фон Лохаузен Генрих Йордис

Верхом за Россию. Беседы в седле

Генрих Йордис фон Лохаузен

Верхом за Россию

Беседы в седле

СОДЕРЖАНИЕ

15.7.1942: Марш из Николаевки до Харьковской

О ценности международных языков — Наше время идет с большим числом — Почему швейцарцы были умнее голландцев — Ваши величества, избиратели и клиенты — Кто с наибольшей вероятностью переживет апокалипсис? — Почему сегодня существует латинский мир, но нет мира греческого — Языки из первых и вторых рук — Франки и варяги — Сломанные крылья континентально-германского мира — Вечно лишь то, что развеивается на всех ветрах — Двоякое завоевание мира — Два измерения языка — Письмо и абстрактное искусство — Все снобы за Англию — Джентльмены сменяют рыцарей

16.7.1942: Марш из Харьковской до Екатериновки

У кого есть пространство, у того есть будущее — Почему Америка более творческая, чем Англия — Бремя белого человека: Бремя палача — Перекресток мировых осей Германия — Эта война — последний шанс — Немцы и французы — близнецы — Россию можно захватить только с русскими — Образец — это Александр, не Цезарь — Великое переселение народов, марш в тупик — Отставшие Пруссия и Россия — Близорукая французская восточная политика — Итальянцы — «Честная борьба» в пустыне — Британский, а не Индийский океан — Бесчисленные войны Англии — Сохраненное лицо вместо совести — Гарольд Никольсон: Неизбежное Зло — Государственная мораль — это не мораль стад — Идеологическая война, выродившаяся война — О преимуществах своевременно прекращенных войн — «Лузитания» — Имеет значение не то, за что ты борешься, а с какими усилиями — Наполеон — Доверчивые опоры любого режима — Греки и римляне — Ганнибал — Никогда не судите о других — Вызов женщины — Формула двух несовместимых миров — Рациональное и только объясняемое искусство — Песня Марии фон Эбнер-Эшенбах — «Я есть, потому что ты есть» — Неозвучиваемая мелодия

17.7.1942: Марш из Екатериновки в Неровный

Последнее слово остается за богами — Проиграл ли подполковник генштаба Хенч битву на Марне? — Легница 1241 — Летняя армия против зимней армии — Мировое господство Европы — свободное дыхание лишает завистливости — Англия мыслит берегами, делает политику по морской карте — Восточный поход, поход против блокады — Чем мы запугиваем Англию — У морской державы более легкие успехи, у континентальной державы большая выдержка — Победа деревни — Будущие войны, войны за хлеб — Урал — граница только для ученых — Два лица России — Европа и Азия являются понятиями направления, не пространства — Колдовство Востока — Восток начинается уже у нас — Народы без границ — Справедливые границы — Восточная граница Германии — Тройственность немецкого востока — Окраинная Германия — Тройка: Восточная Пруссия, Силезия, Австрия — Ось Кёнигсберг-Триест — Бастион в тылу — Как была завоевана Северная Америка, как завоевана Сибирь? — Жадность белых убивает красную расу — Демократическая и автократическая колонизация — Двоякая Америка? — Америка не может быть примером — Знамя самоопределения — 1789 год только повод для размышления — Свобода на поле боя — Свобода против равенства — Растворение братства — Растворение справедливости

18.7.1942: Марш из лесного лагеря у Митрофановки в Бугаевку

Наполеон — ложь, дискредитация, пресса — Насилие и ложь — Диктатура мнения — Четвертая сила — законно безнаказанная ложь — Правда, не знание — Красота, породнившаяся с правдой — Трусость, привилегия несвободных — Ганди: лучше насилие, чем трусость — Доверие, душа человеческого отношения — Противники имеют право на доверие — «Два гренадера» — Пережитая война, пережитая всемирная история — Стрелок Мюллер — Право выбора и воинская повинность — Раса и двоякое происхождение — Безумие унификации — Австрия в 1938 году — Немецко-русское дополнение — Эмиграция в ошибочном направлении — Злой рок Мюленберга — Российские немцы и американские немцы — Мир как большая Европа — Пустые большие пространства завоевывают путем иммиграции — Стесненные должны завоевывать — Линкор и подводная лодка — Фантазия, душа политики, ведения войны и вооружения — Неповторимое положение Америки — Оба больших острова — Четыре континента — Естественные преимущества Старого Света — Собственная страна Мамоны — Достойные любви народы и заслужившая ненависть политика — Доктрина Монро — Отсутствующая контрдоктрина — Агрессии Соединенных Штатов — Вести войну разумно

19.7.1942: Марш из Бугаевки к совхозу «Кузнецовский»

Случай 1940 года — Трюк, как завоевать побежденных в качестве друзей — Чистота не заразна — Цель не оправдывает средства — Лгать должен тот, кто расположен ко лжи — Двоякие народы, двоякие масштабы — «Ты не можешь убить их, они бессмертны» — Радость, единственное увлекающее послание — Почему погибают наилучшие — Сент-Экзюпери и Бхагавадгита — Трусливый мир — это не мир — Война в потустороннем мире — Александр Великий — Французы и англичане — Смех германцев — Атака «шутки ради» — Искусство оставления — Стиль есть у того, кто находит самого себя — Стиль или достижение — Дзен — Быть больше, чем казаться — Эпизод с одним гвардейским лейтенантом — Замок без крыши

20.7.1942: Марш от совхоза «Кузнецовский» к лесному лагерю у Медовой

Разнообразный корень немцев, простой корень других — Единство через книгопечатание — «Нижние» немцы подобны окситанам — Три немецких ландшафта — Германии не существовало от природы, только немцы создали ее — Центробежные немцы — Мнимые качества народов — Откуда происходит немецкое вероломство? — Богемия, отчуждаемый центр — Больше исследователей, больше эмигрантов, больше отступников: немецкий мировой рекорд — Трагедия американских немцев — Квебек как образец — Народ или нация — Этнические слои — Стиль, подарок скованного вызова — Прусская революция — Английская, немецкая и славянская музыка — Дополняющая русская душа — Верден, объединяющий жертвенный путь — Рудольф Штайнер и русские и французские жертвы — Восток, миссия немцев — Прелюдия Австрии — Принц Евгений — Империя над народами — Россию можно завоевать только с русскими — Английская политика равновесия — Непреодолимый европейский центр — Неприступные противники Германии — Переход британского доминирования к Америке — Чемберлен — 1914 год: все наступающие застревают — Ветхая, но непрекращаемая война — Пример восемнадцатого века — 1919 год: час поджигателей войны — Политика на буксире — Завещание Муссолини — Третий фронт — Битва под Харьковом — Вторая немецкая великая держава — Жертвенный путь ради «плана Шлиффена» — Отсутствующий союзник — Основная точка Белград

21. 7. 1942: Марш из лесного лагеря у Медовой до Богомолово

Меч только герольд — Аллах побеждал со словом и мечом — Закон, по которому мы выступили в поход — Милость Бога всему разнообразию земли — Верхом за Россию — Революция народов против государств — Превентивный удар в 1941 году — Освобождающее слово — Банки против династий — Бог живет без банковского счета — Быть важнее, чем иметь — Письмо вождя — «Как я могу продать тебе блеск солнца на наших реках?» — Вызов всемирной финансовой олигархии — «Враг всего мира номер один» — Но те, кто наверху, не хотят делиться — Тысяча лет дамбы запада — Мысли — это силы — Волшебство современности — Бессмертно пахнут липы — Мужская ностальгия — Искусство демонстрирования апокалиптических ситуаций — Культура растет в тишине — Вы должны служить земле, не покорять ее — Кто упускает свой час… — Черти тоже инструменты Бога — Галльская армия Цезаря — Мемель вместо Рубикона — У всякой тьмы есть пределы

Приложение: Письмо вождя

Мелодия моей жизни

1933–1983

«Каждая эпоха непосредственно связана с Богом, и ее ценность основывается вовсе не на том, что исходит из нее, а в самом ее существовании, в ней самой.

Вследствие этого рассмотрение истории, а именно индивидуальной жизни в истории, получает очень своеобразное очарование, тогда как теперь каждая эпоха должна рассматриваться как что-то значимое для самой себя и проявляется как максимально достойное рассмотрения…

Божество — если я позволю себе это замечание — я думаю так, что оно, так как для него нет времени, смотрит на все историческое человечество в его совокупности и находит его повсюду одинаково ценным…

Перед Богом все поколения человечества кажутся равноправными, и историк должен это так принимать».

Из доклада Леопольда фон Ранке перед королем Максимилианом II Баварским 25 сентября 1854 года.

15.7.1942

Марш из Николаевки до Харьковской

Они скакали на конях под высоким небом Украины. Колонна растянулась от горизонта к горизонту, и врага нигде не было видно уже более двух недель, со времени последних боев под Осколом. От шестиконных упряжек и орудий летний ветер доносил обрывки разговора:

— …но уж таковы мы, немцы: вот мы скачем верхом внутрь этой странной страны, и если вдруг кто-то спросит нас: зачем, то у каждого из нас были бы разные ответы, например, что мы ведем здесь войну, так как должны были опередить их, или чтобы перещеголять Наполеона, или все еще из-за Данцига, или — Бог знает — ради лучшего мирового порядка, или, все же, ради того, чтобы силой оружия защитить наш тыл, вырваться, наконец, из нашего вечного окружения, да, или просто чтобы защищать нашу страну. Но ведь так говорит любой солдат и в любой стране.

Но разве этого достаточно? Достаточно для этой войны и для такого похода как этот? Не должен ли каждый, собственно — раз уж теперь идет война — иметь для этого еще свою собственную причину, и, прежде всего, почему это важно именно для него и ради чего он сам бы вел эту войну?

— Я знаю, во всяком случае, ради чего я воюю, — последовал немедленный ответ: — Ради значения нашего языка, его несокращенной значимости. Так как здесь лежит ключ к будущим трем, четырем, пяти столетиям. Теперь, когда на всем земном шаре каждый может говорить с каждым, любой народ с любым народом, разве не задает тон тот, кого понимают всюду? Распространяй свой язык, и ты станешь ближе к миру. Ты узнаешь больше о людях в других местах, и они узнают больше о тебе. Распространи свой язык во всем мире, и другие народы начнут говорить на нем, писать и в конце также, возможно, думать на нем…

По-видимому, он хотел еще что-то сказать. Но уже другой перебил его: — Но неужели так стоит к этому стремиться? Должен ли немецкий язык превратиться во вьючного осла для совершенно чуждых нам мыслей? В грузчика для всей этой всемирной болтовни? Я желал бы как раз противоположного: нужно вывести шлаки из нашего немецкого языка, еще больше укрепить его своеобразие вместо того, чтобы разбавить ее. Он должен быть сохранен только для тех, кто ищет в нем существенное, также как мы делаем это с греческим языком, с латынью, с санскритом…

— Но они же мертвы, — возразил тот, к кому обратились, — и у них нет никакой возможности дальнейшего развития. Наш язык, однако, живет, живет посреди все более тесно сливающегося мира. Так что в его случае речь идет больше, чем о простой благосклонности ученых. Тут речь идет о первом, втором или третьем месте. Не «English first!» должно звучать, а «Erst einmal Deutsch!» — «немецкий язык прежде всего!» — и не только в Европе, нет, во всем мире. Один человек подтвердил мне это: мой британский коллега в университете. Потому что однажды он спросил меня, за что я был бы готов отдать свою жизнь. Я сказал: «За выживание моего языка», и его ответ был: «Я могу понять это. Хотя мы, шотландцы, не особенно любим англичан, но так же как они мы говорим по-английски. С гэльским языком наших горцев мы бы вовсе не преуспели за пределами нашей земли, да и с частично происходящим из датских, частично из англосаксонских корней диалектом наших равнин столь же мало. Но с английским языком нам принадлежит мир».

— Тем не менее, — ответил его товарищ, — языки — это не только массовый товар. Они — произведения искусства. Я люблю красивые языки, в том числе и языки наших противников, также и когда-то такой культурный язык этой страны здесь. Я никогда не желал бы, чтобы ее звук исчез с этой земли. Но знаем ли мы все же, что те там должны будут сказать миру еще когда-нибудь? Возможно, больше, чем в будущем будет сказано где-то в другом месте!

— Так или иначе, — последовал ответ, — я хотел бы свободного пути во всем мире, как для меня, так и для моих детей, чтобы куда бы они ни поехали, им не приходилось бы при этом отказываться от своего немецкого языка. Не только из гордости они должны оставаться теми, кто они есть, но это также нигде не должно быть им во вред. Я хотел бы, чтобы мои внуки когда-нибудь приветствовали меня на моем языке, даже если им доведется вырасти в Южной Африке, в Южных морях или даже на Аляске. До сих пор это было возможно только англичанам, в Южной Америке также испанцам и португальцам. Я желал бы такого же для нас.

Это ощущение ширины мира, его все еще нужно сначала воспитывать среди слишком многих немцев. Что у нас все же осталось от занимавшихся заморской торговлей ганзейских городов Гамбурга и Бремена: ровно столько же, сколько у обоих Нидерландов, там это Роттердам и Антверпен. У нас под ногами вдвое больше земли, чем у британцев по ту сторону Северного моря британцев, но у нас нет не то, что половины, нет, даже трети их протяженности береговой линии.

— В этом смысле мы в Восточной Пруссии поистине самые одаренные, — прервал всадник на лошади серо-пегой масти: — на Замланде, на моей родине, перед нами море и за нами неограниченность востока!

На это сидевший на вороном коне заметил: — Ты бы тоже хотел стать моряком, как я?

— Нет, — прозвучал ответ, — Кёнигсберг — это для меня самое правильное место на этой земле. В этом отношении во всей Германии нет города, который можно было бы сравнить с ним, таким неограниченно открытым в разные стороны.

— Я, — признался офицер на вороном коне, — хотел, чтобы меня призвали на флот. Но там для меня не было места.

— Тогда мы товарищи по несчастью, — заметил едущий в середине, — я тоже мальчишкой хотел на море, тоже хотел во флот, потому что я до 1914 года видел этот флот в Поле живым перед глазами. Но когда я достаточно подрос для флота, всего этого уже не было: ни флота, ни чудесного далматинско-истринского побережья, вообще, ни одной полоски соленой воды больше, которая еще принадлежала бы нам хоть где-нибудь. Нас выгнали от всех морей, выгнали от мира, сжали в невообразимую для нас до тех пор тесноту.

— Как будто бы весь мир тоже не стал за это время тесным в целом, — продолжил всадник на вороном коне, — и тем временем он стал не только тесным, он просто стал одним миром, и в нем нельзя стоять на месте: нужно или развиваться, двигаясь вперед, или падать, никак иначе. Поэтому поверьте мне: если мы не выиграем эту войну, то не пройдет и ста лет, и немецкий язык будет забытый миром стоять в углу так же, как сегодня датский язык или голландский язык. Естественно, мы и тогда еще будем говорить на нем, и, вероятно, еще несколько коммивояжеров, которые захотят продавать нам свой хлам, или тот или другой студент, которому нужно будет написать диссертацию о Гёте. Но ни одним человеком больше! Даже наши дети будут с большей охотой читать английские и испанские книги, чем немецкие; наверняка, русские. Они будут читать их охотнее, так как дыхание большого мира тогда будет приходить к ним только лишь оттуда. Бог не только на стороне более сильных батальонов, он также на стороне языков, на которых разговаривают больше всего людей.

Вы, конечно, тоже можете сказать: Дух веет, откуда он хочет и к кому он хочет. Но если он хочет многих, если он хочет охватить человечество, тогда не только его дыхание должно быть сильным, но и должен быть натянут широко тот парус, который ловит его. Если он хочет пользоваться нашим языком, то наше дело добиться, чтобы его слушали. Для этого мы существуем. Это для меня смысл и оправдание также и этого похода, первая и самая благородная миссия. Крохотные Афины подарили миру больше мысли, чем до сих пор вся Америка от Огненной Земли до Аляски. Но мысли жителей Афин стали общим достоянием всего мира только потому, что они произносились по-гречески и писались по-гречески. Так они путешествовали дальше по всему побережью Средиземного моря — переписанные тысячами экземпляров и сохраненные в сотнях разных мест. Так некоторые из них добрались до нас и благодаря нам — до всех побережий земли. Никто бы не знал сегодня об афинской духовности, если бы жители Афин говорили тогда на фригийском или каппадокийском языке. Также тот, кто зажег новую мировую религию — должен был нести слово людям на греческом языке, на греческом языке перенести через моря, так как его арамейский язык не понимали нигде вне Галилеи.

Видели ли вы кого-то из этих голландских школьников, которые каждый вечер сидят дома и учат один иностранный язык за другим? Они это делают не ради удовольствия и не только, чтобы позднее заниматься торговлей, а чтобы узнавать из первых рук, что происходит вне их маленькой страны. Они никогда не смогут узнать это на голландском языке. «Мир» не знает их языка. Их отцы зашли в тупик, когда они примерно триста лет назад отделились от нас. То, что они сделали это, прежде всего, в политическом отношении, играет при этом небольшую роль. Более роковым — для нас, но еще больше для них — было то, что они сделали их нижненемецкий диалект своим литературным, письменным языком; в этом прекрасному нашему нижненемецкому диалекту повезло — благодаря этому у него есть шанс как-то еще дожить до следующего тысячелетия, но повезло ли при этом самим голландцам и фламандцам? Швейцарцы были в этом умнее. Они придерживались литературного немецкого. Но они говорят дома, все же, на своем швейцарском диалекте.

— И было бы жаль, — заметил скачущий справа, — если бы этой странной разновидности немцев не существовало. Жаль почти каждого своеобразия в мире. Этих своеобразий остается все меньше. Раньше были языки, на которых разговаривали только несколько сот людей. В отдаленных долинах такое бывает еще сегодня.

— Но как долго еще? — прозвучало возражение. — Все больше и больше все зависит только лишь от тех языков, которые понимают миллионы, нет, даже сотни миллионов людей. Это печально, с этим я согласен, но дух времени идет с большим числом, и, как кажется, это уже нельзя изменить!

— В эпоху масс и не может быть иначе, — заметил другой. — Разве, например, у избирательной урны оценивают голоса? Нет, их только считают. Голос ли это хирурга, которому тысячи людей обязаны своей жизнью, или печально известного пьяницы, голос ли это смелой вдовы, которая одна воспитала семерых детей, или маленького, только что ставшей совершеннолетней, девчонки — это все равно. Считается не человек, считается голос. Трус и симулянт обладает перед избирательной урной таким же правом, как летчик с рыцарским крестом или гренадер со знаком отличия за ближний бой. Избирательный бюллетень кретина весит не меньше, чем избирательный бюллетень мудреца. Если бы Гёте отправился на выборы, он не мог бы сказать больше, чем первый попавшийся, который крадет его мысли.

— Но не только неизвестный избиратель определяет на продолжительное время лицо нашего времени, а гораздо больше, и еще более длительным образом, — возразили ему, — неизвестный покупатель. Каждый новый выданный миллиард долларов или франков или каких-либо других денег становится роковым для лесов, которые безжалостно вырубают, для звериных стай, которых безжалостно убивают, или для остатков старой культуры, которые бесстыдно осматриваются до смерти. Каждый, кто бездумно покупает одну из этих бульварных газет толщиной в палец или пожирает один из этих кусков мяса размером с тарелку, является соучастником. Миллионы неистовых покупателей — это — вместо императоров и королей давних времен — величества сегодняшнего дня. Горе, если они — чужие величества. Мы же еще детьми пережили дни инфляции, внезапного обесценивания денег: буханка хлеба сегодня стоит три миллиона марок, завтра уже десять!

— Это называлось «распродажей», — подхватил левый из двоих мысль собеседника, — распродажей экономической и духовной. Да — и духовной тоже! Потому что, как ты думаешь, куда идут патенты, изобретения, рукописи и произведения искусства, если не туда, где есть большие массы покупателей! И не только они, не только произведения и мысли людей — но и сами люди, всевозможные специалисты, большие знатоки и большие мудрецы, все равно, техники ли они, художники или ученые! Неужели вы думаете, что маленькое государство может их удержать? Нет, также здесь действует правило: «У кого есть, тому еще дается, а у кого ничего нет, у того еще и отберут его немногое последнее!»

— При таком обожествлении массы и числа, — заметил правый всадник, — не наступит ли всего за одну ночь однажды такой момент, когда все это обрушится, неизбежно обрушится, предполагаю я, и при этом — во всем мире? Апокалипсис, во всяком случае, видит это именно так. Однако, он не указывает нам дату. Да он и не может этого сделать. Потусторонний мир живет без календаря. Но качество и количество не обменяются своей значимостью без того, чтобы земля не содрогнулась, наконец, во всех своих устоях. Для этого слишком велико противоречие между голой массой и настоящей ценностью. То, что произойдет, произойдет тогда, пожалуй, довольно внезапно. Нам нужно лишь довести это слишком далеко, и что-нибудь перевернется в нашей планете, ее структура, ее ось, ее колебания в космосе. Она — наша судьба, но мы тоже в небольшой степени являемся ее судьбой.

— Именно тогда, — отвечал левый, — мы не просто так скачем здесь, потому что как раз тогда томик Гёте, стихотворение Рильке или Гофмансталя и к ним еще кто-то, кто еще сможет их прочесть, переживут, скорее всего, еще этот поток, когда оба, читатель и произведение, будут миллионами рассеяны по всей земле. У Бога есть не только числа, он изобрел также расчет вероятностей! Где ветер развевает миллионы семян над морем, там, вероятно, все же, однажды вырастет дерево на дальнем побережье. И если однажды — благодаря такому числу — этот потоп переживет только маленькая кучка, родной язык которой — немецкий, тогда наш конный поход здесь и сейчас тоже не будет напрасным.

Так как немногие потом опять станут многими. Тогда снова будет иметь смысл сочинять для немногих избранных. Но сегодня — что за польза от поэта, что за польза от пророка, говорящего на языке, который понимают только тысячи вместо миллионов? Жаль каждое красиво сложенное стихотворение и каждую умную фразу. Они цветут и отцветают в неизвестности. Мир ничего не узнает о них, если автор не перельет их в один из тех языков, которые предлагают ему читателей в миллионном количестве.

И здесь тоже дается тому, у кого уже есть: армянин, который пишет — как Сароян — только по-английски, обогащает английскую литературу, вероятно, на сотого поэта и, вероятно, забирает одного единственного у своей родины! И, все же, он должен делать это. Книги, как у него, вероятно, не будут читать многие. Его величество, покупатель, все равно предпочитает то, что сегодня расхваливают до небес и забывают завтра. Кто не поставляет это, у кого, как у автора, есть какие-то претензии, тот должен собирать свою публику со всех краев света, по крайней мере, пользоваться тем языком, который охватывает весь земной шар, иначе его произведение так и останется рукописью. Потому они сегодня уже массами пишут по-английски — не только армяне, но также греки, поляки, венгры и бесчисленные другие, нет, не потому, что они забыли ее родину, как раз, наоборот, потому что они рассказывают миру о ней, потому что они хотят, чтобы их действительно читали. Так как они должны что-то сказать людям и с некоторой перспективой на успех, и сегодня это можно сделать только на одном из больших международных языков. Некоторые мысли, которые еще стоит печатать для английских или немецких издателей, давно уже больше не стоит делать для болгарских или румынских.

Поэтому — я повторю — швейцарцы поступили как раз умно, когда они придерживались немецкого литературного языка. То, что они пишут, люди читают. То, что они думают, печатается, так как еще стоит думать по-немецки, писать и печатать на нем. Пока немецкий язык — это как бы еще международный язык, и в большей степени, чем вы предвидите, зависит от того, что он останется им. Не как единственный — это я признаю — это было бы скучно, и жаль другие языки. Но как один среди первых. Вероятно, первый. Многие из нас уже будут к тому времени холодны и безмолвны. Он же, однако, будет жить и, вероятно, станет однажды на всем земном шаре тем, чем был когда-то греческий язык.

Подумайте, что значит, если грекам приходится воспользоваться английским языком, чтобы открыться человечеству! Было время, когда «мир» — в той мере, в какой он был белым миром — не знал никакого другого литературного языка, кроме греческого! Время, когда все мышление и вся поэзия между Кадисом и Индией были греческим мышлением и греческой поэзией. Сам Бог думал по-гречески; наши евангелия написаны по-гречески! Подумайте-ка над этим! Но сегодня, однако, грек, чтобы стать понятным миру, должен использовать суровый, гортанный язык туманного острова на краю полярных морей. А почему? Только потому, что сегодня есть достаточно много — двести миллионов — англосаксов, но только пять миллионов греков, и, кроме того, эти двести миллионов заселяют одну четверть поверхности земли и определяют, сверх того, еще судьбу еще и следующих четырехсот миллионов цветных людей. И эти четыреста миллионов тоже учат английский язык, говорят друг с другом по-английски, читают английские книги и воспринимают английский образ жизни и английское мышление, даже если тайком желают отправить англичан ко всем чертям.

Понимаете ли вы теперь, что означает обладать родным языком, являющимся международным, и что мы, если мы хотим добиться для нашего языка уровня международного, должны теперь довести до конца эту вынужденную для нас войну — нравится ли нам это или нет!

— Что ты понимаешь под словом «вынужденная»?

— Когда мы нанесли удар, вся Красная армия уже стояла в готовности на позициях не где-нибудь за Москвой, а прямо у самой границы. И что же нам оставалось, ловушка была захлопнута; на одной стороне они, на другой атлантические державы. Мы начали войну, чтобы прорвать это кольцо. Нападение — это лучшая оборона. Других вариантов не было. И тем самым настал наш черед. Всегда в истории народов сначала приходим мы, солдаты. Мы создаем власти необходимую для нее свободу действий. Потом приходит плуг и удерживает эту власть. Но, в конце концов, приходит дух, и он — смысл всей власти.

— А не приходит ли дух с самого начала, а все прочее уже после него? — продолжал донимать другой.

— Нет, не в случае самообороны, не при необходимости опередить надвигающуюся беду, нет, если речь идет — как в нашем случае — уже о бытии или небытии. Дух действует — с моей точки зрения — только вне любого земного принуждения. Наилучший пример: ислам. Никто не бросал вызов Мухаммеду, никто за пределами Аравийского полуострова. Тогда сам дух был агрессором, по своей доброй воле, и он затоптал полмира.

Но, так или иначе он держится с языком, который среди всех разносится дальше всего, а как далеко, снова зависит от меча, создавшего для него пространство и значимость, как меч Александра сделал это для греческого языка, исламский меч для арабского языка, римский меч для латыни, суровой, объективной, трезвой латыни, которую римские легионеры в свое время принесли на Рейн, Темзу, Луару и Тахо. Благодаря им тысячу лет спустя в возвышающихся повсюду над руинами Рима соборах монахи и монахини изо дня в день — несмотря на все прежние преступления римлян — воспевали свою юную, безмерную веру в скудных звуках консульских команд и сенаторских текстов закона. Но пестрый, многозначный, полный глубокого смысла греческий язык, язык мудрости и поэзии, язык евангелий, остался запертым на востоке. Какой абсурд! Какая непреклонность истории! Вначале было слово? Да! В начале всех истоков, в начале всей вечности. Но здесь, здесь на Земле, действует правило, с тех пор как ангела поставили у врат рая с огненным мечом: «Вначале был меч!»

Поэтому мы сейчас скачем по этой пустынной, беспредельной России! Я делаю это охотно и знаю, почему я делаю это. Некоторые здесь — я знаю — не любят эту страну. Многих она порой угнетает, тем более, что на протяжении сотен миль с запада мы видим одну и ту же картину, те же самые, согнувшиеся в долинах дома, те же низкие, растянутые холмы и всегда тот же бесконечный горизонт без гор. И, все же, это страна будущего.

Когда легионы Цезаря вторглись в Галлию, они могли думать что-то в таком же роде. Однако, думаете ли вы, что мы знали бы еще сегодня что-то из Горация или Вергилия, если бы прежде не было Галльской войны? Думаете ли вы, что наши дети мучились бы еще с латынью, если бы римляне тогда не завоевали Галлию, а одним поколением раньше — Испанию? Думаете ли вы, что апостол Петр мог бы когда-либо прийти в Рим, если бы не было походов Сципионов, Мария, Суллы, Помпея и Цезаря? Что без них месса на западе читалась бы сегодня на латыни — да, что вообще существовала бы римская церковь наряду с греческой церковью? Я так не думаю! Без этих походов не было бы сегодня французского языка, и вся великая французская литература, которой мы любуемся в сотнях имен, никогда не была бы написана, мы не смогли бы прочесть сегодня Поля Клоделя и Антуана де Сент-Экзюпери. Без них никогда не было бы в Испании Сервантеса, и никогда не был бы написан «Дон Кихот». И — что является решающим для следующего тысячелетия — сегодня Бразилия не говорила бы по-португальски, а Аргентина по-испански.

Сегодня все это выглядит именно так, как есть, потому что тогда несколько тысяч римлян подчинили себе всю землю между Рейном и Геркулесовыми столбами. Тогда несколько тысяч римских легионеров создали основу того, что мы сегодня называем «латинским миром». В то время как они присоединяли к своему государству одну провинцию за другой, они в сотни раз расширяли сферу действия латинского языка и гарантировали вместе с тем ее право на следующие две, вероятно, даже три тысячи лет. Если бы их не было, нигде больше в мире не было бы сегодня этой латыни, ни в школах, ни на документах и памятниках, ни в ее мертвой форме, ни в ее живущем виде полудюжины современных европейских литературных языков. Всего это не существовало бы. В начале латинского мира стоит шаг легионов. Того, что следовало за ними — права, языка, церкви, культуры — не было бы без них.

Словесный поединок между эгерландцем на его вороном коне, взятом из французских военных трофеев, и длинноногим силезцем, ехавшим верхом на рыжей лошади, умолк, когда скакавший справа от них и до сих пор молчавший третий, очевидно, старше тридцати лет, внезапно прервал их замечанием:

— Не без римлянок, господа! Также и во всех перипетиях всемирной истории мы, мужчины, представляем всегда только одну половину целого, пожалуй, более заметную, так как мы, прежде всего, придаем форму соответствующей современности. Однако, женщины несут будущее под их сердцами, и оно просуществует дольше. Больше колыбелей, больше мечей, больше плугов. Но сначала должны быть именно колыбели.

И как раз поэтому Рим, поздний Рим, никогда не может быть для нас образцом. Почему же он погиб? Именно поэтому: в Риме, в Италии, в провинциях также, как по ту сторону границ больше рождались сыновья и дочери самых различных народов, только не римлян. Падение рождаемости привело к массовому прибытию в страну чужаков. Они стали судьбой Рима, тогда как, наоборот, Рим стал судьбой стран их происхождения. Так мы знаем сегодня юго-запад Европы только с римским фундаментом и забываем, что лежит погребенным под ним, жизнь столь многих некогда свободных и несломленных народов — в Италии, в Испании, во Франции, на нижнем Дунае.

— Но не привело ли бы то, — спросил всадник на рыжей лошади, — что римляне прервали здесь насильственно, и без них к, по меньшей мере, равноценному развитию?

— Раньше или позже, определенно, и, во всяком случае, к развитию более разнообразному, более многоцветному, более близкому к истокам. Ведь римляне все же, больше опустошили, без сомнения, окружающий их мир, нежели действительно обогатили его. Они уравняли все вокруг себя, сделали все одинаковым, перестроили все по своему образцу — точно так же, как мы, европейцы, сейчас поступаем со всей землей. Они называли это «цивилизацией» и убивали этим любую особенность, всякое своеобразие, сначала этрусков, потом всех остальных италиков, наконец, кельтов и иберийские племена. Они на западе надламывали их, как еще нераспустившиеся почки, а в Тоскане во всем ее процветании. То, что стало бы с ними без Рима, мы можем определить, во всяком случае, по нам самим. Мы еще говорим на языке из первых рук, не из вторых, как французы, испанцы и португальцы. Они дальше развивали не собственный язык, а кухонную латынь римской провинции. Их собственное, что передали им их предки, пропало при этом. Навсегда были засыпаны их источники. Ни один француз не умеет сегодня говорить по-кельтски, ни один португалец по-лузитански, ни один тосканец не знает этрусского языка. Связь с собственным происхождением отрезана. В начале всего стоит Рим, стоит — также и в отношении языка — развеянный по провинциям мусор уставшего, давно отчужденного от своего величия мировой город.

— Но затем, — возразил сидящий на рыжей лошади, — все же, пришло новое, молодые и неиспорченные народы наполнили римское наследие новым содержанием. Поразительно, что они еще сделали из этого! Если когда-то были опьяненные красотой создатели нового языка, если где-то были архитекторы нового стиля, то тогда среди норманнов Сицилии или рыцарей и миннезингеров Лангедока и испанской Реконкисты.

— И, все же, мой дорогой, — заметил третий, — различие остается несомненным. Хороший испанский язык или итальянский язык возвышается как архитектура, как обтесанный, доведенный до совершенной формы камень, хороший немецкий язык или русский язык, напротив, поднимается как образующее небосвод дерево.

Если они касаются друг друга, то созданное искусственно станет врагом естественно выросшего, в Эльзасе, во Фландрии, в Бретани, в Бискайском заливе, в Южном Тироле. Как, все же, говорили учителя французского языка в Страсбурге: «C’est plus chic de parier français» — говорить по-французски, это более элегантно. Ренегатское усердие отчужденных от их истоков кельтов. То, что отобрали у них, то и другие тоже теперь не должны иметь.

— Все же, вся французская нетерпимость в столь же малой степени, как и вся итальянская вряд ли спасла бы наследие Рима навсегда, — произнес офицер на вороном. — Для всемирного значения базиса в Юго-Западной Европе, захватов римлян не было бы достаточно. Только конкистадоры гарантировали дальнейшее тысячелетие латинскому миру. Если бы те горстки испанских и португальских авантюристов не перенесли бы его своевременно через Атлантику, наследие Вечного города однажды было бы мертво и было бы забыто. Только они создали надежный залог его существования: собственный континент. Второй такой, а потом еще третий — в Австралии — заняли англосаксы. Вглубь четвертого, самого большого из всех, мы как раз продвигаемся сейчас.

— И, вероятно, только потому, — объяснил занявший теперь середину третий, — что семьсот или восемьсот лет назад несколько скандинавских князей с их свитой сменили язык в Киеве и в Новгороде. Почему они сделали это? Вероятно, так было удобнее для них, возможно, они были умнее и понимали своих людей лучше, чем те их. При этом также их крещение могло сыграть роль, как у франков при Хлодвиге, потому что германский церковный язык был только при вестготах, но здесь в России, вместо западной церковной латыни уже очень скоро был церковнославянский язык. Возможно, это решалось также — больше чем в церквях — в женских комнатах и девичьих палатах. Многие варяги женились на славянках. Вероятно, германский язык тех дней не был достаточно гибок для них. Как и постель, язык будней — это тоже сфера влияния женщины. Как часто здесь больше выигрывали или проигрывали, чем в битвах мужчин. В Киеве говорили по-скандинавски еще до четырнадцатого века — как в северо-западной Франции на фламандском. Но какая нам, однако, польза от этого сегодня? Теперь от нас зависит, вновь, по крайней мере, частично обрести то, что чужое легкомыслие отдало шаг за шагом. Во время Великого переселения народов люди еще понимали друг друга от Андалузии до предгорий Кавказа. Почти непрерывно широкая дуга говорящих на германских языках народов охватывала все северные берега Средиземного моря. От них всех остались только мы одни, обломали крылья с двух сторон, сначала вестготско-франкское, потом варяжское. Франки стали французами, русы — славянами. Еще сегодня только названия стран выдают их германское происхождение: Франция — империя франков, и Россия, страна «русов», норманнских гребцов.

То, что осталось от когда-то охватывающей всю Европу общности германских языков, последний остаток, это только прежняя ее середина, мы, немцы — мы вместе с лучше прикрытыми на своем полуострове скандинавами. Если посмотреть на карту, то мы, собственно, их предмостное укрепление, их плацдарм, мы — наряду с ними и находящимися между нами и ними датчанами — единственный еще оставшийся в мире бастион верности германскому языку, единственный на евразийской суше, и, кроме него, только лишь отдаленная Исландия, оба столь крошечные рядом с сегодняшним латинским, сегодняшним славянским, сегодняшним англосаксонским миром. От Буэнос-Айреса до Парижа царит один, второй от Камчатки до Праги, от Сиднея и Ванкувера до Лондона третий, они все трое теснят нас, их середину, и стучат в наши двери. Потому что теперь ничего не лежит между ними, кроме нас.

— Вот об этом-то и речь, — добавил всадник на вороном коне, — уже с 1892 года, с франко-русского военного союза, с их «Антанты» — «Сердечного Согласия» в 1904 году, и еще больше с 1914 года: об устранении этого плацдарма. Речь об этом, и ни о чем другом. Они больше не хотят иметь ничего между ними, не хотят нас даже в роли буфера, не говоря уже о нас в роли самостоятельной силы. Там, где находится Германия, они хотят видеть ничейную землю и — если дойдет до конфликта между ними — тогда поле битвы. Что бы они не замышляли также друг против друга, мы мешаем им, мешаем всем — в экономическом, в военном, в политическом отношении. И этот поход — это последняя — я говорю: последняя — попытка утвердить нас как самостоятельный народ. Сущность этого отстаивания своих прав, я повторю снова, — это наш язык.

— Не только он, — возразили в середине, — но также и, прежде всего, осознание выходящей за рамки нас миссии. Если мы, все же, там, где мы все равно живем, совершенно незаменимы, также и для других. Европа — это оркестр, и у каждого голоса есть свое место. Если они разрушат нас, они все же спустя самое короткое время снова бы позвали нас, как в 1938 году они уже звали Австро-Венгерскую монархию. Они сами разбили ее в 1918 году. Безнаказанно нельзя уничтожить естественно выросшие, пусть даже не развившиеся до рациональной формы государства.

— Но также и они отживают свой век…

— Как и самый крепкий дуб однажды отживает свой век. Но если ты свалишь его прежде времени, то открытая рана будет зиять в ландшафте. Вечным остается только то, что раздаривает себя без разбора, развеивается без разбора, как семена на всех ветрах. Пусть даже мы завоюем для нашего слова целый мир, какой нам с этого прок, если само это слово было бы пустым внутри, голой пропагандой. Оглянитесь все же назад! Что придает еще сегодня такой большой вес тому же греческому языку, той же латыни? Ведь только то, что на этих языках думали, говорили и писали. То, что по-прежнему в Европе большее количество людей учит латынь чем — вне Италии — например, итальянский язык, не говоря уже о португальском языке — если не считать Бразилии, что сегодня больше людей изучает древнегреческий, чем один из многих славянских языков, даже еще санскрит учат больше, чем один из самых распространенных индийских языков; то, что мертвые языки у нас все могущественнее, чем большинство живых языков, это является следствием — несмотря на их прежнее распространение — все же, только силы их высказываний. Не успехи римлян, не их преходящее еще волнует нас сегодня, а только то бессмертное, что сделало их способными к таким успехам, и это было — не в последнюю очередь — воспитание их мышления, воплощенного в их языке.

Если мы тоже должны создать себе пространство, чтобы не быть растертыми между двумя мельничными жерновами, то, тем не менее, более важным остается, что мы ведем свою жизнь на более высокой ступени, чем наши враги, что мы думаем, говорим и делаем то, что, вероятно, не даст нам никакого видимого пространства — оно ведь только современность — а даст будущее, вечность. Но в этом нам не поможет никакая победа и не навредит никакое поражение, так как дело лишь в том, что мы сделали из победы или поражения. Что, собственно, осталось от завоеваний афинян? От их колоний, их союзов? Ничего! Но Акрополь, колонны Парфенона — еще сегодня принуждают каждого, кто видит их, опускаться на колени! Пролетая из Ливии мимо Крита, я, больной, с сорокаградусной температурой, тут же забыл о температуре, желтухе и войне, когда я — еще в воздухе — увидел прямо под собой, то, что нельзя ни с чем перепутать.

Это, а не успех или власть, это те вещи, которые переживут тысячелетия, все равно, сможем ли мы еще видеть их как в Афинах или только лишь слышать о них, как о царе Леониде и жертвенном подвиге спартанцев. Их пример важен еще сегодня, но никто не спрашивает о тогдашней победе персов. Здесь важны деяние, убеждения, образ мыслей, а не успех.

Что осталось от всего блеска сарацинов? Современность не знает еще ни одного свободного арабского государства. Но то, что они принесли миру, новый образ бытия, остался: наверху один, всеобъемлющий Бог и внизу горящая, безжалостная пустыня. Нужно там жить, чтобы это понимать. Ислам, это понятый как целостность, поднявшийся до высот вероучения арабско-североафриканский ландшафт во всей его жесткости и во всем его великолепии. Нет ничего на этой земле, что было бы в такой же целостности отлито из одной формы, как он и она, и люди, которых он создал. Вот как раз об этом и идет речь. Могут ли они найти вечное в себе и тогда представить это в камне, звуках, цвете, в слове или своим особенным способом существования, в жизни и в позиции — это мерило, которым измеряются народы. Можно захватить мир как Чингисхан, а можно захватить его как Будда, как Христос или Мухаммед, и только второй вид удержится. Срок установлен всему земному, также и каждому народу: сто, пятьсот, может быть, тысяча лет. И к каждому направлен один и тот же призыв: Откройся! Расти, стань мощным и сильным, дари то, что ты должен дать, и распространяйся, если ты можешь, даже и по всей земле, но: чего ты ты не достиг, значение имеет лишь то, что поднимается над тобой!

Довольно долго они скакали молча. Хотя им казалось, что это длится уже давно, на самом деле они знали друг друга только несколько дней. Только тот, который обычно скакал в центре, уже пережил в мае бои на окружение под Харьковом. Другие лишь недавно появились тут по очереди для замены погибших товарищей. Высокий всадник на рыжем коне почти уже закончил свое обучение философии в университете Бреслау, когда его призвали в Вермахт. В прошлом году его ранили в Греции, после этого он служил во Франции, так же, как еще до Французской кампании, лейтенант на вороном коне. В 1937 году он был студентом в Праге, изучал там историю и романские языки, пока в 1938 году — чтобы не попасть в чешскую армию — не сбежал в Берлин и там был призван на военную службу.

Тот, кто ехал на рыжей лошади, прервал молчание. Повернувшись к своему товарищу слева, он сказал, продолжая прекратившуюся беседу:

— Ты видишь будущее и отстаивание прав нашего языка в его распространении, а я в его углублении. Ты видишь крону дерева. а я корни. И только они обеспечивают прочную основу. Потому меня волнует то, что идет глубоко вниз, до поиска засыпанных источников, а потом даже до забытого родства смысла и речевого ритма, значения слова и выбора звуков. Мы слышим мантры индусов, но не воспринимаем такое же богатство в основе нашего собственного языка.

В его начале стояли не слова, как сегодня тысячекратно и часто необдуманно повторяют, в начале тот, кто хотел что-то высказать, искал как раз подходящий для этого звук: понятие и звук должны были совпадать для уха говорившего, так как они соответствуют друг другу по существу, как мы для текста песни находим соответствующую ее смыслу мелодию. Подобно тому, как мы кладем на музыку стихи, наши жившие давным-давно предки придавали звучание тому, что они видели и что они чувствовали, давали мелодию, спрессовывали мир немых вещей, немые чувства и мысли в язык. Таким было начало. Звук искал в своем окружении видимого, осязаемого или ощутимого одно из родственных ему самому колебаний — и наоборот. Язык был мудростью, культом предоставления имени, пока интеллектуальное высокомерие не заставило поверить, что можно все подряд называть по своему усмотрению, и один звук так же хорошо подходит для этого, как и любой другой. Из-за этого в речи людей пропала когда-то присущая ей глубина. Ее заклинающая, ее очаровывающая сила была в ней. Кое-что из этого сохранилось еще в старых магических формулах, как раз в тех мантрах индийцев и в определенных сурах Корана. «Язык — это магия слов» — говорит Людвиг Клагес. Слишком многого от этого не осталось, не могло удержаться на асфальте современного большого города. Одаренные поэты неосознанно снова и снова возвращали кое-что из этого назад к свету. По-видимому, то, что пропало в свое время, также связано с библейской легендой о строительстве Вавилонской башни и якобы произошедшем там смешении языков.

— Я скорее полагаю, — заметил всадник справа, — что за этой легендой кроется что-то еще гораздо более древнее, а именно потеря нашего дара читать мысли. Этот дар человек получил от природы, и, возможно, он был когда-то повсеместно распространен. Люди понимали друг друга безмолвно, весь разговор был только обходным путем. Но именно этот путь искал как раз тот, кто предпочитал, чтобы никто не знал, что он на самом деле думал. Слова были для него средством скрыть правду. Для телепата, напротив, любые намерения были совершенно ясны. Со временем люди все больше и больше желали избавиться от него, и вскоре любое разгадывание друг друга стало считаться совершенно неприличным, а приличным считалось умение сохранять лицо в любой ситуации. Так ложь — теперь замазка для общества — приступала к своему триумфальному шествию.

Раньше собственный голос требовался только для пения, смеха или плача, для звучания души. Теперь он стал самым изысканным средством обмана, ведь слова существуют — как намного позже заметил Талейран — только для этого, чтобы скрывать мысли. Но еще много раньше, тем не менее, было уже и новое изобретение: письмо, письмо в его первоначальной форме: понятие, знак. Если бы этого не было, то китайцы, самый большой народ сегодня на земле, давно растворились бы во множестве других народов. Тот, кто знает их знаки, тот может считывать их на любом знакомом ему языке, подобно нашим сегодняшним дорожным знакам. Он для этого не должен знать китайский язык. И именно их письмо, а не какой-то язык, стало для китайцев сущностью их государственного единства, основательное знание его — доказательством самой высокой образованности, первой ступенью любого художественного искусства. Письмо стало поэзией для глаз. Той же кистью, которой художник рисует свои картины тушью на шелке, поэт рисует рядом с ним свое стихотворение, мыслитель увековечивает свои познания. Поэтому на Дальнем Востоке такое неповторимое значение имеют написание и почерк.

— А у нас нет?

— Если и да, то, во всяком случае, только лишь написанные от руки. Задолго до того, как мы понимаем то, что читаем, оно уже через глаза обращается к нам. Тот, кто читает, читает одновременно на нескольких уровнях, схватывая уже при чтении наполовину осознанно подслушанное слово и в большинстве случаев неосознанно пережитое изображение написанного. То, что нам дает знать такое письмо, написанное от руки, оно в то же время и изображает как рисунок.

— Как аккомпанемент на фортепьяно?

— Примерно так. Кто не узнал это уже в письмах дорогих ему людей? Очень похоже, как некоторое музыкальное сопровождение к песням, например, у Шуберта, Рихарда Штрауса или Йозефа Маркса часто заставляет звучать в нас большему, чем когда-то могло бы добиться спетое само по себе. Письмо это всегда также мелодия, оно больше, чем простая фиксация слов.

— Но то, что оно действительно может быть таким, — прервал его сидящий на рыжей лошади, — я узнал во внутреннем дворе мечети, оцепенев от восхищения, когда смотрел на единственный, набросанный на побеленной известью стене знак, в каждой черте, каждом изгибе которого была часть для непосредственного выражения сжатого абстрактного искусства, как я узнал потом, только одного единственного слова: «Аллах» — Бог!

— Такое письмо, протекавшее как музыка, было, впрочем, и у нас, — заметил четвертый.

Он как раз подъехал, белокурый, светлоглазый прапорщик, передал депешу скачущему в центре, и тот его немедленно остановил: «Останьтесь сейчас здесь!» и показал на место справа от себя. Уже возражение «как аккомпанемент на фортепьяно?» принадлежало этому самому молодому в дивизионе. Не медля, он теперь продолжил свой ход мысли:

— Нам это письмо подарила эпоха рассвета высоких соборов, и снова и снова хватаются за это чужаки, хватаются англичане, французы, испанцы, они хотят придать тексту, извещению, надписи большую подоплеку, чем когда-нибудь могли бы дать латинские буквы. А мы? Что мы делаем? Мы добровольно изгоняем его, самое прекрасное, которое когда-либо было в Европе, и это посреди войны. Иностранцы, как говорят, не могли бы его прочитать. Немецкий язык должен стать мировым языком. И тогда готическое письмо больше не вписывается в концепцию, не подходит к новым роскошным зданиям, не подходит к империи, о которой мы грезим. Здесь подошло бы только жесткое, угловатое письмо римлян, письмо, только прекрасно тонко вырезанное в камне и в прописных буквах. Письмо для фактов и для триумфальных арок.

Тем не менее, я должен признаться, я охотно читаю специальные книги на антикве, на латинском шрифте, книги критики, книги отрицания, книги часа, даже написанные так захватывающе, как «Закат Европы» Шпенглера. Но ведь нет никаких причин, чтобы сразу выбросить за борт письмо Гёте и Шиллера, письмо наших родителей и предков. И неужели это так нужно именно в это время? Должно ли все же в будущем стать немецким стилем постоянно жертвовать красотой ради легкости, благородством ради удобства, утонченным ради грубого? Удобному жертвовать усовершенствованное грубому? Можно ли действительно этим достичь того, что намереваются? Или наш культ объективного доказывает только нашу оторванность от жизни? Выигрывает ли язык от того, что он становится простым для всех? Наоборот. Его сила притяжения лежит только в сущности людей, которые пользуются им совершенным образом. Однако, таких людей никогда не бывает много.

— Посмотри на Англию, — сказал теперь скачущий в середине, — если кто учит английский язык, то он нацеливается на речевую культуру Оксфорда и Кембриджа. Но она связана с определенным образом жизни, и это не подразумевает облегчить эту языковую культуру для кого-нибудь. Что-то в этом роде могло бы только уменьшить значение Англии в мире. Уже римляне не делали ничего подобного. Весь мир писал тогда по-гречески. Отказались ли они из-за этого от своего латинского алфавита? Не более, чем сегодняшние англичане от своего правописания, самого беспорядочного из всех возможных! Они по-прежнему придерживаются его, как и своей запутанной системы мер и весов. Они создали также таким образом и свою мировую империю. А мы избавляемся от нашего письма! Мы бы этим только сделали себя смешными. Мы много на этом потеряем, но не выиграем ничего, совсем ничего. Да и к чему это все? Наши дети издавна, играючи, изучали оба письма. Стали ли они теперь глупее, например? Ни русские, сербы или болгары, ни греки, ни азиаты не отказались от их всевозможных вариантов письменности ради каких-то других; только, исключительно один Кемаль Ататюрк в своей ошибочной надежде, что его народ мог бы тем самым переодеться из азиата в европейца. Удастся ли это? Раскрыться миру — это всегда оправдывается, а примазаться к нему — никогда.

Взгляни снова на Англию. Она может делать, что хочет, она может сталкивать головами народ с народом, но этим она выращивает себе только своих новых поклонников. Они все с огромным удовольствием сами стали бы англичанами, а почему? Так как они не уверены в собственной форме! Так как у них нет самоочевидности британцев, умения беззаботно вести себя во всем мире так, как они как раз и есть. Такое отношение производит впечатление. Весь мир передразнивает англичан. Все снобы за Англию. Они все на ее стороне. Знаете ли вы, что это значит? Не три четверти всех людей, но трех четверти всех тех, кто пролазит наверх. Снобизм — это мировая держава.

Английский язык такой легкий, слышу я снова и снова. Легкий, да, в его основах, легкий, чтобы как раз поверхностно общаться на нем. Это дает ему все, чтобы быть удобным международным языком, такому, который подкупает краткостью и небольшой грамматикой, но что потом? Потом вы могли бы выучить наизусть весь следующий язык, предложение за предложением, ударение за ударением. Каждое слово, которое вы поставите иначе, и пусть даже это будет точно по правилам, разоблачает вас как иностранца! Удержало ли это мир, например, от того, чтобы он учил английский язык? Ничего подобного! Мир учит английский язык, не потому, что он легкий или трудный. Он учит его, потому что пираты вроде Френсиса Дрейка открыли для британцев моря, потому что государственные деятели вроде Уильяма Питта создали на этих морях мировую империю, а мировая финансовая олигархия все еще базируется в Лондоне. Он учит английский язык из-за Америки и потому что сегодняшний мир — преимущественно английский, не только мир от Канады до Австралии, но и другой, «большой» мир общества. Он учит его, так как Англия — это страна лордов и джентльменов и миллионам неангличан кажется очень желанным, чтобы их путали с ними, и чтобы они могли разговаривать как они, с той же самой беспечностью и тем же самым акцентом. Они все несут шлейф за Англией. Но эти люди, — мы должны это себе точно уяснить — определяют мировое общественное мнение, не напечатанное, вероятно, оно все равно англосаксонское, так или иначе, а другое, которое выше этого.

Этот мир — так называемый «большой» мир — раньше говорил по-французски. Теперь он едва ли делает это. Не потому что Англия вытеснила Францию с морей, а потому что Франция развенчала здесь сама себя. Это был еще тот «мир», когда Франция была Версалем, а Версаль — двором всех дворов. Франция маркизов и герцогов, Франция вельмож и «изысканного общества», и когда-то еще Франция трубадуров, эта Франция еще могла служить миру образцом, Франция нотариусов и адвокатов — уже нет. Когда Франция сменила своих королей на президентов, она отреклась. Этот шаг был отходом к бытию рантье. Новому образцу, «джентльмену» с тех пор нельзя уже было противопоставить ничего равноценного. Джентльмен сменил рыцаря, «шевалье», чековая книжка сменила шпагу, практичная «опора на реальные факты» вытеснила учтивость, «куртуазность».

Куда поэтому путешествовали наши молодые дамы, прежде чем все это началось? Где они получали свой последний лоск и флер «мира»? В государстве якобинцев, в «республике единой и неделимой»? Едва ли! Зато, пожалуй, в стране последних королей. Это открывало им и то и другое: так называемый «большой мир» и мир вокруг всего земного шара. Никакие трудности произношения, никакие трудности правописания не устрашили их ни на час. Они приняли бы английский язык даже с русской грамматикой и с китайскими буквами!

— Итак, — произнес офицер на вороном коне, — спокойно строй барьеры вокруг тебя. Это создает дистанцию, а дистанция создает уважение. Никогда нельзя приобрести мировое значение путем выбрасывания своего собственного. Не общеупотребительный алфавит придает языку вес, а квадратные мили, которым он управляет. Давайте лучше создадим их себе. Создадим себе то, что создали для себя англосаксы и испанцы — оба, к сожалению, отвратительным способом — на индейской земле: пространство.

У всадника на вороном коне едва хватило времени для этого заключительного замечания. Те, кто говорил раньше, всадник в центре и паренек на серо-пегой лошади поскакали вперед к штабу дивизиона. Не успели они отъехать, как оставшиеся обменялись еще несколькими признательными словами в адрес их самого молодого товарища. Сначала с усмешкой, но потом все с большей и большей заинтересованностью следили они за его словами. Они же все его почти еще не знали, и он сам не много о себе рассказывал. Очевидно, он еще до войны, совсем юным, некоторое время успел пожить в Англии. К своей учебе — а изучал он теологию и музыку — он едва успел приступить, когда его призвали в армию.

16. 7. 1942

Марш из Харьковской до Екатериновки

Всадник на вороном коне начал с того, на чем он закончил накануне. — Посмотрите на эту страну, — сказал он. — У того, у кого есть пространство, есть и будущее, только у него. Время, когда власть еще могла существовать, сжавшись в самом узком пространстве, прошло. То, чего хватало еще сто лет назад, чтобы быть великой державой — страна величиной с Францию или Испанию, к этому еще тридцать или сорок миллионов жителей и пара сотен тысяч солдат — этого уже давно не достаточно. От Теодориха Великого до сегодняшнего дня в Европе всегда было место для нескольких великих держав. Большей частью их было четыре или пять. Завтра в ней не хватит места даже для одной. Уже сейчас претензии на статус великой державы начинаются с размера, который раз в двадцать превышает прежде привычный. Не какие-то полмиллиона квадратных километров — такова была площадь Веймарской республики — покрывают Канада, Соединенные Штаты, Бразилия, Сибирь или сегодняшний Китай, а все девять или десять миллионов. Страна масштабов Италии, Франции или нашей страны, это, при таких масштабах, провинция! Сегодня уже в пространственном отношении, завтра в политическом, а послезавтра в духовном плане! Одно следует за другим всегда, на некотором отдалении, пожалуй, однако непреодолимо. Жизнь — это всегда целое: там, где волны жизни поднимаются выше всего, там дух также бьет своими самыми могущественными волнами. Хотя это зависит не только от квадратных миль, а от людей, которые живут на них. Но они как раз нуждаются в пространстве, чтобы жить, планировать, развиваться. К щедрой жизни как раз и относится пространство, место для свободы действий…

Как вы думаете, почему американцы прижимают британцев все больше к стене, в том числе и в области литературы? Потому что они умнее? — Нет! А потому что жизнь пульсирует сегодня сильнее в Нью-Йорке или Чикаго, чем в Лондоне или Манчестере и мысли, идеи, фантазии всегда возникают там, где жизнь. Поэтому! И — потому что ширь американского ландшафта отсутствует у британцев, и разнообразие иммигрировавших в Америку рас рассыпает вопросы, которых не знает «Старая Англия». Одним словом: потому что у Англии есть только прошлое, а у Америки есть будущее. И будущее у нее есть, потому что у нее есть пространство, чтобы расти, пространство, чтобы расширяться. И это есть у нее в своей собственной стране. Америке вовсе не приходится сначала бороться за него. Она уже боролась, своеобразным образом. Милю за милей оттесняла она индейцев, жестоко и непреклонно, до тех пор, пока у них не осталось больше ничего, совсем ничего от той широкой земли, которая когда-то принадлежала им, когда у них не осталось ничего, кроме выбора между голодной смертью и деградацией в бесполезных резервациях. Индейцы были расой, которая нуждалась в далеких горизонтах и поэтому оставляла природу такой, какой она была. Могло бы обойтись и по-другому, без геноцида и без расовых преследований. Места в Америке было достаточно для обоих — и для краснокожих и для белых, для аборигенов и пришельцев. Но последние были суровы, ведомые ничем иным, как неутолимым желанием получить все больше и больше, намного больше того, что им было нужно на самом деле.

Здесь тоже хватит места для обоих. Мы не должны никого убивать, как американцы убивали краснокожих. Мы можем предложить народам востока не меньше, чем они нам. Однако, толчок не мог прийти от них. Мы должны были сделать этот шаг. Это наш последний шанс, самый последний! Еще есть пустые места и тут и там в мире, как здесь перед нами. Их будет все меньше. Через двести лет, вероятно, уже через сто, их вообще не будет. Тогда мир будет не только распределен — это еще можно изменить — тогда он также действительно будет занят.

Еще у нас есть право бедного землей, который требуют себе место от богатых ею и питания для своих детей. Через двести лет все народы будут примерно одинаково бедны или богаты в этом отношении. Тогда Земля будет заполнена, Соединенные Штаты и Россия населены так же плотно, как сегодня Европа, Сибирь и Канада так же плотно, как сегодня Соединенные Штаты. Тогда мы потеряем не только право требовать, но и не будем больше обладать никакой силой для этого. Тогда, вероятно, все еще будут существовать девяносто миллионов немцев, как теперь — не больше, так как больше наша страна не вынесет — но эти девяносто миллионов будут весить тогда лишь столько, сколько сегодня весят десять или двадцать миллионов, так как рядом с ними тогда уже не будут стоять, как сейчас, от двухсот до двухсот пятидесяти миллионов англосаксов или славян, а как минимум, в три, четыре или даже в пять раз больше. Тогда мы будем представлять даже среди одних белых только лишь маленькое меньшинство, народ на галерке, а не на сцене, как сегодня, например, датчане — пользующиеся большей симпатией, вероятно, чем теперь, но также и менее интересные и без будущего.

Как вы думаете, что еще будет весить наш меч через сто лет, если мы теперь проиграем эту войну? Что будет еще стоить наш язык, наша культура? У них будет великое прошлое, но больше ничего. Также и то, что у нас были Бетховен, Моцарт, это тогда уже мало поможет нам. Сегодня Моцарт и Бетховен принадлежат миру. Кто еще задумывается об их происхождении! Благодарим ли мы сегодняшних греков за Парфенон, беседы Платона или за «Илиаду» Гомера? Мы посещаем их страну, да, но разве мы делаем это из-за них? Мы очарованы их приветливостью, но разве мы чувствуем в себе, например, необходимость учить их сегодняшний язык? Для этого они, все же, не достаточно важны для нас! И если мы разговариваем с ними, тогда, возможно, на английском языке! Нет, для мечты «культуры в уголке» сегодня уже слишком поздно.

— Не только для нас, — заметил скачущий справа от центра. — Для всего земного шара. Каких только чудесных культур не было вокруг экватора, прежде чем белый человек разбил их! Подумайте о Перу, о Новой Зеландии, о Гавайях и Самоа, о древней Японию, о Бали, о свободных прериях индейцев, что осталось от этого? «The white man’s burden», бремя белого человека, было на самом деле бременем палача. Наш дух времени, этот проклятый дух времени, «счастья самого большого числа», не терпит маленьких, замкнутых в себе общностей с собственным стилем и с собственной цивилизацией. Где бы они ни сталкивались с белым человеком, они вянут как цветы на морозе.

— Что осталось от многообразия Азии, — снова начал тот, кто скакал на вороном коне, — собственно? Но только то, что там было в массах, благодаря своей массе осталось невосприимчивым, невосприимчивым к нам, к вредной силе нашей расы. Миллионы Индии, Китая и ислама выдержали и спасли, по крайней мере, частично, свое духовное наследие, так как их было слишком много, и они слишком плотно заселили слишком большие просторы, чтобы капитулировать теперь со своей стороны. То, что дало им постоянную прочность, было только их численность и размер их родины. В противном случае судьба полинезийцев или индейцев не миновала бы и их.

Знаете ли вы, что значит это для нас и нашего будущего? Видели ли вы однажды, какой крохотной выглядит эта Германия рядом с русско-сибирским или американско-канадским континентальным блоком? Устойчивости индийцев и китайцев у нас нет! У нас отсутствует необходимая для этого основа. Поэтому я говорю вам: если через сто лет на всей территории от Карпат до Амура не будут всюду стоять немецкие деревни между русскими и украинскими, не будет больше и живой немецкой культуры — во всяком случае, культуры, которая могла бы дать миру еще что-то новое. Мы боремся не за Германию переполненных жилых кварталов, не за Германию универмагов и задних дворов — не за это! За окружающий мир, в котором засыхают души наших внуков, гниет их жизнерадостность и погибает их раса, не за это мы воюем.

Бегство в вертикали из стали и бетона было бегством в тупик. Время больших городов прошло. Пройдет еще совсем немного времени, и сегодняшние наша гордость и наша сила станут нашими кладбищами. Если мы дальше останемся запертыми между асфальтом и бетоном, тогда другие, прибывшие из страны осин — как Нострадамус называет их — будут определять лицо Европы, и никто, кроме них. И они определят это в духовном плане и в культурном, в экономическом и в политическом. Вероятно, тогда еще довольно долго будет существовать немецкий и французский фольклор, как сегодня на западе есть бретонский или баскский, а на востоке туркменский или киргизский. В лучшем случае мы тогда некоторое время играли бы роль «graeculi», «маленьких греков», как их называли в Древнем Риме. Они тогда тоже жили в позднюю эпоху — как мы.

Снова и снова о сегодняшнем времени говорят как о времени перелома. На самом деле, все как раз наоборот. Нашей весной было время замков и соборов. Наш мир больше не молод. Он был молод, когда еще готы скакали здесь. Но теперь? Что такое все же признак молодости? Будущее без конца, внешне якобы неограниченно раскрывающийся вперед мир. Однако, сегодняшний мир рано или поздно будет перенаселен; то, что уже можно предвидеть, когда, характеризует его возраст. Наша земля тесна, обозрима и исследована. Мы ведем войну из-за нехватки времени и пространства. Даже если это касается и других, итальянцев, например, или французов и однажды вообще всех европейцев, то, все же, они не находятся под такой же острой угрозой. У них нет нашего положения. Если они откажутся от власти, распространения, величия, удовольствуются существованием без значения, то они, вероятно, будут вне опасности. Мы нет.

Наша страна лежит на пути всех, мы всем мешаем, будь то на пути к побережью, будь то в поисках защищающего гласиса, лучшей границы, более глубокого тыла — все хотят получить их там, где мы живем, все они не хотят никакой самостоятельной власти, а лишь ничто, поле для встречного боя во всяком случае, границу, в лучшем случае, буфер. Нет никого, кто не получил бы выгоды, если бы мы исчезли. Все теснят их в середине. Мы можем их разделять или их связывать, можем быть мостом или, засовом, но и то и другое нуждается в независимости, а независимость нуждается в пространстве!

Другие с самого начала принадлежат либо к той, либо к другой стороне мира, к западу или востоку, к северу или югу, только мы, которые «живем на мосту», на поворотном кругу между океаном и степью, Северным морем и Средиземным морем, мы стоим между ними как крест координат — однозначно атлантическим является то, что лежит к западу от нас, однозначно континентальным то, что находится на востоке. Только у нас есть и то и другое. Это как бы наше приданое, в хорошем, как и в плохом, с открытыми границами там и открытыми здесь: проходная страна как никакая другая.

Тем не менее. утверждать, что мы — сердце Европы, это чистая романтика — ею скорее еще можно было бы назвать Францию, но то, что мы сердце мира, это можно увидеть на любом глобусе. Вы должны только провести три оси через континенты: одну от Нордкапа к Мысу Доброй Надежды, другую от мыса Горн через Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Ресифи, Дакар, Гибралтар и оттуда через Москву дальше в Пекин, потом третью — еще раз от мыса Горн через Панаму, Флориду, Нью-Йорк и Ньюфаундленд дальше в Англию, оттуда через Босфор в Калькутту, Сингапур и Австралию, и тогда посмотрите, где эти оси пересекутся! В такой стране, к тому же без твердых границ, не может быть надежды на спокойствие.

Случайно или нет, но отсюда, с нескольких тысяч квадратных миль, ближе всего лежащих к соединению этих осей, все началось, все распространение белых по всей земле. Через тысячу лет после Великого переселения народов белые люди достигли краев мира; поход вестготов и свевов закончился в Перу и Бразилии, поход англов и саксов на Аляске и Тасмании, поход фризов в Трансваале и поход варягов — у порога Японии.

Теперь белые вокруг Тихого океана стоят друг напротив друга. Но пришли они все, без исключения, с Северного и Балтийского моря. Они распространились по всем частям мира, но источник их лежит примерно в северо-западной части Германии и в Дании. Он еще не иссяк. Если мы добьемся того, что мы должны, это будет нашим последним таким походом, последним еще возможным. Он уже почти анахронизм, потому что волна уже откатывается назад, с обоих концов мира.

Первыми предвестниками были испанцы в Нидерландах, французы в Эльзасе, русские в Прибалтике, потом Наполеон. Предвестники по краям, беглые и безрезультатные. Колыбель белых народов оставалась такой, как она была. Сегодня это по-другому. Если мы проиграем в этот раз, наш источник будет под угрозой. Его хотят, наконец, разрушить. Обе стороны страстно желают подать друг другу руки в Берлине или Гамбурге — навсегда. Уже в 1914 году французы и русские надеялись на это, теперь даже поляки… Три года назад они уже видели себя на Унтер-ден-Линден. Одно лишь то, что они вообще могли думать об этом, показывает, насколько тонкой стала эта Германия, слишком тонкой для нашего времени, слишком тонкой, чтобы защищаться от такой угрозы иначе, чем собственным контрнаступлением. Если мы хотели бы только защищаться, нас непременно бы задушили.

Прорвать эту угрозу, уничтожить ее раз и навсегда, вот для чего мы отправились в поход. Мы должны оставить узость за нами, должны выйти из нее не только с одной лишь точки зрения. Является ли эта война действительно рискованным предприятием? А мир — не больший ли это риск? Мы можем выиграть войну при правильном руководстве — нам нужно только знамя самоопределения, нужно бросить бомбу свободы в ряды врагов, а мир, его мы могли бы только потерять в долгосрочной перспективе. Проиграем ли мы эту войну или не будем вести ее вообще — нас задушат тем или иным способом. Время работает против нас. Ожидать здесь означало бы просто отступить.

— При этом речь идет не только о нас, — произнес тогда скачущий в середине, точнее, справа от середины, — речь идет о Европе. Речь идет о том, удастся ли хотя бы одной из европейских, из, собственно, западноевропейских наций прорыв к мировой державе, отвоюет ли хотя бы одна из них снова для Европы потерянную в последней войне позицию. Мы — единственные, которые могут взять такое риск на себя, французы и итальянцы находятся здесь слишком далеко в стороне, британцы, испанцы и португальцы уже сделали свое дело — над морями. Теперь мы на очереди — над сушей!

То, что мы не располагаем для этого ударной силой единой Европы, немцы и французы не говорят на одном языке, что от Атлантики до Мемеля живет не один народ, а два, и если уже два, то не объединенных в одну, охватывающую оба народа империю — два франкских имперских народа в союзе, что всего это нет, это касается не только нас. Потому что, как бы далеко немцы и французы не развились в различных направлениях, их колыбель — одна. Мы братья, мы близнецы, и наша ненависть — это ненависть братьев, если мы, вообще, ощущаем таковую. Но кто из нас ее еще испытывает? Кроме того, ненависть — плохой советчик, так же как зависть, или скупость, или высокомерие. Вовсе не нужно было даже пытаться предписывать ее нам. «С чистым сердцем ты должен сражаться», так учит нас героическая песнь Бхагавадгиты — что-то вроде индийской Эдды и арийского евангелия в одном — и при этом ни одного мгновения не думать о каком-нибудь успехе для себя, только с ясным, спокойным взглядом принимать земные факты. Что касается Франции, то сначала только один факт: вся страна от Пиренеев в глубь до Германии, до тех пор, где по ту сторону Гарца и Богемского леса начинается немецкий восток, по природе является одной, между ними тут и там встречаются отдельные горные массивы средней высоты как Севенны, Вогезы, Юра, Шварцвальд, Арденны, но настоящие границы? Их нет, кроме языка, ничего, кроме навязанной галлам латыни. Здесь Цезарь, великий разобщитель трансальпийской Европы, оказывается задним числом сильнее, чем объединяющая сила всех франкских королей от Хлодвига до Карла.

Все же, в конце концов, это не он разорвал единство. Ирония истории даже допустила, что — точно через крест — мы приняли римскую императорскую традицию, французы, напротив, — германскую традицию франкских королей. Что здесь разбило единство, было политикой внуков Карла, абсурд каролингских разделений. Три раза был шанс преодолеть раскол. И три раза он был использован без толку. Сначала при Людовике XIV. Из-за грабежа Страсбурга он легкомысленно упустил римскую корону. Став недоверчивыми, курфюрсты выбрали не его, а Габсбурга.

Следующий шанс представился Наполеону. В 1806 году у империи больше не было императора, в 1810 году он получил Марию-Луизу. Но все же он оставался императором только «французов». Наконец, в 1870 году. Тогда пришел черед Пруссии — Бонапарты свергнуты, Габсбурги побеждены, Бурбоны вне их страны; как раз момент для большого жеста: немецкая граница по Атлантике, французская по Мемелю, и никакой границы между ними, ни на Рейне, ни на гребне Вогез, и никакой немецкой империи, а франкская империя! Но время и народы не были еще готовы к этому. Это было одновременно и слишком поздно, и слишком рано.

Склоним ли мы французов на свою сторону на этот раз? Это зависит только от нас. Лондон, во всяком случае, сделал для этого все, что мог: Дюнкерк, Дакар, Мерс-эль-Кебир. Три опасных дела, горячее железо. Мы должны были только ковать его. Все предали Францию, только не мы, ее противник. Нужно было лишь одно слово, и они были бы на нашей стороне. Я испытал это, я мог слышать, как они говорили, что их обманули. Немцы были бы «совсем другие». «Нужно было сразу идти вместе с ними». Судьба протянула нам палец, мы действительно могли обезоружить их на этот раз, обезоружить широтой натуры. Мы должны были оставить им их гордость и их шпаги, должны были рассеять все их опасения и превзойти все их ожидания. Нам нужно было только объяснять: «Вы не побежденные, а мы — не победители. Мы оба — жертвы одной и той же недоброжелательной политики. Нашей дружбы не хотят. Ваше поражение — это ваша вина не в большей степени, в какой наш успех является нашей заслугой, наша борьба является недоразумением, была недоразумением с давних пор». Нужно создать Францию, которая прикрывает нам спину. Сегодня и навсегда.

Для чего я рассказываю все это? Потому что Франция — это наш пробный камень. Это была генеральная репетиция для нашего проекта. Мы никогда не должны забывать: гордость облагораживает побежденного, великодушие победителя. Горе нам, если мы забудем об этом здесь, так как Россию — как говорят — можно завоевать только с русскими. Нашей собственной силы хватит нам еще для следующей битвы, вероятно, также еще для одной битвы после этой, но дальше поведет нас только то, что мы должны не отнимать у народов перед нами, а давать им. Если мы до сих пор не дали им понять, что мы ворвались сюда как их освободители, не как их угнетатели, как служители их страны, не как ее тираны, если мы действительно не разъясним им это, не сделаем действительно очевидным, то мы не выиграем эту войну. Тогда мы также не останемся и здесь. До сих пор это зависело от нашего оружия; но скоро, уже очень скоро, это будет зависеть только лишь от нашего знамени, знамени права на самоопределения. Если оно объявит этим народам то, чего они ожидают, тогда не мы будем нести это знамя, тогда оно будет нести нас!

Нет, мы пришли повторять не галльский эксперимент Цезаря, а персидский эксперимент Александра Македонского. Александр не прогнал никого, кроме великого царя. Он никого не вытеснил из его родины, не навязывал никому греческих богов или даже только греческий язык. Он сделал дочь побежденного врага царицей в захваченной стране как в ее собственной, и оставлял все народы теми, кем они были, никого не ставил над ними, и сделал их всех вследствие этого своими приверженцами. Отныне это было их гордостью принадлежать к греческому миру. Позже даже римляне не смогли превзойти его. Через семьсот лет после Александра они по собственному почину перенесли их столицу из Рима в Византий. Из Римской империи сделалась греческая. Собственно же римская погибла на западе, но греческая-то продержалась еще целое тысячелетие! Тот, кто женит народы друг на друге, смотрит дальше, чем тот, кто только покоряет их. Потому нечего и думать, чтобы из всей России сделать Германию! Мы никак не сможем сделать это. Но пронести Европу от Атлантики до Тихого океана, это мы смогли бы. И разве этого недостаточно?

Беседа прекратилась. Колодцы маленькой, чистой деревни справа от дороги приглашали лошадей напиться, а тем самым и к отдыху. Несколько домов тянулись за низкий холм. Офицер, ехавший в центре, поскакал мимо них к большой раскидистой липе. Она затеняла дом, и старый, но большой и статный мужчина в белой русской рубашке как раз исчез там. Другой слева оттуда и несколько ближе сидел перед дверью дома поменьше на скамье на солнце. Когда чужой всадник в чужой форме приблизился, остановился недалеко от него и осмотрелся, старик в ответ на произнесенное в его адрес по-русски приветствие подошел к лошади, безмолвно склонил голову к стремени необычного гостя и коснулся лбом носка находящегося в стремени сапога. Вероятно, он вовсе не казался ему необычным. Вероятно, он считал его курьером царя.

Иностранец сидел спокойно, пока старик снова не поднял голову. При этом он видел, что на него смотрят голубые светящиеся глаза на его окаймленном белым лице, и он вспомнил, что там, где они оба находились, когда-то была страна готов, прежде чем начавшие Великое переселение народов гунны не прогнали их на запад. Нужно было бы суметь отменить Великое переселение народов, вернуть все назад, такой была его странная мысль, и с нею он вернулся назад к своему подразделению.

— Все же то классическое переселение тогда, полторы тысячи лет назад, было дорогой в тупик, — говорил он, когда они скакали во второй половине дня, — дорогой из ширины в узость, в становящийся все более узким клин между Атлантикой и Средиземным морем. Пространство же, настоящее пространство, было только по ту сторону стран, из которых эти народы прибыли первоначально, далеко в их тылу. Таким образом почти все выросшие из того переселения государства тоже росли назад в этом направлении: Испания в Неаполь, Милан и Нидерланды, Венеция к Ближнему Востоку, Франция до Рейна и Альп, Дания через Скандинавию, Швеция через Балтийское море в Прибалтику, Богемия в Силезию, Австрия в Венгрию, Венгрия в Трансильванию, Германия в целом в будущую марку (Бранденбург) и в Померанию, эти марки снова в Пруссию и за этим в Польское королевство до вглубь в Россию и в Украину; и, наконец, Россия даже до Тихого океана.

Только два из этих государств противостояли позже этому движению, оба пришедшие с опозданием: Россия и Бранденбург, оба, после того, как они защитили свой тыл, Россия в Сибири, а Бранденбург в Силезии и Восточной Пруссии. Плотно прижатые друг к другу, они тогда двинулись в обратном направлении: одно до Мозеля, другое до Варты. Только они оба проросли в смысле старого Великого переселения народов в Европу, а не, как другие, в противоположном ему смысле — из Европы. Обоим — как Потсдаму, так и Петербургу — приписывали, и, в определенном смысле, с полным основанием, славу «азиатских» держав. Они направили давление против давления и тем самым остановили движение других на восток на добрых двести лет.

Мы собираемся осуществить наш поворот обратно — снова на восток, новый поворот русских еще ожидается, объединить эти два поворота в один, и вмести довести его до Тихого океана, для этого мы здесь, не для того, чтобы ставить новые промежуточные границы, не для того, чтобы округлить нашу территорию, не для того, чтобы вырвать то, что проросло. Это было бы ошибкой. Той же ошибкой, что и у французов. Они тоже напирали на восток; Франция не могла увеличиваться на суше в каком-то другом направлении. Но когда она схватила Германию, то было неверно нацеливаться меньше, чем на всю Германию, неправильно было отхватывать для себя только куски ее, и в остальном — как хотел Ришелье — «немецкие дела оставлять по возможности в неведении». Французы промахнулись, они украли Эльзас. Но использовать этот Эльзас для себя в качестве стремени, сделать эльзасцев передовыми бойцами совместного немецко-французского дела, поднять своих собственных королей в седло империи — так глубоко они не думали. Они заключали союзы с соседями соседей, бесплодные союзы, опасные союзы. Они не стремились перейти через Везер и через Эльбу. Они хотели Рейн, перед ним, как минимум, один гласис, и этого было слишком мало.

Такая политика обречена была на неудачу. Она жила за счет отрицания соседа, не за счет его согласия, хотела только части. вместо целого. Тот, кто нападает на своего соседа, либо проглатывает его полностью с кожей и волосами, либо лучше оставляет его в мире. Воевать с чужим народом, имеет смысл только либо из самообороны, либо в намерении сделать его — оставляя таким, как он есть — частью своей собственной общности. Так захватывали персы, так делал Александр, так поступали германские короли. Они не делили, они мыслили в целостности. Так же франки покорили своих соседей, одно племя за другим: всех бургундов, всех тюрингов, всех аллеманов…

То, что было меньше, было злом и остается таким еще сегодня. Когда еще четверть тысячелетия назад Австрия окончательно отобрала у турок лежащую перед ее воротами Венгрию, она присоединила, само собой разумеется, всю Венгрию, включая всю Хорватию и всю Трансильванию к замечательной коллекции королевств и княжеств Габсбургов, дав ей тем самым до 1918 года сразу несколько народов в их совокупности. Но избежав здесь ошибки, Австрия вслед за тем совершила ошибку с сербами. Она принимала их сотнями тысяч как беженцев, но не захватила их томящееся под турецким господством отечество, скажем точнее: Принц Евгений Савойский завоевал императору Белград как будущий трамплин и северную Сербию, однако стареющий Карл VI снова отдал захваченное всего лишь двадцать лет спустя. При этом оба сербских патриарха еще раньше предложили императору свои пространные области как имперские епископства в духе немецких архиепископств. Из-за того, что мы тогда не согласились на это, нам отплатили в 1914 году убийством в Сараево в тот же июньский день, в который на 525 лет раньше сербская нация была побеждена османами.

Выдирать куски из плоти побежденного или освобожденного — это порождает только новую войну и новое бедствие. Когда совсем сносят устаревшие границы — за это можно простить примененное насилие, но если их только немного переносят, то за это прощать нельзя. Однако, Франция упустила возможность большого прыжка, здесь, как позже — через океан. Она бросила на произвол судьбы ее великих первооткрывателей, ее часто замечательных моряков. А когда появился Наполеон, было уже слишком поздно, большая империя в Америке уже растрачена зря. Версальскому двору маленькие преимущества в Германии были важнее Канады и Миссисипи.

Франция любит свои четыре стены. Она неохотно выглядывает за них. Случайно ли, что она породила множество изысканных, выдающихся умов, но никого, совсем ни одного действительно великого? Что поистине велико, самое великое во Франции, — это ее соборы, творения неизвестной элиты. Но ни Леонардо да Винчи, ни Шекспир, ни Гёте, ни Бетховен — никто из них не был французом. Наполеон был итальянцем. Среди французских художников есть импрессионисты, но не было ни одного Микеланджело, ни одного Рембрандта. У Франции были замечательные короли, но Фридриха II Гогенштауфена вы здесь не найдете. Может быть, французы не терпят людей, слишком выделяющихся своим масштабом из общей массы? Не мешает ли им при этом их избыток умеренности, избыток насмешки, критики? Не без причины, во всяком случае, самые великие произведения Лувра были созданы если не в Греции, то в Тоскане или Нидерландах, самые значительные музыканты, которые когда-либо приезжали в Париж, почти все были иностранцами, а самый сильный властитель, который правил в Версале или Фонтенбло, был никто иной, как корсиканец…

Итальянцы тоже любят насмешку и критику. Но еще больше они склонны восхищаться, они любуются, они думают глазами. Они доверяют своим чувствам больше, чем интеллекту. Я знаю их, как будто бы они были моими детьми. Они актеры, которым нужна сцена. Сначала эта сцена — все, что лежит около Средиземного моря. Это море — это ее элемент. «Per noi è la vita» — «Но для нас это жизнь» — кричал Муссолини британцам, «не просто дорога, как для вас!» И итальянцы хотят это море для себя, море и его проливы. То, что лежит по ту сторону, принадлежит чужеземцам или варварам. И мы тоже варвары для них. Все еще. Они нуждаются в нас, так как мы — более сильные, потому они восхищаются нами, но в то же время они боятся нас и, кроме того, презирают нас. Все в одном. Мы непонятны для них — именно как варвары, не знающие меры.

Однако для южных итальянцев не знающими меры кажутся уже даже итальянцы севера. «Sono tedeschi, non hanno cuore» — «они как немцы, у них нет сердца» — так сказал в Пьяенце один карабинер-южанин. Обратным примером этого была одна женщина родом из Милана, работавшая секретарем отеля во внутренней части Сицилии. Она встретила меня, сияя от радости, как своего земляка. И для нее не имело значение, что я вовсе не итальянец. Я был с севера, я не был сицилийцем! А потом Бомбелли, пьемонтец — он был подполковником — с живой жестикуляцией объяснял мне так: — «Da Pisa ad Ancona» — от Пизы до Анконы, после этой линии Италия прекращает быть Италией. Южнее этой линии живут только африканцы. Ему тоже были ближе мы, немцы, хотя все еще и иностранцы, у нас все равно нет их меры, и мы подходим к ним не больше, чем англичане, их враги. У тех есть наша мера. Жаль только, что мы понимаем это, лишь когда воюем друг с другом.

Сегодня мы ведем войну здесь и ведем войну в Африке. Но только там она является такой, какой всегда должна быть война: война исключительно для солдат. Никаких горящих деревень, никаких бегущих женщин и никаких плачущих детей. Никаких растоптанных садов, никакой изувеченной природы. Только пустыня, и ты и другие. Никаких перебежчиков, никаких дезертиров. Нет ни одного, который не был бы там добровольно. Элита здесь, элита там. Соревнование равных, за которым, как за морскими сражениями можно наблюдать издалека. Некоторые с самым большим удовольствием остались бы там навсегда. Как «Томми», так и немцы. Это не земля одной страны, и не земля другой. Это ничейная земля. Кто полюбит Сахару, тот никогда больше не избавится от нее. Итальянцы называют таких людей «Insabbiati», «занесенные песком». Чем, однако, была бы даже Сахара без противника?

Ведь воюют не на жизнь, а на смерть, но все равно печалятся, когда нет другого, противника. У существования тогда сразу больше не было бы смысла. Один стал смыслом жизни другого. Я долго хранил под своим мундиром открытку, посланную английской матерью ее сыну. Она еще была окрашена его кровью. Его вытащили мертвым из его танка и передали открытку мне. Она сообщала о полете Рудольфа Гесса. Так что и соперничество связывает: но те, которые остаются в тылу, конечно, никогда не поймут этого.

В книге для чтения моего детства было стихотворение Фердинанда фон Саара, а в стихотворении том восклицание: «… врага чудесное войско…». Это было словом солдата. То войско было императорским, а битва, которую изображает Саар, была битвой под Кёниггрецем. Он сражался там как прусский офицер. Радость по поводу гордости и чести противника, в Ливии она еще есть. Под Соллумом британский командир, едва выбравшись из своего горящего танка, поздравил своего немецкого противника рукопожатием: «A fair fight!» — «честная борьба!». С этими словами он сдался. Представьте себе это здесь!

Раньше такое поведение соответствовало правилам: принц Евгений перед битвой переслал пару прекрасных отобранных белых коней в подарок своему противнику, маршалу Виллару. Он выиграл эту битву. Как полководец он знал, что речь шла для него о победе или поражении, но как человек он стоял выше этого. И это тоже было «мировоззрение», если хотите, мировоззрение для господ, но не для нашего времени. Теперь все как раз наоборот: Чем больше «мировоззрение», тем более жестокая война. Теперь тот, кто вступает в войну, слишком легко думает, что имеет право на все. За Бога, императора и отечество сражались лучше, более благородно, во всяком случае. Если кто придет сюда, то почувствует разницу. Тут чувствуют политику, чувствуют каждую минуту ее смертельную, животную серьезность. Тут больше боятся плена, чем смерти. В Африке они боятся плена только как скамейки штрафников в футболе: как исключения из игры…

Мне тут вспоминается один юный англичанин, один из тех, которые лучше были бы мне друзьями. Его звали Уилсон, он был лейтенантом, 22 года, родом из Лондона. Несколько минут назад его истребитель «Спитфайр» был еще в воздухе. Теперь он сидел напротив нашего офицера разведки. Он случайно был сыном одного из наших военачальников. Офицер спрашивал, что должен был спрашивать, англичанин отвечал, что он имел право говорить. От любых дальнейших показаний он отказывался. Это было ритуальной беседой. Одному из наших лейтенантов, студенту, который свободно говорил по-английски, поручили отвезти его назад в штаб армии. Дальняя поездка. Они должны были переночевать в итальянской части. Итальянцы не заметили, что человек в одежде летчика был пленным, и немец ради удовольствия решил не давать им этого понять. Их пригласили к столу, и пили за их здоровье. Никто там не говорил по-немецки, а немец с англичанином не говорили по-итальянски. Так они сидели бок о бок безмолвно, потому что говорить по-английски они не решались, только время от времени украдкой смотрели на друг друга — не без тихой улыбки.

Часто вояки замечали, что было бы очень здорово оказаться союзниками тех, кто по другую сторону фронта, или даже воевать вместе с ними, а не против них. Вероятно, то же самое думают тайком и кое-кто из «Томми». Но что тогда? Большая игра закончилась бы. Быть солдатом все равно требует противника. «Любите врагов ваших» — мы в Африке испытали эти слова на себе по-своему. По духу до сих пор еще королевско-прусская или королевско-вюртембергская армия против королевско-британской, да еще и посреди ливийской пустыни — где еще в мире бывает такое?

Две вещи делают войну интересной: место происшествия и противник. Он, прежде всего. Это он показывает нам наше лицо. Он в случае необходимости добивается от нас исключительного. Он определяет меру наших усилий. Только глупцы пытаются преуменьшать его успехи. Но они тем самым преуменьшают только свои собственные достижения. Если у противника не было героев, то с кем тогда мы должны были мериться силами? Их представления о войне могут быть порой совсем другими, чем наши. Другие народы — разные, и их политика тоже другая. Какая политика, например, казалась бы нам более лицемерной, чем как раз политика Англии! Но англичане, их небрежный вид, их поведение на улице и в обществе, их способность не принимать себя самих всерьез, они все-таки нам больше по душе, чем мы признаем.

После 1918 года сообщалось, что британцы якобы вели свою войну ради их выходных. Мы были решительно настроены на то, чтобы распахнуть ворота к миру, они — чтобы оставить их закрытыми для нас. Что им мешало, было нашим усердием, и оно будет им мешать, до тех пор пока они побеждают. Именно они так долго принуждают нас, чтобы мы еще больше собрались с силами, чтобы мы считали еще точнее и работали еще лучше. Так долго они побуждают нас к новым и еще большим усилиям. И как раз эти наши усилия им не по душе. Они хотят пользоваться своей мировой империей в спокойствии. Однако, мы должны жить и сделать им подножку. Итак, они ведут войну: вечное недоразумение. Они хотят быть ленивыми и могли бы быть такими, если бы они только хотели позволить нам быть такими же ленивыми. Но нам для этого нужно пространство, и как раз из-за этого они недоброжелательны к нам, хотя речь идет не об их земле. И даже не о той земле, на которую они вообще хоть когда-то бы претендовали, а о той, которая дальше всего от моря. Но несмотря на это, они напали на нас со спины.

Мы сражаемся здесь, потому что хотим остаться, как они остались в Индии, в Африке, в Австралии. В Египте, напротив, мы не хотим оставаться. Там мы только угрожаем их путям в Индию, могли бы оказывать, если захотим, давление на них, как будто хотим сказать им: «Если ты будешь угрожать моим тылам, мы будем угрожать твоим, а именно, Индийскому океану». Собственно, этот океан следовало бы называть — в конечном счете как раз о нем речь — лучше «Британским», так как он британский от одного побережья до другого. Посмотрите на карту! Справа и слева, как колонны, два доминиона: Австралия и Южная Африка. Каждый из них укреплен английскими колониями: здесь Родезия и Восточная Африка, там Малайя и Бирма. Тогда с обеих сторон вестибюли и ворота, здесь Аден, Суэц, Мальта, Гибралтар, там — как копье во фланг голландцев — Сингапур. За ним как предупреждение для Японии: Гонконг. Наконец, в середине, перекрытой сводом вала Гималаев, смысл и цель всего этого сооружения: Индия! Поистине, нужно взять карту, прочесть ее, и можно понять гордость и высокомерие британцев! Собственно, место этой Англии уже давно совсем не там, где она лежит, уже давно ее место вдали от побережья Европы — в той точке, где в действительности находится Цейлон — в середине ее индийской империи, в центре «Британского» океана.

Вы думаете, мы скачем здесь, чтобы все это разрушить? Какая слепота! Мы скачем, чтобы строить что-то похожее для нас самих. И если британцы достаточно глупы, чтобы препятствовать нам, то это будет им же во вред, им во вред и тогда, если мы не выиграем эту войну. Если мы проиграем ее, то они проиграют ее вместе с нами, несомненно. Они уже проиграли вместе с нами первую войну. Она тоже — без Англии — осталась бы лишь восточноевропейской войной и балканской. Она стала мировой войной только по настоянию Англии. Собственно, ее результат должен был бы удержать англичан от любого повторения: 950 000 мертвецов вместо обычных нескольких сотен, и — что ударило по правящим кругам страны гораздо сильнее — прежде самый большой банкирский дом мира, прежде главный кредитор Соединенных Штатов, Англия теперь оказалась в долгах как в шелках перед ними, и все это лишь вследствие одного рокового заблуждения. Только один год — так думали в 1914 году в Лондоне — должны были продержаться Россия и Франция, тогда блокада должна была возыметь действие, и Германия израсходовала бы весь свой порох. А потом она не могла бы продолжать войну без поступления новой селитры из Чили.

Но то, что мы смогли это сделать благодаря определенным изобретениям, разрушило все главные расчеты английского военного плана. Если англичанам теперь потребовалось более четырех лет вместо одного года, чтобы нанести нам поражение, то им пришлось погнать на бойню — чтобы предотвратить досрочное крушение своих союзников — теперь также их собственных сыновей и пожертвовать их богатством, потеряв тем самым свое первенство среди белых наций. Так много за один раз! Война, которая началась как английская, закончилась как американская. Англичане проиграли ее, как и мы, только не нам, а — как и мы — Америке, и это было дорого. Объявление Англией войны в 1914 году было основано на ошибочных предпосылках, вступление Англии в войну было результатом гигантского просчета. Они хотели выиграть войну в Чили и проиграли ее на плодородных равнинах близ Магдебурга. Естественно, не буквально. Они только переплатили за нее — типичная Пиррова победа — и они переплатили за нее во много раз больше, чем следовало. Но кто платит слишком много, тот проигрывает.

На этот раз они хотят выиграть войну в Атлантике и проиграют ее в России — нам или тем, на той стороне. Но они, британцы, проиграют ее. Это им и в этот раз тоже стоило бы меньше, если бы мы стали победителями, а не те. Ибо если бы мы стали победителями, то это были бы также действительно мы; а мы, мы ведь ничего не хотим от англичан — ни их остров, ни их флот и ни их империю. Если мы, однако, не побеждаем, то побеждают их союзники, и они получат все их наследие, всюду, по всему миру. Англичане тогда не найдут никого, кто поддержал бы их в попытках удержать их мировую империю. Только мы сделали бы это — они были бы тогда нашей подстраховкой, как и мы для них.

Почему же они вновь размахивают бумерангом? Если уже не по экономическим причинам, тогда, например, от страха перед правдой? Они очернили нас, оклеветали, еще до 1914 года, и позже еще больше. Они знают, что победители всегда правы. Боятся ли они, что мы сделали бы в данном случае то же самое? Боятся ли они, что мы могли бы тогда бить в большой колокол, рассказывая о том, что они делали в Индии, в Ирландии, в Судане, в Опиумных войнах и еще повсюду? Боятся ли они, что мы могли бы напомнить миру о Бурской войне, об ее концентрационных лагерях — слово английское — и о многих тысячах погибших там женщин и детей? Или о лорде Клайве, который привязывал бедных индийцев к жерлам его заряженных пушек, или даже о Кромвеле, который приказал массово сбрасывать ирландцев в скалистые ущелья, без оглядки на их возраст и пол?

Но откуда этот страх? Ведь обо всем этом мир прекрасно знает и без нас. Только вот в чем дело — он не говорит об этом. Считается неприличным, неуместным говорить о преступлении Англии. Это просто не элегантно, до тех пор, пока англичане и их друзья играют первую скрипку. Все же, преступления совершают только побежденные! Больше того: англичане выиграли ту первую войну с такими жертвами тоже не для того, чтобы мы выиграли ее теперь. Допустить это — так они думают — значит, согласиться, что первая война была ошибкой. То есть, для них речь идет о том, чтобы не потерять лицо. Ради этого больше, чем ради всего другого. Их прошлое принуждает их, чтобы они победили, и при этом любой ценой.

Что еще могла бы принести им эта война? Большую личную свободу? Больше уважения в мире или какую-нибудь привлекающую их добычу? Нет, ни то, ни другое! И, тем не менее, они ставят на карту их мировую империю, да еще и остаток их морского господства, и остаток их богатства. Можно было бы сказать, что они выиграли бы, во всяком случае, большую свободу действий, большую свободу дыхания. Мы были слишком близки к ним, чтобы нам позволили стать могущественными. Блокада должна была наглядно показать нам, что мы всегда будем зависеть от них, должны навсегда оставаться зависимыми от превосходства их флота. Но смогут ли они после этой войны еще позволить себе такой флот? То есть, хорошей сделкой все это вряд ли может стать для них. Об этом не может быть и речи. Речь идет об их лице, не об их совести. Совесть была бы на их месте только у нас.

— Почему не у них, — вмешался неожиданно юноша на серо-пегой лошади, — вы могли бы прочесть у Гарольда Никольсона. Как раз потому — так он говорит — что его земляки в их преобладающем большинстве были так благородно настроены, именно потому, что они стремились во всем служить добру, именно поэтому некоторым немногим пришлось вместо них служить неизбежному Злу на благо Англии. «Неизбежное Зло» — так он говорит дословно. Большая масса ничего не узнает об этом. Так она остается невиновной. Маленькое, молчаливое меньшинство берет добровольно всю вину на себя, и как своего рода моральный Винкельрид они жертвуют своей совестью ради государственных интересов. Они — посвященные. Остаток нации, огромное множество неосведомленных, спокойно спит с хорошей совестью.

— Совершенно лицемерной совестью, — провозгласил всадник на вороном коне, — типично британские лицемерные речи.

— Так вы говорите, — возразил скачущий в середине. — Мораль отдельных людей — это не мораль государств. Государства измеряют другим мерилом, и тот, кто управляет ими, живет как бы на двух этажах, с двоякою мерой и двоякою моралью. Еще Лютер говорил о «двух империях». Конфликт неизбежен. Можно ограничить его, в единичном случае, вероятно, как-нибудь его решить, но нельзя устранить его совсем. Кто попробует это, и просто будет почивать на своих правах, тот проиграет игру, как Германия после 1870 года. Но участвовать в игре, делать историю вместо того, чтобы только страдать от нее, и при этом не оказаться виноватым — этого не сможет никто. Политика — это искусство меньшего зла, ее заслуга — предотвращение большего. Другой политики не бывает. Ни один хирург не сможет вылечить, если не будет резать.

Но жить с этим конфликтом, терпеть его и справляться, все же, с ним, все это предполагает существование такой элиты, которая помимо твердости государственных интересов не утрачивает взгляд на масштабы человечности — и наоборот. Масса не умеет это; народ не должен иметь с этим ничего общего. Сегодня это не могут больше и короли, не говоря уже о церкви. Этим заправляют министры, канцлеры, серые кардиналы, кардиналы…

Вы все еще сомневаетесь? Подумайте о Нибелунгах, подумайте о Хагене. Он сделал то, что должно было быть сделано, по собственному решению и на собственную ответственность и ничего не жаждал. Действовать, ничего не желая, рубить гордиевы узлы для других: вот оправдание политической, оправдание солдатской твердости. Всегда есть двоякая политика: одна, о которой умалчивают, и другая, о которой объявляют, одна для посвященных и другая для парламента, прессы и радио.

Некоторые остаются в самом центре этого вечного раздора, другие стоят выше него: выше политики и выше закона, выше государства и выше права. Они гарантируют право внутрь и империю наружу, и наблюдают за тем, чтобы одно никогда не смешалось с другим, чтобы политика не овладела моралью, а мораль — политикой. И то, и другое было бы злом. В неправильном месте предположительное Добро часто приносит куда больше беды, чем самое прожженное Зло. Раньше считалось, что все право исходит от Бога. Никакое большинство не могло принимать решения по его изменению, никакое большинство не могло его перевернуть. Правом было то, что действовало и независимо от того, кто правит. Теперь они говорят: «Право это то, что служит немецкому народу» — да, вероятно, в политике! Там действует сегодня одно, а завтра другое — но в судебной практике? Ей нужна контрольная точка, постоянная, подобно Полярной звезде! И как раз этого больше не хотят. Хотят всевластия политики, а это самое надежное средство, чтобы разрушить наше государство и уничтожить доверие, которое строилось столетиями. Потому что тогда больше не было бы мельника, который мог бы доказать в суде свое право в конфликте с королем, как доказал свою правоту мельник из Сан-Суси против Фридриха Великого. Гранит, на котором была сооружена старая Пруссия, потрескался бы, гражданин стал бы поддающимся шантажу, судья продажным, юридический процесс темным. Ничего уже не осталось бы больше обязательного, ничего надежного.

Тем не менее, смысл государства состоит в том, чтобы разграничить надежное от ненадежного, сушу от моря, право от политики. Но тут не поможет ничего, кроме полного, абсолютного, бескомпромиссного разделения — с обеих сторон. Так как вред происходит и тогда, когда происходит противоположное, если внезапно политику делает мораль вместо разума! Тогда у нас есть политика пасторов и пасторских сыновей, писателей и профессоров, журналистов и адвокатов, вместо политики государственных деятелей и королей. Тогда у нас есть буржуазная мораль на скользком льду мировой политики, на уровне, где ей совсем не место, и где она может лишь поскользнуться даже при лучших намерениях — причем, именно при лучших намерениях. Политика врага будет тогда преступлением, собственная политика превратится в уголовное преследование, уничтожение противника станет моральной заповедью, направленное на это ведение войны — божественным делом, инструментом благословения! Горе нации, которая пойдет такими ложными путями! Противник, с которым жестоко обращались, возможно перенесет нанесенную ему несправедливость, но те, которые нанесли ему ее, будут ею же и разрушены. Они утратят любые критерии.

«Таким понятиям как вина, месть, наказание нет места в политике». Эти слова принадлежат Бисмарку. Одна немецкая газета сетовала, что с содержавшимся под стражей в замке Вильгельмсхёэ Наполеоном III слишком хорошо обращались, ведь он сам виновен в своей судьбе. Бисмарк разозлился: «Что за наглость играть здесь в судью, это дело провидения». «Богу Богово, а кесарю кесарево!» Политика и стратегия — дело кесаря, императора. И кто утверждает, что идет на войну ради Бога, тот лжет.

На двести лет, с конца контрреформации, от такого лицемерия освободились, но американская гражданская война снова вернула его в мир. Они говорили об освобождении рабов, но имели в виду хлопок. Они вторглись на юг только для того, чтобы отобрать его, и ставили на обобранных клеймо преступников, чтобы не чувствовать угрызений совести. «Right or wrong, my country!» («Права моя страна или неправа, это моя страна!») — это было еще открыто и честно. Скажи это и взорви испанский флот ко всем чертям! Так произошло в 1898 году у берегов Сантьяго-де-Куба. Ни один янки не мог бы сегодня обосновать подобное такими же словами. Сегодня сражаются не за страну, борются за «прогресс и цивилизацию» и имеют при этом в виду большой бизнес.

Но не думайте, что это облагораживает войну! Происходит как раз наоборот. Все-таки испанский флот был тогда флотом врага, французский же в 1940 году у Орана был флотом союзника. Никогда войну не ведут более коварно, более негуманно, более подло, чем ради какого-то якобы святого дела. Это святое дело служит индульгенцией для любого преступления, каждая гнусность становится добрым делом, любое преступление превращается в справедливое возмездие. Идеологическая война — это выродившаяся война, история полна подтверждающих примеров. Не верьте всем тем, кто говорит, что воюет за что-то большее, чем за свою страну, народ или за своего короля. Не доверяйте всем тем, кто говорит о себе как о крестоносцах и о своем служении человечеству, но особенно не доверяйте народам, которые считают только самих себя избранными. Самое низкое коварство все еще вытекает из веры в подобную избранность. Нам для этого даже не нужно долго перелистывать Ветхий Завет: любая победа это подтверждение божественной милости, любая кровавая расправа это наказание врагов Божьих — то же самое знает и новейшая историю. Верьте лучше тем, кто открыто заявляет, что сражается за крепкие залоги. Любой народ имеет равное право на войну. Бывает так, что агрессор прав, а обороняющийся — нет. Часто оба одновременно правы и неправы. Кто думает, что у него есть такие весы, всегда надежные, чтобы точно взвесить одно и другое? Кому положили такие весы прямо в колыбель?

Пусть война даже всегда остается актом политики, то политике, несмотря на это, не место на фронте. Дело солдата — не «почему» и «за что» сражаться, а только «как». Война — это наше дело, мир — дело буржуа, политика — дело короля. Так это было раньше, и только так могут царить ясные отношения. Пять поколений учили нас этому между Семилетней войной и войной 1870 года. Ведение войны, политика и законность: эти три понятия надо самым строгим образом отделить друг от друга. Войну нужно вести так благородно, так по-рыцарски, насколько это возможно, и только мундир против мундира, в этом были едины все еще в дни Венского конгресса, и даже, в конце концов, на Берлинском конгрессе. А то, что мы пережили с той поры, это войны и заключения мира, осуществлявшиеся людьми, неспособными к высокой политике.

«Будет ли это продолжаться так и дальше?» и «Как это будет на этот раз?»: Это были вопросы, с которыми они скакали рядом друг с другом и к которым они приступили снова тем же вечером, как будто тот, кто скакал в их центре, как «primus inter pares» вел семинар, вроде тех, к которым они так привыкли, будучи еще университетскими студентами.

— Раньше еще хотя бы приблизительно знали, когда войну нужно было заканчивать. Никто не ставил на карту больше, чем эта война могла бы принести ему в лучшем случае. Если ожидаемые потери превосходили возможную выгоду, то с обеих сторон войну весьма охотно прерывали, потому что вовремя перейти к переговорам отнюдь не считалось бесчестным, но только разумным и естественным. Войны вели еще без предубеждений и с холодной головой, применяли свои довольно дорогие королевские армии возможно более экономно и оставляли народ вне игры.

Вести такие переговоры было бы правильно уже в 1915 году, в 1916 году тем более, а в 1917 году — для обеих сторон — еще больше. Как однажды сказал Черчилль с дистанции почти 20 лет — мне кажется, это было в 1934 или 1936 году — репортеру газеты «New York Herald»: «Если бы американцы тогда остались дома, мы заключили бы в 1917 году мир с Центральными державами, и один миллион британских и французских солдат остались бы в живых». Черчилль намеренно избегал в этой беседе вспомнить о том, что именно он сам сделал все, чтобы втянуть Америку в войну, что он погрузил на и без того сильно вооруженную «Лузитанию» еще груз боеприпасов и, наконец, оставил ее идти без защиты вблизи ирландского побережья перед торпедными аппаратами наших подводных лодок. Сопровождающие пароход эсминцы вернулись назад по его приказу. Мы все это сегодня знаем. А бедного капитана «Лузитании», который дал перед судом правдивые показания, устранили. Об этом не говорят, как ни странно, не говорят даже сейчас.

Теперь Черчилль говорит: «Эта война — это английская война, и ее цель — уничтожение Германии». Он и его американские подстрекатели думали, что смогут пожертвовать Польшей ради этого. Тем не менее, Польша может проводить только либо немецкую политику, либо русскую. Все остальное — это самоубийство. Пилсудский знал это. Но пришедшие ему на смену полагали, что знают это лучше. Таким образом, Польша стала долгожданной приманкой, наилучшим предлогом для поджигателей войны, чтобы получить их войну быстро и дешево. На этот раз, думали они, это было бы легкой войной, «a charming war», «приятной войной», как заявил Черчилль — это их вторая ошибка. Их третья ошибка: они верили, что «солдаты диктатуры» не захотят сражаться. Как будто военная мораль имеет какое-то отношение к «конституции». Разве они сами ведут свою войну, к примеру, за свой парламент? Они сражаются за Англию! Кроме того, сражаться плохо, это неспортивно! Это их мотивы. Но за какие-то законы, будь они лучше или хуже, они дерутся в такой же малой степени, как и мы, пусть даже их законы и лучше! Что покажет это уже на поле сражения? Что это за крестные отцы якобы лучшей формы государственного правления в мире? Все же, скорее зависть и склонность к уравниловке, чем настоящее воодушевление.

Но из-за такого воодушевления, из-за чрезмерности их революции, англичане дошли до диктатуры Кромвеля, французы до гильотины, сентябрьских убийств, «террора» и господства Наполеона. И он, их император, вел французов по всем полям сражений Европы. Он раздувал пламя их ожиданий, пока оно не выгорело. С помощью разума такого не добьешься. Разум скорее учит граждан вовремя беречь их права и не доверять государству. Он делает их трезвыми и критическими, но, тем не менее, он никогда не поднимет их над собой. Но большинство — как бы громко они это не отрицали — хотят как раз этого: они хотят, чтобы их подняли над ними самими. Наполеон не предоставлял права, он требовал жертв. Он ничего не обещал и не дарил, он только требовал и всегда требовал снова. И гордость французов росла, когда они видели, что они совершили. Чем огорчал их террор Фуше? Он коснулся только немногих, и только немногие знали об этом. Другие росли в том огромном, что требовалось от них, росли в требованиях узурпатора.

Какая ошибка думать, что более благоразумная, более благотворительная, более справедливая форма государственного правления сможет добиться наибольшего от людей! Часто как раз лживый образец, очевидный самообман, очевидная фата-моргана добивается от них наибольших усилий. Значение имеет не то, во что именно верят, а то, насколько сильно верят. То, что вера двигает горами, написано уже в Библии, но там вы не найдете и словечка о том, что какая-то конституция могла бы сделать то же самое.

Хорошее или плохое, но любое правительство живет за счет тех, которые любят свою страну. Чем хуже правительство, в тем больше исключительной мере она живет за счет них. Не мошенники в стране — это колонны их власти, а те, доверием которых они тайком злоупотребляют ежедневно и ежечасно. Если речь при этом идет об идее, то она тоже живет только за счет того, что в ней хорошо. В любом политическом движении, в каждом, которое имеет значение, «хорошо» и «плохо» перемешаны друг с другом. Но то, что удерживает ее наверху, это всегда лишь Добро в ней, искрой правды посреди всей ее лжи являются те, кто искренне думают, что поступают правильно: они образуют капитал, которым кормится любая власть, любая партия, любая церковь, любое государство, даже стоящее на стороне несправедливости.

Сами по себе силы Зла не продержатся и мгновения. Ни у нас, ни у них. Им днем и ночью нужно Добро как передняя пара лошадей в упряжке, им всем — фальшивому королю, лжепророку, лживой идеологии. Взгляните-ка на тех, с другой стороны; как вы думаете, что дает им силу? Террор? Он держится только в мирное время! Социальная зависть? Ее не хватит даже для начала! Нет, их сила основывается на искренней вере тысяч людей в то, что их порядок — единственный справедливый. Но к этим тысячам добавляются те сотни тысяч, которые считают, что обязаны защищать свою родину от нас. И если бы на нашей стороне не было бы миллионов, считавших так же, мы никогда не продвинулись бы сюда.

Будь то у нас или в другом месте: Чем вернее, чем доверчивее те, кто следуют за своими вождями, тем более рискованные предприятия позволяют они осуществлять этим самым вождям. Народ прожженных хитрецов никогда не позволит деспоту возвыситься над ними. Такой народ хочет иметь право на свои высказывания и на участие в принятии решений. Он завидует любому, кто у власти, и ни одной власти не доверяет. Он захочет ограничить ее любым способом и всегда добьется того, чтобы расширить собственные права. Привыкнув требовать, он будет бояться обязанностей и будет насмехаться над жертвами. Но то, что на войне только доверчивые и самоотверженные определяют вес народа, что только они могут высказывать что-то об его ценности или малоценности, в гораздо большей мере, чем когда-либо форму его государственного правления, многим не приходит в голову. Скажите мне, какая форма государственного устройства больше всего требует от вас, и я скажу вам, какая самая лучшая для нас. От хитреца ничего нельзя потребовать. Спрятаться, сбежать, скрыться — для него это считается более высокой добродетелью. И он сам вместе с этим может добиться успеха по-своему. «Дети мира по-своему умнее детей света», так тоже написано еще в Библии. Но целый народ, состоящий из таких хитрецов, обязательно, в конце концов, окажется пешкой в игре других.

Взгляните на греков. Они превосходили римлян во всем: в численности людей, в материальных богатствах, в технических приспособлениях, в унаследованном культурном достоянии, и уступали им только в одном: в силе воли и в готовности пожертвовать собой. Греки ставили на поле битвы наемников, а римляне их собственных сыновей. Греки спорили, а римляне действовали, и выше всех соображений ставили лишь одно: власть и великолепие Рима. Чтобы воплотить их, они подчинялись любой дисциплине.

И это было решающим фактором. Конечно, позднее обычаи и пороки эллинов захватили, пожалуй, и саму римскую столицу. Но сами греки от этого не стали свободными. Они оставались рабами римлян. Рим позже был побежден изнутри, но это сделали не они, а христиане, и тоже только силой их веры и их жертв. Для этого им потребовалось триста лет. Еще во Второй Пунической войне Карфагену для победы над Римом хватило бы одной единственной последней выигранной битвы вместо битвы при Заме. Будь на стороне Ганнибала на десять тысяч воинов больше, и Греция была бы спасена. Мельницы Бога мелют медленно. У кого недостаточно терпения для них, тот не может пугаться меча. Тогда Ганнибал выступал за весь эллинский мир. Он пал, так как не разглядел опасности Рима.

— Карфаген так никогда и не смог оценить эту опасность? — заметил всадник на вороном коне.

— Он недооценил ее! — ответил скачущий в середине. — Походы Ганнибала снова и снова требовали новых усилий от римлян, но не от карфагенян. То, что Ганнибал с самого начала перенес войну на европейскую землю и все четырнадцать лет воевал вдали от Африки, убаюкало Карфаген в чувстве фальшивой безопасности. Если бы народ Карфагена так же стоял за Ганнибалом как римский за своими — пусть посредственными — полководцами, тогда, вероятно, это в последний решающий раз сдвинуло бы стрелку на весах; а, возможно, и нет. Может быть, Юпитер и тогда оказался бы все же сильнее Баала.

С этими словами скачущий в середине офицер простился с самым молодым из его провожатых, прапорщиком их Восточной Пруссии, поскакал вперед вдоль колонны к штабу дивизиона. Когда они через некоторое время вернулись, то оставшиеся беседовали о разных незначительных вещах, а потом о женах и девушках. По-видимому, всадник на рыжей лошади рассказывал своему товарищу о случившихся с кем-то событиях, после чего тот воспроизвел как раз услышанное такими словами:

«— Я хочу поиграть с тобой, — сказал он вежливо.

— Но я не игрушка для тебя, — ответила она со смехом.

Как раз это он, пожалуй, и разглядел, и только в этом ему, в конечном счете, повезло».

— Женщины — это вовсе не люди, как сказал однажды один старый вахмистр, знаток лошадей и знаток людей, одному совершенно несчастному лейтенанту, утешая того.

Оба прискакавшие как раз еще услышали эти последние слова силезца, так что тот, кто снова оказался в середине, тут же задал ему вопрос: — А если наоборот, что же такое для них мы, мужчины, если не очень странные животные? Так однажды назвала нас самая красивая из моих кузин — и одновременно очень рассудительная — и назвала очень серьезно. Подумайте только о нашей страсти к войне или о всех прочих — за исключением женщин — безрассудствам! Они ведь видят их совсем другими глазами, чем мы. Снова и снова — так они познают это на собственном опыте — мы должны уходить от них прочь, прочь куда-то. Если бы мы были другими, не было бы войн, охоты, мореплавания, открытий, альпинизма. Но от всего этого мы снова и снова возвращаемся к ним.

Женщины — это вызов — как и все эти вещи — соответственно для отдельного мужчины, а войны для всех народов. Испытывать вызовы, подтверждать их, понимать их, делать из них что-то, разве не в этом суть живого бытия? Также и приключение «женщина». Планеты смешивают нам карты. Мы можем тогда играть ими хорошо или плохо. Для этого у нас есть наша свободная воля. Все же, мы всегда можем играть только теми, которые наше рождение сунуло нам в руку.

— Ну, а при чем тут ко всему этому женщины?

— Очень даже при чем, потому что они смешались с нами, а мы с ними. Мы охотно говорим о них во множественном числе, как тот вахмистр, и тогда быстро выносим наш приговор. Мы прилагаем для их оценки мерку нас самих, как будто это мы — венец творения — являемся мерилом всех вещей. Только там это не годится. Женщины другие во всем, вообще все вместе для нас другие, и каждая сама по себе тоже другая. С заранее вынесенными оценками мы загромождаем себе дорогу к тем, которых поместили для нас между нашими картами. В конце концов, вероятно, будет только одна, которая предопределена нам для этой жизни и предопределена, вероятно, еще в прежней жизни.

Каждый и каждая — разные. И у всех есть право на то, чтобы быть другим. Никогда не судите других по своим собственным меркам. Это правило действует также для каждого народа. Бессмысленно было бы желать измерять другие народы по нашим меркам. Они правильны только для нас, а у других есть свои критерии, их ценностные ландшафты другие, их история, их карма.

Один смертельно раненый в 1915 году на Восточном фронте солдат после своей смерти открылся своей очень близкой к нему в духовном плане сестре в продолжительных посланиях — также и в посланиях, имеющих музыкальную природу. Одно из этих посланий Зигварта — так его звали — звучало: «Никогда не судите о других! Вы не знаете, как вы вредите себе, вы не знаете свою карму». Редко какое-то слово произвело на меня столь продолжительное впечатление, ведь это означает: «Не осуждай никого, тем более — своих врагов! Ты можешь порицать некоторые их действия как таковые, никогда, однако — даже только в мыслях — их самих». Это уже очень близко к знакомой нам заповеди: «Любите врагов ваших!». Но есть еще и другие причины для этого. Чем были бы мы, солдаты, например, без них, наших врагов? Они — разумное обоснование нашего существования, необходимые для нас противники. Но это и каждый противник в нашей жизни, каждый крутой склон скалы, на который мы должны взобраться, чтобы подняться выше. В конечном счете, это они, плохие карты, с которыми мы выигрываем, потому что хорошие не всегда кроют или уже разыграны.

После паузы всадник на вороном коне сказал — Если честно, мне здесь не так, чтобы уж очень не хватало женщин.

— И понятно, почему так, — ответил ему скачущий на рыжей лошади. — Ты же никого из них не видишь, и если бы ты кого-то и увидел, у тебя вряд ли нашлось бы время хотя бы чтобы оглядеться на них. Для этого у нас всех тут уже нет ни времени, ни сил. Постоянно чередующаяся картина, товарищи, кони, враги, все это в сравнении с любыми гражданскими буднями гораздо более свободная и еще более напряженная жизнь. И, тем не менее, женщины — это часть нашего существования, и сейчас тоже. Они душевно прикрывают нам спину — помним ли мы об этом или нет. И они живут в нас как наше жизненное начало, «анима» как однажды Карл Густав Юнг назвал это воплощение. Разве это не несказанно много? Чем мы были бы без них? Мы изменяемся благодаря ним, в большей степени, чем мы сами замечаем, будь то теперь в их отсутствии или в их присутствии, они формируют нас, они дополняют нас, они делают нас целостными. Но чем незаметнее это происходит, тем больше это происходит; и никак иначе, как через одно лишь их излучение, одно их существование.

— Это излучение, однако, — сказал офицер на вороном, — у каждого и для каждого разное. Если я по утрам просыпаюсь с той, кого не люблю, как перенести мне тогда свет дня?

— Не дал ли Рильке на это ответ? — заметил юноша на серо-пегой лошади. «Подальше бы отсюда, снова стоять одному, в латах. С ног до головы в латах». Таково в его томике «Корнет» («Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке») ощущение растерявшегося от слишком близкого присутствия женщины юноши. Но несколькими страницами раньше поэт пишет: «…из серебра бесед они плетут мгновенья, их каждое движенье, как складка, на парчу легло, и если они руки подымают, то будто розы обрывают там где-то, где и не бывает роз».

— Все они совершили перед женщиной свой низкий поклон, перед танцовщицей, жрицей, пророчицей, перед недостижимой, как и перед достигнутой возлюбленной, и в особенности перед матерью, — напомнил всадник в середине, — всех, будь то поэт в словах, в звуках, кистью или резцом. Корыстолюбивую, жадную, недоброжелательную, завистливую, жестокую они при этом намеренно оставили без внимания. Но случайно ли это, что эти отвратительные качества у женщин отталкивают нас гораздо больше, чем они же у мужчин? Скорее их простят сильному полу, чем прекрасному, они, по-видимому, легче связываются с силой, нежели с красотой, легче с теми, которые — как мы только что слышали — где-то, куда ты не можешь дотянуться, срываешь мягкие розы, которых ты не видишь.

— Поэтому ищите в жизни только красоту! — дополнил всадник на рыжей лошади. — Так один персидский мудрец советовал однажды своим ученикам и еще добавил потом: «Потому что правду, ту единственную, которая лежит в основе всего, вы никогда не найдете».

— Какую правду? — возразил белокурый прапорщик. — Называем же мы правдой уже все объяснимое, все доказанное или доказуемое, все подтвержденное очевидцами. Однако, правда не находится там, без сомнения. Все равно есть два взаимоисключающих мира: один, где у всего есть свое объяснение, но никакого смысла, и противоположный, где ничего не объясняется, зато у всего есть смысл.

— Откуда ты это узнал? — спросил немедленно всадник в центре. — Так кратко, как здесь я еще никогда не находил несовместимое, сведенное к единственной формуле. Лучше и исчерпывающе вообще нельзя выразить их различие.

— Я узнал это от одной старой дамы, — ответил прапорщик и немного ослабил поводья своей лошади, — от моей матери. Она считала, что я должен учитывать, что «всегда нужно обитать в обоих мирах, но более важным, в принципе, по сути, единственно важным, является только мир смысла.

— Не в этом ли также задача искусства? — заметил офицер на рыжей лошади.

— Зависит от того, насколько одарен художник, — отвечал прапорщик, — в зависимости от того, насколько его искусство превосходит чистое мастерство, его интуиция превосходит объяснимое. Большинство музыковедов захватывает например чистое мастерство, план построения фуги — он может быть также великолепным — и его передача в концертном зале. Но их, напротив, увлекает гораздо меньше, это просвечивание именно того необъяснимого, без чего музыкальное произведение действительно никогда не могло бы стать Тройным концертом Бетховена или Фортепьянным трио номер 1 Шуберта. Часто в народной песне это присутствует в большей степени, чем в самом умелым образом смонтированной симфонии. Как же это говорит она, родом из Моравии, как я полагаю — Мария фон Эбнер-Эшенбах?

«Старая песня,

Что в ней такого,

что ее так

желают?

Немного пения,

немного звука

и вся душа».

Однако, она живет в мире смысла.

— Тогда любить человека, означает, — заметил тот, кто ехал на вороном коне, — искать в нем смысл?

— Я думаю, да, — отвечал прапорщик, — необъяснимое в нем и соответствие его в нас самих. Для меня было откровением, когда однажды утром я услышал по радио, что какие-то аборигены в далекой Африке говорят друг другу: «Я есть, потому что ты есть!» — одно только это предложение. Оно дало мне ключ. Потому что ты можешь сказать одной, даже только подумать о ней: «У моей жизни есть смысл, потому что есть ты», тогда ты охватываешь в ней уже то более обширное, которое стоит за вашей встречей — за каждой такой встречей — тогда она будет для тебя посланницей более высокого мира. Из него мы приходим, и из него вы посланы друг другу — от неизвестно как далеко находившихся друг от друга звезд — чтобы узнать вас как единое целое, узнать снова. Такую уверенность дает нам не каждая, которую мы встречаем, вероятно, вообще, только одна, и, вероятно, мы и вовсе не встретим ее в этой жизни. Но другие, которые попадаются на нашем пути, часто заманчиво, иногда запутанно, но также и приятно: я не хочу их возле себя, а только ее, ее одну, шаг за шагом, из года в год.

После того, как оба более старых товарища отправились к своим подразделениям, тот, кто скакал в центре, обратился еще раз к прапорщику и сказал:

— Ты еще совсем мало узнал из собственного опыта, но, кажется, что ты уже знаешь все. Из какого источника?

— Из чего-то вроде внутренней уверенности, — прозвучал ответ, — но она тоже не дает совсем ничего, что можно доказать…

— Кроме как жизнью, — подхватил средний всадник. — Но такая уверенность еще раньше дарит нам улавливание колебаний, которые оставались бы недостижимыми без нее.

— Но что, если, — заметил прапорщик, — два, как кажется, предназначенных друг для друга человека, как часто бывает, совсем не переносят друг друга…

— Люди предопределены друг для друга не потому, что они просто терпят один другого. Скорее, еще и для того, чтобы разрешать конфликты, часто сложные конфликты, иногда протяженностью всю жизнь, но именно, чтобы их разрешать! Быть друг для друга, это больше призвание, чем удовольствие, мог бы я вообразить, ради в высшей степени прочувствованной радости. Есть тысячи знаков для этого, которые откуда-то достаются этим двум друг для друга предопределенным людям, чтобы указывать им на то, что им суждено быть вместе: будь это послание медленно уходящего за горизонт облака, синего колокольчика, одинокого в лесу, или ветра в осенних листьях, профиль одиноко стоящего на далекой скале дерева или, на минутку только, но никогда больше незабываемого, чего-то внутри нас, как звука никогда еще не услышанной мелодии; но это может быть также и постоянно повторяющийся плеск на пустынном пляже, доносящийся от очень далекого накатывающегося прибоя, или, снова совсем по-другому, пробуждающий издали нашу тоску, рефрен древней песни о любви, только что спетой проехавшими мимо путешественниками и еще раз вернувшейся к нам…

— Эта тоска, — спросил прапорщик, — тоже оставалась бы тоскою, даже если бы я был не один?

— Зависит от того, с кем ты был не один, — был ответ. — Те, кто к нам навязываются, являются сначала запутывающими, смущающими нас, как ты их называешь.

Через некоторое время прапорщик сказал: — Могу я задать еще один вопрос?

— Да, любой вопрос.

— Я имел в виду, по поводу той мелодии. Я часто играю на своей флейте. Можно ли мелодию, о которой тут говорилось, воспроизвести на ней по слуху?

— Нет, даже с самым легким прикосновением смычка к скрипке. Это было бы, наверное, самым близким к ней. И, все же, она — это что-то совсем иное. Если я, тем не менее, называю ее мелодией, то пожалуй, потому, что звучание, как и значение этого слова больше всего напоминают ее.

— Возможно, — сказал через некоторое время всадник в центре, — та желанная тоже узнает тебя как предопределенного ей с самого начала, раньше, чем ты ее. Женщинам, в общем, более доступны послания из не охватываемых чувствами сфер, из всего рокового, не предвиденного, чем нам, так же как они сами всегда остаются для нас более непредсказуемыми, чем мы для них. Они находятся ближе к времени, мы — ближе к пространству. Пространство — понятие исчисляемое, время стирает его прочь. Также в истории. Законы пространства незыблемы, географию перевернуть нельзя. Все поразительное приходит откуда-то из другого места.

Четверо всадников больше не продолжали эту их беседу во время марша на Дон, слишком сильно занимало их предстоящее им рискованное предприятие этой войны и ее перехода в — как они думали — охватывающую весь мир коренную перемену.

17. 7. 1942

Марш из Екатериновки в Неровный

Снова пережили они сияющее утро и жаркий полдень. Длинные, низкие волны простирающегося перед ними ландшафта заставили их, передавая им свою тишину, довольно долго скакать молча, прежде чем всадник в центре заговорил о вещах, которые не в состоянии был объяснить ему даже сам Клаузевиц:

— Терпение, выносливость, искусный выбор места, времени и наличествующих средств, все это так важно, так необходимо: но и они тоже не обещают уверенную победу. Остается только знать, что расчеты сверхумных никогда не оправдываются, что жизнь не дает нам письменных гарантий и не дарит свободу и что, кто любит обоих, должен сначала отказаться от них, если он действительно хочет их завоевать; знать, что только жертвы переворачивают необходимость, что людям не остается никакого другого выбора кроме выбора между борьбой и отказом, и что герой гораздо ближе к мудрецу, чем просто умный. Знание всего этого дает нам, пожалуй, некоторое удовлетворение, но вовсе еще не гарантирует успех, не гарантирует даже тогда, когда наша смелость объединится со всем умом земли. Одна смелость делает только героем, но еще не победителем.

Последнее слово остается также за Богами — вспомните Ганнибала. Там кто-то может хорошо или плохо играть со своими картами — и это уже значит много, если он играет ими хорошо — но, тем не менее, бессмертные перемешивают их ему. Бросает ли кто-то свои игральные кости так или иначе, цифру, которая оказывается тогда наверху, никогда не определяет он сам. Подумайте, к примеру, о подполковнике Рихарде Хенче и о битве на Марне! Проверка 1918 года уже тогда была предопределена нам. Нас тогда как раз снова должны были вколотить в правильную форму, кто знает, для какой задачи.

— В нужную форму? — вмешался офицер на рыжей лошади. — Вколотить в нужную форму как раз путем уничтожения наилучших и бережного сохранения неполноценных? Из рода моей жены тогда погибли 22 человека, и это только те, что знаю я, всего их было сорок. А «план Шлиффена»? Он потерял свое значение еще до 1914 года и, в еще большей степени, еще раз, когда второпях перебросили два корпуса в Восточную Пруссию, которые опоздали туда, и которых как раз не хватало во Франции, причем именно в решающем месте. Подполковник Хенч с его необычными полномочиями над всей армией — беспрецедентный случай в истории — был только лишь маленькой точкой над «i».

— И это сыграло решающую роль! — прервал его всадник на вороном коне. — Назовите это неудачей или провидением: он начал свою работу на правом фланге, при единственной армии, находившейся в несколько опасном положении, он прибыл туда как раз в момент ее кризиса, никогда еще не испытав боя, впервые увидел мертвых и раненых, и приказал отвести назад не только одну эту армию, а после этого еще все остальные четыре, несмотря на их успехи, всегда от имени и с полномочиями заболевшего Мольтке. Скрипя зубами, они выполнили его приказ. Ничто, никакие позднейшие усилия так и не вернули то, что было утрачено тогда.

— Отдельная армия попала в бедственное положение, — вмешался скачущий в середине, — и все войско отступило. Тем самым был упущен шанс для быстрого решения на этом фронте. Для нас это подполковник, который проиграл Марну, для французов это Галлиени, их генерал, который там победил. У судьбы всегда есть две стороны. Для нас это было мужество силезских рыцарей, которое спасло запад в 1241 году при Легнице, для монголов сообщение о внезапной смерти их Великого хана, а Легница — простое столкновение, бой их передового отряда. На самом деле это закон Ясы, введенный самим Чингисханом порядок, сорвал конный марш его народа до Атлантики. Если умирал Великий хан, то все монголы, где бы они ни находились, должны были безотлагательно вернуться к ставке Великого хана для выбора наследника. Они могли не бояться преследования. Монголы владели степью так же неограниченно, как позже Англия владела морями. Их «тумены», конные эскадры, действовали как флоты. Общий выбор Великого хана должен был всегда снова подтверждать их связь. Это было внутриполитическое мероприятие. Но тем самым естественное в сомнительном случае преимущество внешней политики было аннулировано. То, что спасло Европу, было ошибкой внутри системы Чингисхана.

— Практический вывод, — ответил всадник на рыжей лошади, — состоит в том, что стоит спросить себя, где была ошибка в системе нашей армии в 1914 году. Поручение, вроде того, что получил подполковник Хенч, было бы немыслимым в любой другой армии. Доверить подполковнику распоряжаться целыми четырьмя армиями, не значило ли это подвергнуть способности нашей подготовки в генеральном штабе испытанию, до которого она сама не доросла?

— Это была попытка, — прозвучал немедленно ответ, — и в то же время искушение. Не просто так у обоих этих слов в нашем языке одинаковый корень. Но предоставлять подполковнику, поневоле не имеющему боевого опыта, решение о следующем ведении разгоревшейся на ширине почти трехсот километров — беспримерный случай в истории — это не обязательно должно было предъявлять чрезмерные требования к этому человеку, но оно могло. Вот здесь лежала ошибка. Если никакой такой ошибки не произойдет, то даже черт не прицепится.

— Но как это было здесь в прошлую осень? — заметил всадник на рыжей лошади. — Зима настала на три недели раньше, чем обычно, это сорвало наш план, и Москва была спасена для других, как Париж в 1914 году. Здесь решающую роль сыграло природное явление, не наша система.

— Нет, все же, наша система! — возразил офицер на вороном коне. — Мы — армия, воюющая летом, они — армия, привычная к зиме. Зима лишила тогда нас успеха, нынешняя, разразившаяся в мае весна теперь отняла успех у них. Их наступление тогда могло только потерпеть неудачу. Лето для них не годится. Им нужен снег или непролазная грязь. А мы со своей стороны для этого не были обеспечены. Наша неудача в октябре произошла по нашей собственной вине. Если судьба захочет кого-то поразить, она всегда наносит удар в его ахиллесову пяту.

— И эта пята в нашем случае вовсе не была военной! — дополнил сидевший на рыжей лошади. — Нашим генералам внушили, что никакие меры по подготовке к зимнему походу совсем не потребуются. Такого похода не должно было быть. Враг должен был быть повержен еще раньше. Сомневаться в этом, как, очевидно, поступали некоторые генералы — всегда видя перед глазами конец «Великой армии» Наполеона — было тогда непростительным и рискованным пораженчеством.

Откуда в ставке в «Вольфшанце» взялось это убеждение? Тот, кто ведет войну, не может позволить себе предубеждения такого рода. Это позволительно тому, у кого много земли под ногами, как, в сравнении с нами, например, у американцев. Те сидят в безопасности за своими океанами. Если что-то у них по эту сторону окончится провалом, то за все придется отдуваться только их союзникам. В крайнем случае курсы на бирже упадут. Они могут иногда безнаказанно жить в облаках, но не мы. И англичане тоже не могут. Россия перенесет любой, даже самый безумный эксперимент. Это в ней заложено самим ее размером. Мы — нет. Германия не может позволить себе ошибку, вспомни битву на Марне, вспомни эту зиму — даже они в нашем положении уже самоубийства.

— Давайте лучше сравним себя в этом отношении с англичанами! — снова произнес скачущий в центре. — У них тоже в избытке пространство, но оно на чужой, небезопасной земле и разбросано по всему миру. Но у себя, дома они, напротив, в такой же тесноте, как мы. Также для них сегодня — если они хотят дальше делать историю вместо того, чтобы страдать от нее — важно отказаться от ошибочных представлений. У британцев есть неверные представления о нас, у нас — о них. Спиной к спине с нами Англия еще смогла бы удержать свое. Спиной к спине Европа могла бы разделить континенты между собой. Не было бы ни одной квадратной мили на этой земле, которой бы тогда не распоряжались отсюда, ни одной! Или вы думаете, сегодня существовали бы Соединенные Штаты Америки и была бы доктрина Монро, если бы барон фон Штойбен и французы не помогли Вашингтону? Мало что осталось бы тогда от мятежников, и Америка была бы сегодня самым большим из британских доминионов.

Вы думаете, южноамериканцы освободились бы от Испании и Португалии, не будь в этом замешаны политика Англии и деньги Англии? Несколько английских крейсеров в трех милях перед рейдом, несколько дней блокады — и ни одна страны по ту сторону моря никогда и не вздумала бы роптать против своих европейских господ. И если бы британцы и американцы не противостояли нам теперь: весь восток, вся земля отсюда до Тихого океана, была бы европейской самое позднее, через три года! Если бы Европа сознавала свое единство, давно мир жил бы в мире. «Pax Europaea», европейский мир — сегодня он упущенный шанс, вероятно, самый большой в истории.

Мы, по крайней мере, не мешали никому, чтобы он поднимал свой флаг на чужом побережье. Мы не завидуем британцам из-за их всемирной империи. Пусть у них будет все, все, до чего они добираются на своих кораблях. Храни нас Бог от зависти к ним из-за этого. Зависть самый безобразный из всех пороков, признак маленьких душ и второразрядных литераторов. И еще она — результат тесноты, узости. Свободно дышать свободно в седле, видеть еще не разрушенный ландшафт перед собой и высокое небо над собой — это убивает любую зависть. Там нет тесноты. Почему американцы в среднем принадлежат к числу самых не завистливых среди западных людей? Потому что им хватает места, потому что они гораздо меньше мешают друг другу. Не каждый может возместить тесноту своего окружения шириной своего сердца. Наша раса нуждается в большом пространстве. Южные страны счастливее в этом отношении. Они переносят большие стеснения, чем мы, и это никак не вредит их душе. Зависть была пороком наших широт с давних времен. Сага о Нибелунгах полна этого. Оставить этот порок за спиной, преодолеть всяческую зависть, вот для этого мы тоже скачем здесь.

Мы хотим только того, чего мы достигнем верхом на лошадях, земли перед нашими воротами. Почему они при этом мешают нам, хватают нас за руку? Может быть, они думают, что мы можем потом повернуть назад и напасть на них? Это их четвертая ошибка! Сытый лев безвреден. Удав, который переваривает пишу, не обидит никого. Спросите-ка, кто сегодня вырос до масштабов самой большой латинской нации, до самой сильной дочери Рима! Франция, вероятно, или Италия? Нет, уже давно Бразилия! Эта Бразилия, однако, во всей своей громадности занята только самой собой, и разве Канада или Австралия действуют как-то иначе? Более ста лет потребовались Соединенным Штатам, чтобы стать активными в мировой политике, и потом еще пятьдесят лет, чтобы вмешиваться в борьбу великих европейских держав. А Россия? Еще сегодня она не освоила все свое пространство, ни его, ни свои народы. Также и нам потребовалось бы время.

Приморские страны развиваются быстро. Там им нужно только достаточно много портов. Но материк? Англичане мыслят понятиями побережья: сила на близком побережье опасна, на сильно удаленном уже меньше, а сила в стороне от всех морских берегов не имеет для них никакого значения, как будто ее вообще нет. Нас, немцев, назвали морскими слепцами, нас и французов. У французов были замечательные моряки, однако, их короли отказались от Индии, Северной Америки, а также Египта и с большей охотой удерживали Эльзас. Но сами англичане, с другой стороны, не сухопутные ли слепцы? Они видят лишь все, решающее на воде: берега, гавани, военно-морские базы. Но то, что характеризует как раз эту войну здесь, они не видят: то, что мы захватываем земли вглубь от этих берегов, а русские, если мы оставили бы их, напротив, как раз стремились бы в сторону этих берегов! Они пробиваются к морю, к Атлантике и, возможно, ради мировой революции, даже и через Атлантику. Если они победят, то их армии будут стоять на Рейне и на Северном море; в противном случае, однако, наши будут стоять, далеко разбросанные, вплоть до глубокой Сибири. И у кого тогда освободятся руки раньше? Кто может раньше подготовить армии, чтобы преодолеть Ла-Манш?

Мы маршируем прочь от моря. Мы ищем безопасности от него, безопасности от блокады, безопасности, однако, также от Англии, безопасности, вообще, от постоянных притязаний морских держав. Их сила — это господство над видами сырья; их оружие — дефицит этого сырья. Если этот дефицит исчезнет, если страна, нуждающаяся в этом сырье, добывает его на своей собственной территории, тогда она будет независимой от них, независимой от мировой торговли и от любого господства на море. Тогда больше не будет нужно море. Тогда также никому не навредит блокада. Ради этой независимости мы теперь здесь. Германия, протянувшаяся до Сибири, или Россия, достигшая Рейна, больше не зависит ни от кого. Она вырвалась бы из клещей морских держав. Поэтому они воюют с нами. Они не хотят, чтобы мы уклонились от их силы. Только на первый взгляд мы боремся здесь против славян и киргизов, против бурятов и таджиков или всех остальных, кого Кремль бросает против нас. Это, в принципе, вовсе не они, от кого мы защищаемся. Мы защищается от зависимости от заокеанских видов сырья, от принуждения к заокеанскому импорту и экспорту, мы боремся против блокады. Также и здесь, именно здесь.

Они прибыли к мосту. Русло реки было широким и частично обмелевшим. Саперы восстановили временно мост уже в ранние утренние часы. Переход оказался трудным. Все всадники спешились. Пешком офицеры наблюдали за продвижением их подразделений.

— Растраченная сила, эта блокада! — заметил вечером всадник на рыжей лошади, после того, как они довольно долго говорили о разорванной Европе. — Ничто иное, как пустое расточительство, эта вечная борьба между морской державой и континентальной державой! Они существуют не для того чтобы бороться друг с другом, а чтобы дополнять друг друга. Немецкая армия и британский флот — не говорилось ли об этом уже? — их одних до 1914 года было бы достаточно, чтобы мировое доминирование Европы всем представлялось бы неприкосновенным.

— Да, в крайнем случае, даже и без Франции, — продолжал офицер в середине, — хотя лучше с ней, как с, вероятно, самым желательным третьим. Но Англия всегда хотела расколотый континент, всегда хотела своего печально известного «равновесия», что означало насильственное ослабление самого на тот момент сильного на лежащем по ту сторону пролива материке, и это были, в конце концов, мы. Но теперь, когда мы снова спустя двадцать лет собираемся стать этими самыми сильными, теперь мы предложили британцам соглашение, чтобы положить конец этому безобразию, такое соглашение, великодушнее которого, более выгодного для них нельзя было бы и придумать…

— … и, как ни удивительно, они не приняли его, — заметил сидевший слева на вороном коне.

— Для меня это вовсе не удивительно, — перебил его всадник на рыжей лошади. — Прежде всего, не забывайте об одном. Мы больше не Германия с троном и с алтарем на заднем плане, мы больше не императорская Германия с традициями, в некоторой степени сравнимыми с британскими, мы новая, революционная Германия и так же подозрительна англичанам как когда-то Наполеон и якобинцы. Уже поэтому они ни минуты не доверяли нам.

— И, кроме того, — можно было сразу услышать голос всадника на пегой лошади, — мы еще задели их совершенно новым способом, абсолютно странным для них способом. Как мы могли все же ожидать, что найдем милость в глазах народа, представления которого о себе самих в столь необычной мере определяются Ветхим заветом. Уже скоро триста лет англичане не только с большим пристрастием выбирают из него имена для себя, но и черпают веру в свою избранность, они считают себя давно потерянным и снова обретенным двенадцатым коленом Израилевым, призванным довести до конца порученное ему. Все это, конечно, трудно совместить с их настоящим происхождением от англов, саксов, датчан и норманнов, но это им ничуть не мешает. Это укоренилось у них на различных уровнях и дало им — благодаря учению Кальвина о земном успехе как подтверждении божественной милости — неслыханный стимул и укрепляло их веру до сегодняшнего дня. Они пока не проиграли — кроме как в Америке — ни одной войны.

И Америки это тоже касается, до тех пор, пока, во всяком случае, там правят «Wasp», белые англосаксонские протестанты. Не было бы никакого искоренения индейцев без Ветхого завета, без резни амалекитян, моавитян, ханаанитов и других народов, заселяющих обетованную Израилю землю. Следовательно, даже если бы и кроме того недостаточно было других предлогов, чтобы отвергнуть нас как партнера, нашего в последнее время столь «испорченного» отношения к Ветхому завету уже было бы достаточно.

— Вернемся к вопросу блокады, — сказал средний всадник. — Британцы делают политику по морской карте. Они хотят океанов, мы, однако, хотим сушу. Тот, кто владеет морем, владеет побережьем, владеет движением между ними и товарами, которые идут от побережья к побережью. До тех пор пока где-то царит нехватка, а в другом месте изобилие, море создает уравнивание, значит, господство на море означает господство над миром. Но если дефицит исчезнет, тем не менее, всюду, под дефицитом я имею в виду нехватку как раз самых важных товаров, тогда ничего из этих товаров больше не будет перевозиться через моря, тогда каждый будет удерживать свое. Тогда у более длинного плеча рычага сидит уже не тот, кто строит корабли, а тот, у кого есть земля под ногами.

Морская держава добирается до более дальних мест, чем континентальная держава, но все же, просторная, автаркическая континентальная держава обладает большей выдержкой, способна на более длительные усилия. Мореплаватели — это авантюристы истории. Но зато крестьяне создают долговечное. Морякам принадлежат порты, город и его торговля, крестьянам деревня, и только она вечна. Поэтому мы хотим деревень. Большие города, если уж они должны быть, мы с удовольствием уступим другим. Будущее принадлежит не городу, который завтра еще есть, а уже послезавтра, вероятно, его больше нет. Но для нас имеет значение именно это Послезавтра, которое наступит после катастрофы, после всемирного потопа, после крушения всех городских порядков; имеет значение то время, когда выживет лишь тот, кто сам питается от земли, и, вероятно, без машин; где лишь тот может жить, у кого есть свой колодец перед дверью и своя пашня за ним.

Как вы думаете, что же произойдет, если однажды нигде больше не будет избытков продуктов? Даже если никаких излишков не будет у тех, которые их до сих пор продавали, если они тоже ничего больше не могут отдавать? Сегодня машины еще пользуются большим спросом, чем хлеб, так как хлеб пока повсюду есть. Однако поворот к противоположности это только вопрос времени. Настоящее еще обделяет тех, которые не предлагает ничего, кроме риса или хлеба, будущее же поставит в невыгодное положение того, кому сначала придется приобретать питание для себя в другом месте, так как он больше не получит его, пусть даже он будет располагать всем, что производит земля, но ему непременно нужны будут только они — рис и хлеб. Все другое второстепенно и полностью потеряет свое значение с того дня, когда на полностью перенаселенной земле каждый будет потреблять только лишь свое, и продукты за деньги нигде нельзя будет приобрести. Тот, кто жил за счет излишков других, тогда будет голодать, сколько бы у него не было разного прочего богатства. Но первым будет голодать, — безразлично где — город. Помните ли вы 1919 и 1920 годы? Тогда все хлынули в деревни и предлагали все богатства города за один фунт муки, несколько яиц или мешок картофеля. Вы думаете, что это не повторится и в совсем другом масштабе? У кого тогда были глаза, чтобы видеть, тот прочел огненную надпись на стене. Если урбанизированные народы своевременно не свернут с этого пути, то повторение этого неизбежно.

Дорога в город — это дорога в тупик. Уже почти сто лет мы опустошаем наши деревни и откармливаем за счет этого наши города. Сегодня уже больше людей сидит у письменных столов, чем ведут по полю плуг. Девяносто человек из ста едят хлеб, который создали не они, а другие, девяносто из ста не научились уже производить, в чем они больше всего нуждаются изо дня в день. Ничего из того, что в крайнем случае позволит им выжить, не получают они из первых рук, ничего кроме воздуха, которым дышат. Если откажет водопровод, они не знают, где находится ближайший колодец, ближайший источник. Если у них пропадет газ или ток, у них не будет дров, чтобы разжечь огонь, и даже если они бы их нашли, у них нет печей, чтобы топить их дровами.

Ничто, что производит город, не является жизненно важным, за одним исключением: оружие, чтобы защищать урожай. Город живет за счет земли, но не земля за счет города. Все же города требуют свое как дань, они отказывают крестьянину в справедливой оплате. При этом тот весь сильный каркас городской цивилизации, заполняющий как ее труд, так и досуг холостой ход ее деловитости, вся та, громоздящаяся все выше надстройка, придумана горожанами только для горожан, но в принципе, она излишня, это огромный мыльный пузырь, который может лопнуть в любую минуту. Так как необходимо — действительно необходимо — только то, что делают сегодня те десять человек из ста, завтра, вероятно, пять из ста, которые не переехали в город. То, что совершают остальные девяносто, может облегчить крестьянину труд, но он, тем не менее, не нуждается в этом. В крайнем случае, он может без всего этого обойтись. Он умел это раньше, он умеет это и сегодня. Для него и его близких не требуются искусственные удобрения и машины. Если он нуждается в них, то только для кормления города. Это только город навязывает ему то, в чем он никогда не нуждался бы для себя. Многие, которые двинулись в город, диктуют сегодня немногим, которые там остались. Они устанавливают цены, законы, и они делают это так, что крестьянин надежно остается на цепи у города.

Поэтому многие покидают деревни и продолжат их покидать, пока самая важная из всех сфер деятельности человека, а именно — кормить человечество, будет вознаграждаться хуже, чем любая другая, и самое важное земное благо, хлеб, будет лишено той денежной компенсации, которая принадлежит ему по праву. Крестьянин — это единственная профессия, без которой не могут существовать все остальные. Если ему отказывают в надлежащем первенстве, неминуемо наступит момент, когда немногие больше не смогут создавать то, что многие потребляют. Толчок к этому может произойти за одну ночь. Жизнь городов все время становится сложнее, она все более основывается на разделении труда, все более зависит от заграницы. Чтобы управлять этим, требуется все больше знаний, все более широкий кругозор, все большая ответственность. То, что все это еще существует сегодня, это случайность мировой истории, то, что это держится, противоречит, тем не менее, всякой вероятности.

Но уже сегодня излишне «раздутый» аппарат, раздуется больше и больше; передаточный механизм становится все более чувствительным из года в год. Все больше шестеренок должны будут сцепляться со все большим количеством и все более удаленных шестеренок, чтобы гарантировать необходимое. Засыпьте туда лишь немного песка, сделайте так, чтобы хоть одна шестеренка из множества их в этом механизме отказала, не позвольте крестьянам больше получать машины, запчасти к ним, горючее или минеральное удобрение, пусть это продлится хоть небольшое время, и вся поставленная на голову пирамида — внизу крохотный фундамент из кормильцев, сверху слишком большая масса накормленных — жалко рухнет. Бегство из деревни превратится в бегство из городов, наступит большая миграция, города опустеют, сначала медленно, потом все быстрее. Каждый захочет выжить. И тогда каждый захочет кусок плодородной земли. Но для этого нет места, отсутствуют нужные знания, и наводящей порядок руки тоже нет. Деревни не могут принять накатывающийся на них поток паразитирующих горожан. Что последует потом, каждый может вообразить себе, как он пожелает. Мы скачем здесь, чтобы предотвратить наихудшее, если получится — для всего мира.

Потому что в войнах, которые последуют, речь будет идти уже не о власти, а о хлебе. Тогда нам предстоит разграбление всех запасов, разграбление урожаев, голод, изгнание. И тогда горе побежденным! Если они выживут, то им угрожает вторая война, теперь города против деревни. В конце последние нападения умирающих с голоду горожан потерпят неудачу от подготовленного сопротивления последних еще оставшихся деревень. Вы знаете японскую легенду о «семи самураях»? Чтобы защитить такую деревню, семеро получают пищу и жилье. Они учат жителей строить укрепления и пользоваться их бамбуковыми копьями. Их забота не напрасна. Нападение разбойников сорвано перед устроенными ими ловушками — сцена из японского прошлого, и, вероятно, из европейского будущего. В конце останутся те, кто возделывает землю и охраняет ее. Наступит день, когда на планете останутся одни лишь крестьяне и воины, наряду с ними рыбаки и мореплаватели, как в начале времен.

Только это основное различие — здесь суша, там море — останется на века. Одни хотят кусок земли, другие море. Островной народ как британцы никогда не хотел бы себе вот этого здесь, степи. Для них все вертится вокруг берегов, вокруг мира на морской карте. Любая внутренняя часть суши кажется им белой как неисследованная область в старинных атласах, область без интереса, без глубин и мелей, без течений, без приливов и отливов, без динамики. Однако мы чувствуем эту динамику, чувствуем ее все больше с каждым днем, в который продвигаемся дальше вглубь этой страны, чувствуем ее вопреки всему, что мы еще детьми выучили в школе: «Европа достигает до Урала». Нам еще так далеко до Урала, а мы скачем так на наших лошадях уже целую вечность, непрерывно, все дальше на восток, и мы никогда не увидели бы эту мнимую границу Европы; вместо этого, однажды, белые, отбрасывающие свой свет в летнее небо ледники, которые охраняют входы Китая. Это цвета, которые ожидают нас: коричневый, синий, белый: степи, горы, ледники. Мы тогда бы знали — и знали бы с уверенностью, что мы в Азии, но не там, где мы покинули собственно Европу.

Вот это здесь, это все еще Европа? То, что здесь все совсем другое, иначе, чем во Франции или Бельгии, в Греции или Италии, чувствует даже простой пехотинец. Но можно ли потому уже считать это Азией? Ведь это все еще тот же континент. Несомненно, его ландшафты, примыкающие к берегам Атлантики, действительно являются «Европой», а те, что лежат у побережий Тихого и Индийского океанов — «Азией». Но земля между ними, широкое поле от Польши до Енисея и Амура, относится она туда или сюда? Была ли здесь когда-нибудь граница, проходящая сквозь середину этого поля, граница, которая бы оставалась и которая бы имела значение?

Этой границей никогда не был Урал. Между ним и Кавказом, другой предполагаемой границей Европы, зияет дыра в полторы тысячи километров, вдвое более широкая, чем вся Германия. Через эту дыру армии Азии устремлялись на запад: гунны, авары, мадьяры, монголы — все.

Урал был гордостью ученых. Это удовлетворяло их, чтобы объявить: «До сих пор достигает Европа!», просто из чувства собственного всемогущества как обычно провозглашали только короли или великие первооткрыватели: «До сих пор!» Теперь в таком же любовании собственным великолепием, как они утверждали уже в области истории: «Вот тут заканчивается древность, тут средневековье, — отсюда начинается Новое время!» они принялись говорить о Европе: «До Урала!», это давало им чувство власти. Реальность имеет мало общего с таким безобразием. Одно здесь было столь же глупым, как другое. Никакая эпоха сама по себе не является древностью, каждая чувствует себя концом прошедшего и началом нового, серединой между двумя бесконечностями: будущим и прошлым. Конечно, были связанные эпохи — даже многие и в различных местах — но не те три. И, конечно, одна часть России кончается на Урале, а другая начинается. Но так же мало, как Цезарь, например, или Данте чувствовали себя людьми «древности» или «средневековья», так и люди, живущие справа или слева от той местности, которая называется «Урал», чувствуют себя «европейцами» или «азиатами», ведь по обе стороны все одинаково: государство, люди, ландшафт, климат; русские там, русские тут, тундра там, тундра тут, тайга там, тайга тут, степь там, степь тут. Также и с военной точки зрения Урал никогда не играл никакой роли. Тот, кто не хотел перескочить его, проходил маршем мимо и тогда больше не находил до Карпат ни одной серьезной преграды.

Где бы вы ни искали: к твердым границам нельзя привязать противоположность «Европа — Азия». Континенты разделяются океанами. Здесь этого океана нет, море Тетис исчезло в седом доисторическом времени. Азия и Европа являются противоположными полюсами подобно фокусам эллипса, не больше. Они — исходные позиции сталкивающихся сил, но не собственно пространства, а сущности двух выходящих далеко за пределы широких промежуточных полей друг против друга двигающихся различий, векторами — мне кажется — их называют в физике. То, что двигается от Атлантики на восток, является европейским, а то, что движется в противоположном направлении — азиатским.

Россия потому изначально не относится ни туда, ни сюда. У нее два лица, две головы, как у двуглавого орла на царском гербе. Россия может распространять Европу в Азию — и она делала это неоднократно — но также и Азию в Европу. Она может посвящать себя одному и может предаваться другому. Внутри нее есть варяги, но есть и татары. Но вся она в своей совокупности не принадлежит ни тому, ни другому. Такое событие как Октябрьская революция может за одну ночь вернуть ей азиатский облик, а противоположный процесс вернуть ей лицо европейское. И вот в этом состоит наша задача: вернуть Россию себе, Европе и ее северным истокам, чтобы в ее душе не осталось ничего от пережитого за многие столетия под татарским игом. Мы утверждаем, что сегодня воюем с «Азией», а японцы в 1904 году, тем не менее, сражались против «Европы». Противник был соответственно — по меньшей мере, географически — одной и той же державой. Те, кто тогда как львы бились насмерть под Порт-Артуром, были «европейцами», а те, кто три года назад напал на Финляндию — «азиатами». Французы в 1914 году назвали нас «гуннами». Это было не только пропагандой ужасов, распространением измышлений о зверствах. Это обозначало также направление, из которого мы приходили.

Скачем ли мы сейчас в Азии? Нет, мы скачем по междуполью, что разделяет Европу с Азией, так же как Атлантика разделяет нас с Америкой. Мы скачем вглубь заднего двора евразийского мира. Народы античности избегали его, этот ландшафт выходил за их мерки. Но готы здесь уже скакали. Здесь, где мы теперь, и еще дальше за Дон была страна готов. Их остатки — как сообщается — до не столь давнего времени удержались в Крыму. С запада тогда снова пришли сначала поляки, и даже целый год правили в Москве. Шведы, затем Великая армия Наполеона следовали за ними. Но никто из их всех не оставался долго, дольше всего были монголы. Но единственные, кто действительно остался здесь, пришли ни с востока, ни запада, а из Скандинавии, и не в седле, а на лодках. Они, варяги, которых тогда называли «русы», т. е. «русские», а их землю «страной Русов» — Россией, брали в свои руки территорию с севера на юг, и от реки к реке. И они остались здесь навсегда, потому что оставили у себя за спиной все и хотели жить только лишь в стране и для страны, которая их позвала. Потому что их именно позвали! Мы должны постараться, чтобы и мы тоже стали позванными, потому что все, кто приходил сюда раньше, приходили только как завоеватели и оставляли свое сердце дома: в Польше, в Швеции или во Франции. Но никто не сможет удержать на длительный срок страну, к ногам которой он не положит свое сердце.

У кое-кого уже теперь тут сжимается сердце! Все здесь представляется шире, безмернее, бесформеннее того, к чему мы привычны. Ничто не поднимается от земли. Ничто не возвышается круто вверх. Ни у чего нет особенного лица. Здесь все точно так, как мы уже видели это сотнями миль раньше. Мы едем по земле, как будто плывем по морю: волна за волной. Ничего, за что мог бы зацепиться глаз, ничего, на чем он мог бы успокоиться. Наверху всегда одинаковое небо, внизу всегда одинаковая зыбь степи. Скульптор мог бы разочароваться, художник выбросить кисть: страна без передних планов! Смотрите ли вы сюда или туда: вся красота — это даль, игра облаков над зеленым, коричневым или белым, в зависимости от времени года, океаном. Тот, кто хочет полюбить это, должен любить однообразное.

Это воплощает свою магию не только в музыке, во всегда возвращающемся падении мелодии в себя самой как в прелюдиях Шопена или в припевах грустных русских народных песен. Риторнели такого рода есть в пейзаже тоже. Уравновешенности классики вы здесь не найдете. Здесь не Эллада и не Тоскана, здесь их полная противоположность, для многих чуждая, но порой, все же, не чужая! Но начинается ли восток только в России или уже в Польше? Восток начинается уже у нас, начинается самое позднее на Эльбе, начинается уже всюду там, где появляются такие имена как Транслейтания, Трансданубия (Задунавье) Трансильвания, Трансднистрия — страны, у всех вместе которых, кажется, есть только западная граница, но никакой восточной. Можно узнать только их начало — большей частью это какая-то река — но никогда, где они заканчиваются. Остэльбия, земля к востоку от Эльбы, например: где она начинается, каждый может сказать, но где прекращается? На Одере, в Мемеле, на Двине, Волге или на Алтае? Остэльбия, это, без сомнения, Пруссия, но в одинаковой степени и вся Россия. Уже по ее ландшафту! Кто мог бы отрицать, что русский пейзаж глубоко врезается в наш: большие поля, песок, светлые березы и темные сосны, множество озер и над всем этим высокое небо.

Несомненно, на карте можно увидеть, где заканчивается полуостров Европа. Это та узость между Балтийским морем и Черным морем: Кёнигсберг в одном конце и Одесса в другом. Но восток начинается уже гораздо раньше, начинается уже там, где земля становится шире, уже в Мекленбурге, в Альтмарке и в Лаузице. Сначала это замечают по деревням. Дома становятся ниже, дороги шире, поля больше, живые изгороди и заборы реже. У всего сразу есть другая мера. Сама жизнь повинуется другому ритму. Здесь все считают более длинными периодами, большими удалениями. Естественные границ нигде больше нет только реки. Однако, реки — это не настоящие границы. Границы — это пустыни, океаны, высокогорные массивы: Сахара, Тихий океан, Гималаи; также Альпы, Пиренеи, Ла-Манш. О них можно сказать: они разделяют. Реки не разделяют. Они собирают воды, собирают жизнь. Речные границы реки враждебны к жизни, они — знаки человеческого произвола, этапы захвата. Как границу такого рода французы снова и снова требовали Рейн. Рейн, однако, как Нил: сердце ландшафта, не его край. И здесь это верно в еще большей мере. Где больше нет гор, морских берегов, там речные потоки предлагают единственное разнообразие.

Восток, говорят, начинался уже по ту сторону Вены и Берлина. Уже Шпрее более похожа на Неву, чем на Мозель, а что Азия «начинается на Реннвег» — тогда это еще была улица пригорода Вены — говорил еще князь Меттерних. Уж слишком отчетливо чувствовал он, житель Рейнской области, внезапное изменение ландшафта вверх по Дунаю и вниз по Дунаю, добавьте к этому еще здесь совершенно чуждую ему «чересполосицу» народов — вместо того, что на западе, где с последними немецкими деревнями заканчивается также и Германия. Несколько миль дальше, и деревни только французские, и на юге то же самое.

Здесь на востоке, все не так — кто мог бы там таким же самым способом определить, где заканчивается Германия и начинается заграница? Слишком далеко немецкие деревни проникают там на польские земли, потом за пределами Польши на Украину и оттуда еще до Волги, также, как на юго-востоке через Венгрию в Трансильванию, в Буковину и дальше в Бессарабию. Однако, не только немцы рассеяны посреди чужих народов, но и другие — не меньше. Это начинается уже с чехов и вендов и продолжается с мазурами и кашубами и поселившимися глубоко на белорусской и украинской территориях поляками, тогда с украинцам в Сибири и, наконец, с самими русскими, которые всюду на севере и на востоке продвинулись до Ледовитого океана и до Тихого океана между огромным количеством проживавших здесь еще до них племен.

И на Дунае то же самое: венгры между румын, румыны между сербами и греками, болгарами и украинцами, потом опять сербы и хорваты между венграми, румынами и турками и между ними снова и снова немцы — часто в отдельных деревнях, часто во всех местностях.

Тот, кто захочет провести здесь границы, проведет несправедливые границы, проведет их во вред или одним или другим. Пруссия, Польша, Россия, Венгрия, Австрия: они все не разделяли народы — они вовсе не могли этого — они разделяли области. Прежняя великая империя Литва состояла большей частью из белорусов, более поздняя польская — на добрую половину из белорусов, литовцев и украинцев. Так же и мадьяры с давних времен представляли собой только меньшинство среди венгров. Пожалуй, были попытки германизировать, мадьяризировать, полонизировать, русифицировать — бессмысленные попытки. Тем не менее, ввиду неделимого ландшафта давным-давно пытались дать всему этому остову из кучи разных народов общую для них всех крышу. Бассейн Дуная — это один такой ландшафт, сарматское большое пространство — другой. Здесь нет простого одновременного существования народов как в четко разделенной морями и горами Западной Европе, здесь есть только либо их «сожительство» либо противостояние.

— Но какие-то границы, — произнес теперь офицер на вороном коне, — все равно нужны тут, границы, в пределах которых кто-то из одного из тех многих народов может неограниченно чувствовать себя дома, так как там будут говорить на его языке, так как он будет пользоваться там неоспоримым правом гражданства, и местное начальство будет состоять из его соплеменников, границы, как те, которые мы для себя воспринимаем как естественные, само собой разумеется, вокруг Германии, и также и в будущем.

— Справедливые границы такого вида, — заметил скачущий в центре, — нам можно легко провести на западе и на юге, легко из-за четко заметной смены языка, но кто мог бы таким же способом как в Лотарингии или Тироле безупречно установить на востоке, где Германия заканчивается и начинается заграница?

— Таким же способом это, вероятно, не получится, — согласился неожиданно наездник на рыжей лошади, — но, вероятно, каким-то совсем другим образом, все же, здесь, как мне кажется, мы второпях кое-что упустили. А именно, что то, что мы обычно называем немецким востоком, вовсе не является одним единым от начала и до конца, но их есть целых три, различных друг от друга, лежащих один за другим. И как раз это я хотел бы теперь изложить немного подробнее.

Без сомнения, сначала появляется тот немецкий северо-восток, который в большинстве случаев называют кратко просто востоком. Под ним понимается преимущественно та прусская Остэльбия, которая начинается уже где-то к востоку от Люнебургской пустоши, Гарца, и вероятно, реки Заале, оставляя при этом за собой определенную зону перехода к западу, Тюрингию, например, затем, тем не менее, охватывая все земли между Балтийским морем и Рудными горами в один еще компактный заселенный немцами район.

Но за этим компактным немецким востоком еще не сразу следует тот третий, из безгранично тянущихся в направлении России или Черного моря теряющихся там рассыпанных немецких поселений, перед ним еще есть и второй немецкий восток, который ни с чем не спутаешь. Я кратко назвал бы его окраинной, пограничной Германией и понимаю под этим явно бросающуюся в глаза на карте тройку: Восточную Пруссию, Силезию и Австрию — последнюю, включая Вену и обращенную к востоку половину Австрии к востоку от реки Энс и к юго-востоку от Альп без примыкающей, уже обращенной к Баварии области. Печальная привычка бездумно причислять эти три, довольно далеко расположенные друг от друга страны с их очень выраженными особенностями соответственно либо к немецкому северо-востоку, либо к юго-востоку, до сих пор мешала стать на единственно правильную точку зрения, что речь здесь идет о чем-то намного более важном, а именно об естественной немецкой внутренней земле, о передовом бастионе с немецкой историей, соответственно уже с семисот или восьмисот лет, в Австрии почти с тысячи. Из-за этого моего особого взгляда я спорил уже в университете, когда речь шла о том, чтобы уяснить самому себе своеобразие нашей силезской родины и в то же время об ее положении, ее положении как раз в структуре похожих, расположенных между Эстонией и Португалией, Ирландией и Трансильванией регионов, всегда с результатом приоритетной для меня роли Силезии как необходимой середины между Восточной Пруссией и Австрией, двумя трамплинами для следующего распространения вдоль Балтийского моря и вниз по Дунаю. Силезия — даже сегодня — с Бреслау как бриллиантом — это несущая колонна на половине пути этой окраинно-немецкой оси от моря к морю, из Кёнигсберга в Триест, что для меня также представляется неоспоримым ответом на вопрос, где в настоящее время еще можно найти восточные границы Германии: параллельно окраинно-немецким, параллельно с границами нашего состоящего из трех частей бастиона.

— Это было изложено действительно понятно, — поблагодарил всадник в центре своего товарища слева. — Если бы я знал, однако, одного, кто невидимо слушал бы наш разговор, и чье имя принадлежало бы к этому образу как воплощение другой, эстетической Силезии, тогда это был бы, на мой взгляд, неповторимый человек, барон фон Айхендорф.

А что касается собственно этого вопроса, то можно сказать, что никто до сих пор не рассматривал его так и не выразил его хотя бы немного похоже. И ведь при этом он является очевидным для каждого, кто может читать карту, кто хотя бы разок посмотрит на нее внимательно. Но сегодня открытое при этом находится уже очень далеко, в сотнях миль в нашем тылу, наше задание, однако, неизменно лежит перед нами.

— Там, однако, придется наверстать то, чего давно достигли в Америке, — сказал всадник на вороном коне.

— Но за счет индейцев, — заметил скачущий справа всадник на пегой лошади.

— За счет любого своеобразия, — возразил скачущий в середине. — Свобода передвижения и действий американцев основывается на лишении прав аборигенов, их богатство на их беспощадной экспроприации, их единство в «сплавлении» всех иммигрантов.

— А разве здесь было не так? — спросил прапорщик снова.

— Здесь все было по-другому, — ответил всадник в центре, — кроме одного: в обоих случаях процессы превращения в великую державу начались как гонка к Тихому океану. У русских и у американцев. Русские дошли туда раньше и были быстрее. Они осиливали свое вдвое более длинное и гораздо более трудное расстояние в ходе бесподобного похода и подчинили лежащие на их пути народы наполовину на лодках, наполовину в седле. Казаки Ермака насчитывали только несколько сотен, кстати, в их числе было и несколько немцев. Сибирским племенам они, в общем и целом, оставили их прежний образ жизни, их землю, их стада, их обычаи и языки. До искоренения целых народностей охотниками на пушного зверя дошло лишь намного позже и только в ограниченных местах на Камчатке.

В противоположность им, американцы захватывали свою землю в повозках, запряженной быками; если это удавалось, также с помощью телеги и лошади. Они брали ее более медленно, но более основательно. Они путешествовали с собственными женами и пренебрегали женщинами туземцев. Это отличало их от русских, так же как от испанцев. Это сохранило им собственную расу, но зато способствовало уничтожению аборигенов. Они принесли краснокожим смерть в виде массовой резни, смерть от водки и голода. Миллионами они убивали индейских бизонов. Тем самым они лишили индейцев питания, одежды и шкур для их вигвамов и таким образом принесли им бедствие — мужчинам, женщинам и детям. В большой, богатой стране с голоду умерло больше индейцев, чем было убито.

— Они насчитывали миллионы, — заметил молодой восточный пруссак, — а остались только десятки тысяч.

— К сожалению! — продолжил всадник в середине. — Количество местных жителей на территории сегодняшних Соединенных Штатов до прибытия белых оценивают в 13 миллионов человек. Захват Америки никак нельзя назвать славной страницей белой расы. Это самая темная страница всей ее истории, и на севере еще более темная, чем на юге. Испанцы тоже смертельно охотились на жителей Кубы. Они тоже разрывали всякие соглашения, где золото привлекало их, и разрушали культуры, которые мы никогда больше не сможем вернуть к жизни, но позволяли, тем не менее — кроме как на Антильских островах — сохранить местную расу. На севере от Мексики, однако, исчез целый мир. Так же как белые разрушали леса, как они искореняли бобров и бизонов, так они поступали и с индейцами. Они вовсе не создавали, они опустошали «земной рай», собственную страну Бога. В единой, беспрерывной цепи актов насилия, нарушений договоров и снова насилия они оттесняли ее законных владельцев все дальше на запад, из лесов в прерию, из прерии в горы, из гор в пустыни, до тех пор, пока ничто больше не принадлежало им: ни леса, чтобы охотиться, ни поля, чтобы выращивать урожай, ни воды, чтобы поить их животных, и, в конце концов, они заблокировали жалкие остатки индейцев в резервациях, в лагерях смерти индейской свободы.

И нельзя сказать, что там не хватило бы места для обоих! Еще сегодня все белое и черное население Соединенных Штатов без труда поместилось бы в областях к востоку от Миссисипи и Великих озер и даже там имело бы все еще гораздо больше пространства, чем мы в Европе. Но белые незваные гости хотели для себя всего, только для себя, всего, что только можно было как-нибудь превратить в деньги, и это была вся страна от Атлантики до Тихого океана. Их корыстолюбие не знало границ. Оно вынесло смертный приговор о жизни и свободе индейцев, законных владельцев Америки.

И ответственными за это были не короли и не князья. Лишение прав аборигенов, их планомерное искоренение, было виной не каких-нибудь династий и их солдат, а виной именно первой основанной на принципах равенства республики, первой республики с написанной, с напечатанной конституцией, первой, которая признала свою ответственность за неприкасаемые права человека! Князья хотят подчинения или хотят дани, они ищут вассалов, которых они могут брать под клятвой верности, рабов, которых они могут использовать для барщины. Они хотят власти над людьми и народами, хотят подданных, любой расы, и терпят каждого, кто не отказывает им в подчинении.

В отличие от них свободные поселенцы Америки искали не власть, а богатство, не земной поклон туземцев, а их страну. Они искали свободу, но не для чужаков, свободу не для индейцев, а от индейцев, равенства не с ними, а без них. Они хотели подобных им вокруг себя, повсюду, куда достигал их взгляд: ту же самую расу, те же самые лица, те же самые обычаи, тот же самый язык, те же самые привычки. Это было их представлением о свободной Америке.

Короли прогоняют только королей, они лишают наследства и забирают наследство только у подобных им. При этом народы переходят из рук в руки, в большинстве случаев при этом их язык и обычаи остаются не затронутыми, им часто даже не препятствуют в поклонении их прежним богам. Захватывающие народы более нетерпимы. Свободный поселенец не подчиняет, он отчуждает, прогоняет и убивает. К обычной смене власти добавляется еще преступление геноцида. Это различие между автократической и демократической колонизацией, также различие между Америкой и старой Россией, между Канадой и Сибирью.

Различие было также и в сознании. Если казаки за какое-то совершенное прежде насилие просили попов отпустить им грехи, то пуритане всегда считали себя правыми. Они были избранным народом и действовали согласно закону. Индейцы стояли вне этого закона. Они были бесправны, и, следовательно, то, что причиняли им, было законным. Простой юридический трюк: «правом» или «прогрессом» или «цивилизацией» называлось все то, что распахивало белой расе ворота в страну неограниченных возможностей, прикрываясь даже — так казалось — собственным словом Бога. Отцы-пилигримы жили согласно Библии, а там, в Ветхом завете, всегда можно было найти текст, оправдывающий любое насилие: Убивайте амалекитян, убивайте сынов Моава, убивайте филистимлян, не щадите ни женщин, ни детей!». Отцы-пилигримы умирали со спокойной совестью.

Почему они не стали использовать индейцев как пастухов или сельскохозяйственных рабочих? Индейцы не знали барщинного труда. Они были аристократами; не послушными как собаки, а самостоятельными в каждом жесте как кошки. Можно запрячь перед повозкой быков, но не пантер. Потому чернокожие поплатились за гордость краснокожих. Искоренение одной расы, ввоз другой, это Америка.

— Это была Америка! — возразил офицер на рыжей лошади. — Разве внуки и правнуки все еще отвечают за преступления дедушек и прадедушек, приехавшие позже за преступления пионеров?

— Они — извлекающие пользу, — возразил восточный пруссак.

— Они — извлекающие пользу, определенно, наследники, — продолжал тот, кто ехал на рыжей лошади. — Но их наследие давно кажется им естественным, и оно тысячекратно подтверждено их собственными достижениями. Как часто бывает у наследников такой силы, они сегодня тоже склоняются скорее к открытой ладони, чем к сжатому кулаку. Такое можно снова и снова наблюдать в истории. В большинстве случаев внуки завоевателей внутри беспристрастнее, откровеннее, свободнее, чем их соседи. Только кабала портит характер, только унижение вряд ли можно преодолеть внутри. Те, кто были этому причиной, заплатят однажды за это, мы не знаем, в каком месте. Но те, кто после них? Они находят уже приготовленный для них окружающий мир, тот, в котором они никого больше не могут ограбить, потому что там уже никого больше нет, кого еще можно было бы ограбить. Они выросли там уже в полной невинности.

— Как есть двоякая Германия или двоякая Россия, так же существует и двоякая Америка, — ответил скачущий в центре. — Без сомнения, искоренение, экспроприация, изгнание, вся та беспредельная причиненная индейцам несправедливость обозначают только одну сторону Америку, ее вытесненную сторону. Как для ее компенсации ей противостоит другая сторона, и только эта другая осознается сегодняшними американцами. Ни одна страна мира — согласен! — не знает таких масштабов насилия, но, с другой стороны, ни одна не знает, причем за столь короткое время своего существования, и так много и такой великодушной щедрости. Никто так не непреклонен в своих делах, но, с другой стороны, никто так не готов помочь, где, как он думает, это не повредит его бизнесу. Щедрые грабители, такими были американцы с самого начала, и таковы они, если рассматривать их как нацию, еще сегодня.

Что только не перешло туда из Европы: сектанты и преследуемые за веру, искатели свободы и богоискатели, но также и все те, кто не приносил пользу у нас, игроки, авантюристы и прирожденные преступники, к ним еще массы третьих и четвертых сыновей, для которых не было места в Европе — в целом, однако, все, которые брали свою судьбу в свои руки, непоколебимые в вере, уверенности, предприимчивости и уверенности в себе. Успех — какой бы он ни был — считается американцами божественной милостью: их английское, их кальвинистское наследие.

«В немецкой сущности мир должен выздороветь» — писал кто-то в еще романтичный век, и то, что представлялось ему, могло быть немецкой поэзией и немецкой музыкой, не больше. Но американцы живут этим предложением. Если изменить в нем «немецкую сущность» на «американскую», то оно для них во всей их наивности, во всей их неспособности понимать чужие народы представляет собой что-то вроде догмы, «the american way of life», что-то вроде вероисповедания.

— Это, собственно, удивительно ввиду привезенных для рабства негров, искорененных индейцев, подвергнувшихся агрессиям мексиканцев, изнасилованных собственных южных штатов…, — проронил скачущий на рыжей лошади.

— Ничего удивительного! — ответил всадник в середине. — Дети тоже достигают такого возраста, когда начинают учить своих родителей. Нет, поистине, не удивительно, не только отдельный человек, не только женщины способны к самым неправдоподобным, самым невероятным противоречиям, к самым неожиданным вытеснениям, но также и мужчины, и все народы тоже. Только такое противоречие как раз однажды отомстит! Мы поступили бы хорошо, если бы ускользнули по возможности от него, так как Америка никогда не может стать для нас образцом, ее способ осваивать и покорять пространство никогда не может, не должен стать нашим способом, в столь же малой степени, как и способ русских царей. Как третейские судьи хотим мы прийти сюда, не от имени одного народа, а от имени всех народов, которые здесь живут. Мы должны быть солью этих народов, стать опекунами их развития. Если мы не станем таковыми, мы провалим наше задание. В Америке говорили: «Хороший индеец — мертвый индеец», в старой России: «Хороший киргиз — покоренный киргиз». Для нас действует правило: «Свободный, хороший русский, свободный, хороший украинец!» Мы хотим победы, но не хотим побежденных. Тем не менее, победа будет только тогда, если мы сможем принести сюда больше, чем только один наш меч. Мы никогда не сможем маршировать с нашими танками и пушками до Енисея и Амура. В этом нам мешает собственная техника. Походы, вроде походов Чингисхана или Ермака, нельзя вести сегодняшними средствами. Монголы занимали тогда полупустую страну из их седла, варяги с их ладьями. Но как Александр, тем не менее, победил великую персидскую империю, мы можем победить русскую только с его жителями, никогда против них или даже только без них. Мы должны увеличить нашу силу с их силой. Все иное — это безумие, ослепление.

История направляет свои призывы ко всем сильным, но избирает только умных среди них. До сих пор мы показали только нашу силу, и этого слишком мало. Тот, кто хочет быть королем, также должен доказать, что он король. Если мы теперь не справимся, если мы не выдержим испытания, мы придем только как завоеватели или тем более как угнетатели, тогда те, другие сделают свой ход. Тогда они обрушатся на нас, и не мы изменим Россию, а они Европу, их способом и их средствами. Только нам история дала до сих пор возможность прийти в эту страны как освободители. У Карла XII не было такой возможности, и у Наполеона тоже не было. Оба они из-за этого потерпели поражение. История призвала нас, но мы еще не избраны. И там тоже дремлет вера в такое избрание. Они там тоже хотят империи во всю ширь континента, от океана до океана. Они там тоже верят в свое призвание, в будущее, исходящее из России благо. И это уже с тех пор, как один монах шестнадцатого века отчеканил слова: «Москва — Третий Рим, а четвертому не бывать».

Еще мы — для многих там надежда. Еще мы можем помочь им выполнить также их миссию. Еще они ждут знака с нашей стороны. Но придет время, когда нам нужно будет объясниться. Знамя самоопределения больше не может оставаться долго неразвернутым. Мы должны, наконец, развернуть его. Если мы не сделаем это, мы окажемся похожими на сказочного принца, который не исполнил поставленную ему задачу и проиграл из-за этого свою жизнь и руку принцессы.

У каждого народа есть его час, каждый однажды считает себя призванным. Не много прошло времени с тех пор, когда англичане еще считали себя заново воплощенным двенадцатым коленом Израиля. Каждый успех был для них подтверждением божественной милости, выигранные битвы становились призывом к окончательному искоренению их врагов, «необузданных толп дикарей» (немцев, индейцев, католиков). Они стояли в свете, все другие в тени.

И французы? Для них разум, цивилизация, дух, вкус и логика, несомненно, являются французского происхождения, если не даже — наряду с ними — и сам Господь Бог. Несмотря на это, они провозгласили то, что никогда невозможно было бы объединить: свободу, равенство, братство. То, что это не сходилось одно с другим, только содействовало взрывной силе их идей. Только парадоксы делают историю, а до конца продуманное, окончательно объясненное — никогда. Только противоречивое зажигает. Только здесь ставятся вопросы: Свобода — от чего? От необходимости, страха или собственной совести? Начальства? Государства? Закона? И свобода для чего? Для какого действия, какого порока, какой обязанности? А потом равенство! Равенство перед кем? Перед Богом? Природой? Законом? Обществом? И с кем? С теми, у которых лучше или с теми, у которых хуже? С гениями или с кретинами? Оба лозунга можно использовать в равной степени использовать и там и тут, для оправдания как эгоизма, так и самоотрицания, как зависти, так и справедливости.

Только третий призыв, к братству, был единственным призывом без двусмысленности. Но он не воодушевлял, во всяком случае, не на западе, так как только он содержал настоящий вызов, вызов к собственному «я». Он не был лозунгом для улицы, лозунгом для ловких революционеров! Требования к самому себе вместо требований к другим? Этого им только не хватало! Зато этот призыв, тем не менее, очаровал восток, от Лескова до Толстого и Достоевского. «Свободный» и «равный» — это лишь пустые понятия. Ты не можешь их увидеть и не можешь ухватить. Но брат, товарищ, — это плоть и кровь, делать ему добро это хорошо, причинять ему боль — плохо.

— То, что принесла Французская революция, было как раз вызовом, а не решением, — дополнил сидящий на рыжей лошади. После паузы он продолжил: — Вы же знаете пословицу: «Делай то, что необходимо, делай это полностью, и делай это сразу. Это индийская пословица. Делать необходимое, то, без чего нельзя обойтись, что спасает от нужды, придавать ему форму, придавать ему образ — это освобождает нас. Посмотрите на воду: она наполняет любую форму, сознание как море, ожидание как поток, завершение как океан. Где бы она ни была, она следует за своим законом; также как каждая другая вещь, каждый лист в лесу, каждая рыба в море… Только у нас есть выбор, только мы парим между свободой и обязательством. Свобода значит для нас: свобода от нежелательного обязательства и свобода к желаемому. Обязательство — это смысл свободы.

— Другими словами, — заметил офицер на вороном коне, — свобода это бокал, обязательство это вино. Вообще, это как с нашим существованием. Кто же мог бы придать ему смысл, если не мы. Мы сами куем нашу судьбу. Наша свобода дарит нам только то, что мы делаем из нее, и самый свободный все еще тот, кто знает, что он един с тем, что он есть.

— Она — также тайна нашей силы, — заметил средний всадник. — Наша свобода на поле боя, у кого она еще есть, кроме как у нас? Мы называем это «Auftragstaktik», принципом предоставления самостоятельности при выполнении задачи. У итальянцев ни один капитан, ни один штабной офицер не решится самостоятельно принимать решения, что у нас каждый вахмистр сразу берет на себя. А их генералы? Прежде чем они сделают хотя бы шаг, сначала стараются спросить об этом Рим. У британцев это может быть лучше, у русских наверняка хуже. У всех них меньше свободы действий, чем у нас. Все они медленнее. Наши успехи — это успехи быстроты, успехи кратких приказов. Подчиненному только ставят цели, обо всем остальном заботится он сам — для нас это само собой разумеется, но только для нас. Такая свобода кажется другим очень уж невоенной. Но для нас она — необходимость. У России есть ее бесконечные просторы, у Англии море. У нас же нет ничего, кроме нашей скорости. Только она может защитить нас. Для страны, такой же тесной как Германия, такой же открытой и со столь многочисленными границами, не остается ничего кроме нее. Уже в 1870 году мы так же выиграли с нашими железными дорогами, и под Танненбергом тоже. Пока противник наносит один удар, мы поневоле наносим два или три и скрываем вместе с тем снова и снова, что мы значительно уступаем противнику по численности и оружию.

То, что нас переоценивают, спасало нас уже не однажды. Что все же стояло в 1939 году на западе? Ничего кроме линии Зигфрида. И он был только песком в глаза врагов и собственного населения! Большей частью эти укрепления были только на бумаге, убедительно отображенными, разумеется. Наши победы — это дары свободы. Мир говорит о прусском рабском повиновении — и слава Богу! При этом мы давно бьем их с как раз противоположным подходом. Но это требует неутомимого упражнения, обучения, дисциплины, которая становится совершенной свободой, как только получаешь в руки свою задачу. Тут лежит тайна. Свобода, так один однажды объяснил, — это дочь самовоспитания. Любая свобода, если она хочет удержаться, основывает на нем. Оно — ключ.

Чем больше самодисциплина, тем меньше требует она и устрашающих наказаний. Знаете ли вы, что они гораздо строже, чем у нас, не только у русских, но и у англичан, французов и даже у американцев? Очень немногие знают это. Все же, другие никогда не обошлись бы нашими военными законами. Чем больше анархии у народа в крови, тем больше полиции требуется ему — это старое правило. Париж, например, нуждается в троекратно большем количестве полицейских, чем гораздо больший Лондон. Чем неохотнее повинуются, тем строже поневоле будет принуждение.

— Плохой солдат лучше всего исполняет свой долг, когда его капитан стоит с ним рядом, — дополнил философствующий силезец, — хороший, когда он один…

— И да, и нет! — ответил средний всадник. — Некоторые благодаря своей близости, своему личному примеру увлекают за собой своих даже самых смелых подчиненных, достигая еще лучших результатов. Вспомните о принце Евгении, о Наполеоне, Блюхере, эрцгерцоге Карле.

— Несмотря на это, — последовал ответ, — свобода — это что-то внутри нас. Без внутренней свободы нет никакого внешнего излучения. Тот, кто с самого начала ищет свободу снаружи, ищет ее напрасно.

— Снова и да, и нет. Она также и снаружи в ширине гор, моря, степи, пустыни, в неограниченности постоянно изменяющихся облаков, в глубине звездной зимней ночи. Только мы сначала должны быть свободны сами, свободны внутри, чтобы видеть все это и также воспринимать в нас. Наше дыхание должно быть настолько свободно, как дыхание того, что охватывает нас. И если это так, то мы, однако, тоскуем по единству — со всеми, с природой, с Богом, с возлюбленными, с нами самими. Свобода взывает к единству — назови это связью, назови обязательством — но никогда не к равенству. Существует блаженное чувство свободы, и почти всегда это в то же время чувство единства. Пожалуй, нет никого, кто еще ни разу не ощущал его. Но никто еще не сообщал о приятном чувстве равенства — равенства с любым.

Так как равенство еще не гарантирует принадлежности. Оно не имеет ничего общего с осознанием людьми их нахождения среди подобных им (но отличающихся от других), с радостью от включения в выбранный самостоятельно круг, с участием в каком-то торжественном событии. Существует счастье такого участия, от танца и игры вплоть до смертоносной атаки. Есть освобождающее в действии в том же ритме, в вовлечении вместе с другими в большой поход, в полете в далеко растянувшейся стае. Тем не менее, все это не ведет к равенству, скорее к его противоположности, к корпоративному духу и гордости команды, к партнерству с подобными себе и к выделению из массы. Все это — освобождение от закрытого бытия в себе самом, освобождение от одиночества, шанс для саморазвития со свободно избранными другими для общего действия, общей работы, общих целей, общей беседы, во всяком случае, принадлежности к призванным к чему-то более высокому, избранным. Свобода — это право на подбор собственного общества, право на неравенство. Свобода хочет иметь возможность выбирать, иметь простор для действий, расстояние там, связь здесь.

Свобода хочет дарить себя. Еще не раздаренная, еще несвязанная, она, тем не менее, никого другого не требует. Она не дает и не берет, не завидует и не сравнивает. Она уважает свободное место ближнего, требует, однако, за это свое собственное.

— Да, — сказал наездник на рыжей лошади, — она оборонительна, но эгоистична.

— Но и равенство ничуть не менее эгоистично!

— Да! Но оно нуждается в другом, наблюдает за ним, опекает его, оно самый жестокий враг его свободы, враг всего неравного и в конце оно агрессивно и злобно, ведь природа отвергает его всюду и в любом виде. И перед Богом оно полностью будет абсурдом. Для него ты тот, которого он хотел — единственный и неповторимый, и на другого только похожий, в высшей степени связанный с ним и обязанный ему, но не равный.

— Вот именно! — согласился всадник на рыжей лошади. — Равенство видит только похожее, свобода только различие. Она хочет от каждого по его мерке, а равенство хочет уравнять каждого по своему критерию. Освободиться от каждого, кто препятствует собственному развитию, называется там самым важным требованием, чтобы с самого начала уравняться с каждым, здесь же оно точно противоположное. Там опекает обнаженный эгоизм, здесь голая зависть. «Тот тоже не лучше, чем я. Почему тогда он больше, почему он владеет большим, почему он значит больше?» Зависть не хочет свободы другого. Он хочет его несвободы. Претворять в жизнь свободу означает отменить принуждение, воплощать равенство означает заниматься принуждением, в крайнем случае, невыносимое принуждение. Отсюда следует безрадостность всех обществ, одержимых иллюзией равенства.

— Безрадостность, потому что бездушность, — сразу дополнил прапорщик на пегой лошади. — Душа, аристократическая неповторимость каждой человеческой души это самый непримиримый, никогда не побеждаемый и поэтому более всего втайне ненавистный враг равенства, ведь она неискоренимо сидит в нас самих. Каждый призыв к большему равенству, чем к тому, что гарантировано законом, отрицает душу, — это, в принципе, самоуничижение, бегство от самого себя.

— И, тем не менее, — удивил теперь всадник в середине своих собеседников, — у равенства есть смысл, смысл как радостно взятой на себя жертвы. Кто был солдатом и не знал бы этого! Одинаковая одежда, одинаковая пища, одинаковые радости, одинаковые опасности, одинаковое право, и кто не желал бы одинакового права для его детей, одинакового права на наполненную смыслом жизнь, на жизнь вообще, на любовь, на воспитание, на образование и справедливую зарплату. Здесь на почве права сталкиваются свобода и равенство. Просто одинаковые права никогда не дают в итоге равенства. Один делает много из причитающегося ему, другой мало, один не удачлив, другой наоборот. Уравнивать здесь — это требует того, что не дают эти оба: братство. Только оно не требует, а дает. Оно исправляет природу, оно смягчает ее жесткость. Если чего-то нет, оно отдает из своего собственного. Оно предоставляет расстояние, где нужно расстояние, близость, где требуется близость, помощь, где ожидается помощь. Мы, солдаты, называем это товариществом. Слишком большая свобода ведет к насилию и убийствам, излишнее равенство к духовной кабале, но слишком много братства просто не может быть. Только оно одно из всей этой триады не способно на зло, как и на ложь, разве что лишь в форме той оберегающей вынужденной лжи, которая избегает ранящей правды.

— Той оберегающей вынужденной лжи, например, — заметил молодой восточный пруссак, натягивая поводья его пегой лошади, — которая заставляла нас еще в школе скрывать от наших озабоченных родителей наши плохие отметки?

— Вот это я и имел в виду, — засмеялся всадник в центре, — это та вежливость сердца, к которой мы всегда стремимся.

— Ахимса, — ответил всадник на пегой лошади, — сущность индийской добродетели. Она обобщает в себе все требования Французской революции! Никому, говорится там — и в этом слове равенство — не причиняй боли, также ни одному животному и растению, а в остальном делай то, что тебе нравится.

— Наши враги, — заметил едущий на вороном коне, — так горячо выступают: одни больше в защиту свободы, другие больше за равенство. А мы?

— Кто думает, что борется за свободу, — ответил офицер в середине, — должен был бы знать сначала, за чью свободу. Чем больше свободы для одного, тем больше несвободы для другого. Потому нужно определить: свобода для кого, в какой степени и ради чего? Все прочее — это пустая болтовня, дающая в итоге не больше смысла, чем вечные крики о равенстве, без объяснения того, равенства с кем и в чем. Но если мы боремся за справедливость, тогда ясно и то, и другое, ведь свобода и равенство в определенной степени это ее координаты — сдвигающий одно с другим крест — и они указывают, сколько в данном случае будет от одного и сколько от другого.

— Но что означает «справедливо»? — продолжал настаивать лейтенант.

— Справедлив тот, кто воплощает гармонию целого, уже несет в себе эту гармонию: мудрый, превосходящий, стоящий выше материальных вещей. Фанатик справедливости был бы там уже слишком много. Фанатики близоруки. Фанатизм и справедливость исключают друг друга. Справедливый порядок — это хорошо согласованный порядок, во всем приносящий добро порядок. Справедливость признает за каждым его, но не за каждым равное. Она — смысл любой власти, единственное ее оправдание. С другой стороны ей самой требуется власть, сила, которую она использует в случае необходимости. Но ее корень — это правдивость, беспрерывное стремление к правде, и если у нашего конного марша здесь должен быть смысл, то тогда только, когда мы сможем сказать: «Мы скачем тут верхом, пусть даже и не ради правды — это было бы слишком самонадеянным утверждением — но, все же, ради правдивости.

— Правдивость сегодня? — горячился всадник на вороном коне. — Каждый политик карает ее ложью, каждый диктор на радио плюет ей в лицо.

18. 7. 1942

Марш из лесного лагеря у Митрофановки в Бугаевку

Внезапно доставленное унтер-офицером донесение прервало беседу 17 июля, всадник в центре отпустил своих попутчиков с краткими приказами, и вечером 17 июля было тоже только служебное совещание. Только следующее утро дало срочно подскакавшему на своем вороном возможность высказаться по поводу его вчерашнего утверждения.

Он сразу начал с Наполеона: «Я боюсь трех газет больше, чем ста тысяч штыков». Эта оценка корсиканца справедлива. Штыки когда-нибудь однажды вновь вернутся в ножны, но газеты травят дальше, коварно, как партизаны. Для них никогда не заканчивается никакая война. Прошедшие века жили гораздо счастливее без них.

— Но там тоже после заключения мира продолжали неуклонно разыгрывать интриги от двора к двору, — возразил офицер на рыжей лошади.

— Но они оставались делом отдельных немногих людей, придворных, дипломатов, кардиналов. Маленького человека это не касалось. Европа оставалась большой семьей, как вверху, так и внизу.

— Политика была как раз делом князей. Пожалуй, ее выносили на спине народов, но без их участия. Теперь они сами ведут свои войны — с соответствующими жертвами — достижение Французской революции.

— И с чрезмерным количеством лжи.

— Чем больше насилия, тем больше лжи!

— Насилие было всегда.

— Ложь тоже.

— Но не как движущая мир сила. У кого сегодня рука на рычаге, кто располагает радио и прессой, тот может заниматься дискредитацией бесконечно, может фальсифицировать любую правду, вытеснять ее все больше и больше из сознания людей и заставлять, наконец, забыть ее полностью. Говорят, что у лжи короткие ноги, но так было лишь когда-то. Ложь, которую подсказывают всему миру, изо дня в день, снова и снова, со временем превратится в признанную, неприкосновенную правду. «Have a lie and stick to it», говорят англичане, «просто ври и придерживайся лжи». Кое-что прицепится в любом случае. Вспомните с 1914 года легенду о нашей единственной исключительной ответственности за ту войну! Еще сегодня британцы и американцы верят в нее.

— Однажды правда все же выйдет на поверхность!

— Может быть для науки. Там, вероятно, она всплывает как раз своевременно, но с политической точки зрения слишком поздно, слишком уже поздно для соответственно побежденных. Потому что историю пишут победители, и пишут, благодаря школьным учебникам, сразу одновременно еще и для всех последующих поколений.

— Учебники тоже устаревают. Новые войны преподносят новую ложь.

— Преподносят, ты говоришь? Они выигрываются ею, на добрую половину выигрываются с помощью лжи. Ничто не может помешать этой лжи, кроме собственной победы. Однако, она должна пробиться вплоть до редакторских кабинетов противника.

— Побеждает ли тогда правда?

— Вряд ли без дополнительной помощи. Ты ошибаешься, если думаешь, что чтобы опровергнуть ложь, не требуется сила. Также там мир охотнее прислушивается к «более сильным батальонам», чем к лучшим аргументам. Если уже не одновременно к тому и к другому.

— Он прав, — произнес всадник в середине, — у правды всегда более слабая позиция. Служить ей только пером, означает бороться неравным оружием. У правды нет союзников. Ложь борется с помощью полуправды, «четверть-правды» и «три-четверти-правды». Они — ее щит. За ними она остается защищенной и размахивает своей дубиной. Правда, напротив, гола. У нее есть только она сама. Она не только прозрачна, как хрусталь, но и хрупка, как он. Она не льстит, она не соблазняет, она не обещает. Она не рисует в горящие цвета и разрушает некоторые привычные любимые легенды во всем их изобилии. Часто она только надоедает. К чему ее боятся? Правда — это Золушка и ждет принца, который освободит ее.

— Не каждый принц готов сыграть эту роль, — возразил офицер на рыжей лошади.

— Он предает свое сословие, если уклоняется. Для несущих оружие элит мужество, правдивость и благородное оказание помощи были делом чести, в противном случае они вовсе не были элитами. Еще для ландскнехтов действовало правило: «Кто не делает это честно и благородно, пусть лучше остается в стороне от этого ремесла». То, что было правильно для них, остается еще сегодня правильным для нас. Странно, что в земной действительности меч в большинстве случаев стоит ближе к правдивости, чем, собственно, именно для этого в большинстве случаев призванное перо.

— К чему отговорки? — возразил всадник на вороном коне. — «Наше право мы носим на кончиках наших мечей!» Это было ясно и недвусмысленно. Эти слова галл Бреннус бросил римлянам. Тогда сражались с открытым забралом. Никто не утверждал, что делает это для более высоких целей. Чингисхан приказывал казнить своих врагов сотнями тысяч, но он не утверждал, что тем самым служит прогрессу человечества, не отравлял ничью душу объяснениями, что это, мол, его «вклад в дело мира и взаимопонимания между народами». Власти тогда хватало себя самой. Она не притворялась, и только редко у нее была нечистая совесть.

— Разбойничья мораль! — произнес офицер на рыжей лошади.

— Разбойничья мораль, без сомнения, вместо морали укрывателей, лицемеров и мошенников. Сегодня они объединены. Сегодня произвол могущественных не обходится безо лжи. Они живут ею. Она возвысила их. Она — их самое надежное, самое дальнобойное оружие…

— Признак духовной слабости? Признак упадка, предзнаменование конца времен?

— Необязательно. У тех там это единство насилия и лжи существует уже четыреста пятьдесят лет — там, по ту сторону Атлантики. Поймите: весь континент от Аляски до Огненной Земли, от Арктики вплоть до Антарктики, стал ее жертвой, вся индейская раса, длящаяся до сегодняшнего дня жертва непрерывной лжи. На юге она называлась — как приданое лживо понятого христианства — «христианизацией язычников», на севере — «прогрессом и цивилизацией». На самом деле речь шла о золоте, серебре, власти и бизнесе.

— В чем состоит достоинство человека? — продолжил через некоторое время всадник в центре. — По-моему, сначала на предоставленной ему свободе воли. Ложь и насилие против беззащитных — это злоупотребление этой волей. Теперь просвещенное человечество с полным основанием требует для себя свободу выражения мнения, но еще и свободу печати в придачу. Тем не менее, свобода печати означает равное право как для правды, так и для лжи. Что вы думаете об этом?

— Я спрашиваю себя, — перехватывал всадник на вороном брошенный ему мяч, — что здесь справедливо и что несправедливо. От любого трактирщика вы требуете не отравленные блюда, от любого ремесленника требуете хорошо сделанную работу, и все другое вы назовете обманом. А здесь, в случае с прессой? Здесь обман терпят. Вот так и терпят изо дня в день и во всем мире. Кто дает, однако, этим некоторым немногим, кто дает хозяевам прессы и радио право изо дня в день, многотысячными тиражами давать миру правду, смешанную с ложью, и при этом еще умалчивать о важном?

Пусть каждый отдельный человек имеет право говорить для себя то, что он хочет, но только лишь за одного себя, только одним, своим собственным голосом: один голос перед судом, один у избирательной урны, один на чаше весов общественного мнения, но не больше. Только так будет равное право. Крестьянин, купец, рабочий, судья, солдат, даже священник на кафедре — возьмите, кого хотите — все они говорят только каждый одним своим голосом. Но издатель газеты, руководитель радиостанции говорят тысячью, десятью тысячами, ста тысячами голосов: кто дал им право на это? Кто уполномочивает их на такое безмерное увеличение? Что уполномочивает их перекрикивать всех других, если бы это было все же возложенной на них обязанностью сообщать исключительно правду, всю правду, как только бы она стала им известна, и ничего иного, кроме этой правды. Но на самом деле разве не так, что им предоставлено право, по своему усмотрению представлять что-то или правдиво, или с умолчаниями и с искажениями, умалчивать о существенном и выдумывать вместо него что-то другое: кто же уполномочил их, чтобы они могли определять, во что массы должны верить и в чем сомневаться, что они могут знать, а что нет?

Их привилегия никак не компенсируется их обязанностью. Они, которые присваивают сами себе право судить обо всем, сами не отвечают ни перед кем. Только они ни к чему и ни к кому не привязаны, не связаны никакой клятвой «говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды», как это требуется в суде от любого свидетеля. Наоборот: они могут искажать правду по своему усмотрению, утаивать ее или сообщать о совершенно ей противоположном. Мы нигде не найдем закона, который наложил бы на них обязанности, парламента, который бы проголосовал за их отстранение, инстанцию, которая могла бы их назначить или уволить. Солдата, проявившего трусость, расстреляют; чиновника, который крадет, выгонят; купца-мошенника, врача, который провинится перед своими пациентами, посадят в тюрьму; но ничего не случится с газетой, которая лжет. Если она только правильно устроится, она может продолжать все это в течение долгих лет, может отравлять все вокруг себя, может сеять ненависть, ссоры и вражду — ей не причинят ни малейшего вреда. И у ее читателей нет права на правду, его нет, оно не предусмотрено в конституции.

— Последнее совершенно верно! — сказал всадник в середине. — У читателя есть полная свобода быть обманутым. Глупость нигде не наказывают, и искусную ложь тоже нет. Но как бы ни было зависимо, общественное мнение от опубликованного, но таким свободным, как оно утверждает, оно тоже не является. Демократия поставила на трон прежних королей свои партии. Сегодня они делают политику. Даже там, где еще остались старые величества как «украшения», настоящими величествами являются политические, подлинные династии современности, едва ли менее живучие, чем династии прошлого, зато намного продажнее и намного самовластнее, а также — если судить, по меньшей мере, по их манерничанью — совершенно непогрешимые. Но и их суверенитет — это тоже только видимость. Рядом с ними, на месте когда-то в одиночестве господствующих над душами людей церквей, сидят теперь кино, пресса и радио. Однако, независимыми, как ты их изображаешь, они также ни в коем случае не являются. Они привязаны к тем, которые их купили или создали для своих целей. Как и кое-какое правительство сегодня и кое-какая партия, высокие хозяева лжи тоже получают откуда-то тайком их указания, в случае войны через министра пропаганды, или в конечном счете от гроссмейстера общего ведения войны, как, например, в нынешней Великобритании от Черчилля.

— И что же это значит? — заметил всадник на рыжей лошади. — Любая ложь — это творение рук человеческих, но правда вечна. Потому что, если лжец падет, ложь тоже падет. Сила установила ее, сила же и лишит ее власти. Счастье иметь право открыто выступить в защиту правды никому не дарится просто так. «Цена свободы — ваша смелость» — кричал Перикл афинянам. Для правды действует та же цена. Тот, кто прячется и убегает, не имеет права на нее. Тому, кто охотнее промолчит, придется жить с ложью.

— У всех народов, — произнес офицер на вороном коне, — ложь когда-то считалась достойной презрения; так, к примеру, у персов согласно учению Заратустры. Германцы принуждали каждого свободного человека отвечать мечом за свое слово, и до тех пор, пока еще господствовали короли, это продолжало действовать для тех, кто носил оружие. Сегодня только для кулачного произвола здесь проведены некоторые границы, а для произвола словом есть свободный путь, как никогда прежде.

— Внутренне несвободный человек, — продолжил тот, кто сидел на рыжей лошади, — всегда может снова и снова запутаться во лжи, но у подлинно свободного правда лежит в глубине его свободы, как вода на дне колодца, но не только правда голых, еще нефальсифицированных фактов, но также и та другая, которую нельзя схватить, нельзя измерить и рассчитать, и которая дана, все же, каждой вещи в глубочайшей ее сути как ее закон.

Когда всадник на рыжей лошади замолчал, всадник на пегой лошади прервал неожиданно наступившую тишину: «Если ты хочешь прийти к правде, ты должен, прежде всего, убить в себе иллюзию, что правда — это знание». Эту фразу записал хранитель вневременной правды, немец, как и мы [Bo-Yin-Ra: Buch der Gespräche. Kobersche Verlagsbuchhandlung, Basel]. Он живет сегодня одиноко где-нибудь в Тессине. Однако мне его слово распахнуло другие ворота: «Я — правда и жизнь…». Наконец-то, я понял, о чем здесь идет речь. Последнюю правду нельзя ни выдумать, ни доказать, ее также нельзя иметь, можно только быть ею.

— Вот еще, — сказал всадник в середине, — слово человека, который знал, о чем говорил, когда он заметил: «Если я не могу лгать, я не могу делать политику». И это был Бисмарк. Он определенно не был внутренне несвободным. В мире профессионального умалчивания собственных знаний и намерений определенная вынужденная ложь совершенно необходима, и пусть хотя бы только для защиты от назойливых вопросов, политика, по существу, остается игрой и — как и любая война — в значительной мере зависит от взаимного обмана и введения в заблуждение. В большом мире лгут там, где ложь нужна, и все же внутренне при этом стоят выше лжи.

Правда и ложь — это здесь противоположные полюса, мы же посланы сюда на эту планету, чтобы на своем опыте познать их несовместимость. Нас бросили в ее развенчивание, сбросили из райского единства во власть крайне запутанных кажущихся противоречий, но все же, мы — существа двоякого происхождения — в нас пересекается кровь всех наших предков с кармическим наследием всех наших прежних жизней — и уже только тем самым мы рождены для конфликта. Для его решения требуется неземной ключ, вспомните историю о блудном сыне: праздник готовится для него. Но брат, преданно сделавший свою работу, уходит с пустыми руками.

— Или, — продолжал юноша на пегой лошади, — то место в Откровении Иоанна Богослова, где говорится: «О, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Многим не нравится слышать это. То, что страстные грешники и решительные люди с ледяным сердцем, в конечном счете, могут, вероятно, оказаться в лучшем положении, чем они, называющие себя «справедливыми», их в высшей степени расстраивает.

— Ничего удивительного, — рассмеялся средний всадник, — они же не понимают, что ненависть, ревность и насилие все же ближе стоят к любви, чем голое безразличие, чем пустая инертность сердца, так как не первые, а только они, отсутствие всякого чувства, это истинная противоположность любви.

— Звезда конфликта, парадоксальная звезда, звезда противоречий! — провозгласил офицер на вороном коне.

— …мнимых противоречий! — дополнил скачущий на рыжей лошади. — Мнимых, ибо разрешимых. Странно: однажды, еще в Бреслау, я попал в полностью чужое для меня общество. Там говорили о четвертом из якобы семи божественных лучей, под преобладающее влиянием которого человечество якобы попало теперь. Его действие, однако, было бы «гармонией через конфликт».

— Как на фортепьяно снятие диссонанса в следующем аккорде? — спросил всадник на пегой лошади.

— Да, примерно так, но кроме того, четвертому в помощь, есть еще второй луч «любви и мудрости», или «любви и красоты», я забыл спросить, но, к сожалению как раз красота — это второй пасынок нашего века. Посмотрите только на то, что сегодня еще называется искусством во всем мире!

— Красота? — спросил скачущий в середине. — Ее же боятся. И ее совсем уже не хотят больше. Хотят быть свободными от нее, наконец, свободными от вечного принуждения к красоте. Красота хочет, чтобы ее принимали всерьез. Какая наглость! Воспринимать сегодня что-то всерьез, не с холодным разумом, а с открытым, беспристрастным сердцем, разве это не — возможно — сентиментально? Не ведет ли это напрямик к кичу? Кто же сегодня захочет еще, чтобы о нем говорили, что он сентиментален, или — еще хуже, что он сам, его произведения, его квартира, спальня или что-то еще похожи на кич! Простые люди и американцы беспрепятственно предаются кичу, но мы, высокомерные, чванливые, невротические европейцы? Напротив, мы хотим действовать наверняка. Но защищен от любой опасности затеряться в просто комфортном или совсем безвкусном тот, кто ищет убежища в безобразном или в абсурдном, в цветах, которые не соответствуют истине, в мучительных диссонансах, в кричащем уродстве. Кто сегодня, взглянув на кое-какой «шедевр», может с уверенностью сказать, нарисовал ли его орангутанг, безумец или ущербный художник? Набросанными вдоль и поперек мазками он избавляется от своих комплексов. Искусство сегодня относительно. Критериев нет. Критерии — это предубеждение.

— Посмотрите на западные галереи! — сказал всадник на рыжей лошади. — Зайдите в какую-то из них, например, в Париже, и понаблюдайте, что там выставляется, чем там любуются, и что даже покупают. О покупках позаботится самое тесное сотрудничество торговли произведениями искусства и художественной критики. Они отбирают у ничего не подозревающего покупателя последние остатки способности к беспристрастной оценке. Достаточное употребление звонкой терминологии делает остальное, наконец, остается страх выглядеть, возможно, отсталым, все возражения ослабевают, и клиент покупает. Художники же поставляют с удовольствием.

— А что им остается делать? — сказал скачущий на вороном. — Если уж фотографы испортили им всякую радость от изображения обнаженной натуры и пейзажа, от «образца природы» вообще. Как они должны располагать в рисунке и цвете чем-то, что превосходит их искусство при одинаковых затратах времени? Кто сегодня еще решится на такое? Кто еще считает себя способным на что-то в этом роде? Время — это деньги, и солидная работа требует излишне много времени. Итак, прочь от природы, только уйти прочь от нее нырнуть вглубь демонизма бессознательного или в — часто очень остроумную — дерзость издевательства над публикой: две точки и черта на большом, пустом холсте. К нему уже восхваляемое имя. Время работы — одна минута, критика в восторге. Цена — пять тысяч долларов.

— Вы же знаете, надо надеяться, сказку о новом платье короля? Я не знаю ничего, что лучше могло бы представлять переживание искусства. Люди всегда видели их короля только в его старой одежде. Когда они замечают новую — а король, как вы помните, как раз шествует нагишом — они не доверяют больше своим глазам, но слышат вокруг только восхищение их соседей, полагают, пожалуй, что видели не правильно, и демонстрируют такую же воодушевленность как они. Каким бы свободным общественное мнение еще могло бы быть на западе, как раз там оно не свободно. Новое платье искусства является табу.

— Ты описываешь рынок произведений искусства, — произнес всадник на рыжей лошади, — но не работу архитекторов. С тех пор как греки рассчитали золотое сечение, уже двадцать веков вплоть до края нашего века, еще строили по его мере. Красивый образ или благозвучие, будь то видимый вид или слышимая последовательность звуков, оба они исходили — очень похоже к устройству Солнечной системы или атома — от соотношения простых чисел. Почти за одну ночью все это выбросили за борт.

— Вторжение вакхического! — заметил всадник на вороном коне. — Все было слишком светло, слишком ясно и слишком соразмерно. Аполлон удаляется оскорбленным. Его больше не хотят. Следовать ему требует воспитания, и кто сегодня хотел бы его еще?

— Такое воспитание необязательно должно быть прекрасным как Аполлон, — дополнил едущий в середине, — китайцы и японцы настраиваются к подслушанным во вселенной колебаниям, к равновесию инь и янь, приспосабливают к женственной мягкости воды и растений твердость обтесанного камня, часто символизированного в стройных дугах изгибающихся над сверкающими водоемами мостов.

Каков был ответ правящей на рубеже столетий китайской императрицы, когда ей сообщали о наседающей силе белых варваров, об их превосходящей технике, их удивительных достижениях? Она только пожала плечами: «Зато у нас есть наши сады».

Китайцы обозначают какую-либо красоту «просвечиванием души»: это похоже на самораспознавание облака в отражении лужи. Красоту можно отражать, у правды нет вида. Красота не спрашивает о ней, она несет ее в себе.

— Можно ли вообще представить себе красоту как неправдивую? — спросил на пегой лошади. — Жизнь «в красоте и лжи» — невообразимая жизнь, жизнь самообмана, была бы однако еще хуже жизни без любви! Не лежит ли уже здесь ответ? Все саморазвитие — даже в красоте: что она должна, не служит ли она кому-то еще, кроме меня одного? «Только те, кто отдают свою жизнь, получат ее». Не в этом ли смысл всякой свободы, всякого действия на свободе?

Возражения не последовало. Спор на довольно долгое время прекратился. Но тут всадник на вороном коне приступил к новому вопросу.

— До сих пор мы говорили о свободе, — сказал он, — но не об ее вырождении, необузданности, например, или трусости?

— У всего есть своя мера, — ответил всадник в середине, — также и у свободы. Трусость, например, означает капитуляцию перед страхом, и страх, непреодоленный страх, делает несвободным. Он парализует.

— Но убегающему, — возразил скачущий на пегой лошади, — он часто придает удивительную силу.

— Не всегда бегство это акт трусости, — ответил средний всадник, — но если и так, то не он придает удивительные силы, а надежда ускользнуть от опасности — и вместе с тем также от собственного страха. Трусость — это привилегия не обязанных к смелости. Тот, кто несет ответственность, должен воздерживаться от такой привилегии. И даже если бы он отрекся от любого насилия, он остался бы все же обязанным защищать слабых, в крайнем случае, и насильственно. Даже святой!

— И Ганди?

— Послушаем слова самого Ганди: «Если бы у меня оставался выбор лишь между насилием и трусостью, я выбрал бы насилие!» Разве это не однозначно? Также он использовал — по-своему — силу, силу без насилия. Мы используем нашу силу в духе нашей касты, индийских кшатриев, воинов. Таково наше занятие; открытая, благородная сила против честного противника, безжалостная к коварному. Достойная презрения только против беззащитных. Мы несем ответственность за всех, которые предаются в наши руки, всех, которые предоставлены нашей силе, предоставлены нашей защите, как тут, так и там. Там мы тоже наталкиваемся на детей, матерей, стариков, больных, раненых и безоружных. Не несем ли мы и за них ответственность? Мы несем ее так же и одновременно иначе, чем за них в нашей собственной стране. Потому что они там не ожидают того, что ждут те, кто у нас на родине, но могут, тем не менее, ожидать того бережного обращения, той помощи, которая полагается им как безоружным.

Не разочаровать оправданные ожидания, не обмануть доверие, здесь это самое важное. У всех беззащитных есть право требовать этого от нас. Но если мы будем стрелять там, где сталкиваемся с вооруженным сопротивлением, то не обманем ли мы тут как-нибудь чье-то доверие? Нет, даже доверие его матери или его жены. Мы делаем только то, что каждый ожидает от нас. Зато, с другой стороны, мы обманем доверие, если не будем стрелять там, где нужно прикрыть своих нашим огнем. Мы обманем доверие наших товарищей, обманем доверие их матерей, жен и детей, доверие родины, обманем доверие всех тех, кто ожидает нашей защиту. Вот в этом различие!

Доверие — это душа всякого человеческого отношения, мочь доверять — это исходная потребность уже любого ребенка. Каждое более высокое живое существо нуждается в уверенности в том, что найдет поддержку в ответ на притязания чужаков у себе подобных. Семьи, народы, государства, все они — поручители этой уверенности, ее смысл — это защищенность слабых сильными, немногих многими. Это предполагает, что, в крайнем случае, у собственной страны есть больше прав на нас, чем у какой-то другой, у земляка больше, чем у иностранца, у близкого, родственника, у себе подобного больше, чем, у другого, что это правило действует повсюду и для всех и признается всеми.

Поэтому обмануть доверие, в особенности скомпрометировать близкого нам в любом еще исправно функционирующем обществе, считается совершенно непростительным, так как это разрушает ту естественную чистосердечную простоту, с которой принадлежащие к ней вращаются между собой. Каждый предательство другого, оставление его на произвол судьбы там, где он ожидает поддержки, разрушает эту чистосердечную простоту. Оно разбивает каждую общность, разбивает даже общность с противником. Можно предавать не только своих друзей, но и своих врагов, если отказывают им в том, на что они еще имеют право даже как враги.

От самой тесной личной связи двух людей — привязанности ребенка к матери — до того уважения, которое опускает шпагу перед побежденным противником шпагу, человечество в целом вплетено в обширную, разделенную соответственно по степеням от близких к далеким, структуру доверия. Эта градация, преимущество более близких к нам перед более далекими, наших близких перед чужаками, родины перед заграницей, неизбежна. Противоположность, преимущество чужаков, было бы противоестественным и неосуществимым. С полным основанием от друга ожидают больше, чем от нейтрального, от нейтрального больше, чем от врага. Но и враг тоже не остается исключенным, если он борется открыто. Доверие терпит открытое соперничество в любой, даже воинственной форме. Оно не терпит лишь одного: бросить на произвол судьбы своего соотечественника, своего товарища.

Кто же не знал, что противник тоже может быть близким нам, близким, как все на войне, как любое дерево, любая скала, любой холм. Все может означать смерть или жизнь, и еще больше каждая фигура и каждое лицо. В отличие от этого, у себя дома, в каком-нибудь городе, до кого мне там есть дело? Среди тысяч, вероятно, до трех или четырех человек, остальные меня никак не касаются. Но здесь, будь то справа или слева, спереди или сзади — каждый либо друг, либо враг, товарищ или противник, каждый имеет значение, так или иначе. Никто там не может, никто не имеет права быть безразличным нам, также и мы не безразличны никому… У всего, что здесь окружает нас, есть вес, каждая встреча, каждый предмет, нет ничего, у чего не было бы значения.

— Знаете ли вы стихотворение Гейне и песню Шумана о двух гренадерах? — спросил после короткой паузы офицер на вороном коне. — Ничто в мире для них уже не важно, кроме армии и их императора. Давно армия стала им родиной, теперь это она, едва ли уже Франция. Армия, полк, батальон, это — это общности переживания такой продолжительности, которой не знает наше существование в мирные дни. Моя мать рассказывала мне, что она всегда злилась, когда мой отец, приезжая в отпуск с фронта — он тоже воевал в России — говорил о фронте, как о «доме».

— Скоро я тоже до этого дойду, — объявил пересевший тем временем в дамское седло всадник на пегой лошади. — Хотя я еще называю «родиной» то, что в 1914 году уже называли «глубоким тылом», но «дом» для меня это уже все это здесь, мои солдаты, та кучка людей, за которую я несу ответственность. Я люблю эту армию, даже эту страну здесь, широкую страну врага; и нас в ней, сотни тысяч, «от Финляндии до Черного моря». Но если я спрошу себя почему, то не из-за ее блеска или из-за ее успехов — они относятся к этому только среди прочего — а потому, что их поход связывает каждого с каждым и каждого выносит за пределы себя, поднимает над собой. У перелетных птиц может быть похожее чувство, когда они осенью широким косяком движутся на юг или весной назад к нам на север.

Когда юноша на пегой лошади закончил, заговорил всадник в середине: — Поднимет ли теперь этот большой поход тебя над самим собой, ожидаешь ли ты позднее этого же в каком-нибудь другом занятии, от исполнения какой-либо профессии, вероятно, в искусстве; посвятишь ли ты себя науке, изобретениям или же куску земли, лошадям, земле и ее животным или морским путешествиям, парусу, который понесет тебя по всем ветрам; подтвердишь ли ты осознанно в высшей степени свою жизнь в каждом положении и все, что встретит тебя там, ты примешь как требуемое от тебя и возложенное только на тебя; будешь ли ты искать тогда главный смысл своего существования, прежде всего, в некоторых из дорогих тебе людей, но сначала в предопределенной тебе в спутницы жизни женщине — в конце ты увидишь, что одно действительно несет тебя при всем этом, проносит сквозь все, все, что ты делаешь, что происходит с тобой. И это одно, в конце концов, перенесет тебя еще и через порог смерти: а именно, твоя способность, твоя сила любить. Она несет твою жизнь, она и ничто, кроме нее.

Оба всадника слева слушали только вполуха, что говорил офицер в середине юноше на пегой лошади. Но после некоторого молчания сидящий на рыжей лошади, как будто это как-нибудь было связано со сказанным, произнес: — Здесь нас тоже разорвут раньше или позже. Как только этот поход закончится, все пережитое во время его останется только воспоминанием. Все равно, победит ли «император» или будет «пленен», игре тогда настанет конец.

— Я испытал это на своем отце, этот «конец» — сказал всадник в середине. — В ноябре 1918 года он еще привел венгерский полк домой в Кечкемет, и тогда, тогда император не был пленен, но был свергнут, остался без страны, лишен власти, превратился в изгнанника. Пусть даже они не ценили этого в тот момент, те два гренадера из стихотворения, но у них все-таки оставалась Франция, даже в ее неделимой целостности, «une et indivisible». У моего же отца в 1918 году было разбито буквально все — кроме нас, его самой близкой семьи — что придавало смысл его жизни: монархия, империя, кони и армия.

У нас было иначе, чем у вас. Германия все еще оставалась Германией, пусть измененной и с территориальными потерями, однако Германией, все еще «Рейхом», империей. А то, что после 1918 года еще называлось «Австрией», не было никакой империей, не было больше страной императора, не было больше Австрией как сущностью великой миссии, не было больше великой державой на юго-востоке Европы, гарантирующей ее народам защищенность, не было ничем, совсем ничем, ничем больше из всего этого.

Династии, которые лишаются трона, империи, которые распадаются, армии, которые распадаются — независимо от того, из-за какого бремени — всегда теряли при этом веру в себя, теряли свою связывающую воедино и обязывающую силу. Армия, у которых не было бы их, не была бы армией, отечество без них не было бы отечеством, народ больше не мог бы быть народом и, собственно, уже прекратил бы существовать как таковой. История не раз рассказывает о народах и государствах, которые исчезли таким образом, часто почти за одну ночь. Те, кто принадлежал к ним, потеряли стремление друг к другу, как списанные с корабля моряки или некоторые уже сильно пострадавшие племена в ходе Великого переселения народов. Из своеобразных наших предков, некоторые, которые были отделены теперь от многих, исчезли, от них не осталось и маленькой кучки. Куда подевались герулы, руги, квады, остатки гепидов? Они же никогда не были уничтожены полностью. Они растворились или присоединились поодиночке или группами к новым походам.

Народ живет только так долго, когда он воспринимает самого себя как подобие чего-то более высокого, как сосуд или потомство божества, как несовершенное, в котором хочет воплотиться что-то совершенное особенным и неповторимым образом. И также только так долго и ни на одно мгновение дольше у него есть история, и он делает историю. Если народ после того еще довольно долго продолжает существовать просто как население, то он не делает историю, а только лишь страдает от истории, как объект в истории других.

— Что же тогда, — вступил в разговор теперь снова офицер на вороном коне, — делает для нас войну столь впечатляющей, а гражданское существование часто настолько скучным? Пожалуй, то, что мировая история там отдалена множеством миль, а здесь она происходит непосредственно перед нами, но еще в большей степени то, что мир позволяет слишком многому в нас оставаться неиспользованным. Он не требует от нас того, что может потребовать война. При этом от нас требуется как раз то, чего мы сами хотим тайком. Что дает нам чувство настоящей жизни, настоящего бытия в мире, действительно последнюю уверенность в нас самих? Другие ищут это в горах Нанга-Парбата, на северном склоне горы Айгерн или переплывая на складной байдарке через Атлантику. Здесь нам не нужно так далеко искать. Знаете ли вы книгу «На Западном фронте без перемен»? Есть такие, кто разбивался о войну и об ее чудовищность — одним из таких людей и был Ремарк — и есть другие, кого война поднимает выше их самих, пусть, наверное, и только на один лишь момент. Но этого мгновения хватает на всю жизнь.

Вы знаете случай, который происходит снова и снова: какой-то стрелок Мюллер, по профессии, вероятно, помощник парикмахера в пригороде Берлина или Бреслау, или рабочий где-нибудь на конвейере, очень неприметный паренек, он однажды совершает то, что никто никогда от него не ожидал бы, и когда его спрашивают, как это у него вышло, и не боялся ли он, то он даже сам не знает этого. Так уж с ним произошло. Он просто забыл свой страх, и вместе с ним также свои оковы. Было ли это то, что Перикл подразумевал под «ценой нашей свободы»? Даже и той внутренней свободы, которой больше не требуется внешняя? Тот стрелок Мюллер, однако, не является ли он тоже подарком равенства? Может быть, мы, все же, зря так ругали его?

— Долгое время, — разъяснил всадник в середине, — смелость была долгом только для того, кто нес оружие, для дворянина. Только он был свободен. Сегодня она относится ко всем. Общее право выбора и общая воинская повинность — это близнецы, кто требует одного, не может отказываться от другого. Тот, кто хочет равенства, должен защищать равенство, кто хочет свободы, должен защищать свободу. Миллионные армии современности, миллионы погибших последней мировой войны — это неизбежное последствие. Избежим ли мы таких жертв на этот раз? У нас было бы средство для этого! Еще мы скрытно несем знамя свободы в нашем ранце. Еще по всему свету ждут, что мы развернем его, курды ждут этого, индийцы и арабы, весь мир ислама, но также и бретонцы, баски, каталонцы, фламандцы в Бельгии и потом народы здесь перед нами; и они — прежде всего! Ввиду их угнетения провозглашение желаемого нами их освобождения стало бы нашим самым мощным орудием.

Но обратите внимание: в нашем ранце мы тащим также и наше собственное поражение. Слова вроде «славянские недочеловеки», например. Какое безумие! В этих русских, в этих украинцах течет больше германской, больше варяжской крови, чем в некоторых из нас. Есть люди с расой и без расы, как здесь, так и там. Проедьтесь однажды дома на метро! Сколько расы вы там найдете? И, наоборот, посмотрите на эти батареи! У них есть раса, начиная уже с их лошадей. У них просто есть размах, который вложили в них. Раса — это на три четверти воля, приличие и воспитание. У народа есть раса, до тех пор, пока он в форме — это выражение исходит от Шпенглера; если он распадается, то вы не заметите в нем и много расы тоже. У Пруссии Гогенцоллернов была раса, не потому что северный, нордический элемент был там сильнее, например, чем в другом месте в ее окрестности, а потому что воля ее королей придала ей форму согласно их представлению. Но такую форму — «созданную форму, развивающуюся в живом виде» — нельзя подчинить другой форме. Мы сегодня называем такой вид подчинения «унификацией». С этим словом мы тоже несем уже нашу смерть в ранце. Унифицированный мир — это либо глубоко враждебный либо превращенный в плоскую пустыню, сровненный с землей мир.

Мы в Австрии знаем песню об этом: силой взятая женихом невеста — я вспоминаю, что пользовался тогда этими словами. Что ей все же остается, кроме как заставить верить, что такое насилие якобы было ее собственной волей? Но не это было ее волей. Ее волей было уступить себя в избранный ею самой час и только по своему желанию. Хоть и желающее нам добра, но без просьбы причиненное насилие испортило нам радость от собственного решения. Это уже никогда больше нельзя исправить, доказательство нашей добровольности, это столь бесконечно важное доказательство, важное перед миром и перед историей, его никогда больше не удастся привести. Воодушевление первых дней, последовавшее за ним голосование, те девяносто девять из ста, которые ввиду свершившихся фактов сказали «да», это только навредило бы нашей стране, эти 99 никоим образом не уравновесили бы задним числом те 60, 70, может быть, 80 из ста в случае еще свободного от влияний голосования. Ведь одно лишь голое самоуважение требовало представлять произошедшее как результат собственной воли. То, что это было действительно собственной волей, мир теперь больше не верит нам, как бы мы хорошо не дрались тут на фронте. Настоящие солдаты делают это — можно было бы сказать — уже ради чести их оружия. Как уже теперь доказать, что мы делаем это также и ради Германии?

Унифицировать? Но подумайте, кто противостоит нам: народ Достоевского, Толстого и Тургенева, народ, который позволял говорить о себе, что он — третий Рим, и четвертому не быть никогда. Второй Рим — как мы знаем — был Византией, а третий? Не был ли им скорее наш, империя Карла Великого, Гогенштауфенов и Габсбургов? Не пришло ли теперь время перенести его корону из Вены в Санкт-Петербург или Киев? У «Третьего Рима» России, как у нашей первой империи, так называемой «Священной», согласно его претензиям, есть нечто больше, чем только светское значение. Это можно узнать в самом светлом образе у Достоевского, в юном Алеше Карамазове. Христианству Достоевского, как предсказывал Освальд Шпенглер, будет принадлежать третье тысячелетие.

Мы должны наполнить смысл старой России. Иначе мы не можем преодолеть ее. Так поступили германцы с Римом, Теодорих Великий, например, наш Дитрих Бернский. Здесь мы должны продолжить дело варягов, Рюриковичей. Что такое все же эти русские? Такая замечательно прочная смесь из германцев, праславян и финнов? Единственная белая среди еще сегодня больших народов раса, которая не имеет в себе ничего латинского, народ, который не прошел школу римской церкви, не через школу юриспруденции, гуманистов, эпохи Возрождения. Единственный народ, которое не знает готику, барокко знает лишь как взятый на время предмет, и, тем не менее, построил такой город как Санкт-Петербург, совершенно классический город, прекраснее, чем Копенгаген или Стокгольм, могущественнее, чем Амстердам или Гамбург, город, так похожий на Берлин как никакой другой.

В одном русские — нам и родственники, и противники: мы оба ищем неограниченное. Их стремление к открытому морю так же естественно как наше к открытой суше. Они могут дать необходимое нам, а мы им. То, что тянет нас на восток, движет их против запада. Их притязания столь же хороши, как и наши. С тех пор как они покорили Сибирь, то есть защитили свой тыл, это притязание определяет их историю. Великое княжество Литовское разбилось об это, Польское королевство, шведское господство в Прибалтике, затем Священный союз и в конце, после 1914 года, еще Австро-Венгрия — внушительный список! И только теперь — впервые — не они теснят нас, а мы напираем навстречу им, но слишком поздно, к сожалению, и поэтому неправильным, но теперь уже одним лишь возможным способом.

— Почему неправильным?

— Да, неправильным, правильным способом было бы не вторжение, а переселение. Знаете ли вы число эмигрировавших в Америку немцев? Их было больше, чем жителей всей Саксонии или всей Баварии, больше, чем живет людей вдоль всего Рейна. Мы подарили этих людей, и подарили именно той стране, которая нанесла нам вреда — сегодня уже — больше, чем кто-либо иной, подарили со всем их мастерством, их усердием, их умениями и, что самое важное, со всеми их потомками, так что сегодня в венах каждого четвертого, если не каждого третьего белого американца течет немецкая кровь. То есть, добрая четверть — если не больше — людских ресурсов в рамках американского военного потенциала! Если бы они остались между собой, они образовывали бы сегодня компактный блок из более чем двадцати миллионов человек.

Представьте на минутку, что тогда выбран был бы иной путь, и эти эмигранты отправились бы в путь не через океан, а по суше. Россия предлагала не меньше места, чем Соединенные Штаты, ее возможности были так же неограниченны. Ей следовало бы лишь оставить открытыми ее ворота, и немецким князьям нужно было только порекомендовать выезд их подданным. Петр Великий и его наследники тысячами приглашали немцев в свою страну. С тех пор они были всюду в далекой империи как крестьяне и ремесленники, учителя и купцы, офицеры и чиновники, министры и губернаторы, в конце концов, пожалуй, около пяти миллионов человек.

Еще в 1914 году один русский историк писал — я случайно знаю его имя: Митрофанов, и он не был, поистине, германофилом — еще в 1914 году он писал, что профессора в русском институте, который не говорил бы по-немецки, совершенно невозможно представить. А цари? На ком они все женились? Начиная с Екатерины Великой, все царицы были — кроме одной единственной датчанки — немками, все-все-все!

Но что значили эти пять миллионов против более двадцати в Америке! И что было бы у этих двадцати, если бы их отцы отправились бы сюда, а не через Атлантику, что они могли бы сделать и для Германии, и для России! Там они были потеряны для Германии, но те, кто был здесь, остались большей частью теми, кем они были. Россия не была плавильным тиглем, она была страной давно проживающей в ней оседлых народов, еще долго живущих, не смешиваясь — и такова она еще сегодня, и те, кто приходили сюда извне, не смешивались с другими, как в Америке, превращаясь в бесформенную кашу. Двадцать миллионов там проиграли свою карту. Сегодня их следы стерты, как будто бы их там никогда и не было. Во всем они своими успехами способствовали успехам шотландцев и англичан и по силам помогали им придать новому полуконтиненту безупречно англосаксонскую форму.

Изначально это было не так. Знаете ли вы, что первую Библию в Соединенных Штатах издали на немецком языке? Что американская декларация независимости в июле 1776 года сначала была напечатана по-немецки, что немецкий язык был первым языком судопроизводства штатов Нью-Джерси, Нью-Йорк и Пенсильвании? Что тогда наряду с семью немецкими было только две английские государственные типографии, и все законы печатались на двух языках? Знаете ли вы, что Джордж Вашингтон знал немецкий язык почти так же хорошо, как свой родной английский? Что его многочисленные полки, что даже его личная охрана и 56 его генералов говорили исключительно по-немецки, что немецкие школы были еще в 1837 году полностью приравнены к английским школам в Пенсильвании, так же, как в Огайо и Миссури?

Знаете ли вы, что у немецкого языка не только в Пенсильвании был шанс стать единственным официальным языком и языком обучения? Речь шла о решении в «House of Representatives», Палате представителей всех тогда уже объединенных штатов — и все решил единственный голос. Первое голосование там дало в итоге равенство голосов: и за английский язык, и за немецкий проголосовало одинаковое количество парламентариев. Потому решал — согласно конституции — голос председателя, и этот председатель, немец по имени Мюленберг, кстати, еще и пастор, сделал выбор в пользу английского языка. Он оказался тем самым, вероятно, самой роковой фигурой нашей истории. Также его решение лишило американских немцев необходимого для них ядра. Пенсильвания не стала тем, чем она должно была бы стать: вариантом французского Квебека, центром немецкой Америки. Те, кто приезжал потом — а они прибывали из года в год сотнями тысяч — не находили землю, за которую они могли бы удержаться, никакого штата, вокруг которого они могли бы собираться. Потому они и расплавились в тигле.

В России тигля не было. И насколько иным был бы сегодня мир, если бы тридцать лет назад вместо тех от 20 до 30 миллионов американских немцев, было бы столь же много русских немцев. Здесь на 25 миллионов больше, там на 25 меньше: какое смещение массы! Россия включала бы тогда так же много немцев, как Пруссия и Австрия славян: равновесие обоюдных меньшинств! Думаете ли вы, что и тогда дошло бы до катастрофы 1914 года, хотя бы только до выстрелов в Сараево? Ведь эти меньшинства преследовали бы тогда одну и ту же цель, а именно самое скорое сближение их трех империй, священный союз, только союз уже не князей, а народов!

Или еще раньше: потеря Порт-Артура, Портсмутский мир 1905 года, падение Севастополя за пятьдесят лет до того — вы думаете, что это произошло бы и тогда? Если бы под знаменами царя было бы на двадцать дивизий больше, двадцать дивизий, состоявших из русских немцев? Разве абсурдно представить пангерманистов и панславистов в одном лагере? Почему? Германию и Россию едва ли можно было бы разделить, так же трудно разделить, как сегодня Англию и Соединенные Штаты.

Бессмысленно — как говорят — следовать в мыслях по путям, которыми не шла настоящая история. Но это отнюдь не бессмысленно, потому что это только отчетливее показывает нам глупость реально пройденных путей. История полна неверно выбранных путей, можно было бы почти сказать, что она только из них и состоит. Мы все, которые маршируем здесь, мы все «от Финляндии до Черного моря» и они там, против нас: мы и они, мы не маршировали бы здесь без рокового решения Мюленберга.

Те, кто выбрал тогда неверное направление, путь за океан, сделали это в ущерб конфедератам, на стороне которых, к сожалению, почти не было немцев, в ущерб Германии, которая зря кормила и учила их, в ущерб России, у которой, среди прочего, и из-за этого во всем не хватило сил для прыжка в новый век, и в 1914 году в ущерб всех народов Европы, которых они своим самоотречением втянули в войну, которая в противном случае вряд ли произошла бы. В конце они стоили старому континенту больше мертвых, чем они принесли новому континенту живых — все это только из-за рокового отказа от собственного своеобразия.

Куда бы они массово ни стремились в массах, наши эмигранты были для нас гарантами мира — если они оставались немцами, они были противовесом любой направленной против нас политики; но только в таком случае, и в России это было легче, чем в Америке. Россия лежала ближе. Здесь можно было бы избежать того, что там не было возможно: а именно войны 1914 года — и как ее последствий также и этой, нынешней войны здесь. То, что можно было предотвратить в Америке, было только проиграть ее. Без русского объявления войны в 1914 году не было бы никакой войны, без американского объявления войны в 1917 году не было бы никакого поражения.

Если мы хотели мира для подъема и безопасности Германии, мы должны были твердо укорениться в одной из обеих стран будущего или в обоих. Но Россия с самого начала обещала больше. Мы должны были только предоставить ей наших лишних людей. Они принесли бы нам больше пользы, чем любая впоследствии выигранная битва. И если Россия хотела играть полагающуюся ей роль в мире, ей вовсе не нужно было для этого покорять Европу, ей следовало только втянуть эту Европу в себя.

Страны вроде нашей, но также и как Англия, Франция, Италия или Япония, приобретают власть распространением, широкомасштабной колонизацией. Они должны захватывать либо рынки, либо земли. Америка, едва завершив самый большой геноцид в истории — геноцид индейцев — приобрела свою силу путем почти одной иммиграции. Ей не требовалось ничего больше делать, кроме как вдыхать в себя непрерывно новых и новых людей. Места для этого хватало еще надолго. Пространства еще было в начале достаточно по всему миру, кроме Европы. Потому — на корабли и вперед! Мир — европейцам! Планета Земля — это большая Европа! Где-то к 1900 году до этого уже почти дошло. Затем последовала Русско-японская война. Зловещее предзнаменование. Она положила конец единовластию белых. Потом Первая мировая война разрушила то, что еще в 1913 году можно было обозначить как «Мировая держава Европа». Сможем ли мы снова создать ее? Обеспечим ли мы, если уже не прежнее единовластие, но, все же, по крайней мере, преобладание белой расы? Мы, союзники с Японией? Мы и японцы в настоящее время пытаемся осуществить восстание бедных землей народов. Если такие народы хотят отстоять их положение в мире, они нуждаются в пространстве и могут приобрести его сегодня лишь насильственным путем. Но страны с большими пространствами, как Россия или Америка, они уже имеют достаточно места, нуждаются только в людях, и если они хотят власти, то они не должны воевать, они должны только широко расставить свои руки, и пустое пространство откачает излишки населения у других, как сухая губка свежую воду. Так Америка откачала молодежь Ирландии, Шотландии и Англии, потом Скандинавии и нашу, и сделала их всех «янки», англоязычными американцами.

Уже Бисмарк отметил тот факт, что Англия и Америка говорят на одном языке, как самый важный факт его столетия. Если здесь был возможен противовес, тогда только немецко-русский. Невообразимо, какой подъем был бы у России, если бы она раскрылась немецкому переселению тем же самым способом как тогда Америка!

Теперь мы уже во второй раз ведем войну друг против друга, и при этом у нас есть все, что мы могли бы предложить друг другу, дать один другому то, чего у того не хватает! Если бы в политике всегда руководствовались чистым разумом, наши страны давно были бы объединены в одну, под немецким ли «царем» или под русским «кайзером». Вы, наверное, думаете, что это было бы нереально! Полистайте назад в истории! Были общие короли Англии и Аквитании, Арагона и Сицилии, Сицилии и Германии, Германии и Бургундии, Германии и Ломбардии, Германии и Венгрии. Италия столетиями была составной частью Священной Римской империи, у Карла V наряду с немецкой короной была одновременно корона Испании, более поздние Габсбурги вместо испанской короны владели короной Венгрии, и больше чем на протяжении двух веков. Было ли все это нереально, например? Только до тех пор, пока не стало фактом! Что же такое история, если не результат человеческой фантазии! Тот, у кого фантазии больше, делает ее. Фантазия, в сочетании с выдержкой и глазомером — у Бисмарка было все три эти качества. Уже в 1866 году он видел в сегодняшнем противнике завтрашнего союзника. Он непреклонно мешал этим своему королю. Тринадцать лет спустя возник союз двух империй, и двенадцать миллионов австрийских немцев скрепили волей своего императора судьбу 40 миллионов ненемецких австрийцев с немецкой судьбой, связали союзом корону старой империи с короной новой, созданной Бисмарком. И Мольтке? Знаете ли вы, что он предлагал после 1871 года вернуть Шлезвиг-Гольштейн датчанам? Но при одном условии: что они были бы готовы теперь присоединиться — как королевство среди прочих — к новой Немецкой империи также со своей стороны, как уже поступили Бавария, Саксония и Вюртемберг до них. План потерпел неудачу, будь то из-за нас, будь то из-за датчан, из-за недостаточной фантазии с их стороны, или с нашей, или с обоих — мы этого не знаем.

Фантазия движет историю, отсутствие воображения заставляет ее застывать. Фантазия — это душа политики — и войны и вооружения. Что же, если не недостаток в фантазии, не позволил нам победить в 1918 году, а других, французов и британцев, заставил заплатить за их «победу» такую несоразмерно большую цену! Так как этот дефицит фантазии с обеих сторон был одинаков по размеру, более бедная средствами сторона должна была в конце неизбежно проиграть. Пожалуй, и на этой войне были решительные успехи с самыми незначительными потерями и наивысшей выгодой, как в 1914 году в Восточной Пруссии, в 1915 году при Горлице, в 1916 году в Румынии и в 1917 году в долине Флич, но никогда, однако, не на западе. Здесь время работало против нас. Расплата была ужасной, как для нас, так и для них. Иногда намного дешевле вовремя проиграть войну, как Франция теперь, чем победить в ней слишком поздно как та же Франция — но также и Англия — в 1918 году. Выиграли только неевропейцы: Америка, Япония.

Мы надеялись, что справимся с войной военным путем, и проиграли ее экономически; мы думали, что решим ее исход на суше, и проиграли ее в открытом море; рассчитывали, что победим с нашим углем и нашими железными дорогами, но Америка с ее потоками нефти и легионами грузовиков нанесла нам на дорогах Франции в конце смертельный удар.

До 1914 года армии и флоты все списывали друг у друга как плохие ученики. Мы построили — как другие — линкоры, а нужны нам были подводные лодки; у нас была — как у всех — масса кавалерии, но в 1914 году для решающего удара нам стоило бы иметь больше орудий и больше пулеметов, а во Франции велосипедов. Но у нас не было, все же, ни времени, ни средств для длительной борьбы. Мы должны были поставить все на карту, и она лежала, если армия не справлялась, под водой. Но мы снова и снова, направляли нашу силу против силы противника, мы хватали быка за рога, когда куда лучше было бы только подставить ему ножку, или делали — как с нашими подводными лодками — необходимое слишком поздно, только с половинчатыми усилиями и только с половиной средств.

— Но, — сказал теперь офицер на рыжей лошади, — мы уже тогда были подобны осажденной крепости. А вылазки из крепостей, если они должны существенно изменить ситуацию, принадлежат ведь, как сегодня прорывы из окружений, к категории самых трудных операций. Взломать британскую блокаду, освободиться из обусловленного природой стесненного положения между пятью фронтами и отнять у врага закон действия, это поневоле стоит своей цены. Так как это не удалось в 1914 году с первой попытки, нам как раз пришлось повышать ставки.

— Мы больше не могли этого, кроме как на море, — ответил всадник на вороном коне, — и как раз там эта ставка, полное и неограниченное использование достаточного количества подводных лодок, наступила слишком поздно.

— Зато у нас были все преимущества внутренней линии, — возразил едущий на рыжей лошади.

— Их мы тоже использовали: в 1915 году в России и Сербии, в 1916 году в Румынии и в 1917 году в Италии.

— Но там нельзя было выиграть войну, на суше это было возможно лишь во Франции. Как раз тогда, в 1917 году, когда двадцать французских дивизий бунтовали, англичане снова и снова прыгали в брешь, чтобы мы ничего не заметили.

— Война упущенных возможностей?

— Да, здесь явный провал наших разведывательных служб, — произнес теперь всадник в середине. — Кроме лучшей выучки и вооружения есть еще три вещи, чтобы сберечь кровь, избежать потерь: сохранение тайны, быстрота и точное знание положения противника. Молниеносная война — все еще самая гуманная для обеих сторон, и для жертвы тоже. При известных условиях она дает победителю всего за несколько тысяч погибших миллионы очень полезных пленных. В Польше это нам удалось. Еще лучше во Франции, Норвегии и Сербии, здесь в большей мере только частично.

Но война завышенных потерь — это всегда война дилетантов. Ни один значительный государственный деятель не вцепится в предприятие, которое — если его настойчиво продолжать — может закончиться только обоюдным истощением. Оно порождает только побежденных, а вместо победителей — смеющуюся третью сторону, вроде американцев в 1918 году. Если мы не будем действовать правильно, Америке нужно будет лишь наблюдать, как мы и русские так же упорно сражаемся друг с другом, как китайцы и японцы на другой стороне планеты. В конце они потом опять выступят арбитрами, и мы сами сделали бы их таковыми, дали бы им возможность полностью использовать их самый большой козырь, их собственное неприступное положение между двумя океанами. Беспрепятственно господствуют они там над своим континентом, в то время как мы на своем континенте терзаем друг друга им на радость, мы, русские и европейцы, так же, как китайцы и японцы. И это даже приносит им двойную пользу. К использованию их географического положения добавляется еще их финансовая мощь. Деньги тоже берегут кровь, больше, чем все прочее, ведь даже самый талантливый полководец, не имея денег, всегда посылает в огонь своих собственных солдат, а тот, у кого есть деньги — посылает солдат своих союзников.

— Тогда у американцев была бы уже благодаря самой природе самая сильная позиция среди всех воюющих держав? — спросил юноша на серо-пегой лошади.

— Несомненно! Вам нужно лишь взять карту мира или, еще лучше, глобус. И что сразу бросится там вам в глаза? Два больших плывущих в океанах острова! Один, больший и широкий, охватывает нас, Евразию, и прижавшуюся к ней Африку. Другой, вдвое меньше первого и намного более узкий, вьется вдоль тянущейся непрерывно горной цепи, Анд, почти от полюса к полюсу. Вы представили себе эту картину?

— Да, — засмеялся офицер на вороном коне, как будто он снова сидел на уроке географии, — от Огненной Земли до Аляски!

— Теперь дальше: от этой цепи Анд — всей шириной Мексиканского залива и Карибского моря отделенные друг от друга и связанные друг с другом только узким центральноамериканским перешейком — лежат теперь, как два развевающихся знамени, помещенных одно над другим, две части света — Северная Америка и Южная Америка с почти полной совокупностью занятой ими площади на той стороне Атлантического океана, в какой-то мере лицом напротив нас. Таков, в общем, в самых грубых контурах вид обоих больших островов. Мы называем их Старый и Новый Свет. За ними следует, несколько южнее, как третий остров Антарктика, а потом еще, гораздо меньший уже и через широкий мост южно-азиатских островов почти совсем включенный в картину Старого Света, четвертый и последний остров: Австралия.

А других нет. Забудьте, пожалуйста, весь этот вздор, который вы выучили в ваших школах о пяти континентах Земли. Пятого континента не существует. Европа — это только субконтинент. Напротив, вовсе не субконтинент, зато опора всех их, мощный полуарктический задний двор Евразии — это вот эта страна перед нами.

Субконтиненты — от нас через Переднюю Азию и обе Индии до Китая — это богатство Старого Света. У Америки нет ничего подобного. Для этого этот континент просто слишком соединен внутри себя, слишком связан и однороден. Только по восточным краям образующие границы горы в некоторых местах, но никогда, тем не менее, на более длинные расстояния, сопровождают беспредельные равнины.

В самом широком масштабе Северная Америка, и только она одна, принадлежит к климатически самой благоприятной широте умеренной зоны. Нигде, ни в одной другой части света, эта зона не находится сжатой в одном месте в сравнимом размере. Теперь здесь — после искоренения индейцев, прежних хозяев, оберегающих и воспринимающих свой земной рай в духе детей Богов — за сто лет возникла самая мощная экономическая держава и самый большой производитель оружия в мире: «The mammon’s own country», «собственная страна Мамоны». Защищенная океанами справа и слева и обладающая мощным флотом, она неуязвима ни с одной стороны, зато сама в любое время может нанести удар по любому незамерзающему морскому побережью на планете.

— Но это же не вся Америка! — воскликнул всадник на рыжей лошади.

— Естественно, нет, отнюдь не вся. Наряду с ней есть еще совсем другая Америка, готовая помочь, щедрая, коренным образом приличная; и, вероятно, даже намного большая часть американцев принадлежит к этой Америке. Но не эта часть определяет политику Америки, в столь же малой степени, как подавляющее большинство безвредных людей в любой иной стране мира не определяет ее политику. Куда бы вы ни пошли, повсюду общение с живущими там народами несравненно приятнее, чем с их правительствами. Это два в корне различных мира. Их различие всегда явно бросается в глаза.

— К нам это тоже относится? — спросил всадник на вороном.

— А как же иначе? — последовал ответ. — Государства должны хранить свои интересы. Это их самая главная задача, и она требует брать то, что можно взять. Так, например, ключевая роль Соединенных Штатов по отношению к расколотой на множество государств Южной Америке была определена уже с самого начала.

Едва образовавшись и освободившись от Англии в ходе успешной войны, США уже в форме доктрины Монро заковали совокупность Нового Света в объединяющие оковы. Коротко и ясно ее послание запрещало всем неамериканским державам вмешиваться во внутренние дела Америки; недвусмысленный воинственный вызов изгнанным назад за Атлантику европейцам со стороны вырвавшихся от их владычества, вызов только что возникших республик почтенным монархиям Европы. Но еще большей, чем это было выражено в недвусмысленном тексте объявленной доктрины, была неудержимая радость ставших независимыми американцев от того, что в распоряжении только их одних теперь оказался огромный континент с — от полюса до полюса — отныне только тремя языками, имеющими письменность, тремя единственно авторитетными в их соответственных областях.

У Старого Света, в сравнении с этим никогда не было никакой контрдоктрины подобного рода, о ней вообще даже никогда не думали. Для этого отсутствовало даже хотя бы чувство какого-либо единства между азиатами и европейцами. Для этого этот остров просто был слишком велик, его устройство слишком многообразно, бремя соответственно в корне различно, сформировавшее живущие рядом культуры прошлое было слишком сильным. Настолько легче было для американцев — что подстегивалось их неповторимым положением — вступить на предначертанный им путь возможно более легкой эксплуатации беззащитно лежащего перед ними Старого Света путем медленно, но непрерывно следующих друг за другом агрессий.

Через тридцать лет после заявления президента Монро коммодор Мэтью Перри с океанской эскадрой прервал прежнее состояние обоюдного бессилия и принудил японцев к открытию их гаваней. Затем, примерно на сорок лет позже, американцы отняли у ошеломленных испанцев после короткой морской битвы Кубу, а также весь Филиппинский архипелаг прямо перед глазами сидящих в Гонконге британцев. Не прошло и двадцати лет после этого, как они на основе собственного решения вмешались в самую большую на памяти человечества внутриевропейскую войну и получили из этого самую большую для них выгоду. И теперь снова пришла наша очередь; та же самая опасность как в 1917 году.

— И что нам может помочь против этого?

— Только лучшая политика, и ничего другого, совсем ничего.

— И на этом фронте тоже?

— Именно здесь! И для японцев в Китае. Мы оба нуждаемся в защищенном тылу.

— Но превосходящее оружие, превосходящая техника, изобретения, намного опережающие изобретения противника, они разве не могут тут тоже помочь?

— Они поразят только союзников Америки, но никогда не достигнут тех, кого они должны поразить.

— А «чудо-оружие»?

— Никакого «чудо-оружия» не существует, да если бы оно и было, то противник в самое короткое время тоже обзавелся бы им. И, кроме того: что толку нам со всей этой техники, если ее не применяют целесообразно!

— Почему?

— С помощью лучшего оружия можно, во всяком случае, выиграть битвы, но не войны против в научном и экономическом плане приблизительно одинаково оснащенного противника. Потому решающую роль играет не столько лучшее или худшее оружие, сколько лишь правильное оружие в правильном месте и в правильном количестве…

— Например?

— Например: сто вероятно частично уже несколько устаревших подводных лодок в Атлантике принесут нам там гораздо больше чем десять самых прекрасно вооруженных броненосных крейсеров новейшей конструкции.

— А здесь?

— То же самое. Если где-то речь идет обо всем, мы с трудом собираем наши силы, но только на поле сражения, не на фабриках. Там мы боимся ясных главных моментов. Возьмем нас самих, артиллерию! И давайте посмотрим на наше орудие, LFH [легкая полевая гаубица]! Хорошее орудие, мы говорим и довольны этим. Однако, удовлетворение — это добродетель, но на войне оно опасно для жизни. Нам не нужны никакие легкие полевые гаубицы. Нам нужна противотанковая пушка против точечных целей любого рода, «ужас для танков», вроде 88-мм зенитной пушки. Она одна уничтожает больше Т-34, чем три наши батареи [Т-34 — русский танк, в высшей степени эффективный, значительно превосходящий по боевой мощи немецкие танки 1942 года. Справиться с ним в битве под Харьковом смогли только примененные против него немецкие 88-мм орудия противовоздушной обороны]. Но есть ли у нас что-то в этом роде? Нет. У нас есть заурядное орудие, хорошее против пехоты. Но для этого достаточно минометов, дешевых, удобных минометов. Подумайте над тем, сколько стоит одна такая легкая полевая гаубица! Сколько рабочих часов вложено в нее, сколько технологических операций! Используйте столько же для производства минометов, и вы сразу получите десять стволов вместо одного единственного. Естественно, такая гаубица может сделать больше, чем ничтожный миномет, больше, вероятно, также чем два или три. Но неужели больше чем пять или десять? Спросите пехоту, все же, спросите, что для нее лучше, десять таких гладких стволов или один нарезной!

— Зато она стреляет на вдвое большее расстояние, — пояснил всадник на рыжей лошади.

— Ну и пусть! Как часто — положа руку на сердце — появляются цели на такой дистанции? Как часто мы на самом деле стреляем дальше, чем на три или четыре, самое большее — на пять километров? Контрбатарейный огонь? Это работа для тяжелых калибров, если даже вообще не для летчиков. Нельзя одновременно иметь все сразу и на каждый случай. Кто готовит на воде, как мы, должен вооружиться карандашом для подсчетов. Посмотрите только на эти шестиконные упряжки, это огромное расточительство людей, лошадей и материальной части, и все это только для четырех легких стволов в батарее или двенадцати в дивизионе. Действительно стоят ли они всего этого? Я знаю, вы любите это орудие. Оно, как вы думаете, выдержало свою проверку. Это действительно сама по себе совершенная конструкция, но слишком дорогая.

Вести войну — разумно вести войну — это значит извлекать из немногого наибольшее, с малейшими затратами рабочих часов дома достигать самого большого эффекта здесь. Кто находится далеко от фронта как Америка или располагает всеми только мыслимыми видами сырья и в огромном количестве, тот может меньше задумываться над этим. Мы же должны воевать с непреклонным карандашом для подсчета в руке. Но мы разбазариваем наши усилия вместо того, чтобы сконцентрировать их. Мы знаем об основных направлениях только здесь, где концентрируем оружие, но не в тылу, где оно куется, но даже и оно тоже не решает судьбу войны. Это происходит в другом месте.

Довольно долго они ехали молча, потом всадник на рыжей лошади поскакал к своей направленной несколько дальше назад батарее.

19. 7. 1942

Марш из Бугаевки к совхозу «Кузнецовский»

Это было в жаркий полдень, врага все еще нигде не было видно. Отброшенный назад в мае и июне, он уходил все дальше в глубину своей территории, которой он был так богат. Офицеры и солдаты, чтобы размять ноги и для облегчения лошадей на долгое время спешились, когда посреди веселой беседы тот, кто обычно скакал в середине, неожиданно заговорил о Франции:

— Вы же все там были, — сказал он, — и считаете, вероятно, что с этим театром военных действий для нас на долгое время покончено, но это вовсе так. Мы совершили там за это время серьезные ошибки, частью очень понятные, такие, которые легче всего совершают, хотя они — самые опасные, а именно психологические, и как раз с таким чувствительным и настолько возбудимым народом как французы.

То, что мы выиграли нашу кампанию два года назад так неожиданно быстро, было счастьем для нас и для них: незначительные потери, небольшие разрушения, у них едва ли было время на долговременную ненависть, во всяком случае, не против нас. Все прошло слишком быстро, облегчение, что это миновало, было слишком большим, сначала кошмарный сон, а затем поразительное пробуждение, почти так, как будто бы мы только продемонстрировали им какой-нибудь фокус, что-то вроде маневров вместо войны, и потом перед ними как перед публикой, как это подобает, наконец, еще вежливо раскланялись.

Так казалось, но все было не совсем так, их ярость, во всяком случае, если они ее чувствовали, в конце концов, была направлена не против нас, а против англичан и собственного правительства, которое их, как они думали, только разочаровало, обмануло и позорно бросило на произвол судьбы и, кроме того, оно выставило им нас в неверном свете, мы же были, очевидно, совсем другими. Что-то подобное я слышал тогда от всех вокруг, а говорил я с очень многими и с очень разными людьми. Это было в июне 1940 года. Это был неповторимый шанс, чтобы полностью и, возможно, раз и навсегда, повернуть французов на нашу сторону, превратив противников в союзников. А мы им, я боюсь, воспользовались разве что наполовину. Пожалуй, Вермахт постарался сделать свое присутствие для французов как можно более сносным, но Германия — это не только Вермахт… А мы нуждаемся во Франции. Это наша подстраховка, наш экран против Атлантики. Но часто гораздо легче выиграть войну, чем следующий за ней мир, если он должен быть настоящим миром. Но перемирие это еще не мир.

— Что здесь означает «выиграть мир»? — спросил офицер на рыжей лошади.

— Не больше и не меньше чем лишить повода каждую следующую войну между нынешними противниками; демонстрировать в этом случае, сделать любую будущую войну между Германией и Францией отныне такой же невообразимой, как сегодня, к примеру, войну между Пруссией и Баварией. Для этого требуется так поднять побежденного над его поражением, как будто бы его и не было, перенесенный им конфликт изобразить как необходимый шаг для его собственного дальнейшего развития, одним словом, создать условия, которые ему, побежденному, представлялись бы более справедливыми, чем прежние.

— И что к этому относится?

— Больше, чем просто дипломатическое искусство, больше, чем только хорошая воля со стороны победителя, это значит, представить завоеванную победу побежденным так, как будто бы они добились этой победы в такой же степени, что и победители, следовательно, в этой победе у них точно такая же доля заслуги, что и победителей. Но для этого требуется очень большой такт, большое чутье, но, прежде всего, одно — воодушевление! Увлекающее, поднимающее над собой воодушевление, вроде того, с каким соблазнитель своим последующим поведением увлекает за собой несчастную соблазненную совершенно для нее неожиданным, но также внутренне захватывающим ее образом.

На самом деле война, любая война, это общее пережитое событие обеих воюющих сторон. Они тем самым входят в круг ими в большинстве случаев не осознанной принадлежности друг к другу, которая исключает всех непричастных; как какое-то дело в закрытом обществе, в этом отношении очень родственное турниру, но также и страстной игре, танцу и ритуалу. Войну уже сравнивали со всем этим. Основная характеризующая черта, однако, остается: война — это целиком и полностью направленное на других действие. То, что происходит, это акт, в принципе, общего усилия, результат является всегда достигнутым совместно, причем соответственно увенчанному успехом достается только последнее слово, торжественное приглашение к миру и примирению.

Каждый мир стоит ровно столько, сколько стоит победитель. Это мир — свидетельство его перед историей, больше чем выигранная им война. Великодушие облагораживает победителя, гордость побежденного. С помощью великодушного, в этом отношении обезоруживающего мира заставить побежденного забыть обо всей враждебности, предполагает внутренне превосходящего, отвергающего всяческую месть противника. Никакого праздника победы как увенчивающего окончания, а общее чествование всех жертв войны, общее богослужение, поднимание обоих флагов, все, все, но только никакого унижения! Победители прошедших эпох женились на дочерях побежденных. Это вылечивало много ран. В самом большом масштабе так действовал Александр Великий. Он сам женился на дочери персидского великого царя и отпраздновал гигантскую свадьбу в его столице. 1940 год должен был бы стать годом свадьбы с Францией для нас!

Такая дальновидность предполагает в государственном деятеле, однако, еще качества подлинного рыцаря. В прежних веках что-то такое еще можно было бы требовать, во всяком случае, но в наше время? Во Франции это оказалось слишком высоким требованием к нам. Сделать это здесь лучше, для этого мы были бы призваны теперь. В противном случае, мы маршируем тут зря.

— Сверхчеловеческая политика! — сказал всадник на рыжей лошади.

— Почему нет, все же, мы стоим у начала новой эпохи. Немецкий Вермахт и добровольцы со всей Европы, к ним еще и с востока, они были бы способны на это. «Вы должны расти не вширь, а ввысь!», требует Ницше. Кто-то должен начать с этого. Тот, кто это сделает, завоюет будущее. И если кто-то тогда спросит, где там остается собственная победа, победа, все же, прежде всего, полагающаяся нам, то тот вспомнит: Победа над собой самим — всегда самая великая, и никакая другая не приносит ничего с ней сравнимого.

— И, — подхватил едущий на пегой лошади, — разве Христос требует не того же? «Вы — боги», кричит он нам, «вы могли бы совершить больше, чем я совершил. Вы только этого не знаете».

— Но достаточны ли будут наше воодушевление, наша фантазия, наша самоотверженность, — произнес офицер на рыжей лошади, — для этого? У нас есть все это в другом мире, в наших сказках, наших песнях, нашей поэзии, нашей музыке, но в политике? Там до сих пор ни у кого не было этого. Будет ли это у нас, у народа поэтов и мыслителей? Дар соблазнять других — к этому тоже относится фантазия — все же, скорее чужд нам. Возможно, наша самая благородная добродетель — наша солидность, наше усердие, готовность делать дело ради него самого — превратила нас в наилучших рабочих белой расы, но до сих пор вряд ли стимулировала хоть кого-то другого следовать нашему примеру. Люди восхищаются произведением, но не тем, кто за ним стоит. Деловитость убеждает только тогда, если вещи принимаются в расчет. Она производит впечатление, но она не очаровывает. С ее помощью можно увлечь народы не в большей степени, чем женщин. И те, и другие соблазняются качествами, которые привязывают непосредственно к личности, как грация, доброта, такт, но также и смелость. Почему мы, солдаты, всегда производим лучшее впечатление в мундире, чем в штатском платье? Чувствуем ли мы себя надежнее в форме? Увереннее, так как подчеркивает чувство долга? Сдержанность, которую она возлагает, приличествует нам больше чем определенная, к сожалению действительно часто встречающаяся, свойственная выскочкам склонность к всезнайству.

— Несомненное последствие слишком скорого подъема! — сказал скачущий в середине. — Друзей таким путем не приобретают, и мир скорее обижается за что-то в этом роде. Можно знать все лучше меня, делать лучше меня и уметь лучше меня, нельзя только давать мне заметить это. Несговорчивость лучше оставить. Это, если выставлено на показ, вряд ли принесет нам хоть что-то, зато из-за этого другие, возможно, потеряют лицо, и они никогда уже не простят это нам. На самом деле мы потеряем его и сами. Я с удовольствием научил бы нас, немцев, большей широте. Для британцев это дар их мировой империи. Кому приходится драться со всеми народами и расами земли, тому это достается как приданое.

— Тот, у кого много денег, не говорит о деньгах. Каждый английский мальчик, — заметил молодой человек на пегой лошади, — как только он попадает в одну из тех школ, которым Великобритания обязана мировой империей, прежде всего, учит: «Don’t be too brilliant» — «не старайся слишком блистать!» Отличаться, в особенности на словах — это плохой стиль, не придавать себе слишком большого внимания, уметь посмеяться над собой — вот это соответствует правильному стилю.

Впрочем, англичане обогащали королевство легкой рукой, бесцеремонно или уступчиво, как представлялся случай. Как моряки торгового флота и как пираты они разведывали мир, дальше за ними следовали только немного солдат и немного чиновников, за их спиной всегда готовый флот. Они хватали молча и избегали животной серьезности. Она тоже была бы плохим стилем.

— Ничего удивительного! — сказал всадник в центре. — Тот, кто из года в год видит тысячи приходящих и уходящих кораблей, уже долго имеет весь мир перед своими глазами и расширяет свой горизонт легче, чем другие. В большинстве случаев живущие лицом к океану народы более опытны, лучше знают мир, чем те, кто смотрят в сторону внутренней части суши. Может быть, они более прочувствованы внутри, но широта направлена наружу. Среди нас она свойственна большей частью привычным к просторам ганзейцам, но в особенности также балтийским немцам, в их случае это дар не моря, а безмерности Российской империи. Они служили царям вплоть до Сибири, были необходимы при дворе так же как в армии, в институтах и в администрации. Они уже скоро несли Россию в себе так же, как Германию и западное образование. Они пережили польское господство в Курляндии, как и шведское в Эстляндии, и остались, в конечном счете, и под русским правлением, тем не менее — не все, но почти все — теми, кем они были.

Как мы, австрийцы, они были дома во многих странах, среди всевозможных народностей, они на востоке, мы в основном на юго-востоке, в то же время издавна в Италии, в конце концов, еще и в Польше. Многовековой конфликт с турками познакомил нас с Балканами, венецианское наследие с адриатическим побережьем, его продолжение с Ближним Востоком. К этому добавилась империя, родственная связь династии с Испанией и с вечным противником Францией. К ганзейцам как третьим мир, напротив, приходил через Северное море. Так эти три вида немцев окружали империю с окраин, внутренняя часть которой стала землей поэтов и мыслителей, завоевывавших своей душой мир, и больше чем другие они были склонны, «искать душой» не только страну греков, но весь мир.

Но широта требует горизонта, такта и стиля. Тот, у кого есть стиль, умеет избегать ему не соответствующее. Только соответствующее нам создает нам уважение, не чужое. Это как у женщин: глупая носит то, что носят другие, умная то, что ей к лицу, и, возможно, только ей одной; то, что подчеркивает как раз ее особенность, ее цвет кожи, ее расу, ее фигуру. Она подчеркивает себя, такой, какая она есть, подчеркивает свойственное ей. Она возвышает это всеми средствами и оставляет то, что, возможно, очень хорошо подходит другим, но не ей. Индианка не отказывается от своего сари, японка от ее кимоно.

У иностранцев нужно перенимать только одно: их искусство быть самими собой. Мы никогда не станем актерами даже в духе итальянцев, и если мы хотим найти себя, тогда беззвучным, незаметным, соответствующим нам способом. Поднимать шум — это только выдает неуверенность. Быть больше, чем казаться, девиз прусского генерального штаба — для нас нет ничего лучшего. Оставьте другим то, что принадлежит им и познайте самого себя. «Стань тем, кто ты есть», как говорят индийцы.

— Как мы должны это сделать? — возразил офицер на рыжей лошади. — Всего за сто лет мы из народа либо образованных, либо необразованных превратились уже в народ, состоящий из людей, испорченных ложным образованием, полуобразованных и «четверть-образованных». И именно они сейчас, прежде всего, задают тон. Мы уже многое потеряли из-за этого, многое из естественного такта наших предков, многое из их скромности. Мы стали громкими и самонадеянными. Мы верим, что все‚ можем «сделать». Вошедшая в поговорку молчаливость Мольтке — никак не похоже, что она еще сейчас служит для многих образцом.

Если мы вторгаемся сюда только для того, чтобы выполнить лучшую работу, чтобы создать «порядок», как мы его понимаем, тогда мы неправильно выбрали нашу цель. Тогда мы повторяем ошибки тех, кто уехал на ту сторону Атлантики. Они осваивали новую страну только их работой, их хозяйством, их деньгами. Только в этом они превосходили краснокожих. Они привезли с собой через океан свои знания, свою сноровку и свою корысть, но вежливость сердца — и только она является культурой — вряд ли была в их багаже. «Мы, туземцы, все же — лучшие люди!» — это было еще самое мягкое, что срывалось с губ индейцев, сравнивавших себя с белыми. Лишь бы никто тут не мог когда-либо сказать что-то подобное о нас!

Сотнями тысяч текли они к нам, не в последнюю очередь и потому, что «не хлебом единым жив человек». Если мы им сейчас не дадим того, что они ожидают они все снова отвергнут нас. Они там уже говорят о русской родине, а не о мировом пролетариате, а вместо мировой революции снова вспоминают «святую землю отечества»! Уже снова они обхаживают то, чему уже давно не позволялось быть для них. Выбросить за борт все благоговение — такова же была суть их просвещения; так поступали сначала по отношению ко всему вечному, всему недоказуемому, но также и всему высокому, сохраненному, пережитому в самой глубине души.

Вокруг священного трепета Канта перед «звездным небом над головой и нравственным законом внутри нас» мнения расходятся. Оно стоит в начале всей культуры. Если бы у нас ничего этого больше не было, ничего больше для чего-то в этом мире — я не знал бы, за что мы еще боремся. Кто не хочет склоняться ни перед чем — это я слышал однажды — не может долго нести груз самого себя. Человек без благоговения никогда не справится с собой. Он всегда будет в бегах от самого себя.

— Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава во веки! — прервал молодой всадник на пегой лошади. — Ребенком я во всей этой молитве любил только одно это предложение. Оно озаряло все светом подобно фанфаре. Скачем ли мы тут ради этого Царства? Не каждый, кто выступает на бой против мрака, скачет к свету, не каждый, кто выезжает бороться против дьявола, борется за Бога. Мы не можем добиться этого Царства упорством. Мы можем только либо выполнить порученное нам, либо потерпеть неудачу.

— И мы наверняка потерпим неудачу, — подхватил скачущий в центре, — если мы ошибемся при выборе средств. Говорят, что на войне все позволено. И хорошая цель освящает все. На самом деле это совсем не так. Если мы запятнаем наше знамя, мы проиграем больше, чем мы могли бы когда-нибудь выиграть при этом. Кто тогда будет за ним еще следовать? Оно уже прекратит быть немецким знаменем. Никакая цель не оправдывает средства.

— Уж точно не у нас! — произнес офицер на рыжей лошади. — Нам немцам уже не позволено кое-что, что могут другие. Мир не прощает нам то, что прощает другим. Для народов тоже есть разная мерка. Одному без возражений позволяют то же, в чем отказывают другому, относятся снисходительно к одному, и взваливают вину на другого. Индусы говорят о «дхарме», том божественном законе, который возлагает долг на каждого согласно его ступени, оценивает и наказывает. Лгать должен тот, кто расположен ко лжи, жесток тот, у кого жестокость уже есть в крови. Проводимая стратегия может быть сколь угодно бесчеловечной, политика сколь угодно лживой, столь проникающее лицемерной, но она найдет прощение у мира, если беспощадность, лживость или лицемерие свойственны сущности того, кто применяет их. После Макиавелли никто больше не обижался на итальянцев за то, что они постоянно по несколько раз перебегают от одних своих союзников к другим. Так же с замаскированный достоинством эгоизм принадлежит к лучшим традициям британской дипломатии. Только нужно обратить внимание, что сменить тактику тут невозможно. Германия испытала это на себе достаточно явно. Не каждому полагается равное. Не должен заниматься «реальполитик» тот, кто хочет одновременно быть «народом поэтов и мыслителей». То, что не повредит величию Чингисхана, запрещено Фридриху или Александру. Государство разбойников вроде Сербии Карагеоргиевичей могло представить Сараевское убийство как благо. В Швейцарии или Швеции даже гораздо меньшая вина стала бы уже национальной катастрофой.

Народ оценивают согласно закону, согласно которому этот народ когда-то начали оценивать. Наш закон — это империя, и мы — народ императора, даже если уже давно императора нет. Уже это обязывает к чему-то, к чему больше никто не был обязан. И если бы мы не были детьми Лютера и Канта, если бы мы первыми не подняли на щит совесть как нашего высшего судью перед любой иной заповедью, то нас бы и не мерили по этому критерию. То, что так делают, должно быть для нас не досадной неприятностью, а подтверждением. Если мы потребуем для себя равного права во всем и для каждого, то мы не повысим нашу ценность, а снизим ее. Более строгая мерка подобает нам. Мы сами приложили ее к себе. То, что может позволять себе буржуа, запрещено священнику или королю. Так это происходит среди людей, и это правило действует также среди народов. Господин — это тот, кто больше всего требует от себя. Дворянство не дает привилегий, нет, оно дает обязанности. Воспитывать народ господ — это значит всегда и везде вести себя как господа. «Выращивать» — это значит «воспитывать, держа в строгости», в первую очередь — самого себя.

Они разъехались в разные стороны, некоторые отдали своих лошадей на попечение их конюхов, и снова маршировали пешком, каждый при своей батарее, только всадник на пегой лошади вместе с тем, кто обычно ехал в центре, поскакали в голове штаба дивизиона. К полудню командир дивизии с несколькими офицерами проскакал рысью вдоль всей колонны, остановился возле обоих и перед тем, как уехать, поздравил прямо с лошади командира дивизиона с рождением сына: «В Берлине одну неделю назад», сказал он. Это сообщение как раз поступило среди прочих телеграмм. На высохшей от жары твердой земле слышен был однообразный топот копыт и скрежет обитых железом орудийных колес. Вертикально вздымающееся в синь восточного неба облако привлекло их взгляды. Когда уже к вечеру четыре всадника снова ехали рядом, беседа наладилась снова:

— Сегодня обе стороны думают, — начал едущий в центре, — что борются за мир, обе ведут — так они говорят — «войну против войны», и обе они ошибаются. При этом мы, немцы, если говорим о мире, думаем о времени до 1914 года. Оружием можно в лучшем случае принудить только к перемирию. Та империя «внутри нас» лежит по ту сторону любой земной войны или мира. И мы тоже никогда не достигнем конца всех войн, только лучшую войну в будущем, вероятно, с более строго установленными правилами и лучший мир. Но мы должны остерегаться, тем не менее, ожидать навсегда действительных решений от профессий, связанных с применением насилия.

Хотя эта звезда — я должен еще раз вернуться к этому — наша планета Земля — это звезда насилия. Ничто на нем не живет и не может жить без того, чтобы применять насилие к окружающему его миру. И то, что мы называем равновесием, природы, сил, государств, снова только равновесие насилия. Ни один судья не обходится без него, и в еще большей мере ни один политик. И те, кто полагают, что могут обойтись без него, те, кто умывают свои руки в невиновности, они, тем не менее, используют насилие. Можно использовать насилие, наихудшее насилие, не шевеля даже пальцем, и как раз те, кто отказываются пошевелить им, только содействуют этим чужому насилию. «Кто не со мною, тот против меня». Чего-то третьего никогда еще не было и никогда не будет. Те, кто постоянно кричат о мире, о мире любой ценой, беспокоятся только о себе и о своих и без того бренных телах. Многие, кто знает сколько, — лучше станут рабами, чем героями! Рабы выживут. Пацифизм — это все, что угодно, но только не признак более высокого понимания. Он только признак малодушного и ограниченного века, того, который больше не может включиться ни в какую вечность, для которого Бог умер и весть о возрождении мертва. «Ты не можешь убить их, они бессмертны. Ты убиваешь только их тела, не их души». Так говорит Кришна, Бог, принявший образ возницы, Арджуне, царю, еще испугавшемуся атаки, увидев выступившие на битву войска. — «Потому выполняй свой долг!», так говорится в Бхагавадгите, самой святой из священных книг индийцев. Пацифистами, однако, становятся люди, которые больше не могут понимать такого, для них важно только лишь их собственное физическое тело. Тот, кто разрушает его, разрушает и их самих. Поневоле война для них будет наихудшим из всех зол; но не — хотя они не меньше неверующие — для тех, кто стоит против нас. Они сделали противоположный вывод. Не ценность человека у них на переднем плане, а окружение. И что же все-таки является им? Кусок материи и больше ничего, его начало случай, жизнь процесс горения! И, кроме того, таких как он насчитываются миллионы. Следовательно, отдельный человек — это ничто, а масса всё. То, что ей мешает, будет ликвидировано.

— Здесь заменили бы, — сказал всадник на вороном коне, — букву «р» в слове «масса» на букву «р», и у вас есть еще третья точка зрения.

— Но как раз она — к тому же еще неверно понятая — здесь бьет нас в спину, именно она, как ничто иное, мешает нам выиграть войну, и мы не выиграем ее, если не дадим им там то, в чем они нуждаются больше всего, признание их как творений Бога и граждан вечности.

— Мы должны принести радость, увлекающую радость! — заметил всадник на рыжей лошади. — Радость заразна, уметь радоваться — это искусство… не всем оно дано.

— Я умею радоваться, — засмеялся молодой прапорщик на пегой лошади. Ему снова захотелось сказать: — Разве нет слов, даже думать о которых уже наполняет радостью. «Небо и земля прейдут, но слова мои не прейдут…» Не это ли то единственное провозглашение, в сравнении с которым блекнет любое другое? Кто полностью закутается в него, предастся ему совершенно, что может уже случиться с ним? Не делает ли оно неуязвимым? По меньшей мере, мне оно дает чувство бескрайней уверенности, будит во мне то, что в большинстве случаев осталось бы засыпанным, погребенным, забытым, что-то, в чем я более подлинный, нежели во всем остальном — что-то, что нельзя сразить, никакой пулей, никаким поражением, никаким пленом. Мы все несем это в нас. Мы должны только помнить о нем…

Короткая тишина последовала за словами юноши. Никто не хотел нарушать его брызжущую молодость какими-нибудь замечаниями. В длинных волнах земля перед ними тянулась ко все новым горизонтам. Это продолжалось длительное время, пока всадник на рыжей лошади не начал говорить первым:

— Выгнать страх из мира, разрушить страх, вот что следовало бы сделать. Страх — это враг. Ведь что представляет собой оружие других: ужас, страх, жестокость! Но нашим оружием должны стать надежды, которые мы будим, ожидания, которые спешат навстречу нам, блаженство, которое мы распространяем. Только оно открывает все двери. Вспомните тот день в 1933 году, когда люди — совершенно незнакомые люди — обнимали друг друга прямо на улице. Только если мы сделаем это же и здесь — и не причинив после этого никому боли — только тогда, только тогда мы победили бы.

— Не будем недооценивать тех там! — подтвердил всадник в середине. — Они не только хотят сбросить с себя их оковы. Они с нетерпением ожидают не только своего освобождения и раздела всех земель. Свобода — это только пустой сосуд, пока какая-либо вера, ответ на смысл жизни не заполняет ее. Назовите этих людей «недочеловеками», и вы сделаете из союзников смертельных врагов. И как раз это, похоже, мы и собираемся сделать…

У каждой жизни есть свой смысл, каждая несет в себя свою ценность, даже бескрайнюю ценность, только не — как думают пацифисты — ради нее самой, а из-за ее миссии: связанный в пространстве и времени, заключенный в плоти и крови, брошенный в мир жесткости и сопротивления, ты должен на опыте познать самого себя! Война, смерть на поле сражения, — это только часть этого опыта. Случайно ли, что снова и снова гибнут наилучшие? Они выполнили свою земную миссию. Не насилие сократило их жизнь. Оно ничего не могло бы сделать с ними, если бы они не были готовы к тому, чтобы вернуться. Война только быстро вывела их за пределы их самих. Одно мгновение здесь часто может сделать больше чем даже десятилетия мира.

«Армия», говорит Антуан де Сент-Экзюпери, «это сумма самоотверженности, не сумма интересов». Но исполнить такую самоотверженность, как и со спокойной совестью ожидать ее от других, может только тот, для кого видимое существование человека не означает всего его бытия, даже и его собственного.

«Не бойся ни за кого! Твое самое внутреннее «я» не может ни убить, ни быть убитым». Так говорится в Бхагавадгите. «То, чего уже не существует, не может и попасть в бытие, но то, что там уже есть, не может прекратить существование. Никто не может уничтожить это. То, что проходит, это только его формы. Ты можешь сразить только их… То, что ты разрушаешь, только преходящая одежда жизни, но никогда ее носитель. Те там бессмертны, как ты. Если ты убиваешь их, они становятся воскресшими. Только то, что преходящее в них, ты можешь разбить, никогда их самих. Потому сражайся, о, царь, сражайся, неуклонно от радости и горя, прибыли и потери, победы или поражения. Выполняй закон, который определил тебя в воины. Забудь при этом любой страх, любую ненависть, любое тщеславие…» Делай то, что ты должен делать, без страсти и без ожидания. Также Кант не советует нам ничего иного, как только это: исполнять наш долг, а остальное предоставить Богу.

— А все горе жен и детей? — перебил его едущий на рыжей лошади. — Чего мне уже только не приходилось писать в моей батарее в письмах безутешным матерям, одиноким вдовам и оставшимся без женихов невестам…

— Все это земное горе, — произнес снова всадник в середине, — все это часто несказанное горе: индийцы называют это самовоздействованием тех, кого поражает это, автоматически вызванным чем-то в никто не знает скольких прошлых жизнях. Наши церкви называют это «предопределенным испытанием». Вероятно, это и то, и другое. Тем не менее, то, что кто-то когда-то сделал, подумал или сказал, однажды неотвратимо снова падет на него. Ты не можешь причинить своим врагам ничего, что они раньше не возложили на себя сами. И вы ошибочно думаете, что разделяете их, у которых вы отнимаете самое дорогое — у детей отца, у жен их мужей, у родителей сыновей — на самом деле вы не могли бы разделить их. Те. Кто действительно принадлежат друг к другу, навсегда связаны друг с другом.

Мы все живем не только сегодня. Мы были издавна и будем всегда. Теперь нам поручено это здесь. Убежать от этого — это ни на шаг не продвинет мир вперед. Это только отбросило бы его назад. Также Ганди не мог бы посоветовать нам другого, он, мастер настоящего — а именно готового к каждой жертве — избегания насилия. Бхагавадгита — это его любимая поэма!

И разве сам Господь не говорил нам: «Не мир пришел Я принести, но меч!» И пусть «меч» имелся тут в виду только в образном значении, тем не менее, остаются все же слова «… не мир»! А именно — не трусливый мир и не гнилой, не мир простой инертности и не мир компромиссов, не мир без любви и не мир за счет невиновных третьих. Но ведь как раз это сейчас называют словом «мир». Перемирие — это еще не мир. Мир не создают тем, что бросают прочь винтовки. Их тогда просто с удовольствием подберут другие. Мир создают только мыслью о мире. Мысли — это сила, которая движет мир, а не оружие. Оно — только их инструмент. Как ты владеешь оружием, зависит исключительно от тебя! Избегай каждой мысли ненависти, каждой мысли мстительности, жестокости, и ангел будет вести твою руку. Это также смысл японского боя с мечом и японской стрельбы из лука: не ты выпускаешь стрелу, не ты наносишь удар. Другой делает это в тебе.

Войну, собственно, должны были бы вести только те, кто внутренне стоит над ней. Это был бы первый шаг, чтобы избежать ее. Так как войны — это вторжения из другого мира, а вовсе не изобретения мира земного. Это только мы думаем так. Древние знали это лучше, если они говорили о буйных армиях на небесах и о Богах, которые, как в «Илиаде», вмешивались в битвы людей. Задолго до 1914 года — подтвердил Махарши из Аруначалы посетившему его Паулю Брунтону на его вопрос — прошедшая война еще заранее проявилась в невидимой области нашей земли. Только боги там не могут вынести ее, мы должны сделать это, но так, чтобы наши души остались чистыми, наш меч чистым и наше знамя беспорочным. Только таким образом мы можем локализовать тлеющий огонь. Только таким образом мы приведем его к затуханию. Не тем, что сложим оружие, а тем способом, каким мы владеем им. Мы должны владеть им, но не можем это делать тем же способом, как те там.

Тот, кто сражается способом врага, становится одинаковым с ним и — проигрывает. Мы должны побеждать их нашим способом, обезоруживать нашим способом. Рецепт не в том, чтобы уничтожить противника, а в том, чтобы переманить его к себе. Одного освобождения для этого недостаточно. Также и герой в саге — не только убийца дракона. Не только проявленное им мужество дарит ему плененную принцессу. Народы персидской империи подчинила грекам Александра не только победа греков, это сделала цель Александра: бракосочетание двух империй. Как женихи македонцы вторглись в персидское царство, в твердом намерении войти в семью найденных там, не разрушить их, нет. Так невеста отдалась жениху, она покорилась соблазнительному образу жизни греков. Еще триста лет спустя она прогнала римлян, хотя теперь они были победителями. Очевидно, они тоже поддались тому волшебству, которому покоряется все еще незавершенное, видя завершенную форму. Не слишком ли сильно мы самоуверенны в этом отношении? Потому что до состояния готовности, до того, чтобы быть готовым в духе эллинов походов Александра, нам еще очень далеко. То, что хочет быть многим, требует для себя много времени.

Почему тот, кто приезжает во Францию, быстро становится французом, кто едет в Англию, быстрее чувствует себя как англичанин, чем тот, кто прибывает в Германию, чувствует себя немцем? Почему? У французов — как заметил как-то один румын — говорят: «Будьте, как мы!», у англичан: «Будьте, как вы хотите!», у нас, однако: «Будьте сами собой!». Там готовые образцы, здесь призыв ощущать себя по-своему. Французом можно стать. Можно обратиться в это, как принять ислам или католицизм. Вы должны только принять французский язык, конституцию, меню и картину всемирной истории с Парижем в центре, и Франция — ваша; и тем самым одна из наиболее привлекательных манер европейской культуры, самая простая и самая доступная из всех, продуманная — на ее поверхности, по меньшей мере — яснее всего.

Как результат разума французы хотели бы считать их осознанными. Французом становятся с разумом. Франция — это данное отечество для каждого, кто ищет защищенности в уже готовом, в ясности границ, свете нескольких конкретных соображений, в равенстве с принципиально подобными себе. Государство, которому можно подражать всюду, общество, в котором у мужчин есть все права, но женщины, однако, задают тон, к этому блеск языка, у которого был срезан весь серьезный фон, они образуют предложение; отказ от такого же фона и все большее и большее сближение с местными — это цена. Те, кого это не удерживает, те желанны. Но горе баску и бретонцу, фламандцу и каталонцу, которые хотят оставаться теми, кто они есть, и горе раньше эльзасцам! Горе школьнику, который — пусть даже только на перемене — случайно переходит на диалект родителей! Нет более узколобого, более нетерпимого в этом пункте государства, чем якобинское. Для него один французский язык — это язык республики, цивилизации, гуманности, и зачем нужны еще какие-то другие!

Если в Европе есть ее полная противоположность, почти непреодолимая противоположность, то она совсем рядом. Ширина Ла-Манша не достигает и тридцати миль, но он разделяет два почти что несовместимых мира. Достаточно только посмотреть на парки там и парки здесь. Французы любят геометрию, британцы ухоженную природу, и она никогда не бывает совершенно прямой. Кто обращает внимание на высокое, не спрашивая о его логике, может жить на острове, как будто бы он был там дома — и в Англии очень быстро чувствуешь себя как дома, однако, иностранцем, «alien», остаешься при этом для местных на всю жизнь. «British subject», британским подданным, можно там стать, как можно стать австралийцем или американцем, но шотландцем, англичанином нужно родиться, как нужно родиться скаковой лошадью или сиамской кошкой. Британцам никогда не приходило в голову захотеть поглощать чужие народы. Самое продолжительно время их короли были одновременно королями Ганновера. Они даже прибывали оттуда. Все же англичане оставались англичанами, а ганноверцы немцев, и никто не думал это изменить. Массы наших соотечественников становились солдатами английского короля, никогда, однако, не становились англичанам. При этом оба народа были, в общем, одного и того же происхождения: саксы здесь, саксы там — и все равно. При этом даже под Ватерлоо сражались в значительной мере ганноверцы — и все равно.

Насколько отличны в этом отношении французы! Едва оказавшись в Эльзасе, они претендовали на эльзасцев уже как на своих, хотя они не были родственниками ни кельтов, ни римлян, ни франков, ни еще кого-нибудь иного. Хотя в дни гильотины даже всерьез рассматривалась возможность просто выселить их, или еще лучше: искоренять, так как теперь Эльзас был Францией, и кто там не говорил на языке республики, тому там больше нечего было делать. К счастью, пришел Наполеон, и он не только Эльзас увлек за собой, половина Германии была готова служить ему по своему желанию. Откуда все же родом были его генералы — Клебер, Ней, Келлерман?

Для этого Франция открывала такие возможности подъема, которые Германия не могла предложить даже позже. Очень быстро эльзасцы и немцы Лотарингии узнали, что здесь они были более умелыми, те же, которые жили в «interieur», внутри Франции, были, в общем, более ленивыми, и это оказалось их шансом. Никакой конкуренции больше со Швабией или Вестфалией! Париж был открыт для них, и места хватило до Пиренеев. Соблазн и насилие — это две стороны той же медали. То, что не мешало Наполеону и Бурбонам, мешало позже мелким душам. Короли терпят различных подданных, однако, республики настаивают на равенстве.

— Об этом, — заметил офицер на рыжей лошади, — я тоже могу кое-что рассказать. Однажды — еще задолго до войны — одна знакомая прислала мне статью из газеты «Дойчес Адельсблатт» под названием «Смех германцев». Сначала там говорилось о девочке, которая, смеясь над своей безобразностью, стала всеми любимой из-за такой смешливости, вскоре став примером для ей подобных, а потом чуть ли мифической фигурой, весело прожила свою жизнь.

Потом, однако — и как раз об этом вспомнил я — та история из Первой мировой войны, согласно которой однажды ранним утром во Фландрии группа английских кавалерийских офицеров вместе с некоторыми добровольно присоединившимися к ним рядовыми их полка совершенно неожиданно растянутым галопом с пиками, приготовленными для атаки, поскакала напрямик на немецкие позиции, перепрыгнули их, там где смогли, и точно таким же образом попытались вернуться назад к своим. Ошарашенные немцы не смогли сделать ничего, кроме как ради того, чтобы пощадить прекрасных лошадей, стрелять хотя бы по всадникам и взять упавших на землю в плен. Когда пленных англичан спросили, зачем они устроили этот безумный спектакль, они со смехом отвечали: «Без всякой цели, «just for fun», просто для удовольствия, шутки ради!

— Не извиняет ли, — продолжал он, — такая великолепная возвышенность над собой, войной и собственной жизнью некоторую британскую заносчивость, хотя она тоже обычно направлена только в сторону тех, кто сами очень уж сильно хвастаются, но сами, очевидно, не способны к подобному превосходству в мире и в жизни.

Уже оказавшись в плену — так было написано в газете — довольные, несмотря на это, английские кавалеристы смеялись над собой и над своим замечательным налетом. Можете ли вы представить себе французов в такой роли? Все же, вряд ли.

— А если после бутылки шампанского?

— Вполне можно сразу же представить себе русских, после достаточного количества влитой в глотки водки, и венгров тоже, только с токайским или чем-то в этом роде, но французов? Для этого они уже слишком латиняне, возможно, потому, что они на самом деле не настоящие латиняне, не выросшие, не воспитанные как они…

— Это чувствительный момент, — проронил офицер в середине, — именно во Франции. Многое может произойти с народом, поражение, порабощение, даже изгнание. Все же, даже побежденный, изгнанный или порабощенный, он все еще остается тем, что он есть. Мертв он будет лишь тогда, когда утратит свою сущность. Даже потеря родины весит меньше потери души. Стать чужим на собственной земле, отчужденным от истории, языка и заветов предков, это хуже, чем никогда не видеть вновь эту землю. Народ можно лишить отечества и самоопределения всего за одну ночь, иногда даже можно отобрать у него язык, как доказывает Ирландия, но даже тогда он еще не должен, все же, изменить себе самому. Но если у него украдут душу, то он становится собственностью вора. Это происходит очень медленно и начинается с детей… Мы пришли как раз вовремя: еще сто, еще пятьдесят лет французского господства, и не было бы больше никакого немецкоязычного Эльзаса, никакой немецкой Лотарингии, и еще один народ в мире утратил бы собственное своеобразие.

При этом французы только отдают другим то, что случилось с ними самими. Их усердие — это усердие отступников. Страна наших предков никогда не была покорена, а их страна 450 лет оставалась под властью римлян. Ее настоящая, ее кельтская душа была утрачена при этом, ее более поздняя, франкская, отвергнута после 1789 года. Они говорят на языке из вторых рук — на языке из первых рук разговаривали сами римляне. Что еще им остается, если не выдавать нужду за добродетель, не стать еще более «латинскими», чем сами латиняне, и покорять других, как покоряли их, обращать в другую веру, как обратили их самих?

То, что кажется им, когда они поступают таким образом — в Эльзасе ли, в Бретани или в любом другом месте, столь же достойной признания заслугой, как другим представлялось крещение язычников, никогда не пришло бы в голову англичанам. Даже просто агитировать за себя, едва ли соответствует их манере. Чужаки важны им только тогда, если те могут принести им пользу, врагов они уничтожают, зависимых от них они эксплуатируют. Но во всем остальном они позволяют всем этим трем категориям оставаться такими, какими они есть. Пусть, в крайнем случае, миссионеры делают из них христиан! Но англичан? Чтобы стать англичанином требуются века.

А мы? Пруссаком или австрийцем можно было стать — там речь шла еще о государствах, но немцем? Мы должны вести других не к нашим, мы должны вести их к их собственным источникам и тем самым только продолжаем то, что наши классики уже давно подготовили. Кто, если не Гердер, восточный пруссак, был человеком, разбудившим славян? Мы, народ когда-то самых свободных университетов, самой большой республики ученых на Земле, мы, о которых говорят, что мы делаем любое дело только ради его самого, мы, которые уже так часто пренебрегали своим только для того, чтобы отдать должное чужому существу, мы, как раз мы могли бы лучше всех других исполнить то, что сейчас нужно, и совершить это так, чтобы эти народы воспринимали себя частями большого оркестра, каждый со своим неповторимым голосом, которого не может быть у другого, но которому, тем не менее, так же нужны голоса других вокруг, как и им всем вместе нужен их дирижер. Управлять таким оркестром означает поставить это все перед всем своим, и кто должен это сделать кроме нас?

Придать навязанной нам борьбе более глубокий смысл чем простая самооборона, вот что нужно было сделать еще в 1914 году. Тогда — в бесподобном прорыве — мы понимали, что кроется в нас. Сегодня, став более знающими, мы можем исполнить завещание 1914 года. Одного расширения, одного выживания тут мало. Франки тоже не успокоились, пока не нашли оправдания своей власти в римской короне. Эта корона еще сегодня наше наследие. И оно требует большего, чем просто силы, требует превосходства не только в оружии, технике, административном управлении, в правовой системе. Оно требует силу убеждения также на чисто человеческом уровне и как ее самое непосредственное выражение: стиль.

Мы скачем здесь и ради него тоже. Стиль требует иметь вид в сравнении с аморфным, быть в форме по отношению к бесформенному, сделать постижимым иначе непостижимое, это значит: уметь сказать много с самыми немногими словами и с самыми скупыми жестами; в живописи с самыми малочисленными штрихами, в архитектуре ничем иным как с правильными размерами. Китайцы называли бы стиль искусством оставления, подавления всего несущественного, игрой с пустотой, светом и тишиной. Но для народа в его целостности стиль означает быть отражением большого ландшафта, отчеканенного до четкого контура как бедуин со стороны пустыни и индеец со стороны прерии.

Стиль есть у того, кто находит самого себя. Важнее любого расширения путь внутрь, важнее всей широты мира — дорога к истокам. Но эта дорога, как однажды объяснил граф Кейзерлинг — балтийский вельможа и ужас всех профессоров философии — иногда вела бы вокруг всей Земли. Конечно, не для всех. Но, для него — безусловно. И, конечно, вообще для нас, немцев. Нам нужен мир, чтобы найти самих себя, чтобы стряхнуть с себя то, что нам еще кажется провинциальным, фальшивым, неестественным. Мудрецы Индии не нуждаются в этом. Им достаточно Гималаев, как настоящему туарегу [туареги, народ хамитского происхождения, населяющий Сахару, прежде всего нагорье Ахаггар (Хоггар)] отшлифованной пустыни. Для французов Франция или Париж, для итальянцев соответственно собственный город — Флоренция, Милан, Неаполь уже равны тем доскам, которые «означают мир». Но это не удовлетворяет ни нас, ни британцев. Также они требуют — как мы — фона всего мира, чтобы на самом деле стать быть самими собой: остров и мировая империя — это полюса их существования. Мы в этом отношении похожи на них: империя, фокус параболы, руки которой расставлены до бескрайнего широко.

Не Шпенглер ли говорил, что мы всегда только становимся, но никогда не есть? Не характеризуется ли наша жизнь поэтому меньшей прелестью, чем у итальянцев, например, или испанцев? У наших произведений она не отсутствует. У нас есть стиль в том, что мы делаем, но есть ли он у нас самих? Кто много думает, много размышляет, тот с большим трудом приобретает его, чем тот, кто легко двигается в унаследованных формах. Непринужденность это почти синоним «хорошего стиля». Для животных она естественна. У животных, диких животных, почти всегда есть стиль, у человека редко, и у человека из деревни больше, чем у горожанина. Односторонне предрасположенные народы как британцы, испанцы или арабы приобретают его быстрее, чем многосторонние или проникающие в глубину, как мы, к примеру, или русские, или индийцы. Или он у них есть только в силу их касты как у наших моряков или солдат или крестьян во Фрисландии, в Вестфалии или в Тироле. Однако, все это еще не стиль нации. Там тоже недостаточно простой производительности и достижений, не хватает и одного усердия, интеллекта, знаний, даже характера. У нас все это есть. Но у нас нет того образа жизни, который привлекает своими чарами всех иностранцев, его у нас нет, еще нет. Как нас учили: «Обыкновенные души платят тем, что они делают; благородные души — тем, что они есть». Это говорил не какой-то древний грек, а Шиллер.

Существовать посреди целого и неразделимого творения, но сначала однажды «быть», с этого все начинается. «Быть» — это значит стоять над временем, как над всем, что делают, к чему стремятся или что представляют. Но мы слишком охотно превращаемся в рабов нашей профессии и становимся тем самым зловещими миру. Мы хотим сделать все полностью, все сделать лучше, чем кто-то еще, мы не можем смотреть, не происходит ли это в другом месте в таком же совершенстве. Но не легче ли достичь совершенства в своем деле, чем в самом себе, не есть ли наше бегство в деловитость бегством от нас самих, наша мнимая сила не свидетельство ли глубокой внутренней слабости? Мы хотим, чтобы нас судили по нашим достижениям, по ним же мы судим других. Оттуда наш успех в мире, который думает, что можно сделать все. У нас самые лучшие инструменты, самые красивые игрушки, вероятно, также самое лучшее оружие. Поэтому нами восхищаются, нас ненавидят и боятся. Но не подвергаемся ли мы тем самым опасности, что то, что мы выиграем с одной стороны, снова потеряем с другой? Усердие, основательность, пунктуальность и какие еще наши добродетели могут быть — они достаточны только в силу другого качества, которое лишь как вассалам указывает им на их место. Когда-то оно тоже было немецкой добродетелью, то спокойствие майстера Экхарта, которое одним махом делает нас свободными от мира и свободными для него. У того, кого еще держат в своих лапах ненависть, жадность или тщеславие, в лучшем случае только одна рука свободна, и он может служить своему господину только одной этой рукой.

Еще сегодня японцы в этом превосходят нас. Все же, при всей их деловитости они проводят целые часы в безмолвном погружении. Они до земли кланяются перед их императором, перед восходящим солнцем, перед ларцом их предков. Их бусидо, «путь воина», их искусство фехтования, умение пользоваться кистью, луком — это одно «найти себя через забвение самого себя». Они называют это «дзен». Японский лучник не думает: «Теперь!» Его воля отключена. Когда наступает момент, тетива спускается сама собой. Настоящий самурай не думает: «Вот теперь я нанесу удар!» Не его сознание руководит его оружием, меч сам находит свою дорогу. У нас тоже сохранились остатки такого знания. Наша муштра — она тоже должна пройти через нас, должна превращать нас, до тех пор пока нам она больше не потребуется и в конце будем стоять над ней. Кто не достигнет этого, никогда не сможет образцово исполнять свою службу. Тот, кто не поднимется над собой, не станет примером. Не слишком важничать — не это ли — наряду с основой всей мудрости — существенная немецкая, существенная прусская добродетель? Она была ею, во всяком случае.

«Кто больше хвастается, — скажете вы — больше получает от жизни»? Конечно, на юге. Там это соответствует актерскому инстинкту средиземноморской расы. Слово для итальянцев, также для актеров, вероятно, для политики; но для нас? Для англичан важно их искусство с улыбкой умалять значение того, что они есть, что делают и что говорят. «Understatement», «преуменьшение», пишется с большой буквы. Англичане это англосаксы, той же самой крови, что наши англы и нижнесаксонцы, только перемешанные с кельтами и с норманнскими пластами. Но это еще мало что говорит. У нас тоже частично та же кровь, что и других, даже с нескольких сторон. Но превосходство над собой от этого не зависит.

Я вспоминаю о лейтенанте вроде вас; это было еще до 1914 года в каком-то прусском полку. Из гвардейских или линейных войск, я точно не знаю. Судя по тому, кто рассказал мне об этом, пожалуй, он мог быть из гвардии. Впрочем, по-видимому, вполне рутинная история, и, тем не менее, весьма многозначительная. Однажды командир полка сделал выговор этому лейтенанту за какой-то проступок, в котором тот вовсе не был виновен. Его ротный командир узнал об этом, разобрался в деле и сообщил об этом командиру полка. Тот снова вызвал лейтенанта к себе и спросил, почему же он принял эту несправедливость без какого-либо возражения. К своему удивлению командир получил ответ: «Господин полковник, но ведь что-то в таком роде только задерживает!» Кроме того, речь ведь не шла о чем-то оскорбительном, заметил лейтенант, о войне тоже нет, потому не так уж важно, кто именно совершил ту ошибку, ведь они все в равной степени состоят на службе Его Величества. Ему этого было достаточно, и в этом все равно ничего нельзя было бы изменить. Есть ли что-то «более немецкое», чем эта история?

Излишнее рвение только вредит. И даже в собственном деле оно было бы плохим, даже очень плохим стилем. Стиль — это значит держать дистанцию по отношению к себе, своей деятельности, своим интересам, своим преимуществам. Стиль — это в этом отношении прожившая мудрость. Не без причины в офицерских клубах и столовых именно самых лучших наших полков считается предосудительным хоть одним словом касаться служебных будней. Если коммерсанты любят, где бы они ни собрались вечером, поговорить о ценах, политик о политике и профессора об их предмете, у нас такое поведение считается угодливым, подхалимским, но как раз только у нас.

Попеременно, к сожалению, в течение истории у народов есть более или менее стиль, или они когда-нибудь от уверенных в себе наций скатываются к просто населению и больше не имеют вообще никакого стиля, в конечном итоге. Подать пример такого стиля своей жизнью им может только элита. И недостаточно, если это тогда будет только военная элита или, вероятно, элита науки или искусства. Самые талантливые композиторы, наиболее прозорливые мыслители, самые тонко чувствующие ученые, самые молодцеватые парни и самое маневренное ведение войны — это Германия. «В этом нам никто не может подражать!», заметил как-то ваш Вильгельм II. Да, нам не подражает никто. Но кто уже в мире хочет этого? Несколько тысяч, которые сами являются специалистами! Здесь, однако, речь не идет о профессионализме. Назовите мне хоть что-то, в чем Англия занимает первое место, хоть одно! Вы не найдете. И, все же, британцы — с полным основанием — находят поклонников во всем мире. Мы их тоже находим. Но кто восхищается сегодня нами и имеет в виду при этом не только наши достижения, но — как там — стиль, стиль, пронизывающий насквозь все сословия? Такой стиль, скорее всего, найдут в Англии, сформировавшийся по образцу их лордов.

У нас чего-то подобного нет. Существует стиль немецкой работы, стиль нашего образования, нашего мышления в наших университетах, есть стиль мышления нашего генерального штаба и на севере стиль нашего крупного купечества. Есть сотни стилей разного рода в Германии от Фрисландии до Трансильвании. Но нет одного: обязательного для них всех, охватывающего всех их в один стиля немецкого образа жизни, как существует типично английский или также типично испанский, или как у нас, пожалуй, тоже есть типично ганзейский, типично прусский, типично австрийский или типично балтийский, например, стиль говорить, вести себя и присутствовать, причем пример балтийцев — остзейских немцев касается нас сегодня особым образом. Мы ведь уже говорили о том, что они здесь были немцами этой страны, принимали участие в управлении царской империей, жили в ней как в совершенно соответствующем им мире и сохраняли при этом без искажений их немецкий образ, но именно только один среди многих. Многие являются преимуществом и в то же время недостатком. В том, что касается стиля, Германия похожа на замок с постоянно меняющимися фасадами. Только у нас, чем дольше прогрессировало наше центробежное развитие, тем больше отсутствовала убедительным образом накрывающая собой все это разнообразие стилей крыша. В последний раз она была у нас только во времена Гогенштауфенов. С тех пор мы развивались в различных направлениях все больше и больше; развивались очень разнообразно, но в разные стороны друг от друга, у нидерландцев до совершенного отделения.

— А так ли уж нужен, — задумчиво произнес всадник на вороном коне, — один стиль, насквозь пронизывающий все земли и сословия: не слишком ли завышенное это требование? У толпы нигде в мире нет стиля, а если и есть, то только на ступени так называемых диких, но живущих в суровых нравах племен, как например, масаи, ватуси, туареги или гордые, жестоко искорененные народы Северной Америки, но, конечно, не среди полуобразованных масс европейских и американских городов.

У массы нет стиля, где ее снова и снова не воспитывают в строгости с помощью определенных переданных традицией ролей, например, местного, часто еще культового танца или игры, с помощью песен при общей работе на полях и тому подобного. Но тот единый стиль, который требуется, был бы стилем наивысших, полностью сознающих свою особую миссию слоев, стилем элиты, показанном на собственном примере мужчинами, которые еще мальчиками были подготовлены к этому в собственных школах, и их женщинами. Но что-то такое в совершенном виде на самом деле есть сегодня только в Англии, и было это достигнуто только при предпосылках четко отделенного от всех соседних стран острова.

— То, чего у нас тут не хватает, — прозвучал голос всадника на рыжей лошади, — может быть нашей бедой, однако, в то же время и нашим счастьем! Зачем нам все время биться о чужие барьеры? Мы не такие, как другие. Германию называли лоном Европы, матерью народов. Разве не все они произошли от нас? Все эти основывающие государства племена англов и саксов, готов и свевов, франков и лангобардов? Все они, которые потом, вне Германии нашли свою окончательную форму как англичане и французы, испанцы и итальянцы? Нельзя быть и тем и другим в одно и то же время: творческой первопричиной и окончательно сформированным образом. Все, что мы вырастили из этого сами — прусского или австрийского офицера, балтийского или австрийского аристократа или ганзейского купца — все это не вечно. Это не форма. То, что развилось до конца, застывает или умирает. Но хотя бы один народ в Европе должен был бы остаться свободным от такого оцепенения. И это мы, несущие в себе все контрасты четырех сторон света, не в состоянии когда-то полностью объединить их все в одно. То, что мы всегда останемся немного неопределимыми в этом отношении, в глазах других никогда не будем совсем взрослыми, это — предположим — вероятно, наша слабость, но в то же время, так как мы при этом не сможем так быстро окостенеть, и наша претензия на будущее.

— Ты, наверное, прав, — сказал едущий в середине. — Но то, что здесь является надеждой, в то же время представляет собой и опасность. Возможно, завтра мы поговорим об этом.

20. 7. 1942

Марш от совхоза «Кузнецовский» к лесному лагерю у Медовой

После нескольких обсуждений, касающихся служебных дел в дивизионе, всадник в центре, как и обещал, вернулся к уже затронутому вопросу:

— Если мы спросим себя, почему нам, собственно, как мы обсуждали вчера, не достает большего единства других народов, то ответ кажется мне действительно однозначным:

Мы, в отличие от них, не происходим все более или менее только от одного корня. Вестготы создали испанца, лангобарды итальянца, франки француза, англичанина создали привитые к англосаксам норманны. Напротив, мы вырастали из целой связки таких племен, развивались под всевозможными господами, для этого еще без основы — как всюду там — тоже однородного, уже находившегося до этого в стране населения. Она снизу еще содействовала уже существующему, направленному сверху вниз, от завоевателей, единству.

В отличие от нас германские предки западноевропейцев и южных европейцев как раз с самого начала помимо уже ясно очерченного ландшафта обнаружили все уже предварительно сформированные римлянами народности, уже давно романизированных кельтов, иберов и италиков, но всегда только соответственно либо одних, либо других, всегда только один ландшафт, только одну провинцию.

То, что удерживало нас вместе — и это только несколько позже — была созданная Карлом Великим, задуманная в римском духе корона и вместе с нею идея наднародной, но несомой нами империи, Рейха. Нашей первой и настоящей столицей был Рим, следовательно, она вовсе не лежала в Германии, наша единственная естественная столица — Прага — снова посреди чужого племени, и следующая, Вена, была пограничным городом к Венгрии. Но никогда не было настоящей середины, не было для нас с самого начала установленной и затем постоянной столицы, как Лондон, Мадрид, Париж. Наше единство тогда — как представляется: окончательно — спас не император, король или канцлер, а монах и его своеобразное творение: немецкая Библия. Без Лютера у нас не было бы сегодня одной единственной немецкой нации, а минимум две, нижненемецкая и верхненемецкая, как во Франции еще была бы окситанская, если бы во время Альбигойских войн все своеволие когда-то вестготского юга не искоренили бы под корень.

То, что вы думаете, кто ближе к человеку на северном побережье Германии: голландец или баварец? И кто ближе к провансальцам? Каталонцы «по ту сторону» в Испании или земляк-француз из Артуа или Пикардии? «Нижние» немцы и французы «Midi», юга — это аналоги, это обе нации, которых лишили возможности сформироваться. На юге у ним нужно причислить еще каталонцев, вероятно, пьемонтцев, конечно, ретороманцев и ладинов. Они никогда не были народом. Их объединение от Бискайского залива до Доломитовых Альп противоречило географической логике. Зато у них были свои противники: короли Франции и короли Кастилии. Там крестовый поход против альбигойцев дал шанс для их подавления огнем и мечом, здесь инквизиция. Испанцы не могли терпеть вторую Португалию, теперь на Средиземном море.

Из-за Испании, но, в конечном счете, по собственной вине, мы перенесли самую тяжелую до тех пор потерю в нашей истории. Из-за нее мы потеряли устья Рейна с Нидерландами, как испанцы утратили устья рек Тахо и Дуэро. Голландия и Фландрия — наша «Португалия». То, что это не разрослось дальше, предотвратило только написанная на литературном немецком языке Библия и саксонский канцелярский язык князей. Лютер удержал империю слова, с помощью языка, когда ей угрожала опасность распасться от слова и от природы; от слова и от природы, потому что взгляните разочек на нашу страну! Это вовсе не такая страна как Италия, Испания, Англия, Швеция, как почти любая страна в Европе, это с самого начала три страны: одна смотрит на Балтийское море, это Остэльбия, вторая — Австрия — повернута к Черному морю и к Адриатике, третья через Рейн и Северное море смотрит к Атлантике, и каждый из трех ландшафтов — это от природы часть соседнего ландшафта, большего и ненемецкого: а именно: русского или польского, венгерского и французского. Естественных границ нет ни здесь, ни тут, ни там. Они находятся только там, где они вовсе не должны были быть: во внутренней части страны. Где у других есть их столица, как Париж, Рим или Мадрид, у нас есть горы и леса. Испания, Италия, Британия или Скандинавия существовали бы также и без испанцев, итальянцев, британцев или скандинавов. Также без них каждый недвусмысленно узнал бы их единство на географической карте. Природа создала эти страны. А Германию нет, Германия существует только благодаря немцам. Мы удерживаем ее, не горы и моря. Ландшафт здесь не стремится к какому-либо центру, наоборот: он расходится; следовательно, также и наша история, следовательно, и мы тоже.

Снова и снова мы стремимся, хотим ли мы этого или нет, выйти за пределы Германии. Снова и снова мы удивляем этим наших соседей. Снова и снова мы следовали указателям наших центробежных, расходящихся ландшафтов. О чем речь шла у нас все же во все время нашей истории? Раньше о христианском западе, позже о Средней Европе и сегодня о нордической расе. Или же — и большей частью — вообще, только о Пруссии, Баварии или Саксонии, в лучшем случае, как, в конце концов, о малой Германии. Но о Германии, об ее объединенных языком границах — никогда. Всегда мы пытались добиться либо чего-то меньшего, либо чего-то большего. В 1938 году на минутку показалось, как будто мы остановимся в середине, впервые в нашей истории. Но в 1939 году, в марте, это снова ушло в прошлое. Должны ли мы удивляться, что нас считают непостоянными, неопределенными и непредсказуемыми?

Мы не как французы, которые почти ни в чем не нуждаются снаружи их самих, в ландшафте которых практически в уменьшенном виде повторяется почти вся Европе и в их сущности фантазия кельтов усмиряется трезвостью римлян и целеустремленностью германцев. Они любое дополнение находят у себя. Нет француза, который бы считал, что Франция требует такого дополнения извне. Но мы не такие, как они. Нас самих по себе и только в Германии нам не достаточно. Нам не достает чужого, нам не хватает нашего отражения, нашей «анимы», как чисто мужской компании не хватает дам.

Страстное стремление к югу столь же близко нам, как «натиск на восток», породнение с западом или радость от нашего северного происхождения. Крестовые походы и эпоха Возрождения, гуманизм и Просвещение, романтика и классицизм: все они двигались у нас в переменных направлениях, не только в империи мыслей, но и на земных путях. Потому более чем естественно, что это стремление от себя проявлялось именно в катастрофах нашей истории. Всегда подготовленное уже в нашем ландшафте, тогда его требовалось только освободить от сдерживающего начала.

Вы знаете слова Клемансо: «В хорошие дни немцы следуют за своими знаменами вплоть до самопожертвования, в плохие они втаптывают их в пыль, только, чтобы понравиться нам». Наполеон выразил это еще короче: «В борьбе против Германии немцы были моими лучшими союзниками!» Тяжело это слушать. Пусть даже эти слова тогда касались и не всех, но наверняка все еще слишком многих. Бросаться всему чужому на шею без критики, нам, к сожалению, столь же свойственно, как изначально и без проверки отвергать это, подобно тому, как близко, вообще, стоят у нас «да» и «нет», верность и измена, ангел и демон. «Les extrèmes se touchent», крайности сходятся.

Размышляли ли вы когда-нибудь над тем, почему французы так сильно гордятся их великодушием, британцы их благородством, итальянцы их героизмом? Все же только потому, что там великодушие, так же как тут благородство и здесь героизм образуют исключение — исключение, я имею в виду, на войне, в политике, в истории. Не справедливо ли то же самое для «немецкой верности»? На самом ли деле она типична для нас? Не более ли типично, наоборот, снова и снова вырывающееся вероломство по отношению к нам самим?

Немец верен там, где верность становится делом чести, где опасность требует ее, где, как у нас на фронте, один ручается за другого безусловно и без различия. Гораздо менее безусловно, уже больше не на чести и совести, она требует обычая. Если однажды ветер переменится, то с ним улетит и верность туда, куда направляет собственная выгода, и масса необремененных оппортунистов высмеет маленькую кучку непоколебимых, которая тогда будет неуклонно идти против течения. Как и все другие, немец тоже предпочитает быть верным там, где все являются таковыми. Наоборот: верность не котируется ни на одной бирже. В мире интересов она и для нас тоже не обладает никакой значимостью и в такой же малой степени не является для нас агитирующей силой, как и для кого-нибудь другого.

Но кроме как в случаях острой необходимости, — сказал офицер на вороном коне, — верность оправдывается только в длительной перспективе, и в остальном ее ожидают только особенно доверчивые люди, как и было дано с самого начала. То же временное вероломство нас, немцев, тем не менее, я имею в виду, по отношению к нам самим и к собственной стране, не связано ли оно, спрашиваю я себя, также с нашим особенным положением на карте Европы, с недостающим «обрамлением» — кроме моря и Альп, к тому же еще с недостающим центром? У нас нет Лациума, Иль-де-Франса, нет никакой полновесно восседающей над всем полуостровом Кастилии. У нас была бы Богемия, но мы занимаем только ее края, не внутреннюю часть. Там живут чехи, подарок аваров. Они занесли их, как раз в центр центра, и потом, когда им самим пришлось убежать, просто оставили чехов сидеть там — уже подготовленное кукушкино яйцо, позже постоянный очаг восстаний в центральном пространстве нашей империи. Подумайте хотя-бы о гуситах. Представили бы себе для сравнения Италию с заселенной словенцами Тосканой или Францию с сербским «центральным массивом». В нашем центре инородное тело — не оттуда ли исходит наша центробежная предрасположенность, которая так часто заставляет нас стремиться прочь от самих себя?

Кейзерлинг называл нам самым способным перевоплощаться народом в мире. Наверняка, мы — самые любопытные. В почти всех областях человеческого знания немцы породили больше исследователей, чем кто-либо другой. Больше исследователей, больше эмигрантов и — больше ренегатов, немецкий мировой рекорд. Поход в неизвестное владеет нами сильнее, чем твердость в своем собственном: Преданность всему новому, всему чужому! Иначе нельзя правильно объяснить беспрецедентную трагедию американских немцев. Ничто в лице Америки уже не напоминает о них. Их отказ от самих себя был абсолютным. Мюленберг нашел подражателей. И у его образа действий, если вы хотите его так назвать, был стиль, стиль законченного приспособленчества. Вероятно, он только хотел продемонстрировать свою беспристрастность, свою типично немецкую беспристрастность. Когда-то она была еще достоинством для нашего государства. Мельник у нас действительно мог добиться справедливости даже в конфликте с королем. Где еще такое могло быть? Дома такой образ мыслей был для нас благом, за границей он стал проклятием. Там делает историю не беспристрастность, а исключительно вера в собственное право, в собственную миссию.

Французов в окрестностях Нового Орлеана никогда не было больше нескольких тысяч. Но еще сегодня они говорят по-французски и живут как французы, как будто прочая Америка, кроме чисто рабочих вопросов, их вообще не касается. А в Канаде они являются большой надеждой Франции. У них больше детей, чем у остальных канадцев. И они тоже сохраняют свой язык. Несколько десятилетий еще, вряд ли даже одно столетие, и французы образуют большинство в Канаде. Можно подумать, что они, наконец, добьются реванша за Семилетнюю войну! Они вернут себе Канаду спустя триста лет, и это с помощью одной лишь жизненной стойкости франкоканадских женщин!

— … мягкой силой прекрасного пола! — дополнил скачущий в середине. — Верность по отношению к себе, доверие к собственному потомству, может решить в конечном счете судьбу континентов. Французские дети изучают историю более основательно, чем школьники любой другой страны, причем, кроме античной, они учат почти исключительно свою собственную историю. И из знания истории возникает осознание французами своей миссии. Лишь вера в свое призвание делает нацию.

И если французы говорят о «человечестве», то представляют его себе только как французское, как овивающее Францию.

— Чем же тогда являемся на самом деле мы, немцы? — спросил всадник на пегой лошади, студент теологии на первом семестре. — Кто мы: народ, нация или скопление племен? Ведь «нациями» называют себя только те, кому это необходимо. Нам никогда не было нужно слово «нация». Должны ли его использовать те, которые когда-то были кем-то другим — кельтами, этрусками, иберами или еще кем-то — и теперь должны смотреть на то, чем они стали, что из них сделали римляне: французов, итальянцев, испанцев и так далее. Нам же достаточно быть народом, из первых рук. Зачем нам называться «нацией»? Мы не нуждаемся в этом слове!

— И еще как нуждаемся! — возразил едущий на вороном коне. — Народы только сидят в зрительном зале истории. Нации же стоят на сцене. Если народ становится нацией, он покидает зрительный зал и требует свою роль. В этом различие. У народов есть прошлое, у наций будущее. Народы живут из несколько наружу, нации на несколько туда. Народы еще являются само собой разумеющимися для себя самих. Нации никогда не само собой разумеющиеся для себя. Ежедневно им приходится напоминать об их бытии. Это не игра со словами. Здесь речь идет о действительно различном, можно было почти сказать: о проявлениях различной степени. Нации возникают там, где народ охватывает вера в его избранность. Только осознанная миссия создает нации из народов. Нации знают, чего они хотят, народы только, чего они не хотят, а этого слишком мало.

Должен ли я сказать вам, кто является народом? Баварцы, например, но также и фризы, швабы или саксонцы. Народам достаточно того, что они есть. И такими, как они есть, они и хотят оставаться. В противном случае они могут стать нациями и так же снова прекратить ими быть. Так как нация — это процесс, продвижение. Существуют народы, которые никогда еще не были нациями, или только с частями; возможно, никогда уже и не будут; и есть также такие, которые больше уже не являются нациями. Всегда развитие в нацию обозначает только определенную эпоху в форме проявления народа. Также вряд ли весь народ воплощает нацию, часто только ее меньшинство, элиту. С другой стороны, нации могут охватывать также больше, чем только один единственный народ, как, например, называющие себя сегодня обобщающим словом «британцы» шотландцы и англичане, часто, однако — как в случае Швейцарии — хоть и несколько народов, но только части каждого. Принадлежат ли еще сегодня немецкие швейцарцы к немецкому народу? Разумеется! А к немецкой нации? Без сомнения, нет! У них вместе с франкоязычными швейцарцами и ретороманцами в Граубюндене есть их собственная. Иначе у голландцев! С этнической точки зрения в то время, когда они стали своей собственной нацией, они еще все вместе были немцами. На английском языке их еще сегодня называют «the Dutch», немцы, но теперь, однако, они принадлежат к немцам только лишь по их племени, т. е. по их происхождению.

Освальд Шпенглер также пруссаков называл нацией. Таковой они были семьдесят, вероятно даже еще пятьдесят лет назад. И не только немцы относились к ней, а также не только жители Остэльбии. Как раз многие из самых лучших приезжали туда из самых разных других мест. Но был ли прусский народ? Пожалуй, нет. Нация же это все-таки кое-что иное, необязательно единство происхождения, каковым, как правило, является народ, часто даже не единство расы или языка — подумайте об американцах — но всегда единство сообща пережитого опыта, всегда единство воли. Всегда она — признание, исповедание, всегда современность, часто без какой-либо связи с родителями и предками. То, что ее несет, это родство душ. У народа есть сыновья, есть и неверные сыновья, у нации — приверженцы. Тот, кто не одобряет ее, к ней не принадлежит. Соглашусь: другие народы используют то же слово в другом смысле. Для них считается: государство — это нация! Также мы говорим: «Народы хотят их землю, нации их государства, народы борются за их свободу, нации за их значение в мире».

— Тогда это тоже игра словами! — прервал всадник на рыжей лошади. — Там, где мы говорим «Volk», «народ», французы говорят «ethnie». Характерно для них, что им пришлось воспользоваться греческим словом для этого, так как сказать «Мы — народ!» — так, как мы понимаем эту фразу на немецком языке — едва ли можно сказать по-французски, только: «Мы — нация!» И это не одно и то же. Но они уже тогда, когда пришли римляне, едва ли были одним народом в нашем понимании. Это были галлы, а потом опять франки. Между ними там было только лишь население; и населения знают только приходящую извне силу, навязанное им извне единство, навязанное им государство. Но те, кто захватили для себя это государство, тем не менее, понимают его как сумма всех его граждан: как «la nation», нация во французском смысле. Но там, где мы говорим «нация», у них снова нет выражения для этого — источник недоразумений! К чему это иностранное слово, если, все же, каждый понимает под ним что-то другое? Есть народы, осознающие свое предназначение в большей мере, и есть такие, которые осознают его меньше. Там есть больше, чем только две градации. Зачем тогда называть их по-разному? Ведь для римлян — а это слово взято от них — это означало ровно лишь происхождение, особенность, своеобразие, народный характер. И если наши предки говорили о «Священной Римской империи немецкой нации», они понимали под этим ничего больше, кроме того, что эта империя была немецкого вида и несли ее немцы, что-то подобное тому, как это было представлено уже Теодориху Великому. Только якобинцы сделали из «нации» что-то вроде вероучения!

— И мы приняли мяч, — снова начал офицер на вороном коне. — Подумайте хотя бы о Фихте! В народ рождаются, но к нации воспитываются, а воспитание — снова всегда что-то целенаправленное. К народу принадлежат уже с детского возраста, к расе даже с момента зачатия. Она — часть природы, но каждый народ уже часть — по меньшей мере, неосознанно — истории, нация, напротив, всегда намерение, воля, претензия на будущее. У нее нет истории, она — история, ежедневный плебисцит, как назвал это Ренан.

— Ежедневный плебисцит, несомненно, — ответил едущий на рыжей лошади, — но в пользу чего-то, чего сейчас еще не существует, что еще не выполнено, еще не закончено. Но и для этого нам не нужно иностранное слово «нация». Англия, Германия, Франция — это понятия того же уровня. Но, «la grande nation»? Мы никогда не назывались «великой нацией». То, что ей соответствует на нашей стороне, это нечто совсем другое, слово гораздо более обширного содержания: «Рейх» — «империя», вот это слово, при произнесении которого резонирует — неосознанно у большинства из нас, у многих, однако, осознанно — мысль о Царстве Божьем, той империи, которая не от мира сего, но служителем и отражением которой должна быть империя земная.

Империя — это выражение нашего сознания миссии, как «grande nation» — выражение французского сознания. У обоих понятий вес одинаков. Нация существует только тогда, если французы готовы воплотить ее, империя только, если мы породим ее из нас самих. Потому оставим «нацию» французам! Национализм — это всегда признак недостаточности, симптом еще невыполненного задания. Если народ говорит о себе как о нации, то он либо сам как народ еще не готов, либо ему не удается воплотить свое предназначение. Народ — так я слышу — станет нацией тогда, когда испытает себя на собственном опыте как действующее единство, нация — так я говорю — станет народом тогда, когда это единство станет для нее второй природой. Народ — это более высокая ступень, чем нация, не наоборот. До этого, однако, мы, немцы, еще не дошли. Мы все еще пока нация…

— … и должны создать для народа будущего предпосылки, в которых он будет нуждаться, чтобы вообще остаться народом, — снова всадник на вороном коне вернулся к своему старому ходу мысли. — Естественно, нация возникает из чувства недостаточности, из принуждения создавать то, что отсутствует, из потребности поднять себя над собственной неполнотой. У любого творческого достижения, у каждого, есть здесь свой исток, и никакое, ни одно, не возникает из буржуазной сытости, из простого чувства самодовольства. Посмотрите на шведов! Шведы времен Густава Адольфа и Карла XII — они еще были нацией, но сегодняшние? Только нации создают высшие взлеты истории.

— В политическом смысле, пожалуй, да, — возразил едущий на рыжей лошади, — но в культурном? Были ли итальянцы нацией во время «Rinascimento», Возрождения? Вовсе нет, все они были тогда еще флорентийцами, генуэзцами, венецианцами. Были ли мы нацией в старое доброе время? В столь же малой степени. Но наша культура стояла в зените. И принесло ли «Risorgimento», объединение, например, итальянцам или Французская революция, вероятно, французам превосходство в культуре? Они стали нациями, они изменились, определенно, но вовсе не в их пользу. Как все это сочетается?

— Как это сочетается? — прервал теперь всадник в середине. — Вы оба правы, и, в то же время, оба ошибаетесь. Здесь нет «или-или». Народ всегда живет на нескольких ступенях одновременно. То, что принадлежит при этом только ему, что его ландшафтам и племенам, что — у нас, европейцев — западу и что всему миру, это соответственно другой слой его существа, как и у каждого отдельного человека тоже. Что является, например, только остэльбийским в случае померанца, что прусским, что немецким, что западноевропейским или протестантским или в случае тирольца типично альпийским или немецким или австрийским, это все лежит друг на друге слой за слоем, один в какой-то мере всегда на октаву выше другого, общее для всех людей одновременно в самом низу и на самом верху, а все другое между тем. Чем богаче «проросший» тогда такой народ, тем больше октав звучат. «Нация» здесь только один слой из многих, важный, прежде всего, на государственном уровне. Такие государства могут тогда иметь стиль или нет — это вопрос несущих их элит. Об этом позже.

Теперь я хотел бы рассказать еще одну короткую историю к вопросу «народ или нация». Она происходит из Англии. Но ее место действия — это наша бывшая немецкая Восточная Африка. Как вы знаете, вероятно, последние 1.100 «аскари», туземных солдат никогда не побежденного генерала Пауля фон Леттов-Форбека ускользнув от численного перевеса противников — к концу все-таки 300.000 солдат — в конце концов прибыли в управляемую португальцами колонию. Он сложил оружие только когда узнал, что война в Европе — и вместе с тем также его война — уже некоторое время назад закончилась.

Историю, которая сейчас начинается, рассказал один британский офицер. Он служил в подразделении, которому было приказано занять определенную, довольно захолустную область доставшейся теперь британской короне страны. Для него и его приятелей война тоже вместе с этим закончилась, тем большим было поэтому их удивление, когда они, приближаясь к расположенному на возвышенности кралю вождя африканской народности вахимба, увидели издали развевающийся над ним флаг императорской Германии. Предположив, что сообщение об окончании войны и немецкого протектората в Восточной Африке, очевидно, еще не дошло сюда, командир подразделения, остановив его для отдыха, послал в то же время делегацию в крааль с приказом как можно скорее спустить этот флаг.

Но что же произошло после его приказа? Сначала совсем ничего. Как будто бы все это его не касалось, немецкий флаг продолжал развеваться. Когда делегация возвратилась, она доложила, что вождь принял их вежливо, но недвусмысленно заявил, что немцы его друзья и он вассал императора и никогда, пока он жив, он не спустит этот флаг. После этого командир тут же снова послал не выполнившую приказ делегацию в крааль вождя, теперь с четким приказом дать ему понять, что если немецкий флаг не будет спущен до восхода солнца следующим утром, он не остановится перед тем, чтобы превратить целую деревню в развалины. Но вождь, и глазом не моргнув, просто кратко и четко снова повторил, что пока он жив, он не спустит флаг императора. На этом все и остановилось. Немецкий имперский военный флаг развевался над страдающей от жары африканской деревней весь следующий день. Затем ночь скрыла его из виду.

Но утром, когда британские офицеры не без любопытства вышли из их палаток, он исчез. На его месте высоко поднимался в небо столб дыма. Не медля, вождь, который не хотел навлечь беду на свой народ, однако, не хотел и нарушить данное им слово, выбрал единственный возможный для него выход, покончил с собой, но забрал флаг с собой на тот свет. Достоверно еще высказывание британского командира, сказавшего, что он только желал бы, чтобы знамени его короля так же хранили верность, как только после тридцати лет немецкого протектората флагу германского императора.

Что этот удивительный вождь, однако, воплощает для нас? Оглядываясь назад, он представляется персонажем, взятым из древнего сказания, возможно, индейского, если не времен самурайской Японии. Но они не умирали ради властителя чужой империи, которого не видели никогда в жизни. Без сомнения этот темнокожий дикарь не была немцем, и если он и считал себя также вассалом императора, то, все же, он ни в коем случае не принадлежал к немецкому народу; но, вероятно — и это был бы вопрос, на который здесь нужно ответить — все же, к немецкой нации? Во всяком случае, у этого вождя вахимбы было то, о чем мы уже неоднократно говорили: стиль, и он подходит только тому, который освобождается от всего, который может оставить все, для которого ничего не значит «иметь», а только «быть».

— Очевидно, — продолжил офицер в середине после короткой паузы, — такое отношение легче найти среди народов дикого захолустья, чем среди жителей цивилизованных крупных городов. От них требуется иначе, чем от других. Не от времени. Они ближе к вечности. Спешка им знакома столь же мало, как и теснота. Они живут в свободной природе, и у нее они учатся. Тот, кто хочет быть принятым у масаев в общность взрослых мужчин, должен убить льва — в одиночку и без какого-то помощника, вооруженный только копьем. Так живут люди в жесткой, враждебной и однако воодушевляющей окружающей среде. Для одних это пустыня, для других океан, для третьих степь. Народам диких земель природа ставит формирующую их задачу, народам нашего уровня это делает история и географическое положение. В случае испанцев и португальцев, например, это называлось преодоление мавров, преодоление ислама, открытие Индии, открытие Америки; в случае британцев: с острова покорить для себя моря, через моря подчинить себе континенты. Итальянцам досталось бремя античного наследия, французам дар их центрального положения, случай поселиться на поворотном круге, единственным между Англией и Италией, Испанией и Германией, между Средиземным морем, Атлантикой и Северным морем.

Это положение несравненно. От него движется весь блеск Франции, также — как можно было бы подумать — ее высокомерие, весь ее эгоцентризм, поведение в духе избалованной дамы или непослушного единственного ребенка. На самом деле эти качества происходят от вытесненного пережитого опыта, например от пятисотлетнего порабощения галлов Римом. Заставить забыть это могут только те, которые сами никогда не были подданными римлян, а именно прогнавшие их бургунды, готы и франки. Они тоже навсегда оставили за спиной их прежнюю родину и сделали дела Галлии своими собственными. Они, франкские и позже французские короли, возвратили стране ее независимость, уверенность в себе, ее стиль. И как испанцы освободили себя от всех плохих воспоминаний об арабах, так и французов частично от воспоминаний об англичанах — пока революция снова не подняла наверх то, что так долго вытеснялось, и разбила то, что построили короли. Вера французов в то, что они представляют собой мерило всех вещей, с тех пор больше не убеждала. У них было новое, оповещавшее о наступлении века масс, а у масс нет стиля. Лишение сдерживающих барьеров не создает примеры. В отличие от революции Кромвеля Французская революция не обязывала свой народ, не заставляла его взять на себя увеличенную ответственность. Это сделал только Наполеон. Английская революция погнала британцев на корабли. У каждого народа своя революция. народ

У нас тоже была своя революция. Я не про 1918 год. Это не было революцией. Это было принятое поражение, не больше. И эту, нынешнюю, я тоже не имею в виду. Она исправила ошибку 1918 года, искоренила позор. И она наступила в самый последний, вообще еще возможный момент. Однако, была ли она революцией? У нас есть наша настоящая, и уже давно, только в ней никто никогда не разглядел революцию, потому что она не свергала троны и не ломала законы, потому что не было народного восстания, не было баррикад и кровавых трибуналов, не было всего, что предполагается в революции, потому что не было также ни лозунгов, ни листовок, ни призывов, ни торжественных заявлений, не было ничего этого, этой картины поверхности обычных переворотов, но все, в большинстве своем, произошло в строгом порядке, к тому же без унижения противника, без ущерба для его чести, и так как все это было исключено, эту революцию не называли революцией. И, тем не менее, она была революцией.

Немецкая революция совершалась безмолвно, но под громом орудий. Она изменила Германию не меньше, чем английская Англию и французская Францию. То, что ее двигало, не было ни третьим сословием, ни партией как якобинцы, и не сектой, как индепенденты, а династия, ее армия и ее государство. Это была революция среди королей, восстание против империи, мятеж гвельфского короля против гибеллинской императорской идеи. Можно было вместо «гибеллинский» также использовать слово «габсбургский», а вместо слова «гвельфский», слово «гогенцоллернский», потому что все исходило от Гогенцоллернов.

Немецкой революцией была Пруссия, то государство, которое вскрыло империю изнутри и само стало государством, тем государством, которым мы являемся сегодня. Эта революция — она была сильнее и одновременно чище, чем все другие — еще ждет своего завершения. Французская революция закончилась с Наполеоном, британская с распространением Англии на три океана. До сих пор она создала себе только ее инструмент: армию и государство. Но само произведение, обширная, выходящая за свои пределы империя и ее стиль, и то и другое нам еще предстоит, и мы не найдем ни того, ни другого, без того, что находится здесь, без востока, без России. Понимаете ли вы теперь, почему мы должны были перейти через Днепр, почему мы теперь скачем к Дону, а оттуда к Волге? Мы при этом продвинулись не дальше, чем Англия во времена Кромвеля, и, как и англичанам, нам тоже придется заплатить за вход. Нам следует обратить внимание, чтобы эта плата за вход не оказалась слишком высокой.

Заметили ли вы, что точно в то время, когда Англия захватывала мир, Германия создавала ее самую великую музыку? И знаете ли вы, когда она была у Англии? Раньше, до этого! Когда британцы еще жили замкнутой жизнью на своем острове. Когда их сознание викингов еще не нашло себе своего подтверждения в каперстве и прорыве блокад, во всемирном пиратстве и оживленной работорговле. Тогда они еще пели искусные хоралы, но когда они приступили к завоеванию мира, их музыка умолкла. Тем не менее, тяга к дальним расстояниям и жажда приключений наших отцов продолжала воплощаться в нотах и партитурах, и то, что они не могли изведать с помощью кораблей и завоевать в седле, они изливали силой своего воображения в сонатах и симфониях — самых великих, которые когда-либо были написаны, потому что ни в одном другом народе не накопилось внутри столько не знающей выхода силы, ни один народ не был столь не исполнившим свою миссию в его земном деле, ни один так не отстал от своей исторической задачи. Потому он выстроил из великой музыки свою внутреннюю империю, потому что внешней империи он еще был лишен.

Утратим ли мы теперь нашу внутреннюю музыку из-за внешних успехов? У востока есть его собственная, без музыки запада мы могли бы в крайнем случае обойтись, но вряд ли без музыки востока. У нас есть Бах, и Бетховен, и Брукнер, но у нас нет Чайковского. Я не знаю народных песен, которые превзошли бы наши песни по задушевности, но русские песни им не уступают. И «Из Нового света» написал чех. Существует такая последняя мягкость, последняя меланхолия без сопротивления, которые мы не можем высказать. Вопреки нашей силе? Нет, как раз из-за нее! Сила еще в нежности как у Бетховена, еще в нежности как у Шуберта — это невозможно для славян. Русский никогда не смог бы написать фортепьянный концерт ми мажор, пастораль. Вы же знаете «Неоконченную симфонию» Шуберта? Квинтет до мажор? Они — крайнее, что в состоянии дать немецкая музыка в грусти. Но это мальчишеская, все еще мужская грусть. И вы знаете несравненную Первую симфонию Брамса? Кто знает, откуда взялось у этого ганзейца его чувство славянского! Иногда его музыка как единственная агитация ради чужой, другой души. Но это мужская агитация. Все чужое остается между строками. Напротив, у славян это лежит в крови и становится для них звуком и мелодией, не оказывающей сопротивления преданностью бесконечности никем больше не ощущаемой грусти.

Если Россией всегда управляли только кнутом, то, конечно, не потому, что она была столь своевольна или упряма, а потому что ее мечтательная уступчивость, ее мягкая нерешительность во все времена буквально призывала кнут к себе. Как для всех людей, которые не могут объединить доброту и силу, так и для русских тоже нет ничего среднего между крайней мягкостью и крайней твердостью, между самой большой готовностью к страданию и самой холодной жестокостью. Террор царей не был навязан им, он был вызван податливостью и уступчивостью в русской душе. Ни один русский не верит, что сила и доброта могли бы проистекать из одного источника. Сильный и добрый — никто не думает всерьез, что что-то такое существует на самом деле.

«Если тебя ударили по правой щеке, подставь левую!» Мы на западе видим в этой библейской фразе призыв предоставить себя судьбе, на востоке — больше не защищаться. «Не противься злу» — ни один европеец не сделал бы из этого центр тяжести его учения. Толстой сделал это. Толстой, автор «Войны и мира», солдат как мы, артиллерист как мы, и капитан на Крымской войне. Британцам Толстой чужд, итальянцам не меньше. Но мы — мост. Одни мы среди всех народов Европы.

Меньше, чем другие, именно русские и немцы были предопределены для того, чтобы вести друг против друга войну. Хотя как раз взаимные жертвы в такой войне могут впоследствии приблизить избежание убийственных войн двух народов друг против друга. Фронтовики Первой мировой войны неоднократно уже вскоре после нее испытывали такое чувство. Они теперь были вдали от фронта, но воспоминания о нем снова постепенно тянули их туда и вместе с тем к неоспоримой предпосылке их тогдашнего опыта, и кроме того, в силу необходимости, к единственному еще оставшемуся свидетелю этого, их тогдашнему противнику — почти как к бывшему другу.

На западе Верден стал для немцев и французов постоянным мемориалом того, что их — с точки зрения здравого смысла бессмысленная — жертва могла только тогда иметь смысл, если при ретроспективном взгляде, все же, она подвинула их ближе друг к другу, подобно этому Изонцо для итальянцев и немецких, словенских и хорватских австрийцев. На горе Монте-Пал в Карнийских Альпах бывшие «альпини», итальянские альпийские стрелки, и австрийские императорские стрелки пожимали друг другу руки во время торжественной встречи там, где они много лет назад месяцами лежали друг против друга на самом малом удалении. Так и вообще те места, вокруг которых шли долгие и ожесточенные бои, городки, участки рек или горы, как, например, Монт-Габриеле или Монт-Сан-Микеле, приобретают для воевавших народов навсегда такое значение, которого никогда не было бы у них иначе. Что говорило, например, когда-то французу, который не родился там случайно, или, тем более, хоть одному немцу такое название как Шмен-де-Дам? Никто не знал его раньше. Но месяцами, в течение долгих лет он появлялся во фронтовых сводках обеих воюющих сторон.

На Восточном фронте чего-то подобного не было ввиду широты ландшафта. Также на востоке не доходило поневоле до похожей встречи. Новые государства препятствовали этому, Польша, прежде всего. Но еще раньше Октябрьская революция натянула железный занавес между собой и остальным миром. Теперь тем более такое напоминание тем, по ту сторону фронта, было бы запрещено. Мы не знаем, что живет там под ледяным покровом предписанного мировоззрения, мы можем только догадываться. Как бы то ни было: смотрящие глубже это приводит к прежнему противнику. Он для них — соноситель, сосвидетель той же самой судьбы. Напротив, видящие только на поверхности остаются в заезженных колеях заученных предубеждений.

Что разрыв между нами и русскими в обоюдной сущности был столь же мало обоснован, как и предопределен в противоположном мире, об этом еще тогда предупреждал снова и снова своих современников Рудольф Штайнер, ясновидящий и прозорливый. Вряд ли вам попадали в руки хотя бы выдержки из его лекций, которые он во время Первой мировой войны читал в различных городах Германии. Они относятся к самый поучительным для нас из всех работ этого удивительного пророка. Он ведь пережил удивление только что погибших русских солдат, когда они в тех, недоступных нам мирах, встречали своих французских товарищей и не могли понять, что как раз они были их союзниками во время их теперь закончившегося земного существования, так сильно они чувствовали противоположность обоих, столь отличающихся друг от друга в их духовных переживаниях народов, таким отчетливым был для них контраст между этими, вышедшими из готового, окончательно развитого и почти уже закостеневшего народа и их собственной, находящейся только лишь у истоков своего развития и все еще способной к любым изменениям сущности. Гораздо более сильную привязанность ощущали они к немцам и к противникам, сформированным австрийским господством, предопределенным для них с точки зрения тех вышестоящих нам миров к многообещающей встрече партнеров. Только использование земной глупости позволяло работающим за кулисами силам разделить тех, кто столь близко стоял друг к другу, оттеснить их во враждующие лагеря.

Еще теперь мы несем в себе так много от того востока, что для нас путь к этим людям всегда остается открытым, что мы можем стать дополнением для них, а они для нас, что мы могли бы придать форму их бесконечности и, напротив, обточить в нас то, что еще слишком хрупко и тесно в нас. Мы должны дать всему целому профиль, а они фон. «Собиратели земли русской» — так называет история великих русских царей. Собиратели русских народов — ими должны бы стать мы!

Но мы здесь не для того, чтобы нивелировать различия, нет, скорее, чтобы еще больше увеличить их. Мы хотим эти народы как чистые и непрерывно переливающиеся звуки, хотим их и нас во всегда новом, никогда не ослабевающем напряжении. Русские их этой встречи должны выйти более русскими, украинцы более украинскими, еще более польскими — поляки, тогда они будут представлять собой то, чем были венгры, румыны и итальянцы рядом с семью разными славянскими народами в старой Австрии: зависящий от дирижерской палочки дирижера оркестр.

Старую Австрию все же видят в неправильном свете, если не знают, что она была неповторимой прелюдией к тому, что мы могли бы создать теперь: империю над народами. Там это была одна империя на Дунае: большая генеральная репетиция нашей истории. Теперь речь идет о самом концерте, не с Черным морем как самым последним ограничением, а с Тихим океаном; не с турком как врагом, а с воскресшим в Сталине Чингисханом, не с Белградом как городом судьбы, а с Казанью, вероятно, или с Самаркандом — кто еще это знает? Вы, наверное, думаете, что это просто случайность, что наши артиллеристы-рядовые из Мекленбурга или Померании проходят торжественным маршем мимо их командиров под мотив старого марша принца Евгения? Или это только одна из тех странных фантазий нашей военной истории, без более глубокого смысла? Для меня, у кого отец и прадед уже опускали саблю под звуки этого марша, для меня в этом есть очевидный смысл, ведь здесь, на восточных полях сражений принц Евгений может сказать нам почти что даже больше, чем сам Старый Фриц. Так как только он вел уже точно такую войну, которую также мы ведем теперь, на востоке против врагов запада, на западе против глупости европейцев.

Потому что они били его в спину не иначе, как нас сегодня. Французы все равно никогда не смотрят дальше Рейна. Англичане, однако, когда пришло время нанести решающий удар против Людовика XIV, когда путь на Париж казался освобожденным, тогда они бросили принца Евгения на произвол судьбы посреди поля битвы. Причина? Страх за европейское равновесие, страх, который еще может стоить Европе ее положения в мире. Если Англия победит и на этот раз, она будет могильщиком любой европейской державы — и своей тоже. Мы уже утверждали это. Теперь становится еще яснее, почему. Снова и снова Англия нападала на самого сильного и поддерживала вместо него вторые или третьи по силе государства, снова и снова она бросала мощь своих флотов на чашу весов против соответственно самого сильного по численности живой силы.

— Наконец, дойдет до того, — произнес всадник на вороном коне, — что Европе — с постоянно сократившейся силой и с увеличившейся слабостью — однажды не хватит сил, чтобы собрать их для защиты от чужого насилия.

— Нет, — ответил скачущий в середине, — если мы из каждого нападения выходим усилившимися. Уже в 1914 году всех сил Англии и ее европейских союзников — и тогда это были наряду с вторыми, третьими и четвертыми по силе одно время еще несколько следующих — не хватило, чтобы победить европейский центр. Это не удалось буквально всем наличествующим соседям, всем им вместе, за исключением двух нейтральных стран: Нидерландов и Швейцарии.

Чтобы сломить наше сопротивление, потребовалась сила, которая была совершенно неуязвимой для Германии, зато сама она, напротив, могла причинить по своему усмотрению Германии любой ущерб, не понеся при этом никакого ущерба, та сила, от которой не требовались никакие потери ни в людях, ни даже в имуществе, и ничего кроме продукции всего сходящего с ее конвейеров вооружения в обмен на последующую оплату, следовательно, сила, для которой эта война не влекла за собой никаких жертв, а только безусловную прибыль. Она должна была добиться того, что отныне ежедневно в десять, двадцать, вероятно, позже в пятьдесят, если вовсе не в сто раз большие, чем было раньше, массы стали и взрывчатки должны были обрушиться на немецкий фронт. Если это продолжалось бы достаточно долго, война однажды была бы выиграна. Но тем временем беспрерывно происходило так, что под гром тысяч и тысяч направленных на немецкие позиции орудий, морское и финансовое господство Англии бесшумно переходило к Америке. В том же самом ритме, в каком транспорт за транспортом пересекал Атлантику, в противоположном направлении фунт за фунтом менял своего владельца. Соединенные Штаты — в результате самостоятельно избранной политики равновесия — становились все богаче, Соединенное Королевство напротив все беднее, беднее также и как власть мирового значения. Еще одна такая война, и она была потеряна навсегда.

В 1918 году Англия вследствие этого больше не была старой, самовластной, издавна никем не ставившейся под сомнение; неприкосновенной все-таки еще из-за ее фасада, неприкосновенной, хотя находившейся под крайней угрозой, мировой империей. Главной целью Чемберлена, тогда единственного зоркого государственного деятеля на британской земле, было спасти то, что, без сомнения, не пережило бы вторую войну. Цель поэтому: с позиции самой возможной силы прийти с державами «оси» к длительному компромиссу. Он уже казался ему близким, но наше вступление в Прагу выбило у него все карты из рук.

Когда я попал из военной академии на должность офицера связи в штаб вступающей в Прагу 3-й танковой дивизии, меня поразило первое поручение моего командира, еще недавно военного атташе на Белгрейв-сквер: он потребовал от меня последних лондонских газет. Он знал, в чем было дело. Он беспокоился о Чемберлене. Мир между сильными требует добровольного ограничения своей силы обеими сторонами. Чемберлен был единственным человеком для этого.

— Теперь только наша победа еще может спасти мировую империю! — усмехнулся едущий на рыжей лошади.

— Японцы никогда не согласились бы с нею, — возразил офицер на вороном коне, — и если бы там дело пошло иначе, то американцы в столь же малой мере.

— Тогда, — задал вопрос молодой прапорщик, ласково похлопывая шею своей лошади, — мы были бы единственной надеждой Англии среди всех возможных вариантов?

— Примерно так, — ответил всадник в середине.

Через некоторое время едущий на вороном коне сказал: — Я часто думаю о своем дедушке. Командир роты боснийцев, он в 1916 году погиб у Монт-Мелетте, он прибыл туда едва ли не сразу после того, как в 1915 году Италия объявила войну. Насколько, все же, иначе проходит наша война в сравнении с той войной с ее застывшими фронтами! Откуда эта удивительная перемена?

— Откуда? — спросил всадник в середине. — Потому что Первая мировая война с того времени стала картиной кошмара. Ни в чем та война не могла бы сейчас повториться, ни следа тогдашнего военного воодушевления, ни по эту сторону, ни там, ничего от невообразимого для нас сегодня порыва…

— За исключением Польши, — прервал едущий на рыжей лошади.

— Необходимость наверстать упущенное! — засмеялся товарищ на вороном коне.

— Следующим моментом, — продолжил офицер в середине, — был совершенно новый: «Зицкриг», наша сидячая война! Когда бы еще такое было: больше чем всю зиму противники лежат прямо друг напротив друга и совсем без боя? Только в марте обе стороны попытались одновременно высадиться в Норвегии.

В 1914 году, напротив, все сразу после мобилизации набросились на противника, обе стороны рассчитывали нанести решительное поражение врагу уже в первые недели, никто и не думал, что все это затянется дольше, чем на несколько месяцев. О более длительном ведении войны не позаботился никто. Но все пошло не так, как планировалось. Просчитались все. Все завязли в своих незавершенных проектах. Буквально у обеих сторон все пошло наперекосяк.

Для князей прошлого такого положения уже из-за одних только последовавших потерь было бы достаточно, чтобы прекратить кампанию и вернуться к столу переговоров. Но то, что было раньше возможным в любое время, в двадцатом веке стало невообразимым. В обществе масс с его скоропалительными решениями, с по сути не предрасположенными к этому механизмами, с его средствам массовой информации и массовыми предубеждениями, со взаимно еще непобежденными, противостоящими друг другу в давно протянувшихся на сотни километров траншеям массовыми армиями — при этих обстоятельствах собраться вместе за столом, было просто невообразимым! Жестко связанные друг с другом своими союзами, армии всех пяти вступивших в войну друг против друга государств самое позднее в 1915 году застряли на этой войне! Тем самым упадок Европы, крушение Европы как мировой силы, стало неизбежным, даром духа времени.

— Последующий дар оказался, похоже, еще хуже! — дополнил офицер на рыжей лошади. — Постоянный раскол Европы, из-за диктатов 1919 года!

— Так лучшего там и не следовало ожидать! — воскликнул скачущий на вороном коне. — От кого ожидать: от Вильсона, например? Его в 1918 году сломили в Париже, «окрутили» очень красиво, с чествованиями, красивыми женщинами, фальшивыми географическими картами и полностью запутывающим очковтирательством. На это не потребовалось много времени, и уже он вышел из игры! Как могла многолетняя злость породить что-то другое, кроме новой злобы? Жажда власти, зависть и мстительность привели их к этой войне, затем саму войну беспрерывно сопровождали ненависть, ложь и клевета; как могло из всего этого за один раз выйти что-то иное, кроме новой мстительности, лжи и клеветы, теперь, однако, названной окончательной правдой и навсегда санкционированной в документе, обязательном для всего мира. Версаль, Сен-Жермен, Трианон, Нёйи и Севр: наконец-то большое выступление поджигателей войны, политиков, адвокатов и журналистов! Теперь, когда армии сделали свое дело и, наконец, окончилось неприятное доминирование генералов, наконец-то настал он, их большой час. Как могло бы там возникнуть что-то другое, а не то, что возникло на самом деле? Уже не для успокоения себе подобных, но наверняка для подрастающего поколения, маршал Фош заявил тогда перед молодыми французскими офицерами: «Не беспокойтесь за ваше будущее! В этих договорах содержится больше взрывчатки, чем когда-либо сможет осилить наше столетие!

— Достаточно было прийти лишь одному, — сделал вывод самый юный из них, — и сделать одолжение уже давно лежавшим в засаде, сделав первый выстрел.

— Другие войны, другие договоры, другие нарушения договоров, — произнес всадник в середине. — При взвешивании войны и мира руководители государств последних столетий едва ли делали большие ставки, чем они могли бы поставить, никогда не рискуя самими собой, их короной или землями их метрополии, за исключением только Наполеона III.

— А, — прервал всадник на рыжей лошади, — еще раньше Фридрих Великий…

— И тогда это даже хорошо закончилось, — подчеркнул едущий на вороном коне.

— Но в этом случае никак не благодаря его собственному умению, а только потому, что высшая сила как раз вовремя убрала с лица земли его заклятого врага, царицу Елизавету. Как мы знаем, войны всегда разжигает человеческая рука, но иногда, в виде исключения, их предотвращает или направляет на новый путь рука другая. Но с земной точки зрения, во всяком случае, считается, что войны являются шахматными ходами политики. По мере надобности армии и флоты использовались бы или отзывались назад. Нужно понимать, что это тоже остается делом политики. Для этого руководство армии и флота должно со своей стороны иметь право вовремя помешать политике, если та по собственному произволу развязывает войны, не принимая в расчет их вероятное перерождение.

Все-таки у войн есть их собственная динамика. Стоит их однажды затеять, как они слишком легко тянут за собой ее зачинщиков. Взгляните снова на эту прежнюю мировую войну! В течение долгих лет обе стороны защищались от нее как от события, которое хотя и требовало от них столь долго слишком большой цены, но они безнадежно оказались в его власти. Что ответил Клемансо — я думаю, это было в 1916 году — на вопрос, что такое его политика? Три раза по очереди снова и снова те же три слова: «Je fais la guerre!» — «я веду войну!». Что означает примерно следующее: сейчас война предписывает нам закон действий, уже не мы ей.

Часто война — это как раз больше, чем только поход. Нужно, пожалуй, научиться различать их — также и теперь. Польша три года назад, Норвегией два года назад, это были походы, так же Франция и в прошлом году на Балканах, кое-что похожее раньше — прекращенная теперь воздушная битва над Англией. Но это здесь? Походом это было как раз еще прошлым летом. После нашего поражения под Москвой прошлой осенью это уже не поход. С тех пор речь идет о бытии или небытии, также для нас, и только это действительно война; как с самого начала и война на море. Если британцы со своей голодной блокадой однозначно нацеливаются здесь на все, как это уже было в 1914 году, то они при этом ставят на карту и свое собственное существование ввиду контрблокады наших подводных лодок. Для этого, как бы заглядывая вперед, в сегодняшний день, они в 1918 году продлили свою блокаду еще на целый год после перемирия. Тогда в связи с эпидемией гриппа это стоило жизни действительно сотен тысяч истощенных немецких детей. Если бы они получали больше еды и выжили, тогда бы сегодня они, сотнями тысяч, стояли бы с нами на фронте. У ударов против вражеского гражданского населения, прежде всего, детей, к сожалению, более длительное воздействие, чем у ударов по вражеским солдатам. Но на суше уже давно, и во времена Наполеоновских войн тоже, старались избегать всяких злоупотреблений по отношению к попавшему между двух фронтов гражданскому населению.

— Но только в Европе! — запротестовал всадник на вороном коне. — Изобретенные британцами в войне с бурами концентрационные лагеря свидетельствуют совсем о другом. Фермы без хозяев, женщины и дети за колючей проволокой где-то очень далеко в пустыне, это была надежда поставить, наконец, на колени буров, с которыми англичанам снова и снова не удавалось справиться силой оружия, даже рискуя тем, что в плохо снабжаемых лагерях умрут тысячи, и они действительно умирали тысячами. Но если кто захочет узнать о подобном по ту сторону Атлантики, тому стоит почитать о том, как поступали армии американских северных штатов при их вторжении на территорию изнасилованного и насильно присоединенного ими Юга.

Потому так удивился победоносный генерал Грант, в 1870 году гость Мольтке, в высшей степени предупредительному обращению прусской армии с французским населением, которое по представлениям американского генерала, однако, было совсем «невоенным».

Получив депешу всадник в середине отпустил обоих более старших офицеров к их батареям. Когда к вечеру он снова позвал их к себе, то без всякого перехода начал беседу с утверждения:

— Все, что мы здесь испытываем, господа, наша судьба теперь уже во второй войне, это существенное следствие нашего центрального промежуточного положения со всеми преимуществами внутренней линии [возможность перебрасывать собственные вооруженные силы и вместе с тем основное направление своих ударов по своему усмотрению с одного фронта на другой и обратно] и со всеми недостатками фронтов с нескольких сторон. Такое положение есть только у нас. Впрочем, и мы не знали его — кроме Австрии в 1866 году — на протяжении двухсот лет, в конце концов, не знали еще в 1813 году, и даже в 1870 году. Зато теперь у нас сразу целых три фронта, помимо этого здесь и фронта на Атлантике есть еще и третий, где-то в пустыне, с Критом и Эгейским морем как базами. Но вопреки всему совершенному там невероятным образом этот фронт в целом скорее бремя, чем приобретение, завещание Муссолини, которому вообще бы не следовало втягивать в эту войну свою страну и с нею все Средиземноморье.

Гораздо лучше было бы для нас, если бы Италия была не нашим военным союзником, а нейтральной страной, полезным другом, нашим коммивояжером и связью с заокеанским миром. Естественно, очень немногие знают это. Я и сам этого не знал бы, если бы из-за того самого дивизиона, который получил под свое командование у Биарица, не попал бы на Бендлерштрассе [улица в Берлине, где находилось здание военного министерства Германии], именно из-за этого дивизиона, все орудия и обслуживающие их расчеты которого в этот раз пали жертвой двустороннего охвата даже по количеству намного превосходивших их Т-34. К счастью, многие спасенные тогда лошади надежно тянут теперь наши новые гаубицы, и о части из них еще заботятся спасшиеся тогда конюхи из Франконии.

Как вы знаете, я жду скорого возвращения двух из тех трех офицеров, которые со мной и с окруженным вместе с нами батальоном пережили те три дня нашего окружения и последовавший ночной прорыв сквозь занятые противником деревни, первый из них нюрнбержец, коммерсант по профессии, а второй тогдашний командир первой батареи.

Третьего офицера утром 12 мая прямо рядом со мной ранило настолько тяжело, что об его фронтовой службе еще долго не может быть и речи, если вообще ему удастся вернуться на войну. От того же снаряда у меня остался только легкий шрам на лбу. Ведь попадают только в того, кому это как раз предопределено, и погибает лишь тот, для кого наступил давно уже предначертанный звездами момент смерти, ни минутой раньше.

На краю деревни ночью на 13 мая русский часовой, внезапно зловеще появившаяся всего в двух метрах от меня фигура, с винтовкой, наведенной на меня, громко спросил у меня пароль. На мое холодное «Ne snaju», сопровождавший меня перебежчик из немцев Поволжья, долго лопотал по-русски с часовым, объясняя тому, что я ему поручил. «Марш!» — был ответ, и мы все вместе тяжело поплелись дальше. Окончание этого сражения я пережил, «временно одолженный» для командования другим дивизионом, но еще раньше странную тишину поворота в ходе битвы, постепенное умолкание еще спрятанных где-то Т-34, после этого дребезжащий резкий крик уничтожающих их, тоже где-то спрятавшихся, 88-милимметровок, а потом как его окончание необозримые колонны коричневых фигур, направлявшихся в плен.

Эта битва в середине мая под Харьковом, превращенная двумя немецкими танковыми корпусами в блестящую победу, была для нас, нетерпеливо ждущих весны немецких войск на востоке, сигналом к продвижению.

В сравнении с этим все достигнутые прошлой весной на юге успехи, прорыв к Эгейскому морю, фантастический скачок на Крит, представляются ничем иным, как превращенной в добродетель нуждой, актом самообороны, прикрытием оказавшегося под угрозой фланга, не более. Так же как 21 февраля 1941 года внезапная отправка Роммеля в Африку — я уже сидел с ним в самолете. К моменту нашего прибытия туда там еще ничего не было ясно, за исключением одного: что любое дальнейшее продвижение британцев к по-прежнему французскому Магрибу, управляемой настроенным в нашу пользу маршалом Петэном территории, которую оспаривал де Голль, должно было быть предотвращено любой ценой, ведь кроме того, от Туниса до Танжера тянется весь длинный южный фланг западного Средиземноморья, домена «Оси». Ни в коем случае британцы не могут подойти еще ближе к этой земле. Достаточно плохо уже то, что их морские крепости Мальта и Гибралтар охраняют вход и выход. Если Муссолини теперь уже спровоцировал лавину, то любое наше вмешательство здесь остается, как бы необходимо оно не было, останется только вынужденной мерой, и тем самым третий фронт будет балластом; если только Роммелю не удастся совершенно невозможное из-за его и без того уже бесконечных линий снабжения — форсировать Суэцкий канал и открыть немецкому Африканскому корпусу арабский мир во всей его ширине. Арабский мир уже давно втайне ждет этого. Однако для этого в игре должен в полном масштабе участвовать итальянский флот, который и без того довольно дружественно настроен к Англии. Но он, заботящийся только о том, как бы сберечь собственные корабли, никогда не сделает это.

Вот что касается третьего фронта сегодня. Эта картина совсем отличается от Первой мировой войны, когда вся западная часть Средиземного моря с самого начала неоспоримо досталась противнику, Германская империя почти вообще не знала третьего фронта. Его прикрывала Австрия, вместе с болгарами и турками, даже очень близко до Суэцкого канала и Персидского залива. Оттуда, с юго-востока, и пришла эта война, и разгорелась она там отнюдь неслучайно и неслучайно в 1918 году снова нашла свое подтверждение в форме полнейшего расщепления этого пространства, довершенного разрушения его создававшегося на протяжении веков строения, с одного конца путем разгрома Османской империи, на другом — империи Габсбургов. И империи Габсбургов — в первую очередь, ведь именно тут, на преимущественно чужих, не немецких землях возникло то своеобразное строение второй немецкой великой державы наряду с той, что сформировалась на северо-востоке. Разрушение этой так называемой Дунайской монархии как хранилища немецкого влияния являлось беспрецедентно безусловным приоритетом среди разнообразных военных целей союзников. Кроме того, им казалось, что гораздо проще будет разорвать это художественное произведение многонационального государства, чем закрытую в одном поселении и чистокровную Германию. Действительно последствия уничтожение габсбургской империи неослабно сказываются еще сегодня, как раз теперь на этой войне. Нельзя сказать, что у нас теперь нет союзников! Тем не менее, чисто румынские или мадьярские вспомогательные корпуса никогда не смогут сравниться по боевой мощи с той, которой могли бы обладать те же румыны или венгры, но прочно включенные в находящуюся под немецким командованием и на добрую четверть состоящую из собственно немцев австро-венгерскую армию.

Первая мировая война была войной не одной немецкой великой державы, а двух‚ «тевтонских держав», как назвал их Черчилль, войной именно обеих великих держав европейского центра против всех на его флангах. При этом только западный фронт был исключительно германо-имперским, восточный же фронт с самого начала был разделен; то, что происходило тогда еще между Украиной и Адриатическим морем и южнее, только в исключительных случаях, между прочим, интересовало высшее командование сухопутных войск Германии. Как сегодня снова этот третий фронт блокировал союзникам все доступы к Черному морю, также и на суше. Попытка Англии прорваться через Дарданеллы уже в 1915 году окончилась довольно жалким провалом.

Это так далеко выдвигающееся на восток, угрожающее даже Черному морю положение Австро-Венгерской монархии одновременно прикрывало фланг Германской империи от любого направленного против нее наступления русских. Именно это положение позволило в 1914 году построить «план Шлиффена», основываясь на абсолютном прикрытии немецкой спины австрийскими армиями, и полностью переложить на австрийцев ведение войны против России — за исключением в Восточной Пруссии — до достижения немцами победы на Западе. Следовательно австрийская армия должна была, начиная с августа, как условлено, наступательными методами задержать все напирающие на Среднюю Европу массы русских войск. Действительно нигде на всем фронте от Буковины до Силезии русским не удался ни один решительный прорыв внутрь территории Австро-Венгерской монархии, не говоря уже хоть каком-то прорыве до границ Германской империи, на который они так надеялись. Мой отец, еще майор в гусарском полку, тоже с самого начала участвовал в этих начальных битвах в южной Польше и Галиции, занимаясь, среди прочего, и разведкой. Такого изобилия событий, как в постоянной чередующихся наступлениях и отступлениях, побед и поражений никогда не повторилось больше в такой степени и на этом фронте в ходе всей дальнейшей войны. Когда фронт и здесь замер вдоль Карпат, здесь, однако, благодаря событиям начала войны и на следующий год осталась возможность нового перехода к маневренной войне, к расширению прошлогоднего поля действий с включением в него теперь уже всей Польши, а также Прибалтики, результатом чего стала стабилизация фронта только на год позже, чем это произошло на западе.

Армии Австрии оказались единственными из выступивших друг против друга летом 1914 года армий, которые действительно выполнили поставленную перед ними задачу: задержали наступающие массы русских, пусть и ценой огромных потерь. Все остальные завязли в их проектах. Оставшиеся тогда на полях сражений австрийские солдаты лучших годов призыва были заранее предопределены в жертвы только из-за происшедшего по собственной вине непростительного выхолащивания, «разбавления» «плана Шлиффена». Этот беспрецедентный случай жертвенности почти всей одной армии ради обеспечения победы другой, союзной с нею армии очень неохотно обсуждался германской стороной во время последовавших военных лет и после ее окончания. Сегодня вряд-ли еще хоть кто-то знает об этом. Сейчас нам не хватает союзной армии того же масштаба и такой же надежности, которая стояла тогда с нами плечом к плечу, не хватает, не в последнюю очередь, как раз из-за того третьего фронта, издержки которого нам теперь приходится нести в одиночку.

И тут мне снова вспоминается принц Евгений, о котором мы уже говорили сегодня. Марш на Париж потерпел неудачу из-за отхода союзника, англичан, которые не хотели сделать австрийского императора слишком сильным. Зато другой, гораздо более длинный марш принца увенчался успехом. И это при том, что принц предпринял его без могущественных союзников и поставил его целью не только победить врага, но и отнять у него все страны, которыми он владел на протяжении веков. Этот марш был направлен из Вены против юго-востока, против тогда еще такой могущественной Османской империи, и окончился, разделенный на два этапа, сначала в Белграде, весьма оспариваемой главной точке всего протянувшегося от Вены до Стамбула юго-восточного пространства. Причина этого успеха, который не только состоял из выигранных битв, но и обосновал новый порядок, продержавшийся по сути два века после этого, была совсем простой: императорские войска и принц Евгений во главе их пришли не как завоеватели, а как освободители. И куда бы они ни приходили, их повсюду все радостно приветствовали именно как освободителей, даже сербы. Им нигде не приходилось ставить ногу угнетателя на оккупированную страну. Мы тут — тоже пока еще освободители. Мы должны постараться остаться таковыми. Или вы верите, что мы могли бы искоренить вот этот народ здесь? Посмотрите же на них, посмотрите на этих детей! Они порой в лохмотьях, но зато они здоровы, не капризны, закалены и так многочисленны, как нигде у нас. А эти женщины! Естественные, упорные, привычные к любой работе и ко всему этому еще неиспорченные. Они рожают детей от своего первого и единственного мужа и, вероятно, не под наркозом. Нет, против воли русских и, прежде всего, русских женщин мы не можем удержать эту страну — только вместе с ними. Все иное было бы самоубийством.

Принц Евгений тоже создавал империю на Дунае с венграми, с хорватами, с сербами, а не против них. Только потом прибыли немецкие поселенцы в Банат, в Бачку и Баранью, и плуг последовал за мечом. Что изменилось с тех пор — только наши масштабы. То, что представляется нам, нацеливается дальше: империя многих народов как империя Габсбургов, но на этот раз до крыши мира, уже не римская больше, нет, а русская империя немецкой нации, совсем нового вида. Ее последним примером была Австрия. Британцы и французы единодушно разрушили ее в 1918 году. Они знали, почему. Империя над народами и посреди Европы, что-то в этом роде никогда больше не имело права возникнуть. Она была слишком опасной и, при немецком управлении, даже еще более опасной, вероятно, чем Пруссия, в силу заразительного влияния, на которое Пруссию не считали способной. А в случае Австрии оно носилось в воздухе.

Австрия была сочленением между Германией и всем юго-востоком. Она было ее прикрытием, ее секундантом, ее мостом к Балканам, к Средиземному морю и к странам ислама — тем, кто многократно усиливал германскую силу. Потому тогда разбили Австрию, не Пруссию, а теперь мы вместо этого стоим у истоков Сверх-Австрии, Австрии от Рейна до Амура. Эта Австрия грядет. Вопрос только в том, будут ли ее руководить немцы или русские. Третьей возможности здесь нет.

Эту войну — и мир после нее — можем выиграть только мы или русские, не англичане и не французы. Это не «их очередь». Они больше не могли этого уже в 1918 году. К тому же, речь идет и не об их стране. Сейчас пришел черед тех, кто еще может принести что-то новое, еще неиспытанное. Другие могут затормозить это, оттянуть, отсрочить как в 1918 году, но они не могут предотвратить это. То, чему приходит очередь произойти, то всегда происходит — все равно, с чьей помощью.

Австрийцы были «на очереди», когда принц Евгений создавал им их империю и народам Дуная защищающую крышу. В их соединении друг с другом и в связи с Германией состояла их миссия, и она исчезла, когда Сен-Жерменский и Трианонский договоры на месте старой Австрии, на месте того художественного произведения, полного чувства, смысла и разума, поставили уродства их собственных творений — уродства во всем, вплоть до их имен. Подумайте только об уже бесславно погибшей Чехословакии или о также исчезнувшей в прошлом году Югославии. Пусть они никогда больше не смогут портить карту Европы! Снести их и освободить угнетаемые там народы из их тюрем — только это было бы уже достаточным оправданием для войны.

Зато старая Австрия сделала уже свое дело: «немецкая Австрия — это составная часть немецкой республики», таким был ответ на разрушение покрывающей собой еще десять других народов монархии. Это было единогласным решением первого, учредительного Венского национального собрания в ноябре 1918 года — не потому что задача на юго-востоке канула в вечность, а потому что однажды ее должны были поставить заново, и в более широких рамках. Для решения этой задачи Австрия принесет то, что теперь зависит от нее больше, чем когда-либо раньше.

21. 7. 1942

Марш из лесного лагеря у Медовой в Богомолов

Еще один день. Большое солнце всходило перед ними. Как всегда — уже из-за привала на полуденной жаре — они очень рано были в седле, теперь в последний раз, прежде чем они дошли до позиций на высоком берегу Дона.

Смысл этого военного похода всегда занимал их в их беседах. Но как его наполнить? При этом речь шла об оправдании военного насилия и необходимому ограничении его.

— Войны сегодня вряд ли выигрывают одним только мечом, — сказал офицер в середине, — для этого земля уже слишком населена. Не нужно завоевывать страны, нужно завоевывать людей. Меч нужен только чтобы преодолеть их инертность. Это настоящий смысл: преодолеть инертность, заставить людей выслушать себя. В старые времена один народ еще искоренял другой. Это было негуманно и жестоко, также глупо в большинстве случаев, но это было возможно. Сегодня такое больше не получится. Нельзя прогонять жителей, нельзя искоренять их, нужно их склонить на свою сторону. Для этого все еще требуется меч, но только как призыв: «Смотрите, мы пришли сюда, чтобы вам что-то сказать!». Меч — это только герольд, гром битвы — это посох, которым герольд трижды ударяет по земле и провозглашает королевское слово. Но что может сделать герольд, за которым не следует никакой король и никакое королевское слово?

То, чего ждут люди, это благая весть, и они даже сегодня еще легче поверят в нее, когда пушки возвестят о ней. Армии Французской революции завоевали Италию, Рейнланд, Польшу штурмом. Потому что они несли свободу. Только наполовину, как оказалось позже. Поэтому в конце поражение. В начале, тем не менее, не одно лишь военное искусство позволяло Наполеону выигрывать битвы. И Фридрих? Он умел побеждать не только в поле. Он дал силезцам то, что не захотела им предоставить австрийская императрица: свободу вероисповедания.

Меч может захватывать, но только с трудом удерживать захваченное. «Нельзя сидеть на штыках», говорил Наполеон. Что осталось от империи Чингисхана, самого большого завоевателя в истории? Он хотел только убивать, искоренять, подчинять, добывать себе мир как дичь, стегать ее как кобылу. За флагами его конных армий не следовала ни одна вера, ни один образец, никакая претензия на фантазию и совесть. И не осталось ничего. Мало чем уступавшие им в дикости орды Мухаммеда напротив омолодили мир от Атлантики до Южных морей. Над ними были обет полумесяца, реформа письменности, Коран как дополнение Библии.

Творения меча делаются быстро, но они недолговечны, творения духа медленны. Но если они объединяются, если сам дух ведет меч как в случае ислама, к быстроте прибавляется долговечность. Учение Конфуция, например, завоевало Китай лишь через триста лет после его смерти, и только в четвертом столетии после Христа римский мир стоял под крестом. Но уже через три года после смерти Мухаммеда пал Дамаск, на два года позже Антиохия, в следующие пять лет Александрия. Это было похоже на то, как будто бы гнавший человечество вперед дух, полный нетерпения из-за его медлительности, сам впервые запрыгнул в седло, и пришпоривал, чтобы еще быстрее скакать на нем дальше.

Но что же приводило тогда под знамя ислама один народ за другим от Индии до Атлантики? Только то, что ислам сносил стены, которые — наряду с другими религиями тоже — построило вокруг себя явно неверно понятое христианство. Стены между человеком и Богом, миром и Богом. Совершенно очевидно ислам придавал жизни там новый смысл. Сделаем ли мы здесь то же самое? Мы тоже скачем и сражаемся, как будто у нас есть что провозгласить миру. Но нужное слово, освобождающее слово, мы не произносим. При этом нам ничего не нужно было делать, только вернуть крестьянам их поля, народам их самостоятельность и отдельному человеку его права, и уже все приветствовали бы нас как третейских судей. Никто не стал бы оспаривать наши решения. Нам достаточно было бы лишь поступать по закону, по которому мы сами отправились на войну, по тому закону, который стал нашим, когда Вильсон предал его и Соединенные Штаты продемонстрировали свое нежелание сделать то, что они обещали. Когда победители 1919 года не справились со своей задачей, их миссия перешла к нам, к побежденным.

То, что любая власть находит свой статус и свое оправдание только в духе, в котором она проявляется, вера в это стоит уже у истоков нашей истории. Наши великие короли управляли своими странами как божественными ленными владениями. В этом, а не в их насилии состоял глубокий смысл их обязанностей. Еще сегодня в виде прямых крестов наших летчиков мы несем традиции той империи в глубь востока, империи, которая на протяжении тысячи лет никогда не была исключительно немецкой, но всегда чем то большим, большим, чем просто государство для того или иного народа, как Франция для французов или Дания для датчан, в гораздо большей мере уже в самом сердце своем она была тем, чем сейчас должна стать во всемирном масштабе: покровом для всех нардов, кому он нужен. Мы должны завершить свое и одновременно выйти за пределы этого. В этом наша задача и она была еще задачей немецкого королевства, когда оно превращалось в империю запада.

Нас торопит необходимость придать форму хаосу перед собственной дверью. Сделать правдивыми вещи, о которых думали с давних пор тысячу раз, десять тысяч раз, которые напрашиваются каждому, кто поворачивал взгляд на восток и которого этот восток очаровывал, так же, как когда-то прерия захватывала дух пионеров запада, и как раз теми же троекратными чарами: жаждой приключений, радостью от неограниченно предоставляющихся им возможностей и захватывающей широтой пространства. Каждому великому народу однажды достается ключевое слово, однажды выпадает шанс вырасти выше самого себя. Если он последует за призывом и выполнит свою задачу, то он приобретет — для совершенного завершения самого себя — свой собственный стиль. Если мы однажды будем жить от Северного моря до пограничных гор Китая, если мы проникли вглубь России а ширь России проникла в нас, тогда мы станем каркасом этой гигантской империи, и мы будем нести там ответственность. Поэтому мы скачем здесь. Не только за Германию, но и за Россию, и за Россию в не меньшей мере. Конечно, если мы потерпим поражение, тогда упаси Бог; нас, Европу и все разнообразие этого мира. Потому что тогда мир должен будет стать одним и сделанным только по одному образцу: одинаковым человечеством от полюса до полюса. Этого хотят в Кремле и этого хотят на Манхэттэне, хоть и с очень различными знаками: «american way of life» здесь‚ «бесклассовое общество» там, но в обоих случаях вечное единообразие.

— Поймем ли мы, наконец, — воскликнул всадник на рыжей лошади, — чего это столетие, эта война, вызов нашей истории требуют теперь от нас, что мы должны разжечь? Это же не меньше, чем революция самоопределения, эта давно назревшая революция народов против государств, против произвола постоянно навязываемого им насилия. Если даже не будет ничего другого, то даже одно это оправдывает то, что мы дважды выстрелили здесь первыми, что мы спустили лавину этой войны.

— Нам вовсе не нужно было и спускать ее, — прервал его едущий на вороном коне, — в противном случае она обрушилась бы на нас самих. Наше двукратное нападение здесь на востоке было самообороной. Мы были окружены. Где бы мы ни начинали, мы наталкивались на ощетинившиеся оружием армии, в большинстве случаев уже в полной готовности к нападению. Поляки надеялись, что через десять дней будут в Берлине. Представление о предстоящей войне против Германии воодушевляло их. Это был единственный народ в Европе, который радовался ей и приветствовал ее с чрезмерным воодушевлением, как будто бы мы жили еще в четырнадцатом году. И то же самое здесь, не радость, но…

— Здесь совсем не то же самое! — прервал всадник в середине. — Поляки сами с удовольствием сразу бы напали на нас, по собственной инициативе, если бы Англия и Франция не удерживали их, они же хотели именно из-за Польши объявить нам войну — и тем самым, как они думали, войну справедливую. Но для этого мы должны были атаковать первыми, и мы сделали им приятное, когда поляки — несмотря на отчаянные попытки Хендерсона — просто больше не появились за столом переговоров. В отличие от поляков эти здесь, хотя и намного превосходили нас по живой силе и вооружению, но — как мы обнаружили сразу после перехода их границы — просто были пока еще далеко не готовы к давно запланированному нападению, их развертывание еще не было закончено.

Так что мы как раз опередили их, вероятно, на дни, вероятно, на недели, едва-едва на часы, как англичан в Норвегии. В любом случае мы были быстрее. Так мы могли захватить их врасплох еще в ходе их развертывания, настоящий превентивный удар. Они с удовольствием сделали бы то же самое с нами, но мы выиграли гонку. Потому мы могли уничтожать их, окружением за окружением, одну армию за другой, пока зима не задержала нас. Но тем самым наш первый козырь — победа во всех начальных сражениях — был уже отыгран, а второй, решающий для исхода войны, так до сих пор и не последовал за ним. Это должно было произойти уже давно, и если это не случится очень скоро, то время больше не будет работать на нас. Оно не работало нас уже этой зимой. Эта зима обошлась нам дороже, чем им, ведь нас послали сюда, что уже само по себе достаточно невероятно, без зимней одежды. Подобное легкомыслие сломало шею Великой армии Наполеона, а нам нет. Мы не отступили, и, по крайней мере, у нас была еда. Но я не хотел бы подсчитывать тех, кто замерз раненым, часто на санях по пути в лазарет. Десятки тысяч! Вы не пережили этого на себе, вас тут тогда не было, вы появились только весной.

Да, мы снова маршируем вперед, но о многом ли это свидетельствует? Страна раскрывается перед нами все шире и шире, и пути назад становятся длиннее и длиннее. Перед нами лежат еще более пяти тысяч километров не захваченного расстояния, и лишь тысяча километров — за нами. Даже если бы мы когда-нибудь завоевали бы все это, мы никогда не смогли бы это удержать. Для этого нас слишком мало. Мы никогда не могли бы справиться с этим без помощи самих людей из этой страны. Превратить врага в друга, сделать противника союзником, это искусный фокус, это премудрость, это тайна ведения войны в большом пространстве. Сотни тысяч их мы уже давно заперли в лагерях в нашем тылу, сотни тысяч, готовых сражаться рядом с нами и переманивать к нам их еще не перешедших на нашу сторону товарищей. Но им этого не позволяют. Не хотят русского, не хотят украинского оппозиционного правительства, не хотят прокричать на ту сторону слова, которые могли бы взорвать всю структуру Красной армии, всего Советского Союза, слова о предстоящем создании русской и украинской освободительной армий, слова о скором окончании их рабства, об ожидающемся разделе их земли и о будущем свободном самоуправлении. Их земляков — тех, кто на нашей стороне — не допускают к звуковещательным станциям. Они могли бы совершать чудеса, но им не дают. Мы остаемся немыми там, где с помощью слов могли бы сохранить так много жизней. Но, похоже, что те хотят продолжать и дальше в том же духе, как это было до сих пор.

— Кто эти «те»? — спросил теперь всадник на вороном коне.

— Не мы, — последовал ответ, — не армия, не генеральный штаб, не Люфтваффе, не военно-морской флот, не родина. Некоторые там мечтают о чудо-оружии, но на самом деле чудо-оружием могли бы стать только народы там и их солдаты на нашей стороне. Ничего другого не существует.

— Веление времени?

— Даже больше: исполнение более высокой миссии. Оправдание всех взаимно принесенных жертв и наше спасение.

— Спасение?

— Да, спасение. Подумайте: против них мы никогда не сможем действительно победить их страну, для этого она слишком велика, только с ними. Зато они, наоборот, вполне могли бы сделать это — чего мы не сможем здесь — с нашей в тридцать раз меньшей Германией. Если мы не сделаем быстро то, что от нас срочно требуется, то следующий ход за ними, они будут отныне диктовать нам закон действия. Их много. За ними беспредельное пространство, они более выносливы, хотя, пожалуй, настоящими победителями окажутся отнюдь не они, и даже не их хозяева в Кремле. Возможно, победителями будут другие. У тех тогда была бы только слава — слава, во всяком случае — за то, что они таскали каштаны из огня. Деньгам, а они и будут тогда настоящим победителем, никакая слава не нужна. Они хотят только власти, по возможности более незаметной и скрытой, действующей только на заднем плане, но при этом как раз последней решающей власти, власти, эксплуатирующей каждый народ и каждую квадратную милю этой земли.

Прежде всего для укрепления этой власти тоже ведется война против нас, в этот раз, как и в прошлый. Гинденбург якобы однажды сказал после той войны, что мистер Барух выиграл войну против него и Людендорфа. Он вовсе не сказал «маршал Фош» или «генерал Першинг». Они были в конечном счете только инструментами: он сказал именно «мистер Барух». Уже тогда мы мешали тем силам. Уже весной 1914 года тогдашний архиепископ Нью-Йорка, приехавший на созванный тогда в Лурде евхаристический конгресс, высказался, что «подготовленная теперь война является войной банков против династий, ведь международный капитал не может больше терпеть, что другие власти перечеркивают его планы».

Только в самом тесном кругу архиепископ мог сказать что-то в этом роде. Один из них случайно проболтался, якобы это был поляк. То, что он кому-то рассказал, попало, вышло, в конечном счете, из церковного круга, и стало известно людям, которые посчитали это высказывание достаточно интересным, чтобы записать его. Если даже архиепископ вовсе не произносил этого или произносил его немного иначе, это высказывание во всяком случае было хорошо, даже очень хорошо придумано. Вряд ли можно лучше и так же кратко отобразить определенную подоплеку прошедшей мировой войны.

— Под «династиями», — произнес ехавший на вороном коне, — архиепископ понимал, очевидно, только тогда еще мощные: Габсбургов, Гогенцоллернов, Романовых, носителей прежнего «Священного союза». Но деньги несвятые, уравнивающие, безбожные…

— А как же нет? — заметил прапорщик на пегой лошади. — Ведь уже для дьявола ужасом представляется все, что нельзя купить и продать.

— Как и его самоличному изобретению, деньгам, земному воплощению антихриста! — подтвердил скачущий в середине. — Деньги хотят одного, протянувшегося от океана к океану и абсолютно подчиненного им, неограниченно продажного мира. Они хотят одного большого, в любое время и повсюду доступного для них рынка, и — совершенно верно — для них представляются ужасом все своеволие народов и государств, все дорогое разнообразие языков и культур, как, вообще, все, что выросло естественным образом. Потому его необходимо уравнять, нивелировать, унифицировать, лишить его своеобразия. Часто очень излишние проявления насильственного уравнивания у нас дома, наша подгонка к правящей идеологии в сравнении с этим выглядит детской игрой. Все, что не покорится диктату денежных интересов, должно совсем исчезнуть. Деньги хотят быть господином, всюду и без оговорки. К счастью, до этого никогда не дойдет. Маятник вовремя качнется в обратную сторону — пусть даже и без нас. Но до тех пор, тем не менее, многое еще будет разрушено, все же, ненасытное «иметь и все время хотеть иметь еще больше и больше» — это уже явный противник, завистник и разрушитель всего превосходящего, независимо покоящегося в себе бытии. Олицетворениями, символами такого независимого бытия в начале века во многом были еще наши династии.

«Иметь» и «быть» — это две противоположности, как время и вечность. Задуманное только для этой Земли, все «иметь» также всегда и остается на ней. Никто не сможет забрать что-то из этого с собой в другие миры. Только «быть» вечно, и самая большая ошибка денег в том, что они думают попасть в «быть» через «иметь», вместо того, чтобы понять, что весь смысл «иметь» ограничивается только тем, чтобы покорно служить «быть».

Все подлинное дворянство, вся культура покоится в бытии. Тот, кто гонится за деньгами, может только потерять бытие. Самурай не владел ничем, кроме своих мечей и своего обучения. Жизнь следовала бусидо, путем рыцаря. У нас это звучало немного иначе: «У того, кто присягает знамени Пруссии, больше нет ничего, что принадлежит ему самому». Но если вы посмотрите на Америку, то вы найдете страну «иметь» в чистом виде, страна неограниченного «желания иметь» и «права иметь», где человека оценивают — и это в буквальном смысле — только по тому, сколько долларов он имеет или получает. Следовательно, белые американцы не только хотели искоренить индейцев, они даже должны были сделать это. Мир «иметь» не терпит рядом с собой никого гордого и в определенном смысле тоже богатого мира «не иметь». Но именно в таком мире жили все еще, как постоянная досадная неприятность, эти индейцы, жили в точности как облако, буйвол и дерево. Их уничтожение, стирание их культуры, было уже предрешено их соседством с абсолютной антикультурой этого «желания иметь все».

Я охотно зачитал бы вам письмо индейского вождя президенту Соединенных Штатов, написанное в 1855 году. К сожалению, у меня нет его в моем багаже. Президент в своем письме просил вождя продать ему его землю — одну из последних, ему еще не подчиненных. Но мне ни в коем случае не хотелось бы скрыть от вас две фразы из ответа вождя. Вождь предостерегает президента от способа, каким белый мужчина эксплуатирует и портит природу Америку. Предупреждение заканчивается удивительным прогнозом — написанным, заметьте, в 1855 году: «Вы задохнетесь в ваших собственных нечистотах!»

Вторая незабываемая для меня фраза, выражение наивысшего удивления мудрого, еще совсем преданного красоте чистого бытия человека, ставит президенту Соединенных Штатов среди прочего без сомнения неожиданный вопрос: «Как я могу продать тебе блеск солнца на наших реках?» Нельзя представить несовместимость понятий «быть» и «иметь» более удачно, чем в этой фразе, как будто взятой из какого-то стихотворения, нельзя даже и в самой длинной философской статье — преимущество каждого слова, превращенного в зримый образ. [Письмо вождя приведено в приложении.]

— Великие династии пали, — сказал теперь офицер на вороном коне, — и наши меньшие, кроме того, тоже и, тем не менее — мы противник для них как всегда…

— Не как всегда! — последовало возражение. — В старые времена у денег не было власти, сравнимой с их сегодняшней властью, они не располагали еще наброшенной на весь земной шар сетью, и у них еще не было государств, которые бы полностью им служили. Последнее слово все еще было за князьями. С точки зрения долгосрочной перспективы хозяева денег потому всех их считали в большей или меньшей степени врагами, только отдельные династии, если они — раньше или позже — не соглашались стать их пособниками. Похоже, что наши династии в 1870 году еще не были под их прицелом, республика 1918 года, какой бы слабой она не была, если и попадала под него, то только между прочим. Мы же теперь снова под прицелом, как каждый, кто упрямо идет своим путем и видит в деньгах только, пожалуй, необходимое зло, но не своего господина, и это еще к тому же прямо в сердце Европы. Мы ведь буквально вырвали нашу экономическую систему из системы международной финансовой олигархии, отменили золотой стандарт, разделили золотую марку и рейхсмарку и совсем уже встали на свои ноги, потому им больше не попадало ничего из того, что мы зарабатывали. Это было беспрецедентным вызовом, собственно, уже предупрежденным объявлением войны, ведь им было сказано четко и ясно: мы больше не участвуем в вашей игре. У вас больше не будет доступа к нашим деньгам. Так что можно сказать, что мы сами вызвали на себя эту в полной мере продолжающуюся именно сейчас травлю. Неудивительно, что мы в результате этого оказались врагом номер один для всего мира. Таким врагом в сегодняшнем строении мира легко становится любой, кто захочет в нем сохранить свой суверенитет и не попасть под управление чужаков, потому что именно деньги владеют так называемым мировым общественным мнением. Конечно, мнением не всего мира, а только большого мира.

Но и те, кто сейчас тут воюют против нас, тоже по возможности уклоняются от хватки международных концернов и крупных банков. Пусть банкирские дома Нью-Йорка финансировали в 1917 году кровавый путч Ленина, пусть Кремль из-за авантюры этой войны временно оказался сообщником тех финансовых сил, но он не стал их рабом. Хотя он наш самый жестокий противник на суше, но как раз эта его чрезмерная, человеконенавистническая жестокость, его продолжающийся уже двадцать пять лет террор, с самого начала давали нам надежду на потрясающий успех, если мы только скажем освобождающее слово и позволим, наконец, тем сотням тысяч, которые хотят сражаться на нашей стороне за свою землю, свой народ и за освобождение от этого безжалостного господства, сделать то, ради чего они призваны. Слишком долго уже они ждут этого. «Святая Русь», прочная, создаваемая совместно с нами — вот это волшебное слово. Его уже очень давно следовало бы произнести.

— Я боюсь, что его никогда не произнесут, — сказал всадник на рыжей лошади. — У тех наверху для этого язык не повернется. Они хотят иметь все только для себя: землю, победу и славу. Отдать что-то из этого другим — на это они не способны. Разделить победу с теми, кто в их глазах является «побежденными», такое решение — нет, даже просто мысль об этом — для них неисполнимы. Они хотят иметь все только для себя — страну, победу и славу. Из этого отдавать кое-что, они не способны. Они не умеют делиться. Им кажется, что тем самым им придется зря раздарить все, что они завоевали.

— Они были призваны, — возразил юноша на пегой лошади, — но не избраны. Кто еще за всю мировую историю попадал в такое, выходящее за рамки всего прежнего положение, кто когда-нибудь попадал в такое искушение? У кого было для этого необходимое мерило?

— Сильный сильнее всего в одиночку! Ведь именно это они вдалбливают нам на фронте и ссылаются при этом на Ницше, — заметил всадник на вороном коне. — Не очень дипломатично, я думаю, с нами ведь все еще почти половина Европы.

— Самый сильный в одиночку, — продолжал всадник в середине, — это только Всемогущий. Во всяком случае только он может избавиться от обременительных для него помощников. Тем не менее, умный полководец побеждает с чужой силой, когда он только может, и бережет собственную.

— Как раз это я и хотел сказать, — ответил офицер на вороном коне. — Высокомерие предшествует падению. Мы пока еще наступаем. Но немного к северу отсюда летом 1812 года Наполеон тоже наступал. Он даже выиграл свою единственную на русской земле битву. Но не прошло и трех лет, как царь Александр, император Франц и король Фридрих-Вильгельм вместе въехали верхом в Париж, потому что они не побоялись разделить их славу; не более как сегодня вожди в Кремле, они же все время призывают и призывают к открытию второго фронта. Если мы провалимся, они, вероятно, создадут объединенную Евразию. Кто-то же, наконец, должен был бы совершить это. И если они действительно затопчут нас своими массами танков и людей, насколько далеко ворвутся они вглубь этой Европы? Ведь они только для виду союзники запада, и до сих пор только проливали за него кровь. До Атлантики?

— Вероятно, — ответил всадник в середине. — Тысячу лет Германия была дамбой Европы, хранителем ее обоих входов, одного на Дунае и другого вблизи Балтийского моря. Нельзя разрушать дамбы безнаказанно. Взорвать их это одно, сдержать после этого прилив — другое. То, что не удастся остановить у Мемеля, нельзя будет остановить позже ни на Одере, ни на Рейне, ни на Ла-Манше. То, что не сдержим сейчас мы, потом вряд ли сможет остановить запад. С помощью какой идеи он тогда сдержит идею мировой революции? Ведь у него самого никаких идей нет. Потому и его судьба в определенной степени лежит в наших руках, и — если мы как раз вовремя присоединились бы к этой революции — вероятно, даже судьба американцев. Как бы бессмысленно это не звучало, но мы несем ответственность даже за наших врагов.

Но что такое уже эта Европа без Германии? Береговая полоса в западной части Азии, в глазах русских это ничто! Просто посмотрите на нас из-за границы! Представьте себе, что за вами десятки тысяч километров земли, десятки тысяч километров степей, гор, лесов и тундры, а перед вами уже вовсе не двести или триста километров, на горизонте уже серебряная лента Атлантики, четыре, пять тысяч километров воды, свободный взгляд на Америку, на тропики, на весь мир! Остановитесь ли вы? Вы бы только пришпорили своих лошадей, и в крайнем случае даже подгоняли бы их плеткой.

— Но если, однако, до этого не дойдет, — возразил офицер на вороном коне, — если мы — предположим, став жертвой перевеса сил врага — в конце, все же, падем к ногам другой стороны, то я предвижу наступление самого темного, самого опустошенного периода для Германии. Все же, те там, со временем поняли, что не смогут уничтожить Германию, если оставят ей самое сильное, на длительный срок самое надежное из ее оружия: ее свободу мыслей. Ведь несмотря на все зло, причиненное нам союзниками и после 1918 года тоже — вспомните только о продолжавшейся и после окончания войны голодной блокады и о сотнях тысяч детей, павших ее жертвами в 1919 году, они, однако, позволяли нам по-прежнему думать так, как мы хотели.

— И мысли — это силы, — дополнил едущий в середине, — и они все еще могут, если катапультировать их в лагерь противников, проложить нам путь в будущее, единственный с ясным разумом возможный для нас путь: против любого безумия в мире, против безумия господства единственного класса, расы — или вновь класса в образе тех денег. Прорыв к самоопределению всех народов: настоящая всемирно-историческая миссия нашего Вермахта.

— К счастью, будущее еще открыто, — сказал тот, кто скакал на вороном коне.

— И современность полностью открыта, «сейчас и здесь», нужно ее только увидеть, — заметил офицер на рыжей лошади. — Вы всегда говорите только о том, что было или должно было быть или что будет, никогда о том, что происходит прямо сейчас. Но только это и есть жизнь, непосредственная действительность, не в мечтах, не прочувствованная позднее, а ощутимая, всем нашим чувствам доступная действительность. Только у нее, только у мгновения есть плоть и кровь, только она в то же время — часть вечности. И никогда что-то не вернется назад таким, каким оно было. Потому поверьте мне: пусть мы и маршируем сегодня и в еще такое далекое, еще сегодня пасмурное будущее тоже, но, несмотря на это, наш звездный час — сейчас, все это вокруг нас, — это войско, подобному которого еще не было никогда. Чудо внутри него — это мы, дети и наследники Первой мировой войны, которым теперь приходится вести нашу собственную войну, снова только с сеном, зерном и углем против нефти других, и ни с какой иной надеждой, кроме надежды на силу наших сердец и наших голов. Чудо — это мы, миллионы молодых людей от Тобрука досюда и дальше до Нордкапа, которые все говорят на одном языке, на языке этого часа…

Если бы немецкая история не сотворила ничего другого кроме только этого, она уже сделала бы достаточно. Прусская армия и армия императора, они существовали на протяжении веков, но уже армии наших отцов, немецкая армия 1914 года и еще больше австрийская того времени, они были чем-то неповторимым, никогда не возвращавшимся, и лишь только теперь — долгое лето последних лет, далекие дороги, никогда не умолкающие песни… Мне, однако, снова и снова вспоминается еще одно, стихотворение, написанное одной женщиной, Иной Зайдель: «… И вечно пахнут липы…». Это как разгар лета в Померании или в Бранденбурге или также здесь, и, однако, больше…

— Там сказано не «вечно», — прозвучал вдруг более молодой голос. Это был юноша на пегой лошади. — Там было сказано «Бессмертно пахнут липы», а дальше написано так:

«О чем ты только беспокоишься?

Ты уйдешь и след твоих ног

Скоро ни один глаз уже не найдет в песке.

Но синее и яркое лето придет

И будет своим сладким веянием

Мягко освобождать бедную человеческую грудь.

Откуда ты идешь? Как долго будешь ты еще здесь?

Что зависит от тебя?

Бессмертно пахнут липы…»

Довольно долго они ехали молча, тогда офицер на рыжей лошади снова принял нить разговора: — Мы — странники между двумя мирами — однако, не только, как видел это Вальтер Флекс: между миром земным и потусторонним миром или только между востоком и западом, а странники по очень тонкой грани: между судьбой и обетом, между прошлым, которое закрылось за нами навсегда, и будущим, которое не будет похожим ни на что, что ему предшествовало, и на сегодня тоже. Что бы ни происходило: мир, из которого мы вышли и в котором мы выросли, Германия нашей юности, в нее мы никогда больше не вернемся, и то, что мы испытываем теперь, мы никогда больше не испытаем, а также никто не испытает это после нас так же, как мы. Мы еще где-то дома, дома и в то же время здесь с этими нашими лошадьми и нашими солдатами и со всеми теми, мысли о которых сопровождают нас. Мы еще едины, сегодня, завтра, а потом однажды уже больше нет.

Путешествовали ли вы когда-то по высоким горам, целыми днями от вершины к вершине, с вероятно пятью, или с шестью, или с семью товарищами? Пока вы поднимаетесь вверх и спускаетесь вниз, идете к всегда новым приключениям, тогда вы все едины сердцем и душой. Но потом, в долине, когда каждый из вас, смертельно уставший от пусть яркого, но изматывающего дня, все больше и больше возвращался снова к себе самому, и в своих мыслях удалялся все дальше от такой еще бодрой общности, улетая в мыслях к каким-то далеким, но только своим, только собственным целям, там безмолвно и незаметно ослабевало то, что связывало вас. Вы по отношению друг к другу, пожалуй, все еще оставались все теми же, но в то же время уже больше не были такими. Вы больше не были наверху между глетчерами и острыми горными хребтами. Осталась только скрытая тоска по дому после этого. Так и мы когда-то будем жить, после этой войны, все равно, совершенно все равно, каким путем пойдет эта война.

— Все равно, каким путем она пойдет! — сказал неожиданно офицер, скачущий в середине. — Видите вон те березы на холме? Их девичий вид заставляет меня думать о будущем. Не готовит ли наступающий теперь век господству нашего накренившегося в одну сторону мужского мира давно заслуженный конец? Не будет ли эта новая эпоха, подобно веку романтику, в большей степени, чем он, веком равновесия души и разума, увеличенного сопроникновения, созвучия инь и янь, возрастающего поиска в направлении не постижимого нашими пятью органами чувств, в направлении возрастающей прозрачности к еще сегодня невидимым для нас мирам?

После того, как он довольно долго проскакал безмолвно, долговязый силезец продолжил свои мысли: — О бесподобном перевороте, «не пройдет и двух тысяч лет», сообщает не только Священное писание. Также говорится, что последует один знак за другим, чтобы предостеречь нас. Не видим ли мы их уже перед нами? Мир, который становится все безобразнее, неспособным ни к какой еще имеющей правильное сложение форме! Посмотрите на наши города! И подумайте о них еще двести или триста лет назад, о лице домов, улиц и мест тогда и теперь! Почему все желаемое искусство сегодня остается настолько неизмеримо ниже того, что создатели металлоконструкций и мостостроители часто без какой-либо художественной цели устанавливают вместо него на местности?

Законы математики, статики, принуждают их к неожиданной красоте. Произведение Рембрандта все еще остается равноценным готическому собору; но ни одно произведение в сегодняшних галереях не равноценно полному грации размаху современных преодолевающих морские проливы, реки и горные ущелья автомобильных и железнодорожных мостов. Может быть, мы уже не можем создавать другую красоту, чем непреднамеренная красота нашей техники, так как на преднамеренную красоту никто больше не способен?

Искусство, как говорят, возвещает о грядущем. Если оно делает это сегодня, то мы скачем прямой дорогой в апокалипсис. Взгляните на нашу живопись! Избавленная от всех унаследованных от прошлого оков, она взамен этого подчинила себя трем куда более строгим заповедям преисподней: запрету красоты, запрету достигаемого только тяжелым трудом и запрета пространственной глубины, ведь глубина в живописи как раз и представляет собой настоящую область души, спасение из тесноты второго измерения на свободу третьего это ее наивысший триумф. У демонов нет души. Они плоские, как игральные карты, как сам ад. Древние, которые не могли представить глубину средствами живописи, заменяли их богатым золотым фоном перед мерцающими свечами. Греки ставили их статуи против свободного пространства, против света и тени, и египтяне убегали от плоскости с помощью пустот по сторонам. Их храмовые постройки, их фрески, их рельефы нацелены в безграничное.

Сделать безграничное постижимым — это самая благородная задача любого искусства. Видимое будет подобием невидимого: лист дерева в голубизне полудня, парящая птица в вечерней заре, одинокий парус на горизонте — они будут перенесены только благодаря безмерному, как свободно парящий в пространстве звук, как свирель в «Тристане» несет тишина северной морской уединенности. Там несущим является она — без вызывающей ее флейты непостижимая — тишина. Флейта не убивает ее, она заставляет ее звучать. Вся культура, вся высокая музыка возникает из такой тишины. То, что сегодня так называется, это как раз бунт против этого. Боятся тишины, как боятся почтения, доброты, веселья, глубина пространства.

Когда такого рода «художественные проявления» у нас пресекли, то воспрепятствовали этим только симптому и абсолютно бесполезно подлили масла в огонь. Запретами ни одного демона не усмирить. Мы должны обратить внимание, чтобы шум, пустота и безобразность не воцарились за нами тоже. Неужели мы едем верхом здесь для того, чтобы после нас никто больше не смог ездить верхом? Парусник исчез с морей, самое прекрасное, что когда-нибудь сотворила человеческая рука. Должны ли теперь также исчезнуть лошади с наших улиц, ласточки из воздуха, дичь из лесов? Мы отвечаем и за природу тоже «И обладайте землею!» Как никакое иное ввело нас в заблуждение это слово. В священных книгах индусов, китайцев, майя не говорится об этом. Также древние греки и германцы не знали этого. Только Народам Книги это стало привилегией, дающей право делать деньги из всего, также из осквернения ландшафта, также из мучений животных. Не лучше ли было, если бы было сказано «Не обладайте землею!»? Или с достоинством человечества все же совместимо то, что сегодня происходит хотя бы только на наших бойнях.

— Это несовместимо, — ответил скачущий в середине. — Пока эгоистичная рука проливает кровь животных, кровь людей тоже будет течь, так как и то и другое нарушает одну и ту же божественную заповедь, которую можно перечитать в священных книгах востока, но давно упраздненную, к сожалению, в священных книгах запада.

— Между прочим, — заметил всадник на рыжей лошади, — это позор для нашей якобы так любящей животных расы. Не поспособствуем ли и мы тоже невольно злодеянию, не пробьем ли новые бреши для зла по всему миру?

— Если мы проиграем, — заметил офицер в середине, — это наверняка случится. Мы вызвали дьявола и еще могли бы подлежать ему самому как победитель. Какая польза одному, если он завоюет весь мир, но от этого пострадает его душа? Безобразно не только, что оскорбляет глаза и уши. Где внешние размеры не сходятся, также не сойдутся и внутренние. Если уже все Зло этого мира марширует против нас — мы остерегаемся, чтобы оно не маршировало также и с нами! Это предпочитают обе стороны. В 1914 это еще раз не удалось ему — вся ложь оставалась тогда на стороне других. Если, однако, это зло владеет обоими, другими и нами, то победа зла будет однозначна, и мы также призвали бы тогда апокалипсических всадников с небес на землю.

Тот, кто упускает свой час, не должен ожидать милости. Пока еще все зависит от нас, еще мы держим в руке нашу судьбу, только вернуться назад мы уже не можем. Кто не знал бы того, что эта война жестокая, что она ставит право против права, несправедливость против несправедливости? Но «жить» означает «расти», расти с ветвями и корнями, а расти может только тот, у кого есть достаточно земли, чтобы пустить в нее свои корни. Если мы хотим, чтобы нашим детям и внукам еще хватило воздуха, чтобы они вообще еще могли появиться на свет и потом им не пришлось бы во всем уступать другим, тогда мы обязаны прорваться сквозь это теперь. Лучше наши слезы сегодня чем их слезы завтра.

— Галльская война Цезаря тоже стоила слез, — продолжал всадник на вороном коне, — и покорение римлянами Испании было цепью измен и открытого насилия. Теперь мы видим только лишь сегодняшнюю Францию, сегодняшнюю Испанию, видим только то, что стало из этих стран, возможно, благодаря Цезарю, возможно, вопреки Цезарю. Мы не хотим идти путем римлян. Но если бы мы, тем не менее, пошли их дорогой, убийство Цезаря осталось бы нам как утешение. Он поплатился за Галлию, он понес ответственность — не Рим. Императора закололи кинжалами, но Галлия осталась римской! Писарро, опустошивший Перу, пал, однако испанцы не выпустили из своих рук Перу. А лорд Клайв? Он попал под суд, а его земляки умыли руки в невиновности. Тем не менее, они сохранили за собой Индию, богатую Индию. Это всегда происходит одинаково: история наказывает своих исполнителей, но бережет извлекающих пользу.

— Черти мировой истории — это тоже инструменты Бога. Но когда они завершили свое дело, он выбрасывает их в бездну.

— А не близок ли и нам облик галльской армии Цезаря? Здесь мы маршируем за Германию, там легионы Цезаря маршировали за Рим. Когда Галлия стала римской, они повернули свое копье не против города, но против властителей во главе его. Вероятно, и мы однажды, как они когда-то через Рубикон, перейдем через Мемель, зная: «Теперь жребий брошен!»

— Пусть же мы сделаем это, — произнес в заключение всадник на пегой лошади, — ведь что бы мы ни делали, мы рождены из света и призваны вернуться туда. «У всякой тьмы есть пределы», написано в книге индийской мудрости. Но свет открывается нам без границ. Если мы осознаем его, то будь мы живы или мертвы, мы неодолимы.

Из четырех молодых офицеров, которые скакали тогда светлым летом, никому не довелось вновь увидеть свою родину. Их тела лежат зарытыми где-то в по-матерински накрывшей их русской земле. То, что было неуничтожаемым в них, то, о чем они грезили и что предчувствовали, ушло вместе с ними в иной мир.

Приложение: Письмо вождя

В 1855 году тогдашний президент США Франклин Пирс сделал индейцам племени Дувамиш предложение купить их землю и сменить ее на резервацию. Дувамиш были маленьким племенем, живущим вблизи от Сиэтла (федерация Вашингтон). Здесь ответ вождя:

«Вашингтонский Большой Вождь послал нам слово — он хочет купить нашу землю. Большой Вождь посылает нам слово дружбы и заверяет в своей доброй воле к нам. Это делает ему честь, ибо мы знаем, что он вряд ли нуждается в нашей дружбе.

Мы рассмотрим его предложение, зная, что белый человек может прийти с оружием и отнять землю, если мы не продадим ее. Но как можно купить или продать небо над нами или тепло земли?! Даже мысль о том чужда нам. Если свежесть воздуха и блеск воды не принадлежат нам, как можно их продать?

Каждая пядь этой земли свята народу моему. Каждая поблескивающая сосновая иголка, каждая песчинка на берегу, туман в смеркающемся лесу, каждая поляна и каждое жужжание насекомого свято в памяти народа и его переживаниях. Сок, текущий в деревьях, несет в себе память краснокожего человека.

Переносясь к звездам, усопшие белого человека забывают ту землю, на которой они впервые увидели свет дневной. Наши усопшие никогда не забудут этой удивительной земли, потому что она мать краснокожего. Мы являемся частью этой земли и она часть нас.

Благоухающие цветы — это сестры наши. Косуля, лошадь и могучий орел — это наши братья. Скальные хребты, зелень лугов, пони и человек — все принадлежат к одной семье. И когда ваш Большой Вождь посылает нам весть, что он желает купить нашу землю, он требует от нас воистину много. Большой

Вождь говорит, что он найдет нам место, где мы сможем жить сами по себе, в покое и мире. Тогда он был бы нам отец, и мы — его дети.

Мы обсудим твое предложение купить нашу землю, но это нелегко, ибо эта земля свята для нас.

Сверкающая вода ручьев и рек — это не просто вода, это кровь наших предков. Если мы продадим эту землю, вы должны помнить, что она свята. Вы должны научить детей ваших тому, что она свята и тому, что каждая движущаяся тень в прозрачной воде озер свидетельствует о переживании жизни моего народа и его памяти.

Журчание воды — это голос моего отца. Течения рек — это братья наши, они утоляют жажду нашу и несут наши каноэ, кормят наших детей. Если мы продадим вам землю нашу, вы должны помнить и научить этому детей ваших, что реки — наши братья и ваши братья. И вы должны относиться к ним как к братьям своим.

Краснокожий должен был всегда отступать перед надвигающимся белым, как мгла исчезает с гор при утреннем восходе солнца. Но прах отцов наших свят. Их могилы — это святая земля, и также эти холмы, эти деревья, этот уголок земли являются священными для нас.

Мы знаем, что белый человек не может постичь наших путей. Для него одно место так же хорошо, как и другое, ибо он, как чужак, который приходит ночью, берет от земли то, что ему нужно. Земля для него не брат, а враг, и когда он побеждает ее, он продолжает свой путь. Могилы отцов он оставляет позади себя с легким сердцем. Он похищает землю у детей своих, но и это его не беспокоит. Могилы отцов его и наследственные права детей его — в забвении. Он поступает с Землей-Матерью и Братом-Небом своими, как с имуществом, которое можно купить, похитить и продать, как овец или стеклянные бусы. Его жадность поглощает все, остается только пустынная земля.

Но может быть, краснокожий дик и неразумен? Вид городов ваших причиняет боль краснокожему.

Нет тихого места в городах белого человека. Нет ни единого места, где можно было бы слышать, как раскрываются почки весной. Или слышать звук крыльев насекомого. Но, может быть, вся причина в том, что я дик и неразумен? Шум только оскорбляет слух. И что это за жизнь, если нельзя слышать одинокий крик козодоя или спор лягушек ночью вокруг лесного озера?

Индеец нуждается в мягком говоре ветра, тихо проносящегося над лесным озером, в запахе лесной хвои после дождя. Воздух дорог краснокожему, ибо все живое получает свою часть от него в каждом вдохе. Животные, деревья, люди — все дышат тем же воздухом. А белый человек как будто не замечает воздуха, который он вдыхает. Он не чувствителен к зловонию. Это как бы человек, уже многие дни находящийся при смерти. Но если мы продадим тебе землю, ты должен помнить, что воздух дорог нам, потому что он дает дух свой всей той жизни, которую поддерживает.

Ветер, который дал деду нашему первый вдох, принял и его последний выдох. А если мы продадим землю нашу, ты должен будешь хранить ее и относиться, как к святыне, сохраняя место, куда и белый человек может прийти вкусить ветра, которому цветы луговые отдали свое благоухание.

Если мы примем твое предложение, то я ставлю одно условие: белый человек должен относиться ко всему живому на этой территории как к братьям.

Я, конечно же, не разумею никакого иного обычая. Я видел тысячи бизонов, гниющих в прерии в следах белого человека, когда он стрелял в них из проносящегося поезда. Я, конечно, дик и не могу понять, почему дымящий железный конь важнее, чем бизон, которого мы убиваем только на пропитание.

Что есть человек без животных? Если исчезли бы все животные, то человек умер бы в великом одиночестве духа. Ибо, что бы ни случилось с животными, то же произойдет вскоре и с людьми. Все взаимосвязано.

Вы должны научить своих детей, что под их ногами прах предков наших, чтобы они чтили землю, которая пресытилась жизнью им подобных. Научите детей ваших тому, чему мы своих детей научили — тому, что земля является матерью нашей. И что бы ни случилось с землей, то же произойдет с детьми земли. Если человек плюнет на землю, он плюнет на себя.

Мы это понимаем. Земля не принадлежит человеку, но человек привязан к земле. Все живые существа едины, как кровь, которая соединяет род воедино. Все создания — единое целое. Что произойдет с землей, произойдет и с сынами земли. Не человек соткал нить жизни, он только нить в ней. Что он делает ткани, то он делает себе.

Но мы рассмотрим твое предложение переселиться в резервацию, которую ты приготовил для моего народа. Будем жить в стороне и в мире. Это не так уж важно, где проведем конец своих дней. Дети наши видели унизительное поражение отцов своих. Воины наши от позора после поражения впали в леность и осквернили себя сладкой пищей и крепкими напитками.

Это совсем неважно, где мы проведем конец своих дней. Их немного. Всего несколько зим еще, и уже ни одного дитя из тех больших племен, которые когда-то обитали на этой земле и которые теперь кочуют маленькими группами в лесах, не останется, чтобы скорбеть у могил народа, который когда-то был таким же сильным и полным надежд, как и твой народ теперь. Но есть ли причина мне скорбеть по поводу народа моего? Племена состоят из людей, а не из чего-то иного. Люди же приходят и уходят, как волны морские.

Так же и белый человек, Бог которого говорит с ним, как с другом, не является исключением из нашей общей судьбы. Может, мы еще станем братьями, кто знает?

Но одно мы познали: то, что белый человек сможет уразуметь — у нас единый Бог. Вы можете думать, что Он принадлежит вам, так же, как хотите, чтобы и земля была ваша. Но Он Бог всех людей, и Он испытывает жалость как по отношению к белому, так и по отношению к краснокожему. Эта земля дорога Ему. Кто причиняет вред земле, тот не чтит ее Творца. И белые исчезнут однажды, возможно раньше, чем все другие племена. Кто постоянно ходит под себя, в одну из ночей задохнется в собственных нечистотах.

Но, усопши, вы засветитесь ярко, зажженные силою того Бога, который привел вас в эту землю и в каком то особом предназначении дал вам власть над всей землей и над краснокожими. Это предназначение — для нас мистика, ибо мы не понимаем, когда всех бизонов убивают, диких приручают, потаенные уголки лесов заполняют запахом человеческих толп и пейзажи холмов портят говорящими проводами.

Где чаща? Нет ее.

Где орел? Нет его.

Прощай, быстрый конь и езда!

Это начало конца.

Итак, мы рассмотрим твое предложение купить нашу землю. Если мы согласимся, сделаем это, чтобы гарантировать себе резервацию. Может быть, там сможем прожить конец наших дней, как сами хотим.

Когда последний краснокожий исчезнет с этой земли и его память будет только как тень облака, проплывающего над прерией, души народа моего будут пребывать на этих берегах и в этих лесах. Потому, что они любят эту землю, как новорожденный любит сердцебиение матери своей.

Если мы продадим тебе землю нашу, любите ее как мы ее любили. Заботьтесь о ней, как мы о ней заботились. Сохраните в памяти вашей вид ее таким, как он теперь есть, когда принимаете ее от нас.

И всеми силами вашими, всей душой вашей и всем сердцем вашим сохраняйте ее для детей ваших и любите ее как Бог любит нас всех.

Одну истину мы познали: наш Бог — это Бог для всех людей, и земля дорога Ему. И белый человек не может избежать общей судьбы нашей.

Может быть, мы еще станем братьями? Увидим».

Об авторе:

Генерал барон Генрих Йордис фон Лохаузен (1907–2002) — австрийский военный ученый, геополитик. Родился в 1907 году в семье кавалерийского офицера еще в Австро-Венгерской Империи, в 1926 году поступил в профессиональную армию изувеченной Сен-Жерменским договором и теперь уже республиканской Австрии. После Аншлюса Генрих Йордис фон Лохаузен в 1938 году как капитан Германского Вермахта поступил в военную академию в Берлине, после ее окончания служил как в высших штабах, так и в войсках во время Польской, Французской и Ливийской кампаний. В 1942 году как молодой майор и командир артиллерийского дивизиона, позднее как командир полка воевал в России, с 1944 года в Венгрии. Однако еще в 1941 году он был офицером связи Эрвина Роммеля при итальянской танковой дивизии «Ариете», а в 1943 году в промежутке между двумя пребываниями на Восточном фронте вплоть до капитуляции Италии шесть месяцев пробыл на дипломатическом посту в посольстве Германии в Риме.

После короткого пребывания в плену в 1945 году барон фон Лохаузен сменил ряд профессий — был переводчиком, подсобным рабочим и торговым представителем, а также занимался различными исследованиями в университете. С 1947 года он постоянный внештатный сотрудник австрийской радиостанции «Альпенландзендер», в отдельных случаях выступал также на Бременском радио с постоянными культурно-политическими передачами, в основном, биографического характера. В 1955 году поступил на службу в воссозданную армию Австрии — Бундесхеер, служил в Федеральном министерстве обороны, затем с 1957 года в посольстве Австрии в Лондоне и с 1960 года в посольстве Австрии в Париже как военный атташе и военно-воздушный атташе. Это создало почву для его последующей деятельности в качестве автора преимущественно геополитических трудов и специальных статей в различных журналах и сборниках, а также фундаментального геополитического произведения «Мужество к власти. Мыслить континентами», первое издание которого вышло в 1979, а второе, расширенное, в 1981 году. Первое французское издание появилось в 1985 году в Париже, второе, также расширенное, в 1995. Испанская версия вышла в 1994 году в Буэнос-Айресе.

Видный специалист геополитики, представитель европейских «Новых правых», барон фон Лохаузен был убежденным сторонником создания Европейской империи от Кадикса до Владивостока и понимания Европы как части Евразии, противостоящей в общей семье евразийских народов как экспансии Китая и других народов Дальнего Востока, так и Америке, осуществляющей экономическую, политическую и культурную эксплуатацию Европы.

Умер в 2002.

Некоторые труды барона фон Лохаузена

Die Strategie der Entspannung, R+S-Verl., 1973.

Ein Schritt zum Atlantik, Österr. Landsmannschaft, 1973.

Rußlands Kampf um Afrika (1975)

Mut zur Macht: Denken in Kontinenten (1979)

Strategie des Überlebens (1981)

Zur Lage der Nation, Sinus-Verlag, 1982

Reiten für Rußland: Gespräche Im Sattel, Stocker, 1998

Denken in Völkern: Die Kraft von Sprache und Raum in der Kultur- und Weltgeschichte (2001)

Content

фон Лохаузен Генрих Йордис Верхом за Россию. Беседы в седле

Генрих Йордис фон Лохаузен Верхом за Россию Беседы в седле

СОДЕРЖАНИЕ

15.7.1942: Марш из Николаевки до Харьковской

16.7.1942: Марш из Харьковской до Екатериновки

17.7.1942: Марш из Екатериновки в Неровный

18.7.1942: Марш из лесного лагеря у Митрофановки в Бугаевку

19.7.1942: Марш из Бугаевки к совхозу «Кузнецовский»

20.7.1942: Марш от совхоза «Кузнецовский» к лесному лагерю у Медовой

21. 7. 1942: Марш из лесного лагеря у Медовой до Богомолово

Приложение: Письмо вождя

Мелодия моей жизни 1933–1983

15.7.1942 Марш из Николаевки до Харьковской

16. 7. 1942 Марш из Харьковской до Екатериновки

17. 7. 1942 Марш из Екатериновки в Неровный

18. 7. 1942 Марш из лесного лагеря у Митрофановки в Бугаевку

19. 7. 1942 Марш из Бугаевки к совхозу «Кузнецовский»

20. 7. 1942 Марш от совхоза «Кузнецовский» к лесному лагерю у Медовой

21. 7. 1942 Марш из лесного лагеря у Медовой в Богомолов

Приложение: Письмо вождя

Об авторе: