Якубов Адыл

Тревога

I

В ранний час летнего утра первый секретарь райкома Эрмат Муминов вошел в свой кабинет и опустился в кресло. Какая-то непривычная слабость разлилась по всему телу. Он глянул на полураскрытые высокие окна кабинета, выходящие в сад, и устало прикрыл глаза.

Сад за окнами был старый, запущенный. Правда, там и сям зеленели свежею листвой тоненькие саженцы персика и вишни. Над ними, словно беря их под защиту, простерли свои ветви раскидистые карагачи, а по краям сада вздымались к небу стройные чинары. Дорожки здесь никто не расчищал, и они заросли травой по колено. Все это придавало саду особую прелесть — в нем даже в летнюю полуденную пору всегда царила прохлада, лучи солнца не проникали сквозь толщу листвы. Хорошо выйти в такой сад после трудного дня. Тонкий аромат сырой прохладной почвы, по-утреннему свежих листьев и травы донесся от окон. И Муминову подумалось: «Подольше бы никто не приходил. Тогда можно и вздремнуть часок…»

Неделю назад он выехал в долину реки. Весна от начала до конца была засушливой. Не нужно было особенной прозорливости, чтобы предвидеть резкое понижение уровня реки в летнюю жару. А раз так — не миновать затруднений с кормами.

Муминов поехал с намерением самому осмотреть тугаи — заросли по берегам реки, где колхозы обычно заготовляют сено. Надо было побеседовать с людьми, проверить готовность к косовице. Он не вернулся бы так скоро, если бы не происшествие в колхозе имени XX съезда партии.

Муминов приехал домой на рассвете. Жена спала на веранде. Он попытался на цыпочках проскользнуть в комнату, чтобы вздремнуть на диване. Но едва взялся за ручку двери, жена приподняла голову. Сразу заговорили о происшествии, заставившем Муминова вернуться. Стало уже не до сна. Прибирая постель, жена пересказала несложные новости, пожаловалась: запаздывает письмо от сына, который учится в Ташкенте.

Позавтракали. Жена собралась на работу, в школу. А Муминов пошел в районную больницу. В этот ранний час улицы поселка были пустынными, и в больнице все еще спали, но главный врач, сухощавый приветливый старичок, был на месте.

Разговор с главврачом не принес утешения. Правда, двое пострадавших отделались легкими ушибами, но у третьей, девушки, — скрытый перелом голени, треснула кость, а четвертая, молодая женщина-бригадир по имени Шарофат, которую Муминов хорошо знал и любил, все еще оставалась в «критическом», как выразился врач, состоянии.

О серьезности положения можно было судить хотя бы по тому, что Шарофат с трудом удалось вывести из шокового состояния лишь через три часа после аварии.

Кроме открытого перелома левого бедра и трех ребер, эта женщина получила еще серьезное повреждение плевры. Хорошо, что на месте аварии кто-то догадался наложить жгут, иначе ее не довезли бы до больницы живой.

Минувшей ночью шок у нее неизвестно от чего повторился. Правда, экстренными мерами удалось быстро вывести ее из шока. Но, по-видимому, повреждение плевры не прошло бесследно: обнаружилась застойная пневмония, и теперь началась горячка. Словом, положение очень серьезное.

Разумеется, врачи делают все, что в их силах. Между прочим, здесь постоянно дежурят трое комсомольцев из ее колхоза. Нет отбоя от людей, предлагающих свою кровь для переливания.

Вызвать крупных специалистов? Об этом уже позаботились. Через сорок минут после того, как привезли пострадавших, здесь уже был известный в области ортопед. Его вмешательство, собственно, и спасло Шарофат. Впрочем, неплохо, если бы он приехал еще раз.

С нерадостными мыслями шел Эрмат Муминович к себе в райком. Тишина и безлюдье в коридоре и комнатах просторного здания райкома только обострили чувство тревоги.

Ему вспомнилось, как третьего дня Джамалов, районный прокурор, рассказывал ему по телефону о подробностях только что происшедшей катастрофы, как он, Муминов, не смог от волнения дослушать до конца, велел прокурору отложить все дела и заняться только этим. Потом и этого показалось мало — и вот сам не выдержал, вернулся до срока…

Бесшумно отворилась дверь. Вошла секретарь-машинистка со знакомой папкой бордового цвета.

— Вчера вечером доставили от прокурора, Эрмат Муминович.

Муминов торопливо нацепил очки, раскрыл папку. Так и есть — об аварии!

«Первому секретарю Багистанского райкома КП Узбекистана тов. Муминову Э. М.

Районная прокуратура сообщает для Вашего сведения:

1 мая с. г., в 15 часов 40 минут по местному времени, близ черты, отграничивающей земли колхоза имени XX съезда КПСС от районного центра, перевернулась грузовая автомашина № ХВ 65-697, принадлежавшая вышеназванному колхозу. В результате аварии пострадали четыре человека. Бригадир колхоза Шарофат Касымова опасно ранена.

Предварительное следствие, проведенное прокуратурой, установило следующее:

В день 1 Мая в колхозе имени XX съезда по случаю праздника был устроен обильный той [1], после которого вышеназванная Ш. Касымова обратилась к председателю колхоза Муталу Каримову с просьбой предоставить ей машину для поездки с группой друзей в город.

Председатель колхоза М. Каримов, очевидно, считает, что напряженный период развертывания полевых работ — подходящее время для прогулок, и разрешил поехать в город на дежурной машине (номер указан выше). Однако шофер этой машины Султан Джалилов заявил председателю, что не может ехать, так как выпил по случаю праздника. Председатель Каримов не обратил на это внимания и попытался в грубой форме, а затем с применением физической силы заставить шофера Джалилова выполнить распоряжение. Возник скандал, в ходе которого Каримов допустил рукоприкладство — схватил Джалилова за ворот, порвал рубаху. Поскольку Джалилов так и не соглашался ехать в город, председатель колхоза Каримов отобрал у него ключ от машины и передал его младшему брату Султана — Набиджану Джалилову. Названный Н. Джалилов, не имеющий водительских прав, повел автомашину и допустил аварию, последствия которой указаны выше.

Исходя из вышеизложенного, районная прокуратура констатирует: председатель колхоза коммунист Каримов М. допустил грубую безответственность, злоупотребление властью, рукоприкладство, что повлекло за собой катастрофу.

Следствие по делу продолжается. По его завершении материалы будут представлены Вам для решения вопроса о партийности М. Каримова.

Районный прокурор С. Джамалов».

Дочитав до конца, Муминов откинулся в кресле, снял очки, пригладил седые, поредевшие на темени волосы.

Мутала Каримова он видел дней пятнадцать назад — тогда они вдвоем наведались в предгорье, в долину Чукур-Сай.

Еще осенью прошлого года по инициативе молодого раиса [2] был прорыт пятикилометровый канал от родника Кок-Булак, и половина посевной площади в долине была засеяна озимой пшеницей. Весной вспахали дополнительно почти пятьсот гектаров под кукурузу.

Озимые начинали колоситься, а кукуруза, густая и сочная, росла буйно, как здоровый ребенок, вскормленный щедрой грудью матери. Тем временем в низовье долины уже шли вереницей машины со строительным материалом: председатель решил перенести сюда молочную ферму.

Муминову вспомнилось тонкое, дочерна прокаленное солнцем лицо Мутала, его темно-карие глаза, в которых таилась по-детски радостная, счастливая улыбка. Он был возбужден, в приподнятом настроении, какое бывает у молодых людей, когда им везет и дела идут хорошо.

Муминов любил Мутала. Он как-то сразу поверил в него, поверил, что тому под силу поднять хозяйство, на протяжении долгих лет не выходившее из прорыва. И, несмотря на то, что многие тогда были против выдвижения Мутала на пост председателя, он, Муминов, отстоял его, бросив на чашу весов свой авторитет первого секретаря райкома. После этого Муминов внимательно наблюдал за его работой и уже не раз с радостью убеждался, что тот оправдывает надежды.

Успехи Каримова на посту председателя были особенно замечательны еще и потому, что в кишлаке, где находился колхоз имени XX съезда, были живучи старые, родовые связи. И людям, которые годами подтачивали колхоз, наживаясь за его счет, удавалось при помощи этих связей скрывать свои нечистые дела. Мутал, кажется, сумел распутать и этот клубок. Честные колхозники воспрянули духом; они тоже поверили в молодого председателя и пошли за мим. И вот теперь, когда, казалось, в колхозе уже почти ликвидированы последствия упадка, случилось это несчастье.

Тяжело, горько! И вдвойне тяжело оттого, что ранена Шарофат. Не только Муминов — кажется, все, кто ее знал, с глубокой симпатией относились к этой энергичной, приветливой женщине, дельному бригадиру. Муминов с удовольствием беседовал с ней, часто бывал в ее бригаде.

Как же все это могло случиться?

Вспомнилась фраза из письма прокурора: «…М. Каримов, очевидно, считает, что напряженный период развертывания полевых работ — подходящее время для прогулок…»

Перед взором опять возникли темно-карие глаза Мутала, его счастливая улыбка, горделивая осанка.

«Так что же, друг, — мысленно обратился Муминов к Муталу, — и ты, выходит, зазнался?»

Поехать бы сейчас самому туда, в колхоз! Впрочем, нет, сперва надо поговорить с обкомом.

Муминов долго еще глядел на письмо прокурора, потом поднял глаза — секретарь-машинистка по-прежнему стояла перед ним.

— Свяжите меня с обкомом, пожалуйста.

— Хорошо, — кивнула девушка. И добавила, замявшись: — Там одна женщина дожидается… Хочет с вами поговорить.

— Кто она такая?

— Не знаю. Прежде не видела ее. Говорит, из «XX съезда».

«Муборак!» — с радостью подумал Муминов. Она была сейчас очень кстати — молодой агроном, недавно избранная парторгом колхоза.

Но тут дверь распахнулась от резкого толчка. На пороге стояла коренастая немолодая женщина.

— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста! — Муминов поднялся ей навстречу.

Женщина, которую уже давно все называли почтительно и кратко — Апа [3], секунду стояла в дверях, пристально разглядывая секретаря райкома. Потом подошла, пожала протянутую руку.

— Прошу! — Муминов предложил ей сесть.

— Спасибо.

Она уверенно опустилась в кресло. Ее темные, немного навыкате, бараньи глаза, обычно слегка косящие, были сейчас настороженно прищурены. Ноздри не по-женски крупного носа вздрагивали.

— Вы, конечно, знаете, товарищ Муминов, какое дело привело меня к вам?

— Слушаю вас, — сказал Муминов.

— Как! Вы еще не слыхали о несчастье?

— Кое-что слышал.

— Ну? И что же вы скажете? — Она подалась вперед. — Что скажете? Ведь это вы не послушали тогда нас, коммунистов. Помните? И вот… вот И чему это привело!

Она вдруг ссутулилась, опустила голову; схватила кончики цветастого платка, прижала к глазам. Плечи начал» вздрагивать.

Муминов уже много лет знал эту волевую, крутого нрава женщину и никогда еще не видел, чтобы она плакала.

— Успокойтесь, Апа, прошу вас! — Он поднялся с места. — Пострадал кто-нибудь из ваших родных?

— Родных? — переспросила она низким глухим голосом, подняв голову и отведя руки от глаз. — А если родные не пострадали, то и волноваться не о чем, так? Вы, кажется, забыли, товарищ секретарь райкома, что я член партии!

Вот сейчас она опять стала такой, какой ее знал весь район.

— Нет, я этого не забыл. Муминов сел на свое место, поглядел через окно в сад. — Но я считаю, что, когда обстановка осложняется, долг коммуниста не поднимать шумиху, а ободрить людей, которых постигло несчастье. И помочь- партийной организации разобраться в случившемся, отделить правых от виноватых.

— А если руководители парторганизации в этом вовсе не заинтересованы?

— Кого вы имеете. в виду?

— Кого? — тихо переспросила Апа. — Ну, хотя бы вас, товарищ секретарь.

— Меня? — вырвалось у Муминова. Он закусил губу: до чего некстати!

— Да, именно вас! — Резким движением руки и плеча она закинула конец платка за спину. — Разве станете вы искать и наказывать виноватого, если Мутал Каримов ваш любимчик? Скажете, не так? Но почему тогда вы уже столько, дней тянете, не принимаете, никаких мер?!

— Погодите, Апа, надо же разобраться…

— В чем тут еще разбираться? Четверо лежат при смерти!

— Кто вам сказал, что при смерти?

— Все говорят!

— «Все…» А я только что из больницы, беседовал с врачом. Кроме Шарофат…

Но Aпa словно не расслышала и заговорила, все более возбуждаясь:

— Вы думаете, я не видела, что творил ваш любимчик? Сама видела, своими глазами: порвал рубаху, избил парня… Да и все видели. Так что будьте покойны: справедливость восторжествует!

Вот как: Апа заговорила о справедливости. Муминов решительно поднялся:

— Все выясним, можете быть уверены.

— Не хотите разговаривать?! — Апа вскочила с места. — Надеетесь и на этот раз выгородить его? Как в прошлом году, помните? Когда оп вырубил все тутовые деревья, нанес огромный ущерб шелководству. А теперь накуролесил в Чукур-Сае. Арыки прорыл, средства выбросил… Славы захотелось! — Чуть-чуть косящие бараньи глаза Апы вдруг наполнились слезами: — Ему слава, а народу — страдай…

Муминов почувствовал, как больно заныло в левой стороне груди.

— Что случилось в Чукур-Сае?

— Горит все, вот что случилось!

— Как горит? — Муминов вздрогнул.

— Так! Нет воды в Кок-Булаке, — со злобой тихо произнесла Апа. — Поговаривают, будто в шахты затянуло. А кто знает, в шахты или еще куда… Говорили ему: «Не торопись, рассчитай получше, посоветуйся», — нет! Демагогия, мол. А теперь горит пшеница. Второй день бьются люди. Да что толку? Вот и разбирайтесь! — Апа резко повернулась и вышла, хлопнув дверью.

В Кок-Булаке нет воды? Вот это новость!

Две недели назад, когда Муминов приезжал в Чукур-Сай, Мутал говорил, что воды в роднике стало заметно меньше. Но он надеялся, что с потеплением Кок-Булак наберется сил. И вдруг вода ушла в шахты. Гибнут посевы!

Приглаживая волосы, Муминов прошелся по кабинету раз, другой. Лицо горело, сквозь смуглую кожу проступил румянец.

Нужно ехать туда. Наверное, кто-нибудь из райкома уже там. Но все равно, нужно ехать самому!

Муминов остановился у стола; на глаза ему попалась кнопка звонка. Он нажал на кнопку. Вошла секретарь.

— Заказали разговор с обкомом?

— Сразу же, как только вы распорядились.

— Позвоните, пожалуйста, еще раз, пускай соединят поскорее.

Сев к столу, Муминов раскрыл записную книжку в потертом переплете, начал перечитывать записи, сделанные вчера, после объезда и осмотра тугаев. Надо было еще раз продумать предстоящий разговор. Но мысли его снова вернулись к происшествию в колхозе имени XX съезда, потом незаметно перекинулись на разговор с незваной гостьей. Здесь что-то не так… Муминов даже не заметил, как опять заходил взад-вперед по своему просторному кабинету.

…Эту женщину, которую все теперь называли Апа, он знал уже много лет. Впервые они встретились зимой 1943 года. В то время Эрмат Муминов, учитель с небольшим еще стажем работы, вернулся в родные места с фронта, после тяжелого ранения и госпиталя. К военной службе он был уже не годен, и районный отдел народного образования направил его заведующим школой в колхоз, где председательствовала в то время эта самая Апа. Председатель встретила нового директора школы очень радушно.

— Приходите в правление попозже, — сказала она в конце беседы. — Выпишу вам муки пудик-полтора.

Вечером того же дня Муминов пришел в правление. В кабинете у председателя шло заседание, и в приемной дожидались женщины-колхозницы — солдатские матери, жены, вдовы. Заседание, наконец, окончилось, бригадиры и члены правления высыпали из кабинета. Тогда ожидавшие колхозницы гурьбой вошли к председателю. Муминов — вместе со всеми. Тяжелым был этот разговор: женщины наперебой просили у председателя зерна или муки, кто фунт, кто полтора. Просили для детей, для стариков, вспоминали родных и близких на фронте, иные плакали. Невозмутимой оставалась одна Апа:

— Если в амбарах нету ни зернышка, то где же я возьму, сами посудите?

Муминов не стал ждать конца разговора, потихоньку вышел.

Дело даже не в том, что вся эта сцена подействовала на него угнетающе. Он сразу поверил, что колхоз в самом деле не имеет никаких запасов, и уж он-то, одинокий, — семья тогда еще к нему не перебралась — может как-нибудь обойтись. Но прошло недели полторы, и с фронта приехал демобилизованный по болезни сын Апы, молодой парень по имени Латиф. И тут председатель, не находившая двух зерен для помощи солдатским вдовам, закатила грандиозный той — на весь кишлак. А в степи, чего много лет не случалось, был устроен улак — традиционное состязание всадников.

Муминова это все так возмутило, что он написал в райком партии взволнованное письмо. Приезжала комиссия. Но Апа сказала — как отрезала:

— Той устроен на мои собственные средства. Сын единственный ведь не с базара приехал — с войны! Тут и последнее отдашь, не пожалеешь.

Этим и отделалась.

Всю войну и порядочное время, после войны — пожалуй, до самой осени пятьдесят третьего года — Апа неизменно занимала руководящие посты, переходя из колхоза в колхоз. Когда, наконец, ее оценили по заслугам и понизили, она восприняла это как тягчайшее оскорбление, принялась грозить, писать бесчисленные жалобы и заявления. Потом будто притихла, получив какой-то пост. И вот опять всплыла на поверхность.

Муминов подошел к окну, распахнул створки. Прохладный ветерок освежил разгоряченное лицо. Солнце уже поднялось, и тени в запущенном саду сгустились. Этот сад с его буйно разросшимися кустами, с переплетенными ветками темнолистого карагача, тополей, кряжистых урючин сейчас напомнил Муминову дальневосточную тайгу. Он видел ее осенью сорок первого года. Трудное было время. В учебном полку занимались ежедневно по десять-двенадцать часов, без выходных. А питание — по тыловой норме. И курсанты, как только выдавалась свободная минутка, мчались в тайгу, обступившую бараки. Разыскивали ягоды, с жадностью набрасывались на кислые гроздья дикого винограда…

Телефонные звонки, продолжительные, тревожные, точно сигналы пожарной машины, мгновенно спугнули воспоминания. Схватив трубку, Муминов не сразу подавил волнение, вызванное внезапным и резким переходом к действительности.

Секретарь обкома выслушал Муминова с нетерпением — это чувствовалось по голосу и коротким покашливаниям. Потом перебил:

— Эрмат Муминович, пожалуйста, письменно изложите все это. А сейчас давайте о другом. Что там у вас в «XX съезде»?

— Всех подробностей я еще не знаю. — Муминов замялся. — Случай серьезный, это без сомнения…

Секретарь помолчал. Потом заговорил, но не прежним тоном, а неожиданно мягким:

— Я прошу вас, Эрмат Муминович, дорогой, по возможности пока отложите другие дела и займитесь этим. Слышите?

— Слышу, слышу.

— У меня есть сведения… — секретарь обкома запнулся, выбирая слово, — что вы питаете особое расположение к этому молодому председателю:

— Он был достоин такого расположения, поверьте!

— Не имею основания вам не верить. И все же убедительно прошу: будьте в этом вопросе предельно беспристрастным. Вы же понимаете, насколько он сложен. А люди сейчас особенно остро чувствуют малейшую несправедливость.

— Понимаю вас…

Все как будто было сказано, однако секретарь обкома не прощался, медлил.

— Вот еще что, — проговорил он наконец. — Позавчера к вам, в связи с этим делом, выехал от нас один товарищ, инструктор орготдела. Возможно, сейчас он уже в колхозе… Алло, слушаете?

— Слушаю.

— Эрмат Муминович, прошу вас, не расцените это как недоверие. Исключительно серьезный вопрос, в этом все дело. У вас нет ко мне ничего?

— Нет как будто. — Но тут Муминов вспомнил просьбу главного врача. — Простите, есть, есть…

Секретарь обкома, выслушав Муминова, коротко проговорил:

— Хорошо, я распоряжусь. Все? Ну, будьте здоровы.

Положив трубку, Муминов откинулся в кресле. Он ощущал смутное недовольство собой. Видимо, он еще не осознал всю серьезность происшедшего, если этим вопросом занялся лично секретарь обкома. Выходит так, иначе он вряд ли разговаривал бы с Апой в таком тоне, как полчаса назад.

Конечно, он отлично знает, что представляют собой и Апа и брат ее покойного мужа Равшан, в прошлом председатель колхоза, а теперь заместитель Мутала. Знает он и всю их родню, весьма сплоченную. Но, с другой стороны, разве мало встречал он председателей, которые совершали куда более тяжкие проступки, чем Мутал, и все-таки выходили сухими из воды?

В подобных случаях Муминов боролся до конца — писал, ездил, спорил. А сейчас? Почему он не хочет допустить мысли о виновности Мутала? Только потому, что Мутал его выдвиженец?

Резко отодвинув кресло, он встал, нажал кнопку звонка.

— Заведующие отделами собрались? Просите всех ко мне. И вызовите машину, пожалуйста. Через полчаса я еду в колхоз имени XX съезда.

II

Первым, кто встретился Муминову в кишлаке около правления колхоза, был Равшан-Палван [4], брат покойного мужа Апы. Сидя верхом на стройном пегом иноходце, он собирался выехать за ворота, но, узнав машину секретаря райкома, натянул поводья. Затем, будто ему вовсе не шестьдесят лет, ловко спрыгнул с коня, шевельнул в улыбке темными подковообразными усами.

— Дорогой Эрмат-ака [5], вас ли вижу? Со счастливым прибытием! Ну-у, разве так можно?.. Мы все глаза проглядели, ожидая вас. Думали: «Да уж существует ли в мире наш дорогой товарищ Муминов!..» Право, не к лицу секретарю райкома!

— А что же ему к лицу? — с улыбкой подавая руку, спросил Муминов.

Он залюбовался осанкой Палвана, его молодцеватым видом: лицо гладко выбрито, усы подстрижены, новенькая тюбетейка лихо надвинута на крутой лоб.

— Неделями не наведываетесь… Ну, если вы не хотите нас видеть, так мы хотим видеть вас!

«Умеет старик подойти, ничего не скажешь!» — отметил про себя Муминов.

— Уважаемый Эрмат-ака, — продолжал Палван все тем же шутливо-велеречивым тоном, — да не будут вам слова мои в обиду. Ведь как говорится у нас, узбеков: «Если к слову, то не жалей и отца родного». Прошу вас — до дому рукой подать, чайники всегда заварены…

— Спасибо. С этим еще успеется. А пока зайдемте в правление.

Проходя через двор, Равшан окликнул дремавшего в тени дувала [6] тщедушного человечка, обтрепанного, с мятым, бледным лицом:

— Тильхат, чаю!

— Ого! — откликнулся тот, вскакивая на ноги и протирая сонные глаза. — Кричит, будто снова сделался председателем.

И лениво заковылял к низенькому строению в глубине двора, где над трубой курился сизый дымок.

— Очко в твою пользу, Тильхат! — рассмеялся Равшан.

Они с Муминовым вошли в партийный кабинет. Сев на диван, Муминов платком вытер лицо, взглянул на Равшана. Встречи с ним он вовсе не ожидал, — прежде ему хотелось бы поговорить с Муталом и парторгом Муборак. Но раз так получилось, надо использовать и эту встречу. Однако Палван почему-то не начинал разговора, насупился, сдвинул густые, с проседью брови.

— Так… что произошло в кишлаке, уважаемый Палван?

— Произошло!.. — Брови старика разошлись, он поправил тюбетейку на голове, но по-прежнему глядел в пол. — Тяжелое дело. Неприятное…

И снова умолк. Муминов подождал, потом спросил:

— Как же это случилось? И что об этом народ говорит?

Равшан поднял на Муминова светло-зеленые умные глаза.

— Уважаемый Эрмат-ака, я думаю вот как. — Он пошевелил усами. — Я человек, совсем недавно ушедший с поста председателя колхоза, и не к лицу мне высказывать свое мнение, когда речь идет о действиях моего преемника!

«Так, — отметил Муминов. — Недаром секретарь обкома предупреждал…»

— Что ж, пожалуй, вы правы, — вслух сказал он.

Лицо Равшана посветлело.

— Вот спасибо! — Он хлопнул ладонью по колену. — А здесь товарищ Джамалов, прокурор, сам занимается этим делом. Он вам и расскажет. Ведь есть люди, видевшие…

— Видевшие что?

— А так, разговоры ходят… Будто видели, как председатель избил шофера, выхватил у него ключ от машины. В общем следствие выяснит. Приехал также товарищ из обкома. А уж нас оставьте в покое, дорогой Эрмат-ака.

— Он здесь, в кишлаке, этот товарищ?

— Не знаю… Вчера собирался съездить в район.

— А Мутал где?

— Где же ему быть, как не в Чукур-Gae? — Палван широко развел руками. — Слышали, наверное: подвел Кок-Булак! Ох, как подвел! — Покачав головой, он грустно добавил: — Опять же, нам неудобно говорить, Эрмат-ака, но как не скажешь! Ведь предупреждал я, говорил: «Не спеши, сын мой, лучше понемногу, да наверное». Нет, не послушался! Размахнулся вовсю… А теперь где-то трубы достали… Народ, конечно, взялся, да не знаю, чем кончится. Помогут шахтеры, сумеют перебросить воду в Чукур-Сай — хорошо! Нет — сгорит все, Эрмат-ака! Сгорит! — повторил он с неожиданной горечью.

Муминов поглядел в окно на белесое от зноя небо. Да, старик прав: он предупреждал. Однако не только Мутал, но и он сам, Муминов, помнится, не послушали Палвана, заподозрили в его словах личную неприязнь к председателю.

«Немедленно ехать!» — оборвал себя Муминов. Но в это время с двумя чайниками и лепешками на подносе вошел тот, кого звали Тильхат. Палван преобразился, спросил, улыбнувшись в усы:

— Узнаешь этого товарища?

— Ка-ак же! — ощерился тот, показав длинные зубы, пожелтевшие от кокнара — наркотика из маковых корок. — Это секретарь райкома. Тот самый, что вышиб вас из председательского кресла.

— Ха-ха! — довольно засмеялся Равшан. — Хоть и кокнаром весь пропитан, за словом в карман не лезет.

— А зря вы его скинули, — наркоман глянул на Муминова бесцветными глазками. — Щедрый был председатель. Особенно для таких, как ваш покорный слуга… А теперь никто горстку кокнара не поднесет!

Муминов рассмеялся.

— Тогда, может, снова поставим его на прежнее место?

— Вот это бы здорово! — Тильхат расплылся в улыбке. — Только, боюсь, для этого понадобится, чтобы каждый в кишлаке сделался, как ваш покорный слуга… охотником до кокнара!

Равшан зашевелил усами, нахмурил седеющие брови.

— Иди, иди! Занимайся самоваром. А политика не твоего ума; дело!

Тут раздался звонок телефона. Равшан взял трубку, и сразу глаза его подобрели, лицо осветилось улыбкой.

— Слушаю, товарищ Рахимджанов, да, да… Эрмат Муминович? Он как раз тут, в кабинете. Что? Хорошо! Представитель обкома, — пояснил он, передавая трубку Муминову.

Судя по голосу, глуховатому и мягкому, Рахимджанов был настроен благожелательно. Он начал с извинения, что не заехал в райком. Чтобы исправить эту оплошность, он готов сейчас же встретиться с Муминовым. В райкоме, если удобно…

— Но я только сейчас приехал в колхоз. — сказал Муминов. — И как раз в связи с этим делом.

Секунды две трубка молчала. Потом Рахимджанов сказал почти без нажима:

— Мы очень подробно со всем ознакомились.

Муминов понял намек.

— Очень рад. В таком случае и наша задача облегчается. Но только, простите, я сегодня приехать не могу.

— Что ж, — Рахимджанов вздохнул. — Тогда мы приедем к вам.

— Вы не один?

— Со мной товарищ Джамалов.

— Хорошо, жду вас. Я только съезжу в Чукур-Сай.

Он положил трубку, стоя выпил пиалу еще не остывшего кок-чая[7] и распрощался с Палваном. Усаживаясь на заднее сиденье старой райкомовской «Победы», посмотрел на часы: без четверти двенадцать.

Машина пошла узкой улицей, обсаженной с двух сторон высокими тополями и талом. Меньше чем через полкилометра улица поднялась на крутой холм со следами разрушенных глинобитных домиков и кирпичной мечети. В старину весь кишлак располагался на этом холме, окруженный высоким, крутым дувалом. А теперь кишлак разросся, и фруктовые сады, со всех сторон обступившие древний холм, уходили далеко-далеко. Там, где кончались сады, начинались густо-зеленые хлопковые поля. Они тянулись до самого горизонта. Сады так разрослись, что дома и заборы еле виднелись из-за деревьев. И, несмотря на зной, здесь все дышало свежестью, живительной прохладой. Глядя на этот зеленый оазис, трудно было представить, что за всю весну люди и растения не видели ни капли дождя, что где-то за линией горизонта, в Чукур-Сае, идет битва за воду.

Муминов нередко приезжал сюда. Любил вечерами сидеть на этом холмике и наблюдать, как возвращается стадо, как ребятишки с гиканьем, со свистом тонких таловых прутиков перегоняют коров и овец. Над садами начинал куриться легкий кизячный дым, и воздух наполнялся таким знакомым запахом горячих лепешек, подгорелого молока, жареного лука и еще чего-то, приятно дразнящего. Часто, сидя здесь, он слушал милый сердцу гомон — блеяние Овец, мычание коров, плач детей и сердитые голоса матерей, слушал, как постепенно погружается в сон огромный, утонувший в садах кишлак.

Недели две назад он встречал здесь ночь вместе с Муталом, и тот, волнуясь и сбиваясь, словно учений перед учителем, рассказывал о своем решении разбить на холме большой сад, показывал уже заложенное здание детских яслей.

Теперь там, где уже по пояс поднялась кирпичная кладка, не было ни души.

«Наверное, бригада строителей тоже в Чукур-Сае», — подумал Муминов.

Спустившись с возвышенности, машина опять нырнула в сады. Снова потянулась узкая, меж двух зеленых стен улица. Километра через полтора сады отступили, и открылось широкое — глазом не охватишь — хлопковое поле.

Это и было поле бригады Шарофат, то самое, о котором давеча говорила Апа. До избрания Мутала председателем колхоза эта огромная площадь, более двухсот гектаров, была расчерчена рядами тутовых деревьев па квадраты. Деревья мешали сельскохозяйственным машинам, и все тяжелые работы велись тут вручную.

Мутал пошел на риск — выкопал всё деревья, пересадил на другие места. И едва не поплатился за это. Если бы не Муборак и Шарофат, горячо заступившиеся за него, и если бы не поддержал сам Муминов, быть может, он уже давно распростился бы с председательским креслом.

Действительно, в прошлом году колхоз, временно лишившись части тутовых деревьев, не выполнил плана по шелководству. Но зато как сразу преобразилась земля! Словно человек, освободившийся от гнетущей ноши, она легко и свободно вздохнула всей грудью. Бригада Шарофат стала передовой, самой механизированной во всем районе. И главное — женщины избавились от тяжелого труда. Теперь им почти не приходилось махать пудовым кетменем, разрыхляя землю. За это — Муминов был убежден — и любили колхозники нового председателя.

Вот и сейчас на поле черными жуками ползали несколько тракторов. Людей почти не видно. Наверное, все в Чукур-Сае.

Едва выйдя за пределы оазиса, машина круто свернула влево, к видневшимся сквозь свинцовую дымку горам, а километра через два повернула на восток.

По сторонам, то возвышаясь, то опускаясь, волнами побежали к горизонту пологие холмы. Все здесь было выжжено зноем, земля почернела, хотя только начинало я май. Даже привычные ко всему кустики явшана [8] уже зачахли, обуглились.

Всего две недели тому назад проезжал Муминов по этим местам. И все здесь дышало весной, ароматом тюльпанов, мяты, свежих трав, тянувшихся к солнцу.

Вот и последний холм. Впереди, вплоть до виднеющихся вдали невысоких хребтов, — гладкая долина. Опоясанная; холмами, она похожа на дно высохшего озера. Это и есть Чукур-Сай.

С гребня холма долина казалась такой же свежей, как оставшийся позади оазис. Правда, пшеница, занимавшая почти половину площади, уже тронулась желтизной. Но зато кукуруза справа от дороги выглядела радующим глаз ярко-зеленым островком.

И все это может сгореть, как; сгорело все живое на обугленных зноем холмах!

Людей здесь тоже не видать. Лишь вдали, ближе к горам, темнеют палатки да шалаши из тростника.

Райкомовская «Победа» спустилась в долину и пошла вдоль посевов пшеницы. Муминов несколько раз останавливал машину. Пшеница была почти по пояс. Густая, звенящая, она обнимала его, точно ласковые волны теплого моря. Но чувствовалось, что все это море хлебов уже начинает задыхаться от зноя. Зерна в небольших, не успевших как следует налиться колосьях, сморщились. Они, словно живые, молили о влаге, обещая сторицей вознаградить человека за каждую каплю воды.

У первой палатки Муминова встретил худой, иссохший старик лет семидесяти, одетый, точно зимой, в ватный халат. Он возился около двух огромных самоваров. Старик оказался тугим на ухо и не мог объяснить, где председатель. Когда Муминов показал на пиалу, старик заулыбался, закивал головой:

— Найдется и чай и кумыс для доброго путника!

Муминов хотел стоя выпить чаю, но старик запротестовал: зайди, мол, отдохни. Пришлось войти в палатку. Не успел Муминов допить чайник, как послышался стрекот мотоцикла, у входа, показался Мутал, а за ним высоченный, чуть сутуловатый старик. У старика были длинные жилистые руки и черная курчавая борода цыганского вида, совсем не характерная для узбека. Муминов знал этого старика. Его звали Усто [9] Темирбек, причем гораздо чаще — только по прозвищу.

— Рад вас видеть, друзья, — сказал Муминов, поднимаясь им навстречу.

Усто крепко пожал ему руку широкими ладонями, потемневшими и потрескавшимися.

— Доброго здоровья, брат! — произнес он звучным голосом, слово «брат» выговорил по-русски — и сейчас же смутился, сдвинул темные брови: — Ай, простите, секретарь-ака! Очень уж привык к этому слову…

— Усто-ака, что вы? Слово-то ведь хорошее!

— Э!.. — Усто махнул рукой. — Бывает, что и хорошее слово, да не к месту, брат…

Все рассмеялись. Муминов пригласил приехавших к чаю. Он с интересом приглядывался к Усто — слышал о нем уже немало, но встречались они только второй раз. Имя Усто Темирбека сделалось известным в районе прошлой весной, когда он организовал первую и единственную в своем роде «бригаду аксакалов» [10]. С месяц назад Муминов навестил его бригаду здесь, в Чукур-Сае. Тогда-то и познакомился с Усто. И теперь он был рад, что тот пришел вместе с Муталом. Муминоэ думал, не откладывая, в присутствий Усто поговорить обо всем, но старик, едва поздоровавшись, заспешил:

— Ну, мне пора!

— Не торопитесь, побеседуем, Усто-ака.

— Некогда. Вы., ведь сразу не уедете?

— Пока нет.

— Значит, зайду еще. — Старик переглянулся с Муталом. — Зайду попозже. Обязательно поговорим, брат… Ай, извините, товарищ секретарь! Все брат да брат…

Улыбаясь в курчавую бороду, он вышел. Через секунду опять застрекотал мотоцикл. Сквозь щели палатки Муминов видел: старик уселся на мотоцикле так, как сидят рослые люди на осликах, — подобрав ноги, подавшись вперед, — и покатил по дороге.

Муминов привычным жестом пригладил поредевшие седые волосы на темени и обернулся. Мутал полулежал на охапке соломы, уставившись на чайник, стоявший, перед ним. Тонкое лицо со впалыми щеками почернело, обросло щетиной. Черные густые брови сошлись к переносице, ноздри крупного с горбинкой носа то и дело вздрагивают. Карие глаза смотрят непривычно строго, даже настороженно.

Вот каким он стал сейчас, две недели спустя после их последней встречи! Сидит замкнутый, суровый, какой-то неприступный.

А тогда, полмесяц а назад, он был совсем другим — подвижным, энергичным. То и дело громко смеялся, непринужденно шутил с людьми. Что же вызвало в нем такую перемену? Сознание собственной вины? Или тяжесть горя тех, кто пострадал?

— Ну, что молчишь? Я слушаю, — прервал затянувшуюся — паузу Муминов.

У Мутала надломились черные прямые брови, он отвернулся, уставился в угол.

— Что я скажу, Эрмат Муминович? Такое вот несчастье…

Неожиданно для самого себя Муминов ощутил прилив негодования. «Не смей раскисать! — захотелось крикнуть. — Сплоховал — возьми себя в руки!» Но Мутал опять взглянул ему в глаза — строго, недоступно. Этот взгляд обезоруживал. Муминов подсел к нему, положил руку на плечо.

— Друг мой. — Он сам удивился, услыхав дрожь в собственном голосе. — Я тебе верил, как самому себе… Расскажи мне, как все это произошло? Зачем ты затеял той в такое время? И вообще, что тут происходит наконец?

«Рассказать все? — мысленно повторил Мутал. — Разве словами перескажешь? Эти четыре дня точно четыре года…» Но от ответа не уйти. Мутал выпрямился:

— Хорошо, я расскажу.

III

Да, не будь праздника, аварии могло бы не случиться. Но не устроить первомайский той для колхозников Мутал не мог. Во-первых, еще в начале апреля, когда колхоз блестяще завершил сев хлопка и через неделю на полях показались дружные, радующие глаз всходы, Мутал во всеуслышание дал слово как следует отпраздновать Первое мая всем колхозом. А во-вторых, Мутал решился на этот шаг — пусть это выглядит странно! — в связи с той необычайно тяжелой обстановкой, которая сложилась из-за Кок-Булака.

Уже с начала весны Мутал смутно догадывался: с Кок-Булаком что-то неладно. Собственно, это было не ново — старики предупреждали уже третий год подряд. Но каждый раз находилось объяснение: зима сухая, снегу в горах мало. Однако в эту зиму снега выпало много, и Мутал не терял надежды, что с потеплением Кок-Булак наберется сил. Но наступил март, потом необычайно жаркий апрель, снег в горах быстро таял, а уровень воды в роднике не только не повышался, но продолжал падать. Наконец, дней через пять после того, как приезжал Муминов, Мутал понял: нужно что-то предпринять. Нечего заниматься самообманом.

Но прежде следовало установить причину странного поведения Кок-Булака.

Догадка пришла неожиданно. Дело в том, что уже несколько лет километрах в шести от Чукур-Сая разрабатывались залежи свинцовой руды.

За это короткое время возле шахт вырос городок рудокопов, весь из алюминия, стали и стекла. Городок небольшой, уютный, как-то не по-здешнему Красивый. Жители предгорных и степных кишлаков рассказывали о нем с восторгом: «Куколка, а не город!»

Известный в области гидрогеолог, главный инженер водхоза, которого Мутал срочно привез к Кок-Булаку, высказал предположение: воды родника по трещинам в известняке уходят в шахты. И действительно, начиная с прошлого года из шахт выкачивали около двухсот литров воды в секунду. Мутная, грязная вода бесцельно уходила в русло высыхающей к лету речки.

Правда, шахты располагались значительно ниже Кок-Булака, но это лишь подтверждало догадку, что их питает единый, гидравлически связанный водоносный пласт.

В этом не осталось никакого сомнения, после того как Мутал сам побывал у шахтеров. Они подтвердили, что недавно напор воды резко усилился й теперь они вынуждены откачивать ее интенсивнее.

Вот тогда и пришло единственно возможное решение: воспользоваться этой водой! До русла высохшей речки, куда уходили мутные воды шахт, было самое большее километра четыре. Если как следует организовать людей, использовать механизмы, арык можно прорыть за пять-шесть дней. Но вот еще задача: как перебросить воду через сухое русло речки?

Случись это в иное время года, располагай Мутал временем, можно было бы придумать что-нибудь другое. Но сейчас оставалось одно средство — трубы. Их нужно было штук тридцать, не меньше.

Мутал сперва обратился в рудничный комбинат.

Но оказалось, что труб — сорокадвухмиллиметровых и толще — очень мало и у самих шахтеров, а главное, они настолько дефицитны, что без специального разрешения из центра дать их колхозу нельзя.

Два дня ходил Мутал по реем инстанциям, побывал у главного инженера и директора комбината, звонил в центр, в управление. Объяснял, умолял. С ним соглашались, но разводили руками — помочь не могли.

И тут, когда Мутал готов был отчаяться, прибежал муж Муборак, бригадир строительной бригады в Чукур-Сае Рузимат, горячий и честный парень, можно сказать, влюбленный в Мутала. Он сообщил: один — из крупных хозяйственников берется помочь. Условие? Килограммов сто свежих помидоров, столько же огурцов из парника на праздничный стол и поручение в Госбанк. Впрочем, поручение на перечисление стоимости труб можно выписать после праздника. И Мутал — он этого не думает скрывать — махнул рукой:

— Забирай хоть весь парник! Были бы трубы…

Тогда-то, «достав» трубы, Мутал посоветовался с Муборак и распорядился отпраздновать Первое мая.

Ведь все равно — какая работа в праздник? А еще он решил во время угощения рассказать колхозникам открыто, без утайки, о всех трудностях, призвать их к организованности, выдержке. Такой разговор и е самом деле получился, когда люди расселись за праздничные столы. Колхозники, конечно, и сами уже знали о беде, беспокоились за посевы в Чукур-Сае. Поэтому после решительного слова Мутала они единодушно высказали готовность помочь — только дай команду!

Стычка с шофером? Да, стычка была, как раз перед тем, как Мутал собрался в горы. Верно, в этот день он поехал в горы и уже там узнал о несчастье.

Мутал принадлежал к той категории людей, которые ни минуты не могут быть спокойными, когда чувствуют за собой ответственность или готовятся к трудному делу. Наверное, поэтому, выступив перед колхозниками в самый разгар веселья, Мутал вдруг почувствовал, как властно потянуло его в Чукур-Сай. Он не вытерпел — сказал об этом парторгу.

— Вот и хорошо! — обрадовалась Муборак. — Я тоже поеду с вами. Оттуда свернем на Кок-Булак, поздравим чабанов на ферме. А тут Палван останется.

Через полчаса они уже были в Чукур-Сае. Мутал хотел приблизительно наметить трассу будущего арыка, поэтому они проехали до русла высохшей речки, а оттуда свернули- на Кок-Булак. Там, недалеко от родника, в лощине располагалась молочная ферма — та самая, которую Мутал собирался перевести в Чукур-Сай.

Они рассчитывали провести там с полчаса, но чабаны запротестовали: «Не отпустим, пока не поужинаем вместе. Праздник же в конце концов!»

Мутал не решился отказать и до ужина пошел к роднику. Долго сидел он под древним, широко раскинувшим кряжистые ветви талом. Дерево почти засохло и все же густо покрылось молодой листвой. Корни его омывались водами родника. Мутал с тоской глядел на глубокую чашу Кок-Булака. Родник, обычно кипевший, будто огромный котел, и выбрасывавший более двухсот пятидесяти литров ледяной воды в секунду, теперь мирно булькал. Слабая струя, не более тридцати литров, убегала в ущелье.

Подвел Кок-Булак! И хорошо, что все-таки намечается выход!

Мутал отошел в сторонку и растянулся на нежно-шелковистой, по-весеннему свежей траве.

Не то что в Чукур-Сае! Здесь, в тени гор, было даже прохладно. Пряный аромат молодой мяты ударял в нос и, казалось, вместе с кровью растекался по всему телу. Мутал очень любил мяту, и мать, когда была жива, часто пекла ему самсы — пышные, в мягкой корочке пирожки с мятной начинкой.

Он долго лежал на спине, провожая глазами редкие облачка, похожие на лепестки цветов яблони. Точно так же в детстве любил он подолгу глядеть на небо, взобравшись на холм неподалеку от дома. То были годы войны, и маленький Мутал чаще всего мысленно рисовал в небе изобретенные им самим самолеты, неуязвимые для врага. Эти самолеты громили фашистов с воздуха, а сам он потом отыскивал на земле своего отца, пропавшего без вести.

…Да, неповторимая это пора — детство! Кажется, до чего тяжелой была жизнь в годы войны, а все-таки воспоминания о детстве навсегда останутся светлыми, радостно-волнующими. Безмятежное, незабываемое время! Не то что теперь — одни заботы…

Мутал повернулся на бок. И тут на горизонте, где гряды холмов, точно волны, убегали к низине, показался человек в белой рубахе, на белом коне. Он то взлетал на холм, то пропадал в лощине, будто парус на волнах моря.

Мутал сразу догадался: это один из чабанов, недавно ускакавший в кишлак за вином к праздничному столу.

Вскочив на ноги, Мутал бегом пустился вниз по склону. Подошвы сапог скользили на плоских камешках, незаметных среди густой травы. Приблизившись к ограде, он увидел Муборак, выходившую из юрты, крикнул весело:

— Вино на горизонте!

— Зато ужин на столе! — засмеялась она. — Идите полюбуйтесь.

Видимо, она сама хлопотала и на кухне и у стола — смуглое лицо разрумянилось, и еще более оживленными, чем обычно, казались большие темные глаза под сросшимися бровями.

Вдвоем они вошли в юрту. Все было готово к празднеству: пол устлан коврами, у стен подушки. А посреди, на низких столиках, составленных звездой, — блюда с жареной бараниной, гусями, курами. Стопками сложены еще теплые, с тонкой румяной корочкой лепешки, только что извлеченные из тандыра — земляной печи.

— Замечательно! — похвалил Мутал. — Я всегда думал, что партийная работа — ваше призвание, но сейчас…

— Уж не собираетесь ли назначить на кухню? — снова засмеялась Муборак.

— Будь в моей власти, сделал бы опыт.

Они стояли, перешучиваясь, у входа в юрту. И оба одновременно увидели, как всадник в белой рубахе скатился с ближайшего склона, скрылся на минуту в кустарниках, потом показался совсем близко. Вот он спешился; ведя коня в поводу и не сняв ковровый хурджум — переметную суму, торопливо зашагал к усадьбе. Копь казался заморенным до предела, а у парня рубаха прилипла к мокрой спине, и на загорелом широком лице его Муталу почудилось беспокойство. Несколько чабанов подбежали к прибывшему; он им стал что-то возбужденно рассказывать. Почуяв недоброе, Мутал тоже направился к парню. Откуда-то сбоку подошел старик табунщик, сказал, не глядя в глаза председателю:

— Чабаны собрались… И трактористы подходят. Подавать плов?

— А что он там рассказывает? — кивнув головой в сторону прибывшего, спросил Мутал.

— Да… Поесть-то ведь надо! — Старик махнул рукой, отвернулся.

В это время к юрте подошли остальные. Все по-чему-то молчали. Заговорил опять старик:

— Машина, которую ты, председатель, в район отпустил… Она и перевернулась. В лощине за Чукур-Саем… — Потом он подошел к Муталу, добавил тихо: — Поезжай скорее, сынок. Может, успеешь…

Мутал отпрянул от старика, машинально расстегнул пуговицы на вороте рубашки. Над горами, там, где село солнце, облака сгустились и потемнели, края их окрасились в багровый цвет. Только теперь Мутал почувствовал, как похолодало в долине.

Около юрты собрались женщины, табунщики, подошли трактористы. Шофер председательской машины Тахир наливал воду в радиатор. Один из чабанов поил лошадь парня в белой рубахе. Сам он стоял в стороне. Мутал жестом подозвал его.

— Есть жертвы?

Тот склонил голову, тяжело вздохнул.

— Ну?.. — Мутал почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— Женщина эта, молодая… — Парень переминался с ноги на ногу, пряча глаза от председателя. — Бригадир то есть…

— Шарофат?!.

— Вот-вот… Вроде при смерти. Остальные трое ничего. Всех уж в больницу отвезли.

Ничего не видя вокруг, не чувствуя под собой Ног, Мутал сделал несколько шагов к машине. «Шарофат! — стучало в мозгу. — Шарофат при смерти!..»

— Поехали! — махнул он рукой Муборак, застывшей у входа в юрту.

Они сели в машину. Муборак вспомнила, что по дороге сюда Мутал рассказывал ей о стычке с шофером. Он волновался, но она подумала: «Пустяки!» И вот как все обернулось!.

На повороте Мутал не успел схватиться за поручень и сильно ударился лбом о стойку внутри крытой брезентом кабины. Искры посыпались из глаз. Но он даже не заметил боли.

«Шарофат… Шарофат при смерти!.. Все к черту! Только бы она осталась жива!»

Каких-нибудь шесть часов назад она вошли к нему, постукивая высокими каблучками праздничных сапожек. нарядная, улыбающаяся. Совсем молодая — и все-таки Мутал прошедшей зимой уверенно выдвинул ее на пост бригадира вопреки противодействию и своего заместителя Палвана и Валиджана, ее мужа. Они только осенью поженились… Мутал с радостью видел, что не ошибся: молодой бригадир обнаружила не только энергию и сметку в работе, но и умение обходиться с людьми и старше и опытнее себя. Полгода не сравнялось, как она стала бригадиром…

Теперь, на обратном пути, по-новому представлялось то, что произошло днем.

Едва он пришел от праздничного стола в правление колхоза, собираясь, в Чукур-Сай, вбежала Шарофат. Чуть извиняющимся тоном она спросила: нельзя ли получить машину, чтобы с друзьями съездить в районный центр, на свадьбу к родственнику. Мутал почти не колебался: праздник, а к тому же дела в бригаде Шарофат шли отлично. И он разрешил взять дежурную машину. Шарофат убежала довольная, но спустя минуту к нему вошел Султан, шофер этой машины. Он, видать, изрядно накачался за праздничным столом — от него за пять шагов несло спиртным, на раскрасневшемся лице застыла развязно-беспечная улыбка.

— Ты что?! — сузив глаза, подался к нему Мутал. — Забыл, что дежуришь?

Султан вовсе не был отъявленным грубияном. Но тут, что называется, сорвался.

— Если охота покричать, — он сверкнул оскалом зубов, — то на свою жену кричите! А мне плевать, что вы председатель, ясно?! — И круто повернулся, зашагал к выходу.

— Нет, погоди! — Мутал, догнав Султана у двери, крепко взял его за плечо.

Тот вывернулся — в руке у председателя остался клок рубахи. В то же мгновение между ними, точно из-под земли, вырос Набиджан, младший брат Султана.

— Оставьте его, Мутал-ака!.. Этого пьяного болвана! — быстро-быстро заговорил он и, схватив брата за руки, стал выталкивать из кабинета.

Султан, оскалив зубы, задыхаясь, старался вырваться, бормотал ругательства. Набиджан ловко выхватил у брата из кармана ключи от машины, снова обратился к председателю:

— Можно, я сам поеду? Разрешите?

Мутал на секунду задумался. Набиджан, окончив восемь классов, уже третий год работал в гараже вместе с братом. Не раз Мутал видел его и за рулем.

— Хорошо, поезжай. Смотри только, людей повезешь…

…Уже после он вспомнил: когда Султан закричал на него, откуда-то появилась Апа, за ней Тильхат. А в окне, если только он не ошибается, на мгновение показалось лицо Валиджана, мужа Шарофат. Наверное, поэтому так обрадовался Мутал появлению Набиджана и так легко, необдуманно дал разрешение на выезд.

Откуда же оно, это преступное легкомыслие?

Эти мысли неотступно сверлили мозг. Лишь время от времени, будто очнувшись, Мутал бросал взгляд на дорогу. Ему казалось, что машина черепахой ползет со склона на склон. А вот она словно катится по краю ущелья, готовая опрокинуться.

И опять, точно бурав, впивается в мозг: «Неужели от успехов и похвал закружилась голова? А что ты особенного сделал, каких успехов добился. Мутал Каримов, товарищ председатель?»

Вспомнилось отчетное собрание прошедшей зимой. Колхозники говорили в один голос: «С новым председателем хозяйство окрепло. Молодец он, да сопутствует ему и дальше успех!» Несколько дней после этого он, что называется, от радости не знал, куда ногой ступить.

Недавно, уже весной, его опять похвалили — на бюро райкома. Отметили, что Мутал как следует взялся за механизацию сельского хозяйства, за улучшение быта женщин, а главное — вплотную подошел к решению проблемы кормов, подняв целину в Чукур-Сае. Вспомнили и другие его добрые дела. В заключение первый секретарь райкома Муминов сказал, что даже опытным руководителям есть чему поучиться у молодого председателя.

После этого — Мутал отлично помнит — он ходил, исполненный какой-то петушиной гордости; казалось, нет в мире дела, которое было бы не по плечу. Оттого-то, наверное, и закружилась голова.

— Прямо в район поедем? — неожиданно спросила Муборак.

Мутал не сразу пришел в себя.

— В район поеду я один. А вам лучше бы в кишлак, к людям. Я постараюсь вернуться быстро, — добавил он. — Если обстоятельства позволят… А вы, прошу, побывайте в семьях пострадавших. Словом, помогите…

Муборак молча кивнула. После она еще раза два поворачивалась к нему, хотела что-то сказать, но видела: председателю не до разговоров.

— Вы меня у фермы ссадите, — сказала она наконец. — Оттуда я на лошади доберусь.

Но еще не доехав до фермы, у развилки, дорог они вдруг увидели свет фар. Тахир, слышавший разговор, остановил машину. Свет приближался, затем послышался рокот мотора без глушителя, перебиваемый каким-то скрежетом, звоном. Наконец из темноты вынырнула «Волга». Одного переднего крыла у нее не было вовсе, другое — притянуто проволокой. Машина, круто затормозив, остановилась. Невысокий, сутуловатый, но крепкий парень — рубаха беспечно расстегнута почти до пояса, на затылке едва держится мятая кепка — вышел из кабины.

— Латиф-чапани [11], — почему-то шепотом сказала Муборак.

— Ха-ха, привет! — заговорил хрипловатым голосом прибывший. — Раис-ака, партком-апа, чем это вы заняты посреди дороги в поздний час?

Латиф, сын Апы, долголетней бессменной председательши, и племянник Палвана, до прихода Мутала занимал должность экспедитора, а после, уже довольно долго, не работал вовсе. Кажется, подспорьем ему служила эта вот полуразбитая «Волга» — собственная машина.

— Ты из района? — нахмурившись, спросил Мутал. — Что там, не слыхал?

Латиф ехидно сощурился.

— Стоит ли спрашивать, товарищ председатель? Лучше поезжайте скорее, увидите сами. — Повернулся, вразвалочку побрел к своей машине.

Мутал, не сдержавшись, крикнул:

— Ну-ка постой!

Латиф полуобернулся:

— Чем могу служить?

— Ты в кишлак? Отвезешь Муборакхон.

— Вы, вероятно, хотели попросить, чтоб я ее отвез? — стоя вполоборота, процедил Латиф. — А разве товарищ секретарь партбюро не едет в район?

— В район поеду я один.

— В таком случае милости прошу!

Муборак, похоже, хотела что-то сказать председателю, но сочла неудобным при Латифе. Молча села в машину; дверца с лязгом захлопнулась, мотор застучал.

— Поехали! — Мутал тронул за плечо Тахира.

Вскоре выбрались на асфальтированный тракт; машина с ровной дрожью и монотонным жужжанием понеслась плавно, будто по водной глади. Только Муталу по-прежнему казалось, что он слишком медленно приближается к цели.

— Ну и подлый же они народ! — вдруг, не оборачиваясь, проговорил Тахир.

Мутал отлично понял, кто это «они», но промолчал. Ему пришла на память одна из недавних стычек с этой крепко сбитой компанией. Апа, снятая с руководящих постов, на которых она пребывала долгие годы, поработала некоторое время на ферме, а потом была назначена бригадиром шелководов. Осенью Мутал, изучая планировку посевов, пришел к выводу, что старые тутовые деревья на межах сохраняют дробление полей на мелкие участки, где невозможно применить хлопкоуборочные машины. Он велел пересадить деревья в другое место, добавить саженцев. Но весной некоторые деревья не дали почек — посохли. Тут-то Апа, скрепя сердце мирившаяся с нововведениями, подняла шум… С каким трудом доказал Мутал, что дело это нужное, выгодное! Но зато уж после, на правлении, он высказал Апе все, что думал о ней. Палван при всех хранил молчание, а когда расходились, сказал Муталу:

— Что ты мою невестку отчитал, на это я не обижаюсь. Но плохо то, сынок, что ты со мной не посоветовался, когда затевал это дело с пересадкой деревьев. Советую быть осмотрительней. Председательское кресло — штука коварная! Сядешь — голова кружится…

Интересно, что Палван скажет теперь?

«А, черт бы его взял! — со злобой оборвал он себя через секунду. — Там люди при смерти, а я тут гадаю, что скажет Палван».

— Что же это мы тащимся еле-еле? — бросил он Тахиру, обеими руками стиснув поручень перед собой.

— Восемьдесят даем, Мутал-ака…

— Ну, жми, дружок, жми!

…Председательский «газик» остановился у ворот районной больницы. На улице, освещенной редкими лампочками, царила тишина.

Хирургическое отделение помещалось, кажется, в одном из домиков поблизости. Так и есть: чуть наискось, под тополями, перед домом с высокими окнами Мутал увидел несколько знакомых мужчин и женщин.

Когда Мутал приблизился, все поднялись с земли. Одна из женщин всхлипнула, прикрыла лицо рукавом.

Мутал поздоровался со стариком Рахимом из бригады Шарофат, спросил глухо:

— Ну как тут, отец?

— Слава всевышнему! — торопливо заговорил Рахим-ата[12], кругленький, словоохотливый старичок. — Одна Шарофат, слышно, очень пострадала. Да ниспошлет аллах ей исцеление!

— Остальные?

— Остальные, слава аллаху, будто ничего. — Старик покосился на женщин. — Только бы Шарофат выздоровела. Тут сейчас были отец ее и муж. Прогнал я их, чтобы хоть чаю попили.

Мутал прикусил губу. Подошел еще один старик, высохший, в белой чалме,

— Тяжелее всех, по правде сказать, Валиджану, — заговорил он, покачивая головой. — Ведь как они с Шарофат любили друг друга! Прямо Юсуф и Зулейха… Не дай аллах, чтобы она…

— Эх! — Рахим-ата отвернулся и в раздражении плюнул. — Ну, зачем он погнал, будто на скачках?! Глупая голова! Не умеешь — не садись править машиной!..

«А меня-то что ж не трогаете?» — подумал Мутал.

— Иди, — сказал Рахим, потом закашлялся и добавил: — Там и моя дочь, нога у нее, говорят, сломана. Не отрезали бы… Пойди к ним.

В прихожей его никто не остановил. Двери по сторонам были затворены. Толкнув дверь напротив, Мутал очутился в просторной палате. В левой половине, за марлевой занавеской, — два ряда белых кроватей, на них люди с забинтованными головами. Слабый свет от лампы под потолком. И почти беспрерывный тихий стон.

С гнетущим чувством Мутал несмело шагнул вперед. Сейчас же отодвинулся марлевый занавес, вышла девушка в белом.

— Вы зачем здесь?

— Я… Я председатель колхоза.

— Вот как! — Девушка кивнула головой. Потом сняла с вешалки белый халат, протянула ему. — Тогда пожалуйте сюда.

И она повела его обратно в прихожую, затем в одну из боковых дверей. Тут оказалась небольшая комната с окнами в сад. На выкрашенных в белое стульях и столике — сверкающие никелем хирургические инструменты. На полу пустые коробки, ампулы с отбитыми головками. У стола с лампой, спиной к двери, сидел сухощавый старик и что-то писал. Мутал его узнал — главный врач. Девушка-медсестра не спеша собирала инструменты и коробки. А у крана, чуть склонившись над раковиной умывальника, незнакомый человек в белом халате, плотный, с красной шеей, на которой курчавились темные волосы, намыливал руки, мясистые и такие же красные, как шея.

Мутал вполголоса поздоровался. Главный врач отложил ручку:

— Проходите, проходите, товарищ председатель.

Тот, который мыл руки, живо обернулся. Сверкнули стекла роговых очков на горбатом носу, блестящая лысина во все темя.

— Я хотел бы узнать о состоянии людей… — начал Мутал.

Очкастый вдруг выпрямился, глянул на него в упор.

— Не здесь, товарищ председатель! — загремел он, и очки странно задвигались на мясистом носу. — Об этом вам лучше узнать у прокурора. Понятно? Туда вам и следует обратиться!

И он сорвал с себя очки, забыв, что руки намылены. Крякнув от негодования, бросил очки, принялся полоскать руки, потом вытирать. Мутал, опустив голову, стоял молча.

— Так-кая безответственность! — Толстый доктор воздел очки на нос, вытер насухо руки, зашагал по комнате. — Катастрофа, люди искалечены, а председатель гуляет себе где-то в горах… Да вы понимаете, что это такое?!

Он остановился перед Муталом. Тот коротко, гневно глянул ему в лицо. Хотелось спросить: «Вы уверены, что председатель гуляет?» Но тут взгляд Мутала упал на Крепкие, докрасна растертые полотенцем, волосатые руки врача. «Добрые руки! — подумалось ему. — Скольких исцелили…» И он сказал со вздохом:

— Понимаю, товарищ доктор.

— Что вы понимаете?! — почему-то еще сильнее рассердился тот. — Голова у вас есть на плечах? А человеколюбие? А чувство ответственности?..

Его прервал телефонный звонок. Трубку снял главный врач. Послушав, сказал коротко: «Да». Потом: «Хорошо. До свиданья». Положив трубку, он

подошел к Муталу с каким-то виноватым выражением.

— Состояние людей, — нерешительно начал он, — ничего. Неплохое в общем…

— А Шарофат Касымова?

— Вас, голубчик, — почему-то не ответив на вопрос Мутала, тихо проговорил старик, — Джамалов просил зайти.

— Кто это? — Мутал сразу не мог вспомнить, чья эта фамилия, очень знакомая. Взглянув на врача и увидев виноватое выражение его глаз, вспомнил, точнее, догадался: прокурор!

— Сейчас зайти?

— Да, я так понял.

Главный врач проводил Мутала до выхода.

— Вы не сердитесь: коллега был немного резок… Это, знаете, известный хирург, из области прибыл самолетом.

— Ну, пустяки! — Мутал поймай руку старика, в упор заглянул в его слезящиеся добрые глаза. — Скажите мне правду о Шарофат. Как она?

— Как она? — переспросил тот. — Ну, как бы вам объяснить… Состояние чрезвычайно серьезное. Критическое, можно сказать…

Мутал почувствовал, как пересохло в горле,

— Что с ней?

Старик осторожно высвободил свою руку,

— У нее, друг мой, так называемый открытый перелом бедра, да еще и трех левых ребер, с повреждением плевры. То есть верхней части легких. Словом, если бы не он, — старик многозначительно кивнул в сторону двери, — я не знаю, что было бы, душа моя… Почти два часа бились, чтобы вывести из шокового состояния.

— А как же сейчас?..

— Сейчас сделали все, на что способна медицина. Женщина молодая. Будем надеяться, друг мой.

Мутал потупился. Мучительно хотелось спрашивать и спрашивать об одном и том же: «Выживет она? Есть надежда? Выживет?»

— Может, надо еще чем помочь? Лекарство из города? Мы бы послали человека…

Старик грустно улыбнулся:

— Не беспокойтесь, все есть. Не было противошоковой жидкости — достали в больнице шахтеров. Понадобилась кровь — нашлись люди, дали. Впрочем, переливание сделаем еще раз…

— Пожалуйста, я дам кровь!

— Хорошо, голубчик, мы будем иметь в виду. — Врач подал ему руку и добавил: — Будем надеяться — молодость пересилит. Ну, об остальных не беспокойтесь. И отец девушки той, что с переломом, пусть не тревожится: в гипсе кость живо срастется.

Они простились тепло. Коротко пересказав ожидавшим слова врача, Мутал сел в машину.

— Теперь в прокуратуру, — сказал он вслух то ли самому себе, то ли шоферу.

Тот обеспокоенно глянул на председателя:

— А зачем… туда?

— Там видно будет!

Когда свернули с главной улицы у здания райкома партии, мелькнула мысль: «Зайти?» Но в окнах не было света. Он вспомнил: ведь сегодня еще праздник, да и время позднее.

Машина остановилась у невзрачного здания на боковой улице, снаружи освещенного сильнее, чем соседние. Почувствовав, как защемило сердце, Мутал нарочно с шумом распахнул дверцу, спрыгнул на землю.

Из прихожей широко раскрытая дверь вела в комнату, где сидели два милиционера. Один склонился над чайником, закипавшим на электроплитке. Другой, круглолицый и плотный, показался знакомым. С телефонной трубкой, прижатой к уху, он что-то записывал в тетрадь.

Увидев и узнав Мутала, круглолицый кивнул в знак приветствия, потом указал карандашом через прихожую на дверь, обитую дерматином.

Районного прокурора Джамалова Мутал почти совсем не знал. Только один раз встречался и разговаривал с ним — когда Апа подняла шум из-за тутовых деревьев. Эту встречу Мутал не любил вспоминать: уверенный в своей правоте, он разговаривал тогда с прокурором довольно резко. Джамалов, наоборот, держался очень тактично. Это был мягкий в обхождении человек, с открытым правильным лицом, всегда подтянутый. Несмотря на седину, он казался моложе своих сорока пяти лет.

В комнате секретаря горел свет, но никого не было. Мутал пересек ее и шагнул в раскрытую дверь кабинета.

Джамалов стоял у сейфа, перелистывая папку — «дело». Чем-то он показался Муталу незнакомым, новым. Ага, голова обрита наголо, блестит при свете лампочки. Но на лице прежняя располагающая улыбка; только глаза чуть сощурены.

— Садитесь, пожалуйста. — Джамалов указал на кресло.

Мутал сел на самый край. В кабинете обстановка старомодная: плотные бархатные занавеси, тяжелые кресла, массивные чернильницы на просторном столе.

Джамалов тоже сел, провел ладонью по гладко обритой голове, нахмурил брови и задумался, глядя куда-то в сторону.

Ну что ж, он и ожидал увидеть Мутала таким вот притихшим, озадаченным, хотя и чувствовалось, что тот держит себя в руках. Он, Джамалов, предвидел, что так случится, предвидел давно, еще когда утверждали этого молодого честолюбца председателем взамен Палвана — пусть необразованного, зато с многолетним опытом, волевого, умеющего держать людей в узде. Еще отчетливей почувствовал Джамалов, куда идет дело, когда столкнулся с Каримовым в истории с тутовыми деревьями. Ого, как этот непрошеный «преобразователь» тогда разговаривал с ним! Будто не с прокурором, а с шофером своей персональной машины. Какая наглая самоуверенность! Все они одинаковы, «новые кадры»! Пусть призывают опираться на них, верить им, — он, Джамалов, подождет. Муминов тогда раскритиковал его на бюро райкома — пускай теперь полюбуется на своего питомца! Впрочем, стоп! Ни у кого даже догадки не должно появиться об этих мыслях.

Джамалов кашлянул и перевел взгляд на председателя. И Муталу подумалось: прокурору самому представляется нелегким этот разговор.

— Значит, вы находились в горах? — заговорил, наконец, Джамалов.

— Да. Ездил к Кок-Булаку.

По правде говоря, начало разговора ободрило Мутала: он ожидал другого. Исчезла тяжесть на сердце, хотелось скорее рассказать все этому мягкому, даже чуть застенчивому человеку. Джамалов еще помолчал, погладил бритую голову. Потом заговорил, с грустью покачивая головой, глядя в сторону:

— Вы ведь уже были в больнице и знаете последствия. Случай исключительно тяжелый… — Мутал в знак согласия наклонил голову. — Как нехорошо получилось, что вы доверили машину этому пареньку!

«Нехорошо получилось, — повторил в уме Мутал. — Безответственный поступок, преступление!»

— Трое раненых, одна при смерти, — тем же тоном продолжал прокурор. — Дорогой товарищ Каримов, ведь это ужас!.. Подумать только!.. Давно такого не случалось у нас в районе. Вы… вы представляете всю тяжесть вашей ответственности?

Голос прокурора дрогнул, и дрогнуло сердце у Мутала.

— Я, — поперхнувшись, глухо заговорил он, — сознаю тяжесть всего случившегося и — поверьте — вину свою умалять не собираюсь.

Джамалов сочувственно покачал головой, потом достал из ящика стола какой-то бланк розового цвета, написал что-то сверху. Поднял карие усталые глаза на Мутала.

— Вы удостоверились, что шофер Султан Джалилов был пьян, когда явился по вашему вызову?

— Да, это было очевидно.

— Почему же в таком случае вы не вызвали заведующего гаражом, не сняли Джалилова, с дежурной машины?

— Так ведь его братишка, Набиджан… — Мутал увлекся, не замечая, что прокурор не сводит с него пристального, изучающего взгляда. — Он часто водил эту машину, и я был уверен…

— Вы хотите представить дело так, — неожиданно резко перебил Джамалов, — будто не знали, что Набиджан Джалилов не имеет водительских прав?

— Я не сомневался, что права у него есть.

— Сомневались или нет — установит следствие. — Джамалов взмахом руки рассек воздух. Помолчав, он вдруг криво усмехнулся: — Надеюсь, вы не станете отрицать, что затеяли драку с пьяным шофером? Рубаху на нем порвали, самого оскорбили. Признаться, я изумлен. Не предполагал, что вы такой… извините, легковесный!

Мутала бросило в жар, точно ему дали пощечину, неожиданно, из-за угла.

— Я уверен, — сказал он, стиснув кулаки, — следствие выяснит, кто кого оскорбил.

— Да, конечно. Вы, однако, не станете отрицать, что рубаха Джалилова была порвана?

— Нет.

— Хорошо. — Джамалов поднялся с места, одернул белый китель, прошелся по кабинету, скрипя начищенными сапогами. Потом остановился у стола. — Допрашивать вас я не собираюсь, назначено следствие. Однако порядок требует… Не потому, что я не доверяю вам… Распишитесь, пожалуйста, вот тут. Подписка о невыезде из района.

— Пожалуйста. Все?

— Да. Всего хорошего! — Джамалов слегка поклонился.

Выйдя на улицу, Мутал рывком расстегнул ворот — не хватало воздуху. Он не заметил, как от машины отделилась тень, скользнула к нему. Знакомые женские руки обвили шею. Жена, Гульчехра.

— Зачем ты здесь? — спросил он.

Женщина еще теснее прижалась к нему, на глазах ее выступили слезы.

— Отпустили? — выдохнула она почти без звука.

— А почему ты… С чего ты взяла, что меня арестуют?

— Боже мой, да весь кишлак говорит!..

На какую-то секунду— только на секунду! — он почувствовал дрожь в коленях. Но тут же выпрямился. Какой вздор! В сравнении с этим несчастьем…

— Ты не побывала ни у кого?

— У кого же?

— Ну, хотя бы у матери Шарофат?

— Нет.

— Почему?

— Но ведь ты, — начала Гульчехра, — ведь тебя же…

— А!.. — Он резко взмахнул рукой. — Садись, едем домой. Поехали, Тахир!

IV

За полчаса до этого Латиф на своей потрепанной «Волге» подъезжал к кишлаку. На заднем сиденье молча, будто воды в рот набрала, сидела Муборак.

На улицах кишлака было безлюдно, тихо, темно, хотя на редких столбах светились лампочки, прикрытые листвой деревьев.

Латиф задумался: ехать прямо домой или заглянуть сначала к дяде? Впрочем, с ним ведь Муборак, и не нужно, чтобы она знала о его позднем визите к Палвану. К нему можно и после зайти.

Подъехав к правлению колхоза, Латиф затормозил, обернулся к спутнице:

— Как себя чувствуете, Муборакхон?

— Спасибо, — отозвалась она и стала открывать дверцу.

— Я бы вас прямо к дому подбросил, да, глядишь, молодой муж подумает: «Откуда бы это в такой час?..» А? Ха-ха!

Муборак с грохотом захлопнула дверцу.

— Я слышала, вас называют трепачом. Теперь вижу: правильно называют!

Латиф успел только процедить сквозь зубы:

— Погоди ж ты, желтоклювая!..

…Старый, но все еще крепкий и внушительным дом Равшан-Палвана стоит на самом перекрестке. Сад и дом обнесены прочным высоким дувалом. Тяжелые, с железными бляхами, ворота теперь почти всегда на запоре. Ход — в калитку.

А еще совсем недавно, каких-нибудь два года назад, было иначе: ворота почти не закрывались с утра до поздней ночи, пропуская за день не одну автомашину. В те добрые времена люди со всего района — и не только района — охотно пользовались гостеприимством Палвана, хлебосольного хозяина, щедрого для гостей председателя колхоза. Кого только не перевидали за свой долгий век эти крепкие ворота!

Первое время после ухода с председательского поста Равшан еще пытался сохранять хотя бы видимость былого великолепия в доме. Созывал гостей, родственников. Но где там! Как говорится: «Сколько жеребенок ни старайся, с иноходцем не сравняешься». Заместитель, он и есть заместитель… И закрылись наглухо ворота, да и сам дом будто съежился, приник к земле.

Потому-то и Латиф, подогнав свою «Волгу» вплотную к самым воротам, вошел во двор через калитку. Внутри темно и пусто, лишь на айване [13] мерцал свет.

Не постучавшись, распахнув дверь настежь, Латиф вошел в прихожую, потом в жилую комнату. Здесь при неярком свете жена дяди, сухонькая пожилая женщина, поседевшая, но еще красивая, укачивала ребенка в колыбели.

— Ой! Кто это? — Она встревоженно поднялась. Узнав Латифа, села, успокоенная. — А я думаю, кто бы… Проходи, милый, присаживайся.

— Ну-у, кеннаи [14], чего пугаться-то? — развязно ухмыльнулся Латиф. — Были б молоденькой, другое бы дело… Тогда уж не попадайся какому-нибудь Латифу-чапани!

— Да и мне-то молодой ни к чему, — мягко улыбнулась женщина. — Только бы с моим стариком не разлучил всевышний!

— Вот это мне по душе! А дома старик?

— Он к Огулай ушел. Ох, да ты, верно, не слышал, какое несчастье…

— Слышал, будьте покойны.

Огулай — это мать Султана и Набиджана, тоже родственница, хоть и дальняя. Если Палван у нее — значит и другие родственники собрались там же.

Латиф хотел было прямо туда и поехать, но, подумав, решил оставить машину дома.

Матери он тоже не застал: младший братишка сообщил, что и она отправилась к тетушке Огулай.

До ее дома всего с километр, если по главной улице, но Латиф подумал, что ближе да и вернее будет направиться садами. Он перемахнул один дувал, потом еще один и вышел к тесному дворику, обсаженному многолетними вишнями. Полоса света падала из раскрытых дверей низенького дома. Взобравшись на дувал и раздвигая прохладные на ощупь ветки вишневых деревьев, Латиф довольно долго разглядывал освещенный двор и дом. Он увидел, как Нурхон, молодая жена Султана, подбросила углей в закипающий самовар; в полузавешенных окнах домика мелькали чьи-то головы. До слуха донесся знакомый низкий голос матери — Апы.

«Чужих вроде нет», — подумал Латиф и бесшумно спустился во двор. На цыпочках подкрался к Нурхон.

— Ай! — вскрикнула она и уронила чайник. — Вечно ты так…

— Кто там? — послышался из дверей властный окрик.

— Я, Латиф, не волнуйтесь.

— А, Латиф, заходи, дорогой! — Палван очень любил племянника — единственного сына своего давно умершего брата, любовался и гордился парнем: «Весь в меня! Такой же сорвиголова!..»

В дверях показался Султан. Сунув ему руку, Латиф шагнул в прихожую. Спотыкаясь о расставленные повсюду калоши, прошел в комнату.

Стены комнаты были увешаны не только обычными сюзане, но еще и полотенцами на колышках; это означало, что в доме лишь недавно появилась молодая невестка. На почетном месте, опираясь на подушки и разглаживая усы, восседал Палван, как всегда, подтянутый, несмотря на массивное туловище и плотную шею. Тюбетейка со сверкающими белизной узорами, будто надетая в первый раз, лихо сдвинута на висок. Рядом с ним сидела Апа.

Кроме них, в комнате находилась только Огулай. Она приткнулась в углу, напротив маленькой железной печки, в которой тлели щепки. Лица женщины не было видно — она вся закуталась платком, и только худые кисти рук застыли на коленях. Во всей фигуре и позе глубокая скорбь — так скорбит мать, потерявшая сына.

Огулай даже не шевельнулась, когда вошел Латиф.

— Ну, как там? — спросил его Палван.

— Да как… — Латиф махнул рукой и глянул на Огулай. — Заперли — и конец!..

Женщина вздрогнула, уронила голову в колени, плечи ее затряслись. Не глядя больше на нее, Латиф наклонился над достарханом — скатертью с угощениями. Обеими руками отломил кусок лепешки, намазал маслом. Подошедший Султан молча опустился на ковер рядом с ним.

— Ну, ладно, — едва прожевав первый кусок, заговорил Латиф. — Что было, то было!.. Я в районе говорил со знающими людьми. Они сказали: «Если у вас будет все в порядке, то, мол, и у нас тоже».

— А как же иначе! — громко и уверенно вставила Апа. — Как только докажем, что он первым полез в драку, избил ни в чем не повинных людей, так и делу конец!

— Думаете, сможем это доказать? — вполголоса спросил Султан, искоса глянув на мать, беззвучно плакавшую в углу.

— Как это не сможем?! — прикрикнула Апа. — Есть свидетели! Я сама видела через окно. Пусть попробует отпираться — до Верховного суда дойду!

— Так, так, — покивал головой Пал ван. Затем обратился к Султану: — В самом деле, племянник, ты крепко держись своих показаний. А то запутаешься — беда… Понял?

— Мудрые слова приятно слышать! — поблескивая маслянистыми глазами, довольно проговорил Латиф. — То же самое и знающие люди сказали. Так что, дядя, одним зарядом двух зайцев сможем убить: и Набиджана вызволим и председательское кресло к рукам…

— Глупец! — оборвал его Равшан и сам вздрогнул, точно от удара нагайкой. — Чтоб я больше не слышал таких слов! Дело не в председательском кресле. Дело в справедливости, понял? Глупец!

Никто не проронил больше ни звука. Палван секунду еще посидел, о чем-то размышляя, потом вскочил на ноги. У самого порога сорвал с бритой головы тюбетейку, хлопнул о ладонь.

— Запомните: я через этот порог не переступал, ничего здесь не говорил и не слышал!

Потом он надел тюбетейку, как прежде, сдвинув на висок, и добавил мягче:

— Хорошенько зарубите на носу: главное — свидетели!

— Будьте покойны, дядя. — Латиф многозначительно сощурил глаза. — Свидетели найдутся. Сам за это берусь!

— Ты? Глупец!

— Пусть! Но дело знаю.

— Глупец, — совсем уже ласково повторил Равшан. Затем обратился к Апе тоном приказа: — Сестрица, и ты запомни: отныне ты не й родстве с этой семьей. Иначе твои свидетельские показания и медяка не будут стоить. И все запомните: наши разговоры должны остаться здесь! «Верблюда видел?» — «Нет». — «Кобылу видел?» — «Нет». Вот так! А главное — свидетели! Понятно?

Снова никто ничего не сказал. И вдруг тишину нарушили громкие всхлипывания Огулай.

— Да вознаградит вас всевышний, дядя! — запричитала она. — Но только я никому не желаю зла. И председателю… А моего Набиджана пусть бог возьмет под защиту!

Опять воцарилась тишина. Огулай, немного успокоившись, заговорила ровнее:

— Да, дядя, я не желаю зла никому. Как старики говорят: «Не рой яму для другого, сам в нее свалишься…» А что от бога…

— Ну, заладила: от бога, от бога! — грубо прервал ее Латиф. — Не обтяпаем дело мы сами, расстреляют твоего сыночка!

Огулай пошатнулась, точно ее ударили в грудь, еще ниже опустила голову, мелко задрожали худые плечи. На пороге застыла Нурхон с кипящим самоваром в руках-

— Да, расстреляют! — любуясь эффектом своих слов, повторил Латиф. — Столько людей искалечил, а про Шарофат нечего и говорить — не сегодня-завтра отправится на тот свет. Думаешь, за это по головке погладят твоего любимца?

Палван нахмурил седые брови. Он один, может быть, понимал всю бесчеловечность того, что сказал Латиф, на секунду в глубине его души вспыхнула даже искра сожаления, но тут же погасла.

— Хватит! — проговорил вдруг Султан, угрюмо молчавший все время. — Успокойтесь, мама! И молчите. Не вмешивайтесь, если дело непостижимо для вашего ума!

Но Огулай не могла успокоиться, глубоко и горько всхлипывала, уронив голову и закрыв лицо ладонями. К ней подошла Апа, обняла за плечи.

— Сестрица, что ты говоришь? Кто кому роет яму? Ведь я же собственными глазами видела, как председатель издевался над Султаном! Неужели ты хочешь, чтобы мы скрывали истину?

Она собиралась еще что-то сказать, но Равшан знаком велел: помолчи! Потом обратился к Нурхон, все еще стоявшей с самоваром в руках:

— Невестушка, ну разве нам сейчас до чаю? Неси его назад.

И, как только она исчезла, прикрыл дверь, стал к ней спиной и заговорил тихо и твердо:

— Дорогая Огулай, мы пришли сюда потому, что жалеем тебя и нашего племянника Набиджана. Латиф — пустая голова, ты знаешь; не слушай, что он болтает. Разве дело в председательском кресле? Наша цель — помочь тебе и племяннику. Но… я совсем недавно ушел с поста председателя. И потому не только Латиф, но и другие могут сказать, что я, мол, снова стараюсь занять этот пост. Поэтому я должен стоять в стороне… И особенно прошу: забудь то, что сболтнул Латиф. Иначе я этого порога больше не переступлю. А пока будь здорова!

И он вышел, пригнувшись, чтобы не задеть притолоки. Латиф и Султан сразу же поднялись и пошли вслед за ним, то ли проводить, то ли зная, что понадобятся ему.

Выйдя из дому, Равшан двинулся не к воротам, а в глубь двора. Дойдя до виноградника, обернулся, двумя руками крепко взял за воротники Латифа и Султана, притянул к себе.

— Вот что, друзья. Внимательно слушайте: в словах Огулай — истина! Не дело мужей копать яму другому. Главное сейчас — восстановить справедливость! Понял, племянник? — Он слегка тряхнул Султана.

— Да. Спасибо, дядя…

— Ведь мы все болеем душой, оттого и пришли, — угодливо вставил Латиф.

— Вот правильно! И самое главное тут — стоять на своем. Не отступать от прежних показаний. Подумай над этим, Султан, крепко подумай!..

— Будьте покоимы, дядя! — снова ощерился Латиф.

— Глупец! — Равшан ласково потрепал своего любимца по плечу. — Ну, кончен разговор. И чтоб он остался между нами. Все!

Едва он скрылся за воротами, Латиф хлопнул Султана по спине.

— Пошли. Утопим все наши горести!..

V

Приблизительно часом позже на главную улицу кишлака въехал «ГАЗ-69» председателя. Лампочки на столбах уже погасли — электростанция не работала. Ни одного звука не раздавалось вокруг, давно улегся даже тот приглушенный шум, которым всегда охвачен кишлак после наступления темноты. Стояла глубокая, чуткая к малейшим шорохам тишина, какой никогда не бывает в городе.

В начале улицы Мутал велел Тахиру остановиться, вышел из машины и попросил отвезти жену домой. Сам пошел пешком. Здесь, в конце переулка, жила семья Шарофат.

Года не сравнялось, как сыграли ее свадьбу с Валиджаном. Многолюдная и веселая была свадьба. Мутала за столом выбрали тамадой. Гуляли всю ночь, до рассвета. Сколько было смеха, песен, музыки! Запомнилось, как в начале вечера Шарофат сидела на почетном месте, закутанная в кисею: лицо разрумянилось, глаза лучистые, на губах застенчивая улыбка…

Он не заметил, как приблизился к воротам. Во дворе ни звука, лишь узкая полоса света выбивается из щели в дверях. Кто-то разжигает огонь.

Мутал заколебался: «Удобно ли в такой поздний час? Растревожишь людей…» Постояв минуту, он медленно пошел обратно. Но и домой тоже не хотелось. Побыть бы одному!.. А впрочем… Кому нужны эти переживания, угрызения совести наедине с самим собой? Прочь все это! Если ты мужчина, умей обуздать себя, умей помочь тем, кто страдает. Главное — сделай все, чтобы спасти Шарофат!

«Сделать все? Но что еще можно сделать? Что еще не сделано?»

Эта мысль не покидала его даже во сне. И как только утром его разбудила Гульчехра, в сознании вспыхнуло: «Что с Шарофат?»

Снаружи, на айване, зазвонил телефон. С тревожным чувством Мутал раскрыл окно, перегнувшись через подоконник, взял трубку.

Звонила Муборак. Она вечером побывала во всех четырех семьях, где были раненые. Кажется, удалось приободрить родственников. Помолчав, она спросила неуверенно:

— Ну, что будем делать?

— А, не знаю! — вырвалось у Мутала. Но тут же он взял себя в руки: — Я сейчас поеду в район, в больницу.

— Я только что звонила туда.

— Ну?!

— В общем… — Муборак запнулась. — Пока без изменений. Но главный врач сказал, что надеются, сделают все возможное. Я послала трех девушек из ее бригады; они будут дежурить и каждый час звонить сюда.

Муборак снова запнулась от волнения. Помолчала, потом сказала ровным голосом:

— Мутал-ака, нужно что-то делать и нам. Нельзя сидеть, уткнувшись глазами в пол.

— Что же именно делать? — опять вырвалось у Мутала. Он поморщился: глупый вопрос.

— Выполнять то, что мы наметили. За трубами мой «хозяин» уже уехал. — «Хозяином» она называла своего мужа. — Я слышала, вас прокурор вызывал. Понимаю, тяжело… И все же не годится забрасывать дела.

— Дела… — в рассеянности повторил Мутал. Он только сейчас вспомнил, что сегодня с утра должен был выехать в Чукур-Сай для разбивки трассы нового арыка, взяв обоих стариков-мирабов [15] — Рахима и Абдурахмана, отца Шарофат. Вчера так и условились. Как же теперь быть?

— Значит, договорились, Мутал-ака? — неожиданно твердо сказала Муборак. — Я вас жду в правлении.

У Мутала на сердце потеплело, он даже улыбнулся.

— Хорошо, хорошо. Только сперва я навещу стариков.

Не опускаясь на ковер, он выпил пиалу чаю. Сказал жене:

— Появится Тахир, пусть едет к дому Шарофат.

Утро только еще занималось, улицы лежали в тени. Лишь макушки белоствольных тополей да редких кряжистых талов золотились под первыми лучами солнца.

Кишлак пробуждался, начиная свой обычный день, — такой же, как и в любом другом кишлаке. В разных концах мычали коровы, слышался плач ребятишек, высокие голоса женщин, повелительные окрики мужчин. Беспорядочные, разноголосые звуки сливались в какое-то подобие мелодии, волнующей сердце каждого, кто вырос в кишлаке. Мутал уже тридцать пять лет слышит эту мелодию, и все равно — она волнует его каждый раз по-новому. Каждый раз… Но в это утро, может быть впервые, он шел, опустив голову, ничего не слышал и не видел вокруг, не замечал, как встречные здороваются с ним.

Он думал не только о несчастье. Не давали покоя слова Муборак.

«Начать сегодня же, иначе упустим сроки. Начать, если даже произойдет что-то еще более страшное. Во что бы то ни стало начать!»

С этими мыслями он свернул в переулок, где жила семья Шарофат. У знакомых ворот заметил мотоцикл ее мужа Валиджана. К дереву были привязаны два оседланных ослика.

Справа от калитки, на глиняном ложе — супе, он увидел двух стариков. Один — разговорчивый, кругленький Рахим-ата, с которым накануне повстречались у больницы. Другой — Абдурахман-мираб, отец Шарофат. Он сухощав, лицо строгое, обрамленное короткой ослепительно белой бородой.

Поздоровались молча. Рахим-ата, как всегда, заговорил первый:

— На рассвете приехали мы из района, сынок. И уже собираемся обратно.

— Погодите, уважаемые. — Мутал, присев на супу, пересказал старикам то, что узнал по телефону от Муборак. Заметив, как заблестели покрасневшие глаза на сухом лице Абдурахмана, добавил:

— Не печальтесь, отец. Врачи говорят: ваша дочь молодая, и можно надеяться на ее силы…

— Да, да, — закивал головой Рахим-ата. — Безнадежность — от самого шайтана. А всевышний милостив.

Немного успокоив Абдурахмана, Рахим первый заговорил о Чукур-Сае, — видимо, он угадывал настроение председателя.

— Верно, уважаемые. — Мутал поднялся на ноги. — В долине работы не должны останавливаться. И я прошу вас, как только вернетесь из района, направляйтесь в Чукур-Сай.

В это время он заметил свернувшую в переулок председательскую машину.

— Вот, машина моя в вашем распоряжении. На ней и поезжайте в район, это быстрее. Возьмите родственников с собой. И все, что потребуется для больных, — продукты, белую муку, молоко — пусть женщины получат в кладовой. Деньги, если нужно…

Он не успел закончить — распахнулась калитка, в ней появился Валиджан.

— Ничего не нужно! — выкрикнул он голосом, звенящим от гнева и боли. — Спасибо, мы ничего от вас не примем. Довольно вашей помощи! И оставьте нас в покое, ясно?!

Мутал только секунду глядел на него: у Валид-жана дергались губы на бескровном лице, и сам он весь напрягся, подавшись вперед, словно готовый броситься. Мутал опустил глаза — и тотчас вздрогнул от стука калитки, которую захлопнул Валиджан. Большой ком сухой глины откололся у притолоки и свалился наземь.

…Видать, не зря люди говорили: Валиджан ревнует жену к Муталу, из-за этого случались даже раздоры в семье. Но так далеко зайти?..

Ощутив руку Абдурахмана у себя на плече, Мутал поднял голову.

— Не сердись на него, сын мой! — Глаза старика светились теплотой. — Такое горе у человека…

— Тяжелей всех ему, верно, сынок, верно, — затараторил Рахим-ата.

Мутал решительно выпрямился, стряхнул оцепенение.

— Я понимаю. Все равно — вот машина. А потом, уважаемые, жду вас в Чукур-Сае.

Подходя к правлению, он еще сквозь окно разглядел Муборак г— стоит у стола в парткабинете, задумалась. Войдя, он молча подал ей руку. У Муборак глаза покрасневшие, чуть скуластое лицо осунулось.

— Что с вами?

— Не спалось. — Муборак улыбнулась, глянула ему в лицо. — Так же, наверное, как и вам…

— А!.. — Мутал отмахнулся. — Давайте к делу.

Они решили, что Мутал тотчас же поедет в Чукур-Сай на разбивку трассы. Когда закончат, направится в соседний колхоз «Коммунизм»; у них есть канавокопатель, надо его выпросить. А Муборак тем временем объедет бригады, уточнит, сколько людей можно высвободить для Чукур-Сая, и подготовит на вечер партсобрание с участием актива. До вечера заедет и в район — в больницу. В общем дел хоть отбавляй,

— Да… — Мутал вздохнул. — И это только начало. Если бы не это несчастье…

— Не надо, Мутал-ака! — Муборак требовательно и в то же время с дружеской лаской, с участием глядела на него. — Слышите? Не надо об этом. Вы же понимаете, как много сейчас зависит от вас! Испытание тяжкое, но тем более…

Муталу хотелось слушать и слушать ее голос. Как верно и хорошо она говорит! Умница, обаятельная! Сколько уж месяцев работают вдвоем, а он все не перестает удивляться ее чуткости, быстроте ее мыслей, энергии…

— Постараемся, товарищ парторг… — он опять коротко вздохнул, улыбнулся, — выполнить все ваши указания.

— Вот молодец! — Глаза Муборак заискрились радостью. Она протянула руку. — Возвращайтесь с победой!

…Вернулся он уже после заката солнца, вконец усталый и, кажется, еще больше загоревший, однако приободрившийся.

Обоих стариков он ожидал в Чукур-Сае недолго. Абдурахман-ата приехал еще более строгий и печальный, чем был утром. На вопрос Мутала ответил коротко:

— Слава всевышнему!.. Ну, давай, сынок, начнем.

И пошел вперед, уточняя по признакам, ему одному ведомым, вчерне намеченную трассу будущего арыка. Невысокий, сухой, точно стебель виноградной лозы, лицо строгое. Мудрые, задумчивые глаза поблёскивают из-под седых бровей. Старик, казалось, не замечал зноя, не уставал — взбирался на холм тем же торопливым, легким шагом, что и спускался в лощину. Время от времени, перекинувшись словом с Рахимом, который семенил, почти не отставая, Абдурахман-мираб оборачивался и приказывал:

— Здесь забейте кол! И здесь! Сюда тоже!

Мутал с тремя парнями — подносчиками кольев — следовал в отдалении. А проворный коротенький Рахим-ата иногда забегал вперед, заглядывал в лицо своему старшему другу. Рахиму при его сложении было тяжелее всех — пот ручьями стекал с его круглого розового лица. Однако он не отставал. Порой, не сдерживая восхищения, подбегал к председателю, тараторил:

— Так, так, так! Очень правильно говорит мираб. Место пологое, вода прямо вскачь побежит, а не потечет! Ай, хорошо!

К обеду к ним присоединился Усто Темирбек. Его аксакалы ухаживали здесь за всходами кукурузы. Все вместе вышли к руслу пересохшей речки. Тут собравшиеся еще раз подивились высокому искусству Абдурахмана-мираба: оказывается, он исправил первоначальную трассу таким образом, что расстояние сокращалось почти на треть. А главное — трасса будущего канала пересекала теперь русло высохшей речки в одном из самых узких мест. Чтобы его перекрыть, достаточно было двадцати — двадцати пяти труб. Дальше надо прокопать с километр — и вода свинцовых рудников оросит страдающий от жажды Чукур-Сай!

Но радость, как и беда, не ходит в одиночку. Только они успели поговорить о перспективах стройки, на том берегу показался «ЗИС-150», а в его кузове — бригадир строителей Рузимат, или «хозяин», муж Муборак.

— Трубы! — во все горло закричал он. — Трубы есть! Гони суюнчи [16], председатель! Эй!..

Он радостно размахивал руками, сам весь в пыли, с грязными потеками на небритых щеках, только глаза и зубы сверкали, будто у, чернокожего. Все гурьбой кинулись через сухое русло к машине, Мутал взобрался в кузов. Здесь лежали две трубы. Рузимат коротко доложил: вторая машина, груженная трубами, стоит у стройплощадки — на том конце Чукур-Сая. Нужно указать место разгрузки.

— Видал, председатель, что делают помидорчики? — Рузимат ладонью хлопнул по нагретому солнцем боку трубы.

— Черт их возьми! — Мутал невесело усмехнулся. — Вези скорее сюда, а то еще раздумают.

— Не-ет! Я и со сварщиками договорился. — «Хозяин» рукавом гимнастерки смахнул пот с грязного лба. — Скорее давай подпорки. Столбов больше сотни понадобится. Достанем — смонтируют дня за четыре.

…О столбах разговор зашел вечером, на партийном собрании. Мутал очень коротко обрисовал обстановку: воду в Чукур-Сай нужно дать немедленно, иначе катастрофа неминуема; для этого необходима мобилизация всей техники, всех людей, каких можно вы-свободнть; положение усложнилось из-за несчастья в праздник. Он не распространялся: и коммунисты колхоза и беспартийные активисты отлично понимали напряженность момента. И потому, едва председатель упомянул о столбах, со своего места поднялся Абдурахман-мираб.

— У меня в саду четыре тополя, — проговорил он, нахмурив седые брови. — Берите их. Было бы сорок, все отдал бы ради такого дела!

— И у меня кое-что найдется! — громко сказал поднявшийся вслед за ним Усто Темирбек. И сел, поглаживая свою цыганскую бороду.

— Не беспокойся, председатель! — заторопился Рахим-ата. — У каждого из нас найдется два-три деревца. Думай об остальном, сын мой.

Было уже часов одиннадцать, когда Муборак объявила собрание закрытым. Тут только Муталу доложили, что в соседнем кабинете уже несколько часов дожидается следователь из района.

Мутал до того вымотался за день, что почти никак не реагировал на эту весть.

Следователь был молодой полнеющий мужчина лет тридцати, в форменном белом кителе, с черной тисненой папкой в руках. Мутала он встретил настороженно и строго.

Разговор начался официально. Мутал сразу же полностью признал свою вину: разрешил поехать в качестве шофера Набиджану Джалилову, проявил преступное легкомыслие… Однако с самого начала допроса стали выясняться странные вещи. Выходило, что не Султан Джалилов, а он, Мутал, затеял скандал, допустил рукоприкладство. Хватал шофера за горло, силой отнял у него ключ от машины. И, наконец, применяя моральное насилие, заставил Набиджана Джалилова вести машину в город.

Мутал хоть и признал вину за собой, подписаться под таким обвинением решительно не мог. Но, пожалуй, самым тяжелым для него оказалось то, что среди свидетелей, в числе которых были Апа и сторож правления Тильхат, фигурировал не кто иной, как Валиджан — муж Шарофат.

Свидетели… Апа — с ней все ясно. Тильхат — его все привыкли не принимать всерьез, хотя когда-то он был грамотным, неплохим работником. Настоящее имя его Кулмат. Никто не заметил, когда и как у него появилось увлечение наркотиком — кокнаром. Он стал работать небрежно, был уволен и скоро опустился вконец. Потом он нанялся сторожем, и люди начали обращаться к нему с просьбами — то заявление написать, то жалобу. Кулмат никому не отказывал, но, прежде чем писать, брал с жалобщика расписку, что тот никому не расскажет, кто ему составил бумагу. Люди давали такие расписки, но, едва выйдя из его лачуги, тут же рассказывали об этом. Весь кишлак покатывался со смеху.

С той поры сторожа-наркомана прозвали Тильхат, то есть «Расписка», и постепенно и вовсе забыли его настоящее имя.

Все это не ново. Но вот Валиджан, скромный и трудолюбивый человек… Получалось, что он-то больше всех наговаривал на Мутала, давая наиболее пространные и связные показания. Правда, все эти дни он был взвинчен и раздражителен. Даже следователю он отвечал резко и грубо, то и дело повторял:

— Все? Больше нет вопросов? Ну и оставьте меня в покое! Опротивело все…

…Когда Мутал попытался заговорить с Валиджаном, тот отмахнулся и от него, выдавил сквозь зубы:

— Искалечили люден, а теперь хотите увильнуть от расплаты? Не выйдет. Ответите за все!

Снова вспомнил тогда Мутал о неладах в семье Шарофат, о вспышках ревности ее мужа. Правда, сам он, Мутал, не давал никаких поводов к этому.

Еще больше поразил Мутал а Набиджан. На второй день ареста председатель навестил его. Парень весь осунулся, почернел. Разговаривать отказался, но под конец выкрикнул сквозь слезы:

— Ладно, валите все на меня! Если ваша совесть вытерпит…

Его слова точно кинжалом полоснули по сердцу Мутала. У него и в мыслях ни разу не мелькнуло перекладывать вину на других…

Но признать, что он силой заставил Набиджана сесть за руль, а с Султаном затеял драку? Нет, это было бы глупой игрой в благородство!

Уже за полночь Мутал, подписав одну часть протокола допроса и не подписав другую, распростился, наконец, со следователем. Нужно было ехать в Чукур-Сай.

В ту тихую звездную ночь по дороге в Чукур-Сай ему пришла в голову странная с первого взгляда мысль: это хорошо, что подвел родник Кок-Булак и нужны героические усилия, чтобы спасти урожай в долине. Иначе что бы он делал сейчас со своим горем?

Да, горевать было некогда. Домой в ту ночь он так и не попал, лишь перед самым рассветом вздремнул часок на полевом стане бригады У сто.

А на заре уже прибыла на грузовике первая партия людей, затем вторая, третья… Нужно было начинать рытье арыка.

В первые минуты Мутал, оставаясь незамеченным, внимательно и с затаенной тревогой наблюдал за колхозниками. От тревоги сразу же не осталось следа. Наверное, уже один вид пшеницы — густой, высокой, но словно начинающей томиться от недостатка влаги, — убеждал людей сильнее, чем тысяча словесных увещеваний. Едва спрыгнув с машины, колхозники спешили в поле. Оттуда неслись голоса:

— Вот это хлеб! Уродился на славу!

— Если сбережем, по пуду на трудодень выйдет.

— Сбережем, с помощью всевышнего!.. Гляди, как раис крепко взялся!

Часам к девяти Тахир привез обоих стариков — Абдурахмана и Рахима и с ними Муборак. Они успели съездить в больницу. Абдурахман-мираб держался, как и накануне, замкнуто, строго. Ни слова не сказал о состоянии дочери. А ее состояние оставалось тревожным, об этом позже сообщила Муборак.

Люди притихли, когда старик Абдурахман, прямой, неторопливый, вышел из машины. Он обвел всех строгим взглядом из-под седых мохнатых бровей и сказал просто и веско:

— Нужно начинать, председатель.

Абдурахман-мираб посоветовал распределить всех по пяти бригадам, каждой из них отвести по километру трассы и начать работы всем сразу, широким фронтом. Усто Темирбек, коротко переговорив с мирабом и председателем, отобрал людей себе в шестую бригаду.

— Это у нас будет саперный батальон! — объявил он.

«Саперам» предстояла самая сложная работа: помогать сварщикам монтировать трубы над руслом реки и ставить деревянные подпорки под трубопровод.

Только к обеду все утряслось, работа закипела от конца к концу будущей водной магистрали. Мутал с Рузиматом поехали на шахты за подъемным краном, без которого трубы не уложишь.

Но и удачи, видно, не всегда идут чередой. Не успел Мутал, вернувшись, вылезти из машины, как подошла Муборак и сообщила: только что здесь был районный прокурор и с ним представитель обкома товарищ Рахимджанов. Поговорили немного, поглядели и уехали в кишлак. Сказали, что там подождут председателя.

Мутал сел в машину — и полчаса спустя был в кишлаке. Прибывших он застал в своем кабинете.

Представитель обкома Рахимджанов, молодой, высокий, ладный собой, с копною волнистых темных волос, свисающих на лоб и левую бровь, встретил Му-тала шуткой:

— Простите, в ваше отсутствие я занял высокое председательское кресло!

Затем, взяв портфель и бумаги, он пересел на диван, к прокурору.

На минуту воцарилось неловкое молчание.

— Да… — проговорил, наконец, Рахимджанов. — Побывали мы в вашем Чукур-Сае. Печальная картина!..

Мутал кивнул головой:

— Да, радоваться пока нечему.

— Но я, собственно, по другому делу. — Рахимджанов кашлянул, резко откинул спадавшие на лоб волосы. — И с делом этим успел уже ознакомиться.

Он переглянулся с Джамаловым. Тот улыбнулся, как всегда, мягко:

— Товарищ Рахимджанов здесь уже побеседовал с людьми.

«С кем же?» — чуть не вырвалось у Мутала. Но, взглянув на Рахимджанова, он прикусил язык. После реплики прокурора Рахимджанов как-то сразу преобразился: улыбка исчезла с лица, глаза сузились.

— Вы сами-то понимаете, председатель, что вы натворили?! — неожиданно громко и резко спросил он, уставившись Муталу в лицо.

Тот вздрогнул. Слишком неожиданным был этот переход, этот карающий тон. В груди Мутала словно что-то вспыхнуло. Он проговорил глухо:

— Факты сами за себя скажут, я надеюсь.

— Вы ошибаетесь, — все с той же улыбкой вставил Джамалов, — если думаете, что для нас в деле остается что-нибудь неясное.

Рахимджанов нахмурил красивые брови.

— Никто не собирается всю вину возлагать на вас одного. Но разве недостаточно, что вы, председатель колхоза, повели себя как… заправский чапани, подрались с пьяным шофером, порвали ему рубаху!

— Вот я и надеюсь, что все разъяснится…

— Может, no-вашему, рубаха сама на нем порвалась, а? — взметнув кверху брови, спросил Рахимджанов.

Прокурор прикрыл рот ладонью, сдерживая смех. И этот сдержанный звук внезапно ожег Мутала, точно струя кипятка.

— Хорошо! — сказал он резко. — Я подрался с шофером. И порвал ему рубаху.

— Ах, вот как! — Явно задетый резкостью Мутала, Рахимджанов вскочил на ноги, зашагал по кабинету, засунув руки в карманы отутюженных брюк. Потом остановился посреди комнаты, грациозным взмахом руки откинул волосы со лба: — Теперь для меня выясняется один из главных моментов. А именно: вы не извлекли никаких уроков из всей этой трагической истории. Вы не взглянули на нее и на свою роль в ней глазами коммуниста!

— Товарищ Рахимджанов! — Мутал медленно встал со своего места. — Сделал я выводы или нет, покажет время и моя работа…

— Я еще не все сказал! — Рахимджанов предостерегающе поднял руку. — Сейчас я рассматриваю дело не с юридической стороны, а с морально-политической. Вы сознаете вашу ответственность как руководитель и коммунист?

— Да, сознаю.

— А я вот этого не вижу! Если бы сознавали, не так бы разговаривали.

— Как еще прикажете разговаривать?

— Послушайте, председатель, — с легким раздражением перебил Мутала Джамалов. — Вы бы повежливее… Все-таки перед вами уполномоченный обкома.

— Дело не в этом. — Рахимджанов поморщился. — Дело в том, что человек не желает понять свои заблуждения!

— Что же я должен делать, по-вашему? — Почувствовав удушье, Мутал расстегнул пуговицы на вороте.

— Что делать, узнаете завтра на бюро райкома! — отрезал Рахимджанов. — Когда положите на стол партбилет… Ну, — он посмотрел на Джамалова, — у меня пока все.

— А у меня к товарищу председателю еще один вопрос. — Джамалов улыбнулся. — Правда, из другой области, но весьма существенный. — Он секунду помолчал и вдруг четко и резко спросил: — Как вы достали трубы? Они, насколько мне известно, строго дефицитны.

Мутал вздрогнул и почувствовал, как сердце падает куда-то в пустоту.

— Так вот… и достали, — проговорил он и поморщился: очень уж по-детски прозвучали его слова.

Джамалов криво усмехнулся:

— Значит, здорово сработали помидорчики с огурчиками?

«Все уже знает! Кто-то успел…»

Овладев собой, Мутал выпрямился, сказал с вызовом:

— Мы вынуждены были пойти на это.

— То есть пойти на обман государства, вы хотите сказать?

— Мы были вынуждены! — упрямо повторил Му-тал. — Вы ведь уже побывали в Чукур-Сае и видели…

Джамалов, прищурив серые умные глаза, в упор поглядел на Мутала.

— То, что мы видели в Чукур-Сае, не дает вам права обманывать государство.

— Значит, по-вашему, государство выиграет, если погибнут посевы на тысяче гектаров?

— Нужно было думать, прежде чем так размахиваться. Славы захотели! И вообще… пора положить конец вашим затеям. Из-за них в прошлом году погибли сотни тутовых деревьев. Теперь — катастрофа и обман государства. Точка, хватит! — Джамалов по-солдатски ловко обернулся к Рахимджанову, даже щелкнул каблуками. — Теперь у меня тоже все, товарищ уполномоченный обкома!

…Кажется, впервые в жизни Мутал чувствовал себя таким разбитым. Даже в Чукур-Сай не тянуло. Он не заметил, как добрел до дому. Не раздеваясь, лег ничком на кровать. Обычно дети — два мальчугана, совсем маленькие, — с шумной радостью встречали отца у калитки. Сегодня, видно, Гульчехра отвела их к родным.

С полчаса он лежал без движения. Слышал, как вошла жена, разулась, на цыпочках ступала по ковру. Наконец тихо спросила:

— Будешь ужинать?

Не дождавшись ответа, она подошла и села в изголовье:

— Мутал-ака, ну что с тобой? Ты никогда не падал духом. А сейчас…

Он приподнялся, обнял ее за плечи, молча поцеловал в грустные, влажные от слез глаза.

…Они поженились еще в студенческие годы — Гульчехра заканчивала техникум, — когда будущее рисуется одними радужными красками. Нельзя сказать, чтобы кто-нибудь из двоих обманулся в своих ожиданиях и надеждах. Но когда появился первый ребенок, затем второй, юношески пылкие чувства постепенно охладели, возникли ровные и сдержанные семейные отношения, не без мелких неурядиц и обид. Их сделалось еще больше, когда Мутала выдвинули на пост председателя. Он поневоле стал уделять меньше внимания семье, и это пробуждало в душе Гульчехры и раздражение и даже порою ревность. Но вот теперь беда, обрушившаяся на Мутала, будто высокая волна весеннего паводка, вышвырнула, унесла куда-то весь накопившийся сор мелочей.

Мутал отчетливо видел, что жена страдает, пожалуй, еще сильней, чем он, и старался не показать ей своей слабости. Но тут, когда она подошла к нему, захотелось высказать ей все, излить горечь, переполнившую душу. Однако, увидев слезы на глазах Гульчехры, подумал: «Зачем? Чтобы ей стало еще больнее?»

— Я сегодня была в доме Шарофат, — осторожно начала жена, пытливо глядя на Мутала. — Знаешь, их самих удивляет поведение Валиджана…

Ей хотелось подбодрить мужа. Но странное дело: как и тогда, в день аварии, у дверей прокуратуры, слова жены только обострили тревогу в душе Мутала. Он вскочил с кровати. Шарофат! Может, она уже… Даже в мыслях страшно было договорить. Он схватил трубку телефона, долго ждал, пока соединят с районом. Наконец в трубке послышался тоненький далекий голосок:

— Алло, Мутал-ака! Это я, Каромат Рахимова, узнаете?

— Да, да, здравствуй! — Он крепче прижал трубку к щеке. — Как чувствуешь себя? Как нога? Твой отец…

— Ой, он у меня такой мнительный! — засмеялась девушка. — Мои дела ничего… Через неделю выпишут.

— А как Шарофат?

— Шарофат… — Девушка запнулась, точно так же, как вчера Муборак, потом заговорила торопливо: — Она тоже ничего. Врачи обнадеживают. Все мы тут надеемся, что будет хорошо…

После этого Мутал долго лежал, глядя в тихое звездное небо. И думал все об одном: «Только бы она выжила! Остальное — к черту. К черту!» Но время от времени всплывали другие мысли: «Ведь не для себя в конце концов! Для колхоза, для людей. Нет, товарищ Джамалов, это не обман государства! Сгорело бы все, понимаете, сгорело бы!» Потом ловил себя на этих мыслях, резко обрывал: «К черту! Только бы выжила Шарофат! Все остальное — вздор!»

До полуночи он так и не сомкнул глаз. Наконец, заметив, что жена уснула, потихоньку оделся и вышел из дому.

Было тихо, безветренно; на узких темных улицах — ни звука. Лишь кое-где из-за дувалов доносилось мерное дыхание и всхрапывание жующих корм коров, сонное кудахтанье кур на насестах.

Мутал не торопясь поднялся на холм. Родной кишлак раскинулся у его ног. Казалось, гигантская птица беззвучно опустила свои бархатные черные крылья на это древнее селение между речной долиной и горами. Лет сто назад дома его и сады располагались гораздо выше, на холмах. Уже в конце прошлого столетия жители стали покидать дома на холмах и селиться в низине, разбивать сады. В конце концов старый кишлак был вовсе заброшен. Но все-таки развалины подступали слишком близко к домам и свежей зелени садов, создавая мрачноватый фон. Мутал уже давно мечтал срыть эти развалины, а заодно частично перепланировать восточную окраину кишлака, пробить улицу к центру, а тут, на возвышенности, выстроить клуб. И уже сейчас вокруг будущего клуба разбить фруктовый сад, до самых детских яслей, заложенных этой весной.

Мутал шел и думал, думал, не замечая дороги, каким-то чутьем выбирая направление. Мысли в голове сменяли одна другую, вспоминалось давнее и сегодняшнее — грустное, радостное, значительное, мелкое…

Только взобравшись на высокий холм и увидев далеко внизу мерцающие огоньки, понял, что дошел до Чукур-Сая.

Он почувствовал усталость и прилег у большого гладкого камня.

Не прошло и четверти часа, как внизу там и сям — наверное, возле бригадных станов на трассе нового арыка — полыхнули огни костров. Это повара начали готовить завтрак.

«Хватит! Пора идти к людям».

Кажется, кто-то окликнул его по имени. Мутал оглянулся. Совсем близко на фоне рыжих холмов и темнеющих за ними скал четко обрисовался силуэт высокого мужчины в халате. Усто Темирбек! Поднявшись на ноги, Мутал шагнул к нему, протянул обе. руки для приветствия. В темных внимательных глазах старика прочел недоумение и вопрос.

— Почему тут сидишь? — Усто пожал протянутые руки Мутала. — Что с тобой, сын мой?

— Что со мной… Вы же слышали, — у Мутала на сердце потеплело от простых слов старика. Похоже, Усто неспроста оказался здесь: разыскивал его, догадываясь обо всем.

— Слышать-то я слышал. И знаю, почему прокурор вызывал. Но… — Усто скинул с плеч тонкий халат, разостлал на камне. — Садись и все, брат, сам расскажи. Правду мне нужно знать!

VI

То, что Мутал знал обо всех этих событиях, он частью вспомнил, частью рассказал Муминову, пока они сидели за чаем в бригадной палатке, а потом медленно шли гребнем холмов, направляясь к реке.

Окончив свой рассказ, Мутал опять замолчал, шагал, нахмурившись, глядя в землю, точно примеряясь, куда ступить.

А Муминов задумчиво глядел вдаль. Справа, до самого горизонта, тянулось море пшеницы, колосья которой уже тронула желтизна. Отсюда, сверху, ничто не напоминало об опасности. От легкого ветерка живые, игривые волны бежали от края до края поля, и все оно колыхалось, рябилось, подобно водной глади.

В этот час на трассе арыка людей не было видно, только валялись там и сям кетмени, лопаты, кирки, пудовые ломы. Вынутая земля тянулась грядами, теряя последние остатки влаги.

Солнце клонилось к западу, однако зной был еще очень силен, и люди укрывались в палатках и шалашах, раскиданных вдоль трассы, ближе к подножию холмов.

Кое-где у палаток курились костры под котлами. Все это вместе — холмики земли, разбросанные в беспорядке лопаты, дым костров, палатки — напоминало полузабытые фронтовые картины: наспех вырытые окопы, стоянку войск, расположившихся на короткий отдых перед тем, как занять оборону.

«И в самом деле фронт!» — подумалось Муминову.

Он знал, что Мутал говорит правду. В словах молодого председателя все время прорывалась та особая, располагающая к себе искренность, которая отличает людей безукоризненно честных, но провинившихся и старающихся осудить себя как можно суровее, чтобы этим облегчить- душу. Несмотря на это, Муминов то и дело прерывал Мутала:

— Погоди! Апа или этот Тильхат — их показания, может, и не следует принимать целиком на веру. Но вот Валиджан… Ведь честный человек, уважают его. У тебя с ним были какие-нибудь стычки?

— Вроде нет. — Мутал вспомнил намеки на то, что Валиджан ревнует свою жену к нему, но рассказывать об этом не стал.

— Тогда как же? А Шарофат сама, ты говоришь…

— Она побежала переодеться, когда послала шофера ко мне.

— Значит, кроме самого шофера и его брата, только те трое… И никто не может подтвердить твои слова?

— Выходит, так. — Мутал помрачнел, насупил темные широкие брови.

Муминов думал сейчас не о том, полностью или нет прав Мутал, а о том, какая сложная и противоречивая возникла ситуация. Именно потому он разговаривал с председателем строго и даже резко.

Он коротко отчитал Мутала за слишком широкий размах первомайского празднества и особенно — за трубы. Ну, неужели это единственный способ их раздобыть?! Почему было не съездить в обком?

Мутал на это ответил тоже резко:

— Вы же видите: каждый потерянный день может привести к катастрофе. Кому они тут будут нужны, эти трубы, через неделю?

Тогда, во время разговора, Муминов тоже вспылил, перебил председателя: раньше надо было думать! А вот теперь, наглядевшись на сожженные зноем черно-рыжие холмы, он почувствовал неловкость: сколько нервов и сил пришлось затратить Муталу в эти тяжелые дни! Сумел ведь поднять людей, зажечь их верой в успех! А он еще тут с нотациями…

Они миновали несколько палаток — и вдруг из-за шалаша в стороне послышался пронзительный женский визг, потом смех, и, наконец, громко захохотало сразу несколько человек.

Мутал и Муминов в недоумении переглянулись. Тут из-за шалаша стали одна за другой выбегать девушки в мокрых, прилипших к телу платьях, с намокшими косами, но веселые, хохочущие.

Оказывается, к шалашу подъехала автоцистерна-водовоз, и шофер, озорной парнишка, принялся окатывать девушек струей из шланга. То-то радости, смеха и ему и девчатам!

Заметив секретаря райкома и рапса, девушки смутились вконец — прикрывая ладонями смеющиеся мокрые лица, кинулись со всех ног в разные стороны. А мальчишка-шофер юркнул в кабину и с места так рванул свой водовоз, что из незахлопнутого люка цистерны выплеснулся фонтанчик воды.

У самого шалаша им встретилась Муборак, тоже с мокрым лицом. В темных глазах — смущение, искорки озорства.

— Веселые тут у вас дела, товарищ парторг! — засмеялся Муминов.

— Молодежь, что поделаешь!.. — подхватила Муборак.

Она предложила пришедшим кок-чаю. Муминов с удовольствием сел, взялся за пиалу. Но Мутал отказался, понял, что им надо поговорить без него. Сказал, что встретятся у «саперов» Усто, и вышел.

В шалаше жили девушки, это сразу бросалось в глаза: постели аккуратно заправлены, полотенца сверкают чистотой, каждая вещь на своем месте.

С полчаса, медленно попивая чай, Муминов слушал рассказ парторга. Не рассказ — исповедь, горячую и взволнованную. Как ей было не волноваться: несчастье случилось в такие трудные для колхоза дни! Еще и эти трубы… А кое-кто — бездушные, тупые формалисты — вовсю принялись «расследовать», вместо того чтобы разобраться, помочь.

Да, она верит Муталу Каримову. Верит каждому его слову! Поверила сразу, еще по дороге к Кок-Булаку, когда они не знали о несчастье. И едва только она услышала, как идет следствие, — не колеблясь ни секунды, сама направилась к следователю. Тот выслушал ее до конца — попробовал бы не выслушать! — но затем сухо сказал: «Я прошу вас не вмешиваться. Вы не свидетель, не потерпевшая, не обвиняемая. Мы сами разберемся, кто прав. Субъективные мнения незаинтересованных лиц могут лишь запутать дело».

Тогда она решила сделать то, что было в ее силах, — побеседовать с людьми. И первой пригласила к себе Aпy. Эту женщину Муборак знала хорошо и потому начала разговор издалека, подчеркивая, однако, что цель ее — установить истину, отделить правых от виноватых. Но, видимо, этого-то и не хотела Апа. Едва услышав слова «истина», «ответственность», она вскинулась, точно необъезженная лошадь от удара нагайкой, и разразилась гневной речью на четверть часа. Чего только тут не было! Поминались и распря из-за тутовых деревьев, и незаконное получение труб, и «пренебрежение старыми кадрами». И, наконец, намеки, что, мол, парторг, молодая женщина, неспроста во всем защищает и поддерживает председателя…

Все это Aпa выговорила почти без передышки.

Муборак слушала молча, порой взглядывая на собеседницу, на ее трепещущие от гнева крупные ноздри, на ее сверкающие темные глаза. И вспомнилось то, чего не хотела вспоминать…

…Стояла зима, конец тридцать седьмого года. Отец Муборак, секретарь райкома, был внезапно арестован. Месяц они жили осиротевшие… Потом дядя, брат матери, приехал за ними, чтобы отвезти всех в кишлак — мать и троих детей. Муборак тогда было лет семь, братишкам еще меньше. Наверное, в то время нелегко было достать арбу — дядя привел только верблюда в поводу. На него навьючили тюки с вещами, сверху посадили детей.

Муборак помнит: весь день провели в дороге, к вечеру приблизились к кишлаку. Вдруг откуда-то со стороны верхом на пегом иноходце с белой отметиной на лбу — Апа; она тогда уже была председателем колхоза. В теплой шубе, голова повязана платком, сверху бобровая шапка. Размахивает нагайкой: «Стой! Куда?» Дядя подошел, поклонился, начал ей что-то объяснять, но она вдруг кинула лошадь прямо на него — он едва отскочил, — крикнула:

— В моем колхозе нет места для семьи врага народа!

Размахнулась и вытянула нагайкой верблюда по голове. Верблюд захрапел, взбрыкнул всеми четырьмя ногами. Маленькая Муборак едва усидела на его горбе, придерживая перепуганных насмерть братишек. Еще запомнила Муборак: на ресницах матери застыли две прозрачные слезинки, точно кусочки льда.

…Сколько уж лет прошло с той поры — четверть века. Все изменилось вокруг, и люди изменились.

Только Aпa все такая же: и голос прежний и повадки.

Говорить с ней, да и с Тильхатом не было смысла, а Валиджан почему-то избегал встречи. Тогда Муборак поехала в райком. Муминова не было, а второй секретарь сказал благодушно:

— Чего вы волнуетесь? Погодите, окончится следствие.

Однако Муборак не могла, никак не могла сидеть сложа руки! Ночей не спала, билась, чтобы случившееся несчастье не затормозило дело. И все же иногда приходила в отчаяние: слишком уж туго затягивается узел вокруг председателя. Поэтому она с радостью встретила весть о приезде представителя обкома.

Но у Рахимджанова, по-видимому, уже сложилось собственное мнение о случившемся. И когда Муборак стала ему говорить, какие здесь, в кишлаке, сложные взаимоотношения, он сперва слушал внимательно, а потом вдруг спросил:

— Вы лично видели эту драку?

— Нет, к сожалению. Если бы я…

— Тогда почему же так защищаете Каримова?

— Потому что я его знаю слишком хорошо! — с горячностью заговорила Муборак — и осеклась.

На полном приятном лице Рахимджанова появилась многозначительная улыбка, заставившая вспомнить не только следователя, но и Aпy с ее намеками.

— Доверие — превосходная вещь, — словно спохватился Рахимджанов. — Но оно проверяется фактами. И, кроме того, моральную ответственность за случившееся вам предстоит разделить с председателем.

— Я от ответственности не прячусь.

— Но вот сейчас ее не осознаете…

Муборак вспыхнула и не удержалась от резкости. Тогда в спор вмешался Джамалов, и разговор принял такой оборот, при котором добра не жди.

Она, разумеется, понимает, что инструктор обкома разговаривал резко не потому, что невзлюбил председателя. Хотя нельзя сказать, чтобы он и симпатизировал ему. Только она не может согласиться ни с обвинениями, которые возводятся на Мутала. ни с такой торопливостью в выводах.

Муминов продолжал молчать, но странное дело: он думал не о том, о чем с таким волнением говорила Муборак, а о ней самой.

Вспомнил, как год тому назад долго колебался, прежде чем рекомендовать на пост секретаря парторганизации эту молодую женщину, — она работала агрономом в соседнем колхозе. Муборак была энергичной, не по летам вдумчивой, но все же резковатой, порой излишне прямолинейной, Муминов опасался: сработается ли она с Муталом? Все-таки решился и теперь видит: правильно поступил.

Выслушав Муборак, Муминов спросил только о трубах. Всем существом он чувствовал: она права, эта красивая женщина со смуглым от загара лицом и карими умными глазами.

— Ну что ж, — проговорил, наконец, Муминов и поднялся с ковра. — Пойдемте к «саперам», пожалуй…

От берега к берегу высохшей речки уже был перекинут стальной трос. По всей его длине разбросаны трубы, бревна. Человек пять опиливали до нужных размеров и ошкуривали только что привезенные тополя. Еще одна группа — десяток парней и старики покрепче — готовили ямы для столбов, связывали столбы крест-накрест. Такие крестообразные опоры и должны были составить эстакаду, по которой пройдет трубопровод. В стороне, под навесом из жердей и сухой травы, еще с полдюжины стариков — очевидно, резерв — попивали кок-чай.

Тех, кто занимался установкой опор, возглавлял сам Усто. Громадного роста, босой, до пояса голый, весь бронзово-бурый от загара, пота и пыли, он ловко орудовал тяжеленной пешней, то и дело покрикивая зычным веселым голосом. Рука об руку с ним работал Мутал — тоже без рубахи, обросший и оттого сам похожий на старика.

Муминов хотел было присоединиться к работающим, однако Усто вежливо, но решительно отобрал у него кирку и кивнул в сторону навеса:

— Там Рахим-ата и мираб. Может, с ними поговорите, Эрмат-ака?

— Да, верно, простите… — Муминов повернулся и пошел к старикам.

Перед навесом, на жердочках над костром, Выл подвешен кумган — узкогорлый кувшин; в нем закипала вода. Рядом, на разостланном платке, — куски лепешки с тающими на них кружочками сливочного масла. Люди в глубине, с пиалами чая в руках, неторопливо беседуют.

Еще издали Муминов увидел, как изменился Абдурахман-мираб: на тонком лице теперь, кажется, осталась одна только сухая кожа, обтягивающая кости; скулы заострились, строгие глаза помертвели от горя, глубоко запали.

Муминов, здороваясь, долго не отпускал горячие, потрескавшиеся ладони старика.

— Не печальтесь, отец! Мы все надеемся…

— Да, да, всевышний милостив! — тотчас отозвался Рахим-ата. — Доктора тоже говорят: надежда есть, надежда есть…

Муминов коротко пересказал то, что узнал в больнице: приехали специалисты из области, а главное — Шарофат молода, и доктора уверены, что спасут ее. Ему хотелось еще посидеть со стариками, побеседовать за чаем, подбодрить Абдурахмана. Но тут к берегу подкатил знакомый «газик» председателя, шофер соскочил и, разыскав Мутала, что-то сказал ему на ухо. Минуту спустя к навесу подошел Усто.

— Секретарь-ака, вас в кишлаке ждут высокие люди из области. — Нахмурившись, он добавил: — Я тоже поеду: дела есть.

Абдурахман-мираб, видимо, услышал.

— Не знаю, как там все случилось, — проговорил он дрогнувшим голосом. — Знаю одно: не нужно всех этих разговоров, дорогой Муминов-ака… Помню, в тот день пришел Муталджан — слезы на глазах, скрыть хочет — и не может. Нет, мы за два года узнали его. Доброе у него сердце и честное!

— Ай, хорошо, верно сказал, сверстник! — закивал головой Рахим-ата. — Так и есть, мы узнали раиса. Разумная голова у него и чистая душа. Ты не волнуйся, — добавил он, обращаясь к своему другу.—

Усто поедет сам, поговорит с Валиджаном. Ребенок он, да и только!.. Ну, и выяснит все!

— Мне с моим зятем неудобно об этом разговаривать, — медленно произнес Абдурахман. — Но если нужно, поговорю…

— Все выясним, дорогой ата! — Муминов стал прощаться. — Никого не дадим в обиду.

Последним он простился с Мирабом, опять долго не отпускал его руку.

…Признаться, то, что секретарь райкома не подождал его в кишлаке, слегка задело самолюбие Рахимджанова, хотя он и не подал виду. Он даже предложил было ехать в Чукур-Сай вслед за Муминовым. Но Джамалов сказал:

— Мы ведь уже были там. Да и переговорить без посторонних не удастся. Сейчас пошлем машину, вызовем его. А пока чаю нам дадут, надеюсь.

Рахимджанов пошел в партбюро. Джамалов подозвал Тильхата, распорядился насчет чаю и вызова Муминова.

Войдя в партбюро, Джамалов увидел, что представитель обкома сидит за большим столом, над газетной подшивкой. Неслышно ступая, Джамалов прошел в угол, опустился в кресло. Задумавшись, стал глядеть через окно во двор, где суетился у очага под тутовым деревом Тильхат. На душе у районного прокурора было как-то смутно, хотя неприятностей никаких не предвиделось. Неужели все из-за предстоящей встречи с секретарем райкома?

Встреча эта, казалось, не предвещала никаких сюрпризов. Сообщение в райком было основано на данных следствия, а следователь, хотя и молодой, парень дельный и сметливый. К тому же, очень кстати, неожиданно всплыло довольно серьезное дело о трубах. Но что же, в таком случае? Джамалов неожиданно для самого себя наткнулся на ответ: он торопится закончить расследование. Хотя вообще Джамалов никогда не торопился.

Дальше уже мысль заработала четко, стало складываться в систему то, что смутно ощущалось на протяжении последних месяцев. Джамалов торопился с этим делом потому, что в центре его стоял Мутал Каримов, именно он.

Из-за председателя Джамалов впервые столкнулся с Муминовым, и это до известной степени определило дальнейшие отношения первого секретаря и прокурора. А высокомерие, с каким вел себя Мутал в конфликте из-за деревьев тутовника?! Джамалов не мог забыть и простить того, что Каримов не проявлял и не проявляет ни малейшей почтительности к нему, районному прокурору, — той почтительности, к которой Джамалов привык давно и прочно. Мутал держался с ним независимо и ровно, как с любым другим начальством районного масштаба.

А разве может человек быть независимым от прокурора?

Джамалов работал в органах прокуратуры уже не первый десяток лет. И сколько прошло перед его глазами председателей колхозов, да еще каких председателей! Вспомнить хотя бы Палвана! Каждый из них почитал за счастье так или иначе сблизиться с ним. А этот мальчишка рассуждает иначе… Хорошо же!

При встрече с Рахимджановым Джамалову стало ясно, что представитель обкома настроен весьма решительно. Он дал понять, что будет действовать независимо от симпатий районного начальства и что секретарь обкома придает этому делу исключительно серьезное значение и считает, что виновные должны быть наказаны сурово, невзирая на лица. Это придавало смелости.

Джамалов взглянул на Рахимджанова — тот сидел, углубившись в чтение, теребя пальцами густые волнистые волосы. Джамалов тихонько растворил окно, чтобы принять от Тильхата поднос с чайниками. Тут в воротах показались Муминов и Муборак, секундой позже — Мутал.

— Пришли! — невольно воскликнул Джамалов.

Приехавшие вместе вошли в кабинет, видно ожидая, что разговор будет общий. Но, поздоровавшись, Рахимджанов сразу обратился к Муборак:

— Извините, товарищ секретарь. Нам хотелось бы переговорить с Эрматом Муминовичем с глазу на глаз.

— Пожалуйста! — Мутал рывком поднялся со стула, хотя к нему еще не обращались. Он Вышел первым, за ним Муборак.

Рахимджанов нахмурился. Кашлянув, он искоса взглянул на Джамалова. Тот поставил на стол поднос с чайниками, сам поудобнее устраивался в кресле.

Муминов присел на стуле возле двери, молча взглянул на Рахимджанова. Они не были близко знакомы. В орготделе обкома при встрече Рахимджанов учтиво пожимал ему руку, с готовностью уступал дорогу: «Пожалуйста, пожалуйста, Эрмат Муминович!» Сейчас они тоже встретились дружески, однако в манерах Рахимджанова что-то подчеркивало, что прибыл он сюда с особо важными полномочиями и со своим, особым мнением по поводу случившегося. Муминову вспомнилось, как представитель обкома разговаривал с Муборак.

Закурив, Рахимджанов сел против секретаря райкома, опять слегка нахмурился:

— Простите, Эрмат Муминович, я не смог предварительно побеседовать с вами. В райкоме вас не застал… Из членов бюро оказался один товарищ Джамалов, с ним и приехали сюда.

— В этом нет ничего дурного, — сказал Муминов.

— Вы ведь знаете, — Рахимджанов заговорил мягче, — секретарь обкома лично дал мне указание не медлить. Очевидно, нет надобности разъяснять вам, сколь серьезен этот вопрос. И даже, если хотите, щекотлив.

— Мм… да, — проговорил Джамалов. Он заерзал на кресле так, что оно заскрипело.

— Следствие уже закончено? — спросил Муминов.

Джамалов кивнул головой:

— Можно считать, да!

— Можно считать или?.. — Муминов повернулся к нему всем телом.

— Вполне можно считать, — повторил Джамалов и нервно погладил бритую голову. — Вы, вероятно, видели мое заключение в райкоме? Так или иначе факты свидетельствуют об одном: председатель допустил злоупотребление властью, оказал грубое давление на шофера.

Муминов с изумлением разглядывал Джамалова. Впервые он видел его таким возбужденным и резким.

— Простите, — сказал он, — а достаточно ли оснований для таких выводов? Не поторопились ли вы с ними, товарищ Джамалов?

В ответ Джамалов только пожал плечами, сдержанно улыбнулся. Потом он встал, подошел к столу и раскрыл кожаную папку, будто приготовляясь к докладу. Прежде, когда он носил густые с сединой волосы, он в таких случаях всегда напоминал ученого, выступающего на конференции. Однако и теперь, обритый, но уже поблескивающий сединой, он сохранил неторопливую важность движений, хотя и не было прежнего подчеркнуто интеллигентного облика.

— Во-первых, я досконально проанализировал, — сухо и четко заговорил Джамалов, — протоколы допросов. Во-вторых, лично беседовал со многими из опрошенных, в том числе с самим председателем. Заслуживает внимания факт: Мутал Каримов отказался подписать протокол допроса, держал себя вызывающе со следователем. И, наконец, я надеюсь, вы уже слышали об этом деле с трубами. Словом, все, что мне стало известно, пока не дает никаких оснований ставить под сомнение выводы, которые я изложил.

Он подчеркнуто произнес: «пока не дает никаких оснований».

— Что касается субъективных оценок, — помолчав, уже другим тоном, с полуулыбкой добавил Джамалов, — то я также считал председателя Каримова человеком достойным. Однако… Видимо, перед нами еще одно доказательство того, что все мы порой склонны переоценивать людей.

Муминов понял намек: в свое время Джамалов был одним из противников выдвижения Мутала на пост председателя колхоза.

Пока прокурор говорил, Рахимджанов сидел почти без движения, изредка постукивая папиросой о коробку. Кажется, и он тоже понял намек Джамалова.

— На вашем месте, — сказал Муминов, глянув на представителя обкома и опять обернувшись к Джамалову, — я бы все-таки не спешил с выводами.

Правильное красивое лицо Джамалова изобразило недоумение.

— Не понимаю вас, Эрмат Муминович. — Он широко развел руками. — Этого требует серьезность происшествия. Вы же сами предложили заняться только этим вопросом.

— Да.

— Но в таком случае…

— Что же тут неясного? Неужели вы не знаете, какие тут сложные и запутанные взаимоотношения, в этом кишлаке?

— Позвольте, а какое это имеет значение? Следствие основывается на фактах, и только на них!

— Значение имеет вот какое. — Муминов опять глянул на Рахимджанова: тот сидел теперь, опустив голову, рассеянно чертил тупым концом карандаша по сукну стола. — Некоторые свидетели могут быть умышленно необъективными. Прежде всего ваша Апа!

— Вот как! — медленно бледнея, обиженным голосом проговорил Джамалов. — Почему же это вдруг Апа сделалась моей?

— Я хотел сказать: ваша главная свидетельница. Простите, пожалуйста…

Джамалов переглянулся с Рахимджановым, пожал плечами.

— Признаться, я удивлен. Впрочем, нет нужды повторяться. Скажу только: свидетелей достаточно и кроме Апы. Если же говорить о главных, то среди них Валиджан Касымов, муж искалеченной комсомолки Шарофат. Надеюсь, его вы не станете подозревать в умышленной необъективности?

Муминов промолчал. Поведение Валиджана смущало его самого, и он не мог разгадать, в чем тут дело.

— Итак, для нас, во всяком случае, все ясно. — Джамалов сложил бумаги в папку. — Вопрос о партийной ответственности Каримова — дело райкома. Но считаю нужным предупредить: прокуратура будет защищать свою позицию, ибо этот факт с трубами, не говоря уже о катастрофе, еще раз подтвердил правильность нашего мнения о Каримове. Мнения, мягко говоря, не в его пользу, как руководителя и коммуниста…

Он хотел еще что-то сказать, но заметил, что Муминов собирается возражать, и замолчал.

— Вы, я слышал, побывали в Чукур-Сае? — спросил Муминов.

— Да, побывал, и даже, если хотите, сочувствую. Но… — Джамалов положил узкую белую ладонь на папку. — У меня тут официальная жалоба управления шахтами, Эрмат Муминович. Закон есть закон.

— Никакой закон не мог предвидеть, что так сложится с посевами…

— Да, но сложности жизни никому не дают права нарушать закон. Виновные должны быть и будут наказаны!

Джамалов постоял еще немного, как бы ожидая реплик с мест. Видя, что никто ничего не собирается сказать, он, мягко ступая, попятился к двери и вышел.

Муминов посмотрел на Рахимджанова, взгляды их встретились. Тотчас Рахимджанов встал, откинул со лба волосы. Он уже не раз намеревался вмешаться в разговор, но все не находил удобного момента. Постепенно для него стало очевидным то, о чем он уже не однажды слышал и догадывался: секретарь райкома расположен к этому молодому председателю и надеется его выгородить. Этим, как теперь ему стало совершенно ясно, и объясняется строгое указание секретаря обкома: проявлять твердость и непримиримость.

А тут еще прибавилось это злосчастное дело с трубами!

Правда, когда он побывал в Чукур-Сае, в душе зародилось сомнение. Но ведь секретарь обкома говорил недвусмысленно: выявить и наказать виновных. К тому же и его намек насчет покровителей тоже подтвердился теперь, после столкновения прокурора с секретарем райкома. Оказывается, не первый раз Муминов берет председателя под защиту, и секретарь обкома, хоть и новый человек в области, видать, хорошо осведомлен обо всем этом.

Рахимджанов медленно прошелся по кабинету и остановился перед Муминовым.

— Простите, Эрмат Муминович, — начал он. — Я, конечно, пока не знаю всей сложности здешней обстановки. Но на вашем месте я не защищал бы с таким упорством этого Каримова.

Он сделал ударение на последних словах.

— Почему же? — Муминову едва удалось сдержать нервную дрожь. — Разве у нас слишком много дельных и честных председателей?

— Но разве не каждый руководитель должен отвечать за свои проступки?

— Конечно, каждый. Однако прежде следует доказать его вину.

Рахимджанов покачал головой и улыбнулся — так взрослый улыбается безвредной шалости ребенка.

— Хорошо, допустим. — Он сел, не спеша раскурил папиросу. — Насилие над шофером, возможно, еще следует доказать юридически. Пока не коснемся и вопроса о трубах, хотя тоже, знаете, дело весьма серьезное. Но то, что председатель разрешил вести машину юноше, мальчику… Это, согласитесь… На вашем месте за одно это, за безответственность, я исключил бы Каримова из партии!

— Вряд ли.

— Как так?!

— Исключением из партии, как известно, ни вы, ни я и никто другой единолично не ведает.

Лицо Рахимджанова на мгновение залилось краской. Он резким движением сломал спичку, но сразу спохватился, пошутил, с натянутой улыбкой:

— Выходит, по головке остается погладить вашего председателя?

— Этого я, кажется, не предлагал…

— Нет, позвольте! — Рахимджанов как-то весь подобрался. — У меня складывается убеждение: вы не уяснили себе всей трагичности происшедшего. А я здесь уже не первый день, разговаривал со многими…

— И разговаривали с отцом Шарофат?

— Нет… Я разговаривал с ее мужем. Достаточно, по-моему. И в такой трагический момент вы решаетесь выгораживать председателя, главного виновника! Согласитесь, это же бесчеловечно! — И снова встал, засунул руки в карманы.

— По-моему, — Муминов тоже поднялся со стула, — бесчеловечно, если мы, не доказав виновности, погубим человека.

Рахимджанов пожал плечами с видом недоумения, и Муминов вдруг отчетливо понял: он ничего не сумеет внушить или доказать этому элегантному человеку с копною молодых непокорных волос.

— Хорошо. Перейдем к делу, — Муминов сел. — Вы видели, что творится в Чукур-Сае?

— Да. Но, полагаю, то, что происходит там, никого не выгораживает и не обеляет.

— Значит, вы требуете…

— Не я требую, — секретарь обкома!

— Чего именно? Немедленно снять с работы председателя и отдать под суд?

— Требование секретаря обкома, — внушительно произнес Рахимджанов, — применить к виновникам происшедшей катастрофы то, чего они заслуживают.

— В таком случае прошу вас передать ему: я решил не торопиться с выводами и беру всю ответственность…

— Позвольте, — перебил Рахимджанов. Он нахмурил густые брови, слегка повысил голос. — Позвольте мне самому определить, что я доложу секретарю обкома. И мне кажется, — он поглядел в окно, — оставаться здесь мне больше незачем. Надеюсь, дадите возможность уехать?

— Моя машина в вашем распоряжении. Я еще побуду в колхозе.

— Благодарю.

Муминов молча проводил Рахимджанова и Джамалова до ворот, холодно простился. «Вот и уехали, — подумалось ему с грустью. — Думают, сделали дело… А по существу, запутали все вконец».

Около правления его встретили Муборак и Мутал. Муборак вопросительно глянула ему в глаза. Мутал, казалось, сделался еще пасмурнее. Муминова это, наконец, взорвало.

— Послушай, друг мой, — Муминов подошел вплотную к Муталу, снизу вверх: твёрдо глянул ему в глаза, — Ты что это снова раскис, будто в воду опущенный? Нет, погоди! — почти закричал он, когда Мутал начал медленно поворачивать голову, отводя глаза. — Если все, что ты мне говорил, правда, то не имеешь права опускать руки! Выше голову, да за дело! Понятно? Все!

Мутал зачем-то поправил ремень на брюках, грустно улыбнулся.

— Понятно, Эрмат Муминович. Я же, вы видите…

— Вижу, все вижу, дорогой! — уже немного ласковее проговорил Муминов. — Но этого мало. Нужно еще отстоять свою правоту. Бороться за жизнь Шарофат. Сам знаешь, сколько дел… Ну, зайдемте в правление. Подумаем вместе, какая вам нужна помощь. А, товарищ парторг?

Он посмотрел на Муборак и сразу же смущенно отвел глаза. В ее взгляде были радость, восхищение, торжество.

— Спасибо вам, Эрмат Муминович! Большое спасибо!..

VII

В этот день Усто Темирбек расстался у ворот правления с секретарем райкома, председателем и парторгом, чтобы на минутку забежать домой.

В родном кишлаке он обосновался уже после войны, а прежде, в молодости, долго жил в городах, скитался без дома и семьи, как настоящий дервиш, В городах научился он всяческим ремеслам, откуда и пошло его теперешнее прозвище — Мастер, Искусник. Женился Усто к сорока годам, и старший сын сейчас только еще заканчивал седьмой класс.

Едва Усто переступил порог, как на него навалились домашние заботы. У жены вышли все дрова — пришлось спилить старое, дуплистое дерево в углу сада, наколоть дров, перетаскать их. Потом огород полить, там еще что-то…

Уже перед закатом солнца он привел, наконец, все в порядок и почувствовал успокоение на душе. Накинув просторный халат, вышел на улицу. Солнце уже коснулось гребня холмов, длинные тени легли на землю. Кое-где ворота домов были раскрыты, на устланных кошмами супах сидели за чайниками кок-чая седобородые степенные старики. С одними Усто коротко здоровался, с другими заговаривал, шутил. Порой присаживался на супу; выпив пиалу чаю, шагал дальше.

Проходя мимо правления колхоза, он увидел в воротах Тильхата с метлой и ведром воды.

— Ну, как, брат, настроение? — окликнул его Усто.

Тот, размахнувшись, выплеснул воду на улицу, нехотя отозвался:

— Э, какое там настроение…

— Что же, опять кокнар подорожал?

— Поверите, Усто-ака, за рубль даже фунта не достанешь!

— Ага, значит, не продешевил, что продался за фунт?

— Чего? — Тильхат вздрогнул, точно ему в лицо брызнули холодной водой, разлепил сонные глаза.

— А что, неправда?. — Усто цепко взял его за плечо, притянул к себе. — Вечером приду, разговор есть. Да чтоб голова была свежая!

— Зачем разговор, Усто-ака? — высвобождая плечо, недовольно протянул Тильхат. — Лучше бы уж подкинули щепотку…

— Щепотку тебе?! — придвигаясь, с шутливой угрозой проговорил Усто.

Наркоман попятился, ощерился:

— Ой-ой, и шутник же вы, с тех пор как бригадиром сделались!

Усто хотел было снова тряхнуть его, но тут со скрипом распахнулась калитка напротив и на улицу ступила Апа.

В мире было, пожалуй, всего два человека, которых Усто по-настоящему не любил. И один из этих двух — Апа.

— А, это вы, дорогой Усто! — воскликнула она, разыгрывая изумление. — Приехали?

— Приехал, как же…

— Может, заглянули бы к нам? — Она вышла на улицу, притворила калитку, раскосыми недобрыми глазами быстро оглянула Усто и Тильхата. Затем прибавила: — Милости просим!

— Спасибо, рад бы, но дела! — Усто развел руками.

— Небось уже слышали о постигшем нас горе? И что же теперь скажете? — Ноздри у Апы слегка раздулись и задрожали. — Вы, можно сказать, были костылем в руках нашего уважаемого раиса. И вот его проделки: стольким семьям принес горе!..

— Что ж… — Усто вздохнул. — Поживем, увидим, что к чему.

И он зашагал прочь, запахнув халат. Уже сворачивая в переулок, услышал, как Апа допытывается у Тильхата:

— О чем он тебе… этот громила?

«Пойти сейчас, подергать за волосы старую болтунью? — мелькнуло в мыслях Усто. — Ладно, еще доберемся! Не надо быть на них похожим».

Успокоиться он все же не мог. Дело в том, что Абдурахман-мираб, хоть и старше годами, был его близким другом. Мало того: Усто по-отцовски горячо любил не только Шарофат, но и ее мужа Валиджана, который еще ребенком часто оставался под его присмотром. Но не меньше, чем их, любил старый Усто и председателя Мутала.

Собственно, нелёгким и хлопотным делом — освоением целины в степи — он занялся под. влиянием долгих разговоров с Муталом. А так чего бы волноваться старику? В центре кишлака, на самом оживленном месте, у него стояла небольшая лавочка-мастерская, и женщины отовсюду несли ему в починку кто самовар, кто кумган, иногда что-нибудь и посложнее. Здесь-то и проводил Усто свои дни — занимался делом, попивал чай, беседовал со сверстниками, вспоминая уже далекие фронтовые годы. Только летом, с наступлением жаркой поры, садился на свой старенький мотоцикл, выезжал в поле и работал с колхозниками до окончания страды.

Усто хорошо знал и родителей Мутала, мальчик вырос у него на глазах. Лет шесть назад Мутал, окончив институт, приехал в колхоз агрономом. Был он работящий, скромный, учтивый в обращении не только со стариками. Такой скромный, что Усто даже не поверил, когда услышал, что Мутала выдвинули на пост председателя.

Но вскоре один случай резко изменил его мнение о Мутале. Это было накануне годовщины Октября. С утра прошел слух: председатель распорядился забить нескольких бычков и баранов, мясо выдавать к празднику в счет аванса.

Колхоз тогда еще не окреп, и Усто оценил заботу о людях, которую проявил новый, только что избранный председатель. Сам Усто за мясом не пошел, хватало своего заработка.

И вдруг к вечеру новая весть: срочно созывается общее собрание по чрезвычайному вопросу.

Усто не любил собраний, но тут отправился: интересно было, что затевает молодой председатель. Пришел с опозданием, клуб уже был набит до отказа, на сцене — президиум, весь из прежних активистов времен председателя Равшана.

Вышел Мутал — и вдруг такое сказал, что все ахнули. Оказывается, эти самые «активисты» уже успели, по старой привычке, разобрать себе все мясо только что забитого к празднику скота.

Ох и досталось же тогда от Мутала этим любителям поживиться на даровщинку! Так досталось, что Усто не выдержал и крикнул своим зычным голосом на весь зал:

— Молодец, Муталджан! Так и надо этим хапугам!

Усто принадлежал к той категории горячих и искренних людей, для которых одно теплое слово или справедливый, человечный поступок дороже золота. Однажды Мутал зашел к нему и, ничего не тая, поделился своими заботами и тревогами: при прежних «руководителях» люди потеряли веру в колхоз, а без такой веры дела не поднимешь. Если бы кто-нибудь показал пример… Вот тогда-то Усто не выдержал — решил исполнить то, что уже давно задумал. Он ничего не сказал Муталу, но, как только председатель вышел, закрыл мастерскую, сел на свой старый мотоцикл. До вечера объездил весь кишлак, взял на учет всех своих сверстников. Набралось до сорока человек. На следующий день он с утра зарезал откормленного к зиме барака, сам занялся приготовлением плова, а сына на мотоцикле отправил звать всех записанных стариков в гости.

После полудня, когда плов был съеден, а чай выпит, Усто Темирбек произнес ту знаменитую речь, которую люди потом передавали из уст в уста, будто сказание древних времен. Вот его слова:

— Братья и сверстники! Мы люди одного кишлака, одного колхоза. И если колхоз наш будет крепок и богат, все мы будем жить в довольстве, как и наши семьи. Что за человек был наш старый председатель Равшан-Палван, вы знаете. И мы, не видя справедливости и пользы в его делах, не работали в колхозе. Благодарение богу, теперь у нас председатель новый, люди сами его выдвинули, и мы все его знаем. Это наш сын, человек справедливый и образованный. Разве у нас есть причины ему не верить? Нет! Однако мы, как и прежде, не работаем в колхозе. Записались в старики, отпустили бороды и сидим дома, уткнув колени под мышки. Справедливо ли это, достойно ли нас? Среди нас есть члены партии, больше половины — фронтовики, били проклятого фашиста. Неужели силы наши иссякли и мы больше не способны приносить пользу народу? Я прошу вас ответить, братья!

Тогда-то и начался долгий, страстный разговор, в итоге которого была создана знаменитая «бригада аксакалов», возглавляемая Усто Темирбеком. Почти пятьсот гектаров кукурузы, — если уж падать, так с высокого верблюда! — засеянные бригадой на пустовавших землях Чукур-Сая, вскоре и послужили тем примером, на отсутствие которого жаловался молодой председатель. Но когда сделано было так много хорошего и когда все начали верить в Мутала, подвел Кок-Булак. Хорошо, что Мутал оказался таким находчивым — не растерялся, вывернулся было. Но тут произошло несчастье с Шарофат, пострадали люди… Да, нелегко все в этой жизни!..

…Занятый такими мыслями, Усто не заметил, как подошел к дому Валиджана, открыл калитку. Мать Валиджана в глубине двора доила корову, а на супе под негустыми лозами винограда сидела мать Шарофат, худенькая, узкоплечая старушка в темном платье. Глянув на входящего Усто, она не ответила на приветствие, а уткнула голову в колени, сжалась еще больше. Спина и плечи стали вздрагивать. Столько материнской скорби было В ее согбенной фигуре, что слезы навернулись на глаза старика.

Но Усто живо взял себя в руки. Поздоровавшись, он пересказал женщинам то, что говорил давеча Муминов: за жизнь Шарофат борются лучшие доктора, они надеются на благополучный исход. Аллах милостив!.. Постепенно разговорились; чтобы немного развлечь обеих женщин, Усто начал рассказывать старинные были, знатоком которых считался по праву, вспомнил случаи из фронтового прошлого, когда спасали даже безнадежных. Незаметно завел речь о том, как дела в семье, кто где. Мать Валиджана словно только этого и ждала. Она всхлипнула и заплакала навзрыд, прижимая к лицу платок.

— Не знаю, где сын, — утирая слезы, проговорила она. — Похоже, опять пошел туда…

— Куда? — не понял Усто.

— Дружки завелись у него. Пьяный приходит на рассвете. Люди поговаривают, будто за кладбищем видели его несколько раз. Что ему делать там, на кладбище? Не знаю, что и думать, уважаемый Усто.

Направляясь сюда, Усто ожидал чего угодно, только не этого. Неужели Валиджан, который с малых лет интересовался техникой, всегда был живым, смышленым парнем, дошел до такого состояния?

Он еще посидел немного, выпил наскоро чаю, кое-как успокоил женщин и встал. Мать Валиджана проводила его до калитки:

— Только на вас и надежда, дорогой Усто. Если вы его не побраните да не наставите на путь, никто больше не поможет.

— Не тревожьтесь, сестрица. Только бы Шарофат бог от смерти уберег, а живому все по силам.

Теперь уже совсем стемнело, на улицах, покрытых пылью, теплой и мягкой, точно мука, было безлюдно. Лишь издали, от клуба, доносились говор, смех и музыка.

Пройдя немного в направлении клуба, Усто свернул влево; улица выводила к холму на восточной окраине кишлака; у подножия холма раскинулось большое старинное кладбище, называемое Муким-Ата.

Улица пролегала через лощину, за ней, поднимаясь на холм, начиналась шоссейная дорога; по краям, за дувалами, — сады. Усто на минуту задержался у развилки, откуда дорога сворачивала к кладбищу. Далеко за горизонтом, не поднимаясь выше макушек тополей, блистал в небе срезанный диск месяца, будто кусочек льда. Сады и древние карагачи, окружающие кладбище, окутала синеватая дымка. Само кладбище сверху казалось входом в гигантскую таинственную пещеру.

Не впервые приходил он сюда ночью, но никогда все вокруг не казалось таким жутким. «Тут как взглянешь — помутится в голове и не у такого парня, как Валиджан!» — подумалось ему.

У входа на кладбище возвышались два древних тутовых дерева. У каждого из них в стволе зияло громадное дупло — такое, что человека три поместятся. И все-таки оба дерева каждую весну покрывались свежей листвой, а ягоды на них были удивительно крупные, золотистые, сочные.

Сторожем при кладбище служил дряхлый старик, одинокий, набожный; здесь он и жил. Сейчас Усто разглядел его под деревом; старик повесил тусклый фонарь в дупло и, сидя на корточках, перебирал четки. Оба старика давно знали друг друга. Обычно Усто выказывал знаки почтения этому бездетному немощному человеку, и тот ценил его внимание. Сторож плохо видел, но сразу признал Усто по голосу, когда тот поздоровался.

— Год мы не виделись, и вы сразу узнали. — Усто улыбнулся. — Замечательный слух у вас, отец!

— Слава богу, слух добрый. А вот не вижу — беда… Как здоровье ваше?

Усто ответил, поговорил со стариком о том, о сем, потом между прочим спросил о Валиджане. Старик сторож со вздохом покачал головой:

— Нет, здесь что-то не видел такого.

— Может, вам на глаза не попадался?

— Нет, нет. Я всех вижу, кто сюда приходит. — Старик помолчал, пожевал губами. — Да… Нет, нет.

— Ну, благодарю вас, отец.

И Усто собрался уходить. Но сторож сказал помявшись:

— Может, подниметесь на холм? Вон в той стороне, — он рукой показал туда, где шоссе проходило рядом с кладбищем. — Раза два я замечал: кто-то в темноте направлялся в ту сторону.

Усто показалось, что старик о чем-то умалчивает, возможно, побаивается кого-то: он замолчал, снова взялся за четки. Что-то здесь скрывалось… На другом конце кладбища — люди уже забыли об этом, а Усто помнил — в прежние годы сходились в полуразрушенный гробницах наркоманы, накуривались до одури все скопом. Не иначе, кого-то вновь потянуло к старому притону.

До шоссейной дороги оказалось километра полтора. У самой дороги Усто на минуту остановился. Верхушки холмов чернели на фоне темно-синего неба, точно купола гробниц и мечетей. Вдруг невдалеке вспыхнули фары автомашины.

«Наверное, Муминов, — подумал Усто. — На ферму едет. Надо бы ему рассказать…»

Машина приближалась, слышался какой-то странный грохот, дребезжание, точно катилась пустая железная бочка. Фары то вспыхивали, то потухали.

«Не похоже на Муминова». Впрочем, этот звук полуразбитой машины казался ему знакомым.

Когда машина подошла совсем близко, Усто вышел на середину дороги, поднял руку. Машина со скрежетом и лязгом подкатила вплотную, вздрогнула и замерла на месте. Свет потух, из кабины высунулась голова в кепке, надвинутой до бровей:

— Эй, человек! От отца в наследство получил дорогу? Ну-ка прочь!

Усто сразу признал голос.

— Ты, Латиф? Путь добрый! Откуда?

И шагнул к машине. На щитке мерцала лампочка, и при ее тусклом свете Усто разглядел на заднем сиденье еще одного человека. Валиджан! Он полулежал, склонив голову набок, но, видимо, не спал — папироска в углу рта вздрагивала, губы что-то бормотали. Даже на расстоянии ощущался смрад водочного перегара и еще тонкий сладковатый запах — запах наркотика.

«Так вот в чем дело! Ну, негодяй!..»

— Вы бы в сторону отошли, Усто-ака, — протянул Латиф не очень настойчиво и как будто с опаской. — А то мы очень уж торопимся.

— Погоди-ка, брат. Я тоже с вами поеду.

— Да вам же говорят. — Латиф нагнулся над баранкой, взялся за рычаг. — Торопимся мы… И отойдите, а то еще придавим!

— Что?! — загремел Усто и живо просунул руку в кабину, схватил Латифа за плечо, притиснул к сиденью. Меня? А вот эти руки видел? Знаешь, сколько они фашистов передавили насмерть как цыплят?

Он открыл заднюю дверцу, согнувшись, влез в кабину, отодвинул Валиджана.

— Ла-адно, не будем ссориться, — поглаживая плечо, слегка хриплым голосом проговорил Латиф. — Куда поедем-то?

— К нашему двору. И не останавливаться нигде!

— А его? — Латиф кивнул в сторону Валиджана. — Может, домой отвезем?

— Тихо… — сквозь зубы проговорил Усто и поднес к самому носу Латифа почерневший крепкий кулак.

VIII

Равшан-Палван заехал в правление колхоза. Не успел он сойти со своего иноходца, как подбежал Тильхат и сообщил последние новости: только что были Джамалов и Рахимджанов, долго беседовали с Муминовым. Видно, поспорили, а может даже поругались, потому что Джамалов и Рахимджанов уехали хмурые.

Равшан поглядел со двора в окно, и едва увидел всех троих — Муминова, Мутала и Муборак, беседующих оживленно и вполне мирно, — решил не заходить, попятился назад.

У ворот стояла машина председателя. Равшан попросил шофера отвезти его домой: нездоровится, мол…

Они поехали. Чем ближе к дому, тем мрачнее становилось на душе у Палвана. Тяжелые, нерадостные мысли, точно камни в горном потоке, медленно ворочались в голове. «Вот как, значит, сговорились? Ладно же!..» — пробормотал он почти вслух.

— Что вы, раис-ака? — обернулся к нему Тахир.

— Раис-ака в конторе остался! — оборвал Палван. — У тебя что, в мозгах помутилось?

Тахир промолчал.

Дома оказалась одна только жена. Широкий двор и сад, в прежние дни всегда полные гостей, были сейчас пустынны и тихи, словно их водой залило. Хотя Палвану было не по себе и хотелось сорвать злобу на ком-нибудь, он сдержался — грубить жене, вообще женщине, существу слабому, он всегда считал низостью.

— Латиф не показывался? — спросил он ровно.

— Нет…

— А его машина?

— Тоже не было.

Жена смотрела на него, не отрываясь, с состраданием и любовью. Что бы там ни говорили в кишлаке, муж, спутник жизни, для нее все равно лучше всех!

— Вы на супе ляжете? — спросила она. — Отдохните…

Равшан еще постоял в задумчивости, не сразу поняв, что говорит жена. Потом лицо его чуть посветлело, как вода в арыке, когда оседает муть.

— Что там про обед слышно?

— Вы велели плов… Но если очень проголодались, можно быстро шашлык сготовить.

— Давай! И еще, если можно… Принеси одну… Эх, будь он проклят, неправедный мир!

И он подошел к супе над арыком, под вишнями. Это сооружение из резного дерева относилось к тем блаженным временам, когда самые важные гости восседали здесь, на текинских коврах и атласных одеялах, подбив под локоть пуховые подушечки. Сколько их тогда было, гостей! А сейчас если кто и заглянет, все какая-нибудь мелюзга. Видно, не бывать- уж больше на этом дворе шумным пиршествам, когда дразнящие запахи кушаний вместе с дымком самоваров таяли, поднимаясь к веткам вишен, и вино лилось потоком, и самые важные люди района по-домашнему перешучивались после обильной трапезы.

Сам Палван не был пристрастен к спиртному. Гораздо охотнее он угощал других — благо, им это нравилось. Но вот сегодня что-то сосет на сердце и тянет выпить.

Жена, неслышно ступая, принесла коньяк. Палван разом опорожнил стопку, потом снял тюбетейку, прилег. Мысли замелькали быстрее.

Суетный, непостоянный мир, скольких ты уже предал! А теперь вот очередь его, Равшана… Ему не давало покоя то, что сообщил Тильхат. И еще запомнилось, как сидел Мутал перед Муминовым — возбужденный, с посветлевшим лицом. Ведь только недавно, когда председателя вызвали к себе один за другим прокурор Джамалов, потом Рахимджанов из обкома, Мутал совсем приуныл, точно наркоман, потерявший мешочек с кокнаром. Тогда-то Палван сказал себе: «Дело сделано!» А теперь вдруг председателя словно подменили. Приободрился так, будто ничего не случилось и следствие окончилось в его пользу.

Палван знает, кто этому причиной. Эрмат Муминов, секретарь райкома! Палвану хорошо известно его отношение к Муталу. Потому-то он и разговаривал так осторожно с секретарем сегодня утром. Предчувствие не обмануло. Хотя давеча прокурор, повстречавшийся на поле, обнадежил:

— Крепко стоит Муминов за председателя, но не горюй. Есть у нас еще один козырь — трубы. — И, уже прощаясь, добавил: — Главное — осторожность!

Это-то Равшан знает получше Джамалова. Пусть он малограмотный, зато опыт у него многолетний. И опыт подсказывает: если уж вмешивается первый секретарь райкома — будь осторожен до предела.

Впрочем, в последние годы жизнь так переменилась, что даже опыт Равшан-Палвана, повидавшего стольких руководителей и побывавшего в таких переделках, многого не в состоянии объяснить. Ведь давно ли было: чуть не первыми людьми в районе считались прокурор да начальник МВД. И как только на эти посты приходили новые люди, Равшан спешил с ними познакомиться. Так было и с Джамаловым. Правда, Джамалов всегда держал это знакомство в секрете, и похвастаться им было невозможно. Но сейчас даже Джамалов что-то потускнел… Сложно и трудно стало жить! Вот, к примеру, он сам, Палван: раньше его слово было законом в кишлаке. Нужно было осадить неугодного, — стоило только прикрикнуть: «Замолчи, прихвостень врага народа!» — и тот замолкал, надолго замолкал. А теперь уже не прикрикнешь. Ну, Палван и не пробует. Он все-таки догадывается, что и как изменилось вокруг. И даже помнит время, когда это все началось. В тот день, в сентябре 1953 года, он сидел вот тут же, на супе. Конечно, не один — кругом полно гостей. Кто-то включил репродуктор. Передавали сообщение о сентябрьском Пленуме ЦК партии. Равшан подошел, стал слушать. То понимал, о чем говорят, то вдруг переставал понимать, но в глубине сознания родилась и нарастала тревожная мысль: «Осторожно! Что-то новое начинается, не совсем понятное, но угрожающее…»

И он перестроился, как сумел, — стал осторожным до крайности. И еще целых пять лет, с помощью влиятельных друзей и многочисленных родственников, не выпускал узду из рук. Если бы сильно захотел, не выпускал бы и дольше. Но те изменения, что начались с памятного сентябрьского дня, вдруг пошли быстрее, глубже.

Раньше председатель знал одно: выполнить план по сдаче хлопка. Какими средствами и способами — никого не интересовало. А теперь явилось новое, грозное слово: «себестоимость». И еще груда таких, что и не запомнить: «хозрасчет», «доходность», «комплексное развитие всех отраслей»… Тьфу! Даже не выговоришь. А главное — люди в колхозе стали совсем не те, что прежде. Теперь Равшан, идя на общее собрание, волновался едва ли не больше, чем перед поездкой к районному начальству. Подумать только! Давно ли он чувствовал себя на трибуне собрания, словно на своем собственном дворе. И все стали грамотные, храбрые, говорят, что думают! И председатель для них не указ.

В то время Палван немного притих, затаился, начал приглядываться. Наконец года два назад решился: сам намекнул об уходе с поста председателя и о выдвижении агронома Мутала Каримова. Понял: все равно снимут. И неспроста назвал Мутала: он заметил, что секретарь райкома Муминов, приезжая в колхоз, охотно беседует с молодым агрономом. Равшан считал, что поступает мудро и дальновидно: и секретарю райкома угождает и в кишлаке сможет сохранить все по-старому, оставаясь заместителем председателя. Казалось, как же иначе? Ведь он сам вырастил, поднял Мутала, все равно что отец ему. Мог ли он тогда думать… Эх, сам виноват! Выпустил из рук узду — не хнычь, что конь не слушается.

Правда, первое время Мутал еще прислушивался к его советам. Но только первое время. Скоро все научились обходиться без Равшана, и бывший председатель остался не у дел, точно щепка, выкинутая волнами на берег. И это он, который десять лет был здесь полновластным хозяином!

Нет, он, Палван, совсем не глуп и сейчас вовсе не мечтает снова сделаться председателем. Но и не намерен оставаться под пятой этого мальчишки, которого сам же поднял. Желание у него скромное: сбросить Мутала и поставить на его место другого, который считался бы с ним, почитал, слушался бы его советов. И помнил бы всегда, кому обязан. Не забывал бы… Э, бренный мир!

Тяжело перевалившись, Палван снова потянулся к бутылке, но тут послышалось знакомое тарахтенье машины. Заскрипели натруженные тормоза, раздался сиплый голос Латифа:

— Эй! Дома дядя?

— Отдыхает, — отозвалась хозяйка. — Иди, он в саду.

— А поесть чего-нибудь? В животе бубны грохочут!

Равшан приподнялся, раздвинул ветви, при слабом свете из окон разглядел, что Латиф приехал не один, с ним Султан. Выругался про себя: «Ну что за глупец! Взрослый мужчина, отец семейства… Нашел кого привезти в такое время! А если кто видел?»

Заткнув горлышко пробкой, Равшан сунул бутылку под ковер. Нечего им знать! Стопку кинул через плечо в арык, она не долетела — ударилась о дерево, разбилась вдребезги.

— Все спокойно, дядя? — спросил, подходя, Латиф.

— Все. Лезьте-ка сюда.

Латиф с ногами взобрался на супу, на почетное место, отпечатав на атласном одеяле след пыльной подошвы.

— Говорят, угощение вот-вот подоспеет. — Он скосил глаза на осколки разбитой стопки… — А как насчет «живой воды»?

Равшан не ответил, он разглядывал Султана, Тот был одет в гимнастерку с оторванными пуговицами на вороте, старые армейские брюки, на ногах — грязные кирзовые сапоги. В бесцветных глазах — невиданная прежде покорность судьбе. Только запыленные густые волосы, выбившиеся из-под тюбетейки, напоминали прежнего Султана, бесшабашного шофера.

«Надо быть осторожнее с этим!» — подумал Рaвшан, вспомнив предупреждение Джамалова.

— Ну, рассказывай, — нахмурившись, кивнул он Султану, — как там наш племянник?

Он имел в виду Набиджана, находившегося под арестом.

— Чего рассказывать-то? — опустив голову, неохотно проговорил Султан. — Сами все знаете…

Хозяйка принесла шашлык, лепешки.

— Будет вам о племяннике, дядюшка! — мотнул головой Латиф, взяв в одну руку лепешку, в другую — палочку шашлыка. — Тут как бы у нас дело не расклеилось.

Равшан встревоженно глянул на него. Но Латиф уже обо всем на свете забыл, уминая шашлык. Он и всегда был таким: кругом пусть хоть потоп, ему бы только наесться да выпить! А кто виноват, кто его вырастил таким? Во-первых, мамаша, конечно. Да и он тоже, Равшан. Плохо ли жилось этому чапани под крылышком дяди-председателя?

— Говори же, что случилось? — Равшан выпрямился.

Но Латиф что-то промямлил, потом прожевал, махнул рукой:

— Ничего особенного. Шашлык ваш чуть не застрял в горле. Ну, не сердитесь, дядя! Значит, были мы с Валиджаном на кладбище…

— Так. Не тяни только. Плов хорош жирный, речь — короткая.

— Сами же не даете рассказывать. Едем обратно. Вдруг на дороге этот громила… Усто.

— Погоди, а что ты делал там с Валиджаном?

— Э, дядя! Будто не знаете.

— A-а… Ну, ну, не болтай лишнего. Дальше.

— Сейчас. Значит, выходит он на дорогу, стоит как столб. Пришлось остановить, машину и посадить его.

— «Пришлось!» Скажи лучше: струсил ты.

— Ну, а что с ним, громилой, сделаешь?

— Хоп [17]. Дальше!

— Чего же дальше… Поехали мы к дому старика. Валиджан-то пьян, конечно, в доску. Остался там и будь здоров!

«Болван!» — чуть не вырвалось у Равшана. С трудом он сдержался. Ведь тут, перед ним, Султан… Да и Латифу нельзя всего раскрывать: тоже, в случае чего, отца родного не признает..

— Ладно, оставим его, — пересилив себя, мягче заговорил Равшан. — Ты не сердись, все же я старший, родственник тебе… А Валиджана жалко! Такое горе — и спивается парень… Султан, ты садись ближе. Ешь, пожалуйста!

— Вот это другой разговор! — довольно ощерился Латиф. — Только, дядя, распорядись-ка свеженького принести. А этот шашлык будто из холодильника.

Пряча улыбку под усами, Палван стал уже слезать с супы, как вдруг от калитки послышался знакомый голос. Апа! Ее издалека узнаешь. Пронюхала, видно, что Валиджан попался в когти Усто.

— Слыхали новость, дорогой братец? — заговорила Апа, не успев присесть. — Правду говорят: «Не ищи друзей в этом мире — не найдешь»… Вы этого Усто поддерживали, как родного! А он? Запер у себя в доме беднягу Валиджана, споил, запугивает, заставляет отказываться от своих слов! А, каково?!

«Стоп! Что она сказала? Споил? Запугивает?» Равшан слушал ее молча, сам напряженно размышлял. Видимо, все это сообщил не Латиф, а кто-то другой.

— Кто тебе рассказал, сестрица, что Усто напоил Валиджана?

— Кто? Да Тильхат рассказал! Только что его встретила. Увидел меня, говорит: «Слыхали, уважаемая?..»

Но Равшан не слушал. Тильхат! Значит, об этом уже идет молва по кишлаку. Прекрасно! Итак, не Латиф, а Усто Темирбек обрабатывает Валиджана, и обрабатывает к пользе председателя, чтобы его выгородить.

— Видел кто-нибудь, как Усто ехал в твоей машине?

— Кто же там увидит? Темнота. Валиджан — в стельку… Только его Усто поволок, я ходу — и вон к нему! — Латиф кивнул на Султана.

«Этот будет тоже знать… — Палван покосился на Султана. — Ну что же, пусть! Игра!»

— Как же это так? — будто угадав мысли Палва-на, торопливо заговорила Апа. — Человек совершает один проступок за другим: срубает тутовые деревья, калечит людей, наконец, ворует трубы — и все сходит, как с гуся вода! Нужно написать об этом. В обком, в Ташкент написать!

— Так, та-ак! — Равшан крепко потер свой крутой лоб.

Он один из всех понимал, на что идет. Апа, она давно отстала от жизни и многое видит по старинке. Латиф — тому лишь бы жить без забот, как во времена председательства Палвана. Султан — не поймешь, что у него на душе. Ну, все равно: глупо было бы упустить такой случай. Напишем заявление. Что такое заявление? Клочок бумаги? Нет, не только. Это и комиссия, и бесконечные проверки, вызовы, расследования. А главное — нервы! Много вреда может наделать такой клочок бумаги, многое запутать и замутить. Равшан знает, сам испытал.

Пусть это заявление повезет Апа. Женщина хоть и отсталая, зато пробивная. Женщинам везде дорога открыта. Поехать ей следует к самому секретарю, обкома. Он человек новый, многого тут еще не знает.

И пусть Латиф завтра же едет в Чукур-Сай работать со всеми. Ни черта с ним не сделается! В такое время нельзя только строчить жалобы, а самим стоять в сторонке. Подозрительным покажется.

Решено. Так и сделаем!

Палван приподнялся, лениво бросил Латифу:

— Поди к тетушке, пусть несет плов. Да прихвати бутылочку.

И махнул рукой: была не была!

IX

При слабом свете лампочки с террасы Муминов сделал несколько шагов по знакомой аллее и углубился в заросли вишни. Листья деревьев были залиты неярким светом ущербной луны. Все вокруг погружено в глубокий сон. Лишь изредка от дома слышался звон посуды — жена убирала со стола после чая.

Время от времени налетал прохладный тихий ветерок, и тогда дружно и внятно шелестели упругие листья тополей, глухой стеной окруживших сад и темнеющих на фоне ночного неба.

Он опустился на пенек, задумался. За этот тревожный день пережито столько, что хватило бы на год. И, однако, на душе было покойно и радостно. Почему — это Муминов сейчас понимал очень ясно. Люди — вот главное! Все, кого он встретил в этот день, были ему знакомы, он много раз виделся и беседовал с ними. Но сегодня он словно увидел их по-новому.

Так порой раскрывается перед путником горный массив. Издали — монолитная каменная громада.

Но когда приблизишься, начнешь подниматься, карабкаться по откосам, перед взором станут раскрываться картины одна другой неожиданнее: и зеленые пятна селений, и глубокие ущелья, и неприступные скалы…

Вечером, поговорив обо всем с Муталом и Муборак, он хотел сразу же вернуться в район. Но Муборак не отпустила, упросила заглянуть к ней хоть на полчаса.

Когда они пришли, Рузимат — «хозяин», как обычно в шутку называла его жена, — возился у котла, вмазанного в землю, под которым горел костер, — варил плов. Похоже, это задевало его самолюбие. И, не успев поставить лаган — медное блюдо с пловом — на скатерть, он горячо заговорил о труде женщины в домашнем хозяйстве.

Муборак, видно, стало неловко, и она пошутила:

— Смотрите, оценил! Кажется, за целый год в первый раз приготовил плов и вспомнил, каково женщинам каждый день у котла…

— Погоди, я серьезно! — перебил ее Рузимат. Рослый, коричневый от загара, обычно сдержанный, он в эту минуту и впрямь очень волновался. — Я хочу поделиться с Эрматом Муминовичем своими мыслями. Возьмем нашу семью — двое детей, и то сколько работы в доме… А представляете, каково женщине, когда трое детей или того больше? С рассвета до темна в поле, а потом обед варить, лепешки печь, корову доить… Все на ней!

Верно говорится: не разгадаешь человека, пока не сойдешься с ним поближе. Муминов не ожидал, что такие вопросы волнуют молодого бригадира строителей. Сам он очень много думал о женском труде в колхозе и в семье и был убежден, что помочь тут может только механизация всех полевых работ. Это избавит женщину от изнурительного физического труда. Так он и ответил сейчас Рузимату.

— Правильно! — горячо поддержала Муборак. — Мы за это, наконец, тоже принялись. Вспомните, как убрали деревья с полей…

Но у «хозяина», видно, были свои соображения на этот счет.

— В общем-то вы правы, — не очень охотно согласился он. — Только дело тут не в одной механизации.

— Не спешите, — улыбнулся Муминов. — Коммунизм не построить за год-другой.

— Разве я не понимаю? — с прежней горячностью заговорил Рузимат. — И все-таки скажу: не в одной механизации дело! Взять наш колхоз… Почему раньше ни один председатель не подумал, сам или вместе с людьми, как помочь нашим женщинам?! Ни один, кроме Мутала. Он первый. Не знаю, насколько он виноват в этом несчастье… Но уже за одну его заботу о женщинах я бы ему простил многое. Считайте: пекарню он открыл. Столовую открыл. С первых же дней принялся за детский сад. За ясли…

— Здорово у него получается! — засмеялась Муборак. — Все делает один председатель. А парторга вроде и не существует.

— Извините, уважаемая партком-апа! — Рузимат поднялся и поклонился с шутливой церемонностью. — Партийное бюро и в особенности его руководитель сыграли огромную роль!

Муминов понял, куда клонится разговор.

— Хорошо. Скажем, Мутал не виноват в этом несчастье или виноват настолько, что не заслуживает сурового наказания, как требует прокурор. Но вот с трубами… Если не ошибаюсь, вы…

— Да, я совершил этот проступок, а не Мутал! — «Хозяин» вскочил с места и заходил вокруг супы. — И я всю ответственность беру на себя!

Поглаживая поредевшие седые волосы, Муминов наблюдал за Рузиматом. Ему нравилась горячность этого статного, энергичного парня, почти юноши.

— Это похвально, что вы хотите помочь товарищу. Но распоряжение-то давал он, председатель!

— Эрмат Муминович! — взмолилась Муборак. — Вы же видели!

— Видел, дорогая, все видел. Но… закон не переступишь!

Тогда Муборак, зачем-то сорвав с головы платок, сказала:

— Раз так — пусть судят нас всех! Всех коммунистов без исключения!

— Судить всех коммунистов — это вы перехватили, конечно. — Муминов решительно встал. — Хватит об этом! Придет время — примем решение. Жизнь подскажет.

…Выпив еще пиалу чаю, он собрался было ехать, как вдруг зазвонил телефон на айване. Рузимат снял трубку.

— Это вас, Эрмат Муминович!

— Из райкома?

— Нет. Вроде из дому…

Так и оказалось — звонила жена. Сперва она пожурила мужа, что не вернулся пораньше домой. Потом сообщила: есть письмо от сына. И почему-то замялась, голос задрожал.

— Что же он? — в нетерпении спросил Муминов. — Что-нибудь случилось?

— Нет, я… — Жена будто даже всхлипнула. — В общем… женился он!

— Как?. — переспросил Муминов. Он отлично расслышал, но не мог сразу поверить.

— Женился, говорю, он. Пишет: на каникулы приеду с невесткой…

Муминов в растерянности помолчал. Было такое чувство, будто хороший друг совершил что-то значительное, не сказав ему, утаил, вроде бы обманул.

— Ну, так чего же волноваться? — сказал он, наконец, в трубку. — Очень хорошо. Радоваться нужно!

— Я, конечно… — Жена, похоже, опять всхлипнула. — Только что же это? Хоть бы написал заранее, посоветовался…

— Это уж не так важно. Я уверен: нашей невесткой стала хорошая девушка. Отныне ты будешь восседать на десяти подушках да командовать, а всю работу в доме станет делать невестка.

— Тебе только бы посмеяться!

Но шутка, кажется, подействовала: жена успокоилась.

Муминов, прощаясь с Муборак и ее «хозяином», хотел было ехать домой, нигде не задерживаясь. Но, проезжая мимо колхоза «Коммунизм», не удержался — завернул в правление. Нужно было попросить председателя колхоза, чтобы тот помог Муталу.

В этом колхозе председателем был старик, годами значительно старше даже Палваиа, однако почитаемый народом, очень хозяйственный и хитроватый.

Как всегда, старик был рад приезду Муминова. Но когда тот начал рассказывать о трудностях в колхозе имени XX съезда, раис несколько раз тайком ухмыльнулся в бороду. Муминов заметил и догадался, в чем дело: старик председатель, видно, вспомнил заседание бюро райкома, когда Муминов высоко оценил успехи Мутала и даже призвал аксакалов поучиться у него.

Когда же, наконец, Муминов напрямик попросил помочь Муталу, раис хитро улыбнулся и бросил обычную для него фразу:

— А нам что достанется?

Муминов едва сдержался, чтобы не ответить резко. Сказал старику, что очень ценит его хозяйственность и бережливость. Однако если всеми почитаемый аксакал даже из беды соседа намерен извлечь выгоду, так и быть, за помощь он кое-что ему подкинет из фонда зарплаты работников райкома и райисполкома.

На это аксакал тоже ответил шуткой, недаром он считался аскиячи — одним из первых остряков района. Он бы, мол, не побрезговал такой помощью, но какая там у них зарплата? Тебя же и назовут крохобором…

Где в шутку, где всерьез договорились о том, что аксакал направит Муталу несколько машин и человек тридцать молодежи.

После этого Муминов нигде не задерживался, лишь на несколько минут завернул в больницу узнать о состоянии Шарофат.

Только приехав домой, он увидел, до чего была расстроена жена. Она встретила его со слезами на глазах.

Муминов опять начал шутить — единственное, что ему оставалось, и, наконец, кажется, успокоил ее. Но сам долго не мог прийти в себя.

…Он поднялся с пенька, медленно побрел к дому. Жена постелила ему на веранде. Он лег, но долго не мог уснуть. Опять те же мысли лезли в голову, вспомнилось давнее… Их первенец, тоже мальчик, умер в войну, когда сам Муминов был па фронте. Остался вот этот, единственный сын. Парень славный — скромный, развитой, руки работящие. И вот, пожалуйте!.. Не иначе, любовь с первого взгляда…

Ну, не беда! Девушка, наверное, хорошая!

Теперь, когда не надо было утешать жену, Муминов опять разволновался сам. Слишком уж многого ждали они от единственного сына. Сколько раз отец, встретив симпатичную, скромную и умную девушку, подумывал украдкой: «Вот бы нам невестка!..»

Э, вздор! Лишь бы ему пришлась по душе. А тогда и нам понравится.

Он не заметил, как смежило веки. Когда он вздрогнул и проснулся от чьего-то прикосновения, ему показалось, будто он вовсе не спал.

У изголовья увидел жену. На веранде горел свет.

— Что случилось?

— Там Усто приехал. Тебя ждет.

Только теперь Муминов заметил Усто Темирбека. Он сидел на краю супы, наклонив голову, ссутулившись. Тонкий халат обтягивал худые сильные плечи.

Чуть далее в теми стояла Муборак и смущенно перебирала кончики платка.

— Простите, Эрмат-ака! — Старик встал, как только Муминов приподнял голову. — Потревожили вас, но… Тут выяснилось такое!..

Пока Валиджан ехал в машине, язык у него еще кое-как ворочался. Но едва Усто перетащил его к себе домой, Валиджан вконец обмяк. Наказав жене присматривать за ним, Усто вышел на улицу — решил расспросить Тильхата. Но уже по дороге в правление колхоза вспомнил: ведь он так и не навестил Огулай, мать горемыки Набиджана. Никак нельзя было не заглянуть к ней, не утешить в скорбный час. А с наркоманом успеется.

Усто давно знал эту скромную женщину. Вся ее жизнь прошла в труде. Муж погиб на фронте, в первый же год войны. Огулай осталась с двумя малолетками. Счастья не видела, замуж больше не вышла. И только теперь, казалось, пришло утешение: вырастила сыновей, одного женила, другого собиралась послать учиться. И вдруг такое несчастье!.. Усто с глубоким уважением относился к Огулай за ее верность погибшему мужу, преданность детям. Он всегда, чем мог, помогал ей, а если и нечем было — заходил, подбадривал советом, теплым словом.

Но тут Усто с неделю не мог навестить Огулай. И она, верно, подумала: все от нее отвернулись.

Он приоткрыл калитку, спросил:

— Можно?

Огулай на супе разделывала кусочек мяса. От вол-пения она не могла ответить — бросила все, платком закрыла лицо и заплакала.

Усто вошел во двор. У него тоже комок подступил к горлу.

— Не вставай ты, ради бога! — замахал он руками на хозяйку, когда та попыталась подняться.

Несколько минут сидели молча. Огулай все всхлипывала, узкие плечи вздрагивали. Наконец она вытерла глаза кончиком платка, собралась встать.

— Сиди, сиди! — сказал Усто. — Не беспокойся ни о чем. Лучше скажи, как здоровье?

— Здоровье… Спасибо…

Теперь Усто разглядел ее лицо: с давними следами оспы, оно совсем исхудало, вытянулось.

— Ну, я все слышал, — глухо проговорил Усто, отводя глаза. — Тебе-то всех тяжелее…

— Ой, что там я! Старая, даже богу не нужна. Набиджану моему — вот кому горе, уважаемый Усто!..

— Погоди. Ведь с ним ошибка. А для ошибки и в законе есть послабление…

Он не закончил. Огулай снова прижала к глазам платок, ссутулилась.

— Ох, не знаю! Ведь говорят, — она помедлила и добавила почти шепотом: — будто расстреляют его!..

— Что?! — ; Усто вздрогнул. — Кто это болтает?

— Кто же… Родственники наши. Они сюда в первую же ночь собрались. Пришли утешить меня… Но, правду сказать, с той ночи я не знаю покоя. Не выходит из головы это слово, дорогой Усто. Ни днем ни ночью!..

Усто сидел будто оглушенный. Вот, оказывается, на что способна эта свора! Он хорошо знал их. Но дойти до такой жестокости! Даже о них нельзя было этого подумать. Он еще вчера начал кое о чем догадываться, помогла и встреча с Валиджаном. А теперь все ясно- Значит, они и Султана запугали и прибирают к рукам. Впрочем, что Султан! Но не пожалеть эту многострадальную женщину!

— Что они еще говорили?

— Разное говорили. — Огулай начала теребить кончики платка; — Обещали помогать, да вознаградит их бог!..

— Запугивать расстрелом сына — это их помощь?!

Огулай вздохнула, потупилась. Видно, тут ни о чем больше не было речи. Или, может, она не запомнила.

— А Султан где?

— Не знаю. Пришла с поля, его не было.

Она обернулась к дому, негромко позвала:

— Нурхон!

Невестка тотчас появилась в дверях. Завидев Усто, отступила назад, с почтением поклонилась ему.

— Нечего, нечего! — проворчал Усто. — Я, брат, не эмир бухарский…

Нурхон хихикнула, прикрыв рот. Старик понял: опять «брат»! Он улыбнулся, спросил:

— А где Султан у вас бродит, доченька?

Нурхон подошла, села рядом со свекровью.

— Не знаю… Только что куда-то ушли с Латифом.

— Совсем недавно?

— Ну да.

«Вот ловкач! — подумал Усто. — Прямо от меня, значит, сюда направился».

— Чай принеси, — велела Огулай невестке, но Усто перебил ее:

— Не надо! Спасибо, сестрица. Мне пора.

Он отломил кусочек лепешки на достархане. Ему хотелось еще побеседовать с Огулай, расспросить обо всем. Но не растревожит ли ее это еще сильнее? Да она, видать, многого и не знает. Нурхон, наверное, знает больше. Не так давно была отличной работницей, звеньевой, считалась активной комсомолкой. Нет, ни к чему сейчас разговоры! Усто решительно поднялся.

— Уже уходите? — Огулай поднялась вместе с гостем. — Ничего не посоветуете?..

— Что я посоветую? — Усто прислонился к дереву. — Тяжело вам, знаю. Но иным еще тяжелее… Я уверен: в том, что случилось, злого умысла нет, а раз так — и по закону снисхождение. Но вот беда: по-моему, кто-то сбивает Султана… Ясно, для чего: чтобы раиса оговорить. Подумайте. Если горя у людей прибавится, легче не станет никому! Вот так. Благополучия вам!

И направился к калитке. Однако едва взялся за скобу, сзади послышалось:

— Усто-ака! Постойте…

Он обернулся. Нурхон, подбежав, уткнулась лицом в его плечо и сразу же заплакала, приглушенно всхлипывая. Усто положил ладонь ей на голову.

— Что ты, дочка? Успокойся… Ну, что с тобой?

— Султан… — утирая глаза, проговорила она. — Султан наш… пьяный приходит что ни день! И все время с этим Латифом… Что же это дальше будет, Усто-ака?

— Дальше?! — жестко спросил Усто. — А ты будешь только ждать и слезы проливать?

— Разве я могу…

— Да ты мужа в руки должна взять! Ты что, чужая ему?

— Но если он не хочет ничего слушать?

— Ты была дома в тот вечер, когда все случилось и родные собрались?

— Была. — Нурхон опустила голову.

Он хотел спросить прямо, о чем шла речь, но понял: сейчас нужно мягче.

— Ты же видишь, — начал он спокойно, — запугивают твоего Султана. И, конечно, понимаешь, с какой целью. Ты человек молодой, не один год руководила людьми на работе… Подумай хорошенько, что тут нужно сделать. Я не говорю, сейчас бежать к прокурору. Но подумай, дочка!..

И он зашагал прочь, не разбирая дороги, задевая головой ветки деревьев. Узкий переулок вывел на центральную улицу кишлака. Ее пересекал арык. Усто зачерпнул горстью воды, выпил, зачерпнул еще. Вдруг на противоположной стороне улицы послышались голоса. Он выплеснул воду — те, видимо, услыхали, остановились.

— Кто тут? — неуверенно спросил мужской голос.

Усто почти сразу признал: Султан.

— Я, Усто Темирбек, — спокойно проговорил он, вглядываясь в темноту. Наконец признал и второго: то был Тильхат.

— О-о, наш почтеннейший Усто-ака! — кривляясь, воскликнул Тильхат. — Напугали же вы нас! В голове сразу прояснилось, фунт кокнара пропал зря.

— Ишь, как тебя развезло! Смотри под ноги: утонешь в арыке, все равно что в Сыр-Дарье!

— Ха, что нам во хмелю Сыр-Дарья? Нам и море нипочем, если чуем запах маковых корок…

— У тебя одно на уме! Ладно, пойдем поговорим.

— П-погодите, уважаемый Усто-ака! — нетвердо и как-то вкрадчиво выговорил дотоле молчавший Султан. Качнувшись, он выступил вперед. — Мало зам того, что заманили Валиджана? Теперь и этого туда же?!

«Перебрал парень! — подумал Усто. Но сразу же унял вскипевшее было негодование. — Нелегко и ему тоже…»

— Ты, брат, не о нем — о себе бы лучше побеспокоился. Или не чуешь, какая сеть опутывает тебя?

— Что сети!.. — Султан, не слушая, махнул рукой, потом, наклонив голову, опять подался вперед. — Лучше бы показали халат, который вам председатель поднес. За в-верную службу, ха-ха!..

Это было уже слишком! Усто в гневе разом позабыл про все. Резко выбросив вперед руку, схватил Султана за шиворот, притянул.

— Такого халата еще никто не видел! — сказал он четко. — Зато водку, которую в тебя влили за твою глупость, — ее видят все! Понял, брат?..

Султан что-то замычал и попытался вывернуться. Но Усто стиснул его еще крепче.

— В другое время я б тебя за ухо да головой в арык, брат! Но ты и без того на мокрую курицу похож. Твои ровесники там, в Чукур-Сае, уже неделю, как не спят, бьются за урожай. А ты… Ступай проспись! Если капля ума осталась, может, поймешь, что к чему. А не поймешь — так и будешь всю жизнь руки лизать этим негодяям!

И легонько толкнул Султана вперед. Тот обернулся было, но махнул рукой и зашагал покачиваясь.

Усто глянул на Тильхата.

— Ну, идем!

Они пошли главной улицей. Было тихо. Желтыми точками едва мерцали редкие лампочки высоко на столбах. Людей не видно — кишлак уже погрузился в сон, временами слышался только лай собак.

— А не слишком ли поздно? — спросил, вдруг Тильхат.

— Что поздно?

— Да разговаривать… После полуночи беседа не вяжется.

— То слов тебе жалко, а то за мешочек кокнара душу продаешь. Как же это?

— Какую душу? Что вы говорите?

— Брось, не притворяйся!

— Шутить иногда любите, Усто-ака.

— Сейчас не шучу! — с этими словами Усто опустил тяжелую руку на костлявое, хилое плечо наркомана. — Постой-ка! Говоришь, душу еще не продал? Тогда скажи по чести: ты видел своими глазами, как председатель силком отнял ключ у Султана? Затеял с ним драку, рвал на нем рубаху?

— Шутник же вы…

— Какой шутник? Правду мне нужно знать, понял? — Усто улыбнулся в темноте, добавил мягче: — Ну, а если боишься, дам тебе расписку, что все останется между нами.

— Да видел я… — замялся Тильхат, — как его председатель за шиворот держал…

— Дальше!

— Ох, великодушный Усто!..

— Ну! Правду, понял?

— А откуда я знаю всю-то правду?

— Не знаешь, чего же болтаешь, называешься свидетелем, расписываешься, пустая ты голова?

— Попробуй не распишись! — нехотя процедил Тильхат и сделал движение, чтобы вывернуться из-под тяжелой руки старика.

Но тот крепче придавил его к земле.

— Да ты понимаешь, что говоришь?! — Усто задохнулся от гнева. — Хочешь опять весь кишлак отдать на прокорм этой волчьей стае? До каких пор будешь их прихвостнем?

— У кого маковые корки, тому и служим…

— Э, да что с тобой говорить!.. — Усто в сердцах сплюнул. Продолжать разговор не имело смысла. — Я достану тебе хоть целый мешок, только не продавай свою душу этим дьяволам!

— Хе-хе, дорогой Усто, прежде мешок, потом уже ваши условия…

— Нет, ты неисправим! — Усто махнул рукой.

Они дошли до правления. Усто глянул на калитку дома Апы напротив — там вроде тихо. Простившись с наркоманом, он зашагал по самой середине улицы, торопясь к дому Муборак.

…Когда Усто умолк, рассказав обо всем, Муминов по-прежнему сидел на краю кровати, опустив голову. Муборак медленно ходила вдоль цветочной клумбы.

— Как же это? — вдруг тихо спросила она, словно у самой себя. — Что же это за люди, наконец?!

— Вы говорите так, будто не знали их прежде! — перебил Муминов.

— Знала. Вернее, догадывалась… Но никогда бы не подумала, что они сумеют так опутать всех!

Муминов обернулся к Усто.

— А где Мутал? Почему не приехал?

— Он еще с вечера уехал сюда, к Шарофат. Был здесь, но уже укатил в Чукур-Сай.

Муминов минуту помолчал, потом решительно встал.

— Председатель правильно сделал. И давайте решим так: сейчас все силы и все внимание на Чукур-Сай. Что касается Шарофат, завтра еще раз поговорю с секретарем обкома. Кризис уже проходит, но все равно — попросим, чтобы еще раз прилетел из области тот профессор. Я уверен: она выживет. А вас… — Муминов обернулся к Усто. — А вас я попрошу: поговорите с Валиджаном и вообще помогите ему. Остальное после. Хорошо? Ну, спокойной ночи.

X

Шарофат проснулась, открыла глаза — и сразу зажмурилась: прямо на лицо упал сноп яркого солнечного света. Лучи пробивались сквозь густую листву молодого тополя, широко раскинувшего ветви над самым окном. Они были такие ласковые, теплые, что Шарофат показалось, будто она коснулась губами парного молока.

По веткам тополя кувыркались в солнечных бликах маленькие прыткие воробьи с белыми пятнышками на груди. Они чирикали с таким радостным возбуждением, что порой заглушали соловья, песня которого доносилась из глубины больничного сада.

На бескровном лице, на впалых, будто лишенных плоти щеках Шарофат выступил тонкий румянец, бледные губы тронула улыбка. Хорошо и покойно было лежать сейчас вот так, ощущая на губах этот странный привкус парного молока, слушая далекую трель соловья, приглушенную веселым чириканьем неугомонных воробьев!

Это чувство сладостного покоя напомнило далекие детские годы, когда ночью, после страшных снов, навеянных сказками бабушки, вдруг проснешься — и в сознании вспыхивает радость: жива! А потом долго нежишься, наслаждаешься чувством безопасности, прислушиваешься к дыханию милой бабушки, даже пощупаешь ее ладонь. На земляном полу — пятна лунного света из окошка. И думаешь: «Вот как хорошо, что не попалась в пасть волкам, которые уже настигали во сне, или черным увертливым чертенятам с ехидными улыбками!»

Боль еще не ушла. Глухая, какая-то нудная и однообразная, будто тягучая песня степняка, она жила и словно шевелилась в бедре, в мозгу, во всем теле. В точности как червь, что упрямо и тупо точит дерево. Иногда — попробуй только шевельнуться! — боль вспыхивала молнией, вырывая стон из груди. Но все-таки эту вспышку нельзя было сравнить с тем, что испытала она в минуту, когда машина, казалось, всей своей громадой, кузовом, кабиной и колёсами опрокинулась на нее. Этого не забыть, не прогнать из памяти.

…Машина стремительно, с натужным воем взбиралась по крутому склону небольшого холмика — и вдруг, содрогнувшись, остановилась. Но все были веселы, пели, и никто не обратил внимания. Даже, кажется, засмеялись. Опомнились только, когда машина стремительно покатилась назад, под гору куда-то вбок.

Шарофат успела крикнуть: «Прыгайте, девушки!» Многие прыгнули. Она хотела крикнуть еще и тоже прыгнуть, но тут машина с лязгом и звоном ударилась о большой камень — и сразу после этого медленно и неумолимо стала опрокидываться на нее…

…Секунду спустя ее еще чем-то ударило, отшвырнуло в сторону. И странно: ей показалось, что удар пришелся не по левому бедру, а по голове. Сразу исчезла пронзительная боль, сжигавшая все тело. Она появилась снова лишь к вечеру, после бесчисленных уколов, когда приехал очкастый доктор с налитым кровью лицом и волосатыми сильными руками. Поначалу на эти руки страшно было взглянуть…

Каждый из дней, наполненных страданием, казался разным вечности. Облегчение приносили минуты сна после уколов, когда вводили болеутоляющие средства. В один из таких дней Шарофат впервые подумала: «Разговоры о воле, якобы побеждающей боль, — неправда. Нет на свете ничего сильнее боли, проникшей в кровь и плоть, угнездившейся там, казалось, навечно…» Она не понимала, что ее постоянное, настойчивое, хотя и бессознательное, стремление пересилить боль — это и есть борьба со смертью, преодоление смерти.

Она не запомнила момента, когда такая борьба стала осознанной. А может, и не было такого момента — желание жить пробуждалось и крепло постепенно, с каждым уколом и переливанием крови, с каждым теплым словом друзей.

Но когда она почувствовала, что хочет жить и будет жить, сознание пронзил ужас: жить без ноги, калекой?! — Значит, оставить все — друзей, бригаду, работу? Нет! Даже думать об этом не хватало сил. У

Чем больше Шарофат приходила в себя, тем яснее понимала: ногу она потеряет. Вспомнилось: эта мысль впервые пришла еще там, ка поле, когда отключилось что-то в сознании, и она с тупым безразличием увидела свою ногу — из кровоточащей кожи выпирали осколки раздробленных костей, и казалось, что вся нога держится только на коже…

Возникая в памяти, эта картина вновь и вновь вызывала ужас, с каждым разом все сильнее.

Наконец, на пятый день после аварии, засуетившиеся медсестры сообщили шепотом: опять прилетел тот самый очкастый травматолог, один вид мясистых рук которого вызывал содрогание.

Шарофат почти не заметила, как прошла операция, длившаяся два часа, — она была под наркозом. Потом ей рассказали, что эта операция, на простом человеческом языке называемая соединением костей. — исключительно сложная, и далеко не всем, даже опытным хирургам выпадает счастье провести ее успешно.

Слушая, с каким благоговением говорили врачи об искусстве хирурга, Шарофат поняла, что совершилось что-то большое, радостное. И на душе у нее стало спокойнее.

Вечером зашел тот самый доктор: очевидно, чтобы проститься. Шарофат не удержалась, спросила, что теперь будет с ногой. Знаменитый хирург ответил шутливо-грубоватым тоном:

— Для что мы все бьемся чуть не целую неделю, зачем государство прислало меня сюда на самолете? И после этого мы не спасем вашу ногу?! Будьте покойны: бегать и прыгать будете так, что сможете стать чемпионом республики по бегу! — И, засмеявшись, добавил: — Или артисткой балета.

Не успел врач в сопровождений своей свиты выйти из палаты, как Шарофат заплакала навзрыд — так стало хорошо от его уверенных, спокойных слов!

Долго плакала она в тот вечер. Слезы были легкими, радостными, словно утоляющими боль, — так ей подумалось тогда.

Шарофат уснула с невысохшими слезами на ресницах. Боль все-таки не ослабевала; но она спала хорошо и проснулась только на следующее утро.

Это был долгий, счастливый день. Он, как и слезы накануне, врачевал страдания, рождал покой. С утра пришли друзья из бригады. Парни и девушки почти целую неделю провели в Чукур-Сае — исхудали, прокалились на солнце, но такие были радостные, возбужденные!.. Рассказали Шарофат обо всех бригадных событиях. Потом появились мать и отец.

Она — сгорбленная, придавленная горем, он — замкнутый и строгий, как всегда. Только лицо казалось совсем бронзовым от загара и нахмуренные брови еще сильней побелели.

Но вот старушка, едва взглянув на посветлевшее лицо дочери, материнским инстинктом угадала, что главная опасность позади, — и улыбнулась, заплакала от счастья. И тогда отец вдруг заморгал седыми ресницами, всхлипнул. Потом он опустился рядом с женой на табурет, серебристыми намокшими усами прильнул ко лбу Шарофат.

Едва старики вышли, в дверях палаты появился Валиджан. Приехал он, видимо, вместе с ними, но дожидался очереди.

Валиджан, костлявый, длинный — не высокий, а именно длинный, — ссутулился и похудел сильнее обычного. Над темными неулыбчивыми глазами широкие брови сошлись в одну линию, отчего лицо казалось особенно хмурым, нелюдимым.

Таким он был во всем — замкнутый, скупой на проявления чувств, всегда немного угрюмый.

Прежде, когда они еще не поженились, это даже нравилось Шарофат. Она весело посмеивалась над хмуроватой нежностью Валиджана и над его безудержной ревностью. Она была уверена: все это пройдет. Но вскоре после свадьбы Валиджан сделался ревнивым до исступления. Это внушало страх; Шарофат затосковала, держалась с мужем отчужденно.

Но вот вчера, когда Валиджан медленно вошел в палату и неуклюже опустился на колени у ее кровати, горячая, давно не испытанная нежность всколыхнулась у нее в груди, комком подступила к горлу.

Шарофат погрузила пальцы в его жесткие и густые волосы и, кажется, впервые подумала, что часто была несправедлива к нему. Разве он виноват, что любит ее так неистово?

Нежность, материнская, прежде неведомая, так и не остывала в ее груди весь день. Это чувство Шарофат испытывала не только к мужу, но и ко всем, кто навестил ее. Такую же радость от встречи с давно оставленными и вновь обретенными друзьями чувствует, наверное, путник, возвращаясь к родному очагу после долгих-долгих странствий…

Уже к вечеру из кишлака приехала Каромат, дочь старика Рахима. Она тоже пострадала при катастрофе, но уже выписалась. Девушка посидела минут двадцать. Но не зря ее считали говоруньей: она успела поведать все кишлачные новости за целую неделю. Да еще, понизив голос, рассказала то, о чем почему-то умалчивали и отец с матерью и друзья из бригады, — о ссоре мужа с председателем и о показаниях Валиджана следователю.

Каромат ушла — и будто выключила лампочку: потушила вспыхнувший было в груди свет, растревожила рой нерадостных мыслей.

И чем больше думала Шарофат, тем тоскливее становилось на душе. Она почти не сомневалась, что причина поступков мужа — ревность.

В тот день, Первого мая, она, получив разрешение Мутала, побежала домой, а когда вернулась — за рулем уже сидел Набиджан. Но муж в тот день ничего не говорил о председателе плохого, хотя прежде, случалось, отзывался о нем с неприязнью.

Да, Шарофат была почти влюблена в Мутала.

Это началось еще несколько лет назад, когда он приехал в кишлак со своей одетой по-городскому, красивой женой. Раза два в неделю вечерами они вдвоем приходили в клуб. До зависти любо было глядеть, как они шли рука об руку по улицам кишлака, оба молодые, веселые, уверенные в себе.

В те годы Шарофат работала комсоргом и одновременно заведовала колхозной библиотекой. Мутал часто приходил, подолгу рылся в книгах, порой сердился на то, кто книг маловато, а в библиотеке пыль, неуютно. Потом выступил на партийном собрании, сказал, что в клубе работу нужно оживить, а комсорг Шарофат, видимо, не очень активна. Ей было обидно, однако с того дня. она стала еще больше уважать нового агронома. Наверное, потому, что прежде никто и никогда не интересовался ни библиотекой, ни ею самой, точно их и не существовало в колхозе.

Больше всего Шарофат полюбила Мутала, кажется, за его горячность, умение воодушевлять и вести за собой людей. По его инициативе еще в те годы были организованы небольшие курсы механизаторов. На эти курсы поступила и Шарофат; там она познакомилась с Валиджаном.

А зимой, в долгие темные вечера, помнится, по инициативе Мутала они впервые провели несколько читательских конференций. Однажды даже написали письмо в Союз писателей республики. В кишлак приезжали поэты. В клубе состоялся интересный, многолюдный вечер, о котором после долго вспоминали.

Одно время Шарофат была так влюблена в Мутала, что ночами плакала, обняв подушку. До слез, до боли обидно было, что у него такая хорошенькая жена, что они любят друг друга.

Потом Мутала полюбили все, и он стал председателем. Вскоре он поставил ее во главе крупной хлопководческой бригады. Валиджан тогда был против… С этой бригадой председатель и сам повозился, не жалея сил. Решил доказать, что можно полностью механизировать все тяжелые работы и освободить женщин от физического труда в поле. Выделил ее бригаде лучшие тракторы, новые механизмы, то и дело наведывался — советовал, требовал, порой отчитывал, многое показывал сам. И тогда Шарофат женским чутьем угадала: и он не совсем равнодушен к ней… Все чаще она ловила на себе его затуманенный, несмелый взгляд, в котором было столько затаенной нежности, что Шарофат становилось и радостно и жутко.

Таясь от самой себя, она думала со страхом и гордостью: он, не похожий на всех, мужественный, умный, полюбил ее, ничем не приметную!.. Она и представить не могла — рассудок отказывался допустить — что-нибудь похожее на близкие отношения между ними…

Вчера она до поздней ночи думала обо всем этом. И вот сейчас, утром, не успела она насладиться покоем, странным привкусом парного молока на губах от нежных лучей солнца, как те же навязчивые мысли опять нахлынули на нее.

Больше всего пугала Шарофат мысль о встрече с Муталом. Она чувствовала, что он приедет сегодня, втайне ожидала его и в то же время боялась этой встречи. После рассказа Каромат она не знала, как и о чем говорить с ним.

Но то ли Мутал не думал в этот день приезжать, то ли судьба сжалилась над ней, — первым приехал Валиджан.

Он появился сразу после завтрака, когда няня еще не успела прибрать на тумбочке. Привез полный сават — соломенную корзину — свежих помидоров и огурцов.

Было видно — вчерашняя ласка Шарофат потрясла его: он весь сиял, как ребенок. Даже сросшиеся на переносице густые брови чуть приподнялись, и радостно блестели всегда хмурые бархатно-черные глаза.

Валиджан был так откровенно счастлив, что Шарофат смутилась. Она собиралась встретить его сурово и отчитать, по радость мужа смирила ее. Валиджан ничего не заметил. Присев на табуретку, оживленно заговорил:

— Помидоров тебе привез. Погляди, прямо гранаты!

И осекся: в глубоко запавших темно-серых глазах жены разглядел, наконец, немой укор.

— Что ты там затеял, Валиджан?

— Это ты о чем? — Широкие брови Валиджана снова насупились, ноздри прямого тонкого носа вздрогнули.

Шарофат сощурила глаза:

— Ты хорошо понимаешь, о чем я спрашиваю!

Ему был знаком этот прищур ее глаз. В нем он всегда чувствовал и ум и какое-то странное, неодолимое упрямство. Признаться, он робел в таких случаях.

— Ладно, — сказал он, но не опустил глаз, как бывало. — Но если бы только ты… Я бы тогда…

— Тогда что?

— Тогда я убил бы его! — сжав зубы, выдавил Валиджан. Потом, отведя, наконец, глаза, добавил глухо: — И себя бы убил!..

Если бы не эти последние слова! Шарофат почувствовала, как они враз обезоружили ее. Упреки замерли на губах. Еще она угадала: что-то в нем изменилось. Не могла только понять, что именно. И она ласковее прежнего сказала:

— Но ведь того, что ты сказал следователю, не было, Валиджан? Как ты можешь говорить неправду?

Валиджан долго молчал и как-то странно глядел на жену. И вдруг у него вырвалось:

— Я же люблю тебя, Шарофат!

Слова эти, особенно их тон, поразили Шарофат. Она уловила и нотку той острой ревности, которая всегда отталкивала ее.

— Когда любят, так не поступают.

— Пусть!

— Что пусть? — резко спросила Шарофат. — Бесчестно клеветать на человека!

Она хотела сказать: на такого изумительного человека, — но осеклась, глянув на его хмурое лицо. Потом сказала:

— Раис всегда относился к тебе, как товарищ и настоящий коммунист.

Валиджан промолчал.

— Я прошу тебя, подумай, — продолжала Шаро-фат. — Мне стыдно за… нашу любовь, — договорила она, хотя на языке было: «Стыдно за тебя».

И лишь когда поняла, что слишком сурово произнесла эти слова, добавила:

— Прошу тебя, милый!..

Валиджан точно ждал этих слов — губами припал к ее худым, бескровным ладоням.

А через четверть часа, перед прощанием, когда Шарофат хотела, только другим тоном, заговорить о том же, Валиджан сказал, отводя глаза:

— Ладно. Мне и без тебя там достается.

Теперь Шарофат была готова к встрече с Муталом.

Долго пролежала она, вздрагивая каждый раз, когда кто-нибудь стучался или заходил в палату.

Мутал приехал к вечеру, часам к пяти, когда нижние ветви молодого тополя у окна окутались тенью. Но он был не один, вместе с ним приехала Муборак.

Мутал исхудал, как-то весь потемнел, скулы выдавались резче обычного. Однако той глубокой печали, о которой говорили друзья, она не увидела в его глазах.

Он был по-особенному спокоен, собран.

Муборак, тоже заметно похудевшая, наоборот, не успев войти, заехала, затараторила совсем по-женски:

— Ой, милая Шарофат, как ты нас всех напугала! Ужас!.. Места себе не находим…

Мутал только кивнул головой и улыбнулся тепло и просто, как умел всегда.

Они побыли с полчаса, рассказали, как дела в Чу-кур-Сае. И удивительно: рассказывали весело, то и дело вспоминали какие-то смешные детали. И ни словом не обмолвились о том, о чем с таким волнением говорила Каромат. Особенно старался Мутал. Как только Шарофат пыталась намекнуть, что у него дела идут неладно, он с новой энергией начинал шутить, вспоминал что-нибудь забавное.

Только когда прощались и Муборак вышла первой, — кажется, догадавшись о чем-то, — Шарофат задержала его руку и проговорила робко:

— Вы не беспокойтесь, Мутал-ака, я…

Мутал не дал ей кончить. Вскинув брови, спросил:

— А почему я должен беспокоиться, Шарофатхон?

Он глядел так ласково и грустно, как может глядеть давний, преданный друг, а может и любимый.

— Нет, серьезно. Я о Валиджане… — Шарофат смущенно отвела взгляд от его ласковых карих глаз. — Я говорила с ним.

Мутал снова опустился на табуретку и своими большими костистыми руками прикрыл слабую ладонь Шарофат.

— Послушайте, Шарофат, — сказал он тихо. — Мне ничего не нужно. Ничего! Мне достаточно того, что вы остались живы. Вы молодчина, слышите?

Шарофат показалось, что глаза его подернулись влагой. Наверное, только показалось. Не может быть, чтобы он плакал!

— Вы живы! Слышите? И мне больше не надо ничего! — повторил он. Потом быстро встал и вышел не обернувшись. Наверное, эта неделя не прошла даром — нервы сдали.

Шарофат посмотрела на его согнутую широкую спину и вдруг снова заплакала, тихо и счастливо.

XI

Палван приоткрыл калитку во двор, и Апа, расстилавшая одеяло на супе в глубине сада, выпрямилась, приветливо сузила свои чуть косящие глаза,

— Милости просим, заходите! Ждем вас.

Равшан прошел на почетное место, сел, подогнув ноги. Перед айваном жена Латифа, молоденькая, черноглазая, подбрасывала угли в самовар.

— Как там раис? — Апа мотнула головой в сторону правления колхоза. — Слышал он про телеграмму?

— Услышит, никуда не денется.

— Еще бы! Теперь секретарь обкома наломает ему хвост! — подтвердила Апа.

— Значит, с успехом тебя можно поздравить? — Равшан прилег, облокотившись па подушку.

— Успех полный! Сейчас все расскажу. Соберу только достархан.

— Оставь ты достархан! Сперва давай о деле…

— Что вы, как можно? — Апа засмеялась. — Ради такого случая не грех и барана зарезать. Латиф-джан поехал за Султаном.

Она сунула босые ноги в калоши, рысцой побежала на кухню, шурша подолом атласного платья, которое так и не сняла. На ходу крикнула невестке:

— Поставила в воду то, что я привезла?

— Сразу же поставила, — отозвалась та. Потягиваясь на супе, Равшан с довольной улыбкой разглядывал двор. Молодец Апа, умеет вести дела! Хорошо иметь таких родственников! И такого приятеля, как прокурор Джамалов.

Если говорить откровенно, Палван уже начал было терять надежду на успех, особенно после того, как Мутал выкрутился из тяжелого положения в Чукур-Сае.

Четвертого дня вечером Равшан сам был в долине, когда после недельного напряжения сил колхозники завершили все работы и мутные воды из шахт, наконец, потекли по новому арыку, по трубам через сухую речку.

Тут-то Палван еще раз убедился, что Мутал и Муборак тоже не простаки. Они заранее все подготовили так, что окончание работ превратилось в целое торжество. Полкишлака собралось за рекой, где были уложены трубы. Из района опять приехал сам Муминов. А когда вода, хотя и грязная, коричневая, с чёрной масляной пленкой, легко и свободно побежала по арыку и Мутал, по пояс голый и в закатанных штанах, грязный и обросший, вошел в нее, разбрызгивая мутную влагу, люди, эти глупцы-однокишлачники, начали в восторге кричать, хлопать в ладоши, бросать шапки к небу!

Особенно старался хитрый старый дервиш — Усто. Он даже плясал и замасленными ручищами обнимал своего друга Мираба.

Правда, он сам, Палван, тоже аплодировал, делал вид, что радуется, и тоже обнимал Мутала. Он был втайне доволен и тем, что послал на рытье арыка Латифа, чтобы никто не кинул в них камнем. Но в душе было темным-темно.

Равшан уже подумал было тогда, что делу конец, что игра проиграна. И вдруг вчера в кишлак опять приехал следователь, и все началось сначала.

А сегодня, не успела Апа вернуться из области, передали телеграмму за подписью Рахимджанова: Мутала вместе с Муминовым срочно вызывают в обком!

И потухшая было искра надежды снова вспыхнула в груди Палвана. Что ж, по сути дела, сейчас он, Палван, ведет игру. Только не сам он кидает козыри с уДалым кличем: «Гардкам!» — «Будь что будет!» Это за него делают другие. Значит, если проигрыш, то не с него спрос.

Равшан снял тюбетейку, погладил наполовину загорелый крутой лоб. Тут вдруг калитка распахнулась от удара кулаком, вошли, громко переговариваясь, Султан и Латиф. Похоже, они уже были под градусом. или привезенные Апой новости так взбудоражили их. Оба двигались расхлябанной походкой, у Султана были расстегнуты все пуговицы на вороте, виднелась загорелая грудь, тюбетейка надвинута на брови. У Латифа, наоборот, засаленная кепка едва держалась на затылке.

— Ого-го-о!.. — загоготал Латиф. — Мы ночей не спим, стараемся, а раис-ака полеживает на подушках! Как это расценить?

И оба залились хохотом. Равшан нахмурился, хоть и был доволен, что они пришли.

— Глупец! Садись, не поднимай пыли раньше стада. Кто болтает, не думая, — умрет, не болея.

В этот момент из дому вышла Апа с большим подносом в руках. «Молодец хозяйка!» — про себя похвалил Равшан, глянув на поднос. Там на тарелках были затейливо разложены мелко накрошенный лук, перемешанный с красным перцем, куски дымящейся баранины, молодые зеленые огурцы…

За Апой двигалась жена Латифа с ведром. Из него выглядывали причудливые, с золотыми наклейками головки бутылок.

— Ну, рассказывайте, мамаша, нечего улыбаться, — обратился к матери Латиф, когда та начала расставлять тарелки, — как вы там обрабатывали секретаря обкома.

— Тихо ты, непутевый! — прикрикнул Равшан, с опаской поглядывая на калитку.

— Пу-ускай слушают! — махнул рукой Латиф. — Чего нам теперь бояться… Ну, что же вы, пшена в рот набрали?

Aпa, наконец, присела, неуверенно взяла стопку, усмехнулась.

— Так уж и быть, да не осудят меня…

Ни с кем не чокнувшись, она залпом выпила золотистый напиток, потом засучила рукава платья и заговорила своим басовитым голосом:

— Ну, слушайте. Значит, приезжаю в город на рассвете. Хватаю такси — и в обком. Подъезжаю… Ни души, один милиционер. «Где же начальство?» — «В девять часов пожалуйте…» Ладно! Сижу, с подъезда глаз не спускаю. «Главное, — думаю, — Рахимджанова перехватить…»

Равшан слушал, только отхлебнув из своей, стопки, время от времени кивая головой. Говорить Апа умеет, это он знал давно. Свойство полезное, но сейчас на него полагаться опасно: расхвастается и представит дело так, будто уже все удалось.

— И вот вижу, — продолжала Апа, — идет мой Рахимджанов. Вскакиваю, кричу: «Погодите, дорогой мой!» А сама думаю: «Вдруг не признает?» Нет, признал все-таки, достойным оказался человеком.

— Еще бы! — Латиф усмехнулся. — Сколько раз катался на моем загнанном ишачке. — И потянулся к бутылке. — Эх, не любоваться же наклейками!..

Но Равшан отодвинул свою почти полную стопку:

— Пейте пока без меня. Продолжай, невестушка!

Апа одним глазом поглядела на коньяк, золотой струйкой наполняющий стопки, но подставить свою не решилась.

— Да. В общем узнал он меня. Поздоровался за руку, пригласил к себе в кабинет. Усадил, расспрашивает. Я все ему рассказала. Все до ниточки! Сама думаю: «Помогай, аллах!» Тут вбегает девушка: «Вызывают вас!..»

И Апа вдруг засмеялась, поблескивая замаслившимися глазами.

— Ладно. Идем вместе, входим. Кабинет, поверите, с половину этого двора. Кругом сукно зеленое. А у стола телефонов черных — будто ягнята, целое стадо! И навстречу нам выходит первый секретарь… Ну, глядите, чтоб только между нами: секретарь и на секретаря-то не похож! Несолидный такой, хоть и голова седая. И вежливый — прямо как женщина. Сам, значит, вышел нам навстречу. Я, конечно, растерялась и первым делом попросила стакан воды. Он налил. «Пожалуйста! — говорит. — Что, разве жарко?» — «Нет, — говорю. — Просто во рту пересохло. С таким солидным человеком встречаюсь…» Он рассмеялся: «Неужели у меня такой вид, что у человека во рту пересыхает?» А я прикинулась простоватой: «Это мне так про вас рассказывали. Но теперь вижу, вы очень мягкий, обходительный человек». Он еще пуще в хохот!..

— Ну — ка, налей! — Равшан крякнул, пододвинул стопку Латифу.

Тот хлопнул в ладоши, потянулся за бутылкой. Потом глянул на Султана, подмигнул:

— Тебе, пожалуй, хватит.

Апа между тем, ни на кого не глядя, продолжала:

— Посмеялся он — и как-то легче стало у меня на душе. Выпила я воду, начала рассказывать. Вижу — слушает внимательно. «Погоди же, — думаю, — я тебе выложу!» Да и залилась слезами. Он растерялся, бедный, опять мне воды наливает, газированной. «Успокойтесь, — говорит. — Не плачьте. Мы вам поможем». — «Спасибо, — я ему говорю, — за ваше доброе отношение. Но если вы колхозникам хотите помочь, то сами поезжайте к нам в кишлак. Что же это такое? — говорю. — При советской власти насилие творят над трудящимися! Совершили преступление и хотят свалить на невиновных…»

Тут Равшан шевельнулся, спросил, не поднимая головы:

— И что же он?

Апа, сдернув с головы шелковый платок, откинула его на плечи, пригладила волосы.

— А что ему сказать? Говорит: «Проверим, установим истину».

— И только?

— Нет.

— Ну?

— Ох вы, нетерпеливый! Я ему еще раньше сказала: «Если расследовать, то пошлите людей надёжных — таких, как товарищ Рахимджанов. А то весь кишлак стонет от беззакония, а пожаловаться некому. Они, — говорю, — и свидетелей-то сбивают, нестойких людей». Ну, ом мне: «Поезжайте спокойно. Мы беззакония не допустим».

— Так. Дальше!

— А дальше он стал меня расспрашивать, как да что, где я прежде работала. Я и рассказала. Как издевались надо мной, как понижали… «Вообще, — говорю, — к женщинам в колхозе никакого внимания. То же самое к старым кадрам. И все должности раздаются по родству».

— Вот здорово! — Латиф хлопнул себя по лбу. — Молодчина у нас мать! Главное сделано! Как с Муминовым, не знаю, а наш Мутал-ака поедет теперь прямехонько к Ледовитому океану! — И он ударил себя кулаком в грудь. — Ну что, дядя, наш теперь колхоз?

Равшан в задумчивости положил свою тяжелую руку ему на плечо. Потом сказал Апе:

— Посмотри, как там плов.

— Сидите, мамаша! — Латиф вскочил на ноги. — Я не допущу, чтобы вы хоть соринку с дороги убрали, когда ваша невестка в доме!

И, качаясь, пошел к дому.

— Джигит мой взрослый! — умилилась Апа и двинулась вслед за сыном.

Султан тоже поднялся, но покачнулся и снова присел.

— Пить надо с умом! — строго поглядев на него снизу, проговорил Равшан.

— Э-э, чего там!.. — Султан небрежно махнул рукой. — Сами-то вы, помните, каким были?

Равшан надел на голову тюбетейку, задумался.

Апа, конечно, прихвастнула, но ее жалоба, видимо, произвела впечатление на секретаря обкома. Некстати только он заинтересовался личностью самой жалобщицы…

— Бросьте вы раздумывать, дядя! — крикнул Лaтиф, появляясь с пловом на глиняном блюде. От коньяка горло его словно прочистилось, голос звучал, точно бубен, прокаленный у костра. — Пока мы живы, не тушуйтесь!

Снова Равшан залюбовался племянником: молодец! Грудь мускулистая, раскраснелась, несмотря на загар, от ударов кулаком. Кепка едва держится на затылке. Настоящий чапани-ухарь, игрок, сорвиголова доброго старого времени! Лет тридцать пять назад, бывало, такой игрок ухнет себя кулаком в грудь, гаркнет: «Гардкам!» — «Была не была!» — собственную жену поставит на кон…

В молодые годы таким был и сам Палван. Любил пофорсить, покрасоваться на людях, драку затеять. Никому ни в чем не уступал, точно беркут — степной бесстрашный хищник. Тому же учил с детства и племянника: «Кто тебе перечит, бей между глаз!» Не раз говорил: «Беркутом растет племянничек! Нацелился, схватит — не упустит…» Так и вышло. Только вот сам Равшан уже не прежний: состарился, ослаб, расстраивается из-за пустяков. И это он, знаменитый Палван, перед которым не один год дрожали недруги! Неужто не вернется былое? Ведь случалось куда тяжелее — все равно выходил один на один, крикнув, только: «Гардкам!»

— Налей-ка! — Равшан протянул рюмку Лати-фу. — Опрокинем перед пловом — и крышка!

— Дядя! Вы ли это? — с искренним восхищением воскликнул Латиф. Он сдернул кепку с затылка, подбросил ее высоко вверх. Кепка повисла на сучке дерева. — Э-эх, живы будем, все будет наше! И председательское кресло тоже.

Все во дворе захохотали. А Равшан подумал: «Тебе бы только этого! У дяди под боком, умной головы не надо. Живи, наслаждайся! Да только не забывай, кому обязан».

— Раз обком за дело взялся, — рассуждал вслух Султан, достав из чехольчика нож для мяса и затачивая его о край пиалы, — пустяком не отделается наш раис.

— Да уж вернется без партбилета, будь уверен! — подтвердил Латиф.

И тут Палвана вдруг осенило: а что, если распустить слух, будто Мутала уже выгнали из партии? Одних ошарашит, другие призадумаются, третьи, может, и отступятся. «Только — осторожность! — одернул он себя. — Не зря предупредил сам Джамалов».

— Ну, взяли! — Равшан погладил лоб, с посветлевшим лицом протянул свою рюмку к Латифу — чокаться.

XII

Когда Мутал с-тремительно вошел во двор, Гульчехра на айване, перед прибитым к стене зеркалом, поправляла прическу.

— Ты куда это принарядилась? — еще издали крикнул он.

Гульчехра обернулась на его голос и удивленно вскинула брови: мужа точно подменили. Выражение грусти и тревоги исчезло из карих запавших глаз, и они светились, излучали тепло. Тонкое, с выступающими скулами лицо, в последние дни всегда замкнутое, подобрело, опять сделалось открытым, приветливым.

— В садик, за детьми, куда же еще?

— Попроси кого-нибудь за ними сходить. Сейчас поедем!

— Куда?

— В Чукур-Сай!

Гульчехра перестала улыбаться.

— Зачем? Что с тобой?

— Со мной? — переспросил Мутал и, легко взбежав ка айван, обнял жену. — Смерть миновала Шарофат — вот что со мной! И не только смерть. Операция прошла так успешно, что врачи сказали: она, если захочет, может быть хоть балериной, хоть спортсменкой, чемпионом по бегу. Вот что со мной!

Выражение вопроса и недоумения в глазах Гульчехры, наконец, сменилось улыбкой:

— Ну, я рада за тебя. Только при чем здесь Чукур-Сай?

В другое время такой вопрос непременно вызвал бы досаду, но сейчас Мутала охватило то радостное возбуждение, когда ничего не замечаешь вокруг.

— А при том, — сказал он и с шутливым почтением поцеловал жену, — что мне теперь все равно. Шарофат поправляется, в Чукур-Сае — победа. Теперь пусть что хотят, то и делают со мной. Пусть судят, сажают хоть сегодня!

— Ну что ты говоришь! — воскликнула Гульчехра. Она вспомнила о повестке и заволновалась: — Ты был у Джамалова?

— Нет.

— Почему? Ведь он… — начала Гульчехра, по тут уж Мутал взмолился:

— Не напоминай мне сейчас о нем! Успеет еще заарканить.

Гульчехра чутьем угадала, что сейчас не стоит ни возражать, ни упрекать мужа. Она торопливо закончила прическу и побежала все-таки за детьми.

Всю дорогу — в садик и обратно — Гульчехра думала о Мутале. Мысли были невеселые.

Давно уже она не видела мужа таким, как сегодня. А ведь Мутал умел смеяться, радоваться неудержимо и заразительно.

Она вспомнила студенческие годы. Каким оживленным, трогательно-смешным бывал Мутал, когда Гульчехра приходила на свидание с ним!

А как он веселился и смешил других на студенческих вечеринках, в компании друзей! Он так умел имитировать самоуверенных молодых доцентов и почтенных профессоров, что ребята прямо падали от хохота. А девушки смотрели на Гульчехру с завистью: вот какой у нее Мутал!

И обо всем этом даже воспоминания не осталось за последние год-полтора, не говоря уже о страшных десяти днях после несчастья…

Правда, дня четыре тому назад, в тот вечер, когда завершили работы в Чукур-Сае и воду, наконец, пустили на поля, Мутал так же, как и сегодня, приехал радостно возбужденный, повеселевший. Он играл с детьми, шутил с ней, что-то рассказывал, смеялся.

Сама Гульчехра не смогла в тот вечер поехать в Чукур-Сай — не с кем было оставить детей. Но учителя, побывавшие там, рассказывали на следующее утро, какое это было радостное событие для всего кишлака, как ликовали люди. Гульчехра и без этого рассказа поняла бы радость Мутала. Она, как никто другой, знала, сколько труда и энергии потребовал Чукур-Сай от ее мужа, какого напряжения нервов стоил он Муталу.

Она радовалась вместе с ним. Но уже на следующее утро снова приехал следователь, и опять все пошло по-прежнему. А сегодня пришла повестка от Джамалова: к двум часам явиться в прокуратуру.

«Чем же все кончится?» — эта мысль теперь не шла из головы. Гульчехра даже подумала: Мутал нарочно взбадривает себя, чтобы забыться. Но скоро поняла: это не так. Он радовался искренне. Видно, сообщение врачей о здоровье Шарофат не просто обрадовало мужа, но и освободило его от чего-то такого, что угнетало его сильнее возможного суда и наказания.

Наверное, Мутал хотел остаться с женой наедине — он сам повел машину. Всю дорогу до Чукур-Сая он не переставал шутить, развлекал ее. Вспоминал забавные случаи, рассказывал о них с таким юмором, что Гульчехра смеялась до слез.

Но однажды все же подумала с тревогой: «Не получилось бы, как говорится в народе: кто смеется громко — заплачет горько…»

Больше часа они колесили по Чукур-Саю, проехали вдоль арыка до небольшого водоразборного сооружения, построенного в последний день «штурма» там, где маслянистые мутные воды шахт частью отводились в русло высохшей речки. Мутал то и дело останавливал машину, брал Гульчехру за руку, точно в студенческие годы, когда весною выезжали далеко за город. Вдвоем уходили в пшеничное море.

Оно, это море, за десять минувших дней еще сильнее пожелтело. Но это была не та болезненная желтизна, которая пугала, вызывала сострадание. Сейчас море пшеницы отливало здоровым золотистым блеском- под цвет солнечных лучей. Местами пшеница поднялась почти до пояса, а поникшие было колосья выпрямились. Казалось, они наливаются на глазах.

Мутал временами опускался на колени, обнимая колосья, полной грудью вдыхал аромат спелых зерен, смешанный с горьковатым слабым запахом василька и полыни, и смеялся, кричал жене:

— Подумай только, все это могло сгореть! Понимаешь, сгореть!..

И то ли от золотистого блеска пшеничного моря, то ли от лучей медленно тонувшего за зубцами гор багрового солнца скуластое худое лицо его и растрепанные волосы казались освещенными огнем.

Долго стояли они у речки, где ровной нитью протянулся поперек русла трубопровод — те самые злополучные трубы. И Мутал впервые за несколько часов грустно улыбнулся:

— Ты знаешь, я боялся не ответственности, а того, что вдруг дадут распоряжение вернуть трубы. Ну, что бы мы тогда делали?

Да, Гульчехра понимала. Но от этого не становилось легче на душе. Чтобы скрыть внезапно выступившие слезы, она отвернулась.

На огромный котлован Чукур-Сая опустилась густая тень, когда Мутал подкатил на своем «газике» к полевому стану бригады аксакалов-кукурузоводов. За четыре дня они уже успели полить почти шестьсот гектаров пшеницы. Теперь, часа за два до приезда председателя, воду пустили на поле, засеянное кукурузой.

По этому случаю, как объяснил Усто Темирбек. в бригаде царило праздничное настроение. А сам бригадир, засучив рукава, возился у котла, от которого распространялся аппетитный запах плова.

— Теща и свекровь вас, видать, здорово любят! — весело воскликнул Усто. — Как раз вовремя подоспели. С самого рождения, клянусь, вы не едали такого плова!

Он вскочил на айван, голос его загремел на весь Чукур-Сай:

— Эй, седобородые молодцы мои! Бросай кетмени! Не я прошу — плов просит. Слышите, клокочет в котле?

И старики солидно и не спеша, как подобает почтенным, соблюдающим свое достоинство людям, со всех концов поля двинулись к полевому стану.

Они были очень разные, эти старики, — одни высокие и статные, словно юноши, другие располневшие, приземистые, третьи худые, узловатые, будто стебли винограда… У одних лица широкие, скуластые, у других, наоборот, удлиненные, тонкие. Лишь в одном были они похожи: лица у всех загорелые до черноты, будто выточенные из потемневшей бронзы.

Последними пришли неразлучные друзья — Абдурахман-мираб и Рахим-ата. Мираб, как всегда, серьезный и строгий, Рахим-ата, наоборот, оживленный больше, чем обычно.

— Ну что я тебе говорил, сын мой? — еще издали закричал он, обращаясь к Муталу. — Всевышний милостив! Несчастье миновало. Теперь, даст бог, и остальное уладится.

Усто перестал орудовать черпаком в котле и с усмешкой взглянул на Рахима.

— «Всевышний»… Ты бы лучше докторов поблагодарил! А что касается остального…

Он осекся, заметив укор в глазах Мутала. Добавил весело:

— Ну, ну, присаживайтесь, добрые молодцы! Если вы не спешите на свидание с плов-джаном, то он сгорает от нетерпения встретиться с вами.

Старики, перешучиваясь и уступая друг другу места, наконец, расселись на айване. Мутала с Гульчехрой, невзирая на протесты, усадили на самое почетное место — рядом с Мирабом.

Усто, не переставая сыпать прибаутками, сам принес и расставил на достархане три груды горячего, дымящегося плова на трех огромных цветастых блюдах.

Плов удался на славу. И старики ели его с аппетитом, не спеша, как умеют есть только хорошо потрудившиеся люди, а запивали ароматным кок-чаем. Изредка отпускали похвалы по адресу Усто. Зато к Гульчехре то и дело обращались, ласково подбадривали:

— Бери, бери, доченька, не стесняйся!

Разговор, как всегда после важного события, взбудоражившего всех, вращался вокруг одного и того же. Говорили о воде — о неожиданно нагрянувшем счастье в виде трехсот литров влаги в секунду, дающих жизнь посевам.

То один, то другой вспоминал мельчайшие подробности этих сказочных, по их словам, шести дней и ночей. И каждый неизменно заканчивал одним и тем же: «Великое дело свершилось для кишлака!» Оказывается, хотя все они сразу горячо поддержали раиса, в душе мало кто верил в успех. Потому-то теперь, когда вода влила жизнь в погибавшие посевы, это кажется настоящим чудом!

Видно, слова почтенных стариков глубоко тронули Мутала. Сначала он лишь изредка вмешивался в их разговор, но потом, незаметно для самого себя, заговорил горячо и страстно, как всегда говорил о будущем кишлака, о своих планах в связи с орошением земель Чукур-Сая.

Гульчехра об этом уже знала: когда только еще начали осваивать Чукур-Сай, Мутал не раз рассказывал ей о том, что даст эта долина колхозу. Он предполагал разбить здесь большой фруктовый сад и построить дом отдыха для колхозников. И вот сегодня он снова заговорил обо всем этом, горячо и взволнованно, будто делился этими мыслями впервые.

И тут Рахим-ата, видно, не без умысла вспомнил о следствии.

По правде говоря, Муталу втайне очень хотелось знать мнение этих многоопытных и простых людей. Но он сдержался и только сказал:

— Ничего, я надеюсь, справедливость восторжествует.

И стал торопливо прощаться.

Усто и мираб проводили его и Гульчехру до машины.

Мутал уже открыл было дверцу, но Усто взял его за локоть и повел в сторону, где стоял понурившись Абдурахман-мираб.

Заметив их, старик поднял голову.

— Сын мой, прости! Вся наша семья чувствует вину перед тобой, — заговорил он взволнованно.

Мутал хотел что-то сказать, но Абдурахман нахмурился:

— Я говорю о справедливости. — И кивнул в сторону Усто: — Вот он беседовал с Валиджаном, пусть скажет сам.

— Ты только не волнуйся, Мираб, — проговорил Усто и усмехнулся в свою курчавую бороду. — Я с ним так говорил, что запомнит на всю жизнь. Но сейчас речь не о том. У меня просьба, Мутал-джан: пошли ты этого глупца в нашу бригаду. Мы его тут посадим на трактор!

— А согласится он?

— Еще бы! Я уже ему сказал. Здесь живо вся дурь вылетит из головы! А может, — Усто опять усмехнулся, — и того дуролома, Султана, тоже взять?

Мысль эта пришлась по душе Муталу.

— Что ж, было бы здорово, — сказал он и крепко пожал старикам руки.

В машине его с нетерпением ждала Гульчехра.

— Что они там? — спросила, как только Мутал сел на свое место.

— Э, ничего нового!..

Однако он опять стал задумчив и молчал почти всю дорогу. И только когда машина подошла к самому краю гряды холмов и внизу, усеянный звездочками огней, простерся кишлак, он вдруг выключил мотор и тепло сказал:

— Выйдем на минуту, ханум [18].

Тихая, ласковая на ощупь, будто шерсть черного котёнка, тьма окутала все вокруг. Дневного зноя словно и не бывало. С гор тянуло прохладным ветерком.

Луна еще не взошла, и звезды, густо рассыпанные по небу, были такими яркими, крупными, близкими, что казалось: протяни руки — достанешь.

Вокруг ни звука. Но если вслушаться в тишину, хором посвистывают кузнечики.

У подножия холмов справа чернеют хлопковые поля бригады Шарофат. А слева, на самом гребне холма, едва маячат вершины деревьев. Здесь заложен яблоневый сад.

Сад пока небольшой, гектаров десять. Но это первый сад, разбитый Муталом, и оттого он дорог ему. За яблонями — тутовые деревья, пересаженные сюда с хлопковых полей. Здесь и молодые, выращенные за два года. Сейчас иные из них уже достигли высоты верблюда. В следующем году будет от них и доход.

Мутал обнял за плечи жену, спросил взволнованно:

— Ты в этом году видела сад?

Гульчехра по голосу поняла, что у него на душе. И чтобы не огорчать его, сказала неправду:

— Видела, конечно!

Он помолчал, потом заговорил тихо:

— Знаешь, два года назад, когда меня выбрали, я не думал, что смогу сделать что-нибудь на этой работе. И уж никак не ожидал, что полюблю ее…

Гульчехра нашла в темноте жесткую, в мозолях, ладонь мужа, ласково сжала:

— Почему так говоришь? Старики что-нибудь сказали тебе?

— Да нет!

— Тогда в чем же дело? Ведь только что ты был таким… окрыленным…

Мутал засмеялся:

— А сейчас на мокрую курицу похож? Нет. Грустно немного. Понял, что мог бы сделать и побольше. Главное — люди чудесные, раньше не знал…

Он не договорил — из-за деревьев у подножия холма выскользнул луч света. Машина.

— Ну, ладно, поехали!

Они едва успели сесть в свой «газик», как массивный «ЗИС-150», груженный чем-то тяжелым, медленно проехал мимо. Пройдя метров двадцать, остановился. Кто-то открыл дверцу.

— Мутал, ты? Что здесь делаешь?

— Гуляем! — Мутал усмехнулся, узнав по голосу «хозяина» — Рузимата.

— Гуляешь? А там тебя Джамалов дожидается! — крикнул Рузимат и прикусил губу: заметил Гульчехру. Подошел.

— Что ему еще от меня?

— Э, ну его! — Рузимат махнул рукой. — Я ему все рассказал. Говорю: «Сам я виноват во всем, один. Протокол подписываю и все — сажайте!»

Мутал положил руку ему на плечо.

— Больно ты расхрабрился, Рузимат.

— Да и ты героем себя не выставляй! — Рузимат дернул плечом, скинул его руку.

— Ладно, — мягче сказал Мутал. — Езжай, я уж сам решу, как быть.

Он сел за руль и тут же услышал горячий шепот Гульчехры:

— Ну чего он хочет, этот Джамалов? Я поеду с тобой.

— Незачем.

— Поеду!

— Я сказал: не поедешь!

Он думал: все-таки нужно было днем заехать к Джамалову. Задевать самолюбие человека не годится. Но где тут было успеть!

Колхоз уже несколько месяцев назад перешел на ежемесячную оплату труда, и Мутал всеми силами старался не запаздывать с выдачей денег. Это обычно удавалось, но тут как раз перед выплатой аванса в районе докопались до каких-то старинных долгов колхоза, и банк закрыл ему счет.

Сегодня Муталу, наконец, удалось все уладить и получить в банке деньги. Он отправил с ними кассира в кишлак. Но еще оставались хлопоты с получением нового комбайна. Уборка на носу, а в колхозе один комбайн, и тот старый.

Пока Мутал бегал из одного учреждения в другое, рабочий День приблизился к концу. А тут подъехала Муборак, с которой они договорились вместе посетить Шарофат. И Мутал подумал о прокуроре: «Подождет».

Теперь Джамалов сам приехал в кишлак. Не иначе, оскорбился.

Оставив жену дома, Мутал поехал в правление.

Едва он подъехал к ворота-м, позади с лязгом остановилась еще какая-то машина. Мутал обернулся: так и есть, «Волга» Латифа! И тут же из калитки напротив вышла Апа. На ней атласное платье, отливающее блеском, цветастый платок, на ногах лакированные туфли на высоком каблуке. Куда-то собралась.

Мутал не видел ее, кажется, с того времени, как приезжал следователь. Тогда она держалась непримиримо. А теперь улыбается. «Что это с ней?» — мелькнуло в голове.

— Привет, раис-ака! — будто ни в чем не бывало поздоровалась Апа. — Вы еще здесь?

— Как видите. Пока не забрали.

— Ну-у, зачем вы так, Муталджан? Разве я о том?

— А разве не о том?

Апа прикусила губу, улыбка сползла с ее широкого лица. Она хотела еще что-то сказать, но тут от ворот раздался голос Равшана:

— Приехал, Муталджан? — Он, видимо, смекнул, что за разговор начинается у Апы с председателем. — Пойдемте, вас ждут.

Подойдя к ним, он строго поглядел на Латифа:

— А ты чего глаза пялишь? Отправляйтесь по своим делам!

Латиф промолчал, потом обернулся к матери.

— Ну, нечего с ним сейчас разговаривать. Поехали!

Когда Мутал с Палваном шли по двору, Палван как бы невзначай бросил:

— Там еще телеграмма лежит. Вроде в обком вас вызывают.

«В обком? Зачем?» Но думать было некогда: на пороге своего кабинета Мутал столкнулся с Джамаловым.

Джамалов был в белом, аккуратно отглаженном кителе с форменными петлицами на воротнике. Широкие и прямые брови припорошены пылыо.

— Наконец-то, раис-ака! — Тонкие губы прокурора скривились в усмешке. — Я уже собрался ехать…

Он отступил на шаг — дал дорогу Муталу.

Не сразу поборов неловкость, Мутал вошел в кабинет и рукой указал Джамалову на диван: садитесь. Но тот не сел, остановился у стола и чуть склонил голову, приняв задумчивый вид…

Мутал помедлил, но Джамалов не начинал разговора. Тогда Мутал сказал:

— Пожалуйста, извините меня. Сегодня никак не удавалось…

— Ну, а я, — Джамалов вскинул голову, — нашел все-таки время приехать. Впрочем, вы — раис, большой хозяин. К вам только и ездить на поклон…

Джамалов начал с язвительной усмешкой, но, закончив фразу, мирно улыбнулся. Чутье, выработанное долголетним опытом и спецификой работы, подсказало: после победы Мутала в Чукур-Сае с ним нужно быть осторожным до предела. Настораживало и поведение Валиджана в последние дни.

Всю дорогу Джамалов обдумывал те несколько слов, которые он собирался сказать Муталу, заносчивому молодому председателю.

Разве мог Джамалов предполагать, что наступит время, когда он, занимая пост прокурора, очутится в столь унизительном положении, будет вынужден осторожничать с человеком, которого не любит и который, по сути дела, уже в его руках? А ведь как он умел говорить с теми, кого готовился свалить! Да и сейчас, когда ехал сюда, какие только слова не приходили на ум! Они будто кинжалом пронзили бы грудь того молодого выскочки! Но нет, времена не те… Джамалов, обладая сильной волей, умел обуздывать и себя.

И вот сейчас он не удержался, съязвил — то ли под впечатлением разговора с Рузиматом, тоже заносчивым гордецом, то ли давняя неприязнь к Муталу оказалась сильнее. И улыбнулся, когда уже понял, что не удержался.

Однако странное дело! Мутал сегодня был каким-то другим. Карие глаза мягко светились, и на лице покой, сознание правоты. Когда Джамалов улыбнулся, Мутал опустил голову, проговорил тихо:

— Вы… простите меня. Конечно, я должен был приехать к вам. Я сознаю, что виноват.

Джамалов посмотрел на него внимательно, даже с удивлением.

— Вот что, — сказал он, помолчав. — Я считаю, что следствие в основном закончено. Хотя надо еще кое-что уточнить. И я хотел, прежде чем представить все материалы в соответствующие органы, побеседовать с вами. Но… — он посмотрел на Мутала и кивнул на стол. — Вас, оказывается, вызывают в обком. Поэтому я решил: поговорим после. А пока — счастливого пути!

Обернувшись у двери, бросил:

— Вы человек занятой, можете не провожать.

Мутал, шагнув было за ним вслед, остановился.

Поглядел на телеграмму, которую только теперь заметил среди бумаг, подумал: «Ну, это даже к лучшему. Пусть хоть какой-нибудь конец!»

ХIII

Муминов подошел к раскрытому окну.

Солнце уже поднялось выше тополей, и сад, разросшийся, диковатый в своей запущенности, весь купался в море света, дышал зноем. Листва на деревьях поникла. Нигде не дрогнет ветка. Даже птицы, кроме юрких маленьких воробьев, приумолкли.

Мысли опять вернулись к Муталу. Очень сложно получается с ним… И главное — время такое напряжённое!

В эти дни Муминов дважды побывал у шахтеров, чья парторганизация подчинялась непосредственно обкому. Он разговаривал с секретарем парткома, с директором комбината. Дело в том, что в своем последнем заключении Джамалов делал упор на зло-получные трубы. Но поездка Муминова мало что изменила. Товарищи, с которыми он беседовал, отлично понимали суть этого, что ни говори, щекотливого дела. И сами готовы были помочь, уладить. Но беда в том, что по сигналу районной прокуратуры снабженческие органы не отпустили комбинату для текущей работы как раз то количество труб, которое получил колхоз имени XX съезда. Утешением, хотя и слабым, было то, что на комбинате составили и послали в обком письмо с просьбой отпустить эти самые трубы через комбинат для колхоза, который взялся за орошение засушливой долины. Ответа на письмо пока, правда, не последовало…

Насчет главного обвинения против Мутала — по делу о катастрофе — Муминов счел возможным написать в обком сдержанно. Шарофат выздоравливала, и, кроме того, Валиджан, ее муж, давал теперь совсем другие показания. Муминова это особенно радовало, хотя причины он пока не знал.

Муминов посмотрел на часы. Уже без четверти десять. Мутал запаздывает!

Сегодня они вдвоем должны были ехать в обком.

Его раздумья прервал мягкий знакомый голос:

— Здравствуйте, Эрмат Муминович!

Он живо обернулся: на пороге стояла Муборак. Обеими руками она держала маленький чемоданчик. Волосы — под сиреневой косынкой в цветочках, на ногах черные, на высоких каблуках туфельки. Она была похожа на молоденькую учительницу. Смущение, которое светилось в прищуренных глазах, усиливало это сходство.

— Вот какая красавица! — Муминов засмеялся. Увидев, как зарделась Муборак, добавил: — Ну, нечего смущаться. Я правду говорю… А где Мутал?

— Дома остался.

— Как так?

— А вот так! — сказала Муборак и, краснея, неуверенно пошутила: — Вы, значит, не хотите, чтобы вместо него с вами поехала такая красавица?

Муминов развел руками.

— Это было бы великим счастьем для вашего покорного слуги. Только разве я вам под стать?

Улыбаясь и поглаживая седые редкие волосы, он сел в свое кресло.

— А что с рапсом? Не заболел случайно?

— Нет, не заболел. Это я… Вернее, наше бюро не разрешило ему ехать.

— Как это вы не разрешили? Садитесь, нечего стоять, как школьница!

Муборак поставила чемоданчик и опустилась в глубокое кресло напротив. Смущение в ее темных глазах исчезло, краска сошла с лица.

— Мы решили, Эрмат Муминович, — проговорила она спокойно, — что сначала в обком должна поехать я.

Муминову ее спокойствие понравилось. Но все же он сказал:

— Вызывали-то в обком Мутала…

— Он поедет, если нужно, после того, как я поговорю с первым секретарем. Но сначала я должна с ним поговорить. Так мы решили на бюро. В конце концов у меня есть что сказать секретарю обкома!

— Что-нибудь новое?

— Да, и новое!

Муборак опустила глаза. Вспомнилось осунувшееся лицо Нурхон — жены Султана, ее глухой голос: «Не могу я так, милая Муборакхон! Сил моих нет!..»

…Она неожиданно пришла вчера утром. Муборак разжигала самовар, когда в калитку постучали. Рузимат накануне лег спать поздно и еще не просыпался. Муборак, чтобы его не разбудить, ходила на цыпочках. Отворив калитку, она изумилась: Нурхон! За последние полторы недели Муборак лишь мельком видела ее.

Сейчас на Нурхон тяжело было смотреть: тонкое девичье лицо поблекло, в светлых глазах испуг. Впрочем, не только испуг, но и какой-то лихорадочный блеск.

— Заходи, пожалуйста! — пригласила Муборак. — Все благополучно дома? Как тетушка Огулай?

— Спасибо… Два слова у меня к вам.

— Так пойдем в дом! Я только на минутку…

Подбросив щепок в самовар, Муборак провела гостью в комнату, раскинула на супе достархан, достала закутанный в полотенце горячий чайник.

— Ну, рассказывай.

— Сейчас… — Нурхон в сильном смущении наматывала на палец кисточку своего платка. — Я пришла к вам, я хотела просить вас… — Она не договорила, голос ее вдруг дрогнул. — Не могу я так, нет сил больше!.. — И она закрыла лицо ладонями.

Муборак села ближе, обняла ее худые плечи.

— Что с тобой?

Нурхон быстро отняла руки от лица. На кончиках густых коротких ресниц блестели слезы.

— Я прошу вас: отправьте его куда-нибудь! Хоть в Чукур-Сай. Я о Султане, о муже моем… — Она говорила торопливо, захлебываясь. — Ведь хочет Усто-ака взять к себе Валиджана! Почему моего не берут? Пусть бы работал, как все. А то пропадет же он здесь, с этим своим дружком. Недобрые у них идут разговоры. Вот вчера…

— Что вчера?

— Начали болтать, зубоскалить: мол, вызывают Мутала-ака в обком. Радуются: теперь исключат его из партии!.. Мама говорит ему: «Не рой яму другому…» Не слушает.

Нурхон подняла покрасневшие, влажные глаза на Муборак, проговорила твердо, даже требовательно:

— Прошу вас, отправьте его в Чукур-Сай! Пусть поработает. И дурь в голове пройдет.

Муборак с трудом успокоила Нурхон. Пообещала в тот же день поговорить с Усто. Проводив ее, стала торопливо одеваться.

Она знала о телеграмме Рахимджанова, вызывающей Мутала в обком, от самого Мутала. Но сообщение Нурхон встревожило ее.

В последние дни она все больше думала и о Му-тале и о следствии. Не раз приходила мысль: что, если обсудить все вопросы, а заодно и поведение Палвана и Апы, на партийном собрании? Но можно ли, это делать, пока идет следствие? Да и найти время в пору работ в Чукур-Сае оказалось невозможным. Однако теперь, после разговора с Нурхон, Муборак поняла: нужно что-то делать, и немедленно!

Муборак торопливо шла тихим переулком, опустив голову, думая о своем.

Когда сворачивала на главную улицу, снова столкнулась с Нурхон и тетушкой Огулай. Нурхон, взобравшись ка лестницу, обрубала сухие ветки тутовника, а Огулай собирала их на разостланное полотнище.

За эти дни Муборак всего один раз — кажется, на второй день после аварии — навестила Огулай, и то поговорили наспех. Потом из-за дел в Чукур-Сае зайти не смогла. Впрочем, оправдание всегда найдется. А разве не ее долг ободрить эту женщину, столько уже натерпевшуюся? И разве сама она не знает цену дружеской поддержке в трудный час? В детстве, когда арестовали отца и многие отвернулись от их семьи, сколько утешения и радости доставлял каждый приходивший к ним в дом! Совсем маленькой она это понимала очень хорошо. А теперь, когда стала секретарем парторганизации, выходит, перестала понимать и ценить!

Заметив приближавшуюся Муборак, тетушка Огулай поправила платок, присела на полотнище. Нурхон лишь мельком глянула и продолжала работу.

Огулай тоже изменилась за эти дни — похудела, рябинки на лице сделались, кажется, еще глубже. И, может быть, от этого словно что-то перевернулось в душе Муборак. Она опустилась на корточки рядом с Огулай, сказала дрогнувшим голосом:

— Как здоровье, милая тетушка? Простите, — добавила она тихо, — не могла заглянуть к вам…

— Да, — Огулай кивнула. — Когда такое несчастье свалилось на голову рапса, конечно…

— Дело не только в ранее, тетушка, — помедлив, ответила Муборак. В словах Огулай ей послышался упрек. — Тут кое-кто постарался все запутать и замутить — не сразу разберешься. Но поверьте мне: все их козни во вред не только председателю, но и вашему сыну. Ведь мы знаем Набиджана. Он честный, хороший. И уж мы постараемся, чтобы все было учтено, как этого требует закон.

Только после этих слов Муборак заметила, что Нурхон давно уже сошла с лесенки и подсела к ним.

— Спасибо и на этом, дочь моя! — У тетушки Огулай слезы сверкнули в уголках глаз. — Видит бог, я никому не желаю ничего дурного. Никому!..

— И вам большое спасибо! — сказала Муборак. — Нурхон была у меня. Рассказывала про вас.

Нурхон нежно посмотрела на свекровь.

— Мама сама посылала меня к вам.

— Вот и хорошо! — сказала Муборак. — Вы не расстраивайтесь, тетушка. Мы всё помним и всё сделаем, чтобы ваш сын не пострадал невинно.

Эта встреча разволновала Муборак. Нужно что-то делать! Вот уже и люди начинают подталкивать. Она не заметила, как подошла к правлению. Проходя коридором, заглянула в кабинет председателя. На диване против двери, обхватив ладонями согнутые в коленях ноги, сидел Усто.

Едва Муборак приоткрыла дверь, Усто поднялся:

— А, доченька, здравствуй!

За два-три дня лицо его еще больше обветрилось, загорело прямо до черноты, курчавая борода и усы отросли, выцвели на солнце.

— Мы вот к тебе, — сказал Усто.

Тут только Муборак заметила неподвижно сидевшего в углу Валиджана.

Валиджан был замкнутый и хмурый, как обычно. Он сидел, опустив голову, поигрывая веточкой тала в руках. Но как только Усто издалека повел свой неторопливый разговор, Валиджан вспыхнул, прервал его и заговорил сам.

Видно, десять дней не прошли для него даром. Он был издерган, говорил нервно, путался, повторялся. Но за всем этим чувствовалось одно: он говорил искрение.

Валиджан был из тех людей, которые за все берутся со страстью, не жалея себя. Они и любят, и ненавидят, и ревнуют с одинаковой силой, безудержно… Раскаяние его было таким же страстным, как и былая неприязнь к Муталу. Он сейчас обвинял себя во всем: потеряв голову от страха за Шарофат, не понял, с кем и на что идет, не догадался, что клюнул на удочку тех, кто первый посочувствовал ему. Смалодушничал в такой трагический, ответственный момент…

По его словам выходило, что теперь уже не Мутал, а он сам виноват во всем.

Муборак попыталась успокоить его. Ее веско поддержал Усто. И Валиджан немного притих. Разговор кончился тем, что Валиджан тут же отправился в Чукур-Сай, а Усто по просьбе Муборак пошел разыскивать Султана.

События этого утра, усилившие возникшее уже чувство, что люди ждут от нее решительного шага, натолкнули Муборак на мысль самой поехать в обком. Но Мутал, когда она ему это сказала, даже расхохотался. Никакие доводы не могли его убедить. Тогда Муборак решила созвать партийное бюро. И только после того, как члены бюро высказались за то, чтобы в обком сперва поехала Муборак и подробно рассказала обо всем, Мутал сдался, но с условием, что Муборак предварительно поговорит с Муминовым.

Прищурив глаза, Муминов терпеливо дослушал рассказ Муборак. Про себя он не сразу согласился с ней, сначала даже хотел отправить ее обратно. Но в конце концов изменил решение.

— Так о чем же вы будете говорить с секретарем обкома? — спросил он.

— Как о чем? — Муборак, видя улыбку секретаря райкома, улыбнулась сама. — Вот обо всем этом и поговорю. Расскажу, что думают настоящие коммунисты нашего колхоза!

Муминов покачал головой. И вдруг с неожиданной легкостью встал с места.

— Ну что ж. Так и быть — согласен! А я, хоть и старик и не гожусь вам в кавалеры, с удовольствием поеду с такой красавицей!

С шутливой церемонностью он отворил перед ней дверь,

— Прошу!

XIV

Из ночной темноты перед Муталом вдруг возникло что-то черное, громоздкое на фоне звездного неба. Он словно очнулся: оказывается, он стоял на вершине холма, там, где гряда их обрывается во впадину Чукур-Сай. Перед ним одинокая скала, та самая, у подножия которой дней двадцать назад он на рассвете разговаривал с Усто Темирбеком. Да и сейчас до рассвета уже недалеко — внизу, на полевом стане, вспыхнул огонек, а позади, в кишлаке, начали перекличку петухи; предутренним ветерком повеяло с гор.

Мутал не мог вспомнить, как он очутился на этом месте. Помнил только, что шел из летнего клуба, где на собрании продолжали бурлить и клокотать разгоревшиеся страсти. Он никого не предупредил о своем уходе, даже Гульчехру. Шагал по улицам, весь переполненный думами. И вот очутился здесь, на знакомых холмах.

…Это началось третьего дня. Мутал приехал из Чукур-Сая, где спешно оборудовались силосные ямы. А бригада строителей под руководством Рузимата возводила новый полевой стан для комбайнеров и трактористов: через неделю, не позже, должна была начаться косовица. Хлеба почти созрели.

Мутал, как всегда в последние дни, возвратился из Чукур-Сая в приподнятом настроении. В кишлаке его ждала еще одна радость: прибыл, наконец, бульдозер, который так долго ждали!

Дело в том, что Мутал давно уже решил срезать все бугры на холме, где строили здания яслей и детсада, и разбить перед ними садик. Но без бульдозера тут было не обойтись.

И вот его прислали.

Мутал так обрадовался, что сам скинул рубаху, сел за руль, а в помощники взял Тахира.

Они начали с небольшого бугорка па краю холма, перед самым зданием яслей, стены которого поднялись уже выше роста человека. Этот бугорок мешал строителям.

Когда-то здесь стояли глинобитные мазанки. Как только стальное лезвие бульдозера врезалось в податливую землю, начали попадаться разбитые глиняные горшки, миски, какие-то полусгнившие сундучки. И сразу же к бугру повалила детвора. А к вечеру собралась целая толпа людей. Еще бы: срезали древний, уже давно ставший привычным бугор! К тому же за рулем необычной, хотя и не слишком диковинной для кишлачных жителей машины сидел сам председатель. Люди не разошлись и после того, как зашло солнце и Мутал с Тахиром кончили работать.

Усталый, в пропотевшей запыленной майке, Мутал поднялся на гребень бугра, где собрались колхозники. Отсюда был виден весь кишлак — дома, сады, знакомые, милые сердцу предвечерние струйки дыма из тандыров; доносились блеяние овец, перекличка женщин, плач детей. И, может, поэтому разговор опять зашел о перепланировке кишлака — о том, что стало заветной мечтой Мутала, особенно после того, как за Чукур-Саем возник шахтерский городок из стекла и алюминия. Мутал увлекся и не заметил, что неподалеку от бульдозера, у только что срезанных пластов сухой глины, остановилась знакомая «Волга» Латифа. Из машины вылез ее обладатель, за ним Апа. Видно, они возвращались из города. Латиф поглядел на Мутала, потом, щуря глаза, усмехнулся:

— Поздравляю, раис-ака! Работенку себе подыскали неплохую.

Мутал понял. Но странно, сейчас это не задело его, а только развеселило:

— Спасибо, Латифджан! Работенка очень даже по душе!

Люди вокруг рассмеялись. Латиф хотел еще что-то сказать, но тут вперед выступила Апа, закинула за спину конец шелкового платка и заговорила с недоброй усмешкой:

— Удивляюсь я начальству, Муталджан! Неужели нельзя было подыскать для вас работу получше? За все ваши заслуги…

Мутал медленно выпрямился, в груди, сделалось жарко. Но в следующую секунду понял: надо сдержать себя. Не место для серьезной стычки.

— А мне лучше и не требуется, уважаемая Апа, — тоже с улыбкой сказал он. — Я не из тех, кто сойдет с коня, но с седла не сойдет. Я солдат партии; куда она пошлет, туда и пойду. Прикажет, останусь работать и на этой вот машине. Словом, теплого местечка искать не стану!

Апа не успела ответить — вмешались люди, завязалась перепалка. И скоро Апа вместе с сыном вынуждена была удалиться, провожаемая насмешками кишлачных острословов — аскиячи.

Эта маленькая победа помогла Муталу освободиться от всего, что накопилось в душе за неделю.

А накопилось немало. Через день после отъезда Муборак приехал человек из партийной комиссии обкома. Он провел в кишлаке два дня. Беседовал со многими колхозниками, побывал и в Чукур-Сае и у шахтеров. Но его выводы, очевидно, не удовлетворили Aпy. И вот — то ли она успела нажаловаться раньше, то ли после его отъезда — едва член парт-комиссии уехал, нагрянул представитель из Ташкента, за ним корреспондент областной газеты.

У Мутала чувства притупились, и он почти равнодушно встретил того и другого. Зато Муборак пришла в ярость. Ее особенно возмущало, что все это происходило, когда со дня на день должна была начаться уборка в Чукур-Сае и дел было столько, что ни у нее самой, ни у Мутала почти не оставалось времени даже для сна.

Муборак не ограничилась словами и развила бурную деятельность. Результатом явилось сегодняшнее общее собрание.

С этого-то собрания, не дожидаясь, когда и чем оно закончится, Мутал ушел сюда, к холмам Чукур-Сая. Ушел и просидел один со своими думами до самого рассвета.

Собрание было назначено в летнем клубе. Мутал даже не помнил, когда в последний раз собиралось так много народу. А собралось столько, что мест не хватило, и некоторые взобрались на заборы и даже на обступившие клуб деревья. И странно: такая масса людей — однако тишина полная, ни смеха, ни возгласа. Лишь изредка люди перешептывались, будто в ожидании чего-то необыкновенного.

Собрание обещало быть острым: из области опять приехал Рахимджанов. Мутал потом узнал, что по просьбе Муминова его прислал секретарь обкома.

Длинный неуклюжий стол на сцене накрыли бордовым полотнищем. Президиум разместился и на стульях, принесенных из правления, и на скамьях, поднятых из зрительного зала.

Мутал занял место у края стола и разглядывал собравшихся. Сразу бросилось в глаза: два первых ряда заняли родичи и приближенные Палвана. В центре первого ряда — Апа. Чуть в стороне Латиф с Султаном, правее их — Тильхат. При слабом свете со сцены трудно различить сидящих далее.

В президиум выдвинули и Усто Темирбека. «Есть!» откликнулся он откуда-то из задних рядов, боком прошел на сцену и сел рядом с Муталом. На Усто белая рубаха с закатанными рукавами, из-за расстегнутого ворота виднеются крупные ключицы, обтянутые бронзовой коже».

Наконец Муборак открыла собрание:

— Товарищи, я думаю, прежде всего выслушаем председателя.

Мутал давно готовился к этому. И все-таки у него так заколотилось сердце, что он помедлил секунду, прежде чем встать. Но не успел, он открыть рот, как с места вскочила Апа. Обернувшись к залу и поправляя съехавший на сторону платок, она возбужденно заговорила, хотя слова ей никто не давал:

— Люди! Здесь присутствуют представитель обкома и наш районный прокурор товарищ Джамалов. Так вот я хочу спросить уважаемого товарища Джамалова: что же это такое?! Человек растоптал советские законы, совершил тяжкое преступление. А его, вместо того чтобы предать суду, избирают в президиум! Дают слово!! И мы должны его слушать!!! Что это такое, я спрашиваю?

По залу прокатилась волна ропота и разом смолкла, точно ударившись о берег.

Медленно, словно нехотя, в президиуме поднялся Джамалов. Седоватые волосы его уже отросли и правильное лицо приняло то умное, чуть задумчивое выражение, которое всегда располагало к себе. Однако сейчас Джамалов весь напрягся, чтобы не выдать своих чувств. Он с горечью видел, что следствие, которое он направлял так тонко, начало расползаться по швам, будто халат, сшитый неумелой рукой. Джамалов начал уже радоваться тому, что в общем он проявил осторожность в этом деле, что чутье и многолетний опыт не изменили ему. И вот вылезла эта Апа со своим глупым вопросом. Злобная старая ворона! Ничего не понимает, ничему не научилась…

— А почему бы и не выступить председателю перед колхозниками? — Джамалов принудил себя улыбнуться. — И вообще… пока вопрос о степени ответственности Каримова не решен окончательно, он имеет право выступать. Это Не против закона, прошу мне верить.

Мутал вышел к самому краю сцены. Теперь стал виден весь зал. Сколько глаз устремлено на него! И в каждой паре глаз свое: тут и сочувствие, и любопытство, и недоверчивое ожидание, и настороженность, и откровенная неприязнь.

— Товарищи, — начал он, — уже два года, как я работаю председателем…

— Знаем, как вы работаете!

Голос Латифа-чапани прозвучал задорно и звонко. «Опять выпил, безмозглый!» — отметил, сидя в президиуме, Палван.

— Знаем, дорогой раис-ака, о ваших заслугах! — опять выкрикнул Латиф. — К чему повториться? Переходите-ка лучше к делу!

Мутал не успел ничего ответить — в зале поднялся шум. Муборак подняла руку:

— Товарищи, к порядку!

Тотчас ее заслонила могучая фигура Усто.

— А почему это он не должен говорить о своей работе?! — зычным голосом спросил Усто, потом шагнул к Муталу и положил тяжелую руку ему на плечо. — Говори, брат, все! Все, что на сердце, выкладывай народу! А ты, — он нагнулся, пытаясь разглядеть Латифа, — а ты пока помолчи! Дадут тебе слово, тогда и запоешь, если есть о чем…

По залу прошелестел смешок.

Муталу от прикосновения сильной руки старика сделалось как-то особенно легко. Он почувствовал себя более уверенно.

— Ты поторопился, дорогой Латифджан, — заговорил он, поглядев сперва на Латифа, потом на весь зал, на задние ряды. — Я и не собирался говорить о своей собственной работе. Но раз об этом зашла речь, то скажу: какие бы ошибки я ни допускал, я никогда не пытался их скрыть. И сейчас я вышел сюда, чтобы говорить о деле, которое нас всех занимает, одну лишь правду.

Теперь воцарилась гробовая тишина. Только слышно было, как падают на землю недозревшие яблоки, когда кто-нибудь шевельнется на дереве.

— Я виноват в том, что разрешил Набиджану вести машину вместо Султана, — сказал Мутал. — Это причинило много горя и страданий людям и больше всех нашей Шарофат, ее семье. И еще тетушке Огулай. Я знаю и понимаю это. И все-таки я не мог принять и никогда не приму те обвинения, которые возводят на меня некоторые наши друзья…

Мутал нарочно сказал: друзья.

— Что касается труб, — помолчав, продолжал он, — то и здесь я не отрицаю, что допустил нарушение закона. Однако скажу прямо: я пошел на это сознательно. Потому что, если б не трубы — и колхоз и государство лишились бы урожая, который в тысячу раз дороже нескольких десятков труб!

Мутал немного подождал, не подаст ли кто реплику. Но все молчали. И эта глубокая тишина, насыщенная вниманием и сочувствием людей, теплом отозвалась в сердце Мутала. Он заговорил снова. Теперь он чувствовал себя спокойно и заботился лишь об одном: не сглаживать и не умалять свою вину…

— Вы теперь знаете все, товарищи, — сказал он, заканчивая. — Новое следствие…

— Никто не верит ни новому следствию, ни следователю! — опять выкрикнула Апа.

— Это ваше право. — Мутал улыбнулся. — Вас лично я и не надеялся убедить в чем-нибудь. Да и никого я не убеждал, а только изложил факты. Я не прошу снисхождения для себя. Единственная моя просьба: ходатайствуйте перед судом об участи Набиджана Джалилова.

Он сел на свое место. Сразу же в зале поднялся нестройный шум. Все заговорили, задвигались, заспорили разом. Не дожидаясь, пока шум стихнет, Муборак подняла руку:

— Послушаем теперь Султана Джалнлова!

В зале долго не могли угомониться. Султан поднялся с места, мял в руках тюбетейку. Потом заговорил, глядя в землю:

— Что мне сказать? Я все уже сказал, кому Нужно. Председатель хвастался тут, что он, мол, одну правду говорит. Выходит, я один виноват и говорю неправду. Ну что ж, они все мастера говорить…

А мы не мастера! Вот! Всё.

Он хлопнул сложенной тюбетейкой по ладони и двинулся к выходу.

— Погоди, Султан! — Муборак постучала карандашом о графин. — Могут быть вопросы к тебе.

— Я все сказал! — не останавливаясь, упрямо повторил Султан.

— Да не задерживайте вы его! — пробасил кто-то из задних рядов. — Послушаем лучше дорогого нашего Тильхата.

Раздался веселый хохот. Покрывая его, чей-то озорной голос выкрикнул:

— Э, нет! Не пройдет номер! Тильхат без расписки ничего не скажет…

Захохотали еще громче и веселее, а Муборак что есть силы начала стучать по графину. Мутал, не поворачивая головы, глянул на Муминова, тоже сидевшего в президиуме. Секретарь райкома с чуть заметной улыбкой наблюдал за происходящим в зале. Рядом с ним сидел Рахимджанов. Он почти все время склонялся над какими-то бумагами, а когда подни-мал голову, полное гладкое лицо его казалось растерянным.

Глядя на Рахимджанова, Эрмат Муминович вспомнил свою встречу с ним в обкоме.

Встреча эта состоялась в кабинете первого секретаря уже после того, как тот увиделся с Муборак.

Муборак, как всегда, говорила очень горячо, даже резковато, — даром, что перед ней был секретарь обкома. Но он выслушал до конца, ни разу не перебил. «Изредка задавал вопросы:

— А кто такой Палван?

Или:

— Тильхат? Откуда такое имя?

И весело смеялся, когда Муборак объяснила.

Рахимджанов вошел уже после того, как секретарь обкома отпустил Муборак и оставил Муминова, чтобы побеседовать наедине.

Он пришел с какой-то бумажкой на подпись и, пока секретарь обкома не прочитал и не подписал ее, стоял, чуть нагнув голову, в позе готовности. Он тщательно скрывал тревогу, но Муминов все же догадался, в чем дело.

Рахимджанов был встревожен поведением секретаря обкома.

Не будучи от природы проницательным, Рахимджанов обладал особым, недоступным для многих, тонким чутьем — по одному взгляду начальника мог догадаться, о его настроении.

И это чутье подсказало, что секретарь обкома остался не вполне доволен его докладом о поездке в колхоз имени XX партсъезда. Это недовольство — чутье и тут не обмануло Рахимджанова — усилилось после приезда в обком Апы. Но странное дело: о причинах этого недовольства он никак не мог догадаться.

Ведь он, Рахимджанов, так старался в этой командировке! Предложил применить самые суровые меры к Муталу Каримову, прежде всего потому, что сам же секретарь обкома требовал быть и строгим и беспристрастным. Тогда Рахимджанову казалось: он угадал настроение начальства. И вдруг… Что-то изменилось внезапно и роковым образом.

Как же работать в таких условиях, когда так неожиданно и круто меняются настроения вышестоящих руководителей?

Вот и сейчас, на собрании, Рахимджанов многого не понимал. Подумать только: если предполагался такой оборот дела, зачем же его послали? Может быть, кто-нибудь интригует против пего?

Так думал Рахимджанов, все же ие забывая улыбаться.

Муминов видел его насквозь — и жалел, несмотря ни на что. А вот Джамалова он не жалел. Но чувствовал: на сей раз осторожный прокурор выйдет сухим из воды. И все-таки в дальнейшем конфликта не миновать!

Джамалов сидел на другом конце стола, изредка поглаживая свои пепельные, бобриком отросшие волосы. Рядом расположился Палван. Этот, напротив, не пошевельнулся ни разу. Тюбетейка лежала у него на коленях, и массивная бритая голова с крутым лбом и глубоко спрятанными глазами казалась отлитой из чугуна.

Сейчас Палван думал все об одном: чего-то он не угадал, что-то недопонял, несмотря на свой богатый опыт! Кажется, бита его карта… Тут опять, едва в зале затихло после упоминания о Тильхате, вскочила Апа, крикнула:

— Если нужны свидетели, выслушайте меня! Я свидетель!

Равшан скрипнул зубами. «Пустоголовая баба! Зачем только я связался с тобой и со всей этой мразью?!.»

Словно угадав его мысли, поднялся Латиф, тоже что-то начал доказывать. Но его заглушил голос из глубины зала:

— Дайте мне сказать!

Голос дрожал от напряжения, и все смолкли.

А вдоль прохода пробирался к сцене Валиджан.

— Дайте ему слово! — послышалось со всех сторон. — Говори, Валиджан! Смелее!

— Мне трудно говорить, вы понимаете, — начал он, хмуря густые брови. — Стыдно мне сейчас… Можете обвинять, как хотите… Но я должен сказать правду: Латиф-чапани уговорил меня, и я поддался. На председателя наклеветал. Но молчать больше не могу!.. Вот, об этом и Шарофат написала вам. — И он вытащил из кармана сложенный листок.

Это было обращение Шарофат к общему собранию колхозников.

Валиджан стал читать, но тут в глубине зала вдруг поднялась какая-то суматоха. Затем раздался резкий и высокий голос женщины:

— Отпусти сейчас же! Как ты смеешь? Отпусти, говорю тебе!..

— Что там такое?! — почти в один голос крикнули Муминов и Муборак, вскочив со своих мест.

Тотчас среди общего шума раздался другой женский голос, спокойный и властный:

— Сейчас же отпусти ее, сынок! Кому говорю? Как не совестно!..

В проходе расступились, и к сцене, поправляя платье и платок на голове, торопливо прошла Нурхон, жена Султана; за ней Огулай. Обе они остановились перед сценой. Огулай взглянула на Мутала.

— Я слышала твои слова, сын мой. Спасибо тебе за правду! — Потом она обернулась к Нурхон: — Теперь ты говори, невестушка. Все расскажи! Как мужа твоего, моего сына, сбили с пути и запутали. А уж я… не умею…

После этого Мутал как-то вдруг перестал слышать и понимать, что происходило вокруг. Все смешалось в голове. Лишь отдельные фразы доходили до сознания.

— От народа несправедливость не скроешь! — Кажется, — это Усто говорил. — И он ее не потерпит! Народ никому не желает зла понапрасну. А что мы должны сказать о людях, которые даже чужое несчастье готовы использовать для своих грязных целей?!

— Братья, всю жизнь я был мирабом и знаю цену воде. Может, раис и не по закону достал эти трубы. Но воду, которую он дал людям, не оценить даже в золоте!

Это сказал старик Абдурахман, отец Шарофат.

Запомнились еще слова Муминова:

— Конечно, проступки Мутала Каримова серьезны. Решением бюро райкома ему Объявлен строгий выговор с предупреждением. Что же касается его дальнейшей работы, то ваше слово, товарищи…

Вот после этого Мутал поднялся с места и вышел через заднюю дверь. А теперь, на рассвете, сидел здесь, у остывшего за ночь камня. И не мог вспомнить, как пришел сюда.

И странное дело: ему сейчас вспоминалось только хорошее, волнующее. А все, что говорили Джамалов, Апа, Латиф на протяжении всех этих тревожных дней и только что, на собрании, уже забылось, не оставив и следа в сердце.

«За что же люди так благодарны мне? За то, Что я пытался облегчить труд женщин? Воду провел, кое-что построил? Старался говорить со всеми просто, по-человечески? Так ведь иначе и быть не должно!»

«Много ли я успел сделать? — спрашивал он себя минутой позже. — Начато немало, а вот до конца довести…»

И он чувствовал, как откуда-то из глубины души поднимается горячее, сильное желание: работать и работать для людей, строить новое, крушить и сметать с дороги старье! Такое создать на земле, чтобы осталось будущим поколениям, для их счастья!

А время шло, рассвет вставал над долиной — там уже замерцал огонек у бригадного стана. Потом второй огонек, третий… Они звали к себе, — звали трудиться, радоваться победам, жить!..

ОБ АВТОРЕ

Адыл Якубов родился в 1926 году в селе Атабай Чимкентской области. Учился в кишлаке, в годы войны работал в колхозе погонщиком, кетменщиком, поливальщиком, счетоводом.

С 1945 по 1950 год А. Якубов служил в Советской Армии.

После демобилизации А. Якубов поступает на филологический факультет Среднеазиатского государственного университета имени Ленина и в 1956 году оканчивает его.

Затем А. Якубов работает в Союзе писателей республики, в газетах, много ездит, пишет очерки, фельетоны, статьи. Сейчас он — член редколлегии киностудии «Узбек-фильм».

Первая повесть А. Якубова вышла в 1950 году. С тех пор в Узбекистане и Москве изданы шесть его повестей и несколько сборников рассказов. Четыре пьесы А. Якубова поставлены на сцене Узбекского академического театра имени Хамзы и переведены на русский язык.

Примечания

1

Той — угощение, пиршество. (Все примечания принадлежат переводчику.)

2

Раис — председатель (колхоза).

3

Апа — старшая сестра.

4

Палван — богатырь; с именами употребляется в качестве прозвища.

5

Ака — старший брат, почтительное обращение.

6

Дувал — глинобитный забор.

7

Кок-чай — зеленый чай.

8

Явшан — вид полыни.

9

Усто — мастер, искусник.

10

Аксакал — «белая борода» — старейшина; уважительное наименование старика.

11

Чапани — ухарь, сорвиголова.

12

Ата — отец; употребляется с именами пожилых мужчин.

13

Айван — веранда (у домов местного типа).

14

Кеннаи — старшая невестка, жена дяди.

15

Мираб — распорядитель воды, опытный мастер полива.

16

Суюнчи — подарок за добрую весть.

17

Xоп — хорошо, ладно.

18

Ханум — супруга, хозяйка.

Content

Якубов Адыл Тревога

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ХIII

XIV

ОБ АВТОРЕ

Примечания