Джоанн Харрис

Блаженные

Часть I. Жюльетта

1. 3 июля 1610

Все началось с бродячих артистов. Их семеро, шесть мужчин и девушка; она в блестках и рваном кружеве, они в шелку и перьях. На каждом маска и парик, лица напудрены и раскрашены — Арлекин, Скарамуш и длинноносый Чумной Доктор, скромница Изабель и распутник Жеронт. Босые ноги в дорожной пыли, зато ногти сверкают золотом, улыбки грубо намалеваны, а голоса так сладки и пронзительны, что у меня замирает сердце.

Незваные и нежданные, явились они в зеленой повозке с позолотой; на ее помятых боках еще читалась горделивая алая надпись:

«Всем известная труппа Лазарильо!

Трагедия и комедия!

Дикое зверье и чудеса!»

Вокруг надписи резвятся сатиры и нимфы, слоны и тигры, лиловые, розовые, малиновые. «Любимцы короля!» — намалевано чуть ниже кичливыми золотыми буквами.

В это мне верилось с трудом, хотя поговаривали, что у старика Анри простецкий вкус и изысканным трагедиям он предпочитает комедии-балеты и представления с диким зверьем. В день венчания короля я сама танцевала пред ним под строгим взглядом его любимой Марии. То был мой звездный час.

Труппа Лазарильо нам не чета, однако представление разбередило мне душу с силой, на которую посредственные лицедеи и надеяться не могли. Предчувствие ли тому виной или тоска по временам, когда мрачные шакалы инквизиции еще не запретили нам радоваться жизни, но, глядя на танец, на пестрые костюмы, задорно мелькающие под ярким солнцем, я словно видела знамена древних армий, горделиво шествующих по полю боя в знак неповиновения малодушным отступникам.

Надпись на повозке сулила дикое зверье и чудеса, а в труппе были только мартышка в красном жилете да небольшой черный медведь. Зато, кроме представления в масках, мы увидели пожирателя огня, акробатов, музыкантов и даже плясунью на канате. Восхищенная публика шумела, Флер смеялась, визжала от восторга, и сквозь рясу я ощущала ее порывистые объятия.

У плясуньи темные кудри и золотые браслеты на щиколотках. На наших глазах она прыгнула на канат, который держали Жеронт и Арлекин. Ударили в тамбурин — ее подбросили в воздух, она сделала сальто и приземлилась на канат так же ловко, как когда-то умела я. Нет, почти так же ловко, ведь нашу труппу именовали «Небесный театр», а меня Эйле, Крылатой, Небесной Плясуньей, Парящей Гарпией. В лучшие времена, стоило мне подняться на канат, публика охала и замирала — и изнеженные дамы, и их галантные кавалеры, и епископы, и торговцы, и придворные. Сам король бледнел и не сводил с меня глаз. До сих пор помню его лицо в обрамлении напудренных кудрей, его сияющие глаза и… шквал аплодисментов. Гордыня, конечно, грех, хотя я никогда не понимала почему. Кто-то скажет, что именно гордыня привела сюда меня, гордыня низвергла с прежних высот, хотя в самом конце я вознесусь еще выше. В Судный день я буду танцевать с ангелами, твердит сестра Маргарита, но ведь она, бедняжка, сумасшедшая. Измученная тиком, дрожащая, она превращает воду в вино неведомым снадобьем из склянки, которую держит под матрасом. Сестра Маргарита думает, мне ничего не известно. Но в нашем дортуаре перегородки совсем тонкие, тайну не сохранишь. Разве только мне удается.

Монастырь Святой Марии Морской находится в западной части острова Нуармутье. Несуразный, с деревянными пристройками по бокам и сзади и внутренним двором. Здесь я живу последние пять лет, прежде так долго нигде не задерживалась. Сейчас я сестра Августа, а как меня звали раньше — неважно, по крайней мере пока. Монастырь — единственное место, где можно отрешиться от прошлого. Только прошлое — хворь коварная, переносится и дыханием ветра, и звуками флейты, и ножками плясуньи. Спохватываюсь я, как всегда, поздно, но куда мне идти, если не вперед? Все началось с бродячих циркачей, а где и чем закончится?

После плясуньи вышли жонглеры с музыкантами, и сам Лазарильо объявил заключительный номер программы. По двору прокатился его трубный, как у бывалого актера, глас.

— А теперь, милостивые сестры, для назидания и удовольствия, для восторга и развлечения, всем известная труппа Лазарильо представит забавнейшую комедию нравов! — Для пущей выразительности Лазарильо остановился и сорвал с головы треуголку с перьями. — Прямо сейчас и только для вас «Любовь отшельника»!

Над головой пролетел ворон, черный вестник несчастья. По лицу скользнула его зловещая тень, и я сделала пальцами магический знак — «рогатку», чтобы прогнать беду: кш-ш, убирайся!

Не помогло. Ворон тяжело опустился на крышу колодца, и его желтые глаза дерзко блеснули. Труппа Лазарильо как ни в чем не бывало готовилась к выступлению. Ворон заговорщицки мне кивнул.

Кш-ш, убирайся! Однажды такой «рогаткой» моя мать прогнала целый рой диких пчел. Ворон же беззвучно раскрыл клюв и показал мне тонкий синеватый язык. Страшно захотелось швырнуть в него камнем, едва сдержалась.

Тем временем представление уже началось. Подлый священник возжелал молодую прелестницу. Та укрылась в монастыре, а ее возлюбленный, клоун, решил вызволить красавицу, переодевшись монахиней. Священник разоблачил их и поклялся: девушка достанется ему или никому на свете. Коварным планам помешала мартышка: она неожиданно прыгнула ему на голову, и влюбленные сбежали.

«Забавнейшая комедия» оказалась пресной и монотонной, лицедеи изнывали от жары. Плохи же их дела, раз к нам занесло. Еда и ночлег, большего в островном монастыре не получишь, а если порядки строгие, не получишь ничего. Видно, совсем солоно пришлось им на материке. Бродячим артистам сейчас нелегко. Зато Флер представление понравилось — она хлопала в ладоши и громко подбадривала верещащую мартышку. Рядом с ней стояла Перетта, самая юная из наших послушниц. Вихрастая, с выразительным личиком, она сама напоминала мартышку, а сейчас визжала от восхищения.

Действо заканчивалось: возлюбленные воссоединились, негодяя-священника разоблачили. От жары у меня закружилась голова, и на миг почудилось, что за спинами актеров от света прячется кто-то знакомый. Ошибки быть не могло: только он так держит голову, так стоит и отбрасывает такую тень. Я узнала его, хотя видела не дольше секунды: Ги Лемерль, мой черный вестник несчастья, мелькнул и исчез.

Все началось с бродячих циркачей, Лемерля и крылатого вестника несчастья. «Удача как горная река: то туда повернет, то сюда», — говорила моя мать. Может, пришла пора и нам повернуть, как поворачивается Земля и день сменяется мраком ночи, если верить еретикам. Может, и нет. Циркачи пели, плясали, изрыгали огонь из раскрашенных ртов, строили рожи, резвились, кувыркались, дурачились, под тамбурин и флейту махали ногами с блестящими золотом ногтями, а мне чудилось: на двор наползает мрак, накрывая черным крылом алые юбки, звенящий тамбурин, флейту, верещащую мартышку, шутовские костюмы, маски, Изабеллу и Скарамуша. Медленно совершается очередной поворот, неумолимо приближая наш конец…

От суеверия давно пора избавиться. Предзнаменования остались в другой жизни вместе с «Небесным театром». Только почему спустя все эти годы мне померещился Лемерль? К чему это? Наваждение прошло, действо тоже закончилось — потные циркачи кланялись и осыпали нас лепестками роз. И ночлег, и провизию они более чем заслужили.

Рядом со мной толстая сестра Антуана бьет в пухлые ладоши. От жары ее лицо покрылось красными пятнами. Я вдруг почувствовала и пыль в ноздрях, и резкий запах ее пота. Кто-то похлопал меня по спине — сестра Маргарита! На изможденном лице восторг и боль, от волнения приоткрылся рот, и дрожат губы. Как мерзко воняют потные тела! «Бра-аво!» — пронзительно, чуть ли не дико закричали сестры, стоящие у потрескавшихся от жары монастырских стен. Полуденный зной растопил сдержанность и чопорность, аплодисменты грянули с безумной силой. «Браво! Бис! Браво! Бис!»

Тут среди восторженных воплей я расслышала совершенно иной. «Наша мать Мария, она…» Безумные крики и жара задушили голос, но вот он снова вознесся над остальными.

Я оглянулась на голос и увидела сестру Альфонсину. Чахоточная монахиня стояла на верхней ступеньке лестницы, что вела в колокольню. Никто, кроме меня, на нее не смотрел. Труппа Лазарильо отвешивала последние поклоны — циркачи раздавали последние цветы и конфеты, пожиратель огня в последний раз изрыгнул пламя, мартышка сделала последнее сальто. У Арлекина потек грим, у Изабеллы, староватой и толстоватой для этого амплуа, помада размазалась до самых ушей.

Сестра Альфонсина все старалась перекричать монахинь. «Божья кара! — разобрала я. — Страшная кара!»

На лицах монахинь мелькнуло раздражение. Альфонсину хлебом не корми, только дай покаяться и епитимью исполнить.

— Господи, Альфонсина, ну что такое?

Та обвела нас мученическим взглядом и не скорбно, а скорее укоризненно объявила:

— Сестры, наша мать настоятельница мертва.

Воцарилась тишина. Растерянные циркачи смотрели виновато, понимая, что внезапно оказались не ко двору. Музыкант неловко опустил руку, и его тамбурин ответил резким звоном.

— Мертва?

Можно подумать, под нещадно палящим солнцем не умирают.

Альфонсина кивнула, а стоящая позади меня Маргарита тут же завела:

— Miserere nobis, miserere nobis…[1]

Перехватив изумленный взгляд Флер, я прижала ее к себе.

— Цирк кончился? — спросила она. — Обезьянка больше не спляшет?

— Боюсь, нет, — покачала головой я.

— Почему? Из-за черной птички?

Я испуганно заглянула ей в глаза. Пять лет, а все замечает! Глаза у Флер как кусочки неба — сегодня синие, завтра темно-лиловые, словно грозовая туча.

— Тут была черная птичка, — нетерпеливо пояснила она. — А сейчас ее нет.

Я оглянулась. Флер говорила правду: ворон принес плохую весть и улетел. Отпали последние сомнения: предчувствие меня не обмануло. Спокойные солнечные дни для нас закончились. Маскараду конец.

2. 4 июля 1610

Мы отослали труппу Лазарильо в город. Циркачи уехали обиженные, точно их в чем-то обвинили. Только оставлять их в монастыре было не след: у нас ведь покойница. Из приязни к бродячим артистам всего света я сама отнесла им провиант — сено для лошадей, хлеб, козий сыр в золе, доброго вина — и пожелала счастливого пути.

Прощаясь, Лазарильо окинул меня пристальным взглядом.

— Знакомой ты кажешься, любезная сестра. Не встречались мы где?

— Вряд ли. Я здесь сызмальства.

Лазарильо пожал плечами.

— Слишком много городов перевидал, вот и мнится, что лица у людей одинаковые.

«Знакомое чувство», — подумала я, но промолчала.

— Тяжелые нынче времена, любезная сестра, помяни нас в молитвах.

— Всенепременно.

Мать настоятельница лежала на своей узкой кровати. Клянусь, при жизни она не выглядела такой маленькой и хрупкой! Ей закрыли глаза, а сестра Альфонсина уже сменила ее quichenotte[2] на вимпл, который старушка носить отказывалась.

«Кишнот нас очень выручал, — рассказывала она. — Kiss not, kiss not! — твердили мы английским солдатам, а для пущей убедительности надевали чепцы с жесткими лентами. Кто знает, — в глазах старушки вспыхивал лукавый огонек, — вдруг английские мародеры тут не перевелись? Как мне сохранить свою непорочность?»

По словам Альфонсины, мать настоятельница лишилась чувств, когда копала картошку в поле, а минуту спустя умерла.

«Хорошая смерть, — подумала я. — Ни боли, ни священников, ни суеты пустой». Настоятельница прожила семьдесят три года — необычайно много! — а хрупкой была еще пять лет назад, когда я только появилась в монастыре. Именно она помогла мне стать своей, она принимала Флер… Снова накатила незваная гостья тоска. Настоятельница казалась мне бессмертной, эдаким столпом затворнической жизни. Сама доброта и простота, мать Мария бродила по картофельным полям в юбке и переднике — ни дать ни взять крестьянка.

Картошкой настоятельница гордилась. Земля здесь бедная, почти ничего не вырастишь, а ее картошка ценилась на материке и вместе с солью и маринованным солеросом помогала монастырю себя прокормить. Церковная десятина делала жизнь вполне терпимой даже для меня, свободолюбивой цыганки. В моем возрасте пора покончить с бурями и смятением странствий, тем паче в «Небесном театре» слез было не меньше, чем роз, голода больше, чем сытости, а коли вспомнить пропойц, сплетников и развратников… Но главное, сейчас у меня на руках Флер.

Одно из бесчисленных моих богохульств — непризнание греха. Мне, в грехе зачатой, надлежало произвести на свет свое дитя в скорбном покаянии и бросить средь диких холмов, как дочери моего народа издревле поступали с ненужным потомством. Однако Флер с первой минуты была мне не в тягость, а в радость. Ради нее я ношу красный крест бернардинок, ради нее тружусь на полях, а не танцую на канате. Ради нее посвящаю дни свои Господу, которого мало почитаю и еще меньше понимаю. Только с Флер жизнь мне теперь в усладу, а в монастыре как-никак безопасно. У меня есть сад, книги, сестры. Шестьдесят пять сестер, о такой большой и дружной семье я прежде не мечтала.

Я назвалась им вдовой. Так казалось проще всего: молодая богатая вдова, теперь еще на сносях, я бегу от кредиторов покойного супруга. Для пущей убедительности у меня имелись драгоценности, спасенные с разбитой в Эпинале повозки. Лицедейский опыт сослужил добрую службу: я легко убедила провинциалку-настоятельницу, которая нигде, кроме родных мест, не бывала. Со временем я поняла, что уловки мои напрасны. Мало кто из сестер ощущал призвание служить Господу. Связывали нас лишь потребность в уединении, недоверие к мужчинам да женская солидарность, которые перевешивали разницу в набожности и происхождении. Каждая из нас спасалась от незримых демонов, каждая хранила свои тайны.

Сестра Маргарита, тощая, как крысенок, вечно трясущаяся от нервных расстройств и тревог, приходит ко мне за ячменным отваром, дабы изгнать сны, в которых ее терзает огненнорукий мужчина. Я завариваю ей ромашку с валерианой, сдабриваю снадобье медом. Сама она ежедневно очищается соленой водой с касторовым маслом, но по лихорадочно блестящим глазам я вижу, что кошмар мучает ее до сих пор.

Полная краснолицая сестра Антуана с вечно жирными от готовки руками в четырнадцать лет произвела на свет мертвого младенца. Иные говорят, она убила свое дитя, иные клеймят ее отца, не совладавшего с гневом и стыдом. Но даже чувство вины не портит Антуане аппетит. У нее круглое апатичное лицо, трясущиеся складки на подбородке и живот колесом. Пироги и булки она прижимает к груди, как младенцев, и в полумраке порой не разберешь, кто от кого кормится.

Сестра Альфонсина белее мела, лишь на щеках по красному пятну. Порой она харкает кровью, а в нервном возбуждении находится постоянно. Кто-то сказал ей, что у хворых особый дар, здоровым недоступный. Теперь Альфонсина старательно напускает на себя таинственность и частенько видит дьявола в образе большой черной собаки.

Ну и Перетта: для всех — сестра Анна, а в душе навсегда Перетта. Дикарка, лет тринадцати или чуть старше, она не говорит ни слова. Прошлой осенью, в ноябре, нагой подобрали мы ее на берегу. Первые три дня она не прикасалась к еде и неподвижно сидела на полу кельи, уставившись в стену. Потом начались буйства — размазанный по полу кал, швыряние едой в сестер, которые за ней ухаживали, звериные крики. Одежду Перетта отвергала начисто, нагая вышагивала по ледяной келье, поминутно разражаясь дикими воплями, в которых звучали то гнев, то тоска, то ликование.

Сейчас иной примет Перетту за обычную девочку. В белой рясе послушницы она почти прелестна. Высоким птичьим голоском выводит она наши гимны, хоть и без слов, но самое раздолье ей в поле и в саду — швырнет вимпл на колючий куст, и ветер раздувает длинные юбки. Она по-прежнему не говорит. «С рождения, что ли, немая?» — гадают сестры. Глаза у Перетты с золотым ободком, волосы ей сбрили, чтобы избавить от вшей, и сейчас на голове топорщится светлый ежик. Перетта любит Флер, тоненько воркует с ней, ловкими умелыми ручками мастерит игрушки из тростника и прибрежных трав. Я тоже ей близкая подруга — Перетта охотно ходит со мной в поле и, мурлыча себе под нос, наблюдает, как я работаю.

Да, у меня снова есть семья. У каждой свои демоны, но все мы тут беглянки — Перетта, Антуана, Маргарита, Альфонсина, я, а еще чопорная Пьета, сплетница Бенедикт, лентяйка Томазина, белокурая Жермена с изуродованным лицом, беспокойная красотка Клемента, которая делит с ней ложе, и слабоумная Розамунда — потеряв память и силу грешить, она ближе к Богу, чем любая из нас.

Жизнь здесь легка или была легка покамест. Вдоволь вкусной еды, у каждой свое утешение — у Маргариты склянка и ежедневное очищение, у Антуаны — пироги с булками, а у меня Флер, которая рядом со мной и когда спит в кроватке, и на поле, и на молебнах. Кто-то скажет, вольготность такая пристала праздным селянкам, а не объединенным покаянием сестрам, но ведь монастырь наш на острове. Здесь своя жизнь, и даже Ле-Девэн по ту сторону пролива кажется другим миром. Раз в год на Таинство Евхаристии к нам приезжает священник, а епископа здесь в последний раз видели пятнадцать с лишним лет назад, когда короновали старого Генриха. С тех пор доброго короля закололи — именно Генрих приказал всем французам раз в неделю есть жареных кур, и стараниями сестры Антуаны этот приказ мы выполняли воистину ретиво, — а его наследник еще бегает в коротких штанишках.

Столько перемен! Я их побаиваюсь: горные реки внешнего мира не щадят никого. Пока вокруг смута, а над головой парят черные птицы несчастья, мне лучше здесь, с Флер.

Здесь мы в безопасности.

3. 7 июля 1610

Монастырь без настоятельницы. Страна без короля. Вот уже четыре дня живем мы в той же смуте, что вся Франция. Луи-Дьёдонне, Людовик Богоданный — красивое, сильное имя для ребенка, взошедшего на трон, залитый отцовской кровью. Можно подумать, само имя снимет проклятье или закроет людям глаза на бесчинства церкви и двора, на чрезмерные амбиции регентши Марии. Старый король был солдатом и мудрым правителем, при нем мы знали, чего ждать, а маленькому Луи всего восемь. Со дня гибели его отца не прошло и двух месяцев, а слухи уже поползли: де Сюлли, советник убиенного короля, смещен ради фаворита Марии Медичи. Конде вернулись. Не нужно быть провидицей, чтобы понять: времена грядут тяжелые. Прежде мы на Нуармутье не слишком об этом тревожились. Но нам, как и Франции, нужен надежный лидер, как и вся Франция, мы страшимся неизвестности.

Без матери настоятельницы мы плывем по течению, предоставленные сами себе, и ждем ответа на послание, отправленное епископу в Ренн. Обычная наша праздность омрачена неопределенностью. Тело настоятельницы в часовне, где горят свечи и курятся кадила, ибо лето в разгаре, а в недвижном воздухе смрад. С материка вестей нет, да мы знаем, что путь в Ренн занимает не менее четырех дней. Мы аки судно без кормчего, а кормчий нам нужен: праздность наша перерастает разумные границы. Мы почти не молимся, позабыли обязанности, и каждая предается своей утехе: Антуана — обжорству, Маргарита — питию, Альфонсина — наведению чистоты: снова и снова скребет она полы, ладони в крови, сил нет даже до кельи доползти, а щетку из дрожащих рук не выпускает. Одни сестры плачут безо всякой причины. Другие разыскали циркачей, которые остановились в деревне в двух лье от монастыря. Те сестры вернулись в дортуар поздно — среди ночи услыхала я смех, почуяла пряный запах вина и распаленной утехами плоти.

Внешне наша жизнь изменилась мало. В прежних заботах проходят мои дни — я взращиваю травы, веду дневник, вожу Флер к гавани, меняю свечи в часовне у тела нашей бедной настоятельницы. Сегодня утром я молилась на собственный лад — в полной тишине, одна, не взывая к позолоченным святым в нишах. Час от часу растет моя тревога. Душу бередит дурное предчувствие, что посетило меня в день приезда труппы Лазарильо.

Накануне вечером я укрылась в своей спаленке и раскинула карты. Но и карты не принесли утешения. Флер, ни о чем не ведая, спала в своей кроватке, а мне снова и снова выпадало одно и то же — Башня, Отшельник, Смерть. Сны снились тревожные.

4. 8 июля 1610

Монастырь Святой Марии Морской стоит на осушенном болоте в двух лье от побережья. Слева — болота, которые каждую зиму разливаются; солоноватая вода подступает к самым воротам монастыря, а порой просачивается в погреба, где мы храним провизию. Справа — дорога в город, по ней ездят верхом и на телегах, по четвергам торговцы перевозят с рынка на рынок свой товар — корзины, кожу, продукты. Монастырь у нас старый, двести лет назад его основали доминиканцы, покрыв расходы единственной монетой, которую признавала Церковь, — страхом пред вечными муками.

В ту пору индульгенции и мздоимства некое знатное семейство обеспечило себе попадание в Царство Небесное, дав монастырю свое имя. Но злой рок преследовал доминиканцев с самого начала. Через шесть лет после постройки монастыря всех обитателей истребила чума. Сменилось два поколения, а здания все пустовали, пока их не заняли бернардинки.

Монахинь тогда наверняка было куда больше, чем сегодня, ибо монастырь вмещал раза в два больше нашего нынешнего числа. Время и непогода не пощадили его некогда величавую архитектуру.

Были у монастыря и благодатные годы — в часовне хороший мраморный пол, на единственном уцелевшем окне дивный витраж… С тех пор ветра, хозяева здешних равнин, лишили прочности камень и разрушили арки в западной части построек, и для жилья те ныне непригодны. В восточной части сохранились дортуар, клуатр, лазарет и каминная, а вот кельи для мирян разрушены: в крыше не хватает стольких черепиц, что под сводами гнездятся птицы. Скрипторий тоже в плачевном состоянии; впрочем, это не слишком важно, ведь книг там маловато, да и грамотных среди нас немного. Вокруг клуатра и часовни в беспорядке выросли малые строения, в основном деревянные, — пекарня, кожевня, амбары, коптильня для рыбы. Величественная обитель доминиканцев сегодня напоминает рыбацкую деревушку.

Миряне у нас на подсобных работах. Служить нам — честь; с них труды, подаяния и десятина, с нас — молитвы и индульгенция.

Сама святая Мария Морская — каменная статуя, ныне стоящая у входа в часовню на пьедестале из неотесанного песчаника. Девяносто лет назад мальчишка искал на болотах сбежавшую овцу, а нашел трехфутовую базальтовую глыбу, из которой изваяли женскую фигуру. Нагая грудь, плотно прижатые друг к другу ноги скрыты длинным бесформенным одеянием — местные мигом окрестили ее Русалкой.

Сорок лет назад статую великими трудами перевезли на территорию монастыря, и с тех пор с молившимися ей случилось несколько чудесных исцелений. Святую Марию Морскую очень почитают рыбаки и просят у нее защиты от штормов.

Мне святая кажется старухой. Явно не отроковица — голова устало опущена, ссутуленные плечи блестят, отполированные ладонями благоговейных островитян. Обвислая грудь тоже лоснится: бесплодные и мечтающие о потомстве рыбачки касаются ее и задабривают святую домашней птицей, бочонком вина или корзиной рыбы.

Хотя островитяне почитают ее, на Святую Деву статуя не похожа. Перво-наперво, она слишком древняя, древнее нашего монастыря. Почерневшей базальтовой глыбе не меньше тысячи лет, слюдяные вкрапления в ней словно раздробленные кости. Да и где доказательство, что неизвестный ваятель изобразил Матерь Божию? Нагая грудь статуи непристойна, совсем как у языческих богинь далекого прошлого. Кое-кто из местных по сей день величает ее прежним именем, хотя сотворенные ею чудеса давно доказали, что это святая. Только рыбаки — народ суеверный. Мы соседствуем с ними, но не стали им ближе и понятнее, чем доминиканцы двести лет назад. Для них мы чужестранки, которых следует задабривать десятиной и подношениями.

Монастырь святой Марии Морской — идеальное убежище. Старый, ветхий, оторванный от мира, он стал мне тихой гаванью. До материка неблизко, из клира лишь приходской священник, едва владеющий латынью. Сперва я стала келейницей, двенадцатой на тот момент. Из шестидесяти пяти монахинь лишь половина знала грамоту, а латынь — десятая часть или того меньше. Вначале мне велели читать Библию на капитуле, потом допустили к службам и освободили от многих обязанностей, чтобы я могла читать из большой старой Библии у кафедры.

Однажды мать настоятельница заговорила со мною смущенно, едва ли не робко. Ее просьба касалась послушниц, коих в монастыре было двенадцать, от тринадцати до восемнадцати лет.

— Не след им, да и любой из нас в безграмотности прозябать. Не подучишь их малость? В скриптории у нас книги, да прочесть их скоро будет некому. Подскажи, что и как…

Догадалась я быстро. Добрейшая, по-житейски мудрая мать настоятельница хранила от нас секрет. Удавалось ей это целых полвека, если не более. По причине этой она заучивала длинные главы из Библии, прикрывалась слабым зрением… Мать настоятельница не умела читать на латыни; сдается мне, она вообще не умела читать.

Неизменно присутствовала она на моих занятиях с послушницами — в глубине трапезной, где устроили классную комнату, стояла, склонив голову набок, точно понимала каждое слово. О неграмотности матери настоятельницы я не обмолвилась ни разу, ни сестрам, ни ей самой; пред послушницами советовалась с нею, заблаговременно подготовив, а она тайно, исподволь, выказывала мне благодарность.

Через год по ее велению я приняла постриг и по-новому, полноправно, влилась в жизнь монастыря.

Любезная мать Мария, как мне ее не хватает! Ее вера была простой и честной, аки земля, которую она возделывала. Наказывала она редко — впрочем, поводов почти не возникало, — а в грехе видела следствие несчастий. С согрешившей монахиней она заговаривала мягко, на провинность отвечала не карой, а обратным — на кражу подарком, на леность отдыхом от трудов. Как не устыдиться пред такой щедростью! Однако в душе матери настоятельницы, как и в моей, гнездилась ересь. Вера ее опасно приближалась к пантеизму, о котором меня предупреждал мой старый учитель Джордано. Зато в матери Марии не было ни капли фальши. Чуждая теологических тонкостей, ее философия выражалась одним-единственным словом — любовь. Для матери Марии любовь пересиливала все.

«Люби редко, но метко», — говорила моя мать, так со мной и было всю жизнь. Я и до монастыря думала, что познала любовь. Любовь к матери, любовь к друзьям, темная, запутанная любовь женщины к мужчине. Потом родилась Флер, и все изменилось. Никогда не видевший океана представляет его, рисует из того, что знает, — водоем больше мельничного пруда и больше озера. Однако реальность ярче и сочнее любого плода воображения: запахи, звуки, боль, радость не представить, их можно только прочувствовать. Так и было с Флер. Подобного всплеска эмоций я не испытывала с тринадцати лет. Когда мать Мария впервые поднесла ее к моей груди, я поняла: мир изменился. Прежде я всегда была одна, хоть и не понимала этого — странствовала, боролась, страдала, плясала, блудила, любила, ненавидела и торжествовала одна; подобно животному, я не жила, а существовала — ни забот, ни страхов, ни радостей. Изменилось все вмиг: я стала матерью.

Материнство не только радость, но и вечные тревоги. Я и прежде знала, сколь часто гибнут младенцы — в странствиях не раз и не два видела, как губят их голод и болезни, — однако боль и горечь утраты и представить не могла. Теперь я боюсь решительно всего. Бесстрашная Эйле, что танцевала на канате и летала на трапеции, превратилась в квохчущую клушу, которая ради птенца своего ищет тишины и покоя, а не приключений, как раньше. Лемерль, дитя азарта, осмеял бы мою слабость. «Риск — удел отчаянных». Где бы он ни был, мне его жаль. Ему океан не увидеть.

Сегодня приму отслужили наспех, матутинум и лаудесы не служили вообще. Светает, я в часовне одна. Крыша худая, над кафедрой черепицы менее всего, оттуда и льется белесый свет. Накрапывает дождик, капли, вытекая из залатанного желоба, снова и снова играют минорную гамму из трех нот. В год, когда строили пекарню, мы продали почти все запасы свинца, пожертвовали хорошим металлом ради дрянного камня, сохранностью южного трансепта ради хлеба, душой ради сытости. В отсутствие свинца обходимся глиной и штукатурным раствором — какая уж тут прочность!

Святая Мария Морская взирает на меня с пьедестала. Время превратило ее лицо в блин, оставив лишь пустые круглые глаза. Крупная каменная женщина, она раскорячилась, словно цыганка пред родами. Дверь раскрыта — мне слышен и шелест волн об отмели, и крики птиц. Чайки, кому же еще здесь кричать? Черных дроздов на Нуармутье нет.

Видит ли меня сейчас мать настоятельница? Слышит ли святая мою беззвучную молитву?

Наверное, это крики чаек меня растревожили. Наверное, из-за отмелей пахнуло свободой.

Черных дроздов здесь нет.

Поздно, слишком поздно. Только помяни дьявола, потом вовек не избавишься! Его образ словно въелся мне в глаза — хоть закрывай их, хоть нет, он предо мной. Черный вестник несчастья не отпускал меня ни на минуту. Он был со мной всегда, и во сне, и наяву. Пять лет мира и спокойствия — больше, чем я рассчитывала, и больше, чем заслужила. Все возвращается на круги своя, как говорят островитяне. Прошлое накрывает меня, словно прилив — отмели.

5. 9 июля 1610

Самое раннее мое воспоминание — наша оранжевая повозка, с одной стороны нарисован тигр, с другой — пасторальная сцена: пастушки с овечками. Когда я слушалась, меня сажали играть напротив овечек, когда капризничала — к тигру. Если честно, тигр мне нравился больше.

Родилась я в цыганском таборе, а это означает много матерей, много отцов, много братьев и сестер. Высокая красавица Изабелла, моя настоящая мать, акробат Габриэль, безрукая Принцесса Фарандола, которая ловко орудовала ногами; черноокая гадалка Жанетта, в морщинистых руках которой карты мелькали, словно искры, а еще Джордано, еврей с юга Италии, который умел читать и писать, причем не только по-французски, но и по-латыни, по-гречески и на иврите. Хоть и не родной, Джордано заботился обо мне лучше других и любил холодно, сдержанно — как мог. Цыгане назвали меня Жюльеттой. Других имен у меня отродясь не было — зачем они?

Джордано научил меня грамоте по книгам, которые прятал в тайнике, устроенном в повозке. Он рассказал мне о Копернике, объяснил, что не девять небесных сфер вращаются вокруг Земли, а Земля и другие планеты вращаются вокруг Солнца. Он и многое другое объяснял, например свойства разных веществ, да я поняла далеко не все. Он показал, как из серы, селитры и угля изготовить черный порох и как поджечь его при помощи длинного шнура. Джордано прозвали Философом и смеялись над его книгами и опытами, но именно у него я научилась читать, ориентироваться по звездам и не доверять священникам.

У Габриэля я научилась жонглировать, делать сальто и танцевать на канате. У Жанетты — гадать по картам и костям, использовать целительные свойства трав и растений. У Фарандолы — гордости и вере в себя. У матери — разбираться в тонкостях цвета, птичьих голосах, а еще отгонять беду магическими знаками. У других наставников я научилась обчищать карманы, пускать в ход нож и кулаки, качать бедрами пред пьянчугами — заманишь такого в темный уголок, а там есть кому и кошелек вытащить.

Мы кочевали по прибрежным городам и весям, нигде не задерживались подолгу, дабы не привлекать излишнего внимания. Вечно голодных, нас чурались все, кроме самых убогих да отчаянных; по всей стране церковники поносили нас, винили в любых бедах, от засухи до яблочной гнили. Только мы не унывали и горой стояли друг за друга.

Когда мне исполнилось четырнадцать, табор распался. Во Фландрии зилоты сожгли наши повозки, обвинив нас в колдовстве и кражах. Джордано бежал на юг, Габриэль — к границе, меня мать оставила на попечение кармелиток, пообещав вернуться, когда минет опасность. У кармелиток я прожила месяца два. Сестры были добрые, но очень бедные, почти такие же, как мы. В большинстве своем перепуганные старухи, они боялись внешнего мира во всех его проявлениях. Их затворничество стало мне в тягость. Я скучала по матери, по друзьям, по Джордано с его книгами, по вольной бродячей жизни. От Изабеллы вестей не было, ни худых, ни добрых. Карты ничего ясного не показывали — сплошь мечи да чаши. Зудело во мне все — от стриженой макушки до пят, старушечий запах душил. Однажды ночью я прошла шесть лье по землям Фландрии и пару недель таилась, перебиваясь объедками. Узнать бы о нашей труппе хоть что-то! Только след давно простыл: все говорили о войне, кому интересны циркачи-цыгане? От отчаяния двинулась я обратно к кармелиткам. Встретили меня запертые врата, а на них знак — чума. Так я и поняла: к прошлому возврата нет. Объявится Изабелла или нет, жизнь вынуждала меня стать взрослой.

Одна-одинешенька подалась я в Париж. Приходилось красть и собирать объедки — иначе я умерла бы от голода. На время меня приютила итальянская труппа, где я выучилась новому языку и начаткам комедии дель арте. Увы, итальянские представления уже теряли популярность. После двух не особо успешных лет мои товарищи приуныли и, соскучившись по согретым солнцем горам и апельсиновым рощам, повернули домой. Я отправилась бы с ними, но то ли предчувствие, то ли внутренний демон велели остаться. Простившись с итальянцами, я по-прежнему одна, с небольшими деньгами, снова подалась в столицу.

В Париже я и повстречала Черного Дрозда. Жгучий брюнет от природы, прозвище Лемерль[3] он получил за цвет волос, при дворе слыл смутьяном, вечно откалывал номера на грани приличия, хотя в немилость не впал ни разу. Вроде бы самый обычный мужчина — ни нарядов богатых, ни украшений роскошных, но в глазах его света и теней не меньше, чем в целом лесу, а столь обаятельной улыбки я отродясь не видала. Так улыбается человек, для которого мир — чудесная нелепица. Все ему игра, а имена да чины — побоку. Сколько помню, он вечно жил в долг и не признавал церковь.

Привлекла меня беспечность, в которой я видела отражение собственной, хотя между нами не было ничего общего. Шестнадцатилетняя дикарка и неотразимый бунтарь двадцати шести лет — разумеется, я в него влюбилась.

Цыпленок, вылупившись из яйца, примет за мать-наседку первого встречного. Лемерль приютил меня, дал работу, возродил мою попранную гордость. Я не просто любила его, а обожала, как неоперившийся птенец. «Люби редко, но метко». Вот мне и досталось.

Была у Лемерля труппа танцоров-лицедеев под названием Théâtre du Flambeau[4], которой покровительствовал Максимельен де Бетюн, позднее ставший герцогом Сюлли, страстный любитель балета. Втайне от покровителя труппа давала и иные представления для узкого круга зрителей-придворных. Лемерль уверенно шагал по скользкой дорожке интриг и шантажа в обход законов светского общества и ни разу не увяз в болоте соблазна. Вряд ли кто знал его настоящее имя — я-то искренне считала дворянином, — зато уважали почти все. Поставленный с подачи Лемерля, Ballet des Gueux[5] имел головокружительный успех, хотя иные называли его нечестивым действом. Ничтоже сумняшеся Лемерль включил в Ballet du Grand Pastoral[6] не только придворных, но и герцога де Крамай в женском платье. Когда в труппе появилась я, Лемерль собирался поставить Ballet Travesti[7], чем переполнил чашу терпения своего добропорядочного покровителя.

Поначалу мое обожание льстило Лемерлю. Когда я выступала, мужчины пожирали меня глазами, а он забавлялся. В составе его труппы я танцевала по всему Парижу, и в театрах, и в салонах. Комедии-балеты как раз входили в моду — эдакие романтические вариации классики с длинными танцевальными и акробатическими интерлюдиями. Лемерль писал либретто, ставил танцы и акробатические этюды. Каждый раз он менял сценарий согласно вкусам публики. Высокопарные речи утонченным, танцоры в эфемерных одеяниях любителям балета, акробаты, карлики, клоуны — зрителям попроще, которые и освистать могли, а нас встречали смехом и овациями.

Париж и Лемерль изменили меня почти до неузнаваемости — чистые волосы блестели, кожа сияла. Впервые в жизни я наряжалась в шелка и бархат, мех и кружево. Я танцевала в расшитых золотом туфельках, прятала улыбку за веерами из слоновой кости и куриной кожи. Юная и неопытная, я потеряла голову. Только дочь Изабеллы блестками да мишурой не ослепить. Голову я потеряла от любви, и когда красивые мечты разбились, именно любовь удержала меня возле Черного Дрозда.

Лемерль впал в немилость почти так же стремительно, как вознесся на вершину славы. Я аж растерялась, ведь еще вчера Париж бредил нашим Ballet Travesti, а наутро все рассыпалось: де Бетюн от нас отрекся, танцоры с лицедеями разбежались. Сговорчивые прежде кредиторы налетели вороньем. Имя Ги Лемерль стало табу, у верных друзей появились неотложные дела. Кончилось тем, что Лемерль, едва не избитый прислужниками епископа Эврё, известного поборника пуританства, собрал что мог и бежал из Парижа, пока не оборвались последние связи. Я бежала с ним. Думайте что хотите. Отпетый мошенник, на десять лет старше и опытнее меня, он за лоском придворного прятал свою злодейскую сущность. А я все равно пошла за ним, как собака. Я пошла бы за ним даже в ад.

К кочевой жизни Лемерль приспособился быстро. Так быстро, словно, как и я, родился странником. Казалось бы, немилость его подавит, ну, хоть немного вразумит. Какое там! Придворный мгновенно превратился в бродячего артиста, сменив шелка на кожаные одежды. Он и местный говор перенимал мгновенно: правильная речь горожанина еженедельно менялась, впитывая особенности провинции, в которой мы выступали.

Я поняла, что Лемерль доволен собой, а вся эта «ерунда», как он называл бегство из Парижа, очень его забавляет. Из столицы он выбрался невредимым, спровоцировал несколько громких скандалов да еще оскорбил немало влиятельных людей. А самое приятное, он толкнул епископа Эврё, человека железного самообладания, на не приличествующий высокому сану поступок. Лемерль считал это крупной победой. Как следствие он, по-прежнему сама непотопляемость, тотчас принялся за новые авантюры.

От нашей труппы осталось семеро, включая меня. Две танцовщицы — Жислен из лотарингской деревушки, Эрмина, куртизанка не первой молодости, да четверо карликов — Рико, Базель, Като и Леборн. Карлики оказались разномастные: Рико и Като — сущие мальчишки с маленькими головами и писклявыми голосами, пухлый ангелочек Базель и одноглазый Леборн с нормальным торсом, сильными руками — здоровому мужчине бы такие! — и нелепо короткими ногами. Странный был этот Леборн, обозленный на всех громадин, как он именовал нас. Терпел он лишь меня (наверное, потому, что я свою жалость прятала) да Лемерля, которому нехотя выказывал уважение, если не собачью верность.

— Вот при деде моем карликов ценили, — частенько ворчал Леборн. — О заработке можно было не тревожиться: хочешь — в цирк устройся, хочешь — в труппу бродячую. А уж церковники…

Да, со времен его деда церковники сильно изменились — разучились сострадать и отчаянно стремятся найти виновного в своих бедах.

— Карлики и убогие всегда были легкой добычей, — сетовал Леборн. — А из бесправных цыган да лицедеев частенько делали козлов отпущения. Было время, когда в каждой труппе держали карлика или слабоумного, на удачу. Юродивые, так нас называли, блаженные. Ныне камнем кинут, краюшкой заплесневелой не поделятся. Нет больше жизни карликам! Что же до Лемерля с его комедиями-балетами… — Леборн оскалился. — С пустым брюхом не посмеешься. Зимой сам поймет, что к чему.

Как бы то ни было, дни шли своим чередом, и к нам прибились еще трое из распавшейся в Эксе труппы — флейтист Кабош, танцовщица Демизелль и Буффон, некогда клоун, ныне карманник. Назвались мы Théâtre du Grand Carnaval[8], играли в основном бурлески и короткие балеты. Карлики кувыркались и жонглировали, наши представления нравились публике, но больших сборов не выходило, и набивать кошельки не получалось.

Близилась осень. Вот уже несколько недель по утрам мы приезжали в деревни, чтобы подзаработать: помогали крестьянам косить сено или собирать фрукты, а вечерами давали представления во дворе ближайшей пивной и поднимали с земли монетки, что нам бросали. Лемерль, не привыкший к крестьянскому труду, стер руки в кровь, однако никогда не жаловался. Однажды ночью я перебралась к нему в повозку. Я не сказала ни слова, а он не удивился, точно иного и не ждал.

Лемерль оказался холодным любовником, отрешенным, в страсти безмолвным, аки демон. Он притягивал женщин, но словно не замечал их интерес. Верность тут ни при чем. Порой имеющий один плащ не утруждается покупкой второго — так и было у нас с Лемерлем. Потом мне открылось, какой он в действительности — бессердечный, недалекий эгоист, однако поначалу я, ослепленная чувством, жаждала его ласки и довольствовалась той малостью, которую он мог дать.

В обмен я делилась с Лемерлем тем, что умела сама. Когда перестало хватать еды, я научила его ловить кроликов и птиц. Я научила его травами исцелять простуду и раны. Я научила его магическим знакам своей матери и даже повторила то, что слышала от Джордано. Уроками Джордано Лемерль особенно заинтересовался.

О себе я поведала ему больше, чем хотела, куда больше, чем следовало. Лемерль представлялся таким умным, обаятельным, его внимание очень льстило. Ересь, цыганские легенды и поучения Джордано — вот чем я его потчевала. Земля и другие планеты вращаются вокруг Солнца. Миром правит богиня плодородия и наслаждения, она древнее Господа, а паства ее не связана грехом и смирением. Мужчины и женщины равны — Лемерль усмехнулся, мол, чушь полная, но меня не осадил. Сколько лет прошло, он должен был все забыть. Куда позднее я поняла: Ги Лемерль не забывает ничего, он откладывает про запас каждое слово, каждый факт — в его хранилище оседает решительно все. Я была дурой, какие тут оправдания? Случившемуся вопреки готова поклясться: я стала ему дороже. В его сердце даже затеплились чувства. Потом, правда, оказалось, что их мало. Катастрофически мало.

Настоящего имени Лемерля я так и не узнала. Он намекал, что из дворян, и простолюдином явно не был, только, даже ослепленная страстью, я и половине его слов не верила. Лемерль называл себя актером, драматургом, поэтом в классическом стиле, говорил о неудачах и разорении, с блеском в глазах вспоминал переполненные театры.

В его актерском прошлом я не сомневалась. Свидетельствовало об этом решительно все — и блестящее умение пародировать, и широкая улыбка, и горделивая посадка головы. Актерский талант выручал Лемерля постоянно, торговал ли он якобы лечебными снадобьями, сбывал ли с рук старую клячу. А как он умел убеждать! Впрочем, начинал Лемерль явно не с лицедейства. Он получил образование, читал на латыни и греческом, знал труды философов, о которых мне рассказывал Джордано. В седле он сидел не хуже циркового наездника, ловко лазил в чужие карманы, великолепно играл в азартные игры. Лемерль легко приспосабливался к переменам, новое схватывал на лету. Как я ни старалась пробить стену баек, фантазий и откровенной лжи, которой он себя обнес, не вышло ровным счетом ничего. Свои тайны Лемерль прятал за семью замками.

Одно я таки прознала, вернее, увидела — старое клеймо на левом плече Лемерля, лилию, от времени почти слившуюся с кожей. В ответ на мои вопросы он с улыбкой отмахнулся, дескать, запамятовал, но с тех пор прикрывал отметину с особым тщанием, и я не замедлила с выводами. Мой Черный Дрозд очень не хочет вспоминать, как он потерял перья.

6. 10 июля 1610

В Бога я никогда не верила. По крайней мере, в такого, который надменно взирает на шахматную доску и движет фигурки по своему разумению, уверенно улыбаясь оппоненту. Подлинно есть в Создателе глубокий изъян, раз Он упорно толкает детей Своих к погибели. Иначе зачем создал Он мир, удовольствий полный, но нарек удовольствия грехом; зачем создал людей несовершенными и ждет, что мы, отринув смирение, устремимся к совершенству? Вот дьявол играет честно, его намерения понятны. Только и он, первый из лжецов, втайне служит Всемогущему. Каков господин, таков и слуга.

Джордано называл меня язычницей. В его устах хвалой это не звучало: набожный иудей, он верил, что за земные страдания ему воздастся на небесах. Язычников Джордано считал аморальными безбожниками. День за днем вкушают язычники удовольствия плотские, риск и тревоги не страшат их, а радуют. Учитель мой старый ел мало, зато часто постился, а остаток времени отдавал занятиям. Нам он был добрым товарищем, только день субботний посвящал отдохновению, даже в зимний холод огонь не разводил: это, мол, труд. Ничем другим от нас он не отличался. Что бы ни говорили церковники, я ни разу не видела его вкушающим плоть христианских младенцев; Джордано вообще редко ел мясо. По-моему, вывод отсюда один: церковники во многом заблуждаются.

«Наверное, Джордано тоже заблуждается», — твердила себе я, отчаянно стараясь уподобиться своему наставнику. Его иудейский бог подозрительно напоминал мне католического, а католицизм, единственная истинная вера, — и гугенотскую, и веру английских протестантов. «Есть что-то еще, — утешала себя я, — что-то помимо греха и святости, праха и покаяния, что-то, позволяющее любить жизнь так беззаветно, как я».

Тринадцатая весна стала для меня новым пробуждением, а лето — длинной чередой восхитительных открытий — сколько у меня сил, сколько вокруг прекрасного! Словно впервые я увидела придорожные цветы, вдохнула аромат наступающей ночи и теплого, испеченного на углях хлеба с румяной коркой и нежным мякишем. А как ласкает тело одежда, как обжигает ледяная вода ручья! Если язычники так чувствуют, то язычество для меня. За одну ночь мир стал гостеприимным и уютным, он открывал свои тайны мне, а я открывалась ему навстречу. Каждый росток и цветок, каждое дерево и живое существо наполняли меня нежностью и счастьем. В Гавре я подарила свою девственность рыбаку — новое откровение потрясло меня не меньше Откровения Иоанна Богослова.

Джордано недовольно покачал головой, назвал меня бесстыдницей и принялся усиленно пичкать богословием. Я взбунтовалась: почему теология, где история, астрономия, латынь и литература? Джордано стоял на своем: я, мол, дикарка, не лучше дикарей Квебека, который недавно открыли. Я тайком таскала его книги и погружалась в латинскую любовную поэзию, смакуя каждую строчку. К зиме мой пыл приутих, Джордано простил меня и, в очередной раз покачав головой, вернул прежние занятия. Но в душе я осталась дикаркой. Даже сейчас в поле за работой мне лучше, чем в часовне за молитвой: распаленное трудами тело ноет, совсем как в мое нечестивое тринадцатое лето.

Сегодня я трудилась, пока не заболела спина. Солнце так и палило, но я, поработав на огороде, подоткнула юбку и отправилась на солончаки — там вязкой грязи по колено. С тяжелой работой — на солончаках, в дубильне, а еще с ловлей рыбы и забоем скота — нам помогают миряне, но я ее никогда не чуралась, да и страхи она прекрасно отгоняет.

Из Ренна по-прежнему ни весточки, а вчера мне приснился кошмар: раскинуты карты, на каждой Лемерль. Не сама ли я этот сон накликала? Что ни напишу в дневнике, все о нем. Воспоминания не остановить: вырвались они из узды. Пусть теперь летят прочь, пока сила не кончится.

Жанетта учила меня ценить сны. «Они подобны волнам, — говорила она, — подобны рекам, что несут нас. Что только не таят их глубины, какие только водовороты их не кружат. Кто сумеет, тот прочтет в них правду». Сны нужно читать как книгу, а не бояться их. Знаний лишь дурак убоится.

Воистину лютой оказалась наша первая зима. На целых два месяца Théâtre du Grand Carnaval застрял под Витре, городишком на реке Вилен. Снег валил весь декабрь, деньги и еда были на исходе, на одной повозке слетело колесо — до весны ее теперь не сдвинешь.

В труппе царил негласный закон: Лемерль не попрошайничает. Он якобы писал трагедию. Стоит представить ее зрителям, и проблемы разрешатся сами собой. Пока он творил, мы рылись в отбросах, попрошайничали, кувыркались и жонглировали среди ледяной грязи улиц. Женщины зарабатывали куда больше мужчин, порой и больше карликов, особенно когда те приедались публике. Леборн воспринимал это как личное оскорбление и постоянно ворчал. Лемерль забирал у нас выручку, словно иначе и быть не могло.

Нежданная январская оттепель принесла дождь и грязь. В один из тех дней мимо нашей стоянки к городу промчалась красивая карета. Чуть позже Лемерль собрал нас и велел приготовиться: сегодня мы выступаем в замке. Вымытые, в костюмах, сохранившихся с парижских времен, предстали мы пред пятью господами, которые восседали в большом обеденном зале. Игра шла полным ходом. Карты на столе, в воздухе аромат глинтвейна, древесного дыма, табака, в пламени свечей сверкало золото. Лемерль в пышном наряде придворного сидел с господами и потягивал пунш. В маленькой компании его считали своим: мы словно вернулись в парижское прошлое. Я чувствовала опасность и знала: Лемерль ее тоже чувствует. Впрочем, он был явно в своей тарелке и наслаждался происходящим.

Упитанный молодой господин в розовом шелку подался вперед и навел на меня лорнет.

— Какая прелесть! — воскликнул он. — Ну, милая, подойди ближе. Я не кусаюсь!

Я подошла, атласные туфельки зашелестели по блестящим половицам, и сделала реверанс.

— Возьми мою карту, дорогуша. Давай, не стесняйся.

Мне было немного не по себе. За долгие месяцы странствий я подросла, юбка стала короче, лиф — куда туже. Эх, зря я подол немного не распустила и лиф не расставила! Господин в розовом ухмыльнулся, взял карту большим и указательным пальцем и протянул мне. Дама червей.

Лемерль подмигнул, и мне полегчало. Игру затеял? Прелестно! Я непременно выйду победительницей. Товарищам моим правила были явно знакомы. Эрмине выпала пиковая тройка, Като — трефовый валет, Демизелль — бубновый туз и так далее, пока каждому из нас, включая карликов, не досталось по карте. У хозяев это вызвало грубый хохот, причину которого я взять в толк не могла. Потом началось действо. Первым мы исполнили смешной акробатический этюд, потом несколько сцен из Ballet des Gueux, «Балета нищих», имевшего большой успех при дворе.

За танцем я то и дело слышала, как в центр стола сбрасывают карты, только па были сложные, отвлекаться не следовало. Лишь когда танец закончился и четыре победителя поднялись за своими трофеями, открылась мне суть игры и ставок. Проигравшие, которым достались карлики, шутливо чертыхались. Беспомощную, одураченную, меня по широкой лестнице повели в спальню. За спиной послышался спокойный голос Лемерля: тот предложил сыграть в пикет.

Я повернулась было на его голос, но перехватила взгляд Эрмины — из четырех танцоров она единственная понимала, в чем дело. В золотом свете свечей Эрмина показалась мне старухой с густо нарумяненными щеками. Ее невозмутимые глаза поведали мне правду.

Молодой господин в розовом заметил мою нерешительность.

— Таковы правила, моя прелесть. Я ведь выиграл, да?

Лемерль знал, что я за ним наблюдаю. Что ему мои чувства? Часть игры, те же карты в его руках, интересные ему не больше секунды. Вот он отвернулся: начиналась новая партия. Я его возненавидела. Нет, не за акробатику на чужом ложе. Бывает и неприятнее, а молодой господин продержался недолго. Гадко понимать, что ты, как и другие, — разменная монета, карта, которую можно пустить в ход или сбросить за ненадобностью.

Разумеется, я его простила.

— Жюльетта, думаешь, легко мне было? Для тебя же старался. Для всех вас. Разве могу я позволить вам голодать из-за своей деликатности?

Я держала в руках нож, лезвие у него темное, остро заточенное. До дрожи хотелось пустить Лемерлю кровь.

— Все было бы иначе, — процедила я, — если бы ты только меня предупредил…

Чистая правда, поставь он меня в известность, я согласилась бы. Ради него.

Лемерль заглянул мне в глаза, и я поняла, в чем дело.

— Ты могла отказаться, Жюльетта, а неволить тебя я не смог бы.

— Ты продал нас! — дрожащим голосом возмутилась я. — Обманул и продал за деньги! — Лемерль знал, что я не сказала бы «нет». Отвергни мы тех господ, наутро Лемерля поставили бы к позорному столбу или еще страшнее наказали бы. — Ты использовал нас, Ги! Меня использовал!

Чувствовалось, что Лемерль оценивает ситуацию. Мой гнев быстро шел на убыль. По большому счету, что я потеряла? Давно ведь уже не девственница. В руке Лемерля звякнули монеты.

— Послушай, милая…

Не вовремя он решил подольститься: потянулся ко мне, а я полоснула ножом. Хотела лишь отогнать, но движение вышло стремительным, Лемерль не успел увернуться, и лезвие вспороло ему ладони.

— В следующий раз, Лемерль… — меня колотило, но сжимающая нож рука была тверда. — В следующий раз, Лемерль, я лицо тебе перекрою.

Любой другой человек взглянул бы на израненные руки — совершенно ведь естественно, — любой, только не Лемерль. Вместо боли и страха в его глазах читались изумление и восторг, словно от приятного сюрприза. Такой взгляд я уже видела: за карточным столом, пред разъяренной толпой или, подогретый торжеством, на ярко освещенной сцене. Я встретила этот взгляд с вызовом. С кистей Лемерля капала кровь, только нам было не до нее.

— Да, милая, — проговорил он. — Как же иначе?

— Только попробуй!

Черный камзол, мертвенно-бледное лицо — окровавленные руки были единственным ярким пятном в облике Лемерля. Он шагнул ко мне, покачнулся, теряя равновесие, и я совершенно несознательно его поддержала.

— Ты права, Жюльетта, — пролепетал Лемерль, улыбаясь. — Напрасно я тебя не предупредил.

Гнева моего как не бывало, на что Лемерль, несомненно, рассчитывал. В следующий миг он, по-прежнему улыбаясь, лишился чувств.

Я сама перевязала ладони Лемерля чистой холстиной, приложив стебли буквицы, и нашла ему коньяк. Он пил, а я стояла рядом, снова припоминая ту карточную партию, пока не уверовала, что Лемерль не злодей, а жертва. Воистину, он рисковал больше любого из нас! Да и выручка получилась тройная, ливров пятьсот: нам заплатили за утехи, и салонные, и постельные, Лемерль обобрал молодых неопытных картежников подчистую, а Буффон с Леборном вынесли из замка все, что плохо лежало.

Конечно, господа поняли, как их обманули, но было уже поздно. Наша труппа покинула город, хотя молва о надувательстве и мошеннических трюках Лемерля преследовала нас до самой Ла-Рошели и дальше. Тот случай стал первым в длинной череде обманов, поэтому следующие шесть месяцев мы то и дело меняли название. Дурная слава оказалась на диво живучей, земля горела у нас под ногами, только мы не слишком тревожились. С каждым днем мы все больше верили, что Лемерль неуязвим, а за компанию с ним и мы. Если бы поймали, его бы наверняка повесили, и нас, вероятно, тоже, для острастки. Однако на западе королевства бродячих циркачей как собак нерезаных, а нас теперь знали как Théâtre de la Poule au Pot[9], жонглеров из Аквитании. Théâtre du Grand Carnaval будто сквозь землю провалился. В общем, мы благополучно сбежали из Витре и из других городов. Я временно простила Лемерля, потому что по молодости лет верила: добро живет в каждом и в один прекрасный день даже мой Ги станет праведником.

Лемерля я не видела пять с лишним лет. Хватит терзаться воспоминаниями! Вполне вероятно, его и в живых-то нет: после Эпиналя у меня есть веские основания в это верить. Только я не верю. Тоску по нему я протащила за собой сквозь все эти годы, точно ярмо. Исчезни она, я бы вмиг почувствовала.

Сегодня нужно похоронить мать настоятельницу, всенепременно сегодня. Безжалостной чистоты небо сулит голубую безбрежность да палящее солнце. Тело уже заждалось, размякло в купели с благовониями, но никто не желает брать на себя ответственность. Никто не желает хоронить мать Марию до прибытия новой настоятельницы. Только ждать более нельзя.

Вторую ночь мне не спится. Травы не помогают: герань и розмарин не успокаивают, лаванда не приводит в порядок мысли. Белладонна, если настоять покрепче, затянет в омут видений, только видений мне и так достаточно. Не в них я нуждаюсь, а в отдыхе. За высоким окном первые отблески зари вскрывают темное небо, аки раковину. Рядом спит Флер: куколку прижала к себе, большой пальчик засунула в рот. Меня, усталости вопреки, в сон не клонит. Протягиваю руку и осторожно касаюсь дочки, я часто так делаю, чтобы успокоить и ее, и себя. В ответ Флер вздыхает и сворачивается калачиком, спиной прижимаясь к моей груди. От нее пахнет сдобной булочкой и теплым тестом. На затылке волосы по-детски мягкие, уткнуться в них так сладостно! Сегодня же сладость омрачает тревога, смутное предчувствие беды.

Обнимаю дочку, снова закрываю глаза, а покоя нет. Годы безмятежности растаяли как дым, а от чего? От черной птицы? От обрывков воспоминания? От смутного видения? Внезапно скончалась мать настоятельница… Ну и что с того? Мать Мария прожила долгую жизнь и этот мир покинула в свой час. Нет оснований считать, что с ее смертью связан он. Впрочем, Джордано учил, что в жизни все взаимосвязано, мол, все на земле: мужчина, женщина, вода, дерево или птица — все состоит из того же праха. Ересь, конечно, только Джордано в это верил. Он говорил, что однажды отыщет философский камень, подтверждение своих теорий, ключ к любой материи, магический эликсир. Все взаимообусловлено, Земля движется вокруг Солнца, все возвращается на круги своя, и любое явление имеет тысячи отголосков. Эти отголоски я сейчас чувствую, они набегают, точно волны от брошенного в воду камня.

Черный Дрозд возвращается? С ним мы связаны крепко, это мне ясно и без философии. Пусть возвращается. Коли предначертана ему новая роль, пусть сыграет ее, и поскорее. Ему ведь известно, если я увижу его во плоти, то на сей раз убью.

7. 12 июля 1610

Мать Марию мы похоронили среди ее любимых ароматных трав. Церемония получилась очень скромной — я посадила на могиле лаванду и розмарин: пусть прах тлеет среди их дивных запахов, каждая из сестер прочла краткую молитву. Мы пропели «Кирие элейсон»[10], да нестройно: от горя многим не пелось. Вот ведь как скорбим! За пять лет, что я в монастыре, умерло более десятка сестер, иные совсем юными, и ни по одной мы так не печалились. Только ведь иначе и быть не могло: сей раз мы потеряли больше чем сестру. Мы не оплакивали так даже короля Генриха, убиенного в Париже почти два месяца назад.

Скорбь скорбью, только без почестей настоятельницу хоронить не след. Негоже предавать ее земле без священника и заупокойной службы. Но ждать более нельзя: когда еще придут вести из Ренна, тело же летом быстро гниет, а от гнили одна зараза. Многие сестры об этом не помышляют, полагаясь на божественную силу молитвы, меня же кочевая жизнь научила осторожности. «Демоны демонами, но человеку опаснее грязная вода, тухлое мясо да отравленный хворью воздух», — говаривала моя мать. Ее мудрость не раз меня выручала.

Как бы то ни было, я сумела их убедить. Мне всегда это удается, да и скромное погребение пришлось бы матери Марии по нраву. Вместо склепа полотняный саван, уже посеревший от плесени, да сырая земля, на которой так чудно растет ее картошка.

Будь моя воля, я посадила бы на могиле картошку: картофельная плоть сольется с плотью матери настоятельницы, каждый сустав ее подкормит клубень, каждая косточка родит побег, соль ее плоти с солью землицы смешается и даст силу новой жизни… Нет, такие мысли гожи язычнице, отравят они скорбную святость могилы. Только у меня другие боги. Создатель мира не аскет с каменным лицом, он не требует жертв без смысла и жизни без радости, не запугивает грехом… Лучше питать собой картошку, чем угодить в непонятный рай или в беспросветный ад… Вестей из Ренна все нет.

Вестей нет уже девятые сутки. Наш мир быстрее сотворили! Жизнь монастыря увязла в неизвестности, в пустоте летних дней. Мы как розы под стеклянным колпаком, а ведь окружающий мир не остановился, жизнь и смерть, рост и увядание, прилив и отлив по-прежнему сменяют друг друга, точно у Господа собственный распорядок. Ветер с моря, что веет в окно, уже пахнет осенью, от яркого солнца поблекли листья, выгорела трава. Земля поблескивает, как наковальня под молотом лета.

Я хоть на солончаках работаю: деревянной лопаткой соскребаю белую корку с грязи и складываю в кучу. Работа простая, бездумная, и я могу смотреть, как Флер с Переттой плещутся в теплой бурой воде. Иным такой труд в тягость, а мне тайная отрада, особенно сейчас. Солнце печет, дочка рядом, я снова могу стать собой, не полностью, а насколько хочется. Я вдыхаю аромат моря, терпкий запах солончаков, поют птицы, с запада дует свежий ветер. В отличие от многих сестер, я не слабая неженка, страшащаяся жизни, и не исступленная фанатичка вроде сестры Альфонсины, чтобы с упоением истязать свою плоть. Труд мне в радость, поджарые ноги не знают устали, мышцы рук что твои канаты. Рукава закатаны, юбка подоткнута, вимпл брошен на берегу.

Не только ребенок выделяет меня среди сестер. Когда попала в монастырь, волосы я обрезала, но они быстро отросли, блестящие, густые, рыжие, как лисий мех. Волосы — моя единственная гордость, я ведь слишком крупная, а за годы странствий стала чересчур смуглой. Увидал бы Лазарильо мои волосы, мигом бы меня вспомнил, а в вимплах все монахини на одно лицо. Здесь, на солончаках, голову можно не покрывать, здесь никто не увидит длинных волос или бесстыдно оголенных плеч. Здесь я могу быть собой. Знаю, Эйле мне уже не бывать, зато можно хоть немного побыть Жюльеттой.

Еще шесть лет я выступала с труппой, впоследствии ставшей «Небесным театром». После Витре я больше не жила в повозке Лемерля. Любить я его любила — сердцу не прикажешь, — но остаться с ним не позволяла гордость. В ту пору я обзавелась собственной повозкой, и когда Лемерль ко мне явился — я не сомневалась, что явится! — впустила его не сразу, а словно из милости, как покаявшегося грешника. Не слишком суровое наказание, но я впервые показала зубы, и на время мне этого хватило.

Кочевали мы по побережью, не пропускали рынки и ярмарки: где зарабатывать, если не там? Когда за выступления платили мало, торговали снадобьями от простуды да приворотным зельем или Лемерль обдирал опрометчивых картежников и игроков в кости. Мы показывали отрывки из балетов, пьесы-маски, все чаще устраивали настоящие представления. Вместе с карликами я придумала новый номер — танец на канате. Простенький, а деревенской публике понравился. С него и начался головокружительный успех «Небесного театра».

Поначалу два карлика держали под канатом плотную ткань — для страховки. Осваиваясь, мы перестали использовать ткань, от шагов по канату перешли к танцам и сальто. Потом повесили кольца и начались перелеты с каната на канат. Так на свет появилась Эйле.

Высота меня никогда не пугала, напротив, она меня притягивала. С высоты все одинаковые — мужчины, женщины, злодеи, короли, точно чины и богатство зависят от угла зрения, а не от воли Божьей. Канат делал меня чудо-женщиной, и каждый раз поглазеть на чудо собиралось все больше народу. Выступала я в серебристо-зеленом трико с накидкой из пестрых перьев, а голову венчала кокарда с плюмажем, в которой я казалась еще выше. Рослая от природы — в «Небесном театре» выше был только Лемерль, — в костюме я становилась гигантессой. Когда из золоченой клетки я выходила на канат, дети шептались и показывали пальцами, а их родители громко изумлялись, куда, мол, этой великанше летать, на шест бы забралась!

Канат натягивали в тридцати футах над головами зрителей. Внизу камни, земля, трава — одна ошибка, и либо кости себе переломаешь, либо разобьешься. Только Эйле не ошибалась. К лодыжке мне цепляли тонкую золоченую цепь, точно без нее я улетела бы прочь. Другой конец цепи держали Рико и Базель, стараясь ее натянуть потуже. Порой я рычала и делала вид, что рвусь с привязи. Дети визжали от страха. Наконец карлики отпускали цепь, и я обретала свободу.

Танцевала я легко и непринужденно. Впрочем, мои номера только казались легкими: за простейшим движением стояли несчетные часы тренировок. Я отплясывала на тоненькой шелковой веревке — с земли такую едва разглядишь, — на кольцах перелетала с одной веревки на другую, как давным-давно, в другой жизни, Габриэль учил меня у оранжевой повозки с тиграми и ягнятами. Порой я пела, порой издавала дикие гортанные звуки. Зрители глазели на меня с благоговением и шептали, что я впрямь чудо природы. Небось за морями-океанами таких целое племя: ярко-рыжие гарпии бороздят бескрайнюю синеву небес. Разумеется, Лемерль публику не переубеждал, да и я тоже.

Шли месяцы, годы, слава наша росла, «Небесный театр» гремел и в Париже, и в провинции. Я позабыла страх: рисковать так рисковать. Прыжки мои стали невероятнее, перелеты между шестами — дерзче и головокружительнее. Я использовала качели, трапецию и подвесную платформу, исполняла свой номер хоть в лесу, хоть над водой. Ни разу не сорвалась.

Зрители меня обожали. Многие верили в байку Лемерля: я, мол, нездешнего племени, диковинка из-за океана. Ведьмой тоже называли, и пару раз мы едва уносили ноги. Впрочем, такое случалось редко. Мы стали любимцами всего королевства, и Лемерль решил, что нам пора на север, к Парижу.

Со дня нашего бегства пролетело два с половиной года, по мнению Лемерля, предостаточно, чтобы забыть о «мелких неприятностях». Возвращаться в светское общество он не планировал. Близилась королевская свадьба. Мы понимали: в стороне от торжества не останется ни одна французская труппа. Актеры, жонглеры, музыканты, танцоры — все примут участие. Самое время немного заработать, а чуть больше напора и задора — так и озолотиться можно.

Впрочем, тогда я уже знала Лемерля как облупленного и простым объяснениям не поверила. В его глазах снова вспыхнул недобрый огонек — он явно замыслил рискованную аферу. Встревожилась я сразу, как услышала его планы.

— Травит бешеного тигра, — твердил Леборн. — Ему бы только забавляться, но вот загонит тигра в угол, тогда нам всем не поздоровится.

Лемерль, конечно же, от опасных замыслов открещивался.

— Никаких подвохов, прелестная Гарпия! — клялся он, но его голос буквально звенел от сдавленного смеха, и я не поверила. — В чем дело, неужели ты боишься?

— Я? Ничего подобного!

— Вот и славно. Трястись да бояться нам некогда.

8. 13 июля 1610

Пробил звездный час Эйле. У нас были деньги, слава, обожание публики, а еще мы возвращались домой. Перед королевской свадьбой в Париже царил нескончаемый карнавал: вино лилось рекой, все веселились и с удовольствием раскошеливались. В воздухе пахло надеждой, деньгами, а за пьянящим ароматом таился страх. Свадьба, как и коронация, — время смутное. Контроль ослаблен. Союзы возникают и распадаются. Нас это не слишком тревожило. Мы наблюдали за исполнителями главных ролей на французской политической сцене, малодушно надеясь, что они нас не тронут. Забавы ради подымет монарх свой перст — и конец целой армии. А человека погубить под силу даже епископу. Впрочем, в «Небесном театре» об этом не задумывались. При желании могли бы держать нос по ветру, а мы упивались успехом. Лемерль травил своих тигров, я осваивала новые рискованные трюки. Даже Леборн не хандрил. По приезде в столицу мы услышали, что нами изволил интересоваться Его Величество, и едва не обезумели от счастья.

Следующие дни помню смутно. Разных королей перевидала я на своем веку, но Генрих — моя слабость, то ли потому, что у него лицо доброе, то ли потому, что он бурно аплодировал в тот день. Нынешний король Людовик совсем другой. Его портретами бойко торгуют на рынках — юный Луи с сияющим нимбом, вокруг коленопреклоненные святые. Меня он пугает: бледное личико, поджатые губы — что знает о жизни этот ребенок? Как ему Францией править? Но я забегаю вперед. Когда Эйле выступала в Пале-Рояль, время было мирное, счастливое, самое беззаботное с тех пор, как закончилась война. Королевская свадьба, этот союз с Медичи, подтверждал: грядут перемены к лучшему.

Перемены впрямь начались, да только не к лучшему. Выступление пред королем мы отпраздновали вином, мясом и сладкими пирожками, Рико с Базелем решили посмотреть звериный цирк возле Пале-Рояль, другие продолжили пирушку, а Лемерль без провожатых отправился к реке. Вернулся он поздно. Я проходила мимо его повозки, увидела на ступеньках кровь и испугалась.

Я постучалась и, не дождавшись ответа, вошла. Лемерль сидел на полу спиной ко мне и прижимал скомканную рубашку к левому боку. Я вскрикнула и бросилась к нему: он был весь в крови. К счастью, крови оказалось больше, чем серьезных повреждений. Короткий острый нож, вроде моего, скользнул по ребрам Лемерля, оставив неглубокий порез дюймов восемь длиной. Сперва я решила, что Черного Дрозда подкараулили грабители, ночные прогулки по Парижу — забава опасная, но кошелек не тронули, да и разве бывалый разбойник так неловко ножом полоснет? В чем дело, Лемерль не объяснил, и я решила, что на нож он нарвался сам. Большой беды не случилось — простое невезенье.

Только беды на этом не закончились. Следующей ночью подожгли одну нашу повозку, остальные не пострадали лишь по счастливой случайности. Като пошел отлить и почуял запах дыма. Огонь сожрал двух лошадей, наши костюмы, саму повозку и, главное, нашего товарища. Рико накануне напился до беспамятства и от криков не проснулся. Базель, его закадычный друг, бросился на помощь, хоть все понимали, что затея бессмысленная. Густой дым не позволил ему даже приблизиться к Рико.

Пожар стоил Базелю голоса: после той ночи он мог только шептать. Думаю, это его надломило. Базель беспробудно пил, чуть что, лез в драку, выступал отвратительно. Мы перестали использовать его в номерах и не удивились, когда пару месяцев спустя он от нас ушел. «Скатертью дорожка! — хмыкнул Леборн. — Не Эйле ведь сбежала! Карлика везде найдешь».

Париж мы покидали тайком, подавленные. Лемерлю в столице не сиделось, даром что празднование шло полным ходом. Гибель Рико потрясла его сильнее, чем я ожидала: он мало ел, спал еще меньше, скажешь ему слово — тотчас огрызался. Вскоре я поняла, дело тут не в Рико и не в сгоревшем имуществе, а в том, что его унизили, испортили ему триумфальное возвращение. Черный Дрозд проиграл, а проигрывать он не любил больше всего на свете.

В ночь, когда сожгли повозку, ничего необычного мы не заметили, Лемерль же свои подозрения держал при себе. Он погрузился в мрачное молчание и даже не позлорадствовал, прослышав, что на днях епископа Эврё, его заклятого врага, подкараулили разбойники.

Из Парижа мы двинулись на юг. Базель оставил нас в Анжу, но вскоре у нас появились два новых товарища — одноногий скрипач Беко и его десятилетний сын Фильбер. Мальчишка был рожден для каната, но пренебрегал осторожностью. За неоправданный риск он поплатился неудачным падением и долго не мог выступать. Лемерль не гнал его, целую зиму возил по стране, кормил и давал работу, хотя прыжки на канате для Фильбера закончились. Наконец он пристроил мальчика к монахам-францисканцам, которые согласились о нем заботиться. Беко благодарил Лемерля, а я удивлялась: дела наши шли неважно, денег едва хватало. Леборн пожимал плечами и бурчал про пресловутых тигров. Впрочем, порой в Черном Дрозде неожиданно просыпалась сентиментальность.

«Небесный театр» колесил по стране. Сперва в Анжу, потом в Гаскони мы выступали на рынках и ярмарочных площадях, помогали крестьянам, а зиму, как в былые времена, переждали на одном месте. Следующей зимой от лихорадки умерла Демизелль, и мы остались с двумя танцовщицами. Тридцатилетнюю Эрмину на канат не поставишь: смотреть больно, а Жислен, как ни старалась, прыжки так и не освоила. Эйле снова летала одна.

Лемерль не потерял присутствия духа и снова взялся сочинять пьесы. Фарсы ему всегда удавались, но чем дольше мы кочевали по Франции, тем больше он тяготел к сатире. Самой лакомой мишенью для его острот была церковь. Не раз и не два мы срывались с места, оскорбив чувства зилота-чиновника. Публике пьесы нравились. Злобные епископы, похотливые монахи и лицемеры-священники шли на ура, а если в действе участвовали карлики и Крылатая, монеты сыпались дождем.

Священников Лемерль играл сам, раздобыв рясы, сутаны и тяжелый серебряный крест, который наверняка стоил недешево. Однако Лемерль не продавал его даже в самые трудные времена. Когда я спросила, откуда крест, он назвал его подарком старинного парижского друга. Коли так, почему глаза Лемерля холодно блестели, а губы фальшиво улыбались? Хотя о его неожиданных приступах сентиментальности я уже говорила. Если Лемерль решил хранить тайну, язык ему не развяжешь. Меня такая позиция все равно удивляла, особенно на голодный желудок, но со временем крест вылетел из головы.

Теперь мы кочевали так кочевали: зимой на юг, летом на север, по всем ярмаркам и рыночным площадям. Там, где народ понабожнее, меняли название, но в основном оставались «Небесным театром». Эйле все плясала на канате, восхищенная публика осыпала ее цветами. Только я чувствовала: конец моей славы близок. Как-то я порвала сухожилие и целое лето мучилась нестерпимой болью. В крайнем случае нас прокормили бы и пьесы Лемерля. Они были опаснее танцев на канате, но давали отличный доход, особенно в гугенотских городах.

На юг мы ездили еще пять раз, я успела выучить дороги, хлебные и опасные места. Временами я заводила любовников, чему Лемерль нисколько не препятствовал. Когда позволяла, он делил со мной ложе, но я повзрослела, и рабское обожание сменилось чувством поспокойнее. Я повидала его и в гневе, и в радости, разобралась, что за птица Черный Дрозд, и принимала таким, как есть.

Еще я поняла, что в Лемерле много гадкого и верить ему нельзя. При мне он дважды убивал: в первый раз пьянчугу, не желавшего расставаться с кошельком, во второй — крестьянина, который под Руаном швырял в нас камнями. Оба убийства он совершил тайком, под завесой тьмы, оба тела обнаружили, когда нас давно уже след простыл.

Однажды я спросила, не гложет ли его совесть.

— Совесть? — Лемерль поднял брови. — О чем ты, о Всевышнем, Страшном суде и так далее?

Я пожала плечами. Он отлично понимал, что я не об этом, но не упустил возможности напомнить, что я еретичка, и подколоть.

— Милая Жюльетта, — с улыбкой начал Лемерль, — если Бог впрямь царствует на небесах — твой Коперник утверждает, что это очень-очень далеко, — его точке зрения я не доверяю. Кто я Господу, пылинка ничтожная? По-моему, все иначе.

Я не поняла его и попросила объяснения.

— Мне претит быть фишкой в чужой игре с неограниченными ставками.

— Пусть так, но убивать человека…

— Люди постоянно друг друга убивают. Я хотя бы не лицемер и убиваю не во имя Господа.

Я видела или думала, что вижу в Лемерле и хорошее, и плохое, но все равно его любила. Я искренне верила, что, несмотря на грехи, душа у него добрая, а сердце верное. Но в этом и состояла суть таланта моего Черного Дрозда, вороватой птицы-пересмешника, — он заставлял видеть то, что хочется; свое отражение, но нечеткое, как тени на озерной глади. В его глазах я видела себя наивной дурочкой. В двадцать два года я была не взрослой женщиной, как самой мне казалось, а неопытной девчонкой.

Изменилось все в Эпинале.

9. 14 июля 1610, Эпиналь

Прелестный городок на Мозеле, в самом сердце Лотарингии. Большей частью мы кочевали по побережью, сюда попали впервые и остановились в деревушке Брюер, в паре лье от самого Эпиналя. Место тихое, пяток ферм, церковь, грушевые и яблоневые сады, полузадушенные падубом. Если я и заподозрила неладное, то сейчас не вспомню, что именно: то ли крестьянка у дороги косо посмотрела, то ли мальчишка на перекрестке сделал пальцами рогатку. Как всегда на новом месте, я раскинула карты, но выпал безобидный шут, шестерка жезлов да двойка чаш. Если таил тот расклад предупреждение, я его не углядела.

Август. Жаркое сухое лето уступало свои права ранней осени — становилось сыро, пахло сладковатой гнилью. Июльский град побил вызревший ячмень, колосья прели, от полей разило, как из пивной. За градом последовала мучительная жара, местных жителей развезло, и на наши повозки они смотрели, сонно хлопая глазами. Как бы то ни было, место для стоянки нам выделили, вечером мы развели костер и под аккомпанемент сверчков да лягушек показали короткую бурлеску.

Зрителей собралось немного. Даже карлики едва вызвали улыбки на их лицах, кроваво-красных в отблесках костра. Впрочем, и те улыбки оказались мимолетными. Судя по болтовне в пивной, любимым развлечением местных были казни с сожжениями. Накануне казнили свинью, сожравшую свой выводок, две монашки из соседнего монастыря устроили самосожжение, уподобившись святой Кристине Чудесной, у позорного столба неизменно стоял хотя бы один преступник. Жители тихой деревушки Брюер любили сильные зрелища, что им труппа лицедеев?

Лемерль лишь плечами пожал и глубокомысленно заявил, что жизнь полосатая, а в деревушках к театральным действам не привыкли. В Эпинале, мол, будет много лучше.

В Эпиналь мы прибыли в день Успения и Вознесения Девы Марии, с самого утра город радостно бурлил. Этого мы и ожидали: после крестного хода и мессы горожане разбредутся по улицам, рассядутся по пивным, где уже вовсю славили Богоматерь. Пьесам Лемерля здесь не место: в Эпинале народ набожный, а вот плясунья на канате и жонглеры, наверное, понравятся. У главного входа церкви я увидела флейтиста, тамбуриниста, шута в колпаке с бубенцами и палкой в руке и, как ни поразительно, Чумного Доктора с намелованным лицом в развевающейся черной мантии. Других странностей я не заметила. «Верно, еще одну труппу сюда занесло. Небось выручкой придется делиться», — с тревогой подумала я, но тотчас выбросила это из головы. Предупреждений-то было достаточно, как же я не обратила на них внимания? Доктор в птичьем костюме. Взволнованный, если не испуганный ропот нам вслед. Косой взгляд крестьянки в ответ на мою улыбку, знаки-рогатки на каждом шагу.

Лемерль первым почуял неладное. Как не встревожил меня вызывающий взгляд, которым он окинул толпу, как не озадачила его фальшивая улыбка? По праздникам мы отправляем к горожанам карликов раздавать сласти и приглашения на наше действо, но сегодня Лемерль велел им никуда не отлучаться. Леборн лишь изредка плевался огнем с задка моей повозки, превращая ее в комету, а Като тонким голоском выкрикивал: «Лицедеи! Спешите видеть лицедеев! Спешите видеть Небесную Плясунью!»

Сейчас мне понятно, что горожан занимало совсем иное. С минуты на минуту должен был появиться крестный ход, и у церкви уже собралась огромная толпа. По обеим сторонам главной улицы выстроились люди, кто с иконами, кто со свечами, кто с цветами, кто с флагами. На мосту процессию ожидали жители приречья. Торговцев тоже хватало: и с пирогами, и с мясом, и с пивом, и с фруктами. Воздух пропитался запахом горящих свечей и пота, жареного мяса, пыли, ладана, лука, мусора и лошадей. Шум становился невыносимым. Первыми стояли дети и калеки, но народу было слишком много, толпа теснила наши повозки: одни с любопытством разглядывали яркие надписи и флажки, другие просили освободить дорогу.

Я словно в туман погрузилась: вопли торговцев, солнцепек, резкие запахи — разве такое стерпишь? Попробовала свернуть в переулок, надеясь, что там поспокойней, но ничего не вышло. Под напором верующих наши повозки оказались у церкви как раз в момент появления крестного хода. Застряв среди толпы, я с любопытством наблюдала, как из-за парадных дверей церкви выносят огромную платформу со статуей Богоматери.

Несли платформу человек пятьдесят, и еще столько же шагали с флангов, уперев длинные поддерживающие шесты в плечи. Тяжелая платформа раскачивалась, выплывая из-за двери, каждый шаг носильщиков в капюшонах сопровождался вздохом, словно ноша была невпотяг. Богоматерь стояла на постаменте, украшенном белыми и синими цветами, ее вышитое одеяние сверкало на солнце, руки лоснились от масла и меда. Перед платформой шагал священник с кадильницей, за ним дюжина иноков со свечами, нараспев читающих Ave Maria под завывания гобоя.

Долго слушать пение не довелось. Едва вынесли статую, толпа застонала. Верующие, тесня нас, рванули вперед.

— Miséricorde! — заголосили со всех сторон. Вонь масла, потных тел, копоти смешивалась с дымом из серебряной кадильницы, чесночным запахом, Святым Прахом и не давала дышать. — Помилуй! Помилуй нас, грешных!

Я забралась на облучок и глянула поверх голов собравшихся. Стало не по себе: религиозных фанатиков я и раньше встречала, но эти казались много фанатичнее и исступленнее. Уже не впервые я непроизвольно схватилась за округлившийся живот. Не пора ли покончить с кочевой жизнью, пока она совсем не опостылела? Двадцать третий год пошел, уже не девочка.

Черный Доктор махнул плащом — отделил себя от толпы, расчистил проход. С каждым его шагом собравшиеся выли все громче, иные падали ниц.

— Miséricorde! Помилуй нас, грешных!

Мы оказались слишком близко к процессии — бежать некуда. Я натянула поводья — мой конь испуганно переступал с ноги на ногу средь напиравшей толпы, которая грозила опрокинуть повозку. Мимо медленно проплыла Богоматерь, накренившись, точно груженая баржа. Многие носильщики брели босые, словно кающиеся грешники, хотя в праздник Девы Марии так не принято. Подобно носильщикам, монахи были в капюшонах, но вот один из братьев спустил капюшон на затылок, и я увидела его лицо, багровое не то от пьянства, не то от натуги.

Моя повозка не двигалась. Платформа со статуей, покачиваясь, проплыла мимо. Я так и стояла на облучке и, на миг поравнявшись с Богоматерью, разглядела пыль, за долгие годы скопившуюся в завитках золоченого венца, потертость на розовой щеке, паучка в уголке голубого глаза. Видимый лишь мне, паучок полз по скуле Девы Марии… Процессия двинулась дальше. За платформой бушевало полное безумие: люди падали на колени, увлекая за собой идущих рядом. Свободные места тотчас занимали другие, наступали упавшим на головы, заглушая вопли.

— Miséricorde! Помилуй нас, грешных!

Слева от меня женщина навзничь упала в толпу и закатила глаза. На мгновенье она безвольным изваянием взмыла вверх на поднятых руках, а потом рухнула наземь: верующие двинулись дальше.

— Эй! — закричала я. — Там человек упал!

Беснующаяся внизу толпа взирала на меня с непониманием. Слов моих никто не слышал. Я щелкнула кнутом над их головами. Глаза моего коня вылезали из орбит, он натянул поводья и переступал с ноги на ногу, стараясь устоять на месте.

— Женщина упала! Расступитесь, да расступитесь вы, ради Бога!

Повозку уже унесло вперед, раненая осталась позади. Любопытные тотчас рванули на освободившееся место. Дикие вопли сменились ропотом, в котором едва слышалось Ave. На обращенных ко мне лицах мелькали облегчение и надежда. А потом случилось страшное.

Упади любой другой, никто бы и не заметил. Как я позднее узнала, во время празднования затоптали четверых: праведные богомольцы и гуляки размозжили их черепа о мостовую. Святая процессия медленно плыла вперед, а верующие расступались, одурманенные ладаном и благоговением. Самого падения я не видела, зато услыхала вопль: сперва одинокий, он вмиг обернулся многоголосым ором, куда страшнее прежнего. Я снова вскочила на облучок и, наконец, узрела произошедшее, хотя даже тогда не сразу поняла его чудовищную суть.

Монах, шедший в хвосте процессии, потерял сознание. «От жары, — апатично подумала я, — или ладана надышался». Вокруг упавшего тотчас собрались люди, разорвали ему рясу — мелькнула белая плоть. Испуганный крик, стон, и люди стремглав бросились прочь от монаха, волнами всколыхнув толпу.

Пара секунд, и волны превратились в обратное течение — толпа развернулась, вместо того чтобы пробиваться к процессии, люди остервенело рвались к церкви. Наши повозки заколыхались: кое-кто из верующих лез к нам, сгорая от желания убраться подальше. Святость крестного хода таяла на глазах: стройная колонна сыпалась. Венец слетел с главы накренившейся Богоматери: в сутолоке удрал кто-то из носильщиков.

Раздался пронзительный крик страха и отчаяния, будто ножом прорезавший вой и ропот:

— La peste! La peste!

Я вслушивалась, стараясь разобрать слова на незнакомом диалекте. Как бы то ни было, по толпе они разнеслись с дьявольской скоростью. Спеша удрать, кто-то пустил в ход кулаки, кто-то полез на стены домов, что обрамляли улицу, кто-то прыгнул с моста. Я осмотрелась и поняла, что меня отрезали от труппы. Впереди я увидела Лемерля, нещадно стегавшего свою кобылу. Толпа сжала его в тиски, раскачивала повозку, отрывала колеса от земли. Из моря чужих лиц мой взгляд выхватывал то одно, то другое. Поразило меня лицо девушки, раскрасневшееся, перекошенное страхом и ненавистью.

— Ведьма! — заорала она мне. — Отравительница!

Истерия что зараза: истошный вопль перелетел через меня, точно камешек через озеро. Он набирал скорость, выискивал жертву. Ручеек ненависти разлился в мощный поток и налетел на меня, грозя захлестнуть вместе с повозкой.

С конем я едва справлялась. Нрав у него спокойный, но та девица ударила его, и он взвился на дыбы, подбрасывая вверх передние ноги с тяжелыми подковами. Девица заверещала, а я натянула поводья, чтобы конь не лягнул впередистоящих. Потребовалась вся моя сила и выдержка, но конь испугался так, что пришлось шептать ему на ухо успокоительное заклинание. Когда я управилась, девицы уже след простыл, а волны ненависти разбежались по толпе.

Тем временем над головой Лемерля сгущались темные тучи. Он что-то крикнул, да разве один человек перекричит толпу? Я была слишком далеко и, в чем дело, не разобрала. Его кобылу, от природы норовистую, охватил ужас. Сквозь конское ржание слышались вопли: «Колдун! Отравитель!» Успокоить лошадь Лемерль не мог. Как и я отрезанный от труппы, он щелкал кнутом в воздухе, отгоняя беснующихся. Тут ось его старой повозки не выдержала и сломалась. Повозка рухнула, и десятки рук тотчас за нее схватились, не обращая внимания на кнут Лемерля. Черный Дрозд попался и упорхнуть уже не мог. В лицо ему полетел ком земли, сильные руки стащили с козел. Городской чиновник попробовал вмешаться. Я с трудом расслышала крики «Хватит! Прекратите!» — видно, в толпе не все жаждали крови.

Все это время я истошно вопила — хотела отвлечь внимание от Лемерля, а сейчас погнала коня вперед, невзирая на беснующихся. Лемерль заметил меня и ухмыльнулся, но тут толпа сомкнулась и скрыла его из вида. Судя по звукам, Лемерля отчаянно тузили и тащили прочь.

Я бы и пешком за ним бросилась, но сильно отстала, да еще Леборн, прятавшийся в недрах повозки, вцепился мне в руку.

— Не глупи, Жюльетта! — прошипел он. — Не поняла, что здесь творится? Неужели ничего не слышала?

— Лемерль… — пролепетала я, затравленно на него глядя.

— Лемерль себя в обиду не даст. — Леборн стиснул мою руку еще крепче. Хватка у него железная, даром что карлик. — Только послушай!

Я вслушалась. Теперь крик стал ритмичным и сопровождался притопыванием — толпа точно скандировала имя любимой актрисы: «La peste! La peste!»

Лишь тогда я сообразила. Вспышка страха, упавший монах, обвинения в колдовстве… Леборн заметил, как я изменилась в лице, и кивнул. Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. Вокруг нас вопили все громче и громче.

«La peste!»

Чума.

10. 16 июля 1610

Толпа наконец-то рассеивалась, а я никак не могла успокоить перепуганного коня. Буффон придержал своего и поравнялся со мной. Повозка Эрмины едва не перевернулась на мосту, а сама она стояла, беспомощно глядя на сломанное колесо. Других наших видно не было: не то угодили в руки беснующейся толпы, как Лемерль, не то сбежали.

Увещевания Леборна я пропустила мимо ушей и, соскочив с повозки, бросилась за процессией. Половина носильщиков уже скрылась, оставшиеся пытались пристроить платформу с Богоматерью у большого мраморного фонтана, который занимал почти всю площадь. Средь дороги валялись трупы: кого затоптали, кого задавили. Вот опрокинутая повозка Лемерля. Где же ее хозяин, живой или мертвый?

— Mon père! — обратилась я к священнику, старательно изображая спокойствие. — Не знаете, что тут стряслось? На этой повозке ехал мой друг.

Священник молча буравил меня взглядом. Его лицо побурело от пыли.

— Умоляю вас, скажите! — Я едва не срывалась на истерику. — Он не сделал ничего плохого, только защищался!

— Будь покойна, твой дружок получит по заслугам, — с издевкой процедила женщина в черном, одна из носильщиков Богоматери.

— Что?!

— И он, и вся его братия.

Я едва ее понимала: так грубо звучал местный говор.

— Мы видели, как вы отравляете колодцы. И знамения видели.

За ее спиной из проулка выступил Чумной Доктор, его развевающийся плащ хлопал о стену. Женщина в черном увидела его и, таясь от меня, сделала пальцами знак-рогатку.

— Послушайте, я лишь хочу разыскать друга. Куда его уволокли?

— А сама как думаешь? — издевательски засмеялась женщина. — В суд, конечно! Теперь не сбежит. Никто из вас, чумных, не скроется!

— Что за чушь! — выпалила я. Вероятно, прозвучало угрожающе, потому что женщина отскочила, тыча в меня дрожащими пальцами.

— Miséricorde! Господь да спасет меня!

— Сейчас проверим! — пообещала я и шагнула к ней. На плечо мне легла рука Чумного Доктора, длинноносая маска приглушала его голос.

— Успокойся и слушай меня.

Я пыталась вырваться, но Доктор держал меня неожиданно крепко.

— Здесь небезопасно, — прошипел он. — Месяц назад на этой самой площади судья Реми[11] спалил четырех ведьм. На брусчатке до сих пор осталась жирная сажа.

Этот бесстрастный голос я уже где-то слышала.

— Мы встречались?

— Тихо! — Доктор отвернулся, едва шевеля намалеванными губами.

— Мы точно встречались! — заявила я. Тонкая, кривоватая, как старый шрам, линия рта казалась знакомой. А еще запах его пыльного плаща… — Встречались ведь?

Из-под носатой маски раздраженно зашипели.

— Господи Боже мой! — Да, я, несомненно, слышала этот голос раньше, этот четкий отрывистый выговор человека, владеющего многими языками. Доктор снова ко мне повернулся, и я увидела его глаза, печальные и мудрые, как у старой мартышки в клетке. — Они ищут виноватого, — пошелестел он. — Уезжай сейчас же. Не вздумай остаться на ночь!

Разумеется, Доктор говорил дело. Комедианты, скитальцы и цыгане — удобнейшие козлы отпущения, какая бы беда ни пришла — неурожай, непогода, голод или чума. Я усвоила это четырнадцатилетней, во Фландрии, а три года спустя, в Париже, закрепила. Леборн знал это давно, а Рико понял слишком поздно. Порой чума преследовала нас во время странствий по королевству, но, казалось, ужасы закончились. Ныне болезнь губила лишь старых и немощных, но в Эпинале она стала последней каплей в огромной чаше бед. У коров нет молока, у собак бешенство, урожай пропал, фрукты сгнили, август принес невиданную жару. Кого-то следовало призвать к ответу. Какая разница, что это глупость? Какая разница, что быстрее чем за неделю чума не убивает, а мы приехали час назад. Какая разница, что, как ни отравляй колодцы, через воду чума не передается?

Впрочем, я уже понимала: здравый смысл в Эпинале бессилен. Местным нравилось обвинять ведьм. Ведьм да отравителей. Если так сказано в Библии, зачем искать другое объяснение?

Вернувшись к своей повозке, я не застала ни Леборна, ни Буффона, ни Эрмину. Они сбежали, забрав свое добро — кто сколько сумел. Я их не винила: Доктор дал хороший совет, но бросить Лемерля на растерзание фанатиков я не могла. Ведомая верностью или слепым девичьим увлечением, повозку я оставила на улице, коня — у фонтана, а сама проследовала за толпой к зданию суда.

Когда я пришла, там яблоку было негде упасть. Люди устроились в дверях, на лестнице, чуть ли не друг у друга на головах — только бы увидеть и услышать. Судебный пристав с трибуны старался перекричать толпу. Рядом стояли вооруженные солдаты, а меж ними — Лемерль, бледный, но не растерянный.

«Ладно хоть на ногах держится!» — подумала я. Лицо в синяках, руки связаны, но неведомый чиновник вмешался вовремя, не позволив нанести серьезных увечий. Это давало надежду, ибо означало, что кому-то город подчиняется, а этот кто-то может прислушаться к голосу разума. По крайней мере, я в это верила.

— Люди добрые! — пристав поднял свой жезл, прося тишины. — Во имя Всевышнего, дайте мне сказать!

Пристав был невысоким толстячком с роскошными усами и скорбным взглядом. Мне он очень напоминал виноградаря или торговца зерном, коих я повидала превеликое множество. Через весь зал, через головы собравшихся и лес воздетых к потолку рук я углядела, что пристав дрожит.

Вопли приутихли, но успокоились далеко не все.

— На виселицу колдуна! Смерть отравителю! — орали несколько человек.

Пристав нервно потер руки.

— Успокойтесь, добрые жители Эпиналя! — закричал он. — Никто из нас не имеет права допрашивать этого человека.

— Допрашивать?! — пролаял кто-то из глубины зала. — Мы не об этом! Сержант, тут нужны веревка да сук.

По залу прокатился ропот одобрения. Пристав махнул рукой, требуя тишины.

— Без суда людей не вешают. Этого человека еще не признали виновным. Лишь судья вправе…

— А как насчет предзнаменований? — перебил лающий голос.

— Да, как насчет них?

— Как насчет чумы?

Пристав снова призвал к спокойствию.

— Я не вправе принимать решение! — Его голос дрожал не меньше, чем руки. — Вправе только судья Реми!

Имя судьи успокоило горожан лучше всех стараний пристава: вопли сменились недовольным ропотом. Кто осенял себя крестом, кто показывал рогатку. Я перехватила смеющийся взгляд Лемерля, благо ростом была выше доброй половины собравшихся. Этот взгляд я знала слишком хорошо: видела столько раз, что и не вспомнить, — взгляд игрока, ставящего последние деньги, взгляд актера перед величайшим представлением своей жизни.

— Судья Реми. — Голос Лемерля легко разнесся по залу. — Мне рассказывали о нем как о человеке достойнейшем.

— В девяти областях перевешал две тысячи ведьм и колдунов, — объявил тот же лающий голос из глубины зала. Горожане стали оборачиваться, а Лемерль и глазом не моргнул.

— Жаль, что его здесь нет.

— Скоро будет!

— Надеюсь, не задержится.

Горожане невольно заинтересовались. Лемерль завладел их вниманием, держал на крючке и отпускать не собирался.

— Времена сейчас опасные, — проговорил он. — Подозрительность ваша вполне обоснованна. Где судья Реми?

— Будто сам не знаешь! — пролаял тот же голос, но без прежнего пыла. Собравшиеся недовольно зашикали.

— Замолчи, пусть говорит!

— Рот закрыть не можешь?

Пристав объяснил, что судья уехал по делам, но должен вернуться со дня на день. Из глубины зала тотчас залаял подуститель, но его оборвали гневно и так быстро, что никто не разобрал, в чем дело.

Лемерль улыбнулся.

— Жители Эпиналя! — начал он, не повышая голоса. — Я охотно развею ваши подозрения и даже прощу вам холодный прием. — Лемерль показал на избитое лицо. — Разве Господь не велел подставить другую щеку?

— Дьяволу не чужды ни речи красные, ни слова правильные, — не унимался подуститель, приблизившийся к трибуне, но еще незримый в многоликой толпе. — Язык твой не распухнет от такой праведности?

— Сейчас проверим, — тотчас нашелся Лемерль. Толпа прежде хором обвиняла его, а теперь так же хором поддерживала. — Позвольте мне, грешному, напомнить, чью волю исполняет этот суд, — не судьи Реми, а Того, кто над ним. Прежде чем разбираться, давайте попросим Господа, чтобы направлял и защищал нас в эту лихую годину. — Связанными руками Лемерль вытащил серебряный крест и поднял над головой.

Я подавила улыбку: ну как им не восхититься? Головы безропотно опустились, бледные губы зашептали «Отче наш». Удача поворачивалась лицом к Лемерлю. Подуститель залаял еще раз, но его тотчас заглушил возмущенный ропот, и я так и не разобрала, кто это. Тщетно пристав требовал порядка — понадобилась помощь Лемерля.

— Требую уважения к этому суду! — рявкнул он. — Не Диавол ли тут вмешался, не он ли сеет раздор меж честных людей, не он ли наущает превратить суд в посмешище?

Пристыженные смутьяны затихли.

— Не то ли самое только что творилось на рыночной площади? Неужто вы хуже зверья?

Воцарилась полная тишина: даже подуститель не осмеливался открыть рот.

— Диавола вижу в каждом из вас, — громко зашептал Лемерль. — В тебе, — он ткнул пальцем в детину со свирепым красным лицом. — В тебе его похоть, червем извивается в глазах твоих. А в тебе, — он повернулся к худосочной женщине, которая стояла в первом ряду и, прежде чем настроение толпы изменилось, пуще всех проклинала его, — в тебе я вижу сребролюбие и недовольство. А в тебе, а в тебе… — от волнения Лемерль заговорил громче и поочередно клеймил горожан. — Вижу алчность, злобу, жадность. Ты лгал жене. Ты изменяла мужу. Ты бил соседа. Ты не верил в истинность спасения нашего.

В глазах горожан ясно читалось, что наживку Лемерля они проглотили целиком и полностью. Но даже сейчас один неверный шаг — и они набросятся на него, аки дикие звери. Лемерль это тоже понимал, его глаза сверкали от возбуждения.

— А ты, — он показал пальцем в центр зала. Взмах связанных рук, и люди расступились. — Да, ты, в сумраке таящийся. Ты, Ананий[12], лжесвидетель! Твоя сущность видна мне лучше, чем у всех остальных!

На добрых десять секунд стало тихо: все смотрели на брешь в толпе, а потом наконец увидели подустителя, мерзкого уродца, прятавшегося в сумраке. Огромная голова, обезьяньи руки, одинокий, налитый злобой глаз — стоявшие рядом расступились, а уродец тотчас вскочил на подоконник, дико шипя.

— На сей раз ты ускользнул от меня, черт тебя дери! — залаял он. — Но я тебе еще устрою, брат Коломбин!

— Господи помилуй!

На лицах горожан отразились гадливость и изумление: люди узрели того, кто высказал их недавние тревоги.

— Чудовище!

— Дьявольское отродье! Черт!

Из отвратительного рта уродца вылетел сноп пламени.

— Мы еще встретимся, Коломбин! — залаял он. — Это сражение за тобой, но в Ином мире война продолжается!

Уродец соскочил с подоконника во двор и исчез, оставив лишь дым и запах горелого масла.

В гробовой тишине пристав разинув рот взирал на арестованного.

— Боже милостивый, я видел его, видел! Помилуй меня, Господи! Я видел черта!

Лемерль пожал плечами.

— Он узнал вас! — лепетал пристав. — Он говорил так, словно вы уже встречались.

— И не единожды, — отозвался Лемерль.

У пристава чуть глаза на лоб не вылезли.

— Господин, так назовитесь же! — наконец попросил он.

— Назовусь, — с улыбкой пообещал Лемерль, — но сперва пусть мне принесут стул и коньяку. Буду премного благодарен! Я приехал издалека и очень устал.

Лемерль назвался странником. Он, мол, прибыл в Эпиналь, прослышав о непогрешимом судье Реми. Слава о благих деяниях судьи разнеслась по всему королевству, и Лемерль покинул уединение цистерцианского монастыря, чтобы разыскать сего достойного мужа и предложить ему свои услуги. Лемерль поведал о знаках и видениях, чудесах и кощунствах, свидетелем которых якобы стал в своих странствиях. Он наговорил много жуткого про шабаши, евреев, язычников, отравленные колодцы, загубленный урожай, испорченное зерно, храмы, сгоревшие от удара молнии; детей, зачахших в материнской утробе или задушенных в колыбели. Обо всем этом он якобы знал из первых рук. У кого-нибудь есть сомнения?

Сомнений не было ни у кого. Горожане своими глазами видели черта, своими ушами слышали имя арестованного. Лемерль на-гора выдал им байку о брате Коломбине, который по воле Божией истребляет дьявольское племя. В бедности и полном одиночестве скитается он из города в город, изобличает козни лукавого, а единственной наградой считает победу над сатаной. Неудивительно, что его приняли за цыгана: бродячие артисты на время стали его попутчиками. Черт узрел, что добрые жители Эпиналя в смятении, замыслил обман, но, хвала небесам, остался с носом, да еще себя выдал.

Разумеется, я узнала Леборна. Голос он менял мастерски, чем мы не раз пользовались. Видимо, Леборн прокрался в здание суда раньше меня — как любой карлик, при желании он становился практически незаметным, — и в толпе у Лемерля появился тайный пособник. Подобный трюк часто применяют фокусники и балаганные заклинатели, выручал он и нас. Леборн — прекрасный актер. Досадно, что короткие ноги ограничивают его бурлесками и акробатическими этюдами. Я пообещала себе, что впредь буду к нему добрее. Леборн верный, даром что брюзга, а сегодня его отвага и находчивость спасли Лемерлю жизнь.

Тем временем Лемерля захлестнула волна желающих прикоснуться к нему. Теперь горожане жаждали не крови, а прощения. Руки тянулись к нему со всех сторон, хватали за одежду, гладили. Мужчина пожал Лемерлю руку, и тотчас каждый в зале захотел пожать руку ему, прикоснувшемуся к святому человеку. Лемерль, конечно же, упивался происходящим.

— Благослови тебя Бог, брат мой! Благослови тебя Господь, сестра!

Постепенно, почти незаметно, тон Лемерля изменился: святоша превращался в уличного торговца. Озорной блеск его глаз горожане, помилуй их, Господи, приняли за благочестие, а Лемерль то ли из дерзости, то ли из любви к риску закусил удила.

— Вам повезло, что я попал в Эпиналь, — заявил он. — Пороком здесь и воздух пропитан, и небо обложено. Спросите себя, почему чума терзает ваш город. Каждому известно: праведникам козни лукавого не страшны.

Горожане смущенно зароптали.

— Спросите себя, почему я странствую без боязни, — продолжал Черный Дрозд. — Спросите себя, как я, простой священник, много лет отражаю дьявольские нападки. — Звучный голос Лемерля стал заговорщицки вкрадчивым. — Много лет назад мой учитель, святой человек, сварил снадобье от самых разных происков сатаны — греховных видений, суккубов и инкубов, хворей и порчи. Очищенный настой двадцати четырех трав с добавлением соли и святой воды благословлен дюжиной епископов. Пьется по капле… — Лемерль выдержал паузу, оценивая реакцию публики. — Вот уже десять лет эликсир бережет меня и спасает. В Эпинале сегодня он необходим, как никогда.

Следовало догадаться, что на полпути Лемерль не остановится. «К чему он клонит? — гадала я. — Тут чистая месть? Насмешка над легковерными горожанами? Попытка заработать? Простое желание победить?» Я хмуро взглянула на Лемерля со своего места в глубине зала, но он уже вошел в раж, теперь его не сдержать. Он почувствовал мой предостерегающий взгляд и ухмыльнулся.

По словам Лемерля, имелась крохотная загвоздка. Он с радостью подарил бы горожанам снадобье, только с собой у него лишь одна фляга. Он сварил бы еще, но травы редкие, да и где найти двенадцать епископов? В общем, быстро эликсир не приготовить, и, как ни неловко, он вынужден просить небольшую мзду за каждую порцию. Если добрые горожане принесут по бутыли воды или вина, он возьмет пипетку и приготовит много порций слабого раствора…

Желающих было хоть отбавляй. До самого вечера ползла по улице длинная очередь с пузырьками и бутылками. Лемерль, сама серьезность и учтивость, приветствовал каждого и отмерял прозрачную жидкость стеклянной трубочкой. Платили ему кто деньгами, кто добром — кто жирную утку принес, кто бутыль вина, кто горсть монет. Иные из страха перед чумой выпивали свою порцию тут же, многие, ощутив прилив сил, возвращались за добавкой, но справедливый Лемерль просил подождать, пока каждый не получит свою долю.

Не в силах смотреть на это кичливое кривляние, я выскользнула из зала, разыскала своих, помогла им отогнать повозки и разбить лагерь. Я злилась, ведь за день наши повозки разграбили, а вещи разбросали по рыночной площади. Впрочем, все могло кончиться хуже. Ценностей у меня было немного, самой большой потерей стал ларец с травами и целебными снадобьями, а по-настоящему дорогие мне вещи — карты Таро, нарисованные Джордано, и книги, которые он подарил мне во Фландрии, когда мы расстались, целыми и невредимыми нашлись в проулке: грабители на них не позарились. Да и что рваные костюмы в сравнении с выручкой Лемерля? Он собрал столько, что хватит на целое море реквизита. Я даже подумала, что на свою долю смогу купить клочок земли и построить домик.

Живот мой округлился не так сильно, чтобы делать окончательные выводы, только я чувствовала: месяцев шесть — и Эйле навек простится с полетами. Еще чувствовала, что рвать с Лемерлем нужно сейчас, пока не стало поздно. Я восхищалась им, любила, но не верила ему ни секунды. Он мой секрет пока не знал, но если узнал бы, то наверняка использовал бы в корыстных целях.

Решиться на разрыв было непросто. Я ведь уже много об этом думала, даже вещи пару раз собирала, но прежде что-то неизменно останавливало. Наверное, страсть к нескончаемым приключениям. Мне нравилось быть с Лемерлем, нравилось быть Эйле, нравились наши пьесы, сатиры, полеты фантазии. Но сейчас я с неожиданной остротой почувствовала, что мои приключения заканчиваются. У малышки в моем чреве уже имелась собственная воля — я понимала, что такая жизнь не для нее. Лемерль не перестанет травить своих тигров. Однажды его безрассудство доведет нас до беды, и очередная фантазия взорвется и покалечит не хуже, чем порошки Джордано. До этого чуть не дошло в Эпинале, только удача спасла нас. Но разве можно надеяться на ее постоянство?

Лишь поздно вечером Лемерль собрал выручку и возвратился к нам. На постоялом дворе он не пожелал ночевать якобы из любви к суровости походной жизни. Мы разбили лагерь на поляне за городом и, смертельно усталые, готовились ко сну. Я свернулась калачиком на матрасе, набитом конским волосом, и в последний раз за день погладила округлившийся живот. «Завтра, — беззвучно пообещала я. — Завтра я от него уйду».

Лемерль уехал тайком от всех. Наверное, обмотал копыта лошадей тряпьем, а сбрую и колеса повозки — лоскутьями. Наверное, ему помогла предрассветная дымка, заглушившая шум. Наверное, я просто слишком устала, слишком сосредоточилась на себе и своем еще не рожденном малыше, чтобы сторожить Черного Дрозда. До той ночи нас соединяло некое чувство, крепче моего былого обожания и страсти, которую нам дарили ночи вдвоем. Я думала, что знаю Лемерля, его игры и прихоти, его неожиданные приступы жестокости. Думала, ему меня не удивить.

Когда я поняла свою ошибку, было слишком поздно: Черный Дрозд улетел, наш обман вскрылся, Леборн лежал под повозкой с перерезанным горлом, заря только занималась, а солдаты новой инквизиции уже караулили нас с мечами и арбалетами, цепями и веревками. В наших планах имелся просчет. Совсем крохотный, он мгновенно превратил нашу победу в провал.

Той ночью в Эпиналь вернулся судья Реми.

11. 17 июля 1610

Воспоминаний о том дне почти не сохранилось. Любые воспоминания — как соль на незажившую рану, но порой они всплывают, точно неподвижные картинки волшебного фонаря. Вот солдаты инквизиции, вытаскивающие нас из постелей. Вот Леборн с перерезанным горлом. Вот падает наземь искромсанная одежда. Отчетливее всего я помню звуки — стук копыт, звон сбруи, громогласные приказы, разгоняющие остатки сна, наши удивленные вопли.

Долго, слишком долго не понимала я, в чем дело. Чуть больше проворства, и улизнула бы, воспользовавшись предрассветным сумраком да кутерьмой. Буффон дрался как лев, и часть солдат, оставив нас, усмиряла его. Увы, я растерялась, ждала, что сейчас появится Лемерль с планом спасения, и упустила момент.

Лемерль снова нас бросил. Сам спасся, небось почуял опасность и понял: если бежать вместе, больше вероятности, что поймают. Леборн, видимо, разгадал его подлый замысел и поплатился жизнью — беднягу нашли под повозкой с перерезанным горлом и изуродованным лицом. Остальных — женщин, цыган, карликов, тех, кого легко заменить, — Черный Дрозд швырнул солдатам, аки горсть монет. По сути, он нас продал. Уже не впервые.

Слишком поздно открылась мне горькая правда. Нагими нас заковали в кандалы, выстроили в ряд и повели под конвоем конных охранников. Эрмина, вся растрепанная, безутешно рыдала, за ней с высоко поднятой головой шла я, последним, корчась от боли, хромал Буффон. Карауливший меня жирный боров с наглыми глазами и губками бантиком пробормотал что-то сальное и хотел погладить меня по щеке. Я обожгла его презрительным взглядом, благо глаза были сухие и горячие, как угли.

— Только тронь, — зашипела я, — одно мое заклинание, и стручок твой мигом отвалится…

Боров оскалился.

— Ты, сучка, свое получишь, — процедил он. — Жду не дождусь…

— Жди, боров, жди и помни про заклинание.

Знаю, глупо было ему угрожать, только меня распирало от гнева. Казалось, я лопну, если промолчу.

Снова и снова появлялась навязчивая мысль, она крутилась в сознании, как мул вокруг колодца, и с каждым кругом терзала все сильнее. Как Лемерль мог так со мной? Со мной! Ладно с Эрминой, ладно с Буффоном, Беко, ладно с карликами. Но я — это я. Почему он не взял меня с собой?

Позови меня Лемерль, я бы пошла — это открытие разожгло пламя ненависти, мгновенно и навсегда. Я-то считала себя лучше других, сильнее и порядочнее. Лемерль раскрыл мне глаза. Я поняла, что так же способна и на предательство, и на трусость, и на убийство. Теперь я видела истинную себя и, распаляя свой гнев, горела желанием пустить Лемерлю кровь. Злость баюкала меня ночью и согревала днем.

Арестантская трещала по швам, и нас заперли в подвалы под зданием суда. Я попала в холодную каморку с земляным полом и солевыми отложениями на стенах. Смешать эту соль с углем и серой — получится не просто белый порошок, а отличная взрывчатка, но зачем в подвале взрывчатка? Тут ни окон, ни другого выхода — лишь запертая дверь. Я села на влажный пол и постаралась обдумать свое положение.

Виновность наша сомнений не вызывала, оправдываться бессмысленно. Вариантов обвинения у судьи Реми было выбирай — не хочу, спасибо Лемерлю. Воровство, порча, ересь, самозванство, бродяжничество, колдовство, убийство — за любое из этих преступлений по закону нам грозила смерть. Верующий утешался бы молитвами, а я молиться не научилась. Леборн твердил, что для таких, как мы, Бога нет. Мы не созданы по его образу и подобию. Мы юродивые, бракованные, треснувшие при обжиге. Разве нам можно молиться? Да и если бы мы молились, что сказали бы Ему?

Спина у камня, ноги на утоптанной земле — я просидела так до рассвета, баюкала малютку в своем чреве, прислушивалась к рыданиям за стеной.

Раз, и дремы как не бывало. В каморке царил мрак, но я отчетливо услышала скрип засова и легкие шаги на подвальной лестнице. Я не без труда встала, не отрывая спину от стены, и шепотом спросила:

— Кто там?

В ответ раздалось мерное дыхание и шелест одежды о стену. Ко мне кто-то подкрадывался. В полной темноте я подняла кулак. Меня всю трясло, но я знала, что рука не дрогнет. Пусть только приблизится!

— Жюльетта!

Я точно окаменела.

— Кто ты? Откуда знаешь мое имя?

— Жюльетта, прошу тебя, у нас мало времени.

Я медленно опустила кулак, потому что сообразила, кто это. Чумной Доктор! Тот, который предупреждал меня, тот, чей голос показался знакомым. Запах я тоже узнала: сухой, резкий — так пахнут химикалии. В кромешном мраке и тишине ничего не отвлекало, вот я и догадалась. От той догадки у меня аж дух захватило.

— Джордано?

— Говорю же, для вопросов сейчас не время, — раздраженно прошипели из тьмы. — Вот, возьми! — Мне швырнули что-то мягкое. Ткань. Это ряса, пропахшая плесенью, но наготу прикроет. Я натянула ее, гадая, что случится дальше.

— Хорошо, а теперь за мной. Быстрее, медлить нельзя!

Наверху лестницы открыли люк. Чумной Доктор скользнул в него первым и протянул мне руку. Глаза мои привыкли к мраку, и свет в коридоре едва не ослепил, хотя источал его один-единственный факел. Еще вялая и заспанная, я повернулась к старому приятелю, но увидела лишь Чумного Доктора в длинноносой маске и черном плаще.

— Джордано? — снова спросила я, касаясь маски из папье-маше.

Чумной Доктор покачал головой.

— Может, хватит вопросов? Я подсыпал слабительное стражнику в суп, и теперь он каждые десять минут бегает в уборную. В последний раз забыл ключ.

Чумной Доктор настойчиво подталкивал меня к двери.

— А мои друзья? Что с ними?

— Их спасать некогда. Вот если сбежишь одна, у нас обоих есть шанс. Ну, решайся!

Я мешкала. Из-под черной маски мне вдруг послышался голос Лемерля и свой малодушный ответ: «Забери меня! Брось остальных, только меня забери!»

«Ни за что!» — зло сказала я себе. Если бы Лемерль позвал меня, я, наверное, убежала бы с ним. Только на коротеньком словце «если» будущее не построишь. Под сердцем шевельнулся ребенок, и я поняла: дам сейчас слабинку — его будущее навсегда омрачит тень Лемерля.

— Без друзей не пойду! — заявила я.

Старик бился над замками, но тут обернулся и обжег меня взглядом.

— Ничуть не изменилась! — прошипел он. — Такая же упрямица. Небось они правы: ты точно ведьма. В твоей рыжей голове поселился диббук![13] Ты обоих нас погубишь!

Ночной воздух пах свободой, и мы с Джордано не могли им надышаться. Мы разбегались: мне хотелось остаться, но Джордано строго-настрого запретил, и я послушалась. Мы спешили по улицам Эпиналя, искали где потемнее, выбирались из города грязными закоулками. Сон это или явь: слух и зрение обострились до непостижимого предела, как бывает лишь в бреду. Бегство вспоминается обрывками — лица в трактире, свет красного фонаря, рты, разинутые в беззвучном пении; луна за грядой облаков, черная каемка леса; сапоги, мешок со снедью, плащ, загодя спрятанный под кустом, мул на привязи.

— Забирай мула. Он мой, никто искать не станет.

Джордано так и не снял маску.

Я едва не задохнулась от благодарности.

— Джордано, столько лет прошло. Я думала, ты умер.

Сухое карканье наверняка означало смех.

— Меня голыми руками не возьмешь! Теперь-то уедешь?

— Погоди! — попросила я, дрожа от страха и волнения. — Я так долго тебя искала! Что стало с нашей труппой? С Жанеттой, с Габриэлем, с…

— Рассказывать нет времени. С тобой це́лую ночь проговоришь, а вопросы не кончатся.

— Тогда спрошу только об одном. — Я сжала его руку. — Ответь, и я уеду.

Джордано кивнул. В носатой маске он напоминал огромного мрачного ворона.

— Да, — наконец выдавил он. — Изабелла…

Я тотчас поняла, что моей матери нет в живых. Все эти годы я хранила ее образ в сердце, точно медальон на груди, — ее горделивую стать, ее улыбку, ее песни и заклинания. Она умерла во Фландрии, по словам Джордано, совершенно нелепо, от чумы. Теперь у меня остались только сны и обрывки воспоминаний.

— Ты был рядом? — спросила я дрогнувшим голосом.

— А сама как думаешь?

За хриплым дыханием Джордано мне послышался шепот матери: «Люби редко, но метко». Теперь я понимала, почему старик следил за мной, почему рисковал ради меня жизнью, почему сейчас не смотрел в глаза и не снимал длинноносую маску.

— Сними маску, Джордано! Прежде чем простимся, хочу на тебя посмотреть.

В лунном свете он казался древним стариком с ввалившимися глазами. Да это не лицо, а снова маска, трагичная от натужной улыбки и безглазая. Слезы текли из глазниц в глубокие складки по обеим сторонам рта. Я хотела обнять Джордано, но он отпрянул. Ласку он терпеть не мог.

— Прощай, Жюльетта! Уезжай отсюда поскорее. — Вот он, голос прежнего Джордано, строгий, источающий мудрость. — Спутников своих не ищи, так лучше им и тебе самой. Понадобится — продай мула. Для переездов выбирай ночи.

Я все равно обняла Джордано и, не ожидая ответа, поцеловала в лоб. Его одежда, как раньше, пахла серой, специями, химикалиями. Сердце сдавила тоска. Мой старый учитель содрогался всем телом. Отстранился он резко, почти зло.

— Каждая секунда на вес золота, — напомнил он прерывающимся голосом. — Уезжай, Жюльетта!

В устах Джордано мое имя звучало как скупая ласка.

— А ты? С тобой что будет?

Джордано слабо улыбнулся и покачал головой, как всегда, когда я, по его мнению, болтала ерунду.

— Ради тебя больше грешить не стану! Неужели забыла, что в шабат я сиднем сижу?

Джордано помог мне забраться на мула и хлестнул его по бокам. Мул бодро зацокал по утоптанной земле. До сих пор помню лицо Джордано в холодном свете луны, его тихое «прощай!», поступь мула по лесной тропке, запах пепла и последнее «шалом!». Казалось, голос Джордано доносится из моего тринадцатилетия, казалось, по пятам за мной следует моя совесть, аки глас Божий с горы.

С Джордано мы больше не встречались. Из Эпиналя я через Лотарингию отправилась в Париж, а когда живот сильно округлился, вернулась на побережье. Мешок со снедью опустел, еду пришлось добывать, и я по наставлению старого учителя продала мула. В переметной суме обнаружились пожитки из моей повозки, спасенные Джордано, — немного денег, книги, украшения, завалявшиеся среди костюмов: дешевые стразы от драгоценностей не отличишь. Волосы я перекрасила, убоявшись, что выдадут. Я жадно ловила весточки из Лотарингии, но не слышала ни знакомых имен, ни слухов о новых казнях. Я жду до сих пор, точно время приостановилось, точно антракт растянулся на пять лет. Жду, что в один прекрасный день настанет кровавая развязка.

Снова и снова мне снится его лицо, его темные, как лес, глаза. Наша трагикомедия продолжается в моих снах. Опустевшая сцена ждет актеров, прежние роли ждут исполнителей, и вот мой рот открывается, чтобы произнести неожиданно вспомнившуюся реплику.

«Еще один танец, — шепчет он, и я ворочаюсь на узкой кровати. — С тобой мне было слаще всего».

Просыпаюсь я в поту от страха, что Флер мертва. Тысячу раз проверяла и убеждалась, что все хорошо, но сейчас повернуться к дочке не решаюсь — лежу и слушаю шелест ее дыхания. Дортуар полон тревожного ропота. Зубы стиснуты, я из последних сил удерживаю страх в себе. Выпущу его — на волю вырвется долгий, как вечность, крик.

12. 18 июля 1610

Первой их увидела Альфонсина. Близился полдень, им наверняка пришлось ждать отлива. Нуармутье не совсем остров: при отливе обнажается широкая дорога на материк. Ее вымостили на совесть, чтобы спокойно перебираться через отмели. Впрочем, до настоящего «спокойно» далеко: порой здесь хозяйничают сильные течения, вполне способные расшатать камни, хоть те и утоплены в четырехфутовый слой извести. С обеих сторон от дороги зыбучий песок. Как налетит прилив, вода с дикой скоростью заливает отмели и дорогу, смывая все, что попадется на пути. Тем не менее они медленно, но верно двигались по песку, отражаясь на мелководье. Над дорогой колыхался горячий воздух и мешал как следует их разглядеть.

Кто это, Альфонсина догадалась сразу. Карета качалась на неровной дороге, лошади поскальзывались на позеленевших камнях. Перед каретой скакали два верховых в ливреях, позади кто-то брел пешком.

То утро мы с Флер провели вдвоем на дальней оконечности острова. Проснулась я рано, совершенно не отдохнувшая, взяла корзину и повела дочь на долгую прогулку. Хотелось нарвать мелкой гвоздики, что растет на дюнах: ее настой избавляет от бессонницы. В одном месте этой гвоздики видимо-невидимо, но для кропотливой работы я слишком нервничала и нарвала совсем чуть-чуть. Впрочем, цветы были лишь предлогом отлучиться из монастыря на несколько часов.

Мы с дочкой потеряли счет времени. За дюнами есть маленький песчаный пляж, где любит играть Флер. На одной дюне белеют широкие проплешины: мы столько раз взбирались на нее и прыгали вниз, что стоптали траву. Там мелко, вода чистая, на дне блестят камешки.

— Можно, я искупаюсь?

— Конечно, можно!

Флер не плавает, а барахтается, как веселый щенок, брызгается и визжит от радости. Тем утром я скинула вимпл и купалась с ней, а ее кукла Мушка глазела на нас с дюны. Потом мы с Флер вытерлись краешком вимпла и набрали с придорожной яблони мелких жестких яблок, ведь солнце было уже высоко и мы пропустили обед. Флер упросила выкопать с ней яму. На дно мы накидали водорослей — получилась нора чудовища. Потом дочка полчаса поспала в теньке, прижав к себе Мушку, а я следила за ней с тропки и слушала шелест прибоя.

Думала я о том, что лето выдалось засушливое. Без дождя не видать нам хорошего урожая и кормов не заготовить. От ранней ежевики уже остались серые катышки, винограду от засухи тоже плохо: ягоды жесткие, что твои горошины. Я пожалела тех, кто, подобно труппе Лазарильо, проводит такое лето в дороге.

Дорога. Я представила ее, залитую солнцем, усыпанную осколками моего прошлого. Так ли она плоха? Много ли я выстрадала за годы кочевой жизни? Да, много. Мы познали голод и холод, травлю и предательство. Я вспоминала тяготы и горести, однако дорога сверкающей лентой тянулась по зыбучему песку, и в ушах зазвучали слова Лемерля, которые он сказал в пору, когда мы с ним ладили.

«Мы с тобой родственные души. Наше назначение — гореть. Суть нашей природы не изменишь, мы как огонь и воздух. Дорога — наша жизнь, милая Эйле. Странствовать нам не запретишь, как не запретишь огню гореть, а птице — летать».

Я вот запретила себе. Сама запретила. Я простилась с небом и уже много лет стараюсь не поднимать к нему глаз. А дорога, вот она, терпеливо ждет моего возвращения. Как же я мечтаю вернуться! Чем бы не пожертвовала, чтобы вновь обрести свободу, женское имя, женскую долю! Чтобы каждую ночь видеть звезды с нового места, чтобы жарить мясо на костре, танцевать и даже летать? Отвечать на эти вопросы нет нужды. Одна мысль о свободе, и сердце радостно встрепенулось, на миг я стала прежней Жюльеттой, той, которая пешком дошла до Парижа.

Вздор, полнейший вздор! Отказаться от спокойной жизни, от монастыря, от подруг, давших мне кров? Не о таком доме я мечтала, но все необходимое здесь есть — тепло, еда, работа для моих праздных рук. Да и ради чего отказываться? Ради призрака мечты? Из-за предсказания Таро?

Грубые башмаки тонули в рыхлом песке, и я со злостью его распинала. Все просто, все до глупого очевидно. Жара, бессонница, сны о Лемерле… Мне нужен мужчина, вот в чем дело. Эйле меняла любовников каждую ночь: то грубого выберет, то нежного, то блондина, то брюнета. Ее сны наполняли мужские запахи и мужские тела. Жюльетту тоже чувственностью не обделили. Джордано ругал ее за то, что купалась нагой, за то, что валялась в росистой траве, за то, что тайком от него часами просиживала над латинскими стихами, сражалась с незнакомыми словами ради случайного упоминания упругих ягодиц римлянина… И та и другая придумали бы, чем утешиться, но я — сестра Августа, названная в честь святого, — что делать мне? После рождения Флер мужчины у меня не было. Я могла отведать женской ласки, подобно Жермене и Клементе, но такие утехи не по мне.

Жермена ненавидит мужчин. Муж застал ее, тогда пятнадцатилетнюю, с другой отроковицей и пятнадцать раз полоснул по лицу кухонным ножом. Жермена посматривает на меня и явно считает красивой, не такой, как распутная Клемента с профилем Мадонны, но вполне в ее вкусе. Когда работаем в саду, она порой на меня заглядывается, но не говорит ни слова. Ее светлые волосы короче, чем у мальчишки, а под бесформенной бурой рясой угадывается стройное тело. В свое время из Жермены вышла бы хорошая танцовщица. Однако лицо ее портят не только рубцы. Муж изуродовал ее шесть лет назад, а Жермена кажется старше меня: губы белесые, глаза почти бесцветные, как соленая вода. В монастырь Жермена ушла, чтобы никогда больше не видеть мужчин, по крайней мере, так она говорит. Она — как здешние яблоки и засохший виноград — гибнет без живительной влаги, вместо того чтобы наливаться соком.

Очаровательная негодница Клемента чувствует это и мучает Жермену. Когда работаем, Клемента заигрывает со мной, в часовне жарко шепчет, предлагает себя, а за спиной у нее слушает и страдает беспомощная Жермена, даром что ее изуродованное лицо совершенно бесстрастно.

У Жермены нет ни веры, ни малейшего интереса к религии. Однажды я рассказала ей о цыганском боге в женском обличье, думала, ей понравится, раз она мужчин ненавидит, только Жермену не проняло.

— Если такое когда и было, мужчины переделали Богиню, приспособили для своих нужд, — сухо сказала она. — Иначе зачем им запирать нас дома, зачем вечно стыдить? Зачем им нас бояться?

Я возразила, что у мужчин нет повода нас бояться, а Жермена в ответ коротко хохотнула.

— Неужели? А это тогда откуда? — Она коснулась своего изуродованного лица.

Возможно, она и права, только ненавидеть мужчин я не могу. Лишь одного, да и тот… Вчера ночью снова мне приснился. Он был так близко, что я чувствовала запах его пота, его кожу, гладкую, как у меня самой. Ненавижу его, но во сне упивалась нежностью. Бледное лицо скрывала тень, но я-то узнаю его где угодно, даже без лунного света, серебрящего клеймо на любимом плече.

Я проснулась от громкого пения птиц. На миг почудилось, что не было ни Витре, ни Эпиналя, что вокруг повозки заливаются дрозды, что любимый смотрит на меня, а в его смеющихся глазах вечное лето.

Всего на миг. Пока я спала, в душу мне прокрался коварный суккуб, призрак. Не может быть, что я до сих пор по нему тоскую!

Нет, этого просто не может быть.

В монастырь мы вернулись далеко за полдень. Я сняла вимпл, но и без него волосы взмокли от пота, а ряса липла к телу. Рядом брела Флер и несла свою Мушку. Вокруг не было ни души. Понятное дело, жара, тем паче без настоятельницы многим сестрам понравилось отдыхать в дневное время: нехитрые обязанности можно выполнить и после ноны, и в вечернюю прохладу. У монастырских ворот я заметила свежий конский навоз, на пыльной дороге — колеи, и поняла: наше долгое ожидание закончилось.

— Цирк вернулся? — с надеждой спросила Флер.

— Нет, милая, вряд ли.

— Ну вот! — Дочкино личико вытянулось от огорчения. Я улыбнулась и поцеловала ее.

— Поиграй немного одна, мне нужно в часовню.

Флер побежала по дорожке к клуатру, а я посмотрела ей вслед и как на крыльях полетела к часовне. Смутному времени конец! В монастыре новая настоятельница, теперь будет кому направлять нас, смятенных и неприкаянных. Я без труда представила ее себе. Наша настоятельница спокойна и полна сил, хотя уже не первой молодости. У нее строгая улыбка и непременно хорошее чувство юмора, без него столько женщин с искореженными судьбами не умиротворить. Она добрая, честная, порядочная, не боится тяжелой работы, руки у нее загорелые, в мозолях, но при этом проворные и ласковые. Она любит музыку и садоводство. Она расчетлива и достаточно опытна, чтобы держать монастырь на плаву, но не слишком тщеславна, не озлоблена на жизнь, а смотрит на нее с мудростью и находит в ней маленькие радости.

Оглядываюсь назад и поражаюсь собственной наивности. Думала о настоятельнице, а вспоминала свою мать, Изабеллу. Понятно, что в воспоминаниях она не очень похожа на себя настоящую. Только любящий человек способен представить Изабеллу сильной, нежной и красивой. Да, мне помнится, что она много красивее Клементы, красивее самой Богоматери, хотя цвет ее глаз и черты смуглого выразительного лица воскресить не могу. Новую настоятельницу я заранее нарисовала себе похожей на маму. На душе стало легко, как у ребенка, который едва справляется с непосильными хлопотами и вдруг видит, что домой возвращается мать. Из клуатра не доносилось ни звука, но я понеслась к нему со всех ног — волосы развевались, подол рясы взлетал до колен.

Клуатр встретил прохладным сумраком. Я крикнула, что вернулась, но ответа не услышала. Сторожка пустовала, монастырь точно вымер. Я пробежала по залитой солнцем аркаде между дортуарами, но никого не увидела, потом мимо трапезной, кухонь, пустого помещения для капитула — скорее к часовне! «Время как раз для сексты, — твердила я себе. — Вот новая настоятельница и собрала всех».

Из часовни доносились голоса. В душе проснулись смутные подозрения, и я распахнула дверь. В часовне действительно собрались все сестры. Вон Перетта, вон Альфонсина обхватила подбородок тощими руками, вон апатичная толстуха Антуана, вон невозмутимая Жермена, рядом с ней Клемента.

Воцарилась тишина. Я часто-часто заморгала, сбитая с толку темнотой, тяжелым запахом ладана и отблесками доброй сотни свечей на лицах сестер.

Первой голос подала Альфонсина.

— Сестра Августа! — воскликнула она. — Хвала небесам, сестра Августа, у нас новая… — договорить Альфонсина не смогла, наверное, от радостного волнения. Только я на нее уже не смотрела — скорее бы увидеть светлый образ, который я так четко себе представляла. У алтаря стояла девочка лет одиннадцати-двенадцати. Белоснежный вимпл обрамлял безучастное бледное личико. Словно нехотя девочка воздела ручку в жесте благословения.

— Сестра Августа!

Голос детский и невозмутимый, под стать внешности владелицы. Я вдруг почувствовала себя неопрятной крестьянкой: кудри растрепаны, щеки пылают.

— Это мать Изабелла! — От волнения у Альфонсины дрожал голос. — Мать Изабелла, наша настоятельница!

Потрясенная до глубины души, я едва не расхохоталась. Эта кроха — настоятельница? Что за ерунда? Нет, девочка с именем моей матери наверняка послушница, подопечная новой настоятельницы, которая сейчас посмеивается над моим замешательством… Тут девочка перехватила мой взгляд. Глаза у нее были очень светлые, но тусклые, словно она смотрела в себя. Бледное юное личико не выражало ни остроумия, ни удовольствия, ни радости.

— Она же совсем ребенок!

Так говорить негоже — я тотчас спохватилась, да поздно: от изумления начала мыслить вслух. Девочка изменилась в лице и приоткрыла рот, обнажив ровные зубки.

— Мать Изабелла, простите! — Слово, увы, не воробей. Я преклонила колени и поцеловала бледную ручку. — Само собой вырвалось.

Едва мои губы коснулись холодных пальчиков, я поняла: извинение не принято. На миг я увидела себя глазами этой девочки — потную, краснолицую крестьянку, пропахшую запретными ароматами лета.

— Где твой вимпл? — В ее голосе звенел лед, и я содрогнулась.

— П-потеряла, — промямлила я. — Работала в поле. Было очень жарко…

Меня уже не слушали. Равнодушный взгляд девочки скользил по обращенным к ней лицам. Альфонсина смотрела на нее с обожанием. Повисла холодная тишина.

— В миру меня звали Анжелика Сен-Эврё Дезире Арно. — Тихий, лишенный эмоций голос девочки пробирал до самых костей. — Иной скажет, я слишком юна для назначения, которое дал мне Всевышний. Но отныне здесь Господь вещает моими устами. Он направит меня и даст сил.

Я вдруг пожалела ее: такая юная, беззащитная, так старается держаться с достоинством. Каково ей было расти при дворе с его душным воздухом, пропитанным развратом и интригами. Девочка тоньше тростинки, все пиры и лакомства, шпигованные салом цесарки, пирожки, pièces montées[14], павлиньи сердечки, печеное фуа-гра, заливные языки жаворонков лишь подогревали ее ненависть к излишествам. Церковь с ее обрядами, нетерпимостью и мрачным фатализмом затянула в сети хворую девочку, которая вряд ли разменяет третий десяток. Каково стать затворницей в двенадцать, бездумно повторяя мудреные фразы своих духовников; каково отгородиться от мира, не успев понять, сколь он прекрасен?

— Вашей праздной распущенности конец, — объявила девочка. Она хотела быть услышанной, но лишь сильнее выдавала врожденную гнусавость. — Я изучила записи своей предшественницы и поняла, до какого предела она ослабила дисциплину. — Девочка глянула в мою сторону. — Все изменится с сегодняшнего дня.

Сестры зароптали. Я посмотрела на Антуану: даже она раскрыла рот от изумления.

— Начнем с внешнего вида. — Девочка снова обожгла меня взглядом. — Я уже заметила, что некоторые сестры позволяют себе… небрежность. В монашеской обители сие недопустимо. Мне известно, что моя предшественница разрешала носить кишнот. Я намерена положить этому конец.

Я поймала взгляд старой Розамунды, стоявшей справа от меня. Свет из окна падал на ее белый чепец.

— Кто эта девочка? Что она говорит? Где мать Мария? — забрюзжала она.

Я строго покачала головой, тише, мол, тише! Розамунда хотела сказать что-то еще, но вдруг скуксилась, в глазах заблестели слезы. Старуха забурчала себе под нос, а новая настоятельница вещала не переставая:

— Даже за короткое время я заметила нарушения монастырского устава. — Гнусавый голос звучал монотонно, точно мать Изабелла читала вслух книгу по богословию. — Например, Евхаристия. Трудно представить, что в монастыре ее так долго не совершали. Монастырь без мессы — уму непостижимо.

Повисла напряженная тишина.

— Мы читали молитвы, — пролепетала Антуана.

— Молитв недостаточно, ma fille[15], — возразила девочка. — Без посланника Божьего молитва лишена священной силы.

От каждого ее слова хотелось расхохотаться. Я едва сдерживалась. Нелепость ситуации мгновенно развеяла мое замешательство. Хворая пигалица станет нас поучать, хмурить лоб, поджимать губки, точно старая ханжа, и называть своими дочерями? Нет, все это чудовищная шутка, примерно так первого апреля слуга наряжается в хозяйское платье. Еще один шутник-комедиант тут Христос: благовествует смирение в часовне, хотя ему впору носиться по полям нагим да купаться в море.

— Отныне месса станет ежедневной. Мы вернем все службы суточного круга, по пятницам и праздникам церковным будем поститься. Невоздержанность и попустительство я в своем монастыре не потерплю.

Ну вот, разговорилась! Писклявый дискант зазвучал властно и требовательно, и я догадалась: за нездоровым самомнением скрывается истовость, почти фанатизм. Никакой скромности в этой девчонке нет — лишь дворянское высокомерие, с таким я в последний раз сталкивалась в Париже. «В своем монастыре»… От раздражения меня аж передернуло. Монастырь не игрушка, а мы не куклы!

— Священник на материке, — резковато напомнила я. — Как же служить мессу каждый день? Да и чем платить за службы?

Девочка снова взглянула на меня. Эх, зря я не сдержалась! Если до сих пор не настроила ее против себя, то последний мой выпад снял все вопросы. Личико матери Изабеллы превратилось в недовольную маску.

— Со мной приехал мой духовник. Духовник моей мачехи упросил взять его с собой, дабы помочь исполнить миссию, — объявила она и, честное слово, слегка порозовела. Она потупилась, голос потеплел. — Позвольте представить вам отца Коломбина де Сен-Амана. — Девочка вяло протянула ручку в сторону человека, лишь сейчас выступившего из тени колонны. — Мой друг, учитель, духовный наставник. Надеюсь, вы скоро возлюбите его так же, как я.

Точно громом пораженная, в свете витражного окна я четко и ясно увидела перед собой его. Отросшие черные волосы собраны на затылке и перехвачены лентой, но в остальном он ничуть не изменился, я вспоминала его именно таким — и поворот головы, и смоляные брови, и темные, как лес, глаза. Черный ему к лицу — он знал, как хорош в этой сутане, украшенной лишь блестящим серебряным крестом. Он посмотрел прямо на меня и дерзко улыбнулся.

Часть II. Лемерль

13. 18 июля 1610

Эффектное появление, правда? Я ведь рожден для сцены или, если угодно, для виселицы, особой разницы не вижу. Обе участи — это цветы, люк под ногами, занавес в финале, ужимки и прыжки посредине. Даже тут есть своя романтика, но на тот помост мне еще не время. Придет пора — ты узнаешь первой.

Ужели ты мне не рада? После такой разлуки? Эйле, единственная моя! Как ты летала в лучшие времена! Ни разу ведь не промахнулась, ни разу не дрогнула. Я почти поверил, что крылья у тебя настоящие, они спрятаны под туникой, чтобы вознести тебя к небесам. Как ликовала моя обожаемая Гарпия! И вот ты здесь, чудесные крылья сломаны. Ты ничуть не изменилась. Мелькнула твоя огненная грива — эх, зря ты ее укоротила! — и я вмиг тебя узнал. Ты тоже меня узнала, правда, милая? Да-да, ты же побледнела и уставилась на меня. Актеру в радость такой зритель, отзывчивый, благодарный, даже голодный, уж прости за выражение. Такому стоит раскрыть весь свой талант. А я начинаю величайшее представление своей жизни.

Что-то ты тиха… Да, понимаю, осторожность — величайшая добродетель, особенно для тебя. Но глаза! Колдовские, чарующие, воистину, черные блестки на бархате. Гарпия, поговори со мной! Одними глазами поговори!

Ах, знаю, причина в том скандальчике! Где дело было? В Эпинале? Зря ты так, Гарпия! Не след долго обиду держать! Ты осудила меня, приговорила и вмиг повесила, верно? А меня не хочешь выслушать? Ладно, ладно, молчу! Я ни секунды не сомневался, что ты спасешься. Мою Эйле в клетке не удержать. Ее крылья разобьют тюремные стены, язычок взломает замки.

Да, понятно, понятно. По-твоему, мне было легко? Охотились-то на меня одного. Поймали бы — обрекли бы на пытки и казнь. Разве мог я взять тебя с собой? Жюльетта, я так поступил ради тебя. Чувствовал ведь, без меня твои шансы на спасение много выше. Клянусь, я хотел вернуться. Ну, через какое-то время.

Дело в Леборне? Его гибель тебя мучает? Я собирался улизнуть, а он намертво ко мне прилип. Умолял взять с собой, в обмен вызывался перебить вас всех. Глотки, мол, им перережу, быстро и аккуратно, только увези меня, а как получил отказ, схватился за нож.

Я-то был без оружия, измученный нашими злоключениями, да еще покалеченный эпинальским сбродом. Клятый карлик целился мне в сердце, но я увернулся, и он попал в правое плечо, да так, что рука перестала слушаться. Я отчаянно сопротивлялся, даром что едва не терял сознание от боли. Нож я вырвал левой рукой, полоснул Леборна по горлу и дал деру.

Нож был подлинно отравлен. Полчаса спустя я не мог ехать, лошадью править не мог. Точно зверь умирающий, заполз я в канаву и стал ждать. Думал, что случится, то случится.

Видно, это меня и спасло. Разграбленную повозку солдаты обнаружили в четырех лье от Эпиналя и потеряли время на поиски и допрос мародеров. Измученный тяжелой раной, я таился, ел придорожные травы да плоды, которые показывала ты, когда мы вместе странствовали. Едва вернулась сила, я отправился в соседний лесок, развел костер и приготовил целебные настои, как учила ты: полынь от жара, наперстянка от боли. Твои уроки, милая ведунья, спасли мне жизнь. Надеюсь, сарказм мой тебе по нраву.

Нет? Какая жалость! Глава твои как разящие клинки. Ладно, ладно! Я чуток присочинил о схватке с Леборном. Я тоже взялся за нож, да сплоховал, и мерзкий карлик пырнул меня первым. Слушай, при тебе я в жизни святошей не прикидывался. Обстоятельства сильнее человека. Когда-то ты, моя жар-птица, это понимала. Ради нас обоих надеюсь, что понимаешь и сейчас.

Хочешь выдать меня? Милая, а ты в силах? Нет, посмотреть было бы презабавно, но сперва хорошенько подумай. Кто из нас больше рискует? Кто играет убедительнее? Я ведь и тебя убеждал, помнишь? Бумаги мои в порядке. Мне на счастье, священник, прежний их владелец, попал в Лотарингию, на закате въехал в лес и внезапно занемог, вроде живот у него схватило. Бедняге повезло: страдал он недолго. Я сам закрыл ему глаза.

Жюльетта, Жюльетта, откуда столько подозрений? Честное слово, я предан нашей маленькой Анжелике. По-твоему, для настоятельницы она слишком юна? Церковь с тобой не согласна. Церковь прибрала к рукам эту крошку — вместе с приданым, разумеется, — до неприличного жадно. И, как всегда, не прогадала: приумножатся и золото в ее сундуках, и земли в ее владении. Столько благ в обмен на крохотную уступку, на далекий, утонувший в песке монастырь, настоятельнице которого позволили ослабить дисциплину лишь потому, что она здорово растила картошку.

Ну вот, отвлекся, обязанности свои позабыл. Милые дамы… или нужно говорить «сестры»? Или даже «дщери», чтобы звучало по-отечески? Пожалуй, нет. «Дети мои»? Да, так лучше. В дымном сумраке часовни их глаза сверкают, как у черных кошек. Шестьдесят пять черных кошек, моя новая паства. Чудно, в них даже запаха женского нет. Мне ли не учуять этот аромат с нотами рыбы и цветов? Нет, от этих разит лишь ладаном. Святые небеса, неужто они не потеют? Ничего, вскорости я это исправлю.

— Дети мои! Скорбь и радость великая привели меня к вам. Скорбь о нашей почившей сестре… — Как бишь ее? — …Марии и радость от великих свершений, начало которым мы с вами положим сегодня же.

Ну вот, незатейливо, но действенно. Ишь глаза выпучили! И что я о кошках подумал? Они же мыши летучие — морщинистые лица, незрячие глаза навыкате, черные крылья за сутулыми спинами, руки скрещены на плоской груди, точно в попытке скрыть от меня запретные формы.

— Вслед за дочерью своей Изабеллой я говорю о серьезнейшем обновлении. Пройдет оно на таком уровне, что вся Франция обратит на нас взор, благоговейного трепета полный.

Пора кого-нибудь процитировать. Сенека подойдет? «Путь к добродетелям крут и тернист», так вроде? Нет, Сенека не для летучих мышей. Тогда из «Второзакония». «И будешь ужасом, притчею и посмешищем у всех народов, к которым отведет тебя Господь»[16]. Не устаю восхищаться, что в Библии сыщешь оправдание всему на свете — и блуду, и кровосмесительству, и убиению младенцев.

— Дети мои, сбились вы с пути истинного, впали в грех лукавства, забыли священный обет, данный Отцу нашему.

Такой бы голос да актеру-трагику! Пьесу «Великий отшельник» я написал десять лет назад, а черед ей настал лишь сейчас. Глаза мышей вылезают из орбит. Теперь в них не только страх, но и проблески возбуждения. Да, мои слова явно раззадоривают.

— Подобно жителям Содома, вы отвернули от Него лица свои. Ублажали вы тела свои, а благодатный огонь в сердцах погас. Лелеяли вы мысли тайные, предавались тайным порокам. Но Господь вас видел.

Пауза. Летучие мыши ропщут — каждая припоминает свои греховные мысли.

— Я вас видел.

Даже в полумраке заметно, как бледнеют морщинистые лица. Мой голос крепнет, разносится по часовне так, что вот-вот зазвенят стекла.

— Я и сейчас вас вижу, хоть со стыда прячете вы лица свои. Безгранична суетность ваша, а грехи ярче свечей часовню озаряют.

Хорошо сказано, нужно запомнить, пригодится, когда сяду писать новую трагедию. Так-так, иных уже проняло. Тебя, толстуха с глазами на мокром месте. Губы дрожат — вот-вот разрыдаешься. Заметил я, как ты, потвора, вздрогнула, когда малютка упомянула пост.

А ты, мрачная с лицом обезображенным? Ты чем грешна? Близехонько стоишь к своей пригожей соседке, в полумраке тянешься к ее ручке. Слушаешь меня, а сама на нее поглядываешь, почти невольно, аки скупец на злато свое.

А ты… Да, ты, за колонной! Точно робкая кобыла, возводишь глаза к небу, а губы ходят ходуном. Безмолвно взываешь ко мне, стиснула пальцами грудь. Каждое слово мое наполняет тебя негой и страхом. Знаю, о чем ты мечтаешь, о самоистязании. Как исступленно упивалась бы ты сперва болью, потом покаянием.

А ты? Дыхание сбилось, щеки горят явно не от праведного пыла. Моя первая последовательница не сводит с меня глаз, протягивает ко мне руки. «Одно прикосновение, — молит она, — один-единственный взгляд, и стану тебе рабою». Не так скоро, милая. Поиграем еще: я нахмурюсь, чтобы померкло пламя свечей, потом ниспошлю луч надежды на спасение — смягчу голос в ласкающем слух монологе.

— Но милость Господня, как и гнев Его, бесконечна. Одна заблудшая овца, вернувшаяся в стадо, Ему дороже многих послушных. — Чушь несусветная! По опыту знаю, за все свои терзания заблудшая овца попадет прямиком на воскресный стол. — Сказано в «Книге пророка Иеремии»: «Возвратитесь, дети-отступники… Потому что Я сочетался с вами… и приведу вас на Сион»[17].

На миг обращаю взор к своей последовательнице. Дыхание сбилось окончательно — еще немного, и она лишится чувств.

Первое действие окончено. Набросал им избитых фраз, аки манны небесной, а теперь антракт, пусть усваивают. Я показал, что могу быть и суровым, и ласковым. Теперь покачнусь, поднесу руку к глазам, устал, дескать, притомился в долгой дороге, человеческие слабости мне не чужды. Ретивая сестра — Альфонсина вроде бы — тотчас протягивает руку, по-собачьи заглядывает в глаза. Я тихонько отстраняюсь. Никаких фамильярностей, милочка! По крайней мере, пока.

14. 18 июля 1610

Лемерль! Я тотчас узнала его стиль — лицедей, проповедник и уличный торговец непостижимым образом слились в одном человеке. И маскировка очень в его манере. Я заглянула ему в глаза. Этот выразительный блеск мне хорошо знаком, Лемерль словно хотел разделить со мной свой успех. Сперва я удивилась, что он меня не выдал.

А потом поняла: мне отводилась роль восхищенного зрителя или критика. Что толку распинаться, если некому оценить дерзновенность его самозванства? Только сей раз я под его дудку не пляшу. От послеобеденной работы на солончаках не отвертеться, но едва получится улизнуть — мы с Флер убегаем. Снедь возьму на кухне, а деньги… У сестер воровать не след, но в подвальной кладовке хранится сундучок с монастырской казной. Замок на двери кладовки давным-давно сломался, но его так и не заменили. Покойная мать настоятельница простодушно полагала, что от воровства лучше всего защищает доверие, и за пять лет в монастыре не припомню, чтобы кто-то украл хоть монетку. Впрочем, к чему монахине деньги? Все необходимое здесь есть.

Лемерль покинул часовню, а мы вернулись к своим обязанностям, встревоженные и напуганные. Этого он наверняка и добивался. На пороге часовни он лукаво на меня взглянул: ну, мол, подойди. Я не отреагировала, а Лемерль, к счастью, не настаивал. Юная настоятельница отправилась обследовать свои скромные владения, Клемента — к лошадям, Альфонсина — устраивать нового духовника в сторожке, Антуана — на кухню готовить ужин, а я — искать дочку.

Флер сидела в амбаре и играла с кошкой, одной из тех, что кормила Антуана. Я коротко и ясно велела ей до вечера не попадаться сестрам на глаза, ждать меня в дортуаре и до моего возвращения ни с кем не разговаривать.

— А почему?

Флер качала шишку на длинной веревке, и кошка устроила охоту.

— Потом объясню. Ты, главное, слушайся.

— А с киской можно поговорить?

— С ней можно.

— А с Переттой?

Я прижала палец к губам.

— Тш-ш-ш! Мы играем в прятки. До вечера, пока я не приду, сиди тихо-тихо, ладно?

Флер насупилась, хотя смотрела по-прежнему на кошку.

— А как же ужин?

— Я сама тебе принесу.

— А киске?

— Посмотрим.

Решили, что на капитул Лемерль допускается, а в трапезную только в наше отсутствие. Я не удивилась: в еде у нас теперь воздержание, которое вряд ли ему по нраву. Еще я заметила, что поселился он у самых ворот, значит, будет в курсе всех наших передвижений. Я встревожилась: Лемерль явно составил план заранее и тщательно его продумал. Бог знает, что он замыслил, но явно не скорый отъезд.

Впрочем, какое мне сейчас дело до планов Лемерля? На ужин он не явится, что дает мне прекрасную возможность подготовиться к побегу. Сошлюсь на сильную боль в животе, соберу вещи, прихвачу съестное с кухни и деньги из кладовой, а сверток с ценностями припрячу у внешней стены. Мы с Флер, как обычно, ляжем в постели, а едва сестры уснут, выскользнем из дортуара и с утренним отливом побежим к гати. Спрячемся в безопасном месте — тогда и разберусь с Лемерлем. Одно письмо, да что там, одно слово кому следует — и его разоблачат, отправят на виселицу, которая давно по нему плачет. Тогда сердце мое успокоится.

За час до ужина я вернулась в дортуар, но Флер не бросилась мне на шею. Я не нашла ее ни в саду, ни в клуатре, ни в курятнике, забеспокоилась, хотя и не очень сильно. Флер — непоседа, просто так спать ее не уложишь, непременно игру в прятки затеет. Один за другим я обыскала дочкины любимые закоулки, но ее нигде не было.

В отчаянии я заглянула на кухню. Вдруг Флер проголодалась? Сестра Антуана, наша повариха, детей любит — то кексами их угощает, то печеньем, то яблоками-падалицей. Впрочем, сегодня она о чем-то тревожилась, глаза покраснели, а лицо точно сдулось — даже щеки пухлыми не казались. Едва я спросила про Флер, она запричитала, будто в трудах своих забыла что-то важное и вспомнила лишь сейчас.

— Бедное дитя! — голосила Антуана, заламывая пухлые руки. — Я хотела сказать тебе, но… — Она осеклась, словно не знала, которая из новостей важнее. — Столько перемен! Сестра Августа, она заявилась ко мне на кухню. Я как раз варила паштет на зиму, мясной, с гусиным жиром и грибами лесными, а она… Смерила ужасным, презрительным взглядом…

— Флер?

— Да нет же, нет! — Антуана покачала головой. — Мать Изабелла, та дрянная девчонка!

— С ней повременим, — отмахнулась я. — Про дочку мою скажи!

— Так я и говорю. Мать Изабелла сказала, Флер здесь не место. Мол, ребенок станет отвлекать тебя от трудов. Она отослала ее прочь.

Я смотрела на Антуану, не веря собственным ушам.

— К-куда от-тослала?

— Я не виновата, — проблеяла Антуана, но ее виноватый голос наводил на иные мысли.

— Ты им сказала? — Я схватила ее за рукав. — Антуана, ты сказала им, что Флер моя?

— У мены выхода не было! — скулила толстуха. — Шило в мешке не утаишь, не я, так другая проговорилась бы.

Я стиснула ее руку так, что Антуана едва не закричала в полный голос.

— Ой, больно! Прекрати, сестра Августа, мне больно! Я не виновата, что Флер отослали прочь! Зря ты вообще ее здесь держала!

— Антуана, посмотри на меня! — Толстуха растирала руку и прятала глаза. — Куда услали Флер? В деревню? — Антуана тупо качала головой, и я с трудом подавила желание ей врезать. — Пожалуйста, Антуана, я же умираю от тревоги! Ни единой душе тебя не выдам, только скажи!

— Для тебя я ma soeur[18]. — Антуана надулась от обиды и возмущения. — Злиться грешно, и волосы ты зря отрастила, нужно постричь. — Она взглянула на меня непривычно дерзко и вызывающе. — Все равно придется: у нас же обновления!

— Антуана, пожалуйста! Последнюю бутылочку лавандового сиропа подарю!

У толстухи аж лицо просветлело.

— А розовые лепестки в карамели?

— Они твои. Так где Флер?

— Я подслушала разговор матери Изабеллы с новым духовником, — зашептала Антуана. — Про какую-то рыбачку с материка. Они ей заплатили, — добавила она с укоризной, словно покрыть расходы следовало мне. Только я уже не слушала.

— На материк? А куда именно?

— Это все, что я знаю. — Антуана пожала плечами.

Будто оглушенная, я медленно постигала суть ее слов. Поздно! Я и пискнуть не успела, а Черный Дрозд разбил меня наголову. Знал ведь, дочку я под удар не поставлю. Без нее с места не сдвинусь.

Или рискнуть по горячим следам? Нет, до начала прилива мне не успеть, переправа откладывается на завтра. На острове Флер знает каждый, вдруг кто видел, куда ее повезли? В глубине души я понимала, что хватаюсь за соломинку: Лемерль наверняка все предусмотрел.

С упавшим сердцем я представила, как перепуганная, ничего не понимающая Флер зовет меня и думает, что ее бросили. Ее увезли без защитного заговора и благословения звезд. Кто теперь позаботится о ней? Кто знает ее нрав, кому интересно, что зимой она спит при свечке и не станет есть яблоко, пока с него не срежут пятна и червоточинки?

— Мы даже не простились, — сказала себе я, но Антуана снова смерила меня мрачным взглядом.

— Я не виновата, — повторила она. — У нас тут ни у кого детей нет. А ты что, особенная?

Я не ответила, ибо уже поняла, чьих это рук дело. Что ему нужно? Неужели я еще чем-то ему интересна? Когда я вернулась в нашу спаленку, кроватки Флер уже не было. Мои пожитки не тронули, даже книги и бумаги в тайнике за выпавшим камнем. Кто выглядывает из-под края одеяла? Это Мушка, куколка Флер, она сидит на полу у моей кровати. Флер была совсем крохой, когда Перетта смастерила куклу из лоскутков, а вместо волос пришила разноцветную шерстяную пряжу. Круглым личиком с глазками-пуговками и розовыми щечками Мушка удивительно похожа на Перетту. Еще они обе немы, Мушке вообще рта не досталось.

Я застыла с куклой в руках, не в силах даже думать. Первым побуждением было разыскать нового духовника и выпытать у него, если надо, угрожая ножом, куда он уволок мою дочь. Но я слишком хорошо знала Лемерля. Он бросил вызов, сделал первый ход в игре с неизвестными мне ставками. Если отправлюсь к нему прямо сейчас, сыграю ему на руку, а если потерплю, возможно, заставлю раскрыть карты.

Всю ночь я крутилась и ворочалась. Моя спаленка самая дальняя от двери, и ночью в уборную не набегаешься, зато соседка только одна. Еще есть окно, пусть даже восточное, и места побольше, чем у других. Ночная духота сулила грозу. От бессонницы я смотрела в окно. В предрассветные часы над морем гремел гром, гигантские зигзаги молний беззвучно вспарывали черно-багряные тучи, но дождь так и не пошел. Я гадала, смотрит ли на грозу Флер или, намучившись, спит в чужом доме, засунув пальчик в рот.

— Тш-ш, Флеретта! — В отсутствие дочери я успокаивала Мушку, вместо волос Флер гладила разноцветную пряжу. — Я здесь, я с тобой. Все хорошо.

Я начертала звезду на матерчатом лбу Мушки и прошептала мамин наговор: Stella bella, bona stella. Пусть это цыганская латынь, но меня старый стишок успокаивает. Вот и в ту ночь боль в сердце утихла, страх отступил. Лемерлю отлично известно: если Флер тронут хоть пальцем, от меня он не получит ничего. Я так и лежала, обняв Мушку, за тонкими перегородками мирно спали сестры, а молнии выхватывали из мрака один остров за другим.

15. 19 июля 1610

Сегодня особых обновлений не случилось. Новая настоятельница уединилась с Лемерлем в своей часовне, предоставив нас самим себе. Приподнятого настроения как не бывало, вернулась тревожная неизвестность. Переговаривались мы исключительно шепотом, словно у смертного одра. Сестры вновь приступили к своим обязанностям, но, за исключением Альфонсины и Маргариты, трудились спустя рукава. Даже Антуана приуныла на своей кухне, после давешних обвинений в излишествах неуемного добродушия у нее явно поубавилось. Рабочие-миряне пришли осмотреть часовню. Вдоль западной стены возвели леса, видно, полезут на худую крышу.

С утра моим первым побуждением снова было разыскать Лемерля и спросить про дочь. Не раз и не два я, решившись, шла к сторожке, но вовремя говорила себе «стоп». Можно не сомневаться, Лемерлю именно это и нужно. В результате утро я провела на солончаках, но привычной легкости в движениях не чувствовала. Я яростно мотыжила соляные кучи, разбивая аккуратные белые холмики в грязную жижу.

Похищение Флер терзает не только душу, но и тело — боль язвой вгрызается все глубже и разъедает меня изнутри. Боль черной тучей омрачает погожий день. Боль сильнее меня. И вот я снова бросаю мотыгу и бреду к сторожке… Нет, мой единственный козырь — молчание. Пусть Лемерль первым раскроет карты. Пусть сам ко мне придет.

По возвращении я узнала, что Лемерль с новой настоятельницей быстро закончили разговоры и разошлись по своим обителям — она в келью матери Марии, он в сторожку у монастырских стен. Сестры так и не успокоились. Предоставленные сами себе, они шептались об обещанном обновлении. Слышались робкие недовольства, но в основном сплетни, пустые и невежественные.

Особенно охотно перемывали косточки Лемерлю и, к моему удивлению, отзывались о нем благосклонно. Иные роптали на пигалицу, решившую перевернуть нашу жизнь вверх дном, а новый духовник впечатлил почти всех. Альфонсина, разумеется, захлебывалась от восторга и с трепетом неофитки перечисляла достоинства лжеотца Коломбина.

— Ах, сестра Августа, я только заглянула ему в глаза и сразу поняла. Черные, бархатные, не глаза, а очи! Они словно видят меня насквозь. И тело, и душу! — Веки полуопущены, рот приоткрыт — Альфонсина содрогнулась. — Он святой, сестра Августа! Я нутром его святость чувствую!

Впрочем, приступы обожания случались с Альфонсиной и раньше. Так, приезд местного приора погрузил ее в прострацию на добрых две недели. Я искренне надеялась, что со временем восторг Альфонсины поуляжется. Пока при одном упоминании его имени она вспыхивала и, намывая полы, повторяла «Коломбин де Сен-Аман», точно молитву.

А как Лемерль впечатлил Маргариту! Вслед за Альфонсиной она помешалась на чистоте, по сто раз скребла и протирала все вокруг, вздрагивала от любого резкого звука, а рядом с Лемерлем краснела и заикалась, как шестнадцатилетняя. И это сморщенная сорокалетняя черепаха! Клемента, чуя Маргаритино состояние, жестоко ее дразнила, остальные сдерживались. Как смеяться, если Маргаритины чувства к новому духовнику вышли за разумные пределы и вызывали не смех, а отвращение?

Прежде Маргарита с Альфонсиной терпеть друг друга не могли, а благодаря новой одержимости сблизились. Они вместе вызвались привести в порядок сторожку, заброшенную со времен доминиканцев и донельзя запущенную. Сегодня утром они выбрали мебель, которая могла понравиться новому духовнику, и перенесли ее в сторожку. К вечеру домик блестел, как денежка: на земляном полу красовались чистые коврики, в каждой из трех комнат — свежие цветы. Отец Коломбин поблагодарил их с подобающей скромностью, и с той минуты обе сестры стали его рабынями.

Ужинали мы пустым картофельным супом, который хлебали в полной тишине, хотя мать Изабелла и Лемерль в трапезной не присутствовали.

После вечери я готовилась ко сну и ненароком глянула в окно. Через двор к сторожке спешила Антуана и что-то несла на большом блюде с крышкой. Что же, хоть новый духовник нынче поужинает всласть. Вот Антуана покосилась на мое окно. Ночной мрак сделал ее лицо расплывчатым блином с разверстым от страха ртом. Антуана резко отвернулась, натянула вимпл до самых бровей и растворилась во тьме.

Сегодня я снова раскинула карты, украдкой достав их из тайника. Отшельник. Двойка кубков. Шут. Звезда, круглым личиком, большими глазами и шапкой кудрей очень похожая на Флер. Башня, падающая на фоне черно-алого неба с зигзагами молний.

Сегодня? Нет, едва ли. Но скоро, надеюсь, что скоро. Если понадобится, я низвергну башню сама. Собственноручно по камешкам разберу. Я не дрогну. Ни за что.

16. 19 июля 1610

Как отвратительно гадание! Подобно колдовству, иссушает оно плоть, а в Malleus Maleficarum[19] причислено к «гнусным преступлениям», хотя при этом написано, что толку от него нет. Однако карты на диво притягательны, они же целые картины рисуют! Вот, к примеру, Башня. Квадратная, с деревянным шпилем — местная часовня, один к одному. А Луна в женском обличье? Стоит вполоборота, но лицо у нее удивительно знакомое. А Отшельник? Весь в черном, натянул капюшон так, что видны лишь глаза, в одной руке у него посох, в другой фонарь.

Меня не проведешь, Жюльетта. Я не сомневался, что у тебя есть тайник. За выпавшим камнем в задней стене дортуара — там и дитя малое сыщет. Да, актрисы из тебя так и не вышло. Только я изобличать тебя не стану. Пока. Ты можешь пригодиться. Союзник не помешает никому, даже мне.

В первый день я наблюдал издали. Сторожка у самых ворот, из ее окон я могу увидеть все, не оскорбляя трепетных сестер. «И у святых есть желания», — наставляю я Изабеллу. В чем ценность святости и жертвенности, если нет желаний? На территории монастыря я жить не намерен, да и вообще дорожу своим одиночеством.

Дверь черного хода сторожки выходит на голую стену. Очевидно, внешняя величественность построек интересовала доминиканцев куда больше безопасности: вопреки красоте фасада, сторожка — хлипкое каменное сооружение между монастырем и болотами. А если понадобится, удобный отходной путь. Только мне не понадобится. Я спокойно сделаю, что задумал, и уеду, когда захочу.

Как уже говорил, сегодня я наблюдал за ней издалека. Жюльетта хорохорится, но я-то вижу ее боль, напряженные плечи и поясницу. За годы наших странствий она не сорвала ни одного выступления, даже когда танцевала с травмой. И в самой лучшей труппе не обходится без несчастных случаев — вывихов, разрывов связок, переломов, но Жюльетту они не останавливали. Она всегда улыбалась, как и подобает танцовщице, даже если боль застилала глаза. Я считал это вызовом, только не понимал, кому она его бросает. Вероятно, мне. Гордости в ней не убавилось; именно гордость заставляет прятать боль, которую я чувствую в ее отведенном взгляде и в фальшивой робости движений. Девочку свою Жюльетта любит, чтобы защитить ее, пойдет на все.

Странно, но я никогда не представлял мою Эйле матерью. Думал, эта кабала ей не по нраву. А малышка хорошенькая, у нее взгляд Эйле, а за детской неуклюжестью уже видна девичья грация. Норов тоже от матери: когда подсаживал на лошадь, кроха укусила меня так, что на руке отпечатались ее зубки. Кто твой отец, девочка? Любой из случайных попутчиков Эйле — крестьянин, торговец, священник.

Или я? Ради девчонки надеюсь, что нет: у меня дурная кровь, дрозды — дурные родители. И все-таки я рад, что она в надежных руках. Когда я спускал ее с лошади, малышка пнула меня под ребра и цапнула бы снова, не удержи ее Гизо.

— Хватит! — строго сказал я.

— К маме хочу!

— Она придет.

— Когда?

— Довольно вопросов! — вздохнул я. — Ну, будь умницей, слушайся месье Гизо, он пирожное тебе купит.

Девчонка как зыркнет на меня! По щекам текли слезы, но явно от гнева, а не от страха.

— Черный ворон! — закричала она и пухлыми пальчиками сделала рогатку. — Пропади, черный ворон, пропади пропадом!

«Ну вот, пятилетняя кроха порчу навела, — думал я на обратном пути. — Только этого не хватало!» Не пойму, зачем детей рожают? Карлики сговорчивее и куда забавнее. Но девчонка храбрая, кто бы ни был ее папашей. Неудивительно, что Жюльетта души в ней не чает.

Откуда вдруг эта досада? Любовь Жюльетты — это ее слабость и мой козырь. Бескрылая моя хочет меня обмануть. Она манит, точно бекас охотника, пытается от гнезда отвести. Она изображает дурочку, не отходит от сестер или пропадает на солончаках, понимая, что ни при свидетелях, ни на безлюдной пустоши я к ней не приближусь. Двадцать четыре часа. Я-то рассчитывал, что за сутки она ко мне придет. Упрямство — ее второе «я», которое и злит меня, и забавляет. Пусть я порочен и развращен, но строптивость ее обожаю и, покорись она безропотно, огорчился бы.

У меня уже есть союзницы: сестра Пьета, которая глаз на меня не поднимет; чахоточная сестра Альфонсина, которая ходит за мной, как собака; сестра Жермена, которая меня ненавидит; сестра Бенедикт, которая не может не сплетничать. Для начала любая из них сойдет. А еще Антуана. Пугливой овцой пасется она у кухонной двери. Я поглядываю на нее, из этой толстухи может выйти помощница. Изабелла отправила Антуану работать в сад. Видел я, как толстуха копает — с непривычки щеки раскраснелись. Келарем назначили другую — тощую, дерганую, с затравленным взглядом. Все, конец сладким пирожкам. Конец походам на рынок. Конец дегустации запретного вина. Руки у Антуаны полные, красные, а ноги при такой дородности чересчур изящны. В ее внушительных формах есть что-то материнское, щедрость и широта души, взлелеянные на кухне средь жаркого и колбас. Куда их излить теперь? Буквально за день ее щеки утратили былую пухлость, у кожи появился нездоровый блеск. Заговорить со мной Антуана не смеет, но ей явно хочется, по глазам вижу.

Вчера вечером Антуана принесла мне еду, и я невинно поинтересовался, чем ужинали сестры. «Картофельным супом, — ответила она, не поднимая глаз. — Но для вас, mon père, есть кое-что повкуснее. Отведайте, монсеньор, чудесный пирог с голубями, красное вино и персики из нашего сада. Жаль, мало их уродилось, лето засушливое». Во взгляде толстухи читалась мольба. Ах ты, потвора! Думаешь, я ничего не понял? Картофельный суп, как же! Да у тебя чуть слюнки не потекли, когда заговорила о вине да персиках. Кому-кому, а Антуане страсти совсем не чужды. Куда же их излить, раз единственный канал перекрыли?

Один день поста приглушил неуемное добродушие Антуаны. Она выбита из колеи и подавлена, а от мрачной подавленности до злобы рукой подать. Она почти готова стать моей помощницей. Еще день, и толстуха поймет, что у нее отняли. Она не так сообразительна и расторопна, как хотелось бы, но вполне подойдет.

Начать с чего-то надо.

17. 20 июля 1610

С сегодняшнего дня мы вновь служим все службы. Старый колокол зазвонил в два часа ночи. Вигилия! Со сна я подумала, что случилось несчастье — буря, кораблекрушение, чья-то внезапная кончина. Едва взгляд упал на осиротевшую Мушку, тоска и боль накрыли меня с головой. Я вцепилась зубами в тюфяк и зарыдала. Злые слезы ручейками пороха потекли на солому — еще чуть-чуть, и она загорится.

В такой момент и застала меня Перетта. Подкралась так бесшумно, что я не сразу ее заметила. На любого другого набросилась бы, как затравленная тигрица, а личико Перетты в неярком свете факела казалось таким удрученным и искренним, что я мигом поостыла.

Последние несколько дней Перетту я почти не вспоминала. Столько всего случилось — бедняжке не понять. Впрочем, порой кажется, что я недооцениваю свою подружку. Ее птичий говор мне не разобрать, но в глазах с золотым ободком и ум, и бесконечная преданность. Перетта слабо улыбнулась и многозначительно поднесла ладонь к своим глазам.

Я утерла слезы.

— Все хорошо, Перетта. Ступай, вигилия начинается.

Но девочка уже устроилась на тюфяке рядом со мной, поджав под себя босые ноги, — обувь она до сих пор не носит — и вложила свою ладошку в мою. «Она… она как грустный щенок, не знающий, чем утешить хозяина. Все понимает, а сказать не может», — подумала я и тут же устыдилась своих презрительных мыслей.

Я заставила себя улыбнуться.

— Не беспокойся, Перетта. Я просто устала.

Чистая правда: той ночью я несколько часов без сна промаялась. Перетта кивком показала на место, где прежде стояла кроватка Флер. Я молчала, и она, легонько щипнув меня за руку, снова кивнула на пустоту рядом с моей кроватью.

— Да, знаю, — выдавила я. О дочке говорить совершенно не хотелось. Но во взгляде Перетты было столько грусти и сочувствия, что прогнать ее духу не хватало. — Это ненадолго, обещаю тебе.

Юная дикарка взглянула на меня, чуть склонив голову набок — так она напоминала птичку еще больше обычного. Потом Перетта сжала щеки ладонями и скорчила гримасу, очень здорово изобразив мать Изабеллу. При иных обстоятельствах я засмеялась бы, а сейчас удалась лишь слабая улыбка.

— Да, это мать Изабелла отослала ее прочь. Но Флер вернется, вот увидишь! Она скоро вернется.

Бог знает, говорю ли я для себя самой или Перетта меня понимает. Так или иначе, она уже отвлеклась — играла со своей подвеской, маленьким образом святой Кристины Чудесной, написанным эмалью: красной, оранжевой, белой, синей. Небось из любви к ярким краскам его и носит. Святая Кристина невредимой парила в кольце святого пламени, а Перетта держала образ перед глазами и радостно гулила. Подвеску свою она теребила, даже когда мы наконец вошли в часовню и присоединились к сестрам.

Вигилия длилась непривычно долго. Новая настоятельница позволила зажечь лишь часть свечей и изредка прохаживалась с факелом, чтобы проверить, не заснул ли кто. Дважды она гаркала на задремавших сестер — вроде бы на Антуану и Пьету. Как не клевать носом, если монотонное пение убаюкивает, а после восемнадцати часов солнцепека ночь выдалась теплая и уютная? Почти через два часа колокол зазвонил к матутинуму, и я поняла, что нас лишили обычного перерыва между службами. Я дрожала, хоть и надела шерстяные чулки. Сквозь дыры в крыше проглядывала румяная заря. Два удара колокола возвестили о начале лаудесов, и по часовне прокатился ропот. Лемерль явился!

Доля секунды, и сестры забыли про сон и усталость. Судя по чуть заметному шевелению, они поворачивали головы к Лемерлю. Я одна не потянулась к нему, как подсолнух к солнцу. Не отрывая взгляда от переплетенных пальцев, я услышала, как по мраморным плитам стучат его шаги, знакомые мне до боли. Почти уверена, что он, одетый в черную сутану, остановился у кафедры, одной рукой касаясь серебряного креста, который носил постоянно.

— Дети мои, Jam lucis orto sidere. Сейчас, когда взошла заря, молитвы к Богу вознесем.

Гимн я пела, не поднимая головы, каждое слово эхом отдавалось в сознании. Jam lucis orto sidere… «Но ведь Люцифер до падения тоже был зарей, утренней звездой, светлейшим из ангелов…» — подумала я и невольно взглянула на Лемерля.

Поздно, слишком поздно отвела я взгляд. Jam lucis orto sidere… Лемерль смотрел прямо на меня и улыбался, точно прочел мои мысли. Эх, зря я глаза на него подняла!

Гимн закончился, началась проповедь. Словно издалека я слышала, как говорят о посте, о епитимье, но меня, замкнувшуюся в своем горе, это не занимало. Слова пчелами проносились мимо ушей — раскаяние, самолюбие, укрощение, смирение, епитимья. Для меня они не значили ровным светом ничего. Я думала о Флер: бедняжку разлучили даже с Мушкой. Я не успела ни носик ей вытереть, ни бант повязать.

Кш-ш! Сгинь! Пропади! Я сделала пальцами знак-рогатку. Хватит черных мыслей! Что бы ни задумал Лемерль, навсегда он здесь не останется. Пусть только уедет, и я разыщу Флер. А пока поиграю в его игру, все известные мне наговоры и заклинания использую, чтобы спасти от беды. Если по вине Лемерля с головы Флер упадет хоть волосок, я его убью. Он это понимает и станет беречь ее как зеницу ока. Ну, хотя бы временно.

Из плена мыслей меня вырвало какое-то движение. Поначалу я решила, что монахини, смиренно потупившись, по одной подходят причащаться. Кто-то из сестер стоял у алтаря на коленях — голова опущена, вимпл зажат в руке. Следом выстроилась целая очередь, по мере приближения сестры снимали вимплы. Я пристроилась в хвост вереницы: посчитав, что так нужно. Несколько шагов к кафедре, и я увидала «причастившихся». Дрожа, словно овцы, они напоминали сомнамбул и прятали глаза. В каждом лице читалось смятение. Тут в руке Лемерля блеснули ножницы, и я все поняла.

Обновление началось.

К кафедре подошла Альфонсина. Волосами она пожертвовала с готовностью — повиновение ей в радость! За ней стояла Антуана. Прежде без вимпла я ее не видела и сейчас восхитилась красотой густых черных волос. Блеснули Лемерлевы ножницы, и Антуана превратилась в обычную себя, полуживую бесцветную медузу. У нее задрожали губы — это Лемерль давал ей благословение.

— Сим отвергаю я суету мирскую во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Бедная Антуана! Какую суету она ведала в своей безрадостной, полной страха жизни, кроме кухни и кладовой? Ее красота мелькнула и погасла. Антуана стояла оторопевшая, волосы неровным ежиком торчали в разные стороны, глаза едва не вылезали из орбит, полные руки двигались в безостановочном парном танце, словно стосковались по привычному замешиванию теста.

Теперь Клемента. Она склонила голову, и льняные волосы блеснули в пламени свечей. Когда щелкнули ножницы, вскрикнула не она, а угрюмая молчунья Жермена. Клемента лишь обожгла Лемерля взглядом. Остриженная, она казалась моложе — не монахиня, а блудница с мальчишеским лицом.

Увы, к суете мирской причислялись не только волосы. Старуха Розамунда наполовину плешивая, но ее все равно остригли, а потом… Я видела, с какой неохотой она сняла с шеи золотой крестик. Розамунда что-то прошамкала, только слов я не разобрала. Вот она отступила от кафедры и, подслеповато щурясь, обвела часовню взглядом. Казалось, она не может кого-то найти. Теперь Перетта. Юную дикарку остригать не требовалось. Угрюмая и недовольная, она рассталась со своими сокровищами. Одно название, а не сокровища: ленточка, блестящий камушек, яркий лоскуток — невинные безделицы, дорогие лишь детской душе. Как же Перетта не хотела отдавать эмалевый образок. Она сжала его в кулачке, но сестра Маргарита заметила, и подвеску тоже забрали. Перетта зло оскалилась на обидчицу, но та надменно отвела взгляд. Краем глаза я увидела, что Лемерль едва сдерживает смех.

Теперь моя очередь. Я безучастно смотрела в пол, а мои яркие волосы прядь за прядью падали на кучу трофеев. Ни стыда, ни злости я не чувствовала — лишь обжигающее прикосновение пальцев Лемерля. Вот он разобрал пряди на затылке и ловко обрезал одну за другой. Лемерль действовал так проворно, что никто не заметил, как он прижал палец к моей мочке и погладил шею.

Казалось, со мной говорят двое; один громко и четко читает Benedictus[20], другой торопливо, едва шевеля губами, нашептывает:

— Dominus vobiscum![21] Жюльетта, ты меня избегаешь. Agnus Dei[22], неразумное решение, qui tollis peccata mundi, нам нужно поговорить, misere nobis. Могу помочь.

Надеюсь, мой взгляд выражал только ненависть.

— O felix culpa, в гневе ты прелестна. Quae talem ac tanctum[23], жду тебя в исповедальне, meruit habere Redemptorem, завтра после вечери.

Так все закончилось, и я отступила от кафедры. Голова кружилась, сердце бешено стучало, призраки его пальцев крыльями огненных мотыльков трепетали у моего затылка.

После мессы мы, шестьдесят пять сестер, расселись по местам, остриженные и присмиревшие. У меня до сих пор пылали щеки, а сердце бешено стучало, но я сдерживалась, как могла, — опустила глаза долу. Розамунде и другим старухам велели сменить привычный кишнот на крахмальный вимпл, обожаемый новой настоятельницей, и в полумраке они напоминали стаю чаек. У нас отняли все, что позволяла мать Мария, — безделушки, ожерелья, кольца и даже безобидные тесемки да ленточки. «Суета мирская что золотое кольцо в носу у свиньи[24], — сурово напомнил нам Лемерль, — а вы, дети мои, не устояли пред соблазном. Бернардинский крест на рясе — вот достойнейшее из украшений», — вещал он, а его серебряное распятье блестело, как злорадный глаз.

После общего благословения и молитвы о прощении, которую я бормотала вместе со всеми, поднялась мать Изабелла.

— Эта перемена — первая из многих, мною задуманных, — начала она. — Сегодняшний день посвятим посту и молитвам о благополучии нашей завтрашней миссии. — Мать Изабелла выдержала паузу, вероятно, чтобы оценить нашу реакцию. — Мы должны выполнить великую миссию — захоронить останки моей предшественницы там, где ей надлежит упокоиться, — в монастырском склепе.

— Но ведь мы… — невольно вырвалось у меня.

— В чем дело, сестра Августа? — осведомилась юная настоятельница, смерив меня презрительным взглядом.

— Простите, ma mère, зря я заговорила. Мать Мария была… скромной и не жаловала… пышных обрядов. Мы похоронили ее так, как, думается, хотелось ей самой. Не милосерднее ли оставить ее прах в покое?

Мать Изабелла аж кулачки сжала.

— Так милосерднее бросить усопшую неизвестно где? Вы же в огороде ее закопали! Как вы могли? Что на вас нашло?

Спорить без толку.

— Тогда мы думали, что поступаем правильно, — просто ответила я. — А теперь ясно, что ошибались.

Еще один презрительный взгляд, и мать Изабелла отвернулась.

— Все забываю, сколь живучи в глуши обычаи и предрассудки. Глупость — это еще не грех.

Золотые слова, но подозрительный тон настоятельницы подсказывал: меня не простили. Чувство защищенности стремительно таяло. Уже дважды я прогневала юную настоятельницу. У меня забрали дочь. А теперь Лемерль умело прижал меня к ногтю. Он-то понимает: еще один промах — можно толкнуть меня на богохульство или невзначай вспомнить то, что я считаю древней историей, — и мною заинтересуется новая инквизиция. Мешкать он не станет, значит, нужно бежать, причем скорее. Только Флер я не брошу.

Вот я и ждала. Мы удалились в каминную. Потом были прима, терция, бесконечные молитвы и гимны, а на фоне всего этого — насмешливое благословение в глазах Лемерля. Потом капитул — весь следующий час с армейской четкостью назначались задания, дни поста, часы молебнов, правила приличия, внешнего вида, поведения. Великое обновление шло семимильными шагами.

Объявили нам и о грядущем ремонте часовни. Крышей займутся миряне, а внутреннее убранство на нас. От подсобных работ миряне отстранялись. Монахине не подобает полагаться на слуг, предаваясь праздности. Восстановление монастыря — главная наша задача, пока оно не завершится, каждая сестра получает дополнительные обязанности.

Я с ужасом поняла, что свободное время урезается до получаса перед комплеторием, причем проводить его следует в раздумьях да молитвах. Прогулки в город и к гавани прекращались, равно как и уроки латыни, которые я давала послушницам. Мать Изабелла считала, что послушницам латынь ни к чему. Главное — знать Священное Писание, а все прочее — опасные излишества. Обязанности отныне распределялись по графику, привычный распорядок рушился до основания. Я отметила, что Антуана уже не ведает кухней и погребами, а мои грядки целебных трав попадают неизвестно в чьи руки. Отметила, но приняла безропотно, уверенная, что мои дни в монастыре Святой Марии Морской сочтены.

Началось покаяние. При матери Марии исповедь пролетала за считаные минуты, а сегодня растянулась на час с лишним. Каялись мы публично, тон задала Альфонсина.

— Посещали меня нечестивые мысли о новой настоятельнице, — бормотала она, искоса поглядывая на Лемерля. — В часовне я сказала нечто неуместное, а тут как раз вошла сестра Августа…

Очень в духе Альфонсины! Мои опоздания покоя ей не дают.

В глазах Лемерля загорелся огонек.

— Что за мысли посещали тебя, дитя мое?

Альфонсина заерзала под его пристальным взглядом.

— О том, что сестра Августа говорит дело. Что мать Изабелла слишком юна. Почти дитя, как она справится?

— Вижу я, сестре Августе свойственно вольнодумие, — отметил Лемерль.

Я упорно смотрела в пол.

— Мне вообще не следовало ее слушать! — гнула свое Альфонсина.

Лемерль не ответил, но я чувствовала: он улыбается.

За Альфонсиной потянулись остальные: неуверенность живо сменилась потоком откровений. Да, мы исповедовались в грехах, мы стыдились, но ведь многим впервые в жизни уделялось особое внимание. Каяться публично болезненно приятно, почти как расчесывать крапивницу, а еще заразительно.

— Я заснула на вигилии, — призналась сестра Пьета, блеклая моль, которая почти ни с кем не заговаривает. — А когда прикусила язык, вырвалось скверное слово.

— Я разглядывала себя, когда мылась, — каялась сестра Клемента. — Разглядывала и лелеяла греховную мысль.

— Я унесла п-пирог из зимнего погреба, — заикалась покрасневшая Антуана. — П-пирог со свининой и луком, у него к-корочка размокла. Я с-съела его тайком у с-сторожки, а п-потом ж-живот разболелся.

Следующей свои грехи перечисляла Жермена — обжорство, похоть, жадность. По-моему, она назвала их наобум. За маской безразличия я разглядела в ее лице насмешку — ну, хоть ее Лемерль не ослепил. Сестра Бенедикт со слезами на глазах призналась, что отлынивала от своих обязанностей, сестра Пьер — что украла апельсин. Перед каждым новым признанием сестры роптали, точно подгоняя очередную грешницу. Сестра Томазина, признавшись в нечестивых мыслях, заплакала, и несколько сестер зарыдали из сочувствия. Сестра Альфонсина не сводила глаз с Лемерля, а вот мать Изабелла явно скучала и мрачнела все больше. Очевидно, наши грехи ее разочаровали, и мы постарались исправиться.

После первого часа исповеди стали куда обстоятельней и изощреннее. Сестры не гнушались ничем — замшелые старые прегрешения, стянутые пироги, эротические сны. Сестры, исповедовавшиеся первыми, сгорали от досады и обиженно переглядывались. Ропот перерос в гул.

Теперь черед Маргариты. Она посмотрела на Альфонсину, и я поняла: мое дело плохо. Я сделала пальцами рогатку и прикрыла ее другой ладонью. Острое предчувствие беды мешало дышать. Маргарита боязливо взглянула на Лемерля, дрожа, аки кролик в силках.

— Ну? — не выдержала мать Изабелла.

Маргарита беззвучно открыла и закрыла рот. Альфонсина наблюдала за ней с ощутимой враждебностью. И тут, не сводя глаз с Лемерля, Маргарита заговорила:

— Мне снятся демоны. Они наводняют мои сны, — сбивчиво начала она. — Они взывают ко мне, когда я лежу в постели. Они касаются меня огненными пальцами. Сестра Августа дает мне усыпляющие снадобья, но демоны никак не угомонятся!

— Снадобья? — Воцарилось молчание, и я спиной почувствовала буравящие взгляды матери Изабеллы и сестер.

— Снотворное из трав, — ответила я. — Лаванда и валериана, только и всего!

Я спохватилась, да поздно: ответ мой прозвучал резковато.

Мать Изабелла коснулась лба Маргариты и растянула губы в ледяной улыбочке.

— Снадобья сестры Августы больше не понадобятся. Мы с отцом Коломбином о тебе позаботимся. Смирение и покаяние да помогут нам изгнать все зло, тебя терзающее. — Юная настоятельница повернулась ко мне. — Ну, сестра Августа, вижу, за словом ты в карман не лезешь. Покаешься перед нами?

Опасность я чувствовала, но как ее избежать, не представляла.

— Н-нет, ma mère.

— Как нет? Нет ни слабостей, ни прегрешений, ни поступков недобрых, ни мыслей нечестивых? Даже снов чувственных нет?

Ну почему я вслед за остальными ничего не выдумала? Потому что Лемерль буравил меня взглядом. Я густо покраснела: так велико было негодование.

— Я… Простите, ma mère, я растерялась. Не привыкла публично исповедоваться.

Улыбка матери Изабеллы получилась по-взрослому ехидной.

— Ясно, стало быть, публичное покаяние ниже достоинства сестры Августы. У нее исключительное право на тайное. О ее грехах услышит лишь Всемогущий. Сестра Августа взывает прямо к Нему.

Альфонсина захихикала. Клемента и Жермена обменялись ухмылками. Маргарита чопорно возвела глаза к потолку. Прыснула даже Антуана, а ведь сама густо краснела, когда каялась. Тут я поняла: каждая из сестер при унижении себе подобной испытывает горько-сладкое удовольствие. Лемерль, стоявший за спиной матери Изабеллы, ангельски улыбнулся, точно наши перепалки совершенно его не касались.

18. 21 июля 1610

Епитимьей мне стало молчание. Два дня принудительного молчания, а сестрам следовало докладывать настоятельнице о любых нарушениях. Разве это наказание? По мне, так желанная передышка. Тем паче если мои подозрения верны, нас с Флер скоро здесь не будет. «Завтра после вечери жду тебя в исповедальне, — сказал Лемерль. — Могу помочь».

Лемерль отдаст мне Флер. Как еще понимать его слова? Зачем еще ему рисковать, встречаясь со мной? Сердце радостно встрепенулось — осторожность побоку! Главное — вернуть дочь. Разлука с Флер — вот моя настоящая епитимья. Что бы ни попросил у меня Лемерль, я с готовностью исполню.

На неисправимую сплетницу Альфонсину наложили ту же епитимью, что и на меня, но она мучилась куда больше и делала страдальческое лицо, однако, к ее вящему сожалению, никто этого не замечал. Кашель у нее усилился, а вчера она не притронулась к еде. Знакомые симптомы… Оставалось надеяться, что повышенное рвение не обострит чахотку. Дабы избавить Маргариту от видений, ее на месяц назначили смотрительницей времени. Теперь Маргарита звонила к вигилии, а спала в колокольне, где на канатах подвесили деревянный ящик. Разве это ей поможет? Впрочем, Маргарита упивалась наказаниями, хотя тик стал заметнее, левый бок онемел и появилась хромота.

Сколько наказанных! Епитимью наложили на добрую половину сестер, начиная с Антуаны, которой велели поститься (для нее это страшная мука) и работать в жаркой пекарне, до Жермены, которая рыла новые выгребные ямы.

В результате праведницы словно вознеслись над наказанными. Так, встретив в аркаде, сестра Томазина взглянула на меня с презрением, а сестра Клемента «дергала за язык», старательно, но безуспешно.

Сегодняшний день тянулся бесконечно долго. В перерывах между службами я два часа белила стены трапезной и скребла пол, липкий от въевшегося жира. Потом помогала ремонтировать часовню — молча передавала ведра с известкой веселым полногрудым мирянам на крыше. Дальше торжественная панихида на картофельном поле. Лемерль, пусть с опозданием, отдавал матери Марии последние почести, а нам с Жерменой, Томазиной и Бертой досталось самое неприятное — вскрыть могилу.

Когда мы с лопатами и совками шли к могиле, еще не перевалило за полдень, а солнце уже припекало вовсю, и воздух буквально кипел от зноя. Вскоре мы обливались потом. На картофельном поле земля сухая, песчаная, сверху белесая, а копнешь поглубже — красная. Чуть влажная, она липла к савану и к нашим рясам, когда мы счищали песок с тела. Для спокойных и уравновешенных дело нехитрое, ведь земля еще не прилипла как следует и легко соскребалась совком. Мать Марию зашили в простыню, которая потемнела в местах плотного прилегания, и на кремовой холстине четко отпечатались голова, ребра, локти и ступни. При виде них сестра Томазина содрогнулась, но я-то покрепче: насмотрелась уже на покойников. Я сама потянулась за телом и взялась за плечи, стараясь действовать осторожно, с должным трепетом. Задача непростая, ведь от налипшей земли мать Мария стала тяжелее, чем при жизни. Однако тело ее казалось хрупким, как увязший в песке плавник. Низ савана потемнел сильнее, там очертания ребер и позвоночника были еще четче. Едва я подняла мать Марию из неосвященной могилы, на дне зашевелилось живое покрывало, целая стая бурых жуков. Яркое солнце жукам не понравилось, и они мигом зарылись в землю. Сей раз не выдержала Берта — взвизгнула и едва не выронила ноги покойной. Бурые жуки бежали у нее по рукаву, заползали под манжету. Альфонсина точно остолбенела от ужаса. Мужество не изменило лишь Жермене — она помогла мне вытащить тело из могилы. Широкие плечи напряглись, но на обезображенном лице не дрогнул ни один мускул. Сперва попахивало землей и пеплом — вполне переносимо, но едва мать Марию перевернули на спину, премерзко завоняло испражнениями и тухлой свининой.

Чтобы не вырвало, я задержала дыхание, но напрасно. Меня прошиб пот, глаза слезились. Жермена прикрыла рот концом вимпла — не помогло и это. Я видела, как противно ей поднимать тело из могилы.

Мать Изабелла наблюдала за нами издали, зажав нос белым платком. Не уверена, что она улыбалась, но глаза ее в кои веки заблестели, а щеки зарделись, причем явно не от жары.

По-моему, от злорадства.

Мать Мария упокоилась в самой глубине склепа, внутри одного из бесчисленных могильников доминиканцев. Могильники похожи на наши каменные печи. В каждом на входе плита, кое-где с цифрами, именами и надписями на латыни. Отдельные плиты сломаны, но туда мне смотреть незачем. Всюду прах, песок и холодный запах сырости. Матери Марии бы тут не понравилось, только теперь это не моя забота.

После короткой службы сестры поднялись в часовню, а я осталась заделывать склеп. На полу горела свеча — не впотьмах же работать! — сбоку стояло ведро с известкой, рядом лежал мастерок. Наверху сестры затянули гимн. Закружилась голова: бессонные ночи, вонь, холод склепа после полуденного зноя вкупе с сегодняшним постом вводили в оцепенение. Я потянулась за мастерком — он выпал из руки. Сейчас… сейчас я сознание потеряю. Прислонившись к стене, я вдохнула запахи селитры и пористого камня. На миг я точно вернулась в Эпиналь и похолодела от страха.

В склепах гулял сквозняк. Внезапное дуновение, и свеча погасла, оставив меня во мраке. Ужас накрыл с головой. Надо выбираться. Тьма засасывала меня. Покойная ухмылялась из склепа, усопшие доминиканцы коварно тянули ко мне истлевшие пальцы. Надо выбираться!

На ватных ногах я шагнула во тьму и споткнулась о ведро с известкой. Склеп раскрыл кровожадную пасть. Господи, где тут стены? Возникло безумное желание захохотать или заорать в голос. Нет, нужно выбираться! Я ударилась виском о каменный угол, пошатнулась и упала, с грохотом опрокинув ведро. Я лежала в полуобмороке, за опущенными веками цвели багровые розы. В часовне тотчас перестали петь.

Первой ко мне пробралась Альфонсина. К тому времени я уже справилась с паникой, а вот заторможенность еще не прошла, и я сидела, растирая ушибленный висок. Свеча Альфонсины осветила склеп чуть просторнее шкафа с аккуратными нишами и низкими сводами, создающими ощущение тесноты.

У Альфонсины чуть глаза на лоб не вылезли.

— Сестра Августа! — испуганно позвала она. — Что с тобой, сестра Августа?

От волнения она позабыла о нашей епитимье.

Видно, оклемалась я еще не до конца и сперва не узнала ни имени, которым меня назвала Альфонсина, ни ее лица, колеблющегося в свете свечи.

— Кто ты? — пролепетала я.

— Она меня не узнает! — заверещала Альфонсина. — Сиди, сестра Августа, сейчас подоспеет помощь.

— Не волнуйся, Альфонсина, — отозвалась я. Монашеское имя вспомнилось так же быстро, как забылось, а с ней и привычка осторожничать. — Я просто споткнулась, а свеча погасла. Сознание лишь на миг потеряла…

Увы, Альфонсина уже закусила удила. Недавние перипетии, мрак скрепа, эксгумация, панихида, а теперь еще мой обморок — на любые происшествия впечатлительная Альфонсина реагировала острее других. Кроме того, накануне сестра Маргарита затмила ее своими огненными демонами.

— Чувствуешь? — страшным шепотом спросила Альфонсина.

— Что?

— Тш-ш-ш! — прошипела она. — Замогильным холодом потянуло!

— Ничего не чувствую. — Я с трудом поднялась. — Лучше дай мне руку.

Альфонсина вздрогнула от моего прикосновения.

— Ты здесь задержалась… Что произошло?

— Ничего особенного. Говорю же, сознание потеряла.

— А ты не почувствовала… невидимую силу?

— Нет.

В склеп заглядывали сестры. В отблесках свечи их лица расплылись в пятна. Альфонсина смотрела мне через плечо. Руки как лед — я сразу поняла: проснулся ее недуг.

— Слушай, Альфонсина… — начала я с упавшим сердцем.

— Я почувствовала. — Ее заколотило. — Она прошла прямо сквозь меня. А еще холод… Замогильный холод!

— Хорошо-хорошо! — закивала я, лишь бы сдвинуть Альфонсину с места. — Наверное, здесь впрямь что-то было. А теперь пошли!

Альфонсина взглянула на меня с обидой: я срывала ей спектакль. Я аж развеселилась: бедняжка Альфонсина, нельзя лишать ее звездного часа! Такой оживленной, как сейчас, после смерти матери Марии, я за все пять лет ее не видала. Она же упивается драмой — самобичеванием, наказанием, публичным покаянием. Но представления даром не проходят: кашель усилился, глаза красные, сон не лучше, чем у меня. Спаленка Альфонсины по соседству с моей, мне слышно, как она то монотонно бормочет, то возмущается, то хнычет, то рыдает, но в основном без конца повторяет одни и те же слова, превращая их в бессмысленную скороговорку: «Святой отец… Святой отец…»

Я буквально тащила Альфонсину вверх по лестнице. Внезапно она перестала дрожать.

— Святая Дева Мария! — пролепетала она — Тишина! Епитимья!

Я зашикала на Альфонсину, но было слишком поздно: нас обступили сестры. Они гадали, стоит ли с нами заговаривать. Лемерль держался поодаль. Спектакль показывали ради него, и он это прекрасно понимал. Рядом с ним стояла мать Изабелла. Ишь, рот раскрыла! «Вот теперь она довольна, — подумала я. — Она наконец добилась своего и получила желаемое».

— Ma mère, — заблеяла Альфонсина, бухнувшись на колени в трансепте. — Простите меня, ma mère. Назначьте мне другую епитимью, хоть целых сто, только, пожалуйста, простите!

— В чем дело? — резко спросила Изабелла. — Каким образом сестра Августа заставила тебя нарушить обет молчания?

— Матушка! — Теперь Альфонсина откровенно тянула время и играла на публику. — Ma mère, в склепе живет какая-то сила. Я ее почувствовала! Мы обе почувствовали ее ледяное дыхание.

Рука Альфонсины похолодела, точно в подтверждение ее слов. Даже мне стало холодно, видно, из сострадания.

— Что-что вы почувствовали?

— Ничего особенного, — быстро ответила я. Привлекать внимание к своей особе совершенно не хотелось, но промолчать я не смогла. — Сквозняк, только и всего. У Альфонсины нервы шалят, она же постоянно…

— Молчать! — рявкнула мать Изабелла и, снова повернувшись к Альфонсине, зашептала: — Что за силу ты почувствовала?

— Демона, ma mère. Его присутствие, как ветер. — Альфонсина смерила меня самодовольным взглядом. — Как обжигающий ледяной ветер.

Изабелла повернулась ко мне, но я лишь плечами пожала.

— Обычный сквозняк, — повторила я. — Он мне свечу задул.

— Неправда! — Альфонсину снова заколотило. — Августа, ты тоже это почувствовала. Сама же говорила! — Она скривилась и дважды кашлянула. — Ветер подул прямо на меня, честное слово! Демон проник в меня, он…. — Несчастная задыхалась, хватала себя за горло. — Он и сейчас во мне! — голосила она. — Он во мне!

Альфонсина забилась в конвульсиях, медленно оседая на пол.

— Кто-нибудь, поддержите ее! — вскричала мать Изабелла, теряя самообладание.

Разве Альфонсину удержишь? Она кусалась, плевалась, орала, непристойно лягалась. Стоило мне приблизиться, Альфонсина билась сильнее. Лишь вчетвером с Жерменой, Маргаритой и глухой сестрой Клотильдой мы пригвоздили ее к полу и не давали закрыть рот, чтобы язык не проглотила. Но даже так Альфонсина кричала, пока отец Коломбин собственной персоной не осенил ее крестом и она не затихла у него на руках.

Тогда Изабелла заговорила со мной:

— Что значит «он и сейчас во мне»?

— Не могу сказать.

— Что произошло в склепе?

— У меня свеча погасла, я споткнулась и упала.

— А сестра Альфонсина?

— Не знаю.

— Она уверяет, что знаешь.

— Я тут ни при чем. Альфонсина сочиняет, чтобы привлечь к себе внимание. Кого угодно спросите.

Изабеллу мой ответ не устроил.

— Альфонсина хотела мне что-то рассказать, — не унималась она. — А ты не дала. Так что она…

— Господи, неужели это не подождет?

Лемерль! Я совершенно про него забыла. Он статуей застыл в лучах солнечного света с задыхающейся Альфонсиной на руках.

— Бедняжка словно рыба на песке. Ей нужно в лазарет. Дочь моя, ты ведь позволишь мне отменить епитимью, ей назначенную?

Мать Изабелла промолчала, не сводя глаз с меня.

— Или мы позднее это обсудим?

Изабелла чуть покраснела.

— Нужно обязательно разобраться во всем этом.

— Да, конечно. Разберемся, когда сестра Альфонсина сможет говорить.

— А сестра Августа?

— Займемся этим завтра.

— Но, святой отец…

— К завтрашнему капитулу что-нибудь да выясним. Дочь моя, ты, несомненно, понимаешь, что спешить не пристало.

— Да будет так, — после долгого молчания согласилась мать Изабелла. — Дождемся завтрашнего капитула.

Я повернулась к Лемерлю и снова перехватила его пылающий взгляд. Неужели он знает о случившемся в склепе, потому что… сам это подстроил в надежде еще больше подчинить меня себе? От Лемерля всякого жди. Он человек страшный и видит меня насквозь.

Нарочно иль случайно, Лемерль доказал: без его помощи я бессильна, положение мое не надежнее истертого каната. Без Лемерля мне не справиться. По опыту я знала, что любезность Черного Дрозда — очень дорогое удовольствие.

19. 21 июля 1610

— Благословите меня, святой отец, ибо я грешна.

Исповедь, ну наконец-то! Как здорово запереть мою дикарку, мою хищницу в клетку. Ее глаза смотрят из-за решетчатой перегородки, и на миг кажется, что в клетку заперт я. Вот так дела… У нее сбилось дыхание, спокойно произносить нужные слова удается с огромным трудом. Свет из витражного окна сочится в исповедальню, покрывая ее лицо пестрым узором из красных и черных квадратов.

— Неужто моя Эйле пожертвовала своими крыльями ради белых ангельских?

Я не привык к откровениям в исповедальне, не привык вполуха выслушивать чужие секреты. Видно, поэтому нервы шалят, а мысли несутся поросшими бурьяном тропами, о которых лучше не вспоминать. Она небось это чувствует, ибо такое молчание пристало исповеднику, а не кающейся грешнице.

— Ты так и не простила меня.

Молчание.

— Ну, за тот случай в Эпинале.

Она отстраняется от перегородки, за нее говорит неумолимая пустая тьма. Ее глаза жгут, как уголья. Секунд тридцать я сгораю в их пламени. Дольше она не выдерживает. Я знал, что молчать ей невмоготу.

— Верни мне дочь.

Чудесно. Это явный пробел в обороне Эйле, ее счастье, что наша игра не на деньги.

— Я вынужден задержаться здесь на некоторое время, — начинаю я. — Отпустить тебя не могу: слишком рискованно.

— Почему? — резко спрашивает она. Раз резко, значит, Эйле злится, и я этим упиваюсь. Ее злость мне только на руку. Я умело подливаю масла в огонь.

— Доверься мне, я же тебя не выдал, так?

Молчание. Чувствую, мыслями она в Эпинале.

— Верни Флер, — упирается Эйле.

— Вот как ее зовут. Вы каждый день могли бы видеться, хочешь? — спрашиваю я и бью ниже пояса: — Представляю, как бедная кроха тоскует по маме!

Эйле передернуло, стало быть, я выиграл.

— Что тебе нужно, Лемерль?

— Твоя верность и твое молчание.

Эйле не рассмеялась, а хохотнула, хрипло и отрывисто.

— Вконец спятил? Мне нельзя здесь оставаться. Твоими стараниями.

— Нет, милая. Не позволю, чтобы ты мне все испортила.

— Что испортила?

Не спеши, Лемерль, только не спеши.

— Брать здесь нечего. Что ты затеял?

Ах, Жюльетта, если бы я мог тебе рассказать! Ты наверняка оценила бы мой план. Ты единственная, кто оценил бы его по достоинству.

— Не сейчас, Крылатая моя, не сейчас. Приходи ко мне в сторожку после комплетория. Сумеешь незаметно выскользнуть из дортуара?

— Сумею.

— Чудесно. Тогда до вечера, Жюльетта!

— А что с Флер?

— До вечера.

Она пришла вскоре после полуночи. Я сидел за столом и читал «Политику» Аристотеля, когда дверь тихо скрипнула и пламя одинокой свечи озарило Жюльеттин подрясник и сверкающую медь ее коротких волос.

— Жюльетта!

Она без рясы и вимпла. Небось в дортуаре оставила, чтобы не вызывать лишних подозрений. С короткими волосами она как миловидный паренек. В моем следующем балете она будет представлять Ганимеда или Гиацинта. Ни слова, ни улыбки. От раскрытой двери тянет холодом, а она не замечает.

— Проходи.

Я отложил книгу и выдвинул стул, на который она даже не взглянула.

— Тебе не надлежит читать душеспасительную литературу? — подначила она. — Макиавелли, ну, или Рабле? «Делай, что желаешь»[25] — это твой нынешний девиз?

— Он лучше, чем «Да будет воля Твоя»[26], — ухмыльнулся я. — Да и тебе ли поучать меня? Ты же не меньше моего притворщица!

— Я и не отрицаю. Но себе я никогда не лгала, что бы ни творила. И друзей я никогда не предавала.

Я с трудом сдержался, чтобы не вспылить. Жюльетта задела меня за живое, это она всегда умела.

— Да будет тебе, Жюльетта! Зачем нам враждовать? Лучше мадеры выпей, — я потянулся к бутыли из граненого хрусталя.

Она лишь головой покачала.

— Тогда фрукты или медовый пирог? Чего изволишь?

Молчание. Целый день ведь постилась, но ни один мускул не дрогнул на застывшем, как маска, лице. Только глаза горели. Я коснулся ее щеки. Обожаю играть с огнем! С детства риск и опасность притягивают меня как магниты. Мальчишкой я ходил по канату с петлей на шее, поджигал осиные гнезда, жонглировал ножами и купался в стремнине. Леборн называл это травлей бешеных тигров. Но кому в радость охота без риска?

— Ты не изменилась, — с улыбкой отметил я. — Одно неверное движение, и глаза выцарапаешь, да?

— Не тяни, Лемерль. К делу!

Кожа у нее гладкая. Стриженые волосы тонко пахнут лавандой. Моя ладонь скользнула на обнаженное плечо.

— Так тебе это нужно? — с издевкой спросила она.

Я в гневе отдернул руку.

— И подозрительность никуда не делась. Неужели не понимаешь, чем я рискую? Тут не обычная игра, тут план настолько дерзкий и решительный, что даже я…

Жюльетта вздохнула, подавила зевок, и я осекся, обиженный до глубины души.

— Вижу, тебе неинтересно.

— Нисколечко, — отозвалась она, ловко спародировав мою интонацию. — Да и поздно уже. Верни мне дочь!

— Прежняя Жюльетта поняла бы меня.

— Прежняя Жюльетта умерла в Эпинале.

Обидно, хотя вполне ожидаемо.

— Да ты же правды не знаешь! Считай меня кем угодно, а вины моей там и в помине нет!

— Да, конечно, — безразлично отозвалась она.

— Слушай, я ведь не святой! — заорал я, не сдержавшись. — Я не сомневался, ты выпутаешься. Если бы не смогла, я спас бы тебя, что-нибудь да придумал бы. Ну, план хитроумный…

Глаза долу, одна ножка по-балетному отведена — Жюльетта смиренно ждала продолжения.

— Черт подери, они же в спину мне дышали! Один раз я их провел, и они мечтали отомстить. Удача отворачивалась от меня, Жюльетта. Я это чувствовал и боялся. Чертов карлик разгадал мой план и предал меня. Он вас на откуп предлагал, хотел глотки вам перерезать. Меня вот отравленным ножом полоснул. Небось думала, я тебя бросил? Я вернулся бы за тобой, если бы смог. Извини, не смог, потому что несколько дней раненый в канаве провалялся. Понимаю, ты обиделась, даже разозлилась… Но не говори, что нуждалась во мне, — ты во мне никогда не нуждалась.

По-моему, прозвучало вполне убедительно: я и себя почти убедил, а Жюльетта тем же бесцветным голосом повторила:

— Отдай мне Флер.

И опять я закусил губу, отчаянно сдерживая гнев. У гнева вкус металлический, как у фальшивой монеты.

— Полно, Жюльетта! Я ведь уже объяснил. Флер ты сможешь увидеть завтра. В монастырь пока ее не верну, а встречу вам устрою. Взамен прошу лишь не враждовать со мной. Ну, и еще одну услугу. Небольшую.

Она приблизилась и положила мне руки на плечи. От складок ее подрясника снова повеяло лавандой.

— Нет, не это.

— А что?

— У меня в планах одна шутка. Ну, розыгрыш. Тебе понравится.

— Шутка? — переспросила она после долгой паузы. — Что ты задумал? Что за корысть тебя сюда привела?

— Минуту назад тебя это не интересовало! — засмеялся я.

— И сейчас не интересует. Отдай мне дочь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Сама не знаю, — пожала плечами она.

Жюльетта, меня не проведешь! Вижу, как ты привязалась к этим сморщенным поганкам! Они твоя новая семья, а старой были мы, труппа «Небесного театра». Замена неравноценная, доложу я тебе, только о вкусах не спорят.

— Можешь считать это спектаклем, — проговорил я. — Мне всегда нравилось играть священников. Кстати, вот, возьми. — Я протянул ей красящие таблетки. — Смотри руки не испачкай.

— Что же мне с ними делать? — спросила она, с подозрением на меня взглянув.

Я объяснил.

— И я увижу Флер?

— Да, прямо с утра.

Мне вдруг захотелось, чтобы она ушла. Навалилась усталость, голова сильно заболела.

— Таблетки точно безвредные? Никто не отравится?

— Конечно, нет!

Хм, с «конечно» я погорячился.

— Это и есть твоя небольшая просьба?

Я кивнул.

— Нет, Лемерль, ответь, как полагается.

Понятно, бедняжка хочет мне верить. Ее второе «я» — доверчивость, мое — обман. Таким уж я родился. Я обнял ее за плечи — сей раз она не отстранилась — и заворковал:

— Верь мне, Жюльетта!

Хотя бы до завтра.

20. 22 июля 1610

Я поспешила обратно в дортуар. Было на диво светло: в безоблачном небе серебрился месяц, а звезды сияли так, то на тропке за сторожкой лежали тени. Лишь вдали, над самой каемкой горизонта, мрачнели зловещие, темнее неба, тучи. Наверное, там лил дождь. Переступив порог дортуара, я прислушалась: не бдит ли кто, — но ничего подозрительного не уловила.

За пять лет я научилась различать сестер по сопению; я знаю, кто как сворачивается под грубым одеялом, кто во сне вздыхает, кто всхлипывает. Первая от двери сестра Томазина: храп у нее звучный, с присвистом. Следующая — сестра Бенедикт. Она всегда лежит на животе в позе морской звезды. Дальше Пьета, во сне такая же чопорная, как наяву; потом Жермена, Клемента и Маргарита. Если бы не легкая поступь бывшей танцовщицы, я наверняка разбудила бы Маргариту. Вот она заворочалась и вытянула руку в жадной безмолвной мольбе. Дальше пустая спаленка Альфонсины, а напротив Антуана стыдливо скрестила руки на груди. Дыхание ровное, легкое. Вдруг она не спит? По виду не определишь. Просто слишком неподвижна Антуана, и руки сложила чересчур красиво.

Ну и ладно! Даже если Антуана не спала, оставалось надеяться, что она ничего не заподозрит. Я скользнула в постель. Средь мирного сопения шорох одеяла показался неожиданно громким. Я уже повернулась к стене, когда Антуана смачно всхрапнула. Мои страхи отчасти развеялись, но при этом чудилось, что храп ее фальшивый. Я велела себе закрыть глаза. Кроме Флер, меня никто не волнует — ни Антуана, ни Альфонсина, ни даже Лемерль, тоскующий в кабинетике один на один с книгами. «Его игры меня не волнуют», — твердила я себе, погружаясь в объятия сна. Только приснился мне он, а не дочка. Лемерль стоял на дальнем берегу разливающейся реки, тянулся ко мне, взывал. Что именно он кричал, я не расслышала из-за яростного рева воды.

Проснулась я в слезах. Колокол звонил к вигилии, у моей кровати застыла сестра Маргарита, высоко подняв руку с факелом. Прошептав надлежащее «Хвала Всевышнему!», я нащупала под матрасом таблетки, которые накануне дал Лемерль. Чтобы на ладонях не осталось следов, я завернула таблетки в лоскуток. Исполнить наказ Лемерля не составит труда, а потом… Потом я увижу дочь!

Тем не менее я колебалась. Поднесла сверточек к носу, принюхалась. Сквозь ткань пахнуло смолистой сладостью, я узнала гуммиарабик и алый пигмент, который Джордано называл «драконовой кровью». Чувствовалась и пряная нота: не то имбирь, не то анис. Лемерль божился, что никто не отравится.

Ни на вигилии, ни на матутинуме, ни на приме Лемерль не показался. Явился лишь на капитул с известием, что должен съездить в Барбатре, и затребовал двух помощниц. Якобы случайный выбор пал на Антуану и меня. Пока отец Коломбин выступал перед сестрами, а Антуана кормила кур и уток на птичьем дворе, я вывела из конюшни коня Лемерля. Разумеется, нам с Антуаной предстояло идти в Барбатре пешком, а вот новый духовник поедет верхом, как и подобает его высокому сану. Я скребла серые в яблоках бока коня, седлала его и надевала упряжь. Антуана кормила другую живность — мула, двух пони, полдюжины коров — сеном из ларей в глубине амбара. Лемерля мы увидели через час с лишним. Сутану он сменил на бриджи, обул сапоги, более годные для езды верхом, и надел широкополую шляпу, чтобы защитить глаза от солнца. В таком облачении он был вылитый Черный Дрозд моей отлетевшей юности. У меня аж сердце заныло.

Когда пустились в путь, Лемерль объяснил, что сегодня базарный день. Дескать, нужно закупить провизию и выполнить еще несколько поручений. При упоминании о рынке у Антуаны загорелись глаза, я же упорно смотрела под ноги. Интересно, какую услугу Антуана оказала или еще окажет Лемерлю в обмен на эту вылазку? Или он впрямь выбрал ее случайно? Небось его просто забавляло, как потеет толстуха, семеня за конем по пыльной дороге. Впрочем, какая мне разница? Главное, я скоро увижу Флер.

К Барбатре мы пробирались куда медленнее, чем желало мое бедное сердце, но Антуана явно страдала от жары. Я-то привыкла к долгим переходам и ничуть не устала, даром что несла большую корзину с картошкой для продажи. Когда добрались до Барбатре, солнце было уже в зените, а в гавани и на рыночной площади полно народу. Торговцы съезжаются в город со всего острова, даже с материка, коли гать открыта, а сегодня отлив, значит, она открыта.

На главной улице Лемерль привязал коня у поилки, вручил Антуане корзину и отправил ее по делам, а меня повел на людную площадь.

Торговля была в самом разгаре. Пахло жареным мясом, пирожками, сеном, рыбой и, особенно резко, свежим навозом. Дорогу наполовину загородила телега, с которой выгружали клети с цыплятами. Рыбаки привезли корзины с омарами и рыбой. Несколько женщин очищали сети от водорослей, латали дыры. Дети облепили церковную стену и глазели на прохожих. В горячем зловонном воздухе роились мухи. Шум стоял невероятный. За пять лет затворничества я отвыкла от толчеи, воплей и запахов. Сколько вокруг зазывал, торговцев, крикунов, сплетников и спорщиков! Одноногий крестьянин, торгующий помидорами, луком и блестящими баклажанами, подмигнул мне и пробормотал что-то непристойное. В очереди к мясному лотку с прилавком, багрово-черным от мух и запекшейся крови, все дружно зажимали носы. На драном одеяле восседал безногий однорукий попрошайка, напротив него заливался дудочник, а маленькая оборванка торговала мешочками с ароматной солью из сумы, привязанной к бурой козе. Старухи уселись кругом и ловко-ловко плели кружево. Их седые головы едва не соприкасались, сморщенные пальцы так и мелькали. Из них бы вышли чудесные карманницы! В плотной толпе я скоро перестала ориентироваться и остановилась неподалеку от продавца печатных листков с изображением казни Франсуа Равальяка, убийцы короля Генриха. Мимо меня протиснулась угрюмая толстуха с пирожками на подносе. Один пирожок упал, брызнула ярко-красная фруктовая начинка. Толстуха взвизгнула от досады и двинулась на меня. Я поспешила прочь, чувствуя, как горят щеки.

Тут я увидела Флер. Как я раньше ее не заметила, до нее ведь футов десять, не больше. Дочка смотрела куда-то в сторону. Она была в огромном переднике, кудряшки спрятаны под грязный чепец. Руки до самых локтей в рыбных потрохах, на лице по-детски откровенное омерзение. Рыбацкая телега — вот рядом с чем она стояла. Безумно хотелось окликнуть Флер, подбежать и обнять крепко-крепко, но осторожность говорила: нельзя. Вместо этого я взглянула на Лемерля, который появился откуда ни возьмись и пристально за мной наблюдал.

— Что тут происходит? — спросила я.

— Ты же хотела видеть дочь, — ответил он, пожав плечами.

Флер караулила неопрятного вида женщина. Она тоже повязала себе передник, а еще надела нарукавники, чтобы не испачкаться своим вонючим товаром. На моих глазах покупательница выбрала рыбину, которую неряха-торговка тотчас протянула Флер — выпотроши, мол. Доченька сморщилась, вспарывая рыбий живот, но с непривычным заданием справилась на диво ловко. На левой руке Флер я заметила повязку, уже блестевшую от жира и слизи. Значит, ловкость появилась не вдруг.

— Господи, ей же всего пять! По какому праву ее заставляют выполнять такую работу?!

— Будь справедлива, Жюльетта, — покачал головой Лемерль. — Кто станет кормить девчонку даром? У рыбака большая семья, лишний рот для него обуза.

У рыбака… Значит, Антуана говорила правду. Я присмотрелась к неопрятной торговке. Мы когда-нибудь с ней встречались? По-моему, она с Нуармутье: на вид рыбачка рыбачкой. Впрочем, может быть хоть из Порника, хоть из Фромантена, или даже из Ле-Девэна, или с одного из мелких островов.

Лемерль перехватил мой взгляд.

— Не волнуйся, — сухо сказал он. — Девочка в надежных руках.

— Где ее держат?

— Доверься мне!

Я промолчала. Мои глаза подмечали перемены в дочкиной внешности; что ни открытие, то боль в сердце. Щечки опали, румянец исчез, из-под уродливого чепца выбиваются потускневшие волосы. Где платьице, которое Флер носила в монастыре? Сейчас на ней чужое, из колючей темно-коричневой шерсти. Но страшнее всего взгляд: так смотрят сироты.

— Чего ты добиваешься? — спросила я Лемерля.

— Уже объяснял. Твоего молчания и твоей верности.

— Ладно, ладно, обещаю! — Я сорвалась на крик, но остановиться не могла. — Вчера же еще пообещала!

— Вчера ты обещала несерьезно. Сегодня — другое дело.

— Хочу с ней поговорить! Хочу забрать ее с собой!

— Боюсь, не получится. По крайней мере, сегодня. Я должен убедиться, что ты не сбежишь со своей девочкой.

Глаза мои, верно, метали молнии, потому что Лемерль с улыбкой добавил:

— Еще один важный момент: в крайнем случае, ну, если меня постигнет несчастье, эти люди пойдут на крайние меры. На самые крайние и решительные.

С огромным трудом я подавила ненависть.

— Тогда позволь хоть поговорить с ней. Одну минуточку! Ну пожалуйста, Ги!

Такой суровости я от Лемерля не ждала. Он сразу предупредил: одно неверное или подозрительное действие, и свиданий с Флер я лишусь. Пришлось согласиться. Медленно, сдерживая нетерпение, я пробиралась к рыбацкой телеге. Женщина справа от меня попросила пятьдесят барабулек, женщина слева обменивалась рецептами с рыбачкой, сзади напирали другие покупатели — всех их я едва видела, слышала и чувствовала. Флер! Доченька посмотрела на меня и сперва точно не узнала. Наконец ее личико оживилось.

— Тш-ш-ш! — зашипела я. — Ничего не говори!

Флер явно удивилась, но, к моему облегчению, кивнула.

— Послушай, у нас мало времени, — шептала я дальше.

Точно в подтверждение моих слов рыбачка подозрительно глянула на меня, а потом вернулась к барабульке. Я мысленно вознесла благодарственную молитву женщине, решившей купить столько рыбы.

— Ты принесла Мушку? — спросила Флер тоненьким жалобным голоском. — Ты заберешь меня?

— Не сегодня.

Личико Флер посерело от огорчения. В очередной раз я едва сдержалась, чтобы не сжать ее в объятиях.

— Флер, где тебя держат? В доме? В повозке? На ферме?

Флер покосилась на рыбачку.

— В домике. С детьми и собаками.

— Тебя везли по гати?

— Извините!

Меж нами втиснулась толстуха и потянулась за свертком с рыбой. Я отступила, налетев на стоящих сзади, и услышала недовольный возглас:

— Пошевеливайся, сестричка! Мне семью кормить надо!

— Флер, ты живешь на материке? За гатью?

Флер кивнула из-за толстухиной спины, потом бешено замотала головой. Меж нами вклинился кто-то еще, и я снова потеряла дочь из вида.

— Флер! — Я чуть не разрыдалась от досады. Впереди толстуха, сзади напирает толпа, а недовольный отец голодного семейства принялся громко распекать бездельников, задерживающих очередь. — Солнышко, тебя везли через гать?

Сейчас, сейчас она ответит! Флер отчаянно старалась выговорить или вспомнить нужное слово. Сейчас она даст мне зацепку, и я догадаюсь, где ее держат. Может, доченька не понимает слово «гать»? Может, ее перевезли через пролив на лодке?

Толстая любительница барабульки обернулась, и я поняла, что шанс выяснить правду упущен. Толстуха улыбнулась и показала мне корзину, которую держала красными ручищами.

— Думаешь, хватит нам на ужин?

Господи, это же Антуана!

Нелегка была обратная дорога! Теперь вместо картошки я несла рыбу, которая на солнце воняла все мерзче, а ведь ее обложили водорослями, чтобы не испортилась. Да еще корзина получилась тяжелой. Я тащила ее за спиной — вонючая вода сочилась на плечи, пропитывала волосы и рясу. Зато у Антуаны настроение исправилось, она без умолку трещала о том, что видела и слышала на рынке, пересказывала сплетни и новости. Коробейник с материка привез весть о групповом самосожжении в угоду святой Кристине Чудесной. В Анже повесили женщину, вырядившуюся в мужское платье. Рыбак из Ле-Девэна якобы поймал рыбину со второй головой вместо хвоста, а это, как известно, к большой беде. О Флер Антуана умолчала, и за это я была ей очень благодарна. Она ведь видела мою доченьку. Господи, пусть Антуана держит язык за зубами!

Возвращались мы по прибрежной тропе. Этот путь длиннее, но его избрал Лемерль: верхом-то пара лишних лье не крюк. В счастливые времена я любила гулять этой тропкой мимо гати. Сегодня, с тяжеленной корзиной за спиной, брести по зыбучему песку было совсем не в радость. Лемерль же, наоборот, с явным удовольствием любовался морем и задавал бесконечные вопросы о приливах, отливах и переправе на материк, на которые я не обращала внимания, зато Антуана отвечала подробно и обстоятельно.

Когда добрались до монастыря, уже вечерело. Я едва не ослепла от яркого солнца, едва не умерла от усталости и мерзкого запаха. Корзину я бросила на кухне. Какое облегчение! Теперь скорее во двор, к колодцу, а то от жары в висках стучит и в горле пересохло. Я уже собралась зачерпнуть воды, но за спиной закричали. Альфонсина!

Видно, она полностью оправилась от вчерашнего приступа: глаза блестели, щеки так и пылали.

— Ради Бога, не касайся воды! — на бегу вопила она. — Неужели ты ничего не знаешь?

Я аж растерялась. Красящие таблетки Лемерля и его наущения совершенно вылетели из головы. Куда ни гляну, вижу личико дочери, оно отпечаталось в глазах, как солнце, на которое слишком долго смотрели.

— Колодец, Господи, помилуй, колодец! Сестра Томазина вышла за водой для супа, а в колодце кровь! Мать Изабелла запретила к нему приближаться.

— Кровь? — тупо повторила я, огорошенная воплями Альфонсины.

— Это знамение, — пояснила та. — Господь карает нас за то, что похоронили мать Марию на картофельном поле.

Я едва не улыбнулась, на миг забыв об усталости.

— Наверное, там слой ржавого песка, — предположила я. — Ну, или красной глины.

Альфонсина надменно покачала головой.

— Другого я от тебя и не ждала, — процедила она. — Всему ищешь причину, точно и в дьявола не веришь!

Альфонсина-то, конечно, верила в происки дьявола. И мать Изабелла верила, да настолько, что велела отцу Коломбину освятить колодец, а если понадобится, и весь монастырь. Альфонсина заявила, что накануне почувствовала в себе скверну и покой обрела, лишь когда отец Коломбин осмотрел ее со всем тщанием и следов скверны не нашел. От такого заявления у сестры Маргариты начались судороги в левой ноге — новый духовник пообещал исцелить и ее. «Еще немного, и монастырь в дурдом превратится», — с опаской подумала я.

— Где же нам теперь воду брать? — спросила я.

Альфонсина просияла.

— Случилось чудо! Сегодня в полдень возчик привез нам двадцать пять бочонков эля. Это, мол, подарок настоятельнице. Уже роют новый колодец, а пока жажда нам не грозит.

В тот вечер мы ужинали жареной барабулькой и хлебом, пили эль. Очень вкусно, да у меня пропал аппетит. Что-то было не так и в накрытых столах, и в молчании за ужином, и даже в рыбе на тарелках. Что-то меня беспокоило. Когда мы выступали пред королем Генрихом в Пале-Рояль, нас вели по Зеркальному коридору, и у меня возникло такое же ощущение. Казалось, я вижу мир наоборот, а правду коварно искаженной, хотя, возможно, у меня разыгралось воображение.

После того как мать Изабелла прочла молитву, никто не сказал ни слова. Тишину нарушали лишь чавканье беззубой Розамунды, нервный стук Маргаритиной левой ноги и звон столовых приборов. Я жестом велела Антуане взять с моей тарелки нетронутую еду. Раз — и тарелка опустела, близорукие глазки Антуаны алчно вспыхнули. Она то и дело на меня поглядывала, я грешным делом подумала, что добавка считается платой за молчание о Флер. Я и эль ей оставила почти весь, а сама ела один хлеб. От запаха рыбы, даже жареной, начиналась тошнота.

То ли дело в тошноте, то ли в страхе за Флер, но тем вечером голова у меня работала на диво плохо. Я просидела в трапезной минут десять, а то и больше, прежде чем догадалась, что меня тревожит. Перетты не было на ее обычном месте среди послушниц. Лемерль тоже отсутствовал, хотя его я и не ждала. Где Перетта? На вчерашней панихиде я ее видела, а с тех пор ни разу — ни в клуатре, ни когда работала в пекарне, ни позднее на сексте, ни на капитуле, ни сейчас за ужином. Где же моя маленькая подружка?

Со стыда вспыхнули щеки. С тех пор как исчезла Флер, я редко думала о Перетте. Что там, почти ее не замечала. Вдруг она больна? Я едва ли не надеялась на это! Болезнь объяснила бы ее отсутствие. Только сердце подсказывало: дело в другом. Господи, зачем она ему? Перетта слишком юна, чтобы ему приглянуться, слишком ребячлива, чтобы пригодиться… И все же я чувствовала: Перетта у Лемерля.

21. 23 июля 1610

Вот вам и начало! Можно сказать, первый акт пятиактной трагикомедии. Главные роли уже распределены — благородный герой, красавица героиня, комические декорации и хор дев на манер античного. Все на местах, кроме злодея, который тоже непременно появится, дайте срок.

Кровь в колодце — штришок для придания особой поэтичности. Теперь у всех на уме знамения и чудеса — птицы, летящие на север, двухжелтковые яйца, странные запахи, сквозняки в неурочных местах. Мне это только на руку. Умиляет, что сам я почти ничего не делаю. Монашки пересидели в своем уединенном монастыре и заскучали. Им только палец покажи — увидят, услышат и почувствуют именно то, что мне нужно.

Сестра Антуана в последнее время стала палочкой-выручалочкой. За румяное яблоко, сладкий пирожок или просто слово доброе она потчует меня местными сплетнями и маленькими тайнами. Именно Антуана с моей подачи отловила шесть черных кошек и запустила в монастырь. Кошки устроили настоящий погром в маслодельне и насулили беду сорока двум монашкам, которые попались им по дороге. Именно Антуана отыскала уродку-картофелину в форме дьявольских рогов и подала матери Изабелле на ужин. Именно Антуана до колик напугала сестру Маргариту, посадив в мучной закром лягушек. Маленькую тайну самой Антуаны — про ее внебрачного, умершего младенцем ребенка — мне поведала сестра Клемента, которая презирает толстуху и набивается мне в фаворитки. В фаворитках у меня другая, но Клемента падка на лесть и, к чему лукавить, куда милее плоской, как доска, Альфонсины или высохшей Маргариты, которую вечно трясет и колотит.

С сестрой Анной посложнее. Очень жаль. Какое огромное подспорье безмолвная сообщница, которая, если я правильно разобрался, куда смышленее, чем кажется. И дрессировке поддается не хуже собаки или мартышки. А еще ее любит Жюльетта — это мой дополнительный козырь на случай, если дикарка взбунтуется.

Ах, Жюльетта! Крылатую мои шуточки так и не развеселили, хотя втайне она досадует на кутерьму, которую они подняли. Очень в ее духе: росла средь заклинаний да наговоров, а экзальтированной дурой не стала. Я знал, что дешевыми фокусами и химерами ее не проведешь, но сейчас в этой кутерьме есть и ее вина, значит, она меня не выдаст. Как отчаянно мне хочется раскрыть ей карты! Нет, риска и без того предостаточно. Тем паче ей свойственна глупая верность, и, выяснив мои планы, она наверняка попробует их сорвать. Нет, милая, в этой игре мне совесть не нужна.

Сегодня я ездил в Барбатре и полдня провел у гати, наблюдая за приливом. Море для меня — верный способ навести порядок в мыслях, а заодно отдохнуть от монастыря и растущей навязчивости любезных сестер. Разве можно так жить? Не люди, а куры в курятнике, друг у друга на голове! Я вот не выношу замкнутое пространство. Мне подавай воздух, небо и сразу все дороги. Еще хотелось отправить письма, желательно втайне от милой Изабеллы: дойдут за неделю, оплата по получении ответа. Течение меняется каждые одиннадцать часов — факт весьма важный, хотя мало кто из островитян его отметил, — значит, гать обнажается на неполных три часа. Я где-то читал, что приливы подчиняются Луне, а еретики шепчут, что солнце притягивает Землю. Ясное дело, в полнолуние прилив сильнее, а в новолуние куда слабее. Мальчишкой я частенько получал на орехи за интерес ко всему новому. Мой интерес называли праздным и мимолетным, наверное, для контраста с непоколебимым безразличием моих праведных наставников. Однако перекроить меня им не удалось. Пусть я строптивый упрямец, но объяснения вроде «Такова воля Божья» не устраивали меня никогда.

22. 24 июля 1610

Сегодняшний день, как и вчерашний, получился суматошным. Пока Лемерль занят своими особыми молениями, службы в часовне отменены, хотя вигилии и лаудесы мы служили как обычно. Нас с сестрой Жерменой поставили рыть новый колодец и освободили от иных обязанностей, за исключением важнейших. Перетты до сих пор нет, но о ее исчезновении никто не заговаривает. Мне почему-то боязно задавать лишние вопросы и тем более обращаться к Лемерлю. У сестер на уме лишь демоны и проклятия. Каждая книга из скриптория проштудирована, каждая небылица по сто раз обсосана. Пьета вспоминает, как много лет назад в ее родной деревне одержимый демоном крестьянин помер, истекая кровью. Маргарита говорит о море крови в Откровениях Иоанна Богослова и божится, что на носу Апокалипсис. Альфонсина опасается, что ее проклял нищий, которому она не подала. Томазина предлагает носить обереги — ягоды рябины на алой нити. В общем, и страх, и смех — не знаю, чего больше. Ни юная настоятельница, ни ее духовник нашей островной святой не поклонились, однако к сегодняшнему полудню у статуи святой Марии Морской появилось с полсотни зажженных свечей и небольшая горка подношений, в основном цветов и фруктов, а воздух посинел от курящегося фимиама.

Мать Изабелла кипела от ярости.

— Что за самодеятельность?! — рявкнула она, когда Бенедикт проблеяла, мол, мы старались во благо монастыря. — В такой ситуации недопустимо просить заступничества святой… Ежели она вообще святая. А это, — Изабелла показала на подношения, — сущее язычество. Немедленно все уберите!

Лемерль поспевает всюду! Утро напролет во дворе звенел его голос — звал, грозил, подбадривал. То командует рабочими — трое влезли на крышу часовни осмотреть прорехи и подсчитать стоимость ремонта, — то поучает возчика, который привез с рынка провизию: муку, зелень, капусту, а еще клеть с молодыми курочками для разведения. Сестра Маргарита нынче и келарь, и главная повариха. Она в открытую упивается завистливыми взглядами Антуаны. Вниманием Лемерля она тоже упивается — то и дело советуется, как хранить зерно, как сушить пряные травы и можно ли есть рыбу в пост.

Потом было очищение колодца от скверны: после молитв поставили плетеную крышку и замазали известью. Потом мы вернулись к часовне и разговорам о крыше, водостоке и опорах для арки; потом снова к сторожке и Изабелле, которая следовала за Лемерлем угрюмой маленькой тенью.

Тяжело копать в жару! Работа шла медленно, но еще до полудня рясу мне облепила желтая глина, толстый слой которой залегает под верхним песчаным. Глиняный слой спасает просачивающуюся из глубин воду от испарения. Стоит его пробить — пойдет вода, сперва солоноватая и мутная, но по мере наполнения колодца она станет преснее и чище. Это морская вода, а соль оседает в толще мелкого песка, на которой стоит остров. Мы с Жерменой уже на полпути к воде, а глину бережно собираем. Сестра Бенедикт, монастырский гончар, налепит из нее новые чашки и блюда для трапезной.

Перевалило за полдень. Поскольку мы с Жерменой заняты тяжелым физическим трудом, пообедали мясом и элем, хотя по новому распоряжению матери Изабеллы основная наша трапеза теперь после сексты, а в полдень только легкий перекус из черного хлеба с солью. Но и сытный обед не спасал от усталости. Руки у меня огрубели от соленой воды, глаза болели. Пока я топталась у темнеющей ямы, ступни покрылись ссадинами, в щиколотки впились острые камешки. Вода ушла глубже, под желтой глиной проступает черная грязь с блестящим слюдяным крапом. Сестра Жермена вычерпывает грязь ведрами. Для огорода лучше не придумаешь: жижа зловонная, но соли в ней почти нет — само плодородие.

Уже смеркалось и веяло вечерней прохладой, когда я с помощью сестры Жермены вылезла из колодца. Если Жермена лишь забрызгалась грязью, то на мне налипло несколько слоев. Напрасно я обмотала голову тряпицей — волосы задубели от глины, а на лице красовались жирные разводы, как у индианки.

— Вода здесь хорошая, — сказала я Жермене. — Я уже попробовала.

Жермена кивнула. Она вообще не из разговорчивых, а с приездом новой настоятельницы окончательно замкнулась в себе. Еще странно видеть ее без Клементы. Неужели поссорились? В старые добрые времена они и на минуту не расставались. Мать Мария умерла три недели назад, а жизнь при ней уже кажется старыми добрыми временами. Печально…

— Края нужно укрепить, — продолжала я. — А то глина подтекает и портит воду. Сперва доски выложить, потом камни с известкой — иначе с глиной не справиться.

Жермена смерила меня таким взглядом, что я сразу вспомнила Леборна.

— Да ты у нас инженер! — процедила она. — Но так в фаворитки не выбиться, и не мечтай! Ты припадок во время службы изобрази, донеси на кого-нибудь, а еще лучше растрезвонь, что нашла картофелину-уродину или увидала на поле тринадцать сорок…

Я разинула рот от удивления.

— Разве не этого все добиваются? — пожала плечами Жермена. — Не для этого болтают ерунду о демонах и проклятии? Именно это ей хочется слышать, а они и рады стараться…

— Кому «ей»?

— Пигалице нашей! — Слова Жермены пугающе напоминали сказанное Антуаной в день, когда забрали Флер. — Мерзкая сопливая девчонка. — Жермена замолчала, ее тонкие губы растянулись в странной улыбке. — Счастье — штука хрупкая, да, сестра Августа? Сегодня оно есть, а завтра раз — и исчезает.

Такой речи, длинной и странной, от Жермены я не ожидала, поэтому не знала ни как ответить, ни хочу ли я отвечать. Видно, на лице моем читалось потрясение, потому что Жермена рассмеялась, хрипло и отрывисто, потом развернулась и ушла, оставив меня у колодца наедине с бархатными сумерками. Захотелось ее окликнуть, но что сказать, я не придумала.

Ужин прошел в мрачной тишине. Маргарита, царившая на кухне вместо Антуаны, оказалась бездарной поварихой. Сегодня она кормила нас пересоленным пустым супом и черствым хлебом, а поила водянистым элем. Я едва замечала, что ем, но другие сестры казались недовольными постной трапезой в будний день, однако в открытую не роптали. В старые добрые времена недовольство свободно высказывали на капитуле, а сейчас все задыхались от возмущения, но молчали. Справа от меня Антуана не ела, а буквально набивала рот едой, сдвинув черные брови. Как она изменилась! Пухлые щеки опали, вид мрачный, угрюмый. В пекарне она устает, да еще руки то и дело обжигает. В соседнем ряду сестра Розамунда хлебала суп в блаженном неведении о немилости матери Изабеллы. Недолго старуха сетовала на новые порядки: жалобы сменились спокойным недоумением. Обязанности свои она выполняла с готовностью, но спустя рукава, на службы являлась с послушницей, которой поручили следить, чтобы Розамунда успевала за другими. Розамунда жила в уютном мирке между прошлым и настоящим — радостно путала имена, одевалась в чужое, ходила за снедью в амбар, поваленный ураганом двадцать лет назад. Впрочем, она казалась вполне крепкой, а странности у стариков не редкость.

Однако юную настоятельницу Розамунда раздражала: старуха чавкала за столом, перевирала молитвы, нарушала тишину. Еще одевалась как попало, а пока не приставили послушницу, даже в часовню являлась неопрятная. Вимпл особенно тяготил старую монахиню, которая шестьдесят лет носила кишнот и не могла уразуметь, почему его вдруг запретили. Особенно Изабелле досаждало, что Розамунда не выражает ей почтения, да еще вечно брюзжит, призывая мать Марию. Воистину, как Анжелика Сен-Эврё Дезире Арно могла привыкнуть к дряхлым старикам? В своей коротенькой жизни она видела лишь детскую, игрушки вместо друзей, слуг вместо родных и близких, а из чужих — только священников и докторов. О том, что настоящий мир порой жесток, ей не рассказывали. Будущая мать Изабелла росла, не ведая, что на свете есть старые и немощные, бедные, больные и убогие.

Сестра Томазина прочла молитву. Мы ели в тишине, прерываемой чавканьем Розамунды. Мать Изабелла гневно посмотрела на старуху, потом вперила взгляд в свою тарелку и стала, как птичка, потягивать из ложечки. Смачное причмокивание Розамунды развеселило послушниц — те едва не захихикали. Изабелла явно хотела сделать замечание, но промолчала, еще плотнее сжав губы.

Больше Розамунда с нами не ела.

Среди ночи я снова отправилась к Лемерлю. Что меня толкнуло, сама не пойму. Не спалось, а желание не давало покоя, точно шип в сердце. Что за желание, тоже до конца непонятно. Я тихонько постучала в дверь, но голоса Лемерля не услышала и глянула в окно.

Пламя в камине вот-вот погаснет. Его мягкий свет озаряет коврик и чей-то силуэт, нет, даже два, мужской и женский.

Мужской принадлежал Лемерлю. На его плече темнела повязка, скрывающая клеймо. Женский — молодой девушке, по-мальчишески стройной. Девушка отвернулась от окна, и Лемерль покрывал поцелуями ее короткие льняные волосы.

Клемента!

Тише мыши я вернулась в дортуар и стала пробираться к своей спаленке. Казалось, все спят, но даже среди мирного сопения мне слышались смешки. Господи, какой стыд! Я скользнула к своему месту мимо спаленки Клементы и… замерла. На постели Клементы сидела Жермена, прямая, как палка. Луна освещала ее обезображенное лицо, и я заметила, как блестят глаза. Жермена меня не увидела, и я молча шмыгнула к себе.

23. 25 июля 1610

Сегодня утром Перетта вернулась как ни в чем не бывало. О ее отсутствии никто не обмолвился даже на капитуле — вот что с нами сотворило великое обновление. Или дело в самой Перетте и любую другую сестру стали бы искать? Ни настоящей монахиней, ни даже послушницей маленькая дикарка не считалась. Что ни говори, она девочка странная, такая замкнутая, что не подступиться. Даже я из-за всех своих бед не сразу ее хватилась. Бедняжки словно и не было в монастыре: быстро и незаметно она исчезла из нашей жизни. Исчезла, а сегодня утром снова появилась. Невозмутимая, как мраморная статуя, она заняла свое обычное место, ни на кого не взглянув.

Что-то в ней изменилось. Таким отрешенным лицо бывает только у Перетты, глаза с золотым ободком блестят не хуже надалтарных украшений, но девочка словно притихла. Встревоженная, я хотела с ней поговорить и спросить, где же она пропадала целых три дня, но, увы, не успела. Сестра Маргарита уже позвонила к вигилии, не оставив времени на вопросы, даже если бы Перетта захотела ответить.

Лемерль появился лишь на приме. Он настоящая «сова» и даже в бытность лицедеем вставал часов в восемь-девять, а потом читал до полуночи, транжирил свечи, не дешевые сальные, а восковые, когда нам едва на еду хватало. Лемерль всегда так себя вел, а мы принимали как должное, точно он хозяин, а мы — слуги. Самое ужасное, нам это нравилось — мы прислуживали ему с готовностью, почти безропотно. Мы лгали ради него, воровали ради него, оправдывали его неоправданный эпатаж.

— Таким он родился, — сказал мне Леборн, когда я не смогла сдержать возмущения. — Одним это дано, другим нет.

— Что «это»?

— Харизма, милочка, или то, что нынче за нее сходит, — криво улыбнулся карлик. — Она вроде блеска, иные с ним рождаются. Этот особый блеск и ставит его выше меня.

Я ничего не поняла и честно в этом призналась.

— Нет, милочка, поняла, — заверил Леборн, в кои веки спокойный и доброжелательный. — Ты знаешь, что Лемерль — ничтожество, что он всех презирает и однажды предаст, но все равно хочешь ему верить. Он как те статуи в церкви: снаружи сверкающая позолота, внутри гипс. Мы знаем, из чего они, но обманываем себя, потому что лучше верить в бога-обманку, чем жить в безбожии.

— Но ты все равно за ним следуешь, да? — спросила я.

Леборн косо на меня взглянул.

— Верно, — отозвался он. — Только я же шут. Нет шута — нет цирка.

«Ну, Лемерль, сегодня у тебя шутов хоть отбавляй», — подумала я, наблюдая, как все взгляды, словно намагниченные, устремляются к нему. Вот он переступил порог часовни, и я отметила, что ночные утехи вреда ему не принесли. Свежим и отдохнувшим казался Лемерль в своем черном облачении. Волосы аккуратно собраны на затылке, поверх сутаны, как полагается, расшитый наплечник, в холеных белых руках неизменный серебряный крест. Будто случайно Лемерль встал под уцелевшим витражным окном, в которое уже стучались длинные розово-золотистые пальцы зари. Я сразу поняла: он что-то затеял.

Рядом с Лемерлем стояла Альфонсина. После ее приступа в монастыре болтали всякое, хотя большинство сестер знали Альфонсину достаточно хорошо, чтобы отринуть самые нелепые слухи. Однако, появившись в часовне вместе с Лемерлем, она привлекла к себе немало внимания, чем не преминула воспользоваться: бросала на нас затравленные взгляды, спотыкалась, кашляла в кулачок. Альфонсина держалась так, словно истерика в склепе не опозорила, а возвысила ее над нами, и с обожанием смотрела на Лемерля. Другие сестры — Антуана, Клемента, Маргарита, Пьета — тоже смотрели на него, кто с надеждой, кто с восхищением, кто со страхом. Правда, не все взгляды светились обожанием. Жермена, например, старательно изображала равнодушие, но в ее глазах читалось нечто иное. Лемерль — глупец, если не узнал угрозу: получи Жермена хоть полшанса, ему не поздоровится.

Лемерль дождался тишины и заговорил.

— Дети мои! Последние дни принесли нам великие испытания — колодезь наш осквернен, обычные службы прерваны, великое обновление под угрозой. — По часовне прокатился негромкий ропот одобрения. У Альфонсины, казалось, вот-вот случится новый обморок. — Но теперь испытания позади, — объявил Лемерль, делая шаг от кафедры к алтарю. — Мы пережили их и стали сильнее. В знак силы нашей, веры и надежды нашей… — Лемерль выдержал эффектную паузу, и сестры замерли в ожидании, — да примем мы причастие. Да свершится таинство, которое так долго не свершали в этих стенах! Quam oblationem tu, Deus, in omnibus quaesumus, benedictam…[27]

Сестра Пьета, отвечающая за ризницу, медленно прошла к комнатке, где хранятся наши малые сокровища, достала потир и священные сосуды для причастия. Мы ими почти не пользуемся. Сама я за пять лет в монастыре причащалась лишь раз. Мать Мария в благоговейном страхе пред сокровищами доминиканцев велела их беречь и даже смотреть на них редко позволяла. Лемерль нарушил это правило, как и все остальные. В глубине ризницы была каменная печь для приготовления облаток; если мне не изменяет память, к ней не прикасались лет двадцать. Откуда облатки у Лемерля, оставалось только догадываться: то ли сам испек, то ли мать Изабелла кому-то из сестер поручила. Сестра Альфонсина поднесла Лемерлю гостию, а он налил вино в украшенный самоцветами потир из потускневшего серебра.

Мать Изабелла первой подошла к алтарю и преклонила колени. Лемерль положил длань ей на лоб и взял облатку с серебряного блюда.

— Hoc est enim Corpus Meum[28].

Я вдруг покрылась гусиной кожей и сделала пальцами рогатку, чтобы отогнать лихо. Что-то сейчас случится, я чувствовала это, как приближение грозы.

— Hic est enim calyx Sanguinis Mei…[29]

Теперь черед потира, слишком большого для маленьких ручек Изабеллы. Края потемнели, неограненные самоцветы тусклее гальки… Захотелось вскочить и предупредить девчонку, пусть не пьет, не доверяет Лемерлю, не принимает ложное причастие… Нет, это полное безумие. Я и так в немилости, и так наказана. Я снова сделала рогатку. Нет мочи смотреть, как Изабелла приоткрывает рот, подносит потир к губам и…

— Аминь!

Потир двинулся дальше. Теперь пред алтарем преклонила колени Маргарита. Ее левая нога безудержно дергалась под подолом рясы. За Маргаритой Клемента. Потом Пьета, Розамунда и Антуана. Неужели я ошиблась? Неужели предчувствие подвело?

— Сестра Анна!

Перетта стояла рядом со мной. От незнакомого имени и строгого оклика бедняжка вздрогнула. Мать Изабелла позвала ее чересчур резко, и все чудесное, что причастие могло открыть в Перетте, спряталось за семью замками. Бедная дикарка шагнула назад, забыв, что за нами сестры. Кто-то из сестер заворчал: Перетта голой пяткой наступила ей на ногу.

— Сестра Анна, пожалуйста, подойди к алтарю, тебе нужно причаститься, — попросил Лемерль.

Перетта умоляюще взглянула на меня и покачала головой.

— Не бойся, Перетта, иди к алтарю, — шепнула я так, чтобы слышала лишь она. Только дикая девчонка мешкала и не сводила с меня умоляющих обведенных золотом глаз. — Ну, ступай, ничего не бойся!

Перетта в своей белой послушнической рясе преклонила колени, раздувая ноздри, как испуганная собачонка. Она жалобно поскуливала, когда Лемерль положил облатку ей в рот, потом опасливо взяла потир и взглянула на меня, словно в надежде на поддержку. Вот она пригубила вино.

Сперва мне снова показалось, что я ошиблась. Подрумяненный зарей воздух огласило звонкое Лемерлево «Аминь!». Он протянул руку, чтобы помочь Перетте встать, и тут она кашлянула.

Внезапно мне вспомнился монах из эпинальской процессии. Толпа тогда отпрянула с таким же подавленным ропотом, монах рухнул наземь и выронил потир.

Перетта снова кашлянула, подалась вперед, и — вот ужас! — ее вырвало. Повисла тишина. Юная дикарка подняла голову, точно пыталась успокоиться, но ее снова скрутила рвота. Как ни зажимала она рот, отвратительная красная жижа хлынула на белый подол ее рясы.

— Кровь! — застонала Альфонсина.

Перетта снова зажала себе рот. Перепуганная, она вот-вот сбежит… Я двинулась к ней, да на дороге встала Альфонсина.

— Она опорочила святое причастие! Осквернила его! — вопила Альфонсина и вдруг, согнувшись пополам, сама зашлась в кашле. Я снова попала в Эпиналь, смотрела, как толпа несется прочь от упавшего инока, слушала рев людского потока, сметающего все на своем пути. Я едва дышала, когда попятившиеся монахини оттеснили меня к стене трансепта.

Лемерль выступил вперед, и вопли сестер стихли до тревожного ропота. Альфонсина все кашляла, на впалых щеках алел лихорадочный румянец. Вот она тоже сложилась пополам, содрогнулась, и под ноги ей упал мерзкий кровяной сгусток, разбившись о мраморный пол.

Вместе со сгустком разбились все надежды образумить сестер. Тщетно я напоминала, что сестра Альфонсина и прежде харкала кровью, у нее ведь чахотка: толпа отпрянула так же, как в Эпинале, и началась паника.

— Кровавая чума! — верещала Маргарита.

— Проклятье! — вторила ей Пьета.

Всеобщее безумие захлестнуло меня, и я, как отчаянно ни сопротивлялась, тонула в нем. Мамин наговор — изыди, дух злой, изыди! — немного меня успокоил, только я знала: безумие это затеял не дух, а сын человеческий. Вокруг метались сестры: лица перекошенные, глаза дикие. Маргарита прикусила язык, перемазав себе губы кровью. Клемента так бешено махала руками, что попала Антуане по лицу, теперь та ругалась, зажав ладонью расквашенный нос. В парижской церкви видала я большую картину голландца по имени Босх. На одной ее части души грешников раздирают друг друга точно с таким же диким сладострастием. Та часть называется «Музыкальный ад».

Тут по часовне раскатился громоподобный глас Лемерля. Казалось, его устами глаголет Божий гнев.

— Во имя Господа, будем же чтить святость этого места!

В часовне воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым ропотом.

— Если это знамение и дьявол посмел напасть на нас… — Ропот усилился, и Лемерль жестом успокоил сестер. — Если сатана покусился на нас в святых стенах храма Божьего, если он посягнул на святое причастие, я… я искренне тому возрадуюсь. — Лемерль умолк. — И вам должно возрадоваться! Ибо если волк грозит стаду крестьянина, крестьянину след волка изгнать. А если волк, в угол загнанный, скалит зубастую пасть, что должно делать крестьянину?

Зачарованные, мы не сводили с Лемерля глаз.

— Сбежать?

— Нет! — Одинокий вопль напоминал шелест пены на гребне приливной волны.

— Рыдать и рвать на себе волосы?

— Нет! — Сей раз ответ прозвучал увереннее: кричали больше половины сестер.

— Воистину нет! Крестьянин схватит то, что попадется под руку, — палицу, вилы, кол поострее, кликнет соседей да младых своих сынов и затравит того волка. Затравит и изничтожит. Коль затаился дьявол в святом храме нашем, пора затравить его и изничтожить! Да уползет он в преисподнюю, поджав свой мерзкий хвост!

И снова сестры ели у него из рук, всхлипывая от восторга и облегчения. Лишь миг Черный Дрозд упивался их обожанием — точь-в-точь как в эпинальском суде! — потом перехватил мой взгляд и ухмыльнулся.

— Теперь посмотрите на себя, — негромко продолжал он. — Коли дьявол проник в твердыню души вашей, спросите себя, как сумел он подобрать к ней ключи? Какими грехами неотпущенными и пороками тайными прикармливали вы его? Какими деяниями нечестивыми тешили все эти годы безбожия?

И опять сестры ответили ему, уже с новым чувством:

— Укажи нам путь истинный! — роптали они. — Научи!

— Лукавый затаится где угодно, — зашептал Лемерль. — Хоть в святых дарах храма нашего. Хоть в воздухе. Хоть в камнях. Присмотритесь к себе! — Шестьдесят пять сестер дружно обменялись косыми взглядами. — Присмотритесь друг к другу! — Лемерль отвернулся от кафедры, и я поняла: спектакль окончен. Это же его излюбленная манера: прелюдия, динамическая часть, эффектный монолог, финал, а потом к делу. Видала уже я такие представления, не упомню, сколько раз.

Где тот проникновенный чарующий голос? Теперь Лемерль говорил холодно и сухо, как чиновник, отдающий распоряжения.

— Немедля освободите часовню! Никаких служб, пока скверну не изгоним. Сестра Анна, — он повернулся к Перетте, — идет со мной. Сестра Альфонсина возвращается в лазарет, остальные — к молитвам и своим обязанностям. Хвала Всевышнему!

Ну как не восхититься Лемерлем? С самого начала он держал сестер в узде, умело гнал из крайности в крайность, а ради чего? Мотив у него якобы высокий, мол, привычные кражи и махинации тут ни при чем. Только что за корысть привела Лемерля в наш забытый Богом монастырь? Я пожала плечами. У него моя дочь. Мне важно только это, остальное — забота Церкви.

24. 26 июля 1610

Утро мы посвятили трудам, молитвам и размышлениям, а на капитуле публично каялись в грехах. Тогда и выяснилось, что еще пять сестер, причастившись, ощутили вкус скверной крови. Столь необычную чувствительность мать Изабелла списывает на тяжелую еду и крепкие напитки, вот и запретила красную снедь. Мясо, помидоры, красное вино, яблоки, ягоды ни на кухне, ни в трапезной больше не появятся, мы довольствуемся простейшей едою. Новый колодец почти готов, поэтому питие эля ограничивается. Сестра Маргарита в смятении: от эля она чуть ли не округлилась, всем своим хворям вопреки. Сестра Альфонсина и Перетта до сих пор нездоровы. Сестра Виржини выхаживает их обеих в лазарете и, чуть что, докладывает матери Изабелле. Не верю, что хоть одна из сестер подозревает их в одержимости. Впрочем, слухи расползаются. Семена раздора, посеянные Лемерлем, дают всходы.

Сегодня после ужина было полчаса свободного времени. Я отправилась к грядке с целебными травами — теперь уже не моей, — погладила аккуратные кустики розмарина и шалфея серебристого, которые провожали догорающий день своим дивным ароматом. Пчелы деловито гудели над фиолетовыми колосками лаванды и пахучими цветами тимьяна. Белая бабочка на миг застыла над васильками. Отсутствие Флер вдруг ощутилось с мучительной остротой, а ее сиротское личико я видела постоянно и четко, как самую дурную карту в раскладе. Сколько ни боролась с отчаянием, оно накрыло меня с головой. Разве хватило мне тех секунд в рыночной толчее? Наглядеться на Флер не успела, а заплатила втридорога. Прошло четыре дня, а Лемерль не заикнулся о новом свидании, ни поступком, ни словом не показал, что оно возможно. Кровь стыла от жуткого опасения: раз Лемерль теперь с Клементой, вдруг Флер я больше не увижу? Я уже не так свежа и давно ему приелась. Лемерлю сладка молодость, а я… Чересчур холодная, гордая и упрямая, я свой шанс упустила.

Я преклонила колени пред своими травками. Тяжелые ароматы лаванды и розмарина путали мысли и навевали воспоминания. Уже не в первый раз я спрашивала себя, что затеял Черный Дрозд. Если разберусь, получу над ним превосходство. Не спрятано ли в монастыре сокровище, которое манит его алчное сердце? Вдруг он впрямь разузнал о кладе и вознадеялся, что я обнаружу его, копая новый колодец? Мы все слышали про сокровища доминиканцев, якобы зарытые под склепом и замурованные в древних стенах. Нет, опять я сочиняю и придумываю. Джордано корил меня за такие придумки и больше любой романтики ценил строгую поэзию математики. «Плохо кончишь, Жюльетта, — сухо предупреждал он. — У тебя пиратская душа и ослиные мозги. Полно, вернемся к нашей формуле…»

Догадываюсь, что сказал бы мне Джордано: в стенах монастыря никаких сокровищ нет, а зарытое в зыбучие пески потеряно давно и навечно. Нечего байки слушать! Только Лемерль похож на меня больше, чем старый учитель, он тоже скорее романтик-пират, чем холодный логик. Я хорошо понимаю, что нужно Лемерлю. Страсть. Игра. Аплодисменты. Ему жизненно необходимо пакостить, дурачить сильного противника, крушить алтари, осквернять могилы. Я понимаю это, потому что сама такая, мы с Лемерлем — родственные души: взгляни на одного, увидишь другого. В крови Лемерля бурлит много страстей, алчность — лишь одна из них, и далеко не самая сильная. Нет, дело тут не в корысти.

В чем же тогда? Во властолюбии? В желании прижать к ногтю шестьдесят пять женщин и играть с ними, как с куклами? Вот это больше похоже на Черного Дрозда и объяснило бы его свидания с Клементой. Только ведь красоток Лемерлю всегда хватало — ни в деревнях, ни в Париже без женской ласки он не скучал и прежде не слишком ее ценил. Тогда что остается? Чего добивается Лемерль?

Тут из-за невысокой ограды раздался крик, и я вскочила на ноги.

— Miséricorde! — прозвучало так пронзительно, что я и голос сперва не узнала. Я бросилась к ограде и встала на цыпочки.

Сад и огород примыкают к западной стене часовни, чтобы она защищала деревья и растения от зимней непогоды. Я глянула за ограду: как на ладони, футах в пятидесяти, были западный вход и бедная Розамунда. Старуха держалась за голову и голосила:

— О-ой, мужчины!

Я подтянулась и села на ограду. У входа в часовню стояли шестеро рабочих. За раскрытой дверью виднелись веревки с блоками, рядом бревна — все готово для перемещения тяжестей.

— Не тревожься, сестра! — ободряюще крикнула я. — Это рабочие, они нам крышу чинят.

— Крышу? — недоуменно переспросила Розамунда, повернувшись ко мне.

— Не волнуйся! — повторила я и перекинула ноги через ограду. — Это рабочие. В часовне течет крыша, вот они ее и чинят. — Я кивнула и легко спрыгнула в высокую траву.

Розамунда обескураженно качала головой, потом близоруко прищурилась.

— Кто ты, молодица?

— Сестра Августа. Помнишь меня?

— Нет у меня сестры и отродясь не было. — Розамунда снова прищурилась. — Милая, ты мне подлинно знакома, но не упомню…

Я обняла ее за плечи. С порога за нами следило несколько сестер.

— Ничего-ничего, — вкрадчиво проговорила я. — Пойдем вместе на капитул, ну а там…

Розамунда уже повернулась к часовне, как вдруг снова заголосила:

— Глянь, глянь, Святая Мария!

Либо Розамунда видела лучше, чем мне думалось, либо была в часовне, когда начались работы, потому что я сперва не углядела ничего подозрительного в группе мирян у западного входа. Теперь я присмотрелась и поняла, что приспособления их не для ремонта крыши, а у стены нет ни подмостей, ни даже лестницы. Молодой мужчина поставил опорные катки, двое других рычагами поддевали статую. Еще двое страховали ее сзади, а старший раздавал команды. Связанная, аки дикий зверь, статуя святой Марии Морской дюйм за дюймом переместилась на катки.

За происходящим уже наблюдали несколько сестер, в том числе Альдегонда и Маргарита. Никто не говорил ни слова.

— Зачем уносят нашу святую? Куда они ее забирают? — вопрошала подавленная, сбитая с толку Розамунда.

Ну что тут ответить?

— Наверное, в место получше этого, — промямлила я. Для святой Марии Морской нет места лучше. Ее место здесь, у нашей часовни, чтобы каждый мог к ней прикоснуться.

Розамунда со всех ног бросилась к мирянам.

— Воры, ворюги, не трогайте ее, не забирайте! — хрипела она.

Я побежала следом.

— Осторожнее, сестра, не ушибись!

Только Розамунда не слушала — уже ковыляла к дверям часовни, у которых миряне тягали статую, пытаясь не повредить мраморные ступени.

— Что вы творите?! — вопила Розамунда.

— Поберегись, сестра! — закричал рабочий. — Не путайся под ногами! — Он ухмыльнулся, показав почерневшие кривые зубы.

— Это же святая! Наша святая заступница! — От гнева глаза Розамунды едва не вылезали из орбит.

Отчасти я понимала Розамунду. Долгие годы великанша-святая — если она впрямь святая — была частью монастыря. Сколько жизней и смертей прошло перед ее каменным ликом. Сколько молитв прочитано под ее бесстрастным взглядом. Круглый живот, широкие плечи статуи — вся черная глыба утешала нас своим немым присутствием, казалась островком незыблемости в бурном море перемен. Убрать ее сейчас, в это смутное время, значит осиротить нас в пору, когда поддержка особенно нужна.

— Кто так велел? — спросила я.

— Ваш новый духовник, сестричка. — Мирянин едва взглянул на меня. — Все, спускаем ее, осторожнее!

Я оттащила Розамунду от ступеней. Секундой позже статуя, которую с обеих сторон поддерживали рабочие, скатилась по бревнам и рухнула на дорожку, подняв клубы пыли. Рабочий с гнилыми зубами поправил статую, чтобы лежала ровнее, а его помощник, рыжий парень с задорной улыбкой, подогнал телегу для погрузки.

— Зачем снимать ее с места? — спросила я.

— Нам так велели, — пожал плечами рыжий. — Может, вам новую привезут. Эта же старее старого!

— Что вы с ней сделаете?

— В море бросим, — без обиняков ответил рыжий. — Нам так велено.

Розамунда стиснула мою руку.

— Они не смеют! — воскликнула она. — Мать настоятельница им не позволит! Где же она? Где наша настоятельница?!

— Я здесь, ma fille. — Бесцветный голосишко был под стать его владелице. Как ни странно, Розамунда притихла и уставилась на девчонку. В глазах бедной обескураженной старухи мелькали то страх, то надежда.

Мать Изабелла стояла на пороге часовни, сложив руки на груди.

— Пора нам избавиться от этого богохульства, — начала она. — Она тут слишком давно, а островитяне — народ суеверный. Они молятся ей, зовут Русалкой… Ради бога, у нее и хвост есть!

— Но, ma mère… — вырвалось у меня.

— Это не статуя Богоматери, — отрезала Изабелла. — Марии Морской среди святых нет и не было! — Гнусавый голосок зазвенел. — Как вы ее терпите?! Прямо у часовни! Паломники приходят, чтобы коснуться этой Русалки! Женщины — с ребенком под сердцем! — соскребают с нее пыль для своих снадобий!

Ах вот в чем дело! Не в самой святой, а в ее славе. Дарующей плодовитость не место в обители бесплодных невест Христовых.

Изабелла набрала в легкие побольше воздуха, и ее слова понеслись потоком:

— Я же с первой минуты поняла! Неосвященные захоронения. Тайные излишества. Кровавая скверна…

Даже истерика получилась холодной и бесстрастной. Анжелика Сен-Эврё Дезире Арно не изменяла себе ни в чем.

— Теперь эта сила угрожает мне. Мне! Кровью меня запугивает. Мой духовник выискивает кровавый источник и очищает. Но зло неистребимо! Нет ему конца и края. — Девочка замолчала, размышляя о живучести зла, потом бросила «Хвала Всевышнему!», развернулась и ушла.

Вскоре зазвонил колокол к нонам, и времени на разговоры не осталось. Тем паче из страха лишиться свиданий с Флер возмущаться бы я не посмела. До конца службы в голове крутилось сказанное Изабеллой на ступеньках часовни, слова, которые вырвались неосознанно. «Кровавая скверна… Зло неистребимо. Нет ему конца и края…»

Новый колодец почти готов, вода в нем на диво вкусна и свежа. Лемерль очистил от скверны саму часовню, купель, ризницу, все святые сосуды и объявил, что опасности они не таят. К моему облегчению, тот же вывод он сделал относительно Перетты и Альфонсины. Впрочем, толки еще не утихли. Альфонсина даже расстроена своим полным духовным здоровьем, а Маргарита видит ее явное огорчение и язвит про любительниц играть на публику.

И все-таки «зло неистребимо».

Я старалась смотреть перед собой, но взгляд мой притягивало место, где прежде возвышалась статуя. Если в обмен на статую вернут дочь, цена невелика, ибо что каменная глыба по сравнению с ребенком, с перепуганной малышкой?

Разумеется, за всем этим стоял Лемерль. Кто знает, чем ему помешала базальтовая святая, но, отняв ее, символ единства и веры, он сильнее прижал нас к ногтю. Теперь он сам единственный наш символ и надеждой на спасение станет он сам. На службе Лемерль говорил о святых мученицах: святой Перпетуе, святой Екатерине, святой Кристине Чудесной; о таинстве смерти, очищающей силе огня. Он крепко держал нас в кулаке.

25. Монастырь Святой Богоматери Марии. Остров Нуармутье. 26 июля 1610

Монсеньор!

С превеликим удовольствием сообщаю Вашему Преосвященству, что Ваш мудрейший замысел приведен в исполнение с беспрекословной точностью. Высочайшей похвалы достойно усердие моей подопечной в обновлениях, ею начатых. Ее трудами монастырь почти возвратил себе былую славу. Крыша часовни требует ремонта, а южный трансепт, к величайшему моему прискорбию, сильно поврежден непогодой. Тем не менее мы полны надежд, что к началу зимы работы придут к завершению.

Монсеньор заметит, что нами восстановлено истинное название монастыря, а все признаки и символы ликвидированы в пользу вышеупомянутого. Присоединяюсь к горячим мольбам любезной Вашей племянницы: ежели дозволят труды и заботы, почтите нас приездом в месяцы ближайшие. Вашу августейшую особу встретим мы с великой радостью и почтением.

Засим остаюсь, покорнейший Ваш слуга…

И так далее, и тому подобное…

Да, словом я владею отменно. «Вашу августейшую особу…» — отлично.

Утром отошлю письмо с надежным человеком. Или сам съезжу в Порник и оттуда отправлю. Что угодно, только бы на пару часов вырваться из этой вонючей глухомани! Как Жюльетта терпит?! Я терплю лишь потому, что нужно, и потому, что это ненадолго. У поганок-чернушек особый прогорклый запах, а от их лицемерия меня выворачивает. Скажу Жюльетте, пусть сделает мне успокоительный настой.

Жюльетта, ласточка моя! Та светленькая, как бишь ее, Клемента, годна для утех и трогательно покладиста, но уж больно легкая добыча. Да и глаза чересчур большие. В них безоблачное летнее небо, а тревожного свинцового отлива нет. Волосы тоже не по мне — чересчур светлые, кожа чересчур белая, ноги чересчур гладкие, лицо чересчур бледное, не тронутое солнцем и дорожной пылью. Да, я неблагодарный. Такая милашка вниманием удостоила, а я томлюсь по упрямой дылде с ледяным взглядом. Наверное, это ненависть придает Жюльетте особый шарм.

В Клементе нет тепла. От ее бледности бросает в холод. Снова и снова нашептывает она красивые сказки про Иоланту, Тристана и Изольду, Абеляра и Элоизу…[30] Пусть шепчет, коли хочется. Белобрысая дурочка влюблена. Что только я с ней не вытворяю, каждый раз новые кунштюки придумываю, а Клемента рада унижаться. Я же для пущей остроты ощущений воображаю себя с огнегривой Гарпией.

От Гарпии ни спрятаться, ни скрыться. Накануне вот снова пригрезилась — не наяву же это было! Я видел ее лишь миг за окном сторожки. Отблески догорающего пламени отражались в ее глазах и делали взгляд почти нежным.

Клемента шевельнулась подо мной с блеянием, которое у нее означает пылкую страсть. Веки опущены, волосы и гладкая кожа золотятся в отблесках пламени. Желание обожгло мне чресла: чудилось, что в объятиях я сжимаю ту, что за окном… Но вот образ исчез, оставив меня с ненужной Клементой, которая задыхалась, как рыба на берегу. Удовольствие, и без того сомнительное, портила растущая уверенность в том, что лицо Жюльетты мне не пригрезилось. Она увидела меня с Клементой! Не давал покоя ее взгляд, удивленный, гадливый и… неужели разочарованный? Я едва не побежал за ней, даже понимая, как губительно это для моих тщательно разработанных планов. В отчаянии я нагим бросился к окну, не слыша возражений Клементы. Неверная тень впрямь метнулась прочь от сторожки? Точно не скажу.

— Ну, Коломбин, давай!

Я обернулся. Клемента сидела на корточках у камина, догорающее пламя делало ее волосы обманчиво яркими. Едва не задохнувшись от гнева, я подлетел к ней.

— Кто дозволил тебе называть меня по имени?! — Я дернул Клементу за волосы, заставив вскочить, и она сдавленно вскрикнула. Пощечина, еще одна, не так сильно, как хотелось бы, но ее бледные щеки запылали. — Кем ты себя возомнила, парижской куртизанкой? А меня кем?

Клемента заревела как ослица. Почему-то это разозлило меня еще пуще, и я поволок ее, верещащую, на диван.

Разве это битье? Одно название и пара следов на нежном плече да на нежном бедре. Хотя Жюльетта и за царапинку прикончила бы. В Клементиных же глазах читался упрек, но вместе с ним, большими буквами, непонятное удовлетворение, словно битья она и ждала.

— Простите меня, mon père, — просипела она. Ее по-девичьи тоненькая ручка легла на грудь размером с неспелый абрикос, и сосок, якобы соблазнительно, набух. Меня же замутило от одной мысли о прикосновении к ней, но, пожалуй, я и так перебрал с искренностью. Я шагнул к Клементе и нехотя погладил ее по лбу.

26. 27 июля 1610

Святую Марию Морскую каменобойцы увезли на восточную оконечность острова, нещадно изрезанную приливами, и там сбросили в море. Видели это лишь юная настоятельница и Лемерль. Впоследствии он рассказывал, что, когда волны приняли статую, вода забурлила, небо покрылось тучами и день стал ночью. Мы слушали молча, никто не роптал, лишь Жермена буравила Лемерля насмешливым взглядом.

Понятно, не одна я от Лемерля пострадала. Жермена исхудала, лицо вытянулось, на побледневшей коже шрамы еще заметнее. Спит она не лучше меня. Ночами я слышу ее сопение, но Жермена явно притворяется — лежит неподвижно, а дышит судорожно.

Вчера пред самой вигилией Жермена что-то выговаривала Клементе. Слов я не разобрала, а когда Клемента не ответила, догадалась, что белокурая распутница повернулась к Жермене спиной. Бедная Жермена прорыдала от матутинума до лаудесов, но подойти к ней и утешить я не решилась.

Что же до Лемерля… После Барбатре он не балует меня вниманием, и я решила, что Клемента теперь не только на его ложе, но и в его сердце. Дело не в ревности: Лемерлевы утехи меня давно не волнуют, а вот Клемента — злая ехидна, не любит ни меня, ни Флер. Если Лемерль поддался чарам, страшно подумать, какую власть она получит.

Я была в прачечной, когда Лемерль меня разыскал. Стук шагов по плитам подсказал, что он рядом, а звон шпор — что одет для верховой езды. Я опустила охапку белья в бак с кипятком и даже не обернулась: первой заговорить боязно. Щеки горели, но это, верно, от горячего пара, в прачечной он так и клубился. Несколько минут Лемерль молча смотрел на меня, а я так и не обернулась и ни слова не вымолвила. Наконец у него лопнуло терпение.

— Прелестная Гарпия, я ведь не помешал тебе в омовении? — Он нарочно избрал ненавистный мне тон. — Ведь именно чистота, если не внутренняя, то хоть внешняя, суть твоего призвания.

Я примяла белье скалкой.

— Прости, но сегодня мне не до игр. Работа…

— Неужели? Базарный день и столько работы — какая досада!

Я словно к месту приросла.

— Ну, тогда, пожалуй, и мне на рынок не нужно, — заявил Лемерль. — По вони рыбы и простого люда я еще не соскучился.

Тогда я обернулась и посмотрела на него, не боясь, что он увидит боль в моих глазах.

— Что тебе нужно, Ги?

— Ничего, Эйле, лишь твое приятное общество. Чего еще мне желать?

— Не знаю. Наверное, Клементу нужно спросить, — выпалила я, не сдержавшись.

Лемерль вздрогнул, но тотчас расплылся в улыбке.

— Клемента? Имя вроде знакомое…

— Еще бы! Это девица, которая тайком бегает к тебе по ночам. Напрасно я забыла, как падок ты на прелестниц!

— Маленькое развлечение, — невозмутимо пожал плечами Лемерль. — В монастыре тоска зеленая, да и знаешь, Жюльетта, блондиночка мне уже наскучила.

Вот, это самая его суть! Я едва сдержала улыбку. Только монастырь не место для секретов, и даже мать Изабелла не так наивна и блуд наверняка заметит.

— Таиться долго не получится. У Клементы язык как помело. Кто-нибудь проболтается.

— Только не ты.

Лемерль буравил меня взглядом — от его пристального внимания мне стало не по себе. Я подлила кипятку в бак — напоенный щелоком пар защипал глаза. Хотела подлить еще: белье ведь крахмалить нужно, да Лемерль забрал у меня кувшин и осторожно поставил на пол.

— Уйди! — огрызнулась я, пряча дрожь в голосе. — Само собой белье не постирается.

— Кто-нибудь достирает. Нам нужно поговорить.

Я повернулась и заглянула ему в глаза.

— О чем? Что еще ты хочешь? Что еще ты у меня не отнял?

Лемерль обиженно надулся.

— Разве кроме «я хочу» нам и поговорить не о чем?

— А разве нам есть о чем говорить? — засмеялась я.

Как я и предполагала, Лемерлю это не понравилось. Он поджал губы, сверкнул глазами, тяжело вздохнул и покачал головой.

— Ах, Жюльетта, откуда в тебе столько враждебности? Знала бы ты, как солоно мне пришлось в последние месяцы. Один-одинешенек, душу некому излить…

— Так Клементе излей, — подначила я.

— Давай лучше тебе.

— Поговорить хочется? — Я потянулась за скалкой, чтобы поворошить белье в баке. — Поговорим о том, где ты прячешь Флер.

— Нет, милая, об этом не могу, — негромко засмеялся Лемерль. — Мне очень жаль.

— А будет еще жальче, — пообещала я.

— Жюльетта, я серьезно! — Стирала я без вимпла, и Лемерль легонько погладил мне затылок. — Я хотел бы тебе доверять, а еще больше, — чтобы Флер к тебе возвратилась. Вот закончу здесь дела, сразу…

— Закончишь? Когда?

— Надеюсь, скоро. Замкнутое пространство не по мне.

Я подлила в бак еще кипятку, снова заклубился едкий пар. Помешивая белье, я гадала, что затеял Лемерль.

— Это самое дело наверняка тебе очень важно, — наконец проговорила я.

— Почему наверняка? — насмешливо спросил Лемерль.

— Ты вряд ли явился сюда лишь ради потех над монахинями.

Деревянными щипцами я выудила белье из бака и бросила в ушат с крахмальным раствором.

— Ну, — я повернулась к нему со щипцами в руках, — зачем ты здесь? Чего добиваешься?

Лемерль шагнул по мне и, к моему удивлению, нежно поцеловал в лоб.

— Твоя дочь на рынке, — тихо объявил он. — Хочешь с нею увидеться?

— Никаких розыгрышей, — проговорила я и дрожащей рукой отложила щипцы.

— Никаких, обещаю тебе, Эйле.

Флер ждала нас у мола. День был впрямь базарный, но ни телеги с рыбой, ни неряхи-торговки я не увидела. На сей раз Флер караулил седовласый старик в грубой шерстяной куртке и невысокой шляпе, на вид вылитый крестьянин. Неподалеку сидели дети, пара мальчишек. Что стало с торговкой? Флер впрямь у нее живет или Лемерль рассказывал про семью рыбака, дабы сбить меня с толку? Или моя девочка теперь у седого? Старик не промолвил ни слова, когда я прижала Флер к себе. Ни тени любопытства не мелькнуло в его пустых молочно-голубых глазах. Старик жевал лакричную палочку, от которой его уцелевшие зубы побурели. Других признаков жизни он не показывал. «Глухонемой», — решила я.

Как я и предполагала, Лемерль не оставил меня наедине с дочкой, а уселся неподалеку, прямо на мол. Смотрел он в другую сторону, но Флер все равно стеснялась. Я подметила, что моя девочка уже не так бледна, одета в серое платье и чистый красный фартучек, а на ногах — деревянные сабо. Радоваться мне или горевать: доченька разлучена со мной лишь неделю, и уже привыкает. Сиротское отчаяние переросло во что-то много страшнее. За считаные дни Флер изменилась и повзрослела. Такими темпами через месяц она превратится в чужую девочку, отдаленно напоминающую мою дочь.

Напрямик спросить, где ее держат, я не посмела — лишь покрепче обняла и зарылась лицом в волосы. Сеном пахнут… Так она живет на ферме? Но от доченьки пахло и хлебом, и я подумала, что скорее не на ферме, а в пекарне. Я покосилась на Лемерля, но тот любовался прибоем, якобы думая о своем.

— Познакомишь меня с тем господином? — осторожно спросила я, кивнув на старика.

Старик меня точно не слышал. Так же, как и Лемерль.

— Если у него ты гостишь, хочу сказать ему спасибо, — не унималась я. — Так у него?

Лемерль покачал головой, не удосужившись к нам повернуться.

— Вроде да. Заберешь меня сегодня?

— Не сегодня, милая, но скоро! — пообещала я и сделала пальцами рогатку.

— Ага. — Флер тоже сделала знак: выпятила два пухлых пальчика. — А Яник плеваться меня научил. Хочешь, покажу?

— Давай потом? А кто такой Яник?

— Один мальчик. Он хороший. У него кролики. Мушку принесла?

Я покачала головой.

— Смотри, какая лодочка! Флер, а там, где ты живешь, лодочки плавают?

Флер кивнула, а Лемерль зыркнул на меня со своего наблюдательного пункта.

— Флер, хочешь покататься на лодочке?

Она замотала головой так, что шелковистые кудряшки запрыгали.

Скорее, шанс упускать нельзя!

— Доченька, а ты сегодня на лодочке приплыла? Или по гати пешком пришла?

— Прекрати, Жюльетта! — зашипел Лемерль. — Иначе она к тебе не вернется.

— Я хочу вернуться! — возмутилась Флер. — Хочу в монастырь, там моя киса и курочки.

— Обязательно вернешься! — Я обняла дочь и чуть не расплакалась. — Обещаю, Флеретта, обещаю!

На обратном пути Лемерль держался на диво любезно. Посадил на коня позади себя и с удовольствием вспоминал былое — Эйле, «Балет нищих», Париж, Пале-Рояль, «Небесный театр», наши взлеты и падения. Я говорила мало, да Лемерля это не тревожило. Его рассказ оживил веселых призраков прошлого, и они так и кружили над нами. Пару раз я с трудом сдерживала смех. Губы расплылись в странной улыбке, а если бы не Флер, я в голос захохотала бы. А ведь Лемерль — мой враг. Он как дудочник из немецкой сказки: травил себе крыс, но, когда горожане не заплатили, танцами и музыкой заманил к разверстой адовой бездне детей. Малыши падали в преисподнюю, а он играл на дудочке, чтобы заглушить их стоны. Каким чудесным танцем он заманивал, какими веселыми песнями…

27. 27 июля 1610

Когда мы вернулись, в монастыре царила паника. Бледная перепуганная мать Изабелла дожидалась нас у сторожки.

— Опять, опять случилось страшное! — повторяла она.

— В чем дело? — встревожился Лемерль.

— Яв-в-вление. — Изабелла нервно сглотнула. — Д-дьявольское явление! Сестра Маргарита молилась. В часовне. За упокой души моей п-предшественницы. За м-мать М-марию!

Лемерль молча слушал путаный рассказ. Изабелла говорила сбивчиво, частенько повторялась, точно сама хотела разобраться в случившемся.

Глубоко потрясенная утренними событиями, Маргарита отправилась молиться в часовню. Она преклонила колени на скамейке у запертой двери склепа и сомкнула глаза. Вскоре, уловив металлический лязг, она разлепила веки. У входа в склеп стояла бернардинка в коричневой рясе с льняным воротником. Лицо монахини скрывал белый накрахмаленный кишнот.

Растревоженная Маргарита вскочила и велела странной монахине назваться. Но от страха задрожали ноги, и Маргарита рухнула на пол.

— Откуда столько страху? — удивился Лемерль. — Разве мало у нас престарелых сестер? То могла быть и сестра Розамунда, и сестра Мари-Мадлен. Кишноты все изредка носят, особенно по такой жаре.

— Нет, никто их не носит! — взорвалась мать Изабелла. — Никто!

Увы, на этом происшествие не закончилось. Ленты на чепце странной сестры, ее воротник и даже руки были в крови. А еще — мать Изабелла понизила голос до шепота — с ее рясы сорвали бернардинский крест, на окровавленном батисте виднелись следы стежков.

— Это мать Мария, — бесцветным голосом пролепетала Изабелла. — Мать Мария воскресла.

— Ерунда! — решительно вмешалась я. — Вы же знаете Маргариту, ей и не такое привидится. Год назад ей померещилось, что из трубы пекарни вылезают демоны, а это галки под карнизом гнездо свили. Люди из мертвых не восстают!

— А вот и восстают! — запальчиво возразила Изабелла. — У меня дядя епископ, много лет назад он с подобным в Аквитании сталкивался.

— С подобным? — переспросила я. Стараниям вопреки прозвучало язвительно. Изабелла глянула на меня, очевидно решая, какому наказанию подвергнет меня сей раз.

— С ведьмовством, — процедила она.

На миг я потеряла дар речи.

— Не понимаю, — наконец проговорила я. — Мать Мария была сама доброта и мягкость. Неужели вы…

— Диавол принимает и благовидные обличия, — заявила Изабелла, как точку поставила. — Все признаки налицо — кровавая скверна, мои сны, а сейчас и дьявольское явление… Разве нужны еще доказательства? Иных объяснений просто нет!

Дальше я слушать не могла.

— Людям с богатым воображением мнится то, чего на самом деле нет, — начала я. — Если бы монахиню видела не сестра Маргарита…

— Так и было! — с торжеством воскликнула Изабелла. — Мы все ее видели! Все!

Правда, но не до конца. Маргаритины вопли слышали полдюжины монахинь, в том числе и мать Изабелла. Вбежали с яркого солнца в сумрак часовни — разумеется, много разглядеть не удалось, только женский силуэт, белый чепец… Завидев монахинь, призрак метнулся в склеп. Тогда и подоспели другие сестры. Впоследствии каждая из них божилась, что видела призрака, хотя на деле прибежавшие позднее застали лишь кутерьму и переполох. В «видевшие» набивались даже те, кто после обеда работал на полях. Как бы то ни было, мать Изабелла, захватив фонарь и распятье, вместе с Маргаритой и Томазиной вошла в склеп искать следы. Сначала отперли дверь, сквозь которую живому человеку не просочиться. Поиски успехом не увенчались. Призрачную монахиню не обнаружили. Печать на могиле матери Марии оказалась цела, известка еще не высохла, а неподалеку… Неподалеку краснел ручеек сладко пахнущего ихора, который испортил колодезную воду. Ручеек этот тек из-под каменного гроба матери Марии…

Обеспокоенный Лемерль возжелал немедленно осмотреть место происшествия. Я вернулась к своим обязанностям. Мать Изабелла не скрывала недовольства тем, что я сопровождала Лемерля в Барбатре, но его объяснение — мы отнесли еду и целебные снадобья бедной семье — нехотя приняла. Меня отправили на кухню чистить овощи для ужина, и я спокойно все обдумала.

Слишком много совпадений! Неделю назад я ездила в Барбатре, и именно в тот день исчезла Перетта. Сегодня Маргарита видела призрака тоже в мое отсутствие. Оба раза я была с Лемерлем. Он увозил меня специально, чтобы не вмешивалась. А ведь окажись я на месте, непременно вмешалась бы! Но зачем ему все это? «Розыгрыш», — сказал он, вручая мне красящие таблетки. Фальшивый призрак монахини в чепце — тоже розыгрыш? Клемента легко согласилась бы в нем поучаствовать. Только зачем Лемерлю два жестоких розыгрыша подряд? Излишнее внимание к монастырю и своей персоне ему совершенно ни к чему. Лемерль хитер как лис, и для розыгрышей наверняка есть веская причина, просто я ее пока не вижу. Выяснить бы, кто изображал призрака и как ему удалось буквально сквозь землю провалиться… Но второй «розыгрыш» поднял такую суматоху, что теперь ни одна болтушка рот не раскроет. Лемерль на это и рассчитывал? Сколько мелких поблажек с отсроченным платежом он сделал? Сколько помощниц завербовал? Альфонсину? Клементу? Антуану? Меня?

28. 29 июля 1610

В монастыре воцарился раздор, сестринская сплоченность низвергнута и выброшена за ненадобностью, подобно статуе нашей покровительницы. В наказание за праздность Клементе целую неделю велено рыть ямы для отхожих мест, только ей не до этого. Неужели мерзкий запах ее нынешних работ отвратил Лемерля? Или жестокое непостоянство у него в крови? Черным дроздам нравится портить плоды: то тут клюнут, то там, и ни один им не гож. А Клемента его любит? Мечтательная отрешенность, несчастный вид, когда Лемерль ее не замечает, говорят «да». Вот дура! Жермена Клементе больше не нужна, хотя вызвалась помочь ей с ямами — что угодно, только бы быть рядом.

Сегодня утром удалось наконец поговорить с Переттой, но та была на редкость беспокойной и рассеянной, и я ничего не добилась. Может, злится на меня? Перетту же не поймешь. Рассказать бы ей про Лемерля, про Флер, про оскверненный колодец, но мое молчание — залог дочкиной безопасности. Нужно в это верить, иначе с ума сойду. Поэтому я храню секреты от подружки и стараюсь не обижаться на ее холодную отчужденность. Без Перетты мне плохо, но без Флер куда хуже. Верно, в моем ледяном сердце хватает места лишь одной.

Розамунда теперь с нами не живет. Два дня назад ее перевели в лазарет к больным и умирающим. Сестра Виржини, молодая послушница, которую к ней приставили, наконец приняла постриг и теперь выхаживает хворых. Помню Виржини по урокам латыни — бесталанная дурнушка, а сейчас в ней проявляются грубоватые черты коренных островитянок. Чувствуется, мать Изабелла настроила девушку против меня. Это видать и по ее колючим взглядам, и по ее уклончивым ответам. Виржини только семнадцать, разве ей понять Розамунду? Молодость тянет девушку к новой настоятельнице, заставляет рабски ей подражать.

Вчера я видела Розамунду в саду у лазарета. Бедняжка сидела на скамейке, сжавшись в комок, будто пряталась от жестокости окружающего мира. Растерянная еще пуще прежнего, она взглянула на меня, но не узнала. Привычный ритм жизни нарушен, а с ним оборвана тонкая нить, связывающая Розамунду с настоящим. Теперь она — утлая лодка в бескрайнем море тревог. Сестра приносит Розамунде еду, хмурая девица ухаживает, а больше и словом перекинуться не с кем.

Вне себя от жалости и возмущения, я решила заговорить о Розамунде на утреннем капитуле. Лемерль на эти собрания не вхож, и я надеялась в его отсутствие переубедить настоятельницу.

— Сестра Розамунда не больна, ma mère, — мягко и вкрадчиво начала я. — Немилосердно лишать ее последних радостей — молитв, забот, разговоров с подругами…

Мать Изабелла взглянула на меня с надменностью двенадцатилетней девчонки.

— Сестре Розамунде семьдесят два, — изрекла она. Ясно, для Изабеллы это что тысяча. — Она не помнит, какой сегодня день, и никого не узнает.

Вот в этом все дело! Бедная старуха не узнает ее, точнее, не признает.

— К тому же сестра Розамунда очень слаба, — продолжала Изабелла. — Даже простейшие обязанности ей теперь не по силам. Разве не милосерднее даровать ей покой, а не утомлять работами? Сестра Августа, уж не завидуешь ли ты ее заслуженному отдыху? — подначила Изабелла, хитро сверкнув глазками.

— Розамунде не позавидуешь, — уязвленно пробормотала я. — Старуху закрыли в лазарете, потому что она немощна и чавкает за столом…

Опять я сказала лишнего… Юная настоятельница подняла подбородочек.

— Закрыли в лазарете? — переспросила она. — По-твоему, бедная сестра Розамунда стала узницей?

— Не приведи Господь!

— Ну что же… — Изабелла сделала паузу. — Навестить нашу престарелую сестру могут все желающие, разумеется, если сестра Виржини сочтет ее состояние удовлетворительным и даст добро. В трапезной сестра Розамунда не появляется лишь потому, что ее возраст и слабое здоровье требуют особого питания, чаще и обильнее, чем у остальных. — Изабелла снова покосилась на меня. — Сестра Августа, ты ведь не откажешь хворой подруге в небольших привилегиях? Ты и сама примешь их с радостью, если доживешь до ее лет.

Вот плутовка! Общение с Лемерлем даром не проходит! Теперь любое мое возражение примут за зависть.

— И я, и все остальные, ma mère, — отозвалась я. К моему удовольствию, Изабелла поджала губы.

Так провалилась моя попытка помочь Розамунде. Помочь не помогла, а палку перегнула, до конца капитула ловила косые взгляды матери Изабеллы и едва избежала нового наказания. Лишь когда я согласилась работать в пекарне — там грязно и жарко, а знойным летом особенно мерзко, — настоятельница успокоилась, по крайней мере временно.

Невысокая круглая пекарня притаилась в самой глубине монастыря. Окон в ней нет, только смотровые щели, света и от огромных печей хватает. Они стоят в центре зала. Подобно доминиканцам, хлеб мы печем в глинобитных печах, на каменных, докрасна раскаленных плитах, под которыми горит хворост. Дым уползает в трубу такой ширины, что в ее устье видно небо. В дождь на плиты падают капли и с шипением испаряются. Когда я пришла, две молодые послушницы готовили тесто: одна выбирала жучков из каменного ларя с мукой, другая разминала дрожжи, чтобы сделать опару. Печи уже растопили, вокруг них трепетал мерцающий полог — там было особенно жарко. За пологом стояла сестра Антуана, полные красные руки обнажены до локтей, волосы убраны под косынку.

— Сестра Августа!

В пекарне Антуана совсем другая: глуповато-добродушное лицо кажется холодным и сосредоточенным, а в отблесках красноватого пламени даже пугающим. Прибавьте к этому широкие плечи и мускулы, играющие под жировой прослойкой, когда она месит тесто, — есть чего испугаться.

Я взялась за работу — выкладывала тесто в большие формы и сажала их в печь. Тут надобна сноровка: каменные плиты должны равномерно прогреться: от слишком сильного жара корка подгорит, а мякиш не пропечется, а от слабого хлеба опадут и получатся жесткими. Поначалу мы работали молча. Дрова потрескивали, шипели и свистели. Видно, хворост влажный, коли печь так чадит. Пару раз я обжигалась о плиты и бормотала ругательства. Антуана делала вид, что не слышит, но, почти уверена, она улыбалась.

Мы испекли первую партию и приступили ко второй. На день монастырю нужно по меньшей мере три партии хлеба по двадцать пять белых буханок или тридцать черных в каждой. Еще сухари на зиму, когда растопкой не разживешься, да сдоба про запас и для особых случаев. От чада слезились глаза, но и сквозь него я чувствовала сильный аромат хлеба. В животе заурчало, и я вдруг поняла, что после исчезновения Флер толком не ела. Взмокли волосы, косынку хоть отжимай, лицо покрылось солеными каплями. Перед глазами вдруг поплыло, чтобы не упасть, я выставила вперед руку, но схватилась за горячую форму. Она уже остывала, но я обожгла нежную кожу между большим и указательным пальцами и вскрикнула от боли. Антуана снова взглянула на меня и сей раз точно улыбнулась.

— Сперва тяжело, а потом привыкаешь, — негромко, для меня одной проговорила она. Молодые послушницы сидели у раскрытой двери, слишком далеко, чтобы разобрать ее слова. Губы у Антуаны ярко-красные, пухлые для монахини, в глазах отблески пламени. — Со временем ко всему привыкаешь.

Я молча потрясла обожженной рукой.

— Не дай Бог твоя тайна откроется, — не унималась Антуана. — Тогда работать тебе в пекарне до старости. Так же, как и мне.

— Какая тайна?

Антуана хищно оскалилась, и я удивилась, что считала ее апатичной пустышкой. Заплывшие жиром глазки светились дьявольским умом, и на миг я даже ее испугалась.

— Твои встречи с Флер, какая же еще? По-твоему, я ничего не заметила? — Теперь, помимо злорадства, в ее голосе звучала горечь. — «У толстухи Антуаны куриные мозги», — так ведь все думают? «Толстухе Антуане только бы пузо набить!» У меня тоже был ребенок, но оставить его не позволили. Почему тебе можно? Чем ты лучше других? — Антуана заговорила еще тише, алые отблески пламени так и плясали в ее глазах. — Конец тебе, если мать Изабелла прознает, и отец Сен-Аман не поможет. Не видать тебе Флер как своих ушей!

Я смотрела на нее во все глаза: вот так Антуана! Ничего общего с размазней, которой палец покажи — разрыдается. Сейчас она больше напоминала базальтовую статую нашей низвергнутой святой.

— Не выдавай меня, Антуана, — зашептала я. — Угощу тебя…

— Чем? Сиропом? Конфетками? — рявкнула Антуана так, что молодые послушницы с любопытством подняли головы. Антуана шикнула на них, и любопытство мигом пропало. — За тобой должок, Августа, — прошипела Антуана. — Помни, за тобой должок. — Она отвернулась к своим хлебам, и до конца того утра я видела лишь ее бесстрастную спину.

Наверное, мне стоило вздохнуть с облегчением. Выдавать меня Антуана явно не собиралась. Неожиданная неподкупность — вот что пугало, а еще больше фраза «За тобой должок». Это же любимая песня Черного Дрозда!

Вечером после комплетория я пошла за водой для умывания. Солнце село, на мрачном темно-фиолетовом небе таяли алые борозды. Двор пустовал, ведь сестры уже разбрелись, кто в каминную, кто в дортуар готовиться ко сну. В голых окнах горел теплый желтый свет. Колодец еще не готов: его нужно обнести оградой и обложить камнем изнутри. Во мраке почти не виден ни он, ни заборчик, наспех сколоченный, чтобы никто не свалился. Ворот, барабан, ведро на веревке, тонкая тень на лиловой земле. До колодца двенадцать шагов. Шесть. Четыре. Тонкая тень метнулась прочь. На фоне темнеющего неба бледное личико казалось синюшным, а взгляд был удивленный и — готова поклясться! — виноватый.

— Что ты здесь делаешь? — с подозрением спросила она. — Тебе следует быть с остальными. Ты следишь за мной?

Что у нее в руках? Влажные тряпки? Стоило присмотреться, она попыталась спрятать их в складках рясы. В сгущающемся мраке я увидела на белье пятна, неужели черные? Я показала ей кувшин.

— Я вышла за водой, ma mère, — нарочито спокойно проговорила я. — Только сейчас вас заметила.

У ее ног стояло полное ведро. Вода переливалась через край, по утоптанному двору растекалась лужа. В ведре тоже лежали какие-то тряпки. Перехватив мой взгляд, Изабелла вытащила их из ведра. От тряпок быстро намокала ее ряса: отжать их она даже не потрудилась.

— Так набирай воду! — раздраженно велела она и неловко пнула ведро. Оно опрокинулось, и на темной земле расплылось пятно.

Я бы послушалась, да слишком напряженной казалась мать Изабелла. Глаза у нее едва не вылезали из орбит и странно блестели, а испарину на лице не помешал разглядеть даже сгущающийся мрак. Еще чувствовался запах, сладковатый, хорошо мне знакомый.

Запах крови…

— Что с вами?

Изабелла пронзила меня взглядом, отчаянно стараясь не потерять лицо, и судорожно сглотнула. Подол ее рясы промок насквозь и заметно потемнел.

Тут Изабелла разрыдалась, горько и безутешно. Так плачут малыши, которым все равно, как это выглядит со стороны. На миг я забыла, с кем разговариваю. Передо мной была не мать Изабелла, наследница рода Арно, а ныне строгая настоятельница монастыря Святой Богоматери Марии. Она прижалась к моей груди, и на миг мне показалось, что я обнимаю Флер или Перетту, плачущую от настоящего или выдуманного горя, как бывает только с детьми.

— Не плачь, милая, не плачь, — приговаривала я, гладя Изабеллу по голове. — Не бойся, все образуется.

Изабелла что-то говорила, уткнувшись мне в грудь, но слов было не разобрать. Она так и сжимала в кулачке мокрые тряпки, вода текла мне на спину.

— Да что случилось? Милая, что с тобой?

Острый запах лихорадки исходил от Изабеллы, как от болота после дождя, а лоб был таким горячим, что я перепугалась.

— Что у тебя болит?

— Живот, — пролепетала Изабелла. — Судорогой сводит, прихватывает. И кровь. Кровь течет!

Последние несколько дней в монастыре столько говорили о крови, что я не сразу поняла, в чем дело. Ее слова — кровавая скверна! — перепачканные тряпки, ноющий живот… Ну конечно! Я крепче прижала ее к себе.

— Я умираю, да? — спросила она дрожащим голоском. — В ад попаду?

Бедную девочку никто не предупредил! Мне повезло больше, моя мать ханжеством не отличалась. Она объяснила, что кровь эта не грязная и не проклятая. Напротив, это Божий дар. Жанетта научила меня подкладывать тряпицу и поведала еще больше. «Это мудрая кровь, — таинственно шептала она, — магическая». Она ловко раскладывала новые карты Таро, которые Джордано привез из Италии. В жизни не видала таких пронзительных черных глаз, даром что Жанетта мучилась от катаракты. «Видишь карту? Это Луна. Джордано твердит, что ей подчинены приливы и отливы: больше луна — больше воды. У женщин так же: сухо в убывающую луну, а растущая наполняет нас кровью. Боль утихнет. Чтобы получить Божий дар, нужно немного потерпеть. Это и есть магический камень, о котором мечтает наш Философ. Настоящий источник вечной молодости».

С Изабеллой о таком говорить нельзя, но я объяснила ей все, как могла. Рыдания понемногу стихли, в безвольное тело вернулось напряжение, и, наконец, она отстранилась.

— Жаль, мать тебя не предупредила, — терпеливо говорила я. — Тогда бы ты не испугалась. Ничего постыдного тут нет. Каждая девочка взрослеет и становится женщиной. С каждой такое бывает.

Изабелла быстро приходила в себя. Бледное личико скривилось от гнева и отвращения.

— Стыдиться тут нечего, — втолковывала я, надеясь помочь. — Дьявол тут ни при чем. — Я попыталась улыбнуться, но встретила обвиняющий, злобный взгляд. — Кровь и боль приходят раз в месяц, на несколько дней. Тряпицу сворачивай вот так… — Я скрутила свой воротник, только Изабелла уже не слушала.

— Лгунья! — Она отпрянула от меня и пнула мой кувшин так, что он пролетел через хлипкий забор и упал в колодец. — Ты лгунья!

Я попробовала возразить, но Изабелла бросилась на меня с кулаками.

— Неправда! Неправда! Неправда!

Тут я поняла, что совершила смертный грех. Я видела мать настоятельницу беззащитной. Пожалела ее. Мало того, я узнала ее тайну, которую она считала такой постыдной, что стирала окровавленные тряпки ночью…

Приговор этот я прочла во взгляде, которым Изабелла обожгла меня напоследок.

— Ты лгунья! Мерзкая ведьма! Да, ведьма! Я докажу, что ты дьяволу продалась!

— Изабелла… — позвала было я.

— Не буду слушать! Не желаю! — вопила Изабелла, но даже тогда я жалела ее, такую юную, ранимую, одинокую… — Не желаю слушать! Ты с первой минуты меня возненавидела! Смотришь надменно, сравниваешь… — Она всхлипнула. — Меня не обманешь! Я знаю, что ты задумала, и не позволю тебе… Не позволю! — выкрикнула Изабелла и умчалась прочь.

Часть III. Изабелла

29. 1 августа 1610

Три дня я прожила в ежесекундном ожидании кошмара. После встречи у колодца мать Изабелла со мной почти не заговаривает и случившееся не вспоминает, но ее неприязнь и недоверие ощущаются. Страшные обвинения и угрозы она не повторяла ни при сестрах, ни наедине. Более того, теперь она проявляет ко мне терпимость, которую я прежде не чувствовала.

Вид у Изабеллы нездоровый: лицо в воспаленных прыщах, под глазами мешки. Лемерль уже дважды вызывал меня в сторожку, намекал на поблажки, которые мог бы мне сделать, но я боюсь спрашивать, что он потребует взамен. Призрак, напугавший Маргариту, уже появлялся в других частях монастыря. С каждым разом его описывают все подробнее, теперь это красноглазая монахиня-чудище, иными словами, типичная героиня баек и небылиц.

Альфонсина, конечно, тоже видела призрачную монахиню и рассмотрела ее куда лучше. Неужели то видение не что иное, как результат ее соперничества с Маргаритой? Альфонсина с каждым днем бледнее и беспокойнее, она клянется, что под жутким чепцом узнала лицо матери Марии, прежде доброе, а ныне злобно перекошенное. Боюсь, Маргарита со дня на день сочинит нечто еще страшнее и опять затмит Альфонсину. Пока же Маргарита отдает каждую свободную минуту молитвам и наведению чистоты, а ее соперница постится, молится и кашляет все чаще.

Что с нами творится? Разговоры теперь сплошь о крови и видениях. Сестринского духа как не бывало. Наказания выходят за пределы разумного. Так, сестра Мари-Мадлен заработала двойное всенощное бдение за то, что усомнилась в байке послушницы. Питаемся мы черным хлебом да пустым супом, ибо мать Изабелла нарекла тяжелую пищу первоисточником низменных желаний. Говорила она с таким пылом, что шуточки, которые подобное заявление вызвало бы при матери Марии, застряли в горле.

Теперь не еда нас подпитывает, а злословие и сплетни. Первая докладчица-изобличительница у нас Клемента. Стоит Антуане съесть хлеб до окончания молитвы, Клемента запоминает и докладывает на капитуле. Стоит Томазине задремать на вигилии, стоит Пьете рявкнуть на мешающую молиться, стоит Жермене посмеяться над видениями… Последнее особенно жестоко: сказанное по секрету разглашается с самодовольной улыбкой. Мать Изабелла хвалит Клементу за совестливость, а Лемерль словно ничего не замечает.

Жермена приняла наказание с холодным равнодушием. Лицо у нее сейчас суровое и непроницаемое, как у статуи Марии Морской, которой «среди святых нет и не было». Только в монастыре, беззащитном пред порывистыми западными ветрами, легче верить в Морскую Владычицу, недремлющую, грозную, с пустыми каменными глазницами. Нам, обитательницам этого монастыря, она ближе и понятнее Богоматери, Девы, именующей себя матерью всего сущего.

Три дня назад на телеге с материка нам привезли изящную мраморную статую, замену низвергнутой. Мать Изабелла объявила, что это от ее любимого дядюшки, во славу щедрости которого мы отслужим мессу сорок раз. Новая Мария бела, гладка и безлика, как очищенная картофелина. Она восседает у часовни, на месте своей базальтовой предшественницы, бессмысленно улыбается и словно нехотя благословляет входящих.

В первую же ночь новую Марию осквернили: восковым карандашом написали на ее лице непристойности. Жермена, отбывавшая той ночью епитимью, твердила, что видеть ничего не видела. «Небось призрачная монахиня накуролесила, — дерзко сказала она, — или мартышка из восточной страны, ну, или Святой Дух проявился». Жермена криво ухмылялась, потом ее разобрал смех, а мы наблюдали за ней, потрясенные и встревоженные. На бледных щеках Жермены вспыхнул лихорадочный румянец, она умоляюще взглянула на Клементу, хватаясь руками за воздух, и навзничь упала на каменные плиты.

Так Жермена угодила в лазарет. «Дизентерия», — определила сестра Виржини, во всеуслышание пообещала, что Жермена поправится, а сама тайком качает головой и шепчет, мол, бедняге и месяц не протянуть.

Еще я тревожусь за Розамунду. За последнюю неделю она сильно сдала — из лазарета не выходит, почти не встает и отказывается есть. Да, Розамунда очень стара, почти как покойная мать Мария, но, пока не трогали нашу святую, она казалась бодрой, крепкой если не умом, то телом, и с завидной непосредственностью наслаждалась доступными ей радостями.

Почему-то я чувствую себя виноватой. Я вступилась бы за Розамунду, да знаю, что ничего не добьюсь. Пожалуй, сейчас чем меньше я вмешиваюсь, тем вероятнее, что мать Изабелла смилостивится над бедной старухой.

Разумеется, все это козни Лемерля. Чем дольше я живу в монастыре, тем отчаяннее мое положение. Именно этого и хотел Лемерль. Он насмехается над моей преданностью сестрам, но понимает, что я их не брошу, пока Флер беда не грозит. Теперь я сама себе тюремщица: нужно бежать, но страшно подумать, что без меня здесь случится. Каждый вечер раскидываю карты, но выпадает все как прежде — горящая Башня, с которой, воздев руки, падает женщина; Отшельник в мантии с капюшоном, страшная Шестерка мечей. Нам грозит беда, говорят карты, катастрофа, пред которой я совершенно бессильна.

30. 1 августа 1610

Пришел ответ на мои письма, наконец-то. Монсеньор явно не спешит, не видит особых причин благодарить меня за мой тяжкий труд. Понятно, посвятить жизнь служению благородным Арно — само по себе честь. Впрочем, щедрый дар, мраморная статуя, которую прислали с письмом, красноречиво свидетельствует о его одобрении. Монсеньор весьма доволен известием об обновлениях, которые затеяла его племянница. Еще бы! Уж как я расписал юную настоятельницу — божественная невинность, неземная красота, обожание сестер, птички, слетающиеся на ее глас. А что за чудеса творятся в монастыре — и розовые лепестки дождем, и невероятные исцеления. Сестра Альфонсина возрадовалась бы, прослышав об исчезновении своего мучительного недуга, а бедная сестра Розамунда — о том, что вновь действует ее отнявшаяся рука. Бахвалиться чудесными исцелениями не след, надо надеяться, что с Божьей помощью…

Наживка заброшена, почти не сомневаюсь, что рыбка клюнет. Я уже и дату удобную предложил — пятнадцатое августа. Это день Успения и Вознесения Святой Девы Марии, вот и отпразднуем возрождение нашего монастыря.

Чтобы успеть, мне придется работать денно и нощно. К счастью, у меня есть помощницы — Антуана, нетребовательная и выносливая, как вол; Альфонсина, моя провидица и распространительница слухов; Маргарита, живой проводник моих идей, не говоря уже о Пьете, моей посыльной, моей маленькой сестре Анне и Клементе.

С последней я, видно, просчитался. Внешне кроткая, она требовательнее любой другой помощницы, а до чего переменчива! Сегодня мурлычет, как котенок, завтра холодна как лед и с явным удовольствием провоцирует меня на рукоприкладство, чтобы потом утопить в потоке покаяния и любовных клятв. Наверное, такие крайности должны мне нравиться. Хотя любителей впрямь найдется немало. Увы, я уже не семнадцатилетний отрок, чтобы потерять голову от смазливой жеманницы. Да и времени на нее жаль: забот и обязанностей у меня сейчас не меньше, чем у сестер. Ночи мои для тайных дел, а дни для благословений, изгнания нечисти, публичных покаяний и прочей клоунады.

За выходом на сцену Нечестивой Монахини последовали другие казусы, то ли происки дьявола, то ли нет — ночами с ряс спарывали кресты, на статуях святых появлялись непристойные надписи, а в купели и на камнях пред алтарем — красная краска. Отец Коломбин не ропщет пред лицом новых злодеяний и молится дни напролет. Лишь краткий сон спасает его от полного изнеможения, а сестра Маргарита — от голода.

А ты, моя милая Жюльетта? Готова за мной следовать, если да, то как долго? Рынок в Барбатре свою роль отыграл. Больше незамеченными туда не выбраться. Маленькая Изабелла следит за мной чуть ли не с ревностью, а обостренная ее настороженность, аки стрелка компаса, указывает на меня. Вдруг отец Сен-Аман, житейской мудрости вопреки, не устоит пред женским коварством? К представительницам своего пола Изабелла много суровее, чем любой мужчина к представителям своего. Она знает о моей слабости и видит в ней доказательство человечности. Прослышь сейчас Изабелла о моей связи с Клементой, наверняка приняла бы мою сторону, решив, что та меня совратила. И за Жюльеттой малышка следит в оба: интуиция подсказывает, кого опасаться. Крылатую мою отправили в пекарню. Говорят, там солоно, но получше, чем рыть колодцы. Жюльетта сторонится меня, хотя наверняка стосковалась по дочери. Ее невозмутимая, почти тупая покорность совершенно не вяжется с тем, что мне о ней известно. Лишь раз она не выдержала и привлекла к себе внимание — когда в лазарет упекли полоумную старушку. Дурацкий выпад, да и чего ради? Что такую, как она, связывает с этими поганками? Впрочем, Жюльетта всегда отличалась излишней трепетностью. К кому угодно, только не ко мне.

Нынче утром едва выкроил два часа, чтобы исповедовать Изабеллу и с нею помолиться. Рядом со спальней у нее отдельная часовенка с ракой, свечами, ее портретом кисти Туссена Дюбрея[31] и серебряной фигуркой Девы Марии, взятой из ризницы. В прежние времена я с легким сердцем прикарманил бы и статуэтку, и другие сокровища, только мелкие кражи для меня — пройденный этап. Сегодня я с серьезной участливостью внимал болтовне испорченной девчонки, а про себя ухмылялся.

Мать Изабелла в тревоге. Она извещает меня об этом, не чувствуя, что в каждом ее слове высокомерие. Оно у нее в крови, ложная гордость, маскирующая детские страхи. А ведь ей впрямь страшно. За свою душу, за свою участь. Кошмары ее мучают. Спит бедняжка часа три-четыре — море мешает, вечно оно шумит! — но и в забытьи преследуют ее неведомые прежде сны.

— Что тебе снится, дочь моя? — спросил я, прищурившись, чтобы спрятать смеющийся взгляд. Изабелла лишь девчонка, но интуиция у нее потрясающая. В другой жизни я сделал бы из нее отличную картежницу.

— Кровь, — прошептала она. — Приснилось, что могильные плиты истекают кровью, которая рекой несется в часовню. Еще та черная статуя, во сне она тоже кровоточила. Еще сестра Августа… — Говорю же, интуиция у нее пугающая! — и новый колодец. Кровь текла из колодца, который вырыла сестра Августа, и прямо на меня.

Отлично! Не замечал за этой малышкой столь пылкого воображения. Вокруг рта и на подбородке у нее прыщи, знать, она не в добром здравии.

— Дочь моя, ты слишком себя изнуряешь, — мягко сказал я. — Беспрестанное самопожертвование подтачивает силы, а без сил не завершить нам начатое и монастырь не возродить.

— Доля истины в снах есть, — упрямо бубнила Изабелла. — Разве колодец не осквернили? Разве причащение прошло как полагается?

Я глубокомысленно кивнул. Не поверишь, что Изабелле только двенадцать: личико осунувшееся, глаза красные, как у древней, отжившей свое старухи.

— Сестра Альфонсина видела что-то в склепе, — снова забубнила Изабелла, подавленно и в то же время надменно.

— Тени, — бросил я, подлив масла в огонь.

— Нет! — Изабелла сжалась в комочек и накрыла живот рукой.

— Да что с тобою?

Я коснулся ее затылка, но Изабелла отпрянула.

— Ничего. Ни-че-го! — дважды проговорила она, точно я спорил. — Живот сводит. Уже несколько дней. Пройдет… — Изабелле хотелось что-то добавить. За старушечьей маской мелькнул ребенок. Но вот она взяла себя в руки и на миг показалась мне очень похожей на своего дядюшку. Весьма своевременно! Я тотчас вспомнил, что предо мною не испуганная девочка, а наследница дрянной, вырождающейся семьи. — Оставьте меня! — надменно велела она. — Желаю помолиться одна.

Я кивнул, пряча улыбку. Молись, дочь моя! Семье Арно твои молитвы пригодятся скорее, чем ты думаешь.

31. 3 августа 1610

Вчера ночью повесилась Жермена. Утром мы нашли ее на вороте колодца. Под ее весом деревянная ось прогнулась, но из глиняных стенок не вылетела. Тело наполовину опустилось в шахту, еще несколько футов — и оно испортило бы воду куда серьезнее красных таблеток Лемерля. Гибель Жермены казалась не менее загадочной, чем ее жизнь. На стенах часовни — она неподалеку от колодца — и на отдельных статуях обнаружились едва понятные каракули, непристойности, нацарапанные тем же восковым карандашом, которым осквернили новую Марию. Жермена спорола бернардинский крест со своей рясы, аккуратно распустив мелкие стежки, точно хотела избавить наш орден от позора.

Лицо Жермены, когда ее подняли, я видела лишь мельком. По-моему, оно мало изменилось. Даже смерть не стерла выражения циничности, которое бывает у тех, кто ожидает и получает от жизни самое худшее. А ведь внешний цинизм скрывал от всех трепетную и ранимую душу.

Жермену похоронили до примы, без отпевания погребли на перепутье за монастырем. Я сама вырыла ей могилу, вспоминая, как мы вместе рыли колодец, и вознесла святой Марии Морской беззвучную молитву. Томазина хотела вонзить кол Жермене в сердце, чтобы та не восстала из могилы, да я не позволила. Пусть упокоится, как сумеет, мы же монахини, а не дикари.

Томазина недовольно забурчала.

— Что ты говоришь?

— Ничего…

Только меня снедала тревога. Она преследовала меня день напролет, и в монастыре, и в саду, и в часовне, и во время работы в поле, и в пекарне. Не полегчало, даже когда спала жара. В одночасье воздух пропитался влагой, а солнце тусклой монетой светило из-за облачной дымки. От духоты мы обливались потом, от пота смердели. Вслух не говорили ни о самоубийстве Жермены, ни о Нечестивой Монахине. Только от себя не убежишь, и от возмущенного ропота, и от страха, нараставшего с каждым часом молчания. За последние два месяца это уже вторая смерть, и обе случились при необычных обстоятельствах. Казалось, третья — лишь дело времени.

Пришла она нынче вечером. Сестра Виржини принесла из лазарета печальную весть: во время капитула скончалась сестра Розамунда. Разумеется, возраст есть возраст, только нашего горя это не умаляло. Тотчас поползли слухи: Розамунду насмерть испугала Нечестивая Монахиня; ее замучил злой дух, тот самый, что унес жизнь матери Марии; старуха покончила с собой; она погибла от холеры, и теперь это все скрывают; она умерла от обильного кровотечения при попустительстве матери Изабеллы.

Я склонялась к последнему: Виржини с первого дня неправильно ухаживала за старухой. Розамунду вырвали из привычной жизни, лишили общения с подругами, вот бедняжка и начала сдавать. Звучит кощунственно, но смерть настигла ее очень не вовремя. Как теперь убедить сестер, что им ничего не грозит? Заразна не смерть, а болезни, — говорила я. Сестре Пьете я набрала снадобий, которые защитят ее тело от порчи; Альфонсине и Маргарите, зачахшим от лечения Виржини, — укрепляющих настоев. После ужина послушницы подходили ко мне за советом. Я просила поститься с крайней осторожностью, пить только воду из колодца и мыться с мылом утром и вечером.

— А это зачем? — подозрительно спросила Томазина.

Я пояснила, что мыло и вода отгоняют многие хвори.

— Пустое! — недоверчиво буркнула она. — Скверну мылом не смоешь, тут надобна святая вода.

Я тяжело вздохнула: некоторым простых вещей не объяснишь, не прослыв еретичкой. С Томазиной нужно тщательно выбирать каждое слово.

— Скверна может таиться и в воде, и в воздухе. В скверном воздухе или в воде легко плодится хворь.

Я показала ей ароматический шарик, который скатала, чтобы отпугивать насекомых и глушить дурные запахи. Томазина опасливо повертела его в руках.

— Что только тебе не ведомо, — пробурчала она.

— Ну, придумки-то не мои.

На всенощной к нам обратился Лемерль, заметно уставший после целого дня поста и молитв. Услышав его, перепуганные сестры немного просветлели, но отец Сен-Аман не желал вспоминать беды уходящего дня, зато с фальшивой живостью вещал о деяниях святой мученицы Фелициаты.

Потом с нами говорила мать Изабелла. Чем больше Лемерль вещал об осторожности и воздержании, тем заметнее она волновалась, словно не доверяла духовнику. Сегодня ее речь получилась длиннее и путанее обычного. Изабелла говорила о Божественном Свете, только слова ее ночной мрак не развеяли.

— Нужно тянуться к Божественному Свету, — твердила она дрожащим от усталости голоском. — Но, боюсь, усилия напрасны: порок отравил наши сердца и души. Стремимся мы к благу, но благими намерениями выстлана дорога в ад. А порок вездесущ. Никому нет от него спасения, даже отшельнику, на полвека укрывшемуся в темной пещере. Порок — это чума, это заразная хворь. Порок рождает сны, — шептала Изабелла, и в ответ к сводам часовни поднялся ропот. — Сны и кровь.

«Кровь… Кровь…» Безрадостный ропот напоминал ядовитый дым.

— Дьявольский ихор течет меж нами, вызывая чудовищные мысли и желания.

«Да… Да… Да…» — роптали сестры.

Лемерль, стоявший рядом с Изабеллой, улыбнулся — или в пламени свечи так только казалось? — а от светильника из ризницы вокруг его чела возник слабый нимб.

— Ихор довел нас до богохульства! — закричала мать Изабелла. — До разврата! До тайных мерзостей! Кто станет это отрицать?

Альфонсина, стоявшая в первом ряду, зарыдала, воздев руки. Следом за нею и Клемента умоляюще потянулась к Изабелле.

«Все мы порочны!» — грянуло из-за их спин.

«Порочны… Порочны!» — в исступленном восторге повторяли сестры.

«Отравлены скверной!»

«Да, да, скверной!»

Свечи, ладан, тяжелый аромат паники и возбуждения. Кишащий тенями мрак. От сквозняка дверь хлопнула о стену, свечи затрепетали. Пляшущие тени стали двоиться, троиться, вот их три сотни, потом три тысячи — несметная армия ада. Кто-то закричал. Мать Изабелла так завела сестер, что одинокий крик тотчас подхватили; многоголосым эхом он разнесся по всей часовне.

— Вон оно, глядите! Оно здесь, здесь, глядите!

Все обернулись на крик. Чуть поодаль от остальных с воздетыми к потолку руками стояла сестра Маргарита. Она сбросила вимпл и запрокинула голову, словно показывая, что творит с ее лицом тик. Левая нога дрожала так, что и под грубой тканью рясы не скрыть. Казалось, та дрожь подчинила себе каждый мускул, каждый нерв Маргаритиного тела.

— Сестра Маргарита! — без тени волнения позвал Лемерль. — Сестра Маргарита, что с тобой?

Истощенная Маргарита с трудом остановила на нем взгляд, открыла рот, но не издала ни звука. Ее левая нога задрожала еще сильнее.

— Не трогай меня! — крикнула она сестре Виржини, которая бросилась ей на подмогу.

— Сестра Маргарита! — Сей раз в голосе Лемерля звенела тревога. — Если можешь, подойди ко мне.

Маргарите явно хотелось подойти, да ноги не слушались. Подобное я видела в гасконском Монтобане: сразу несколько местных жителей мучились виттовой пляской. Однако тут дело было в другом. Маргаритина нога дергалась точно по воле злого кукольника, а лицо безостановочно кривилось.

— Она притворяется! — процедила Альфонсина.

Маргарита обратила к ней перекошенное лицо, а тело ее застыло в неестественной позе.

— Помогите! — пролепетала она.

Изабелла молча следила за страшным спектаклем и лишь сейчас подала голос.

— Теперь видите? — глухо осведомилась мать настоятельница. — Она одержима, в нее вселился злой дух.

Лемерль не ответил, но вид у него был очень довольный.

«Одержима! Одержима!» — зароптали сестры. Слово, которое долго носили за пазухой, теперь напоминало назойливую муху.

Лишь Альфонсина недоверчиво поджала губы.

— Пустая суета, — пробурчала она. — Это тик или паралич. Вы что, Маргариту не знаете?

Про себя я с ней согласилась. Волнующих событий в последнее время хватает, как тут голову не потерять, особенно чувствительной Маргарите? Тем паче Альфонсина все сильнее харкает кровью и затмевает ее.

Зато Изабелле сомнения не понравились.

— Подобные случаи давно известны! — разозлилась она. — Кто ты такая, чтобы спорить? Или ты больше всех знаешь?

Альфонсина, явно не ожидавшая такой отповеди, закашлялась. Я отчетливо слышала, как она надрывает горло, выжимая из себя хрипы. Будь Альфонсина благоразумнее, пила бы микстуры, которые я ей приготовила, и обмотала бы шею шарфом. Увы, мои советы и снадобья Альфонсину не излечат, а лишь замедлят развитие недуга. От чахотки сиропом не спастись.

Маргарите легче не становилось. Дрожь охватила ее правую ногу — теперь обе ноги танцевали пугающий танец. Маргарита взирала на ноги с ужасом: казалось, они существуют отдельно от тела, раскачивая его из стороны в сторону. «О-дер-жи-ма!» — все громче и явственнее разносилось по часовне.

Изабелла повернулась к Лемерлю.

— Что скажете?

— Пока ничего определенного.

— Как вы можете сомневаться?

Черный Дрозд смерил ее недовольным взглядом.

— Дитя мое, я могу сомневаться, потому что в отличие от тебя кое-что в жизни повидал, — начал он звенящим от раздражения голосом, — и знаю, как легко принять скоропалительное, а то и откровенно неразумное решение.

Изабелла посмотрела на него с вызовом, но тотчас потупилась.

— Простите, отец мой, — сквозь зубы процедила она. — Что прикажете делать?

Лемерль задумался.

— Ее нужно осмотреть, — наконец изрек он, точно приняв нелегкое решение. — Немедля!

32. 4 августа 1610

Лишь я могла оценить мастерство, с которым Черный Дрозд разыграл ночной спектакль. Лемерль якобы отошел в сторону, посреди всеобщего смятения, им самим спровоцированного, избрал сдержанность, поэтому со стороны казалось, будто последнее слово не за ним, а за сестрами. Маргариту поместили в лазарет, где она провела остаток ночи и следующий день вместе с Лемерлем и сестрой Виржини. Говорили, что тик терзал несчастную еще час после прерванной службы. По совету Виржини Маргарите дважды пускали кровь, после чего она стала чересчур слаба для осмотра, и ее уложили в постель.

Сплетни я слушала, морщась от раздражения. Сестра Виржини — глупая девчонка и, надо же, в лазарете хозяйничает! Маргарите, ослабленной постом и нервным истощением, кровопускание противопоказано. Ей нужны покой и хорошая еда — мясо, хлеб, немного красного вина — как раз то, что запретила мать Изабелла. «Красная телесная жидкость для демонов что мед для мух», — твердит сестра Виржини и, дабы отвадить их, разжижает кровь. Если бы не кресты на наших рясах, красный вообще запретили бы. Мать Изабелла косо смотрит на любую, чьи щеки, в отличие от ее собственных, цветут румянцем. Красный — цвет дьявола, опасный, бесстыдный, вызывающий. Впервые за пять лет я рада, что ношу вимпл. Надеюсь, Изабелла не помнит цвет моих волос.

На мрачной жаре домыслы и подозрения множатся, как кролики в садке. Я помню наговоры, чтобы вызвать дождь, но использовать не решаюсь: косые взгляды Томазины и прочих тоже помню. Лишнее внимание к себе привлекать незачем, поэтому вечером я одна села у ног новой Марии и, поставив свечку за Жермену и Розамунду, собралась с мыслями.

Кш-ш, прочь, прочь! Только Шестерку мечей так легко не прогонишь. Нависла она над главою моей и требует жертв. Через скамью взглянула я туда, где накануне у Маргариты случился приступ, и в душе моей дурное предчувствие схлестнулось с любопытством. Неужели этого и добивался Лемерль? Неужели давешний спектакль входил в его план?

Я попробовала прочесть короткую молитву — иные скажут, ересь, но прежняя святая поняла бы, новая же внимала в мрачной тишине, не показывая, что услышала меня. Новой Марии подавай высокую латынь, мои безграмотные молитвы ей неинтересны. Я опять вспомнила Леборна, заодно Жермену с Розамундой и вдруг поняла желание осквернить беломраморную святую, низвергнуть, хоть немного уподобить нам…

Приглядевшись, я выяснила, что Мария не белоснежная, как мне сперва почудилось. По краю ее мантии тянулась тонкая золотая полоска, ею же очертили нимб. Высеченная из дорогого мрамора с нежно-розовыми прожилками, Мария стояла на пьедестале из того же материала. На пьедестале вырезали и вызолотили имя Марии и название нашего монастыря, а под надписью был герб, в котором я быстро узнала герб семьи Арно. Еще один герб, поменьше первого, скромно притаился в самом низу. Белую голубку и лилию Богоматери на золотом фоне я уже видала, только где?

Дар дядюшки, сказала Изабелла, ее любимого дядюшки, во славу щедрости которого мы сорок раз отслужили мессу. Откуда же мне знать этот герб? И почему чувствую, что я на пороге открытия, способного пролить свет на случившееся в последние недели? Еще удивительнее были обрывки воспоминаний, сопровождавшие то чувство: запах пота и воска, яркий свет, жара, головокружение, шум и крики — Королевский театр и тот удачный год в Париже…

Париж! Из обрывков воспоминаний тотчас сложилось целое — я увидела высокого мужчину, исхудавшего от светских ограничений. Его голос я слышала лишь раз, но хорошо помню гневные слова, сказанные в ночь, когда мы показывали «Балет нищих», а он вышел из зала, точно не слыша грома аплодисментов: «Долго Черные Дрозды не поют. Лишь слуги прельстятся добычей такою, но если птичья трель докучает…»

Мой Черный Дрозд — странная птица, совести лишен начисто, а гордость льется через край; мошенник мошенником, но до чего надменный! Все ему игра, почти ничто не свято. А вот месть не чужда. Так же, как и мне. Я ведь избрала иной путь лишь потому, что в моем сердце ныне главенствует Флер и о мелочах думать недосуг. У Лемерля нет Флер и сердца, по-моему, тоже. У него лишь гордыня.

Я тихо вернулась в дортуар: туман в голове рассеялся наконец-то! Я поняла, зачем Лемерль явился в монастырь, зачем представляется отцом Сен-Аманом, зачем велел мне бросить в колодец таблетки, зачем спровоцировал спектакль в часовне и зачем так старается удержать меня на месте. Но понять зачем недостаточно. Теперь нужно разобраться, что он затеял. А еще какова моя роль в этом новом балете-травести. И что ждать в финале — фарс или трагедию.

33. 5 августа 1610

Браво, Эйле! Я знал, рано или поздно ты сложишь факты воедино. Что, помнишь епископа? У монсеньора дурной вкус, не понравился ему «Балет-травести». Настолько, что он велел изгнать меня из Парижа. С позором изгнать.

Мой «Балет нищих» и дамы в блестках возмутили его, а «Балет-травести», обезьянка в епископской сутане, высший свет в корсетах и нижних юбках — еще пуще. Я ведь этого и добивался. Какое право он имел меня судить? Кому мы навредили? Ну, оскорбились некоторые, большей частью надутые ханжи да лицемеры. Зато какие овации гремели! Казалось, им не будет конца! Добрых пять минут мы стояли в свете рампы и улыбались, не думая о поплывшем гриме. Сцена сверкала от монет. А ты, моя Эйле, еще юная и бескрылая, но очаровательная в неприличных панталончиках, красовалась там со шляпой в руке, а глаза твои сияли как звезды. То был величайший наш триумф, помнишь?

Кончилось все внезапно, мы и в себя прийти не успели. Сперва открытое письмо епископа де Бетюну, потом косые взгляды и невнятные извинения якобы друзей, вежливые послания: «Мадам в отъезде», «Месье нынче отсутствует», хотя угодные посетители входили и выходили, глядя на меня с откровенным презрением.

Мне следовало испариться тихо и незаметно, смирившись с унижением. Но Черному Дрозду так просто петь не запретишь. Когда в Порт-Арсенале сожгли мой портрет, я обновил гардероб и во всем новом продефилировал по городу. Смотрите, дивитесь, вместо украшений со мной дамы, не две, а четыре! Мадам де Скюдери меня больше не привечала, зато остались другие, менее щепетильные. Епископ наблюдал за мной, кипя от ярости, только что он мог поделать?

Это я выяснил очень скоро, когда возвращался с попойки и угодил в лапы прихвостней Эврё. Меня избили… Лишившись покровительства де Бетюна, я стал совершенно беспомощным. Меня и закон не защищал, ибо кто посмеет обвинить монсеньора епископа? Шестеро подкараулили меня, застигли врасплох, даже без шпаги. Только я оказался трезвее или отчаяннее, чем они думали. Пришлось бежать, прятаться в кишащих крысами проулках, отлеживаться в канавах, сливаться с тенями. Сердце бешено стучало, голова кружилась, во рту пересохло.

Чем не фарс на итальянский манер: Ги Лемерль бежит от епископских подхалимов, туфли с серебряными пряжками разбрызгивают лужи, шелковый плащ в грязи. Впрочем, лучше так, чем Лемерль в канаве с переломанными ребрами. Я понял, что проиграл, что следующий раунд будет за монсеньором и все последующие тоже. Мне противопоставить ему больше нечего, мы оба это понимали.

Дорога забыть не позволяет, особенно если в попутчиках шлюхи да карлики. Дорога длинна, затейливые ее перекрестья и кровосмесителям не снились. Она уже сводила нас, помните, в деревушке под Монтобаном, потом в монастыре у самого Ажена. Все дороги ведут в Париж, мы с вами несколько раз встречались и там. Однажды я лишил вас серебряного креста — спешу сообщить, что ношу его и по сей день, — только все козыри снова достались вам, и меня тотчас наказали. Стыдно, отец мой! Я потерял карлика и повозку, но, по сути, Черному Дрозду лишь слегка подпалили перышки. С тех пор наши ставки еще выше.

Слабости есть у каждого, монсеньор епископ. Ваши я нащупал не сразу, но моя темная звезда указала-таки источник ваших амбиций. Искренне поздравляю, семейка у вас — сама набожность. Два брата с высоким саном в духовенстве и сестричка, настоятельница монастыря на юге. А уж сколько кузенов и кузин пригрелось в храмах и монастырях по всему королевству! О своячестве лишь полный идиот не подумает. Но семейство, столь богатое девственниками, обречено на вырождение. Уверен, вы сожалеете о том, что не произвели на свет наследника. В отсутствие оного любовь свою вы обратили на дочь покойного брата, Анжелику Сен-Эврё Дезире Арно, с недавних пор известную как мать Изабелла, настоятельница монастыря Пресвятой Богоматери Марии.

Она вылитая вы — то же подозрительное лицо и почти бесцветные глаза. А еще то же презрение к простолюдинам, та же спесь. О да, под маской набожности у вас, Арно, столько высокомерия, что хоть трагедию пиши! Малютка вам как дочь, лишь именем отличается. Воспитали вы ее отменно — послания ваши для нее что письма Абеляра для Элоизы. С младых ногтей девочка удивляла своей набожностью. Она не ест мясо, вино пьет лишь на причащении, постится каждую пятницу. Такая племянница делает вам честь, а такая честь может принести немалую выгоду. Не вечно же в епископах ходить! Кардинальская шапка очень пойдет монсеньору, или, на худой конец, архиепископская митра. Сколь искусно протоптали вы дорожку, которая привела вашу племянницу к Матери-Церкви! Распустили слухи о видениях, голосах ангелов, неподтвержденных, но красочно описанных исцелениях. Канонизация одного из Арно — вот о чем вы втайне мечтаете. Иначе род угаснет, наследников-то нет — а матери Изабелле вполне под силу вашу мечту воплотить. Ее покойная мать считала, что девочке рано принимать постриг, но вы поступили по-своему и заставили племянницу мечтать. Она мечтала о монастыре так же, как нормальные девочки — о кукольном домике.

Видели бы вы личико племянницы, когда я сообщил ей новость. Я едва ее не расцеловал: глазки сузились, губки презрительно скривились.

— В какой монастырь? — завопила она. — Это же глушь! Богом забытая глушь!

Вы испортили ребенка, монсеньор! Внушили, что она, сопливая девчонка, достойна лучшего. Небось озорница мечтала о Париже с его башнями, чванством и великосветскими шлюхами, которые падут пред нею на колени. Это как раз по ней!

Или дело в наказании, коему я подверг ее за злость, в отповеди и в великодушном прощении. В девчонке живет страсть, которую вы вряд ли замечали, — греховность затачивается о праведность, образуя сверкающее лезвие. Однажды она пустит его в ход. Берегитесь, монсеньор д’Эврё!

Как я и предполагал, ночью ко мне пришла Жюльетта. Рискованный шаг, я ведь мог быть с Клементой. Впрочем, разгадав мою тайну, тянуть Жюльетта не желала.

Спешка с разоблачением очень в духе Эйле. На ее месте я бы затаился и избрал тактику выжидания, но Крылатая моя вечно бросается в сечу, поддавшись порыву, выкладывает все свои козыри. Это серьезный промах, более того, свойственный новичкам. Сейчас он мне на руку, но, честное слово, я разочарован. Плохо же я ее учил…

— Вот почему ты здесь! — с порога заявила она. — Из-за епископа Эврё!

— Из-за какого епископа? — Невинность я изобразил из рук вон плохо, а все чтобы увидеть ее торжествующий взгляд.

— Прежде ты врал убедительнее, — заявила Жюльетта, без приглашения врываясь в сторожку.

— Разучился. — Я смущенно пожал плечами.

— Это вряд ли.

Жюльетта опустилась на подлокотник кресла и болтала ногой. Пяточки у нее испачкались, зато глаза лучились радостью мнимой победы.

— Ну, когда мы его ожидаем? — осведомилась она. — И что случится, когда дождемся?

— Разве мы его ожидаем? — с улыбкой переспросил я.

— Если нет, ты окончательно потерял хватку.

Я пожал плечами, нехотя соглашаясь с ней.

— Разве мог я с тобой поделиться? В последнее время доверием ты меня не балуешь, так?

— А ты удивлен? После Эпиналя…

— Жюльетта, не будь докукой. Я уже объяснял тебе.

— Выслушать объяснение еще не значит простить, — резко возразила она. Как ни странно, за резкостью скрывалась мягкость, словно, выяснив правду, Жюльетта не растеряла последние капли доверия, а успокоилась. — Расскажи про епископа, — куда мягче попросила она. — Знаешь ведь, я не выдам.

— Вот так верность! — улыбнулся я. — Искренно тронут. Я…

— И не мечтай, — процедила она. — У тебя моя дочь.

Ай, снова нападки! Впрочем, в затянувшейся игре грамотная уступка может считаться победой.

— Понятно, — вздохнул я и осторожно привлек Жюльетту к себе. Она не отстранилась.

Каялся я долго — и страхи ее успокоил, и подлизался, совсем чуть-чуть. Напрасно Жюльетта думала, что лицо ее бесстрастно. Женщины слышат то, что хотят, даже моя Гарпия, у которой все основания ожидать худшего. Полуправда в сто раз лучше и действеннее бесстыдной лжи.

Конечно, в очевидном Жюльетта разобралась. Уж я об этом позаботился. Авось и понимать меня начала. Она ведь штучка злопамятная, даром что благочестивую из себя корчит, а поводов любить епископа у нее не больше, чем у меня. Чуток времени — иного от нее мне сейчас не нужно. Хороший скандал, как хорошее вино, должен настояться и созреть. Шато д’Эврё старым да изысканным не назовешь, но есть в его букете яркая взрывная нотка, которая тебе, милая Жюльетта, должна понравиться. Пусть забродит, вспенится. Когда приедет монсеньор, хочу, чтобы шапки пены накрыли его с головой!

Каялся я убедительно. Сперва Жюльетта слушала недоверчиво, потом удовлетворенно, а потом с невольным сочувствием. Когда я закончил, она медленно кивнула и заглянула мне в глаза.

— Так я и думала. Ты устраиваешь особый спектакль, чтобы он поплатился за стычку в Париже. Это матч-реванш, да?

Я ухитрился горестно покачать головой.

— Не люблю проигрывать.

— А это, стало быть, победа? — изумилась она. — Ты хоть представляешь, каких бед натворил и продолжаешь творить?

— Не надо меня винить во всем. — Я пожал плечами. — Я лишь условия создал, остальное вы сделали сами.

Жюльеттины губы превратились в тонкую полоску: она понимала, что я прав.

— А после спектакля что? — холодно осведомилась она. — Потом что? Вы с ним уедете, каждый восвояси, и оставите нас в покое?

— Может, и так, — отозвался я. — Если тебя за мной не потянет.

Не клюнула, как я и думал…

— Ты что, дураком меня считаешь? Сколько дней я проживу, если хоть один волосок упадет с драгоценной головы Эврё? Слышала, что сделали с Равальяком? Да и замысли я убить Эврё, разве стал бы ждать столько лет? — вопрошал я, уязвленный ее презрительной гримасой. Теперь пауза: пусть все обдумает. — Хочу унизить его, — тихо сказал я. — У монсеньора раздутое тщеславие, а притязания еще хлеще — семейство свое увековечить решил. Хочу смешать этих Арно с грязью, в которой все мы копошимся. Хочу, чтобы они знали: это сделал я. Гибель епископа лишь приблизит канонизацию, вот я и желаю ему долголетия.

Несколько минут в сторожке царила тишина.

— Ты страшно рискуешь, — наконец проговорила Жюльетта. — Вряд ли епископ желает тебе того же, что ты ему.

— Какая трогательная забота! — восхитился я. — Но что за игра без риска?

— А без игр нельзя? — спросила она так серьезно, что захотелось ее расцеловать.

— Зачем тогда жить? — чуть слышно спросил я.

34. 6 августа 1610

Минувшей ночью прошел долгожданный дождь, но лил он западнее, в Ле-Девэне, а нас не освежил. Мы в дортуаре изнемогали от духоты, глядя, как над гаванью вспыхивает огненная дуга зарницы. Влажная жара привлекла с равнин незваных гостей — комары роем влетали в окна, облепляли непокрытые участки тела, сосали кровь. Спали сестры плохо или не спали вообще — кто оголтело сражался с гнусом, кто просто лежал, смирившись с неизбежным. Я прогнала комаров из спаленки лавандой и листьями цитронеллы, но из-за жары лишь немного подремала. Наутро я поняла, как мне повезло: меня почти не искусали. Томазина же пострадала куда сильнее, а Антуана с ее горячей кровью превратилась в крапчатую размазню. К нашему ужасу, комары проникли и в часовню — ладан и свечной угар были им нипочем.

Отслужили матутинум, за ним лаудесы. Когда утро вступило в свои права, комары возвратились на болотистые равнины. К приме вернулась жара, а небо побелело, не предвещая ничего хорошего. Спокойно стоять не получалось: сестры дружно расчесывали укусы. Даже я, почти не пострадавшая, словно из солидарности чувствовала зуд. Тут и предстал перед нами мрачновато-серьезный Лемерль. Справа от него стояла мать Изабелла, слева — сестра Маргарита.

По часовне пробежал ропот. Маргарита явилась на службу впервые после того приступа, и мы ждали от Лемерля объяснения: что же с нею было. Болтали разное — и про виттову пляску, и про паралич, но куда больше про одержимость злым духом. Сегодня Маргарита казалась спокойнее, тик исчез, а вот зрачки заметно расширились. Это, верно, от мака, который я подмешала в укрепляющий настой. Надеюсь, мак поможет.

Только на всех сестер снадобий не приготовить. Альфонсина перевозбуждена, искусанная Томазина ежесекундно дергается, Антуана расчесывает себе ноги, даже Клемента, обычно сама невозмутимость, заметно взволнована. Лицо осунулось, веки набрякли — верно, гибель Жермены подействовала на нее сильнее, чем казалось. Клемента не сводит с Лемерля глаз, а он старательно избегает ее, даже не смотрит. Видно, она впрямь ему надоела. Неужели меня это радует? Какая мерзость!

— Дети мои! — начал Лемерль. — Три долгих дня смиренно ждали вы вестей о сестре нашей, Маргарите.

Мы забеспокоились, закивали, заерзали. Три дня — срок немалый. Три дня сплетен и неопределенности, три дня настоев и теплых снадобий. Суеверия не были нам чужды даже при матери Марии, а сейчас, лишенные святой заступницы, мы оказались полностью в их власти. В это смутное время мы нуждались в порядке, твердой руке и мудром совете и неосознанно тянулись к Лемерлю.

Отец Коломбин казался встревоженным.

— Я тщательно осмотрел сестру Маргариту. Ее тело и душа в полном порядке, — объявил он.

Сестры недовольно зароптали. Должна, мол, быть причина, непременно! Лемерль сам нас к этому подвел, сам раззадорил, аппетит разжег. Мы так ждали его вердикт! В монастыре поселилось зло, это каждому ясно.

— Ваши сомнения понятны, — проговорил Лемерль. — Я молился, держал пост, сверялся с книгами. Если сестра Маргарита одержима духами, разговорить их я не могу. Со злом, поселившимся в монастыре, в одиночку мне не совладать — вот мой вывод. Я не справился.

«Нет!» — ропот сестер напоминал шелест колосьев на ветру. Черный Дрозд, склонивший главу в притворном смирении, не смог сдержать улыбку.

— Я пытался изгнать дьявола одной своей верой и вашей надеждой на меня. Но я не сумел. Мне остается лишь известить духовенство и передать монастырь и самого себя в их ведение. Хвала Всевышнему! — Лемерль сошел с кафедры и знаком велел Изабелле занять его место.

Сестры переглядывались, припоминая последнюю речь Изабеллы, и снова недовольно зароптали. Разве Изабелла наведет порядок? Нет, это лишь Лемерлю под силу.

Решение Лемерля явно застало Изабеллу врасплох.

— Куда вы? — спросила она дрожащим голоском.

— Я вам бесполезен, — объявил Лемерль. — Если успею к утреннему отливу, через неделю вернусь с подмогой.

— Вы не можете нас оставить! — запаниковала Изабелла.

— Я обязан. Больше мне помочь вам нечем.

— Святой отец! — испуганно позвала Клемента. Рядом с ней стояла Антуана, на искусанном лице которой читалась мольба. Недовольный ропот нарастал с каждой секундой. Мы уже столько потеряли. Отца Коломбина терять нельзя. Без него хаос обрушится на нас, как стая хищных птиц.

Средь нарастающего гула Лемерль пытался объясниться. Если обнаружить зло… Если не определить, кто возмутитель спокойствия… Но сестры так испугались, что их бросают на произвол судьбы, что завыли, точно дикие кошки. Жуткий вой быстро разнесся по всей часовне.

Еще немного, и мать Изабелла впадет в истерику.

— Духи зла, покажитесь! — верещала она, плохо владея собой. — Проявитесь, подайте голос!

Вой снова разнесся по часовне, и рядом со мной Перетта заткнула уши. Я сделала пальцами рогатку, но выли слишком близко, оберегу не подействовать. Я прошептала мамин наговор, только велика ли его сила в таком аду?

Лемерль взирал на хаос с циничным удовлетворением. Теперь сестры целиком в его власти, можно веревки из них вить. Вопрос только в том, кто выступит первой. Я поочередно вгляделась в умоляющее лицо Клементы, в апатичное лицо Антуаны… У Маргариты снова задрожали губы — действие настоя закончилось, а Альфонсина…

Альфонсина! Сперва она вообще не шевелилась, потом задрожала мелко-мелко, как листок на ветру. Содрогаясь всем телом, она явно не понимала, что творится в часовне. Потом дрожь переросла в танец.

Начался танец с мелких шагов. Вот Альфонсина раскинула руки, словно для равновесия. Босоногая, она напоминала плясунью на канате. Потом чуть заметным покачиванием затанцевали бедра, потом закачались руки, задвигались плечи.

Танец заметила не только я. Стоявшая впереди Томазина охнула, кто-то выкрикнул: «Смотрите!»

Часовню накрыла тишина, зловещая, точно перед бурей.

— Она околдована! — простонала Бенедикт.

— Как и сестра Маргарита!

— Одержима!

— Альфонсина, перестань ломать комедию! — не выдержала я.

Перестать Альфонсина не могла. Она кривлялась под неслышную ритмичную музыку, то направо повернется, но налево, то кружится волчком, то извивается. Подол взлетает до колен, лицо сосредоточено, с губ срываются звуки, подозрительно похожие на «М-м-м-м-м…».

— Здесь демоны! — взвыла Антуана.

— Они говорят с нами…

— М-м-м-м-м…

За спиной у меня кто-то начал молиться. Я вроде расслышала молитву к Деве Марии, но растянутую и искаженную в кашу гласных: «Ма-ри-и-я! Ма-ри-и-я!»

Первый ряд уже подхватил молитву. Клемента, Пьета и Виржини почти одновременно запрокинули головы и закачались в такт ангельскому приветствию.

— Ма-ри-и-я! Ма-ри-и-я!

Мерное, неспешное, под стать большому кораблю, раскачивание оказалось заразительным. Вслед за первым закачался второй ряд, потом третий. Неумолимые волны накатывали и подчиняли себе хоры и скамьи. Волны накатили и на меня, пробуждая инстинкт танцовщицы. Страхи, звуки, мысли — водоворот мерных раскачиваний засасывал все. Я запрокинула голову: за сводами часовни мелькнули звезды, мир покачнулся так соблазнительно и маняще… Вокруг горячие тела. Мой голос вязнет в густом ропоте. Безмолвные волны объединяют с другими сестрами. Мы подсознательно ощущали некий ритм, он, как течение, нес то вправо, то влево. Танец манил, призывал раствориться в темном потоке звука и движения.

Мать Изабелла отчаянно перекрикивала наш ропот, но слов ее я разобрать не могла. Она пыталась солировать в безумном оркестре — вопли нарастают и затихают, ее голос как пронзительный контрапункт утробному реву сестер, глушившему одинокие крики протеста, в том числе и мой, в безжалостном клокочущем приливе, — но потерялась, утонула, ведь ритмы и мелодии ада накрыли нас с головой…

Как ни странно, сознание мое помутнело не целиком. Часть его птицей парила над беснующейся толпой. Я слышала голос Лемерля, хотя слов не понимала — он звучал рефреном общему безумию, он дирижировал оркестром, он держал под контролем чудовищный Ballet des Bernardines[32].

К этому действу он так стремился? Впереди меня Томазина оступилась и упала на колени, испортив рисунок танца. На нее кто-то налетел, и обе повалились на мраморный пол. Перетта, на Томазину наткнулась Перетта! Сестры все раскачивались и кружились, как безумные.

— Перетта! — закричала я и протолкнулась к ней. Бедняжка ушибла голову, на виске набухала шишка. Я помогла ей встать, и мы вместе протиснулись к двери. Наше ли вмешательство тому виной или усталость, но иные «танцовщицы» остановились, безумные волны потеряли силу и исчезли. Я перехватила подозрительный взгляд Изабеллы, но гадать, что он сулит, не было времени. Перетта бледна, руки холодные, влажные — я велела ей сесть, прижать лицо к коленям и понюхать ароматическое саше, которое ношу в кармане.

— Что ты ей дала? — осведомилась мать Изабелла.

Шум спадал. Несколько сестер уже оправились от транса и смотрели на нас с Переттой.

— Здесь лаванда, анис, мелисса…

— Зачем все это?

Я подняла саше повыше, на всеобщее обозрение.

— Это ароматическое саше. Да вы такие видали…

В полной тишине на меня уставились шестьдесят пар глаз.

Кто-то, вроде Клемента, тихо, но отчетливо проговорил:

— Колдовство!

Согласие было молчаливым, но я все равно его услышала — и шорох пальцев о батист, когда сестры чуть ли не одновременно осенили себя крестом, и шелест языков о пересохшие губы, и участившееся дыхание.

«Да… — почудилось мне, и сердце упало, как лист по осени. — Да…»

35. 6 августа 1610

Одно мое слово, и действо прервалось бы, но оно так завораживало — классика, чистая классика! — что у меня язык не повернулся. Дурные предзнаменования, видения, зловещая смерть, а теперь транс и драматическое разоблачение… Изумительно, сюжет почти библейский, я сам бы лучше не придумал.

Она хоть понимает, сколь эффектной получилась живая картина? Голова высоко поднята, чепец сполз, обнажив темное пламя кудрей, маленькая дикарка жмется к ее груди. Жаль, живые картины быстро выходят из моды, а еще больше — того, что здесь почти некому оценить истинное искусство. Разве только малышка Изабелла… Способная девочка, хоть и воспитана дураками, я ведь не ожидал, что она сыграет так вдохновенно.

Конечно, это я научил ее всему, я холил и лелеял, превращал ее безвольную покорность в иные качества. У меня, видимо, талант. Я раздуваюсь от гордости, вспоминая послушную малышку, которой она прежде была. Хотя говорят же, бойтесь послушных детей, в один прекрасный день мозги у них вспыхивают так, что еретики-алхимики удивятся. То ли это самоутверждение, то ли борьба за независимость.

Она вся в дядюшку, такая же идеалистка. Мечтает о святости, о борьбе с демонами, а сама в первую очередь капризная девчонка, раздираемая юношескими амбициями и условностями своего рода. Я ждал, что сегодня она «выстрелит», можно сказать, сам поставил небольшую интерлюдию меж актами великой драмы. Впрочем, малышка меня удивила, прежде всего своей извращенностью: надо же, выбрала жертвой ту, которую я не хотел подставлять под удар.

И ведь ничего девчонка не подозревает, дело в негативизме, свойственном любому подростку. Вознамерилась доказать обоснованность своих предчувствий — я ведь относился к ее растущим тревогам возмутительно спокойно, с долей скептицизма, — заслужить похвалу, даже растерянность вызвать. Сегодня это ей важнее немого обожания. Самоутверждение укрепило ее веру в себя, посеяло в душе семена бунтарства, которые надобно пестовать, прижимая малютку к ногтю. Она по-прежнему обожает меня, но теперь не безоговорочно — вон, сомнения зародились. Отныне нужно держать ухо востро. С ее норовом она взъестся на меня так же легко, как на тебя, моя Эйле. Ты не ведаешь, но в этом вы с ней — два сапога пара. Малышка что острый нож, которому нужна твердая рука. Она достаточно испорчена и возликует, сообразив, что сорвала первоначальный мой план. Она же истинная Арно, гордыня ее непомерна.

Видишь, Жюльетта, как это меняет наше с тобой положение. Мне нельзя благоволить тебе, не то оба головами поплатимся. И рисковать нельзя, иначе конец моим замыслам. Нет, мне за тебя обидно. Может, когда все закончится… Сейчас опасность слишком велика. Теперь ты не используешь против меня свое оружие, даже если захочешь. Одно робкое словечко заглушит любые твои обвинения. По глазам вижу, ты это понимаешь. До чего обидно уступать девчонке из семьи Арно, хотя сейчас это мне на руку. Она поставила мой авторитет под удар, вызов мне бросила. Сама знаешь, не принять вызов я не могу…

— Пока нет повода обвинять в колдовстве сестру Августу. — Голос мой звучал спокойно, чуть строго. — Страх изобличает ваше невежество, заставляет видеть в лавандовом саше дьявольское зелье, а в милосердии — зло. Глупость, глупость непозволительная!

Буквально на миг я с тревогой почувствовал их недовольство.

— Здесь был дух! — крикнула Клемента. — Кто-то же его вызвал!

Сестры стали поддакивать.

— Да, я почувствовала его.

— И я!

— Холодом повеяло…

— Еще танец…

— Да-да, танец!

— Да, был здесь дух… И не один! — сочинял я на ходу, пытаясь голосом обуздать диких норовистых кобылиц. — Мы сами выпустили их, отворив двери склепа. — Пот застилал мне глаза, и я вытирал их, боясь показать, как дрожат стиснутые кулаки. — Vade retro, Satanas![33]

Латынь обладает силой, которая простым языкам недоступна. Жаль, я ограничен родным языком, ведь любезные сестры невежественны. Изыски выше их понимания, хотя в нынешнем хаосе не до изысков.

— Послушайте! — мой голос вознесся над их ропотом. — Рассадник порока под ногами нашими. Узрел сатана обновления наши и страшится за древний свой бастион. Не впадайте в отчаянье, сестры! Пред чистым душою сатана бессилен. Травит он души пороком, но под замком для него души праведные.

— Хорошо сказано, отец Коломбин! — Бесцветные глазки матери Изабеллы смотрели прямо на меня. Расчетливый, почти дерзкий взгляд мне совершенно не понравился. — Мудрость ваша изобличает наши женские страхи. Сила ваша не позволяет пасть.

Слова странные, и повторяет она не за мной. Куда клонит эта девчонка?

— Но порой благочестие опасно. Невинность святого отца нашего мешает увидеть и осознать нелицеприятную правду. Сегодня он не ощутил того, что ощутили мы!

Взгляд Изабеллы устремился в глубь часовни, где новая, отмытая дочиста Мария наслаждалась блаженным бездельем.

— Здесь живет скверна, — продолжала Изабелла. — Скверна проникла так глубоко, что я долго не решалась высказать свои подозрения. Но сейчас… — Она заговорила тише, точно доверяла секреты подружкам. Мои уроки она усвоила куда лучше, чем я ожидал, ибо глас ее слышался отчетливо, громкий шепот возносился к сводам часовни. — Сейчас я могу ими поделиться.

Затаив дыхание, сестры ждали ее откровений.

— Начинается все с матери Марии. В первый раз духи проникли к нам из склепа, где мы ее погребли, так? Первое видение имело ее обличие, так? От ее имени духи обращались к нам, так?

Сестры одобрительно загудели.

— Что из этого следует? — не унималась Изабелла.

Этот вопрос понравился мне еще меньше.

— А что должно из этого следовать? Дочь моя, ты намекаешь, что мать Мария вступила в сговор с дьяволом? Бред! Зачем…

Девчонка перебила меня — меня! — топнув ножкой.

— Кто придумал похоронить мать Марию на неосвященной земле? Кто раз за разом подрывает мой авторитет? — вопрошала Изабелла. — Кто прибегает к наговорам и зельям не реже знахарки?

Вот в чем суть! Сестры переглядывались. Иные, боясь скверны, делали пальцами рогатку.

— По чистому ли совпадению сестра Маргарита пустилась в необъяснимый пляс, употребив ее зелье? А кровохаркание сестры Альфонсины? Оно же началось вскоре после того, как бедняжка обратилась за помощью к ней!

Девчонка побледнела, увидев выражение моего лица, но гнула свое.

— В спаленке у нее тайник. Там хранит она свои колдовские снадобья. Сами убедитесь, коли мне не верите!

Я кивнул. Девчонка показала себя, и помешать ей я не сумел.

— Будь по-твоему, дочь моя, — процедил я. — Устроим обыск.

36. 7 августа 1610

Лемерль проследовал за Изабеллой в дортуар, сестры — за ним, как куры за петухом. Лемерль умеет прятать гнев, но сегодня внутри у него все кипело, я по походке чувствовала. На меня он не смотрел, зато косился на Клементу: та, смиренно потупившись, вышагивала рядом с матерью Изабеллой. Пусть Лемерль думает что хочет — сама я не сомневалась, кто на меня донес. То ли вчера вечером Клемента видела, как я выхожу из Лемерлевой сторожки, то ли вредничает, интуитивно чувствуя во мне соперницу. Как бы то ни было, она эдакой скромницей семенила за матерью Изабеллой, которая нервничала, но решительно вела сестер к тайнику за выпавшим камнем в моей спаленке.

— Колдовские снадобья у нее здесь! — объявила она.

— Показывай!

Изабелла слабой ручкой вцепилась в камень, но он крепко сидел в стене. Я мысленно перебрала содержимое тайника: карты Таро, настойки, лекарства, мой дневник… Один дневник погубит меня, нет, нас обоих погубит. А Лемерль знает о дневнике? Вопреки его внешнему спокойствию я чувствовала: он как сжатая пружина. Неужели сбежать попробует? Шансы в принципе есть. Нет, блеф больше в его стиле. А ведь блефовать можно и вдвоем.

— Всех станем обыскивать? — громко поинтересовалась я. — Если так, давайте заглянем Клементе под матрас.

Клемента зло на меня взглянула, другие сестры заерзали. Мне доподлинно известно: тайнички есть у каждой второй.

Изабеллу не проймешь.

— Я сама решу, кого обыскивать, а пока… — Изабелла нахмурилась, сражаясь с упрямым камнем.

— Позволь мне, дочь моя, — предложил Лемерль. — Больно смотреть, как ты мучаешься.

Ловким пальцам картежника камень покорился моментально — Лемерль отложил его на кровать и сунул руку в брешь.

— Пусто, — объявил он.

Взгляды Изабеллы и Клементы были одинаково недоверчивыми.

— Дайте посмотреть! — потребовала Изабелла.

Черный Дрозд отступил, насмешливо махнув рукой: изволь, мол. Она протиснулась к тайничку, бледное личико скривилось: внутри действительно было пусто. Позади нее качала головой Клемента.

— Там лежали… — начала она, но Лемерль уже повернулся к ней.

— Так это ты распускаешь слухи?!

Озадаченная Клемента вытаращила глаза.

— Пустые грязные слухи, от которых возникает недоверие и гибнет дух сестринства.

— Нет… — пролепетала Клемента.

Лемерль решительно двинулся к другим спаленкам.

— Ну, сестра Клемента, что прячешь ты? Что у тебя под матрасом сокрыто?

— Не-ет… — побелевшими губами пролепетала Клемента, но сестры уже сворачивали ее постель. Клемента зарыдала. Мать Изабелла наблюдала за ними, стиснув зубы.

Вдруг раздался торжествующий крик Антуаны.

— Гляньте! — Она держала в кулаке карандаш. Черный восковой, именно таким статую обезображивали. И это еще не все — из-под матраса вытащили красные лоскутки, на отдельных чернели стежки. Вот они, кресты, злонамеренно споротые с наших ряс среди ночи.

Спаленку накрыла напряженная тишина: каждая из сестер, исполнившая епитимью за пропавший крест, обратила взор на Клементу. В следующий миг все разом заголосили. А вот Антуана действует быстрее, чем голосит, — она отвесила Клементе пощечину, да такую, что та налетела на стенку.

— Змея белобрысая! — завопила Пьета, хватая Клементу за вимпл. — Шутки шутить вздумала?

Клемента билась, визжала, невольно поворачивалась за помощью к Лемерлю. Антуана проворно налетела на нее и повалила на пол. Они и прежде не ладили. Я тотчас вспомнила их глупые перепалки на капитуле.

В смятении Изабелла обратилась к Лемерлю.

— Остановите их! Умоляю, святой отец, остановите их! — отчаянно перекрикивала шум она.

— Кашу заварила ты, — холодно напомнил Черный Дрозд. — Ты раззадорила сестер, в то время как я успокаивал.

— Вы сказали, злых духов нет…

— Чушь, есть, конечно, — зашипел Лемерль. — Но разве сейчас время их поминать? Если бы ты прислушалась к моим…

— Прошу прощения, святой отец! Только остановите их, остановите!

Но драка уже закончилась сама. Клемента, зажав лицо руками, скрючилась на полу, а над ней нависла раскрасневшаяся Антуана с разбитым в кровь носом. Обе запыхались, вокруг них из солидарности пыхтели сестры, во время потасовки и пальцем не пошевелившие. Я покосилась на Лемерля, но тот был сама непроницаемость: без спросу его мысли не прочтешь. Только мне не почудилось: увидев пустой тайник, он впрямь удивился. Кто-то очистил его без Лемерлева ведома, в этом я не сомневалась.

По приказу Лемерля Клементу и Антуану отправили в лазарет, а меня до конца дня в пекарню. Целых три часа думать было некогда: я месила тесто, лепила булки, партиями выкладывала их на противни и сажала в печь на длинные узкие полки, очень похожие на отсеки в склепе.

Об утренних событиях я старалась не думать, но они снова и снова всплывали в памяти. Пляс Альфонсины, мерно раскачивающиеся тела, безумное начало транса. Когда я перехватила взгляд Лемерля, его глаза смеялись, но за смехом таилась боязнь, как у всадника на необъезженном коне. Всадник знает, что упадет, но смеется, ибо скачка для него — счастье.

Сперва я почти не сомневалась, что Лемерль за меня не заступится. Он ведь сам задумал тот спектакль, но потерял над ним контроль. Лемерль мог запросто подставить меня, сестры снова ели бы у него с ладони. Но он так не поступил. Благодарить его за это — полный бред, нужно ненавидеть за то, что сделал со мной, со всеми нами. И тем не менее…

Утренняя работа почти закончена. Я осталась одна и длинной палкой выгребала золу из последней печи. Услышав шорох шагов, я обернулась. Интуиция подсказывала, кто это.

Она рисковала, явившись сюда, хотя и не слишком: лазарет неподалеку от пекарни, небось через забор перелезла. Полуденный зной еще не спал, сестры лишний раз на улицу не выйдут.

— Меня никто не видел, — объявила Антуана, словно прочитав мои мысли. — Нам нужно поговорить.

Перемены, которые я подметила неделю назад, стали явственнее: щеки спали, обозначились скулы, рот превратился в твердую полоску. Тростинкой Антуане не быть, но теперь ее тяжелое тело казалось не рыхлым, а сильным: под жиром ходили мускулы.

— Тебе сюда нельзя, — сказала я. — Вот узнает сестра Виржини, что ты сбежала…

— Клемента молчать не станет, — перебила Антуана. — В лазарете она целое утро протрещала. Ей и про Флер известно, и про тебя.

— Не понимаю, о чем ты. Лучше возвращайся…

— Может, послушаешь? — прошипела Антуана. — Я же за тебя! Кто твои секретики из-за камушка вынул?

От изумления у меня чуть глаза на лоб не вылезли.

— Думаешь, мне, тупой, про твой тайник неизвестно? Убогая толстуха Антуана не сориентируется, даже если ей на нос звезда упадет? Мне ведомо больше, чем ты думаешь, сестра Августа.

— Куда ты дела мои вещи? Карты, а еще…

Антуана погрозила мне пухлым пальцем.

— Спрятала в надежном месте, сестра моя. Но пока не отдам. За тобой ведь должок, помнишь?

Я кивнула. Конечно, разве Антуана такое забудет?

— Августа, Клемента проболтается. Непременно, только позднее. Сейчас она в немилости, хотя мать Изабелла ей верит. В один прекрасный день Клемента донесет на нас, а когда сообразит, что отец Коломбин ей не союзник, и на него замахнется.

Антуана сделала паузу, чтобы я лучше осознала услышанное, только у меня голова шла кругом.

— Антуана, как же…

— Неважно, — на полуслове оборвала она. — Девчонка ей поверит, уж я-то девчонок знаю, сама такой была. Еще знаю, — сочные губы скривились в болезненной улыбке, — что послушнейшая тихоня однажды восстанет против отца своего.

Сей раз молчание получилось долгим.

— Что ты хочешь? — наконец спросила я.

— Ты в травах разбираешься, — теперь голос Антуаны звучал мягко и вкрадчиво. — Пока Клемента в лазарете, я… я могла бы подсыпать ей, сколько нужно. Ни одна душа не прознает…

— Хочешь… отравить ее? — пролепетала я, не веря своим ушам.

— Никто не догадается. Тихонько шепнешь мне, что к чему… — Видно, лицо у меня вытянулось от омерзения, потому что Антуана вцепилась мне в руку. — Ради всех нас, Августа! Если Клемента донесет на тебя, ты потеряешь Флер, если на меня…

— Что?

Снова долгая пауза.

— Жермена… — прошептала Антуана. — Жермена знала о связи Клементы и отца Коломбина. Молчать она не хотела.

Из-за жары и усталости голова не работала, мысли путались. Казалось, Антуана несет полную чушь…

— Я не могла ей позволить, — не унималась Антуана. — Ну… растрезвонить ужасные обвинения. Я ведь сильная, точно посильнее Жермены. Да и сладилось все быстро… — Антуана ухмыльнулась.

Как такое понять? Впрочем, смысл наконец прорисовывался. Воистину, Черный Дрозд умеет показываться людям со стороны, которую им особенно хочется увидеть. Бедняжка Антуана! В четырнадцать потеряла дитя, изливала материнский пыл в чревоугодии и вдруг получила шанс направить его в иное русло.

Вдруг мелькнуло чудовищное подозрение.

— Антуана, это он тебе велел?

Почему меня так удивила эта мысль? Лемерль ведь и раньше убивал, причем за куда меньшие «грехи». Но Антуана покачала головой.

— Нет, об этом он ничего не знает. Отец Коломбин — хороший человек, хоть и не праведник, — Антуана махнула рукой, решительно отметая вину Лемерля. — Настоящий мужчина с мужскими желаниями, но если та девица станет пакостить… — Она многозначительно на меня посмотрела. — Августа, ты же понимаешь, что это необходимо? Быстро и безболезненно…

Больше я слушать не могла.

— Антуана… — начала я, и она по-собачьи склонила голову набок. — Это смертный грех… Тебе не страшно?

Меня такое не страшит, а вот Антуану я считала истовой христианкой.

— Мне все равно! — густо покраснев, заорала она, и я вдруг поняла, что само ее появление в пекарне ставит меня под удар.

Я жестом велела ей замолчать.

— Антуана, даже знай мы, какие травы использовать, кого в первую очередь заподозрят? Да еще быстро растительные яды не действуют, любая идиотка сообразит, что Клементу отравили.

— Нельзя, нельзя позволять ей болтать! — уперлась Антуана. — Если не поможешь мне, я приму меры.

— О чем это ты?

— Сокровища твои я припрятала, но запросто вытащу их на свет божий. В колдовстве тебя обвинили, значит, отныне за тобой следят. Думаешь, он снова за тебя вступится? Что станет с Флер, если твои секреты раскроются?

В Аквитании ведьму сжигают со всем имуществом. На костер отправляют ее свиней, овец, кошек, кур… Однажды видала я гравюру, на которой изобразили казнь ведьмы в Лотарингии: ведьма над костром, а ниже — маленькие, небрежно нарисованные фигурки с вытянутыми ручками. Страшно представить, какие обычаи на островах…

Антуана следила за мной с садистским спокойствием.

— У тебя нет выбора, — проговорила она.

Я кивнула. Святая правда, как тут не согласиться?!

37. 7 августа 1610

Монастырь снова мой, пусть даже ненадолго. Каялась девчонка на коленях, склонив голову под шквалом моих обвинений. Даже слезы лила, да не те, и лила она их от досады, а не со стыда. Раз на первый бунт решилась, значит, будет и второй, и третий.

— Ты намеренно нарушила план! — Глас мой эхом разносился по каменной келье. Серебряное распятье сверкало в отблесках свечей. В небольшом кадиле курился ладан. — Сколько невинных душ пострадает из-за твоего надменного упрямства?!

— Mea culpa, mea culpa, mea maxima…[34] — бормотала она, а мне в банальных латинских словах чудился вызов.

— Оно уже погубило сестру Жермену, — безжалостно продолжал я, — и вполне может погубить сестру Клементу!

Я чуть понизил тон. Жестокость — тонкий инструмент, им лучше свежевать, а не рубить сплеча.

— А твоя душа… — Я перехватил ее испуганный взгляд и понял, что девчонка почти сломлена. — Глубина греха твоего и осквернения души твоей одной тебе ведома. Величайший из демонов развратил тебя — Люцифер, демон гордыни.

Изабелла вздрогнула и хотела что-то сказать, но вдруг потупилась.

— Разве не так? — вкрадчиво продолжал я. — Разве не вздумала ты справиться сама, без помощи извне? Разве не предвкушала сладость победы и уважения, которого духовенство удостоит двенадцатилетнюю, в одиночку одолевшую сатанинские полчища? — шептал я ей на ухо. Горячий запах ее слез дурманил и кружил голову. — Анжелика, какие мысли лукавый внушил тебе? — не унимался я. — Какими посулами затуманил глаза твои? О чем ты возмечтала? О славе? О могуществе? О причислении к лику святых?

— Я думала… думала, — тоненько, по-девчоночьи хнычет она. — Я думала…

— О чем же? — теперь я сюсюкал, уговаривал, задабривал — наверное, так эти безмозглые девственницы представляют себе происки диавола. — Так о чем ты возмечтала, Анжелика?

Девчонка и не заметила, что я называю ее мирским именем.

— О святости? О том, как паломники потекут сюда рекой? Как в благоговейном обожании станут ползать пред тобою, не щадя колен своих?

Девчонка сжалась в комок. Слишком хорошо я ее знаю! Куда раньше самой Изабеллы узрел я ее честолюбие, специально для такого момента выпестовал.

— Я не ведала… — Она рыдала горючими слезами ребенка, которым, в сущности, была. — Не понимала… Не ведала….

Тут я обнял Изабеллу: пусть на груди у меня порыдает. Клянусь, к таким, как она, у меня нет ни капли сочувствия. Это лишь хитрость, необходимая уловка. Вдруг мне больше не прижать ее к ногтю? Вдруг завтра девчонка снова решит самоутвердиться и взбунтуется? Казалось, бесцветные глазки уже смотрят оценивающе, видят меня насквозь… Нет, пока я для нее отец, добрый, строгий, всепрощающий.

— Что же мне делать?

Заплаканные глаза еще светились доверием.

Я не упустил момент и бросился в атаку.

38. 8 августа 1610

Я растерла семена ипомеи с растительным маслом, которое мы раздобыли на кухне, благо у Антуаны сохранился ключ. Получилась гладкая, почти безвкусная кашица. Слабую горечь я замаскировала миндалем. Антуана намажет кашицу на хлеб и подаст его Клементе к ужину.

Похоже, Антуана не сомневалась, что смесь подействует, и не опасалась, что я передумаю. Я искренне надеялась, что не потеряю ее доверие, пока не залатаю дыры в обороне. Семена ипомеи опасны для человека, но смертельно ядовитыми их не назовешь. Разумеется, Антуана это поймет. Пусть только язык за зубами придержит. По крайней мере, на время.

Обман мой замысловатостью не отличался. Немного толченых зерен, даже если Клемента примет их на двенадцать часов раньше, помешают ей отвечать перед капитулом. Недомогание бывает сильным, от рвоты и галлюцинаций до потери сознания на сутки. Больше времени мне не выиграть.

Тем вечером сестры долго не засыпали. Перетта крутилась у моей спаленки, смотрела на меня, чего-то ждала — глаза у нее блестели, как у птички! — пока я не кивнула в сторону коридора, ступай, мол, к себе. Личико Перетты вытянулось от тревоги и нетерпения: она явно хотела остаться и что-то мне растолковать. Нет, только не сейчас. Я отвернулась, делая вид, что сплю. Вот погасли свечи, но во мраке я еще долго слышала беспокойные звуки — вздохи, щелканье Маргаритиных четок, скрип коек — неужели из дортуара не выбраться? С моей кровати виднелась фиолетовая полоска неба, в августе оно здесь по-настоящему не темнеет, за болотами негромко шумел прибой. За тонкой перегородкой застонала Альфонсина. То ли во сне стонет, то ли притворяется и караулит меня. Я гадала об этом примерно час, а потом не вытерпела. Сколько можно ждать? Сейчас промешкаю, а к утру, возможно, потеряю единственный шанс сбежать.

Спокойнее, дышать как можно спокойнее и тише. Я встала, босиком шмыгнула к двери дортуара, потом вниз по ступенькам, потом через двор, каждую секунду готовая к окрику. Но двор нежился в прохладной тьме, которую разбавлял лишь ущербный месяц, выхватывающий из мрака кирпичную стену и неосвещенные окна.

Свет не горел и в сторожке Лемерля, однако я заметила на потолке тусклые отблески пламени и поняла, что он не спит. Я постучалась, через пару секунд он опасливо приоткрыл дверь и сделал удивленное лицо. Лемерль был не в сутане, а в сорочке и брюках. Плащ на кресле и грязные сапоги красноречиво свидетельствовали, что он устраивал вылазку за монастырские ворота. Куда именно и зачем?

— Что еще за игры? — прошипел Лемерль, после того как втащил меня за порог и запер дверь. — Мало, что утром я головой ради тебя рисковал?

— Ситуация изменилась, Ги. Если останусь здесь, не избежать мне разбирательств…

Я рассказала о давешнем разговоре с Антуаной, о ее страшной просьбе, о своей уловке с семенами ипомеи и форе в двадцать четыре часа.

— Теперь понимаешь, что мне нужно забрать Флер и исчезнуть?

Лемерль недовольно покачал головой.

— Помоги мне, ты не можешь отказать! — от страха я едва не визжала. — Не надейся, что я буду молчать, если начнется разбирательство! Я ничего не должна тебе. Ничегошеньки!

Лемерль опустился в кресло, небрежно перекинув ногу в грязном сапоге через подлокотник. Теперь он казался не злым, а усталым и, по-моему, искренне обиженным.

— Что? Ты по-прежнему мне не доверяешь? Думаешь, я позволю тебя обвинить?

— Прежде позволял.

— Ну, Жюльетта, это дело прошлое. И будь покойна, жизнь меня за это наказала.

«Мало попало!» — подумала я и со злости выпалила.

— Извини, но отпустить я тебя не могу, — сказал он, как отрезал.

— Я тебя не выдам.

Молчание.

— Клянусь, Ги, клянусь!

Лемерль встал и положил мне руки на плечи. Его запах я почувствовала неожиданно и остро, пряный аромат пота и мокрой кожи. Рост у меня немалый, но Лемерль еще выше…

— Пожалуйста, я ведь тебе не нужна! — глухо взмолилась я.

Казалось, не мужские пальцы, а жаркое дыхание печи перебирает мне волосы на затылке.

— Нужна, поверь мне.

Десять лет назад я все отдала бы за такие слова. Надо же, а ведь каким-то закоулком души я до сих пор их ждала… Нет, только не это. Я зажмурилась, чтобы не смотреть Лемерлю в глаза. Это игра, ловушка, мне ли не знать Черного Дрозда? Кожа у него нежная, как мои сны о нем.

— Нужна? В качестве пешки в сражении с епископом? — Руками я его отталкивала, а телом льнула. Мы так и стояли, обнявшись, длинные пальцы Лемерля перебирали мне вихры, чертили огненные знаки у меня на затылке.

— Нет, — тихо и нежно ответил он.

— Тогда зачем?

Он молча пожал плечами.

— Зачем, Лемерль? — от злости и отчаяния я сорвалась на крик. — Зачем этот фарс? Ты нашими жизнями ради мести рискуешь? Из-за того, что тебя изгнали из Парижа? Из-за балета?

— Нет, дело в другом.

— В чем же?

— Ты не поймешь.

— А ты попробуй объяснить.

Наваждение какое-то. Или безумие. Я ведь боролась, царапала ему руки, а сама льнула к нему, к его губам, точно хотела проглотить. В зловещей тишине мы сорвали с себя одежду. Его тело по-прежнему сильно и упруго, а я… С какой нежностью я вновь рассматривала каждую его отметину, каждый шрам! Как родные. Старое клеймо змеиной чешуей серебрилось в лунном свете. В глубине души я понимала, что совершаю непростительную ошибку, но понимание заглушил безумный рев плоти. Я стала огнем, столбом пламени, дикого, ненасытного. Джордано вечно твердил, что натура у меня необузданная, и тщетно старался ее подавить. В юности я верила, что вопреки его мудреной науке о веществах алхимия плотской страсти куда сильнее: она затмевает рассудок, сжигает прошлое и словно магическим наговором возрождает любовь из пепла ненависти.

Страсть мы утолили, а нежность осталась, как у любовников. Мой гнев исчез, по телу растекалась истома, точно пять лет были сном, мрачной тенью на стене, которую, оказывается, отбрасывает рука шалуна-мальчишки.

— Расскажи, Лемерль, — попросила я наконец. — Хочу тебя понять.

В свете ущербного месяца я разглядела его улыбку.

— История долгая, — предупредил он. — Если расскажу все, ты останешься?

— Расскажи, — повторила я.

По-прежнему улыбаясь, он стал рассказывать.

39. 8 августа 1610

Пришлось кое-что ей открыть, не то в конце концов она сама открыла бы. Жаль, что Эйле — женщина, будь она мужчиной, я назвал бы ее равной себе. Оказывается, есть у меня еще порох в пороховницах, и поначалу битва была сладка. Медные волосы пахнут жженым сахаром, кожа — лавандой и сдобой. Клянусь, сей раз, впившись в ее губы, я почти поверил своим посулам. Мы вместе отправимся в путь… Вместе воспарим к небесам… Моя Эйле снова будет летать — в этом я никогда не сомневался. Красивые мечты, Крылатая моя, красивая ложь.

Ей хотелось сказки, вот я и рассказал, да так, чтобы Эйле понравилось. Разморенный ее умелыми ласками, я выдал больше, чем хотел. Больше, чем следовало из соображений безопасности. Впрочем, моя Эйле — натура романтичная, видит хорошее во всем, даже в этой ситуации. Даже во мне.

— Мне было семнадцать. — Боже, самому не верится! — Сын крестьянки и некоего заезжего аристократа, ненужный и непризнанный. Такому путь один — в монастырь. Согласия моего никто не спрашивал. Родился я в Монтобане и пятилетним попал в монастырь, где выучил латынь и греческий. Настоятель казался слабым, но добросердечным. Постриг он принял двадцатью годами раньше и примкнул к цистерцианцам. Впрочем, связи у него сохранились. От своего мирского имени настоятель отрекся, но род его некогда считали влиятельным. Немудрено, что при нем монастырь разрастался и процветал. Я взрослел в двойном окружении: рядом всегда были и монахи, и монахини.

Сказ мой почти правдив. Имя другой его героини стерлось из памяти, а вот лицо осталось, хоть она и носила покрывало послушницы. Как сейчас вижу россыпь веснушек на носу и глаза цвета жженой умбры с золотыми крапинками.

Я работал в саду и считался юнцом, мне даже тонзуру не выстригли. А она, четырнадцатилетняя, была сущей бестией — то и дело караулила меня у забора и стреляла глазками.

Сказ мой почти правдив. Даже тогда бурлили в моей жизни страшные, неприглядные приливы и отливы, в которых тебе, Крылатая, не разобраться. Сколько часов просидел я в библиотеке над «Песнью Песней» и старался не думать о ней, а наставники мои не спускали с меня глаз: в восхищении ли отрок, в восторге ли?

«Я нарцисс Саронский, лилия долин!»[35]

С тех пор ненавистны мне цветы эти, и вид их, и запах. Летний сад для меня полон горьких воспоминаний.

— Поначалу все казалось идиллией.

Вот что она хочет услышать: былинный сказ о попранной невинности и загубленной любви. Как бы ни хорохорилась, Крылатая моя скорее трубадур, чем пиратка. Былинный сказ надобен тебе, Жюльетта, с твоим-то детством среди рисованных тигров.

Моя идиллия получилась мрачноватой. К цветочным ароматам примешивался запах моего одиночества, ревности, неволи. Я забросил занятия, исполнял епитимью за малейшую провинность, а остаток времени томился, хмурился, тосковал. За монастырскими стенами журчала вода, и я гадал, куда течет река.

— Стояло лето.

Внушу тебе, что любил ее, почему бы и нет? Я ведь и себе это почти внушил. Голова кружилась от лунного света, от моих ощущений, от ее локона, срезанного тайком и переданного мне в молитвеннике, от травы, на которую ступали ее ножки, от ее запаха, который я представлял себе, когда лежал на тюфяке и смотрел в окно на кусочек звездного неба… «Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник»[36]. Встречались мы в запертых садах, обменивались стыдливыми поцелуями и знаками страсти, аки любовники, давно постигшие таинства любви. Такие юные и невинные… Даже я в какой-то мере.

— Разумеется, долго продолжаться это не могло.

Тут, моя Эйле, начинается вымысел.

— Нас застали вместе. Опьяненные запретными удовольствиями, мы забыли об осторожности…

Маленькая дурочка закричала. Меня назвали насильником.

— Я хотел объясниться… Распустил я ее длинные кудри — скользнули локоны до самой талии. Под одеждой ее я нащупал маленькую грудь. Как сладко пел о груди Соломон: «Два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями»[37].

Кто знал, что она такая жеманница? Когда она закричала, я зажал ей рот одной рукой и стиснул локти другой.

— Слишком поздно.

Меня силой оторвали от нее. Я бился, клялся, что виноват не я, а Соломон с его сернами. Моя монастырская роза прикинулась невинной маргариткой, спихнув вину на меня. Она, мол, меня почти не знает и домогательств моих не поощряла. Меня заперли в келье, записка маленькой недотроге вернулась нераспечатанной. Слишком поздно я сообразил, что мы друг друга не поняли. Юная жеманница мечтала не о Пане, а об Абеляре.

— Три дня просидел я под замком в ожидании своей участи. Все это время никто со мной не заговаривал. Брат, приносивший еду, отворачивался, выказывая презрение. Как ни странно, меня не били розгами и не морили голодом. Ведь для простой епитимьи грех мой был слишком велик.

Я с детства ненавижу сидеть взаперти, а в той клетке было особенно невыносимо: за окном пахло садом, за стенами шумело лето. Покайся я, может, меня и выпустили бы, но я был возмутительно бесстыден — от поступков своих не отрекался, пред их судом не роптал. Кто они такие, чтобы меня судить?

На четвертый день приятель передал мне записку. Он сообщил, что участь мою решит некий представитель духовенства, уважаемый, из знатного рода. Вельможа этот у нас проездом, и настоятель обратился нему за советом. Я не слишком обеспокоился: розги так розги, хотя настоятель всегда был ко мне снисходителен и к порке прибегал редко.

Лишь под вечер меня выпустили из кельи. Мрачный, истомившийся неопределенностью, я щурился на ярком свету, когда настоятель из темного коридора привел меня в свой кабинет. Там ожидал высокий видный мужчина лет тридцати пяти.

Нарядился он не лучше простого священника — черная ряса, плащ, серебряный крест на шее. Гость был брюнетом, наш настоятель уже поседел, но обоих отличали высокие скулы и светлые, почти серебристые глаза. Вот они встали рядом, и отпали последние сомнения: эти двое — родные братья.

Гость молча вперил в меня взгляд.

— Значит, вот этот юнец… Как твое имя?

— Ги, с вашего позволения, святой отец.

Гость поджал губы, точно он бы такое имя не одобрил и не позволил.

— Ты избаловал его, Мишель, — сказал он настоятелю. — Чего и следовало ожидать.

Настоятель промолчал, но чувствовалось, каких трудов ему это стоило.

— Человеческую натуру не изменишь, — продолжал гость, — но ее можно, необходимо подавлять. Из-за развращенности твоей обесчещена отроковица и доброе имя рода нашего…

— Я не обесчестил ее! — возразил я. Чистая правда: это девчонка растлила меня и обесчестила.

Гость посмотрел на меня как на падаль, я ответил той же монетой, и его холодные серебристые глаза стали еще холоднее.

— Он упорствует, — процедил незнакомец.

— Он молод, — возразил настоятель.

— Это не оправдание.

Я снова не покаялся, и меня отвели обратно в келью. Я противился, затеял драку с братьями-конвоирами, богохульствовал, сквернословил. Настоятель призывал меня к порядку, и я успокоился бы, явись он один, но он был с гостем. У меня аж в глазах потемнело: не желал я уступать незнакомцу, который так поспешно осудил меня и возненавидел. Обессилев от злости, я заснул. На заре меня разбудили два брата — к матутинуму, как я подумал, — которые старательно отводили взгляды.

Во дворе дожидался настоятель, неподалеку в круг встали монахи и сестры-монахини, а рядом с ним — тот священник с серебряным крестом. Средь сестер углядел я свою подружку-послушницу, но она глаз на меня не поднимала. На других лицах читались жалость, отчаяние, волнение — все точно замерли в предвкушении чего-то.

Настоятель шагнул в сторону. Вот что он загораживал — жаровню, которая ярко-желтым цветком цвела под раскаленными углями, и брата в толстых защитных рукавицах, вытаскивающего из углей тавро.

«Ахххх!» — чуть ли не с наслаждением выдохнули собравшиеся.

Тут заговорил гость. Слов его я почти не помню — мысли мои занимал ярко-желтый цветок. Взгляд мой метался то к жаровне, то к квадратному тавру, оно было рыжее твоих волос, Эйле. Постепенно я понял, что меня ждет, попробовал вырваться, да конвоиры не дремали. Кто-то из братьев завернул мне рукав, обнажив кожу.

Тогда я раскаялся. Даже гордость хороша лишь в меру. Но было слишком поздно. Настоятель отвернулся с перекошенным лицом, а его брат выступил вперед и зашептал мне на ухо. В тот самый момент тавро поцеловало мне руку.

Порой горжусь меткими фразами, но некоторые вещи словами не передать. Просто скажу, что до сих пор чувствую тот поцелуй, а шепот на ухо зажег во мне искру, которая не погасла и сегодня.

Пожалуй, монсеньор, я ваш должник: вы же меня пощадили. В монастыре ведь не жизнь, это вам и Жюльетта подтвердит. Лишив такой жизни, вы сделали мне ценнейший подарок. Разумеется, не из заботы обо мне. Нет, вы не верили, что я выживу. Что я умел в ту пору? Читать, молиться на латыни, думать и поступать по-своему. В итоге своенравие меня и выручило: вы желали мне смерти, а я выжил, вам назло. Сами понимаете, я и тогда был окаянным. Так и родился Черный Дрозд, шумный, неукротимый. Его презирают, а он горланит свою идиотскую песню да еще разоряет сады гордецов под самым их носом.

При дворе я появился под именем Ги Лемерля, а врага моего теперь звали епископом Эврё. Я знал, что в заурядном приходе ему не усидеть — монсеньору нужно большее. Париж. Двор. Внимание короля. Вокруг Генриха крутилось слишком много гугенотов, которые оскорбляли тонкий вкус монсеньора. Какая слава ждет род Арно и на земле, и на небесах, если он вернет в стадо заблудшего коронованного агнца!

Один раз обожжешься, два — поостережешься. Это не про меня. Я ускользнул и во второй раз, хотя с трудом, мне едва хвост не подпалили! Сей раз победа будет за мной. Говорят, что Нерон, когда поджег Рим, играл на скрипке. Одна-единственная скрипочка, жалкое же было зрелище! Вот пробьет мой час — встречу месье д’Эврё целым оркестром.

Я обливался по́том. Рука, прижатая к ее груди, мелко дрожала. Я наполнил свою боль ароматом цветов, который покрыл мой сказ налетом правды. Глаза Жюльетты светились жалостью и пониманием. Дальше пошло как по маслу. Мы оба знаем, что такое месть.

— Месть?

— Хочу его унизить. — Осторожнее, Лемерль, отвечай так, чтобы она поверила. — Хочу втянуть его в скандал, из которого ему со всем его влиянием не выпутаться. Хочу его уничтожить.

Жюльетта испытующе на меня взглянула.

— Почему сейчас? Столько лет прошло…

— Появился шанс. — Вот она, полуправда, как и весь мой сказ. — Мудрый человек сам дает себе шансы, так же как ловкий картежник хватает удачу за хвост. А я очень ловкий картежник, да и игрок отменный.

— Может, не надо? — спросила Жюльетта. — От мести один вред. Ты навредишь себе, Изабелле, монастырю. Не лучше ли оставить все как есть и скинуть оковы прошлого? Если решишь уехать… я с тобой, — добавила она, потупившись.

Хм, заманчиво, но слишком далеко я зашел, чтобы назад поворачивать. Головой я покачал с искренним сожалением.

— Дай мне неделю, — тихо попросил я. — Всего одну неделю.

— А Клемента? Не вечно же мне ее дурманить!

— Не бойся за Клементу.

Жюльетта недоверчиво на меня посмотрела.

— Я не позволю ей тебе навредить. Ни ей, ни кому другому. Не позволю, поверь мне.

— Ги, я серьезно. Если еще кто-нибудь пострадает от тебя или по твоему наущению…

— Поверь мне!

Я прощен? Уму непостижимо! Но ее улыбка говорит, что все может вернуться на круги своя. Ги Лемерль — будь я только им — ухватился бы за такой шанс обеими руками. На следующей неделе будет слишком поздно: к тому времени на моих руках будет столько крови, что даже Эйле не простит.

40. 9 августа 1610

Воздух прохладен, палитру ночи разбавляют серо-фиолетовые мазки ложного рассвета. Еще немного, и колокол зазвонит к вигилии. Только мне не до сна: из головы не идут слова Лемерля.

Что произошло? Меня околдовали, одурманили? Как я ему поверила, каким образом это случилось? Я ругала себя на все корки. Все, что я говорила и делала, было ради Флер. Все, что я обещала, было ради нас обеих, а прочее… Я отогнала безумные фантазии о странствиях с Лемерлем, о дружбе с ним, о любви… Этого не будет никогда. Ни-ког-да.

Страшно хотелось раскинуть карты, но Антуана ловко их спрятала. Я и постель ее обыскала, и пекарню — без толку. От отчаяния я стала думать о Джордано, пытаясь расслышать его голос сквозь бешеный стук сердца. Дружище, твое здравомыслие сейчас мне просто необходимо. В твоем геометрически правильном мире царил порядок, который не нарушали ни смерть, ни утраты, ни голод, ни любовь. Колес, вращающих Вселенную, ты даже не замечал. В своих вычислениях и измерениях открывал ты тайные имена Бога.

Кш-ш, прочь, прочь! Мои наговоры бессильны пред лицом высшей магии. Нынче, как взойдет луна, наберу розмарина и лаванды, чтобы защитили меня и навели порядок в мыслях. Смастерю себе оберег из листьев розы и морской соли, перевяжу красной лентой и стану носить в кармане. Стану думать о Флер. Стану прятать от него глаза.

Клемента отсутствовала и на матутинуме, и на лаудесах. Никто об этом не обмолвился, но я, заметив, что сестра Виржини пропустила оба моления, сделала свои выводы. Семена ипомеи еще действуют, но долго ли это продлится?

Поглощенная думами о сестре Клементе, я лишь несколько часов спустя сообразила, что Альфонсины тоже нет. Сперва я не слишком встревожилась. В последнее время Альфонсина подружилась с сестрой Виржини и частенько набивалась ей в помощницы. Тем паче в лазарет то и дело наведывался Лемерль, а иного повода просиживать там часами Альфонсине не требовалось.

На приму явилась одна Виржини, зато с новостями. Клемента занедужила — впала в глубокое забытье, от которого ее никак не пробудить, а с утра у нее жар. Пьета покачала головой, заявив, что с самого начала опасалась холеры. Антуана безмятежно улыбалась. Маргарита твердила, что мы все одержимы демонами и достойны суровой епитимьи.

Принесла Виржини и вести пострашнее: Альфонсина снова слегла. Жара не было, но она побледнела и надсадно кашляла ночь напролет. Кровопускание немного помогло, только сил не прибавилось и аппетит не появился. Мать Изабелла навестила ее и определила, что Альфонсина не в состоянии исполнять свои обязанности, хотя та горячо убеждала в обратном. «Слепому ясно, что это дизентерия, — заявила сестра Виржини. — Если не выпустить дурную кровь, больная и недели не протянет».

Это встревожило меня сильнее вестей о Клементе. Вечно перевозбужденная Альфонсина и так ослабела от самоистязаний. Кровопускания и пост погубят ее куда быстрее, чем чахотка. Так я и сказала сестре Виржини.

— Прошу тебя не вмешиваться, — осадила меня Виржини. — Сестру Маргариту мой уход поднял на ноги.

— Сестра Маргарита выжила чудом, а ведь она не так слаба, как Альфонсина. Маргариту легкие не беспокоят.

Виржини зыркнула на меня с откровенным презрением.

— Если кому и следует беспокоиться, так это тебе, сестра. Лучше на себя посмотри!

— О чем это ты?

— Вчера ты отвертелась, но иные считают, что твой, хм, повышенный интерес к порошкам и снадобьям не так безобиден, как кажется отцу Коломбину.

После такого я держала свое мнение при себе, и об уходе за Альфонсиной, и о состоянии Клементы. Виржини не преувеличивала — как бы ни отмахивался Лемерль от опасности, я чувствовала ненадежность своего нынешнего положения. Виржини в фаворитках у Изабеллы — они чем-то похожи, да еще почти ровесницы, — а меня нынешняя хозяйка лазарета никогда не жаловала. Любой пустяк, одно слово Клементы, даже в бреду, и меня снова назовут ведьмой.

Хотелось поговорить с Лемерлем, но он сегодня не показывался — то ли навещал больных в лазарете, то ли отсиживался в кабинете среди книг. По моим расчетам, скоро ипомея перестанет действовать, жар у Клементы спадет, и она придет в сознание. Дальнейшие события зависят от Лемерля. Он хвастал, что совладает с Клементой, но я его уверенности не разделяла. Он при сестрах заступился за меня в пику ей, а такого женщины не прощают.

Всю ночь меня мучили кошмары. Я проснулась от звука собственного голоса и боялась заснуть: вдруг снова заговорю и ненароком себя выдам. В сторожке Лемерля горел неяркий свет. Я уже решила отправиться к нему, но тут Антуане понадобилось в уборную. Пришлось лечь поудобнее и закрыть глаза, притворившись спящей. За ночь она еще дважды бегала в уборную — видно, суп с черным хлебом не для ее желудка, — так что мы обе мгновенно среагировали на тревожный сигнал из лазарета.

Клемента очнулась!

41. 9 августа 1610

Мы с Антуаной примчались в лазарет первыми. Друг на друга не смотрели — со всех ног бежали по аркаде к огороженному саду и, приблизившись, услыхали истошные крики Клементы. В окне лазарета горел свет — туда мы и ринулись, следом за нами Томазина, Пьета и Мари-Мадлен.

В лазарете у нас одна палата, большая и душная. Койки стоят у стены, их шесть, но можно поставить еще. Перегородок между ними нет, так что из-за кашля и стонов больных не заснешь. Сестра Виржини постаралась изолировать Клементу — уложила ее в конец палаты и поставила у койки ширму, чтобы отгородить от яркого света и посторонних взглядов. Альфонсину разместили у двери, подальше от Клементы. Широко раскрытые глаза Альфонсины во тьме сияли, как две ярких звезды.

Настоятельница уже стояла возле Клементы, рядом Маргарита с Виржини, перепуганные и возбужденные. Наверняка это они по указанию Изабеллы подняли тревогу. Поодаль от ширмы застыл Лемерль; в черной сутане, с массивным распятьем в руках он был сама степенность. Клемента растянулась на койке, ее ноги ремнями привязали к деревянной раме. Прикроватный столик залила вода из кувшина, у изножья притаилась зловонная «утка». Клемента сильно побледнела, зрачки расширились и почти съели голубую радужку.

— Помоги сестре Виржини привязать ей руки! — велела настоятельница Маргарите. — А ты, да, ты, сестра Августа! Принеси успокоительный настой.

Я замялась.

— Н-ну… М-может, лучше…

— Скорее, хватит ломаться! — гнусаво каркала она. — Бегом, неси успокоительное и чистое постельное белье!

Я пожала плечами. Чтобы семена ипомеи не навредили, принимать их нужно натощак. Однако я послушалась и минут через десять принесла слабый настой листьев шлемника, подслащенный медом, и чистое одеяло.

Клемента билась в бреду.

— Отстаньте от меня! Отстаньте, отстаньте! — вопила она и непривязанной левой рукой отмахивалась от чашки с питьем.

— Держите ее! — крикнула мать Изабелла.

Клемента открыла рот, чтобы завопить, и сестра Виржини изловчилась влить ей почти весь настой.

— Вот, сестра моя, сейчас тебе полегчает, — Виржини старалась перекричать Клементинины вопли. — Отдохни, успоко…

Не успела она договорить, как Клементу вырвало с такой силой, что зловонная жижа обрызгала стену. Меня передернуло, а Виржини, которую буквально окатило, завизжала. Мать Изабелла шлепнула ее, как избалованный ребенок, раскапризничавшись, шлепает няньку.

Клементу снова вырвало, по чистому одеялу потекла слизь.

— Приведите отца Коломбина! — заверещала она. — Приведите его немедленно!

Лемерль до сих пор молча стоял на безопасном расстоянии от койки, а тут приблизился, аккуратно огибая лужицы рвоты.

— Пропустите меня!

Вообще-то, путь ему никто не преграждал, но мы вняли его уверенному гласу. Клемента тоже вняла — повернулась к Лемерлю и жалобно захныкала.

Лемерль поднес к ней серебряное распятье.

— Святой отец! — На миг показалось, что одурманенный рассудок Клементы просветляется. — Вы обещали мне помочь. Обещали…

Лемерль заговорил на латыни, держа распятье перед собою, аки меч. Я узнала изгоняющую демонов молитву: сейчас он читал лишь отрывок, но впоследствии наверняка собирался провести обряд целиком.

— Praecipio tibi, quicumque es, spiritus immunde, et omnibus socus tuis hunc Dei famulum obsidentibus…[38]

У Клементы чуть глаза из орбит не вылезли.

— Нет!

— Ut per mysteria incarnationis, passionis, resurrectionis et ascensionis Domini nostri…[39]

Вопреки всему случившемуся я вдруг устыдилась, что заставляю Клементу страдать.

— Per missionem Spiritus Sancti, et per adventum ejusdem Domini[40].

— Пожалуйста, я не умышленно, я никому не расскажу…

— Dicas mihi nomen tuum, diem, et horam exitus tui, cum aliquo signo…[41]

— Это Жермена виновата. Она ревновала, не хотела ни с кем делить мою любовь…

Жанетта использовала семена ипомеи для своих обрядов и предсказаний, но очень осторожно, буквально по крупице. Клементу к этому не подготовили, и я представила, как ей жутко. Сейчас мое зелье раскроется в полной мере, его действие пойдет на убыль, и Клемента снова заснет. Лемерль осенил ее крестом.

— Lectio sancti Evangelu secundum Joannem[42].

От столь вопиющего безразличия неистовство усилилось. Клемента зубами вцепилась Лемерлю в рукав и едва не выбила у него распятие.

— Я все им расскажу! — прорычала она. — Гореть тебе на костре!

— Она от креста шарахается! — пролепетала Маргарита.

— Она больна, — возразила я. — В бреду мечется, не ведает, что творит.

Маргарита упрямо покачала головой.

— Сестра Клемента одержима! — заявила она с горящими глазами. — Одержима духом Жермены. Она же сама призналась.

Не вовремя мы поспорили, ох, не вовремя! Мать Изабелла украдкой следила за нами и услышала все до единого слова. Только Лемерля не проймешь.

— Демоны, вселившиеся в эту женщину, назовитесь!

— Демонов нет, — скулила Клемента. — Вы сами так говорили.

— Назовитесь! — повторил Лемерль. — Приказываю вам! Во имя Отца!

— Я лишь хотела… И не помышляла о…

— И Сына!

— Не надо, умоляю, не надо…

— И Святого Духа!

Тут Клементу прорвало.

— Жермена! — вопила она. — Мать Мария! Бегемот! Вельзевул! Аштарот! Велиар! Саваоф! Яхве! — Клемента давилась слезами и речитативом называла имена, которые я знала из книг Джордано, а она наверняка подслушала у Альфонсины. — Гадес! Бельфегор! Маммона! Асмодей!

Лемерль положил руку Клементе на плечо, но она с визгом отпрянула.

— Она одержима! — снова прошептала Маргарита. — Распятья как огня боится. Демоновы имена ей точно молитва.

Лемерль повернулся к нам.

— Скверные новости, — объявил он. — Вчера я по наивности искал иную причину недуга сестры Клементы. Но сейчас она сама избавила нас от сомнений. Сестра Клемента во власти нечистой силы.

— Позвольте помочь ей! — Неразумно привлекать к себе внимание, но терпеть я больше не могла. Сестра Виржини и наша юная настоятельница и так не сводили с меня глаз.

Лемерль покачал головой.

— Я должен остаться с ней наедине. — Казалось, он смертельно устал, рука с воздетым крестом дрожала от натуги. — Любой присутствующий подвергнет душу свою большой опасности.

Тут от раскрытой двери потянуло холодом, пламя свечей и факелов, озарявших палату, испуганно затрепетало. Я невольно обернулась, следом за мной — другие сестры. Во мраке коридора от света пряталась белая фигура. Она маячила далеко от двери, и разглядеть удалось лишь рясу, такую же, как у нас, и светлый кишнот, начисто скрывавший лицо.

— Нечестивая Монахиня!

Я выхватила факел у Виржини и понеслась в коридор, освещая себе путь его неровным пламенем. Маргарита с истошным воплем вцепилась мне в рукав, но я вырвалась и сделала несколько шагов по коридору.

— Кто ты? — закричала я. — А ну покажись!

Нечестивая Монахиня отвернулась, но я успела заметить на ногах у нее темные чулки. Вот так призрачный наряд! Руки Монахини тоже были в темных перчатках. Она побежала прочь, легко и стремительно ускользая от света.

— Что ты видела? — нетерпеливо вопрошали сестры, тянули меня за вимпл, за руки. Вырвалась я не без труда: еще ведь факел отбирали. Когда снова глянула в глубь коридора, призрак уже исчез.

— Сестра Августа, что ты видела? — спросила Изабелла, прицепившись ко мне как репей. Вблизи ее кожа смотрелась еще ужаснее — рот и нос обметали алые прыщи. Жанетта присоветовала бы ей побольше гулять. «Чтобы девочка цвела, нужны свежий воздух и солнышко, — как всегда с усмешкой сказала бы она. — Я от них вон как расцвела и заколосилась!» Эх, Жанетту бы сюда!

— В самом деле, сестра Августа, что ты видела? — Вкрадчивый голос Лемерля таил насмешку, которую чувствовала только я.

— Н-не знаю, — пролепетала я.

— Сестра Августа — неисправимый скептик, — продолжал Лемерль. — Она, верно, и сейчас сомневается, что сестра Клемента одержима демонами.

Я смотрела на пламя факела, не решаясь встретить его смеющийся взгляд.

— Сестра Августа, довольно отмалчиваться! — сорвалась на крик Изабелла. — Что ты видела? Нечестивую Монахиню?

Кивнула я медленно и неохотно. Вопросы понеслись лавиной. Почему я бросилась за ней? Почему остановилась? Чепец у нее в крови? А подрясник? А лицо я разглядела?

Я старалась ответить всем, при необходимости врала. С каждым словом я все безнадежнее увязала в сетях Лемерля, только ни выбора, ни сил сопротивляться у меня не было. Ведь когда Нечестивая Монахиня повернулась ко мне, мы оказались лицом к лицу. Протяни я руку, коснулась бы ее. Даже в сумраке коридора я ее узнала, узнала глаза с золотым ободком. Моя дорогая подружка искренне забавлялась, точно играла в игру, а на кону стояла горстка стеклянных шариков.

Теперь я все поняла. Наивность защищала ее, немота избавляла от подозрений. Когда призрак растворился в сумраке коридора, одна я уловила смешок, по-птичьи гортанный, повторить такой не дано никому.

Смешок и глаза не оставляли сомнений.

Перетта!

Часть IV. Перетта

42. 10 августа 1610

Пока все в порядке. Впрочем, самое трудное впереди. До его приезда каких-то пять дней, и нити моей кружевной сети путаются все сильнее и безнадежнее. Клемента до сих пор в лазарете, притихла, но, боюсь, ненадолго. Немало часов я провел у ее койки в присутствии Виржини, со святой водой и ладаном наготове. Действие зелья слабеет, поэтому теперь игла в моем рукаве — залог нашего с Клементой согласия. Аки опытный лекарь, колю я ее, когда нужны крик и ругань, а она, полубессознательная, не разберет, наяву эта боль или в видениях.

С подобающей серьезностью я объявил, что Клемента одержима двумястами пятьюдесятью демонами, провел остаток утра в библиотеке, изучая труды по демонологии, а к полудню составил список их имен. Список этот я медленно, нараспев зачитал Клементе. Виржини слушала разинув рот, а одержимая билась и рыдала.

Я знал, что Жюльетта не станет снова угощать Клементу ипомеей, поэтому заранее припас семена. К вечеру Клемента начала приходить в себя, и я понял: нужна новая доза. Эйле меня не одобрит, только разве у нее есть выбор?

Мессу я, конечно, отменил и «работал» у себя в кабинете, спрятав «Метафизику» Аристотеля под обложкой «Молота ведьм». Думаю, службы без меня — тоска зеленая, но я прикинулся, что боюсь повторения безумной мессы с плясками.

Пока я «работал», с Клементой сидела Маргарита. Вопреки моему строжайшему запрету она разнесла страшную новость по всему монастырю. Разумеется, этого я и добивался. Запретные новости много интереснее обычных — преувеличенные и приукрашенные, они разлетаются быстрее семян одуванчика.

В первую очередь меня беспокоит Жюльетта. Тайну Нечестивой Монахини она рано или поздно раскрыла бы, но я все равно беспокоюсь. Говорят, девчонка — ее подружка и Жюльетта ей предана. Чего не скажешь о дикарке, которая за безделушку душу продаст и, что самое ценное, молчит. Но если она ухитрится раскрыть Жюльетте мои истинные намерения…

Ерунда, конечно. Перетта — существо недоразвитое, мозги как у дрессированной обезьянки. Впрочем, дрессировка удалась не сразу — две бессонные ночи я провел в склепе, чтобы избавить ее от беспочвенной боязни темноты, но сейчас она собачонкой ластится ко мне, складывает ладошки чашей, вымаливая угощение. Всерьез подумываю взять Перетту с собой, когда разберусь с делами. Дикарка принесет мне море пользы. А Жюльетта… Нет, о ней думать нельзя. К воскресенью мое коварство откроется ей в полной мере, и на прощение лучше не надеяться. С Переттой легче. Удивительная ловкость у нее от природы. Она любой фокус без труда покажет. В спальню проскользнет тише мыши — ни одна душа не проснется. Бегает быстрее лани, лазает как белка, проскользнет в любую щель. Я бы научил ее танцевать на канате. С моей Эйле никто не сравнится, но если немного поработать… Можно намазать ей мордашку соком грецкого ореха и выдать за дикарку из Канады. Зрители рекой потекут.

Воистину, из всех этих монашек спасать стоит одну Перетту.

43. 10 августа 1610

Само собой, после увиденного в лазарете я спешно разыскала Перетту. Удалось это утром после примы. На работы мы разошлись позднее обычного: настоятельница уединилась со своим духовником, вот дисциплина и ослабла. Как я и думала, Перетта нашлась в хлеву, где мы держим скот и птицу. Она принесла черствый хлеб, так что утки и рябые курочки бегали за ней по пятам. Дикарка вопросительно на меня посмотрела.

— Перетта!

Она широко улыбнулась и показала на птиц. Перетта выглядела такой счастливой, такой невинной, что язык не поворачивался вспомнить утреннее происшествие. Но я себя заставила.

— Нет, дело не в курах. Перетта, сегодня я видела тебя в лазарете.

Она склонила голову набок и смерила меня дерзким взглядом.

— Это ты изображаешь Нечестивую Монахиню?

Перетта по-совиному ухнула, значит, засмеялась.

— Ничего смешного. — Я взяла ее за руки и повернула лицом к себе. — Твоя игра могла плохо кончиться.

Перетта лишь плечами пожала. Что-то она схватывает на лету, но едва доходит до разных «если бы», теряет интерес.

— Перетта… Пожалуйста, скажи мне правду. — Я говорила медленно, спокойно, понятными ей словами, а она улыбалась, не показывая, поняла или нет. — Перетта, ты в который раз… — Нет, так нельзя. — Перетта, ты уже играла в эту игру?

Она кивнула и радостно ухнула.

— Это… отец Коломбин велел в нее играть?

Перетта снова кивнула.

— А… он говорил, зачем ему такая игра?

С этим вопросом оказалось сложнее. Перетта задумалась, дернула плечами и раскрыла грязную ладошку. На ней лежало что-то маленькое и коричневое. Кусок сахара. Перетта взглянула на него, лизнула и спрятала в карман.

— Сахар? Он дает тебе сахар за то, что ты играешь в эту игру?

Перетта снова дернула плечами и нащупала медальончик, который пару недель назад Лемерль на моих глазах у нее отнял. Сейчас он висел на шнурке. Кристина Чудесная улыбалась мне с яркого эмалевого диска.

— Итак, Перетта, ты играла по просьбе отца Коломбина, — медленно и спокойно продолжала я. Девочка улыбнулась и склонила головку в другую сторону. Медальон блеснул на солнце. — Зачем ему эта игра?

Перетта в который раз дернула плечиками и стала вертеть медальон, ловя солнце. Меня распирало от нетерпения.

— Перетта, все же зачем он тебя просил? Он пояснил зачем?

Опять, опять она плечами дернула. «Какая разница зачем, — красноречиво говорило сие движение. — Главное — сласти и безделушки».

— Перетта! — Я легонько тряхнула ее за плечи. — Ты поступила скверно.

Дикарка недоуменно на меня взглянула и покачала головой в знак протеста.

— Скверно-прескверно! — с нажимом и чуть громче проговорила я. — Виновата не ты, но игра все равно скверная. Скверно поступил отец Коломбин, заставив тебя в нее играть.

Перетта скуксилась и хотела отстраниться, но я ее удержала.

— Помнишь Флер? — неожиданно спросила я. — Помнишь, когда ее забрали?

«Вряд ли», — сказала себе я. Флер увезли почти месяц назад, и Перетта наверняка позабыла свою маленькую подружку. Дикарка озадаченно на меня взглянула, но тотчас подняла руку в жесте, всегда означавшем мою девочку.

— Это отец Коломбин ее забрал, — горько проговорила я. — Вроде бы милый, подарки делает, но человек он плохой. Мне очень нужно выяснить, что он замышляет! — Я почти кричала и больно стиснула руку Перетты. Пустое, апатичное лицо девочки красноречиво говорило, что я перегнула палку, и она от меня закрылась. — Перетта, взгляни на меня!

Слишком поздно. Шанс упущен — Перетта отгородилась, теперь ее интересовали лишь куры. Я отвернулась, злясь на свою несдержанность, но заметила, как она, воздев руки, сидит в бело-рыже-золотисто-красноватом кудахчущем море.

Только я не сдамся. Ключ к этой тайне именно в ней, в милой невинной Перетте. Она знает, что затеял Лемерль, возможно, не в силах понять его план, но он в ее головке как в тайнике запрятан. Как бы мне разобраться, как бы, дорогая подружка, мне найти к тебе ключик?

44. 11 августа 1610

Вчера весь день я пыталась поговорить с Лемерлем, но он меня избегает, а привлекать к себе внимание мне нельзя. Вечером его сторожка была заперта, свет не горел. Я подумала, что он в лазарете, но туда заглянуть не решилась. Если верить Антуане, ни одного внятного слова Клемента еще не произнесла; она надолго впадает в забытье, а проснувшись, мечется в диком бреду. В таком состоянии ее привязывают к матрасу, чтобы не поранилась. Она часто рвет на себе сорочку, бесстыдно обнажается и бьется, точно в объятиях любовника-демона. Во время своих бредовых соитий Клемента то кричит, то стонет от дьявольского удовольствия, то, возненавидев себя, лицо себе царапает. Лучше ее привязывать, хоть она и умоляет, чтобы путы сняли, неистово вертит головой и с удивительной меткостью плюет в каждого, кто посмеет приблизиться.

Меня к ней не пускают, Антуану отстранили от работы в лазарете, и за одержимой Клементой ухаживает Виржини. Антуана со злорадством передает мне новости: Клемента, похоже, свихнулась и в себя не придет — так, мол, говорит Виржини. От таких вестей Антуана довольно щурится. Она вызвалась помогать Виржини — стирает одеяла, варит Клементе бульон, наверняка сдабривая его семенами ипомеи.

«Скоро прелестница Клемента всю прелесть растеряет, — воркует Антуана елейным голоском, прорезавшимся совсем недавно. — Волосы клочьями лезут, на личике следы останутся: то и дело ведь его раздирает!»

Хочется пойти к ней и, глядя в разодранное лицо, сказать, что я тут не виновата… Кому это поможет? Зелье Клементе дала Антуана, но приготовила его я. И в подобной ситуации приготовила бы снова. Лемерль знает это и очень разумно держит дистанцию. Он вновь спровоцировал меня, вновь разбудил мою темную сущность.

«Ворожеи не оставляй в живых»[43].

Ворожеи… Ведьмы… Джордано говорил, что на древнееврейском слова «ведьма» и «отравительница» звучат одинаково.

Узнал бы сейчас Джордано свою ученицу?

45. 12 августа 1610

Дела мои идут по плану, как и ожидалось. Мать Изабелла по-прежнему сама покорность — пока. Много времени проводит она в молитвах, забыв о своем стаде, быстро отбивающемся от рук. К Клементе почти никого не пускают, ведь регулярно дурманить бедняжку не удается даже мне, и припадки у нее с каждым днем все яростнее.

Тем временем я методично запугиваю свою ученицу фактами и вымыслом, которые почерпнул из многих книг, как духовных, так и светских. Вроде бы успокаиваю ее страхи, а сам искусно подпитываю их байками и небылицами. Ужасов в мире хоть отбавляй: поджоги, отравления, колдовство, одержимость — отец Коломбин знаком с ними не понаслышке и четко представляет, как претворить жуткий вымысел в явь. Богатый жизненный опыт — отличное подспорье для обмана; так, у мадам де Севинье[44] я встречался с самим Жаном Боденом[45], знаменитым юристом, и чуть не умер от скуки, слушая его бесконечные россказни. Остальные примеры из исторических трудов — Эсхила, Плутарха и, конечно, из Библии… Клемента не ведает, что имена демонов, к которым она взывает в бреду, большей частью — тайные и забытые имена Господа. Это ее воспаленный мозг превратил их в богохульства.

Ученица моя не спит которую ночь. Глаза у нее запавшие, красные, губы белесые. Порой я перехватываю ее взгляд, брошенный якобы тайком. Интересно, подозревает ли она меня. Впрочем, для Изабеллы уже слишком поздно. Немного ипомеи, и я подавлю ее бунт на корню, хотя зельем воспользуюсь лишь в случае крайней нужды. Хочу сразить Арно наповал. Его надежды рухнут раз и навсегда.

Единственное утешение моей ученицы — воскресный праздник, день Успения и Вознесения Святой Девы Марии. Вот так парадокс! Монастырь отвоеван у еретической святой, значит, можно уповать, что Богоматерь узрит печальное наше состояние и поможет. Так искренне считает Изабелла и молится с удвоенным пылом. Я тем временем готовлю защиту от нечистой силы — множество латинских заклинаний и еще больше ладана. В день светлого праздника ни один демон к нам не проникнет!

Сегодня рано утром ко мне в сторожку явилась Жюльетта. Я это предчувствовал и не растерялся — тотчас оторвал взгляд от книг и посмотрел на нее. В чистом вимпле она была сама чопорность, ни одна кудряшка из-под накрахмаленного льна не выбивается и не смягчает ее бледное лицо. «Речь пойдет о Перетте, — догадался я. — Нужно утроить бдительность».

— Жюльетта, неужели солнце уже взошло? От тебя светлее стало в скромном жилище моем!

Выражение ее лица красноречиво показывало, что для лести сейчас не время.

— Довольно, Ги! — В ее голосе слышалась не злость, а скорее тревога. — Не впутывай Перетту в свои игры. Она же не понимает, сколь они опасны. Представь, что случится, если ее разоблачат.

Я промолчал, и Жюльетта добавила:

— Лемерль, она же еще ребенок!

Ах вот в чем дело! Материнский инстинкт взыграл. Попробуем отвлекающий маневр.

— Изабелла нездорова, — проговорил я елейным голосом. — Пока она отдыхает в покоях своих, могу устроить вам с Антуаной вылазку за ворота нашей обители. Можно же, к примеру, отнести корзину снеди семье бедного рыбака?

Жюльетта взглянула на меня горящими от тоски глазами и покачала головой.

— Очень в твоем духе, Лемерль, — без прежнего пыла отозвалась она. — Что случится за время моего отсутствия? Очередное явление Нечестивой Монахини? Очередная месса с плясками? — Она снова покачала головой. — Я же тебя знаю, — тихо продолжала она. — Просто так ты ничего не делаешь. Ты обязательно истребуешь долг, потом еще раз, потом…

— Милочка, ты заблуждаешься, — перебил я. — Вылазку я предложил лишь из заботы о тебе. Жюльетта, ты для меня не опасна, ты уже замешана в этой истории не меньше моего.

— Кто замешан, я? — Жюльетта вызывающе подняла подбородок, но в глазах у нее плескался страх.

— Твое молчание само по себе доказывает, что ты виновата. А историю с колодцем ты забыла? А отравление сестры Клементы? Про обет целомудрия я уже не говорю… — Я сделал эффектную паузу.

Жюльетта не ответила. Ее щеки залил густой румянец.

— Уверяю, в колдовстве тебя могут обвинить за любой из этих грехов. Шанс навредить мне ты давным-давно упустила. Сейчас никто на свете не настроит сестер против меня.

Жюльетта понимала, что это не пустые угрозы.

— Я непоколебим и безмятежен, как скала, — проговорил я. — Как якорь в бурю.

Долгая пауза.

— Зря я шанс упустила, — наконец сказала Жюльетта. — Зря не изобличила тебя.

Резкими словами меня не обмануть: глаза ее светились восхищением.

— Милая, ты бы не осмелилась.

Ее глаза ответили полным согласием.

— За последние недели Перетта очень мне помогла, — сказал я. — Она ловкая, почти как ты в свое время, и сообразительная. Когда вы впервые увидели Нечестивую Монахиню, она пряталась в склепе. Она была там все время, что вы обыскивали склеп, — таилась меж гробами.

Жюльетта вздрогнула.

— Но раз ты так сильно за нее беспокоишься, может… — Я притворился, что взвешиваю «за» и «против». — Нет, Жюльетта, я не откажусь от ее помощи. Даже тебе в угоду.

Жюльетта проглотила наживку.

— Сам же говоришь, что есть способ.

— Нет, увы, нет.

— Ги!

— Нет, Жюльетта. Зря я об этом заикнулся.

— Ну, пожалуйста!

Пред ее просьбами я не мог устоять никогда. Столько такта, изящества — истинное удовольствие для гурманов.

— Пожалуй, но только если ты…

— Что? Что?

— Если ты займешь ее место.

Щелк! — это ловушка захлопнулась. Жюльетта обдумывала услышанное. Она не дурочка, понимает, что ее ловко обработали. Но тут же еще ее доченька…

— Флер на материк не увозили, — вкрадчиво сказал я. — Она гостит у семьи рыбака в трех лье отсюда. Ты могла бы через час с ней свидеться, если…

— Травить никого не стану, — перебила Жюльетта.

— Это и не понадобится.

Шаг за шагом она сдавала позиции.

— Если соглашусь, клянешься, что перестанешь использовать Перетту?

— Конечно! — Умение делать честные глаза — моя гордость. Так смотрят люди, ни разу в жизни не мухлевавшие в кости или в карты. Неужели я еще не потерял навык? После стольких лет!

— Всего три дня! — пообещал я, чувствуя ее сомнения. — Три дня до воскресенья, а потом все кончится, слово даю.

— Три дня, — эхом повторила она.

— Потом Флер вернется к тебе навсегда. Все станет как прежде или… Поехали со мной, если хочешь.

Ее глаза загорелись не то от страсти, не то от презрения, но она не ответила.

— Разве это не здорово? — спросил я медовым голосом. — Снова пуститься в странствия. Снова быть Эйле. Быть самой собой. — Дальше шепотом. — Быть нужной мне как воздух.

Жюльетта промолчала, но я почувствовал, как спадает ее напряжение, и легонько коснулся ее щеки.

— Три дня, — повторил я. — Ну что может случиться за три дня?

Искренне надеюсь, что многое.

46. 12 августа 1610

Как и обещал Лемерль, Флер ждала меня в трех лье от монастыря. Низенький домишко солевара с крытой дерном крышей и белеными стенами притаился за высоким гребенщиком. Я раз сто проходила мимо и не замечала его. За домом щипал траву кудлатый пони, рядом в большой деревянной клети держали бурых кроликов. Соляные болота, словно ров, окружали домишко со всех сторон. К колышку привязали две плоскодонки — на них подплывали к полям. В камышах стояли цапли, в пожелтевшей траве стрекотали цикады.

Лемерль знал, что я не брошу Перетту, и сей раз меня не сопровождал. Сей раз меня караулила Антуана, хитро щурившаяся из-под взмокшего от пота вимпла. А я, получается, караулю ее? Убийца и отравительница — подруги неразлейвода. У Флер при виде меня заблестели глазки. Я прижала дочку к себе, чтобы слиться с ней воедино и никогда не разлучаться. Кожа у доченьки нежная, поразительно смуглая по контрасту с выгоревшими добела волосами. Как хороша моя девочка! Красное платье ей уже коротковато, а на коленке свежая ссадина.

— В воскресенье, — прошептала я ей на ухо. — Я постараюсь забрать тебя в воскресенье. Жди меня здесь, у кустов гребенщика. Это наш секрет, Флер. Никому не говори, что я приду.

Лемерль меня, конечно же, провел. Он устроил новый спектакль, я поняла это по запаху гари и ладана, едва вернувшись от Флер. «Еще одна месса с плясками! — взволнованно вещала сестра Пьета. — Даже безумнее первой!» В ответ на мои расспросы она поведала о всеобщем экстазе, о том, как в нее саму вселился похотливый демон, о том, как несчастные сестры со звериным воем опустились на колени под действием нечистой силы, возмущенной святым причастием.

Со слезами на глазах говорила Пьета о сестре Маргарите, которая, как ни молилась, на мессе плясала так, что ноги в кровь стерла. Отец Коломбин огнем очищал кишащий нечистью воздух, но за пыл и рвение демоны повергли его на колени.

«Сейчас с ним мать Изабелла», — продолжала Пьета. Едва развеялись злые чары, едва глас отца Коломбина пробудил сестер от безумного наваждения, они растерянно воззрились друг на дружку. Тут отец Коломбин и упал на колени, страницы Ritus exorcizandi[46] посыпались из рук его. Воцарился хаос — сестры в панике ринулись к нему на помощь, решив, что демоны одолели и его.

«Нет, дело не в демонах, а в переутомлении», — заверила меня Пьета. К вящему облегчению сестер, отец Коломбин поднялся, воздел дрожащую руку и объявил, что нуждается в отдыхе. Он милостиво позволил сестрам отвести себя в сторожку, где сейчас восстанавливает силы. В окружении книг и священных реликвий отец Коломбин ищет новые пути избавления от невзгод наших.

Думаю, спектакль удался. Нет, скорее то была репетиция воскресного представления, только зачем Лемерль меня удалил? Неужели бахвальству вопреки его страшит, что я о чем-то догадаюсь? Вдруг часть утреннего спектакля для моих глаз не предназначалась?

47. 13 августа 1610

Альфонсину признали одержимой. Пока известны пятьдесят пять демонов, терзающих ее душу, но отец Коломбин уверен, что их больше. Для изгнания нечисти нужны имена всех вселившихся, поэтому стены сторожки завешаны списками, которые святой отец то и дело дополняет. Виржини тоже побледнела и осунулась. Уже несколько раз видели, как она кружит у сада при лазарете и бормочет себе под нос. В ответ на просьбы остановиться и передохнуть она смотрит с пугающим спокойствием, бормочет «нет-нет» и опять берется за свое. По слухам, скоро и ее к одержимым причислят.

Мать Изабелла по-прежнему в своих покоях. Ее одержимость Лемерль отрицает, но так неискренне, что многие сестры уверены в обратном. У часовни поставили жаровню, на которую побросали кусочки ладана и противные демонам травы. Еще одну жаровню разместили у лазарета, третью у ворот монастыря. У свежего дыма приятный сладковатый запах, но он быстро киснет, воздух, и без того душный, грязным занавесом висит на фоне раскаленного добела неба.

Нечестивую Монахиню видели и сегодня, и вчера: раз в дортуаре, дважды в аркаде и еще дважды в саду. Никто пока не отметил, что Монахиня стала значительно выше, не увидел большой след, который она оставила на грядке. Наверное, такие мелочи для нас теперь не важны.

Остаток дня мы провели в праздности. Точно так же было после смерти матери Марии. Изабелле нездоровилось, Лемерль изучал свои книги, а мы без твердой руки впали в прежнее состояние и с нарастающей тревогой припоминали события минувшей недели. Никем не управляемый, наш корабль несется на скалы, мы не в силах этому воспрепятствовать и от безысходности предаемся сплетням и нездоровому самокопанию.

Сестра Маргарита скребла чистые полы дортуара, пока не стерла колени в кровь. Потом оттирала свою же кровь с таким пылом, что ее вернули в лазарет. Сестра Мари-Мадлен лежит на кровати и жалуется на зуд между ног. «Сколько ни чеши, не стихает», — хнычет она. Антуана из лазарета не ушла, а сбежала: там, мол, сейчас четверо, каждая к койке привязана, шум с ума сводит. Она с удовольствием потчует меня жуткими подробностями, вне сомнений, сильно приукрашенными. Слушать ее не хочется, но я слушаю.

Сестра Альфонсина, по словам Антуаны, тяжело больна. Дым жаровен не очистил ее легкие, а, наоборот, усугубил ее состояние. Сестра Виржини считает это признаком одержимости, ведь, вопреки ее лечению и частым визитам Лемерля, кровохарканье у больной усилилось.

Сестра Клемента, опять-таки со слов Антуаны, не ест уже четвертый день и почти не пьет. Она так слаба, что едва двигается и невидящими глазами смотрит в потолок. Губами шевелит, а слова сказать не может. Ну зачем ей мучиться?

— Антуана, чем Клемента тебе навредила? — невольно вырвалось у меня. — За что ты ее так ненавидишь?

Антуана взглянула на меня, и я вдруг вспомнила, как дивилась ее красоте — густым иссиня-черным волосам, выпущенным из-под вимпла, покатым розовым плечам и нежному затылку, подставленному под ножницы Лемерля. С тех пор она изменилась почти до неузнаваемости. Безжалостное и отрешенное лицо ее точно из базальта высекли.

— Ты никогда не понимала меня, Августа, — надменно проговорила она. — Относилась ко мне по-доброму, но не понимала. — Она уперла руки в бока. — Куда тебе! Ты же все получаешь играючи. Мужчины смотрят на тебя с восхищением — вот, мол, красавица! — Улыбка не озарила, а омрачила лицо Антуаны. — Я же всю жизнь ломовая лошадь, жирная деваха, слишком тупая, чтобы обижаться на насмешки, слишком добродушная, чтобы ненавидеть, даже тайком. Мужчины видели во мне аппетитную телку, которую можно мимоходом потискать — ноги, сиськи, рот да пузо, женщины — дуру, которой ни мужчину удержать, ни даже… — Антуана осеклась. — Отец ребенка меня не интересовал. Какая разница, кто он и откуда? Малыш был бы только мой. Никто не подозревал, что толстуха забеременела. Пузо у меня с детства колесом, сиськи тяжелые. Думала, рожу тайком и спрячу, чтобы никто не отнял. — Взгляд ее вдруг стал холодным как лед. — Малыш был бы мой, только мой, он любил бы меня и толстой, и дурной. — Антуана посмотрела мне в лицо. — Ты, верно, знаешь, каково это, Августа. Я ведь ни секунды в твою байку не поверила. Дура дурой, а смекнула, что ты такая же богатая вдовушка, как я. — Антуана снова улыбнулась, не злобно, но и без тепла. — Главное — ребенок, а его отец — дело десятое. Советчиков рядом не оказалось, а даже если б нашлись, ты никого не послушала бы, верно?

— Да, Антуана.

— Мне было четырнадцать. Рядом отец, братья, дядья и тетки. Они все считали меня тварью бессловесной и приняли решение, не дав пикнуть. Я, мол, не смогу заботиться о ребенке. Жить не смогу с таким позором!

— А дальше?

— Ребенка решили отдать моей двоюродной сестре Софи. Меня даже не спросили. Софи к восемнадцати годам уже троих родила. Она, мол, и четвертого вырастит. А скандал скоро забудется. Он же яйца выеденного не стоит! Безмозглая толстуха ребеночка нагуляла! А папаша-то кто? Слепой?

— И что?

— Взяла я, значит, подушку, — негромко и задумчиво начала Антуана, — и положила сыночку на голову. Малышу своему, на его темный затылочек. Положила и давай ждать. — Улыбка Антуаны светилась пугающей нежностью. — Августа, он был для всех обузой, а для меня — единственным светом в окошке. Иначе его мне не оставили бы.

— А при чем тут Клемента?

— Я все ей рассказала, — ответила Антуана. — Думала, она другая. Думала, она поймет. Клемента… посмеялась надо мной. Она такая, как все… — Антуана в очередной раз улыбнулась, и на миг меня снова ослепила ее красота. — Но сейчас это неважно, — злорадно добавила она. — Отец Коломбин пообещал…

— Что пообещал?

Антуана покачала головой.

— Это секрет, мой и отца Коломбина, поэтому тебе я не скажу. Впрочем, скоро сама узнаешь. В воскресенье.

— В воскресенье? — Меня аж заколотило от дурного предчувствия. — Антуана, что именно он сказал?

Антуана склонила голову набок — получилось до нелепого кокетливо.

— Он пообещал. Все, кто смеялся надо мной, кто наказывал за невоздержанность. Довольно клеймить бедную дуреху Антуану, довольно измываться над ней. В воскресенье мы разожжем пламя!

Ни слова больше — Антуана сложила полные руки на груди и отвернулась с пугающе ангельской улыбкой.

48. 14 августа 1610

На заре она разыскала меня в часовне. Сей раз я был один. Тошнотворный запах вчерашнего ладана сводил с ума, утреннее солнце робко сочилось сквозь пелену пыли. На миг я прикрыл глаза и с упоением представил горячий смрад и паленую плоть… Теперь плоть будет не моя, монсеньор, не моя.

Как они запляшут, эти рясофорные девственницы, эти лицемерки. Что за спектакль получится, что за финал, дьявольски восхитительный!

Ее голос вырвал из плена грез, которые меня почти убаюкали. Впрочем, я уже три ночи без сна.

— Лемерль!

Этот голос я узнал даже в полусне и разлепил веки.

— Прелестная Гарпия! Ты потрудилась на славу. Небось предвкушаешь завтрашнюю встречу с дочкой.

Три дня назад эта уловка сработала бы, а сегодня Эйле, едва услышала мои слова, покачала головой, стряхнув их, как собака воду.

— Я говорила с Антуаной.

Вот это зря. Я всегда чувствовал: пышнотелая моя помощница не из морально устойчивых. Болтать, не думая о последствиях, — очень в ее духе. Антуана верная, но не большого ума.

— Правда? Полагаю, разговор получился содержательный.

— Вполне. — Лучистые глаза сверкнули. — Лемерль, что происходит?

— Ничего, что стоит твоих тревог, Крылатая.

— Сестрам вредить я тебе не позволю.

— Думаешь, я стал бы тебе врать?

— Не думаю, а знаю.

Я пожал плечами и воздел руки к потолку.

— Прости, Господи, рабе Твоей эти обидные слова! Ну как еще заслужить мне твое доверие? Я позаботился о Флер. Я оставил в покое Перетту. Думал, завтра ты на мессу не явишься, заберешь девочку и бегом отсюда. Я покамест закончу здесь дела, и… Можно встретиться на материке, а потом…

— Нет, — отрезала она.

— Что еще?! — Я быстро терял терпение. — Что еще ты от меня хочешь?

— Чтобы ты объявил сестрам о приезде епископа.

Клянусь, Крылатая, я не ожидал, что ты нащупаешь мою слабинку.

— Я должен испортить сюрприз?

— Хватит нам уже сюрпризов.

Я осторожно коснулся ее лица.

— Жюльетта, это совсем неважно. Завтра вечером мы с тобой будем пить вино из серебряных чаш где-нибудь в Порнике или в Сен-Жан-де-Моне. Я денег поднакопил — можно начать все сначала, труппу собрать, или как пожелаешь…

Нет, я ее не умаслил.

— Объяви на капитуле, — припечатала она. — Сегодня, Ги, не то я сама объявлю.

Ну, милая, ты меня спровоцировала. Я не отверг бы твою помощь, но в финале своего спектакля всерьез на тебя не рассчитывал. Антуану я разыскал у колодца — после, хм, несчастного случая с Жерменой он ей особенно дорог, — и она мгновенно среагировала на сигнал, которого ждала всю последнюю неделю. Видно, не так Антуана и тупа: она буквально засияла от радости, получив особое задание. В тот момент ни одна душа не назвала бы ее бестолковой квашней — я аж гусиной кожей покрылся. Впрочем, мне она подчиняется беспрекословно, а сейчас это главное. Антуана не так совестлива, как ты, Эйле, и знает, что такое месть.

Право слово, Жюльетта, ты ведь умница, ну откуда столько наивности? Кому мы должны, кроме самих себя? Что мы должны Создателю, который восседает на золотом троне, смотрит сверху вниз и судит? Люди просили, чтобы их создавали? Просили, чтобы их, как игральные кости, кидали в этот мир? Оглянись по сторонам, сестричка! Чем Он заслужил твою преданность? Кроме того, пора уже уяснить: против меня играть опасно — я всегда выигрываю.

Я знал, что Жюльетта дождется капитула, поэтому и атаковал первым, точнее, атаковала Антуана с помощью сестры Виржини. Говорят, спектакль получился что надо: интуиция привела сестер к тайничку с многочисленными его сокровищами — картами Таро, ядами и окровавленным кишнотом Нечестивой Монахини. Ты дала бы отпор, да не справилась с дикой силой Антуаны. Велением настоятельницы тебя заперли в кладовой до принятия решения. Тотчас поползли слухи.

— Неужели она…

— Одержима?

— Так ее изобличили?

— Не верю, что Августа…

— Я всегда чувствовала, что она…

Сестры вздохнули чуть ли не с удовлетворением, зашушукались, ресницами захлопали, глазки потупили, да так жеманно, словно в парижском салоне. Монастырские поганки оказались лицемернее великосветских львиц, которые ложной скромностью покоряют мужские сердца. Монашеское кокетство пахнет увядшими лилиями.

— Обвинение предъявлено, — сурово объявил я. — Если факты подтвердятся, значит… значит, с первого дня грели мы дьявольскую подстилку на груди своей…

Дьявольская подстилка… Хорошее название для бурлески или трагедии-балета. Сестричкам оно явно по душе — аж загудели от едва скрытого удовольствия.

— Лазутчица, она высмеивала обряды наши, тайно пособничала силам, которые стремятся нас уничтожить!

— Я доверилась тебе! — горько посетовала ты, когда я вел тебя к кладовой. Ты плюнула мне в лицо и вдохновенно его расцарапала бы, да Антуана толкнула тебя за порог и заперла дверь.

Я вытер лоб тончайшим носовым платком. Сквозь щель в двери сверкали твои глаза. Невозможно объяснить, почему я снова тебя предал. Невозможно объяснить, что это единственный шанс тебя спасти.

49. 14 августа 1610, комплеторий

Господи, где я? Маленькую кладовую у подвала превратили в камеру впервые со времен доминиканцев. Она так напоминала эпинальский подвал, что пять лет на миг показались мне сном. Будто рыбак рыбу, мое сознание ловило ускользающую реальность, подтягивало все ближе, пока не пришло понимание.

Чтобы изобличить меня, хватало карт Джордано. Зря я так легкомысленно отнеслась к их предостережениям — к Отшельнику с неуловимой улыбкой и фонарем в руке; к двойке Чаш, символу любви и прощения; к горящей Башне. Перевалило за полдень, в кладовой было уже темно, если не считать полосок света, льющего в вентиляционные щели, но они слишком высоко — не дотянуться, да и слишком маленькие, чтобы всерьез думать о побеге.

Я не плакала, видно, в глубине души ожидала предательства. Ни грусти, ни страха не было: пять лет в монастыре сделали меня спокойнее, невозмутимее. Все мысли занимала Флер, которая завтра будет ждать у кустов гребенщика.

Сегодня кладовая играла свою былую роль. В таких камерах почти без света доминиканцы некогда отбывали епитимью; еду здесь проталкивают в щели в двери, а воздух пахнет чувством вины и молитвами.

Я молиться не стану. Моя богиня — святотатство, Марию Морскую утопили. Западный ветер приносит мне шум прибоя. Флер не забудет меня? Сохранит мое лицо в памяти, как я храню лицо своей матери? Или вырастет подкидышем, обузой для чужих людей? А может, полюбит чужаков как родных, благодарная и счастливая, что от меня избавилась?

Гадать толку нет. Нужно успокоиться, да слишком терзает образ дочки, аж сердце болит. Я снова взываю к Марии Морской. Вопреки всему, я взываю к ней снова. Флер, доченька моя… Такую молитву Джордано не понял бы, но это все равно молитва.

Черные четки времени отсчитывают бесчисленные секунды.

50. 14 августа 1610, нешпоры

Похоже, я заснула. Шелест прибоя и темнота убаюкали, навеяли сны. Предо мной замелькали образы — Жермена, Клемента, Альфонсина, Антуана… Вот серебрится змеиная чешуя Лемерлева клейма.

«Доверься мне, Жюльетта!»

Дочкино красное платьице, ссадина у нее на колене, ее смех и аплодисменты бродячим артистам на пыльном солнцепеке тысячу лет назад… Когда я проснулась, полоски света на стене покраснели: солнце уже садилось. Вопреки всему сил прибавилось; я встала и огляделась по сторонам. Кладовая до сих пор пахла маринадами, которые здесь хранились. У двери разбили банку с пикулями, и на земляном полу темнело пятно, источающее аромат чеснока и гвоздики. Как ни высматривала я на полу осколок, ничего не нашла. А если бы нашла? От одной мысли, что моя кровь смешается с пролившимся на землю маринадом, становилось дурно. Я осторожно коснулась стен кладовой-камеры. Они каменные, из местного серого гранита, который на солнце мерцает слюдяными вкраплениями, а в полумраке почти черный. На камне я нащупала царапины, короткие, ровные насечки: пять насечек и крест, еще пять и снова крест. Видно, кто-то из заключенных отсчитывал так дни и месяцы — полстены покрыл ровными зарубками, вертикальными и крестообразными.

Я подошла к двери: панели деревянные, крепления железные. Разумеется, заперта. Через металлический люк, закрытый снаружи, вероятно, подадут еду. Я прислушалась, но никаких звуков не уловила. Неужели меня не стерегут? Хотя зачем? Надежно же упрятали!

Дневной свет стал лиловато-багровым, но глаза уже привыкли к полумраку и различали очертания двери, бледные полоски вентиляционных щелей, мешки из-под муки, брошенные на пол вместо постели, и деревянную бадью в противоположном углу. Без вимпла, который сорвали, как и крест с моей рясы, я чувствовала себя непривычно, точно существо совсем из другого времени. Я превратилась в новую Эйле, невозмутимую, оценивающую ситуацию с трезвостью моряка, который наблюдает приближение шторма, а не с обреченностью узника, который считает часы до казни. В любом случае повлиять на свою судьбу я могла, знать бы еще, что именно нужно делать.

Странно, пока никто не пришел со мной поговорить. Еще страннее, что до сих пор не явился Лемерль — оправдываться или злорадствовать. Пробило семь, потом восемь. Сестры сейчас идут на нешпоры.

Неужто именно так задумал Лемерль? Решил удалить меня со сцены, пока не завершилась его игра, в чем бы ни состояла ее суть? Нежели я до сих пор ему опасна? Если да, то чем? Размышления мои прервал шум за дверью. Звякнул отодвинутый глазок, а потом что-то твердое с лязгом прокатилось через люк, подпрыгнуло на полу и остановилось. Я ощупала землю и без труда разыскала деревянное блюдо с куском хлеба.

— Подожди! — Я вскочила с блюдом в руках. — Кто здесь?

Тишина, даже шагов не слышно. Значит, принесшая еду стоит за дверью и слушает.

— Антуана, ты?

Шелест дыхания за дверью. Ночи в дортуаре с тонкими перегородками — сколько их было за пять лет? — не прошли даром и научили распознавать, кто как дышит. Отрывистые и сбивчивые вдохи у астматичек, значит, это не Антуана. Томазина — вот кто принес мне еду.

— Сестра Томазина! — Я не ошиблась, что доказывал негромкий вскрик, задушенный рукавом. — Поговори со мной. Что творится в монастыре?

— Не поддамся! — чуть слышным шепотом отозвалась она. — Я тебя не выпущу!

— Не бойся! — зашелестела в ответ я. — Об этом я не прошу.

— Тогда что? — после небольшой паузы спросила Томазина. В высоком голосе зазвенели слезы. — М-мне… Мне нельзя с тобой разговаривать. И см-мотреть н-на тебя н-нельзя.

— Почему? Я в щелочку просочусь? — поддела я. — Или демона на тебя нашлю?

Томазина снова всхлипнула.

— Честное слово, будь я на такое способна, думаешь, сидела бы здесь?

Воцарилась тишина: Томазина обдумывала услышанное.

— Отец Коломбин зажег жаровню. Дым — ловушка для демонов. — Томазина судорожно сглотнула. — Мне пора. Нужно идти, не то…

— Подожди!

Слишком поздно. Шаги Томазины быстро затихли во тьме.

— Черт!

Ну, это уже кое-что. Лемерль намеренно меня удалил и так напугал бедную Томазину, что та заговорить со мной боится. Что же он прячет? И от кого, от епископа или от меня? У меня часов шесть, не более. А потом? Я мерила камеру шагами и задавала себе этот вопрос. Сбежать не удастся. Меня не караулят, но помощи ждать не от кого. Ни одна из сестер не посмеет ослушаться отца Коломбина. Если только… Нет! Если бы Перетта хотела, она давно бы пришла. После того разговора в хлеву я потеряла свою подружку, проиграла ее Лемерлю с его конфетами и безделушками. Глупо думать, что именно она мне поможет. В глазах с золотым ободком воробьиный умишко и безжалостность ястреба. Перетта не придет.

Вдруг за дверью раздался шорох. Шрр-шрр! Потом негромкое уханье.

— Перетта!

Взошла луна, в вентиляционные щели сочился серебристый свет. В его бликах я увидела приоткрытый люк и лучистые глаза Перетты.

— Перетта! — Вне себя от радости, я бросилась к ней, подвернула ногу и едва не упала. — Ключи принесла?

Дикарка покачала головой, и я придвинулась к люку так близко, что сквозь брешь смогла бы дотронуться до ее пальчиков. В лунном свете кожа Перетты казалась призрачно-бледной.

— Нет? — От разочарования я задрожала, но тотчас велела себе успокоиться. — Перетта, где ключи? — медленно и четко спросила я. — Где они?

Она пожала плечами, а потом широко обвела свое личико правой рукой. Широкое лицо… Толстое… Антуана!

— У Антуаны? — быстро переспросила я. — Перетта, ключи у Антуаны?

Она кивнула.

— Слушай, — я говорила нарочито медленно и четко, — мне нужно отсюда выбраться. Пожалуйста… принеси ключи. Сумеешь?

Девочка ответила пустым, ничего не выражающим взглядом.

— Перетта! — взмолилась я, от отчаяния повысив голос. — Пожалуйста, помоги мне! — Надежда до нее достучаться таяла на глазах. — Нужно предупредить епископа…

Стоило его упомянуть, Перетта резко склонила голову набок и заухала.

— Ты знаешь про епископа? — уточнила я. — Знаешь, что он сюда едет? Отец Коломбин сказал?

Перетта снова ухнула и криво улыбнулась.

— А он говорил зачем?.. — Вопрос неправильный, нужны слова попроще. — Завтра будешь играть в игру? Шутки шутить будешь? — От волнения кулаки у меня сжались, ногти впились в ладони, суставы хрустели. — А над епископом будешь шутить?

Маленькая дикарка жутковато захихикала.

— Что это за шутка, Перетта? Что за игра?

Только она уже отворачивалась. Перетту заинтересовало что-то иное, новая мысль, тень, звук. Ее головка наклонялась то на один бок, то на другой, в такт не слышному мне ритму. Тоненькая ручка потянулась, чтобы закрыть люк.

— Не-ет! Пожалуйста, вернись! Ну, Перетта!

Убежала… Исчезла, и ни звука, ни вскрика. Даже рукой на прощанье не махнула. Я уткнулась лицом в колени и зарыдала.

51. 15 августа 1610, вигилия

Видно, я снова заснула, потому что, когда открыла глаза, серебристый свет превратился в зеленоватый. В висках стучало, руки и ноги окоченели, да еще по лодыжкам дуло так, что зуб на зуб не попадал. Я потянулась, растерла замерзшие пальцы, чтобы восстановить кровообращение, и, занятая собой, не сразу сообразила, что сквозняка прежде не было.

Потом увидела, что дверь приоткрыта и в камеру сочится тусклый свет. У порога стояла Перетта, прижав ко рту руку. Я мигом поднялась.

Перетта жестом велела мне молчать, показала ключ, потом шлепнула себя по бедрам и изобразила тяжелую поступь Антуаны. Я беззвучно зааплодировала, шепнула «Умница!» и двинулась к двери. Только Перетта не пустила. Она первой скользнула за порог, захлопнула дверь и села на пол.

— Пожалуйста, Перетта! — взмолилась я. — Нужно бежать сейчас, пока ключей не хватились.

Дикарка покачала головой. В одной руке она держала ключ, а другой быстро проделала несколько движений. Я ничего не поняла, и Перетта повторила движения медленнее, хоть ее и распирало от нетерпения.

Суровое лицо, крест на груди. Отец Коломбин.

Крест покрупнее. Забавная пантомима — всадник одной рукой держит вожжи, другой — митру, которую вот-вот снесет ветром. Епископ.

— Ясно. Епископ. Отец Коломбин. А дальше?

Перетта стиснула кулачки и недовольно заухала.

Толстуха с походкой вперевалочку. Антуана. Снова отец Коломбин. Дерганая женщина в рясе — это явно сестра Маргарита. Сложная сценка, в которой Перетта точно касалась чего-то горячего, да еще несколько раз. Потом совершенно непонятный жест — Перетта развела руки в стороны, будто готовясь взлететь.

— Что это, Перетта?

Снова «полет». К взмахам крыльев прибавилась безмолвная гримаса, изображающая адские муки; потом опять сценка с «горячим» — Перетта понюхала воздух и наморщила нос, мол, пахнет плохо.

Тут я начала понимать.

— Огонь, Перетта? — спросила я неуверенно, но чувствуя, что догадка близка. Перетта просияла и кивнула на свои стиснутые кулачки. — Он зажжет еще одну жаровню?

Перетта покачала головой, ткнула пальцем в себя и обвела руками вокруг, мол, речь обо всем монастыре, о сестрах, о ней самой. Потом я снова увидела «полет», потом медальон с Кристиной Чудесной — Перетта вытащила его из-под рясы и настойчиво показывала мне святую мученицу в кольце пламени.

Я уставилась на Перетту. Так, теперь понятно.

Маленькая дикарка улыбнулась.

52. Матутинум

Теперь понимаете, что сбежать я не могла?

План Лемерля оказался куда мерзче и безжалостнее, чем я ожидала даже от него. Перетта объяснила мне все с помощью жестов, уханья, гримас, рисования на земле. Сама невинность, она частенько отвлекалась — то на блестящий кусок слюды, то на крик ночной птицы. Моя мудрая дурочка, моя бедная Перетта не ведала о дьявольских последствиях одолжения, о котором попросил ее Лемерль.

Лишь в одном Черный Дрозд ошибся. Он недооценил мою Перетту, решив, что приручил ее. Но это не под силу никому, даже мне. Она как птица, которая команды осваивает, но приручению не поддается. Только сними перчатку — мигом клюнет.

Вниманием Перетты я завладела. В любую минуту могу его лишиться, но других помощников у меня нет, а я пытаюсь составить собственный план. Не знаю, сумею ли дать отпор Лемерлю, но твердо знаю одно: попытаться нужно. Ради себя и Флер, ради Клементы и Маргариты. Ради всех, кого Лемерль обидел, обманул, изувечил. Ради всех, кого он отравил, угощая сладким ядом своей души.

Возможно, я обрекаю себя на гибель. Что ж, на такую жертву я согласна. При удачном исходе, вероятно, погублю его, но я согласна и на это.

53. Лаудесы

Перетта снова заперла меня в камере. Так безопаснее всего. Если план сорвется, надеюсь, Флер поймет, что к чему. Надеюсь, Перетта запомнит свою роль. Надеюсь… Надеюсь… Целый мир зиждется на одном слове, на трех коротких слогах, похожих на безутешный крик чайки: на-де-юсь.

В саду поют птицы. Прибой лижет западную оконечность острова, хотя его слышно не так хорошо, как вчера. Где-то буруны катают статую Марии Морской — полируют о песок, размывают, медленно толкают к берегу, стачивают в безликий базальт. Никогда прежде я так остро не ощущала время, его ход, то плавный, то стремительный.

Несколько минут назад кто-то подергал дверь и, убедившись, что заперто, ушел. Я содрогнулась при мысли, что случилось бы, не запри Перетта дверь. Завтрак — кусок хлеба и чашку воды — протолкнули в люк, который тотчас захлопнули, словно у меня чума. У воды резкий запах, поэтому я, хоть и мучаюсь жаждой, пить ее не стану. Через час прояснится, сбудется ли мое «надеюсь».

Только бы Перетта не забыла. Только бы Лемерль ничего не заподозрил. Только бы талант с годами не исчез. Только бы все получилось. Только бы…

Перетта, не подведи меня!

54. Матутинум

Со вчерашнего вечера сестры усиленно готовятся к празднику. Всюду цветы, в часовне зажжены сотни высоких белых свечей, алтарь застлан вышитой хоругвью, которая древнее ордена доминиканцев и используется лишь ради такого случая. Монастырская святыня, фаланга Богоматери в золотой раке, выставлена на обозрение, равно как и парадное облачение Богоматери. Новую статую Богоматери одели в белое и голубое, постамент обложили лилиями — чем же еще? Запах лилий с любого расстояния узнаю, не помешают даже жаровни с сандалом и ладаном, которые я натыкал на каждом шагу, чтобы отгонять дурные мысли. Дыма столько, что свет из витражного окна кажется твердым, хочешь — разбирай на самоцветы.

С берега тайком я наблюдал за приближением епископа со свитой. Цвета чуть ли не за несколько лье видать — мерзко и жалко, что ему до сих пор нужна такая напыщенность. Вот она, непомерная гордыня, у священнослужителя вдвойне отталкивающая. Солдаты в ливрее, сверкающая позолотой упряжь… Скоро эта мишура вспыхнет и засияет по-настоящему, а мы с монсеньором исполним наш короткий танец. Я так долго ждал нашей встречи!

Отлив он, разумеется, прозевал, а я, разумеется, это предвидел — недаром наблюдал за движением по гати. Монсеньор рассчитывал добраться до нас вчера до нешпор, но на этом побережье отлива ждать одиннадцать часов. На противоположном берегу есть трактир, как раз для таких незадачливых горемык. В нем монсеньор наверняка и остановился, кляня идиота, который напутал со временем. Отлив начался в семь. Еще пара часов, и он будет здесь. Немного везения плюс кропотливая подготовка — и монсеньор поспеет к самой первой сцене моей комедии.

Несомненно, трель Черного Дрозда можно оборвать, но не такому напыщенному пугалу, как вы, монсеньор. Клянусь, сегодняшний мой спектакль вы досмотрите до конца. Жаль, моя Эйле не участвует в финальной сцене, но, пожалуй, этого следовало ожидать. Все равно жаль, ей бы точно понравилось.

55. Прима

Пора! Когда я вошел в часовню, все уже собрались, даже бедняжки из лазарета, хотя им разрешили сидеть — пусть не стоят и на колени не опускаются. Перетта, конечно, отсутствовала, однако на это внимания не обратили: она же вечно то появится, то исчезнет, вот никто и не беспокоился. Ну и хорошо. Только бы роль свою запомнила, маленькую, но симпатичную. Сильно огорчусь, если Перетта с ней не справится.

— Дети мои! — Отличная муштра: остекленевшими от ладана глазами монашки смотрели на меня, как на единственного и истинного спасителя. Мать Изабелла справа от кафедры, у самой жаровни. В дыму лицо ее серее пепла. — Сегодня святейший из праздников, день Успения и Вознесения Святой Девы Марии.

По часовне прокатился ропот, сменившийся довольным «а-аххх!». Неужели по крыше капли барабанят? Так и есть, долгожданный дождь, блистательнее начала я не придумал бы. Чуток грома не помешает. Вдруг Господь ниспошлет его в нужный момент, доказав, что с юмором у него порядок? Впрочем, я отвлекся, вернемся к Деве Марии, пока она им не приелась. Так о чем бишь я?

— Сегодня праздник Богоматери, которая взирает на нас злым силам вопреки. Праздник Девы Марии, которая утешает нас в это смутное время, которая чище груди голубки и лепестка белой лилии! — Чудесные слова, Лемерль! — День Богоматери, сострадание и прощение которой не знают границ.

А-аххх! Недаром для соблазнения безмозглых девственниц используется язык любви. Лексикон проповедника напоминает лексикон героя-любовника не меньше, чем интереснейшие главы Библии отражают беспутство древних. Сейчас я обыгрывал это сходство знакомыми им словами — сулил непостижимое смертному наслаждение и бесконечный экстаз в объятиях Божьих. Земные страдания ничтожны, вещал я, по сравнению с восторгами грядущего, с райскими плодами — у Антуаны слюнки потекли — и радостями бесконечного служения в Доме Божием.

Начало многообещающее — сестра Томазина нервно ухмылялась, стоящая рядом с ней Маргарита безостановочно дергалась. Отлично!

— Но сегодня не только день счастливого празднования, но и час великой битвы. Сегодня последнее наше сражение со злом, которое терзало нас и продолжает терзать.

А-аххх! Вырванные из сладких грез сестры задергались, затоптались на месте, как нервные кобылы.

— Не сомневаюсь, что сегодня мы одолеем силы зла, но, если случится наихудшее, если нашу веру ждет еще одно испытание на прочность, будьте мужественны. Истинно верующие и отважные всегда найдут выход.

В глазах Изабеллы решимость и упрямство. «Святой я стану или мученицей, но тебе не покорюсь, — говорили эти глаза. — Сей раз ты мне не помешаешь. Анжелика Сен-Эврё Дезире Арно всегда добивается своего».

Вдали застучали копыта. Я знал: враг мой близко. Что же, очень вовремя. Хороший артист должен дружить со временем, чтобы привести комедию или трагедию к желаемому финалу. Сделай время врагом, и конец нагнетаемому напряжению, драматизму, кульминации. По моим подсчетам, до торжественного появления Арно минут восемь-десять. Как раз успею встретить Его Преосвященство во всеоружии.

— Мужайтесь, дети мои! Диаволу известно, что мы его ждем. Мы уже видели его и сейчас, спаянные верой нашей, готовы дать ему бой. У диавола тысяча обличий — приглядное и уродливое, мужское и женское, способен он обернуться и дитятей, и чудовищем, и родичем вашим, и владыкой, даже епископом и королем. Скоро вы увидите его, дети мои, лукавый приближается, слышу поступь адских коней его, несущихся к обители нашей. Мы здесь, сатана, покажись!

Сольные выступления, хоть при дворе, хоть в провинции, редко завораживают публику. Сестры же взирали на меня так, словно решалась их судьба. Пламя жаровен — чем не адов огонь? — бросало отблески на мое лицо, по крыше барабанил спасительный дождь. После многодневной засухи он вызывал детский восторг. Одна за другой сестры воздели глаза к потолку, ноги их задвигались по воле своей, а моя dea ex machine[47] приготовилась выйти на сцену…

Я укрылась высоко в колокольне, неподалеку от колокола, что на металлической крестовине висит в самой узкой части шпица. Место опасное, заберешься туда лишь по грубым подмостям мастеров, которые чинили крышу, но с другой точки ничего бы не вышло. Да и Эйле высоты не боится. Впрочем, уверенности не было, а выступать предстояло без репетиции и права на ошибку.

Кортеж епископа в полумиле от ворот, а я его уже видела, уже слышала храп коней верховых, скрип каретных колес под дождем. Сколько сопровождающих! Кортеж приблизился, и я разглядела, что хоругви две, значит, епископ привез другого сановника, возможно, выше его, дабы разделить триумф племянницы. Я взглянула вниз: Перетта юркнула в тень с проворством, так пригодившимся в бытность Нечестивой Монахиней. Только бы она не забыла мои указания! Глаза у нее светятся умом, но стоит ей отвлечься — на чаек за окном, на мычание коров на болоте, на яркий блик витража на каменной плите, — все пойдет прахом.

Вокруг меня полумрак — день пасмурный, сквозь прорехи в крыше сочится тусклый свет, внизу пламя свечей тает под чадом от жаровен — точь-в-точь светляки во мраке. Моя ряса цвета дыма, капюшон надвинут на глаза, чтобы снизу ненароком лицо не заметили. Я трижды обмотала вокруг пояса веревку — надеюсь, она достаточно прочная — со свинцовым грузилом на конце. Казалось, только шелест моего дыхания нарушает тишину — Лемерль начал свой спектакль.

Играл он божественно и сам это знал. Из своего «гнезда» я не видела его лица, но по голосу чувствовала: Черный Дрозд собой упивается. Акустика часовни ему помогает — каждое слово прекрасно слышно даже в конце зала. Декорации на местах — жаровни, свечи, цветы, обещание рая или ада. «С умом расставленная бутафория творит чудеса», — поучал он меня в наши лучшие парижские времена. Мол, лилия в волосах или перламутровые четки сделают чистой и невинной даже беспутную шлюху, а массивные ножны на поясе отпугнут бандитов, даже если меча внутри нет. Люди видят то, что хотят. Поэтому Лемерль так удачлив в картах, поэтому сестры не узнали Нечестивую Монахиню. Игра и отвлекающие маневры — вот его стиль. Я видела тюки соломы, разложенные по залу, чувствовала запах масла, которым он их пропитал, а сестры в блаженном неведении ощущали только аромат ладана и видели спектакль, в который их мастерски вовлекали.

Но я… я со своей выгодной позиции видела все. От Джордано я кое-что знала про запальные устройства, остальное легко угадывалось. Хватит одной искры, умело пушенной, допустим, с кафедры, и разгорится пламя. Так ведь говорила Антуана?

«Осторожнее! — велела себе я. — Главное — правильно выбрать время». Я ведь знаю Лемерля и, очень надеюсь, поняла его замысел. К делу он перейдет, лишь когда полностью раскроет карты — шанс позлорадствовать Лемерль не упустит. Тщеславие — его слабость. Он прежде всего лицедей, без публики жить не может. Это, как я искренне верила, его и погубит. Я стала ждать, кусая губы, и тут по часовне покатился ропот — наконец появился епископ.

Вот он, по первому зову явился. Эх, музыку бы сейчас! Музыка усиливает эмоции, оживляет самый унылый спектакль. Моему спектаклю унылость не грозит, но немного латыни не помешает, да и пусть Арно спокойно войдет. Итак, псалом тридцатый. Я подал знак, и сестры тяжело поднялись.

In Te, Domine, speravi, non confundar in aeternum: in justitia Tua libera me[48]. Заслышав латынь, Маргарита вздрогнула, а Клемента наклонила голову и осклабилась еще шире. Inclina ad me aurem Tuam, accelera ut eruas me[49]. Конечно, блестящим знанием латыни Клемента не отличалась никогда. Возможно, древний язык напоминал ей о наших ночных встречах, тем более воспоминания эти поочередно оживлялись Жюльеттиным зельем и моей хитро спрятанной иглой. Как бы то ни было, она закачалась из стороны в сторону, все быстрее, по мере того как я декламировал псалом. Раскачивание передалось Томазине, которая стояла позади Клементы, — та неуклюже переминалась с ноги на ногу. Esto mihi in Deum protectorem, et in domum refugu: ut salvum me facias[50].

Следующей жертвой стала Виржини — запрокинув голову, она по-идиотски пристально смотрела в потолок. Имя Божие заставило ее взвизгнуть и стиснуть свою грудь. Пьета захихикала. С довольной улыбкой я ждал неминуемой развязки, а Арно и его сопровождающие приближались к главному входу часовни.

Густой, мускусно-распаляющий аромат ладана — надеюсь, для самодовольного педанта Арно он чересчур силен — смешивался с запахом женской плоти. Что же, хоть одно я изменил: теперь эти поганки потеют — еще как! — и пот их воняет страхами и желаниями. Я открыл в них тайный шлюз, ну, или запертый сад (Соломон по сей день меня вдохновляет!), полный жажды мирских удовольствий. Надеюсь, Арно учует этот запах, особенно резкий на его драгоценной племяннице, гордости семьи. Надеюсь, Арно им подавится.

Вот и он! Очень вовремя. От сильной вони Его Преосвященство сморщился, тонкие ноздри затрепетали. Он поднял надушенный платок к лицу, будто хотел надеть маску доброжелательности. По моей команде (она же сигнал Перетте) хор вдохновенно, пусть и не слишком дружно, затянул десятый псалом, In Domino confido[51]. Улыбка мгновенно вернулась на уста монсеньора, заученная, как и моя, но не такая естественная. За текстом псалма слышались мне иные голоса, ропот демонов, которых я пробудил в сестрах.

Я отступил на шаг. Густая тень и дым жаровен частично скрыли мое лицо. Так или иначе, Арно не узнал меня — вместе с архиепископом он прошел в глубь часовни, явно недовольный встречей, хотя псалом оборвать не посмел. Он смущенно глянул на архиепископа, лицо которого источало неодобрение.

Сестры заволновались. Их робкие, едва заметные движения напоминали трепет сухой листвы на ветерке. Я позаботился, чтобы Томазина, Виржини, Маргарита и еще несколько особо чувствительных оказались в первых рядах. Сейчас они блестящими от безотчетного страха глазами смотрели на гостей, которые медленно пробирались сквозь толпу к алтарю.

Одно мое слово, и ловушка захлопнется.

— Добро пожаловать!

Началось. Одна запрокинутая голова, еще одна… Сперва я подумала, что меня обнаружили, но глаза сестер не выражали ничего. Вот еще одна сестра запрокинула голову, взмахнула руками во внезапном экстазе, и по часовне, от монахини к монахине, покатились невидимые волны. Пение оборвалось, сменившись криками, мольбой, наговорами, бранью. В сравнении с «Балетом бернардинок», на котором я присутствовала, это зрелище было много отвратительнее. Перед епископом разверзся ад, демонстрируя новые и новые грани, — сестры скакали по залу, падали на колени, с вопиющим бесстыдством задирали юбки… Еще пара секунд, и сестер будет не унять. Они молотили руками, поднимали головы, чтобы через мгновенье снова утонуть в море отчаянных криков, рвали и скидывали одежду. Виржини, любительница задавать тон, дико закружилась на месте, подол так и взлетал.

Епископ оторопел. Увиденное столь расходилось с ожидаемым, что он, потрясенный до глубины души, пытался разглядеть в галдеже и хаосе блистательное зрелище, на которое рассчитывал. Изабелла наблюдала за ним со своего места у жаровни. Отблески пламени делали ее личико алым. Она не спешила навстречу дяде, лишь кулачки сжала. На моих глазах Изабелла безвольно разинула рот: крики усилились, и вперед выступил Лемерль.

— Добро пожаловать!

Как не насладиться таким моментом?! Только представьте: величайший отпрыск рода Арно, по флангам монашки, полуголые и дико ухмыляющиеся; адский цирк визжит, воет, рычит вокруг него, как в дешевом непристойнейшем спектаклишке.

На миг я испугался, что монсеньор меня не узнал. Но нет, Арно онемел от ярости, а не от замешательства. Гнев раздул его, как ту лягушку из басни, поэтому, когда дар речи вернулся, голос Арно напоминал нелепое кваканье:

— Ты? Ты здесь?

Арно и сейчас до конца не понял. Быть не может, что этот… тип — отец Коломбин Сен-Аман, с которым он вел переписку. Этот самозванец ухитрился занять место достойного священнослужителя, а монахини, монахини… Они признают его, тянутся к нему, молят, взывают. Даже Изабелла — бедная девочка совсем истаяла, на лице отпечаток болезней и тревог, — даже она смотрит на него как на спасителя, на бледных щечках дорожки слез, ручка тянется к чему-то спрятанному за кафедрой…

Аж мозги ему отшибло от глупого неверия. Я этого не потерплю! Первый сигнал — Изабелле, чтобы не дергалась, второй — Перетте, чтобы заняла свое место.

Арно хлопал глазами, словно один из нас повредился умом.

— Ты здесь… Как ты смеешь? Как смеешь?

— Я смею поступать, как мне вздумается. Вы сами так сказали на одной из наших встреч. — Я повернулся к сестрам, которые уже оправились от наваждения и смотрели на нас разинув рот. — Предупреждал я вас, что за светлым ликом порой скрывается черная душа? Стоящий пред вами не тот, кем кажется.

Сестры ринулись вперед, я остановил их мановением руки, но ливрейную охрану и господ уже разделили. Я с удовлетворением отметил, что архиепископ, даже отрезанный от остальных, все видел и слышал: меж ним и сестрами стоял лишь Арно.

Не верьте, что мстить не стоит. Чем дольше ждешь, тем слаще месть. Я чувствовал страх Арно, пока несильный, ведь Его Преосвященство еще думал, что попал в сказку. Ничего, дело поправимое. Сестры снова забеспокоились. Еще немного, и их тревожный ропот станет штормовой волною. Я снял с шеи крест, висевший на кожаном ремешке, и положил, якобы небрежно, на край кафедры. Ждем финала!

Наверное, в этот момент должна была появиться Перетта. Голоса внизу стихли, в спектакле возникла небольшая пауза, которую почувствовала одна я. Лемерль прекрасно все рассчитал — пауза, затем последний и самый эффектный выход Нечестивой Монахини. В отличие от меня, Лемерль поставил не только на Перетту, он не отдал ей главную роль, а сделал дополнительным украшением, драматическим изыском, которым вполне можно пожертвовать. Он огорчится, если Перетта подведет, но, надеюсь, ее отсутствие особых подозрений не вызовет. Лемерль считал, что ветреная Перетта ненадежна, я же собиралась рискнуть жизнью, уповая на то, что он не прав.

Епископ наступал, кипучая ярость заглушила не только осторожность, но и любопытство. Какой высокий, еще выше Лемерля, а когда двинулся по ступенькам к кафедре, из моего «гнезда» он напоминал птицу, черного журавля или цаплю: плащ развевался за спиной, как крылья. Дым от жаровни ел глаза, за шиворот капал дождь, но я не могла пропустить их схватку. Прежде чем сделать свой ход, следовало убедиться, что иного решения действительно нет.

Колокольня лишь слегка искажала их голоса, звонкий Лемерля и хриплый от праведного гнева — епископа Эврё, который взывал к своим охранникам, но те смогли бы пробиться к нему, только передавив обезумевших монахинь.

Мне появляться рановато. Лемерль близко к жаровне, в отчаянии он может поджечь запал, тогда беды не избежать. Или напрасно я медлю? Вдруг потом останется лишь смотреть, как Лемерль вершит свой чудовищный самосуд?

Тут, словно в ответ на мои молитвы, епископ поднялся на кафедру, а Лемерль — вот чудо! — отступил от жаровни.

Пора! Короткий наговор для мягкого приземления, короткая молитва святому Франциску Ассизскому, и я обеими руками толкнула веревку в дым.

— Отец мой, как трогательно. — Я понизил голос, чтобы слова не разносились по всей часовне. — Не ждал от вас душевной теплоты, памятуя нашу последнюю встречу.

Рядом со мной стояла мертвенно побледневшая Изабелла. Перетта подвела, впрочем, это неважно, самое важное начинается сейчас. Изабелла сыграет свою роль до конца? Я сломал ее или девчонка взбеленится? Что греха таить, неопределенность меня порой возбуждает, тем более, казалось, сбежать я сумею, Антуана путь расчистит. Так почему бы не попетушиться?

— Я позабочусь, чтобы вас за это сожгли! — Не слишком оригинально, зато в рамках общего замысла. — Позабочусь, чтобы вас уничтожили, раз и навсегда!

Арно невольно мне подыгрывал, эмоции выдавали его с головой, любой картежник прочел бы его как книгу. Серебристые глаза метали молнии, аки надутый ворон шагнул он ко мне. Неужели ударит? Нет, я моложе, ловчее, проворнее. Арно понимал, что может промахнуться и уронить свое достоинство. Даже сейчас ему мнился возмутительно дерзкий розыгрыш. Арно слишком беспокоился об Изабелле и архиепископе, чье присутствие оказалось совершенно некстати, чтобы задуматься над моими глубинными мотивами.

— Этот человек не служит Церкви, — дрожащим от гнева голосом сказал Арно сестрам. — Он самозванец! Мошенник, циркач самого…

Ну-ну, полегче, святой, хм, отец! Я докажу, что «циркач» опередил свое время.

— Неужели? — с улыбкой спросил я. — Кто поверит, что истинный самозванец я, а не чудовище в митре? — Ропот сестер доказывал, что они на моей стороне, хотя слышались в нем и выкрики несогласных. — Воистину, есть лжец в храме этом, — продолжал я. — Лжец-священник, лжец-епископ… Или мы все лжецы? Может кто, не лукавя, назвать себя праведником? Вот вы, святой отец, — вполголоса обратился я к епископу, — назовете себя праведником? Кто более достоин митры: актер, прокаженный, обезьяна или вы?

Арно ринулся ко мне, но я ждал выпада и, смеясь, увернулся. Только выпад был ложный: он бросился не на меня, а за серебряным крестом, который я оставил на краю кафедры, и схватил его с криком торжества.

Но торжествовал Арно недолго — почти сразу вскрикнул от боли, выронил крест и поднял к глазам ладонь, на которой уже вздувались белые пузыри. Трюк прост, как дважды два: серебряный крест, оставленный вблизи жаровни, раскалился, только впечатлительные сестры давно утратили остатки здравомыслия.

— Крест! Он крест бросил! Отшатнулся от него! — заголосили в первом ряду, и гвалт мгновенно растекся по залу.

— Полная нелепость! — перекрикивал вопли Арно. — Этот человек — самозванец.

Но сестры уже засуетились на своих скамьях, подались вперед. Свита далеко, не поможет — монсеньор сжал было кулаки, но передумал и стиснул зубы от досады.

— Разумное решение! — с улыбкой похвалил я. — Только троньте меня — начнется ад.

Бум! — свинцовое грузило упало на подмости напротив. Веревка зацепилась с первой же попытки. Я легонько пошевелила ее — держится. Отлично. Тщательнее проверять и страховаться не было времени, и я покрепче привязала веревку к хлипкому устройству у себя за спиной. Натянулась она слабовато, но поправить я не успевала. Я скинула плащ, через ноги сняла рясу, надетую для маскировки, и в одной белой сорочке застыла на узкой платформе. Волосы тотчас меня выдадут, вот я и спрятала их под синей косынкой. На миг накатил страх — столько времени прошло, я упаду, разобьюсь, — но едва на плечи легла льдисто-голубая накидка Крылатой, не потускневшая за долгие годы, ужас сменился ликованием.

Голову поднять, руки в стороны, босые ступни на веревку — Эйле грациозно шагнула в дымный мрак.

Я тотчас ее узнал, не верите? Моя лучшая ученица, мой единственный настоящий успех — как же ее не узнать? Она без крыльев с блестками, в плаще, на голове косынка, только ее грацию, смелость и стиль не узнать невозможно. Я увидел ее первым, остальные — секундой позже. Изумленный, почти раскрывший ее замысел, на мгновение я захлебнулся от гордости. Да, это моя Эйле, дивитесь, завидуйте!

Мне следовало догадаться. Безрассудство — ее второе «я». Как она узнала о моих планах? Дело в интуиции? В мерзком интуитивном желании ежесекундно мне перечить и попирать мою гордость? Попытка смелая, даром что обречена на провал.

Со своего места веревку я не видел. В неярком пламени свечей Эйле казалась сотканной из тумана, призраком из теплой дымки, озаренной внутренним светом. Далеко над морем грянул гром — чем не приветственная барабанная дробь?

Посреди хаоса раздался голос:

— Смотрите! Вон там, наверху! Только посмотрите!

Взгляды устремились к потолку, как намагниченные, вопли сменились благоговейным шепотом: из дымки выплывала белая фигура, она скользила по воздуху прямо над их головами.

— Мать Мария! — заголосили из глубины зала.

— Жермена!

— Нечестивая Монахиня!

Фигура в плаще застыла в воздухе и перекрестила собравшихся. Благоговейная тишина накрыла часовню: сейчас, сейчас заговорит призрак в белом!

— Дети мои! — Глас мой доносился будто из дальней дали, слова улетали в чрево колокольни и возвращались искаженными эхом. В каких-то пяти футах над моей головою дождь барабанил по деревянной крыше, над морем рокотал гром. — Дети мои, неужели вы меня не узнаете? Я святая Мария Морская! — Я понизила голос: помню, столичные актеры-трагики делали именно так. По залу прокатился трепет. — Мои бедные, доверчивые дети, как жестоко вас обманули!

Лемерль не сводил с меня глаз. В какой момент он сообразит, что проиграл? Как тогда поступит?

— Дети мои, отец Коломбин не тот, за кого себя выдает! Не священник пред вами, а бездушный самозванец. Обманщик, мне известно истинное его имя.

Взгляды метались от мужчины к женщине, от парящей в воздухе женщины к мужчине. Звенящая тишина пугала. Я посмотрела Лемерлю в глаза и даже с высоты прочла в них вызов. «Значит, война, да, Гарпия?»

Злобы в немом вопросе не было, только предвкушение дуэли, распаленный азарт игрока.

Я чуть заметно кивнула, но не сомневаюсь: он понял.

Гром как по заказу. Тут, Жюльетта, тебе повезло больше, чем мне.

Неужели она думала, что я сбегу? Ждала, что хвост подожму и спрячусь? Напрасно, милая. И все-таки… Чистая нелепость, но меня радовало, что моя ученица старается превзойти учителя в искусстве обмана. Прелестная Гарпия посмотрела на меня сверху вниз, и мы поняли друг друга с полувзгляда. Вопреки опасности, вопреки собственным интересам я подыграл тебе, желая проверить, гожусь ли в учителя.

Толпа — это сплошные лица, это рты, разверстые, словно в ожидании манны небесной. Тем временем на остров надвигалась гроза; дождь сменился градом, аки кости стучавшим по крыше. Она, конечно, меня защищала, но ведь недаром ремонт затеяли. Я с ужасом понимала: одной градинки достаточно, чтобы в самом прямом смысле выбить меня из равновесия и низвергнуть. На это рассчитывает Лемерль? Я ждала оправданий, а он тянет, точно задумал что-то другое.

Осенило меня так неожиданно, что я едва не упала. Ну конечно! Я проглотила его наживку, как остальные сестры, хотя имела позиционное преимущество — видела всю часовню. Поглощенная слежкой за Лемерлем, я упустила Изабеллу, которая притаилась за его спиной. Лишь сейчас, присмотревшись к сценке внизу, я до конца раскрыла замысел Черного Дрозда. Его запалом была Изабелла. Сам он хотел наблюдать за лицом епископа, когда его племянница отдаст свою и еще невесть сколько жизней за отчаянную попытку одолеть диавола. Изабелла уже готова, нужно лишь скомандовать. Вот в чем смысл многочисленных проповедей о мученицах вроде святой Агаты, Перпетуи и Маргариты Антиохийской или о святой Кристине Чудесной, которая невредимой прошла сквозь пламя к вечному блаженству.

Я уже видела страшную картину: многослойное облачение и умащенная кожа Изабеллы вспыхнут быстрее августовского жнивья. Говорят, подобное случается в театрах: тюлевая пачка лишь коснется раскаленного стекла рампы, и огонь голодным тигром пожирает одну танцовщицу за другой. Слизнет волосы, и пожалуйста, к потолку взмывает еще один красно-черный столб дыма. Целые труппы за секунды выкашивало. Лемерль, однажды наблюдавший такой кошмар, восклицал: «Господи, вот это представление!»

Изабелла не сводила с меня глаз, а я лишь теперь почувствовала. Осторожнее, в сто крат осторожнее: мало прервать разглагольствования Лемерля и безумные пляски сестер, мало даже очернить отца Коломбина, поддержав обвинения епископа, — следовало убедить Изабеллу, только ее одну. Но не исчезла ли, не выродилась ли настоящая Изабелла — вот в чем вопрос.

— Марии Морской среди святых нет и не было!

Неужели Изабелла прочла мои мысли? Сестры ждали ее сигнала, а Лемерль смотрел на нее и улыбался, точно получил одни козыри.

— Воистину есть лжец в этом храме, — спокойно повторил он. — По-твоему, кто это? Кому ты доверяешь? Кто никогда тебе не лгал?

Изабелла взглянула на меня, потом снова на Лемерля.

— Вам верую, — тихо ответила она и потянулась к жаровне.

Я сразу отметил: натяжка слишком слабая, а секунду назад Жюльетта переступила, чтобы поудобнее встать на невидимую веревку, которая наверняка раскачивалась. Что дальше, прелестная Гарпия? Десять секунд, и часовня запылает. Очень смело, милая, но ты опоздала, сильно опоздала. Тебя искренне жаль, только это твой выбор. Если честно, я не думал, что ты меня предашь, а мудрец должен продумать каждую случайность. С жердочки своей полетишь прямо в огонь. Страшный конец, птичка моя, но лучше так, чем жить с подрезанными крыльями среди уток и гусынь.

— Vade retro, Satanas! — грянуло сверху.

Изабеллина ручка дрогнула буквально в дюйме от углей. Фокус удался бы и так, если бы не сквозняк из двери черного хода. Черт возьми, Антуана, кому я велел не покидать свой пост ни при каких обстоятельствах? В общем, девчонка дрогнула и безвольно воздела глаза к потолку, внемля зову богини. Как низко, Жюльетта, как подло бить меня моим же оружием! Да и точен ли твой удар? Преимущество у тебя. Сумеешь им воспользоваться или упустишь шанс?

— Диаволу латынь тоже ведома, — негромко напомнил я Изабелле и стал медленно отступать к двери черного хода и второй жаровне. Настоящий шулер сразу все козыри не выкладывает. Не получилось с одним запалом, воспользуемся другим. Но черный ход караулила Антуана, заслоняя его своим дородным телом. И она, и она так странно глазела на самозванку-Богоматерь…

— Слушайте, слушайте, бедные дети мои! — натужно сипела Крылатая. — Отец Коломбин лгал вам. Он намеренно обманывал вас со дня своего появления. Вспомните кровавую скверну. То была лишь красная краска, он велел бросить ее в колодец, чтобы напугать вас. А Нечестивая Монахиня? Ею представлялась… — Эйле осеклась, почувствовав свою ошибку, а я ухмыльнулся и начал обряд изгнания нечисти.

— Praecipio tibi, quicumque es, spiritus immunde…

— Взгляните на его плечо! — закричала самозванка-Мария обычным голосом Жюльетты. — Пусть покажет клеймо на левом плече!

Поздно, милая, слишком поздно! Решилась бы на такое сразу — серьезно бы меня уела. Только время знаков и символов прошло, сейчас нужно что-то посерьезнее, чтобы до костей пробирало.

— Назови имя свое! — улыбаясь, велел я. — Назовись, ибо ни одна душа не верит, что ты Богоматерь.

— Этого человека зовут Ги Лемерль. Он лицедей. Сюда явился…

— Назови свое имя!

Изабеллина ручонка снова потянулась к жаровне.

— Во имя Отца!

— Он явился сюда, чтобы отомстить…

— И Сына!

— Чтобы отомстить епископу Эврё!

— И Святого Духа…

Изабеллина ручонка в дюйме от углей, задымился ее длинный рукав…

— Епископу, своему отцу!

Вот так удар! Неожиданный, чуть с ног меня не сбил. Сестры остолбенели, Изабелла впилась в меня взглядом, епископ побледнел как полотно. Его охранники, обнажив мечи, снова ринулись сквозь толпу, а моей Эйле все мало:

— Признайся, Лемерль, это правда?

Она прекрасна! Транжирит здесь свой божий дар, а ведь могла бы в парижских театрах блистать… Я поклонился ей в знак восхищения и повернулся к епископу, который в ужасе смотрел на меня.

— Ну, отец мой, это правда? — с улыбкой спросил я.

Гроза почти накрыла часовню. Сквозь прорехи в крыше я видела ее приближение: по равнинам неслась черная колесница ада. Из-под дверей потянуло холодом, свечи погасли. Нарастающий ропот толпы напоминал ноющую боль в гнилом зубе. Взгляды метались от епископа к священнику, от Богоматери к епископу. У меня затекла лодыжка, и я осторожно переступила с ноги на ногу, чтобы ее расслабить.

— Ну, отец мой, — голос Лемерля звучал почти ласково, — это правда?

Повисла тишина. Теперь я поняла, как умело Лемерль воспользовался моим вмешательством. Если епископ опровергнет обвинение Богоматери, то признает, что Лемерль не самозванец, и Изабелла подожжет запал. Если подтвердит обвинение, то опозорится перед архиепископом, свитой и сестрами. Лемерль упустил лишь одно обстоятельство, а я пока не знала, как обратить его себе во благо — если вообще сумею. У двери черного хода, почти невидимая в дыму жаровни, стояла сестра Антуана. Голова опущена — она напоминала рвущегося в бой быка.

Пожалуй, Жюльетта, мне нужно тебя благодарить. Как ты догадалась, ума не приложу. Наверное, без колдовства не обошлось. До чего же здорово ты подвигла Арно к признанию! Мой план был куда драматичнее — огонь меня с детства завораживает. Следовало мне предвидеть, что ты ринешься защищать бедных овец, которых зовешь сестрами. Что же, дорогая, будь по-твоему. Пусть овцы живут, если можно считать это жизнью. Так или иначе, правосудие свершилось.

— Ну, отец мой?

Арно коротко кивает.

А-аххх — словно карточный домик рухнул.

— Это ложь! — запротестовала Изабелла.

— Нет, милая, это правда.

Тут Лемерль, не сводивший глаз с епископа, распахнул сутану, и она скользнула на пол. Сестры закричали: отец Коломбин предстал пред ними в дорожном одеянии — в сапогах со шпорами и кожаном жилете, бесстыдно показывая клеймо на левом плече. Черный Дрозд из моей отлетевшей юности дерзко улыбался толпе. Словно подыгрывая ему, молния вспорола небо и озарила его белым сиянием.

Как вынести стон толпы, который тянул меня вниз, словно подводное течение — пловца? Я взглянула под ноги, и мир качнулся. Левую икру закололи невидимые иглы, задрожала вся нога. Если ничего не предпринять, я потеряю равновесие и сорвусь.

Именно этого дожидался Лемерль, и сутану скинул не вдруг, а просчитал свой жест четко и хладнокровно, как весь план. При шансах один против шестидесяти он бы не рисковал, но если я сорвусь…

Я снова переступила с ноги на ногу. Веревка натянута слабо, сестры запрокинули головы, они ждут, их чепцы — как чайки на морской глади…

Еще десять секунд, и она сорвется. Еще десять секунд… Все смотрят на белую фигуру. Отвлекающий маневр должен получиться — падение, искореженное тело на мраморном полу, — я как раз успею улизнуть. Если нет, тогда к оружию. В заложницы сгодится любая из сестер, но предпочел бы я Изабеллу. Меч, конь, и во всю прыть на материк. Трупик брошу в канаву, пусть Арно ищет! Или лучше с собой возьму. Там, куда я отправлюсь, он пригодится. Каждый день стану вонзать в него шипы — в отместку. Не за себя, за Жюльетту, за мою милую восхитительную предательницу.

Я желаю падения Эйле — вот до чего мы дожили! За это он тоже заплатит, сполна. Вопли собравшихся слились в хор. Их глас, растянутый стон отчаяния, то выше, то ниже, то снова выше. Одни плачут от неизвестности, другие лица себе раздирают, но все смотрят на нас, а мы — друг на друга. Мы как выигрышный расклад, дама кроет валета, но это положение еще может поменяться. Даже стражники застыли, не успев обнажить мечи. Они ждут приказа, который не поступит.

Знаю, чего ты ждешь, Лемерль. Моего падения. Хочешь время выиграть. Чувствую твою волю, твое желание, сорвись, мол, упади, соскользни с веревки во мрак. Думы твои тянут меня вниз. Я уже промокла насквозь: вода из неумело залатанного водосточного желоба потекла в башню. Колокол футах в трех над моей головой, его звон разбился на голоса тысячи капелек. Ни за что не упаду… Но мрак зовет меня, сведенные судорогой мышцы требуют отдыха. Кажется, я стою здесь уже многие часы.

Предательница-судорога терзает мышцы, ей вторит предательница-веревка. От стона сестер кружится голова.

Но я…

не

у-

па-

ду!

Наверное, это сон. Нет, живые картины, целая серия, каждую по несколько раз озаряет молния. Эйле поскальзывается. Переступает на качающейся веревке. Срывается. Раскидывает руки, точно обнимая тьму. Громовой раскат. Такого гулкого я в жизни не слыхал, неужто молния в колокольню ударила? Несколько секунд в кромешном мраке. Треск — это оборвалась веревка.

Пора бежать, пока на меня никто не смотрит. Не могу, я должен ее увидеть. Дверь сторожит сестра Антуана. Выражение ее лица не сулит ничего хорошего, но она слишком неповоротлива, чтобы меня задержать. Один мой взгляд — Антуана на меня наступает. Смотрит угрожающе, и я вспоминаю силу ее красных ручищ. Но Антуана только женщина. Что она сделает, даже если бросится на меня?

Сестры толпятся, каждой нужно увидеть искореженное тело. Сейчас начнется суматоха, и я улизну. Сестра Виржини смотрит на меня и сжимает кулачки. Сестра Томазина щурится. Я делаю еще один шаг к двери, а сестры клохчут, как перепуганные куры, даже посторониться ума не хватает. Мой внезапный страх — самая настоящая глупость. Нелепо бояться, что они попробуют меня остановить, разве домашние гуси на лису нападут?

Но что-то не заладилось. Почему монашки не смотрят на искореженное тело? Почему ко мне поворачиваются? Еще у цистерцианцев я усвоил: гуси весьма опасны, если их раздразнить. Сейчас они преграждают мне путь, щиплются, досаждают своей вонью, своими упреками… Я прорываюсь к двери, но сестра Антуана поднимает кулак и замахивается для удара, от которого я увернулся бы играючи-шутя. Только я… потрясен и сражен наповал. Я спотыкаюсь прежде, чем ее удар достигает цели. Что за дьявольщина?! Я на коленях, загривок сильно гудит, но еще сильнее мое изумление.

Тела на полу нет!

Еще удар.

Башня пуста.

56. 7 сентября 1611. Бродячий театр Иоанна Постника

Не всем воспоминаниям суждено померкнуть. Теплая погожая осень, славный городок, но часть меня до сих пор мокнет под дождем в монастырской часовне. Часть моей души не то умерла там, не то воскресла — сама не знаю. Я в чудеса не верила, а в тот день узрела нечто, изменившее меня, пусть несильно, зато навсегда. Возможно, в тот день меня защитила святая Мария Морская. Сейчас, целый год спустя, я почти в это верю.

Веревка уходила из-под ног. Наверное, мне мышцу свело, или натяжение совсем ослабло, или гнилые подмости не выдержали. На миг я совершенно спокойно застыла во всполохе молнии, точно муха в янтаре. В последнем отчаянном порыве потянулась за пустотой, в голове была одна-единственная мысль: «Почему я не птица?» Растопыренные пальцы цеплялись за воздух.

Тут прямо перед носом что-то мелькнуло — эфемерная паутинка, нет, веревка! Чудо, самое настоящее чудо! Я едва не упустила ее, в последний миг сообразив: надо ловить. Правой рукой не получилось, но координация сработала, я крепко схватила веревку левой и закачалась в воздухе. «Не верю! Не верю!» — эхом раздавалось в моем сознании, но тут я увидела бледное личико. Да, вон оно, из прорехи в крыше выглядывает. Взгляд серьезный, губы шевелятся, хотят мне что-то сказать. Я все поняла.

Перетта не бросила меня. Небось вскарабкалась по подмостям, которые оставили работники, и в брешь наблюдала за жутким спектаклем. Я подтянула себя наверх — умение лазать по канату, подобно танцам на проволоке, быстро не потеряешь — и заползла на скользкую крышу.

Без сил я лежала на мокрой дранке, а Перетта обнимала меня и радостно ухала. Под нами слышался шум, далекий и непонятный, как шелест прибоя. Кажется, я ненадолго потеряла сознание, с головой погрузилась в дождевую влагу и терпкий запах моря. Больше мне не летать, Эйле навсегда простилась с публикой…

Перетта решительно меня растолкала. Я разлепила веки и увидела целую пантомиму: «конь» — жестом показала Перетта, «скорее», потом жест, всегда означавший Флер. Еще раз — Флер, конь, скорее. Я села, голова сильно кружилась. Маленькая дикарка была права: чем бы ни закончилась драма Лемерля, мне задерживаться не следовало. Сестра Августа тоже попрощалась со зрителями, и, по большому счету, я об этом не жалела.

Перетта за руку потащила меня вниз, к стремянке, которая стояла у крутого ската крыши футах в пятнадцати от нас. Высоты Перетта не боялась, по мокрой крыше лезла с кошачьим проворством, ловко удержалась на водосточном желобе, пропуская меня. Дождь хлестал по лицу, стучал по голове, гром гремел так, словно скалы рушились, неподалеку молния ударила в дерево, которое теперь озаряло округу кровавым сиянием. Казалось, наступил конец света, а мы с Переттой хохотали как безумные. Мы радовались силе грозы, моему спасению и с удовольствием представляли, какую взбучку устроят Лемерлю разъяренные монахини…

Впоследствии я узнала, что он сдался без боя — лишь мямлил, что невиновен, и изумленно смотрел туда, где недавно стояла я. У него словно почву из-под ног выбили. Магия его слов меркла в сравнении с новым чудом. Еще бы, я ведь как в воздухе растворилась. «Чудо! — вскричал кто-то. — Случилось чудо! Святая Мария Морская в трудный час явилась к детям своим. Точь-в-точь как в древних преданиях!»

Сожженное молнией дерево тоже вызвало толки о чуде. Говорят, в честь святой Марии Морской возвели часовенку, мраморную Марию вернули на материк, а у большой часовни стоит новая Русалка, очень похожая на прежнюю. Русалка уже слывет целительницей, из самого Парижа приезжают поклониться месту, где она явилась шестидесяти с лишним смертным.

Епископ Эврё охотно подтвердил рассказ о святой, а Лемерля назвал самозванцем, клеветником, мошенником. Чудесное появление лилии, символа Девы Марии, на плече обвиняемого сочли исчерпывающим доказательством того, что святая явилась по воле Божией и что Лемерль — посланник диавола. Оторопелого и безвольного, его отдали мирскому суду.

Лемерля мне немного жаль. Прежде я его ненавидела, но с тех пор узнала получше и если не простила, то хотя бы поняла. Говорят, его увезли в Ренн, на допрос к местному судье. Я ездила в Ренн, видела арестантскую, где держали Лемерля, и листовки-извещения о его аресте на дверях. Предстоящую казнь расписали с садистскими подробностями, под стать казни Равальяка, убийцы короля, и я мигом почуяла мстительную волю епископа.

Епископ с племянницей вернулись в родовое гнездо Арно, что в Монтобане. Судя по всему, Изабелла пожелала жить скромно, вдали от побережья, и снова присоединилась к монашескому ордену, на сей раз в качестве простой сестры. Надеюсь, ее научат ладить с собой и окружающими.

Самому епископу пришлось труднее. Эврё твердил, что к признанию в нашей часовне его склонили угрозами, но оправиться от последствий не сумел. Поползли слухи о его трусости, двери закрывались, друзья отворачивались. Разве тут до честолюбивых замыслов? Поговаривали, что он, якобы по причине слабого здоровья, решил удалиться на покой, в монастырь, где настоятелем некогда был его ныне покойный брат.

Сама я покинула монастырь в тот же день. Задерживаться опасалась: вдруг арестуют, да и в свете последних событий домом я его больше не считала. Вот я и ускакала на добром коне Лемерля, захватив деньги и провиант, которые нашла в переметных сумках.

Флер ждала меня в условленном месте. Сиротку она больше не напоминала, может, мне это лишь пригрезилось? По гати мы скакали во весь опор, подгоняемые приливом, и через три часа были в Порнике.

Вряд ли меня искали чересчур рьяно. Козел отпущения у епископа уже имелся, да и зачем ему лишняя молва о позоре Изабеллы? Думаю, побег мой устраивал его больше огласки, тем паче нас уже разделял пролив и отправить погоню он мог лишь через одиннадцать часов.

Странствия с Лемерлем научили меня осторожности. Я продала его коня, как много лет назад продала мула Джордано, и купила повозку и мула. Денег хватало, мы с Флер жили очень неплохо — провизию закупали на рынках, но, опасаясь соглядатаев епископа, ездили малыми дорогами. Близ Перпиньяна мы прибились к цыганам, и те, услышав мою историю, приняли нас как родных. Мы скитались с ними почти три месяца, пока не встретили итальянских актеров, которые взяли в труппу нас обеих.

С тех пор мы колесим по южной провинции. Все итальянское снова в моде, а значит, и комедия дель арте. Я выступаю в маске и не боюсь, что во мне узнают Крылатую. Мы с Флер счастливы среди новых друзей — Фиорилло, который играет Скарамуша, и Доменико, который играет Арлекина. Флер бьет в барабан и танцует, а я снова представляюсь скромницей — играю Изабеллу. Именно эту роль получила, надо же! Само имя заставляет плакать и смеяться, и я не знаю, грустно мне или весело. Маска прячет и улыбку, и слезы, а Бельтрам — он у нас главный — говорит, что такой проникновенной Изабеллы в жизни не видал.

Иногда я спрашиваю себя, не пора ли жить иначе. Минувшей зимой такие мысли приходили постоянно… Дощатый пол повозки не самый надежный на свете, а о своем клочке земли я мечтаю и в нынешнюю счастливую пору. Флер нужен дом. Пусть небольшой, в деревне, и печь, и утки, и коза, и огород… Видно, жизнь в монастыре отбила у меня тягу к странствиям, либо просто зима не за горами. Сбережения свои я подсчитываю не из алчности. Я обещаю себе, что к холодам будут у нас и дом, и печь… Флер бьет в барабан и хохочет.

Больше года минуло с тех пор, как я покинула монастырь. Порой он мне снится — мои тамошние подруги, моя милая Перетта — как мне хотелось взять ее с собой! Я даже скучаю по прежней жизни — по грядке с травами, по разговорам на капитуле, по библиотеке, по урокам латыни, по долгим прогулкам через солончаки к морю. Но здесь мы свободны. Кошмары Флер давно не снятся, за год она вытянулась, волосы потемнели до каштанового цвета, хотя в память о Нуармутье остались выгоревшие на солнце концы. Порой мне грустно, что с каждым днем доченька все взрослее и меньше во мне нуждается, но она та же милая Флер, своенравная, но доверчивая девочка, которая с восторгом смотрит на огромный мир.

Неделю назад посыльный, присоединившийся к труппе с севера, вручил мне конверт. Предназначался он «Жульетте Систре Августе Танцавщице». Круглый почерк я видела впервые, а потертый, обтрепанный конверт явно странствовал много месяцев, пока две труппы случайно не встретились. Обратного адреса не было, но посыльный сказал, что получил его месяцев пять назад от монахини из Бретани.

Я вскрыла конверт. В нем лежал листок плотной бумаги, исписанный тем же круглым почерком, и два отпечатанных листочка. Пока разворачивала их, из конверта что-то вылетело и со звоном упало на землю. Я наклонилась и подняла хорошо знакомый мне эмалевый медальончик: Кристина Чудесная, разведя руки, парила в кольце оранжевого пламени.

Вот что я прочла в письме:

«Дарагая Августа! Пусть мае письмо найдет тибя, я каждый день малюсь, штоб нашло. Я думаю о тибе и малюсь за вас с Флор. Я сматрю за тваими травкам, систра Перпетуя очень добрая, ана говорит, што с ними делать. За цвитами я тоже сматрю, это мая работа. Настаятельница типерь систра Маргарита, у нее палучается. Мы апять манастырь Святой Марии Марской, и я рада. Систра Перпетуя учит миня читать и писать. Ана очень хорошая и не ругает, если што не так. Это мае первое письмо, прасти за ашыбки, ладно? На масленицу пашлю его с актерами. Люблю тибя, Жульетта, и малышку Флор. Пасылаю вести об атце Каламбине. Надеюсь добрая память о былом ни грех. Жылаю вам с Флор щасья.

Твая Перетта».

Первый печатный листок датировался сентябрем 1610 года.

«Арестантская города Ренна

Щемящая, леденящая история колдуна!

Гнуснейшего чернокнижника наших дней арестовали двадцать первого дня месяца августа в монастыре Святой Марии Морской. Колдуна обвинили, предали суду и признали виновным в бесчисленных преступлениях против Господа нашего и Святой Церкви.

Под личиной священнослужителя обвиняемый Ги Лемерль по прозвищу Черный Дрозд вступил в сговор с темными силами, обратившись птицею, якшался с себе подобными, вызывал диавола, грязной ворожбой умертвлял благочестивых монахинь, занимался отравлением и осквернением святынь монастыря. На допросе кощунник чистосердечно признался во всех злодействах, ему вменяемых, бесстыдно бахвалился проступками своими и даже под пытками не отрекся от сатаны. Стражники арестантской поведали о чудных и жутких событиях: роковой ночью посещали колдуна сообщники. В обличии птичьем и зверином взывали они к нему, манили за собою, но старались напрасно. Не выбраться злодею из темницы: удержат его и три стальных засова, и святые молитвы, которые прочел Его Преосвященство епископ Эврё. Правосудие свершится девятого дня месяца сентября на рыночной площади в присутствии епископа, судьи Рене Дюрана и жителей города Ренна во имя Господа Бога и Его Величества Людовика Богоданного».

Второй печатный листок также датировался сентябрем 1610 года.

«г. Ренн

Жуткое, чудовищное происшествие!

Настоящим сообщаем, что седьмого дня месяца сентября Ги Черный Дрозд, осужденный чародей и преступник, совершил неслыханной дерзости побег из арестантской города Ренн, посредством ворожбы и при пособничестве темных сил. В полночь к стражникам, не сводившим с колдуна глаз, приблизилась облаченная в плащ женщина с фонарем в руках и велела отступить, коли дорожат стражники душами своими.

Стражники Филипп Легро и Арман Нюйо потребовали, чтобы странная особа назвалась, но тут одолели их нечестивые заклятия, и храбрецы упали наземь как подкошенные.

Дрожа от страха праведного, наблюдали они, как волей диавола женщина проникает в арестантскую, отродьем сатанинским окруженная. Ворожба дьявольская не лишила стражников чувств, но сопротивление оказать не позволила.

В скором времени женщина покинула арестантскую. С собой вела она человека, в длинный плащ закутанного. Упал плащ наземь, и взору стражников предстал Ги Лемерль, ликования своего не скрывавший. Оседлали они с ведьмой вилы, у стога с сеном лежащие, и поднялись в воздух, осыпая криками насмешливыми поверженных стражников, которые узрели демонов и другое отродье сатанинское в облике сов и летучих мышей, сопровождавших нечестивцев в полете том. Монсеньор епископ Эврё заявил, что каждый, кому ведомо местонахождение колдуна или его приспешников, должен сообщить об этом немедленно, а также о любых подозрениях своих, дабы и ведьму призвали к суду Божьему и церковному. Любому, кто сообщит нечто полезное, положена щедрая награда в пятьдесят луидоров».

Что-то не припомню я демонов и полетов на вилах. Вне сомнения, охранники выдумали это, чтобы избежать наказания. Да, Перетта, ведьмой с фонарем была я. Зачем и почему, не объяснить. Но, как и ты, я не могу не радоваться, что он сбежал. Наверное, дело в былой преданности или в желании поставить на прошлом жирную точку.

Я чувствовала, что рано или поздно алхимия Джордано мне пригодится. Взрывчаткой я запаслась, но арестантская с ее толстыми стенами и зарешеченными окнами уверенности в успехе моего плана не вселяла, зато располагалась весьма удобно для меня. Начиню шарик взрывчаткой, сделаю запал подлиннее, и все получится. К охранникам я подошла с игривой улыбкой, шутками и пивом, разговорилась с ними, заодно и карманы им обчистила. Могла запросто горло им перерезать — очень в духе прежней Жюльетты, но жестокости хотелось избежать: в моей жизни ее и так хватало. Едва прогремел взрыв, стражники бросились врассыпную. Я решила, что их трусость дает мне по крайней мере две минуты.

Лемерля я застала в полудреме, он свернулся калачиком на соломе и укрылся рваным плащом. «Не смотри на него, — велела я себе, — оставь фонарь, ключи, и пусть выбирается, как знает». Лемерль по-кошачьи потянулся, и я шагнула к двери, боясь, что иначе не оставлю его никогда. Поздно! Лемерль что-то пробормотал, заслонил глаза от света, и я обернулась, как тот Орфей из легенды.

Конечно же, его пытали. На допросах иначе не бывает. Чистосердечным считается лишь признание, которое сделали под пытками. К свету Лемерль не поворачивался, но я видела, что его лицо превратилось в облепленный грязью синяк. Воздетая рука мало напоминала человеческую: ему все пальцы переломали.

— Жюльетта! — прошелестел он. — Господи, это сон?

Я не ответила. Я смотрела на него, растянувшегося на полу арестантской, и видела себя в эпинальском подвале и в монастырской кладовой. Клялась ведь себе, что отомщу, что заставлю его страдать. А сейчас… странно или нет, но его страдания меня совершенно не радовали.

— Нет, не сон. Скорее, если хочешь оказаться на свободе.

— Жюльетта! — оживился он, несмотря на все увечья. — Боже мой, это впрямь колдовство…

Не стану я отвечать, не стану!

— Крылатая моя! — Готова поклясться, в его голосе звенел смех. — Знал ведь, что это не конец. После всего, что мы вместе пережили…

— Нет, — оборвала я. — Ты рожден для виселицы, а не для сожжения на площади. С судьбой не поспоришь.

Тут он расхохотался. Крылья подрезали, но мой Дрозд поет не умолкая. Почему, почему меня это радует?

— Чего ты ждешь? — резко спросила я. — Или тебе здесь нравится?

Лемерль молча поднял к свету скованные цепями кисти, и я швырнула ему ключи.

— Не могу, руки…

В спешке пальцы не слушались, и, снимая цепи, я наверняка причиняла Лемерлю боль. Но его взгляд прожигал меня насквозь, горящий и насмешливый, как прежде.

— Давай начнем все сначала, — проговорил Лемерль и улыбнулся, предвкушая победу. — У меня деньги припрятаны, так что былое можно вернуть. Эйле может снова летать. Забудь комедии и пляски на ярмарках, тот номер в колокольне дорогого стоит…

— Да ты не в себе!

Я впрямь так думала. Неволя, пытки, крушение надежд, позор… Только надменная самоуверенность осталась незыблемой, как и не терпящий возражений взгляд. Лемерль даже не предполагал, что ему могут сказать «нет». Я взяла фонарь, готовая идти.

— Сама же об этом мечтаешь, — заявил он.

— Нет. — Я уже поворачивалась к двери. Вот-вот стражники вернутся, у нас каждая секунда на счету. Себе я уже навредила: его лицо в неярком свете фонаря навсегда отпечаталось в моем сердце.

— Ну, Жюльетта!

Слава богу, он поднялся и шел за мной к двери.

— Долгие годы я бродил по свету и лишь сегодня понял, куда лежит мой путь. Долгие годы я к чему-то стремился, думал, что иду за радужной мечтой, а она оказывалась мыльным пузырем. Долгие годы я гонялся за женщинами, домогался их, потом бросал, как надоевшие игрушки, — наказывал за рост, уступчивость, красоту, молодость…

— У нас нет времени, — напомнила я и стряхнула его руку со своего плеча. Только Черному Дрозду петь не запретишь, и каждое его слово шипом вонзалось в мое истерзанное сердце.

— Хватит кривляться! Зачем тогда ты пришла сюда? Все было ради тебя, Жюльетта. Ради тебя одной. Любишь ты меня или ненавидишь, мы — два сапога пара. Мы дополняем друг друга, как части одного целого.

Невероятным усилием воли я отвернулась. Не смотреть на Лемерля! Ни в коем случае!

— Упрямица, мало я за тобой гонялся?

Теперь его голос звенел от гнева и… неужели отчаяния? Я прибавила шагу. В свете фонаря виднелась полуоткрытая дверь арестантской. Я рысью выбежала на улицу, слыша, как за спиной путается в ногах и чертыхается Лемерль. Тень моя диким зверем летела впереди меня.

— Дура! — орал Лемерль, не боясь поднять переполох. — Неужели не понимаешь? Ну как тебе объяснить?

Не могла я это слушать, не хотела. Со всех ног неслась я во тьму, в ушах звенела тишина. Но, как плотно я их ни зажимала, эхо его слов, голос его страсти заглушить не могла.

Из Ренна я сбежала без оглядки, хотя чувствовала, что спасаюсь от двух преследователей. Знаешь, Перетта, если добрая память — грех, грешны мы обе, ведь жизнь без Лемерля для меня вовсе не жизнь. Я напишу тебе, милая, и отошлю письмо с первой же оказией. Ты уж смотри за моими травками, но ипомею не выращивай. Ромашка навевает сладкие сны, лаванда — сладкие мысли. Милая Перетта, желаю тебе и того, и другого, а еще побольше любви, которую ты заслуживаешь.

Эпилог

Заканчивается все бродячими артистами. Алая повозка приблизилась к моей, и, выглянув на яркое солнце, я на миг поверила, что это та самая труппа, которая больше года назад приехала в монастырь. «Всем известная труппа Лазарильо. Трагедия и комедия! Дикое зверье и чудеса!» Нет, хватит с меня циркачей. Но от солнца на их костюмах, от блесток, меха и кружев, алого и золотого, изумрудного, маренового и бледно-розового, от тонкого голоса флейты и боя барабанов, масок и ходулей, от танцоров в гриме и придорожной пыли замирает сердце. Я шире открыла окошко повозки и прислушалась.

Флер выбежала к ним — вон развевается на ветру ее синее платье и мелькают босые ножки. Она визжала и хлопала в ладоши, когда пожиратель огня изрыгал снопы пламени, акробаты подбрасывали друг друга в воздух и кувыркались, Жеронт домогался скромницы Изабеллы, а Арлекин со Скарамушем дрались на деревянных мечах, украшенных разноцветными лентами.

Флер перехватила мой взгляд, помахала мне, и в ее руке мелькнуло что-то белое, не то платок, не то бумага. Высокий Скарамуш прихрамывает на левую ногу, отросшие волосы стянул лентой. Он что-то шепнул Флер на ухо и, по-моему, улыбнулся, хотя из-за носатой маски не разберешь. Флер кивнула и побежала ко мне. Белый листок — теперь я убедилась, что это бумага, — трепетал в ее руке. Доченька отодвинула парчовую занавеску, которая летом у нас вместо двери.

— Вот, мам, Скарамуш велел тебе передать.

Снова письмо? Листок нагрелся от солнца и чуть смялся в кулачке Флер. Нет, это не письмо, а афиша. «Театр „Феникс“ представляет: „Прелестная Гарпия“, пьеса в пяти актах», — прочла я.

Под курсивом нарисовали крылатую женщину с буйными кудрями. Крылатая стояла на вершине башни, а толпа зрителей у подножия с благоговением на нее взирала. Над башней красовался герб, горящая птица над лилией, и девиз, который я читала и перечитывала много-много раз: «Вовек песнь моя».

Хохот мой прозвучал хрипловато. Какие тут сомнения?! Феникс над лилией, теперь уже не дрозд, а птица, которой огонь не страшен… Вот что значит дерзость без границ и гонор без предела!

— Мам, ты плачешь? — с тревогой спросила Флер. — Тебе грустно?

— Нет, милая. — Я вытерла глаза. — Просто солнце слишком яркое, вот слезы и потекли.

Флер успокоилась.

— Тот человек в маске велел отдать листок тебе, — объясняла она. — Сказал, что ждет ответа.

Ответа ждет? Я медленно подошла к окну. На боку повозки, что остановилась напротив, золотой краской нарисовали тот же герб и написали «Театр „Феникс“». Представление еще не закончилось, пестрые костюмы так и мелькали — фиолетовый, изумрудный, малиновый. Только Скарамуш, невзрачный в своем черном камзоле, неподвижно смотрел на мое окно. Из-за маски в глаза ему не заглянешь…

— Он сказал, что уедет, если ты велишь, — продолжала Флер. Я промолчала, и она добавила: — Давай к нам его позовем! Скарамуш издалека, ради встречи с тобой сотни лье проехал. Невежливо прогонять его!

Пауза получилась длиной в вечность. В невинных глазах Флер застыл вопрос.

— Ты права, милая, — наконец сказала я. — Прогонять невежливо.

Сердце мое стучит громче барабанов. Дыхание учащается. Фигурка в синем платье несется по траве к актерам. Скарамуш наклоняется и, выслушав мой ответ, берет Флер на руки и поднимает высоко-высоко. Доченька визжит от восторга. Скарамуш бережно опускает ее на траву и кивает в сторону своей повозки, на ступеньках которой сидит карлик в бархатном костюме и держит на коленях мартышку… Его глаза снова впиваются в меня. Невидимые под маской, они прожигают насквозь.

Отчаянно хочется броситься ему навстречу и так же отчаянно — убежать без оглядки. Я замираю, а потом чувствую дрожь. Под ложечкой сосет — даже на канате ничего подобного не испытывала.

Медленно, вразвалочку Скарамуш идет ко мне. На полпути он снимает камзол и перекидывает через левое плечо — там в солнечных лучах серебрится лилия. Вот он протягивает руку и чуть заметно улыбается — в маленькой пантомиме и насмешка, и море нежности.

Из моего окна это кажется приглашением на танец.

Примечания

1

Помилуй нас, помилуй нас… (лат.)

2

Кишнот (фр.), род чепца. Предположительно слово произошло от английского kiss not (не целуй). При помощи таких чепцов во время Столетней войны француженки отбивались от домогательств английских солдат.

3

Le merle — черный дрозд (фр.).

4

Театр «Факел» (фр.).

5

«Балет нищих» (фр.).

6

«Большая пастораль» (фр.).

7

Балеттравести (фр.).

8

«Театр большого карнавала» (фр.).

9

Театр «Вареная курица» (фр.).

10

«Господи, помилуй!» (греч.) — молитвенное призывание, завершающее собой богослужение.

11

Николай Реми — писатель и судья, «лотарингский Торквемада». При его участии за колдовство казнили около 800 человек.

12

Ананий и его жена Сапфира, утаившие часть денег за проданное имение, упоминаются в Книге деяний Святых апостолов.

13

Диббук — злой дух в ашкеназийском еврейском фольклоре, являющийся душой умершего злого человека.

14

Многоярусные торты (фр.).

15

Дочь моя (фр.).

16

«Второзаконие» 28:37.

17

«Книга пророка Иеремии» 3:31.

18

Сестра моя (фр.).

19

«Молот ведьм», известнейший трактат по демонологии, написанный германскими монахами, доминиканцамиинквизиторами Г. Крамером и Я. Шпренгером. Опубликован в 1486 году.

20

Раздел католической мессы между Sanctus и Agnus Dei. Полный текст: Benedictus, qui venit in nomine Domini, т. е. «Благословен грядуший во имя Господне». Источник — Евангелие от Луки 1:68 — 1:80.

21

Господь с тобой! (лат.).

22

Agnus Dei (лат.), Агнец Божий — заключительная часть мессы. Источник: Евангелие от Иоанна 1:29. Слова Иоанна Крестителя, обращенные к Иисусу Христу: Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis — «Агнец Божий, берущий на себя прегрешения мира, помилуй нас».

23

Из пасхальной вигилии. Цитата приписывается святому Августину Блаженному. Полный текст: O felix culpa, quae talem ac tanctum meruit habére Redemptórem! (лат.) — «О счастливая вина, которая сподобилась иметь Такого Искупителя!».

24

«Книга притчей Соломоновых» 11:22.

25

По принципу «делай, что желаешь» (fais çe que voudrais) жили обитатели аббатства «Телема» в романе Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

26

От Матфея 6:10.

27

«Сие приношение Ты, Боже, молим, сподоби соделать, всецело благословенным…» (лат.) Начало Эпиклезиса (Эпиклезы), или призывания сошествия Святого Духа.

28

Сие есть воистину Тело Мое (лат.).

29

Ибо сие есть воистину чаша Крови Моей (лат.).

30

Пьер Абеляр — французский философ, теолог, поэт XII века. Воспылал страстью к семнадцатилетней красавице Элоизе, своей ученице. Многолетняя трагическая история их любви нашла отражение в их переписке и автобиографии Абеляра «История моих бедствий».

31

Туссен Дюбрей — французский художник, представитель школы Фонтенбло. Его искусство отмечает собой переход от маньеризма к классицизму.

32

«Балет бернардинок» (фр.).

33

Изыди, сатана! (лат.).

34

Я виновата, я очень виновата (лат.).

35

Ветхий Завет. Книга «Песнь Песней» 2:1.

36

Ветхий Завет. Книга «Песнь Песней» 4:12.

37

Ветхий Завет. Книга «Песнь Песней» 4:12.

38

Повелеваю тебе, кем бы ты ни был, нечистый дух, и всем братьям твоим, осадившим рабу Божию… (лат.)

39

Чрез тайны воплощения, страстей, воскресения и вознесения Господа нашего… (лат.)

40

Чрез сошествие Святого Духа и пришествие Бога нашего… (лат.)

41

Назови мне имя свое, день и час исхода твоего, знак подай… (лат.)

42

Из Святого Евангелия от Иоанна (лат.).

43

«Исход» 22:18.

44

Мадам де Севинье — французская писательница, автор «Писем» — самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия.

45

Жан Боден — французский политик, философ, экономист. Считается основателем науки о политике благодаря разработанной им теории «государственного суверенитета».

46

Обряд изгнания нечисти (лат.).

47

Богиня из машины (лат.), вариант выражения Deus ex machine (Бог из машины), которое означает неожиданную, нарочитую развязку с привлечением внешнего, ранее не действовавшего фактора.

48

На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек; по правде Твоей избавь меня (лат.).

49

Приклони ко мне ухо Твое, поспеши избавить меня (лат.).

50

Будь мне каменною твердынею, домом прибежища, чтобы спасти меня (лат.).

51

«На Господа уповаю» (лат.).

Content

Джоанн Харрис
Блаженные

Часть I. Жюльетта

1. 3 июля 1610

2. 4 июля 1610

3. 7 июля 1610

4. 8 июля 1610

5. 9 июля 1610

6. 10 июля 1610

7. 12 июля 1610

8. 13 июля 1610

9. 14 июля 1610, Эпиналь

10. 16 июля 1610

11. 17 июля 1610

12. 18 июля 1610

Часть II. Лемерль

13. 18 июля 1610

14. 18 июля 1610

15. 19 июля 1610

16. 19 июля 1610

17. 20 июля 1610

18. 21 июля 1610

19. 21 июля 1610

20. 22 июля 1610

21. 23 июля 1610

22. 24 июля 1610

23. 25 июля 1610

24. 26 июля 1610

25. Монастырь Святой Богоматери Марии. Остров Нуармутье. 26 июля 1610

26. 27 июля 1610

27. 27 июля 1610

28. 29 июля 1610

Часть III. Изабелла

29. 1 августа 1610

30. 1 августа 1610

31. 3 августа 1610

32. 4 августа 1610

33. 5 августа 1610

34. 6 августа 1610

35. 6 августа 1610

36. 7 августа 1610

37. 7 августа 1610

38. 8 августа 1610

39. 8 августа 1610

40. 9 августа 1610

41. 9 августа 1610

Часть IV. Перетта

42. 10 августа 1610

43. 10 августа 1610

44. 11 августа 1610

45. 12 августа 1610

46. 12 августа 1610

47. 13 августа 1610

48. 14 августа 1610

49. 14 августа 1610, комплеторий

50. 14 августа 1610, нешпоры

51. 15 августа 1610, вигилия

52. Матутинум

53. Лаудесы

54. Матутинум

55. Прима

56. 7 сентября 1611. Бродячий театр Иоанна Постника

Эпилог

Примечания