Тимур Георгиевич Свиридов

Призраки в горах

Моим товарищам – спортсменам и воинам-интернационалистам посвящаю…

Часть первая

Чемпион Москвы

Глава первая

1

Снегу намело много, и пробираться пришлось с трудом, почти по колено в холодном белом навале. Ветер тут же заметал проложенный след. «Зыбучий снег, – отрешенно подумал Олег, – зыбучий день. Хотя нет, он же не засасывает. Лишь заметает следы».

Позади остались аккуратно расчищенные дорожки основных аллей. Никого не было видно: в холодные дни мало кто приходил сюда. Лишь метрах в семидесяти стояли две старушки, замершие в трогательных позах. Олега от них отделяло множество невысоких оградок. На перекладинах лежал снег, резко контрастирующий с прочерками почерневшего металла.

Олег отвернулся, стал дальше пробираться через сугробы. Подойдя к могиле отца, он тщательно смахнул с мрамора снег. Памятник был небольшой: темно-серый прямоугольный брус, на нем высечены прямые буквы:

Бестужев Василий Николаевич

1933–1980

В тире между двумя цифрами вместилась вся жизнь. И будто ничего больше нельзя сказать о человеке, прожившем почти полвека.

«Я умру, – внезапно подумал Олег, – и больше никто не вспомнит об отце».

Тут же невольно возник образ матери, но Олег мысли о ней отогнал самым решительным образом. «Не хватало мне, – убеждал он себя, – думать о ней здесь, в этом святом месте». Однако вопреки его воле лицо матери вновь приблизилось, у нее даже рот полуоткрыт, будто она что-то говорит ему.

Олег тряхнул головой, освобождаясь от наваждения. Стоять было неудобно, но ничего похожего на скамью рядом не было. Тогда он утоптал площадку, расставил слегка ноги, как перед утренней разминкой. «У каждого человека, – размышлял Олег, – должно быть в жизни что-то святое. Словно костяк, оно держит на себе все – и дела, и дружбу, и любовь. И это святое, во что неотступно веришь, должно быть чистым, незапятнанным, чтобы давать силы».

Собственно, Олег пришел сюда за этим спокойствием, он жаждал этих внутренних сил, потому что недавно обозначилась трещина в его мироощущении. А потом она стала превращаться во что-то большое, как ему казалось, опасное. И в душу закралась какая-то пустота.

По телу пробежала дрожь. И только теперь Олег почувствовал, как под дубленку заползает холод. Погода словно гнала его отсюда. Он прижал руки плотнее к телу, стремясь сохранить тепло.

Перед глазами вновь стоял отец, казалось, смотрел с фотографии. Для Олега это казалось странным. Многих людей он не мог вспомнить, сколько ни напрягался. Их облик словно не пропускала некая самоцензура. Другие же вырисовывались только частично, какой-то одной примечательной стороной внешности – глаза навыкате, надутые губы, родинка на подбородке или еще что-то. Отец же всегда виделся ему ясно, всегда улыбался, глядя на него. И улыбка его была щемяще-живой, чуть прищуренные глаза смотрели ободряюще.

Так было и сейчас. И будто сорвав преграду, из прошлого выплыло детство: летний пахучий сад, большая твердая рука. Олег хватается за нее, смотрит вверх, где отец – высокий, сильный, добрый. И его охватывает чувство полной защищенности. Вслед за этой – другая картина. Олег будто видит колючие молодые елки. Они прячут меж ветвей остатки утреннего тумана, а впереди блестит ровная гладь озера. И маленькое ведерко с червяками покачивается при ходьбе в большой руке отца…

Как не хватало теперь этой уверенности, этой защищенности! Возможно, он идеализировал отца. После его внезапной смерти минул уже не один год. В мир уже ворвались восьмидесятые – острые на гранях, тяжелые и не всегда ясные. Казалось, сила, уверенность, доброта мира – все ушло вместе с отцом под этот серый гранит. В доме сделалось холодно и пусто. Слезы матери лишь раздражали, потому что им была цена – грош.

Олег достал из пачки сигарету. Неторопливо, почти торжественно, словно свечу в церкви, зажег ее. Спичка на мгновение обожгла пальцы. Он отбросил ее подальше, боясь замусорить снег рядом с могилой.

После нескольких затяжек поднявшееся было волнение улеглось. Теперь необходимо сосредоточиться. Олег неторопливо оглянулся по сторонам. Старушки удалялись к выходу с кладбища, где-то вдалеке маячили еще три фигуры.

Кажется, слава богу, они идут в другую сторону – ему не хотелось в чужих глазах выглядеть смешным. Он еще несколько раз притоптал площадку и осторожно опустился сначала на колени, а после сел на пятки в цоашан [1]. Мраморный памятник сразу оказался ближе, на уровне глаз. Вырезанные буквы были забиты снегом, как бы подчеркивая этим холод смерти и небытия.

– Хуан янцзинь! [2] – сам себе негромко скомандовал Олег и закрыл глаза.

Сработал рефлекс, и напряжение стало уходить. Несколько раз медленно вдохнув и выдохнув, он мысленно сконцентрировал внимание на нижней части живота. Невольно возникло ощущение круглого горячего шара. Голова и тело стали легкими, невесомыми. И тогда он заговорил.

– Что мне делать? – шептал он. – Я не знаю, что мне делать. Подскажи, отец!

Его образ возник без напряжения. Он улыбался, глядя на своего сына. И молчал, и хитро щурился.

– Как мне вернуть уверенность?

Отец все так же щурился. И Олег словно угадал свойственную этому доброму прищуру фразу:

«Разве тебе моя жизнь ничего не подсказывает?»

Ветер бросил Олегу в лицо щепотку снега. Ледяные снежинки тут же превратились в теплые капли. Они текли по щекам, как настоящие слезы. Это отвлекало от главного, стали одолевать посторонние мысли. Перед глазами пролетело искаженное ухмылкой лицо Лешки, а за ним возник четкий белый на темном фоне профиль Марины. Сосредоточенность распадалась. Олег предпринял еще одну попытку собраться, отвлечься от всего, но быстро понял, что это бесполезно.

Уже ныли колени, посиневшая от холода кожа оделась в броню пупырышков, порой по мышцам пробегала дрожь, рефлекторно согревая застывшее тело.

– Ос-с-с! [3] – прошептал Олег и склонился до земли.

Поднявшись, отряхнул с колен налипший снег и замер: метрах в десяти от него стояла пожилая женщина. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом женщина довольно внятно произнесла:

– Храни тебя бог, сынок, – она перекрестилась и зашагала прочь.

Пальто у нее было черного цвета, а на плечах, словно шаль, лежал снег.

Олег утер лицо рукавом и стал пробираться по своим следам обратно. Теперь он уже основательно замерз и торопливо перешагивал из одной полузасыпанной снежной лунки в другую.

2

Он поднял телефонную трубку и, останавливаясь на каждой цифре, набрал номер. В ответ – короткие гудки. Олег повторил набор цифр и опять услышал короткие гудки. Швырнув трубку на аппарат, вскочил на ноги, подошел к окну.

За стеклом все тот же зимний пейзаж. Улица внизу перекопана, ее развороченное чрево наполнено бетонными плитами. Рабочие жгут костры, греются. Коллектор прокладывается с лета, и каждое утро приходится подниматься под стрекот отбойных молотков и тарахтенье бульдозеров.

Олег хмуро обвел взглядом заснеженное пространство. Несколько лет назад, перед Олимпийскими играми, здесь стояли дома дореволюционной постройки. Но тогда Москву решили очистить от лишнего. И теперь огромный пустырь, заваленный неровными покатыми спинами зимних сугробов, был единственным пейзажем для Олега.

Он зябко передернул плечами, вернулся к телефону. Пальцы быстро перебрали нужные цифры, диск остановил свой обратный бег. Слышатся длинные гудки. «Ну, наконец-то!» – облегченно вздохнул Олег.

– Алло? – раздался сердитый женский голос.

– Здравствуйте. Будьте любезны, пригласите Марину.

– Господи, – тот же недовольный тон. – Я ведь сказала вам, молодой человек, звоните после пяти. На кафедре идет заседание.

В трубке тут же отчаянно затрещало.

– Извините, – взволнованно выдохнул Олег, хотя четко уже различил короткие гудки.

«Значит, уже говорили, – подумал Олег. – Жаль, что не мне».

Он подошел к креслу, опустился в него. От веса жалобно пискнули пружины. Олег улыбнулся, погладил рукой шершавую обивку. Вспомнилось, как в детстве он всегда бежал к креслу, ища спасения от дикого зверя или от разбойника, которыми всегда бывал отец в их играх. Тогда кресло имело статус убежища, и оно – большое и необыкновенно надежное – приносило спасение. Олег вжимался в него, с детским восторгом глядя, как злые силы мира разрушаются в прах у его ног. Тогда он прозвал кресло «гнездом». А позже оно стало местом его размышлений.

И сейчас он тоже искал в нем покоя. Удобное и мягкое, оно как бы убаюкивало. И он, чтобы отдохнуть, расслабился в нем.

Взгляд невольно коснулся стены, где висело большое черное полотно. Это была старинная китайская картина, на которой шелковыми нитями были вытканы золотые рыбки. Они застыли в своей темной глубине, распушив полупрозрачные хвосты и глядя огромными сферическими глазами. Чешуйки, сложенные в четкий геометрический рисунок, поблескивали пурпурным золотом. Водоросли причудливо вились вокруг них, обвивая темно-зеленые мшистые камни, тянулись мохнатыми гирляндами к поверхности.

Олег все смотрел и смотрел на картину. Ему уже казалось, что кожа его ощущает мягкие касания щекотливых водорослей и трепетных плавников. Потрясающий эффект присутствия…

А рыбки – от крупных, величаво-медлительных до мелких, беспокойно-шустрых – продолжали свою нескончаемую игру. В их движениях была какая-то расчетливость, чуть ли не обдуманность. Мысль об этом почему-то растревожила Олега, вернула его к повседневным заботам. «А ты, – беспокойно терзался он, – неужели ты не в состоянии учиться, как все нормальные люди? Какой бес толкает тебя к тому, чтобы ты пропускал лекции? Ты же прекрасно знаешь, чем это все может кончиться! Захотел вылететь? Это, пожалуйста, в два счета, Кустова и так к тебе уже цепляется из-за каждой мелочи…»

В ту же минуту Олег словно ощутил рядом своего куратора. Людмила Сергеевна Кустова представилась ему такой, как всегда выглядела в минуты гнева: жестокое выражение лица, в темных жгучих глазах – явный укор. «А впрочем, – пытался он успокоить себя, – все обойдется. Хотя, сколько веревочке не виться… Кстати, что ты, – задавал он себе вопрос, – намерен делать с языком польским и дойчштунде? Потянешь еще немного, и, чего доброго, вышибут…»

«А пускай, – деланно зевая, подумал Олег. – Сегодня это не самое главное. Есть и похлеще заботы».

Но он до некоторой степени лицемерил с собой. Учеба для него была одной из самых болезненных проблем. Она постоянно давала о себе знать, тревожила его.

«…Ну хорошо! – снова успокаивал себя Олег. – Если уж тебе так неохота тащиться в ликбез, то найди в себе силы потратить время с толком. Сядь и выучи. Политэкономия – не такая уж это сложность».

А рыбы между тем продолжали свою игру. Они били прозрачными золотистыми плавниками, азартно изгибали сверкающие спинки. «Мне бы такую активность, – почему-то подумал Олег, и тут же укорил себя: – Но ты не хочешь ничего. Ты пассивен, нерасторопен, инертен».

И опять настойчиво пробивается иная мысль: никого не слушай. Лучше пивка попить как следует. Звони Бегемоту и вперед!..

Но тут же остановил себя, вспомнив последнюю встречу с шинханом [4]. Беседуя с Олегом, он сказал, что на днях зайдет к нему на занятия. Как можно было забыть об этом. «А у твоего молоднячка, – рассуждал Олег, – как раз намечается зачет по аисту. Так что надо на ближайшей тренировке Торшина к ним поставить часика на два. И пусть крутят аиста до посинения. Шинхан должен убедиться, что в группе все железно…»

Дверь в комнату раскрылась и на пороге показалась бабушка – мать отца. Ее глаза в лучиках морщин смотрели ласково и настороженно.

– Ты меня звал?

– Да нет, Ба, – мотнул головой Олег, мельком поглядывая на картину с рыбками. «До чего дошел, – подумал о себе, – уже вслух разговариваю сам с собой». – Это я так…

– Ужинать будешь, борец?

– Нет, – вяло отмахнулся Олег, – спасибо. Пока ничего не разогревай.

«Ах, шинхан, шинхан, – снова терзала его какая-то смутная обида, – настоящий учитель должен регулярно вести тренировки со своими сэнсэями [5]. Иначе никакой рост невозможен и все это выродится в чистое предпринимательство с налетом спорта и восточной мистики. Почему тебя влечет расчет на моду и сопляков? Ведь не это главное. Искусство-это всегда рост и вдохновение. Не морочь хоть себе голову. Ты просто платный наставник, и отнюдь не художник. Ты только натаскиваешь их по азам, ничему толковому не учишь, да и сам не растешь…»

Резко зазвонил телефон. Вздрогнув от неожиданности, Олег сорвал трубку.

– Да?

– Олежка?

Это была она.

– Здравствуй, – выдохнул Олег. – Как дела?

– Лучше не бывает, – прощебетала она голоском птички. – Ты чего такой?

– Какой?

– Ну, какой-то квелый…

Олег промычал что-то непонятное.

– Что?

В трубке затрещало. Он посмотрел на наручные часы: половина пятого. Значит, заседание кафедры закончилось раньше.

– Что-что? – переспросила она, повысив голос. – Не слышно!

– Ничего. Как ты сегодня?

– По-всякому, – она сделала вид, будто не понимает, что он имеет в виду вечернюю встречу. – Ты мне звонил?

В ее голосе звенели изучающие нотки. А может быть, ему это показалось.

– Нет, – соврал он. – Не успел еще. А что?

– Да так… У нас тут кафедра заседала. Я думала, что если бы ты звонил, меня могли не подозвать.

Теперь ему казалось, что с того конца провода доносится оттепель успокоения.

«Мнительным, мнительным стал, – ругнул себя Олег, – мог ведь какой-нибудь приятель просто звонить или студент».

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спросил он прямо.

– О-о, – обреченно протянула Маринка, – ты же помнишь, у меня сегодня еще три пары. Две лекции и семинар. И никак не прогуляешь.

– Хочешь, я приеду проводить тебя?

– Что это с тобой? – искренне удивилась она.

– Ты не забыла еще меня?

– Какая глупость.

– Ты меня еще любишь?

– Ну, конечно. Не задавай глупых вопросов, Олежка.

– Скажи, что любишь!

– Ты с ума сошел. У меня тут куча народу. И, кстати, телефон уже нужен. Так что ладно, Олежка, давай прощаться. Позвони мне завтра, хорошо? – не дожидаясь, пока он ответит, неожиданно для Олега сказала: – Ну пока, целую!

Олег отнял от уха трубку, издававшую звонкое «пи-пи-пи», задумчиво посмотрел на нее, как на экспонат зоологического музея. «Так-то, милый друг, – подумал он. – Марина тебя целует. По телефону».

От разговора остался неприятный, тяжелый осадок. Олег вдруг понял, что, сам того не сознавая, он рассчитывал вечером на Маринкино общество. Уж не у нее ли искал он успокоения?

Вечер предстоял долгий. Как бы лучше убить время? Не успел он подумать об этом, как раздался стук в дверь.

– Да, да, – крикнул Олег.

Ба была воспитана по-особому, она никогда не входила к нему без стука. Это вызывало восхищение всех без исключения друзей Олега.

– К тебе Слава пришел.

Выскочив в прихожую, он увидел Торшина, загораживавшего широкой спиной зеркало. На его шапке таяли снежинки, капельками падая на синюю «аляску».

– Ты почему не звонил? – поинтересовался Олег после рукопожатия. – Раздевайся.

– До тебя не дозвонишься, – отмахнулся тот. – Что ты собираешься делать?

Вместо ответа Олег качнул плечами.

– Слава, проходите, выпейте чаю.

– Спасибо, Валентина Павловна. Я на минуту. Слушай, – повернулся он к Олегу, – у меня тачка.

– Конторская?

– Ну не своя же?! Ты как, свободен?

– А то! – Олег почувствовал радостное возбуждение. – Только погоди, переоденусь.

– Давай. Я буду ждать внизу. – И Торшин скрылся за дверью.

3

А на дворе обильно валил снег. Да такими крупными пушистыми хлопьями, что казалось, будто под фонарями вытянулись белоснежные конусы. Деревья, провода, тротуары, автомобили и даже шапки пешеходов сразу покрылись снежными слоями. Мир преобразился, стал светлее.

Когда Олег выскочил из подъезда, Торшин с остервенением очищал от снега заднее стекло голубых «Жигулей» с эмблемой ДОСААФ на борту и значком «У» – учебная. Оба сели и почти одновременно хлопнули дверцами. После уличного морозца внутри автомашины казалось тепло. Щетки лобового стекла работали безостановочно, еле справляясь.

– Ну что, – Слава приоткрыл дверное стекло, – каковы наши планы?

Он повернул ключ в замке зажигания. Прогретый двигатель тут же отозвался тихим урчанием. Колеса несколько раз прокрутились на месте, прежде чем удалось тронуться.

– Будь осторожнее, – озабоченно пробормотал Олег. – Смотри, как скользко.

– Ничего-ничего, – Слава неторопливо вывернул на улицу.

Несмотря на малую скорость, машину ощутимо занесло на повороте.

– Что это Дед расщедрился? – спросил Олег.

– Да я пообещал, что скоро вернусь. Дед, правда, сказал, что за это я буду чистить карбюратор. А у меня для этого уже три штрафника в группе есть. Улеханов будет чистить. Он, стервец, на той неделе рукоятку коробки передач оторвал. Ему не то что карбюратор за это, всю тачку вылизывать надо, – Торшин закусил свой рыжий ус. – Ну, так что делать будем? У меня почти полный бак.

– Все равно. Поехали в Шереметьево кофе пить.

Торшин искоса посмотрел на Олега, затем снял свою мокрую шапку и, не глядя, кинул на заднее сиденье. Разлохматил слежавшиеся волосы.

– Давай отложим Шереметьево. Пусть гаишники сегодня отдохнут без меня. Мне совсем неохота выяснять потом отношения с Дедом.

Они вырулили на Большую Переяславскую и сразу оказались в гуще машин. Из-за снегопада движение было медленным. Колеса оставляли за собой борозды в нерасчищенном снегу. Лицо Торшина стало озабоченным, он часто и резко оглядывался по сторонам.

– Ты не волнуйся, – сказал Олег. – Если что, у меня тут свой тормоз.

Место рядом с водителем на этой учебной машине было оборудовано запасным тормозом для преподавателя.

– Сними ногу, – тотчас отозвался Славка, – и не балуй.

Олег расхохотался.

Они выехали на Рижскую эстакаду. Яркие прожектора освещали внизу бесконечные ряды припорошенных снегом товарных вагонов. Мелькнули светлой медью недавно отреставрированные купола Рижской церкви.

Метель танцевала над Москвой, делая очертания далеких зданий зыбкими, окутывая длинные цепочки уличных фонарей светлым туманом. Они обогнали неторопливо движущуюся колонну чистильщиков, над кабинами которых мигали желтые лампочки.

В машине было ощущение какой-то надежности и уюта. Отсюда снегопад смотрелся как на экране кино. Олег откинулся на сиденье и с наслаждением потянулся. Когда Слава, вот так же как сегодня, приезжал на машине автоклуба, Олег невольно вспоминал отрочество.

Торшин был старше его на два года – приличный срок, если учишься в школе. Сблизились они, когда Олегу было четырнадцать, а Слава получил паспорт. В то время отец уже приучил Олега к спорту, отдав в секцию бокса, которую он быстро сменил на каратэ. Славка же был помешан на машинах и постоянно ошивался возле досаафовского гаража, расположенного во дворе его дома.

Потом, когда Олег остался жить вдвоем с Ба, он уже по-настоящему подружился с Торшиным. В результате оба одновременно отучились в автошколе и получили водительские права. А потом Слава пришел в группу Олега, когда у того уже был коричневый пояс. Но вскоре пути их разошлись: сначала Торшин ушел в армию, потом для Олега начались напряженные времена поступления в университет и учебы. Теперь они встречались лишь на тренировке дважды в неделю. Славка после армии устроился в ту же досаафовскую автошколу инструктором по вождению, но, похоже, былое увлечение автоделом в его душе постепенно угасало.

Олег с удовольствием посматривал в окно, испытывая какое-то особенное ощущение свободы от поездки. Может, это оттого, что он может разделить с кем-то нынешнее одиночество.

Мелькали темнеющие громады домов с разноцветно освещенными окнами, куда-то спешили черные фигурки пешеходов с небольшими сугробами на плечах и шапках, проносились яркие витрины магазинов. Они уже ехали по Сокольническому валу.

– Слушай, – прервал молчание Славка. – А ты давно занимаешься всем этим?

– Чем? – Олег достал пачку «Столичных» и вопросительно посмотрел на товарища. Тот кивнул, взял одну сигарету и отжал кнопку прикуривателя.

– Ну каратэ, кунг-фу?

Олег выдвинул розетку пепельницы.

– Лет семь, не больше, – он посмотрел на Славку и осклабился. – А ты будто не знаешь?

– Просто интересно, сколько нужно времени, чтобы получить, к примеру, второй дан [6]?

– Если тебе нужны даны – то иди к Сато-сану. Там раздают даны, – в последней фразе прозвучала явная ирония.

– Нет, я не про каратэков, – отмахнулся Торшин. – Вот ты занимаешься семь лет – у тебя черный пояс. Но это первый дан. А дальше что?

– Трудно сказать. Я не уверен, что у китайцев те же названия.

– Да не в названиях дело, – повысил тон Торшин. – Ты что, всю жизнь собираешься проходить с первым даном?

Олег, прищурившись, посмотрел на Славку. Нет, сегодня был явно необычный день. Все словно сговорились…

– Ты тут не совсем прав, – он взял из руки товарища прикуриватель, не спеша затянулся. – Мы сейчас переживаем период становления. Не мне тебе объяснять, что такое каратэ и что такое кунг-фу. Но каратэкам удалось сколотить федерацию, там все официально – и тренеры, и школы, и соревнования. И ступени мастерства тоже, между прочим…

– Да это все ясно, – Торшин открыл окно. – А как же мы?

– А нам приходится выступать под видом каратэков.

– Ну а насчет создания федерации кунг-фу ничего нового?

– Ничего, – покачал головой Олег. – Пока ничего. Кабина наполнилась клубами сизого дыма, и даже приоткрытое окно не спасало. Печка приятно грела ноги. А снег с неодолимым упорством продолжал сыпать.

– Куда едем-то? – поинтересовался Олег.

– Сашку Рюмина помнишь?

– Того, что в армию весной ушел?

– Да. Он мне кассеты давал переписать. А после просил матери отдать. Сейчас они как раз у меня с собой.

– Точно, он за Преображенкой живет. Давай заедем.

Торшин вдруг притормозил и вырулил к бордюру.

– Пойду сигарет куплю, – бросил он и выскочил из машины.

Из открывшейся двери пахнуло холодом. Оставшись один, Олег проводил взглядом Славку, подбежавшего к табачному киоску, отвернулся и легким движением погладил ручку коробки передач, руль. Потом, тряхнув головой, осторожно перебрался на место водителя. Ключ заманчиво торчал в замке зажигания. Дворники все так же сноровисто надраивали лобовое стекло. Подоспевший Торшин рванул дверцу и оторопел.

– Смена кавалеров, – улыбнулся Олег и прищурился.

– Ты мне сейчас машину угробишь на льду, – отрицательно замотал головой тот.

– У меня права с собой. В крайнем случае, за ремонт я плачу.

Торшин некоторое время молча смотрел на него, после махнул рукой и, обежав машину, сел на переднее сиденье. Некоторое время он напряженно следил за действиями Олега, потом успокоился.

Чувствуя, как легко поддается управлению автомашина, Олег повеселел и задорно поглядывал на товарища.

– Ты не гони, не гони, – осаживал его Торшин, хотя на спидометре и так было всего сорок.

Понимая опасение товарища, Олег вел машину аккуратно и плавно, словно на заднем сиденье спал новорожденный. Движение и в самом деле было хуже некуда – неприятность возможна на каждом повороте, у каждого светофора. Тормоза переставали действовать. Если сейчас влипнуть в аварию – Славке это здорово обойдется. После окончания работы на учебных машинах выезд из гаража запрещен.

В то же время какой-то бесенок постоянно подталкивал Олега изнутри. Нога, лежавшая на акселераторе, незаметно прибавляла газ. Его влекла скорость. Машина – она как птица. И было бы чудно забыть обо всем на свете, разогнаться по какой-нибудь ровной и пустой трассе так, чтобы ветер пел над крышей, чтобы все вокруг слилось в серую нескончаемую ленту.

– Хэй, хэй! – окрик Торшина был неприятно резким. – Сейчас долетаешься!

Олег автоматически бросил взгляд на спидометр. И всего-то шестьдесят пять! Он осуждающе посмотрел на товарища.

– Не гони, – назидательно заметил тот. – Не надо.

Олег вздохнул недовольно и снова закурил. В кабине повисло молчание. Они выехали на Преображенскую площадь. Славка настороженно смотрел на автоинспектора ГАИ, но снег их спасал, за большими хлопьями не были заметны буквы на бортах «Жигулей».

– Слав, а как закончилась та квартирная кража? – Олег вдруг вспомнил историю, происшедшую в конце лета, когда Торшин с двумя ребятами – членами ДНД поймал жуликов.

Дело было вечером. Заметив что-то неладное у одного из домов, они попросили двух неизвестных предъявить документы. Но в ответ те сбили с ног двух дружинников и попытались скрыться на своей машине. Славка тогда их остановил, разбив пин-куном [7] дверное стекло еще не набравшей скорость машины и вторым ударом нокаутировав выскочившего из «Жигулей» водителя. Втайне Олег гордился, что это проделал его ученик и что боевое мастерство принесло пользу.

– Они меня вызывали раза три, – как-то неохотно ответил Торшин. – Агитировали в милицию пойти. Нам, говорят, такие во как нужны, – он провел ребром ладони по шарфу.

– А ты?

– А что я? Тренироваться, говорю, надо как следует! Вот и все дела. Ты смотри, поворот не прозевай.

– Ладно, – Олег притормозил и на медленной скорости въехал в полутемный заснеженный двор.

Потопав в подъезде ногами, они поднялись на четвертый этаж и позвонили в обитую черным дерматином дверь. Торшин осторожно извлек из кармана магнитофонные кассеты и подмигнул Олегу. Переминаясь с ноги на ногу, они простояли несколько минут, но никаких звуков из-за двери не раздавалось. Славка поднял удивленно брови и снова нажал на кнопку звонка.

И в то же мгновение из-за двери послышалось:

– Кто там?

– Это я, Марья Васильевна, – громко крикнул Торшин, – Слава. Мне Сашка велел вам кассеты передать.

Послышались звуки отпираемого замка. На пороге стояла невысокая светловолосая женщина лет сорока, прижав руку к губам.

– Здравствуйте, Марья Васильевна, – снова повторил Торшин. – Вот кассеты… Что Сашка пишет?

Что-то было не так. Какая-то растерянность в ее облике, весьма странное выражение красноватых глаз, с которым она смотрела на них. Олег почувствовал неладное, бросил настороженный взгляд в квартиру, за спину женщины.

Торшин запнулся, тоже заметив недоброе.

– Ребята… Славик… – проговорила женщина тихо. – А Сашенька письмо вчера прислал. Он под Кабулом в госпитале лежит.

Глава вторая

1

Один за другим они проходили в зал, прижимаясь к стене и стараясь не заступать за белую полосу на полу. Раздевались ребята в углу, оставляя одежду и сумки на рядах кресел.

Олег, уже переодевшись в кимоно, стоял в спортзале и приветствовал входящих улыбкой. «Старикам» он дружески кивал. Переодевшись, ребята прижимали кулаки к бедрам и коротко кивали, тихо произнося: «Ос-с!»

На круглых настенных часах было без пяти семь. Олег осмотрелся. Спортзал далеко не из лучших. Но ни о чем другом мечтать не приходилось – остальные сэнсэи шинхана ютились в обыкновенных школьных спортзалах, куда более тесных и неудобных.

Постепенно зал наполнялся. Пестрели черные и белые кимоно. «Старики» все были в черном, узкие талии стянуты красными и зелеными поясами. Некоторые парни из недавно набранной группы тоже успели перекрасить одежду и теперь явно пребывали в восхищении от себя. Многие из них уже деловито тянули недавно выученные связки, разминаясь.

Гурам, третий год занимавшийся у Олега, собрал вокруг себя кружок. Воодушевленно рассказывая о недавно просмотренном китайском фильме «Драка», он демонстрировал приемы «змеи» и «обезьяны». Окружающие с пониманием кивали.

Коротко кивнув, быстро вошел Торшин и подбежал к Олегу.

– Привет!

– Здорово.

– Пора начинать? – он бросил озабоченный взгляд на часы.

Торшин был на голову выше Олега. Обращаясь к своему сэнсэю, он наклонял голову – то ли доверительно, то ли уважительно. На его черном кимоно болтался красный тонкий пояс. Славка окинул взглядом зал, повернулся к Олегу.

– Пора, – кивнул ему тот. – Давай.

– Строиться! – крикнул Славка громко. – Время!

Он несколько раз хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Торшин, занимавшийся третий год, был сэмпаем [8] группы.

Ребята быстро выстроились в шеренгу по росту, справа – старшая группа, слева – младшая. «Стариков» было явно меньше, но в каждом из них чувствовалась уверенность, отличающая парней, освоивших каратэ или кунг-фу. У них даже посадка головы и взгляд были иными, чем у первогодков.

Новички отличались рыхлым телосложением и резким возрастным контрастом. Были и совсем юные школьники, которых сюда привела мода на каратэ, и те, кому за тридцать, – уже порядком располневшие. Глаза Олега автоматически выхватили несколько человек, которые наверняка задержатся в группе. Остальные через месяц-другой отсеются, сдадутся своей лени. И слава богу!

Большинство, и даже «старики», к сожалению, пришли лишь за тем, чтобы освоить самые азы. Значит, не жди успеха. Если человек в этическом отношении не настроен на борьбу, внешне выглядит манекеном, любая работа с ним бесполезна. Без этики и дисциплины искусство кунг-фу превращается в простую технику нанесения ударов. Правда, реакция и удары вполне могут быть приличными.

Против воли вдруг вновь промелькнули сомнения в правоте своих действий. Стоит ли наделять ребят, большинство из которых он знает весьма приблизительно, этой силой? Как она будет ими применена? Что принесет она им – больше вреда или пользы?

Старосты обеих групп доложили о присутствующих и прогульщиках. Олег вскинул брови – удивительно, кое-кто из начинающих уже пропустил третье занятие. Вопросительно глянув на сэнсэя, Торшин отдал приказание вычеркнуть проштрафившихся новичков из списков. Олег кивнул. Таково было правило: если нет дисциплины, не будет ничего.

– Дуйсин! [9] – крикнул сэмпай, подражая интонацией Олегу.

Олег вышел вперед и, ловя на себе десятки взглядов, придал лицу сосредоточенное выражение. Процедура медитации перед началом занятия значила очень много, хотя мало о чем говорила большинству присутствующих. О том, что каратэ и кунг-фу кроме техники и дисциплины предполагает еще и философию, – об этом они не знали.

Олег медленно опустился на пол. Черные и белые фигуры повторили его движения. Олег, смежив веки, привычно приказал телу расслабиться. Изредка приводя в движение мышцы, он ощутил растекающееся внутри тепло. Олег отдался было этому приятному чувству, но через минуту спохватился – не стоит для новичков затягивать расслабление. Открыв глаза, скомандовал:

– Дакай янцзинь! [10]

Все открыли глаза. Медитация закончилась. По лицам и глазам Олег понял, что большинство просидело это время просто с опущенными веками. Таинство внутреннего очищения было им не знакомо. Но ничего, тот, кто останется надолго, познает и это.

– Чинден ни-рэй [11], – его крик разорвал тишину.

– Ос-с-с! – ряды учеников склонились к земле, и над ними пролетел шелестящий змеиный звук приветствия.

Олег вдруг остро почувствовал странность этой процедуры. Обе группы уже перешли на кунг-фу, однако половина команд произносилась по-японски. Как вели тренировки китайцы, было неизвестно. Потому и сохранялся японский ритуал.

Олег прыжком поднялся с колен. В глазах новичков он заметил восхищенные огоньки – восточные команды для них были полны такого же очарования, как для дошколят заклинания из сказки о волшебной лампе Аладдина. «Дети, – подумал он, – настоящие дети».

Театральная часть тренировки закончилась. Пора было приступать к разминке. Олег заметил в дверях неловко переминающуюся троицу опоздавших новичков, подошел к ним. Они заискивающе смотрели ему в глаза.

– Быстро переодеваться и в углу отжаться пятьдесят раз на кулаках, – приказал он.

Наказание было не очень строгим. Парни тут же с радостью бросились в зал.

Разминку, как всегда, проводил Торшин. Он ограничился получасом, когда ребята бегали, прыгали, тянули связки на ногах и укрепляли кентас [12].

Олег и сам с удовольствием побегал вместе с ними. Физическое напряжение придавало сил. Размеренно двигаясь, он отчетливо ощутил молодость и здоровье. Мышцы то напрягались упругими узлами, то расслаблялись под гладкой кожей. Ни одышки, ни сбоя сердца, ритм точен, как у часов. И весь мир стал представляться простым, ясным.

Олег даже усмехнулся углом рта, по-суперменовски. Он молод, он – властелин своей судьбы! Все прошлые душевные метания – случайность, заумность, от которой надо избавляться. Проще надо быть, проще! И побольше уверенности в себе.

Торшин закончил разминку, отошел в сторону, уступая место старшему. Олег вышел вперед, чувствуя в руках и ногах приятную тяжесть.

– Сейчас разделимся на две группы. Торшин займется с младшей передвижением в простых стойках. А мы, – он повернулся к «старикам», – продолжим изучение нового тао [13]. Дуйсин!

Ребята разошлись в противоположные стороны, – благо, зал был достаточно велик – и построились. Олег увидел перед собой внимательные глаза пятнадцати парней.

– Для начала немного поработаем с пин-куном. Стойка мабу [14]!

Полгруппы сразу поняли и приняли стойку. Остальные замялись, поглядывая по сторонам. Китайские термины были еще в новинку.

– Сегодня вечером, – подсказал Олег, – будет лекция. Постарайтесь обязательно записать и выучить китайские названия, иначе и дальше будете путаться.

Услышав про лекции, многие оживились.

– А если нет ручки?

– Про историю расскажешь? – послышались голоса.

– Не отвлекаться, – отрезал Олег и сдвинул брови. – Проводим пин-кун, по одному на счет. Десятые удары с криком. Целай [15]! Чжуи [16]!

Все подтянулись.

– И! – крикнул он и резко выкинул правую руку вперед, а левую резко отвел назад. Группа повторила его движение почти одновременно. – Эр! Сань! Сы! У! Лю! Тси! Ба! Цзю! Ши! [17]

Последняя команда слилась с пронзившим зал мощным восклицанием «Киай!» [18]. Что-то тихонько зазвенело, словно отдаленное эхо. Должно быть, резонировали окна.

Олег заметил, как изменились во время упражнения лица «стариков»– во взглядах читалась решимость, резче обозначались морщинки на лицах.

– Руки на реверс, точнее удар! – скомандовал Олег, продолжая счет по-китайски.

Краем глаза он видел, как замерли новички, восторженно глядя на него. Им приходилось нелегко. Торшин посадил первогодков друг другу на шею, и теперь они передвигались в низких основных стойках, отрабатывая устойчивость.

– Киай!.. Киай!.. Киай!

Олег не давал передышки группе. Он видел, как росло напряжение на лицах, как ребята теряли скорость. По вискам у них струился пот.

Достаточно измотав «стариков» пин-кунами, он тут же стал давать им новые элементы тао с низкими змеиными стойками и поворотами.

Время летело незаметно. Понемногу ребята запоминали сложные серии прыжков и передвижений. Правда, постоянно приходилось их поправлять. Стойки и удары у некоторых выглядели как в каратэ. А кунг-фу все-таки отличалось от него.

Одновременно Олег косил глаз на Торшина, который перешел к проработке недавно изученного тао «аист против змеи». Новички работали грязно, с косыми ударами и неэффективными блоками. При выполнении стоек на одной ноге часто падали.

Короче, у Торшина забот было полон рот. Он бегал от одного парня к другому, поправлял, разворачивал, подсказывал, посылал слабых набираться сил, отжиматься на кулаках в углу. В зале царила обыкновенная рабочая атмосфера, свойственная тренировкам по каратэ и кунг-фу, когда десятки ребят по команде одновременно то рубили перед собой воздух резкими ударами, то приседали в гибких стойках, то производили широкие, с разворотом и прыжком удары ногами. Настоящий боевой отряд. Куда там мушкетерам!

Олег чувствовал, что внутренние ощущения радости и удовлетворения захлестывают его. Нет ничего, что было бы красивее и совершеннее правильно исполняемого китайского тао, ничего мощнее и грамотнее боя кунг-фу! Удары и блоки кунг-фу следовали друг за другом, как единое живое целое, они перетекали друг в друга. И в зависимости от стиля тао ребята становились то «аистами», то «змеями», то «драконами», то «богомолами». Далеко до этого боя каратэковской показухе с широкими рубящими и секущими ударами, скорее всего, рассчитанными на внешний эффект и лишенными пластики и гармонии.

Конечно, получалось не все еще гладко, временами были неверные развороты или перепутанные стойки. Но с каждым месяцем здесь в зале все совершеннее становилась красота боя кунг-фу…

После тренировки Олег быстро переоделся и, глядя, как старательно складывают кимоно новички, прошел вперед. Он постучал по спинке кресла, призывая к вниманию. В зале тут же стало тихо. В приглушенном свете боковых лампочек Олег заметил, как блестят от пота разгоряченные лица. В руках ребят мелькали блокноты. Он вдруг подумал о том, что теперь выступает в роли преподавателя. Этакая импровизированная лекция. Внутренне усмехнулся, заметив неподдельную серьезность слушателей, но тут же подумал, что это полезно. Отношение к кунг-фу должно быть очень серьезным.

– Пожалуй, как и в прошлом году, я расскажу об истории возникновения древней китайской борьбы кунг-фу, ее развитии и философских принципах. Старшей группе тоже будет интересно послушать, потому что появились кое-какие новые материалы. А потом я дам словарь терминов. Итак, все началось в 495 году до нашей эры, с основания в Китае выходцем из Индии монахом буддийского монастыря Шаолинь Ба-Туо.

2

Стена была окрашена желтовато-коричневой масляной краской, потертой и облупившейся. Местами в облущенных проемах проглядывал старый, блекло-зеленый цвет. Чуть выше, прямо перед его глазами, висела застекленная доска объявлений, На ней под стеклом пришпиленный кнопками, замер лист бумаги. Олег по инерции еще раз пробежал по нему глазами. Он уже с десяток раз прочел:

«За систематические пропуски занятий объявить выговор следующим студентам:

– Бестужеву…»

Его фамилия шла третьей. Казалось бы, ничего особенного – листок бумаги…

– Привет, Бес! – раздался рядом знакомый голос.

Олег обернулся и заметил рядом притворно скорбное лицо Бегемота, маленькие глазки его искрились смехом.

– Выражаю искреннее соболезнование. Вижу, что деканат еще не отчаялся, и скорблю…

Олег удивленно вскинул брови. Мимо прошел, хлопнув его по плечу, Моргунов.

– Я хочу сказать, – разъяснил Бегемот, играя голосом, – что руководство нашей экспериментальной фабрики по производству искусственного интеллекта в твоем случае должно было бы признать свое бессилие…

– Да пошел ты! – отмахнулся от него Олег и поспешил вдогонку за Моргуновым, у которого всегда были хорошие конспекты.

Все нормальные студенты стояли в очереди именно за его тетрадями, с короткими, но емкими записями. Скалить зубы с Бегемотом сейчас не было охоты, а конспекты хорошо бы поймать до начала консультаций.

Олег пробежал по длинному коридору со сводчатыми высокими потолками, однако Моргунов уже успел куда-то юркнуть и его нигде не было видно. Оглянулся, но и в толпе студентов у лестницы того тоже не было. Зато сам Олег, кажется, привлек повышенное внимание.

– О-о! Бестужев! Редкий гость на факе!

– Привет, Бес!

– А вот и Олег! – раздавались голоса.

Олег пожал несколько протянутых рук, отшутился, мол, дела, не до учебы сейчас. Под веселый хохот он направился с ребятами на улицу: с некоторых пор курение в здании запретили.

«Надо же, – думал он, спускаясь по широкой лестнице, – выговор. Так ведь и выгнать могут».

Он снова и снова пытался напугать себя. Но мысль о возможном исключении из университета его не слишком-то взволновала. Странно, но почему-то все, связанное с учебой, казалось ему сейчас неважным и неинтересным. Промелькнуло даже, что можно было бы и вообще без университета обойтись.

Олег тут же отогнал эту мысль, он твердо помнил внушенное с детства: профессия необходима человеку. И еще было уважение к отцу: у него всегда было настоящее дело. В сознании тут же возникли школьные мечтания и представления о том, как это будет хорошо и красиво, когда он начнет работать.

Курить на улице было холодно. Олег стоял, прислонившись к стене, и, чуть прищурившись, разглядывал однокурсников, что-то весело обсуждавших. Вдруг резанула холодная и отрешенная мысль, что они живут другой жизнью, только внешне он походит на них: тоже студент и тоже здесь.

Внезапно встретился взглядом с Сухаревым. Шура стоял в сторонке и, похоже, только для вида держал в пальцах сигарету. Видимо, он уже давно наблюдал за Олегом и не торопился подходить. Это было вполне по-сухаревски, вот так молчать и наблюдать за интересующим его человеком. Словно съемка скрытой телекамерой. Вероятно, это от восточной молчаливости, которая нравилась Олегу. Однако теперь он не был рад, что стал объектом наблюдения, и, спешно набросив на лицо маску беспечности, кивнул Шуре.

– Ты законспирировался, – сказал тот после обмена рукопожатиями.

Он говорил тихо и лениво, словно нехотя. От сухаревского глаза редко что укрывалось, он умел делать правильные выводы, Олег невольно пожалел, что позволил себе выдать свое настроение. Хотя какое все это имеет значение?

– Приказ читал?

– Читал, – Сухарев косо усмехнулся. – Это ты из-за него такой расстроенный?

– Угу. Шура кивнул.

– Привет, Бес! – сказал кто-то из студентов, проходя мимо них.

– Привет! – Олег даже не обернулся, чтобы посмотреть, кто это.

Шура все стоял рядом и молчал. Олег давно разгадал его излюбленный трюк: собеседник, вынужденный поддерживать разговор, сам наводит на тему. Олег тоже молчал, и пауза затянулась.

Было холодно. Ребята один за другим скрывались за высокими факультетскими дверями, остальные поднимали воротники пиджаков, переминались с ноги на ногу. Олег чувствовал, что понемногу и он начинает дрожать. Сухареву было лучше, он стоял в куртке. Шура учился в институте стран Азии и Африки, это было неподалеку, и ходил сюда в библиотеку факультета журналистики. Знакомы они были с прошлогодней поездки на уборку картошки и встречались довольно часто.

– Что-то с тобой не то, – наконец сказал он.

– Что? – спросил Олег.

– Какой-то ты рассеянный и неуверенный.

Олег передернул плечами. Ему не понравилось, что это заметил и Шура.

– Ладно, не это главное, – сказал Сухарев. – Я тут тебе кое-что нашел.

Он демонстративно хлопнул по своему портфелю и, прищурившись, глянул в глаза Олегу.

– Схему?

– Нет. Кое-что по истории кунг-фу. И еще трактат «Цзо Чжуань». Это комментарии к «Чунь-цу».

– Спасибо, – сказал Олег. – Как странно, что мы с тобой встретились именно сегодня.

Сухарев покопался с серьезным видом в портфеле и извлек потрепанную машинописную стопку. Углы ее были желтые, они истерлись и замахрились. Шура протянул стопку Олегу.

– Сколько у меня есть времени?

– Я тебя не тороплю, – Шура закрыл портфель и с отсутствующим видом посмотрел в сторону. Он был довольно странным парнем.

– Спасибо. Но ты все-таки постарайся достать китайские комментарии к системе гимнастики «Тайцзи цюань».

– Я помню.

Из-за дверей факультета раздались приглушенные звуки звонка, извещавшего о конце перемены. Студенты бросали окурки, скрывались внутри здания.

– Идешь на семинар? – осведомился Сухарев.

– Ага.

– Тогда до встречи. Пока.

– Чао! – Олег еще раз взглянул на засыпанные пушистым снегом скамейки и поплелся на факультет, хотя его уже заранее обуревала невыразимая скука.

3

Он подошел к зданию телецентра, когда короткий декабрьский день шел на убыль. Ранние сумерки усиливали туман, окутавший город с самого утра. Высокий конус Останкинской телебашни был виден лишь наполовину, словно верхушку кто-то объел.

Было довольно тепло, но снег скрипел под ногами с таким визгом, как в самые лютые морозы.

Огромный короб из стекла и бетона светился рядами широких окон. Так же рядами перед ним на широкой площади стояли легковые автомобили. Мимо деловито шли озабоченные люди. Они торопливо окидывали Олега оценивающими взглядами и, теряя интерес, шагали дальше. Кое-кто из них стремился, что называется, «выглядеть». «Кажутся, – подумал о них Бестужев. – Только кажутся».

Мелькнуло знакомое лицо, Олег вздрогнул и присмотрелся внимательнее. Но женщина была ему незнакома, верно, ее лицо доводилось видеть. Вспомнил: дикторша ЦТ. В шикарной шубке, она села в большую черную машину и покатила. Раздался шипящий звук шин по льду.

Миновав стеклянные двери, он прошел к бюро пропусков, протянул в окошко паспорт. Девушка лишь мельком стрельнула в его сторону подведенными глазами и, найдя его фамилию в своем журнале, принялась строчить бумажку.

Постовой милиционер смотрел на него внимательнее, сверяя лицо с фотокарточкой на паспорте. Наконец кивнул:

– Проходите.

Раздевшись, Олег критически осмотрел себя в одно из больших зеркал. Ясные, светлые глаза, открытый взгляд из-под темных, вразлет бровей, чуть откинутые назад густые темные волосы эффектно оттеняют узкое лицо с прямым носом, высокими скулами и упрямым подбородком. Только чуть припухшие, по-детски сложенные губы, точь-в-точь как у матери, своей плавной линией вызвали его недовольство.

Неожиданно в голову пришло, что вот так же тщательно здесь рассматривают себя все те, кого он привык видеть в телевизионном «ящике». Сначала осматривают фигуру и одежду, после придирчиво – лицо. И, наконец, удостоверившись, что все в ажуре, раскованной походкой уверенного человека уходят дальше, туда, где под ослепительным светом прожекторов их ждет замершая перед телевизорами страна.

Рассматривая себя, Олег слегка улыбнулся. Матери, конечно, не понравится его вид, эти затертые джинсы, этот мешковатый свитер. Он с удовольствием представил себе, как она будет бросать вокруг настороженные взгляды, полагая, что коллеги не преминут отметить, как был одет ее сын. Ведь здесь все это так важно!..

Кафе находилось внизу, в подвале. Светильники, наверное, были рассчитаны таким образом, чтобы дать уставшим от юпитеров глазам отдохнуть в полумраке. Их обычный столик был занят, и Олег устроился за соседним, спиной к стене, чтобы в поле зрения попадал почти весь зал. Он снова почувствовал, как к нему возвращается всегда охватывающее его во время бесед с матерью состояние обостренной и нервной тяжести. Но тут же преодолел его. Сегодня он постарается говорить с ней проще.

Вокруг курили. Но он решил пока повременить. Помнил, как в прошлый раз от волнения в течение получаса высадил почти всю пачку «Дымка». И тут же снова улыбнулся, вспомнив, как округлились глаза у матери, когда она увидела этот его «Дымок».

Олег взглянул на часы, до намеченного срока оставалось еще пять минут. Это было хорошо. Он уже давно научился не расстраиваться, если приходилось ждать, запас времени отлично подходил для размышлений и воспоминаний.

Олег попытался привычно расслабиться, но из этого ничего не получилось.

«…И все-таки, – беспокойно билась неотвязная мысль, – доигрался, доигрался! Этим не могло не кончиться! Схватил выговорешник. За все приходится рано или поздно платить. Уж теперь-то должен осознать, что необходима не только внутренняя, но и внешняя дисциплина…»

Ее красивую фигуру он моментально выхватил из группы вошедших людей. Она шла именно так самоуверенно, как представлял себе Олег всех этих людей там, перед зеркалом у гардероба. Походка ее не была скованной, она шла спокойно, сознавая свою силу. Мать тоже заметила его издалека и чуть-чуть кивнула. Олег небрежно махнул рукой в ответ и почувствовал, как ладони сразу стали влажными.

«Вот кто, – подумал он, – совершенная внешняя структура. Броня! Вот кто действительно строг, упорядочен и систематичен».

Олег даже не стал смотреть на часы, он знал, что мать явилась секунда в секунду.

– Здравствуй, сын!

– Привет, – он в который раз поразился ее выдержке, тембру голоса, которым она владела в совершенстве.

Матери было сорок четыре года. Но, конечно же, это было ложью. Кожа ее лица выглядела по-девичьи нежной и пластичной. Редкие и чуть заметные морщинки скорее красили, чем старили эту привлекательную женщину. Олег видел, что мать по-прежнему обаятельна.

– У меня есть для тебя полчаса, Олег, – она молча положила перед ним на столик свой миниатюрный кошелек. – Знаешь, я бы тоже выпила кофе. Только вот пирожных не надо.

– Минуту, – он сделал вид, что не заметил ее кошелька, и отошел к стойке.

Вернувшись, поставил перед ней белую дымящуюся чашечку и сел напротив.

– Я весь внимание…

Мать кольнула его проникающим взглядом и неторопливо отпила из чашечки. Он последовал ее примеру. Ароматная горечь обожгла нёбо. Кофе здесь всегда варили отменно.

– Олег, – она называла его подчеркнуто официально с тех пор, как ушла от них, – мне надо серьезно поговорить с тобой.

– Я готов, – негромко ответил он.

– Я позавчера звонила на факультет, так что уже знаю о твоем выговоре, – она смотрела на него в упор, не мигая.

– И что же?

– Не мне тебе объяснять, что в твои годы человек должен серьезнее относиться к своим обязанностям.

По его лицу она, видимо, поняла, что обязанности сын трактует несколько иначе, чем мать, и потому сменила тактику.

– Когда отец был в твоем возрасте, у него уже была цель, которой он посвятил свою жизнь.

– Не надо об отце, – настойчиво подчеркнул он.

Ему хотелось добавить, что уж ей-то не стоило бы упоминать имя того, кого она предала через полгода после смерти, но он все же сдержался.

Мать снова отпила из чашечки и, жмурясь, оглядела зал. Олег чувствовал себя как на иголках, с трудом выдерживая ее паузу. Быстрыми глотками допил свой кофе, со стуком поставил чашку на лакированную поверхность столика.

– Я поговорила о тебе с вашим деканом, – вымолвила она наконец. – Он рассказал мне кое-что о твоих чудачествах. Кстати, знаешь, декан меня даже порадовал. Оказывается, единственная твоя вина заключается в прогулах, с успеваемостью у тебя пока все в порядке.

Она порылась в сумочке и выложила на стол бело-зеленую пачку дорогих ментоловых сигарет. Достала своими тонкими пальчиками одну. Олег успел галантно щелкнуть перед ней зажигалкой.

– Спасибо. Так вот, твой вопрос мы обсудили с деканом в доброжелательном тоне. Ты знаешь, что я ему предложила?

Она сделала короткую паузу, давая ему возможность проявить любопытство. Но Олег интереса не проявил, отмолчался.

– Предложила направить тебя на практику к нам, – она испытующе посмотрела на него.

– На телевидение? – опешил Олег.

– Нет. С этим пока подождем. Лучше в радиоредакцию «Юности». Он обещал мне помочь, уладить все на факультете. Если не нравится, скажи сразу.

Он предпочел снова промолчать. Практика в «Юности» представлялась интересной. Об этом можно только мечтать, но…

– Можешь не сомневаться. С моей стороны опеки не будет никакой. Все будешь делать только сам. Поэтому я и остановилась на радио.

Олег почувствовал, как лицо его покрывается краской. Мать явно научилась читать его мысли. Но она же все-таки старается для него… Ценить надо…

– Ну ладно, у тебя еще, слава богу, есть время подумать.

Она мельком глянула на часы. Олег понял, что по строгому распорядку ее жизни время, отпущенное ему, истекает.

– Все еще ведешь свою группу кунг-фу? Я слышала, что заниматься этим стоит больших денег.

Олег услышал в ее словах подтекст – «денег, которых по тебе не видно».

– По крайней мере, не у меня.

– Следовательно, финансовая проблема стоит перед тобой остро, – заключила она и взяла в руки кошелек.

– Мама, – твердым голосом заявил Олег, – ты же знаешь, что я у тебя денег не возьму… Ведь мне в моем возрасте пора быть таким же самостоятельным, как и отцу в мои годы.

Она удрученно повела бровями и вновь глянула на часики:

– Прости, Олег. Моя перемена кончилась. Мне пора на следующий урок, – и с неожиданной теплотой улыбнулась ему, как бы скрашивая все их недоразумения. Он автоматически улыбнулся в ответ.

– Пока. Я сама тебе позвоню.

– До свидания, мама.

Олег продолжал сидеть, нервно теребя зажигалку даже после того, как мать скрылась в дверях. Потом поднялся и снова взял себе кофе.

4

В актовом зале было совсем темно. Лишь где-то далеко, почти у самой сцены, горели две аварийные лампочки. В их неярком свете было видно, как ребята разбредались между рядами. Мелькали мокрые от пота спины, усталые довольные лица. Они переодевались под тихие звуки музыки – где-то за сценой работало радио.

Олег быстро скинул влажное кимоно и аккуратно сложил его, повязав сверху поясом. Несмотря на прохладу, Олег чувствовал себя разгоряченным. Он ничуть не устал, настроение было отличным. Молодое мускулистое тело распирала энергия, так и не разрядившаяся во время тренировки.

Подошел Торшин в своем потертом черном кимоно, протянул руку, в которой были зажаты бумажки – мятые, мелкими купюрами.

– Новички начинают отчаливать, – глухо сказал он. – За последний месяц отчислили десятерых.

Олег кивнул и, не пересчитывая деньги, сунул в карман. Славке он доверял.

Сэмпай сверкнул на него своими быстрыми темными глазами и в смущении почесал бровь. Ему явно неудобно было перед Олегом. Он знал, сколько на самом деле стоят занятия у хорошего сэнсэя. А те деньги, которые брал Олег, были мизерными. Подумать только – десять рублей с человека в месяц на первом году обучения, и пять, начиная со второго! И это в то время, когда по всей Москве сэнсэи дерут не меньше четвертака. А поток желающих не убывает. Мода! Знал он и то, что из этих денег сотня сразу уходит на школу, Олег их неукоснительно, как и остальные сэнсэи, отдает шинхану. Знал также и то, что половина из десяти Сэнсэев шинхана уже успели за два года обзавестись машинами.

Олег прочел эти мысли на открытом лице Торшина и подмигнул ему, мол, ничего, выживем!

Славка усмехнулся в ответ.

– У меня есть новость.

– Ну?

– Мой вопрос решился.

– Какой?

– Помнишь, мы говорили о милиции? Мне тогда не хотелось сглазить. В общем, я уже почти сотрудник МВД.

Олег коротко присвистнул.

– Поздравляю. Нас ты, естественно, бросишь?

– Ну почему же, – неловко, словно оправдываясь, произнес Торшин. – Буду заглядывать.

– Ясно, – Славка отвел глаза. – Значит, теперь надо подыскивать нового Сэмпая. Жаль, – он хлопнул товарища по плечу. – Все равно желаю удачи! Мы не расстанемся, надеюсь, после этого?

– Ну что ты, – оживился Торшин, – расставаться нам совершенно ни к чему.

Олег отвернулся, нахмурившись. Новость испортила ему настроение. Торшина заменить было некем. Забота, конечно, небольшая – быть Сэмпаем. Однако чем заменить дружеские отношения и то ощущение работы в контакте, когда они делили группу на две части и Славке можно было спокойно поручить первогодков? Конечно, можно подобрать из «стариков», ребята есть неплохие, со светлыми мозгами и хорошей реакцией. Но до Славки им… Он на него надеялся и как на спортсмена – соревнования на носу! А где найти замену такому бойцу? Честно говоря, он здорово рассчитывал на Торшина. Как ни прикидывай, а брешь будет весьма чувствительной.

– И вот еще что, Олег, – как-то неловко начал тот. – Понимаешь, я должен тебе сказать… Там, где я оформляюсь, ходят разговоры, что секции скоро все равно закроют.

– Ходят такие слухи, – кивнул Олег, – но это уже не первый год. Как говорится, собаки лают, а караван идет.

– Нет. На этот раз все серьезно. Поверь мне.

Олег деланно улыбнулся, слова Торшина затронули очень неприятную для него тему. Славка лишь едва коснулся пальцами струны, а она зазвенела обидой в душе Олега.

Положение кунгфуистов было очень шатким, предельно шатким. Если приверженцы каратэ ухитрились официально пробить свою федерацию, установили тесные контакты с мастерами и федерацией каратэ в Японии, ездили туда на стажировки, участвовали в состязаниях, то для кунг-фу все это пока за семью печатями. Кунг-фу, как вид борьбы, для страны совершенно нов.

Неизвестно на что надеяться: то ли рассчитывать, что федерация каратэ возьмет их под свое крылышко, то ли пробивать свою собственную федерацию. Всем этим, насколько ему было известно, занимался сам шинхан. Сколько времени могла продлиться жизнь секции в таком подвешенном состоянии – неизвестно.

– Федерацию каратэ тоже закроют, – чуть слышно бросил Торшин. – Причем вопрос будет решаться в ближайшее время. Не мешало бы тебе подумать о том, что ты станешь делать, когда все это случится…

– Да, Слава, – машинально ответил Олег.

Олег не помнил, как он попрощался с ребятами, со Славкой. Он лишь заметил, что уже один сидит в просторном зале. Хорошее настроение куда-то пропало. Перед глазами вдруг возник образ Леши. Память услужливо рисовала все до мельчайших деталей: дорогое кожаное пальто, отличную волчью шапку, сапоги, джинсы, рукавицы. И словно наяву вспомнился недавний разговор:

– Да ты знаешь, как тебя называют все сэнсэи шинхана? – расплылось в противной ухмылке сплюснутое лицо Леши.

– Как?

– Самый бедный сэнсэй города Москвы. А возможно, и всего Союза.

И словно молоточками в висках отстучало:

– Бедный сэнсэй! Бедный сэнсэй! Бедный сэнсэй!..

– Ос-с-с! – Олег по привычке поклонился уже пустому спортзалу и спустился вниз по каменной лестнице.

В фойе, перед гардеробом сидел старик-вахтер Зиновий в стеганой безрукавке и светло-серых валенках с кожаными пятками. Зиновий прищурился на него через мутные стекла очков и почему-то кивнул.

– Последний что ль, сынок?

– Ага, последний, – вяло ответил Олег и отдал ключи.

– Вот и отлично. Теперь старику и отдохнуть можно.

– Вам вроде бы спать не полагается. На посту же!

– А я и не спать, – охотно вступил в разговор Зиновий. – Вы там все прыгаете, топочете и визжите. Чистый зоопарк. А я волнуюсь как-то. Как уходите, так сразу тишина и покой. Ты вот как считаешь, неужели так и нужно?

– Что нужно? – не понял Олег.

– Ну, что вы там калечить друг друга учитесь, сынок. Неужто милиция вами не интересуется?

– Это спорт, дед – отрезал Олег, – а милиция спортом интересоваться не должна. Пока!

Проходя через стеклянные двери заводского клуба, он услышал ворчливый голос сторожа:

– У боксеров энтих хоть рукавицы толстые, чтоб друг друга не зашибить. А тут прям так хлобыстают…

На улице было морозно. Ветер, правда, дул в спину. Никого из ребят уже не было видно. Мелкие редкие снежинки кружились вокруг фонарей, причудливо бросавших свет на деревья расположенного справа небольшого парка. Ветви деревьев покрылись белыми полосами снега. Ограненные контрастным светом, эти снежные наросты, особенно на толстых ветках, смотрелись рельефно, будто сказочные великаны с выпуклыми буграми бледных мышц.

«А что ты будешь делать, – мелькнула мысль, – если секции действительно закроют? Закончится, наконец, твое сэнсэйство!.. Какой же выбор ты сделаешь? Ведь мать о тебе серьезно беспокоится. Жизнь – слишком сложная и длинная штука, чтобы к ней можно было относиться так безответственно, как ты…»

«Да, вот что надо сделать, – подумал Олег. – Надо позвонить Маринке. Тридцатое декабря как-никак!»

Телефонная трубка обожгла холодом. Замерзший диск проворачивался с черепашьей скоростью.

– Алло?

– Марину будьте любезны.

– Минуту…

Через стекла телефонной будки ничего не видно. Все изнутри заросло толстым слоем изморози от дыхания. Кое-где отпечатались заледеневшие полупрозрачные пятерни, судя по размерам – женские, а может быть, детские.

В трубке послышалась невнятная речь.

– Да! – раздался отчетливо знакомый девичий голос.

– Привет, Маринка!

– Олежка?

– Он самый!

– Можешь меня поздравить! Сдала сегодня зачет по немецкому.

– Марин, – перебил ее Олег, чувствуя вдруг, как он зверски нуждается в ее теплоте и участии. – Пошли со мной справлять Новый год?

– А где ты празднуешь?

– Точно еще неизвестно. У кого-нибудь из наших Сэнсэев…

– Знаешь, Олежка, меня так достали родители. Я чувствую, что мне никак от них не отвязаться. Заладили, что это семейный праздник, – и все тут! Алло! Что ты замолчал? Алло!

Не глядя, он повесил трубку на рычаг. Некоторое время сосредоточенно дышал на замерзшую руку, потом погрел рукой ухо.

Торшин ушел. Новой год придется справлять в одиночестве. Красота!

Вдруг вспомнил, что зал Леши располагается поблизости. Олегу пришло в голову, что там он немного отвлечется от обуревавших его тоскливых мыслей.

Минут десять он шел по заснеженным белым улицам. Вот и нужный двор. Здание общеобразовательной школы слоново темнело впереди своими пятиэтажными боками, и лишь спортзал в полуподвале ярко светился зарешеченными большими окнами.

Олег подошел к окну, едва не поскользнувшись на замороженной накатанной луже, заглянул внутрь. Внизу, в зале, облаченные в черные кимоно, двигались ребята Леши. Среди них были две девицы. Он им очень смешно ставил блок коу-шоу [19].»Пожалуй, – пронеслось в голове Олега, – если они так долго будут выполнять его в бою, это будет их последнее движение в схватке».

Завершив отработку верхнего блока, ребята взялись за связку «аист против змеи». Со стороны все это смотрелось красиво: тридцать человек почти синхронно, как в балете «Фридрихштадтпалас» крутили эффектное тао. Донеслось дружное «Киай!»

За ворот опустилось несколько пронизывающе холодных снежинок. Чертыхнувшись, Олег поспешил к подъезду.

Переступив порог зала, он сдержанно поклонился, снял шапку и шепнул: «Ос-с!». Леша помахал ему рукой и тут же что-то громко крикнул гортанным голосом. Ребята в черных кимоно замерли и поприветствовали пришедшего сэнсэя. Дисциплина у Леши смахивала на военную.

Олег прошел через зал, скрылся в раздевалке. Он быстро скинул покрытую снегом дубленку и переоделся в свое еще влажное кимоно. Леша начинал тренировку на час позже, и здесь можно было еще немного размяться. Попав в людное помещение, Олег почувствовал, как улетучивается его тоска.

С легким поклоном он вышел в зал и, встав позади занимавшихся ребят, для начала пятьдесят раз отжался на кулаках. Леша, поручив тренировку одному из своих Сэмпаев, подошел к Олегу.

– Привет! Что это ты у себя не назанимался?

– Тоскливо что-то стало, – признался Олег.

– А что так?

– Торшин ушел.

– Как – ушел? – опешил Леша.

Таких прецедентов он не знал.

– Очень просто. Перестал приходить на занятия.

– Вот это да! И это в то время, когда нам не хватает бойцов как воздуха. Скоро московские соревнования, толком выставить команду не удастся!

Олег задумчиво кивнул, прокручивая связку для рук.

– Кстати, мне Кентас рассказал, как Торшин срубил у Лада сэмпая. Лад, небось, чуть не лопнул от злобы?

– Было дело.

– Бедный Лад, – Леша просунул большие пальцы рук за свой широкий черный пояс и застыл в купеческой позе, чуть откинувшись назад.

– Тебе передавали, что шинхан собирает нас после Нового года?

– Знаю. Ходят слухи, что снова приезжал Се-тун. Но толком никто ничего не знает.

Олег, мысленно воображая перед собой соперника, несколько раз на сильном выдохе провел сдвоенный пин-кун, затем «вертушку»– тройной удар ногами с разворотом.

– Ну ладно, – бросил Леша, – ты пока развлекайся, а мне надо с моими орлами закончить.

Олег, повернувшись спиной к залу, медленно встал в низкую стойку, потом так же медленно начал тао «змея против аиста». Низкие стойки и перемещения змеи, рассчитанные на сверхустойчивость, требовали огромного напряжения суставов ног, медленные – тем более.

Олег чувствовал, как лицо его покрывается капельками пота. Из низких стоек он делал высокие взлетающие прыжки с сериями ударов и снова прижимался к полу, блокируя рукой возможные ответные удары сверху. Змея – его излюбленный стиль: удары кулаком здесь очень редки. Использовались в основном «рука-нож» и «рука-копье». Закончив тао, он снова начал его в более быстром темпе, чувствуя послушность тела и необыкновенную уверенность в себе.

Когда Леша подошел к нему, Олег остановился, стирая пот со лба. Оглянувшись, он увидел, что все ученики уже сидят в цоашане, положив руки на бедра.

– Конец занятия, – тихо сказал Леша.

Олег поднялся на ноги и, не торопясь уйти, подошел к стене. Первыми в раздевалку прошли две девушки. Когда они вышли, переодевшись, за ними последовали ребята.

– А что, – обратился Олег к Леше, – с ними веселей?

– Ты про девочек? Не вижу особой разницы. Физической нагрузки, конечно, им не даю. Но вот с пластикой у них намного лучше, чем у мужиков. Знаешь, какая растяжка?! – он коротко рассмеялся.

Леша никогда не вызывал уважения у Олега. В его манере общения было что-то вызывающее, презрительное по отношению к собеседнику. Он слишком старался выглядеть Сэнсэем, и еще эта постоянная суперменская улыбочка… Бизнесмен. Вот его-то абсолютно точно не волнуют проблемы этики – кто и как применит ту силу, которую он дает ученикам. Двадцать пять рублей в месяц с каждого из сорока человек – это для него главное.

Вернулось тоскливое ощущение, владевшее им полчаса назад. Олегу вдруг пришла в голову дерзкая мысль. Он оглянулся – в зале уже не осталось учеников. Он лукаво улыбнулся и провел прямой мая-гэри [20], зафиксировав ногу в трех сантиметрах от носа Леши. Тот скорчил удивленную и одновременно радостно-злобную физиономию. Он отступил на шаг, традиционно, но картинно поклонился, прижав кулаки к бедрам. Олег повторил его жест. И тут же сорвался с места.

Они танцевали друг возле друга, как две длинноногие бешеные кошки. Олега охватило упоение: все-таки не обычная тренировка, а спарринг, настоящий поединок с достойным и сильным противником. Поначалу он лишь проверял реакцию Леши обманами и нырками. Его удары, не доходя до цели, со свистом рассекали воздух. Леша тоже пробовал финтить, злорадно ухмыляясь, делая пугающие прыжки и пластичные округлые пассы.

Олег чувствовал обуревающую радость, словно музыкант на вершине вдохновения. Он исполнял потрясающее «престо» перед затихшими струнными и духовыми, перед замершим изумленным залом…

Олег и любил кунг-фу за эту удивительную и неповторимую изящность и плавность. Резкие удары и блоки японского каратэ были, наверное, зрительно эффектнее, но лишь для непосвященного, неискушенного взгляда. Красота же кунг-фу была сродни музыке и поэзии, движения переходили из одного в другое без предварительной установки позиции и почти без напряжения. Все округло, гладко, логично.

Краем глаза Олег заметил, что из дверей раздевалки за их поединком наблюдают две пары изумленных глаз. Это был для них пока еще недостижимый высший пилотаж. Ах, если бы они знали, что это лишь самое подножие огромной горы…

Неожиданный удар сотряс его затылок, и в глазах словно что-то вспыхнуло. Он все-таки нарвался на удар! Леша воспользовался малейшим промахом, вернее, секундной невнимательностью Олега, и нанес легкий тсимиан [21]. Удар был не сильный, не более 25 процентов контакта. Но любой удар ногами чувствителен. Олег покрутил головой, приводя в порядок мысли и глаза. Леша замер невдалеке с суперменской улыбочкой в эффектной стойке аиста – на одной ноге, стопа второй упирается в колено, пальцы-клювы подняты над головой.

Теперь они снова кружили друг против друга. Аист высоко передвигался вокруг пригнувшегося Олега, пытался достать его своими длинными ногами, но все удары натыкались на болезненные низкие блоки змеи. Несколько раз Олег атаковал, неожиданно распрямляясь и взвиваясь вверх, выстреливая одновременными пин-кунами и юанами [22]. Леша мужественно держался, однако вдохновенный напор змеи с каждой минутой все нарастал и нарастал. Каждый второй из ударов Олега достигал желанной цели.

Несколько раз и аист здорово достал змею. Следы наверняка проявились на плечах и спине красными полосами. Но и сам он выглядел не лучше – Олег видел, как дрожат его напряженные икры, как Леша то и дело поводит отбитым левым плечом.

Устав работать в стиле тонкого аиста, Леша перешел на грубо-силового тигра и теперь с воодушевлением рубил воздух перед самым носом легко уходящего противника своими костистыми кулаками с ребристым кентасом. Олег все еще ощущал в душе спортивный азарт.

«Эх ты! – вспомнились недавние обидные слова Леши. – Бедный сэнсэй! Самый бедный сэнсэй!»

Прозвище тут же приклеилось. Олег знал, что теперь за глаза и остальные ребята шинхана так его называют, посмеиваются в душе.

«Ну ладно! – пронеслось в голове. – Посмотрим, кто из нас бедный!» Олег ринулся вперед с двуручного вертикального удара, мгновенно начав работать как электрическая мясорубка, невзирая на случайно пропущенные удары противника. Лишь один человек в школе кроме него и шинхана знал все хитрости этого тао досконально – и то лишь потому, что сам Олег неоднократно на каждом занятии с ним прокручивал прием в спарринге. Это был его бывший сэмпай Славка Торшин.

Когда Леша распластался у его ног, в воздухе еще носился отзвук победоносного «Киай!». Олег тут же отошел в сторону и поклонился поверженному противнику. Конечно, он не работал в полном контакте с противником и падение Черного Пояса сэнсэя Леши Самойлова никоим образом не было связано с травмами. К чему ломать кости?

Самойлов быстро поднялся и, стараясь сохранить невозмутимое лицо, тоже сделал поклон. Но боже, какие искры ненависти сверкнули в его глазах!

Олег круто развернулся и твердой походкой направился в раздевалку.

Глава третья

1

Шинхан, не поднимая головы, спросил:

– Все успели записать?

– Минуту…

– Хватит тянуть!

– Ладно, дописывайте пока, – у шинхана был мягкий, почти ласковый голос.

Олег, пользовавшийся при записях особой системой значков, обозначающих удары и стойки, управился раньше остальных и теперь с любопытством разглядывал учителя. Шинхан внешне был странно противоречив. Невысокий, казалось бы, ничем не примечательный человек. Фигура могла показаться чуть обрюзгшей – таких тысячи увидишь в метро. И лишь темно-коричневые, с твердым оценивающим прищуром глаза выдавали в нем мастера.

Будучи бойцом экстра-класса, он имел мягкую, почти женскую руку с совершенно чистым кентасом. И это в то время как даже все второгодки, не говоря уже о Сэнсэях, набивали себе на кулаках костяные култышки.

Олег не раз видел работу шинхана. Это был ураган.

Сейчас учитель, продиктовав им одну из новых связок, откинулся в кресле и рассматривал своих Сэнсэев. Наткнувшись на взгляд Олега, он подмигнул ему. Олег улыбнулся.

Ребята вокруг – девять остальных Сэнсэев школы – что-то дописывали в своих блокнотах.

– Заканчивайте канцелярию, – шинхан резко поднялся, будто взлетел над креслом.

– Поговорим о школе. Сейчас мы переживаем ледниковый период. Вы знаете, сколько предпринимается попыток пробить собственную федерацию, но судьба немилостива к кунг-фу. И мы малочисленны, лишены всех льгот, которые имеют каратэки, вынуждены прозябать на полулегальном положении. Это известно каждому из вас.

Шинхан обвел аудиторию своими темными завораживающими глазами и неожиданно улыбнулся. Потом так же вдруг погасил улыбку.

– Школа – главное для нас, и мы должны сделать все, чтобы она процветала. Это аксиома, и думая над ней, я понял, что у нас есть возможность любопытного тактического хода. Мы должны заставить считаться с собой даже тех, кто бы этого не хотел.

Сзнсэи замерли, вслушиваясь в его слова.

– В январе будут проводиться общемосковские соревнования по каратэ. Там мы заявим о себе в полный рост. Мы должны одержать победы, много убедительных побед.

Шинхан неторопливо прошелся перед ребятами своей кошачьей походкой, потом опустился в кресло.

– Итак, основное на сегодня – подготовка людей, способных отстаивать нашу честь на соревнованиях в стиле чистого каратэ.

– Вас, – шинхан бросил взгляд в зал, – десять человек без Максима. Каждый выставит из своей группы пять бойцов. Это уже пятьдесят… Тихо! – он жестом остановил поднявшихся Лешу и Лада.

– Определив кандидатов, вы должны в оставшееся время уделить им максимум внимания. Тренировки в группах пусть ведут сэмпаи. От вас требуется одно: качественно подготовить бойцов к схваткам на соревнованиях по каратэ.

Он снова поднялся, обошел вокруг кресла, строго глянув в зал, заговорил начальственным тоном:

– Недавно я провел инспекцию ваших групп. Мне был важен не только контроль за уровнем вашей работы. Я взял на заметку наиболее перспективных людей. Как и в предыдущие годы, некоторых из них я отберу в свою группу. Буду сам готовить ее к соревнованиям по каратэ.

Он замолчал и обвел присутствующих прищуренными глазами, пытаясь разобраться в их реакции.

«Да, – подумал Олег, – теперь шинхан снова возьмет самых перспективных. А может быть, так лучше? Что могут, кроме азов, дать сэнсэи? Только учитель в состоянии двигать лучших».

– Итак, – раздался голос шинхана, – я беру себе из группы Ладислава – Филимонова, из группы Супруна – Курочкина и Бурцева, из группы Севы – Смолина, у Олега – Торшина…

– Торшин не придет, – хмуро бросил Олег, дождавшись, когда учитель зачтет список.

– Не придет? – удивился шинхан. – Почему?

– Торшин ушел служить в милицию.

– Вот как… Жаль, честно говоря, – шинхан покачал головой. – Крепкий паренек. Он мне нравится уже давно. Ладно. Пусть приходят остальные. Где мой зал – знаете. Так что жду в пятницу.

Сэнсэи согласно закивали, хотя у них, Олег был в этом уверен, на душе скребли кошки: отдавать хороших учеников никто не любит. С ребятами сживаешься, прирастаешь к ним душой.

– Теперь о саморекламе, – продолжил шинхан. – Очень важно, чтобы о нас знало как можно больше людей. С этой целью мы в новом году организуем серию лекций и показательных программ в клубах, домах культуры Москвы и Подмосковья. Главная тема – история возникновения кунг-фу, его основы, тактика и стратегия, философия. И, конечно, покажем наиболее красивые тао в разных стилях, проведем учебные бои. Участвовать будут все сэнсэи школы. Отдельные тао покажут: змею – Олег, богомола – Миша, дракона – Зубов. Тамешивар [23] я буду демонстрировать сам. И еще. Хорошо, если бы удалось организовать в прессе серию статей о кунг-фу. Кое-что я постараюсь сделать сам, но также обращаюсь и к вам: налаживайте связи с газетами. Вот у тебя, Олег, – шинхан обратил к нему свои темные глаза, – должны быть неплохие контакты на факультете журналистики. Постарайся!

– Хорошо, – ответил Олег.

– И последнее, – учитель нахмурился и сцепил пальцы рук. – Максим ушел в армию.

– Макс в Афган загремел, – хмуро подал голос Боря Локшин.

– Без разницы, куда именно, – продолжил шинхан. – После Максима осталась группа, тридцать четыре человека. Приличный зал, но почти месяц не было занятий. Роспуска целой группы допускать нельзя. Я думаю передать ребят Макса кому-нибудь из вас, у кого времени побольше. Какие будут предложения?

Тут же, словно на пружинах, подскочил Сева.

– Зал Максима в пяти минутах от моего дома. Занятия у него проводились по пятницам и вторникам, а у меня это как раз свободные дни…

– Сядь, Сева, – раздался бас Медникова, сэнсэя с самым большим стажем.

– Дело совсем не в удобстве сэнсэя, – поддакнул Леша.

Олег с удивлением заметил, как у того вдруг порылось красными пятнами лицо.

– Но мы же должны по-дружески договориться, – словно недоумевая произнес Сева и присел.

– Многие учатся в вузах, они не смогут качественно тянуть две группы сразу, – Олег заметил, как, сказав это, Леша обжег его своим взглядом.

– Это почему же? – взвился Лад. – Я учусь на дневном, и мне это нисколько не мешает!

– А когда будет сессия, тогда что?

– Когда сессия, у меня еще больше свободного времени.

– Так, я вижу, нам не договориться, – шинхан лопнул ладонью по подлокотнику своего кресла.

Ребята тотчас умолкли. Авторитет учителя был слишком велик, чтобы они могли себе позволить продолжать пререкания. Олег сидел чуть в стороне, и ему хорошо была видна вся игра настроений на лицах некоторых сэнсэев. Еще бы – целая группа! Ни о чем не надо заботиться – люди набраны, зал арендован, полный ажур. Знай – занимайся да стриги по четвертачку с человека.

– Поэтому я сделаю вот что, – шинхан поднял ладонь, впечатление было такое, будто он через растопыренные пальцы рассматривает сэнсэев. – Вы все будете участвовать в соревнованиях, где докажете, кто действительно способен и достоин взять на себя вторую группу.

Кое-кто с шумом заерзал на стульях, послышалось тяжелое сопение. Конечно, решение шинхана было справедливым. Но Олег почему-то подумал, что это все-таки похоже на кость, которой раззадоривают собак перед дракой.

Несколько минут прошло в тягостном молчании. Шинхан ушел в себя, и никто из сэнсэев не решался нарушить эту тишину.

Олег, ближе всех сидевший к окну, заметил, как тихо и хорошо на улице. На очистившемся небе сверкало беловатое зимнее солнце. Недавно выпавший снег мягко искрился на ветвях почерневших деревьев. А в помещении тепло, и Олегу вдруг показалось, что он улавливает какой-то острый весенний запах. Но стояла глубокая зима, впереди еще были клубящиеся метели и колючие холода, низкое серое небо и скользкие тротуары…

– У вас есть вопросы?

Голос шинхана прозвенел неожиданно и резко, словно он их будил. Все промолчали. Леша прочистил горло кашлем и тоже утих. Олег, все еще не в состоянии отойти от созерцания зимней природы, сказал:

– Есть, – и немного удивился самому себе.

– Слушаю, Олег.

– Мне кажется, что школа нуждается еще в одном шаге, учитель.

В этот момент Олег понял, что он подсознательно ждал такого случая, ждал возможности высказать наболевшее.

– В каком еще шаге? – буркнул сбоку Леша.

– Школа нуждается в чистке. Каждый из сэнсэев хорошо должен знать своих ребят. А многие из наших учеников, – он оглянулся и посмотрел на заинтригованных соседей, – мы это знаем, изучают кунг-фу лишь из желания стать суперменами.

– Что ты имеешь в виду? – раздался ровный голос Медникова.

– А то, что нам нужно избавляться от хулиганов, желающих получить профессиональную квалификацию.

– Ну, ты загнул, Бес! – рассмеялся, качая головой Сева.

– Бред сивой кобылы! – Леша хлопнул себя по коленям. – Может, в твоей группе и в самом деле полно хулиганов, но я за своих ребят отвечаю. У меня нет кандидатов в деклассированные элементы.

Олег не слушал их, следил за реакцией на лице шинхана. Решение зависело только от него. Тот сидел с опущенными веками…

– Олег в чем-то прав, – слабо поддержал Бестужева Супрун.

– Олег не совсем прав, – шинхан разлепил веки и смотрел на него долгим пристальным взглядом. Можно было подумать, что он играет какую-то сцену.

– А неправ ты, Олег, вот в чем. Кунг-фу – великое искусство, а не физкультура. Не всякий человек подходит для кунг-фу. Не всякий это способен выдержать. Отсев из групп происходит сам собой, и ты это прекрасно знаешь. Систематические нагрузки и дисциплина шлифуют тех, кто остается. После к этому стоит добавить свойственную кунг-фу философию непричинения бессмысленного вреда – и… – он развел руками и добродушно усмехнулся.

– Для постановки правильного удара ногой достаточно двух месяцев, – Олег почувствовал, что не может улыбнуться в ответ. – Всего двух. Ребята начинают в массе отсеиваться попозже. Так что кое-какие навыки мы все же даем. Но дело даже не в этом. Как быть с суперменством, складывающимся у тех, кто надолго задерживается в школе?

– Надеюсь, ты не имеешь в виду присутствующих? – рассмеялся Лад.

– Олег, – шинхан бросил короткий взгляд на часы. – Разговор ты начал полезный, но для него у нас уже не осталось времени. Сделаем вот что: вернемся к нему на одном из следующих собраний. А пока все силы направим на подготовку к соревнованиям. Хорошо?

В тоне шинхана не было вопросов. Это был приказ. Олег качнул плечами. По-своему шинхан был прав. На соревнованиях нужны победы, а для побед разногласия вредны.

Вместе с остальными Сэнсэями он поднялся с легким кивком и направился в прихожую.

2

Выйдя на улицу, Олег почувствовал, что напряжение все еще живет в нем. Глухо зудели отбитые предплечья и правая нога.

Олег жадно втянул ноздрями холодный воздух и с силой выдохнул. Голова окуталась полупрозрачными клубами пара. Через этот пар здание спортивного комплекса смотрелось размазанным светлым пятном. Перед глазами вдруг снова мелькнул ярко освещенный квадрат татами, бледный овал лица Донецкого и большие, тонущие во мраке переполненные трибуны.

– Ну, ты не прост, Олег, – голос Леши моментально вернул его к реальности. Он почувствовал, как тот дружески толкнул его в плечо, но еще раньше, когда мельком увидел эту руку в полете, в голове моментально возникли три варианта отбива с последующей эффективной атакой. Именно так, в стиле каратэ. Олег тряхнул головой и усмехнулся. Появилось ощущение неудобства в верхней губе. Это было в третьем бою. Кажется, противником был Мухмеджанов. А может быть, Алябьев? Лица смешались. Олег даже не смог толком вспомнить, в каком именно бою он пропустил удар.

– Этот Донецкий такой жлобец! Шинхан сказал, что его готовил сам Сато, – голос Леши звучал чересчур резко. – Честно говоря, никто из наших не рассчитывал, что ты его сделаешь.

Снова, теперь гораздо четче, возник облик Донецкого, замершего в «санчине». Тонкий, с горбинкой нос, сдвинутые брови с капельками пота, вытянутые скулы и черные глаза. Глубоко запавшие, без блеска, они жадно ловили каждое движение. Глаза барса…

– Да что с тобой, Бес? – снова толчок в плечо. – Что-нибудь не так?

– Все хорошо, – успокоительным тоном ответил он Леше, мысленно возвращаясь с ярко освещенного татами в темноту морозного январского вечера.

Густой вереницей красно-белых огоньков текли по метромосту автомашины. Небо в той стороне, где был стадион имени Ленина, светлело от прожекторов.

– Что-то с тобой ненормальное, – по тону Леши Олег понял, что тот воспринимает его состояние как болезненное. Впрочем, в сочувствие Леши верилось с трудом. – Да ты вроде не пропускал серьезных ударов… Слушай, голова не кружится? Тебя, случаем, не подташнивает?

– Отвяжись, – лениво бросил Олег. – Сказал же, что все в норме.

– Нет, давай я тебя отвезу домой.

«Ого, – подумал Олег, – это даже интересно. Самойлов еще ни разу просто так никого не подвозил. Неужели это только потому, что я победил Донецкого?»

– Отвези, если не шутишь.

И вновь они шагали по смерзшемуся утоптанному снегу. Обостренным боковым зрением Олег ловил редкие быстрые жесты Леши, сопровождавшие какой-то рассказ. Он не вслушивался, а только подумал: странно, люди думают, раз они идут вместе, необходимо произносить слова… Но эти мысли опять прервались недавними впечатлениями от боя – последнего боя с Донецким. Опять, словно ватой, заложил уши глухой гул кольцевых трибун, в глазах заплясали огни потолочных юпитеров.

До боя он знал Донецкого только по фамилии. Встречаться ни разу не приходилось. Но по холодному огоньку в спокойных и уверенных глазах противника понял, что поединок будет не из легких. Донецкий, видимо, был в курсе, что противостоит приверженцу кунг-фу. Это проявилось в его повышенной аккуратности в атаках, а также большом внимании к низким стойкам Олега. После нескольких эффектных, но бесполезных выпадов Донецкий решил не рисковать и набирать очки…

И тут же вспомнилось, как слепили юпитеры, когда он поднялся на верхнюю ступеньку пьедестала, как бурно реагировали трибуны, особенно там, где сидели ребята из групп сэнсэев школы. Он мимолетом отметил и фигуру шинхана, приветственно поднявшего руку, и сидевшего рядом с ним Самойлова, что-то кричавшего в общем шуме. Олег тоже поднял руку, с зажатыми в ней цветами и дипломом, все еще не веря, что труднейший в жизни поединок закончился в его пользу.

Луч прожектора выхватил из темноты красное знамя с голубой полоской – Российской Федерации. Не верилось, что в его честь оно медленно поднималось к потолку.

Донецкий стоял на ступень ниже – серебряный призер. А еще ниже – два каратиста, занявшие третье место.

Сказать, что радости он не чувствовал, было бы неправдой. Но больше радости была усталость. Сколько труднейших боев за один только день! В последней схватке он выложился до конца. Ноги стали ватными, как будто чужими.

Он жал протянутые руки и улыбался – нельзя же, черт побери, быть невежливым, когда тебя поздравляют такие солидные люди. Из объятий и бесконечных рукопожатий, последовавших потом по дороге к раздевалке, Олег вырвался с большим трудом. В голове туманилось, но он помнил главное – своим успехом доказал, что кунг-фу имеет право на существование!

– Садись, чемпион Москвы, – Леша поспешно распахнул дверцу автомашины и добавил с открытой завистью: – Ты теперь первым из наших ребят выполнил норму мастера спорта…

– Да ладно издеваться! – ответил Олег, усаживаясь в машину.

Некоторое время мотор гудел на высоких оборотах, прогреваясь. Леша весело улыбался, продолжая время от времени дружески похлопывать по плечу Олега, но в его темных зрачках, иногда терявшихся среди шерстинок огромной лисьей шапки, угадывалась зависть. Почти бессознательно Олег покрутил головой, осматриваясь, как перед схваткой. Но тут же взял себя в руки.

– Ты у нас теперь большой человек, – надоедливо продолжал славословить Самойлов. – Как же, чемпион Москвы! Целое событие для школы!

– Хватит болтать-то! – не выдержал Олег.

Леша хмыкнул и дал газ. Резко выруливая со стоянки, он чуть не сшиб заснеженную урну на тротуаре.

– Может, я все же на метро, – Олег сделал движение, словно собираясь открыть дверцу. – Больше шансов уцелеть.

– Сиди! – Леша ухватился за его куртку, с силой притянул к себе и, с явным принуждением, рассмеялся.

Машина вырулила на боковую полосу Комсомольского проспекта. Мимо замелькали яркие витрины. Леша вдруг перестал говорить, и в салоне воцарилась тишина. Олег продолжал прокручивать в памяти мгновения недавних схваток, чувствовал, что никак не может заставить мышцы ног и рук полностью расслабиться. Возникла даже опасливая мысль, что напряжение не даст ему сегодня уснуть. И, наверное, Ба очень расстроится, увидев его разбитую губу.

Он еще не мог поверить тому, что поединки окончены, что этот длинный-длинный день уплывает в прошлое. И никак не мог привыкнуть к тому, что он и в самом деле теперь – чемпион Москвы.

– Олег, – вдруг раздался голос Леши, – мне кое о чем надо с тобой поговорить.

Автомобиль терял скорость под чуть заметный скрип тормозов. Переднее колесо наконец мягко ткнулось в бордюрный камень. Леша повернул ключ в замке зажигания, и двигатель умолк. Олег следил за всем этим без всякого интереса. Хотя, наверное, ему бы следовало удивиться действиям Леши.

– Знаешь, – тот оглядывался по сторонам, явно не зная с чего начать, – все сэнсэи школы должны думать о росте авторитета кунг-фу. Небрежное отношение вредит нашему делу, ну и, э… В общем авторитет падает, – взгляд Леши на мгновение задержался на лице приятеля.

– Ты о чем это? – еще не улавливая замысла Леши, спросил Олег.

– О чем?! Я уже много раз тебе говорил, но ты не хочешь меня понять. И вообще почему-то тебя сердят дружеские советы.

– Что же ты все-таки имеешь в виду?

– Знаешь, в тебе много еще детского, ты как большой ребенок, – в тоне Леши послышалась назидательность. – Но больше молчать нельзя, ты же, в конце концов, дискредитируешь всю школу! Поверь, чем дороже им достается кунг-фу, тем больше они уважают нас, сэнсэев, тем серьезнее относятся к тренировкам.

Самойлов резким движением достал сигареты, выдернул одну, закурил, глубоко и нервно затягиваясь. Олег смотрел на него, не нарушая затянувшейся тишины, и старался понять, куда он клонит.

– Короче говоря, – нарушил наконец молчание Леша, – с твоим несерьезным отношением ты не должен брать группу Максима. Да и в университете у тебя много дел: сессия на носу…

– Выходит, ты обо мне печешься? – голос Олега сразу сделался жестким.

– Подумай, что за детский сад ты развел в своей группе! Что такое пять рублей в месяц для этих бездельников? Ерунда, мелочь, тьфу! Они так же и к тебе относятся, как к пятерке, да и к школе тоже. Господи, какая чушь – петушок в месяц! Дешево же ты продаешь наше искусство. И каждый небось думает, что раз у каратэков берут по двадцать пять, то у них и лучше в пять раз. А если ты возьмешь группу Максима…

– А что, шинхан решил передать ее мне? – у Олега мелькнула догадка, он видел, что Леша сидел в зале рядом с учителем.

Самойлов нервно помял сигарету и снова глубоко затянулся.

– Да нет, я просто советую: если он будет тебе ее передавать, лучше откажись.

– Вот как? – вопросительно отозвался Олег.

– Потому, что нужно ко всему относиться серьезнее…

– А если я не согласен с тобой? Если я откажусь отказываться?

– Я говорю не только от своего имени, – голос Леши стал более глухим, он словно выходил через какие-то преграды в его груди. – Это мнение многих сэнсэев.

– Та-ак… Значит, сэнсэи во мнении расходятся с учителем?

– Нет, мы дополняем его.

– Знаешь, что я скажу тебе? – Олег постарался взглянуть в глаза Самойлову, но тот уставился в витрину гастронома.

– Что?

– А то, что я буду брать с ребят столько же, сколько им Максим назначил.

– По двадцать пять? – недоверчиво повернулся к нему Леша.

– Ага.

Самойлов хмыкнул и как-то странно набычился.

– Откажись от группы, – еще более глухо произнес он, окончательно сбрасывая личину трогательной заботливости о школе. – Все равно лучше откажись.

– Вот как? – Олега это уже стало забавлять.

– Именно так, – он повернулся к Олегу, и темные зрачки его глаз смотрели напряженно и твердо. Теперь наконец было понятно, что Самойлов не шутит. Олег почувствовал, что начинает заводиться.

– А ты жаден, сэнсэй.

– Не больше, чем ты!

– Будем считать, что мы сегодня не встречались, Леша, – Олег рывком открыл дверцу, выскочил на морозную улицу и едва не поскользнулся.

– Даю тебе два дня на размышление, – услышал Олег голос Самойлова из машины. – Потом пеняй на себя!

Олег с силой хлопнул дверцей машины, желая запечатать рот Самойлову и прекратить весь этот дурацкий разговор. Он быстро, не оборачиваясь, зашагал к остановке троллейбуса, твердо зная, что Леша продолжает за ним следить из окна своего автомобиля.

3

…Да-да, в самую точку! Ты, Ленка, всегда была молодцом. Ну так вот, это такой обалденный дом отдыха, просто улет. Строили югославы – высокий, красивый, в стороне от всех дорог. Внутри отделка – шик, ну и все такое, мебель цвета слоновой кости…

А? Белого цвета, говорю, мебель, тоже югославская. Перед домом отдыха – тачки. Ребята приезжают на своих – красота – ну, штук двенадцать, не меньше. Знаешь, после Нового года поехали кататься, часа в два по окрестностям – кавалькада!

Что? Кавалькада это всадники? Ну и бог с ними. Милиция? Да какая там милиция в новогоднюю ночь?! Мы полчаса ездили, у всех фары зажжены, клаксонами сигналим, заехали в какую-то разрушенную церковь по дороге к Подольску.

Что? Ну, естественно, как же без этого! Так это все входит в оплату путевки: шампанское, маскарад, дискотека. Короче, завалились спать только в десятом часу утра. А с пяти вечера уже снова началось. Да, вот какая интересная штука. Андрюша, да, тот самый, привез нас туда на своей «шестерке» и мы устроили соревнования по санному спорту. Обалденно! У них санки «Чук и Гек», с рулем, знаешь? Привязали к машине и по трассе! А на санках любая скорость в два раза больше кажется, потому что все ухабы принимаешь на свою…

Ну так вот, я только до сорока выдержала. А? Конечно, страшно, еще бы не страшно! Правда, надела на голову этот, ну как его… Шлем такой, как у космонавтов, со стеклянным забралом, чтобы глаза снегом не забило.

Как останавливала? Равилька за нами с Викой следил. Он в багажник залез – у них методика отработанная – и в случае чего тормозил Андрюшу. Багажник полуоткрыт, он оттуда смотрит. И такая физиономия у него стала! Был весь белый – и одежда, и лицо, а ресницы – как наклеенные, с полметра от изморози. Ничего, оттаяли мы его потом ласково. Отогрелся Равилька и рекорд побил – представляешь, сто десять выдержал на этой игрушке?! Мы прямо отпали все. Ну, думаем, мужи-и-ик! Он, кстати, эти снегосани добил.

А? Да нет, наскочил на какой-то ухаб и переднюю лыжню, ну, знаешь, которой рулят, пополам… Ушибся, конечно, но, слава богу, без эксцессов.

А, ну извини. Ты ж у нас интеллигентная, то есть интеллигизированная. Да? Ну ладно, пока. У меня тоже масса дел накопилась. Завтра на работу, будь она неладна. Там невпроворот, ну, ты знаешь, как у меня? Ну, чао, Лен! Да, созвонимся обязательно. Пока…

Фу, черт, до чего надоела своей болтовней. Хоть отдохну. Жаль, дома не покурить… Сразу визг начнется. Почему да отчего?! Сядем-ка лучше перед зеркальцем. Бог ты мой! Какие мешки! Неужели вот это лицо видел перед собой Андрюша? Бр-р-р! Надо срочно что-то делать. Та-ак, та-ак! О-па! Отлично! А в самом деле – отличный вышел Новый год. Отдохнула, как никогда. Мать, правда, сразу спросила, не заболела ли я там. Не понять, нафталин.

А там была жизнь. Настоящая жизнь! И ведь живут же люди, не то что мы – прозябаем. И лучшие годы уходят черт-те на что. Какая-то учеба, институт… А ведь оглянуться не успеешь, как никому не станешь нужна, уже старуха. Прямо сердце разрывается.

И надо успеть замуж выскочить за что-нибудь, не дай бог ошибиться – всю жизнь потом плакаться. Тьфу, какие дурные мысли в голову лезут… Пять часов. Как быстро темнеет! А завтра снова на работу, снова Кобру перед глазами целый день видеть. Туда-сюда, туда-сюда. «А вы подготовили сводные ведомости?», «А график начертили? А…»

Интересно, почему же Андрюша сегодня не свободен? Дела какие-то у него. Врет, небось, кобелина несчастный! Что? Да нет, мам, спасибо, не хочу. Ты же знаешь, я чай не люблю. (О-о! Начинается!).

Ты должна понять меня, ма. Мы же со Светой вместе ездили. Понимаешь, там все ребята с курса собрались. Ну, конечно, конечно. Да что ты, о чем ты говоришь? На «Тушинской», да. Улица? Точно не помню названия, если хочешь, могу узнать. Но неудобно было отказаться, понимаешь? С тобой ведь ничего не произошло, раз ты так сказала? (О, господи, врать ей неприятно).

Не бойся, все с Олегом будет нормально. Да и вообще, чего ты так о нем печешься? Что я, замуж за него собираюсь, что ли? Подумаешь, сказала Олегу, что я больна и уже сплю, так не надо делать из этого трагедию…

А? Да ему там с нами все равно было бы неинтересно. Мы там про учебу разговаривали, я конспекты кое-какие взяла, насчет экзаменов разузнала. Учиться ведь надо в любом случае! А от Олега не убудет, если без меня встретил Новый год. И так видимся с ним чуть не каждый день. Пусть успокоится…

Да и ей бы тоже не мешало… Черт-те что творится. Какой-то прямо тоталитарный домашний деспотизм! Ну, ладно, как это поется: «Меня мама не пускает на гулянье ночью, ничего, я днем пойду, больше наворочаю!..» Что? А-а, погоди, дай я сама возьму… Алло? (Господи, поскорее бы она вышла).

Привет, дорогуша, конечно узнала. Где же это вы пропадаете целыми днями? Я звоню, звоню, а вас все нет и нет? Я что-то не понимаю!? Почему это мне не стоит так часто обрывать телефон? Что? Записывал? Давай свою запись, послушаем… Господи, какой кошмар! Как же совести хватило… Действительно, подумать только, как хорошо мой голос слышно, не спутаешь. Вот скотина! Такое записать на кассету! А я, дурочка, разохалась. Боже, какие стоны… Ни у кого никаких сомнений… Мерзавец!

Алло! Алло! Ты здесь? Я хочу тебе ска… Что? Чтоб больше не звонила? Сам будешь, когда потребуется? Да пошел ты знаешь куда?… Вот, чуть телефон не разбился. Ну надо же, какая скоти-и-на-а…

4

Бестужев протянул руку, снял трубку телефона.

– Алло?

– Привет, Олег! Как дела?

– О! – выдохнул он радостно, разгибая уставшую спину и отодвигая в сторону конспект по политэкономии.

– Это все, что ты в состоянии сказать?

– Здорово, Славка! Хорошо, что позвонил. А то у меня от этой сессии мозги скоро набекрень встанут.

– Береги мозги, – сочувственно сказал Торшин. – Это самое ценное, что есть у человека после кентаса.

– А как твои дела?

– Что-то я давно не слышал, чтобы ты спрашивал, как мои дела. – Из трубки прогудел вдруг глухой перестук, и Олег понял, что звонит Славка с улицы, наверное, от остановки трамвая.

– Тогда заходи, и я до ночи буду тебя спрашивать, как твои дела.

– О'кей! Я зайду к тебе минут через десять. Возьму в магазине пару пивка…

Повесив трубку, Олег поднялся из-за стола и медленно, с усилием потянулся. Сколько он сегодня просидел над учебниками? Семь часов или восемь? Странно, но он даже не помнил, когда именно начал заниматься. Глянул на часы – было без четверти восемь. Вчера, вернувшись после тренировки в новой группе, доставшейся ему в наследство от Максима, он до трех читал что-то из длинного списка, необходимого для экзамена по древней литературе. Вообще ситуация складывается не совсем хорошая. Бегемот недавно подсчитал, что надо освоить около ста двадцати трех сантиметров древлита, если складывать книжки плашмя одна на другую. Олег пока что успел освоить не больше сорока сантиметров, да и то литературные герои древности, сюжеты и коллизии перемешались, словно запутались в страшном клубке, попробуй разбери.

Олег прошел в ванную, посмотрел в зеркало. Лицо было вялым и каким-то помятым, будто он только что проснулся. Холодная вода приятно обожгла кожу, возвращая ощущение бодрости. Быстро вытерся полотенцем и выскочил на кухню ставить чайник.

– Ужинать будешь? – Ба поднялась из кресла в большой комнате, где сидела перед телевизором.

– Смотри, смотри, – Олег сделал удерживающий жест, – не беспокойся. Ко мне сейчас придет Торшин, и я его сам угощу.

– В холодильнике котлеты, а картошка на сковороде. Подогреешь сам?

– Подогрею, подогрею, Ба, – Олег уже чиркал спичками над плитой.

К тому моменту, когда он расставил тарелки и вилки, раздался короткий звонок.

Сапоги Торшина были заснежены. Снег лежал на плечах пальто и шапке. Славка старательно его стряхнул возле двери и прошел в квартиру.

– Здорово, чемпион!

– Привет, – Олег пожал протянутую руку, вглядываясь в глаза товарища.

С тех пор, как Славка пошел на работу в милицию, он беседовали только по телефону. И вот теперь Олег пытался уловить в его глазах перемены, но не находил их. Торшин имел куда более серьезный вид, чем прежде, но глаза по-прежнему искрились знакомым юморком.

Они прошли на кухню. По дороге Славка поприветствовал Ба, которая не одобряла его новую работу. Все, что было связано с преступностью и драками, вызывало в ней молчаливое, но глубокое порицание.

– Ну, рассказывай, товарищ генерал, как служба идет?

– Рано еще рассказывать, – весело отмахнулся Торшин. – Когда стану генералом, тогда и буду рассказывать.

Ел Славка быстро, с завидным аппетитом. Олег смотрел на него, вяло ковырял вилкой бугристую коричневую котлету. Говорить гость не торопился, и это интриговало. Олег знал, что Торшин теперь нес службу на одной из машин районной поисковой группы, но детали ему были неизвестны. Работа наверняка была динамичной и полной боевой романтики.

На какое-то мгновение Олег жгуче позавидовал другу. Пока он тут корпит над осточертевшими книжонками и тетрадками, тот каждый день заглядывает в сумрачные глаза опасности. Конечно, он немного и беспокоился за Славку, но и гордился – как-никак тот был его лучшим учеником. В том, что Торшин проявит себя как нужно, – не было никаких сомнений. Не зря же он больше двух лет ходил в группу.

Когда Олег поставил на стол расписные фарфоровые чашки и чайник с заваркой, Торшин отрицательно покачал головой с набитым ртом и молча вытащил из своей сумки две бутылки пива. Снова наклонился и положил на стол несколько пакетиков своей любимой жареной ломтиками картошки. Олег пожал плечами, отодвинул чашки и достал толстые темно-зеленые глиняные кружки.

Прищурившись, он смотрел, как янтарная струя разрезает плотную пену в кружке, и прикидывал, сколько ему еще предстоит сегодня прочитать. Экзамен по древней литературе был через пять дней. Политэкономия – послезавтра. Бросил взгляд на часы и подумал, что может себе позволить час-полтора передохнуть.

Славка, морщась, отпил из своей кружки и картинно отер усы. Потом надорвал пакетик и захрустел картошкой. Олег тоже отпил – пиво было холодным и терпким.

– Есть у меня новость для тебя, – Торшин пристально и с каким-то хмурым оттенком посмотрел на Олега и подлил себе из бутылки.

– Что стряслось?

– Вчера ночью ребята из Дзержинского задержали одного каратэка около ВДНХ. Парень участвовал в пьяной драке.

Олег почувствовал, как неприятно отозвалось это известие. Хулиганство одного из спортсменов федерации могло плохо сказаться и на каратэ и на кунг-фу.

– Какие подробности?

– А что тебя интересует? – Торшин смотрел на него испытывающе, словно прикидывал будущую реакцию товарища.

– Кто начал? Как это произошло?

– По показаниям свидетелей, каратэк вел себя как последняя скотина. Надрался в каком-то кафе и решил покуражиться. Парень, попавшийся ему под руку, был с девушкой, они зашли в кафе в девять вечера. А этот молодец и его компания к тому времени были уже разогреты, стали к парочке приставать с какой-то похабщиной. Парень, естественно, завелся. В результате два сломанных ребра, гематомы на черепе.

Торшин сделал несколько больших глотков и снова прищурился, окидывая взглядом Олега.

– У кого – ребра?

– То есть как у кого? – удивился Славка. – Каратэк лихо срубил того парня. Его дружки были просто в восторге.

– Какая мразь! – с чувством негодования прошептал Олег. – Учи таких гадов! Слушай, а как его фамилия?

– Да не помню я, – снова захрустел картошкой Славка. – Какая-то дурацкая, мне ребята говорили, но у меня не отложилось.

– Ты можешь узнать? – Олег и сам не мог понять внезапно вспыхнувшей тревоги.

Видимо, в его лице было что-то такое, отчего Славка передернул плечами и сказал:

– Хорошо, – и, потянувшись, достал телефон.

Олег смотрел, как он неторопливо набирает номер, с какой деловитостью перебрасывается короткими фразами с кем-то на том конце провода, как что-то докладывает о своей прошедшей смене.

– Что? – переспросил Торшин и щелкнул пальцами в сторону Олега, привлекая его внимание. – Как? Обычков?… Николай Григорьевич?… Одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года рождения… Ага, понятно…

Олег отвернулся от Торшина и одними губами медленно выговорил:

– Бык!

– Что? – переспросил Славка, повесив трубку.

По лицу товарища он уже понял, что это кто-то из «своих».

– Кто?

– Из группы Максима, – Олег отпил из кружки, поперхнулся и мучительно закашлялся.

– То есть, из твоей новой группы, – ахнул Торшин. – Хороши делишки!

– Выходит, из моей, – автоматически повторил за ним Олег, чувствуя, как кровь горячо запульсировала в висках. – Что ему теперь грозит?

– Как что? Обычное дело – следствие, суд, тюрьма. Если точно выяснится, что он имел серьезный разряд, для него это обернется в худшую сторону. Но вряд ли дойдет до такого. Скорее всего, он будет отпираться, что занимался, – Торшин бросил короткий и острый взгляд в сторону Олега.

– А предусмотрена ли ответственность тренеров?

– Бог его знает. Вряд ли, конечно. А вообще хочу тебе сказать, все эти группы пора разогнать. Подумай, сколько таких, как Обычков, занимаются каратэ и кунг-фу?

Олег молчал, прикрыв глаза рукой.

– Я в милиции без году неделя, но в курсе, насколько стало хреновее работать с тех пор, как каратэки развелись. И самое плохое, что к борьбе тянется прежде всего мразь с большим самолюбием. Я уж не говорю что приемами заинтересовались не только будущие, но и реальные зэки. А это надо как корове седло.

– Погоди, не спеши с выводами, – вспыхнул Олег, вспомнив недавние слова шинхана. – Ведь для овладения каратэ нужны длительные тренировки, а они иногда способны оказать обратное воздействие на психику…

– Ну, во-первых, у этих тупого упорства хватает. А во-вторых, уж если их психику даже УК изменить не в состоянии, то сам понимаешь, – он развел руками.

– Облом! – качал головой Олег. – Вот это облом!

– Короче, вот что я тебе скажу, – Славкин голос обрел уверенность и силу. – Кончай ты с этим делом. Заниматься, в крайнем случае, и сам можешь, в одиночку. Зачем тебе эта ответственность? Каратэ прикроют со дня на день, это я тебе точно говорю. А там дальше уже пойдет статья. Кого-то показательно посадят. На хрен тебе это сдалось? У тебя же есть чем заняться, учишься на факультете журналистики! Да тебе тысячи завидуют! Клевая профессия!

– Клевая, – в тон Торшину тихо повторил Олег и кивнул задумчиво. – Очень клевая.

5

– А-а, это ты, Олег? – голос у шинхана был немного странный, будто заспанный.

– Да, учитель, – Олег автоматически наклонил голову перед телефоном. – Простите за поздний звонок. Очень большая неприятность.

– Что стряслось? – сразу насторожился тот.

– Пьяная драка у ВДНХ. Задержан Обычков Коля, второгодок из группы Максима.

– Из твоей группы, – тут же резковато поправил его шинхан. – Сколько их было?

– Кого?

– Противников.

– Противников? – нервно усмехнулся Олег. – Противник был один. Хотя нет, он был с девушкой. А вот Обычков в компании трех дружков.

Олег кратко рассказал о происшествии.

– Да-а, – после минутной тишины прошелестел голос шинхана в трубке. – Действительно, неприятное событие. Они что же, вышли на тебя?

– Кто?

– Ну, менты, прокуратура…

– Нет.

– А откуда ты это знаешь?

– Торшин рассказал. Он теперь работает в милиции.

– Это было в его районе?

– Кажется…

– Он может замять это дело?

– Как это замять? – покрутил головой Олег, не совсем понимая, куда клонит шинхан.

– Да так, замять, – голос шинхана приобрел жесткий оттенок. – Чтобы не добрались до тебя и группу не тронули. Тебе нужно сказать ему, что это его долг перед школой. Обычков должен идти сам по себе без всякого отношения к кунг-фу, понял? Ну, пусть он с ним переговорит там, где забрали! Алло! Ты слышишь меня?! Алло!

– Да, – медленно произнес Олег. – Я, конечно, постараюсь, но…

– Никаких «но»! И предупреди группу, если придут сотрудники, ответ один: Обычкова здесь никогда не было. Ясно?

– Ясно…

– Вот так. Черт, этого нам только не хватало… Кстати, он участвовал в соревнованиях?

– Кажется, нет… Нет, точно не участвовал.

– Вот и хорошо, – прозвучал мягкий голос с того конца провода. – Значит, никакой реальной информации у них не будет. Дальше сделаешь вот что: все журналы группы, где упоминается фамилия Обычкова, уничтожишь. На всякий случай. А сейчас заведи совершенно новый, без него. Хорошо?

– Хорошо.

Олег на мгновение представил себе, как станет просить Торшина переговорить с Обычковым, и ему сделалось противно. Вряд ли Славка пойдет на это… Конечно, затронуты интересы школы. Но у Торшина к школе теперь совсем иное отношение.

«Да и только ли в Торшине дело? – подумал Олег. – Разве самому от вранья не гадко?» Рука его снова потянулась к телефону.

– Учитель! – коротко выдохнул он. – Помните, на последнем собрании школы я завел разговор о чистке в группах? Если бы ее удалось провести, мы были бы гарантированы от подобных случаев в будущем.

– Понимаешь, Олег, – тон шинхана сменился, приобрел некую-то плавность, – это попахивает идеализмом и игрой в высокие материи. Ты предлагаешь обескровить группу в то время, когда школе не хватает по-настоящему увлеченных людей. Конечно, мы примем необходимые меры, в каждой из групп будет проведено собрание. И не называя открыто фамилию этого, как его? Бычкова?

– Обычкова…

– Вот именно. Ясно дадим всем понять, что можно, а что нельзя. В конце концов школа и сама может взять на себя функции воспитания и наказания своих учеников.

– Учитель! – Олег сглотнул комок в горле, впервые его мнение шло вразрез с мнением шинхана. – Но такие беседы будут чистой демагогией. Так людей не переделаешь…

– Твое предложение еще хуже, – отрезал тот. – Где гарантия, что мы не ошибемся, отвергая будущего мастера и принимая лицемерного хулигана?

– Но каждый сэнсэй знает своих учеников…

– Человек – явление пластичное, – голос шинхана стал неприятно резким. – Его можно лепить по своему усмотрению. И если у сэнсэя в группе что-то плохо, то в этом не вина школы и не вина ученика. Короче, ты постараешься сегодня же связаться с твоим Торшиным, разобраться с журналами. Потом предупредить группу. И последнее.

В трубке повисла длинная пауза. Олег понял, что шинхан им недоволен. Это рождало ощущение какого-то внутреннего диссонанса и тревоги.

– Я уже предупреждал и тебя и остальных сэнсэев школы. Конечно, сегодняшний звонок был вызван особыми обстоятельствами. Но впредь всю информацию сообщайте мне от восьми до девяти вечера.

– Простите, учитель…

– Позвонишь мне завтра и расскажешь о ходе своего дела. Пока, Олег.

Не слушая более его, шинхан повесил трубку. Короткие гудки настойчиво сверлили ухо.

Глава четвертая

1

К семи часам темнота сгустилась настолько, что зимний вечер казался глубокой ночью. Только на улицах, как и обычно, было много людей и автомобилей. С каким-то примятым выражением на лицах люди куда-то торопились. Машины тоже стремились обойти одна другую, мерцая желтыми пунктирами поворотных сигналов, ослепляя мгновенными предупреждающими вспышками дальнего света, в напряжении порыкивали у светофоров. Это была какая-то странная жизнь, сотканная из гонки и мелочной торопливости. Она текла мимо него, почти не касаясь, туманно и отрешенно. Он был вне ее…

Людские лица текли мимо широкой волной, четко очерченные и размазанные, молодые и дряблые, женские крашеные и по-старушечьи бесцветные, вытянутые и округлые, светловолосые и чернявые. Олег смотрел на них и пытался понять, какое чувство они в нем вызывают. Но ему оказалось не по силам разобраться в меняющихся и меняющихся лицах прохожих. Это была река, как одно единое существо.

Олег отвернулся и снова глянул на часы. Было пять минут восьмого. Значит, Маринка опаздывала на пять минут. Это еще ничего.

Рядом находились высокие стеклянные двери, за которыми таилось тепло, свет и музыка. Через эти двери время от времени проходили парни и девчонки в роскошных длинных дубленках и кожаных пальто, в меховых шапках немыслимой пушистости.

Он подумал, что если из всей этой уличной толпы выбрать самых хорошеньких, самых красивых девчонок, что иногда в общей массе выглядят как искорка в ночи, и собрать их вместе, то выйдет некая общая масса, не уродливость и не красота. Рядом друг с другом они будут никакими, их будет не с кем сравнивать, чтобы решить, красивы они или нет…

Прохожие окидывали его взглядами, оценивали его внешность. Олег подумал, что, наверное, должен был бы чувствовать неловкость от своего вида. На потрепанной дубленке уже блестели пятна у карманов, а темная кроличья шапка вряд ли могла служить основанием для самоуверенности. Но ему было все равно. В сознании отошли на задний план тревоги, мало-помалу установилось спокойствие.

Но вдруг Олега словно что-то кольнуло.

«Торшину, – вновь вернулась беспокойная мысль, – ты так и не позвонил. Что, решил дождаться, пока Обычков сам укажет на тебя?… Торшин все равно не станет ввязываться в эту кашу, – отмахнулся Олег, – бесполезно на это надеяться. Да к тому же я в группе Максима без году неделя».

И опять пришло какое-то еще не совсем ясное сомнение: «… Ты взял группу Макса, несмотря на предупреждение Леши. С Самойловым вряд ли стоило напрягать отношения. Этот человек не гнушается никакими средствами. Нужно иметь это в виду… Ладно, переживем как-нибудь Лешины угрозы», – нахмурился Олег, но в то же время подумал, что надо быть поосторожнее.

«А с какой стати, – продолжал он размышлять, – ты с таким презрением думаешь о Леше? Да ты сам теперь такой же точно, как и он! И даже похлеще. Вряд ли Самойлов теперь тебя назовет самым бедным сэнсэем. Две группы, две такие большие группы! И в той, что осталась от Максима, шинхан запретил тебе брать меньше, чем было раньше. Еще неделька – и каждый из тридцати четырех учеников отстегнет тебе по двадцать пять…»

Олег замер, ошарашенный этой новой и неожиданной мыслью. А ведь так и получается в самом деле – чем он лучше Леши? Их последняя беседа после чемпионата по каратэ – просто борьба за наживу?

«Ну и что, – попробовал он защититься перед самим собой, – все остальные сэнсэи давно уже берут такие деньги. И нисколько от этого не страдает кунг-фу. Тем более что все ежемесячно сдают в фонд школы по сотне рублей. Так что не выставляйся со своей показной порядочностью. Ее у тебя на самом-то деле нет».

«А как же школа, его школа, которой столько отдано, – рассуждал он. – Оно конечно, подловатая работенка – шпану натаскивать. Но если взялся, стой до конца. Все-таки убеди Торшина, заставь переговорить с Обычковым, чтобы тот не катил на школу…» «Проклятье! – чуть не вырвалось у Олега. Он чувствовал, как постепенно внутри него назревает буря. – Надоело быть наемным сэнсэем! Брошу к чертям обе группы!»

«Ну, куда хватил! – пытался остудить собственный пыл Олег. – Как жить-то будешь? На экзаменах троек нахватал, стипендии не видать как своих ушей. Что, на бабкину пенсию вытягивать станешь?…»

От этих размышлений повеяло безысходностью. Олег, как ни бился, выхода пока не видел.

«А если милиция… – От одного этого слова его обдало жаром. – Да еще… выйдет на тебя. Тогда совсем будет плохо. Могут, наверное, и из университета турнуть…»

Но не эта опасность его поджидала. Олег ее чувствовал, но никак не мог взять в толк, откуда она исходит. «Может быть, от шинхана. Он, оказывается, только и думает о выгоде. Спит и видит, чтобы росло число групп и сэнсэев, приносящих доход. – Отбросив эту догадку, пришел к другой: Леши остерегись! Лешка опасен, из-за денег на все может пойти!..»

В это мгновение он почувствовал болезненный толчок в плечо. Оглянувшись, увидел широкую спину удаляющегося здоровенного парня. Олег вспыхнул и хотел сказать резкость этому детине, уже стоявшему перед стеклянными дверьми. Но в этот момент его глаза издалека безошибочно выделили в толпе фигуру Маринки.

2

Их провели за столик, который был в углу. Здесь сгущалась темнота, и Олегу это понравилось: уютное местечко. Осмотрев зал, он увидел всех тех, кто недавно проходил мимо него. Без верхней одежды они выглядели еще импозантнее. Олег почти физически ощущал, как они рисовались друг перед другом, как стремились «выглядеть».

Потом он нашарил глазами компанию с тем верзилой – они пристроились у противоположной стены. Олег отметил про себя несколько взглядов, брошенных в их сторону, и внутренне усмехнулся – Маринка произвела впечатление. Между Олегом и компанией сидел какой-то холеный джентльмен с сосредоточенным, серьезным лицом. Этот не стремился «выглядеть». Он принял взгляды Олега на свой счет и недовольно нахмурился.

Олег отвернулся. Взглянул на Маринку и почувствовал, как им овладело волнение. Маринка в своем белоснежном одеянии выглядела ослепительной: Снегурочка, сбежавшая от Деда Мороза. Не зря тающими взглядами провожали ее ресторанные кавалеры, пока они проходили через зал.

Маринка повернулась к Олегу лицом. Глаза ее лучились от ожидания веселья. Он тоже улыбнулся ей в ответ, с радостью отмечая, как недавно владевшее им напряжение спадает.

Маринка на мгновение сомкнула веки, словно подбадривая Олега. Он стал глазами разыскивать официанта.

– Знаешь, так работа меня замотала, что я просто счастлива отдохнуть от нее, – она вдруг заметно погрустнела и отвела взгляд в сторону. – Что-то редко мы стали с тобой видеться, Олежка.

– Ничего, – он накрыл ладонью ее тонкие прохладные пальцы и почувствовал, как старые обиды шевельнулись в его памяти. – В новом году все будет по-новому, верно?

– Да, – тихо сказала она, не убирая руки.

– Мы сегодня почти миллионеры, – бодро шепнул Олег. – У меня есть тридцать рублей.

– Миллионеры? – усмехнулась она, и по огонькам, блеснувшим в глубине ее глаз, Олег понял, что по ее понятиям это далеко не деньги.

«Откуда у нее такие замашки?» – неприятно поразился он и тут же почувствовал себя неловко оттого, что не в состоянии обеспечить ей приличный вечер. И еще он вдруг заметил, насколько его хламида не соответствует ее одеянию. Конечно, в этих вечных джинсах он вряд ли может рассчитывать на благосклонность приличной девушки…

– Тебе этого мало?

– Для миллионера маловато. Да ладно, не расстраивайся, нам с тобой хватит, – и она обворожительно улыбнулась.

Подошедшая официантка молча протянула им меню. Маринка резво пробежалась по нему опытным взглядом и прощебетала заказ. Через некоторое время на столе уже красовались два столичных салата, маслины, икра и бутылка шампанского, на глазах начинавшая запотевать. Жаркое предстояло ждать.

Грянул оркестр. Пели что-то про дивную любовь на южном берегу Крыма. Олег почувствовал, что наконец-то по-настоящему расслабился.

– Ну что? – он взял в руки толстую темно-зеленую бутылку. – Начнем?

– Только учти, что ты не пожарник и у тебя в руках не брандспойт!

– Да? – усмехнулся Олег. – А если у меня душа горит?

– Тогда лей на себя!

– Договорились, – он с легкой улыбкой разлил пенящуюся янтарную жидкость в высокие бокалы.

Маринка подняла руку с бокалом, чуть откинув назад голову и глядя в глаза Олегу.

– Предлагаю выпить за чемпиона Москвы! За первые шаги новой спортивной звезды!

Он молча кивнул, выпил вместе с ней. Ему не хотелось, чтобы Марина развивала эту тему. Вспоминать о школе и группах – Олег уже от этого устал.

Маринка пила жмурясь, как будто улыбалась глазами.

– Уж очень ты печален, сэнсэй.

– Есть от чего, – он хотел было рассказать ей про Обычкова, но передумал. Чтобы сменить тему разговора, решил пойти позвонить Бегемоту, тем более что хотел это сделать еще час назад.

– Я схожу к телефону?

– Что это ты? – удивилась она. – Едва пришли… Не очень-то вежливо с твоей стороны.

– Я на секунду, – он уже поднимался. – Необходимо Сереге Бегемоту позвонить. Послезавтра экзамен.

– А-а, – протянула она понимающим тоном и кивнула.

Бегемота дома не оказалось. Мамаша его вежливым голосом сообщила, что Сережа раньше десяти из библиотеки не появится. Напоминание, что порядочные люди усердно готовятся к экзамену, вернуло ему неуверенность и напряжение. Он постоянно делает что-то не так! Вот Бегемот четко знает, что надо и что не надо. Почти чистый отличник. Вспомнилось, что у самого уже полно троек…

Едва войдя в зал, Олег заметил, что давешний верзила наклонился над Маринкой и что-то ей говорит. У той был странный, напряженный взгляд. Увидев его, она обрадованно кивнула. Олег заторопился к ней. Подходя, уловил обрывок фразы:

– …всего один танец?

– Она танцует только со мной, – сказал он негромко, но твердо, и остановился перед детиной.

Парень был высок и, видимо, неплохо развит физически. На его крупном белесом лице застыли маленькие глазки, удивленно разглядывавшие соперника.

– Привет, – негромко выдохнул он. – Это я тебя, шо ли, задел перед входом?

Олег промолчал, играя желваками. Не дождавшись ответа, тот повернулся к Маринке:

– Ну, ласковая, всего один танец, и все будет в полном ажуре.

– Ты что, не понял? – разозлился Олег.

Верзила как-то странно на него посмотрел, нагнулся и в самое ухо прошептал:

– Козел, храни здоровье и не нарывайся на неприятности!

От него густо пахнуло перегаром.

Олег почувствовал, как в нем закипает ярость. Он придвинулся к верзиле и негромко, чтобы Маринка не услышала, процедил:

– Уйди отсюда без шума, пока не поздно.

Тот изменился в лице. Налившиеся кровью глаза обшарили фигуру Олега. Какие-то грязные слова застряли у верзилы на губах, но он сдержался, лишь прошептал:

– Ну, огребешь, козел!

Олег не видел лица Маринки, ему было неудобно за эту сцену.

– А ну пошли, – сказал он шепотом. – Выйдем.

– Пошли, – тут же кивнул тот, однако его лицо потеряло наглое выражение. Решительность Олега смущала верзилу. Он через плечо оглянулся на своих дружков.

– Что происходит? – тревожно спросила Маринка. – Он к тебе пристает?

– Все в порядке с этим. Погоди еще немного. Я не дозвонился. Пойду еще разок попробую.

Маринка бросила подозрительный взгляд на рослого парня и снова посмотрела на Олега.

– Только ненадолго.

– Ага, – он уже пробирался между столиками, слыша за спиной шумное сопение. Сделал несколько концентрирующих дыханий, стараясь, впрочем, громко не шипеть.

Мороз на улице обжег лицо. Почувствовалось, что рубашка и пиджак очень тонкие. Слева от ресторана была подворотня. Олег свернул туда, краем глаза заметив, что верзила следует за ним. Больше никого не было видно. Слава богу. Значит, велел дружкам обождать его. Те, конечно, не сомневаются за своего «короля»…

В подворотне Олег остановился. Было темно. Откуда-то сочился кислый запах. Хулиган темным пятном высился посреди светлого проема арки. Было похоже, что мороз подействовал на его пыл успокаивающе. Они стояли друг против друга, почти как перед началом поединка в зале. Впрочем, верзила оказался опасно близко к Олегу.

Он хотел сделать шаг назад, но тут же передумал. Верзила может принять это за проявление трусости. Олег не сомневался в себе, но понимал, что лучше бы закончить дело мировой. Неохота нарываться на неприятности. И в то же время чувствовал, что этот негодяй едва ли откажется от драки.

– Что ты к нам привязался? – примирительным тоном начал он, и в этот момент парень рванулся вперед.

Удары были размашистыми и сильными. Он метил только в лицо, по-садистски рассчитывая подпортить фраеру физиономию. Олег ушел с линии атаки, легко блокировал оба удара и коротким тычком под ребра свалил верзилу на холодный лед. Тот ойкнул и замычал, пытаясь подняться. Ноги его разъезжались.

– Ну что? – с неожиданной для себя запальчивостью крикнул Олег.

– Не бей меня! – срывающимся голосом заныл тот. – Не бей, не надо!

Олегу стало невыносимо противно. Поверженный громила вел себя как ребенок, обжегшийся о горячий утюг и от того расплакавшийся.

Со стороны это, наверное, смотрелось весьма эффектно – Олег, семидесяти пяти килограммов веса, и гигант явно больше сотни, попытавшийся пробиться в его внутренний круг.

Олег круто развернулся и торопливо пошел в ресторан.

– Что произошло? – тревожно спросила Маринка, увидев его раскрасневшееся на морозе лицо. В ее глазах загорелись азартные огоньки.

– Ничего, – он через силу улыбнулся, потирая под столом кулак. – Занято. Видимо, Бегемот с кем-то серьезно треплется.

Заметил, как недоверчиво на него смотрит Маринка. Догадалась? Пустяки. Отсюда не видна входная дверь.

– Бог с ним, с Бегемотом, – сказал он, чтобы заполнить растущую паузу. – Расскажи-ка лучше, как у тебя дела?

Оглянулся. Дружков не было видно. Наверное, пошли за своим «королем».

Появилась официантка и поставила перед ними две порции дымящегося мяса с гарниром картофеля-фри и тарталетки с сыром. Аппетитный запах дразнил ноздри, и Олег понял, что больше всего сейчас ему хочется есть. Он подлил шампанского в опустевшие бокалы и весело глянул на свою спутницу.

– За что же мы теперь выпьем?

– За что выпьем? – ее лицо вызывало у Олега прилив нежности, и он чувствовал, как его неудержимо влечет к этой девушке, такой знакомой и такой таинственной.

– Что ж, давай выпьем за будущее. Чтобы оно было светлым.

– Да-да, за мир и разрядку международной напряженности! – рассмеялась Маринка и отпила из своего бокала.

Ее слова заглушила громкая музыка. Пели опять про любовь. Олег улыбнулся, глядя в глубину Маринкиных глаз. Почему-то подумал, что вряд ли он добровольно откажется от этой девушки.

Жареная картошка была весьма аппетитной. Но Олег почти не притронулся к ней, он размышлял о том, что теперь не мешало бы поскорее исчезнуть отсюда.

После ресторана на улице их будет поджидать озверевшая ватага. А драться в дубленке неудобно, работа ног практически исключалась. Да и вообще это ни к чему…

Но что и как сказать Маринке? Он так давно обещал сводить ее в ресторан, еще не виделись в новом году… Она может здорово обидеться, а этого ему очень не хотелось.

«Ладно, – продолжая нервничать, рассудил он, – как-нибудь устроится, прорвемся».

Дождавшись, пока Маринка поест, он пригласил ее на танец. Ощущение близости, манящий аромат, исходивший от нее, окончательно вскружили ему голову, и он забыл про все на свете. После второго танца Олег опять пошел звонить Бегемоту и снова того не было дома.

Уже вешая трубку, заметил, что к нему приближается незнакомый парень в самодельном свитере. Он был тощ как жердь и заискивающе улыбался.

– Обожди, земляк.

– Чего тебе? – насторожился Олег.

Он вспомнил, что видел этого щуплого в компании верзилы.

– Ты это, не сердись на Генку. Он у нас немного того, с придурью, – глазки щуплого шарили по лицу Олега, заискивающая улыбка не сходила с губ. – А ты чо, земляк, каратист что ли?

– Да что ты! – отмахнулся Олег. – Какой из меня каратист.

– Ну все равно, земляк, ты это, на Генку не обижайся, он парень нормальный.

– Ну так ты ему и скажи, чтобы успокоился.

– Да он уже в порядке. Тебя как звать-то, земляк?

– Жора, – почему-то соврал Олег.

– А меня – Колян.

Олег кивнул.

– Жор, помириться вам надо. Хорошие все ребята, ну че, это, ссориться? Ты тут часто бываешь? А мы часто. Если какие трудности – только скажи…

– Нет у меня трудностей, – собрался уже отойти Олег, но щуплый жестом остановил его.

– Слышь, вам это, помириться надо.

– С кем это?

– С Генкой. Ты не подумай чего, земляк. У нас все чисто. Давай, Жор, ну че ты?

«Так, – подумал Олег, – если я сейчас откажусь, эта развеселая компания в полном составе наверняка попытается выяснить отношения на улице. Там будет Маринка и, возможно, милиция. Надо попытаться договориться с ними здесь. В ресторане они не решатся на драку. К тому же уяснили, с кем имеют дело. Придется, правда, минут пять терпеть эти гнусные рожи…»

– …выпьете с Генкой и помиритесь! – канючил Колян.

– Пошли, – решился Олег, – только пить я не буду.

– Дело, конечно, твое, земляк, – обрадовался щуплый, – но зря… Генка же угощает…

– Где твой Генка?

– Внизу. Чтоб глаза не мозолить.

Они спустились по маленькой полутемной лесенке и, немного пройдя по коридорчику, остановились перед дверью с буквой «М».

– Там, что ли?

– Ага. Генка там, – закивал радостно провожатый. – Давай, Жора!

Олег ткнул перед собой дверь, и в то же мгновение что-то блеснуло перед глазами. Он рефлекторно уклонился, но ослепительная боль взорвалась в голове. Он почувствовал, как чем-то острым ударили его в лоб, а долей секунды позже последовал тупой удар в щеку под левый глаз…

3

…Ничего себе «девушка»! В ее возрасте это уже оскорбление. Олежка неисправим – надо же, такую назвать девушкой. А тут такая девушка… с одна тысяча восемьсот двенадцатого года. Отъелась на чаевых. А лицо – циркуль в центр поставь и обведи, точно получится, один в один. И причесочка: принц и нищий.

Да… Заведеньице! Мясо как каучук. Для еды отбойный молоток нужен. Еще шпана какая-то привязалась, танцуй с ним. Интересно, куда это Олег запропастился? Опять пошел звонить и исчез. Все-таки странный он какой-то, прошлый год, будущий… И смотрит своими глазами, словно дырку прожечь хочет.

– Что? Нет-нет, не танцую. (Господи, еще один. Что у них тут, танцплощадка, что ли?) Да, ноги болят.

Молодой человек, оставьте меня в покое, я мужа жду. Да, именно так…

Ушел, и слава богу. А лицо? Вы где-нибудь видели такое лицо? Еще танцевать хочет. Гуманоид. И походка, как у манекена. Куда же Олежка запропастился? Так, не будем волноваться и подольем себе шампанского, вот так, осторожнее. Черт, какая у него пена. Да ладно, главное держаться невозмутимо. Оглядимся. В общем публика ничего, сносная. Мило болтают, никто не шумит. Можно подумать, ресторан интеллектуалов. А какая дамочка справа сидит – просто загляденье. Голову, наверняка в химчистку отдавала, чтобы такого цвета добиться. А ресницы обводила фломастером. Клеопатра. Тетя Клепа. Сидит тихо и подстерегает своего гуманоида, как росянка. Чем-то, кстати, напоминает мою Кобру. Такие же коровьи глазюки, усядется и смотрит, аж ноги потеют от жалости. Правда, Кобра похлеще этой будет. Посидит-посидит, а потом как разорется! Сама же ни черта не делает, так все вокруг виноваты. А Светка, бедненькая, пугается. А чего таких бояться? Поорут и перестанут. Не век же глотку драть! Переста-анут. Главное – выдержать и затаиться. Кобра прямо раздувается от радости, когда видит, как Светка ее криков пугается. Впрочем, хорошо, что пугается, если бы не пугалась – Кобра бы, наверное, лопнула от злости.

Надо, пожалуй, научиться делать скорбную рожу. Перед зеркалом попрактиковаться. Пригодится. Кобре на радость. А то сегодня опять разоралась, что я все рабочее время то у телефона, то в курилке. А что там еще делать можно? В бумажках этих, что ли, копаться? Конечно, немного надо и покопаться, но не весь же день? И потом, разве мне не могут позвонить? Телефон для того и нужен. Светка, кстати, полная дура, что не понимает этого.

Ну куда же он подевался, каратист этот разнесчастный? Все-таки я правильно сделала, что не послала его после Нового года. Кто бы мог знать, что Андрюша окажется таким подлецом! Вперед наука: кавалеров надо копить, держать про запас. Хороша бы я была, если бы сейчас этот Бестужев не подвернулся. Свободный вечер – и девушке прилично провести его не с кем. Да где же он? Нет уже, наверное, минут десять. Так долго не звонят по телефону, если оставил девушку одну в ресторане… Что это может быть? Подходил этот волосатый горилла, танцевать звал…

Ой, как бы не случилось чего. Олежка хоть и чемпион Москвы, но здесь не спортивный зал. Господи, что же делать? Может, официантку подозвать? Нет, чушь… И в зале вокруг какие-то гуманоиды сидят, обратиться по-человечески не к кому. Вон только один появился. Правда, староват. Но еще ничего себе мужик, ничего… Что это он на меня так смотрит? И идет прямо сюда… Что? Уходить? Куда уходить? Но я не хочу никуда отсюда уходить, гражданин…

4

…После первых двух ударов Олег каким-то чудом умудрился удержаться на ногах. В голове гудело и туманилось, в глазах плыли разноцветные круги. Словно в замедленной киносъемке, он увидел перед собой четыре темные, медленно двигающиеся фигуры. Ближе всех стоял Генка. Зажатый в его руке солдатский ремень с сияющей медной бляхой уже снова опускался на голову Олега. Губы верзилы искажал радостный оскал. В голове окончательно прояснилось, но сильно гудело.

Начинать следовало с верзилы. «Ребенок, – Олег мгновенно вспомнил распластанного на бетоне, плаксиво ноющего верзилу. Но тут же, поймав хищный взгляд Генки, отметил про себя: – Нет, зверь».

Олег без замаха утопил короткий пин-кун в податливый живот Генки, одновременно припечатав хорошим уширо [24] оставшегося в тылу щуплого, и тут же послал ногу вперед, вслед кулаку. Генка отлетел метра на три. Следующими нападали два каких-то одинаковых короткошеих парня чуть выше среднего роста. Они не умели бить в паре и потому наступали по очереди.

Позволив первому войти во внутренний круг и выбросить вперед кулак, он отклонился и одновременно сделал подсечку. Той же ногой припечатав упавшего, он поймал в блоке руку второго и ткнул в основание незащищенной шеи.

Олег не ощущал ни злости, ни боли. Он работал четко и хладнокровно, как на тренировке. Обида и ярость отступили, было только напряжение боя, желание наказать этих парней, устроивших ему подлую засаду. Они вдруг стали олицетворением всего, что противостояло ему в жизни.

Олег видел, как быстро поднявшись снова бросился к нему верзила. Он уже потерял свой ремень, и кулаки его были пусты. Но еще ближе был пятый, пока еще не вступавший в драку. Он подпрыгнул, двинув ногой и громко крикнув «киай!»

«Воспитывай таких бандитов!» – пронеслось в голове Олега. Он стремительно занял низкую стойку змеи, поймав рукой его ногу, дернул на себя с одновременным пин-куном в пах. Каратист взвыл и рухнул на скользкий кафель. Быстро развернувшись, Олег легким взмахом ноги отбил удар Генки, молниеносно провел скоростную серию пин-кунов в корпус, завершившуюся ударом руки-молота за ухо.

Некоторое время Олег стоял неподвижно, раздувая ноздри. Но все было кончено. Позади него, прислонившись спиной к стене, хватал широко раскрытым ртом воздух щуплый. Глаза подсадной утки округлились от страха, он мелко тряс подбородком, по которому стекала слюна. Рядом с ним вповалку друг на друге замерли двое короткошеих. Каратист подвывал и корчился в углу. Верзила лежал у ног неподвижной темной громадой. Судя по всему, он был без сознания.

Дрожащей рукой Олег потрогал начавший саднить лоб, и рука стала мокрой. Он быстро подошел к крану, переступив через Генку. Пустив струю ледяной воды, обмыл лицо. Холодная жидкость обожгла кожу, и, стекая обратно в умывальник, стала розовой. В зеркале было видно, что на лбу красовался надрез не меньше трех сантиметров – след от пряжки солдатского ремня.

Олег наскоро смыл до конца кровь и вдруг понял, что надо как можно скорее смываться. Он давал подписку не применять свое мастерство в драке! Запахло неприятностями. Тут же вспомнился Обычков…

Уловив позади какое-то движение, Олег рывком обернулся. Среди разбросанных по полу и стонущих хулиганов этот человек смотрелся очень странно – темный дорогой костюм, галстук, холеное умное лицо и тщательная прическа. Он разглядывал Олега с выражением нескрываемого восхищения. Это был тот самый джентльмен, что сидел рядом с ними в зале.

– У меня есть дружок, мастер по самбо и боксу, но до тебя ему далеко, как до Луны… Вот что, надо быстро отсюда уходить. Еще можешь пострадать за этих бандитов.

Олег заметил за ним открытую дверь кабинки. Видимо, джентльмен сидел там тихо, как мышь.

– Значит, так, – решительно продолжил тот, – сейчас же поднимайся наверх, одевайся и жди нас на улице. Давай ее номерок.

– Кого ждать?

– Меня и твою даму. Не собираешься же ты с таким лицом идти в зал? Кстати, как ее зовут?

– Марина, – оторопело выдавил Олег, чувствуя нарастающую нервную реакцию.

– Давай, давай, не теряйся!

Олег кивнул, отдал пластмассовый номерок и скрылся за дверью. Стремительно пролетел полутемную лесенку и остановился перед гардеробщиком. Из зала доносилась какая-то противная музыка. Гардеробщик молча, почти не глядя в его сторону, взял протянутый номерок и скрылся между выпуклыми рядами шуб. Олег придерживал ноющую рану на лбу и гадал, не слишком ли заметно у него течет кровь. Свою дубленку он натянул на удивление быстро. Шапка словно наждаком врезалась в разрез. Выскочив на улицу, он содрал ее и, нашарив в кармане носовой платок, наложил его на лоб и только после этого снова надел шапку.

«Почему я так быстро доверился этому мужику?» – удивленно размышлял он, усмиряя запоздалый гнев и острое сожаление, что в скверную эту историю оказалась втянутой Маринка. Он вдруг вспомнил, что ей предстоит самой расплатиться, и заволновался еще больше.

Мимо на небольшой скорости прокатила синяя машина. На ее бортах мелкими белыми буквами красовалась надпись «Милиция». Два лица из-за стекла хмуро глянули на Олега, у которого замерло сердце, и уехали прочь. Начали мерзнуть руки. Олег натянул перчатки и в этот момент появился давешний спаситель с испуганно озирающейся по сторонам Маринкой под руку. Олег двинулся к ним.

– Быстро в машину, – тихо приказал тот голосом, не допускающим возражений.

Подойдя к шикарной серой «Волге», он отпер дверцу и распахнул ее перед девушкой. Галантный кавалер… Обошел машину и уселся за руль. Олег плюхнулся в кресло рядом с Маринкой, захлопнул дверцу.

– Что это такое? – тихо шептала она. – Что все это значит?

– Это значит, – серьезным тоном сказал джентльмен, – что ваш молодой спутник может попасть в крайне неприятную историю.

Он завел двигатель, и тот сразу заурчал на хороших оборотах. Водитель рванул с места, машина, выровняв ход, помчалась быстрее.

– В чем дело? – спросила Маринка леденящим душу голосом, обращаясь к Олегу.

– Тот парень, что приставал к тебе… – начал было он.

Но джентльмен его перебил:

– Ваш спутник, Марина, только что уложил пятерых бандитов в туалете. Я все видел и могу поручиться, что виновен не он, и не он первый начал драку.

– Боже мой! – прошептала она, прикрыв рот ладонью. – Они тебя не поранили?

– Сейчас самое важное без скандала покинуть место происшествия. Так что не удивляйтесь и постарайтесь успокоиться.

Олег снял шапку. Носовой платок покраснел. Кровь чуть запеклась и стянула кожу.

– Боже мой, – повторила Маринка. – Как же это случилось?

– Он после вам все расскажет. А сейчас объясните мне, где вы живете. Я, пожалуй, окажу вам еще одну любезность и довезу до дома. Кстати, возьмите сзади аптечку, там есть пластырь.

– На Гиляровского, – выдохнула Маринка, – пожалуйста.

5

Машина все еще стояла у подъезда, когда он вернулся на улицу. Из выхлопной трубы валил густой пар, двигатель на малых оборотах работал тихо, как часы.

Олег подошел к машине, обернулся и задрал голову. Маринка махала из окна третьего этажа.

Окошко водителя опустилось и оттуда блеснули черные глаза спасителя.

– Чего приуныл, герой? Садись, поболтаем.

От этого сочного баритона исходило какое-то силовое влияние. Олег неосознанно и вяло обошел «Волгу», опустился на соседнее с водителем сиденье. В машине было тепло и уютно. Джентльмен нажал кнопку и сзади раздались звуки музыки – одна из печальных итальянских песен.

– Покажи руки, – попросил джентльмен. Олег протянул ему ладони, неловко улыбнувшись. Вся ситуация казалась смешной и нарочитой, как в кино. Драка вспоминалась с трудом, будто во сне.

– Да нет, кулаки покажи, – попросил тот и сам развернул их костяшками вверх. Кентас был чист, ни одной царапины.

– Да-а, – протянул джентльмен, – такие кулаки говорят о многом.

– О чем же они говорят? – с усмешкой спросил Олег.

– Давно каратэ увлекаешься? – вопросом на вопрос ответил тот.

– Не каратэ. И не увлекаюсь.

– Интересно, что же тогда?

– Винь-чун, Чуан-шу.

– Что это?

– Направления кунг-фу.

– Ого, – с уважением отозвался новый знакомый. – Отлично. Вот что, давай-ка знакомиться. Меня зовут Константин, а тебя, кажется, Олег?

– Очень приятно, – кивнул он. – Олег.

Он вдруг вспомнил, что сказала ему Маринка: Константин расплатился за них в кафе.

– Я вам должен, – хмуро сказал Олег и полез в нагрудный карман за кошельком.

– Пока еще нет, – весело отозвался тот.

– За ресторан семнадцать рублей, по счету, – напомнил Олег и принялся отсчитывать бумажки.

– Ладно, ладно, – Константин небрежным жестом отодвинул бумажник, – не будем мелочиться.

Олег упорно отсчитал деньги и положил на полочку выше магнитофона. Его собеседник скептически улыбнулся, нажал на педаль газа, и машина плавно тронулась с места.

– Куда тебе?

– Астраханский переулок.

– Это около Грохольского, что ли?

– Да.

Олег повернулся и внимательно рассмотрел спутника. На вид Константину можно было дать около сорока лет. Средний, как и у Олега, рост, из-под дорогой норковой шапки цепкий взгляд блестящих темных глаз, темные с сединой на висках волосы. Прямой нос с нервными тонкими ноздрями, чуть полноватые губы, на правой щеке небольшой продолговатый шрам. Новый знакомый производил благоприятное впечатление, от его уверенного спокойствия веяло чем-то солидным, основательным.

«Доктор наук, – решил про себя Олег, ловя слабое отражение собеседника в лобовом стекле, – или хороший врач, – глаза перенеслись к тонким пальцам, крепко сжимающим руль. – Может быть, даже хирург».

Мимо за блестевшим чистотой стеклом проносились погруженные в ночь стены домов. Некоторые окна светились синевой телевизионных экранов, другие разноцветными занавесками. Прохожих в этот поздний час было мало, мороз гнал людей в теплые уютные квартиры. Лишь изредка мелькали опоясанные белыми портупеями фигуры инспекторов ГАИ. Вот кому не позавидуешь – в любую погоду стоять и стоять на перекрестках…

– Черный пояс? – нарушил молчание Константин.

– Да.

– Должен сказать, что все это, – водитель покрутил правой рукой в воздухе, – смотрелось весьма… внушительно. Знаешь, когда я увидел тебя рядом с тем здоровенным парнем, то подумал, что тебе крышка. Надо же – один против пятерых! Что ты с ними не поделил?

– Они приставали к Маринке, пока я звонил по телефону. То есть приставал только этот верзила. Потом мы вышли с ним на улицу. У него слабая реакция и ноги ватные.

– Ты его отделал еще на улице?

– Не отделал. Только раз стукнул.

Константин с сомнением обернулся к Олегу, потом перевел взгляд на его кулаки и снова на дорогу.

– И после этого ты остался в ресторане? Непростительная небрежность и наивность. А если бы меня не оказалось рядом? Ты в курсе, что тебе грозило в милиции?

– В курсе, – хмуро кивнул Олег. – Но это совсем не обязательно. Мы бы успели уйти.

– Сомневаюсь. Впрочем, дело не в этом. У меня возникла одна любопытная мысль. Ты учишься? Работаешь?

– Учусь.

– Понятно, а каратэ, то есть кунг-фу?

– Веду группу два-три раза в неделю.

– Ага, значит, деньги есть. Это хорошо. Молодой и активный человек всегда должен иметь деньги. Конечно, не много, а то зазнается! – Константин весело расхохотался, показывая крупные хорошие зубы. – И сколько же стоит занятие у тебя в группе?

– Пятнадцать рублей, – соврал Олег, чувствуя неловкость от того, что на самом деле берет лишь пятерку. Снова Олег мгновенно представил лицо Леши, его наглую ухмылку. «Бедный сэнсэй», – одними губами неслышно прошептал он чужие слова и невесело усмехнулся.

– А сколько учеников?

– Около тридцати.

– Неплохо. Весьма неплохо. И ни с кем не приходится делиться?

– Приходится, – признался Олег, удивляясь собственной болтливости. Этот человек казался таким, кому запросто можно доверять любые секреты. К тому же Олег чувствовал себя перед собеседником в долгу за его своевременную помощь. – Сотню приходится отдавать шинхану.

– Шинхану?

– Учителю.

– И много у шинхана таких, как ты?

– Человек десять.

– Неплохо мужик устроился: пальцем не шевеля, иметь кусок в месяц. Недурно. Кстати, не прими мои вопросы за допрос. Просто мне интересно, никогда раньше не сталкивался с такими людьми. А за зал платишь?

– Нет. Треть группы – с предприятия, в чьем помещении мы занимаемся.

– Понятно. Значит, чистыми выходит около трехсот. Стипендию считать не будем. Ну и как, на жизнь хватает? Видимо, не слишком, – он скользнул взглядом по дубленке и кроличьей шапке. – К тому же мучают проблемы.

– Какие? – удивился Олег.

– Я, конечно, полный профан в вашем спорте, но знаю, что со дня на день все секции будут закрыты.

«И этот – тоже! – пронеслось в голове Олега. – Что они как сговорились?»

– Это еще бабушка надвое сказала, – отпарировал он вслух.

Константин хмыкнул, достал сигарету, зажигалку и, не глядя, прикурил. По салону разнесся запах дорогих сигарет.

– Закуришь?

– Нет, спасибо, – Олег расстроился.

Он снова вдруг вспомнил о своей ране и подвигал кожей на лбу, проверяя прочность лейкопластыря. Тот держался хорошо.

– Так чем же ты будешь заниматься после того, как их закроют? На каком ты курсе?

– На третьем…

– Значит, ничем, – он глубоко затянулся.

Потом резко нажал на педаль тормоза. Машину со скрипом провезло юзом по пустой улице. Двигатель заглох. Водитель выключил музыку.

– Послушай, – повернулся Константин. – У меня есть к тебе деловое предложение. Но сначала выслушай меня до конца, потом выскажешься. Идет?

– Ну? – Олег удивленно оглянулся.

Машина замерла посреди проезжей части. Хорошо еще, что в это позднее время движение почти прекратилось.

– Мне очень нужен такой парень, как ты. Крепкий и сообразительный. Твоя задача будет заключаться лишь в том, чтобы находиться рядом со мной. Естественно, это невозможно делать постоянно. Но думаю, через день – вполне. Ничего не нужно, только быть рядом со мной. Сразу предупреждаю во избежание недоразумений, что ничего криминального в моей деятельности нет. Органы госбезопасности и уголовного розыска мною не интересуются. Работа у тебя будет официальной. На первых порах зарплата около трехсот с половиной. А теперь давай свои вопросы.

– Кто вы?

– Я? – Константин быстро повернул голову, и взгляды их скрестились. В этом движении было что-то очень знакомое, и это поразило Олега. – Я думаю, что ты спрашиваешь о моей профессии?

– Да.

– Если я скажу тебе, чем занимаюсь, для тебя это будет пустым звуком. Чтобы понять это, мало окончить физмат. Общими словами скажу, что я работаю в области ядерной физики. Ты меня понимаешь?

– А-а, – протянул Олег.

– Как бы это сказать, – Константин усмехнулся. – В общем, моя голова как бы много стоит. По штату положен телохранитель. А я думаю – почему бы мне его не выбрать самому?

– От какого ведомства телохранитель? – недоверчиво спросил Олег.

– От того самого, – водитель снова быстрым движением повернул голову, и Олег замер на месте.

Он понял, откуда ему знаком этот жест. Перед глазами возникла совсем другая картина – теплый летний вечер, машина, отец за рулем, время от времени быстро поворачивает голову и пристально вглядывается в него. Картина принесла острое щемящее чувство. Отрешенно подумалось, что отец был примерно такого же возраста, что и Константин. И вообще в облике у них было что-то общее. То ли сдержанная вдумчивость взгляда, то ли упрямая выпуклость подбородка…

– Ну вот, пожалуй, и все! Подумай, согласен ли ты на мои условия. Во всяком случае, учебе в институте это не будет мешать, как не помешает встречаться с твоей несравненной Мариной.

Он снова завел двигатель, и машина дальше покатилась по мостовой. Когда они выехали на проспект Мира, баритон Константина все еще стоял в ушах Олега. Предложение его притягивало и пугало одновременно. Оно свалилось сверху, как благодать или проклятье. Но Олег сейчас даже не особенно думал об этом. Он полусознательно лелеял возникший в памяти образ отца и непроизвольно ждал от Константина еще каких-нибудь жестов, которые вновь повторят щемящее сердце колдовство.

Константин оставшуюся часть дороги ехал молча, слушая итальянских бардов. Город, мчавшийся мимо, под их певучие напевы казался сказочным в своем обновленном снежном наряде.

Когда они подъехали к дому, Константин мягко притормозил, повернулся к Олегу и коротко спросил:

– Согласен?

Олег молчал. Он еще ничего не мог сказать. Сегодняшний день обрушился на него, как водопад.

– Ну хорошо. Тогда хоть не говори «нет». Дай мне свой телефон.

Олег продиктовал его охрипшим голосом, кляня себя за беспомощность и впечатлительность.

– Я позвоню через неделю. За это время, думаю, ты сможешь сделать выбор.

Рукопожатие Константина было сухим и твердым.

Глава пятая

1

Ему снились залы.

Они плавали в голубой холодной дымке, такие близкие в щемящей отчужденности сна. В них все до мелочей знакомо: и разлинованные квадраты на полу, и окна с защитной решеткой, и бесконечные шведские стенки. Залы менялись во сне один за другим – как же много их накопилось в памяти!

Вот он оказывался в маленьком душном помещении с дощатыми крашеными полами и облупившейся краской на стенах. Он – в последнем ряду, какой-то странный угол зрения – все вокруг выше его, наверное, совсем еще был подростком! Впереди белыми пятнами самодельные мешковатые кимоно старших учеников. Где-то вдалеке едва просматривается фигура сэнсэя. Нахлынуло давно позабытое ощущение: смесь трепета, восторга, поклонения, всего того, чем было переполнено сознание в его тринадцать с неполным лет.

Тут же по ассоциации возникли параллельные образы – напряжение в конце ежедневного бега, когда он, взмокший до нитки, осваивал по десять километров перед школой, зарядки с утяжелениями, отработка до изнеможения скоростных ударов, и многое другое, чем бредил он и еще несколько юнцов-сверстников из той малочисленной группы. Каратэ еще не было в моде. Эту маленькую группку для него разыскал тогда отец… Словно в калейдоскопе, изображение сменилось, возникло совсем другое помещение. Шикарный, огромный зал. Кажется тот, в спортшколе, где им удалось продержаться три месяца. Одна стена забрана колоссальным зеркалом – изумительная возможность для отработки ударов и свободного боя. В углах тяжелые боксерские мешки – тоже далеко не лишние снаряды, и маленькие подвешенные груши. Но здесь уже он сэмпай, и, выполняя распоряжение сэнсэя группы, заставляет новичков в трехсотый раз проводить приемы, отрабатывая технику их исполнения. Перед ним с десяток совершенно мокрых и выжатых ребят. Но сколько упорства в горящих глазах! Сразу видно, будущие бойцы. У троих уже трясутся от усталости ноги. Но держатся, идея сильнее усталости!

Снова темный провал и уже не залитый солнечным светом зал спортшколы, а какое-то сумрачное помещение с низким потолком возникает перед глазами. Здесь тесно, ребята задевают друг друга ногами, проводить отработку ударов опасно! Когда же это было? Наверное, когда группу выставили из зала математической спецшколы. Боже, как не везло ему с залами после того, как он сдал экзамен на инструктора! Нет зрелища печальнее, чем вид группы без нормального зала…

А вот его последний зал. Максим всегда умел разыскивать прекрасные залы. Высоченный потолок, всегда свежо и прохладно, синеватая яркость люминесцентных ламп, от которой лица малознакомых парней кажутся мертвенно-бледными. В первой линии – чуть рыхловатое рыжеусое лицо с кустистыми бесцветными бровями, прячущими голубоватые точки глаз. Крепкая мускулистая шея с вздувающимися веревками жил. Крепкие сухие запястья из-под рукавов черного кимоно. Сразу же наваливается тревожное чувство, не поймешь, то ли обиды, то ли вины. Лицо неторопливо приближается, как в кинокадрах. Оно как будто хорошо известно, но никак не удается вспомнить, кто же это?

Олег стоит перед рядами одетых в черное и замерших в стойке киба-дачи парней и снова проводит с ними отработку пин-куна с последующим захватом блокирующей руки противника в стиле богомола. Белесое лицо все увеличивается в размерах, его взгляд, обращенный на Олега, приобретает насмешливое и вместе с тем опасное выражение. Олегу неприятно собственное замешательство, он громко считает:

– И! Эр! Сань! Сы!

Лицо начинает ухмыляться какой-то мерзкой улыбкой, полные губы влажно искривляются.

– Тси! Ба! Цзю! Ши!

– Киай! – звенит в ушах вопль тридцати пяти глоток.

…Олег рывком сел на постели. Он опять проснулся от собственного стона. Как тяжело выходить из сна!

Он опустил голову на смятую подушку и провел рукой по лбу. Рука стала мокрой.

Комната заливалась весенним солнцем. За окном вразнобой весело чирикали воробьи. Далеко-далеко у горизонта ворочались сердитые тучи.

Весна!

«Черт бы побрал Обычкова», – тряхнул головой Олег, вспоминая ухмыляющееся лицо. Откинул одеяло и рывком сбросил тело на пол. Остатки сна слетели с него, как шелуха с ореха. Олег почувствовал, что его прямо-таки распирает изнутри избыток сил, организм бурлил ощущением здоровья и молодости.

Минуты хватило на то, чтобы натянуть кимоно и тапочки. Три мягких прыжка – и вот он уже на веранде. Осторожно отодвинул засов, чтобы хозяин не проснулся.

Снаружи было свежо и прохладно. Прямо около дома развесистая черемуха усыпана белоснежными цветами, источавшими чуть приторный медовый аромат. Поодаль цвели молодые вишни. Розовая нежная кипень их цветов полупрозрачной пеленой висела над темными узловатыми ветвями. Воздух звенел от пчел.

Перед домом была метров двадцати в поперечнике площадка, засыпанная кирпичной крошкой. Это обычное место его утренней разминки. Олег не занимался физкультурой. Легкие размахивания руками и ногами не годились для него. Сейчас было самое время для тайцзи-цюань [25]. С китайскими упражнениями ничто не могло бы сравниться – ни статические позы индусов, ни внутренне пустые европейские комплексы.

Олег встал в изначальную стойку – лицом к северу, пятки вместе, руки вдоль туловища, и приступил к выполнению упражнений первой части комплекса – Земли. Руки медленно вознеслись вверх, словно плавая на поверхности жидкости. Пальцы вытянуты к северу, как листья. Движения рук символизируют движение солнца над землей, а также успех, которого добивается чистый помыслами человек.

По преданиям, тайцзи-цюань введен в практику известным китайским врачом Хуа То во втором веке и детально разработан в тринадцатом монахом-отшельником даосистом Шань Сань-Фэном, жившим на горе Вутан. При правильном выполнении комплекс занимал около двадцати минут и был тесно связан с древнекитайской космогонией. Три группы движений символизировали три главные силы – Землю, Человека и Небо, и, согласно учению Лао-Цзы, исполняющий тайцзи-цюань должен пройти три этапа, чтобы достичь «высшей пустоты», необходимой для восприятия всемогучей космической энергии.

Древнекитайский оздоровительный комплекс сочетал в себе лучшие черты йоги и европейского спорта – наряду с разнообразными движениями, дающими нагрузку на все группы мышц и сухожилий, Тайцзи-цюань предполагает также серьезное включение в работу и психики. В идеале исполняющий должен уметь следить за своим как физическим, так и внутренним состоянием.

Прокрутив тайцзи-цюань, Олег минут пятнадцать просидел в цоашане, а потом начал отрабатывать силовые тао дракона и тигра с размашистыми ударами, от которых свистел рассекаемый воздух. Через тридцать минут почувствовав, что ноги все время остаются недогруженными, двадцать пять раз прошелся по полянке в чередующихся низких стойках змеи. Стало тяжело дышать. Пот заливал глаза, и сердце отбивало бешеный ритм.

Чтобы немного передохнуть и расслабиться, Олег остановился и выпрямился. Солнце уже поднялось выше, касалось верхушек деревьев. Оно приятно согревало кожу. Олег закрыл глаза и почувствовал, что от этого тепла размягчаются мышцы лица.

– Привет! – отрывисто раздалось сзади.

Олег резко обернулся. На открытой части веранды стоял Константин и махал рукой. Олег кивнул в ответ.

– Давно?

Олег снова кивнул.

– Сколько времени, знаешь?

– Нет.

– Половина восьмого. Ты так азартно шипел свое «киай», что я тоже проснулся.

Олег поправил сбившееся кимоно и отер пот с лица.

– Хорошие дела – делают с утра.

– Понятно, – Константин стоял в своем длинном восточном халате. Его лицо чуть опухло после сна, однако глаза смотрели по-обычному ясно. – Значит, начнем свой трудовой день. Ты тут еще долго?

– Не очень.

– Имей в виду, что через сорок минут нам выезжать в Москву. У меня неотложные дела.

– Понял, – кивнул Олег.

Константин скрылся в доме, а он все так же стоял без движения, подвластный дремучей силе весны. Природа настойчиво давала знать о себе. Пахло пробуждающейся землей, этот запах был немного тяжеловат и свеж, но он гармонировал с утренним состоянием Олега. На черных проплешинах уже начинала бойко зеленеть юная трава. Где-то под ногами, глубоко внизу угадывалась медленно пробуждающаяся мощь, готовая выплеснуться наружу изобилием форм и буйством летних красок. Олег как бы чувствовал эту силу подошвами ног, ему казалось, что и в него втекают эти животворные таинственные соки земли.

Словно серое пятно вспомнилось лицо Обычкова. Старые зимние проблемы и смятения остались далеко за кормой. После того как Олег окончательно порвал с шинханом и школой, жизнь постепенно выровнялась. Мало-помалу пришло долгожданное спокойствие. Это было схожим с солнечным штилем после сокрушительного и жестокого шторма.

Теперь он не вел группы, зато как много времени оставалось на изучения новых тао. Книги и журналы о каратэ и кунг-фу время от времени приносил Константин. По ним Олег самостоятельно освоил уже два комплекса богомола и один – орла. Иногда шеф доставал еще и кассеты с фильмами о каратэ.

Работа не была утомительной. Только Ба до сих пор осуждающе качала головой, когда он собирался и уходил из дома к Константину. В университете острые углы пока удавалось сглаживать. Только Константин запирался в кабинете, он сразу приступал к изучению основных дисциплин. Так что особых поводов для тревоги не было.

Вернувшись в дом, Олег принял душ и переоделся. Шеф сидел у себя в кабинете, и через приотворенную дверь Олег видел разложенные бумаги на его столе. Даже спиной Константин излучал деловитость и рабочую атмосферу. Над его столом висела маленькая фотография Эйнштейна и листок, покрытый малопонятными частоколами формул. Рядом стояли большие книжные шкафы с непрозрачными дверцами. Олег корректно постучал.

– Как насчет завтрака?

Константин развернулся в кресле. У него был какой-то взъерошенный вид.

– Можно. Только лучше, если что-нибудь попроще.

– Чай? Кофе?

– Да, пожалуй, с утра лучше чай. Мне больше ничего не готовь. Только себе, – и отвернулся к своим бумагам.

Олег притворил дверь, прошел на кухню. Поставив на огонь чайник, включил видео с кассетой недосмотренного боевика. Кося глазом на экран, открыл полку и выбрал из многочисленных разноцветных коробок чая пачку красного жинсенга, выводящего камни из почек. Шефу полагалось почаще его пить. После открыл «Розенлев», достал банку сосисок и два куриных яйца.

Спустя десять минут они сидели за широким обеденным столом. Шеф намазывал себе плавленый сыр на маленькие печеньица, задумчиво глядя в одну точку. Олег не решался нарушать ход его мыслей. С экрана неслись звуки конского топота, изредка хлопки выстрелов.

Константин подлил себе еще чаю, и взгляд его остановился на Олеге. Лицо разгладилось, губы сложились в слабую улыбку.

– А ты прекрасно завариваешь чай. Не первый раз поражаюсь твоему мастерству. Отец учил?

– В основном бабушка. У нее дома царит культ чая. Мне с ней и не сравниться. Правда, с таким роскошным чаем невозможно промахнуться.

– Промахнуться? – усмехнулся Константин, прищуривая один глаз. С экрана раздалась частая дробь выстрелов. – Промахиваться нам никак нельзя. Это мы должны хорошо помнить!

Олег рассмеялся.

– Вот что, – шеф резко поднялся. – Хорошо, что вспомнил. Распишись-ка в ведомости.

Он сходил в свою комнату и вернулся с листком. Олег аккуратно подписался в графе напротив своей фамилии.

– Посчитай, – Константин протянул ему деньги, – но здесь меньше двухсот. В бухгалтерии вычли подоходный, профвзносы и еще за какой-то «Красный Крест» деньги взяли.

Олег кивнул, беря пачку новеньких десяток и пятерок.

– Так странно, – продолжал шеф, – то одно, то другое. В этот раз лотерейные билеты мне пытались всучить. Но я сказал, что с государством в азартные игры не играю!

– Может, машину бы выиграли, – пошутил Олег.

– Мне чужого не надо, – отчеканил Константин строго и тут же весело глянул на него. – Жить лучше честно.

Через десять минут они уже мчались по Минскому шоссе к Москве. По обе стороны дороги стеною стояли оранжево-серые стволы сосен, среди которых то и дело мелькали темной зеленью старые ели. Ровный асфальт мягко ложился под колеса. Опять возникло ощущение природной весенней силы.

Шеф снова доверил ему вести машину, и Олег с упоением давил на акселератор, сжимая руками рулевое колесо «Волги». Последнее время Константин все чаще и чаще сажал Олега на водительское место. Подшучивал при этом, мол, теперь придется тебя еще и на ставку шофера оформлять, а мне шофер не положен! Точный глазомер, обостренная реакция на скорость и детали постоянно меняющейся дорожной обстановки, которые Олег проявлял за рулем, нравились шефу. Это было хорошо заметно по одобрительным взглядам, которые тот время от времени бросал на него.

Машина у Константина была новенькая, прошла не больше двадцати тысяч, совсем пустяк для «Волги», и работала сноровисто, как будто с азартом проглатывая один десяток километров за другим.

После короткой остановки шеф сел сзади, положил рядом свой объемистый черный «дипломат» и погрузился в чтение каких-то бумаг. Только раз он отвлекся, чтобы попросить Олега поставить любимую кассету. У Константина были довольно старомодные вкусы – он обожал Вивальди и Палестрину. И сейчас тонкие ломкие звуки клавесина, чередующегося с протяжным контральто виолончели, заглушали свист ветра над крышей и мерный рокот движка.

– Олег, – вдруг словно проснулся Константин.

В зеркальце было видно, что он даже не поднял головы от своих бумаг.

– Да?

– Ты не забыл о наших планах?

– Вы имеете в виду завтрашний отлет в Ташкент?

– Да. Короче, так. Я попросил бы тебя об одолжении. После того как отвезешь меня домой, сгоняй на станцию к Вадику. Я тебя с ним знакомил, помнишь?

– Это тот усатый мастер?

– Да, тот. Пусть он хорошенько посмотрит машину, обязательно сменит масло, проверит тормоза. Деньги возьмешь в бардачке.

– Да тормоза как будто в порядке.

– Пусть проверит. Это никогда нелишне. Потом заправишь полный бак. Если задержишься с этим, не гони. Лучше как следует выспись перед полетом. Ты и машина мне будут нужны завтра с утра. В половине десятого заедешь за мной. Жди прямо у подъезда. Хорошо?

– Так точно! – шутливо отчеканил Олег, сбрасывая скорость перед постом ГАИ у окружной и беззаботно посматривая по сторонам.

– Олег, а сколько раз твой отец бывал в Китае?

– Много. Не знаю точно.

Чиркнула зажигалка. Поплыл запах хорошей сигареты.

– Закуришь?

– Нет, спасибо.

– Ты говорил, он работал в АПН?

– Да. Сколько я его помню, он всегда работал в АПН. Он и умер, выезжая на какое-то задание. Такая же «Волга» была, как и у вас. А в аварию угодил страшную. В сорок семь лет.

– Все мы сгораем на работе, – задумчиво произнес Константин. – Зарабатываемся так, что зачастую забываем: мы всего лишь люди, а не железные автоматы. А потом слишком дорого платим за эту забывчивость. Надо же – сорок семь лет. А знаешь, Олег, он же был всего на два года старше меня.

Олег кивнул и крепче сжал руль. Воспоминания об отце всегда рождали у него неподдельную горечь утраты.

Жизнь обделила в чем-то большом, очень важном, судьба лишила его отца, и здесь было все: и лишение поддержки, и лишение любви, и лишение корней.

В кабине повеяло ветерком. Константин, видимо, приспустил стекло. Клавесинная пьеса закончилась и раздались тягучие звуки струнных.

– Он занимался не только Китаем?

– Конечно. Страны Юго-Восточной Азии. Побывал практически везде – и на Тибете, и в Шри-Ланке, и в Индии…

– Всегда завидовал людям, которые имеют возможность путешествовать по свету, – мечтательно произнес Константин и с шумом выдохнул табачный дым. – Самое прекрасное в мире, как ты думаешь, что?

– Сразу вряд ли скажешь, – Олег задумчиво нахмурился. – Самого-самого, вероятно, нет.

– Есть, – убежденно сказал Константин. – Самое прекрасное в мире – это разнообразие!

2

Что она на меня глаза вылупила? Полчаса просидела перед зеркальцем, каждую ресницу обвела. А теперь на мне решила свою артиллерию опробовать? Нет, такая ничего не поймет. Долбанько. А ничего звучало бы – Светлана Долбанько, Советский Союз!..

– Молодец, хорошо получилось, но, знаешь, Свет, тебе бы больше подошло другое лицо. У меня дома есть последняя «Бурда», там такие мордашки… Я вообще поняла: лицо это как чистый холст. Садишься перед зеркалом, берешь в руки кисть, палитру и начинаешь творить. Если бы все с головой были – без лица бы никто не остался. Точно тебе говорю. Поверь мне. Так вот, тебе бы тени положить на скулах, чем-нибудь темным и теплым, чтобы лицо сузить, а губы поярче выделить. Я бы и прическу у тебя изменила, что-нибудь такое строгое, и побольше вертикальности. А то у тебя сплошная горизонтальность в облике…

Вот дура! Ей дело говорят, а она дуется. У самой ряха – как помидор, красная и блестит. И как за ней еще ходит этот, ну как его, Виктор вроде. Парень ничего, и плечи, и талия. Спортсмен, наверное. С ней и поговорить не о чем. Как заладит про свою учебу или про кино, что на последней неделе высмотрела, – так хоть стой, хоть падай. Ну ничего, он это дело скоро сам разглядит. Хотя… Они же все словно слепые – уткнутся, как щенки, хорошо, если нюни не распустят. Мужчина же, господи, должен быть мужиком, чтобы рядом с ним себя чувствовать спокойно, как за стеной. А это все больше какие-то заборы из дощечек.

Что это она там в окне высматривает? Ну-ка? Красивая машина. И этот тоже ничего, толстоват, правда, малость. Но сойдет. Для сельской местности. Кто это? И я не знаю. Интересно, интересно, к кому это такие мужчины подъезжают в нашей конторе? К какой-нибудь студенточке-малолеточке… Да брось ты, Свет, уж поверь мне, у него на роже все написано прямым текстом – кобель. Да и тачка смотри какая. Пижон.

А? А-а… Да вот, Маргарита Львовна, на погоду смотрим. Хорошо на улице, только снегу слишком много. А? Пока еще не успела, закрутились как-то. Но я помню, да, завтра обязательно все будет готово. Да, можете не беспокоиться. Кстати, вы не в курсе, где сейчас Наталья Семеновна? Жаль. Ей звонил недавно один мужчина. Такой интересный голос, знаете ли. Даже, можно сказать, игривый. Некто Епифанов Борис. Отчество? Не назвал. Ах, из Госкомтруда… Я ему передала, что Наталья Семеновна будет после трех, правильно? Он обязательно позвонит. Я проконтролирую, Маргарита Львовна, хорошо. Если что – вы поехали на факультет книговедения? Хорошо. До свидания…

Ушла. Мегерочка наша ненаглядная. Ну, с богом. Теперь можно часов до трех балдеть, а после смываться. Светку попрошу, чтобы доработала сегодня одна. Ах, черт, еще этот Епифанов звонить будет. Ну, ничего. Он после трех, но ведь не позже четырех! Ну, дадим ему час на размышление. Значит, шестнадцать ноль-ноль-и по коням! Решено. А еще и двенадцати нет. Нам бы день простоять да ночь продержаться!..

– Эй, Светусик, давай-ка чаю согреем. Вареньице от вчерашнего осталось. А то здесь такие стулья жесткие, что работать невозможно. Я говорю, стулья такие жесткие, что работать невозможно. Все себе отсидишь до полного бесчувствия. Вот и я о том же… Пусть чай поставит. Хоть какая-то польза, а то сидит сиднем перед зеркальцем. Кто на свете всех милее, всех румяней и белее…

– Здра-а-аствуйте, давненько не виделись! И где же ты пропадал, солнышко наше ненаглядное? Уж и не заглядываешь к нам на кафедру теперь. Совсем позабыл бедных затюканных девушек. Болел? По твоей физиономии не скажешь. Неужели гриппом? Просто поразительно. Мы? Мы по-прежнему. Сидим себе как в карцере, работаем, работаем… Черт бы побрал эту Светку, опять она про свое кино заладила: Бельмондо – Делон – Филатов – Гурченко. О-о…

Мы скучные? У нас постные физиономии? А как тут не скучать? Сидишь на одном месте, стулья жесткие, кругом ходит один нафталин, какие-то студенты, преподаватели. Скорее бы сессия, полегче будет. Вырвешься изредка куда-нибудь вечером, так после месяц вспоминаешь. Тоска.

Сегодня? Ну так сразу сказать трудно. Надо сообразить. И потом же необходимо переодеться, нельзя же вот так, по-рабочему… Ах, обеих? Замечательно. Ты, Серега, сегодня выглядишь как истый джентльмен. В общем, дай нам на соображение часа три, а там мы сообщим тебе свое решение. Во сколько, говоришь, день рождения? В шесть? А-а. А где? Это почти в центре. Пожалуй, я не найду в себе силы отказаться от предложения такого галантного кавалера. О-о, ну что вы, не стоит, право. Мерси. Хорошо, звоните нам после трех. Но только не позже половины четвертого, а то мы можем передумать. Да-а, мы такие. Да, нарасхват. Ну пока…

Надо же, и эту чувырлу пригласили. Повезло Золушке сегодня. Ладно, вечер придет – посмотрим. Мы еще развлечемся…

– Алло? Это ты, Олежка? Здравствуй, дорогой. Я тебя, как говорит молодежь, нежно цэ. Как твои делишки? И у меня все хорошо, спасибо. Тянем лямку помаленьку. Что? Пока еще не решила. По идее, к сессии готовиться пора, а то как бы после не раскаяться. Дома или в библиотеке. Да нет, совсем я тебя не забыла. Ну что ты, здесь так много народу. Сегодня? На «Волге»? Потрясающе! Можно пожертвовать всеми занятиями сразу. Во сколько заедешь? Может, прямо к четырем? А, ну да, конечно, техстанция дело серьезное, аккумулятор-карбюратор-амортизатор. Тогда подъезжай к дому. А? Ладно, договорились! Пока!..

Ну надо же, как люди меняются, прямо на глазах. Сказали бы мне полгода назад, что он так расцветет – ни за что бы не поверила. Был какой-то рефлексирующий сосунок, и одет всегда так, что с собой водить стыдно. А теперь прямо принц из сказки, веселый, обаятельный, щедрый. Такому отказать – силы в себе не найдешь. Все-таки я молодец, не сменяла его на того Андрюшу-скотину. Где бы сейчас такого нашла? Так-то, кадры выращивать надо!..

Что? Уже заварила? Вот умничка! Где тут наши чашечки заветные?…

3

После бурного и короткого апрельского дождя черный асфальт влажно блестел в лучах фар. Машина неслась по заметно опустевшим улицам, расшвыривая в стороны снопы брызг и заставляя редких прохожих прижиматься к стенам домов. На лобовом стекле тоже висели крупные дождевые капли, которые все никак не могли скатиться вниз из-за встречного ветра.

Маринка сидела рядом, старательно складывая свой розовый зонт. Она время от времени вопросительно посматривала в его сторону.

– Куда мы едем? – наконец спросила она задорно.

– Так, катаемся, – неопределенно ответил он с деланным безразличием на лице. Пока он и сам еще не решил, как провести этот вечер. – Поставь-ка что-нибудь. Кассеты там, в бардачке.

Краем глаза он наблюдал ее возню с магнитофоном. Кассеты из ее рук вдруг выскочили и с треском посыпались на пол.

– Боже!

– Коробку ты открыла не с той стороны, – прокомментировал он, выруливая к бордюру и тормозя. – Как говаривал сэнсэй Леша Самойлов, отсутствие координации – основной недостаток женщин.

– Но я же не нарочно, – испуганно оправдывалась она.

Олег зажег свет и нагнулся, помогая ей поднять кассеты. Одна завалилась довольно далеко под сиденье. Чувствуя, что невольно краснеет, Олег потянулся за кассетой. Прямо перед глазами оказались округлые Маринкины колени, обтянутые черной сеткой. Маринка отодвинула ноги и стала поправлять юбку, застегивая пуговицы на разрезе спереди. Нащупав кассету, он вдруг вспомнил о принесенной Константином вчера вечером новой видеокассете и ключах, найденных в бардачке. В голове мелькнула шальная мысль, и тут же созрело решение.

Олег посмотрел на Маринку. Она была такая желанная и такая реальная рядом с ним, что от одной этой мысли закружилась голова. Мгновенно и резко он почувствовал, как сильно уже истосковался по ней.

Салон наполнили крики и визги хорошо знакомого рок-н-ролла. Ревущие бешеные звуки придали ему ощущение правоты и уверенности в себе. Вспомнился шеф, но в голове мелькнуло: «Обойдется!»

– У меня есть один вариант, – все же не совсем уверенно нарушил он повисшее тягостное молчание. – Есть возможность посмотреть видео у моих знакомых. Поедем?

– Что же ты сразу молчал?! Кобра мне уже все уши прожужжала, что и где видела. А что у них есть? Детективы, или что-нибудь поинтереснее?

– Только одно «но», туда пилить минут сорок. Фильм наверняка трехчасовой. Пока туда и обратно – будет уже поздно.

– Жаль, – Маринка задумалась. Мама не любила, когда она поздно возвращалась. Но такую возможность упускать было бы кощунством.

– Ладно, поехали. Только мне нужно позвонить домой. Предки будут волноваться.

Телефон нашелся быстро. Олег терпеливо ждал, стряхивая пепел за окно. Потом наклонился и снова открыл бардачок. Ключи лежали там же, сбоку, сразу за бумажником, который шеф оставил, чтобы расплатиться на техстанции. Как удачно, что он не взял ключи от дачи с собой!

Над ними больше ничего не висело. Маринка щебетала без умолку, делясь последними событиями жизни. Уже давным-давно промелькнул, горя огнями, Калининский, потом Кутузовский с помпезными сталинскими домами. Остался позади отель «Можайский» и тут же трасса погрузилась в темноту пригородных пространств.

– Куда это ты меня везешь? – Маринка заметила, что он уже выехал за пределы города, – Что это за дыра?

Олег был на даче у шефа уже много раз, но никак не мог запомнить названия деревни. Оно было связано с какими-то птицами, что-то такое обыденное, простое, за что не уцепишься.

– В» Птички» едем.

– Одинцово, – медленно прочитала она на указателе.

– А-а, Жаворонки, – вдруг вспомнил он, перекрикивая музыку.

– И там есть видео?

– Ну да. В избушке на курьих ножках. У бабы-яги.

Его шутливое настроение и уверенность успокоили ее, и Маринка снова заулыбалась.

Решив сократить путь, он свернул на Можайское шоссе, и теперь машина летела по избитой, в колдобинах дороге. Время от времени Олег бросал короткие взгляды на спидометр, где, несмотря на бесконечные повороты, трассы и знаки ограничения скорости, стрелка кружила вокруг цифры «90». Фары выхватывали из темноты одноэтажные деревянные дачи, ярко мелькали глаза притаившихся кошек. Маринка опустила стекло, ворвался свежий ночной воздух, заполнивший салон ароматом промытой после дождя травы, цветущих яблоневых деревьев, проплывающих белыми пятнами по сторонам дороги.

Олег смотрел вперед, моля бога, чтобы не напороться на припозднившегося гаишника. Вдруг вспомнилось утреннее пробуждение. Все сомнения и переживания, бередившие тогда душу, показались теперь такими далекими, несущественными. Восторг, радость и нетерпение охватили его, и он летел сломя голову.

Наконец шины мягко зашуршали по песку. Не выключая фар, Олег выскочил из машины и открыл ворота.

– Добро пожаловать!

Мягко щелкнула, закрываясь, дверца «Волги». Маринка прошла вперед, замерев от восхищения. Прямо у дома, рядом с дорожкой, раскинула ветви и распушилась от цветов черемуха. Облитая ярким светом фар, она контрастно выделялась на фоне черноты сада. Мокрая трава блестела, переливаясь мириадами жемчужин. Гроздья пахучих белых цветов тоже были осыпаны сияющими капельками.

Олег поставил машину и пошел следом за девушкой. Рядом с домом Маринка притянула к себе большую ветку черемухи. Он подошел к ней. От аромата кружилась голова. Глаза их встретились, и, не выдержав больше всего этого великолепия я напора чувств, переполнявших его, Олег крепкой рукой обхватил Маринку, жадно впился в ее податливые губы. Ветка, выскользнув из руки и качнув другие, щедро одарила их дождем белоснежных черемуховых цветов и капель воды.

Найдя нужный ключ, он отпер дверь.

– Проходи, проходи. Тут кроме нас больше никого нет. И не будет.

Маринка изумленно вошла и молча смотрела, как он по-хозяйски орудует, включает свет, исчезает в комнатах.

– Там есть тапочки, – прокричал он из ванной, перекрывая голосом шум текущей воды, – Чувствуй себя как дома. А я сейчас горячую пущу.

Прямо напротив входной двери стояло большое зеркало, в котором она увидела свое отражение. На всю прихожую лежал ковер, расписанный гигантскими маками по синему полю. Рядом с зеркалом, почти как человек, расположился полутораметровый многорукий Шива, а слева в углу, у кресла бронзовый дракон, окруженный кактусами. На стене висела картина, но в приглушенном свете было трудно разобрать, что на ней изображено. Две стеклянные двери вели в противоположно расположенные комнаты. В одной из них черным лаком блестело пианино.

– Не стой там, пошли в зал, – вдруг снова возник Олег и увел ее в глубь дома. Там он включил свет, потом телевизор, сунул кассету в приемную щель видеотеки.

– Хочешь, я разожгу камин? – говоря это, он открыл холодильник, оценивая содержимое.

Маринка опустилась в кресло. Зал тоже был обставлен не по-дачному. Дорогая импортная мебель, пушистый синий ковер, большие вазы на полу с затейливым восточным пейзажем. В углу камин с мраморной полкой. За роскошным диваном пальма, посаженная в кадку, увитую плющом. Ветви пальмы доходили до потолка в зале и продолжались в проеме лестницы, ведущей на второй этаж.

– Где же твои знакомые?

– Они сегодня остались в Москве. Дали мне ключи, – он поставил перед ней поднос с разностями. – Смотри лучше видео. Сейчас ты увидишь настоящее кунг-фу. Это запись китайского национального чемпионата.

На экране поплыли чудные пейзажи с многоярусными пагодами, белыми и розовыми лотосами, горы и долины с озерами, а поверх всех этих красот ярко пламенели алые иероглифы.

– Это детектив? – переспросила Маринка, мельком глядя, как Олег наливает в бокалы янтарную жидкость из бутылки с цветастой этикеткой.

– Ничего подобного, – он протянул ей бокал. – Такое не везде посмотришь. Спортивное соревнование, но какое!

На экране появились китайцы в мешковато сидевших одеждах. Они с резкими криками бегали и прыгали по широкой свободной площадке, делали странные выпады, постоянно крутили руками. Столпившиеся вокруг площадки болельщики бурно реагировали на каждый прыжок соревнующихся.

Маринка отпила из бокала, отметив про себя, что это первоклассный вермут.

– А у тебя здесь ничего поинтереснее нет? Может, просто фильм какой-нибудь поставишь?

– Фильм? – удивленно повернулся к ней Олег. До него вдруг дошло, что девушкам вовсе не обязательно должно нравиться кунг-фу. – Если хочешь, пожалуйста.

Он наклонился и стал рыться в ящике, перебирая одну кассету за другой. Шеф имел приличную видеотеку, но больше всего уважал боевики и детективы.

– Любишь, когда стреляют?

– Давай, но пусть будет что-нибудь захватывающее, – Маринка поднялась и пересела на диван, чтобы лучше видно.

Он долгим взглядом посмотрел, как она устраивается на новом месте, изгибаясь в талии и привычным движением откидывая рукой волосы назад. Что-то пленительное и властное было во всей ее осанке, в плавном повороте высокой шеи, в мягкой линии подбородка.

– Ну что, нашел что-нибудь подходящее? – Она отпила из своего бокала и ободряюще улыбнулась.

– Ага, – пробормотал он непослушным голосом и вытащил то, что искал. – Клевый видовой фильм с потрясающей музыкой.

– Драться будут или про любовь?

– Про любовь, – он взял бокал и медленно присел рядом с ней. На экране поплыли титры. Потом возникла молоденькая миловидная девушка с короткой стрижкой белых волос в облегающем платье. Она что-то недовольно выясняла с маленьким японцем. Было понятно, что события происходят на каком-то корабле.

– Он что, без перевода? – тихо спросила Маринка, поворачивая свое лицо к Олегу и продолжая смотреть на экран.

– Это «Эммануэль», – он чувствовал, как на него волнами наплывает аромат ее блестящих черных волос, в которых застряли маленькие черемуховые цветочки.

– Чему ты так рад? Ты прямо весь светишься… – только и успела сказать она. В следующее мгновение оба задохнулись в горячем поцелуе.

– … А ты знаешь, сколько уже времени?

– Нет, – прошептал он, увидев, как она перегнулась через постель.

– Половина четвертого. С ума сойти…

– Неужели? – спросил он и подумал, что не испытывает никакого сожаления.

– И что я теперь маме скажу? – в ее тоне тоже не слышалось сожаления или испуга. Маринка закинула руку за голову и посмотрела в его сторону. – Ты сейчас как статуя на светлом фоне окна.

– Я не статуя, я вполне реален, – подошел он, чувствуя в себе волны усталой нежности, и прикоснулся губами к ее шее.

– Да уж, – она обняла его голову рукой и прижала к себе.

И тихонько рассмеялась. Прямо у самого окна вспорхнула какая-то птица.

– Не мешало бы хоть немного поспать. А то завтра будут такие круги под глазами!

– Что ж, давай спать, – покорно ответил он, закрывая глаза.

– Смотри, какой послушный, – она снова перегнулась и достала бокал. Послышались звуки глотков. – Тебе еще налить?

– Нет, а то я не смогу сесть за руль.

– А где сигареты?

– Кончились.

– Вот досада, – она снова устроилась рядом с ним, и Олег замер, чувствуя грудью плавное биение ее сердца. – Курить просто зверски охота!

Он пожал плечами вместо ответа. Сейчас ему уже ничего не хотелось. В голове звенела странная пустота. Даже сон куда-то ушел.

– Послушай, зайчик, – она растормошила его голову. – А почему ты меня раньше сюда ни разу не возил?

– Так это ж не мой дом.

– А сегодня-то привез?

– Так получилось, – он отвечал односложно, ему не хотелось затевать длинный разговор.

– Ты хоть немножко расскажи о нем, о своем Константине.

– А что тебя интересует?

– Ну-у, чем занимается хотя бы?

– Понятия не имею. Какая-то военная закрытая тема. Ученый мирового масштаба.

– Сразу видно, – послышался длинный вздох. – А ты что, к нему действительно на работу устроился?

– Конечно. Замучился характеристики да анкеты таскать. У них там проверка по полгода.

– Где «там»?

– Все тебе расскажи…

– И что, прямо на ставку взяли?

– Да…

– И все-таки, Олежка, – в ее голосе послышались нотки разочарования, – зачем ты группы бросил? Ведь были деньги, и неплохие.

Слова Маринки задели у Олега какую-то старую, ноющую струнку. Но с высоты сегодняшнего положения он уже мог совершенно иначе рассматривать старые переживания. Он чувствовал теперь в себе некую твердость и силу. Пожалуй, потому уверенно усмехнулся и сказал:

– Постараюсь объяснить тебе это как можно проще. Было несколько моментов, из-за которых я не мог продолжать работу с группами шинхана. Во-первых, мне порядком опротивело воспитывать будущих хулиганов. Во-вторых, я отнюдь не собирался становиться дельцом от спорта, таким, как Леша или Лад. В-третьих, слава богу, что я это сделал, федерацию каратэ только что прикрыли. И самое главное, в-четвертых, я наконец-то могу совершенно официально при-ме-нять то, чему столько лет учился. Можно сказать, что теперь я нашел себя, понимаешь?

– С ума сойти! Ну ты, Олежка, прямо герой, – слова прервала высокая трель. Птица устроилась под крышей и теперь пробовала голос. – А тебе хоть раз приходилось за него драться?

– Нет, – он чувствовал легкое раздражение от ее вопросов, но в то же время ему было приятно ощущать теплоту ее кожи, легкое дуновение дыхания. Он невольно задумался над этим противоречием.

– А пистолет у тебя есть? – тон ее понизился до шепота.

– Нет. Когда все проверки закончатся, тогда и выдадут.

– А когда?

– Не знаю. Наверное, в июле. – Он резко сел в кровати.

Снова раздалась птичья трель, на этот раз куда более длинная и переливистая.

– Птицы проснулись, – голос Маринки снова приобрел ленивое выражение.

– Погоди-ка, – вдруг вспомнил он, – кажется, у нас сейчас будут сигареты.

Олег спрыгнул на пол. Доски приятно холодили ступни. Он быстро поднялся на второй этаж и, не зажигая света, прошел в кабинет шефа. На дворе уже светало, и утренние сумерки проникали в комнату сквозь легкие занавески.

У Константина всегда было полно хороших сигарет, он часто угощал ими его. После своей неожиданной вылазки на дачу Олег уже осмелел. Вряд ли шеф заметит исчезновение одной пачки. Только вот как ее найти?

Эйнштейн укоризненно смотрел с глянцевой фотографии. Слышен был шорох Маринки в постели, видно, повернулась на другой бок.

Олег быстро, один за другим стал осматривать ящики большого письменного стола, стараясь ничего не сдвигать с места. Он находил кипы фотографий незнакомых людей, огромные коробки шоколадных конфет, нераспечатанные блоки магнитофонных кассет, пачки фломастеров – все что угодно, только не сигареты.

Расстроенный, он оторвался от стола и подошел к одному из книжных шкафов с непрозрачными стеклянными дверцами. К счастью, тот оказался незаперт. Олег быстро осмотрел содержимое первой полки – бутылки с коньяком и виски, банки ананасового сока.

И наконец на второй заметил вповалку накиданные бело-зеленые блоки «Salem». Один из них был распечатан и наполовину опустошен. Олег вытащил его, достал одну пачку и положил на прежнее место. Но блок лег не так, как лежал прежде. Что-то мешало. Олег просунул руку и нащупал гладкий мягкий предмет. Потянул на себя, ощущая под пальцами тяжесть. Оттуда вдруг что-то выскользнуло и громко стукнуло об пол. Олег быстро нагнулся и поднял упавший предмет.

Черный потрепанный пистолет увесисто лежал в руке. На его рукоятке в кружке была высечена звезда, между ее лучами стояли буквы «СССР». Олег выдвинул магазин, тускло блеснули потемневшей латунью патроны. С отчетливым щелчком магазин стал на место.

«А Константин ни разу не говорил мне, что у него есть пистолет», – мелькнуло в голове запоздалое удивление.

Перед глазами возникло лицо шефа, и одновременно какое-то смешанное чувство тайны и большой государственной важности. С трепетным чувством Олег вложил пистолет обратно в большую кожаную кобуру и сунул на прежнее место. Прикрыл сверху распечатанным блоком «Salem» и задумчиво покинул кабинет.

Глава шестая

1

Ту-154 гудел ровно, продолжая набирать высоту. Где-то внизу остался облитый ласковым весенним солнцем ташкентский аэродром. За день, что они пробыли в гостеприимной и красивой столице Узбекистана, Олег так привык к раскосым и смуглым восточным лицам, что ему казалось даже странным такое обилие русских лиц в салоне.

Сидеть было довольно тесно – ближе к проходу рядом с ним расположился Константин, деловито листающий какой-то научный журнал. Справа был солдат в выгоревшей форме. Он откинулся в кресле с закрытыми глазами, и Олег через него вглядывался в стекло иллюминатора. Когда самолет в развороте брал на крыло, то становилась видимой земля с разлинованными квадратиками полей и поблескивающей на солнце лентой автострады, по которой мчались горошинки медлительных автомобилей.

«Не курить! Пристегнуть привязные ремни!» – горели ярко-красные буквы на табло салона.

Олег вдруг подумал, что уже давно не летал на самолетах. Ему почему-то представлялось, что будет куда больше шума и заложит уши от гула моторов. Но в салоне было довольно тихо, двигатели, расположенные у хвоста серебристого лайнера, работали негромко. Вспомнилось, что в последний раз он летал в двенадцать лет с отцом. Олег почти против воли бросил быстрый взгляд на Константина, безотчетно ожидая, что тот снова каким-нибудь жестом напомнит отца. Но чудо не повторилось: это было только в машине в первый день знакомства.

Олег отвернулся к окну. Поверхность земли отдалилась настолько, что деревья слились в один фон, а дорога сверху выглядела тоненькой ниточкой. И тут он вспомнил, что его ожидает в Москве.

Полмесяца назад, решив испытать собственную храбрость, Олег стал приставать к Торшину, чтобы тот помог ему прыгнуть с парашютом. У Славки оставались какие-то связи в ДОСААФе. Торшин предложил ему записаться в парашютную секцию, но Олегу это не подходило. У него просто не было времени ходить на предварительные занятия. После длительных уговоров Славка нашел паренька, согласного, чтобы вместо него прыгнул другой.

Подумалось, что вот так же промелькнут после взлета внизу подмосковные поля и речки. А потом будет прыжок и восхитительно долгий полет между небом и землей, захватывающий дух прыжок в неизведанное.

Олег прикрыл глаза, мечтая об этом. Но вместо радости почему-то чувствовал неудобство и даже какую-то неловкость. Он попытался проанализировать свое состояние и тут вспомнил. Как столкнулся в зале аэродрома с группой загорелых до черноты солдат, как отметил тогда, насколько их загар отличается от черноморского. Не нежный золотисто-коричневый, делающий привлекательным любое лицо, а красновато-кирпичный, с серым оттенком. Сразу смекнул – такому загару не позавидуешь.

Группа резко отличалась от окружающей, суетливой и цветастой восточной толпы. Ребята стояли тихо и обособленно, молча курили, изредка перекидываясь короткими фразами. Лица сосредоточенны, насуплены. У них были странные взгляды – они словно смотрели сквозь людей и здания, сквозь весь этот мир.

Его нынешний сосед был из той группы. Он такой же отрешенный, с белыми, коротко стриженными волосами. Когда объявили посадку, его чемодан взял другой солдат. Неприятно пораженный, Олег увидел, что у его соседа по салону нет руки. На ее месте висел, безжизненно покачиваясь, протез с бежевыми пластиковыми пальцами.

В проходе между кресел остановился столик-каталка и стюардесса приветливо улыбнулась накрашенными губами:

– Минеральная вода, лимонад?

– Спасибо, – ответил Константин приятным мягким голосом. – Олег, предложи своему соседу водичку.

Солдат отрицательно покачал головой и снова уткнулся в иллюминатор. Олег взял стаканчик и медленно выпил газировку.

Самолет набрал высоту, предупредительная надпись погасла. Расстегнув ремень, Олег почувствовал себя свободнее, но с тихим ужасом подумал, что предстоит еще не меньше трех часов лета. Пожалел, что не сумел запастись каким-нибудь детективом или журналом. Первое время он разглядывал окружающих пассажиров, но скоро это занятие надоело. Олег зевнул, покосился на солдата. Тот, оказывается, уже давно дремал, приткнувшись пустым плечом к стене. Лицо во сне у него было еще совсем мальчишеское, с щедро высыпавшими веснушками и вздернутым носом. Но в то же время в разгладившихся светлых морщинках застыло что-то тяжелое и суровое. Солдат, словно почувствовав на себе взгляд, открыл свои выгоревшие голубые глаза и посмотрел так, что Олег быстро отвел взгляд в сторону. В этом солдатике было что-то такое внутри, чему трудно дать четкое определение. Олег вдруг автоматически подумал, что не хотел бы драться с таким противником.

В это время Константин легко коснулся его руки:

– Я отлучусь ненадолго.

– Хорошо, – откликнулся Олег и тут же прикрыл глаза, пытаясь понять, почему же присутствие этого солдата вызывает в нем такое острое ощущение дискомфорта. Об этом он думал и позже, когда тот ел принесенный обед одной рукой.

Шум двигателей уже почти не слышался, уши привыкли. Сосед впереди вдруг резко откинул свое кресло, прижав его колено. Олег открыл глаза и в этот момент увидел, что по салону пробирается человек с курчавыми, черными как смоль волосами и коричневым азиатским загаром. Что-то в его лице было не так, и Олег, полуприкрыв глаза, продолжал рассматривать его. Когда мужчина поравнялся с его креслом, Олег понял, в чем дело. С левой стороны под густыми черными усами был виден рваный побелевший шрам у губы. Человек мелькнул безразлично глазами по лицу Олега и, не задерживаясь, прошел дальше. В его левой руке был дипломат, точно такой же, как и у Константина.

Немного удивившись совпадению, Олег снова прикрыл глаза и постарался отвлечься. Сон не шел, на это уже не оставалось надежды. Он попытался вспомнить Марийку, но ее облик уходил, словно скользкий угорь. Было только странно приятное воспоминание о чудной ночи на даче. Интересно – заметит ли шеф его проделку? Но особого страха Олег не испытывал – последнее время в его спокойствии было трудно пробить брешь. Чуть скрипнуло соседнее кресло. Олег открыл глаза и увидел, что шеф теребит авиабирку, привязанную к ручке дипломата. Дипломат был зажат между его коленями. Заметив этот удивленный взгляд, шеф откинулся в кресле.

– Скажи, Олег, – голос его был серьезен, – а как ты отбирал ребят в свою группу, когда был тренером кунг-фу?

– Не тренером, а сэнсэем, – тут же откликнулся он и качнул плечами. – Да почти никак. Кто из ребят покрепче, тот сам не бросит это дело… У нас утомительные тренировки.

– Знаешь, как в Китае тысячелетие назад проходил набор в философские школы? Представь себе такую картину: у дома учителя собрались молодые люди. Весь день они стоят под палящими лучами солнца и к вечеру расходятся по домам. Наутро приходят снова, их чуть меньше. Они снова выстраиваются во дворе и через несколько часов появляется один из старших учеников. «Учитель сказал, – говорит он, – что сегодня хорошо смотреть на небо и размышлять». Молодые люди поднимают головы, и весь день смотрят на небо. Вечером расходятся. На следующий день их число снова уменьшается. Они стоят и стоят, никто не появляется. Но вот после обеда, наконец, мелькнула человеческая фигура за окном второго этажа. Великое счастье! Им сегодня довелось увидеть учителя! Вечером они возвращаются по домам взволнованные. Через неделю из числа оставшихся учитель отбирает себе нескольких. Те прислуживают ему в течение нескольких лет по дому, понемногу воспринимая мудрость учителя. Вот так. И никакой учитель на Востоке не даст знаний тому, кто станет пользоваться ими бездумно. Понятно?

Олег молчал. История с учениками произвела на него впечатление. Древний Китай вообще был интересной, по не очень-то мягкой страной.

Как давнее прошлое, вспомнилась зимняя кутерьма с группами, стремления шинхана, глупые угрозы Леши Самойлова. Рассказ Константина укрепил в Олеге сознание собственной правоты. Эта мысль настроила его на добродушный лад, и он погрузился в размышления об учениках и учителях.

В Москве было значительно холоднее. Воспоминания о среднеазиатской жаре вдруг сделались далекими и нереальными.

Машина как обычно дожидалась их на стоянке в Домодедове. Ровное широкое шоссе позволило поднажать, и стрелка спидометра уверенно перевалила за сотню. Олег опустил стекло и с удовольствием подставлял весеннему ветерку лоб и щеки. Подмосковные березовые леса промелькнули, как сон. Когда въехали в город, было даже жаль сбрасывать скорость.

– Прикрыл бы окно, дует, – шеф ткнул кнопку магнитофона. Раздалась какая-то неизвестная мелодия.

Олег выполнил его просьбу и скосил глаза на Константина. Тот сидел на переднем сиденье расслабившись, полуприкрыв глаза, вяло смотрел на городские пейзажи, на толпы спешащих людей, на яркие тюльпановые цветники площадей. Дипломат был зажат между его коленей. Чувствовалось, что шеф углубился в размышления.

При повороте с улицы Горького на Тверской бульвар пришлось притормозить – люди текли сплошным темным потоком. Стоящий рядом гаишник направился было к их «Волге», проявив интерес к молодому водителю, но, наткнувшись на прямой уверенный взгляд Олега, отвернулся и приостановился.

Шеф жил у Никитских ворот, езды оставалось не больше двух минут. Впереди ждало возвращение к бабушке, снова ее бесконечные недовольные расспросы, сетования.

Олег снова глянул на Константина – и следа не осталось от былой его вялости. Сосредоточенный взгляд, плотно сжатые губы. Дипломат перекочевал на колени.

Хотелось спать. Олег нарочито отвернулся к окну и несколько раз надул щеки, сдерживая приступ зевоты. Почти не глядя, свернул в уже знакомую до мелочей арку, притормозил «Волгу» у подъезда. Выключил двигатель и выжидающе повернулся к шефу. Может, тот сегодня тоже позволит ему воспользоваться машиной?

– Выходим! – в глазах Константина мелькнуло что-то холодное и решительное.

Олег пожал плечами, мол, мне все равно, и вылез наружу. На лобовом стекле налепились насекомые. «Не мешало бы, – подумал он, – сегодня помыть машину».

Сунув руки в карманы, Олег со скучающим видом огляделся. Во дворе дома было пусто, только несколько малышей сидели в песочнице.

Шеф осторожно выудил свой чемоданчик, хлопнул дверцей и проверил, хорошо ли она заперта. Потом подошел к Олегу накоротко кивнул:

– Иди вперед!

Олег еще раз пожал плечами, и внезапно какое-то странное предчувствие охватило его. У подъездной двери вынул руки из карманов, инстинктивно пригнулся. Сзади слышались приглушенные шаги Константина. Олег положил руку на длинную деревянную ручку и рванул ее на себя.

В подъезде было сумрачно. Лампочка под потолком сегодня, кажется, особенно скудно освещала пространство. На площадке перед ними никого не было. Они прошли к лифту. Олег перевел дух и, остановившись, посмотрел на Константина. Тот стоял с каменным выражением лица.

Лифт был занят. Маленькие окошечки с лампочками наверху показывали, что кабина спускалась к ним на первый этаж. Олег привалился плечом к косяку и пригладил волосы. В тишине было слышно, как с надсадным гудением работает подъемная машина лифта.

Вот наконец он опустился. Двери с жужжанием начали раскрываться, и в это мгновение из кабины высунулась чья-то рука. Еще не осознавая собственных действий, Олег резко уклонился в сторону. Тонкая струя с шипением рассеяла воздух, следом выскочили два высоких здоровенных мужика. Олег почувствовал удар в голову, потом еще один – в бедро, и повалился назад, на Константина. Ухо наполнилось болью и звоном.

– А-а! – испуганно заорал шеф. Чувствуя, как начинают слезиться глаза, Олег в падении все же успел подсечь первого из нападавших, и те двое тоже упали.

– Олег! – в отчаянии закричал шеф. – Давай!

Но Олег и сам понимал, что пора действовать. Он успел вскочить раньше, чем бандиты. Для начала вышиб ногой баллон из руки первого, расчетливо ударив в локтевой сустав. Раздался вопль. Парню был обеспечен перелом. Второй из бандитов уже успел подняться. В его кулаке тускло блеснула короткая резиновая дубинка. Нападавший резко замахнулся и хотел ударить Олега, но тот сел в низкую стойку змеи, мгновенно перехватил руку бандита и двинул ребром ладони в открытый кадык. Противник захрипел и осел на пол. Обернувшись в стойке к первому, Олег заметил, что тот поднялся на четвереньки, и, придерживая поврежденную руку, отползает к двери на улицу.

Шеф стоял у подоконника, прижав к себе заветный кейс и размазывая по лицу слезы. Олег чувствовал, что и у него все сильнее и сильнее щиплет в глазах. Двумя прыжками он настиг убегавшего и резкой подсечкой распластал того на полу.

Он замер над поверженными противниками, тяжело дыша и ощупывая ноющее ухо. Снова умудрился с самого начала пропустить удар! Где-то наверху залаяла собака.

– Шеф, – хрипло крикнул он. – Что с ними делать?

– Их всего двое?

– Да.

– Кто вас послал? – вдруг резко крикнул Константин.

Лежавший перед ним бандит оторопело посмотрел на своего напарника, замертво распластавшегося перед закрывшимся лифтом.

«Болевой шок от удара и, вероятно, сотрясение мозга при падении», – быстро оценил Олег.

– Я не знаю, – жалобно заскулил тот и с опаской глянул на Олега снизу-вверх.

Шеф уже пришел в себя, слезящимися глазами осматриваясь в подъезде. Собака в квартире на втором этаже заходилась лаем. – Придется взять тебя с собой.

– Нет, – крикнул бандит. – Куда вы меня хотите везти?

– Туда, где ты нам все расскажешь, гад! – Олег не узнал голоса Константина, который вдруг сделался невероятно жестким.

– Я и так могу все рассказать…

– Это Узбек, – пролепетал бандит дрожащим голосом. – Это он нас подбил на дело…

На втором этаже щелкнул замок, и открылась дверь. Лай зазвучал теперь уже на площадке, громче и злее.

– Эй! Что там происходит? – крикнул басовитый голос. – Имейте в виду, я вызвал милицию.

– Проклятье! – застонал бандит, лелея поврежденную руку и умоляюще поглядывая на Олега.

Олег выжидающе смотрел на шефа, ожидая приказаний.

– За мной! – тихо сказал Константин. – Тут больше нечего делать.

В глазах продолжало щипать, но Олег уверенно вывел машину на бульвар. На шефа было жалко смотреть – струя пришлась ему в лицо, кожа покраснела, слезотечение, похоже, нарастало.

– Давай на дачу. Мы не гарантированы от нового нападения. А этими сейчас займется милиция… Кроме того, совсем не нужно, чтобы соседи догадались о моей профессии!

Олег, нахмурившись, кивал, понимая справедливость решения шефа. Он то и дело озабоченно поглядывал в зеркальце заднего вида, высматривая, нет ли погони. Ухо горело и словно налилось свинцом.

В небе отдаленно загрохотало, и тут же по крыше и стеклам застучали первые тяжелые капли. Олег автоматически сбросил скорость и включил дворники, которые едва успевали справляться с потоками обильного весеннего дождя.

2

Возвращался он под вечер. Дождь, умаявшись за день, выдохся, и порывистый ветер быстро и деловито разгонял клочковатые тучи. В разрывы этих туч проглядывали первые звезды и тонкий острый серп молодого месяца.

Выйдя из метро, Олег свернул за угол и, не дожидаясь трамвая, поспешил вдоль Безбожного переулка. До дома было не больше одной остановки. Шестнадцати этажные кирпичные башни новостроек геометрически четко просматривались на фоне неба. Мамаши с детьми освобождали качели и песочницы, кое-где у скамеек мелькали алые точки сигарет подростков.

Олег шел неторопливой походкой, рассеянно посматривая по сторонам. В ушах еще немного гудело, не то от шума самолета, не то после удара в подъезде у Никитских ворот.

Дачу шефа он оставил только после того, как туда пришел сменщик – здоровенный угрюмый парень. Олег видел его уже не однажды, Константин их знакомил. Сменщика звали Глебом, он был нелюдим и недружелюбен, так что беседа не завязалась. Единственное, что удалось от него узнать, это то, что оба бандита уже находятся «где следует».

Мимо, стуча громко по рельсам, прокатил красный трамвай. Потом, высунув длинный язык, пробежал породистый колли.

– Чарли! Чарли, ко мне! – раздалось следом. Молодой парень в спортивном костюме несся за собакой, недобро размахивая рукой с намотанным поводком.

Издалека было видно, что горит окно на кухне и в зале – наверное, бабушка смотрела телевизор и что-то готовила. Он вспомнил, что обещал ей вернуться сегодня утром. Волнуется, как всегда.

На тихой скорости и почти бесшумно сзади подкатила темная машина. Олег резко и инстинктивно отпрыгнул в сторону, вставая в стойку. Передняя дверца стремительно распахнулась и оттуда наружу высунулась Славкина физиономия.

– Ну ты орел, Бестужев! – загоготал он.

– Славка, черт! – Олег чувствовал, как бешено зашлось сердце в груди. – Ты что тут делаешь?

– Садись, сэнсэй, поболтаем!

Олег заметил на багажнике «Жигулей» две крупные буквы «ПГ». Это означало, что Торшин был при исполнении.

– Знакомьтесь, – Славка всем корпусом развернулся в кресле. – Чемпион Москвы по каратэ, сэнсэй Олег Бестужев, а это сержант милиции, «подвижник» и герой Серега Никитюк.

Олег пожал широкую ухватистую ладонь и кивнул. Белесые глаза Никитюка глянули профессионально-оценивающе, и Олег почувствовал, что его волнение еще не улеглось.

– Сейчас патрулируем этот район, – объяснил Торшин. – Вдруг смотрю, Бестужев собственной персоной, дай, думаю, поговорю со старым другом. Давно не видались.

– Да уж, давно, – в машине было душно, и Олег опустил стекло.

– Меня, кстати, твоя бабуля прямо достала, не знаю ли я, где ты пропадаешь, и что с тобой происходит, – Торшин снял фуражку и почесал затылок. – Где шляешься-то, а?

Он снова рассмеялся, показывая крепкие ровные зубы. Никитюк опять пристально глянул на Олега через зеркальце заднего вида, и ему от этого взгляда стало как-то не по себе.

– Так, – неопределенно ответил он, – дел по горло, Слав.

– Ночами надо дома ночевать, – перебил его назидательным тоном Торшин. – Кстати, если тебе интересно, позапрошлую ночь Маринкина мамаша твоей бабушке спать так и не дала.

– А ты откуда знаешь? – вспыхнул Олег.

И вспомнил о той ночи в Жаворонках. Казалось, что с того момента прошла вечность.

– Валентина Павловна сама сказала. Меня тоже в розыск пытались втянуть, но я не поддался. Ты уж смотри, герой, бабку хоть предупреждай о своих чудачествах.

– Хорошо, – буркнул Олег, поглядывая на игру огоньков рации рядом с Торшиным. Из динамика доносился треск, невнятные голоса. – Послушай, Слав, у меня дома журналы лежат для тебя. Принес, как обещал.

– Класс! – тотчас откликнулся тот. – А какие там «тао»?

– Богомол, орел и еще что-то, я сейчас не помню.

– Класс! А то по тренировкам нашим я тосковать стал. Помнишь наш зал? Ты не поверишь, но я его каждую ночь во сне вижу. Если, конечно, не на ночном дежурстве. Может, прямо сейчас заедем?

– Пошли, – согласился Олег. – А тебе можно?

– Мы на «подвижке», как в свободном поиске. Главное – чтобы по вызову моментально среагировать. Давай, Серега, вон к тому дому, последний подъезд.

Не дожидаясь лифта, Олег взбежал на пятый этаж и открыл своим ключом дверь. Пока рылся в стопке журналов и тетрадей на столе, дверь комнаты отворилась и на пороге показалась бабушка.

– Привет, Ба, – сказал он и неловко улыбнулся.

– Господи, нашелся наконец, – всплеснула та руками. – Где же ты столько пропадал?

– Я звонил тебе, – оправдывающимся тоном протянул он. – Я же предупреждал, что меня не будет два дня.

– Ладно, сейчас все расскажешь, – она словно бы торопилась куда-то. – Разогревать тебе обед?

– Пока не надо. Меня внизу Славка ждет. Вернусь и поем. Хорошо?

– Ну хорошо, хорошо, – Ба махнула рукой и скрылась на кухне.

Найдя журналы, Олег выбежал из квартиры, на ходу ловя бабушкин голос в спокойной интонации:

– Вот только что вернулся, гулена. А? Не надо, Ира, прошу тебя…

«Ничего себе, – оторопело подумал он, сбегая по лестнице вниз, – когда это бабуля успела с матерью спеться? Это что-то новенькое!»

Машина Торшина стояла у подъезда с включенным двигателем. Славка делал отчаянные знаки руками. Олег подбежал к нему и протянул стопку журналов.

– Отлично, – Славка посмотрел на часы. – Нас только что вызвали. Нелегальный концерт поблизости в каком-то институте.

– Ну?! – нетерпеливо крикнул сидящий за рулем Никитюк.

– Погоди ты! – отмахнулся Торшин, – Слушай, Олег, а может, с нами поедешь? Не бойся, не опасно. Шпану разгоним – и все.

– Давай! – быстро и неожиданно для самого себя решился Олег. – Поехали!

Дверца за ним еще не успела закрыться, Никитюк уже рванул с места. Олег мельком отметил, что движок у этих «Жигулей» работает на диво – машина легко лавировала в плотном уличном потоке, быстро брала разгон. Никитюк явно был отличным водилой – его светлые глаза сощурились, в зеркальце Олег ловил их осторожный и внимательный блеск.

– Тут недалеко, – Торшин хлопнул Олега по плечу. – Ты не волнуйся, это ненадолго.

– А я и не волнуюсь. У тебя пушка есть?

– Есть, – удивился Славка, – а что это ты? Нам она явно не пригодится сейчас.

– Покажи.

Торшин расстегнул кобуру и вытащил черный, маслянисто поблескивающий пистолет. Даже не беря его в руки, Олег понял, что он совсем не такой, как тот на даче у шефа. Этот был поменьше, не такой внушительный. Не выпуская из руки, Славка показал его и снова спрятал.

– У вас только такие?

– Конечно, только «Макаров». А что это ты?

– Слушай, а есть такие, чуть больше? Ну, примерно такой же формы, но массивнее, – Олег пальцами показал. – Это какая марка? Советский?

– Конечно. На рукоятке звезда и буквы «СССР».

– Где это ты видел? – снова мелькнул прострельный взгляд Никитюка.

– Недавно на одной фотографии.

– Вот такой, что ли? – принялся пальцем в воздухе рисовать Торшин. – И сам такой крупный, прямой, да?

– Как будто…

– Так это «ТТ»!

– А почему вам такие не выдают?

– «ТТ» снят с производства. Патроны в конце пятидесятых перестали выпускать, – прогудел Никитюк. – А хорошая, увесистая была пушка. Теперь такие только в кино увидишь.

В голосе водителя прозвучали нотки сожаления. «Наверное, любит основательность в вещах», – заключил Олег.

– Но «Макаров» тоже штука хорошая. Я в этом уже убедился.

Но он не успел рассказать, каким именно образом убедился в надежности «Макарова», его перебил Славка:

– Послушай, Олег, ты когда в клуб пойдешь прыгать? – он мельком подмигнул Никитюку, и Олег понял, что тот в курсе. – Обещал, значит, надо слово держать. А то я с Колькой Соколовым твердо договорился.

– Да прыгну, не волнуйся! – отмахнулся Олег.

– Смотри, у них прыжки через два дня начинаются!

Машина въехала в полутемный переулок. Фары осветили плотную группу подростков перед четырехэтажным серым зданием дореволюционной постройки.

– Приехали! – буркнул Никитюк, сбросил скорость и вплотную подъехал к толпе.

Толпа подалась в стороны, некоторые парни что-то орали и размахивали руками. Олег сразу различил набрякшие физиономии тex, кто уже порядком подвыпил. Неожиданно увидел пьяную девчонку с размалеванным лицом, она кривила намазанными губами и что-то показывала пальцем.

– Судя по всему, еще не так страшно, – уверенно оценил Никитюк. – Я думал, что тут уже приличная свалка.

– Нас вызвали по драке, – пояснил Торшин. – На таких концертах всегда собирается много подонков.

– Алло, алло! Дежурный! Я – ноль-семнадцатый! – водитель что-то переключил в рации.

– Слушаю тебя, ноль-семнадцатый! – голос дежурного с трудом прорывался сквозь трескотню помех.

– Прибыли на место. Сейчас разберемся, что происходит в институте. Доложу через десять минут.

– Хорошо, – ответил голос с помехами. – Давайте.

У дверей центрального подъезда были видны двое милиционеров и ребята с повязками дружинников на рукавах. Подкатив почти к самой стене здания, Никитюк остановил машину. Они вышли на улицу, подошедшие дружинники, обменявшись рукопожатиями с ними, провели их внутрь здания. Какими-то полутемными коридорами, лестницами, проходами удалось, наконец, попасть к актовому залу со стороны кулис. Уже издалека было слышно, как в воздухе отдаются низкие звуки бас-гитары и ударных.

Никитюк с провожатым дружинником шел впереди, уверенно сворачивая, словно родился и вырос в этом институте, хотя Олег подозревал, что тот в этом здании впервые в жизни. Торшин, внимательно поглядывая по сторонам, едва поспевал следом.

– Да нет же, – доносился тихий голос дружинника. – У нас тут все в порядке, пьяных мы не пускаем, никаких драк… Совершенно непонятно, кто мог вам позвонить…

– Разберемся…

Актовый зал оказался не очень большим, не более трехсот мест, но он был буквально переполнен. Студенты облепили сцену со всех сторон, даже проходы впритык забиты молодежью. В уши ударил многократно усиленный динамиками голос:

Мы до сих пор поем, хотя я не уверен,

Хочу ли я что-то сказать.

Но из моря информации, в котором мы тонем,

Единственный выход – это саморазрушение…

Мы до сих пор поем, но нам уже недолго ждать!

Первый номер группы, какой-то раскрашенный парень в черной широкой рубахе, с алой лентой на лбу и волосами, заплетенными в косичку, стоял спокойно. Очень уверенный в себе, он устремил взгляд поверх голов в зале, словно там были дали, не уместившиеся в пределы этого переполненного помещения.

Олег осмотрелся – на лицах вокруг было написано восхищение, если не преклонение. Какая-то экзальтированная девица в штанах в обтяжку во втором ряду то и дело порывалась вскочить, но ее удерживал сидящий рядом парень. На Торшина и Никитюка то и дело направлялись недоумевающие и недовольные взгляды ребят.

– У нас все прекрасно организовано, – слышался близкий шепот дружинника. – Вход по билетам, билеты распространялись только среди наших студентов…

– Разберемся…

Олег почувствовал толчок в бок, увидел, как Славка со значением кивает на сцену. Видно было, что Торшину тоже понравилось. Олег начал прислушиваться к словам, но то ли он чего-то не понимал, то ли не слышал, но смысл песни уловить не удавалось. Больше того, он даже приблизительно не мог определить жанр, в котором эта группа работает, – не диско, не джаз, не рок.

– Кто это? – он наклонился к ближайшему дружиннику.

«Аквариум»… Ленинградцы…

– А поет кто?

– Гребенщиков… Борис…

Фамилия мало что сказала Олегу, как и название группы, и он только пожал плечами. Но в то же время чувствовал, что манера их игры и, казалось бы, бессмысленно связанные слова песни находят ответ в самой глубине его существа. Это было странно, притягательно и немного неприятно.

Сидя на высоком холме,

Видишь ли ты то, что видно мне?

В игре наверняка что-то не так…

В игре наверняка что-то не так…

Он пел так страстно и с такими откровенными и незнакомыми интонациями, что Олег невольно почувствовал какое-то родство с певцом. «Останусь тут, – решил было он, – а Славка пусть уезжает с Никитюком. Обратно сам доберусь». Хотелось послушать еще какие-нибудь песни «Аквариума».

Музыка тем временем умолкла, зал переполнился аплодисментами, свистом, криками восхищения. Они стояли у кулис, и всю аудиторию, а не только сцену, было хорошо видно.

К Никитюку подбежал кто-то из администрации института. Олег видел, как они отошли к большому рубильнику распределительного электрощита, и администратор дернул рукоятку на себя. Свет в зале стал угасать. Один из музыкантов попробовал струны на гитаре, но звуков не было слышно. В зале раздались возмущенные крики и топот. Вернулся Никитюк:

– Время истекает, пойду доложусь, – и ускользнул куда-то в сторону.

– А почему им не дают сегодня выступать? – Олег повернулся к Торшину. – В игре что-то не так?

– А бог его знает, – отмахнулся тот. – Это дело администрации, а не наше. Им виднее, что запрещать, а что разрешать. Их помещение.

Олег вдруг увидел, что к ним приближается солист, косичка чуть раскачивалась при его походке. Удлиненное лицо, прямой тонкий нос, глубокие запавшие глаза с уверенным, но каким-то уставшим взглядом.

– Товарищ милиционер, – обратился он к Торшину, – прошу вас, не надо останавливать концерт. У нас совершенно нормальные песни, никакого криминала.

– Да не мое это дело, – покачал головой Славка, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Этот вопрос решает администрация, а мы только следим за порядком.

– Но с порядком, кажется, все в порядке? – музыкант печально улыбнулся.

Славка продолжал отрицательно качать головой.

– Это не мое дело, – и отводил взгляд в сторону.

Олег видел, как неприятно было Торшину произносить эти слова, но и сам понимал всю нелепость его положения.

– Пошли, Слав, – он потянул за рукав товарища, когда Гребенщиков с независимым видом удалился. – Никитюк, наверное, уже заждался.

3

С ребятами он познакомился перед тем, как их посадили в автобус. Колька Соколов, с которым Торшин вчера свел Олега, тоже притащился, он скалил зубы и, судя по всему, был страшно рад, что первый прыжок у него откладывается. Пятеро дружков Кольки стояли вокруг и изучающе посматривали на Олега. По какой-то своей дурацкой особенности Олег сразу же забывал имена при знакомстве и теперь молчал, пытаясь их припомнить.

«Господи, – промелькнуло в голове, – и что это меня потянуло на парашютизм?»

Олег улыбнулся своей мысли. Вспомнилось, насколько пресной, будничной с некоторых пор стала представляться жизнь. Ему хотелось каких-то острых, захватывающих ощущений, бороться с собой и побеждать собственные слабости. Возникло и еще какое-то настроение, которому Олег не мог даже придумать названия. Оно было схоже с тем, что приходило перед поединками-спаррингами на тренировках или перед московскими соревнованиями по каратэ.

Теперь дружки Соколова тряслись в автобусе рядом, Олег мельком отметил, что он здесь старше всех. Почти все остальные – юнцы-допризывники! Тут же вспомнились времена, когда он мальчишкой вместе со Славкой Торшиным занимался автовождением в клубе ДОСААФ. Юношеское воодушевление, первые мгновения за рулем… Такое не забывается! И вот теперь, как новый виток спирали, снова ДОСААФ, снова клуб.

Зверски хотелось спать, вчера Олег лег поздно, а вставать пришлось чуть свет. Зевнул так, что рисковал сломать себе челюсти.

– Слышь, Олег, – повернулся к нему полный невысокий парень, один из Соколовских дружков. – А что ты в клуб заниматься, как все, не пойдешь?

– Так мне один прыжок всего нужен, – нейтральным тоном ответил Олег и внезапно вспомнил, что этого толстяка тоже зовут Олегом.

– Смотри, а то мы много тренировались. И как от самолета отделяться, и на «рейнском колесе», и с тросовой горки.

– Выживем, – Олег отвернулся к окну, чтобы скрыть новый гигантский зевок.

– Ты вот что, Олег, – толстяк мягко тронул его за рукав, – когда приземляться будешь, обе ноги обязательно вместе держи, а то вывихнуть запросто можешь.

– Знаю, Соколов мне уже говорил, – он мельком посмотрел на тезку и вдруг увидел в его глазах застывшее и странное выражение. И сразу понял, что парень говорил все это не столько ему, сколько себе. Припомнилось, что вся группа сегодня совершала свой первый прыжок.

За окном автобуса уже давно начался сельский пейзаж, зеленели молодой листвой подмосковные леса, топорщились свежими всходами поля. С утра прошел дождь, а потом выглянуло солнце, и зелень казалась промытой и красивой. От этой чистоты природы на душе тоже становилось светло и ясно.

Олег и так и этак предвосхищал предстоящий прыжок, пытался предугадать свои чувства. Будет ли страшно от раскрывшейся под ногами бездны? Сможет ли сделать этот шаг?

Совхозные поля вдруг сменились ровными площадями аэродрома, аккуратно разлинованного пунктирами невысоких трассовых фонарей. К тому моменту, как группу высадили из автобуса, Олег мысленно прыгнул, наверное, уже не меньше сотни раз.

Ребята вокруг шли какие-то поникшие, словно выключенные. Шутить ни у кого не было сил. По лицам было видно, что все – и поездка на аэродром, и посадка в самолет – воспринимается ими как неизбежное, почти роковое.

Парашюты были приготовлены заранее и уложены в козлы. Ребят разбили на три группы по десять человек. После того как все переоделись, произвели перекличку. Олег бодро откликнулся на фамилию «Соколов» и получил толчок в бок. Сдержавшись, чтобы автоматически не ответить, оглянулся и увидел подмигивающее полное лицо соседа по автобусу.

Он пошевелил плечами, подвигал руками и ногами, привыкая к весу и форме комбинезона. Несмотря на то, что Колька Соколов был чуть ниже Олега, его комбинезон оказался велик. Голову охватывал тонкий гладкий шлем, а парашют, словно большой рюкзак, сильно оттягивал плечи.

Захватывающая минута, кажется, приближалась.

– Не дрейфь! – сосед по автобусу улыбнулся и поправил лямку своего парашюта. – И помни, ноги во время приземления обязательно держи вместе! А то раз, и перелом или вывих…

На поле ревели, прогревая моторы, серо-зеленые АН-2. От их пропеллеров в разные стороны разлетался по земле мелкий мусор.

Инструктор прошел вдоль ряда, внимательно проверяя оснастку подопечных. Закончив с последним, отошел чуть в сторону и громко подал команду:

– По кораблям!

В самолете Олег оказался снова рядом с тезкой, который вдруг сделался молчаливым и задумчивым. Начался тряский неуклюжий разбег. Вспомнилось, как ловко и комфортабельно стартовал и садился пассажирский лайнер. Тряска резко оборвалась, сменившись плавным, чуть вдавливающим в сиденье взлетом.

Олег посмотрел вокруг. После резкой яркости солнечного утра салон, освещаемый только иллюминаторами, казался почти совсем темным. Ребята жадно всматривались вниз через толстые круглые стекла. Потом Олег наткнулся на взгляд сидящего около люка инструктора. На мгновение стало страшно: неужели раскусил «зайца»? Но тот дружески подмигнул ему, и все вернулось на свои места.

Самолет взял крен на левое крыло, и стали видны аэродромные постройки, какой-то тренировочный городок, грузовики и заправщики.

Олег почувствовал, как в комбинезоне ему постепенно становится жарко и душно, ремни парашюта врезались в тело. До решающего мгновения оставались считанные минуты. Пульс вдруг стал произвольно учащаться, громко отдаваясь в висках и перекрывая шум пропеллеров.

Вот он – в небе! И путь обратно на землю один. Он должен пройти его сам, собой измерив и небо, и землю.

Олег почувствовал напряжение во всем теле, как нервное состояние, как короткий стресс перед окончательной схваткой. Пробуя одну группу мышц за другой и делая концентрирующее дыхание, он преодолел себя, расслабился.

Его раздумья прервал хрипловатый звук сирены и резкий голос инструктора, открывающего дверцу:

– Приготовиться!

Ворвался ветер, вмиг исчезла духота. Вместе с остальными ребятами Олег поднялся и повернулся лицом в направлении люка. Первые три человека прыгнули с интервалом в несколько долгих томительных секунд. Каждому инструктор кричал что-то, наклонившись к уху, после хлопал по плечу, отправляя в разверзшуюся небесную пропасть.

Перед Олегом остался только тезка, один из дружков Соколова. Вот и к его уху наклонился провожатый. Сквозь шум ветра Олег слышал:

– Как, страшно?

Парень не ответил, завороженно глядя вниз широко открытыми глазами.

– Ерунда! Не смотри под ноги, смотри в небо! Пошел! Но тезка вдруг отрицательно замотал головой и быстро бросился в сторону, к сиденьям, жадно глотая воздух и по-звериному шаря глазами вокруг. Олег заметил искорки презрения, мелькнувшие в глазах инструктора.

– Ну, а ты?!

Олег молча подошел к срезу люка, от сильного ветра перехватило дыхание. Посмотрел вверх, туда, где в неизмеримой дали висели легкие перистые облака.

– Пошел! – и легкий шлепок по плечу.

Его вмиг охватило головокружение и озноб. Но он уже был в пустоте…

Олег инстинктивно съежился – казалось, еще секунда, и обо что-нибудь ударишься. Чувство падения было знакомо, не раз испытал его в детстве. Но здесь он летел и летел беспрепятственно. Поначалу ощутив приступ тошноты, сознательно гася готовый прорваться на передний план сознания ужас, взял себя в руки. Вдруг рывок – резкий, неожиданный, и Олег будто завис в воздухе на одном месте. Нет, все же летит вниз. Чуть побалтывало из стороны в сторону. Взглянул наверх и увидел огромный белый купол, как шляпа исполинского гриба, в котором сейчас заключена его жизнь.

И в этот момент, перебивая все прочие ощущения, пришло то, основное, ради чего он оказался тут. Олега вдруг словно пронзило током – таким острым было восприятие раскинувшегося грандиозного мира, пронизанного лучами восходящего солнца. Где-то у горизонта даль была закрыта голубоватой утренней дымкой. Плюшевой моховой порослью раскинулся справа лес. Зеленые, лоснящиеся на ветру, поля с нереально маленькими домиками, река, извивающаяся и блестящая, как змея, крохотные фигурки людей. Все словно застыло в красоте этого нескончаемо длинного мига жизни. Это и был мир, где между небом и землей висел Олег – слишком земной для птицы и слишком небесный для человека. Не выдерживая пронзительности этого чувства сродства и гармонии, он радостно закричал какие-то восторженные слова. Но не услышал сам себя.

«Чтобы говорить людям об экологии, – подумал ошарашено Олег, – их нужно просто поднимать на самолетах и сбрасывать на парашютах, чтобы они оставались один на один с этим чудным, прекрасным миром, наслаждались чарующим полетом сквозь все его слои…»

Земля приблизилась неожиданно быстро. Не успев толком сориентироваться, но стараясь держать ноги вместе, он упал, больно стукнувшись подошвами и затем коленями. Олег собрался подняться, но в это время купол коснулся земли и его подхватил порыв ветра. Олега опрокинуло и потащило вслед этому раздувшемуся белому парусу. Напрягаясь изо всех сил, он пытался руками и ногами сопротивляться движению, но это было бесполезно. Перед глазами мелькали борозды поля со свежими всходами, попалась какая-то большая лужа, мгновенно окатившая его холодной жидкой грязью. Наконец, сгруппировавшись, Олег ухватил лямки парашюта, подтянул колени к животу и, улучив момент, вскочил на ноги, готовый завершить дело. Но в это время подоспевшие на помощь ребята уже поймали его купол и сообща гасили его.

Утирая грязь с лица и слыша добродушный хохот новоиспеченных парашютистов, он подумал, что земля его встречает совсем не так гостеприимно, как небо.

– Надо сказать инструкторам, – кричал гогочущий долговязый парень, – пусть в комплект зубочистку включат, чтобы чернозем выковыривать!

Остальные ответили дружным смехом. Олег, чувствуя, как отступает напряжение, сначала насупился, но потом тоже захохотал громко и задорно, задирая подбородок к небесам.

Глава седьмая

1

Шеф пропадал весь день. Не явился он вечером и даже к утру. Олег тревожно проспал ночь, мучимый кошмарами. Он чувствовал, что если с Константином что-то случилось, ответственность лежит на нем. А он – телохранитель! – даже не знает, куда пропал доверенный ему человек.

Единственное, что успокаивало, это слова шефа о том, что с ним ходить не стоит, он сам скоро вернется, и чтобы Олег дальше, чем на пляж, никуда не отходил.

Значит, это длительное отсутствие было запланированным и, следовательно, нормальным?

А может быть, шеф просто познакомился с какой-нибудь женщиной, и Олег тут – третий лишний?

Всю ночь он вскакивал с постели от малейшего шороха, от тихого звука шагов по коридору, от звяканья ключа в замке соседней двери… Утром после часовой разминки сбегал на пляж, но долго вылежать на солнце не смог, хотя загоравшая поблизости миловидная худощавая девчонка весьма недвусмысленно на него поглядывала. Она даже была чем-то похожа на Маринку…

Позавтракав в буфете кефиром и бутербродами с сыром, Олег вернулся в номер, снедаемый новыми приступами беспокойства и растерянности. Будь проклята эта поездка, несмотря на жаркое солнце и ласковое море, на приподнятое настроение окружающих людей и безукоризненный сервис! Чего ради Константина потянуло вдруг сюда?!

Решение ехать в Сочи созрело у шефа в два дня. Времени на сборы он почти не выделил Олегу. Известил только, что ему надлежит быть у Никитских ворот в такой-то час. На слабые возражения по поводу приближающихся экзаменов и проблем с учебой шеф сделал короткий жест рукой – исключено! Дело очень важное, и сопровождать его он просто обязан!

Олег вспомнил, как молниеносно собрался, глуша в груди неясные предчувствия, как коротко и бессвязно сообщил бабушке, что должен по службе срочно выехать в командировку на юг, как просил ее не волноваться, и с деланной уверенной улыбкой на губах советовал никому, даже Маринке, не рассказывать об этом отъезде.

Когда ключ повернулся в замке, Олег прямо подскочил на кровати и вылетел пулей в прихожую. Константин едва не столкнулся с ним в дверях лоб в лоб.

– Слава богу, ты здесь.

– Доброе утро!

Шеф странно и испытующе смотрел на него. На лице Константина лежала печать напряженности и какой-то непонятной, отчаянной решительности.

– Накинь рубашку и пошли! – сказал он не допускающим возражения тоном и скрылся в своей комнате.

Олег быстро надел рубашку, подошел к зеркалу и стал приглаживать еще влажные волосы.

– Скоро ты там? – раздалось недовольно из прихожей. – Давай, давай!

– Сейчас, брюки переодену.

– Ты что, с ума сошел? – шеф вдруг появился в дверях. – Какая разница, что на тебе надето?!

Олег посмотрел на свои бежевые «бананы», махнул рукой и поспешил вслед за Константином. Они почти бегом пролетели стометровку коридора с проемами темных дубовых дверей. В руках шефа оказался цветной пластиковый пакет, при каждом шаге дергающийся из стороны в сторону и бьющий его по ноге.

Такси ждало их внизу. Усатый шофер тронул с места, даже не узнав, куда ехать. Наверное, был заказ. Мимо замелькали экзотические картины южноморского города, круглогодичного курорта, высокие пальмы на фоне белой пены прибоя.

Таксист высадил их у небольшой белой гостиницы с чистым фасадом, расположившейся прямо на берегу. Не глядя на швейцаров, Константин прошел в лифт, чуть не волоча за собой Олега. Пол кабины дрогнул под ногами, унося их наверх. Шеф тут же отвернулся к зеркалу и принялся рассматривать свое лицо. Глаза его блестели сухим стеклянным блеском. Вокруг были хорошо различимые серые круги от переутомления. Олег еще никогда не видел Константина в таком виде, и эта мысль взволновала его.

Когда вышли из лифта, шеф приостановился, ориентируясь, куда идти. Олег глянул в огромное окно. Внизу расстилалась прекрасная панорама побережья с лениво накатывающимися вытянутыми хребтами пенных волн. Люди черными мелкими букашками замерли на пляже.

– Олег!

Он увидел удаляющуюся крупными шагами фигуру шефа и припустился вслед. Пол коридора был устлан мягким толстым ковром, совершенно глушившим звуки шагов. Стены отделаны темным дубом, вокруг показная дороговизна и роскошь.

Коридор сделал поворот. Шеф остановился и быстро прижал палец к губам, тронув Олега за плечо. Оглянувшись, он подошел к ближайшему номеру и прислушался, наклонив голову к самой двери. Олег тоже автоматически осмотрелся. Почувствовал, что вспотели ладони рук.

– Послушай! – вдруг жарко зашептал Константин в самое ухо. – Я не могу тебе этого приказать, но хочу просить по дружбе об одном одолжении. Понимаешь, полгода назад один приятель одолжил у меня крупную сумму: сказал – на машину не хватает. Я дал. Но с тех пор он пропал, как в воду канул. Понимаешь?

Он в упор смотрел прямо в глаза Олегу, его зрачки то расширялись, то сужались. Олег кивнул, сглотнув возникший комок в горле.

– А сегодня я его увидел здесь, в гостинице. Боюсь, что другого случая вернуть свои деньги у меня не будет.

– А много денег?

– Пять тысяч…

– Конечно, – Олег снова кивнул. – Надо потребовать, пусть вернет. Что надо делать?

– Важно, чтобы он не сбежал от нас, – то ли отвечая на вопрос, то ли раздумывая о чем-то другом, сказал Константин. – Я знаю, что у него сейчас есть деньги.

«В игре наверняка что-то не так…»– вспомнились Олегу слова из той песни «Аквариума», что он слышал в клубе института.

Константин быстро вытащил что-то из пакета, наклонился над дверью. «Странно, вроде свой ключ? – отметил мысленно Олег.

Шеф выпрямился, обернулся:

– Пошли! – и отворил дверь.

Они попали в шикарный холл. В углу поблескивал экран большого телевизора, стоял холодильник в деревянном корпусе, сервант с хрусталем.

Константин рывком втащил в номер зазевавшегося Олега и осторожно прикрыл дверь. После запер ее тем же ключом и прокрался к следующей двери. Медленно отворив ее, он движением головы подозвал Олега.

На широкой постели спал человек. Среди белых простыней и подушек выделялись загорелая рука, лицо с курчавой бородой и коротко стриженными волосами.

Видимо, они вошли не так уж тихо. Лежавший вдруг широко открыл глаза и рывком откинул одеяло, обнажая мощный коричневый торс. Еще мгновение, и мужчина сел, недобро повернулся к ним.

– Зачем ты пришел? – он посмотрел на Константина, после глаза его ощупали худощавую фигуру Олега.

– А то ты не в курсе, – с коротким и каким-то незнакомым смешком откликнулся шеф. – Доставай бабки!

– Ах, ба-а-абки? – удивленно протянул бородач. – Бабки будут в Москве.

Он сидел перед ними в одних плавках: пышущий здоровьем, ростом метр восемьдесят пять, как минимум, покатые плечи атлета, резко выступающие грудные мышцы.

– Ну, будет тебе шутить-то, – с едва заметной угрозой сказал Константин, продолжая стоять в напряженной позе. – Все деньги у тебя здесь, я же знаю! И кому ты план сдал, я тоже в курсе.

– Денег нет! – отрезал вдруг резким жестким тоном незнакомец. – Проваливайте, ребята. Я же сказал – расчет в Москве. Там и разберемся, кто в какую игру играет.

– Разбираться мы будем здесь и немедленно! – неожиданно заорал Константин.

Олег ошарашено отметил, что не видел еще шефа в таком состоянии никогда. Он ничего не понимал и чувствовал себя полным идиотом.

– Ах, вот как? – изумился бородач, медленно поднимаясь с постели и расправляя саженные плечи. – А ну, выметайся отсюда вместе со своим сопляком!

Олег напрягся, предчувствуя поединок.

– Волнуется, – обернулся к Олегу Константин. – Значит, деньги точно где-то здесь спрятаны. Так что мы возьмем то, что нам причитается…

В это время бородач быстро сделал странный скользящий шаг в сторону шефа. Олег видел, как молниеносно мелькнула его рука. Раздался звучный шлепок, голова шефа неестественно откинулась, и он повалился назад, на соседнюю кровать.

По манере работы Олег сообразил, что перед ним боксер. «Полутяж», – пронеслось в голове.

Олег резко оглянулся, оценивая позицию. Не оставалось сомнения, что теперь незнакомец примется за него. В спальне было тесно, работа ногами будет затруднена. Надо его выманить в холл…

Внезапно вспомнив, что Константин ему не дал времени снять «бананы», он возблагодарил судьбу. В узких джинсах ноги оказались бы слишком скованными.

Атлет остановился и, прищурившись, изучающе рассматривал Олега.

– Забирай своего засранца и катись, – вдруг с неприкрытой злобой сказал он.

Олег даже не отреагировал. Противник нокаутировал шефа, а он был обязан его защищать!

Незнакомец оказался выше его почти на целую голову. Он сверху удивленно и настороженно рассматривал Олега. Но, уверенный в собственном превосходстве, наконец решился и пошел вперед. Олег попятился из спальни. В глазах бородача зажглись злорадные огоньки. Он счел это доказательством нерешительности, страха и последовал за Олегом.

Он отходил медленно и осторожно, зорко следя за каждым движением этого бугая. А тот вдруг резко рванулся вперед. Олег снова подметил этот скользящий шаг и резко ударил ребром стопы в колено нападавшего. Но реакция у бородача была отменной. Удар лишь скользнул, едва задевая ногу. Тот даже не поморщился. В то же мгновение перед глазами Олега с пушечной силой и скоростью мелькнули здоровенные кулаки. Но, к счастью, до носа противник не дотянулся. Олег увернулся от удара. У него от нехорошего предчувствия внизу живота появился холодок.

Выскользнув в низкой стойке из спальни, Олег замер на середине холла, ожидая нового нападения. Он абсолютно не чувствовал превосходства над противником ни в реакции, ни, тем более, в силе. Оставалось уповать на ноги: эти удары – слабое место в обороне боксеров.

После первой безрезультатной атаки бородач, уже не скрываясь, стоял в боксерской стойке, прижав подбородок к плечу и подняв руки. Понял, что перед ним не новичок.

Олег ждал. В борьбе с сильным противником первый шаг – шаг к поражению. Он тоже встал в стойку.

У бородача теперь за спиной находился шеф. У него был повод торопиться, и он пошел вперед. Неестественно легкий для его габаритов, скользящий нырок вперед, и вот он уже рядом. В то же мгновение мощный тсимиан сотряс его, но удар пришелся частично в плечо и локоть. Бородач все же выстоял. Поймать и захватить ногу Олега он не успел – высокий реверс не дал ему такой возможности. Тут же бросившись со своими пушечными ядрами-кулаками вперед, он встретил прямой, как пика, уширо ногой в грудь. Бородач на мгновение замер и тут же в странной скользящей пляске упорхнул влево.

Он был непробиваем! Железный пресс!

Но и теперь, видя, как противник с чуть замутившимися глазами кружит вокруг, приходя в себя, Олег снова не решился нападать. Выжидать, выжидать до конца!

В спальне глухо застонал Константин. Эти звуки подстегнули боксера, он снова сокрушающим метеором ринулся на Олега, издали начав плести убийственное кружево молниеносных трюков и обманных ударов. На этот раз Олег подпустил его на рискованно близкое расстояние и внезапно сел в змеиную стойку. Развернувшись пропеллером, Олег подсек опорную ногу противника. Но до того как бородач коснулся пола, он получил еще тсимиан в паховую область и сдвоенный пин-кун в грудь и голову. В то же мгновение Олег почувствовал, как резкая ослепительная боль ожгла левую скулу и плечо; падая, бородач все же два раза достал его.

Послышался сдавленный крик. Выпрямившись, Олег увидел, что боксер корчится перед ним на полу. Но, невзирая на чудовищную боль, противник все же поднялся и, качаясь, попытался снова ударить. На этот раз, даже не подключая ног, Олег блокировал три слабых замедленных удара и рукой змеи ткнул во впадину горла между ключицами.

Бородач выкатил покрасневшие глаза, несколько раз судорожно попытался глотнуть. Ему словно не хватало воздуха. Мелко задрожав всем телом, он рухнул на пол, ударившись затылком о ковер.

Сдерживая противный трепет во всем теле, Олег отер пот с лица. В дверях спальни он заметил фигуру шефа. Тот держал рукой челюсть и, не отрываясь, смотрел на поверженного противника.

– Ты… не убил его? – жалким тонким голосом спросил он.

Чудовищное подозрение бросило Олега вперед. Присев над бородачом, он убедился, что тот прерывисто дышит. Глаза закрыты. Руки безвольно раскинуты.

– Нет, – сказал он, не узнавая своего голоса, и повторил, словно убеждая самого себя: – Нет, нет…

– Фу! – коротко бросил своим обычным тоном Константин и скрылся в спальне. – Вот и отлично. Ну, ты молодец! Я, честно говоря, опасался, что дело не выгорит. Он же все-таки профессиональный боксер в прошлом!

Так что ж ты меня раньше не предупредил! – хотел крикнуть Олег, но слова застряли в горле. Он опустошенно спустился в кресло.

Шеф вернулся с мотком капроновой веревки. Быстро и умело связав бородатого, он подхватил его под мышки и отволок в спальню. Закрылась дверь. По звукам Олег понял, что там роются в шкафу и столе. Вернувшись в холл, шеф методично перерыл одежду на вешалке и в сумке у зеркала. Выражение его лица становилось все более мрачным. Он то и дело поглядывал на часы, хотя с момента их появления здесь прошло не более пятнадцати минут.

– Ах, паскуда, – вдруг выругался он. – Крепко запрятал!

Олег с тупым недоумением следил за действиями шефа, медленно отходя после поединка и пытаясь понять, что все это значит.

Константин снова скрылся в спальне. Через некоторое время оттуда раздался сдавленный приглушенный крик и настойчивый, невнятный голос шефа.

Вдруг в спальне очень громко зазвонил телефон.

«Это похоже на грабеж, – стучало в висках Олега, но он тут же осадил себя. – Какой грабеж?! Константин – физик-теоретик, крупный ученый…»

Терзаемый диким подозрением, Олег поднялся и рывком отворил дверь спальни. Матрасы, подушки и одеяла с обеих кроватей валялись на полу скомканной грудой. В нос бросился слащавый, приторный запах паленого мяса. Бородач лежал на спине, крепко связанный.

– Уходи! – прикрикнул, обернувшись к нему, шеф.

Он склонился над распоротым матрасом. Рядом на ковре горкой лежали тугие пачки денег, перевязанные бумажными лентами.

– Зачем ты пришел? – злобно крикнул Константин. – Уходи!

Рядом с ним валялся паяльник, жало которого было вымазано в крови.

Олег вдруг почувствовал нестерпимую дурноту. Несколько раз челночно дернулся желудок. Олег крепко зажмурился, словно желая навсегда забыть виденное, и бросился в ванную, с трудом сдерживая рвоту.

2

Частый мелкий дождик зарядил с самого утра. Его полосатую капель хорошо было видно на фоне соседнего желтовато-серого корпуса библиотеки. Даже смотреть было зябко. Капли быстро ложились на стекло и тут же смазывались, складываясь в ручейки и стекая вниз. Весь мир вокруг был серым и размытым – погодка под стать настроению.

Шел одиннадцатый час утра. Первая четверка отважных уже час как заняла столы в аудитории, где шел экзамен по истории зарубежной журналистики. Олег забил очередь и отошел к окну, рассеянно листая конспекты.

– Привет, Бес! – возникший неожиданно Бегемот огрел его по плечу пятерней. – Что, пришло время расплаты? Брось читать – перед смертью не надышишься.

Стоящий рядом Жигарев обернулся к Бегемоту и коротким движением поправил свои очки.

– Салют! К выносу тела ты опоздал.

– Что? – встрепенулся Бегемот. – Что такое?

– Моргунов схлопотал банан, – тут же приблизился к ним хмурый и заспанный Мокроусов. – Представляешь? Пошел первым без подготовки.

Возникло напряженное молчание. Все знали, что у Моргунова были лучшие на курсе конспекты и что эту сессию он пока шел на отлично, экстерном сдав два экзамена.

– Та-ак, понятно, – Бегемот скорчил физиономию, достав верхней губой до носа. – Сама, что ли, принимает?

– Лично, – подтвердил его догадку Мокроусов, – и ни одного ассистента.

Серые глазки Бегемота забегали тревожно.

– А что со шпорами?

– Моргунов сказал, что бесполезно. У нашей истерички сам знаешь: глаз – алмаз!

– Черт! – тихо выругался Бегемот, достал учебник и стал его лихорадочно листать. – Короче, перед нашей славной компанией развернулась гордая перспектива угодить в общую братскую могилу? Куда он сам делся-то, а?

– Ушел. Ему теперь надо готовиться к пересдаче, – Мокроусов недобро усмехнулся. – Как, видно, и всем нам.

– Какой ему попался билет?

– Тринадцатый.

– И пошел без подготовки? Гигант! Я бы даже сказал – колосс!

Последние слова нагнали новую волну тоски на Олега. По сравнению с Моргуновым, у которого списывал конспекты по большинству предметов, он не знал ничего. Оставалось только покорно дожидаться своей горькой участи. Перед Олегом пронеслось, словно мутная тень, воспоминание о минувшей бессонной ночи. Господи, но что можно выучить только за одну ночь? Он, конечно, ориентируется в материалах процентов на сорок. Но это же мизер!

«Что теперь делать, сэнсэй? – задумался Олег. – Один экзамен ты уже завалил, сегодня будет второй. А за тобой еще хвост: два несданных зачета. Эту сессию тебе точно не пройти!..»

Олег оборвал этот внутренний диалог, открыл глаза и оглянулся. Ребята стояли тесными группками, перебирали билеты, обсуждали каверзные вопросы. Человек пять склонились в странных позах перед дверью в аудитории. Через маленькие щели они следили за развитием событий на экзамене.

Паркет под ногами был неописуемо стар, бесчисленные поколения студентов протерли его башмаками. Некоторые паркетины свободно ходили в своем гнезде, они были неровны, источены временем и коварно занозисты. «Наверное, – подумал Олег, – сам Ломоносов ступал еще по этому полу!»

Из злосчастной аудитории вынесло следующего искателя приключений. По короткому жесту стало ясно – трояк. Его тут же облепили однокурсники, выспрашивая новости о настроении преподавателя, о ситуации со шпаргалками, о дополнительных вопросах. Мокроусов, театрально перекрестившись, скрылся за дверьми. Следующим должен был идти Жигарев, после него очередь Олега.

– Ну что, – Бегемот подмигнул ему, не выпуская учебника из рук, – проводишь медитацию перед началом поединка?

Олег криво усмехнулся, он отлично понимал Бегемота. Фамилия Бестужев уже стала одиозной на факультете. Два выговора за семестр, одна беседа с деканом, куча неоправданных пропусков, длительная борьба за допуск к экзаменационной сессии. Он висел в университете на волоске. Сессию нужно было сдать во что бы то ни стало!

Но в то же время Олег чувствовал себя довольно спокойно. Может быть, Бегемот и прав с медитацией. Последние события резко закрутившейся жизни так издергали его, что он перестал реагировать на мелочи.

– По тебе не скажешь, что ты мало готовился, – сказал стоявший рядом Жигарев, проверяя укладку шпаргалок по карманам. – Правильно делаешь, держаться надо уверенно и с достоинством, даже получая банан.

Олег снова усмехнулся.

– Жаль только, что одного внешнего вида недостаточно, приходится еще и рот открывать, доказывая, что все знаешь, – тут же отозвался Бегемот. – А то как бы хорошо: входишь этак солидно, с железобетонной мордой – пять баллов! Или, к примеру: нет, товарищ, что-то у вас сегодня вид недостаточно уверенный, наверное, плохо учили. Никак не могу поставить выше тройки!

Кто-то рядом загоготал.

Олег заметил, как вдалеке, в перспективе высокого сводчатого коридора появились силуэты двух студенток. Фигурки у них были стройные, и он не без удовольствия смотрел на них.

Жигарев оставил свой портфель на попечение Бегемота, совершенно зарывшегося в учебник, и встал перед дверью. На его лице теперь было видно одно бесконечно напряженное ожидание.

Девушки подошли поближе. Одна из них, со светлыми распущенными волосами и высокой грудью, вдруг показалась ему знакомой. Но она была явно не с их курса.

Студентки уловили его пристальный взгляд и приняли насмешливо-кокетливый вид. Открытое лицо, загорелые руки, плавно изогнутые линии бровей… Где он мог ее видеть?

Поравнявшись с ним, девушка чуть улыбнулась и, незаметно для остальных, заговорщически кивнула, Олега словно пронзило током. Он вдруг вспомнил ее, вспомнил, как любовался ее точеной фигуркой на пляже каких-нибудь шесть-семь дней назад. Понял, откуда у нее этот ранний загар – тот же загар, что и у него!

Олег не тронулся с места. Лишь провожал глазами это прелестное видение. Не шевельнулся и тогда, когда студентка, обернувшись, многозначительно посмотрела на него. Воспоминания о Сочи вызывали в нем теперь раздражение и почти панику. Он крепко сцепил зубы, отвернулся.

Прямо по коридору в его сторону шла куратор курса Кустова. Она смотрела на него: смываться уже поздно. Олег с каким-то отрешенным состоянием смотрел на ее лицо, выражавшее презрение и негодование одновременно. Еще бы – самый нерадивый студент из всех групп курса! Ребята вокруг заинтересованно расступились.

– Бестужев! – какой у нее холодный голос, безразлично отметил он. – Мне нужно с вами поговорить. Ее ледяные светлые глаза смотрели в упор.

– У меня экзамен, – сказал он и поразился тому спокойствию, что прозвучало в его тоне.

– Когда освободитесь, зайдите ко мне.

Легко постукивая маленькими каблучками, она удалилась.

– Между прочим, она тебя вчера разыскивала, – тихо процедил Бегемот.

Дверь экзаменационной аудитории отворилась, оттуда показался красный как рак Мокроусов. Жигарев, махнув рукой, зашел внутрь. Бегемот бросился к Мокроусову вместе с остальными ребятами. Олег снова отвернулся к окну, чувствуя, как накапливается напряжение где-то в области солнечного сплетения.

На дворе, почти перед самым окном, листья тополиной ветки равномерно раскачивались от ударов дождевых капель, и тут же роняли влагу на мокрый скользкий асфальт. Было видно, как по дорожке медленно бредет ссутулившийся Моргунов в синем плаще.

3

– И сейчас про пистолет – это тоже ложь, – Олег говорил зло и отчаянно. – У вас там «ТТ», а его сняли с производства тридцать лет назад. Такие уже не выдают.

«Шеф» присел на подлокотник кресла и криво усмехнулся. Его фигура была темным пятном на просвечивающем фоне тюлевой занавески, потому уловить выражение лица было трудно, почти невозможно.

– Это почему же мне надо перед тобой отчитываться? – насмешливо спросил он.

«Преступник, – мучительно подумал Олег, – уголовник, лжец! Как ловко он заставил меня работать на себя, сволочь!»

– Вот что, Олег, – снова заговорил Константин. Голос его был по-прежнему сух и деловит. – Не бери в голову ничего лишнего. Твое дело – обеспечивать мою безопасность, и больше ничего. Всем остальным занимаюсь только я!

Но, в отличие от старых времен, в интонациях «шефа» явственно проступали металлические нотки приказа. Он пристально смотрел на реакцию Олега, ловя малейшие оттенки настроений на его лице. Олегу вдруг нестерпимо захотелось сделать легкий выпад в скользящую стойку змеи и сбить ударом эту скотину на пол.

Но вместо этого он только закрыл глаза и тряхнул головой.

– Тебе не стоило заходить в спальню тогда, в Сочи, – продолжал Константин, удовлетворенный, кажется, реакцией своего телохранителя. – И впредь постарайся выполнять мои распоряжения более точно.

– Что вы там с ним делали?

– Тебя не касается, – «шеф» по-своему истолковал волнение Олега. – Можешь не дергаться. Этот на нас не пойдет стучать на Петровку. И запомни: он пытался присвоить деньги, которые ему не принадлежали.

– Плевать мне на эти деньги! – сорвался на крик Олег.

– Что? Что ты сказал? Плевать? – подался вперед Константин. – Скажите, пожалуйста, ему вдруг стало плевать на деньги. А давно ли это произошло? Может быть, с тех пор, как ты у меня накупил себе шмоток по смехотворной цене, или тогда, когда смог водить на удивительно частые премии свою девку в самые дорогие рестораны? Зажрался, щенок!

Олег вспыхнул и сделал шаг вперед.

– Спокойно! – угрожающе предупредил «шеф». – Ты сам знаешь, что со мной надо держать себя в руках!

Олег замер, стиснув кулаки до боли.

– Вот так-то. И запомни, мальчик, что отныне мы с тобой крепко повязаны. Очень крепко!

Олег удивленно вскинул на него глаза: «Что он имеет в виду?»

– Посмотрите, ну прямо христосик, невинный младенец, – рассмеялся Константин. – Лучше вспомни свои героические подвиги в сортире той забегаловки, откуда я тебя вытащил в январе. Ты, наверное, забыл, так я напомню, – улыбка слетела с его лица, которое сразу сделалось жестким. – На твоем счету два сломанных ребра, перелом ключицы, сотрясение мозга, отбитые почки… Короче, трое из пяти оказались надолго прикованными к больничным койкам. Дальше? Интересно? Пожалуйста! Может быть, помнишь случай в подъезде моего дома? Двое мужчин с газовым баллончиком, припоминаешь? К твоему послужному списку прибавляются раздробленный локоть и еще одно сотрясение мозга. Продолжать?

– Откуда… это известно? – Олег застыл от удивления и почему-то вдруг нахлынувшего страха.

– Анкет на тебя много. И опознать им тебя – одно удовольствие.

– Врешь!

– Если рассматривать эту научную проблему с точки зрения уголовного кодекса, то к тебе применима статья сто восьмая о нанесении тяжких телесных повреждений, – язвительно отозвался «шеф». – К этому прибавится еще твоя подписка о неприменении своих обширных познаний в кунг-фу. В общей сложности, думаю, никак не меньше десятки.

– Какой десятки? – прошептал Олег.

– Десяти лет! – злорадно рявкнул «шеф». – Особо строгого режима!

Олег не верил своим ушам, пристально всматриваясь в Константина. Почему-то раньше такие мысли не приходили ему в голову. Он ведь в самом деле всякий раз дрался не по своему желанию?!

«Шеф» закурил, все еще продолжая с усмешкой посматривать на него. После подошел к столу, достал и положил на него знакомый дипломат. Открыл его рывком. Там, уложенные ровными рядками, лежали пачки. «Шеф», не глядя, нащупал и бросил перед Олегом тугую пачку, потом еще и еще.

– В общем, так, – сказал он деловым тоном. – Я думаю, прения окончены. Здесь пять тысяч. Это тебе за хорошую работу, а также в расчете на будущие заслуги. Работать у меня будешь пока по прежнему режиму. И вообще, давай считать, что никакого конфликта между нами не было.

На его лице засветилась неуместно-добрая улыбка. Олег чуть не вскрикнул – при таком боковом освещении Константин вдруг снова стал немыслимо похож на отца, и улыбка такая же, и поворот головы…

Не выдержав этой кощунственной параллели и повинуясь молниеносному порыву, Олег сделал короткий шаг вперед, развернулся на левой ноге, ударил ребром правой стопы в грудь Константина. Удар был не очень сильным – «шеф» лишь немного отлетел назад, разбив спиной высокую горку. Послышался звон падающего и бьющегося хрусталя. Лицо «шефа» неузнаваемо исказилось, он наконец перестал так походить на отца, в глазах отразился смертельный испуг.

– Запомни, тварь, – Олег не узнавал своего шипящего голоса. – Я на тебя работать не собираюсь!

– Ты об этом пожалеешь, – прохрипел тот, потирая окровавленную руку.

– Не вздумай звонить, искать меня или натравить кого-нибудь. Я тебя по стенке размажу!

– Завязать решил? – со сдерживаемой ненавистью протянул Константин. – Сопляк, баба, сосунок, белоручка… Не долго тебе жить!

– Уж подольше, чем тебе! – он замахнулся; и «шеф» тут же испуганно отпрыгнул в сторону. Отвернувшись, Олег быстро вышел из комнаты.

– Имей в виду, если дернешься в уголовку, тебе же семнадцатую за соучастие пришьют, кроме твоей коронной сто восьмой… – крикнул вдогонку Константин.

Олег сдернул с вешалки в прихожей плащ и выскочил из квартиры.

4

Таксист вел машину небрежно, одной рукой слегка придерживая руль. Его полное морщинистое лицо было снизу окрашено зелеными бликами от огоньков с приборной панели, словно он был актером из фильма ужасов. Мерно тикал механизм счетчика, в его окошечке сухо перескакивали цифры.

Был уже вечер. «Наверное, программа «Время» уже закончилась», – вяло подумал Олег.

Время пролетело незаметно. Путаным туманным маревом вспоминалась длинная прогулка по Тверскому бульвару, улицам Горького и Арбату. И всюду люди, люди, люди… Тысячи мужчин и женщин. Улыбающиеся и обиженные, беззаботные и торопящиеся, красивые и уродливые – целый город. Целый мир такой знакомой, а теперь такой чужой жизни… Он ходил между ними, смотрел на их лица, заглядывая в смеющиеся глаза, и искал, чем же они отличаются от него? Почему это произошло именно с ним, а не с кем-нибудь из них?

А они и не знали, что среди них ходит он, будущий уголовник, бандит, зэк. Он чувствовал себя чужеродным среди них, как будто был шпионом или инопланетянином, замаскированным и до времени не узнанным.

«Но я же не хотел этого! – хотелось закричать ему, и он глушил крик в груди. – Я же старался делать как лучше!»

Перед ним висело неотступное, как призрак, ухмыляющееся лицо Константина. Оно бросало отвратительный отсвет на все, что Олег видел.

Он чувствовал себя одиноким в этом мире беззаботных и счастливых людей. Высокие самоуверенные парни, ослепительные девчонки, теплый майский вечер, яркие призывные огни ресторанов и баров, музыка – все это отдалилось куда-то.

Внезапно вспомнилось отчужденно-холодное, презрительное лицо Кустовой.

– Заходите, Бестужев. Закройте за собой дверь. Садитесь. Я хочу вам сообщить, что всякому терпению приходит конец. Мне поручено подготовить ваши документы к деканатской комиссии. Скорее всего, вы будете отчислены после окончания сессии. Кстати, чем закончился для вас сегодняшний экзамен?

– Неуд…

– Ничего удивительного. Я много раз уже предупреждала вас, что мы не собираемся насильно заставлять студентов учиться. Хотите иметь профессию – учитесь, не хотите…

Потом он зашел в бар «Валдай», где на втором этаже нашлось свободное место. Заказал коктейль «Шампань-коблер», надеясь сбросить, сбить напряжение. Но коктейль не помог. Пульс все так же назойливо-часто бился в висках. Наверное, падало давление, потому что он начал чувствовать нарастающую головную боль. Вокруг было много молодежи, и Олег вдруг невольно вспомнил о Маринке. Нестерпимо остро захотелось тотчас видеть ее, ему стоило большого труда сдержаться и тут же не броситься искать такси.

На улице веял легкий ветерок, и стало немного легче. Олег отыскал свободный телефон, набрал номер.

Длинные гудки. Как долго не берут трубку!

– Да-а? – уплывающим вверх тоном.

Как у них с матерью похожи интонации.

– Простите, можно Марину?

– Это ты, Олег? – она уже узнала его.

– Да…

– Мариночка только что звонила, она вот-вот должна вернуться. Перезвони минут через пятнадцать.

– Хорошо, – буркнул он, вешая трубку.

Немного постояв в раздумье, Олег снова опустил монету и набрал номер Торшина.

– Да? – у того сегодня был очень бодрый голос.

– Привет, Слав, – он постарался тоже придать своему голосу жизнерадостные нотки. – Ты сегодня уже отработал?

– Ага. А в чем дело, Олег?

– Да поговорить бы надо.

– Голос у тебя что-то грустный. Выкладывай быстро, что стряслось?

– Да так, ничего особенного, – усмехнулся Олег. – Придешь – расскажу. Зашел бы ты сегодня ко мне.

– Запросто. Хоть сейчас.

– Я буду дома, наверное, через полчаса. В крайнем случае, перезвоню.

– Отлично, считай, что договорились.

После разговора с Торшиным на душе немного полегчало, хотя Олег еще не решил, будет ли рассказывать Славке всю подноготную. Поймать такси на Калининском проспекте оказалось делом не простым. Но ему повезло, и скоро он уже катил в направлении проспекта Мира.

– Куда именно? – зеленоликий шофер снова повернулся к нему, вскинув свои кустистые короткие брови.

– На Гиляровского. Вон там надо развернуться и в тот переулок свернуть…

– Знаю… – пренебрежительно отмахнулся таксист, когда ему стали детально указывать дорогу.

«А вот того, что везешь бандита, наверняка не знаешь!» – вдруг со злостью подумал Олег.

Около дома Маринки он быстро расплатился и вылез. Улица Гиляровского была плохо освещена и безлюдна. Проходя во двор, он вспомнил, как прикатил сюда вместе с Константином, выслушал его заманчивое «предложение». Со сложным чувством раскаяния и надежды Олег подумал, что не видел Маринку с самого отъезда в Сочи, что даже не предупредил тогда ее о своем исчезновении. А после начались экзамены. Они даже не созвонились ни разу.

«Если меня ждет суд и тюрьма, – промелькнуло вдруг в голове, – я ее теперь долго не увижу».

Он рассердился на себя за эти мысли, но желание видеть Маринку от этого стало еще сильнее. Как будто она обладала неким спасительным средством, эликсиром избавления от всех забот.

Над подъездом сиротливо висела тусклая лампочка, бросавшая скудный круг света на асфальт. Олег дернул на себя дверь и прошел внутрь. Этот подъезд он уже вызубрил наизусть. Источенный и потемневший мрамор плит пола, стертые ступени, железные кованые перила. Он быстро промахнул пролет на едином дыхании и вдруг замер, как пораженный.

Перед ним, обнявшись, застыли в поцелуе у окошка парень и девушка. Даже в полумраке лестничной клетки Олег легко узнал эти черные блестящие волосы. Словно очнувшись, Маринка вдруг резко оглянулась, ахнула и оттолкнулась от парня. На лице того застыло удивленное выражение.

– Олег! – громко и тонко разнеслось по подъезду. – Олег, погоди, я все тебе объясню-у-у!..

Но он уже сбегал вниз, перемахивая через три ступени…

5

Всю дорогу до дома он бежал, тут было не больше двух трамвайных остановок. И очень пожалел, что дистанция такая короткая. Он хотел, чтобы напряжение было длинным и изматывающим, чтобы напряжение мышц вытеснило, выгнало из него отупляющие чувства тоски и одиночества, провала…

С сожалением вспомнились тренировки, когда он мог вместе с усталостью и потом выжать из себя лишние мысли. Куда ушли те времена?

Через Проспект Мира он сиганул на одном вздохе, проскакивая перед самым капотом тормозящих автомашин. Тут же, мимо сетки старого Ботанического сада, свернул в Грохольский переулок. Постовые в своих кабинках перед посольствами подозрительно провожали его взглядами. Был час выгула собак, несколько мелких шавок припустились за ним с громким тявканьем, но скоро вернулись к своим хозяевам. Мимо с надрывной сиреной пронеслась карета реанимации и на скорости свернула к громаде клиники Склифосовского.

Олег не мог ни о чем думать, как бы боялся прикоснуться к самому себе. Он был, казалось, переполнен до краев опустошающим пламенем. Осталась только наружная оболочка, тонкая, как радужные стеночки мыльного пузыря. Мгновение – и она может прорваться!

Но зачем он так торопился домой? К устоявшемуся и привычному бабушкиному уюту? К своему любимому защитному креслу детства? К волшебной шелковой картинке с золотыми рыбками? Олег не мог сейчас дать себе отчет. Просто это оставалось единственной целью впереди. Других больше не было.

И, как заевшая пластинка, в мозгу несообразно мягко и плавно кружились чьи-то недавно слышанные слова:

Но из моря информации, в котором мы тонем,

Единственный выход – это саморазрушение…

Мы до сих пор поем,

Но нам уже недолго ждать!

«Странная песня, – думал он, – где я мог ее слышать? Саморазрушение…»

Дворами мимо детской площадки и спортивного поля он пробежал к дому. Было уже совсем темно, и кошки беззвучными тенями выскальзывали из-под ног.

Только подбежав к подъезду, он почувствовал, что устал. Возникло спасительное предвкушение, как он встанет под ледяной душ, как растянется на хрустящей белой простыне…

Знакомая до мелочей дверь, измазанная прошлым летом масляной краской. Вытертая ручка.

Войдя в свой подъезд, он по старой привычке автоматически подошел к почтовому блоку, пошарив ключ в кармане.

В его ящичке сиротливо белел маленький прямоугольный листок. В глазах все расплывалось, он никак не мог прочесть, что же там написано. Черные жирные буквы, наконец, с трудом сложились в слово «повестка», а сверху толстым красным карандашом было неровно надписано:

«Вторично!»

Олег непонимающе смотрел на листок, и в этот момент ему показалось, что он слышит какие-то звуки позади. Резко обернувшись, он даже не успел толком сообразить, только рука автоматически дернулась на отбив.

Обожгла острая боль. Еще одна тень мелькнула справа, блеснул второй нож. Продолжая держать первого противника, Олег лягнул другого из неудобного положения, почувствовал, как по икре полоснуло отточенное лезвие. Тот отлетел к противоположной стене, но тут же поднялся.

Крепко держа первого здоровенного мужика поврежденной левой рукой, он дважды пин-кунами правой ударил его в киль и под ребра. Почувствовав, что тело обмякло, отшвырнул его.

Боли он почти не чувствовал, но рука и нога почему-то слушались плохо. Штанина и рукав намокли и стали теплыми. Олег отрешенно сообразил, что если не отключить обоих сразу, то скоро лишится сознания от потери крови.

Снова в воздухе мелькнул нож, Олег отразил удар сдвоенным блоком в стиле ба-гуа, не надеясь уже на одну руку, и, поймав чужое запястье, заломил его с разворотом бандиту за спину. Но в это время почувствовал, как его резко дернули за ногу. Подъезд перевернулся. Падая, он заметил, что поднялся первый, и вдруг узнал в нем своего сменщика Глеба. Мелькнула его нога. Здоровой правой Олег сумел ударом увести ее в сторону и с захватом богомола дернул резко на себя и вправо. Глеб звучно шлепнулся со зверским выражением на лице.

Быстро перевернувшись со спины в низкую стойку, Олег подождал, пока второй бандит бросится на него, ушел с линии атаки, пропуская эту темную тушу мимо себя, подсек опорную ногу и тут же послал уракен [26] в показавшийся затылок. Противник упал, больше не предпринимая попыток подняться.

Закусив от напряжения губу, Олег развернулся к Глебу. Левая рука и нога не чувствовались. Глеб уже поднялся и медленно приближался к Олегу со скверной ухмылкой на больших пухлых губах. В каждой его руке было по ножу. Невыразительные тупые глазки застыли в зверином прищуре.

Когда «напарник» кинулся на него, Олег провел два липких блока богомола, но левая отказала, непозволительно медленно дернувшись на отбив. Глеб довольно легко преодолел ее сопротивление. И тогда, резко развернувшись, Олег со всей оставшейся силой локтем двинул его в челюсть. Послышался странный сухой хруст, и в то же мгновение что-то ослепительно холодное пронзило его сквозь ребра. Замерев с открытым ртом, он все же нашел в себе силы всадить ребро стопы в низ корпуса противника. Глеб отлетел, выдернув нож из раны, и, упав на пол, еще несколько метров проехал по кафелю.

Олег почувствовал страшную дурноту и слабость. Руки, словно плети, висели по бокам.

Он осторожно сделал один шаг и замер. Годами тренированное чувство равновесия уберегло его от падения. Еще шаг, еще…

Когда он добрался до ближайшей двери, в глазах уже плавали оранжево-красные разводы. Губы спеклись, в горле пересохло. Теряя остатки сознания, Олег ухватился за дверную ручку, потом нажал на звонок…

Часть вторая

В горах Афганистана

Глава первая

1

Пелена предвечернего зноя и легкая дымка раскаленной солнцем рыжей пыли… Все это стало привычным, как приглушенный хор звуков: издалека доносилось лязганье стальных траков и тяжелый рокот моторов броневых машин, им вторил басовитый шелестящий гул вертолетов.

Размеренно текли армейские будни в «учебке». Привычной была и окружающая, иссушенная азиатским солнцем панорама городка. Рядом, с плаца, раздавались хриплая брань раздраженных сержантов и ритмичное топанье тяжелых солдатских сапог. С незамощенной площадки в глубине двора слышался тихий говор курсантов: они на солнцепеке вяло разбирали и чистили ручные пулеметы. Из тренировочного городка резко звучали команды.

Олег перевернулся на спину и опустил веки. Душно. Чувствовал, как приятно вот так лежать на горячей плоской глиняной крыше, подставляя грудь местному знойному солнцу. Странно, что на гражданке он не сумел познать этого чуда и блаженства – беззаботного лежания, ощущения ленивого расслабления мышц. Теперь-то уж он отведал, что слаще этого ничего не бывает на свете.

Каким-то уголком сознания подумалось, что здесь он стал ближе к земле, к простым земным радостям и к простым мыслям. Меньше этих сложных заумствований и условностей, которыми была напичкана его городская жизнь. Свои – это те, кто одет в такую же, как и ты, форму, а что делать – подскажет устав, инструкция или приказ.

Даже с закрытыми глазами Олег мог безошибочно представить картину окружающего пейзажа. В замершем душном небе ни одного спасительного облачка, словно кто-то сгреб их с неба в кучу и унес. Но, если спустить взгляд ниже, становился ясным замысел небесного вора. Облака густой белизной были набросаны на хлопковые поля, что близко подступали к военному городку, и каждый кустик, каждая веточка держали в раскрывшихся коробочках белоснежные крохи. А иногда эти поля вдруг представлялись уже стосковавшемуся по русской зиме курсанту заваленными рассыпчатым снегом. Как будто ночью нежданно выпал, повалил он крупными хлопьями – искрящийся, танцующий, пронзительно-холодный… Но от горячего дыхания знойного ветерка видение, желанное и недостижимое, рассыпалось. Временами, когда с полей хлопчатника начинал крепко тянуть раскаленный и душный ветер, казалось, что они забрались со своим военным городком в чрево огромной разогретой духовки, если не в адское пекло.

«Хотя нет, – тут же одернул он себя, – не пекло. Есть места и похуже».

Все вокруг притихло, послушно и раболепно застыло под беспощадными лучами солнца. А небо, бездонно-синее небо, со своей вечной отрешенной прохладой, со своим далеким космическим холодом, было словно отрезано, отгорожено от этого клочка земли толстым, прозрачным и чуть дымчатым стеклом. Как будто гигантским стеклянным колпаком накрыли небольшой древний азиатский городок с его узкими кривыми улочками и единственным прямым новым проспектом в центре. Все вокруг – и ближайшие желтоватые сады, и просторный военный городок, и бескрайние поля хлопчатника, и даже те горы, что блекло-серыми, похожими на верблюжьи горбы, покатыми выступами вырисовывались вдали, а вместе с ними и далекие горные вершины с сахарно-белыми папахами на макушках, – кажется, дымилось от солнечного жара.

Трудно было поверить, что по календарю идет последняя декада октября, и по московским меркам давно должна бы наступить осень. Словно по контрасту с местной засухой, Олег вдруг вспомнил природу российской средней полосы с ее сказочным изобилием зелени и воды, с росистой травой, от которой моментально сыреют сапоги, с наползающими в сумерках густыми влажными туманами, с бело-зелеными пространствами прозрачных березовых лесов.

От воспоминания сразу захотелось пить, Олег медленно облизал пересохшие губы и подумал о том, что успел привыкнуть даже к этой постоянной жажде и ощущению соли в горле.

«Осень, – восторженно подумал он. – «Унылая пора, очей очарованье…» Перед мысленным взором возникли и поплыли широкие лиственные леса, одетые в «багрец и золото». На мгновение он перенесся в подмосковные края, вспомнилась прошлогодняя октябрьская прогулка к приятелю Славки Торшина – как сошел с электрички в Голицыне, что по Белорусской дороге, как шагал по лесу, вдыхая смолянистый аромат хвои, смешанный с щемящей прелью и духовитым грибным запахом. Осины полностью оголились, кроны берез поредели, их листья ажурным золотом висели на ветвях, и казалось, будто на плечи белостволок накинуты дорогие узорные шали. Только дубы, молодые да старые, не торопятся расставаться со своим еще густым темно-зеленым нарядом…

А когда наступит здесь, в этих азиатских краях «унылая пора»? Ответа он не знал. Но твердо знал другое: этого самого местного «очарования очей» он не увидит. Учеба в школе сержантов шла к концу, к своему логическому завершению. Куда пошлют потом, куда распределят по окончании – на знойный ли юг или на суровый север, ни он, ни его «коллеги» не ведали. Только строили предположения. Сейчас у Олега, пожалуй, была одна из последних возможностей насладиться щедрой азиатской теплотой.

Полуоткрыв глаза, он впитывал всем телом лучи октябрьского светила, наслаждался редкими минутами отдыха. Длинный курсантский день в школе воздушно-десантных войск шел на убыль.

Плоскую крышу просторного сарая для хранения дров и угля, что находился в глубине за курсантской столовой и складом, Олег приметил давно, почти с первых дней пребывания в «учебке». Вот только пользоваться ею ему и его друзьям приходилось не часто. Не было для этого времени. Но все же ребята его выкраивали, выгадывали минуты и лезли на крышу по пирамидальному запыленному тополю. Сбрасывали с себя солдатские застиранные робы, располагались, словно на пляже, вольно и беззаботно, загорали.

Учился Олег прилежно, хотя в отличниках и не значился. Нормативы, особенно по физподготовке, перекрывал с лихвою. И когда другие потели и пыхтели на спортивных снарядах, Олег мог себе позволить поблаженствовать на «пляже» – позагорать на крыше сарая. Спорт, которому он посвятил почти половину из прожитых им двух десятков лет, бесконечные изнурительные тренировки и еще более напряженные состязания закалили его тело. Здесь, в школе, ему все давалось легко, появлялись небольшие «окошки» личного времени. Свои спортивные успехи Олег особенно не афишировал, в кругу десантников хвастаться силой и ловкостью было не принято. За него красноречиво говорил небольшой продолговатый, серебристого цвета значок, привинченный на гимнастерке, на котором было выведено лаконичное: «Мастер спорта СССР».

Олег чуть приподнялся, опершись локтями о крышу, и стал смотреть вниз – на раскинувшийся внизу прямоугольник двора, на разлинованный белой краской и вытоптанный солдатскими сапогами серо-голубой асфальтовый плац для строевых занятий, на геометрически-безупречный фасад казармы, штаб, спортивный зал, учебный корпус, столовую. А дальше простирались полигон и аэродром… Он вдруг испытал какое-то странное чувство, почти стыдливую привязанность к этому военному городку, где провел несколько месяцев. Со всем этим в ближайшее время предстояло распрощаться навсегда.

Взгляд его коснулся тренировочного городка, чем-то напоминавшего площадку аттракционов в столичном парке. Только все эти, на первый взгляд, забавные приспособления созданы были отнюдь не для праздных увеселений. На макете самолета курсанты учились правильно отделяться от корабля. На лопингах крутили «солнце», закрепившись в положении стоя. Олег задержал взгляд на «рейнском колесе», он любил этот спортивный снаряд, вращавшийся одновременно в нескольких плоскостях, где десантники тренировали вестибулярный аппарат. Олег хорошо помнил, что после «обкатки» на нем мало кому удавалось устоять на ногах. Даже самые, казалось бы, обыкновенные качели, только немного повыше обычных, и те были тут с подвохом. Едва только курсант привыкал к ритму, как после очередного сильного раскачивания постромки их вдруг резко удлинялись, и со всего размаху курсант с замершим сердцем летел к земле. Так отрабатывались простейшие приемы приземления… А тросовая горка? Надо обладать определенной смелостью, чтобы броситься с нее вниз, имитируя отделение от воздушного корабля и стремительное свободное падение…

Олег улыбнулся, вспомнив, как он первый раз поднялся на горку, как глянул вниз, и тоскливо екнуло сердце. Попытался на своем лице изобразить что-то вроде беспечной решимости. Невольно вспомнил он все пережитые им страхи своего авантюрного прыжка с парашютом. А инструктор-парашютист, бывалый летчик – на груди значок с подвескою, где обозначена цифра «1000», – с первого взгляда понял его далеко не героическое состояние. Через руки опытного преподавателя прошла не одна сотня таких, робких на первых порах, ребят. Шагнул он к Олегу, сказал какую-то шутку, как бы мимоходом поправил подвеску, глянул вниз и просто, дружески-доверительно произнес:

– Страшно? Так это ж еще не страх, а одна видимость, так сказать, имитация страха. Прочность тросов знаешь?

– Знаю… – выдавил из себя Олег и, спохватившись, добавил почти бодро: – Изучали, товарищ старший лейтенант!

– Ну, если знаешь, тогда другое дело, – и, к удивлению Олега, сам прыгнул вдруг первым.

Он стоял там внизу, махал рукой: давай, мол, курсант, вперед! Разве хватило бы тут смелости отказаться, признаться в собственной слабости?

Все это теперь было в прошлом: и парашютные прыжки, и ночные высадки, и изнурительные марш-броски с полной выкладкой, и длительные учения в максимально приближенных к военным условиях. Все это было прожито, но теперь стало частью его судьбы, частью его самого. Пережитое никогда не уходит бесследно, и сегодня он узнавал себя в каждом звуке, доносившемся снизу, узнавал себя и в марширующих, и в тренирующихся на спортснарядах, и в собирающих ручные пулеметы курсантах. И даже в тех, кого не было сейчас видно, кто наперегонки с ветром мчался к земле, выдернув кольцо парашюта в затяжном прыжке. Ему скоро предстояло покинуть этот привычный и обжитой мир, чтобы шагнуть дальше в ту настоящую жизнь, что зовется воздушно-десантными войсками. Навыки и знания, приобретенные здесь, не раз окажут ему в будущем неоценимую услугу, а может быть, помогут спасти жизнь себе или другу.

2

– Бестужев, ты где?

По голосу Олег узнал курсанта Галиева, языкастого и пронырливого парня из Казани. Олег недовольно приподнялся. Можно подумать, что обнаружить его требовало особой зоркости.

– Чего тебе?

– Загораешь? – радостно спросил Галиев.

– Как видишь.

– А теперь слазь! – в голосе Галиева пробились командирские нотки. – Лейтенант зовет.

– У меня еще двадцать восемь минут свободного времени, – Олег посмотрел на наручные часы. – Лейтенант об этом знает. Так что плыви мимо.

– Слазь! – еще более настырно повторил Галиев, его темноволосая голова уже полностью показалась над крышей, черные блестящие глаза весело засветились. – А тут ничего, прямо курорт! Не крыша, а настоящая печка… Чего лежишь? Я же тебе русским языком сказал, лейтенант зовет.

Олег хмыкнул, лениво потянулся, всем своим видом показывая, что его не поймаешь на такой дешевый розыгрыш. В эту минуту внезапно загудели динамики, и послышался сипловатый голос дежурного офицера:

– Внимание! Курсанту Бестужеву срочно явиться в штаб! Повторяю: курсанту Бестужеву срочно явиться в штаб!

– Тебя! А ты не верил, – на смуглом улыбчивом лице Галиева появилось обиженное выражение.

– В штаб – это не к ротному, – поправил его Олег, торопливо натягивая гимнастерку, немыслимо разогревшуюся на солнце.

– Так и лейтенант говорил, что к Бате. Там кто-то приехал за тобой.

Недобрые предчувствия мгновенно возникли у Олега. Сердце учащенно забухало в груди. «Неужели всплыли старые дела? – метался он. – За тридевять земель уехал от столицы, а прошлое – как черный хвост, за мной тянется…»

На ходу застегивая пуговицы гимнастерки, Олег поспешил к кряжистому кирпичному зданию штаба. Внизу, под нещадно палившими лучами азиатского солнца, тяжело и натужно, как обессилевший в долгой схватке борец, дышал зноем городок.

Олег сошел на боковую дорожку, ступая мягко, по-кошачьи, как ходят самбисты и атлеты, в лихо заломленном набекрень берете – подтянутый, аккуратный, решительный.

У подъезда штаба, в редкой тени островерхих тополей стоял лейтенант Осокин. Как всегда, в тщательно отутюженной форме, блестящие носки ботинок, тонкие щегольские усики. Увидев Олега, он быстро бросил в урну недокуренную сигарету.

– Ну, наконец-то! По всему городку тебя разыскиваю! – в голосе лейтенанта Олег не уловил привычного раздражения, в нем было что-то новое, необычное.

– Давай, Бестужев, быстро шагай к командиру полка. Тут за тобой приехали, – продолжил он скороговоркой.

– Считай, что в рубашке родился. Переводить будут в спортивную роту с досрочным присвоением сержантского звания без зачетных экзаменов.

Олег нырнул в прохладный штабной коридор, слыша за собой лейтенантские шаги.

– Капитан Никитенков твое дело листает и прямо облизывается от счастья, – Осокин понизил тон. – Ты ему позарез нужен, как я понимаю.

– А кто такой этот капитан Никитенков?

– Командир спортивной роты нашей армии. Фигура! Между прочим, тренер по вольной борьбе. Они какой уж год держат первое место в округе!

Олег на мгновение замедлил шаги. От слов лейтенанта сразу сделалось легче на душе, как будто с плеч свалился тяжкий груз. Моментально стала понятной причина этого вызова. Впереди ясно забрезжила возможность близкого расставания с «учебкой», но это навеяло и какой-то грустный оттенок. Ну и напрасно, ведь он остается в округе. Вспомнилось, что Осокин отрекомендовал капитана Никитенкова вольником. Вольную борьбу Олег не любил; он ее уважал, как уважает спортсмен не свой вид спорта, – и только, не больше.

Олег вдруг заметил, что в штабе было людно в этот час. Бестужева здесь уже знали хорошо, и новость, что его берут в спортроту, мгновенно облетела все кабинеты. Одни здесь откровенно завидовали ему, бросая тяжелые прищуренные взгляды в спину, другие смотрели с плохо скрываемой неприязнью, как смотрят на тех, кто пытается прожить захребетником. Он уловил тихую фразу, брошенную позади кем-то из писарей:

– Спортсменам всегда лафа! А у нас особенно.

– Точно, – ответил такой же шепот, – наших в тайгу или пустыню выбрасывают, на подножном корме неделями перебиваться приходится, а этих-то на сборы тренировочные, а то в столицу – на состязания. А служба-то идет!

– И звания, между прочим, повышаются!

Олег хотел повернуться, чтоб спросить: что-то я ни одного из вас, когда нас в горы десантировали, не встречал среди парашютистов? Но удержался. Пусть языками чешут. С писарями, его предупреждали, лучше не связываться. Злопамятные и всегда найдут возможность отплатить.

Перед кабинетом командира полка он на мгновение приостановился. Мысленно оглядел себя со всех сторон. Поправил берет. Знал, что Батя, как они называли полковника, не любит и не терпит расхлябанности в одежде. Форма должна быть, как он не раз внушал курсантам, «словно влитая». Полковник мог простить бесшабашный, но смелый поступок, в то же время мог посадить на гауптвахту или влепить наряд вне очереди за одну незастегнутую пуговицу.

Олег глотнул воздуха, словно перед нырком, и шагнул в кабинет. Вскинул ладонь к виску.

– Курсант Бестужев по вашему приказанию прибыл!

Стол командира полка стоял напротив двери. На нем басовито гудел «подхалимчик» – белый высокий вентилятор, верхняя часть которого двигалась то в одну, то в другую сторону. «Подхалимчик» был предметом шуток, а в жаркие полуденные часы и мечтаний в казармах.

– Вольно! – скомандовал полковник, и на его загорелом крепком лице, продубленном ветрами и исполосованном ранними морщинами, засветилась улыбка. Видно было по всему, что он доволен курсантом и даже чуточку гордится им. Батя повернулся к капитану.

– Вот он, наш мастер спорта.

Последние слова полковник произнес с такой интонацией, словно Олег заработал это спортивное звание под непосредственной Батиной опекой здесь, в «учебке». Бестужев догадался, что кряжистый, широкоплечий капитан и есть тот Никитенков, командир спортивной роты.

Капитан Никитенков, в недавнем прошлом кумир местных любителей вольной борьбы, неоднократный чемпион Средней Азии, призер всесоюзных турниров, сидел в кресле, небрежно вытянув ноги. Он повернул к вошедшему свое длинное, с высоким лбом и выступающими скулами стопроцентно борцовское лицо. Олег тут же увидел и переломанный хрящ носа, как обычно говорят мастера ковра, «мягкий нос», и небольшую плешину на макушке – следы многочисленных «мостов», когда борец упирается головой в ковер, и «пельменю» или «вареник» вместо левого уха. А на груди почетный значок заслуженного тренера СССР.

Капитан, в свою очередь, испытывающе глянул на Бестужева и как будто остался им доволен. Опытный глаз тренера безошибочно оценил великолепные физические данные курсанта. В развороте плеч, широкой груди, длинных руках, во всем его облике сквозили недюжинная сила, уверенность в себе. А в сосредоточенном взгляде голубых глаз увидел ершистый бойцовский характер человека, привыкшего к большим нагрузкам и готового к любым испытаниям. Опытный тренер поймал себя на том, что невольно любуется незнакомым ему мастером спорта. Наконец мысленно одернул себя и заговорил так, словно вопрос о переводе курсанта к нему уже решен.

– Моя рота – это четко работающий по жесткому распорядку механизм. Любой лодырь сразу получает по заслугам. Если солдат по-настоящему влюблен в спорт, следит за формой, тренируется с полной отдачей, перед ним открываются широкие перспективы и для повышения по службе, и для роста спортивного мастерства. Сразу заявляю, что у меня в роте нет любимчиков. А цель одна: дать солдату-спортсмену все, что он заслужил, не больше, но и не меньше. У нас ты начинаешь с нуля и, как пойдут дальше твои дела, – зависит прежде всего от тебя самого. Понятно?

– Так точно, товарищ капитан.

– И с дисциплинкой у меня – ни-ни! – он погрозил пальцем. – Солдат прежде всего солдат. Понятно?

– Так точно, товарищ капитан.

Олег невольно подумал, что эти слова насчет дисциплины капитан говорит скорее не ему, а Бате, как бы упреждая слухи о вольготной жизни солдат в спортивной роте.

– Хорошо, когда командир и подчиненный с первого слова понимают друг друга, – капитан Никитенков уселся в кресло поглубже и дружески улыбнулся Бестужеву. – Думаю, каждому командиру приятно иметь у себя хорошего солдата. Я тоже рад принять вас.

– Спасибо, товарищ капитан, – ответил Олег машинально и мысленно укорил сам себя: «Что это я подыгрываю ему? Неужели действительно потянуло в спортивную роту? Неужели опять сделаю ставку на это?»

– В прошлом месяце, – продолжал разговор тренер, – в Ташкенте проходили всеармейские соревнования по самбо. Ко мне подходили москвичи и интересовались, почему Бестужева нет в нашей команде. Много о тебе хороших слов наговорили. Я, честно скажу, твою фамилию впервые от московских спецов услышал. От них и узнал, что ты служишь в наших войсках. Ты уж извини, – он широко развел руками, каждая его ладонь была схожа с солдатской саперной лопаткой, – кадровики нам о мастерах спорта и чемпионах, к сожалению, не докладывают. Самим приходится этим заниматься. Все самим! Ну да ладно, хватит об этом, давай о деле. Итак, переводим тебя в нашу роту. Будем плавать на одном корабле, как говорят наши коллеги на флоте.

– Благодарю за приглашение, товарищ капитан.

– Спортивный комплекс у нас не хуже столичного, инвентаря и разных приспособлений, спортивных снарядов – навалом. Две бани – финская сауна и русская парная, с бассейном.

Капитан Никитенков говорил теперь в веселом, немного самодовольном тоне. Олег, слушая его, мысленно отметил, что давно не тренировался в приличных условиях, не говоря уже о сауне и бассейне. Соблазн был велик.

«Ну вот и начинается, – думал он. – Сам почти напросился, сам теперь и решай. Выкручивайся, парень. Или нет, пусть будет по-другому. Как выйдет. Пускай он сам решает».

– Если бы я только знал, что ты в наших войсках, то еще раньше, когда готовились к всеармейским соревнованиям, перетянул бы тебя, – уже дружески улыбаясь, говорил капитан Никитенков. – Обязательно разыскал бы тебя и вытянул из этой дыры.

Олега откровенные слова капитана поразили, но он все же промолчал. Ему в глубине души стало обидно за свою школу, он сроднился с нею. Услышал, как фыркнул от раздражения сидевший молча за своим столом Батя и тут же начал с безразличным видом изучать какие-то бумаги.

– Товарищ капитан, – спросил Олег, – разрешите задать вопрос?

– Давай, выкладывай.

– Для перевода в спортивную роту мое согласие, – он сделал паузу, как бы подчеркивая важность следующих слов, – мое согласие необходимо?

Командир полка внимательно и даже уважительно посмотрел на курсанта. Он не ожидал от него подобного. По опыту знал, что в спортивную роту пальцем помани, так любой солдат, да и не только солдат, с закрытыми глазами побежит. А тут парень самостоятельность проявляет. Не бросается сломя голову в райскую жизнь. Полковник так и подумал: в «райскую жизнь». Брови у Бати чуть приподнялись и дрогнули. Ай да курсант, ай да молодец!

Капитан Никитенков по-своему понял курсанта. Он увидел в нем не обычного, рядового мастера, а восходящую и потому уверенную в себе звезду. А они, спортивные звезды, часто бывают капризными. Капитан медленно стер улыбку с лица. «Столичная птичка у нас с запросами, – подумал он. – Ну, погоди, мы тебя с первых же дней посадим на место. Обломаем лихие крылышки. Подрежем перышки. А то, если сядет на голову, намучаешься с ним потом». – Прервав размышления, деловым тоном сказал:

– Конечно! Ваше согласие обязательно. Формальности надо соблюдать. Напишете рапорт, как полагается, он пойдет по инстанциям. Вернее, я заберу его с собой, если, конечно, командир части не имеет возражений.

– Для пользы дела поддержим просьбу, – сказал Батя, довольный уже тем, что в решении вопроса они не обходят его стороной, что и его мнение вес имеет. Он-то знал, видел не раз за годы долгой службы, как спортивные деятели с ведома начальства запросто вытаскивали из строя самых лучших бойцов, словно выдергивали морковки с возделанной чужими руками грядки, а документы оформляли задним числом.

– И еще. Раз у нас пошел такой формально-бюрократический разговор, то давайте, рядовой Бестужев, с первых же шагов поставим все точки над «i», – капитан умышленно сделал упор на слове «рядовой», чтобы спортивная звезда не забывала, что находится не в столице, а служит в армии.

– Он не рядовой, а курсант, – послышался Батин бас, – не сегодня так завтра сержантское звание получит.

– А у нас что сержант, что рядовой – все едино, поскольку в моей роте они рядовые спортсмены, хотя и с титулами и званиями, – холодно отчеканил капитан, подчеркивая свое особое положение в воздушно-десантных войсках и близость к высокому начальству, открыто покровительствующему спорту.

– Так вот, мастер спорта Бестужев, хочу заранее вас предупредить, чтобы потом у нас никаких недоразумений не было, – Никитенков сделал паузу. – Мне, честно говоря, в роте самбисты не очень-то нужны. Их у меня под завязку. Команда полностью укомплектована двумя составами с запасными и кандидатами. Да еще на две роты, не меньше, под прицелом держим способных ребят в частях округа. Вот такие-то дела.

Командир спортивной роты, выдав сразу такую, как он считал, убийственную информацию, внимательно следил за Бестужевым, ждал его реакции. Капитан, по его мнению, вылил на голову будущей звезды не ведро, а целое корыто холодной отрезвляющей воды, и ждал, как тот будет барахтаться, скиснет на глазах и враз станет покладистым, согласным на все, на любые условия. Вот эти-то «любые условия» и были главной причиной его приезда в школу сержантов за столичным мастером.

– А я и не самбист, товарищ капитан, – спокойно произнес Олег.

На какое-то мгновение воцарилась тишина. Слова Бестужева как бы подвели незримую черту под весь разговор. Рухнула, как карточный домик, вся «психологическая обработка», разработанная Никитенковым. Она просто потеряла смысл. Капитан же, надо отдать ему должное, проявил выдержку. Ни один мускул на лице не дрогнул, не выдал его удивления.

– Как так не самбист? – спросил приглушенно командир учебного полка, опережая капитана.

– Очень просто, не самбист.

– Но мастер спорта? – не унимался Батя.

– Мастер спорта.

– И чемпион Москвы?

– Так точно, товарищ полковник, занял первое место в своей весовой категории на открытом первенстве столицы по каратэ, – ответил Олег.

– Борьба каратэ официально запрещена решением спорткомитета страны, – отчеканил Никитенков таким тоном, словно уличил курсанта в чем-то унизительном и постыдном.

– Но до этого приказа соревнования проводились, – сказал Бестужев и тут же добавил: – Но я не был каратэком, я занимался борьбою кунг-фу.

– Кунг-фу?

– Да, кунг-фу.

– А это что, разновидность каратэ?

– Скорее, наоборот, пять-шесть веков назад во времена становления государственности на островах Восходящего Солнца японские князья приезжали на континент учиться наукам и философии в древнем могущественном Китае. Естественно, они интересовались боевыми искусствами борьбы. Кунг-фу, имевшее уже в первом веке до нашей эры разветвление на стили, привлекло их внимание, ну а на их родине уже превратилось в каратэ. Так что между этими двумя видами восточного рукопашного боя лежит пропасть в полторы тысячи лет.

– Рукопашный бой – это хорошо, – многозначительно произнес полковник.

– Как же тогда здесь появились сведения о том, что вы самбист? – подозрительно спросил Никитенков, держа в руке папку личного дела.

– Мне моего личного дела не давали читать, – сказал Олег. – В райвоенкомате так, наверное, записали. Подтверждающие документы спрашивали, я из спорткомитета справку приносил. Только там, в военкомате, помню, тоже говорили, как быть, если каратэ запрещено, а насчет кунг-фу нет никаких указаний.

– Перестраховщики, оказывается, и в столице водятся, – произнес полковник.

– Их понять в общем можно, – Никитенков отложил папку. – Кунг-фу и каратэ нужны для рукопашного боя, как и боевое самбо. Тем более что у десантников самбо основной вид спорта.

– Но разница есть, и весьма солидная, – усмехнулся Олег.

– Пусть будет разница. Меня она не интересует, – Никитенков вновь изобразил на лице заботливость и смотрел на Олега, как смотрит отец на любимого сына, которого нужно наставлять на путь истинный. – Нам вот так, позарез! – он для убедительности провел ребром ладони по своей широкой, кирпичной от загара шее. – Вот так! Нужен вольник. Борец вольного стиля в среднем весе, понимаешь? У вас голова на плечах, а не тыква. Пошевели шариками. Борцы вольного стиля почти родные братья самбистам и всяким там каратистам и этим, как у вас? Кунг-фуистам, что ли. А мастер всегда остается мастером. Потренируешься пару месяцев и примешь боевое крещение на окружных командных состязаниях. Кубок округа будет разыгрываться в начале декабря. У нас как раз нехватка хорошего средневика. Если мы в этом году проиграем кубок, то только потому проиграем, что в команде не будет надежного зачетника в среднем весе.

Олег слушал командира роты и думал о том, что его предположения оправдываются. У капитана была железная хватка. Загонял – в угол, не давая передохнуть. «С таким не соскучишься», – подумал он.

– Жаль, что вы не видели наших ребят, – продолжал Никитенков. – У нас есть отличные вольники и команда крепкая. Я уверен, что найди мы хорошего или даже приличного средневеса, кубок опять останется у нас, у десантников!

Капитан решил теперь сделать расчет на патриотические чувства курсанта. Он точно рассчитывал, задевая чувствительные для любого спортсмена струны. У кого из десантников хватит совести отказаться, когда вопрос поставлен таким образом, что именно от тебя, от твоего желания зависит успех или поражение родной команды ВДВ?

– Если я правильно вас понял, товарищ капитан, вы хотите, чтобы я согласился стать вольником и выступать за команду? – спросил, как бы уточняя, Олег, хотя и так все было предельно ясно. Предложение Никитенкова было заманчивым и обещало спокойную жизнь. Но не слишком ли часто он последнее время шел на поводу у своих слабостей, соглашаясь на подобные предложения?

– Именно! За сборную команду вольного стиля, – Никитенков повеселел, полагая, что маневр удался и парень, по всему видать, уже сломался. Пару минут покуражится для успокоения совести и даст согласие.

– Подумать надо, – сказал Бестужев с какой-то бесцветной интонацией в голосе.

– Думать всегда полезно, даже на службе, – выпалил Никитенков и сам засмеялся своей шутке, посмотрел на Олега, как бы приглашая и того посмеяться.

– Вот и я о том же, – Олег вдруг почувствовал, что уже устал стоять перед капитаном и полковником. Было душно, правда, время от времени «подхалимчик» присылал и ему волны прохладного ветерка.

Капитан ему явно не нравился. Олег не знал еще, отчего у него возникли такие мысли, но подумал, что не стоит снова делать упор на спорт. Да и ни к чему сейчас снова оказываться на виду.

– Как говорят у нас в Средней Азии на базарах, высокие договаривающиеся стороны пришли к обоюдному согласию, и купля-продажа состоялась, – весело сказал довольный собой капитан и, считая дело законченным, добавил: – Садитесь к столу и пишите рапорт!

– Так я же сказал, что подумать надо, – Бестужев произнес эту фразу и мысленно отметил: «Вот и все! Кажется, теперь я никуда не поеду, ни в какую спортивную роту».

– Что?! – Никитенков чуть подался грузным телом вперед. Его внимательный, изучающий взгляд становился все холоднее. – Вы согласны на перевод в спортивную роту или нет?

В кабинете повисла тягучая тишина. Только слышно было, как монотонно рокочет мягкими лопастями «подхалимчик» на письменном столе полковника.

Никитенков замер в своем кресле, ожидая решения курсанта. Он был уверен в положительном ответе и мысленно уже придумывал способы приструнить «столичную птичку». Он так и подумал: «приструнить столичную птичку». Но его уже грызли сомнения: «Было в этом москвиче что-то необычное, не характерное для остальных солдат. Вдруг в самом деле сдуру откажется?»

Бестужев неподвижно застыл посреди комнаты, храня молчание. Он наблюдал за ярким потоком света, который ложился в кабинет через открытое окно, в солнечных лучах «подхалимчик» заставлял танцевать тысячи пылинок. Спиною чувствовал, что гимнастерка, которую выстирал только вчера, которая еще час назад была свежей, уже взмокла от пота.

– Как понимать молчание? – не выдержал капитан, решив не упускать из рук инициативу, и тут же ответил за курсанта: – Молчание знак согласия.

– Нет!

Голос Олега прозвучал резко и вызывающе. «Вот и все! – облегченно подумал он. – Конец!» На минуту ему показалось, что он ринулся вниз, в пустоту. Точно такое ощущение он испытывал, когда делал решительный шаг за срез люка самолета в небо и летел в сгустившемся от скорости воздухе, уцепившись за спасительное кольцо парашюта. А есть ли у него сейчас парашют и это самое спасительное кольцо?

– Понятно, товарищ курсант!

Капитан Никитенков, казалось, сразу потерял к нему интерес. Он посмотрел на часы, вдруг вспомнив, что в шесть тридцать у него назначена встреча с местными спортивными руководителями. Никитенков взял свою форменную фуражку, поднял со стола объемистую кожаную папку.

– Ну что же, – произнес он на прощание почти без всякого выражения, – в Уставе ничего не говорится о том, что мастер спорта обязательно должен служить в спортивной роте, если он этого не желает. Мы никого насильно не принуждаем к этому.

Обменявшись рукопожатием с полковником, Никитенков, мягко ступая, пошел к двери. Но вдруг остановился и резко повернулся к Бестужеву:

– Двери в спортивную роту мы вам не закрываем. Если все же надумаете, пишите рапорт. Я не обидчив, поддержку обещаю, – и, не дожидаясь ответа курсанта, вышел.

– Так что думайте, курсант Бестужев! – в глазах Бати Олег уловил огонек уважения и радости.

3

Дорога, дорога… Нет ей, кажется, ни конца ни края…

Бежит навстречу, стелется под рубчатые скаты колес тяжелых машин бесконечная лента асфальтированного шоссе. Серо-бурая вблизи, щербатая и местами волнисто продавленная, эта лента все набегает и набегает из неведомого далека. Там, впереди, в зыбком мареве зноя она кажется иной, блекло-голубой, почти небесного цвета, а на подъемах и спусках блестит зеркально, словно не дорога, а живительная водная гладь. Но нет рек в этом высушенном и прокаленном, серо-коричневом пыльном краю, где горы покаты словно специально, чтобы глазу было не за что зацепиться, а растительность нищенски скудна и измождена хроническим безводьем. Ни одного по-настоящему зеленого пятнышка жизни, ни одного деревца. Одни только верблюжьи колючки, корявые, засохшие, да безжизненные метелки изжелтевших трав. Да и те кустятся больше по ложбинам, а синеватые глинистые холмы и взгорки гладки.

Лишь вдали, словно нарисованные и как будто оторванные от горизонта, в знойном мареве небес вздымаются гряды гор. Бледно-фиолетовые, иногда даже сиреневые, они тянутся вверх вершинами, на которых, точно белоснежные чалмы, ясно светится снег. Туда, все ближе и ближе к ним, где наверняка в горных распадках и ущельях таится спасительная прохлада, убегает лента дороги.

Олег, убаюканный монотонным движением колонны, смотрел на окружающий однообразный пейзаж. В справочниках это значилось «горно-пустынная местность», и он как-то отрешенно осознавал, что эту землю чужого, сопредельного государства, безрадостную и иссушенную вечным томлением по живительной влаге, это бездонное синее небо с редкими, похожими на клочья ваты облаками, не приносящими дождя, этот пышущий жаром круг солнца, эти далекие и неясные горы – все это надо будет принять сердцем, может быть, даже полюбить, а уж привыкнуть к этому – наверняка. И едут они сюда не в кратковременную туристическую поездку, а на длительный срок, и многие из этих ребят, которые сидят с ним плечом к плечу и так беззаботно балагурят, останутся здесь навечно.

Позади остались торжественные проводы, красные знамена и транспаранты с лозунгами, сверкающая на солнце гремящая медь военных духовых оркестров, напутственные речи, переправа на сноровистом и емком пароме по светло-коричневым мутным водам довольно широкой Амударьи, снова музыка на другом берегу, и снова речи, но уже на чужом языке, с переводчиками, советские и афганские флаги, белые и черные чалмы афганцев…

А после была дорога. Сначала она пролегала почти по такой же, как и в советской Средней Азии, местности, кишлаки мало чем отличались от наших – такие же глинобитные высокие дувалы, дома с плоскими кровлями, курчавая поросль виноградников над крышами, и поля, разлинованные ровными ниточками арыков. Все почти то же самое, разве что выглядит поплоше да победнее, и лица встречающихся людей задеревенели в привычном напряжении и беспокойстве.

А дорога уводила все дальше и дальше. Все реже стали попадаться селения, и были они все меньше и меньше, по нескольку домиков, обнесенных, словно крепостным валом, стеной из коричневой мазаной, местами пересохшей на солнце, полопавшейся глины. Чем дальше на юг уводила колонну дорога, тем круче вздымались холмы и безжизненнее становилась иссушенная солнцем окружающая местность.

Машина, в которой ехал Олег, была в самой середине автоколонны. Когда спускались по петляющей ленте шоссе в очередную долину, хорошо просматривалась вся транспортная цепочка. Возглавлял ее, задавая темп движению, юркий и быстрый БТР, тускло поблескивающий зелеными броневыми боками и круглой, как надвинутая на лоб шапка, башней с выставленным вперед коротким дулом скорострельной пушки. Иногда становились видны открытые люки и в них головы со шлемами. За бронетранспортером сноровисто катили «Уралы» и «КамАЗы» – тяжелые длинные сигары их кузовов с грузами были закрыты выгоревшими на солнце брезентовыми чехлами. Сзади, следом за вездеходами, в одном из которых ехал Олег, по серпантину дороги скользили шесть «КамАЗов», груженных связками длинных черных труб, и машина техобслуживания, грузовик с фанерным коробом над кузовом, выкрашенным в защитную зеленую краску. Последними шли две боевые машины пехоты. Вся колонна целиком, словно изогнутая гибкая гусеница, становилась видна только тогда, когда машина Олега оказывалась внизу очередной долины. Встречный горячий воздух, несущий запахи терпковатого горного сухотравья и солоноватой пыли, обдувал загорелые мальчишеские лица солдат, трепал расстегнутые вороты курток. Сидеть на деревянных скамьях было жестковато, на ухабах автомат тяжело бил по ногам. Но ребята вокруг, сидящие плотными рядками, казалось, не замечали этих неудобств, из их молодых луженых глоток, побеждая посвисты ветра, вырывалось мощное:

Через две, через две зимы,

Через две, через две весны,

Отслужу, отслужу как надо

И вернусь!..

Олег, теперь уже сержант Бестужев, сидел во втором ряду, положив руки на автомат. Он, наверняка, был точно таким же, как и окружающие его парни, – запыленным, обветренным, обожженным до кирпичной красноты немилосердным азиатским солнцем. Он так же, как и остальные, делал короткие полные вдохи и широко открывал рот, но не слышал собственного голоса. От этого казалось, что Олег, несмотря на все свои усилия, не участвует в общем хоре. И вдруг с грустью подумал, что и не нужно бы ему петь эту песню со всеми.

Прямо перед ним возвышалась квадратная спина и загорелый кирпичный затылок прапорщика Пикаржевского. Рядом – локти и плечи товарищей и в то же время его подчиненных солдат отделения, командиром которого на время следования назначен был он, сержант Бестужев.

Знакомились на ходу. Слева, у самого борта, расположился плечистый кряжистый Роман Курчиненко, неторопливый в движениях и, как отметил Олег, парень с ленцой. Самбист-перворазрядник. На действительную службу призван со второго курса Киевского университета. Роман признался Олегу, что прилагал все усилия, имел даже рекомендательные письма, но армейские бюрократы воспрепятствовали переходу в спортивную роту, смехотворно обосновав свой отказ тем, что в нее берут лишь мастеров. А справа сидел разбитной весельчак, балагур и тоже перворазрядник по боксу Анатолий Волков, токарь с завода «Уралмаш». В матерчатом чехле он вез гитару. С краю, с бережно укутанной снайперской винтовкой, ехал смуглый парень по имени Поль. С такой заковыристой фамилией, что Олег ее сразу же забыл. Тут же в машине располагались бойцы отделений сержантов Галиева, Павлова и Глебова. Горы незаметно приближались, увеличивались, приобретали рельефность дымно-фиолетовые хребты с белоснежными чалмами на макушках. Где-то там, за этими первыми горами, на главном перевале расположен военный пост. Его отсюда не видно, но он есть, он существует и пристально следит за их продвижением по дороге, ловит чутким ухом радиоантенны сообщения командира, начальника колонны майора Устинова, который находится впереди, в кабине вездехода, рядом с водителем.

Только две,

Только две зимы,

Только две,

Только две весны

Ты в кино,

Ты в кино с другими не ходи!

Песня кончилась сама собой. Солдаты притихли, и стало слышно, как, отражаемый горным эхом, разносится монотонный гул моторов, создавая свой особый, неповторимый хор железных голосов.

– Здорово чешем!

– Да-а, немало уж отмахали.

– А впереди еще сколько! Тут нет железных дорог, одни шоссейки и грунтовые…

– Не открывай Америки, сами лекцию слушали, не спали.

Олег в разговоры не вступал. Не хотелось понапрасну языком молоть. Он невольно – то ли езда в вездеходе укачала, то ли песней навеяло – впал в тягучее задумчивое состояние. Окружающая обстановка куда-то отступила и необыкновенно ясное, словно только что пережитое, возникло воспоминание о той встрече с Маринкой. Перед глазами снова был полумрак ее подъезда, стертые мраморные ступени, которые он перемахивал по три зараз. И вдруг, на очередной площадке, – застывшая в объятии парочка… Олег тогда сразу узнал ее, по волосам и по фигуре, хотя она стояла спиной к нему. Вспомнился ее крик и его ошеломленное состояние, но теперь сцена была какой-то отрешенной, словно смотрел кино про кого-то другого. Он уже не испытывал за обман такой ненависти к ней, как тогда. Было лишь грустно – и все. А потом вспомнилось, как замечательно все было у них с Маринкой, когда они после Нового года пошли в ресторан. Как холодно было тогда, по-настоящему, по-русски снежно. А она оделась как Снегурочка – во все белое, пушистое, теплое. И на раскрасневшемся от мороза лице – счастливая и немного детская улыбка, когда она чуть вопросительно и ожидающе поглядывала на него. На столике перед ними запотевшая охлажденная бутылка шампанского. Олег вожделенно облизнул спекшиеся губы. Но во рту и горле опять был этот неистребимый солоноватый привкус жаркого предгорья.

– Воды тоже не было. Воду, как и продукты, как боеприпасы, как все остальное, доставляли нам по воздуху вертолетами. И даже дрова для печки. Мы ее из камней сложили, – голос у прапорщика ровный, уверенный, отработанный многолетней командирской практикой.

Пикаржевский невольно притягивал к себе внимание необстрелянных солдат, вызывая повышенный интерес к каждому произнесенному им слову, поскольку он уже бывал там, имел личный опыт участия в боях. Местом его службы был Афганистан, там он прожил не один год, отслужил положенное время, остался в армии, получив звание прапорщика. Побывать пришлось в разных переделках. Хлебнул лиха. Но никогда не оступался, мужик крепкий, надежный. Не зря планки на груди – орден Красной Звезды и три боевые солдатские медали. Их не заработаешь ни усердной и прилежной службой в мирных условиях, ни угодливым щелканьем каблуками перед начальством, ими только за мужество и личную храбрость награждают.

– Десантировались мы на ту вершину с вертолетов, – рассказывал прапорщик. – С ходу оседлали главный перевал. Вершина-то господствующая, с нее все подступы к перевалу просматриваются и простреливаются. Сверху все видно, как на ладони. Перед десантом напутствовал нас, салажат необстрелянных, полковник наш: «Запомнитe главное, – говорил он, – значение перевала сейчас первостепенное. Не будет нашего контроля над ним, будет хозяйничать банда Башир-хана, а следовательно, удлинится на многие сотни километров дорога до Кабула, автотранспорту придется ездить в объезд, усложнится помощь молодой республике». И душманы, ушлые черти, тоже понимали значение перевала, особенно той вершины, с которой мы их выбили с ходу первым же броском. Но не успели мы на ней как следует обосноваться, как они тут как тут, полезли в контратаку, попытались вернуть себе утерянное. А вершина плоская такая, вроде крыши афганского дома, и валунов много. Кстати, удобная во всех отношениях для обороны, и мы три дня без передыху отмахали, без сна и отдыха. Половина наших ребят полегла. Трудно было. Правда, вертолетчики нам крепко помогали, без них не удержали бы позицию.

– Страшно было? – участливо спросил Роман Курчиненко.

– А ты думаешь, нет? – ответил Пикаржевский. – Это только в песне поется, помните: «Последний бой, он трудный самый…» А разве первый бывает легким? Особенно, если ты еще ни разу не нюхал настоящего пороха и с ходу попал в такой переплет. Тут выстрелы и очереди автоматные слышишь, скажу вам честно, ребята, совсем не так, как на полигоне. Ты лично для душманов вроде подвижной мишени. Да и сам видишь, как целят они в тебя, как стреляют по тебе. Так что тут твоя собственная жизнь, скажу без трепа, целиком зависит от личного твоего умения, смекалки и навыков, от продуманных действий. А как поймешь эту простую солдатскую истину, да еще подумаешь о том, что у тебя про запас нету второй жизни, что только одна она у тебя и нет ничего ее дороже, то тут и открываются твои главные внутренние силы, о которых ранее и не подозревал. Страх страхом, а стиснешь зубы и скажешь сам себе, что отцы, деды и прадеды наши воевать геройски умели, что и ты не лыком шит, и просто так себя грязными руками взять никому не позволишь. И еще подумаешь о том, что и душман-то вовсе не из железа скроен, из простого человеческого материала природою слеплен. А раз так, что и ему его собственная шкура дорога, что и он смерти-то наверняка боится. Ну, когда такой факт неопровержимый выявляется, то по всем статьям выходит, что необходимо нашенский характер в боевых действиях выказывать. И все тут!

– А после первого боя? – настойчиво допытывался Анатолий Волков. – Потом к опасности привыкаешь, что ли?

– К опасности привыкнуть нельзя, так я думаю. Опасность она и есть опасность. Врать не буду, – Пикаржевский помолчал немного и добавил после раздумья: – После первого боя совсем другое понятие появляется, что-то вроде крепкого стержня внутри. Это уверенность, что одолеть противника можешь. Ты уже не тот, за которым душманы охотятся, а сам, по-военному говоря, в любой ситуации инициативу боя из своих рук не выпускаешь. Не они тебе диктуют условия, а ты сам вынуждаешь противника вести бой так, как тебе выгоднее. Был у меня один случай на той самой вершине. И смех и грех. Рассказать, что ли?

– Конечно, товарищ прапорщик!

– Расскажите!

– Дело было так. Тогда обосновались мы на вершине прочно. До самой весны удерживали позицию, пока нас не сменили, – неторопливо начал повествование прапорщик. – Так вот, перед весною баньку свою соорудили. Из небольшой прорезиненной палатки. Внутри поставили бачок железный. С водой было туго: питьевую на вертолете доставляли, для обихода талой пользовались. Развели костер, нагрели в нем камней кремнистых. Их саперными лопатками в палатку снесли для обогрева. А пару штук в воду пульнули, та враз почти закипела.

Мылись по очереди. Раздевались на площадке и по двое ныряли в палатку. Воду, конечно, экономили. Но парились основательно. Подошел мой черед. Плеснул я кружку воды на огненные камни, пар ядреный враз палатку раздул. Настоящая русская парная банька у нас получилась. Ну, а дальше, – прапорщик окинул взглядом солдат, – самое интересное начинается. Не успел мой напарник Петька Стригунов намылить мне спину, как загрохотали выстрелы. Бандиты Башир-хана опять полезли. Пули посекли палатку, пар из тех дырок во все стороны повалил. А мы плюхнулись на землю, в мыльную грязь, перемазались да ползком из той палатки. На одевание времени не было: душманы атаковали дерзко, с трех сторон одновременно. Похватали мы свои автоматы, подсумки с патронами, гранатами, запасными рожками, да, как были в чем мать родила, так и бросились к своим боевым позициям. Все бойцы как бойцы, а мы непонятно какие. Но передохнуть некогда. Отбивались до вечера, пока подмога не подоспела. На всю жизнь тот банный день запомнился.

– Ну, а дальше? – спрашивал Роман Курчиненко, надеясь на смешной конец необычной истории.

– Ничего.

– Как ничего?

– Да так, ничего интересного, – ответил Пикаржевский.

– А все же, расскажите, что дальше было.

– Я же сказал, ничего интересного для меня. Более того, грустное, даже горькое. Обмундирование Петьке больше не понадобилось, погиб он. У душманов снайпер был. Многих положил, пока его не выбили из расщелины. И меня тогда ранило. Сначала в плечо, потом осколком в ногу. Оттащили меня в укрытие, перевязали наспех, накинули шинель на голое тело, чтоб не замерз. Пока сознание было, одной рукою набивал автоматные рожки, передавал бойцам. Крови много потерял. А потом наши вертушки прилетели, забрали раненых и меня в натуральном виде. Только дальнейшее не помню. Очнулся уже в палате. На меня потом ходили смотреть кому не лень, как на экспонат музейный. Тот самый, говорили, десантник, который голым сражался.

Бойцы сочувственно молчали. Молчал и Бестужев. Каждый мысленно прокручивал ситуацию, примерял ее на себя. Радости она особой не вызывала, хотя и смешно со стороны. А моторы монотонно гудели, колеса накручивали километры шоссе. Горы становились все круче и выше, дорога запетляла серпантином, в распадках и долинах появились кусты, группками росли деревья. Их зелень радовала глаз. Солнце поубавило свою силу, зной начал ослабевать, хотя встречный ветер все так же был сух и горяч. В синем небе, широко распластав крылья, медленно кругами парил орел, высматривая добычу – суслика или какую иную живность.

– Смотрите! – Анатолий Волков, привстав, показывал вытянутой рукой. – Смотрите!

В низине, среди пожухлых кустов, чернел ребрами корпуса перевернутый набок автобус. От стекол нет и следа, словно их и не было вовсе. Все, что могло гореть, сгорело. Остался только прокопченный железный скелет. А поодаль, днищем вверх, лежал перевернутый грузовик. Кабина сплюснута и смята. Грузовик тоже черный, обгорелый. У него уцелели лишь передние колеса, да и те без резины. Удручающий вид машин производил мрачное впечатление.

– Авария, видать, крупная была, – размышляя вслух, высказал предположение Роман Курчиненко, – с жертвами.

– Столкновение произошло на высокой скорости и при обоюдном нарушении дорожных правил, – заключил кто-то из солдат отделения Галиева.

– Ткнул пальцем в небо, – не поворачивая головы, и без назидательной интонации сказал Пикаржевский. – Смотреть как следует не научились, а еще считаетесь десантниками. Поглядите на борт автобуса, там все в пулевых отметинах, те, что помельче, вроде горошин, – от автоматных очередей, а побольше – от крупнокалиберного пулемета. Били, сволочи, из засады, в упор. Правда, давно это было, еще в ту пору, когда хозяйничала тут банда головореза Башир-хана. Теперь здесь почти до самого перевала спокойно. Прочесали в свое время всю округу, выгребли всю нечисть.

Олег Бестужев еще раз окинул взглядом обгорелый остов автобуса. Теперь и он различал следы пуль. От них повеяло холодом, дохнуло войною. Он и сидящие с ним рядом впервые увидели ее жуткие следы.

– Что притихли? – спросил прапорщик, и в его голосе послышались покровительственные нотки. – На первых порах, конечно, давят такие виды на психику, а потом к ним привыкнете, как к самым рядовым вещам. Впрочем, я вам сейчас кое-что покажу. Поглядите-ка вперед, сейчас очень интересное в недавнем прошлом местечко проезжать будем.

Пикаржевский поднялся во весь рост, держась рукою за кабину. Обмундирование плотно облегало его спину, вырисовывая хорошо сложенную и натренированную фигуру.

– Как только спустимся вниз, в долину, обязательно посмотрите налево. Там, где поднялись густые зеленые заросли дикого урюка, инжира и миндаля, поперечное ущелье пролегло. Шофера то место «Соловьиною рощей» прозвали. Еще недавно это был участок повышенной опасности, старались проскочить его на полной скорости. Словом, лихое местечко! Простреливалось насквозь вдоль и поперек. Пули посвистывали, словно шальные соловьи.

Бестужев посмотрел в долину, туда, где заманчиво зеленели группки деревьев. Передовой бронетранспортер уже пересек долину и сноровисто взбирался по серпантину на очередную покатую гору. Следом за ним, словно связанные невидимым канатом, на одинаковом расстоянии катили тяжелые «шаланды» крытых брезентом «Уралов» и «КамАЗов». Эхо повторяло их монотонный рокот. Даже не верилось, что тут не так давно еще гремели выстрелы, посвистывали шальные пули.

Глава вторая

1

И вдруг он прозвучал. Один единственный выстрел. Солдаты замерли, насторожились. Даже не выстрел, а скорее, далекий щелчок пастушьего кнута. Эхо тут же повторило многоголосо «тах-тах-та…» Бестужев по направлению звука машинально отметил, что выстрелили откуда-то с вершины. Может быть, и пониже, из какой-нибудь расщелины.

Ему и в голову не могло прийти, что стреляли именно по ним, по их машине, идущей в середине колонны. И он в те считанные секунды после одиночного выстрела, как другие бойцы, глянул вперед, в голову автоколонны: как там? Куда попали? Но ничего подозрительного не заметил. Машины двигались ровно, соблюдая интервалы. Словно бы никакого выстрела вовсе и не было. Кто-то хлестнул кнутом, а тут уши развесили…

Но, повернув голову, Олег остолбенел, словно его нежданно ударило током. С холодеющим сердцем он увидел, как перед ним тяжело и неестественно оседает прапорщик Пикаржевский, в мановение ока обмякший, словно из его крепкого тела вынули главный стержень. А на квадратной спине прапорщика, плотно обтянутой защитного цвета тканью полевой форменной одежды, возле левой лопатки появилась небольшая рваная точка, словно изнутри кто-то небрежно проткнул крупным гвоздем. Вокруг нее быстро набухало и расплывалось темное пятно…

Встречный горячий ветер бил Бестужеву в лицо, щекотал ноздри привычный запах разогретого асфальта, тонкой сухой пыли, отработанных выхлопных газов, бензина и масла. Олег продолжал неотрывно смотреть на квадратную спину прапорщика и не верил своим глазам.

– А-а! – закричал не своим голосом Роман Курчиненко. – Убили!.. Душманы!..

– Не ори! – осадил его Бестужев, еще окончательно не веря в такую возможность.

Олег с отчетливой ясностью понимал, что произошло что-то невероятное и непоправимое. В оцепенелой пустоте услышал тревожный стук своего собственного сердца.

Роман Курчиненко, втянув голову в плечи, присел как можно ниже, спрятался за борт машины. Бестужев, Волков и другие солдаты подняли Пикаржевского, осторожно опустили его на скамью. Сидеть тот не мог, начал заваливаться набок и назад, на Волкова. Солдаты-первогодки растерянно озирались, тревожно восклицая:

– Убили!

– Засада!

Кто-то пальнул из автомата по горному выступу, кто-то забарабанил по крыше кабины. На выстрелы раскатистым эхом отозвалось ущелье. Волков протянул открытую ладонь Бестужеву, ту самую, которой поддерживал Пикаржевского у лопатки. Она была в крови. Многозначительно посмотрел на сержанта.

– Расстегивай мундир и перевязывай! – приказал Бестужев и, удивляясь своей решительности, зычно крикнул, заглушая все возгласы: – Прекратить панику! Без команды не стрелять!

Все произошло в какие-то считанные секунды. Бронированный вездеход, резко затормозив, свернул на небольшую площадку и прижался почти вплотную к отвесно падающей кремнистой скале, уступая дорогу едущим следом тяжелым машинам. В распахнутой дверце кабины показалось потемневшее вытянутое лицо майора, его рыжеватые короткие усы строго топорщились.

– Что случилось? Прапорщик, кто открыл стрельбу?

Бестужев перегнулся к нему через борт, но доложить не успел. По машине хлестнула длинная пулеметная очередь. Стрелявший душман, по всей видимости, торопился и взял прицел слишком высоко. Пули веером просвистели над головами солдат и с надсадным стрекотом прошили строчку на гранитной скале, высекая искры и каменную крошку. С горы, расположенной на противоположной стороне долины, ухнул гранатомет. В том месте, где секунду назад находился вездеход, раздался взрыв, рассеивая во все стороны визжащие осколки и вырванные куски асфальта. Затрещали разнобойно винтовочные выстрелы, автоматные очереди, а горное эхо стоголосо повторяло их.

Майор кубарем выкатился из кабины с автоматом в руке:

– Покинуть машину! Рассредоточиться! К бою!

Соскакивая на землю, Бестужев машинально взглянул вперед, туда, в долину, где находилась «Соловьиная роща». «Урал», ткнувшись носом в кювет, охвачен пламенем, и густой черный дым столбом поднимался в синее безоблачное небо. Мимо него, лихо огибая горящий грузовик, на большой скорости прокатывали одна за другой автомашины, торопясь как можно скорее выйти из зоны обстрела.

Затявкал крупнокалиберный пулемет, и тяжелые разрывные пули кучно хлестнули по кабине вездехода. Со звоном разлетелись стекла, один за другим прозвучали короткие взрывы.

– А, черт! Рацию! Разбили! – майор выпустил длинную автоматную очередь в ту сторону, откуда бил пулемет.

Бестужев занял оборону за задними спаренными колесами. Рядом тяжело дышал Роман Курчиненко. Тут же, неподалеку от Олега, выставив автоматы, распластались на земле бойцы его отделения.

– Надо же так – напоролись на засаду! – Роман таращил глаза во все стороны. – Вот так посты вдоль шоссейки!

– Не скули! – не выдержал Бестужев. – От нападения никто не застрахован.

Майор Устинов прополз за передние колеса, вынул бинокль и стал осматривать горные выступы и расщелины, выявлять огневые точки душманов. Олегу было видно, как из мотора закапала черная маслянистая жидкость на спину офицера. Бестужев пополз к командиру, чтобы сказать об этом, но тот сам поменял позицию, переместился вперед. На спине мундира расплывалось крупное маслянистое пятно. «Не отстираешь и в «химчистке» не снимешь», – с сочувствием машинально подумал Олег и вспомнил о своей портативной рации. Вынул из чехла, протянул ее Устинову.

– Товарищ майор, вот возьмите!

– Давай! Молодчина! – Устинов взял рацию, щелкнул тумблером, поднес к губам. – Алло! Лейтенант Абрикосов? Абрикосов? Как у тебя?

– Ведем бой, – послышался сквозь треск и нудный писк голос лейтенанта. – Горят один «Урал» и один «КамАЗ». Остальные машины благополучно выходят из зоны обстрела. Раненых двое.

– Тяжело?

– Серьезно. Я вас все время вызываю, а вы не отзываетесь.

– У меня передвижную рацию вывели из строя. Со штабом связался? Сообщи немедленно от моего имени. Алло! Алло! Абрикосов! Справа на выступе, где одинокое кривое деревцо, – безоткатное орудие!

– Вижу, товарищ майор! Сейчас врежем!

– Давай, Абрикосов! – и Устинов стал вызывать старшего лейтенанта Иванова, чей бронетранспортер замыкал колонну.

– На перевале тихо, товарищ майор, – доложил Иванов. – Направляюсь к вам.

Бестужев слушал переговоры майора и представлял картину боя. Вдруг почувствовал, что его кто-то теребит за сапог. Оглянулся: Роман Курчиненко.

– Сержант! Пропадем тута… Я… я сейчас выскочу и прицеплюсь за любой грузовик.

– Только посмей!

Мимо них, шелестя шинами по асфальту, проносились на бешеной скорости длинномерные тяжелые «КамАЗы». Отсюда, из-под кузова, Бестужеву хорошо было видно, как они, фыркая сизым дымком выхлопных газов, торопливо скрывались за горным отрогом, неслись вниз, в долину.

– Мы тут… как в капкане, – Роман вытер щеку тыльной стороной ладони, размазывая грязь. – Перебьют нас… как котят перебьют!

– Заткнись! – зло выдохнул Бестужев.

Он понимал, что в словах Романа есть немалая доля правды. Позиция у них была незавидная – открытая отовсюду. С одной стороны – каменистая стена вздымалась неровными выступами вверх, а с другой, за обочиной шоссе, круто уходил вниз горный склон, кое-где поросший кустами. Укрыться негде, если не считать те редкие крупные куски скальной породы, которые вразброс лежали вдоль дороги.

Из кузова вездехода спрыгнул Волков. Плюхнулся на землю, залег. Огляделся по сторонам и, увидев Бестужева, подполз к нему.

– Все, товарищ сержант! Перевязал, – и тут же тихо добавил, щелкая затвором автомата: – Влипли мы, как пить дать влипли.

– Это еще поглядим! – неестественно бодрым тоном отозвался Бестужев.

Тут же чертыхнулся про себя и глянул на обветренное, загорелое лицо десантника, на задорный, чуть курносый нос и белесые брови. В глазах увидел не страх, не отчаяние, скорее, глубокую тревогу. Бестужев ругнул себя мысленно, подумал о том, что как командир отделения он еще ничего не стоит, так себе, никудышный сержант. Забыл про своего солдата!

Все вокруг грохотало, горное эхо умножало беспорядочные выстрелы, автоматные очереди, уханье гранатометов. Бестужев машинально отметил, что внешне все обстоит так же, как и на полигоне, только внутреннее состояние совсем иное. Оно тревожное и до предела нервно-напряженное. Да и как может быть иначе, если ощущаешь себя мишенью, видишь, как стреляют по тебе.

Бестужев еще раз взглянул на Анатолия, не называя прапорщика, спросил:

– Как он там?

– Плохо, очень плохо, – отозвался Волков.

– Что?!

– Кажется, не дышит совсем.

– Нам бы только отбиться, а там мигом в госпиталь доставим. Доктора выходят, – сказал Бестужев и добавил: – Смотри левее, в распадок. Оттуда шпарят, гады!

Волков чуть подался вперед и из-за спаренных задних колес стал стрелять короткими очередями.

Басовито урча мотором, подкатил к вездеходу тот самый бронетранспортер, который замыкал автоколонну. На стальных крашеных зеленым цветом бортах поблескивали свежие царапины и вмятины от осколков и пуль. Голубоватые выхлопы отработанных газов, забивая дыхание, пахнули в лица бойцов, расположившихся под вездеходом. С лязгом откинулась крышка тяжелого люка.

– Товарищ майор? Товарищ майор? Где вы?

– Здесь, – отозвался Устинов, не высовываясь из-под машины, и тут же велел: – А ну-ка, Иванов, сшиби гранатометчика. Досаждает гад, – и продолжил командирским тоном: – Даю ориентиры: прямо поверху, где косой выступ скалы и заросли кустарника.

Башня задвигалась, и темный ствол пушки на время застыл в указанном направлении. Потом дважды из его жерла вырвалось короткое пламя, раздались глухие раскаты грома. Бестужев с радостным облегчением видел, как там, на выступе скалы, два раза взметнулись темные фонтаны взрывов, разбрасывая в разные стороны осколки и каменное крошево. Меткости стрелявших можно было позавидовать. Сержант тут же зафиксировал: огневая точка перестала существовать. Знай наших!

– Товарищ майор! Товарищ майор! – в проеме люка показалась голова в кожаном шлеме. – По рации вызывают!

– Включи громкость, – приказал Устинов и, не поворачиваясь к бронетранспортеру, выпустил короткую очередь по душманам.

– Сейчас, товарищ майор! – водитель скрылся и из люка спустил на проводе темные груши наушников.

– Внимание! Внимание всем постам! Внимание на шоссе! – послышался в наушниках чей-то уверенный голос. – Будьте осторожны! Будьте внимательны! Преследуем банду!.. Преследуем банду!.. Душманы отходят параллельной долиной!.. Возможен прорыв к шоссе!..

Бестужев и Волков находились ближе других к майору. Они слышали голос из наушников. Молча переглянулись, ободряя друг друга. Оказывается, у них дела не так уж и плохи. Душманы не устраивали никакой засады. Банда сама прорывается и случайно напоролась на автоколонну.

– Товарищ майор, я сообщил в штаб о нападении на колонну, – доложил офицер, высовываясь из бронетранспортера. – Просят нас продержаться, остановить банду. Подмогу выслали.

– Заткни глотку пулемету, – Устинов дал ориентиры.

Подавить душманский пулемет оказалось сложнее. Видно, бандит был опытным пулеметчиком: умело менял позиции, используя горную местность, прятался за камнями, выступами. И стрелял длинными очередями, не давая солдатам даже высунуться. Бил и по бронетранспортеру, по его смотровым щелям. Но дуэль продолжалась недолго. Точно посланный снаряд все же настиг пулеметный расчет душманов. Взрыв накрыл и разметал их.

Майор Устинов, прячась за передними скатами, развернул планшет с картой. Обстановка несколько прояснялась. Как он и предполагал, банда появилась из ущелья, которое, разорвав каменную гряду, пересекало долину и там, где была «Соловьиная роща», уходило влево узким мрачным коридором. По тому, как душманы с ходу и неорганизованно вступали в бой, майор понял, что для них встреча на шоссе с автоколонной была неожиданной. Банде, потрепанной нашими подразделениями, по элементарному здравому смыслу стоило бы затаиться, переждать, пропустить автоколонну, а затем уходить в горы, где есть возможность оторваться и скрыться от преследователей. Но душманов подвела жадность: они не захотели упускать добычу, которая вроде бы сама шла им в руки, и напоролись на мощный ответный огонь. «Надо скорее запереть выход из ущелья, не дать банде возможности вырваться и уйти, – решил майор. Правда, для решения такой задачи, – подумал он, – у него маловато сил. Да и к тому же, если не считать опытные экипажи бронетранспортеров, положиться не на кого». Солдаты-десантники, которые ехали к месту службы, особого доверия у него не вызывали: ни разу в бою не бывали, не нюхали пороха, словом, они, как принято говорить, «необстрелянные». Ничего обидного и зазорного в таком определении Устинов не видел, оно, сам не раз убеждался, соответствовало действительности. Необстрелянный солдат, даже самый храбрый, в первом бою все воспринимает далеко не так, как боец, побывавший в стычках с душманами. У него уже есть опыт.

Устинов любил сравнивать первое испытание на ринге с боевым крещением в огневой схватке с врагом. Тут вроде бы и сопоставлять нечего, настолько несравнима обстановка на ринге и поле боя. Но Устинов, заядлый любитель кожаных перчаток, сам в недавнем прошлом занимавший призовые места на первенстве республики, не без основания видел много общего, особенно в психологическом плане. Это общее характеризовалось двумя, очень весомыми и многозначительными словами, «встречей с опасностью».

А эти десантники-новички только сейчас впервые встречались с настоящей опасностью. И как поведут себя в такой обстановке, пока неясно. А чтобы они не дрогнули, успешно одолели этот психологический рубеж, рядом с ними должен находиться кто-то из ветеранов. В данной ситуации майор надеялся на опытного прапорщика. И недоумевал, почему тот не заявляет о себе.

Но еще больше майор недоумевал, глядя на карту, появлению банды в этом районе, близком к границе с Советским Союзом. Он третий год служил в Афганистане в составе ограниченного контингента советских войск, не один раз трясся в машине по этой дороге, и всегда именно на этом участке пути были самые тихие и безопасные километры стратегического шоссе. Раньше, в первые годы, тут бывали и засады, и стычки. Но уже давно весь район очистили от душманов, они боялись нос сюда сунуть. И вдруг такое…

2

Майор Устинов не знал, просто он не мог знать, что немного севернее шоссе, в малонаселенный горный район, отдаленный от провинциального центра и магистральных караванных дорог, тайными тропами, через труднопроходимые перевалы, минуя населенные пункты, привел скрытно к самой границе свою волчью стаю некий Башир-хан, по прозвищу Инженер. Впрочем, он, если говорить откровенно, даже кичливо гордился этим прозвищем. Башир-хан в кругу единоверцев порою сам себя величал хвастливо «инженером», подчеркивая свою высокую образованность, как несомненное превосходство перед ними.

В старом шахском Афганистане было очень мало граждан с высшим техническим образованием. Инженеры – это тогда в основном иностранцы, прибывшие по контрактам работать в отсталой стране со средневековыми законами и устоями. В этом иностранном слове таился своего рода классический блеск, раз и навсегда соблазнивший сына единственного крупного феодала. Отец его приложил немало личных стараний, чтобы устроить сына на технический факультет Кабульского университета, но Башир дальше первых двух курсов продвинуться не смог. Его не особенно тревожили «хвосты» в учебе. В те времена сына крупного феодала больше увлекала шумная и разгульная жизнь в столице, тем более что в их «золотой» среде было немало великовозрастных студентов, сыновей преуспевающих дельцов и сановников.

Но грянула Апрельская революция. Сын крупного бая бежал в Пакистан. Вскоре он вернулся на землю своих предков, возглавил вооруженную группу. Башир-хан быстро прославился жестокостью и дерзостью нападений, ему, как правило, сопутствовал «успех» в кровавых делах. Газеты и радио не раз оповещали об «очередном и полном» разгроме душманской банды инженера Башир-хана, но тому всякий раз удавалось с дюжиной самых приближенных и отчаянных головорезов, преданных нукеров ускользнуть из всевозможных «мешков», «котлов» и «мертвых петель». Эти удачи поднимали его авторитет среди других главарей банд. Неуловимый Башир-хан постепенно возвышался и в собственном мнении, чувствовал себя на пьедестале.

Через пару лет Башир-хан снова побывал в Пакистане. Здесь он повышал свое «образование»: целый год учился на специальных курсах для главарей отрядов, где преподаватели – главным образом опытные инструкторы западных спецслужб.

Своими лихими наскоками да зверскими злодеяниями против представителей молодой народной власти и плохо вооруженных мирных жителей Башир-хан снискал к себе особое расположение одного из главных руководителей афганских контрреволюционных организаций, самого верховного правителя «повстанческими силами» Хекматиара, председателя шумной и мощной «Исламской партии Афганистана». Его штаб-квартира разместилась в пакистанском городе Пешавар, во дворце с сильной охраной. Отсюда он и руководит с благословения очень щедрых заокеанских покровителей деятельностью своих боевых формирований на территории Афганистана, снабжая их современным оружием, боеприпасами, снаряжением, не скупясь, выплачивает вознаграждения за каждого убитого представителя молодой народной власти, учителя, активиста или непокорного муллу, за взорванные школы и мосты, разграбленные кооперативы, сожженные автомашины. По особой шкале кровавого прейскуранта оцениваются выведенная из строя боевая техника, убитые солдаты и офицеры народной армии и, особенно, советские воины.

Два месяца назад Башир-хан снова оказался в Пешаваре. На этот раз его торжественно принял в штаб-квартире сам Хекматиар. Председатель «Исламской партии Афганистана» устроил в честь удачливого Инженера роскошный обед в восточном стиле. На шелковых подушках, небрежно поджав ноги, располагались, помимо ближайшего окружения Хекматиара, два генерала в походной пакистанской форме и три высокопоставленных сановника из Исламобада. Они сопровождали высокого гостя из-за океана. Тощий, длинноногий, с блеклыми навыкате глазами американец неуклюже сидел на ковре, подпираемый со всех сторон подушками. На его плечах был небрежно накинут дорогой стеганый халат, под которым видна была модная европейская одежда. Американец, как потом выяснил Башир-хан, являлся не просто «большим человеком», а чуть ли не личным посланником самого президента.

Хекматиар представил высокому заморскому гостю Башир-хана, в честь славных подвигов которого якобы устроен торжественный обед. Башир-хан, польщенный таким вниманием, с готовностью пожал небрежно протянутую руку и, к своему удивлению, почувствовал, что она у американца сухая и жесткая, словно выкована из железа.

Башир-хана усадили на почетное место, рядом с высоким гостем. Где-то внутри он немного дрогнул, давно отвык от столичного лоска, поскольку за последнее время в своей скитальческой походной жизни чаще восседал за более простым столом, вернее, за скатертью, разостланной на грубых шкурах, и еда не отличалась особой изысканностью, а дворцом служила просторная пещера в глухих горах. Но льстивые слова и тосты в его честь сделали свое дело. Он даже поверил в свою исключительность и важность, а этот чопорно-торжественный обед воспринимал как подарок из будущей жизни.

Но в то же время, привыкший за годы походной жизни постоянно находиться начеку, моментально оценивать обстановку, Башир-хан не мог не видеть той сложной и замысловатой игры, которую вел на его глазах сам верховный правитель Хекматиар. Главарь банды быстро сориентировался и, поразмыслив, понял, что он вовсе не главная фигура на обеде, что вовсе не ради него затеяно такое пиршество. Главная фигура – американец. Этот долговязый тип с железной хваткой рук прибыл с большими полномочиями, являясь распорядителем тех больших субсидий, которые выделил конгресс афганским «борцам за свободу». Но у этих «борцов за свободу», ревнителей ислама, борцов за «единую веру против безбожного коммунистического правительства», к сожалению, не было ни единой платформы, ни единого центра, жили они как пауки в банке. Каждая партия, каждая группировка тайно и открыто враждовали между собой, не желая признавать ничьего превосходства.

Пронырливый и изворотливый Башир-хан за свои короткие наезды в Пакистан довольно хорошо изучил главные организации и соперничающие группировки. Его принимал достопочтенный Бурхануддин Рабани, известный теолог, бывший профессор Кабульского университета, возглавивший «Исламское общество Афганистана». Башир-хана удостоил беседой и другой крупный религиозный деятель – слащавый Наби Мухаммади – руководитель организации «Движение исламской революции Афганистана». Башир-хан побывал и у чопорного Сайеда Ахмада Гиляни, известного по имени «Эфенди». Этот религиозный деятель, принадлежащий к семье потомственных хазратов – святых, – был до революции личным советником короля Захир Шаха. До революции он владел крупными наделами земли и автомобильным салоном французской фирмы «Пежо» в Кабуле. «Эфенди» возглавляет «Национальный исламский фронт Афганистана». Другой «Фронт национального освобождения Афганистана» возглавляет тоже святой, выходец из другой семьи потомственных хазратов, известный мусульманский богослов Сегбатулла Моджаддади, тесно связанный с могущественной международной организацией «Братья-мусульмане», ярый противник даже тех половинчатых реформ, которые проводились в Афганистане королевским режимом.

Каждый из этих лидеров, ревностно отстаивавших «вечные законы ислама», клялся всенародно на коране в своей «любви к свободной родине», ни на йоту не желал уступить своим политическим соперникам. А на объединение давал согласие лишь при одном условии – если он и его партия, угодная Аллаху, будут задавать тон. Каждый прочил себе место главного вождя, не меньше.

На этом пестром фоне, естественно, выделялся своей неординарностью Гульбутдин Хекматиар. Сын крупного землевладельца из города Имам-Сахиба, образованный, с приятными манерами, ярый сторонник ортодоксального направления в исламе, он рано увлекся политикой. Хекматиар еще за два года до Апрельской революции, в 1976 году, приложил немало усилий и объединил несколько экстремистских группировок в рядах афганского филиала международной организации «Братья-мусульмане» и его молодежного крыла «Мусульманская молодежь» в единую «Исламскую партию Афганистана». Во время учебы в университете Башир-хан, как и многие представители «золотой» молодежи, был членом организации «Мусульманская молодежь», даже числился в ее лидерах.

Организация Хекматиара была наиболее организованной. Это Башир-хан видел не только там, в Афганистане, но и здесь в Пакистане, с первых дней пребывания Хекматиар открыто ратовал за объединение «всех сил» в единую партию и не без основания претендовал на роль ее лидера. К тому же он умел держаться просто и с достоинством, не унижая своих собеседников ни своей ученостью, ни своим положением, а даже наоборот, как-то тонко и незаметно, без намека на лесть, подчеркнуть те или иные достоинства «воина ислама».

Впрочем, если говорить откровенно, Башир-хан прибыл в Пешавар не с пустыми руками. Он мог открыто похвастаться своими джигитами, совершившими дерзкий налет на отдаленный уездный городок, где с бескорыстной помощью Советского Союза был построен крупный хлопкоочистительный завод. О таком заводе здесь давно мечтали, выращенный хлопок приходилось везти по бездорожью вьючным транспортом через перевалы в провинциальный центр или же отдавать за полцены вездесущим перекупщикам.

Завод проработал всего две недели. Темной ночью, смяв немногочисленные посты афганской армии, джигиты Башир-хана ворвались на территорию предприятия. Башир-хан не зря именует себя Инженером. Этот налет был им продуман до мелочей. Посланные лазутчики принесли важные сведения, указав не только расположение постов охраны, но и всех цехов производства. У каждого главаря десятки была своя цель, определенная Башир-ханом. Перебили всех, кто находился на заводе. Взрывчатки и мин не пожалели. Башир-хан не предполагал, что хлопок может гореть, как порох. Такого гигантского костра ему никогда в жизни не приходилось видеть! Американцу понравился рассказ Башир-хана о налете на городок и особенно об уничтожении хлопкоочистительного завода. Он дотошно расспрашивал о самых уязвимых местах. Получив подробную информацию, американец растянул губы в улыбке и похлопал Башир-хана по плечу, произнес несколько фраз по-английски.

– Вы так подробно и грамотно рассказали, – поспешно перевел переводчик, – словно у вас техническое образование.

– А у достопочтимого Башир-хана действительно техническое образование, – вставил Хекматиар, – он учился в Кабульском университете.

– У меня тоже техническое образование, – сказал американец без детального уточнения.

Но высокий гость несколько помрачнел, когда узнал, что при уничтожении хлопкоочистительного завода использовались взрывчатка и мины.

– Мы дадим храбрым воинам американское оружие, – заверил высокий гость. – Это оружие – самое лучшее в мире!

Все дружно и согласно закивали.

Башир-хан быстро взглянул на Хекматиара, как бы спрашивая того, не спорол ли он глупость, сказав о французской взрывчатке и минах итальянского и китайского производства. Но в прищуре узких чуть навыкате глаз Хекматиара уловил приглушенный блеск тихого торжества. Судя по виду, тот был доволен и рассказом Башир-хана, и репликами американца. Может быть, мысленно торжествовал – американец слов на ветер не бросал.

Высокий гость уже не первый раз приезжает из-за океана с «щепетильной» миссией: не только целенаправленно распределить между разными организациями «афганских борцов» крупные средства, но и, по возможности, проконтролировать «статьи расходов» предыдущих субсидий. Хекматиар, наблюдая за реакцией американца, уже не сомневался, что и на этот раз львиная доля выделенных конгрессом «средств помощи» достанется его «Исламской партии Афганистана», ей и прежде не раз перепадали солидные куши из соответствующих фондов Саудовской Аравии, Пакистана и других стран.

Одним словом, торжественный обед удался на славу. Главную задачу выполнили без сучка и задоринки – обед, фактически устроенный в честь посланника американского президента, был искусно прикрыт чествованием храброго Башир-хана. Была и другая, более мелкая, но не менее щепетильная цель – Башир-хан увезет с собой в горы Афганистана живой рассказ о величии Хекматиара, к которому «запросто» приезжает представитель самого американского президента. Хекматиар велик! У Хекматиара везде в мире есть свои люди и покровители!

В тот же день Хекматиар отблагодарил Башир-хана. Повысил его в звании, назначил командиром исламского полка, выдал соответствующую бумагу. В состав этого своеобразного формирования входили все вооруженные группы в горной провинции, расположенной в северо-восточной части Афганистана.

С этим назначением и вернулся Башир-хан в Афганистан. Осуществлять свою власть над разрозненным «исламским полком» оказалось далеко не просто. Бумага с подписью и печатью Хекматиара не на каждого главаря возымела действие. Башир-хану пришлось немало повозиться, прибирая к рукам эти «разрозненные группы», не желавшие никому подчиняться. Но ему все же удалось сколотить своеобразную боевую единицу из ряда групп с жестким центральным подчинением. Каждая такая группа получила рацию. В нужный момент по приказу Башир-хана они стягивались в условленное место, совершали рейды, безнаказанно нападали на незащищенные кишлаки или уездные городки, грабили мирное население, чинили зверскую расправу над активистами народной власти, но, как только возникала опасность, они тут же рассыпались по окрестным горам и ущельям.

Но далеко не всегда удавалось скрыться. За последнее время формирование удачливого Башир-хана понесло ряд чувствительных потерь. И не только в боях. Две группы «бойцов ислама» в полном составе вместе со своими главарями перешли на сторону народной власти, широковещательно объявившей амнистию всем, кто добровольно сложит оружие. Башир-хан спешно увел свои основные силы поглубже в глухие горы, намереваясь отсидеться и, выбрав цель, совершить нападение, заявить о себе пожарами и расправами. Ему необходимо было совершить нечто неординарное, чтобы поправить свой пошатнувшийся авторитет.

3

Башир-хан уединился в своей пещере – «логове тигра», обустроенной на приличной высоте в глухом ущелье. Единственную тайную тропу, ведущую в пещеру, знал только очень узкий круг приближенных, самых близких джигитов. Подходы к штаб-квартире сильно охранялись, все ближайшие подступы были густо заминированы. Основные боевые силы располагались в ближайших ущельях, создавая своеобразную круговую оборону этой горной крепости.

« логове тигра» была не одна пещера, а несколько, соединенных между собой внутренними переходами, лестницами. Инженер понимал, что борьба предстоит длительная, и потому обустроился прочно и надолго. В отдельной пещере разместил небольшой движок и провел электрический свет в главные помещения. Тут у него имелось все – и казармы для охраны, и столовая, и гостевые, и штабная пещера, и склады. Отдельно, выше других, куда пройти можно только по узкому переходу, где даже двоим не разойтись, располагались его личные покои. Пол здесь устлан верблюжьими шкурами, поверх их настланы дорогие ковры, ими укрыты и стены пещеры. За одним из ковров – проход в отдельную пещеру, на женскую половину. Башир-хан содержал пять молодых наложниц, захваченных в набегах и силой увезенных в горы. Их охраняла крепкотелая и суровая пуштунка, преданная Инженеру.

В пещерах «логова тигра» собрано много различного оружия. В личных покоях Инженера располагалась и походная радиостанция. Но ею Башир-хан пользовался только в исключительных случаях. Он знал, что афганские и советские войска ведут перехват любых переговоров «исламских формирований». Предусмотрительный Инженер установил вторую, рабочую радиостанцию в трех десятках километров от штаб-квартиры, и она постоянно меняла свое месторасположение, заметая следы.

Башир-хан сидел на ковре, поджав ноги, в кругу своих приближенных, расположившихся вокруг обеденной скатерти. На подносах – свежеиспеченные кукурузные лепешки, сушеный тутовник, урюк, фисташки, изюм и куски жареной баранины. На центральном блюде горой возвышался, источая аромат, посыпанный мелко нашинкованным луком, красный плов, сваренный искусным поваром-таджиком, некогда работавшим в столичном небольшом ресторанчике. Плов ели по-восточному руками.

– Мой господин, срочная радиобумага. Приказано передать лично в руки, – низко кланяясь, скрестив руки на груди, приблизился бородатый посланец.

У Башир-хана был заведен твердый порядок: гонец, прибывший от радиста, имел право в любое время дня и ночи побеспокоить Инженера.

– Давай бумагу.

Башир-хан взял донесение, пробежал глазами арабскую вязь письма и подобрел лицом.

– Слава Аллаху, великий Хекматиар не забывает своих верных воинов. К нам направлен караван с оружием, боеприпасами и разными другими гостинцами, – сказав это, Инженер повернулся к гонцу, стоявшему в отдалении с почтительным поклоном. – Ты принес хорошую новость! Садись к нашему столу, отведай простой походной пищи.

Гонец быстро засучил рукава халата, присел с краю от скатерти и, воздев руки к небу, быстро пробормотал слова молитвы. Затем осторожно взял двумя пальцами кусочек мяса, щепотку нашинкованного лука, сложил их на край блюдца, добавил рассыпчатого риса, потом не спеша зачерпнул эту горсточку сложенными лопаткою четырьмя пальцами, поднес к губам и большим пальцем проворно отправил себе в рот, не уронив ни единой рисинки.

– Будем готовиться к встрече каравана, – сказал Башир-хан, когда опустело блюдо с пловом и принесли душистый зеленый чай.

Тут же по завершению обеда последовало распоряжение, кому и где встречать идущий тайными тропами караван. Приход его был весьма кстати. Однако вместе с радостью весть о караване вызвала у Башир-хана смутную тревогу, настораживало, что одновременно с оружием и другим снаряжением, как сообщал в радиотелеграмме Хекматиар, к Инженеру направляется иностранец, опытный военный специалист. Неужели там, в Пешаваре, уже пронюхали о его неудачах и посылают своеобразного инспектора?

Караван встретили, как и положено, в значительном отдалении от «логова тигра». Арсенал Инженера пополнился двумя крупнокалиберными пулеметами, зенитной установкой, шестью гранатометами, безоткатным орудием, ящиками с винтовками, автоматами, патронами, гранатами, взрывчаткой и минами. Хекматиар на этот раз оказался весьма щедрым.

С караваном прибыл не один, а два иностранца. Им завязали глаза, посадили на лошадей, привезли в глухое ущелье и козьими тропами, поддерживая под руки, подняли в «логово тигра», препроводили в пещеру для гостей. Здесь сняли с глаз повязки.

Пещера имела праздничный вид, пол и стены – в дорогих персидских и таджикских коврах ручной работы, на стенах – оружие, на полках дорогая фарфоровая и серебряная посуда, вазы, японский магнитофон «Панасоник». Гостей усадили на шелковые подушки. Башир-хан вежливо принес извинения за вынужденные предосторожности.

Гости дружно закивали, что, мол, они понимают напряженную фронтовую обстановку и ничуть не смущены таким приемом.

– Сегодня среда, седьмое число месяца мизан солнечной хиджри, по-вашему, по-европейски, октября, – почтительно начал Башир-хан, – а у нас на востоке среда и цифра семь являются счастливыми. Вот и вы прибыли к нам в счастливый день. Наши мудрецы говорят так: что делаешь или начинаешь делать в среду, должно обязательно принести удачу.

Произнося эти приветственные фразы, Башир-хан рассматривал прибывших, пытаясь понять, кто из них главный. Обоим было за тридцать, но не больше сорока. Один был коренаст, плечист, слегка скуласт, темноволос. Второй – чуть повыше ростом, с явно военной выправкой, такой же полнотелый, но светловолосый и голубоглазый. У обоих на лицах – крепкий загар, судя по нему, иностранцы давно находятся в Азии.

– Воистину вы правы, уважаемый, и семерку и среду подарил нам пророк, а в мире нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его, – на чистом пуштунском языке произнес светловолосый европеец, чем в какой-то степени ввел в замешательство Инженера, и тут же представился: – Меня зовут Энвер-паша. По национальности я турок, мои родители давно перебрались в Федеративную Республику Германию, где я вырос, получил образование. Вы, как мне рассказывали, также учились в университете. Мы оба – образованные люди, и надеюсь, быстро найдем общий язык. Мой товарищ – француз, знает слабо персидский, он – фотокорреспондент крупнейшей парижской газеты. Звать его месье Легран. Он не сказал только главного, что они оба представляют каждый свою, разумеется, западные спецслужбы.

– На Востоке говорят, что словами сыт не будешь. О делах поговорим потом, – взял в свои руки инициативу Башир-хан, размышляя над простым, но трудноразгадываемым вопросом: «А с какой целью пожаловали они к нему?», и многозначительно дважды хлопнул в ладони.

Тут же появился стол на крохотных ножках, покрытый узорной скатертью. На нем было тесно от яств: свежие и сушеные фрукты, разнообразные восточные сладости, иностранное печенье, подарочные коробки советских шоколадных конфет «Мишка», «Колос», немецкие вафли и квадратные коробочки-пакеты с натуральным виноградным соком, выпускаемые на средиземноморском острове Крит. Обилие фруктов и сладостей вызвало восторг у француза.

– Мой друг, месье Легран, вегетарианец, – разъяснил откровенное ликование француза Энвер-паша.

Башир-хан мысленно послал француза к его праотцам: «Этого мне еще не хватало!» Сидевший рядом главарь отряда, преданный Ашур Мамад, тихо спросил:

– Мой господин, а что такое вегерьянец?

– Травоед, – кратко пояснил Инженер.

– Травоедами у нас бывают только овцы да лошади, – раздумывая, произнес Ашур Мамад.

– Не твоего ума дело, – осадил его Башир-хан.

Француз потребовал, чтобы ему принесли его кожаную сумку. Из нее он извлек портативный киноаппарат и фотоаппарат с крупным, как пушка, объективом.

– Мой друг, месье Легран желает запечатлеть на кино – и фотопленку этот роскошный стол, замечательную комнату в горной крепости «логово тигра» и, главное, вас, многоуважаемый Башир-хан, – перевел торопливую речь француза Энвер-паша.

Башир-хан хоть и считал себя человеком современным, образованным и преклонялся перед техникой, но не уважал ни фотографирование, ни киносъемку. Более того, он избегал фотокорреспондентов, никогда и никому не разрешал снимать в своей горной крепости, считая фотографирование и киносъемку дурной приметой. Башир-хан снова мысленно послал настырного француза к его прародителям и опять подумал: «Этого мне еще не хватало!» Но отказать так и не смог, слишком высокими казались гости.

Француз радостно лопотал и щелкал своей «пушкою», наводя объектив то на хозяина пещеры, то на застолье, то на хмурого Ашур Мамада, то на приветливого Рахманкул-бека. Отложив «пушку», стрекотал киноаппаратом.

– Такие кадры! Такие кадры! Им цены не будет на парижском телевидении! Съемки в «логове тигра»!

Обед постепенно перешел в ужин. Одни блюда сменялись другими. Специально для месье Леграна повар-таджик сварил плов без мяса, сдобрив его всевозможными восточными специями. Ароматный, душистый, он, к удивлению Башир-хана, понравился всем. Каждый восседавший за столом пробовал и хвалил. Француз придвинул блюдо к себе и, полушутя-полусерьезно, требовал не трогать его «персонального» плова.

Завершили пиршество далеко за полночь традиционным зеленым чаем. Осовевших и отяжелевших гостей препроводили в отведенные им пещеры. А утром начался деловой разговор. Энвер-паша разостлал на низеньком столе подробную карту афганских горных районов, приграничных с Советским Союзом. Башир-хан внутренне насторожился: что задумали там, в Пакистане? Энвер-паша мягко и деликатно, в цветастых выражениях польстил Инженеру тем, что именно ему выпала высокая миссия. Он сообщил, что в штаб-квартире Хекматиара, когда обсуждался вопрос о руководителе, тот лично настаивал именно на его кандидатуре, заверял, что возлагает самые большие надежды на его исламский полк, воины которого под руководством храброго и мудрого Башир-хана должны выполнить с честью столь высокую миссию.

После этих вступительных фраз турок перешел к сути. «Высокая миссия» заключалась в следующем: Башир-хану предписывалось собрать в единый кулак свое формирование, скрытно выйти к границе, с ходу переправиться на советский берег, смять пограничную заставу и совершить стремительный рейд по древним, истинно мусульманским землям.

Башир-хан оторопел. Почувствовал, как похолодела спина и по ней забегали мелкие, противные мурашки. Он ждал чего угодно, самого худшего, но только не этого. Никто и никогда еще на такое не решался. Лезть на советскую заставу, совершить рейд – это… это же верная гибель! Это все равно, что совать собственную голову в пасть льва!

А в уши лился струящийся ровный, уверенный голос Энвер-паши:

– По секретным данным, полученным со спутников-разведчиков, в этих горных районах советские заставы малочисленны, тем более что сейчас идет, как говорят в хоккее, – турок страстно любил канадский хоккей, – «смена составов», то есть увольняются старослужащие и на границу приходят молодые, неопытные солдаты. По имеющимся сведениям, на погранзаставах недокомплект оборудования и личного состава. Да к тому же сами грозные на вид советские пограничники, в сущности, щенки перед барсами Инженера, поскольку у русских нет и сотой доли того боевого опыта, который имеется у воинов его исламского полка.

Слушая его, Башир-хан все больше и больше склонялся к мысли, от которой под сердцем пробегал приятный холодок: а почему бы не дерзнуть? Почему бы не попробовать «куснуть» русских?

– Представляете, уважаемый Башир-хан, какой подымется шум в печати, какая это будет сенсация! Ничего подобного не знал мир! Вся мировая общественность заговорит о вас, храбрых муджахеддинах. Вы сразу станете самым знаменитым из всех знаменитейших воинов ислама!

4

Замысел, рожденный где-то в дебрях западных спецслужб и одобренный в штаб-квартире Хекматиара, начал превращаться в реальный план.

Втроем – фотограф оказался крупным знатоком русских пограничных застав, их укреплений и боевой мощи – они засели над картою, начали не спеша прорабатывать план этой дерзкой и беспрецедентной по коварной наглости операции: переход государственной границы и нападение на советскую пограничную заставу. Что же касается рейда исламского полка, то тут осторожный Башир-хан в мягких выражениях, но довольно твердо заметил прибывшим инструкторам, что это будет уже «вторым этапом» плана, выполнение которого целиком и полностью будет зависеть от разгрома пограничной заставы.

Те возражать не стали.

Башир-хан во всех своих делах любил логическую последовательность и пунктуальность, когда каждая не только сотня, а десятка джигитов знает, что, где, когда и как им надо делать. Такой продуманный план приносил неизменно положительные результаты. Энвер-паша и Легран были приятно удивлены тем, что хозяин экзотического «логова тигра» рассуждает как заправский западный штабист. Видимо, не зря он зовется Инженером. План детально проработали на карте. Выбрали наиболее благоприятные места для скрытого сосредоточения и внезапного преодоления водного рубежа на подручных средствах. Отметили господствующие вершины, на которых следовало разместить группы прикрытия. Рассчитали до метра подступы к пограничной заставе. Особо обратили внимание на небольшой остров посреди реки – лучшего места для ближнего прикрытия не найти.

По распоряжению Башир-хана были определены, а затем предприняты и маскирующие действия. В районе будущего сосредоточения исламского полка местные пастухи, состоявшие на службе у Инженера, стали пасти стада овец, подгоняя их к берегу реки на водопой. Потом сюда, в пограничную зону, прибыли переодетые под пастухов Башир-хан, Энвер-паша и Легран. Они облазили всю округу, привязывая, как говорил Энвер-паша, «карту к местному рельефу». За советской пограничной заставой установили круглосуточное наблюдение.

– Смотрите, перед нами главная цель, – сказал Энвер-паша, когда они расположились скрытно среди камней и мелкого кустарника на вершине господствующей высоты.

Советская пограничная застава – с вершины по прямой метров восемьсот – была как на ладони.

– Первая цель – антенна, – сказал Башир-хан.

– Радиостанция, – уточнил Энвер-паша. – Вывести ее надо сразу.

На господствующей высоте решили разместить безоткатное орудие и три гранатомета. На фланговых высотах – группы прикрытия, а на острове – крупнокалиберный пулемет и миномет. Поближе к границе начали стягиваться и располагаться в ущельях формирования Башир-хана.

Определили день налета. Выбор пал на счастливое число по восточному календарю – четыре семерки, к тому же среду.

Перед решающим днем на господствующей высоте снова побывали Башир-хан с иностранцами. Долго наблюдали за советской заставой. Никаких видимых изменений, приготовлений не обнаружили – пограничники жили своей размеренной жизнью. В бинокли было видно, как на плацу маршировали молодые солдаты, а около дома начальника заставы в тени виноградника молодая грудастая женщина стирала белье, у ее ног играл пятилетний малыш.

– Какая женщина! – сказал француз и спросил у Башир-хана: – Служанка начальника?

– Жена, – ответил Башир-хан. – Русские служанок не держат.

– Хорошая женщина!

Все трое почмокали губами.

В тот же день на вершину приползли главари отрядов. Хмурый и вечно насупленный Ашур Мамад, бородатый, кряжистый Юсуп-бай, скуластый, со шрамом на левой щеке – след поножовщины в молодости – Музафар-шах и жаждущий славы и богатств, бывший офицер королевской гвардии Рахманкул-бек, внук знаменитого басмаческого курбаши Ибрагим-бека.

– Перед тобой земля подвигов твоего деда, – не замедлил ему сказать Башир-хан и напомнил, чтобы слышали и другие, о том, что полвека назад одно имя бесстрашного Ибрагим-бека наводило ужас на богоотступников.

Рахманкул-бек и сам великолепно знал, что его дед почти пятнадцать лет боролся с Советами, что сам бухарский эмир Сейид Алим-хан, бежавший в Афганистан еще в двадцатых годах, указом назначил Ибрагим-бека «своим наместником и главою всех басмаческих отрядов». Рахманкул-бек знал и бесславный конец наместника эмира: в 1931 году, преданный близкими нукерами, он попал вместе с секретарем Рахмат Али и курбаши Саибом в руки ненавистным Советам, был осужден и расстрелян.

– Мои джигиты пойдут первыми, – сказал Рахманкул-бек, когда Башир-хан закончил детальное распределение заданий по отрядам. Башир-хан не возражал.

А вечером накануне выступления произошел случай, который чуть было не сорвал всю операцию. Молодой хазариец по имени Азиз, из числа тех, кого насильно мобилизовали в муджахеддины в эмигрантских поселениях под Пешаваром, попытался было оповестить советских пограничников о налете. Азиз уговаривал и других джигитов. Но с ним никто не отважился пойти. Тогда он сам бросился в реку, стремясь переправиться на советский берег.

За ним вдогонку бросились трое головорезов из отряда Рахманкул-бека. Уплыть далеко тот не успел. Они вплавь догнали Азиза и, заткнув рот кляпом, выволокли на берег, бросили поперек седла, как овцу, и на полном скаку увезли за гору, где в узкой долине готовились к вылазке отряды.

Вскоре беглец, мокрый, с кляпом во рту, со связанными руками и ногами, стоял на коленях перед строем хмурых боевиков. Башир-хан с трудом сдерживал негодование. Он понимал, что ему негоже при людях выдавать свои чувства. Не взглянув на несчастного, Башир-хан одним жестом руки – коротко взмахнул на уровне плеча, как бы отсекая голову, – решил его судьбу. Сам, не оглядываясь, в сопровождении Энвер-паши направился к штабной юрте.

Француз остался и, перезарядив киноаппарат, запечатлел на пленку редкие кадры «народного суда над изменником». Особо зафиксировал на пленку и обезглавленное тело, и голову, брошенную в пыль дороги… Ближе к ночи неожиданно подул ветер, нагнал тучи и пошел дождь. Можно было подумать, что сама природа оплакала казненного хазарийца.

Испортившаяся погода радовала Башир-хана. Это был хороший знак! Ветер и дождь подняли настроение, придали уверенность.

Темной ненастной осенней ночью на берег широкой реки вышли передовые группы. Первыми вплавь на подручных средствах отправились головорезы отряда Рахманкул-бека. Многие из них проходили шестимесячные курсы в специальных лагерях в Пакистане, где американские, английские и пакистанские инструкторы обучали их по той же программе, по которой готовились в свое время «зеленые береты» – диверсионные подразделения для ведения войны во Вьетнаме.

Вслед за ними на плотах и надувных лодках без единого звука поплыли отряды Музафар-шаха и Юсуп-бая. Атаковать заставу намеревались с двух сторон – выше и ниже по течению, используя изгиб реки. На нейтральный остров высадились джигиты Ашур Мамада и быстро установили крупнокалиберный пулемет и миномет. Темнота, ветер и дождь помогали бесшумно переправляться и маневрировать.

Башир-хан с иностранными инструкторами разместился на взгорье неподалеку от реки. Вооружившись современной оптикой с приборами ночного видения, они отсюда наблюдали за действиями боевиков. Хорошо было видно, как они высаживались и сноровисто карабкались по камням на берег. Башир-хан перенес взгляд на заставу и ничего подозрительного не заметил. Было видно, как протопал очередной наряд, как погасли огни в доме начальника, а в окнах радиостанции все еще горел свет. «А может быть, действительно Аллах предпослал нам удачу!» – подумал Башир-хан и остановился взглядом на мрачном ущелье, вход в которое закрывала застава. Узкий каменный коридор притягивал его воспаленное воображение, рождая самые несбыточные мечты: может быть, стоит рискнуть, может быть, это тот шанс, который больше никогда не повторится?

– Пора слать информацию, – сказал Энвер-паша.

– Пора, – поддержал его Легран.

Башир-хан включил портативную рацию и, вызвав походную радиостанцию, повелел:

– Пешавар! Срочно! Условный сигнал!

Радист тут же передал в Пешавар условную фразу, которую там с нетерпением ждали: «Среда приносит удачу!». Дальше по радиоцепочке пошел заранее подготовленный текст в штабы секретных служб. Где-то за тридевять земель стали самодовольно потирать руки, считать дивиденты, смаковать удачу…

А на советском берегу вдруг загремели выстрелы.

Автоматная очередь вспорола глухую дождливую ночь. В небо взметнулись, прочертив огненный след, одна за другой тревожные ракеты. Расчетам на дерзость и внезапность не суждено было сбыться…

Первая десятка, переправившаяся вплавь на берег, в темноте не смогла правильно сориентироваться. Джигиты преждевременно пошли в полный рост, рассчитывая как можно скорее преодолеть расстояние до пограничного наряда, и неожиданно напоролись на «секрет». В» секрете» находился молодой воин. Он не поверил своим глазам, когда увидел быстро перебегающие силуэты людей. Хотел было крикнуть: «Стой! Ни с места!» и пойти на задержание нарушителя, но с тревогой увидел, что силуэтов-то много! Насчитал пятнадцать теней и, больше не размышляя, вскинул автомат. Дал длинную очередь. Силуэты бросились в стороны, послышались стоны раненых. Нарушители, поняв, что они обнаружены, открыли шквальный ответный огонь.

В поддержку атакующим с острова задолбанил крупнокалиберный пулемет. С господствующей высоты по заставе ударили гранатометы и безоткатное орудие. Гулко взрывались гранаты. И застава ощетинилась колючими огнями. Трассирующие линии пуль, вспышки взрывов вспарывали непроницаемую темноту ночи.

План, рассчитанный на внезапность, провалился. Башир-хан видел, как джигиты Музафар-шаха и Юсуп-бая с кличем «Алла-акбар!» бросились на штурм и тут же были отброшены назад, прижаты к камням.

Но и пограничники оказались в довольно трудном положении. В первые минуты боя метким огнем гранатометов и безоткатного орудия с господствующей высоты бандитам удалось сбить антенну и вывести из строя радиостанцию. Пограничники не могли сообщить о внезапном переходе границы и вызвать подкрепление… Темная дождливая ночь не позволяла надеяться и на поддержку с воздуха. Пограничникам оставалось одно – вести бой с большими вооруженными группами имеющимися силами. Стойкости, мужества и хладнокровия потребовала та ночь от каждого, кто был способен держать в руках оружие. Они стали непреодолимой стеной на пути яростно атакующих боевиков Башир-хана.

Безуспешные атаки длились до самого рассвета. Двенадцать раз Музафар-шах и Ашур-Мамад поднимали своих джигитов и гнали их на верную гибель. Поднимаясь в атаку, надеялись, что уж на сей раз им удастся, наконец, преодолеть сопротивление пограничников и ворваться в их боевые порядки.

Медленно наступал рассвет. Начиналась среда, но, видать, она была счастливой не для тех, кто наступал, а для тех, кто оборонялся. Не выдержав плотного, прицельного огня, джигиты дрогнули. Оставляя убитых и раненых, прячась за камнями, они начали отходить к реке…

Башир-хан опустил бинокль – это конец…

– Слушайте! Уважаемый! Говорит «Немецкая волна». В последних известиях сообщают о том, что храбрые муджахеддины героической атакой штурмуют советскую пограничную заставу! – Энвер-паша держал в руках портативный японский радиоприемник с тонкой блестящей стрелкой антенны, крутил шкалу настройки. – И» Голос Америки» о том же сообщает… И Саудовская Аравия… Анкара!.. Би-Би-Си…

Башир-хан смотрел на довольные лица турка и француза и впервые за все это время как бы прозрел, очнулся от какого-то кошмарного сна. Из-за какого-то десятка слов, переданных радиоголосами разных и далеких ему стран, сейчас на том берегу гибли его лучшие боевики…

– Надо уходить, – сказал он коротко и зло.

Он-то знал, что промедление смерти подобно. С минуты на минуту к советским пограничникам придет помощь.

И она не заставила себя ждать. Над горами уже послышался стрекот винтокрылых железных стрекоз.

Глава третья

1

Ничего этого, естественно, майор Устинов не знал. Он видел, что на автоколонну неожиданно напали душманы. А вскоре получил информацию о том, что перед ним банда, которую преследуют. Майор понимал задачу, так внезапно вставшую перед ними: запереть выход из ущелья, зажать душманов здесь до подхода подкрепления. Устинов сожалел лишь о том, что у молодых необстрелянных десантников нет защитных бронежилетов.

– Прапорщик! – крикнул он. – Где прапорщик?

Бестужев чертыхнулся. Опять просечка! Как же он до сих пор не удосужился доложить старшему командиру. Крепче стиснув в руках автомат, нагретый от выстрелов, торопливо подполз к майору.

– Ранен прапорщик, товарищ майор!

– Что с ним?

– Прямое попадание, товарищ майор!

– Что?! – удивленно повернулся Устинов.

– Навылет в грудь, товарищ майор.

Олег вспыхнул, понимая идиотство своего первого ответа. Он злился на себя, но ничего не смог поделать. От понимания, что жизнь может в любое мгновение оборваться, где-то под сердцем притаился противный опасливый холодок. Он был так похож на то состояние, что испытываешь в первые мгновения, когда отделился от самолета и летишь, вцепившись до немоты в пальцах в спасительное кольцо парашюта… Но сейчас не кольцо и парашют, а душманские пули да осколки были вокруг.

Эти мысли пронеслись в его голове за доли секунды. Словно в ответ на них, две пули глухо шлепнулись в толстый скат колеса. Олег облизал спекшиеся губы, глянул на офицера – замечает ли тот его явно не геройский вид. Майор, конечно, все замечает. Надо же было такое сморозить – «прямое попадание»! Разве ранения бывают кривыми или косыми попаданиями? И он поспешно добавил:

– Перевязали прапорщика! Рядовой Волков перевязал. В кузове он, потерял сознание… Не стали трогать с места, – и тихо добавил: – Почти не дышит.

– Почти… Ты родом откуда будешь, сержант?

– Из Москвы… А что?

– Да так, ничего, – спокойно ответил майор и не выдержал: – Эх, прапорщик! Как все некстати!.. Нужен ты мне сейчас позарез!

Устинов оценивающе оглядел Бестужева, вспомнил, как добрыми словами характеризовал его командир учебного полка, прикинул, размышляя, потом спросил:

– Это ты мастер спорта?

– Так точно, товарищ майор.

Устинов, почти не целясь, вдруг выпустил короткую очередь, и Олег увидел, как вдалеке за выступом скалы дернулся бородатый душман в полосатом халате и плюхнулся лицом вниз на скалы, широко раскинув руки, словно пытаясь схватить эту кремнистую землю и унести ее с собой в иной мир. Олег в который раз восторженно отметил удивительную меткость своего офицера.

– Сержант! – снова позвал Устинов.

– Здесь я, товарищ майор!

– Знаю, что здесь, а не где-то. Ползи ближе. Смотри внимательно. Вперед и выше смотри. Видишь горбатую скалистую вершину?

Олег чуть высунулся и из-под кузова вездехода взглянул на далекую высоту. Она вырастала за поворотом дороги, за скалистым отрогом, тускло поблескивала на солнце глянцевитыми боками гранитных выступов. Кое-где, чудом уцепившись корнями за камни, торчали пучками колючие кустарники. На самой вершине громоздились два каменных горба. Бестужев тут же отметил, что наверху душманов не было. Они занимали позиции на противоположной стороне в расщелине горы и обнаруживали себя злыми вспышками огня.

– Где два камня, как верблюжьи горбы, товарищ майор?

– Она самая. Господствующая высота. Кто ею овладеет, тот хозяин ущелья, понял?

– Понял, товарищ майор, – поспешно отчеканил Бестужев, не совсем догадываясь, куда клонит офицер.

– Твоя задача, сержант: бери свое отделение и скрытно выходи на ее вершину. Оседлай эти верблюжьи горбы, высоту 2365. И – держись! – майор с надеждой посмотрел на Олега. – Держись, сержант, до подхода наших, не давай банде выскользнуть из ущелья. А мы его запрем внизу, как пробкой, бронетранспортерами.

Бестужев еще раз оглядел скалистую высоту, грустно отмечая крутые, почти отвесные каменистые стены, открытый склон. Повсюду редкие кустарники, ни одного спасительного деревца. Мысленно прикинул, примерился. Скрытно к ней не приблизиться. Тоскливо засосало под ложечкой. Жалко стало себя и своих малознакомых ребят. До середины не успеют добраться, как их перебьют, словно куропаток.

– Что задумался, сержант?

– Прикидываю вот… Как идти, товарищ майор, – ответил Олег, стараясь придать своему голосу побольше бодрости.

– Двигаться в лоб – дело глупое, надо в обход, сержант. Неужто вас этому не учили?

– Учили, товарищ майор, и ночью брали вершины, только тут все другое. Эх, сейчас бы вертолет, чтобы десантироваться!

– Будем обходиться без вертолетов, – отрезал Устинов тоном, не допускающим возражений, и стал пояснять: – Двигаться будешь скрытно, в обход. Сначала уйдешь назад, к перевалу, к высоте 2201, затем поднимешься на хребет горной гряды, понимаешь? А там, используя складки местности, проложишь путь к этим самым «верблюжьим горбам», к высоте 2365. Только не выдавай себя раньше времени, не отвлекайся на мелочи. Постарайся как можно скорее выйти и оседлать вершину. Кто ею владеет, у того ключ к победе. Теперь задача ясна?

– Так точно, товарищ майор! – повеселевшим голосом выпалил Олег. – Разрешите выполнять?

Устинов понимал, что не на легкое дело посылает неопытного сержанта. Но у него не было выбора. Под его началом сейчас все были такие – молодые и необстрелянные. Он снова вспомнил о прапорщике. В таком деле тот был бы незаменим. Ему можно было поручать любую сложную боевую операцию и быть уверенным, что он ее, как любил повторять, «сотворит в самом лучшем виде».

– Действуй, сержант! Быстро и скрытно! – Устинов вернул Бестужеву портативную рацию. – Я переберусь в бронетранспортер к Иванову. Там есть рация, – и добавил тоном приказа: – Докладывать о ходе продвижения!

– Есть докладывать о ходе продвижения!

2

Олег ящерицей отполз назад. Толкнул локтем Волкова. Тот понимающе кивнул головой, как бы говоря, что он все знает, слышал разговор с майором. В свою очередь Анатолий дернул за голенище сапога Курчиненко. Роман нехотя покинул свое место за спаренными задними скатами. Вскоре все отделение собралось за вездеходом у скальной отвесной стены. Каждый мысленно прикидывал и оценивал отрезок серпантина, который лежал перед ними. Отделению предстояло бегом одолеть это открытое пространство метров в пятьдесят, простреливаемое душманами, и там скрыться за выступом скалы.

– Я иду первым! – сказал Олег. – За мной по одному!

Он поправил ремень, застегнул подсумок с патронами, сдвинул на бок флягу с водой. С минуту выжидал, вслушиваясь в беспорядочные выстрелы. Олег ясно сознавал, что сейчас рискует собой. Но выбора у него не было. «Командир должен показывать личный пример, – всплыли в памяти слова, которые часто повторяли в сержантской школе, – быть всегда впереди!» И еще подумал, что если сейчас не подстрелят, то он еще повоюет и даст прикурить кое-кому. Поправил новенький голубой берет, натянув его плотнее на голову, и сам себе скомандовал:

– Пошел!

Как бежал эти полсотни метров вверх по шоссе, он не помнил. Свернув за крутой выступ, плюхнулся у скалы на горячую пыльную землю. Сердце бешено колотилось, кровь молоточками стучала в висках, как бы повторяя одно слово: «Жив! Жив! Жив!». Огляделся.

Отсюда открывался чудесный вид на узкую долину, которая пролегала внизу, на дальние горы, за которыми вставали другие, еще более высокие, со снежными шапками на вершинах. Палило солнце, нагревая темный асфальт шоссе и все камни вокруг. Только за выступом скалы все так же грохотали выстрелы и гулко бухали взрывы.

Вторым прибежал Анатолий Волков. Он с ходу растянулся рядом с Олегом, тяжело дыша, хватая воздух открытым ртом. Голубые его глаза светились радостью.

– Как тут?

– Порядок, – ответил Олег.

– А меня задело.

– Куда? – насторожился Бестужев, осматривая подчиненного.

– Вот, флягу пробило.

Теперь Олег заметил, что край куртки и особенно брюки у Волкова были мокрые. Анатолий пальцем зажимал пробоину, стараясь удержать последние остатки воды. Второй рукой расстегнул ремень, снял баклажку и поднес ее ко рту:

– Не пропадать же добру!

Бестужев облизнул пересохшие губы. Анатолий опустил палец, а из пробоины закапали жалкие капли. Воды в баклажке не было, зря затыкал пальцем пробоину. Волков поболтал ею, как пустой жестянкой, и швырнул в сторону.

В грохоте выстрелов вдруг послышался дружный топот, выкрики. Впереди крупными прыжками бежал Роман Курчиненко. Заметив Бестужева и Волкова, он тоже распластался на земле. В следующую секунду к ним из-за выступа скалы выскочило все отделение.

– Во дали! – сказал Роман, хватая воздух широко раскрытым ртом. – На уровне мирового рекорда! Жаль, судей с секундомерами не было.

Повернулся к Бестужеву, отдышался.

– Мы, сержант, порешили все разом чесануть. Чего дергаться поодиночке?!

Олег понял, что бег всей группой – это его затея. Нарушение приказа. Хорошо еще, что в этот раз без потерь обошлось. Бросив осуждающий взгляд на Романа, спросил:

– Все целы?

– Ага, сержант, целы, – ответил за всех Роман, довольный удачным броском.

– Тогда нечего прохлаждаться. Вперед!

Олег вел отделение так быстро, как только могли выдержать ребята. Как будто отдаленный, нереальный сон, вспомнились изматывающие тренировки кунг-фу в Москве… В них было что-то сродни этому броску к вершине. Двигались бросками, чередуя быструю ходьбу с ускоренным бегом. Он мельком оглядел своих солдат – ребята были довольно крепкие, несмотря на высокий темп они держались молодцом. Правда, все обливались потом.

– Давай, мужики, шевели ногами!

Олег отметил, что, несмотря на предельное напряжение этого броска, он пока еще не чувствует серьезной усталости. Подумалось: если бы парни знали, что от силы и выносливости потом может зависеть их жизнь, то, наверное, до службы в армии каждый день тренировались бы зверски.

Когда до перевала оставалось совсем немного, шедший впереди Волков замедлил шаги и предостерегающе поднял руку. Все насторожились, схватились за автоматы. Сгрудились возле крупного камня, упавшего со скалы. Словно рыбы, вытащенные из воды, открытыми ртами жадно хватали разреженный горный воздух.

– Ребята! – Волков махнул стволом автомата в сторону перевала. – А там тоже стреляют!

Бестужев вместе с другими стал вслушиваться. Анатолий оказался прав. Действительно, в пальбу, которая доносилась снизу, отчетливо вплетались хлесткие винтовочные выстрелы и автоматные очереди сверху. В районе перевала тоже шел бой.

Никто уже не сомневался, что где-то у перевала наши бились с душманами. Это стало очевидным. Неясным было самое главное: где именно находятся наши и где – душманы.

Олег тут же включил портативную рацию, висевшую на бедре, доложил майору, что на перевале тоже идет бой.

– По выстрелам слышно, товарищ майор! Где-то тут еще наши есть!

– Сержант! Главное – внимательность и осторожность! Зря не рискуй! – в голосе Устинова звучал не приказ, а скорее просьба и забота старшего. – Действуй по обстановке! По об-ста-но-вке! Но главная цель – вершина! Высота две тысячи триста шестьдесят пять.

– Ясно, товарищ майор!

Олег слышал, как Устинов соединялся по связи с другими, кому-то кричал: «Спасибо», кого-то хвалил, кому-то указывал цели… Бестужев одним ухом слушал бой впереди на перевале, другим – то, что доносила рация, весь ход стычки с душманами. Обстановка представлялась очень непонятной и тревожной. От такой спрессованной «стереофонии», слоистой информации, которая густо обрушивалась на него, Олегу стало не по себе, он немного терялся.

Щелкнув тумблером, выключил рацию. Вытер рукавом мокрый от пота лоб. Ясно ему было пока лишь одно: двигаться дальше по шоссе опасно. Можно было запросто напороться на засаду.

Олег оперся спиною о большой камень. Он был угловатым, корявым и удивительно теплым, нагретым за долгий день солнцем. Олег спиною чувствовал теплоту, словно прислонился к батареям отопления. На мгновение блаженно прикрыл глаза. И сразу же, словно из тумана, появилась квадратная спина прапорщика. Плотно обтянутая тканью защитного цвета, возле левой лопатки небольшое рваное отверстие, словно изнутри кто-то небрежно проткнул крупным гвоздем, и бурое расползающееся пятно… И вспомнилось почему-то, как он, Бестужев, шел к выходу по коридору штаба и ясно слышал насмешливо-осуждающие голоса писарей: «Везет же дуракам! Да, не умеют пользоваться своим счастьем!..» Тогда Олег только усмехнулся и продолжал шагать к выходу, упорно думая, что сам будет «творить свою собственную судьбу». Теперь грустно скривил губы: будет ли?…

Олег тряхнул головой. Видение исчезло, пропали голоса писарей. Только со всех сторон – снизу из долины и сверху с перевала – доносились выстрелы, пугающе и тревожно. Невольно пришло на память, как еще недавно, на стрельбище, они грохотали победной музыкой, как в радости замирало сердце при виде метко пораженных мишеней…

– Что дальше, сержант?

Вопрос Романа Курчиненко, произнесенный негромко, словно здесь их мог кто-то подслушать, вернул Олега к действительности. В самом деле, а что же дальше делать? Решать предстояло ему, Бестужеву. Солдаты смотрели на него с надеждой и доверием. И не потому, что у него на погонах были лычки, а скорее потому, что он чему-то все же учился.

– Думаю, – коротко ответил Бестужев.

– Это очень даже хорошо, когда высокое начальство думает, – съязвил Волков, делая ударение на последнее слово.

– На то и голова, – отпарировал Олег, – а не котел с борщом.

Десантники улыбнулись. Неказистая вышла шутка, но немного разрядила напряженность.

– Чем больше будем думать, тем меньше будем топать, – назидательно сказал Роман, вытирая лоснящееся от пота лицо подкладкой берета, и вызывающе рассмеялся.

Бестужев сделал вид, что не обратил на это внимание. Отметил про себя, что со «студентом», как он прозвал про себя Курчиненко, придется повозиться. Олег давно усвоил, еще будучи сэнсэем школы, что от небрежности до расхлябанности всего один шаг. А в боевой обстановке расхлябанность – плохой союзник.

Олег смотрел на гору, прикидывая возможно более короткий путь. Вспомнил, что на перевале дорога делала большую петлю. Значит, можно напрямую срезать. На склоне горы, почти у самого хребта, зеленело одинокое дерево. Это был отличный ориентир. «Выберемся на верхотуру, а там видно будет, разберемся на месте», – решил он. Потом сориентировал отделение и поставил задачу:

– На левом фланге Волков, на правом – Курчиненко. Рассредоточиться! За мной!

Придерживая правой рукой автомат, Олег первым рванулся вверх по круто поднимающемуся склону, поросшему редкими колючими кустарниками. С камня на камень, от куста к кусту продвигался он, не оглядываясь на солдат отделения. Только слышал по шуршанию мелких осыпей, что они взбираются где-то рядом. Все внимание Олег сосредоточил на хребте, откуда доносились беспорядочные винтовочные выстрелы, автоматные очереди, взрывы гранат, глухое тявканье крупнокалиберного пулемета. Столбом в небо поднимался черный дым. Там, на перевале, что-то горело.

Только метров через триста, почти у самого дерева, Бестужев перевел дух. Подъем оказался изматывающим. Огляделся, увидел вблизи одного Волкова, остальные немного отстали. На небольшом взгорке за камнем примостился десантник с винтовкой. Этот симпатичный паренек был снайпером. Винтовка с оптическим прицелом заменяла ему автомат. Олег знал, что на дальнем расстоянии любой враг перед ним безоружен. Ему не надо бежать наравне со всеми в атаке. У него задача – прикрывать атаку, давать расстояние для прицелов на их автоматы. Но сейчас-то эти расстояния каждый из них мерял ногами, а кое-где и животом.

Десантник с цыганским смуглым лицом, чубчик кучерявый из-под берета, придирчиво оглядел склоны, выискивая врага. Вдруг затаились, замаскировались «духи» и выжидают. Но ближайшие подступы опасностью не грозили. Душманов вблизи не было.

– Откуда родом, друг? – спросил Олег запыхавшегося стрелка.

– Из Донбасса.

– Шахтер, выходит?

– Нет, – помотал тот чубатой головой, – горновой.

– Горновой? – переспросил Олег.

– Ага, горновой. Завод «Азовсталь». Слыхал? Я оттуда.

«Азовсталь»? Кажется, в Жданове? – спросил Олег, воскрешая в уме географию.

– В Жданове, бывшем Мариуполе.

– Это у тебя фамилия такая замысловатая? – Олег вспомнил, как его представили отделению, как солдаты в свою очередь называли имена и фамилии.

– Не замысловатая, а греческая. Стефанакис. Поль Стефанакис, – и добавил: – Можно по-русски просто Пашей. Я привык.

– А ты, Паш, грек настоящий?

– Настоящий. Мариуполь – тоже греческое название. Там целые села греческие. Есть Ялта и Гурзуф.

– Ялта и Гурзуф в Крыму.

– И под Мариуполем есть. Еще при Суворове переселились из Крыма греки на берег Азовского моря и названия принесли с собой. Уходили от крымских татар. Те или вырезали греческие деревни, или насильно заставляли принимать мусульманскую веру, – и в свою очередь спросил: – А ты откуда будешь, сержант?

– Москвич, – ответил Олег и добавил, сдвинув брови: – Вот и познакомились.

– Ага, познакомились…

– У тебя какой разряд по стрельбе? – Бестужев знал, что снайперами обычно становятся спортсмены-разрядники.

– Первый, – ответил Стефанакис. – На тренировках мастерскую норму выполнял, готовился к соревнованиям на первенство республики, да в армию призвали.

– Здесь выполнишь, – уверенно пообещал Олег.

– Сигналит Волков! – тревожно сказал Стефанакис.

Олег и сам видел, как Анатолий, двигавшийся впереди отделения, поднял руку.

Дальше двигались молча, настороженно всматриваясь в каждый куст, каждую расщелину, каждый валун. Пригибаясь, взобрались на продолговатый гребень, который длинной складкой пролег на склоне горы почти у самого перевала. Бестужев выбрал место, где кучно росли колючие кустарники, подбежали к нему, залегли.

Олег пополз вперед, стараясь не задевать колючих веток с жесткими маленькими продолговатыми листочками. Рядом в кустах испуганно кричала какая-то птица. Перед лицом вдруг возникла ящерица, дернулась, отметая пыль, и торопливо юркнула в сторону. Терпко пахла пожухлая от жаркого солнца трава. Олег, утюжа землю животом, выбрался на вершину гребня. Отсюда хорошо просматривалась вся местность.

За гребнем открылась небольшая ложбинка, над ней простирался хребет горы. Он был довольно плоским, но неровным. Кое-где группками росли низкорослые деревья. Слева, далеко внизу за редкими кустарниками Олег увидел серую ленту шоссе, а на нем, охваченный пламенем, горел тяжелогрузный «Урал». Было странно, что при таком сильном огне почти нет дыма. Что на нем везли? Чуть ниже перевала, неуклюже съехав с шоссе, уткнулся в валуны грузовик походной мастерской с изрешеченным лобовым стеклом. Обе машины так и не успели въехать в «Соловьиную рощу».

Изворотливый противник был верен старой излюбленной тактике, запирая головные и хвостовые машины и лишая колонну возможности маневра. Но такой расчет не оправдался – обе замыкающие БМП не были видны, наверное, продвинулись к авангарду колонны.

Где-то до перевала, отсюда не видать, наши солдаты-шоферы да ремонтники отбивали нападение. Их короткие автоматные очереди отчетливо и звонко выделялись в гуле пальбы. Душманы, судя по всему, наседали прилично. По беспорядочной стрельбе нетрудно было догадаться, что нападающие значительно превосходили по количеству стволов.

Олег включил рацию, поднес к губам микрофон:

– Товарищ майор, вышли на перевал, на высоту 2201, – и доложил обстановку. – Как быть? Двигаться дальше, к высоте 2305?

– Твое мнение, сержант? – коротко спросил Устинов.

– Думаю, надо бы помочь…

– Правильно, надо помочь! – подтвердил Устинов решение сержанта. – У нас тут пока терпимо. Где вы находитесь?

– На хребте. Прямо передо мною перевал, на нем группа деревьев, слева внизу шоссе.

– Ясно. Слушай внимательно! Поясню тебе по карте. Там, за грядою, очень крутой, почти отвесный склон. Следовательно, душманы могут атаковать только по дороге. Твоя задача, сержант… – в рации вдруг послышался треск выстрелов, уханье взрывов, они заглушали голос майора. – Твоя задача, сержант, выйти на перевал. Там старый окоп должен быть, на той стороне склона. Выйди к окопу и оттуда постарайся ударить душманов с фланга. Понял меня?

– Так точно, товарищ майор, – четко доложил Бестужев и повторил: – Выйти к окопу и ударить с фланга.

3

Отерев рукавом пот с лица, Олег внимательно осмотрелся. Отделение он уже сориентировал, поставил ему задачу и теперь на несколько минут задумался, осматриваясь.

Снова рядом, метрах в трехстах, послышалась мерная пулеметная долбежка. Звук был незнакомый, бил не наш пулемет. Значит, душманы раньше добрались до окопа. И теперь пулемет мог каждую секунду унести человеческие жизни, жизни его товарищей.

Отсюда окоп не был виден. Судя по карте, он располагался чуть ниже, почти перед самым уступом. Значит, они не только в тылу у душманов, но и на возвышении. Сейчас хорошо бы без шума, не привлекая внимания всей банды, «сменить руководство» окопа.

Оглянувшись, он убедился еще в одной выгоде своей позиции – для бандитов, засевших в окопе, десантники были с солнечной стороны, а мощное афганское светило прямо-таки слепит глаза! Опустив взгляд, заметил внимательно повернувшихся к нему бойцов. По их лицам было понятно: ситуация ясна им полностью. Подозвав к себе Стефанакиса, Олег поставил перед ним задачу отойти чуть левее и с точки, откуда окоп хорошо просматривается, постараться ликвидировать как можно больше окопавшихся душманов. Поль кивнул, тонко улыбнувшись, в его черных глазах заплясали искорки:

– Сделаем в лучшем виде, товарищ сержант!

Бестужев дружески хлопнул его по плечу, отправляя вперед. Поль – снайпер, его бой позиционный, не всегда ему надо бежать в атаку, чаще прикрывать ее, давать расстояния для прицелов их автоматов.

Снова, выпуская затяжные очереди, застрочил вражеский пулемет.

– Проверьте, у всех запалы в гранатах вкручены? – Олег прошелся глазами по лицам Волкова, Студента, вдруг вспомнил, что расположившегося чуть ниже парня звать Александром Муравьевым, а те, что за ним, – безбровый Кудреватов и рослый широкоплечий молчун Шухавцов.

– Да, гранаты в готовности! – снова за всех ответил Курчиненко.

И Олег подумал, что, если бой окончится удачно, надо постараться вправить мозги самоуверенному Студенту.

– За мной!

Он ринулся вниз по небольшому склону, стараясь возможно скорее преодолеть лощинку. Росшие здесь кусты красного и желтого боярышника секли по лицам ветками. Конечно, для пулемета они сейчас были в «мертвой» зоне, но кто знает, нет ли поблизости еще одной душманской позиции? Вспомнилось, как не раз повторяли в «учебке», что прислушиваться да оглядываться на бегу в атаке – последнее дело. Главное – скорость. Олег бежал во всю прыть, на какую только был способен. Страх напороться на встречную пулю и надежда на счастливый исход, казалось, подталкивали в спину. Ни разу не усомнился, что его ребята следуют за ним – это само собой разумелось.

«Мертвая» зона оставалась тихой – значит, кроме пулеметного расчета, душманов рядом больше нет. Одолев намеченное расстояние, он ткнулся в подножие невысокого бугра. Оглянулся – ребята чуть поотстали, последовали его примеру, залегли, где придется. Прислушались: пулемет молчал, а стрельба внизу зазвучала с удвоенной силой.

Окоп был где-то недалеко, судя по карте, рядом с крупным деревом. И в самом деле, впереди над бугром возвышалась макушка большой арчи – отличный ориентир. Вдруг снова послышалась близкая пулеметная молотьба, но звук был глухой, как из-за угла. Пули остервенело засвистели над головами, срезая кривые ветки боярышника, усыпанные яркими точками плодов.

Отделение залегло – каждый бесшумно кидал вперед свое тело, выбирая укромное место. Стрельба оборвалась так же неожиданно, как и началась. Неужели их засекли? И почему прицел был взят так высоко? Может, душманы просто для острастки «прочищали» свой тыл? Ребята затаились, вжимаясь в землю и настороженно всматриваясь вперед. Прошла минута, вторая. Но пулемет молчал.

– Вперед! – Олег махнул рукой, встал и первым двинулся наверх.

Дерево приближалось, росло как будто из-под земли. И Бестужев с идущим рядом Волковым все больше и больше пригибались, маскируясь. Разбитый и рассевшийся по трещинам ствол, скрученный вокруг оси, внезапно изломанный и развалившийся на мощные сучья – арча была очень старой. Когда показались нижние ветви, ребята, не сговариваясь – автомат в левой, граната в правой руке – рванули вперед. «Ура!» не кричали. С той стороны тоже было тихо. Молчание пулемета казалось страшным – неужели очередь в упор?!

Олег швырнул гранату первым, увидел, как следом полетели еще две. Один за другим прозвучали взрывы. Через секунду они были у окопа и для острастки прострочили его вдоль суровыми нитками автоматных очередей. Возле пулеметного гнезда лицами вниз, без признаков жизни лежали два душмана. На грязных полосатых халатах тянулись рваные следы от осколков с белыми пучками вывороченной ваты и расплывающимися пятнами крови. Третий валялся в стороне, у корней арчи, задрав к небу густую черную бороду.

Бестужев почувствовал вдруг, как, сметая ощущения боевой решимости и страха, в нем поднимается приступ дурноты. Это он только что своей гранатой лишил жизни нескольких людей, проживших долгую жизнь, имевших жен и детей, строивших планы на будущее! Пытаясь защититься от этого жгучего голоса совести, Олег вспомнил простреленную спину Пикаржевского, пытаясь оправдать одну смерть другой, повторял себе, что это не люди, а звери, бандиты, подло напавшие на автоколонну, что это война, но что-то в нем глухо и упорно сопротивлялось всем этим доводам. Перед ним лежал убитый им человек – и это мучительно терзало его. Почувствовав противную дрожь в руках, Олег опустил автомат и рывком расстегнул воротник. На этом солнцепеке он уже был потным, как мышь.

– Молодец, Стефанакис! – послышался веселый голос Студента. – Можно сказать, зря гранаты бросали!

Как за спасительную нить Олег ухватился за слова Курчиненко, кляня себя за слабость и понимая всю свою психологическую неподготовленность к первому бою. Значит, это не он, а Поль! Дурнота моментально прошла. И в это время Бестужев заметил, как вдруг, шевельнувшись, открыл глаза тот душман, что лежал у корней дерева. Корчась от боли и срывая ногти, он пытался правой рукой расстегнуть кобуру из толстой рыжей кожи, висевшей на животе на широком армейском ремне.

– Шурави… Сволич!..

Олег смотрел в скуластое, смуглое до черноты лицо, в вытаращенные синеватые с красными прожилками белки глаз, в темных зрачках которых сквозил животный страх и злая звериная ненависть. Автомат был в его руках, но пальцы не слушались. Он знал, что надо как можно скорее нажать на курок, опередить душмана, который уже доставал из кобуры свой пистолет, дрожа от напряжения. Но Олег не мог себя пересилить, не мог заставить себя выстрелить в недобитого и потому более опасного врага. Это было выше его сил. Он стоял и безмолвно смотрел на душмана, цепенея словно в каком-то гипнозе. И в тот миг, когда душман уже выдернул пистолет, сбоку прозвучала короткая очередь.

– Чуть тебя не ухлопал, гад! – выкрикнул разгоряченный боем Анатолий. Он нагнулся, поднял пистолет, сунул себе в карман и тут же отшатнулся к стене окопа. – Граната!

Олег тоже увидел ее. Следуя за Анатолием, плюхнулся на дно окопа. Граната лежала около душмана, возле его ног у открытой коробки с пулеметной лентой. Граната наша, советская. Сейчас взорвется…

– Ложись! – в два голоса закричали Олег и Волков остальным ребятам. – Граната!

Все с быстротой молнии попадали на дно окопа, вырытого душманами в полный профиль. Томительно прошли положенные секунды, но взрыва не последовало. Студент осторожно поднял голову.

– Где граната? Дай пальну в нее!

– Отставить!

Олег поднялся, подошел к злополучной гранате. Поднял ее, повертел в руках.

– Она без запала!

– Без запала? – удивился Волков, вскакивая на ноги.

– Без запала? – Роман шагнул вперед. – Так то моя!

– Как твоя?

– Ну бросил ее сюда! Как каменюку, – пояснил быстро Курчиненко виновато-наглым тоном. – Потерял я запалы! Когда еще бежали… Не застегнул подсумок! Казни теперь меня!..

Бестужев взорвался. Студент, оказывается, еще и хорохорится.

– Да ты… Знаешь? Знаешь, что за это?! – поднес к его широкому лицу твердо сжатый кулак, и в этот момент послышалась новая волна перестрелки внизу. – Ладно, боец Курчиненко, договорим в расположении части! К бою! Рассредоточиться по окопу! Волков и Муравьев, к пулемету!

Солдаты отделения быстро заняли места. Олег устроился в стрелковой ячейке, утрамбованной чьими-то локтями и животом. Рядом лежала длинноствольная английская винтовка «Бур», квадратный мешок из грубой самотканой шерсти, доверху набитый патронами, и пять новеньких зеленых американских гранат. Судя по всему, «духи» устраивались здесь основательно. Поблизости Анатолий Волков быстро проверил пулемет, смахнул с него комья земли от разрыва гранаты, поправил ленту с патронами. Действовал он сноровисто, будто всю жизнь занимался пулеметами иностранного производства. Под ногами у него валялась расстрелянная лента, множество гильз, две ленты, еще не тронутые, лежали в открытых коробках. Тут же, у стены окопа, – три цинковых ящика с патронами.

Было видно, как внизу, у шоссейной дороги, разворачивается атака душманов. Наших солдат – шоферов и ремонтников – не было видно, они, должно быть, залегли за валунами у края дороги и у перевала. Но силы были явно неравными. Отсюда, с фланга, открывалось довольно большое пространство пологого взгорья, испещренное черными точками пеших бандитов, покрупнее – всадников. На солнце поблескивало оружие, мелькали черные и белые чалмы. Было трудно подсчитать общее количество атакующих, но наверняка не меньше полутора сотен. Часть их, примерно человек сорок, прячась за камнями и выступами, перебежками пробиралась в сторону дороги, где заняли оборону «шурави» – советские солдаты. Судя по всему, душманы собирались завершить атаку конницей.

Оценить обстановку было делом нескольких секунд.

– Волков, возьмешь на себя всадников, остальным – не давать атакующим шансов на выживание. Огонь! – И первым дал длинную очередь.

Анатолий быстро развернул пулемет и надсадным басовитым рокотанием моментально заглушил отрывистые автоматные очереди. Окоп тут же наполнился пороховым смрадом, мельканием отлетающих гильз и грохотом.

В расположении душманов произошло замешательство. Смертоносный огонь с фланга косил людей и коней, маленькие фигурки в халатах спешно вскакивали, кружась, словно ужаленные. В общем сумбуре слышалось испуганное лошадиное ржание, одни всадники топтались на месте, другие устремились в стороны, поднимая клубы пыли. Послышались ответные выстрелы, но пока еще у врагов не было точных целей, заходящее солнце слепило, не давая возможности по вспышкам определить позицию отделения. Злобная атака быстро захлебнулась. Основные силы душманов передвинулись к самому подножию высоты 2201, ближе к отвесной скале, укрываясь под широким навесным козырьком, скрывавшим теперь их от убийственного огня крупнокалиберного пулемета. Сразу веселее застрочили автоматы шоферов и ремонтников.

Душманы ползком и мелкими перебежками, оставляя раненых и убитых, старались покинуть место обстрела. Там, внизу, сейчас неподвижно распластались не меньше двух десятков людей и четыре лошади. У одного из убитых в руках торчала длинная штанга гранатомета.

Все чаще и чаще в воздухе свистели ответные пули, иногда пролетая над головой и срезая пахучие ветки арчи, иногда вздымая фонтанчики пыли небольшого бруствера.

– Ребята! – крикнул Олег, делая паузу и подстегивая новый рожок. – Держите на прицеле гранатометчика!

– Ну-ка, Волк, раздолбай его в дудку, – послышался озлобленный тенорок Кудреватова.

Анатолий чуть двинул стволом пулемета, и Олег увидел, как далеко внизу вокруг гранатомета заплясали от тяжелых крупнокалиберных пуль комья земли. Гранатомет, видимо, был заряжен, потому что в один момент внизу ярко сверкнуло, и спустя доли секунды донесся грохот взрыва.

– Ура! – раздалось сразу несколько голосов в окопе.

– Знай наших! – Курчиненко снова выпустил очередь, хотя никого из живых врагов уже не было видно.

– Прекратить огонь! – коротко скомандовал Олег и откинулся на заднюю стенку окопа.

Наступила тишина. Ни душманы, ни советские солдаты внизу не стреляли. Каждый пытался оценить результаты резко изменившегося положения, одни – с радостью и надеждой, другие – со злобой и страхом. Душманы, сконцентрировавшиеся у подножия отвесной скалы-высоты 2201, оказались зажатыми между двумя немногочисленными группами советских воинов.

– Сейчас будут к нам в тыл выходить, как мы к этим – негромко сказал Александр Муравьев и кивнул в конец окопа, куда сволокли трех убитых душманов.

Муравьев стоял по другую сторону пулемета. Олег заметил, что воздух слегка дрожит от перепада температуры над насадкой воздушного охлаждения пулемета. В окопе сидел Волков, его спина была темной, влажной и чуть припорошенной желтоватой пылью.

– Передохнем немного, – сказал Олег. – Курчиненко и Кудреватов, окопаетесь с той стороны бугра, чтобы нас не застали врасплох. Муравьев – будешь наблюдать за душманами внизу. Остальные – отдыхать. Приказ ясен?

– Так точно, – раздалось в ответ нестройным хором.

– Стефанакис не появлялся.

– Как в воду канул снайпер, – послышался низкий бас Шухавцова.

«Странно, – подумал Бестужев, – что могло задержать Поля? Или у нас в тылу уже появились душманы?»

Он, прищурив глаза от слепящего солнечного света, смотрел, как перевалили через заднюю стенку Кудреватов и Студент и двинулись вниз, навстречу Стефанакису.

Глава четвертая

1

Олег отвинтил крышку фляги, сделал два глотка и оторвал горлышко от губ. «Хватит, – приказал он себе, хотя жажду нисколько не утолил. – Хватит! Хорошего понемножку». Быстро завинтил крышку и спрятал баклажку от глаз. Никому неизвестно, сколько времени им придется еще загорать в этом окопе. И как бы в подтверждение его мыслей душманский пулемет откуда-то снизу взлохматил временную тишину щелкающим противным стрекотанием. Рой завывающих пуль прошил крону арчи за окопом, отсек мелкие и крупные ветки, дробно простучал по кремнистым валунам. Душманы не давали передышки.

Бестужев потянулся рукою к портативной рации, висевшей у него на бедре, щелкнул тумблером, поднес к губам микрофон.

– Товарищ майор! Товарищ майор! – снова и снова вызывал Бестужев. – Товарищ майор!

Рация несла звуковую картину другого боя: приказы, донесения, треск выстрелов… Но в этом хаосе звуков не было слышно хрипловатого голоса Устинова.

Вдруг в ответ послышался незнакомый властный голос:

– Сержант? Сержант? Это ты?

– Да, я сержант, – ответил Бестужев и недоверчиво спросил: – С кем разговариваю?

– Сержант, как там у вас? Я – старший лейтенант Иванов, – представился далекий голос. – Доложите обстановку. Где вы сейчас находитесь? Я беру карту, отмечаю. Где? Где? Высота 2201!

– Так точно! На перевале мы. Старый окоп, одиночное дерево, – быстро докладывал Олег. – Окоп взяли с бою. Убили трех душманов. Здесь пулеметное гнездо. Крупнокалиберный, американского производства. На самом перевале, метров восемьсот отсюда, горит наш «Урал», стоит техничка. Наши там отстреливаются, сколько их осталось, не знаю. Мы ударили огнем с фланга. Сбили атаку душманов. Больше двадцати трупов.

– Техничка там? Целая?

– Кабина разбита. Людей внутри не видно, – Бестужев отвечал на вопросы Иванова, а сам не спускал глаз с долины.

– Ваши потери? – допытывался старший лейтенант.

– Двое убитых, один раненый.

– Людей не бережешь, сержант! Погибнуть ума большого не требуется, побеждать надо умением! У вас же отличная позиция! – осуждающе произнес Иванов.

– Что еще? Как там душманы?

– Внизу, в долине, сначала было скопление, в основном всадники. Две повозки азиатские, с большими колесами, – Бестужев старался точнее вспомнить. – На глаз около полутора сотен человек. Сейчас частично заперты между нами и окопавшимися ребятами с «Урала» и технички.

– Говоришь, полторы сотни? – заинтересованно переспросил Иванов.

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Может, даже больше.

– Сержант! Молодчина! Это же очень важные сведения! – сразу оживился Иванов. – Мы тут заперли пробкой выход из ущелья, не даем банде вырваться. Бой идет, но видим, что-то не то. Ослаб напор. Разведчики не обнаружили основного ядра банды. А душманы, оказывается, уже у вас скопились. Логично, ничего не скажешь! – и добавил тоном приказа: – Слушай внимательно, сержант! Приказываю: задержать банду, не выпускать ее! Помощь к вам уже идет. С запада движется мотострелковый батальон афганской армии. И наша десантура поднялась на вертолетах. А мы к вам на перевал сейчас направим бронемашины лейтенанта Абрикосова. Держись, сержант!

– Товарищ старший лейтенант, мне майор Устинов приказал от перевала всем отделением двигаться к ключевой высоте двадцать три – шестьдесят пять и там обосноваться.

– Ключевая высота там, где ты обосновался сейчас, сержант, – высота двадцать два – ноль один. Здесь основное ядро банды, – четко отрезал Иванов, отметая любые возражения. Потом более мягко добавил: – В армии, как, наверно, тебе известно, сержант, исполняется последний приказ.

– А все же прошу, доложите майору Устинову, товарищ старший лейтенант, – настаивал Бестужев.

– Майор Устинов выбыл из строя, – отрывисто ответил Иванов. – Управление боем я взял на себя. Еще вопросы есть?

– Нет, товарищ старший лейтенант.

– Я на тебя надеюсь, сержант! – ободрил его Иванов. – Пока!

Бестужев машинально выключил рацию, аккумулятор надо беречь. А в ушах звучал голос Иванова: «Майор Устинов выбыл из строя»… В такое не верилось. Почему-то встала перед глазами квадратная спина прапорщика с пулевым ранением, спина майора, когда лежали под вездеходом, и на его мундир капало темное масло из двигательного отсека… И еще вспомнился случайно услышанный Олегом разговор между майором и прапорщиком: «Спасибо вам, Иван Васильевич. Ваше ходатайство в Горьковский исполком помогло, – сказал тогда с благодарностью Пикаржевский. – Получили мы хорошую квартиру, двухкомнатную. В Сормово, в новом доме на Юбилейном бульваре. Жена и дочка прыгали от радости. Как вернетесь из Афганистана, так прямиком к нам. Волга рядом, отдохнете, как на курорте!». А майор полушутя-полусерьезно ответил: «За меня бы кто-нибудь походатайствовал. Ты же знаешь, Степан, сам был у меня в Ташкенте. В старом доме, что рядом с военным училищем, двухкомнатная для меня с женой, двоих детишек и больной тещи. Какой год уверяют, что будут улучшать жилищные условия…»

А сейчас оба «выбыли из строя»…

Олег почувствовал в душе странную, еще незнакомую горечь. Но он усилием воли отсек ее: сейчас не время оплакивать «выбывших из строя». Еще неизвестно, кто в этом самом строю останется к вечеру.

Снова с той стороны бугра застрекотали автоматы Курчиненко и Кудреватова. Это означало, что душманы не прекращают попыток погасить кинжальный пулеметный огонь с фланга. Еще бы! Оказавшись в западне и лишенные маневра, они с каждой минутой теряют шансы на выживание. Так что держись, «студентик», держись, милый! Скоро Абрикосов подойдет на бронетранспортере, а там и десантнички родимые, дадут прикурить «духам»!

Неожиданно коротко и ухающе засвистели мины, обрывая свой полет короткими мощными взрывами.

– Ложи-ись! – Бестужев крикнул быстрее, чем успел сообразить об опасности.

Ребята попадали на дно окопа. Поверху с визгом распарывали воздух осколки, пригоршни земли падали на спину. Но точного прицела у душманов все еще не было, мины ложились в стороне справа, сотрясая почву. Срезанная осколком, рядом упала большая ветка арчи, прибавляя к удушливому смраду тола терпкий запах смолистой хвои.

В первый раз минный обстрел начался так же неожиданно – никто не мог предположить, что душманы имеют минометы. Все успели скрыться в окопе, только Саша Муравьев, молоденький и белобрысый паренек, спасая от осколков пулемет, задержался наверху. Он медленно сполз вниз и до конца обстрела никто так и не понял, что его уже нет с товарищами.

После первого обстрела Иван Шухавцов получил легкое ранение в левое предплечье осколком. Это были пока единственные потери в отделении. Хотя нет, пожалуй, следовало сюда прибавить Поля Стефанакиса, так и не вернувшегося в окоп. Кто знает, какая ему досталась судьба в негостеприимных афганских горах? Никак не меньше часа прошло с тех пор, как они расстались на вершине высоты 2201. Теперь в окопе остались всего три бойца: он, Шухавцов да Волков.

Внизу послышалось лошадиное ржание и короткие автоматные очереди.

– Душманы опять в атаку пошли! – крикнул Волков.

– Отделение, к бою! – приказал Бестужев, вскакивая и отряхивая пыль с себя.

Окоп пришел в движение. Анатолий с заменившим Муравьева Иваном легко подняли пулемет.

– Огонь!

Внизу значительно ближе, чем в прошлый раз, к догорающему «Уралу» неслись пригнувшиеся всадники, что-то визгливо выкрикивая гортанными голосами и посвистывая.

Глухо задолбил пулемет Анатолия. Не обращая внимания на минные разрывы, Бестужев и Шухавцов присоединили голоса своих автоматов к басовитому пулеметному напеву.

Плотный огонь из окопа срезал первую волну атакующих, скомкал наступательный порыв душманов, заставляя падать на землю с коней, прятаться за спасительными валунами, поворачивать лошадей обратно. Со стороны шоссе активнее затарахтели автоматные очереди немногочисленных советских солдат. В ответ застучали отрывистые винтовочные выстрелы, монотонно застучали два пулемета душманов, мягко и с придыханием снова захлопал миномет. Когда первая волна атаки откатилась, в общем гуле пальбы глухо крякнул гранатомет, предназначавшийся главным образом для поражения танков и бронемашин. Моментально вспыхнула целиком машина техобслуживания – со злобы «духи» уничтожили явно покинутую цель.

Душманский миномет почему-то взял еще правее, слепо нашаривая уже здорово насоливший им окоп с советскими бойцами. «Наводчик у них явно хреновый», – с радостью подумал Олег, короткими скупыми очередями настигая перебегавших внизу «духов».

2

Башир-хан устало прислонился спиной к прохладному камню откоса. Здесь, под широким навесом скалы, советский пулеметчик их не достанет. Видя, что огненные строчки то и дело достают вскрикивающих джигитов, он все больше и больше впадал в бешенство. Кусая в кровь губы, смотрел, как гибнут его храбрые люди. С каким трудом удалось сколотить этот мощный, приводящий в трепет местные власти отряд – и все прахом. Теперь они зажаты в этом чертовом ущелье, как мыши в мышеловке.

Он бросил короткий неприязненный взгляд на турка и француза. Если бы не эти проклятые чужеземцы! И почему только он согласился на эту авантюру! Потом посмотрел наверх. Каменные уступы чернотой отрезали ослепительно яркое небо. В обход, в тыл пулеметчику уже посланы три пятерки джигитов. Полчаса прошло с того времени – и никакого проку, как и от этих неловких минометчиков Рахманкул-бека.

Башир-хан понимал, что всякое промедление, излишняя задержка в этом каменном мешке могут обернуться непоправимыми бедствиями. Он почти физически ощущал петлю тяжелого, из верблюжьей шерсти, аркана на своей шее: позади всего в каких-то нескольких часах верховой скачки отсюда отряды Юсуп-бая ведут неравный бой с подразделениями афганской народной армии, еле сдерживая их нарастающий напор; в глубине узкого ущелья, пересекшего горный хребет, джигиты Музафар-шаха увязли в столкновении с советской автоколонной, которая казалась слабой и беспомощной. И здесь, на выходе из каменного мешка, – опять эти проклятые шурави. Пальба русских на перевале, а особенно из старого окопа, который еще недавно занимали его люди, была поистине губительной.

Прибежавший гонец сообщил еще одну неприятную весть: на перевал вышел советский бронетранспортер. Этого еще не хватало! Откуда они берутся, эти бронетранспортеры, не из земли же?

– Рахманкул-бек! – позвал Башир-хан.

– Я здесь, мой господин, – Рахманкул-бек приблизился, почтительно склонившись и сложив обе руки на груди.

– Где джигиты Hyp Али?

– Здесь, мой господин.

Башир-хан с нескрываемой злобой снова посмотрел вверх, туда, где у перевала располагался старый окоп, откуда шквальным ливнем летел град пуль. Русские засели крепко. Указал на окоп своей тяжелой камчой, на ручке которой тускло сверкнула инкрустированная слоновая кость и серебро, произнес лишь одно слово:

– Вырезать!

Рахманкул-бек, покорно кивнув, быстро отправился выполнять приказ.

Hyp Али мысленно чертыхнулся, посылая к шайтанам тех, кто так не по-умному затеял всю эту бойню. В его группе, где были собраны самые отчаянные боевики, прошедшие специальную подготовку в лагере под Пешаваром, осталось всего полторы дюжины джигитов.

Выслушав приказ, Hyp Али ткнул своей камчой, не так богато украшенной, в сторону отдельно стоящих четырех боевиков.

Те соскочили с коней, сняли с себя винтовки и все лишнее, подоткнули полы халатов за пояса, на которых висели восточные кривые кинжалы. Один из них перекинул через плечо свернутую в кольца веревку, скрученную из грубой шерсти, Башир-хан проследил, как четверо джигитов прячась за выступами и камнями, почти по крутой скале начали с проворностью обезьян взбираться все выше и выше. Перевел взгляд на иностранных специалистов. Энвер-паша сосредоточенно курил одну сигарету за другой. Башир-хан уловил, как иногда подрагивали тонкие пальцы турка, выдавая его волнение. Еще бы не переживать, когда никто не знает, что их ждет через час-другой, кто встретит за поворотом… Француз же, словно ошалелый, стрекотал и стрекотал киноаппаратом.

Беспечность и бесцеремонность француза вызвали неприязнь и раздражение. Башир-хан криво усмехнулся: нет, не зря он всегда недолюбливал эту фотокинотехнику! И еще подумал о том, что правы, тысячу раз правы белобородые аксакалы, которые утверждали, что от фотографов, как от злых духов, нужно ожидать лишь беды да несчастья… Пронырливый и суетливый француз в те минуты как бы олицетворял собою злых духов.

В душе Башир-хан чувствовал нарастающий гнев. Это они, иностранцы, во всем виноваты. Подбить, соблазнить его сладкими посулами на такую явную авантюру, без зазрения совести жертвовать его самоотверженными муджахедами ради собственной корысти – вот что им было нужно с самого начала! Конечно, турок после операции козырнет перед своим начальством: состоялось нападение на советскую заставу! И тут же сенсационное сообщение всеми радиоголосами мира! Повышение в чине, считай, обеспечено. А французишка укатит в Европу и продаст за круглую сумму эти кадры, на которых видна кровь и смерть доблестных воинов Мохамеда. И, кроме всего прочего, наглядно продемонстрирует военные промахи Башир-хана. И все это может пойти далеко, до тех кругов, мнение которых ему весьма дорого.

Инженер вспыхнул до корней волос, но тут же сдержал себя. Решение пришло моментально. Но нужно, чтобы иностранные «спецы» до поры ничего не заподозрили. А уж поплатиться своими шкурами за эту западню им сегодня придется наверняка!

Приняв решение, он привык действовать быстро и круто. Главное, чтобы по его лицу ничего они не поняли. Башир-хан улыбнулся и движением камчи подал знак Ашур Мамаду. Преданный пес готов был кусать любого, на кого ему укажет рука хозяина. Башир-хан ценил его за это, давал не однажды самые «деликатные» поручения, его руками избавлялся от ненужных, неугодных, и люди незаметно уходили из жизни, а остальные думали, что произошло недоразумение или роковая случайность.

– Слушаю, мой господин, – Ашур Мамад, почтительно сложив руки на груди, склонил голову.

– Дело есть, – Башир-хан вкрадчивым голосом произнес несколько фраз так тихо, что никто не уловил ни единого слова.

– Сделаешь сам, – повелел Башир-хан, – как только подам знак.

Тот со скрещенными на груди руками послушно поклонился.

– Обязательно из русских автоматов, чтоб пули остались, – добавил Башир-хан.

Ашур Мамад снова быстро поклонился и удалился. После этого Инженер подошел к Энвер-паше.

– Через полчаса, надеюсь, там все кончится, – сказал он, показывая на вершину, где находился опасный окоп. – Как только мои люди снимут русских, сразу пойдем на прорыв.

– Хорошо, – кивком согласился турок, доставая новую сигарету.

– А сейчас у меня небольшая просьба, – лицо Башир-хана засветилось любезной улыбкой. – Не сможет ли уважаемый мусье Легран запечатлеть на пленку меня и вас.

– У меня нет необходимости рекламировать себя.

– Можете не беспокоиться, эта пленка не выйдет за пределы наших гор, – шепнул, поклонившись, Башир-хан. – Она просто будет напоминать мне о наших совместных делах.

– Ну, если только для памяти, но пусть снимает меня со спины, – нехотя согласился Энвер-паша, оглядываясь.

– Автомат мне и моему другу! – повелел Башир-хан.

Турок направился к Леграну. Он как раз перезарядил кинопленку и теперь осматривался, выбирая ракурс. Передал просьбу Башир-хана. Тот одобрительно закивал, встретился с сосредоточенно-радушным взглядом Башир-хана и показал большой палец:

– Кадры будут великолепные!

Легран сам выбрал место для съемок. Они отошли чуть в сторону, откуда за нагроможденными на заднем фоне камнями просматривались атакующие душманы. Француз щелкал языком, наверное, уже прикидывая сумму за отснятые сегодня кадры.

Душманы передвигались короткими перебежками, палили из автоматов на ходу. Легран снимал их с разных точек, забегая чуть выше и распластавшись на валуне. Турок старательно отворачивался. Потом, отложив киноаппарат, француз вынул из чехла «пушку», азартно защелкал.

В это время короткая очередь просекла камни над его головой.

– Русский снайпер! – крикнул Башир-хан. – За камень быстро!

Сам он распростерся за невысоким кустом, поискал глазами Ашур Мамада. Тот был на месте – чуть выше над тем камнем, за которым притаились иностранные специалисты, – Башир-хан подал ему рукою условный сигнал.

Ашур Мамад с проворностью дикой кошки мягко и беззвучно соскочил вниз. В руках у него был советский автомат. Из его дула хлестнул огонь. «Только бы не повредил камеры!» – подумал удовлетворенно Башир-хан.

3

Бестужев перевел дух, вытер лицо рукавом. Они погасили уже четвертую атаку. Душманы снова откатились. Надолго ли? Перезарядил автомат, вставил новый рожок, полный маслянистых патронов. С тревогой отметил, что их после каждой душманской вылазки остается все меньше и меньше. Сменил на всякий случай позицию, передвинулся на десяток метров в сторону. На перевале все еще грохотали выстрелы и взрывы.

– Толя, как ты?

– Полный порядок, товарищ сержант! – Волков скупо улыбнулся. У него было закопченное лицо.

– Посмотришь на вас, ребята, так сразу фильмы про войну вспоминаются, – усмехнулся Иван Шухавцов. – Хоть сейчас вас на киностудию отправляй, сойдете за звезду экрана.

Бестужев расхохотался, откинувшись спиной на задний край окопа. В поле зрения попал силуэт летящей птицы. «Похожа на орла, но вроде помельче. Черт его знает, – с огорчением подумал Олег, – живешь в городе, ни птиц, ни животных толком не знаешь».

– О! – Шухавцов коротко кивнул на небо. – Уже добычу высматривает, стервец! – и вскинул автомат.

На запачканном землей бинте, опоясывающем его предплечье, было видно, как проступило красное пятно.

– Оставь его, Ваня, – тихо сказал Волков. – Природу сохранять надо.

– А у нас охотничий сезон! – Шухавцов нажал на спусковой крючок, но автомат только сухо щелкнул. – А, черт, рожок кончился.

– Отставить стрельбу, – повысил голос Олег. – Беречь патроны.

– Отставить так отставить, – Иван прищелкнул новый рожок и стал неторопливо набивать старый, доставая пригоршней патроны из боекомплекта.

– Надо же, в первом бою – и влип, – снова заговорил Шухавцов. – Знаете, ребята, наверное, матери об этом не буду писать. Случай у моего кореша смешной был. Мы оба из Витебска, его на три года раньше призвали, старше он. И тоже в Афган угодил. Так вот, написал одному из нас письмо: мол, познакомился здесь с итальянкой, милая девчурка. Мы все чуть не отпали. А приехал, оказалось, что писал из госпиталя, потому что его грузовик подорвался на итальянской мине. Ха! Итальянка миной оказалась. Тогда им только-только «КамАЗы» с бронированным днищем пригнали. Если бы на старом поехал, точно погубила бы парня итальянка.

– Как же он в госпиталь попал, если днище бронированное? – спросил Анатолий, отвинчивая горлышко фляжки.

– Контузило его. Двадцать один день провалялся на койке. А потом снова туда. Вернулся домой – ни одной царапины. Эх, ребята, сейчас бы чем-нибудь в зубах поковырять!

– Тихо! – резко прошептал Олег.

Сзади послышались ползущие шорохи, потом приглушенный голос Курчиненко:

– Ребятушки, только не стреляйте. Ваша мама пришла, молочка принесла.

– Студент? – удивленно выдохнул Бестужев.

– Он самый, – Курчиненко показался из-за кряжистого ствола арчи, он полз странным образом, припадая на один бок.

– Ты что, ранен? – поднялся навстречу ему Волков.

– Ага, в голову, – ответил тот и расхохотался сиплым шепотом. – Когда мина рядом разорвалась, груша мне прямо в череп угодила. Ну, думаю, каюк! – и он снова засмеялся.

– А где же молочко, Курчиненко? – сурово спросил Шухавцов, облизываясь.

– С молочком, извините, задержка, – Студент спрыгнул в окоп. – Ну-ка, ребята, подставляйте руки. Рядом с нашей позицией дикую грушу трясануло. Так мы их уже умаялись грызть. Порешили, что с товарищами делиться положено. Так, а, Иван?

Олег принял из курчиненковской гимнастерки несколько липких от кисло-сладкого сока плодов, продолжая хмуриться и размышляя, дать ли нагоняй Студенту за самодеятельность или простить. Груши казались аппетитными на вид и пахли так ароматно, что кружилась голова.

– Толя, – сказал он, – расскажи, как там у вас?

– Вы, ребята, видать, здорово насолили «духам». Мы там уже две диверсионные группы утихомирили.

– Прямо диверсионные группы? – Шухавцов говорил с набитым ртом и понять его было довольно трудно.

– Ну, штук десять душманов там теперь точно полегли. На вечный покой. Витьку после немного задело миной. В ногу. Правда, осколочек махонький, как булавка. Я Кудреватова уже перевязал, так что все в порядке. Ну пока, ребята, мне обратно пора. Сержант, что там слыхать, скоро подмогу пришлют?

– Вертолеты уже сюда жмут. Здесь ядро крупной банды. А мы сверху им продохнуть не даем. – Да уж мы слышим…

– Главное, никого нам в тыл не пускайте, – пробасил Иван.

– Постараемся, сержант! – лихо козырнул Курчиненко и пополз обратно.

Покачав головой, Олег только собрался полакомиться грушами, как вспомнил, что уже давно не выходил на связь. Щелкнул тумблером портативной рации и тут же услышал голос старшего лейтенанта Иванова:

– Сержант! Сержант! Ответьте, сержант! Почему молчите! Почему не выходите на связь?… Сержант?…

– Сержант Бестужев на связи, – виновато произнес Олег, проклиная себя за оплошность.

– Сержант, ты? Живой? – в голосе Иванова послышалась радостная интонация.

– Так точно, товарищ старший лейтенант, живой.

– Почему молчал?

– Рация отключилась почему-то, – соврал Олег, решив не выдавать своей бережливости по отношению к батарее.

– Докладывай обстановку.

– Отбили четыре атаки внизу. Противник несет крупные потери в живой силе. Наши ребята внизу держатся хорошо.

– Как бронетранспортер Абрикосова?

– Наделал шороху товарищ Абрикосов. Но у душманов есть гранатометы и «базука», так что бронетранспортер чаще маскируется за перевалом.

– Хорошо. Скажи, долго можете держаться? Как у вас с боеприпасами?

– Душманы с патронами помогли. Тут наверху был целый склад. Думаю, что до подхода наших продержимся.

– Молодец! Как себя ведут «духи»? Никуда не отходят?

– Так мы же их заперли!

В диалог врубился с ходу приятный басовитый голос лейтенанта Абрикосова:

– Петрович, отделение сержанта Бестужева нам крепко помогает. Думаю, с ними мы удержим банду на месте. Эй, сержантик, слушай теперь меня.

– Слушаю, товарищ лейтенант.

– Что же ты, дорогой, не долбишь сверху «духов», а? Они же прямо под тобой! Делай хоть что-нибудь! Пулеметом не достанешь, так гранаты кидай, камни, валуны. Пошебурши их хорошенько, ты меня понял?

– Так точно, товарищ лейтенант, пошебуршим!

– Вот-вот, валяй, а я сейчас БТР выгоню их встречать!

– Понял, товарищ лейтенант.

Отключив рацию, Олег быстро осмотрелся. Душманов ему видно не было, их скрывал, словно шапкой, нависший большой выступ. Бестужев швырнул гранату, проследив за ее полетом. Граната сделала широкую дугу в голубом небе, потом резко пошла вниз, но, не долетев до подножия, ударилась где-то о камни. Раздался гулкий взрыв, вниз полетел град щебня. Нет, так не годится.

Справа, метрах в трехстах, пологая вершина высоты 2201 террасами уходила вниз. Олег почуял, что оттуда сможет достать душманов беспрепятственно. Оставив за старшего Шухавцова, он покинул окоп и пополз по-пластунски. У первых кустов поднялся и короткими перебежками достиг начала террас. Две широкие площадки с редкими колючими кустами следовали одна за другой, как большие ступени. Третьей ступени не было – пропасть.

На последней террасе Олег остановился, не желая близко подходить к краю. Отсюда открывался бесподобный по красоте вид на глубокий разрез ущелья, на расположившуюся пологим холмом противоположную вершину километрах в двух, там вдали он и заметил цепочку людей, спешащих к вершине. Наверное, душманы. Будут ставить пулемет против них, советского окопа. Но вершина их явно ниже, чем его высота, значит, дело душманов – дрянь.

Снова заметил кружащую птицу, неподвижно распластавшую широкие крылья в небе и, казалось, зависшую в воздухе. Панорама была величественной и строгой. От всей этой красоты захватывало дух.

Олег глубоко вдохнул теплый горный воздух и отложил автомат в сторону. Подполз ближе к краю, стараясь точнее определить позиции «духов» внизу. Выбрав место, чуть отполз вправо и назад, к ребристым, покрытым черным и серым мхом валунам, достал гранаты. Положил их рядком и принялся разминать руку, чтобы бросок получился подальше. Закончив с короткой разминкой, он поплевал на ладони и растер.

– Ну-ка, бандюги, получите гостинцы! – Олег расчетливо и неторопливо одну за другой бросал гранаты вниз, стараясь, чтобы дуга их полета получилась как можно более вытянутой в длину. Темные металлические цилиндры улетали вниз, скрываясь за выступом скалы. Первая граната, вторая, третья, четвертая… Где-то далеко внизу гулко заахали взрывы, горное эхо стоголосо повторило грохот разрывов. И тут же раздались человеческие вопли, протяжно-визгливое ржание раненых лошадей. – Приятного аппетита, уважаемые!

Бросая последнюю, пятую гранату, он вдруг боковым зрением уловил что-то мелькнувшее позади, словно рядом быстро неслась тень гигантской птицы. Скорее автоматически, чем сознательно, он сделал уклон в сторону с поворотом, как бывало на московских тренировках в случае атаки прыжком, подставил руку для перехвата ноги атакующего, ладонью другой защищая голову. Грузное тело будто случайно громко плюхнулось на землю. В нос ударил спертый запах густого человеческого пота, лука, давно не стиранной шерстяной одежды. Олег выпустил чужую ногу в мягком сапоге, одновременно резко ударив рукой-молотом в основание черепа. Нож душмана откатился в пыль меж камней.

Бестужев медленно выпрямился, не спуская глаз с человека в заляпанном грязью халате. Наверное, в падении он еще и ударился головой, и теперь не подавал никаких признаков жизни. «Черт, разве можно выпускать оружие из рук! – мысленно выругал Олег себя и, повернувшись, обомлел. В нескольких шагах от него, словно вынырнув из-под земли, стояли еще двое. Темные полосатые халаты, полы которых заправлены за пояс, черные густые бороды под самые глаза, черные лоснящиеся чалмы. Выходит, они лезли с обрыва.

– Эй, шурави, сдавайса-а! – голос у того, что был повыше, странно играл, словно это было базарное представление.

Второй неожиданно осклабился и топнул ногой, будто пугая мальчонку. В руках каждого сверкал на солнце кривой восточный обоюдоострый кинжал. Злые налитые кровью глаза обшаривали его фигуру. Дылда, что был справа, оказался у «Калашникова», поддел его сапогом и отшвырнул в сторону. Стрелять, стало быть, они не собирались, опасаясь близости остальных солдат.

У Олега перехватило в горле. Он сжал и разжал кулаки, чуть присел. Душманы приняли его движения за панику. Когда Олег сделал вид, что поворачивается спиной и собирается броситься в сторону, низкорослый метнулся к нему, с хаканьем замахиваясь кривым кинжалом.

Для разворота и удара потребовались доли секунды. В то время как Бестужев повернулся лицом к дылде, пятка его сапога твердо вошла в киль низкорослому, ломая его. Тот охнул со стоном, даже не в силах крикнуть. Дылда этого не мог видеть, по-прежнему с садистским выражением на бородатой морде, он коротким замахом полоснул кинжалом воздух перед самым носом Олега, но в следующую секунду оружие вылетело далеко назад, рука душмана, отброшенная ударом качнувшейся словно маятник той же ноги, сухо хрустнула. Еще до того, как дылда успел завопить, Олег обманчиво-несильно ткнул растопыренными полусогнутыми пальцами правой в его еще скалящееся лицо. Это называлось хучао – «лапа тигра», проведение приема категорически воспрещалось правилами соревнований. Но здесь не было судей, кроме смертельной опасности, и зрителей, кроме скалистых гор и примолкших птиц.

Дылда отпрянул, все еще держась на ногах и возвышаясь над Олегом. Голова его мелко тряслась, глаза вылезли из орбит. Левой рукой он потянулся к заткнутому за пояс пистолету. «У муджахеда слабовата реакция», – пронеслось в голове Бестужева. Словно со стороны оценивая ситуацию, Олег принял решение и, опережая врага, провел «вертушку» – тройной удар ногами. Каждый раз душман отлетал на несколько шагов назад, пока наконец не свалился на небольшой уступ, а оттуда скатился в пропасть, оглашая окрестности длинным отчаянным воплем…

Быстро обернувшись, Бестужев нашел глазами низкорослого. Тот еще не пришел в себя, с его лица слетела спесь. Маленькие глазки источали жуткий животный страх, на губах пузырилась розовая пена. Потом Олег увидел чуть в стороне свой автомат, двинулся к нему, и в ту же секунду грубая тяжелая веревочная петля обхватила его на уровне груди и мгновенно затянулась. Рывок, последовавший затем, был сильным, и Олег еле удержался на ногах. Шерстяная засаленная веревка противно воняла лошадиным потом.

Четвертый душман, вылезший на уступ позже других, стоял в таком же грязном халате, так же полы подоткнуты за пояс, такой же кривой кинжал висел сбоку. Можно подумать, что халаты у них вместо униформы, – какой-то еще способной к трезвой оценке частью сознания отметил Бестужев.

Этот был молод – темнолицый, безбородый, с тонкой щеточкой загнутых усов. А в глазах такая же фанатичная звериная злоба и ненависть. Если их всех что-то действительно объединяло, так не халаты и ножи, а хищно-тупое выражение лица да опустошенный блеск оловянных глаз, как у расхулиганившихся пьяниц.

Рукава его халата были засучены. Он натягивал аркан, привычно и быстро накручивая его через локоть. Наверное, так он ловил в петлю и притягивал строптивых коней, верблюдов, быков.

Теперь, похоже, ситуация посложнее. Бестужев был частично обездвижен и вдобавок лишен возможности действовать руками. Оставалось только уповать на ноги. Разгоряченный схваткой Олег уже давно перестал ощущать чувство страха.

Душман видел, как один за другим гибли его товарищи. Он уже и сам побаивался этого сумасшедшего парня, обладавшего какой-то сверхъестественной силой. Если бы ему кто-то рассказал, что безоружный шурави расправился с тремя вооруженными крепкими муджахедами, он бы рассмеялся лжецу в лицо и обозвал нехорошим словом. Но все это произошло у него на глазах, и это было правдой. Оставалось только возблагодарить Аллаха, что тот ниспослал ему победу, позволив заарканить русского. Мысленно душман уже получал награду за пленение шурави, видел ту ужасную казнь «кассоб» [27], которую тому наверняка учинят…

– Джин! – шипел торжествующе он, туго накручивая натянутую веревку. – Ай, шайтан!

Олег, слабо сопротивляясь, выжидал. Постепенно расстояние между ними сократилось метров до десяти. Еще немного, и кроме веревки в руках душмана может оказаться пистолет. Воспользовавшись тем, что в очередной раз душман дернул веревку к себе с особенной силой, рассчитывая свалить противника с ног, Олег сам рванулся к нему.

Несколько неестественно длинных шагов разбега, как неудобно балансировать с завязанными руками! Толчок! Перепуганное лицо с тонкими усиками над выпяченной губой. Для правильного выполнения йоко-тоби [28] руки должны быть согнуты… Оторопевший душман вскидывает в недоумении брови, не зная, что делать, как защищаться, выпускает из рук веревку. Резкий удар в прыжке ребром стопы в подбородок…

Противник рухнул как подкошенный, отлетев на несколько метров и скатившись с уступа. Олег неудобно приземлился на спину и тут же согнулся, пытаясь развязать жестко захлестнувшую его петлю, чтобы освободиться. О душмане он уже не думал – очухается нескоро. А если угодил в пропасть, туда ему и дорога.

Пальцы все время соскальзывали с узла, расслабить его не удавалось. И вдруг страшный рывок бросил Бестужева в сторону. Петля с новой силой стянулась, но теперь уже не на груди, а у талии, спеленав руки до боли. Веревка мощно потянула, поволокла его к обрыву, вниз…

Олег похолодел. Это означало, что душман не держал веревку в руках, а обвязал ее вокруг себя. И сейчас, вися над бездной, утягивает в пропасть и его.

Бестужев удерживался как мог. Оказавшись на спине, он уперся каблуками в землю. Но душман тянул и тянул всей своей тяжестью. Олег неудержимо сползал к краю, каблуки прочерчивали сухой след в слежалой гористой земле. Он смотрел на него и с ужасом подумал: «Неужели это последний след, который я оставлю на земле?»

В трех метрах от уступа рос колючий кустарник, корявые сухие стволы и кривые ветки его были усеяны короткими острыми шипами и мелкими продолговатыми листочками. Олег смотрел на приближающийся кустарник и мысленно прикидывал, крепкие ли у него корни. Переводя дух, он постарался направить свое движение ближе к кустам. Хоть маленькая, но зацепка! Если бы удалось хоть на десять минут, хоть на пять приостановиться, он уж постарался бы освободиться…

Обливаясь потом, он облизал потрескавшиеся губы. Почувствовал, что его мутит от терпкого дурмана перегретых трав и солоноватого привкуса пыли на пересохшем языке.

Осторожно еще немного передвинулся в сторону кустов, с горечью заметив, что сползание от этого ускорилось. Господи, удалось бы хоть одну руку высвободить! Совсем недалеко, всего в двух метрах валялся выбитый у бандита кривой кинжал, его отточенное лезвие зеркально сверкало в лучах солнца. Дотянуться бы до него…

Вот, наконец, одна нога уперлась в кряжистый короткий ствол. Куст сразу пригнулся, обнажая вытянувшиеся на поверхность корни, но движение почти прекратилось. Ухватив левой шершавую грубую веревку, Олег стал пытаться вытащить правую руку из аркана. Кожа под веревкой уже деревенела. Рука все не вытаскивалась. Бестужев рванул, стараясь перехватом левой ослабить напряжение петли на талии. Куст затрещал, выворачиваясь. Корни были крепкими, но в сухой земле держались плохо. Олег сполз чуть ниже, упершись в следующий ствол, ветка хлестнула по лицу, оставляя длинные царапины. Снова облизнув губы, Олег сосчитал кусты, оставшиеся на пути. Всего три штуки, на которые он может рассчитывать. А потом – смерть.

4

Стефанакис осторожно отложил в сторону винтовку и медленно обтер лицо. Постоянно было странное чувство, что кожа покрыта, будто пленкой или маской, тонким слоем пыли. И от этого он никак не мог освободиться. Сейчас бы ополоснуть лицо водицей, а еще лучше искупаться в родном Азове…

Закрыв глаза, он увидел перед собой широкую водную гладь, прохладные тугие волны… Поль мгновенно пересилил себя, оторвался от воспоминаний. Сцепив зубы, взял винтовку и пополз дальше.

Если душманы засекли его местоположение, то накроют в два счета. Их здесь, судя по всему, немало. Вырастают, словно из-под земли, как грибы.

Вспомнилось, как он быстро снял троих в окопе с самого начала. Они даже не успели понять, откуда идет стрельба. Потом чутье подсказало не уходить с удобной позиции: хорошо просматривались подступы к вершине с тыла. Вполуха слышал, как надрывается пулемет отделения в освобожденном окопе и понял, что душманы теперь не могут не попытаться выбить ребят оттуда. А если так, то сначала им придется потолковать с его снайперской винтовкой.

…Первого душмана он увидел, едва отделился от своих десантников. «Дух», согнувшись до того, что полосы на его халате приняли горизонтальное положение, торопливо перебегал от одного куста к другому. Расстояние было великовато для автомата, но для его винтовки как раз. Поль поймал фигуру в оптическом прицеле на перекрестие, но отвел ствол в сторону, разумно решив подождать, не появится ли еще кто-либо из бандитов. Ждать пришлось недолго. Отстав от первого метров на пятьдесят, душманы шли кучно, почти не оглядываясь и так же пригнувшись.

Двоих удалось снять без особых стараний. Крики с такого расстояния даже не долетали. Остальные залегли, испуганно озираясь и отыскивая противника. А он быстро находил сверху темные бугры халатов.

Минут через двадцать, не оставив ни одного в живых, Поль решил, что пора возвращаться. Выйдя из укрытия, он направился к вершине быстрыми перебежками. Но не успел пробежать и двухсот метров, как вокруг него начали рваться мины…

…Очухался он через довольно продолжительное время. Покрутил головой – вроде в порядке. Быстро вспомнил все, и атаку душманов, и минометный обстрел. Бросился к своей винтовке и с радостью убедился, что она цела. Было только странное ощущение, словно все звуки в природе стали намного глуше, и еще появился странный звон в ушах, как будто скребли друг о друга металлические тупые ножи. Наверное, слегка контузило. Осмотрел себя: все цело, ничего не болит. Повезло!

Теперь он полз к окопу, время от времени осматриваясь и особое внимание уделяя подступам к вершине. В лощине, в той самой «мертвой» зоне, где он оставил отделение, росли двухметровые кусты боярки с облетевшей листвой. Показалось, что там мелькнул и затаился силуэт…

Стефанакис замер и выждал. Нет, показалось – все было спокойно. За спиной начал безостановочно строчить пулемет, огрызались очередями автоматы. Значит, ребята в порядке. Минометный обстрел начался снова. Но он оказался не опасным, мины ложились в стороне, видимо, стреляли наугад, не зная, где находятся цели.

Чтобы получше проверить подступы к вершине, Поль взял сильно вправо и, не решаясь подняться, полз и полз, делая короткие передышки. Сильно хотелось пить. Но воды оставалось мало – он с самого начала, еще когда ехали на грузовике, выхлебал почти половину фляги. Эх, знал бы заранее, что в такую переделку попадут!

Впереди начались вертикальные скалистые откосы, до мягкой гладкости вылизанные ветрами. Кое-где за расщелины цеплялись корявые кустарники, на которых его острый глаз снайпера сразу подмечал гнездовья птиц.

Отсюда до вершины, наверное, было совсем немного. Вниз скала уходила резкими уступами. Подняться можно, но чересчур сложно. Видимо, придется возвращаться.

Стефанакис поднял голову вверх и обомлел – наискосок от него метрах в семидесяти на возвышенной площадке стоял Бестужев. Поль протер глаза, которые вдруг не к месту начали слезиться, снова посмотрел наверх, но сержанта там уже не было. Зато чуть ниже неудобно перегнувшись в поясе, как бурдюк, висел душман. Трудно было понять, почему он не падает.

Подняв винтовку, Стефанакис в прицеле увидел, что тот висит на толстой самодельной азиатской веревке. Щелкнув затвором, он прицелился в душмана, но тут же отвел ствол в сторону. Торопиться с выстрелом никогда не следует.

Осмотрелся, но нигде больше не заметил ни «духов», ни своих ребят. Олег тоже как сквозь землю провалился.

«Что ж, будем снимать этого душмана», – решил снайпер.

Человек в полосатом халате на веревке вдруг дернулся, хватаясь руками за веревку, начал подтягиваться.

Стефанакис перевел мушку чуть выше и поймал в перекрестие прицела веревку. Медленно выдохнул и, ловя паузу между ударами частившего пульса, нажал на спусковой крючок.

Винтовка привычно отдала в плечо. Рядом с веревкой на скале брызнула в стороны каменная крошка. Эхо трижды повторило щелчок выстрела. Душман задергался, пытаясь оглянуться.

Поль снова тщательно прицелился и нажал на крючок. На сей раз пуля словно ножом срезала веревку. Человек в халате отчаянно завопил, падая в пропасть, и эхо нараспев повторило его леденящий душу крик.

Стефанакис перевел ствол выше, ожидая, когда покажется тот душман, который вытягивал только что убитого им. Но никакого душмана больше не было. Поль замер, не шевелясь, и вдруг заметил, как над выступом медленно поднимается… Бестужев! «Что за чертовщина? Зачем сержанту понадобилось спасать «духа»?»

5

Он отполз от края подальше, насколько хватило сил, и в изнеможении откинулся на спину. Все тело била мелкая дрожь. Перед глазами стоял тот последний хилый кустик, который под его ногами, медленно обнажая свои корни, вылезал из земли…

Где-то неподалеку горное эхо разносило россыпи автоматных очередей. Олег слабо прислушивался к ним, радостно вдыхая полной грудью сухой и пыльный горный воздух. Он смотрел на высокое синее небо, где все еще летала темная птица, слушал раскатистое эхо выстрелов и вдруг с нескрываемым наслаждением подумал, что выдержал, что победил!

«Жив! Жив!» – отстукивало в висках.

Видимо, самодельная веревка не выдержала, не помогла своему хозяину утащить в могилу и сержанта Бестужева. Вдруг вспомнился тяжелый лошадиный запах, исходивший от нее. Олег почувствовал подступающую дурноту, рывком поднялся и стал срывать с себя остатки аркана. Поднял валявшийся поблизости кривой душманский нож, тот самый, до которого несколько минут назад никак не мог дотянуться, и быстро срезал лоснившиеся шершавые узлы.

Рукоятка ножа была инкрустирована узором из кости, а на сверкающем клинке виднелась гравировка – тонкая и причудливая арабская вязь. Засмотревшись на нее, Олег вдруг вспомнил, как кинжал опасно играл на солнце в руках дылды в полосатом халате. В ту же минуту особенно отчетливо и ясно замолотил пулемет окопа, где он оставил ребят. Глазами Бестужев быстро нашел свой автомат и собрался уже двинуться к нему, как поблизости раздался крик:

– Олег!

От неожиданности он бросился на землю, это была самая естественная реакция после всех сегодняшних событий. Олег подполз ближе к краю пропасти, смутно понимая, что звать его по имени мог только кто-то из своих. Сначала людей он не увидел, лишь через минуту-вторую среди камней широкой осыпи различил качнувшуюся в приветствии руку. Потом глаз нашел и самого человека. Стефанакис?! Так, значит, снайпер жив? «Поль! Молодчина! – чуть было не воскликнул Олег. И тут его обожгла догадка. – Возможно, тебе я обязан спасением и жизнью?»

Стефанакис сделал широкий жест рукой, показывая, что сейчас будет в обход добираться к сержанту. Олег кивнул и показал ему, чтобы двигался скорее. Потом сбегал за автоматом и стал внимательно осматриваться. Он понимал, что рисковал сейчас жизнью не на шутку только из-за собственной беспечности. С высоты хорошо были видны окрестности. На противоположной горке уже обосновались душманы с пулеметом, готовились открыть огонь. Ребята в окопе, судя по всему, то ли не замечали их, то ли были полностью поглощены боем у перевала.

Щелкнув тумблером рации, он вдруг понял, что аппарат не работает. Посмотрев, заметил, что проводки, идущие к головным телефонам, перерезаны, а на куртке рядом длинный продольный разрез. Выходит, ему сегодня весь день везет! Это, должно быть, первый душман чуть не отправил его на тот свет, когда тихо прыгнул со спины.

Быстро соединив все еще дрожащими руками проводки, Бестужев услыхал напряженный голос старшего лейтенанта. Иванов с кем-то соединялся, кому-то кричал спасибо, кого-то хвалил. Одно ухо Олега слышало бой, что проходил рядом, второе – общий, часто непонятный, тревожный шум. От такого он немного растерялся. Вдруг послышался сочный абрикосовский бас:

– Молодец, сержантик, так-ак, гони их на меня.

– Как у вас дела, Абрикосов? – прокричал ему Иванов. – Держитесь?

– Отлично, товарищ старший лейтенант! Сержант ваш драгоценный наверху и головы душманам поднять не дает!

«Все лавры – Волкову!» – подумал Олег и подал голос:

– Сержант Бестужев на связи, какие будут указания?

– Молодец, сержант! – похвалил Иван. – Держи контакт с лейтенантом.

– Слушай, Бестужев, – моментально отозвался Абрикосов, – врезал ты им неплохо, только бы чуть-чуть левее, а? Можешь еще чуток пошерстить «духов»?

Связь прервалась, наверное, дрогнули пальцы. Олег стал снова быстро присоединять проводки друг к другу, опять послышался голос Абрикосова:

– Да что там у тебя, сержант? Почему не отвечаешь?

– Рация повреждена, товарищ лейтенант. Задачу уяснил, – улыбнувшись, он вспомнил словечко лейтенанта. – Сейчас попробую еще «пошерстить» душманов.

– Давай, давай. Только полевее.

Отпустив пальцы с проводков, Олег вдруг вспомнил, что у него уже не осталось гранат. Обернулся и увидел, что подбегает пригнувшись снайпер.

– Гранаты есть?

В ответ тот кивнул, отстегивая гранаты.

– Понаблюдай «духов» вон на том пригорке, – Олег указал на пулеметную точку, – и постарайся снять их.

Глядя, как основательно устраивается для стрельбы Стефанакис, Олег собрал гранаты.

– Душман что, знакомец твой, что ли?

– Что? – не понял Олег.

– Я говорю, зачем душмана из пропасти вытягивал? – переспросил снайпер и усмехнулся: – Приятель, наверное?

– Ага, братишка двоюродный… Чуть меня не угробил по-родственному. Он, гадюка, меня арканом поймал.

Олег коротко рассказал о своих приключениях и о ребятах в окопе. Он, широко размахиваясь, зашвыривал гранаты подальше влево. Рядом сухо и звонко щелкали выстрелы снайперской винтовки. Когда гранаты кончились и с душманским расчетом было покончено, они, пригибаясь, перебежками двинулись обратно.

И в это время начался новый минометный обстрел.

После первого залпа у Олега похолодело в груди – заметил, что мины взорвались точно в том месте, где был их окоп.

– Сволочи! – вырвалось у Олега. Он даже не узнал своего голоса, ставшего сухим, кашляющим.

Через несколько минут они были уже около арчи, ползком пробираясь к своему отделению. Мины ложились совсем рядом, разрывая осколками стонущий и визжащий воздух. Плотный и густой дым тола и пороха стлался по земле.

Олег задыхался в дыму и пыли, почти оглох от грохота. И удивлялся только тому, что даже сквозь эти частые разрывы постоянно слышит пулеметные очереди из окопа. И полз на них, полз на этот звук, как путник в кромешной ночи идет сквозь мрак и неизвестность к едва тлеющему на горизонте огоньку, как штурман ведет свой корабль в штормовую круговерть на слабые пунктиры маяка. В душе оставалось только злое упорство, с которым он двигался к цели: вперед, вперед, вперед!

Душманский осколок настиг его почти перед самым окопом. Тяжелый удар в бедро швырнул в сторону, тут же последовал еще один, куда-то в низ спины. Некоторое время Олег приходил в себя, пытаясь оценить ранение, после почувствовал, что его куда-то волокут. В дыму и пыли разглядел напряженную физиономию Стефанакиса. Боли почти не было, но возник растущий жар, охвативший ногу выше колена. Штанина быстро набухала от крови. Крикнул Полю, чтобы тот остановился, но снайпер по-прежнему продолжал тащить его к окопу. Пришлось его стукнуть по спине, чтобы обернулся. Вдвоем они затянули ремень на бедре Олега. Ощупав свою спину, Бестужев понял, что другой осколок разбил рацию – вот откуда был второй толчок. Зажав рукой начинавшую уже ныть ногу, отталкиваясь здоровой и держась за снайпера, он все полз и полз.

Чуть передохнув у окопа, он нашел в себе силы подтянуться к гребню и перебросить тело. Падение оказалось неожиданно болезненным. Чуть не взвыв от боли в ноге, Бестужев увидел, как следом в окоп сполз Стефанакис и тут же склонился над темным бугром. В глазах Олега стояли едкие слезы от гари и пыли. Протерев их, он понял, что Поль замер над распростершимся на земле Шухавцовым. Иван был покрыт слоем комьев земли. Олег вдруг почувствовал, как все внутри сжалось от необычного и страшного холода: пыль и комья земли лежали и на лице Шухавцова, хотя он лежал с открытыми глазами…

Снова застрочила частая дробь выстрелов; повернувшись, Бестужев увидел, как, утирая плечом кровь с лица, слился в одно целое с пулеметом Волков. Он утопал в пустых лентах. Олег испытал непередаваемое острое чувство благодарности, глядя на Анатолия.

Поль быстро распорол штанину душманским кинжалом, торчащим из-за голенища сапога. Олег ему помог наложить новый жгут повыше раны. Из испещренного осколками подсумка Стефанакис вытащил пакет, рванул зубами шнурок. Бинт моментально набух, руки снайпера пачкались в крови.

– Ты сам-то цел?

– Как видишь. Больно?

– Нормально, – Олег чуть поморщился, когда Поль сильнее прижал бинт, – терпеть можно. А что с Шухавцовым? – и напрягся, ожидая ответа.

– Ивана больше нету с нами…

Новый минный взрыв прогремел совсем рядом, он взрыхлил край окопа в левой части, там, где раньше была стрелковая ячейка Шухавцова. Стефанакис вздрогнул от взрыва, пригнулся и снова стал бинтовать Олега. По-прежнему упорно, с короткими перерывами строчил из пулемета Волков. Он казался необыкновенным. Голова его была непокрыта, припорошенные пылью волосы падали на лоб, измазанный в крови, сочившейся из надреза у виска. Анатолий их не мог не заметить, но у него сейчас не было времени приветствовать товарищей.

– Помоги мне подняться!

Олег оперся о плечо Стефанакиса, чувствуя боль в ноге, но еще сильнее в душе – за убитых друзей. Перед глазами промелькнули лица Вани Шухавцова и Саши Муравьева. Поль помог ему встать в стрелковое гнездо, положил рядом несколько полных рожков и, подняв автомат Шухавцова, тоже встал поблизости.

Внизу откатывалась назад очередная атака обезумевших от страха душманов, решивших во что бы то ни стало вырваться из западни. Короткими очередями Олег настигал петляющих и укрывающихся «духов». Видел злые огрызающиеся огоньки ответных выстрелов из-за валунов и с неукротимой яростью стрелял туда, где они возникали.

Переведя взгляд к перевалу, Бестужев заметил закопченный дымящийся бронетранспортер Абрикосова с оплавленной дырой в борту. Лейтенанту, видимо, на такой близкой дистанции не удалось уберечься от душманского гранатомета, но он все же увел с линии огня подбитую машину. Хотя, кто знает, кому в ней удалось остаться в живых?!

Голова кружилась все сильнее и сильнее. Страшно хотелось пить. Появилось ощущение тошноты.

Дав еще две короткие очереди, пулемет умолк. Олег тоже перестал стрелять. Движения противника внизу не было видно, атака в очередной раз захлебнулась. Душманский минометчик тоже перестал стрелять, может, кончились мины?

Откуда-то сзади послышался тихий стон. Оглянувшись, Олег увидел, как замер хлопотавший с новыми лентами у пулемета Волков, как остановился заряжавший патронами рожок автомата Стефанакис. Звук шел из-за старой арчи. Поль пополз в ту сторону, что-то воскликнул и через некоторое время появился вновь, осторожно подтаскивая Курчиненко. Одежда того была в пыли и крови.

– Господи, Студент! – тихо ахнул Волков и бросился помогать Стефанакису стаскивать Романа в окоп.

– Что с ним?

Сквозь стиснутые зубы Курчиненко срывались только редкие протяжные стоны, глаза его были закрыты. Неудобно согнувшись на дне окопа, он на минуту притих, пока ребята разрывали на нем куртку, а потом попросил жалобно:

– Пить… Воды… Дайте хоть глоточек!

– Ранение в область живота, – отчаянно прошептал Анатолий. – Бедный Рома. – И стал отвинчивать крышку своей фляги.

– При ранении в живот пить нельзя! – напомнил Стефанакис и жестом отодвинул флягу Волкова.

Олег снова почувствовал нарастающие волны дурноты, опустил взгляд и увидел свою густо намокшую от крови штанину. Перед глазами все пошло кругом. Головокружение делало его невесомым, поднимало и уносило куда-то вверх, в сторону. Горы подвинулись, уступая место пустоте и неизвестности.

Понимая, что рискует впасть в беспамятство, Олег крепче сжал руками автомат, до боли впиваясь пальцами в приклад. Следовало бы потуже затянуть ногу, иначе в вертикальном положении увеличится потеря крови. Но ребята были заняты перевязкой Курчиненко. Надо ждать.

«Ну ничего, ничего, – думал Олег, сдерживая приступы тошноты и сильную жажду. – Сейчас они закончат, и я их попрошу перетянуть ногу потуже».

– Мама! Вареников!.. Хочу вареников! – бредил Роман. – Только не с картоплею, а с творогом… С творогом вареников, мамочка! И сметаны мисочку, мама-а…

Едва Волков и Стефанакис закончили перевязку Курчиненко, как внизу снова загремели выстрелы, началась еще одна атака. Вернее, это была не атака, а попытка прорыва. Поль и Анатолий бросились к своим боевым позициям, и Олег понял, что с ногой все останется по-прежнему. Он физически ощущал, как кровь медленно сочится по его телу.

Переведя взгляд с затихшего Романа, зажавшего руками туго забинтованный живот, Олег взял автомат и вдруг заметил далеко за арчой пригнувшиеся фигуры.

Застрочил пулемет Волкова.

– Поль! – позвал Бестужев и не услышал собственного голоса. Потом рывком перебросил оружие на противоположный гребень окопа и несколькими скупыми очередями заставил душманов в тылу залечь. Бой был внизу, бой добрался и сюда, наверх. Неужели конец?

Автомат как живой дергался в его руках, не давая душманам поднять головы. Время от времени Стефанакис менял позицию и поддерживал Олега.

Бестужев все стрелял и стрелял, меняя рожки, хотя в глазах его уже начинал стлаться розовый туман, а уши заложило, словно ватой. И тут тихо, но явственно, откуда-то издалека донесся знакомый, еле различимый мерный стрекот. Он слабо прорывался сквозь грохот выстрелов, сквозь шум в ушах. Олег напрягался изо всех сил, стараясь окончательно не впасть в забытье и боясь, что ему лишь мерещится шум вертолетных лопастей. Но в это время Стефанакис радостно завопил:

– Ребята! Наши летят!

До боли знакомый рокот винтокрылых машин звучал все отчетливее, все сильнее…

Глава пятая

1

Олег на короткие минуты приходил в себя. Но снова впадал в беспамятство и бредил. В голове стоял сплошной туман. Он лежал на спине, тревожно прислушиваясь к самому себе, к стуку собственного сердца, и чувствовал, что ему не хватает воздуха, словно он нырнул глубоко-глубоко и оттуда, из темной глубины, отчаянно работая руками и ногами, устремился вверх, на поверхность, но силы кончаются и ему никак не удается вынырнуть. Хотя бы кто-нибудь заметил, обратил внимание на его отчаянное положение… Но никого поблизости не было, никто не приходил к нему на помощь, и он в страшном одиноком отчаянии кричал…

Но никакого крика не получилось. Олег издал только слабый, еле слышный стон, долгий и протяжный. А первая же попытка пошевелиться вызвала обвальную волну тупой боли, которая быстро растекалась по всему телу, захлестывая под себя все другие чувства и ощущения. Боль обжигала, давила, мутила сознание горячим туманом. От ее острой и нудной безысходности раскалывался затылок. Теперь уже Олегу казалось, что он медленно плывет по голубому туману, изредка проваливаясь в ямы и омуты, и опять выплывает, выныривает на поверхность, такой невесомый и бестелесный, словно он давно превратился в какое-то существо, похожее на крупную бесформенную медузу, прибитую волнами к берегу… И он явственно чувствовал, как волны выталкивают его на песок, а оттуда скатывался с пенною водою обратно в полосу прибоя и там его снова подхватывала очередная волна, поднимала и с шумом швыряла вниз, на берег, больно ударяя его боками о мокрые камни и слежавшийся песок. И эта пытка продолжалась бесконечно, поскольку у него не было сил, чтобы зацепиться за что-нибудь, остаться на берегу или же вырваться из полосы прибоя, отплыть дальше в море от того места, где волны встают на дыбы, как потерявшие управление кони, грудью обрушиваются на берег. Сознание своего бессилия и безволия болью пронизывало его с ног до головы. И Олег, тяжело хватая ртом воздух, снова проваливался в голубую клубящуюся бездну…

2

На исходе были третьи сутки, как сержант Бестужев находился в полевом госпитале. Третьи сутки врачи прилагали все усилия, чтобы вернуть его в строй, активно помогая его молодому организму бороться за выживание.

Олег потерял очень много крови там, в старом окопе, и уже находился в бессознательном состоянии, когда пришло подкрепление. А потом, чуть живого, сержанта Бестужева вместе с другими ранеными вывозил на вертолете под огнем душманских пулеметов и снайперов старший лейтенант Константин Елизаров, выжимая из своей машины все мыслимые и немыслимые возможности. Бестужева тут же понесли в операционную. А в медицинском батальоне, куда доставили раненых, на тот момент в запасе не оказалось нужной группы крови. Кто-то предложил обратиться по радио. Старший лейтенант Елизаров, не задумываясь, задрав рукав гимнастерки, сказал:

– Не ищите, у меня такие же группа и резус.

Долго длилась операция.

Майор медицинской службы Юрий Александрович Матюшин, о котором говорили, что он хирург от бога, старательно работал скальпелем, ножницами, щипцами, иглою и множеством других инструментов – вынимал осколки и пули, сшивал кровеносные сосуды, обрабатывал глубокие раны, иначе говоря, чинил и латал сержанта. А потом Бестужева, не приходящего в себя, заковали в белую броню бинтов и снова вливали ему кровь. В последующие сутки, когда наступили критические моменты, медицинская сестра Валентина Водолагина ложилась рядом с раненым сержантом на раскладушку, и ее живая кровь вливалась в него, придавала ему новые силы. Вполне понятно, что в палату, где лежал Бестужев, она наведывалась чаще, чем в другие. Поправит подушку, подогнет сползшее одеяло, измерит температуру, даст микстуру, попоит водой с ложечки. Подержит свою ладонь на его разгоряченном лбу, посочувствует и мысленно пожелает ему сил для выздоровления. Потом тряхнет каштановыми кудрями, сверкнет жаркими угольками карих глаз, солнечно улыбнется другим раненым:

– Веселее, мальчики! Поправляйтесь скорее!

А те, кто уже пошел на поправку и двигался самостоятельно с помощью костылей или носил на привязи через плечо загипсованную руку, не давали ей проходу, приставая с расспросами:

– А чем же это сержант заслужил такое внимание?

– Он братишка мой, – отвечала Валентина просто.

– Родной? – недоверчиво допытывались раненые.

– Кровный, – отвечала Валентина и добавляла весело: – У меня два брата. Родной брат служит под Киевом, а кровный здесь объявился.

– Так ведь любой из нас готов тоже стать твоим кровным братом!

– Резус не тот, – парировала Валентина и, довольная ответом, шла дальше по своим делам.

А раненые смотрели ей вслед, любуясь ладной фигурой, на которой даже самый обыкновенный белый сатиновый халат сидел как самый дорогой наряд, искусно подчеркивавший женские достоинства.

Валентина Водолагина не знала, что есть у нее и третий брат. Он вскоре сам объявился. Старший лейтенант Константин Елизаров давно, как говорили его друзья-вертолетчики, «положил глаз» на медсестру. Она ему понравилась сразу. Едва взглянул на нее, перехватило дыхание. Это было еще полгода назад, когда доставил ее вместе с другими пассажирами в этот военный городок, расположенный на краю небольшого афганского городка. Но подойти к ней запросто, как это делали другие, представиться и познакомиться, он не мог. Не хватало решимости. Константин робел в ее присутствии, язык деревенел, чувствовал себя неотесанным чурбаном.

А помог случай. Он узнал, что того раненого геройского сержанта, которого он вывез едва живого с перевала и которому давал свою кровь, Валентина всенародно именует «кровным братишкой». Выходит, они оба давали сержанту свою кровь. Стало быть, он, старший лейтенант Константин Елизаров, не должен быть безразличен ей, поскольку теперь приходится ей роднёй «по крови».

С охапкой недавно нарезанных в горах пахучих веток можжевельника старший лейтенант под вечер заявился в госпиталь. Разыскал кареглазую медицинскую сестру, вручил огромный зеленый букет.

– С какой стати? – поинтересовалась Валентина, принимая ветки.

– Просто так, по-родственному, – сказал ей Константин и, глотая концы слов, поспешно пояснил насчет того, что они теперь с нею «родня по крови», поскольку оба отдавали ее молодому сержанту-десантнику.

Старший лейтенант, сам того не зная, произвел довольно-таки приятное впечатление на девушку. Он не делал и намека на ухаживания. А ей как раз позарез был нужен человек, на которого она могла бы опереться по-дружески, поскольку со всех сторон лезли ей в глаза, набивались в женихи и ухажеры военные разных рангов и званий. Она, конечно же, тут же согласилась быть «сестренкою по крови».

– Ну, брат Костя, тогда пошли ко мне чай пить, – сказала она, принимая условия игры. – А букет ваш отнесем в палату братишке Олегу. Можжевельник выделяет полезные фитонциды.

– Хоть веточку себе оставьте на память, чтобы и сестренке досталось, и братишке, – согласился Константин, Валентина не возражала.

Она жила в небольшом сборно-щитовом блоке, примыкавшем к госпиталю, занимая один модуль вместе с сестрой-анестезиологом Надеждой Мельниковой. Надежда отсутствовала, она была в госпитале. Константин мимоходом отметил, что комната у медсестер такая же, как и у него, в которой он живет вместе со штурманом, неунывающим бакинцем Мухтар-оглы Ганбаровым. Те же две казенные железные койки, те же солдатские стандартные тумбочки, стол, навесные полки да еще холодильник и кондиционер – в здешних местах не предметы роскоши, а суровая необходимость. Все как будто бы то же самое, а комната – иная. В ней нет того стандартного походно-армейского быта, скорее, чувствуется обычный и такой желанный домашний уют, тот самый неповторимый уют, какой могут создать лишь женские руки. Белоснежная вышитая накидка на подушке, скатерка на столе, картины, вернее, красочные иллюстрации, вырезанные из журнала «Огонек», прикрепленные кнопками на стене рядом с небольшим овальным зеркалом, коврики над кроватями и обычная дорожка на крашеном деревянном полу, множество других обычных мелочей, которые в сочетании с чистотой и порядком создают атмосферу ухоженности, теплоту домашнего очага.

Можжевельник в литровой банке с водой занял коронное место на столе, придавая ему некую праздничность. Появились обычные домашние чашки с блюдцами, сахарница, вазочка с печеньем да поллитровая банка с домашним клубничным вареньем.

– Братишка Леня прислал, он служит под Киевом, – пояснила Валентина, включая электрический чайник. – Женился два года назад, жена учительница у него. Украинскую литературу преподает. У них свой домик, участок. Даже небольшую теплицу сами соорудили.

– Что-то я ничего не пойму, – сказал Константин.

– Что не поймешь?

– Да насчет этого, ну, домика. Он что у них – собственный?

– Ага, собственный.

– А брат служит?

– Ну да, служит. Что же тут странного?

– Я, видимо, окончательно отупел здесь, в Афганистане, – сказал Константин, разводя руками. – Ничего не пойму. Где это есть такая служба, чтобы возле своего домика?

– У нас в Припяти.

– Что за Припять?

– Городок под Киевом. Весь в зелени, в садах! А братишка мой, Леонид, там в пожарной охране. Как и ты, он старший лейтенант, – и добавила тихо, глядя ласково: – Только он еще не орденоносец. Пожарным ордена редко дают. А у тебя орден Красной Звезды…

– И шкура продырявлена душманами в трех местах, – тихо, в тон ей сказал Константин и добавил полушутя-полусерьезно: – Как вылет, так и встреча с той самой, что возле левого плеча караулит с косой.

– Шестой месяц я здесь, а все привыкнуть никак не могу, – вдруг нервно призналась Валентина, разливая чай по чашечкам, – хотя вроде бы столько крови перевидела, увечья всякие. В Киеве на линейной машине «скорой помощи» работала. Но какое сравнение, тут все другое!

– Знаешь, если откровенно говорить, то я скажу так: к этому человек вообще привыкнуть никогда не может. К войне, я имею в виду, – видимо, заметив какое-то непонимание в глазах Валентины, Константин подчеркнул. – Ведь посмотри внимательно. Что увидишь? Воюем мы вместе, коллективно, я бы сказал, а вот ранения, тем более смерть – у каждого своя, личная. Странно поначалу получается: люди вокруг тебя, свой боевой экипаж, десантники, а ты вроде бы не замечаешь их, словно на всем белом свете только и есть нас двое: ты да твоя смерть… Но все эти чувства и переживания давят на психику только до первых выстрелов. А потом, когда бой, когда втянешься, то уже ничего такого и не чувствуешь. Не успеваешь о смерти думать. Что-то такое в тебе начинает работать, что забирает все силы, всего тебя без остатка.

– Понимаю, – вздохнула Валентина. – Когда сюда ехала, подруги в один голос пугали: «Ты что, дура набитая? Куда поехать согласие дала? Там же война, да еще какая. Поймают душманы, нос и уши отрежут». Чуть не дрогнула, чуть не отказалась. Спасибо отцу, он у меня учитель, долго со мной толковал, а потом заключил: «Хочешь туда, дочка, поезжай, проверь себя». Вот проверяю, да что-то вроде не получается.

– Получится, – убежденно сказал Елизаров.

Он намеревался перевести разговор на другую тему, порасспросить Валентину о ее жизни в Киеве, о себе рассказать. Но не успел. Вдруг хлопнула наружная дверь, послышались легкие шаги в коридоре. В комнату вошла Надежда Мельникова, светловолосая, высокая ростом, крепкая, с мужскими размашистыми движениями. Она принесла с собой специфические запахи госпиталя – запахи лекарств, карболки, мыла…

– Ба! У нас гости! Извините за вторжение!

– Не кривляйся, Надежда, – сказала ей Валентина. – Проходи и садись. Чай будешь?

– Не откажусь, – она прошла и села на свою кровать, вздохнула. – Идти-то мне больше некуда. На свидание никто не пригласил.

– Знакомься, мой родственник по крови. А это моя подруга задушевная, сослуживица по работе и соседка по комнате.

– Старший лейтенант Константин Елизаров, – Константин встал, галантно поклонился.

– Надежда, – Мельникова протянула руку, сухо и крепко пожала. – Девчонка без приданого, без дачи и машины, но с профессией.

– Ты что это такая взвинченная? – удивленно спросила Валентина. – Обидел кто?

– Да нет, мне сейчас просто веселиться хочется! И дурачиться!

– С какой стати?

– Потому что наревелась… И устала до чертиков в глазах.

Константин и Валентина переглянулись настороженно.

– А что случилось? – спросил Елизаров.

– Привезли раненую, афганку. Девчонку лет восьми, не больше. Всю пулями изрешетили душманы. Семь сквозных ранений! Отец и мать у нее учителя… Точнее, были… Налетела на кишлак банда, ворвались душманы в дом, учинили расправу. Мать, отца, брата… Она кинулась бежать, так ей вдогонку… Бог ты мой! По таким девчонкам – из автоматов. Звери!

– Кто делал операцию? – спросила Валентина.

– Сам Юрий Александрович. Сказал, что теперь выживет. А у меня руки трясутся.

– Куда положили?

– В палату к твоему братцу-десантничку. Четвертую койку втиснули. Две капельницы девчурке подвесили.

В раскрытом окне, занавешенном марлей, показалась голова солдата-посыльного:

– Товарищ старший лейтенант! По всему городку разыскиваю! Срочный вылет! Вертолет уже загружают!

Елизаров, отодвинув чашечку с блюдцем, быстро встал и потянулся за своей фуражкой.

– Извините, служба. – И у самого порога обернулся, улыбнулся Валентине: – Сестренка, а чай допьем попозже, как вернусь!

Когда за летчиком захлопнулась дверь, Надежда налила чашечку, отхлебнула с наслаждением пару глотков, смакуя клубничное варенье. Потом повернулась к Валентине:

– Поздравляю!

– С чем? – спросила та, наливая и себе чай.

– С началом, – произнесла Надежда, многозначительно подняв брови.

– С каким началом? Ты о чем?

– С обыкновенным. Не прикидывайся, Валюша. И начинается у нас всегда самым заурядным способом.

– Ну, знаешь… Говори да не заговаривайся! – вспыхнула Водолагина.

– Тише, девочка! Не пускай пузыри, – Надежда сбросила туфли, уселась на кровать с ногами. – Полгодика наблюдала за тобой, когда же ты, наконец, выбор сделаешь, на ком остановишься. У тебя губа не дура, глаз наметан. Полагала, на сержанте остановишься, братишкой нарекла. Но он совсем не то. Выбрала что надо, скажу откровенно. Потому и поздравляю!

– Трепло ты, Надька! – тихо и беззлобно сказала Валентина.

– Сама знаю, что не святая. Все мы не святые, и ты не лучше каждой из нас. Ни капельки не лучше! Хотя форсу напустила, дымовую завесу развела, дескать, я недоступная, как крепость. – Надежда говорила злые слова с улыбочкой и самым ласковым тоном. – А мужики за тобой и потянулись, потянулись. Знаешь, как тебя девчонки-связистки прозвали? Магнитом. Ты и есть натуральный магнит. К тебе все мужики липнут.

– Ты, как мне кажется, тоже вниманием не обижена, – попыталась сбить словесный натиск подруги Валентина.

– Не обо мне речь, – коротко отрезала та.

– Почему же? Можно и о тебе. Если не ошибаюсь, Юрий Александрович, наш бог военно-полевой хирургии, только тебе одной доверяет и операционную, и свою квартиру. Кроме тебя, из наших женщин никто к нему на чай не ходит.

– Да, я вхожа в его семью. Мы старые друзья. Хорошо знаю и жену его Любу, Любовь Тимофеевну, она – терапевт, и дочку Танечку. Жена скоро должна, кстати, приехать сюда. Так что мои шансы тут, как понимаешь, почти никакие, – Надежда допила чай, отодвинула пустую чашечку. – А в главном ты права, он мне нравится и как врач, и как человек. Но я, к сожалению, не в его вкусе. Как не во вкусе и старшего лейтенанта Елизарова.

– А это для меня новость! – Валентина тоже сбросила туфли и уселась на своей кровати, поджав под себя ноги. – Не предполагала!

– Неужели ты наивно можешь думать, что до твоего приезда на старшего лейтенанта никто здесь не обращал внимания? Ошибаешься! Такие, как он, в большой цене, потому что он личность неординарная. Таких в гарнизоне немного, все на примете. В гарнизоне офицеров много, но каждый второй женат, имеет семью в Союзе, а тут хвостом вертит чуть ли не перед каждой юбкой. А этот совсем не такой. Ты первая, к кому он пришел, да еще с таким букетом.

– Ты говоришь так, словно завидуешь.

– А я и на самом деле завидую, – откровенно призналась Надежда. – Думаю, что не только я одна.

– Стерва ты, Надька, – чуть ли не ласковым голосом произнесла Валентина.

– Каждая женщина стерва, только не признается в этом.

– Можешь забрать его вместе с потрохами! – Валентина зевнула, потянулась. – Спать жуть хочется!

– Забрала бы, да только в таком деле нет моей власти, от меня это совсем не зависит, – Надежда легла на спину, вытянула ноги. – Кстати, я навела справки на твоего братишку-десантника. Сведения проверенные! Москвич, студент Московского университета, факультет журналистики. Холост. И еще, между прочим, чемпион Москвы, мастер спорта.

– Вот уж не думала! Ничего чемпионского в его внешности не заметила.

– В личном деле, голубушка, зазря никаких записей не производят, – Надежда помолчала, а потом добавила: – Между прочим, к сведению, здесь еще есть чемпион, хотя внешность, как ты говоришь, совсем не чемпионская. У десантников служит лейтенант Чепайтис. Он чемпион Литвы по боксу. Чистый прибалт, нордический тип: высокий, белокурый, серые глаза. Только руки у него почему-то холодные.

– А ты откуда знаешь такие подробности? – многозначительно спросила Валентина.

– Лежал у нас в госпитале в прошлом году. Огнестрельное ранение в грудь, правая верхушка легкого. Излечился он очень быстро, рана зажила буквально на глазах. Юрий Александрович тогда о нем сказал, что у литовского чемпиона большая жизненная энергия. Кстати, главный хирург сегодня после вечернего обхода и о твоем братишке-десантнике такие же слова произнес, насчет большой жизненной энергии. Кризис, сказал, у него миновал, организм железный, такую страшную нагрузку выдержал. Теперь на поправку быстро пойдет.

3

Очнулся сержант Бестужев от дикой боли, которая огневыми волнами накатывалась и расползалась по всей ноге. Он хрипло и тяжело вздохнул, выдавливая из себя томящийся звук, и, словно бы со стороны, услышал свой стон, захлебывающийся и протяжно глубокий. Он лежал с закрытыми глазами, веки, словно налитые свинцом, отяжелели и слиплись. Олег и не пытался их разнять, посмотреть на мир. Он лишь попытался пошевелиться. Но малейшее движение тут же удесятерило жгучую боль, и именно от нее, от охватывающей огнем боли, в его туманном сознании остро высветилась мысль: он – живой!..

Олег лежал, боясь пошевелиться. Всей кожей он ощущал, как липнут к телу спеленавшие его бинты, и смутно понимал, как серьезно и жестоко изранен. И вся боль, которая волнами накрывала его с ног до головы, конечно же, от этого. Олег подавил готовый сорваться с губ новый стон и тяжело вздохнул, вбирая в себя воздух. Но вместе с ним в ноздри ворвался тошнотно-приторный дух загустевшей крови, остро пахнущих лекарств и еще чего-то больничного. От этого спрессованного госпитального запаха он снова чуть было не лишился сознания. Его стала окутывать какая-то голубая дымка, делавшая тело невесомым, и он даже чувствовал, как будто бы куда-то летит с головокружительной скоростью. И в том полете он как бы уцепился за тоненькую нитку, она трепетала, грозила в любой момент предательски оборваться, но он не выпускал ее, а наоборот, потихоньку притягивал к себе. А чем больше тянул, тем она становилась крепче и прочнее, превращаясь в плотную веревку, похожую на ту, какой был связан с тем душманом, свалившимся в пропасть и тянувшим его за собой…

Олег с запоздалым, остро вспыхнувшим страхом вспомнил те жуткие мгновения, когда сползал к краю пропасти, отчаянно цепляясь за кусты, как наконец веревка спасительно оборвалась. И как потом, совсем недавно, пытался в окопе перевязать сам себя… Он почувствовал, что на лбу выступила испарина, бисеринка пота скользнула с виска вниз по щеке. Олег попробовал пошевелить одеревеневшим шершавым языком в пересохшем рту и с усилием выдохнул:

– Пить…

…Вторично Олег очнулся, ясно ощущая своим лицом прикосновение чьей-то мягкой нежной руки и прохладно-влажной марли. Потом почувствовал, как к его губам приставили гладкое стекло мензурки, как разняли запекшиеся сухие губы, и в рот тоненькой струйкой потекла пахучая жидкость, обжигая небо и гортань полынной горечью лекарства. Он насильно глотал ту горечь мелкими, судорожно торопливыми глотками. И когда отняли от губ мензурку, еще глотнул раза три-четыре впустую, потом облизал пересохшие губы.

С усилием приоткрыв веки, сержант на миг увидел маленькую женскую руку и у запястья голубую прожилку, а потом склонившуюся над ним незнакомую девушку. Лицо у нее было с густым загаром, довольно приятное, даже красивое, слегка курносое – чисто русское девичье лицо. На голове тюрбаном белая накидка, прикрывавшая копну густых золотисто-каштановых кудрей. И такая глубокая, ласковая доброта светилась в ее карих глазах, что Олегу стало легче на сердце, даже боль чуть-чуть отступила.

От светлой радости, что он – живой, что не оставлен своими товарищами, что его спасают хорошие медики, ему очень хотелось сейчас же выразить свою человеческую признательность. Но он ее высказать не мог, не находил в себе сил, чтобы отыскать нужные слова и произнести их этой, ставшей близкой ему, незнакомой девушке. У него только приятно и сладко защемило сердце, и он слабо раздвинул спекшиеся губы в улыбку. Чуть слышно выдохнул только одно слово:

– Спасибо…

Девушка в ответ что-то произнесла, он даже видел движение ее чуть выпуклых губ, кажется, что-то успокаивающее и ободряющее. Но Бестужев, как ни напрягался, слов ее уже не различал. Милый девичий голос пропадал, уходил, как вода в песок, удалялся от его сознания, пока окончательно не исчез. Олег снова, теряя спасительную нить, проваливался в пустоту. Ему почему-то становилось трудно дышать, он хватал открытым ртом воздух и чувствовал неприятный острый запах лекарств вместе со странным смолянистым ароматом…

4

Бестужев пришел в себя внезапно, пошевелил слегка головой на подушке, как бы сбрасывая паутину беспамятства и вместе с ней тягучие остатки сна, открыл глаза. Обильным потоком хлынул утренний свет, словно кто-то раздвинул плотные шторы затемнения. Олег смотрел на окружающий мир, будто заново познавая его. Он видел, что лежит на кровати, что нога схвачена белым панцирем бинта. Этому не удивился, поскольку о ранении хорошо помнил.

Олег подумал, что надо расспросить о судьбе остальных ребят у Стефанакиса, который был рядом, или у Анатолия Волкова, он тоже был тогда в окопе, хотя и не отрывался от пулемета. В ровный ход простого логического размышления вдруг ворвался совершенно законный вопрос: а живы ли они, Поль и Анатолий? Вспомнился дым и огненные фонтаны от минных разрывов. Что стало с ребятами?

Олег стал осматривать госпитальную палату. Койка его стояла у окна, оно зашторено белыми занавесками, форточка схвачена тонкой сеткой. Рядом находилась тумбочка, на ней какие-то таблетки, он догадался, что они предназначены ему, а в литровой стеклянной банке пахучие темно-зеленые можжевеловые ветки. В палате стояли еще три койки, на них спали раненые, у каждого своя тумбочка, но букетов больше ни у кого не было. Ветки, следовательно, принесли ему лично. Это была опять загадочная новость. Кто их приносил? Стефанакис? Волков? А может быть, здесь объявился человек, знающий его, Олега Бестужева?

В памяти, как из тумана, всплыло лицо девушки с золотисто-каштановыми кудрями и ласковым взглядом. Кто она? Если здешняя медсестра, то все раненые для нее одинаковые, выделять кого-нибудь у нее нет резона. А если посторонняя? Но эту мысль он тут же отмел, поскольку не требовалось особого ума, чтобы понять, что в военный госпиталь посторонних не пускают. Да и откуда ей взяться здесь, в Афганистане? А среди знакомых, сколько Олег ни напрягал свою память, девушки с каштановыми волосами не было. Опять загадка.

Бестужев стал рассматривать своих соседей по палате. Напротив у стены спал смуглолицый остроносый парень, из-под одеяла выглядывала загипсованная нога. Около тумбочки стоял деревянный костыль. Олег сделал вывод, что раненый в ногу солдат пошел на поправку, он уже перешел в разряд ходячих. Второй раненый лежал лицом к стене, укрытый почти с головой одеялом. Сделать какие-либо предположения о нем Олег, естественно, не мог.

Но вот третий раненый невольно вызвал недоумение. Рядом с ним была установлена капельница, протянуты тонкие шланги. Это значит, что ранение весьма серьезное, если поддерживают таким образом жизнь в человеке. Но вот сам раненый был крохотного роста, почти ребенок. А тут еще он пошевелился, сдвинул одеяло, и на подушке черными змейками обозначились сплетенные косички. Девчонка?

Олег долго и внимательно рассматривал ее. В том, что на кровати лежит девчонка, не было сомнений. Оставалось только гадать: кто она? как попала в военный госпиталь? кто положил в мужскую палату? Правда, глядя на нее, Бестужев стал сомневаться и насчет госпиталя, что он – военный. Есть над чем думать. Сплошные вопросы, вопросы… И почти каждый – пока без ответа…

От такого обилия информации, да еще неясной, Бестужев быстро устал. Он смежил веки, полежал с закрытыми глазами, отдыхая от незнакомого госпитального мира. Боль в теле чувствовалась по-прежнему, но она уже стала привычной, как бы приглушенной.

Почувствовав себя лучше, Олег начал устраиваться на кровати удобнее, ощущая затекшие спину и ноги. Но на первую же попытку сменить позу раненая нога ответила новой волной боли, и Бестужев надолго притих, скрипя зубами и сдерживая стоны.

Под закрытыми веками плясали ярко-сиреневые огоньки, укладываясь в концентрические круги. Они словно танцевали, стремясь сложиться в рисунок, и будто из озорства не делая этого окончательно. Через эту призрачно-зыбкую игру огоньков Олег различил слабо улыбающееся лицо Маринки. Волосы словно в порыве отброшены назад, блестящие чувственные губы полуоткрыты, обнажая жемчуг зубов. Бестужев плотнее сжал веки, стараясь этим усилием прогнать видение, но оно стойко держалось. Вслед за этим живучим образом вдруг ясно и отчетливо припомнилась вся его недавняя столичная жизнь, все московские приключения. Тоской и глухим страхом подвело живот, по рукам в пальцы ударило холодом. Легкой зудящей болью отозвались шрамы от ножевых ранений на ноге и в левом межреберье…

По звонку соседей примчалась «скорая» из центра Склифосовского, расположенного в соседнем переулке. Слава богу, что помощь была так своевременна.

Узнав, что его призывают в армию, Маринка так и не пришла к нему в больницу, хотя он лежал совсем рядом от ее дома, всего в нескольких шагах…

Вспомнились совместные визиты бабушки и матери, как ни странно, но горе сплотило их. Фрукты и соки, которыми он делился с двумя ребятами-соседями по палате. Один из них, Паша Федоров, взапой крутил магнитофонные кассеты с записями песен эстрадных ансамблей «Примус», «Браво», «Кино», «Зоопарк». Пришел в голову и прилипший тогда под тяжкое, нудное настроение тянущий мотив песни «Аквариума».

Какие нервные лица, быть беде!

Я помню было небо, я не помню где.

Мы встретимся снова, мы скажем: «Привет!»

В этом есть что-то не то…

Но рок-н-ролл мертв, а я еще нет.

Те, что нас любят, смотрят нам вслед…

Быстро в памяти пронеслись встречи с Торшиным, когда он уже мог передвигаться по корпусу самостоятельно: «Ничего доказать невозможно… Ведется расследование… Установлено наблюдение…». Потом визиты следователя, задавшего сотни, тысячи надоедливых вопросов, его сбивчивые ответы и страх перед перспективой оказаться на скамье подсудимых. После – волнение среди студентов факультета: с этого года прямо из вуза будут призывать в армию! И вскоре повестка – направление в воздушно-десантные войска…

5

Сколько он проспал, Олег не помнил, а вернее, не знал: в палате не было часов. Проснулся он от разнообразных звуков. В утренней тишине отчетливо звучали голоса войны. Где-то рядом возле госпиталя пролегала дорога и слышался натужный рокот моторов, проходили колонны различной боевой техники. Заглушая их, доносился властный гул самолетов, взлетавших и садившихся неподалеку на аэродроме, и прерывистое воркование вертолетов, круживших в небе на небольшой высоте. Перекрывая все иные голоса, врывался протяжный гром артиллерийской канонады, он раскатисто и неуемно погромыхивал где-то далеко.

Не успел Олег разобраться в этих звуках, как открылась дверь в палату и послышался веселый, как показалось ему, знакомый женский голос:

– Доброе утро, мальчики! Как спалось? Температура нам все расскажет. Держите-ка градусники!

В палату вошла она, девушка с золотисто-каштановыми волосами. Белый отутюженный халат мягко облегал ее стройную фигуру. Глаза излучали ласковый свет. Олегу было приятно, что он не ошибся, узнал ее по голосу, и он тихо ответил на приветствие:

– Утро доброе!..

– О! Мой братишка! Пришел наконец в себя! – медицинская сестра подошла к Бестужеву. – Как себя чувствуешь?

Олег, не скрывая удивления, несколько секунд молча рассматривал ее. Обращение «братишка» само по себе настраивало на доверительную тональность.

– Нормально, – тихо ответил Олег.

– Как спалось?

– Нормально, – снова повторил он.

– Это уже хорошо, когда все нормально, – ласково сказала она, вставляя ему под мышку градусник. – Теперь проверим температурку, братишка.

Градусник был льдисто холоден, а ее мягкие пальцы, наоборот, источали благодатную теплоту. Олегу хотелось, чтобы ее рука подольше задержалась на его плече. Едва медсестра попыталась уйти, он попросил:

– Пить… Воды…

– Это можно, – ответила она. – Но сначала надо принять лекарство, а потом запьем водичкой.

Олег выпил из мензурки неприятную горькую микстуру и с радостью, крупными глотками осушил почти полный стакан теплой кипяченой воды. Он чувствовал, как жидкость приятно растекается внутри. Передохнув, он тут же явственно ощутил сосущий изнутри голод. Смущаясь нетерпения и не сводя своих глаз с приятного лица медицинской сестры, произнес:

– Поесть бы… чего-нибудь!..

– О! Мой братишка! Аппетит – признак выздоровления! – она улыбнулась, и ее лицо стало еще приветливее, теплее и красивее. – Сейчас что-нибудь придумаем, братишка.

Медсестра быстро поставила градусники двум другим раненым, потом остановилась около кровати девчонки, поправила капельницу.

– Как дела, Наргиз? Хорошо?

Девчонка чуть заметно кивнула головой. Запавшие глаза ее, большие, как черные сливы, озарились из глубины маленькими огоньками. Губы раздвинулись в улыбке. По всему было видно, что слов русских она не понимает, но, воспринимая задушевную интонацию, в ответ благодарно улыбнулась.

– Поправляйся, девочка, набирайся силенок. Раны у тебя затянутся, никаких следов и шрамов не останется.

Как только медицинская сестра ушла, оба раненых сразу повернулись к Олегу.

– Оклемался?

– Ага, – кивнул Олег.

– Тогда порядок.

Смуглолицый с загипсованной ногой назвал себя Олесем Турсуновым. Видя удивление в глазах Олега, он пояснил: родом из Душанбе, а вернее, с Нурека, где самая крупная в мире горная электростанция. Имя ему дала мать, мастер спорта по альпинизму. Она из Белоруссии, техник-строитель, приехала по распределению из Гомеля в Таджикистан, ее тянуло в горы. Там и вышла замуж за высотника-монтажника таджика Султана Турсунова, тоже мастера спорта по альпинизму.

А сам он, Олесь, увлекается легкой атлетикой, конкретно – прыжками в длину, имел первый разряд.

– Так что я наполовину белорус, наполовину таджик, – улыбнулся Олесь.

– А ногу сильно задело? – спросил Олег.

– Сильно. Мы на БМПэшках прочищали виноградники, в них «духи» засели и обстреливали дорогу, – охотно рассказал Олесь. – Выбили их оттуда и погнали, отрезая от гор и кишлака. В пылу боя мы с ребятами спрыгнули с брони и, надо же, прямо на мину! Рвануло рядом, толкнуло в спину. На первых секундах даже боли не почувствовал. В атаке пробежал несколько шагов. А потом словно обо что-то большое споткнулся и кубарем повалился на землю. Глянул на ногу и обомлел. Сапог разворочен, кровища хлещет, как вода из водопроводного крана. Спасибо ребятам, под обстрелом не бросили, подобрали, вынесли. И хирургу большое спасибо, Юрию Александровичу. Ступню по раздробленным косточкам собрал, порванные жилки и вены посшивал, ногу мне спас. Но ничего, жить можно! Все говорят, что мне здорово повезло. Мина та была душманская, самодельная, заряд не сильный. Так что мне здорово подфартило!

Олег смотрел на его улыбающееся лицо и думал, что самое главное для человека на войне – выжить. Это самое большое счастье. А если ранение несильное – большего не нужно. Снова перед глазами встали присыпанные землей и пылью фигуры Муравьева и Шухавцова в окопе.

– А ты сам-то откуда будешь? – спросил Олесь.

– Из Москвы.

– Учился?

– Ага, в университете, ушел с третьего курса.

– В каких войсках служишь?

– В десантных.

– Батальон капитана Дорохина? – спросил Олесь Турсунов.

– А кто такой капитан Дорохин? – в свою очередь спросил Бестужев.

– Ну ты даешь! Своего комбата не знаешь?

– Не знаю.

– Новичок ты, что ли?

– Допустим, новичок.

– Эх ты, тяпа-растяпа, а еще десантник! Капитан Дорохин – это личность! О нем легенды по всем гарнизонам ходят. Говорят, что он всегда сам первым выпрыгивает из вертолета, а потом за ним уже остальные десантники. Героический командир!

– Теперь буду знать.

– Погоди, дружище! – Турсунов сдвинул брови и пристально стал оглядывать Бестужева. – А как ты сюда в военный госпиталь попал?

– Наверное, после ранения, – усмехнулся Олег такому наивному вопросу и добавил: – Впрочем, сам не знаю как. Очнулся уже здесь.

– Чего ты, Олесь, к парню прицепился? – укоризненно произнес второй раненый, молча слушавший их разговор.

– Разобраться хочу, – ответил Турсунов и опять спросил Олега: – Ты из какой части?

– Не знаю.

– Как это не знаешь? – не скрывая возросшей подозрительности, спросил Турсунов. – Каждый солдат обязан знать и свою часть, и своих прямых командиров.

– Не знаю и все, – устало отрезал Олег. Ему уже порядком надоел этот разговор, похожий на допрос. Он мысленно ругнулся и хотел было послать к чертям собачьим доморощенного Пинкертона, но вовремя сдержался и сказал без обиды: – По той причине, что к части еще не доехал.

– Как это не доехал?

– Обыкновенно. По дороге на нашу автоколонну душманы напали. Был бой. Меня ранило. Вот и вся история.

– Постой, постой! – Турсунов оживился, с лица его слетела подозрительность. – Так это вы, выходит, банду Башир-хана, который себя именует Инженером, в расход пустили? Это о вашем героическом подвиге по радио говорили?

Взглянув уважительно на Бестужева, продолжил:

– Ну и шакал этот Башир-хан. Сначала ринулся со своими головорезами к нашей границе, хотел пощупать, попугать, но ему крепко по зубам надавали. Тогда он, поджав шакалий хвост, кинулся в горы, хотел укрыться. Его по пятам преследовали афганские подразделения народной армии, передохнуть не давали. Но он, шакал, все же обхитрил их, оторвался, в глухие ущелья ушел. Тут и подвернулась ему ваша автоколонна. Душманы надеялись поживиться, мол, одни шофера да охранение слабенькое. Ошиблись. Как говорили по радио, вы их раскусили, сначала крепкую трепку задали, а потом, оседлав перевал, задержали душманов до подхода наших десантников и афганских подразделений. А те уж покончили с бандой окончательно.

Олег молча и внимательно слушал Турсунова. Вспомнил прапорщика, сраженного душманским снайпером, и майора Устинова, и лейтенанта Абрикосова из горящего бронетранспортера, и погибших ребят своего отделения…

– Пекло там было настоящее и факт этот, как говорится, опровержению не подлежит, – добавил он тихим усталым голосом: – Помню только, как вертолеты наши прилетели, потом сознание потерял. Как провалился куда-то. Что дальше было – не знаю.

– Расчихвостили вы, ребята, банду! – с уверенностью знатока веско заключил Турсунов.

– Насчет того, что банду Башир-хана разгромили, и я по радио слышал, – сказал второй раненый.

Он был светловолос, худощав, под глазами темные разводья, сквозь загар на лице проступала серая бледность. О себе сообщил очень кратко: рядовой Владимир Скайлис, водитель бронетранспортера. До призыва на действительную службу успел поработать слесарем-сборщиком на рижском автомобильном заводе «РАФ», служит второй год. Ранения получил две недели назад, одно, тяжелое, в живот, второе – пулевое, в мякоть плеча. Заживают раны трудно, особенно та, что повредила живот. Уже две операции перенес. Каждое слово Владимиру давалось с трудом. Боль цепко держала его, ему стоило больших усилий сдерживать себя, чтобы не застонать. Он только длинными пальцами нервно теребил и комкал край одеяла.

Слушая латыша, Олег невольно вспомнил о Романе Курчиненко, у того тоже было ранение в область живота. Как он? Где он? Выжил ли? Бестужев помнил, как тот сидел на дне окопа, прислонившись спиною к стене. Роман зажимал ладонями наспех забинтованный живот, а сквозь белые бинты пугающе сочилась алая кровь…

– Ребята, а какое сегодня число? – спросил Турсунов.

– С утра было пятое декабря, – ответил ему Владимир.

– Пятое? Так сегодня у афганцев большой байрам, большой праздник! По-ихнему, по солнечному календарю, сегодня пятнадцатое число месяца кауса – это день рождения Мухаммеда, пророка Аллаха. По всему мусульманскому миру сегодня нерабочий день, – сказал Турсунов и с видом неоспоримого превосходства посмотрел на товарищей. – Вроде христианского рождества. У нас в Нуреке пожилые мусульмане всегда отдельно праздновали свои праздники, а христиане – свои. А мы, молодежь, чтобы крепить интернациональную дружбу народов, отмечали и те и другие. В начале декабря день рождения пророка Мухаммеда, основателя ислама, а в конце – православный праздник, рождение Христа, рождество.

– А посты тоже блюли и те, и другие? – тихо поинтересовался Владимир.

– С постами дело хуже, – с притворным вздохом сожаления ответил Турсунов. – Только закончится перед пасхой большой сорокадневный пост, как вскоре начинается мусульманский рамазан на полный месяц. Но мы тут солидарности не проявляли. Нам, интернационалистам, посты противопоказаны, поскольку они для здоровья вредные.

– Хитер ты парень! – невольно улыбнулся Олег.

– Выкручиваться приходится, – не обидевшись, сказал Турсунов и добавил: – Насчет сегодняшнего праздника сейчас уточню. Наргиз знать должна.

Он заговорил с девчонкой на своем языке. У той радостно сверкнули глазенки, и она как бы изнутри засветилась. Произнесла в ответ несколько фраз и одобрительно закивала головой.

– Наргиз подтвердила, что сегодня действительно пятнадцатое кауса – большой праздник, – довольный Турсунов, словно его сейчас пригласили к праздничному плову, потер свои руки. – Ребята, как говорил кот Леопольд, давайте жить дружно. Ждите гостей!

6

Турсунов не ошибся. Его предсказания очень скоро сбылись. В госпиталь прибыла делегация от местного населения. В основном это были мужчины. В длинных полосатых халатах, мягких сапогах, под халатами у многих европейские костюмы. В форме представители царандоя – народной милиции. Среди них одна женщина, смуглолицая, с резкими властными чертами, талия перетянута солдатским ремнем, на котором красовалась новенькая, желтой кожи кобура, из нее выглядывала темная рукоятка пистолета. Делегацию возглавлял секретарь местного отделения народно-демократической партии – пожилой, гладко выбритый мужчина, в больших роговых очках, с продольным шрамом на щеке.

Гости принесли в госпиталь для раненых солдат и медицинского персонала подарки: сдобные, на бараньем сале, лепешки, яблоки, гранаты, кисти зимнего, чуть привядшего винограда, оранжевые мандарины, сушеные янтарные абрикосы, темный сахаристый тутовник, изюм без косточек – плоды садов и щедрой афганской земли.

Особенно долго они задержались у кровати Наргиз. Каждый наклонялся к девочке, прижимался щекой к ее щеке, высказывал свое сочувствие и добрые пожелания. Девчонка прямо расцвела на глазах, видно было, как ей хотелось держаться с достоинством, не выдавать рвущуюся наружу радость. На ее тумбочке выросла гора фруктов и восточных сладостей.

Делегацию сопровождал по госпиталю и давал пояснения главный хирург Юрий Александрович. У него было моложавое, гладковыбритое лицо. И все же что-то выдавало в нем человека, уставшего видеть множество людских страданий и смертей, следы бессмысленной жестокости и зверств, чинимых фанатиками.

– А где тот храбрый лев, который проявил геройство в бою с бандой Башир-хана? – спросил по-русски у главного хирурга человек со шрамом на щеке, глава делегации.

Юрий Александрович подвел его к кровати Олега.

– Вот он, наш герой, сержант Бестужев.

Олег немного растерялся, оказавшись в центре внимания гостей. Те смотрели на него с искренним сочувствием, на его забинтованную ногу, качали головами, о чем-то переговариваясь между собой. А женщина с пистолетом на боку выдохнула:

– Ой-йе! Ой-йе!

– Много крови потерял в бою, – пояснил Юрий Александрович, – еле спасли парня.

– Спасибо, храбрый батыр! – человек со шрамом на лице пожал Олегу руку. – Рахмат, батыр! Банда кровавых шакалов Башир-хана разгромлена. Народ будет жить спокойно и мирно. Жаль только, что сам шакал Башир-хан, как черная змея, уполз в горы. Он теперь долго там будет зализывать раны, долго не решится высунуть носа из своей норы. Спасибо тебе, храбрый батыр! Спасибо всем воинам!

Когда делегация удалилась, Наргиз подозвала Турсунова и что-то сказала ему, показывая рукой на Олега. Турсунов улыбнулся и перевел ее слова:

– Наргиз спрашивает, как тебе, брат, очень больно?

– Скажи, что терпеть можно, – ответил Олег и сочувственно подумал о том, что ей самой, такой хрупкой девчонке, с ее ранами и этой капельницей страдать приходится, наверное, гораздо больше, чем ему, крепкому и взрослому парню.

– Наргиз просит, – продолжал Турсунов, – чтобы ты, брат, как она говорит, обязательно покушал винограда и урюка, они прямо от солнца силу дают в жилы человека.

– Обязательно покушаю, – кивнул Бестужев. – Передай ей от меня спасибо.

После обеда снова появилась делегация. На этот раз в госпиталь пришли школьники, местные пионеры с галстуками на груди. Из той самой школы, в которой еще недавно преподавали отец и мать Наргиз. Девчонка встрепенулась, оживилась. Что-то быстро заговорила и школьники ей отвечали чуть ли не дружным хором.

Пионеров привела молоденькая учительница. Олег мельком взглянул на нее и подумал, что, если бы встретил такую на улице, ни за что бы не подумал, что она уже учительствует. На вид – студентка первого или второго курса, не больше. А тут на тебе! И как слушаются: не успеет слова вымолвить, как школьники спешат выполнить ее просьбу.

Олег посмотрел на нее. Учительница была стройная, как молодой тополек, тонкая в талии и удивительно хороша смуглым продолговатым восточным лицом, на котором четкими полумесяцами легли смоляные брови, а под ними – глаза. Чудо, а не глаза! Крупные, миндалевидной формы, уголки чуть приподняты, а зрачки угольно-черные и как бы светящиеся изнутри. Олег невольно поймал себя на мысли, что в ее глаза он мог бы смотреть часами. Но тут же вспомнил строгие наставления, какими их напутствовали еще там, в школе сержантов, насчет того, чтобы не заглядывались на восточных женщин, не заговаривали с ними, ибо это у афганцев не принято, не оказывали обычных знаков внимания, поскольку их могли воспринять как дурные манеры и оскорбительные намерения.

Учительница, почувствовав на себе внимание раненого, выпрямилась, метнула на Олега из-под длинных ресниц быстрый взгляд и снова обратилась к школьникам. Но Олег все же успел заметить в том взгляде нечто большее, чем обыкновенное женское любопытство.

А пионеры тем временем спели дружным хором какую-то длинную песню на своем языке, приведя в неописуемую радость Наргиз. Потом по знаку учительницы запели по-русски, смешно коверкая слова, но очень старательно и воодушевленно:

С небольшого ручейка

Начинается река,

Ну а дружба

Начинается с улыбки…

Учительница им подпевала, и Олег невольно уловил, что она поет правильно, ровно и без акцента, что свидетельствовало о том, что она знает русский! И он не ошибся в своем предположении.

Пришел главный хирург Юрий Александрович и медсестра Валентина. Они принесли в картонной коробке конфеты, самые обыкновенные леденцы и карамель с начинкой из повидла, обернутые в разноцветные фантики, да небольшие стограммовые пачки печенья и вафли. Но каким светом благодарности засияли глазенки у афганских пионеров при виде тех немудреных конфет и печенья! Олег невольно поймал себя на мысли, что в любой столичной школе на такие конфеты московские школьники и не взглянули бы. Вспомнил и лекции о том, что простые люди живут в этой стране бедно и скромно, питаясь в основном пшеничной, а чаще кукурузной лепешкой, да запивая их чаем, а из сладостей обычно употребляют изюм, сушеный тутовник да урюк.

– Сухейла, а это тебе от нашего госпиталя, – Валентина протянула учительнице шелковый голубой платок с яркими алыми цветами и длинными кистями. – Наш бакшиш!

Учительница смутилась. Румяная краска снова чуть заметно проступила сквозь загар на ее щеках и шее. Слегка выпуклые губы дрогнули в улыбке.

– Спасибо, – сказала Сухейла по-русски, принимая двумя руками подарок.

Она развернула платок и накинула его на плечи. Пионеры, особенно девчонки, радостно залопотали на своем языке и дружно захлопали в ладоши.

– Спасибо! – еще раз повторила Сухейла и добавила: – Я скоро отсюда уеду. Здесь я временно, пока не пришлют новых преподавателей.

– Далеко? – спросила Валентина.

– В горы. Я уже говорила об этом, – сказала учительница. – У меня там дядя и тетя, двоюродные братья. Там тоже есть школа и очень нужны учителя.

– А ты не боишься? – спросил Юрий Александрович. – Тот край, насколько мне известно, контролируют душманы.

– Там моя земля, там мои родственники. Они не дадут меня в обиду, – с достоинством ответила Сухейла. – Я три года в Душанбе училась, чтобы нести свет знаний своему народу, обучать его грамоте. Как же я могу не поехать?

– Я просто не хочу, чтобы с тобой беда случилась, – искренне произнесла Валентина. – Мы все полюбили тебя, Сухейла.

– Со мной ничего не может случиться! – спокойно ответила Сухейла и стала прощаться. – До встречи! Хаер!

Учительница повернулась к раненым, встретилась взглядом с Олегом и, улыбнувшись ему, произнесла:

– Шафа бешид! Выздоравливайте!

– Шафа бешид! – хором повторили за ней пионеры.

– Носибе дашманат шава! – произнесла Наргиз и сама перевела: – Пусть ваши страдания достанутся врагам!

– Носибе дашманат шава! – дружно повторили пионеры.

Перед уходом Сухейла отдельно попрощалась с Наргиз.

– Поправляйся, моя сестра. Школа ждет тебя.

Когда пионеры дружной стайкой вместе со своей молоденькой учительницей удалились, Валентина заглянула в палату:

– Мальчики, у них праздники, а у нас лечение. Готовьтесь к процедурам, – подошла к Бестужеву, тряхнула золотисто-каштановыми кудрями, улыбнулась: – Как чувствуешь себя, братишка?

– Нормально, – ответил Олег, уже не смущаясь под ее взглядом.

– Сейчас повезем на перевязку.

– Красивая афганка, – мечтательно произнес малоразговорчивый латыш, ни к кому не обращаясь.

– Она полутаджичка, как и я, – поправил его Олесь Турсунов. – Отец у нее пуштун, а мать таджичка.

– Все равно восточная красавица.

– Есть и получше, – не сдавался Турсунов.

– Что ты понимаешь в женской красоте? – тихо и лукаво произнес латыш.

– А тебе, братишка, Сухейла понравилась? – глянув на Олега, спросила Валентина.

Бестужев на минуту задумался. Он чутьем догадывался, что за таким вопросом что-то стоит. Валентина задала его неспроста.

– Она произвела приятное впечатление, – ответил Олег, – а Володю насквозь поразила взглядом.

– Сухейла больше на тебя смотрела, – тут же отозвался назойливый Турсунов.

– На меня все смотрят. Как на экспонат музея, весь в гипсовой броне, – отмахнулся Олег.

– У Сухейлы тяжелая судьба, мальчики, – сказала Валентина, – как и у нашей Наргиз.

Она рассказала ее историю. Отец и мать у нее были учителями. Семь лет назад душманы нагрянули неожиданно. Расправились с учителем и учениками, а потом подожгли школу. Мать находилась дома, она ждала третьего ребенка. Душманы сорвали входную дверь, с гиканьем ворвались в дом. Братишка Сухейлы схватил отцовское ружье, подняв его с трудом, попытался защитить свою мать и сестру. Но выстрелить он не успел. Душманы вырвали оружие из мальчишеских рук и прикладом размозжили ему голову. Сухейла, не помня себя от страха, забилась в угол, за горку одеял. Душманы зверски надругались над ее матерью, истыкали ее ножами в живот.

Сухейла все видела. Она отчаянно завопила, стала звать на помощь. Бандит вскинул автомат и дал короткую очередь. Но тут загремели выстрелы крупнокалиберных пулеметов. Это в кишлак на бронетранспортерах влетели бойцы афганской народной армии. Они разгромили банду, потушили пожар в школе, вынесли обгорелые трупы детей и учителя. Местные жители сообщили, что душманы учинили расправу и в доме погибшего учителя. Когда бойцы приехали туда, они увидели страшную картину. Беременная женщина, раненная в живот душманскими ножами, умирала. Рядом на полу с проломленной головой находился ее сынишка. А в углу за одеялами чуть слышно подавала голос истекавшая кровью Сухейла…

Одну ее и удалось спасти. Девочку доставили на бронетранспортере в военный госпиталь и сразу же положили на операционный стол, несколько часов колдовали над ней, спасая жизнь.

Сухейла выжила. Сначала она находилась в детском доме для сирот, потом ее определили в женский лицей, а уже оттуда она, как отличница учебы, уехала в Душанбе, где обучалась в педагогическом училище. Осенью она вернулась в Афганистан, получила направление в свой родной кишлак.

7

А еще через день в госпитале появились те, кого давно ждал Олег. Накинув на плечи белые халаты, в палату вошли Волков с гитарой и Стефанакис. Принесли пару банок сгущенного молока, кулек с шоколадными конфетами и печеньем. Выложили все это на тумбочку.

– Заправляйся, сержант, набирайся силенок!

– Ребята, зачем все это… Меня же здесь кормят до отвала, – сказал Олег, обрадованый встречей с друзьями.

– У нас полный порядок, сержант, – докладывал Анатолий. – Служим в батальоне десантников, которым командует капитан Дорохин. Служба идет нормально. Каждое отделение разбито на тройки. Два старослужащих солдата и к ним один новенький, вроде нас. Они и вводят, как понимаешь, в курс дела.

– Уже в городке побывали патрулями, – добавил Стефанакис. – На базаре потолкались. Тут выходной не как у нас, по воскресеньям, а по пятницам.

– Гитара уцелела? – спросил Олег.

– Ага, – оживился Волков. – На полу кузова в вездеходе, где оставил перед боем.

– А как Студент?

– Романа и майора Устинова самолетом отправили в Союз, у них очень тяжелые ранения. А прапорщика не спасли, много потерял крови, – опережая Волкова, сказал Стефанакис.

– Лейтенант Абрикосов со своим экипажем сгорел заживо в бэтээре, – глухо добавил Волков, низко опустив голову, словно именно он виновен в том, что случилось с бронетранспортером. – А из нашего отделения там навсегда остались Саша Муравьев, Ваня Шухавцов и Витя Кудреватов.

– А банду подчистую тогда раскурочили, – продолжил Стефанакис. – Жаль, Башир-хан, главный головорез, скрылся. К нам из ХАДа, их госбезопасности, приходили, благодарили. Кстати, тобой, Бестужев, интересовались. Взятые в плен душманы тебя шайтаном назвали, говорят, что ты полдюжины одними руками положил…

– Было, конечно. Правда, чуть поменьше, – улыбнувшись, признался Олег.

– А тебя все же крепко поцарапали, – сочувственно произнес Волков. – Ты уже в нокауте находился, когда наши высадились. Думали, хана тебе, весь в кровище, а послушали, сердце тукало, как часики. Старший лейтенант Елизаров, командир вертолета, тебя прямым рейсом сюда доставил и свою кровь тебе первым дал.

– Да? – удивился Олег. – Впервые слышу о своем спасителе.

– Старшого узнаешь. Он с десантниками работает, все горы и ущелья знает как свои пять пальцев, – сказал Стефанакис.

– На базаре тут, Олежка, мумие достать можно. Это лучшее лекарство для сращивания костей. Из глухих гор его привозят, – как важную новость сообщил Волков и пообещал: – Мы тебе мумие обязательно раздобудем, сержант.

– А врачи разрешат самодельное лекарство принимать? – заинтересованно спросил Бестужев.

– Что ты?! Это очень хорошее и дорогое лекарство, – вставил слово в разговор Турсунов. – У нас в Таджикистане его тоже добывают. Так и говорят: чудо горной природы!

– А спеть у вас тут можно, не шуганут? – спросил Волков, беря в руки свою гитару.

– Валяй, если не слишком громко.

Анатолий Волков склонил голову набок, перебрал пальцами струны, как бы вслушиваясь в звучание, и взял несколько аккордов. А потом пальцы, отбив четкий строгий ритм, вывели знакомую мелодию хорошо известной песни из военного кинофильма. Анатолий пел мягким, чуть хрипловатым голосом:

Я с первых дней за все сполна плачу,

и первый бой – он трудный самый…

А я в Россию, домой хочу,

хоть на минутку повидаться с мамой.

С каждым новым словом голос его креп, набирал какую-то силу, невольно побуждавшую сопереживать каждой фразе песни, такой простой, такой понятной и потому берущей прямо за сердце.

Пусть мама знает – служим хорошо,

что здесь у нас нормальные условия,

но не о том, как через ад прошел

там чуть-чуть не захлебнулся кровью.

Я только другу честно расскажу,

что первый бой – он трудный самый…

А ей в письме о том не напишу,

Чтоб ненароком не встревожить маму…

Песня понравилась всем. Наргиз хлопала в ладоши. Анатолий спел еще несколько песен. В палату заглянула медсестра Надежда Мельникова и резким тоном приказала:

– Солдатики, кончай базар! Скоро вечерний обход, так что посторонних просим удалиться!

– Крепись и поправляйся, Олег! – сказал на прощание Стефанакис.

– А то самое мумие мы тебе обязательно достанем, – пообещал Волков.

Мумие принес старший лейтенант Елизаров вечером. Он неожиданно заявился в комнату к Валентине.

– Это мумие. Для нашего братишки.

Олег смотрел на стену. Косо падал в окно свет от фонаря. А стена была белой. Белой, как снег… Там, в России, сейчас зима…

Часть третья

Зона ответственности

Глава первая

1

Старший лейтенант Елизаров осторожно вел свой вертолет вдоль узкого горного ущелья, заполненного белесым жидким туманом. Слева и справа громоздились отвесные скалы. Величественные в своей первобытной суровой красоте, они вздымались из тумана гигантскими глыбами серо-бурого цвета. То корявые, с острыми гранитными углами, уступами, то нежданно гладкие, испещренные поперечными полосами, скалы чем-то напоминали слоистый пирог. Вверху над ущельями синело холодное бездонное небо, а внизу, на дне, прыгая меж валунов, пенясь и разбрасывая брызги, светилась узкая извилистая лента горной речушки. Трудно было поверить, что именно она, эта речушка, неустанно трудясь тысячи лет, промыла в крепком гранитном массиве этот мрачный коридор, которому, казалось, не будет конца. Отвесные скалы то чуть-чуть раздвигались, расширяя ущелье, то за новым поворотом снова опасно сближались, грозя сомкнуться глухой каменной стеной и не пустить вертолет дальше.

Елизаров, спиною упираясь в кресло, держал руки на управлении, а ступнями ног чувствовал пружинистые педали. Со стороны казалось, что он слился с боевой машиной, сросся с нею, тонко воспринимает ритмичные движения многометровых лопастей винта. А эти тяжелые лопасти ему представляются как свое продолжение, словно идут по узкому бесконечно длинному коридору, широко раскинув руки, и стараются не затронуть пальцами опасные стены.

Лейтенант Мухтар-оглы Ганбаров, а попросту Миша, подавшись корпусом вперед, колдовал над картой, уточняя маршрут движения боевой машины. Прапорщик Гуцулов сросся с крупнокалиберным пулеметом, зорко осматривался по сторонам. Душманы могли оказаться за любым выступом, на любой скале.

– Долго ли еще петлять в белой мути по каменному лабиринту? – спросил Елизаров.

– Почти весь одолели, – ответил Ганбаров, не отрываясь от карты. – Скоро выход, через три километра.

– Всем быть начеку! – приказал командир экипажа.

Отчаянно рискованный полет по узкому ущелью, по которому еще никто ни разу не пробовал провести винтокрылую машину, а тем более в тумане, подходил к завершению. Следом за машиной Елизарова, соблюдая дистанцию, словно связанный с ним тросом, по ущелью летел вертолет его друга, старшего лейтенанта Павла Рагулина. Они добровольно вызвались совершить этот дерзкий полет и выйти нежданно к горному кишлаку, который душманы превратили в серьезный опорный пункт.

Этот опорный узел вторые сутки безуспешно штурмовали батальоны афганской народной армии. Приданные им для прикрытия с воздуха два вертолета утром были сбиты душманами. Крепкие и высокие глинобитные стены дувалов, хорошо оборудованные огневые пункты, да к тому же еще и само удачное расположение кишлака на возвышенности, все это позволяло душманам успешно отбивать любые атаки.

В сложившейся ситуации, неся серьезные потери, командир афганского полка обратился за помощью к командованию советских частей. Свою просьбу дигярваль, по-русски подполковник, выразил с афганским достоинством, но в цветастых восточных выражениях. Командир воздушно-десантного подразделения подполковник Тимофеев ответил коротко, по-волжски окая:

– Поможем!

Человек крупного телосложения, он, всегда необычайно живой, энергичный, незамедлителен в принятии решений. Верный своим принципам, и на этот раз тут же дал команду: высадить в тыл к душманам взвод десантников, а для прикрытия их с воздуха выделить пару вертолетов. Экипажам предстояло проутюжить кишлак, подавить основные огневые узлы сопротивления. Вот тогда-то в штабе, изучая по карте подступы к горному кишлаку, и обратили внимание на это глухое узкое ущелье, откуда душманы не ждут опасности для себя.

Подполковник Тимофеев, положив карандаш на карту, спросил командира вертолетной эскадрильи майора Чернова:

– Кого пошлешь?

– Путь трудный и сложный. По ущелью в тумане еще ни разу никто не летал, – ответил Чернов. – Тут нужны добровольцы.

Вызвалось лететь пять командиров вертолетных экипажей. Чернов остановил свой выбор на старшем лейтенанте Елизарове, опытном пилоте, летчике первого класса, и на его ведомом лейтенанте Рагулине, лучшем воздушном снайпере эскадрильи.

Вертолеты с десантниками вошли в крутой поворот ущелья.

– Сколько осталось? – спросил Елизаров, поднимая машину выше.

– За поворотом выход из ущелья, – доложил Ганбаров.

– Всем быть начеку! – приказал Елизаров и по рации вызвал лейтенанта Рагулина. – Сто восьмой, меня слышишь?

– Да, сто первый, слышу хорошо.

– Выходим на простор, в долину.

– Понятно, сто первый.

– Сто восьмой, смотри в оба! – скомандовал Елизаров ведомому. – Я захожу первым, вызываю огонь на себя. А ты засекай и лупи по огневым точкам!

– Вас понял, сто первый!

Горы неожиданно расступились, и металлическая стрекоза, которую душманы не без уважения называют «шайтан-арбой», вырвалась из каменного мешка ущелья в просторную долину. Она открывалась впереди. Речушка светло-голубой лентой убегала в даль, скрытую туманом. С обеих сторон к ней полого сбегали горы, вершины которых покрыты снегом. Внизу четко обозначились квадраты крохотных полей и огородов, сады в белом цветении. Спустя минуту-вторую вблизи под вертолетом замелькали плоские крыши кишлачных домов. Мир и тишина, казалось, господствовали в селении. Только вдали за садами, за крышами и оградами кишлака вспыхивали черными кустами разрывы да клубился дым подожженной душманами у моста грузовой машины.

– Сто восьмой, внимание. Впереди объект! – крикнул в микрофон Елизаров.

– Вижу, сто первый!

Время спрессовалось, сжалось, как тугая пружина, отсчет шел по секундам. Елизаров, переключив рацию, связался с авиационным корректировщиком, который находился в передовом подразделении афганских батальонов.

«Долина», «Долина», как слышишь меня?

«Долина» – это позывной корректировщика. Он наверняка уже разобрался на месте в сложившейся обстановке.

«Дракон», слышу хорошо! «Дракон», слышу хорошо!

Елизаров улыбнулся краем губ. «Драконом» его давно прозвали друзья-вертолетчики, еще когда служил в Группе советских войск в Германии. Звено, которым он там командовал, было одним из лучших в части. Штурманом эскадрильи был капитан Виктор Бритвин. Они оба уехали в Афганистан добровольно, обратившись к командованию с рапортом. А здесь в первых же боях Бритвину не повезло. Получил ранение, его по состоянию здоровья не допустили к полетам. Но он не покинул подразделение, быстро переквалифицировался и стал одним из лучших корректировщиков. Нелегкое это дело – по горам и долинам с десантниками на равных, на одном плече – радиостанция, на другом – автомат. Константин на какое-то мгновение даже представил себе его лицо. У капитана большие серые глаза, красивые усы, он улыбчив и приветлив, с ним даже в самых трудных положениях легко и надежно.

«Долина», «Долина»! Где эти треклятые стрелки, в каком месте?

«Дракон»! Будь осторожен! Афганские вертолеты сбиты ракетами!

Эта новость словно обожгла. Если у душманов ракеты, то дело вертолетчиков, прямо скажем, не очень-то приятное.

«Долина», все понял! – отрывисто крикнул Константин, управляя полетом.

«Дракон»! Обработайте центр и левый фланг, там засели гранатометчики и оттуда ДШК стучат!..

ДШК – это крупнокалиберный пулемет. Там он не один. Возможно, такие пулеметы есть у душманов и для поражения воздушных целей. Снабжают «духов» чуть ли не со всех концов земли – американцы, итальянцы, французы, арабские эмигранты и даже китайцы.

– Сто восьмой! Захожу первым! – прокричал в микрофон Елизаров, бросая вертолет вниз. – В случае чего, прикрой!

– Все понял, сто первый!

Под вертолетом поплыли поля, огороды, стремительно приближались плоские крыши, купы садов. Возможно, там, в садах, вражеские объекты. Но где?

Елизаров сознательно шел на риск. Нужно выявить у противника его огневые точки. Путь один – рискнуть, вызвать огонь на себя. Он понимал, что только так можно заставить их раскрыть систему обороны. И еще в эти секунды, бросая свой вертолет вниз, он крепко надеялся на своего ведомого, его мастерство и меткость.

Внезапное появление «шайтан-арбы», вынырнувшей из ущелья, вызвало переполох у душманов. Навстречу винтокрылой машине понеслись струи раскаленного свинца. Но Елизаров был начеку. Он пошел над расположением противника своим излюбленным коронным и не однажды проверенным в бою зигзагом: вниз, в сторону и вперед, одновременно резко сбрасывая скорость. Именно за эти самобытные зигзаги и прозвали его Драконом. В тот момент, когда по вертолету Елизарова хлестнули очереди, его ведомый лейтенант Рагулин ударил по огневым узлам душманов реактивными снарядами, накрывая оборонительные средства, выводя их из строя. Всплески яркого огня взметнулись над садами.

– Еще заход! – приказал Елизаров, разворачивая свою машину.

Теперь и сам Елизаров, уяснив наземные позиции, бил из всех стволов. Почти по-пластунски проползли два вертолета над садами. Казалось, будто они лопастями разметали стволы вражеских пушек, подавили огонь душманов.

– Молодчина, «Дракон»! Спасибо, сто восьмой! – радостно сообщал корректировщик. – Отлично поработали! Афганский полковник передает вам личную благодарность!

Ответить на слова благодарности Константин не успел. Его машина неожиданно для экипажа со всего маху уткнулась в невидимый барьер. Вертолет тряхнуло. Летчик от сотрясения на какое-то мгновение потерял сознание, провалился в темноту. Очнулся Константин тут же, как ему показалось, в следующую секунду. И не столько увидел, сколько всем своим существом ощутил, что вертолет потерял устойчивость в воздухе, странно заваливается набок, не слушаясь рулей. Как подбитая в полете крупная птица, он все сильнее зарывался носом вперед, готовый вот-вот опрокинуться. Кабина быстро наполнялась удушливым дымом. Он противно царапал горло, затрудняя дыхание, слезил глаза… В наушниках раздавался тревожный выкрик ведомого:

– Сто первый! Сто первый!.. Ответь! На этой же волне Константин услышал взволнованный хриплый голос корректировщика:

– Ракета запущена с восточной окраины кишлака! С восточной окраины!

Елизаров догадался, что слова капитана Бритвина адресованы ведомому и указывали ему на конкретную цель. Константин вцепился в рукоятки. Затаив дыхание, чуть подал вправо. Машина послушалась! Слабо, но послушалась!.. Продолжая заваливаться, вертолет как бы нехотя, с трудом подчинялся летчику, стал отворачивать от кишлака. Появилась крохотная надежда. Константин облегченно вздохнул.

Оглянувшись, он увидел в борту обгорелую дыру с рваными краями. Через нее хлестал холодный ветер. И еще Константин увидел как-то странно привалившегося к борту Мухтара-оглы Ганбарова. Лейтенант уткнулся в свой продырявленный планшет.

– Миша-а! – отчаянно закричал Константин. – Миша!..

Тот безмолвствовал.

Елизаров несколько секунд молча смотрел на штурмана. А мысли его были только о том, насколько возможно дальше отвести машину от вражеского кишлака. Константин понимал, как это ценно для душманов – сбить вертолет и захватить в плен летчиков!..

Мотор натужно гудел, странно чихал, а лопасти с незнакомым клекотом и свистом рубили отчаянно воздух, пытаясь замедлить быстрое падение… И в то же время вертолет, полузавалившись, продолжал двигаться по курсу, уходить от кишлака. Внизу, словно вырезанная из фольги, блестела на солнце лента реки, к ней с обеих сторон сбегали пологие белые холмы. Они и притягивали к себе Елизарова. Его надеждой было только одно: дотянуть, довести машину к реке, к тем пологим склонам холмов…

Винтокрылая железная стрекоза чудом продолжала держаться в воздухе. Откуда брались силы у поврежденного мотора, Константин не знал. Но он ощущал, как свое сердце, его работу. В те тревожные минуты помогал воздушный поток, который вырывался из ущелья. Благодаря ему вертолет то стремительно падал, то вдруг замирал на высоте и двигался к реке. Не падал, а падая, двигался, как бы скользя по наклонной. Может быть, все это вместе взятое и складывалось в одно емкое понятие – мастерство пилота? А мастерство – это искусство, которое учитывает все – от большого до едва уловимого «чуть-чуть».

Елизаров в те минуты особенно не рассуждал. Он действовал. Мозг его работал, как решающее устройство, мгновенно прорабатывающее сложную информацию. И, конечно же, выбирал из множества вариантов самый оптимальный и приемлемый в данной ситуации.

Старший лейтенант видел, как стремительно приближается земля, как все ближе и ближе становятся пологие холмы. В отчаянии он все же надеялся, что ему удастся перемахнуть через реку и приземлиться на другом берегу. А на земле из-за укрытий и дувалов уже выскакивали душманы, с радостными криками и гиканьем устремлялись к реке, к возможному месту падения «шайтан-арбы». Каждый из них хорошо знал, какая сумма вознаграждения назначена за голову командира «шайтан-арбы» и каждого члена экипажа. Елизаров не видел, как два бронетранспортера афганской народной армии на полном ходу устремились наперерез душманам. Не заметил и того, как над ним завис его ведомый и, рискуя быть сбитым, своим огнем преграждал путь торжествующим бандитам.

Перелететь через реку Елизарову не удалось. Вертолет с лязгом и скрежетом боком рухнул на пологий склон. С треском, ломая лопасти, он юзом проскользил почти к самой воде, пропарывая в снежном ковре холма широкую темную борозду. Из-под снега местами торчали метелки засохших полевых цветов.

Два бронетранспортера афганской народной армии, веером разбрызгивая воду, переправились через реку и выскочили на холм, огнем своих стволов преграждая путь душманам.

Елизаров несколько секунд сидел, откинувшись всем телом на пружинистую спинку кресла. Не веря в свое спасение, он испытывал чувство большой благодарности к послушной «железной стрекозе», до конца исчерпавшей все возможности. Потом, с трудом отворив дверцу, подхватил под мышки раненого лейтенанта Ганбарова, вытянул его из вертолета, опустил на землю и потащил подальше от горящей машины.

Положив его на снег, Константин бегом поспешил назад, вскарабкался внутрь вертолета и стал вытаскивать Гуцулова. Потерявший сознание прапорщик оказался тяжелее лейтенанта, хотя оба были почти одного роста.

По земле заскользила тень, ударила тугая струя воздуха, и в уши ворвался знакомый рокот мотора. Подняв голову, старший лейтенант узнал вертолет Рагулина. Винтокрылая машина опустилась неподалеку на галечнике у самого среза воды. Из распахнутой дверцы выглянул сержант с автоматом на груди. Увидев Елизарова, спрыгнул на землю.

– Товарищ старший лейтенант! Раненых к нам!

По берегу реки к упавшему вертолету подбежали афганские пехотинцы. Они помогли сержанту оказать первую помощь, а потом перенесли Ганбарова и Гуцулова в вертолет. Последним по лестнице устало поднялся Елизаров. Оглянувшись, он с сожалением и сочувствием посмотрел на свою винтокрылую машину, беспомощно завалившуюся набок. Из ее распахнутой дверцы и пробоин вырывался пенистыми черными клубами густой дым. Где-то внутри, отсвечиваясь на стеклах окон, уже плясали языки пламени. И еще Константин запомнил, как рывками вращался хвостовой винт…

– Скорее, Костя! – нервно крикнул Рагулин. – Изрешетят и мою машину!

Елизаров сквозь гул мотора отчетливо слышал дробь автоматов, сухие и трескучие винтовочные выстрелы и клекотно захлебывающиеся длинные очереди крупнокалиберных пулеметов.

– Одну минуту, сто восьмой! Одну минуту!

Константин спрыгнул на землю и, пригибаясь под напором воздушной струи, отбежал в сторону и стал быстро рвать метелки сухих цветов, выдергивая их из земли вместе с корнями. С охапкой цветов поспешил к вертолету.

– Ну ты даешь, Костя! – удивленно бросил Рагулин, стремительно поднимаясь вверх.

Набрав высоту, Рагулин развернул машину и метким огнем реактивных снарядов поразил поврежденный вертолет. Елизаров с замершим сердцем смотрел, как превращался в груду горящих обломков его винтокрылый железный друг…

И еще с высоты было видно, как афганские подразделения пехоты при поддержке бронетранспортеров дружно штурмуют засевших в кишлаке душманов.

– Наши летят! – радостно воскликнул сержант Федоров, показывая рукой на тройку вертолетов.

Приземлились винтокрылые машины за кишлаком, поближе к горам, и из распахнутых люков сноровисто выпрыгивали десантники. Они с ходу вступили в бой отрезая душманам отход к ущелью.

– Теперь банде каюк, – громко сказал Рагулин, располагаясь поудобнее на своем месте. – Прижали, как гниду, к ногтю.

2

Подробности о разгроме крупного душманского формирования Елизаров узнал дома. Подлетая к аэродрому, Рагулин сообщил, что на борту – двое раненых. Едва винтокрылая машина приземлилась, как подкатил «рафик» с крупными красными крестами на боках. Двое солдат в белых халатах уложили на носилки раненых, и «рафик», подавая сигналы, умчался по направлению к госпиталю.

А Елизаров на попутном газике подъехал к зданию штаба. Оно внешне ничем почти не отличалось от других служебных домов, так как было собрано из тех же стандартных щитов. Вокруг штаба росли молодые деревца, чудом прижившиеся на сухой каменистой почве.

Подполковник Тимофеев вышел из-за письменного стола навстречу Елизарову, когда тот вошел в кабинет. Константин привычно вскинул руку к виску для рапорта. Он еще по дороге обдумал каждое слово, чтобы объективно обрисовать перипетии боя, дать оценку своим действиям. Причем – раскрыть не только успехи, но и промахи, которых можно будет избежать в будущем. Хотя, по правде говоря, каждый должен понимать, что вызывать огонь на себя с целью обнаружения средств ПВО противника – это немалый риск и личное мужество. И еще – Константин хорошо знал, как обычно строго спрашивал Тимофеев с нерадивых пилотов за малейшие повреждения, а тем более за такие, из-за которых боевые машины хоть на короткое время выходили из строя. А тут – полная потеря вертолета! Такого в жизни Елизарова еще не случалось. Нередко бывало, когда его машина после боя насчитывала не одну дюжину пробоин. Но все же Константин всегда приводил свою «железную стрекозу» домой, находил силы дотянуть до аэродрома. К удивлению Константина, подполковник не стал выслушивать его рапорт, остановил в самом начале.

– Мне все известно, я в курсе всех ваших подвигов. Молодцы! Отлично поработали! – Тимофеев приветливо улыбнулся и дружески пожал старшему лейтенанту руку. – Главное – сами живы!

Из слов Тимофеева он узнал, что командование подразделений афганской народной армии, высоко оценив боевую интернациональную помощь советских воинов, подчеркнуло особо мужество и храбрость экипажей двух вертолетов, их самоотверженный риск и боевое мастерство. Винтокрылые машины появились внезапно даже для командования афганских подразделений. Душманы и вовсе не ждали их появления с фланга, со стороны узкого горного ущелья. Стремительная атака с неба вызвала в их стане переполох, заставила преждевременно раскрыть свои огневые точки и боевые средства противовоздушной обороны. Меткими и прицельными пусками реактивных снарядов, огнем других видов оружия советские вертолетчики вывели из строя основные огневые точки, поразили главные опорные узлы обороны. Благодаря этому батальон афганской народной армии успешно завершил штурм стратегически важного населенного пункта, превращенного душманами в крепость.

Подполковник Тимофеев сделал небольшую паузу, подчеркивая важность тех слов, которые собирался произнести:

– Учинили вы там душманам полный разгром. Сотрудники ХАДа подтвердили, что советские вертолеты огнем реактивных снарядов уничтожили штаб душманского формирования. А там в здании штаба вместе с главой этой крупной банды Данияр-ханом и его ближайшим окружением находился важный гость из Пакистана, сам главнокомандующий исламским фронтом, некий Али Ахмад Хандар со своей личной охраной. Этот Али Хандар – важная фигура в крупной контрреволюционной организации «Фронт национального освобождения Афганистана», являлся правой рукой самого руководителя ФНОА Себгатуллы Моджаддади, известного мусульманского богослова. Али Хандар неделю назад нелегально прибыл в Афганистан из Пешавара из штаб-квартиры ФНОА инспектировать свои душманские формирования в северных и восточных провинциях. А вы, старший лейтенант Елизаров, и ваш ведомый преждевременно завершили миссию. Его нашли бездыханным под обломками разрушенного штаба.

Тимофеев продолжал рассказ. Теперь его похвальные слова в адрес вертолетчиков дополнялись цифрами и другими обобщенными данными. Оказалось, что в ходе тяжелого боя было выведено из строя около сотни душманов и восемьдесят семь взято в плен. В разбитом штабе захвачены важные документы, сотни единиц стрелкового оружия, склад с минами и боеприпасами, зенитные ракеты класса «земля-воздух», в том числе английские «Джевелин» и американские «Стрингер», горные зенитные установки и крупнокалиберные пулеметы, приспособленные для стрельбы по воздушным целям.

– Кстати, все вы, – заключил разговор Тимофеев, – представлены к афганским правительственным наградам.

– За что? – смущенно спросил Елизаров. – Я же вертолет спасти не смог, товарищ подполковник.

– Вот именно, не смог. Да на твоем месте никто бы этого не сделал. Ты же пробился в самое нутро осиного гнезда, рисковал и машиной, и своей жизнью, вызывая огонь на себя. А риск и мужество заслуживают поощрения. Ясно, старшой?

– Так точно.

– Вопросы еще есть?

– Есть, – ответил Елизаров.

– Выкладывай.

– Как там мои? – спросил Елизаров.

– Из госпиталя обрадовали: ничего страшного. Обычные осколочные ранения. Заметь, кости целы, а это – главное!

Елизаров облегченно вздохнул. Очень хорошо, что с его ребятами «ничего страшного». Хорошо бы еще, чтобы они побыстрее залечили эти «обычные» раны и вернулись в строй.

3

Снег медленно падал на землю, даже не падал, а парил, словно кто-то там, за низко нависшими серыми тучами, тряс огромный тюк хлопка и без конца посыпал мелкими хлопьями всю землю. Дома, казармы, деревья – все сразу преобразилось, стало наряднее и праздничнее.

Олег, выписанный из госпиталя, стоял и радовался снегу. Ловил ладонью снежинки, и они быстро таяли на его руке, оставляя крохотные капельки влаги. Все выглядело так же, как дома в Москве. Сколько он себя помнил, в предновогодние дни, как правило, природа всегда облачала столицу в белый праздничный наряд. И здесь предновогодье выдалось снежным. На душе у него было хорошо и торжественно. Снег – добрая примета!

Бестужев направился вперед по дорожке, по обеим сторонам которой возвышались нарядные, выбеленные снегом деревья. Он впервые шел по военному городку к казарме, к своему новому дому, где предстояло жить в еще незнакомой солдатской семье. Со своим прямым начальством он уже встречался: в госпиталь приходил и лейтенант Чепайтис, и старшина Анисимов. Командир взвода – высокий, стройный, голубоглазый и смуглолицый от крепкого азиатского загара – располагал к себе, хотя ничего особенного не говорил и держался даже несколько официально. А вот старшина Анисимов, наоборот, изображал из себя рубаху-парня, улыбчивого, приветливого и «своего в доску», только блеклые глаза его за рыжими ресницами оставались стеклянно-прохладными. Впрочем, Олег мог и ошибаться. Нельзя же так безапелляционно судить о человеке, увидев его всего-то два раза? Кстати, старшина принес в госпиталь Олегу новое обмундирование, теплую куртку, шапку – стало быть, заботливый. Так что Бестужев вышел из госпиталя вполне экипированным для снежной погоды.

Олег вдыхал полной грудью холодный воздух, густо насыщенный кислородом. После стольких недель нахождения в госпитале, где воздух насквозь пропитан запахами лекарств, он впервые ощущал необыкновенную легкость и возвращавшуюся силу мышц. Все радовало и рождало надежды.

– Олег!..

К нему по дорожке бежал Стефанакис. Снайпер узнал его, хотя Олег был одет по-зимнему. На лице Поля сияла улыбка, он весь светился неподдельной радостью. Вскинув ладонь к шапке, лихо отчеканил:

– Товарищ сержант! Послан командиром взвода сопровождать вас по нашему гарнизону!

– Пожалуй, не заблужусь, – ответил Олег, обрадованный приходом товарища и тем, что его не забыли, прислали сопровождающего.

– Городок только с виду кажется маленьким, а заблудиться в нем можно запросто.

– Если двигаться на ощупь с закрытыми глазами? Так, что ли? – улыбнулся Олег.

– Да и с открытыми блудануть дважды два, – с прежней радостной улыбкой выпалил Стефанакис.

В казарме Олега ждали. Едва они с Полем переступили порог, как Анатолий Волков ударил по струнам гитары и дружный хор солдатских голосов рванулся под низкий потолок:

Пусть сегодня снег и стужа

Закружили пляскою!

Приходи, сержант Бестужев,

К нам, в семью солдатскую!

Олега провели по казарме – новенькому зданию, собранному этим летом из стандартных щитовых блоков. Особо похвастались продолговатой комнатой, громко названной КБУ – «Комбинат Бытовых Услуг», – где вдоль стены был оборудован длинный стол для глажения, на подставках стояли электрические утюги, на полках – электробритвы, в коробочках – лезвия для бритья, на стене – розетки и несколько зеркал. Подворотнички – выстиранные и отутюженные – лежали стопкой в специальном пластмассовом ящичке, укрепленном на стене.

Потом показали учебный класс с большой черной доской на стене, ленинскую комнату, где на стенах – плакаты, диаграммы, лозунги, фотогазета, на полочках – книги, на столах – подшивки газет, стопки журналов, присланных из Союза, а в углу на тумбочке, покрытый красной бархатной накидкой, – телевизор.

– Из Москвы передачи смотрим, – заметил Стефанакис, перехватив взгляд Олега.

– Правда, не всегда, – поправил его рослый десантник с ефрейторской лычкой на погоне. – Трансляция ведется из здешней столицы.

Из ленинской комнаты направились в спальное помещение. Длинная комната, своими размерами похожая на спортивный зал, по обеим сторонам вдоль стен, выкрашенных светлою охрой, – двухъярусные железные койки, аккуратно заправленные темно-серыми армейскими одеялами, тумбочки. На окнах – белые занавески, на подоконниках – в коричневых керамических горшках и жестяных крупных банках из-под сгущенного молока – зеленые кустистые комнатные цветы. Кругом – чистота и порядок. Все в солдатской казарме было сделано просто, но добротно и основательно.

– Это твоя койка, – сказал Волков, показывая на кровать у стены.

Она стояла в углу, обычная, стандартная, как и у всех, только была без второго яруса. Рядом – просторная тумбочка – небольшая сержантская привилегия.

– Почти всю свою службу прокантовался в походной палатке, хотя и утепленной, – сказал круглолицый рослый десантник с ефрейторскими лычками. – Своими руками тут все клепали и сбивали. Первую зиму служим по-человечески, хотя еще и не все построили, что намечено. Даже, знаешь, сержант, уезжать не хочется, хотя домой магнитом тянет.

– Тогда оставайся на сверхсрочную…

– Ну, нет уж…

– Давай знакомиться, – предложил Бестужев, протягивая руку. – Олег.

– Да про тебя мы все уже знаем, – сказал в ответ ефрейтор, беря руку Олега в свою лопатообразную пятерню. – Меня зовут Алексей, попросту Леха, а фамилия моя – Седугин.

– А прозвище у него – Слон! – вставил Анатолий Волков под одобрительный смех.

– Заткнись, Волк! – беззлобно ответил Седугин и снова повернулся к Олегу. – Я тут временно командиром отделения. До тебя тут был сержант Костя Алексеев, но он перед твоим приездом уволился в запас. А ты в госпиталь угодил, вот меня и назначили.

Седугин познакомил Олега с остальными бойцами отделения:

– Степан Рязанов, гранатометчик! Попросту Рязань! Служить ему еще целый год с хвостиком.

Кряжистый веснушчатый парень молча и крепко пожал Олегу руку.

– Олесь Турсунов, автоматчик. Наш толмач.

– Уже знакомы, в госпитале в одной палате были, – сказал Турсунов и посмотрел на ефрейтора. – Я ж тебе рассказывал, забыл, что ли?

– Порядок в десантных войсках неизменный, – невозмутимо ответил ему Седугин. – Ребята в бою Турсунова коротко называют – Тур. В Белоруссии, в Беловежской пуще, говорят, водится упрямый бык под таким названием. Так наш Турсунов в упрямстве ему не уступает.

– Не упрямый, а настойчивый, – поправил его Турсунов и тут же добавил: – А слово «тур» по-узбекски будет оскорбительное, обозначает «уходит». Говорят «тур», когда прогнать кого-нибудь хотят.

Потом Седугин представил пулеметчиков: рядового Равиля Давлятова из Махачкалы, которого не без уважения в отделении называют Ковбой, ибо славится среди десантников умением снайперски бросать кинжалы и топоры, вгоняя их рядышком друг подле друга; второго номера пулеметного расчета рябоватого Ивана Дундика, к которому коротко обращаются Дунда, поскольку он всегда чем-нибудь недоволен.

– А Волка и Грека ты давно знаешь, – ефрейтор указал на Анатолия Волкова и Поля Стефанакиса.

В казарму зашли два младших командира: старший сержант Гришин – высокий, жилистый, темноволосый и младший сержант Уразбаев – круглолицый, скуластый, с небольшими черными усиками, концы которых на восточный лад опущены вниз к уголкам губ.

– Нашего полку прибыло! – сказал Гришин, здороваясь с Олегом.

Не успел Бестужев со всеми как следует познакомиться, кто-то из солдат громко подал команду:

– Смирно!

– Наш старшина Анисимов, – услышал Олег шепот ефрейтора.

– Отставить! – резко прозвучал голос Анисимова. – Сержант Бестужев прибыл из санбата?

– Так точно, уже прибыл! Знакомится с казармой и ее личным составом.

– Мне он как раз и нужен.

Бестужев быстро оглядел себя, застегнул пуговицу у горла, поправил ремень, мысленно фиксируя свое внимание на том, что ему предстоит теперь следить не только за своим внешним видом, но и за видом солдат своего отделения.

– Командир роты ждет, – после приветствия коротко сказал старшина.

Когда вышли из казармы и отошли немного, Анисимов, шагая рядом, своим ровным, даже чуть тягучим голосом, в котором, правда, звучали дружеские нотки, упрекнул сержанта, что, мол, ему следовало из госпиталя являться не в казарму, а представиться своему непосредственному командиру, доложить о прибытии после выздоровления. Бестужев мысленно чертыхнулся, что с первых шагов допустил оплошность, хотя никакой своей вины в том не видел. И еще подумал о том, что правы, наверное, солдаты, говорившие о строгости старшины.

4

Капитан Дорохин встретил Бестужева приветливо. Он с первого взгляда производил приятное впечатление. Крепко сбитый, лицо продолговатое, открытое, загорелое, темные казацкие усы, придававшие ему молодцеватость. Мельком оглядывая небольшую штабную комнату, Олег увидел в углу за поцарапанным письменным столом двухпудовую гирю, ее дугообразная ручка была отполирована до блеска. Без слов было ясно, что хозяин комнаты держит ее отнюдь не в качестве экспоната.

Бестужев доложил о себе по всей форме. Четко вскинул к виску руку, щелкнул каблуками и в голос добавил медной твердости.

– Проходите, сержант, садитесь, – Дорохин указал ему на табуретку. – Как говорят на Руси, в ногах правды нет.

Капитан сам расположился на другой табуретке, рядом с письменным столом. Он подробно расспросил Бестужева о душманском нападении, о ходе боя, о том, как и при каких обстоятельствах получил ранение. В беседе сообщил Олегу, что старший лейтенант Иванов дал высокую оценку его действиям как командира отделения, особо подчеркнул и личную храбрость. И еще сказал, что командование представило его к награждению боевой медалью.

– Бумаги оформили, и они ушли, только и в армии еще немало бюрократии, множество виз необходимо собрать, прежде чем будет принято окончательное решение. Как говорят французы, такова «се ля ви», – заключил Дорохин и улыбнулся в казацкие усы.

– Лично у меня возражений нет, товарищ капитан.

– Да ты вроде местного дикобраза, у него иголки подлиннее, чем у нашего обычного ежа.

– Боюсь, что у меня эти иголки слегка подстрижены.

– В здешних условиях надо, чтобы они всегда были острыми, – сказал капитан и спросил: – Пленные душманы, которых взяли в том бою, на допросах показали, что ты без оружия сразу четырех вооруженных головорезов одними руками уложил. Так было на самом деле?

Олег пожал плечами. Что ответить капитану, как рассказать? Он вообще не привык сам о себе говорить. И ответил коротко:

– Было такое.

– А подробнее? Их было четверо? – допытывался капитан.

– Четверо.

– И ты их одолел?

– Ну, не сразу, по очереди.

– Одними руками?

– И ногами тоже.

– Всех четверых?

– Я же сказал, что не сразу, а по очереди, – ответил Олег и нехотя продолжил: – Сначала того, который налетел на меня сзади. На уступе дело было, площадка маленькая. Потом еще двоих, которые нападали спереди. А с четвертым оказалось посложнее. «Дух» меня заарканил веревкой, спеленал руки. Так что пришлось работать одними ногами.

Капитан слушал, с уважением посматривал на десантника. Дорохин не первый год служил в Афганистане, приходилось ему видеть всякое. Но он еще не видел человека, который в первом же бою, в рукопашном, без оружия сумел одержать победу в схватке с четырьмя вооруженными бандитами.

– В личном деле записано, что ты был чемпионом Москвы по каратэ. Значит, пригодились навыки спорта?

– На чемпионате Москвы я участвовал как каратэк, а на самом деле тренировался в группе кунг-фу. Это китайская школа.

– Вроде боевого каратэ или боевого самбо?

– Есть отличие, – Олег невольно вспомнил, как рассказывал в Москве своим ученикам историю кунг-фу, ее особенности, и грустно улыбнулся: как давно это было, в той далекой и беспечной жизни.

– О кунг-фу слышал, но мастера по этой борьбе встречаю впервые, – откровенно признался капитан. – У десантников больше спортсменов по самбо, вольной борьбе, боксу. Так что тебе, сержант, придется поделиться своими знаниями с товарищами по службе. Если я не ошибаюсь, в личном деле указано, что ты вел секцию. Так что и карты в руки. Тем более, мы завершаем строительство небольшого солдатского клуба, который будет и спортивным залом.

– С начальством не спорят, – улыбнулся Олег.

– Разрешите!

В комнату вошел лейтенант Антонас Чепайтис. Высокий, стройный, лицо гладко выбрито, форма отутюженная, щеголеватые стрелки на брюках, заправленных в начищенные хромовые сапоги.

– Командир разведвзвода, – капитан представил его Бестужеву, – лейтенант Чепайтис. Тоже мастер спорта, чемпион Литовской республики, только по боксу.

– А мы с сержантом уже познакомились, – сказал Чепайтис. – Я побывал в госпитале, Павел Федорович.

– Похвально, – сказал капитан, – что разведка всегда первая.

– Стараемся, – ответил Чепайтис и повернулся к сержанту. – Как самочувствие?

– Нормальное, – сказал Бестужев.

– А здоровье?

– Здоров, раз выписали. Готов хоть сейчас вылететь на задание.

– С боевым заданием придется немного повременить, – сказал Дорохин. – Оклемайся немножко. Каким ты месяц назад был, не знаю, а вот сейчас, как говорят, не очень чтобы очень.

– Здоров я, товарищ капитан!

– Это по тебе видно, – и добавил категоричным тоном, видно, заранее им решенное: – Пойдешь на строительство клуба. Для начала, а там посмотрим.

– Правильное решение, – раздался чей-то уверенный голос за спиной Бестужева.

Олег оглянулся. В дверях стоял заместитель командира по политической части майор Смолин. Это был офицер среднего роста, чуть грузноватый, в очках. Он не раз приходил в госпиталь.

– Клуб строим вне плана. Он нам позарез нужен, – сказал Смолин. – Зимы здесь хоть и короткие, но довольно суровые, особенно в горных районах. В казармы мы уже перебрались. Теперь очередь за клубом. Будет там и спортзал.

– Свой спортзал – это здорово! – согласился Олег.

В тот же день Бестужев побывал на строительной площадке. Клуб сооружали, вернее, собирали, из деревянных блоков. На стройке работало два десятка солдат, направленных сюда из разных подразделений: десантники, авиаторы-технари, мотострелки. Крепкие парни, специально выделенные из рот, трудились на тяжелых работах. Они перемещали и собирали объемные блоки, монтировали перекрытия. А солдаты после госпиталя, как Олег, выполняли подсобные работы, занимались отделкой: красили, подбивали, клеили, стеклили. Работы хватало всем. Бестужев обратил внимание, что на свежем воздухе дело идет споро.

Руководил стройкой прапорщик из батальона аэродромного обслуживания, окончивший в молодости на гражданке строительный техникум. Ему на вид было лет сорок. Невысокого роста, кряжистый, большая голова, задубевшее на солнце и ветре лицо испещрено глубокими морщинами. А вот глаза у него живые, острые, с веселым огоньком где-то в самой глубине.

– Будешь вести документацию, помогать мне. Проекты стандартные, «модули» стандартные, а учет что ни есть самый бюрократический.

Глава вторая

1

Башир-хан принимал поздравления. И сам поздравлял своих ближних. Муджахеды ревностно соблюдали обычаи отцов и дедов. Они поздравляли друг друга с третьим, настоящим снегом. Как первая ласточка извещает о приходе весны, так и первый снег пророчит наступление зимы. С первым снегом афганцы поздравляют друг друга, как с первой радостью. Второй снег холодит землю, готовит ее к принятию белого покрывала. Третий снег – белое покрывало земли, очищающее ее. Чем толще покрывало, тем лучше для земли, ибо снег – это пришедшая с неба в запас на целый год застывшая вода, а вода – источник жизни.

У афганцев своя земля, особая. Всемогущий Аллах дал земле мало рек и много гор, которые и призваны на вершинах своих копить в зимнее время про запас воду. Чем больше будет накоплено снега на вершинах, тем обильнее станут поливы на полях и земля отблагодарит щедрым урожаем. Все в мире взаимосвязано: и человек, и земля, и небо. Аллах утверждает, что человек живет на земле телом, а на небо стремится душой. И если душа человека и душа народа праведные, то и небо к ним благосклонно. Снег – дар неба. Афганцы помнят черные времена, когда снега почти не было, небо его им не дарило, и земля становилась жесткой и сухой, урожай скудным, к людям приходили болезни и голод. А когда небо становилось добрым и слало афганской земле много снега – жизнь в долинах и степях процветала. Так как же афганцу не радоваться виду падающего снега, как не поздравлять друг друга и не благодарить всемогущего Аллаха?

Башир-хан на зиму перебрался в глухой горный кишлак, где у него был свой дом. Он сидел на шелковых подушках в просторной и светлой комнате, предназначенной для приема гостей и проведения праздничных обедов. На стенах, в нишах укреплены зеркала, а на них – узорная вязь из ганча светло-серого цвета с розовым оттенком. На полках – дорогая посуда и вазы. Зеркала отражали свет, расширяли пространство, делали комнату просторнее, светлее, праздничнее.

– Снег это радость на будущее, – сказал Башир-хан. – Все в нашей жизни по воле всемогущего Аллаха свершается.

– О да, мой господин, – кивнул Ашур Мамад, сидевший по левую руку Башир-хана. – Снег это радость, которую дарит нам всемилостивейший Аллах.

– Снег это наша жизнь, – согласился с ним Музафар-хан, сидевший по правую руку Башир-хана, – а жизнь наша всегда в руках всевидящего и всезнающего Аллаха.

– Когда много снега, будет много воды и земля подарит много плодов, – вставил свое слово Юсуп-бай. – Да будет покровительство нашего великого Аллаха!

Остальные, сидевшие за праздничной скатертью, почтительно молчали, кивали в знак согласия. Пили чай, передавая друг другу фарфоровые пиалы, угощались сладостями и фруктами, обильно лежавшими на подносах и блюдах. Здесь были свежие яблоки и груши из Пешавара, продолговатые темные сливы из Газни, золотисто-коричневые фиги и оранжевые мандарины из Кандагара, привяленный янтарный длинноватый виноград, который европейцы называют «дамские пальчики», длинные ломти сочных дынь, названных «красномясые», гранаты из Джалалабада, горы изюма, сушеных тутовых ягод, миндаля, орехов, фисташек и сушеных абрикосов разных видов – золотисто-красная курага, желто-кремовые с косточками и, любимые Башир-ханом с детства, сахарные абрикосы, в которые вместо вынутых косточек вставлены чуть поджаренные зерна миндаля.

– Новости есть, мой господин, – сказал Юсуп-бай, почтительно склонив голову.

– Хорошие они или плохие, все равно говори, – разрешающе кивнул Башир-хан, беря жменей из подноса абрикосы с миндальной начинкой.

– Хорошие они или плохие, не мне судить, мой господин, – сказал Юсуп-бай. – Из соседней провинции они пришли, из Баглана.

– Мы все настроились выслушать, – снова кивнул Башир-хан.

– Справедливая и священная война с неверными тянется уже не первый год, а жизнь идет своим чередом, – начал издалека Юсуп-бай. – Создаются семьи, рождаются и растут дети. И взрослеют они, как трава в поле, без знания священной книги корана, без грамоты.

– Верно говоришь, уважаемый Юсуп-бай, только это всем нам и так хорошо известно, – усмехнулся краем губ Музафар-шах. – Где же здесь новости?

– А новости вот в чем. В провинции Баглан почти все уезды и волости взял под свою защиту достославный Гаюр-шах.

– Да, в Баглане все волости и уезды признают справедливую и законную власть Гаюр-шаха, – поддержал его Башир-хан.

– Этот уважаемый Гаюр-шах недавно обратился с письмом к оккупантам в Кабул, к самому безбожному министру просвещения Абдулле Самад Каюми. Он просит министра прислать в его кишлаки, что вы думаете? – минуту помолчав, Юсуп-бай продолжил: – Просит прислать коран, учебники и школьные принадлежности. А заодно приглашает хороших учителей, даже разрешает приезд в его кишлаки инспекторов народного образования. Всем приезжим Гаюр-шах гарантирует обеспечить не только безопасность и хорошую оплату за труды. Он обещает им почет и уважение, надлежащие при их ученом звании.

Наступило напряженное молчание. Новость действительно была неожиданной. Старики откровенно хмурились, отцы семейств в замешательстве помалкивали, переваривая сказанное Юсуп-баем. У многих были дети, которых давно пора бы отвести в школу. Но в большинстве кишлаков они были разгромлены, а учителя – ославлены, избиты или казнены. Мулл, и тех не везде хватало.

Башир-хан задумался, закусив губу. Он знал Гаюр-шаха еще по веселым пирушкам в студенческие годы в Кабуле, тот принадлежал к сливкам «золотой молодежи», в карманах его всегда звенело, в монетах нужды не испытывал. Знал и то, что Гаюр-шах не всегда сходился со стариками во взглядах, отличался жестким рационализмом. Новость, принесенная Юсуп-баем, взволновала Башир-хана. Что ни говори, но и в обширном районе, который контролирует его исламское формирование, в кишлаках бегают целые тучи ребятишек школьного возраста.

– Интересную новость ты нам принес, уважаемый Юсуп-бай, – нейтральным тоном сказал Башир-хан, – очень интересную.

Сидящие вокруг обеденной скатерти одобрительно зашушукались. Бесплатное обучение детей грамоте, которое повсеместно по стране проводят в жизнь власти Кабула, у многих болезненной струной отзывалось на душе.

– Детей все равно учить надо, – тихо прошептал чернобородый мужчина, сидевший почти у самого дальнего края обеденной скатерти.

– Ты прав, Саттах, учить и наших детей надо, – сказал громко Башир-хан, и все удивились его тонкому слуху. – Только нам, правоверным, не обязательно обращаться с такими вопросами к неверным министрам в Кабул. Есть другие возможности найти достойных учителей. Если будет необходимость, мы так и поступим.

– Верно, мой господин, – громко произнес Музафар-шах и многозначительно улыбнулся. – Если прикажешь, наши люди сами из столицы привезут учителя.

– А еще какие новости? – спросил Башир-хан, пытаясь перевести разговор на другую тему.

– Есть еще одна, мой господин, только печальная, – сказал, склоняя голову, пожилой муджахедин, в бороде которого поблескивала седина.

– Говори, храбрый Джаббар, – сказал Башир-хан. – Пропустим и эту новость через наши сердца.

– Печальная новость, мой господин. Она пришла к нам из кишлака Харвани, что расположен в самом начале долины, где раздвигаются горы.

– Бывали мы и там. Видели своими глазами, как хорошо укреплен кишлак. Эти земли принадлежат славному Данияр-хану и его мюридам, – сказал Башир-хан, внутренне напрягаясь: «Неужели с Данияром приключилась беда?»

– Нету больше в живых славного Данияр-хана, – грустно и тихо продолжил свой рассказ Джаббар. – Душа его уже встречается с великим пророком. Погиб он от рук проклятых шурави, достали они его с неба. Перед тем два дня шли тяжелые бои, и храбрые муджахеды отражали все атаки правительственных сарбазов. Сбили две новые «шайтан-арбы». Ничего не могли поделать трусливые шакалы, хотя было их вдесятеро больше, чем людей славного Данияр-хана. И тогда cap-базы вызвали на помощь шурави. По узкому и тесному ущелью Кара-Куталь, забитому по самые верхушки гор густым туманом, нечестивцы-шурави умудрились протащить по воздуху две проклятые «шайтан-арбы». Они подло налетели со спины, откуда их никто не ожидал. Одну «шайтан-арбу» меткие стрелки Данияр-хана сбили с небесной высоты. Но радости победы праздновать было некому. «Шайтан-арба» все-таки успела ракетой попасть в дом Данияр-хана, превратив его в развалины. С оружием в руках погиб славный воин ислама Данияр-хан, вместе с ним лучшие его воины.

– Да, печальную новость принес ты нам, храбрый Джаббар, – произнес Башир-хан, вспоминая самоуверенного, заносчивого и несдержанного Данияра, во всеуслышание претендовавшего чуть ли не на главный пост в будущем правительстве.

– Это еще не вся новость, мой господин, – продолжал скромно Джаббар. – Под огнем «шайтан-арбы» в тот же час погиб смертью героя и сам главнокомандующий исламским фронтом, прибывший на наши земли из Пешавара.

– Али Ахмад Хайдар? – выдохнул Башир-хан, подавшись всем телом вперед.

– Да, господин мой, погиб и достопочтенный Али Ахмад Хайдар.

Все сидевшие за обеденной скатертью в почтительном трауре склонили головы. Башир-хан тоже последовал старому обычаю, ничем не выдавая своих чувств. А чувства у него были весьма противоречивыми. На такой войне никто не застрахован от нелепой смерти. Пуля не имеет глаз! Конечно же, по-человечески было жаль погибших людей. Но в то же время он мысленно возблагодарил провидение, которое так кстати убрало с его пути заносчивого и дерзкого Данияра, всегда стремившегося брать верх даже в самой простой беседе, высказывая свое превосходство, родовитое происхождение. Да и смерть Али Ахмад Хайдара несла ему, откровенно говоря, больше радости, чем печали. Еще три недели назад Башир-хан получил секретное указание из Пешавара, что к ним едет с инспекторской проверкой сам главнокомандующий исламским фронтом, облеченный высокими правами и полномочиями. С трепетным волнением ожидал его приезда в свою провинцию Башир-хан и где-то в тайниках души Инженер даже поселился страх: а не будет ли вести высокий гость дознания по поводу весьма странной гибели иностранных специалистов, француза Леграна и турка из Германии Энвер-паши? Отправленный в Пешавар Рахманкул-бек с документами и пленками погибших ничего вразумительного оттуда еще не сообщал. Самого Рахманкул-бека там задержали, определив на месячные курсы командиров отрядов. Задержали и отчаянного Hyp Али, направив его в учебный военный лагерь. Так что Башир-хану было над чем ломать голову. Гибель же командующего исламским фронтом снимала разом все волнения и страхи. Как тут не возблагодарить судьбу? Башир-хан глубоко вздохнул и глухо произнес:

– Все в этом мире во власти всевышнего, все совершается по воле Аллаха – и рождение человека, и смерть его, – и, помолчав, произнес изречение древнего мудреца: – То, что должно случиться, должно случиться. И тщетно пытаться отсрочить его приход.

– Верные слова, – закивали многие.

– Мудрые слова!

– Да, все мы в этом мире подвластны воле Аллаха, – поддакнул Музафар-шах.

– В первый же четверг утром посетим мечеть, как принято у мусульман, сотворим молитвы и выразим свои соболезнования близким и родственникам погибших.

Все согласно закивали словам Башир-хана. Молча пили чай, протягивая руки к сладостям, свежим и сушеным фруктам. Слуги вновь принесли большие расписные фарфоровые чайники, и комната наполнилась тонким ароматом хорошо заваренного черного байхового чая.

– Какие еще новости есть на нашей земле? – спросил Башир-хан.

– Больше нет никаких новостей, мой господин, ни хороших, ни плохих, – сказал Ашур Мамад. Чуть качнувшись вперед телом, он добавил: – Если не считать новостью то, что на этой неделе на правоверной афганской земле нечестивые сарбазы готовятся отмечать свой европейский Новый год.

– Это точно, шурави будут отмечать христианский Новый год, – согласился Башир-хан. – На какой день выпадает праздник у советских сарбазов?

– На среду, мой господин, – услужливо доложил Юсуп-бай.

– Среда, говоришь? Среда у мусульман счастливый день и приносит удачу только нам, – многозначительно произнес Башир-хан. – Подумать надо.

– Разреши, господин мой, нам подумать, – попросил Музафар-шах. – Мои люди постараются сделать среду несчастным днем для шурави.

– Воля всевышнего, что должно случиться, то случится… Да будет так! – сказал Башир-хан и твердым желтым ногтем разъял продолговатую скорлупу поджаренной фисташки, извлек зеленоватое ядрышко, не глядя, кинул его себе в рот.

В комнату вошел слуга, встал у двери и сложил руки на груди, ожидая той минуты, когда хозяин обратит на него внимание. Встретив вопросительный взгляд Башир-хана, почтительно произнес:

– Новость принес, – и тут же добавил: – Хорошую новость, мой господин!

– Говори!

– Прибыл из Пешавара Рахманкул-бек и с ним полсотни новых воинов!

Все сидящие вокруг скатерти радостно и возбужденно зашумели. Прибытия Рахманкул-бека ждали со дня на день. Он должен был привезти последние новости из штаб-квартиры «Исламской партии Афганистана», от самого председателя Гульбуддина Хекма-тиара, а также доставить оружие, боеприпасы, привести с собой новых воинов из числа переселенцев и беженцев.

– Действительно хорошую новость ты нам принес, – сказал Башир-хан, снимая с руки позолоченные часики. – За такую новость положен бакшиш. Получай свой подарок!

Все одобрительно заговорили, восхваляя щедрость Башир-хана. Но никто не знал, что у него таких часов – ящик из разграбленного магазина.

Слуга поймал на лету брошенные ему часики, и счастливая улыбка засияла на его темном скуластом лице.

– Омойте руки долгожданному гостю и зовите его к нашему столу. Хорошие гости всегда появляются к обеду! – распорядился Башир-хан. – Людей его разместите, режьте для них баранов и готовьте лучшую пищу. Верблюдам и коням дайте хорошего корма, пусть отдохнут после трудного похода!

Слуга ушел. Музафар-шах отодвинулся от Инженера, освобождая почетное место для Рахманкул-бека. Беседа за праздничной скатертью приняла общий характер, заговорили о доблестях Рахманкул-бека, его деде Ибрагим-беке, главаре всех басмачей Бухары. Вспомнили, что еще в 1922 году на важном совещании-курултае, которое происходило в Кабуле, принимали участие лидеры среднеазиатских борцов за исламскую веру, в том числе и ведущие басмаческие курбаши, а также влиятельные представители афганских высших кругов. На том совещании Советской власти был объявлен «газават» – «священная война» против неверных. В Восточную Бухару, в труднодоступные горные районы из Афганистана и Индии пошли караваны с оружием, боеприпасами, продовольствием, которыми щедро снабжали страны Антанты, особенно Англия, имевшая свои виды на Среднюю Азию. Бухарский эмир Алим-хан высоким указом назначил Ибрагим-бека главою всех «восставших отрядов» и своим наместником в Восточной Бухаре. Более десяти лет формирования Ибрагим-бека врывались на советскую территорию, наводили ужас на мирные кишлаки и селения, зверски расправлялись с партийными и советскими работниками и всеми, кто помогал Советам.

Но почему-то за обеденной скатертью не вспоминали о том, как обманутый малограмотный народ постепенно прозревал, охладевал к «священной войне», переходил на сторону Советской власти, которая давала и землю, и волю, и бесплатно учила детей. Никто не завел разговора и о том, как летом 1931 года в течение нескольких месяцев, после очередного перехода границы из Афганистана, от Ибрагим-бека откололись сотни его воинов, как катастрофически таяли его отряды и полки, как в мае только пришли с повинной и сдались советским властям 12 курбашей и с ними более шестисот басмачей, как сдался и курбаши Ташакуль – родной дядя Ибрагим-бека… Словом не упомянули и о том, как в июне 1931 года в районе горного кишлака Буль-298 булон отряд крестьян-краснопалочников и спецгруппа советских бойцов захватила и самого Ибрагим-бека, его секретаря Рахмата Али, видного курбаши Саибо и других, кто был с ним в тот момент, когда они намеревались бежать в Афганистан…

Распивая душистый чай, приближенные Башир-хана говорили еще о том, что Рахманкул-бек внешне очень похож на своего знаменитого деда. Да и крутым, своенравным, вспыльчивым характером весь в него.

– Удача ему сопутствует и судьба благоволит, – сказал Юсуп-бай, скрывая за улыбкой свою зависть к Рахманкул-беку.

Рахманкул-бек пришел не один. Вместе с ним в комнату шагнул рослый Hyp Али и незнакомый муджахедин, смуглый, узколицый, с глазами чуть навыкате. За спиной у каждого из них был многодневный трудный поход по горным тропам, по заснеженным перевалам, однако на усталых и обветренных лицах можно было увидеть радость людей, исполнивших свой долг.

– Салям алейкум, – Рахманкул-бек, приложив правую руку к сердцу, сделал почтительный поклон. – Да умножит Аллах всем вам свои милости!

– Салям алейкум! – повторили за ним Hyp Али и узколицый, прижимая свои руки к груди и делая низкий поклон.

– Ваалейкум ассалям! – Башир-хан поднялся и вышел навстречу прибывшим, обнялся с каждым, прижимаясь правой щекой к правой щеке. – Добро пожаловать! Да не знайте усталости!

Все находившиеся в комнате тоже поднялись со своих мест, началась традиционная и щепетильная церемония приветствий. Каждый подходил и приветствовал прибывших, почтительно пожимал руки гостю двумя руками, обнимал, прижимался щекой к щеке и говорил приличествующие в такие моменты слова. Потом вновь прибывших, как гостей, усадили на самое почетное место, по правую руку от Башир-хана. Рахманкул-бек, в свою очередь, сказал несколько слов, представляя узколицего:

– Шукур Ибн-ал-Хусейн, сын хаджи Хусейна Ибн-ал-Камари, прибыл вместе с нами из Пешавара, чтобы с оружием в руках своим личным участием оказать братьям-мусульманам посильную помощь в их героической священной войне.

Он говорил долго и цветисто, восхваляя достоинства его рода, отца и самого Шукура Ибн-ал-Хусейна, но из речи Рахманкул-бека никто толком и не понял: а с какой же целью прибыл родовитый узколицый перс? Башир-хан, слушая Рахманкул-бека, усмехнулся и подумал: «Хитрая узбекская гюрза, красиво пудришь мозги!». Он-то знал, что из себя представляет узколицый. В секретном послании еще неделю назад из штаб-квартиры Хекматиара оповещали о прибытии «специалиста-инструктора по американским зенитным ракетам класса «земля-воздух». Башир-хан без улыбки не мог вспомнить, как хитрый Музафар-шах, присутствовавший при чтении депеши, произнес добрые слова в адрес ракет типа «земля-воздух» и попросил Башир-хана, чтобы тот выпросил для их исламского формирования еще и ракеты типа «земля-самолет»…

Обед был долгим, обильным и разнообразным. Одни блюда сменялись другими. А когда принесли туши зажаренных на вертеле молодых барашков, всеобщему восторгу не было границ. Под конец пиршества подали на больших круглых блюдах наложенный горкой душистый плов, а в касах нарезанный тонкими кружочками репчатый лук, смоченный уксусом и посыпанный красным жгучим перцем. Башир-хан первым, засучив слегка рукав, взял двумя пальцами щепотку лука, потом, согнув большой палец внутрь ладони, оставшимися четырьмя, как лопаткой, зачерпнул плова и, поднеся к губам, большим пальцем ловко и сноровисто подтолкнул пищу себе в рот. Вслед за ним к блюдам с пловом и касам с луком потянулись руки.

Покончив с пловом, снова стали пить чай, на этот раз – зеленый, его доставили из Китая. Он был слегка терпковатым и распространял аромат жасмина. После обильной и жирной пищи зеленый чай, по старым понятиям, помогает желудку переварить пищу. За чаем снова пошла беседа.

Рахманкул-бек вынул из своей сумки хрустящий западный журнал, раскрыл его на нужной странице и протянул Башир-хану:

– Мой господин, взгляните на свое изображение.

Почти половину страницы занимала цветная фотография. На переднем плане – Башир-хан, лицо сосредоточено, он в порыве, весь устремлен вперед. В руках – бьющий огнем автомат. За Башир-ханом, вполоборота, с автоматом Энвер-паша.

Второй такой же экземпляр журнала пошел по рукам. У Башир-хана сразу приятно стало на душе, вспыхнуло и отразилось на лице его безмерное самодовольство. У многих за столом в глубине глаз сверкнула зависть.

– А что тут написано? – Башир-хан ткнул пальцем.

Прочесть и перевести изъявил желание узколицый перс. Он, оказалось, в детстве учил в школе французский язык.

– Здесь написано так, – сказал Шукур Ибн-ал-Ху-сейн. – «Храбрые муджахеды штурмуют советский пограничный пост».

– А что в черной рамке? – спросил Башир-хан.

– Там сказано: «Это последний снимок фотокорреспондента Мишеля Леграна, доставленный в редакцию журнала уже после его смерти. Мишель Легран находился среди атакующих муджахедов и погиб от пули русских».

Все сидевшие за обеденной скатертью дружно воздели руки к потолку и произнесли слова молитвы за погибшего.

Башир-хан сидел гордый и важный, как живой монумент. А в душе его все пело и ликовало. Слава Аллаху! Пронесло! Журнал и фотографии в нем – лучшие доказательства!

Поздно вечером, когда все приглашенные и гости удалились, Башир-хан пригласил Рахманкул-бека в небольшую комнату, увешанную коврами. Там он уселся, поджав ноги, опершись на продолговатую круглую шелковую подушку, и, полуприкрыв глаза, стал внимательно слушать своего подчиненного. Рахманкул-бек занял место напротив. Он подробно рассказал обо всем виденном и слышанном в Пешаваре, об учебе на месячных курсах командиров отрядов, о встречах с референтами Хекматиара. Потом детально доложил о том, что привез с собой: сколько и какого оружия, боеприпасов, мин, взрывчатки, продовольствия. Особо поведал о ящиках с ракетами.

– А этот перс, как ты думаешь, действительно стоящий специалист по ракетам?

– Что он разбирается в ракетах, я сам видел, мой господин. Нас водили на полигон и мы там наблюдали за запусками. Руководил солдатами этот самый перс.

– А ты полагаешь, что он настоящий перс? – спросил Башир-хан.

– Не знаю, мой саиб, – признался Рахманкул-бек. – Может быть, да, а может быть, и нет.

– Поживет с нами, разберемся, – заключил Башир-хан. А сам подумал о том, что перс он, может быть и настоящий, но то, что связан с западной разведкой, скорее всего с американской, – это вне всяких сомнений, и он-то об этом уже догадался.

– Есть еще одна новость, мой саиб, – сказал Рахманкул-бек почти в самом конце своего доклада, как бы на закуску. – Следом за нами идет большой караван, снаряженный французской миссией в Пакистане. Там оборудование для походного госпиталя, медикаменты, много денег и продовольствия, даже две женщины-врача.

– К нам приедут? – обрадовался Башир-хан.

– Нет, мой саиб. Только через наши земли их тропа проляжет. Караван идет дальше и на восток к Бадахшану…

– Интересно! – произнес Башир-хан, и радость, которая поселилась в его душе, разом померкла.

Он с горечью подумал, что ему, Башир-хану, французы прислали только журнал с фотографией, а деньги, продовольствие, женщин-врачей шлют другим… Башир-хан долгим и выразительным взглядом посмотрел на Рахман-кул-бека. Тот умел разгадывать мысли своего повелителя.

– Мой господин, караван будет наш.

2

Наступал Новый год.

Взвод разведчиков встречал его в своей ленинской комнате. Ее украсили юмористическими рисунками и новогодними пожеланиями. Это постарались лейтенант Чепайтис и сержант Уразбаев. Ташкентец Уразбаев довольно прилично умел писать витиеватые буквы, а Антонас рисовал смешные рожицы. Тигриные рожицы у лейтенанта получались разные – смешные и грустные. Смешные, бравые были в касках с красными звездами а грустные – в душманских черных чалмах, с трусливо поджатыми хвостами. Красок художник не жалел, рисунки получались яркие, броские и весьма оригинальные. Над ними красовался призыв: «В год Огненного Тигра – повысим огневую мощь!».

Сержант Гришин имел друзей среди вертолетчиков и под вечер приволок от них целую охапку арчовых веток, бамбуковых метелок, камыша. Летчики летали по заданию в горы и там наломали их для себя и своих друзей. Сладковато-терпкий запах высокогорного можжевельника наполнил комнату, придавая ей новогоднюю праздничность. Повеяло уютом, родным, душевно близким, многим вспомнились домашние елки…

– Все, ребята! Оформление закончили, – сказал Антонас, вытирая руки, измазанные краской, о ветошь. – Всем освободить помещение! Остаются только дежурные. Им готовить столы.

– А когда начнем встречу? – спросил кто-то из солдат.

– После окончания кино. Встречать Новый год будем по местному времени.

В солдатском клубе – огромной палатке, в которой еще недавно размещалась столовая, тесными рядами стояли самодельные скамейки без спинок. Сегодня демонстрировалась кинокомедия «Карнавальная ночь». Фильм старый, хорошо знакомый каждому, но главное – смешной. К клубу со всех сторон ручейками стекался весь небольшой гарнизон.

– Пошли, Олег, а то без места останемся, стоять придется, – сказал Волков.

– Да видел я этот фильм сто раз! – ответил Бестужев.

– А что будешь делать? На свежем воздухе не прокантуешься, холодно, – вставил слово ефрейтор Седугин.

– Хотел письмо домой написать, – размышлял Олег.

– Завтра будет время на письма, – сказал Седугин.

По дороге в клуб Олег неожиданно встретил старшего лейтенанта Елизарова – своего «кровного брата». Офицер шел нагруженный, как говорят, под завязку: в одной руке – охапка арчовых веток и завернутый в бумагу букет цветов, в другой – коробка с тортом и увесистая сумка. Узнав летчика, Олег попытался было проскользнуть незамеченным, он понимал, что тому сейчас не до него. Но Елизаров сам окликнул сержанта.

– Уже выписался? – обрадованно спросил Константин.

– Да! Вхожу в ритм солдатской жизни.

– Куда направляешься?

– В клуб, кино смотреть.

– У» сестренки» был? Поздравил с Новым годом?

– Нет, – Олег смутился.

– Как же так, «братишка»? Она же тебе свою кровь давала, а ты ее поздравить не соизволил.

– Замотка сплошная, да и вроде лезть на глаза неудобно. Ей, видимо, не до меня сейчас.

– Где ты воспитывался? – наседал Елизаров.

– В Москве, – автоматически ответил Олег.

– Что-то не видно в тебе столичного лоска, – назидательно произнес Константин и добавил: – Помоги мне. Возьми вот сумку и ветки. Пойдем вместе к Валентине.

– Мы пошли, Олег, – сказали ребята, – а то опоздаем!

Елизаров и Бестужев по заснеженной дорожке направились в сторону госпиталя. Олег невольно вспомнил, что два дня назад по ней шел в сторону своей казармы. Как он тогда радовался снегу! А сейчас его ничто не утешало. Шел почти по принуждению. Ругал сам себя мысленно, что поздно заметил Елизарова… Ну, а что дальше? Придет, поздравит медсестру с «наступающим», увидит дежурную улыбку, услышит приличествующие в таких случаях слова благодарности. А что дальше? А дальше – топай себе в обратную сторону, сержант Бестужев, поскольку твое место сейчас за солдатским столом… Где нет ни женщин, ни традиционного шампанского. Тем более что еще когда лежал в палате, Олег не мог не видеть, как вспыхивали искорки в глазах Валентины, когда появлялся старший лейтенант с пучком полузасохших степных или горных трав. У них, судя по всему, что-то «завязывается», и Олегу остается весьма незавидная роль третьего лишнего…

– Рана быстро зажила? – поинтересовался Елизаров.

– Как на собаке, – ответил Олег.

– Моя кровь, – констатировал летчик. – У меня так с детства. Любая царапина на глазах затягивается.

– А у нее, у «сестренки», тоже такая быстрозаживляющая кровь? – спросил Олег.

– А ты злюка, Олег, замечу тебе по-братски, – сказал Елизаров и тут же улыбнулся: – Может быть, ты желчный такой от смеси трех кровей получился?

– Может быть, – согласился Олег.

– Распределим роли, – уточнил Елизаров. – Ты вручаешь хвойный букет и эту сумку, а я остальное.

– И топаю обратно, – закончил Бестужев бодрым тоном.

– Я ж сказал, что ты злюка, да еще и невоспитанный, – повторил Елизаров без злобы. – А насчет твоего пребывания, так я по телефону договорюсь с капитаном Дорохиным, он сегодня дежурит в штабе.

– Не позавидуешь командиру, – примирительно произнес Бестужев. – В такую ночь – и дежурить!

3

Валентина их встретила приветливо, даже радостно. Улыбнулась, а потом быстро каждого обхватила руками за шею, чмокнула в щеку.

– С наступающим, мальчики! Как я рада вас видеть! Проходите!

И от ее искренней улыбки, от ее рук и губ Олег на какое-то время растерялся, а сердце забилось в приятном волнении.

– Проходите, мальчики!

Константин торопливо сорвал оберточную бумагу, и у него в руках вспыхнул алым костром букет густо-красных роз. Они, казалось, излучали неправдоподобный свет. И нежный аромат тут же заполнил комнату. Несколько секунд Валентина молча смотрела на цветы широко раскрытыми глазами. Потом всплеснула руками и восторженно выдохнула:

– Какая прелесть! Обалдеть можно!..

Она наградила Елизарова долгим благодарным взглядом и с букетом в руках поспешила в свою комнату. Константин и Олег последовали за нею.

– Девочки, смотрите, как нас поздравляют! – восторженно произнесла Валентина.

Девочек в комнате было двое. Обеих Олег знал: сестра-анестезиолог Надежда Мельникова и афганская учительница Сухейла. Надежда мельком скользнула безразличным взглядом по Бестужеву, с ласковой теплотой посмотрела на старшего лейтенанта. Розы, конечно, мог достать только он, человек, у которого в руках была крылатая машина.

Олегу стало не по себе от такого взгляда. Но он встретился глазами с афганской учительницей и смутился. Действительно, было от чего придти в смущение: смуглое, удлиненное лицо с нежной, словно у свежего персика, бархатной кожей. Сквозь смуглость на щеках пробивался румянец, а глаза большие, чуть раскосые, яркие, в их глубине – искорки, словно раскаленные угольки. Олег почему-то явственно ощутил запах ее кожи, чуть горьковатый, будто ольховый дымок костра.

Олег и Сухейла не сказали друг другу ни единого слова, только улыбнулись. Но и этого Бестужеву было более чем достаточно. Ослепленный мимолетным взглядом Сухейлы и играющей на ее губах тонкой улыбкой, он почувствовал какое-то неясное и тайное ожидание.

Тем временем Надежда сбегала на кухню, принесла трехлитровую банку с водой и ставила в нее розы. Валентина и Надежда охали вокруг цветов. Константин, еле сдерживая рвущуюся наружу радость, не отходил от них.

– С наступающим праздником! – произнес наконец Олег, выдавливая из себя каждое слово и сам удивляясь нежданно нахлынувшей на него робости и растерянности. – С Новым годом, Сухейла!

– И тебя… прости меня, и вас! С русским Новым годом! – она говорила по-русски с небольшим мягким акцентом, характерным для людей Востока, округляя и четко выделяя каждое слово. Это придавало ее речи неповторимое своеобразие.

– Почему именно с русским?

– Это ваш праздник, русский.

– А в Афганистане разве не отмечают Новый год?

– Обязательно отмечают, – Сухейла скромно улыбнулась. – Новый год – большой праздник для афганцев.

– А как называется по-вашему?

– Науроза, – ответила Сухейла.

– Науроза? – переспросил Олег.

– Да, науроза.

– Тогда разрешите, Сухейла, мне поздравить вас с наурозой!

– Спасибо! Ташакор! – снова улыбнулась Сухейла и тихо пояснила: – Наш афганский Новый год будет в марте. Когда день и ночь станут совсем одинаковыми. Есть такой день, первого хамаля называется. У вас первого января праздник, а у нас первый хамаля. Наш народ начинает новый год с этого дня. Таков официальный календарь. Это называется солнечная хиджра. Слово «хиджра» не знаю как будет по-русски. Это такой счет.

– Понимаю, Сухейла, – Олег кивнул, – понимаю.

– По вашему календарю это будет двадцать первое марта.

– День весеннего солнцестояния, – быстро сказал Олег, вспоминая школьные уроки. – В нашем народе еще говорят, день-солнцеворот, солнце на лето поворачивается.

– И годы наши разные. У вас завтра начинается одна тысяча девятьсот восемьдесят шестой. А у нас по мусульманскому календарю в марте начнет отсчет одна тысяча триста шестьдесят четвертый год. Потому что у вас счет идет от рождения Иисуса Христа, а у мусульман – от своего пророка.

– Понятно, – кивнул Олег и спросил: – По-восточному новый год имеет название Огненного Тигра, так, да?

– Да, будет год Тигра-огонь. Только это не солнечная хиджра, а лунная. Эта хиджра начинает свой счет от новолуния в месяц Водолея. Так будет начинаться год Тигра-огонь.

Пока они беседовали, Валентина и Надежда быстро накрыли стол. В основном были местные фрукты, свежие и сушеные. В тарелках громоздились яблоки, мандарины, горкой лежали сушеный инжир, курага, изюм, а также тонко нарезанная колбаса и сыр. В вазочках – конфеты в бумажных обертках. Константин принес кипящий электрочайник.

Расставили чашки с блюдцами. Олег понял, что стол накрыт для приличия, чтобы угостить гостью. Он, сержант, конечно же, был не в счет. Новогодний стол соберут попозже, когда он и Сухейла удалятся. Ему стало обидно и за себя, и за гостью. У нее же нет никого из родных! Вслух он ничего не сказал. Он видел, что Сухейла была откровенно рада и этому приему, и не хотел портить ей хорошего настроения. Она все принимала за чистую монету, верила искренне.

Олег оглядел стол, выбрал самое крупное, самое красивое яблоко. Вынул из-за голенища небольшой трофейный кинжал – память о схватке с четырьмя душманами на горном выступе. Потом его у раненого Бестужева взял Волков и сохранил для друга, когда тот пришел из госпиталя. Кинжал был знатный, как говорили знающие ребята, выкован из дамасской стали, на лезвии около рукоятки имелась витиеватая арабская вязь. Олег зигзагом, угол к углу вогнал лезвие до самой сердцевины.

– Сейчас я сделаю из яблока настоящую розу!

Кончив резать, Олег положил на стол кинжал, разломил яблоко на две части и в каждой его руке оказалось по узорно вырезанной половинке. Одну розу он протянул Сухейле, вторую – Валентине.

– Какая прелесть! – воскликнула Валентина и стала рассматривать половинку яблока.

– Олег, женщин надо уважать, – сказал Константин, протягивая ему еще одно крупное яблоко. – Работай на пользу общества!

– Я не откажусь и от двух половинок, – сказала Надежда, видя, что Сухейла мнется, не берет вырезанную розу. – Такая красота!

– Нет! Нет! Нет красота!.. Яблок плохой!.. Очень плохой! – неожиданно для всех выдохнула с криком Сухейла. – Яблок плохой! Хинджал плохой! Плохой!..

В комнате воцарилась тягучая тишина. Все с недоумением смотрели на афганку. Никто ничего не понимал. Что, собственно, произошло? Почему она так резко отстранилась? Чем ей не угодили? Чем оскорбили? Олег так и застыл с половинками яблока в руках. Лицо его тихо серело. Он чувствовал себя так, словно его неожиданно окатили ведром грязной воды. Он смотрел то на злополучное яблоко, то на Сухейлу, которая менялась на глазах. Она стояла напряженная, как туго сжатая пружина, готовая взорваться в любой миг. В глазах появился сухой колючий блеск. Олег видел, что Сухейлу колотит дрожь. Ее волнение невольно передавалось и ему.

– Да что в самом деле!.. Яблоко… оно же нормальное! Вполне съедобное! – Олег поднес ту половинку, что держал в руке, и с хрустом откусил большой кусок. – Никакой отравы нет!..

– Хинджал! Хинджал плохой! – Сухейла показывала на лезвие кинжала, и ее указательный палец мелко дрожал. – Плохой! Плохой!

– Мы его сейчас сделаем хорошим, – нашлась первой Надежда, – быстренько продезинфицируем, снимем всякую заразу.

Она вынула из шкафчика флакон со спиртом, взяла ватку, намочила ее и быстренько протерла лезвие с одной и другой стороны, а потом и красивую, слоновой кости рукоятку с мелкими рисунками и узорами из золотой и серебряной проволоки.

– Теперь все в порядке, никакой инфекции! – Надежда повернулась к Олегу и протянула ему кинжал. – Разрезай следующее яблоко!

– Нет! Нет! – Сухейла протянула обе руки, ограждая Олега от протянутого кинжала. – Нет, пожалуйста!..

– А чем, собственно, тебе этот кинжал не нравится? – недоуменно и громко спросил Елизаров. – Чем он плохой?

– По-моему, очень красивая вещица. Видать, старинная, – вставила Надежда.

– Кто? Кто давал такой плохой хинджал? – Сухейла возмущенно и требовательно смотрела на Олега. – Кто давал плохой хинджал в твои руки?

Олег не знал, что ей ответить. Он вдруг понял, что за этим острым клинком стоит какая-то тайна. Но сказать правду не решался: а вдруг один из тех, кого он свалил на горном уступе, приходится девушке родней? Олег краем уха слышал, что в здешних местах практикуется кровная месть, этакая восточная вендетта.

– Успокойся, Сухейла! Не надо расстраиваться.

– Я никогда не буду успокаиваться! Никогда! Это хинджал, – она ткнула в лезвие побелевшим дрожащим пальцем, – есть кровь! Есть кровь моя мама!..

И Сухейла поведала страшную историю. По ее щекам текли слезы.

Волнуясь, сбиваясь, глотая концы слов, она рассказала о том кошмарном, теперь уже далеком дне, когда в их дом ворвались озверевшие душманы. Их было много, четверо или пятеро. Полы халатов заткнуты за пояса. Сухейла на всю жизнь запечатлела в своей памяти их торжествующие озлобленные лица. И этот кинжал Сухейла хорошо видела. Один из душманов поднес его к лицу матери, к ее глазам и говорил гадкие черные слова. Она закрыла лицо руками. Мать даже не звала на помощь, потому что в доме не было ни одного мужчины. Она была беременной на последнем месяце. А душман этим кинжалом пырнул ее в живот. Много, много раз. И другие тоже кололи кинжалами в живот…

– Вот почему этот хинджал плохой…

Праздничного настроения как не бывало. Валентина шмыгнула носом, поднесла к глазам платочек. Надежда хмуро смотрела на пол. У Елизарова желваки ходили ходуном. У Олега пересохло в горле. Неужели тогда на него напали те самые душманы?

– Сколько их было, Сухейла? – спросил Бестужев. – Четыре?

– Да, да! Наверное, четыре! – она закивала и показала ему четыре пальца. – Когда поймаем, суд будет. Народный суд будет!

– Не будет им суда, – твердо произнес Олег. – Уже никогда не будет. Нету их! Я сам убил их. Своими руками. Понимаешь?

– Убил? – не поверила Сухейла. – Все четыре душмана?

– Да. Всех четырех, – ответил Олег. – Можешь успокоиться. Их больше нет.

– А кинжал – это боевой трофей сержанта, – пояснил Елизаров и укоризненно взглянул на Олега. – Такие вещицы сдавать положено.

– Ну да! – возразила тут же Надежда. – Красоту такую сдавать! Чтоб какой-нибудь штабист себе ее прикарманил?

– Ты… прости меня, вы брали этот хинджал на совсем убитый душман? – допытывалась Сухейла.

– У каждого такой был, у всех четырех, – ответил ей Олег. – Взял я только один.

– Ну и сглупил, сержант! – сказал Константин. – Брать надо было все, чего церемониться.

– Ой-йе! Ой-йе! – воскликнула Сухейла с радостным вздохом. – Ой-йе! У меня сегодня праздник! Такой счастливый день! Такой хороший русский Новый год! Ты… Вы дали мне такой праздник! – она шагнула к Олегу, наклонилась и, схватив его руку, быстро поцеловала ее. – Спасибо! Ташкар! Спасибо!

Олег опешил. Еще никогда никто ему рук не целовал. Тем более он не ждал такого поступка от симпатичной афганской девушки. Краска хлынула в лицо. Он не знал, как поступить, что говорить. Только растерянно моргал глазами.

Сухейла преобразилась. Она вся лучилась торжествующим светом радости. Глаза сияли, как звездочки, счастливая улыбка не сходила с губ. Она всплеснула руками, повела плечами. Гибкая, тонкая, стройная, хлопая над головой в ладоши, пустилась в пляс вокруг стола, красиво изгибаясь в тонкой талии.

– Таки-таки тум! Таки-таки тум!

Константин, а за ним и все остальные, стали в такт ее движениям хлопать в ладоши, приговаривая вслед за Сухейлой:

– Таки-таки тум! Таки-таки тум!

Сухейла приблизилась к Бестужеву и стала танцевать около него. Олег, улыбнувшись, вскинул руки и стал, подражая ей, двигать плечами и хлопать в ладоши.

– Давай, сержант, веселее! – подзадоривал Константин.

– Спасибо вам, шурави! Спасибо вам, советские люди!

Сухейла остановилась около Олега. Доброе настроение снова воцарилось в комнате. Все повеселели, заулыбались.

– Как хорошо, когда все хорошо кончается! – сказала Валентина.

– У нашего народа, у афганцев, есть своя конституция, которая не записана на бумаге. Называется она Пуштунвалей. Она для всех обязательна, для каждого племени, для каждой семьи. Все ее выполняют.

Сухейла коротко рассказала о Пуштунвалее – неписаном кодексе чести и достоинства афганцев. Этот кодекс передается из поколения в поколение. Он предписывает каждому афганцу самоотверженно защищать свою родину, предоставлять убежище и защиту всем, независимо от веры и сословия, оказывать гостеприимство каждому, высоко держать национальное достоинство, почитать старших и должным образом отвечать на нанесенную обиду и оскорбление. В Пуштунвалее отражены нормы и правила поведения, семейно-бытовые отношения, обряды, связанные с бракосочетанием, рождением ребенка, смертью. Особое место в Пуштунвалее отводится вопросам кровной мести, компенсации за убийство, ранение или увечье.

– У меня сейчас нет взрослого брата, нет отца, нет никого, кто мог бы держать в руках оружие и заступиться, отомстить за смерть нашей семьи, – продолжала Сухейла. – Я осталась одна. Поставив саблю отца в угол, столько лет жила надеждой, мечтой, терпением. И все верила, что вырасту, будет у меня семья, муж, вырастут дети и станут сильными мужчинами. Я надеялась, что буду сама, как мои мама и папа, учителем, а мои ученики вырастут и станут взрослыми, сильными, честными и справедливыми. Верила, что наступит такое время и мои взрослые мужчины, мои взрослые ученики отыщут тех четырех душманов и накажут их по строгим законам Пуштунвалея!

– Сухейла, тебе пришлось бы ожидать десятки лет! – сказала Надежда и недоуменно пожала плечами, как бы говоря, что время сотрет острые грани и сгладит вражду.

– Пусть десять, пусть сто лет! Время для отмщения не имеет никакого значения, – отчеканила в ответ афганка. – У нас в народе говорят так: «Если афганец осуществит свою кровную месть даже через сто лет, то и в этом случае можно считать, что он проявил быстроту». Если отец умрет, не отомстив недругу, это сделает сын, сын умрет, не совершив мести, дело доведет внук. Афганцы никогда и никому не прощают обиды!

В эти минуты, когда речь шла о законах Пуштунвалея, о суровых обычаях кровной мести, Сухейла вся подобралась, стала сосредоточенной, как дикая кошка перед прыжком. Слова ее звучали резко и четко. В глазах из-под длинных, чуть загнутых ресниц, мелькали сухие искры. В ней заговорила горячая восточная кровь, густо замешанная на многовековых традициях и суровых нравах, которые не могли загладить и притушить ни современное воспитание, ни приобретенное образование.

– Но радость моя пришла раньше! Чистая кровь моего отца, кровь моей мамы смыта черной кровью четырех душманов! Это сделали руки моих друзей, руки советских солдат, настоящих мужчин. Мой отец говорил так: «Делаешь людям добро, получишь от людей добро. Делаешь людям зло, получишь от них зло». Душманы сделали большое зло и получили большое зло, – Сухейла подошла вплотную к Олегу, положила ему руки на плечи, открыто посмотрела в лицо. – Ты есть мерана и туранзан. Мерана – это храбрость, туранзан – доблесть и отвага. Так афганцы называют достойного мужчину, который, когда услышит призыв о помощи, идет оказать ее, даже если придется рисковать своей жизнью. Я каждую ночь молила Аллаха, я плакала и призывала храброго человека придти на помощь бедной одинокой афганке. Ты услышал мои слова, пришел и совершил бедал хистел… По-русски не знаю как сказать, это будет, кажется, расплата, как у вас говорят, око за око, кровь за кровь. Теперь ты самый близкий мне человек, ты есть мой кровный бородар! Мой кровный брат!

Сухейла своей щекой прижалась к его правой щеке, потом к левой.

Олег кожей ощутил горячность ее бархатных щек, влагу невысохших слез. И ее теплота породила ответное пламя, которое разом охватило все его существо, туман поплыл у него перед глазами.

– Сержант, что ж ты теряешься! – весело крикнул Елизаров. – Ответь по-нашенски! Целуй ее по-русски!

Олег сначала оторопел от таких простых и откровенно, как ему показалось, бесстыжих, неуместных советов. Но так он думал лишь первое мгновение. А потом, глотнув воздуха, сам не зная, откуда у него появилась такая решительность, обхватил Сухейлу обеими руками, прижал к своей груди, в которой колоколом бухало сердце, и поцеловал афганку в ее чуть влажные сладкие губы.

– Йе! – выдохнула удивленная Сухейла, вырываясь из объятий. – Йе!

– Правильно, сержант! – захлопал в ладоши Константин.

– Молодец, Олег! – сказала Валентина.

– Ну и обстановочка под Новый год! – фыркнула Надежда. – Чистая семейная идиллия! Сплошная родня, теперь еще и международное братство! Только я одна никому тут родственницей не прихожусь, словно бы в гости пришла.

– Скажи, Сухейла, а по вашим законам кровные братья и сестры могут любить друг друга, жениться друг на друге? – заинтересованно спросил Константин.

– Да, так бывает, – ответила Сухейла, ласково поглядывая на Олега. – Иншалла, если богу угодно.

– Тогда совсем другое дело! – Константин быстро переглянулся с Валентиной, улыбнулся, потом взял крупное краснобокое яблоко и протянул Олегу. – Вырезай своим трофейным кинжалом розы, вручай нашим сестрам!

4

Наступило время встречи Нового года. Бестужев подоспел вовремя. В ленинской комнате стояли впритык столы, а на них – обычный солдатский ужин. Только к нему интенданты щедро добавили мясную тушенку, сгущенное молоко, печенье. А солдаты – у кого что было: от присланных из дому посылок выложили гостинцы домашнего приготовления, сладости, купленные в гарнизонном магазине, местные фрукты – яблоки, мандарины, гранаты, сушеный инжир, курагу, изюм. Лейтенант Чепайтис принес приличный кусок свиного сала, присланного из родной Литвы, розовато-белого и толстого, чуть ли не в полторы ладони, нежного, как масло. И еще приготовленную по-литовски говяжью печень, ее пропустили через мясорубку, добавили пряностей, нашпиговали кусочками свиного сала и так запекли.

– Вот это вкуснятина! – восторженно приговаривал сержант Гришин, разрезая сало и печенку на кусочки. – Уразбаев, ты правоверный мусульманин и, конечно, сало есть не будешь? Твоя порция мне пойдет?

– Альбатта! – отозвался Уразбаев. – Конечно, друг! Разве я возражаю? Бери мое сало, отдавай мне печенку.

– Так она же тоже с салом!

– Ничего, печенку можно кушать в любом виде, закон разрешает!

– Тогда дурных нема, Уразбаев!

– Ты прав, Гришин, мы все давно умные!

Лейтенант глянул на свои командирские часы и бодрым, веселым голосом произнес:

– Ну что, ребятки, все собрались? Каждый сержант доложил о своем отделении. Опоздавших, естественно, не было.

– Тогда за столы! – скомандовал взводный. – Новый год – год Тигра – идет к нам в гарнизон.

Десантники быстро расселись за тесными столами. Лейтенант встал, поднял стакан с пенистой пепси-колой. Все притихли. Антонас коротко сказал о службе и боевых делах разведчиков, о долге перед любимой Родиной, которая верит своим солдатам и надеется на них, о городах и селах, о семьях, где их любят и ждут.

– Будь счастлива, любимая Родина, будьте здоровы и счастливы, наши родные и близкие, все советские люди!.. А нам пожелайте простой солдатской удачи и крепкого здоровья, – он посмотрел на свои часы. – С Новым годом, родной взвод десантников!

– С Новым годом! – шумно отозвались солдаты за столом. – С Новым годом!

Покончив с едой, десантники высыпали во двор. Небо было чистым и звездным. Под ногами белел снег. На аэродроме кто-то стрелял из ракетницы, и, оставляя длинный огненный след, взлетали ракеты в небо, вспыхивали и зависали зеленые, алые и желтые дрожащие живые фонари. Они медленно опускались к земле и гасли.

Бестужев отыскал на небе голубоватую Полярную звезду, примостившуюся на хвосте Малой Медведицы, определил северо-западное направление – бескрайний путь в сторону Москвы, и подумал о том, что здесь уже полночь, а там в столице еще всего-навсего девять часов, самое суматошное время, только готовятся встречать Новый год…

– Ты за старшего, – услышал Олег голос лейтенанта, обращавшегося к Гришину. – Через час – отбой.

– Хорошо, – ответил старший сержант.

После ухода лейтенанта все снова вернулись в ленинскую комнату. Снова пили – одни чай, другие пепси-колу, фруктовую воду, доедали конфеты, печенье, фрукты. Гришин незаметно отлучился и вскоре вернулся с магнитофоном в руках: новый, серо-матового цвета, четкими квадратами по бокам выделялись динамики, на передней панели черными буквами красиво выписано «Шарп». При взгляде на магнитофон Олег почувствовал, как сознание отозвалось странным воспоминанием. О столичной жизни, конечно, он частенько вспоминал, но как-то сухо, умом. А этот «Шарп» теперь был словно кусок, вырванный из той жизни, он принес с собой щемящий аромат былых настроений, которые тут же захватили Олега, расползаясь в груди, как пятна акварели на мокрой бумаге. Бестужев невольно оглянулся и заметил, что на многих лицах появилось растерянное и вместе с тем радостное выражение.

– Ну, Гришин, ты даешь! – раздался удивленный голос Турсунова.

– Откуда у тебя «Шарп», Пашка? – крикнул Уразбаев, счастливо улыбаясь.

Гришин довольно дулся в усы, включая аппарат в сеть.

– Ребя! Сержант машинку на базаре купил на той неделе.

– Она душманская, атас, взорвется! – раздался вдруг страшный вопль.

Десантники резко подались в стороны подальше от злополучного «Шарпа», недоуменно посматривая на Гришина. Олег обернулся и узнал в кричавшем гранатометчика Мишку Рощупкина.

– Помолчал бы, Мифоня, – обиженно отозвался Гришин, – «Шарп» проверенный-перепроверенный. Не дрейфь. Ребята, не слушайте Мифоню.

– А вдруг рванет? Сами знаем, как душманы мины закладывают во всякие безделушки.

– Скажешь тоже, безделушки, – отозвался Равиль Давлятов, протискиваясь вперед и вытаскивая магнитофонную кассету из нагрудного кармана. – Сержант, поставь сначала мою, очень прошу!

– Пожалуйста, – Гришин вставил кассету, нажал кнопку, и из динамиков полились тягучие и плавные мелодии «Модерн Токинг».

Десантники заулыбались, начали рассаживаться по стульям, подмигивать друг другу.

– Молодец, Паша, – сержант Уразбаев похлопал Гришина по плечу. – Какой праздник без музыки?

Олег почему-то подумал, что далекий голос, звучавший на английском, кажется довольно странным и диким здесь, в Афганистане, в среде десантников. Видимо, не ему одному такая мысль пришла в голову, потому что раздался басовитый голос пулеметчика Гулыгина:

– Паш, кончай дискотню! Дома вся эта хреновина надоела. Парни, ни у кого нет чего-нибудь нашего, а? Родного, а?

Десантники переглянулись, пожимая плечами.

– У меня тут кассета «Аквариума», – к Гришину подошел Стефанакис. – Правда, запись никудышная.

– А что, клевая группа, – поддержал его Толя Волков. – Давай послушаем.

Через несколько секунд ленинская комната уже наполнилась романсовыми переборами гитары, звучал спокойный и красивый баритон:

Он слышал имя ее, он ждал повторенья,

Он бросил в огонь все, чего было не жаль,

Он смотрел на следы ее,

Жаждал воды ее,

Шел далеко в свете звезды ее,

В пальцах его лед превращался в сталь…

«Странно, – думал Олег, – опять «Аквариум». Почему я раньше ничего не слыхал об этой группе? Надо же, как красиво поют ребята».

В комнате сделалось тихо-тихо, десантники с жадным интересом ловили родную речь. Это было как послание из старой жизни, как привет Родины. И каждый, наверное, в те минуты вспоминал под лирическую мелодию своих родных и любимых.

5

Олег долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, думал о Маринке, которая в эти часы в шумной компании встречает Новый год в столице, а может быть, и за городом. Думал и о Сухейле, почему-то она не выходила у него из головы.

Маринка казалась нереальной, как вся прошедшая столичная жизнь. Словно бы это было не с ним, а будто он смотрел про это в кинотеатре и теперь вспоминал картину. Конечно, Маринка была куда активнее, чем Сухейла, броская, говорливая и не очень-то обремененная комплексами. Зато Сухейла… Было в скромной и тихой афганке что-то такое, что цепко держало за сердце, чего, возможно, недоставало Маринке и остальным московским девчонкам. Только вот чего – этого Олег никак не мог понять.

Думал о вертолетчике Константине и медсестре Валентине, которые, благодаря Олегу, нашли путь друг к другу. Думал о своей службе, которая только начинается, о ребятах своего отделения, командирах, обо всем, что его окружало…

А за окном ночная темнота, виден лишь край неба, небольшой лоскуток, весь в звездных точках. Этот кусочек неба вдруг показался ему частью «яблочка» мишени, изрешеченной автоматными очередями.

На койках рядом посапывали солдаты. В раскрытую форточку, схваченную сеткой, вливался прохладный воздух…

Олег не заметил, как сон, словно бабушкиным пуховым оренбургским платком, окутал его, и он поплыл в какой-то радостно-праздничный мир сновидений…

Еще до рассвета, когда сон сладок и, кажется, никакая сила не разомкнет веки, не оторвет от ставшей магнитной койки, вдруг загрохотали взрывы. Казарма дрогнула, и в следующую секунду протяжно и тревожно завыла сирена.

Тревога!

Дневальный, не включая света, чтобы не навлечь на себя прицельный огонь, отчаянно крикнул:

– В ружье-е!

Все сразу пришло в движение. За казармой грохотали взрывы, всполохи огня молниями через стекла окон врывались в помещение, где бойцы в торопливости надевали брюки и с топотом бежали к выходу, застегиваясь на ходу. Олег тряхнул головой. Неужели он спал? Кажется, только-только закрыл глаза.

– Сержант! Тревога! «Духи» обстреливают!..

Олег соскочил с кровати, быстро натянул брюки, сунул ноги в сапоги, схватил куртку, ремень.

– Быстрее, ребята!

В коридоре стоял старшина. Дверцы оружейного шкафа были распахнуты. Анисимов следил, чтобы каждый хватал свой автомат, не перепутал в спешке.

– Торопись, ребята!

Олег схватил автомат, подсумок с рожками, перекинул через плечо противогаз и побежал к выходу.

Ночь еще была в силе. Лишь на востоке на темно-сиреневом краю неба черными силуэтами вырисовывались зубчатые вершины гор. А рядом, на аэродроме, что-то большое – самолет или вертолет, – охваченное пламенем, словно гигантский факел, озаряло все вокруг: торопливо снующие фигуры людей, движение рычащих боевых машин, всплески ответного огня.

Поеживаясь от предрассветного мороза, солдаты выбегали на заснеженный плац и быстро строились. А репродукторы, укрепленные в разных местах, передавали до боли знакомую мелодию перезвона и четкий бой Кремлевских курантов, а потом диктор знакомым веселым голосом поздравлял граждан страны с наступившим Новым годом.

– А» духи» нас огнем поздравляют, гады паршивые! – вскрикнул Седугин.

Капитан Дорохин и лейтенант Чепайтис в походном снаряжении стояли в стороне. Не успели солдаты выстроиться, как подкатили бронетранспортеры и БМП.

– По машинам!

БМП одна за другой, соблюдая интервалы, разбрасывая снежную пыль, рванулись в предрассветный туман.

– Направление – на «южную точку»!

«Южная точка», как знал Бестужев, самая дальняя, она расположена на вершине горы, подступавшей к военному городку с юга. Именно оттуда душманы вели ракетный обстрел. Как они туда попали? Там же находилось боевое охранение? Если душманы на «точке», то боевое охранение уже…

Глава третья

1

Десантники трудились на воскреснике. Помогали афганцам строить хлопкоочистительный завод.

Олег клал кирпичную стенку. Делал он это сноровисто и быстро, словно всю сознательную жизнь работал каменщиком. Жженые кирпичи, буро-красные, порой с запекшимися краями, ложились ряд за рядом на серую подушку раствора. Один ряд – кирпичи ложатся продольно, другой ряд – все поперек, для связки. А цементного раствора Олег не жалел, накладывал мастерски щедро, ровнял, потом добавлял на бока каждого кирпича. Пристукивал молоточком. Шов получался толщиной почти в палец, очень ровный.

Олег укладывал кирпичи, а мысленно находился в военном городке. Вот уже полтора месяца прошло после той новогодней ночи, когда их подняли по тревоге и десантники отбивали у душманов свою «южную точку».

Сам бой особенно ему не запомнился. После артиллерийской обработки высоту отбили с первой же атаки. В память врезалось совсем другое. Трупы душманов и наши мертвые солдаты.

К смерти вообще трудно привыкнуть, а к такой – невозможно. Без содрогания нельзя было смотреть на наших солдат, не убитых, а садистски зарезанных; исколотых, исполосованных кинжалами… Особенно обезображены лица, отрезаны носы и уши, все залито кровью… Какое-то непонятное, дикое варварство.

– Для отчета отрезали, – глухо произнес старшина Анисимов. – И погоны сорвали. Уши и погоны: за каждую такую пару – денежная награда.

Тут же, на вершине, на ее изрытой снарядами площадке, нашли и то, что послужило причиной гибели боевого охранения. Возле плоского крупного валуна у самой кручи, стоявшего вроде каменной стенки, на земле валялось несколько карт да две порожние литровые темного стекла посудины с яркими этикетками какой-то заграничной бормотухи…

– Вырезали их пьяненьких… Даже пикнуть не успели, – сказал старшина.

А потом в окопе нашли одного из того охранения, в луже крови, еще живого сержанта. Над ним душманы совершили восточную казнь. Действовали как мясники. Руки отхвачены по локти, ноги – до колен. Торчат кровавые обрубки. Срезаны уши, отнят язык… Только глаза остались, и в них – застывший ужас…

Его отправили в госпиталь с первым вертолетом.

Лейтенант Чепайтис, взглянув на пустые посудины, в сердцах футбольнул бутылку. Она с треском разбилась о валун, разбрасывая вокруг темно-зеленые осколки…

Никто не произнес ни слова.

«Точку» очистили, оборудовали заново. Вертолетом увезли трупы. Оставили новую группу боевого охранения. А когда возвращались назад в свой городок, старшина шел рядом с Бестужевым.

– Жаль сержанта, боевой был командир, да и вообще лихой парень, – сказал Анисимов. – Олегом его звали, как и тебя.

Бестужеву стало не по себе. Тезка, выходит, сержант тот.

– Откуда он родом?

– Из Астрахани. Девчонка у него там, в институте учится. Он все переживал, писем ждал…

– Редко писала?

– Нет, что ты… В месяц по два-три письма приходило.

– А родители?

– Те реже писали. Отец на рыбокомбинате. Олег хорохорился, что дома у них никогда осетрина и черная икра не переводилась… Мать – учительница. Перед самым Новым годом Олега медалью «За отвагу» наградили.

– Выходит, обмывали награду, – заключил Бестужев.

– Я не верю, что закоперщиком был сержант. Ему и служить-то оставалось с гулькин нос, к маю «дембеля» ожидал, – произнес в задумчивости старшина. – Закоперщиком был другой, и это точно.

– Откуда такая уверенность? – спросил Чепайтис.

– У меня есть основания. Понимаешь… – сказал старшина и замолчал.

И больше он не промолвил ни слова. А у Олега и та вершина, и сержант, и вывод старшины не выходили из головы. И все время мучил вопрос: как же могло такое случиться?…

Олег клал и клал стену. Жженые кирпичи ложились ряд за рядом. Один ряд – кирпичи продольно, другой – поперек. Цементного раствора не жалел.

После каждого нового ряда Олег прикладывал длинную квадратную рейку, служившую ему метром, проверял ровность кладки. Но сомневался зря: стена была качественной. Изредка Олег через плечо посматривал назад. Там кладку вел афганский сержант Махмуд. И тоже старался вовсю. Два сержанта, или, по-афгански, два «хорд забет», сооружали стенку будущего склада для хлопка-сырца.

Солдаты дружественных армий на несколько часов превратились в друзей-строителей. Впрочем, на воскреснике трудились не только они. Здесь же были и местные жители, молодые ребята из «Демократической организации молодежи», профсоюзные активисты. При входе на территорию будущего завода развешаны советские и афганские знамена. На крохотной площади сооружен из досок невысокий настил и на нем небольшой оркестр – два бубна, флейта, зурна, барабан и скрипка – выводит немудреную танцевальную мелодию, и ее бодрый ритм как бы задает темп строительным работам.

– Олег, афганцы догоняют! Поднажми! – ефрейтор Седугин осторожно выложил стопку кирпичей, поднятых им с земли по шаткой лестнице сюда на помост. – Махмуд вот-вот с тобой сравняется!

– Раствор давай! Раствор! – Олег мастерком вычерпывал из квадратной жестяной посудины вязкую цементно-песчаную массу. – До конца еще пять рядов положить надо!

У Олега засучены по локоть рукава, ворот расстегнут, шапка чудом держится на макушке. На брюках, куртке и даже на щеках – следы раствора, кирпичной пыли. Он старается вовсю. На кладку Бестужев вызвался сам, поскольку в его отделении не оказалось ни одного специалиста. Правда, и у него со стройкой встреча произошла лишь на «третьем семестре» в студенческом стройотряде. Именно тогда Олегу пришлось познакомиться с азами строительной технологии, а конкретно с работой каменщика.

На шаткие леса поднялся майор Смолин, замполит части. Придирчиво оглядел работу Бестужева, остался доволен:

– Сержант, вам хоть сейчас приличный разряд устанавливай! Москвич, интеллигент, а глянь как ровно, прямо в нитку кладете кирпичики!

– Нитка немного кривоватая, – отшутился Олег.

– Тут главное, чтоб кирпичики как солдаты в строю стояли. Почаще рейку прикладывай.

– Она и так у меня все время под рукой.

– У вас тут полный порядок, – сказал довольным тоном майор.

– Стараемся, товарищ майор!

– А как афганский сержант?

– Нормальный парень. Махмудом зовут.

– Соревнуетесь?

– Соревнуемся.

Майор подошел к Махмуду, что-то сказал ему, тот засмеялся. Смолин сам положил пару кирпичей, потом похлопал сержанта по плечу, давай, мол, а то от Бестужева здорово отстанете.

– У вас тут, так сказать, на периферии стройки, полный порядок, – повторил майор. – Там, в центральном корпусе, наши парни тоже не отстают. Они уже зацементировали основание и укрепили фундаменты под основные механизмы.

– Товарищ майор, разрешите обратиться? – подал голос Иван Дундик, вываливая в короб из ведра серую цементную кашу.

– Спрашивай, коли не шутишь.

– Какой сегодня день? Пятница?

– Пятница, если верить календарю.

– Так и я говорю, что пятница. А мы тут устраиваем воскресник. Как такое понимать, а? – в хитром прищуре глаз Дундика пряталась улыбка.

– Очень просто понимать. Сегодня у афганских граждан выходной день – пятница. А у нас выходной по воскресеньям. Так что, если вам не по нраву название «воскресник», можете назвать «пятничник». Суть от этого не меняется. Главное – дружба между нашими народами и взаимная пролетарская помощь.

– Насчет помощи и дружбы понятно… Значит, пятничник.

– Разговорчики! – улыбнулся Смолин, поняв шутку солдата, и направился к лестнице.

– Эй! Эй! Не сваливай в кучу! – крикнул Олег гранатометчику Рязанову, принесшему сразу десяток кирпичей. – Клади стопкой вдоль стены! Это тебе не гранаты!

Солнце уже давно перевалило за полдень и зависло над вершиной близкой горы. Теперь оно заглядывало сбоку, но по-прежнему жгло невероятно. День выдался по-весеннему жаркий. Отсюда, с верхотуры, Олегу были хорошо видны плоские крыши домов, розовое кипение цветущего миндаля в садах, первые проблески цветения абрикоса. А в России сейчас февраль – месяц вьюжный…

Кладка кирпича – работа не из легких. Олег устал уже основательно, на лбу поблескивали бисеринки пота. Скатываясь вниз по щекам, они оставляли серые дорожки на пыльных щеках. Олег не раз вытирался тыльной стороной ладони, размазывал грязь по щекам. Но, несмотря на усталость, темпа с утра не сбавлял, держал марку.

Разровняв мастерком последнюю порцию раствора, уложил на нее пару кирпичей. Потом постучал рукояткой, утрамбовывая, и с радостью выпрямил затекшую спину:

– Все!

Глянул на соседа. Махмуду оставалось выложить еще добрую половину последнего ряда. Не долго думая, Бестужев поднял короб с остатком раствора, по шаткому настилу направился к стене афганца. Стал сноровисто укладывать кирпичи, двигаясь навстречу Махмуду. Тот, как и Олег перемазанный раствором и кирпичной пылью, сначала недоуменно уставился на Бестужева, а потом широко улыбнулся, обнажая сахарно-белые зубы под пышными черными усами:

– Дружба!

– Дружба! – ответил ему Олег, улыбаясь.

Вскоре они спустились на землю. Усталые и довольные, долго плескались у водопровода, отмывали грязь, следы раствора с рук, с лица.

– Ребята, не опаздывать! – подал голос старшина, проходивший мимо. – Наша и афганская кухни ароматным паром дышат. Обед может перестоять!

– Этого мы допустить никак не можем! – ответил за всех Седугин.

Афганская и советская походные кухни и в самом деле стояли рядом. Обе кухни – нашего производства, этакие бочки с трубой и на колесах. Оба повара тоже внешне похожи, в белых халатах и белых шапочках. Только лица разные. Один светлоглазый, рыжебровый, курносый, с веснушками, а второй – смуглолицый, щекастый, с черными усиками и угольно-черными глазами. Русский сварил для всех пахучий украинский борщ, с чесноком и приправами. Афганец приготовил второе блюдо – плов с бараниной и специями.

А местные строители установили под навесом пузатые медные самовары. Они дымили, и закипевшая вода струйками белого пара выбивалась из клапанов. Чайханщики уже бросали в небольшие чайники заварку, – у одного чай был зеленый, у другого черный, – и заливали крутым кипятком. Тут же на подносах горками лежали свежеиспеченные ровные лепешки, курага, изюм и орехи.

Ожидая начала обеда, солдаты обеих армий и местные жители, в основном мужчины, образовали круг. Шутками, выкриками, аплодисментами азартно подзадоривали борцов – участников скоротечного блицтурнира. Боролись на поясах, по местным правилам. Проигравший выбывал. За ходом схватки следили двое судей, один с афганской стороны, другой с нашей.

– Давай, Леха!

– Жми, Музафар!

Олег внимательно присматривался к афганцам. Он впервые так близко был с этим народом. Люди как люди, солдаты как солдаты. Есть веселые и разговорчивые, есть задумчивые и молчаливые. Словом, как и повсюду на земле. Если на минуту отрешиться, забыть, что находишься в Афганистане, то можно подумать, все это происходит в нашем среднеазиатском городке. Правда, все же есть одно отличие: мало женщин. У тех, что присутствуют здесь, лица закрыты чадрой. Увидел Олег впервые и женщину под паранджой – что-то вроде халата, накинутого на голову и свисающего почти до самого пола, а спереди, закрывая все лицо, тонкая черная сетка. Находясь в таком одеянии, афганка еще умудрялась нести на голове плетеную круглую корзину с какой-то поклажей. От одного ее вида повеяло средневековьем, вспомнились школьные уроки о первых годах Советской власти в Туркестане.

Олег всматривался в окружавших его людей и пытался по каким-либо признакам понять те внутренние истоки, которые породили изуверскую жестокость, бесчеловечный садизм. И не находил ответа. Не верилось, что сыны этого общительного и дружелюбного народа, гостеприимного и хлебосольного, могли решиться на такое. А сержант, его тезка, с окровавленными култышками вместо рук и ног, никак не выходил из головы.

Олег, конечно же, понимал, что просто так ничего не совершается. Был свой смысл и в этой изощренной жестокости. По всей видимости, душманы стремились не только изуродовать человека, они рассчитывали на большее. Они были не так просты, эти изуверы. И своей жестокостью метили не только в настоящее, но и в будущее, стремясь парализовать всякое сопротивление, морально устрашить своих противников. Чтобы у каждого, кто взглянет на изувеченного или услышит о такой жуткой казни, именуемой «кассоб» – «разделка туши», дрогнуло сердце, а в глубине души поселился бы страх и ужас. Запугать свой народ и, в первую очередь, советских военнослужащих – вот их расчет.

2

Размышления Бестужева прервал афганский сержант-бриш Махмуд. Он подошел к Олегу в окружении своих сарбазов-солдат.

– Бородар Али! Брат Али! – так он по-своему именовал Олега. – Будем чай пить, лепешка кушать!

Круглолицый, смуглый до черноты, с густыми усами под слегка приплюснутым носом, с острым взглядом узких раскосых глаз, он был по внешности типичным представителем хазарийцев, потомков могущественных монгольских завоевателей, из тех бесшабашных отрядов конницы Чингиз-хана и Батыя, которые вторглись еще в XIII веке в эти благодатные края и с тех самых пор навсегда поселились на территории Афганистана.

– Чай-пор будем делать! Шашлык жарить!

– Так вот же целых две бочки обеда готовят для нас! – ответил Олег, показывая на походные кухни.

– И тот обед кушать будем! – не унимался Махмуд. – Альбатта, будем! Конечно, будем! Хороший обед, хорошие друзья, что может быть лучше?

– Ничего нет лучше! – согласился с ним Бестужев.

Но не успели они сделать и десяток шагов по направлению к наспех сооруженному навесу, как их остановили.

– Сержант! Глянь, что я купил! – с улыбкой до самых ушей навстречу бежал раскрасневшийся Мифоня. – Почти задарма!

В руках у десантника был магнитофон «Панасоник» серебристого цвета. Рощупкина тут же окружили советские и афганские солдаты. Покупка вызвала повышенный интерес.

– Сколько? – быстро спросил расторопный Павиль Давлятов.

Мифоня почти шепотом назвал цену. Давлятов округлил глаза от удивления и длинно присвистнул.

– Ну, тебе повезло, Мишка! Это ж не деньги!

– Спасибо вам, ребята, выручили! – Мифоня благодарно улыбался. – Помогли собрать деньги!

Бестужев вспомнил, как час назад Рощупкин шнырял по стройке в поисках карманных денег, клятвенно обещая десантникам, что за ним не пропадет, отдаст долг скоро и в тех же афганях.

– А может, он бракованный? – подал голос Седугин. – Тебе потому и сплавили по дешевке.

– Нет, ребята! Исправный! – возмутился Мифоня. – Сам проверял! Как часики работает! И маг, и приемник!

– Тогда включай, послушаем, – предложил Бестужев.

– Так батареек нету! Одноглазый, что продавал, все крутил, мол, у них батарейки жуткий дефицит, нет в продаже. Потому он их при мне и вынул из магнитофона.

– А где покупал? На базаре?

– За базаром. Там кочевники табором встали. Базарный день, говорят, кончился, а им деньги нужны. Потому дешевле продают.

– Бородар Али, идем, кушать будем! – не унимался Махмуд. – Чай-пой готов! Шашлык готов! Хороший обед, хорошие друзья!

Под навесом были разостланы потрепанные циновки. На них компаниями сидели десантники, афганские солдаты, местные жители в темных халатах. Чайханщик, бородатый, с одутловатым лицом, с большим круглым алюминиевым подносом в руках разносил и раздавал чайники и пиалы. Осмотревшись, Олег увидел в стороне, в кругу местных афганских руководителей и офицеров капитана Дорохина, замполита майора Смолина, лейтенанта Чепайтиса и других. Они сидели на ковре, по-восточному поджав ноги, по кругу ходила пиала с чаем.

– Сюда, сюда, Али!

У дощатой стены на ковре солдаты-афганцы постелили небольшую чистую скатерку. На ней уложили пшеничные лепешки, горкой насыпали курагу, изюм, финики, на куске газеты – восточные сладости: белые, как мука, слоистые, волокнистые конфеты и прозрачные гроздья, как льдышки, особо сваренного сахара. Нечто подобное Олег ел в сержантской школе.

– Садись, друг! Садись!

Олега усадили на почетное место, у стены. Протянули ему пиалу с чаем, уважительно, с полупоклоном, чуть постукивая по ней пальцем. Потом другую пиалу дали Махмуду.

Пока Олег пробовал чай, появился железный поднос, а на нем – ломти дыни, чудом сохраненной до самой весны. Махмуд, подцепив ножом отделенный от корки солидный ломоть, протянул его Олегу:

– Пожалуйста, друг, кушай!

Олег взял ее руками. Дыня оказалась сочной, нежной и удивительно сладкой. Он благодарно кивнул сержанту:

– Мед!

– Альбатта! Конечно! Половина сахар, половина мед!

А потом каждому положили по лепешке. Как позднее Олег понял, она служила своеобразной тарелкой. Когда принесли на длинных шампурах сочный, в янтарных каплях жира шашлык, то клали его именно на лепешки. Тут же появились и чашки с нашинкованным кружочками луком, сдобренным красным перцем и политым душистым виноградным уксусом. Ели шашлык и отламывали края от лепешки. Потом в эмалированном ведре принесли русский борщ. Появились походные котелки и ложки.

– Кушай, пожалуйста, брат!

Афганцы чмокали, цокали языком, всем видом показывая, как им нравится русская пища. А напоследок принесли круглые подносы, на которых горкой лежал и исходил ароматом плов, начиненный изюмом, множеством разнообразных специй.

– Теперь наш плов! Пожалуйста, бородар Али! Ты по-нашему есть, Али.

С непривычки Олегу было странно, что афганцы, если судить с европейской точки зрения, едят все наоборот: сначала сладости, фрукты, а заканчивают пловом, вторым блюдом.

– Бородар, начинай!

Бестужев увидел, что никто из сидящих вокруг афганских солдат к плову не притрагивается, ожидают с почтением, когда русский сержант первым его попробует. Олег поискал глазами ложку, но их уже унесли вместе с котелками. «Придется есть руками, по-восточному», – понял он. Олег протянул руку и с краю подноса черпанул ладошкой горячий плов. Скомкал его в кулаке, поднес ко рту.

– Карашо! – ободряюще засмеялся Махмуд и тут же сам потянулся к подносу.

Олег присмотрелся, как едят афганцы, как сжимают четыре пальца и ловко подхватывают ими горсть плова, не забывая брать мясо и лук. К концу еды, когда плов доели, Олег научился немудреной сложности использовать руку, как ложку.

А потом снова пили чай. За разговором Махмуд рассказал о себе. Он родом из северо-восточной горной провинции, хазариец из племени денвали, семья – многодетная, он – самый старший. Отца шесть лет назад убили душманы. Старший брат Махмуда ушел в отряд душманов и там погиб, средний – воевал на стороне народной армии два года и тоже погиб. А он, Махмуд, один год пробыл в душманском отряде и теперь уже два года служит в народной армии. Путь его – типичный для многих простых афганцев, сначала обманутых, ослепленных националистической пропагандой. Воюет хорошо, имеет две медали за личную храбрость, учился на курсах, заслужил чин сержанта.

– А когда ты перешел на сторону народа? – спросил Олег.

– Все сам увидел, глаза открыл. И наша партия крепко помогла. У меня документ есть.

Махмуд достал из кармана потрепанный кожаный кошелек и извлек из него листок бумаги, испещренный арабской вязью, развернул его.

– Указ о помиловании!

Махмуд быстро пробежал глазами знакомый ему текст и перевел русскому сержанту. Олег слушал, кивал головой и думал о том, что его тревожило последнее время. Размышлял о тех душманах, которые зверствовали. Неужели они не слышали о таком указе?

Мимо навеса проходил старшина Анисимов. Увидев Олега, он остановился.

– Бестужев! Вот ты где! А я тебя ищу, ты позарез нужен.

Махмуд и афганцы вскочили на ноги, уважительно приветствуя старшину, пригласили его посидеть с ними.

– Пожалуйста, брат!

Анисимов сначала отнекивался, отказывался, ребром ладони проводя по горлу, показывая, что он только что хорошо пообедал и в животе нет больше места, но в конце концов сдался. Уселся рядом с Олегом, взял пиалу с чаем.

– Слушай, сержант. Тут такое дело: командир поручил доставить в наш городок динамо-машину. Душманы ее повредили, устроили взрыв на здешней электростанции. Надо сейчас погрузить и отвезти ее к летчикам, у них там мастерская, быстро починят.

– Мы все помогать будем, – сказал Махмуд, опережая Олега. – Веди нас!

Местная электростанция располагалась за базарной площадью на пустыре. Там стояли четыре выгоревшие на солнце и побуревшие объемистые палатки. К одной из них тянулись провода от ближайшего столба. В тех палатках – электростанция, доставленная сюда по частям и собранная на месте. Она давала ток этому полугороду-полукишлаку. Энергии, конечно же, маловато, но значение ее было огромным: новая власть несла свет! Вокруг палаток, образуя квадрат, в три ряда лежали мешки с песком. Отделение афганцев с автоматами и пулеметами несло круглосуточную вахту. Но душманам все же удалось в прошлую пятницу повредить станцию из гранатомета…

За электростанцией на вытоптанной ровной площадке скучились впритык друг к другу высокие грузовики с продолговатыми фанерными кузовами. По углам скрепленные жестью, они смахивали от этого на огромные сундуки.

– Кочевники, – со знанием дела сказал старшина. – Два часа назад тут еще никого не было, а теперь вот прибыли, стали табором.

– Ну и грузовики! – удивился Бестужев.

– Больше всего тут «Брэдфордов». Выносливы, как верблюды. Их делали для работы в тропиках Африки, но торговцы завезли их и в Афганистан. Они тут хорошо прижились.

Олег оглядывал странный и шумный табор. О кочевниках он читал, видел их в кино, но там они были на лошадях или верблюдах, двигались по пустыне. А тут ничего похожего – армада техники. К тому же возле машин-сундуков степенно расхаживают смуглолицые люди в полосатых халатах и белоснежных чалмах. Каждый вооружен: винтовки, автоматы, на поясах в кобурах крупные револьверы, кольты, в узорных ножнах кинжалы. Тут же у машин суетятся подростки, дети. Из отворенных дверей выглядывают женщины с открытыми лицами, без привычной в этих местах чадры.

– У них вся жизнь на колесах, – поясняет старшина. – Чем живут, непонятно. Точно такие же таборы можно встретить в Кандагаре и Кабуле, в Джалала-баде и Газни. Одним словом, кочевники, они тут и главные контрабандисты, это уж точно!

– Есть и другие кочевники – настоящие трудяги, – вставил слово Махмуд. – Они кочуют с отарами. На повозках и верблюдах перевозят свои дома. Собаки у них злые, волков не боятся! Кочевники отправляются зимой на юг, где скоту трава есть, уходят через перевалы в Индию и Пакистан. Когда весна приходит и тепло становится, они возвращаются обратно.

В это время один из «Брэдфордов» с латаным фанерным кузовом, тот, что был расписан желтыми ромбами по голубому фону, тронулся с места. Отдалившись от табора, выпуская клубы сизого выхлопа, «Брэдфорд» набрал скорость, быстро скрывшись в туче поднятой им пыли.

– Вишь, какой винегрет, – глядя вслед грузовику, сказал Анисимов. – Такие кочевники – отличная маскировка для душманских отрядов, особенно, когда те границу переходят. Кочевники-то всегда с оружием, поди, разберись, кто у них кто.

Около электростанции уже стоял наш грузовик с брезентовым кузовом. Общими усилиями затащили в его кузов поврежденную динамо-машину. А вскоре, распрощавшись с афганскими солдатами, двинулись в обратный путь. Олег ехал в кузове грузовика вместе со старшиной.

– Я все хочу спросить, кто же предложил устроить выпивку в ту новогоднюю ночь на «южной точке»? – спросил задумчиво Олег.

Старшина не ответил, будто не расслышал вопроса. Но по выражению его лица Олег понял, что Анисимов что-то знает об этом.

– Секрет государственной важности? – намеренно бросил реплику Олег, надеясь вызвать старшину на продолжение разговора.

– Может, и не государственной, – отмахнулся тот, – а зря болтать нечего. Точно пока ничего не известно. Один живой свидетель остался – твой тезка, – Анисимов хмуро глянул в сторону. – Так у него не спросишь.

– Тогда чего темнить, рассказывайте, что знаете.

– Тут еще разбираться надо. Мертвые-то есть, да не все, – и старшина резко повернулся к Бестужеву, заглянул ему в глаза. – Одного солдата не хватает в боевом охранении.

– Что же вы молчали?!

– Тихо, шуметь-то пока незачем. И тебе, сержант, не надо болтать. Сказал тебе, чтоб в курсе дела ты был, – произнес своим обычным назидательным тоном Анисимов. – А разбираться будут те, кому положено.

– Кто же это? – подвинулся к старшине Бестужев.

– Рядовой первого года службы Тулкун Кудратбаев. Скользкий тип, скажу тебе. Три года парню удавалось от призыва на действительную службу отвиливать, откупался, наверное.

– Татарин?

– Нет, узбек. Если верить документам. Национальность тут ни при чем, хотя и узбеком он сам себя не считал. Называл какое-то племя из тех, которые при эмире в Бухаре всеми делами заправляли. Тулкун, знаю, не раз хвалился своим происхождением, знатностью рода. Теперь у молодежи вроде бы модно причислять себе старозаветные титулы и звания? Не пойму.

– А что он до армии делал?

– В Ташкенте работал, барменом в ресторане интуристовской гостиницы. С деньгами, видать, жил.

– Представляю его состояние, когда после той роскошной житухи он попал в армию, – покачал головой Олег.

– Вот-вот, о чем и я толкую. Причем Тулкун парень был верткий. Языки восточные знал, не зря в интуристовском баре работал. Кудратбаев и по-узбекски, и по-таджикски, и по-пуштунски, и даже по-арабски тумкал. Парень с головой, но все как-то не в ту сторону глядел. Простое понятие о воинской дисциплине, элементарной выправке воспринимал чуть ли не как особый род пытки и армейского деспотизма.

– Но неужели только на недисциплинированности основано подозрение?

– Карты, между прочим, были его, кудратбаевские. Ребята опознали. Да ведь и сам Тулкун скрылся. Его тело нигде обнаружить не удалось. Когда отбили «южную точку», мы два дня всю округу обшаривали. Никаких следов. Словно человек испарился.

– А может быть, плохо искали?

– Ну, ты скажешь! Каждый метр на четвереньках облазили.

– Я не о том.

– То есть?

– Там же во время артобстрела, может быть, прямым попаданием снаряда его и разнесло в клочья.

– С Чепайтисом вы мыслите одинаково. Может, конечно, и ваша правда. Но разобраться надо основательно. Хоть и записали в документах, что пропал без вести, но, думается мне, отправился наш Тулкун к душманам.

3

Рахманкул-бек все продумал до мелочей, тонко и детально рассчитал, где и когда перехватить караван. Посланные им лазутчики, обученные в Пешаваре всем хитростям «тайной» войны, каждый день сообщали о пройденном караваном пути, о ночевках и дневках, и ему не стоило большого труда составить точный маршрут движения.

Перехватить караван он наметил не на территории, контролируемой Башир-ханом, а в горном ущелье, в соседней провинции, где властвовали муджахеды из формирования Гаюр-хана. Рахманкул-бек краем уха слышал, что этот заносчивый «вождь» обратился в Кабул к безбожному правительству с письмом и просит прислать в его кишлаки учителей, книги, пособия, поскольку намерен открыть школу и учить ребятишек. Пусть будет это ему уроком – нечего изображать из себя жеребенка, что сосет двух маток разом. Пусть будет ему караван от сарбазов Кабула и шурави, а от американцев и французов себе возьмет Башир-хан!

У Рахманкул-бека были и личные счеты с Гаюр-ханом. В свое время тот отказал внуку Ибрагим-бека в покровительстве: не взял в свое войско, вернее, брал, но только в роли низшего командира. Такое предложение, конечно же, никак не устраивало честолюбивого внука знаменитого узбекского курбаши. Хотя и прошло уже с тех дней много лет да и служба под началом Башир-хана была куда более перспективной, Рахманкул-бек не забывал горечи пережитых дней, а гордая кровь не позволяла смириться с обидой. И вот сейчас, кажется, пришел час посчитаться, отплатить за унижения. Рахманкул-бек не намерен никому и ничего прощать!

Он усмехнулся уголками тонких, ровно очерченных губ. Мысленно повторил любимое изречение Башир-хана: «То, что должно случиться, должно случиться, и тщетно пытаться отсрочить его приход». Чуть привстав, стал всматриваться в глубь ущелья. По времени вот-вот из-за поворота должен показаться караван.

Рахманкул-бек расположился в небольшой седловине за крупным скальным обломком, отколовшимся и свалившимся на дно ущелья. Отсюда хорошо просматривалась караванная тропа, что пролегала по берегу неширокой своенравной горной речушки. Ее бурные стремительные воды, прыгая с камня на камень, с гулким шумом катились вперед, а горное эхо повторяло и умножало ворчливый поток.

Рахманкул-бек знал, что тропою по дну ущелья редко шли караваны, поскольку среди местного населения эта глухая и мрачная каменистая теснина пользовалась дурной славой. В прошлом веке это ущелье было излюбленным местом знаменитых разбойников, промышлявших на главных караванных путях из Азии в Европу, из Индии в Бухару. Да и само название ущелья было зловещим: «Дора и Зиндан» – «Узкая Долина Тюрьмы». А теперь эти тайные тропы стали излюбленными путями муджахедов.

Февральское солнце стояло высоко в небе, но его лучи лишь в отдельных местах достигали дна горной теснины, заполненной серым влажным сумраком. Эти пучки лучей падали вниз, как светлые столбы, и в них мелкие брызги воды вспыхивали крохотными алмазинками. Иногда сквозь световые полосы стремительно и бесшумно проносились желтоватые крыльчатые тени саранчи, встревоженной появлением людей.

То были люди Рахманкул-бека, муджахеды Hyp Али, выбиравшие себе места за крупными камнями, в расщелинах и естественных пещерах вдоль караванной тропы.

Рахманкул-беку сейчас было хорошо видно, как боевики его отряда занимали огневые позиции. Тускло поблескивали стволы винтовок и автоматов. Из расщелины, где кучно рос дикий гранат, осторожно выглядывал черный раструб крупнокалиберного пулемета. Точно такой пулемет замаскирован и там, где окажется хвост каравана. У каждого, сидящего в засаде, будет своя четкая цель. Количество охраны и погонщиков точно известно. Рахманкул-бек все рассчитал, а верный Hyp Али его замысел претворяет в жизнь.

Рахманкул-бек в душе презирал всех своих подчиненных, он мечтал из этих людей сколотить образцовый отряд послушных исполнителей и почти добился своей цели. Но жизнь течет, война несет не только радости побед, но и горечь поражений. Многие из тех, с кем он начинал эту священную войну, погибли в больших и малых сражениях. А те, кто приходил на их место, завербованные или насильно зачисленные, обучавшиеся военному делу и ведению партизанской войны в специальных лагерях на территории Пакистана, еще не стали настоящими муджахедами. Они вроде шакалов, что дрожат и заискивают перед любой силой и готовы разорвать в клочья каждого, кто слабее и беззащитнее.

С вершины скалы подали условный сигнал лазутчики, высланные вперед.

– Едут! – еле заметно сквозь шум воды легким пересвистом побежал по цепочке людей, засевших в засаде, условный звук. – Приготовиться!

Потянулись томительные минуты ожидания.

Наконец из-за отвесной скалы на резвых конях вдруг выскочили трое всадников. У каждого на шее болтался короткоствольный американский автомат. Они углубились в ущелье, зорко оглядывая скалы, расщелины и горные вершины.

Разведку пропустили, ее встретят дальше, в теснине за очередным поворотом. Эти люди никуда не уйдут, никуда не ускачут. Главное – чтобы сейчас они ничего не заподозрили, не просигналили охране каравана.

Вскоре показался и сам караван. Впереди на ишаке ехал бородатый проводник, держа поперек седла длинноствольную винтовку «Бур». За ним степенно вышагивали, подняв головы, верблюды с объемистыми тюками по бокам. На двух из них были укреплены круглые седла-кошелки, в которых и располагались французские женщины-врачи. Они дремали, убаюканные монотонным покачиванием. За цепочкой груженых верблюдов двигались навьюченные лошади. Замыкали караван вооруженные всадники – их было около двух дюжин. Рахманкул-бек довольно покачал головой, поцокал языком: караван был большим и явно очень богатым. Башир-хан должен будет надолго запомнить эту услугу!

Вдруг с отвесной скалы сорвался увесистый камень и с грохотом рухнул в бурлящий речной поток. То был условный сигнал, оповещавший, что караван уже втянулся в ущелье. Упавший валун все же привлек внимание охраны. Вооруженные всадники насторожились, выхватили оружие, тревожно и внимательно оглядывали пустые угрюмые скалы, что вздымались отвесной стеной на противоположном берегу.

Но выстрелы загремели с этой стороны: отрывистые винтовочные, дробно такающие автоматные, гулко задолбившие пулеметные. Стреляли почти в упор. Горное эхо тут же подхватывало звук выстрела и многократно повторяло его. Грохот и треск перестрелки заполнил ущелье.

Охрана, не ожидавшая нападения с этой стороны, была расстреляна в спину. Те, кто успел повернуться или пришпорить коней, были безжалостно убиты стрелками-снайперами, укрепившимися на высоте. Караванная охрана успела сделать только несколько выстрелов. Через несколько минут все было кончено. Только эхо, затихая, продолжало охать да речушка все так же шумела, словно ничего не произошло на ее коварном берегу.

Люди Hyp Али поднялись из своих укрытий. Быстро оглядев их, Рахманкул-бек убедился, что обошлось без потерь. Охраны каравана и сопровождающих лиц больше не существовало. В живых остались лишь две женщины-врача. Башир-хан строго наказал не трогать их, оставить в живых. Медицинский персонал был нужен и ему. Их, перепуганных, онемевших от страха, выволокли из кошелок, обыскали, отбирая ценности, связали и опять поместили на прежние места.

– Тюки не трогать! – заорал Hyp Али и, добавляя крепкие ругательства, отогнал ударами приклада наиболее ретивых муджахедов от вьючных животных. – Застрелю каждого, кто посмеет прикоснуться к тюкам! Добычу доставить лично Башир-хану!

Муджахеды кинулись ловить лошадей перебитой охраны, потрошить и обыскивать мертвых.

4

Казарма погрузилась в сон. Умаявшись на работе во время воскресника, солдаты быстро притихли на своих койках. Дыхание спящих людей, тихое, как шелест ветра в траве, едва угадывалось.

Олег поплотнее закутался в одеяло, постарался расслабиться, но сон по-прежнему не шел к нему. Почему-то вспомнился лазарет, недели, проведенные там, провалы в беспамятство и дурноту. И словно поймав то ощущение, организм теперь отказывался успокаиваться: не было никакой возможности уснуть.

Мысли как-то произвольно остановились на кровавых эпизодах боя в горах на высоте 2201. Вспомнились лица и голоса малознакомых тогда еще боевых соратников Шухавцова, Кудреватова, Муравьева, погибших в своей первой схватке с врагом. Вслед за ребятами из темноты выплыли отъевшиеся физиономии четверки душ – манов, хотевших зарезать Олега на пологой террасе высоты, их изъеденная оспой кожа, всклокоченные густые бороды, глаза без признаков духовной жизни.

Бестужев почувствовал нарастающую горячую волну страха и злости, что охватила его тогда. Это было как отголосок, как далекое эхо, но все же кровь запульсировала быстрее, застучало в висках, тихо заныл свежий рубец на ноге. Вновь, с отчаянием и болью за погибших десантников, Бестужев начал непроизвольно сравнивать их – душманов и наших ребят.

«Постой, – остановил он сам себя, – не зарывайся. А разве можно одну человеческую жизнь считать достойнее другой? Ведь у каждого из нас только одна, и каждый ею дорожит. Разве вина этих грязных и бородатых муджахедов, что они родились именно на этой земле и именно в этих условиях, что отцы и родственники погрязли в долгах у баев и теперь дети платят за эти долги кровью? Разве виноваты они в том, что сызмальства почитали коран, потому что никакой другой науки здесь нет, что усвоили быт и обычаи своих предков?

Ну ладно, ладно, – осадил он сам себя, – не надо устраивать дискуссию с самим собой после отбоя. Спи-ка лучше».

Он перевернулся на бок, поудобнее устроился на подушке, вслушиваясь в мерное дыхание Лехи. Оно было тихое, как легкая утренняя волна, набегающая на песок. Если удастся войти в его ритм, наверняка сон тут же одолеет и его, Олега.

Где-то далеко прокукарекал шальной петух, перепутав время. Отчетливо и ясно доносился стрекот цикад, и это были единственные звуки. Казарма словно растворилась в сне, затихнув и замерев. Вдруг вспомнились рассказы ребят в госпитале, как «духи» снимали заснувших часовых, как вырезали их ночами.

Слева раздался какой-то глухой звук. Тихий, но достаточно резкий, чтобы не быть случайным. Бестужев насторожился, сдерживая моментально участившееся дыхание, оглушаемый биением собственного сердца. Настороженно вглядываясь, он через мгновение различил в казарменной темноте пригнувшуюся фигуру, продвигавшуюся по проходу между койками. В тот момент, когда Олег уже был готов вскочить, он узнал рядового Рощупкина. Мифоня осторожно пробирался к выходу из комнаты.

– Мишка! – шепотом окликнул его Олег. – Ты далеко?

И в этот момент Бестужев заметил, как в руках у того что-то прямоугольно блеснуло.

Рощупкин замер и чуть вздрогнул от неожиданности. Покрутив головой, он наконец заметил Олега.

– Да вот, товарищ сержант, – замялся Рощупкин. – Когда вернулись с воскресника, сразу дали отбой. А мне незачем перед офицерами своей игрушкой сверкать, – он говорил свистящим быстрым шепотом. – А тут лежал, лежал, уснуть не могу. Решил все-таки проверить магнитофончик.

Олег вспомнил счастливое лицо Рощупкина, когда тот, нарушая устав, вырвался на базар и купил у торговцев небольшой магнитофон. Конечно, вполне можно понять состояние Мифони – руки у него, наверное, давно чешутся проверить покупку. А ну как, в самом деле, обдурили его? На базаре маг работал, а с собой батареек ему не дали. Будет ли действовать машинка от сети – неизвестно.

– Я в ленинской комнате, товарищ сержант, если вы не против, а?

– А наше напряжение подойдет?

– Подойдет, я уже все изучил.

– Ну, давай, – разрешил Олег. – Только не шуми, слушай потихоньку.

Когда пригнувшаяся фигура Мифони скрылась за дверью, Олег снова перевернулся на бок и тут с особенной ясностью ощутил, что сна нет ни в одном глазу. Представилось, как хорошо устроится сейчас Миша Рощупкин в ленинской комнате со своим новым магнитофоном, послушает кассеты, может быть, даже припас «Аквариум»…

Рядом шумно заворочался и засопел во сне ефрейтор Леха Седугин. «Наверное, бой приснился», – подумал Олег и сочувственно посмотрел на товарища. Седугин здоровенный парень, отлично владеющий боевым самбо, да и солдат он, что называется, стреляный, тертый в боях. Ефрейтор уже многое успел повидать за время службы в Афганистане, и кто знает, что именно из увиденного снилось ему сейчас в тревожном сне…

Глянув на Седугина, Олег осторожно слез с кровати, надел обувь на босу ногу и вышел в коридор. Здесь слегка сквозило холодком, и он пожалел, что не оделся полностью. Ленинская комната находилась рядом. Музыки оттуда не было слышно – наверное, Мифоня еще копается с проводами или, в самом деле, ему подсунули сломанную технику?

Олег подошел ближе к двери, и в эту минуту из-за нее послышались тихие, мелодичные звуки. Выходит, Рощупкин не прогадал, приобрел дельную вещь. Это хорошо. Теперь у ребят будет еще один магнитофон, как-никак веселее. Взявшись за ручку, Олег повременил, прислушиваясь к записи и пытаясь на слух определить, советская или зарубежная играет музыка. Звук был тихий, разобрать слова практически невозможно.

– Работает, не работает, болтуны… – послышался голос Мифони.

И тут же вдруг грохнул взрыв.

Рывком открывшаяся дверь сильно ударила в плечо, из комнаты повалил дым, внутри что-то горело. Раздался дикий вопль. Слыша, как за спиной моментально вся казарма пришла в движение, Олег рванулся вперед, в дым. Справа на стене горел стенд, под ним занялся стол с остатками магнитофона. Огонь туманно просвечивал через густую пелену, заполнившую комнату. Дым ел глаза, саднил в горле. Нащупав в темноте неподвижное, обмякшее тело Рощупкина, Олег приподнял его и потащил к выходу.

Глава четвертая

1

К середине ночи в комнате стало совсем душно. Огонь в железной печке горел непрерывно, с потрескиванием, поедая перекрученные иссушенные поленца. Зимы в горных кишлаках холодны – много нужно дров. А на такой высоте растет только кустарник. Найти драхт [29] – большая проблема, даже прихотливая сарва [30] поднялась высоко в горы, подальше от человека. Людям Юсуп-бая порядком пришлось попотеть, нелегко давалась рубка корявых крепких стволов и перевоз их к резиденции Башир-хана на вьючных шутурах [31] по кручам и осыпям Бадахшанских гор.

«Нарубить и привезти дрова, – рассудил Башир-хан, – самая лучшая работа для сброда Юсуп-бая, воевать им так никогда и не научиться!» Вспомнив, как бездарно начали обстрел автоколонны советских грузовиков люди Юсуп-бая, он резко нахмурился и посерел лицом. Это у Башир-хана была незажившая рана. Казалось бы, чего проще: заклинить движение передних и последних машин, подавить огнем – и сарбазы в руках. Но нет, какому-то удальцу захотелось похвастать умением метко стрелять. И вместо внезапной атаки по флангам они открыли бездарную пальбу по грузовику с солдатами. Только благодаря Аллаху удалось вырваться из того каменного мешка.

Хан поднялся и резко направился к двери. Жена-пуштунка бросила на него встревоженный взгляд из-под длинных смоляных бровей, замерла возле стопки сложенных одеял и подушек.

Пройдя через две комнаты с доверенными и охраной, Башир-хан вышел во двор за виноградниковые подвесы. Повсюду при его приближении приподнимались разместившиеся с шутурами и асбами [32] люди из охраны Рахманкула. Башир-хан не любил, но уважал густо заросших бородами, чернооких и молчаливых узбеков Hyp Али – удачливого помощника Рахманкул-бека. На них всегда можно было положиться. «Однако, – вдруг снова с яростью и злобой вспомнил он, – даже боевики Hyp Али не смогли выбить из окопа в горах пуле-метчика-шурави! Проклятое невезение! Столько военных неудач за один только день. И плата за все – хрустящий журнальчик с блестящими фотографиями на обложке. И, конечно же, виной всему эти иностранные спецы, соблазнившие меня на авантюру… Воистину, сам Аллах покарал их за вероломство!»

За виноградником начинался короткий пустырь, в ложбинах которого широкими полосами белел снег. Метрах в пятидесяти снег круто уходил вниз, там начиналась небольшая лощина. Хорошая, удобная лощина, если придется спешно покидать кишлак.

Кишлак был вотчиной его двоюродного дяди Камалуд-дина Раджая. Это место хан помнил еще мальчишкой, его отец всегда дружил с Раджаем, часто заезжал к нему в гости. Шахид [33] Камалуддин Раджай был истым муджахедом, ревностно чтившим коран. И, несмотря на то, что в его кишлаке не было масджега [34], он всегда имел муллу, чтобы народ знал грамоту, чтил своего бога и законы, не забывал обычаи предков. Раджай, отчаянный смельчак, не щадивший своей жизни ради дела, погиб смертью храбрых в первый же год войны. Башир-хан и в детстве, и сейчас стремился подражать его храбрости. Но, в отличие от дяди, Башир усвоил и другую мудрость. Недаром говорят: «Поступать прямо и говорить правду просто. Но настоящий мужчина не должен искать простой дороги».

Где-то здесь, в глубине виноградника, должна находиться небольшая скамеечка. Было время, он любил сиживать на ней, глядя на далекие горные гряды, неровные перевалы и островерхие снежные пики на фоне небесной голубизны. Как много времени прошло с тех пор! Уже глядит на Мекку [35] Раджай, а по стране гуляют полчища нечестивых иноземцев. Но что происходит с людьми, с верой, с законами предков? Многие из тех, что воюют в его формировании, похоже, делают это только из страха.

Башир-хан глубоко вдохнул холодный горный воздух и надолго остановил взгляд на небе. Потом сделал еще несколько шагов, наткнулся на скамеечку. Рука нащупала рассохшиеся, потрескавшиеся доски. Осторожно присев на скамеечку, убедился, что она еще крепка.

В отдалении, в винограднике, копошилась охрана, не смея подходить к хану. Инженер недовольно повел бровью – демонстрируют свою бдительность, хотя на самом деле охрана должна быть незаметной ни для глаза, ни для уха!

Подняв голову к ночному небу, он сложил в молитвенном жесте ладони, автоматически прошептал про себя фарз [36] и уаджеб [37], хотя время намаза [38] еще не наступило. Небо простиралось перед ним, огромное, как вера Мухаммеда. Звезды сияли ясно, лишь изредка мерцая. И то ли ночная прохлада стала добираться до него, то ли лучи далеких светил коснулись его души, Башир-хан почувствовал, как по всему его телу прошел колючей волной озноб. Это сразу погрузило его в жгучее преклонение перед мощью небес.

– Аллах-акбар, – тихо прошептал он, совершая жест омовения и прикрывая глаза.

Где-то там, в неизмеримой и черной дали светит его звезда, его проводник по жизни. Ее блеск затерялся среди алмазных россыпей Млечного Пути и холодных галактик. И только астролог сможет отыскать на небе созвездие Льва, в котором светит его путеводная Альджабах [39].

На небе, рисуя длинные резкие прочерки, один за другим сгорели два метеорита. Приняв это за добрый знак, Башир улыбнулся и кивнул самому себе. Он вспомнил, как несколько лет назад в Пешаваре познакомился с известным звездочетом и попросил вычертить ему гороскоп. Старец был красив той строгой и простой красотой, что отличает настоящих служителей Аллаха: седина выбелила ему голову и бороду, и только горящие как уголья глаза своим черным блеском говорили, что дух его еще молод и силен.

Передавая через некоторое время Инженеру его гороскоп, астролог чуть склонил голову.

– Ты великий человек, Башир-хан! – сказал он. – Ты живешь не под планетами, как обыкновенные люди. Твоей судьбой повелевает могучая и страшная Альджа – бах, вошедшая в соединение с Офетопом [40]… Но помни, что неукротимая энергия, страсть и умение преодолевать любые препятствия, каковы бы они ни были, даруются тебе Альджабахом, дабы ты умел прославлять дело Мухаммеда и свершать волю Аллаха. Как только ты начнешь заботиться о собственном благе и богатстве, забывая простых мусульман, жди ужасающих катастроф, а в особенности поражения от огня, пожаров и огнестрельного оружия.

О многом рассказал старец-астролог – и о семье, и о денежных делах, и о болезнях. Отказался только наотрез говорить о сроке смерти. Как ни настаивал Башир-хан, звездочет был непоколебим, повторяя, что рождение и смерть зависят только от воли Аллаха. С тех пор прошло уже несколько лет, сбылись предсказания о ранении и наследстве, убедив хана в правдивости языка звезд.

Неотрывно глядя на небо, он вдруг заметил блестящую движущуюся точку спутника и почти сразу же еще одну, бегущую перпендикулярно первой… «Интересно, чьи это, – подумал Инженер, с отвращением глядя на них, – американские или советские?»

Раздражение взрывной волной вскипело в нем: да будут прокляты обе жадные сверхдержавы, не дающие покоя всему остальному миру. Поглядеть только, даже небо они испоганили себе на потребу, исполняя волю Сатаны. Даже у звезд теперь нет покоя, и там не сыскать девственной чистоты.

В сердцах Башир сплюнул на снег под ноги и сдвинул густые брови. Что говорить, иностранцев он не любил всей душой. Слишком уж много их появилось в последние годы в Афганистане. Конечно, американцы помогают воинам ислама, но их намерения совершенно прозрачны: все это они делают лишь в пику русским и при удобном случае сами бы не побрезговали закабалить маленькую страну.

Пролетавшие в небе спутники напомнили о том, что нет мира и спокойствия на земле отцов. Башир-хан снова ощутил в груди огонь ненависти к иноверцам, жажду священной борьбы и порывисто поднялся со скамьи.

Один из домиков для гостей в саду Камалуддина Раджая занимал Рахманкул-бек со своими головорезами. Направившись в его сторону, Инженер еще не знал точно, для чего он идет туда. Однако неясно чувствовал желание каких-то действий, какого-то решения. Наверное, это лучи Альджабаха вновь вели его судьбу.

У самого дома из темноты при его приближении выступили два высоких муджахеда с автоматами наперевес. Однако, узнав начальника, они почтительно расступились, нырнули в тень. Башир-хан резко открыл дверь и прошел в большую, скудно обставленную комнату, освещаемую в этот ночной час только светом огня небольшой железной печки. После горной свежести в нос ударил спертый человечий дух, запахи шерсти, сырой и старой кошмы. Скривив лицо, Башир-хан быстро прошел первую комнату, брезгливо перешагивая через распростертые на полу спящие тела. Рахманкул оказался в последней, третьей комнате, он еще не спал. На маленьком полотенце были набросаны недоеденные куски чапати [41]. Рядом миска, где в растопленном золотистом жире плавала баранина, тут же чайник и пиалы. Кроме Рахманкул-бека в комнате возлежал на подушках Hyp Али с двумя джигитами. Несмотря на обычай, они не разулись при входе, бросили свои сапоги прямо в комнате, оружие, чалмы и верхняя одежда тоже валялись на полу. Перед каждым лежали скорлупки джауса [42] и пастэ [43].

Сам Рахманкул-бек, видимо, забыл о своем высоком происхождении, сидел перед этими людьми, раздевшись до пояса. На его левой руке, почти у плеча, виднелась перевязь тавеса [44]. Слава Аллаху, здесь хоть не воняло так, как у простолюдинов. Но все равно Башир-хан почувствовал раздражение.

– Назафат джюза имон аст! [45] – резко сказал он, неприязненно поглядывая на людей Hyp Али.

Рахманкул сделал короткий жест рукой, и те, мгновенно поднявшись, быстро удалились.

– Мне бы хотелось поговорить с тобой наедине, – продолжил Башир, даже не поворачиваясь в сторону Hyp Али, и только краем глаза отметил, что смущенный боевик тоже исчез за дверью.

– Чем я вызвал раздражение благородного и храброго Башир-хана? – в тоне Рахманкула, кажется, слышалась только почтительность. – Может быть, вы поедите с нами?

– Нет! Ташакор! – Инженер резко отодвинул от себя предложенный кусок чапати. – Я сыт, слава Аллаху!

Башир-хан продолжал чувствовать внутри гнетущее раздражение, искал его причину и в то же время злился на Рахманкула за грязь в жилище.

Тот молчал, изредка бросая косые взгляды на своего начальника. Конечно, ему интересно, зачем среди ночи Башир-хан удостоил его визитом. Может быть, провинился кто-то из джигитов?

– Сидите, объедаетесь без дела, – гнев прорвался в тоне Инженера. – Дни идут за днями, а все только едят и спят. Скоро из тигров муджахеды превратятся в кротких ягнят.

– Мои люди как никогда полны решимости и отваги, – тихо ответил узбек, наконец-то натягивая на свой плотный волосатый торс рубаху.

– Хочется верить. Однако их зубы и желудки пока что страшнее, чем их автоматы. И пугаются их не сарбазы и шурави, а местные козы да овцы.

– Мои люди не зря едят твой хлеб, уважаемый Башир-хан, – тон Рахманкул-бека по-прежнему был выдержан.

И это тоже раздражало Инженера, он все больше уверял себя в том, что его нарастающий гнев вызывает именно бездействие солдат ислама. И еще тем, что Рахманкул, кажется, вполне доволен такой беззаботной жизнью. Ну, погоди, хитрая узбекская гюрза, ты у меня попотеешь! Что-то затянулся для тебя отдых. Пользуешься тем, что в горах еще лежит снег, а в долинах, между прочим, уже набухают почки! Вспомнив о надвигающейся весне, Башир-хан вдруг почувствовал озарение: у него моментально созрел план замечательной по дерзости и эффекту операции. Гнев разом прошел, уступив место уверенности и решительности.

– Хватит спать, – Башир-хан встал, резким движением словно отмел перед собой преграду. – Немедленно готовь своих людей, бек.

– Воин может только радоваться, когда предстоит борьба, – нейтральным тоном ответил узбек, искоса ощупывая взглядом начальника.

– Джигиты Музафар-шаха, как тебе известно, недавно совершили удачную вылазку, и в моем распоряжении теперь два грузовика с амуницией шурави. Приближается науроза, и мы должны отметить этот праздник! Слушай меня внимательно. К празднику люди потянутся в долину, в последнее время что-то стали забывать, что идет война. Ты напомнишь им об этом.

– Что мне надлежит делать?

– Оденешь своих людей в советскую форму и слегка попугаешь людей в долине.

– Воевать с мирным населением?

– Не перебивай меня! – вскипел Башир-хан. – Твои люди должны изобразить театр, на праздник у всех будут деньги и вещи. На дороге твои люди должны будут только грабить их, понимаешь? Я много раз предупреждал о мародерстве советских солдат, так пусть теперь они увидят это, пусть почувствуют на своих шкурах. Но учти, – вдруг понизил он тон, – .никаких смертей, никаких убийств! Вы должны будете просто собрать деньги, ценности и все. Потом уничтожите форму, переоденетесь и вернетесь. С вами я пошлю своего человека с фотоаппаратом. Тебе ясно?

Рахманкул-бек сложил руки и склонил голову в жесте повиновения.

– Все будет исполнено, как вы приказали, мой господин. Можете не беспокоиться!

– Ну то-то! – он поднялся и направился к двери, на ходу неприязненно отряхивая с чапаха скорлупки пастэ. – Народ должен понять, что всем сообща необходимо бороться с русскими. Хватит отсиживаться по углам.

2

Пока шли к центру городка, Олег вдруг с особенной ясностью ощутил, что пришла весна. Это чувство появилось внезапно и остро, как нежданно возникший резкий запах.

На утреннем построении лейтенант Чепайтис объяснил им, что сегодня несколько взводов будут направлены в город по просьбе царандоевцев. Недавно проснулись от зимней спячки засевшие в горах душманы. Дважды за последнюю неделю ими совершались нападения на автоколонны, в том числе и военные. Местные власти опасаются, что, воспользовавшись большим праздником наурозы, «духи» постараются организовать беспорядки в Нурджабаде.

И вот теперь Олег во главе отделения вместе с отделениями Уразбаева и Гришина двигались в сторону базара. Истоптанная улица пылила, на земле тут и там сидели ребятишки, бросавшие взгляды на солдат и автоматы, в их черных круглых глазенках сверкал интерес. Из дворов выходили празднично наряженные афганцы в своих мешковато сидящих хламидах, с яркими, выходными чалмами: кто побогаче – в шелковых, кто победнее – в простых, полотняных. На лицах – улыбки, утопающие в густых бородах, у некоторых – настороженные взгляды.

Олег уже достаточно хорошо понял, что любой из тех, кто готов прикладываться щекой к щеке, может оказаться маскирующимся врагом. У душманов нет ни постоянной тактики, ни обязательной формы, ни дисциплины. Как говорили ребята, уже прослужившие приличный срок, тактика «духов» – «проквакал – ив тину». Спрятал свою автоматическую винтовку – и вот он уже добропорядочный дехканин, труженик и мирный человек.

На улицах встречались в основном мужчины, если и показывались женщины, то редко и в чадрах. Молодые парни носили странные чалмы с длинно свисающим почти до самых колен шлейфом. Видно, это прихоти молодежной моды. Старики носили чалмы, как правило, белого цвета. Мужчин среднего возраста было сравнительно мало – Апрельская революция и гражданская война не прошли бесследно, каждый дом, каждая семья имели своих шахидов – погибших. Рассказывали даже, что в последнее время появилась в горных кишлаках курьезная привычка – когда приходили отряды царандоя, на дверях вывешивались фотографии тех, кто ушел воевать за народную власть, когда же появлялись душманы – фотографии тех, кто был в мятежных бандах.

Время от времени в поле зрения попадали огромные раскидистые деревья абрикоса, и Олег внутренне замирал от восторга. Зрелище было неповторимым, ему не было аналога в средней полосе: вокруг еще голая земля, ни травы, ни листьев на деревьях, а на кряжистых, темных, растрескавшихся ветвях абрикоса распустились крупные и нежные бело-розовые цветы. Олег вспоминал родное Подмосковье, дачу Константина с цветущей черемухой и яблонями. Но те деревья имели более гладкую, обтекаемую крону, да и цветы появлялись не раньше листьев. На черную землю рядом с цветущими абрикосами падали, медленно кружась, лепестки, воздух был напоен ароматом, звенел от пчел.

Среди мужчин попадались носившие чалмы, завязанные сбоку странным пышным бантом. Это смотрелось смешно, но люди, кажется, были уважаемые и достойные. Вдруг подумалось, что не менее комично для нас смотрятся и мужчины-шотландцы в юбках, но для них это – вполне нормально.

Солнце начинало показывать свою силу, припекать плечи. Весна властно вступала в свои права. И, наверное, правы афганцы, празднуя наступление нового года тогда, когда природа просыпается после зимней спячки.

Олег ловил глазами низкий, трепетный и быстрый полет ласточек, смотрел, как они присаживаются на веревки рядом с домами и у дороги. Было что-то странное, несуразное и милое в их птичьей внешности: маленькая гладкая головка и тельце словно из мягкого черного бархата, отливавшего синим, остренькие крылышки и раздвоенный хвост. Тут, казалось, вообще место, где сочетается несочетаемое – легкокрылые ласточки и старики с бантиками, корявые, дряхлые деревья с нежными, будто чужими цветами…

Ласточки, щебеча, вспархивали с веревок, стайками рассаживались вокруг арыков и луж, погружая клювики в мутную воду, и улетали с маленькими кусочками глины. Для них весна означала строительство. Олег подумал о том, когда же наступит настоящая весна для всего афганского народа, когда люди здесь смогут спокойно вздохнуть, займутся домашними делами, начнут отстраивать разрушенное за время братоубийственной войны.

Краем уха он ловил разговоры и взрывы смеха в отделениях, думал о том, что зима здесь прошла слишком быстро. Хотя вряд ли можно назвать зимой это межвременье, когда выпавший ночью снег стаивает днем, превращаясь в грязь, и тогда мечтаешь о русской зиме с ее морозной чистотой, бодрящим свежим воздухом. А здесь набрякшие тучи только обещали вечно, но никак не могли разродиться настоящим снегом или дождем. И снова – пыль, сухость, выжженные метелки трав и соленый налет на губах и в горле…

Базар большой, людей много. Наверное, не только из близлежащих кишлаков, но и из дальних приехали торговцы. Висел громкоязычный азиатский гомон с редкими гласными, со странными горловыми звуками «к» и «х», мелькали дети в ярких платках. Доносились звуки бубна и труб.

Перед базаром десантники разделились на двойки и разошлись. Олег был в паре со Степаном Рязановым, медлительным, улыбчивым парнем, выглядевшим внушительно и солидно, несмотря на свои девятнадцать лет. Рязанов – крепкий, подтянутый, был большим знатоком боевого самбо, приемы его были просты, но сокрушительны. Олег уже не раз пробовал спаррин-говать с ним, получая удовольствие от выражения лица Степы, когда мягко выскальзывал из-под самого его носа в низких и мягких ходах. После нескольких дружеских поединков Рязанов изъявил страстное желание изучать кунг-фу, но пока что не было достаточно времени для таких занятий.

Они протискивались в толпе, то и дело настороженно посматривая по сторонам. Праздник был для афганцев, это они могли веселиться и танцевать, сидеть в чайханах, торговаться в рядах и дуканах, а для советских солдат шел обыкновенный день службы со своей задачей. Слава богу – не боевой.

Олег плечом почувствовал успокаивающую тяжесть автомата, «броник» тоже добавлял уверенности в себе, по крайней мере, не ударят ножом со спины, что здесь было в порядке вещей.

Миновав приземистое здание чайханы, они подошли к торговым рядам. Купцы сидели прямо на земле, расстелив кошмы и куски брезента. Не было ни скамеек, ни столов. Прямо на ткани были насыпаны полуметровые горки риса и пшеницы, кураги и сушеного винограда, арахиса, фисташек, грецкого ореха, хорошо перенесших зиму яблок и гранат, длинные связки лука, чеснока, мешочки с перцем и пряностями, толченые сушеные помидоры, длинные колбаски нанизанных на тонкую бечеву плодов инжира. Тут же, в редкой тени цветущего дерева, стояли ослики и верблюды, навьюченные тяжелыми мешками из суровой ткани. Чуть в отдалении жарился шашлык и плов в огромном базарном казане. Его ароматный запах разносился над головами прохаживавшихся по площади людей, привлекая и маня. Рядом стояли продавцы лепешек, чьи еще горячие чапати были тщательно завернуты во влажные тряпицы. Продавцы, сидя на корточках и сложив руки на коленях, громко расхваливали товар, подзывали к себе. Те, кому повезло с покупателями, уже громко торговались, спорили, скороговоркой произнося слова и возбужденно размахивая руками.

– Ну и народ, – качал головой Рязанцев, глядя на такую торговлю, – как посмотрю на них, так и кажется, что каждый второй плут или надувала. Смотри, как глаза у них бегают.

– У каждой нации взгляды и обычаи свои, – передернув плечами, ответил Олег. – Они живут по своим законам.

– И воюют тоже, – быстро сказал Степан. – Наши спины у них всегда на виду. За каждого нашего убитого – денежки. Все продается, все покупается. Ну, Восток…

– Что это там? – Олег глазами показал на большую группу афганцев, сгрудившихся рядом с розовым персиковым деревом. Люди там азартно кричали, хлопая друг друга по плечам.

– А ну-ка, посмотрим, – Степан поправил ремень автомата на плече и стал протискиваться сквозь довольно плотную толпу.

Пробираясь за ним, Олег в то же время успевал посматривать вокруг, то и дело ловил на себе взгляды бородатых мужчин. Видя форму «командос», как здесь называли десантников, некоторые обрывали торговые перепалки на полуслове или, наоборот, что-то начинали кричать и радостно размахивать руками. Чувствуя постоянно себя как бы в центре всеобщего внимания, Олег ощущал странную неловкость, словно был игроком спектакля и забыл свою роль и слова. Но он старался держаться молодцом, сохранять уверенное выражение на лице, не опускать взгляда. Степан, по-видимому, привык уже к подобным условиям, вел себя по-свойски, отмахивался от чересчур назойливых торговцев, хохотал во все горло, видя улыбки.

Подойдя к шумной толпе, они заметили уже стоявших там ребят из отделения Уразбаева – рядовых Соловьева и Терещенко, подошли к ним. Оказалось, что в честь праздника здесь по обычаю мужчины меряются силой. Борцы стояли в круге, набычившись и схватив друг друга за пояса. Они топтались босиком в пыли, то неподвижно, то вдруг начиная быстро перебирать ногами. Возбужденные зрители громко подбадривали их, взмахивая руками. Первые ряды сидели прямо на земле, остальные стояли, задние залезли на росшие вокруг чинары. Перед «командос» почтительно расступились, давая возможность пройти вперед.

– Что тут у вас происходит? – по-русски громко спросил Рязанов, и афганцы, явно робея, ответили: «Пахаевани! Пахаевани!» [46],»Хош амадит!» [47].

Рязанов, Соловьев и Терещенко быстро оказались в первом ряду, обменивались впечатлениями о схватке на поясах и ее правилах. Олег встал рядом, дружелюбно кивая окружавшим их афганцам. Те ответно улыбались.

Когда один из борцов оказался на земле, собравшиеся взорвались криками одобрения и недовольства, каждый считал своим долгом так или иначе отреагировать на окончание поединка. Победитель гордо прошел по кругу, не без гордости посматривая на горожан. Он был без чалмы, с мокрым от пота лбом и коротко стриженными черными висками. Зрители вновь пришли в волнение, рядом с десантниками начали что-то говорить на своем языке, показывая в их сторону пальцами.

– Уважаемые, – молодой афганец, коверкая русские слова, протиснулся к солдатам. – Наши люди хочет, чтобы вы боролся с Масуд-баба.

– Ну, Степа, давай вперед, – рассмеялся Терещенко, с силой хлопая его по крепкой мускулистой спине. – Покажи удаль русскую, молодецкую!

– Нельзя мне, – с серьезной миной ответил Рязанов. – Мне товарищ сержант не позволит.

– Почему не позволит? – подключился тут же разбитной Соловьев, оглядываясь на Бестужева и подмигивая. – А мы его попросим разрешить в честь советско-афганской дружбы, во имя укрепления связей двух народов.

– Ну и болтун же ты, – беззлобно и тихо ответил Степан, тоже оглядываясь на своего сержанта и как бы спрашивая разрешения.

Афганцы продолжали упрашивать, борец Масуд подошел поближе, заинтересованно разглядывая возможного соперника.

– Люди очень хочет, ай, можно, бриш [48]? – парень-афганец теперь уже оказался рядом с Олегом и трогал его автомат просительным жестом.

Вообще-то расставаться с оружием во время патрулирования было нельзя, но рядом все-таки были еще трое десантников, да если принимать во внимание необходимость налаживания контактов с местным населением, о чем так часто говорил им и замполит, и Чепайтис…

– Давай! – вдруг решившись, быстро кивнул Олег.

Терещенко мигом сорвал автомат с плеча Степана и тот, расправляя саженные плечи, мягкой походкой ступил в истоптанный пыльный круг.

– Ай, шурави, бут! [49]

– Эй, моза, моза! [50] – раздались выкрики болельщиков.

Рязанов удивленно оглянулся, Олег повернулся к толмачу.

– Сапог снимай, – оживленно заговорил тот, довольный исходом переговоров. – Надо без сапог совсем, а!

– Разувайся, Рязань! – гоготнул Терещенко.

Через некоторое время они уже стояли в кругу. Афганец – здоровенный детина, почти на полголовы выше отнюдь не маленького Степана. Под широкими штанами и хламидой типа халата или длиннополой рубахи, перехваченной кушаком, нельзя было точно оценить его физические данные. Рязанов, конечно, выглядел в подтянутой армейской форме спортивнее и моложе.

– Степа, – заорал, перекрывая гул болельщиков, Терещенко. – Не подкачай! Не осрами десантуру!

– Масуд, хода афиз! [51] – неслось со смехом от цветущих персиков.

Степан не торопился с действиями, Масуд крепко схватил его за пояс, подавшись всем телом вперед, и почти упал на Степу. Рязанов в точности повторил его жест, и теперь они упирались грудью в грудь, стараясь толкнуть друг друга, дернуть за пояс, завалить на землю. Масуд был здоровенным силачом, несколько раз он едва ли не поднимал от земли десантника, но тот, отлично натренированный маскировать и перемещать центр тяжести, всякий раз уклонялся от приема противника. На попытки подсечек оба реагировали моментально, подпрыгивая и топоча голыми ступнями в пыли.

Олег, профессиональным глазом оценивая борьбу, отмечал моменты, когда можно было наверняка уложить на землю афганца, но он не был уверен, допустимы ли такие приемы в местной борьбе. Бестужев знал, что если бы не условности правил, Степан давно бы свалил этого смуглого верзилу.

В какой-то момент, сделав обманный рывок в одну сторону и поймав на ответном движении Рязанова, Масуд дернул всем телом в другую и сбил с ног Степана. Тот неловко упал, пытаясь сгруппироваться в падении, но на него тут же грузно навалилась туша противника.

Среди зрителей-афганцев раздались радостные крики, хлопки в ладони. Все одобрительно шумели.

Рязанов, пряча глаза от товарищей, поднялся, красный, с испачканным в пыли влажным лбом.

– Ну что же ты, Степа? – укоризненно крикнул Соловьев. – Нехорошо-то как!

– Да, Рязань, – вторил голос Терещенко, – негеройское поведение, товарищ рядовой Рязанов.

Тот быстро обулся, не глядя на товарищей, и взял автомат из рук Бестужева.

– Хош амадит, зет ташакор, хош амадит, – быстро кивая, все повторял толмач-афганец.

3

Степан некоторое время молчал, видимо, недовольный исходом схватки. Они миновали ряды с лавками ремесленников, занятых полудой, чеканкой, изготовлением металлических кувшинов, в которых можно разогревать воду прямо на костре. Рядом с ними вовсю вели бойкую торговлю празднично наряженные обувщики и портные, расхваливая и демонстрируя свои цветастые халаты и мягкие сапожки. За рядом солений и пряностей на корточках сидели перед огромными медными самоварами продавцы чая в белоснежных чалмах.

Осмотревшись внимательнее, Олег прикинул, какая именно часть базара слабо контролируется, и направился в ту сторону вместе со Степаном. Тут, где было поменьше народу, расположились табором кочевники, издалека виднелось знакомое каре раскрашенных грузовиков, рядом с которыми тоже шла торговля. Грузовики кочевников напомнили Бестужеву случай с Мифоней, происшедший почти месяц назад. Рощупкин до сих пор лежал в госпитале, лицо и грудь его были изрезаны осколками корпуса магнитофона-мины, рука, оказавшаяся ближе всего к мине, была обезображена, на ней осталось всего два целых пальца. Одно воспоминание автоматически повлекло за собой другое, и перед глазами был уже тот полет из Ташкента, вспомнился солдат-ветеран с пластиковым протезом в рукаве. Каким нереальным казался оттуда Афганистан! Каким нереальным кажется теперь тот перелет с Константином…

Подойдя ближе к «Брэдфордам» кочевников, Олег вдруг поймал себя на том, что ему знакома раскраска одной из машин, расписанной крупными ромбами. Грудь сдавило предчувствием, и он незаметно толкнул локтем Рязанова.

– Степа, что-то мне этот грузовичок знаком, – Олег старался говорить тихо и незаметно. – А ну пошли, проверим.

Через минуту они уже были рядом с потасканным, облупившимся «Брэдфордом». Лобовое стекло его было неимоверно грязно, солнечные блики не давали возможности заглянуть внутрь. Боковых стекол на дверцах не было вообще, их место занимали фанерные щиты с узкими горизонтальными щелочками. Степан кулаком постучал по капоту, железо глухо зазвенело в ответ. Никто не появлялся, дверцы оказались запертыми.

– Засели, гады, – тихо выругался Степан, – Делают вид, что никого нет. А ну, дай я кузов осмотрю.

Он залез на задний бампер и рванул несколько раз на себя ручку деревянной дверки. Олег оглянулся, высматривая своих десантников. Вдалеке мелькали силуэты в советской форме. Это немного успокоило, – в крайнем случае, можно выстрелом их привлечь.

Наконец Рязанову удалось открыть дверцу, из-за которой тут же показалось кривое бородатое лицо. Хозяин машины что-то громко и недовольно лопотал на своем языке, отказываясь понимать Рязанова. Когда тот стал жестами показывать, что желает осмотреть кузов и кабину, отрицательно покачал головой, повторяя: «Ханум, ханум!»

– Не тронем мы твой «ханум», батя, – Степан рукой отпихнул кочевника. – Олег, посмотри-ка за ними тут, а я пока внутри пошарю у этого орла.

– Нельзя, там женщин, нельзя, – вдруг по-русски закричал торгаш, цепляясь за руку Рязанова.

– Отвяжись, мусульманин! – сказал тот, проходя внутрь.

– Ай, шайтан! – тихо и злобно выдохнул кочевник. Искоса глядя на Бестужева, он пробежал к кабине и отпер дверцу.

– Степа! – крикнул Олег. – Не забывай, у кочевников всегда есть оружие.

– Спокойно, сержант!

Вокруг начали собираться кочевники, подходя все ближе и недобро покачивая головами. Олег прошел к кабине и стал следить за действиями водителя, заглядывая за лобовое стекло. Тот что-то искал под ногами. Из кузова послышались резкие крики, громкая возня, кто-то с силой ударился изнутри в борт.

– Степан! – крикнул Олег, бросившись назад.

О чем-то начали вокруг кричать афганцы. Воздух внезапно распорола автоматная очередь, в ответ сухо щелкнули пистолетные выстрелы.

– Степан! – Олег рывком плеча бросил автомат в руку.

Взревел двигатель, шумя прогоревшим глушителем и дав клуб сизого дыма. Когда Бестужев подбегал к двери кузова, чья-то рука высунулась из толпы кочевников, клинок с силой звякнул о бронежилет, бросив Олега на землю. Падая, он, не глядя, успел ударить ребром стопы нападавшего, чье-то тело с воем рухнуло рядом. «Брэдфорд» сорвался с места, выбрасывая пыль из-под колес.

– Там, там! – кричал ему кто-то из афганцев. – Побежал к машине!

После выстрелов люди начали разбегаться в стороны, женщины визжали, хватая детей. Оглянувшись, Бестужев увидел замершего рядом с ним в пыли пожилого афганца с длинной бородой, чалма, размотавшись, слетела с его головы, глаза страшно выпучились. Он заползал на четвереньках. Выходит, он приложил не душмана, а мирного дехканина, черт!

Сквозь клубы пыли заметил, как вскочил на подножку и скрылся в кабине одетый в темное мужчина. Упустил!

«Уходят! – стучало в мозгу. – «Духи» уходят! Степу с собой увозят…»

Рывком сдвинув предохранитель, он дал длинную очередь. Было заметно, как строчкой прошило повернувшийся бортом грузовик. С криками издалека подбегали десантники, остальные патрули. Поняв, что так он рискует убить и Рязанова, Олег стал метить в колеса, но в этот момент грузовик чувствительно тряхнуло на ухабе, потом дверца с треском, долетевшим даже сюда, отлетела в сторону, и в пыль на полном ходу выкатился Степан. По тому, как тот группировался в падении, Олег понял, чо он жив и в сознании. Стараясь не попасть в товарища, Олег выпустил новую очередь, но грузовик уже свернул в переулок, скрываясь за высокими глиняными дувалами.

– Олег!.. Что такое?… – подбежав, хватая воздух широко раскрытым ртом, крикнул Уразбаев.

– Душманы в грузовике! – он бросился на помощь Рязанову, заметив, как тот попытался подняться на ноги, но снова упал навзничь.

К нему со всех сторон уже подбегали остальные десантники, держа автоматы наизготовку. Степан лежал с закрытыми глазами, его лоб рассекал кровавый след удара, на груди виднелись две обожженные дырки от пистолетных пуль.

– Ничего, Степа, ничего, – Олег рывком разорвал пришитый к рукаву индпакет. – Сейчас все будет в порядке.

Быстро бинтуя голову товарища, он подумал о том, что «броники» сейчас каждому из них спасли жизнь.

4

С трудом, взвывая двигателем и тужась, автобус преодолевал очередной завал на горной дороге. Следом за ним катили еще один автобус и два потрепанных грузовика, тоже принадлежащие местным властям.

Карим хорошо знал дорогу, этот завал был для него не новостью. Большие валуны растащили в стороны еще в худе [52], а те, что помельче, даже не трогали. Тогда же, в дождь, танки умяли их в грунт. Однако все равно здесь дорога горбилась, автобус припадал то на левую, то на правую сторону. Женщины испуганно вскрикивали, опасливо посматривая на водителя. Карим старался вырулить, выбрать дорогу поровнее. Во внутреннее зеркальце он осматривал людей в салоне и улыбался своими мясистыми темными губами.

Ничего, пусть потерпят такую дорогу. Впереди ждет город, базар и праздник. Недаром в автобусе так и мелькают нарядные кадифе [53]. На задних сиденьях возле мешков и котомок сгрудились ребятишки, они там что-то чересчур разгалделись. Наверное, каждому не терпится поскорее оказаться на базаре, послушать музыку, купить чего-нибудь вкусненького, посмотреть на пахаевани, на гарнизон шурави.

С утра, когда Карим заводил свой автобус, было еще холодно. Люди кутались в теплое, даже когда рассаживались внутри машины. Солнца долго не было видно, лишь алел рассвет над горами, с востока.

Науроза означает новый день, самое начало года, священное время. Деревенский мулла читал на утреннем намазе особенные рокады [54], славя Аллаха, Мухаммеда и весь мир, поздравляя односельчан с приходом нового года. Когда начался озон [55], Карим, как и все, тоже пал ниц перед служителем неба, внимал священным стихам корана, но мыслями был там, в долине, где уже, наверное, расцвели абрикосы и персики, где оранжево пламенеют карликовые айвы и с самого утра прохаживаются тысячи празднично наряженных горожан.

День выдался хорошим, сразу видно, что уже отступают зимние холода, что скоро запламенеют тюльпанами и маками горы, а на деревьях начнут завязываться плоды. Расчувствовавшись, Карим стал напевать песенку, чуть заметно покачивая в такт головой.

Переключив передачу, Карим стал поджимать акселератор – дорога все круче вела вверх, к перевалу. Уже хорошо можно было рассмотреть четко выхваченные солнечным светом заросли кустов боярышника и шиповника, редкие зеленые свечки сарв. Обернувшись на стук, он увидел совсем рядом морщинистое лицо Асадуллы Рахима.

– Скажи, уважаемый Карим-баба, ты что, каждый день ездишь по этой ужасной дороге?

– Нет, дедушка, – улыбнувшись, ответил водитель. – Но довольно часто.

Аксакал неодобрительно покачал головой, повязанной сложным узлом белой чалмой.

– Ай, ай!

– Не волнуйтесь, Рахим-ака, уже скоро на месте будем. Минуем вон тот перевал, – Карим левой рукой указал на неровный перешеек между вершинами впереди, – а за ним уже только спуск в долину, в Нурджабад.

– Скорее бы, Карим-баба.

Водитель усмехнулся. Еще бы, бедный Асадулла Рахим, житель отдаленного горного кишлака Хаирхана, наверняка не часто садится в автобус.

– Скажите, Рахим-ака, а зачем вы в Наурозу уезжаете так далеко от родного крова?

– Ай! – заметно оживился аксакал, жуя беззубым ртом. – В Нурджабаде хочу узнать о сыне своем, Джамале. Что-то давно от него вестей не было, Карим-баба.

Водитель понимающе закивал. Как же, уж ему-то хорошо известно, что в семье несчастного Асадуллы Рахима остался в живых только младший сын красавчик Джамаль, что сейчас служит он в царандое в чине капитана.

Вот наконец автобусы и грузовики вышли на перевал. В кабину и салон ворвалось слепящее утреннее солнце. Сразу в ярких лучах стало видно, как плавает в воздухе мелкая пыльная взвесь. А за окнами открылся замечательный вид на многие километры в округе.

Это место Карим помнил хорошо. Еще бы – полтора года назад душманы устроили тут засаду на автоколонну с продовольствием, и только смелость шурави спасла людей и машины. Карим покачал головой и горестно вздохнул, заметив растрескавшуюся памятную чинару в небольшой лощине слева, чьи обожженные ветви тянулись к зениту. У этого самого дерева тогда и спрятались мятежники. Теперь рядом с чинарой громоздились проржавевшие останки «КамАЗов» и просевший без колес корпус БТР с двумя пробоинами.

– Ай! – сказал Асадулла Рахим, указывая морщинистым пальцем на исковерканную технику. – Смотри, ашроры! [56]

– Вижу, отец, вижу, – кивал Карим.

Когда впереди показались полуразрушенные каменные останки караван-сарая и рядом с ним он заметил человеческие фигурки, у Карима захолонуло в груди. Он невольно сбросил передачу, продолжая движение только по инерции. Еще через минуту он различил на людях зеленую форму и облегченно вздохнул. Слава Аллаху, это шурави! А если на дороге шурави – душман никогда не сунется.

– Ашроры! – взволнованным голосом произнес Асадулла Рахим. – Смотри, там ашроры!

– Успокойтесь, отец, это шурави. Ничего опасного нет.

Когда подъехали к караван-сараю, все в автобусе замолчали, напряженно глядя в окна. Затихли даже детишки, и яснее послышалось, как скрипит неисправный задний амортизатор. Человек в зеленой форме вышел на дорогу и остановился поперек, положив руку на автомат и размахивая другой над головой.

Нажав на тормоз, Карим притормозил автобус, видя в зеркальце, как за ним приткнулись к обочине второй автобус и оба грузовика, окутываясь клубами догнавшей их пыли. Из развалин караван-сарая вышли еще несколько солдат, направляясь к затормозившим машинам. Тот, что их остановил, имел лычки бриша на погонах. Он подошел и громко стукнул в дверь салона.

– Эй! Давай!

– Что он говорит? – тихо и испуганно переспросил аксакал.

– Сейчас! – ответил Карим и поспешно открыл дверь.

Бриш, топая, вошел в автобус и пристально осмотрел всех пассажиров. Кариму очень не понравился странный хищный блеск его глаз.

– Давай! – он пальцем показал назад, на дверь. – Топай!

– Что он говорит? – продолжал шептать Асадулла Рахим.

– Ассалам алейкум, – решился подать колос Карим, кое-как изъясняясь по-русски. – Автобус ехать в Нард-жабад, на Наурозу.

– Давай! – повысил голос десантник и, схватив за шиворот сидевшего на первом сиденье паренька, выбросил его на улицу. – Давай, ну!

– Он хочет, чтобы мы вышли из автобуса, – сказал громко Карим и поднялся.

Соскочив в дорожную пыль, Карим не успел хлопнуть дверцей, как сзади его схватил за куртку другой шурави, толчком бросил к борту автобуса и быстрым движением стал ощупывать карманы. Послышались женские крики, плач детей с той стороны.

То, что происходило, было совершенно невероятно. «Командос» достал обвязанный в тряпицы кошелек Карима с деньгами, заготовленными для покупки запчастей и гостинцев жене и детям. Довольно хмыкнув, шурави засунул его себе в карман. Лицо его было в свежих порезах от бритья, на нем ясно читались алчность и злоба. Заметив это, водитель обмер: десантники-шурави занимались грабежом на дороге?

– Давай, топай! – закончив досмотр, парень с силой толкнул его в сторону.

Чуть не упав, Карим быстро засеменил туда, где уже сгрудились в кучу пассажиры его автобуса. Женщины прижимали к себе испуганно притихших детей. Солдаты, которых он насчитал не менее пятнадцати человек, методично обыскивали каждого, рылись в вещах, что остались в автобусе, беззастенчиво вытряхивая содержимое мешков, шарили в кузовах грузовиков. Они вытаскивали вещи, унося их в развалины караван-сарая.

Карим, чувствуя свою беспомощность, тихо топтался под тяжелым взглядом бриша, чей автомат был направлен в их сторону. Было видно, как заартачился водитель первого грузовика, как два солдата ударами прикладов свалили его на землю, пинками погнали в общую кучу. Вдруг заволновался, засуетился старик Асадулла. Он прошел к бришу своей качающейся походкой и кланяясь.

– Командор! Зачем нас трогаешь?

Бриш усмехнулся и сделал короткий знак солдатам. Трое подошедших, мерзко ухмыляясь, толкнули старика в пыль, послышались слабые стоны старика. «Командос» били его тяжелыми сапогами. Бриш подошел ближе, пристально вглядываясь в лица замерших от ужаса пленников.

– Рахим-ака! – непроизвольно вскрикнул, цепенея от потрясения, Карим.

Бриш тут же почти без замаха двинул его кулаком в зубы, и водитель отлетел на несколько шагов. Поднимаясь и утирая кровь с рассеченных полных губ, он увидел, как солдаты, держа аксакала за обессилевшие руки, поволокли его по пыли к камням караван-сарая, где одиноко цвел редкими цветами куст одичавшего граната. Бросив его в яму, они подняли автоматы. Оглохший от удара Карим почти не слышал звука очередей, только видно было, как забегали фонтанчики пыли на краю ямы.

5

Подполковник Тимофеев встречал наурозу в штабе. Он уже давно заметил, что мятежники-контрреволюционеры не пропускают праздники, стараясь досадить народной власти. И потому предпочитал сейчас сидеть не за праздничным дастарханом, а в штабе. Перед ним во всю стену висела огромная карта Бадахшанского района. Лампочки, обычно обозначавшие путь следования автоколонн с грузами, не горели – в праздник все сидели по домам. На «точках» тоже было спокойно. Новый год, кажется, проходил нормально, и все же… Все же было почему-то тревожно на душе у Тимофеева.

Дежурный офицер капитан Князев скучал за своим столом, изо всех сил пытаясь сдерживать зевоту.

Связисты тоже бездельничали, жалея, что им выпало дежурство, когда у всех остальных выходной. Радиоконтакт поддерживали только с патрулями, направленными по просьбе местных властей на улицы Нурджабада, но там, судя по донесениям, все было в норме.

Еще дважды пройдя кабинет из конца в конец, подполковник сел на свой стул и тут тишину разорвала звонкая трель телефона спецсвязи. Не дожидаясь второго сигнала, Тимофеев сорвал трубку:

– Подполковник Тимофеев на проводе!

– Здравствуйте, Иван Федорович! Это майор Оман.

Тимофеев и сам уже узнал по легкому акценту майора ХАДа Омана. Голос его звучал сухо и даже немного натянуто. Подполковник, почуяв недоброе, напрягся.

– Слушаю вас, товарищ майор.

– Нам только что стало известно, что на восточной дороге в сорока километрах от Нурджабада около двух часов назад взвод советских десантников занимался грабежом и мародерством.

– Мой гарнизон на месте, – чуть охрипшим голосом ответил он. – Вы уверены, что это были именно советские десантники?

– Да, уверен, – тон Омана казался ледяным. – Я беседовал с чудом оставшимся в живых водителем автобуса Каримом, он довольно точно описал, как они выглядели.

– Князев! – он оторвался от трубки. – Срочно узнайте, есть ли наши десантники в сорока километрах на дороге 3–5.

Тут же вновь вернулся к Оману.

– Вы уверены, товарищ майор, что это были именно советские солдаты? – повторил он. – Может быть, это специально спланированная акция, направленная на то, чтобы вогнать клин недоверия между афганским народом и советскими воинами.

– Возможно, что так, – голос майора, похоже, немного потеплел. – Как будем действовать?

– Сейчас вышлем десантные группы на место происшествия. Необходимо найти бандитов, обезвредить их и, главное, доказать, что наши солдаты тут ни при чем.

Вдруг ожил долго молчавший телефон на столе дежурного. Тимофеев видел, как Князев слушает и у него вытягивается лицо.

– Постарайтесь держать меня в курсе, – сказал Оман. Было слышно, что на его конце провода переговариваются по-афгански. – Мы тоже постараемся предпринять кое-какие шаги. И еще, товарищ подполковник, тот водитель, о котором я вам говорил, Карим, просится сопровождать вас. Говорит, что хорошо знает этот район.

– Хорошо, присылайте.

Они коротко, по-военному попрощались. Подполковник быстро пробежал глазами сводку, протянутую дежурным офицером. Как он и предполагал, в месте бандитского нападения никого из десантников и воинов других советских частей не было.

– Свяжитесь с «точками» в тридцатикилометровом приближении от места происшествия, узнайте, не было ли замечено передвижения групп людей до взвода и более. Предупредите о том, что душманы, возможно, переодеты в форму советских десантников. Дайте приказание, что с этой минуты единая форма для всех десантников – комбинезон.

– Разрешите доложить, товарищ подполковник?

– Разрешаю.

– Сержант Бестужев и рядовой Рязанов, патрулируя базарную площадь, опознали грузовик кочевника и самого торгаша, который месяц назад продал рядовому Рощупкину магнитофон с миной. При задержании рядовой Рязанов получил ранение в голову, грузовик скрылся.

– Черт знает что! – взорвался Тимофеев, поднимаясь. – Группу срочно на вылет, осмотреть город и дороги сверху. Разведроту лейтенанта Чепайтиса готовьте к вылету в зону происшествия на дороге.

6

Олег посмотрел на своих ребят, тесно сидящих в елизаровской «стрекозе». Все они напряженно следили за бегом склонов и осыпей в иллюминаторах. Бестужев наткнулся на застенчивый взгляд Толи Волкова, оказавшегося неутомимым, бесстрашным и метким пулеметчиком на высоте 2201, улыбнулся и ободряюще подмигнул ему. Толя улыбнулся в ответ.

Подключенный к связи вертолета, Бестужев услышал перекличку взводов, разговор лейтенанта Чепайтиса с подполковником Тимофеевым. Судя по докладу, первая разведгруппа, высадившаяся возле злополучного караван-сарая, не обнаружила ни душманов, ни следов их присутствия, отыскались только «случайно» оброненные ими несколько фляг да пустых автоматных рожков.

Из радиосвязи Олег узнал также, что поднятые по тревоге вертолеты догнали «Брэдфорд» с бандитами. Но водителю и пассажирам удалось-таки скрыться в начинавшемся за Нурджабадом подземном переплетении заброшенных арыков.

Знал Бестужев и то, что одна из «точек», расположенная в двенадцати километрах юго-западнее разрушенного караван-сарая, наблюдала с полчаса назад передвижение группы людей до тридцати человек. Группа двигалась труднодоступным ущельем в направлении маленького безымянного кишлака.

Чепайтис, получив задачу обнаружить и обезвредить мятежников, сообщил командирам взводов, что душманы, судя по всему, уже добрались до кишлака и находятся в нем. Чтобы перерезать «духам» пути к отступлению, часть сил будет высажена перед противником, на склонах за селением. Основная группа десантируется на подходах к кишлаку и должна будет затем скрытно выйти к населенному пункту и внезапно атаковать бандитов.

Основная тактика была уяснена, оставалось только ждать, когда вертолеты будут у намеченного рубежа. Олег прислушивался к самому себе, оценивая свое состояние: напряжен, нервы как натянутая тетива, мышцы будто расслаблены, однако готовы в любой момент взорваться силой и разрядиться, сердце бьется ровно, мощно.

Олег живо представил, что именно такое состояние бывало у него на ответственных спаррингах, на московских соревнованиях по каратэ. И вдруг словно острием резануло по-живому: припомнились все преследовавшие его тогда страхи, проблемы, весь тот обман, в котором он оказался замешанным, весь запутанный клубок настроений до и после ухода из школы, пролетело искривленное улыбкой лицо Леши Самойлова, несказанно далекий, почти нереальный облик Маринки, темные тени и блеск ножа в подъезде…

Бестужев усмехнулся, чувствуя, как натягивается ремешок каски на скулах. Скользнув взглядом по лицам сидевших плечо к плечу Седугина и Волкова, Давлятова и Стефанакиса, он словно получил дополнительный заряд бодрости и уверенности в силах. Рослые, плечистые, с великолепными физическими данными и выносливостью, ребята были как на подбор. С такими не страшно в любом бою. Мысли, сделав виток, снова вернулись к изматывающим тренировкам в секциях. И неожиданно для себя с гордостью подумал, что благодаря ему, может быть, и не так много, но уж сорок-пятьдесят парней точно придут в Афганистан крепкими, подготовленными к физической нагрузке солдатами. И еще мелькнула мысль, что, если вдруг доведется снова в Москве вести секции кунг-фу, то теперь у него не будет больше сомнения, зачем и для чего он должен помогать ребятам воспитывать в себе бойцовские качества.

7

К кишлаку выходили скрытно. Проводник Карим шел с Чепайтисом. На марше старались идти так, чтобы не попасть под одну очередь или гранату, если душманы устроят засаду. Отделение Уразбаева выполняло задачу разведки, прощупывая дорогу впереди. Бандиты, видимо, были уверены в том, что им удалось уйти незамеченными, потому ни мин не ставили, ни засад не устраивали.

Стремясь забыть об усталости и напряжении, чтобы не «перегореть» еще до начала боя, Олег по привычке напевал про себя песню полюбившегося «Аквариума»:

Я просыпаюсь, я боюсь открыть веки,

Я спрашиваю: кто здесь? кто здесь?

Они отвечают, но как-то крайне невнятно:

Все часы ушли в сторону, это новое время!

Оглянувшись, увидел вспотевшие лица Турсунова и Волкова, тащивших на плечах трубу гранатомета. За ними тянулась по тропинке ускоренным маршем цепочка людей.

Когда показался кишлак, вернулось дозорное отделение Уразбаева. С душманами им встретиться так и не довелось. Лейтенант Чепайтис, нахмурив тонкие белесые брови, внимательно осмотрелся. Селение лепилось на склоне обросшей редким кустарником горы, низкие строения из тесаных камней робко выглядывали из-за каменных дувалов. Никаких признаков появления там душманов не было видно. И тем не менее десантники с большой осторожностью готовились к прыжку. В разведку ушла часть взвода младшего лейтенанта Староверова. Вот-вот предстояло и остальным броситься вперед, за дувалы кишлака.

И тут вдруг глухим, непонятным шумом напомнила о себе радиостанция. Вместе с шипением и треском раздался далекий голос:

– Юпитер! Юпитер! Говорит Клен! Веду бой с душманами в пяти километрах западнее кишлака, в квадрате 97–05. «Духи» в советской десантной форме, человек двадцать.

«Юпитер» был позывным Чепайтиса, «Клен» – младшего лейтенанта Балашова, командира того взвода, что был десантирован за кишлаком в направлении возможного отхода душманов. Выходит, селение перед ними сейчас и в самом деле пусто?

– Понял тебя, Клен, – отозвался в эфире голос Чепайтиса. – Управитесь с «духами» сами?

– Так точно, товарищ Юпитер!

Тут же прорвался голос младшего лейтенанта Староверова:

– Дошел до центрального перекрестка, душманов по-прежнему не вижу.

– Если кишлак пуст, Клен, мы через полчаса будем у вас.

Олег почувствовал, что ротный сейчас даст отбой дозору Староверова и введет основные силы десантников в кишлак. Но тут напряженную тишину в наушниках разорвала близкая автоматная очередь. Стреляли в кишлаке?!

– Миша! – послышался крик Чепайтиса.

Грохот перестрелки усилился. Рванули два взрыва, над кишлаком в небо взметнулась волна огня и дыма. И тут же отчетливо зазвучал крупнокалиберный пулемет. По выстрелам Олег определил, что стрелял в основном противник. Староверов погиб или оказался в капкане, а вместе с ним, пожалуй, и отделение второго взвода.

– Бестужев, Гришин, вы меня слышите? – голос Чепайтиса сделался ледяным.

– Так точно, – в один голос ответили оба.

– В кишлаке банда. Мы засекли два гранатомета, безоткатное орудие, крупнокалиберный пулемет. Выйдите в тыл к «духам», пока мы будем входить справа в кишлак. Задачу уяснили?

– Так точно, товарищ Юпитер!

– Действуйте!

Отключив рацию, Олег облизнул мгновенно пересохшие губы. Глядя в глаза замершим солдатам, поставил боевую задачу.

Прикрываясь в небольшом овраге, они быстрым броском преодолели разделявшие их и дувал сто метров. Дыхание бежавшего следом Олеся Турсунова подгоняло Олега в спину. У дувала быстро проверили, нет ли охраны, и перемахнули через почти двухметровую ограду. Сад был густо заплетен виноградником, на отлете особняком стояли ряды плодовых деревьев. Дом – низкий, с плоской кровлей – располагался в центре участка. Олег сделал знак рукой Седугину, чтобы тот проверил хижину. Ефрейтор, понятливо кивнув, пробрался к строению.

Перестрелка на том краю кишлака разгорелась не на шутку. Снова несколько раз грохнули гранаты, остановившись на полутакте, умолк один из чужих пулеметов.

Вынырнув обратно из дома, Седугин жестом показал, что все в порядке, бандитов нет. Пустыми оказались еще два двора. Миновав небольшой переулок, они приостановились. Следующий дувал был выше и крепче первых, а, судя по размерам двора, он принадлежал какому-нибудь местному богатею. Это настораживало. На пустынных улицах не показывался никто – ни человек, ни собака, ни ишак. Селение словно вымерло.

Решив проверить это подворье, Олег кивком головы указал на него ребятам. Отточенно четко, как на учениях, трое десантников подбежали к стене и пригнулись, подставляя спины. Олег вместе с Седугиным и Давлятовым моментально взлетели наверх, еще рывок, падение – и вот они уже на утоптанном глиняном полу.

Уже перелетая в броске через широкий дувал, Олег внутренне похолодел: тесный дворик перед почерневшим от старости сараем был полон душманов, они были застигнуты в тот момент, когда сносили в сарай блестящие цинковые ящики из-под патронов. Бандиты замерли, пораженные неожиданным появлением советских десантников.

Олег с товарищами оказался в самой гуще оторопевших врагов. Расстояние было чересчур малым, чтобы стрелять. Душманов не меньше дюжины – здоровенные муджахеды в засаленных, заскорузлых темных чалмах. Олег, хотя и сам не ожидал такого поворота, решительно бросился вперед. Ребром стопы двинул ближайшего воина Аллаха в грудь, краем глаза ловя действия Седугина и Давлятова, следом моментально вступивших в бой. Еще через мгновение душманы пришли в себя, с гортанными выкриками выхватывали длинные кривые ножи.

Отбив автоматом ножевые атаки сразу двух душманов, Олег мгновение спустя достал одного прикладом, а второго пяткой, и тут же нырком в сторону уклонился от следующего нападающего, решившего прыжком сбить его с ног. Муджахед упал на землю, получив страшный удар каблуком в затылок. В то же мгновение раздался выстрел. Оглянувшись, Олег заметил, как на рукаве Давлятова расплывается красное пятно, а сам он саперной лопаткой отбивается сразу от трех наседающих бандитов. Леха Седугин, стоя посреди целой кучи распластанных врагов, размашистыми ударами отбивался еще от двух.

Поспешив на помощь Давлятову, Олег подсек заднего из нападавших и тут же нанес ему локтевой удар. Взвизгнув, тот затих и сполз в пыль у ног. По саду в направлении дома убегали еще двое, не выдержавшие напора десантников. За считанные секунды здесь, на дворике перед сараем, все было кончено.

Седугин быстро поднял свой автомат. Олег краем глаза заметил, как над дувалом показалась тень перелезавшего Турсунова. И в этот момент из приземистого строения, стоявшего впритык к большому дому, раздалась длинная пулеметная очередь. Бестужев мгновенно упал на землю, используя тела душманов как прикрытие, отполз к сараю. Пулемет по-прежнему лупил продолжительными очередями, не давал поднять голову.

Олег услышал какое-то копошение за дощатой стенкой сарая, медленно сорвал чеку с гранаты и, чуть помедлив, швырнул ее через маленькое окошко. Тут же бросился на землю, опережая взрыв. Грохнуло так, что заложило в ушах, взрывной волной вышибло дверь и приподняло перекосившуюся крышу. Сарай тут же занялся жарким трескучим пламенем.

– Бестужев! Бестужев! – раздалось в наушниках, как только он включил рацию.

– Слушаю, товарищ Юпитер!

– В каком вы сейчас положении?

– Мы нарвались на целое осиное гнездо. У нас пока потерь нет, – и в этот момент увидел, как из дымящегося дома появились Давлятов с перевязанной уже рукой и Седугин с кровоподтеком на лице.

– Молодцы! – от души похвалил Чепайтис. – Наблюдаю дым от вашей работы. Мне нужна ваша помощь. Душманы крепко окопались на второй улице, два пулемета не дают головы поднять. Вот вам координаты: видите две сросшиеся чинары у двухэтажного дома? Чуть выше по горному склону, метрах в тридцати они и засели. Достанете?

– Постараемся, товарищ Юпитер!

– Юпитер! Юпитер! – ворвался в диалог задыхающийся голос сержанта Гришина. – Душманы отрезали нас со Зверевым от отделения во время броска. Веду неравный бой. Сашку убило.

– Где ты находишься? – отозвался ротный.

– К дувалу прижали, гады. Держу их метрах в двадцати от себя. Буду перелезать – лучшей мишени не найти. Так что принимаю последний бой, ребята!

– Отставить панику! – ледяным тоном отрезал Чепайтис. От волнения прибалтийский акцент проявился в его голосе заметнее, чем обычно. Он секунду помолчал, потом добавил мягче: – Двигай вправо, сержант. Метрах в пятидесяти там должна быть небольшая дыра. Расширишь прикладом и пролезешь.

«Господи! – ахнул про себя Олег. – Откуда лейтенант может знать про дыру? Он же впервые в этом кишлаке?!» И тут же осадил себя: Чепайтис прав, в любом заборе мальчишки обычно делают себе лазы…

Додумывал это он уже на бегу, приближаясь к передней линии обороны душманов. Высокая чинара была уже совсем рядом. Бандиты не попадались. Видимо, они сконцентрированно действовали против основной группы десанта. Олег дал команду Стефанакису и Давлятову занять двухэтажный дом – пусть снайпер займет удобную для позиционной стрельбы крышу. Сам вместе с гранатометчиками двинулся к нарастающему грохоту пулеметной перестрелки. Пробегая мимо очередного дувала, они услышали, как оттуда раздались отрывочные выстрелы автоматической винтовки. Седугин на бегу, прижавшись к самой стене, отстегнул гранату и бросил за дувал. Выстрелов после взрыва оттуда больше не последовало.

Едва не выскочив с разбегу на следующую улицу, десантники отпрянули, увидев, как по ней навстречу бегут трое душманов с автоматами. Тут же раздалась длинная очередь, и троица, распахивая полы грязных халатов, покатилась с завываниями по земле.

– Дезертиров убивают, – Толя Волков прижался к стене рядом с Бестужевым, хватая широко раскрытым ртом разряженный горный воздух. – Сами своих же…

Олег быстро огляделся, оценивая обстановку. Судя по всему, они уже практически находились за самой спиной оборонявшихся бандитов. Пулеметы строчили где-то совсем рядом слева. Видимо, с дувала второго от края двора. Олег рукой указал на покосившиеся ворота и, убедившись, что улица пуста, бросился вперед.

Почти одновременно с ефрейтором Лехой они влепились в трухлявые створки, проломившиеся под их весом. Поливая длинными очередями из автоматов, ворвались во двор. У противоположного дувала, с пробитыми в виде бойниц щелями стояли с полдюжины бандитов. Несколько раненых сидели рядом, перезаряжая рожки и пулеметные ленты. Метнувшись сразу вправо, Олег просек очередью троих и в длинном прыжке укрылся за стоявшим поблизости облупившимся тандыром. Услышал, как ответные пули глухо защелкали о глину. Успел заметить, как скосили очередью вбежавшего следом во двор Толика Волкова, как дернулся всем телом, уползая за дерево ефрейтор Седугин. Успел выстрелить из гранатомета Турсунов, разворотив дувал в метре от пулеметного гнезда. Слыша, как пробегают в глубь сада душманы, как молотит сверху оставшийся пулемет, Олег одну за другой бросил четыре гранаты.

Вслед за ухающими разрывами слышались леденящие душу вопли раненых и умирающих бандитов. В дыму и пылевом смерче Олег перекатился метра на четыре в сторону, перезаряжая рожок, успел снять двух бросившихся на него душманов, появившихся из дверей дома.

Снова ударил гранатомет. Видимо, со стороны Чепайтиса было видно, как стена дувала прогнулась внутрь и тут же брызнула каменными осколками. Послышалось нестройное и громкое «Ура!» советских десантников. И, видя, как в проеме каменной стены появляются одна за другой такие знакомые, родные фигуры в зеленых комбинезонах, он поднялся, ведя огонь короткими очередями, рванулся вперед, присоединив свой голос к громогласному «Ура-а!», к этому могучему, победному солдатскому боевому кличу.

Примечания

1

Цоашан – поза для сосредоточения (кит.) – Здесь и далее примеч. авт.

2

Хуан янцзинь – закрыть глаза. Здесь: требование начала сосредоточения.

3

Ос-с-с – традиционный знак приветствия и уважения (япон.)

4

Шинхан – старший учитель (кит.)

5

Сэнсэй – учитель (япон.)

6

Дан – ступень мастерства в японских видах борьбы (япон.)

7

Пин-кун – прямой удар кулаком (кит.)

8

Сэмпай – старший ученик, староста (япон.)

9

Дуйсин – построиться (кит.)

10

Дакай янцзинь – открыть глаза (кит.)

11

Чинден ни-рэй – поклон в сторону святыни (япон.)

12

Кентас – ударная часть кулака в каратэ (япон.).

13

Тао – подвижная учебная серия стоек, ударов и блоков (кит.)

14

Мабу – учебная стойка в кунг-фу (кит.)

15

Целай – команда для принятия исходной позиции (кит.)

16

Чжуи – внимание (кит.)

17

И! Эр! Сань! Сы! У! Лю! Тси! Ба! Цзю! Ши! – счет от одного до десяти (кит.)

18

Киай – возглас, означающий момент нанесения завершающего удара.

19

Коу-шоу – верхний блок рукой (кит.)

20

Мая-гэри – прямой удар ногой (япон.)

21

Тсимиан-и-цзи-цу – круговой удар ногой (Полное название приема, кит)

22

Юан – удар ребром стопы (кит.)

23

Тамешивар – молниеносный разрушающий удар (япон.)

24

Уширо гэри – удар ногой назад (япон.)

25

Тайцзи-цюань – Высшие основные упражнения – национальный китайский комплекс оздоровительной гимнастики (кит.)

26

Уракен – удар обратной стороны кулака (япон.)

27

Кассоб – мясник, казнь с отсечением членов тела (пушт.)

28

Йоко-тоби гэри – удар ногой в прыжке (япон.). (Полное название приема.)

29

Драхт – дерево (пушт.)

30

Сарва – арча (пушт.)

31

Шутур – верблюд (пушт.)

32

Асб – лошадь (пушт.)

33

Шахид – погибший (пушт.)

34

Масджег – мечеть (пушт.)

35

Могилы в Афганистане роют обязательно с севера на юг, умершего кладут на бок, лицом на запад, где находится святое для каждого мусульманина место – Мекка.

36

Фарз – часть намаза, молитва на имя Аллаха.

37

Уаджеб – молитва из корана.

38

Намаз – ежедневная молитва, совершаемая пять раз в день.

39

Альджабах – название звезды.

40

Офетоп – солнце (пушт.)

41

Чапати – лепешка (пушт.)

42

Джаус – грецкий орех (пушт.)

43

Пастэ – фисташки (пушт.)

44

Тавес – листочек с молитвой, амулет, завязываемый на руке.

45

Назафат дзюза имон аст! – Чистота – часть веры! (мусульманская пословица)

46

Пахаевани – афганская национальная традиционная борьба на поясах.

47

Хош амадит! – Добро пожаловать! (приветствие, произносимое при встрече и прощании) (пушт.)

48

Бриш – сержант (пушт.)

49

Бут – обувь (пушт. заимствованное)

50

Моза – сапоги (пушт.)

51

Хода афиз! – Бог пусть хранит тебя! (мусульманское напутствие)

52

Худ – февраль (пушт.)

53

Кадифе – женский платок (пушт.)

54

Рокада – одна из молитв намаза

55

Озон – момент, когда мулла начинает кричать молитвы намаза.

56

Ашрор – бандит (пушт.).

Content

Тимур Георгиевич Свиридов
Призраки в горах

Часть первая Чемпион Москвы

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

4

5

Глава четвертая

1

2

3

4

5

Глава пятая

1

2

3

Глава шестая

1

2

3

Глава седьмая

1

2

3

4

5

Часть вторая В горах Афганистана

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

Глава четвертая

1

2

3

4

5

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

Часть третья Зона ответственности

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

4

5

Глава третья

1

2

3

4

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

Примечания