказалось девять игроков, включая Абдулрахмана. Хотя, конечно, игроками этих несчастных, измученных парней можно было назвать весьма и весьма условно… Ворота по-быстрому сложили из камней — условные ворота, ясное дело. Ни о каких верхних перекладинах и сетках речь и не шла. Так, двумя каменными кучками боковые штанги обозначили — и ладно.

Глинский быстро разбил свое «войско» по номерам. Олега он поставил в ворота — тот сам вызвался и вратарское место занял уверенно. Правда, встал в немного странную стойку — из-за скособоченности шеи ему, чтобы иметь нормальный обзор поля, пришлось стоять не прямо, а боком.

Костю Захарова и Валю Каххарова Борис назначил нападающими, остальных распределил по линиям защиты-полузащиты…

Тем временем к полю подтянулись почти все курсанты учебного центра — весть о необычном матче мгновенно облетела весь лагерь. Курсанты (а их пришло человек под сто) фактически сбежали с занятий. Афганцы действительно в массе своей очень азартные люди, и пропускать такое необычное зрелище никто не хотел. Несколько несущих службу охранников заявились к полю с охраняемыми бабраковцами. Эти, получается, сбежали с хозяйственных работ. То есть сами бабраковцы сбежать не могли, конечно, но охранникам уж очень хотелось футбол посмотреть, а бросить пленных афганцев на работах без присмотра они не рискнули. Решили, что уж лучше на работу наплевать — так риска меньше. Так что на «трибунах» появился и «сектор» болельщиков шурави.

Функции арбитра взял на себя, разумеется, Хусейн. Благородное происхождение и кодекс чести «Пуштун валай» не помешали ему не заметить некоторого несоответствия общепринятым правилам: в частности, то, что в одной команде было девять игроков, а в другой — двенадцать. Ну так Хусейн и не был в футболе специалистом и мог не знать таких чисто футбольных тонкостей, что команды должны быть равны по составу по крайней мере в начале матча.

А вот свистеть в три пальца Хусейн где-то научился, что и продемонстрировал, когда Азизулла махнул рукой, санкционируя начало «мероприятия». «Трибуны» немедленно начали орать — и курсанты, и охранники, и бабраковцы. Причем офицеры-бабраковцы, в большинстве своём учившиеся в Советском Союзе, очень органично перешли на русский мат.

Молчал только мистер Абу-Саид, но он был занят, он фотографировал. А главный противник матча — Азизулла — верещал, как баран, которого режут, — он не просто болел, он пытался своим подчиненным-игрокам ещё и «тренерские установки» давать, но его никто не слушал… Да и, честно говоря, в наступившем гвалте услышать его было сложно.

«Духи» почти сразу же пошли в атаку и затеяли опасную возню достаточно близко от ворот шурави. Техника-то, надо сказать, у них была никакая, но защитники-шурави поначалу их элементарно боялись. Боялись физического контакта, опасались задеть, толкнуть, короче говоря, инстинктивно продолжали «соблюдать субординацию». Глинский аж весь изошёлся на матерный крик, но ребята всё равно как-то больше жались друг к дружке, а не к «духам», владевшим мячом. В итоге уже через несколько минут после начала Олег пропустил первый мяч. Его вины, можно сказать, не было — он даже в ноги бросился вышедшему на него в лоб охраннику…

На «трибунах» началось подлинное сумасшествие. Охранники, пришедшие с бабраковцами, потрясали автоматами. Бабраковцы что-то кричали русским — похоже, пытались советовать. Курсанты прыгали и орали. Азизулла размахивал стеком, а приковылявший к нему поближе братец Парван что-то жарко говорил мистеру Абу-Саиду. Американец вежливо кивал и фотографировал.

Пока «духи» бегали за улетевшим далеко мячом, Борис быстренько собрал свою команду в кружок и зло сказал:

— Так, мужики! Мы дрочим или ебём? Харэ душар бздеть! Не съедят они нас! Мы сами их съедим и высрем, ясно?

— Ясно…

— Не слышу!!

— Ясно!!!

— Ну так другое ж дело, хлопчики! Ща мы этих чебуреков отпялим!

Глинский ещё раз оглядел изможденные серые лица игроков и заметил разгорающиеся в глазах ребят огоньки — причем не у двух-трех, а у подавляющего большинства.

«Ничего-ничего… Ещё немного побегаем — и все раскочегарятся… Вспомнят, как Родину любить надо…»

— Вася! Ты у нас за кого болеешь?

— За «Шахтарь».

— Хто у вас там за главного?

— Старухин…

— Вот теперь ты будешь Старухиным! Твоя задача — сейчас с центра взять мяч, обвести толстого и отдать пас мне. Понял?

— Понял…

— Ну пошли их рвать, мои хорошие…

Как оказалось, Вася Пилипенко всё понял правильно. Несколько неуклюже, словно больной, пытающийся учиться бегать заново, он всё же выполнил пару маневров по обводке, не отдал «духам» мяч, перепасовал, правда не Глинскому, а Захарову, но зато Костя уж не подвел! Он красиво обманул двух охранников и отдал мяч вышедшему на удар Борису. Глинский «вложился пыром» и не промахнулся.

И снова «трибуны» взорвались криками, хотя они и так полностью не умолкали ни на секунду. Теперь уже орали и кричали бабраковцы. Несколько курсантов побежали к Хусейну доказывать, что мяч пролетел левее «стойки». Хусейн важно слушал этот бред, качал головой и разводил руками, изображая беспристрастного судью. На самом-то деле этот судья не замечал ни подножек, ни офсайдов, ни толчков руками — причем, что удивительно, не замечал с обеих сторон. Может быть, он действительно слабо себе представлял, что такое футбол?

Второй мяч «духам» закатил Валя Каххаров — он, оказывается, в своём Душанбе с дублем «Памира» «перетренировался», поэтому и в армию попал. Минут через пять охранники сквитались — там, правда, чистейший офсайд был, ну да не спорить же с Хусейном.

…А потом началось настоящее «рубилово». С шурави будто что-то случилось, их словно «включили». Движения у ребят становились резче и уверенней. Они уже не боялись сталкиваться с «духами» и делать им даже не подкаты — подножки. Они разыгрались. Они все стали кричать, называя друг друга по именам, причем по именам русским, а не мусульманским. Они в голос матерились и от родных матерных слов словно заряжались энергией ещё больше:

— Выеби его, выеби!

— Так, делай, делай, Олегу отдай!

— Олежа, Вовке кинь! Вовке!

— Серега, на Костю выводи! Пидора этого обойди и…

— Валерка, подбери! Подбери, соплю не жуй!

— Муся, сука, ты куда улетел? У тебя там что — аэродром?

— Вася, давай, долби его, ишака ёбаного!..

— Костя, не жмись в углу, откройся!

— Костян, я здесь!

— Вова, ну, просто отдай!

— Николаю, Николаю скинь! Ай, блядь…

— И куда ты выбрасываешь, уебень чурекский?!

И результат не заставил себя ждать — ещё три мяча в «духовские» ворота! Отличились Захаров, Каххаров и Сироткин. На самом деле был ещё один гол, забитый Пилипенко, но «беспристрастный» Хусейн его не засчитал, потому что, сказал, не видел. Зато он вдруг назначил пенальти — естественно, в ворота шурави. Метров с пяти — потому что там камень из земли торчал. Честно говоря, Борис и не надеялся на то, что Олег возьмёт мяч, но он взял его! Взял и, судя по всему, сам не понял, как. Когда остальные ребята накинулись на него с «обнималками», он всё мычал и гугугал, пытаясь что-то объяснить.

И вот после этого взятого пенальти Глинского словно «накрыло». Всё вдруг для него перестало существовать, всё стало неважным, кроме этой игры. Выиграть, выиграть любой ценой! И не просто выиграть, а ещё два мяча забить и ни одного не пропустить! Это очень важно. Очень.

Дело в том, что где-то в середине игры Борис вдруг вспомнил тот давний матч на абитуре, когда он познакомился со знаменитым Пономаревым… И Глинский как-то даже словно бы против своей воли загадал. Загадал, что если счёт в нынешней игре будет таким же, как в том давнем матче, то всё будет путём. Всё путём будет! Загадал, а потом и сам испугался, что загадал. Особенно когда Хусейн, скотина, пенальти назначил… Но зато, когда Олег мяч взял, тут уж Борис словно озверел…

Вколотив шестой мяч и оказавшись в одном шаге от загаданного счета, Глинский начал материться так, что сорвал себе голос. Больше всего он боялся, что матч закончится «по естественным причинам» — приближалось время намаза.

И он всё же успел, успел забить седьмой гол буквально за минуту до призыва курсантского муэдзина на молитву. А забив, повалился на землю, пытаясь отдышаться… Остальные шурави навалились на него гурьбой, тиская и поздравляя, а он смотрел в блеклое пакистанское небо, вспоминал ту давнюю игру на абитуре и ёжился от внезапно нахлынувшего страха: «Может, зря я так на счёт загадал? Совпадение-то нехорошее… Тогда — вроде бы начало пути, а сейчас… Очень не хотелось, чтобы был конец. Литературный приём „кольцо“ — это когда заканчивают тем, чем начинали… Нет, ну, я-то загадал на то, что это только начало… А дальше — только вперёд и вверх…»

Внутренние разговоры с самим собой давно стали для Бориса нормой поведения. Нормой, которая бы очень не понравилась специалистам, готовившим его на «даче». А особенно бы им не понравились некоторые темы этих разговоров. Но «дача» осталась очень далеко. В другой жизни…

Призыв муэдзина остановил матч. Со счетом 7: 2 победил «Советский Союз». Как ни странно, проигравшая сторона особо не злобилась — многие из охранников, потные, красные, даже обменивались с некоторыми пленниками улыбками. Особо эмоциональные — даже в плечи их тыкали.

Несмотря на проигрыш, в «духовской» команде появились свои «звёзды» и «фавориты», конечно же, ими стали охранники, сумевшие забить в ворота Олега. Этих «героев» обступила курсантская молодежь, а они важно давали комментарии. К ним же подошёл и уже полностью оправившийся от своего бесславного поражения Парван, который всем рассказывал, что поддался Мастери специально, иначе никакого футбола не было бы…

В общем, на молитву, несмотря на окрики Азизуллы, никто особо не торопился.

Шурави обнялись и встали в круг, соединив головы. И в этом кругу они все ощутили что-то очень важное. Какое-то единение, духовное родство. Они снова осознали себя бойцами — причем бойцами, способными побеждать. Пусть на футбольном поле… Пока. На «Николая» ребята смотрели не просто как на капитана, но уже и как на командира. А он на них смотрел с гордостью. Смотрел и думал, что теперь эти ребята, случись что, не подведут… А что — случись? — на этот вопрос у Глинского ответа не было, как и не было пока никакого плана, он просто чувствовал, что события идут по нарастающей, и на всякий случай прикидывал разные сценарии. В том числе, конечно, мелькали у него мысли и о «силовом» варианте. Раньше-то Борис такие мысли от себя гнал, а вот в последние дни перестал.

Вот и после окончания матча он с интересом проводил взглядом охранников, конвоировавших бабраковцев. Все они были вооружены китайскими «калашами» без ремней.

«Не такие уж они страшные, эти „духи“. Большинство из них — никакие не бойцы. Охранники — это же прежде всего тюремщики. Не боевики. Расстрелять смогут, но не более. Скажем, тактически грамотно вести ближний бой? Да где бы они этому научились, даже те, которые ставили когда-то фугасы под советские машины?.. Да и разболтанности у них хватает — тоже мне охранники, пришли футбол посмотреть. С пленниками вместе. И даже автоматы побросали, когда на поле выбегали — чтобы кого-то лично „проинструктировать“! Азизулла тоже хорош, командир называется. Сделал вид, что всё так и надо… Не-ет, ребята… Если что, мы с вами можем и не только в футбол… Можем и во „взрослые“ игры поиграть».

Погруженный в свои мысли и рассматривая охранников, Глинский не почувствовал на себе очень цепкого и очень такого… профессионального взгляда американского советника…

5

После намаза всех «футболистов» развели по работам. Борис должен был закончить ремонт очередной машины. Собственно говоря, он уже почти и закончил, когда охранники приволокли ему когда-то роскошную английскую радиолу размером с тумбу. Наверное, она когда-то стояла в доме большого колониального чиновника.

«Духи» решили, что радиола уже напрочь вышла из строя, и хотели по-хозяйски распорядиться корпусом из красного дерева. По мнению Азизуллы, этот корпус идеально подходил для распила на дощечки-заготовки для будущих сувениров. На таких дощечках вырезали священные аяты и инкрустировали их медной и алюминиевой проволокой. Сувениры изготавливали обычно рукоделы из числа «духов», но потом, когда появился Володя-Файзулла, стали поручать и ему. Лагерное начальство вручало такие поделки дорогим гостям, приезжавшим со всего исламского мира, дабы поддержать «воинов священного джихада».

Азизулла с помощью Вали Каххарова очень подробно объяснил Мастери, сколько нужно выпилить дощечек и какого размера. Борис кивнул, пообещал, что сделает в лучшем виде. Когда начальник охраны ушёл, Глинский ради любопытства заглянул в недра радиолы и сразу понял, что она — вполне в сносном состоянии, поломка была ну не то чтоб совсем пустяковой, но ремонтируемой.

Поскольку запчастей к радиоле у него не было, Глинский пошёл по другому пути и упростил схему радиолы. Долго бы она так не проработала, перегорела бы, ну так её всё равно решили на распил пустить…

Борис запустил двигатель отремонтированной машины и ради любопытства запитал радиолу к генератору. «Тумба» заработала!

Присматривавший за Глинским охранник, на этот раз здоровенный Касим, даже уважительно покачал головой, на что Борис церемонно поклонился, прижав руку к сердцу. Всегда приятно, когда оценивают хороший труд!

Глинский покрутил ручки настройки и обнаружил сначала штатовскую станцию — кажется, пятого флота, того, что бороздил просторы Индийского океана. Штатники гоняли джаз, под звуки которого охранник, умаявшийся от болельщицких переживаний, мирно задремал.

Тогда Борис покрутил ручки ещё и наткнулся на советскую станцию. А потом ещё на одну. Он жадно слушал русскую речь, тем более что ему никто не мешал. Охранник спал, Глинский аккуратно распиливал корпус радиолы и слушал, слушал… Под конец работы он вернулся на первую пойманную им советскую станцию, передававшую концерт по заявкам радиослушателей. Ведущая, голос которой показался смутно знакомым, задавала всем артистам один и тот же вопрос: «Где и с кем вы собираетесь встречать приближающиеся майские праздники?» Звёзды сквозь треск помех наперебой рассказывали об «особо ответственных гастролях» — в Тынду, в Сургут, на полярную станцию, на худой конец — в Звёздный городок к «друзьям-космонавтам». И вдруг…

«…Виола, я уже говорил, я уезжаю на гастроли в Америку… Там будет несколько концертов, посвященных 40-летию Победы в Великой Отечественной… Второй мировой войне… Это такая дата…»

«Виола! Виола!! Как же я сразу-то голос не узнал! А что она на радио делает? Виола!»

А ведущая, поблагодарив собеседника за ответ, добавила от себя:

«Я тоже буду встречать этот праздник одна. Мой друг сейчас выполняет интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан. Я верю, что он скоро вернется, и тогда мы отметим все праздники, которые провели врозь. А пока, чтобы он не скучал, я поставлю его любимую арию из рок-оперы, в которой он, кстати, когда-то принимал участие… Пусть это будет песенным приветом всем защитникам Родины, вчерашним и сегодняшним…»

Бориса словно дандой по голове жахнуло. Он вцепился в ручки настройки, пытаясь сделать звук почётче, но пальцы тряслись и соскальзывали с кремальер…

«Господи, опять… Как тогда в Кабуле… Как же я сразу-то её голос не узнал! А вот здесь — они врут, мы тогда по-другому играли, здесь си-бимоль надо было… Ну кто ж так нааранжировал-то, Господи!..»

Он и не заметил, как заплакал, — слезы сами полились. А ещё он не заметил, как сзади неслышно подошёл американский советник:

— Looks like you not only understand English, but enjoy American Jazz. Am I wrong? How can I help you — you’ve nothing to do with this shit… Oh, Man! I see, you’re a quite substantional. Shall you share their destiny?..[119]

Спасло Бориса то, что у него на глазах были слёзы. Настоящие, такие не сыграешь. Глинскому даже выражение лица не пришлось менять, когда он обернулся:

— Вот, песню поймал… Дома любил её слушать… А радио — оно что… Оно ж работе не мешает… Мне сказали выпилить десять дощечек. Семь на пять этих… хандов… Я сделал двенадцать… Ну две поуже чуток… Но там иначе никак не получалось, уголок уже шёл… Да, мистер Абу-Саид, спасибо вам за футбол…

Американец пристально и очень внимательно посмотрел Глинскому в глаза и очень тихо сказал:

— I’m Jack, Jack Abusaid.[120]

— В смысле? — как мог «искренне», «не понял» Борис. — Я что, что-то не так сделал? Если насчёт радио, то я сейчас выключу, я ж думал, не помешает, и работать веселей…

Американец пристально и с полуулыбкой ещё раз вгляделся в глаза узника, но увидел там лишь слёзы и испуг. Хмыкнув, он отвернулся и не торопясь пошёл к выходу.

Борис проводил его взглядом «оскорбленной добродетели» и перевёл дух, лишь когда американец скрылся за крепостными воротами. У него тряслись руки, а спина была абсолютно мокрой от пота…

…Ночью в своей каморке он курил сигарету за сигаретой, безжалостно сжигая свой стратегический запас, будто поняв, что его уже можно не беречь.

«Когда ж он меня просёк, где я запалился? Наверное, в палатке, когда эта прошмандовка приезжала. Заметил, что я на перевод реагирую… Наверное, там — больше негде… Или после футбола решил на дурика проверить? Слишком я красиво Парвана уделал, где такому шофёр мог научиться? Ну, положим, водители — тоже люди, тоже могли в детстве в секцию борьбы ходить… Могли-то они могли, но американцы с этим разбираться не будут. Если меня этот Джек-потрошитель заподозрил — всё, считай пиздец, приехали. Тут не кино, он рисковать не будет. Сомнение малейшее появилось — реагируй. Это ж первый закон и разведки, и контрразведки. А этот парень — он только с виду малость ебанькович, а так-то вполне профи. Тогда все — жопа. Сколько у меня ещё есть времени — день, два? Не больше. Он не будет рисковать. Не тот случай. Просто незачем. А „душары“, тот же Азизулла, только рады будут… Ну где же наши? Когда же будет самолёт? Эй, Родина! Ты что, уснула там?!»

Родина не откликалась. Борис закурил ещё одну сигарету, предпоследнюю.

«Ладно, даже если самолёт прилетит… Как они собираются сюда добраться? Мастер должен был что-то придумать… Не надо обманывать себя, что тут можно придумать?! Им сюда просто так не подобраться, не пустят, и всё… Или пустят, когда уже нас не будет… Так, может, всё же пошуметь? Как там генерал выразился: „Какой из тебя боевик?“ Может, и никакой, но всё же получше, чем местные „воины джихада“… Надо что-то делать, время, считай, кончилось…

Если меня завтра-послезавтра заберут или просто прикончат, считай, всё было напрасно, всё зря… Думай. Думай! Где же ты, Родина…»

Он забылся тревожным сном уже перед самым рассветом. И конечно же, во сне увидел проклятые зелёные глаза того «англичанина»…

6

…Ещё утром следующего дня Борис и представить себе не мог, какие события развернутся в крепости к вечеру. Он понимал одно: его время вышло. Поскольку наступивший день был пятницей, скорее всего, с ним «разберутся» в субботу, ну, может, в воскресенье. Пятница — это ведь священный день молитв и отдыха для всех правоверных. Кстати, в основном именно по пятницам моджахеды заставляли узников чистить оружие, естественно предварительно изъяв боеприпасы.

Но эта пятница выдалась какой-то особенной. С самого утра в крепости началась какая-то нездоровая суета, будто «духи» ждали кого-то или чего-то. Вскоре прошел слух, будто в почти достроенную лагерную мечеть должен прибыть на пятничную молитву пешаварский имам, а с ним вместе чуть ли не сам Раббани. Они якобы должны благословить курсантов-выпускников на «ратные подвиги»… Этот слух органично ложился на то, о чем раньше рассказывали афганцы Аман и Рашид. Курсантов благословят, проводят воевать в Афганистан, помашут платочком вслед… а с пленными что? Да, в общем, понятно, что…

Глинский с самого утра ковырялся в японском джипе майора Каратуллы — он немного «заглючил», а начальник лагеря в чужие машины не садился из принципа. Спеси в майоре было хоть отбавляй, ну как же: он академию в британском Сандхерсте окончил, не хухры-мухры… Непонятно только, почему же он после этой своей академии так неважно знал английский, ну да Аллах с ним, с этим майором…

Борис почти уже закончил возиться с этим джипом, когда в крепостной двор въехал грузовик с пакистанскими военными номерами. Опять боеприпасы? Но куда их столько, склады же под завязку забиты…

«Духи» засуетились, немедленно погнали пленных на разгрузку, даже Мастери припахали, хоть он и пытался что-то объяснить, показывая на майорский джип…

Поскольку на складах действительно не было уже места, ящики с патронами пришлось и заносить в башню, и затаскивать на крепостные стены. Выглядело всё это несколько странно, так, будто «духи» собрались отстреливаться… Вот только от кого? От пакистанцев, что ли? (На самом деле, складирование боеприпасов прямо на крепостной стене должно было послужить зримым фоном намечавшихся «торжеств» по отправке курсантов вести джихад, так сказать, наглядно свидетельствовать о вооруженности курсантов не только верой. А уже на следующий день все крепостные боеприпасы предстояло перегрузить в целый караван моджахедовских тойот для последующей доставки в район афганской границы. Да и вся эта курсантская «сотня» должна была до времени лишь охранять караван. Но пленные, разумеется, ни о чём об этом знать не могли…)

Когда Борис и афганец Сайдулла затаскивали очередной ящик на стену, на посадку в Пешаваре стал заходить какой-то большой самолет. Какой точно — из-за дымки было не различить, но вроде не военный…

Охранник, привычно игравший сам с собой в коробок, прищурился в сторону самолета и сказал уверенно и равнодушно:

— Не американский. Значит, бакшишей не будет.

У Глинского ёкнуло сердце. А что если… А вдруг это «тот» самолет? Может, Москва специально выбрала пятницу, день, когда моджахеды общаются с Всевышним?

Между тем с крепостной стены было хорошо видно, как в сторону аэропорта выдвинулось несколько машин, среди которых Борис различил и ремонтированный им лично лимузин главного пешаварского «раиса». А вон и джип американских советников, куда подсел «безлошадный» Каратулла… «А это что такое?»

Борис закусил губу, чтоб не выругаться: метров за пятьсот от лагеря, вдоль дороги, пакистанцы стали выставлять посты военной полиции — через каждые двадцать — тридцать метров…

«Всё… Если это прилетели наши — их в лагерь ни за что не пустят. Можно даже нас и не прятать, всё равно — кричи — недокричишься… Если это наши — надо дать знать им, что пленные на месте… Но как? Какой знак подать? Генерал советовал нараспев читать суру „корова“, но это бред, никто не услышит… Что же делать? А если это не „тот“ самолет?»

Нервное состояние Глинского словно бы перекинулось и на крепостную охрану. Пулемётчик, тот, кому Мастери язву залечивал, вдруг принялся сопровождать поворотом ствола чуть ли не каждый шаг грузчиков…

Время шло. Наконец грузовик уехал. А в лагерь тем временем прибыл пешаварский имам со свитой. Судя по всему, пятничная молитва в лагерной мечети действительно должна была пройти в атмосфере особой «духоподъемности». Курсантского муллу начал долго и нудно инструктировать привезённый имамом муэдзин.

Каратулла и имам вызвали Азизуллу и распорядились, чтобы на торжественной молитве присутствовали и все охранники, за исключением нескольких занятых на крепостной стене и у крепостного склада. Пленных, чтоб не путались под ногами, предполагалось запереть в их норы…

Азизулла, как наскипидаренный, примчался в крепость, выкрикнул какие-то распоряжения и снова убежал к мечети, около которой было уже очень много народу — курсанты, их инструкторы, многочисленные гости…

Пленных постепенно загоняли в норы, лишь Мастери ещё возился с джипом, да Пилипенко с Олегом и афганцем Сайдуллой всё выравнивали во дворе штабеля из ящиков под присмотром складского караульного.

Двое из четверых «духов», охранявших крепостные стены, спустились во двор и тоже потянулись к мечети.

В какой-то момент в крепости остались только три охранника: двое на стене и один у оружейного склада.

«Сейчас они нас разгонят по норам, и всё…» Бориса начала бить нервная дрожь — надо было что-то делать, а он никак не мог придумать, что именно…

И в этот момент заглох бензогенератор, работавший внутри крепости, на первом этаже «радийной» башни. Там полетел ремень. Мастери ещё три дня назад предупреждал, что такое может случиться. Вот и случилось. Соответственно, у мечети, запитанной от этого генератора, пропало электричество. Погасли все лампы, гирлянды, вырубились все микрофоны. Как обычно это и бывает — в самый неподходящий момент. Майор Каратулла очень нехорошо посмотрел на начальника лагерной охраны. Азизулла, как сумасшедший, начал орать охраннику на стене, чтобы тот взял срочно Мастери и проверил, что случилось с генератором.

Охранник, тот самый «приветливый» Мансур кстати, прямо с ручным пулеметом спустился во двор крепости и подозвал Мастери. Глинский ещё раз оглядел крепостной двор и стены и понял — это шанс. Тот самый, который называется единственным. Другого не будет…

Борис быстро поменял на генераторе ремень и запустил его. В мечети появилось электричество, и через несколько секунд динамики взорвались громкими призывами муэдзина.

Глинский отёр пот со лба тыльной стороной ладони, улыбнулся Мансуру, легкомысленно сместившемуся от двери вовнутрь помещения, сделал два быстрых шага к нему и вогнал отвертку в ухо по самую рукоятку. «Дух» умер, даже не поняв, что с ним произошло. Ни выстрелить, ни закричать он не успел. Борис посидел на охраннике, дождался, пока затихнут последние конвульсии, потом снял с его пояса нож и, выглянув из генераторной, позвал самым естественным тоном Васю Пилипенко — якобы нужно помочь. Ничего не подозревающий Пилипенко вопросительно взглянул на своего охранника, но тот, сидевший у стены в полудреме, лишь равнодушно махнул рукой: иди, мол…

Вася зашёл в генераторную и, увидев мёртвого пулемётчика, открыл рот. Но кричать не стал, лишь шумно сглотнул и вопросительно уставился на Глинского:

— Это… Чё это? А?

— Вася, это дохлый «дух». Не узнал?

— Так, а это…

— Вася! Времени нет. Слушай внимательно. Самолёт, который сел — ты же слышал, — это, возможно, за нами. Это наш шанс. Другого не будет. Нам надо продержаться только пару часов. Пока за нами приедут. Держи нож — надо уделать вашего «душару». А я возьму того, кто остался на стене. Потом запрём ворота и выпустим остальных наших. Понял?

— Так это…

— Вася, не тупи, времени нет, ты понял?!

— Понял.

— Сделаешь?

— Так точно…

— Давай. Олег с Сайдуллой помогут, они парни крепкие. Ну, с Богом. Аллаху акбар! Дай мне три минутки наверх на стену подняться… Давай.

Ошалелый от такого неожиданного и стремительного развития событий, Вася кивнул и спрятал в рукаве нож, а Борис напутствовал его сжатым кулаком.

…Единственный оставшийся на крепостной стене охранник ничего не видел и не слышал, поскольку спорил с кем-то из тех, кто стоял у мечети. Спор получался абсолютно бессмысленным, поскольку охранник всё равно не мог переорать муэдзина, вдохновенно распевавшего через динамик аяты. Видимо поняв тщетность своих усилий, пулемётчик махнул рукой и перестал перегибаться через стену. Он решил, что доспорит потом. Но доспорить ему было уже не суждено, потому что подкравшийся со спины Глинский дёрнул его за ноги, опрокидывая на настил, а потом сразу же ударил в глаз той же отвёрткой. Это был тот самый охранник, которому Борис когда-то залечил гниющую язву на руке. «Дух» потерял сознание. А Глинский взял его кинжал и ударил для надёжности ещё и под правую ключицу. Мельком глянув на тусовку у мечети, Борис быстро сбежал вниз.

Когда он подбежал к оружейному складу, там уже всё было кончено. Олег и Сайдулла заворачивали на шее охранника каменные четки, а Вася Пилипенко, сидя на дергающихся ногах, остервенело вонзал нож в грудь. С каждым оборотом каменных чёток, умирающий охранник всё больше и больше выкатывал стремительно наливающиеся кровью огромные глаза. Через несколько минут он затих. Пленные встали с трупа. Их в буквальном смысле колотило. Вася Пилипенко часто-часто дышал. Все трое вопросительно взглянули на Глинского.

— Потом, мужики, родненькие мои, всё потом. Сейчас надо быстро ворота закрыть.

Они подбежали к воротам. Олег что-то вопросительно загугучил, показывая на стену. Борис догадался, что он спрашивает об охраннике.

— Олежа, милый, всё потом… Не дергайся, того, на стене, я сработал.

Сайдулла, как и положено высокородному пуштуну, демонстрировал невозмутимость — словно он действовал по заранее разработанному и много раз отрепетированному плану.

Вчетвером они быстро закрыли огромные створки ворот и опустили толстый металлический засов.

Всё! Но дух переводить было ещё рано. Вася предложил было открыть норы остальных узников, но Глинский, тяжело дыша от возбуждения, покачал головой.

— Погоди, откроем обязательно, давай только трофеи соберём и с арсеналом разберёмся…

Они затащили из генераторной обратно на стену ручной пулемет, тщательно обыскали убитых. Добыча была не такой уж маленькой — пулемёт, три ножа, два китайских «Калашникова». Ну и немного денег — пять купюр по тысяче рупий, в пересчете — чуть больше шестидесяти долларов…

Потом они побежали к арсеналу, долго возились с замком, и, когда Глинский отскочил было за инструментом, спецназовец Сайдулла, недолго думая, шмальнул из автомата.

Борис аж присел и чуть не кинулся на афганца.

— Ты чё?! Без команды не стрелять! Нам сейчас шум не нужен, нам как можно больше времени нужно, чтоб всё тихо… Чтоб эти, у мечети, не задёргались…

Майор Сайдулла виновато потупился. Впрочем, замок-то он сбил удачно.

— Вася! Дуй на стену, посмотри там — от мечети не побежали?

Пилипенко забрался на стену, некоторое время осторожно понаблюдал, потом крикнул:

— Нe-а… Вроде всё спокойно… Может, не слышали… Этот же орет в матюгальник… Поп ихний.

Между тем Сайдулла и Олег стали вытаскивать из арсенала автоматы и снаряжать их. Потом достали пару десятков гранатомётов.

Пилипенко остался наблюдателем на стене, а Глинский стал помогать набивать патроны в рожки-магазины.

И только снарядив пятнадцать автоматов, они пошли открывать норы узников. Во двор крепости вышли все шурави и афганские офицеры. Афганские солдатики — в массе измождённые и не оправившиеся от ран — остались в камерах, лишь руками помахали, а один от ужаса даже начал молиться. Остальные быстро взяли в руки снаряжённое оружие — Сайдулла сказал что-то на пушту, и афганцы вмиг подчинились. На своём автомате Борис быстро напомнил всем на всякий случай, как заряжать, как ставить на предохранитель, как снарядить магазин. Почти у всех получивших в руки оружие в глазах читался дикий ужас. Но автоматы никто не бросил. Оказалось, что с оружием управиться можно значительно легче, чем с нервами.

Борис понял, что должен что-то сказать, а он ведь никакого обращения к «гарнизону» заранее не готовил… Пришлось импровизировать на ходу.

— Значит, так, товарищи офицеры, сержанты и солдаты: меня Родина специально послала сюда, чтобы вытащить вас из этой жопы. И я вытащу. Вытащу при условии бесприкословного выполнения моих приказов! Всем ясно? За неповиновение — расстрел на месте!

Беззубый подполковник Абдул Хак не выдержал и заплакал:

— Я знал, товарищ Абдулрахман, вы — настоящий коммунист! Я знал!

— Ну и молодец, что знал… Только какой я тебе, на хрен, Абдулрахман! Ни-ка-кой! Все слышали? Обращаться ко мне: «товарищ Николай».

— А звание? — спросил Костя Захаров.

— Костя, милый, потом разберёмся… Если очень хочешь, можешь называть меня генералом, я не против… так, а где этот армян наш… Маркаряна не вижу?!

— Так этого… Асадуллу… «духи» с собой в мечеть забрали. Ещё до того, как грузовик пришёл, — пояснил Валера Сироткин.

— Да? Ну и чёрт с ним… Так, Каххаров, Сайдулла — давайте к продскладу, вытащите какой-нибудь жратвы. Только помногу не есть!!! Слышали все?! Помногу не есть ни в коем случае, можно помереть! И больше запивать. Вода — в генераторной, в бочке. Все слышали?

— Товарищ Николай, можно вопрос? — спросил высокородный араб Рашид. Он говорил по-русски почти без акцента. Глинский резко повернулся к нему:

— Слушаю!

— А как вы нас отсюда собираетесь вытащить? Мы же не можем улететь…

Борис кивнул, будто ждал этого вопроса:

— Объясняю… там, в Пешаваре, сел самолёт. С большими советскими начальниками. Они сюда прилетели специально. Мы должны дать им знак, что живы и ждём. Тогда они заставят пакистанцев предоставить нам коридор… Наша задача — уйти тихо и мирно.

— А какой знак? — это подал голос обычно неразговорчивый минчанин Василенко.

— А вот это, Серёжа, не твоя забота, а моя. Какой надо знак, такой и подам. Всем всё ясно?

Никому ничего ясно не было, но вопросов пока больше никто не задавал. Пленные ещё не отошли от шока.

Между тем Каххаров и Сайдулла открыли продовольственный склад и начали раздавать бывшим узникам галеты, консервированную фасоль и сыр. Откуда-то взялась пачка сигарет, и абсолютно все сразу же закурили — впервые за долгое время свободно, не прячась.

А ещё Бориса поразило то, как легко все повстанцы, в том числе и афганцы, перешли на русский язык. Даже старший капитан Аман, хорошо знавший разве что команды да русский мат.

Когда солнце уже стало клониться к закату, на крепостные стены с оружием в руках вышли тринадцать советских и афганских пленных: Олег Шилов из Тарусы, украинец Вася Пилипенко, подполковник Абдул Хак, волгоградец Костя Захаров, снайпер из гератской разведроты, майор-спецназовец Сайдулла, инженер Рашид Аль-Кундузи, крымский татарин Каримов, питерский хиппарь Валера Сироткин, душанбинец Валя Каххаров, Володя Пермяков из Иркутска, минчанин Серёга Василенко и старший капитан Аман, первый офицер из рода потомственных унтер-офицеров. Ну и капитан Борис Глинский, разумеется. Абдулла, то есть Гафар Халилов, никуда не пошёл, он сидел внизу, во дворе, трясся всем телом и набивал в магазины патроны.

Старший капитан Аман оказался очень толковым мужиком и самым тактически грамотным офицером. Он, быстро поняв, что Борис в тактике обороны таких объектов, как средневековая крепость, разбирается, мягко говоря, не очень, взял инициативу на себя и грамотно расставил людей по периметру. Он же подсказал Глинскому, что надо срочно затащить на стены побольше гранатометов, сложенных пока в одну большую кучу…

А между тем моджахеды продолжали свой молебен в мечети и рядом с ней. Удивительно, но они даже не поняли, что крепость уже захвачена. На единственный выстрел, еле слышный из-за громкого речитатива, никто не обратил внимания… Мало ли…

Больше других, непонятно почему, встревожился Азизулла — задницей своей почувствовал что-то, не иначе. Он еле дождался заключительного «Аллаху акбар!» и в сопровождении хазарейца Юнуса нервным шагом направился к крепости.

Увидев со стены, что к воротам идут всего двое, Глинский в сопровождении Олега, Абдул Хака и Сайдуллы бросился вниз к воротам. Борис понял, что есть шанс взять Азизуллу в заложники.

Они быстро откинули засов и приоткрыли одну створку…

…Азизулла шагал явно раздражённый, поигрывая своим стеком, гориллоподобный Юнус еле поспевал за ним. Едва войдя в крепость, начальник охраны властно спросил:

— Кто там стрелял?

И тут же уперся лбом в автоматный ствол… Взвизгнувшего по-заячьи Юнуса лицом в землю уложил Сайдулла. Хазареец затрясся, словно в припадке, тихонечко завыл на одной ноте и обмочился. Сайдулла не давал ему даже голову повернуть — во всяком случае, в свою сторону, — чтобы тот на него, по крайней мере, не дышал. Хазареец же решил, что его будут немедленно резать на куски. А к горлу Азизуллы поднёс нож Абдул Хак. Начальник охраны побледнел так, что стал похож на покойника. Олег быстро закрыл створку и опустил засов. А потом Азизулла услышал резкий, словно металлический голос:

— Як бор дигар ассалам алейкум, туран-саиб.[121]

До Азизуллы не сразу дошло, что это говорит Мастери. Да он и не сразу узнал этого Абдулрахмана — настолько он весь как-то переменился…

Борис, не давая начальнику охраны опомниться, продолжил на официальном, совсем не крестьянском-дехканском дари:

— Крепость захвачена, охранники пытались сопротивляться и были убиты. Оружия у нас достаточно. Спасибо за вашу дальновидность. Если будете помогать, обещаю вам жизнь…

До Азизуллы, видимо, никак не могло дойти, что в его жизни наступили необратимые перемены, потому что он злобно сверкнул глазами и угрожающим тоном спросил:

— Ты… Ты откуда так хорошо говоришь?

Глинский понял, что надо как-то помочь «рояль офисару» осознать свой новый статус. Борис вздохнул, вынул из рук Азизуллы стек и постучал им по его голове:

— Проснись! Ты — заложник! Ты отвечаешь на вопросы, а не задаёшь их! Если будешь правильно себя вести — обещаю жизнь, возвращение в Кабул, 50 баранов и звание полковника вооруженных сил Афганистана, благословенной родины таджиков… Заодно там твои проблемы с пищеварением порешаем.

Последнюю фразу Глинский добавил, потому что Азизулла с нервяка вдруг выдал задним местом целую руладу, этакую пердёжную трель, услышав которую недавние узники вдруг начали хохотать — и беззубый Абдул Хак, и полунемой Олег, и спецназовец Сайдулла, державший за горло воющего Юнуса… Да и Глинского подмывало на нервный смешок, но он справился с собой, понимая, что сейчас не время для смеховых истерик…

Похоже, именно смех над ним вчерашних (да каких там вчерашних — ещё сегодняшних!) узников помог Азизулле прийти в себя и осознать всё случившееся. Он облизал трясущиеся губы и, мелко кивая, согласился:

— Я… я всё сделаю, как надо… Я согласен…

Глинский кивнул, но этак — не до конца удовлетворенно, словно учитель, ожидавший от любимого ученика более полного ответа.

— Молодец, что согласен. А теперь скажи — на что ты согласен?

— Я согласен… вести себя правильно… помогать…

— Молодец! У тебя есть шансы…

— Что я должен делать?

Борис резким движением усадил, почти бросил Азизуллу к стене, так, что он даже стукнулся затылком:

— Пока сиди тихо. Дай мне подумать… Сайдулла, ты можешь заткнуть этому хазарейцу его вонючий рот?

— Навсегда? — хмуро поинтересовался афганский майор.

— Нет, дорогой, навсегда пока не надо. Заложники нам пригодятся живыми…

Сайдулла кивнул, ловко оторвал рукав от праздничной рубахи хазарейца, сунул ему между зубов подобранный с земли камень и перевязал голову через рот. Подвывать Юнус не перестал, но звук стал намного тише. У наблюдавшего за этим Азизуллы на лбу выступили крупные капли пота.

— Сигареты есть?

Начальник охраны закивал, достал из нагрудного кармана початую пачку «Мальборо» и хотел было достать одну сигарету, но Глинский, хмыкнув, мягким движением отобрал все. И еще зажигалку забрал, пошарив в том же нагрудном кармане.

— Не жадничай. У нас в России говорят, что жадные долго не живут. Знаешь, как по-русски «жадные»? Жмоты. Понял?

Азизулла кивнул и попытался воспроизвести русское слово «жмоты». Получилось у него не очень. Борис присел рядом с начальником охраны и с наслаждением закурил.

«…Так, пока всё — более чем… Это ненадолго. Скоро к крепости подтянутся остальные… У нас есть несколько минут… Всего несколько минут…»

Он поднял голову и в одну затяжку добил сигарету:

— Товарищ Абдул Хак! Я тебя очень прошу, сходи, посмотри, что там с радиостанцией! Сайдулла, этого красавца связать как следует и запереть в одиночную камеру. Только смотри, чтоб его ваши же не достали.

Афганские офицеры почти одновременно ответили «есть!» и отправились выполнять поручения: подполковник подбежал к радиорубке, а майор пинками погнал Юнуса по двору. У того ещё раз потекло из штанины.

Глинский внимательно посмотрел на Азизуллу:

— Деньги есть?

— Что?

— Деньги есть? У тебя с собой есть деньги?!

— А… Нет… С собой нет… Но деньги есть. Я могу… принести…

Борис снова вздохнул:

— Слушай, Азизулла… Ну, возьми себя в руки… Ты же офицер, а не говно… Помнишь, как ты мне представился во время нашей первой встречи? А кого говном назвал, тоже помнишь?!

Азизулла отвёл взгляд.

— Вижу, что помнишь. Тогда веди себя как офицер и не говори глупости. Плохо, что у тебя с собой нет денег…

Стоявший рядом Олег, услышав знакомое каждому солдату в Афганистане слово «деньги» — «пайса», что-то замычал и показал рукой на джип Каратуллы — машина так и стояла во дворе крепости с поднятым капотом. Борис недоуменно сощурился:

— Что ты хочешь сказать? Там деньги? Да откуда там деньги? Каратулла не такой дурак, чтобы в бардачке их оставить… Но вообще, ты прав — сходи, глянь, что там есть, — на всякий случай. В бардачке, в багажнике… Вдруг чего полезное найдётся…

Олег, подхватив автомат, потрусил к джипу. Борис, провожая его взглядом, закурил ещё одну сигарету и вдруг аж вздрогнул от внезапно пришедшей в голову идеи:

«…Машина Каратуллы! Джип же, считай, на ходу, я ж почти закончить успел, там на пару минут ещё возни… А что, если Азизуллу — за руль, ствол ему в бок — и рвануть до наших? Олега в багажник… Мужикам сказать, чтоб хоть несколько часов продержались… Они поймут… Это шанс… Насквозь авантюрный, но шанс… А здесь — что, не авантюра? Тут по-любому…» Азизулла, поняв, что этот невероятно изменившийся Мастери задумался о чём-то серьезном и касающемся непосредственно него, затих и как-то съёжился.

Глинский, не мигая, продолжал смотреть на джип.

«Из лагеря выскочить можно… Но потом — поднимут тревогу, передадут постам военной полиции… Обычную полицию на уши поставят… Не успеем доехать — расстреляют и всё… К тому же все знают, что Каратулла свою машину никому не дает… Тем более таджику Азизулле… нет, это чистая авантюра… Нет, нет… И Азизулла здесь нужнее, как заложник… Невелика птица, но какое-то время он нам подарит. Нет, джип — это… всё. Забыли».

Борис отвернулся от машины, приняв решение. Наверное, попытка прорыва на джипе Каратуллы и впрямь имела бы мало шансов на успех, но всё же они были. Где-то очень глубоко в душе Глинский знал, что отказался от этой идеи не столько из-за её авантюрности, сколько… из-за подловатости, что ли… Ну, не мог он уже вот так взять и бросить тех, кого вывел на стены. Почти всех, если считать, что Олега он первоначально собирался забрать с собой.

Глинский принимал решение интуитивно, без особо долгих терзаний и размышлений на эту тему. Именно на подсознательно-интуитивном уровне он чувствовал, пусть даже не формулируя точно, одну очень простую истину: просто выжить мало, надо ещё смочь жить потом. Чтобы эта жизнь не превратилась в медленную казнь собственной совестью… Впрочем, рассуждать на темы, связанные с совестью, у Глинского времени действительно не было. Он встал и посмотрел на Азизуллу сверху вниз:

— Сейчас мы пойдем на стену, и ты попросишь, чтобы сюда пришёл твой племянник — Насим.

— Зачем? Он ещё совсем маленький!

— Поэтому ему ничего не грозит. Слово офицера. Ты скажешь ему, чтобы слушался меня. А я дам ему небольшое поручение и отпущу. А вот от того, как он исполнит поручение, будет зависеть твоя жизнь. Понятно?

— Да. Но, уважаемый… э… я хотел…

— Всё. Закрой рот и вставай. Времени нет.

Начальник охраны (уже бывший) тяжело встал и пошёл впереди Глинского. Уже на стене он столкнулся с Каримовым. Татарин не сдержался и двинул Азизуллу прикладом в челюсть. Борис еле угомонил Мустафу. Хуже всего было то, что и все остальные повстанцы могли сорваться в любую минуту. Как ещё никто стрелять-то не начал, непонятно…

Азизулла долго кричал со стены, вызывая Парвана и его восьмилетнего сына. Наконец докричался. «Прораб» важно зашагал в крепость, а мальчонка побежал впереди. Специально для них приоткрыли створку ворот. Насим легко забежал во двор, а вот Парвана что-то насторожило. Он, не дойдя нескольких метров, вдруг остановился и окликнул брата. Азизулла, в задницу которого был упёрт автомат (с обещанием отправить в рай без члена и яиц), откликнулся, но Парван начал окликать по именам и других охранников. Не получив ответа, он отпрянул от ворот, быстро развернулся и побежал, на всякий случай петляя.

— Всё, — сказал наблюдавший за ним Вася Пилипенко. — Сейчас он до «духов» добежит и хай поднимет.

— Ничего, — бодро откликнулся Глинский. — Это всё равно должно было случиться. Часом раньше, часом позже…

Борис строго посмотрел на Азизуллу. Тот, запинаясь, попросил племянника сделать всё, что попросит Мастери. Насим явно удивился, но послушно кивнул головой. Глинский отвёл его в сторону и присел на корточки:

— Насим-джан, твой дядя просит, чтобы ты прямо сейчас нашёл муэдзина самой главной пешаварской мечети. Знаешь, она по дороге на аэродром?

Мальчонка кивнул:

— Ну вот, найдешь муэдзина и передашь ему пять тысяч рупий — вот, держи… Отдашь и попросишь в микрофон прочесть суру «корова». Запомнишь? Молодец… Только попросишь муэдзина, чтобы он долго читал, много раз. До тех пор, пока не приедет дядя. А дядя приедет быстро и привезёт ещё денег. Много. Целых пятьдесят тысяч. Скажешь, об этом попросил наш достопочтенный гость, пешаварский имам. Ты знаешь, что он потомок самого Халида ибн аль-Валида? Молодец. Так вот, скажешь, что это его священная просьба. Только никому об этом, кроме муэдзина, не говори, а то дядя будет ругаться. Хорошо?

Насим кивнул, с подозрением оглянулся по сторонам, умело пересчитал купюры и сказал:

— Да.

Борис отвёл его к воротам и долго смотрел вслед мальчишке…

К нему подбежал Абдул Хак.

— Товарищ Николай! Там — рация… Батареи есть, но они — не войти.

— Пойдём посмотрим…

Они бегом поднялись в радиоточку. Новые батареи действительно лежали на столе. Борис немного помучился с ними, но они в гнёзда не входили никак. Матерясь сквозь зубы, Глинский, вспоминая всё, чему его учили на «даче» по радиоделу, с помощью подполковника попытался запитать станцию от тех же батарей дистанционно, через проволоку. Что-то получилось, но… Частотная шкала то зажигалась, то гасла… Борис установил частоту. В эфире то появлялся треск, то наступала гробовая тишина. А треск если и появлялся, то буквально на секунды.

— Опять, сука, гаснет! Ничего-ничего… Ещё разок… Ну! Давай, родная!

Вот в таком «мигающем» режиме Глинский начал читать суру «корова». Афганский подполковник ничего не понял, но по наитию стал даже вторить «товарищу Николаю». А Глинский, дочитав суру до конца, плюнул уже на всё и начал шпарить открытым текстом по-русски:

— Всем, кто нас слышит! Всем, кто нас слышит! Это Зангали, Пешавар, Пакистан! Советские и афганские военнопленные подняли восстание! Просим направить сюда международных представителей из Пешавара! Передайте всем! Если нас кто-то слышит! Здесь советские и афганские пленные…

Станция снова замолчала, и Борис почти закричал в отчаянии, уже не обращая внимание на филологическую неправильность фразы:

— Если кто меня слышит! Если кто-то… Слышите! Это Зангали, рядом — Пешавар, Пакистан! Советские и афганские пленные захватили крепость Бадабер!..

Радиостанция хрюкнула и окончательно погасла. И в этот момент со стены раздались автоматные очереди.

Матерясь, Глинский выскочил из радиорубки.

— Кто стрелял? Не стреляя-ять!

Он побежал наверх, а во дворе ухнул взрыв, и всё начало окутываться едким дымом — это «духи» запустили дымовую гранату. Похоже, они всё поняли… Тогда почему не стреляют? Надеются, что можно напугать дымом?

Снова ответная очередь с крепостной стены.

— Не стрелять! Прекратить огонь!!

Оказалось, что, пока Глинский с Абдул Хаком бились над радиостанцией, к крепости ломанулась целая толпа, взбудораженная Парваном. И в этой толпе спецназовец Сайдулла увидел своего кровника, тоже бывшего офицера, только парчамиста — теперь инструктора у курсантов. Этот «перец» когда-то и подранил халькиста Сайдуллу, из-за чего тот попал в плен… Сдержаться майор не смог. Открыл огонь и попал, за что сразу же возблагодарил Всевышнего…

— Не стрелять! Не стрелять!! Без команды не стрелять, если жить хотите!!!

«Духи» быстро уволокли тело бывшего парчамиста и попрятались.

Быстро темнело. Больше никто не стрелял, и в наступившей тишине со стороны аэродрома послышался густой гул, будто большой самолет прогревал движки.

Глинский с надеждой посмотрел в ту сторону. Гул вскоре затих.

Борис не знал, что надеется он зря. Большой транспортно-пассажирский самолет, севший тем вечером, не имел никакого отношения к операции «Виола» и уже выруливал на взлетную полосу, чтобы вернуться в Исламабад. Этот самолет доставил одного, но зато особо ценного для борьбы с шурави в Афганистане арабского моджахеда. Глинский тем более не мог знать, что через несколько лет этого араба узнают во всем мире как Усаму бен Ладена. Он прилетел, так сказать, на политически «демонстративную» рекогносцировку, чтобы заявить о себе как о «главном по джихаду против Советов», а заодно посмотреть, где и как будут размещены его «добровольцы-двадцатитысячники». Этот моджахед уже собирался было сесть в давно дожидавшийся его джип, как в руках у встречавшего его американского советника вдруг ожил миниатюрный уоки-токи, прообраз мобильника. Такие мини-рации находились в распоряжении спецслужб и охраны ВИПов. А советника араб знал давно, ещё по Америке… Американцу передали, что в лагере Зангали происходит что-то непонятное, скорее всего, стычка между курсантами и охранниками — она давно назревала. И посоветовали немедленно отправить гостя в Исламабад… Никакого «русского» самолета на аэродроме не было…

…К Борису подбежал Валера Сироткин:

— Товарищ Николай! Там, когда «духи» попёрли… С ними Асадулла был, армян наш…

— Вот сука! Ну да хрен с ним, сейчас не до него…

— Товарищ Николай! — А это уже Валя Каххаров, напряженно вглядывавшийся в быстро густеющие сумерки: — Товарищ Николай, а почему они не стреляют?

— Не бойся, Валя, они ещё начнут… Сейчас они думают, они не понимают, что случилось, надеются всё уладить без лишнего шума. Ну и пусть думают подольше. Нам сейчас очень важно выиграть побольше времени.

А лагерное руководство и впрямь пребывало в полной растерянности. Сначала появилась версия, что произошел лишь частный конфликт между афганскими охранниками — местными пуштунами и пришлыми таджиками, всегда имевшими собственные счёты друг к другу.

Но когда успели перехватить побывавшего в крепости Насима, кое-что стало проясняться…

Американские советники быстро допросили Асадуллу-Маркаряна и по итогам допроса решили, что недавно побывавшая в крепости Людмила Бэрн своими слишком прямолинейными действиями спровоцировала столкновение между советскими «тоталитаристами» и «диссидентами». Помощник Каратуллы Хусейн, также пообщавшись с Маркаряном, настаивал, что причина конфликта — особо зверская расправа над беглецом Абдуллой… (Позже, кстати, именно на этой версии будут настаивать сами моджахеды. Она даже станет основной «полуофициальной». Но всё это будет потом. А тогда…)

Ни лагерному руководству, ни американским советникам очень не хотелось произносить такие слова, как «мятеж» или «восстание». Потому что тогда пришлось бы признать, что проглядели заговор. Да ещё в день визита «главного моджахеда»… Надо было срочно что-то придумывать. Особенно хорошо это понимал мистер Абюзейд, очень не хотевший ставить крест на своей карьере. В американское посольство в Исламабаде он уже звонил и знал, что на самом высоком уровне будут требовать от пакистанцев как можно быстрее «решить проблему». «Проблему», которая возникла, в том числе, и из-за его, Абюзейда, недогляда!

Лагерное начальство и советники понимали, что надо попробовать решить все тихо. Тогда ещё можно будет как-то отбрехаться. Ну да. Немного постреляли, но так… Между собой…

(Кстати говоря, именно эта версия потом пошла по пакистанской «линии» как основная. Курсанты и охранники не поделили оружие. Оно предназначалось моджахедам-пуштунам, возвращающимся в Афганистан, а их «конкуренты»-таджики воспротивились, не захотели столь непропорционально укреплять позиции пуштуна Хекматияра… Ведь конфликт между Каратуллой, Яхьей и Азизуллой ни для кого не был секретом. Собственно говоря, американцы и Хусейна-то подтянули в лагерь, чтобы его высокородность помогла разрешить явно обостряющийся конфликт.)

Тем временем над Зангали уже начали зависать пакистанские вертолёты. А посты военной полиции спешно сворачивались, пакистанцы уходили из сектора обстрела, чтобы за укрытиями спокойно дождаться подхода бронетехники…

Темнота густела. И вдруг захваченную крепость с тыльной стороны осветили мощные аэродромные прожекторы, с той стороны атаковать крепость, кстати, было сложнее — там и стена повыше, и ворот нет, да и бронетехнике туда добираться сложнее — сплошные валуны… Чем-то эта «иллюминация» была даже выгодна восставшим: они могли видеть «духов» на расстоянии метров ста — дальше всё сливалось в один сплошной серо-чёрный фон.

Из него, из этого фона, вдруг, словно для привлечения внимания, раздались несколько выстрелов, затем громкая команда: «Не стрелять!» — а потом… Потом на свет вышел американский советник Абюзейд — в голубой ооновской каске, в такого же цвета бронежилете. Вид у него был более чем экзотический. Кем-кем, а трусом американец точно не был — он медленно, но уверенно направился к воротам крепости. Один.

— Не стрелять! — закричал Глинский и побежал со стены вниз, отдавая на ходу распоряжения о подстраховке себя во время переговоров.

«Только бы у ребят нервы не сдали… Тогда ещё есть шанс… Ещё можно потянуть время. А вдруг, может… получится мистера в крепость затащить?..»

Несколько прикрывших Абюзейда моджахедовских снайперов специально выдвинулись под свет прожекторов, демонстрируя свою готовность к стрельбе. Борис приоткрыл массивную, обитую сталью створку ворот, высунулся из неё и тут же, от греха, спрятался обратно.

Советник подошёл ещё на несколько метров. Надо отдать ему должное — он не стал пытаться выдать себя за ооновского наблюдателя. Понял, наверное, что если руководители восстания примут его за клоуна, то никакого разговора не получится — скорее всего, его просто убьют.

Поэтому разговор с самого начала пошёл в исключительно деловом русле, на английском языке:

— Mr Doroshenko… You didn’t kill me, though you could. I take it, you want to avoid bloodshed?[122]

— I want to save the POWs’ lives,[123] — глухо ответил Борис из-за створки.

Американец кивнул, будто услышал что-то очень важное:

— Define the reason for your riot.[124]

Глинский усмехнулся:

— The illegal internment of Soviet and Afghan POWs’, in Pakistan. Isn’t it obvious?[125]

На лице советника не дрогнул ни один мускул:

— What compromise would you go for?[126]

— If you bring a transmitter to call the Russian Embassy from here, I’ll translate their response for you.[127]

Глинский произнёс последнюю фразу с лёгкой усмешкой, поскольку понимал, что с американцем бесполезно говорить о чём-нибудь серьёзном. Советник пришёл не столько чтоб договориться, сколько для проведения разведки на месте.

— Mr Doroshenko, have you been sent here by your Government?[128]

Борис задумался ненадолго, а потом дал уклончивый ответ:

— I happened to be stationed in Afghanistan, ‘cause I had to. I believe, you don’t have all day to follow through with the interview.[129]

Американец медленно кивнул:

— OK. I’ll report our conversation. Let me advise you not to insist on the use of force.[130]

— Same here.[131]

Советник какое-то время ещё постоял молча, будто размышлял, что в этой ситуации можно ещё предпринять, а потом медленно, избегая резких движений, начал поворачиваться назад. И в этот момент будто что-то подтолкнуло Бориса:

— Wait![132]

Советник замер.

Глинский глубоко вздохнул, а потом выпалил на одном дыхании:

— And this story has no reference to the matter. To whom it may concern. Remember a guy with big Jewish eyes… someone from the West… he escorted a SAM Stinger last June… He neither went missing, nor was he captured. He was killed in action. The body might’ve even been left unburied… In a dead village eight miles West from Shahjoy, Canyon of Miltanai…[133]

Сказать, что американец удивился, — это всё равно, что ничего не сказать. Он очень удивился. Можно даже сказать, обалдел. Наконец советник пришёл в себя и медленно спросил:

— What makes you disclose the case?[134]

Борис грустно усмехнулся. Ну не объяснять же американцу, как измучил его тот убитый «англичанин». Вслух же он сказал:

— Cause my family should be aware of no less.[135]

Советник кивнул, принимая объяснение, и медленно ушёл в серую мглу. Борис смотрел ему вслед, пока фигура американца не растворилась во мраке. Потом он закрыл створку ворот, закурил и, устало опустившись на корточки у стены, негромко спросил:

— Ну теперь ты доволен?

— В смысле? — не понял стоявший рядом Костя Захаров, он страховал Глинского во время переговоров. — Чем я доволен? Я ж не понял ни хрена, что вы там ему говорили…

Борис, словно очнувшись, тряхнул головой:

— Да нет, это я не тебе… Это я сам с собой разговариваю…

— А… бывает. Товарищ Николай, а как вы по-ихнему-то чешете… Я аж прибалдел. Это вас так… в какой-нибудь разведшколе учили?

— Да, Костя. В школе.

— А туда сложно попасть?

— Сложно. Но можно…

…Борис спрашивал сам себя, почему он даже не попытался затащить американца в крепость и зачем рассказал про того «англичанина», и не находил ответа. Конечно, в роли переговорщика он оказался впервые в жизни, но дело было не только в этом, не в том, что он растерялся и рассентиментальничался… Просто подсознательно Глинский уже понимал, что всё пошло совсем не так… И если советника захватить, а потом он при штурме погибнет, тогда никто не узнает о лагере, о восстании и об участии в нём шурави. Моджахеды могут прикончить всех свидетелей, вплоть до союзников-советников. Да и на высоком политическом уровне правда будет никому не нужна. А так — этот американец доложит наверх прямо сейчас. Получившие его доклад направят информацию ещё выше… И через несколько инстанций уже десяткам будет известно о случившемся. И когда-нибудь это обязательно станет известно не только их спецслужбам…

Тем временем «духи» открыли огонь, который постепенно становился всё плотнее и плотнее. Правда, пока ещё моджахеды опасались стрелять из безоткатных орудий и гранатометов — помнили, сколько боеприпасов в крепости, боялись, что взорвутся склады, в которых находился чуть ли не полковой боекомплект. Рассчитывали, наверное, автоматным огнём снять тех, кто на стенах.

Стрельба нарастала, и Глинский дал команду на ответный огонь — чтоб ребята хоть душу отвели. Правда, он распорядился, чтобы не все стреляли одновременно — это ему старший капитан Аман подсказал, — чтобы не демонстрировать раньше времени максимальную плотность огня…

Перестрелка шла примерно с полчаса, потом как-то сама собой стала затихать. Никакого ущерба защитникам крепости она не нанесла. Потом вдруг со стороны моджахедов сразу несколько голосов закричали:

— Не стреляйте! Не стреляйте!

К крепостным воротам выскочил маленький Насим с красным (однако!) флагом в руке. Тонким, срывающимся голосом он выпалил:

— Достопочтенный командир русских! Наш уважаемый начальник хочет обратиться к вам со словами просвещенного! Не стреляйте!

Прокричав всё это, Насим убежал обратно в серую мглу.

Глинский недоуменно пожал плечами, однако отдал приказ:

— Не стрелять!

Некоторое время ничего не происходило, а потом к воротам крепости вышел сам Бархануддин Раббани, лидер одной из главных группировок моджахедов. Он, вообще-то, ждал на своей вилле в Пешаваре, когда в Зангали первым прибудет гость, чтобы присоединиться к нему с «вежливым» опозданием, указывающим на разницу в статусе. Но поскольку визит сорвался, Раббани срочно прибыл в лагерь, чтобы лично разрешить возникший там конфликт. А что ему ещё оставалось делать? Дело ведь не в курсантах или охранниках, которых можно «обновить» за неделю, и тем более не в пленниках, а в оружии и боеприпасах, складированных в крепости. Даже Раббани было страшно подумать, сколько всё это стоит…

…Раббани театральным жестом снял с себя кинжал и демонстративно крикнул назад, что в охране не нуждается. Потом он опустился на колени и долго молился, как бы показывая тем самым, что он безоружен, дружелюбен и будет вещать голосом Всевышнего…

Профессор Раббани заговорил на хорошем, литературном дари — и афганские офицеры легко переводили его слова шурави, хотя многие смысл понимали и так. Начал Раббани свою речь почти с тех же слов, которые он спустя шесть лет скажет посетившему его Александру Руцкому.[136]

— Отведи мысль об отмщении, храбрый русский воин! Ты хочешь покинуть своих братьев? Вот мой кинжал, вот моя машина! Аллахом клянусь, я сам сяду за руль и отвезу тебя туда, куда ты захочешь. Мне сказали, нашего брата опозорил презренный шакал, оскорбивший священное имя самого Халида ибн аль-Валида… Благородные мусульмане и братья наши, досточтимо внимающие пророку Исе (Иисусу), покажите этого шайтана! Он у вас, в крепости!

Афганские офицеры, поддавшись патетике слов признанного оратора и богослова, быстро вытащили на стену связанного Юнуса. Хотели было и Азизуллу вытащить, но Глинский, слушавший Раббани с кривой усмешкой, запрещающе качнул стволом.

Как только трясущийся Юнус оказался на стене, Раббани вскинул руку. Грянул выстрел, и пуля вошла Юнусу точно в лоб. Конечно же, это произвело впечатление и на афганских офицеров, и на шурави. На всех, кроме Бориса.

А Раббани, даже не оглянувшись, продолжил:

— Мы, преисполненные благочестивых намерений, хотели наставить вас на истинную веру Господа всех сущих — «Худойе Ма»… Научить вас и научиться от вас жить на этой земле без греха. С именем, единственно Всемилостливого и Милосердного. Если вы к этому не готовы — уходите… Уходите все. Заблудшие и прощённые. Я, поклявшийся на глазах ваших, прикажу открыть все ворота. Аллах вам в судьи. Только… бросьте оружие… Чтобы не осквернять чистоту своих лучших надежд, как сделал это я, ваш старший брат и наставник.

Пленные, заворожённо слушавшие Раббани, начали переглядываться. Борис нахмурился и чуть высунулся из-за бронированного щитка от старого английского пулемёта:

— Спасибо за предложение, достопочтенный раис! Наше требование — немедленно вызвать представителя советского посольства и пешаварского представителя верховного комиссара ООН по делам беженцев. Все переговоры — только с их участием. А пока у нас ещё один шакал есть — Азизулла. Можем поменять его на нашего — на Асадуллу!

Раббани еле заметно досадливо скривился, но патетический накал его слов лишь усилился:

— Кто такой этот принявший имя Асадулла? Приведите его! Если он среди братьев, то мы с ним пойдем к вам вместе! Откройте же ворота, как я открыл вам своё сердце! С вами мы обнимемся и простим друг друга. С этого времени моё участие в вашей судьбе есть божественная гарантия ваших мудрых поступков. Только со мной вас никто не обидит и не задержит. Мы проводим вас до любого консульства в Пешаваре. Хоть американского, хоть саудовского. А потом поступайте так, как подскажет вам Аллах и ваша благодарность мне, решившему спасти вас. И не слушайте никого, кроме голоса вашей надежды…

«Духи» из мрака вытолкнули к Раббани плачущего Асадуллу. А в крепости повстанцы — и русские и афганцы, — заворожённые надеждой, которую щедро рассыпал профессор-моджахед, вопросительно уставились на Глинского. Возникла какая-то нехорошая пауза.

Ее нарушил Азизулла. Он всё это время находился во дворе крепости. Его, в отличие от Юнуса, не запирали в «нору». Азизулла ещё до появления Раббани просто не знал, куда себя деть. Он то молчал, то приставал ко всем по очереди — выкуп предлагал, призывал к благоразумию. С ним никто не разговаривал — несколько раз наподдавали прикладами, и всё.

А тут он, внимавший Раббани с особой надеждой, вскочил на ноги и побежал обниматься с афганскими «братьями» — как и предложил профессор. Ему не повезло… Первым «братом» на его пути оказался спецназовец Сайдулла, так что вместо братских объятий бывший начальник охраны получил тяжелый удар прикладом в лицо. Азизулла упал и потерял сознание.

Отвлеченные этой сценой, повстанцы не сразу заметили, что кто-то пытается открыть ворота. Этим «кто-то» оказался Абдулла — он поверил посулам Раббани. Ему было очень страшно, он не хотел умирать, а просвещенный обещал жизнь.

Абдулла уже поднимал засов. И «духи» бы наверняка услышали характерный лязг открываемых ворот. Добежать до Абдуллы никто не успевал, но если ворота будут открыты — тогда всем точно конец, и очень скорый.

— Стой, дурак! Не открывай! Ёб твою… Стой!!!

Абдулла будто не слышал. И тогда Борис выпустил в худенькое тельце длинную очередь…

Абдулла ещё долго в агонии выгибался своим маленьким лёгким телом. Когда он всё же застыл в странной, нелепой позе, стало очень тихо. И в этой невероятной, какой-то зловещей тишине Борис закричал изо всех сил, срывая голос:

— Я — советский капитан Глинский! Слушай мою команду! Повторяю ещё раз: за неповиновение — расстрел на месте! Всем занять боевые позиции! Вы что, охренели, этого чёрта слушать?! Он вам сейчас и личную встречу с пророком Мухаммедом пообещает! Да им не нас, а оружие любой ценой нужно спасти! Им только ворота открыть — и нас всех перебьют, как ебаных зайцев! Что вы рты поразевали, слюни распустили… Живо по местам! Сейчас они начнут… Всем — к бою!

Да, так он тогда и крикнул: не «капитан Советской Армии», а «советский капитан». Впрочем, какая разница, в тех условиях уж точно было не до филологической выверенности, понятно — и ладно… А фамилию свою настоящую зачем выкрикнул? Ну, наверное, на подсознании. Может, надеялся всё же, что хоть кто-то в живых останется и расскажет. Не все поступки и не всегда можно объяснить логически…

Чуть было не добившийся успеха профессор Раббани куда-то делся. А через несколько минут «духи» предприняли первую настоящую попытку штурма…

Эта попытка была совершенно тактически безграмотной и неподготовленной. Видимо, майор Каратулла просто с отчаяния решил всё же сам, без участия пакистанской армии, захватить крепость. Курсанты и охранники, непрерывно стреляя, с дикими воплями бросились к воротам и натолкнулись на плотный и весьма эффективный автоматно-пулеметный огонь. А старший капитан Аман ещё и из гранатометов добавил — очень, кстати, умело…

Стреляли все. Стреляли, быстро перезаряжали оружие и снова стреляли.

Через несколько минут попытка штурма захлебнулась. «Духи», понеся значительные потери, откатились назад…

А гарнизон осажденной крепости даже не потерял ни одного бойца — только Валю Каххарова ранило в плечо да Володю Пермякова — в левую руку… Их перевязали тряпками, пользуясь небольшой передышкой. Возникшая было после успешно отраженной атаки эйфория быстро таяла…

…Борис сидел, устало привалившись к стене спиной, когда к нему подошли Костя Захаров, Вася Пилипенко и Мустафа Каримов.

После небольшой паузы Костя Захаров спросил:

— А ты правда — капитан?

— Правда.

— И что, действительно Глинский? — это поинтересовался Пилипенко.

— Действительно.

— А зовут Николаем?

— Нет. Меня зовут Борис. Борис Владленович Глинский.

Помолчали. Потом вопрос задал Каримов:

— Слышь, капитан… Ты что, типа, разведчик?

Борис хмыкнул:

— Нет… Квартирмейстер.[137]

— А тебя что, правда Родина сюда послала, чтобы нас отсюда вытащить?

Глинский ответил, как мог, твёрдо:

— Да.

— И… чего дальше? Где ж она?

— Кто?

— Родина. Ты ж вроде говорил, есть какой-то план?

Борис вздохнул:

— Родина запаздывает, мужики. Почему — я сам не знаю. Надо как можно дольше потянуть время.

Помолчали ещё. Потом ребята присели, образовав небольшой кружок, Костя раскурил сигарету и пустил её по кругу. Сигарет было очень мало — только те, что удалось отобрать у охранников, а на складе курева не нашли… Сигарета быстро кончилась. Тишину нарушил Вася Пилипенко:

— Слышь, капитан. Ты не думай, мы ж не с претензией. Даже если что не так выйдет — оно всё равно лучше, чем живьём гнить… Хоть душу отвели… Ты не думай…

— Я не думаю. Всё будет нормально, мужики…

В то, что всё будет нормально, Борис уже не верил. Нет, в душе ещё теплился огонёк надежды, но он был уже совсем-совсем маленьким. Скорее, это была медленно гаснущая искорка, а не огонёк…

«…Ну где же ты, Родина?!»

Во дворе послышался какой-то шум. Борис сбежал вниз и сквозь полумрак увидел, что афганцы тащат Азизуллу к воротам. До Глинского не сразу дошло, что они решили повесить бывшего начальника охраны. Лишь когда Сайдулла ловко вздернул Азизуллу в арке ворот, Борис понял, что это казнь.

Бывший капитан уже бился в петле, когда Глинский всадил ему пулю между глаз — для офицера на Востоке нет казни позорнее, чем казнь без пролития крови…

— Зачем?

Сайдулла недовольно выругался, Аман нахмурился и Абдул Хак тоже недовольно замахал руками. И только Рашид остался невозмутимым.

— Товарищ Николай, такие, как он, их надо вешать, не стрелять!

— Прости, Сайдулла. Простите… Так вышло… Не знаю. Само как-то получилось.

Афганцы, недовольно ворча, ушли по своим позициям, и Глинский остался один во дворе крепости. У ворот лежал труп Гафара, а над ним висел мёртвый Азизулла. А в небе горели огромные равнодушные звезды, которым не было дела до человеческих жизней и смертей…

«…Неужели всё напрасно? Неужели зря?.. Где же ты, Родина?»

Борис поднялся на стену. Шурави и афганские офицеры негромко переговаривались, кто-то даже рассмеялся чьей-то шутке. Смех быстро погас, когда восставшие услышали характерный лязг гусениц — это к лагерю подтягивались пакистанские бэтээры-тягачи М-113.

— Артиллерию тащат…

Глинский не понял, кто это сказал. Да это было и не важно. Все всё понимали.

…Небо на востоке уже стало светлеть, когда начался настоящий штурм.

Сначала на крепость с боевого разворота зашёл вертолёт. Потом второй, третий и четвертый. Огонь вертолёты не открывали, просто пугали и отвлекали. Потом ударили доставленные бронетранспортерами безоткатки — их развернули по всему внешнему периметру лагеря, метрах в пятидесяти от лагерных стен. Они били осторожно — в основном по крепостным воротам и стене, стараясь не задеть склады. Часть стены у самих ворот им удалось разворотить довольно быстро.

А маленький гарнизон сражался, огрызался огнём в ответ… старший капитан Аман даже умудрился поджечь из гранатомета один бронетранспортёр, когда эта тупорылая «бронетаблетка» разворачивалась метрах в ста от крепостной стены. Остальные М-113 попятились… Но орудия продолжали бить. Видимо, пакистанцы рассчитывали сделать несколько проломов для последующего штурма со всех сторон…

Старший капитан Аман погиб первым. Он перебегал с гранатометом по стене, когда его снял снайпер — точно в голову…

Потом прямым попаданием накрыло сразу четверых: Валеру Сироткина, Мустафу Каримова, Васю Пилипенко и Сайдуллу. Благородный араб Рашид Аль-Кундузи выпустил несколько гранат, но, когда кинулся к стоящему уже в проломе полузасыпанному ящику, получил пулю в горло…

Костю Захарова отрезало от остальных образовавшимся от взрыва снаряда проёмом в стене, но он отстреливался ещё долго, орудуя автоматом, как снайперской винтовкой. Он очень хорошо стрелял, этот парень из-под Волгограда, и успел снять «духов» семь до того, как его накрыло взрывом.

Как погибли Сергей Василенко, Валя Каххаров и Володя Пермяков — Глинский не видел. Понял, что их нет, когда перестал слышать их автоматы…

Долго и успешно противостоять артиллерии можно только в кино, но, когда стало всходить солнце, крепость ещё отвечала автоматным и гранатомётным огнем, правда уже очень редким…

…Их осталось трое: капитан Борис Глинский, подполковник Абдул Хак и рядовой Олег Шилов. Олег, кстати, держался просто молодцом. Он прицеливался с правого плеча, а спусковую скобу нажимал пальцем левой руки… Ему везло — он даже не был ранен…

Абдул Хак погиб, когда солнце уже целиком вышло из-за линии горизонта. Он поймал пулемётную очередь — в грудь и живот. Перед тем как уйти, он, пуская кровавые пузыри, пытался ещё что-то то ли промычать, то ли пропеть… Глинскому показалось, что это был «Интернационал», но он мог и ошибиться…

Черёд Бориса пришёл, когда на крепость пошли больше двух сотен пакистанских пехотинцев — а там сзади, перед аэродромом, их собрали около тысячи… Глинский не мог знать, что приказ о немедленном подавлении восстания отдал лично пакистанский президент Зия-уль-Хак…

Борис получил сразу четыре пули, а потом его ещё сбросило со стены взрывом гранаты. Сознание он не потерял, но встать не смог. Пытался нашарить автомат, но уже не чувствовал рук.

«Неужели — всё?»

Олег перехватил его взгляд и спрыгнул во двор крепости, туда, где догорал когда-то очень красивый джип майора Каратуллы. Они ни о чём таком не договаривались, но Олег действовал быстро и уверенно, словно выполняя заранее принятый план. Он вскинул гранатомет на плечо и выстрелил в открытую дверь склада с боеприпасами…

Взрыва Борис не услышал, только вдруг ушла куда-то боль, и ему показалось, что он взлетает высоко в небо…

Когда-то в «Хилтоне» «тарелочка» нагадала, что у Глинского вообще не будет предела возвышению. Не обманула. Судьба его вознесла…

Ему казалось, что он видит крепость сверху, и все краски были такими яркими, а линии такими отчётливыми…

Где-то далеко внизу оставались отчаяние, страх, боль и смерть…

«Неужели всё?!»

Земля сверху казалась такой красивой и такой спокойной, словно бы и не было там страшного в своей отчаянной обреченности последнего боя маленького гарнизона.

И было тихо. Все звуки исчезли куда-то, но это почему-то не удивляло.

А потом картинка стала постепенно тускнеть и рассыпаться на мелкие кусочки. Но ещё билась, ещё жила, ещё сопротивлялась самая последняя мысль:

«Подождите! Неужели всё? Сейчас… Я же… Простите, мужики! Подожди… Сейчас… Прощай, Родина…»

Картинка рассыпалась и погасла.

…Никакой крепости внизу уже не было. Чудовищной силы взрыв уничтожил и крепость, и лагерь. Обломки и осколки разлетелись на много миль окрест. А поднятая взрывом пыль еще много часов не оседала под лучами беспощадного пакистанского солнца.

Русским военным разведчикам, не вернувшимся с боевых заданий, — памятника нет.

Помни их, Родина…

ЭХО

(вместо эпилога)

Собственно говоря, дорассказать осталось немного.

…Вечером того же дня, когда крепость Бадабера прекратила свое существование, начальнику разведки 40-й армии доложил о событиях в Зангали главный радиоразведчик. На стол генерал-майора Иванникова легла подробная запись радиообмена пешаварского аэродрома с пакистанскими вертолетами. Красным фломастером были подчеркнуты фразы: «…Вся полоса в обломках… Разлетелись мили на три… Или больше… Какая крепость?! Ее нет! Вижу только тела. Много. Очень много…»

А уже ночью Иванникову сообщили о срочном докладе из Исламабада в Москву Мастера, точнее — подполковника Андроникова. Дело в том, что накануне вечером дежурный радист резидентуры ГРУ в Исламабаде принял почти неразличимый крошечный отрывок взволнованной русской речи… Различить сквозь треск помех удалось всего четыре слова: «…если кто меня слышит…»

Генерал не спал всю ночь, а под утро позвонил в Москву, чтобы решить вопрос о срочной командировке в Кабул находившегося в центральном аппарате подполковника Челышева.

Челышев прибыл в Кабул на следующий день и практически сразу выехал на пакистанскую границу для встречи с доверенным лицом. Но на 35-м километре трассы Кабул — Пешавар управляемая им «тойота» подорвалась на мине, в результате чего подполковник получил тяжелое ранение с последующей ампутацией левой ноги. Любопытно, что мина оказалась заложенной буквально в трехстах метрах от поста министерства безопасности ДРА (ХАД), сотрудники которого и эвакуировали раненого. Во время эвакуации у Челышева пропали деньги — пятьдесят тысяч афгани, которые подполковник вез для расчета с доверенным лицом.

Позже афганская сторона принесла извинения за хищение у раненого крупной суммы, оставив без внимания все прочие, более чем странные детали произошедшего. Виновным в мародерстве был признан сотрудник ХАД низшего звена, погибший при обстреле того же поста спустя пять суток после подрыва автомобиля Челышева…

…В своем донесении в Москву генерал Иванников сделал вывод: «Обстоятельства дела позволяют предположить противодействие со стороны руководства МБ ДРА выполнению советским представителем задания, тем более что его следование через зону круглосуточного контроля ХАД было заранее согласовано. Причиной произошедшего предполагаю ранее отслеженное нами развертывание новой кампании по „очищению госаппарата ДРА от сторонников крыла „Хальк““, в поддержке которого ВПР (военно-политическое руководство) ДРА неизменно подозревает командование 40-й ОА».

…Через две недели после событий в Зангали генерала Иванникова вызвали в Москву на служебное совещание в центральный аппарат. На этом совещании рассматривались оценка военно-политических последствий ожидаемого массового прибытия арабских боевиков в Пакистан и анализ возможностей противостояния их влиянию на ситуацию в Афганистане. При этом тема недавних событий в Зангали (кстати, непосредственно связанных с предметом обсуждения) была симптоматично обойдена. По неформальным каналам генерал Иванников выяснил, что резидентура ГРУ в Пакистане еще за полтора месяца до бадаберских событий была перенацелена на отслеживание действий арабских эмиссаров-джихадистов…

Формально мероприятие шифр «Виола» — сняли с контроля за неделю до прилета Иванникова в Москву, однако все по тем же каналам генералу удалось выяснить, что перспективы реализации операции были подвергнуты сомнению как раз перед принятием решения о перенацеливании пакистанской резидентуры. Причиной для таких сомнений стало прекращение выхода в эфир радиостанции в крепости Бадабер. Это обстоятельство и было расценено как главный признак провала операции. Кроме того, имелась еще и кое-какая агентурная информация, пусть и фрагментарная: в частности, обрывочные сведения о казни содержавшегося в Бадабере пленного офицера, пытавшегося покинуть крепость под видом умершего. Источник сообщил, что казненный предположительно был капитаном советских вооруженных сил, точнее — «лицом, известным по воинскому званию „капитан“ и свободно владевшим русским языком».

Установление реального воинского звания главного исполнителя разведзадания свидетельствовало о том, что перед смертью его пытали или допрашивали с применением «фармакологических спецсредств» — «сыворотки правды». Это еще более убедило пакистанскую резидентуру в раскрытии замысла мероприятия под шифром «Виола», тем более что отключение радиостанции в крепости и казнь советского капитана произошли практически одновременно. Впрочем, особое мнение куратора мероприятия (шифр «Виола»), подполковника Андроникова, не согласившегося с выводами резидента, было учтено в виде сохранения режима наблюдения за крепостной радиостанцией…

Обо всем об этом генералу Иванникову подробно рассказал его бывший сослуживец и резидент в Исламабаде полковник Владимир Никитич Соболев. Кстати, рассказал он и о том, что за две недели до событий в Зангали в районе аэропорта Пешавар для оценки ситуации на месте был направлен подполковник Андронников — по его «настоятельной» инициативе. Мастер прибыл туда залегендированный представителем советского правительственного авиаотряда.

Он был принят директором аэропорта — господином Шарифом Сафи — и сотрудником пешаварского представительства Международной организации гражданской авиации гражданином США пакистанского происхождения доктором Джеймсом Милхаузом Фаруком (James Milhous Farouch). Позже этого Фарука удалось идентифицировать как сотрудника ЦРУ США Джэкоба Вансана Абюзейда (Jakob Vansan Abusaid), в свое время окончившего академию в Вест-Пойнте и, судя по отдельным его оговоркам, имевшего некий опыт общения с советскими военнопленными. Такие выводы сделал Мастер, хотя иных признаков пребывания рядом с Пешаваром советских и афганских военнопленных ему отфиксировать не удалось. Он смог лишь отметить продолжение масштабных строительных работ в непосредственной близости от аэропорта города Пешавара.

Полковник Соболев также (уже совсем на ухо) рассказал Иванникову о том, что практически сразу после событий в Зангали в Исламабаде из «дипломатических источников» стало известно о гибели гражданина США Джеймса Фарука в результате несчастного случая, обстоятельства которого раскрыты не были.

Уже 29 апреля разведка ГДР «Штази» со ссылкой на источники в БНД («бундеснахрихтендинст» — внешняя разведка) ФРГ сообщила, что причиной взрыва в пакистанской крепости Бадабер могло быть восстание советских военнопленных. Из документа «Штази» следовало: «26 апреля 1985 года, в 20.17 по исламабадскому времени, посол США в Исламабаде покинул церемонию представления нового дипломатического дуайена в Исламской Республике Пакистан после неожиданного прибытия первого секретаря американского посольства в резиденцию посла Арабской Республики Египет, где проходила церемония. Инструментально зафиксировано упоминание первым секретарем посольства США, доказано — резидентом ЦРУ в ИРП, словосочетаний russian prisoners и prisoners’ riot.»[138]

28 апреля 1985 года служба технического контроля доложила о взрыве в районе крепости Бадабер (район города Пешавар, ИРП) мощностью 250–300 тонн в тротиловом эквиваленте. Взрыв был зарегистрирован 27 апреля 1985 года, в 6.12 по исламабадскому времени. На основании доклада решением министра обороны СССР создана межведомственная комиссия. Ее закрытый отчет, представленный министру 1 сентября 1985 года, содержал несколько версий причин взрыва, ни одна из которых не признана окончательной и исчерпывающей.

…Родители капитана Глинского получили извещение о гибели сына в авиакатастрофе над территориальными водами Народной Демократической Республики Йемен. Через месяц после последнего боя Бориса его символические останки (на самом деле — просто ташкентская земля) были доставлены в Москву и в тот же день похоронены на Троекуровском кладбище.

По просьбе сопровождавшего — начальника первого отдела Ташкентского авиационного завода, ни церемоний, ни надгробных речей не было. На кладбище разрешили присутствовать очень немногим — только самым близким. К таким ограничениям сопровождающий (разумеется, со всеми возможными извинениями-соболезнованиями) просил «отнестись с пониманием, чтобы не дискредитировать отечественное авиастроение накануне подписания важного международного контракта». Этот представитель авиазавода отдал также старикам (а они действительно превратились в стариков) Глинским свидетельство о смерти, выданное управлением ЗАГС города Ташкента, и 1150 рублей, собранных коллективом предприятия для семьи погибшего. На «похоронах» капитана Глинского присутствовал лишь один «посторонний» — капитан Илья Новоселов, которому предсказывали блестящую карьеру. Предсказания не сбылись — через несколько лет Новоселов погиб в одной из арабских стран при весьма странных обстоятельствах… Впрочем, это уже совершенно другая история…

Разумеется, похороны и поминки Бориса организовал генерал Иванников. Виктор Прохорович встретился с Владленом Владимировичем вечером того же дня, когда прибыл на совещание в Москву. Между двумя генералами состоялся продолжительный ночной разговор, в ходе которого Иванников рассказал Глинскому все что мог, безнадежно нарушив кучу приказов и регламентов сохранения режима секретности. Владлен Владимирович, понявший, что никогда не сможет прийти даже на могилку единственного сына, попросил, чтобы хоть у Надежды Михайловны была эта возможность. Точнее, не возможность, а иллюзия… Если уж могилы настоящей нет — пусть хоть будет место, где можно помолиться…

Большего генерал Иванников сделать не смог, поскольку до заключения межведомственной комиссии (а как позже выяснилось, и после него) все узники Бадабера считались пропавшими без вести. К тому же ведь и точная информация о том, кто именно содержался в Бадабере, также отсутствовала. Догадки, основывавшиеся на аналитике и скупых оперативных донесениях, не могли быть признаны установленными фактами.

На могильном надгробии Бориса было высечено его воинское звание — «капитан», хотя Иванников и сдержал свое слово, направив в день начала мероприятия шифром «Виола» начальнику ГРУ представление на досрочное присвоение Глинскому воинского звания «майор». Ивашутин вспомнил об этом документе, когда Виктор Прохорович лично докладывал ему о получении «подтверждающего» сигнала. Тогда начальник ГРУ еще предложил «не мельчить» и в случае успешного завершения операции представить ее главного исполнителя к званию Героя Советского Союза.

Однако представление на Глинского так и осталось не подписанным. И поскольку официальной версией его гибели стала авиакатастрофа в Йемене, оснований для его посмертного награждения руководство разведки не усмотрело.

Да и вообще, в связи с недоказанностью участия советских военнопленных в бадаберских событиях и отсутствием проверенной информации об их личных данных, вопрос о награждении кого-либо из них даже не поднимался.

Правда, за мужество, проявленное при отражении вооруженного нападения на заставу, медалью «За боевые заслуги» был награжден рядовой Шилов Олег Валерьевич. Однако доставленная в часть медаль была возвращена в наградные органы Минобороны, поскольку награжденный пропал без вести при невыясненных обстоятельствах…

Несмотря на провал мероприятия шифром «Виола», министр обороны косвенно все же признал заслуги разработчиков операции. Это, в частности, выразилось в том, что подполковник Челышев Андрей Валентинович остался в рядах ВС СССР, несмотря на инвалидность. Решение о продолжении его службы практически совпало с присвоением Челышеву воинского звания «полковник».

После трех лет службы в центральном аппарате разведки, ушедших, в том числе, на подготовку третьей по счету диссертации, доктор филологических и кандидат военных наук полковник Челышев был назначен заместителем начальника научно-исследовательского центра ГРУ по науке.

В декабре 1994 года именно Челышев направил начальнику Генерального штаба ВС РФ докладную записку с особым мнением о недопустимости развертывания масштабных боевых действий в Чеченской Республике. Особое мнение Челышева не осталось незамеченным, и в результате он был переведен на должность профессора Военно-дипломатической академии, где продолжил научно-преподавательскую деятельность и после увольнения из рядов вооруженных сил в 1996 году.

Любопытно, что его судьбу на этом этапе во многом повторил полковник в отставке Беренда. Петр Станиславович сначала сменил Челышева на должности заместителя начальника научно-исследовательского центра, а потом и в Военно-дипломатической академии. Впрочем, позже, почти семидесятилетний Беренда, в отличие от шестидесятилетнего Челышева, от активной преподавательской работы отошел и посвятил себя внукам и даче…

Челышев редко разговаривал с кем-то о Глинском, но всегда считал себя ответственным за его судьбу. В первую годовщину бадаберского восстания он, едва только научившись ходить на протезах, нашел Виолу, после достаточно скромного концерта, никак не напоминавшего тот памятный, в затемненном Кабуле. Андрей Валентинович и сам себе не до конца смог объяснить, зачем он захотел поговорить с Виолой. Он представился, назвавшись сослуживцем Бориса, и Виола сразу как-то театрально ахнула, запрокинула лицо вверх и погладила абсолютно холодной рукой его руки:

— Ну и где он? Хотя… нет, не говорите! Я знаю — он разведчик! Наверное, как и вы… Значит, правду вы все равно не скажете. Он в командировке, да?

Андрей Валентинович сглотнул ком в горле и кивнул:

— Да. В командировке. В длительной…

Виола еще раз вздохнула (в ее дыхании отчетливо ощущались коньячные пары) и попросила номер домашнего телефона Челышева, чтобы пригласить его на свой гала-концерт…

Никакого гала-концерта, конечно же, не состоялось. Челышев в общих чертах знал, как сложилась жизнь и карьера Виолы Жемчужной, чей карьерный взлет как раз и пришелся на 1985 год, когда она вела передачу на радиостанции «Юность». С радиостанции ее вскоре уволили «за неоднократные нарушения трудовой дисциплины». Еще какое-то время она выступала в составе концертных бригад, реже — сольно, но на фоне перестройки, открывшей доступ на советскую сцену западным звездам, зрительский интерес к цыганской эстраде (и так-то небольшой) — снизился еще больше. Из театра Виолу уволили, судя по всему, за то же самое, что и с радио. Замуж Виола так и не вышла и стала все больше и больше злоупотреблять спиртным…

В марте 1989 года она все-таки позвонила Челышеву и предупредила, что дала его телефон какой-то якобы родственнице Бориса — некой Ирине Владимировне Трубачевой… А потом следы Виолы затерялись. Лишь летом 2010 года во время отдыха в забайкальском военном санатории «Дарасун» Челышев увидел на станции Даурия жалкую маленькую афишку: «Только сегодня, в 20.00. Прима московского театра „Ромэн“ Виола Жемчужная. Цена одного билета — 30 рублей, двух — 50 рублей. Заявки на „бис“ оплачивать прямо в зале». Андрей Валентинович на концерт не пошел…

А в марте 1989 года его, кстати, действительно нашла одна странная женщина, представившаяся Ириной Трубачевой. Они встретились в кафе, и разговор у них получился тягостным и недолгим. Трубачева была похожа то ли на монахиню в серьгах, то ли на просто обезумевшую женщину, говорившую громким свистящим шепотом:

— Мне сказали… Вы можете знать… Мой муж, Олег Шилов… И муж его сестры — Борис Глинский… Про Олега… нет ни его, ни похоронки… Мы с его сестрой, Людмилой, 15 февраля[139] даже съездили в Кушку, это в Туркмении… Знаете? Неделю добирались… Говорили, через Кушку из Афгана будут вывозить всех безруких-безногих… Уродов. Всех, кого нельзя показывать, про кого говорить нельзя… Но сейчас же гласность, перестройка! Уже можно! Вот, гляньте, на карточке майор, он последним выходил… Борис, это я точно запомнила… С какой-то хохляцкой фамилией… Говорили, он из Красного Креста. Он сказал, что война закончилась и что никаких уродов отдельно не вывозили… Может, тоже что-то темнил… Где ж тогда наши? Не может же человек пропасть просто так! На виду у всей страны… Ведь перестройка же… Гласность…

А еще эта странная женщина спрашивала про «…секретного генерала Виктора Петровича, то ли Иванченко, то ли Иваненко». Якобы этот «секретный генерал» все знает, «но ему просто сказать не дают»…

Что мог ответить Челышев этой несчастной? Да почти ничего. Уже прощаясь, Андрей Валентинович сказал, тщательно подбирая слова:

— Да, в Афганистане с вашим, как вы говорите, родственником, капитаном Глинским, мы какое-то время служили вместе… Потом жизнь развела. О том, что с ним случилось, я знаю не больше вас. С другим вашим родственником я вообще никогда не встречался. Простите… И прошу вас… Держитесь. Надо жить дальше…

— Зачем? — отрешенно спросила Трубачева.

— Ради них, — твердо ответил Челышев. — Если они… Им бы вряд ли понравилось, что их близкие убивают свою жизнь скорбью и отчаянием… Они… Их просто нужно… отпустить. И жить дальше. И держаться… Еще раз, простите меня…

…Спустя двадцать один год после этого навсегда врезавшегося в память Челышева разговора ему позвонила журналистка, представившаяся Славой Глинской, и попросила о встрече.

Андрей Валентинович, разумеется, согласился и, в тот же день увидев молодую женщину воочию, чуть не ахнул — так она была похожа на Бориса.

Борислава долго и сбивчиво рассказывала, как она вышла на Челышева, а он слушал ее вполуха и все разглядывал и разглядывал ее лицо, узнавая уже полустершиеся в памяти черты.

А Слава говорила и говорила:

— Мама… Она — просто несчастная женщина. Она говорила, что отец бросил нас, когда мне еще года не было… Она так и не вышла замуж… А я, когда повзрослела, пыталась разузнать про отца. Говорила с нашим военкомом, когда тот уволился. Он сказал, что с отцом все не так просто… Будто бы вся семья его в авиакатастрофе погибла… И мама что-то недоговаривает… Она раньше в школе работала уборщицей, а теперь вот — в церкви. Я когда мать спросила накануне своего шестнадцатилетия, какую мне фамилию брать, — она сразу ответила: мол, ты — Глинская… А я не верю, что папа мог нас бросить… Но где только ни пыталась о нем что-то узнать — как на стену натыкаюсь. Говорят — погиб за границей, но никаких документальных подтверждений нет. Странно все…

Андрей Валентинович тяжело вздохнул и закурил:

— Правильно делаете, Слава, что не верите… Я знал вашего отца. Мы служили вместе. И когда вы родились, он сделал все, чтобы приехать к вам с мамой и взять вас на руки. Все. А это было очень непросто.

— Но… Но почему же тогда он?..

Челышев опустил глаза:

— Слава, я и сам многого не знаю, но… ваш отец вас не бросал. Он погиб, служа Родине. Это все, что я могу вам сказать. И вы можете им гордиться. Вы должны им гордиться. Как я горжусь тем, что служил вместе с ним.

Слава не выдержала и заплакала, но быстро справилась с собой и попросила тихо:

— Расскажите… Расскажите мне о нем…

Андрей Валентинович вздохнул и погладил девушку по волосам:

— Он был… настоящим. Настоящим мужчиной и офицером… Знаете, Борислава Борисовна, давайте я вам покажу могилы ваших бабушки и дедушки. Они тоже Глинские, как и вы. На кладбище и поговорим…

…Супруги Глинские, быстро сдавшие после гибели единственного сына, умерли еще до распада Союза. Оба — скоропостижно, с разницей в год.

Владлен Владимирович умер на перекрестке Садового кольца и проспекта Мира в своем старом «жигуленке», «помнившем» еще его сына. Старый генерал, как всегда, спешил к восьми ноль-ноль на службу, на которую не опаздывал никогда — еще со времен маршала Неделина.

Надежда Михайловна ушла из жизни в сентябре 1991 года перед экстренной операцией в Склифе, на которую ее вызвали в пять утра. Обширный инфаркт… Реаниматологи были рядом и не отходили от нее целый час, но ничего поделать не смогли. Ее похоронила семья Ольги Петровны Самариной — рядом с мужем, Владленом Владимировичем, и мамой Ольги — Алевтиной Ефимовной. На похоронах кроме Самариных был Челышев и приведенный им молодой офицер Анатолий Сошников — тот самый срочник из ермаковской роты, чей жизненный путь предопределила встреча в Кабуле со старшим лейтенантом Глинским. А присутствовавший также Петр Станиславович Беренда настоял на исполнении «Интернационала» — более чем «несвоевременного» в те тревожные дни. Ольга Петровна очень хлопотала и суетилась и постоянно нервно поглядывала на Челышева, который как-то уж очень внимательно смотрел на лицо ее старшего сына — будто считал что-то…

По странному совпадению, в тот же самый день и на том же самом кладбище совсем рядом с Надеждой Михайловной похоронили генерал-полковника Леонида Евстафьевича Генералова, командующего 40-й армией в середине восьмидесятых. Леонид Евстафьевич закончил свой земной путь начальником высших офицерских курсов «Выстрел» в подмосковном Солнечногорске. Боевой генерал, отличившийся личной отвагой, оставил о себе память как последовательный сторонник политических перемен в Афганистане, «… вместо того чтобы заливать его кровью». Провожавший его в последний путь Виктор Прохорович Иванников наткнулся на кладбище на Челышева и, узнав, с кем прощается его бывший подчиненный, впервые за все время их знакомства не смог сдержать слезу — вряд ли только лишь из-за этого странного совпадения. Сам Виктор Прохорович, впоследствии оставивший заметный след в истории, по крайней мере, двух постсоветских государств, умер в самом начале 2011 года. До конца жизни он служил в центральном аппарате ГРУ. Главной его заслугой сослуживцы считали прекращение вооруженной фазы гражданской войны 1992–1993 годов в Таджикистане. Поговаривали, что Иванников втайне от всех вел дневник, который после его смерти так и не был найден… Ну а личное дело генерала Иванникова вряд ли в обозримом будущем будет рассекречено до конца…

Бывший начальник ГРУ генерал армии Петр Иванович Ивашутин умер в 2003 году и был похоронен все на том же Троекуровском кладбище. По воспоминаниям подчиненных, он отличался феноменальной памятью и необыкновенным «верхним чутьем». Все эксперты всегда отдавали ему пост главы «неформального триумвирата» самых известных руководителей советско-российской военной разведки, наряду с Федором Ивановичем Ладыгиным и Валентином Владимировичем Корабельниковым…

Полковник Константин Михайлович Силагадзе вернулся из Афганистана в конце 1985 года почти одновременно с Виктором Прохоровичем Иванниковым. После нескольких лет службы в центральном аппарате военной разведки он перешел на дипломатическую работу, закончил академию МИД СССР и снова был направлен в ту же самую страну, где когда-то являлся резидентом ГРУ. На пенсию он ушел в звании чрезвычайного и полномочного посла уже Российской Федерации; в 2007 году Константин Михайлович тяжело заболел и оказался прикованным к постели. Когда навещавшие его друзья многозначительно ставили на стул портфель и вопросительно смотрели Константину Михайловичу в глаза, тот с озорной улыбкой показывал им бумажку с рекомендациями врачей — «разрешено 50 граммов этилового спирта — 1 раз в день». Он тихо умер во сне в январе 2010 года.

Подполковник Андронников (Мастер) оставил о себе больше легенд, чем воспоминаний даже близких сослуживцев. Из Исламабада его отозвали во второй половине 1985 года, когда окончательно отпала необходимость в «аэрофлотовском» прикрытии. Достоверно известно, что до конца 1985 года он находился в распоряжении начальника ГРУ. Рассказывают, что на решение комиссии Минобороны, не признавшей Глинского погибшим при выполнении боевого задания, Мастер якобы ответил сдачей партбилета лично начальнику военной разведки. В такой неординарный по тем временам поступок верилось с трудом, и никто свидетелем тому не был, а сам Ивашутин об этом нигде не упоминал. Тем не менее легенда эта оказалась удивительно живучей, и ее много лет шепотом пересказывали в центральном аппарате — когда сам Мастер исчез неизвестно куда…

Говорили об его участии в боевых действиях в Боснии в 1992 году — чуть ли не в должности начальника агентурной разведки в сербской армии генерала Ратко Младича (ходили слухи, что таковым являлся бывший советский спецназовец-афганец, полиглот с грузинскими корнями).

Потом, в 1993–1994 годах, имя Мастера связывали с межтаджикским урегулированием через неформальное посредничество духовного лидера исмаилитов Ага-хана IV. Во всяком случае, генерал Иванников, находясь однажды в районе памирского Ишкишима, столкнулся взглядом с одним подозрительно знакомым мужчиной, судя по одежде — афганским бадахшанцем. Этот «бадахшанец» повел себя примерно так, как «парижанин Жан-Клод» при встрече с профессором Миньяр-Белоручевым.

Не было достоверной информации и об участии Мастера в антиталибской борьбе в рядах так называемого северного (таджикско-узбекского) альянса в конце 2001 года. Однако майор ГРУ Анатолий Сошников, действовавший там под прикрытием МЧС, видел рядом с узбекским генералом Абдул-Рашидом Дустумом человека, которого сопровождал при выходе группы спецназа на тайник в Афганистане в 1984 году. Но когда позже Сошников доложил об этом начальнику ГРУ, тот поморщился, симптоматично одернул молодого офицера и посоветовал не «говорить глупостей». Ну а последнюю легенду о Мастере довелось услышать Челышеву от одного еще не уволенного в запас сослуживца: якобы Андронников, находящийся на нелегальной работе, значился в особо секретном списке награжденных за устранение Басаева. После этой то ли информации, то ли легенды следы Мастера затерялись окончательно…

Генерал-полковник Петр Сергеевич Левандовский уволился из вооруженных сил одновременно со своим зятем — полковником Вячеславом Николаевичем Самариным — в 1992 году. Оба они нашли себя в крупнейшей энергетической компании, которая, так сказать, «задает настоящее и будущее государства Российского». Ольга Петровна Самарина связала свою жизнь с Институтом иностранных языков имени Мориса Тореза. Она с 1991 года начала преподавать там французский, защитила сначала кандидатскую диссертацию, а потом и докторскую.

В 2009 году Петр Сергеевич, похоронив жену, ушел на пенсию и, сохранив бодрость духа, несмотря на почтенный возраст, активно занялся дачным хозяйством. Затеяв строительство новой беседки, он время от времени звал на помощь соседа по новой даче — Петра Станиславовича Беренду. Правда, особой доверительности между ними так и не возникло. Наверное, из-за разницы в званиях.

В благополучной и зажиточной семье Самариных выросли трое детей — сын Андрей и две дочери, Вера и Надежда. Все вокруг считали, что Андрей — самый серьезный и ответственный — больше вышел в мать, тогда как дочери, несомненно, были похожи на отца. Ольга Петровна, дама образцового поведения и весьма щепетильная в вопросах нравственности, долгие годы мучительно отгоняла от себя мысли о том, кто на самом деле был отцом ее сына.

Но однажды она увидела по телевизору журналистку Славу Глинскую, поразительно похожую на Андрея. В тот день Ольга Петровна в первый раз в жизни встретила вернувшегося с работы мужа изрядно выпившей и зареванной. К счастью для обоих, этот день был днем рождения покойной Алевтины Ефимовны…

Подполковник в отставке Иван Васильевич Ермаков, первым взявший «стингер», уволился из армии в 1993 году после событий у Белого дома. Неожиданно для многих, он стал преуспевающим подмосковным фермером. Его друзья-спецназовцы рассказывали, что в хозяйстве «Ивана Грозного» «даже куры несутся, как в Австрии»…

Сарай — полковник в отставке Сергей Александрович Тихонов, закончил службу командиром бригады «спецназ». В его образцовой офицерской биографии «афганца-ферганца-бакинца-чеченца» была одна трагическая страница. Во время выполнения им служебного задания на Северном Кавказе его жену в Москве зверски убили, отрезав ей голову, прямо на ее рабочем месте в поликлинике. Это преступление так и не было раскрыто, но многое указывало на то, что так Тихонову отомстили боевики. В 2004 году Сергей Александрович уволился в запас и начал работать в администрации Московской области специалистом по мобилизационным вопросам.

Лисапед — Юра Альтшуль, ушел в запас в середине девяностых годов после вывода наших войск из Венгрии. К концу девяностых он стал одним из самых видных екатеринбургских неформалов. В марте 1999 года он был застрелен неизвестными. Некоторые бывшие его сослуживцы настаивали на той версии, что Лисапед противостоял бандитской группировке «уралмашевцев», защищая «государевы» интересы…

…Полковник Хабиб Таджибаевич Холбаев, первый командир «мусбата», завершил службу в Фергане в должности начальника штаба корпуса мобильных сил ВС Республики Узбекистан. Сравнивая содержание, а главное — качество подготовки в советской и узбекской армиях, он свое последнее место службы иногда называл «корпусом дебильных сил». Ему было с чем сравнивать… После отставки Хабиб Таджибаевич стал скромным ташкентским предпринимателем.

Майор Рахмат Садыкович (Роман Сергеевич) Фархадов еще в 1985 году был вынужден перевестись из бригады «спецназ» в чирчикский горвоенкомат, поскольку Холбаев лжи не прощал никому. В 1992 году «Роман Сергеевич» перешел в Службу национальной безопасности Республики Узбекистан, где боролся с религиозным экстремизмом. Перед увольнением в 2005 году он получил звание подполковника. Занятно, что вскоре после увольнения он стал на редкость набожным кадием в главной чирчикской мечети…

Подполковник «збройных сил Украины» Владислав Леонтьевич Семченко до 2010 года служил военным наблюдателем при ООН. Будучи одним из руководителей украинской «спилки» ветеранов Афганистана, он последовательно и твердо вел линию на сохранение «общесоюзной» памяти об афганской войне. Еще в конце девяностых Владислав Леонтьевич начал заниматься изысканиями о бадаберском восстании и постепенно собрал на эту тему довольно много интересной информации. В частности, ему удалось установить, что решающую роль в восстании сыграл его земляк, Николай Семенович Дорошенко. Это имя (а точнее — просто «украинец Николай») впервые прозвучало из уст некоего Ашота Маркаряна, «всплывшего» на Украине в начале 2000-х. Маркарян называл себя помощником, чуть ли не «заместителем украинца Николая», который отправил его из крепости Бадабер, чтобы он рассказал «правду о восстании». При этом Маркарян утверждал, что причиной восстания стала особо зверская расправа охранников над одним из пленных, но так и не смог внятно объяснить, как же ему самому удалось спастись. (На самом-то деле его увез с собой Раббани — как козырного свидетеля для будущих разборок о причинах восстания и о том, на ком лежит вина за все случившееся…) Когда Маркаряном заинтересовались украинские спецслужбы, он куда-то исчез. Говорили, что он перебрался в Голландию, где женился и зажил мирно и незаметно, взяв себе фамилию жены-голландки, которая была старше его на восемь лет.

А имя потомка запорожских казаков Николая Дорошенко оказалось востребованным теми, кто искал оригинальные и политически корректные подтверждения боевой славы воинов-украинцев. В 2010 году на весьма высоком уровне в Украине даже начал будироваться вопрос о присвоении Николаю Дорошенко высокого звания «Герой Украины». Что ж… Человек по имени Николай Дорошенко действительно отдал жизнь за страну, в которой родился…

Один из ведущих специалистов по подготовке спецназовцев в России, генерал-майор в отставке Александр Сергеевич Чубаров (Боксер), во время гражданской войны в Таджикистане занимал должность заместителя министра обороны этой страны.

После увольнения в запас его «открыли» журналисты и часто стали приглашать как эксперта в различные телепередачи и ток-шоу. Интересно, что, когда после покушения на Чубайса арестовали бывшего сослуживца Боксера Владимира Квачкова, Александр Сергеевич не испугался прямо в эфире назвать отставного полковника своим другом…

Что же до самого Квачкова, крупнейшего теоретика и практика подготовки спецназа, то он по поводу этого покушения неизменно говорил присяжным: «Чубайс был бы уже мертвым, если бы покушение готовил и осуществлял действительно я…»

«Небесный покровитель» спецназовцев подполковник запаса Евгений Николаевич Абакумов в мирной жизни стал одним из наиболее известных в России разработчиков авиатренажеров. Опыт сотен смертельно опасных боевых вылетов очень пригодился ему на новой работе, о которой он сам, с обаятельной улыбкой, говорил коротко: «Учу летать тренажеры». Пару раз он «прокатил» на своих тренажерах и авторов этих строк, подарив им глубочайшие и самые разнообразные эмоции…

…Не требующий особых представлений Бурханутдин Раббани в 1992 году стал президентом Афганистана — сразу после свержения Наджибуллы. На этой ответственной работе Раббани сочетал руководство страной с торговлей опиумом и героином, а также с контрабандным вывозом лазурита из Бадахшана и изумрудов из Пандшера. После прихода к власти талибов в 1996 году Раббани стал одним из лидеров «северного альянса», но в декабре 2001-го отошел от активной политики. 20 сентября 2011 года он погиб в Кабуле, в собственном доме, от взрыва бомбы, спрятанной в тюрбане террориста-смертника.

Занятно, что во время душанбинской встречи Раббани с Путиным в октябре 2001 года переводчиком российского президента выступил Мурад Бахтияров, бывший офицер агитотряда, участник памятного рейда в кишлак «инженера Насирахмада» вместе с майором Луговым.

…Яхья, бывший старший капитан королевской армии (правда, став «завучем» учебного центра Зангали, он сам себя произвел в подполковники, чтобы быть на звание выше пакистанского майора Каратуллы), был неформально «назначен» главным ответственным за события в крепости Бадабер — хотя сам он в те дни находился в Афганистане, очередную партию героина переправлял. Поскольку почти все «зангалийцы» погибли при взрыве, а информацию о восстании жестко задавили, официально Яхье вменили в вину неумение курсантов обращаться с боеприпасами. Раббани лично разжаловал Яхью в рядовые моджахеды и быстро отправил его в Афганистан «смывать вину кровью».

Практически сразу после перехода границы Яхья был убит. По одним данным, его пристрелил новый командир «за трусость, проявленную при отражении атаки советских вертолетов» — правда, в те дни никакие вертолеты не поднимались в воздух по погодным условиям. По другой версии, вызывающей чуть больше доверия, его уничтожили моджахеды — наркокурьеры из банды погибшего зимой 1984 года нуристанца муллы Насима — тем более что часть этих моджахедов перешли под начало Халеса-рахнемы.

Сам Халес в 1986 году сменил отравленного Исмаила Кандагари на вершине кандагарской наркопирамиды. На пике борьбы талибов с опиокурильнями он в 1999 году попал в тюрьму, причем в Кабуле. Из нее его в начале 2002 года освободил влиятельный родственник нового кабульского лидера — Карзая. С этим родственником Халес поддерживал связи еще в талибском Кандагаре, и они вместе переделали немало «легендарных» дел. Согласно одной из таких легенд, именно Халес посредничал для «создания условий» к бегству российского экипажа задержанного в 1995 году в Кандагаре самолета ИЛ-76 казанской авиакомпании «Аэростан». Другим посредником называли Виктора Бута, выпускника ВИИЯ 1989 года. Так уж это было или как-то иначе, однако с приходом Карзая во власть пострадавший от талибов Халес оказался востребованным афганским ведомством по борьбе с наркобизнесом. Учитывая его давнюю учебу в Англии, его направили представителем Исламского государства Афганистан в Международный совет по контролю за наркотиками. С тех пор Халес осел в Нью-Йорке.

Там же, в Нью-Йорке, жила и Людмила Бэрн. В чем и точно ей нельзя было отказать — это в гиперактивности на ниве борьбы с коммунизмом и с Советским Союзом, а позже — и с новой Россией. Имя ей сделало двадцатилетнее пребывание в США семьи Александра Исаевича Солженицына, поскольку Людмила была одной из главных помощниц писателя по связям с различными американскими инстанциями. Через Солженицына, а также через Владимира Буковского и Наума Коржавина она поддерживала отношения с большинством известных советских диссидентов, а потом и с критиками уже российских властей.

В годы афганской войны она участвовала в издании цэрэушного варианта газеты «Красная звезда», вызвавшей у самих шурави в основном чувство брезгливости. С середины восьмидесятых годов XX века и до самой смерти в 2011 году она своей главной заслугой декларировала спасение военнопленных-шурави. Из ныне установленных 265 пропавших без вести[140] она, по ее словам, способствовала переезду на Запад шестнадцати бывших советских военнослужащих. Так это или нет, сказать сложно, но ЦРУ действительно вело игру с нашими военнопленными, фактически вербовало их. Из ныне устроившихся на Западе бывших пленных лишь четверо открыто связывали свое освобождение с госпожой Бэрн.

В целом ее жизнь и карьера сложились довольно успешно, если не считать трагедии, случившейся в ее семье 11 сентября 2001 года, — когда при атаке смертников на нью-йоркские башни-близнецы погиб ее сын. Когда-то, находясь в лагере Зангали, выбранном Бен Ладеном в качестве одного из главных своих форпостов, Людмила вряд ли думала, что судьба способна на такие вот странные зигзаги…

…Летом 2006 года Андрея Валентиновича Челышева друзья позвали на юбилейную сходку ветеранов 5-й гвардейской мотострелковой дивизии, той самой, где когда-то он начинал службу в разведотделении и откуда был отобран в «консерваторию». На торжественном собрании зачитали приветственный адрес, подписанный генералом Луговым, который, как оказалось, возглавил разведку одной из стран СНГ, союзницы России. На этот приветственный адрес особо бурно среагировал один из гостей праздника, подмосковный предприниматель средней руки, явно восточного происхождения. Он не без значения представился Челышеву:

— Инженер Насирахмад. По-русски — Замир Даулятович…

Ну и, наверное, было бы несправедливо обойти вниманием «коллективного героя» вышеизложенной истории — Военный Краснознаменный институт иностранных языков Красной армии, от которого на август 2012 года остался лишь факультет военного университета. Высокое начальство решило, что военные лингвострановеды стране не нужны, ибо их якобы легко заменить просто переводчиками из какой-нибудь «аутсорсинговой» конторы. Для любого профессионала это абсурд и бред. Даже квалифицированный переводчик не владеет логикой военного дела. Специализация в переводческой, а тем более в страноведческой сфере близка к медицинской: хирург не хуже и не лучше терапевта, он просто отвечает за другое…

А летом 2012 года, на момент написания этих строк, последние преподаватели старой виияковской школы радовались тому, что в номенклатуре военных специальностей еще сохранилась графа «военный переводчик», точнее — «лингвистическое обеспечение военной деятельности».

О ВИИЯ (при всех изменениях в его названии) всегда было известно мало и немногим. По приблизительным и не официальным данным, из более чем 30 тысяч выпускников этого института только орденами был награжден каждый десятый. Около тысячи виияковцев прошли через Афган — практически все они были награждены орденами и медалями. По этому показателю переводчики превзошли даже офицеров-десантников и спецназовцев. На черном мраморе мемориальной доски в военном университете были выбиты фамилии 15 виияковцев, не вернувшихся с афганской войны. Все, имевшие хоть какое-то отношение к ВИИЯ, понимали, что список наверняка не полный, но точных данных о том, где и сколько военных переводчиков погибло, исполняя свой воинский и «интернациональный» долг, — нет.

ВИИЯ всегда исполнял «интернациональный долг», о котором большинство граждан нашей страны либо совсем ничего не слышали, либо слышали очень мало…

Ну и, наконец, еще один эпизод, имеющий непосредственное отношение к рассказанной истории. Буквально за две недели до своей смерти генерал Иванников позвонил Челышеву, пригласил навестить его, так сказать, «вне плана».

Андрей Валентинович приехал незамедлительно, и после ритуальных взаимных уверений в том, что «дело идет на поправку», генерал, которому даже в кресле-то сидеть было трудно, сразу перешел к делу:

— Знаешь, Андрюша, тут на меня двое журналюг выходили из Питера. Сначала один. А недавно и другой… Они — ребята нам не чужие, офицеры, одного ты, кажется, должен помнить… Так вот, как я понял, они крепко взялись за нашу с тобой бадаберскую историю. Кое-что они нарыли — вот посмотри статью в их питерской газетке, мне внук из Интернета скачал.

Генерал с трудом поднялся, достал из ящика стола несколько скрепленных листов и протянул их Челышеву, который быстро пробежал текст своими цепкими глазами.

— Ну и что? Ничего особенного не вижу. Ну журналистика, хотя… Вывод они сделали правильный.

— Вот и я это заметил. Я отослал этих ребят к Аушеву — он ведь у нас пропавшими занимается. Только что-то мне подсказывает, не остановятся они на Аушеве.

Челышев насторожился:

— Виктор Прохорович, но гриф-то еще не снят. О чем тут говорить? Хотя уже сколько… двадцать пять лет прошло… А почему вы считаете, что они не остановятся?

Генерал засопел:

— Почему-почему… Потому. Чутье подсказывает. И идут они правильно. На меня вот вышли.

— Ну, Виктор Прохорович… то, что вы в этой истории — главный, догадываются многие, и не только «наши»! Вот и Слава Глинская…

— Да, Слава. Слава богу, девка не болтливая, а то… А насчет грифа не снятого… Я, Андрюша, почему тебя позвал… Знаешь, чего я боюсь? Если мы, пока живы, не расскажем хоть что-то — потом найдутся «расследователи», которые все перевернут с ног на голову. И пойдет, понимаешь, молва, что все придумано-подстроено… Или даже хуже того… Помнишь, как того геолога-шофера звали?

— Конечно, помню: Дорошенко Николай Семенович.

Генерал кивнул и продолжил:

— Так вот, этот Дорошенко уже несколько раз «оживал». И в Швейцарии, и в Голландии. А в Голландии — даже с подробностями, что, мол, перешел к «духам», а потом через «врачей без границ» эмигрировал в Штаты… А я ведь тогда сам на подрыв выезжал… вот этими руками его голову на носилки нес… Как вспомню, даже сейчас не по себе. Я Толику Сошникову звонил. Ну ты знаешь, он ВАТТом[141] в Голландии уже сколько лет сидит… Так он всю эту Голландию сраную до каждого домика проверял — не было там никакого «афганца» Дорошенко…

Генерал посмотрел на часы, снова с большим трудом поднялся, принял две таблетки, запил их водой, отдышался и продолжил уже совсем тихо:

— Андрюха, я сам уже не успеваю — ты сам все видишь! Да и голова у меня после этих таблеток уже не та… А ты… Я тебе всегда говорил: ты и умнее, и дальновиднее… Я твоего телефона этим журналюгам не давал. Но они тебя найдут. Ты прости меня, старика, ладно?

— Виктор Прохорович…

— Погоди, Андрюша… Они вроде настроились книгу писать… Я вот что думаю — раз уж у нас не получилось для Бориса большего сделать — пусть хоть книга останется, хоть легенда… Хоть что-нибудь… А гриф не снятый… Ну не мне тебя учить… Ты им обозначь хотя бы основные контуры, генеральное, так сказать, направление. С расхождением, как ты умеешь, в деталях! Только имей в виду: эти ребята, они — жуки тертые, ты с ними не расслабляйся; если с ними играть — то по-взрослому… чтобы у них убежденность сформировалась, понимаешь?

Челышев долго молчал, а потом тяжело вздохнул:

— Понимаю, Виктор Прохорович. Я все сделаю.

Андрей Валентинович еще долго сидел молча рядом с поникшим в кресле генералом и думал, что Иванников, наверное, нашел правильное решение.

Если уж по-другому не получается… Что ж… Пусть останется хотя бы легенда…

27 августа 2012 года

Санкт-Петербург

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Они оставили нам Надежду…

Перебирая ещё бело-коричневые фотокарточки ушедших, мы как будто спрашиваем: что из этого мира они унесли с собой? Увы, улица Времени, как любая из набережных Фонтанки, — с односторонним движением. Но и мы, живые, всё реже вносим в блокнот новые имена. Чаще — поверх телефона — день памяти. Расстаёмся в гуле повседневности. Недоотвинтив цилиндрик валидола. Не покаявшись поцелуем. Недопризнавшись. Недопростив… Как те. С фотокарточек. Смеявшиеся и грустившие. Равные всем живущим.

С таким внутренним посылом мы — Андрей Константинов и Борис Подопригора — работали над этой книгой. Ею мы приглашаем вместе с нами пережить одно из драматических событий последних лет советской истории — восстание наших военнопленных в пакистанской крепости Бадабер в апреле 1985 года. Его символичность задаётся эмоциональной схожестью с трагическим по итогу путём страны, продолжающей жить в наших ещё «не остывших» воспоминаниях.

В чём мы уверены? В том, что большинство отвечавших за судьбы наших сограждан были и патриотами, и профессионалами. Но и самые благородные намерения подвластны Судьбе.

* * *

Мы, сколько-нибудь знакомые с описываемыми событиями, старались заручиться не только двумя сотнями письменных версий на четырёх языках, но и многочисленными устными. Мы обращались к тем, кто мог знать больше нас. Большинство, ознакомившись с сюжетом, качали головой: «нет, не так» или «так быть не могло». Некоторые были менее категоричны — даже задавали симптоматичные вопросы: как мы вышли на этот сюжет? Кто нам его подсказал?

Впрочем, порой мы сознательно жертвовали правдой наших весьма искушённых консультантов ради правды художественной. Тем более что они исключали многое из составившего канву романа. Например, военно-переводческое «происхождение» главного героя… Почему мы остановились на офицере-переводчике? За условную точку отсчёта мы приняли откровение бывшего офицера армии Афганистана, называющего себя бадаберским узником. Он обмолвился, что лидер восставших профессионально владел, по меньшей мере, языком афганских таджиков — дари. А ведь эта оценка принадлежит сколько-нибудь грамотному носителю языка, а не русским-советским, которые за его знание могли принять пусть даже сотню выученных фраз и слов. Будучи востоковедами-практиками, мы задали себе вопрос: кто, кроме подготовленного переводчика, мог владеть восточным языком? И это — не единственная привязка. В сильно разнящихся «списках» восставших мы нашли фамилии двух виияковцев: младших лейтенантов Геннадия Кашлакова и Германа Кирюшкина. И хотя ни тот ни другой никем не названы инициаторами восстания, более того, их пребывание в Бадабере — во многом сомнительно, сам факт упоминания в этом ряду сразу двух военных переводчиков говорит сам за себя. По крайней мере он даёт нам право самим сюжетом книги выразить уважение Военному институту иностранных языков — самому боевому в те годы вузу страны. Отсюда — и сюжетный стержень с привязкой к логичному в данном случае «аквариуму», таинственному для большинства и многое объясняющему.

Хотя, конечно же, мы хотели подробнее рассказать о самом институте. Ибо изгибы судеб многих его выпускников порой выходят за пределы воображения и без «горячих точек» — известных, забытых и даже не ассоциируемых с нашей страной: в 1994 году при тушении лесных пожаров в Испании погиб приданный спасателям переводчик Воентехиздата испанист майор Сергей Анатольевич Донцов. Вертолёт, в котором он с экипажем возвращался домой, разбился при взлёте в районе Сарагосы — задел хвостовой балкой сосну. В представление на посмертную награду вошла поразительная формулировка: «за исполнение интернационального долга при борьбе со стихийным бедствием»… Он так и остался не награждён. У закрытого гроба с годовалым сыном на руках его молодая жена запомнилась рыданием: «Ну кто сказал, что он здесь?!»

«Пытали» нас и таким вопросом: чем подтверждается участие пленных афганцев в бадаберском восстании? Об этом, в конечном счёте, известно ещё меньше, чем «суммированно» — о роли в нём шурави. Действительно, ничем, кроме отрывочных упоминаний-откровений — не более внятных, чем все остальные. Но, во-первых, многие афганцы, особенно учившиеся в Советском Союзе, проявляли куда большую преданность идеалам социализма, чем большинство шурави. Потому что эти афганцы оказалась перед более жёстким, чем мы, выбором: строить «наш новый мир» или погибнуть. Об этом свидетельствуют судьбы многих из тех, кто принял последний бой и с моджахедами, и с талибами. Во всяком случае, красный флаг (говорят, Киргизской ССР) на последнем рубеже антиталибского сопротивления в провинции Кундуз ещё ждёт и исследователей, и литераторов.

Во-вторых, по нашему представлению, любые приготовления к восстанию были бы пресечены моджахедами с самого начала, если б того захотели узники-бабраковцы, оценивавшие бадаберскую ситуацию, что ни говори, полнее и точнее, чем самый подготовленный шурави. В-третьих, наша версия и без того предельно пространна, чтобы отдельно обосновывать вероятность участия в восстании нескольких афганских офицеров, тем более бескомпромиссных революционеров-халькистов. Повторим, таким отступать было некуда. Ибо даже правившие тогда в Кабуле их формальные однопартийцы-парчамисты (афганские, так сказать, социал-реформаторы) не были их союзниками, чаще были врагами. Кстати, соображения в пользу сопоставимой с шурави ролью афганских пленных высказывали в конце 80-х их соотечественники-халькисты. От них и исходила первая сколько-нибудь публичная информация о бадаберских событиях.

Отдышавшись от многочисленных вопросов «с чего вы это взяли?», ответим на два, по крайней мере, «чередующихся». Откуда взялась версия о «высоком советском визите» в Пакистан, на чём, собственно, строится обоснование действий главного героя? Документального ответа у нас нет. Но в середине 2000-го один из нас задал этот вопрос Юлию Михайловичу Воронцову, в конце восьмидесятых — заместителю министра иностранных дел СССР и послу в Афганистане. Он ответил с той степенью дипломатичности, которую каждый вправе обратить в свою пользу: «Этот вопрос мог стоять в повестке дня. По крайней мере до назначения Андрея Андреевича Громыко Председателем Президиума Верховного Совета СССР». Заметим, что это назначение состоялось уже в июле 1985 года, через два полных месяца после восстания. Поэтому исключать ничего не будем…

Другой «перекрёстный» вопрос — о «смещении» нами времени визита цэрэушницы-«правозащитницы» с 1983 года в 1985-й. Подлинное имя гостьи — Людмила Земелис-Торн, её семья в 1943 году ушла с фашистами. Действительно, посещение ею Бадабера — то немногое, что известно документально, даже по фотографиям. Хотя мы не уверены, что узники-собеседники гостьи и участники восстания — это одни и те же люди. Но если это и так, нам важнее не время её посещения, а цель и результат. Американцы-то точно знали, что представляют собой русские пленные. Скорее всего, задачей эмигрантки Людмилы являлось склонение всех пленных к отказу от родины. Всех, а не некоторых. Тогда можно было сыграть уже в другую игру. Но то, что никогда в дальнейшем ничьё из бадаберцев обращение за сменой гражданства нигде официально не фигурировало, означает, что большинство забытых страной узников остались солдатами Советского Союза. Теперь — навечно! Это, пожалуй, главная Правда. Не художественная…

Правда, мы испытываем угрызение совести за то, что, претендуя хотя бы на «авторскую историчность» повествования, не назвали спецназовцев, первыми захвативших «стингер». Вспомним их по афганскому прошлому: майор Евгений Сергеев, старший лейтенант Владимир Ковтун, сержант Еканбаев, командир вертолёта капитан Андрей Соболь, военный переводчик виияковец младший лейтенант Константин Скоробогатов. Во многом благодаря виияковцу полковнику запаса, ныне режиссёру-документалисту Евгению Леонидовичу Логинову, снявшему фильм «„Звезду“ за „стингер“», подполковник Евгений Георгиевич Сергеев летом 2012 года удостоен звания Героя России, увы, уже посмертно.

Благодарность многое нам подсказавшим условным «однокурсникам-сослуживцам» наших героев, прежде всего, виияковцам и спецназовцам (отдельное спасибо Евгению Абакумову, Александру Беренде, Владимиру Галахову, недавно оставившему нас Геннадию Клюкину, Александру Котляревскому, Евгению Логинову, Алексею Чикишеву, Александру Чубарову, Андрею Шульцу, Саиду Тулакову и многим другим.) заставляет нас подчеркнуть не только для них — наша книга не документальна. Хотя всё, что вы прочли, кроме как в «бадаберских» главах, основано на эпизодах жизни реальных людей, некоторые, как видите, названы своими именами или с узнаваемыми изменениями — из-за наших художественных «допущений». О стремлении придать достоверность даже эпизодическим персонажам говорит, например, предпосланное нами сходство судьбы отца главного героя с фрагментами биографии, как мы считаем, самого непубличного из «отцов советской оборонки», учёного и генерала Петра Степановича Плешакова — не только ведь Сергеем Королёвым ограничивался воистину космический поиск страны, в которой мы живём до сих пор! Как это ни парадоксально, самый «художественный» персонаж книги, «совместивший» в себе фрагменты многих судеб, — её главный герой. Впрочем, не вхожие в архивы спецслужб, мы исходили, прежде всего, из бесспорных фактов и обобщённых данностей.

Факт первый: рано утром 27 апреля 1985 года советский пост радиоперехвата зафиксировал диалог пакистанского вертолётчика со своей базой. Из перехвата следовало, что в районе средневековой крепости Бадабер шёл ожесточённый бой. Через несколько суток масштаб событий подтвердило участие в них более тысячи человек: сотен моджахедов, а также до батальона вооружённых сил Пакистана с бронетехникой, артиллерией и вертолётами. На фоне последующих обращений советских властей Исламабад, не говоря о моджахедах, пытался скрыть любую информацию о случившемся, вплоть до изъятия тиража местной газеты, опубликовавшей материал, сколько-нибудь прояснявший существо дела. Поразительно, но даже сегодня пожилой пешаварец резко отказывается от продолжения разговора при вопросе российского дипломата о причине тогдашнего взрыва в лагере моджахедов.

Факт второй: с начала афганской войны в лагере Бадабер содержались пленённые на территории Афганистана военнослужащие Советской армии и правительственных войск ДРА. В последние дни апреля 1985 года в лагерной тюрьме могли находиться до 55 узников — советских и афганцев. Причастность пленных шурави к бадаберским событиям позднее подтвердил Раббани, один из лидеров афганских моджахедов. По суммированным оценкам, одновременно с восставшими и прочими узниками погибли около 200 афганских моджахедов, пакистанцев и иностранных советников. Не менее влиятельный «союзник-конкурент» Раббани — Хекматияр — уже 29 апреля издал приказ «впредь русских в плен не брать». Уже это говорит о значении бадаберских событий и роли в них шурави. И хотя Пакистан открыто не назвал эти события восстанием, оно было именно им. При условном соотношении сторон: до 55 против, минимум, 1000…

Факт третий: Исламабад и в целом Запад имели веские основания скрывать нахождение в Пакистане советских военнопленных. Ибо они изобличали участие того и другого в афганском конфликте. Значит, препятствовали диалогу с Москвой, в том числе об условиях вывода наших войск. Ход дальнейших событий подтвердил, что с середины 80-х годов в Пешаваре при деятельном участии американцев создавалась одна из баз будущей «Аль-Каиды». Её предшественники в лице «исламских добровольцев» Бен Ладена готовились к свержению кабульского режима, поэтому торопили вывод шурави. Это обстоятельство требовало не менее тщательного сокрытия, чем средневековое обращение с военнопленными — через забор от западных советников. С другой стороны, и в СССР в то время поднимались силы, искавшие примирения с Западом, готовые «сдать» Афганистан, а потом его и сдавшие.

Факт, точнее, фактор четвёртый. Бадаберская мемуаристика достаточно обширна, по крайней мере, в Интернете, хотя, повторим, разноречива с самого начала. Как минимум, двое называют себя очевидцами восстания: узбек — бывший шурави, и офицер-афганец. В их свидетельствах что-то совпадает, во всяком случае, не исключает видение одного и того же с разных углов зрения, но столько же вызывает недоумение. Почему узбек настаивает на участии в восстании «правительственных» афганцев, а сам афганец говорит об этом походя, едва ли будучи в этом уверенным? Или почему они называют разных руководителей восставших, ограничиваясь скорее мифологизированной характеристикой — «высокий, сильный, смелый»? Впрочем, из условных 10 материалов, в которых упомянуты руководитель восстания и начальник охраны лагеря, человек по имени Абдурахман в шести материалах назван организатором выступления, в четырёх — главным тюремщиком. Есть и такое: изучение материала, обещающего прояснить ключевые для нас вопросы, обрывается на разящей смысловой или временной нестыковке, похожей на ловушку для легковерных. Кто и зачем её поставил?

* * *

На роль лидера восставших «публицистически» претендуют двое: гражданские служащие Советской армии киевлянин-шофёр Николай Шевченко (пропал без вести в 1982 году) и запорожец-моторист Виктор Духовченко (пропал в новогоднюю ночь 1984–85 гг.), внешне соответствующие «мифологическим» характеристикам. В расширенном кругу фигурируют также сержант Сергей Баканов (пропал без вести в 1981 г., о нём известно совсем мало, разве что кличка — Файзулло) и подполковник Серафим Куницын (пропал в 1980 г.), советник-сапёр в афганской правительственной армии. Последний, по свидетельству его сослуживцев, мог организовать восстание, прежде всего, по репутации харизматичного командира и опытного спортсмена. Кстати, такой же, но ещё более выразительной характеристике соответствовали и не вернувшийся в 1983 году из боя (тело не найдено) советник комбрига афганских «коммандос», заместитель командира 16-й бригады «спецназ» подполковник Михаил Бородин, и не только он.

Тем временем в Казахстане, Белоруссии и Украине уже наградили четверых без вести пропавших шурави, несомненных, как там считают, участников бадаберского восстания. Это казахстанец младший сержант Николай Саминь, белорус рядовой Александр Зверкович, украинцы младший сержант Сергей Коршенко, а также служащий Советской Армии Виктор Духовченко. Тут мы подходим к щекотливому вопросу. Некоторые украинские ветераны-шурави и даже историки не просто убеждены в ключевой роли Виктора. Они добиваются посмертного присвоения ему звания «Герой Украины» — лучше одновременно с «Героем России». По их мнению, такое решение способствовало бы единению, по меньшей мере, молодых ветеранов двух стран…

Мы никому ничего не обещали, кроме деликатности в обращении с поднятой темой. Поэтому приняли за данность, что все узники были просто ШУРАВИ, не разнесённые по национальным «квартирам». Кроме того, наш консультант — близкий к спецслужбам врач-нарколог, кстати сам прошедший Афган, считает, что только специально подготовленный профессионал имел шанс протянуть в бадаберской крепости более двух лет. А если кто из «долгожителей» и встретил апрель 1985 года, то из-за регулярных наркотических инъекций был уже не способен к осознанным действиям, тем более к организации восстания. Ведь после каждого укола (особенно в пятку) узник двое-трое суток тупо повиновался, а на третий день молил о новой дозе. Если так, то «публицистический» список возможных лидеров восстания, как и всех его участников, следует, на наш взгляд, переосмыслить.

Отсутствие ясности с именем руководителя восстания ведёт к смакованию второстепенных, часто вгоняющих в краску деталей. Что подспудно побуждает закрыть тему, чтобы не тревожить прах несчастных. Такая «протоверсия» упрощённо выглядит так: узники возмутились лишь тем, что одного из них изнасиловали, вместо того чтобы наказать плёткой, — якобы такая кара полагалась за бегство из лагеря. А собственно восстания — как бы и не было. Тем более что спешно (глубокой ночью, заметьте!) прибывший на место событий Раббани пристрелил насильника и почти было решил дело миром. А потом по не вполне ясной причине произошёл взрыв…

Мы не о том, что даже выход к восставшим, напомним, одного из душманских лидеров свидетельствует не о бунте отчаявшихся, а об угрозе политическим планам моджахедов и их покровителей. Поэтому не обойтись без принципиальных вопросов: было ли это восстание подготовленным или стихийным? Как объяснить, что за 27 с лишним лет ни одна официальная инстанция СССР и России не провела исчерпывающего тему расследования? Зато известные попытки «политически» приблизиться к бадаберской истории (визиты в Пакистан, в частности, Александра Руцкого и Владимира Жириновского) уточняли (или запутывали?) лишь списки узников. Да и западные исследователи, которым не откажешь в умении создавать саморазоблачительные (пусть и на время!) сенсации, тоже не спешат с открытиями. Без принципиальности на сей раз ответов новые детали происшедшего могут считаться и шагом к истине, и отступлением от неё. Но вряд ли её торжеством.

Мы же исходили из деталей, подтверждающих осмысленность действий наших военнопленных, например времени начала восстание — в период особо церемониальной для мусульман вечерней пятничной молитвы, чему предшествовала доставка в лагерь боеприпасов… И его несомненном успехе на начальном этапе. И политически грамотном требовании — вызвать к месту событий представителей СССР и сотрудников международных организаций… А чего стоит упомянутый в ряде свидетельств футбольный матч между пленными и их охранниками перед разгрузкой оружия! Как иначе можно было наглядно оценить соотношение сил не только на импровизированном футбольном поле? По тем же «сборным» свидетельствам, этому предшествовало «интригующее» предложение будущего лидера восставших помериться силой с одним из старших охранников:[142] «Если выиграю — разрешите сыграть». По нашей версии, становится понятным бегство накануне 26 апреля одного из заключенных, того самого, наказанного «сверх меры». Бегство, пресеченное не где-нибудь, а в Исламабаде, то есть у самой цели… Не за «дипломатической» ли поддержкой направлялся с столицу Пакистана посланец Бадабера?

* * *

По нашему предположению, картина восстания «зависла» на стыке правды и догадок из-за причастности к нему наших спецслужб. А никакая спецслужба не признает планов проведения силовой операции за рубежом. Со своей стороны, и Запад, располагающий, по нашим данным, весьма полным досье на советских пленников, не рискнёт дискредитировать себя пусть и задним числом. Даже те сведения, которые не смог скрыть Исламабад, содержат обязательную ссылку на «непослушных» афганских моджахедов. Которые уже в прошлом. Тем более что и самого Раббани недавно убили талибы…

А восставшие? Всё, что, по нашей версии, они смогли, это, не дождавшись «дипломатической» поддержки, резонансно взорвать себя вместе с крепостью… По минимуму — не допустить применения накопленного здесь оружия против своих. А также — оставить Пример…

Значит, надежду на то, что ему последуют. А ещё — Легенду, способную на поколения вперёд конденсировать память и электризовать совесть. Даже если мы поимённо не узнаем, кому за это обязаны.

Андрей Константинов, Борис Подопригора

Август 2012 года,

г. Санкт-Петербург — г. Петрозаводск

Примечания

1

Имеется в виду маршал Гречко — в то время министр обороны СССР

2

МГИМО — Московский государственный институт международных отношений.

3

Популярное лакомство в буфете, по-виияковски именуемое «чипком».

4

Курс молодого бойца.

5

Семипалатинск.

6

Генерал Николай Биязи — один из отцов-основателей ВИИЯ. — Прим. авт.

7

«Увал» — то есть увольнение. — Прим. авт.

8

Ленинская комната — место для самоподготовки перед отбоем. — Прим. авт.

9

Характерные для арабского языка словообразования от общего корня. — Прим. авт.

10

Араб-инженер. — Прим. авт.

11

Российский скрипач-маэстро. — Прим. авт.

12

Кмс — кандидат в мастера спорта СССР.

13

Комсомольские активисты. — Прим. авт.

14

Распространенное на Балканах блюдо — баранина, говядина, свинина и курятина, приготовленные вместе на одном противне. — Прим. авт.

15

Здесь обыгрывается диалог из кинофильма «Бриллиантовая рука», где герой Юрия Никулина смотрит на лежащего человека, принимает его за мертвеца и говорит милиционерам: «На его месте должен бы быть я!» Милиционеры отвечают: «Напьешься — будешь». — Прим. авт.

16

Вооружение и боевая техника. — Прим. авт.

17

ГУК — Главное управление кадров Министерства обороны. — Прим. авт.

18

Всесоюзно известный артист, руководитель цыганского театра «Ромэн». — Прим. авт.

19

Кочующая, главным образом, по Таджикистану община цыган, известных своими музыкальными способностями, но не имеющих даже своего письменного языка. — Прим. авт.

20

Принятое в советское время наименование Военно-дипломатической академии. — Прим. авт.

21

Ромбовидные знаки, свидетельствующие об окончании высшего учебного заведения. — Прим. авт.

22

Из соседней от метро Академии химзащиты. — Прим. авт.

23

Уже упомянутая Военно-дипломатическая академия считалась мечтой и смыслом службы молодых ГРУшников. — Прим. авт.

24

Большой противолодочный корабль.

25

День военной разведки приходится как раз на 5 ноября. А в разведуправлении Ленинградского военного округа в те годы существовала традиция неформального возложения цветов к памятнику самого «засветившегося» из их коллег. — Прим. авт.

26

Генерал Левандовский вспоминает советский анекдот времен массового выполнения интернационального долга в разных странах: посылают одного офицера в Африку. Вскоре от него в часть начинают приходить письма сослуживцам: «У меня все — о’кей: курю „Мальборо“, пью виски, езжу на джипе…» Один из сослуживцев после этих писем тоже начинает правдами и неправдами добиваться командировки в Африку. Добивается, уезжает. Потом присылает в часть письмо: «У меня все — супер: пью джин, курю „Кэмел“, езжу на „тойоте“… В общем, так мне, дураку, и надо!» — Прим. авт.

27

Язык афганских таджиков. — Прим. авт.

28

Просвещенный, наставник. — Прим. авт.

29

Ибн Сина — великий ученый Востока, по национальности перс или таджик, европейцы неправильно транскрибировали его имя как Авиценна.

30

РОСС — российская отечественная система самозащиты, по сути… боевое самбо с элементами джиу-джитсу и ушу. — Прим. авт.

31

Паркохозяйственный день. — Прим. авт.

32

Легкая камуфлированная форма. — Прим. авт.

33

Шурави, правильнее шоурави, — советский, советские. — Прим. авт.

34

Полушерстяная полевая форма. — Прим. авт.

35

«Правах» — то есть второй пилот, сидящий в кресле справа. — Прим. авт.

36

Топливозаправщики.

37

Купцы — офицеры и прапорщики, присланные из своих гарнизонов, чтобы отобрать пополнение в нужном количестве и по нужным специальностям. — Прим. авт.

38

Искаж. с дари — что-то вроде «подделка небось?», точнее «сделано в кабульском подвале?» — Прим. авт.

39

Шуточный девиз, соответствующий общевойсковым петлицам — звезде в обрамлении ветвей. — Прим. авт.

40

Начальник политического отдела, скорее всего, дивизии, то есть главный воспитатель. — Прим. авт.

41

Обыгрывает название известной кинокомедии. — Прим. авт.

42

Бача (дари) — мальчик. — Прим. авт.

43

Вертолет Ми-24 называется еще «крокодилом». — Прим. авт.

44

От слова «душман» — на дари враг. — Прим. авт.

45

Медаль «За боевые заслуги», до сих пор считается самой солдатской государственной наградой. — Прим. авт.

46

Позывной одной из самых боевых групп спецназовцев. — Прим. авт.

47

Бронированная разведывательно-дозорная машина. — Прим. авт.

48

Руководитель Исламской партии Афганистана — в то время самого многочисленного и организованного противника кабульской власти и шурави. — Прим. авт.

49

«Централами» называли журналистов Центрального телевидения, потом преобразованного в ОРТ, сегодня более известного как Первый канал. — Прим. авт.

50

Из присказки, придуманной нашими интернационалистами-«эфиопами»: «Ростов-папа», «Одесса-мама» и «Адисса-баба», то есть Аддис-Абеба — столица Эфиопии. — Прим. авт.

51

Спецпропаганды.

52

Национальная валюта Афганистана. — Прим. авт.

53

Подземный водовод. — Прим. авт.

54

Моджахед — борец за веру (дари). — Прим. авт.

55

Так называли не только «стингеры» (англ. — жало) по марке, но и другие переносные зенитные ракетные комплексы (ПЗРК), например «рэд-ай» или «блоупайп». — Прим. авт.

56

Военно-промышленный комплекс. — Прим. авт.

57

Сухой паёк. — Прим. авт.

58

Возвышенно — «первая», то есть «правая рука» (дари). — Прим. авт.

59

Один из самых опытных переводчиков афганской войны, отдавший ей более восьми (!) лет, подполковник в отставке Геннадий Николаевич Клюкин умер в июне 2012 года в Петербурге. — Прим. авт.

60

Против кабульской власти и шурави воевали аж семь исламских партий, образовавших «альянс семи». — Прим. авт.

61

В 1984 году руководители «альянса семи» таким образом стимулировали общеафганское повстанчество. — Прим. авт.

62

Телефонистки, «профилютками» их называли от позывного штаба 40-й армии — «Профиль». — Прим. авт.

63

Так названо было по номеру внутреннего телефона Ватикана. — Прим. авт.

64

Москва-400, п/я 515 — далее шла буква алфавита, обозначающая страну, в которой выполнялся «интернациональный долг». Почти все буквы были задействованы. Ливия, например, шла аж под литерой «Т», а Южный Йемен — под буквой «П». — Прим. авт.

65

Военнослужащим военно-морского флота.

66

«Зёма» — сленговое — земляк, но в Афгане еще и тот, с кем когда-то был вместе — пусть всего лишь на двух пересылках.

67

«Черепаха» — эмблема военной юстиции на петлицах, щит с двумя мечами под ним. — Прим. авт.

68

Лейтенант. — Прим. авт.

69

Подарок.

70

Воспроизведен сходный по описанию эпизод боестолкновения, в котором погибли одиннадцать из двенадцати шурави. Семь из погибших — мусульмане по происхождению, а в живых остался один русский. — Прим. авт.

71

Кстати, его настоящая фамилия была Ивашутич. — Прим. авт.

72

Имеется в виду авторитетный в советских спецслужбах и после смерти Юрий Владимирович Андропов. — Прим. авт.

73

На тот момент председатель КГБ СССР. — Прим. авт.

74

Так называемые сертификаты, или точнее уже — чеки Внешпосылторга, позволяли отовариваться в специализированных магазинах «Березка». — Прим. авт.

75

Цитата из художественного фильма «Место встречи изменить нельзя». — Прим. авт.

76

Как понял? Прием! (дари). — Прим. авт.

77

Большое спасибо за вашу любезность. Благодарю вас, господин подполковник (дари/фарси). — Прим. авт.

78

ISI — разведка Пакистана. — Прим. авт.

79

Офицеры радиоразведки.

80

Нейролингвистическое программирование.

81

Кандагари, собственно, и означает «кандагарский».

82

Пойдешь с нами!

83

Смерть ему! Забейте его ногами-руками (пушту). — Прим. авт.

84

Разновидность ПЗРК.

85

Он советский! Он — безбожник и сын шайтана! И он замедлит движение каравана! Смерть ему! (Пушту). — Прим. авт.

86

Воистину, Насим заслужил кару Аллаха. — Прим. авт.

87

Аллах велик!

88

Молчать! Работать!

89

Деревянное полуведро-полукорыто.

90

Дешевая бобовая культура.

91

Народно-демократическая партия Афганистана.

92

Иди (дари).

93

Механик, технарь.

94

Бача, точнее — бачабоз — «мальчик для игры», в данном контексте — пассивный педераст (дари).

95

Учителем.

96

Начальнику.

97

Слава Аллаху!

98

Кладбище.

99

Дубинками.

100

Запрещено, невозможно.

101

Сегодня это кажется невероятным, но за десятилетнюю историю афганской войны действительно было несколько случаев с такими «интернационалистами»-самозванцами.

102

Ты хазареец?

103

Узбек.

104

Молодец!

105

Я — Джумалиск… Слышь, помоги неверному.

106

Живо, парень!

107

Давай, шурави, двигай!

108

Что вы хотите сказать? (Урду.)

109

Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного… — Арабская фраза с сильным узбекским акцентом. — Прим. авт.

110

Речь идет о консервации агентуры и забазировании, то есть устройстве тайников со всем необходимым для ее работы. — Прим. авт.

111

Запрет (араб). — Прим. авт.

112

«Дом Свободы» (англ.).

113

Воспитанники (англ.).

114

Раздайте, пожалуйста, эти листы (англ.). — Прим. авт.

115

Фраза, которую произносит персонаж актера Кадочникова в культовом советском кинофильме «Подвиг разведчика». — Прим. авт.

116

D. С. — District of Columbia — округ Колумбия. — Прим. авт.

117

Победоносец (дари).

118

Богатырь (дари).

119

Кажется, вы не только понимаете английскую речь, но и увлекаетесь американским джазом… Или я ошибаюсь? Чем я могу вам помочь — вам нечего делать среди этого дерьма. Вы, я вижу, вполне серьезный человек. Так ли вам нужно разделить их судьбу. — Прим. авт.

120

Меня зовут Джек, Джек Абюзэйд. — Прим. авт.

121

И снова здравствуйте, господин капитан (дари). — Прим. авт.

122

Мистер Дорошенко, вы меня не убили, хотя и могли убить. Значит, вы не хотите кровопролития? (Англ.) — Прим. авт.

123

Я хочу спасти военнопленных (англ.). — Прим. авт.

124

Назовите причину вашего выступления (англ.). — Прим. авт.

125

Незаконное удержание советских и афганских пленных в Пакистане. А вы сами не догадались? (Англ.) — Прим. авт.

126

На какой компромисс вы бы согласились? (Англ.) — Прим. авт.

127

Если вы доставите сюда рацию для связи с русским посольством, я скажу вам, какую команду получил (англ.). — Прим. авт.

128

Мистер Дорошенко, вас сюда послало ваше правительство? (Англ.) — Прим. авт.

129

В Афганистан я прибыл по необходимости… Для продолжения интервью, я подозреваю, у вас не так много времени (англ.). — Прим. авт.

130

О’кей, я доложу о нашем разговоре. Советую вам не предпринимать силовых действий (англ.). — Прим. авт.

131

Вам я советую то же самое (англ.). — Прим. авт.

132

Подождите (англ.). — Прим. авт.

133

А эта история к нам не относится. Она может пригодиться тому, кого касается. Запомните: парень с большими еврейскими глазами… Он был кем-то из западников… в июне прошлого года сопровождал ящик со «стингером»… Он не пропал без вести и не был захвачен… Он погиб в бою. Может, и тело его осталось непогребенным… В брошенном кишлаке в восьми милях от Шахджоя, в Милтанайском ущелье… (Англ.) — Прим. авт.

134

Зачем вы мне об этом рассказываете? (Англ.). — Прим. авт.

135

Потому что моя семья должна знать не меньше… (чем рассказал я…) — Прим. авт.

136

Вице-президент России А. Руцкой, находившийся в 1988 году в пакистанском плену, встречался с Б. Раббани в декабре 1991 года в Исламабаде.

137

К квартирмейстерской службе причисляли разведчиков в дореволюционной русской армии. — Прим. авт.

138

Russian prisoners и prisoners’riot (англ.) — русские заключенные и выступление заключенных.

139

15 февраля 1989 года — день вывода советских войск из Афганистана. — Прим. авт.

140

Кстати, за десятилетие вьетнамской войны США потеряли погибшими в 4 раза больше, чем шурави, без вести пропал 1741 американский военнослужащий.

141

Военным атташе. — Прим. авт.

142

По некоторым «воспоминаниям» — даже с начальником всей охраны.

Content

Андрей Константинов, Борис Подопригора
ЕСЛИ КТО МЕНЯ СЛЫШИТ
ЛЕГЕНДА КРЕПОСТИ БАДАБЕР

Часть I ВИИЯ

1

2

3

4

5

6

7

Часть II РАЗВЕДКА

1

2

3

4

5

6

Часть III ВОЙНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть IV КРЕПОСТЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть V БОЙ

1

2

3

4

5

6

ЭХО (вместо эпилога)

ПОСЛЕСЛОВИЕ Они оставили нам Надежду…

Примечания