Жан Эшноз

Чероки

1

Однажды некий человек вышел из здания склада. Склад, в данный момент пустовавший, находился в восточном предместье. Человек был высокого роста, крепкого телосложения, с грубым, невыразительным лицом. День близился к вечеру.

Человек был одет в полосатый желто-красный свитер ручной вязки, а поверх него в плащ из мягкого матового пластика, с тиснеными боковинками, имитирующими фактуру габардина. Его голову прикрывала мелкая дождевая шляпчонка, сидевшая на темени, как плоская рыбина. Он только что проспал пять часов кряду в глубине складского помещения и теперь шагал по улице, то и дело бросая настороженные взгляды направо, налево и назад. Он всего опасался. Накануне он украл большую сумму денег и теперь боялся, что его узнают: он не хотел быть арестованным, не хотел, чтобы у него отобрали эти деньги.

Неподалеку располагалась забегаловка «Бар-Табак»; на плакате возле кофеварки пестрели цветные картинки: сэндвичи, омлеты, ломтики сыра. Человек долго разглядывал их. Ему нравились изображения вещей, а со вчерашнего дня его больше интересовали их названия, нежели цены. Он вошел в зал, где сидели трое посетителей — двое целовались, третий, глубокий старик, одиноко сидел на отшибе, — и заказал хот-дог и сэндвич с плавленым грюйером.

— Подать все сразу? — спросил официант.

Человек не ответил, но добавил, что хочет еще пива с лимонадом.

Он дожидался заказанного у бара, опершись на стойку грубой ручищей и все так же настороженно озираясь вокруг. Официант обслужил его, бросив несколько традиционных слов: вот ваш заказ, месье, приятного аппетита, но человек и на это ничего не ответил, даже спасибо не сказал, он вообще был неразговорчив. Ел он торопливо и жадно, почти не жуя и чувствуя, как от еды прибывают силы. Одним глотком он осушил бокал с розовым напитком, бросил на стол купюру, вышел, не дожидаясь сдачи, и снова зашагал по улице.

В какой-то момент ему захотелось узнать, сколько времени; его часы показывали три часа двадцать минут, и это было невероятно — ему-то казалось, что сейчас где-нибудь от семи до девяти вечера. Впрочем, и дату этого кончавшегося дня он вряд ли смог бы назвать точно — хорошо еще, помнил, что на дворе ноябрь. Он поднес руку с часами к уху, резким движением завел их, расстегнул ремешок, встряхнул часы, зажав в кулаке, еще раз вслушался, потом швырнул их наземь и, раздавив ударом каблука, точно мокрицу, ускорил шаг.

Вокруг было почти безлюдно, да и на шоссе особого движения не наблюдалось; когда же мимо проехала полицейская машина, этот дюжий человек втиснулся в подъезд жилого дома, рядом с высоким мусорным баком, чья железная утроба гулко разносила вокруг злобное урчание забравшегося внутрь кота. Чуть дальше и чуть позже он миновал ярко освещенную автостанцию: в стеклянной будке дремал ночной сторож в белом комбинезоне и каскетке в горошек, завалившись на стол в бессильной позе, точно его сбил с ног красный крылатый конь, гарцевавший сзади на афише. Сразу за станцией высились огромные железные ворота, там толпились люди, десятка три, обоего пола, кто парами, кто группами, но все одетые в пестрые наряды, временами вспыхивающие яркими пятнами в ночной тьме. Человек прошел в ворота; во дворе, скорее похожем на пустырь, тянулась вверх, к высокому строению из свежего, едва подсохшего бетона, узенькая металлическая лесенка. На самом верху, в будочке, с дюжего человека взяли шестьдесят франков, после чего он пересек нечто вроде вестибюля без всяких признаков отделки, с разводами мокрого цемента на полу и рельефными следами опалубки на стенах; здесь ему тоже встретилось несколько пар и групп людей. Но они как будто не заметили его, несмотря на внушительную фигуру, одежду, повадки и головной убор, напоминавший камбалу, — словом, внешность крутого парня.

Затем пришлось спуститься по другой лестнице, которая шла по широкому периметру стен, ведя куда-то в глубокие недра здания; ее ступени были слабо подсвечены зеленой неоновой трубкой, укрепленной на перилах. Снизу к человеку тяжелой волной поднималась оглушительная музыка. У подножия лестницы она достигала апогея и становилась абстрактной в силу чудовищного уровня громкости, пронзительных воплей и грохота ударных — казалось, здесь работает гигантская бетономешалка, управляемая людоедом, чей жуткий хохот вплетался в эту какофонию. Помещение было темное и необъятное, как стадион; его непрерывно полосовали слепящие, нервные лучи прожекторов, временами их охватывала судорожная дрожь, и они беспорядочно метались взад-вперед в пространстве, плотно забитом огромной танцующей толпой.

Человек с трудом пробрался к бару, чье местоположение было обозначено тусклыми лампочками. Здесь царила жуткая давка — яблоку негде упасть, все табуреты были заняты, и посетители пили стоя в два-три ряда. Человек заказал пиво с лимонадом. Бармен с суровым взглядом предъявил ему карту напитков, где эта смесь отсутствовала. После обмена несколькими жестами бармен принес ему импортное пиво, потребовав сразу же заплатить. Дюжий человек пошарил в кармане в поисках новой бумажки, ничего не нашел, сунулся в другой карман и вытащил толстую пачку крупных купюр, стянутых крепкой резинкой; жесткий взгляд бармена тут же загорелся острым интересом. Его клиент расплатился, взял сдачу и встал спиной к стойке: теперь он мог не спеша потягивать свое пиво и разглядывать танцующих людей, танцующих женщин.

Как раз рядом с ним сидел на табурете мужчина высокого роста, еще более высокого, чем дюжий человек, хотя и этому, в общем-то, было не занимать ни роста, ни силы. А высокий — по имени Жорж, по фамилии Шав — мог похвастаться разве что долговязой фигурой. В отличие от дюжего он сидел лицом к бару, его бокал стоял на стойке, а сам он рассеянно следил за барменом, который принимал заказы, отмеривал напитки, а в паузах успевал перекинуться словцом с бледным молодым человеком с подбритыми висками, в замшевой куртке с бахромой, который сидел в дальнем конце стойки.

Сейчас наступила именно такая пауза, и бармен беседовал с молодым человеком, указывая глазами на дюжего. Похоже, он говорил очень тихо, однако, молодой человек, несмотря на музыку, как будто все понял: соскользнув со своего табурета, он невозмутимо пробрался сквозь ряды выпивающих к дюжему и, подойдя вплотную, произнес что-то, чего Жорж Шав не расслышал.

Дюжий вздрогнул, попытался отступить, но позади была стойка бара. Молодой человек снова шевельнул губами, и вдруг Жорж Шав увидел, как между ними, в шумной и темной давке, сверкнуло лезвие бритвы, на мгновение отразившее желтый луч прожектора. Толпа внезапно, неизвестно почему, всколыхнулась, и в этот момент Жорж Шав резко оттолкнул дюжего; тот пошатнулся, молодой человек шагнул вперед, чтобы удержать его, и тем самым придвинулся к Жоржу Шаву, который молниеносным взмахом ноги раздробил ему нос; парень невнятно заорал что-то и схватился обеими руками за лицо, а бритва отлетела под ноги танцорам. Коренастый бросил быстрый взгляд на высокого человека и помчался из бара к лестнице, бешено, как разъяренный кабан, раскидывая по дороге танцующих женщин. Жорж Шав кинулся за ним следом, нагнал в вестибюле.

— Что случилось? — спросил он. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

Человек глядел на него широко раскрытыми глазами, застыв на месте.

— Кроконьян, — выдохнул он. — Кроконьян.

Кроконьян… Что еще за зверь такой? Это ведь не имя, это ни о чем не говорит. Но это отступило на шаг, потом еще на шаг, повернулось, бросилось бежать и исчезло из вида, а означенный Жорж Шав снова спустился по лестнице в бар. Бармен обслужил его как ни в чем не бывало, молодой человек с бритвой куда-то пропал, в общем, все шло нормально. Жорж покинул заведение около шести утра; чуть позже он уже ел круассаны в кафе на бульваре Маджента, а в половине восьмого прошел по площади Республики мимо казармы, где иногда стояли фургончики ясновидящих. Вот и теперь их там оказалось два, и один был открыт. Он стукнул в дверь.

— Мужчины редко посещают гадалок, — сказала мадам Тирана, — особенно так рано. Входите.

Она гадала многими способами, Жорж выбрал «технику шара». Но едва он уселся, как на него внезапно навалилась усталость минувшей ночи, и он то и дело задремывал, мерно дыша, прикрывая глаза и клюя носом. Гадалка оторвала взгляд от своего шара, посмотрела на Жоржа, потом снова на шар, нахмурилась, опять покосилась на Жоржа и наконец углубилась в созерцание шара, прижав два пальца к подбородку. «Тем хуже, скажу ему», — пробормотала она. Встав и обогнув стол, она подошла к креслу, нагнулась над спящим.

— Вам предстоит встреча, — тихонько шепнула она ему на ухо. — И вы отправитесь в путешествие, в короткое путешествие. А потом вы заработаете много денег.

Жорж что-то буркнул во сне и поуютнее угнездился в кресле. Гадалка окутала его самого ласковым взглядом, а его ноги — пледом, бесшумно отворила дверь, вышла из своего фургончика и постучалась к соседке; товарка впустила ее и приготовила чашечку кофе, после чего они принялись изучать вдвоем гущу на дне.

2

У Жоржа Шава был синий немецкий автомобиль, который то и дело ломался. И, когда он ломался, Жорж Шав ходил пешком, как и в тот день, на улице Тампль, где он встретил Веронику. По правде говоря, встреча эта прошла чрезвычайно просто. К примеру, он спросил у нее, сколько времени, а она ответила, что ее часы спешат; на это он возразил, что его устроят любые показания стрелок. Спустя какое-то время он выяснил, что ее зовут Вероникой. Затем он проводил ее — недалеко, до сквера Тампль, засаженного высокими деревьями самых различных пород. Он пригласил ее к себе, собрался дать адрес, но, обшарив все карманы, обнаружил только неиспользованный билет метро, а ей нечем было записать, кроме как губной помадой, — одно с другим совершенно не сочеталось. Она сказала, что запомнит адрес и так, — значит, завтра в три часа. И они распрощались, а потом еще напоследок обернулись, взглянув друг на друга. На ней была вельветовая юбка со шнуровкой сбоку и жакет из плотной бежевой шерсти, и вот наступило это завтра, и в два часа дня Жорж уже сидел у окна.

Он жил в самом конце улицы Оберкампф, в многоэтажном доме, примыкавшем к Зимнему цирку. Обитатели дома отличались чрезвычайной пестротой происхождения; в зависимости от широты и долготы родных мест, а также национальных обычаев распорядки их жизни то мешали и противоречили друг другу, то совпадали, складываясь в неразрывный цикл, подобный неизменной, застывшей разнице между часовыми поясами. Каждый миг являл собой контрапункт речевых и музыкальных звуков с египетским, корейским, португальским, сербским или сенегальским акцентом, которые переплетались или, напротив, дробили друг друга, как зерна в мельничных жерновах; в некоторые вечера над ними реяли в воздухе еще и трубные призывы слонов и любовные вопли рысей из соседнего цирка, а острый запах зверинца, что временами перекрывал разнообразные кухонные ароматы, струившиеся из окон дома, откуда доносились также оживленные дискуссии при свете голых лампочек, — уподоблялся соленой оливке в бокале мартини.

Две темноватые комнаты на третьем этаже, где обитал Жорж, выходили во двор-колодец. В одной из них целую стену занимали пластинки — если точно, четыреста шестьдесят восемь пластинок, главным образом джазовая музыка, записанная между 1940 и 1970 годами; здесь был почти весь комплект записей из каталогов Prestige и Riverside, самое ценное из каталога Blue Note и полное собрание образцов продукции других фирм, а также пластинки, которые Жорж накупил в Голландии и заказал в Швеции, не считая пиратских записей, импортных японских дисков и прочих, совсем уж неизвестного происхождения, записанных где-нибудь на кухне, засунутых в конверты, склеенные вручную, — эти Жоржу присылал один его друг-американец.

Солнце заглядывало только в окно его кухни, выходившее в довольно просторный двор, замощенный булыжником в таком хаотическом беспорядке, словно камни разбросали по земле да так и оставили; двор и улицу разделяли массивные ворота, на которых красной краской были намалеваны какие-то турецкие лозунги. Из этого кухонного окна, поверх ворот Жорж мог видеть трапециевидный кусочек тротуара улицы Оберкампф; этот кусочек пересекали женские ноги, мужские ноги, половинки детских тел, целые собачьи туловища. Пятнадцать часов пятнадцать минут, и вот наконец-то в трапециевидном проеме появилось целиком тело Вероники.

Она опасливо шагала по двору, следя, чтобы каблуки не угодили в расщелину между булыжниками, не замечая Жоржа, который торопливо закрыл окно и тут же открыл снова, потом убавил звук в радиоприемнике, который орал вовсю, что если я тебя люблю (бам!), все проблемы разрублю (бам-бам!), но не ври мне никогда (бум!), мои слёзы — не вода (бум-бум!), затем Жорж поправил диванную подушку, мельком глянул на себя в зеркало, закрыл дверь ванной, опять выпустил на волю голос в приемнике, который теперь с завыванием сообщал, как безотрадны дни мои под пальмовыми кронами, как долго жду любимую под фигами зелеными, как скука мне мучительна под финиковым деревом, и тут она постучала, он открыл, она вошла, он распростер объятия и потом долго еще целовал ее и что-то тихонько говорил, уткнувшись губами в ее волосы, пока голос в приемнике нашептывал про яркий багрянец губ и ногтей, белую пену лазурного моря, ах, как все ясно, как все прекрасно, нет ни сомнений, ни горя…

3

Итак, Жорж Шав был человеком немного выше среднего роста, но при этом довольно худощавым, что и делало его визуально выше, чем на самом деле. У него имелось немного денег, иными словами, он проедал остатки скудного наследства, плюс нерегулярные выдачи из некоего дышавшего на ладан фонда общественной помощи. Он редко покупал себе одежду, да и та чаще всего была американского производства и ношеная — такими вещами торговала пара-тройка продавцов, всегда одних и тех же, на блошином рынке возле Порт де Клиньянкур. Веронике предстояло изменить это положение дел.

Жорж снова увиделся с ней и назавтра, и через день; поскольку это были выходные, они провели вместе целый уикенд, а на следующей неделе стали встречаться почти каждый вечер, затем она решила проводить у него и ночи. Весь день она работала в офисе на улице Пирамид, поэтому они сходились вместе только к семи вечера, из чего следует, что ночи их были коротки, а утра еще короче.

Таким образом, Жорж весь день напролет ждал Веронику. Это ожидание мешало ему заполнять, как прежде, свое существование барами, кинотеатрами, поездками в предместья, визитами — первичными и повторными — к друзьям и визитами друзей, романами, импровизированными сиестами, случайными приключениями. Кроме того, ему постоянно хотелось дарить Веронике цветы, драгоценности, вещи, в частности то желтое платье, что он заприметил на площади Победы. Но тут он с возмущением обнаружил прискорбный факт, с которым вынужден был смириться, а именно: на все это у него не было денег, и, не случись Вероники, эта ситуация, почти вышедшая из-под его контроля, могла бы безнадежно затянуться.

И вот как-то в четверг, часов в девять утра, Жорж Шав вышел из дома с чемоданом в руке, прошел по улице Оберкампф к станции метро «Оберкампф» и сел в поезд, идущий к площади Италии. Миновав «Бастилию», поезд на минутку вырвался из туннеля — проветриться на «Набережной ля Рапе», снова нырнул вниз, и опять взмыл на поверхность, словно несся по каким-то неведомым «русским горкам», затем, выбравшись на вольный воздух, обогнул Морг, где за матовыми стеклами смутно угадывались люди в халатах, занятые своими жуткими изысканиями, резко свернул к Сене и пересек ее по Аустерлицкому мосту. Но куда бы ни глядели окна поезда — на юго-восток или на северо-запад, — пассажиры неизменно оборачивались, чтобы полюбоваться речным пейзажем, соответственно ограниченным либо двухэтажными аркадами моста Берси, либо вполне банальным мостом Сюлли, между которыми медленно, почти незаметно для глаза, ползли по реке баржи, обремененные полезными ископаемыми.

Доехав до «Площади Италии», Жорж выбрался наверх, встав на монументальный эскалатор, а затем направился к востоку по проспектам, окаймленным высокими башнями и чистенькими скверами, за которыми тянулись красные кирпичные здания филантропических учреждений, мелкие захудалые магазинчики, строительные площадки или зоны домов, подлежащих сносу, а также новые супермаркеты в стадии обкатки.

Чемодан оттягивал ему руку — ничто так не оттягивает руку, как книги. Он пересек китайский квартал, где отнюдь не наблюдалось пронзительных выкриков, экзотической музыки, темных закоулков, задних помещений, непривычных запахов, иероглифов и пестрых фонариков, — только череда многоэтажных, длинных серых жилых корпусов, похожих на пакетботы в карантине, забытые береговой службой; они высились по обе стороны проспекта, как мощная дамба, а вокруг них сновали взад-вперед, словно мелкие ялики, автомобили, битком набитые желтым народцем. Дальше начинался мост, он перешагивал кольцевой бульвар, где по восьми полосам в своих болидах с ревом неслось гонимое к неведомой цели людское стадо; из открытых окон машин на какой-то миг вырывались трудноуловимые звуки радиол. Затем возникали кварталы Иври, а вот и домик, затаившийся в глубине проулка и защищенный воротами, которые с трудом открывались и не лучше того затворялись; их боковые бетонные столбы были украшены по углам грубо отлитыми игральными костями. Жорж прошел в ворота, обогнул павильончик, пробравшись по узенькой тропинке сквозь высохшие останки развесистой глицинии, и очутился в крошечном квадратном садике, где царила густая тень от окружающих высоких зданий и где все-таки упрямо произрастала на аккуратных грядках всякая овощная мелочь.

Человек лет шестидесяти пяти что-то прокричал из домика, потом отворил кухонную дверь. Жорж вошел: внутри сильно пахло псиной — от одной собаки или, может, от нескольких, но тогда по крайней мере одна из них уж точно была мокрой. Однако никаких собак не было, как не было и домашней птицы в разоренном птичнике, занимавшем целую стену в самой глубине сада.

— Незачем было приходить, — проворчал человек.

Он был одет во множественные наслоения тканей: пиджак, жилет, рубашка, майка с растянутыми воротом и подмышками, все это, цвета железа, бронзы, нефти и антрацита, вкупе с широченными штанами устаревшего колониального фасона, цвета хаки, держалось на нем благодаря большому количеству пуговиц.

Жорж поставил чемодан на стол и извлек оттуда пару десятков книг, в частности романы Жоржа Оне, Поля Ребу, Клода Фаррера, биографии Барреса, Барбеса и Барбюса, исторические изыскания, исторические свидетельства, исторические романы, плюс переплетенная коллекция периодического издания «100 анекдотов» за 1964 год.

— Вот все, что я нашел, Фернан, — сказал он.

Фернан перебрал книги, бормоча себе под нос: «Ноль, ноль, ноль…» «Ладно, бог с ними, — сказал Жорж, — они и достались-то мне за гроши». «Ну не скажи», — возразил старик. «Да нет, точно», — ответил Жорж. «Все-таки хоть кофе-то выпьешь?» — спросил Фернан. Они выпили по чашечке кофе. «Как у тебя дела?»

— Да так себе, — ответил Жорж. — Ни шатко, ни валко.

— Подыскиваешь что-нибудь?

Жорж неопределенно пожал плечами.

— Я-то уже ничем не могу тебе помочь, — сказал человек. — Никого больше не вижу, ничего не знаю. Ты только прикинь! — воскликнул он вдруг, — я ведь был знаком с Жавелем, хорошо знал Понса, и это я открыл Сапира, и я до сих пор держу в башке все до одного счета Ру-Фласерьера. Да мало ли кого еще!.. Я работал на сестер Джонс, на Гастона д’Аржи, на Поля, и чем это кончилось? Ты глянь на меня — старый хрен, ни пенсии, ни гроша за душой. Вот сучья жизнь, пропади все пропадом, — слезливо добавил он.

— Да ладно, не переживай, забудь, — сказал Жорж. — Что было, то прошло.

Но Фернан снова вскинулся, глаза его заблестели, он торжественно воздел палец:

— А Бенедетти? Совсем упустил из памяти Бенедетти! Ты только посмотри, как я его раскрутил, этого Бенедетти! Тут уж ничего не скажешь!

— Да, верно, если подумать, — согласился Жорж. — Ничего не скажешь.

— А Фред, что у него новенького?

— Фред? — переспросил Жорж. — Фреда я больше и видеть не хочу.

4

А вот и Фред. Фред сидит и смотрит, как двое мужчин у него на глазах жестоко пытают третьего, затем расчленяют его и бросают останки в ванну с серной кислотой. Ими руководит жажда наживы. И они будут наказаны. Еще несколько зрителей, сидящих вокруг Фреда, как и он сам, в полумраке, либо хихикают, либо закрывают глаза. Фред же никак не реагирует на происходящее, это его не очень интересует, он выглядит озабоченным и явно думает о другом. Наконец он встает и покидает зал, хотя до конца фильма остается не меньше сорока пяти минут.

На улице царил холодный и какой-то металлический свет. Фред Шапиро шагал по авеню Ваграм, за его спиной старым потускневшим айсбергом высилась Арка. Это был человек тридцати восьми лет, с носом изогнутым, как проем Арки, и высоким лбом, тем более высоким, что над ним осталось довольно мало волос. Он носил синий костюм из прусского габардина, рубашку из тончайшей белоснежной шерсти в тончайшую серую полоску, галстук из темно-синего шелка с мелким узором в виде белых цапелек с золотисто-желтыми клювами и грубые черные башмаки, какие носят обычно полицейские и священники, только эта модель стоила раз в семь дороже.

Фред Шапиро думал о Жорже Шаве, чем и объяснялась его озабоченность; Жорж приходился Фреду дальним родственником — что называется, седьмая вода на киселе, один из «кузенов», которых регулярно встречаешь летом в домах, полных дядьев и прочей родни. В детстве они вместе строили шалаши, мучили жаб, курили «травку», изобретали секретные шифры. К восемнадцати годам оба очутились в Париже; Жоржа часто видели в обществе Сесиль, Фреда — в обществе Алисы. И в первое же лето они сняли сообща домик на берегу моря.

Песка на пляже не было. Это было скалистое побережье, изрезанное бухточками и заливами, утыканное острыми утесами; прозрачная вода оказалась неожиданно глубокой. Они отправились туда вчетвером да еще прихватили с собой младшего брата Сесиль, по имени Шарль-Анри. Сесиль была блондинкой, Алиса — светлой шатенкой, Шарль-Анри страдал аллергией на морских ежей и носил штаны, обрезанные выше лодыжек.

В то лето Фред изъяснялся либо короткими словами, либо невнятным бурчанием; он абсолютно не желал считаться с другими и был совершенно невыносим. Никто не понимал, что с ним творится. Однажды около полудня он предложил Сесиль пойти с ним к морю. Она согласилась, и они долго шагали по сыпучей гальке, на которой скользили сандалии; Фред вел ее к небольшой каменной террасе, высившейся над морем, где они и уселись молча. Вокруг стояла тишина, только волны у них под ногами шумели, разбиваясь о берег, да где-то кричали невидимые чайки.

Фред с улыбкой повернулся к Сесиль и вынул из кармана нож, красивый нож фирмы Laguiole, с длинной костяной ручкой. Он раскрыл нож и попробовал острое лезвие, проведя им по пальцу. Сесиль не была уверена, что ей следует бояться. Конечно, Фред мог внезапно обезуметь и попытаться убить ее или изнасиловать, в любой последовательности, но, вполне вероятно, что он попросту хотел похвастать перед ней своим прекрасным ножом. Он несколько раз подбросил и поймал его, потом схватил за лезвие и метнул вперед, словно в мишень; оружие пролетело по параболе и сгинуло в море, тридцатью метрами ниже. Сесиль почувствовала облегчение, но тут Фред извлек из другого кармана второй нож, больших размеров и гораздо более устрашающего вида, с выгравированным на стали словом rostfrei[1]. Поиграв с минутку этой вещицей, он, не переставая улыбаться, забросил его в воду, как будто метил в ту же цель. Тут его улыбка погасла, он встал и, не оборачиваясь, удалился. Сесиль глядела, как он неловко ковыляет вдоль склона по каменной осыпи, оступаясь на мелкой гальке. Она дождалась, когда он скроется из виду, и лишь потом встала сама. Уже к вечеру, когда она вернулась домой другой дорогой, ей рассказали, что Фред, едва войдя, в три минуты набил вещами свой чемодан и, не сказав никому ни слова, отбыл в Париж. Жорж ничего не понимал. Лето уже кончалось. Алиса плакала.

Фред и Жорж снова увиделись пару раз в Париже, уже осенью. Сначала в кафе «Мобер», потом в «Савое» на площади Республики. Фред все еще держался как-то странно, был мрачен, развязен, почти зол и не вернул Жоржу пластинку, давно уже взятую у него, — очень редкое исполнение Cherokee[2]. Конечно, все это были пустяки, мелочи, на них не стоило зацикливаться, как и на той истории с ножами, которую Сесиль в конце концов рассказала Жоржу и на которой тоже не стоило зацикливаться, но именно из-за этих мелочей они почти перестали встречаться.

Впрочем, довольно скоро Фред отправился в путешествие. От него не было никаких новостей, разве что пришла открытка с видом Шандернагора[3], адресованная Сесиль, с парой незначащих слов на обратной стороне. Через полгода Жорж узнал, что он вернулся, но избегает всяких контактов с прежними знакомыми. Так что они сталкивались лишь в редких случаях, например на каких-нибудь семейных торжествах, во время которых Жорж и Фред держались на расстоянии друг от друга, словно одинаково заряженные магниты; впрочем, праздники в их семье устраивались все реже и реже: никому из дядьев не хотелось больше этим заниматься.

Теперь на вопрос о профессии Фред отвечал, что он бизнесмен. И это была правда: он покупал по низким ценам партию кофе, потом обменивал его на партию хлопка, а за хлопок брал уголь, который уступал за сахар или цемент, ну и так далее. Поскольку количество товара было внушительным, Фред получал прибыль от каждой такой сделки. Он знать не знал, какого цвета его хлопок или уголь: все операции совершались по телефону. Эта легкая и вполне доходная профессия не требовала ни больших знаний, ни затрат времени — достаточно было иметь связи с шестью десятками одних и тех же партнеров, и дело в шляпе. В общем, простенько и со вкусом; Фред даже иногда спрашивал себя, отчего остальные этим не занимаются.

Но не все и не всегда шло гладко. Усвоив принцип, что товар нужно купить, а потом, проследив за конъюнктурой, улучить момент и продать дороже, Фред, на свою беду, упустил одну переменную величину во время своего первого дела. Его начальной инвестицией были девять тонн анчоусов-полуфабрикатов, и эта простенькая операция прошла бы нормально, будь у него деньги на аренду склада с холодильником. Но анчоусы пролежали целых три недели — и это в июне месяце! — в подвальном помещении гаража, строящегося возле «Плезир». Прочесав всех оптовиков, Фред наконец разыскал какого-то человека из Дижона, которому позарез была нужна как раз эта мелкая рыбешка. Одиннадцать дней спустя на заводах, в казармах, школах и тюрьмах департамента Кот д’Ор разразилась эпидемия тяжелых пищевых отравлений. Даже в монастырских трапезных, доселе безупречных, можно было наблюдать жуткие сцены конвульсий, поносов и рвот. Санитарные службы без труда установили виновника — Фреда, который, не дожидаясь ареста, бросился в первый же самолет на Шандернагор, единственное место на земле, достаточно удаленное от Дижона, где он уже кое-кого знал.

На сей раз он вернулся только через три года. Дядья — партнеры Фреда — кое-как выплатили его долги, налоги, пошлины и судебные издержки, в глубине души сочувствуя бедняге, который томился в одиночестве, вдали от родных мест, в краю, где такая острая, нездоровая еда. Подсобрав там немного денег, Фред реанимировал свой бизнес, начав на этот раз с сорока пяти станков, которые, слава богу, не успели заржаветь к тому времени, как он их обменял на девять тысяч телевизоров, после чего фирма начала процветать.

Затем дела пошли совсем хорошо, ибо Фред, фактически ведя их в одиночку, номинально приобщал к ним третьих лиц, что позволяло ему увеличивать свои доходы с помощью бухгалтерских манипуляций. Так, например, Фред Шапиро в течение шести недель числился деловым партнером одного довольно богатого англичанина по имени Фергюсон Гиббс: Фред предлагал ему сделки, приносящие доход, вдвое превышающий начальные инвестиции, затем возвращал восхищенному британцу половину его же собственной прибыли. С Гиббсом Фреда познакомил некий Роже Груэн, предложивший ему занять свое место. Сам Роже Груэн покидал Гиббса, так как нашел аналогичную должность при одном восточном эмире. Роже Груэн был премилым молодым человеком, разве что слишком уж соответствовал своей фамилии[4].

Итак, Фред шел по авеню Ваграм в сторону площади Терн, где в пятнадцать часов сорок минут его подхватило такси. В сорок четыре минуты то же такси высадило Фреда на площади Европы — звездообразной формы, с шестью лучами, носившими имена Льежа и Лондона, Вены и Мадрида, Константинополя и Ленинграда. Фред убил свободную четверть часа перед витринами музыкального магазина на Римской улице, где были выставлены всевозможные инструменты: духовые, струнные, целые серии саксофонов, выстроенных по размеру, в убывающем порядке, как молотки и отвертки, а в самой глубине — небольшой рояль корейского производства. В молодости Фред учился игре на фортепиано и освоил его достаточно хорошо, чтобы импровизировать на темы, услышанные на пластинках, к примеру вещи Рэя Брайана, Джуниора Менса, Бобби Тиммонса и всякие другие. Жорж аккомпанировал ему на гитаре, с грехом пополам переделав под басовые четыре нижние струны, потом они нашли барабанщика, у родителей которого был гараж на отшибе, и поставили там взятый на прокат Bösendorfer. Ударник был маленький, нервный, но кряжистый, носил тоненькие, почти незаметные усики. Говорил мало. И всегда держался так, что, казалось, вот-вот даст вам по морде.

Было уже пятьдесят пять минут, и у Фреда не оставалось времени, чтобы зайти в магазинчик и опробовать рояль. В гостиничных номерах, где он обычно проживал, невозможно было поставить инструмент. Хотя, как правило, это были шикарные отели, и в баре всегда имелось пианино, но — увы! Он вернулся назад, к площади Европы, и, пройдя по ней, свернул на Льежскую улицу.

На Льежской улице под номером 6 располагался небольшой особняк, чистенький и свежий; он стоит чуть в глубине, отступив от генеральной линии уличных фасадов. Решетчатая ограда защищает двор, усыпанный гравием и засаженный кустиками; тут же припарковано несколько автомобилей: «Бентли», «Ленд Ровер», старый желтый «Мерседес», на некоторых значатся иностранные номера. Рядом стоит мотоцикл «Нортон Коммандо». Первый этаж занимает общество международных перевозок. Этажом выше находятся две двери, одна против другой. На одной из них прикреплена визитка с неразборчивым именем. Фред постучал в другую.

Дама, открывшая дверь, была уже не молода, но все еще очень красива, стройна, подтянута и накрашена, ее сияющая улыбка возбуждала. У нее было лицо доброй феи-кровосмесительницы, такое лицо мог бы описать при составлении словесного портрета человек, решивший объединить черты Мишель Морган и Грейс Келли в возрасте пятидесяти пяти лет, будь этот человек Уолтом Диснеем. Она носила костюм от «Шанель» цвета цинка, блузку дымчато-серого цвета, легкую, как дымок, и массивное золотое ожерелье.

— Я ищу своего кота, — сказал Фред, — он забрел сюда, вы его случайно не видели? Такой желтый кот в зеленом ошейничке.

— Нет, — ответила дама, — в нашем квартале живут только собаки.

— У меня тоже была собака, — ответил Фред. — Она заболевала каждый раз, как новый месяц начинался с пятницы.

— Входите, — пригласила дама.

Он вошел. Салон в стиле Людовика XV, золотистая обивка, широкие зеркала, картины в духе Фрагонара или Буше, ковер мануфактуры «Савонри», пышные сборчатые занавеси на окнах. Хозяйка закрыла дверь.

— Легко меня нашли?

— Без проблем, — ответил Фред. — Вот только пароль чересчур заковыристый.

— Вы пришли от Гиббса?

— Давайте без имен, — остановил ее Фред.

Дама рассмеялась.

— Ну уж нет, — сказала она. — Речь идет как раз об именах. Вы здесь именно для этого.

Она жестом предложила ему выбирать между разнокалиберными, но одинаково неудобными креслами с белесыми, как обложенный язык, обивками, а сама села за маленький вычурный секретер, откуда извлекла папку, пухлую от закладок, торчавших во все стороны. Приложив к глазам, но не надевая очки, она просмотрела первые листки.

— Ну да, — сказала она, — это секта. Род секты.

— Простите, что вы сказали? — спросил Фред.

— Секта, — повторила она, — со всеми ее типичными признаками. Места сборищ, филиалы в провинции, пропагандистские материалы — в общем, все что надо. Прошлой весной они организовали небольшой праздник, на него собралось почти восемьсот человек… минуточку (она перелистала страницы), ага, вот: семьсот восемьдесят два участника. Они собрали очень много денег на эту церемонию, ведь это был праздник Прекрасной Сестры.

— Не понимаю, — признался Фред.

— И не пытайтесь понять, — сказала дама. — Прекрасная Сестра — это нечто вроде весталки, которой они поклоняются. Они поклоняются также белому.

— Какому белому? — удивленно переспросил Фред.

— Белому цвету, — уточнила дама. — Они обожают белый цвет, поклоняются Прекрасной Сестре и еще кому-то типа верховного жреца, который у них есть, вернее, был, ну я вам потом объясню.

— Так они что, идиоты? — догадался Фред.

— Проблема не в этом, — ответила дама, — на чем я остановилась? Ах да, на том, что они собрались на свою церемонию и привезли огромную сумму денег. Они хотели принести их в жертву Прекрасной Сестре и отдали верховному жрецу. На следующий день верховный жрец исчез, а сейф оказался пуст.

— Ну, я же говорю — идиоты! — убежденно повторил Фред.

— Охотно допускаю, — сказала дама. — Во всяком случае, они до сих пор не уразумели, что случилось. Они совершенно растеряны, и сейчас их можно взять голыми руками. В общем, заманчивое дельце.

— Как-то несерьезно все это выглядит, — возразил Фред.

— Да нет, очень даже серьезно, но медлить нельзя. У них уже начались внутренние раздоры. Нужно успеть вмешаться до того, как произойдет раскол, иначе потом дело осложнится. Я объясню вам суть их идей, верований, ритуалов, у меня все это задокументировано. Необходимо только найти человека, который сумел бы занять место верховного жреца и восстановить мир. А пока мы их слегка поддерживаем материально и кормим всякими баснями, это совсем несложно.

— Но вам-то какая от этого выгода? — осведомился Фред.

— Восемьсот человек — это целая армия. Они могут сделать для вас все что угодно, стоит лишь научиться ими управлять. Превратить их в послушных солдат, вы меня понимаете?

— Ну не знаю, — заколебался Фред. — Вряд ли это заинтересует Гиббса…

— Как хотите! — нетерпеливо прервала его дама. — Меня просят найти способ размещения капитала, и я нахожу такой способ, а дальше — как хотите. И потом, у меня с этим делом столько хлопот, — нервно продолжала она, — слава богу, что такие дела попадаются не каждый день; в общем, я вас уговаривать не собираюсь. Вы у нас не один, да и Гиббс у нас тоже не один.

Дама чуть ли не разгневалась, и это ее очень красило. Она захлопнула папку. Высокомерно взглянула на Фреда. Ее ногти пылали кармином, губы были презрительно поджаты.

— Хорошо, хорошо, — сказал Фред, — только не надо так нервничать.

— Да я просто пытаюсь вам объяснить, — продолжала она с напускным спокойствием, — что это выгодное вложение капитала, вот и все. Прекрасный способ инвестиции. Уж и не знаю, что вам еще сказать.

— Хорошо, хорошо, — повторил Фред, — я с ним поговорю. Ну а как там завещание Ферро, есть новости?

Дама схватила лакированный карандашик и начала что-то выписывать тоненькими изящными буковками на квадратике плотной лощеной бумаги, оторванном от пачки.

— Я больше ничего не смогу узнать об этом, — сказала она, продолжая писать. — Нотариус поручил это дело какому-то агентству, что ли; вот вам его адрес. И заодно телефон Дескалопулоса. Это их бывший верховный жрец, мне удалось наладить с ним контакт. Если Гиббс решит заняться лучистами, он должен обратиться именно к нему.

— Заняться… кем? — встревожился Фред.

— Лучистами. Лучистами левой фракции. Это они поклоняются белому. Они считают, что белый — это не цвет, а луч или что-то в этом роде. Верховный жрец прославляет культ луча и служит ему мессы, Прекрасная Сестра то ли символизирует собой луч, то ли хранит его, то ли распространяет, не знаю точно. Разумеется, она девственна, чиста и все такое, ну вы понимаете.

— Понимаю, — сказал Фред. — И что же об этом думают лучисты правой фракции?

— Даже не знаю, есть ли такие, — ответила дама. — А в следующий раз тоже вы придете?

— Возможно, — произнес Фред. — Вполне возможно. Почему вас это интересует, вы предпочитаете Роже Груэна?

— Нет, — ответила дама, — вы вполне ничего.

— Благодарю, мадам, — сказал Фред, — очень мило с вашей стороны. Могу признаться, что и вы тоже мне очень нравитесь.

5

Жили-были однажды двое мужчин по имени Риперт и Бок — тощий верзила и толстый недомерок, такие парочки давно всем известны. Оба носили темные, умело скроенные костюмы: Риперт — чтобы казаться еще выше ростом, Бок — чтобы выглядеть не таким низеньким. Этот последний щеголял также в широком галстуке цвета топленого молока на тергалевой[5] рубашке шоколадного цвета, что смутно напоминало не то о сутенерах, не то о первом завтраке. Риперт же носил рубашки поло из натурального небесно-голубого хлопка, в широко распахнутом вороте которых поблескивала тонкая золотая цепочка с крошечной медалькой, изображавшей какого-то святого; в общем, он тоже производил впечатление сутенера, но в другом роде — в своем. Однако ни один из них не занимался этой профессией. В данный момент они сидели друг против друга, каждый за своим письменным столом, и попивали из картонных стаканчиков зеленую водку, изготовленную во Франции. Оба молчали. Оба задумались.

Их столы были завалены газетами, ножницами и вырезками из прессы, плюс фотографии, письма и ксерокопии писем, плюс пепельницы, лампы и телефоны, плюс карандаши, ключи, пустые банки из-под пива, блокноты, пачки сигарет и одноразовые зажигалки. В комнате царил сумрак. Некогда она служила гостиной в большой квартире, а потом ее превратили в офис, оставив на потолке пыльную, давно бездействующую люстру-каскад и в пару к ней монументальный камин из белого мрамора, изваянный явно свихнувшимся скульптором и похожий на торт-мутант под белым кремом. На пожелтевших стенах были приколоты кнопками рекламный календарь — подарок от предприятий «Сметанà» — и план города Парижа с предместьями. Возле двери стоял стеллаж, сбитый из планок; он прогибался под тяжестью телефонных справочников, дорожных карт, путеводителя «Мишлен» издания 1976 года, папок и каталогов, нескольких шпионских романов и журналов с комиксами для взрослых, биографии Достоевского, написанной Анри Труайя, и специального номера автомобильного журнала, посвященного японским малолитражкам.

Они сидели в глубокой задумчивости. И пили не глядя друг на друга. Но когда за стеной чей-то голос что-то прокричал, они встали. И распахнули дверь. «Здравствуйте, шеф», — сказали они. «Здравствуйте», — сказал их шеф. Они уселись.

— Дела вышли на новый круг, — объявил шеф. — Только что звонил Шпильфогель, и Дега сегодня утром подтвердил свои намерения. Кроме того, у нас остается дело Польне. Где Брижит?

— В Сент-Женевьев, — ответил Бок.

— Прекрасно, — сказал шеф. — Пусть займется делом Польне. Вам, Риперт, надо как можно скорее встретиться с Дега, а вас, Бок, через час ждет Шпильфогель. Да, тут еще эта история с завещанием… как-то она затянулась. Вы хоть что-нибудь нарыли, в конце концов?

— В общем, все умерли, — плаксиво ответил Риперт, — все наследники умерли, не оставив наследников. Семьи больше нет, дом пуст, архивы сгорели — короче, дело дохлое.

— Мое мнение, что там копать бесполезно, — подтвердил Бок.

— Я-то понимаю, — сказал шеф, — но ведь нотариус продолжает нам платить.

— Вы босс, вы и решайте, — напомнил Бок. — Озадачьте Брижит, пускай занимается этим в свободное время.

— Но ведь я поручил ей дело Польне, — воскликнул шеф. — Клиент платит нам за услуги, верно? Значит, будет справедливо, если он получит хоть какую-то малость за свои деньги. Нет, это просто ужас, до чего же нам не хватает работников!

— Я ж говорю, что дело дохлое, — твердил Риперт. — Тут и надеяться не на что.

— А у вас нет на примете никого, кто мог бы этим заняться? — поинтересовался шеф. — Это ведь совсем несложно, достаточно будет изобразить кипучую деятельность и всё. Я понимаю, что там и искать нечего, но по крайней мере хоть сделать вид, что ищешь. Неужели вы никого такого не знаете?

— Нет, — ответил Бок, — я лично не знаю. А может, отказаться от денег нотариуса?

— Это исключено, — отрезал шеф.

— А мой брат не подойдет? — предложил Риперт.

— Это тоже исключено, — отрезал шеф.

За их спинами послышался звук открываемой двери.

— А вот и Брижит, — объявил Бок. — Может, она знает кого-нибудь подходящего?

Дверь кабинета отворилась, но это была не Брижит. Вошел какой-то незнакомец: он стучал, его не услышали, и он позволил себе войти без разрешения. Он хочет поговорить с директором.

— Это я, — признался шеф. — В чем дело?

— Я к вам от Фернана, — сказал незнакомец. — Ну, от Фернана из Иври. Того, что занимается книгами. Он мне говорил насчет работы у вас.

— Ах, да! Ну входите, садитесь, — сказал шеф. — Моя фамилия Бенедетти.

— А моя — Шав, — ответил незнакомец.

— Вы очень кстати, — сказал Бок, вставая.

Он покинул кабинет, покинул здание, дошел до «Шатле», проехал до «Площади Согласия», а оттуда добрался пешком в квартал Палаты депутатов, где на последнем этаже высокого красивого дома проживал доктор Шпильфогель.

— Ужасно глупо держать у себя одного-единственного попугая, — сказал доктор Шпильфогель. — Кроме того, это жестоко по отношению к птице. Вот взгляните-ка на этих. Видите, там наверху?

Бок поднял глаза к застекленному потолку вольера. Вольер занимал самую большую комнату квартиры, очень просторную, очень высокую, залитую сверху дневным светом и светом мощных ламп-рефлекторов за решетками, направленных во все стороны помещения. Рослые экзотические деревья в кадках сплетались ветвями на самом верху, образуя множество насестов, куда при появлении двоих мужчин взметнулась целая стая птиц, словно пестрое, сдутое ветром покрывало. Теперь они сидели на этих ветвях или перелетали с одного места на другое, сопровождая свое порхание щебетом и пересвистом, криками и причудливым щелканьем. Там было несколько десятков, а, может, даже сотня или больше сотни попугаев, одних только попугаев. Доктор указал на парочку птиц среди этой пернатой компании:

— Вот неразлучные — знаете, самая известная порода из всех. Обычно их разлучают, ну а последствия легко себе представить.

В вольере царила влажная удушливая жара, просто нечем дышать, и Бок обливался потом, а синтетические волокна его рубашки кололи и жгли кожу. Он расстегнул, а потом и вовсе скинул пиджак.

— Попугаи — стадные существа, — бубнил тем временем Шпильфогель.

— Неужели они все говорящие?

— Более или менее. Они повторяют то, что усвоили у бывших хозяев, а иногда и то, чему я сам их обучаю. Вы знаете, как Плиний советовал учить попугаев говорить? Я, конечно, имею в виду Плиния Старшего.

— Гм… — промычал Бок.

— Он рекомендовал бить их по голове палочкой, такой же твердой, как их клювы. (Он засмеялся, Бок промолчал.) У них на самом деле необычайно твердые клювы. Они мне уже три инсталляции испортили.

Один из пернатых уселся на нижнюю веточку рядом с доктором, внимательно прислушиваясь к его словам. У него был оранжевый клюв, сизовато-голубая головка с кроваво-красным глазом, шейка нежно-зеленого цвета, переходящего в изумрудный, лимонно-желтая грудка, бордовое брюшко и розовые крылья с переливчатой бахромой, то сиреневой, то темно-синей, а то и обыкновенной серой, голубиной.

— Попугай Свенсона или лори, — объяснил доктор. — Но это вовсе не та птица, о которой я хотел с вами говорить. Пройдемте туда.

В вольере был выделен уголок для крошечного салона в стиле Директории; защищенный мелкой сеткой от птичьего помета, он напоминал небольшую клетку для людей.

— Речь идет о попугае Моргана, — сказал Шпильфогель, садясь в кресло. — Вам знакомы попугаи Моргана?

— Не так хорошо, как хотелось бы, — признался Бок.

— Ну разумеется, это ведь очень редкая птица, но я вам сейчас все объясню.

Слушайте.

И Бок прослушал лекцию: популяция попугаев делилась на семьдесят девять родов, триста двадцать пять видов и восемьсот шестнадцать подвидов; она состояла из семи семейств, куда, в частности, входили несторы и амазонки, карликовые и какаду, несколько побочных разновидностей и, наконец, собственно попугаи, среди коих имелись попугаи основной породы, попугаи чистой породы, а также psittacus обыкновенный — серенькая, с виду заурядная, но великолепно говорящая птичка; зоологам были известны всего три ее подвида, которые водились только в затерянных уголках джунглей между рекой Конго и рекой Сенегал.

Точнее говоря, зоологи считали, что существуют только три подвида, но тут возник попугай Моргана, представлявший четвертый, доселе не изученный подвид, открытый за пятнадцать лет до этого знаменитым орнитологом Морганом, откуда и название. Попугай Шпильфогеля как раз и был одной из двух птиц, пойманных орнитологом, после чего никому не удалось ни поймать, ни хотя бы увидеть представителей этой категории. Такой попугай, хоть и близкий к другим подвидам, был единственным в своем роде. И стоил он целое состояние.

— Ясно, — сказал Бок. — А этот Морган, он вам друг, что ли?

— Бывший друг, — покраснев, признался доктор. — Но это не имеет отношения к нашему делу.

— А что если эта птичка погибла? — трагически вопросил Бок. — Ну представьте себе, что она погибла. Когда-то ведь все умирают.

— Попугаи живут долго, знаете ли, — сообщил Шпильфогель. — Один дятловый попугай прожил в лондонском зоопарке сто шесть лет, а желтый хохлатый какаду в Глостершире угас в возрасте ста двадцати.

— Ладно, — сказал Бок, — оставим это. Давайте факты.

Факты были таковы: во вторник вечером доктор Шпильфогель провел несколько минут в вольере в обществе нескольких гостей, вернее, коллег, абсолютно порядочных людей, с супругами, также не вызывающими никаких подозрений. На всякий случай Бок все же записал их имена.

— Мы немного поболтали с ним, — продолжал доктор. — Поистине, несравненный экземпляр! Он прожил у меня четыре года и за это время выучил около тысячи слов, недурственно? А со мной беседовал особенно охотно.

— Ясно, — повторил Бок. — Что было дальше?

— В среду утром он исчез. Эта потеря меня просто потрясла, я так привязался к этой птице. Думаю, что и она меня любила. Вам, конечно, известно широко распространенное утверждение, что попугаи-самцы чаще привязываются к женщинам, а самки — к мужчинам.

— Нет, неизвестно, — признался Бок.

— Ну неважно, в любом случае, оно ложно. Гржимек[6] доказал это в 1949 году. Есть другие вопросы?

— Есть еще несколько, — сказал Бок.

Однако в доме не обнаружилось никаких следов взлома, никаких открытых форточек, никаких веских мотивов у слуг, никаких угроз, никаких врагов и никаких подозрений — словом, ровно ничего.

— Ладно, будем искать, — заключил Бок, вставая. — У вас случайно не осталось фотографии вашей птички?

Едва он ушел, как попугаи слетели с верхотуры на Шпильфогеля и мгновенно облепили его со всех сторон, с самыми дружескими намерениями превратив своего хозяина в антипод огородного пугала, украшенного бесцветными, трехцветными и многоцветными птицами: карликами с двойным глазом, зеленой гузкой и синим хохолком, лори с розовой «шапочкой» на коричневой головке и пурпурной грудкой, амазонками с лиловым лобиком, замаскированными неразлучниками.

К одиннадцати часам Бок прошел по улице Сен-Дени к переулку Бреди, выходившему другим концом на Страсбурский бульвар, где офис Бенедетти занимал бельэтаж довольно неприглядного здания, оборудованного лифтом на полторы персоны. К двери была привинчена эмалированная табличка «Спорные вопросы». Но Риперта там не оказалось, как не оказалось шефа и недавнего незнакомца. Одна только Брижит сидела в приемной у телефона, изучая какой-то документ в лупу, сквозь которую и вперилась в Бока ненормально увеличенным, мрачным глазом.

— Ну как дело Польне, продвигается? — спросил Бок.

Затем он сел и принялся листать старый номер «Науки и жизни» в ожидании Риперта. Который явился без десяти двенадцать и спросил, что новенького. «Да ничего, — ответил Бок, — разве что эта дурацкая история с птичкой». «Тогда пошли поедим», — предложил Риперт. Бок встал, и они вышли. «Ну как дело Польне, продвигается?» — осведомился Риперт, проходя мимо Брижит.

На обед был хек с вареной картошкой. Бок изложил проблему Шпильфогеля и выдвинул план расследования: обойти зоопарки, наведаться к продавцам живности на набережной Межиссери и еще, может быть, проверить воскресный птичий рынок на острове Сите. Риперт возразил, что это наверняка ничего не даст, но Бок уверял, что попробовать стоит. Потерянные вещи всегда оказываются на своем естественном месте, утверждал он, по крайней мере, они неизбежно там оказываются в тот или иной момент их подлунного существования; но Риперт сказал, что нечего ему лапшу на уши вешать, он в эти россказни не верит. А если ты веришь, то давай, езжай в Конго, и флаг тебе в руки.

Позже, очутившись в Ботаническом саду и проведя какое-то время возле птичьих клеток, Бок купил пакетик арахиса, чтобы угостить обезьян, однако обезьяны не пожелали угощаться арахисом и стали ловко швырять его обратно через решетку, так что пришлось Боку съесть арахис самому. Потом ему захотелось посмотреть на слона, но в тот момент слона в саду не было. В круглом крытом павильоне, где обычно содержались толстокожие, невыносимая вонь свидетельствовала о присутствии других, гораздо более скромных и менее экзотических животных, укрывшихся в своих темных клетках и, возможно, просто забытых там. Огорченно вздохнув, Бок вышел и сел на скамью. Стоял будний серый и холодный день, по саду бродили одни только старики, малые дети с мамашами да безработные. Внезапно пасмурное небо налилось свинцовым мраком, окутавшим сад, как ночная тьма, а сильный ветер погнал по земле легкие предметы; все эти знаки предвещали ливень, который и в самом деле хлынул через минуту с неуемной яростью. Бок помчался к небольшой группе людей, укрывшихся от дождя под кроной раскидистой ели. Он вытер лицо промокшим рукавом, скрестил руки и стал растирать себе плечи, не глядя на стариков и детишек, дрожавших от восторга перед буйным потопом. Затем поднял ворот пиджака.

6

Зимний цирк также представляет собой здание круглой формы, только гораздо больших размеров; кстати, и здесь можно увидеть слонов, иногда участвующих в представлениях. Точнее говоря, это многоугольник, состоящий из двух десятков граней, украшенных коринфскими колоннами; где-то на середине, по всему его периметру, идет фриз с барельефами, изображающими вереницу жонглеров, укротителей, антиподистов[7]. По обе стороны портала висят на фигурных крюках два фонаря; вход закрывает сиреневая решетка с позолоченными наконечниками, с дужками поверху. Перед воротами разбит маленький скверик, справа и слева от него — два кафе. Именно в одном из этих кафе — в правом — Вероника и встретила Бернара Кальвера.

Как уже известно, Вероника тогда поселилась у Жоржа. Он все-таки купил ей то желтое платье, и она даже надела его два-три раза. Вначале он постоянно был дома и занимался ею; в общем, какое-то время они много занимались самими собой. Потом он нашел эту работу у Бенедетти и теперь мог возвращаться домой только поздно вечером. В его отсутствие Вероника навещала свою подругу Софи Брон, или приглашала Софи Брон к себе, или отправлялась вместе с Софи Брон выпить рюмочку в кафе справа от цирка.

Однажды в это заведение, обычно вполне спокойное и мирное, вошли двое неизвестных молодых людей. Они вели себя шумно, у них были напомаженные волосы, кожаные жилеты, усеянные металлическими бляшками, и татуировка на руках в виде сердец и черепов. Осушив подряд несколько кружек пива, они стали насмехаться над посетителями и отпускать двусмысленные шуточки в адрес Вероники и Софи Брон, которая как раз в этот момент рассказывала подруге о своем отдыхе в Наксосе (широченные песчаные пляжи, и полно немецких туристов!), затем решили навязать им свое общество. Начался скандал, и бармен с помощью троих завсегдатаев в конце концов обратил дружков в бегство.

Воспользовавшись суматохой, один из защитников заговорил с Софи Брон, а потом и с Вероникой. Его звали Бернар Кальвер, он был фотографом — очень милый парень. Девушки пригласили его за свой столик, они вместе выпили, он рассказал им множество всяких историй. Оказалось, что он лично знает певца номер четыре хит-парада, что у него есть домик в горах, в районе Бриансона; что он недавно побывал в Финляндии. Не успели они познакомиться поближе, как появился Жорж. Жорж выглядел усталым и отрешенным, рассеянно улыбался и молчал, в общем, с его приходом оживленная беседа стала как-то затухать. Бернар Кальвер скоро исчез; следом за ним, но в другом направлении исчезла Софи Брон; Веронике и Жоржу ничего не оставалось, как вернуться к Жоржу.

Они обнялись, но поцелуи Жоржа отдавали горечью, а его кожа — едким запахом рабочего пота. Затем он отправился в душ, а Вероника начала жарить яичницу. На проигрывателе стояла фортепианная пластинка — что-то из Билла Эванса[8]; звук плыл и жалобно потрескивал под изношенной алмазной иголкой, и всю эту какофонию льющейся мыльной воды, шипящего масла и пианино перекрывал голос Жоржа, который выкрикивал свою историю из-за пластиковой занавески. Вероника едва слышала его, да едва и слушала: она думала о Бернаре Кальвере, вспоминала его остроумные шуточки.

А Жорж рассказывал следующее. 16 апреля 1883 года в маленькой альпийской деревушке у подножия горы Пилат некий человек двадцати шести лет, по имени Фредерик Шабо, угостил мышьяком своего отчима шестидесяти восьми лет, по имени Маргерит-Эли Ферро, владельца огромного состояния. Каково же было потрясение Фредерика, когда в день оглашения завещания у нотариуса в Барселонетте он ознакомился с последней волей Маргерита-Эли. Не питая никаких иллюзий по поводу своей родни и будучи готовым к самому худшему, этот скряга запретил отдавать свои деньги кому бы то ни было из членов семьи до тех пор, пока не испустят дух все его потомки вплоть до пятого колена. Это решение вмиг вызвало сильнейший взрыв скорби у всех заинтересованных лиц, которые тут же перестали скорбеть по усопшему, осыпав его проклятиями. Два месяца спустя Терезен, сводный брат Фредерика Шабо, сбросил его в колодец, вслед за чем семья рассеялась по миру, кто куда, в надежде поскорее размножиться в пяти поколениях, а пока предоставив пяти поколениям нотариусов заботу об управлении несчетными капиталами Маргерита-Эли.

В середине XIX века означенный Маргерит-Эли, достигший тридцати двух лет, последовал примеру многих других уроженцев тех мест, а именно отправился искать счастья в Мексику, сменив бесперспективную карьеру пастуха на тамошнюю карьеру торговца кожами. Быстро добившись успеха и многократно увеличив начальный капитал, он стал членом небольшой диаспоры обосновавшихся в Мексике швейцарских негоциантов, а они оказывали сильнейшее влияние на политику этой нестабильной страны, ослабленной жестокой борьбой консервативных клерикалов с либералами под предводительством Бенито Хуареса[9], которого поддерживали также местные индейцы. Маргерит-Эли участвовал в сложных переговорах на диалекте gavot, ведущихся в темных гостиных за пропеченными солнцем желтыми и розовыми фасадами, и способствовал подготовке одного из поразительных проектов Наполеона III — экспедиции 1862 года, на сей раз имевшей целью свержение Хуареса, дабы основать в Мексике католическую латиноамериканскую империю, которая плясала бы под его дудку. Основываясь на докладах эмигрантов, Наполеон III вообразил, что местное население встретит его войска с восторгом и ликованием. Роковая ошибка. Мексиканская экспедиция вследствие плачевного просчета в соотношении сил кое-как протянула пять лет и завершилась полным крахом, оказавшись недостаточно популярной, чтобы хоть какое-то время прославлять идею колонизации, а заодно подорвав авторитет императора. Маргерит-Эли Ферро покинул Мексику в 1867 году, на том же корабле, что и Базен[10], оставивший на произвол судьбы — то бишь на расстрел — Максимилиана[11], упрямого брата Франца-Иосифа и злосчастного зятя бельгийского короля.

Итак, нажив огромное состояние, Маргерит-Эли вернулся в родную деревню, едва удержавшись перед этим от соблазна ввязаться в следующую авантюру, на сей раз, в Новой Каледонии[12], которая с 1853 года доставляла Франции немало хлопот. Однако он все же предпочел доживать свои дни в колониальном дворце, возведенном для него у подножия горы, рядом с отчим домом; из этого дворца он до последнего вздоха вполне разумно управлял бескрайними равнинами, лесами, реками и шахтами, коими все еще владел за океаном; это имущество по самым скромным оценкам стоило, без учета налогов, несколько десятков миллиардов.

Но вот год назад последний представитель пятого поколения Ферро в официальной обстановке отдал Богу душу в богадельне города Мана, и теперь перед нотариусами стояла сложная проблема розысков первых реальных наследников Маргерита-Эли, если таковые вообще существовали, в чем никто не был уверен. И, хотя целая свора специалистов по генеалогии готовилась изучать шансы любого претендента на наследство, желающие до сих пор так и не объявились. Вокруг этого дела была даже организована рекламная кампания, впрочем, достаточно скромная, чтобы не привлекать в Нижние Альпы толпы мошенников и самозванцев: просто ходили неясные слухи о том, что вдобавок к бескрайним равнинам существует еще солидный куш в виде драгоценных камней и металлов, спрятанных где-то в окрестностях дома Ферро. Ни один документ не подтверждал, но и не опровергал эту версию, ее можно было только принять к сведению.

Один из нотариусов, отвечавших за наследство, счел необходимым обратиться к услугам Бенедетти, и тот мобилизовал на поиски Риперта и Бока, которые ничего не обнаружили. Теперь настал черед Жоржа испытать на себе, сколь тяжки и унизительны бесплодные расследования и сколь смехотворно вознаграждение, которое вам платят за нулевой результат.

Жорж вышел из ванной в белом махровом халате Вероники; на его волосах еще искрились капельки воды, на столе дымилась яичница. Он проткнул желтки хлебной коркой.

— Вот это я называю счастье! — воскликнул он. — Хорошая работа, хороший душ! И вдобавок хорошая яичница — что еще нужно для счастья?! Слушай, надень-ка то платье, а?

Вероника не ответила.

— Ладно, я пошутил, — добавил Жорж. — Уж и пошутить нельзя.

Вероника довольно скоро легла в постель, не дождавшись, когда Жорж кончит ужинать. После еды Жорж побродил по квартире, полистал еженедельник за прошлый месяц, перевернул пластинку на проигрывателе, выкурил две крепкие сигареты, допил остатки водки. Когда он вошел в спальню, Вероника уже спала, отодвинувшись на самый край своей половины постели. Он еще долго читал и перечитывал начало какого-то романа, то и дело поглядывая в ее сторону. Наконец она открыла глаза, но не стала отвечать на его взгляды, молчала и упорно смотрела в центр потолка, откуда свисал провод лампочки.

— Я навожу на тебя скуку, — сказал Жорж. — Да, я навожу на тебя скуку. Тебе со мной скучно.

— Вовсе нет, — тихо ответила она.

— Что делать, я такой, какой есть. Так уж я устроен.

— Вовсе нет, — повторила она.

— Ты хочешь сказать, что… — но он так и не закончил эту фразу. — Слушай, может, нам почаще видеться с людьми, приглашать их к себе? Мы же со многими знакомы. Согласна?

Вместо ответа Вероника натянула на себя одеяло.

— А тот парень, сегодня вечером, в кафе, ну, ты помнишь… как его зовут?

— Бернар, — сказала Вероника, — Бернар Кальвер.

— Ну и как он?

Она закрыла глаза.

— Эй, не спи, — окликнул ее Жорж. — Так как он?

— Нормальный парень, — сказала она. — Очень милый. В общем, нормальный.

7

Это была карточка старого образца, из бристоля цвета лососины, чуть большего размера, чем обычные визитные карточки. После слов «Акционерное общество „Оптика“», напечатанных жирным шрифтом, стояли две цифры, обозначающие первая — размер годового оборота вышеупомянутого АО, вторая — номер лицензии в регистрационной книге департамента Сены. В левом верхнем углу было написано от руки фиолетовыми чернилами «Г-н Реймон Дега» — каллиграфическим почерком, кокетливым и старомодным; похоже было, что написал его месье Реймон Дега собственной персоной.

И в самом деле, месье Реймон Дега оказался старомодным и кокетливым, однако принял он Риперта в домашнем халате алого цвета, а жил в узкой комнате с низким потолком и окном, выходившим на пути воздушного метро. В комнате имелся лишь один стул, на котором с трудом держала равновесие высокая растрепанная пачка оттисков, и грязноватый стол, где валялись детали маленького телескопа и раскрытая книга, чьи страницы придавливала двояковыпуклая линза. От всего этого пахло бедностью, беспорядком и убожеством. Месье Дега снял со стула пачку оттисков, сел на нее и указал на стул Риперту.

— Мадам Дега нет дома, месье, — сказал он, стягивая на коленях полы халата. — Собственно, я и решил проконсультироваться с вами именно по ее поводу. Будьте любезны, назовите мне ваши расценки.

— Зависит от дела, — сказал Риперт.

— По правде сказать, она редко бывает дома, — объявил Дега, — ее нечасто удается тут встретить. Я подозреваю, что она спит с одним типом. С одним из соответствующих типов — как видите, я не формалист. Обычно я все же видел ее здесь два-три раза в неделю. Но вот уже целых две недели как она исчезла. Я не знал, что делать, и вот мой друг Смирнофф дал мне координаты вашего агентства. Вам знакома эта фамилия — Смирнофф?

— Не исключено, — ответил Риперт.

Дега можно было дать и шестьдесят лет, и семьдесят пять. Он был худощавым и скорее малорослым, но держался прямо. Его губы под короткими серыми усиками то и дело подергивала бессмысленная улыбочка, а взгляд горел каким-то дурацким воодушевлением.

— Вы позволите мне изложить факты? — спросил он.

— Не стоит, — сказал Риперт, — мне эти проблемы хорошо известны. Лучше я буду задавать вам вопросы.

Он их задал, Реймон Дега ответил на них, затем опять спросил, во что ему все это обойдется. «Как пойдет дело, — сказал Риперт, — а фотографии жены у вас случайно не найдется?» Потом он вышел и остановил такси. Дело было совсем простенькое, Дега знал все что нужно и прекраснейшим образом мог бы сам заняться поисками своей супруги. Риперт захлопнул дверцу такси и назвал шоферу адрес бара на улице Северного полюса, в районе площади Жюля Жоффрена.

Бар оказался темным, захудалым, абсолютно пустым — отсутствовал даже бармен, — и только один посетитель сидел на высоком колченогом табурете, грузно облокотясь на стойку; это был мужчина богатырского сложения, в обвислой шляпчонке, которая прилипла к его темени, как дохлая рыба, в ярко-синем свитере и зеленых флюоресцирующих носках. Риперт не посмел разглядывать этого великана в упор, но ему волей-неволей пришлось усесться рядом с ним, поскольку тот занимал почти все пространство у стойки. Выдержав долгую паузу, Риперт робко кашлянул и осторожно перегнулся через стойку, всматриваясь в полуотворенную дверь на другом ее конце и стараясь не встречаться глазами со своим соседом.

— Есть тут кто-нибудь? — окликнул он вполголоса, — или никого нет?

— А вам чего? — спросил великан утробным басом, развернувшись к нему всем корпусом.

— Мне бы хозяина, — несмело произнес Риперт. — Хозяина разве нету?

Великан неуклюже снялся со своего табурета. «Вас что, муж прислал?» — мрачно просипел он. Под его ногами дрожал пол. «Думаете, я вам позволю тут командовать? — зарычал он, схватив Риперта за отвороты пиджака. — Думаешь, как захочешь, так и будет, что ли?» — взревел он еще громче, грубо столкнув его с сиденья. «Нет, нет!» — испуганно пискнул Риперт, заслонив лицо рукой, но великан уже ткнул громадным кулаком ему в живот, и Риперт на миг задохнулся, потом все-таки попытался крикнуть, но тут противник разбил ему челюсть, и крик Риперта застрял у него в горле вместе с соленым привкусом крови, а сам он рухнул на заплеванный пол бара.

Как и всем нам, Риперту приходилось видеть в кино людей, которые дерутся, получают сокрушительные удары, падают, но тотчас встают, чтобы нанести другие сокрушительные удары другим людям, которые падают в свой черед и тоже поднимаются на ноги, и так без конца. Риперт считал все это чистым надувательством: любого из таких ударов, даже самого легкого, хватило бы, чтобы отправить на тот свет кого угодно. Однако и ему удалось встать на ноги, повернуться, найти глазами дверь бара и неуверенно двинуться к ней, с уклоном вперед на сорок пять градусов. Однако не успел он переступить порог, как великан догнал его и мощным пинком послал на противоположный тротуар улицы Северного полюса, где он врезался лбом в бровку бордюра и мгновенно вырубился.

В сознание его привел другой толчок, когда машина полицейской скорой помощи слишком резко тормознула у дверей госпиталя Биша. Риперт приподнялся на носилках, с испуганной гримасой ощупал руки, ноги и грудь, сел и потребовал, чтобы его выпустили. Но трое мужчин в голубых халатах, нагнувшись к нему, сурово посоветовали держать свои требования при себе. Два часа спустя, пройдя полное рентгеновское обследование, Риперт с перевязанной головой распахнул дверь кабинета Бенедетти, где Шав и Бок докладывали шефу результаты своих изысканий, соответственно, в Архивах и в Музеуме. Увидев Риперта и его бинты, они испуганно заохали; он поведал им о своем приключении и описал своего обидчика — эдакий шкаф в обвислой шляпчонке на макушке и в светящихся носках.

Бок и Бенедетти скривились и начали задумчиво почесывать против шерсти кто затылок, кто щеку, стараясь припомнить, кто из их знакомых мог бы соответствовать такому описанию. Тем временем Жорж, стоя у книжного шкафа и склонив набок голову, расшифровывал названия на корешках книг.

— Нет, убей бог, не знаю такого типа, — сказал наконец Бок. — Разве что Брукмейер? Брукмейер вроде подходит…

— Брукмейер сейчас в Клерво[13], — ответил Бенедетти. — Я-то как раз подумал насчет Олафа.

— А что, верно! — обрадовался Бок. — Олаф и есть!

— Какой там еще Олаф! — выкрикнул Риперт. — Мне ли не знать Олафа! Да я бы его сразу разглядел. И он никогда в жизни так со мной не обошелся бы. А если б и посмел, я бы ему морду в кровь разбил, этому Олафу.

— Ну ладно, ладно, не волнуйся, Риперт, — успокаивающе сказал Бенедетти. — Все в порядке, это, конечно, не он.

— Тоже мне, придумали — Олаф, черт его забери! — бушевал Риперт.

— Да-да, ты прав, Риперт, — продожал шеф. — Забудем это, хорошо? Мы с тобой согласны, это не Олаф.

— А как она выглядела, его шляпчонка? — спросил вдруг Жорж Шав.

Все взглянули на него: Риперт злобно, Бок подозрительно, Бенедетти задумчиво.

— Шляпчонка у того типа, — повторил Жорж, — на что она была похожа?

— Ну такая обвислая, — неохотно ответил Риперт. — Маленькая и обвислая.

— Это понятно, — сказал Жорж, — но на какой предмет она была похожа? Что напоминала?

— Да не знаю я, — проворчал Риперт. — Может, медузу, может, дохлую рыбу. Почем мне знать!

— Он с тобой разговаривал, этот тип? Сказал хоть что-нибудь?

— Да практически ничего, — подумав, ответил Риперт. — А если и сказал, то я не успел понять.

— Тогда это Кроконьян, — объявил Жорж.

— Что-что? — переспросил Бенедетти.

— Кроконьян, — повторил Жорж. — Я с ним знаком.

Шеф устремил на Жоржа внимательный, вопрошающий, почти горестный взгляд. Риперт и Бок на заднем плане обменялись презрительными гримасами.

— Ну-с, и как же, по-вашему, можно приступиться к этой… особи, к этому… индивиду? — медленно вопросил Бенедетти, разглядывая свои ногти. — С какой стороны к нему подойти?

— Это я беру на себя, — сказал Жорж.

— Прекрасно, — ответил шеф. — Может, займетесь этим делом завтра же? Наверно, вам лучше сходить к нему вместе с Рипертом.

Но тот с трагическим видом указал на свою повязку.

— Прошу отпуск на два дня по болезни, — произнес он голосом умирающего.

— Это неподходящий момент, Риперт, — строго сказал Бенедетти.

— Можно сходить туда прямо сейчас, — предложил Жорж. — Сразу и отделаемся.

Через десять минут шеф пригласил Жоржа занять место рядом с ним, на переднем сиденье своего «Мерседеса». Бок и Риперт, завистливо перешептываясь, сели сзади, и они отправились через весь город на улицу Северного полюса. Бенедетти припарковал машину у входа в бар, откуда на дорогу падал жиденький свет. «Ну, вперед», — сказал он.

Они осторожной вереницей проникли в бар, где снова не оказалось никого, кроме давешнего силача, который подремывал у стойки, склонив голову на локоть, заменявший ему подушку. Риперт вошел последним, безуспешно стараясь укрыться за слишком низеньким Боком. Со страху он нервным движением задел на ходу шаткий столик и еле успел его подхватить, но не поймал стоявшую на нем пепельницу, и та разбилась вдребезги на плиточном полу. Все замерли, великан выпрямился и узнал перепуганную физиономию Риперта.

— Опять явился! — грозно и вместе с тем почти любовно пробурчал он, вставая, устрашающими движениями разминая мускулы и надвигаясь на Риперта. Тот выставил перед собой столик, как щит, и спрятался за Бока. «Эй, эй, полегче!» — сказал Бок. Великан смахнул его с дороги, как смахивают пыль, и воздел свой чудовищный кулак, целясь в голову Риперта; тот съежился и вскинул скрещенные руки в ожидании близкой смерти. Но тут Жорж щелкнул языком и сказал:

— Хватит, Кроконьян. Остановитесь.

При виде Жоржа лицо великана застыло, плечи обвисли, как лопнувшие воздушные шары, зато глаза выпучились так, словно эти части тела были связаны сообщающимися сосудами. Он медленно отступил, не спуская взгляда с Жоржа, шумно дыша и с каждым шагом становясь все меньше и меньше, как будто решил достичь нормальных, человеческих размеров; наконец он ткнулся спиной в немотствующий музыкальный автомат и замер.

— Спокойно, Кроконьян, спокойно, — мягко повторял Жорж, подходя к нему. — Скажите, где дама?

Великан разъяренно замотал головой, молча вращая глазами.

— Где дама, Кроконьян? — повторил Жорж.

— Там, наверху, — простонал наконец силач.

— За мной! — приказал Жорж.

В глубине бара ветхая тряпка с изображением древа жизни прикрывала доступ к узкой лестничной клетке с грязными стенами и проваленными ступенями, которые вели на второй этаж, к двери, запертой снаружи на ключ. Жорж повернул ключ и толкнул дверь: женщина, не очень молодая, но очень накрашенная, сидела на железном стуле перед столом, заваленным дамскими журналами. Увидев их, она встала.

— Я мадам Дега, — призналась она, не дожидаясь расспросов.

— Мое почтение, мадам! — с поклоном произнес Бенедетти.

— Ну вот и вся работа, — сказал Жорж.

8

А теперь снова Фред. Он опять сидит. И смотрит, как некий краснорожий тип, свирепо выпятив челюсть, валит на стол рыжеволосую женщину и лихорадочно срывает с нее одежду, затем раздевается сам, но чуть поаккуратнее. Обнажив лиловый член, он победно потрясает им, разбрызгивая сперму, которой и обмазывает свою партнершу. Оба шумно дышат и кричат в экстазе. Дверь со скрипом отворяется, и в проеме возникает другой мужчина, уже голый. У него смуглое жирное тело, огромный желтый пенис. Он приближается к парочке и вступает в дело. Теперь краснорожий и смуглый трахают рыжую одновременно, в самых разнообразных позициях, дико завывая от наслаждения.

Дверь скрипит снова. Появляется коренастая блондинка, затянутая в сложные зеленовато-черные дессу, напоминающие сбрую, с кнутом в одной руке и искусственным членом в другой. В тот момент, когда она собирается принять участие в забавах трио, Фред встает и покидает зал, стараясь не задевать по пути зрителей, чтобы не подать ни малейшего повода к какому-нибудь прискорбному недоразумению. Наконец он выходит на свежий воздух, иными словами, на тротуар бульвара Севастополь. Его возбуждение быстро спадает, уступая место легкому унынию. Он идет по улице.

Линию фасадов то и дело прерывают полутемные поперечные галереи с плиточными полами и мутными застекленными потолками — эти проходы, связывающие бульвар с параллельными улицами, заняты подпольными швейными цехами, мрачными офисами, вонючими меблирашками, лавчонками индийцев — торговцев пряностями, приемными ведунов и знахарей. Сквозь выщербленные потолочные стекла, которые всякий мусор, выброшенный из окон верхних этажей, иногда разбивает, а чаще изукрашивает концентрическими трещинами, похожими на мелкие волны, расходящиеся от предмета, упавшего в стоячую воду, можно разглядеть наверху длинные гибкие тела кошек, которые пробираются по стеклу, опасливо переступая лапками, словно конькобежцы по хрупкому льду. Плиты под ногами, большей частью с отколотыми углами, грязны и тоже замусорены.

Фред Шапиро свернул в третий проход налево, который к середине пути сужался, превращаясь в род туннеля; на входе в него по обе стороны висели две таблички, слева были выписаны желтым курсивом на черном фоне слова «Спорные вопросы», справа — ярко-синим, так называемым египетским шрифтом по белой эмали — слова «Юридическая консультация». Фред пошел в правую дверь и, оставив без внимания узенький лифт, стал подниматься по свежеокрашенной лестнице; пальцы еще слегка прилипали к перилам.

Добравшись до третьего этажа, Фред открыл дверь кабинета консультации. Брижит подняла на него глаза. У Брижит были темные, коротко остриженные волосы, бледно-голубое платье и очки в розовой пластмассовой оправе с блестками. Она печатала счет на громоздкой швейцарской электрической машинке, стараясь как можно точнее указывать десятичные знаки.

— Месье Бенедетти здесь работает? — спросил Фред.

— Вы по личному делу?

— По личному, — подтвердил Фред. — По срочному, важному и личному.

— Ясно, — сказала Брижит. — Вы не обождете минуточку?

Фред уселся в кресло из металлических трубок с сиденьем из сурового полотна. Перед ним на низеньком плетеном столике валялись кучи журналов, грязных, измятых, скрученных, с вырванными страницами. Брижит шепотом обменялась несколькими словами с переговорным устройством, после чего попросила Фреда подождать еще минутку. Фред стал ждать. Минутка уже почти истекла, как вдруг открылась входная дверь, и в приемную решительным шагом вошли трое мужчин. Двое вполголоса переговаривались между собой, Фред их раньше никогда не видел. Зато третьего, который молча шел за ними, он узнал сразу, это был Жорж Шав, и Фред едва успел заслониться специальным выпуском периодического журнала вооруженных сил «На земле — на море — в небе», посвященным спуску на воду подводной лодки «Флагран». Трое мужчин исчезли за другой дверью, Брижит встала и пошла за ними. Когда она спустя одиннадцать секунд вернулась, чтобы ввести Фреда в кабинет, его в приемной уже не было. Брижит обвела взглядом комнату, пересекла ее, выглянула за дверь — площадка пустовала. Она перегнулась через перила, оглядела безлюдную лестничную клетку, вернулась в приемную, проследовала через комнату, где сидели помощники Бенедетти, и вошла в кабинет директора.

— Его уже нет, — доложила она. — Он ушел.

— А кто это был?

— Он не назвался.

Бенедетти пожал плечами, развел руками, буркнул: «Может, это Польне?» — и снова погрузился в составление сметы. Брижит покинула кабинет, прикрыв за собой дверь, и на миг задержалась в соседней комнате, разглядывая подчиненных своего шефа, пожелтевших в свете неугасимой электрической лампочки.

Склонившись над своим письменным столом и прикрыв сверху глаза сложенными козырьком ладонями, Бок внимательно изучал творение Поля Баррюэля[14]. Риперт, развалившись на стуле и поставив ногу на выдвинутый ящик стола, выстругивал разрезным ножом зубочистки из спичек. Ему уже сняли повязку, и теперь на лбу красовался здоровенный лилово-коричневый кровоподтек с грязно-оранжевым обводом, который он осторожно, с легкой болезненной гримасой ощупывал каждые пять минут.

Поскольку Жорж еще не обзавелся собственным столом, Бок уделил ему краешек своего, чтобы он мог вволю исследовать дело Ферро, состоявшее из многочисленных, хотя и разрозненных документов, увы, бедных полезной информацией; вообще создавалось впечатление, что их насовали сюда с единственной целью — сделать папку потолще. Чего тут только не было: старые, заскорузлые газетные вырезки, выцветшие письма, неразборчивые и истертые в прах на сгибах, эскизы генеалогического древа с торчащими во все стороны мертвыми ветвями и многочисленными исправлениями, бледные копии малопонятных юридических актов, невнятные отчеты, подписанные то одним, то другим помощником Бенедетти, дубликаты просьб о продлении срока расследования, направленных этим последним нотариусу. Трудно было найти хоть какой-то намек на смысл или систему в этой бумажной мешанине, напоминавшей кучу нищенского барахла на самом нищенском из прилавков самого нищенского блошиного рынка где-нибудь в предместье; Жорж сдался после третьей попытки разобраться в этом хаосе. Обратившись к Боку, он спросил, как идут поиски птицы, порекомендовал Риперту хорошую мазь от синяков, получил в ответ от обоих короткое бурчание негативного характера, отказался и от попытки завязать беседу, встал и вышел. Риперт взглянул на Бока:

— Как думаешь, найдет он что-нибудь?

— Ты про дело Ферро?

И Бок задумчиво почесал в затылке.

— Ты же знаешь, там больше никого не осталось.

— Да, — промямлил Риперт. — Ну не знаю…

Теперь он занимался тем, что очищал от заусениц лунки ногтей с помощью все того же разрезального ножа. Какое-то время в комнате слышались только шелест страниц, которые мерно переворачивал Бок, томные синкопы танго где-то в недрах здания, отзвуки голосов в проходе между домами, визг автомобильных тормозов на бульваре и сбивчивое цоканье швейцарской машинки в приемной; затем Риперт с кривой улыбкой вяло помахал своим инструментом, наставив его на коллегу.

— На твоем месте я все-таки… — сказал он. — Ну, в общем… Ты бы поостерегся.

— Чего? Кого? — рассеянно откликнулся Бок.

— Ты не боишься, что он возьмет да сам разыщет твою птичку? И как мы тогда будем выглядеть, я тебя спрашиваю?

Оторвавшись от книжки, Бок несколько секунд молча смотрел на Риперта, потом провел своей широкой кургузой пятерней по круглому черепу.

— Это невозможно, — сказал он. — Что Ферро, что попугай — ни там, ни там никому ничего не светит. Такие дела ведутся для одного — чтобы тянуть из клиента деньги, пока ему не надоест платить.

— А я тебе говорю, что этот тип себе на уме, — заявил Риперт. — Ох, не нравится он мне, этот парень!

— Ты преувеличиваешь.

— Вот увидишь! Вот увидишь!

— Ладно, — ответил Бок, — увижу так увижу.

Тем временем Жорж добрался до Национальной библиотеки, пересек широкий двор этого хранилища горючих материалов, на пороге которого читатели с ненормально расширенными зрачками за стеклами своих очков лихорадочно смолили сигареты. Далее он получил временный пропуск в застекленной будочке и прошел по огромному залу печатных произведений в зал каталогов, расположенный в подземном этаже, куда вел двойной белый эскалатор, чем-то смутно напоминавший о московском метро. Там он перебрал множество карточек в поисках трудов, описывающих французскую эмиграцию в целом и в частности, нижнешвейцарскую эмиграцию в Мексику, в XX веке, однако все они отсылали его к таким необъятным материалам и при этом так слабо пересекались, что одно только беглое изучение тома № 3 Гражданского кодекса окончательно убедило его в безнадежности поставленной задачи. Он поднялся в читальный зал и нашел себе местечко, предварительно вручив библиотекарю карточку с шифром одного из романов, которые читал или перечитывал у себя дома по вечерам, перед тем как выключить свет, когда Вероника давно уже спала.

Пока Жоржу искали книгу, он оглядывал просторный зал, обнесенный высокими книжными шкафами с бесчисленными in folio, к которым добирались по сложной системе металлических лесенок и галереек, похожих на трапы какой-нибудь старой подлодки. Да и свет, сочившийся сквозь стеклянный купол, также уподоблял это помещение подводному царству; он почти ничего не добавлял к свету настольных ламп, озарявшему ряды склоненных голов, — ни дать ни взять, гребцы на галерах! Наконец Жоржу принесли заказанную книгу. Он открыл ее, хотя желание читать уже пропало, ибо прямо перед ним уселась молодая женщина.

Эта молодая женщина носила черное платье с крошечными серо-голубыми крапинками, и глаза у нее были серо-голубые, а волосы белокурые; прической она напоминала Энджи Дикинсон в фильме «В упор». Дважды или трижды Жоржу казалось, что он привлек ее внимание сдержанными жестами, которые только он один и замечал. Потом он расстался с надеждой заинтересовать ее, полистал роман, не понял ни одного слова из всех тех, что мелькали у него перед глазами, встал и удалился, оглянувшись по пути на молодую женщину; она не пошевелилась.

Пройдя по улице Ришелье к бульварам, Жорж уже собрался было перейти по «зебре» улицу Четвертого сентября, как вдруг услышал за спиной торопливый перестук каблучков и обернулся: молодая женщина, видимо, покинула библиотеку сразу же после него. На светофоре вспыхнул зеленый свет, и в тот миг, когда Жорж решил подойти к ней, его подхватила волна рванувших вперед пешеходов, из которой он смог выбраться только на другом берегу; молодая женщина успела пройти далеко вперед. Но при этом она несколько раз обернулась и даже — возможно ли?! — с улыбкой взглянула на него; значит, следовало во что бы то ни стало догнать ее, однако она шагала слишком быстро, и он потерял ее из виду. Потом он снова заметил ее на улице Панорам, где она вот-вот должна была скрыться в разветвленной сети переходов позади музея Гревен. Он ускорил шаг, она еще раз оглянулась и, чуть помедлив у витрины, зашла в маленький галантерейный магазинчик. Он перешел на бег и распахнул дверь «Галантереи» прямо следом за ней.

Это была убогая лавчонка: полумрак, сплошные углы и пожилая дама в окружении своих залежалых товаров. Молодая женщина разглядывала образцы тесьмы. Запыхавшийся Жорж стоял перед старушкой, которая спрашивала, что ему угодно; перед тем как ответить, он оглядел полки и сказал: ленты… да-да, именно ленты, немножко лент.

— Каких именно?

— Ну ленты, просто ленты, — повторил Жорж. — Скажем, розовые.

— О, если розовые, то у меня есть очень красивые, из гроденапля.

— Прекрасно, — сказал Жорж, — из гроденапля — это то, что нужно.

Он не осмеливался взглянуть ни на молодую женщину, ни на старую хозяйку лавки.

— Сколько же вам отрезать?

— Совсем немного, — всполошился Жорж. — Ну, например… сантиметров десять.

— Ленты продаются только на метры, месье! — объявила дама.

— Ну тогда десять метров, — смущенно пробормотал Жорж.

Он торопливо заплатил, сгреб купленную ленту и выбежал из лавки; после его ухода молодая женщина в черном платье купила голубую «молнию». Когда она в свою очередь вышла на улицу, Жорж ждал у двери. Он протянул ей пригоршню розовых лент.

— Это для вас, — сказал он.

— О нет, что вы!

— Возьмите, — настаивал Жорж, — они вам пригодятся. Такие всегда на что-нибудь да годны. Мне-то с ними делать нечего.

Размотавшаяся от его неловкого жеста гроденаплевая лента розовым водопадом низверглась на тротуар между ними. Женщина рассмеялась. Ее звали Женни Вельтман, она родилась в Остенде, но в данный момент очень спешила. Жорж едва успел сообщить ей свое имя и сказать, что хочет с ней увидеться и что послезавтра будет ждать ее в баре возле станции «Трокадеро». Почему послезавтра? Почему именно «Трокадеро»? Почему не завтра и не рядом с «Мюэтт», или через три дня у «Телеграфа», или сегодня же вечером в сквере Куртелин близ станции «Пикпюс»? Да потому, что Жорж растерялся вконец и произнес первые же слова пространственно-временного порядка, какие пришли ему на ум, после чего молодая женщина сразу удалилась, хотя издали еще раз взглянула на него с улыбкой и — исчезла.

Это произошло в середине дня, и дальше Жоржу совершенно нечем было заняться. Он прошвырнулся по Большим бульварам, заглянул в пару-тройку недавно открытых, но явно недолговечных магазинчиков, торгующих по низким ценам товарами, реквизированными на таможне, столь же безобразными, сколь и бесполезными. Возле «Бон-Нувель» к нему пристал какой-то человек, норовя всучить часы; их короткий диалог окончился с ничейным счетом. На площади Республики он подошел к лотку с новенькими уцененными книгами, где принялся листать научный труд, посвященный экзотическим птицам, и листал до тех пор, пока продавец не спросил, намерен он купить это или нет; тогда он вернулся домой.

Отперев дверь, он прошел по желтому коридору, увешанному фотографиями с кадрами из фильмов, которые до этого, вероятно, украшали вестибюли многих кинотеатров, ибо их углы были сплошь истыканы кнопками, а кое-где и углов-то не осталось. Снимки представляли сцены любви, сцены насилия и сцены неопределенного содержания; на них нетрудно было узнать Кетрин Хепберн и Бетт Дэвис, Джейн Рассел и Майкла Мейна, Стерлинга Хейдена и Бена Газзара, даже Барбару Стил и Фернанделя и, наконец, Энджи Дикинсон в фильме «В упор», в том эпизоде, где к ней возвращается Ли Марвин.

Из отдушины, пробитой под самым потолком в середине коридора, исходил бледный, чахоточный, мало что дававший свет; обе жилые комнаты были обращены окнами на север, да и тот заслоняла угольно-черная стена. Поэтому Жорж проводил большую часть времени в кухне и только к вечеру заходил в эти комнаты, где почти не было мебели: только кровать, стол, стулья да пластинки; на стенах никаких картин, если не считать репродукции в натуральную величину портрета Сары Бернар кисти Жоржа Кларена, — она висела в самой темной комнате. Он расположился на табурете у окна, выходившего во двор, и осеннее солнце обласкало его, словно в знак утешения за что-то упущенное, или освобождения от чего-то другого, или обещания чего-то третьего, правда, лишь ненадолго.

Он выложил на стол, среди крошек и засохших винных кружков, два грузных тома энциклопедии. Солнечное пятно на его лице наливалось теплом, как зреющая слива. Для начала он поискал в книгах фамилию Вельтман, однако никого с таким именем в этом издании не обнаружил, затем принялся изучать статьи по орнитологии, но тут появилась Вероника.

— Ты уже здесь, — сказала она.

— Нет, — ответил Жорж, — я еще здесь.

— О господи, — вздохнула она.

— Да, это разные вещи, — заметил он, — совершенно разные.

Она исчезла, он закурил сигарету, нежась в теплом столбе света, который движение светила преобразило сначала в конус, заполненный голубоватым дымом, потом медленно и осторожно сузило до луча, а там и вовсе низвело до тоненького острия, высветившего перед тем, как погаснуть, неспешную смену цифр на газовом счетчике. С наступлением полумрака Жорж вышел из дома. И опять стал бродить по улицам, грезя о Женни Вельтман. Она уже поселилась в его памяти образом, светлым воспоминанием — серо-голубым и черно-белым. Он зашагал быстрее. Ему оставалось убить еще целых четыре часа перед вечерним собранием в офисе Бенедетти. И он их убьет.

9

— Нашел ее все-таки, эту дамочку, — рассказывал Бок. — Риперт, ясное дело, обозлился. Он даже сказал мне: берегись этого типа. Но я не понимаю, с какой стати я должен его бояться?

Рядом с ним горела лампа — маленькая прикроватная лампочка под красным стеклянным колпаком, водруженная на продолговатую скульптуру из серого мрамора, чьи бесформенные выпуклости весьма неуклюже отображали неясный замысел автора. Другого освещения в комнате не было. Портьеры были задернуты. Силуэт человека, сидевшего позади Бока, угадывался лишь по отблеску галстучной булавки в виде стрелки, которая мерцала в полумраке, точно какое-то золотистое насекомое.

— Мне-то как раз этот тип нравится, — продолжал Бок, — он слегка напоминает моего дядю. Вид у него такой… нерасчетливый. Хотя мой дядя — тот был очень даже расчетлив, в своем роде. А этот — нет. И все же он почему-то напоминает мне дядю. Я понятно выражаюсь?

Человек, сидевший позади Бока, не ответил. Он лишь чуть шевельнулся на своем месте, и его золотая булавка сверкнула, на миг прочертив в темноте минимальную зенонову дистанцию[15].

— Вы не поверите, он мне даже приснился однажды. Я имею в виду, этот тип. Хотя, строго говоря, это был не он, а оловянный солдатик — с его лицом и в человеческий рост. И в драгунском мундире XVIII века, это я хорошо запомнил. Он стоял неподвижно, как и положено оловянному солдатику. И я тоже ничего не делал, только глядел на него. Хотя нет, кажется, я держал собаку на сворке, да-да, именно собаку, и эта собака спала, лежа на земле, с натянутой своркой. А я все искал, куда бы ее прицепить, эту сворку. И все, больше ничего не помню.

Бок изогнулся, чтобы вытащить из кармана маленькую сигару, закурил и придвинул к себе пепельницу на ножке, с толстой кнопкой, обеспечивающей вращение резервуара. Он дважды или трижды нажал на нее, прежде чем снова заговорить:

— В агентстве-то дела не шибко хороши. Есть несколько договоров, но их надолго не хватит. Если так пойдет дальше, то жди сокращения, как два года назад. И этого типа, умника этого, Бенедетти, конечно, захочет оставить. Так что, может, Риперт и прав. Может, лучше было бы отделаться от него… ну не знаю… короче, отбить у него охоту перебегать нам дорожку. Расквасить ему физиономию, что ли…

— Да, — бросил человек, сидевший позади Бока.

— Вот именно что да, — повторил Бок, — взять и расквасить ему физиономию. Почему бы и нет?

— Верно, — одобрил его собеседник.

— А вообще, зря я так распсиховался, — решил Бок. — И мне уже пора.

— Значит, это соперничество… — начал было человек.

— Да бросьте, — отрезал Бок, — ну я пошел.

Встав с дивана, он вынул из-за пазухи пару теплых мятых купюр. Сидевший также, в свой черед, сменил позу на стоячую.

— Возможно, я не смогу прийти во вторник, — объявил Бок. — Боюсь, мне это не удастся.

— Ладно, — ответил человек, — но наш уговор вы знаете.

— Ну, вы крутой, — сказал Бок.

Человек холодно улыбнулся, идя впереди Бока к двери, затем протянул ему руку, до этого свисавшую вниз, точно слабый, разболтанный рычаг.

— Да, крутой, и вся жизнь у нас крутая, — повторил Бок, протягивая ему свою, влажную.

— Ничего, все обойдется, — сказал человек. — Одна лишняя таблетка, если прихватит, — лучше поутру, сверх обычной нормы, вот и все дела.

Спустя четыре часа Бенедетти, одетый в темный костюм и туфли в мелкую дырочку, сортировал бумаги, одновременно бросая на своих помощников испытующие взгляды поверх очков с полумесяцами стекол. Все молчали. Зазвонил телефон. «Алло? — сказал Бенедетти. — Это я». Пауза. «Вы уверены?» Пауза. «И давно?» Пауза. «Понятно. Это ужасно. Я постараюсь… спасибо, я зайду вечером». Пауза. «Да, я постараюсь». Он повесил трубку, еще несколько секунд посидел, держа руку на аппарате, затем отодвинул от себя бумаги и углубился в созерцание пустого пространства письменного стола. Пауза. Наконец он поднял глаза, оглядел подчиненных, одного за другим, вдумчиво покачивая головой, снова придвинул к себе документы и спросил: «Так на чем мы остановились?»

Бок поместил свое яйцеообразное тело на стул, сев на него верхом, лицом к спинке, и опершись подбородком на скрещенные руки; Риперт примостился на батарее отопления, свесив длинные ноги и положив длинные пальцы на колени. Жорж, как всегда отиравшийся у книжного шкафа, сознался, что нисколько не преуспел в расследовании дела о завещании Ферро. «Ничего удивительного, — устало отозвался Бенедетти, — но будем продолжать работу». Потом взял слово Риперт: тыча пальцем в коричневую радугу у себя на лбу, он снова поставил вопрос о производственной травме и отгулах; Бенедетти со вздохом нацарапал на бумажке несколько слов и протянул ему. «Спасибо», — сказал Риперт. «Только не злоупотребляйте», — предупредил Бенедетти. Когда настал черед попугая Моргана, Бок объявил, что напал на след в провинции и по этой причине будет во вторник отсутствовать. «Хорошо», — согласился Бенедетти и отрешенно, явно думая о чем-то своем, произнес короткую речь, посвященную налоговым тяготам, трудной доле руководителя и тому, как все это прискорбно; Жорж тем временем перечитывал названия на корешках книг. Все встали, и Бенедетти подошел к нему:

— Еще раз поздравляю с мадам Дега.

— О, мне просто повезло, — сказал Жорж.

— Ну, все так говорят, — ответил Бенедетти. — Послушайте, Бок, вам случайно не требуется подмога в деле с птицей?

— Нет-нет! — в панике воскликнул Бок.

Наконец они расстались. Жорж прошел по Страсбурскому бульвару до первой же телефонной кабины. Это была трехместная кабина, ее дверцы открывались с большим трудом. В первом аппарате с мясом вырвали трубку, второй был вообще расколот надвое — похоже, орудовали топором, а третий монополизировал испуганный молодой человек, разложивший перед собой газетную страницу объявлений. Жорж терпеливо ждал, изучая, пока суд да дело, то, что осталось от телефонных справочников, соседствовавших с разоренными аппаратами: фамилия Вельтман — именно в такой орфографии — фигурировала там дважды.

Молодой человек внезапно повесил трубку и, выскочив из кабины, со всех ног помчался к своему будущему, а Жорж набрал первый из двух номеров. Ответил женский голос, увы, пронзительный и жесткий. Совершенно не похожий.

— Здравствуйте, мадам, — сказал Жорж, — могу я поговорить с Женни?

— Ошиблись номером, — проскрежетал голос.

— Вы уверены?

На том конце провода повесили трубку. Жорж поразмыслил с минутку, затем набрал другой номер, где ему ответил, в порядке компенсации, мужской голос среднего возраста — сочный, мягкий баритон.

— Здравствуйте, месье, — сказал Жорж, — вы находитесь на прямой связи с нашим каналом, в игре «Вам не повезло». Кажется, у вас там транзистор, выключите его, пожалуйста, — он создает неприятные помехи для наших слушателей. Благодарю вас. И позовите к телефону Женни.

— Но здесь нет никакой Женни, — ответил мужчина.

— Вам не повезло! — объявил Жорж. — Предоставляем вам второй шанс, месье. Знаете ли вы особу по имени Женни?

— Нет, не думаю, — ответил мужчина, — а в чем дело?

— Вам не повезло! — снова прокричал Жорж. — Вы в этом уверены? Неужели это имя вам ничего не говорит? Вы отдаете себе отчет, что рискуете потерять миллион франков?

— Новых?[16] — спросил мужчина. — Ну не знаю, не знаю. А Женевьева вам не сгодится?

— Как сказать, — ответил Жорж. — Есть ли у нее черное платье? С такими маленькими серо-голубыми крапинками? Это ваш третий и последний шанс.

— А бог ее знает, — испуганно пропыхтел голос, — это была моя тетка с отцовской стороны. У меня остались ее фотографии, я могу посмотреть, если вы подождете минутку.

— Вам не повезло! — проорал Жорж в трубку. — Вы проиграли, месье, вы потеряли кучу денег, вы жуткий недотепа. Тем хуже для вас, и мне вас ничуточки не жаль. Вам не повезло! Никогда еще наша игра не была так достойна своего названия!

И он бросил трубку. Значит, ее в справочнике нет. Когда он вернулся домой, зазвонил его собственный телефон.

— Шав, — отрывисто сказал Бенедетти, — хорошо бы вам заняться этой историей с попугаем. У меня дела стоят, и с этим следует покончить как можно скорее.

— Ну я попробую, посмотрю, — сказал Жорж.

— Да-да, попробуйте, посмотрите. Я сегодня узнал скверные новости о своей жене, — продолжал он, внезапно сменив тон. — Она, знаете ли, больна, и они сказали, что ей недолго осталось жить. Сам не знаю, зачем я вам это говорю.

— Я понимаю, — сказал Жорж. — Это ужасно.

— Это ужасно, — повторил Бенедетти. — Да, это ужасно. А откуда у вас такая фамилия — Шав? — помолчав с минуту, вдруг спросил он. — Из какого она региона?

— Точно не знаю, — сказал Жорж, — в Марселе, например, есть бульвар Шав. Там в старину рубили головы людям.

— А, да-да, — равнодушно отозвался Бенедетти. — Ну хорошо. Значит, вы попробуйте заняться розысками этой птицы и держите меня в курсе. А с делом Ферро пока можете повременить, это терпит.

— Боюсь только, это не понравится Боку, — заметил Жорж. — В принципе, дело о попугае поручено ему.

— Я знаю, — ответил Бенедетти, — я знаю и именно поэтому звоню вам домой. Мне не хотелось обсуждать это с вами в его присутствии. До чего же они неприятны, Шав, все эти кадровые проблемы! Неужели их нельзя избежать? Разве не лучше было бы нам всем стать простыми и искренними, жить во всеобщей душевной гармонии… ну, не знаю, не знаю, возможно ли это. А вы что думаете, Шав? Шав, куда вы пропали?

— Да я слушаю, — сказал Жорж.

— Ладно, — резко заключил Бенедетти, — значит, постарайтесь отыскать эту птицу, договорились? Живую или мертвую, и, если возможно, не позже понедельника. Доброй ночи.

— Доброй ночи, шеф, — ответил Жорж.

10

В субботу, во второй половине дня, Фред ехал по убогим улочкам Монружа в желтой, взятой напрокат «Мазде». Было прохладно, все заливал какой-то белесый свет, в тяжелом воздухе царило безмолвие. Фред включил было радио, но там какие-то люди с пресыщенными голосами занудно препирались насчет Брамса, и он решил обойтись без Брамса.

В конце одного переулочка по правую сторону виднелись ворота с распахнутыми решетчатыми створками. Фред проехал в ворота и остановил машину перед длинным грязно-белым зданием, окруженным небольшим парком, по аллейкам которого медленно передвигались представители третьего возраста, кто в одиночку, кто парами, где один иногда тащил за собой другого. Кое-где были расставлены скамьи, на них тесными рядками, как птицы на ветках, также сидели глубокие старики. У входа в здание медсестра-стажерка везла в кресле на колесиках молодого дебила, закутанного в клетчатое сиренево-зеленое одеяло, откуда торчали только его бесформенная голова да ноги в свисающих синих тапочках. Одна из тапочек, регулярно спадая с ноги, волочилась по земле, и молодой человек прямо-таки трепетал от счастья всякий раз, как стажерка нагибалась, чтобы поднять ее перед тем, как покатить кресло дальше, ласково обращая внимание больного на чахлые кустики среди косматой серой травы, где шныряли запаршивевшие кошки. Фред поднялся по трем ступенькам крыльца и пересек нечто вроде холла, где старичок с зубами, торчащими как у кролика, попросил у него сигаретку, только одну сигаретку, на что Фред любезно посоветовал ему сдохнуть поскорей.

За стеклянной перегородкой сидела грузная, коренастая, медлительная женщина простоватого вида, в одежде санитарки. Фред подошел к ней и сказал, что хочет навестить господина Леона Ришо. Женщина провела пальцем по смятому списку пациентов.

— Он в тяжелом состоянии, — сказала она.

— И что это меняет? — спросил Фред.

Женщина бросила на него угрюмый, тупой взгляд.

— Поймите, — внушительно заявил Фред, — у него из близких один только я и есть. Пускай он увидит меня перед тем, как… ну, в общем, последний раз.

— Номер 3, — сказала санитарка, ткнув пальцем в сторону коридора.

Фред вошел в коридор. Там царила удушливая смесь запахов скисшего супа, моющих средств и испражнений, главным образом испражнений; к тому же и стены были выкрашены в желтовато-коричневый цвет — все это, по мнению Фреда, выглядело и чудовищно, и смешно. Двери палат были снабжены зарешеченными окошками; первую забаррикадировали стулом, а в самой комнате стояли шесть кроватей с больными, из них три — с металлическими поручнями, не дававшими лежачим свалиться на пол; оттуда не доносилось ни звука. Дверь второй была заперта, и за ней тоже стояла тишина. Дверь третьей опять-таки была закрыта, но внутри слышались голоса — два мужских голоса, один молодой, терпеливый, второй старческий, капризный.

— Мне уже вставили трубку для еды, — скрипел старческий голос. — А теперь, значит, вторую, с другого конца. Это еще для какой надобности?

— Она облегчит вам жизнь, — храбро врал молодой терпеливый голос. — С ней вашему организму будет легче функционировать. Разве вы не хотите, чтобы ваш организм функционировал лучше?

Старческий голос разразился циничным смехом.

— Да идите вы подальше со своими фокусами, а меня оставьте в покое. Был у меня кузен, — продолжал он без всякой связи с предыдущим. — Есть у меня кузен, Грасьен…

Голос внезапно смолк. Фред, пристроившись поближе к двери, затаил дыхание.

— Да, и что же ваш кузен? — напомнил второй голос. — Кузен Грасьен?

— Вот он бы такого никогда не стерпел, Грасьен. У него все они бегали как ошпаренные, докторишки эти.

— Вы его очень любите, да? — подсказал второй голос. — Вы его очень любили, своего кузена?

— Еще чего! — фыркнул старческий голос. — У него они бегали как ошпаренные. Да и деньжата…

— Да?

— А потом он уехал. Может, и помер уже, кто знает. У всех ведь один конец. Все в гроб ложатся.

— Да, это верно, — признал молодой голос, — у всех один конец.

— А потом, денежки-то, все его денежки, — сипел голос, точно дряхлый орган, — они ведь были его собственные. Не мои. И уж я-то их не взял бы ни за какие коврижки. Что упало, то пропало, — непонятно закончил он.

Тут Фреду пришлось выпрямиться, поскольку в конце коридора показался инвалид, который бесконечно медленно тащился в его сторону, цепляясь за поручень на стене. Так что какие-то обрывки разговора Фред упустил. Инвалид прополз мимо Фреда, даже не взглянув на него, и скрылся, а Фред снова приник к двери, почти не дыша.

— Им не терпится узнать, где он, — продолжал старик. — Деньжата… с ними вечная история, всем они нужны, да побольше. Но ко мне с этим пусть не лезут. Грасьен уехал, и никто не знает, куда он подевался. И меня пускай не ищут.

— Да кому нужно вас искать? — терпеливо спросил второй.

— Они думают, я могу им сказать, — снова заскрипел дряхлый одышливый голос, — но пусть знают, ничего я им не скажу. Надо им сказать, что я не скажу. Надо им сказать, что я не знаю.

— Ну хорошо, — сказал второй, — я вас оставлю. Загляну завтра.

— Надо им сказать… — слабо, но упрямо простонал старик.

Фред выпрямился, принял безразличный вид, и тут обладатель молодого голоса вышел из палаты. Это был курчавый брюнет, похожий на прилежного ученика, в очках без оправы и белом халате с поднятым воротом. Проходя мимо Фреда, он метнул на него оскорбленный взгляд. Фред дождался, когда он окончательно исчезнет из виду, стащил халат, обвисший на деревянной культе вешалки, словно вялый осенний лист, и надел его; халат обтянул его, как перчатка, только грязная. Толкнув дверь, Фред вошел в палату.

У Леона Ришо было длинное иссохшее лицо; большие бледные глаза утонули во впалых глазницах, на висках остались скудные седые завитки, зато из ушей и носа торчали длинные седые волосы. Он лежал на кровати в грубой полосатой пижаме, выложив поверх простыни тощие руки со сжатыми кулаками. Фреду повезло: три кровати из шести были свободны, а две остальные заняты то ли спящими, то ли уже мертвыми пансионерами. Старик недоверчиво воззрился на незнакомца, усевшегося в ногах его постели.

— Я доктор Пероне, — объявил Фред. — Теперь я буду вами заниматься.

Старик принял эту новость без всякого энтузиазма.

— Итак, — продолжал Фред, — как мы себя чувствуем сегодня, месье Ришо?

Вместо ответа Леон Ришо только моргнул и скривил губы в безропотной усмешке.

— Мой ассистент (Фред указал на дверь) только что рассказал мне о проблеме с вашим кузеном, месье Ферро. Месье Грасьеном Ферро, ведь так?

Старик тотчас испуганно сжался.

— Я гляжу, вы взволновались, — безмятежно констатировал Фред. — Стало быть, эта проблема вас сильно заботит.

Старик резко вздрогнул и энергично замотал головой. Нужно было спешить: каждую минуту в комнату могли войти. И Фред решил действовать напрямик. Он придвинулся к Леону Ришо и схватил его за плечо.

— Вам лучше рассказать мне все как есть, месье Ришо, — ласково сказал он. — Ну-ка выкладывайте, что знаете. Вот увидите, после этого у вас сразу полегчает на душе. Вы успокоитесь. И никто больше не будет к вам приставать.

Старик заметался в постели, потом в панике открыл рот, но Фред проворно закрыл его ладонью.

— Вы мне скажете, — шепнул он, — скажете только одно: где он, этот Грасьен. Потом я уйду, и больше об этом разговора не будет.

Леон Ришо конвульсивно бился под давившей на него рукой. Его лицо побагровело. Фред чуть приподнял ладонь, освободив старику уголок рта.

— Ну, давайте же! — потребовал он.

— Скажите им, что я не знаю, — слабо выдохнул старик.

— Я вижу, вы меня не поняли, — констатировал Фред.

Внезапно он перестал ощущать сопротивление под рукой, как будто давил на пустоту. Он сдвинул ладонь с лица старика. Леон Ришо больше не двигался, жизнь покинула его, застывшие глаза были устремлены прямо на Фреда, и тот отпрянул, чтобы уклониться от этого мертвого взгляда. «Черт подери! — досадливо пробормотал он, — вот уж чего я не хотел!» Он встал, пошел к двери, на ходу с трудом сдирая с себя халат, и час спустя уже входил в пивнушку у Орлеанских ворот, где в самом темном углу его поджидал человек в низко надвинутой, скрывающей лицо шляпе и непроницаемых очках, перед которым стояла кружка темного пива.

— В богадельне дела прошли неважнецки, месье Гиббс, — сказал Фред. — Там больше делать нечего, даже не надейтесь.

— Очень жаль, — ответил месье Гиббс. — Ну что ж, тем хуже, не будем об этом.

— Вот именно, не будем об этом, — заключил Фред.

— А Бенедетти?

— Тут есть сложности, мне трудновато к нему подобраться, — уклончиво сказал Фред. — Может, вы бы занялись этим сами?

— А откуда я знаю, как это сделать? — обеспокоился месье Гиббс.

— Да я вам все объясню. Хорошо бы наладить контакт с кем-нибудь из его сотрудников, ну, знаете, с таким, кто мог бы работать одновременно и на нас. Это я могу устроить, тут я кое-что разнюхал, прежде чем говорить с вами.

— Ну хорошо, делайте, как считаете нужным. Только держите меня в курсе.

— Я постараюсь, — обещал Фред. — А как эта история с сектой — вы ее покупаете?

— Думаю, да, — ответил месье Гиббс. — Но мне и тут понадобится ваша помощь, вы должны уточнить для меня все детали. Позвоните завтра. Хотите выпить чего-нибудь?

— Некогда, — сказал Фред, вставая.

Затем, ближе к двадцати трем часам, Фред сидел в своей «Мазде», припаркованной возле малой триумфальной арки Каррузель, и читал при свете слабой потолочной лампочки «Федру» в старой школьной хрестоматии с бутылочно-зеленой обложкой, восхищаясь тем, что это название являет собой почти точную анаграмму его имени. Он читал медленно, наслаждаясь сюжетом; его волновала сама мысль о том, что некоторые преступления всегда влекут за собой другие, великие преступления. Стекла машины густо запотели изнутри, и сырость собиралась в крупные тяжелые капли, которые иногда внезапно шлепались вниз.

Ровно в двадцать три часа механизм его наручных часов разразился звонким трубным маршем из «Аиды», и Фред с сожалением захлопнул книжку. Он протер лобовое стекло «клинексом», включил газ, лихо развернулся под аркадами Лувра, пересек улицу Риволи и поставил машину на второй линии в самом конце авеню Опера. Отсюда ему были хорошо видны двери «Театр-Франсе», между которыми желтели афиши с торжественным анонсом спектакля «Федра». Здесь он снова стал ждать. Открыв книгу, он перелистывал ее, выхватывая взглядом то один, то другой стих и повторяя его несколько раз, чтобы прочувствовать смысл и очарование трагедии, что ему не всегда удавалось.

Наконец двери театра распахнулись, публика валом повалила наружу, потом наступила пауза; затем вышел персонал, и трое людей, отделившись от общей группы и перейдя улицу Ришелье, приблизились к «Мазде». Фред открыл дверцы, и троица разделилась на две части — двоих мужчин и женщину. Один из мужчин, с тусклым лицом, высокий, костлявый и коротко остриженный, носил зеленую одежду и выглядел лет на тридцать. Женщина — розоволицая пухленькая блондинка — была того же возраста. Второй мужчина, опять-таки блондин, но кудрявый, отличался атлетическим сложением и при этом необычайной бледностью; ему можно было дать двадцать пять лет.

— Добрый вечер, — сказал Фред. — Меня зовут Фред.

— Знаем, — ответил костлявый. — Она нам сказала. Так в чем, собственно, дело?

— Долго объяснять, — бросил Фред. — Надо бы сначала выпить.

— У вас?

— Нет, — сказал Фред. — Я живу в отеле.

Он развернулся на авеню Опера, чтобы выехать на улицу Сент-Оноре, а оттуда в Шатле, где находилось кафе «Сара Бернар». По дороге Фред узнал, что молодого блондина зовут Батист и что он исполняет роль одного из стражников в «Федре». Пухленькая блондинка носила имя Беатрис и играла наперсницу Федры, Панопу, ту, что возглашает в самом конце пьесы: «Она умирает, господин!» Костлявый же, севший рядом с Фредом, не принадлежал к театральным кругам, но утверждал, что зовется Берримором. Батист и Беатрис составляли влюбленную парочку и непрерывно целовались на заднем сиденье. Фред попытался было пару раз заговорить с ними о Федре, но это их только смешило, побуждая обниматься еще более страстно, и он отказался от своего намерения.

В «Саре Бернар» они заказали шоколад, который им подали в толстенных фаянсовых чашках, под пышной, дымящейся пеной. Коньяк Фреда мерцал перед ним в бокале, как отполированное янтарное полушарие.

— Это вроде как пьеса, — объяснил он, — очень похоже на театр. Вы выучиваете текст, я в целом намечаю вам мизансцену, и вы играете. Всего полтора дня — и по пять тысяч каждому.

— Ладно, — сказал Берримор. — На таких условиях я согласен.

— Значит, вам придется взять на себя этого типа. Его реакции легко предвидеть, это будет несложно.

— Ничего сексуального? — спросила Беатрис.

— Ничего сексуального, — ответил Фред, — в принципе, ничего сексуального. Но конечно, вам придется решать это по ходу дела.

— Он что, ваш враг? — осведомился Батист. — Насолить вам хочет?

— Да нет, — сказал Фред. — Бессильная вражда мне не внушает страха[17].

11

В воскресенье, к концу дня, Зимний цирк готовился открыть двери для публики. В представлении, среди прочего, должны были участвовать дрессировщица слонов по имени Лесли Богомолец, тридцать белых медведей плюс один черный тибетский, морские львы капитана Фрэна, воздушные акробаты Гонсалес и Жилетт Милан со своими кроликами. Задолго до начала этого зрелища у входа в цирк уже стояла очередь, заполонившая весь тротуар, вплоть до ближайшего бара — того, что по правую сторону; там сидели у окна Жорж и Вероника. В баре появился Бернар Кальвер, он помахал им, Вероника ему улыбнулась. Он подошел и сел за их столик.

— Видали, сколько народа? Я сто лет не был в цирке.

— Я тоже, — сказала Вероника.

— Воспоминания, — вздохнул Бернар Кальвер, — одни лишь воспоминания.

Жорж ничего не сказал, ничему не воспротивился и в результате сорок минут спустя был засажен в жесткое кресло над цирковой ареной. Бернар Кальвер сидел возле Вероники с другой стороны.

Внизу под ними мужчина с чеканным профилем, одетый в красный смокинг, что-то торжественно объявлял, красуясь в белом круге света. Позади ведущего играл, стараясь не заглушать его голос, оркестрик, состоявший из двух трубачей, молоденького тщедушного клавишника и барабанщика с куафюрой, как у куафера.

Красный смокинг скрылся, свет погас. Под куполом цирка замелькал сиреневый луч, в котором кувыркалось какое-то крошечное существо: это была обезьянка в пестром цыганском наряде, которая спускалась вниз резкими зигзагами, цепляясь за трапеции и лонжи; едва она соскочила на арену, как из-за кулис выбежал человек в золотом трико, широко раскинул руки, приветствуя публику, сбросил свой розовый плащ и начал ловко взбираться вверх по канату. Зрители, сидевшие вокруг арены, подняли глаза, Жорж открыл свои, когда зазвучали аплодисменты. Потом настал черед Лесли Богомолец, которая довольно быстро увела своих четырех слонов, предварительно заставив их ходить по канату. Потом дрессировщик птиц представил сцену на вокзале; его крикливые и щебечущие питомцы имитировали пыхтение паровоза и свистки кондукторов, а несколько говорящих попугаев вопили во весь голос: «Отойдите от края платформы, будьте осторожны, не держите двери, поезд отправляется, до свиданья, мама!» Потом еще один артист жонглировал винными бокалами, а эквилибристка держала стойку на шаре вниз головой, на одном пальце руки. Потом на арену выбежали несколько клоунов, и один из них взорвался. Наконец человек в красном объявил антракт; униформисты принялись расставлять решетки для выступления диких зверей, Вероника смеялась, слушая Бернара Кальвера, и Жорж встал.

У входа в цирк два адмирала обсуждали результаты последних скачек, напечатанные в конноспортивном еженедельнике. Они указали Жоржу, как пройти в цирковой зверинец, где он оказался единственным человеческим существом — в ожидании других посетителей, которые должны были прийти позже, после представления. Жорж уныло осмотрел отдыхавших животных: он знал их как облупленных — ничего нового, все они как две капли воды походили на самих себя. Он скорчил рожу обезьяне, благо свидетелей не было, и она ответила тем же, вполне банально, начав трясти прутья своей клетки. Жорж подошел к высокому круглому вольеру с прочным деревянным барьером, над которым вихрем кружились колибри и прочие пернатые. В полу клетки была вырыта яма — мерзкая клоака, где кишмя кишели аспиды и гремучие змеи. Жорж посмотрел вверх, на птиц. Он смотрел на них всего один миг, бесстрастным, ничего не выражающим взглядом. Внезапно он расстегнул пальто, распахнул его — широко, как обычно делают эксгибиционисты, — и крикнул:

— Морган!

На самом верху клетки большая серая птица спорхнула со своего насеста, камнем обрушилась вниз, на настил, заприметила щель между досками барьера и начала долбить дерево мощными ударами клюва, разбрасывая вокруг себя щепки, стружки и опилки, которые градом сыпались на змей. Расчистив себе путь, она пронеслась в двух метрах от пола и налетела на Жоржа, который ловко сгреб ее, сунул под пальто и торопливо вышел. Его дом находился всего в сотне метров, и он, даже не рассмотрев попугая, запер его в одной из комнат, в той, куда заходили реже всего. После этого он несколько минут постоял в кухне со стаканом воды в руке, не двигаясь и глядя в черный квадрат окна. Он не был ни взволнован, ни доволен, ни удивлен, он просто ни о чем не думал. Затем он вернулся в цирк.

Три морских льва под руководством капитана Фрэна исполняли классический номер — держали на кончиках носов большие красные мячи, украшенные зелеными звездами, и довольно нестройно исполняли вальс «На прекрасном голубом Дунае» с помощью системы хроматических труб. Время от времени капитан вытаскивал из непромокаемого кармана смокинга извивавшихся серебристых рыбок и метал их своим подопечным через всю арену, точно крошечные молнии. Жорж начал спускаться к первым рядам по проходу между секторами в тот момент, когда шпрехшталмейстер в красном представил публике Жилетт Милан, перечисляя венценосных особ, которые аплодировали ее кроликам. В наступившей темноте Жорж отдавил ноги нескольким зрителям, пытаясь пробраться к своему месту. Он шел к своей цели, бормоча несвязные извинения, как вдруг вспыхнул свет, и все увидели Жилетт Милан в окружении ее шестидесяти грызунов. А Жорж увидел Веронику и Бернара Кальвера, тесно прильнувших друг к другу. Он смотрел на них всего одно мгновение, после чего отвернулся и пошел назад под бравурную музыку оркестра, предназначенную для кроликов.

Подойдя к двери своей квартиры, он услыхал внутри звуки громкого разговора, которые стихли при его приближении; одновременно погасла и лестничная лампочка-«минутка». Жорж вздрогнул, но тут же вспомнил про попугая Моргана. Зайдя в кухню, он разложил на подносе кое-какую еду, в том числе нарезанные фрукты для птицы. Затем расположился с этим угощением на полу в уголке комнаты, отведенной пернатому гостю, и, поставив поднос на колени, стал слушать.

Это действительно была самая болтливая птица на свете, никакого сравнения с обычными говорящими попугаями, которых всем нам время от времени случается видеть. Разумеется, речь его была несвязна и в большинстве своем изобиловала короткими изречениями, междометиями, припевками, ругательствами и слоганами на многих языках мира, плюс подражание автомобильным гудкам, скрипу дверей, выстрелам, ворчанию, рычанию и любовным воплям различных зверей. Его жизнь явно была богата путешествиями, приключениями, встречами с людьми и животными всех мастей и сословий. Иногда он замолкал, но Жорж быстро понял, что стоит повторить два-три раза любое слово, как Морган подхватит его, запомнит и включит в свой репертуар.

— Бернар Кальвер — сволочь! — говорил, например, Жорж, поливая кетчупом кусок хлеба. — Я повторяю: Бернар Кальвер — сволочь!

— Кальвер — сволочь! — повторял попугай. — Каждому овощу свое время! Поставь его на стол! Introbo ad altare dei![18] Держи вора! Держи вора! Держи вора!

Похоже, ему частенько приходилось слышать этот крик. Затем он долго лаял по-собачьи.

— Хотя мне, в общем-то, наплевать на них, — продолжал Жорж, уже для себя самого.

— Наплевать на них! — заголосил попугай. — Mehr Licht![19] Завод Молотова, слушаю вас! Десять тысяч, и деньги на стол! Лазурь, лазурь, Женни Вельтман.

Жорж резко вскочил на ноги (при этом поднос с грохотом упал с его колен) и уставился на птицу, сидевшую на спинке стула.

— Что ты сказал?

— Женни Вельтман, — повторил попугай.

Жорж подошел к нему.

— Повтори, — прошептал он, — повтори!

— Повтори, — повторил Морган.

— Нет, — сказал Жорж, — повтори: Женни Вельтман.

— Повтори Женни Вельтман, — произнес попугай.

Жорж с яростным криком схватил птицу за крыло и начал ее трясти. Морган вырвался, испустил свой собственный крик, затем изобразил крик Жоржа, заметался по комнате и, уронив в полете серо-стальное перо с грудки, сел на платяной шкаф, откуда воззрился на человека круглым глазом с выражением горького упрека за обманутое доверие. Жорж отошел в свой угол, сел, подобрал поднос и снова взялся за еду, исподтишка следя за попугаем. Наступило молчание.

Близилась ночь, а попугай все еще дулся. В конце концов Жорж заснул, уткнувшись головой в угол, а потом и вовсе в плинтус, заменивший ему подушку. Он то и дело испуганно вскидывался и встал незадолго до восьми утра. Попугай все еще глядел на него со шкафа. В качестве извинения Жорж преподнес ему ломтики яблока, и Морган повел в его сторону зрачком, дав понять, что смягчился. Жорж разыскал в квартире упаковочную картонку и бечевку, вернулся и ласково окликнул попугая по имени. Морган без возражений снялся со шкафа, совершил короткий облет комнаты и спокойно позволил упаковать себя в коробку.

К девяти часам Жорж вошел в проход Брэди со стороны Страсбурского бульвара. Брижит еще не было, Бок находился где-то в провинции, а Риперт на больничном. Жорж пересек переднюю, постучал в дверь кабинета Бенедетти, вошел и поставил коробку на стул.

— Вот попугай, — сказал он.

Бенедетти перестал помешивать ложечкой в чашке, которую держал в руке; он долго смотрел на Жоржа Шава, потом протянул ему чашку со словами «Держите, выпейте!», ибо Жорж выглядел грязным и усталым, его одежда была в беспорядке, щеки заросли щетиной, а под глазами темнели круги; затем он выдвинул из-под письменного стола маленький стальной сейф, где держал наличность, и объявил Жоржу, что ему полагается аванс.

Однако три часа спустя, когда Жорж вернулся на улицу Оберкампф, Вероники там не оказалось. Она заходила в его отсутствие и снова ушла. На зеркале ванной она написала ему несколько прощальных слов губной помадой их первой встречи; тюбик так и остался стоять на стеклянной полочке над раковиной.

12

Тем не менее через три часа Жорж явился на площадь Трокадеро, но прошло двадцать минут, а Женни Вельтман все еще не было, и Жорж занялся перечитыванием позолоченных изречений Поля Валери на стенах дворца Шайо[20]. Он заказал кофе, потом повторил заказ, а потом какой-то молодой человек, до этого уже дважды или трижды проходивший мимо его столика, уселся на ближайший к нему стул.

— Надеюсь, не побеспокою, — бросил молодой человек почти утвердительно.

Жорж ответил уклончивым жестом. На площади Трокадеро имеются четыре или пять кафе, довольно просторных и в это время дня почти пустых, свободных мест предостаточно, и нет никакой нужды тесниться таким вот образом. Именно это и означал жест Жоржа.

— А что, столик забронирован? — осведомился молодой человек, доказывая, что он правильно понял этот жест.

— Можно сказать и так, — ответил Жорж.

— И напрасно, — отрезал тот, — она все равно не придет.

Жорж пристально оглядел наглого незнакомца и отметил его атлетическое сложение, очень белую кожу и белокурые, почти бесцветные волосы, как будто его долго вымачивали в жавелевой воде. Он походил на ангела-тяжеловеса, а сиротливая улыбка бывшего сына полка говорила о том, что его слишком рано отлучили от груди и слишком часто заставляли отбывать наказание в темном чулане. На запястье у него поблескивала массивная цепочка белого металла с выгравированным именем — Батист.

— Она на вас недурно смотрится, — сказал Жорж.

— Мерси, — ответил Батист. И настойчиво повторил: — Она не придет, не ждите. Они никогда не приходят.

— Вы говорите обо всех женщинах в принципе?

— Я пришел вместо нее.

— Вместо кого?

— Вы же знаете, вместо Женни Вельтман.

— Ладно, — холодно сказал Жорж. — Чего вы хотите?

— Некогда объяснять, придется нам с вами туда проехать.

— Куда это — туда?

— Придется туда проехать, — повторил Батист. — Вставайте, поехали.

— Ну уж нет, — возразил Жорж. — Ну уж нет.

— Вы хотите ее увидеть или как?

Их ждал голубовато-серый «Форд Капри», припаркованный в боковой аллее авеню Клебер. Жорж колебался.

— Давайте садитесь, — приказал Батист, — вы с ней познакомитесь. И с другими тоже. У вас еще вся жизнь впереди.

Сиденье было слишком выдвинуто вперед, и Жорж никак не мог распрямить ноги, ему пришлось их поджать, и он зашарил вокруг себя в поисках какого-нибудь рычага, сдвигающего кресло назад. «Не старайтесь, сломано», — бросил Батист. Чтобы попасть на авеню Ваграм, «форд» описал элегантный полу-эллипс на площади Звезды, презрев многочисленные приоритеты. Жорж вцепился одной рукой в спинку сиденья, а другой уперся в лобовое стекло. «Не бойтесь, я свое дело знаю», — буркнул Батист. «Все так говорят», — бросил Жорж. Они проехали площадь Клиши и площадь Бланш, проехали Пигаль и Барбес, где бурлила нервная, напряженная жизнь активной части населения, а затем Ла-Шапель, где толпа была уже не такая вздрюченная. Их маршрут, до этого чисто бульварный, теперь, после авеню Секретан, осложнился путаницей тесных улочек. Жорж даже не успел прочесть название той из них, в конце которой Батист затормозил, припарковав «форд» возле кирпичного здания, украшенного желто-зелеными керамическими розетками в виде кочанчиков цветной капусты.

В здании имелся лифт, и он вознес их на шестой этаж. Батист постучал в дверь направо от лифта, и Беатрис тотчас открыла им. Она ввела Жоржа — его одного — в комнату, обставленную как приемная, без видимой заботы о роскоши или интиме, где уже сидел Берримор со стаканом бесцветного напитка в руке. Он холодно поздоровался с Жоржем и предложил ему другое кресло и другой стакан. Он поднял свой, Жорж вяло последовал его примеру, и они выпили. Напиток представлял собой слабо подслащенный сироп с привкусом какого-то трудно распознаваемого фрукта, не то манго, не то вишни. Наступила мертвая тишина. Жорж рискнул нарушить ее.

— Эти штуки без красителя, — сказал он, — нужно долго соображать, чтобы определить их на вкус. А это лишнее усилие, вы согласны? Раньше было много проще. Желтый — значит, там лимон. Зеленый — мята, оранжевый — апельсин. Никаких проблем, пей себе на здоровье. По-моему, так оно лучше.

Берримор оставил эту реплику без ответа. Он вперил в Жоржа острый взгляд.

— Вы пришли повидаться с Женни Вельтман, не так ли? — произнес он бесстрастным, размеренным голосом, напоминавшим гул холодильника. — Вы ее друг.

— Да, — ответил Жорж, — то есть почти друг, я совсем недавно встретился с ней и…

Берримор остановил его, подняв худую руку, словно уже знал все это или, наоборот, не хотел знать.

— Не волнуйтесь, вы ее увидите.

— Да я не очень-то и волнуюсь, — сказал Жорж. — Вы что, ее друзья? Или родственники?

— Или родственники, — повторил Берримор. — Да, именно так, родственники. Совершенно верно.

Он встал, подошел к окну и начал рассматривать другое окно, абсолютно идентичное, вплоть до такого же цветочного горшка на подоконнике, но расположенное по другую сторону внутреннего двора дома. И снова мертвая тишина.

— Вы не очень-то похожи, — сказал Жорж. — Я имею в виду, не очень похожи на нее.

— Это верно, — не оборачиваясь, подтвердил Берримор.

Он по-прежнему пристально глядел на противоположное окно, даже прижался носом к стеклу, которое тем не менее ничуть не запотело, словно его дыхание было ледяным. В третий раз наступила мертвая тишина, и Жорж подумал: ну, хватит с меня.

— Ладно, — сказал он, — я, пожалуй, пойду.

— Так вы не хотите ее увидеть?

Жорж молча воззрился на Берримора.

— Можете идти к ней, она там. Как раз напротив. Не верите, смотрите сами.

Взволнованный Жорж неловко, с некоторым усилием выбрался из кресла, почему-то не очень при этом спеша. Ему казалось, что он идет ужасно медленно и занимает слишком много места в комнате, однако, подойдя к окну, он действительно увидел в окне напротив Женни Вельтман, все в том же черном платье; правда, сквозь темное, поблескивающее стекло трудно было различить, есть ли на нем маленькие серо-голубые вставки. Она сидела так неподвижно, что на мгновение ему почудилось, будто это ее портрет или манекен, — но нет, они находились достаточно близко друг к другу, чтобы ему был виден трепет ее ресниц. Он захотел улыбнуться, помахать ей, но не смог: их разделяла пропасть, глубокая пропасть, на дне которой виднелись мусорные баки, засохшие цветы, сломанные игрушки, обгоревший телевизор, дырявая велосипедная шина.

Прошла минута, и Женни Вельтман прижала палец к губам — это могло означать что угодно, — а потом исчезла. Жорж остолбенело пялился на опустевший четырехугольник окна, словно на белый экран по окончании фильма. Когда он обернулся, Берримор снова сидел. Жорж вернулся к своему креслу и упал в него со смешанным чувством огромного облегчения, сладкой удовлетворенности и тяжелой усталости.

— Вы меня за дурака держите, — произнес он, с трудом ворочая языком, чтобы выговорить эту, в общем-то, простую фразу. — Меня все держат за дурака, — добавил он с глубокой, спокойной и сонливой убежденностью. — Я устал от всего этого. А теперь я пойду.

— Как хотите, — сказал Берримор.

Жорж решил встать, но тут Жорж заметил, что его тело окаменело, что это тело сделалось холодным, застывшим и бессильным, что его кое-как еще слушаются только пальцы рук и ног да лицо, и Жоржу почудилось, будто он уподобился тем незавершенным статуям Микеланджело, что стоят во Флоренции, в галерее Академии: из грубой глыбы выступают лишь фрагменты существа, заключенного в мраморе, — бедро, торс, поднятый локоть, едва намеченное лицо или член, великолепно отполированное колено. Но вскоре и руки Жоржа, и его лицевые мускулы окаменели в свой черед.

— Ах, дьявольщина, — пробормотал он. — Черт подери…

И у него вырвался блеющий смешок.

— Это бесцветное пойло… — прошептал он.

Он успел еще раз засмеяться, уронив изо рта струйку слюны, но тут активная составляющая бесцветного сиропа властно захватила весь его организм, вплоть до последних очагов сопротивления, и Жорж рухнул набок, на поручень кресла, удержавшего в наклонной позиции обмякшее тело, тогда как его дух в свободном падении пронзил пол и устремился к центру земли, в неведомые, безграничные, бесцветные и безвоздушные пространства, где не на что было уповать, где не на что было опереться.

13

И опять-таки, жили-были двое мужчин, которые однажды мчались по внешнему кольцевому бульвару в «504»-й цвета «голубой металлик», под звуки «Консульского марша в Маренго», исполняемого оркестром республиканской гвардии и несущегося из пары динамиков, расположенных по обе стороны их временной обители. Сразу после Порт-Шамперре машина застряла в пробке, и человек, сидевший за рулем, разразился проклятиями. Он был довольно высок, широкоплеч и носил синий костюм с синим же галстуком. Волосы у него были темно-каштановые, глаза слезились, а багровое лицо украшала сеточка красных прожилок, таких же частых и запутанных, как водная сеть Боса[21]. Звали его Гильвинек, место рождения — Банналек, так было записано в удостоверении с триколором, которое хранилось во внутреннем кармане пиджака. Он был представителем закона. Есть такая профессия.

Человек, сидевший рядом с Гильвинеком, носил серую одежду. Глаза и волосы у него тоже были серые. Худенький, подобранный, он напоминал язычок огня, готового вот-вот погаснуть, — такой же тусклый, но такой же стойкий. Звали его Кремье, и он вкупе с Гильвинеком представлял закон. Он листал какой-то толстый сброшюрованный труд. Подняв голову, он произнес несколько неразборчивых слов; Гильвинек тотчас убавил оглушительную громкость военного марша.

— Что ты сказал?

— Я сказал: убавь звук, — повторил Кремье.

— Уже убавил, — сказал Гильвинек.

— Вот так оно лучше.

Гильвинек устремил на Кремье долгий взгляд, враждебный и одновременно восхищенный, завистливый, слегка даже почтительный, и возможный благодаря глухому автомобильному затору вокруг них, на замкнутом пространстве в два квадратных километра, потом вполголоса изрыгнул несколько ругательств, потом включил первую скорость, увидев, что гектары машин сдвинулись вперед на целый метр. Кремье снова погрузился в чтение журнала, а вернее, каталога «Мютюэль», предлагающего своим адептам предметы первой необходимости по сходным ценам.

— Ты что, не любишь музыку? — спросил Гильвинек.

— Да нет, — ответил Кремье, — не особенно.

Еще с четверть часа они двигались по кольцу с невозмутимой скоростью минутной стрелки на циферблате. Гильвинек то и дело перестраивался в другой ряд под тем предлогом, что так оно быстрее, а на самом деле, желая хоть чем-то себя занять. Добравшись до авеню Малакоф, они увидели прямо посреди шоссе машину, завалившуюся набок, и Гильвинек сказал: «Вот из-за этого ДТП мы и застряли!», хотя после этого ДТП ситуация к лучшему не изменилась. Возле Порт д’Итали они свернули с кольцевой дороги, надеясь проскочить к следующей заставе бульварами, носившими имена маршалов, но там была точно такая же безнадега — и тут даже Кремье начал нервничать. Тогда Гильвинек придумал, как срезать часть пути; в результате они долго крутились в районе Альфорвиля, петляя в лабиринте улиц и проспектов, и наконец были вынуждены, как простые смертные, спросить дорогу у своего же коллеги-полицейского. Спустя какое-то время они все-таки попали в Иври, а там уж довольно скоро нашли домик Фернана.

Кремье несколько раз дернул шнур звонка, свисавший с одного из столбов. Поскольку никакой реакции не воспоследовало, он толкнул створку ворот, расцарапал свою фланель в когтистых лапах розового куста, близкого к одичанию, и подошел к домику. Не успел он постучать, как из отверстия, проделанного в двери на уровне человеческой головы, высунулась длинная полая металлическая трубка и уперлась аккурат в кончик носа посетителя в сером.

— Кончайте, Фернан, это я, — сказал Кремье, — это всего лишь я.

— А этот краснорожий позади вас, — спросил напористый голос из-за двери, — что еще за тип этот краснорожий?

— Мой коллега, — объяснил Кремье, — и приятель.

— Знаем мы ваших приятелей, — откликнулся голос. — Знаем мы вас. Чего тебе надо?

— Да ничего, — сказал Кремье, — так просто, проезжал мимо…

— Нет, вы только его послушайте! — взревел голос. — Он мимо проезжал!

Тем не менее дуло медленно втянулось обратно в дыру, оставив на носу Кремье круглый белый отпечаток, а дверь в конце концов отворилась под звяканье цепочек, щелканье крючков и скрип засовов. Кремье прошел следом за недовольно бурчавшим стариком в комнату, сплошь заваленную книгами. Книги на полках закрывали стены до самого потолка, книги в шатких стопках стояли на полу, подпирая друг друга, как люди в метро в часы пик. Фернан сотворил из этого книжного скопления нечто вроде мебели: кубический метр книг образовал стол со столешницей, сложенной из томов большого формата; штабель пониже и подлинней служил скамьей, которая с привлечением ближайших стопок могла преобразиться и в кровать. Связки газет, благо они шире и мягче, можно было рассматривать как кресла. Кремье сел на одну такую связку, а Фернан расположился напротив, держа ружье на коленях. Гильвинек стоял у окна, заложив руки за спину и разглядывая сквозь мутное стекло прилегавший к дому огородик.

— Ну, как дела? — спросил Кремье.

— Да нет уже никаких дел, — ответил Фернан, — ни черта нет. Все кончено. Люди больше не читают.

— И все же тебе здесь неплохо живется. Ведь это практически настоящая деревня.

— Вам бы заняться своими артишоками, — посоветовал, не оборачиваясь, Гильвинек. — Тут холода обещали, неплохо бы накрыть ростки колпаками. А уж весной вы бы их прищепили…

— Ага, — буркнул Фернан, — хотя все равно я их не ем. Как его зовут, твоего коллегу?

— Гильвинек.

— Ну ясно, — усмехнулся Фернан. — Сам-то я из Бреста. Стало быть, вы мимо проезжали?

— Вот именно, — подтвердил Кремье, — проезжали мимо. Дай, думаю, загляну к тебе. Скажи, ты случайно ничего не слыхал за последние дни об одном типе по имени Шав?

— Ах вот вы зачем, — усмехнулся Фернан. — Так бы сразу и сказали. Значит, вы за этим ко мне пожаловали.

— Ну да, — признался Кремье, — за этим.

— А что тебе от него надо?

— Да ничего, — уклончиво ответил Кремье, — ну, почти ничего. Возможно, он знает человека, которого ищут… которого мы ищем. Ну вот и расспрашиваем кого можем, там и сям, вдруг что-нибудь путное услышим. Ты же знаешь, как это делается.

Фернан сверлил взглядом Кремье в наступившей тишине, слегка нарушаемой Гильвинеком, который решил наконец сесть и теперь перелистывал свое сиденье. Внезапно старик встал и, отступив к порогу, направил ружье на двоих полицейских.

— А ну убирайтесь, — скомандовал он, мотнув подбородком в сторону выхода. — Вон отсюда. Я уже не очень-то молод, но зря вы надеетесь, что я позволю вам являться в мой дом и морочить мне голову. Давайте-ка, освобождайте помещение. И поживей!

— Слушай, — мягко сказал Кремье, — у нас действительно произошла странная история. Недавно вечером в районе Жюля Жоффрена, почти напротив «Вермона», некто Кроконьян — тебе известно это имя? Оно тебе что-нибудь говорит?

— Вермон — да, — ответил Фернан, — Кроконьян — нет. Наверняка из молодых. А молодых я уже не знаю. И вообще, какого черта я отвечаю этому паразиту? — возмутился он вдруг. — Ну-ка мотай отсюда, мотай, говорю, паразит! Прочь из моего дома, вы оба!

Он грозно размахивал своим оружием и явно не был расположен к конструктивному диалогу. Кремье пожал плечами и встал. Гильвинек последовал его примеру и, проходя мимо окна, бросил прощальный взгляд на грядки.

— А ваш кервель, вон там…

— Убирайся! — взревел Фернан.

— …вы могли бы его уберечь…

В ответ букинист замахнулся прикладом на непрошеных гостей, и те, шарахнувшись от его ударов, кинулись к двери, а из нее к своей «504»-й; по пути их снова расцарапали безжалостные шипы роз. «Ворота! — крикнул им вслед Фернан. — Ворота прикрыть не забудьте!» Стоя на пороге дома со своей длинноствольной винтовкой в руке, он проследил за беспорядочным отступлением посетителей, потом разразился нервным хохотом и с треском захлопнул за собой дверь. «Старая сволочь!» — бросил Гильвинек.

Заперевшись на все замки, Фернан пересек комнату с книгами, потом другую, такую же захламленную, но не книгами, а кучами скомканного белья, и взобрался по восемнадцати ступенькам наверх, в маленький кабинет, обставленный настоящей мебелью, иными словами, стулом и столом, на котором был водружен древний телефонный аппарат. Он сел, снял трубку, набрал один номер, затем второй, каждый раз долго ожидая ответа под пронзительные звонки, которые разносились эхом по затихшему безлюдному дому, отдавались дребезжанием в оконных стеклах и разбудили кошку. Наконец по третьему номеру, после двенадцати гудков, ответили.

— Его нет дома, — сказала Вероника. — Нет, понятия не имею. Я как раз пришла забрать свои вещи, уже выходила и вдруг услышала ваш звонок. И помчалась назад, прямо задохнулась (она громко подышала в трубку). Да, конечно, я передам, хотя, вообще-то, не знаю… Может, я его и не увижу. Вроде бы он еще не возвращался. Ладно, я ему записку оставлю. Что написать, кто звонил?

— Бесполезно, — сказал Кремье, щелкнув переключателем на табло машины, после чего рация, вернувшись к своим передающим функциям, снова начала извергать воинственные приказы. — Ничего они не знают. Поехали отсюда.

— Старая сволочь, — повторил Гильвинек. — Гляди, что я у него свистнул: с паршивой овцы хоть шерсти клок.

И он вытащил из-под куртки книжку. «Я на ней сидел, — сказал он, — прилично выглядит, и обложка ничего». Это было английское карманное издание «Калеба Вильямса» Уильяма Годвина[22]; бежевые буквы названия четко выделялись на рисунке темных тонов, где мужчина с озабоченным лицом сидел в глубине фиакра.

— Ты разве говоришь по-английски? — спросил Кремье.

— Нет, но вот как раз и будет повод научиться. Лучший способ освоить язык — это лингвистическое погружение, слыхал про такое? А обложечка и вправду клёвая. Ты что, не любишь литературу?

— Да нет, — ответил Кремье. — Не особенно.

— Глянь-ка на рисунок! — воскликнул Гильвинек, — этот тип в фиакре, он же на тебя похож. Вылитый портрет!

Он принялся листать книжку, а Кремье глядел на него, как очень одинокий человек глядит иногда на свою собаку — снисходительно, с примесью отчаяния и оттенком глухого раздражения. Потом его взгляд вдруг застыл и сделался отрешенным. «Эй! — окликнул его Гильвинек, — что случилось?» Кремье встряхнулся и знаком приказал ему ехать.

— Ладно, — заключил он, — надо будет составить рапорт.

— Слушаюсь, шеф, — ответил Гильвинек.

— С чего это ты меня величаешь шефом?

Они отъехали. Гул их мотора начал слабеть, а потом и вовсе растворился в отдаленном городском шуме, их уже не было видно возле дома. Да, их уже не видно возле дома. Но мы-то еще здесь. Окружающий пейзаж можно назвать блеклым и тусклым. Погода холодная, сырая. На улице безлюдно и тихо, если не считать отдаленного городского шума, но он не представляет никакого интереса. Так что и нам, собственно, тут делать нечего. Но вот слышится урчание другого мотора, сперва приглушенное, затем окрепшее; наконец оно воплощается в новую машину, которая сворачивает в проулок, подъезжает к дому и тормозит как раз на том месте, где недавно стояла «504»-я. Это взятая напрокат «Мазда» Фреда. Неужели что-нибудь все-таки произойдет? Неужели мы ждали не напрасно?

Раздраженный Фред пробежал по узкой дорожке между стеной дома и садом и без стука ворвался в кухню.

— Ну и ну! Ты что себе позволяешь? — возмутился Фернан.

— Здравствуй, — сказал Фред, — это я.

— Вижу, что ты.

— Я ехал мимо…

— Как, и ты тоже?

— Что значит «я тоже»?

— Если ты по тому же делу, что в прошлый раз, я ведь тебе сказал тогда: нет. И сейчас повторяю: нет, нет и нет.

— Послушай, — сказал Фред, — это можешь сделать только ты и никто другой. Ты ведь знал Бенедетти, ты его знаешь. Тебе ничего не стоит поговорить с ним обо мне, просто словечко замолвить. Ну поверь, что это очень важно.

— Нет, — упрямо твердил Фернан, — не будет этого.

— Ну я тебя прошу, позвони ему, — настаивал Фред. — Позвони, дядюшка!

— Да пойми же ты, не могу я, — объяснил дядюшка, — не могу и всё. Там уже при нем Жорж. И вы с ним опять сцепитесь.

— Вот так я и знал! — воскликнул Фред, — ты, значит, тоже на стороне Жоржа.

— Не будь дураком, — посоветовал Фернан.

— Вы всегда были против меня, все, все! — злобно заорал Фред. — Но мне на это начхать. Я вас презираю, я плюю на вас. Мне все это до лампочки, слышишь? Я вам покажу! Теперь я знаю, что мне делать!

— Что ты несешь?

Но тут Фред совсем взбеленился. Схватив большую чашку со стола, он изо всех сил шваркнул ее об пол. Чашка разбилась вдребезги, осколки разлетелись во все стороны, и один из них рикошетом угодил в правую щеку Фреда. «Черт, черт, черт!» — завопил Фред и разразился невнятными, страшными угрозами в адрес всех и вся. Капля крови, выступившая на его щеке, сползла к подбородку. Он попытался стереть ее уголком платка и в результате размазал на пол-лица. Фернан указал ему на раковину у окна.

— Подбери все это и умойся, — приказал он. — Погоди, я тебе сейчас пластырь налеплю.

14

— Это он, он! — твердил Шпильфогель на следующее утро.

Доктор держал попугая в руках, нежно поглаживая его жемчужно-серую головку, свинцово-серую грудку, мышино-серые крылья и хвостовые перышки с розоватым отливом; он согревал птицу своим дыханием, а Морган отвечал ему ругательствами. Тем временем Бенедетти разглядывал высокую светлую комнату, где над его головой неугомонно летали многоцветные пернатые; этот пестрый вихрь напоминал небольшой дневной фейерверк, даром что беззвучный и беспорядочный. Бенедетти встал, Шпильфогель еще раз поблагодарил его, отпустил попугая к соседям по вольеру и торжественно взмахнул чековой книжкой. Но Бенедетти сказал доктору, что это не срочно, что счет за услуги ему пришлют на неделе, и откланялся; выйдя из дома, он перешел на другую сторону улицы, где ждал бежевый «Мерседес», который так трудно было поддерживать в приличном состоянии. Пока он искал в кармане ключи от машины, к нему обратилась юная девица в круглых очках, плохо скроенных белых одеждах и с пачкой брошюр под мышкой.

— Ось мира проходит через ваше сердце, — возгласила она, — но вам это неведомо.

— Согласен, — сказал Бенедетти, — извините меня, я немного спешу.

— Закройте глаза, — приказала девушка, — и вслушайтесь в биение вашего сердца. Его питает река небесной гармонии, не правда ли? Чувствуете ли вы это?

— Оставьте меня, прошу вас, — нервно огрызнулся Бенедетти: связка ключей куда-то запропастилась.

— Расслабьтесь, — посоветовала девица, — дышите спокойно, не думайте ни о чем. Вдыхайте и выдыхайте, вдыхайте и выдыхайте. Вы счастливы. Луч неземного блаженства согревает вашу жизнь. У вас красивая машина.

— Она еле ходит, — сообщил Бенедетти, нервно обшаривая карман за карманом.

— У вас наверняка красивая жена, — продолжала девица.

— Она тоже еле ходит, — сказал он. — Держите.

— Счастливый путь! — сказала девица, пряча деньги. — И повторяйте семь имен. Река небесной гармонии протекает через семь имен.

Бенедетти, грязно ругаясь сквозь зубы, наконец включил мотор, и тут зарядил дождь. Дворники, постанывая, размазывали по лобовому стеклу мокрую налипшую пыль, но так и не довели его до идеальной прозрачности к тому моменту, как «Мерседес», переехав Сену по мосту Альма, затормозил у дверей «Оптики».

Здесь повторилась примерно та же сцена, что у доктора: Реймон Дега сжимал супругу в объятиях, целуя ее щеки в розовой пудре и белокурые волосы с седыми корнями. «Это она, слава богу, это она! — ликовал он. — Сколько я вам должен?» Бенедетти снова обещал прислать счет и торопливо ретировался. На подходе к своему автомобилю он бдительно оглядел окрестности, но не обнаружил никого, желающего превозносить ось мира. «Мерседес» проехал вдоль реки к Шатле, а затем к началу бульвара Севастополь; мрачные небеса по-прежнему источали вялый, тяжелый дождь.

Двое мужчин встали, когда он открыл дверь своего агентства.

— Господин Бенедетти? — спросил один из них, тот, что пониже. — Я офицер полиции Кремье. А это офицер полиции Гильвинек.

— Чему обязан? — осведомился Бенедетти.

— Нас интересует один из ваших служащих, — сказал Кремье. — Мы вас долго не задержим.

Двадцать минут спустя Гильвинек и Кремье покинули кабинет Бенедетти, куда в свою очередь вошли Бок и Риперт. Шеф сидел в прострации и не отреагировал на их вторжение ни словом, ни жестом. Его неподвижный взгляд за полукруглыми стеклами очков выражал глубокую задумчивость или по крайней мере сильную тенденцию к таковой. Помощники сели и стали терпеливо ждать в окружении изумрудно-зеленых портьер, цветных обоев и абажурчиков, прикрывавших маленькие медные лампы. На боковых стенах висели две гравюры, первая — с изображением океанского судна, на второй — видимо, симметрии ради — красовалось все то же судно. На каминной полке были расставлены фотографии в тоненьких рамочках: какие-то дома, лошади, пожилая пара, женщина с ребенком. Риперт закурил сигарету.

Бенедетти все еще пребывал в неподвижности, его застывший взгляд уперся в высокие настольные часы, которые торчали перед ним среди бумажного хаоса, словно маяк средь бушующих волн; их стеклянный корпус позволял видеть устройство механизма: большое зубчатое колесо двигалось вполне бодро, приводя в действие второе, более медлительное, от которого, в свою очередь, вращалось — но уже еле заметно — третье; следующие, совсем мелкие шестеренки вообще выглядели нерабочими. Бенедетти зачарованно следил за ходом этой системы. Волна его изжелта-седых волос прекращала свое существование, не достигнув макушки, из одной ноздри торчал длинный медно-рыжий волос — точь-в-точь оголенный проводок электронного мозга робота. Бок шепотом попросил у Риперта сигарету. «А я думал, ты бросил», — так же тихо ответил Риперт. «Ладно, не надо», — махнув рукой, шепнул Бок. Этот обмен репликами вырвал Бенедетти из его медитации: он достал из кленовой шкатулки толстую сигару и обрезал кончик маленькими золочеными щипцами.

— Хотите эту, Бок?

— Спасибо, я больше не курю, — ответил тот.

— Да? А мне показалось… — протянул шеф отсутствующим голосом.

Он выпрямился, прочистил горло и поднес зажигалку к дальнему концу сигары, вслед за чем изложил содержание беседы с офицерами полиции, а именно пропажу Жоржа Шава и связи этого последнего с субъектом по имени Кроконьян, упоминание о котором заставило Риперта судорожно сжать зубы. Потом Бенедетти напомнил сотрудникам об удивительных успехах Жоржа в расследовании дел Шпильфогеля и Дега. И пожелал узнать, что они об этом думают. Наступила тишина. Похоже было, что никто ничего об этом не думает. Бенедетти взглянул на своих подчиненных, покачал головой, слегка покривился и повторил вопрос, сформулировав его несколько иначе: не находят ли они в этих успехах чего-то именно удивительного, даже, можно сказать, подозрительного? Как они считают?

— Вы хотите сказать, что он все это сам подстроил?

— Браво! — одобрил Бенедетти.

— А зачем ему это нужно? — спросил Риперт.

— Вот это-то меня и смущает, — сказал Бенедетти. — Этого я как раз и не знаю.

— Он никогда мне не нравился, этот тип, — напомнил ему Риперт. — Я ему с самого начала не доверял. И ведь я всегда предупреждал, что тут дело нечисто. Но меня не слушали.

— Да, но это не помогает разобраться в ситуации, — заметил Бенедетти.

— Может, он хотел втереться к нам в доверие? — предположил Бок. — Я вот тоже не знаю. Уж не сыщик ли он, этот тип?

— Нет, вряд ли, — сказал Бенедетти. — Если сыщики его разыскивают с таким тщанием, чтобы прижать к ногтю, значит, он не сыщик.

— С таким… чем? — переспросил Риперт.

— С тщанием, — повторил его шеф. — Иными словами, с таким усердием. Вы сегодня ведете себя как последний дурень, Риперт, — продолжал он задумчиво. — Интересно, кто из нас глуп, — то ли вы сейчас, то ли я всегда?

— Да ладно вам, — прервал его Риперт, втянув в плечи длинную шею.

— Итак, продолжим, — сказал Бенедетти. — Значит, он хотел втереться к нам в доверие, это понятно, но с какой целью?

— Чтобы спокойненько добраться до того дела? — догадался Бок.

— Что-о-о? — спросил Риперт. — Дело Ферро?

И они дружно улыбнулись.

— Господи боже! — воскликнул Бенедетти.

Он встал, проворно обогнул свой письменный стол, подошел к гравюре с изображением парохода в разрезе, которая вращалась на петлях, скрывая вделанный в стену сейф, и начал лихорадочно набирать шифр, ставя колесики на двадцать шесть — сорок девять — ноль восемь — одиннадцать и еще раз одиннадцать; наконец он вытащил изнутри толстую папку и со вздохом облегчения водрузил ее на письменный стол.

— Это еще что? — вопросил Риперт.

— Дело Ферро, — торжественно сказал Бенедетти.

— Никогда не видел эти бумаги, — удивился Бок. — Вы ни разу о них даже не заикнулись, когда мы обсуждали эту проблему.

— Если бы вы действительно продвинулись в ее решении, вы бы сами все разузнали и сообщили мне. Но пока до этого еще далеко.

— Да мы и не могли продвинуться, — сказал Бок, — и вы знаете почему. В этом деле никто продвинуться не может.

— Да, — ответил Бенедетти, — но что же делать с этим типом, просто ума не приложу. Да и кто он на самом деле — непонятно. В общем, тут бесполезно ломать голову, пока кто-нибудь не появится, хотя… (эту фразу он не закончил). Я было испугался, что… (эта также осталась без завершения). Ладно, давайте-ка заглянем сюда.

Он распустил завязки папки, открыл ее, но вместо ожидаемых документов увидел всего лишь блок девственно белой бумаги в нетронутой упаковке с гордой надписью «Extra-strong»[23], каковое зрелище заставило его побледнеть, простонать, ослабеть, схватиться за сердце и упасть в кресло; впрочем, он быстро пришел в себя и заговорил — тихим, холодным, бесстрастным тоном, напоминавшим синтетические голоса, какими говорят машинные переводчики, расшифровывая а forteriori[24] какой-нибудь особенно спокойный, безмятежный, отрешенный текст, к примеру короткое буколическое японское стихотворение.

— Этого типа, этого Шава, — отчеканивал он, — достать мне хоть из-под земли. Найти и привести сюда, в мой кабинет. Если окажет сопротивление, тем хуже для него. Шума не бойтесь. Я все улажу. Вы приведете его сюда, слышите, сюда, ко мне. Я достаточно ясно выразился?

Возражать было невозможно. Сотрудники переглянулись и встали.

— Шеф, — мягко спросил Бок, — а что, собственно, нам-то светит в этом деле Ферро?

— Миллионы, — хрипло ответил шеф, — десятки миллионов. Настоящих, новых!.

— Мать твою!.. — вырвалось у Риперта.

— А может, и больше, — добавил шеф, с устрашающим безразличием раздавив в пепельнице свою сигару. — Так что идите и работайте.

Телефонный звонок. Бенедетти снимает трубку. Долго слушает, говорит: «Да. Уже? Неужели так скоро? Я постараюсь. Спасибо, доктор. Да, до свиданья». Он кладет трубку. Ставит локти на стол, прячет лицо в ладонях. Потом поднимает голову. Он уже не просто бледен, как минуту назад, теперь его серое осунувшееся лицо напоминает череп, обтянутый прозрачной кожей. «Она совсем плоха, — говорит он почти беззвучно. — Идите, идите, оставьте меня!» Бок и Риперт смущенно переглядываются: они частично в курсе.

— Ладно, — говорит Бок еще мягче, почти нежно. — Значит, мы пошли, шеф.

— Нет, останьтесь, останьтесь! — с рыданием в голосе вдруг просит шеф. — Не бросайте меня. Не бросайте меня одного!

15

Вокруг Жоржа Шава стоял какой-то необъяснимый гул.

Когда он смог открыть глаза, его взгляд не встретил ничего — никаких предметов, никакого проблеска света. Недвижная, кромешная, окружавшая его темнота имела мало преимуществ перед недавним беспамятством. Вопреки расхожему мнению по поводу последствий такого состояния, Жорж, едва придя в себя, тут же вспомнил абсолютно все, что предшествовало потере сознания, вплоть до позавчерашнего дня, — правда, более ранние подробности представлялись слегка туманными. В настоящее время ему было просто холодно в этом оглушительном реве то ли моторов, то ли сопел — скорее всего, самолета, летящего в небе, и, скорее всего, в ясном небе, так как полет проходил ровно и неторопливо, без ощутимых толчков, без чрезмерной вибрации. Жорж спросил себя, над какой землей или, может быть, над каким морем сияет это небо.

Он тут же начал шарить по карманам, как будто очнулся именно с этой целью. И разыскал там свою зажигалку semi-luxe, подарок Вероники; маленькая позолоченная крышечка, открываясь, выпускала газ в неограниченном количестве. Жорж щелкнул зажигалкой и поставил ее возле себя на пол.

Он увидел грузовой отсек, заставленный ящиками, находившийся, вероятно, в хвостовой части самолета и отделенный от салона мощной стальной дверью с закругленными углами и крепким замком в виде рулевого колеса, какие обычно стоят на подлодках. Ящики все как один были герметично закрыты и надежно обмотаны тонкой латунной лентой с очень острыми, режущими краями. Голые металлические стены отсека отливали блеклой голубизной, на которой слабо мерцало отражение огонька зажигалки. Одна только дверь была окрашена в молочно-белый цвет. В отсеке не было ничего, кроме ящиков. Жорж отказался от попытки открыть их. Сидя на полу, он стал ждать, глядя на крошечный язычок пламени перед собой и даже не помышляя о том, что можно посмотреть на часы.

В конце концов по истечении неопределенного промежутка времени дверь отсека раскрылась, и на пол лег прямоугольник бледного света. Жорж поднял глаза и различил напротив себя, в амбразуре двери, три силуэта: Батист и Берримор, а между ними человек, которого он никогда не видел и который улыбался. Какое-то мгновение Жорж и эти трое мужчин смотрели друг на друга в молчании, тем более тяжелом, что его полностью перекрывал рев моторов.

Незнакомцу можно было дать лет сорок, несмотря на его глаза крота-подростка, увеличенные толстенными стеклами очков, несмотря на морщины, бороздившие лоб, лежавшие сеткой вокруг глаз и прорезавшие щеки от крыльев носа к уголкам рта. Седина, правда еще несмелая, уже начинала оспаривать у рыжей окраски большую часть коротких волос, кое-где строптиво торчавших во все стороны, точно нескошенные пучки травы, растрепанные континентальными ветрами. На первый взгляд казалось, будто его лицо и все тело подергивает непрерывный тик, однако это было ошибочное впечатление: просто его члены уродовала сильная асимметрия, хотя реальный тик, правда, очень легкий, также имел место. Человек этот был одет в белые брюки и гавайскую рубашку с короткими рукавами, усеянную пальмами и сёрферами яблочно-зеленой и лимонно-желтой расцветок на лазурном фоне. Его улыбка, не надменная, а, скорее, смиренная, приоткрывала неровную вереницу зубов, посаженных вкривь и вкось, как и непокорные пряди на голове, и искрошенных, как старые могильные памятники.

Жорж поднялся на ноги и прошел в салон, в центре которого стояли друг против друга две пары кресел. Дверь, закрытая за его спиной, слегка приглушила гул моторов. Все сели. Берримор указал на Жоржа.

— Жорж Шав, — представил он.

Незнакомец приветливо покивал, дополнив свою улыбку ободряющим миганием, которое усиливали толстые очки.

— А это месье Гиббс, — сообщил Берримор.

— Фергюсон Гиббс, — уточнил незнакомец придушенным голосом.

Он улыбнулся еще шире, подтолкнул повыше к переносице очки, внимательно посмотрел себе на ноги, разгладил полу «гавайки» и густо покраснел. Жорж перевел с него взгляд на иллюминатор, в котором увидел ночной мрак, кое-где пересыпанный звездами, а внизу другое скопление светящихся точек. Похоже, они летели над каким-то городом.

— Где мы? — спросил Жорж.

— Мы летим по кругу, — ответил Фергюсон Гиббс. — Это Париж. Мы облетаем Париж.

— Зачем? — обеспокоился Жорж.

— Да просто так, — признался Гиббс. — Впрочем, сейчас мы сядем.

Несмотря на английское имя, он говорил почти без акцента. Самолет сел. Батист и Берримор встали. Их повадки сразу же изменились, как у солдат или официантов, сбросивших форму. Берримор подобрал с кресла газету и развернул ее сначала на спортивной странице, затем на театральной; Батист, глядя ему через плечо, искал знакомые имена в критическом разборе возобновленного спектакля «Замок сердец». Фергюсон Гиббс тоже распрямился, но как-то странно, двигаясь сразу в нескольких направлениях, отчего пышные пальмы на его рубашке заколыхались, а сёрферы рванули в разные стороны; потом он вынул из кармана бесформенный бумажник из скверно продубленной кожи, на котором с одной стороны была вытеснена надпись «В память о Буссааде», а на другой — опять-таки пальма, только под этой пальмой стоял верблюд. Он разделил пачку денег между Батистом и Берримором, те отперли дверь самолета и исчезли. Гиббс повернулся к Жоржу:

— Вы, наверное, на меня сердитесь.

— Немного, — сказал Жорж. — Я прекрасно обошелся бы без снотворного. Не вижу в нем никакой пользы.

— Я знаю, я понимаю, — воскликнул Гиббс, покаянно разводя руками. — Вам было очень неприятно? Это придумал мой поверенный.

— Да и эта затея с самолетом мне не очень ясна. Это ведь должно стоить кучу денег.

— Самолет — дело другое, — сказал Гиббс, — я очень люблю самолеты. И потом, у меня есть деньги, немного денег, я и вам дам, если хотите.

— Ладно, — ответил Жорж, — смотрите сами.

— Да-да, я вам дам денег, обязательно дам, — настаивал тот. — Я хочу просить вас об одной услуге.

Он извлек из кармана серебристо-серой вельветовой куртки, брошенной на спинку кресла, небольшую плоскую фляжку с джином, налил в два пластиковых стаканчика и протянул один из них Жоржу.

— Давайте выйдем, — предложил он, поставив стаканчик, чтобы натянуть куртку. — Здесь так душно.

Трап вернул их на темную и твердую землю, вблизи от прожектора, вполсилы освещавшего территорию аэроклуба. Они пересекли летное поле, а затем длинный ангар с беспорядочно расставленными туристскими самолетиками под призрачно белыми чехлами; раздвижные ворота мягко скользнули в пазах, выпуская их наружу, и сомкнулись за ними с тяжким звенящим стоном. Они зашагали по первой же попавшейся дороге, держа стаканчики с джином в руках. «Вы заметили, как неудобно пить на ходу?» — спросил Гиббс.

Редкие машины едва не задевали их и слепили ядовито-желтым светом, заставляя отскакивать на обочину; длинные корпуса дешевых многоэтажек маячили унылыми рядами в холодной тьме, которую через регулярные промежутки разгоняли оранжевые лучи фонарей в окружении броуновских роев светолюбивых мошек. Они находились где-то в районе Курнёв, а, может, в Баньоле или же в Леваллуа-Перре. Наконец им попался дорожный указатель: на нем было написано «Порт де Лила».

Они миновали склады, закрытые фабрики, приоткрытые автостанции, черные массивы спящих жилых домов, кое-где размеченные желтыми квадратиками окон неусыпных владельцев, загородные домики с палисадниками, где нервные сторожевые псы ревностно охраняли клумбы, грядки с салатом, колодцы, сложенные из автомобильных покрышек, и красных гипсовых гномиков, торчавших по краям газонов. В какой-то момент они остановились и осушили свои стаканчики; Гиббс зашвырнул свой в кусты, вызвав истерику чьего-то добермана.

— Пить больше нечего, — заметил Жорж. — А вам не холодно?

— Помнится, где-то здесь должно быть бистро, — сказал Гиббс. — Ага, вон там, как раз за кустами.

Бистро и в самом деле обнаружилось как раз там, за кустами, рядом с круглосуточно работавшим заводом. Это было длинное покосившееся строение барачного типа, крытое волнистым толем и с виду невинно-безалкогольное, особенно в такой час. Столы были расставлены рядами, как в фабричной столовой, и покрыты полосатой, сплошь облупленной клеенкой. На стенах красовались вспомогательные схемы и плакаты, выпускаемые организациями соцобеспечения, с призывами соблюдать правила техбезопасности, дабы машины и станки не отрезали вам пальцы, не вырвали волосы вместе с головой или не выпустили кишки. Несколько дезертиров трехсменки[25] подремывали или беседовали вполголоса перед пустыми рюмками, сдвинув стулья, поставив локти в крошки на столе. У входа трое португальцев играли в желтого гнома[26]. Гиббс и Жорж устроились за отдельным столиком в глубине зала, под рекламными стенными часами в виде чашки с двумя ложками, суповой и чайной, которые указывали время — четыре часа сорок минут. Они попросили джина, но его не оказалось, и им подали кальвадос и кофе.

— Я англичанин только по отцу, — объявил Гиббс. — С нашей родней — ну вы, наверно, знаете, фабриканты зубной пасты, это мои двоюродные братья, — мы не общаемся. Отец умер при моем рождении, только и успел сказать, что меня нужно назвать Фергюсоном — как его собственного отца, видите ли. Да, он именно так и назвал меня, а потом сразу умер, — повторил Гиббс с жестом, говорящим о покорности судьбе; видимо, в его глазах между этими двумя явлениями существовала явная и неумолимая связь. — А моя мать умерла только в прошлом году. Она была мексиканкой, хотя по мне и не видно, правда? Ну ровно ничего мексиканского. Потому что, знаете ли…

— Да-да, я понял, — сказал Жорж, — извините, что я вас прерываю. На самом деле она была французского происхождения, так?

— Именно так, — подтвердил его рыжеволосый собеседник.

— И поэтому вы не похожи на мексиканца.

— Именно так, — повторил Гиббс с явным облегчением.

— Французского происхождения, — продолжал Жорж, — например, из старинной французской семьи, обосновавшейся в Мексике… ну, скажем, лет сто пятьдесят назад, — поправьте меня, если я ошибаюсь.

— Все правильно, — сказал англичанин.

— И вы вдруг сообразили, что можете заполучить огромное состояние, выдав себя за наследника семьи, довольно близкой к вашей. Не исключено даже, что вы и есть настоящий наследник, только не знаете этого точно, и я тоже не знаю. В любом случае, у вас нет никаких доказательств, хотя никто не может доказать обратного. Тогда что же вам остается? А вот что. Можно взять да похимичить с архивами: что-то убрать из них, что-то подчистить, что-то подложить. А для этого необходимо получить к ним доступ — вы следите за моими рассуждениями?

— Очень хорошо, — одобрил Гиббс, — я вас внимательно слушаю.

— Вы начинаете искать того типа, что имеет доступ к этим документам, и вот он я — перед вами.

— И вот вы передо мной, — подтвердил Гиббс с восхищенной улыбкой.

— Я, конечно, фантазирую, — сказал Жорж, — так что остановите меня, если я увлекусь. Итак, значит, этому типу предлагают оказать маленькую услугу, а в награду сулят хорошую деньгу. Очень хорошую, верно?

— Верно. Вполне достойную сумму.

— Но я не могу ее принять.

— О, пусть вас не мучает совесть! — вскричал Гиббс со страдальческой миной. — Что плохого в моем предложении?! Мы ведь еще даже не затронули вопрос о деньгах.

— Дело не в этом, — сказал Жорж. — Дело в том, что никаких архивов не существует. Были бы архивы, уж я бы…

— Это невозможно! — заявил Гиббс.

Он пристально взглянул на Жоржа, и его черты, перекошенные как никогда, и веселенькие расцветки его одежды на перекошенной фигуре вдруг придали ему сходство с отсталым ребенком, с рисунком отсталого ребенка. Когда он поднял руку, подавая знак официанту принести еще кальвадоса, все его тело словно устремилось в беспорядочный полет следом за этой рукой.

— Давайте же подумаем, — сказал он.

Вскоре ночная тьма в окнах начала неприметно таять, растворяясь в утреннем мареве цвета грифельной доски и мела, как будто подсказывала им, чем и на чем записать события грядущего дня[27].

— Вот как мы поступим, — сказал англичанин.

16

Это была женщина сорока шести лет, в шерстяном платье и узком коричневом пальто; она шла по правой стороне бульвара Маджента около одиннадцати часов утра. Проходя мимо витрин, женщина иногда останавливалась, и по непрерывному шевелению ее губ можно было подумать, что она читает про себя рекламные призывы или ценники, однако человек, подошедший вплотную, услышал бы, что она вполголоса повторяет сама себе рецепт приготовления спагетти «карбонара».

Ее звали Лилиан Бок, и они с мужем познакомились в Центральном массиве. Затем супруги покинули горы и переселились в столицу. Бок получил диплом юридического факультета и несколько лет работал стажером то в нотариальной конторе, то в агентстве недвижимости, то в юридической консультации, пока не нашел себе постоянное место при Бенедетти. За это время они с Лилиан сменили энное количество скверных квартир, но в конце концов подыскали приличное жилье в квартале Воксхолл, совсем рядом с площадью Республики. Лилиан уже почти пришла. Из-за капитальных дорожных работ на шоссе перед рынком Сен-Кантен образовалась пробка, и скопившиеся машины щедро обдавали ядовитыми газами тротуар и прохожих.

Войдя в дом № 20 квартала Воксхолл, Лилиан одолела шестьдесят ступенек, отделявших земную кору от трехкомнатной квартиры, которую она делила с Боком. Сам Бок в этот момент склонился над супружеским ложем, где лежал раскрытый чемодан, куда он уже запихал скомканное нижнее белье и одежду, а также туалетный несессер с обтрепанными уголками и новенькое карманное издание книжки, посвященной Бермудскому треугольнику.

— Я собираюсь варить спагетти, — объявила Лилиан. — Ты уезжаешь?

— Мне кажется, я что-то забыл, — сказал Бок. — Только вот не пойму что.

— Но спагетти ты все-таки поешь. Кристиан заедет за тобой?

— Конечно, — ответил Бок. — Так что же я забыл?

— Свою серую рубашку.

— Ну да, — подтвердил он. — Хотя нет. Она же в грязном.

— Тогда другую серую.

— Верно, другую серую.

— Сейчас я ее принесу, — сказала Лилиан. — И еще твои лекарства.

И она вышла из спальни. Бок подошел к своей коллекции. Коллекция располагалась на широкой доске, поставленной на козлы. Она воспроизводила в миниатюре битву при Риволи (1797, слева) и битву в Сузской долине (1629, справа)[28], иными словами, два раза по две армии, где были представлены все рода войск во всех подробностях, вплоть до мельчайших деталей: каждая пуговка мундира была на своем месте. Не считая аксессуаров здесь имелось четыре сотни оловянных солдатиков, расположенных так, как требовала определенная стадия битвы. Время от времени Бок менял диспозицию сражавшихся сторон, чаще всего следуя исторически принятому порядку боевой стратегии, хотя иногда позволял себе вмешаться в тот или иной манёвр, пытаясь улучшить ситуацию, — так «переигрывают» партию на шахматной доске. Он приподнял картонный макет гор Мон-Женевр и Мон-Сени, между которыми пролегает Сузская долина, вытащил из-под него маленькую замшевую кобуру и вернул горы на место. В кобуре лежал автоматический девятизарядный пистолет калибра 7,65, модели «Француз», изготовленный в 1964 году на заводе Манюфранс. Затем Бок отодвинул изогнутую полоску фольги на другом конце макета, представлявшую реку Адидже, на которой стоит город Риволи и под которой хранились две полные обоймы. Все это хозяйство он засунул на дно чемодана как раз в ту минуту, когда Лилиан вернулась в спальню, разглаживая на ходу замявшийся ворот сорочки.

— Так ты не знаешь, что еще я мог забыть? — снова спросил Бок.

— Не думай об этом, — сказала Лилиан. — Сядь, отдохни, успокойся. Я уже поставила кипятить воду. Сейчас дождемся Кристиана — может, он тоже поест с нами, если захочет. Надеюсь, вы не попадете в передрягу, как в прошлый раз?

— Нет-нет, — успокоил ее Бок, — дело не опасное, совсем не опасное.

Однако Риперт все не шел: он задержался в обществе некоего Роже Бриффо, который неожиданно назначил ему встречу в магазине грампластинок на Елисейских Полях. Роже Бриффо с младых ногтей освоил профессию полицейского осведомителя, при каждом удобном случае оказывая услуги знакомым, так или иначе связанным с полицией, например Кристиану Риперту. Это был грузноватый молодой человек с кислым лицом, боковым пробором в набриолиненных волосах и необычайно короткой шеей, едва позволявшей ее владельцу завязывать тугой галстук в черно-белую клетку.

Когда Риперт вошел в магазин, Роже Бриффо издал протяжный, однотонный, благодушный свист, затем сложил в стопку десятка полтора пластинок и без единого слова протянул их Риперту. Риперт понес стопку к кассе, оплатил пластинки и вернул их Бриффо, который тотчас сообщил, что слышал о типе по имени Шав, который вроде бы снюхался с типом по имени Гиббс, который нацелился на известное дельце о наследстве, о котором сам он ничего не знает, но может сказать, что какая-то заваруха, возможно, готовится в южных Альпах. «Ага, ну хорошо, очень хорошо, — сказал Риперт, — спасибо, до скорого!» В ответ Бриффо только сплюнул сквозь зубы и покрепче зажал под мышкой пластинки.

Когда Риперт позвонил в дверь Бока, в кастрюле из пирекса осталось всего шестнадцать холодных, прилипших ко дну спагеттин. «Живо, поехали, — сказал он, — есть новости в деле Ферро, я тебе расскажу по дороге». Двадцать минут спустя они уже покинули Париж со стороны Орлеанских ворот и во весь опор погнали канареечно-желтую GS в сторону южных Альп.

GS держала приличную скорость до самого Морвана, где, как известно, есть холмы и где она стала подозрительно тяжело одолевать подъемы, потом начала сбавлять ход даже на спусках, а потом и на ровной дороге перестала давать больше шестидесяти пяти.

— Да что это с ней? — бурчал Риперт. — Тащится как старая кляча!

Таким манером они проползли еще полсотни километров, их обгоняли все кому не лень, и Риперт просто исходил злостью.

— Надо возвращаться, — решил Бок, — нет смысла тащиться дальше на этой колымаге. Мы так и так опоздали.

Добравшись до Макона, они развернулись на эстакаде и поехали обратно в Париж со скоростью катафалка. «Слушай, при такой езде мы от скуки сдохнем, — сказал Риперт. — Давай останавливаться всюду где можно, особенно там, где есть рестораны и прочее. А заодно осмотрим Везле[29], ты еще не бывал в Везле? Тебе это название о чем-нибудь говорит?»

— Лучше вспомни, что он нам тогда сказал.

— Кто сказал? Что сказал?

— Бенедетти. Про смету расходов. Давай-ка сначала позвоним ему. Остановись на первой же заправке, или у мотеля, или у придорожного ресторана, не знаю, как они там зовутся.

Риперт недовольно поворчал, затем смолк, Бок тоже, и они продолжили путь к северу со средней скоростью исправного велосипеда, размышляя о судьбе, о своей судьбе, о судьбе Жоржа Шава и о том, что этот последний наверняка успел добраться раньше них до дома Маргерита-Эли.

В чем они крупно ошибались, ибо пять часов назад Жорж Шав и Фергюсон Гиббс все еще находились в Иври-сюр-Сен, только на самой окраине Иври, далеко от дома Фернана, у перекрестка, от которого шла аллея, упиравшаяся в тупик, а в глубине тупика виднелись распахнутые ворота, ведущие в просторную темную мастерскую. В углу помещения высилась груда автомобильных запчастей, рядом стояли разбитые вдребезги «Панард» и «Сааб», в ожидании ремонта или отправки на свалку, это уж как решит мастер. Сквозь прозрачные волнистые щиты пластиковой кровли внутрь сочился тусклый свинцовый свет. Слева стоял новый подъемник веселеньких, еще не поблекших расцветок, в углу справа находилась каморка, отгороженная от мастерской полиэтиленовыми чехлами, замазанными краской. А между ними, вдоль стены, тянулся верстак, заваленный тисками, инструментами, моторами и их частями, грязными ящиками с деталями; тут же, над верстаком, висели в порядке убывания размеров, точно клавиши саксофонов, наборы гаечных ключей, а также календари текущего года, на которых обнаженные женщины позировали, сидя в открытых автомобилях. В самом центре помещения у верстака маячила буйная рыжая шевелюра над широкой спиной, обтянутой ярко-синим комбинезоном; короткая могучая рука остервенело била молотком по какому-то предмету, отчего вся мастерская наполнилась пронзительным звенящим эхом.

Жорж улучил момент между двумя ударами и кашлянул, Пеллегрен обернулся. Он проворно развинтил тиски, вытащил из них злосчастный предмет, сунул его себе в рот, с силой надавив сверху, чтобы выправленная челюсть села на место, и тряхнул головой, проверяя, все ли в порядке, как проверил бы карданный вал.

Затем он подошел, пытливо вглядываясь в посетителей. Жорж никогда не мог определить, узнаёт ли его Пеллегрен при каждом из его визитов, редких, но регулярных. Тот всегда изъяснялся со свирепой фамильярностью, допускавшей любые гипотезы по этому поводу.

— Вы меня помните? — спросил Жорж в надежде на разъясняющий ответ.

Человек в синем комбинезоне снова тряхнул головой, что могло означать и да, и нет, и короче, вопрос не в этом, давайте ближе к делу; одновременно он бросил на рыжую голову Гиббса угрюмый, завистливый и вместе с тем солидарный взгляд.

— «Фольксваген», — напомнил Жорж. — Синий.

При упоминании об этой машине лицо механика перекосила страдальческая, сочувственная гримаса; он закрыл глаза и повернулся, словно решил уйти.

— Нет-нет, я не за этим, — поспешил сказать Жорж. — У вас случайно не найдется что-нибудь поприличней?

Пеллегрен опять тряхнул головой — каждый раз это означало нечто другое — и повел их во двор, на зады мастерской, где стояли небесно-голубой «Форд-Транзит» в рабочем состоянии, халтурно перекрашенный в серое «Форд-600» и ржавая «204» с корсиканскими номерами.

— Вот эту, — сказал Жорж.

Пеллегрен назвал цену — тут они наконец услышали его голос, — и Гиббс заплатил. Спустя четверть часа они, в свою очередь, подъезжали к Орлеанским воротам, где остановились на заправке. Гиббс вышел из машины, чтобы проследить за этой операцией. Механик оказался необыкновенно жизнерадостным парнем, он прямо-таки излучал радость жизни.

— Корсика! — воскликнул он при виде их номеров, — каким ветром вас сюда занесло в такую собачью погоду? У вас там, на Корсике-то, солнышко светит, ясное солнышко, горячее солнышко, жаркое солнышко!

— Да, вы правы, — сказал Гиббс.

— Уж где-где, а у вас солнышко… При таком солнышке, не знаю, чего еще людям надо.

— Верно, верно.

— Хотя что касается работы, — предположил механик чуть потише и другим тоном, игнорируя слабый, но вполне реальный английский акцент англичанина, — с работой у вас там плоховато, да?

— Действительно, — признал Гиббс, — с работой у нас трудно.

— Заметьте, — объявил механик, — это проблема вообще всех островов. С вас, стало быть, сто шестьдесят пять франков двадцать.

Спустя еще четверть часа, когда им удалось протиснуться между раскаленными машинами, застрявшими на одностороннем шоссе, и одолеть отрезок кольцевой дороги, где машины двигались как всегда в это время дня, а потом тридцатикилометровую пригородную зону, где городские и провинциальные машины нервно разъезжались в разных направлениях, они наконец попали на пустую или почти пустую автостраду, ведущую к югу, и вздохнули свободнее.

— Жаль, что мы не смогли взять мой автомобиль, — сказал Гиббс, — он ходит гораздо быстрей. Не то что эта консервная банка. Эй, что там у вас такое?

— Поскрипывает, — ответил Жорж.

— Поскрипывает?.. Надеюсь, ничего серьезного, — неуверенно пробормотал Гиббс.

Жорж поспешил сменить тему.

— А те люди, — спросил он, — Батист и другие, кто они?

Он не осмелился произнести имя Женни Вельтман.

— Актеры, кажется. Они нуждаются в деньгах, знаете ли, но я с ними лично не знаком. Скажите, а тот дом… вы тоже считаете, что туда стоит наведаться?

Шоссе почти опустело. Вдали через каждые сто километров маячили полосатые красно-белые рукава — измерители силы ветра, в данный момент слабого, отчего они вяло покачивались на верхушках своих мачт, словно обвисшие слоновьи хоботы. На подъезде к Турнюсу указатели объявили о близости придорожного ресторана, который наподобие примитивной, прямоугольной, застекленной триумфальной арки перешагивал автостраду; наверху к ресторану с обеих сторон вели переходы, огороженные металлической сеткой, и все это сооружение напоминало застежку «молния» с параллельными лентами ткани. Жорж и Гиббс решили сделать привал. «204»-я свернула на стоянку, замусоренную бумажками, содержимым пепельниц, апельсиновыми корками, яичной скорлупой и жестяными банками, раздавленными до степени бесформенных блинов, на которых с трудом угадывались названия напитков конкурирующих фирм.

День близился к концу. Вокруг них, за барьерами, пересекающими на высоте шоссейную no man’s land[30], простиралась равнина, над которой мягко нависал небосвод, испещренный тонкими, молочно-белыми волокнами облаков, прозрачными как слюна или яичный белок и преломлявшими розовато-оранжевые лучи заходящего солнца в бездонном, безмятежном море света, чья блеклая лазурь уже готовилась перейти в темно-синий; пухлые шлейфы реактивных самолетов смешивались, в силу мимикрии, с этими облаками. Вдали по слегка наклонному полю, аккуратно, как по линейке, расчерченному бороздами, медленной букашкой полз трактор.

Хотя мотор машины был уже выключен, его рокот все еще стоял у них в ушах так же, как их спины еще какое-то мгновение хранили изгиб автомобильных сидений. Три бетонные ступени с вкраплениями гравия вели к двойной застекленной двери, за которой узкий эскалатор вознес их к длинному коридору, одним боком выходившему на шоссе, а с другого — украшенному фотографиями местных достопримечательностей и пейзажей; тут же стояли небольшие витринки, в которых кисли образцы здешних вин. В середине коридора, который тянулся до другой стороны шоссе, открывался проход в ресторан, где официант с простецкой физиономией, в чересчур просторной нейлоновой блузе цвета винного осадка подал им квадратные куски мяса, жесткого, как подошва, и утопленного в водянистом соусе, с овощной мешаниной в качестве гарнира. Они едва притронулись к этому блюду, зато съели много хлеба, намазанного горчицей, после чего заказали кофе с джином, затем еще раз кофе, затем последний раз джин, и тут их увидел Бок, вышедший из телефонной кабинки.

Они его не заметили. Разглядев кофейные чашки на их столе, Бок решил не рисковать, предупреждая Риперта, который ждал его в GS, припаркованной на противоположной стоянке: он боялся, что за это время Шав и Гиббс успеют смыться. Поэтому он крадучись вышел из ресторана и затаился у дальнего конца коридора. Стиснув в кармане свой пистолет, он принялся терпеливо ждать возле эскалатора, который пока что трудился вхолостую.

Ждать ему пришлось недолго: Жорж Шав и его рыжий спутник вышли из ресторана почти следом за ним, стряхивая крошки с одежды. Они подняли глаза на силуэт Бока лишь в десяти метрах от него, услышав три коротких слова, которые он прокричал им осипшим голосом, и увидев его правую руку в оттопыренном кармане, свирепое лицо и напряженный взгляд. Жорж схватил Гиббса за рукав и помчался назад, таща его за собой, как сломанную куклу; они бежали по застекленному коридору, над машинами и грузовиками, которые неслись внизу в обе стороны, то и дело норовя обогнать друг друга. Бок кинулся за ними, но ему страшно мешала рука, засунутая в карман и по-прежнему сжимавшая оружие, которое он не смел извлечь на свет божий.

В дикой спешке Жорж и Фергюсон стали спускаться по эскалатору, идущему вверх, так что им пришлось перебирать ступени вчетверо быстрее обычного. Бок сдуру решил последовать их примеру, поскользнулся на приступке, вцепился в перила и снова приехал наверх, откуда спустился уже по обычной лестнице, здорово упустив время. Когда он выбежал на стоянку, то увидел вдали, слишком далеко от себя, как Шав и рыжий распахнули дверцу GS, где сидел Риперт, мирно покуривая и изучая разложенную на коленях карту шоссейных дорог. Потом Бок увидел, как Жорж вышвырнул Риперта из машины, и тот с коротким испуганным стоном рухнул на расчерченный бетон стоянки, крепко приложившись об него затылком; дорожная карта накрыла его сверху. И, хотя он не шевелился, Бок увидел, как англичанин все-таки обогнул машину и торопливо пнул Риперта пару-тройку раз, отчего дорожная карта слетела прочь и, подхваченная слабым ветерком, начала метаться над землей — беспорядочно, словно воздушный змей или бегающая по двору обезглавленная утка. Жорж уже сел за руль, рыжий втиснулся на заднее сиденье, и желтая машина помчалась прямо на Бока, который в панике отскочил к барьеру, опять споткнулся и упал на спину как раз в тот миг, когда англичанин хлопнул дверцей; Бок принял это за выстрел, счел себя трупом и начал искать, куда попала пуля.

Итак, агенты Бенедетти чуть ли не с минуту пребывали в беспомощном состоянии, лежа в сотне метров друг от друга; тем временем шум их машины постепенно замирал на развороте автострады, а потом и вовсе растаял на параллельном шоссе. Бок опомнился первым. Он встал на ноги и подошел к Риперту, распростертому на очерченной белым площадке, между зеленоватым «Рейндж Ровером» и черным как смоль «Магирусом». Бок принялся трясти бесчувственного друга и хлопать его по щекам без всякой системы. Риперт тотчас вздрогнул и сел.

— Что… что случилось? — всхлипнул он, словно Бок пробудил его от кошмара.

— Спокойно, я тебе все объясню, — сказал Бок. — Но первым делом нужно найти другую машину. Подожди меня здесь, я сбегаю позвонить шефу.

— Но зачем мы это сделали, зачем мы это сделали? — вопрошал тем временем Гиббс, перебираясь путем сложных гимнастических манипуляций на переднее место, чтобы сидеть рядом с Жоржем Шавом.

Жорж отодвинулся, елико возможно, от острых колен и локтей рыжего. Шоссе снова гладко стлалось под колеса машины, от вспаханных полей по обе стороны дороги вздымался легкий пар, самолет над их головами распускал за собой белый хвост, перечеркивая багровеющее небо.

— Зачем мы это сделали? — повторил Гиббс, усаживаясь поудобнее и заплетая несколько раз правую ногу вокруг левой.

Жорж не ответил.

— Глядите, коровы! — воскликнул Гиббс, указывая куда-то вправо. — Вы видели коров?

— Да что с ней, с этой машиной? — пробормотал Жорж, — мотор вроде не тянет. Да, похоже, мотор не тянет.

— Мы рискуем навлечь на себя неприятности, — заметил англичанин. — Полиция и все такое… Помню, в детстве я тоже видел коров, — продолжал он тем же тоном, — они паслись возле дома, где я проводил каникулы. Очень мне нравились эти коровы. Вообще корова красивое животное.

Восемь часов спустя, глубокой ночью, они бросили GS на авеню Сестры Розали, в тринадцатом округе Парижа. Затем коротко обсудили условия следующей встречи: разумнее было отложить ее на какое-то время, выждать, пока все устаканится. Для назначения встречи Жорж предложил использовать старый, проверенный метод, который вычитал в романах. Гиббс одобрил его идею, дал Жоржу денег. Они расстались у станции метро «Насьональ». Оттуда Жорж прошел пешком до первого приличного отеля, снял номер и проспал мертвым сном до следующего утра.

17

В то время как он засыпал, в шести остановках метро от его отеля, в кухне дома № 118 по улице Амло, в третьем подъезде слева, на крышке скороварки слегка повернулся клапан. Затем отверстие в основании клапана начало брызгать и плеваться тонкими струйками кипящей воды, вслед за которой наружу вырвалось облако шипящего пара, и клапан начал вращаться вокруг своей оси, сперва медленно, потом с яростной быстротой.

— Отсчитай двенадцать минут и гаси огонь, — сказал мужчина, — или нет, лучше десять, так проще. Ничего страшного, если чуть недоварится. Значит, десять минут, слышишь, и сразу выключай газ. Как только большая стрелка дойдет вот досюда.

Маленькая девочка утвердительно закивала. Она не боялась этого грузного лысого человека. Она часто встречала его около дома, он носил просторный серый костюм и длинные тонкие подтяжки, между которыми, как между скобками, висел зеленый галстук с красным драконом. До сегодняшнего вечера она ни разу не видела его в белом балахоне санитара. Хотя и это одеяние выглядит на нем не так уж плохо, решила девочка, во всяком случае, лучше, чем на остальных, там, за дверью. Может, это объяснялось тем, что грузный человек был по профессии массажист, или, иначе, кинезитерапевт. Правда, у этого массажиста не было клиентов, зато его супруга держала на первом этаже их дома вполне процветающее пошивочное ателье, вокруг которого постоянно роились озабоченные швеи. Таким образом, массажист, отстраненный от вывихов и целлюлитов своего квартала, целыми днями просиживал у подъезда, надзирая за работницами своей жены, разглядывая себя в прибитой у парадного медной табличке, чтобы определить, нужно ли подтянуть или поправить галстук, подслушивая соседские сплетни и проявляя неизменную готовность регулировать движение на их улице, где по утрам часто скапливались в пробках машины. Иногда он бывал вполне любезным, разговорчивым, энергичным, а иногда вдруг замыкался и сидел с отрешенным видом, словно никого не любил и знать не хотел. Нынче он был в добром расположении духа. Из-под его длинной белой хламиды выглядывали черные пузатые, начищенные до блеска башмаки — точь-в-точь крылья «Понтиака».

Он отвернулся и зашагал к двери. Ряд пуговиц, тянувшийся по его спине, вдоль позвоночника, еле сдерживал жирную массу тела, образуя длинную гирлянду еще одних скобок, только поменьше и покруглей. Когда он отворил дверь, из-за нее вырвался скандированный ропот, нечто вроде стона или ритмичной молитвы, звучавший через равномерные промежутки, подобно дыханию гребцов на галере. Постояв на пороге, он прикрыл дверь, обернулся и, воздев палец, повторил: «Десять!» Девочка снова кивнула, и массажист вышел. Девочку звали Мюриэль Посадас, ей было восемь с половиной лет. Поскольку на ее рост белого халата не нашлось, она носила взрослый, подколотый булавками всюду, где можно, — на спине, на подоле ниже колен; внизу справа желтело большое пятно, напоминавшее по форме Африку, — видно, его не смогла вывести даже жавелевая вода. Час был поздний, но девочка знала, что завтра ей дадут выспаться: в школу она не пойдет.

Через десять минут Мюриэль Посадас выключила газ и постучала в дверь массажиста — четыре раза, потом еще четыре, как он ей и наказывал. Тот мгновенно возник перед ней. Он весь лоснился, лицо его побагровело, дыхание было прерывистым и громким; чудилось, будто его измятый халат окружен ореолом. Сейчас он выглядел уже не таким добродушным: Мюриэль Посадас даже слегка заробела. Толстяк выхватил у нее скороварку, торопливо отвинтил крышку и сдвинул ее; густое облако пара, вырвавшись изнутри, ошпарило его и заволокло окно туманом, а комната наполнилась пресным, неопределенным запахом. Массажист вывалил из кастрюли кучу белых овощей на салфетку, постеленную на дно блюда с широкими захватами из нержавейки.

— Садись! — приказал он девочке.

Затем начал складывать овощи в пирамиду. Это были стебли спаржи, вернее, четырехсантиметровые отрезки стеблей, их нижние части, самые невкусные. Он прикрыл их сверху другой салфеткой.

— Сиди там, — сказал он, — или нет, подойди. Нет, сиди где сидишь, подожди меня.

Мюриэль Посадас снова села. Массажист вышел, неся блюдо обеими руками. Правой ногой он прикрыл за собой дверь, и этот тихий щелчок прозвучал в большом, теперь затихшем помещении как звук от камешка, упавшего на дно колодца.

Ревнители Луча стояли, выстроившись в каре, по углам которого четверо бритоголовых, безбородых мужчин воздымали к потолку, словно цирковые силачи, шары из медно-желтого металла — примерно такими же украшают парадные лестницы или играют в петанк. Все присутствующие тоже были облачены в белые халаты, стянутые на запястьях и у шеи, а кое у кого украшенные шнуром или галуном. Они смотрели перед собой расширенными, словно испуганными, глазами, но это был не страх, во всяком случае, не банальный страх. Если бы не застывшие позы, их можно было бы принять за съезд массажистов. Стены комнаты, обитые зеленоватой, чуть мерцающей тканью, придавали помещению сходство с пустым грязноватым бассейном в цокольном этаже какого-нибудь заброшенного тропического отеля. Вместо люстры с потолка свисал большой шар — такие встречаются в бальных залах, — усеянный крошечными золотистыми зеркальцами, в которых помимо всего прочего отражались бритые головы четверых мужчин, стоявших по углам каре. В глубине помещения находилась фисгармония.

Присутствующие почти поровну состояли из мужчин и женщин всех возрастов и самых различных социальных и профессиональных групп, принадлежность к которым, невзирая на одинаковое облачение, легко угадывалась по мелким особенностям силуэта или лица, по его выражению, по тому, насколько о нем заботился его обладатель. Специалист по опросам общественного мнения нашел бы здесь богатейший материал для исследований. Все эти люди выглядели странно белокожими, особенно женщины. Они стояли лицом к белому занавесу и явно чего-то ждали. Массажист, держа блюдо в вытянутой руке, прошел на цыпочках к этому занавесу и скрылся за ним.

Там, у изголовья кровати, на которой покоилось недвижное, накрытое простыней тело, сидел на стуле человек в белом кителе с золотой шнуровкой, безупречно белых бриджах и белых замшевых сапогах — типичный костюм австро-венгерского укротителя. Его лицо скрывала белая безликая маска, голову венчала молочно-белая феска, украшенная пестрой брошкой в виде колесика с шестью спицами-лучами, а на шее висела цепочка с маленьким желтым шариком.

— Нужно начинать, мы запаздываем, — произнес голос из-под маски. — Поставьте это здесь, а сами встаньте туда.

Массажист робко пристроился по другую сторону постели, склонив голову и смиренно сложив руки на животе.

— Начинаем, — повторил голос.

Человек проверил, плотно ли сидит его головной убор, и потянул за шнур занавеса, отделявшего его от паствы; кольца со скрипом двинулись по заржавленному пруту. При виде человека в маске толпа ревнителей всколыхнулась, точно закипающая вода; люди как будто решили встать, забыв о том, что они и так на ногах.

— Верховный Луч! — торжественно провозгласил безликий. — Срединный Луч, осевой Луч, седьмой Луч! Обрати к нам солнце!

— Обрати к нам солнце! — исступленно повторили его приверженцы.

— Братья и сестры, — продолжал безликий, перекрывая поднявшийся нестройный гомон.

— Да будут благословенны семь имен! — вскричал чей-то пронзительный, дребезжащий голос из глубины зала.

— Да будут они благословенны, — подтвердил безликий. — Они питают божественной влагой, как и семь сердец, реку гармонии. Братья и сестры, прошу вас!..

Гомон утих, человек скрестил руки на груди.

— Вам известно мое имя, — сказал он, — меня зовут Даскалопулос. Но вы более не увидите моего лица. Я дал обет скрыть мое видимое тело от мира, дабы всецело посвятить мое сердце Лучу. В жажде покаяния я подчиняю себя его свету. Все мы, каждый из нас, должны искать путь к покаянию.

Теперь в зале царила мертвая тишина.

— Я хочу разъяснить вам главное, — продолжал безликий. — Подобно тому как направления пространства всего лишь развивают возможности, сокрытые в первичном источнике, любые видимые формы являют собой всего лишь продукт дифференциации Верховного Луча. Не забывайте об этом. Думайте об этом как можно чаще. А теперь приступим к сбору.

При этих словах массажист вытащил из-за кровати белое пластмассовое ведерко и начал обходить своих адептов; его маршрут сопровождался шелестом купюр и звоном мелочи. Одна из женщин опустила в ведерко три кольца, другая — крупный ограненный лунный камень, кто-то из мужчин вознамерился бросить туда же банку крабовых консервов, однако массажист мягко отвел его руку.

— О, седьмой Луч, Луч отдохновения! — распевал тем временем человек в маске.

— Помолимся, помолимся! — блеяли ревнители.

— А теперь расслабьтесь, — позволил безликий, когда сбор пожертвований был завершен. — Расслабьтесь и хорошенько подумайте о Луче. («Слава тебе, Луч осевой, — торопливо пробормотал он. — Обрати ко мне солнце!») Думайте лишь о нем, но про себя, храните молчание. (Мужчина с коробкой крабовых консервов простонал в глубине зала.) Храните молчание, — повторил человек в маске.

Массажист упал на стул, его глаза конвульсивно вращались под опущенными веками, голова запрокинулась, обратив к небу жирные подбородки. Похоже, он впал в транс.

— Слава тебе, слава тебе, — опять пробормотал безликий.

Он снял свою феску и показал собравшимся приколотую к ней брошь. Она представляла собой маленький металлический венец, в обруч которого были вставлены шесть драгоценных или полудрагоценных камней, соответствующих разным цветам: главными из них считались янтарь, рубин и сапфир, второстепенными — изумруд, аметист и топаз. Шесть стальных проволочек сходились от этих камней к центру окружности, где была укреплена лампочка-миньон, несомненно, подсоединенная к миниатюрной невидимой батарейке, скрытой внутри фески.

— Братья и сестры, — возгласил безликий, — примите Луч!

Он поднял свою брошку к большому блестящему шару на потолке, незаметно нажал пружинку, и возникший внутри лампочки тонкий лучик, отразившись в зеркальцах сферы, начал падать поочередно на всех собравшихся, которые ловили его с выражением глубокой сосредоточенности на лицах, словно в глубоком гипнотическом сне.

— Инфракрасный, — лепетали они, — дальний ультрафиолетовый.

— Явись, явись! — неожиданно взвыл безликий. — Встань в зените и закатись в надире!

— Явись, явись! — в один голос подхватили молящиеся.

Безликий направился к фисгармонии, прокладывая себе дорогу среди людей. Отовсюду к нему жадно тянулись руки, стараясь коснуться его одеяния. Он сел перед инструментом.

— Да возродится наша Прекрасная Сестра! — воскликнул он. — Повторим семь имен: Бакстер, Дешноук, Аберкромби, Северинсен…

— Бакстер, Дешноук, Аберкромби, Северинсен, — повторили все хором.

Проповедник заиграл на фисгармонии. На постели, у изголовья которой по-прежнему сидел застывший в трансе массажист, шевельнулось под простыней человеческое тело. Две обнаженные руки откинули покров, и из-под него показалась молодая женщина, окутанная лишь белой прозрачной вуалью. Она встала, простерла перед собой руки, сбросила свое облачение на пол и испустила протяжный вопль, при звуке которого собравшиеся простерлись ниц.

— Краболь, Мартини, Даскалопулос, — завершил безликий, проведя локтем сразу по нескольким клавишам фисгармонии.

Его приверженцы повторили в том же порядке священные имена, молодая женщина продолжала исторгать крики, а фисгармония — мяукающие звуки.

— Прекрасная Сестра, Прекрасная лучезарная Сестра! Донеси до нас слово, открой нам глаза, говори! Яви нам истину!

— Яви нам истину! — ликующе заголосила толпа.

Обнаженная женщина бросила на человека в маске испуганный взгляд, потом открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Она посмотрела на молящихся: устремленные на нее глаза восторженно блестели.

— Великий Луч, — пробормотала она, — обрати его… то есть ее. Обрати…

— Обрати к нам солнце! — разъяренно вскричал безликий и, ударив по клавишам с неистовой силой, взял громовой и безупречно мажорный аккорд.

— Обрати к нам солнце, — повторила Прекрасная Сестра.

— Ось мира! — прокричал он.

— Ось мира! — эхом отозвалась она.

— Восхвалим Прекрасную Сестру! — с благоговейной дрожью в голосе продолжал безликий, простирая к ней в повелительном жесте левую руку, тогда как правая наигрывала теперь в одиночку веселую, задорную мелодию. — Восхвалим нашу Прекрасную солнечную Сестру, пусть омоет она свое тело в реке гармонии!

— Пусть омоет, пусть омоет! — плаксиво вторили молящиеся.

Молодая женщина подняла с пола свою вуаль, закуталась в нее, легла на кровать и снова натянула на себя простыню. Человек в маске сыграл еще несколько аккордов, затем вернулся на свое место проповедника, взял блюдо с белыми овощами и, отведав сам, поставил его в центре каре. Ревнители разделили между собой угощение и с удовольствием поглотили его, вслед за чем пастырь произнес короткую заключительную речь.

— Я всего лишь один из учителей, предпредпоследний из них, — сказал он. — После меня придет еще один, а за ним последний, коему суждено увидеть вознесение ликующего Луча. Этот миг уже близок, так говорю я вам. Восьмое имя скоро прозвучит здесь, пред вами. И мы тотчас соединимся с ним на вершинах, близ вечных снегов, почти в самом средоточии осевого Луча. А теперь идите с миром. И думайте с благоговением об этом миге.

Толпа рассеялась, люди по очереди выходили из зала. Массажист стряхнул с себя дурман, отпустил восвояси полусонную девочку и исчез сам. Молодая женщина с недовольным ворчанием откинула простыню и встала, потягиваясь. Человек в маске скинул маску. Это был Фред.

— Ну и ну, что за сборище идиотов! — бросила Прекрасная Сестра, начиная одеваться.

— Послушай-ка, Жаклин, — сказал Фред. — Ты все-таки могла бы хоть немного постараться.

— Еще чего, стараться! — огрызнулась молодая женщина.

— Господи, неужели так трудно выучить пару заклинаний! Нужно же им хоть что-то услышать от тебя. Когда ты наконец запомнишь эти грёбаные молитвы!

Женщина рассмеялась. Фред начал было ругаться, но это еще больше позабавило ее. Он погрозил ей пальцем, поднял голос, атмосфера накалилась. «Ладно, значит, не хочешь стараться?» — спросил он. В ответ снова прозвучали одни насмешки.

— Все, хватит, Жаклин, — сказал Фред. — Ты уволена.

В этот момент кто-то постучал в заднюю дверь зала. Фред крикнул: «Войдите!», и в глубине комнаты показался осведомитель Бриффо. «Оставь нас, Жаклин!» — приказал Фред. Отставная Прекрасная Сестра бросила на него презрительный взгляд и удалилась без единого слова, с видом оскорбленного достоинства, звонко цокая высоченными каблуками; осведомитель посторонился, пропуская ее в дверь, которую она так и оставила широко распахнутой. Бриффо прикрыл за ней дверь, подошел к Фреду. Тот уже распустил свою золоченую шнуровку, стащил сапоги и бриджи и начал облачаться в обычный костюм.

— Похоже, дела идут не шибко? — спросил Роже Бриффо.

— Совсем хреново, — ответил Фред. — Уже и слухи поползли. Я, конечно, подсобляю ей, как могу. Как могу! Ну что, виделся ты со своими приятелями-сыскарями?

— Я им звонил — похоже, они согласны. Насчет документов: они думают, что их взял Шав. Кроме того, они ищут того типа, с которым он водит знакомство. Сразу они его не сцапают, но теперь дело за малым.

— Вот именно, дело всегда за малым, — сказал Фред. — Во всем что ни возьми.

18

На следующее утро Жорж Шав сел в такси, судьбами которого ведал немой и настороженный индокитаец, который бдительно разглядывал его в зеркальце заднего вида вплоть до самого конца авеню Секретан. Оттуда Жорж пошел дальше пешком: он хотел восстановить маршрут, проделанный в «Форде Капри» Батиста, вследствие чего оказался на совершенно незнакомых улицах. Он смотрел вокруг, ему нравилось разглядывать жилые дома, их кованые балконы и плиточные полы парадных, цокольные и чердачные этажи, лепнину, скульптуры и таблички на фасадах, слуховые окошки и висячие сады на крышах.

Передняя стена одного из зданий была украшена хаотично разбросанными узорами, выложенными красным кирпичом по белому; они напоминали последние буквы алфавита[31] и были дополнены желто-зелеными керамическими розетками в виде кочанчиков цветной капусты; по этим признакам Жорж с некоторым опозданием и узнал тот самый дом.

Взойдя на шестой этаж, он позвонил, а затем несколько раз постучал в правую дверь — безрезультатно; левая дверь тоже не отозвалась. Тогда он вышел во внутренний дворик, все так же заваленный мусором, сориентировался по пустому цветочному горшку — в прошлый раз его гаснущее сознание все-таки удержало эту деталь — и отыскал окно, в котором ему показали Женни Вельтман. Лестница, симметричная первой, привела его к соответствующей квартире — увы, ее дверь, равно как и соседняя, отреагировали на его стук с тем же нулевым результатом. Спускаясь, он встретил женщину, одетую в плащ из прорезиненной материи непонятного рисунка — то ли прованские мельницы на фоне лавандовых полей, то ли голландские на фоне польдеров. Ее сопровождали смешанные запахи стиральной соды и бараньего жира. Она сообщила Жоржу, что весь шестой этаж сдается в аренду, так же как и шестой в доме напротив, через двор, и посоветовала обратиться к консьержу. Жорж обратился к консьержу, и тот показал ему квартиру.

Квартира была безлюдна. На стенах висели три-четыре дурацкие картинки, покоробленные и выцветшие. В прикроватной тумбочке не хватало ящика, под батареями валялись грязные надтреснутые пузырьки, огромное кожаное кресло зияло дырами и разрезами, из которых лезли наружу джут, конский волос и пружины; одну из ножек заменял кирпич. Это седалище находилось прямо перед окном, в котором он увидел Женни Вельтман. Жорж постоял с минутку за креслом, положив руки на спинку и представляя, как она сидит здесь, как он смотрит сверху на ее плечи, затылок и светлые завитки на шее. Консьерж предложил показать квартиру напротив: видите, как раз через двор, вон там, она тоже сдается, так что, если пожелаете… Жорж не пожелал.

Чуть погодя он позвонил из кабины на рынке Секретан доктору Шпильфогелю, который сказал Жоржу, что не может его сейчас принять, так как в квартиру нагрянула служба дезинфекции. Договорились о встрече после шести. А пока Жорж решил наведаться к себе, на улицу Оберкампф.

Еще издали, сквозь стекло маленького «Рено», припаркованного перед его домом, Жорж разглядел новую повязку на голове Риперта. Повернув назад, он обогнул квартал по Мальтийской улице, а потом по улице Крюссоль, где плакаты предупреждали пешеходов, что здесь прогуливают диких зверей, и оказался у входа в цирк, напротив скверика, откуда можно было окинуть взглядом часть улиц Оберкампф и Амло, а также бульваров Бомарше, Тампль и Скорбящих дев, сходившихся под тупым углом между площадями Республики и Бастилии; в скверике сидели на скамье Гильвинек и Кремье. Жорж пересек бульвар и исчез из поля зрения офицеров полиции, которых он не узнал и которые, даром что располагали его приметами, тоже его не узнали.

— На этом месте когда-то был тобоган, — говорил Гильвинек, указывая на песочницу. — Его убрали — наверно, обветшал, — а новым не заменили. Они никогда не заменяют старые горки новыми; интересно почему, как думаешь?

— Не знаю, — сказал Кремье. — Может, из-за несчастных случаев.

— До чего ж я любил этот тобоган.

— А я всегда пробовал залезть снизу наверх, — вспомнил Кремье. — Но очень уж скользко было.

— Да, — согласился Гильвинек. — Такова жизнь, шеф.

Чуть позже двадцати часов доктор Шпильфогель извинился перед Жоржем за то, что не сможет его принять в вольере, взбудораженной нашествием дезинфекторов.

— Они меня буквально преследуют, — заявил доктор, — чистят все подряд, где надо и не надо. Мне пришлось перевести моих птичек в гостиную, где им, разумеется, очень тесно. Пройдите, пожалуйста, за мной.

Гостиная и в самом деле была забита под завязку десятками маленьких клеток, закругленных сверху, на манер головки снаряда. Они были составлены рядами, нагромождены друг на дружку и прикрыты темной тканью по причине позднего часа.

— Птицы уже спят, — объяснил доктор. — Я полагаю, вам хотелось на них посмотреть, но, как мне ни жаль…

— Да нет, ничего, — сказал Жорж, — хотя… одну из них я очень хотел бы увидеть.

— Наверное, Моргана?

— Именно так.

— Я был уверен! — ликующе воскликнул доктор. — Поистине, это жемчужина моей коллекции. Редчайший экземпляр. Такой не часто увидишь, как сказал Геродот по поводу птицы под названием феникс[32] (тут он рассмеялся, а Жорж улыбнулся). Представьте себе, у меня его похищали дважды.

— Я знаю, — ответил Жорж. — Ведь это я нашел его, совсем недавно.

— Ах, почему же вы сразу не сказали! — воскликнул Шпильфогель. — Ну конечно, я вам его покажу. Ради вас он может и прервать свой сон.

Доктор снял накидку с клетки, стоявшей на отдельном шкафчике. Морган холодно моргал своим шарообразным глазом, уставившись на Жоржа Шава без малейшего признака благодарности или узнавания.

— Как бы вам объяснить, — сказал Жорж. — Мне требуется от вашего попугая дополнительная информация, если хотите, — по поводу одного его высказывания. Точнее, одного имени, которое он произнес. Я бы хотел узнать о нем побольше.

— Это будет трудновато, — возразил доктор, — они всего лишь повторяют звуки, понимаете ли, и дискутировать с ними бесполезно. Если вы его о чем-то спросите, он ничего не ответит.

— Я понимаю, — сказал Жорж, — но ведь где-то он услышал это имя. Если не у вас, то у своих прежних владельцев. Вы их знаете?

— Более или менее, — ответил доктор. — Сейчас я вам расскажу его биографию.

Попугай Моргана прожил на свете около шестидесяти лет, что приблизительно равно аналогичному человеческому возрасту, например поколению отца Жоржа. Он вылупился из яйца в скромном гнезде на востоке Камеруна, где-то между Денг-Денгом и Мейгангой. В силу принадлежности к весьма малочисленному подвиду ему, несомненно, пришлось страдать от некоторого остракизма со стороны сородичей, относившихся к главным кланам говорящих попугаев и образующих мощные группы влияния по всей тропической Африке. Тем не менее детство у него было счастливое, ибо родители холили и лелеяли своего птенца, надеясь на то, что он продолжит их род и сохранит эту популяцию, разумеется, тщательно избегая любого мезальянса. Морган очень скоро научился имитировать добрую сотню звуков африканской саванны: рычание хищников, щебет своих пернатых собратьев, шум ветра и дождя, не считая всего, что он без зазрения совести заимствовал из репертуара старших родичей. Правда, до двадцати пяти лет он не говорил ни слова на банту и, только достигнув этого возраста, столкнулся с ордой охотников, которые нагрянули с востока в погоне за четырнадцатью антилопами-гну и в одно прекрасное утро перебили их всех под заинтересованным взглядом серой птицы, сидевшей неподалеку на воздушном корне фигового дерева. Морган воспользовался этим событием, чтобы научиться изображать некоторые возгласы кафров, пару воинственных кличей банту и предсмертный стон подбитого гну.

В течение последующих двадцати лет он не встретил ни одного разумного существа и вел типичную, классическую жизнь попугая, уважаемого члена своего семейства, а вскоре и счастливого отца троих маленьких морганчиков — именно троих и не более, ибо генетический закон этого редчайшего подвида диктовал строго ограниченное число рождений во имя эффективного воспроизводства. В возрасте сорока четырех лет, присутствуя на семейном сборище, имевшем место на нижних ветвях банана, он заприметил группу белокожих человеческих существ, одетых в белое, в сопровождении чернокожих, одетых в соломенные юбочки. Все они выглядели изнуренными долгой ходьбой. Один из белых людей носил остроконечную бородку; когда он говорил, все остальные повиновались. Он указал на шатер из банановых листьев и велел устроить под ним короткий привал среди вельвичий[33]. Вся компания морганов, естественно, смолкла при появлении незнакомцев, однако, увидев, что те как будто задремали, снова завела свою нескончаемую болтовню, сперва вполголоса, затем во все горло, и этот сумасшедший гомон разбудил человека с остроконечной бородкой. Он открыл глаза, изумленно вытаращил их при виде стайки птиц, дерущих глотки над его головой, вскочил на ноги и стал выкрикивать две-три фразы, одни и те же, которые семейка морганов тотчас и подхватила дружным хором. При этом шуме туземцы вскочили все как один, развернули сеть, и пять минут спустя две трети морганов попали в неволю. Остробородый долго изучал пленников и наконец выбрал из них двух особей, Моргана и его кузена, которых затем много дней несли к морю в клетке, висящей на двух шестах, словно символ альянса. Потом их рассадили в отдельные ящики, а ящики поставили в трюм грузового судна, которое пошло сначала к западу, минуя Кот д’Ор, Кот д’Ивуар и Кот де Грэн, а потом к северу, с первой стоянкой у островов Зеленого Мыса и со второй — в Лас-Пальмасе. В Танжере Моргана и его кузена поместили в новые удобные и просторные клетки, после чего пароход причалил к берегу уже в Гавре.

Кузена тотчас отправили в Париж, где за решетками Ботанического сада его ждал тесный закуток с видом на Сену, каковой пейзаж сильно расширил его географические познания, после единственной доселе знакомой ему реки, а именно четвертого притока по левому берегу (если идти по течению) реки Санага. Впоследствии его увезли в Венский зоопарк, в обмен на тамошнего лося. Что же касается Моргана, то он провел несколько дней в темных недрах гаврского дока, после чего обрел пристанище у одного орнитолога в Брюгге, где и прожил семь лет в условиях идеального содержания и в обществе самочек подвида, довольно близкого к его собственному, что доставило ему немало утех, а заодно позволило обучиться фламандскому языку. Но однажды явились судебные приставы, одетые в черное и темно-синее; они описали мебель ученого, подтвердив таким образом факт его разорения, и без того очевидный в последние месяцы, если судить по крайне нерегулярным поставкам свежего зерна и фруктов для птиц. Моргана продали с аукциона настоятельнице одного религиозного коллежа, расположенного в десятке километров от Брюгге, близ Бланкенберге. Теперь попугай сидел на жердочке, с цепочкой на лапке, рядом со стаканчиком для корма, у окна кабинета начальницы, из которого мог созерцать Северное море. А поворачиваясь к своей хозяйке, которой нравилось его оперение, близкое по цвету к серым одеяниям ее ордена, он часто видел из-за ее плеча огорченные личики наказанных за какую-нибудь провинность маленьких девочек в одинаковых тесных платьицах.

За время своего пребывания у монашек Морган усвоил весь набор мистических и дисциплинарных формулировок и плюс к тому начатки латыни. По истечении шести недель попугай уже мог созывать учениц в кабинет настоятельницы или в учебный класс для молитвы. Начальница решила расстаться с Морганом лишь после того, как он начал вмешиваться в ее суровые наставления, обращенные к пансионеркам, со своими комментариями, сводившими на нет всю строгость этих разносов.

Она подарила его проезжему цирку, куда повела однажды вечером своих старших воспитанниц; иллюзионист так потряс воображение настоятельницы, что она распорядилась доставить ему Моргана в качестве анонимного дара, забыв о различиях между кроликами и голубками, с одной стороны, и попугаями, с другой, и тем самым поставив фокусника в сложную ситуацию; в конце концов он отдал попугая «белому» клоуну, сводная сестра которого работала в цирке дрессировщицей птиц. Однако та быстро поняла, что Морган ей не по зубам, и это окончательно убедило ее бросить шоу-бизнес и выйти замуж за торговца медом; перед этим она поместила объявление о продаже птицы в «Газет ван Антверпен». Первым откликнулся на это объявление доктор Шпильфогель, он купил попугая не торгуясь и расставался с ним всего дважды, когда того похищали; в первый раз его принес через шесть дней набивщик чучел, весь в слезах, во второй его вернули так, как это уже известно читателю.

— Вот и вся история, — закончил доктор. — Это имя он мог услышать где угодно — и от людей, о которых я вам рассказал, и от многих других. Нелегкая у вас задача. Лично мне это ни о чем не говорит. Как, вы сказали, ее зовут?

19

Девочка-подросток примостилась на краешке стула, который указала ей монахиня. Она была одета в голубой костюм с пелеринкой и плиссированной юбкой и в белую блузку, застегнутую до самого подбородка; на голове — заломленный набок берет, на ногах простые белые чулки и черные лакированные туфельки. Ее упрямый взгляд блуждал между золотистым паркетом и плечом монахини, на котором трепетало солнечное пятно, зардевшееся оттого, что луч проник в комнату сквозь один из ромбиков оконного витража, розовый; были там и другие — зеленоватые, желтые, ярко-голубые, выплавленные из толстого стекла с воздушными пузырьками внутри; через них можно было разглядеть вдали расплывчатое море и плоское побережье, неотличимые одно от другого, а также несколько искривленных силуэтов рыбаков, сборщиков мидий и одиноких мужчин, гулявших с собаками, которые бегали взад-вперед с палками в зубах.

— Мне известно ваше положение, — говорила между тем монахиня. — Ваш отец, который… ваша мать, к несчастью… Разумеется, мы оставим вас в коллеже до каникул. Но я обязана принять определенные меры; не думаю, что вы увидитесь со своими подругами в новом учебном году.

Девочка никак не отреагировала на эти слова.

— Постарайтесь все-таки объяснить мне, милая Эвелин, зачем вы сыграли такую шутку… зачем устроили это у садовника? Теперь нам придется расстаться с ним… и с ним тоже. Таким образом, он потеряет работу из-за того, в чем, может быть, вовсе не виноват. Ваша откровенность помогла бы нам разрешить многие проблемы.

Маленькая Эвелин выпрямилась. Солнце, плывшее по небу, теперь пробралось в комнату через другой ромбик и легло голубой печатью на ее бледное прыщавое личико.

— Это не я, — глухо пробормотала она. — Неправда… это не я.

Монахиня кротко возвела очи горе и усталым жестом сложила ладони. После ухода девочки мускулистая послушница с жесткими усами вошла и нервно объявила о появлении в коллеже мужчины, которого удалось нейтрализовать в библиотеке. Настоятельница знаком приказала ввести его, рассеянно провела длинным пальцем по гладкому лбу и осторожно поправила чепец. Послушница вернулась в кабинет, ведя под конвоем Жоржа Шава, который учтиво поклонился.

Все прошло гораздо быстрее, чем он ожидал: мать настоятельница коллежа Святой Звезды прекрасно помнила попугая Моргана. Прошло уже восемь лет, а ей казалось, будто все это случилось только вчера. Призвав на помощь Франциска Ассизского, она произнесла несколько фраз о любви, о птицах и о любви к птицам, указав на парочку волнистых попугайчиков, щебетавших у окна на маленькой трапеции внутри шарообразной клетки.

Переступая порог пансионата, куда, после долгих переговоров, его впустила свирепая сестра привратница с тяжелой связкой длинных ключей, висевших у нее на поясе, Жорж готовился к схватке с какой-нибудь зловредной, усохшей, дремучей старушонкой-святошей — ничуть не бывало: настоятельница походила на Эдвигу Фёйер[34], а свое серое одеяние носила с элегантной небрежностью монашки из романа времен либертинажа.

— Вельтман? — переспросила она. — Возможно.

И позвонила в колокольчик. Усатая послушница, без сомнения, сторожившая под дверью с орудием защиты в руках, тотчас явилась на зов, исчезла и снова явилась с толстым журналом под мощным локтем.

— Да, верно, — сказала начальница, — Женни Вельтман. Она пробыла у нас три года. Какие сведения вам нужны?

— Да я и сам не знаю, — искренне сказал Жорж. — Я просто ее ищу.

Монахиня окинула Жоржа кротким взглядом. «Мне, наверное, не следовало бы… — сказала она, записывая что-то на крохотном клочке бумаги. — Вот вам адрес ее родителей в Остенде. Правда, это старый, они могли с тех пор переехать».

Поблуждав по коридорам, Жорж в конце концов отыскал монументальную лестницу заведения, где гулял сквозняк и вместе с тем витали запахи стеарина, свежего белья и легкой затхлости; спустившись по ней, он прошел через странный гибрид двора с садом, обнесенный мрачными навесами, под которыми неподвижно стояли, провожая его глазами, группы девушек в голубом.

Адрес в Остенде ничего ему не дал. Никакие Вельтманы не проживали в указанном доме, равно как и в соседних, и никто из недоверчивых фламандцев, отнюдь не тяготевших к двуязычию, не пожелал делиться с ним какими бы то ни было воспоминаниями. Жорж обошел город, вернее, ту часть города, что выходила к морю, — от торгового порта до запертого казино. По высохшей гальке берега, оголенного морским отливом, бродили такие же гуляющие, как в Бланкенберге, и такие же люди собирали мидии, и такая же собака бегала за палкой, которую бросал раз за разом ее хозяин. Жорж вдруг почувствовал себя такой собакой, только без палки, или одиноким гуляющим, только без собаки. Ему вспомнился злосчастный орнитолог из Брюгге, которого он посетил этим же утром; тот сидел, всеми брошенный и грязный, в своем убогом кабинете, загаженном давно исчезнувшими птицами, оклеенном пожелтевшими журнальными картинками, с плотными плюшевыми портьерами бронзового цвета, задернутыми средь бела дня и скрывавшими от солнца ряды горшков с высохшими кактусами, груду пустых бутылок и косноязычного восточно-азиатского скворца-майну, который боязливо порхал среди ломаной мебели, на какую не польстился бы ни один судебный пристав. Разорившийся ученый ничего не мог сказать о молодой белокурой женщине в черном платье в серо-голубую крапинку, с которым у Жоржа было связано два воспоминания, одно близкое — о розовой ленте, другое более удаленное — о дистанции между двумя окнами, достаточно большой, чтобы можно было обмануться и принять манекен за живого человека. Впрочем, минуту спустя взгляд орнитолога слегка просветлел, и он принялся листать ветхий американский справочник, бормоча, что, кажется, это имя… Но тут Жорж поспешил уйти.

По приморскому бульвару тащились пустые прогулочные коляски; возницы на козлах, в нарядных сапогах и шляпах, разодетые в просторные черные накидки поверх красно-белых костюмов, погоняли своих мощных коняг так усердно, словно тем предстояло вспахать морской берег. Жорж вернулся в центр Остенде. Окружающие говорили на своем непонятном языке. Трое мужчин, сидевших в кафе, даже не обернулись, когда он вошел, а официант никак не мог уразуметь, что он заказывает; фамилия Вельтман в справочниках не значилась. Потом Жорж долго искал дорогу к вокзалу, где ему сообщили, что поезд отходит незадолго до полуночи. Жорж забронировал себе спальное место и убил оставшееся время в кино, где показывали фильм на фламандском, так что он и названия-то не понял и только смутно догадался, что это история о гангстере — депрессивном маньяке, который возвращается в родимую деревню, чтобы смыть кровью нанесенное ему когда-то оскорбление.

Явившись на вокзал задолго до полуночи, он отыскал свой вагон, где увидел молоденького солдата, франкоговорящего и пьяненького, который шествовал по проходу с пивной банкой в руке, прилежно читая вслух номера мест. Прочитав все до единого, он обратил к Жоржу влажный, размазанный взгляд и ткнул пальцем в свой мундир:

— Армия! — изрек он и, тяжело привалившись к кронштейну верхней полки, начал жать на выключатель ночника.

— Армейская жизнь — хорошая жизнь! — бормотал он. — Совсем простая, вот как эта лампочка: включил — выключил, включил — выключил. Все просто, очень просто. И очень даже прекрасно.

— Несомненно, — ответил Жорж.

— И потом, встречаешься с девушками, — продолжал воин, пытаясь поймать Жоржа расфокусированным взглядом. — Встречаешься с девушками, видишь массу всяких вещей, и это тоже прекрасно.

Позже, когда Жорж изучил вокзал во всех подробностях и вернулся к поезду, солдатика там уже не оказалось. Вместо него в купе сидели молодые супруги — он с бородкой, она с жемчужным ожерельем — и две дамы между тридцатью и шестьюдесятью и между двумя конгрессами. На верхней полке, против Жоржа, уже лежала молодая женщина, довольно хорошенькая, почти белокурая, но ничем не похожая на Женни Вельтман, — впрочем, Жорж обменялся с ней тремя взглядами. Пассажиры легли, укрылись одеялами. Поезд тронулся, кто-то выключил лампочку под потолком, оставив гореть ночник над дверью, тот самый, с которым возился солдат и который теперь слабо освещал пространство на метр вокруг, позволяя различать лишь смутные контуры спящих — Жоржу, например, фигуру молодой попутчицы, а той, вне всякого сомнения, vice versa[35].

В течение ночи они то и дело поглядывали друг на друга — конечно, исподтишка, тотчас закрывая глаза, едва другой их открывал, и так до самого Парижа, где она выскочила из вагона на темный холодный перрон и торопливо удалилась. Пройдя через здание вокзала, она встала на эскалатор, везущий пассажиров вниз, к стоянке такси. Одновременно второй, параллельный эскалатор вез наверх, к платформам, осведомителя Бриффо. В тот миг, когда они должны были поравняться, осведомитель вытащил из кармана потертый конверт с фотографиями и стал машинально перебирать их; на одной крупным планом был снят Жорж Шав. Молодая женщина успела мимоходом узнать своего соседа по купе, озадаченно взглянула на Бриффо и исчезла, теперь уже навсегда.

Таким образом, Роже Бриффо не составило большого труда идентифицировать Жоржа, когда тот прошел через турникеты и направился в буфет. На лице осведомителя не отразилось никакого удивления. Он не спал всю ночь, слоняясь из бара в бар; в одном из них его узнал человек, только что выпущенный из тюрьмы, которого Бриффо заложил два года назад. Пришлось бежать от него сломя голову. Он жутко устал. Во рту, и без того несвежем от бессонницы, стояла едкая, тошнотворная горечь теплого пива и крепкого кофе. Лоб и руки были влажны от испарины, манжеты и ворот рубашки почернели. Он подошел к телефонной кабине, которую занимал высокий субъект лет тридцати, одетый в тирольский костюм; с его бритого черепа свисала на ухо одинокая длинная волнистая прядь. Субъект бросал в трубку короткие фразы. Затем он рывком повесил ее и вывалился из кабины, толкнув по дороге Роже Бриффо; тот набрал номер на диске и долго слушал гудки. Наконец ему ответил чей-то сонный голос.

— Алло, — сказал осведомитель. — Здравствуйте, это Бриффо.

— Чего? — переспросил голос.

— Роже Бриффо. Роже, из Шалона.

— А-а-а, — протянул голос. — Скажите, Бриффо, вам известно, который час?

— Без десяти шесть утра. Он здесь, ваш тип, я его засек. На Северном вокзале. Не выходите никуда из дома, я вам позвоню через час.

— Еще бы я стал выходить в такое время, — проворчал голос.

Осведомитель повесил трубку, набрал другой номер, попросил соединить его с комнатой 28, где ему ответил такой же сонный голос, как первый.

— Да? — произнес он сипло, точно испорченный орган.

— Месье Шапиро? Это Роже.

— Надо же, это ты, Роже? — промямлил Фред, откашливаясь. — Тебе известно, который час?

— Практически шесть утра, — ответил Бриффо. — Я нашел этого типа, он на Северном вокзале. Сидит в буфете, пьет что-то горячее. Я известил полицейских, ведь вы этого хотели?

— Молодец, — сказал Фред, — это то, что надо.

— Я вам скоро перезвоню.

— Прекрасно, — сказал Фред.

Он полежал в постели еще минут десять, затем встал, умылся, перекусил, неторопливо оделся, и тут снова позвонил Роже Бриффо. Ему не пришлось слишком долго следить за Жоржем: тот зашел в первый попавшийся отель рядом с вокзалом. Бриффо тотчас же позвонил Гильвинеку и сообщил через Риперта эту новость Бенедетти. «Молодец», — снова сказал Фред и, повесив трубку, начал завязывать галстук и шнурки ботинок.

20

Но в театральных агентствах тоже не знали никого, носящего эту фамилию. Тем не менее Жоржу предложили просмотреть картотеку и каталоги фотографий — на случай, если это псевдоним. Жорж узнал на снимках множество мужчин и женщин, виденных им в кино и по телевидению, и подивился множеству других, совершенно ему незнакомых. Однако и здесь он не нашел никаких следов женщины, которую искал.

Последнее агентство в его списке находилось на улице Понтье, параллельной Елисейским Полям и соединенной с ними роскошной крытой галереей, где было полно витрин, оформленных декораторами, с поражающими воображение ценниками. Когда Жорж вошел в этот пассаж, туда же проникли как минимум еще четыре человека, которых он очень интересовал. Двое первых имели отношение к службам общественного порядка, двое других работали в агентстве Бенедетти. Вторая пара шла за Жоржем по улице Понтье, первая поджидала его у другого конца пассажа, со стороны проспекта, замешавшись в толпу японских туристов, снимавших все без разбора своими японскими кинокамерами.

Едва Жорж засек позади себя Бока и Риперта, он бросился в проход между двумя бутиками, в один из многочисленных закоулков галереи, расположенных на разных уровнях и соединенных между собой эскалаторами и лестницами, мосточками и переходами, коридорами и поворотами, надстройками, служебными входами и запасными выходами. Закоулок, куда юркнул Жорж, привел его к маленькому вестибюлю, практически тупику, с бежевой дверью, украшенной табличкой «Нет выхода». Жорж все-таки толкнул дверь и убедился, что за ней продолжается тот же вестибюль, но уже неосвещенный. Он вернулся назад, взглянул на противоположный конец галереи и увидел там двух мужчин, слишком уж неподвижно стоявших у витрины магазина английской обуви. Жорж попятился, снова открыл бежевую дверь и стал пробираться наугад сквозь темноту.

Пройдя ощупью несколько метров, он уперся в другую дверь, за которой был другой уголок пассажа, другие павильоны; он юркнул в ближайший из них. Здесь составляли гороскопы современного типа, с помощью компьютера; за стойкой сидел мужчина в костюме-тройке кислотного фиолетового цвета. Жорж схватил рекламный проспект заведения.

— Месье интересуется гороскопами? — спросил мужчина, выждав несколько минут.

— Очень, очень, — заверил его Жорж, стараясь держаться подальше от входной двери.

— Общий прогноз стоит столько-то, — указал мужчина, — подробный столько-то. Месье угодно попробовать?

Жорж машинально кивнул, одновременно стараясь разглядеть фигуры в дальнем конце пассажа. Астролог подошел к компьютеру, нажал несколько вводных клавиш. Жорж все так же машинально назвал дату и место своего рождения и даже уточнил, что по гороскопу он Телец, восходящий к Близнецам; в этот момент он заметил в глубине помещения, за стойкой, другую дверь. «Знаю, знаю, все ясно», — отозвался астролог, набирая его данные на клавиатуре компьютера.

Принтер тотчас усердно закряхтел и начал извергать нескончаемую бумажную ленту с плотно набитым текстом, а миг спустя у двери павильона послышались шаги. Любители британской обуви преграждали Жоржу путь к бегству; один из них размахивал служебным удостоверением, второй отсвечивал полицейским значком. На заднем плане, по другую сторону торговой галереи, ясно видные на фоне витрины, закрашенной мелом, стояли Риперт и Бок; прислонясь к щиту «Сдается помещение», они со скучающим видом наблюдали снаружи за этой сценой. Жорж резко оттолкнул астролога и ринулся к маленькой двери в глубине павильона, которая распахнулась и тут же захлопнулась за ним. Он накинул на нее крючок изнутри и увидел, что стоит в каморке, где только и есть что стол со стулом, настенный календарь, пачки брошюр и писчей бумаги, красочная афиша с изображением лошади, плывущей через реку, и постер с Клодом Франсуа[36], приклеенный к обоям. Другого выхода из комнатки не было, а за той дверью, которую он запер, уже сильно нервничали. И тут он углядел как раз напротив двери, в стене, на высоте человеческого роста, нечто вроде люка, видимо, служившего когда-то для доставки товаров или еды, а ныне заложенного фанерным щитом, к которому были приколоты кнопками квитанции, памятки, три счета и две почтовые открытки — из Байонны и из Бандоля. В полном отчаянии Жорж стукнул кулаком в щит, который ответил безнадежным звуком, вдобавок еле слышным сквозь оглушительные удары в дверь. Однако против всякого ожидания щит вдруг исчез, а в образовавшейся пустоте возник по плечи человек, не то лысый, не то бритый: его голый череп украшала единственная, свисавшая набок прядь, словно веревочка, приклеенная к яйцу. Он был одет в классический зеленый тирольский костюм с белым пластиковым эдельвейсом на груди.

Человек невозмутимым знаком подозвал Жоржа и помог ему пролезть в люк. Затем он включил карманный фонарик, вернул щит на место, сделал еще один приглашающий знак, и Жорж зашагал следом за ним по туннелю, куда более узкому и тесному, чем все предыдущие коридоры; пол был покрыт таким толстым слоем пыли, что их ноги оставляли в ней глубокие следы. Жорж едва различал прядь на голове мужчины, которая покачивалась, словно перо, в такт его поступи гурона.

Наконец человек заговорил. Пыль приглушала его голос в тесном пространстве туннеля. Человека звали Дональд, а туннель был потайным — правда, уже далеко не таким потайным, как прежде, посетовал Дональд, — и верно служил людям во время войны: он сообщался, посредством многочисленных ответвлений, со всеми магазинчиками и служебными помещениями галереи, а кроме того, скрыто шел вдоль всего жилого квартала вплоть до улицы Берри, местами проходя даже через квартиры.

И впрямь, тридцатью метрами дальше Дональд вытащил отмычку, и они пробрались от одной потайной двери к другой через залитую солнцем кухню, где в одиночестве томилось на плите рагу; по пути они успели расслышать голос, кричавший в соседней комнате: «Робер, тебе пора!» Затем снова наступили мрак и безмолвие. Еще дальше они протиснулись опять-таки из двери в дверь, через стенной шкаф, где хранились метлы, и услышали другой голос, тоже кричавший, но по-испански, о любви к женщине. Снова мрак и безмолвие. Потом они вышли к какой-то приемной, где старая секретарша-машинистка клевала носом над справочником, явно не собираясь покидать помещение, — пришлось им решиться и пройти мимо нее на цыпочках, что не вызвало у нее ни малейшего удивления. Снова мрак и безмолвие. Следующий этап — ванная комната, не видевшая ремонта как минимум лет тридцать: сухой, окаменевший обмылок лежал на краю ванны, затянутой густой паутиной, на выщербленном плиточном полу кишели легионы тараканов, из крана свисала неподвижная струйка холодной воды, вероятно, служившая здешним паразитам чем-то вроде доказательства существования Бога. Снова мрак и безмолвие. И вдруг — какой контраст! — гостиная, набитая возбужденными, суетливыми, расхристанными людьми с бокалами в руках; они передавали друг другу бутылки под салют пробок от шампанского, и никто не обратил внимания на Дональда и Жоржа, когда те прошли по комнате и даже передвинули диван, на котором бурно веселилась группа гостей, — иначе было не добраться к двери, ведущей дальше в туннель. Снова мрак и безмолвие, потом архивы нотариуса, и детская, где царил кавардак, и приемная медсестры с полным набором пациентов, и наконец холодное солнце улицы Берри, где они пробрались между благоухающими букетами цветочной лавки к двум мопедам «Пежо» дымчато-голубого цвета, стоявшим на улице, у дверей.

Дональд снял антиугонные замки с мопедов, оседлал один из них, указал Жоржу на второй, и они начали пробиваться сквозь уличные пробки к развороту на Елисейских Полях, виляя между пыхтевшими у светофоров машинами. Дальше, возле площади Согласия, поток автомобилей почти иссяк, и они проскочили к Обелиску, который высился, подобно маяку, над рослыми раскидистыми деревьями, окаймлявшими широкую асфальтовую реку; воздушный поток взвивал и пронизывал их одежды. Лицо Дональда выражало бесстрастное спокойствие баварского апача. Жорж ехал за ним.

Промчавшись по правому берегу Сены до Ратуши, они обогнули ее и направились через Маре к церкви Сент-Амбруаз. За ней стоял жилой дом для людей среднего класса, окруженный низкой решеткой, к завиткам которой они и примкнули свои мопеды.

Затем поднялись на четвертый этаж. Квартира была распланирована на манер гребенки: длинный коридор, куда выходило множество комнат, все с одной стороны. В последней из них сидел за бокалом пенистого розового напитка дюжий человек. Дональд посторонился, пропуская вперед Жоржа. Коренастый встал.

— А, Кроконьян! — воскликнул Жорж. — Я почему-то так и думал, что увижу вас.

За прошедшее время Кроконьян сильно изменился.

21

Хотя, впрочем, не так уж и сильно. Просто его нынешняя внешность свидетельствовала о более заботливом отношении к себе: в одежде наметился определенный изыск, короткий бандитский ежик претерпел трудную парикмахерскую обработку — отсюда и возникало ощущение перемены. Шляпы на нем уже не было, но вкус к ярким краскам остался непоколебим: водолазка цвета «сомон» под синим пиджаком с муаровыми разводами и искрой, брюки из грубого лощеного холста и огненно-красные носки. Тяжелые башмаки из змеиной кожи стояли отдельно от ног. Все это облачение явно стоило очень дорого. Кроконьян не скупясь тратил краденые деньги.

Он коротко, не вдаваясь в детали, рассказал Жоржу, как ему удалось основать маленькое, но стабильное предприятие, вложив в него плоды своих первых набегов. Из его намеков Жорж сделал вывод, что экспроприация и перепродажа произведений искусства были важной составляющей этого дела, в котором Дональд являлся единственным компаньоном, первым акционером и второй боевой единицей.

Кроконьян приподнялся со стула, чтобы приготовить еще две порции пива с лимонадом. Попутно он сообщил, что узнал о неприятностях Жоржа, о том, что его разыскивают, что его преследуют, и направил своего талантливого компаньона Дональда по следам Жоржа; а теперь он намерен помочь Жоржу и весь к его услугам. Он ведь считает себя его должником с того самого вечера в ночном заведении — может, Жорж помнит?

— Ну конечно, — ответил Жорж. — А как мадам Дега?

Кроконьян потупил взор, уставившись на свои башмаки; его лицо побагровело, как спелый помидор. Дональд придвинулся к Жоржу и шепнул: «Смените пластинку».

— Хорошо, — сказал Жорж. — Мне нужно надежное место. Чтобы укрыться на несколько дней.

Кроконьян поразмыслил, затем ткнул пальцем в потолок: комната служанки, с железной кроватью, с некрашеным, но заляпанным красными чернилами деревянным столом, парочкой стульев эпохи Регентства и сильно поистершимся ковриком. Выходит во внутренний дворик, напротив — последний этаж соседнего дома, с двумя непроглядно грязными окнами, цинковой крышей и каминными трубами, увешанными антеннами, среди которых разгуливают стаи голубей.

— Прекрасно, — сказал Жорж. — Меня это вполне устроит.

— Тесновато будет, — извинился Дональд. — И, конечно, без телефона.

В этой каморке Жорж провел следующие три с половиной дня в полном бездействии. Каждое утро к его двери доставляли свежие газеты и свежую пищу, потом он спускался на четвертый этаж принять душ, а во второй половине дня общался короткое время с Дональдом и Кроконьяном, а иногда и с его коллегами, которым Кроконьян, видимо, кое-что рассказал про Жоржа Шава, ибо они почтительно взирали на него, зачарованно слушали, а сами заговаривали весьма робко. Дважды его хозяевам приходилось отлучаться на несколько часов; в этих случаях они оставляли Жоржу ключ от квартиры с инструкциями, прикрепленными скотчем к холодильнику. Оба раза они возвращались из своих экспедиций богатыми и счастливыми, с полными руками изысканной еды, редких вин, новых пластинок и картин в крафтовой обертке, которые разворачивали, которыми любовались.

Однако большей частью Жорж сидел у себя в полном одиночестве, читая, почесываясь, ловя какую-нибудь музыку в транзисторе Дональда. Иногда он выглядывал в окно и смотрел на голубей, иногда голуби смотрели на него. Они вприпрыжку бегали по крышам, среди карнизов, водосточных труб и слуховых окошек, подергивая головами при каждом шажке, внезапно скучиваясь для непонятных совместных действий, тут же бросаясь врассыпную при полном взаимном безразличии и неизменно пребывая в отвратительной праздности, которую Жорж никогда не подумал бы вменить в вину другим птицам. Иногда двое из них как бы случайно сходились, проявляли интерес друг к другу, долго терлись клювом о клюв в почти человеческом поцелуе, потом торопливо спаривались и сразу же после этого акта разлетались, часто даже в разные стороны, напоминая в своем тяжелом, неуверенном полете перегруженные бомбардировщики. Выглядели они довольно безобразно, отличались какими-то воровскими повадками и насчитывали в своих рядах немало инвалидов — одноногих, одноглазых, облезлых, с гноящимися ранками. Когда они поднимались в воздух, их крылья трещали и хлопали, точно картонные, — в общем, типичные порождения большого города, такие же бездушные, как он, такие же прожорливые, как крысы, идеально симметричные им, относительно поверхности земли — те же крысы, только что пернатые.

В раскрытое окно доносилось мало звуков: домашний скандал, приглушенный захлопнутой дверью, имя ребенка, которого звали домой или отчитывали, хлопки выбиваемого ковра, скрежет передвинутого мусорного бака, арпеджио невидимого трубача, бормотание окрестных приемников в часы семейных трапез, истошный крысиный визг в колодце двора. Все эти шумы сливались в единую симфонию и звучали в дремотном чреве дома слаженно, как по нотам, напоминая звуковое сопровождение старого французского фильма.

Прошло два дня, и Жорж понял, что это не жизнь. На третий день утром он объявил о своем уходе. Дюжий человек воспринял эту новость с угрюмым недоумением.

— Мне здесь очень-очень хорошо, — поспешил его заверить Жорж, — но это не решение проблемы. Кроме того, понимаешь, я ищу одну женщину — хочу ее снова увидеть и никак не могу найти. Нет смысла сидеть тут и ничего не делать.

— Дональд, — произнес Кроконьян.

— Дональд? — повторил Жорж. — То есть ты хочешь сказать, что он мог бы ее разыскать? И правда, ведь нашел же он меня.

Он написал на листке бумаги все, что ему было известно про Женни Вельтман, затем вручил этот листок трансальпийскому ирокезу, а затем послал его в редакцию одной из утренних газет с текстом короткого объявления, нацарапанного на обратной стороне того же листка и сообщавшего о рождении Пепито де Кампоэнья. Крестины младенца назначались на следующий день, в шестнадцать часов, сбор у левого портала Нотр-Дам.

На следующий день Жорж вышел из дома в пятнадцать часов сорок минут и взял на бульваре Вольтера такси, которое высадило его у левого бока Нотр-Дам, рядом с дверью, за которой узенькая винтовая лестница ведет наверх, к башням, изобильно разукрашенным козлами и единорогами, фениксами и сфинксами, чудищами пешими и чудищами на слонах, драконами, пожирающими друг друга, свирепыми орлами и омерзительными обезьянами. Отсюда, из-за парапета башен, Сена казалась темным ручейком, заключенным в каменные пределы, укрощенным и совершенно безвредным. Стоял будний день, и сезон не туристский, так что желающих выцарапывать свои инициалы на химерах почти не было. Жоржу не составило никакого труда засечь Фергюсона Гиббса, который справлял малую нужду возле аркбутана. Англичанин обернулся, расплылся в широкой улыбке и подошел к нему, застегивая ширинку.

— Я прочел ваше объявление! — торжествующе сказал он. — Как вы думаете, там, внизу, собрались какие-нибудь дурни на крещение Пепито?

22

Гиббс занимал виллу в три этажа, окруженную небольшим парком, в пятнадцати километрах к югу от Парижа, по направлению к Со. На вилле имелись: слуга-сенегалец, «Стейнвей» и два холста Пикабиа в холле. «Хотя я не так уж люблю Пикабиа, — извинился англичанин, — а вы?» Имелась здесь также и жена Гиббса, крайне пылкая, экспансивная рыжая особа с ярко-зелеными веками и ярко-красными губами. Жорж даже не представлял себе, что Гиббс может быть женат, а главное, что ему могла достаться такая супруга.

За ужином Этель Гиббс вытащила из Жоржа подробный отчет о его приключениях, потом разговор перешел на завещание Ферро.

— Я очень рассчитывал на вас, — напомнил англичанин. — Печально, что все сложилось так неудачно.

— В настоящий момент ситуация крайне сложная, — сказал Жорж, — эти типы буквально наступают мне на пятки.

На стол села худосочная муха и пошла блуждать между крошками. Гиббс схватил зубочистку, секунду подержал ее над мухой, затем метким молниеносным движением проткнул и предъявил остальным свою жертву, истошно жужжавшую на острие.

— Браво, — сказал Жорж.

— Мииилый, — протянула Этель.

Англичанин издал нервный смешок английского школьника, выхватил пару редисок из салатницы, встал и исчез.

Жорж остался наедине с Этель, наступило молчание. Они переглянулись поверх своих бокалов.

— Все образуется, вот увидите, — мягко сказала она. — В конце концов они поймут, что вы здесь ни при чем. А почему бы вам просто-напросто не объясниться с ними, раз и навсегда?

— Это слишком сложно, — сказал Жорж. — И потом, я ищу женщину, и это тоже сложно, — повторил он, — мне никак не удается ее найти.

— Женщину? — с улыбкой переспросила Этель.

— Я имею в виду не любую женщину, — пролепетал Жорж, — а определенную женщину, которая носит определенное имя.

Она снова улыбнулась и вынула из золотого портсигара сигарету с золоченым мундштуком. Когда Гиббс вернулся в столовую, Жорж молча чистил апельсин, а Этель выводила на скатерти узоры кончиком красного ногтя. Едва ее муж сел за стол, как она встала и в свою очередь куда-то скрылась. Англичанин принялся сметать крошки, рассыпанные вокруг его тарелки, в маленькую светлую кучку.

— Она не всегда в хорошем настроении, — сказал он полушепотом. — Видите ли, сейчас, совсем недавно, у нас возникли денежные затруднения, и это ее раздражает. Да, я действительно рассчитывал на то дело, — повторил он. — Очень, очень прискорбно. Идемте, я вам покажу вашу комнату.

Комната выходила на юго-восток, к оконным стеклам приникли черные конечности высокого каштана, тонкие и ломкие, а на следующее утро подернутые инеем. Потом немного потеплело, потом на много дней зарядил упорный дождь; он лил как из ведра, не ослабевая ни на минуту, словно небеса решили устроить второй всемирный потоп. Фергюсон Гиббс часто запирался в библиотеке вместе с женой, переписывал счета, вскрывал пакеты с эзотерическими трудами Фритьофа Шюона или Отца Анизана[37]; эти книги ему ежедневно доставляли почтой, и он складывал их в стопки не читая. Почти каждый вечер он ездил в Париж, где его адвокат помогал ему спасаться от своры кредиторов. Но вскоре оказалось, что адвокат сам примкнул к той же своре, и рыжий англичанин стал возвращаться домой после своих хлопот все более измученным, обездоленным и мокрым, потерянным и убитым, с таким отрешенным взглядом, словно стекла его очков безнадежно запотели. За столом все жаловались на скверную погоду.

В конце концов Гиббс отказался от своих безрезультатных набегов в Париж, и тут же, автоматически, кончился дождь. Этель объявила, что они приглашены к друзьям, живущим по соседству, вместе с другими друзьями и, конечно, с друзьями друзей, словом, вечеринка обещает быть занятной. Жорж тоже может пойти с ними.

— Мне кажется, это не очень-то разумно, — осторожно заметил Жорж.

— А кого вы боитесь там встретить? — возразила Этель. — И потом, представьте себе, вдруг она там будет, а вы — нет!

— О ком вы говорите? — спросил англичанин.

— Поедемте, поедемте, — настаивала она. — Если вашей дамы там не окажется, я вас познакомлю с Флоранс.

— Да-да, едем с нами, Жорж, — сказал Гиббс. — Я вам дам свой второй смокинг.

На склоне лесистого холма, возвещавшего о близости Фонтенбло, раскинулся обширный частный парк, где стояло около десятка роскошных вилл; при каждой — теннисный корт с высоким металлическим креслом для судьи, бассейн под брезентовым навесом, просевшим от широких бесформенных луж дождевой воды, и куча блестящих машин у ворот, обвешанных камерами наблюдения.

Им пришлось ждать — сначала у ограды имения, а затем перед домиком-будкой, подобием таможенного поста, откуда вышел охранник в серой форме и фуражке с галуном. Гиббс отдал ему приглашение. Охранник внимательно изучил карточку, зашел в будку, позвонил куда-то, вернулся и распахнул ворота. В конце аллеи другой охранник указал им место для стоянки перед большим белым домом с аркадами по фасаду, квадратным порталом и женщиной в розовом платье у входа.

Она подбежала к машине, расцеловалась с Этель Гиббс и потащила ее в дом. Женщина была очень хорошенькая и очень веселая — наверняка та самая Флоранс. Жорж и Гиббс вошли следом: гостей собралось не меньше сотни. Они обошли комнаты, где стояли главным образом кресла и диваны, расположенные веером вокруг низких столиков, — точь-в-точь фургоны американских первопроходцев. Слуги во фраках с подносами в руках сновали между гостями, предлагая им пенящиеся бокалы, россыпи сигар, груды тостов. Был здесь и музыкальный салон, в данный момент безлюдный, — только в центре за огромным черным лакированным роялем, похожим на многоместный катафалк, сидел бездействующий виртуоз во фраке, читая газету, разложенную поверх партитуры.

Невнятный гул разговоров перетекал из комнаты в комнату, вперемежку со звонкими смешками и звяканьем льда в бокалах. У входа в гостиную стояла группа знакомых англичанина, и он пожал дюжину рук с выражением испуганной решимости, как будто угодил в облако саранчи или под водопад. В уголке следующей гостиной они нашли пару свободных кресел, обитых блеклым бежево-серым гобеленом, на котором олень созерцал пустым взглядом окружившую его свору гончих.

— Мы уехали из дому, чтобы хоть как-то развеяться, но у них такая же скука смертная, — доверительно сообщил Гиббс. — Теперь вот сиди тут до трех-четырех утра.

— Но ведь можно уйти и раньше, — подсказал Жорж.

— Не хотелось бы, — ответил англичанин, — уезжать всегда нужно одними из последних — меньше прощальных рукопожатий.

Внезапно пространство между ними пересек, с плавной неспешностью межпланетного корабля, поднос на чьей-то руке. Жорж снял с него квадратный стакан с виски, в котором позвякивали толстенькие кубики льда. Но миг спустя стакан грохнулся на пол, а Жорж, отпрыгнув назад, скорчился за спинкой кресла; на ковре, жадно выпившем виски, проступило пятно с очертаниями департамента Мёрт-и-Мозель. «Что случилось?» — испуганно спросил англичанин. Жорж приложил палец к губам, призывая его к молчанию, а другим пальцем указал на доктора Шпильфогеля.

Доктор только что вошел в комнату. На нем был элегантный костюм, из нагрудного кармана торчал уголок платочка, острый, как лезвие ножа, воткнутого в сердце, как плавник белой акулы в море чернил. Он обвел взглядом гостиную, заметил пустое кресло рядом с англичанином и бесцеремонно завладел им.

— Прелестный вечер, — объявил он сердечным тоном. — Надеюсь, это место не занято?

— К сожалению, занято, — ответил Гиббс. — Он должен вернуться с минуты на минуту.

— Я подожду, — сказал доктор, — а пока немного отдохну здесь. Сколько красивых женщин! Вы друг Шумахера?

Этель Гиббс тоже вошла в гостиную следом за Шпильфогелем. Еще с порога она увидела эту сцену и поняла, что может произойти. Подойдя к мужу, она сказала два-три незначащих слова, затем повернулась и одарила Шпильфогеля горячей, плотоядной улыбкой; безупречный треугольничек на груди доктора тут же напрягся и затрепетал. Доктор вскочил с места, поцеловал пальчики Этель, предложил ей руку и увел из комнаты, тесно прижавшись к своей даме и бурно жестикулируя свободной рукой.

Жорж встал и прокрался к ближайшей двери, которая вела в ванную с необычайно высоким потолком. Он подождал, пристально оглядел себя в зеркале, вымыл руки и подождал еще немного. Дверь открылась, вошла Этель.

— Я убрала отсюда этого господина, — сказала она. — Теперь им занимается Флоранс. Можете спокойно выходить.

Они извлекли Фергюсона из гостиной и направились к выходу, пересекая анфиладу комнат в обратном направлении. Этель, как разведчица, шла на три метра впереди Жоржа и англичанина; этот последний на свободе успел слегка нагрузиться и теперь цеплялся по пути за дверные ручки, за ручки кресел, за плечо Жоржа.

— Я тут поразмыслил над вашей историей, — объявил он. — Это всё наверняка наладится.

— Вы думаете?

— Это просто обязано наладиться, — торжественно заверил его Гиббс. — Оно не может не наладиться. Поскольку оно не создано для того, чтобы разладиться, то, когда оно разлаживается, это в конечном счете добрый знак, знак того, что скоро все наладится, вы понимаете?

— Понимаю, — ответил Жорж.

— И когда все уже налажено, — продолжал англичанин, — совершенно необходимо, чтобы оно разладилось, видите ли, чтобы впоследствии наладиться еще успешнее.

— Понятно, — сказал Жорж.

— Именно так, — заключил Гиббс. — Разладилось — наладилось, разладилось — наладилось, вот так и не иначе.

Этель знаком разрешила им идти дальше: путь был свободен до самого музыкального салона, где лодырь-пианист, дочитав свою газету, принялся наигрывать какой-то мотивчик, вроде бы веселый и беззаботный, хотя это приятное впечатление непрерывно опровергал аккомпанемент, скорбный, как улыбка человека с разбитым сердцем. Большие желтые руки музыканта соперничали меж собой, мягко уклоняясь от встречи, избегая столкновения; эти бледные членистые конечности то лихорадочно бежали наперегонки по клавиатуре, то вдруг перепрыгивали одна через другую, как в чехарде, меняясь местами. Из салона они беспрепятственно добрались до «Вольво».

Спустя какое-то время доктор Шпильфогель, отпущенный Флоранс на свободу, бродил из комнаты в комнату в рассеянных поисках Шумахера. Наконец он подошел к группе людей, сидевших вокруг серебряного ведерка, из которого верхушкой айсберга торчало бутылочное горлышко в окружении мелких осколков льда. Но, увы, все эти лица были ему незнакомы, кроме разве одного, как раз перед ним, — доктор даже удивился, что не заметил его раньше. Впрочем, этот человек явно только что пришел: он еще не успел снять пальто и в данный момент разматывал свой шарф. Шпильфогель обогнул сидящих, подошел к новому гостю, тронул его за плечо.

— Рад вас видеть, — сказал он. — Вы привели с собой друга, как я понял. Прекрасная мысль!

— Какого друга? — удивился Бенедетти, высвобождая плечо.

— Ну, того дельного молодого человека, который отыскал моего Моргана. Я только что встретил его, он был со своими друзьями, и они там развлекались, — затеяли какую-то игру вокруг кресла, я так и не разобрался, в чем она состоит. Весьма милые люди, просто очаровательные. Да и сама вечеринка очаровательна. Вы только посмотрите, сколько красивых женщин, simulacra pulcherrime facta[38], а вы случайно не видели здесь Шумахера?

— Что вы несете? — воскликнул Бенедетти, лихорадочно наматывая на шею снятый было шарф.

23

В четыре часа двадцать пять минут ночи Бок и Риперт, срочно разбуженные своим шефом, предприняли штурм жилья англичанина. Здание имело две боковые террасы: первая, с застекленной дверью, ведущей в личные апартаменты Гиббса, располагалась над верандой; вторая, обнесенная низенькой оградой, — на крыше небольшого гаража, пристроенного к дому позже, — на эту можно было попасть только изнутри, выбравшись через окно чулана, которым никто не пользовался и который примыкал к комнате, отведенной Жоржу.

Бок взял на себя захват террасы, ведущей в спальню Этель и Фергюсона; на нее нетрудно было залезть по стенке, сложенной из крупных кирпичей в шахматном порядке, с просветами. Риперт же взобрался на другую с помощью веревки и кошки; тем временем в двадцати метрах от дома, никем не видимый, за этой сценой наблюдал осведомитель Бриффо.

Кошка состояла из пары плоских треугольных крюков, свободно вращавшихся на стальной оси. Риперту пришлось забрасывать ее трижды, прежде чем она зацепилась за балюстраду. Жорж никак не мог забыться сном; его преследовали видения, в которых к образу Женни Вельтман примешивалось что-то от Этель Гиббс. Он явственно расслышал звуки двух первых, сорвавшихся попыток Риперта, а за ними короткий скрежет стали о цемент — неприятная ассоциация с кабинетом дантиста. Вскочив с кровати, он быстро оделся в темноте, вышел из комнаты и приотворил дверь пустого чулана. В окне он разглядел серые очертания террасы на черном ночном фоне; потом над оградой поднялось что-то живое, тоже серое, но более темное и почти неразличимое во мраке; вскоре стало ясно, что это голова и плечи человека, который еще через миг целиком перевалился через балюстраду, громко крякнув от натуги.

Жорж проворно подкрался к окну чулана и встал за занавеской, ища вокруг себя какой-нибудь тяжелый предмет, способный послужить орудием защиты, — естественно, такового не оказалось. Миг спустя протяжный испуганный вопль наполнил неосвещенный дом, где совершались все эти тайные манипуляции. И с этого момента все пошло вразнос.

Едва взобравшись на террасу, Риперт бросился к окну чулана; одновременно Жорж распахнул это окно, чтобы броситься на Риперта. Они плохо видели друг друга и жестоко столкнулись в темноте. Оглушенный Риперт попятился, Жорж пихнул его, отбросив к низкому ограждению террасы, и Риперт, потеряв равновесие, рухнул вниз, в ночную пустоту, испустив при падении короткий крик, вернее, даже не крик, а жалобно-возмущенный визг, оборвавшийся в тот момент, когда его тело встретилось с твердой землей. Все это произошло за какие-нибудь две-три секунды под оторопелым взглядом Жоржа, и тут где-то в доме прозвучал новый панический вопль. Перепуганный Жорж кинулся к балюстраде, ничего не разглядел под ней и обернулся к окну: шум близился, в доме зажегся свет. Вдруг рука Жоржа задела за кошку, прикрепленную к ограде; он перекинул ноги через барьер и крепко вцепился в веревку.

На другой половине дома растерянный Бок стоял в пальто посреди спальни Гиббса со своим девятизарядным «Манюфрансом» в руке перед Этель, которая смотрела на него безумными глазами, едва переводя дух после пронзительного крика; тем временем Фергюсон ощупью искал на ночном столике свои очки. Верхняя лампа заливала всю эту сцену неприятно ярким светом.

— Молчать, не двигаться! — нервно приказал Бок. — И успокойтесь вы, бога ради.

Он вышел из спальни и побежал в ту сторону, откуда, как ему почудилось, неслись стоны Риперта. Войдя в каморку, он пролез в окно, пересек пустую террасу, нагнулся над балюстрадой и окликнул вполголоса:

— Кристиан, Кристиан!

— Ой, как больно! — донесся до него голос Риперта. — Этот гад повредил мне руку, а потом я, наверно, сломал ребро или еще что-нибудь. Спускайся сюда.

Бок схватился за веревку и не без страха начал спуск. Это заняло некоторое время.

— Ой, моя рука! — стонал Риперт. — И кажется, плечо тоже. Он пробежал прямо по мне, когда удирал. Найду его — убью!

Бриффо по-прежнему следил за ними со стороны, кое-как укрывшись за деревом. Он едва видел их в полумраке, едва слышал их разговор и едва ли мог разобраться в ситуации. Бок размышлял так усиленно, что его лицо напряглось и побагровело, словно при запоре. В темноте позади дома взревел мотор «Вольво» — звук достиг апогея и почти сразу растаял вдали, прежде чем Бок догадался броситься в погоню.

— Бедная моя рука, — все еще причитал Риперт. — Что нам теперь делать?

— Это облом, — медленно сказал Бок. — Вся наша операция — полный облом.

Он воздел глаза к черному беззвездному небу и увидел неясный силуэт Гиббса, который выглядывал из-за балюстрады.

— Будьте добры, извините нас, месье, — сказал Бок, потирая лоб. — Произошла ошибка, весьма плачевная ошибка. Мы сейчас же уйдем.

Гиббс близоруко таращился в темноту, мигая и щурясь, опуская и поднимая очки, но ничего не мог разобрать.

— Мой товарищ ранен, — продолжал Бок. — Может, вы разрешите воспользоваться вашим телефоном?

— Убирайтесь вон! — взревел рыжий агличанин, обращаясь к невидимой фигуре внизу.

— Да-да, я вас понимаю, — сказал Бок. — Ладно, будем справляться сами. Попробуй-ка встать, Кристиан, я тебе помогу. Теперь подожди.

В это ночное время по трассе мчались одни лишь колонны тяжеловозов, овеянные классическими запахами кожи, курева, шерсти, пота и выхлопных газов, да изредка проскакивали на такой же сумасшедшей скорости одна-две легковушки с одинокими пьяными, бесшабашными водителями за рулем. Жорж достиг аналогичной скорости в Палезо и держал ее до самого въезда на кольцевое шоссе, почти до Порт д’Иври, откуда он свернул в сторону предместья.

Было еще очень рано и холодно; казалось, небо чуточку просветлело с одного края, но это было ложное впечатление, до восхода солнца оставалось еще очень и очень много времени. Жорж потерял целый час, колеся по Иври в поисках открытого бара. Наконец возле больницы-богадельни тучный бармен с неподъемными веками подал ему чашку кофе, отдававшего стиральной содой.

Мало-помалу время близилось к семи утра, и бледная заря робко легла на светлый крапчатый бетон многоэтажек и угольно-черные плиты задних дворов, разлилась по чистенькой мостовой, по свежему асфальту и прозрачным водостокам. «Вольво» кружила в лабиринте узких переулков, пока не добралась до запущенного участка, почти пустыря, ненадежно защищенного воротами без петель. Их бетонные опоры давно превратились в руины, ржавый засов не сдвигался с места, во дворе стояли две пары покосившихся столбов, бак песка вперемешку с экскрементами и сарай без крыши. Жорж раздвинул створки ворот, кое-как завел машину внутрь и припарковался в глубине участка.

Теперь уже совсем рассвело, но солнце все еще не взошло. Участок носил следы посещений: зола костра свидетельствовала о недавнем набеге бунтарей, реасе-maker без курка и простреленная шляпа-стетсон говорили о серьезной схватке враждующих банд, в прутьях ограды застрял красно-черный мяч, на ветках рослого куста болтались дырявые пожелтевшие презервативы. Жорж сочувственно взглянул на машину Гиббса: скоро, скоро ее безжалостно распотрошат, превратив корпус в предмет всевозможных игр — гоночный болид, космический корабль, танк или крейсер, а сиденья — в место первых, неумелых любовных услад. Для начала он сорвал с нее номерные таблички и сунул их в кучу мусора среди зарослей крапивы.

Солнце наконец решило выглянуть из-за крыш Шарантона. Жорж установил створки ворот в прежнюю позицию, убедился, что «Вольво» не видно со стороны дороги, и проделал обратный маршрут по тем же извилистым улочкам, носившим имена героев рабочего движения.

Потом была центральная улица, вдоль которой, с правой стороны, тянулись гаражи, склады, мастерские и маленькие многоэтажки, поставленные на маленькие супермаркеты. Впрочем, слева наблюдалась все та же инфраструктура, более или менее симметричная первой.

Кости, выбитые на портале, показывали прежний счет игры. Жорж толкнул тяжелую проржавевшую створку и привычно обогнул дом Фернана, направляясь к задней, кухонной двери, выходившей в сад. Дверь была отперта, кухня пустовала, в ней стоял запах скисшего супа из овощей: их ошметки и волокна застыли в пленке жира, словно крошево из веток и камышей на поверхности заледеневшего пруда. Жорж решил сварить себе кофе и заодно пошуметь; он начал без стеснения греметь кастрюлями, надеясь, что эти звуки естественным образом разбудят спящего наверху букиниста.

Затем он поднялся по лестнице, с чашкой Фернана в руке, и на полдороги задел высокую стопку газет, которая рухнула и рассыпалась по ступенькам, точно большая колода обмякших карт. Жорж тихонько стукнул в дверь спальни, не услышал ответа, еще раз тихонько стукнул, потом стукнул чуть громче, потом толкнул дверь и увидел это.

В общем-то, ничего такого необычного или особенно ужасного там не было: просто две ступни, обутые в старые тапочки с красно-коричневыми перехватами и давно стоптанными подошвами, в какой-то нелепой позиции торчали из-за кровати, которая скрывала остальное тело начиная со щиколоток.

Фернан был мертв, причем не так уж давно; на лбу у него зияла ужасная рана. Вероятно, он упал и при этом раскроил себе голову о край мраморного ночного столика. Ладно, вполне возможно. Но это не объясняло, почему он упал. Вокруг тела не было никакого подозрительного беспорядка — так, обыкновенный хаос, какой всегда царит в спальне одинокого старого бирюка. Ни следов борьбы, ни других по крайней мере видимых ран, ничего. Наверное, сердечный приступ или инсульт — такие вещи часто происходят в пожилом возрасте, и человек падает, при падении ударяется обо что-то, а ударившись, умирает. Или, может, он уже был мертв, когда падал. Теперь этого не узнаешь. При жизни его мало кто навещал. Он недолюбливал посетителей. Вот так бы и пролежал тут бог знает сколько времени, разлагаясь в одиночестве, если бы Жорж не вздумал к нему наведаться.

Жорж разглядывал тело, лежавшее у его ног. Потом нагнулся и поднял его, чтобы уложить на кровать. Тело было легкое. Жорж стоял, колеблясь, не зная, как поступить. Но тут вдалеке неожиданно пронзительно заголосила на два тона полицейская сирена; звук стремительно приближался, вот уже рядом с домом взвизгнули тормоза, хлопнули дверцы машин, и Жорж понял, что угодил в какую-то хитрую западню.

Времени на раздумья не было. Он кое-как свалил труп на кровать и кинулся к двери, сорвав на бегу с вешалки охотничье ружье покойного, висевшее в грозди пыльных плащей; на лестнице он споткнулся о приклад и чуть не упал. В переднюю дверь дома уже стучали; Жорж пробежал через кухню в сад и обернулся, услышав за спиной короткий окрик: из-за угла выскочил человек в коричневом пальто и нацелил на него черное рыльце какой-то маленькой металлической штуки. Жорж вдруг ощутил в руках тяжесть ружья. Он никогда не держал в руках ничего подобного, не сумел бы даже проверить, заряжено ли оно. Развернув ствол в сторону незнакомца, он нажал на то, что считал курком.

Ружье оглушительно грохнуло и в резкой отдаче едва не разбило Жоржу плечо. Человек мгновенно скрылся. Перед тем как помчаться в глубину сада, Жорж успел заметить на стене дома небольшую белую выбоину, из которой шел дымок и сыпалась пыль; еще миг назад именно в этом месте находилась голова человека в коричневом пальто. У него вырвался довольный смешок, он взбодрился и почувствовал себя настоящим крутым парнем.

Он вскарабкался на невысокую каменную ограду, ставя ноги на ржавую арматуру курятника, спрыгнул в соседний сад и так же легко перемахнул через следующую невысокую стенку. За ней проходила дорога, потом какой-то двор, еще один двор и опять сады, разделенные похожими барьерами, которые он одолевал с той же легкостью, закинув ружье за спину и слыша за спиной постепенно затихавшие крики и свистки. Таким манером он пересек десятка два огородов или садов, пробегая иногда мимо окон домиков, прямо на глазах заспанных семейств, сидевших в тени больших кофеварок; он мчался так быстро, что люди не успевали всполошиться: видно, считали его последней тенью своих недавних ночных сновидений.

Наконец Жорж замедлил бег и остановился на беспризорном клочке земли, заросшем сорняками и одичавшим кустарником. Он рухнул в траву, не обращая внимания на колючки. Его мучили одышка и усталость, потом заболели ноги и правое плечо. Очень хотелось поспать.

Над ним медленно проплывали облака. Жорж чувствовал себя бесконечно, безнадежно одиноким. Он даже не пытался осознать, что произошло в доме Фернана, зачем он пустился в бега. Теперь ему казалось, что можно отрешиться от всего на свете только бегством, непрерывным бегством, по крайней мере в настоящий момент, а уж потом осмысливать ситуацию. Но сперва нужно было найти машину, а для этого требовалось встать, сориентироваться в пространстве и запрятать ружье в здешних зарослях папоротника.

Он подошел к ограде, мимо которой только что проехали две машины — одна, а за ней спустя какое-то время вторая. Стена была такая же низкая, как те, оставшиеся позади; на нее ничего не стоило взобраться, но Жоржу этот подъем дался с большим трудом. Сначала он выглянул из-за нее и внимательно изучил местность, вцепившись обеими руками в каменный бортик. В таком виде он очень напоминал маленького, схематически изображенного человечка, иллюстрирующего надпись «Kiltroy was here»[39]. Ему понадобилось немало времени, чтобы сообразить, что он находится в двух кварталах от гаража Пеллегрена. Решительно, ему сказочно везло. Однако у Жоржа даже не было сил радоваться, слишком уж он устал. И в свою удачу он пока не очень-то верил.

Человек в синем комбинезоне еще издали заприметил подходившего Жоржа из глубины своего логова. Он стоял у верстака, надвинув на глаза козырек с большим черным стеклом, уподоблявшим его циклопу, и что-то сваривал, выпуская из-под рук снопы ослепительных искр.

— Вы меня помните? — спросил Жорж. — Я синий «Фольксваген».

Пеллегрен сдвинул козырек на лоб и энергично высморкал одну ноздрю, как будто там скрывалась информация о «Фольксвагене». Затем он покачал головой, и его уклончивый взгляд заметно помрачнел, едва Жорж поинтересовался, как дела со скрежетом в его машине, — ну, помните, там сзади что-то скрежетало?

— Не успел, — коротко ответил специалист.

Потом все-таки добавил, что машину он осматривал. Да, верно, там что-то скрежетало. Может, это серьезно, а может, наоборот, пустяки. Надо бы глянуть еще разок, он этим займется в понедельник на следующей неделе. Жорж вздохнул и поискал глазами свой автомобиль; тот сиротливо приткнулся, вместе с другими такими же бедолагами, слепыми и выпотрошенными, к грязной земляной стенке. Жорж давненько не видел свою машину и теперь глядел на нее нежно, взволнованно и ободряюще, как смотрят на близкого человека, угодившего в больницу. Почему-то ему пришло на ум, что этот автомобиль слегка похож на его деда, по крайней мере спереди: было что-то такое в линиях лобового стекла, там, где оно сходилось с крышей, трудно даже объяснить.

— Что это может быть в худшем случае? — спросил он.

— Пара, — глухо ответил Пеллегрен.

— Пара? — переспросил Жорж.

— Пара, — упрямо повторил человек в синем комбинезоне.

— Видите ли, — проникновенно сказал Жорж, — это слово «пара» мне мало что говорит.

— Ну подвеска, если вам так понятней. То, на чем машина ходит, ясно? — уточнил он, с жалостью глядя на Жоржа.

— Ясно, — солгал тот. — И во что же примерно это может обойтись?

— Прямо сейчас пятьсот штук[40], — твердо заявил механик. — Пара стоит пятьсот штук, и оплата на месте.

Жорж вздрогнул и обратил к человеку в синем детский, доверчивый взгляд, как будто не верил, что тот мог сказать такую ужасную вещь, а если сказал, то был просто обязан сразу же смягчить это устрашающее заявление каким-нибудь волшебным словом, каким-нибудь знаком своего титанического благоволения. Но увы…

— Понимаете, мне срочно нужна машина, — беспомощно залепетал он. — Очень нужна. У вас не найдется, к примеру, «204»-я, как в прошлый раз?

— Нет.

— Ничего такого, что я мог бы недорого купить, пусть даже старая, лишь бы ходила?

При этой кощунственной гипотезе инквизиторский взор Пеллегрена оледенел, и Жорж решил, что все пропало. Однако механик повернулся и безнадежным жестом указал ему на нечто в глубине мастерской.

— Вот разве только это, — скорбно сказал он.

«Это» представляло собой серовато-зеленый четырехдверный «Опель Кадет», причем обе левые двери были яркого изумрудного цвета. Корпус был испещрен царапинами и пятнами ржавчины, крыша заляпана шлепками птичьего помета, а внутри все пропахло кошками и кошачьей мочой — впрочем, обнаружился там и живой кот, тощий, трехцветной масти, который выскочил из-под сиденья и с истошным мяуканьем порскнул прочь; его отступление ускорил еще и пинок Пеллегрена. Механик носил высокие армейские ботинки цвета беж, из толстой, дважды продубленной коровьей кожи, «фермерского» кроя, то есть без заднего шва, с железными подковками, двойными кожаными стельками, супермягким подъемом, двойной строчкой вокруг шнуровки и шипованными подошвами. Кроме того, он стягивал свой синий комбинезон широким ремнем с железными заклепками. Он смотрел на Жоржа. Жорж смотрел на «Опель».

В числе владельцев «Опеля» был, видимо, дантист, так как на полу машины валялось множество человеческих зубов, хрустевших под ногами, как фальшивые жемчужины. Под давлением Пеллегрена Жорж был вынужден признать, что на приборной доске имеется полный комплект нужных кнопок и что отсутствует только пепельница, вместо которой изнутри торчали какие-то красные, синие и зеленые проводки. Также ему пришлось констатировать наличие всех необходимых деталей мотора; электропроводка и ручка скоростей вроде были на месте, сиденья — когда с них сняли загаженные чехлы, — выглядели вполне прилично, а при взгляде на заднее стекло возникало предположение, что «Опель» вообще неподвластен разрушительному времени.

Человек в комбинезоне включил мотор и выкрикнул цифру сквозь чудовищное тарахтение клапанов, звучавшее так, словно в мастерскую залетел реактивный самолет. Жорж прокричал в ответ, что это слишком дорого, тыча пальцем в сторону недостающей пепельницы, разболтанного капота и грохочущего мотора. Пеллегрен прокричал ту же цифру, как будто не услышал возражений или, скорее, как будто это Жорж не услышал цену в первый раз; он мрачно, без улыбки, глядел на Жоржа, тряс головой, до предела выжимал ручку газа, отчего шум стал совсем уж диким, и торопил с ответом; в конце концов Жорж вытащил из кармана чековую книжку и помахал ею, главным образом для того, чтобы Пеллегрен, Христа ради, выключил мотор.

При торможении «Опель» слегка заносило влево, но в остальном он шел почти нормально и шумел не так уж страшно. Жорж вернулся в Париж через Порт де Шуази и поехал по бульвару, названному в честь маршала Даву, к северу.

Перед самым выездом в Монтрей он остановился возле пивной, также носившей имя маршала Даву. Там он выпил из круглого бокала Special Davoult, после чего спустился в подвальное помещение, разыскал в своей записной книжке, куда почти никогда не заглядывал, нужный номер и набрал его на стенном телефонном аппарате. Слушая гудки в трубке, он расшифровывал надписи политического и сексуального содержания, украшавшие стены кабинки. Наконец трубку сняли, и он узнал голос Вероники.

Не называя себя, Жорж попросил к телефону Бернара Кальвера. По легкому колебанию в ответе Вероники — Бернар вышел, будет через час — он заключил, что она его все-таки узнала. Поблагодарив, он повесил трубку, поднялся в зал и заказал кофе, затем второй кофе, затем третий, которые выпил неторопливо, с расстановкой, созерцая рассеянным взором этнографа на отдыхе бульвар за окном, где проплывали караваны хорошо смазанных автомобилей, в которых трудящиеся медленно поспешали на работу.

Через час десять минут он набрал тот же номер. Бернар Кальвер тотчас снял трубку, в его голосе звучало некоторое смущение. «Это я, Жорж, — сказал Жорж, — вы меня помните?» Бернар Кальвер ответил, что очень рад слышать Жоржа, он давно хотел его повидать, что если им встретиться?

— Нет ничего проще, — сказал Жорж. — Не могли бы вы оказать мне маленькую услугу?

— Ну конечно, — заверил его Бернар Кальвер, — естественно!

— Тот домик в горах — помните, вы как-то о нем рассказывали? («Конечно, конечно, помню», — подтвердил его собеседник.) Мне бы надо пожить там несколько дней, не очень долго, всего несколько деньков.

— Ну разумеется, — воскликнул Бернар Кальвер с чуть поутихшим энтузиазмом. — Разумеется… хотя я не знаю, может, это немного… там есть один… я должен сначала… в общем, сразу это как-то… возможно, в ближайшие дни?..

— Это срочно, — объявил Жорж.

— Ну ладно, идет, — легко уступил Бернар Кальвер, — идет. Когда мы увидимся, на этой неделе?

— Нет, — сказал Жорж, — погодите, не вешайте трубку.

Он оставил свою трубку болтаться на конце провода, где она медленно раскачивалась, ударяясь о стены кабинки, а сам бегом поднялся в зал, вышел на улицу, проверил название пивной над полосатым тентом и спустился к телефону.

— Вы слушаете? Пивная «Даву», бульвар Даву, легко запомнить. Я вас жду здесь. До скорого.

— Постойте, эй!.. — заверещал было Бернар Кальвер, но Жорж уже повесил трубку. Вернувшись к своему столику, он заказал еще кофе. Его била легкая дрожь, сердце бурно колотилось в груди, он закрыл глаза: Женни Вельтман. Подскочив, словно отпущенная пружина, он снова сбежал вниз — вдруг Дональд уже что-нибудь нашел? — но тщетно телефон звонил в квартире дома близ церкви Сент-Амбруаз, ответа не было. Когда Жорж поднялся в зал, Бернар Кальвер уже ждал у стойки, положив рядом с собой на черно-бежевый пластик большой пухлый конверт. Встреча заняла всего несколько минут.

После этого Жорж торопливо направился к «Опелю», нервно разрывая на ходу конверт. В нем он нашел дорожные карты «Мишлен-77» и «81», охватывающие южную часть Французских Альп, и нарисованный от руки план: шоссе через деревню, перекресток, грунтовая дорога и в конце ее — крестик, обведенный пунктиром. Еще в конверте было два ключа с этикетками: большой предназначался для пунктира, маленький — для крестика. Жорж сел в машину, развернулся и стал пробираться к неизбежному кольцевому бульвару по лабиринту улиц, носивших имена художников-импрессионистов и застроенных дешевыми многоэтажками. Кольцевой был, как всегда, забит, и мысли Жоржа витали где-то далеко. Когда «Опель» выбрался на автостраду, солнце сияло вовсю, но было холодно. Жорж не чувствовал холода. Печка в машине была то ли слишком сложной, то ли полностью неисправной.

Ближе к вечеру Жорж свернул с автострады к Бону. Он снял номер в центральном отеле города и купил четыре ежедневные газеты, которые пролистал за ужином в гостиничном ресторане; ни одна из них пока не сообщала о смерти букиниста в Иври-сюр-Сен. Жорж заснул как убитый, а в десять утра покинул отель, стащив из номера огромную рекламную пепельницу Noilly-Prat, которую поставил рядом с собой на сиденье.

Позже его можно было увидеть в Гренобле, в супермаркете, за покупкой съестных припасов, одежды, а также зубной щетки и пакета одноразовых бритвенных станков. После этого он снова отправился в путь. Солнце уже садилось, когда он подъехал к дому Бернара Кальвера. Жорж не стал сразу входить в дом. Он выключил мотор, вышел из машины и оглядел пейзаж.

24

Двое мужчин стояли в воинственных позах лицом к лицу. Один из них щеголял в бело-зеленом мундире конца XVIII века, украшенном золотым поясом и золотыми листьями по воротнику. Левой рукой он упирался в бедро, в правой держал саблю клинком вверх, как на параде. Его волосы черной волной падали на плечи. Надменно вздернув подбородок, он созерцал своего визави, китайца. Китаец был одет в застегнутый доверху синий китель и фуражку с красной звездой на околыше. Он улыбался.

— Я возьму вон того, — сказал Бок.

Два толстых пальца, желтых от никотина, ухватили бело-зеленого солдатика за голову и вытащили из витрины.

— Молодой Бонапарт на мосту Лоди, — объявил торговец, ставя воина с саблей на стол.

— Красивая фигурка, — заметил Бок. — Мундир, конечно, ни в какие ворота, но в общем фигурка красивая.

— Лично мне больше нравится китаец, — вмешался Риперт.

— Подделка, — отрезал Бок. — Современные штучки. Он даже не оловянный.

— Вы совершенно правы, — польстил ему хозяин.

— Да ты сам посмотри, — сказал Бок. — Заверните мне того.

Риперт вышел из лавки и стал разглядывать витрину с улицы. В ней сталкивались все рода войск всех стран и эпох, от XV века до наших дней, вплоть до группы ФСС[41], подстерегавшей роту нацистов, построенных клином и марширующих гусиным шагом. В стекле витрины отражалось уличное движение, его можно было уловить даже в слюдяных окошках игрушечных броневичков времен Первой мировой, с коричнево-зеленой камуфляжной раскраской и белым Лотарингским крестом на дверцах.

Бок тоже вышел из лавки, подбрасывая на ладони пакетик с фигуркой; вид у него был крайне довольный.

— Гляди не разорись на своих солдатиках, — предостерег его Риперт.

— Что будем делать? — спросил Бок.

— Постоим здесь, он должен подойти. Ага, вот, кажется, и он.

Зеленый костюм, оливковый галстук, расшитый крошечными логотипами гольф-клубов, — да, это и впрямь был тот, кого они ждали. Он медленно шагал в их сторону. Остановившись перед витриной с оловянными солдатиками, он начал молча озирать выставку.

— Господин Шапиро? — спросил подошедший Риперт.

— Да, это я, — ответил Фред.

— Рад познакомиться, меня зовут Риперт, — представился Риперт. — Я звонил вам вчера по рекомендации Роже. А это Бок.

— Очень приятно, — сказал Бок.

Фред покивал, затем Бок спросил, нет ли у него свежих новостей о Жорже Шаве. Фред ответил, что скоро десять лет, как он не разговаривал со своим кузеном, и это была чистая правда. Что он ничего не знает о нем, и это была ложь. И что ему очень хотелось бы разузнать о нем, и это не было ложью.

— Он вам чем-нибудь насолил?

— Он насолил моему коллеге, — сказал Бок. — Глядите сами. Насолил и тут же смылся.

Риперт оттянул ворот своей рубашки-поло, чтобы продемонстрировать Фреду повязки.

— Вижу, — сказал тот. — Он опасен.

— Крайне опасен, — подтвердил Риперт. — Где бы нам присесть?

На углу улицы нашлось захудаленькое кафе — бар, восемь столиков, посетителей ноль. Женщина за стойкой полоскала чашки; у нее были большие скорбные глаза, длинные сальные волосы и тонкие губы, осененные по углам темными усиками. Они заказали ей минералку. «Прошу извинить, я на минутку», — сказал Фред, вставая. Телефонная кабина была только что окрашена, но чья-то рука уже успела вывести на стенке красным фломастером: «Во вторник 6-го я был здесь с женой».

— Что это за история с Жоржем? — спросил Фред. — Говорят, он смылся?

— Откуда вы знаете?

— Неважно, — отрезал Фред. — Ты сыскарям сообщил? Ты вообще уверен, что он свалил?

— Это моя работа, — с достоинством напомнил ему Бриффо. — И уж на ней-то я собаку съел, не сомневайтесь, я свое дело знаю. Да, я сообщил им, как договаривались, они сейчас же выехали на место и должны были попасть туда в нужный момент. Но так случилось, что они не смогли его задержать, вашего кузена. Наоборот, кажется, это он их там здорово отделал.

— Невероятно! — воскликнул Фред. — На него это совсем не похоже.

— Ну а с вашим дядюшкой все прошло как надо? Так, как вы хотели?

— Заткнись, — отрезал Фред.

— Ладно, молчу, — сказал Бриффо.

— Да, просто невероятно, — повторил Фред. — Ты разузнай, как и что, постарайся найти, где он залёг. А я сейчас поговорю о нем с теми двумя типами из конторы Бенедетти.

— О, я и не знал, что вы с ними знакомы.

— Какой же ты лицемер, Роже, — устало сказал Фред. — Какой ты двуличный тип!

— Иногда вас это очень даже устраивает, — успел съязвить осведомитель до того, как Фред повесил трубку.

Он с мрачным лицом вышел из кабины. И за каким чертом я их убиваю? За каким чертом нужно приканчивать это старичье? Бок и Риперт перешептывались, выразительно гримасничая; при его появлении они моментально смолкли, довольно неубедительно сделав вид, что все в порядке.

— Господа, я сильно обеспокоен, — заявил Фред, садясь за стол.

Агенты Бенедетти очумело воззрились на него.

— Я знаю этого человека, — продолжал Фред, — он приходится мне кузеном. И знаю, на что он способен. Он создает вам проблемы, я готов вам помочь. Это абсолютно бескорыстное намерение, а теперь хотите еще чего-нибудь выпить?

— Вообще-то, мы спешим, — сказал Бок, — время поджимает.

— Ну, не так уж и поджимает, Марсьяль, — возразил Риперт, — конечно, месье, конечно, у нас есть время.

Фред заказал всем по кружке дорогого пива.

— Может, вы знаете его жену? — спросил он. — Хотя, впрочем, женат ли он?

— Однажды мы видели его с какой-то девицей, — сказал Риперт, — помнишь, Бок? Брюнеточка с короткой стрижкой, ничего из себя.

— Да, как будто так, — подтвердил Бок.

— Это совсем не сложно, верно? — подсказал им Фред. — Достаточно найти женщину, недаром же говорится: ищите женщину.

— Посмотрим, — ответил Бок. — Посмотрим.

— Если он так опасен, необходимо его разыскать. Мне очень нужно, чтобы вы его разыскали. Я могу даже заплатить за это.

— Я не пойму, к чему вы ведете? — спросил Бок. — И вообще, кто вы такой?

Сорок минут спустя Фред Шапиро очутился в темноте, как это часто с ним бывало. Перед ним сидел на стуле мужчина в трехмерном изображении и в голубой полотняной каскетке; он беседовал с молодой блондинкой в белом платье, стоявшей за его спиной.

— Дорогая жена, — говорил мужчина, — ввиду нынешнего состояния наших финансов я решил купить сегодня рыбу. Я полагаю, что это дело может взять на себя рассыльный — такой рассыльный, который не пьет, почти не курит и практически не грешит вредными излишествами. Итак, какую рыбу я должен поручить ему приобрести, большую или, может быть, ты желаешь маленькую?

— Маленькую, — ответила женщина.

— Стоп, никуда не годится! — закричал чей-то голос.

Глаза Фреда уже свыклись с полумраком, и он разглядел кричавшего — тщедушного чернявого человечка лет тридцати пяти в твидовом пиджаке цвета осенней листвы. Его худое лицо собралось в морщинки вокруг глаз, смотревших со смесью меланхолии и откровенного бесстыдства, как у собаки, брошенной во время течки. Он сидел в середине третьего ряда почти пустого зала и кричал, бурно жестикулируя:

— Ты говоришь «маленькую», как будто сожалеешь, что она маленькая, как будто уже смирилась с тем, что не получишь большую. А это совсем не так. Ты должна сказать «маленькую» потому, что хочешь именно маленькую и не хочешь большую. Тебе очень нравится сама мысль о покупке маленькой рыбы, ты это понимаешь?

— Но суть-то совсем не в том, Мишель, — возразила молодая женщина.

— Да плевать мне на суть, — раздраженно прервал ее человечек, — тем лучше, если суть не в этом, значит, будешь играть так, как я говорю. Ты можешь сделать над собой усилие, черт подери, можешь или нет?

Молодая блондинка повернулась и ушла со сцены.

— Вернись! — заверещал режиссер. — Я согласен, играй как хочешь, только вернись!

Женщина вошла в зрительный зал через узкую боковую дверь, которая на миг бросила ей под ноги четырехугольник тусклого света. Она решительно зашагала к выходу по пандусу между креслами, идущему с легким наклоном к сцене. «Эй!» — вполголоса окликнул Фред. Молодая женщина остановилась, поискала Фреда глазами, увидела, с улыбкой пробралась к нему между рядами и села рядом.

— Ладно, — пробурчал человечек у сцены, — попробуем четвертый акт.

— До чего же он глуп, этот тип, — шепнула женщина.

— И все-таки он не совсем неправ, — шепнул в ответ Фред. — Хотя, честно говоря, следовать тексту или не следовать, все едино, результат один и тот же.

— Ну вот, еще вы меня поучите, — сказала она с улыбкой, чуть громче. — Мои друзья все сделали как надо?

— Да, просто замечательно. У меня всегда найдется для них работенка. Но главную задачу все же выполнили вы.

— Вы имеете в виду вашего кузена?

— Да, — ответил Фред, — он мой кузен.

— И очень милый кузен.

— Четвертый акт! — объявил человечек голосом, в котором звучали ненависть и покорность судьбе.

— Не будем о нем, — сказал Фред. — Давайте поговорим о вас.

— Может, уйдем отсюда? — предложила Женни Вельтман.

Они встали. На сцену выскочила женщина в черном.

— Здравствуйте, господа военные! — вскричала она. — Я вдова Бегбик, а это мой вагон-бар. Его цепляют ко всем военным поездам, и он катит по железным дорогам Индии, а поскольку он не только везет вас, но и потчует добрым виски, которое вы пьете в полном комфорте, его называют «Бегбик-вагон-бар», и всем, от Хайдарабада до Рангуна, известно, что он послужил приютом отдохновения не одному утомленному воину.

Тут она смолкла, чтобы перевести дыхание. Они уже поднялись к дверям зала; в створках были прорезаны голубые окошечки-иллюминаторы.

— Возможно, я подыщу вам еще кое-что, — сказал Фред, когда они вышли. — Кое-что более постоянное.

25

Существует картина Каспара Давида Фридриха[42] под названием «Большой заповедник», написанная в 1832 году и изображающая часть заповедника Остры, который расположен к северо-западу от Дрездена, на южном берегу Эльбы. Река окаймлена деревьями; слева они образуют рощицу, справа разбросаны по склону длинного холма, видного на заднем плане, далее следует горизонт, а над линией горизонта — небо, главным образом небо, огромное пространство холодного небосвода, так властно занявшее верхнюю половину холста, что чудится, будто оно вырывается за рамки картины, вставая между ней и зрителем.

На первый взгляд пейзаж, который Жорж созерцал сверху, со стороны дома Бернара Кальвера, ничем не напоминал вид Остры. Однако и здесь тоже царил воздух, чудовищный, необъятный океан ледяного эфира, который подобно тому, на картине, заполонял все вокруг, окрашивая близлежащие окрестности по вечерам, после закатов, в блеклые коричнево-зеленые тона.

Словом, было холодно, слишком холодно даже для снегопада. Сухой, скучноватый пейзаж — луга с низкорослой травой, истертой на сгибах, как старая куртка на локтях, и с коровами, безропотно щипавшими эту траву, — замыкали остроконечные скалы, одни серые, другие серовато-желтые. Оттуда взгляд Жоржа спускался к узкой отлогой долине, в глубине которой виднелась горсточка серых крыш, прорезанная светлой ниткой департаментского шоссе, словно медальон на шнурке, а за ними вздымалась могучая гора, отдаленная, но различимая так ясно, словно бескрайнее воздушное пространство было лупой, позволявшей рассмотреть эту громаду в мельчайших подробностях, разве только не увеличивая их. Вершины горы сверкали покровом вечных снегов, и те же снега, но уже отдельными, рваными, бахромчатыми лоскутами были беспорядочно разбросаны ниже по склонам, вперемежку с черными камнями, как будто ее раскрашивал какой-то безумный художник.

Жорж расположился в главной комнате дома — белом кубе с длинной прорезью окна, выходившего на долину. На стенах висело несколько пестрых, но пожелтевших от времени картинок, на полках лежало несколько книг, главным образом практические руководства по уходу за растениями и домашним скотом, по приготовлению еды на чистом сливочном масле. Стояли здесь также старенький радиоприемник марки Blaupunkt, хрипло извергавший невнятную музыку французских и итальянских варьете, портативный проигрыватель в клетчатом чехле «под шотландку» и даже телефон, на который Жорж взглянул с легкой оторопью, как на незваного гостя, с которым придется ладить поневоле, или как на безбилетного пассажира. Жорж запер аппарат в стенной шкаф, сунув его в дальний угол, под стопку запасных одеял; телефонный провод мешал плотно прикрыть дверцу шкафа.

Заглянув разок в две другие комнаты — типичные спальни горного отеля, — Жорж больше туда не входил. Зато в чуланчике, сообщавшемся с одной из этих комнат, он обнаружил музыкальные инструменты — контрабас с продавленной декой и саксофон-баритон, чей ржавый мундштук оставлял на губах стойкий сладковатый привкус меди. На кухне стояли коробки Tupperwares[43] с макаронами и рисом и сахарная голова, облепленная мертвыми муравьями, — точь-в-точь останки рабов на теле пирамиды. Жорж съехал в «Опеле» на холостом ходу вниз к деревушке. В ней только и было, что бакалейная лавчонка, служившая также булочной, почтовым отделением и автобусной станцией, а заодно, при надобности, и кафе; там продавали мыло, консервы, отдельные хозяйственные принадлежности — прочные, но примитивные, с грубой пайкой, — бутан в баллонах и скаферлати[44].

Жорж толкнул дверь, и колокольчик с костяным язычком, дернувшись, слабо задребезжал над его головой. В помещении слегка пахло амбаром, хлевом, чуть заплесневелой пищей; с потолка свисала спираль клейкой бумаги — кладбище мух прошедшего лета. Минуту спустя звякнула занавеска из бус, и показалась краснощекая женщина в платье с засученными рукавами; следом трусила низенькая жирная собака — вылитый ходячий бочонок, живой ростбиф с широкими остроконечными ушами, торчащими по сторонам головы, как крылышки ската. Жорж закупил провизии на несколько дней, пива и вина в пыльных литровых бутылках.

Шло время, и его замучила скука: делать было абсолютно нечего. И тогда Жорж выволок из чулана контрабас. Корпус инструмента отсырел и лип к рукам, струны свисали с грифа, как переваренные спагетти, обвивались вокруг колков рыжими ржавыми завитками и были облеплены хлопьями серой пыли, словно электрические провода снегом. Он попытался настроить контрабас с помощью телефона, взяв его гудок за камертон. В недрах чулана он обнаружил длинный рассохшийся футляр, а в нем смычок с жалкими остатками волоса и кусочек канифоли янтарного цвета, аппетитный, как леденец.

И Жорж начал играть, стоя в солнечном свете у окна; для начала он попробовал озвучить пейзаж: гул ветра в древесных ветвях, мычание коров, тарахтение тракторов (для него годилось пиццикато), птичий щебет — тут в дело шел смычок. Дальше — больше: он решил воспроизвести знакомые мелодии, потом взялся за гаммы и арпеджио, исполнил в двух-трех тональностях блюзы.

Так минуло три дня. У него быстро отрастала борода. Он включал на полную катушку отопление в доме и неутомимо играл, стоя в одних трусах и черных очках под солнечным светом, лившимся в окно, прильнув к гудящему саркофагу звуков, как к женскому телу, перегнувшись через продавленный корпус инструмента и лишь изредка вытирая висевшим на грифе полотенцем лицо, грудь и подмышки, по которым ручьями стекал пот; дымок пристроенной рядом сигареты вился кольцами вокруг деревянной головки контрабаса. Из-за чрезмерного увлечения пиццикато на подушечках его пальцев вскочили крупные белые пузыри; если он играл слишком долго, они краснели и лопались, из ранок сочились сукровица и кровь.

По ночам ему снилось множество всяких нелепостей: шакалы, козьи мехи, набитые песком, гейзеры и бульдозеры; однажды ночью ему привиделся бульдозер, которым был он сам, он и действовал как настоящий бульдозер. Потом он просыпался, устанавливал контрабас, играл, готовил какую-нибудь еду попроще. А закусив, снова играл — весь день, до самой ночи, с коротким перерывом на ужин. Иногда он ложился, чтобы немного отдохнуть, и, запрокинув голову, неловко тянул пиво из бутылки; жидкость проливалась, образуя пузырчатые лужицы в ямках ключиц и пупка, и все это могло бы длиться до бесконечности, ибо Жоржа уже ничто не пугало — ни скука, ни даже одиночество. Но вот тут-то и появились визитеры.

26

Первым приехал Кроконьян. Чтобы развлечь Жоржа, он захватил с собой портативный телевизор, которым размахивал на ходу, словно нес легкую коробочку с пирожными. Присев на телевизор и глядя на Жоржа своим взглядом переутомленного слона, он глухо, короткими фразами обрисовал ему сложившуюся ситуацию. Пока Дональд рыскал по городу в поисках Женни Вельтман, он, Кроконьян, проследил за агентами Бенедетти. Эти типы добрались до Бернара Кальвера, малопривычного к допросам, и тот мигом раскололся, сообщив все, что знал о Жорже. Затем Кроконьян сам порасспросил Бернара Кальвера и тут же рванул сюда в мощной серой «БМВ» — самая подходящая машинка для угона, заметил он между строк, указав в окно на здоровенный серый автомобиль. Бок и Риперт наверняка скоро подоспеют в эти края, но теперь, когда дюжий человек уже здесь, он защитит от них Жоржа.

Жорж кивнул и ткнул пальцем в лежавший на боку контрабас. «А, музыка», — бросил Кроконьян. «Да», — ответил Жорж. И пошел в чулан за саксофоном. «Что ты о нем скажешь?» Коренастый человек туманно намекнул на какой-то духовой оркестр в какой-то далекой армии. За два часа они отдраили саксофон порошком, смазали кнопки, начистили мундштук и тщательно настроили оба инструмента. Великану удалось извлечь из саксофона несколько обрывистых звуков, затем он припомнил гаммы, а затем исполнители посвятили весь день разучиванию композиции «What’s new»[45], стоя лицом к лицу возле окна. Кроконьян, заслонив глаза рукой, недовольно буркнул что-то по поводу жаркого солнца и, за неимением шляпы, накрыл голову зеленым носовым платком, завязав его узелками по всем четырем углам. Вечером они решили посмотреть фильм по телевизору, но очень скоро утратили интерес к сюжету, вырубили звук, снова взялись за инструменты и начали озвучивать мутное изображение примитивной мелодией, состоявшей из струнного пиццикато и сиплых выдохов саксофона. Потом, где-то на третьей части фильма, за окнами заурчал мотор, они тут же смолкли, и мотор снаружи тоже утих.

Кроконьян ринулся к двери, размахивая своим саксом, как алебардой. В дверь постучали, потом открыли ее, не дожидаясь ответа изнутри, и вошел Бернар Кальвер с дорожной сумкой в руке. Жорж начал было представлять коренастого человека хозяину дома. «Виделись уже», — проворчал Кроконьян. Бернар Кальвер старался не встречаться с ним глазами. Они поужинали яичницей, распределили между собой комнаты. «С Вероникой у нас последнее время не очень-то складывалось», — признался Бернар Кальвер на следующее утро. Вот он и решил сменить обстановку. Он надеется, что не помешал им?

— О, вовсе нет, — сказал Жорж, — но предупреждаю вас: скоро здесь может стать жарко.

— Что, неужели этот тип?..

Тем временем Кроконьян спускался в деревню, чтобы купить все необходимое для торта.

— Нет, другие типы, — ответил Жорж. — Те, что допрашивали вас, ну вы помните?

— Ах те, — воскликнул Бернар. — Простите меня, я не должен был им говорить.

— Да ничего, все равно, найдутся и другие. В общем, посмотрим.

Великан привез вишневую настойку местного розлива и целую кучу засахаренных фруктов. Какое-то время он хлопотал в кухне, затем они снова взялись играть. Бернар Кальвер присоединился к оркестру, барабаня двумя обструганными ветками по пустому чемодану, накрытому газетой, — в общем, образовалось почти классическое трио. Вечером они выпили за Кроконьяна, которому стукнуло сорок три года.

На следующее утро все отправились наверх, собирать хворост. Когда они проходили по лугам, из-под их ног фонтанами брызгали во все стороны кузнечики, ярко-зеленые и ярко-красные, и крупные бледно-зеленые сверчки. Кроконьян изловил кузнечика; насекомое рвалось из его пальцев, как маленькая живая пружинка; великан оторвал ему ножку, попробовал на вкус, скривился и отпустил свою колченогую жертву на волю. Ближе к вечеру они спустились в деревню и сделали закупки у бакалейщицы, которая сварила им на печке кофе с сильным преобладанием воды. Помешивая ложечками в чашках, они наблюдали сквозь узкую витрину за хилым трафиком на шоссе: загорелые светлоглазые мужчины на красных тракторах; фургончики «403» и «404» с помятыми дверцами, из которых торчали стебли соломы, и номерами, намалеванными от руки и прицепленными проволочкой к лобовому стеклу; пятичасовой красно-синий автобус, доставлявший крестьянских детишек из ближайшего коллежа и крестьянских жен с прочной новой одеждой, купленной в городе на смену старой; торговец электробытовыми товарами, объезжающий клиентов для постпродажного сервиса; иногда длинный итальянский трейлер, а в конце недели — юркие двухместные автомобильчики или огромные семейные рыдваны с приморскими номерами.

Не успела колокольня деревенского «Вестминстера» отзвонить семнадцать часов, как вдали показался фюзеляж автобуса. Автобус затормозил напротив бакалеи, по другую сторону улицы. Это была машина фирмы Chausson с громоздким синим кузовом, исчерченным красными стрелами, довольно старая и весьма непрезентабельная на вид — грязные стекла, перекошенные фары, потускневшие хромированные части. То ли в силу мимикрии, то ли по взаимному выбору шофер был так же безобразен: красномордый, косоглазый, одетый в синюю спецовку, перемазанную чем-то белым и черным. Дверь автобуса открылась под тяжкие всхлипы сжатого воздуха. Из лавки, где сидела троица, автобус казался пустым. Была среда[46], и это значило, что детишки помогали родителям на фермах, а самые маленькие смотрели японские мультики по телевизору. Через секунду дверца закрылась все с тем же печальным всхлипом, автобус шатнуло, точно умирающего слона, пришедшего на кладбище слонов, и он тронулся в путь (конечная остановка — огромное кладбище автобусов), открыв взорам троих мужчин маленькую площадь с каштаном, колодцем и дорожным указателем, которую на миг заволокла серая пыль; в этом облаке стояла Вероника с чемоданом в руке, она смотрела прямо на них. Потом перешла улицу.

— А вот и я, — объявила она. — Мне надоело жить в одиночестве.

Ее встретили более или менее принужденными улыбками, прикидывая про себя, как решить проблему размещения и как узнать, умеет ли Вероника петь, — ведь тогда она могла бы петь в их ансамбле! — правда, Жорж не припоминал, чтобы она пела в его присутствии. Они вернулись на виллу Кальвера, оставили Веронику отдыхать в холле, а сами исчезли в горных высях, чтобы набрать еще топлива.

Вероника тут же обследовала дом — кухню, ванную, комнаты. Ей вовсе не хотелось отдыхать, и она стала раздумывать, что ей делать.

Тот же вопрос в то же самое время задавал себе и Бок, притаившийся снаружи, возле окна. Он только что отыскал этот дом. Осторожненько заглянув внутрь, он разглядел молодую женщину, стоявшую со скрещенными на груди руками посреди гостиной. Присев на корточки, он прополз под окном вдоль стены до входной двери, сделал глубокий вдох и вытащил из кармана пиджака свое оружие.

Поскольку все окружающие издевались над его «Манюфрансом», Бок решил приобрести что-нибудь посолидней, а именно 45-миллиметровый автоматический кольт Government Model 1911 — оружие, у одних вызывающее скепсис, у других — желание создать нечто похожее, но до сих пор не имеющее аналогов. Выбирая среди кольтов этого типа, предложенных ему оружейником на улице Реомюра, Бок положил глаз на декоративную модель, которая подошла бы скорее коллекционеру, нежели практику. Приклад украшали медальки с изображением американского орла, на стволе была искусно выгравирована сцена боя при Шато-Тьерри (июль 1918 г.): у самого дула американцы в фуражках устроили засаду под кустом, за мешками с песком, подстерегая неприятеля, захватившего другой берег Марны, аккурат у переправы. Автор гравировки позволил себе безобидное озорство: офицер, следивший в бинокль за дислокацией вражеских войск, носил у пояса все тот же кольт-1911. Трое солдат, лежащих перед ним в укрытии, готовы действовать: первый накручивает ручку полевого телефона, второй целится из пулемета в оккупированный Шато-Тьерри, третий, правда, ничего не делает, а лежит, опершись подбородком на руку, и мечтает о своей невесте, что преданно ждет его в Сен-Клу, штат Миннесота.

Марсьяль Бок не собирался использовать это оружие — во всяком случае, по его баллистическому назначению. Он просто рассчитывал на устрашающий вид кольта и потому даже не снял курок с предохранителя. Подкравшись к порогу, он некоторое время колебался, не будучи вполне уверен в своем новом методе. Конечно, куда как приятно было бы ворваться в дом без всяких церемоний: распахнуть дверь ударом ноги и сказать этой женщине пару слов усталым голосом американского шерифа — то-то бы она задрожала, то-то бы ползала в страхе у его ног, соглашаясь на все, что он захочет! Однако он обуздал свою фантазию, решился, открыл дверь как нормальный человек. Вероника обернулась к нему.

— Не двигайтесь, не говорите ничего, — нервно приказал Бок. — И, главное, не кричите. Следуйте за мной!

Он помахал перед ней своим разукрашенным стволом и бросил на стол сложенный листок бумаги. Вероника вышла из дома и зашагала по тропинке, ведущей к шоссе; Бок шел сзади, и она без конца оборачивалась. В двухстах метрах от дома Риперт ждал за рулем белого «Тальбот Горизонта». Бок усадил Веронику на заднее сиденье, сам устроился рядом.

— Можем ехать.

Риперт включил мотор, «Тальбот» закашлялся, умолк, кашлянул еще несколько раз, потом много раз, но безрезультатно и начал подавать признаки усталости. Риперт обернулся к Боку.

— Придется подтолкнуть, — смущенно пробормотал он.

Бок со вздохом вышел из машины, сунул кольт в карман и начал толкать.

Мотор сухо чихнул один-два раза и снова заглох. Вероника бросила взгляд на ручку скоростей, стоявшую на «первой». «Переставьте лучше на „вторую“, — посоветовала она, — тогда пойдет легче». Риперт вздрогнул, бросил на молодую женщину неуверенный взгляд, но послушался. Бок снова толкнул машину, та наконец стронулась с места, тяжело затрюхала вниз по узкой дорожке и исчезла за первым поворотом.

27

Трое мужчин вернулись с полными руками хвороста, поленьев и веток. Они сложили топливо в сарае, вошли в дом, и тут Бернар Кальвер обнаружил письмо Бока, предназначенное Жоржу. Он прочел его сам, дал прочесть адресату, а потом Кроконьяну, который долго рассматривал листок. «Если хотите снова увидеть молодую даму, — гласило послание, написанное мелкими угловатыми буковками, — следуйте по департаментской дороге № 605 до шоссе № 12, а там сверните на юг. Приезжайте один». Уже смеркалось.

Итак, на следующее утро Жорж уехал один. Было холодно, деревушки четко вырисовывались внизу, в долине. Погребенные большую часть года под снегом, они летом выныривали из него бледно-желтыми и бледно-серыми, словно этот зимний покров, растаявший, а затем подсохший на их крышах, съедал все яркие краски; да и в окружающем пейзаже, где крутые скользкие земляные склоны были укреплены рядами елей, доминировали в основном цвета жухлой соломы и блеклой черепицы. Шоссе временами ныряло под черные гранитные арки с вкраплениями ракушек; сверху над ним струились зеленоватые горные ручьи, быстрые, нервные, тонкие и холодные, как змеи.

На полпути между двумя населенными пунктами Жорж сделал короткую остановку перед чем-то вроде дорожного кафе, куда еще на дальних подступах зазывали рекламные щиты, явно намалеванные дилетантом. Стоянка, усыпанная гравием и шлаковой крошкой, была чересчур велика для такого скромного заведения и в данный момент пустовала. Когда Жорж, взбодренный большой чашкой кофе, вышел, рядом с его «Опелем» стоял фургончик 2CV. За рулем сидел худощавый блондин в очках с дешевой оправой, какие выдают в органах соцобеспечения, рядом с ним женщина постарше годами, с суровым лицом. Увидев, что Жорж направляется к машине, блондин вылез из своего драндулета.

— Гляньте сюда! — и он ткнул пальцем в какую-то точку на земле, под «Опелем». — Этак вы далеко не уедете.

Под машиной растекалась темная лужица, которую жадно впитывал гравий. Жорж открыл капот, блондин взглянул через его плечо на капли масла, которые медленно, но безостановочно сочились из-под днища, точно кровь из тела умирающего. На их глазах процесс ускорился, и вот уже тягучая черная струйка соединила машину с землей.

— Нет, так вам никуда не уехать, — объявил блондин.

Жорж не ответил; сунув руки в карманы, он оглядел машину, затем повернулся к дороге, словно желая изучить все ее повороты и изгибы. При такой невезухе он счел бы вполне естественным появление Кроконьяна, который все улаживал в любой ситуации, но, увы, на этот раз он, как назло, отговорил силача ехать с ним.

— Можем довезти вас до гаража, — предложил блондин, тыча тем же пальцем куда-то вдаль. — Вон там, километрах в десяти, есть гараж. Я могу дотащить вас туда. Трос есть?

— Нет.

Не было у него троса. И не хватало денег, чтобы отдать машину в ремонт. И совсем не улыбалось торчать в одиночестве на обочине шоссе в Альпах, ожидая неизвестно чего. Он покачал головой. «Нет», — повторил он, уже в обобщенном смысле, как будто решил напрочь отринуть всю эту историю.

— Мы можем отвезти вас куда-нибудь еще.

— Да, спасибо, — сказал Жорж. — Отвезите меня куда-нибудь еще.

Таким образом, чуть позже он ехал по национальному шоссе, сидя прямо на железном полу в кузове тряского, неизвестного ему «Ситроена», ведомого неизвестными личностями к неизвестной цели. Все молчали, только пожилая женщина один раз повернулась к Жоржу со словами: «Мы сделаем небольшой крюк, нужно заехать в храм». «Хорошо», — ответил Жорж. Скажи она, нужно заехать на море, в морг, в Швейцарию, Жорж ответил бы точно так же, его охватило странное безразличие к собственной судьбе. Они свернули с национального шоссе на узкую дорогу с канавками по бокам, идущую в гору крутым серпантином. В одном месте у обочины стоял треугольный знак с силуэтом какого-то дикого животного, потом им преградило путь овечье стадо — пришлось ненадолго затормозить. Слева тянулся клин красной земли, на котором, с равными промежутками, росли кусты лаванды, всё вместе напоминало жилет с крупными пуговицами. Затем мелкая канавка справа превратилась в глубокий ров, а по другую сторону дороги встала сплошная гранитная стена. Со своего места, сзади, Жорж не мог разглядеть ни верхушку скалы, ни дно рва.

— Вот и храм, — сказала женщина.

Храм не очень-то походил на храм. Скорее, это было нечто вроде маленького замка в испано-мавританском стиле; высокий фронтон венчала фестончатая черепичная кровля с затейливыми башенками. На узких окнах — частые решетки, прутья кованых железных ворот сплетены в два пышных букета. Весь ансамбль — охряно-белый с элементами сочного розового и зеленого.

Деревянные скамьи ограждали аллею, ведущую к дому, от засохших деревьев нездешних пород. Впрочем, здесь и кроме деревьев было много погибших причудливых растений: вся эта флора, явно рожденная в другом климате, медленно умирала, и только жесткая живучая агава, раскинувшая листья у ворот, еще не окончательно стала мумией. Зато поодаль высились вполне здоровые ели, такие же чуждые этому экзотическому декору, как швейцарское шале — хлебным деревьям, а эскимосская иглу — бугенвиллеям.

Дом приник задним фасадом к черной гранитной скале и, вероятно, был даже частично встроен в нее, ибо над крышей, прямо в каменной глыбе, зияли четыре-пять окошек разной величины: широкое, как эркер, узкое, как бойница, круглое зарешеченное. И нигде ни живой души, только это вычурное строение, а перед ним ботаническое кладбище. Скала тянулась к востоку, где смыкалась с первыми хребтами ближайшей горы, а затем внезапно поворачивала на запад, открывая взгляду другую, тоже довольно близкую гору между чахлой травой равнины и серой бездной небосвода. Стекла в машине были опущены, и, когда она затормозила перед воротами, в окна ворвался резкий ветер. Все вышли и направились к двери, в которую блондин пропустил первым Жоржа. В холле стоял сырой мрак, как будто они сразу попали в недра скалы. Жорж шагнул вперед, как вдруг его осенило, и он обернулся к своему спутнику:

— Это дом Ферро, верно?

Тут пожилая женщина произнесла что-то, чего Жорж не понял, и вдруг Жорж получил жестокий удар в плечо, нанесенный сзади, и Жорж вскрикнул и тут же получил второй удар, нанесенный сверху в затылок, и вселенная сжалась в одну слепящую белую вспышку, которая на миг озарила черное пространство вокруг Жоржа, а потом медленно угасла — так гаснут экраны некоторых телевизоров, когда их выключают.

28

Жорж привязан к столбу посреди бескрайней степи. Вдали звучит приглушенная музыка, ее последний аккорд умирает внезапно, как тухнет огонек спички. Затем слева от него раздается зловещий треск; Жорж поворачивает голову и видит, что на него надвигается дракон. Он в два раза больше Жоржа. У него жуткая зубастая пасть, когтистые крылья и тупой взгляд, он устрашающе квакает и напоминает доисторического птеродактиля. Его чешуя окрашена в пепельно-бело-желтые цвета. Подобравшись к Жоржу, он склоняется над ним, и Жорж понимает, что эта птичка намерена сжевать его голову. Жорж пробует закричать, но не может издать ни звука. Он бьется в своих путах, открывает глаза. Перед ним комната в бежево-серых тонах, коричневые задернутые портьеры, маленькая желтая лампа, бежево-серые картины на стенах. Одна из картин изображает человека на улице; человек отбрасывает тень, более длинную, чем он сам, она лежит у его ног, указывая полдень плюс-минус двадцать минут.

Какая-то женщина разглядывает эту картину, стоя спиной к Жоржу; он узнает в ней свою пожилую спутницу — наверняка мать того высокого белобрысого типа, а он, Жорж, лежит на спине в большой кровати, и его запястья и лодыжки прикованы наручниками к медным прутьям спинок. Повернув голову еще чуть налево, он обнаруживает Веронику; она лежит рядом, скованная так же, как он, но выглядит спящей. Пожилая женщина обернулась, и Жорж быстро закрыл глаза: пусть думает, что он тоже спит. Птеродактиль куда-то исчез. Жорж услышал, как женщина подошла к кровати, наклонилась к ним, — он различил даже ее дыхание, — потом переложила на столике какие-то стеклянные и металлические предметы и вышла из комнаты, заперев за собой дверь; на лестнице послышались ее удалявшиеся шаги.

— Я не сплю, — шепнула Вероника.

— Я тоже.

За дверью стояла тишина, но они на всякий случай говорили вполголоса, первой начала рассказывать она. Бок и Риперт решили запереть ее в какой-то жалкой, наспех снятой конуре, откуда ей ничего не стоило бы сбежать, вот только времени не хватило. Среди ночи в комнату, где отдыхали агенты Бенедетти, заявились двое мужчин, один такой белесый, атлетического сложения, второй сухощавый брюнет, не то итальянец, не то американец (я знаю, о ком ты говоришь, вставил Жорж). Сперва они вроде бы поладили с Боком и Рипертом, но потом у этой четверки возникли какие-то разногласия, и в конце концов ночные гости уехали, захватив с собой Веронику. Дальше наверняка было еще что-то, но это напрочь выпало у нее из памяти, и она проснулась на этой кровати, снова заснула и снова проснулась и на сей раз увидела рядом с собой Жоржа. Потом они стали вспоминать то время, когда жили вместе, и оно казалось им теперь таким далеким, почти доисторическим, почти сказочным, а ведь они встретились около Зимнего цирка всего-навсего месяц тому назад.

Дверь открылась, вошел Берримор, а за ним Батист. Не сказав ни слова, они освободили от наручников Веронику и Жоржа и повели этого последнего к выходу, заперев молодую женщину в комнате. Жорж шагал за ними следом: по коридорам и по ступеням, куда-то вверх, потом куда-то вниз, по площадкам, в боковые двери. На полпути они сделали остановку в узенькой комнатке, напоминавшей ризницу, где Жоржа и впрямь обрядили в подобие стихаря, застегнутого на вороте и запястьях. Одеванием заведовала, естественно, Беатрис, но она, как и двое мужчин, сделала вид, будто не узнаёт Жоржа.

Которого затем усадили во что-то типа курульного кресла, посреди небольшой безмолвной группы людей, с головы до ног одетых в белое и не спускавших глаз с задернутого занавеса. Четверо бритоголовых мужчин тесно окружили Жоржа, искоса следя за ним; они выглядели отупевшими и в то же время взвинченными.

Просторный круглый зал был несоразмерно высок: его купол, сужаясь к центру, переходил в вертикальный штрек, в верхнем отверстии которого брезжил дневной свет; все вместе напоминало по форме бутылку от бордо. Этот узкий полый цилиндр, пробитый в камне, в самом сердце скалы, отвечал духу предстоящей церемонии куда лучше, чем бывшая темноватая мастерская на улице Амло. Далеко вверху сквозь толстое стекло, замыкавшее «горлышко бутылки», Жорж разглядел голубой кружок неба с облачком, похожим на окурок. Белый занавес стоял перед собравшимися четким прямоугольником, словно лист бумаги. Он был недвижим. И все были недвижимы. Внезапно он раздвинулся — рывком, как рвется бумажный лист, — открыв уже знакомую мизансцену: кровать с лежащим на ней укрытым телом, маленькую фисгармонию Farfisa и два табурета-треножника — на одном кастрюля, на другом ведерко, — за которыми стояли массажист и человек в маске.

— Верховный Луч! — провозгласил тот, что в маске. — Седьмой Луч!

И Жорж узнал голос Фреда.

— Обрати к нам солнце! — подхватили хором собравшиеся.

— Восславим семь святых имен! — завопил вдруг кто-то из них. — Бакстер! Дешноук…

— Не спешите, не спешите, — остановил его безликий, взмахнув рукой. — Это попозже…

— Аберкромби! Северинсен! Краболь! — упрямо продолжал адепт.

— Мартини и Даскалопулос, — покорно завершил безликий. — Да будут благословенны эти святые имена. Мы еще вернемся к ним.

Жоржу никак не удавалось рассмотреть глаза Фреда сквозь крошечные прорези в его маске.

— Братья и сестры, — продолжал тот, — настал знаменательный день для наших сердец и нашего слуха. Грядет восьмое имя, приуготовленное семью предыдущими. Оно скоро прозвучит. Вот он, решающий миг. По этому случаю мы принесем в жертву добровольца, — добавил он, ткнув пальцем в Жоржа. — Когда Луч осенит наши головы, — продолжил он, воздев палец к голубому кружочку в потолке, — мы посвятим сей прах далекому ультрафиолету. Пусть же явится Луч! — воскликнул он с неожиданным пылом. — Пусть встанет Он в зените и зайдет в надире!

— Пусть явится Луч, пусть явится Луч! — страстно потребовали молящиеся.

Казалось, они не питают враждебных чувств лично к Жоржу. Более того, на него вообще никто не обращал внимания, кроме четверки бритых мужчин, высокого блондина, который дважды глянул в его сторону, и Роже Бриффо, стоявшего в первом ряду толпы сектантов. Осведомитель носил такой же «лучезарный» наряд, как остальные, но ворот белой блузы был ему широковат, и в этом декольте поблескивала галстучная булавка. Лицо выражало легкий скептицизм, но он все же старательно выдерживал темп, скандируя вместе с соседями: «Пусть явится Луч, пусть явится…»

— Сейчас прозвучит Имя! Пора! — возгласил Фред.

— Да прозвучит Имя! — исступленно грянул хор.

В глубине сцены открылась дверь, и появился носитель восьмого имени.

Гиббс был облачен в белый смокинг с белой рубашкой и белой бабочкой, на голове у него красовался убор эмиров — куфия из белой ткани, скрепленная медным обручем. Он выступил вперед, также сделав вид, будто не видит Жоржа, и не обернулся даже тогда, когда Фред указал ему на пленника, повторив свой неприятный намек на неизбежное жертвоприношение. Проповедник и англичанин обменялись несколькими священными заклинаниями и преклонили колени возле узкого ложа. Наступила мертвая тишина. Гиббс обернулся к пастве.

— Восславим восемь святых имен, — несмело выговорил он.

Собравшиеся произнесли семь имен, дополнив их его собственным.

— Да возродится наша Прекрасная Сестра! — вскричал человек в маске, грянув торжественную мелодию на фисгармонии.

Тело на кровати шевельнулось, обнаженные руки сбросили простыню, и появилась Женни Вельтман. Она встала. Жорж ошарашенно воззрился на нее. Фред ухмылялся под своей маской.

Как и требовала роль, молодая женщина обнажилась и начала издавать протяжные крики; сектанты простерлись ниц. Жорж с некоторым опозданием заметил, что бритоголовые тоже уткнулись лбами в пол, и все, что произошло дальше, было сделано чисто рефлекторно, без подготовки, без всякого плана, как будто он кинулся в погоню за собственным телом: он сорвался с кресла и, раскидав молившихся, юркнул в ту дверь, откуда вышел Гиббс. Он действовал так молниеносно, что ему никто не помешал, даже руководители церемонии — и те не успели среагировать. За дверью тянулся темный коридор, и Жорж бросился бежать по нему. Через несколько секунд он услышал сзади стоны, а затем крики адептов; голос Фреда, заглушенный маской, призывал их к спокойствию. Дверь с треском распахнулась, и Жорж услышал дробный топот преследователей.

Жорж быстро отыскал путь, который недавно проделал под конвоем Батиста и Берримора. Шум погони за его спиной не стихал. Добежав до «ризницы», он ввалился в эту узкую комнатку и плотно закрыл дверь. Шаги в коридоре приблизились, миновали дверь, удалились. Потом на миг замерли. И медленно вернулись назад. Жорж инстинктивно схватил первое, что попалось под руку, — полотенце; увы, полотенце вряд ли могло служить оружием. Дверь отворилась, и снова появился Гиббс. Он весь взмок; белая эмирская куфия, вероятно, слетела у него с головы во время бега, и растрепанные волосы свисали на лоб рыжими запятыми.

— Хелло, Жорж, — сказал он как ни в чем не бывало.

— Какой же вы мерзавец! — ответил Жорж.

— Сейчас я вам все объясню.

Итак, Гиббс вступил в сговор с неким деловым человеком, дабы попытаться прикарманить наследство Ферро. Именно этот деляга и сообразил, как оборудовать дом Ферро под Храм Луча, за несколько недель реанимировал секту, взбодрил адептов, угнетенных исчезновением Даскалопулоса, выдал себя за него и в довершение всего похитил досье из сейфа Бенедетти. Разумеется, само по себе это досье гроша ломаного не стоило, однако деловой человек вроде бы изыскал верный путь к успеху. Оставалось ждать, куда это их приведет. Но, честно говоря, этот деловой — крутой тип; он, Гиббс, даже слегка его побаивается.

— Эта секта в настоящий момент не приносит мне ровно никакой прибыли, — признался англичанин. — Но он там главный, и я не хочу ему перечить. Знаете, он законченный психопат, с ним нужно держать ухо востро. Впрочем, неизвестно, как все сложится, — в дальнейшем это маленькое братство может оказаться очень даже полезным. И потом, они довольно забавны, вы не находите?

— Забавны? — переспросил Жорж. — Вы разве не видели, что они хотели со мной сделать?

— Но ведь это он придумал, а не я, — возразил Гиббс. — И потом, согласитесь, что жертвоприношение есть надежный залог сплочения любого сообщества.

— Надеюсь, они все же не собирались убивать меня всерьез, черт подери?!

На это Гиббс ответил уклончивым жестом, словно такая вероятность была исключена и в то же время неизбежна, а в целом не имела большого значения. Этот жест вызвал у Жоржа глухую злобу. Он протянул руку, чтобы оттолкнуть Гиббса от двери.

— А ну-ка дайте мне выйти отсюда.

— О нет, поверьте, вам лучше остаться.

Жорж замахнулся на Гиббса так яростно, будто решил расквасить ему физиономию; англичанин торопливо отскочил, невнятно пробурчав что-то по-английски, дверь распахнулась, и вошел Фред, держа в одной руке свою маску, а в другой Taurus-86 Target Master; трое бритоголовых за его спиной были вооружены дубинками.

— А вот и они! — с облегчением воскликнул Гиббс. — Позвольте представить вам (и он суетливо затряс верхними конечностями): месье Шапиро, это месье Шав; месье Шав, это месье Шапиро.

— Шутки в сторону! — объявил Фред.

29

Сначала она немного струхнула, но потом ей стало казаться, что вся эта история — не то сон, не то игра, изобретенная кем-то другим, игра, в которой она, Вероника, участвует просто в шутку. Она раздвинула портьеры. Широкое окно было расположено высоковато для нее и походило на аквариум, вделанный в толстую стену, — с той разницей, что за стеклом виднелись птички в ветвях засохших деревьев, газон с чахлой травой и горы вокруг, совсем близко, рукой подать. Она подтащила к окну стул, встала на него, дотянулась до шпингалетов наверху, спустила их, придержала раму, чтобы не нашуметь, и, выглянув наружу, яснее разглядела пейзаж.

Засохший парк переходил в узкую желтую дорогу, исчезавшую у поворота под скалой, и как раз у этого поворота двое мужчин стояли возле голубого автомобиля и смотрели в ее сторону; один из них что-то держал у глаз. Вероника перекинула ногу через подоконник и заглянула вниз: ее отделяли от крыши каких-нибудь два метра, а с этой крыши она могла перебраться на другую, потом на третью, в общем, там будет видно.

На секунду она повисла в воздухе, вцепившись в раму, потом отпустила ее, упала, почти не ушибившись, на скат, выложенный яркими, чуть замшелыми черепицами, и стала продвигаться по нему быстрыми решительными шажками, не колеблясь и не глядя вниз, из страха головокружения. Она все время выпадала из поля зрения бинокля Гильвинека, который с недовольным бурчанием водил им взад-вперед, отыскивая беглянку.

— Какая-то девчонка, — говорил он. — Видал, как она из окна выбралась? Похоже, решила смыться. Что будем делать?

— Ничего, — ответил Кремье, — подождем.

Вероника добралась до второго ската, такого же крутого, как первый, потом до третьего, а оттуда до гребня отвесной стенки, по обе стороны которой зияла пустота, зато по ней можно было пройти до горного склона, устланного мягкой еловой хвоей. Спрыгнув наземь, она помчалась через парк к двум мужчинам у поворота дороги.

Полицейские находились здесь уже с полудня: бегло обследовали местность, нашли в «Голубом путеводителе» сведения об этом регионе, просмотрели здешние газеты, послушали местную духовую музыку с кассеты и ежечасные новости по радио, выпили остывшего кофе из неплотно закрытого термоса. Они подоспели сюда через час после блондина и его матери, умыкнувших Жоржа. В это время сектанты уже собрались в недрах скалы, а их небольшой, арендованный по случаю автобус был спрятан в амбаре. Таким образом, Гильвинек и Кремье не видели, чтобы кто-то входил или выходил из дома. Полюбовавшись пейзажем, они закусили сэндвичами с заливной свининой и начали, позевывая, сравнивать и обсуждать свои гороскопы, найденные в журнале. Теперь они следили за подбегавшей Вероникой, которая тотчас догадалась, что эти люди — представители правопорядка. Она заговорила с ними, и они ответили именно как таковые.

— Чего вы от нас ждете? — спросил Кремье. — Смотрите сами: мы даже не вооружены, у нас нет подкрепления. Полиция беззащитна, как все остальные. Придется ждать.

— Значит, вы так и будете торчать тут без дела? — возмутилась Вероника.

— Ну, скажем так: мы начнем с того, что будем здесь торчать.

Снизу, из-за поворота, послышался рокот мотора, а вслед за этим звуком, виляя между рытвинами, появился бежевый «Мерседес». «Это еще что такое?» — воскликнул Гильвинек. А это был Бенедетти.

Подъехав, Бенедетти остановил машину и устремил на них тусклый взгляд сквозь лобовое стекло. Он завалился на сиденье, как тюк с грязным бельем, украшенный роговыми пуговицами. В машине звучала сладенькая музыка, не то Лео Делиба, не то Венсана д’Энди[47]. Бенедетти убавил громкость и, опустив стекло, вяло приветствовал всю компанию: господа… мадемуазель…

— А вы зачем сюда пожаловали? — спросил Кремье.

— Да так, проезжал мимо, — глупо соврал Бенедетти. — То есть я хочу сказать, решил глянуть, что здесь творится. Мои агенты — они недалеко отсюда — позвонили сегодня ночью и намекнули, что тут становится жарко. Я сразу же выехал и провел за рулем пятнадцать часов, устал безумно.

— А вам не кажется, что от машины попахивает? — спросил второй полицейский.

Бенедетти с явным усилием, словно толкал стену, распахнул дверцу и вышел, прихрамывая. Легко было догадаться, как он пропотел и обмяк под своей сбившейся одеждой. Нагнувшись, он долго массировал лодыжку и при этом поглядывал на легкий дымок, который шел из-под капота.

— Проклятая развалина, — сказал он. — Вот так и дымит с самого Парижа, беспрерывно, — можете себе представить эту поездочку.

— Надо было сделать техосмотр, — с отеческой заботой посоветовал Гильвинек, — и все проверить, прежде чем пускаться в дорогу.

— Не успел, мчался как на пожар, — ответил юрисконсульт. — Да еще моя жена, больница… — пробормотал он. — В общем, я совсем выдохся. Так что у вас тут происходит?

— Ну, по словам мадемуазель, — начал Кремье, вслед за чем методично изложил то, чем поделилась с ним Вероника. Он говорил размеренно, будто рапорт печатал, обдумывая каждую фразу, перед тем как ее озвучить, старательно подбирая каждое слово, а потом и каждую букву этого слова, как будто искал их на клавиатуре своей громоздкой машинки. К удивлению Вероники, он дополнил рассказ молодой женщины собственными подробностями; ее удивление возросло, когда она поняла, что подробности эти вполне верны. Двое других слушали Кремье, мерно кивая, и, когда он завершил свой отчет, все взглянули на колониальный дворец. Однако там ровно ничего не происходило: дом по-прежнему казался пустым и безнадежно мертвым, как высохшая раковина.

— С этой стороны нам ничего не светит, — продолжал Кремье, указав на фасад. — Если и существует другой проход внутрь, то только сзади (и он указал на скалу). Она (и он указал на Веронику) выбралась вон оттуда (и он указал на застекленное окно). Значит, где-то там должен быть лаз или что-нибудь в том же роде. Поскольку нас мало, мы потратим много часов, пока найдем его. Нас мало, — глухо повторил он (и указал на себя самого). — Нужно бы сообщить местным коллегам и в префектуру, но им понадобится не меньше часа, чтобы приехать.

И он начал усиленно тереть глаза. Бенедетти слушал его, машинально полируя рукавом лобовое стекло «Мерседеса». Гильвинек следил за мелким ястребом, парившим в белом небе. Вероника оглядела всех троих мужчин, повернулась и решительно зашагала к дому.

— Эй, вы куда это отправились? — окликнул ее Гильвинек.

— Молчи, — сказал Кремье. — Забудь хоть на минуту, что ты сыщик. Ладно, уговорили! — крикнул он молодой женщине, — давайте попробуем. Вернитесь, сейчас пойдем все вместе. Слышите, что я говорю, вернитесь, мы идем с вами.

Она вернулась. Кремье указал остальным на узкую тропу, петлявшую вдали справа по скале; тропа вела наверх, к плоской вершине, где рос падуб, — дерево находилось как раз над окнами, пробитыми в камне.

— Пройдем по ней, — сказал он. — Сверху будет виднее. Вполне возможно, что оттуда можно забраться внутрь. Однажды летом мы с женой отдыхали в Греции и видели похожий дом, разве что не такой шикарный. Интересно, прямо пещера троглодитов, не иначе. И там было полно таких вот ходов.

Они вскарабкались по тропе на площадку; рядом с падубом раскинулся пышный можжевеловый куст. Ловушка на дроздов, сделанная из большого камня, некогда опиравшегося краем на две шаткие жердочки, указывала на то, что здесь время от времени бывали люди. Камень упал, а лежавшая под ним приманка — гнилые ягоды можжевельника — и окаменелый птичий скелетик свидетельствовали о том, что люди сюда давным-давно не наведывались. Все молча постояли перед камнем. Бенедетти снова принялся массировать лодыжку. Кремье внимательно изучал окружающую местность.

— Минуточку, — вдруг произнес он.

И с неожиданной энергией начал взбираться по почти отвесной скале к небольшому слоистому выступу, расположенному выше площадки и по форме напоминавшему плоский клюв. Несколько раз его ноги соскальзывали с камня, и он судорожно цеплялся за малейшие бугорки, вставал на кусты, вырывая их с корнями из расщелин («Как вы там, шеф? Как вы там?» — кричал Гильвинек), однако вскоре все увидели, что он добрался до «клюва», встал во весь рост, посмотрел вниз, себе под ноги, и крикнул: «Здесь есть что-то похожее на лаз». Остальные тоже вскарабкались туда, кто как мог.

Это был не проход, а круглое отверстие в скале, нечто вроде узкого бездонного колодца. Они окружили его, Гильвинек лег на живот и заглянул внутрь. Затем поднял голову и объявил, что ничего не видно. «Смотри получше», — сказал Кремье. Гильвинек снова сунул голову в дыру и через минуту сказал: «Да, вроде там что-то маячит». Его лицо так побагровело от натуги, что на нем трудно было различить отдельные кровеносные жилки. «Мало что видно, — уточнил он. — Какой-то неясный свет на самом дне и всё».

— Через этот лаз нам внутрь не забраться, — устало констатировал Кремье, — это исключено.

— И что будем делать? — спросил Гильвинек, отряхивая от пыли свой синий костюм под плащом.

— Ждать, — ответил Кремье.

— Это вы уже недавно говорили, — заметила Вероника.

И тут снизу, из глубины дыры, к ним донесся протяжный вопль, многократно усиленный эхом колодца, как будто его исторгала сама скала; впрочем, это был не столько вопль, сколько нескончаемо долгий, высокий звук, жалобный, завораживающий и воинственный: они слышали голос Прекрасной Сестры.

— Спускаемся обратно, — приказал Кремье.

30

Фред не угрожал Жоржу своим оружием. Оно тяжело лежало в его руке, не принося практической пользы, но служа простым знаком или напоминанием о том, на чьей стороне сила, — если кого-то вдруг заинтересует этот вопрос.

Вначале они не обменялись ни единым словом. Фред слегка улыбался, но без особой приязни, только во взгляде его горел веселый хитроватый огонек. Трое бритоголовых мужчин у него за спиной явно готовились к схватке. В коридоре послышался шум; в комнату вбежал четвертый жрец.

— Они психуют, — нервно объявил он, — нужно, чтобы кто-то к ним вышел.

— Пускай девчонка уговорит их подождать, — приказал Фред. — Что ей стоит покричать еще немного.

— Да она и кричит, — ответил бритый, — кричит как оглашенная, делает все что может. Но это уже не действует. Их больше не удается сдерживать.

Фред повернулся к Гиббсу.

— Тогда вы идите туда, толкните небольшую речь, заговорите им зубы.

— Но это не было предусмотрено, — возразил англичанин. — И что я должен им рассказывать, как вы себе это представляете?

— Откуда я знаю, — рявкнул Фред, — придумайте что-нибудь. Ага, вот что: раздайте им овощи, они всегда до смерти рады, когда им раздают овощи. Это входит в программу представления. Вообще-то, я всегда оставляю это на самый конец, но, черт с ними, один раз не в счет.

— Да я понятия не имею, как это делается, — пролепетал рыжий.

— Ох, и надоели же вы мне, Фергюсон! — закричал Фред. — Даже на такую малость и то неспособны. Хотите, чтобы дело пошло, приложите хоть минимум усилий. Спросите, наконец, у массажиста или просто следите за ним и делайте то же самое, вот и все. Да идите же наконец!

Англичанин выпрямился, глубоко вздохнул и выпятил челюсть, пытаясь принять решительный вид.

— Ладно, побеседую с ними, — сказал он срывающимся голосом. — Я иду.

И он вышел в сопровождении бритоголового. Фред обернулся к Жоржу, снова улыбнулся, подмигнул и возвел глаза к потолку, словно беззлобно сетовал на слугу или на хозяина:

— Всё здесь на мне, абсолютно всё. Любую мелочь им нужно разжевать и в рот положить.

Он знаком велел троим телохранителям выйти в коридор, прикрыл за ними дверь и подошел к высокому, массивному шкафу, стоявшему в глубине комнаты; боковое отделение шкафа сверху донизу состояло из ящиков. Сунув револьвер в один из них, он вынул из другого бутылку бурбона Barclay и пару бокалов, а из третьего — крошечный черно-серый японский транзистор с большой ярко-красной кнопкой сверху. Наполнив бокалы и поставив их на пол, он уселся на табурет, спиной к стене, указал Жоржу подбородком на один из бокалов, а сам принялся настраивать приемничек, из которого полилась фортепианная музыка, а именно «Sweet and Lovely» в исполнении трио Уинтона Келли[48]. Потом вытянул антенну, отрегулировал громкость, поставил транзистор рядом с собой и поднял бокал в безмолвном тосте, обращенном к Жоржу, который взбалтывал желтый напиток на донышке своего бокала. Они выпили.

— Слушай, — сказал наконец Жорж, — так дальше не может продолжаться. Что это за история?

— Ну вот, я вижу, ты мне не доверяешь, — огорченно констатировал Фред. — Не волнуйся, до сих пор ты делал все как надо и прекрасно сыграл свою роль. Даже твое сегодняшнее бегство оказалось очень кстати, ты отвлек их внимание в самый ключевой момент.

— О чем ты говоришь, какая роль? — нервно спросил Жорж.

— Та, которую ты должен был исполнить в моих интересах. Тебе вовсе не обязательно знать, в чем она состоит, — наоборот, даже лучше, что ты ничего не понимаешь. Вот и не пытайся понять, просто делай, что я скажу, и все будет о’кей. Поверь мне, эта история тебе только на руку, скоро сам увидишь (и он осушил свой бокал). Ну а как вообще твои дела? Мы ведь давненько не виделись. Правда, ты не очень изменился.

— Ты тоже. Разве что волосы немного…

— Что такое? Что с моими волосами? — вскипел Фред.

Он было вскочил, но тут же опять уселся, подлил бурбона в бокалы и слегка приглушил звук фортепиано, на котором играл уже не Уинтон Келли, а Ронел Брайт.

— Теперь я знаю, где лежат денежки, — я все-таки их нашел. Но это известно только мне одному, даже Гиббс не в курсе. Хочешь, покажу тебе?

Он снова встал и потащил Жоржа к окну.

— Видишь ту скалу? Вон ту, справа, повыше? Они там, запрятаны в глубине колодца. Всё лежит там, абсолютно всё, а это значит много, очень много. Стоит лишь спуститься в эту дыру — и бери сколько душе угодно, даже ты можешь взять, если захочешь… Эй, что это за шум?

А это стрелял инспектор Гильвинек.

По указке Вероники они с Кремье и с Бенедетти в арьергарде отыскали комнату с большой медной кроватью, а оттуда уже вдвоем вышли в коридор, приведший их к «ризнице». Там на них моментально набросилась троица бритоголовых, они размахивали дубинками, офицеры схватились за свое боевое оружие, и Гильвинек выпустил пулю, которая долго металась в рикошетах между стенами коридора, прежде чем упасть на пол в изнеможении, полностью сплющенной от ударов о камень. Затем противники симметрично отошли с боевых позиций в разные стороны и, укрывшись за поворотами коридора, стали думать, что делать дальше.

Фред неторопливо выудил из ящика шкафа свой Taurus. «Сиди здесь, не трогайся с места», — приказал он почти машинально. Жорж пожал плечами и успел осушить свой бокал, пока Фред шагал к двери и приоткрывал ее. Напротив двери, в углу, затаились трое его сообщников, которые встретили своего предводителя жестами, выражавшими беспомощность и панику. Чуть дальше, слева, из «мертвого» пространства торчал краешек черного шерстяного пальто, а рядом, в проеме стены, маячила пола зеленого, совсем новенького плаща.

Фред не колеблясь пальнул в сторону зеленой полы и продырявил ее; Гильвинек яростно буркнул: «Чёрт возьми!», слишком резко отступил к стене, и его шатнуло; Гильвинек выбросил вперед ногу, пытаясь сохранить равновесие, и тут Фред пальнул Гильвинеку в ногу и тоже продырявил ее; Гильвинек опять воскликнул: «Чёрт возьми!», но уже с выражением досады, без видимой ярости, как будто его всего лишь толкнули на тротуаре; он не сразу ощутил боль, однако начал падать, и тогда Фред решил еще разок пальнуть в него, но тут черное пальто начало стрелять во Фреда, и он стремглав кинулся обратно в «ризницу». А бритоголовые так и остались стоять, прильнув к стене, с разинутыми ртами.

Кремье выпустил в сторону неприятеля еще пару-тройку пуль, наугад, затем покинул укрытие и начал медленно отступать к своему напарнику, который теперь сидел на полу, держась за ногу, кривился от боли и плаксиво твердил: «Чёрт возьми, чёрт возьми!» Подобравшись к Гильвинеку, он схватил его за отвороты плаща, выволок из опасной зоны, и они исчезли за первым поворотом из поля зрения бритоголовых, которые, впрочем, теперь воззрились на Гиббса: тот появился на другом конце коридора в растерзанной одежде, с всклокоченными волосами и перекошенным от ужаса лицом. Ворвавшись в «ризницу», Гиббс налетел на Фреда, который притаился за дверью.

— Они хотят меня линчевать! — взвыл он. — Говорил же я вам, что у меня ничего не выйдет.

— А в чем дело? — безмятежно спросил Фред. — Что еще стряслось?

— Настоящий бунт! — выдохнул англичанин. — Кажется, я что-то сказал не так, и это их очень шокировало.

— А она?

— Не знаю, я почти сразу же убрался оттуда. Они готовы были меня растерзать, вы понимаете или нет?

Жорж вскочил на ноги.

— Сиди! — сказал Фред, — тебе лучше остаться здесь. Я вижу, ты собрался к ним, но для тебя это опасно. Тут все дело в жертвоприношении — оно не состоялось, и это их вывело из себя.

— Господи, боже мой! — сердито воскликнул Жорж, — но ведь это твоя мерзкая затея — насчет жертвоприношения, разве нет?

— Что ж… бывают и у меня свои заморочки, — признал Фред. — Но зачем же так грубо?

Дверь снова открылась, и вошла Женни Вельтман. Видимо, она тоже бежала, но от нее исходило сияние, Жорж был ослеплен. С приходом Женни в комнате воцарилось благоговейное молчание, если не считать того, что теперь по радио играл Барри Харрис. Подойдя к шкафу, она открыла его, сбросила за дверцей покрывало Прекрасной Сестры и вынула из ящика собственные вещи; мужчины услышали шуршащие звуки одевания.

Наконец она вышла к ним; на сей раз ее наряд нельзя было назвать особо женственным: куртка «пилот» из темно-коричневой кожи жеребенка, вареные джинсы «501», серый кашемировый пуловер и черные замшевые туфли с острыми носами. Но Жорж взирал на нее с прежним, робким и глуповатым восторгом. Тем временем Гиббс, на какой-то миг утративший самообладание, пришел в себя и начал энергично действовать.

— Уходим! — воскликнул он, бурно жестикулируя. — Этот спектакль слишком затянулся. Найдите деньги, и пошли отсюда.

Фред осторожно обследовал взглядом коридор, впустил в комнату бритоголовых и раздал им револьверы, извлеченные из четвертого ящика.

— Терпение! — сказал он.

31

Бок и Риперт явились на место действия позже остальных. Они перерыли весь дом, комнату за комнатой, обнаружили своего шефа спящим на кровати с медными спинками, решили его не будить. Вероника, охранявшая сон Бенедетти, указала им, где найти офицеров полиции, которых они и обнаружили в коридоре: один стонал, другой хлопотал над ним. Затем они все вместе подвели итог сложившейся ситуации.

— Нужно сейчас же идти туда, — решил Кремье.

— Не спешите, — остановил его Риперт, — дайте нам передохнуть. Мы и так вас еле нашли. А может, мне остаться тут и присмотреть за ним? — предложил он, указав на раненого бретонца.

— Нас и так слишком мало, — скривившись, ответил Кремье.

— Он прав, Кристиан, — признал Бок.

Мужчины проверили наличие оружия, перезарядили его и отправились на «передовую» — первыми Бок и Кремье, за ними, не очень поспешно, Риперт.

Они не сразу решились открыть дверь «ризницы», но за ней никого не оказалось. Потом они услышали какой-то гул; он рос и рос, и внезапно в дальнем конце коридора возникли адепты Луча. Они шли вперед грозным маршем, занимая все пространство коридора и скандируя хором догматы своей веры; их белые одеяния громко шелестели. Трое мужчин тотчас отступили обратно в каморку, и с этого момента события начали разворачиваться с пугающей быстротой.

Бок и Кремье угрожали толпе револьверами, и это произвело должный эффект, однако нападавшие галдели все громче и громче. Риперт присоединился к товарищам по борьбе с некоторым опозданием, испортившим произведенное впечатление, как фальшивая нота отдельного исполнителя в общем оркестре: последовала короткая нерешительная пауза, и один из бритоголовых воспользовался ею, чтобы пальнуть в коллегу Бока. Прогремел выстрел, все вздрогнули, а когда пришли в себя, увидели, что у Риперта больше нет носа: от него осталось кровавое месиво, похожее на багрового паука, раскинувшего ноги во все стороны. Риперт издал дикий вопль, перекрывший весь остальной шум, и эта общая какофония стала до того невыносимой, что Фред, несомненно, желая положить ей конец, инстинктивно тоже выстрелил в Риперта, как убивают надоедливого комара; миг спустя Риперт уже не кричал.

Воцарилась тишина; смолкли даже сектанты в коридоре, явно испуганные этой перестрелкой. Безмятежный голос по радио объявил: «Вы прослушали выступление Кенни Дрю, а теперь для вас играет Фредди Редд». Но не тут-то было: лучисты встрепенулись и снова начали выкрикивать свои лозунги, барабаня в запертую дверь и безжалостно заглушая вступительные аккорды «Jim Dunn’s Dilemma».

И тут Бок увидел, что Риперт мертв. Он не поверил своим глазам. Бок работал в паре с Рипертом целых семь лет и знал, что Риперт то и дело нарывается на пулю, но чтобы вот так вот взять и умереть — нет, такое просто невозможно. «А впрочем… рано или поздно этим должно было кончиться», — подумал он, хотя в тот момент им руководил вовсе не фатализм, а жгучий порыв к мести. Он бросил возмущенный взгляд на Кремье, который тут же разгадал намерение Бока и открыл рот, чтобы крикнуть ему «Не надо!», но тот уже стрелял из своего мемориального револьвера вслепую, не видя, кто и что находится перед ним на линии огня.

Все дружно, в едином порыве, бросились на пол, как пловцы в бассейн, словно это палил не Бок, а стартовый судья в белой бейсболке, что так ясно отражается в хлорированной воде. Фред откатился к полуоткрытому шкафу, лег на живот и нацелил свой Target Master на Кремье и Бока — первый из них пытался успокоить второго, размахивая своим автоматическим пистолетом, но вовсе не думая из него стрелять. Полицейский увидел, что Фред метит в него, и выстрелил на опережение, но промазал; Фред извернулся, как змея, и по-пластунски отполз к дверце шкафа. В ту же минуту дверь «ризницы» рухнула под напором фанатиков, которые ворвались в комнату, сметая все на своем пути, но буквально окаменели при виде Фреда без маски, в непристойной позе.

— Это он! — возмущенно вскрикнул один из них.

— Это не он! — возразил другой.

На самом деле их слова означали одно и то же. «Самозванец! — возопили они, — посланник Тьмы!» Это выражение явно было наполнено для них особым смыслом. «Даскалопулос, сердце Луча! — истерически закудахтала женщина из толпы. — Где он? Где ты?»

Фред воспользовался изумлением лучистов, чтобы еще одним конвульсивным движением прыгнуть в шкаф, который он резко захлопнул за собой. Снова наступила короткая пауза, в течение которой все успели расслышать звяканье внутренней защелки шкафа и приглушенные звуки игры Сонни Кларка из транзистора, который, по примеру всех собравшихся, тоже упал плашмя в ключевой момент паники. Несколько секунд все слушали музыку. Но не все ее, видимо, оценили по достоинству, ибо переполох тут же разразился с новой силой.

Забыв о Боке и Кремье, не глядя на безжизненное тело Риперта, не обращая внимания даже на Прекрасную Сестру и носителя восьмого имени, адепты Луча ринулись к шкафу и начали его взламывать. Ошалевший от горя Бок продолжал машинально щелкать курком своего давно разряженного револьвера. Кремье для начала нейтрализовал бритоголовых и лишь потом привел в чувство Бока; в ту минуту, когда оба они пытались урезонить лучистов, в комнату вбежал запыхавшийся осведомитель Бриффо.

— Где Шапиро? — спросил он.

— Роже, давайте не будем меняться ролями, — строго ответил Кремье.

Бриффо увидел людей, сгрудившихся вокруг шкафа. Бриффо было известно, что в задней стенке шкафа есть потайная дверца, ведущая наружу, о чем не знал никто из присутствующих. Кремье подошел к Гиббсу; тем временем Бок старался вытолкать из комнаты лучистов.

— Господин Гиббс, — сказал Кремье, — я хотел бы задать вам два-три вопроса по поводу некоторых непонятных мне вещей.

Англичанин понурился. За окном уже темнело. Лампочка, свисавшая на проводе с потолка, слегка раскачивалась, заставляя плясать тени людей, которые все еще стояли под ней, не произнося ни слова, как будто они и впрямь слушали грустную песню, исполняемую в эту минуту Лу Леви. Вероятно, радиопередача посвящалась последователям Бада Пауэлла. «И состав совсем неплохой, — подумал Жорж, — хотя зря они забыли про Уолтера Дэвиса».

32

Другие, конечно, скоро подойдут, но пока еще никого нет. Стояло воскресное утро; широкий холодный серый отрезок бульвара Менильмонтан пересекали поперечные аллеи, окаймленные голыми черными деревьями, под которыми пылились угнанные, а затем брошенные машины, отраженные в стеклянных витринах мраморщиков и торговцев цветами у входа на кладбище Пер-Лашез.

Пройдем в ворота: старые женщины с хозяйственными сумками, набитыми цветочной рассадой и объедками для здешних кошек, набирают из-под крана воду в бутылки. Служащий в синей спецовке раздает планы кладбища группе молодых людей. Проходят и другие группы, иногда в черном. Рабочий-подсобник в длинном фартуке и полотняной шляпе везет куда-то влево тачку с увядшими букетами. Трое одиноких мужчин, две пары, девочка-подросток. Вроде бы не так уж мало народа, но кладбище необъятно, люди находятся далеко друг от друга, и им не удается заполнить эту пустоту. Не всегда понятно, для чего они пришли, — то ли прогуляться, то ли навестить кого-то определенного. На часах двадцать минут второго, стоять тут холодновато, смотреть не на что, давайте-ка выйдем.

Вдали появился Бенедетти, медленно шагавший к воротам. Утро он провел на другом кладбище, где хоронил жену, а затем, ожидая погребения Риперта, убивал время в кафе у перекрестка бульвара Шаронн и улицы Терр-Нёв; в глубине зала, на возвышении, стоял бильярд, окруженный столиками. Бенедетти был не очень голоден и съел только крутое яйцо, запив его газировкой. Он расположился слишком близко к бильярду и мешал игрокам; ему намекнули, что хорошо бы отодвинуться, и он пересел подальше. Потом выпил кофе в баре. Клиенты, делавшие ставки, обменивались у него за спиной мнениями о матчах и спортивными газетами, размахивали квитанциями, просили букмекера «шлепнуть печать». В тот момент когда Бенедетти уже почти дошел до кладбищенских ворот, рядом с ним остановилась машина. Вышедшие из машины Бок и Лилиан Бок долго, с чувством пожимали ему руку.

Тем временем через вторые, дополнительные ворота в глубине тупика, замыкающего улицу Реюньон, на кладбище также входил Жорж Шав в сопровождении Дональда и Кроконьяна. Они неторопливо шагали по аллеям (спешить им было некуда), машинально свернули направо, к стене Коммунаров, читая на ходу имена и надписи на стелах. Еще издали, у поворота круговой аллеи, огибавшей в этом месте девяносто седьмой участок, Жорж заметил Кремье, который шел в их сторону вместе с Гильвинеком, опиравшимся на английскую трость; рядом семенила какая-то женщина. При виде офицеров полиции Дональд и Кроконьян скромно повернули к Эдит Пиаф. Жорж в одиночестве продолжил путь до самой могилы Жака Дюкло.

— А, вот и вы, — сказал Кремье. — Ну до чего же огромное кладбище, тут и заблудиться недолго.

— Мне кажется, лучше пройти вон там, — ответил Жорж, указывая в точку, максимально удаленную от голоса великой певицы.

— Да, большое кладбище, — повторил Кремье.

— Сорок три гектара, шеф, — уточнил Гильвинек, обводя вокруг палкой.

— Кончай наконец звать меня шефом, — мягко упрекнул его Кремье. — Ты же знаешь, мы с тобой в одном звании.

Гильвинек обвел Жоржа недоверчивым взглядом сторожевого пса. Сопровождавшая его женщина, белобрысая и коренастая, отличалась таким же багровым лицом, как он сам; вряд ли ее глаза настолько заплыли от одних лишь слёз утраты. Нетрудно было представить, как они с муженьком крепко, с душой выпивают по вечерам в кухне, прежде чем отойти ко сну.

Встречу назначили на Центральном круге, откуда предстояло идти к двадцать восьмому участку, где у родных Риперта, в двух шагах от сердца маршала Мортье, была семейная могила. Когда Жорж и полицейские добрались до круга, там уже стояла группа людей. Здесь были все или почти все, только Дональд с Кроконьяном двигались параллельно основному шествию, прячась за деревьями и памятниками, точно обезьяны, шныряющие в зарослях вокруг разбитого лагеря.

Некоторых пришедших Жорж не знал — наверняка это были родственники усопшего, а среди них пожилая дама в рыжих мехах, физически поддерживаемая насупленным подростком в Perfecto, а морально — низеньким суетливым человечком с тонкими усиками и обликом страхового агента, в бежевом габардиновом плаще и пятнистой бежево-коричневой шляпе с узкими полями и оранжевым перышком, торчавшим из-за ленты. В отличие от подростка он выглядел радостно-оживленным, как будто уговорил клиента подписать страховку на все случаи жизни. Он слегка походил на Риперта — вполне мог доводиться ему братом.

Зато вдовы здесь не было — или же их было две, примерно одного возраста; они старательно избегали друг дружку, но одна из них выглядела более скорбящей, чем другая. Этель о чем-то беседовала с Вероникой, Кремье подошел к Фергюсону — наверное, еще не все выяснил для себя. Какое-то время Жорж неприкаянно брел в этом кортеже, потом присоседился к супругам Бок. «Случайность! — сказал Бок, грустно пожав ему руку. — Просто трагическая случайность!» Он выглядел подавленным, отстраненным и машинально вертел обручальное кольцо, вросшее в его безымянный палец, как старая стяжка.

Наконец подошли к узкой могиле. Могильщики встали по бокам ямы и проворно спустили в нее гроб на веревках. Одна из вдов — та, что скорбела сильней, — бросила туда же несколько живых цветочков, и мужчины взялись за лопаты. Они действовали быстро и умело, с небрежной сноровкой истинных профессионалов и флегматичным спокойствием опытных мастеров. Казалось, они не хоронят покойника, а делают нечто другое: возводят низкую стену или копают ямки под капустную рассаду; в их движениях было что-то и успокаивающее, и одновременно шокирующее.

Тут Жорж Шав обернулся и увидел в десяти метрах от себя Женни Вельтман — новую и победно сияющую, как в первый раз, и, как тогда, в черном платье в серо-голубую крапинку. Она поманила его к себе и скрылась в чаще колонн и «руин», он пошел следом и догнал ее возле второго дополнительного выхода, ведущего на улицу Упокоения. Поодаль, на углу бульвара, стоял автомобиль — громоздкий, старозаветный темно-синий «Ровер»; его хромированные части четко отражали под множеством углов все окружающее. На водительском месте сидел водитель; он не обернулся, когда Женни Вельтман открыла заднюю дверцу и села в машину вместе с Жоржем, который расположился рядом с ней, за спиной шофера. «Ровер» тронулся с места при общем молчании.

На скрещении бульвара Менильмонтан и авеню Гамбетты, которая идет вдоль Восточного кладбища к востоку, стоит трехцветный светофор. Когда машина затормозила на красный свет, шофер нагнулся, вынул из бардачка плоский футляр с кассетой и сунул кассету в магнитолу; из четырех динамиков, скрытых в дверцах машины, полились первые такты «Чероки». Молодая женщина наконец прислонилась к плечу Жоржа. Он поднял глаза и посмотрел в зеркальце заднего вида: там, словно крупным планом на маленьком экранчике, ему улыбались глаза Фреда.

— Вот так, — сказал Фред. — Что будем делать дальше?

Примечания

1

Нержавеющая сталь (нем.). (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

«Чероки» — музыкальная композиция, популярная в 70–80-х годах прошлого века.

3

Название одной из французских провинций.

4

Le groin (фр.) — рыло, рожа.

5

Тергаль — синтетическое волокно.

6

Гржимек Бернгард (1909–1987) — немецкий зоолог.

7

Акробат, который, лежа на спине, жонглирует предметами с помощью ног.

8

Эванс Билл (1929–1980) — американский джазовый пианист.

9

Хуарес Бенито (1806–1872) — мексиканский политический деятель индейского происхождения, либерал и антиклерикал, президент республики (1858–1864, 1867–1872).

10

Базен Франсуа Ашиль (1811–1888) — маршал Франции (с 1864 г.). В 1862 г. послан служить в Мексику, женился на мексиканке и под ее влиянием вступил в борьбу с императором Максимилианом (см. ниже).

11

Максимилиан (1832–1867) — брат австрийского императора Франца-Иосифа, зять бельгийского короля Леопольда I, женатый на его сестре Шарлотте. В 1865 г. стал императором, в 1867 г. был взят в плен повстанцами и расстрелян по приказу Хуареса.

12

Новая Каледония — острова Меланезийского архипелага в Тихом океане. В 1850 г. после убийства аборигенами моряков с корабля «Алкмена» захвачена французами, в 1853 г. объявлена владением Франции. До конца XIX века служила местом ссылки преступников.

13

Название центральной тюрьмы одноименного города.

14

Баррюэль Поль (1901–1982) — французский художник и натуралист, автор ряда книг, в частности книги «Жизнь и повадки птиц» (1953).

15

Зенон из Элеи (ок. 490–430 до н. э.) — древнегреческий философ, знаменитый своими парадоксами, в одном из которых, в частности, обосновывалась невозможность для стрелы достичь цели, т. к. для этого ей нужно преодолеть половину расстояния, затем четверть, затем восьмую и так далее, до бесконечности.

16

В 1959 г. во Франции был введен новый франк, равный 100 старым.

17

Цитата из трагедии Ж. Расина «Федра».

18

Возлагаю на алтарь Божий! (лат.)

19

Больше света! (нем.)

20

Валери Поль (1871–1945) — французский писатель, поэт и эссеист. Во дворце Шайо на площади Трокадеро размещены несколько музеев и театр.

21

Район в Парижском бассейне, где много рек, каналов и болот.

22

Годвин Уильям (1756–1836) — английский писатель. Полное название романа — «Вещи как они есть, или Приключения Калеба Вильямса» (1794).

23

Сверхплотная (англ.).

24

Вслух (ит.).

25

Система из трех смен, работающих по восемь часов.

26

Карточная игра.

27

Имеется в виду доска в кафе, на которой мелом пишут меню текущего дня.

28

В битве при г. Риволи на реке Адидже (близ Вероны) Наполеон одержал победу над австрийской армией. В сражении при Сузе армия Людовика XIII разбила швейцарские войска.

29

Аббатство XII века в городе Везле на востоке Франции, ныне открытое для туристов.

30

Ничейная территория (англ.).

31

Три последние буквы французского алфавита — х, у, z.

32

Геродот, 11, 73.

33

Вельвичия — древесное растение со стволом диаметром 1,2 м, с двумя листьями длиной до 3 метров. Встречается в Юго-Западной Африке.

34

Фёйер Эдвига (1907–1998) — французская актриса театра и кино.

35

Vice versa — наоборот (лат.).

36

Франсуа Клод (1939–1978) — популярный французский певец.

37

Шюон Фритьоф (1907–1998) — французский писатель-метафизик, поэт и живописец. Отец Анизан (1853–1928) — французский писатель, монах.

38

Здесь: прекраснейших созданий (лат.).

39

Здесь был Килтрой (англ.).

40

Вероятно, имеются в виду т. н. старые франки, бывшие в ходу до 1959 г.

41

ФСС — французские силы сопротивления, созданные в конце Второй мировой войны для борьбы с фашистами и коллаборационистами.

42

Каспар Давид Фридрих (1774–1840) — немецкий художник-романтик.

43

Название фирмы, торгующей заменителем сахара и другими продуктами.

44

Низкосортный трубочный табак.

45

«Что нового?» (англ.) — популярная композиция, исполняемая известным валлийским певцом и музыкантом Томом Джоном, получившим от Елизаветы II звание Рыцаря Британской империи.

46

Во Франции среда — свободный день в школах.

47

Делиб Лео (1836–1891); Энди Венсан де (1851–1931) — французские композиторы.

48

Здесь и ниже — названия джазовых мелодий и имена их исполнителей.

Content

Жан Эшноз
Чероки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Примечания