Ба Цзинь

Осень

1

«За последнее время я просто измучился; на меня обрушиваются одни неприятности. Тетя Чжан, крайне недовольная тем, что дядя Кэ-дин в период траура взял в дом Си-эр, наложницу, а старший дядя Кэ-мин не мог воспрепятствовать этому, со второй половины прошлого года под предлогом болезни больше не бывала у нас. Уход Шу-ин из дому дядя Кэ-мин не предал гласности, не пытался узнать, почему это произошло, однако стал очень раздражительным, и ссоры в семье участились.

После смерти сына в сердце у меня словно что-то оборвалось, снова беспокоит желудок, в последние дни боль обострилась и превратилась в настоящую пытку. Сейчас я нахожусь в полнейшем смятении, душа ни к чему не лежит, поэтому стал реже писать вам…

Третья тетя постоянно справляется у меня о сестре Шу-ин. Она получила от нее три письма и, узнав из них, как вы живете, осталась очень довольна. Деньги, которые я перевел вам вчера, она дала мне для Шу-ин. Говорят, дядя Кэ-мин как будто раскаивается, однако все еще держится непреклонно, не идет на уступки и не позволяет даже упоминать при нем имя Шу-ин. Но мне кажется, что пройдет немного времени и сердце его смягчится…

По ночам меня охватывает отчаяние; тысячи чувств теснятся в груди моей; я вспоминаю вас, вспоминаю покойных родителей, умершую жену, безвременно погибшего сына, сестер Мэй и Хой и других, и сердце тоскует о том, что живые далеко, а мертвых не вернешь…»

На этом месте рука Цзюе-синя задрожала, кончик кисти не заскользил по бумаге, а, сразу же оторвавшись, повис в воздухе. Цзюе-синь решил отложить письмо, так как в глазах у него рябило от усталости.

— Старший брат! — негромко прозвучал над его ухом знакомый голос. Но он даже не пошевельнулся, словно не слышал, слезы навернулись ему на глаза.

Цзюе-минь подошел к Цзюе-синю, положил руку ему на плечо и, увидев написанное, сочувственно произнес:

— К чему ты думаешь об этом? Мертвых не воскресишь. Подумай лучше о своем собственном здоровье.

Цзюе-синь поднял голову, повернулся на вращающемся стуле, и Цзюе-минь увидел, что брат плачет. Цзюе-синь схватил руку младшего брата, крепко сжал ее и сквозь слезы проговорил:

— Что же, по-твоему, я должен делать?

Цзюе-минь не понял, что брат ищет у него поддержки, и стал его ласково уговаривать:

— Старший брат, почему ты до сих пор так сильно переживаешь, только напрасно мучаешь себя? Ты ведь и так уже исстрадался.

— Мне не страшны страдания, я могу вынести еще больше, пусть только они не принуждают меня подчиняться их воле, — словно борясь с собой, с горечью произнес Цзюе-синь.

— Что ты этим хочешь сказать? — не понял Цзюе-минь.

— Они хотят, чтобы я женился вторично, — ответил Цзюе-синь.

Цзюе-минь помолчал и вдруг процедил сквозь зубы:

— Опять они. Вечно они!

— Они никак не хотят оставить меня в покое, — утирая слезы, жалобно произнес Цзюе-синь.

— Но ведь это твое личное дело. Как они смеют вмешиваться? — с трудом подавляя в себе гнев, твердо сказал Цзюе-минь: он еще не понимал всей серьезности положения и думал, что старшему брату легко будет разрешить этот вопрос. Обойдя Цзюе-синя, он подошел к плетеному креслу, стоявшему у окна, и спокойно уселся против брата.

— Но они энергичнее, чем я. Даже мать меня уговаривает! Они говорят, что через несколько месяцев истекает срок моего траура, — едва слышно, словно про себя, произнес Цзюе-синь, чуть не плача.

— Уж не из-за того ли, что «из трех видов непочтения к родителям самое страшное — непродление рода…» — саркастически бросил Цзюе-минь.

Цзюе-синь ничего не ответил, сунул в карман носовой платок и уныло опустил голову; взор его, казалось, был прикован к письму, но он ничего не видел. Перед его глазами проносились туманные образы прошлого. Каждый из них был так хорошо знаком ему! Ему хотелось удержать их и мысленно побеседовать с ними.

Цзюе-минь не понимал, что происходит в душе брата, но тоже не произносил ни звука. Он думал о другом. В его воображении постепенно вырисовывалось лицо молодой девушки. Он видел, как она улыбается ему.

Казалось, что комната все больше погружается в безмолвие, даже электрическая лампочка постепенно тускнела. Лунный свет посеребрил оконные стекла. Неясные тени, падавшие от занавесок, легли в углах комнаты. За окном было совсем светло. И лишь монотонное тиканье маятника напоминало о неумолимом течении времени. Неожиданно Цзюе-синь вздохнул, но вздох его был настолько слабым, что Цзюе-минь не услышал его.

Раздался гудок. Протяжный, резкий вой заставил Цзюе-синя вздрогнуть. Широко открыв глаза, он огляделся: ничего не изменилось.

— Хэ-сао, — позвал он едва слышно. Ответа не было. Он поднялся, подошел к столу, зажег керосиновую лампу и, вернувшись, опустился на стул. Взгляд его снова упал на письмо, лежавшее на столе. Он взял кисточку, собираясь продолжать письмо, но свет электрической лампочки становился все более тусклым и строчки сливались перед его глазами. Невольно вздохнув, он уронил кисточку и, подняв голову, с тоской уставился на лампочку. Свет ее окончательно потускнел, в ней мерцала лишь красная нить. Но и нить постепенно угасла. Одиноко светилась на столе керосиновая лампа, не освещая даже всей комнаты. Словно воспользовавшись этим, в комнату прокрался лунный свет. На полу задней комнаты, не освещенной лампой, лежали тени деревьев и оконной занавески. Передняя комната была залита лунным светом.

Вдруг Цзюе-минь, не выдержав, резко встал и с горечью сказал брату:

— А может быть, тебе действительно лучше жениться вторично? Разве можно жить так, как ты живешь? Тебе очень тоскливо. Ведь ты совершенно одинок.

— Как, даже ты согласен с ними! Нет, нет, это невозможно! Я не могу поступить подобным образом, — покачал головой Цзюе-синь, словно услышал что-то непристойное.

— Но разве ты сможешь жить в одиночестве? — с участием произнес Цзюе-минь, с жалостью глядя на брата.

— Смогу. Я смогу вынести любую жизнь, — подавляя рыданья сказал Цзюе-синь. Керосиновая лампа, испустив легкое шипенье, неожиданно погасла.

Цзюе-минь поднялся, но не стал зажигать лампы, а, кусая губы, молча прошелся по комнате. Его взор, привлеченный луной, скользнул за окно. Там простирался спокойный мир, залитый белым светом: гладкоголовые кукушки, гортензии, индийские розы, камелии, зеленицы и коричные деревья безмолвно стояли в светлом сиянии, и их тени падали на залитую серебряным светом землю, которая являлась как бы фоном этой великолепной картины.

Затем взгляд его возвратился в комнату. Окно, на котором висели шелковые занавески, было необыкновенно светлым. Темный силуэт Цзюе-синя, словно инкрустация, лежал на его поверхности. Уронив голову, совершенно подавленный, с осунувшимся лицом, Цзюе-синь сидел в полном оцепенении.

Остановившись посреди комнаты, Цзюе-минь внимательно посмотрел на брата. Он вдруг заметил, что брат сильно постарел за последнее время. И невольно вспомнил о всех невзгодах, выпавших на долю Цзюе-синя за эти годы. Ему захотелось утешить брата. Он подошел к письменному столу, прислонился к нему и с любовью сказал Цзюе-синю:

— Старший брат! Эти годы мы не думали друг о друге: каждый заботился лишь о себе, и все беды обрушивались на твою голову. Ты должен беречь себя, а я непременно буду помогать тебе.

Схватив брата за руку, Цзюе-синь взволнованно произнес:

— Я глубоко благодарен тебе и ценю твою доброту. Думай лучше о себе. — Затем с убитым видом он покачал головой: — Не беспокойся обо мне. Я конченный человек. Такова уж моя судьба.

— Ты не должен верить в судьбу. Ты должен понять, что это вовсе не судьба, — горячо возразил Цзюе-минь, преисполненный решимости убедить брата.

— Судьба или не судьба — я не знаю. Но разве есть у меня какой-нибудь выход? Эти годы вы все видели… — беспомощно промолвил Цзюе-синь.

— Да, да, я знаю, но не стоит вспоминать об этом. Зачем говорить, что нет выхода? Ты должен… — еще энергичнее принялся доказывать Цзюе-минь, но Цзюе-синь прервал его. Покачав головой, он горько усмехнулся.

— Будущее? По-твоему, я могу еще надеяться на что-нибудь?…

Цзюе-минь хотел ответить, но не успел. На этот раз из-за двери послышался девичий голос:

— Старший брат!

Цзюе-минь понял, кто это. Он выпрямился и оглянулся на дверь.

Дверная занавеска шевельнулась, и вместе с лунным светом в комнату вошла молоденькая девушка. Услышав разговор, она раздвинула занавеску и теперь с изумлением обнаружила, что в комнате темно, а на блестящем оконном стекле вырисовываются два силуэта.

— Что же вы лампу не зажжете? — удивленно воскликнула она.

— Лампа только что погасла, — машинально ответил Цзюе-синь и повернулся к Цзюе-миню:

— Зажги, пожалуйста.

— Сейчас. — Цзюе-минь подошел к столу и зажег лампу.

— Очень странно. Рассуждаете, сидя в потемках, — смеясь, сказала Шу-хуа. Лампа залила комнату оранжевым светом. — О чем же вы беседовали? — с любопытством спросила Шу-хуа, глядя на братьев.

— Так, обо всем, — уклончиво ответил Цзюе-синь. Шу-хуа не стала больше расспрашивать и объяснила, зачем пришла.

Старший брат! Мать хочет тебя видеть. Двоюродного брата Мэя из семьи Чжоу собираются женить. Дядя просит твоей помощи.

— Мэй женится? — удивился Цзюе-синь.

— Да. Когда это произойдет еще неизвестно, но скоро. А сейчас они хотят послать свадебные подарки. По моему, дядя просто чудак: Мэй еще так молод, ему надо учиться, а не обзаводиться семьей. Говорят, что невесте в этом году исполняется двадцать лет, — неодобрительно заметила Шу-хуа.

— А Мэю исполнится только семнадцать; он твой ровесник, — вставил Цзюе-минь.

— Я-то тут при чем? Чего ты меня впутываешь? — рассмеялась Шу-хуа.

— А ты что волнуешься? Я же не собираюсь выдавать тебя за Мэя, — съязвил Цзюе-минь.

— А я знаю: ты не посмеешь, так что я не боюсь. Никто не имеет права совать нос в мои дела, — с независимым видом заявила Шу-хуа.

— А что ты станешь делать, если дядя Кэ-мин захочет? — холодно спросил Цзюе-минь.

— Так ведь не ему же выходить замуж! Он даже с Шу-ин ничего не мог сделать, с какой же стати он будет распоряжаться мной? — сердито воскликнула Шу-хуа.

— Потише! — предостерегающе сказал Цзюе-синь.

— Вот теперь-то я узнаю свою сестренку, — радостно и одобрительно произнес вдруг Цзюе-минь.

Цзюе-синь встал и тихо проговорил:

— Идем! Мать ждет.

— Я тоже пойду, — сказал Цзюе-минь, и все трое вышли из комнаты. Очутившись на улице, они повернули за угол и вошли в западный господский флигель. Там их ждала госпожа Чжоу. Она лениво полулежала на софе, а рядом Ци-ся приготовляла ей кальян.

— Ты еще не спишь? — улыбнулась госпожа Чжоу, увидев Цзюе-миня за спиной Цзюе-синя.

— Я тоже пришел послушать. Ничего не случится, если иногда ляжешь спать немного позднее, — с улыбкой отвечал Цзюе-минь.

Все сели. Керосиновая лампа на столе сандалового дерева освещала только часть комнаты. Цзюе-синь опустился на стул тоже сандалового дерева слева от госпожи Чжоу. Напротив небольшая печурка, стоявшая на чайном столике возле платяного шкафа, отбрасывала красные отблески. На конфорке стоял чайник.

— Ци-ся! Цзюе-синь любит крепкий чай. Налей ему чашку весеннего чаю, — распорядилась госпожа Чжоу.

— Мама, Ци-ся ведь должна приготовить кальян. Я сам, — поднявшись, вежливо произнес Цзюе-синь.

— Не надо, — торопливо остановила его госпожа Чжоу, — я курю только, чтобы убить время и отнюдь не пристрастилась к этому. Неплохо от скуки выкурить несколько трубок.

— Мама права, — улыбнулся Цзюе-синь. Ци-ся поставила перед ним чашку ароматного крепкого чаю.

— Недавно ко мне заходила твоя третья тетя. Рассказывала о Шу-ин, видимо очень жалеет ее. Она сказала, что поручила тебе переправить в Шанхай сто юаней. Кэ-мин еще не знает об этом. Он, не читая, рвет письма от дочери. В конце концов это даже не похоже на отца… — тараторила госпожа Чжоу; слова, будто горошины, вылетали из ее маленького рта. Едва она остановилась, Шу-хуа подхватила:

— А разве дядя Чжоу Бо-тао не такой же? Еще когда двоюродная сестра Хой была жива, он отказался от нее. Сейчас гроб с телом покойной все еще находится в кумирне, семья Чжэн ни о чем не заботится, а дядя ничего не предпринимает, он думает только о женитьбе Мэя.

Шу-хуа не стеснялась в выражениях, осторожность была ей незнакома, она высказывалась откровенно, когда чувствовала несправедливость или ей что-нибудь не нравилось.

Госпожа Чжоу не проронила ни звука. Цзюе-синь искоса с горечью посмотрел на Шу-хуа. И только у Цзюе-миня было легко на сердце. Он многозначительно переглянулся с Шу-хуа.

Вздохнув, госпожа Чжоу сказала Ци-ся:

— Налей-ка и мне чаю: — И затем, обращаясь ко всем троим, промолвила: — По совести говоря, в словах Шу-хуа есть доля правды. Хой действительно очень жаль. Такая хорошая девушка была и погубил ее родной отец. Как подумаешь о том, что семья Чжэн бросила тело в кумирне и не собирается предать его погребению, прямо страшно становится! Судьба Юнь счастливее. У нее, к счастью, нет такого упрямого отца… — Госпожа Чжоу умолкла и переменила тему: — Давайте поговорим о женитьбе Мэя, — сказала она, — это опять затея вашего дяди. Даже бабушка не могла переубедить его. Но я бы не сказала, что Мэю еще рано жениться.

— Но ведь невеста старше Мэя года на четыре, — с досадой сказала Шу-хуа, все трое не одобрили последних слов госпожи Чжоу, однако Цзюе-синь поддакнул ей, Цзюе-минь состроил неодобрительную мину, и одна только Шу-хуа выразила свое неудовольствие.

— Пусть старше, но их гороскопы очень подходят друг к другу. Прорицатель предсказал, что этот брак будет вполне счастливым, поэтому бабушка тоже согласилась, и мне кажется, что ваш дядя на этот раз не ошибается, — сказала госпожа Чжоу. Она как будто защищала своего старшего брата Чжоу Бо-тао.

— Мама права, — улыбнулся Цзюе-синь. Но в душе он был другого мнения. Цзюе-минь тихонько кашлянул.

— Бабушка просила тебя прийти в воскресенье. Они о многом хотят посоветоваться с тобой. Лучше всего тебе зайти до обеда, так как после обеда дяди, пожалуй, не будет дома. По мнению дяди, чем быстрее состоится свадьба, тем лучше.

— Что же, схожу, — в раздумье произнес Цзюе-синь.

— Мама, а ты не знаешь, что за семья у невесты? Я совершенно не понимаю, почему дядя не мог выбрать Мэю невесту подходящего возраста. Мэй ведь еще очень молод, к чему же такая спешка? — по-прежнему не сдавалась Шу-хуа.

На полном лице госпожи Чжоу отразилось нетерпение и, обращаясь к Шу-хуа, она сказала с укором:

— К счастью, здесь нет чужих, если бы кто-нибудь услышал подобные слова от молодой девушки, тебя бы засмеяли.

Обидчиво поджав губы, Шу-хуа выпалила:

— У меня от рождения такой характер, мама. Мне все равно, как обо мне отзываются другие. Я не понимаю, почему девушке ничего нельзя сказать.

Цзюе-синь нахмурил брови; на лбу еще резче обозначились морщины; опасаясь, что слова Шу-хуа могут рассердить госпожу Чжоу, он с опаской взглянул на нее. На лице Цзюе-миня, спокойно сидевшего рядом, появилась легкая улыбка.

Госпоже Чжоу было неприятно то, что она услышала, однако выражение ее лица Не изменилось. Ей хотелось и сердиться и смеяться: она смотрела на Шу-хуа, как на несмышленое дитя.

— Уж ты спуску никому не дашь, — ласково проговорила госпожа Чжоу. — Ты, как твой старший брат, который живет в Шанхае. Не удивительно, что четвертая и пятая тети сплетничают про тебя. Даже я ничего не могу с тобой сделать.

— У нее скверный характер, — проговорила Цзюе-синь в тон госпоже Чжоу. — Всегда нужно идти на уступки. Мы не должны давать пищу для пересудов.

Госпожа Чжоу осталась довольна словами Цзюе-синя, однако, увидев, что Шу-хуа готова ввязаться в спор, опередила ее:

— Действительно, слова Шу-хуа не лишены смысла. Но барышне не пристало высказывать такие мысли, хотя и считается, что теперь люди стали более просвещенными, чем прежде. Когда я была барышней, вот уж действительно было тяжело. У Мэя неважное здоровье, и если эта женитьба расстроится, то не знаю, что будет потом. — Поток слов, катящихся словно жемчужинки, внезапно оборвался. Она взяла чашку чаю, стоявшую рядом на скамеечке, отпила несколько глотков и продолжала:

— Ваш дядя очень упрям, и с ним трудно сговориться. На этот раз ему приглянулась семья Фэн. Говорят, что невеста высока ростом и ей уже за двадцать. Однако отец ее — приятель вашего дяди. Дядю больше всего восхищают образованность и порядочность семьи Фэн. Говорят, что дед невесты был очень известен.

— Семья Фэн? — удивленно произнес Цзюе-минь, обращаясь к самому себе, но никто не обратил внимания на его слова. Цзюе-синь и Шу-хуа слушали госпожу Чжоу. Ци-ся, сидевшая у кровати на скамеечке для ног, когда речь зашла о свадьбе, тоже стала внимательно прислушиваться к разговору.

— И дядя сразу согласился. Он сказал, что лучшего и желать нечего. Бабушка сначала не соглашалась, но не могла переубедить дядю, а когда узнала, что гороскопы совпадают, то больше не возражала.

— Гороскоп — вещь ненадежная. Все это враки. Скольких людей они погубили! — не выдержав, сказал Цзюе-минь.

— Мне кажется, что Мэй болен. А ранний брак вряд ли будет ему полезен, — подхватил Цзюе-синь.

— Да, у Мэя наверняка неладно с легкими, — сказала Шу-хуа.

— Лучше и не говори об этом, — всплеснув руками, воскликнула госпожа Чжоу. — Когда однажды его мать заикнулась о том, что Мэй часто кашляет и ему следует пойти во Французскую больницу, дядя обругал ее и заявил, что именно европейская медицина погубила Хой. Трудно заставить людей поверить в это. И я не знаю, надежны ли гороскопы. Однако я верю в судьбу. Все предопределено судьбой. — Госпожа Чжоу печально вздохнула, но на душе у нее стало значительно легче.

— Я никак не могу понять, о чем думает дядя, — гневно воскликнула Шу-хуа.

— Хватит об этом! Подобные разговоры только расстраивают. Я хочу еще кое о чем посоветоваться с твоим старшим братом, — нетерпеливо остановила ее госпожа Чжоу. — Цзюе-синь, ну а как твои дела? О тебе только что вспоминала во время своего визита госпожа Чжан.

— Мои? — растерянно спросил Цзюе-синь; он не предполагал, что разговор коснется его. Затем подавленно ответил: — Мне кажется, можно не спешить. Сейчас я и думать об этом не могу. Да и срок траура у меня еще не кончился.

— Тетя говорила, что Кэ-мин надеется на то, что я уговорю тебя, объясню, что ты — продолжатель рода, что вас, братьев, немного, а срок твоего траура скоро кончится…

Госпожа Чжоу не замечала ни выражения лица Цзюе-синя, ни его тона, она не понимала, какое значение имеют для него ее слова, и торопилась высказаться.

— Мама, все это мне известно. Но я никак не могу забыть Жуй-цзюе, не могу даже подумать о вторичном браке. К тому же я уже испортил жизнь не одному хорошему человеку. Я не имею права сделать еще кого-нибудь своей жертвой! — сквозь слезы проговорил Цзюе-синь.

Последняя линия его обороны была прорвана, и он, больше не владея собой, разрыдался, не дав госпоже Чжоу договорить.

Цзюе-минь встал и заботливо, голосом, полным участия, обратился к брату:

— Иди-ка лучше спать. Ты сегодня очень разволновался. Тебе не следует так убиваться.

— Я… Я ничего, ничего, — говорил Цзюе-синь, утирая набегавшие слезы.

— Цзюе-синь, ложись спать. А ты, Цзюе-минь, проводи брата да постарайся его успокоить, — заботливо проговорила госпожа Чжоу.

— Хорошо, — согласился Цзюе-минь, подошел к Цзюе-синю и сказал ему вполголоса: «Пойдем, брат!» Но лишь после того, как Цзюе-минь позвал его второй раз, Цзюе-синь поднялся, поклонился госпоже Чжоу и с поникшей головой вышел из комнаты, вслед за Цзюе-минем.

— Ци-ся, приготовь мне еще один кальян, — машинально приказала госпожа Чжоу; когда Цзюе-синь скрылся за дверью, она почувствовала необъяснимую грусть.

Вернувшись к себе, Цзюе-синь снова сел за письмо.

«Мэй скоро женится. Это опять дядина затея. Невеста — барышня из семьи Фэн, по крайней мере года на четыре старше его.

Последнее время я словно в забытьи и часто плачу. Особенно печалюсь я о Хой. Гроб с ее телом отправили в монастырь Ляньхуаянь более чем в двадцати ли от города и бросили там на произвол судьбы. Семья Чжэн и не думает об обряде погребения, а дядя тоже нисколько не интересуется этим. В этом году, во время весеннего праздника поминовения усопших, я приказал Лао-чжао отправиться за город и сжечь для нее два ящичка и две связки бумажных денег. По возвращении Лао-чжао рассказал мне обо всем, его рассказ вызвал во мне скорбь и негодование. Хотя вся семья бабушки недовольна поведением семьи Чжэн, однако дядя не хочет ничего предпринимать, и бабушка ничего не может с ним поделать. Несчастная Хой: даже ее прах не может найти успокоения.

Сестра Шу-ин всегда любила Хой, и когда она узнает об этом, ей несомненно будет очень тяжело…»

Он ни словом не обмолвился о самом себе.

2

В воскресенье утром Цзюе-минь отправился с книгой в сад. Выйдя за ворота, он увидел идущих впереди Цзюе-синя и Шу-хуа, а позади них служанку госпожи Чжан, Цуй-хуань.

— Шу-хуа! — позвал он.

— Что? — остановилась Шу-хуа. Цзюе-синь, едва повернул голову, продолжая идти. Цуй-хуань прошла в калитку вслед за ним.

Цзюе-минь, смеясь, обратился к Шу-хуа.

— Что-то ты сегодня рано!

Шу-хуа прыснула:

— Десять часов это рано, по-твоему? Да ты смеешься надо мной.

— Уже десять часов? А я и не знал. Разве Цзюе-синь не идет к бабушке? Что это он пошел в сад?

— А ты не знаешь? Там какая-то неприятность… — Она не договорила: кто-то стремительно выбежал из сада. Это был ее двоюродный брат Цзюе-ин. От быстрого бега по лицу его струился пот, волосы растрепались.

— Цзюе-ин! — громко окликнула Шу-хуа, пытаясь остановить его. Но он, не обращая внимания, мчался к воротам.

Шагнув ему навстречу, Цзюе-минь сильной рукой цепко схватил Цзюе-ина за плечо и строго спросил:

— Ты что же не отвечаешь, когда старшая сестра зовет?

После отчаянной попытки вырваться из рук Цзюе-миня Цзюе-ин остановился и заискивающе улыбнулся:

— Я не слышал.

— Ах, ты… — цикнула на него Шу-хуа, замахнулась, но не ударила. — Не слышал? Ты что, глухой? Нечего носиться сломя голову. Ты последнее время совсем отбился от рук. Вот погоди, скажу отцу, он тебе задаст!

— Честное слово, не слышал. Я больше не буду. Не говорите папе, ладно? — словно раскаиваясь, обратился Цзюе-ин к Шу-хуа, но на лице его играла лукавая усмешка.

— Ты мне скажи, откуда ты взялся? Что делает отец? — спросила Шу-хуа, довольная, что Цзюе-ин присмирел.

— Гао-чжун утащил из павильона образцы каллиграфии, — заискивающе сказал Цзюе-ин, склонив голову набок, взглянул на Цзюе-миня, и насмешливо произнес: Ты отпустишь меня, ладно? Как только ты не боишься хлопот, связываясь со мной? — и он снова взглянул на Цзюе-миня.

Цзюе-минь неохотно отпустил его. Цзюе-ин тотчас же отбежал шага на четыре. Они с изумлением смотрели на него. Одним прыжком он очутился у выхода из сада, скорчил рожу, показал им язык и самодовольно сказал:

— Идите жалуйтесь отцу — я не боюсь! Рассказывайте мне о приличиях! Кто у нас дома считается с приличиями! Не удивительно, что старшая тетя не может переносить этого и не приезжает. За мной некому смотреть. А тебе, сестрица Шу-хуа, надо быть умнее. Все равно ты когда-нибудь уйдешь из семьи Гао.

— Ты что «болтаешь, Цзюе-ин. Смотри надеру тебе уши! — рассердившись, закричала Шу-хуа.

— Ну-ка, попробуй надери. Я подожду, — ухмыляясь, сказал Цзюе-ин.

— Хорошо, вот мы сейчас пойдем к отцу! — пригрозила Шу-хуа.

— Ну и идите. Подумаешь, испугался! Отец мне ничего не сделает. Он понимает, что руганью и побоями меня не переделаешь, — вызывающе ответил Цзюе-ин.

Видя, что Шу-хуа не двигается с места, он сам спустился со ступенек и принялся поддразнивать ее:

— Ну, чего же ты не идешь, иди! Не пойдешь, — будешь дура!

Шу-хуа покраснела от гнева и набросилась на него:

— Ну и бессовестный! Подожди, вот я тебя сведу к отцу. А если отец тебя не накажет, я сама задам тебе трепку и еще попрошу Цзюе-миня помочь. — И она направилась к Цзюе-ину. Тот прыснул со смеху, повернулся и дал стрекача. Через мгновение его уже не было в саду.

— Цзюе-минь, ты только подумай, до чего бессовестный мальчишка! И чего дядя не задаст ему хорошую трепку? — полусердито-полушутя обратилась к Цзюе-миню Шу-хуа.

— Что толку в побоях? Такое уж у него воспитание. Дядя не посылает его в школу, позволяет ему целыми днями шататься без дела, Цзюе-ин говорит, что занимается в библиотеке, а ты его там когда-нибудь видела? Хорошего мальчика и так испортили, — грустно сказал Цзюе-минь.

— Кому нужны твои разглагольствования! Не мог помочь мне отчитать его. Просто зло разбирает. Не успокоюсь до тех пор, пока не задам ему, — с досадой отвечала Шу-хуа.

— А ну его, пошли! Поколотишь его, самой станет легче, а неприятности опять обрушатся на Цзюе-синя, — уговаривал девушку Цзюе-минь.

Шу-хуа шла позади него, погруженная в свои думы. Пройдя несколько шагов, она с горечью сказала:

— Старший брат просто невыносим. Все берет на себя. Во всем признает свою вину, перед каждым готов стать на колени и даже принимает на себя вину в тех делах, которые его абсолютно не касаются. Вот и получается, что мы и шагу не можем ступить самостоятельно.

— Ты не понимаешь, что это называется самоуничижением. Старший брат считает, что лишь благодаря ему наша семья может жить спокойно, — с иронией произнес Цзюе-минь.

— Что значит самоуничижение? Мне непонятно. Вернее было бы сказать, перед каждым становиться на колени, — не унималась Шу-хуа, не задумываясь над тем, было это сказано иронически или серьезно. — Я прекрасно обхожусь без его самоуничижения, он только доставляет мне всякие неприятности. Каждому он уступает, любой поступок оправдывает. И на этот раз он непременно вмешается в дело Мэя.

— Без него ничего не обходится. Только мне он почти не осмеливается помогать, — вставил Цзюе-минь.

— Тебе? Почему? — удивленно спросила Шу-хуа.

— Мои отношения с Цинь… — слегка волнуясь, сказал Цзюе-минь, а затем, изменив тон, добавил: — Да мне и не нужна его помощь.

— На этот раз он наверняка вмешается. Ему ведь тоже очень нравится сестра Цинь. Мы все ее очень любим, — не задумываясь, выпалила Шу-хуа. Видя, что Цзюе-минь молчит, она, как бы вспомнив что-то, сказала: — Только тетя Ван и тетя Шэнь терпеть ее не могут, да и дядя Кэ-мин недолюбливает.

— Ну, это само собой разумеется. Что бы мы ни сделали, госпожа Ван всегда недовольна. Дядя Кэ-мин тоже не может примириться с нами, молодежью. Ведь мы не изучаем древних книг, — отозвался Цзюе-минь. В душе его закипал гнев. Этот гнев рассеял его волнение. Он чувствовал в себе силы бороться с этими людьми и верил, что добьется победы.

Они вошли в сливовую рощу и направились к озеру. Вдруг яркий свет ударил им в глаза: из-за облаков выглянуло солнце. На земле, пробиваясь сквозь густую листву деревьев, заиграли бесчисленные блики. Кругом царила тишина, нарушаемая лишь щебетанием птичек, носившихся в воздухе.

— Не могут примириться, ну и не надо! — в сердцах сказала Шу-хуа. — Чем чаще они докучают мне, тем сильнее во мне желание делать им назло. Больше всего ненавижу людей, которые целыми днями сплетничают и никогда не осмелятся сказать ничего в лицо. Я же, что думаю, то и…

— Уж не Шу-чжэнь ли это? Что она здесь делает? — перебив Шу-хуа, удивленно пробормотал Цзюе-минь, увидев двоюродную сестру, одиноко стоящую на берегу.

— Да, это она. Пойду позову ее, — вмешалась Шу-хуа и, отстранив Цзюе-миня, торопливо пошла вперед. Выйдя на берег, она крикнула:

— Шу-чжэнь!

Оглянувшись, Шу-чжэнь воскликнула:

— Шу-хуа! — и устремилась к ней. — Шу-хуа, — печально повторила она, и спазмы сжали ей горло. Казалось, ее переполняли тысячи мыслей, которые рвались наружу. Но она не в силах была вымолвить ни слова и лишь крепко обняла Шу-хуа.

Цзюе-минь поспешил к ним. При виде этой печальной картины лицо его омрачилось.

— Что с тобой, Шy-чжэнь? Чем ты так огорчена? — участливо спросила Шу-хуа.

— Вчера вечером мать опять поссорилась с отцом из-за Си-эр. Отец разозлился, ушел и весь вечер не возвращался, — глотая слезы, сказала Шу-чжэнь.

— И тетя Шэнь сорвала зло на тебе? — вмешался Цзюе-минь, поняв, что опять начинается старая история.

— Да. Мать почти весь вечер ругала меня, — всхлипнула Шу-чжэнь.

— Тебя? Но ты-то ведь ни при чем! — возмутилась Шу-хуа.

— Мать ненавидит меня. Она укоряет меня за то, что я не мальчик. Она говорит, что это мне она обязана тем, что отец на нее сердится, — чистосердечно призналась Шу-чжэнь. В голосе ее звучали тоска и скорбь.

— Это опять-таки не твоя вина! Почему же она не родила мальчика, как Си-эр? Какое она имеет право изводить дочь? — гневно бросила Шу-хуа.

— Сестрица, я просто не понимаю, почему у меня одной сложилась такая жизнь. Объясни мне, почему только я одна должна мучиться, — с болью жаловалась Шу-чжэнь.

— Не убивайся так, Шу-чжэнь, все уладится, — пыталась утешить ее Шу-хуа, не зная, что ответить.

Цзюе-минь молча кусал губы: сердце его сжималось от боли. Он перевел взгляд с Шу-чжэнь на озеро. В кристально прозрачной воде отражалось голубое небо, белые облака, яркое солнце — весь необъятный мир. Горькая мысль невольно пришла ему на ум: «Почему так много страданий? Почему после стольких жертв они не добились мира и согласия в семье?» Голос Шу-хуа прервал его мысли.

— Ах, почему я не родилась в век рыцарей и героев! С копьем и мечом в руках я создала бы новый мир. Уж я бы не дала тебя в обиду! — стиснув зубы, проговорила Шу-хуа.

Эта забавная мысль вызвала у Цзюе-миня легкую улыбку. «Это влияние старых романов: «Цзинхуаюань», «Шигуньань», «Саньмыньцзе», «Цисяуи» с их идеальными героинями Янь Цзы-сяо, Чжан Гуй-лань, Чу Юнь и массой других, существовавших только в воображении. Подобно теням, они не могли жить в этом мире. Шу-хуа грезит наяву. Свои мечты эта девушка облекла в неясные образы», — думал Цзюе-минь и вдруг почувствовал, что в этом нет ничего смешного. На сердце у него стало еще тяжелее, и с невольной жалостью он сказал:

— Какой прок от этих несбыточных мечтаний?

— А ты можешь найти какой-нибудь выход? — горячо ответила Шу-хуа вопросом на вопрос.

— Пора бы тебе знать, что дороги протаптываются людьми, — многозначительно промолвил Цзюе-минь.

— Это тоже пустые разговоры, — возразила Шу-хуа. — Есть у тебя какое-нибудь средство помочь Шу-чжэнь? — подступала она к Цзюе-миню, глядя ему прямо в глаза.

Цзюе-минь немного помолчал, но не смутился и через мгновенье ответил:

— Со временем мы что-нибудь придумаем.

— Шу-чжэнь, не мучай себя. Выход всегда можно найти, — старалась утешить сестру Шу-хуа, подхватив слова Цзюе-миня. — Утри слезы. Мы пойдем к павильону.

— Пожалуй, все кончилось и там, наверное, никого уже нет, — заметил Цзюе-минь.

— Ну и что же, мы просто посидим одни, — настаивала Шу-хуа.

— А сестра Цинь придет? — В голосе Шу-чжэнь еще звучала легкая печаль, но она уже не плакала и только утирала слезы.

— Она придет, очевидно, после обеда, — ответил Цзюе-минь.

— После того как уехала Шу-ин, Цинь стала реже приходить. Раньше она бывала каждую субботу и проводила у нас целый День, — с грустью сказала Шу-хуа, а затем добавила: — И все из-за Цзюе-миня.

— Что же ты опять меня упрекаешь? Причем здесь я? — запротестовал Цзюе-минь.

— Ты ежедневно ходишь туда, поэтому она и перестала навещать нас, — сказала Шу-хуа.

— Снова неправда. Разве я каждый день хожу? — отпирался Цзюе-минь.

— А куда в таком случае ты отправляешься каждый вечер? — не отставала Шу-хуа.

— Гм, — буркнул Цзюе-минь.

— Посмотрим, что еще ты скажешь в свое оправдание? — торжествуя, подступала к брату Шу-хуа. Она совершенно не представляла себе, что происходит в его душе.

Но не успел Цзюе-минь открыть рта, как Шу-хуа снова затараторила:

— Сегодня непременно пригласи Цинь к нам, иначе мы тебя накажем.

— Меня? Вот так штука! Как же ты меня накажешь? — удивился Цзюе-минь.

— А так, на целый месяц лишу тебя удовольствия видеться с Цинь.

— Что ж, ладно, а вдруг она сама захочет меня увидеть? — засмеялся Цзюе-минь.

— Как тебе не стыдно! Она еще только твоя невеста, а ты уж так говоришь. Недаром все называют тебя бессовестным, — усмехнувшись, съязвила Шу-хуа.

Шу-чжэнь дернула ее за рукав и шепотом сказала:

— Зачем ты называешь ее невестой? Цинь узнает и обидится.

— Подумаешь, какая важность! Цинь не настолько глупа, — громким голосом беспечно сказала Шу-хуа, — Если она хочет стать невесткой, то должна быть и невестой?

— Ладно. Раз ты такая храбрая, то скажи это Цинь сама, — подзадорил ее Цзюе-минь.

— И скажу! Вот увидишь, храбрая я или нет, — не сдавалась Шу-хуа.

— Не надо так говорить. Не то Цинь совсем перестанет приходить к нам, — тихо вставила Шу-чжэнь.

— Как ты наивна, сестричка! Пока брат здесь, этого бояться нечего, — усмехнулась Шу-хуа.

Цзюе-минь все еще молчал. Шу-чжэнь, надув губы, взмолилась, чуть не плача:

— Сестра! Ты всегда такое говоришь, прошу тебя…

Шу-хуа, обернувшись, взглянула на Шу-чжэнь. Заметив на ее лице выражение тоски и беспомощности, она смягчилась и сердечно сказала:

— Я больше не буду. Пойдем куда-нибудь.

Шу-чжэнь кивнула головой. Только они двинулись, как она снова с самым серьезным видом спросила Цзюе-миня:

— Сегодня сестра Цинь непременно придет?

Цзюе-минь удивленно взглянул на нее и, поняв ее чувства, живо ответил:

— Непременно! Она вас тоже хочет видеть.

— Шу-чжэнь ведь так одинока. Придет сестра Цинь, и мы повеселимся. Я попрошу мать пригласить еще Юнь, — растроганно сказала Шу-хуа.

— Пойди попроси ее скорее, — весело воскликнула Шу-чжэнь, сразу оживившись.

— Не торопи. Сказала — значит попрошу. Сперва мы сходим в павильон. Я совсем забыла, ведь мы как раз и направлялись туда, посмотреть, что там происходит, — сказала Шу-хуа, ласково взяла сестру за руку, и они двинулись по берегу озера к павильону.

Цзюе-минь шел за ними следом. Он любовался окружающим пейзажем, но мысли его были далеко.

Они повернули к искусственной горке, густо заросшей мхом и тигровыми ушками. Вокруг, насколько хватал глаз, расстилался лазоревый ковер, окаймленный темно-красной балюстрадой. У балюстрады они услышали нежный плеск воды. Вскоре они очутились у ручья. Вода в нем была удивительно прозрачна: на дне отчетливо виднелись камешки и опавшие листья, поверхность волновала легкая рябь. Миниатюрный мостик привел их на противоположный берег. Перед ними вновь выросла темно-зеленая искусственная горка. Отцветающие гортензии все еще резко выделялись на фоне буйной зелени. Они прошли еще немного, и высокая пепельно-серая искусственная горка преградила им путь. Они перешли через нее и углубились в береговые заросли.

— Хороша сегодня погодка! — вдруг радостно воскликнула Шу-хуа.

— Да и прошлые дни была неплохая. Только ты поздно встаешь, сидишь взаперти и ничего не замечаешь, — весело сказал Цзюе-минь, шедший позади.

— Цзюе-минь, ты что, нарочно мне противоречишь? — обернулась Шу-хуа и смеясь продолжала: — Больше не желаю тебя слушать. — Она зажала уши и быстро зашагала вперед.

Цзюе-минь улыбнулся, но ничего не сказал. Не успели они выйти на опушку, как услышали гневный голос Кэ-мина, доносившийся из павильона.

— Что это дядя ругается? — удивился Цзюе-минь.

Выйдя из рощи, они увидели на ступеньках павильона и под деревьями группу людей. Садовник Лао-чжао, слуга Кэ-мина Лао У, кормилица маленькой Шу-фан, тетушка Ян, Цянь-эр — служанка госпожи Ван, Цуй-хуань — служанка госпожи Чжан, Цзюе-ин и Цзюе-цюнь, двоюродные братья Шу-хуа — все были здесь.

— Цзюе-минь, Шу-хуа! — крикнул им Цзюе-цюнь. Но Цзюе-ин остановил его:

— Замолчи! — Заметив приближающихся Цзюе-миня с сестрами, он самодовольно сказал: — Хоть вы и опоздали, но на вашу долю тоже кое-что осталось.

Не обращая на него внимания, Цзюе-минь взбежал по ступенькам. Шу-хуа и Шу-чжэнь пошли за ним.

— Шу-чжэнь! — крикнул Цзюе-ин.

Шу-хуа и Шу-чжэнь обернулись. Шу-хуа первая спросила:

— Тебе что?

Я советую Шу-чжэнь не входить. Сами нарветесь на неприятность. На меня потом не пеняйте, — загадочно усмехнулся Цзюе-ин.

— Не обращай на него внимания, Шу-чжэнь. Мы пойдем туда, куда хотим, — нетерпеливо сказала Шу-хуа.

— Ладно, дело твое. Только не говорите, что я не предупреждал, — холодно улыбнулся Цзюе-ин.

Обе сестры вошли в павильон и, увидев, что все собрались б левой комнате, направились туда.

Кэ-мин сидел на кане. Одна его рука покоилась на столике, другая лежала на коленях; он был бледен и Прерывисто дышал. В углу комнаты стоял, опустив голову, Гао-чжун. Перед Кэ-мином стоял Су-фу. Рядом на стуле сидел Цзюе-синь и подле него Цзюе-минь. У окна сидел Кэ-ань. У дверей стоял второй сын Кэ-аня — Цзюе-ши, его маленькие глазки перебегали с Кэ-мина на Гао-чжуна.

В комнате слышалось только прерывистое дыхание Кэ-мина и легкое покашливание Кэ-аня.

Когда девушки вошли, все обернулись к ним, но никто не сказал ни слова. Лица у всех были строгими.

— Кто тебе поверит? Это же сущая ерунда! — закричал вдруг Кэ-мин.

— Клянусь, господин, я говорю сущую правду. Господин может наказать меня как угодно, если я лгу, — поспешно ответил Гао-чжун, подняв голову.

— Разве ты не знаешь, что этого делать нельзя, что это-преступление? — Кэ-мин стукнул кулаком по столику.

— Я не знал. Я ничего плохого не сделал. Это господин Кэ-дин приказал мне, — испуганно отвечал Гао-чжун.

— Почему же ты молчал, когда тебя спрашивали раньше? — вмешался Кэ-ань.

— Господин Кэ-дин запретил мне говорить об этом, — оправдывался Гао-чжун.

— А в дом Танов тоже ты отнес? — спросил Кэ-мин.

— Меня послал господин Кэ-дин, — почтительно отвечал Гао-чжун.

— Тебе известно, за сколько было продано? — продолжал допрос Кэ-мин.

— Слышал, что за тридцать с лишним юаней. Пять юаней было отправлено господину Тану, — ответил Гао-чжун.

Шу-чжэнь вдруг побледнела и шепнула Шу-хуа:

— Уйдем отсюда.

Шу-хуа, поняв ее чувства, молча последовала за ней.

Цзюе-ин, заметив, что они вышли, удовлетворенно спросил:

— Ну, что, обманул я? — и рассмеялся.

Шу-хуа побледнела от гнева, а Шу-чжэнь чуть не разрыдалась. Не обращая внимания на него, они направились к лужайке.

Разговор в павильоне продолжался.

— Кэ-мин, можешь не сомневаться, это Кэ-дин продал вещь. Гао-чжуна нужно отправить в полицию, — предложил Кэ-ань.

Не успел Кэ-мин ответить, как Цзюе-синь, почувствовав, что Гао-чжуна незаслужено обижают, вмешался в разговор:

— По-моему, уволить его — и дело с концом. Поскольку вещь взял не он, не стоит отправлять его в полицию.

Кэ-ань угрюмо взглянул на Цзюе-синя и ничего не сказал, Кэ-мин, помедлив, согласился:

— Правильно. Ведь ему ничего не перепало. Кэ-дин пошел по скользкой дорожке. Вещь всего юаней тридцать стоит и то хотел тайком продать. — Он помолчал и затем раздраженно сказал, ни к кому не обращаясь:

— Что это Юань-чэн не возвращается?

— Возможно, он не нашел Кэ-дина, — пояснил Кэ-ань.

— Он, наверное, спрятался. Разве можно ему после этого смотреть людям в глаза? Каков негодяй! — зло выругался Кэ-мин.

Как раз в этот момент вразвалку, с беззаботным видом вошел Кэ-дин, а следом за ним Юань-чэн.

— В чем дело? — спокойно спросил Кэ-дин.

Кэ-мин, сохраняя каменное выражение лица, не удостоил брата даже взглядом. Но тот как ни в чем не бывало опустился на стул рядом с Кэ-анем.

— Кэ-дин, куда девался свиток лишу[1] написанный Цзинь Дун-синем? — сурово спросил Кэ-ань.

— А, вас интересует рукопись Цзинь Дун-синя? Я ее продал. Она понравилась одному приятелю, и он купил ее у меня, — спокойно отвечал Кэ-дин.

— Продал? А кто тебе разрешил? — с трудом сдерживая гнев, резко спросил Кэ-мин.

— Я сам, — легкомысленно ответил Кэ-дин, между тем как его бегающие глазки рыскали по сторонам.

— У нас, в семье Гао, нет таких порядков! Образцы каллиграфии, с таким трудом собранные отцом, уже были разделены между нами. Они не твои. Ты не имел права самовольно продавать их, — бушевал Кэ-мин, стуча кулаком по столу.

— Вещь продана, ничего не поделаешь, — сказал Кэ-дин, всеми силами стараясь скрыть страх и напуская на себя беззаботный вид.

— Рукопись Цзинь Дун-синя принадлежит нам всем. Ты не имел права продавать ее. Ты должен выкупить ее, — проговорил Кэ-ань.

— Поскольку свиток принадлежал нам всем, то там была и моя часть, — беззастенчиво оправдывался Кэ-дин.

— Тебе принадлежит только одна часть, а нам с Цзюе-синем — четыре! Ты должен выкупить эту вещь, — резко оборвал его Кэ-ань, и лицо его потемнело.

С деланно сердитым видом Кэ-дин встал, собираясь уйти.

— Выкупишь или нет? — вскочил Кэ-ань, стукнув кулаком по столу.

Кэ-дин струсил, но изо всех сил стараясь скрыть это, спокойно ответил:

— Я внесу двадцать юаней и дело с концом. Каждый получит по пять юаней, и никто не будет в обиде.

Кэ-ань удовлетворенно кивнул головой, улыбнулся и сел.

— Значит, все в порядке, я ухожу, — с облегчением промолвил Кэ-дин, обращаясь к Кэ-аню и искоса поглядывая на Кэ-мина.

— Стой! — неожиданно закричал Кэ-мин. Кэ-дин остановился, с испугом уставившись на него.

— На что мне твои деньги! Ты верни мне вещь, — потребовал Кэ-мин.

Кэ-дин был так ошарашен неожиданным вмешательством Кэ-мина, что не проронил ни звука.

— Я слишком часто смотрел на все твои выходки сквозь пальцы, и ты окончательно распустился! — гремел Кэ-мин. — Не воображай, что я тебя боюсь. Если только ты не вернешь свитка, клянусь — я проучу тебя как следует перед поминальной таблицей отца. На этот раз я тебе не дам спуску!

Кэ-дин по-прежнему молчал. Лицо его постепенно менялось, принимая растерянное и жалкое выражение.

— Слышишь, Кэ-дин? Собираешься ты вернуть свиток или нет?… У меня терпения не хватает разговаривать с тобой. Идем в зал! — Кэ-мин решительно поднялся с кана и с суровым видом направился к Кэ-дину.

— Принесу. Сейчас же принесу, — залебезил перепуганный Кэ-дин.

— Даю тебе срок до вечера. Слышишь? — не меняя выражения лица, приказал Кэ-мин.

— Хорошо. Я принесу, — с притворным раскаянием отвечал Кэ-дин. Он видел, что на лицах Кэ-мина и Кэ-аня нет и тени улыбки, а во многих взглядах, обращенных на него, сквозит презрение.

Не собираясь больше оставаться здесь и решив, воспользовавшись благоприятным моментом, улизнуть, Кэ-дин сказал:

— Я сейчас пойду. — Он давно уже заметил Гао-чжуна, который стоял в углу, подавленный, с поникшей головой, и окликнул его: — Гао-чжун, сходи скажи там, чтобы приготовили паланкин. Мне надо отправиться кое куда.

Гао-чжун с готовностью ответил: «Слушаюсь» и, выскользнув из комнаты, бросился на улицу.

— Я уволю Гао-чжуна, — бросил Кэ-мин.

— Почему? Ведь у меня нет другого слуги, — натянуто улыбнулся Кэ-дин.

— Раз свиток будет возвращен, то и Гао-чжуна незачем увольнять. Да и у Кэ-дина слуг больше нет, — вступился за Гао-чжуна Кэ-ань, уже изменивший свое мнение и теперь поддерживавший Кэ-дина.

Хотя на сердце у Кэ-мина скребли кошки, он, видя полное смирение Кэ-дина, решил, что его престиж восстановлен. Чувствуя себя совершенно разбитым и не желал больше тратить сил, он произнес со вздохом:

— Ладно, идите. Мне хочется немного отдохнуть.

Кэ-дин только этого и желал и тут же выскользнул из комнаты. Кэ-ань тоже поднялся и спокойно вышел. Цзюе-ши выбежал вслед за отцом. Юань-чэн и Су-фу последовали за ним. В комнате остались только Кэ-мин, Цзюе-синь и Цзюе-минь. Кэ-мин тяжело дышал и вдруг закашлялся.

— Дядя, ты очень устал. Иди-ка домой, отдохни, — заботливо промолвил Цзюе-синь. Кэ-мин, наконец, откашлялся. Он смотрел на Цзюе-синя почти неподвижным взглядом и после долгого молчания с трудом произнес:

— Если я не умру от болезни, меня все равно сведут в могилу.

— Дядя, зачем так говорить? — с болью в душе сказал Цзюе-синь, поднимаясь.

— Я знаю, — печально промолвил Кэ-мин. — Вся надежда семьи только на тебя… Остальные не в счет… Я хочу только, чтобы они не позорили памяти предков. Я во всем полагаюсь на тебя, Цзюе-синь.

— Я не пощажу своих сил, чтобы до конца исполнить свой долг, — вдохновенно произнес Цзюе-синь, словно ему действительно хотелось взвалить всю ответственность на самого себя.

Цзюе-минь, не принимавший участия в разговоре, с жалостью посмотрел на Кэ-мина. Он слышал его разговор с Цзюе-синем. На душе у него было очень скверно, но он постарался скрыть это и, не говоря ни слова, вышел из павильона.

3

После обеда пришла Цзинь. Шу-хуа давно еще поручила Цзюе-синю, когда он будет в семье Чжоу, пригласить Юнь. Сейчас, видя, что Юнь не появляется, она от имени своей мачехи послала слуг с паланкином за барышней Юнь.

И действительно, это возымело свое действие. Не прошло и часа, как Юнь прибыла. Не успел паланкин остановиться перед входом в прихожую, как Цинь, Шу-хуа, Шу-чжэнь и служанки Ци-ся и Цуй-хуань выбежали навстречу. Когда Юнь вышла из паланкина, они бросились к ней.

Юнь поклонилась Цинь, Шу-хуа и Шу-чжэнь. Ци-ся и Цуй-хуань почтительно приветствовали ее. Юнь ответила на приветствие каждой в отдельности. Круглое личико Юнь, как всегда хранившее выражение наивности, было покрыто ровным слоем пудры и крема, сзади свешивалась пышная коса.

— Желаю всем здоровья, — радостно улыбнулась Юнь и, обращаясь к тщательно, словно гимназистка, одетой Цинь, произнесла: — Сестра Цинь, как давно я тебя не видела, что же ты не заходишь к нам?

— Мама поручает мне много дел по дому. Кроме того, мне приходится готовиться к лекциям, и еще я занимаюсь с Цзюе-минем английским языком. Поэтому даже сюда, к старшей тете, и то редко прихожу, — извинялась Цинь. Ее овальное личико светилось улыбкой, а ясные глаза восторженно смотрели на Юнь.

Юнь проводили в комнату госпожи Чжоу, которая уже поджидала их. Девушка справилась о ее здоровье, и госпожа Чжоу пригласила ее сесть. Сначала разговор вели госпожа Чжоу и Юнь, остальные молчали. Тетка расспрашивала Юнь о семье Чжоу. Во время разговора ее голова покачивалась в такт словам.

Когда же госпожа Чжоу заговорила о предстоящей женитьбе Мэя, Шу-хуа не выдержала:

— Юнь, говорят, что твоей будущей невестке в этом году стукнуло двадцать, она старше тебя.

— Она действительно старше меня на четыре года, в феврале ей исполнилось двадцать два, — не громко, с легкой грустью ответила Юнь, опустив голову.

Госпожа Чжоу укоризненно взглянула на Шу-хуа, она была недовольна ее болтливостью. Но на Шу-хуа это не произвело никакого впечатления, и она продолжала:

— Не понимаю, почему так упорствует дядя…

Госпожа Чжоу нахмурилась и, перебив Шу-хуа, с досадой заметила:

— Не забывайся. Как ты смеешь осуждать дядю! Хорошо, что здесь все свои и Юнь не обидится.

— Ничего, тетя. Шу-хуа сказала это случайно, — вежливо улыбнулась Юнь.

Шу-хуа усмехнулась:

— Скажешь что-нибудь нечаянно, а мама все принимает всерьез. Но мне все же немного обидно за Мэя.

— Самому Мэю как будто безразлично, — подхватила Юнь, — Что ему дядя скажет, то и ладно. У Мэя от рождения такой характер. Но я знаю, что он в отчаянии. Я ни разу не видела, чтобы он улыбался. Он иди прячется дома с книгой, или бродит взад-вперед под окнами и что-то бормочет, словно разговаривает сам с собой.

— Мэй тряпка. Доведись мне, я бы ни за что не согласилась на эту свадьбу! — возмущалась Шу-хуа.

— А ты волнуешься больше, чем Мэй, — рассмеялась Цинь, даже Юнь улыбнулась.

— Дядя говорит, что семья Фэн из поколения в поколение отличалась образованностью и что дед барышни Фэн обладал глубокой эрудицией и высокими моральными качествами…

Не дав Юнь закончить, Цинь перебила ее.

— Это Фэн Лэ-шань?

Подумав, Юнь отвечала:

— Кажется, да. Но точно не помню. Говорят, что имя барышни Фэн — Вэнь-ин.

— Наверняка он. Без Фэн Лэ-шаня нигде не обходится, — негодовала Шу-хуа.

Юнь изумленно взглянула на Шу-хуа, потом на Цинь и с недоумением спросила:

— Как, вы знаете? Что он за человек?

Цинь хотела было ответить, но промолчала. Шу-хуа запальчиво воскликнула:

— А разве ты забыла? Эта барышня Фэн когда-то должна была стать нашей невесткой. Цзюе-минь не согласился, и сватовство расстроилось. Вот уж никак не думала, что она еще не замужем и попадет в ваш дом. — В словах Шу-хуа слышалась насмешка. Ей доставляло удовольствие высказывать свои мысли, и она нисколько не считалась с тем, что ее слова могут произвести неприятное впечатление на окружающих.

Юнь слегка нахмурилась и не отвечала. Госпожа Чжоу лежала на софе, легонько покачивая головой. Ей не нравилось, что Шу-хуа говорит такие вещи: слова дочери унесли ее в область воспоминаний, похожих на дурной сон, который с ужасом вспоминаешь при пробуждении. Необъяснимая грусть охватила ее. Глубоко задумавшись, она старалась побороть эту грусть.

Цинь тоже мысленно перенеслась в прошлое. Но мысли ее проносились быстрее, и она без труда подавила неприятные воспоминания. Чувствуя, что в комнате сейчас воцарится гнетущее молчание, она хотела перевести разговор на другую тему, чтобы разрядить обстановку, но в это время за дверьми послышались шаги, дверная занавеска раздвинулась и на пороге появилась стройная, сильная фигура Цзюе-миня. Его приход рассеял гнетущую атмосферу.

— А, Цзюе-минь! Лёгок на помине! — обрадовалась Шу-хуа.

Юнь поспешно встала и поклонилась. Цзюе-минь с улыбкой поклонился ей в ответ. Оба сели.

— Что заставило вас вспомнить обо мне? — спросил Цзюе-минь.

— Мы говорили о барышне Фэн, — ответила Шу-хуа и, глядя на Цзюе-миня, улыбнулась.

Улыбка мгновенно сбежала с лица Цзюе-миня, и он глухим голосом промолвил:

— Я знаю: Мэй вместо меня будет нести этот крест.

— Какой крест? Зачем такие пышные слова? Не понимаю, — намеренно громко рассмеялась Шу-хуа, вызвав у всех улыбку.

На лице Цзюе-миня тоже появилась улыбка, но он тут же спрятал ее. Не обращая внимания на Шу-хуа, он вполголоса произнес:

— Здесь очень душно, — и посмотрел в окно. Внутренний дворик был залит светом. Солнечные лучи играли на каменных плитах дорожки. По обеим сторонам дорожки в горшочках стояли весенние цветы, чуть колеблемые ласковым дуновением теплого ветерка. Обрамленные зелеными листочками, они еще ярче пламенели в солнечных лучах. На коньке крыши неумолчно чирикали воробьи. Из разноголосого гомона выделялась нежная, ласкающая слух, песенка дрозда.

— Пойдем-ка лучше пройдемся, — предложил Цзюе-минь, обращаясь к Цинь.

Цинь кивнула головой, встала и вежливо обратилась к госпоже Чжоу:

— Тетя, разрешите нам пойти погулять с Юнь!

— Зачем такие церемонии, Цинь? Конечно, идите. Вам, молодым, только и веселиться. Чего же сидеть со мной в комнате? — ласково сказала госпожа Чжоу.

— Мы пойдем в сад, — горячо подхватила Шу-хуа.

— В сад, — повторила обычно молчаливая Шу-чжэнь. Она беззаботно улыбнулась, но в уголках ее глаз застыла грусть одиночества.

Пойдемте с нами, тетя. Мы хотим погулять вместе с вами, пригласила Юнь госпожу Чжоу и поднялась.

Правда, тетя, пойдемте с нами. Нам будет еще веселее. Сегодня вечером мы будем играть в «пилань». И вы с нами сыграете, — с живостью подхватила Цинь.

— Я согласна. А потом будем играть в застольные игры, и проигравшие будут пить вино, — обрадовалась Шу-хуа.

— Я не буду играть в «пилань» и не хочу бесплатного угощения. Приглашаю вас сегодня вечером к себе, — оживилась госпожа Чжоу.

— Мама, мы сегодня вечером соберемся на веранде, — весело сказала Шу-хуа.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему, — согласилась госпожа Чжоу. — Ну, вы идите, я приду немного погодя. — И затем шутливо добавила: — Только смотрите не перессорьтесь.

Цинь нарочно надула губы и заметила:

— Тетя опять смеется над нами. Что мы, маленькие, чтобы ссориться! Вот подождите, тетя, вам наверняка придется выпить в наказание за проигрыш.

— Если ты выиграешь у меня, я, конечно, выпью. А вот подожди, скоро твои сестры поднимут тост за тебя и тебе тоже придется выпить, — насмешливо воскликнула госпожа Чжоу.

Цинь поняла шутку, улыбнулась и, смущенно промолвив:

— Где уж мне переговорить вас, — вместе с Юнь вышла из комнаты.

Госпожа Чжоу с улыбкой смотрела вслед Цинь. Когда сестры скрылись, она искоса взглянула на стоявшую рядом Ци-ся, лицо которой выражало нетерпение.

— Ци-ся! — приказала она, — сейчас кальян мне не нужен. Отправляйся в сад прислуживать барышням и кстати позови Чжан-сао.

Лучшего приказания Ци-ся не могла и ожидать. Она живо ответила: «Слушаюсь» — и легкими шагами выбежала из комнаты.

Шу-хуа шла впереди, за ней Цзюе-минь. Юнь и Цинь шли позади и разговаривали. Шу-чжэнь ни на шаг не отходила от Цинь, иногда Цинь брала ее под руку. Эта одинокая девушка видела в Цинь единственную опору. Только рядом с ней, слыша ее звонкий, жизнерадостный, уверенный голос, она чувствовала, что ей немного веселее.

Цуй-хуань замыкала шествие и слышала разговор Цинь и Юнь. Сегодня у нее было какое-то странное настроение. Она беспрерывно смотрела по сторонам. Все ласкало ее взор: цветы, трава, деревья, вода, камни, птицы, бабочки, стрекозы… Она чувствовала, как радость наполняет все ее существо. На лице ее показалась улыбка. Необъяснимая тоска, которая последние несколько месяцев терзала душу, сейчас исчезла, словно под дуновением легкого ветерка.

Выйдя из сосновой рощи, компания очутилась на берегу озера. Шу-хуа первая поднялась на арочный мост и увидела на другом берегу во дворике группу ребят, сидевших кружком на корточках. Заинтересовавшись, она перешла мостик, прошла через лужайку и, подойдя к ступенькам, разглядела ребят: это были Цзюе-ин, Цзюе-цюнь, Цзюе-ши и Цзюе-жэнь. Они окружили зеленую фарфоровую скамеечку и что-то там делали.

«Целыми днями бездельничают. Зачем было приглашать учителя? И сейчас неизвестно, что вытворяют. Даже противно. Хороши же, нечего сказать. Будь здесь сестра Шу-ин, она наверняка бы рассердилась», — рассуждала про себя Шу-хуа. Не выдержав, она поднялась по ступенькам и крикнула:

— Цзюе-ин, опять бездельничаешь! Что это вы там делаете?

Цзюе-ши и Цзюе-жэнь, услышав голос Шу-хуа, испуганно вскочили. Цзюе-ин и Цзюе-цюнь, подняв голову, только посмотрели в ее сторону.

— Не твое дело, — грубо сказал Цзюе-ин.

Шу-хуа спустилась во дворик и направилась к ним. Она увидела, что Цзюе-цюнь запустил руку внутрь цветка, вырезанного на скамеечке.

— Тише, — в один голос зашикали Цзюе-ин и Цзюе-жэнь, делая предостерегающие жесты.

Подойдя к ним, Шу-хуа услышала, как Цзюе-цюнь радостно завопил:

— Поймал, поймал!

Вытаскивай, — торопил его Цзюе-ин, легонько постукивая рукой по скамеечке.

— Быстрей, быстрей. Сколько поймал? — с восторгом закричали Цзюе-ши и Цзюе-жэнь. Оба были необычайно возбуждены.

— Осторожнее. Не раздави, — командовал Цзюе-ин.

Цзюе-цюнь медленно вытащил руку. Из кулака выглядывала головка желторотого птенца с широко открытым клювом.

— Давай сюда, давай сюда, — заторопился Цзюе-ин и, увидев, что Цзюе-цюнь поднялся, тоже встал. Цзюе-ши и Цзюе-жэнь от радости захлопали в ладоши и закричали:

— Где клетка? Давайте посадим его в клетку, — тараторил Цзюе-цюнь, не отдавая птенца Цзюе-ину.

— Давай сюда, там увидим, — не соглашался Цзюе-ин и протянул руку, чтобы отнять птенца.

— Я сам. Я поймал, — увертывался Цзюе-цюнь, не желая отдавать свою добычу двоюродному брату.

— Отдашь ты в конце концов или нет? — разозлился Цзюе-ин.

— Не отдам, не отдам, — упрямо твердил Цзюе-цюнь и бросился вверх по лестнице.

— Врешь, не убежишь, — ухмыльнулся Цзюе-ин и пустился вприпрыжку догонять Цзюе-цюня. Цзюе-ши и Цзюе-жэнь, спрятавшись под кустом орхидеи, сидели не шелохнувшись.

Цзюе-цюнь бежал, то и дело оглядываясь назад. На лужайке Цзюе-ин догнал его, одним ударом свалил на землю, навалился сверху и, разжав его руку, вырвал птенчика. Цзюе-цюнь громко заревел, а Цзюе-ин с птенчиком в руке торжествующе побежал через арочный мост.

Поднявшись с земли, Цзюе-цюнь, вытирая слезы, плачущим голосом завопил:

— Твоя мать — ведьма, а предки — черепашье отродье!

— Ты чего это ругаешься? — не выдержав, закричала Шу-хуа, она сидела на скамейке и была свидетельницей потасовки.

— А зачем он отнял у меня птенца, черепаший выродок? — орал Цзюе-цюнь.

— Он отнял у тебя птенца, иди пожалуйся на него и все. Его предки были твоими предками. Его мать — тоже родня тебе. Эх ты размазня! У тебя отняли, а ты ревешь. И не стыдно? — корила его Шу-хуа.

В это время к Цзюе-цюню подошли Цзюе-ши и Цзюе-жэнь и заискивающе сказали, беря его за руки:

— Не плачь, Цзюе-цюнь. Мы пожалуемся на него.

— Хорошо, пусть ему всыплют, — пробормотал Цзюе-цюнь, перестав плакать. Затем они все трое пошли по арочному мосту.

Цинь и Юнь, стояли на лужайке и, любуясь озером, вели беседу. Шу-чжэнь, разумеется, была подле Цинь. Цуй-хуань тоже стояла рядом, слушая их разговор. Несколько раз они оборачивались, чтобы посмотреть, как ссорились Цзюе-ин с Цзюе-цюнем.

— Если таково все молодое поколение, то на что могут надеяться так называемые интеллигентные семьи? — в горестном раздумье произнесла Цинь.

— Почему мы видим все время такие примеры? Неужели нет выхода? — скептически заметила Юнь.

— Но они никогда не поверят, что впереди их ждет гибель. И никто не может спасти их, — с досадой сказала Цинь.

— Гибель? Я не совсем понимаю, — удивилась Юнь. — Неизвестно, может быть только наши семьи такие.

— Только наши? Ты еще увидишь, — настаивала на своем Цинь. — Разумеется, есть исключения, но немного. Возьмем любой пример: Фэн Лэ-шаня, Чэнь Кэ-цзя и, наконец, отца Чжэн Го-гуана. Все эти люди, говорят, отличались в свое время «глубокой эрудицией и высокими моральными качествами», они были замечательными людьми своего века». Однако они были готовы на любую подлость и знали только одно: губить людей.

— Я тоже не могу понять, почему старший дядя всех своих детей толкает к гибели. Как вспомнишь о старшей сестре — сердце кровью обливается. А теперь очередь за Мэем, — печально произнесла Юнь. Она вдруг обернулась, умоляюще взглянула на Цинь и дрогнувшим голосом спросила:

— Цинь, ты много читаешь, имеешь опыт, много знаешь. Скажи мне, правда ли, что старые книги и старая мораль, как говорят передовые люди, губят человека? Мне просто непонятно, почему дядя Чжоу Бо-тао так глупо погубил свою старшую дочь.

Цинь в волнении легонько сжала руку Юнь и сокрушенно сказала:

— Я и сама не совсем понимаю. Возможно, старая мораль делает людей совершенно бесчувственными. Ты не читала статью «Людоедская мораль?» Если хочешь, могу дать тебе несколько книг. Прочтешь их и поймешь, для чего мы родились на свет. Это лучше, чем поддаваться глупому обману. Порой кажется, что в этих книгах написаны наши собственные мысли. Знаешь, как интересно!

— Шу-ин тоже советовала мне читать новые книги. А я боялась, что не пойму, и не решалась. Взяла у нее только несколько иностранных романов, и, хотя не все поняла там, они показались мне интересными.

— Женщины других стран намного счастливее нас. Я слышала, как старший дядя ругал иностранцев за то, что они не знают этикета, но из этих романов видно, что иностранцы живут счастливее нас, — откровенно призналась Юнь.

— За границей женщину все же считают человеком, а у нас, в Китае, забавой. В этом вся разница, — возмущенно вставила Цинь. Слова Юнь вызвали в ней некоторое удовлетворение, и она почувствовала, что взгляды их почти совпадают.

Цзюе-минь сидел на скамейке рядом с Шу-хуа. Он спокойно наблюдал за тем, как Цзюе-ин отнимал у Цзюе-цюня птенца; он видел, как оба мальчика упали на землю, как Цзюе-ин вскочил и убежал, слышал брань Цзюе-цюня, но продолжал спокойно сидеть. Взгляд его изредка останавливался то на Цинь, то на Юнь, стоявших на берегу озера. Он видел, что они ведут задушевную беседу, и это радовало его. Он не собирался мешать им. Когда Цзюе-цюнь с двоюродными братьями ушел через арочный мост, Шу-хуа с обидой сказала ему:

— Цзюе-минь, ты сидел здесь и слова не сказал, не вмешался даже. Ты что, в Будду хочешь превратиться?

Глядя на разгневанную Шу-хуа, он чувствовал, что его разбирает смех:

— И охота тебе, Шу-хуа, соваться в чужие дела! Чего от них ожидать, когда они растут в такой обстановке. Я предпочитаю тратить свое время на более полезные вещи.

— Можно подумать, будто ты доволен, что они такие шалопаи, — не сдавалась Шу-хуа.

Цзюе-минь помолчал, а затем терпеливо пояснил:

— Что ж, это тоже хороший урок нашему старшему поколению. Вредишь другим — можешь навредить самому себе. Я хочу посмотреть на плоды их деяний.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Шу-хуа. Она внимательно посмотрела в лицо Цзюе-миню и с испугом спросила: — Ты настолько ненавидишь их?

По лицу Цзюе-миня прошла судорога. С силой закусив губу, он медленно встал, подошел к Шу-хуа и, положив ей руку на плечо, с горечью сказал:

— Ты забыла, что пока мы еще в их власти. — И, помолчав, добавил: — Я ненавижу не их, а их поступки.

— Нет, этого не будет. Я не боюсь их, — пересиливая себя, произнесла Шу-хуа: в ушах ее все еще звучали его слова.

— Мы и не должны бояться их, — с воодушевлением продолжал Цзюе-минь и затем сказал: — Цинь и Юнь все время одни. Пойдем к ним.

Шу-хуа послушно встала. Спустившись по ступенькам на лужайку, они услышали, как на арочном мосту кто-то кричит: «Цуй-хуань!» Это была Ци-ся. Она шла запыхавшись, с корзиной в руке и громко говорила:

— Вы, оказывается, здесь, а я просто с ног сбилась, пока нашла вас.

— Плохо искала, значит. И нечего шум по пустякам поднимать, — улыбаясь, укоризненно выговаривала ей Цуй-хуань, идя навстречу.

— Зря ты меня укоряешь. Даже господин Цзюе-синь и молодой барин Мэй вас долго искали. — Сказав это, Ци-ся спустилась с моста. В это время на мосту показались двое. Они шли, беседуя. Один, в сером халате из ситца, был Цзюе-синь. На другом был голубой шелковый халат с накинутой поверх синей курткой. Это был молодой Мэй.

— Господин Цзюе-синь, барин Мэй! — в радостном изумлении воскликнула Цуй-хуань. Этот возглас привлек внимание Цинь и Юнь. Видя, что Цзюе-минь и Шу-хуа пошли навстречу Цзюе-синю, они прекратили беседу и тоже направились к мосту.

4

Из ивовых зарослей показались две лодки, они острым ножом разрезали зеркальную поверхность воды. При каждом ударе весел появлялись легкие волны, вода издавала монотонное, едва слышное журчанье. Весла рисовали на ее поверхности узоры. Один за другим взлетали взрывы смеха, который дробился и падал вниз, раздавались всплески воды. В прибрежных зарослях звонко пели птички. Они, словно соперничая друг с другом, заводили свои лучшие песни. Пара зимородков неожиданно вылетела из зарослей ивы и, пронесясь над самой водой, скрылась в зарослях на другом берегу. Все провожали взглядом этих красавцев.

Тент над лодкой защищал людей от солнца, но не мешал им видеть все вокруг. Теплый весенний ветерок разогнал мрачные мысли. Кругом все было полно света, дышалось легко и свободно, повсюду жизнь била ключом. Со всех сторон доносились ласкающее слух пение птиц, плеск воды, шелест ветерка и шорох листвы. Все дышало миром и спокойствием.

Одна за другой лодки медленно выплыли из-под арочного моста. Задняя, на которой греб Цзюе-синь, догнала переднюю, и обе лодки поплыли рядом. В лодке Цзюе-синя сидели Цзюе-минь и Мэй, на корме примостилась Ци-ся. На другой лодке были Юнь, Цинь, Шу-чжэнь, Шу-хуа и Цуй-хуань. Шу-хуа сидела на носу, Цуй-Хуань гребла на корме.

— Какая здесь красота! Как я вам завидую! — подавляя грусть, вздохнул Мэй, и на его бледном лице появилась горькая улыбка.

— А чему завидовать? Нам уже все это надоело, — не подумав, ответил Цзюе-минь; он не понимал настроения Мэя.

— Мэй, если тебе нравится, можешь приходить сюда хоть каждый день. Мы всегда будем рады тебе, — сочувственно сказал Цзюе-синь. Ему казалось, что он понимает несчастного юношу.

Мэй покачал головой и подавленно ответил:

— Вряд ли отец разрешит. Да и сегодня, если бы ты не зашел за мной, он не отпустил бы меня.

— Как, тебе не разрешают выходить? А мы-то думали, что тебе самому нравится сидеть дома! — с удивлением сказал Цзюе-минь.

— Отец обо мне заботится. Он говорит, что у меня слабое здоровье и мне лучше спокойно сидеть дома. Как-то он заикнулся было о том, чтобы я ходил к вам заниматься, но, увидев, что здоровье мое ухудшилось, больше уже не вспоминал об этом, — уныло пояснил Мэй.

Цзюе-минь подумал, что юноше в семнадцать лет не пристало так говорить, слова Мэя произвели на него неприятное впечатление, но он не стал спорить и спросил:

— Почему же дядя не пригласит врача?

Мэй покраснел и ничего не мог ответить. Лишь через некоторое время он промямлил:

— Я ведь не болен. Отец говорит, что если я спокойно поживу год-другой, то все будет в порядке.

— Но ведь ты уже больше года живешь спокойно, и сейчас тебе должно быть лучше, — с иронией заметил Цзюе-синь. Он в душе осуждал этого юношу за то, что тот заблуждается.

Помолчав, Мэй смущенно произнес:

— А мне уже лучше.

Цзюе-синь, опасаясь, что Цзюе-минь снова начнет нападать на Мэя, вмешался в разговор:

— Мэй, возьмись-ка за весла.

— Я не умею, греби лучше ты, — покачал головой Мэй.

— В таком случае, Цзюе-минь, ты возьми весла. Я больше не буду грести, — сказал Цзюе-синь и неторопливо встал.

Девушки, которые были на другой лодке, увидели, что Цзюе-минь меняется местами с Цзюе-синем. Всегда находчивая Шу-хуа рассмеялась:

— Цзюе-синь, что ж ты не гребешь? А я как раз собиралась соревноваться с тобой.

— Ну, это очень просто. Соревнуйся со мной, — с вызовом ответил только что севший на весла Цзюе-минь.

— С тобой не буду. Ты — вроде Цзюе-ина: гребешь так, словно за тобой кто гонится, — со смехом отказывалась Шу-хуа.

Все засмеялись.

— Где уж тебе до меня! Я тебя обгоню в два счета! — подзадоривал сестру Цзюе-минь.

Ну, это мы еще посмотрим! Не думай, что я стану терпеть насмешки и меня можно испугать, — задорно, с гордостью отвечала Шу-хуа и тотчас же сильным ударом весел послала лодку вперед.

— Вот теперь я узнаю свою сестру, — захлопал в ладоши Цзюе-минь. Он вовсе не собирался догонять ее и не спеша работал веслами.

— Барин, что же вы не догоняете барышню? — спросила с кормы Ци-ся.

— Не стоит, Цзюе-минь. Приятнее плыть тихонько, — сказал Цзюе-синь.

Отплыв немного, Шу-хуа заметила, что Цзюе-минь не догоняет ее. На лбу у нее выступили бусинки пота, руки слегка ныли. Она почувствовала усталость. Бросив весла, она крикнула:

— Цзюе-минь, ты проиграл! Струсил, не решился догонять!

Цзюе-минь что-то прокричал в ответ, но Шу-хуа не расслышала.

Впереди с одной стороны был павильон, с другой — высокая каменная стена, а вдалеке виднелись силуэты арочного моста и беседки в центре озера.

— Барышня Шу-хуа! Давайте пристанем у павильона, — предложила Цуй-хуань.

Шу-хуа не отвечала: ее внимание было приковано к лодке Цзюе-миня. Цинь, занятая разговором с Юнь, машинально ответила: «Хорошо». Цуй-хуань направила лодку к павильону и причалила прямо под его окнами. Вокруг были заросли лотоса, и летом, во время их цветения, поверхность воды казалась сплошным зеленым ковром, усыпанным розовыми цветами.

Цзюе-минь, услышав, как хвалится Шу-хуа, вдруг оживился и приказал Ци-ся:

— Греби сильнее! Мы сейчас их догоним! — и с силой налег на весла. Две пары весел дружно ударяли по воде. Оба гребли с увлечением. Цзюе-минь не прислушивался к разговору Цзюе-синя с Мэем, они разговаривали очень тихо. Он любовался окружающей природой. Вскоре их лодка приблизилась к павильону.

— А, Цзюе-минь! Наконец-то! А я тебя заждалась, — самодовольно и насмешливо протянула Шу-хуа.

— Это не считается. Вот теперь мы посостязаемся, — покачав головой, сказал Цзюе-минь и, подзадоривая ее, добавил: — Ну-ка, берись за весла. Чего здесь стоять? Погоди! Проиграешь, не пеняй тогда на меня.

— Э, нет, меня не проведешь, — смеясь возражала Шу-хуа. — Остановись, я с тобой соревноваться не буду.

— Ты не хочешь, а я хочу. Жду тебя у рыболовной беседки, — подзадоривал ее Цзюе-минь, едва сдерживая смех. Он налег на весла, и лодка тронулась.

— Видишь Цинь, как Цзюе-минь меня обижает? Говорит, что этот раз не считается. Ты проучи его как следует, — сказала Шу-хуа, выместив свою досаду на Цинь, когда лодка Цзюе-миня отплыла.

Цинь слегка покраснела, но притворилась, что не понимает:

— Какое это имеет отношение ко мне? Что ты меня приплетаешь?

— Потому что Цзюе-минь слушается только тебя. Кто, как не ты, может его проучить? — возразила Шу-хуа.

— Господи, вот и договорились. Погоди, я укорочу тебе язык, — сердилась раскрасневшаяся Цинь.

— Серьезно? — поддразнивала Шу-хуа.

— Юнь, посмотри-ка на нее. Взрослая девушка, а ведет себя, как девчонка. И ни побранить ее нельзя, ни высечь. Просто не знаю, как ее проучить, — словно не слыша Шу-хуа, обратилась Цинь к Юнь.

Юнь, не выдержав, прыснула, Цуй-хуань и Шу-чжэнь тоже рассмеялись.

— Не слушай ее, Юнь, а то попадешь впросак, — засмеялась Шу-хуа, и, не желая оставаться в долгу, продолжала спорить. — Вы только послушайте ее. Цзюе-минь и то не осмеливается говорить со мной таким тоном. — И увидев, что Цинь не обращает на нее внимания и смотрит на каменную стену, заносчиво сказала: — Цинь, мне действительно хочется, чтобы ты меня проучила. Я сама знаю, что слишком плохо разбираюсь в приличиях.

— Не мне тебя учить, — притворяясь рассерженной, ответила Цинь.

Шу-хуа знала, что Цинь не может на нее сердиться, а умоляюще заговорила:

— Цинь, моя милая сестричка, моя хорошая сестричка, моя самая лучшая сестричка…

Рассмеявшись, Цинь обернулась и насмешливо сказала:

— А, теперь по другому запела!

Все снова рассмеялись, а Шу-хуа, сдерживаясь, продолжала:

Младшая сестра не умеет разговаривать с людьми. Она обидела старшую сестру. Она умоляет старшую сестру не обижаться. Старшая сестра может побить меня. Я никогда больше не буду так поступать.

— Барышня Цинь, послушайте, как жалобно говорит барышня Шу-хуа. Простите ее на этот раз, — со смехом вступилась Цуй-хуань за Шу-хуа.

— Так и быть, на этот раз прощаю. Но в следующий раз наказание будет тяжелое, — шутя пригрозила Цинь.

— Слушаюсь, — почтительно ответила Шу-хуа и шепотом добавила: — На этот раз простила, а в следующий раз и подавно ничего не будет, — чем опять рассмешила всех.

— Шу-хуа, это хорошо, что ты смеешься с утра до вечера, наверно поэтому ты такая полненькая. А посмотрите, какая худенькая Шу-чжэнь. — Цинь сказала это, чтобы отомстить Шу-хуа и одновременно напомнить о Шу-чжэнь, которая все время молчала. Она участливо взглянула на Шу-чжэнь: ее бледность была скрыта пудрой и кремом, но от глаз, впалых щек и складок у рта так и веяло печалью.

Юнь не обращала внимания на Шу-чжэнь, ее мысли были заняты Шу-хуа:

— У Шу-хуа действительно на редкость жизнерадостный характер. А нам и хотелось бы лишний раз посмеяться, да не хватает духу. Интересно, в чем секрет ее жизнерадостности. Я бы с удовольствием поучилась у нее.

— Одни говорят, что я завзятый оптимист. Другие, что я веду себя не так, как подобает девушке. Третьи, что я грубиянка. А мне кажется, что я такой человек: серди меня — я не умру от этого, пугай — не запугаешь, — самонадеянно заявила Шу-хуа и приказала: — Греби, Цуй-хуань, мы едем. — Она направила лодку на середину озера, Цуй-хуань налегла на весла.

— Если это правда, то это в высшей степени похвально. Не надо только все время хвалиться, а то лопнешь, — подзадоривала. Цинь.

— Не веришь? Подожди, сама увидишь, — выпалила Шу-хуа, работая веслами.

— Шу-хуа, я не люблю льстить. Но твой характер действительно заслуживает восхищения. Нам до тебя далеко, — с завистью произнесла Юнь и подумала: если бы у ее сестры Хой был такой же характер, ее не постигла бы столь печальная участь. Грусть наполнила ее сердце.

— У Шу-хуа действительно хороший характер. Поэтому последнее время она очень нравится Цзюе-миню. Но, очень жаль, Шу-хуа, что ты по-настоящему не берешься за учебу. Было бы хорошо, если бы ты взяла пример со своей старшей сестры, — серьезно сказала Цинь.

— Говоря по правде, Цинь, я немного ленива и не хочу ограничивать своей свободы. Да и усидчивости не хватает. Сколько ни учись — конца не видно. Кроме того, не знаешь, найдешь ли применение своим знаниям. Терпения не хватит и бросишь. В древних книгах написано: «На один жаркий день — десять дней морозных». По совести говоря, у меня именно так и получается, — откровенно призналась Шу-хуа.

— Такой характер нужно менять. Люди, подобные тебе, должны больше чем кто бы то ни было думать о будущем. Одному мужеству без знаний — грош цена, — горячо убеждала ее Цинь.

— Но одни знания без мужества еще хуже, — возразила Шу-хуа.

— Шу-хуа, с тобой говорят серьезно. Никто над тобой не смеется, — нахмурилась Цинь. Улыбка сбежала с лица Шу-хуа, и она ласково промолвила:

— Я верю в твои добрые намерения и знаю, что у меня скверный характер. Учиться необходимо, но ведь меня никто не направляет, да и наша семья не создает подходящих условий для учебы. Поэтому я утратила всякий интерес к занятиям. Вот, например, занятия английским языком. Как только Цзянь-юнь уехал, некому было со мной заниматься, и сейчас я уже почти все перезабыла.

— Ну о том, что некому тебя учить, не стоит печалиться. У тебя есть Цзюе-минь, да и я могу тебе немного помочь. Что же ты раньше не говорила? А мы думали, что ты сама не хочешь заниматься и несправедливо тебя укоряли, — с сожалением сказала Цинь.

Шу-хуа вдруг вспыхнула и смущенно улыбнулась.

— Это правда. Я действительно ленива и не очень люблю заниматься. Когда нет желания, трудно чего-нибудь добиться. Где уж тут обращаться к кому-нибудь за помощью. — Помолчав она продолжала: — Хватит бездельничать. Теперь я возьмусь за ум. Цинь, если ты согласишься мне помочь, то лучшего и желать нечего.

— Теперь я узнаю свою сестру Шу-хуа. Вот это разумно, — удовлетворенно похвалила Цинь, и лицо ее просветлело. Она не заметила, каким завистливым, робким и тоскливым взглядом украдкой смотрела то на нее, то на Шу-хуа прильнувшая к ней Шу-чжэнь.

— С этого дня ты моя наставница. Но помни, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Потом не раскаивайся! — обрадовано воскликнула Шу-хуа. Хотя она гребла без особых усилий, лодка уже приблизилась к рыболовной беседке. Тут их ждала лодка Цзюе-миня.

— Шу-хуа, быстрее! — крикнул Цзюе-минь.

— Где ты выкопала это изречение? Не забивай себе голову старыми романами. От них можно рассудка лишиться. Я-то не раскаюсь, боюсь, как бы ты не пожалела, — улыбнулась Цинь. Ей понравился ответ Шу-хуа.

Шу-хуа не ответила Цзюе-миню и обратилась к Цинь:

— Не знаю, когда на меня нападет лень, но ты мне спуску не давай. Ведь ты теперь моя наставница.

Лодка причалила к каменной лестнице. Цзюе-минь, услышав последние слова Шу-хуа, полюбопытствовал:

— Кто это твоя наставница, сестра?

— Цзюе-минь, я заполучила ученицу. Как, по-твоему, хороша? — ответила Цинь за Шу-хуа.

— Ну, в таком случае я буду старшим наставником, — весело ответил Цзюе-минь.

— А кто тебя приглашает на эту должность? — выпалила Шу-хуа и затем спросила: — Брат, что вы не сходите на берег? Я схожу.

Она порывисто поднялась, собираясь спрыгнуть на лестницу. Лодка закачалась.

— Потише, Шу-хуа, — предостерег Цзюе-синь с другой лодки.

— Осторожнее, барышня! — закричала и Цуй-хуань.

— Сядь, Шу-хуа! — в один голос воскликнули Юнь и Цинь.

— Не спеши, подожди, пока мы сойдем, — сказал Цзюе-минь и шагнул на лестницу. Он придерживал лодку за борт, чтобы помочь Цзюе-синю сойти. Мэй с трудом удерживал равновесие. Цзюе-синь, стоя на берегу, протянул ему руку и помог выйти из лодки. Ци-ся сошла последней. После этого они привязали лодку к свае и вернулись, чтобы помочь сойти на берег остальным. Шу-хуа уже была на лестнице. Цзюе-минь держал лодку за борт. Шу-хуа за руку свела на берег Юнь. Цинь вышла сама и вытащила за руку Шу-чжэнь. Маленькие ножки Шу-чжэнь почти не были приспособлены для хождения. Последней сошла на берег Цуй-хуань с корзиной в руке. Цзюе-синь с Мэем были уже почти на самом верху.

— Пойдемте-ка и мы, — обратилась Цинь к Юнь, пропуская ее вперед. Но Юнь в свою очередь уступала ей дорогу. Шу-хуа, стоявшая позади, не выдержала:

— Пока вы тут церемонитесь, я пройду. — И она протиснулась вперед. Цинь и Юнь посмеялись и перестали церемониться. Юнь пошла впереди, а сзади, взявшись за руки, шли Цинь и Шу-чжэнь. Поднявшись к беседке, девушки увидели Цзюе-синя и Мэя, которые, прислонившись к решетчатой балюстраде, опоясывающей озеро, вели беседу. Подойдя к ним, все остановились и стали любоваться открывшимся пейзажем.

На земле лежала тень ясеней. Лучи солнца не проникали сквозь густую листву. Внизу расстилалась зеркальная поверхность озера, в которой отражались безмятежная голубизна неба, густой лес. Противоположный берег утопал в зелени деревьев. Дома и искусственные горки прятались в чаще.

Пышный блеск Шести Династий

Канул в мрак веков… —

донеслась знакомая мелодия. Все взгляды обратились вниз, откуда лилась песня.

Облик родины любимой…

Это Цзюе-минь, стоя на лестнице у самой воды, с чувством пел «Цзинлин Хуайгу»[2].

Уж не тот, что встарь…

Шу-хуа подхватила песню. К ним присоединился Цзюе-синь, затем Цинь. Юнь, Шу-чжэнь и Мэй молча слушали, а Цуй-хуань и Ци-ся тихо разговаривали, стоя под ясенем. Закончив песню, Шу-хуа крикнула:

— Цзюе-минь, иди к нам! Что ты там скучаешь в одиночестве?

Цзюе-минь оглянулся. Из-за балюстрады виднелись приветливо улыбающиеся лица. Он решил отложить мучившие его вопросы (он часто глубоко задумывался, стремясь отыскать средство, чтобы облегчить участь ближних) и, приняв безмятежный вид, насвистывая взбежал по лестнице.

— Что ты там делал внизу? Почему не пошел вместе с нами? — набросилась Шу-хуа на Цзюе-миня.

— Что делал? Пел. Ведь ты же сама подпевала мне, — уклонился от ответа Цзюе-минь.

— А разве обязательно уединяться для того, чтобы петь? — допытывалась Шу-хуа.

— Сестрица, ты что, следователь? Я просто немного задержался внизу, чтобы полюбоваться живописным видом, — со смехом возразил Цзюе-минь.

— Ты, кажется, чем-то расстроен, — продолжала Шу-хуа.

— Шу-хуа, давайте лучше споем, — вмешалась Цинь. Взглянув на нее, Шу-хуа усмехнулась.

— Расстроен? — удивился Цзюе-минь и деланно рассмеялся. А затем многозначительно добавил: — А что меня может расстроить? У меня неразрешимых проблем нет.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что у меня они есть? В таком случае ты ошибаешься, — самонадеянно ответила Шу-хуа.

Ее слова развеселили Цзюе-миня, и он с удовлетворением заметил:

— Человеку с такой уверенностью, как у тебя, все нипочем. Следует, конечно, верить в себя, но излишняя самоуверенность тоже вредна.

— Смотрите-ка, а спор становится интересным, — сдержанно улыбнулась Юнь, восхищенно глядя на них.

В листве зазвенели птичьи голоса, налетел порыв ветра, качнул ветви ясеня, и тени зашевелились. Стайка красивых пичужек выпорхнула из листвы и, описав несколько кругов, снова скрылась в ветвях.

— Шу-хуа, слышишь, как птицы поют? Давайте и мы споем, — вновь предложила Цинь.

— Цинь, ты только послушай, какие истины изрекает Цзюе-минь. Мне сегодня просто везет. У меня появился еще один учитель, — расхохоталась Шу-хуа, дергая Цинь за рукав.

— Глупая, что же в этом смешного? — с укором сказал Цзюе-минь. И, видя, что Шу-хуа корчится от смеха, легонько стукнул ее по голове и добавил: — Что попусту, болтать с тобой! Лучше споем.

— Хорошо, что же мы споем? Споем «Маньцзянхун», — предложила Шу-хуа и, глядя на Юнь, добавила: — Юнь, ты тоже пой, мы еще не слышали, как ты поешь.

— Но я, право, не умею. Я не училась. Пойте вы, — зардевшись, скромничала Юнь. Дома ей действительно не приходилось петь. Она даже не слышала, чтобы дома пели. И только раз, после возвращения вместе с семьей в этот город, ее бабушка пригласила слепого бродячего музыканта, который спел несколько народных песенок.

— Тогда подпевай нам и понемножку научишься, — подбадривала ее Шу-хуа. Она уже хотела запеть, но вдруг повернулась к Цзюе-синю: — А ты не будешь петь? Вы так долго секретничаете с Мэем, неужели еще не наговорились?

Цзюе-синь с Мэем, прислонившись к перилам, вполголоса беседовали. Цзюе-синь, услышав, что Шу-хуа обращается к нему, быстро повернулся:

— Мэй так редко бывает у нас. Нам нужно еще кое о чем поговорить. Пойте одни, а мы послушаем.

— Шу-хуа, оставь их в покое, — вмешалась Цинь. — Я запеваю:

Волосы от гнева поднимают шлем…

Цзюе-минь и Шу-хуа дружно подхватили. Затем к ним присоединился робкий голосок Шу-чжэнь. Стройно и гармонично звучали слова знакомой песни. Молодые жизнерадостные голоса звенели в воздухе. Песня с неотразимой силой проникала в их сердца, горячила кровь, задевала самые сокровенные струны души, воспламеняла в них страстные желания. Она увлекала их с собой, уносила высоко-высоко, в область прекрасных грез.

….

Воины ждут вражеской крови.

Запах крови пьянит их сердца…

….

….

После «Маньцзянхун» они запели популярную веселую песню «Лэцзяо».

Цзюе-синь и Мэй, невольно прервав беседу, словно зачарованные, смотрели вниз, в кристально-чистую воду озера, как-будто там был тот необъятный мир, о котором они так долго мечтали. Их сердца уносились туда вместе с песней.

Но это была лишь несбыточная мечта. Голоса смолкли. Шу-хуа первая восторженно зааплодировала. Цзюе-минь, Цинь и Юнь весело рассмеялись. Цуй-хуань и Ци-ся, привлеченные сюда пением, смеясь разговаривали о чем-то.

Это уже была действительность. Грезы рассеялись. Цзюе-синь взглянул на круглое, искрящееся смехом лицо Шу-хуа и затем перевел взгляд на бледное, без кровинки, лицо Мэя.

— Посмотри, как им весело. А наш удел — печаль, — с грустью произнес Цзюе-синь вполголоса. — Я-то, пожалуй, его заслужил, но ты еще так молод, почему же ты должен стать игрушкой в руках других?

— Такова уж, вероятно, моя судьба. Все предопределено. У отца всегда свои горести. Он, хотя и упрям, но постоянно заботится обо мне. Виной всему моя несчастлив вая звезда, рок, преследующий меня. Если бы я не так часто болел, отец, возможно, позволил бы мне бывать у вас. — И эти. полные беспомощности слова исходили из уст семнадцатилетнего юноши! Он безропотно сносил произвол деспота-отца, во всем винил судьбу и покорно отрезал себе все пути в будущее. В этой молодой душе, которую долго топтали, не зародилось и тени протеста. Даже Цзюе-синя, который сам называл себя «непротивленцем», это слегка покоробило. Мысль о предстоящей женитьбе Мэя вновь причинила ему боль. Но не только судьба этого болезненного, лишенного будущего юноши вызывала в нем сочувствие — воспоминания о другом человеке жгли его душу: «Он такой несчастный. Прошу тебя позаботиться о нем». Голос, звучавший год тому назад… Та, которой принадлежали эти слова, покоится теперь в ветхой древней кумирне, а крышка гроба покрыта толстым слоем пыли. Но этот нежный, нежнее звуков лютни, голос до сих пор все еще звучит в его ушах. Сейчас жизнь показала, что он не. мог выполнить даже этой маленький просьбы. Он был безучастным свидетелем гибели Хой, а сейчас вынужден смотреть, как ее младший брат идет по тому же пути. «Хой, прости меня», — мысленно умолял Цзюе-синь, и глаза его наполнились слезами. Мэй с удивлением смотрел на него, не понимая, чем вызваны эти слезы.

— Мэй, а ты искренне желаешь этой свадьбы? Ведь на следующей неделе помолвка, — с болью спросил Цзюе-синь.

Мэй взглянул на Цзюе-синя, но лицо его по-прежнему оставалось бесстрастным. Он, по-видимому, не страдал, но и ни на что не надеялся. Опустив голову, он тихо ответил:

— Раз отец этого хочет, я не пойду против его воли. У него большой жизненный опыт, глубокие знания, он, наверное, не ошибается. Мне кажется, что со временем здоровье мое улучшится. — Как бессильно прозвучали эти слова на фоне песни, которую пели Шу-хуа и остальные!

Мужество покинуло Цзюе-синя. Казалось, ему и хотелось и не хотелось услышать такой ответ. Он не надеялся, что Мэй скажет так, и в душе протестовал. В то же время он чувствовал, что виноват перед покойной Хой. Однако Мэй сказал, что это его собственное желание, и это снимало с Цзюе-синя всякую ответственность. Кроме того, не нужно было помогать Мэю. Их разговоры потеряли всякий смысл. Он понял душу юноши. Охваченный страхом, Мэй все еще лелеял какие-то несбыточные надежды и порой даже с радостью принимал судьбу, уготованную ему его упрямым отцом.

— Ну что же, хорошо. Лишь бы ты был доволен, тогда мы будем спокойны, — вздохнул Цзюе-синь, словно расставаясь с последней надеждой.

— Не скажу, что доволен, но я во всем полагаюсь на судьбу, — покачивая головой, тихо ответил Мэй без тени улыбки. Он сказал это с уверенностью. Его и в самом деле не радовала предстоящая женитьба, но он все же доверял своему отцу. Да и книги, которые он читал тайком, пробудили в нем несбыточные мечты. Эти страстные мечты овладели всем его существом. Наблюдая за выражением лица Мэя, Цзюе-синь почувствовал, что не совсем понимает его, не знает, какие мысли и чувства управляют Мэем. Этого юношу, еще. почти ребенка, не могли мучить такие же глубокие сомнения, какие мучили его самого. Но, видя, как тот покорно следует по тому же пути и даже не задумывается над тем, что его ожидает еще более печальный удел, он почувствовал к нему сострадание, даже жалость. Собрав все свое мужество, он предпринял последнюю попытку удержать Мэя:

— Но ты так молод, ты не должен…

Его прервала Шу-хуа:

— Цзюе-синь, когда же закончится ваша беседа? Ты не будешь петь? Мэй, а ты будешь?

— Я не умею, честное слово, не умею, — краснея, застенчиво отозвался Мэй и направился к Шу-хуа.

Цзюе-синь вздохнул, стараясь подавить свои чувства, и с тоской устремил взгляд в небо: оно было таким далеким. Он замер. Вдруг над его ухом прозвучал тихий, ласковый голос Цзюе-миня:

— О чем задумался, Цзюе-синь?

— Так, ни о чем, — покачал головой Цзюе-синь.

— Только что я размышлял, сейчас ты задумался. Может быть, мы думали об одном и том же? Но такие размышления бесполезны. Раз уж мы в саду — все должны быть веселы. Вон взгляни на девушек, видишь, как они жизнерадостны? — промолвил Цзюе-минь. Он не поверил Цзюе-синю. Говорил он тихо, и, кроме Цзюе-синя, его никто не слышал. Лицо его выражало участие, это до глубины души растрогало Цзюе-синя.

— А Мэй… — в голосе Цзюе-синя звучала боль. Он хотел сказать, что Мэй вовсе не радуется.

— То, о чем вы говорили с ним, конечно, не могло его обрадовать. Подожди, вот увидишь. Он вообще какой-то странный: грустно ему или весело — он всегда одинаков. Вот он здесь, а мы его даже и не замечаем. Или взять его предстоящую женитьбу. Мы за него очень переживаем, а он ведет себя так, словно ничего не происходит, — продолжал Цзюе-минь.

Цзюе-синю нечего было ответить. Он нахмурился:

— У меня в душе какая-то пустота, — сказал он.

Цзюе-минь с изумлением глядел на старшего брата, словно изучая его. Не успел он ответить, как подошла Шу-хуа, схватила его за руку и со смехом сказала:

— Цзюе-минь, Цзюе-синь, девушки зовут вас играть в «пушок».

— В «пушок?» Я не пойду. Мне хочется пить. Я пойду выпью чаю, — отказался Цзюе-минь.

— Не здесь же будем играть! Мы тоже пойдем, — отвечала Шу-хуа. Цзюе-синь со стороны наблюдал за ними:

— Цзюе-минь, иди сюда! — с улыбкой позвала Цинь. Она стояла, прислонившись к перилам, левой рукой держа косу, а правой маня Цзюе-миня. Затем, отвернувшись, она заговорила с Юнь, Мэем и остальными.

— Ладно, я тоже иду, — сказал Цзюе-минь.

Цзюе-синь с Цзюе-минем подошли к Цинь. Цинь прервала разговор и обратилась к ним.

— Мы только что условились, что никому не разрешается секретничать.

В воздухе послышался свистящий звук: несколько голубей пролетели над их головами, невидимые за кронами деревьев. Шу-хуа посмотрела вверх и словно про себя сказала: «Летят, летят…» Это вырвалось у нее невольно. Она мельком увидела белые крылья.

— Шу-хуа, уж не собираешься ли ты взлететь в небо? — пошутил Цзюе-минь.

— Не только в небо. Если бы у меня были крылья, я бы улетела на край света, — выпалила Шу-хуа и посмотрела на Цзюе-миня.

Слова Шу-хуа привели в восторг Цзюе-миня и удивили Цзюе-синя. Но она не знала об этом.

5

К вечеру все собрались на террасе. Накрывали стол, расставляли стулья. Госпожи Чжоу еще не было: за ней поехали на лодке Цуй-хуань и Ци-ся.

День только что угас. Взошла луна, и во дворе было довольно светло. Легкими порывами налетал вечерний ветерок. Воздух был напоен прохладой. На веранде, выкрашенной темно-красным лаком, стоя у фигурных перил, разговаривали Шу-хуа и Цзюе-минь. Немного погодя, они тоже прошли в комнату, имевшую форму прямоугольника. Зажгли большую керосиновую лампу, которая висела в центре комнаты, свет ее лился через застекленные двери террасы. В углу на овальном столе горели две настольные лампы.

Цинь и Юнь раскладывали палочки для еды из слоновой кости и серебряные приборы. Цзюе-синь и Мэй расставляли стулья. Цзюе-минь помогал им.

Юнь, ты тоже нашла себе дело? — удивилась вошедшая Шу-хуа. Она подошла, чтобы отобрать у нее бокалы и палочки.

— Ты убежала развлекаться, вот Юнь и пришлось взяться за дело. Я никогда не видела, чтобы хозяева сидели сложа руки, а гости хозяйничали. Ведь мы — гости, — продолжая заниматься своим делом, улыбаясь корила Цинь сестру.

— Меня позвал Цзюе-минь. Мы же не развлекались, — ответила Шу-хуа, уверенная в своей правоте. — Да и какая ты гостья? Ты же из нашей семьи, — и Шу-хуа расхохоталась.

— Да ну тебя! — отмахнулась Цинь и сказала Шу-чжэнь: — Видишь, как она меня все время обижает? А ты не поможешь мне расправиться с ней.

Услышав это, Шу-чжэнь, помогавшая Цинь раскладывать по серебряным тарелочкам семечки и миндаль, подняла голову и слегка улыбнулась:

— Не обращай на нее внимания. Пусть себе болтает.

Цинь нарочно похвалила Шу-чжэнь:

— Какая же ты умница, милая моя девочка. Шу-хуа, ты можешь болтать все, что угодно, я больше не буду обращать на тебя внимания.

— Ну и не надо! Еще не хватало, чтобы ты меня, взрослую девушку, назвала девочкой! — рассмеялась Шу-хуа, вызвав всеобщее веселье.

— Сейчас я тебе задам! — притворилась рассерженной Цинь. Приборы были расставлены, и она направилась к Шу-хуа. Та, увидев, что Цинь приближается к ней, со смехом пустилась бежать.

Когда она пробегала мимо Цзюе-миня, он схватил ее за косу:

— Цинь, я поймал ее.

— А, ты помогаешь Цинь, я так не играю, — со смехом протестовала Шу-хуа, не пытаясь вырваться.

— Отпусти ее. Кому она нужна? Я только напугала ее, — рассмеялась Цинь.

— Шу-хуа, за эти дни я тебя здорово избаловал, ты теперь тоже научилась спорить. А какой прок от такого красноречия, как у Цзюе-ина? Ведь он тебе тоже надоел, — полушутя, полусерьезно говорил Цзюе-минь, выпустив косу Шу-хуа и держа сестру за руку.

— Вот те на! Только стал относиться ко мне получше и сразу же начинается: избаловал, избаловал. Как не стыдно заботиться лишь о собственной выгоде! Нечестно помогать только одной Цинь. — Зная, что брат теперь на ее стороне, Шу-хуа разошлась и два раза стукнула его пальцем по щеке.

Цзюе-минь шепнул ей что-то на ухо, она понимающе кивнула. Служанка Хуан-ма, войдя в комнату, спросила у Цзюе-синя:

— Барин, горячее подавать?

— Принеси холодные закуски, а горячее снимешь с плиты немного попозже. Госпожа еще не приехала, — распорядился Цзюе-синь.

Она ответила коротким «слушаюсь» и уже собиралась уйти, но Цзюе-синь остановил ее:

— Если вино нагрелось, то захвати и его. — Служанка повторила свое «слушаюсь» и поспешно вышла.

Шу-хуа подошла к Цинь, та в это время разговаривала с Юнь. Шу-чжэнь, слушая их разговор, стояла рядом. Заметив Шу-хуа, Цинь, смеясь, спросила:

— Что же ты вернулась? Не боишься, что я тебя поколочу?

— Цзюе-минь уже извинился за тебя, и я тебя прощаю, — серьезно ответила Шу-хуа.

Протянув руку, Цинь легонько стукнула Шу-хуа по голове.

— Вот уж поистине легче гору с места сдвинуть, чем переделать характер человеческий. — Она и смеялась и сердилась одновременно.

— Могу напомнить тебе еще одну пословицу: из пасти собаки жемчужины не выскакивают, — озорно рассмеялась Шу-хуа.

— Оказывается, Шу-хуа, у тебя достаточно ума, чтобы понять, что ты собой представляешь, — рассмеялась Цинь.

— Цинь, ты пойми, я только что уступила тебе из уважения к Цзюе-миню, но если ты будешь продолжать в том же духе, то я уже больше не уступлю, — грозила Шу-хуа: больше всего на свете она любила спорить.

— Дорогая, оставим этот разговор. Можешь считать, что ты победила. Ладно? — Цинь ласково взяла Шу-хуа за руку.

— Зачем такие церемонии, Цинь? Только и шутить, пока мы все вместе, — отвечала Шу-хуа, тепло взглянув на Цинь. — А потом, когда все разъедутся, захочешь пошутить, да некому будет слушать. — Однако в голосе Шу-хуа не прозвучали нотки огорчения.

Слегка нахмурившись, Цинь с досадой сказала:

— К чему ты так говоришь? Сейчас мы все вместе и нам весело.

Цзюе-синь, сидевший у круглого столика сандалового дерева, вмешался в разговор:

— Что-то сейчас поделывает Шу-ин в Шанхае? А Цзюе-хой…

— Едет в трамвае и смотрит в окно, — подхватила Шу-хуа.

— Это интересно. Ее письма так содержательны, — радостно сказала Юнь, и на ее круглом личике тотчас же показались ямочки. Она вспомнила письмо, присланное ей Шу-ин.

— Думают ли они, что мы здесь пьем вино? — задумчиво проговорила Шу-чжэнь.

— Откуда же им знать? Ведь они так далеко, — не задумываясь отвечала Шу-хуа, слова ее безжалостно разбили мечты Шу-чжэнь.

Хуан-ма внесла в корзинке холодные блюда: ветчину, консервированные яйца, салат из медуз и фаршированных птиц с перцем. Цзюе-синь и Цзюе-минь поставили их на стол.

— Когда же вернется Шу-ин? — В тихом голосе Шу-чжэнь слышалось страдание. Воспоминания терзали ее одинокое сердце. Казалось, ее что-то мучило, и она надеялась, что кто-нибудь избавит ее от мук.

Воцарилось глубокое молчание. Эта беспомощность, словно порыв ветра, согнала улыбку со всех лиц. Даже сообразительная, острая на язычок, Шу-хуа оцепенела от вопроса, заданного этой обычно молчаливой девушкой. Цинь, с жалостью глядя на худенькое личико Шу-чжэнь, тихим голосом утешала ее:

— Она обязательно вернется, — хотя знала, что этого никогда не будет.

Шу-хуа, не зная, что думает Цинь, и считая, что лишь она одна в курсе дел, проговорила:

— Вернется? Она никогда не вернется. Да разве дядя позволит ей вернуться? Он может убить ее, а в лучшем случае прогонит.

— Шу-хуа! — не выдержав, вмешался Цзюе-синь, боясь, что кто-нибудь услышит ее.

— Неужели он так жесток? — испуганно, чуть не плача, спросила Шу-чжэнь.

— Не веришь? Вот увидишь, — рассердилась Шу-хуа, не обратив внимания на тон и выражение лица Цзюе-синя и Шу-чжэнь.

— Шу-хуа, не пугай ее. Смотри, она вот-вот заплачет, — горячо вступилась Цинь за Шу-чжэнь.

— Не заплачу! — сердито покачала головой Шу-чжэнь.

— Ты много видел гуманных отцов? Как ты думаешь, почему пришлось уйти Шу-ин? А знаешь ли ты, отчего умерла Хой? — запальчиво крикнула Шу-хуа, будто хотела в этих словах излить весь свой гнев.

— Шу-хуа! — страдальчески, почти умоляюще воскликнул Цзюе-синь.

Цинь взглянула на Шу-хуа. Мэй опустил голову. Юнь покраснела. Цзюе-минь, подойдя к Шу-хуа, опустил руку на ее плечо и звенящим голосом проговорил:

— Не нужно сейчас об этом говорить. Кто может предугадать будущее? И Шу-ин и Цзюе-хой могут вернуться. Жизнь каждый день меняется. Дядя Кэ-мин… — Тут он нашелся: — Мама пришла. Не будем больше говорить об этом. — Он увидел Цуй-хуань с фонарем в руке, выходившую из-за искусственной горки, окруженной банановыми деревьями.

Взоры всех присутствующих обратились на дверь. Покачиваясь, госпожа Чжоу, с трудом неся свое полнеющее тело, направлялась к лестнице. За ней следовала третья тетка — сухопарая госпожа Чжан. Ее ноги, которые она перестала бинтовать, были больше, чем у госпожи Чжоу, и ходить ей было легче.

— И тетя Чжан явилась, — удивилась Шу-хуа.

Госпожа Чжоу и госпожа Чжан вошли в комнату.

Госпожа Чжоу приветливо проговорила;

— Я пригласила к вам тетю Чжан.

— Вот и прекрасно. Тетя очень редко бывает с нами. Мы плохо разбираемся в приличиях, так что пусть тетя не пеняет на нас, — вежливо проговорила Цинь.

— Барышня Цинь, к чему такие церемонии? Боюсь только, что мы, взрослые, нарушим ваше веселье, — скромно улыбнулась госпожа Чжан.

— Вот вы как раз и церемонитесь, а упрекаете в этом меня. Мы и мечтать не могли, что вы согласитесь прийти. Тетя Чжоу, тетя Чжан, прошу вас садиться, — с улыбкой пригласила Цинь.

— Тетя Чжан! Сегодня мама угощает гостей. Ты должна побольше выпить, — вмешалась Шу-хуа.

— Ци-ся! Вели Хуан-ма подогреть и принести вино, — приказал Цзюе-синь. Ци-ся выбежала.

— Шу-хуа, Шу-чжэнь, не церемоньтесь. Садитесь, пожалуйста. Барышня Цинь, барышня Юнь, садитесь, — приглашала госпожа Чжоу. Все уселись только после того, как еще раз обменялись церемонными приглашениями.

Госпожа Чжоу, грызя семечки, перекинулась двумя тремя словами с госпожой Чжан и, увидев, что все держат себя как-то принужденно, ободряюще произнесла:

— Сегодня вы просто в гостях у тетки, ни старших, ни младших здесь нет. Чувствуйте себя свободнее. Чрезмерная церемонность вносит скуку.

— Вот именно, мне тоже кажется, что нужно держаться непринужденнее, — поддержала госпожа Чжан и, обращаясь к Шу-хуа, добавила: — Шу-хуа, ты же у нас первая говорунья и хохотунья, не стесняйся и не обращай внимания на то, что здесь я и твоя мама. Ведь и мы любим повеселиться.

— Давайте кушать, — пригласила госпожа Чжоу, взяв палочки для еды.

— Смотрите-ка, а тетя Чжоу все еще церемонится, — усмехнулась Цинь.

Ци-ся и Хуан-ма внесли чайник с вином.

— Цуй-хуань, вы с Ци-ся разливайте вино, а я пойду за горячим, — сказала Хуан-ма.

Цуй-хуань, пробормотав: «хорошо», взяла из рук Хуан-ма чайник с вином и вместе с Ци-ся подошла к столу.

Госпожа Чжоу, рассмеявшись, обратилась к Цинь:

— Цинь, ты права. Сейчас в наказание я выпью рюмку вина, а потом хочу сыграть с тобой в «хуа-цюань». С этими словами она подняла рюмку, стоявшую перед ней, и сделала большой глоток. Вслед за ней все подняли рюмки.

Хуан-ма, внеся первое блюдо, осталась в комнате. Второе блюдо внесла Чжан-сао. Она передала его Хуан-ма, а сама опять вышла. Хуан-ма подала кушанье на стол. Цуй-хуань и Ци-ся с чайником в руках обходили гостей и разливали вино.

После того, как оба блюда были съедены, госпожа Чжоу обратилась к Цинь:

— Цинь, сыграем в «хуа-цюань»? Победителем считается выигравший два раза из трех, проигравший выпивает рюмку.

— Я боюсь играть с вами, — смеясь, отнекивалась Цинь. — Я слабо играю.

— Пожалуй, и я не лучше. Мне редко приходится играть, — проговорила госпожа Чжоу.

— Цинь, ты не церемонься, ведь мы будем играть только для забавы. Сегодня все веселятся, и ты не должна отказываться, — уговаривала госпожа Чжан.

— Сестрица Цинь, за дело нужно браться с увлечением. Если ты боишься пить вино, то я за тебя выпью, — подтрунивала Шу-хуа.

— Ладно. Я играю с тетей Чжоу. Только я действительно не могу пить вина, а потому каждый раз будем пить по полрюмки. Ну, как, тетя? — Цинь бросила взгляд на госпожу Чжоу.

— Что ж, хорошо. Пусть будет по-твоему, — согласилась госпожа Чжоу и тут же велела Ци-ся и Цуй-хуань наполнить рюмки. После этого она, глядя на Цинь, сделала жест рукой и затем, выбросив ее вперед, крикнула: — Пять!

Цинь улыбнулась и, выбросив руку, воскликнула:

— Четыре! — Все с интересом наблюдали за игрой.

Обе играли неискусно, но Цинь, по-видимому, еще хуже госпожи Чжоу. У нее даже голос звучал как-то неуверенно. Из трех раз она выиграла один. Из следующих четырех — еще один и взглянула на рюмку:

— Я ведь с самого начала говорила, что не умею играть, вот и проиграла.

— Цинь, хватит разговаривать, пей свою рюмку, — торопила Шу-хуа.

— Первый раз не считается. Я сама играю неважно, — обрадовано сказала госпожа Чжоу.

Началась вторая партия, и госпожа Чжоу снова выиграла.

— Цинь, осторожнее! — напомнила Шу-хуа.

— Давай я за тебя сыграю, — вдруг вызвался Цзюе-синь.

— Ничего, я уж как-нибудь сама доиграю, — рассмеялась Цинь и вновь выбросила вперед руку. Сыграли раз восемь. Вопреки ожиданиям, она один раз выиграла, а затем выиграла вторично и радостно воскликнула: — Тетя проиграла!

— Маме пить! Мама проиграла. Мама может выпить немного побольше, — довольным тоном проговорила Шу-хуа. — Ци-ся, налей-ка госпоже вина!

— Шу-хуа, ты должна помогать мне. Что же ты помогаешь Цинь? — отпив полрюмки и делая вид, что рассердилась, обратилась госпожа Чжоу к Шу-хуа, чтобы развеселить всех.

— Разве ты не знаешь, что молодежь всегда горой стоит друг за друга, — с оттенком легкой грусти сказала госпожа Чжан. Никто не ответил ей.

— Цинь, на этот раз тебе, пожалуй, не выиграть, — госпожа Чжоу первая нарушила молчание и вновь выбросила руку. Сначала выиграла Цинь, потом госпожа Чжоу, но в конце концов победа осталась за Цинь.

— Тетя поддается мне нарочно, — рассмеялась Цинь, глядя, как госпожа Чжоу вновь отпила полрюмки.

— Цинь играет очень неплохо. Юнь, сыграй-ка с ней, — подзадоривала госпожа Чжоу племянницу.

Юнь очень хотелось сыграть и, как только госпожа Чжоу сказала это, она обратилась к Цинь, сидящей рядом с ней:

— Цинь, мы, как полагается, сыграем три кона.

Помедлив, Цинь рассмеялась:

— Идет. Но после этого я больше не играю.

— А со мной? — спокойно проговорил Цзюе-синь, сидевший рядом.

— И со мной, — подхватил Цзюе-минь с довольной улыбкой.

Цинь недоверчиво взглянула на Цзюе-миня, тот кивнул.

— И ты? — удивилась Шу-хуа.

— А почему бы и нет? Разве я не умею играть? — с улыбкой возразил Цзюе-минь.

— Значит, остаюсь еще я. В таком случае я тоже хочу сыграть с Цинь, — серьёзным тоном заявила Шу-хуа.

— И ты собираешься играть? Когда это ты научилась? — удивилась Цинь.

— Я с тобой сыграю в «петушка», — едва сдерживая смех, сказала Шу-хуа.

— Шу-хуа, только ты можешь сказать такое. Мы ведь не трехлетние детишки! — прыснула Цинь. Все рассмеялись.

Юнь, вытерев рот, стала торопить Цинь:

— Я жду.

— А я и забыла, — повернулась к ней Цинь.

— Я плохо играю. Вы уж не смейтесь надо мной, — скромничала Юнь.

Они сыграли еще три раза. Первый раз выиграла Юнь. Госпожа Чжоу сказала:

— Сейчас Юнь отомстит за меня.

Затем обе они выиграли по разу. В конечном счете, победа осталась за Юнь.

— Ну, а теперь моя очередь, — благодушно промолвил Цзюе-синь, глядя, как Цинь пьет свою рюмку.

— Ничего не выйдет, я не буду, — обеспокоенно сказала Цинь. — Я не победительница. Зачем тебе дразнить меня? Играй с Юнь, она играет лучше меня.

— Цзюе-синь, не верь ей, — поспешно возразила Юнь. — Цинь играет лучше, а сейчас она просто уступила мне.

— Юнь, конечно, играет лучше, но и Цинь тоже неплохо, — вмешалась в разговор госпожа Чжоу.

— Тогда я сыграю с тобой и наверняка проиграю! — сказал Цзюе-синь, взглянув на Юнь.

— Вот это правильно, Цзюе-синь здраво рассудил, — подтрунивала Цинь.

— Нет, я не могу пить вина, — оправдывалась Юнь.

— Юнь, и это говоришь ты? На щеках у тебя ямочки, а слыхано ли, чтобы человек с ямочками не пил вина[3]. Ни за что не поверю! — настаивала Шу-хуа.

— Юнь, отложим пока игру. Давайте сперва поедим, а то все остынет, — предложила госпожа Чжоу, беря палочки.

— И правда, Юнь, давайте поедим, а вино подогреется, и снова продолжим, — промолвил Цзюе-синь.

Едва они успели покончить с едой, как внесли подогретое вино. Цзюе-синь распорядился, чтобы Цуй-хуань и Ци-ся наполнили всем рюмки, и сел играть с Юнь.

Голос Цзюе-синя звучал уверенно, на лице у него выступил легкий румянец. Юнь с улыбкой нежным голосом выкрикивала цифры. Она выиграла два раза подряд, и лишь на третий раз ей пришлось выпить вина.

— Это не считается, — зашумел Цзюе-синь, он не хотел примириться с поражением. — Юнь, давай еще сыграем.

— Играй лучше с Цинь. Я игрок никудышный, — отнекивалась Юнь.

— Ты победительница. Цзюе-синь хочет отыграться и, конечно, должен играть с тобой. Да ты почти ничего и не пила. Тебе и проиграть не страшно, — подзадоривала Цинь.

— Тетя, все на меня нападают. Хоть бы вы заступились! — кокетливо улыбаясь, обратилась Юнь к госпоже Чжоу. На щеках у нее обозначились ямочки.

— Юнь, у тебя такой несчастный вид. Не бойся. Играй и все. Не сможешь пить, я за тебя выпью, — рассмеялась госпожа Чжоу.

— Вот и прекрасно. Шу-хуа, Цинь! Слышите? Если мы не сможем, тетя за нас выпьет!

— Вот это да! Кто вам сказал? — смеясь, запротестовала госпожа Чжоу. — Ну и выдумщица ты, Юнь! Я сказала, что если барышни не смогут сами выпить, пусть попросят Цинь.

— Тетя, пожалейте меня. Я такая несчастная. Если я проиграю, за меня даже некому выпить, — сделав жалобное лицо, взмолилась Цинь.

— Ну, ну! А Цзюе-минь на что? — вставила Шу-хуа.

— Что ты все время пристаешь ко мне? Я же тебя не трогаю, — запротестовал Цзюе-минь, желая выручить Цинь.

— Но ведь это же правда. Если Цинь не сможет, ты должен за нее выпить, — с напускной серьезностью отвечала Шу-хуа, искоса взглянув на Цинь.

— Юнь, пусть смеются над нами, а мы сыграем, — сказал Цзюе-синь.

— Только на этот раз, если проиграешь, — признавайся, — наивно улыбнулась Юнь.

— Разумеется, проиграл, так нечего отпираться! — с живостью подхватил Цзюе-синь.

Все внимательно следили за их игрой. Цзюе-синь старался изо всех сил и выиграл дважды.

— Ну, как? — с удовлетворением произнес он.

От вина напудренное личико Юнь слегка раскраснелось. Цзюе-минь вдруг вскочил и звонким голосом сказал:

— Теперь, Юнь, моя очередь.

Юнь поспешно встала и, улыбаясь, покачала головой:

— С меня хватит, я больше не могу ни капли.

— Ерунда. Проиграешь — мама за тебя выпьет, — вмешалась Шу-хуа.

— Шу-хуа, что ты все на меня сваливаешь? А ты разве не поможешь мне? — сдерживая смех, отнекивалась госпожа Чжоу. — Мне кажется, Юнь, рюмка — другая тебе не повредит.

— Юнь, мне еще с тобой не приходилось играть. Вот сыграешь с Цзюе-минем, а потом я попробую, — оживилась госпожа Чжоу.

— Нет, тогда я, пожалуй, и со стула не встану, — улыбнулась Юнь, садясь на свое место. Она была немного возбуждена и не находила подходящего ответа.

— Юнь, что же ты меня не удостоишь своим вниманием? — подзадоривал девушку Цзюе-минь.

— Откуда ты это взял? Я в самом деле не могу больше пить вина. Уж ты меня извини, — умоляла Юнь, смущенно улыбаясь.

Цзюе-минь смягчился. Тут на помощь Юнь пришла Цинь:

— Цзюе-минь, человек просит пощады, а ты пристаешь. Оставь ее в покое.

— Цинь говорить мастерица, — похвалила госпожа Чжоу, — она способна совершать и добро и зло. То она заставляла Юнь играть, а теперь выручает ее.

— Тогда пусть выпьет штрафную, — вступила в разговор Шу-хуа. — Цзюе-минь, выпей-ка с Цинь.

— А почему я? Ты сама, что, не можешь?

— Ну что ж. Твое здоровье, Цинь! — живо поднялась с рюмкой в руке Шу-хуа, заставляя Цинь выпить.

Видя, что отказаться невозможно, Цинь отпила полрюмки. Шу-хуа тоже сделала несколько глотков. Она чуть не поперхнулась, так ее разбирал смех.

Опасаясь, что и другие последуют примеру Шу-хуа, Цинь сказала:

— Вина выпили уже достаточно. Так не годится. Ведь нам еще предстоит сыграть в синлин, или спеть, или рассказать что-нибудь.

— Я предлагаю сыграть в цзи-коулин[4], — громко подхватила Шу-хуа.

— Можно и в цзи-коулин. Цзюе-синь опять, наверное, станет «женщиной-дьяволом в облике ангела».

— Это тоже интересно, — согласилась госпожа Чжоу и, усмехнувшись, добавила: — Все говорят, что я очень быстро разговариваю. Так что у меня, пожалуй, больше шансов на выигрыш, чем у всех.

Никто не возражал. Каждый выбрал себе имя и прозвище, и игра началась.

Голоса сливались в сплошной гул, смех звучал все громче. Штрафной чаши никому не удалось избежать. Но больше всего выпало на долю Мэя и Шу-чжэнь, самых застенчивых и молчаливых. Их бледные лица разрумянились, они робко наблюдали за весельем других. Им было завидно. Они не понимали, почему чувствуют себя не так, как все.

Выпито было изрядно. Все раскраснелись. Хуан-ма поставила на стол чашу сиропа из зерен лотоса. Все взоры устремились к лакомству. Игра прекратилась. Госпожа Чжоу, а за ней и остальные взяли фарфоровые ложки. Сироп утолил жажду. Все почувствовали облегчение. Только Шу-хуа не напилась, а Цзюе-синю почти ничего не досталось, поэтому они велели Ци-ся принести чаю.

— Цзюе-синь, ты сегодня порядочно выпил. Как ты себя чувствуешь? — Цинь заботливо взглянула на Цзюе-синя.

— Ничего, все в порядке, — ответил Цзюе-синь, голос у него был совсем трезвый.

— А помнишь, в прошлом году ты как-то выпил меньше, чем сейчас, но чувствовал себя очень нехорошо, — засмеялась Шу-хуа.

Цзюе-синя словно ушатом холодной воды окатили. Он взглянул на Шу-хуа, потом на Цинь, на Юнь, кивнул головой и тихо ответил:

— Помню, как раз здесь.

— Тебе еще пришлось выйти на задний дворик… Я вспоминаю, тебя там видела Хой, — с воодушевлением продолжала Шу-хуа, улыбаясь. Она вспоминала это как смешной случай, нисколько не задумываясь над тем, где теперь человек, о котором она упомянула.

Цинь пристально посмотрела на Шу-хуа, взглядом укоряя ее за болтливость. Не следовало вспоминать о прошлом и тем более о человеке, имя которого уже забыто. Но Шу-хуа и не предполагала, что сказала то, о чем следовало молчать.

— Я помню это очень хорошо. Это было именно здесь, в этой комнате… — глухо продолжал Цзюе-синь.

Неожиданно Шу-чжэнь прервала его:

— И Шу-ин тоже была здесь. — В ее голосе звучала боль.

Словно ангел грусти пролетел над столом. Воцарилось тягостное молчание. Опьянения как не бывало. Всех охватили горестные воспоминания, но люди стремились отогнать их от себя. Только Цзюе-синь всеми силами пытался удержать в памяти образы прошлого, вызвать их из небытия. Он был уверен, что лишь эти смутные, то появляющиеся, то исчезающие образы дают ему силы жить. Он вновь заговорил:

— Так же, как и сегодня, светила луна, и компания была та же. Мне и сейчас кажется, что я стою на. берегу нашего озера и слушаю журчание ручья. Не верится, что прошел уже целый год. Мне еще помнится, как я чокался с Хой…

— Да. Мы говорили, что это прощальное угощение в честь Хой, — уже совсем другим тоном произнесла Шу-хуа.

Юнь, несколько раз порывавшаяся заговорить, наконец овладела собой и печально промолвила:

— В тот раз, вернувшись домой, сестра Хой сказала мне, что это ее последняя веселая вечеринка… — Она вдруг запнулась. Ее неожиданно пронзила мысль: а сейчас настала очередь Мэя.

— Разве кто-нибудь ожидал, что с Хой такое случится! — вздохнула госпожа Чжоу и, увидев, что Хуан-ма вносит закуски, повернулась к Юнь: — Что теперь вспоминать о прошлом! Юнь, будь как дома, ешь.

— Благодарю, тетя. Я больше не хочу, — вежливо отказалась Юнь.

— Ну, съешь хоть немножко, — уговаривала госпожа Чжоу и затем обратилась к Цинь: — Цинь, ты тоже ешь, пожалуйста.

— Спасибо. Нам с Юнь одной чашки достаточно, — церемонно ответила Цинь.

— Если бы Шу-ин была сегодня с нами, было бы совсем хорошо, — сказала вдруг госпожа Чжан, словно самой себе.

— Да, без Шу-ин и радость не в радость, — подхватила Цинь.

— Не будь ее отец таким упрямцем, разве Шу-ин уехала бы? Это все он натворил. А сейчас даже имя ее запретил упоминать! — негодовала госпожа Чжан.

— По совести говоря, братец очень упрям. Но все-таки никто не предполагал, что так случится. Впрочем, ты, невестка, зря волнуешься: барышне Шу-ин неплохо, она учится в Шанхае, — утешала ее госпожа Чжоу.

— Но не так уж хорошо, когда молоденькая девушка живет одна среди чужих, — задумчиво проговорила госпожа Чжан и тут же добавила: — Как-то она там, в Шанхае? Я все время беспокоюсь.

— Ей там, конечно, интереснее, чем нам. Да что там говорить! Она побывала даже на озере Сиху[5], — с завистью сказала Шу-хуа.

— Не только интереснее. Она в будущем принесет людям больше пользы, чем мы, — многозначительно сказала Цинь. Она старалась раззадорить сестер.

6

Закончив трапезу, гости и хозяева поболтали еще немного. Пробила вторая стража. Мэй забеспокоился: ему казалось, что он видит устремленные на него гневные глаза отца. Ему очень нравилось здесь, но он не осмелился остаться и уныло попрощался.

Юнь осталась. Она пользовалась сравнительной свободой, так как у нее не было строгого отца, который вмешивался бы в ее дела, а ее мать, вдова, не хотела слишком ограничивать свободу своей дочери, молодое сердце которой жадно стремилось к новому. Сердце Юнь дрогнуло от жалости, когда она увидела, как Мэй в сопровождении Цзюе-синя вышел через садовую калитку с полукруглым сводом. Она подумала: «Почему он лишен свободы и радостей жизни?» Но некому было ответить на этот вопрос, а сама она доискиваться причин не стала.

Цзюе-синь и Мэй сели в лодку. Гребла Цуй-хуань. Луна уже была высоко. На зеркальной глади воды покоились силуэты деревьев, искусственных горок, отражалась луна. На другой лодке Ци-ся везла госпожу Чжоу и госпожу Чжан. Тусклый свет фонаря на их лодке скоро затерялся в прибрежных кустах. Из-за садовой калитки донесся смех. Молодой, всегда веселый голос Шу-хуа успокаивал измученную душу Цзюе-синя. Смех постепенно замер. В ушах Цзюе-синя звучали только мерные удары весел и тихие всплески воды. Лодка вошла в затененное место.

— Барин, прикрутить фонарь? — обратилась к Цзюе-синю Цуй-хуань. Лодка была освещена луной, а оранжевый свет фонаря резал глаза.

— Прикрути, — кивнул Цзюе-синь.

Цуй-хуань, оставив весла, прикрутила фонарь. Но в лодке стало светлее.

Цзюе-синь оглянулся назад: на берегу, казалось, лежал снег, из окон дома, не заслоняемого теперь банановыми деревьями и искусственными горками, струился свет. Лодка обогнула мыс.

— Как я завидую вам! — вздохнул Мэй.

Горькая усмешка тронула губы Цзюе-синя. Он сказал с жалостью:

— Сегодня ты говоришь это уже во второй раз.

Мэй снова умолк. Он сидел неподвижно, устремив взгляд в безоблачную синеву неба. Кто знает, какие мысли теснились в его голове!

Лодка приблизилась к беседке и арочному мосту в середине озера. Там не было ни огонька. Все было окрашено в холодный серебряный цвет. Стоило только взглянуть туда, как сразу ощущалась приятная прохлада.

— Мэй, почему ты был сегодня таким неразговорчивым? — участливо спросил Цзюе-синь. — На тебя и вино совсем не подействовало.

— Совсем не подействовало, — повторил Мэй, опустив голову. — Я слушал ваши разговоры.

Цзюе-синь не откликнулся. Мэй пояснил:

— Я ведь и дома мало разговариваю. Отец не любит, когда я много говорю.

Полная покорность, звучавшая в голосе Мэя, покоробила Цзюе-синя. Он что-то буркнул в ответ, у него слегка шумело в голове.

Лодка приближалась к мосту, и Цуй-хуань предупредила их:

— Барин Цзюе-синь, молодой барин Мэй, берегитесь, сейчас будет мост.

— Знаем, греби, — отвечал Цзюе-синь.

Миновав мост, лодка медленно поплыла дальше. Показалась рыболовная беседка. Цзюе-синь вспомнил, что днем он беседовал там с Мэем и давал ему советы, как беречь здоровье. А сейчас этот юноша молча сидит напротив. Он удивился: неужели они провели в саду целый день! Глубокая тишина нарушалась лишь тихим плеском воды. Мягкий свет луны озарял все вокруг. Горки, деревья, дома, казалось, хранили какую-то тайну. У Мэя и у Цзюе-синя тоже, казалось, были какие-то тайны. Цзюе-синь был словно во сне. Да, конечно, он спит, и все это длинный, длинный сон.

— Цзюе-синь, я хочу тебя спросить, — вдруг невнятно произнес Мэй, набравшись храбрости.

Цзюе-синь изумленно взглянул на него и, подбадривая, сказал:

— Спрашивай, не стесняйся.

— Ты, конечно, знаешь, для чего живет человек. Вот об этом я и хочу спросить. Сам я сколько ни думал, так и не мог разобраться. В чем же смысл жизни? Я не понимаю, — волнуясь, чистосердечно признался Мэй: он опасался, что не сможет выразить словами все то, что волновало его сейчас.

Этот неожиданный вопрос поставил Цзюе-синя в тупик. Ему и в голову никогда не приходило, что это молодое сердце, которое не знало еще весны, могли волновать подобные мысли; Цзюе-синя такие вопросы уже не тревожили. Все эти годы он не задумывался над ними, да и не решился бы задуматься. Ради чего живет человек? В чем смысл человеческого существования? — Что мог ответить он, живущий в этой среде, собственными глазами наблюдавший, как одна за другой, из-за дикого произвола людей, понапрасну гибнут молодые жизни, как отбирают у него самое дорогое, и как не хотят оставить ему хоть каплю надежды или утешения? Где мог он найти ответ? Он почувствовал, что, несмотря на жару, его знобит.

— Мне кажется, что жизнь лишена всякого смысла, что все в мире призрачно, — заговорил Мэй, видя, что Цзюе-синь задумавшись молчит, и, беспокоясь, что он не понял его мысли, добавил: — Долго я ломал себе голову и пришел к выводу: все в мире — мираж. И человеческая жизнь тоже.

«Мираж! мираж!» — это слово звучало в ушах Цзюе-синя. Оно давило на него, волновало его душу. Мучительно борясь с собой, он крикнул:

— Нет! Нет!.. — Затем, как бы очнувшись, уже спокойно пояснил: — Ты не должен гак думать. Нельзя сказать, что все в мире мираж. — Мэй пытливо смотрел на него, не произнося ни слова. Указав на луну, в небе, Цзюе-синь добавил: — Вот, смотри, луна. Ведь это же не мираж! Она то круглая, то ущербленная. От ее света ничего не укрылось. — Но на вопрос, который задал ему Мэй, он так и не находил ответа.

— Я не знаю даже, мираж все или нет, — задумчиво говорил Мэй, — только чувствую, что ничто не может расшевелить меня и вызвать во мне энергию. Я не знаю, что правильно, что неправильно…

— Добро от зла легко отличить, — прервал его Цзюе-синь. Бессильный разрешить сложные вопросы, он старался отыграться на мелочах и сказал это лишь для того, чтобы сказать что-нибудь. У него снова заныло сердце, и воспоминания овладели им. Он старался отогнать их, старался вырваться из этого заколдованного круга.

— Вот что я хотел сказать, — словно жалуясь, проговорил Мэй: — Я никогда не делаю того, что мне хочется. Отец заставляет меня заниматься другими делами. Мне кажется, что он прав. Но сам я порой очень страдаю. Я вижу, что Цзюе-минь и сестры совсем не такие, как я. Они всегда веселы. Мы разные люди. Я не могу понять, кто же в конце концов из нас прав. Но я часто невольно завидую им.

— В таком случае, почему бы тебе не взять пример с Цзюе-миня? Ты молод, у тебя все впереди, — участливо проговорил Цзюе-синь.

— Как же мне учиться у Цзюе-миня? Он так много знает, а я ни в чем не разбираюсь. Я могу только выполнять волю отца, — с отчаянием ответил Мэй. У него никогда не было и капли уверенности в себе. Он хотел было раскрыть свою душу, но, увидев, что в нее могут заглянуть другие, снова замкнулся в себе. Он боялся, что человек, проникший в его душу, увидит смятение и бессилие, царящие в ней.

Цзюе-синь не понял настроения Мэя. Он думал, что Мэй говорит это из скромности, и продолжал уговаривать его:

— По правде говоря, знания у Цзюе-миня не ахти какие. Будешь учиться, догонишь его. Он может помочь тебе. Была бы у тебя только решимость. Ты не то, что я: ты гораздо моложе.

Мэй безнадежно покачал головой:

— Ты не понимаешь, что у отца я единственный сын и он зорко следит за мной. Отец против всего нового, а мне кажется, что он не может ошибиться. Я привык повиноваться ему и не могу идти против его воли.

Противоречия, смятение, слабость звучали в словах Мэя. Цзюе-синь не верил своим ушам. Он не понимал намерений Мэя и думал: «Неужели я действительно пьян?». Горькая мысль кольнула его: «Я и сам вынужден поступать так же. Я в безвыходном положении. А этот юноша? Неужели он действительно верит во все это? Неужели ему нравится такая жизнь? Неужели он действительно считает, что его отец прав?» Он не решался продолжать, да и голова у него была тяжелая. Он не мог больше думать и пробормотал в ответ что-то невнятное.

— У меня нет наставника, который направлял бы меня. Нет у меня и близкого друга, а отец хоть и хороший, но это все-таки отец. — Мэй понял, что не добьется от Цзюе-синя ожидаемого ответа. Разочарованный, он уныло продолжал: — Когда была жива старшая сестра, она заботилась обо мне. А теперь ее нет. Вспоминаю ее и думаю: все на свете мираж, мимолетный сон. Еще в прошлом году, в это время, она была вместе с нами, а сейчас гроб ее покрыт толстым слоем пыли. Лежит она, забытая всеми, за городом, в грязном месте, и даже муж забыл ее… — Голос его задрожал от слез, и он умолк.

От слов Мэя сердце Цзюе-синя сжалось от боли. В его памяти всплыло прекрасное, полное скорби лицо Хой. Она сквозь слезы улыбалась ему и тихо шептала:

— Цзюе-синь, береги себя, позаботься о Мэе. — Последние силы покинули Цзюе-синя, и слезы потоком хлынули из его глаз. В отчаянии он устремил взор к небу, но и там, в чистой синеве, он видел то же лицо, те же заботливые ясные глаза. Он подумал: «Обо мне никто так не заботился». Он мысленно умолял ее о прощении: «Посуди сама, что я могу сделать? Чего хочешь от меня?»

— Барин Цзюе-синь, молодой барин Мэй, выходите, приехали. — Голос Цуй-хуань оборвал мысли Цзюе-синя, образ Хой исчез. Цуй-хуань прибавила огонь в фонаре. Цзюе-синь, точно очнувшись от сна, пробормотал что то. Все окружающее преобразилось. Лодка причалила к берегу у павильона под ивой. Желтый свет фонаря разогнал лунные тени. Густая листва ивы закрыла небо, и лунный свет с трудом пробивался сквозь ветви. Озеро расстилалось словно белый атлас, ветерок поднимал на поверхности легкую рябь. Цзюе-синь бросил взгляд на Мэя, сидевшего напротив. Худощавое лицо юноши было белым как полотно. И хотя Цзюе-синь не мог разглядеть выражения его лица, по коже у него пробежал мороз.

— Хорошо, я сойду первым, — ответил Цзюе-синь, поднялся и шагнул на берег. Лодка, в которой стоял Мэй, слегка покачнулась. Юноша испугался. Поспешно протянув руку, Цзюе-синь помог ему сойти. Цуй-хуань, сойдя на берег, привязала лодку к иве.

Она с фонарем в руке шла первой. За ней следовали Цзюе-синь и Мэй. Они миновали сосновую рощу и вошли на террасу. В трех комнатках павильона, расположенных рядом вдоль коридора, было темно. Лунный свет отбрасывал тени бамбука и зеленицы на узорчатые окна, оклеенные белой бумагой.

— Что это? — испуганно вскрикнул Мэй, вцепившись в плечо Цзюе-синя.

С перил террасы стремительно метнулась черная тень и взлетела на густо заросшую искусственную горку.

— Смотри! — дрожащим голосом воскликнул Мэй.

— Не бойся, это кошка, — ласково успокоил его Цзюе-синь, ему было жаль этого пугливого юношу.

Э.то и вправду была черная кошка. С искусственной горки доносилось ее жалобное мяуканье.

— Я немного испугался, — тихо сказал Мэй, держась за грудь.

— Эта тварь вечно носится по саду и пугает людей. И нас она пугала не раз. А теперь привыкли и не боимся, — сказала Цуй-хуань.

— Мэй, нельзя быть таким пугливым, — заботливо проговорил Цзюе-синь.

Пройдя через калитку, они вошли во внутренний дворик, устланный каменными плитами. У входа горела электрическая лампочка и возвышалась искусственная горка, похожая на ширму.

— Дядюшка Тань, открой ворота, это господин Цзюе-синь. Он провожает молодого барина Мэя, — громко крикнула Цуй-хуань, обойдя искусственную горку.

Слуга Тань-чэн, садовый сторож, откликнулся и вышел с ключами из сторожки. Затем он отомкнул замок, вынул засов и открыл ворота. Цуй-хуань поспешно вышла к воротам и крикнула: «Подавайте паланкин». Когда Цзюе-синь и Мэй вышли за ворота, носильщик паланкина зажигал бумажный фонарь. Они остановились у входа в ожидании.

— Мэй, сегодня мы о многом поговорили. Здоровье у тебя неважное, нужно беречь себя, — еще раз заботливо посоветовал Цзюе-синь, пользуясь оставшимся в их распоряжении временем. Затем, понизив голос, он сказал: — Ни в коем случае не читай больше глупых и бесполезных книг.

— Да я сам понимаю, — тихим голосом растроганно отвечал Мэй.

— Если захочешь еще о чем-нибудь спросить — спрашивай, я всегда тебе помогу, — сочувственно продолжал Цзюе-синь.

— Хорошо, — еще тише откликнулся Мэй.

Цзюе-синь проводил Мэя к паланкину. Мэй произнес еще две-три вежливых фразы и сел в паланкин.

Паланкин уже вынесли за вторые ворота, а Цзюе-синь все еще стоял, охваченный грустью. Он был в отчаянии: «Вот гибнет еще одна молодая жизнь». В сердце у него была пустота, он не знал, что делать. Весь этот день он прожил, как во сне, и только сейчас пробудился.

Цуй-хуань с фонарем в руке стояла возле него некоторое время. Она не знала, о чем он думает, но догадывалась, что его тяготят какие-то печальные мысли. Она сочувствовала Цзюе-синю, на долю которого выпало столько несчастий. Девушка очень уважала его, а после ухода своей хозяйки, Шу-ин, в глубине души жалела его и Цзюе-миня. Сейчас, не выдержав, она взволнованно прошептала:

— Барин, идите домой, барышни ждут вас.

Услышав ее необычно мягкий голос, Цзюе-синь невольно обернулся и взглянул на нее. Встретив ее ясный сочувствующий взгляд, он ласково ответил:

— Сейчас иду, — и тут же спросил: — У тебя есть еще дела? — не дожидаясь ответа, он добавил: — Ты, пожалуй, понадобишься госпоже. Возвращайся-ка через большую гостиную, я сам с лодкой управлюсь.

— Не беспокойтесь. Госпожа велела мне прислуживать в саду. Вы, наверное, устали? Давайте я вас отвезу, — сердечно улыбнулась Цуй-хуань.

Цзюе-синь, помедлив, согласился:

— Ну что ж, хорошо. Только мне неловко затруднять тебя.

— Барин, вы всегда так церемонитесь. Разве можно чем-нибудь затруднить служанку?… — с улыбкой сказала Цуй-хуань, когда они, обогнув искусственную горку, вошли в сад.

— Какие же это церемонии? Ведь вы такие же люди, как и мы. Да ты и служишь не в нашей семье, — рассеянно проговорил Цзюе-синь.

Дорогой разговор не возобновлялся. Они шагали быстро и вскоре вышли к тому месту, где была привязана лодка. Цуй-хуань поставила фонарь и принялась отвязывать веревку. Цзюе-синь поднял фонарь с земли и вошел в лодку. Усевшись, он убавил огонь в фонаре. Цуй-хуань стала грести к середине озера.

— Барин, в эти два дня от барышни Шу-ин не было писем? — спросила Цуй-хуань немного погодя.

Цзюе-синь, который смотрел в это время в небо и думал о чем-то незначительном, с удивлением взглянул на нее:

— Да вот несколько дней назад было письмо. Шу-ин справлялась о тебе. Ведь она к тебе хорошо относилась.

— Это все доброта барышни Шу-ин. Барышня уважала меня, не считала меня низшим существом. Мы тоже понимаем, что такое благодарность, — задумчиво отвечала взволнованная Цуй-хуань.

Слова ее растрогали Цзюе-синя. В то же время он не мог отделаться от ощущения, что кто-то уже говорил ему нечто подобное, что он слышит это не в первый раз. Некоторое время он сидел молча. Вдруг его осенило:

— А, вспомнил. В прошлом году мы с тобой говорили о Шу-ин. В тот раз ты, конечно, осталась недовольна мной. А у тебя такое преданное сердце.

— Как вы могли так подумать! Разве я смею быть недовольной барином? — горячо возразила Цуй-хуань. — Если бы не вы, не господин Цзюе-минь и господин Цзюе-хой, разве барышня Шу-ин спаслась бы? По правде говоря, я должна быть благодарна вам, барин. — Голос Цуй-хуань звенел от волнения. Слова ее исходили из самой глубины сердца. Цзюе-синь с невольным изумлением взглянул на девушку.

Цуй-хуань подняла голову. Лицо ее было залито лунным светом. На высокий лоб ниспадала челка, волосы рассыпались по щекам. Мечтательно устремленные в небо глаза ярко блестели в лунном сиянии. Чистотой и невинностью веяло от ее круглого девичьего лица.

— Ты? Благодарна мне? — удивленно переспросил Цзюе-синь. Вид девушки глубоко взволновал его. Сердце его сжалось. Он чуть не разрыдался. Странная мысль пришла ему на ум: мир так необъятен, а у него ничего уже нет. — Шу-ин повезло, что у нее была такая служанка. Я напишу ей об этом, — сердечно произнес Цзюе-синь. Он вновь почувствовал угрызения совести. Картины прошлого с молниеносной быстротой пронеслись в его мозгу. Но он так и не мог вырваться из заколдованного круга: он все еще любил этих людей, хотя для него самого все было кончено.

В его голосе звучала боль одиночества. Цуй-хуань все поняла. Она была тронута искренностью его голоса и тихо ответила:

— Барышня Шу-ин должна быть счастлива, что у нее такие старшие братья, как вы и барин Цзюе-минь.

Как глубока бывает привязанность! Ведь она всего-навсего простая служанка, но, любя свою хозяйку больше, чем все близкие, она даже самой Шу-ин никогда не показывала своей привязанности. Подлинное бескорыстие таилось в сердце, этого так называемого «низшего существа»! Для Цзюе-синя ее слова явились живительной влагой, глотком воды для умирающего от жажды. Но не смеется ли она над ним? Разве он заслужил такую похвалу? Жгучий стыд усилил в нем отчаяние. Точно окаменев, он погрузился в размышления.

— Берегитесь, барин, мост! — предупредила Цуй-хуань и сильными ударами весел направила лодку под мост. Беседка, нависшая над их головами, медленно уходила назад. С плотно закрытыми окнами, словно скрывая в себе все тайны, которые она видела, безмолвно возвышалась она на мосту.

— Барин, барышня Шу-ин вернется? — вновь спросила Цуй-хуань. Она не знала, какие чувства переполняют сейчас душу Цзюе-синя. Она спросила потому, что этот вопрос ее постоянно мучил, и, кроме того, ей хотелось вывести Цзюе-синя из оцепенения.

Цзюе-синь с минуту молча смотрел на Цуй-хуань и наконец выдавил из себя лишь неопределенное «гм…»

Это ошеломило Цуй-хуань: она рассчитывала услышать утвердительный ответ, а теперь оборвалась последняя нить надежды, которую она лелеяла в глубине своего сердца. Она пыталась удержать эту нить и испуганно переспросила:

— Барин, неужели барышня не вернется? Неужели барышня Шу-хуа была права, когда сказала, что старый барин Кэ-мин не разрешит ей вернуться?

Цзюе-синь не мог больше молчать. Собрав все свое мужество, он с трудом произнес слова, которые страшили его самого:

— По-моему, Шу-ин вряд ли вернется. Разве может птица вернуться в клетку? — Он хотел сказать еще что то, но слова застряли у него в горле. «А я так и остался в клетке. И никогда мне из нее не вырваться», — подумал он.

— Ах! — В негромком возгласе Цуй-хуань слышалась боль. Продолжить разговор ей не пришлось: лодка подплыла к веранде. Цуй-хуань услышала смех Шу-хуа и ее сестер.

7

Не успел Цзюе-синь войти во двор, миновать искусственную горку и банановые пальмы, как услышал голос Шу-хуа, доносившийся из дома: «Всем я надоела, все ругают меня, говорят, я такая-сякая, а мне наплевать. Какое им дело до меня? Я не такая, как старший брат. Он добрый, слишком добрый, настолько добрый, что люди ничего не могут поделать с его добротой…»

От этих слов Цзюе-синя покоробило. Не желая больше слушать, он намеренно кашлянул и стал тяжело подниматься по ступенькам.

— Цзюе-синь! — позвала его Цинь. Цзюе-синь вошел. Взоры всех обратились к нему. Он изо всех сил пытался принять безмятежный вид, точно не слышал слов Шу-хуа.

— Цзюе-синь, вот кстати! Только о тебе заговорили, и ты явился, — спокойно глядя на Цзюе-синя, рассмеялась Шу-хуа. Ее лицо пылало; казалось, вино все еще действовало на нее.

— Обо мне? Что же вы говорили обо мне? — с вымученной улыбкой спросил Цзюе-синь.

— Мы говорили о твоей доброте, — мягко проговорила Цинь, В глазах ее светилась мольба. В голосе и в выражении ее глаз он уловил дружеское участие.

Горько улыбнувшись, Цзюе-синь опустил голову и тихо сказал:

— Да разве я добрый? Я виноват перед другими, виноват перед самим собой… — Последние слова Цзюе-синь почти прошептал, и никто их не слышал.

— Цзюе-синь, Мэй ушел? — спросила Юнь. Вопрос был излишним, но она задала его, чтобы отвлечь Цзюе-синя от грустных мыслей.

Подняв голову, Цзюе-синь увидел лицо Юнь, озаренное светлой улыбкой, и нежные ямочки на ее щеках. Наивное выражение подчеркивало красоту ее цветущей молодости. Даже увядшее сердце Цзюе-синя встрепенулось. Он ласково ответил:

— Ушел.

— Мэй сегодня по крайней мере повеселился. Он стал даже разговорчивее, — с благодарностью промолвила Юнь.

— Что? Разговорчивее? — прыснула Шу-хуа, указывая на Юнь. — Мне кажется, что он молчал, как в рот воды набравши. Шу-чжэнь тоже была не слишком разговорчива. Уж кто говорил сегодня, так это я.

— Да, ты любишь язычком поработать. Разве кто-нибудь может с тобой равняться? — поддел ее Цзюе-минь.

— Конечно, моя болтливость всем известна. У меня, что на уме, то и на языке. Но это лучше, чем таить все в душе. Правду я говорю? — Шу-хуа с довольным видом взглянула на Цзюе-миня.

— Шу-хуа, ты сегодня немножко опьянела, — слегка нахмурившись, мягко сказал Цзюе-синь.

— Ну, что ты! Я никогда не пьянею. Не веришь, давай еще выпьем, — сквозь смех громко сказала Шу-хуа, поднимаясь. — Цинь, выпьем еще?

Подойдя к Цинь, она потянула ее за рукав и прижалась к ее плечу.

— Ты уже пьяна. Кто же будет с тобой пить? — рассмеялась Цинь, освобождаясь от Шу-хуа. Она встала и, поддерживая девушку, сказала: — Крепче держись на ногах, а то упадешь. Я позову Ци-ся, пусть проводит тебя. Ладно?

Шу-хуа, собрав все силы, выпрямилась и с жаром возразила:

— Кто это пьян? Да я трезвее всех вас. Это вы все пьяны. — Она неожиданно схватила косу Цинь, понюхала ее и нарочито похвалила: — Ах, какой аромат!

Цинь резко повернулась, и коса выскользнула из рук Шу-хуа. Цинь легонько стукнула ее по голове и с укором проговорила:

— Озорница! Вот я тебя!

Все дружно рассмеялись, и Шу-хуа громче всех.

— Не мешало бы ей задать. Цинь, проучи-ка ее, пожалуйста, — шутливо вставил Цзюе-минь.

— Проучи меня, проучи, пожалуйста, — смеясь и гримасничая, приставала Шу-хуа к Цинь.

— Стой как следует, когда говоришь с сестрой, — отталкивала ее Цинь.

— Я нарушаю приличия и должна понести наказание. Цинь будь так добра, проучи меня, — притворно умоляла Шу-хуа.

— Шу-хуа, ну-ка стой смирно и не скандаль, — смеясь скомандовала Цинь.

— Твой двоюродный брат хочет, чтобы ты проучила меня, и ты обязана это сделать, — не отставала Шу-хуа.

— А разве он только мой двоюродный брат, а тебе никто? Почему ты так говоришь? Он ведь не только мой, — ухватившись за последние слова Шу-хуа, возражала Цинь, но вдруг почувствовала, что сказала невпопад и умолкла.

— Как это не только твой? А разве мы называем его двоюродным братом? — обрадовано воскликнула Шу-хуа, довольная тем, что нашелся повод поболтать.

— Я тоже называю его двоюродным братом, — хихикнула Юнь.

— Ну, ты дело другое, — расхохоталась Шу-хуа.

— Почему другое? Объясни, — через силу улыбнулась Цинь.

Тут на выручку Цинь пришел Цзюе-минь.

— Шу-хуа, ты только и знаешь, что шуметь. Цзюе-синь даже ушел из-за этого.

Все стали искать глазами Цзюе-синя. Но его уже не было.

— Куда же девался старший брат? Ведь только что он был здесь, — удивилась Цинь.

С улицы вошла Цуй-хуань. Услышав слова Цинь, она пояснила:

— Барин на заднем дворике любуется луной.

— Чем он опять расстроен? — озабоченно сказал, ни к кому не обращаясь, Цзюе-минь.

— Пойдемте к нему. Мы, ведь договорились сходить полюбоваться луной. Цинь, Юнь, идемте, — торопила Шу-хуа, и первая направилась к выходу.

Все последовали за ней. Цуй-хуань и Ци-ся остались в комнате убрать со стола.

Выйдя на задний дворик, Шу-хуа увидела неподвижно стоявшего на берегу ручья Цзюе-синя. Не выдержав, она громко окликнула его:

— Цзюе-синь, ты что здесь один делаешь?

Цзюе-синь обернулся, окинул ее взглядом и рассеянно ответил:

— Здесь такая тишина. Я пришел полюбоваться луной.

Словно вторя его словам, мелодично журчал ручей. Лунный свет падал на каменную стену, серебристой вуалью лежал на воде. Слегка сгорбившись, Цзюе-синь, наполовину освещенный лунным светом, стоял неподвижно, как изваяние. Теперь Шу-хуа, наконец, поняла, что брата снова терзают какие-то воспоминания. Она спустилась по каменным ступеням. Подошел Цзюе-минь с сестрами.

Шу-хуа посмотрела вверх. Она, казалось, чувствовала, как лунный свет ласкает ее лицо, Это мягкое сияние разогнало невеселые мысли девушки, успокоило ее пылающее сердце. Цинь и Юнь тоже подошли к Цзюе-синю. Молчаливая Шу-чжэнь шла позади Цинь. Услышав шаги, Цзюе-синь обернулся и сердечно сказал:

— И вы здесь?

— Мы тоже хотим полюбоваться луной, — отвечала Цинь.

— Здесь ничего не изменилось, — сдавленным шепотом, произнес Цзюе-синь.

— Помнишь, в прошлом году ты стоял на этом же самом месте, — подхватила Цинь.

— Мне кажется, что все это было вчера, — задумчиво проронила Юнь.

— Мне тоже кажется, что это было вчера, или даже сегодня. Вот мы опять все здесь, не хватает только Хой, — глухо промолвил Цзюе-синь и умолк. Казалось, нахлынувшие чувства давили на него своей тяжестью. Но слова его все еще звучали в ушах окружающих. Никто не решался первым заговорить. Он продолжал: — Сестра Шу-ин, можно сказать, добилась своего. Она обрела свободу. Только несчастная Хой… Как ее жаль! — Он был не в силах продолжать и лишь улыбнулся. Однако трудно было понять, улыбается он или плачет.

Никто не нарушал молчания. Все с трудом сдерживали слезы. Юнь еще труднее было сдерживаться, чем Цинь. Она не решалась заговорить, боясь разрыдаться.

Прогуливавшиеся до этого по дворику Шу-хуа и Цзюе-минь тоже подошли к Цзюе-синю и слышали его последние слова.

— Цзюе-синь, зачем вспоминать о прошлом? — сочувственно сказала Шу-хуа. Возмущение росло в ее душе. И она добавила: — Воспоминания лишь бередят незажившие раны.

— Хоть это и было давно, но не исчезло бесследно, — голос Цзюе-синя срывался. — И сейчас все то же, что и в прошлом году. Мэй говорил мне о своей старшей сестре. Он сказал, что все в мире — мираж. Теперь настала его очередь идти тем же путем.

— Не ты же затеял женитьбу Мэя. Твоя совесть чиста. Зачем ты убиваешься? — уговаривала его Шу-хуа.

— Ах, что ты понимаешь! — вздохнул Цзюе-синь. — Сестра Хой поручила мне заботиться о нем, а я не смог выполнить даже такой маленькой просьбы.

— В этом тоже твоей вины нет. Ты знаешь крутой нрав дяди Кэ-мина. Разве он послушается кого-нибудь? Там, в лучшем мире, Хой узнает об этом и тоже не будет обвинять тебя, — мягко утешала Юнь. При воспоминании о Хой она почувствовала, как сжимается ее сердце и огромным усилием воли старалась подавить печаль.

— Мэй тоже очень странный. О нем беспокоятся, а он и в ус не дует. Доведись мне, я бы ни за что не согласилась, — возмущалась Шу-хуа.

— Ну, не согласилась бы. А дальше что? — холодно спросил Цзюе-минь.

— Что дальше? — храбро начала Шу-хуа. Но слова застряли у нее в горле. Она не подумала над тем, что стала бы делать. Некоторое время в замешательстве она не могла выговорить ни слова, но скоро нашлась: — Я бы наотрез отказалась и посмотрела, что сделал бы со мной дядя. — В действительности же она не знала, как поступила бы. Но мужества у нее было хоть отбавляй, и она полагала, что этого достаточно.

— Ты просто упрямый ребенок, — заявил Цзюе-минь и. ни о чем не спрашивая больше, похлопал ее по плечу.

— Все вы хорошие. Все приносите больше пользы, нежели я, — с завистью промолвил вдруг Цзюе-синь. Лицо его просветлело. Но этот тихий свет, озаривший его, тотчас же исчез. — Я человек конченный, — сказал он.

— Ну зачем ты так говоришь? Разве ты не молод? Тебе ведь только двадцать семь. Ты еще полон энергии. — Цинь сказала это нарочно. Ей хотелось встряхнуть и подбодрить Цзюе-синя.

— Полон энергии! Ты что смеешься надо мной? — горько усмехнулся Цзюе-синь и, не дожидаясь ответа, добавил: — Впрочем, я знаю, ты не станешь смеяться надо мной. Но меня действительно нельзя назвать энергичным, как Цзюе-миня или Цзюе-хоя.

— А чем ты отличаешься от своих братьев? — вмешалась Шу-хуа. Это было выше ее понимания.

— Я продолжатель рода, старший внук старшей линии рода. Они хотят, чтобы я поддержал престиж семьи. Разве они оставят меня в покое? — В голосе Цзюе-синя звучала обида. — Без меня ни одно дело не обходится. А вас они никогда не трогают. Вы разгневаете их — я нехорош; вы не соблюдаете правил приличия — опять моя вина; за все расплачиваюсь я один.

Цинь и Юнь молчали. Это неожиданное признание глубоко тронуло их. Цзюе-минь хотел было заговорить, но Шу-хуа опередила его:

— Я не понимаю, неужели ты не можешь относиться к ним так же, как мы. Что бы они сделали с тобой, если бы ты тоже не обращал на них внимания?

Эти слова поставили Цзюе-синя в тупик. Он не мог найти подходящего ответа и только после долгого молчания медленно произнес:

— Они так легко не отстанут от меня.

Теперь настала очередь Цзюе-миня вмешаться в разговор.

— Почему ты так боишься их? Разве сейчас, в наше время, они осмелятся поступить по старым обычаям?

— Этого они не сделают. Но они могут прибегнуть к другим коварным методам. Они будут строить козни. — В голосе Цзюе-синя звучали страх, ненависть, тревога.

— Они слишком много причинили тебе вреда, поэтому ты так боишься, — с жалостью проговорил Цзюе-минь. — Я не верю, что они решатся на какие-нибудь пакости. По моему, они страшны не более, чем бумажные драконы в праздник фонарей.

— Ну что же, не верите — не надо. Придет день, когда меня не станет, и тогда вы поймете, — с жаром проговорил Цзюе-синь.

— Цзюе-синь! — воскликнула Цинь, голосом, полным скорби и участия. Цзюе-синь повернулся к ней. — Ты не можешь так думать, — чуть не плача сказала Цинь.

Цзюе-синь увидел, что в глазах ее заблестели слезы. Несколько крупных, как жемчужины, слезинок выкатилось из этих прекрасных больших глаз. Никогда ему не забыть этих слез! Оказывается, нашелся еще человек, который оплакивает его несчастье. А он-то считал, что его ничтожное существование уже не может вызвать участия! Эти чистые девичьи слезы, словно весенние семена, упали в его душу, где царили отчаяние и мрак. Он не смел надеяться, что они дадут всходы, но почувствовал прилив сил. Все чувства Цзюе-синя, походившие на переживания узника накануне казни, пришли в смятение. У него словно отобрали его единственное оружие. Из самой глубины сердца у него вырвались слова:

— Цинь, разве я не хочу жить? Разве мне не хочется, подобно всем вам, стать человеком? Но злой рок преследует меня. Вы видели собственными глазами все мои страдания последних лет. Я. тоже неустанно боролся. Но чего я добился? Поймите меня, я не обманываю вас. Однажды меня охватило желание пойти туда, — он указал на облицованный камнем берег, — броситься в озеро и свести счеты с жизнью. Но в этот момент мне почудились ваши голоса, и я подавил в себе это желание. Вы удержали меня. Я не в силах покинуть вас, — и он зарыдал.

— А мы разве можем тебя покинуть? — сквозь слезы проговорила Цинь. Все были растроганы. Даже Шу-хуа готова была заплакать.

— Пойдемте туда. — Цзюе-синь снова указал на берег.

— Уже поздно, не стоит, — поспешно сказала Цинь.

— Успокойся. Теперь я уже не сделаю этого, — с горькой усмешкой сказал Цзюе-синь. — Оттуда лучше любоваться луной. Вот мы поговорили, на душе стало легче, — и он стал подыматься по каменным ступеням.

Цинь вопросительно взглянула на Цзюе-миня. Тот сразу же ответил на ее немой вопрос:

— Пошли наверх. Надо слушаться старшего брата.

Шу-хуа легкими шагами поднималась вслед за Цзюе-синем. Остальные следовали за ней. Они шли навстречу луне, все выше и выше. На вершине в глаза им ударил поток серебряного света. Одетый в бетон берег был залит светлым сиянием. И только их фигуры отбрасывали тени.

Здесь стоял небольшой квадратный каменный столик, вделанный в бетон, а вокруг него — четыре круглых каменных скамейки. Железная ограда опоясывала озеро и с двух сторон примыкала к веранде. А дальше простиралась бескрайняя ширь не залитой бетоном земли. Там виднелись виноградные лозы, искусственные горки, летние беседки, сад. Растительность и скалы на фоне лунного света казались отсюда нарисованными искусной кистью живописца.

— Здесь поистине спокойный мир, — вырвалось у Юнь.

— Хорошо здесь, — сказала Цинь и пригласила Юнь сесть. Шу-чжэнь устала больше всех и тоже села.

— Если бы сейчас был день, можно было бы сыграть в мацзян, — вдруг проговорил Цзюе-синь. Он тоже присел и провел рукой по столу. Это было сказано просто так — он не вкладывал в эти слова никакого особого смысла.

— Тебе хочется сыграть в мацзян? — удивился Цзюе-минь.

— А… я сказал просто так, — торопливо ответил Цзюе-синь. — Я не такой заядлый игрок. Мне уже опротивела эта игра. Но они вечно тянут меня играть. Я уже до того доигрался, что в ушах у меня непрерывно стучат кости. — Он покачал головой. То ли он хотел выразить безнадежность своего положения, то ли хотел избавиться от тяжкого бремени, которое давило на него.

— Цзюе-синь, если так будет продолжаться, ты совсем измучаешься. Тебе нужно найти какой-то выход, — с жалостью сказала Цинь.

— Выход? — горько вздохнул Цзюе-синь. Он, казалось, не понял смысла сказанных Цинь слов и продолжал: — Цинь, войди в мое положение. Что, по-твоему, я могу сделать?

Цинь прекрасно понимала положение Цзюе-синя и знала, что он очень многое может сделать. Она хотела ему ответить, но неожиданно внизу кто-то позвал: «Барышня Шу-чжэнь!»

Это были Чунь-лань и Цуй-хуань. Не успела Чунь-лань подняться наверх, как сразу же обратилась к Шу-чжэнь:

— Барышня Шу-чжэнь, вас зовет госпожа. — Так было всегда: стоило Шу-чжэнь попасть в компанию своих двоюродных братьев и сестер, как ее мать тут же присылала за ней горничную или служанку. — Сделали такой крюк, что чуть с ног не сбились, — пробормотала Чунь-лань.

— Не везет Шу-чжэнь. Так хорошо нам всем вместе, а за ней опять пришли. Наверное, дядя Кэ-дин снова поссорился с тетей Шэнь, — с досадой воскликнула Шу-хуа, не дав Шу-чжэнь ответить.

— Шу-хуа, поосторожней, не то опять накличешь беду, — взмолился Цзюе-синь, повернувшись к Шу-хуа.

— А я не боюсь. Не велика беда, если кто-нибудь и обидится. Бедняжка Шу-чжэнь! Тетя Шэнь целыми днями ее пилит. И никто за нее не заступится! — гневно возразила Шу-хуа.

Шу-чжэнь сидела молча, неподвижно. Взор ее был обращен к Цинь: он просил, умолял о защите.

Цинь ласково посмотрела на Шу-чжэнь. Она словно хотела сказать этой беззащитной девушке! «Я помогу тебе». Обернувшись, она взглянула на Чунь-лань. Та подошла к перилам и смотрела вниз. Цуй-хуань стояла рядом.

— Чунь-лань, зачем госпоже понадобилась барышня Шу-чжэнь? — спросила Цинь.

— Госпожа только что повздорила с барином, побросала все на пол и теперь плачет. Госпожа велела немедленно позвать барышню, — торопливо обернувшись, возбужденно отвечала Чунь-лань.

— Опять хочет сорвать злость на Шу-чжэнь! И бывают же на свете такие матери! — бушевала Шу-хуа.

— Не только бывают, их даже слишком много, — холодно вставил Цзюе-минь.

— А барин? — допытывалась Цинь у Чунь-лань.

— А барин у молодой госпожи Си, — отвечала Чунь-лань.

Шу-чжэнь вдруг встала, подошла к Цинь, вцепилась в ее плечо и, прильнув к ней, всхлипнула:

— Цинь, я не пойду!

— Правильно, не ходи! Пойдешь — опять все на твою голову свалится. Тетя Шэнь, если уж начнет ругаться, так ей и вечера не хватит. — Шу-хуа отстаивала справедливость.

— Значит, решили. Чунь-лань, отправляйся домой и передай госпоже, чтобы она не беспокоилась: я оставляю барышню Шу-чжэнь здесь, — приказала Цинь служанке. Но она не была уверена в том, что это поможет.

— Слушаюсь, барышня Цинь, — почтительно ответила Чунь-лань, но не уходила, а продолжала стоять у перил, любуясь расстилавшимся внизу озером. Она была ровесница Шу-чжэнь. Ее больше, чем Цуй-хуань и других служанок, влекло к развлечениям, но возможностей для этого у нее не было.

— Вот уж не думал, что Си-эр окажется такой нехорошей. Цзюе-хой рассказывал мне, что прежде она тайком сжигала в саду бумажные деньги в память Мин-фэн, — нахмурился Цзюе-синь.

— Си-эр здесь ни при чем. Во всем виноват дядя Кэ-дин, — вмешался Цзюе-минь и обратился к Чунь-лань:

— Ты еще здесь?

— Сейчас иду, барин, — торопливо повернувшись, отвечала Чунь-лань, а про себя добавила: «Вернешься поздно, опять от госпожи влетит». Она направилась к лестнице.

— Чунь-лань, подожди! — крикнул вдруг Цзюе-синь и тут же повернулся к Цинь: — По-моему, Шу-чжэнь лучше идти домой. Ты же знаешь, какова тетя Шэнь. Шу-чжэнь потом еще больше достанется. Не может же она оставаться здесь всю ночь. Ты хочешь пойти против воли тети, а она потом выместит это на Шу-чжэнь.

— Черт знает что! Не верю, что дети созданы для того, чтобы родители срывали на них свою злость. Неужели родители могут как угодно издеваться над детьми?! — задыхаясь от гнева, кричала Шу-хуа.

— Шу-чжэнь, иди вместе с Чунь-лань. Я велю и Цуй-хуань проводить тебя. У твоей матери такой характер: уступи ей немного, и она с тобой помягче обойдется, — ласково уговаривал Цзюе-синь.

Услышав, что Цинь оставляет ее здесь и что Чунь-лань собирается идти одна, Шу-чжэнь решила, что можно не возвращаться домой, и у нее немного отлегло от сердца. Теперь же, слушая Цзюе-синя и видя, что Цинь молчит, она поняла, что он прав. Зная характер своей матери, она сейчас еще больше страшилась встречи с ней. Но выхода не было. Последняя надежда рухнула. Однако она все еще цеплялась за плечо Цинь, ожидая ее помощи.

— Шу-чжэнь, тебе лучше идти. Не расстраивайся. А потом мы что-нибудь придумаем, — ласково утешала Цинь, легонько пожав руку Шу-чжэнь.

Шу-чжэнь стояла молча, не шелохнувшись, с поникшей головой.

— Иди, не бойся. Немного погодя мы к тебе зайдем, — участливо подбадривала Юнь.

— Боюсь. Я знаю, мама ничего хорошего не скажет, — тихим голосом сквозь слезы промолвила Шу-чжэнь, не поднимая головы.

— Шу-чжэнь, потерпи еще немного. Потом мы непременно найдем какой-нибудь выход, — уговаривала Цинь.

— Цинь, вы всегда говорите «потом», а когда наступит это «потом»? Боюсь, что я не вынесу. — Шу-чжэнь подняла голову, губы ее дрогнули, и она разрыдалась.

— Мы обязательно должны найти выход, — тряхнул головой Цзюе-минь. Лицо его исказилось от боли, он повернулся и отошел в сторону.

— Как жаль, что я живу не в древнее время и ничему не научилась. Уж тогда я нашла бы выход! — в страшном возбуждении негодовала Шу-хуа.

Цинь до крови закусила губу. Она не могла сказать этой одинокой девушке ничего определенного. Она верила, что это «потом» отнюдь не фантазия! Этот день непременно наступит. Но сможет ли она спасти эту девушку от страданий, дать ей счастье? Надежда на это была очень слабая. Она не могла обманывать себя, не могла обманывать эту пятнадцатилетнюю девушку. Говорить легко, но неизмеримо труднее изгладить из памяти девочки горькие воспоминания, залечить раны ее сердца.

— Шу-чжэнь, брось такие мысли. Ты еще молода, — с трудом выдавила из себя Цинь. Она хотела было продолжать, но подошедшая Чунь-лань прервала ход ее мыслей.

— Барышня Шу-чжэнь, нам пора идти.

— Барышня Шу-чжэнь, идемте, — подошла к ней и Цуй-хуань. — Я вас провожу.

Шу-чжэнь поняла, что остаться невозможно. Она вытащила платок, вытерла глаза и печально сказала:

— Я повинуюсь вам, иду. Не забудьте только прийти ко мне.

Все обещали исполнить эту ее маленькую просьбу. С тяжелым сердцем она последовала за служанками.

Словно камень лег на сердце каждого из оставшихся. Все подавленно молчали.

Цинь встала и направилась к Шу-хуа и Цзюе-миню, которые стояли у перил и любовались озером.

Внизу, безмолвное, лежало озеро. В воде отражались синее небо и луна. На небе, словно белые лепестки, вырисовывались перистые облака. Лунная дорожка колыхалась на поверхности воды. Казалось, что этот прозрачный свет непрерывно течет. Напротив раскинулась зеленая чаща леса, за которым смутно виднелись искусственные горки и крыши. Все было погружено в глубокий сон. Но в чаще, словно искорки, вспыхивали огоньки ламп. Вода уносила с собой лунное сияние. Куда? — Цинь не видела этого: за поворотом озеро скрывали высокие утесы на обоих берегах, и, казалось озеро там кончается.

— Кар-р-р, — донесся сзади скрипучий протяжный крик. Этот звук усугубил общую подавленность.

— Странно, с чего бы сейчас вороне каркать? — изумилась Шу-хуа. Она услышала хлопанье крыльев.

— Наверное, ее что-нибудь испугало. Шу-хуа, ты не боишься привидений? — тихо спросил Цзюе-минь.

— Ты меня не пугай. Все равно не боюсь! Я не верю в привидения! — гордо отвечала Шу-хуа.

— Ш-ш-ш… кто-то идет, — нарочно шепотом произнес Цзюе-минь.

Шу-хуа прислушалась. Она увидела приближающуюся Юнь и услышала еще чьи-то шаги. Она быстро взглянула на лестницу.

— О каких это привидениях вы тут толкуете? — улыбнулась Юнь.

Шу-хуа прыснула со смеху: она увидела Ци-ся.

— Это же Ци-ся, — смеялась она.

Подойдя к ним, Ци-ся громко сказала:

— Барышня Шу-хуа, барин Цзюе-синь, я принесла вам чай. Только что заваренный весенний чай. — В руках у нее был поднос с чайником и чашками.

— Мы уже собираемся уходить. Не стоило, пожалуй, приносить, — уныло отозвался Цзюе-синь.

— Куда ты так спешишь, Цзюе-синь? Давайте еще погуляем, — сказала Шу-хуа. — В кои-то веки собрались вместе.

Цзюе-синь не отвечал, огорченный последними словами Шу-хуа.

Облака постепенно рассеялись. Небо просветлело. И только серебряный диск луны спокойно продолжал свой путь.

8

Цзюе-синь и Шу-хуа вместе с госпожой Чжоу отправились в семью Чжоу на церемонию обручения Мэя. Это была так называемая помолвка. Старшее поколение семьи Чжоу очень радовалось предстоящему браку. Весь дом внутри был украшен фонариками и разноцветными полосами бумаги. В дверь то и дело входили поздравляющие. Госпожа Чжоу помогала в доме, а Цзюе-синь был во дворе и вертелся, как белка в колесе. Только Шу-хуа оставалась не у дел. Она все время была с Юнь. Когда принесли подарки от семьи новобрачной и разложили их во внутреннем дворике и по обеим сторонам крыльца, она с девушками и ребятишками набросилась на фрукты.

Цзюе-минь, под предлогом выпускных экзаменов, не пришел на церемонию. Шу-хуа была против женитьбы Мэя, однако сегодняшняя церемония доставила ей большое удовольствие. С лица Юнь не сходила улыбка. Даже на бледном лице Мэя изредка проступал румянец от возбуждения. Только Цзюе-синь в этот день выглядел печальнее обычного.

Шум оглушал его. Становясь на колени на красном ковре перед старой госпожой Чжоу, перед супругами Чжоу Бо-тао, перед Мэем, он словно слышал чей-то глухой плач. Он вдруг понял, что грезит наяву. Люди смеялись, громко разговаривали. Лица у всех светились радостью. Мэй, поднимаясь с колен, загадочно улыбнулся Цзюе-синю. Глядя на этого худосочного юношу, на котором, как на вешалке, болтался просторный роскошный праздничный наряд, и видя выражение тупой радости на его лице, он почувствовал, как его сердце вновь больно сжимается от жалости.

Чжоу Бо-тао и Мэй все еще принимали поздравления родственников во внутренних покоях. Цзюе-синь стоял у входа в приемную. Надоедливый гвалт и радостный смех резали его слух. Он устало посмотрел на небо, на крышу дома. И опять вдалеке раздался неясный плач. Вот он достиг его слуха, но не успел Цзюе-синь уловить этот неясный звук, как он вновь исчез, снова вернулся и опять пропал. Сомнение охватило Цзюе-синя: «Неужели я вижу все это во сне? Неужели сейчас прошлый год?»

— Цзюе-синь, Цзюе-синь! Сходи, пожалуйста, распорядись, чтобы в гостиной приготовили стол для мацзяна, — широко улыбаясь, похлопал Цзюе-синя по плечу Чжоу Бо-тао.

— Хорошо, сейчас, — торопливо ответил Цзюе-синь. Он взглянул прямо перед собой: все вдруг изменилось. Прошлый год снова ушел в небытие. Исходил ли тот неясный плач из его сердца, или это, быть может, его второе я оплакивало Хой, а может быть, это она — ее образ сегодня вновь являлся перед ним — оплакивала несчастье. Теперь ему оставалось лишь укорять самого себя: он опять пошел против ее желания и причинил ей боль; он опять оставил ее одинокой, молящей о помощи; вероломно нарушил данное ей слово. Но сейчас у него не было даже времени для раскаяния. Он должен идти в гостиную, позаботиться, чтобы слуги приготовили стол для игры. Он должен заниматься всеми этими безрадостными делами.

Цзюе-синь уныло поплелся в гостиную.

В этот день Цзюе-синь много раз видел Мэя, но не имел возможности поговорить с ним. Этот юноша, казалось, не знал, что делает. На его лице застыла радостная улыбка. И люди думали, что он искренне радуется. Однако улыбка его была какая-то расплывчатая, окутанная легкой дымкой. Все видели только улыбку, но Цзюе-синь разглядел эту легкую дымку.

Однако теперь уже слишком поздно. Цзюе-синь знал, что ничего не может изменить и поэтому ни слова не сказал Мэю. Все свои мысли он затаил в себе, и они бередили ему сердце. Тоска душила его. Он решил залить ее вином. Он надеялся, что вино принесет ему забвение: ведь все в гостиной выглядело так же, как и год назад! Чем больше он присматривался, тем больше вспоминал событий, голосов, лиц. Ему не под силу был этот груз воспоминаний, угрызения совести. Ему нужно забыться. Он хотел, чтобы действительность стала призрачной, хотел погрузиться в туман.

Цзюе-синь пил молча. Он перестал узнавать окружающих, иногда только отвечал кому-нибудь, не понимая, что говорит. Голова его отяжелела. Лица сидящих за столом начали принимать какие-то причудливые очертания. Он почувствовал, как горит его лицо, и понял, что опьянел. Однако у него не хватало сил выйти из-за стола, да и к тому же он должен был кое о чем позаботиться. Он держался из последних сил и больше уже не поднимал стоящий перед ним бокал. Он с трудом дождался ухода гостей. Особняк погрузился в тишину. До него словно издалека донеслись голоса старой госпожи Чжоу и супругов Чжоу Бо-тао, благодаривших его, донесся звук гонга, возвещавшего о второй страже. Теперь и он может откланяться. Госпожа Чжоу уже приказала слуге приготовить паланкин. Когда трехместный паланкин был готов, Цзюе-синь с госпожой Чжоу и Шу-хуа уселись в него и покинули этот дом, который вызвал у Цзюе-синя столько воспоминаний.

Вернувшись домой, Цзюе-синь сразу же бросился в постель и заснул мертвым сном. На следующий день он встал поздно и весь день чувствовал себя прескверно. После обеда он даже не пошел на службу. В дом Гао как раз пришла Цинь. Он попросил ее остаться и сходил за Юнь. И вот снова все сестры в сборе: Шу-хуа, Шу-чжэнь, Цинь и Юнь. Добрую половину дня они провели в саду. Цзюе-синь приказал Хэ-сао приготовить лучшие блюда. Вечером все они (к ним присоединился только что вернувшийся с занятий Цзюе-минь) ужинали в комнате Цзюе-синя. После ужина Цзюе-минь сразу же ушел в свою комнату готовиться к занятиям, а у остальных завязалась оживленная беседа. Вспоминали прошлое, говорили о настоящем, гадали о будущем. Беседа становилась все оживленнее. Только глубокой ночью они нехотя расстались.

Утро, Солнечные лучи заливают комнату Цзюе-синя. Он сидит за письменным столом. Он только что получил свежие журналы, присланные из Шанхая Цзюе-хоем, и теперь вскрывает их и просматривает. Раздвинулась портьера: вошли Шу-хуа, Юнь и Цинь. Шу-хуа воскликнула:

— Цзюе-синь, ты что так рано!

Цзюе-синь встал навстречу гостям:

— Как же рано, если почтальон уже приходил?

— Письма? Есть письма от Шу-ин и Цзюе-хоя? — быстро спросила Цинь, просияв.

— Писем нет. Вот Цзюе-хой прислал свежих журналов. Денька через два, возможно, будут письма, — ответил Цзюе-синь.

Цинь, мельком взглянув на журналы, подошла к столу и принялась перебирать их. Она просмотрела сперва названия и оглавления, затем прочла вслух: «Свобода. Номер три». Она раскрыла журнал и, взглянув на оглавление на обороте обложки, вслух прочла:

— Русская революционерка Софья Перовская. — И добавила: — Какое длинное имя. — Вдруг совсем другим тоном она воскликнула: — Это же написал Цзюе-хой, наверняка он!

Шу-хуа я Цзюе-синь бросились к ней.

— Где? — кричала Шу-хуа. Юнь тоже с любопытством взглянула на статью.

— Откуда ты знаешь, что это он написал? Ведь это только псевдоним, — удивился Цзюе-синь.

— Он часто подписывается этим именем, я знаю, — отвечала довольная Цинь.

— Дай-ка мне посмотреть, что он пишет, — нетерпеливо потребовала Шу-хуа и протянула руку за журналом.

— Подожди, сначала я, — ответила Цинь, крепко держа журнал. Она перелистывала страницу за страницей, вдруг остановилась и с воодушевлением прочла:

— «Она находилась в нашем лагере одиннадцать лет. Пережила тягчайшие лишения, испытала горечь поражения, но никогда не падала духом. Несмотря на внешнюю суровость и холодность, она — ангел, преисполненный великодушия и любви к людям. Под броней суровости и холодности скрывалось прекрасное сердце женщины. Мы должны признать, что в женщинах ярче, чем в мужчинах, горит этот «святой огонь». И своему почти религиозному фанатизму русская революция обязана, в основном, женщинам…»

Чем дальше Цинь читала, тем больше охватывало ее возбуждение. Голос у нее дрожал. Статья захватила ее. Никогда еще чтение не доставляло ей такого удовлетворения. Никогда еще ей не приходилось читать таких волнующих слов. Они отвечали самым заветным ее желаниям. Прочитав этот отрывок, она остановилась и перевела дух. Она вся горела, сердце готово было выскочить из груди.

Шу-хуа не совсем поняла смысл этих слов. Но все же они взволновали ее. Особенно сильное впечатление произвели на нее интонации и вид Цинь. Кроме того, ее воодушевляла мысль о том, что статья написана ее братом. Ей не верилось, что брат ее способен так писать. Когда Цинь остановилась передохнуть, она спросила:

— Это в самом деле, Цзюе-хой написал?

— Нет, он перевел. Он приводит слова, сказанные кем то другим. Какая сила заключена в этих словах! — отвечала Цинь, внимание которой все еще было приковано к этому отрывку.

— Софья… как ее? Такая длинная фамилия… Кто она такая? — с любопытством спросила Шу-хуа. Она и раньше слышала, как Цзюе-минь в разговоре с Цинь упоминал это имя. Но тогда она не поинтересовалась, о ком идет речь.

— Софья — молодая русская женщина из дворянской семьи… — с уважением сказала Цинь.

— Революционерка, — строгим голосом тихо проговорил Цзюе-синь, не дав Цинь закончить (возможно, он не слышал ее слов).

— Революционерка? — изумилась Юнь. Она слушала, как Цинь читала статью, но поняла не все. В статье было много незнакомых ей слов. Но из переводных романов, которые ей удалось прочесть, она имела некоторое представление о жизни европейцев. Слово «революционер» было ей понятно. Голос Цинь и сама статья взволновали ее и настроили на мечтательный лад. Но само слово «революционерка» пугало ее, сердце отказывалось принять это слово.

— Ты не знаешь, что Софья революционерка? — с напускным удивлением спросила Цинь.

— Откуда же мне знать? — изумилась Юнь. Она не понимала, почему Цинь проявляет такой интерес к Софье.

— Жаль, что ты не смотрела пьесу «Накануне», которую ставили в прошлом году в парке Ваньчуньча. Там тоже Софья. Другая, конечно, но такая же революционерка. И еще там была Анна, которую невозможно забыть, — продолжала с гордостью Цинь, не ожидавшая, что Шу-хуа по-своему отнесется к ее словам. А та вдруг воскликнула:

— Цинь, и тебе не стыдно вспоминать про эту пьесу? Пригласила одну Шу-ин, а меня и не подумала. Что проку расхваливать теперь пьесу? Ведь мы ее все равно не увидим.

С виноватой улыбкой Цинь оправдывалась:

— Шу-хуа, я уже извинилась перед тобой. В тот день Шу-ин была как раз у меня, поэтому я и пригласила ее, а тебя не успела…

— И меня, — сдержанно улыбнулась Юнь.

— Ну, вот еще одна. Посмотрим, как ты теперь выкрутишься! — захлопала в ладоши Шу-хуа, засмеявшись.

— Это не твое дело, не злорадствуй! — отмахнулась Цинь и снова повернулась к Юнь:

— Что прошло, то прошло. Ты можешь прочитать У Цзюе-миня есть рукопись. Я попрошу его дать тебе. Не все ли равно, посмотреть пли прочесть.

Юнь не успела ответить, как Шу-хуа опять вмешалась:

— Нет. не все равно. Даже и сравнивать нельзя. — Цзюе-синь и Юнь рассмеялись.

— Шу-хуа, ты что, нарочно ко мне придираешься? Ох, какая ты злопамятная: в прошлом году не пригласила тебя, так ты до сих пор забыть не можешь. — Цинь обиделась и слегка покраснела.

Шу-хуа с минуту смотрела на Цинь и вдруг расхохоталась:

— Где уж мне с тобой тягаться в обидчивости! Я только хотела развеселить тебя, посмешить. Кому же неизвестно, что мы с тобой подруги.

— Ты только послушай, Цзюе-синь! Сама надо мной насмехается, а еще говорит, что мы подруги! — не удержавшись от смеха, сказала Цинь, указывая на Шу-хуа. — Она ведь обижает меня, что же ты ее не поколотишь!

За все это время Цзюе-синь не промолвил ни слова, с завистью наблюдая за ними. Эти молодые лица, звонкие девичьи голоса заставили его ощутить радость жизни. Он молча смотрел, слушал, спешил насладиться этой радостью, словно боясь, что все это может мгновенно исчезнуть. Молодость… искренность… счастье… Он снова почувствовал себя таким, каким был когда-то, давно… Он забыл о своем одиночестве, о страданиях. Слова Цинь, ее звонкий смех сладкой музыкой отдавались в его ушах. Глаза его жадно впитывали в себя ее лучезарную улыбку. Он блаженно улыбнулся и хотел заговорить.

— Цзюе-синь не тронет меня, а Цзюе-миня, как назло, нет здесь. Что же ты не позовешь его на помощь, Цинь? — разошлась Шу-хуа.

Цинь на этот раз нисколько не смутилась и, рассмеявшись, язвительно заметила:

— Ты ничего нового, видать, придумать не можешь, вот и заладила одно и то же. Цзюе-минь на занятиях. Незачем его звать, он скоро сам придет.

— Цинь, прости ее. Она молода, глупа, — шутливо заметил Цзюе-синь. На душе у него стало легче.

— Ну что же, раз ты, Цзюе-синь, стесняешься поколотить ее, вот я ее сама, — с этим словами Цинь подошла к Шу-хуа и легонько стукнула ее по голове.

— Вот и отлично, — Шу-хуа озорным взглядом посмотрела на Цинь. — Ты с честью вышла из поединка.

— Ну и язычок у тебя, — притворившись сердитой, сказала Цинь.

Шу-хуа вдруг схватила Цинь за руку, сердечно пожала ее и, сдерживая смех, серьезно сказала:

— Я больше не буду тебя разыгрывать. Ты уж на меня не сердись.

Вошла Хэ-сао.

— Хэ-сао! Пойди скажи Ци-ся, пусть посмотрит, не ушел ли пирожник, — распорядился Цзюе-синь. — Если нет, пусть купит нам пирожных.

— Слушаюсь. — Хэ-сао вышла.

— Кто может на тебя сердиться? Ты ведь еще ребенок, — радостно улыбнулась Цинь.

Довольная Шу-хуа рассмеялась.

— Давайте споем, — обратилась она к Цинь и, не дожидаясь ответа, прошла в заднюю комнату.

Там у окна стояла фисгармония, купленная Цзюе-синем еще в феврале. Шу-хуа пододвинула табурет к фисгармонии, уселась, гордо закинула голову, ударила по клавишам и во весь голос запела.

Цинь, Юнь и Цзюе-синь вошли следом за ней. Цинь сняла со стены флейту, поднесла ее к губам и заиграла. Цзюе-синь тоже взял юйпинскую флейту и присоединился к ним. Музыка сливалась в стройную гармонию: они, наверное, не в первый раз играли вместе. Голос Шу-хуа звучал все звонче: казалось, это звенел хрустальный весенний ручеек, проносящийся по горному ущелью и легко устремляющийся вдаль; над ним раскинулась безоблачная лазурь небес, по обеим сторонам его высились великолепные, горы, с чистым журчанием ручейка сливались птичьи голоса (это были чудесные звуки флейт). Закончив одну песню, Шу-хуа запела другую.

Тут вошла Шу-чжэнь; она им не помешала. Опьяненные этой безыскусной музыкой, они не заметили ее прихода. Затем вошла Ци-ся, неся поднос с пирожными, над которыми вился легкий пар. Ци-ся поставила поднос на стол. На столе у стены стояли вазы, настольная лампа, коробки из-под шляп. Эти вещи принадлежали Жуй-цзюе — покойной жене Цзюе-синя. Цзюе-синь после смерти жены ни разу не перекладывал их.

Поставив поднос на стол, Ци-ся стала за спиной Шу-хуа, наблюдая за ее бегающими по клавишам пальцами. Шу-чжэнь вся превратилась в зрение и слух. Вскоре песня кончилась. Шу-хуа быстро встала и первая направилась к столу за пирожными.

— Юнь, Цзюе-синь, поторапливайтесь, а то Шу-хуа все одна прикончит, — смеясь, позвала Цинь.

Цинь, не выпуская флейты из рук, взяла с подноса пирожное и протянула его Шу-чжэнь:

— Кушай.

— Спасибо, спасибо, Цинь, — благодарила та.

— А что у тебя с глазами? — испуганно спросила Цинь, только сейчас заметив, что глаза Шу-чжэнь покраснели и опухли.

— Ничего, это просто так, — словно выведенная из оцепенения, потупившись, тихо отвечала Шу-чжэнь.

— Не обманывай меня. Опять тебя несправедливо обидели, — прошептала Цинь.

Все взоры обратились к Шу-чжэнь. Все начали догадываться, в чем дело. Видя, что Шу-чжэнь уклоняется от ответа, Шу-хуа не выдержала:

— Шу-чжэнь, наверное, вчера опять плакала.

Шу-чжэнь молча ела пирожное и, казалось, не слышала ни слов Цинь, ни ответа Шу-хуа.

Ци-ся, которая была в курсе дела, возмущенно сказала:

— Мне говорила Чунь-лань, что барышня Шу-чжэнь вчера проплакала весь вечер. Госпожа (она, видно, хотела сказать что-то другое, но в самый последний момент неожиданно передумала) опять гневалась. Даже Чунь-лань досталось.

Шу-чжэнь вдруг подняла голову: слезы ручьем текли по ее щекам. Умоляюще глядя на Ци-ся, она срывающимся голосом проговорила:

— Ну, зачем ты об этом говоришь?

Никто не проронил ни звука: все молча ели пирожные. Цинь все еще стояла около Шу-чжэнь. Ци-ся растерянно молчала, потом сочувственно промолвила:

— Барышня, я больше не буду.

— Шу-чжэнь, — тепло и проникновенно произнесла Цинь, нежно обняв Шу-чжэнь за шею, — ешь-ка лучше пирожное, выбрось из головы вчерашние неприятности.

— Я и так не думаю… Думай, не думай, — что пользы, — беспомощно прошептала Шу-чжэнь. Взглянув на Цинь, она продолжала.

— Ты не понимаешь моего горя.

Цинь любовно провела рукой по волосам Шу-чжэнь и растроганно сказала:

— Ты такая слабенькая. Если бы ты могла, как Шу-хуа, ко всему относиться спокойно! И, как назло, ты живешь в такой семье.

Шу-чжэнь не произнесла ни слова. Опустив голову, она разглядывала свои маленькие ножки в расшитых атласных туфельках. Она была в полном отчаянии. Словно тысячи иголок вонзились ей в сердце. Рыдания подступали к горлу. До крови прикусив губу, она изо всех сил старалась не разрыдаться, но слезы непрерывно лились из ее глаз. Носовой платок, который она прижимала к лицу, промок насквозь.

— Цинь, довольно об этом. Почему ты не ешь пирожных? — Шу-хуа понимала, что мучает Шу-чжэнь, но была бессильна что-нибудь сделать. Она ничем не могла помочь Шу-чжэнь — только словами утешения. Эта обстановка угнетала ее. Ее часто охватывали подобные чувства, но она не давала им завладеть собой, подавляла их. Она всегда была жизнерадостна, весела, не теряла мужества и бодрости. Она была легкомысленным созданием, но чувства ее никогда не брали, верх над разумом. Она не могла выносить этого удручающего, тягостного молчания и, стремясь рассеять грусть, овладевшую всеми, обратилась к Цинь, сопровождая свои слова многозначительным взглядом. Затем она взяла с подноса пирожное и не спеша поднесла его ко рту.

Юнь, подойдя к Шу-чжэнь, протянула Цинь пирожное и принялась мягко уговаривать сестру:

— Шу-чжэнь, не убивайся. Не стоит думать о том, что прошло. Чем больше думаешь, тем тяжелее. Ты слышала, как хорошо они пели. Я сегодня с тобой проведу весь день, да и Цинь составит нам компанию.

Шу-чжэнь, кивнув головой, произнесла что-то невнятное, но в разговор не вступала. Одной рукой она держала Цинь за рукав, другой мяла носовой платок, которым только что утирала слезы.

— Юнь права. Зачем вспоминать о том, что было? Успокойся. Если опять что-нибудь случится, мы тебе поможем, поверь мне, — склонившись к Шу-чжэнь, уговаривала ее Цинь, доев пирожное.

— Верю, — односложно отвечала Шу-чжэнь с видом обиженного ребенка.

— Ну, раз ты веришь, то обещай мне, что не будешь вспоминать о вчерашнем, — продолжала Цинь, довольная тем, что Шу-чжэнь послушалась ее.

Шу-чжэнь снова кивнула.

Шу-хуа с подносом, на котором еще оставались три пирожных, подошла к ним:

— Цинь, это вам. Ты не ела, вот я и принесла тебе. Скушай парочку, и Шу-чжэнь одно. Быстрее, а то остынут.

— Спасибо. Если мы не скушаем пирожные, которые ты принесла нам, значит мы совсем не уважаем тебя, — с улыбкой произнесла Цинь, беря пирожное. Затем, повернувшись к Шу-чжэнь, добавила:

— Съешь и ты.

Шу-чжэнь молча взяла пирожное.

— Ци-ся, принеси нам чаю, — весело распорядилась Шу-хуа. Она чувствовала себя так, словно увидела голубое небо после ливня.

Шу-хуа поставила пустой поднос на стол, села за фисгармонию и начала играть. Но через несколько минут остановилась и обратилась к Цзюе-синю:

— Что ж ты не играешь на флейте?

Цзюе-синь, стоя у письменного стола в кабинете, просматривал журнал и что-то невнятно пробормотал в ответ. Шу-хуа удивленно оглянулась. Она увидела, что Цзюе-синь читает журнал, а Цинь, Юнь и Шу-чжэнь сидят на кровати и беседуют. Только Ци-ся, разлив чай, подошла к ней сзади и слушала ее игру.

Шу-хуа встала, прошла в переднюю комнату и громко окликнула Цзюе-синя:

— Что это ты занялся чтением? Иди-ка петь.

— Играй, я приду, — рассеянно проговорил Цзюе-синь.

— Чем это ты увлекся? Не можешь потом почитать? — С этими словами Шу-хуа подошла посмотреть, что читает брат.

Цзюе-синь читал все ту же статью о Софье в журнале «Свобода». Его внимание было поглощено этим пламенным, волнующим отрывком. Он читал с замиранием сердца, быстро пробегая строчку за строчкой, не упуская ни одной главной мысли. Эти строки воодушевляли его и вселяли в него беспокойство. Он даже чувствовал страх. Но беспокоился он не о себе. Цзюе-синя волновала судьба младшего брата, автора этой статьи. Его и раньше терзали сомнения: он подозревал, что Цзюе-хой принимает участие в революционной работе. А сейчас, когда он прочел эту статью, его подозрения подтвердились. В этих страстных, пламенных строках он увидел начало полной лишений жизни. Чем дальше он читал, тем больше убеждался в правильности своих догадок, но все еще надеялся, что далее тон статьи и ее направление изменятся. Поэтому он не хотел отрываться от чтения. Покачав головой, он решительно заявил:

— Шу-хуа, иди к сестрам. Я дочитаю и приду.

Шу-хуа, вытянув шею, взглянула и сказала словно самой себе:

— Да это, оказывается, статья брата. Когда прочтете, дайте и мне почитать.

— Тебе? — поразился Цзюе-синь, словно услышав что-то необычное, и повернулся к Шу-хуа.

Шу-хуа, не уловив изумления в вопросе Цзюе-синя, радостно ответила:

— Вы все так увлекаетесь чтением, что это наверняка интересно. А кроме того, статью ведь брат написал.

Цзюе-синь, набравшись мужества, тихо сказал:

— Тебе, пожалуй, лучше не читать этой статьи.

— Почему? Вам всем можно, а мне нельзя? Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, — изумленно сказала Шу-хуа с ноткой протеста в голосе.

— Я очень беспокоюсь, уж не вступил ли брат в революционную партию. — Цзюе-синь не ответил на вопрос Шу-хуа, а высказал свои собственные мысли. — Мне кажется, он и впрямь стал революционером.

Еще год назад Шу-хуа не знала, что такое «революционеры». Теперь же она отлично понимала. Но в ее представлении революционеры были людьми необыкновенными, нереальными, недосягаемыми. Ей не верилось, что человек, которого она так хорошо знала, может стать одним из идеальных героев, о которых пишут в книгах. Поэтому она с уверенностью ответила Цзюе-синю:

— Ты говоришь, революционер? По-моему, не может быть!

— Тебе этого не понять, — удрученно начал Цзюе-синь. Но не успел он закончить, как во внутренней комнате опять зазвучала фисгармония.

— Пойду сыграю на флейте! — воскликнула Шу-хуа, увидев, что Цинь играет на фисгармонии. И, не обращая внимания на то, что Цзюе-синь хочет еще что-то сказать, убежала. Но на флейте уже играла Юнь. Шу-хуа, подойдя к Цинь, вспомнила слова Цзюе-синя и, хлопнув сестру по плечу, со смехом сказала: — Ты веришь, что Цзюе-хой революционер?

Цинь, прекратив игру, обернулась и с сомнением в голосе тихо спросила:

— Кто это сказал?

— Цзюе-синь, — сквозь смех ответила Шу-хуа.

Цинь, не отрывая глаз от клавишей, шепотом предупредила:

— Смотри никому не рассказывай.

Шу-хуа остолбенела, словно пораженная громом. Ее пронзила мысль: «Почему Цинь это сказала? Неужели брат в самом деле революционер?»

Не прекращая игры, Цинь оглянулась на Шу-хуа: та стояла не двигаясь, в глубокой задумчивости. Редко можно было видеть Шу-хуа в таком состоянии. Удивленная, Цинь спросила:

— Шу-хуа, ты споешь?

— А? Спою. — Шу-хуа словно очнулась от сна и отогнала от себя тревожившие ее мысли. Не пропела она и куплета, как почувствовала, что во рту у нее пересохло, и, взяв со стола стакан уже остывшего чаю, отпила два глотка. Вдруг она услышала приближающийся свист. Кто-то поднимался по каменным ступеням вдоль левого флигеля. — Цзюе-минь пришел! — обрадовано закричала Шу-хуа.

И действительно, через мгновение, насвистывая в такт фисгармонии и флейте, вошел Цзюе-минь.

Увидев Цзюе-синя, погруженного в чтение (в это время Цзюе-синь уже сидел), он не стал ему мешать и прошел прямо во внутреннюю комнату. Разумеется, он был встречен всеобщим ликованием. Остановившись за спиной Цинь, он продолжая насвистывать, с интересом наблюдал за ее пальцами, бегающими по клавишам.

Цинь обернулась и с легкой улыбкой вопросительно взглянула на него. Ответив ей улыбкой, он кивнул головой.

Они понимали друг друга без слов. Затем Цзюе-минь шепнул ей на ухо:

— Собрание сегодня после обеда у Чжан Хой-жу. Пойдем вместе.

Никто не расслышал его слов, даже Шу-чжэнь: их заглушили звуки фисгармонии. Но Цинь услышала и ответила кивком.

9

После обеда Цинь с Цзюе-минем отправились к Чжан Хой-жу. Он жил в переулке рядом с улицей, по которой Цзюе-минь ходил на занятия. Денек выдался на славу. Слегка припекало. Цинь, раскрыв зонтик, укрылась от первых лучей летнего солнца. Они шли не спеша, словно прогуливаясь, и чувствовали себя спокойно. Уже не было того напряжения, с которым они ходили на собрания несколько месяцев тому назад. Они привыкли к таким собраниям, имели некоторый опыт, поэтому в их глазах таинственность этих собраний постепенно исчезла. Они радовались им, горячо полюбили их,» но уже не смотрели на них широко открытыми глазами. Они шли к Чжан Хой-жу, как на дружескую вечеринку.

Когда они подошли к воротам особняка, хорошо знакомый привратник поднялся с бамбукового стула и поздоровался с ними. Цзюе-минь как обычно, спросил его:

— Молодые господа дома?

Привратник, почтительно наклонил голову:

— Дома. — Это был его обычный ответ, неизменно сопровождавшийся улыбкой.

Они спокойно прошли внутрь. Миновав вторые двери, они увидели Чжан Хуань-жу, стоявшего на пороге гостиной. При виде их он радостно воскликнул:

— А! Цзюе-минь, Цинь! — Он вышел навстречу им к главному зданию. В дверях гостиной показались Чжан Хой-жу и Хуан Цунь-жэнь.

Цинь и Цзюе-минь, разговаривая, вошли в гостиную вслед за Чжан Хуань-жу. Там было уже несколько товарищей: пожилой У Цзин-ши, Чэнь-чи, игравший в пьесе «Накануне» и получивший прозвище «живая Анна», рослый Хэ Жо-цзюнь, побывавший во Франции, молодой Ван-юн, студент французского колледжа. Увидев Цинь и Цзюе-миня, они подошли поздороваться.

— Мы опоздали, — извиняющимся тоном произнес Цзюе-минь, видя, что комната полна народа.

— Еще не пришли Фан Цзи-шунь и Чэн Цзянь-бин, — сказал Хуан Цунь-жэнь и добавил: — Цзи-шунь очень занят. Он, наверное, придет позднее.

— Будем его ждать? — спросил Хэ Жо-цзюнь.

— Можно и подождать, — вмешался Чжан Хой-жу. — Садитесь выпейте чаю. Кто хочет курить — табак на столе.

Цзюе-минь подал Цинь чашку чаю и сам отпил несколько глотков из своей чашки. Снаружи раздались шаги. Он понял, что пришли Фан Цзи-шунь и Чэн Цзянь-бин.

Это были действительно они. Фан Цзи-шуню в этом году исполнилось двадцать восемь. Он учился в педагогическом институте. На вид ему можно было дать значительно больше. Но мужественное лицо убеждало людей в том, что перед ними полный энергии юноша. Чэн Цзянь-бин была девушка лет двадцати, с прелестным личиком и красивыми глазами. Она училась в одной школе с Цинь, но была моложе ее на один класс. В этом году она должна была закончить школу.

— Цинь, ты уже здесь? — сердечно обратилась к ней Чэн Цзянь-бин.

— А где ты встретила Цзи-шуня? — спросила Цинь, приветливо здороваясь с Цзянь-бин.

— По счастливой случайности мы встретились на улице, — улыбнулась Цянь-бин. — К нам пришел родственник, и мне неудобно было уйти от гостя. Я очень боялась, что бабушка не отпустит меня. Потом, правда, мне удалось уйти под каким-то предлогом, но я боялась, что приду позже всех.

— Давайте открывать собрание, — звучным голосом сказал Хуан Цунь-жэнь.

— Садитесь, — пригласил Чжан Хой-жу.

— Давайте сядем все по отдельности. — Не нужно усаживаться за круглый стол, — сказал Фан Цзи-шунь и опустился на стул из кедра около окна, облокотившись на чайный столик.

Никто не возражал. Цинь и Цзянь-бин сели рядом.

Цзюе-минь устроился рядом с Цинь. Их разделял лишь чайный столик.

Председательствовал Хуан Цунь-жэнь. Формальности на собраниях не соблюдались, каждый мог свободно высказывать свою точку зрения. Говорили сидя, как во время обычной беседы.

Первым взял слово Хуан Цунь-жэнь, выступивший как секретарь организации. Он коротко доложил о работе организации за полмесяца, упомянул, сколько получено писем, сколько отправлено и разослано брошюр. Работа организации шла успешно, и общее состояние дел было хорошим. Число сочувствующих неуклонно росло, многие проявляли интерес к платформе и деятельности организации. Брошюры, выпускаемые организацией, пользовались спросом повсюду, еще больший спрос был на новые книги. Поступило много писем с просьбой расширить читальню, еще раз поставить пьесу «Накануне» или другую, подобного содержания. Среди учащихся некоторых известных учебных заведений семена, посеянные их организацией, попали на благодатную почву. Идеи справедливости и энтузиазм самопожертвования легко воспламеняли и воодушевляли молодые сердца. И хотя сейчас, в этой комнате, они представляли собой только маленькую организацию, они отнюдь не были одинокими. Там, среди широких масс, было очень много людей, готовых пожертвовать всем, что они имели, мечтающих принять участие в их работе. Чаяния этих людей совпадали с их собственными чаяниями. Эти люди тоже ненавидели несправедливость и зло, неразумный, неравноправный социальный строй, тоже стремились к счастью всего человечества.

Слова и взгляд Хуан Цунь-жэня воспламенили всех участников собрания, вселили в них надежду. Присутствующие были захвачены его речью, казалось, она исходит из глубины их собственных сердец.

Хуан Цунь-жэнь кончил. Все смотрели на него с любовью (а кое-кто даже восторженно). Каждый испытывал необычайный подъем. Волна энтузиазма снова охватила всех. Они чувствовали, что готовы с радостью отдать свою жизнь во имя счастья народа, во имя счастья человечества.

Затем Чжан Хой-жу сделал доклад о связи их организации с различными сочувствующими организациями.

Только в одной их провинции насчитывалось шесть-семь таких организаций: общество «Пробуждение», «Равенство», «Свет», два общества «Рассвет» в разных уездах и крупнейшее общество «Современность» в городе Чунцине. В их провинции распространялись наиболее массовые брошюры, издаваемые этой организацией: «Новое течение XX века», «Колокол свободы», «Обращение к молодежи» и т. д. Чунцинское общество недавно послало своего представителя в Шанхай закупить печатный станок и подготавливало оборудование небольшой типографий. В письме, полученном от этого общества, его секретарь предложил созвать в центральном городе провинции конгресс, или координационное совещание всех организаций. Общество запрашивало на этот счет мнение всех сочувствующих организаций и по получении их согласия предлагало обсудить конкретные меры.

Конгресс… Соберутся вместе братья по духу, они впервые встретятся и поведают друг другу свои самые заветные думы и чаяния. И не только раскроют свою душу, но н с искренностью юности отдадут все свои молодые силы осуществлению их единственной цели. Благородная чистота этой великой идеи очаровывала молодые сердца. Бороться за счастье человечества, за счастье огромного большинства людей, за счастье тех, кто гибнет в пучине страданий. Это значит обновить и спасти страну, разрушить старый строй и создать новый, уничтожить старое общество и построить новое. На смену несправедливости и угнетению придут равенство и свобода, заря братства осветит весь мир. Эти молодые люди имели склонность к преувеличению, но их нельзя было обвинить в недостатке искренности. Всей душой они верили в свои могучие силы. Но они отнюдь не собирались использовать эти силы в личных интересах. Они жаждали озарить лучом света мир мрака, согреть души несчастных. Они пожертвовали своими классовыми интересами и привилегированным положением, пожертвовали своей спокойной и обеспеченной жизнью, движимые лишь одним стремлением: чтобы спокойная и обеспеченная жизнь стала достоянием всех людей. Сколько самозабвения, широты заключалось в этих мечтах! Эти юноши нашли удовлетворение в самопожертвовании, за разрушением видели счастье. Они были глубоко увлечены этими идеями и преисполнены уважением к своим единомышленникам. Это была единая духовная семья. Они и их товарищи во всей стране были родными братьями и сестрами. Им, рассеянным по всем уголкам страны, еще ни разу не приходилось собираться вместе. А теперь блеснул луч надежды. Нашелся человек, который предложил это. Какая это была волнующая весть! Их сердца затрепетали от радости. Никто не возразил против этого предложения, никто не выразил ни капли сомнения.

Фан Цзи-шунь, выступивший первым, не только поддержал его, но и высказал множество своих собственных соображений. Его речь, ясная, сильная, стройная, легко воспринималась слушателями. Высказанные им соображения относительно созыва конгресса были правильными и ни у кого не вызвали возражений. Однако необходимо было обсудить конкретные мероприятия по созыву конгресса, заранее составить детальный план, предусмотреть количество делегатов от каждой организации, источники средств, продолжительность работы конгресса, размещение делегатов, повестку дня, конспирацию и т. д. С дополнительным предложением выступил Хуан Цунь-жэнь. С краткими речами выступили также Чжан Хой-жу и Цзюе-минь. Предложений и дополнений больше не последовало. Решили свою точку зрения по этому вопросу высказать в письме чунцинскому обществу. Ответственность за составление проекта письма была возложена на Чжан Хой-жу, исполнителями были Цзюе-минь, Цинь и Чэн Цзянь-бин. Такие письма писались кодом. Кодов применялось несколько. На написание и чтение письма требовалось время. Как правило, письма, зашифрованные или расшифрованные одним человеком, проверялись другим. Обычно этой проверкой занимались Цинь и Цзянь-бин. Поэтому Чжан Хой-жу, согласившись разработать проект ответного письма, сказал Цзюе-миню:

— Немного позже я передам тебе черновик. Вы с Юнь-хуа зашифруйте его пятииероглифным кодом и отправьте. — Юнь-хуа было вторым именем Цинь. Пятииероглифный код заключался в том, что истинное значение имел каждый пятый иероглиф текста.

— Хорошо, — как обычно, улыбнулся Цзюе-минь. Он повернулся к Цинь и рассмеялся: — Сегодня вечером тебе опять придется задержаться.

— Тогда вели Юань-чэну сходить к нам домой и предупредить мать, а то я сказала ей, что сегодня рано вернусь, — тихо проговорила Цинь.

Цзюе-минь кивнул головой:

— Знаю.

Чжан Хуань-жу сделал в свою очередь сообщение о периодическом органе: еженедельнике «Интересы народа», который выходил уже два года. В последнее время его тираж превысил две тысячи экземпляров, число постоянных подписчиков перевалило за триста. Один чунцинский книжный магазин в своем письме, адресованном организации, гарантировал распространение трехсот экземпляров каждого номера. Кроме того, отделы закупок учебных заведений двух-трех уездов заказали по нескольку экземпляров. Непрерывно увеличивалось количество распространяемых экземпляров, росли доходы. Еженедельник крепко встал на ноги.

Это был всего лишь простой перечень, но и он воодушевил молодые сердца. Они знали, что далекие друзья сочувствуют им. Это был отклик. Из далеких мест, от незнакомых людей они непрерывно получали поддержку. Это был ответ на их призыв. Всего на несколько экземпляров больше продано, пришло всего лишь несколько писем, — все было очень важно. Молодые сердца легко находят общий язык и верят друг другу. Поэтому они придавали огромное значение этому сочувствию. Юности свойственны высокие порывы: даже капля надежды может воодушевить ее на далекий и трудный путь.

После Чжан Хуань-жу выступил главный редактор еженедельника Фан Цзи-шунь. Он обрисовал общее положение дел, изложил план работы на третий год существования еженедельника, привел мнения читателей и предложил меры по улучшению еженедельника. Он призвал товарищей, не принимающих участия в редакционной работе, к всесторонней критике еженедельника, призвал их внести свой вклад в дело дальнейшего его развития.

Выступавших на этот раз было много, но споров не возникло. Все говорили откровенно, стараясь быть справедливыми. Никто не выразил неудовлетворения работой еженедельника, но все надеялись, что в дальнейшем еженедельник станет еще содержательнее. Всех приятно поразило сообщение о том, что присланы рукописи из Шанхая и Чунцина.

Цинь говорила очень мало, она спросила все ли из присутствующих читали статью о Софье в ежемесячнике «Свобода» и предложила перепечатать ее. Она заявила также, что необходимо широко распространить эту статью, чтобы люди, которые знают лишь о деятельности Эллен Кей[6] и Иосано Акико[7], поняли, что в женском освободительном движении появилось новое направление.

— Статью Цзюе-хоя? Читал. Замечательно! Я тоже думаю ее перепечатать. Цзюе-хою в Шанхае легко находить такой материал, а у нас здесь днем с огнем ничего не сыщешь, — воодушевился Фан Цзи-шунь.

Чэн Цзянь-бин и У Цзин-ши, еще не видевшие журнала, стали с жаром расспрашивать о статье. Те, кто читал, рассказывали ее содержание. Хуан Цунь-жэнь и Чжан Хой-жу прочли статью.

— Нашему журналу как раз и недостает таких зажигательных статей о жизни революционеров, — возбужденно заявил Чжан Хой-жу, после того как рассказал биографию Софьи Перовской.

— Нужно написать письмо Цзюе-хою, чтобы он и его товарищи побольше присылали таких статей, — предложил Цзюе-минь.

— Отлично. Ты, Цзюе-минь, сегодня напиши ему об этом. Я не буду писать второго письма, — решительным тоном заявил Фан Цзи-шунь. Он часто говорил таким тоном. Сомнения были незнакомы ему. Его мысль работала четко, решения принимались молниеносно. И он радостно добавил: — Теперь у нас с журналом дело пойдет. Такие хорошие статьи не дадут читателю скучать!

— А к следующему номеру у тебя какие свои статьи? — спросил Чжан Хой-жу. — Ты же не можешь сам не писать лишь потому, что у тебя много статей других!

— Я сейчас пишу одну небольшую вещичку. Опять громлю «мудрейших из мудрых», — сдержанно улыбнулся Фан Цзи-шунь: он вспомнил наиболее удачные места из своей статьи.

— Вот и прекрасно! Наш журнал давненько не разносил их. За последнее время они опять распоясались. Все время посылают телеграммы разным высокопоставленным лицам, пишут всякие пакости. Осточертело! — весело рассмеялся Чжан Хой-жу.

— Они, кажется, и нас удостоили своим вниманием. Я слышал, Фэн Лэ-шань недавно в письме к директору Педагогического института просил обратить внимание па настроения студентов. Он писал, что экстремисты проникли в институт и сеют там смуту, — уже серьезным тоном сказал Фан Цзи-шунь.

— Тогда он, наверное, и нашему директору написал. Вот схожу в институт, разузнаю, — возмущенно заявил Чэнь-чи.

— За ваш Институт иностранных языков беспокоиться нечего. Директор Ляо всегда был передовым человеком. Он не станет их слушать. А наш директор совсем не такой, — произнес Фан Цзи-шунь. Тут на его лице снова появилась пренебрежительная улыбка, и он продолжал: — Вообще-то это пустяки. Силенок у них мало.

— Я тоже так думаю. Они одной ногой уже в могиле. А мы как раз в расцвете сил. Где им с нами тягаться! — убежденно, звонким голосом сказал Цзюе-минь.

— Нужно обсудить еще вопрос о юбилейном заседании, посвященном двухлетию нашего журнала, — громко заявил Чжан Хуань-жу, привлекая всеобщее внимание.

— Правильно. Это непременно нужно сделать. Осталось немногим больше двух месяцев, а со временем у нас туго, — подхватил Фан Цзи-шунь.

Это тоже было важно. Еженедельник был их любимым детищем. Они не щадили сил, пестуя его. Их первенец погиб, едва увидев свет. Они не забыли обстоятельств его гибели. А теперь другое детище крепко стало на ноги, дышит полной грудью, пережило трудности и наконец, стоит на пороге третьего года своего существования. Это было доказательством их энергии, упорства, лишений, веры к дружбы. Журнал как бы еще теснее сплотил их. Он принес им уверенность, укрепил веру в себя, впитал в себя их духовные силы. Юбилей журнала — это замечательная дата. Все они считали необходимым по-настоящему отметить этот юбилей. Последние дни они часто говорили об этом. Теперь до юбилея остались считанные дни и им нужно было откровенно высказать свои соображения.

Взволнованно звучали слова выступавших. Каждый высказал все, что было у него на душе. Был избран подготовительный комитет. В него вошли Чжан Хуань-жу, Хуан Цунь-жэнь, Гао Цзюе-минь, Цинь, Чэн Цзянь-бин. Никто не отказался, так как все понимали, что причин для отказа нет. На юбилей тут же решено было пригласить кое-кого из сочувствующих, а также и тех, кто оказывал косвенную помощь журналу, чтобы и те приняли участие в общем веселье. Необходимо организовать самодеятельность, выпустить юбилейный номер журнала, увеличить продажу журнала, отпечатать новые брошюры. У каждого были свои мысли, свои мечты. Все с волнением думали о дне юбилея.

Официальная часть закончилась. Все, у кого были дела, разошлись. Остались только члены комитета по подготовке юбилея, чтобы продолжить обсуждение своих дел. Сам Чжан Хой-жу, хотя и не был членом комитета, тоже остался в гостиной. Он то и дело выходил и приносил чай и печенье.

Пять членов комитета, охваченные радостным возбуждением, горячо обсуждали подготовку к юбилею. Споров не было. Каждый выступал, предлагая что-нибудь новое. Эти предложения, взаимно дополняя друг друга, вылились в стройную систему единодушных решений. Юбилейный выпуск будет редактировать Фан Цзи-шунь; вместо различных номеров художественной самодеятельности поставят пьесу; список приглашенных — сочувствующих и друзей — составляют Хуан Цунь-жэнь и Чжан Хой-жу на основе переписки; юбилейный номер выпустят удвоенным тиражом бесплатно и объявят об этом в газетах, специально выделенным людям будет поручено распространение юбилейного выпуска во всех учебных заведениях. Выбор и аренду помещения договорились возложить на Хуан Цунь-жэня и братьев Чжан, а составление брошюр — на Цзюе-миня (это было несложное дело, так как следовало лишь отобрать и отпечатать одну-две старых статьи). На этом заседании члены комитета разрешили все важнейшие вопросы.

После заседания Чжан Хой-жу с братом пригласили всех поужинать. Цинь, вспомнив о Юнь и Шу-хуа, ожидающих ее в семье Гао, отказалась. Цзюе-минь поддержал ее. Хозяева не настаивали. Только Чэн Цзянь-бин ласково удерживала ее, продолжая разговор. Цзюе-минь с Хуан Цунь-жэнем терпеливо ждали. Их беседе, казалось, не будет конца. Сестра Чжан Хой-жу приказала служанке принести лапшу. Всем пришлось сесть за стол и приняться за ужин.

— Хой-жу, у твоей сестры золотые руки! — восхищенно сказал Цзюе-минь, покончив с ужином и ставя тарелочку на стол.

— Она очень любит вас всех, — с довольной улыбкой отвечал Чжан Хой-жу. — Она считает вас достойными людьми и всегда просит меня оставлять вас на ужин.

— Да, старшая сестра к нам хорошо относится. Но если бы она узнала, чем мы занимаемся, она умерла бы от страха, — сказал Чжан Хуань-жу и расхохотался.

— Она не узнает? — озабочено спросила Чэн Цзянь-бин.

— Как она узнает? Она уверена, что мы исповедуем какую-то европейскую религию, что-то вроде христианства. Она считает, что для людей, читающих иностранные книги, нет большого греха исповедовать иностранную религию. Ей очень по душе наше поведение, — с теплой улыбкой вставил Хуан Цунь-жэнь. Он раньше других познакомился с Чжан Хой-жу и был в курсе домашних дел семьи Чжан.

Его слова рассмешили всех.

— Ну, как, теперь ты в жару не надеваешь ватный халат? Тебе повезло! — сдерживая смех, спросила Чэн Цзянь-бин. Она слышала историю о том, как Чжан Хой-жу в самую жару прогулялся в ватном халате. У него не было денег, чтобы внести месячный пай в еженедельник, и он, облачившись в ватный халат в жаркий день, понес его на себе в ломбард. Это было два года тому назад.

— Теперь не приходится закладывать вещи, — весело улыбнулся Чжан Хой-жу. — Сейчас я могу попросить денег у старшей сестры, она не отказывает. За последние два года она стала верить нам.

— Говори тише, а то она услышит, — оборвав смех, озабоченно произнесла Цинь.

— Пустяки. Последнее время она стала туга на ухо. А потом, она же нам верит и, конечно, не будет подслушивать, — с улыбкой успокаивал ее Чжан Хуань-жу.

— А вот еще забавная история, — смеясь, начал Чжан Хой-жу. — Сестра все время заговаривала со мной о женитьбе. Собиралась даже сосватать мне невесту. Не зная, как от нее отделаться, я сказал ей, что люди, читающие иностранные книги, признают свободную любовь по примеру заграницы, и разговоры о моей женитьбе прекратились. Недавно она опять принялась за старое. Стала приставать ко мне с расспросами, нет ли у меня подруги сердца и почему я не собираюсь жениться. Она меня так доняла, что я показал ей прошлогоднюю фотографию, где я снят с Чэнь-чи после представления пьесы «Накануне» и сказал, что это и есть моя подруга. Она поверила, очень обрадовалась и сказала, что ей понравилась эта барышня и она хочет, чтобы я пригласил ее к нам! Ну как, забавная история?

Не успел он закончить, как все покатились со смеху.

— В таком случае, ты как-нибудь попроси Чэнь-чи загримироваться и прийти к вам. Посмотрим, какое он произведет впечатление на нее. Вот будет интересно, — прыснула Чэн Цзянь-бин.

— Нет, так нельзя. В один прекрасный день обман обнаружится, и она перестанет нам верить, — по-прежнему ласково улыбаясь, отрицательно покачал головой Хуан Цунь-жэнь.

Чэн Цзянь-бин хотела еще что-то сказать, но в комнату вошла служанка с тазом воды для умывания.

— Ван-ма, с полотенцем мы сами управимся, а ты принеси еще тазик водички, — вежливо попросил Чжан Хой-жу служанку. Та поставила таз с двумя полотенцами на чайный столик, и Чжан Хой-жу пригласил друзей умыться. Разговор прекратился.

Ван-ма внесла второй таз, и все по очереди умылись. Гости стали прощаться. Они перекинулись еще двумя-тремя фразами и договорились о следующем заседании.

Выйдя на улицу, гости распрощались с хозяевами. Цинь и Цзюе-минь шли вместе, а у Чэн Цзянь-бин попутчика не было. Хуан Цунь-жэнь, собиравшийся было остаться у Чжанов, услышав, что Чэн Цзянь-бин пойдет одна, словно брат, заботящийся о младшей сестре, предложил:

— Цзянь-бин, я провожу тебя — Девушка с радостью согласилась. Цинь тоже была довольна. Вчетвером они миновали две улицы. На перекрестке им предстояло расстаться. На углу улицы помещалась станция паланкинов. Цинь и Цзюе-минь наняли двухместный паланкин. Чэн Цзянь-бин и Хуан Цунь-жэнь, проводив их взглядом, свернули за угол.

10

Когда Цинь и Цзюе-минь возвратились к дому Гао, солнце еще не зашло. Паланкин остановился в центральном зале, и они не спеша, пройдя через боковую дверь, направились во внутренние комнаты. Там царила тишина; не было ни души. Цзюе-минь удивленно сказал:

— Почему так тихо, куда все ушли?

— Наверное, никого нет дома. Разве ты не видел, что в центральном зале нет ни одного паланкина? — отвечала Цинь.

— Но ведь брат говорил, что сегодня будет дома, — с сомнением произнес Цзюе-минь.

— Тогда, значит, это тетя Чжоу уехала в паланкине, — сказала Цинь и добавила: — Зайдем-ка сначала в комнату Цзюе-синя.

Они направились к Цзюе-синю. Когда они шли по коридору, до них донеслись еле слышные звуки разговора.

— Что они там делают? — удивился Цзюе-минь. Раздвинув дверную занавеску, они вошли.

Цзюе-синь сидел на вертящемся стуле около письменного стола; напротив стояли Шу-хуа и Юнь. Здесь же, за столом, подперев руками подбородок, примостилась Шу-чжэнь, рядом с ней стояла Ци-ся. Услышав шаги, Шу-хуа подняла голову и увидела Цзюе-миня и Цинь. На лице ее появилось выражение радости, но она, не сказав ни слова, сделала им знак сохранять молчание.

Цзюе-минь и Цинь молча подошли к столу. Сначала они не понимали, что здесь происходит, но когда подошли поближе, им все стало ясно: так это механический «вызыватель духов»! Они с трудом удержались от смеха.

Глаза Цзюе-синя были закрыты, казалось, он крепко спит. Его руки опирались на небольшую дощечку в форме сердца, которая снизу имела две деревянных стойки с укрепленными на них колесиками. С краю в дощечке проделано небольшое отверстие с вставленным в него карандашом. Когда нажимали рукой на дощечку, колесики приходили в движение и карандаш начинал беспорядочно чертить иероглифы на подложенном снизу листе бумаги.

Дощечка называлась «вызывателем духов»; лет пять шесть тому назад эта «игрушка» пользовалась большим успехом, и сам Цзюе-минь также забавлялся ею вместе с другими, но сейчас он уже больше не верил в этот вздор.

— Сестра, видишь ли ты нас? — сказала Юнь, с трудом сдерживая слезы. Она напряженно вглядывалась в дощечку и лежавший под ней лист бумаги.

Дощечка двигалась над листом бумаги, слышно было, как поскрипывали колесики.

— Смотрите, смотрите! — вдруг вскрикнула Шу-хуа, пристально глядя на бумагу.

Цзюе-минь сзади подошел к Шу-чжэнь. Она обернулась, испуганно взглянула на него и сказала тихо и торжественно:

— Хой здесь.

Ничего не ответив, Цзюе-минь посмотрел на Юнь. По ее розовым щекам катились блестящие слезинки, во взгляде девушки можно было прочесть противоречивые чувства; казалось, она всю жизнь готова смотреть на эту дощечку, на эти линии и неразборчивые иероглифы на бумажном листке. Улыбка сбежала с лица Цзюе-миня. Он взглянул на Цинь и увидел сочувствие, светившееся в ее глазах.

— Сестра, знаешь ли ты, что у нас здесь все идет хорошо? И бабушка и мама часто вспоминают о тебе. Братец Мэй скоро женится, — со слезами говорила Юнь, обращаясь к дощечке, как будто в самом деле беседовала с духом своей сестры.

Карандаш скользнул по бумаге очень быстро, и Юнь не могла разобрать ни одного иероглифа. Вдруг Шу-хуа вскрикнула:

— Смотрите, иероглиф «я»!

Юнь взглянула на карандашные черточки и действительно увидела иероглиф «я». Начертив два иероглифа «я», карандаш снова стал чертить беспорядочные линии, но затем как будто вновь начал изображать какие-то знаки.

— Смотрите, слово «страдание»! — воскликнула Шу-хуа.

— А это иероглиф «испытывать», — с горечью произнесла Цинь.

— «Я испытываю страдания», — с болью пробормотала Шу-хуа.

— Сестра, сестра, не нужно страдать! Скажи мне все, о чем ты думаешь. Я здесь. Видишь ли ты меня? Что же заставляет тебя страдать даже сейчас? Мы ведь были с тобой так дружны, ты ничего не должна скрывать от меня… — В голосе Юнь звучала скорбь; лицо ее было залито слезами. Она не отрываясь смотрела на движущийся «вызыватель духов».

Несколько слезинок скатилось по щекам Шу-хуа. Шу-чжэнь все время вытирала глаза рукою. Даже Цинь, которая не верила в этот вздор, почувствовала, что на глаза ей навертываются слезы.

— «Прошедший»… — произнесла Шу-хуа первый иероглиф, а затем стала читать дальше: — «прошлое»… «не»… «вспоминать»… Она говорит: «Не в силах вспоминать о прошлом»!

— Не в силах вспоминать… — как во сне повторила Юнь и добавила: — Действительно, незачем вспоминать…

Обращаясь к «вызывателю духов», она снова спросила:

— Сестра, можем ли мы с тобой встретиться еще?

«Вызыватель духов» начертил: «не знаю», а затем на бумаге показались слова: «брату Мэй тяжело».

— Удивительно, ведь она все знает! — изумленно сказала Шу-хуа.

— Сестра, защити же нашего Мэя, у него такое слабое здоровье, — всхлипывая, попросила Юнь.

На этот раз «вызыватель духов» двигался особенно долго, написав подряд много иероглифов; Шу-хуа медленно прочитала:

«Людские дела изменчивы, будущее — смутно; прежде всего надо спасать самого себя, нельзя откладывать этого на долгое время; я ухожу».

— Сестра, не уходи! Сестра, сестра… — молила Юнь. Казалось, она хотела вернуть самое дорогое, что было у нее в жизни. Ее широко открытые глаза неотрывно смотрели на маленькую дощечку и на лист бумаги, испещренный неразборчивыми знаками. Слезы капали на бумагу.

— Она ушла, — разочарованно сказала Шу-хуа, вытирая мокрые от слез глаза.

Шу-хуа не ошиблась. Карандаш перестал чертить знаки: на бумаге появлялись лишь кружки и кривые линии. Цзюе-синь по-прежнему казался погруженным в сон. Руки его лежали на дощечке, глаза были плотно закрыты, из слегка приоткрытого рта медленно стекала струйка слюны.

— Сестра, сестра… — жалобно, с отчаянием продолжала звать Юнь, в ее голосе звучали ласка и печаль.

Но тут Цинь, положив руку на плечо Юнь, ласково сказала:

— Не надо, Юнь, это бесполезно. Все уже кончилось, да к тому же и писала-то ведь не Хой.

— Разве ты не видела? Она же многое нам сказала, — с горечью возразила Юнь, которая верила во все, что видела. К тому же, ей так хотелось поговорить с умершей сестрой! Она не могла поверить, что все эти иероглифы вовсе не были написаны духом Хой.

— Мы поговорим об этом позже, а сейчас ты должна немножко успокоиться, — убеждала ее Цинь, исполненная сочувствия. Она понимала, что происходит в душе Юнь, и ее мучили те же воспоминания. Она сама была бы рада, если бы Хой могла с ними поговорить. Но не в пример Юнь, она не верила в существование духов и знала, что действие «вызывателя духов» — лишь одно из явлений гипнотизма.

Видя, что брат еще не пришел в себя. Цзюе-минь, растолкал его.

Цзюе-синь открыл глаза и с изумлением уставился на присутствующих. Его удивляло, почему Юнь плачет, глаза Шу-хуа и Шу-чжэнь мокры от слез, а на лице Цинь застыло выражение скорби.

— В чем дело? В чем дело?… — спросил он.

— Приходила Хой и долго беседовала с нами, — отвечала Шу-хуа.

— Что она говорила? Расскажите же поскорей! — проговорил Цзюе-синь, изменившись в лице.

Шу-хуа стала подробно рассказывать ему о происшедшем: как вначале на бумаге появился иероглиф «Хой», как они поняли, что это именно Хой, что они спрашивали у нее и как она отвечала, как сказала о том, что она одинока, что ей тяжело… Все остальное Цзюе-минь и Цинь уже знали. Цзюе-минь с чувством жалости смотрел на Цзюе-синя и думал о том, как в этом слабом теле может умещаться столько переживаний.

Цзюе-синь слушал, позабыв обо всем на свете. Он напряженно вглядывался в лицо Шу-хуа, как будто опасаясь, что слова, слетавшие с ее губ, могут исчезнуть. Не успел он услышать и несколько слов, как глаза его заблестели, и слезы потекли капля за каплей. Но он не вытирал их, напряженно слушая Шу-хуа.

Ее рассказ заставил Юнь, которую только что успокоила Цинь, снова расплакаться. Низко опустив голову, Юнь закрыла лицо платком. Ей не хотелось, чтобы все видели, как у нее от слез по лицу размазались крем и пудра.

Увлеченная своим рассказом, Шу-хуа не замечала, что Цзюе-минь делает ей знаки замолчать. Ее слова безжалостно жгли сердце Цзюе-синя, мучили его душу, не давая ни минуты покоя. Шу-хуа и в голову не приходило, что она поступает очень жестоко. Однако Цзюе-минь понял это и, вмешавшись в разговор, быстро спросил:

— Откуда у вас эта штука? Как это вы о ней вспомнили?

— Цзюе-синь достал ее из старого сундука, где она, как говорят, лежала уже много лет, — отвечала Шу-хуа.

Цзюе-синь испытывал страшные мучения, сердце его пронзила острая боль. В то же время он чувствовал и нечто вроде удовлетворения. Ему хотелось, чтобы люди говорили о Хой, называли ее имя, — тогда ему казалось, что Хой не умерла, что она не забыта. Слезы принесли ему облегчение, ослабили его душевное напряжение. Он слегка вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Брат, ну зачем тебе понадобилось возиться с этим «вызывателем духов»? Ведь ты прекрасно знаешь, что все это — вздор, зачем же себя мучить зря? — с легким укором произнес Цзюе-минь, взглядом успокаивая брата.

— Ты говоришь — вздор? Не верю! Ведь совершенно ясно, что все это говорила Хой! — запротестовала Шу-хуа.

Цзюе-минь бросил укоризненный взгляд на Шу-хуа и мягко ответил:

— Это — одно из проявлений подсознательного, доверять таким вещам нельзя. Тебе этого не понять, а брат об этом знает.

— Цзюе-синь! — воскликнула Шу-хуа удивленно. Она было хотела сказать что-то, но Цзюе-синь опередил ее:

— Мне также известно, что духов нет и что Хой не может с нами встречаться и беседовать. Однако нельзя сказать, что проявление «подсознательного» — вздор. Все сказанное здесь — все-таки ее слова. Это все равно, что мы бы сейчас достали ее фотокарточку и посмотрели на нее, а в этом ничего плохого нет. Ведь все мы вспоминаем о ней. Юнь предложила позвать ее, вот мы и попробовали.

Цзюе-синь говорил медленно, фразу за фразой, лицо его выражало страдание. Он не плакал, но выглядел жалким и беспомощным.

— Я знаю, знаю, — с легким волнением отвечал Цзюе-минь. Ему до боли было жаль брата. — Но разве этим ты не мучаешь себя еще больше? — продолжал он. — Пусть прошлое останется прошлым, к чему возиться с этим «вызывателем духов»? Если во-время ничего нельзя было сделать, то зачем мучить себя сейчас поздним и бесполезным раскаянием?

— Не укоряй меня, я все понимаю, — умоляюще проговорил Цзюе-синь, низко опустив голову и судорожно сжимая руку Цзюе-миня.

— Я вовсе не упрекаю тебя, упреки сейчас бесполезны. Я сочувствую тебе и понимаю твое положение. Но мне не вполне ясен твой образ мыслей и твои действия. Почему, например, ты любишь все время вспоминать о прошлом? Почему бы тебе почаще не думать о будущем? — искренне убеждал брата Цзюе-минь.

Эти слова глубоко тронули Цзюе-синя, и слезы снова брызнули у него из глаз. Перед ним, казалось, мелькнула надежда, но тут же опять погасла. Вздохнув, он сказал жалобным тоном:

— Будущее… но, какое может быть у меня будущее? Уж лучше почаще вспоминать о прошлом — оно по крайней мере может принести хоть какое-то успокоение. В моей жизни все же были счастливые дни.

Шу-хуа с недоумением смотрела на братьев. Она не вполне понимала, о чем они говорят, ей было неясно, что такое «действие подсознательного», но она верила, что они (в особенности Цзюе-минь, которого она очень уважала и любила) знают больше, чем она. Поэтому она не стала спорить с Цзюе-минем и молча слушала разговор братьев.

Охваченная горькими воспоминаниями, Юнь не в силах была прислушиваться к тому, что говорили. Усадив сестру на стул возле соседнего стола, Цинь старалась успокоить ее и что-то ласково ей нашептывала.

Шу-чжэнь по-прежнему стояла, облокотившись о стол. Казалось, она внимательно слушает разговор братьев, но в действительности их слова не доходили до ее сознании. Лицо ее, как всегда, выражало тоску одиночества и страх.

— Не надо так говорить, брат, тебе еще нет тридцати, и ты обязан думать о будущем. Лишь старцы шестидесяти — семидесяти лет могут жить прошлым.

Цзюе-минь говорил очень убедительно, он стремился развеять настроение безнадежности у старшего брата, вновь зажечь угасающий в нем энтузиазм молодости. Ему хотелось также привлечь его на свою сторону.

— Понимаю, понимаю, — кивая головой, терпеливо отвечал Цзюе-синь, — конечно, мне не переспорить тебя. Однако в жизни часто все бывает не так, — не так просто, как это мы себе представляем. И я иногда думаю о будущем, обдумываю свои небольшие планы. Но люди постоянно мешают мне делать то, что мне нравится, как будто я не имею права на счастье.

На лице Цзюе-синя все еще сохранялось выражение скорби. Он как будто хотел улыбнуться, но не мог; Судя по его тону, он не надеялся убедить других, а просто жаловался на свои горести.

Юнь уже пришла в себя. Вытирая глаза, она прислушивалась к их разговору. Цинь стояла подле нее и тоже слушала Цзюе-синя.

— Твое счастье — в твоих собственных руках. Тебе нужно побольше думать о себе и поменьше — о людях, которые тебе мешают. Ты должен бороться с ними, должен драться! Драться до конца!

Цзюе-минь, казалось, только и ждал случая, чтобы высказать свои мысли; лицо его вспыхнуло, голос зазвенел, он говорил с подъемом, желая, чтобы слова его проникли в сердца слушателей.

Лицо Шу-хуа вдруг озарилось улыбкой. Она слушала брата очень охотно, слова его пришлись ей по душе, она хотела сказать то же самое.

— Вполне согласна, это очень верно! — возбужденно сказала она.

Цинь удовлетворенно улыбнулась. Юнь тоже с интересом следила за разговором, она чувствовала, что мысли, высказанные Цзюе-минем, заслуживают внимания.

Но Цзюе-синь не чувствовал никакого воодушевления, как будто ему говорили самые обыденные вещи. Покачав головой, он сказал:

— На словах все это очень хорошо, но как это сделать… Разве можно бороться в нашем семействе? Ведь все родные принадлежат к старшему поколению! У них есть свои собственные принципы, и вырваться из их сетей невозможно.

— Я говорю не о борьбе с отдельными людьми, я имею в виду борьбу с установленным порядком! — горячо возразил Цзюе-минь, которого нисколько не смутил ответ брата. — Ты прекрасно знаешь, — продолжал он, — что весь этот строй прогнил насквозь, что он на краю гибели, и если уж ты не хочешь помочь свергнуть его, так по крайней мере не нужно идти с ним в ногу, не нужно гнить и гибнуть вместе с ним. Ты не должен приносить в жертву свое собственное счастье, свое будущее!

Воцарилось молчание. Эти слова проникли в сердце каждого, они потрясли и Цзюе-синя, показались ему из ряда вон выходящими. У него не хватало смелости бороться со старыми семейными устоями, еще меньше был он способен высказываться за свержение существующего строя. Взгляды Цзюе-синя еще не достигли такого уровня. Жизнь не привела его к пониманию причин всех тех злодеяний, несправедливостей, гнили и трагедий, которые ему приходилось видеть, — да он и не пытался понять их. Слишком высоко расценивая действия отдельных людей, он всю ответственность возлагал на них. Он недооценивал роли самого существующего строя, а иногда даже бессознательно поддерживал этот строй, так как считал, что ему приходилось сталкиваться и с положительными сторонами установленного порядка, которых не замечали его братья. Мысленно, а также в своих разговорах он часто выражал недовольство старым семейным укладом, но в душе все же был уверен в том, что если бы представители старшего поколения могли отрешиться от своего эгоизма, пожертвовать некоторыми предрассудками и внимательнее отнестись к человеческим чувствам, то все могло быть лучше. Убеждения обоих братьев были резко противоположными, и оба знали об этом. Цзюе-минь никогда не отказывался от мысли переубедить брата, хотя и видел, что надежда на успех с каждым днем уменьшается. Со своей стороны, Цзюе-синь понимал, что не в состоянии убедить в своей правоте младшего брата, но надеялся, что взгляды Цзюе-миня постепенно станут более умеренными. Однако, вопреки его ожиданиям, взгляды Цзюе-миня все прогрессировали. Цзюе-синь знал, что между его воззрениями и взглядами брата легла пропасть, но он все же не мог догадаться, до какой степени разошлись они в убеждениях. И сейчас, неожиданно (да, в известной степени неожиданно) Цзюе-синь невольно испугался, услышав слова брата.

— Это немыслимо, как ты можешь так думать?! — с испугом вскричал он. — Ты надеешься на свержение этого строя?… — Покачав головой, он запротестовал: — Но это же утопия! Этого, пожалуй, и через сто лет не достигнешь!

— Откуда ты знаешь? Ведь в прошлом такие вещи случались. Никакая гниль не может долго просуществовать, — с глубокой уверенностью, быстро проговорил Цзюе-минь.

— Но это же революционное требование! Это — социализм! — воскликнул Цзюе-синь с испуганным видом.

Спокойно взглянув на брата, Цзюе-минь улыбнулся и заметил:

— Это — требование масс молодежи. Наша эпоха должна стать эпохой молодых.

Со страхом и сомнением взглянув на брата, Цзюе-синь устало промолвил:

— Я не вполне тебя понимаю. И ты пошел дорогой нашего младшего брата? Все вы пошли этой дорогой…

Цзюе-минь молча смотрел на него.

— Какой дорогой? — не удержавшись, вмешалась Шу-хуа.

Удивленно посмотрев на Шу-хуа, Цзюе-синь тихо сказал, покачивая головой.

— Тебе это непонятно.

— Поэтому я и прошу тебя объяснить. Скажи мне, что это за дорога? — допытывалась Шу-хуа.

Цзюе-синь сделал вид, что не расслышал ее вопроса.

— Это очень, очень дальняя дорога, — вдруг ясно и отчетливо ответил ей Цзюе-минь.

Шу-хуа не поняла. Стоявшая в стороне Цинь, глядя с легкой улыбкой на Цзюе-миня, кивнула ему.

11

Вечером Юнь отправилась домой. В отличие от своей покойной сестры эта молодая девушка в минуты тоски всегда плакала, стараясь утопить свое горе в слезах, а в минуты радости, забыв обо всем, от всей души веселилась. Она прожила меньше, чем ей предстояло прожить, и, конечно (так она думала) впереди ее ждало счастье, а не горе, которое переживали на ее глазах другие. Она ведь еще не знала горестей; жизнь ее проходила довольно спокойно.

В кругу семьи Юнь испытывала легкое чувство одиночества и поэтому часто вспоминала покойную сестру; однако эти воспоминания не ранили ее сердца — она могла спокойно устраивать свою собственную жизнь. У нее была отдельная комната, в которой она могла заниматься. Иногда она шла поболтать с бабушкой, теткой или матерью. Для чтения времени у нее было достаточно. Она любила читать стихи поэтов Танской эпохи[8] и переводные романы западных писателей; переводную литературу рекомендовали ей Цинь и Цзюе-минь. Цзюе-минь приобрел выпущенную издательством «Шан у» серию таких романов. Двести книжек миниатюрного формата лежали в новом книжном шкафу в его кабинете. Юнь брала оттуда книгу за книгой и уже прочитала больше тридцати романов. Конечно, она не могла полностью понять содержание этих книг и жизнь, которую в них описывали. Но она чувствовала как возрастал у нее интерес к этим книгам. В них говорилось о радостях свиданий и горестях разлуки. Их герои казались ей то бесконечно далекими, то очень близкими. Нравы и обычаи оставались для нее чуждыми и странными, но она понимала горячие сердца героев, они вызывали в ней сочувствие. Судьба их зарождала в ней смутные надежды и мечты, уносила ее в другой мир, и это — вместе с ярким солнцем, теплым ветерком или сверкающим ясным месяцем и мерцающими в синеве звездами, щебечущими птичками, ароматными цветами, светлыми комнатами и улыбающимися молодыми лицами — вселяло радость в ее сердце и наполняло ее верой в будущее.

Дома Юнь иногда испытывала одиночество, но стоило ей попасть в дом Гао, как это чувство моментально исчезало. Правда, в доме Гао ей тоже случалось поплакать, но здесь она чувствовала, что несколько молодых сердец бьются вместе с ее сердцем, что эти молодые люди радуются и печалятся вместе с ней и что она может поведать им свои сокровенные мысли.

Она любила проводить время в семье Гао и никогда не упускала случая побывать там. Как только Цзюе-синь или Шу-хуа приглашали ее, она тотчас же соглашалась приехать, и мать всегда отпускала ее. Но бабушка обычно посылала за ней, и она не могла подолгу задерживаться. Каждый раз, прощаясь с хозяевами и садясь в паланкин, она чувствовала, как сильно привязана к этим людям.

На этот раз она провела в доме Гао только один вечер, так как бабушка прислала за ней Чжоу-гуя. Садясь в паланкин, она все еще видела улыбающиеся лица Цинь и Шу-хуа, а когда паланкин проносили по внутреннему дворику, в ушах ее все еще звучали их голоса. Но вот паланкин миновал ворота и оказался на улице, которая уже начала погружаться в тишину.

В паланкине было тихо и сумрачно, но сердце Юнь наполняло теплое чувство. Ей казалось, что она все еще находится вместе с девушками семейства Гао, шутит и смеется с ними в саду. Паланкин миновал две улицы, и, когда он оказался на перекрестке, она услышала звуки гонга. Они доносились из боковой улицы. Вначале они приближались, а затем стали медленно затихать, — паланкин Юнь продолжал двигаться вперед.

Как и для многочисленных жителей города, звуки гонга были для Юнь очень привычны. Но на этот раз они почему-то, проникнув ей в душу, нарушили ход мыслей.

Постепенно мысли ее сосредоточились на покойной сестре: ведь сегодня Хой говорила с ней!

Но все это уже казалось сомнительным. Ясно, что написанное на бумаге могла сказать только Хой, но они (и в особенности Цзюе-минь) считали, что это — лишь действие «подсознательного». Юнь не понимала этого слова, но знала, что они не могут ее обманывать. Ее терзали сомнения. Постепенно воспоминания о Хой полностью овладели ею.

Носильщики почти все время несли паланкин по тихим улицам. По обеим сторонам тянулись дома, ворота везде были заперты, лишь старые деревья протягивали из-за стен свои ветви, образуя густую тень. Чжоу-гуй с фонарем шел впереди, носильщики двигались за красноватым светом фонаря, раздавались мерные звуки шагов. Позади два носильщика несли еще один паланкин, с прикрепленным небольшим фонарем. Все вокруг выглядело однообразным и заброшенным, сидевшую в паланкине Юнь охватила тоска. Она напряженно думала; и от этого ей становилось еще тяжелее.

Вскоре паланкин внесли в ворота дома семейства Чжоу. На центральном дворике Юнь спустилась на землю и пошла к бабушке пожелать доброго вечера.

Старая госпожа Чжоу беседовала с ее матерью и теткой: когда она увидела вошедшую Юнь, ее старческое лицо озарила радость. Поздоровавшись со старшими, Юнь собралась было пойти к себе, но старая госпожа Чжоу остановила ее:

— Не уходи, посиди немножко с нами.

Обернувшись, она сказала служанке:

— Цуй-фэн, принеси-ка барышне скамеечку.

Старая госпожа Чжоу велела Цуй-фэн поставить скамейку рядом с ней и усадила Юнь возле себя. Юнь пришлось остаться.

— Ну, хорошо вы провели сегодня время? — с улыбкой спросила старуха.

— Очень хорошо. Цзюе-синь оставался дома, — тоже с улыбкой отвечала Юнь.

— Говорят, что Цзюе-синь нездоров. Сегодня ему не лучше? Ведь он так мучился эти два дня, — сколько беспокойства мы ему доставили!

— Он чувствует себя хорошо и желает вам, бабушка, тете и маме доброго здоровья, — мягко отвечала Юнь. Когда рядом не было дяди Чжоу Бо-тао, она чувствовала себя свободно и непринужденно разговаривала с бабушкой.

— Я думаю, денька через два нужно будет пригласить к нам на обед Цзюе-синя и отблагодарить его за труды. Мы ведь так часто его беспокоим, — склонив голову, промолвила старая госпожа Чжоу, обращаясь к госпоже Чэнь и госпоже Сюй.

— Вы, мама, совершенно правы, — в один голос отвечали те, а госпожа Чэнь добавила:

— Вы уж, мама, пожалуйста, выберите день.

— Хорошо, дайте мне подумать, — задумчиво отвечала старая госпожа Чжоу. — Пожалуй, хорошо будет принять его через два дня, когда он совсем оправится.

— Правильно, — отозвалась госпожа Чэнь.

Во время разговора Цуй-фэн стояла рядом со старой госпожой, поддерживая трубку кальяна и набивая ее табаком. Старуха выкурила несколько трубочек подряд. Разговор прекратился, слышалось лишь размеренное булькание воды в трубке кальяна.

— Курить больше не хочу, налей-ка мне чашку горячего чаю, — приказала госпожа служанке. Та, поклонившись, вышла с трубкой в руках.

— А Цзюе-синь все же очень хороший человек, — вдруг сказала старая госпожа Чжоу. Она продолжала думать о нем. — Вот только судьба его не балует. Поистине трудно предугадать волю неба: почему хорошему человеку она не дает счастья? Даже второй его сынишка — и тот умер! — Старуха невольно вздохнула.

— Дела людские трудно предвидеть, пожалуй, сейчас, нельзя сказать ничего определенного: Цзюе-синь еще молод, может быть, у него будут счастливые дни, — поспешно вмешалась госпожа Чэнь, стараясь утешить мать.

— А ведь это верно: когда закончится срок траура, Цзюе-синь может вторично жениться, — добавила госпожа Сюй.

— Мама, а я слышала, что Цзюе-синь на это не согласится, он ведь так любил свою покойную жену, — вмешалась Юнь. Она была уверена в твердости Цзюе-синя.

— Ну, это все одни слова. По-моему, его можно убедить, и он женится вторично. Так ведь бывает почти со всеми. А если он не согласится на второй брак, то может взять себе наложницу, — снисходительно усмехаясь, возразила госпожа Чэнь. Она чувствовала, что Юнь еще совсем ребенок и ничего не понимает в житейских делах.

— А я думаю, что Цзюе-синь не такой человек, — вступилась Юнь за брата.

Тут заулыбались и старуха и госпожа Сюй. Госпожа Чжоу сказала:

— Юнь, вы, молодые, всегда поддерживаете друг друга. Но ты еще слишком молода и в этих делах не разбираешься. Да к тому же девушке не пристало говорить о подобных вещах.

Опасаясь поставить Юнь в неловкое положение, она заговорила о другом:

— Как же ты развлекалась сегодня у Цзюе-синя? Цинь тоже была там, вы что же, — в мацзян играли?

— Нет, не играли, мы расспрашивали «вызывателя духов»… — ответила Юнь.

— Кого?… Не понимаю! — не дав договорить внучке, с изумлением перебила старая госпожа Чжоу.

— Этот «вызыватель духов»… — Юнь собралась было разъяснить бабушке, что это такое, но, почувствовав вдруг, что не может этого сделать, сказала, путаясь: — Цзюе-синь и остальные называют эту штуку «вызывателем духов»… Цзюе-синь нажимал на нее рукой, а Шу-хуа попросила Хой прийти. Я тоже с ней разговаривала.

Старая госпожа Чжоу, госпожа Чэнь и госпожа Сюй были поражены. Они не спешили узнать, что такое этот «вызыватель духов», перед их глазами стояла Хой, которая разговаривала с Юнь.

— Да что же это такое? Я что-то не понимаю, расскажи поскорее, — торопила старуха, вглядываясь в лицо Юнь.

— Юнь, деточка, о чем же ты говорила с Хой? Расскажи мне все! — умоляла госпожа Чэнь, глаза ее были полны слез, воспоминания больно кольнули ее материнское сердце.

Волнуясь, Юнь подробно рассказала обо всем происшедшем в этот день, ничего не утаив. Она сама расстроилась и вызвала слезы у старших.

Госпожа Сюй первая пришла в себя и принялась успокаивать старую госпожу Чжоу и госпожу Чэнь. Постепенно старуха перестала плакать; лишь госпожа Чэнь, опустив голову, непрерывно утирала слезы.

Подумав немного, старая госпожа Чжоу спросила:

— Как же это? Она как будто все сама видела! И о делах внука Мэя ей известно. Вот она сказала: «Будущее — смутно, прежде всего надо спасать самого себя». — Эти слова старуха произнесла очень медленно и отчетливо. — И в этих словах есть смысл. Спасать себя… В такое время, как сейчас, действительно нужно спасать прежде всего самого себя. — Старуха покачала головой, ей вдруг стало страшно. — Но почему же она не сказала всего этого раньше, ведь она скончалась больше чем полгода назад. Увы, гроб с ее телом все еще стоит в буддийском храме «Ляньхуаянь», и некому о нем позаботиться… Сколько раз я говорила сыну, чтобы он поторопил зятя с этим делом… Но он говорит, что зять знает, что делает. Ох, я чувствую себя такой виноватой перед Хой… — Ее голос становился тише и тише, тоска и гнев сдавили ей горло.

Рассказывая, Юнь также уронила несколько слезинок. Скорбь старших вызвала боль в ее душе, глубоко ее тронула, но в то же время Юнь ощутила и гнев. У нее мелькнула мысль: «Если бы тогда, с самого начала, вы что-нибудь предприняли, то сегодня вам не пришлось бы проливать слез». Прислушиваясь к словам бабушки, она смотрела на нее со смешанным чувством страха и горечи и думала: «Если бы тогда вы хоть немного понимали, что происходит, то сестру не постигла бы такая бессмысленная смерть».

— Бабушка, а ты веришь тому, что сказала сегодня Хой? — неожиданно спросила Юнь. В эту минуту в душе ее теснились противоречивые чувства: горечь воспоминаний и, в то же время, негодование, которое ей еще не приходилось испытывать. Ей казалось, что теперь она сможет отвести душу. Все они сейчас горевали о несчастной судьбе Хой, но Юнь это причиняло лишь страдания, одни страдания! В ее, как будто простом, вопросе таились укор и ирония.

— Как же не верить? — с недоумением ответила старая госпожа Чжоу. В эту минуту она не могла сосредоточиться. Она лишь видела, как тускнеет свет лампы и комната становится пустой и безжизненной. Затем ей почудился тихий, звон колокола, в глазах зарябило. Умиротворенным тоном она продолжала: — Словам духов нельзя не верить. К тому же Хой ведь была умницей — она и там заботится о нас. Подумай только, какой глубокий смысл заключен в ее словах!

Юнь вдруг показалось, что бабушка сейчас улыбнется, но она ошиблась. Лицо старухи тряслось от беззвучных рыданий.

— Когда к нам продет Цзюе-синь, мы тоже попробуем вызвать душу Хой. Я о многом хочу спросить ее! — сказала госпожа Чэнь дрожащим голосом. Она отняла платок от лица, глаза ее затуманились слезами.

— Нужно будет позвать и отца; пусть он знает, как виноват перед ней! — гневно промолвила старая госпожа Чжоу.

— Это не поможет. Его, матушка, вы ни в чем не убедите. Вот и с Мэем так же получается: отец упорно хочет женить его на девушке с очень скверным характером. Никогда мне не приходилось видеть такого книжного червя, как он! — вмешалась госпожа Чэнь, скрипя зубами от злости.

Старая госпожа Чжоу безнадежно покачала головой и замахала руками:

— Не надо говорить об этом. Все заранее предопределено, избежать судьбы нельзя. Вот и Хой говорила: «Будущее — смутно, прежде всего надо спасать самого себя».

Юнь не могла больше слушать этих разговоров. Она поднялась и под каким-то предлогом покинула комнату бабушки. Она хотела пойти к себе, но не успела она спуститься по каменной лестнице, как вдруг услышала голос Мэя:

— Сестра!

Она остановилась, ожидая, пока он подойдет к ней. По-видимому, Мэй уже довольно долго прогуливался по внутреннему дворику.

— Братец Мэй, ты еще не спишь? — удивленно спросила Юнь.

— Можно мне посидеть немножко у тебя в комнате? — робко спросил Мэй.

Юнь удивилась: обычно Мэй очень редко заходил к ней. Она согласилась и увела его с собой.

В небольшой комнатке Юнь было чисто. На столе из черного дерева, стоявшем у окна, стояла лампа; слева лежала стопка книг, а посередине стояли цветочная ваза, подставка для кистей, прибор для растирания туши, банка с водой. Там же находилась коробочка с ароматными курениями. Наискосок от двери, в правом углу, стояла кровать, у стены, рядом с дверью, два стула и изящный четырехугольный столик, на котором была большая цветочная ваза и разные безделушки. У стены, напротив письменного стола, стоял старомодный шкаф, состоящий из двух секций, в котором лежал туалетный ящик с зеркалом и некоторые другие вещи. На стене висел большой поясной портрет Хой.

Молодой Мэй давно уже не был здесь и сейчас невольно осмотрелся. Ему показалось, что все в этой комнате стало новым. Он уловил приятный аромат; увидев букет тубероз в вазе на маленьком столике, он похвалил Юнь:

— А в твоей комнате очень приятно пахнет, сестра.

Он остановился около столика.

— Садись, — ласково предложила Юнь, — ты редко заходишь ко мне с тех пор, как я перебралась сюда.

Пробормотав «да», Мэй сел на стул, стоявший у столика.

Повернув голову к брату, Юнь стояла у столика, слегка опираясь на него рукой, тень от ее фигуры заслонила свет лампы, и Юнь не видела выражение лица юноши. Все еще не понимая, зачем он пришел, она заметила вскользь:

— Твое здоровье намного улучшилось.

Она действительно заметила, что в последнее время вид у него стал несколько здоровее.

— Да, — безразличным тоном произнес Мэй и добавил. — Я и сам это чувствую.

— Ну вот и хорошо. Теперь ты должен более внимательно следить за собой, побольше двигаться. Посмотри, какое хорошее здоровье у молодежи из семьи Гао, — заботливо сказала Юнь. Она подошла к кровати и села на плетеный стул, стоявший рядом с изголовьем.

— Ты совершенно права, сестра, — покорно отвечал Мэй.

— Отец занимался с тобой сегодня? — снова спросила Юнь, видя, что Мэй никак не может начать разговора.

— Да, мы только что кончили заниматься, — равнодушно отозвался Мэй.

— Вот видишь, отец все же хорошо к тебе относится, сам занимается с тобою.

Юнь произнесла это как-то неестественно, — она вновь вспомнила о Хой. «А почему же дядя так поступил с ней?» — невольно подумала она.

— Да, — покорно согласился Мэй.

Юнь замолчала. Мэй, нахмурившись, с тоской произнес:

— А в книге все одни и те же слова…

— Какие слова? — спросила Юнь, не понимая, о чем говорит брат.

— Да вот эта книга, «Лицзи»[9]. Чем больше я ее читаю, тем страшнее становится, я просто начинаю бояться того, что я — человек. Человек так ограничен во всем, так связан… Каждый его шаг считается проступком, — жалобно промолвил Мэй. Казалось, он вот-вот расплачется.

Мэй никогда не говорил подобных вещей, он был таким покорным и послушным! Юнь удивленно смотрела на него. Он сидел с поникшей головой, бессильный, сгорбленный. Он совершенно не был похож на юношу: казалось, это сидит дряхлый, обреченный на смерть старец.

— Почему ты так говоришь? Что с тобой? — тихо, с удивлением спросила Юнь.

Опустив голову, Мэй некоторое время хранил молчание. Затем, взглянув на Юнь, сказал:

— Я ощущаю пустоту в душе и просто не в силах читать такие книги.

Он как будто несколько успокоился, но в голосе его по-прежнему звучали мольба и беспомощность.

С жалостью глядя на двоюродного брата, Юнь попыталась успокоить его:

— Потерпи немного. В следующем месяце в дом придет твоя молодая жена, и ты уже не будешь чувствовать себя одиноким.

— Да, — послушно отозвался Мэй. Когда заговорили о его будущей жене, он немного сконфузился. Но затем, поборов смущение, нерешительно заговорил: — Моя женитьба очень беспокоит меня, я постоянно вспоминаю о том, что случилось с покойной сестрой. Тогда тоже все решил отец, а в результате вот что получилось… Не знаю, что будет со мной. Это страшит меня, я боюсь, как бы не получилось так же, как… — Неожиданно умолкнув, он закрыл лицо руками и уронил голову на стол.

Его слова сначала рассмешили Юнь: как может молодой парень нагонять на себя страх! Но затем она вспомнила слышанные в доме Гао разговоры о будущей жене Мэя, подумала о судьбе Хой, и слова: «Брату Мэю тяжело», написанные «вызывателем духов», вновь встали перед ее глазами. Теперь она воспринимала слова Мэя уже по-другому. Они, эти слова, словно слезы, падали на сердце, вызывая жалость к нему.

— Мэй! — ласково окликнула она брата.

Он не ответил. И только, когда она вновь позвала его, Мэй поднял голову. Он не плакал, лишь сухо кашлянул несколько раз.

Она с жалостью следила, как он превозмогал свое горе. Затем взволнованно упрекнула его:

— Почему же ты раньше не говорил об этом? Тогда можно было бы еще что-нибудь предпринять, а сейчас поздно.

Мэй покачал головой, он видел, что Юнь неверно поняла его слова.

— Я вовсе и не думаю о том, чтобы изменить это.

Этот откровенный ответ поставил Юнь в тупик, она почувствовала разочарование; она не могла понять своего двоюродного брата, он был совсем не таким, каким ей хотелось видеть его.

— Ну, тогда все в порядке, — машинально ответила она.

— Я вовсе не думаю, что в этом есть что-либо хорошее, но и не вижу ничего плохого.

Мэй не знал, о чем думает Юнь. Поглощенный своими мыслями, он, казалось, говорил с самим собой:

— С каждым может такое случиться, я не представляю исключения.

Юнь не отвечала, словно не слышала его слов. Она думала о Хой.

— Но я немного боюсь… — вздохнув, заговорил Мэй. Его мучил очень сложный вопрос. Подняв умоляющие глаза на Юнь, он хотел было что-то сказать, но не смог и пробормотал лишь: — Сестра…

Сердце Юнь исполнилось жалости, и она ласково взглянула на Мэя. Она знала, что эту молодую и слабую душу терзают противоречивые мысли. Юнь ждала, когда он заговорит.

— Сестра, пожалуйста, скажи мне, — собравшись, наконец, с силами, выговорил Мэй, — ты, наверное, знаешь… — Он остановился. В душе его происходила мучительная борьба, лицо стало красным. Однако, он все же вымолвил: — Какой нрав у моей будущей жены?

Юнь оторопела, этот вопрос поставил ее в затруднительное положение. Она слышала немало разговоров о будущей жене Мэя, но сейчас, глядя на это изможденное лицо, которое вызывало жалость и вместе с тем казалось смешным, она не могла сказать всю правду. Она принужденно улыбнулась и ответила ему:

— Откуда же мне знать, какой нрав у твоей будущей жены?

— Я слышал, что нрав у нее скверный, — с беспокойством промолвил Мэй, он верил, что Юнь действительно ничего не знает.

— Ну, это еще как сказать, — успокоила его Юнь.

— Говорят, что она намного выше меня ростом и на несколько лет старше. Это правда? — спросил Мэй.

— Откуда тебе все это известно? — вырвалось у изумленной Юнь. Она отвела взгляд от его лица, посмотрела в сторону и деланно спокойным тоном сказала: — Людской молве не всегда можно верить, со временем ты это поймешь.

Мэй неожиданно встал и проговорил, застенчиво улыбаясь:

— Сестра, ты просто не знаешь, все это правда.

Мэй подошел к сестре и сел на скамеечку, стоявшую у стола.

— Откуда ты знаешь, что это — правда? — спросила Юнь с удивлением.

— Вчера вечером отец и мать поссорились, и я слышал, как мать все это сказала. Она как будто не одобряет этого брака, — с горечью сказал Мэй.

Слова его тяжелым камнем легли на сердце доброй и чуткой девушки. Ее охватила глубокая жалость. Опять молодая жизнь брошена в омут. Юнь казалось, что она уже видит повторение той драмы, которая произошла с Хой. Юнь заметила, как Мэй открыл коробку с ароматическими палочками. Лампа освещала его пожелтевшее лицо, на котором остались кожа да кости и устало опущенные веки. Он был похож на больного, только что поднявшегося с постели, по цвету его лица можно было определить, что он не знал ни солнечного света, ни свежего воздуха. Поднеся коробочку к самому лицу, он стал уныло разгребать находившийся там пепел маленькой ложечкой.

— Братец Мэй, не надо так мучиться, — ласковым тоном успокаивала его Юнь.

— Я знаю… — медленно отвечал Мэй, уставившись на фитиль лампы. Вдруг он поднялся, молча направился к шкафу и стал смотреть на фотографию, висевшую на стене.

Юнь тоже подошла к шкафу. Она услышала, как он тихим голосом звал: «Сестра…», и слезы навернулись ей на глаза.

— Братец Мэй, ты лучше пошел бы спать. Не надо звать ее; если бы даже она и могла услышать тебя, то это лишь причинило бы ей боль.

Как будто не слыша ее, Мэй продолжал вглядываться в лицо покойной сестры. Ему показалось, что это красивое лицо улыбнулось ему, и он умоляюще пробормотал:

— Сестра, помоги мне, защити меня! Я не хочу, чтобы так же, как и ты…

— Молодой барин! Молодой барин! — донесся снаружи звонкий молодой голос Цуй-фэн.

Мэй больше не видел улыбки на лице Хой и стал растерянно озираться вокруг.

— Это, наверное, отец зовет меня, — сказал Мэй дрожа от страха, как будто увидел привидение. Он откликнулся. На лице его появилось выражение испуга. С мольбой глядя на Юнь, он молча прислушивался к приближавшимся шагам Цуй-фэн.

12

Почти в то же самое время в доме семейства Гао, в комнате Цзюе-миня, друг против друга сидели за столом Цинь и Цзюе-минь и с увлечением работали. Держа в руке листок с черновой записью, Цзюе-минь время от времени тихим голосом прочитывал несколько слов, а Цинь, склонив голову и держа в руке кисть, непрерывно писала. Затем она откладывала исписанный лист бумаги, брала чистый, а Цзюе-минь, просмотрев написанное, вновь прочитывал несколько слов.

Писала Цинь очень быстро. Ее богатое воображение создало целую повесть, и вот сейчас она записывала разговор верующей девушки со своей подругой. Придумывая различные мелкие детали, Цинь написала немало банальных фраз и теперь вставляла в них слова, которые прочитывал Цзюе-минь.

— Ну, ты умеешь придумывать! — невольно рассмеялся Цзюе-минь, прочитав два предложения, которые Цинь только что успела написать.

Подняв голову, Цинь нежно взглянула на него и, улыбаясь, с довольным видом сказала:

— Если даже это письмо утащит посторонний, то он все равно ничего не поймет в нем.

— Этот способ хорош, но требует слишком много времени. У меня на это, наверное, не хватило бы терпения, — подумав немного, заявил Цзюе-минь.

Цинь снова посмотрела на него. На ее лице все еще играла довольная улыбка:

— А ты не помнишь слов Степняка, приведенных в статье Цзюе-хоя? Он говорил, что революционное движение неотделимо от женщин. В России женщины сделали немало. У нас больше терпения и внимательности, чем у вас, мужчин.

— Я знаю, сейчас ты скажешь о Софье, — с улыбкой, но без тени насмешки сказал Цзюе-минь. И действительно, с конца Цинской династии и до момента, к которому относятся описываемые события, китайская прогрессивная молодежь всегда восторгалась Софьей Перовской.

— А почему бы мне не сказать о Софье? О, если бы я смогла сделать хоть десятую долю того, что совершила она, я была бы счастлива, — нерешительно, с милой, застенчивой улыбкой сказала Цинь.

— Это вполне достижимо, все зависит от самого человека, — подбодрил ее Цзюе-минь.

— Ты считаешь, что я действительно могу этого добиться? — радостно спросила Цинь.

Пряча улыбку, Цзюе-минь утвердительно кивнул.

Цинь растроганно взглянула на него и, не сказав больше ни слова, посмотрела на лежавшее перед ней письмо. Обмакнув кисть в тушечницу, она спросила:

— Сколько еще осталось?

Взглянув на черновик, Цзюе-минь ответил:

— Почти половина. Мы должны писать побыстрее.

— А я пишу не так уж медленно, это ты все время меня отвлекаешь, — отвечала Цинь, продолжая писать.

— Вот если бы достать симпатические чернила, можно было бы сэкономить много времени. За границей есть такие чернила, — сказал Цзюе-минь.

— Не надо разговаривать, давай побыстрее работать, — перебила его Цинь и заторопила: — Читай поскорее, что там дальше?…

Цзюе-минь опять стал медленно и сосредоточенно читать. Тихим голосом он читал слово за словом, предложение за предложением, а Цинь писала, заполняя один лист за другим. Они не нуждались в отдыхе, не чувствуя усталости, как будто в груди у них, заставляя сердце учащенно биться, горел «священный огонь», о котором говорил Степняк.

Их охватило пламя, но это пламя не только не испепеляло их душевных сил, но, наоборот, поддерживало эти силы. Молодые сердца с радостью отдаются порыву, это пламя и было источником такого порыва. Оно помогало им найти радость в работе, за которую они не получали никакого вознаграждения, они чувствовали огромное удовлетворение от приносимых ими жертв, иногда больших, а иногда и очень маленьких.

Стопка исписанной бумаги все время росла, на некоторых листках было много исправленных иероглифов, другие были сплошь исписаны аккуратными и красивыми иероглифами. Наконец, Цзюе-минь закончил чтение черновика. Цинь дописала последнюю фразу, и оба они почти одновременно с облегчением вздохнули.

Цинь сложила исписанные листки по порядку, взяла их и сказала Цзюе-миню:

— Теперь я буду читать, а ты записывай.

Цзюе-минь согласился. Он взял кисть, которую только что положила на стол Цинь, и листок бумаги. Цинь стала читать вслух каждый пятый иероглиф, и Цзюе-минь сразу же записывал его. Это была уже сравнительно легкая, не утомительная работа. Дочитав текст до половины, Цинь вдруг услышала знакомые шаги и тихо сказала Цзюе-миню:

— Сюда идут!

Затем она торопливо схватила английскую книгу и тетрадь и положила поверх листков, а Цзюе-минь так же поспешно сунул за пазуху недописанный листок и свой черновик. Сейчас перед ним лежал раскрытый томик трагедии Шекспира «Отелло».

Вошла Шу-хуа, в руках у нее был поднос с чайником и двумя чашками. Она с улыбкой сказала:

— Я принесла вам чаю. Вы так усиленно занимаетесь, что, наверное, сильно устали.

Посмотрев на Цзюе-миня, Цинь с облегчением улыбнулась и, покачав головой, сказала Шу-хуа:

— Сестричка, зачем же ты сама принесла нам чай? Просто неудобно, что мы тебя так затрудняем.

Она встала, и подошла к Шу-хуа, чтобы принять из ее рук поднос.

— Ничего, ничего, я сама. Чай только что вскипел: потрогай-ка, чайник еще совсем горячий. Ци-ся занята, а я подумала, что вам, наверное, хочется пить и принесла чай, пока он не остыл. Когда он остынет, то вкус не так уже хорош.

Так и не позволив Цинь взять у нее поднос, Шу-хуа поставила его на стол, взяла чайник и наполнила чашки. Лицо ее сияло довольной улыбкой.

Из чашек поднимался густой пар. Цинь первая взяла чашку и, поднеся ее к губам, отпила глоток. Вторую чашку Шу-хуа поставила перед Цзюе-минем, он благодарно кивнул сестре головой.

Шу-хуа присела на свободный стул, стоявший у столика. Она была довольна, что они пьют чай. Видя, что оба они молчат, Шу-хуа заговорила:

— Я знала, что вы усердно занимаетесь, и сначала не хотела мешать вам. Но затем я подумала, что вам хочется пить, вот и принесла чай. Кроме того, очень скучно сидеть одной в комнате, ведь как нарочно бабушка вызвала Юнь домой.

— А что же ты не пошла поболтать с Шу-чжэнь, если тебе так скучно? — с участием спросила ее Цинь. В последнее время она очень симпатизировала Шу-хуа и знала, что и Цзюе-минь испытывает к Шу-хуа такое же чувство.

— Она уже легла спать. Она плохо себя чувствует, сегодня вечером тетя Шэнь, кажется, снова ее отругала, — с возмущением сказала Шу-хуа.

— Как, по-твоему, Цзюе-минь, не можем ли мы чем-нибудь ей помочь? Ведь если так будет продолжаться дальше, то Шу-чжэнь ни за что ни про что пропадет, — слегка нахмурившись, с беспокойством сказала Цинь.

Покусывая губу, Цзюе-минь молча покачал головой и с горечью сказал:

— Боюсь, что ничего нельзя сделать. Тут дело обстоит не так, как было с Шу-ин. Я ничего не могу придумать… Я уже видел, как бессмысленно гибла молодежь, в то время как другие продолжают влачить жалкое существование… Разве не так живет тетя Шэнь?

Цинь молчала, опустив голову.

— А я не верю, что ничего нельзя сделать! Ведь тетя Шэнь — мать. Неужели она не хочет для своей дочери нормальной жизни, почему ей непременно нужно мучить ее? — запальчиво воскликнула Шу-хуа.

— Тетя Шэнь совсем не против того, чтобы ее дочь жила нормально, однако она не понимает, что ее поступки могут погубить Шу-чжэнь, — глухо отвечал Цзюе-минь, на душу ему легло что-то темное и тяжелое.

Цинь посмотрела на него, взгляд ее говорил о том, что она согласна с его словами.

— Не понимает? Но она ведь не слепая, почему же она не видит того, что видим мы? — возмущенно возразила Шу-хуа.

Покачав головой, Цзюе-минь ответил:

— Ты все же не понимаешь, что она смотрит на все иначе, чем мы. Так же обстоит дело и с Кэ-мином и с госпожой Чжан: мы видим одно, а они — другое.

Но слова Цзюе-миня не убедили Шу-хуа.

— Я все же не пойму, — продолжала она, — о чем ты говоришь. Почему у тети Шэнь могут быть такие взгляды?…

Не дав Шу-хуа договорить, Цзюе-минь ответил:

— Всему виною темнота и невежество. Она, вероятно, не думает, что своими поступками приносит вред Шу-чжэнь. Если уж говорить начистоту, то не только тетя Шэнь, но и тетя Чжан и тетя Ван не настоящие матери…

— Говори потише, — поспешно остановила его Цинь, взглянув на дверь. Она боялась, что кто-нибудь услышит его. Сама она слушала его с восторгом. Шу-хуа, которой раньше не приходилось слышать ничего подобного, эти слова тоже доставили удовольствие.

— Не могу я привыкнуть ко всему этому, — продолжал с презрением Цзюе-минь, все же слегка понизив голос. — Они знают, что они — родители, но не понимают, какими должны быть родители. Им пришлось терпеть издевательства в молодости, а теперь они сами издеваются над младшим поколением. Посмотрите на Цзюе-цюня и Цзюе-жэня — разве их воспитывала не тетя Ван? И разве не тетя Чжан так избаловала Цзюе-ина? Они исковеркали этих детей, а те, когда вырастут, в свою очередь будут вредить другим.

Гнев все сильнее и сильнее охватывал Цзюе-миня; казалось, он обнаружил скопившуюся за много лет несправедливость, которая словно камень лежала у него в ногах и мешала ему двигаться, видел бесконечные путы невежественных традиций, которые все плотнее и плотнее охватывали и душили молодежь, видел, как старый строй направлял острие своей власти в грудь молодежи, жаждущей жизни и счастья, и как окровавленные тела падали наземь…

— Нельзя все сваливать только на женщин! А разве дядя Кэ-ань и дядя Кэ-дин ни в чем не виноваты? — прервала его возмущенная Шу-хуа.

Эти слова не были совершенно неожиданны для Цзюе-миня, но сейчас они вдруг, словно молнией, по-новому осветили многие события. Он, пожалуй, и прежде знал о таких вещах, — все это было ему знакомо, — однако до сих пор он просто не думал о них. Слова Шу-хуа пробудили его: казалось, луч света проник через стену, озарив темную комнату.

— Я вовсе не говорю, что виновны одни женщины, — попытался он разъяснить свою мысль. — Гораздо больше виноваты дядя Кэ-ань и дядя Кэ-дин. Какой пример подают они детям? — Он хотел сказать что-то еще, но почувствовал, что теперь ему все ясно: кроме старого строя, старых традиций, старого образа мыслей, он разглядел и другое. — Я выразился не очень точно, — быстро поправился он, — нельзя сказать, что у нас с ними только взгляды разные. Им нечего защищать, они не защищают даже старых обрядов. — Да, Цзюе-минь читал «Отцы и дети» Тургенева и знал о той борьбе, которая происходит между старым и новым поколениями. Но в его семье было иначе. Только Кэ-мин искренне отстаивал старые взгляды, старые традиции, старый строй. Люди, с таким усердием уничтожавшие ростки нового, не имели никаких идеалов, ни перед чем не преклонялись и ни к чему не стремились, — за исключением мимолетных удовольствий. Они никогда не вели борьбы с какой-то определенной позиции; они лишь угнетали и губили людей; поддаваясь мимолетным капризам, подобно беснующимся монархам, они легкой рукой истребляли своих подданных, бессильных оказать им сопротивление. Это была не борьба, а тирания, причем не неизбежная, — она явилась результатом капризов отдельных людей. И именно в этом заключалась величайшая несправедливость, с которой, по его мнению, нельзя было мириться и которую необходимо было уничтожить.

Эти явления не должны существовать, и он был вправе вести борьбу с ними. Цзюе-минь верил, что его поколение добьется победы — сколько бы времени и жертв ни потребовалось для этого.

Эти мысли придали мужество Цзюе-миню; казалось, он обрел поддержку. Глаза его засверкали, и он с воодушевлением произнес:

— Ничего, мы добьемся победы! — Его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он видел там эту будущую победу.

Цинь с изумлением смотрела на Цзюе-миня; глаза их встретились, ласковый, радостный взгляд Цзюе-миня как будто осветил сердце Цинь. Ее улыбка говорила о том, что она понимает мысли и чувства, обуревавшие Цзюе-миня в эту минуту. Она начала было листать английскую книгу и тетрадь, лежащие перед ней, но вспомнила, что под ними спрятано.

— Ты это очень верно сказал, — горячо поддержала брата Шу-хуа, не испытывавшая ни уважения, ни любви к представителям старшего поколения в их доме. Ей были ненавистны их поступки, противно их поведение, неприятны их речи и убеждения. У нее не было определенных идеалов, ей не приходилось защищать какие-либо идеи — новые или старые, но она по-своему смотрела на все, по своему оценивала вещи. У нее было свое собственное понятие о справедливости, на основании которого она судила обо всем, что ее окружало. Она с одобрением отнеслась к словам Цзюе-миня, чувствуя, что они соответствуют ее представлениям (она видела, что мнение Цзюе-миня часто совпадает с ее мыслями, и за это еще больше уважала его). Но кое в чем она еще сомневалась (может быть, это было и не сомнение; вернее было бы назвать это выпадом против «домашних монархов»). — Не понимаю только, о чем же они все-таки думают. Почему приносят вред и себе и людям?

— Наносят вред себе? Ну, нет. Старый порядок по самой своей сути эгоистичен. И каждый член старой семьи — эгоист! — воскликнул Цзюе-минь, словно пробудившись от сна, и даже стукнул по столу.

Цинь фыркнула, но тут же прикрыла рот рукой, сдерживая смех:

— Ты что, с ума сошел? Зачем же так кричать, ты ведь не открыл ничего нового!

Улыбнувшись, Цзюе-минь взглянул на сестру.

— А по-моему, я все-таки сделал открытие! Не так-ли?

— Правильно, — вмешалась развеселившаяся Шу-хуа. — Только, значит, и я и ты тоже эгоисты?

Цзюе-минь собрался было что-то сказать, но снаружи донесся голос:

— Чему это вы так радуетесь?

Вошел Цзюе-синь. «Ну, сегодня работать больше не придется», — подумала Цинь, чуть-чуть нахмурившись.

— Да вот, Цзюе-минь говорит, что мы все эгоисты, — сразу же без всяких предисловий ответила Шу-хуа.

— Почему эгоисты? Я что-то не понимаю, — с недоумением произнес Цзюе-синь, подходя к столу.

— Садись на мое место, Цзюе-синь. — Цинь встала, собираясь забрать английскую книгу, тетрадь и исписанные листы, что были под ними.

— Сиди, сиди. Не беспокойся, я скоро уйду, — вежливо остановил ее Цзюе-синь.

— Я перенесу твою книгу, ладно? — предложила свои услуги Шу-хуа, протягивая руку. Не успела Цинь помешать ей, как та уже взяла книгу и тетрадь; несколько листков бумаги выпало у нее из рук и рассыпалось по полу. Цинь покраснела и, нагнувшись, начала подбирать их.

— Давай я соберу, — и Цзюе-минь, быстро встав со своего места, начал помогать сестре.

— Прости, Цинь. Я. кажется, рассыпал твои бумаги? — чувствуя себя виноватым, проговорил Цзюе-синь, в свою очередь нагибаясь, чтобы собрать листки. Видя, что он поднял одну страницу, Цинь быстро протянула за ней руку. Но он уже успел посмотреть на написанное. — Пишешь школьной подруге? — спросил он, передавая ей листок.

Цинь что-то пробормотала в ответ. Шу-хуа бросила на нее подозрительный взгляд, догадываясь, что это статья в еженедельник. Украдкой взглянув еще раз на Цинь и Цзюе-миня, она почувствовала, что не ошиблась в своих предположениях.

— Это моя вина, я слишком неловка, — извиняющимся тоном проговорила Шу-хуа. — Я доставила тебе лишние хлопоты. Хорошо еще, что пол не сырой.

— Ничего, ничего, я сама растяпа. Все в порядке, — повторяла Цинь, стараясь увести разговор в сторону от злосчастного письма. Но у Цзюе-синя тоже появилось сомнение; он понял, что Цинь писала статью.

— Садись, Цинь. Занимайтесь себе своими делами, я вам мешать не буду. — Цзюе-синь отошел от стола и уселся на край кровати, поставив ноги на скамеечку. — Я посижу здесь немного, что-то мне грустно.

Остальные тоже сели.

— Да у нас нет никаких дел, — небрежно бросила Цинь, думая о неоконченной работе и в то же время сочувствуя одиночеству старшего брата. Она надеялась, что он уйдет, и не могла удержаться от намека: — Мы с Цзюе-минем занимаемся английским.

— Это неплохо; я вижу, вы стараетесь, — рассеянно ответил Цзюе-синь, думая, однако, о другом. Зачем он сказал это — он и сам не знал.

— Ты смеешься надо мной. Разве я такая уж старательная? — смутилась Цинь. Вдруг она услышала какие то звуки и умолкла. Прислушавшись, она поняла, что это играет патефон во флигеле напротив; донеслись слова: «… выросла красавицей».

— Дядя Кэ-дин опять заводит патефон, — усмехнулась Шу-хуа.

— Так поздно? — недовольно проговорил Цзюе-синь.

— Вот это и называется эгоизмом, — гневно вырвалось у Цзюе-миня.

— Никак у меня в голове не укладывается, почему они все-таки могут так… — задумчиво начал Цзюе-синь, но оборвал на полуслове, услышав за спиной голос Цуй-хуань, звавшей его. — Только захочешь отдохнуть, а тебя уже зовут, — недовольно бросил он, поднимаясь, и, понурившись, вышел.

Цзюе-минь и Цинь проводили его взглядом, затем оба посмотрели на Шу-хуа. Та поняла, чего от нее хотят.

— Я вижу, вам нужно работать, — мягко обратилась она к Цинь, — не буду вам мешать. Немного погодя я принесу вам еще чаю. — Она улыбнулась, взяла поднос и направилась к двери.

— Нам не хочется пить, не нужно чаю, — отказалась Цинь. — Она теперь молодец, прежде от нее трудно было этого ожидать, — довольным тоном закончила Цинь, глядя вслед уходящей сестре.

— Давай побыстрее проверим письмо. Ведь его еще нужно переписать, — вспомнил Цзюе-минь и поспешно вынул из кармана черновик. — Нельзя терять времени, а то, пожалуй, сегодня так и не успеем переписать.

13

Приближался праздник лета. На вымощенном каменными плитами проходе перед женским флигелем появились еще четыре горшка с гардениями; их белые цветы, спрятавшись в гуще овальных, сочных листьев, распространяли вокруг сладкий, густой аромат. Такие же цветы можно было теперь видеть приколотыми к волосам девушек или к их халатам. Гранатовое дерево, что росло у стены, почти у главного входа, покрылось чудесными рубиновыми цветами.

Все в доме были заняты больше чем обычно. Два вечера подряд Кэ-мин вызывал к себе Цзюе-синя, чтобы уладить все вопросы, относящиеся к празднику. Кэ-мин сильно постарел за последний год и теперь переложил на племянника большую часть дел, которые Цзюе-синь принимал молча и безропотно.

Цзюе-синь должен был позаботиться о том, чтобы были разосланы праздничные подарки всем родственникам и заготовлено все необходимое для праздника (особенно чжунцзы[10]). С помощью Шу-хуа он составлял список младших членов семьи, которым в праздник предстояло получать деньги, и слуг, которые должны были тоже получить в подарок деньги и чжунцзы.

На слуг пришлось составить несколько списков: одни общий по дому и еще несколько, по семьям. Что касается последних, то Цзюе-синь составил списки только для своих слуг и слуг Кэ-мина.

После того как были составлены все списки и отсчитаны все необходимые суммы, Цзюе-синь велел Ци-ся позвать к себе Юань-чэна и Су-фу. Юань-чэну он передал список и тарелку с деньгами, указав точно сумму, причитающуюся каждому (на тарелке были медные монеты стоимостью по сто и двести вэней). Су-фу получил чжунцзы, которые он тоже должен был раздать по списку.

Когда слуги унесли все, что полагалось (причем, за один раз они не смогли все унести), Цзюе-синь позвал к себе Цуй-хуань, которой поручил вместе с Ци-ся раздать деньги и сласти среди женской прислуги.

Утром, за два дня до праздника, Юань-чэн и Су-фу собрали всех слуг и носильщиков паланкинов в людской и вручили каждому положенную сумму денег и чжунцзы. Затем они отправились в сад и на кухню, где садовники, повара, истопники тоже получили свою долю.

Во внутреннем дворе раздавали подарки радостно возбужденные Ци-ся и Цуй-хуань. Поскольку количество подарков, которое им предстояло раздать, было небольшим, они разносили их по флигелям. Закончив раздачу в одном флигеле, они снова возвращались в комнату Цзюе-синя за подарками для другого флигеля. Наблюдать за всем этим Цзюе-синь поручил Шу-хуа. Когда Цуй-хуань и Ци-ся в последний раз пришли в комнату, Шу-хуа ждала их там. Они в один голос обратились к ней:

— Барышня Шу-хуа, мы кончили.

— Нет, не кончили, здесь есть еще. Вы что, забыли? — широко улыбаясь, промолвила Шу-хуа.

Цзюе-синя в это время не было в комнате, он пошел раздавать подарки младшим членам семьи.

— Еще есть? Но где же? — с нескрываемым удивлением спросила Цуй-хуань.

Шу-хуа неторопливо вынула из кармана два красных бумажных свертка и засмеялась:

— Остались еще ваши собственные, как же это вы забыли?

Они с благодарностью приняли у нее подарки, а Цуй-хуань, разглядывая свой сверток, удивилась:

— Барышня Шу-хуа, а почему они завернуты в красную бумагу?

Губы Шу-хуа тронула добрая улыбка:

— Это я для вас. Ведь вы обе потрудились и устали, вот я и добавила к вашим подаркам.

— Барышня Шу-хуа, вы так внимательны к нам. Неужели за такую маленькую услугу нужно еще вознаграждение? Ну скажи, Ци-ся, не так ли? — отказывалась Цуй-хуань, пытаясь развернуть бумагу.

— Не нужно разворачивать. Считайте, что я пригласила вас в гости и купила для вас сластей. Что же вы и теперь будете отказываться? — разволновалась Шу-хуа.

— Ладно, Цуй-хуань, послушаемся барышню. Ну, спасибо вам за подарок, — поклонилась Ци-ся. Цуй-хуань не стала разворачивать свертка и тоже поблагодарила Шу-хуа.

— Ай-ай! Опять вы церемонии разводите, — засмеялась Шу-хуа, поспешно ответив на их поклон.

— Барышня Шу-хуа, мы с Ци-ся собираемся приготовить немного угощенья и пригласить вас с Шу-чжэнь «покоротать ночь», придете? — тихо спросила Цуй-хуань, подходя к Шу-хуа.

— У вас и так мало денег на свои нужды, как же я могу вводить вас в расход? — отнекивалась Шу-хуа.

— Ничего, мы же в обычные дни не тратим денег, — перебила ее Ци-ся.

— Раз барышня не соглашается, значит она презирает нас и не желает удостоить своим посещением, — покачивая головой, с намеренно печальным видом произнесла Цуй-хуань, чтобы поддеть Шу-хуа.

— Ну раз вы так говорите, то мне остается лишь согласиться. И как только вы можете говорить, что я презираю вас! Ведь это несправедливо. Два-три года тому назад я была немного неправа и в отношении Мин-фэн поступила не совсем хорошо. Потом я раскаивалась, но уже было поздно, — откровенно призналась Шу-хуа. При этом воспоминании на душе у нее стало тяжело, но вскоре она отогнала от себя печаль, и на лице ее не осталось и следа грусти.

Вспомнив Мин-фэн, Цуй-хуань и Ци-ся на мгновенье умолкли, на лица их, казалось, набежало облачко, но вскоре его словно развеяло теплым майским ветерком, и Цуй-хуань снова заговорила:

— Ну, так, значит, вечером, в праздник лета. Барышня Цинь, наверно, тоже придет сюда с госпожой Чжан? Мы хотим и ее пригласить.

— А вы неплохо придумали. Вы же знаете, что я люблю веселье, люблю проводить время с людьми, которые мне нравятся. Жаль только, что нет Шу-ин. Как хорошо было бы, если б она была здесь, — проговорила довольная Шу-хуа. Произнося последнюю фразу, она совершенно случайно упомянула свою двоюродную сестру, которая бежала в Шанхай, и только потом спохватилась, что сказала лишнее. Ей стало немножко досадно.

— Мы часто вспоминаем барышню Шу-ин. Хорошо, если бы она была здесь, — сочувственно поддержала ее Цуй-хуань.

Во время этого разговора Шу-хуа сидела на вращающемся стульчике Цзюе-синя, Цуй-хуань стояла перед письменным столом, а Ци-ся позади Шу-хуа. Взгляд Цуй-хуань был устремлен в окно, но глаза ее словно не видели открывавшегося перед ней пейзажа, взор ее, преодолевая пространство, устремлялся туда, к ее старой хозяйке. Ей казалось, что она видит улыбающееся лицо Шу-ин. Но звук шагов и человеческий силуэт за окном спугнули видение, и глазам ее снова представился знакомый пейзаж. По лицу ее блуждала печальная улыбка, она с сожалением произнесла:

— Даже странно как-то: когда барышня Шу-ин была здесь, мы хотели, чтобы она уехала. А теперь так скучаем по ней.

— А разве у меня не такое же чувство! Все одинаково переживают ее отъезд, — подхватила Шу-хуа. — Лишь бы она училась хорошо, все остальное неважно, а когда-нибудь и она скажет свое слово за нас.

— Не знаю только, увижу ли я ее когда-нибудь, — вдруг тихим голосом, после некоторого молчания, как бы про себя проговорила Цуй-хуань.

— Почему же это ты не увидишь ее? Не нужно унывать. Лучше посмотри, как ярко светит солнце, какая прекрасная сегодня погода, сердце так и рвется наружу, как будто хочет улететь куда-то, — радостно произнесла Шу-хуа.

Как раз в этот момент с улицы вошел Цзюе-синь. Услышав последние слова Шу-хуа, он с невольным удивлением спросил ее:

— Сестра, что это так обрадовало тебя?

— Хорошая погода, — смеясь, коротко ответила Шу-хуа.

— Стоит ли так радоваться из-за хорошей погоды? — пробормотал Цзюе-синь таким тоном, будто его вовсе не интересовали слова Шу-хуа.

Как только Цзюе-синь вошел в комнату, Цуй-хуань и Ци-ся поспешно отошли от Шу-хуа и чинно встали в сторонке, только слабая улыбка еще играла на их лицах. Они не чувствовали особого стеснения. Цзюе-синь заметил их и спросил:

— Все роздали?

— Роздали. Все благодарят барина Цзюе-синя и господина Кэ-мина за подарки, — в один голос ответили Цуй-хуань и Ци-ся. Ци-ся заулыбалась, а у Цуй-хуань в уголках глаз вновь появилось выражение печали.

— Ну ладно, — слегка кивнул Цзюе-синь, и на лице его заиграла добрая улыбка, — вы ведь тоже устали. Идите отдохните.

Обе служанки были довольны. Цуй-хуань снова почтительно обратилась к нему:

— У барина будут какие-нибудь распоряжения?

— Нет, благодарю, — тепло посмотрел на нее Цзюе-синь.

Цуй-хуань и Ци-ся, раздвинув дверную занавеску, вышли из комнаты. Шу-хуа продолжала сидеть. Видя, что брат ходит из угла в угол, она спросила его:

— Цзюе-синь, ты собираешься работать? Так я уступлю тебе место.

— Я не буду садиться. Сиди, — по-прежнему равнодушно заметил Цзюе-синь. Казалось, он сосредоточенно думает о чем-то.

— Куда ты ходил? — участливо спросила Шу-хуа. Она поняла, что у него какие-то неприятности.

— Я был у дяди Кэ-мина, — прямо ответил Цзюе-синь.

Но Шу-хуа осталась неудовлетворенной таким ответом, она хотела узнать, что произошло, и потому продолжала:

— О чем вы беседовали с ним?

— О ком же, как не о Кэ-дине! — вырвалось у Цзюе-синя. Он не собирался скрывать, да сейчас это было бы уже поздно. — Кэ-дин продал много принадлежащих ему земель.

Шу-хуа почувствовала некоторое разочарование.

— Он продает свою землю, к чему же тебе волноваться? Ведь к тебе это не имеет никакого отношения.

— Он продает по пятьдесят — восемьдесят му, да к тому ж по дешевой цене. Терпит убытки и не понимает этого. Это никуда не годится!

Его сердило, что Шу-хуа слишком легко относится к этому делу.

— Он продает землю по собственному желанию, убытки несет тоже не по принуждению, так стоит ли волноваться за него, — удивлялась Шу-хуа; ей казалось, что у Цзюе-синя нет оснований сердиться, к тому же она полагала, что все это не так уж важно.

— Если так будет продолжаться, то в один прекрасный день он останется без земли, — все сильнее раздражался Цзюе-синь. Он не понимал, как это у Шу-хуа могли быть такие странные взгляды. — Кэ-дин не должен продавать земли, оставленные ему в наследство дедом. Ведь это же ясно как день.

— Это его личное дело. Он тратит свои собственные деньги, и ты не можешь вмешиваться в его дела, — безразлично произнесла Шу-хуа. Ее совершенно не убедили доводы Цзюе-синя. Она была удивлена тем, что он так упрямится, и не понимала, почему это так задевает старшего брата.

— Это земля, оставленная в наследство дедом, и только какой-нибудь блудный сын мог продать ее. Кэ-дин очень виноват перед дедом! — сердился Цзюе-синь. Он как будто хотел убедить Шу-хуа в справедливости своих слов и вместе с тем излить гнев, накопившийся в его груди.

— Так, значит, Кэ-дин и есть блудный сын, — неожиданно обрадовавшись, злорадно заметила Шу-хуа. — И ты еще говоришь о нем? С какой стати тебе нужно беспокоиться о чужих делах? Кто не знает, что Кэ-дин виноват перед дедом? А Кэ-ань разве не виноват?

— Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь, — все больше и больше расходился Цзюе-синь, — если мы не будем беспокоиться об этом, то всей семье Гао придет конец. Всему придет конец. — Казалось, он на мгновенье увидел этот страшный и скверный конец.

— Конец? Я не верю! По крайней мере наш дом еще существует… — возразила Шу-хуа, качая головой.

— И этот дом ненадежен. Когда ствол дерева начинают точить черви, то ветви и листья трудно уберечь, — немного успокоившись, возразил Цзюе-синь.

— Это все ты сам выдумал. Я не верю. Не будем касаться другого, но ты сам скажи, разве Цзюе-минь и Цзюе-хой тоже никчемные люди? Человек волевой не зависит от семьи! — смело и решительно промолвила Шу-хуа. Возможно, она не очень понимала своих братьев, но во всяком случае была уверена в том, что они непохожи на остальных мужчин в доме. У нее была твердая (граничащая с упрямством) вера в их будущее.

Ее смелые слова воодушевили Цзюе-синя. Перед ним, казалось, мелькнул какой-то проблеск. Это придало ему бодрости и силы, и уже в приподнятом настроении он сказал:

— Я лишь на то и надеюсь, что они в будущем добьются успеха. Если же и у них ничего не получится, тогда конец нашему дому Гао. На что способны эти Цзюе-ин, Цзюе-цюнь или Цзюе-ши?

— Ты можешь не говорить мне о Цзюе-ине и прочих. От одного их вида я готова лопнуть от злости. А все потому, что тетка Ван носится с Цзюе-цюнем и Цзюе-ши как С какими-то драгоценностями, — раздраженно сказала Шу-хуа.

— Дяде Кэ-мину тоже не повезло в жизни, как назло Цзюе-ин совсем на него не похож, — огорченно сказал Цзюе-синь.

— А что тут удивительного? Ведь именно дядя Кэ-мин вынудил такую замечательную девушку, как Шу-ин, уйти из дому. Ему бы следовало иметь еще несколько таких «хороших» сыновей, как Цзюе-ин, чтобы они выводили его из себя, вот было бы хорошо, — без всякого сочувствия и даже с некоторой радостью проговорила Шу-хуа.

Цзюе-синь грустно вздохнул, нахмурил брови и сказал:

— Ты тоже не совсем права. Как бы там ни было, но все они члены семьи Гао!

— На свете бог весть сколько людей носит фамилию Гао — всех и не перечесть. Ты что, обо всех будешь заботиться? — усмехнулась Шу-хуа.

Цзюе-синь покачал головой и с видом человека, которому уже надоело убеждать, сказал:

— К чему заниматься пустыми рассуждениями? Все мы происходим от одних предков, живем в одном доме. Неужели ты не желаешь им хорошего?

Шу-хуа непонятна была психология Цзюе-синя, и она с раздражением сказала:

— Ладно, желай им хорошего, но какая польза говорить об этом со мной, здесь? Ты бы лучше пошел поучил их, научил уму-разуму.

Цзюе-синь обескураженно молчал. Такого ответа он не предвидел, он свалился на него неожиданно, оглушив словно дубиной.

Шу-хуа видела его подавленное состояние и испытывала даже некоторое удовольствие.

— Цзюе-цюнь, ты опять рукам волю даешь, я пойду пожалуюсь на тебя! — донесся от внутренней калитки сада детский голосок Чунь-лань; в голосе этом звучали испуг и гнев.

— Жалуйся, я не боюсь! Подумаешь, уж и прикоснуться нельзя. Не будешь кричать — отпущу, а станешь кричать — назло буду держать! — Это был наглый голос Цзюе-цюня.

— Цзюе-синь, ты слышишь, что там опять вытворяет Цзюе-цюнь! — как будто нарочно донимала брата Шу-хуа.

Цзюе-синь не издавал ни звука. Лицо его постепенно мрачнело. За окном снова раздался прерывающийся голос Цзюе-цюня:

— Цзюе-ин, а ну-ка помоги!

По-видимому, ребята подрались, и Цзюе-цюнь, которому не под силу было удержать жертву, увидев проходящего поблизости двоюродного брата, позвал его на помощь.

— Цзюе-синь, ты не пойдешь его проучить? — по прежнему не отступала от брата Шу-хуа.

Цзюе-синь присел на плетеный стул, лицо его помрачнело, он не произносил ни слова: неизвестно, о чем он думал в это время. Крики ребят то и дело доносились теперь до его ушей:

— Цзюе-ин, скорей хватай ее за руки, сейчас я покажу ей!

— Барин, пусти меня! Я все расскажу госпоже!

— Ах, вот как, ты меня ударила? Ну, так я теперь ни за что не пощажу тебя!

— Когда ж это я тебя ударила? Что ты врешь, чтоб тебе умереть собачьей смертью!

Раздался звук пощечины и вслед за тем голос Цзюе-ина:

— Ты кого это ругаешь! Ты осмелилась обругать барина, дрянь ты этакая! Ну, я тебя сегодня до смерти изобью!

— Вяжи ее! — угрожал Цзюе-цюнь.

— Бей, убьешь — не важно! Связались со служанкой, а еще господа! Бесстыдники! Обязательно расскажу все господину Кэ-дину и Кэ-аню, — плакала Чунь-лань.

— Почему бы тебе не пойти пожаловаться вашему Кэ-дину? Ведь он любит скандалить со служанками. Ему можно, а нам нельзя? — злорадно смеялся Цзюе-ин. Чунь-лань, попав в руки этих двух молодцов, постепенно выбилась из сил, и ей ничего не оставалось делать, как плакать и ругаться.

— Цзюе-синь, ты не пойдешь, так я пойду! Это же безобразие! — гневно произнесла Шу-хуа, собираясь выйти.

— Сестра, не нужно затевать шума. Не стоит связываться с тетей Ван и другими. От них всего можно ожидать. Цзюе-минь в прошлом году уже нарвался на скандал. Не стоит тебе ходить. — Цзюе-синь всеми силами пытался удержать сестру.

— Ну, я не боюсь этого. Раз я считаю это несправедливым, я должна вмешаться! — смело и решительно сказала она и, не обращая внимания на дальнейшие уговоры брата, быстрыми шагами направилась к выходу. Из коридора она свернула к внешней калитке сада и вошла в нее. Под аркой она увидала Цзюе-цюня и Цзюе-ина, сцепившихся с Чунь-лань. Цзюе-цюнь держал ее за косу и колотил кулаком по спине. Цзюе-ин плевал ей в лицо. Он пытался скрутить ей руки одной рукой так, чтобы другой бить ее по лицу.

Но эта четырнадцатилетняя девочка защищалась изо всех сил, не давая ему возможности высвободить руку. В то же время она вся извивалась, стремясь увильнуть от ударов Цзюе-цюня. Оба брата, чувствуя свое превосходство, ругались и смеялись над ней, а ей оставалось лишь в отчаянии плакать и проклинать их. Увидя эту картину, Шу-хуа окончательно вышла из себя. Она быстро пошла по направлению к ним и, еще не доходя пяти-шести шагов, гневно закричала:

— Цзюе-ин, Цзюе-цюнь, что вы делаете?

Услышав окрик старшей сестры, Цзюе-цюнь тотчас отпустил девочку и отскочил в сторону. Но Цзюе-ин знал, что это Шу-хуа, и молча продолжал выкручивать Чунь-лань руки, не собираясь ее отпускать.

— Барышня Шу-хуа, вы только посмотрите, ведь они ни за что ни про что схватили и бьют меня. Выручите, пожалуйста, — сквозь слезы жаловалась Чунь-лань.

Волосы ее были растрепаны, лицо в слезах, левая щека слегка припухла.

— Цзюе-ин, ты что, не слышишь, что ли? Отпустишь ты ее или нет? — снова крикнула Шу-хуа.

Цзюе-ин поднял голову, бросил на нее насмешливый взгляд и нагло ответил:

— Не отпущу.

Он воспользовался минутным замешательством Чунь-лань, неожиданно высвободил руку и тяжело ударил ее по лицу.

— Бей! Бей! — закричала Чунь-лань. Она стремительно бросилась на него и стала бить его головой, так что лицо ее терлось об его одежду.

— Ну что ж, и ударю! Забью насмерть, ну и что со мной сделают? — ругался Цзюе-ин, колотя ее кулаком по голове. А его двоюродный брат, хитро улыбаясь, наблюдал со стороны.

— Цзюе-ин, как ты смеешь так скандалить? Безобразие! Ну, посмотрим, посмею я тебя тронуть или нет! — Шу-хуа вне себя от гнева подбежала к нему и схватила его за руки. — Чунь-лань, беги скорей! — крикнула она девочке.

Чунь-лань сначала не поняла ее слов и, вцепившись в одежду Цзюе-ина, не двинулась с места. Цзюе-ин неожиданно вырвался от Шу-хуа и снова потянул девочку за руку. Шу-хуа бросилась разнимать их, протиснулась между ними, и только после долгих усилий ей удалось снова завладеть руками Цзюе-ина. Тогда он начал ругаться, вырываться и даже попытался укусить ее за руку. Шу-хуа велела девочке бежать. Чунь-лань, поняв, что сейчас самое лучшее уйти, не стала больше препираться с Цзюе-ином, утерла слезы и, бормоча, что она пожалуется госпоже Шэнь, медленно побрела мимо окон Цзюе-синя. Когда Шу-хуа увидела, что девочка ушла, то решила, что ее миссия окончена, и отпустила Цзюе-ина, собираясь вернуться в комнату. Но он ухватился за полу ее одежды и не пускал ее.

— Цзюе-ин, ну-ка, пусти сейчас же! — сердито крикнула она.

— А ты позови Чунь-лань, тогда пущу, — огрызнулся он, строя гримасы.

— Я спрашиваю тебя, пустишь ты меня в конце концов или нет? — пыталась освободиться Шу-хуа. Цзюе-ин опасался, что она вырвется, ухватился еще крепче и закричал:

— Я сказал не пущу, так не пущу!

Шу-хуа покраснела от злости. Она не стала больше с ним разговаривать, схватила его за руки, и после непродолжительной борьбы отшвырнула от себя. Цзюе-ин шлепнулся о землю, весь изменился в лице, громко заревел и стал браниться скверными словами.

Но Шу-хуа будто не слышала ничего, она оправила на себе платье, отряхнула подол и, даже не взглянув на валявшегося на земле и ревевшего Цзюе-ина, как ни в чем не бывало вышла из сада. В душе она ликовала.

Цзюе-ин продолжал лежать на земле, плакать и ругаться. Он не знал, куда сейчас отправилась Шу-хуа, но надеялся, что его причитания и ругань услышит Цзюе-синь, и поэтому продолжал ругаться, обернувшись в сторону его комнаты.

Как только Цзюе-цюнь увидел, что Шу-хуа ушла, он быстро подошел к брату, подсел к нему и стал тоже ругать Шу-хуа. Но делал он это так тихо, что слышал его только Цзюе-ин.

Когда Шу-хуа вошла в комнату Цзюе-синя, тот безмолвно сидел, облокотившись на письменный стол, подперев подбородок руками и неподвижно уставившись на висевший напротив портрет умершей жены. Он слышал шаги Шу-хуа, но не оглянулся.

А за окном все еще раздавались непристойные ругательства Цзюе-ина. Гнев снова заклокотал в груди Шу-хуа. Молчание Цзюе-синя усугубляло и без того тоскливую атмосферу комнаты. Она возмущенно сказала:

— Это уж совсем никуда не годится! Даже дядя Кэ-мин не проучит как следует этого Цзюе-ина.

Цзюе-синь повернул голову, взглянул на нее и уныло проговорил:

— Ты опять наделала неприятностей?

— Наделала неприятностей? Гм! — холодно усмехнулась Шу-хуа. — Ну, этого как раз я не боюсь! Я не сделала ничего плохого.

— Я вовсе не говорю, что ты сделала что-нибудь плохое, — умоляющим голосом сказал он, — только лучше бы ты поменьше вмешивалась в чужие дела. Боюсь, что скоро опять подымется шум. Я хочу хотя бы праздник провести спокойно и мирно.

— А если будет скандал, то я буду в ответе, ты не бойся, с тебя не спросят, — гневно ответила она.

Цзюе-синь печально усмехнулся и затем мягко добавил:

— Вот видишь, ты уже рассердилась. Я без всякого умысла сказал, хотел посоветовать только, чтобы ты впредь вела себя осторожней, послушай только, как неприлично ругается Цзюе-ин.

— Пусть себе ругается. Не думаю, чтобы он целый день пролежал на земле, — упрямо продолжала Шу-хуа.

— Вот уж скверный характер у этого Цзюе-ина, свяжешься с ним, так не обрадуешься, — печально произнес Цзюе-синь.

Однако шум во дворе стал стихать. Плач неожиданно прекратился. Цзюе-ин поднялся с земли, и вдвоем с Цзюе-цюнем они пошли по дорожке, выложенной каменными плитами и обсаженной цветами. Они остановились у колодца и, склонившись над ним, как будто разглядывая там что-то, тихо стали совещаться.

— Видишь, Цзюе-ин уже притих. Вот негодная тварь! Чуть с ним построже обойдешься, и он сразу успокаивается, — удовлетворенно сказала Шу-хуа.

— А ты не радуйся преждевременно. Если будешь вмешиваться в его дела, непременно нарвешься на неприятности. Я все-таки советую тебе не вмешиваться, — обеспокоенно проговорил Цзюе-синь.

— По-моему, смотреть на такое безобразие и не вмешиваться — никуда не годится. Я не похожа на тебя. Я не могу переживать что-нибудь, замкнувшись в себе самой, — не обращая внимания на его слова сказала она.

14

Когда Шу-хуа ушла, Цзюе-синь ощутил огромную усталость. Он пытался читать, но не мог сосредоточиться. Тогда он вспомнил, что ему нужно написать в Шанхай письмо. Он открыл тушечницу, достал из стаканчика маленькую кисть, вынул из ящика несколько листов почтовой бумаги и приготовился писать. Он написал уже несколько иероглифов, как вдруг почувствовал, что кисточка в его руках стала тяжелой и непослушной. В голове у него тоже творилось что-то неладное. Мысли стали какими-то тяжелыми и неподвижными. Ему трудно было заставить себя писать, за несколько минут он написал всего два иероглифа, но потом зачеркнул их. Тогда он надел на кисть наконечник, закрыл тушечницу, встал и прошел во внутреннюю комнату, собираясь прилечь.

Но не успел он сомкнуть глаз, как услышал, что его зовут, и поспешно встал. Вошла Цуй-хуань и, весело смеясь, сказала ему:

— Барин, господин Кэ-мин просит вас к себе.

Цзюе-синь через силу улыбнулся:

— Сейчас приду.

Цуй-хуань заметила, что голос у Цзюе-синя усталый, и удивленно взглянула на него:

— Может, барин хочет еще полежать? Тогда я пойду скажу господину Кэ-мину, что вы спите.

— Не нужно, я не хочу спать, — поспешно остановил ее Цзюе-синь. Он протер глаза и, увидев, что Цуй-хуань еще не ушла, сказал: — Я пойду с тобой.

Когда Цзюе-синь вошел в кабинет Кэ-мина, тот сидел на софе и читал книгу «Чжань Го цэ». Увидев вошедшего Цзюе-синя, он отложил книгу и обратился к нему:

— Я забыл сказать тебе, что в этом году нужно будет послать более богатые подарки господину учителю.

— Хорошо, — согласился Цзюе-синь. Кэ-мин помолчал немного и продолжал: — Да, вот еще что, распорядись, чтобы послезавтра к обеду приготовили на одни стол больше и накрыли бы в кабинете, пусть Цзюе-ин, Цзюе-цюнь и Цзюе-ши пообедают за компанию с учителем. А еще старшая госпожа Чжан согласилась приехать на праздник лета. Это редкий случай. Она давно уже не бывала у нас, и в этом году первый раз собралась, потому я приказал приготовить еще два стола и накрыть их в женском флигеле, чтобы все члены семьи собрались вместе.

— Хорошо, — снова согласился Цзюе-синь. Кэ-мин довольно улыбнулся. Затем он кашлянул несколько раз и отхаркался, достал носовой платок, стер с губ и усов слюну и опять обратился к Цзюе-синю: — Вот уж сколько времени лечу я этот кашель, а никаких результатов. Подожду еще немного, если не станет легче, придется попросить тебя пригласить врача с европейским образованием.

— Хорошо, — еще раз ответил Цзюе-минь, но душа его витала в это время где-то вне этой комнаты, а где — он и сам не знал, ему казалось лишь, что она где-то далеко, далеко.

— Как ты думаешь, сможет европейская медицина вылечить эту болезнь? — умоляющим голосом спросил вдруг Кэ-мин, глаза его внимательно смотрели на Цзюе-синя в ожидании ответа. Но Цзюе-синь стоял как деревянный и не знал, что ответить, только через некоторое время он пришел в себя и с напускной веселостью торопливо ответил:

— Да, ваша болезнь, дядя, не такая уж опасная. По-моему, ее можно быстро вылечить. Неплохо было бы, конечно, пригласить военного медика Чжу.

Кэ-мин помолчал немного и потом задумчиво проговорил:

— Я думаю подождать еще немного, а там уж решим…

Цзюе-синь знал, что Кэ-мин не доверяет европейской медицине, и не посмел уговаривать его, лишь почтительно поддакивал, ожидая, что тот скажет.

В это время во внешней комнате раздались чьи-то шаги. В комнату стремительно вошла Цуй-хуань и испуганно доложила:

— Господин Кэ-мин, госпожа Шэнь пожаловала.

— А, — только и произнес удивленный Кэ-мин, не зная, что бы это могло означать.

Цзюе-синь невольно встревожился, у него было предчувствие, что сейчас случится что-то невероятное. В комнату уже входила госпожа Шэнь, за ней следовала Чунь-лань. Волосы у госпожи Шэнь были гладко причесаны, лицо набелёно, не было только румян. Ее маленькие глазки были так выпучены, что стали совершенно круглыми, а широкие подведенные брови, казалось, вот-вот сольются. Губы ее были плотно сжаты. На лице не было и тени улыбки. Тяжело ступая, она вошла в комнату.

— Кэ-мин! — Брови ее шевельнулись, и на лице тотчас появилось гневное выражение. Кэ-мин поспешно приподнялся и с улыбкой пригласил:

— Сестра Шэнь, садись, пожалуйста.

Цзюе-синь также, поклонившись, приветствовал ее.

Госпожа Шэнь пробурчала что-то в ответ, но не села, а осталась стоять у письменного стола. Показывая на Чунь-лань, она обратилась к Кэ-мину:

— Вот, полюбуйтесь! — Кэ-мин и Цзюе-синь посмотрели на Чунь-лань. Девочка стояла, опустив голову, волосы ее были взлохмачены, одна коса распустилась наполовину, шнурки для волос, свисали с головы, все лицо было в красно-желтых пятнах, щека опухла.

— Что случилось? — кисло спросил Кэ-мин.

Он не понимал, почему госпожа Шэнь пришла беспокоить его. Цзюе-синь знал, в чем дело, но не смел проронить ни слова, да, собственно говоря, у него не было никакого желания говорить об этом, и он молча наблюдал.

— Неужели ты еще не знаешь? — покачав головой, с иронией заметила госпожа Шэнь и, не дожидаясь ответа, нахмурившись, продолжала решительным тоном:

— Это подвиги Цзюе-ина!

— Цзюе-ина? Разве он не занимается сейчас в классной комнате? — изумленно произнес Кэ-мин. Он подавил в себе гнев, чтобы не дать повода госпоже Шэнь затеять скандал.

— Занимается? Гм! Когда это он у тебя усердно занимался? — презрительно скривила губы госпожа Шэнь. — Он перевернет все вверх дном, и только один ты ничего не будешь знать. — Она присела на стул со спинкой и велела Чунь-лань стать в углу.

Кэ-мин судорожно схватился рукой за письменный стол и с серьезным выражением на лице проговорил:

— Сестра, о чем это ты говоришь?

— О чем говорю? Ведь ты воспитал милого сыночка, так ты и должен знать. — Госпожа Шэнь приготовила немало колких слов, она не хотела дать ему передохнуть и после каждой фразы испытывала чувство удовлетворенной мести.

Кэ-мин даже посинел от злости, он уже не обращал внимания на госпожу Шэнь, а шарил глазами вокруг. Не увидя в комнате ни одной служанки, он гневным голосом громко позвал:

— Цуй-хуань! — Ответа не последовало. Он снова позвал: — Тан-сао, Ван-сао!

Тетушка Ван в это время подслушивала в соседней комнате. Она подождала, пока хозяин крикнул два-три раза, и только тогда медленно вошла к нему в комнату.

— Братец Кэ-мин, ты не сердись, я расскажу тебе, в чем дело. Цзюе-ин с Цзюе-цюнем начали измываться над Чунь-лань, Цзюе-ин избил девочку; хорошо еще, что Шу-хуа разняла их. А то уж и не знаю, какой скандал был бы сегодня, — безжалостно продолжала госпожа Шэнь. Рассказывая, она внимательно следила за Кэ-мином. Видя, как меняется выражение его лица и как судорожно вздуваются желваки на скулах, она в глубине души чувствовала полное удовлетворение.

Кэ-мин гневно прохрипел:

— Иди скорей, позови Цзюе-ина и Цзюе-цюня! Вели им тотчас же идти сюда!

Тетушка Ван поспешно вышла.

— И как только могло произойти такое! Ну, погоди, сейчас все разузнаю! — вздыхая и охая, произнес он, сел и хлопнул руками по коленям.

— Ладно, братец, разберись сам и придумай что-нибудь. А то мне даже служанок нельзя будет держать! — не давая Кэ-мину опомниться, продолжала госпожа Шэнь. Она выбирала острые, как иглы, слова, чтобы вновь и вновь колоть его израненное сердце.

— Сестра, не нужно много говорить, я сам знаю! — невежливо махнув рукой, перебил ее Кэ-мин. Он всеми силами пытался сдержать поднимавшийся в нем гнев. Затем он позвал: — Цуй-хуань! — но тут же закашлялся. Ответа не было.

Цзюе-синь, наконец, решился раскрыть рот. Он с участием спросил:

— Позвать Цуй-хуань, дядя? Если нужно, я схожу.

— Цзюе-синь, ты не уходи, — сдерживая кашель, произнес Кэ-мин, — оставайся здесь.

Не успел он кончить, как услышал голос своей жены:

— Кэ-мин, что это тебя так рассердило? — входя в комнату, нежно спросила госпожа Чжан. Обернувшись, она поприветствовала госпожу Шэнь и Цзюе-синя. Она только что закончила свой туалет и выглядела свежей и бодрой. Следом за ней шла Цуй-хуань.

Не отвечая жене, Кэ-мин приказал Цуй-хуань:

— Сходи позови Шу-хуа.

Госпожа Чжан подошла к софе и, ласково глядя на мужа, снова спросила его:

— В чем же все-таки дело?

Кэ-мин поднял голову, посмотрел на жену и сердито сказал:

— В чем, как не в этом паршивце Цзюе-ине! Он меня… — Кэ-мин задохнулся, не в силах продолжать, опустил голову и снова закашлялся.

Госпожа Чжан быстро подошла к нему и, постучав ему по спине, стала ласково уговаривать:

— Нельзя так волноваться из-за Цзюе-ина. Вот придет он, проучи его как следует, и дело с концом.

Цзюе-синь, видя, что дядя перестал кашлять и сплюнул в стоящую рядом плевательницу, тоже присоединился к госпоже Чжан и стал уговаривать его:

— Тетя правильно говорит, Цзюе-ин молод, ничего еще не смыслит, сделал глупость — надо отчитать его хорошенько, и все. Из-за такого пустяка не следует так сердиться. — Он говорил, даже не думая о том, верит ли он сам в эти слова.

— Пустяки? — холодно усмехнулась госпожа Шэнь, закинув ногу на ногу. Госпожа Чжан и Цзюе-синь смотрели на нее так, словно хотели пронзить взглядом, но она самодовольно сидела на своем месте, и в конце концов им пришлось отвести глаза.

Снаружи раздался топот, пол задрожал, и в комнату влетел Цзюе-цюнь. Его плоское, как блин, лицо все еще было веселым, но когда он вошел в комнату, то сразу же окаменел. Его веселость как ветром сдуло, а приплюснутый нос, казалось, ввалился еще глубже. Толстые губы слегка приоткрылись и обнажили зияющую пустоту на месте одного из передних зубов.

— А где же Цзюе-ин? Он не пришел с тобой? — спросил Цзюе-синь.

— Он идет позади, он медленно ходит, — приободрившись, несколько смелее ответил Цзюе-цюнь и украдкой бросил взгляд на Кэ-мина.

— Эта тварь еще не торопится. Ну, пусть придет только, я ему дам как следует, — неожиданно выругался Кэ-мин, Цзюэ-цюнь испуганно отвел глаза.

— Ну-ка, скажи, Цзюе-цюнь, это вы с братцем издевались над Чунь-лань? — с каменным лицом спросила госпожа Шэнь.

— Нет, это не я, он один все делал, я ни при чем, Шу хуа видела! — в замешательстве оправдывался Цзюе-цюнь.

— Ты ни при чем? Так ты же первый начал драться, а уж потом пришел Цзюе-ин, — вмешалась вдруг Чунь-лань, гневно сверкая глазами.

— Я ни при чем, я ни при чем, зря только говоришь, чтоб тебе умереть собачьей смертью, — покраснев, как рак, отпирался Цзюе-цюнь.

— Цзюе-цюнь, пусть я вру. и умру собачьей смертью! Но тот, кто обманывает и отпирается, тоже умрет собачьей смертью, — гневно сказала Чунь-лань, словно произносила клятву.

— Чунь-лань! — крикнул Цзюе-синь. Он видел, что Цзюе-цюнь не сознается, и ему было невыносимо тяжело слушать слова девочки.

— Продолжай, Чунь-лань, твое дело говорить! Сейчас надо все выяснить, кто прав, кто виноват, — услышав окрик Цзюе-синя, назло ему подбадривала девочку госпожа Шэнь.

— Барышня Шу-хуа видела собственными глазами, спросите ее и узнаете. Я не сказала ни одного слова неправды, — смело продолжала Чунь-лань, чувствуя поддержку хозяйки.

В комнату медленно вошел Цзюе-ин. Еще не подходя к дверям и услышав разговор, он понял, что ждать хорошего не приходится. Он немного струхнул, но деваться было некуда, пришлось скрепя сердце войти в кабинет. Увидев сына, Кэ-мин почувствовал, что гнев готов вырваться у него наружу, но он не сразу дал ему волю. Нахмурившись, он приглушенно сказал Цзюе-ину:

— Поди сюда.

В комнате стояла мертвая тишина. Все, затаив дыхание, смотрели на Кэ-мина, ожидая, что он будет делать. Госпожа Чжан побледнела. Цзюе-ин потерял всю свою храбрость и робко взглянул на отца, как бы желая угадать, что тот собирается делать с ним. Бежать теперь было некуда. Он медленно, еле волоча ноги, подошел к отцу.

Кэ-мин в упор смотрел на сына. Вдруг он зло улыбнулся и по-прежнему негромким голосом сказал:

— Так вот ты какие подвиги совершаешь! Вот каким гнусным делам ты учишься!

— Это не я, это все Цзюе-цюнь, — подло оправдывался Цзюе-ин.

— Врешь! Это ты! Я не бил ее по лицу, — взволнованно вмешался Цзюе-цюнь.

— Ты еще отпираешься! Совершил «геройство» и не хочешь признаваться! — заорал Кэ-мин и дал сыну пощечину, от которой остался красный след.

— Это не я! Это не я! Они наговаривают на меня! — мгновенно заревел Цзюе-ин, потирая рукой щеку.

— Ты хочешь брать пример с дяди Кэ-дина? Еще рано. Сколько тебе исполнилось в этом году? — злорадно усмехаясь, произнесла госпожа Шэнь. Но никто не обратил на нее внимания. В это время вошла Шу-хуа. Увидя ее, Цзюе-ин изменился в лице. Он понял, что отпираться бесполезно, и опустил голову.

— Шу-хуа, скажи, пожалуйста, ты видела, как Цзюе-ин и Цзюе-цюнь издевались над Чунь-лань, и разняла их, не так ли? — первая обратилась к ней госпожа Шэнь. Цзюе-синь не успел ничего сказать, он только смотрел на Шу-хуа и взглядом умолял не говорить всю правду. Но Шу-хуа будто не поняла этого и даже не ответила на его взгляд.

— Говори, Шу-хуа, говори, — услышала она голос госпожи Чжан и, обращаясь к ней, коротко рассказала о происшедшем. Она говорила быстро, будто опасаясь, что кто-нибудь прервет ее. Каждое слово ее было радостью для госпожи Шэнь и ударом для Кэ-мина и госпожи Чжан. Цзюе-синь втайне надеялся, что она, наконец, замолчит, но она была беспощадна и продолжала говорить.

Теперь Кэ-Мин узнал всю правду. У него не оставалось никаких сомнений. До этого ему и в голову не приходило, что могло случиться что-либо подобное. Хотя он и раньше не очень-то был доволен своим сыном, но, с тех пор как его дочь Шу-ин ушла из дому, у него появилось даже что-то вроде любви к этому шестнадцатилетнему парню (его старшему сыну). Иногда он даже возлагал на Цзюе-ина какие-то надежды. А что принес ему этот юноша? Он совершил самую отвратительную гнусность! Да еще дал повод этой госпоже Шэнь наносить ему невыносимые оскорбления. Надежды его рухнули. В глазах у него потемнело, он видел только пару маленьких мстительных и насмешливых глаз. Они все приближались к нему, кололи ему лицо, вызывая на нем судороги, больно ранили сердце. Он не мог больше терпеть, чувствуя, что комок подступил к горлу. Последние фразы Шу-хуа он уже слышал словно в тумане, улавливая только отдельные слова, но не понимая их смысла. Да, собственно говоря, ему и не нужно было знать их смысла, он уже понял все. Сейчас факты предстали перед ним во всей своей наготе, и он почувствовал отчаяние и горе. Но он не чувствовал собственной вины, думая, что всему виною злой рок; он вел справедливую жизнь, дожил до солидного возраста, но чего он достиг?

Шу-хуа кончила говорить. Кэ-мин не сразу стал ругать Цзюе-ина, он задыхался, глаза его готовы были выскочить из орбит, лицо посинело. Цзюе-ин дрожал от страха. Он не знал, что станет делать отец, но понимал, что его ждет что-то страшное. В этот момент он утратил весь свой ум и всю хитрость. Он в растерянности стоял перед отцом и мелко-мелко дрожал. Цзюе-цюнь стоял в сторонке — куда девались его озорство и живость?

Все в комнате, за исключением госпожи Шэнь (которая втайне наслаждалась горем и гневом Кэ-мина) и Чунь-лань, в тяжелом раздумье ожидали, когда заговорит Кэ-мин. Шу-хуа обуревали сложные и противоречивые чувства: она испытывала чувство удовлетворенной мести при виде горя Кэ-мина (она особенно ненавидела его из-за своей двоюродной сестры Шу-ин) и в то же время, видя беспомощное положение своего еще не старого, но уже одряхлевшего дяди, почувствовала к нему жалость.

— Кэ-мин, как ты себя чувствуешь? — тревожно спросила госпожа Чжан, напуганная его видом.

— Я убью его, — скрежеща зубами, как бы про себя пробормотал Кэ-мин. Он поднял голову, огляделся кругом и, заметив Цуй-хуань, строго приказал ей: — Принеси-ка мне палку.

Цуй-хуань покорно кивнула, но не двинулась с места. Она глядела на госпожу Чжан, не зная, как быть. Кэ-мин, видя, что она не уходит, еще строже сказал:

— Ты почему не идешь? Быстрей неси.

Цуй-хуань не посмела больше медлить и покорно вышла.

— Довел меня до белого каления, — разговаривая как бы с самим собой, сказал он. Тяжело вздыхая, он сверлил стоявшего перед ним сына гневным взглядом. Вид съежившегося и дрожащего от страха Цзюе-ина еще больше разъярил его, и он стал браниться еще сильнее: — Скотина ты этакая! Я думал, что ты прилежно занимаешься в кабинете, а ты бросил учебу и помчался творить такие гнусные дела. Ты не слушаешься! Вырос балбесом! Не желаешь учиться! Чего же ты хочешь? Безобразничать? Твое поведение приводит меня в ярость! Я забью тебя до смерти! Я убью тебя, никчемная тварь, — все больше и больше кипятился Кэ-мин, пока, наконец, не почувствовал, что голова его готова лопнуть от напряжения. В это мгновенье он увидел Цуй-хуань с палкой в руке. С криком: «Никчемная тварь», он вскочил и протянул руку за палкой: — Дай сюда!

Цзюе-ин грохнулся на колени перед отцом и со слезами стал умолять:

— Папа, не бей меня, я больше не буду.

— Пустой ты человек, его еще не тронули, а он уже заревел, — презрительно сказал Кэ-мин. Он взял палку и ударил Цзюе-ина. Цзюе-ин быстро отвел голову в сторону, и удар пришелся по руке. Он завизжал, как свинья под ножом, но Кэ-мин не только не остановился, но продолжал бить его с еще большей силой. Госпожа Чжан заволновалась, она опасалась за здоровье Кэ-мина, и ей совсем не нравилось, что госпожа Шэнь подливает масла в огонь. У нее ныло сердце, когда она видела, как Кэ-мин наносит сыну удар за ударом, но она не смела препятствовать ему. От самодовольного вида госпожи Шэнь ей стало еще больше не по себе:

— Шэнь, иди, пожалуйста. Ты же видишь, что Кэ-мин бьет Цзюе-ина. После этой взбучки он не посмеет больше так делать, можешь быть спокойна. Ты так долго сидишь, наверное устала?

Госпожа Шэнь подумала и с притворной улыбкой ответила:

— Хорошо, сестра, извини, что целое утро беспокою вас, но Цзюе-ин слишком уж безобразничал, может быть ему на пользу пойдет, но, по-моему, за ним и в дальнейшем нужно хорошенько смотреть. Если вовремя не обратить внимание, то потом будет поздно, получится так, как с Шу-ин в прошлом году.

Кэ-мин перестал бить сына и вне себя от гнева взглянул на госпожу Шэнь. Напоминание о Шу-ин больно задело его. Он готов был уже разразиться руганью, но сдержался, и слова застыли на его губах. Кэ-мину казалось, что несколько игл сразу вонзились в его сердце. Стиснув зубы, он превозмог боль и со стоном опрокинулся на спинку дивана.

— Спасибо тебе за добрый совет, но дом у нас такой большой, дети целый день взад-вперед носятся, так что где и не досмотришь. Приходится тебя просить присматривать за ним, — с притворным смирением промолвила госпожа Чжан, с ненавистью глядя на невестку.

— Гм! У него такой характер, где уж мне справиться с ним. Если он не будет приходить ко мне и устраивать скандалы в моей комнате, то и это для меня большое счастье, — иронически улыбнулась госпожа Шэнь.

После этого улыбка сошла у ней с лица; она встала:

— Пойдем, Чунь-лань.

Госпожа Чжан язвительно бросила ей вслед:

— А разве ты не пойдешь к госпоже Ван, невестка?

Госпожа Шэнь повернулась, увидела полунасмешливое, полугневное лицо госпожи Чжан и сразу же поняла значение ее слов. Она взглядом стала отыскивать Цзюе-цюня, но он уже улизнул. Когда Цзюе-ин начал реветь, никто уже не обращал внимания на Цзюе-цюня, а того и след простыл.

Госпожа Шэнь, которая сначала было не хотела идти к госпоже Ван, теперь заколебалась и с безразличным видом ответила:

— Я как раз иду к ней. Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, ничего, — уклончиво ответила госпожа Чжан и тут же быстро добавила: — Скажи ей, пожалуйста, что Цзюе-ина уже побили.

— Хорошо, — коротко ответила госпожа Шэнь, лукаво улыбнулась, но, ничего не сказав, вышла с Чунь-лань из комнаты. Цзюе-ин плакал, стоя на коленях. Кэ-мин с дивана гневно глядел на него, левая рука с палкой расслабленно опустилась на валик. Госпожа Чжан находилась по другую сторону дивана. Цзюе-синь стоял перед книжной полкой, а Цуй-хуань — в углу, рядом с дверью. Шу-хуа, стоявшая сначала у письменного стола, после ухода госпожи Шэнь потеряла всякий интерес к происходящему и тоже вышла.

— Набелилась, прямо как «лукавый сановник»[11], — проворчала госпожа Чжан, как только госпожа Шэнь скрылась за дверью, но ей никто не ответил. Слышались лишь всхлипывания Цзюе-ина. В комнате стояла тягостная атмосфера.

— Цуй-хуань, пойди скорее посмотри, куда пошла госпожа Шэнь, — вдруг вспомнила госпожа Чжан.

Цуй-хуань, кивнув головой, хотела выйти, но Кэ-мин недовольным тоном произнес:

— Жена, не вмешивайся в ее дела! Пусть она занимается своими интригами. А Цзюе-ин, конечно, от рук отбился, и мне он не опора.

При этих словах в нем снова поднялся гнев, он отодвинулся от спинки дивана и, яростно глядя на Цзюе-ина, начал ругаться:

— И всегда ты, скотина, выводишь меня из терпения. Для вас хорошего учителя пригласили, а ты целыми днями бездельничаешь, раньше голубей гонял, рыбок золотых выкармливал, сверчков ловил, а сейчас все чаще и чаще безобразничаешь. Не хочешь ли ты брать пример с дяди Кэ-дина? — Он взял палку и снова начал бить сына по чем попало; Цзюе-ин заревел что было мочи.

— Кэ-мин! — взмолилась госпожа Чжан.

Плач сына и голос жены усилили гнев Кэ-мина. Он стал бить сильней и так разгорячился, что забыл обо всем, он уже не помнил, кто стоял перед ним на коленях, и знал лишь одно: бить, бить и бить. Ему казалось, что нужно бить как можно сильнее. Он словно боялся, что кто-нибудь помешает ему. В бешенстве он приговаривал:

— Я убью тебя, убью!

Цзюе-синь начал умолять:

— Дядя! Дядя!

Но Кэ-мин бил, не переставая. (Удары чаще всего приходились на те части тела Цзюе-ина, которые были прикрыты одеждой.)

Цзюе-ин ревел. Госпожа Чжан взволнованно закричала:

— Цзюе-синь, да уговори ты его!

Она пыталась удержать Кэ-мина за руку. Цзюе-синь побежал к ней на помощь и, беспрестанно повторяя: «Дядя, хватит, отдохни немного», встал между отцом и сыном, помогая госпоже Чжан удерживать Кэ-мина. Кэ-мин вначале вырывался, но потом уступил. Как только они вмешались, напряжение, охватившее его, стало постепенно ослабевать, он больше не упорствовал, руки его выпустили палку. Обессилев и тяжело дыша, он откинулся на спинку дивана.

Цзюе-синь отошел в сторону. Госпожа Чжан, наклонившись к мужу, заботливо спросила:

— Тебе плохо?

Кэ-мин молча покачал головой.

— Пойди приляг! Ведь ты очень устал, — мягко добавила она.

Кэ-мин покачал головой и тихо проговорил:

— Не хочу.

Госпожа Чжан ни о чем больше не спрашивала мужа и приказала Цуй-хуань:

— Принеси барину крепкого чаю.

Цзюе-ин продолжал плакать, сидя на полу. Слезы текли по его лицу, покрытому ссадинами, оно было похоже на физиономию клоуна. Рубашка, которую он только сегодня утром надел и успел вымазать глиной в саду, сейчас вся была в пыли, со следами слез. Опустив голову, он плакал и рукой поглаживал больные места. Цуй-хуань подала чай. Кэ-мин взял чашку, отпил несколько глотков и почувствовал, что ему стало немного лучше. Он посмотрел на сидящего на полу Цзюе-ина и невольно нахмурил брови. Госпожа Чжан заметила это и, не зная, что он замышляет, испугалась, как бы он снова не рассердился. Притворно улыбаясь, она мягко сказала:

— Кэ-мин, отпусти его. Он получил хороший урок.

Кэ-мин промолчал. Госпожа Чжан не осмелилась повторить свою просьбу. Кэ-мин все еще держал чашку. Допив чай, он поставил чашку на письменный стол, взглянул на Цзюе-ина и тихо сказал:

— Хорошо. — Затем обратился к Цзюе-синю:

— Цзюе-синь, отведи его, пожалуйста, в классную комнату. Передай привет учителю Луну и скажи, что я прошу его как следует следить за Цзюе-ином и не позволять ему без дела выходить из классной комнаты. Если же Цзюе-ин не будет слушаться, пусть он бьет его. Через два дня я острогаю толстую палку и пришлю ему. — Сначала он говорил медленно, потом остановился, Цзюе-синь подумал было, что дядя кончил, но тот продолжал:

— Сегодня Цзюе-ина не выпускать из классной. Впредь он будет там есть с учителем.

— Хорошо, хорошо, — почтительно поддакивал Цзюе-синь. Он долго стоял не двигаясь и, услышав это распоряжение дяди, обрадовался, так как получил возможность вырваться из этой тягостной атмосферы. Он поспешно потащил Цзюе-ина за руку.

Цзюе-ин прекрасно слышал, что сказал отец, но он нисколько не боялся учителя Луна и поэтому обрадовался приказанию отца, так как на этом кончались все его сегодняшние беды. Не дожидаясь, чтобы Цзюе-синь тащил его силой, он поднялся с пола и, ни на кого не глядя, опустив голову, поплелся за Цзюе-синем. Цуй-хуань пошла относить палку. В комнате остались только супруги.

Госпожа Чжан сидела на валике дивана, слегка касаясь рукой плеча Кэ-мина. Кэ-мин по-прежнему сидел, прислонившись к спинке. После долгого молчания госпожа Чжан мягко сказала:

— Ты пошел бы полежал немного.

— Я не хочу спать, — пробормотал Кэ-мин и посмотрел на жену. Лицо его вдруг стало ласковым, таким она никогда раньше не видела его. Он взял ее за руку и попросил: — Не уходи, побудь немного со мной.

Госпожа Чжан смутилась, слегка покраснела и тихо ответила:

— Пусти, могут увидеть.

Кэ-мин будто не слышал и, не выпуская ее руки, повторил:

— Я хочу, чтобы ты была со мной, мне очень грустно.

— Я побуду с тобой, только отпусти руку, — уговаривала госпожа Чжан мужа тоном, каким уговаривают детей. Ей казалось, что сама она помолодела. Раньше она боялась его, сейчас жалела.

— Из Цзюе-ина вряд ли что выйдет. За Цзюе-цюнем тоже надо хорошенько присматривать. По-моему, из этих детей не будет проку. Право, что ни поколение, то хуже, — говорил Кэ-мин как бы самому себе. Мысли его все чаще возвращались к случившемуся. В голосе звучала глубокая тоска.

— Кэ-мин, ты все еще думаешь об этом? Цзюе-цюнь ведь не твой сын. Лишние думы, лишние хлопоты. Ты должен меньше сердиться и больше отдыхать, это будет самое лучшее, — заботливо советовала госпожа Чжан.

— Вы, женщины, не разбираетесь в семейных делах. Хотя Цзюе-цюнь и не мой сын, но он все-таки из младшего поколения Гао. Пока я жив, я не могу допустить упадка нашей семьи, — возразил Кэ-мин.

— Ты принимаешь все так близко к сердцу. Ведь ты не один в семье Гао. Кэ-дин продал землю, ты сердишься, Кэ-ань связался с артистами — ты тоже сердишься, племянники плохо себя ведут — ты опять волнуешься. Разве можешь ты один со всеми справиться? Отец умер, а тебя они не уважают, — искренне убеждала мужа госпожа Чжан.

Кэ-мин горестно покачал головой:

— Именно потому, что отца нет, я, как старший, должен управлять всем.

Он отпустил ее руку, она тотчас же ее убрала;

— В сущности, я вмешиваюсь в их дела только ради них, а не ради себя. Я не понимаю, почему они ненавидят меня. — Он задумался, а затем сказал убежденно: — Я уверен, что поступаю правильно. Человек я порядочный. Никогда нигде не скандалил.

Госпожа Чжан беспокоилась о его здоровье. Слегка коснувшись его руки, она перебила:

— Кэ-мин, хватит рассуждать, пойди отдохни немного, а то, хочешь, распоряжусь, чтобы на стол подавали, — Она недоумевала, почему он, изменив своей привычке, так долго с ней разговаривает.

— Я не хочу спать, есть тоже не хочется, — устало сказал Кэ-мин.

— Кэ-мин, что с тобой сегодня? — встревоженно спросила госпожа Чжан, ей показалось, что он заболел, она рукой потрогала его лоб, но лоб был не очень горячий, и это успокоило ее. Она хотела убрать руку, но он взял ее и поднес к груди. Она спокойно позволила ему это.

— Женушка! — нежно позвал он.

Она с улыбкой откликнулась:

— Да?

— Мы живем с тобой девятнадцать лет, ты должна лучше других понимать меня. Скажи, порядочный ли я человек, поступал ли я несправедливо? — Кэ-мин жадно смотрел ей в лицо, ожидая ответа.

— Я понимаю, понимаю тебя. Ты порядочный человек, ты никогда не поступал несправедливо, — убежденно сказала госпожа Чжан; она хотела сейчас успокоить его, облегчить его страдания; она забыла о том, какое горе он причинил ей, — из-за него ушла из дома Шу-ин. Он до сих пор не простил дочь.

— Но почему же только на меня все это валится? Дочь украдкой убежала в Шанхай. Сын от рук отбился, а о Кэ-дине нечего говорить. Еще не кончился траур, а он ввел в дом наложницу да еще продал наследство предков. Кэ-аню тоже пора бы поумнеть, а он путается с певцами. Я ругаю их, а они не обращают внимания. Они, видимо, все наше имущество спустят. Меня ни во что не ставят и даже покойного отца не уважают. Вот награда за мою справедливость. При одной мысли горько становится, — подавленно произнес Кэ-мин. Он отпустил руку жены и вздохнул несколько раз.

— Кэ-мин, ты правильно поступаешь, а они все плохие, — ласково сказала госпожа Чжан, глядя на болезненное лицо мужа, и сочувственно добавила: — Главное — здоровье. Не стоит из-за всего этого расстраиваться. Лишь бы совесть чиста была, а остальное не имеет значения. Я думаю, хорошим людям всегда воздастся за их доброту.

То было наивное убеждение этой тридцатисемилетней женщины. Ее прелестное миловидное личико еще хранило следы молодости. И сейчас эта уверенность придала ему еще больше прелести. Оно приковало к себе взор Кэ-мина, Кэ-мин внимательно посмотрел на жену, словно увидел впервые. Этот пристальный взгляд испугал госпожу Чжан, она не знала, что он думал в этот момент, она видела лишь, что сегодня его поступки необычны. Кэ-мин устало улыбнулся. Словно во мраке безнадежности он вдруг увидел слабый луч света. Он не думал, что этот свет может снова вселить в него надежду, но все же он ощутил теплоту. Он растроганно заметил:

— Ты правильно думаешь, только ты заботишься обо мне и не покидаешь меня.

Эти слова наполнили сердце госпожи Чжан теплом и радостью, пробудили в ней далекие, далекие воспоминания. Она мечтательно посмотрела на него, но, застеснявшись, отвела взор. Ее глаза увидели в этом изможденном лице черты молодого красивого мужчины. Она была словно во сне. (Давно она уже не видела такого хорошего сна.) Она ласково сказала мужу:

— Кэ-мин, помнишь, девятнадцать лет назад, когда я только три месяца прожила у вас, ты говорил мне, что мы с тобой — это одно целое, что ты неотделим от меня, а я от тебя; ты говорил, что если я буду рядом с тобой, ты никогда не станешь падать духом. Еще многое ты говорил.

При воспоминании об этом у ней зарумянилось лицо. Она тихонько коснулась его руки. Кэ-мин тоже погрузился в воспоминания. Он медленно, тихо ответил:

— Помню. А потом мы постепенно отошли друг от друга. Я даже не знаю, как все это случилось.

— Это было после того, как у нас родился сын, тебя вызвали в Пекин по делам, потом ты был занят своей службой и постепенно совсем перестал обращать на меня внимание, — по-прежнему словно во сне отвечала госпожа Чжан. Перед ее глазами промелькнула вся ее бесцветная монотонная жизнь. Она с завистью вспоминала о первых двух-трех годах своей замужней жизни, вся же последующая жизнь вызывала у ней отвращение. Постепенно ее мысли перенеслись к маленькой девочке. Эта девочка стала быстро расти, и она увидела прелестное лицо и глубокие красивые глаза. Это не она в молодости, эхо ее дочь Шу-ин, но сейчас Шу-ин не ее дочь. Отец не считает ее дочерью и не хочет помочь ей, он допустил, чтобы она, совсем одинокая девушка, мучилась в Шанхае, в этом безбрежном человеческом море. В последнее время история с Шу-ин часто терзала ей сердце. Сейчас оно у ней опять заныло. Она почти очнулась от грез. С тем чувством, которое у ней было в те далекие времена, она обратилась к мужу: — Кэ-мин, я хочу попросить тебя об одном, обещай сделать.

— О чем, скажи, я, конечно, обещаю, — ответил Кэ-мин, все еще находясь под впечатлением воспоминаний.

— Я о дочери, — набравшись храбрости, сказала госпожа Чжан. — Она, конечно, не должна была уходить из дому, но все же жаль ее. Она одна в Шанхае. Я помню, как ты ее любил, когда она только родилась. Тогда нам всем было хорошо. — Ее глаза наполнились слезами.

— Дочь… — промолвил задумчиво Кэ-мин. Он, казалось, был еще во власти грез, хотел продолжать, но приход тетушки Ван помешал ему.

— Господин, госпожа, кушать подано, — громко сказала тетушка Ван.

Эти обыденные слова спугнули мечту и возвратили их к действительности. Госпожа Чжан, немного смущенная, встала. Тетушка Ван тотчас вышла. Кэ-мин, поглаживая рукой подбородок, покачал головой:

— Я совсем не чувствую ненависти к ней, я знаю — что это дурное влияние Цзянь-юня и его приятелей. Но ты просишь невозможного.

— Но что хорошего в том, что ты на нее гневаешься? Ведь должен же ты помнить прошлое! — заплакала госпожа Чжан.

Кэ-мин подумал и решительно ответил:

— Прошлое остается прошлым. Но я не могу простить ей этого поступка. Не могу же я сам дать себе пощечину. Для меня дочь умерла.

— Ты не можешь, не можешь быть таким жестоким. Почему ты именно к ней так бессердечен? — захлебываясь слезами, возразила госпожа Чжан. Воспоминания о прошлом придали ей силы, раньше она редко спорила с ним.

На суровых глазах Кэ-мина показались слезы. Он с болью, мягко ответил:

— Она моя дочь, я не могу ее простить, но ты можешь с ней переписываться, можешь ей помочь. Только напиши, чтобы она не присылала мне писем, я не буду их читать. — Он закашлялся, и госпожа Чжан молча, со слезами на глазах принялась постукивать его по спине.

15

Госпожа Шэнь с Чунь-лань вошли в зал. Напротив зала были комнаты Кэ-аня и госпожи Ван. Двери этих комнат были плотно закрыты. Ей пришлось пройти через маленькую дверь. Заметив, что Чунь-лань все еще идет за ней, она велела ей вернуться и одна направилась к госпоже Ван. Перешагнув порог, она увидела, что кормилица Ян играет за обеденным столом с Шу-фан. Пиалы и палочки уже были на столе. Кормилица Ян, улыбаясь, поздоровалась с госпожой Шэнь. Та с улыбкой ответила и, легонько ущипнув ребенка за щечку, поиграла с ним. В этот момент служанка Цянь-эр вышла из другой комнаты и, увидев госпожу Шэнь, сказала:

— Вы пришли очень рано, госпожа Шэнь, наша госпожа еще причесывается.

— Я войду к ней, — сказала с улыбкой госпожа Шэнь, на лице ее не осталось и следа гнева, она как будто забыла недавнее происшествие.

— Я доложу госпоже, — сказала Цянь-эр и поспешно вышла, чтобы опередить госпожу Шэнь. Она уже знала, что госпожа Шэнь ходила ссориться с Кэ-мином, и опасалась, не пришла ли она к госпоже Ван за тем же. Торопливо войдя к своей госпоже, она доложила: — Госпожа! Госпожа Шэнь пришла.

Госпожа Ван уже знала, что произошло в кабинете Кэ-мина. Подобные вещи в этом доме очень быстро распространялись. Она догадывалась о цели прихода невестки, ко нисколько не боялась ее. В подобных делах у нее был немалый опыт, и она знала, как действовать. Она пудрилась перед зеркалом и в ответ на слова Цянь-эр пробормотала что-то, не прерывая своего занятия.

Служанка стояла у ней за спиной, ожидая распоряжений. Госпожа Ван услышала шаги госпожи Шэнь, но не стала первой здороваться с ней и сделала вид, что очень занята туалетом, и, только когда госпожа Шэнь подошла к ней и она в зеркале увидела ее улыбающееся лицо и услышала сердечное задушевное «сестрица», она, улыбаясь, ответила. Госпожа Ван не ожидала увидеть ее в таком настроении.

— Ну, сегодня я, можно сказать, отвела душу. Здорово я посмеялась над Кэ-мином, Цзюе-ину тоже как следует досталось, — самодовольно сказала госпожа Шэнь.

Ничего подобного госпожа Ван не ожидала, но это было ей приятно. Однако ей пока не были ясны истинные намерения госпожи Шэнь, и, желая прозондировать почву, она с нарочито безразличным видом сказала:

— Говорят, Цзюе-цюнь тоже безобразничал.

— Цзюе-цюнь ничего особенного не сделал, он ведь только потом вмешался в ссору. А затеял все Цзюе-ин. Кэ-мину нечего было сказать, — улыбалась госпожа Шэнь. В этой улыбке сквозило самодовольство.

Такой ответ окончательно рассеял подозрения госпожи Ван. В душе она была очень рада, но с напускным безразличием сказала:

— Что посеешь, то и пожнешь. То, что ты позлила Кэ-мина, совсем неплохо.

Она велела Цянь-эр подать полотенце и потерла им губы и виски. Госпожа Шэнь села за стол поближе к окну и спокойно наблюдала за госпожой Ван. Госпожа Ван окончила туалет, посмотрела в зеркало, смочила голову туалетной водой, встала и обратилась к госпоже Шэнь:

— Шэнь, сядем там, пусть Гао-сао приберет на столе. Госпожа Шэнь поднялась и пошла за госпожой Ван в маленькую заднюю комнату, где стояли стол, стулья и чайный столик, недавно купленные Кэ-анем. После того как они сели, госпожа Ван приказала Цянь-эр налить чаю и набить трубку.

— Сегодня Цзюе-ину крепко досталось. Этот негодник совсем распоясался. Что вздумает, то и говорит, что захочет, то и делает, — хвасталась госпожа Шэнь, желая показать, что она может усмирить Цзюе-ина и Кэ-мина.

— На этот раз ты поступила правильно, Кэ-мину просто-напросто нечего сказать, — нарочно похвалила ее госпожа Ван. В душе она совсем не уважала госпожу Шэнь и сейчас про себя с насмешкой подумала: «Глупая».

Госпожа Шэнь не догадывалась об этом и приняла ее похвалу за чистую монету.

— Собственно говоря, я сама бы не додумалась, — скромно сказала она. — Это я извлекла урок из того случая в прошлом году, когда ты разделалась с Цзюе-минем.

Госпожа Ван вдруг изменилась в лице, но быстро подавила неудовольствие. В прошлом году она избила своего сына, а сказала, что это сделал Цзюе-минь, и пошла скандалить к его мачехе, госпоже Чжоу. Однако желаемого она так и не добилась. Сама она расценивала это как свое позорное поражение и не любила, когда другие напоминали ей об этом случае. Сейчас госпожа Шэнь опрометчиво заговорила о нем. Она сделала это без всякой задней мысли, но госпожа Ван подумала, что она умышленно насмехается над ней. Хотя ей было неприятно, но она не подала виду и, изобразив улыбку, сказала:

— Ну, зачем такие похвалы? Разве мне сравняться с тобой! У тебя, наверное, все это ловко получилось. Расскажи-ка! — Последние слова Она произнесла совершенно искренне — ей очень хотелось знать подробности сегодняшней истории.

Госпожа Шэнь, конечно, не могла упустить такого случая. Она рассказала все с начала до конца, не преминув приукрасить кое-что. Дойдя до того момента, когда Кэ-мин оказался в затруднительном положении, она еще что то ввернула, и они вместе с госпожой Ван стали звонко смеяться.

— Кэ-мин последнее время очень плохо себя чувствует. На этот раз ты, право, могла совсем его уморить и оставила бы нашу красавицу Чжан вдовой, — пошутила госпожа Ван.

— Красавица? Разве она может сравниться с тобой? — возразила госпожа Шэнь. Она говорила, не замечая своей лжи и глядя на худое лицо госпожи Ван с широким лбом и сильно выдающимися скулами. — Неплохо, — продолжала она, — если Кэ-мин умрет. Хотя он теперь не решается вмешиваться в наши дела, но все-таки причиняет кое какие хлопоты, да и нравоучения его порядком надоели.

— Но если Кэ-мин умрет, то Кэ-дин совсем распояшется, — заметила безразличным тоном госпожа Ван. Госпожа Шэнь видела лишь улыбку на ее лице и не уловила в ее словах скрытой иронии.

— Хоть он и жив, но мало чем мне помогает. Например, в истории с Си-эр опять же я пострадала, — со злостью ответила госпожа Шэнь. Она говорила искренне.

Госпожа Ван, видя, что невестка не поняла смысла сказанного, перешла на другую тему.

— Шэнь, ты знаешь, что Кэ-ань с Кэ-дином завтра хотят привести на ужин Сяо Хой-фана?

Сяо Хой-фан был известным исполнителем женских ролей в Сычуаньской труппе.

— Правда? — оживилась госпожа Шэнь, она сразу же забыла о Кэ-мине.

— Кэ-ань мне сам говорил. И Чжан Би-сю придет, — похвасталась госпожа Ван, — а тебе он не говорил?

Чжан Би-сю тоже был исполнителем ролей молодых женщин, но менее известным, чем Сяо Хой-фан.

— О таких вещах он никогда не говорит со мной. Боится, что я стану с ним ругаться. А Чжан Би-сю-то ведь приятель Кэ-аня, это я давно знаю. — Госпожа Шэнь, чтобы поднять свой престиж, опять без умысла сказала неприятное госпоже Ван.

— Неужели ты не знаешь, что Сяо Хой-фан тоже очень хотел бы поддерживать хорошие отношения с Кэ-дином? — холодно улыбаясь, резким тоном ответила госпожа Ван.

— Кэ-дин везде тут как тут. Ему нравится новое и надоедает старое. Никого не может долго любить. По-моему, он решительно не в состоянии полюбить кого-нибудь по-настоящему, — простодушно заметила госпожа Шэнь, она не обратила внимания на слова госпожи Ван и как будто бы не поняла их подлинного смысла.

Госпожа Ван холодно усмехнулась и, в душе презирая ее, сказала:

— Однако у тебя характер хороший.

Госпожа Шэнь, воспринимая это как похвалу, простодушно ответила:

— Из-за такого человека, как Кэ-дин, вовсе не стоит сердиться.

Это правда, — подхватила госпожа Ван, — я тоже так думаю. Я не треплю себе нервов из-за проделок Кэ-аня. Он развлекается по-своему, а я по-своему. Сейчас каждый хочет жить в свое удовольствие. — Лицо ее при этом стало злым и надменным: казалось, ей хотелось, чтобы муж в этот момент, мог видеть и слышать ее.

— Так мы сегодня опять партии четыре сыграем, — обрадовалась госпожа Шэнь.

— Четыре мало, партий восемь — вот тогда получишь удовольствие, — ответила госпожа Ван.

— Боюсь, что народ не соберется. Чжан сегодня, пожалуй, не придет. Я позову Кэ-дина, — с уверенностью ответила госпожа Шэнь. — Госпожа Чжоу у нас постоянный партнер, потом скажу Цзюе-синю, чтобы пораньше вернулся.

— Тогда скорее иди, подготовь все да разузнай у Кэ-дина, что он думает о завтрашнем ужине с Сяо Хой-фаном, — посоветовала госпожа Ван. — Вряд ли Сяо Хой-фан придет. А если придет, то мне хочется получше его посмотреть, в театре его не очень рассмотришь. — При имени Сяо Хой-фана она и про игру забыла.

На следующий день, после обеда, Сяо Хой-фан и Чжан Би-сю прибыли в паланкине. Цинь-сун, новый камердинер Кэ-аня, и слуга Кэ-дина Гао-чжун ждали их в прихожей. Сяо Хой-фан с приятелем вышли из паланкина. Слуги, собравшиеся в главном зале и перед прихожей, с любопытством смотрели на них. Актерам было лет по тридцать (Чжан Би-сю был старше). Они выглядели молодыми и красивыми. Одеты были по-мужски, в дорогие крепдешиновые халаты, в шелковые брюки и атласные туфли. Лица сильно нарумянены, даже руки подкрашены и напудрены. Губы ярко-красные, из-под черных насурмленных бровей смотрели выразительные глаза. Даже без театрального грима и костюма они были обольстительны. Все взоры устремились к ним. Под этими незнакомыми взглядами они не чувствовали смущения, на их лицах блуждала слабая улыбка. Изящно изогнувшись, женской походкой они прошли за Гао-чжуном во внешнюю гостиную. Гао-чжун пригласил их сесть и сходил за чаем. Цинь-сун отправился во внутренние покои доложить Кэ-аню и Кэ-дину.

Чжан Би-сю и Сяо Хой-фан расспрашивали Гао-чжуна о семье Гао. Гао-чжун охотно рассказывал им, но говорил тихо, чтобы господа, войдя, не услышали его. Недалеко от гостиной на лестнице и во внутреннем дворике стояли слуги и носильщики паланкинов. Одна только кормилица Ян, с давних пор пользовавшаяся благосклонностью Кэ-аня, держа за руку Шу-фан, стояла в дверях, заглядывая в гостиную. Другие служанки стояли около носильщиков. Там были только носильщики Кэ-аня и Кэ-дина. Носильщиков Кэ-мина и Цзюе-синя не было дома, так как их хозяева сегодня уехали. Зная, что сегодня Кэ-мин собирался на банкет, Кэ-ань и Кэ-дин рассчитывали повеселиться. Узнав о приезде Чжан Би-сю и Сяо Хой-фана, они очень обрадовались и, довольные, направились в гостиную. За ними следовал Цинь-сун. Когда они подошли к гостиной, Кэ-ань увидел, как кормилица Ян скривила губы, но сделал вид, что не замечает, и о достоинством прошел в зал. Актеры тотчас же встали, с улыбкой поздоровались и осведомились о здоровье. Братья были вне себя от радости — можно было подумать, что они нашли какую-то драгоценность. А актеры, наоборот, держались очень непринужденно, без тени смущения — так, словно у себя дома, и с присущим актерам кокетством томно беседовали с хозяевами. Глядя на подвижные, с поволокой глаза Чжан Би-сю, на красивое овальное лицо актера, которое было так не похоже на лицо его жены, на алый рот. откуда лились звонкие, сладкие звуки, Кэ-ань забыл про сильно выдающиеся скулы своей жены и ее ядовитый язычок, забыл обо всем вокруг и видел лишь говорившего с ним актера. Движения и речь его были непринужденными. Кэ-дин был опытнее его и держался еще свободнее с Сяо Хой-фаном. Гао-чжун все время стоял в комнате и со сдержанной улыбкой наблюдал за господами. Заметив вдруг стоявшего без дела Гао-чжуна, Кэ-дин накинулся на него:

— Чего ты здесь стоишь? Почему не принес мацзян и не расставил столы?

Гао-чжуну пришлось уйти…

— Мне сейчас не хочется играть, — капризно сказал Сяо Хой-фан, — вы обещали погулять со мной в вашем саду.

— Как тебе угодно, хочешь сперва в сад, так пойдем, я велю Гао-чжуну перенести игральный стол в сад, — ответил, заискивая, Кэ-дин. Затем он обратился к Кэ-аню: — Что ты на это скажешь?

Кэ-ань, конечно, не возражал. Чжан Би-сю тоже уговорил его пойти в сад.

— Цинь-сун! — позвал Кэ-ань, заметив, что Гао-чжун вышел.

— Я здесь! — громко ответил стоявший у входа Цинь-сун и поспешно вошел.

Кэ-ань распорядился:

— Мы сейчас идем в сад. Ты позови Гао-чжуна, и перенесите игральный стол в беседку. Захвати моего попугая и повесь его перед беседкой.

Цинь-сун почтительно кивнул и, видя, что хозяева собираются выходить, подбежал к двери и отдернул перед ними занавески. Братья в сопровождении актеров вышли через арочную калитку в сад. Они взошли на галерею, с одной стороны их взорам открылись зеленые, увитые лианами искусственные горки, с другой — изумрудные бамбук и зеленица, перед резными окнами их гостиной. Зеленицы росло всего два кустика, как раз было время цветения, и кусты сплошь покрылись бледными желто зелеными цветами. Как только они вошли в сад, густой аромат ударил им в нос, и молодой Сяо Хой-фан не удержался от похвалы:

— Кэ-дин! У вас здесь так хорошо, а вы каждый день зачем-то уходите из дома.

— Ты не был здесь, поэтому тебе и кажется диковинным, а мы бываем здесь частенько, и нам уже надоело все это, — ответил Кэ-дин.

Кэ-ань и Чжан Би-сю шли сзади и слышали разговор Сяо Хой-фана и Кэ-дина. Кэ-ань спросил Чжан Би-сю:

— А тебе нравится здесь?

— Конечно, — со смехом кивнул Чжан Би-сю, но, притворяясь обиженным, добавил: — Что же вы раньше не приглашали меня сюда?

— Все из-за упрямства старшего брата, ведь встреча с ним не сулит ничего хорошего, — торопливо оправдывался Кэ-ань.

— Вы обманываете меня, — продолжал Чжан Би-сю, обиженно кривя губы. — Разве Ли Фын-цин не бывал у вас, да еще под видом фотографа? Вы ведь сами говорили мне.

— Ты ничего не знаешь, тогда был жив отец, и он одобрял это, так что и упрямец брат ничего не мог возразить и вынужден был смириться. Но как только отец умер, старший брат стал еще упрямее, и хотя я его не боюсь, но встреча с ним не предвещает никакого удовольствия.

Сейчас его нет дома, и он не скоро вернется, — чистосердечно разъяснил Кэ-ань.

— Тогда мы пойдем домой и не будем докучать вашему старшему брату, чтобы не было неприятностей, — притворным тоном промолвил Чжан Би-сю, повернулся и пошел прочь.

Кэ-ань бросился ему вдогонку, схватил Чжан Би сю за рукав, потом сжал его руку и шепотом начал в чем-то убеждать. Чжан Би-сю отвечал беззвучным смехом.

Впереди был только Кэ-дин, который о чем-то мило шушукался с Сяо Хой-фаном; позади тоже никого не было. Кэ-ань снова устремился вперед, не выпуская руки Чжан Би-сю из своей.

— А что это за цветок? Какой чудесный запах, — указывая на зеленицу, спросил Чжан Би-сю.

Кэ-ань уставился на цветок, не зная, что отвечать. Наконец, он выпалил первое пришедшее ему в голову название и самодовольно добавил:

— Если очень нравится, то я потом велю срезать для тебя несколько веток.

Чжан Би-сю, как человек вежливый, поспешил поблагодарить Кэ-аня. Они шли рядом, оживленно болтая, и незаметно для себя очутились в сосновой роще.

Там было довольно темно, земля под ногами была влажной. Между деревьями раздавались какие-то звуки. Разговор Кэ-дина и его спутника смутно долетал до слуха Кэ-аня и Чжан Би-сю, но они их не видели.

Чжан Би-сю испугался и прижался всем телом к Кэ-аню, а тот с удовольствием поддерживал его. Медленно пробираясь по извилистой тропинке, они, наконец, вышли на берег озера.

Солнце клонилось к западу. Разлившаяся по небу заря позолотила верхушки деревьев и крыши домов на противоположном берегу. А на прозрачной поверхности озера, как в зеркале, отражалось красно-голубое небо.

— Мы можем покататься в лодке, — похвастался Кэ-ань. Он заметил привязанную под ивой маленькую лодку и, указывая на нее Чжан Би-сю, сказал:

— Смотри, а вон и лодка.

— Вы умеете грести? — с любопытством спросил Чжан Би-сю.

— Не очень хорошо, — колеблясь, ответил Кэ-ань. — Но у нас в доме почти все ребята умеют. Вот только что кто-то катался.

— Смотрите, Кэ-дин с Сяо Хой-фаном уже катаются. Поедем и мы, — радуясь, словно ребенок, потянул Кэ-аня за руку Чжан Би-сю.

— Сейчас поздно, пойдем лучше в беседку, — промолвил Кэ-ань.

— Неважно, они ведь катаются, и мы покатаемся немного, — ответил Чжан Би-сю и потащил Кэ-аня к иве.

Считая неудобным отказаться, Кэ-ань пошел за Чжан Би-сю и, отвязав лодку, помог ему сесть. Кэ-аню давно не приходилось грести, и ощущение весел в руках было непривычным. С большим трудом он выехал на середину, но лодка не шла вперед, она или вертелась на месте, или клонилась набок. Чжан Би-сю торопил Кэ-аня, но чем больше тот старался, тем непослушнее становилась лодка. Кэ-ань весь взмок, а лодка продвинулась вперед всего на каких-нибудь несколько метров. Кэ-ань готов был рассердиться. На его недавно выбритых щеках ясно обозначалась густая щетина, как будто она успела отрасти за этот короткий промежуток времени. Чжан Би-сю видел состояние Кэ-аня. Он знал его характер и поэтому молчал, в душе посмеиваясь над ним.

Вдруг Чжан Би-сю увидал впереди под деревом лодку Кэ-дина, окруженную зарослями лотоса. Кэ-дин и Сяо Хой-фан сидели рядом и о чем-то горячо беседовали. Чжан Би-сю лукаво взглянул на Кэ-аня и, сдерживая смех, показал рукой на лодку Кэ-дина.

— Смотрите, а они уже на том берегу.

— Сейчас и мы подплывем к ним, — с воодушевлением произнес Кэ-ань и с новой силой приналег на весла. Но ему очень не везло, хотя до берега было рукой подать, лодка никак не могла до него добраться. Гребец уже выбился из сил, а тут еще заросли лотоса мешали свободно двигаться.

— Ладно, сойдем на берег, — с легкой усмешкой проговорил Чжан Би-сю и, словно заманивая птенца в ловушку, добавил: — Мы первые выйдем на берег.

— Хорошо, — ответил Кэ-ань. — Но только на берегу ты должен спеть со мной один куплет из «Прогулки в саду».

Чжан Би-сю посмотрел на Кэ-аня и улыбнулся.

— Ты согласен? — продолжал наседать Кэ-ань.

Чжан Би-сю засмеялся сквозь зубы.

— Я никогда еще не слышал, как вы поете. Вы можете испортить все впечатление от моего пения.

— С такой Ян Гуй-фэй, как ты, разве может плохо получиться? — весело проговорил Кэ-ань, любуясь ямочками на щеках у своего собеседника. Вдруг он сделал неосторожное движение, лодка накренилась влево и сильно закачалась.

— Ой! — испуганно вскрикнул Чжан Би-сю, — осторожнее!

— Ничего, лодка уже у берега, — растерянно ответил Кэ-ань.

Через некоторое время он успокоился, причалил к берегу, первый вышел из лодки и помог Чжан Би-сю.

Выбравшись из лодки, они посмотрели в сторону озера — не видно ли где Кэ-дина и Сяо Хой-фана. Однако ветви ивы и заросли лотоса скрывали их спутников.

— Пойдем вперед, — потянув Кэ-аня за рукав, повелительным тоном сказал Чжан Би-Сю. Кэ-ань согласился и, убедившись, что вокруг никого нет, схватил Чжан Би сю за руку.

— Впереди кто-то идет! — кокетливо смеясь, вскрикнул Чжан Би-сю.

Вдали показался Цинь-сун, он шел от беседки. Кэ ань отпрянул от Чжан Би-сю и промямлил:

— Ну что же, пойдем.

Чжан Би-сю весело взглянул на него и, не говоря ни слова, пошел навстречу Цинь-суну. Подойдя ближе, Цинь сун остановился и доложил:

— Господин Кэ-ань, в беседке все приготовлено.

— Хорошо, — с важным видом ответил Кэ-ань. — Иди позови господина Кэ-дина, поторопи его с возвращением.

Цинь-сун, не зная, где искать Кэ-дина, по-прежнему стоял перед Кэ-анем, ожидая дальнейших распоряжений, но Кэ-ань вовсе не собирался продолжать. Видя, что Цинь-сун не двигается с места, он удивился и повторил приказание:

— Иди быстрей.

Однако Чжан Би-сю догадался, почему Цинь-сун стоит в нерешительности, и отправил слугу со словами:

— Они катаются на лодке.

Перед самой беседкой у забора они увидели Лао-чжао.

Он, сидя на корточках, разжигал печку, на которой стоял чайник. Внезапно до их слуха донесся странный голос:

— Цянь-эр, пришли гости, набивай трубки, разливай чай!

Кэ-ань знал, что это попугай, а для Чжан Би-сю это было неожиданностью, и он стал с удивлением осматриваться вокруг.

Под карнизом беседки висел обруч с попугаем. Птица с красным клювом и зеленоватыми перьями, увидев людей, самодовольно кричала и, наклонив голову, удивленно уставилась на них.

— Какой интересный попугай! Где вы его купили? — весело полюбопытствовал Чжан Би-сю. Он протянул руку к обручу, чтобы подразнить попугая.

— Друзья подарили, — гордо ответил Кэ-ань.

— А вы мне и не говорили, — обиделся Чжан Би-сю.

Кэ-ань не успел ответить, как ходившая по жердочке птица издала резкий крик, выпустила коготки, расправила. крылья и устремилась к Чжан Би-сю. Не ожидавший от нее такой прыти, он в испуге шарахнулся в сторону, ища спасения в объятиях Кэ-аня. Кэ-ань с улыбкой стал успокаивать его:

— Ничего! Попугай не клюется, да к тому же он привязан.

Чжан Би-сю тоже засмеялся и отодвинулся от Кэ-аня. К этому времени попугай вернулся на свою жердочку и продолжал вертеться, не находя себе места.

— И эта птичка так меня напугала, — засмеялся Чжан Би-сю, повернувшись к Кэ-аню.

Птица еще раз прошлась по жердочке, затем вдруг остановилась и сказала в сторону Чжан Би-сю:

— Цуй-хуань, разливай чай, барышня Цинь пришла.

— Ты посмотри только, да он тебя кличет, словно служанку. Эта тварь даже людей не различает, — указывая на птицу, произнес Кэ-ань.

— Сам ты тварь! — глядя на Кэ-аня, выпалил попугай.

Чжан Би-сю звонко засмеялся и наклонился к Кэ-аню:

— Вы слышите? Он вас ругает.

— Этот безобразник еще и ругаться выучился. Это не иначе как дело рук сорванцов-мальчишек. Ну погоди, я тебе покажу! — Кэ-ань шутливо пригрозил птице кулаком, топнул ногой, и с губ его сорвалось еще несколько угроз.

Попугай мгновенье не двигался, потом вдруг прыгнул на железный шест и свесился вниз.

— Не пугайте его, он такой занятный. Пойдемте в беседку. — Чжан Би-сю легонько потянул за рукав своего собеседника.

— Если он тебе так нравится, я могу подарить его, — засмеялся Кэ-ань.

— Серьезно? — обрадовался Чжан Би-сю.

— Конечно.

— Я так благодарен. — Лицо Чжан Би-сю расплылось в улыбке, и, повернувшись, он отвесил поклон Кэ-аню.

Кэ-ань был вне себя от радости, но, сделав недовольную мину, промолвил, качая головой:

— Такой благодарности еще недостаточно.

— Но скажите, как нужно отблагодарить вас, чтобы вы были довольны, — перестав смеяться, спросил Чжан Би-сю.

Кэ-ань шепнул ему что-то на ухо.

— Тьфу! — отвернувшись, негромко выругался Чжан Би-сю, обнажив при этом белые, как снег, зубы.

— Ты согласен? — приставал Кэ-ань, щуря глаза.

Чжан Би-сю отрицательно покачал головой. Кэ-ань снова шепнул ему на ухо несколько слов, но не успел Чжан Би-сю ответить, как вдруг послышался чей-то кашель. Подняв глаза, он увидел Гао-чжуна, спускавшегося им навстречу. Чжан Би-сю понял, что попал в глупое положение. Но ему было не до смеха. Он весь покраснел и сделал вид, что забавляется с попугаем.

— Господин Кэ-ань, стол для игры готов, — с нарочитой почтительностью произнес Гао-чжун.

— М… да, — еле выдавил из себя Кэ-ань, побагровев как рак, и с усмешкой обратился к Чжан Би-сю: — Фан-вэнь, войдем в беседку.

Имя Фан-вэнь он сам выбрал для Чжан Би-сю.

16

Из комнаты, расположенной в правой половине беседки, доносился стук игральных костей, смех и говор людей. Там царило веселье, сыпались остроты, лилось вино. Незаметно бежало время.

На дворе стало темнеть. Из кухни уже послали люден, чтобы накрыть на стол, и ждали только приказа Кэ-аня. Цинь-сун и Гао-чжун накрывали стол в одной из комнат левой половины беседки. Заметив, что сгущаются сумерки, а свет еще не включили, они поспешили поставить на игральный стол две керосиновые лампы.

Сяо Хой-фан неожиданно захотел чаю, но чайник уже остыл, и Цинь-сун вышел в боковую пристройку, чтобы взять кипятку и заварить чай. Не успел он перешагнуть порог, как услышал, что со двора кто-то зовет его. Он оглянулся и увидел Цзюе-цюня и Цзюе-ши, стоявших под орхидеей и швырявших камнями в попугая, мирно сидевшего на обруче. Слуга хотел заговорить с ними, но в этот момент птица громко вскрикнула и, расправив крылья, попыталась слететь с обруча; однако ее привязанные лапки удержали ее, и бедняжке ничего не оставалось, как возвратиться на старое место.

— Цинь-сун, в чем дело? — крикнул из помещения Кэ-ань.

— Все в порядке, господин! С попугаем ничего не случилось, — почтительно откликнулся слуга.

Цзюе-цюнь с братом, узнав голос отца, мгновенно спрятались за орхидею, но, услышав ответ Цинь-суна, осмелели, выбежали из своего убежища и негромко позвали его. Слуга быстро подошел к братьям и предостерегающе сказал им:

— Вы поосторожнее! Ведь отец уже подарил попугая. Если вы повредите его, то достанется вам на орехи.

— Ну, я не боюсь, отец не тронет меня, — самодовольно проговорил Цзюе-цюнь, скаля щербатый рот.

— Но сейчас другое дело, попугай подарен дорогому гостю, — с ядовитой усмешкой возразил Цинь-сун, — и отец уже не волен распоряжаться им.

— Кому же он подарил? Уж не этому ли Чжан Би-сю?

— А ты спроси у отца, — насмехался Цинь-сун, нарочно не желая отвечать.

— Ты скажешь или нет? — не отставал Цзюе-цюнь, схватив его за рукав.

— Пусти меня скорее. Гости хотят чаю, я должен идти за кипятком, — продолжал разыгрывать ребят Цинь-сун.

Цзюе-ши отпустил было рукав слуги, но Цзюе-цюнь спокойно приказал ему:

— Не отпускай его.

На лице Цзюе-цюня появилась хитрая улыбка:

— Что ж ты меня водишь за нос, хитрая лиса? По одному твоему имени видно, что ты за птица. Цзюе-ши давно говорил, что иероглиф «Цинь» взят из имени Цинь-гуй[12], а иероглиф «сун» из имени Янь-суна[13]. Фамильные иероглифы двух министров-предателей соединились в твоем имени. Не думай, что легко отделаешься от нас, лучше скажи. — Он по-прежнему крепко держал слугу за рукав, а Цзюе-ши уцепился за его другой рукав.

Цинь-суну было и досадно и смешно. Он понимал, что ему не справиться с братьями, и пошел на мировую:

— Так и быть, скажу. Попугай подарен Чжан Би-сю. Теперь отпустите меня? Я ведь вам сказал. Мне одному не справиться с вами.

— Ладно, иди, так и быть, пожалеем тебя, — отпустив рукав, подтолкнул его Цзюе-цюнь. Цзюе-ши последовал примеру брата. «Помилованный» Цинь-сун ушел. А Цзюе-цюнь был страшно доволен своей победой, и больше не думал о попугае. — Пойдем посмотрим, что там делается, — скомандовал он.

Они поднялись наверх. Подойдя к окну, заглянули внутрь.

— Цзюе-цюнь, который из них Чжан Би-сю? — потянул брата за рукав Цзюе-ши. Он переминался с ноги на ногу, прильнув к оконному стеклу.

— Да тот, худой, у которого лицо так напудрено, что похоже на зад обезьяны. А круглолицый — Сяо Хой-фан. Я видел их в театре, — похвастался Цзюе-цюнь.

— Удивительно! Не мужчина, не женщина. Чего хорошего, а отец и дядя Кэ-дин без ума от них, — презрительно произнес Цзюе-ши, увидя через окно, как, радостные и довольные, Кэ-ань с Кэ-дином играли с артистами в мацзян. Ему стало совсем неинтересно.

Как бы осуждая брата, Цзюе-цюнь легонько стукнул его по плечу и заметил наставительно:

— Не болтай чепухи, а то отец услышит!

— Тогда пойдем, уже темно, и я проголодался. — Теперь Цзюе-ши думал только о возвращении домой и о еде. Он вовсе не собирался стоять здесь и украдкой наблюдать за этой неинтересной для него сценой.

— Ты хочешь уйти? А наказ матери забыл? Мы ведь еще ничего не видели, как же мы можем вернуться? Что мы скажем матери? Ведь она рассердится! — обернувшись, пугал Цзюе-цюнь брата.

Цзюе-ши не посмел перечить и, надув губы, стал глядеть в окно: игральный стол совсем его не интересовал, и взор его равнодушно блуждал по всей комнате.

— Посмотри-ка, — взволнованно позвал младшего брата Цзюе-цюнь.

Но Цзюе-ши уже сам увидел, как во время перетасовки косточек, Чжан Би-сю неожиданно хлопнул по руке их отца, а тот засмеялся.

— Ты видел, он ударил отца! — удивился Цзюе-цюнь.

— Видел, — кивнул Цзюе-ши, заинтересованный происшествием.

А в беседке, когда Сяо Хой-фан говорил что-то, гримасничая, Кэ-дин кокетливо подставил Сяо Хой-фану щеку и крикнул:

— Ну, бей, бей!

Сяо Хой-фан размахнулся, отвесил Кэ-дину оплеуху и залился смехом. За ним засмеялись Кэ-ань и Чжан Би-сю. Кэ-дин не разозлился. Воспользовавшись моментом, он схватил руку Сяо Хой-фана, которая только что ударила его по лицу, и поднес к носу.

— До чего же ароматна! — Он громко засмеялся.

Можно было подумать, что Кэ-дин никогда раньше не испытывал такого удовольствия.

— Цзюе-ши, ты видел? Вот интересно. Жаль, что нет Цзюе-ина, — довольным тоном прошептал Цзюе-цюнь.

— Даже смотреть не хочется, — с отвращением произнес Цзюе-ши. Ему казалось, что дяде Кэ-дину следовало самому ответить пощечиной актеру, а он, напротив, подставил свою щеку. Это было ему совсем непонятно.

— Я не разрешаю тебе уходить. Только попробуй! — угрожал Цзюе-цюнь, не отрывая глаз от игрального стола.

Цзюе-ши испуганно взглянул на брата и больше уже не заговаривал об уходе. Он проговорил как бы про себя:

— Пойду погляжу на попугая, — и отвернулся от стекла.

Вечером, за ужином, госпожа Ван долго и упорно расспрашивала мальчиков о том, что они видели. Цзюе-цюнь обо всем рассказал. Госпожа Ван кипела от ярости, но ничем не выдала себя, чтобы сыновья не догадались о ее состоянии. Пришла госпожа Шэнь. Она уже поужинала и теперь звала госпожу Ван пойти в сад посмотреть артистов. Госпожа Ван отставила пиалу, вытерла лицо, и хотя служанка Цянь-эр еще не ела, приказала ей зажечь фонарь и проводить ее с госпожой Шэнь в сад.

Вечерний сад был окрашен в какие-то фантастические тона, но мысли обеих пожилых женщин были заняты другими, более прозаическими вещами. Они не ощущали аромата цветов и трав, и даже прекраснейшие цветы тускнели в их глазах. Они относились к категории людей, которые предпочитали отсиживаться по своим норам или проводить время за игральным столиком.

Они подошли к беседке. Невдалеке, под магнолией, беседовали несколько носильщиков и служанок. Увидя приближающихся господ, они почтительно приветствовали их. Как раз в это время из беседки донесся взрыв смеха. Госпожа Ван мгновенно изменилась в лице, она почувствовала, что кровь закипает в ней, но быстро подавила в себе гнев, так что никто не заметил этого. Госпожа Шэнь тоже услыхала смех и проявила нескрываемое любопытство.

— Пойдем посмотрим, — оживилась она.

Цянь-эр прикрутила огонь и спрятала фонарь за магнолией. А госпожа Ван и госпожа Шэнь стали подниматься по каменным ступенькам к беседке. Они ступали осторожно, стараясь не производить шума, и, подойдя к окну, приникли к стеклу. За квадратным столом, который стоял как раз под электрической лампочкой, сидело четверо. Цинь-сун стоял позади Кэ-аня, лицо его выражало недоумение. Рядом с раскрасневшимся Кэ-анем стоял Чжан Би-сю с чайником в руке и наливал ему вино, а Кэ-ань, скосив в его сторону глаза, наблюдал за Чжан Би-сю. Звонким голосом Чжан Би-сю подзадоривал Кэ-аня:

— Пей скорей! Выпьешь три стакана, тогда спою!

Кэ-дин, сидя на углу стола, так перегнулся через него, что почти касался Сяо Хой-фана. Он схватил руку Сяо Хой-фана и беспрестанно встряхивал ее, заставляя того смеяться.

— Прямо срам какой-то. Что подумали бы Цзюе-цюнь и другие, если увидели бы все это! — скрежеща зубами и покраснев до ушей, ругалась госпожа Ван.

— Ван, тебе видно? А Чжан Би-сю хорош собой и без театрального костюма — лицо овальное, брови тонкие, глаза красивые, — улыбаясь, сказала госпожа Шэнь, нисколько не обращая внимания на настроение госпожи Ван.

— Я выпью, выпью, — щуря глаза, хихикал Кэ-ань. Он поднял стакан и залпом осушил его.

— Еще стакан, остался лишь один стакан, — снова налил ему Чжан Би-сю и поставил чайник на стол. Кэ-ань поднес было стакан ко рту, сделал глоток, но тут же поставил обратно, покачав головой. Нет, так я не буду пить. Вот если ты поднесешь стакан к моим губам, тогда выпью.

— Кэ-ань, что-то ты сегодня слишком капризничаешь, — обиделся Чжан Би-сю. Ладно, пей, пожалуйста, — продолжал он, поднося вино к его губам, но у Кэ-аня была своя пьяная мысль. Вместо того чтобы взять вино, он крепко схватил Чжан Би-сю за руку. Тот от неожиданности разжал ее, и вино пролилось на Кэ-аня. Кэ-ань неестественно громко крикнул и поспешно вскочил. Его шелковый халат изрядно пострадал.

— Кэ-ань опьянел, Кэ-ань пьян! — неожиданно выпрямившись, обрадовано захлопал в ладоши Кэ-дин. Сяо Хой-фан тоже захихикал.

— Цинь-сун, принеси хозяину полотенце, — обернувшись, попросил Чжан Би-сю. Слуга вышел, а Чжан Би-сю, весь изогнувшись и смеясь, начал платком вытирать вино с халата Кэ-аня. Кэ-ань был чрезвычайно доволен, но слова брата ему не понравились:

— Кто из нас опьянел! Если ты, Кэ-дин, такой молодец, то давай выпьем на спор три пиалы вина.

— Ай-ай, Кэ-ань, тебе нельзя больше пить. От тебя так разит, что другие хмелеют, — поспешил вмешаться Сяо Хой-фан. Он как раз совещался с Кэ-дином насчет обновления театральных костюмов и, опасаясь, что Кэ-дин, опьянев, не сможет продолжать разговор, не хотел, чтобы кто-нибудь помешал им.

— Кэ-ань, сядь, пожалуйста, хватит с тебя. Ты даже трех стаканов не выпил, а еще говоришь о трех пиалах! — Чжан Би-сю насухо вытер халат Кэ-аня и стал его усаживать.

— Я выпью, выпью! Ты наливай, сколько есть, все выпью! — бахвалился Кэ-ань. Голова его раскачивалась из стороны в сторону, а на малиновом лице выделялись лишь стрелочки усов над верхней губой, словно кто-то небрежно провел по ней тушью.

— Вот не знала, что Кэ-ань такой шумливый. Обычно дома он очень угрюмый, — с нескрываемым удовольствием, будто глядя на интересное представление, обратилась госпожа Шэнь к госпоже Ван.

Госпожа Ван не знала, сердиться ей или смеяться, в то же время ей было неловко. Втайне она ругала мужа за то, что он так бесстыдно ведет себя при слугах:

— А ты что, не знаешь? Он вовсе не угрюмый, это только вид у него такой. А пошуметь он умеет. Только не к лицу ему вытворять эдакое перед прислугой.

— Ну, я думаю, дома и пошуметь можно. Не надо только делать это на стороне, — откровенно призналась госпожа Шэнь.

— Это все твой мягкий характер, сестрица. Поэтому ты все спускаешь Кэ-дину. Я не такая, — презрительно произнесла госпожа Ван, которой пришлись не по душе ее слова.

— Слушай, Чжан Би-сю запел что-то из оперы «Дворец Цзян-сяо», — прервала ее госпожа Шэнь, не обратив даже внимания на слова невестки. Все ее внимание было сосредоточено на Чжан Би-сю. Слова арии отчетливо звучали в ушах госпожи Шэнь. Эти нежные, мягкие звуки ласкали также и слух госпожи Ван, полностью завладев ее вниманием. Единственно, что портило ей настроение, был ее муж, отбивавший палочками из слоновой кости в такт пению. Госпожа Шэнь заметила, что Кэ-дин тоже начал отбивать такт палочками, но она, не в пример госпоже Ван, считала это вполне естественным. Пение Чжан Би-сю привлекло всех находившихся внизу, в том числе только что пришедших Шу-хуа и Цзюе-синя. Цзюе-минь явился позже всех и тоже поднялся наверх. Все трое подошли к окну и стали смотреть на то, что происходило в беседке. Цзюе-синь, заметив госпожу Ван и госпожу Шэнь, вежливо поздоровался с ними. Они кивнули в ответ. Госпожа Ван была не в духе. Цзюе-минь и Шу-хуа не издали ни звука, вид у них был какой-то неопределенный, и только при большом желании можно было подумать, что они приветствуют тетушек. В этом отношении они не были похожи на Цзюе-синя и, встречая старших, с которыми не желали здороваться, каждый раз поступали подобным образом. Это нередко вызывало недовольство, но они не обращали внимания. Они были уверены в том, что эти люди не в состоянии причинить им никакого вреда. Они не знали только, что доставляют новые неприятности Цзюе-синю.

— Что же ты не поздоровалась как следует с тетей Ван и тетей Шэнь? Ведь это им неприятно, — прошептал Цзю-синь на ухо Шу-хуа.

— Да ну их, — равнодушно ответила она.

Цзюе-синь испуганно оглянулся на госпожу Ван и госпожу Шэнь, но те по-прежнему внимательно следили за происходящим в комнате. Правда, Шу-хуа говорила довольно тихо, да и они не прислушивались к разговору и поэтому ничего не слышали. Цзюе-синь не проронил больше ни звука, опасаясь, что Шу-хуа опять скажет что-нибудь подобное.

Чжан Би-сю кончил петь. Кэ-ань был в восторге, аплодировал и смеялся. Кэ-дин присоединился к нему. В комнату вошел Гао-чжун, неся миску с рисом. Цинь-сун принес четыре дымящихся чашки рисового отвара и поставил их на стол. Сяо Хой-фан взялся было за палочки, но Кэ-ань пожелал, чтобы он спел. Кэ-дин, конечно, тоже был рад послушать его пение и настаивал на этом еще больше, чем Кэ-ань. Он пожелал спеть вместе с Сяо Хой-фаном «Любовное испытание». Сяо Хой-фан согласился. Кэ-дин обрадовался, отхлебнул большой глоток чаю, прочистил горло и начал петь.

— Вот не думала, что он может спеть хотя бы куплет, да и поет неплохо, — услышав пение мужа, одобрительно произнесла госпожа Шэнь и оглянулась на тех, кто стоял с ней рядом.

— Недурно, здорово он спелся с Сяо Хой-фаном, — одобрила госпожа Ван, но госпожа Шэнь не уловила иронии в ее словах. Она смотрела на Кэ-дина и Сяо Хой-фана, которые, улыбаясь друг другу, неторопливо, словно разговаривая между собой, выводили эту прекрасную мелодию; оба они пели непринужденно и мелодично, и это доставляло ей удовольствие. Она чувствовала, что они действительно пара. Госпожа Ван сказала правильно. Но в сердце госпожи Шэнь не было ревности, ведь это относилось к пению, да к тому же Сяо Хой-фан был мужчиной, поэтому ей нравилось все это еще больше.

— Шэнь, пойдем обратно, — предложила госпожа Ван. Ей стало не по себе от того, что Кэ-ань о чем-то интимно беседовал с Чжан Би-сю.

— Подождем, пока они кончат, и тогда пойдем. Очень уж хорошо поют. — Госпожа Шэнь была поглощена пением, ей не хотелось уходить.

Госпожа Ван бросила сердитый взгляд на Цзюе-синя и Цзюе-миня, подумала о том, что они видят, как безобразно ведет себя ее муж, и от этого у нее стало еще тяжелее на сердце. Она не могла больше оставаться.

— Если ты не хочешь, я одна пойду, — сказала она.

— Ладно, иди, немного погодя я тоже приду, — обрадованно ответила госпожа Шэнь, которая опасалась, что госпожа Ван потянет ее за собой. Она, не задумываясь, произнесла эти слова, так как все ее внимание было сосредоточено на другом. Госпожа Ван стала спускаться с лестницы. Цянь-эр тоже пришлось последовать за ней. Она достала спрятанный за магнолией фонарь и прибавила огня. Госпожа Ван еще раз оглянулась на беседку: около окна виднелось несколько голов, а из беседки доносилось пение Сяо Хой-фана. Она почувствовала, как гнев закипает в ее душе, резко отвернулась и последовала за мелькавшим впереди светом фонаря, который несла Цянь-эр. Только она повернула, как увидела шедшую ей навстречу старую наложницу Чэнь итай в сопровождении тетушки Цянь, с фонариком в руке. Она хотела избежать встречи, но было уже поздно.

— Ван, говорят у Кэ-аня гости, почему же ты уходишь? — с деланым дружелюбием спросила Чэнь итай.

Госпожа Ван взглянула на это лицемерно улыбающееся, густо набеленное худое лицо и тотчас поняла, что Чэнь итай насмехается над ней. Ей нечего было ответить и оставалось лишь прикинуться безразличной. Притворно смеясь, она склонила голову набок и, окинув ее взглядом, спросила:

— Чэнь итай, ты редкая гостья у нас, сколько времени я не видела тебя! Как это ты сегодня вечером отважилась выйти в сад?

— Я знаю, что у тебя дел много и не осмеливаюсь часто беспокоить. Вот уж не думала, что встречу тебя здесь. Настроение у тебя как будто неплохое. Говорят, Кэ-ань пригласил артистов пообедать, вот и я пришла посмотреть, поразвлечься, — как бы принимая вызов, ответила Чэнь итай на острый колющий взгляд госпожи Ван. На лице ее играла улыбка, она говорила вежливым тоном, но в конце концов все же не сдержала холодной усмешки. Не дожидаясь, пока госпожа Ван заговорит, она продолжала: — Разве ты не любишь пение? Что же ты уходишь? Послушай, как они прекрасно поют.

— Это Кэ-дин поет, — защищалась госпожа Ван, сердито кусая губы. Неожиданно ей пришла в голову мысль, и она самодовольно произнесла: — У меня дома кое-какие дела, нужно самой присмотреть. Ведь я не так свободна, как ты, чтобы целый день гостей принимать, — Тряхнув головой, она язвительно улыбнулась и, повернувшись, собралась уйти.

Чэнь итай моментально изменилась в лице и серьезно спросила:

— Госпожа Ван, что ты хочешь этим сказать? Я не совсем понимаю.

— Тогда поговорим об этом в другой раз, а сейчас мне нужно идти. — Госпожа Ван с победоносным видом, не оглядываясь, пошла вперед.

Чэнь итай подавила охвативший ее гнев, но как только госпожа Ван исчезла из виду, она с негодованием сказала стоящей рядом с ней тетушке Цянь:

— Ну что за болтливая старая ведьма, я когда-нибудь все-таки рассчитаюсь с ней!

Чэнь итай поднялась наверх. Только Цзюе-синь поздоровался с ней, остальные же как будто не заметили ее. Она не обратила на это внимания. Весь свой слух и все свое зрение она сосредоточила на тех, кто был в беседке. Она пришла вовремя: Кэ-дин и Сяо Хой-фан еще не кончили петь «Любовное испытание». Она стала рядом с госпожой Шэнь и сказала как бы про себя:

— Кэ-дину прямо хоть на сцену. — В этом была и похвала и насмешка.

— Поет он прилично, его голос не особенно отличается от голоса Сяо Хой-фана, — поспешно улыбнулась в ответ госпожа Шэнь, приняв слова Чэнь итай за похвалу своему мужу. Чэнь итай удовлетворенно засмеялась, а про себя подумала: «Бывают же такие дуры!» Однако у нее не было времени для пререканий. Два лица приковали ее взгляд: одно — продолговатое, с мелкими чертами — лицо Чжан Би-сю, другое — круглое с ямочками на щеках — лицо Сяо Хой-фана. Каждое их движение казалось ей грациозным и вызывало восхищение. Она бы сочла огромным счастьем для себя сидеть и беседовать с ними.

Пение кончилось. Кэ-ань первый зааплодировал и стал смеяться, затем он закричал:

— Кушать, кушать!

Каша уже остыла, но именно такую они любили. Кэ-ань то и дело подкладывал в пиалу Чжан Би-сю. Кэ-дин следовал примеру брата. Не успели съесть по одной пиале каши, как вдруг вошел Су-фу и доложил, что Чжан Би-сю и Сяо Хой-фана срочно просят в театр. Кэ-дин поднялся, бросил палочки и, стуча по столу, пьяно закричал:

— Не выйдет, не выйдет! Я, Гао Кэ-дин, оставляю их у себя, не позволю им уйти!

Садясь, он неосторожно задел за угол табуретки, покачнулся и вместе с табуреткой упал на пол. Сяо Хой фан и Гао-чжун быстро подняли его. Кэ-ань, держа Чжан Би-сю за руку, громко засмеялся. Гао-чжун поставил табуретку, а Сяо Хой-фан помог Кэ-дину сесть, — Не позволю уйти, — не переставая, бормотал Кэ-дин.

Сяо Хой-фан что-то шепнул ему на ухо. Кэ-дин, слушая, кивал головой. Только Сяо Хой-фан отстранился, как Кэ-дин вдруг уронил левую руку на плечо Сяо Хой-фану, обхватил его шею, покачиваясь, встал и замурлыкал из Пекинской оперы: «Я напился в этом прекрасном дворце, Хань Су-мэй хороша собой…», потом он убрал руку, выпрямился и, как бы возражая, промолвил:

— Я не пьян, я не пьян! Обещаю тебе, поедим и пойдем.

Шу-хуа первая засмеялась, когда увидела, как комично упал Кэ-дин. Даже госпожа Шэнь не удержалась от смеха. Только Цзюе-синь не смеялся. Он чувствовал себя так, будто кто-то ударил его по лицу, словно он в зеркале увидел, что сам совершает эти безобразия. Его вдруг бросило в жар, он покраснел, словно сам подвергся унижению. У него было тяжело на сердце, его тошнило, он не мог больше вынести этого и молча пошел прочь, но смех неотступно преследовал его. Словно прячась от него, Цзюе-синь сбежал по лестнице и остановился около прекрасной магнолии. В голове у него проносились горькие мысли, но он не мог удержать ни одну из них. Небо было черным, словно его вымазали тушью, лишь несколько одиноких звезд мерцало в вышине. Листья магнолии прикрывали Цзюе-синя, как зонт, на земле полосы света прорезали густую тень. Было не так уж холодно, но Цзюе-синь весь дрожал. Он подумал о настоящем, представил себе будущее, и ему стало страшно. Он посмотрел вперед, в глазах у него рябило. Ему показалось, что из-за серой искусственной горки вышла тень. Он широко раскрыл глаза, хотел схватить ее, но перед ним ничего не было. Он вспомнил ту, о которой давно уже забыл, вспомнил, что именно на этом месте под магнолией, два года назад, он увидел, как она вышла из-за этой горки. Это была его Мэй. Он хотел обладать ею. Но потерял ее навек. Именно эта несчастная девушка оставила неизгладимый след в его жизни, вызывая в нем сладкие и горестные воспоминания. Без нее юность его была бы не столь радостной. Точно так же и в ее судьбе отразилась вся его горькая искалеченная жизнь. Возможно, он был в какой-то степени причиной ее гибели. Перед глазами его стояла трагическая картина ее смерти, он помнил, как ее опускали в землю. Он поклялся тогда, что вечно будет помнить Мэй, но за эти два года почти совсем забыл ее. Его мыслями владела другая девушка. Но в этот миг, в такой необычной обстановке, когда впереди были мрак и тишина, а позади свет, смех и голоса, лицо Мэй снова возникло перед ним, а вместе с ним и горькая история его искалеченной жизни. Это был старый мучительный сон. И сколько было в нем угрызений совести, терзавших его душу! Все напрасно, все ошибки. Как будто его осаждали неприятельские войска, и сейчас они все вместе ринулись на него. Он уже перестал сопротивляться и был готов сносить все мучения. В отчаянии, из последних сил он бормотал:

— Я больше не могу, больше не могу, мне самому надо…

Позади раздавался шум, слышались голоса, шаги — кто-то спускался с лестницы. Вдруг к нему подошел Цзюе-минь и спросил его с участием:

— Цзюе-синь, о чем ты думаешь в одиночестве?

Цзюе-синь испуганно поднял голову, взглянул на волевое лицо брата и, облегченно вздохнув, коротко ответил:

— Ни о чем.

— Тогда пойдем, — сочувственно продолжал Цзюе-минь. Он знал, что брат что-то скрывает, но не стал допытываться. Сзади раздался смех, затем обрывки громкого разговора захмелевших Кэ-аня и Кэ-дина и звонкие голоса артистов.

Из беседки вышел Гао-чжун с фонариком, за ним, покачиваясь, шли Кэ-ань и Кэ-дин в обнимку с актерами, а позади шли Су-фу с лампой из рога и Цинь-сун с попугаем. Все это веселое шествие прошло мимо Цзюе-синя, и теперь вдали мелькали только огни фонарей и слышались едва уловимые звуки смеха. Люди, притаившиеся до этого в темноте, за деревьями, насмотревшись на актеров, начали расходиться.

Госпожа Шэнь пошла вместе с Чэнь итай, так как у нее не было своего фонаря. Чэнь итай без умолку восхищалась красотой актеров, поэтому она тоже нуждалась в спутнике, с которым можно было бы поделиться. Они шли, задушевно беседуя.

— На что это похоже? Дедушка в гробу перевернется, обратился Цзюе-синь к Цзюе-миню, указывая в сторону уходившей компании.

— Да, я сегодня насмотрелся, очень интересно, — злорадно ответил Цзюе-минь.

— Ты еще говоришь, что интересно! Я думаю, скоро наступит конец семье Гао! — в сильном гневе промолвил Цзюе-синь.

— Наступит конец? Что же тут особенного? Это уж не моя вина, — с притворным безразличием поддел брата Цзюе-минь. Ему казалось, что брату не следовало так расстраиваться из-за всего этого.

— Что особенного? Да мы с голоду умрем! — гневно возразил Цзюе-синь, разозлившись на упрямство брата.

— С голоду? — усмехнулся Цзюе-минь и продолжал убежденно: — Не думаю, чтобы я не смог прожить без этого дома. Они скандалят? Но какое это имеет отношение к нам? Я убежден, что полезный человек ни за что не будет голодать.

Цзюе-синь с сомнением посмотрел на Цзюе-миня и не нашелся, что ответить.

17

Утром в праздник лета целый час моросил дождь, затем прояснилось. Небо, словно умытое дождем, казалось прозрачнее, чем обычно, и его голубовато-зеленая даль вызвала бодрость. Жары не чувствовалось, пыль прибило дождем. Особняк Гао был залит лучами солнца.

Время шло к полудню. В женском флигеле, по обеим сторонам жертвенного столика, на котором стояли зажженные свечи и курились благовония, собрались все члены семейства от мала до велика. Как и полагалось в таких случаях, мужчины стояли с левой стороны стола, женщины — с правой, и все по очереди, начиная с госпожи Чжоу, по одному подходили к подушечке для коленопреклонения, накрытой красным ковриком, чтобы совершить поклон. Когда последний из домочадцев поднялся с подушечки, Кэ-мин приказал слугам унести ее. Затем старшие — госпожа Чжоу, Кэ-мин и другие — обменялись между собой поклонами, после чего Цзюе-синь и остальная молодежь отвесили поклоны каждому из старших в отдельности. После некоторого оживления в зале снова воцарилась тишина. Все разошлись, только две красных свечи в одиночестве роняли восковые слезы на столик, лениво угасала в своей чашечке ароматная палочка да ветви касатика и полыни безжизненно висели на дверных столбах.

Вернувшись в свою комнату, Цзюе-синь присел было к письменному столу, но неожиданно поднялся и, сам не зная зачем, вышел из комнаты и прошел в зал. От этой холодной, мертвой тишины на душе у него заскребли кошки. Не зная, куда деть себя, он прошелся по залу и заметил, что на гардениях, растущих вдоль дорожки во дворе, пышно расцвели цветы. После дождя в лучах солнца листья и белые цветы казались еще прекраснее, ему захотелось подойти к ним поближе, и он сошел с крыльца. Подставляя лицо солнечным лучам, он упивался густым ароматом цветов, уносившим его мысли куда-то вдаль.

Вдруг через боковую калитку вошли две девушки в новых платьях европейского покроя — одна в светлом, другая в темном; в руках у каждой было по букетику цветов граната, только что сорванных и еще с листьями. Увидев Цзюе-синя, девушки — это были Цуй-хуань и Ци-ся — направились к нему. Подойдя, они склонились в приветственном поклоне и в один голос пожелали ему счастья.

Цзюе-синь ответил легким поклоном. Он глядел на улыбающиеся лица девушек, на огненно-красные цветы граната, приколотые у каждой к волосам, и на цветки гардении, прикрепленные к платьям. «Ведь сегодня праздник у всех», — подумал он, и на его лице тоже появилась улыбка:

— Какие чудесные цветы!

— Если вам они нравятся, барин, я вам дам несколько штук — старой госпоже так много не нужно, — весело отвечала Цуй-хуань, бросив на него быстрый взгляд своих блестящих глаз.

— Не стоит. Я сказал просто так. Сегодня праздник, и у всех хорошее настроение. Идите скорей, отведайте пирожков, — устало улыбаясь, отвечал Цзюе-синь.

Цуй-хуань и Ци-ся вежливо поблагодарили и, улыбаясь, ушли, тихо, но оживленно разговаривая о чем то. Цзюе-синь молча смотрел им вслед, пока они не скрылись, и затем медленно отвел взгляд. Он с горечью подумал: «Почему всем людям сегодня так весело, а мне одному грустно?»

Из дома в дом непрерывно сновали люди. Шумно выбежал вприпрыжку Цзюе-ин, за ним — Цзюе-цюнь и Цзюе-ши. Они, по-видимому, затеяли какую-то новую забаву.

— Как это он может — позавчера только получил трепку, а сегодня уже забыл? — удивленно пробормотал Цзюе-синь, думая о Цзюе-ине. Эта мысль больно кольнула его. — Такой уж, видно, характер — не исправишь, — произнес он безнадежным тоном. И снова с болью подумал о том, что ожидает дядю Кэ-мина.

Из дома вышел, держа подмышкой какую-то иностранную книгу, Цзюе-минь, окликнул с крыльца Цзюе-синя и направился к нему.

— Что, старшая тетя Чжан не приехала? — Это было первое, что услышал Цзюе-синь от него. Он взглянул на брата, невесело улыбнулся и равнодушно ответил: — Сейчас, наверное, приедет. — Он понимал, что Цзюе-минь ожидает не тетку, а двоюродную сестру Цинь. Но сам он ждал именно тетку. Он был уверен, что она придет, так как вчера сама обещала. Но не успел он ответить Цзюе-миню, как его вдруг охватило сомнение, и он добавил неуверенно: — Думаю, что тетя не изменит своего намерения.

— Пожалуй, не изменит. Я слышал, как она несколько раз повторила, что приедет. Хотя она и не привыкла к поступкам дяди Кэ-аня и дяди Кэ-дина, но все это продолжается уже больше года, и она стала относиться к их делам равнодушно, — сказал Цзюе-минь.

— Честно говоря, у нас в доме творится что-то невообразимое, — вздохнул Цзюе-синь. — Не знаю, что будет дальше, если сейчас во время траура заводят наложниц, рожают детей, и даже дядя Кэ-мин не может помешать этому.

— А ты все еще надеешься на что-то хорошее? — с раздражением спросил Цзюе-минь, криво усмехаясь; он хотел было сказать, что, мол, «только ты и считаешься с мнением дяди Кэ-мина», но вовремя удержался и поспешно переменил тему разговора. — Пойду в сад, позанимаюсь.

— Ты что, даже в праздник собираешься заниматься? — удивился Цзюе-синь.

— А мне все равно — праздник или нет, — бросил тот, надменно улыбаясь, и подумал: «Посмотрим, кто добьется большего: я или они».

— Ты — молодец. Да и все вы — молодцы, — с невольной завистью в голосе сказал Цзюе-синь.

— Ты о чем? — не понял Цзюе-минь, но, встретившись взглядом с глазами брата, почувствовал, что догадывается о его состоянии, и заботливо произнес: — Смотри, как всем сегодня весело. Зачем же ты терзаешь себя? Ты слишком много думаешь.

— Да меня сегодня ничего особенно не печалит, — уклончиво ответил Цзюе-синь.

— Зачем же ты стоишь здесь один? — допытывался брат.

— Сейчас пойду, — последовал короткий ответ.

Цзюе-минь понял, что следует прекратить расспросы, и предложил:

— Пойдем вместе. Я зайду к тебе на минутку.

Цзюе-синь молча последовал за братом в свою комнату. Он раздвинул дверные занавески и сразу же увидел, что на столе стоит ваза с только что сорванными цветами граната.

— Гранат? Откуда они у тебя? Не у ворот сорвал? — восхищенно воскликнул Цзюе-минь, который очень любил эти огненно-красные цветы.

Но Цзюе-синь не знал, что и думать: ведь совсем недавно он видел эту пустую вазу в одной из комнат дома! Он и представить себе не мог, что теперь она окажется у него на столе, да еще с цветами! Первая его мысль была о Хэ-сао, но он тут же понял, что заблуждается: цветы были те самые, которые он только что видел. Из густой зелени листьев выглядывали красные бутоны, они были такими яркими, что резали глаза. Комната сразу показалась ему светлее, а в душу словно пахнуло свежим ветром; растроганный, он улыбнулся, и в голосе его зазвенели теплые нотки:

— Я и сам не знаю, откуда они. Подожди, спросим у Хэ-сао.

Он, конечно, уже понял, кто поставил ему цветы, и лишь не хотел говорить об этом. Пусть это пустяк, но за этим пустяком он чувствовал доброту и симпатию. Быстрыми шагами подойдя к столу, он осторожно придвинул вазу к себе и задумчиво смотрел на багровые лепестки.

Цзюе-миня удовлетворил ответ брата: ведь он спросил только то, что пришло ему на ум, и не собирался придавать никакого значения этому пустяку. Его интересовали лишь поступки брата. Он не мог признаться себе, что полностью понимает брата. Он знал, что Цзюе-синь не в силах избавиться от своих мрачных мыслей, от воспоминаний о прошлом. Он знал также, что именно угнетает брата; но он не мог понять одного: что, несмотря на все унижения и оскорбления, Цзюе-синь все-таки надеется на что-то, стремится к чему-то. Сердце у молодых горячее, и его так же трудно загасить, как трудно загасить из стакана пылающий костер, если даже лить воду непрерывно; оно, как и костер, будет гореть, будет сопротивляться. Даже в самом слабом сердце бьется жизнь. Так и Цзюе-синь постоянно надеялся хоть на каплю внимания и сочувствия к себе, надеялся на ласку другого молодого сердца.

— Что, ты не можешь оторваться от этих цветов? — забеспокоился Цзюе-минь, видя волнение брата.

— Я думаю, — словно рассуждая сам с собой, произнес Цзюе-синь, — что очень трогательно, когда кто-нибудь приносит цветы на могилу. — Он обернулся к Цзюе-миню, и тот увидел полные слез глаза брата.

— Ты плачешь? — испугался Цзюе-минь и, поспешно подойдя к нему, ласково погладил по плечу: — Что у тебя на душе?

— Я не плачу, я радоваться должен, — попытался он отговориться, качая головой, но слезы неудержимо катились по его щекам.

Цзюе-минь чувствовал, что он действительно не в силах понять брата. Может быть, Цзюе-синь только что пережил сильное потрясение, а теперь не может справиться с собой? И он с горечью посмотрел на брата, не желая больше спорить с ним:

— По-моему, тебе лучше отдохнуть.

Цзюе-синь смахнул слезы, через силу улыбнулся и ответил уже спокойным голосом:

— Ты не волнуйся, меня ничто не тревожит. Я же знаю… — Он не договорил, так как в это время послышался громкий голос Юань-чэна: «Госпожа Чжан прибыла».

Ворота были уже распахнуты, Юань-чэн и четыре носильщика, шагая по двору, несли к дверям два паланкина.

— Тетя приехала! — вырвалось у Цзюе-синя. Он забыл о том, что хотел сказать. Цзюе-минь мысленно тоже был уже на улице. Поэтому братья вместе вышли из комнаты и увидели, что первый паланкин уже у входа, а второй опущен на землю. Когда братья, а также госпожа Чжоу и Шу-хуа, которые вышли из левого флигеля, появились на дворе, Цинь уже вышла из своего паланкина. В другом паланкине раздвинулись занавески, и из него шагнула им навстречу низенькая круглолицая толстушка — старшая, госпожа Чжан, одетая во все темное. На Цинь было все новое — светлая кофточка с оборками и такая же юбка. Войдя в зал, мать и дочь первым делом склонились в поклоне перед изображением святых и лишь затем приветствовали госпожу Чжоу и других обитателей дома.

Завязался общий разговор. Госпожа Чжоу усадила госпожу Чжан у чайного столика, на который Ци-ся поставила две пиалы с чаем, а сама уселась напротив. Юань-чэн пошел доложить о прибытии гостей Кэ-мину и остальным.

Цинь и братья остановились у дверей зала. Цзюе-минь оглядел Цинь с ног до головы и от души похвалил ее наряд:

— А ты сегодня, прямо как девочка.

— Тебе этот наряд к лицу, — вставила и Шу-хуа.

— Это мама хочет, чтобы я так одевалась, — пояснила с улыбкой Цинь. — Я думаю, по праздникам или на Новый год можно ее послушаться. А это платье сделано еще в прошлом году, и я его надевала только два раза.

— И напудрена ты сегодня в меру, — сдерживая улыбку, сказал Цзюе-минь, но его замечание вызвало улыбку у Шу-хуа, и Цинь надулась:

— Не болтай, чего не следует.

В это время из правого флигеля появилась Чэнь итай, и Цинь пришлось пойти к ней с поздравлениями. Затем, один за другим, подошли госпожа Шэнь с Шу-чжэнь, Кэ-мин и другие. В зале, где совсем недавно стояла мертвая тишина, вновь началось оживление: старшие весело беседовали в гостиной, Цзюе-синь, конечно, остался в зале с тетушкой Чжан, а молодежь во главе с Цзюе-минем, постояв некоторое время на крыльце и поболтав о пустяках, прошла во дворик взглянуть на цветы.

Шу-хуа невольно протянула руку к только что распустившемуся цветку гардении и задумчиво произнесла:

— Вот мы все здесь. А как-то там, в Шанхае, Шу-ин?

Сразу ей никто не ответил, а затем первым заговорил Цзюе-минь:

— Как ты думаешь, что она сегодня делает?

Шу-хуа улыбнулась и сорвала цветок.

— Шу-ин, конечно, встречает праздник вместе с Цзюе-хоем.

— Не нужно рвать цветы, Шу-хуа, — тихо упрекнула ее Шу-чжэнь, обернулась и бросила быстрый взгляд в сторону зала.

— Один цветок не имеет значения, — рассеянно произнесла Шу-хуа. — Я нечаянно. Да теперь ведь его обратно не приделаешь.

— Говорить ты умеешь, — ты всегда оказываешься правой, — улыбнулась Цинь.

— И ты против меня? — метнула быстрый взгляд в ее сторону Шу-хуа. — Этот цветок я приколю тебе. — И, улыбаясь, протянула руку к волосам Цинь: — Ты сегодня такая нарядная, что цветок так и просится к тебе.

Цинь со смехом отпрянула в сторону:

— Не надо. Лучше себе приколи.

Шу-хуа задержала ее. — Ну, дай приколю, — умоляла она. — За те дни, что ты у нас не была, у нас в доме произошло столько событий! Хочешь, я все по порядку расскажу тебе? Вот первая приятная новость: Шу-ин… — Неожиданно она умолкла.

— Говори, говори, — торопила ее Цинь, которой не терпелось узнать приятную новость.

— Сейчас, — отвечала Шу-хуа. Но вместо этого приколола Цинь цветок и, довольная, похвалила: — Вот так гораздо красивее.

Цинь шлепнула Шу-хуа по лбу.

— Вечно ты что-нибудь придумаешь, несносная девчонка! — укоризненно произнесла она. Тут она заметила бусинки пота на кончике носа у Шу-хуа и почувствовала, что ей самой стало жарко. — Давай-ка лучше поищем другое место для разговора, — предложила она.

— Пойдем в комнату Цзюе-синя. Там ты немножко распустишь плахту. И не стоило тебе так долго стоять здесь, — посочувствовала Шу-хуа.

Стоявший рядом Цзюе-минь не удержался от улыбки:

— Шу-хуа, ты же хозяйка, а вместо того чтобы пригласить Цинь в дом, ты ее обвиняешь. Нескладно у тебя получается.

— Ну вот, ты опять защищаешь Цинь, — оправдывалась Шу-хуа, многозначительно взглянув на Цзюе-миня. — Ты всегда пристрастен. Разве она не такая же хозяйка здесь? Сейчас не хозяйка — так будет скоро.

Вместо ответа Цзюе-минь слегка дернул Шу-хуа за косу и улыбнулся:

— Чтобы впредь не болтала чего не следует.

Они подошли к комнатам Цзюе-синя. Шу-хуа увидела ветки касатика и полыни, висящие у двери, и сорвала один листок.

— Зачем это? У тебя, что, руки чешутся? — пошутил Цзюе-минь.

— Я буду держать при себе — от дурного глаза, — состроила гримасу Шу-хуа. — У нас в доме слишком много злых духов.

— Злых духов? Ты видела их? — испуганно спросила Шу-чжэнь, меняясь в лице и, очевидно, принимая слова Шу-хуа за чистую монету.

Та залилась смехом и хлопнула Шу-чжэнь по плечу:

— Ну, и наивна же ты, сестренка! Вот поэтому тебя и обижают. — И добавила, наклонясь к самому уху Шу-чжэнь: — Этих злых духов ты можешь сейчас увидеть в зале.

Шу-чжэнь недоверчиво смотрела на сестру, видимо не совсем понимая, о чем идет речь. Цинь и Цзюе-минь уже вошли в комнаты. Шу-хуа и Шу-чжэнь раздвинули дверные занавески и последовали за ними.

Первым делом Цинь в спальне освободилась от плахты. Когда она вернулась в кабинет, Шу-хуа начала рассказывать о Шу-ин. Она говорила обо всем, что слышала от госпожи Чжоу, от Цзюе-синя, от Цуй-хуань: что Кэ-мин уже начал раскаиваться в своем поступке; что он разрешил третьей тете переписываться с Шу-ин и помогать ей деньгами.

— Это значит, что Шу-ин одержала победу, а дядя все-таки уступил! — подхватил Цзюе-минь, взглянув на Шу-чжэнь.

— Как-никак, а родная дочь. Дядя тоже ведь человек, — растроганно произнесла Цинь.

Цзюе-минь скептически покачал головой:

— Это случайность. Бывает, что за человеком стоят другие. — В голосе его звучала уверенность.

— Дядя как раз такой, — сказала Шу-хуа таким тоном, словно сделала неожиданное открытие.

— Дядя до сих пор считает, что прав: он ведь нашел для Хой хорошего жениха, просто ей самой не повезло, — подхватил Цзюе-минь.

— Слишком глубоко, наверное, проник яд в души таких людей, — сказала Цинь. — Во всяком случае, мало кто из них сумеет понять это.

— А ты уверена, что дядя Кэ-дин и тетя Шэнь поймут? — с сомнением вставила Шу-хуа.

Своим вопросом она поставила в затруднительное положение Цинь, которая сразу же перевела взгляд на Шу-чжэнь. Губы Шу-чжэнь слегка дрогнули, но она ничего не сказала, лишь покраснела и опустила голову. Цинь поняла, что не может ответить на вопрос Шу-хуа, и сердце ее наполнилось сочувствием к Шу-чжэнь: ей казалось, что громадная тень какой-то хищной птицы распростерла крылья над головой Шу-чжэнь. Она была готова заключить Шу-чжэнь в объятия и успокоить. Но она не сделала этого. Она только внимательно посмотрела в лицо Шу-хуа и тихо упрекнула ее:

— Шу-хуа, тебе не следовало бы упоминать о дяде Кэ-дине и тете Шэнь в присутствии Шу-чжэнь.

Посмотрев на Шу-чжэнь, Шу-хуа поняла свою бестактность и, не ответив, отвернулась к окну.

В этот момент Цуй-хуань пришла звать их к обеду.

Еще утром были накрыты три праздничных стола. Первый, за которым уселись старшие — госпожа Чжан, госпожа Чжоу, Кэ-мин и другие — всего девять человек, — стоял в женском флигеле; за вторым, накрытом в правом флигеле (раньше здесь были комнаты покойного хозяина дома), сидели только пять человек: Цзюе-синь, Цзюе-минь, Шу-хуа, Шу-чжэнь и Цинь. Позже к ним присоединились двое ребятишек: шестилетний Цзюе-жэнь и пятилетний Цзюе-сянь. Еще один стол поставили в кабинете; за ним, под присмотром своего учителя, ели Цзюе-ин, Цзюе-цюнь и Цзюе-ши.

Старых дам и мужчин обслуживали старшие слуги. В правом флигеле хлопотали четыре служанки — Цуй-хуань, Ци-ся, Цянь-эр и Чунь-лань. Цуй-хуань и Цянь-эр должны были следить также и за тем, чтобы Цзюе-жэнь и Цзюе-сянь не запачкали новой одежды и не побили посуду.

Лучше всех чувствовали себя эти два малыша. Родителей рядом нет, никто их не сдерживает, а праздник начала лета для ребячьей души — целое событие! Одетые во все новое, они занялись чжунцзы и солеными яйцам?! и даже позволили нарисовать у себя на лбу иероглифы «ван»[14] которые взрослые вывели им подкрашенным вином. Взобравшись коленями на стул, они с увлечением работали палочками, иногда шумно требуя, чтобы служанки подали им того или другого. Почти так же, как и ребятишки, была оживлена и Шу-хуа — эта девушка-ребенок, не знавшая ни забот, ни беспокойства и приходившая в хорошее настроение даже от хорошей погоды или оттого, что находится вместе с людьми, которые ей по душе. За столом она ела и болтала больше всех, без передышки. А Шу-чжэнь всегда была робкой. И сейчас она не думала ни о прошлом, ни о будущем. Чувствуя себя спокойно и уютно только рядом с Цинь, она не сводила с нее глаз, лишь изредка бросая взор на Шу-хуа, которая, если не считать Цинь, была ее единственной подругой. Глядя на них, она сама оживлялась. Она видела, что Шу-хуа очень весела, непрерывно смеется; видела нежную, мягкую улыбку на лице Цинь, не раз ободрявшую ее своим взглядом.

«Веселее!» — словно говорил этот взгляд, и ей действительно становилось веселее. Но она ни разу не засмеялась — только лицо ее как-будто слегка просветлело да слегка шевельнулись губы. Но в следующий момент никто уже не мог заметить и следа улыбки — опять, то же напряженное выражение появилось на ее лице. Казалось, что мысль у нее работает очень медленно и она с трудом понимает все происходящее. Иногда в голову Цинь приходила пугающая ее мысль: даже в этой комнате, которую ярко освещало солнце, та тень все еще парила над головой Шу-чжэнь. А вымученная улыбка сестры не раз омрачала веселое настроение Цинь.

Но, несмотря на это, Цинь было очень весело. Ведь ее жизнь не омрачала эта тень; да и жизнь Цзюе-миня тоже. Сегодня она услышала приятные новости о Шу-ин. Что бы там ни толковали люди, а Шу-ин все-таки одержала победу. А это — и ее победа, так как она вместе с Цзюе-минем помогла Шу-ин устроить побег. Новость, которую она услышала, убедила ее, что она не ошиблась, что она идет правильным путем. Но это — только начало. Впереди — широкий простор; ясная погода бодрила тело и душу, и на сердце у Цинь было так же безоблачно, как на небе.

Цзюе-минь был настроен серьезнее. В своем будущем он был уверен еще больше, но обдумывал его более тщательно. Иногда он кипел от гнева, но редко впадал в отчаяние. К тому же почти всегда знал, как дать выход своему гневу. За эти несколько лет он очень изменился, но всегда шел своим путем — прямо, без поворотов и срывов. Сегодня за столом он не думал ни о прошлом, ни о будущем, считая, что будущее уже наполовину у него в руках. Ему казалось, что он лучше всех разбирается в окружающем, поэтому он был совершенно спокоен. Волновала его только любовь — свободное, не знающее препятствий чувство, которое принесло ему вдохновение, бодрость, счастье. Легкая улыбка на прекрасном девичьем лице и устремленный на него взгляд словно нежные руки ласкали его душу. Он ощущал подлинную радость.

Только Цзюе-синь нет-нет да и вспоминал о прошлом; его одного одолевала тоска, и прошлое казалось ему лучше действительности. Он то смеялся вместе с Шу-хуа, но как только смолкал общий смех, уже снова начинал терзаться, не понимая, чему он смеялся; то вдруг в самый разгар беседы в веселых словах ему чудились тени прошлого, воскрешая в его памяти воспоминания о событиях, о людях. И эти воспоминания уводили его в другой мир. Над ним не нависла мрачная тень. Душу его опутала старая золотая (возможно, даже и шелковая) тонкая нить. Даже смех и лучи солнца не могли растопить льда старых воспоминаний. Он пил больше брата и сестер, но недостаточно для того, чтобы забыться. Наоборот, вино лишь вызывало в памяти прошлое, растравляя ему душу. Поэтому он боялся слишком часто браться за свой бокал — он из последних сил стремился к радости.

Таким образом, чувства всех сидевших за столом были различны, несмотря на то, что все это была молодежь. Они не понимали друг друга, за исключением Цинь и Цзюе-миня, у которых было так много возможностей раскрыть свое сердце друг перед другом; только они были близки между собой, любили и уважали друг друга. Сейчас, за столом, ничто не мешало им беседовать откровенно, не тая ни подозрений, ни сомнений. Правда, временами общую атмосферу непринужденности нарушала натянутость Шу-чжэнь или задумчивость Цзюе-синя, но это были лишь легкие облачка на голубом небе, которые тут же уносились теплым ветерком. От беззаботного смеха Шу-хуа, звонкого голоса Цинь, смелых высказываний Цзюе-миня нахмуренные брови Цзюе-синя невольно распрямлялись, а на густо напудренном, без единой кровинки лице Шу-чжэнь появлялась улыбка.

Хотя сегодня их было меньше, чем два-три года назад — и не стало как раз тех, о которых стоило вспомнить, — но даже Цзюе-синь не мог удержаться от мысли о том, что им все-таки весело всем вместе и что сегодня настоящий праздник.

Другое настроение царило в женском флигеле. Там за столом тоже звучал веселый смех, текла непринужденная беседа, но никто не вспоминал о прошлом, не мечтал о будущем; можно было подумать, что тут нет ни натянутых улыбок, ни нахмуренных бровей; что все пьют, играют в хуа-цюань, шутят, смеются и страшно довольны, что собрались своей веселой компанией, что не часто случается. Но все это было показное, даже смех. Словно каждый из них глубоко в душе запрятал свои чувства, разрешая другим видеть лишь его лицо. Ничего не исчезло — ни тайная зависть, ни столкновение интересов, ни разница характеров, ни различие вкусов, ни расхождение во взглядах — просто вино загнало все эти чувства в тайники души. У всех сидящих за столом были пьяные лица. Даже госпожа Шэнь и госпожа Ван мирно беседовали (хотя в душе смертельно ненавидели друг друга), и на их высохших, раскрасневшихся лицах то и дело появлялась улыбка. Они старательно выкидывали цифры на пальцах и так надрывали голос, что физиономия госпожи Шэнь еще больше вытянулась, а у госпожи Ван резче обозначились скулы.

Одна только старшая госпожа Чжан оставалась невозмутимой. Хотя улыбка не сходила с ее полного лица, но сердцем она ни на йоту не смягчилась. Вот уже скоро год, как она не появлялась в этом доме, постоянно, однако, получая сведения от дочери обо всем, что здесь происходит. Она, казалось, смотрела на всех трезвым взглядом постороннего человека и поэтому чувствовала, что лучше других разбирается в происходящем. Она обратила внимание на все перемены здесь, на новые тенденции и даже в поступках и речах кое-кого из присутствующих разглядела признаки кризиса, которого она так опасалась. Ее томили недовольство и беспокойство. Но она сумела глубоко запрятать эти чувства, и на лице ее была только радость, которую она действительно испытывала от близости с теми, кого она любила в доме. Она знала, что ее появление в свою очередь доставило радость некоторым из них, а именно госпоже Чжоу и Кэ-мину.

Улыбка госпожи Чжан и ее ласковый голос словно воскресили перед Кэ-мином прошлый облик этого дома и вместе с тем вселили в него слабую надежду: вот снова дружная семья, веселая встреча; все идет так же, как и прежде, по старому распорядку; ни ссор, ни трений, ни столкновений. За столом — дружелюбные улыбки и ласковые обращения. Вся семья — здесь, в правом флигеле, в кабинете; ни намека на распад, как будто все по-прежнему связаны воедино какими-то невидимыми нитями. Все случившееся за эти два-три года — дурной сон, и только то, что он видит нынче, — настоящее. Так думал Кэ-мин, забыв обо всем, что было день-два назад. Он пил вино, работал палочками и шутил, бросая по временам довольные взгляды вокруг, ощущая себя счастливым главой семьи.

Но в действительности все это было далеко не так. И очень скоро он убедился в том, что вся эта встреча, все это веселье — лишь грезы. А то, что он считал сном, — неумолимая действительность, которую уже нельзя изменить.

Короткий праздничный день окончился. Госпожа Чжан, вдоволь наговорившись и сыграв двенадцать партий в мацзян, позволила, наконец, усадить себя в паланкин. Ее дочь, Цинь, возвращалась вместе с ней, в том же паланкине. И мать и дочь оставили о себе приятное воспоминание в этом доме, постепенно погружавшемся в тишину.

18

На третий день после праздника лета госпожа Чжоу и Цзюе-синь были приглашены к обеду в семейство Чжоу. Госпожа Чжоу отправилась первой. Боясь, что Юнь одной будет скучно, она захватила с собой Шу-хуа, чтобы она поболтала с двоюродной сестрой. У девушек, как только они оказались вместе, сразу нашлось много тем для разговора, и они весело защебетали, рассказывая обо всем, что случилось в их семьях за последние дни.

Цзюе-синь, пришедший прямо из конторы, запоздал. Войдя в прихожую и увидев, что все двери распахнуты.

а обитатели дома заняты расстановкой новой мебели, он вспомнил, что его брат Мэй скоро женится и послезавтра — «день вручения подарков» и что мебель прислана из дома невесты. Он поспешил внутрь и едва переступил порог, как его неприятно поразил убитый вид Мэя, стоящего а одиночестве у боковых дверей. Цзюе-синь подошел к нему и с участием спросил:

— Ты что здесь стоишь?

Словно очнувшись от сна, Мэй непонимающе смотрел на Цзюе-синя и не сразу, медленно ответил:

— Думаю пойти посмотреть.

— Что посмотреть? — Цзюе-синя поразило выражение лица Мэя.

— Мне что-то тоскливо, я и сам не знаю почему, — отвечал Мэй, с трудом подыскивая слова. — Я даже не знаю, что хочу посмотреть, я чего-то боюсь. — Лицо его, и так не отличавшееся свежестью, теперь просто пугало своей бледностью.

— Чего ты боишься? Каждому приходится быть новобрачным, — успокаивал его Цзюе-синь, подавив смятение в собственных мыслях и изобразив на лице улыбку.

Мэй покраснел, смущенно опустил голову и тихо произнес:

— Я не такой, как другие.

— А кто сказал, что ты хуже других? — ободряюще произнес Цзюе-синь, хлопнув его по плечу.

— Эй, Цзюе-синь! Ты что же это, только заявился? — донесся звонкий голос Шу-хуа с противоположного крыльца. Но Цзюе-синь не откликнулся, дожидаясь, что ответит Мэй.

— Я сам это понимаю. Ведь я ни на что не гожусь. Отец обязательно хочет меня женить. А я слышал, как Цзюе-минь говорил, что от ранних браков пользы мало. Я слышал, что характер у моей невесты плохой. Но отец говорит, что несколько старших из семейства Фэн — видные ученые наших дней. Он даже ругает меня за то, что я плохой литератор, — бессвязно говорил Мэй. Сейчас в душе у него была пустота. Сам не зная, что он хочет, он поддавался воздействию многих внешних сил, которые со всех сторон окружали его, теснили, загоняли в тупик. Он был готов расплакаться.

Цзюе-синь глядел на исхудавшее лицо брата и вдруг почувствовал в сердце острую боль. Ему показалось, что в этом бледном, болезненном лице он видит свое отражение. В носу защекотало, глаза увлажнились. Он до крови закусил губу. Затем через силу горько улыбнулся.

— Мосты уже сожжены, не стоит теперь думать о плохом, — мягко произнес он, — Дело не в том, что ты ни на что не годишься; просто ты слишком молод. — Видя, что Мэй трет глаза, он невольно вздохнул: — Эх, слишком уж ты скромен; что же ты раньше не сумел заставить отца понять тебя?

— Довольно об этом! — прервал его Мэй испуганно, — Отец отругал бы меня — и все. Ведь он желает мне добра. Разве я смею сказать ему такое?

Опять те же взгляды, те же выражения, которых Цзюе-синь не может слушать! Он ломал голову: почему все-таки эти взгляды так цепко и так долго держатся в душе этого юноши? Но долго раздумывать ему не пришлось; кто-то позвал его. Это могла быть только Шу-хуа. Действительно, она уже сходила с крыльца, направляясь к нему, но, не пройдя и нескольких шагов, вдруг увидела сквозь раскрытые двери какую-то фигуру и, узнав пришедшего, быстро повернула обратно в зал, схватила за руку Юнь и утащила ее в ее комнату. Это был Чжэн Го-гуан, зять Юнь (за которым была замужем ее старшая сестра, покойная Хой) — коротышка с квадратным лицом, с редкими зубами; при малейшем повышении голоса он брызгал слюной. Сейчас он стоял за спиной Цзюе-синя и слышал последние слова Мэя.

Цзюе-синю не очень-то приятно было видеть Го-гуана, особенно сейчас. Но ему ничего не оставалось, как справиться со своими чувствами и, изобразив улыбку, перекинуться с ним несколькими вежливыми фразами. Мэй произнес только: «А, Го-гуан!» — и замолчал. Несмотря на то, что его отец часто превозносил глубокие познания Го-гуана в старой науке, Мэй всегда чувствовал острую неприязнь к своему родственнику из-за гибели сестры, и уж, конечно, не могло быть и речи о каком-либо уважении к нему. После того как Хой покинула этот мир, Го-гуан не часто бывал в доме Чжоу; сегодня он пришел по приглашению Чжоу Бо-тао, отца Мэя.

Цзюе-синь и Го-гуан направились в зал, к старшим представителям дома Чжоу. Старая госпожа Чжоу всегда была очень холодна с Го-гуаном, только Чжоу Бо-тао по-прежнему носился со своим идеальным зятем и встретил его так же радостно, как, бывало, при жизни Хой.

Госпожа Чэнь, не осмелившись перечить мужу, постаралась скрыть свое отвращение и встретила человека, который погубил ее дочь, притворной улыбкой.

Побыв вместе со всеми некоторое время в зале, старая госпожа Чжоу ушла отдохнуть в свою комнату. Две снохи, госпожа Чэнь и госпожа Сюй, ушли в комнату молодых, чтобы привести там все в порядок, и прихватили с собой госпожу Чжоу и Цзюе-синя. Чжоу Бо-тао пригласил Го-гуана в свой кабинет, намереваясь поговорить с ним о литературе. Туда же он позвал и Мэя, которому пришлось сидеть в стороне, безмолвно слушая их беседу.

Когда речь зашла о Фэн Лэ-шане, Го-гуан вдруг оскалил свои редкие зубы и самодовольно произнес:

— Старина Фэн прекрасно сохранился. Его последнюю поэму «В грушевом саду»[15] можно поставить выше всех од эпохи «шести династий»[16]. Никто, кроме этого старика, не мог бы написать такого произведения. — В поэме, правда, в роли третьестепенного героя, был выведен известный артист кафешантана «Цюньсянь» — Сяо Хой-фан, и это вызывало особый восторг у Го-гуана.

Чжоу Бо-тао, конечно, и в глаза не видел этой поэмы, но не собирался показывать своего невежества перед Го-гуаном. Промямлив в ответ что-то нечленораздельное, что, по-видимому, должно было означать согласие с мнением Го-гуана (хотя он никогда не питал интереса к артистическому миру), он повернул разговор на другое.

— Я читал его «Письмо к генерал-губернатору». Это — в стиле «Чуньцю»[17]: в каждом слове чувствуется сила. Он поистине достоин поклонения. А вот его племянник, Шу-хэ, будущий тесть Мэя, — тут Чжоу Бо-тао кивнул головой в сторону Мэя, отчего тот испуганно вздрогнул, — крупнейший специалист наших дней по древней филологии.

— Вы, тестюшка, правы. Фэн Лэ-шань всегда проповедует национальный китайский дух и громит еретические учения Запада. Сила духа этого непреклонного поборника подлинной науки может удивить бога и растрогать самого сатану. А говорят, что какие-то молокососы-студенты издают где-то газеты, распространяют различные слухи, специально наперекор ему. Куда же это годится — ни уважения к старшим, ни стыда! Смутьяны, да и только! — Го-гуан так распалился, что брызгал слюной на все стороны; казалось, он так и кипел благородным гневом.

— Хорошо сказано! — От удовольствия Чжоу Бо-тао даже хлопнул рукой по колену. На его темном, худощавом лице промелькнула улыбка, верхняя губа с густыми усами приподнялась, отчего щеки еще больше ввалились. — Нынешняя молодежь очень легкомысленна и чванлива — вот ее недостаток. Любят бездельничать, сходят с ума от всего нового, не признают никаких авторитетов — все это пороки нынешнего поколения, взращенные новой системой образования, — словно по книге, так и сыпал Чжоу Бо-тао. — А ведь сочинения древних мудрецов — основа самоусовершенствования. Половины «Луньюй»[18] достаточно было бы, чтобы привести в порядок этот мир. А можно ли добиться самоусовершенствования, не зная книг древних мудрецов? Что уж тут говорить о наведении порядка в семье и управлении государством! — Заметив, что Го-гуан уставился на кончик его носа и вежливо кивает головой, Чжоу Бо-тао самодовольно погладил усы. — Вот я и не хочу, чтобы Мэй учился в новой школе. — Он перевел глаза на оробевшего Мэя, строгим взглядом скользнул по его бледному, худому лицу и продолжал: — Правда, он немного туповат, больших надежд не подает. Но все же он серьезнее, чем большинство современных студентов, — Он слегка улыбнулся. Улыбнулся и Го-гуан. Мэй тоже попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. Ему было и стыдно и страшно. Чжоу Бо-тао тут же спрятал улыбку и нахмурил свои густые брови: — Я не привык к этим новым студентам. Вот взять хотя бы Цзюе-миня, моего второго племянника из дома Гао. Терпеть не могу его надменного вида. Всего двадцать лет, а уже очки нацепил, и новые слова с языка не сходят. В последнее время связался с такими же смутьянами, как и сам. Поэтому я и не хочу, чтобы Мэй часто бывал в доме Гао. Сначала я было отпускал его туда. А теперь вижу — к добру это не приведет. Вот и не хочу, чтобы он ходил туда. Ведь это тоже для его счастья! Вот если бы ты, Го-гуан, смог почаще приходить к нам да учить его уму разуму, пожалуй, это пошло бы ему на пользу, — закончил Чжоу Бо-тао, заискивающе улыбаясь.

Го-гуан растянул рот в довольную улыбку, бормоча что-то вежливое в ответ. Но Мэй уже ничего не слышал. Мысленно сравнивая Го-гуана и Цзюе-миня, он чувствовал, что по-прежнему отдает предпочтение брату. Он вспомнил, что читал экзаменационное сочинение Го-гуана об уличных боях в Чэнду на 6-м году Республики. В его усталой голове вновь зазвучали трафаретные фразы: «Наш полководец Лю из Сычуани… Наш полководец Дай из Гуйчжоу…» Мэй чувствовал, что туман застилает ему глаза. Слова отца вселили в него страх, и Мэю вдруг показалось, что в комнате, куда заглядывало жаркое, летнее солнце, более мрачно, чем в холодной пещере.

Чжоу Бо-тао, увлеченному беседой с Го-гуаном, с которым они нашли общий язык, было не до Мэя. Да он и не мог предполагать, что у его сына, которого он сам воспитывал, на душе может быть что-то другое.

— Говорят, в Гуандуне появились какие-то передовые личности, которые переделывают старые истины на свой лад. Дескать, «из тысячи пороков первый — уважение к родителям, из тысячи добродетелей первая — разврат»[19]. Да этих бродяг просто хочется побить, — возмущался Го-гуан.

Чжоу Бо-тао неожиданно вздохнул:

— Да, времена не те пошли. Вот уж поистине ни почета к должности, ни уважения к сану. На отцов и не смотрят, а детей ни во что не ставят. Побольше бы таких горячих поборников старой морали, как Фэн Лэ-шань, тогда можно было бы избежать падения нравов…

— Но ведь он тоже путается с артистами, да и наложницы у него есть… — не выдержал Мэй, которому казалось, что его преследует какое-то многоглазое, страшное чудовище. Но отец не дал ему закончить.

— Не ври, ублюдок! Чего суешься? — набросился он на Мэя с досадой и раздражением, — «Женщина и мужчина да живут вместе!» — бот первооснова человеческих отношений. Не знаешь, а осмеливаешься злословить! Пошел вон!

Мэй не ожидал от отца такой вспышки гнева. С потемневшим худым лицом, зло сверкающими глазами п широко открытым ртом с острыми желтыми зубами отец напоминал Мэю хищника, готового растерзать его. Испуганно вздрогнув всем телом, Мэй, оробев, повторил несколько раз: «Хорошо, хорошо» — и с бешено колотившимся сердцем вышел из кабинета.

Но авторитет отца уже несколько померк в глазах сына. Отец вызывал у него чувство страха, но отнюдь не доверия. Мэй прошел в зал, затем во дворик, стараясь понять, какая же связь между «первоосновой человеческих отношений» и увлечением мальчиками-артистами и наложницами. Так и не поняв этого, он угрюмо бродил по дорожкам. Идти в «комнату новобрачных», чтобы посмотреть, как там идет подготовка, было неудобно. Он направился к Юнь.

Та как раз болтала в своей комнате с Шу-хуа. Согласно обычаям свояченица не должна встречаться с мужем сестры, и девушкам пришлось укрыться в комнате. Они обе не переносили присутствия Го-гуана, но выставить его за дверь было не в их силах. Печальный вид Мэя удивил их.

— Что же ты не с гостем? — спросила Юнь.

— Отец не хочет, чтобы я был там. Он меня выгнал, — тихо пожаловался Мэй.

— Выгнал? Что же ты сделал? — еще больше удивилась Юнь.

— Они разговаривали, ругали новые школы, студентов. Даже Цзюе-миня отец не пощадил. Потом они заговорили о семействе Фэн, ну я и вставил словечко, — простодушно рассказывал Мэй все с тем же выражением смущения и робости. — Не знаю, почему отец вдруг рассердился.

— За что же дядя рассердился на тебя? Что ты сказал? — забеспокоилась Юнь.

— Цзюе-миню досталось? Как же дядя ругал его? — взволнованно и вместе с тем сердито спросила Шу-хуа в один голос с Юнь и встала с плетеного стула, стоявшего у изголовья кровати.

Усевшись на стуле около квадратного столика, стоявшего у дверей, Мэй кратко рассказал все происшедшее.

— По-моему, дядя сходит c ума, — не удержалась Шу-хуа.

— Потише, сестрица, — предупредила Юнь, бросив осторожный взгляд на дверь и окна.

— Неважно, они не услышат, — отмахнулась Шу-хуа. — А если дяде и расскажут, я просто перестану бывать у вас. Только и всего! Есть чего бояться!

Юнь и Мэй изумленно уставились на нее. Она казалась им какой-то непонятной. Даже Юнь удивилась такому ходу мыслей Шу-хуа.

— Чего вы на меня уставились? — в свою очередь удивилась Шу-хуа. Она считала, что не сказала ничего необычного, п не понимала, чем могла вызвать их удивление.

Юнь и Мэй задумчиво молчали. Неожиданно Юнь улыбнулась; ей казалось, что она поняла, в чем дело — ведь если подумать, то слова Шу-хуа были совершенно справедливы. Шу-хуа могла говорить все, что она думает, и все же оставаться веселой, пожалуй даже более веселой, чем они, — она ничего не теряла. А они вряд ли чего-нибудь добились бы таким поведением — разве только получили бы лишние огорчения.

Обнаружив в словах Шу-хуа, которые вначале показались ей бессодержательными, определенный смысл, Юнь прониклась уважением к ней и, улыбнувшись, с одобрением сказала:

— Я смотрю, ты хоть и молода, а не глупа. Ты почти такая же, как и мы, как же ты умеешь мыслить по-иному?

Но Шу-хуа не считала себя какой-то особенной. Подойдя к Юнь, она взяла в руку ее косу и, слегка поглаживая, с укором сказала:

— Не смейся надо мной, Юнь. — Отпустив косу, она крепко ухватила Юнь за плечо и, сверкнув глазами, улыбнулась: — Если будешь меня поддевать, то смотри, я потащу тебя к Го-гуану.

Лицо Юнь порозовело, она слегка вспылила:

— Фи, ее от души хвалят, а она еще огрызается. Не верю, ты сама не рискнешь показаться ему на глаза.

— Кто? Я? Пойдем со мной! Проговорилась — так не увиливай. — Улыбаясь, Шу-хуа тянула Юнь за руку, собираясь отвести ее к Го-гуану.

Увидев улыбку на лице Шу-хуа, Юнь сдалась:

— Ладно, ладно. Ты выиграла. По-моему, ты все можешь сделать, ты ничего не боишься. Только если дядя… — Она на секунду остановивась. На щеках ее обозначились ямочки.

Шу-хуа не дала ей докончить.

— А по-моему, если бы дядя слышал это, он назвал бы меня бестолковой. — Она опять улыбнулась.

— Оказывается, ты хорошо знаешь себя, — фыркнула Юнь. Даже на худом лице Мэя появилась улыбка.

— Еще бы! Ведь я не кисейная барышня, откуда у меня возьмется робость? Как ты, от первого пустяка конфузиться не буду. — Она отпустила руку Юнь, указала на ее щеки: — Смотри, в эти ямочки влюбиться можно.

— Ну, и подвешен же у тебя язычок! Где ты только научилась этому? Хорошо, что ты у нас гостья, а то бы я тебя проучила, — улыбаясь, пригрозила Юнь.

— Пожалуйста. Как старшая сестра ты должна заботиться о воспитании младшей, — вновь пошутила Шу-хуа, приблизив свое лицо к лицу Юнь.

Та и впрямь подняла руку, но затем медленно опустила ее, слегка шлепнув Шу-хуа по лбу.

— На первый раз прощаю, — удовлетворенно произнесла она.

— Для старшей сестры это великодушно, — одобрила Шу-хуа, не уклонившаяся от шлепка, и вернулась к своему стулу.

Неожиданно Мэй, стоявший рядом, спросил:

— А что, Шу-хуа, у вас в доме тоже так разговаривают и шутят?

— Конечно. А то бы я давно умерла с тоски. Разве приятно видеть кислые физиономии? — Шу-хуа говорила смело и уверенно. — Честно говоря, я не очень-то привыкла видеть дядю Бо-тао — всегда он такой сумрачный и неприветливый. Только вы не сердитесь — я ведь просто так болтаю.

Юнь улыбнулась, а лицо Мэя, казалось, заволокли тучи.

В комнату донесся стук игральных костей.

— Опять за мацзян сели. Сейчас Го-гуан проиграет и будет злиться. Только Хой уже нет в живых, и сорвать злость ему не на ком. — Юнь, казалось, ни к кому не обращалась, но вдруг повернулась к Шу-хуа: — А ты права. Я ведь тоже немного боюсь дяди. Дома он, видимо, никем не бывает доволен. Не удивительно, что Мэй…

Шу-хуа молчала. На какое-то мгновение в комнате стало тихо. Вдруг Мэй горько усмехнулся:

— Отец любит только Го-гуана. Он всегда говорит, что это — редкий талант.

— Талант? А Цзюе-минь говорит, что он совсем не разбирается в литературе. Не понимаю, за что дядя так превозносит его. — И Шу-хуа передала им слова Цзюе-миня, желая этим уязвить своего оригинального дядю.

— Это — судьба! Судьба! — с горечью произнес Мэй, и в голове его вновь всплыли фразы: «наш полководец Лю», «наш полководец Дай» и т. д.

— Какая еще судьба? — возразила Шу-хуа. — Я что-то в толк не возьму.

— Шу-хуа, что ты там шумишь? — послышался у дверей голос Цзюе-синя. Затем раздвинулись дверные занавески, и появился сам Цзюе-синь.

— А ты разве не играешь в мацзян? — удивилась Юнь.

— Я сбежал, — с усталой улыбкой ответил Цзюе-синь. — Мне не хочется играть вместе с Го-гуаном: он брюзжит все время. Да и напоминает мне о Хой, о тех днях, когда она была жива. — При этих словах взгляд его упал на портрет Хой, веки его дрогнули, и он быстро отвернулся.

Шу-хуа поспешно поднялась.

— Садись сюда, — уступила она ему свое кресло.

— Не хочу, — отмахнулся было Цзюе-синь, но все же подошел и сел.

— Хорошо, что ты не стал играть с ними. Давайте лучше поболтаем, раз уж мы собрались вместе, — ободряла его Шу-хуа.

— Я налью тебе чаю. Ты, видно, устал? — И Юнь подошла к буфету.

— Не беспокойся, Юнь, я и сам налью, — поспешил ответить Цзюе-синь, не желая утруждать сестру. Он хотел встать, но тело его как будто отяжелело, и, не в силах двинуться, он продолжал сидеть.

— Отдыхай, Цзюе-синь, ты неважно выглядишь. А меня ты этим не затруднишь. — С этими словами Юнь подала ему чашку чаю, которую он с благодарностью принял и тут же поднес ко рту. Потягивая чай, он смотрел на лицо Юнь, такое молодое, открытое, видел ее заботливый взгляд, слышал ее теплые слова… И Шу-хуа ободрила его взглядом и нежным словом. Чудесные, женственные лица обеих девушек постепенно согрели сердце Цзюе-синя, разогнав туман, который следовал за ним из другой комнаты.

19

На воротах дома Чжоу вывесили полотнище из красного шелка и два новых фонарика. Во всем доме царило оживление — сегодня состоится «вручение подарков», а через день — свадьба.

Цзюе-синь сначала не одобрял этого брака и надеялся, что он расстроится. Однако он ничем не высказывал своего отношения к этому, и когда до свадьбы осталось совсем мало, его даже пригласили помочь. А в день «вручения подарков» в доме Чжоу, конечно, не могли обойтись без него. Никто не знал, что у него на душе (если не считать Юнь, которая догадывалась кое о чем, но не имела права голоса в семье), его заставляли делать то, чего он не желал делать, что внушало ему отвращение. Но он молча подчинялся, исполняя все так же старательно, как обычно, не проронив ни слова протеста.

В этот день в доме Чжоу поднялись спозаранку, и, кроме Юнь, все были по горло заняты. Мэй, в длинном, несколько свободном нарядном халате, слепо повиновался чужим указаниям и, скованный в движениях, напоминал марионетку. Цзюе-синь и госпожа Чжоу, прихватив с собой двух слуг, Юань-чэна и Су-фу, с утра пришли помогать. Обрядовые блюда прислали еще вчера и после многих хлопот они были теперь наполнены всякой всячиной: тут были и свадебные головные уборы и накидки; свадебное печение с изображением дракона и самки феникса; изысканные яства; румяные яблоки — все вплоть до бутылей шаосинского вина[20], свежей рыбы, кур, уток и многого другого. Кое-что купили, кое-что взяли напрокат, но все было полностью готово. В назначенное время слуги Чжоу-гуй и Су-фу, уже принарядившиеся, торжественно взяли лаковые подносики с пригласительными билетами и в сопровождении музыкантов, всю дорогу дувших в свои трубы и бивших в барабаны, отправились с блюдами в дом невесты.

После того, как блюда с подарками были отправлены, наступила небольшая передышка. К этому времени уже прибыли некоторые ближайшие родственники. Начались разговоры, слышался смех; незаметно наступило время садиться за стол.

Было уже за полдень, когда обрядовые блюда все с тем же музыкальным сопровождением совершили обратный путь к дому Чжоу. Число их несколько увеличилось. Теперь на тридцати шести блюдах было разложено приданое невесты, правда, не слишком роскошное; здесь было все, начиная со шпилек, одеял, одежды и вплоть до мелкой утвари, оловянной и фарфоровой посуды. Были даже несколько книг в старинных переплетах.

Звуки сон[21] смешивались с беспорядочным говором. То и дело хлопали двери: один за другим прибывали гости. Многие из них (главным образом женщины), столпившись перед обрядовыми блюдами, расставленными в строгом порядке во дворике и на крыльце, рассматривали приданое.

Пока в большой гостиной по-прежнему заливались соны, в зале началась церемония поздравления. Члены семьи Чжоу и ближайшие родственники один за другим подходили к подушечке для коленопреклонения и опускались на нее. Наступила очередь Цзюе-синя. Как и полагается в таких случаях, он преклонил колени и поздравил старую госпожу Чжоу, дядю Чжоу Бо-тао, его жену и Мэя. Их лица в этот момент были радостны. Лицо же Цзюе-синя выражало усталость; улыбка его была болезненна. Затем он вышел из зала и некоторое время наблюдал, как гости один за другим проходят в зал. Повсюду стояли обрядовые блюда, в которых красовались новые вещи. Взглянув вверх, Цзюе-синь увидел множество разноцветных фонариков. Он не понимал, чем вызвана всеобщая радость. Но ему не пришлось долго удивляться, так так его тут же позвали по какому-то делу.

В этот день Цзюе-синь, как и все члены семьи Чжоу, был в хлопотах до одиннадцати часов вечера, пока не опустел праздничный стол в гостиной. Во всех комнатах дома царил беспорядок. Но Цзюе-синь уже не в силах был что-либо предпринять. Тишина после оживления, хаос после порядка — все раздражало его. Особенно угнетали его розовые шелковые занавеси над головой женщин, вышитые полотнища шелка у притолок дверей и цветные фонарики под карнизами: все это будило в нем печальные воспоминания. Его мачеха и обе тетки все еще расставляли что-то в комнате молодых. Там же были Юнь и Шу-хуа. Он один стоял во дворе; изредка до него доносился их веселый смех. «Почему им так весело? — думал он. — Почему только меня это тяготит?»

С крыльца его окликнули. Повернув голову, он увидел, что чья-то расплывчатая в темноте фигура, словно бесплотная тень, движется к нему. Это оказался Мэй. Подойдя к Цзюе-синю, он участливо произнес:

— Ты, наверно, здорово устал сегодня!

— Да не особенно. — В действительности же он еле держался на ногах от усталости.

Мэй внимательно посмотрел на него, хотел было что-то сказать, но не решился и промолчал. Неожиданно вся его строгость пропала, и он доверительно произнес:

— Я хочу тебя спросить кое о чем, Цзюе-синь. Только ты не смейся. — Цзюе-синь кивнул. Мэй продолжал: — Когда ты женился, тоже все так было?

— Конечно, — машинально ответил Цзюе-синь. Но едва эти слова сорвались у него с языка, как он почувствовал, что наступил предел, что он больше не может сдерживаться. Сновидения, одно страшнее другого, беспрерывно сменялись перед его глазами. Казалось, он никогда не проснется! Ему почудилось, что чья-то рука с острыми когтями схватила его за сердце и царапает, царапает… А сердце болит, сердце кровоточит, и он напрягает все силы, чтобы сдержать боль. — Пойду, — решительно произнес Цзюе-синь и, оставив Мэя, пошел прощаться со старой госпожой Чжоу.

В этот вечер Цзюе-синь вернулся домой один. Госпожа Чжоу и Шу-хуа остались ночевать в доме Чжоу. На следующий день в доме Чжоу должен был состояться «вечер цветов», когда молодых, согласно обрядам, украшают цветами, и Цзюе-синю, конечно, пришлось присутствовать. Зал снова был полон. Освещенный ярким светом больших керосиновых и электрических ламп, Мэй опустился на красную подушечку; кто-то воткнул в его новую камилавку пару позолоченных цветов, кто-то перевязал ему грудь двумя лентами красного шелка. Торжественные слова праздничных песнопений радовали его слух; затем раздались звонкие разрывы хлопушек, которые пускали во дворике. В этот торжественный вечер свадьбы обычно никем не замечаемый Мэй удивлялся, почему все эти дни его считали главной фигурой, и не понимал, что он всего-навсего — марионетка.

Ночью, лежа в новой, мягкой кровати, Мэй долго не мог сомкнуть глаз. Он передумал и хорошее и плохое. Затем он видел два удивительных сна, которые хорошо запомнил, но не знал, к добру они или к несчастью.

Рано утром, открыв глаза, Мэй почувствовал, как сильно колотится у него сердце, и когда встал с постели, его неожиданно охватила такая робость, что он не решался выйти из комнаты, боясь с кем-нибудь встретиться. Но вошла Цуй-фэн и сообщила, что отец желает передать ему какое-то приказание. Желания отца были для него законом, который он не смел нарушить. Ему ничего не оставалось, как последовать за Цуй-фэн.

Вызвав Мэя в кабинет, Чжоу Бо-тао объяснил ему, как он должен вести себя во время предстоящей церемонии, и предупредил, чтобы сегодня он внимательно продумывал каждое свое слово и каждый поступок. Чжоу Бо-тао изображал из себя строгого родителя и был очень доволен собой в эту минуту, совершенно не задумываясь над тем, что его сын больше нуждается в ласке и ободрении.

Так начался для Мэя этот торжественный день. Вместо слов ласки и ободрения, которых он так ждал, ему пришлось выслушать строгие наставления отца. Радость его уменьшилась, а робость увеличилась. Но теперь его лишили даже возможности высказать свое мнение — он мог лишь покорно соглашаться. Буря сломала мачту его челна, и ему оставалось только покориться воле ветра, который нес его в неизвестность.

Жаркое солнце не согрело Мэя; но оно принесло радость остальным. Во всем доме Чжоу царила атмосфера радости. Все лица сияли улыбками, только Мэй был невесел: казалось, это вовсе не его праздник. Мэй лишь играл роль марионетки.

Прибыл свадебный паланкин. Мэю уже приходилось видеть такие паланкины, так что это не было чем-то необычным для него. Но сегодня этот паланкин оказался тесно связанным с его судьбой. Не в силах удержаться, Мэй украдкой несколько раз бросал на него взгляды, каждый раз испытывая какое-то странное чувство.

Пришло время «отправления паланкина». Паланкин поднесли к дверям женского флигеля, где две родственницы зажгли факелы из красной бумаги, пропитанной смолой, и осветили внутренность паланкина, для чего им пришлось нагнуться и заглянуть внутрь. Затем Мэя позвали в зал к алтарю предков, где он отвесил земные поклоны, выражая этим все свое почтение; он путался в свободном халате, а свисавшие ярко красные ленты придавали ему глуповатый вид. Когда он выпрямился, в голове чуть-чуть шумело, и до него, как сквозь сон, донеслось: «Паланкин отправляется». Он слышал также звуки сон, людской гомон, взрывы хлопушек. Сойдя с крыльца, он увидел Цзюе синя, внимательно глядевшего на него. Мэй подошел к нему и только тогда заметил, каким скорбным взглядом Цзюе-синь смотрит на него. Затем он испуганно оглянулся и увидел довольную улыбку на строгом темном лице отца.

Сегодняшним торжеством руководил опять Чжоу Бо-тао, а Цзюе-синь по мере сил помогал ему. Мэй делал все, что приказывал ему отец, не задумываясь над тем, зачем это нужно. Ему не пришлось сопровождать свадебный паланкин в дом Фэнов для встречи невесты (это было обязанностью специально выделенных гостей), и, казалось, он мог немного отдохнуть. Но он был так взволнован, что не знал, сможет ли спокойно перенести весь этот сложный, утомительный обряд. Десятки глаз были устремлены на него, и в каждом взгляде ему чудилась насмешка. Все так странно смотрели на него! Никто не сказал ему теплого слова утешения, никто не спросил о его самочувствии. Он пал духом и стал искать укромного местечка, но повсюду ему встречались люди, как-то странно смотревшие на него. И каждый обращался к нему со всякими пустяками.

До возвращения свадебного паланкина в доме Чжоу успели наскоро перекусить. Мэй только притронулся к пище, но не мог проглотить даже кусочка, так как только что слышал, что сказала бабка: «Наш жених смущается больше невесты». Он готов был провалиться сквозь землю.

Вернулся свадебный паланкин. Мэй слышал треск хлопушек, звуки сон, гомон людей. Ему что-то сказали: «Ах, да. Нужно уйти в дом». Украшенные красными лентами слуги, сопровождавшие свадебный паланкин, пронесли его сквозь средние ворота и медленно направились к залу. Присутствующие обступили паланкин словно какую-то драгоценность. Многим послышался из паланкина плач, но через плотно закрытые дверцы ничего не было видно.

Паланкин остановился у входа в зал. Носильщики повернули его так, что дверцы паланкина оказались как раз напротив ниши для изображений богов. Портьеры дверей зала оттянули так, чтобы никто не видел, как невесту будут высаживать из паланкина.

Внимание всех было приковано к залу, но теперь там закрыли даже боковые двери. У дверей собралась целая толпа мужчин и женщин, было жарко, пахло потом. Некоторым удалось в щели увидеть что-то яркое (очевидно, платье невесты), до других доносились лишь отрывочные распоряжения Кэ-аня, руководившего церемонией:

— Нарядный зал готов к радостной встрече, расшитые занавеси распахиваются. (Затем послышалось еще что-то.) Первый раз приглашаем сюда жениха. Звуки музыки… Музыка прекращается. (Еще что-то, чего Мэй не разобрал.) Располагаем в нужном порядке лики святых. Первый раз приглашаем невесту выйти из паланкина. Музыка играет…

Весь дрожа, Мэй с каким-то странным чувством прислушивался к громкому голосу Кэ-аня. Ему что-то нашептывали, но смысл слов не доходил до его сознания. Когда Кэ-ань провозгласил: «В третий раз приглашаем жениха», Мэй почувствовал, что его подталкивают. Лицо его вспыхнуло, колени задрожали, и, еле-еле передвигая ноги, он вышел из комнаты, не сознавая, что делает. Когда он вошел в зал, глаза его застлал какой-то туман, и он стал растерянно озираться вокруг. Все кружилось у него перед глазами. Он понял только, что ему указывают его место. Он встал лицом к двери, в голове у него был такой хаос, что он ничего не различал. Он слышал, как Кэ-ань провозгласил: «В третий раз приглашаем невесту из паланкина», но не видел, как две родственницы высадили невесту — в глазах у него мелькало что-то красное и зеленое. Это красно-зеленое пятно приблизилось и остановилось справа от него. Вновь зазвучал зычный голос Кэ-аня: «Поклон небу и земле!» Снаружи донеслись звуки музыки, и Мэй машинально опустился на колени. Затем жених и невеста повернулись лицом внутрь зала, чтобы принести поклон предкам. Перед этим они поменялись местами, так что оказались в том же положении: он — слева, она — справа.

И опять Мэн двигался машинально. Когда же Кэ-ань, надрываясь, затянул: «Да поклонятся муж и жена друг другу!», Мэю почудилось, что над головой у него прогремел гром; руки и ноги его одеревенели и, неуклюже повернувшись, он оказался лицом к лицу с невестой. Казалось, что красное покрывало невесты накрыло и его лицо — таким красным, почти вишневым было оно сейчас. Он не заметил, как прошла эта часть церемонии, и не понимал, как он ее выполнил. Но Кэ-ань снова запел: «Возьмите, отроки, свечи и проводите молодых в комнату новобрачных».

Все три двери зала были уже распахнуты; паланкин унесли сразу, как только невеста вышла из него. Зрители, толпившиеся у левых дверей, расступились. Цзюе-ши и еще один мальчик из родни, одетые во все новое, со свечами в руках, указывали молодым дорогу. Опустив голову и держа один конец розовой шелковой ленты, другой конец которой был в руке невесты (ее поддерживала под руку подружка, так как лицо невесты было закрыто покрывалом), Мэй, отступая шаг за шагом, тихонько вел невесту в их новые покои.

Мэй знал, что спектакль еще не кончен, что это — только начало. Но он всегда отличался терпением. После того как они вошли в свои покои, началась церемония «осыпания кровати». Молодые сели рядом на кровати. С блюдом фруктов, улыбаясь, вошел Кэ-ань, и вновь зазвучали торжественные слова поздравлений.

Взяв с блюда горсть крашеных орехов и фруктов, Кэ-ань первым делом бросил их на восточный угол кровати, приговаривая нараспев: «Бросаю к востоку: пусть будет здесь тепло от весеннего ветра». Так, сопровождая каждую горсть плодов соответствующей фразой, он посыпал поочередно все четыре угла кровати. Затем, приговаривая «бросаю на жениха», «бросаю на невесту», он осыпал и их. Это был самый веселый момент церемонии: зрители в комнате и снаружи, независимо от пола и возраста, дружно залились смехом, главным образом потому, что Кэ-ань, прибавив «бросаю на подружку», изо всей силы бросил в молодую девушку горсть орехов и плодов.

Когда «осыпание кровати» закончилось, Мэй немного отдышался. Но время отдыха еще не пришло — предстоял обряд «снимания покрывала». Вытаскивая из-за отворотов башмаков спрятанные там палочки для еды, завернутые в красную бумагу, он несколько замешкался, так как руки его слегка дрожали. Наконец, он поднял голову. Как он ни робел, но ему пришлось набраться храбрости, чтобы откинуть покрывало с головы невесты. В конце концов он решился: сбросил покрывало и положил его на край постели. Аромат пудры ударил ему в нос. Подняв глаза, он украдкой взглянул на невесту; сердце забилось, но он ничего не различал, кроме блестящей нитки бус и напудренного лица. Но каково это лицо — он сказать не мог. Краем уха он слышал, как рядом кто-то произнес: «А невеста-то великовата».

После того как жених и невеста обменялись кубком вина (причем каждый одновременно поднес свой бокал к губам другого), Мэю больше незачем было оставаться в «комнате молодых». Отец уже распорядился о том, чтобы приготовили паланкин, и теперь Мэй должен был отправиться в дом Фэнов благодарить родителей невесты. Вспомнив, как Го-гуан год назад появился у них в доме с подобным же визитом, Мэй снова оробел: тогда домочадцы, прячась в комнатах или стоя на крыльце, таращили на жениха глаза, отпуская колкие замечания по его адресу и презрительно улыбаясь. Он не хотел, чтобы и на него было устремлено столько незнакомых взглядов, не хотел, чтобы его неловкие движения послужили темой для их пересудов. Но слова отца были приказом, которому он не мог не подчиниться. К тому же это была неизбежная деталь свадебной процедуры. Пересилив себя, он сел в новый паланкин. Дружно ухнув, четверо носильщиков разом подняли паланкин на плечи. В камилавке, украшенной цветами, перевязанный поверх своей новой куртки шелковыми лентами, в новом халате, который был слишком тяжел, — Мэй выпрямившись сидел в паланкине. Он чувствовал, что белье его промокло от пота; пот выступил и на висках, словно его несли не в дом невесты с визитом благодарности, а к месту казни.

Когда прибыли к дому Фэнов, Чжоу-гуй (также принарядившийся и перевязанный лентами), весь сияя от удовольствия, понес в дом визитную карточку. К этому времени вся семья Фэнов уже ждала Мэя. Паланкин остановился у главного здания. Мэй, словно в тумане, вылез из него и сквозь широко раскрытые двери вошел внутрь. Его провели в зал. Со всех сторон ему чудились ядовитые смешки и хихикание многих людей, но он смотрел прямо перед собой. Через силу он сделал все, что полагалось. Затем его проводили до дверей. Он взобрался в паланкин и снова был поднят над землей. Мэй вздохнул: «Вот и еще одно дело сделано».

Четверо носильщиков быстро несли паланкин по улицам и вскоре прибыли к дому Чжоу. Бренчанье цитр, пение слепцов, крики, смех — все это сразу обрушилось на Мэя. Не успел он выйти из паланкина, как ребятишки, Цзюе-цюнь и Цзюе-ши, подскочили к нему, схватили за руки и завопили: «Смотрите на новобрачного! Смотрите на новобрачного!» Освободившись от них, Мэй вошел в дом и тут же встретился с Цзюе-синем, который сочувственно улыбнулся:

— Устал?

Мэй был готов расплакаться, но не смел этого сделать и только молча кивнул ему.

Гости с поздравлениями все прибывали, и в зале ему пришлось беспрерывно отвечать на многочисленные поклоны. Сколько он их отбил, он и сам не знал. Он мечтал об отдыхе. Но наступил момент «великого поклонения».

Невеста уже успела переодеться в своих покоях и теперь, в розовом шелковом платье, расшитом цветами, и с богатыми украшениями на голове, вышла, поддерживаемая подружкой. Цзюе-синь велел музыкантам играть. Первыми поклонились предкам Чжоу Бо-тао с женой. Наступила очередь Мэя с невестой: став рядом, они совершили три коленопреклонения с девятью поклонами и трижды коснулись лбом пола. Затем (повторив процедуру дважды) молодые то же самое проделали перед госпожой Чжоу, Чжоу Бо-тао и другими. Это и было «великое поклонение». Было лишь видно, как опускается и поднимается Мэй. Невесте — той было легче, так как ей приходилось опускаться перед каждым на колени только один раз, а подниматься ей помогала подружка.

Стоя в стороне, Цзюе-синь читал порядок церемонии, написанный на красной открытке. Неумолчно дули в свои трубы музыканты. А Мэй все кланялся, кланялся… Теперь поклоны были уже предназначены для домочадцев, родственников (причем последние в свою очередь разделялись на ближних и дальних, и каждому из них хотелось, чтобы молодые совершили перед ним поклон); только после этого настала очередь друзей. Одним кланялись ниже, чем другим; количество поклонов также было неодинаково. И все это было записано на бумажке, которую держал Цзюе-синь. Когда Цзюе-синь назвал свое имя, он передал открытку кому-то другому и потянул за собой Цзюе-миня. Обменявшись с молодыми поклонами, он вновь стал читать по бумажке. Вся эта процедура длилась почти два с половиной часа; к концу ее у Мэя все поплыло перед глазами и ломило в пояснице. Бледный, еле держась на ногах, он вышел наружу, чувствуя, что белье его насквозь промокло от пота. Вид у него был жалкий, и только отец, Чжоу Бо-тао, ничего не замечал. Радость переполняла его: ведь теперь у него есть сноха и, к тому же, он породнился с племянницей самого Фэн Лэ-шаня — ученого мужа своего времени. Этот день был праздником для Чжоу Бо-тао, а не для молодого Мэя.

Цзюе-синь, глядя на Мэя, понимал, что этот слабый юноша еле держится на ногах. Ласково поговорив с ним, он увел Мэя в комнату, где было потише, в кабинет Чжоу Бо-тао, заставил снять праздничный наряд и немного отдохнуть. Он попытался было развлечь Мэя, но в этот момент во дворе послышался чей-то голос, зовущий жениха, и Мэй, бросив веер, который сжимал в руке, собрался выйти. Цзюе-минь, бывший тут же, остановил его:

— Пусть покричат — ничего с ними не случится. Не обращай внимания, — Цзюе-синь тоже не возражал: ему хотелось, чтобы Мэй еще немного отдохнул в кресле.

— До чего же надоел весь этот скучный спектакль — хоть вешайся. Не понимаю, для чего все это? — с сердцем вымолвил Цзюе-минь, вспомнив только что виденную церемонию и с жалостью глядя на Мэя.

— А ты не пренебрегай этим — пожалуй, тебе тоже придется играть такую же комедию, — предостерег его Цзюе-синь. По-видимому, его мучило беспокойство, и он не знал, как избавиться от него. Это было одно из проявлений пассивной борьбы, которую вел Цзюе-синь. Всегда он был полон противоречий: отрицательно относясь ко всем этим сложным обрядам, он сегодня тем не менее руководил одним из них.

— Я? Я не буду, увидишь! — И Цзюе-минь холодно усмехнулся. Отрицательно относясь к существующему положению вещей, он был уверен, что не будет действовать по принуждению. И он решительно повторил: — Этого я делать не буду.

— Не решай раньше времени. А разве я хотел этого?

Мы во многом не зависим от себя, — огорошил его Цзюе-синь. Мэй — как он ни устал — широко раскрыв глаза, прислушивался к разговору братьев.

Цзюе-минь улыбнулся.

— Попробую-ка я сделать то, что у тебя не получилось, — медленно произнес он. — Пусть я буду первым. Я не сделаю того, что меня заставляют. — И, помолчав, добавил: — Тем более того, что меня заставляют делать люди, преклоняющиеся перед стариной.

— Ты уверен? — В голосе Цзюе-синя звучало сомнение, смешанное с удивлением.

Цзюе-минь не успел ответить; снаружи позвали: «Мэй!»

Мэй поспешно поднялся.

— Надо идти. — Лицо его по-прежнему выражало печаль и усталость.

— Отдохнул бы еще. Ничего важного нет, — уговаривал его Цзюе-минь.

— Наверное, что-нибудь важное. Может быть, пора за стол. — Мэй беспокоился, что из-за него может произойти какая-нибудь задержка.

— Цзюе-синь, Цзюе-синь! — раздался голос Чжоу Бо-тао. По-видимому, он собирался зайти в кабинет.

— Дядя зовет, — словно про себя встревоженно сказал Цзюе-синь и добавил, обращаясь к Мэю: — Пойдем вместе. — И они вышли навстречу Чжоу Бо-тао.

Цзюе-миню был слышен их разговор. В кабинете остался он один. Он чувствовал себя словно во сне. На душе у него было скверно. Полулежа в кресле, он что-то обдумывал со все возрастающим беспокойством. Вот брови его нахмурились, но затем лицо озарилось улыбкой, и он удовлетворенно огляделся вокруг, — небольшая этажерка с двумя-тремя десятками книг в старинных переплетах, на письменном столе полный порядок. Он поднялся и, подойдя к письменному столу, обнаружил на нем тетрадь Мэя для сочинений. Небрежно перелистывая ее, он заметил заголовок: «Этикет — не для низших, наказание — не для высших». Полистав дальше, он обнаружил такие темы-, как «Трактат об Ин Као-шу», «Исследование о Цан Си-бо».

Цзюе-минь сердито захлопнул тетрадь и бросил ее на прежнее место.

— Что за прок сейчас от подобного хлама? — буркнул он, внезапно ощутив в комнате какую-то затхлость, и вышел, не желая здесь больше оставаться.

Юань-чэн искал Цзюе-миня — пора уже садиться за праздничный стол. Следуя за ним, он направился в первую гостиную.

Там уже были накрыты четыре стола. Гостей осталось немного, и все расселись без особой суматохи. Самыми почетными гостями сегодня были старший брат невесты (которого между собой уже величали шурином), провожатые, которые привезли невесту в дом жениха, и сваты; Цзюе-миню не полагалось быть за одним столом с ними. Войдя в гостиную, он увидел, что Цзюе-синь уже сидит вместе с братом невесты. Незаполненным оставался только один стол, где сидела исключительно молодежь. Чжоу Бо-тао и Мэй ходили между столами, потчуя гостей.

Когда после четырех перемен холодных закусок подали горячие блюда, Мэю пришлось подходить к каждому столу, поднося гостям вино. Весь красный, он низко кланялся и у каждого стола произносил что-нибудь вежливое. Наконец, это утомительное для него занятие кончилось.

В гостиной царило веселье, которое было непривычно только для Цзюе-миня. Цзюе-синь, натянуто улыбаясь, угощал гостей, временами забываясь и думая о чем-то своем; Мэй сидел словно скованный. С притворной улыбкой на покрасневшем лице, он напоминал актера, забывшего свою роль.

На столе появилась третья перемена блюд. Провожатые и брат невесты поднялись, благодаря за угощение. Это также входило в порядок церемонии, и Мэю пришлось, соблюдая ритуал, проводить их в покои молодых, где они посидели некоторое время, а затем вместе с отцом сопровождать их в приемную. Затем, после многократных вежливых поклонов он должен был еще проводить их до носилок.

Стол для женщин был накрыт во внутренней гостиной, в левом флигеле. Женщины, сопровождавшие невесту до дома жениха, также распрощались с хозяевами, когда подали третью перемену блюд. Паланкины были уже поданы и остановились у крыльца зала. Проводить гостей вышли две снохи — госпожа Чэнь и госпожа Сюй.

Едва эти гости ушли, как в обеих гостиных, за столами, где сидели мужчины, а также где сидели женщины, от атмосферы торжественности не осталось и следа, — особенно во внешней гостиной, которая сразу же заполнилась смехом и шумом. Завязалась игра в хуа-цюань, пошли анекдоты, даже жениха, который все время конфузился, заставили принять участие в общем веселье и пить вино.

Правда, не искушенный в обращении с гостями юноша, не умевший даже красиво говорить, не годился в партнеры старшим, которые чувствовали себя в своей стихии. Не будь Цзюе-синя, который приходил к нему на помощь в трудные минуты, Мэй в этот вечер непременно напился бы.

После ужина гости начали прощаться. Только несколько самых близких и наиболее подвыпивших знакомых шумели в гостиных, не обращая внимание ни на что и прикидываясь более пьяными, чем были на самом деле. Затем они нестройным хором потребовали, чтобы им показали комнату молодых. Таких любителей подшутить над новобрачными оказалось шесть человек. Хотя Мэй с трепетом ожидал этого момента, но ему все же пришлось вести гостей в комнату. К счастью, рядом с ним был Цзюе-синь, все время ободрявший его. Цзюе-минь давно уже ушел домой.

А невеста, после того как кончился обряд «великого поклонения», вернулась в свою комнату и с тех пор прямо и неподвижно сидела на стуле у кровати, понурив голову, не двигаясь и не произнося ни слова. Все это время она ни крошки не взяла в рот. Если в комнату заходил кто-нибудь из гостей, она с помощью подружки приподнималась и слегка кланялась. После ужина, когда гости со стороны невесты и ее брат ушли, госпожа Чэнь приказала накрыть в комнате новобрачных стол, за которым ужинали Цинь, Юнь, Шу-хуа и Шу-чжэнь. Невеста ни к чему не прикоснулась и даже ни разу не раскрыла рта, хотя девушки всячески заговаривали с ней и наперебой угощали. За нее отвечали подружка и служанка. Юнь, Цинь и другие болтали о том о сем, держась весьма непринужденно. Ци-ся и Цуй-хуань обмахивали их веерами. На невесту же, неподвижно, словно статуя, сидевшую в своих тяжелых нарядах, было жалко смотреть. Правда, подружка и служанка стояли рядом, готовые в любой момент услужить ей, и каждая помахивала веером за спиной у невесты, но Шу-хуа все же заметила, что нос невесты покрылся капельками пота. «К чему нужны все эти нелепые обряды, — раздраженно подумала Шу-хуа. — Почему эта девушка должна так мучиться?» Это было непонятно. Шу-хуа не могла найти ни одного убедительного довода. Она вспомнила о сестре Хой, вспомнила о других знакомых. Мысль ее работала быстро, она тут же подумала о себе и — словно натолкнулась на какое-то препятствие. Она все еще сжимала в руках палочки, но уже забыла о них и, оглядевшись широко раскрытыми глазами вокруг себя, закусила губу. Какой-то голос подсказывал ей: «Со мной так не будет». Неожиданно она бросила палочки и гордо усмехнулась. Сидевшая напротив Цинь искоса метнула на нее вопросительный взгляд, который, казалось, говорил: «Чему ты радуешься?» Тогда Шу-хуа подняла наполовину наполненный бокал:

— Давай допьем, Цинь?

— Хорошо, — чуть-чуть помедлив, отвечала та, по-видимому, поняв что происходит в душе Шу-хуа, — но это — последний.

Едва они успели выпить, как вошла мать Юнь — госпожа Сюй. Пошутив с ними и успокоив несколько невесту, она тут же ушла. Ци-ся и Цуй-хуань поспешили убрать со стола.

Вновь пришла госпожа Сюй в сопровождении нескольких женщин, среди которых были госпожа Ван и госпожа Шэнь. Невеста приветствовала их, поднявшись с помощью подружки. Со смехом и разговорами все вновь пришедшие расселись. Самой разговорчивой была госпожа Шэнь. Женщины рассказывали анекдоты, а невеста, словно истукан, сидела прямо и неподвижно. Подойдя к ней, госпожа Шэнь попыталась рассмешить ее, но неподвижное лицо невесты с полузакрытыми глазами оставалось бесстрастным. Тогда она приподняла край юбки у невесты и у нее невольно вырвался одобрительный возглас: маленькие ножки невесты, обутые в расшитые сафьяновые туфельки, ничем не уступали ножкам Шу-чжэнь. В этом госпожа Ван убедилась, бросив довольный взгляд в сторону Шу-чжэнь, но она смотрела не на лицо ее, а на ноги.

В этот момент вошел Юань-чэн и сообщил, что мужчины идут разыгрывать новобрачных. Все женщины всполошились и поспешно покинули комнату, уступая ее мужчинам. В комнате остались только невеста с подружкой да служанка. Женщины разошлись: кто в зал, кто в комнату госпожи Чэнь. А девушки направились в комнату Юнь, где могли спокойно поболтать.

В зале, в комнатах старой госпожи Чжоу и госпожи Чэнь все еще находились гости. То и дело подавали паланкины, уносившие гостей, и шум в зале стихал. Комната старой госпожи Чжоу опустела, а в комнате госпожи Чэнь оставалось только несколько самых близких родственниц. Две невестки, госпожа Шэнь и госпожа Ван, подкрались к комнате молодых, привлеченные взрывами доносившегося оттуда смеха, и, устроившись под окном, стали подслушивать. Послюнявив пальцы, они проделали в бумаге окна маленькие дырочки, сквозь которые могли наблюдать за тем, что происходило внутри.

В комнате находились Кэ-ань, Кэ-дин и четверо не слишком старых гостей (двух из них невестки не знали). Там же находились Мэй и Цзюе-синь. Лицо Мэя было по-прежнему неподвижным, скорее даже жалким. Цзюе-синь стоял у письменного стола, спиной к окну. Остальные четверо мужчин, захмелев, стоя около невесты и не обращая никакого внимания на окружающих, отпускали по ее адресу скабрезные шуточки. Они то кланялись ей, то подтаскивали к ней жениха, заставляя его проделывать разные уморительные телодвижения. Надрываясь, они распевали смешные куплеты и изо всех сил кривлялись, смеша служанку и подружку невесты. Но сама невеста сидела все так же неподвижно, лицо ее ничего не выражало. Несмотря на все свои старания, они даже не могли заставить ее улыбнуться. И им не оставалось ничего другого, как отыграться на Мэе. Они играли им, как куклой, все время прохаживаясь на его счет. Не отличаясь красноречием, он не мог постоять за себя; к тому же после такого тяжелого дня он чувствовал себя совершенно разбитым, измученным и еле держался на ногах. Он мечтал об отдыхе и готов был забиться в какую-нибудь щель, лишь бы на мгновенье прилечь и закрыть глаза. Но его удерживали гости, удерживали обряды. Очевидно, ему предстояло терпеть еще. В чудесно обставленной (по крайней мере так ему казалось) комнате для молодых сверкали улыбками обновки, освещаемые ярким блеском ламп. Все здесь было чистым, новым; рядом сидела божественная красавица (благодаря искусной косметике она представлялась ему красавицей). Все это должно бы вызвать в его памяти чудесные образы из беллетристики (правда, за этот год он прочел очень мало), которые всегда навевали ему сладкие сны и незаметно овладевали его мыслями. Но сегодня, когда чудесные сны начали сбываться, когда к нему явилась благоухающая всеми ароматами косметики и сверкающая драгоценностями девушка, — сегодня он не почувствовал этой радости. Мало того — все его смутные мечты и тайные желания были убиты головоломными обрядами, бесстрастными физиономиями и двусмысленными разглагольствованиями. Казалось, он очутился в логове сатаны и какая-то дьявольская рука играет им, как ребенком, поминутно угрожая его жизни. Никто в этой комнате не сочувствовал ему, кроме Цзюе-синя, да и тот, будучи не в силах вытащить его из этого омута, мог лишь незаметно спасать его от назойливых приставаний.

Число подглядывающих под окнами все росло.

— А они умеют подшутить, — улыбнулась госпожа Шэнь, довольная зрелищем. — Как тонко они их разыгрывают!

— Только на невесту это не действует. Смотри-ка, у нее такой вид, словно все это ее и не касается, — разочарованно отвечала госпожа Ван. Им и в голову не приходило, что творится на душе у Мэя, как тяжелы ему эти минуты, они забыли и о том, что невеста ждет не дождется, чтобы этот тягостный момент скорее прошел.

Мэй крепился из последних сил. Он надеялся, что сможет ускользнуть, но у него не хватило смелости; надеялся, что его оставят в покое, но пока это не предвиделось. И он терпел из последних сил, зная, что когда-нибудь все это кончится. Голова у него гудела, словно налитая свинцом, тело ослабло, язык не повиновался, а сердце, казалось, рвалось вверх, словно подбрасываемое какой-то волной. Перед глазами проплывали разноцветные круги, и весь он как-то обмяк. Пошатываясь, он оперся рукой о стол.

Уже битый час гости подшучивали над молодыми в их спальне. Цзюе-синь, напуганный смертельной бледностью, внезапно разлившейся по лицу Мэя, и сжатыми до судороги губами, не отрывал от него глаз.

Понимая, что пора кончать эту комедию, он подошел к Кэ-аню и сказал ему что-то на ухо; затем повторил это остальным гостям. Его слова возымели действие: все взоры были устремлены на лицо Мэя, и гости, наконец, распрощались.

Не пробило еще и одиннадцати, как гости разошлись. Цинь вернулась домой вместе с матерью. Шу-чжэнь тоже отправилась домой вместе с матерью и теткой. А госпожа Чжоу, Шу-хуа и Цзюе-синь остались ночевать в доме Чжоу.

Но Мэй не дождался отдыха. Не успел он освободиться от лент и праздничной куртки, как отец позвал его в свой кабинет, где он выслушал новое нравоучение, на этот раз несколько необычное. Правда, кое-что подобное Мэю уже встречалось в художественной литературе, но отец впервые говорил с ним о таких интимных вещах.

Выйдя от отца, Мэй пошел к матери и бабушке. Те дали ему несколько ласковых, сердечных советов. Старая госпожа Чжоу так растрогалась, что даже уронила две три слезинки.

Наконец, пора было идти в комнату новобрачных. Мэй оробел настолько, что, пожалуй, и сам не мог бы сказать, что он чувствует. Подходя к комнате, он глазами встретился с ободряющим взглядом Цзюе-синя.

— Ты спи спокойно, Мэй. Никто подслушивать не будет, — успокоил его Цзюе-синь.

— Тебе тоже пора спать, Цзюе-синь. И ты за сегодняшний день устал. — Мэй был растроган. Слезы навернулись ему на глаза, и, не решаясь больше глядеть в лицо Цзюе-синю, он резко повернулся и направился в комнату, где его ожидала невеста. Вдруг его словно ужалили слова, сказанные недавно отцом: «Женщина и мужчина да живут вместе — вот первооснова человеческих отношений». Он чуть-чуть трусил.

Когда Мэй вошел в комнату, ему показалось, что невесты там нет — так было в ней тихо. Мягкими складками свисал над кроватью новый полог, еще более подчеркивая тишину; лампы, так ярко горевшие несколько минут назад, были погашены; а в бледном свете новенькой керосиновой лампы, украшенной цветами из красной бумаги, он различил пару остроносых сафьяновых туфелек, стоявших на длинной скамеечке у кровати.

Теперь он не испытывал ни радости, ни горечи. Его охватило равнодушие. Отсутствующим взглядом смотрел он на туфельки до тех пор, пока подружка не подошла пожелать ему спокойной ночи.

20

Так Мэй стал женатым человеком. Для него это было начало новой жизни. Сложные обряды первых нескольких дней доставили ему еще не мало беспокойства, особенно церемония «возвращения домой», состоявшаяся на третий день после свадьбы, когда ему пришлось вместе с невестой идти в чужой для него дом Фэнов и опять разыгрывать подобную же комедию в присутствии целой толпы любопытных. Это оказалось еще ужаснее, чем сама свадьба, и он чувствовал себя еще более униженным. Множество незнакомых лиц, банальные комплименты — о том, чтобы дать отдых уставшему телу, не могло быть и речи. Но затем, совершенно неожиданно для него, его оставили в покое. Сидеть в чудесно обставленной комнате, целый день наедине с прекрасной, словно цветок, молодой женой (она казалась ему столь прекрасной, что он даже забывал о том, что она выше его на целую голову), слушать ее непривычное, нежное воркование — все это было как чудесный, весенний сон. Все печали рассеялись. Мир казался Мэю таким прекрасным, все в семье — такими добрыми, а сам он был так счастлив, что испытывал к отцу чувство благодарности за свой брак. Ничего подобного ему не приходилось испытывать, и он с радостью отдавался этой новой жизни. Он обожал жену и не отходил от нее ни на шаг. Часто, сидя рядом с ней и наблюдая, как она укладывает волосы или снимает с себя украшения, он думал, что книги не обманули его, что его мечты все же сбылись.

Само собой разумеется, что Чжоу Бо-тао, выбравший себе в снохи образованную девушку из известной семьи, был доволен. Однако ему не нравилось то, что Мэй целыми днями не отходит от. жены, проводя все время в разговорах с ней и покидая свою комнату только для еды или для того, чтобы пожелать отцу «доброго утра» или «спокойной ночи». К тому же Мэй уже несколько дней не приходил заниматься с ним, и не было возможности заставить его готовить уроки. Боясь, что такой ход событий отрицательно скажется на образовании Мэя, Чжоу Бо-тао однажды вечером в присутствии старой госпожи Чжоу, словно невзначай, затронул этот вопрос и уже собрался было послать Цуй-фэн за сыном. Но старая госпожа Чжоу остановила его:

— Пусть молодые как следует привыкнут друг к другу. Слишком ты строг. Мэй всегда был слаб здоровьем. Только теперь он стал немного приходить в себя. А ты опять хочешь заставить его заниматься. — Ее поддержала госпожа Чэнь, и Чжоу Бо-тао больше не заводил речи об этом.

Однако старая госпожа Чжоу и госпожа Чэнь были не так довольны молодой снохой, как Чжоу Бо-тао. Они не находили в ней никаких особых достоинств, — правда, не обнаруживая и особых недостатков. Они видели в ней только избалованную молодую женщину. Им приходилось слышать о ее плохом характере, но пока им самим еще не представилось случая убедиться в этом. Для них она была еще гостьей: ее жалели, ей сочувствовали и ничем не нарушали ее «медового месяца», предоставляя возможность целые дни находиться в своей комнате наедине с мужем.

Юнь могла бы стать близкой подругой молодой жены Мэя, так как в доме они были единственными молодыми женщинами, если не считать служанки Цуй-фэн. Но получилось обратное: Юнь чувствовала, что их словно разделяет какая-то стена, и просто не могла найти случая, чтобы сблизиться со своей новой невесткой, которая была несколько старше ее. Вместе с тем она находила большую разницу в их характерах. Молодая была особой неразговорчивой. Когда Юнь пыталась поговорить с ней по душам, та отделывалась односложными ответами, и в голосе ее не чувствовалось никакой искренности, он все время звучал монотонно. Нельзя сказать, чтобы внешность ее вызывала отвращение; наоборот, строгие черты ее лица могли даже понравиться, — особенно, если она надевала свои искусственные украшения и тщательно пудрилась; в этом случае, красивое платье и несколько робкие манеры очень шли ей. Ее портили только замкнутое и даже несколько гордое выражение лица и пара небольших, словно деревянных ножек. Это Юнь подметила раньше остальных. Нельзя сказать, что Юнь была разочарована, ведь особых надежд она и не питала, только испытывала чувство беспокойства. Теперь же она могла лелеять какие-то надежды. «Прошло ведь очень мало времени», — думала она.

Что касается матери Юнь, госпожи Сюй, то ее мнение о молодой женщине было самым обычным, на жену племянника она смотрела просто как на невестку и считала ее рядовым членом семьи. Непосредственно иметь дело с молодой ей, по-видимому, не приходилось. Но она надеялась и даже верила, что та (только потому, что она новый человек в доме) внесет в семью некоторое оживление, а в будущем даже процветание и благополучие.

Словом, молодую сноху в этой небольшой семье приняли приветливо. Все члены семьи Чжоу встретили ее с распростертыми объятиями. Каждый чего-то ожидал от нее. Но сама она этого не знала и поэтому не могла оправдать их надежды. Целые дни она проводила с мужем, окрыленная и опьяненная новой жизнью. Для нее существовали только она и ее муж. Она выслушивала, как он изливал ей свою душу, и, очень скоро поняв, что представляет из себя этот слабый юноша, полностью завладела им.

Недели через две после свадьбы, к вечеру в дом Чжоу по приглашению старой госпожи Чжоу явился Цзюе-синь с своим «вызывателем духов». Госпожа Чжоу и Шу-хуа пришли заранее. При виде этой странной деревяшки, старая госпожа Чжоу вспомнила свою внучку Хой, ушедшую в другой мир; в носу у нее защекотало, и, не в силах справиться со своим горем, она стала торопить Цзюе-синя побыстрее испытать эту удивительную вещь. Посмотреть на чудесные опыты Цзюе-синя пришли даже Мэй и его молодая жена, обычно никогда не покидавшие своих покоев.

Цзюе-синь прекрасно понимал, что все это — самообман, но не хотел огорчать родных, зная к тому же, что ему не удастся разубедить их. Ему казалось, что он понимает состояние бабушки, и, уважая ее чувства, он решил подчиниться ее настояниям и провести еще один сеанс.

Цзюе-синь уселся за стол и положил руки на деревяшку. Женщины попросили вызвать Хой. Цзюе-синь закрыл глаза и думал, думал, думал… Он думал только об одном человеке — о покойной Хой. Его стало клонить ко сну. Но руки его по-прежнему лежали на деревянном кругу, вырезанном в форме сердца. Вот задвигались две ножки, и карандаш, прикрепленный к острому концу сердцевидного круга, начал выписывать линии и круги на листе бумаги, лежавшем перед Цзюе-синем.

— Пошел, пошел, — возбужденно произнесла Шу-хуа.

— Спрашивай, спрашивай быстрее, — нетерпеливо попросила ее старая госпожа Чжоу.

— Прошу начертить круг, — произнесла Шу-хуа положенную формулу. Карандаш нарисовал на бумаге не совсем ровный круг.

— Прошу начертить большой круг, — вновь произнесла Шу-хуа. Карандаш действительно начертил круг побольше, но опять-таки неровный. Глаза Цзюе-синя были по-прежнему закрыты, словно он спал, а руки все так же спокойно лежали на приборе, двигаясь вместе с ним.

Но вот карандаш забегал быстрее; казалось, он уже не рисовал круги, а писал на бумаге иероглифы, хотя их пока еще было трудно разобрать. Шу-хуа попросила:

— Мы хотим вызвать сестру Хой, пусть она явится.

Карандаш продолжал двигаться по бумаге. Все внимательно следили. Взгляды их следовали за карандашом, но он двигался слишком быстро и глаза их не успевали за ним. Всех охватило волнение, и в этот момент Шу-хуа неожиданно вскрикнула:

— Сестра! Сестра!

Старая госпожа Чжоу поплотнее придвинулась к столу и, наклонившись, всматривалась в бумагу, невнятно бормоча:

— Где она? Где? — Ее старческие глаза затуманились слезами.

— Смотрите! На бумаге появилось ее имя, — возбужденно проговорила Шу-хуа.

— Спроси ее, помнит ли она меня, — попросила старая госпожа Чжоу.

Шу-хуа собиралась заговорить, но видя, что карандаш вновь что-то пишет, напрягла внимание и, с трудом различив написанное, испуганно воскликнула:

— Бабушка!.. бабушка!.. Она зовет тебя, бабушка, — обратилась она к госпоже Чжоу.

— Я здесь, внучка. Ты здорова? — Госпожа Чжоу говорила так нежно, словно видела Хой. Из глаз ее закапали слезы. Она вытерла свои морщинистые веки, вызвав слезы у всех присутствующих.

— Здорова. А ты, бабушка? — медленно прочитала Шу-хуа.

— Видишь ли ты нас? — спрашивала госпожа Чжоу.

— Вижу, — написал карандаш.

Неожиданно госпожа Чэнь сделала резкое движение и чуть-чуть не упала на прибор. Прерывающимся голосом она взволнованно проговорила:

— Дочка? Думаешь ли ты обо мне? Мы все думаем о тебе.

— Думаю. Вижу маму, — пришел ответ, который Шу-хуа громко прочла вслух.

— Она видит меня, — растроганно прошептала госпожа Чэнь, вынимая платок, чтобы вытереть слезы. Затем вновь спросила: — Дочка, известно ли тебе, что твой младший брат женился?

— Поздравляю маму, — гласил ответ.

— Она видит, она все видит, — прерывающимся голосом сказала госпожа Чэнь. Она вновь спросила деревянный круг: — Дочка, часто ли ты бываешь у нас в доме?

— Далекая дорога, возвращаться трудно. — Этот лаконичный ответ причинил им нестерпимую боль. Мэй не выдержал и всхлипнул. Цзюе-синь по-прежнему, словно во сне, держал руки на круге; в уголках губ его выступила пена.

— Как ты живешь, Хой? — сквозь слезы выдавила Юнь.

— Печаль и одиночество… старая кумирня… ветер дождь… шуршат черви… — читала Шу-хуа, роняя на стол слезы.

Все вздрогнули. Вдруг госпожа Чэнь дрожащим голосом сказала:

— Дочка, я понимаю, что ты хочешь сказать. Семья Чжэн оставила твой гроб в монастыре «Ляньхуа» и не хочет предать твой прах земле. Ты томишься там в одиночестве. Тебе даже некуда вернуться, правда? Это — вина твоего отца: он не только довел тебя до смерти, но и лишил пристанища твою душу.

— Хочу, чтобы побыстрее похоронили, — был очередной ответ.

— Не тревожься, дочка, я согласна и обязательно постараюсь сделать это. Я заставлю твоего отца поговорить начистоту с его дорогим зятюшкой. Ты видишь нас, а мы тебя не можем видеть. Явись ко мне во сне, чтобы я посмотрела, не похудела ли ты. Все это из-за твоего отца, дочка, из-за твоего жестокого отца… — Госпожа Чэнь произнесла все это не переводя дух, но тут же самообладание оставило ее, и, сломленная волнением, она заплакала и отошла от стола, прикрывая лицо руками.

Карандаш больше не отвечал. Неожиданно тело Цзюе-синя резко подалось вперед, ладони надавили на доску, и она, выскользнув из-под его рук, слетела со стола. А Цзюе-синь молча упал на стол.

— Цзюе-синь! Брат! Сыночек! — раздались испуганные крики. Шу-хуа и Юнь пытались приподнять его.

Цзюе-синь поднял голову и обвел всех удивленным взглядом. Казалось, его только что разбудили — на лице его, принявшем болезненный оттенок, были следы усталости.

— Что с тобой, Цзюе-синь? — заботливо спрашивала Юнь. — Тебе плохо? — В глазах ее все еще стояли слезы.

Цзюе-синь вытер губы и покачал головой:

— Нет, ничего. — Но это была неправда: на сердце у него было тяжело, словно он предчувствовал болезнь. Старая госпожа Чжоу принялась благодарить его. Только теперь он обратил внимание на то, что глаза у всех заплаканы; он догадался, что здесь что-то произошло, и решил, что всех расстроили ответы, написанные прибором.

— Шу-хуа, и ты… — начал было он, заметив ее покрасневшие глаза. Но Шу-хуа не дала ему докончить:

— Мы вызвали Хой, и она сказала, что гроб с ее телом еще не предан земле. Она всех расстроила до слез. Тетя пообещала ей переговорить с семьей Чжэн, а ты в этот момент возьми да и упади на стол. Круг выпал у тебя из рук. Вот какие чудеса он делает. Кто бы подумал? — Упомянув про круг, Шу-хуа вспомнила о дощечке и принялась искать ее. Она нашла круг лежащим на полу, расколотым пополам; одна ножка была сломана. — Жаль, жаль, — несколько раз повторила она, поднимая прибор.

Цзюе-синь ничего не сказал. Ему не было жаль разбитого прибора, — наоборот, ему казалось, что с него сняли тяжелый груз.

«Разве это чудеса? — думал он. — Просто вы не забыли этого человека. Сейчас вы заботитесь о ней. А что бы вам тогда протянуть ей руку помощи!» — Сейчас он был готов обвинить всех, забывая о том, что и сам виноват.

— Смотри, Цзюе-синь, ведь твой «вызыватель духов» сломался. Будет он теперь действовать? Может быть, можно купить новый? — извиняющимся тоном обратилась к нему старая госпожа Чжоу, чувствуя себя неловко при виде разбитого круга и в то же время жалея, что пропал этот прибор, с помощью которого она могла беседовать с внучкой.

— Его не купишь, — Цзюе-синь с трудом оторвался от своих мыслей. — Его привез мне друг из-за границы несколько лет назад. Пожалуй, теперь таких нет. Он лежал у меня в сундуке, — только недавно попался на глаза. Разбился, — ну и ладно. Он мне не нужен.

— Хой сказала, что ей очень одиноко в кумирне, что пока ее прах не предадут земле, ее душа не найдет себе успокоения, — перевела разговор на другое старая госпожа Чжоу. — Семья Чжэн оставила гроб с ее телом в монастыре «Ляньхуаянь» без присмотра, отговариваются то тем, что еще не приобрели хорошего участка, то тем, что никак не выберут удобного дня для похорон. Я позавчера посылала Чжоу-гуя в кумирню, так ему сказали, что Го-гуан за полгода ни разу не навестил Хой. Уж месяца два-три даже слуг не присылают, чтобы присмотреть за гробом. Из-за этого я поругалась с сыном. Он все еще защищает своего любимого зятечка. Говорят, что Го-гуану опять сватают невесту. Если ему наплевать на мою внучку сейчас, когда он еще не взял новую жену, то что же будет, когда он женится? Да ведь по его милости черви сожрут останки нашей Хой еще в монастыре! Сегодня же буду говорить с Бо-тао, когда он придет вечером. Пусть только опять не послушается меня — я из него душу вытряхну! — все сильнее распалялась старая госпожа Чжоу. Она готова была переложить теперь всю вину на голову своего сына и немедленно расправиться с ним. На этот раз она решила твердо: ради умершей внучки она уладит это дело.

— Ты слишком разволновалась, мама. Если Бо-тао и сделал что не так — проучи его как следует. Но не стоит так волноваться, — поспешила несколько смягчить разговор госпожа Чжоу, видя, что госпожа Чэнь и госпожа Сюй не решаются раскрыть рта.

— Еще бы! Ведь все это — его рук дело. Не делай он все по-своему — разве погибла бы Хой? Разве валялся бы гроб с ее телом без присмотра в этой кумирне? По-моему, Хой на том свете проклянет своего безжалостного отца. — Госпожа Чжоу вся тряслась от гнева.

Цзюе-синь страдал молча, ничем не проявляя своих чувств. В душе он обвинял старших: «Все вы соучастники! Почему вы не спасли ее вовремя? А теперь мучаетесь!» Гнев уже начал было охватывать его, но их страдание и раскаяние постепенно передались ему, так же как и их надежды. Он был тронут решимостью старой госпожи Чжоу. Наконец-то будет разрешен вопрос, который все время не дает ему покоя. У него была последняя возможность что-то сделать еще для Хой. Но, зная по опыту, что бабушка вряд ли останется непреклонной, он решил воспользоваться этим моментом, чтобы укрепить ее в ее решении.

— Раз уж речь зашла о похоронах Хой, то знайте, что я уже несколько раз говорил дяде об этом в присутствии Го-гуана. Но он всегда увиливал от прямого ответа, да и дядя молчал. По-моему, вряд ли что получится из этого, если не начать переговоры с семейством Чжэн официально. Пусть на этот раз бабушка возьмет дело в свои руки и поторопит дядю начать переговоры. Нужно, чтобы гроб с телом Хой был поскорее предан земле — тогда душа ее найдет успокоение и мы все будем спокойны… — При этих словах Цзюе-синь почувствовал как что-то сдавило ему сердце; какая-то скрытая боль, которую он ощущал так часто, вдруг усилилась; одновременно защекотало в носу и появилась резь в глазах. Он едва владел собой и не решался еще раз взглянуть в эти печальные лица, боясь расплакаться. Он опустил голову; голос его дрогнул, и он вдруг умолк.

— Нет, вы посмотрите! Даже двоюродный брат принимает такое участие в судьбе Хой, а упрямому отцу — хоть бы что! — гневно говорила, обращаясь ко всем, старая госпожа Чжоу, не скрывавшая своих слез. — Ну, пусть он только придет — я ему все выложу. Не хочет заняться этим, так я сама займусь. — И, посмотрев в сторону Цзюе-синя, добавила: — Цзюе-синь, понадобится и твоя помощь.

— Я — к вашим услугам, бабушка, — тихо, но твердо отвечал Цзюе-синь и, подняв голову, посмотрел в лицо старой госпоже Чжоу. Той показалось, что он улыбается; но улыбка эта была скорее гримасой боли.

— В таком случае, маме и госпоже Чжоу не о чем беспокоиться, — решила разрядить тяжелую атмосферу госпожа Сюй, видя, что все подавленно сидят, а старая госпожа Чжоу опять начала волноваться. Сама она уже справилась со своей печалью и поэтому предложила: — Пойдемте сыграем в мацзян. Цзюе-синь нам компанию составит.

Госпожа Чжоу поняла, чего добивается невестка, и помогла ей успокоить мать.

Когда вернулся Чжоу Бо-тао, в гостиной все еще шла игра. После ужина все вновь вернулись в гостиную. Видя, что все в сборе, старая госпожа Чжоу нашла момент для разговора подходящим и заговорила с Чжоу Бо-тао о похоронах Хой, рассказав ему заодно о том, что произошло во время спиритического сеанса.

— Гадание — это ерунда, — усмехнулся Чжоу Бо-тао. — А этой заморской вещице тем более нельзя верить. — Этими ничего не значащими словами он незаметно отверг предложение матери. Глядя на него, нельзя было сказать, что он особенно огорчен.

Заявление Чжоу Бо-тао и его отношение ко всему этому делу вывели из себя госпожу Чэнь и старую госпожу Чжоу. Не обращая внимания на молодую сноху, которая была тут же, госпожа Чэнь не удержалась и повысила голос:

— Скажи мне, будет ли предан, наконец, погребению гроб с телом Хой? Неужели ты хочешь, чтобы ее труп сгнил в этой разрушенной кумирне?

Такая неожиданная вспышка жены на какое-то мгновение поставила Чжоу Бо-тао в затруднительное положение; его темное худое лицо покраснело. Но тут же оно вновь приняло прежнее бесстрастное выражение, и он попытался вывернуться, обрушившись на жену:

— Я говорю с матерью, а ты не шуми. Похоронят Хой или нет — это дело семейства Чжэн, а не твое.

— Как не мое? Я ей мать, неужели меня это не касается? Если ты не хочешь быть ей отцом, то я все-таки мать, — раскрасневшись, наступала на него госпожа Чэнь.

— Хой вышла замуж в дом Чжэнов и после смерти все равно принадлежит их семье. Эти люди много поколений славятся своей ученостью — им ли не знать обрядов? Вы, женщины, поменьше бы болтали, раз ничего не понимаете, — заносчиво поучал жену Чжоу Бо-тао.

— Не болтай ерунды, — вышла из себя старая госпожа Чжоу и, не в силах сдержаться, задыхаясь от волнения, начала осыпать сына ругательствами: — Кому ты свои дурацкие истины преподносишь? Говоришь, женщины ничего не понимают? А тебя не женщина ли родила? Столько лет учился, да, видно, не в то место наука тебе пошла. На каждом шагу толкуешь об этикете. Только упомяни тебе о семействе Чжэн, так у тебя, что ни слово — то похвала им: и ученые они, и известные, и благородные. Пожалуй, твой этикет и правила поведения только губят людей. Ну-ка, отвечай мне, отвечай!

Чжоу Бо-тао опустил голову и не произносил ни звука.

— Я ведь сначала не хотела выдавать Хой в дом Чжэнов, а ты во что бы то ни стало пожелал породниться с ними. Ну, и что в результате? Сам видишь! — Возбуждение ее все росло, я она готова была высказать ему прямо все, что накопилось у нее на сердце. — Мою внучку выдавали в дом Чжэнов не для того, чтобы над ней там измывался всякий, кому вздумается. Не мне ли, бабке, знать, как ей там жилось? Право, в жизни еще не встречала такого бессердечного отца. Я спрашиваю тебя, пойдешь ты в конце концов к Го-гуану уладить это дело?

Чжоу Бо-тао упрямо покачал головой:

— Матушка, я готов повиноваться любым твоим приказаниям. Но этого я не сделаю.

— Тогда я сама сделаю. Я пойду сама в дом Чжэнов для переговоров, — разгневанно отвечала старая госпожа Чжоу. У ней уже созрел свой план.

— Не делай этого, мама. Они же над нами смеяться будут, скажут, что мы не знаем приличий, — вежливо усовещевал ее сын.

Старая госпожа Чжоу задыхалась от гнева. Госпожа Чжоу, госпожа Чэнь и остальные сочувственно глядели на нее, а госпожа Чжоу даже подошла и стала тихонько хлопать ее по спине. Только после этого старая госпожа Чжоу с трудом промолвила:

— И ты еще говоришь, что я не знаю приличий? Да, не знаю, но только твоих, варварских приличий! Ладно, можешь говорить, что хочешь, но я даю тебе месяц сроку на то, чтобы уладить это дело. Не уладишь — я из тебя душу вытряхну. Мне теперь жизнь не мила! — С этими словами она вдруг поднялась и стремительно вышла.

— Бабушка! Мама! — в один голос закричали Юнь, Шу-хуа, госпожа Чэнь и госпожа Сюй, бросаясь вслед за ней.

Стоя посреди комнаты, Чжоу Бо-тао растерянно оглядывался по сторонам, не зная, что предпринять. Цзюе-синь сверлил его ненавидящим взглядом, — он готов был надавать дяде пощечин. В углу робко сидел Мэй, не смея вымолвить ни слова. Принаряженная жена его, сидевшая рядом с ним, вдруг неестественно рассмеялась, словно после одноактного водевиля.

Около опустевшего стула стояла госпожа Чжоу. Она осталась только затем, чтобы воспользоваться этим моментом для разговора с братом.

— Ведь мама стара, Бо-тао, и ты не должен так сердить ее, — строго произнесла она. — Вопрос с похоронами Хой ты должен уладить как можно быстрее. Если с мамой что-нибудь случится, тебе не снять тогда с себя вины.

— Но приличия… — только и сумел промямлить Чжоу Бо-тао, не зная на что решиться. «При чем тут приличия?» — подумал Цзюе-синь.

— Ты опять про приличия? Неужели из-за приличий ты совершишь поступок, недостойный твоих предков и нарушающий волю неба? Неужели ты станешь отступником? — В голосе госпожи Чжоу слышалась угроза.

Казалось, Чжоу Бо-тао хлестнули по лицу — таким жалким он выглядел. Он, понурившись, стоял перед госпожой Чжоу и долго не мог найти ответа.

— Слушай, брат, советую тебе все спокойно обдумать п поступить так, как говорит мать. Даже мне кажется, что ты слишком своевольничаешь. Ведь Хой все-таки твоя родная дочь. Тебе следовало бы хоть немножко чувствовать себя отцом. Мама всегда поступала по-твоему, теперь и она этого не выдержала. И не ее, старого человека, нужно в этом винить. — По растерянному виду брата госпожа Чжоу поняла, что в его душе что-то шевельнулось, и ласково уговаривала его.

— Но чего ты от меня хочешь? — вдруг беспокойно и как-то беспомощно проговорил Чжоу Бо-тао и тут же, повернувшись к Цзюе-синю, спросил: — А как бы ты поступил, Цзюе-синь?

— По-моему, есть только один выход — сделать так, как говорит бабушка: позовите Го-гуана и скажите ему все прямо. Если вам неудобно, то это могу сделать я.

Цзюе-синь говорил возбужденно, и Чжоу Бо-тао стало неловко: отговорок больше не находилось.

21

Утром следующего дня Чжоу Бо-тао послал Чжоу-гуя с запиской в дом Чжэнов, приглашая Го-гуана на чашку чая, но неожиданно для него Го-гуан отклонил приглашение, сославшись на нездоровье.

— Почему он не хочет прийти? Неужели догадался о наших намерениях? — удивилась старая госпожа Чжоу, обескураженная этой непредвиденной задержкой.

— Если он догадался, то все пойдет насмарку, — размышлял вслух Чжоу Бо-тао, не находя других путей к урегулированию этого незначительного вопроса, всегда представлявшего для него серьезную проблему, разрешить которую было ему не под силу.

— Вряд ли. Так быстро он не мог узнать, — покачала головой госпожа Чжоу.

— Говорит, что нездоров. А может быть, он действительно заболел? Неизвестно. Что ж, подождем, пока он выздоровеет, — решил вдруг Чжоу Бо-тао, видя, что этим можно оттянуть объяснение.

— Пусть так, — поколебавшись, согласилась старая госпожа Чжоу.

— А по-моему, нужно послать Цзюе-синя справиться о его здоровье. Если правда, что он болен, то, конечно, тут и говорить нечего. Если же это предлог, то следует попросить Цзюе-синя переговорить с ним, — вмешалась госпожа Чэнь, до сих пор молча слушавшая в стороне разговор Чжоу Бо-тао с матерью и понявшая намерения мужа. Старая госпожа Чжоу оживилась:

— А ведь, ты неплохо придумала. Придется нам еще раз побеспокоить Цзюе-синя.

Чжоу Бо-тао бросил недовольный взгляд в сторону жены, но, находя неудобным ссориться с нею в присутствии матери, был вынужден буркнуть что-то вроде согласия.

Старуха тут же послала Чжоу-гуя за Цзюе-синем. Чжоу-гуй хорошо справился с поручением, и еще до обеда Цзюе-синь был в доме Чжоу.

Старая госпожа Чжоу и госпожа Чэнь, разумеется, встретили его с распростертыми объятиями. Рассказав об уловке Го-гуана, они сообщили Цзюе-синю о своих намерениях. Цзюе-синь согласился и был не прочь тут же пойти в дом Чжэнов. Но старая госпожа Чжоу так настойчиво оставляла его обедать, что, не желая обидеть ее отказом, он был вынужден пообедать вместе с бабушкой, дядей и теткой.

К обеду явились Мэй и молодая сноха, обычно не выходившая из своей комнаты. С Цзюе-синем Мэй почти не разговаривал; в присутствии отца он вообще не осмеливался много говорить, а кроме того, после женитьбы не чувствовал особой потребности в разговорах с другими. За его спиной поговаривали, что все, что он мог сказать, он уже сказал молодой жене. Говорилось это, правда, в шутку, но Цзюе-синь заметил, что легкий румянец, недавно еще игравший на лице Мэя, исчез, и теперь оно стало еще более бледным. Хотя на нем часто появлялась улыбка, но улыбка эта вызывала у всех представление о морщинистом старце. Особенную тревогу у Цзюе-синя вызывали чуть-чуть запавшие глаза Мэя — такая глубокая безнадежность была в них, такая отрешенность от борьбы в предчувствии неминуемой гибели. Полной противоположностью Мэю была его жена — плотная, румяная, полная сил, которые, казалось, так и рвались наружу, отчего ее густо нарумяненное и напудренное лицо выглядело еще здоровее. За обедом она почти не принимала участия в разговоре, отделываясь односложными ответами. Но она дважды взглядывала на Цзюе-синя: взгляд ее уносил вдаль, словно поток. «Скоро будет разбита еще одна жизнь», — с горечью подумал Цзюе-синь, перехватив этот взгляд. У него уже не оставалось ни тени сомнения — признаки были налицо. И он с сожалением взглянул на Мэя, сидевшего напротив с безразличным видом. «Он не знает, и никто из них не знает». Кусок не шел Цзюе-синю в горло. Но он через силу доел то, что оставалось у него в чашке, и только тогда вслед за старой госпожой Чжоу вышел из-за стола.

Сразу же после обеда Мэй с женой вернулись к себе в комнату. Юнь прошла за Цзюе-синем в комнату бабушки, намереваясь поболтать с ним. Она была бесконечно благодарна Цзюе-синю за его заботы об умершей Хой — это слышалось в каждом ее слове. И Цзюе-синь почувствовал новый прилив энергии. Только отец покойной, Чжоу Бо-тао, не выказывал никакого интереса ко всему этому. Все время, пока он разговаривал с Цзюе-синем, он недовольно морщил лоб. Цзюе-синь понимал его, но ему было все равно.

Выйдя из комнаты старой госпожи Чжоу, Цзюе-синь в паланкине отправился в дом семейства Чжэн. Слуги провели его в гостиную, и там ему пришлось прождать довольно долго, прежде чем вышел Чжэн Го-гуан.

Само собой разумеется, начались взаимные приветствия и комплименты. Видя, что Го-гуан в прекрасном настроении и на его квадратном лице не видно ни малейших признаков недомогания, Цзюе-синь нарочно спросил его о здоровье. Тот покраснел, замялся и пробормотал:

— Спасибо за внимание. Позавчера вечером простудился и вчера целый день был в постели. Врач не велел из дому выходить. Поэтому и не смог пойти к тестю, когда он прислал за мной… — Это была явная ложь.

Но Цзюе-синь уже не слушал, что говорил Го-гуан. «Простудиться в такую погоду? — думал он. — Да и не видно что-то. Ясное дело — врет». Но разоблачать ложь Го-гуана он не стал, а сделал вид, что верит, и сказал несколько ободряющих слов.

Если Го-гуан мог заговорить зубы Чжоу Бо-тао комплиментами, то с Цзюе-синем это было бесполезно. Да и говорить ему с ним было не о чем. Поэтому от пристального взгляда Цзюе-синя на лице его появилось беспокойство.

А Цзюе-синь намеренно завел разговор о сестре, затем перешел к вопросу о погребении ее праха. Как ни увиливал Го-гуан, но Цзюе-синь в конце концов припер его к стенке. Понимая, что прямой отказ или ссылка на какой-нибудь предлог уже невозможны, Го-гуан бормотал:

— …Землю уже купил, но осталось еще кое-что, боюсь, сразу трудно подготовить все, отец считает, что лучше отложить погребение на следующую весну… — А сам лихорадочно обдумывал, что бы предпринять.

— А по-моему, особых хлопот твоему папаше это не доставит. Вряд ли нужно тратить на это целый год. Это было бы слишком большой честью для Хой, — Цзюе-синь усмехнулся. — А что касается имения дяди, то он тоже хотел просить тебя побыстрее покончить с похоронами, чтобы Хой нашла, наконец, свою последнюю обитель. Тогда и мертвым будет хорошо и живые останутся довольны.

От колких слов Цзюе-синя Го-гуана снова бросило в краску. Мысль его заработала быстрее, и неожиданно у него родился новый план. Притворно улыбаясь, он сказал, стараясь подладиться к Цзюе-синю:

— А ты прав. Я ведь тоже не совсем был согласен с предложением отца. Да, мы должны предоставить ей последнюю обитель. Я так и сделаю, как ты советуешь. По сути дела, тебе не стоило бы и утруждать себя приходом — я и сам так собирался сделать. Конечно, чем скорее это будет, тем лучше. И отец будет доволен.

Такой благоприятный ответ оказался для Цзюе-синя полной неожиданностью. Он было удивился, но лицо его тут же выразило радость. Правда, боясь, что Го-гуан опять увиливает, он добавил:

— В таком случае назначь срок, чтобы я мог сообщить дяде что-либо определенное. — Он смотрел календарь, говорит, что пятого числа будет очень удобно. — И, полагая, что Го-гуан будет возражать против этого срока (так как до пятого оставалось всего несколько дней), он приготовился спорить с ним.

Но снова, неожиданно для Цзюе-синя, Го-гуан не колебался ни секунды:

— Хорошо, пятого так пятого. Можно успеть. Так я прошу тебя не беспокоиться. Возвращайся и передай тестю и теще, что пятого числа состоятся похороны.

Таким образом, многое из того, что собирался выложить ему Цзюе-синь, осталось невысказанным. Видя, что Го-гуан так легко с ним согласился, он не стал больше настаивать, несмотря на то, что такое поведение было не совсем обычно для Го-гуана. Цзюе-синю казалось, что на этот раз переговоры прошли довольно успешно.

Вернувшись в дом Чжоу, Цзюе-синь сообщил бабушке, дяде и теткам о результатах переговоров. Старая госпожа Чжоу и госпожа Чэнь были полностью удовлетворены и горячо его благодарили. Даже на лице Чжоу Бо-тао промелькнула улыбка. Еще бы: именно такого решения вопроса ему и хотелось — без ссор, без столкновений, без нарушения обрядов. К тому же оно освобождало его от обязанностей и избавляло от лишних хлопот.

Цзюе-синь распрощался и вышел. Уже у калитки он услышал, что его зовет Юнь, и, повернувшись, увидел, что она, улыбаясь, стоит у зала с какими-то книжками в руках. По-видимому, она только что вышла.

Когда он подошел, она дала ему книги:

— Вот твои книги, Цзюе-синь. Подбери мне еще несколько.

— Хорошо. Вернусь домой и пришлю с кем-нибудь. А сейчас я иду в контору. — Он уже было повернулся, чтобы идти, как Юнь снова окликнула его. Цзюе-синь смотрел на нее, ожидая, пока она заговорит.

Видя, что он ждет, она от волнения замолчала, но быстро справилась с собой и продолжала тихим голосом:

— Ты помог Хой, Цзюе-синь. На том свете она будет благодарна тебе. — Юнь была очень растрогана, она попыталась улыбнуться, но на глазах у нее показались слезы. Однако она не отвела глаза в сторону.

Первоначальное чувство радости и удовлетворения, которое испытал Цзюе-синь после успешного завершения переговоров, тут же улетучилось, едва до слуха его дошли эти простые слова Юнь; на душе стало пусто — остались только угрызения совести да стыд. Благодарность? Да за что же усопшей благодарить его? Разве заслужил он хоть чем-нибудь благодарность этой наивной девушки, что стоит перед ним? Разве он не помогал другим отправить свою сестру на тот свет? Разве он не допустил того, чтобы гроб с прахом усопшей был заброшен в старой кумирне? Тогда они в отчаянии умоляли его о помощи, надеялись на него, верили ему, а что он сделал? И что реального сделал он сейчас? Ничего, ровным счетом ничего. У него оказалось для них лишь бесполезное сочувствие и ненужная забота. А они ответили ему настоящей, искренней благодарностью. Дело еще не закончено, а Юнь уже благодарит его. Дрожащий голосок этой чистой девушки бередил его душу. Нет, он не имеет права принять ее благодарности! Ведь он даже не может погасить свой старый долг.

— Не благодари меня, Юнь. Я еще ничем не заслужил твоей благодарности, — произнес Цзюе-синь после минутной борьбы с самим собой. Глаза его увлажнились, он был не в силах говорить дальше или слушать что-либо. — Я пошел, — выдавил он из себя со вздохом, резко повернулся и ушел.

Стоя у дверей зала, Юнь проводила Цзюе-синя взглядом, в котором светились любовь и уважение. Во дворе было тихо. Листья платана, освещенные солнечными лучами, бросали на Юнь свою тень. В листве стрекотали цикады. Юнь хотела уйти, но из комнаты молодых супругов вдруг долетел звонкий смех. Брови Юнь невольно сошлись к переносице.

Не успел Цзюе-синь, придя в контору, подойти к дверям своего кабинета, как услышал там чей-то разговор. Он поспешно распахнул портьеры и вошел. В кабинете ждали его четвертый дядя Кэ-ань и Чжан Би-сю. При виде вошедшего Цзюе-синя, Чжан Би-сю, сидевший в кресле, вскочил и с улыбкой приветствовал его, а дядя продолжал восседать на вертящемся стуле у письменного стола, обмахиваясь веером, и лишь повернулся вместе со стулом.

— Ты что же сегодня так поздно, Цзюе-синь? — громко спросил он. — Мы ждем тебя.

— Я не знал, что вы придете сегодня, — без особого энтузиазма отвечал Цзюе-синь. — Я только что от бабушки.

— Я думаю купить для Фан-вэня какой-нибудь материал. Хотел захватить тебя с нами в магазин «Синьфасян».

— Для Фан-вэня? — удивленно повторил Цзюе-синь, думая о другом.

— Это барин дал мне такое имя, — осклабился Чжан Би-сю.

— А-а… — протянул Цзюе-синь, словно пробуждаясь от сна. — Сейчас пойдем? — спросил он Кэ-аня.

— Пойдем. А то у нас другие дела есть.

— Молодой барин только что пришел. Не хочет ли он отдохнуть? Он, наверное, устал, — сочувственно сказал Чжан Би-сю, глядя на Цзюе-синя.

— Ничего, лучше пораньше отделаемся, — покорился Цзюе-синь и вышел вслед за Кэ-анем и Чжан Би-сю.

Цзюе-синь заметил, что на них устремлены взгляды многих прохожих. Он знал, что все смотрят на Чжан Би-сю; даже люди, никогда не бывавшие в театре, по гриму, одежде и походке угадывали в Чжан Би-сю актера (актеры частенько не смывают грим после переодевания). Цзюе-синю было неприятно и неловко. Но оставить своих спутников и уйти он не мог. Приходилось терпеть. Видя, что Кэ-ань поглощен беседой с Чжан Би-сю, он прибавил шаг и ушел несколько вперед.

Придя в магазин «Синьфасян», Цзюе-синь в глубине души тяжело вздохнул: он думал, что Кэ-ань быстро выберет материал и уйдет, и никак не предполагал, что тот попросит его помочь в выборе да еще заставит договариваться о скидке. Увернуться не удалось. Но он ограничился тем, что молча, равнодушно стоял в стороне и следил за тем, как торговались дядя и Чжан Би-сю.

А Кэ-ань и Чжан Би-сю, не в пример Цзюе-синю, не спешили. Не обращая внимания на то, что Цзюе-синь то и дело утирает платком пот со лба, они внимательнейшим образом отбирали товар, рассматривали самые различные сорта материй и обменивались мнениями об их качестве. Приказчики магазина знали Кэ-аня как солидного клиента; им было также известно имя Чжан Би-сю, они уважали и Цзюе-синя и поэтому терпеливо прислуживали покупателям. А те выбирали все тщательнее и набирали все больше. Улыбающиеся приказчики сбились с ног. Вскоре у дверей собралась толпа поглазеть на Чжан Би-сю.

Наконец, материи были отобраны. На напудренном лице Чжан Би-сю появилась довольная улыбка. Кэ-аню покупки обошлись почти в двести юаней, не считая того, что он приобрел отрез первосортного материала для своей жены, госпожи Ван. Покупки, предназначавшиеся Чжан Би-сю, были отправлены к нему домой с посыльным из магазина. Стоимость их, разумеется, была записана в кредит: деньги магазин мог получить позднее, прислав за ними посыльного домой.

После этого Кэ-ань и Чжан Би-сю отправились на другую улицу, а Цзюе-синь вернулся в контору. Усевшись за стол и потягивая крепкий чай, он просмотрел утреннюю газету — сплошь невеселые известия: бесчинства бандитов в деревнях; гарнизоны собирают всевозможные налоги (кое-где уже на тридцать — сорок лет вперед); повсюду вспыхивают междоусобные войны… Дойдя до колонки «Смесь», он наткнулся на стихи, посвященные выступлению артиста Сяо Хой-фана и написанные двумя лицами — Гао Кэ-дином и Фэн Шу-хэ. Он нахмурился и бросил газету, не зная, чем заняться. Настроение у него еще больше испортилось после визита какого-то съемщика, зашедшего поговорить об арендной плате за магазинное помещение. Он долго бубнил что-то и никак не желал оставить Цзюе-синя в покое, словно догадавшись о его нерешительности. Едва-едва удалось отделаться от него. Но не успел Цзюе-синь выпроводить этого хитрого торгаша, как дверная занавеска вновь колыхнулась и вошел горбатый управляющий Хуан.

На его худом лице с жиденькими хвостиками усов сияла добродушная улыбка. Передавая Цзюе-синю письмо, присланное одним из магазинов, он указал те места, на которые Цзюе-синю надлежало дать ответ. Цзюе-синь лишь буркнул что-то в ответ, занятый мыслями о другом. Затем управляющий ушел, и Цзюе-синь снова остался один. Сидя за письменным столом, он старался, не спеша, привести в порядок свои мысли и, сосредоточив все внимание на письме, подготовить ответ.

Но тут кто-то позвал его. Он прислушался. В это же мгновение дверная занавеска приподнялась, вошел старый У и вежливо доложил, что пришел третий дядя. Цзюе-синь быстро приподнялся со своего места.

В кабинет неторопливо вошел Кэ-мин и, едва успев переступить порог, тут же уселся в кресло. Цзюе-синь взглядом следил за ним. Вид у него сегодня был не плохой.

Приказав служителю приготовить чай, Цзюе-синь обратился к Кэ-мину:

— Разве вы сегодня никуда не отправились? Давно вы у меня не были. Наверное, за покупками собрались?

— Да вот жена просила меня купить ей кое-что. Я сейчас пойду, только сначала посижу у тебя немного. Ты очень занят? — добродушно осведомился Кэ-мин, принимая из рук старого У кальян и беря из вазочки бумажный фитилек, который старый У тут же зажег.

— Особенных дел нет. Недавно дядя Кэ-ань заходил, — улыбнулся Цзюе-синь.

При имени брата Кэ-мин немного изменился в лице и нахмурился:

— Я его только что встретил у дверей. Правда, он меня не видел. С ним был какой-то актёришка…

— Это — Чжан Би-сю, из кафе «Цюньсянь», — вмешался в разговор старый У, видевший Чжан Би-сю на сцене и знавший его в лицо. — Говорят, что господин Кэ-ань очень привязан к нему и всегда проводит время вместе с ним, — добавил он.

— А я слышал, что Кэ-ань и Кэ-дин даже приводили артистов домой. Уж не Чжан Би-сю ли? — нахмурился Кэ-мин.

— Его, — тихо ответил Цзюе-синь.

— Ну, эти гуляки прямо от рук отбились, — не выдержал Кэ-мин. Замолчав, он бросил трубку и погрузился в грустные размышления, не в состоянии сказать что-либо от душившего его гнева и раздражения. Цзюе-синь и старый У молчали, ожидая, что еще скажет Кэ-мин, так как верили, что он не кончил.

— А я-то думал, что у Кэ-аня есть какие-то понятия. Все-таки человек образованный, уездным чиновником был когда-то. Не думал, что и он так опустится. — Кэ-мин помолчал. — Отец возлагал на них надежды. Но, как говорится, горбатого могила исправит, — вздохнул он. — Видно, звезда нашей семьи уже закатилась. Ни ты, ни я тут ничего не сделаем. — Но тут же выражение растерянности на его лице сменилось выражением решимости, глаза снова загорелись, и он добавил: — Но пока я жив, я буду стоять на своем.

— Да, придется, — откликнулся тронутый его горячностью Цзюе-синь.

— Отец возложил все бремя на меня, и я должен поступать так, как хотел он, — с воодушевлением продолжал Кэ-мин. — Я не могу смотреть, как они проматывают состояние, не могу видеть, как они своими поступками позорят отца.

— Да, да, — согласился Цзюе-синь.

Кэ-мин замолчал. Опустив голову, он отсутствующим взглядом смотрел на трубку, зажатую в руке, и еще дымящийся фитиль. Затем он раскрыл коробку с табаком, набил трубку, раздул фитиль и закурил. Потягивая трубку, он размышлял. Старый У вышел и дожидался приказаний хозяина за дверью.

Видя, что дядя сидит неподвижно, увлекшись кальяном, Цзюе-синь тоже не стремился к разговору. Взгляд его снова упал на письмо.

— А зачем дядя приходил сюда с Чжан Би-сю? — вдруг поднял голову Кэ-мин.

— Они… — Цзюе-синь быстро отвел глаза от письма и умолк, затем продолжал: — Приходили сюда за материалом. Накупили на сто с лишним юаней.

— Да-а… — протянул Кэ-мин и, закашлявшись, поставил кувшин с кальяном на стол. Взяв чай, он отпил два-три глотка и раздраженно произнес, не выпуская из рук чашки: — Если так транжирить деньги, то за несколько лет все спустить можно. Ведь Кэ-ань потратил немало. Это состояние отец своим горбом наживал, а они не думают хоть чем-нибудь пополнить его. Ну, Кэ-ань, тот еще хоть уездным чиновником был с полгода, несколько десятков му земли приобрел. А Кэ-дин ничем никогда не занимался, только деньги тратить умеет. Землю свою распродал — всего третья часть осталась. Да и образцов каллиграфии разбазарил немало. Представляю, чем он кончит!

— А вы бы, дядя, поговорили с ними, — набравшись смелости, предложил Цзюе-синь, видя, что Кэ-мин озабочен так же, как и он сам.

— Я думал было хорошенько проучить их, — нахмурился Кэ-мин, — да как только заходит речь о деньгах, так договориться с ними трудно. Раз семья разделилась, доставшиеся им деньги принадлежат им, и если очень приставать к ним, то, пожалуй, они могут заявить, что я что-то замышляю. Жен их тоже убедить ни в чем нельзя. Я даже не знаю, как держаться с этими двумя глупцами. Вот послушай-ка, что я тебе расскажу, — промолвил он, поставив чашку на поднос. — Позавчера вечером Чэнь итай завела со мной разговор о том, что она хочет усыновить кого-нибудь из детей и хотела бы взять седьмого внука, Цзюе-жэня. Я еще не дал согласия, так как по печальному опыту с Цзюе-ином опасаюсь, что от этого пользы не будет. Я надеюсь воспитать Цзюе-жэня получше, поэтому согласия не дал. Кто бы мог подумать, что сегодня к жене заявится госпожа Ван и начнет убеждать ее не отдавать Цзюе-жэня: у него, дескать, и здоровье слабое, и народу-то у нас в доме мало, и все такое. Говорит, что если Чэнь итай хочет залучить внука, то пусть берет Цзюе-ши. Немного погодя пришла госпожа Шэнь и сказала, что у них дома сейчас тяжелое положение и что старухе Чэнь итай нужно отдать сына Кэ-дина от его наложницы Си-эр. — Хотя Кэ-мин рассказал еще не все, но почувствовал себя утомленным и на некоторое время замолчал. Однако спокойствие так и не вернулось к нему, лицо его выражало сильное возбуждение.

— Да как же это тетя Шэнь сказала такое? — изумился Цзюе-синь. Видя, что дядя воздерживается от объяснений, он спросил: — А что вы думаете, дядя?

— Я думаю, что им просто приглянулся домик Чэнь итай и ее акции на тысячу долларов, вот госпожа Шэнь и жалуется, что ей тяжело. Во всяком случае, из-за этих денег они и передраться могут. Только, по-моему, ребенок Си-эр еще слишком мал, вряд ли Чэнь итай захочет его взять. К тому же — это единственный сын у Кэ-дина, отдавать его, пожалуй, не следует.

— Тогда пусть тетя Ван отдаст ей Цзюе-ши, и дело с концом.

— Я так и думаю, — кивнул Кэ-мин. — Только боюсь, потом ссоры пойдут. Госпожа Шэнь не захочет, чтобы эти деньги попали одной Ван. Эх, как ни говори, а всюду деньги. Знай отец про такие дела, он бы в гробу перевернулся. — Кэ-мин откинулся на спинку кресла, и на лице его появилось смешанное выражение безнадежности, озабоченности и усталости, которое бывает после сильного потрясения.

Солнце давно уже скрылось за пепельно-черными облаками, постепенно затянувшими все небо. Казалось, чья-то невидимая рука провела по небосводу черной тушью, да не раз, так как поверх одного бледного слоя лежал еще один — потемнее. Туши на небосводе было слишком много: вот-вот упадут ее первые капли. Стояла такая духота, что, несмотря на раскрытые окна, в комнате не чувствовалось ни малейшей прохлады. Кэ-мин тяжело дышал.

Взгляд Цзюе-синя еще раз упал на письмо, но глаза ему вдруг застлал туман, и строки письма расплылись. Он закрыл глаза и устало откинулся на спинку кресла. В этот момент он услышал голос старого У:

— Барин! Сейчас начнется дождь. За покупками пойдете?

22

К вечеру, после дождя, стало свежее.

Цзюе-минь направился в редакцию. Это уже вошло у него в привычку: три-четыре вечера в неделю он проводил за работой в редакции вместе со своими друзьями. Редакция еженедельника располагалась в одном из торговых помещений того же здания, где была контора Цзюе-синя. Правда, этот бывший магазин Цзюе-минь и его друзья за два года сумели хорошо обставить. Они были почти изолированы, так как в этой части здания было много несданных помещений, рядом с редакцией с той и другой стороны были свободные комнаты, и только через несколько помещений находился их ближайший сосед — посудная лавка. Здесь и днем бывало немного народу: вечером же стояла полная тишина.

Сегодня Цзюе-минь запоздал; Чжан Хой-жу с братом, Хуан Цунь-жэнь, Ван-юн, Чэнь-чи и другие давно были на месте и усердно занимались своими делами: упаковывали газеты, надписывали адреса, писали письма, заполняли бланки счетов. Цзюе-миня, как всегда, тепло приветствовали, но каждый продолжал заниматься своим делом. На одном конце большого обеденного стола, где обычно были разложены книги и газеты, сейчас возвышалась кипа только что отпечатанных экземпляров газеты; за другим концом работали Чэнь-чи и Ван-юн — здесь была баночка с клеем, полоски бумаги для упаковки, пакеты и уже упакованные, свернутые в трубочки газеты.

— А ну-ка, Цзюе-минь, помогай! — пригласил его Чэнь-чи.

Цзюе-минь с удовольствием принял приглашение и включился в работу.

Беседа не прекращалась. Руки их все время находились в движении: свертывали газеты в маленькие свитки. Когда куча этих свитков на краю стола вырастала, они передавали ее Хуан Цунь-жэню, который надписывал адреса, после чего получал следующую пачку. Но одна его кисточка не поспевала за движением рук трех человек, и Хуан Цунь-жэнь в шутку пожаловался.

— Ты, конечно, их не догонишь. Давай я помогу тебе, — пришел к нему на помощь Чжан Хой-жу, наводивший в это время порядок в книжном шкафу. Поспешно прикрыв дверцы шкафа, он захватил табурет, направился к Хуан Цунь-жэню и вместе с ним стал надписывать адреса.

— Как летит время! Выпустим еще три номера, и уже два года, — вдруг весело произнес Чэнь-чи, ни к кому не обращаясь и устремляя взор на газеты, которые в данный момент казались ему просто прекрасными. — Все-таки мы два года продержались! Кто бы мог подумать!

— Последние номера очень хороши по содержанию, — довольным тоном поддержал его Ван-юн. — Мне самому понравились.

Но довольны были не только они двое. Веселые улыбки играли на лицах у всех, находившихся в этой комнате. Радость творчества легко овладевает молодыми сердцами; видеть результаты своих усилий, знать, что их работу одобряют, знать, что их скромный труд не пропадет даром — для них это было очень важно. Работа вдохновляла друзей, а вдохновение еще крепче сплотило их, словно связало какими-то невидимыми узами. Это была общая работа, и никто не мог определить свою долю в общем успехе. Такой успех достигается только совместными усилиями. Правда, это был очень скромный успех, но ведь раньше никто из них не занимался никакой общественной деятельностью и, конечно, не добивался даже такого незначительного успеха. Их удовлетворение и радость были вполне естественны.

— Мне кажется, что настанет день, когда мы больше не будем ютиться здесь и нас не будет так мало… — поднял голову Чэнь-чи, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Конечно, будет большое-большое помещение, много-много народу, и тогда наша газета будет иметь тираж в пятьдесят тысяч, сто тысяч, миллион экземпляров.

— Тогда мы будем издавать ежедневную газету и печатать много-много книг, — подхватил, улыбаясь, Ван-юн.

Улыбнулся и Цзюе-минь, стоявший рядом.

— Опять вам снятся сны? — добродушно пошутил он. — А не знаете, сколько еще надо ждать этого дня?

— Я ожидания не боюсь. — Ван-юн отвечал решительно и самоуверенно.

— А кто знает, не закроют ли когда-нибудь нашу газету, — словно окатил всех холодной водой Чжан Хой-жу. Он и впрямь думал: «Такой день будет, но я не боюсь его; обязательно будет и другой день».

— Ты бы не портил нам настроения такими разговорами, — откликнулся на реплику брата сидевший за другим столом Чжан Хуань-жу.

— Я только хочу вас отрезвить немного. Осторожность никогда не помешает, — улыбнулся Хой-жу. — Ведь мы ударов не боимся. Что же может испортить нам настроение?

— Во всяком случае давайте поговорим об этом после того, как отметим вторую годовщину, — вставил Цзюе-минь.

— Само собой разумеется. Мне ведь еще нужно играть в пьесе «Накануне», — голос Чэнь-чи звучал бодро. — Кстати, у меня есть хорошая новость. Вот письмо из Чуньцина от книжного магазина «Хучжу»: там резко увеличился спрос на нашу газету, триста экземпляров каждого номера раскупаются моментально, их не хватает. Просят впредь присылать семьсот — восемьсот экземпляров… Они перевели нам двадцать долларов.

— Здорово! Сразу на четыреста — пятьсот экземпляров больше! — изумился Ван-юн и принялся с еще большим усердием упаковывать газеты.

— Представляю, как будет рад Фан Цзи-шунь, — весело проговорил Цзюе-минь. — Юбилейный номер нужно будет подготовить получше.

— Чему это вы радуетесь? — донесся до них голос. Взоры всех присутствующих обратились к двери — там стояла улыбающаяся Чэн Цзянь-бин.

— Ты во-время. — У нас уйма дела. Давай-ка помогай! — первым обратился к ней Чэнь-чи.

— Я затем и пришла, — звонко отвечала девушка и обратилась к Цзюе-миню: — А почему Цинь сегодня нет? Я думала, она здесь. Разве сегодня не будет совещания?

— У нее дела дома, она не смогла прийти. Просила меня заменить ее, — с теплотой в голосе отвечал Цзюе-минь.

— Цзянь-бин, надписывай пакеты, а я помогу газеты свертывать, — позвал Хуан Цунь-жэнь, откладывая кисть и вставая.

— Согласна. Я получаю удовольствие от любой работы. — Она подошла к Цунь-жэню, который уступил ей свое место, а сам стал рядом с Ван-юном и начал упаковывать сложенные газеты, старательно заклеивая каждый пакет и предварительно обмакнув указательный палец в клей.

— А вот и еще одно приятное известие! — воскликнул Чжан Хуань-жу.

— Откуда у тебя их столько? — оживился Ван-юн.

— Не торопись, все узнаешь. — Чжан Хуань-жу был доволен. — Письмо из Хэцзяна. Один читатель переводит нам пятнадцать долларов для расходов на брошюры.

— Что за человек? — заинтересовавшись, вступил в разговор Цзюе-минь.

— Я еще не докончил… Это — преподаватель истории и географии в средней школе, ему тридцать семь лет. Недавно прочел нашу газету и две брошюры. Одобряет нашу работу — это видно из его письма.

— Дай мне почитать, — поспешил Ван-юн и хотел взять письмо.

— Эй, Ван-юн, сначала сделай свое дело, письмо почитать еще успеешь, — остановил его Хуан Цунь-жэнь. — Осталось немного — несколько больших пачек — давай завязывать их.

— Цунь-жэнь, тут еще есть несколько писем от читателей, помоги-ка мне написать ответы, — поднял голову Чжан Хуань-жу, услыхав последние слова Хуан Цунь-жэня и вспомнив, что у него еще много работы.

— Сейчас. — Хуан Цунь-жэнь не колебался ни секунды; он думал так же, как и остальные: это — работа всех, делить ее нельзя, и никто не должен выделять свою долю работы. Поэтому каждый должен без колебаний вносить свою лепту в общий труд. Они всегда с радостью выполняли все, что касалось их газеты, отнюдь не считая эту работу обременительной.

И Ван-юн не стал читать письма. Хуан Цунь-жэнь уселся напротив Чжан Хуань-жу и занялся ответами на письма. А Цзюе-минь, Чэнь-чи и Ван-юн продолжали усердно мастерить пакеты. Небольшие свертки уже были готовы, и теперь они занялись пачками, в каждой из которых было по пятьдесят экземпляров. Когда и эта работа была закончена, Цзюе-минь надписал адреса на всех больших пакетах, а затем помог сделать то же самое на маленьких.

Ван-юн и Чэнь-чи уже вытирали клей с пальцев влажным полотенцем. Видя, что Цзюе-синь, примостившись на краю стола, пишет адреса, они оставили несколько пакетов, а остальные — тоже не надписанные — передали Чжан Хой-жу и Чэн Цзянь-бин, у которых на столе оставалось всего несколько штук без адресов. Надписанные пакеты складывали в кучу на полу. На освободившееся на столе место Ван-юн и Чэнь-чи положили еще кипу газет.

— Смотрите, сколько еще! Может, побыстрей можно? — шутливо поторопил Ван-юн.

Чэн Цзянь-бин подняла глаза на кучу газет, затем перевела их на Ван-юна и, смеясь, упрекнула:

— Вот бессовестная парочка! Мало того, что не помогаете — еще считаете возможным подгонять.

— Ты только пришла, а мы уж давно работаем. Тебе не вредно побольше поработать. — Ван-юн отвечал ей так свободно, как будто разговаривал с кем-нибудь из своих родных или шутил с сестрой. В голосе его слышались теплые нотки.

— Ты не отнимай у нас времени своими шутками, — ласково улыбнулась Чэн Цзянь-бин. — Лучше вместе с Чэнь-чи помоги нам. Кончим пораньше — ведь у нас другие дела есть.

— Ладно, давайте все вместе, — весело согласился Ван-юн и тут же, взяв пачку газет, положил их на стол, отдав половину Чэнь-чи. Не присаживаясь, оба наклонились и стали писать.

Звук шагов в коридоре привлек внимание Цзюе-миня; он пробормотал:

— Кажется, кто-то пришел.

— Почему в ботинках? Не школьники ли это? — удивился Ван-юн, устремляя глаза к двери.

— Осторожнее, друзья, — серьезно предупредил Чжан Хой-жу, не бросая, однако, дела.

— Ясно, — Хуан Цунь-жэнь сунул в карман несколько писем со стола и тихо приказал Цзюе-миню:

— Посмотри, что там.

Цзюе-минь тут же поднялся, с безразличным видом вышел в коридор, подошел к перилам лестницы и, притворившись, что смотрит вниз, метнул быстрый и незаметный взгляд в ту сторону, откуда раздавались шаги. Навстречу шли двое учащихся в белых костюмах. Напряженность пропала, он вздохнул и все с тем же безразличным видом вернулся в комнату. Подойдя к столу, он принялся тихо напевать.

Поняв, что ничего неожиданного произойти не может, все успокоились, но пребывали в ожидании. Учащиеся вошли.

— Простите, — вежливо произнес один из них, розовощекий подросток, — мы пришли купить газету.

Ван-юн приподнялся, приветствуя их, и так же вежливо спросил:

— А какой вам номер? Сегодняшний?

— Мы приходили два раза днем, вас не было, — простодушно сказал другой, желтолицый.

— Мы и сегодняшний купим, — подхватил розовощекий, — и все предыдущие. Предыдущие в полном комплекте? У нас только пятнадцать номеров.

— Можно и предыдущие. Сколько вам номеров? — оживился Ван-юн.

— С первого до последнего, — поспешил ответить желтолицый.

— За первый год нет. За второй год можно подобрать полный комплект, — пообещал Ван-юн.

На лицах гостей появилось разочарование. Желтолицый серьезно спросил:

— Может, можно что-нибудь придумать?

— Нам хотелось бы полностью, неважно — если чуть подороже или потрепанные немного. Хорошо бы, если бы вы нашли нам целую подшивку, — попросил розовощекий, боясь, что слова товарища не возымели должного действия. Он даже разволновался.

— За первый год были подшивки, но давно уже распроданы. Сейчас ничего сделать нельзя, — извиняющимся тоном произнес Ван-юн.

— Тогда мы согласны взять на время. Во всяком случае, нам обязательно нужно с первого номера до последнего. У вас-то, наверное, есть. Мы не испачкаем. Мы можем оставить вам залог… Сколько хотите! — Розовощекий вытирал со лба пот и просительно смотрел своими ясными глазами в лицо Ван-юну, словно умоляя: «Ну согласись».

Ван-юн колебался — трудно было отказать этим горячим почитателям газеты. Чжан Хой-жу вдруг вышел из-за стола, подошел к учащимся и, еще раз взглянув на них, чистосердечно предложил:

— У меня есть комплект, могу одолжить вам. — Видя, что к гостям подошел Чжан Хой-жу, Ван-юн отошел к газетам, чтобы не мешать их беседе.

На лицах обоих учащихся появилась радость. Розовощекий сразу же начал благодарить:

— Спасибо, спасибо. Мы, правда, не испачкаем. Можете установить срок возврата. Когда можно забрать? Какой залог?

Губы Чжан Хой-жу тронула ласковая улыбка:

— Завтра вечером принесу. Залога не нужно, срок я вам тоже устанавливать не буду, прочтете — вернете. Вот и все.

— Мы быстро прочтем, — поспешил заверить желтолицый. — Вернем самое большое через неделю. — Затем спросил: — Можно узнать вашу фамилию?

— Чжан, — не раздумывая, отвечал тот. — А ваши?… — Но не докончил, так как его перебил Ван-юн, подходя со свертком газет: — Вот здесь полностью за второй год. Посмотрите, какие номера вам нужны. — И положил газеты на стол.

Учащиеся склонились над столом, листая газеты, выбрали нужные номера, сложили их и осведомились о цене. Розовощекий вытащил деньги, отсчитал и, передавая Ван-юну, сказал:

— Мы бы хотели подписаться на целый год — прямо со следующего номера.

— В таком случае запишите ваши фамилии и адреса. — С этими словами Чжан Хой-жу подошел к Цзюе-миню, взял у него кисточку и бумагу и положил их перед учащимися.

Розовощекий записал адреса и фамилии, а желтолицый в это время восхищенно говорил Чжан Хой-жу и Ван-юну:

— Очень хороша ваша газета! В ней — все, что мы хотели бы сказать сами, но не можем выразить. Вы говорите от имени всей молодежи. На нас ваши статьи произвели огромное впечатление…

Розовощекий дописал и, передавая записки Ван-юну, пояснил:

— Это — моя фамилия, это, — и он указал на желтолицего, — его. Писать можете на любого, это все равно.

Ван-юн ответил вежливым согласием и с записками в руке подошел к Чжан Хой-жу. Тот склонился над бумажками. «Да, нужно запомнить имена этих преданных читателей; возможно, когда-нибудь они вступят в нашу организацию и будут работать вместе с нами», — подумал он, ознакомившись с записками.

— Мне кажется, что вашу газету должна читать вся молодежь. В ваших словах — правда, вы — наши учителя. Вы учите нас, как быть полезными членами общества, а не паразитами и обманщиками… — взволнованно продолжал развивать мысль своего товарища розовощекий; голос его срывался — он высказывал то, что накопилось на сердце. От боязни, что говорит нескладно, что его искреннее одобрение не поймут, он раскраснелся еще больше.

Но эта высокая оценка действительно была высказана от всей души. Он не притворялся. Молодой человек раскрыл перед ними свои истинные чувства, свое горячее сердце. Оно было таким же, как и у них. Они понимали этих учащихся, так как и ими владели когда-то подобные же чувства, и они сами когда-то говорили так же. Но имеют ли они право принимать эти знаки уважения? Намного ли они выше этих подростков?… Они и в самом деле чувствовали, что это восхваление чрезмерно и что они недостойны его. Это одновременно и огорчало и радовало их. А радость вызвала новый подъем сил — ведь слова школьника еще раз убедили их, что усилия не пропадают зря. Эти слова согрели их. Взоры всех обратились к говорящему. Первым нарушил молчание Чжан Хой-жу.

— Это потому, что у тебя у самого честное сердце, потому что ты сам стремишься быть полезным людям. Ну, как мы можем быть вашими учителями? Мы же сами еще студенты. Мы хотим только приносить хоть немного пользы, поэтому и взялись за это, не думая о том, справимся или нет. — И это не была ложная скромность. Он высказал чувства всех своих друзей. Они собрались для совместной работы, не думая извлечь из этого какую-то пользу для себя — они приходили сюда, чтобы дать другим то, что есть у них. Они чувствовали в себе биение жизненных сил и не хотели растрачивать их на развлечения. Видя, сколько людей страдает от гнилого режима, они не хотели наслаждаться безмятежными снами среди стенаний. Они покинули свои углы и нашли возможность разумно применить свою энергию. Они не ставили никаких условий, не требовали никакого вознаграждения — им нужно было только моральное удовлетворение, ибо они верили, что так им велит поступать их совесть. И в действиях на пользу других они видели лишь искупление своей вины, ибо верили, что из-за их привилегий еще больше страдают другие люди, что их благополучие покоится на страданиях других. Поэтому они начали эту работу, изменив интересам своего класса, собираясь свергнуть этот класс. Скромность была отличительной чертой молодежи той эпохи.

— Вы слишком скромны, — растроганно произнес розовощекий, принимая от Ван-юна бланк подписки. — Разве могли бы мы узнать столько, если бы вы не указали нам путь? Вы не щадите сил, издавая газеты и книги, и будите тех, кто еще спит. А нам стыдно, что мы еще ничего не сделали.

— Мы сейчас уйдем, не будем вам мешать, а завтра вечером зайдем за подшивкой, — словно извиняясь, улыбнулся желтолицый и спросил: — Господин Чжан, завтра удобно будет?

— Вполне. Приходите опять в это же время, — радушно ответил Чжан Хой-жу, ласково глядя на учащихся.

Не говоря больше ни слова, посетители в знак согласия низко склонили голову перед Чжан Хой-жу и Ван-юном, затем кивнули остальным присутствующим и быстро ушли. В коридоре вновь послышался скрип ботинок.

— Как приятно видеть таких энтузиастов. Мне даже неловко от его слов стало, — проникновенно сказал Цзюе-минь, откладывая кисть, так как подписал уже все пакеты, которые были у него.

— Это — наша победа, новые читатели появляются каждый день, — Чэнь-чи был явно доволен, — И все они — такие же искренние энтузиасты. Мы поработали не зря. Впредь нужно стараться еще больше.

— На юбилейное собрание надо обязательно пригласить этих учащихся, — радостно произнесла Чэн Цзянь-бин. — Верно, Хой-жу?

Чжан Хой-жу улыбнулся:

— Я и сам об этом подумал. Поговорим с ними завтра — и решим.

Теперь Чэн Цзянь-бин обратилась к Хуан Цунь-жэню:

— Ну как, закончили?

— Я сейчас заканчиваю, только надпишу один экземпляр — и все, — отвечал тот, не отрываясь от работы.

— Нам надо срочно обсудить вопросы, связанные с юбилеем. Ведь уже не рано, — поторопила Чэн Цзянь-бин и, подойдя к столу, стала просматривать свертки, надписанные Цзюе-минем.

— У меня — все, — Чжан Хуань-жу сунул в портфель свою учетную тетрадь и встал. Подойдя к большому столу, он остановился возле Чэн Цзянь-бин. Взгляд его случайно упал на ее косу. — Цзянь-бин! Многие студентки уже остриглись.

— Ну, вовсе не многие. Всего с десяток наберется. — Она улыбнулась. — Я давно собираюсь сделать это, но дома все против. Мне трудно справиться с ними. Я еще ничего особенного не сделала, а они уже разворчались — ты, дескать, и с мужчинами дружбу водишь и дома тебя никогда нет. А если я еще косу отрежу — не знаю, что они сделают. Я хочу, чтобы было спокойно, поэтому пока стричься не буду.

— М-да… Доводы не очень-то веские, — вставил Чэнь-чи.

Но Чэн Цзянь-бин его слова не смутили, она улыбнулась и прямо сказала:

— Я вижу, что ты хочешь подзадорить меня. Но меня этим не возьмешь. Я не собираюсь стать «героиней».

— А кем же ты собираешься быть? — не отставал Чэнь-чи.

— Я думаю делать что-нибудь полезное, как Цинь. — В голосе ее звучала уверенность.

Подошел Хуан Цунь-жэнь и пояснил мысль Чэн Цзянь-бин:

— По-моему, она и Цинь правы, что не срезают косы. У нас работа не такая, как у других. Нам лучше не привлекать к себе внимания своей внешностью. Например, раньше некоторые революционеры считали нужным отказываться от фамилий, заменяя их какими-нибудь необычными именами. Мало того что не было никакой пользы, но это причиняло много неудобств. Даже письма получать трудно было.

— Все это так, только многие в городе уже знают, что мы за люди. Так что, я думаю, бояться все равно нечего, — продолжал спорить Чэнь-чи.

— А я и не сказал, что нужно бояться. Но осторожность никогда не помешает. — Прежде чем отвечать, Хуан Цунь-жэнь подумал и уверенно сказал: — Сейчас нам не грозит опасность. Но в будущем нам, несомненно, придется труднее. Старые силы в городе так легко не оставят нас в покое.

— Это — дело будущего, не стоит сейчас думать об этом. — Чэнь-чи был настроен очень бодро.

— По-моему, нам предстоит серьезная борьба. Мне лично хочется, чтобы это время наступило пораньше, — горячо вмешался в их спор Чжан Хой-жу. Он не выказывал ни малейшего страха. Взгляд его был устремлен за дверь; казалось, он видит там воплощение своих идеалов.

— Пусть будет пораньше, да пошумнее, — я люблю шум, — улыбнулась Чэн Цзянь-бин.

— Я думаю, борьбы не избежать, но вряд ли будет серьезное сопротивление. Я не верю, чтобы мы проиграли — новые силы растут с каждым днем, — Цзюе-минь встал, в голосе его звучала уверенность.

Его немедленно поддержал Чэнь-чи:

— В высших учебных заведениях Шанхая, Пекина, Нанкина уже сняты ограничения для обучения девушек. Не редкость, если женщины срезают косы. Где же эти хваленые старые силы? Что-то не видно, чтобы они вступали в борьбу!

— Но у нас здесь положение несколько иное. Мы живем в сфере влияния милитаристов. Один деспот, если он только этого захочет, может грубой силой уничтожить всех и вся, — задумчиво произнес Хуан Цунь-жэнь. Все выжидающе смотрели на него. Помолчав, он улыбнулся и пояснил: — Конечно, я не хочу сказать, что мы должны бояться. Мы должны делать свое дело даже перед лицом еще больших опасностей. Но осторожность — залог успеха.

— Я с тобой согласен, — кивнул Цзюе-минь. — Я тебя очень хорошо понимаю.

Чэн Цзянь-бин снова забеспокоилась, вспомнив о юбилее.

— Давайте лучше поговорим о юбилейном заседании. Уже не рано, а мне неудобно возвращаться домой слишком поздно.

— Ничего, мы тебя проводим, — успокоил ее Хуан Цунь-жэнь.

Чэн Цзянь-бин улыбнулась.

— А как насчет места для постановки пьесы? С «французским коллежем» уже вели переговоры?

— Я виделся с Дэн Мын-дэ, он согласен. Так что, с постановкой все в порядке; студентам это тоже очень нравится. — Дэн Мын-дэ, о котором говорил Ван-юн, был пастор-француз Демонт, принявший китайское имя. Он всегда ходил в черной сутане, и его легко было узнать по пышным седым усам. Этот коллеж, где преподавался французский язык, основал он сам, а Ван-юн был его студентом. Кроме того, он преподавал французский язык в «Специальной школе иностранных языков», поэтому все присутствующие знали его.

— Цзи-шунь уже подготовил юбилейный номер? Когда сдадут в набор? Я думаю, он не задержит? — спросила Чэн Цзянь-бин.

— Половину заметок он уже прислал, Хуань-жу отправил их в типографию, — отвечал Хой-жу. — Остальные пришлет завтра. — Неожиданно он обратился к Цзюе-миню: — Как твоя брошюра?

Вынув из кармана толстый конверт, Цзюе-минь передал его Чжан Хой-жу:

— Вот. Здесь подборка из журналов, можно печатать двумя выпусками. Посмотрите, подойдет ли.

— Дай-ка мне, — протянул руку за конвертом Ван-юн н вынул из него рукопись.

— Подожди читать, Ван-юн. Надо же потолковать о делах, — остановила его Чэн Цзянь-бин.

— Я ведь не в подготовительном комитете, могу и не участвовать в вашем обсуждении, а только слушать. Ну, ладно, почитаю потом. — Улыбнувшись, Ван-юн вложил рукопись обратно в конверт и вернул его Чжан Хой-жу.

— Сейчас главное затруднение — с финансами. На этой неделе надо обязательно собрать дополнительные взносы, — сказал Чжан Хуань-жу.

— Соберем со всех, вот и получим нужную сумму, — уверенно произнес Ван-юн.

— Я внесу свою долю завтра, — сказал Цзюе-минь. — Десять долларов, как обещал.

— Хорошо, — повеселел Чжан Хой-жу. — Цунь-жэнь уже внес пять долларов. Сегодня и я выпрошу у старшей сестры немного, тогда мы тоже внесем. Остальных тоже прошу поторопиться. Ведь часть нужно выделить на типографские расходы.

— Я дам сейчас, — сказала Чэн Цзянь-бин, вынимая какой-то сверточек и вытаскивая из него доллар с мелочью. Деньги она передала Чжан Хуань-жу. Внес свою долю и Ван-юн. А Чэнь-чи пообещал внести дня через два.

Разговор о делах продолжался до тех пор, пока не пробило девять часов. Пора было расходиться по домам. Кое-кто занялся уборкой, другие пошли закрывать окна ставнями. Последнее, как обычно, выпало на долю Хуан Цунь-жэня и двух братьев Чжан, которые справлялись с этой работой с ловкостью мальчиков из магазина.

Шаги наверху стихли. Поглядев вниз через перила, молодые люди заметили, что лампы погашены, большинство лавок закрыто. Здание затихало. После горячего рабочего дня каждый спешил отдохнуть. А в сердцах молодых людей горел неугасимый огонь деятельности. Воодушевление, надежды, радость — все, что они испытывали, казалось, рвалось наружу и готово было пробудить жизнь во мраке этой ночи.

23

Молодые люди вышли и некоторое время шли вместе. Из широко открытых дверей небольших харчевен доносился разноголосый шум: сейчас было самое горячее время работы заведений подобного типа, и они были битком набиты небогато одетым людом. Но вот огни этих заведений остались позади — друзья свернули в тихий переулок.

Лавок здесь не было видно — только кирпичные стены да подъезды особняков. Двери, окрашенные черным лаком, красные фонарики (были и белые с голубыми иероглифами), обитые железом пороги (попадались деревянные и даже каменные), каменные львы — вот что украшало этот тихий скучный переулок.

Но в душе молодых людей не было места для скуки. У них было слишком много планов и слишком много забот, чтобы уделять внимание всем этим уже надоевшим достопримечательностям тихой улицы.

Основная группа провожавших девушку шла впереди; Чжан Хой-жу и Цзюе-минь, у которых было о чем поговорить, несколько отстали и шли шагах в двух-трех от остальных.

— Какие у тебя планы на будущее, Цзюе-минь? — начал Чжан Хой-жу. — Ты ведь заканчиваешь учебу. Дома тебе что-нибудь говорили? Чего они ждут от тебя?

— Определенного ничего не говорили. Брат надеется, что я буду сдавать экзамен на работника почты, с тем чтобы в будущем стать почтовым служащим, а может быть, и ответственным чиновником. Но и он не очень-то настаивает на этом. Что до меня, так я собираюсь уехать отсюда. — Цзюе-минь говорил спокойно — он уже все решил и хорошо понимал, что долго оставаться в семье ему будет неудобно. Но пока такой необходимости не было, и он мог не спешить.

— Уехать тоже неплохо. Во всяком случае, мы сможем поддерживать связь, и ты будешь косвенно принимать участие в нашей работе.

— А ты? — участливо спросил Цзюе-минь. — Что вы с братом собираетесь делать?

— Мне один родственник подыскал работу — преподавать английский язык в средней школе, в Цзядине. Старшей сестре очень хочется, чтобы я поехал туда, но ни я, ни Хуань-жу этого не хотим. — И он пояснил: — Мне не по душе это занятие. Я решил овладеть каким-нибудь ремеслом. Думаю учиться на портного, а Хуань-жу на парикмахера.

— Ты уже решил? Я ни разу не слышал от тебя этого, — удивился Цзюе-минь.

— Да, решил, — твердо отвечал Чжан Хой-жу. — Я вижу, что от пустых разговоров проку мало. Раз уж мы отстаиваем высокие идеалы труда, должны сами трудиться.

— Верно! — согласился Цзюе-минь.

Шедшие впереди свернули на другую улицу. Они тоже о чем-то беседовали, но Цзюе-минь не прислушивался к их разговору. Острый взгляд загадочных глаз Чжан Хой-жу изредка останавливался на лице Цзюе-миня и, казалось, сверлил его.

— Нужно зарабатывать на жизнь своими руками — это абсолютно верно, — продолжал Чжан Хой-жу. — Я знаю одного портного. Хороший человек! У меня был как-то с ним разговор: я просился к нему в ученики. Так он сначала не поверил, думал — я смеюсь. Пришлось еще дважды серьезно поговорить с ним, только тогда он поверил, что я действительно хочу научиться портняжить. Он как будто согласился, но считает это баловством. А я все-таки намерен поступить к портному и даже подписать контракт. Как ты на это смотришь?

— По-моему, эта формальность ни к чему. Так ты только будешь связан, — задумчиво ответил Цзюе-минь, желая представить себе положение подмастерья в портняжной мастерской. Но это было совершенно недоступно его пониманию.

Чжан Хой-жу улыбнулся.

— Конечно, немного буду связан, — отчетливо проговорил он, — но боюсь, что у меня самого не окажется постоянства, а таким способом я привяжу себя, чтобы не передумать на полпути.

— Но деятельность в организации… — с сожалением начал было Цзюе-минь и не докончил, хотя смысл невысказанного был совершенно ясен: он не одобряет решения Чжан Хой-жу, ибо это означает потерю свободы действий.

— Я по-прежнему смогу принимать участие в нашей работе, — спокойно ответил Чжан Хой-жу и снова улыбнулся. — Конечно, я буду несколько иным учеником, чем остальные, и хозяин тоже не будет обращаться со мной, как с обычным учеником. Я это оговариваю в контракте. Я не буду заниматься всякой подсобной работой. Сразу же после поступления я начну учиться держать иглу в руках. Я договорился с ним, что каждый день буду работать по несколько часов. Это не помешает моей деятельности.

— А твоя сестра — она тебя не будет удерживать? — забеспокоился Цзюе-минь. Он чувствовал, что еще не сумел понять этого молодого человека, и теперь смотрел на него другими глазами. Но в полумраке ему были видны лишь контуры его худощавого лица да блестевшие глаза.

— Сестра, конечно, не одобрит этого. Но не будет же она ставить мне палки в колеса — ну, посердится немного, и все, — уверенно отвечал Чжан Хой-жу. Помедлив, он договорил извиняющимся тоном: — Боюсь только, что Хуань-жу придется пожертвовать своими планами — ведь сейчас добрая половина домашних дел держится на нем, и сестра без него не может обойтись: он все делает лучше меня.

Чжан Хуань-жу, шагавший впереди, неожиданно обернулся и спросил, улыбаясь:

— О чем это вы? Почему речь зашла обо мне?

— Твой брат говорит, что дома ты все делаешь лучше, нежели он.

— А ты ему не верь. Он от всего увиливает и не очень-то заботится о домашних делах, откуда ему знать, если он все валит на меня? А я когда-нибудь стану цирюльником, — улыбнулся Чжан Хуань-жу, выдавая свои будущие намерения. Но это были скромные намерения, окончательно он ничего не решил и пока не думал о том, чтобы осуществить их в ближайшее время. Поэтому-то он еще ни с кем не говорил об этом (если не считать брата).

— Ты будешь цирюльником? — захохотал Чэнь-чи. — Ты даже бриться не умеешь.

— Я научусь. И обязательно буду вас стричь. — Чжан Хуань-жу был серьезен. — Я и Чэн Цзянь-бин постригу. Она будет стричь косу у меня.

— Ладно, подожду, — улыбнулась Чэн Цзянь-бин.

Чжан Хой-жу и Цзюе-минь многозначительно переглянулись, но ничего не сказали.

— Тогда можешь уже прибить над воротами вывеску «Цирюльник Чжан Хуань-жу» — будет очень кстати, — продолжал шутить Чэн-чи.

— А что же тут невозможного? Жаль только, что я не аристократ и не могу сделать, как Мирабо, — улыбнулся Чжан Хуань-жу, зная, что Чэнь-чи часто приводит историю графа Мирабо, который в период Великой французской революции, желая показать свое презрение к аристократическим титулам, открыл мастерскую с вывеской «Портной Мирабо». Эту историю друзья вычитали в статье, помещенной в городской газете. Это был пример, достойный подражания. Сейчас Чжан Хуань-жу упомянул имя Мирабо между прочим, не ожидая, что дает направление ходу мыслей брата. Делали же это люди сто тридцать лет назад. Почему бы мне не решиться на это? Неужели у меня не хватит смелости? — думал Чжан Хуань-жу. Он чувствовал, что впереди забрезжил свет. Радость охватила его.

При упоминании о Мирабо Цзюе-минь несколько отвлекся от своих мыслей. Ему казалось, что теперь он уже лучше понимает Чжан Хой-жу. Он похлопал его по плечу и тихо, взволнованно произнес:

— Хой-жу, ты лучше меня — я могу только преклоняться перед тобой.

— Не будь мальчишкой. Ничего тут нет особенного. Каждый поступает в соответствии с обстановкой. — И Хой-жу благодарным взглядом посмотрел на Цзюе-миня.

— А я не собираюсь тебе говорить комплиментов, я говорю, что думаю, — высказался Цзюе-минь. Он не презирал себя, не винил, — он просто считал поступки Чжан Хой-жу достойными уважения.

Шедшие впереди неожиданно остановились — они дошли до перекрестка, где нужно было расставаться; улица здесь была уже с двух сторон освещена, и большая часть лавок еще не закрылась.

— Цзюе-минь, ты можешь не провожать Чэн Цзянь-бин и свернуть здесь, — сказал Хуан Цунь-жэнь, видя, что Цзюе-минь приближается к ним.

— Хорошо, — согласился Цзюе-минь. Он взглянул на Чжан Хой-жу — теперь он ясно видел его треугольное лицо; выражение его не изменилось, только стало более решительным. — А ты как? — спросил его Цзюе-минь.

— Я еще пройду с ними, а ты возвращайся домой. Хорошо было бы, если бы ты в следующий раз привел Цинь.

Цзюе-минь согласился и, распростившись с друзьями, повернул к дому.

Дорога была ему знакома, и шагал он быстро. Пройдя одну-две темных улицы, он вышел на свою и здесь пошел медленнее. Когда ему оставалось шагов пятьдесят — шестьдесят до дома, до слуха его вдруг донеслись удары гонга и слова молитвы. Заметив толпившуюся в воротах особняка Чжао кучку народа, он понял, что здесь совершается моление по умершим, и остановился поглядеть. К своему удивлению, он вдруг обнаружил в толпе и Цзюе-синя. Тот тоже заметил брата и отделился от толпы.

— Ты не от тетушки Чжан?

Цзюе-минь кивнул и в свою очередь спросил:

— Ты домой? Не ожидал встретить тебя здесь.

— Постой со мной, я люблю слушать поминальные молитвы, — задушевно сказал Цзюе-синь.

— А другие-то, наверное, пришли за «красными деньгами»[22], — необдуманно сорвалось у Цзюе-миня.

— Слушай, — привлек его внимание к происходящему Цзюе-синь, пропуская мимо ушей то, что говорит брат, так как в это самое время раздались те слова, которые ему больше всего нравились.

За последним столом, лицом к воротам, поджав под себя ноги, сидел старый монах в высокой шапке и, сложив в молитве ладони, то повышая голос, то останавливаясь, пел: «Много поколений императоров сменилось, но все они жили в прекрасных дворцах и чудесных хоромах, безраздельно владея горами и реками на десять тысяч ли вокруг».

Один из монахов, сидевших в ряд за двумя другими столами, ближе к воротам, — молодой круглолицый послушник, — постукивая в деревянную рыбку, не спеша подтягивал на высоких нотах: «Но вот приплыли с запада военные корабли, и многолетняя гордость правителей сразу пропала; ушли на север императорские колесницы, и зазвучали оскорбления на всех языках. О горе!»

— Опять то же самое, вечно только портят настроение, — пробормотал Цзюе-минь, нахмурившись.

— А мне кажется, в этих словах есть свой смысл, — с расстановкой произнес Цзюе-синь, увлеченный пением.

Цзюе-минь удивленно взглянул на брата, но ничего не сказал. Не успел молодой круглолицый монах пропеть «О горе!», как сидевший напротив него у правого края стола монах — тоже молодой и тоже с деревянной рыбкой — звонким голосом подхватил: «Закуковали кукушки, начали осыпаться лепестки персиковых цветов, кровью окрасились ветви деревьев от гнева».

В этом месте, под аккомпанемент инструментов все монахи хором затянули последние слова — что-то вроде: «… ждут, когда придет одинокая душа удостоиться сладкой росы»[23].

Монах, начинавший молитву, теперь запел про то, как «воздвигались возвышения, на которых император жаловал воеводам власть, и как выполнявшие нравственный долг награждались титулом». Потом последовали строки о «красавицах, томящихся во дворцах», о лицах, удостоенных первой ученой степени, ученых, вышедших из бедняков. У Цзюе-синя заныло в груди от этих печальных, бередящих душу слов. А от некоторых фраз, вроде «стынут черепа среди пахучих трав», «лежат под слоем лесса древние книги», у него даже мурашки побежали по всему телу. Но уходить он не хотел. Он чувствовал, как много напоминают, как много говорят ему эти слова, как они жгут его сердце словно расплавленной смолой, как вызывают у него слезы. Душа его страдала, но вместе с тем он чувствовал какую-то легкость, какую-то отрешенность от всех невзгод.

На Цзюе-миня те же самые слова не производили подобного впечатления. Правда, и ему они действовали на нервы, отчего он все время хмурился. Но он не давал им забраться в душу, он гнал их от себя и сумел справиться с собой. Монахи все еще старательно выводили слова песнопений, старались напускать на окружающих как можно больше таинственности; особенный трепет присутствующие испытали, когда монахи несколько раз принимались дуть в морские раковины, вызывая души умерших. Многие ждали, когда старый монах начнет разбрасывать «красные деньги». Но все это не могло изменить настроения Цзюе-миня. Он думал о своих делах, о своих планах. Он думал о будущем, а не о прошлом. Голоса монахов назойливо лезли ему в уши, но смысл слов до него не доходил. Он совершенно забыл о них.

Наконец, старый монах начал бросать «красные деньги». Цзюе-минь понял это только тогда, когда увидел, что люди бросились подбирать их, вырывая друг у друга, и почувствовал, что его со всех сторон толкают. «Больше нет необходимости оставаться, я простоял здесь с Цзюе-синем довольно долго», — подумал он и мягко обратился к брату:

— Пойдем, Цзюе-синь, больше нечего слушать. — Цзюе-синь был очень тронут заботой, звучавшей в словах брата.

— Хорошо, я тоже утомился, — равнодушно отвечал он и устало двинулся вслед за Цзюе-минем.

Цзюе-синь шел молча, опустив голову, словно придавленный своей печалью, не в силах выпрямиться и произнести хотя бы слово. Дорогой Цзюе-минь попытался заговорить с ним, но он не отвечал. Наконец, они переступили обитый железом порог главного входа своего дома. Привратник Сюй-бин, сидя в глубоком кресле, болтал о чем-то с Гао-шэном, бывшим слугой дома Гао, которого несколько лет назад выгнали и который теперь нищенствовал. Одетый в грязные, пропитанные пылью лохмотья, он сидел на скамеечке напротив привратника. При виде братьев он вскочил вслед за Сюй-бином и робко приветствовал их.

— Что, Гао-шэн, наверное, опять нет денег на опиум? — смерил его взглядом остановившийся Цзюе-синь, на лицо которого набежала тень.

— Что вы, барин! Я курить бросил. Просто зашел к господину Сюй-бину поболтать вечерком. Ведь я только в праздник решаюсь просить у вас денег, — униженно говорил Гао-шэн, пытаясь улыбнуться, но улыбка делала еще более безобразным его худое, покрытое слоем грязи лицо.

— Да тебе и наполовину нельзя верить. Ну, ладно, на! — И Цзюе-синь, вытащив из кармана три-четыре мелких серебряных монеты, сунул их Гао-шэну и, не дожидаясь изъявлений благодарности, прошел внутрь.

Цзюе-минь последовал за ним. Сегодняшнее поведение брата удивляло его; он понял, что у того в душе что-то творится. Но он не задавал ему вопросов. Они прошли первую гостиную, и до их слуха вдруг донесся из правого флигеля детский плач. Переглянувшись, братья остановились.

Послышались резкие удары бамбуковой палкой по столу, а затем долетели громкие ругательства госпожи Шэнь. Теперь палка гуляла уже по чьей-то спине, и Чунь-лань (кричала именно она) визгливо завопила:

— Госпожа, я больше не буду!.. — Братьям показалось, будто эти грубые удары падали на них.

И ты меня обманывать! И ты насмехаешься надо мной! — визжала госпожа Шэнь. — Ах ты, шпионка! Ты забыла, кто ты есть? Ты тоже против меня?

— Госпожа, я не буду! Не буду! — твердила Чунь-лань, но палка продолжала колотить ее тело, и она вопила еще жалобнее.

— Не будешь? Это я прощать тебя не буду! Ты понимать должна! Я не из тех, кого можно безнаказанно задевать! Попробуй только выкинуть еще что-нибудь — я тогда душу из тебя вытряхну! — ругалась госпожа Шэнь. Она, по-видимому, уже сорвала свою злость и постепенно начала остывать.

Неожиданно раздался другой женский голос. Он также звучал громко и гневно:

— Госпожа Шэнь, выражайтесь яснее. Нечего ходить вокруг да около! Если есть что — так говорите прямо. Я знаю, что вы не любите совать нос в чужие дела, — вы предпочитаете поносить людей, сидя у себя в комнате. Наверное, уж язык устал от того, что меня проклинаете.

— Заткнись! И ты мне перечить? Да, я проклинаю тебя, тебя — шпионку, которую никакая зараза не берет… — Госпожа Шэнь в бешенстве даже затопала ногами.

— Я не могу слышать этого, Цзюе-минь. Ну, почему всегда такой крик? Неужели нет нигде тихого места, где можно было бы укрыться? — пожаловался Цзюе-синь, ища поддержки у брата.

— Пойдем в твою комнату, — подавляя в себе неприятное чувство и стараясь сохранить спокойствие, говорил Цзюе-минь.

— Там тоже все слышно. — Цзюе-синь несколько успокоился, хотя в голове его шумело от криков и грубой брани.

— Скрыться все равно не удастся, так что зря не волнуйся. У нас ведь и свои дела есть. — Голос Цзюе-миня звучал решительно.

Не в силах владеть собой, Цзюе-синь кивнул, заткнул уши, чтобы не слышать ругательств, все еще доносившихся из правого флигеля, и пошел вслед за братом в свою комнату. Не успели они сделать несколько шагов, как из правого флигеля показалась чья-то тень и неуверенно направилась к ним.

— Шу-чжэнь! — удивился Цзюе-минь и остановился, придержав брата за руку.

Это действительно была Шу-чжэнь. Она бросилась к ним, семеня своими маленькими ножками. Цзюе-минь, немного испуганный, пошел ей навстречу.

— Цзюе-минь! — только и смогла вымолвить Шу-чжэнь, когда он подошел к ней, и почти упала ему на грудь. Встревоженный, он быстро обнял ее. Она ничего не говорила, а лишь тихо всхлипывала.

— Что случилось, Шу-чжэнь? — обеспокоенно спросил Цзюе-минь, наполовину уже догадываясь.

— Спасите меня, Цзюе-минь! — собравшись с силами, промолвила Шу-чжэнь, все еще пряча лицо у него на груди. Подошел Цзюе-синь. Все было понятно без слов — горе девушки казалось слишком очевидным. Уже давно ее шаг за шагом затягивало в омут, несмотря на отчаянное сопротивление. В ее походке, лице, голосе, манерах сказалась ее жизнь в семье, на всем лежала печать подавленности и притеснений, все говорило о ее растоптанной жизни. Это случилось не в один день. В течение многих лет они привыкли к беспомощному плачу этой девочки, привыкли к тому, что румянец постепенно сошел с ее миловидного личика. Они сочувствовали ей и жалели ее, но никогда не протянули ей руку помощи. И сейчас, глядя на это милое существо, которое сопротивлялось всеми своими слабыми силами, братья чувствовали раскаяние и стыд, будучи не в силах помочь ей. Однако даже в этот момент чувства их были различны. Цзюе-синь по-прежнему чувствовал скорбь и разочарование, тьма впереди словно еще больше сгустилась. Он не видел выхода и не верил, что его можно найти. А Цзюе-минь, помимо гнева и горечи, ощущал в себе готовность к борьбе и чувство ответственности. Ему казалось, что он видит выход, он чувствовал, что должен найти его.

— Не переживай так, Шу-чжэнь, — успокаивающе произнес Цзюе-минь, — если что у тебя случилось, давай потихоньку поговорим.

По-прежнему не поднимая головы, Шу-чжэнь только плакала — тихо, но еще более жалобно.

— Хочешь, я провожу тебя в комнату Шу-хуа? Ты там отдохнешь… Сейчас я велю Ци-ся набрать воды — умоешься и посидишь с Шу-хуа, — заботливо уговаривал ее Цзюе-минь.

Медленно подняв голову, она сквозь слезы взглянула на него, растроганно поблагодарила и, вытащив платок, стала вытирать глаза.

— Пойди с ним, Шу-чжэнь, тебе там лучше будет, — едва сдерживая слезы, сказал Цзюе-синь.

Шу-чжэнь кивнула, позволила Цзюе-миню взять себя за руку и следом за ним медленно пошла к Шу-хуа.

Шу-хуа сидела за письменным столом, погрузившись в чтение. Ци-ся занималась вышиваньем, сидя на стуле у окна. Услышав шаги, обе взглянули на дверь. Первой встала Ци-ся, затем Шу-хуа, сидевшая спиной к двери. На лице ее появилась улыбка, но тут же исчезла, как только Шу-хуа увидела заплаканные глаза сестры. Она быстро пошла ей навстречу и нежно взяла за руку.

— Ци-ся, принеси-ка Шу-чжэнь воды умыться, — были первые слова Цзюе-миня. Ци-ся бросилась исполнять приказание.

— Вот Шу-хуа оставила Шу-чжэнь — смотри, как она наплакалась, — с легким укором произнес Цзюе-минь.

— Я читаю учебники, которые ты мне купил. Сейчас читаю географию. Там очень сложные названия, их трудно запомнить. Поэтому я сегодня и не была с Шу-чжэнь, — улыбнулась Шу-хуа, не отрывая взгляда от книг, разложенных на столе и все еще продолжая держать Шу-чжэнь за руку. Затем она участливо взглянула на сестру: — Шу-чжэнь, тетя Шэнь опять ругала тебя, да? — И вдруг вспылила: — Ну, это уже черт знает что! Тетка всегда срывает злость на Шу-чжэнь. Ты не возвращайся сегодня к себе, Шу-чжэнь!

— Меня-то мама не ругала, — покачала головой Шу-чжэнь. — Она поссорилась с Си-эр и с досады избила Чунь-лань. Сейчас опять бранится с Си-эр. А я боюсь, когда они ругаются. Я не могу слышать этого. Не знаю, сколько они могут ругаться! — И Шу-чжэнь снова заплакала.

— Тетя просто несносна! Что за смысл все время браниться, Она все время бездельничает. Ведь Си-эр была когда-то ее служанкой, а теперь тетя не может ей приказывать. Мы всегда говорили, что Си-эр ветрена, и никогда не думали, что она добьется такого положения. С таким человеком тетя ничего не может сделать, а из-за этого родную дочь ничуть не жалеет и обижает ее ни за что ни про что. Рассердилась на других, а на Шу-чжэнь злость срывает. Куда же это годится! — расходилась Шу-хуа. Она с любовью посмотрела на Шу-чжэнь и продолжала с укоризной: — Ты сама тоже виновата, слишком уж ты покорна, наивна и слаба. Все терпишь! Будь я на твоем месте, — брови ее взметнулись, глаза засверкали, — я бы не стала все сносить, как ты. Если бы даже она была мне матерью и попробовала отругать меня зря, я бы не смолчала…

— А ты забыла, что «если отец хочет гибели сына, то невыполнение его желания — суть непочтительность»? — вмешался Цзюе-минь, поддразнивая Шу-хуа.

— Ты меня не разыгрывай! Я понимаю, что ты хочешь сказать, — отрезала Шу-хуа по-прежнему сердито. — Не верю, чтобы можно было быть такой бесчувственной. В любом деле кто-то прав, а кто-то виноват, но к людям всегда нужно подходить справедливо. Дети ведь не собственность родителей, как же можно ими так помыкать? Когда родители неправы, подчиняться им не следует. А если они заставят тебя человека убить или украсть, — ты согласишься?

Цзюе-минь торжествовал: он не ожидал, что Шу-хуа окажется такой смелой, и был очень доволен тем, что она высказала свои взгляды столь решительно, и особенно тем, что ее слова могли послужить хорошим примером для Шу-чжэнь. Но он все же не удержался от шутки:

— Я сказал только два слова, а ты уж подвела целую теоретическую базу. Да ты можешь стать заправским лектором! Я создам тебе рекламу.

— Опять разыгрываешь? Так я тебя и послушала! — рассмеялась Шу-хуа, обрадовавшись тому, что Цзюе-минь согласился с ней. Затем она повернулась к сестре: — Шу-чжэнь, как, по-твоему, я права?

Слез на лице Шу-чжэнь уже не было. На вопрос Шу-хуа она ответила растерянным «не знаю». Но, видя, что Шу-хуа смотрит на нее с удивлением (и даже с некоторым разочарованием), почувствовала беспокойство и сказала огорченно:

— Где ж мне до тебя! Я ведь ничего не понимаю, — Больше ничего ей не пришло на ум.

В этих простых словах звучало искреннее признание. В них звучала трагедия всей жизни Шу-чжэнь. И Шу-хуа и Цзюе-минь сочувственно взглянули на нее; они поняли (правда, по-разному) смысл этих слов. Шу-хуа было ясно, что упреки здесь бесполезны, что у Шу-чжэнь нет таких возможностей, как у нее. Эту девочку со дня ее рождения давила чужая рука, из-под которой она не смогла вырваться, поэтому она всегда и была игрушкой других, терпела унижения. Сейчас ей нужны были лишь сочувствие, утешение и помощь. Цзюе-миню казалось теперь, что он нашел выход. «Я должен помочь ей, помочь прежде всего разобраться во всем…» — думал он, и ему казалось, что будущее не так уж беспросветно.

Ци-ся внесла умывальный таз, приговаривая:

— Заждались, барышня? Пришлось в кухне долго дожидаться воды. Что же вы не садитесь? — удивленно прибавила она, ставя таз на стол. — Давайте я выжму полотенце.

— Я сама. — И Шу-чжэнь вышла вслед за ней.

— Ты побудь немного с Шу-чжэнь, — обратился Цзюе-минь к сестре, он видел, что Шу-чжэнь пришла в себя, и успокоился. — А я пошел, у меня дела.

— Иди. Я знаю, что делать, — улыбнулась Шу-хуа. Но не успел Цзюе-минь дойти до дверей, как она вдруг окликнула его.

— Что еще? — спросил он.

— Хочешь покушать? Есть засахаренные зерна, поджаренные на сале, и сладкие лепешки, — предложила Шу-хуа, указывая на четыре пакета с лакомствами, стоящие на столе.

Цзюе-минь покачал головой.

— Бабушка прислала. Тут и твоя доля есть. Я немного погодя пришлю тебе с Ци-ся.

— Не стоит. Я возьму немного и хватит. — И Цзюе-минь шагнул к столу.

24

Цзюе-синь долго сидел за столом, глядя в раскрытый роман, но ничего не понимая. Он пытался сосредоточить внимание на мелком шрифте, но это плохо ему удавалось: смысла он так и не схватывал. В голове, казалось, была сплошная пустота, там раздавались лишь голоса ругающихся женщин. Эти грубые, визгливые звуки назойливо лезли ему в уши; ему казалось, будто кто-то напильником водит ему по нервам. Сначала это причиняло ему боль, затем чувства его притупились. Духота, казалось, гипнотизировала и усыпляла его. Мало-помалу усталость взяла свое, напряжение ослабло. Брань во флигеле затихла, вдруг ему послышалось протяжное пение монахов и тихий девичий плач; еле различимые звуки постепенно наполнили его грустью, в голове зашумело, она стала тяжелеть и клонилась все ниже и ниже. Через мгновение он уткнулся лицом в книгу.

Очень знакомый голос тихонько окликнул его. Цзюе-синь поднял голову и увидел перед собой Хой в скромной одежде.

— Сестра? Когда ты пришла? — испуганно и радостно спросил он, быстро поднимаясь с места.

Не отвечая, она молча глядела на него. Во взгляде ее были любовь и жалость. Выражение скорби делало ее нетронутое косметикой лицо еще более прекрасным.

Вдруг он заметил, что она вся мокрая.

— Что с тобой, Хой? Ты вся мокрая. Откуда ты? — тревожно спросил он.

— Из дома. Дождь очень сильный, а паланкин протекает — вот я и промокла, — пожаловалась она.

Он смотрел на нее с любовью и состраданием. Быстро достав платок, он протянул его сестре:

— На, вытри лицо. А я позову Хэ-сао она принесет тебе умыться, — и он встал.

— Не уходи, брат, мне нужно с тобой поговорить, — взволнованно удержала она его рукой: в другой руке девушка держала платок и вытирала лицо.

Цзюе-синь остановился. С жалостью оглядев ее с головы до ног, он произнес:

— Что же, Го-гуан дал тебе дырявый паланкин? Ведь ты можешь простудиться.

— Где же ему заботиться обо мне! Он будет рад, если я умру днем раньше, — всхлипнула она и низко опустила голову, дрожа всем телом.

— Сестренка, — нежно воскликнул он. — Ты должна сама заботиться о себе. — Глаза его наполнились слезами.

Подняв голову, Хой смотрела на брата глазами полными слез, и вдруг из груди ее вырвалось рыдание:

— Брат, спаси меня! Я больше не могу! — Она крепко сжала его руку. Ее мольбы о помощи, словно ножом, полоснули его по сердцу. Он попытался побороть отчаяние. Казалось, какая-то тяжесть клонила его к земле, он хотел сбросить ее, хотел помочь любимой девушке.

В глазах вдруг посветлело — это в них ударил свет от лампы. Чья-то рука легла ему на плечо. Цзюе-синь быстро оглянулся. Около него, ласково улыбаясь, стояла Шу-хуа. Не веря себе, он посмотрел по сторонам — в тихой комнате больше никого не было. Цзюе-синь легонько вздохнул:

— Я видел сон.

— Шел бы ты спать, Цзюе-синь. Смотри-ка, ведь ты уснул прямо за столом, — мягко сказала Шу-хуа и спросила: — Сон? Кого же ты видел во сне?

Помедлив, Цзюе-синь снова вздохнул:

— Хой. Она умоляла о помощи.

Лицо Шу-хуа сразу изменилось, словно на него повеяло грустью. Немного погодя она с чувством произнесла:

— Да, жалко Хой.

— Мне совестно перед ней — ведь я ничего для нее не сделал, — сокрушался Цзюе-синь.

— Не говори так, Цзюе-синь. А разве не ты ходил к Го-гуану улаживать вопрос с похоронами? — пыталась успокоить его сестра.

— Мне еще больнее, когда я слышу об этом, — нахмурился Цзюе-синь. — Я остался в дураках, он и не собирается этого делать. Гроб по-прежнему стоит в кумирне, а он и пальцем не шевельнул. Ведь пятое уже завтра. Последние дни я его не видел. Говорят, что сейчас он занят поисками невесты. Кто бы мог думать, что он так бессердечен. — На лице Цзюе-синя появилось выражение гнева.

— Хорошего зятечка выбрал себе дядя! Что же он теперь скажет? — рассердилась Шу-хуа.

— Бабушка и тети сердятся, а ему — хоть бы что! Твердит одно и то же: «Замужняя дочь — из дома прочь». Его словно и не касается все это дело с Хой. Если бы бабушка не заставила его, он вообще не думал бы об этом.

— А сейчас бабушка предлагает что-нибудь? Ведь не допустит же она, чтобы гроб там оставался.

Цзюе-синь ответил не сразу, по-видимому он пытался разобраться в своих чувствах. За окном завыла сирена. От этого протяжного заунывного звука, раздавшегося в ночной тишине, оба вздрогнули. — Сейчас погаснет электричество. Подожди, я пойду зажгу лампу, — торопливо произнесла Шу-хуа и направилась к обеденному столу.

Последняя вспышка электрической лампочки, вернула Цзюе-синя к действительности; мысли его вдруг прояснились — выход был найден. Он поднялся:

— Это дело я все-таки закончу, — решительно произнес он, словно обращаясь не к Шу-хуа, а к кому-то другому. Еще раз его взгляд скользнул по комнате и остановился на висевшей на стене фотографии умершей жены. Его охватил какой-то безотчетный страх. В это время лампа погасла.

С керосиновой лампой в руке подошла Шу-хуа и, поставив ее на письменный стол, увидела, что Цзюе-синь как будто застыл на месте.

— О чем ты задумался, Цзюе-синь? — встревоженно спросила она.

Словно очнувшись, он повернулся к ней. Полный молодой энергии взгляд сестры несколько успокоил и ободрил его. Казалось, его вернули из другого мира — из мира отчаяния, мира скорби, мира, который убивал его чувства. Но теперь его чувства воскресли.

— Так, ни о чем, — не желал он выдавать своих мыслей.

— По-твоему, можно что-нибудь сделать для Хой? — спросила Шу-хуа, не зная, что творится у него на душе.

Вместо прямого ответа Цзюе-синь сказал:

— Пойдем к матери, Шу-хуа. Услышим, что она скажет.

Он поговорил о Хой с госпожой Чжоу, но ни к чему определенному они не пришли, так как ничего не могли придумать, кроме того чтобы снова отправиться в семью Чжэн для переговоров. Результатом их разговора Шу-хуа была разочарована. Ей казалось, что они медленно действуют, но как повлиять на Го-гуана — она не знала.

Пятое число не принесло никаких перемен. Чжэн Го-гуан словно забыл об обещании, данном Цзюе-синю. Гроб с прахом Хой по-прежнему одиноко стоял в одной из келий монастыря «Ляньхуаянь». В одном из его углов пауки раскинули свою сеть, а на крышке уже на вершок лежала пыль. Табличка с именем умершей покосилась и упала. Одно из траурных полотнищ сорвало ветром.

Чжоу-гуй вернулся в дом Чжоу возмущенный и сообщил обо всем, что видел, старой госпоже Чжоу и госпоже Чэнь. Тогда они послали его в дом Гао, где он еще раз рассказал то же самое госпоже Чжоу и Цзюе-синю.

— Нужно еще раз вызвать Го-гуана для объяснения, — предложил Чжоу Бо-тао.

— Найти его и еще раз поговорить с ним, — поддержал Цзюе-синь.

Старая госпожа Чжоу тут же послала за Чжэн Го-гуаном, но тот отказался прийти. Тогда старая госпожа Чжоу заставила пойти туда Чжоу Бо-тао. Но ему удалось увидеть лишь отца Го-гуана, с которым он перебросился несколькими ничего не значащими словами. Вопрос так и остался нерешенным. Чжоу Бо-тао вернулся домой ни с чем.

Седьмого вечером к Чжэнам отправился Цзюе-синь. Увидеться с Го-гуаном не удалось и ему. Но, заметив в доме фонарики и украшения, он расспросил привратника и узнал от него, что вопрос о вторичной женитьбе Чжэн Го-гуана уже решен и в доме уже идут приготовления к помолвке.

Бесхитростный рассказ привратника, казалось, подлил масла в огонь, бушевавший в душе Цзюе-синя. Он сразу направился в дом Чжоу и там, ничего не скрывая, сообщил эту важную новость старой госпоже Чжоу и госпоже Чэнь.

— Скажи, что будем делать? — обратилась к Чжоу Бо-тао старуха, еле сдерживая гнев.

— Не волнуйтесь, мама. Собственно говоря, срок был очень небольшой. Мне кажется, Го-гуан не нашел хорошего участка и решил повременить. Ведь это касается прежде всего материального положения их семьи, поэтому нам неудобно вмешиваться. — Чжоу Бо-тао попытался улыбнуться, но эта улыбка не придала его темному лицу, ни капли привлекательности.

— У тебя всегда довод найдется. Ты за Го-гуана все продумал. Ты забыл, что ты — отец нашей Хой! — вышла из себя старая госпожа Чжоу.

— По-моему, бесполезно сердиться, мама. Лучше наберись еще немного терпения — ведь года не прошло после смерти Хой; срок не слишком долгий, — упрямо стоял на своем сын.

— Убирайся вон. Не желаю тебя слушать, — замахала на него руками старуха. Но он не собирался уходить.

— Не волнуйтесь, бабушка. Всегда можно что-нибудь придумать, — принялся уговаривать ее Цзюе-синь.

Старая госпожа Чжоу задыхалась. Чжоу Бо-тао как-то странно смотрел на мать, а взгляд госпожи Чэнь, обращенный на мужа, был полон ненависти. Госпожа Сюй и Юнь молчали, иногда сочувственно поглядывая на старую госпожу Чжоу, иногда сердито — на Чжоу Бо-тао.

Вдруг гнетущую тишину разорвал женский голос. Послышались злые ругательства:

— Ты кто такая, чтобы мне перечить? Это ты мне принесла такого чаю? Может быть, в доме Чжоу перевелся хороший чай? А ну-ка, марш за другим. Мне наплевать, что ты служанка старой госпожи, наплевать, что ты была служанкой у Шу-ин. Думаешь, меня можно не слушаться?

Слова эти сопровождались каким-то звоном — очевидно, чашку бросили на пол.

— Слышите, опять молодуха ругает Цуй-фэн. Спит до двенадцати часов и еще имеет совесть кричать на людей, — вздохнула старая госпожа Чжоу, указывая на окно.

— Да, — в один голос откликнулись госпожа Чэнь и госпожа Сюй. Затем госпожа Чэнь с горечью добавила: — Еще раз судьба посмеялась над, нами: Хой плохо кончила, а теперь Мэю досталась такая жена.

Чжоу Бо-тао молчал, делая вид, что ничего не слышит.

— Жаль Цуй-фэн. Только вчера ей попало, и она долго плакала в моей комнате. Я ее никогда не ругала, — взволнованно произнесла Юнь.

— И я не ругала. А теперь вот — глава дома появился, — процедила старая госпожа Чжоу.

Слышно было, как Цуй-фэн пыталась оправдаться, а молодая ругалась, стуча кулаком по столу и топая ногами. Ей помогал Мэй. Цуй-фэн горько плакала.

— Да, шумно стало у нас в доме, — грустно пошутила старая госпожа Чжоу.

— Молодые всегда бывают такими. Мэй и тот резвее стал, — вставил Чжоу Бо-тао.

— Теперь, может быть, тебе ясно, как жилось Хой в доме Чжэн? Ее там замучили до смерти, а ты, отец, и голосу не подавал. Вот теперь наша очередь выслушивать оскорбления от твоей снохи, — упрекнула госпожа Чэнь мужа.

Чжоу Бо-тао только было раскрыл рот, чтобы ответить, как мать перебила его:

— Не трать, дочка, сил на разговоры с ним. Такого бесчувственного человека мне еще встречать не приходилось. Целыми днями толкует о древней науке, а разобраться — так он, наверное, и в книжках ничего не понимает. Ну, скажи, сделал ли он хоть что-нибудь разумное? Только и знает что проедать отцовские денежки.

Цзюе-синю эти слова пришлись по душе; он находил эти обвинения совершенно правильными. Остатки уважения к дяде исчезли, и, видя, что тот не знает, что ответить, Цзюе-синь почувствовал удовлетворение, словно сам отомстил дяде. Но вместе с тем он ощутил гнев и отчаяние: эти слова в довершение ко всему, что он уже слышал за этот короткий промежуток времени, убедили его в том, что разбито будущее еще одного юноши, разбита еще одна мирная семья. За небольшой период времени своеволие одного упрямого глупца сможет привести к трагическому концу многих людей. Он ощутил ненависть к строю, который наделяет одного человека такой большой властью. Но даже сейчас он придерживался своей обычной точки зрения: он бессилен перед этим проклятым строем. Эта мысль еще больше увеличила его смятение и отчаяние.

Неожиданно в комнату старой госпожи Чжоу широкими шагами вошел Мэй. Красный от возбуждения, он обратился к госпоже Чэнь:

— Мама, эта Цуй-фэн прямо от рук отбилась. Она смеет пререкаться с моей женой. Ты бы приструнила ее.

«Отбилась?» — с горечью думал Цзюе-синь, с жалостью глядя на Мэя. Госпожа Чэнь не изменилась в лице и не произнесла ни звука.

— Мама, Цуй-фэн довела мою жену до слез. Еще немного, и у нее начался бы сердечный приступ. Вчера из-за Цуй-фэн она тоже плохо себя чувствовала, — говорил Мэй.

— Позови-ка Цуй-фэн! — строго сказал Чжоу Бо-тао.

Мэй кивнул и, довольный, вышел из комнаты. Все напряженно ожидали, что будет. Никто не проронил ни слова до тех пор, пока Мэй не привел Цуй-фэн.

— Цуй-фэн, что же ты не слушаешься молодой госпожи? Когда она велит тебе сделать что-нибудь и ты ошибаешься, то ничего страшного нет, если она и поругает тебя. Как же ты осмеливаешься с ней спорить? — Старая госпожа Чжоу видела, что Цуй-фэн стоит перед ней, опустив голову, и трет глаза, чувствуя, что ее несправедливо обидели. Про себя она уже определила, кто прав, кто виноват, но, не меняя тона, продолжала отчитывать служанку.

— Да разве я посмею с ней ссориться? Я делаю все, что мне приказывает молодая госпожа. Я ей и слова поперек не сказала, не знаю, чем я провинилась перед ней. Она велела принести ей чаю, я и налила ей чаю, который вы пьете… — прерывающимся голосом жаловалась Цуй-фэн, но тут ее вдруг перебил Мэй.

— Врешь! Замолчи! — грубо крикнул он.

— Некогда тратить время на ее болтовню. Дать ей как следует, и дело с концом, — нетерпеливо произнес Чжоу Бо-тао.

Атмосфера в комнате накалилась. Необычное возмущение овладело многими. Цуй-фэн испуганно замолчала, не решаясь больше говорить. Дрожа от страха, она подняла глаза на Юнь, словно умоляя ее о помощи.

— Тебе некогда? Тогда убирайся отсюда. В моей комнате твоего мнения никто не спрашивает, — накинулась на сына старая госпожа Чжоу прерывающимся от гнева голосом.

Чжоу Бо-тао сразу раскис и не решался открыть рта. Красное лицо Мэя побледнело, и он понуро стоял на своем месте, напоминая мяч, из которого выпустили воздух. Теперь он уже не глядел на Цуй-фэн грозным взглядом.

— Не бойся, Цуй-фэн, говори, — мягко обратилась к ней старая госпожа Чжоу.

Осмелев, Цуй-фэн подняла голову и, чувствуя себя свободнее, посмотрела на старую госпожу — слова старухи сняли тяжесть не только с души Цуй-фэн, почти всем стало легче.

— Я принесла молодой госпоже чаю. А она заявила, что чай плохой, что пить его нельзя. Велела мне налить другого. Я говорю: «Этот самый хороший, лучше в доме не найти». А она меня — ругать, а потом как бросит в меня чашкой. Хорошо еще, что увернулась. А чашка разбилась, — немного успокоившись, рассказывала Цуй-фэн. Пока она говорила, Чжоу Бо-тао и Мэй все ниже и ниже опускали головы, в то время как остальные воспрянули духом.

— Цзюе-синь, решай, кто прав, кто виноват. Как ты думаешь: можно ли ни с того ни с сего обругать и избить человека, если даже это и прислуга? Справедливо ли это? — гневно спрашивала старшего внука старуха Чжоу.

Цзюе-синь вежливо поддакивал ей.

— Я пью этот чай, а она не может! Она выливает мой чай, а вы ее защищаете. Она меня ни во что не ставит, и вы тоже, — кипятилась старая госпожа Чжоу. Неожиданно она повернулась к Цуй-фэн: — Принеси-ка мне метелку для обметания пыли, я сегодня тоже буду бить кое-кого.

Цуй-фэн робко кивнула в ответ, но с места не двинулась, не зная, идти ли ей за метелкой, и не понимая, кого старая госпожа собирается бить.

— Ты слышала? Принеси мне метелку, — нетерпеливо повторила старая госпожа Чжоу. Цуй-фэн пришлось повиноваться.

Чжоу Бо-тао приподнял голову и взглянул на мать, но, увидев ее гневное лицо, заговорить не решился. Мэй дрожал всем телом — он готов был провалиться сквозь землю.

Остальные почувствовали некоторое облегчение, но, не зная, до какой степени может разгневаться старая госпожа Чжоу, испытывали также некоторое беспокойство и страх. Все ждали — ждали, когда атмосфера разрядится.

Цзюе-синь внимательно следил за всеми действиями старухи, напряженно ожидая, как она поступит дальше. Так как у самого у него не хватило бы ни сил, ни решимости выступить против самодура, которого защищал общественный строй, то он, конечно, готов был с удовольствием наблюдать, как с таким человеком расправятся другие.

Цуй-фэн принесла метелку и передала ее старой госпоже Чжоу. Та крепко сжала ее в руке и приказала Мэю:

— Ну-ка, подойди ко мне.

Перепуганный Мэй исподлобья глядел на бабку и не решался тронуться с места. Старая госпожа Чжоу сердито поторапливала его. Чжоу Бо-тао не сказал ни слова, а только поглядывал на Цзюе-синя, словно ожидая, что тот выступит в роли примирителя.

Собственно говоря, Цзюе-синю очень хотелось посмотреть, как метелка будет гулять по чьей-то спине и своевольные упрямцы получат возмездие. Но сейчас жалкий вид Мэя и гневное лицо старой госпожи Чжоу (он видел, что за этот год она сильно сдала) изменили его чувства. Он больше не мог оставаться безучастным зрителем. Он поднялся и, стараясь придать своему тону убедительность, обратился к бабке:

— Бабушка, прости на этот раз Мэя, он еще молод, не понимает, что делает. Прости его на этот раз — в будущем он станет умнее. — При этих словах Цзюе-синя Мэй всхлипнул.

— Подойди, Мэй, я не буду тебя бить, — смягчаясь, обратилась к нему старая госпожа Чжоу, подтверждая свои слова кивком головы. Но Мэй все еще колебался.

Цзюе-синь подбодрил его, посматривая на бабку:

— Иди, иди. Не бойся, бабушка бить не будет.

Подала голос и Юнь:

— Иди, раз бабушка зовет. Она хочет с тобой поговорить. Не бойся.

Мэй медленно подошел к бабке и, весь дрожа, взглянул ей в лицо.

— Ведь ты уже взрослый, пора понимать, — начала поучать его старая госпожа Чжоу, подавив гнев и глядя на него полусердито, полуласково. — Зачем ты берешь пример с жены и так ведешь себя? Разве ты не знаешь, что твоему деду не легко было наживать имущество? Сейчас ты пока не имеешь права жить так, как тебе хочется. — Мэй только поддакивал. — Служанка — тоже человек. Не думаю, чтобы она была хуже тебя. Она всегда занята больше, чем ты. Скажи, какое же ты имеешь право ругать и бить ее? Я сама когда-то купила Цуй-фэн и оставила ее твоей сестре. Подчиненные тогда уважают хозяина, когда он справедлив к ним. В обращении с подчиненными тоже нужно быть человеком. Не думай, что если у твоего деда были кое-какие деньги, то ты теперь должен задирать нос. Не будь таким упрямым, как твой отец, и таким бесчеловечным. Он уже забыл, как трудно приходилось мне и его отцу в свое время — тогда он был еще мал. А теперь он рассуждает об уважении к другим и берется учить меня. — Тут она подняла метелку и процедила сквозь зубы: — Если уж речь зашла об уважении, то, пожалуй, как мать я могла бы и наказать своего сына.

Эти слова как громом поразили Чжоу-Бо-тао. Лицо его потемнело еще больше, он незаметно подался в сторону и, поглядывая на дверь, думал о том, как бы ускользнуть.

Но как раз в этот момент взгляд матери упал на него, и его почти незаметное движение не укрылось от нее. Снова закипая гневом против сына, она взмахнула метелкой и повысила голос:

— Хочешь уйти? Ну и иди себе. Кому ты тут нужен? Только злишь меня своим присутствием.

Но Чжоу Бо-тао не обратил на ее слова внимания. Поспешно пробормотав что-то, он вышел с таким видом, словно получил полное прощение. Все (за исключением старой госпожи Чжоу и Мэя) с облегчением вздохнули.

Гнев старой госпожи Чжоу еще не улегся окончательно. Видя, что Мэй, съежившись от страха, все еще стоит перед ней, она бросила метелку и махнула рукой:

— И ты уходи с глаз моих. Отправляйся к своей жене.

Когда он ушел, старая госпожа Чжоу устало закрыла глаза и долго сидела не двигаясь. Теперь настала очередь госпожи Чэнь и госпожи Сюй успокаивать старуху. Цзюе-синь понял, что момент для разговора о Хой неподходящий: дальнейшее пребывание здесь лишь увеличило бы его страдания. Поэтому он распрощался. Его оставляли обедать, но он ушел под каким-то благовидным предлогом.

Вернувшись домой, он у дверей комнаты Цзюе-миня столкнулся с ним самим. Тот как раз выходил из комнаты и, увидев выражение печали на лице Цзюе-синя, спросил испуганно:

— Цзюе-синь, где ты был? Я ходил в контору, но тебя не застал.

— У бабушки, — коротко бросил Цзюе-синь.

Цзюе-миню все стало понятно. Сочувственно взглянув на брата, он мягко спросил:

— Опять по поводу Хой?

Цзюе-синь кивнул.

— Решили что-нибудь?

— Го-гуан уклоняется от встречи. Он снова женится. Послезавтра сговор. Разве ему теперь до Хой? — с горечью отвечал Цзюе-синь.

— А что говорит дядя? У него же всегда есть выход.

Цзюе-синь нахмурился и закусил губу. Он хотел было промолчать, так как не мог высказать словами обуревавшие его сложные чувства, но что-то подтолкнуло его, и он, помедлив, ответил:

— Не говори мне о дяде. Он только все испортил. Если бы не он, давно бы все уладили. Ведь это, по сути дела, пустяк. А сейчас они не знают, что делать. Бабушка только сердится — и все.

— А по-твоему, что следует предпринять? Неужели так и допустим, чтобы Го-гуан продолжал увиливать? — Цзюе-минь был обескуражен бессилием стольких людей, но продолжал спрашивать.

— А что я могу? У них весь дом в таком же положении, — развел руками Цзюе-синь, словно оправдываясь. Но на самом деле он просто дал выход своему гневу. Он все время бился именно над разрешением этого вопроса и до сих пор не верил, что не найдет выхода.

Братья стояли на ступеньках у входа. Кругом была полная тишина, и только с крыши доносился однообразный писк ласточек. Солнечные лучи подбирались под карниз. Из противоположного флигеля вышла госпожа Шэнь с Цзюе-хуа, сыном Си-эр, на руках и, с довольным видом усевшись в пустое плетеное кресло, стоявшее под окном комнаты Шу-чжэнь, принялась играть с ребенком.

— Выход-то есть и очень легкий. Не знаю только, согласитесь ли вы на это, — вдруг решился Цзюе-минь.

— Что же ты предлагаешь? — удивленно повернулся к нему Цзюе-синь.

— Мы найдем Го-гуана и заставим его написать расписку. Тогда посмотрим, сумеет ли он увильнуть! — уверенно произнес Цзюе-минь.

— Все можно будет уладить, если он согласится прийти, — без особого энтузиазма сказал Цзюе-синь, которому казалось, что из предложения брата ничего не выйдет, кроме бесполезного разговора.

— Он-то, конечно, не захочет прийти. Мы пошлем ему приглашение. Я знаю, что у них в доме паланкина нет и Го-гуан всегда нанимает его у перекрестка. Сделаем так: мы посылаем человека, который поджидает поблизости. Го-гуан выходит, этот человек его останавливает и сообщает, что дядя хочет видеть его по важному делу. Посмотрим, как он вывернется, — выкладывал свой план Цзюе-минь.

— Но если не удастся встретить его? Опять зря потратим время, — раздумывал вслух Цзюе-синь.

— Обязательно встретим. Он мне и вчера и сегодня попадался, — настаивал Цзюе-минь.

— Неужели? Где же ты его видел? — удивился Цзюе-синь.

— А я специально ходил к тому перекрестку, чтобы убедиться в правильности своего плана, — улыбнулся младший брат.

Цзюе-синь задумался на момент, затем сказал, словно размышляя вслух:

— Ну что ж, пожалуй, попробуем сделать по-твоему. Я сейчас пошлю человека.

25

Но восьмого числа поймать Го-гуана не удалось. Когда Цзюе-синь вернулся из конторы, Цзюе-миня еще не было дома; госпожа Чжоу ушла к кому-то из родственников на званый ужин, Шу-хуа и Шу-чжэнь играли в саду, и поговорить Цзюе-синю было не с кем. Сегодня на душе у него было еще более тоскливо и грустно. Походив немного по комнате, он отправился в комнату госпожи Чжоу, затем — к Цзюе-миню, в надежде кого-нибудь застать, хотя прекрасно знал, что там никого нет. Расстроенный, он вернулся к себе. Читать не тянуло, так как он чувствовал, что книги только усугубят его плохое настроение. Он сбросил халат, но было все равно душно. Тогда он расстегнул ворот сорочки и, усевшись на вертящийся стул, стал обмахиваться веером. Взгляд его бесцельно скользил по стенам комнаты. Он ничего не искал. В голове была путаница — мысль перескакивала с одного предмета на другой.

Вдруг взгляд его упал на фотографию, висящую на стене, и остановился. Мысли были еще далеко отсюда, но мало-помалу сконцентрировались на фотографии. Знакомое пухлое личико ободряюще и ласково улыбалось ему с фотографии, очень выразительно глаза смотрели на него сверху вниз. Он задержал свой взгляд на этом лице и, чувствуя угрызения совести, произнес:

— Прости меня, Жуй-цзюе.

Постепенно лицо на фотографии оживало, рот приоткрылся, как будто собираясь сказать что-то. Цзюе-синь испуганно заморгал — губы на фотографии были все так же плотно сжаты.

— У меня галлюцинации начинаются, — пробормотал Цзюе-синь.

Он поднялся и поспешно прошел в кабинет, где взял со стола фотографию, на которой он был снят вместе с Жуй-цзюе в первые месяцы после женитьбы, и, стоя у стола, молча смотрел на нее. Чуть-чуть наклонившись, он оперся одной рукой о стол. Перед глазами опять все поплыло. Чья-то тень возникла в пространстве комнаты и, улыбаясь, глядела на него. Но тут же пропала. Он удрученно вздохнул, взял рамку с карточкой и вышел из кабинета.

Усевшись снова перед письменным столом, он не сводил глаз с карточки. На стекло капали слезы, и он чуть не потерял сознания. Не выдержав, прошептал:

— Ты должна простить меня, Жуй-цзюе.

Кто-то вошел к нему и вежливо позвал:

— Молодой барин!

Услышав знакомый голос, Цзюе-синь быстро сунул фотографию в ящик стола, поднялся и повернулся, чтобы поздороваться с вошедшей. Это была Чэнь итай. Цзюе-синь несколько удивился ее приходу: что привело ее сюда? Ведь прежде она очень редко заходила к нему в комнату.

— Молодой барин, я хотела бы поговорить с вами об одном деле, — улыбнулась женщина.

— Садитесь, какие же у вас дела? — небрежно пригласил ее Цзюе-синь. Ожидая, пока она усядется и глядя на густо набеленное, узкоскулое лицо женщины, он думал: «Вряд ли она пришла наговаривать на кого-нибудь». Но тут же, вспомнив, что говорил ему Кэ-мин, понял цель ее прихода.

— Так вот, я хотела бы поговорить с вами об одном деле, — повторила она, отчеканивая каждое слово, глядя прямо ему в лицо. — Я уже говорила с господином Кэ-мином… Когда был жив старый господин, он разрешил мне воспитать одного из его внучат, чтобы иметь поддержку в будущем. Умру я — так хоть будет кому раз в год весной и осенью приходить на могилу и сжигать деньги[24], — говорила она без тени грусти в голосе. — Сначала я хотела было взять на воспитание седьмого внука, но, поговорив с господином Кэ-мином, убедилась, что он не очень хочет этого. Обещал снова поговорить со мной дня через два. А сегодня утром прибежала госпожа Шэнь, уговаривала меня, уговаривала — хочет отдать мне на воспитание десятого внука, Цзюе-хуа. А я не хочу — он слишком мал. Она прямо рекой разливалась. Потом пришла госпожа Ван и потребовала, чтобы я взяла шестого внука, Цзюе-ши. Я не знаю, как быть. Так, может быть, барин, вы мне поможете решить, какого лучше взять. — Она, видно, пришла не потому, что ей нужно было срочно разрешить эту проблему, а скорее затем, чтобы похвастаться своей победой.

Цзюе-синь слушал ее невнимательно, но, уловив общий смысл, ответил с некоторым раздражением (которого она не заметила):

— Это ваше личное дело, Чэнь итай, вам и решать. Зачем же я буду вам навязывать что-то? Но, по-моему, дядя Кэ-мин не будет спорить с госпожой Ван и госпожой Шэнь. Он говорил мне, что Цзюе-жэнь слишком мал и слаб здоровьем, отдавать на воспитание его он не хочет.

— Тогда я возьму Цзюе-ши. Он покрепче, — не скрывая радости, сказала Чэнь итай. Она поднялась со своего места и начала благодарить Цзюе-синя: — Большое спасибо за помощь. Пойду скажу об этом госпоже Ван.

«Зачем впутывать меня в это дело?» — подумал Цзюе-синь и поспешно добавил:

— Нет, Чэнь итай, это ваше личное дело. Подумайте еще и считайте, что я вам ничего не советовал. — Он тоже поднялся.

— Чего же еще думать? Я и сама так считаю. Если госпожа Шэнь будет недовольна и начнет за моей спиной болтать языком, — что ж, пусть себе болтает. Я не боюсь к наперекор ей пойти. — И она самодовольно ухмыльнулась. Так она кокетничала когда-то с дедом Цзюе-синя. Это вошло у нее в привычку.

Цзюе-синь нахмурился и молчал, ожидая, что она уйдет, но она снова уселась и заискивающе смотрела на него. «Что еще она скажет?» — думал он, не желая говорить и надеясь, что она уберется.

— Молодой господин, говорят, что в вашей конторе принимают вклады на текущий счет. У меня есть пятьсот юаней, я хотела бы попросить вас положить их на мое имя. Я знаю, что госпожа Ван и госпожа Чжан держат у вас свои деньги, — вежливо говорила Чэнь итай.

Цзюе-синь пробормотал что-то невнятное.

Чэнь итай поболтала еще немного, но, наконец, поднялась и с улыбкой поблагодарила Цзюе-синя:

— Большое спасибо, за внимание. Скоро я пришлю деньги.

Цзюе-синь опять что-то буркнул. Он пристально смотрел вслед Чэнь итай, которая шла вперевалку, и думал, что все это сон. Только спустя некоторое время он вздохнул: «Да-а, конец семье!» — И эта мысль повергла его в еще большее уныние.

Солнце медленно спускалось к горизонту, окрашивая макушки деревьев в золото. Во внутреннем дворике было еще совсем светло. Кусты индийской розы и хризантемы были в полном цвету. Цикады, замолкнувшие было на мгновение, снова лениво застрекотали в ветвях деревьев. У колодца, напевая модную песенку, стоял повар, достававший воду ведром, привязанным к концу бамбукового шеста.

Цзюе-синь смотрел в окно отсутствующим взглядом — так далеко все это было от него. В его сердце не было места ни цветам, ни солнцу, ни песням. В нем были только беспросветный мрак и угрызения совести.

Но вдруг до слуха его донеслись голоса беседующих девушек.

— Правда, в доме никого не осталось, кого бы я могла уважать. Хуан-ма говорит, что с каждым днем становится все хуже. А ведь она умнее всех нас. — Это говорила Ци-ся.

— Ты поосторожнее. Скажи еще спасибо, что молодой барин не вернулся, — откликнулась Цуй-хуанв. Цзюе-синь опустил голову.

— Это не страшно, он добр к людям — никогда не ругал нас, — успокоила ее Ци-ся.

— Знаю. Он лучше всех в доме, но и мучается больше всех, — тихо сказала Цуй-хуань.

— Очень ему не повезло в жизни. Мало того что жена умерла, так еще и двух детей бог прибрал. Чего же тут удивляться, если он ходит всегда грустный, печальный, — поддержала ее Ци-ся.

Затаив дыхание, Цзюе-синь слушал разговор служанок, стоявших прямо у него под окном.

— Почему же Шу-хуа еще не вернулась? Подожди их здесь, а я пойду нарву цветов, — сказала Цуй-хуань.

Дальнейшего разговора Цзюе-синь не расслышал. Но вскоре звонкий голосок опять приковал его внимание. Говорила Цуй-хуань:

— Шу-ин часто говорила, что молодой барин ко всем хорошо относится, только люди платят ему злом. Как какая неприятность в доме, так все на него валится. Я когда пришла, то целый год почти не видела, чтобы он улыбался. Сама небось видела, что четвертая госпожа, пятая госпожа, Чэнь итай всегда веселые. Непонятно, почему это небо так несправедливо! Даже его молодую барыню — на что уж умница была! — и ту отняло у него. — В голосе Цуй-хуань Цзюе-синь мог различить и грусть, и возмущение, и сочувствие.

— Ладно, хватит. А то еще кто-нибудь услышит, опять накличешь на себя беду, — остановила ее Ци-ся.

Цуй-хуань рассмеялась.

— Только что я тебе велела быть осторожной, а теперь ты советуешь мне то же самое. Ну ладно, не буду. Пойдем посмотрим, не вернулись ли хозяйки.

Ци-ся ничего не ответила, и обе девушки ушли в сад.

Цзюе-синь медленно поднял голову. На душе стало легче; казалось, капли освежающей росы попали на зачерствевшее было сердце, и оно тихо, ритмично забилось. Боль еще оставалась, но уже появилось другое смешанное чувство благодарности, радости и успокоения. Мрак постепенно рассеивался. Невольно он улыбнулся. Улыбка была, правда, невеселой, но все же несколько разогнала грусть. Он протянулся, намереваясь пойти в сад, чтобы собраться с мыслями на свежем воздухе, ему предстояло обдумать очень многое.

Он уже направился к дверям, как вдруг шевельнулись портьеры и в комнату скользнула фигура еще одной посетительницы — той, которую ему сейчас хотелось бы видеть меньше всех.

Это была госпожа Шэнь. Не успев войти, она спросила в упор:

— Чэнь итай была здесь?

— Угу, — с безнадежностью буркнул Цзюе-синь, чувствуя, что в сад пойти уже не придется, и, примирившись с неизбежностью, усадил тетку, после чего уселся сам.

— Конечно, она обсуждала с тобой вопрос об усыновлении? — спросила, словно вела допрос, госпожа Шэнь.

— Я ей ничего не сказал, говорила она сама, — холодно пояснил Цзюе-синь, думая о другом.

— Ну и что она? Берет седьмого внука? — выжидающе уставилась на него широко раскрытыми глазами госпожа Шэнь.

— Кажется, шестого. Дядя Кэ-мин не хочет отдавать ей седьмого. — Этот разговор уже начинал надоедать Цзюе-синю.

— Шестого? — изумилась тетка. Лицо ее сразу изменилось. Немного погодя она понимающе кивнула головой: — Ясно. Эта Ван с нею заодно. Понятно, — процедила она сквозь зубы, — они сговорились обвести меня.

Цзюе-синь изо всех сил старался подавить в себе презрение к тетке — он ничуть ей не сочувствовал. Но ее гнев, раздражение и растерянность пробудили в нем жалость. Он начал ласково уговаривать ее:

— Не стоит сердиться, тетя. Ведь десятый внук еще очень мал, он единственный сын у дяди Кэ-дина, наверное он не согласится отдать его Чэнь итай.

Хотя слова эти звучали несколько резко и даже чуть-чуть издевательски, Цзюе-синь, не задумываясь, высказал их от чистого сердца. В другое время госпожа Шэнь, пожалуй, оскорбилась бы, но сейчас она никак не реагировала на них. Мысли ее вертелись вокруг госпожи Ван и Чэнь итай, и слова Цзюе-синя только подтвердили ее подозрения. Она напрямик высказала то, что думала (правда, с еще большим раздражением):

— Я ведь этого делать не собиралась, это все Ван насоветовала. Она говорила, что Кэ-мин зарится на добро Чэнь итай и поэтому отдает ей своего сына, Цзюе-жэня. Она же посоветовала мне поговорить с Чэнь итай и Кэ-мином, чтобы усыновили десятого внука. Я только что с ним говорила. По всему видно, что хочет обдурить меня. Ну, и бессовестная, черт бы ее побрал! — выругалась она. — Я во всем ее поддерживаю, помогаю ей, а она вместо благодарности, как дурочку, обводит меня вокруг пальца. Если сама зарится на добро Чэнь итай, так пусть прямо скажет — я ей поперек дороги не стану. К чему все эти увертки? — Тут веки у нее покраснели, она опустила голову и, вытащив платок, принялась вытирать глаза, всхлипывая: — Все меня обманывают, каждый в этом доме готов обмануть меня.

Цзюе-синю стало жаль тетку, которая, выбившись из сил, плакала перед ним. После вспышки гнева мужество покинуло ее, и сейчас — одураченная, придавленная собственным стыдом, — она имела жалкий вид. Она, эта женщина, причинила ему в свое время столько несчастий, так изломала его жизнь, совершенно беспричинно считая его своим врагом, что у него постепенно родилось чувство отвращения к ней. Но сейчас все говорило о том, что перед ним — просто глупая женщина, плачущая, как девочка, у которой нет собственных убеждений. Он задумался над тем, что она перенесла: действительно, во всем доме нет никого, кто бы хорошо относился к ней. Забыв о прежней неприязни, он принялся ласково утешать ее:

— Может быть, это недоразумение, тетя? Тетя, Ван, наверное, сказала, не подумав. Мы же знаем, что у вас нет этого в мыслях. Никто вас не обвиняет. Не принимайте это близко к сердцу.

— Я знаю, что она нарочно обманула меня, знаю, на что она способна. Это — человек коварный. Сколько раз она меня в дураках оставляла, всегда науськивает меня на вас. Это все — ее работа. — Лицо ее раскраснелось — казалось, она говорит все это стоящей перед ней госпоже Ван, чтобы хоть словами отплатить этой, по ее мнению, гнусной женщине.

Цзюе-синь с состраданием смотрел на нее: наконец-то она высказалась откровенно. Он верил, что это — не притворство. Но что толку от этих слов? Разве могут они снять груз с его души? Не доказывают ли они по-прежнему, какое мрачное царство — эта семья, которую он любит, — сколько здесь коварства, интриг, борьбы, предательства? Своими словами тетка реабилитировала себя лишь перед Цзюе-синем. Но на его настроении это не отразилось. Он уже забыл свое прежнее отвращение к ней. Сейчас он про себя умолял ее только об одном, — чтобы она замолчала.

— Я отомщу, обязательно отомщу, — произнесла она с неожиданной энергией и злостью. — Меня так легко не проведешь. — Но это было пустым бахвальством: чтобы спасти положение, ей пришлось прибегнуть к этим громким словам; по сути же дела, у нее не было никакого определенного плана мести. Да она и сама знала, что не может противостоять госпоже Ван.

Цзюе-синь молчал, не зная, что сказать. Он не понимал ее. Он сам оказался в плену своих сложных, запутанных переживаний. Ему хотелось, чтобы она поскорее ушла, оставив его в покое на какое-то время.

Но уходить она не собиралась. Она тоже молчала, медленно вытирая платком слезы. Гнев ее понемногу стихал.

За окном снова послышались звуки шагов и голоса. До Цзюе-синя донеслись последние слова Шу-хуа и затем голос Шу-чжэнь:

— Мне пора возвращаться. Мать разозлится, если меня долго не будет.

Цзюе-синь настороженно взглянул в сторону госпожи Шэнь, но она уже услышала слова дочери и громко позвала:

— Шу-чжэнь!

За окном не отвечали. Но шаги приблизились.

— Шу-чжэнь! — повелительно крикнула госпожа Шэнь.

— Барышня, вас мать зовет, — услышал Цзюе-синь звонкий голос Цуй-хуань.

— Где она? — всполошилась Шу-чжэнь.

— В комнате Цзюе-синя, — ответила ей Шу-хуа.

Госпожа Шэнь снова нетерпеливо крикнула:

— Шу-чжэнь!

Шу-чжэнь быстро откликнулась и вскоре появилась в комнате. За ней следовали Шу-хуа и Ци-ся.

— Так, так. Я тебя зову, а ты не откликаешься. И ты меня ни во что не ставишь? — накинулась на нее госпожа Шэнь.

— Мама, я, правда, не слышала, — испуганно оправдывалась Шу-чжэнь.

— Не слышала? Гм, а на что же у тебя уши?

— У ней, тетя, за последнее время с ушами плохо. Если мы иногда тихо разговариваем с ней, то она слышит не очень хорошо, — пришла Шу-хуа на помощь сестре, видя, что ее несправедливо обидели.

Цзюе-синь смотрел на Шу-чжэнь со смешанным чувством удивления и сожаления.

— Уши — как уши, никогда глухой не была. С чего это вдруг стала плохо слышать? — недоверчиво покачала головой госпожа Шэнь. — А ты бы, Шу-хуа, поменьше ей верила.

— Тетя, но у нее действительно болят уши; иногда даже течет из них, — старалась втолковать ей Шу-хуа; ей просто не верилось, что это сидит мать Шу-чжэнь — так зло та разговаривала с дочерью.

— Ладно, ладно. Небось притворяешься, — не унималась госпожа Шэнь, глядя на дочь и не обращая никакого внимания на Шу-хуа. Глазами она была готова испепелить дочь — такие молнии сверкали в них. — Я сейчас не в настроении долго разговаривать с тобой. Пошли домой, — приказала она, внезапно поднявшись.

Шу-чжэнь умоляюще посмотрела на Цзюе-синя и Шу-хуа; ниточки слез протянулись по ее лицу.

— Ничего, ничего. Подумаешь! Еще и не ругали ее как следует, а она в слезы. Слез-то — как у хорошей кобылы… — грубо выругалась госпожа Шэнь, подталкивая дочь к выходу.

Шу-чжэнь думала лишь о том, как бы остаться в этой комнате, но, видя, что Цзюе-синь и Шу-хуа ничем не могут помочь ей, покорилась своей участи и молча последовала за матерью.

Прошло немало времени, прежде чем Шу-хуа нашла выход душившему ее гневу:

— Ну и ведьма! Я не верю, что у неё вообще есть сердце. Она когда-нибудь уморит Шу-чжэнь. — Но вышедшая уже в проход между флигелями госпожа Шэнь не слышала ее гневной реплики.

Цзюе-синь вздохнул и покачал головой.

Шу-хуа сначала изумилась, а потом накинулась на него:

— Даже ты не помог хоть словом! Так и дашь ей погубить Шу-чжэнь?

— А что я могу сделать? Ведь говорить с тетей сейчас — все равно что прошибить лбом стену. Ты не знаешь — ее довели госпожа Ван и другие. Она только что жаловалась мне. — И Цзюе-синь вздохнул снова.

— Ее обидели, а при чем же тут Шу-чжэнь? — возразила Шу-хуа. Она внимательно оглядела Цзюе-синя и неожиданно с раздражением упрекнула его: — Ты всегда говоришь, что не можешь! Ты ни в чем не можешь помочь! Да ты никогда и не думал об этом!

26

Утром девятого числа Юань-Чэну, наконец, удалось привести Го-гуана в дом Гао.

Для Цзюе-синя, уже потерявшего всякую надежду, это было настолько неожиданно, что он ограничился несколькими ничего не значащими любезностями, как будто приход Го-гуана не имел к нему никакого отношения. Го-гуан же при виде Цзюе-синя почти потерял дар речи, на его квадратном лице появилась краска, а голова с трудом поворачивалась на короткой шее.

— Вопрос с похоронами уже улажен. Землю я купил. Можете не беспокоиться, — выдавил извиняющимся тоном Го-гуан.

— Это неважно, — великодушно отвечал Цзюе-синь. — Я же знаю, сколько времени нужно, чтобы уладить это дело. Вот только дядя хотел о чем-то поговорить с тобой.

— Я собираюсь на днях зайти к нему, сегодня уже не успею, — попробовал отвертеться Го-гуан, не желавший появляться в доме Чжоу. — Меня отец послал по делам.

В это время в комнату зашел Цзюе-минь. Поздоровавшись с Го-гуаном, он обратился к Цзюе-синю:

— Паланкин готов. Можно отправляться?

— У дяди к тебе совсем маленькое дело, это не займет много времени. Лучше, если ты сейчас отправишься к нему и не заставишь его ждать, — настойчиво приглашал Цзюе-синь, поднимаясь с места.

— Я могу сопровождать вас, — сказал, улыбаясь, Цзюе-минь, в душе торжествуя при виде замешательства Го-гуана.

Го-гуан попытался было еще раз отказаться, но от волнения так заикался, что не мог сказать ничего вразумительного. В конце концов он последовал за братьями.

Три паланкина доставили их в особняк Чжоу. Там уже знали о случившемся от Юань-чэна. Старая госпожа Чжоу и госпожа Чэнь пребывали в ожидании, а Чжоу Бо-тао заперся в своем кабинете и нервно перелистывал «Ли Цзи» — к этой книге он обращался во всех случаях жизни.

Гости прошли к старой госпоже Чжоу. Тут же была и госпожа Чэнь. Го-гуану пришлось изобразить на своем лице улыбку и справиться о здоровье. Затем немного поболтали о том о сем. Чжоу Бо-тао все еще отсиживался в своей комнате, и старая госпожа Чжоу послала за ним Цуй-фэн.

— Гроб Хой уже больше полугода стоит в монастыре «Ляньхуаянь». — Старая госпожа Чжоу надеялась, что Чжоу Бо-тао сам заговорит об этом с Го-гуаном. Но, видя, что тот занялся светской болтовней, она не выдержала и, махнув рукой на своего упрямого сына, начала первой. — Там не очень чисто, и я беспокоюсь. Прошлый раз ты согласился произвести захоронение пятого числа… — Она не успела закончить — Го-гуан перебил ее, стараясь говорить как можно вежливее:

— Отец сказал, что это слишком скоро, что мы не успеем хорошо подготовиться. Поэтому мы перенесли срок на конец года.

— Это ничего. В таком случае, мы спокойны, — довольно произнес Чжоу Бо-тао, намереваясь этим закончить разговор.

— Спокойны? — Старая госпожа Чжоу даже переменилась в лице. — Я хочу только, чтобы гроб Хой как можно скорее был в земле. Беспокоиться о какой-то там «подготовке» твоему родителю не к чему. Это была бы слишком большая честь для Хой!

— Не надо понимать его слов превратно, мама! — с сознанием собственного превосходства пояснил Чжоу Бо-тао. — Ведь сват Чжэн хочет сделать как лучше.

— Я все понимаю! И разговариваю я не с тобой! — рассвирепела старуха. Чжоу Бо-тао, не ожидавший, что мать накричит на него в присутствии Го-гуана, стушевался и испуганно замолчал, опустив голову.

Оробел и Го-гуан. Он побледнел и весь раскис — видно было, что он чувствует себя не очень хорошо. Кое-как он попытался оправдаться:

— Не надо так меня понимать. Я ни на один день не забываю о Хой, и я не успокоюсь, пока не улажу это дело.

— Ты, затюшка, конечно, человек добрый, только Хой от твоей доброты толку мало, — холодно усмехнулась госпожа Чэнь. — Я вот слышала, что гроб-то ее в «Ляньхуаянь», что там уж пыли на вершок, что все паутиной затянуло и что приглядеть некому. Ты сейчас очень занят а после женитьбы, пожалуй, вообще не найдешь времени подумать о Хой. Скажу тебе прямо — мы беспокоимся. Она у меня единственная дочь была, а я ей при жизни ничего хорошего не сделала. Так я хоть после ее смерти не позволю обращаться с ней подобным образом. — При последних словах она не могла удержаться от волнения, голос ее задрожал, и она умолкла.

Чжоу Бо-тао устремил взгляд на жену и недовольно кашлянул, но ничего не сказал.

— Я же не хотел этого. Честное слово, не хотел. Разве я допущу, чтобы гроб навсегда остался в кумирне? Вы меня не так поняли, — сбивчиво оправдывался покрасневший Го-гуан, стараясь придать своей квадратной физиономии степенное выражение, словно надеясь этим подкрепить свои слова.

— Беспризорных гробов в кумирне и так полно! Так что ты, уважаемый затюшка, пойми хоть сейчас, что я не позволю вам так обращаться с моей дочерью, — наседала на Го-гуана госпожа Чэнь. Голос ее прерывался: — Должна же быть совесть у людей. Ну-ка, скажите мне, чем моя дочь провинилась перед вами, после того как вышла замуж и пришла к вам в дом? За что вы с ней так поступаете! До какой гнусности дошли!

— Жена! — прикрикнул на нее потерявший терпение Чжоу Бо-тао.

— Ну, зачем так говорить, госпожа Чэнь? Я даже не понимаю, к чему все это? — попытался прикинуться невинно оскорбленным Чжэн Го-гуан и приподнялся, собираясь воспользоваться этим моментом, чтобы ускользнуть.

— Говори ты, Цзюе-синь. Или я скажу, — тихо подбодрил брата Цзюе-минь.

Цзюе-синь и сам чувствовал, что больше не может молчать; он резко встал и серьезно заговорил, глядя прямо в лицо Го-гуану:

— Садись, Го-гуан, я тоже хочу поговорить с тобой. Будем говорить прямо — ты кругом виноват перед Хой. Но о том, что было при ее жизни, — говорить не будем. Теперь она умерла, и ты не должен так относиться к ней. Ты не стал предавать погребению ее останки, а забросил гроб в старой кумирне. Почему это произошло, не скажешь? Не раз и не два ты увиливал или оттягивал сроки. Ты же ясно обещал мне произвести похороны пятого числа. А сейчас говоришь, что срок переносится на конец года. Спроси тебя в конце года, так ты опять скажешь, что в будущем году. Можно ли верить твоим словам? Сегодня мы позвали тебя, чтобы ты назначил определенную дату и подкрепил бы свои слова какой-нибудь гарантией. — Цзюе-синь все больше распалялся, говорил все быстрее и весь раскраснелся.

— Да какую же гарантию я могу дать? — нахально отнекивался Го-гуан, пытаясь изобразить возмущение. Но это была не очень искусная игра.

— Ты выразился очень резко, Цзюе-синь. По-моему, никаких гарантий не нужно, — недовольно вмешался Чжоу Бо-тао.

— Логично, логично. Сразу видно человека образованного, — одобрил Го-гуан, подделываясь под Чжоу Бо-тао. Но этим замечанием сразу вывел из себя не только Цзюе-синя и Цзюе-миня, но и старую госпожу Чжоу и госпожу Чэнь, которые даже изменились в лице от гнева.

— Ну, пока я еще жива, — обрушилась на Чжоу Бо-тао старая госпожа Чжоу, выходя из себя, — ты в это дело больше не суйся. Убирайся отсюда! — Она передохнула и, видя, что сын еще не ушел, вновь накинулась на него: — Чтоб и духу твоего в моей комнате не было! Вот что я тебе скажу — с сегодняшнего дня ты не думай и рта раскрывать относительно Хой. Если ты еще хоть раз голос подашь, я тебя по щекам отхлестаю, не посмотрю, что у тебя уже сын взрослый. Достаточно я перенесла от тебя за все эти годы! Не думай, что я и дальше позволю тебе водить себя за нос. Если бы не ты, то Хой не умерла бы такой смертью.

Словно побежденный и обезоруженный воин, Чжоу Бо-тао молча повернулся и, не говоря ни слова, с потемневшим лицом вышел. Проходя под окном, он заметил подслушивающих Мэя и его жену. Ему стало еще больше не по себе, и он поспешно укрылся в своей комнате.

Поражение Чжоу Бо-тао доставило радость Цзюе-синю. Но тут же он с болью и запоздалым сожалением вспомнил, что говорила старая госпожа Чжоу. «Разве умерла бы Хой, если бы ты оказалась такой решительной на несколько лет раньше», — думал он.

А у Го-гуана слова старухи Чжоу и уход Чжоу Бо-тао вызвали страх и растерянность, отразившиеся на его лице. Не решаясь раскрыть рта и не сразу решив, как поступить, он продолжал подавленно сидеть на своем месте.

Напряженность в комнате не исчезла. Все молчали, это молчание тяжелым камнем давило на сердце каждого; все ждали, когда атмосфера разрядится.

— Продолжай, Цзюе-синь, пора покончить с этим, — негромко повторил Цзюе-минь.

Цзюе-синь кивнул головой — он был настроен решительно. Он сел и, не отрывая от Го-гуана тяжелого взгляда, снова начал:

— Итак, Го-гуан, отвертеться тебе больше не удастся. Сегодня ты дашь нам гарантию в том, что в следующем месяце ты произведешь погребение останков Хой.

— Ив следующем месяце есть подходящие дни, я. смотрела календарь, — вставила старая госпожа Чжоу.

— Но чем же я гарантирую? У меня с собой ничего нет, — растерянно бормотал Го-гуан, так и не придумавший, как ускользнуть.

— Вот — бумага, вот — кисть. Пиши расписку, — вдруг тоном приказания сказал Цзюе-минь и обратился к служанке: — Цуй-фэн, принеси приборы для письма.

— Расписку? Я не знаю — как, — испугался Го-гуан, чувствовавший себя неловко под решительным взглядом Цзюе-миня и поэтому робко отговаривавшийся.

— Дядя говорит, что ты — гордость современной науки. А ты даже расписку не умеешь написать, — усмехнулся Цзюе-минь. — Вот что, Го-гуан, не надейся на то, что в доме Чжоу народа мало, а дядя — глуп. В семье Гао люди найдутся.

— Скажи мне все-таки, Го-гуан, чем вы руководствовались, бросив гроб Хой без присмотра в кумирне? Она же ничем не нарушила порядков в вашем доме. За что же вы так ненавидите ее? — гневно допрашивала госпожа Чэнь.

— Чем руководствовались? Да разве вы не знаете, тетя? — взволнованно подхватил Цзюе-минь. — Они просто презирают семейство Чжоу. Во всяком случае, не из-за денег же. А то с чего бы им не похоронить свою невестку.

— Ты не имеешь права водить нас за нос, Го-гуан, — возмущался Цзюе-синь, — надо быть честнее. Если опять думаешь увильнуть без расписки, то это не выйдет — мы тебя не выпустим. Хочешь тяжбу завести? Что ж, мы не против.

Го-гуан, чувствовавший себя виноватым, не мог противостоять этому нажиму; еще минута-нон капитулировал бы. Но он решил сделать последнюю попытку и уклончиво проговорил:

— Отец уже все это продумал, а я здесь не распоряжаюсь. Вот доложу отцу, тогда поговорим.

— Этот пустяк ты и сам мог бы решить. Если ты согласишься, твоему отцу нечего будет возразить. Мы требуем от тебя расписку только потому, что ты сам уже много раз увиливал и не держишь своего слова. Без расписки мы теперь тебе не поверим, — упрямо возражал Цзюе-минь. Его презрительный взгляд, казалось, достигал до самого сердца Го-гуана.

Выхода не было. Го-гуан был в смятении. Оказавшись не в силах противостоять им, он покорился своей участи.

— Напишу, напишу, — бормотал он, разворачивая бумагу и беря кисть и тушечницу, которые уже принесла Цуй-фэн. Но в голове у него была такая сумятица, мысли так неожиданно возникали и столь же неожиданно исчезали, что он не мог ухватиться ни за одну из них. Однако враждебные взгляды плотной стеной окружали его. И скрепя сердце ему пришлось нацарапать что-то на листке бумаги. Он никогда не был силен в эпистолярном стиле, а сейчас тем более, так как даже не имел времени взвесить свои выражения. Правда, после одной-двух фраз он положил кисть и задумался, но в результате его расписка изящностью стиля так и не блистала, хотя смысл написанного был совершенно ясен: в течение следующего месяца он обещает устроить похороны, а точный срок сообщит семейству Чжоу.

— Этого достаточно? — И Го-гуан передал расписку Цзюе-синю.

Тот взял ее, негромко прочитал и, бросив на автора ее презрительный взгляд, подумал: «И это — талант для дяди». Затем передал расписку старой госпоже Чжоу:

— Посмотрите, бабушка, достаточно?

Расписка стала переходить из рук в руки: от старой госпожи Чжоу к госпоже Чэнь, от той — к Цзюе-миню. Последний, прочитав записку, довольно улыбнулся и обратился к брату:

— Так и сделаем, Цзюе-синь. А расписка пусть хранится у бабушки. — И вернул ее старой госпоже Чжоу.

— Теперь мне можно уйти? — Го-гуан приподнялся и робко посмотрел на Цзюе-синя.

Тот обменялся быстрым взглядом с братом и, улыбнувшись, ответил:

— Что ж, все сделано. Бабушка, вы ничего не хотите больше сказать? — взглянул он в сторону старой госпожи Чжоу.

— У меня ничего нет. Раз Го-гуан согласен, я удовлетворена. Я только волнуюсь, что нам пришлось сегодня задержать его слишком долго, — добавила она, переходя на более миролюбивый тон.

— Хорошо. Цуй-фэн, пойди скажи, чтобы подавали паланкин Го-гуану, — приказал Цзюе-синь, в свою очередь вставая и кивнув Го-гуану.

У того появилось выражение радостного облегчения, как у человека, избежавшего большой опасности, и, не испытывая ни малейшего желания оставаться здесь хотя бы на минуту, он поспешно распрощался и ушел. Цзюе-синь и Цзюе-минь молча проводили его до первой гостиной. Глядя на пришибленный вид гостя, втянувшего голову в плечи и красного, как рак, Цзюе-минь еле удерживался от смеха.

Когда братья вернулись в комнату старой госпожи Чжоу, старуха со слезами на глазах принялась благодарить Цзюе-синя:

— Спасибо, Цзюе-синь. Все сделали благодаря тебе. А то пришлось бы костям внучки гнить в этой кумирне.

Глаза Цзюе-синя покраснели; опустив голову, он не совсем уверенно говорил:

— Это — план Цзюе-миня. Боюсь, как бы Го-гуан не передумал…

— Не беспокойся, бабушка. Он не передумает, — уверенно заговорил Цзюе-минь. — К вашей семье у него неприязни нет, да и сестра, когда была жива, ничем его не обидела. С чего бы ему отказываться От похорон? По-моему, дядя сам испортил все дело. Если бы сегодня послушались его, опять не было бы никакого толку. — Высказавшись, Цзюе-минь почувствовал облегчение. Лично к дяде он не питал никакой неприязни, но ненавидел все, что тот делал.

Цзюе-синь в удивлении взглянул на брата. Но, совершенно неожиданно для него, старая госпожа Чжоу ответила Цзюе-миню:

— Я тоже так считаю. Все испортил только он. Мало того, что он погубил Хой, он еще испортил жизнь Мэю. Эх, себя мне винить надо. Пойми я пораньше — разве случилось бы все это…

И на ее старческом лице промелькнуло раскаяние.

27

Однажды, сидя после обеда в своей комнате за книгами, Шу-хуа вдруг услышала доносившийся из кухни шум — ссорились старая повариха Се и кормилица Ян.

— Вот напасть! Каждый день какие-нибудь ссоры — прямо покою нет, — пробормотала Шу-хуа и, стараясь не обращать внимания на шум, попыталась вновь переключиться на чтение. Но нет! Сосредоточиться не удалось, и труднопроизносимые, не очень понятные слова из учебника географии никак не хотели укладываться в голове — все время мешал шум из кухни. Наконец, он стал просто надоедать и вывел ее из терпения. Духота в комнате усилила ее раздражение.

Вошла Ци-ся. Увидев Шу-хуа с книгой в руках, она удивилась:

— Как это вы можете читать, барышня? Ведь от этого крика голова трещит!

— Из-за чего они ссорятся, Ци-ся? — Пользуясь случаем, Шу-хуа закрыла книгу.

— Ругаются почем зря, ничуть им людей не стыдно, — недовольным тоном ответила Ци-ся. — И, можно сказать, ни из-за чего. Только что шутили и вдруг ни с того ни с сего начали ругаться. Кормилица — та всегда очень раздражительна, мы все боимся задевать ее. Чуть что не по ней — сразу ругаться.

— Не рассказывай мне об этом. Лучше позови ко мне Шу-чжэнь, — перебила ее Шу-хуа. И, когда служанка приготовилась идти, добавила: — Я буду ждать ее в комнате Цзюе-синя.

— Понятно. — Ци-ся повернулась, но у самых дверей остановилась: — Барышня, только что старая госпожа приказала Хуан-ма развести желатину — собирается делать холодное желе.

— Иди. иди, лакомка, — улыбнувшись, поторопила ее Шу-хуа.

После ухода служанки Шу-хуа долго глядела на учебник, не зная, на что решиться. Вдруг из кухни донеслась такая отборная брань, что Шу-хуа вздрогнула. Но это ускорило ее решение: она бросила книгу на стол и спокойным шагом вышла из комнаты.

Когда она шла по двору, сзади на нее налетел Цзюе-ин: он бежал так быстро и так неожиданно появился из-за угла, что не заметил сестру.

Увидев мальчишку, Шу-хуа быстро схватила его за руку и сердито произнесла:

— Кто это за тобой так гонится, что ты даже дороги не разбираешь?

— Я, правда, не заметил тебя, Шу-хуа. Разбежался и остановиться не мог, — хитровато улыбаясь, посмотрел на сестру Цзюе-ин; лицо его раскраснелось; он был в белой курточке с воротничком, который в данный момент был распахнут; запах его разгоряченного тела бил Шу-хуа прямо в нос.

— Почему ты носишься здесь, вместо того чтобы заниматься в кабинете?

Цзюе-ин посмотрел на державшую его руку сестры, и глазки его забегали:

— Шу-хуа, сегодня очень жарко. Ты бы отпустила меня, обоим не так жарко будет, а? — Не говоря ни слова, Шу-хуа брезгливо выпустила его руку из своей. Цзюе-ин притворно помахал рукой и спокойно продолжал: — Очень уж жарко. Все отдыхают. И учитель разрешил мне побегать.

Было ясно, что он лжет, и Шу-хуа принялась отчитывать его:

— Опять обманываешь! Ведь недавно тебе попало. Не присмотри за тобой два-три дня, так у тебя опять спина чешется.

Цзюе-ин ухмыльнулся и, покосившись на сестру, самодовольно произнес:

— Ты лучше не утруждай себя, сестра. Даже отец говорит, что со мной не стоит связываться — он понимает, что меня уже не переделать. Даже он уступает мне. А ты сестра, всегда идешь против меня. Ведь ты в конце концов нам чужая, что же ты лезешь в дела семьи Гао? И что пользы от того, что ты враждуешь со мной? Давай лучше я тебе утащу грецких орехов, ладно? Там как раз собирают их.

— Фи! Слушать не хочу. Мне нет дела до тебя. Поступай, как знаешь. Может, нищим станешь.

— Нищим? Ну и выдумала же! — ничуть не оскорбился Цзюе-ин и так же беззаботно продолжал: — Нет, с моей ловкостью я так добывать себе пропитание не буду. Денег у папаши много, неужели на меня не хватит? Я, сестра, забочусь о тебе: как бы не пришлось тебе унижаться, если у тебя муж нищий будет. Я тебе от души орехов предлагаю: ты — моя старшая сестра, а я — твой брат. Обижусь, если не возьмешь.

— Хватит болтать! А то, смотри, как бы я тебе язык не оторвала. Убирайся, не хочу я твои гнусности слушать, — не выдержала Шу-хуа и вся покраснела от гнева.

— Ну, зачем же отрывать мне язык? А как же я буду есть без языка? А не буду есть — значит умру с голоду. Ах, я бедный… Не придется ли тебе, сестра, в суд идти, если я умру с голоду?… — кривлялся Цзюе-ин. Шу-хуа не дала ему кончить:

— Замолчишь ты или нет? Где ты только выучился этому! Смотри, а то ведь попадет. — Она замахнулась, чтобы дать ему пощечину.

Однако глаза его были быстрее, чем ее движения; он моментально отпрянул в сторону и бросился бежать, но, выбежав из прохода между флигелями, остановился и захихикал в сторону Шу-хуа:

— Э, да ты недотрога. Я и сказал-то всего два слова, а ты уже «расцветилась».

— Что это за жаргон? Я не понимаю, — вскипела Шу-хуа.

— Это значит «загорелась». Вон лицо-то как запылало. Ишь какая симпатичная стала! — подзуживал ее Цзюе-ин и, не дав ей раскрыть рта, закончил: — До свиданья, сестра, я занят. Простите, что покидаю вас. — Он сложил в приветственном жесте руки и тут же скрылся.

Остановившись у дверей комнаты Цзюе-синя, Шу-хуа долго не могла прийти в себя от гнева. Немного успокоившись, она сказала самой себе: «И зачем я с ним связалась! Ведь хорошо знаю, что от разговоров с такими людьми толку не бывает».

В это время подошли Шу-чжэнь и Ци-ся.

— С кем это вы разговариваете, барышня? — удивилась Ци-ся.

Шу-хуа улыбнулась:

— С кем? С Цзюе-ином. Выругала его. Вывел меня из терпения.

— А вы напрасно вмешиваетесь, барышня. Хорош барчук или плох — это уж забота господина Кэ-мина. Он и господина Кэ-мина не слушается. Что толку говорить с ним? — ласково пожурила служанка свою молодую хозяйку.

— Ты, кажется, собираешься меня воспитывать? — улыбнулась Шу-хуа. — Я и сама так думала. Но когда встретила его в таком виде да послушала, как он выражается, так даже я — на что уж спокойная — и то разозлилась. Ну, ладно, не будем больше о нем. Проводи-ка меня и Шу-чжэнь в сад.

— Хорошо, только я пойду возьму чего-нибудь вкусненького, — обрадовалась Ци-ся.

— Не нужно, мы же недавно обедали, — остановила ее Шу-хуа. Но тут же, вспомнив о чем-то, прибавила другим тоном: — Принеси лучше веер из моей комнаты. Мы подождем тебя в комнате Цзюе-синя.

Шу-чжэнь, стоявшая рядом, молча обмахивалась маленьким веером. Ненакрашенное лицо ее было бледно, брови сдвинуты, глаза чуть-чуть припухли — так бывает у человека после сильного Опьянения. Шу-хуа заметила ее состояние и заботливо, тихим голосом спросила:

— Почему ты молчишь, Шу-чжэнь? Опять что-нибудь произошло?

— Войдем в комнату, Шу-хуа, — грустно сказала Шу-чжэнь, не отвечая на вопрос. Они вошли в комнату и остановились у письменного стола.

— Почему ты мне не скажешь, Шу-чжэнь? — мягко обратилась Шу-хуа к сестре. — Я вижу, что ты опять чем-то расстроена.

— Чунь-лань сегодня опять побили, и мама оставила ее без обеда. — У Шу-чжэнь дрогнул голос.

— Опять ей не повезло. И надо же, чтобы она попала к такой хозяйке, — недовольно сказала Шу-хуа и принялась успокаивать сестру:

— Но тетя уже остыла и не будет придираться к тебе. Так что ты не думай об этом.

— Цзюе-ши сегодня отдали Чэнь итай. Мама говорит, что госпожа Ван оставила ее в дураках. Мама сегодня с утра не в духе, закрылась в своей комнате и еще не выходила. За обедом и мне попало, а ведь я не сделала ничего дурного, — жаловалась Шу-чжэнь.

— Тетя совершенно не права. Почему она во всем обвиняет тебя? — вспылила Шу-хуа и тут же вновь успокоила сестру: — Не бойся, Шу-чжэнь, я что-нибудь придумаю и не дам тебя в обиду.

Шу-чжэнь благодарно взглянула на сестру, но покачала головой:

— Мне почему-то страшно, Шу-хуа. Хой умерла, Шу-ин ушла из дому, семья с каждым днем тает. — На лице ее вдруг появился страх. — Ты, очевидно, тоже уйдешь. И Цинь уйдет. Вы уйдете, а я останусь здесь одна. Боюсь думать, я, пожалуй, не вынесу этого и умру.

В это время вышла Ци-ся с веером и корзинкой орехов и семечек. Услыхав слова Шу-чжэнь, она вздрогнула.

— Как ты можешь говорить так, Шу-чжэнь! — вырвалось у Шу-хуа. — Такая молодая и говоришь о смерти. Не стыдно тебе? — ласково упрекнула она сестру, нежно гладя ее по голове. — Я тебя не оставлю. Когда я смогу что-нибудь сделать, я обязательно подумаю о тебе. — От возбуждения она совсем забыла, что у нее нет никакого плана на будущее, так как ею всегда владела одна мысль: «Я сама буду распоряжаться собой».

Прильнув к сестре, Шу-чжэнь слабо улыбнулась:

— Я знаю, что ты меня не оставишь. Но я буду только обузой для тебя, от меня будет мало пользы. Ведь я, с моими ногами, даже бегать не могу. (И она грустно взглянула на свои ноги.) Правда, если бы мама хоть чуть-чуть дала мне свободы и если бы они ссорились хоть немного поменьше, — снова нахмурилась она, — то я, пожалуй, смогла бы перенести все это. Мне особенного счастья не нужно. Я знаю, что я на него не имею права…

— Давай не будем говорить об этом, Шу-чжэнь, — перебила ее Шу-хуа. — Пойдем. Послушай лучше, как красиво поют цикады. К чему этот невеселый разговор? Пойдем на пруд, посмотрим цветы лотоса.

Словно в подтверждение слов Шу-хуа цикады запели так звонко и так стройно, что звук этот напоминал безмятежно льющуюся песню, которая то звучала сильнее, то затихала и даже, казалось, имела определенный ритм. Вызывая ощущение отрешенности от всего окружающего, пение это постепенно возвращало успокоение напряженным нервам н бодрость усталому телу.

Шу-чжэнь больше не жаловалась; она дала Шу-хуа увести себя в сад. Ци-ся шла рядом с ними.

Здесь был уже другой мир: прохладный воздух; пышно растущие цветы и деревья; ни ненавистных лиц, ни грубых голосов, ни ссор, ни огорчений; какие-то пичужки, то в упоении заливающиеся трелями, то порхающие с ветки на ветку — все говорило о свободе и независимости…

Выйдя на свободное от деревьев место, девушки увидели искусственную горку, покрытую стеблями вьюнка, высокие сосны, также обвитые вьюнком, а среди красивых листьев тут и там виднелись розовые колокольчики цветов. Некоторые цветы уже начали вянуть. Девушки прошли еще немного вперед, обогнули два искусственных холмика и увидели раскинувшуюся зеленым ковром, прелестную лужайку.

— Давай отдохнем здесь, — попросила Шу-чжэнь, у которой уже ныли ноги.

— Ты не можешь идти? Тогда посидим, — согласилась Шу-хуа, достала платок и, расстелив его, уселась первой, обмахиваясь веером. Шу-чжэнь с облегчением села вслед за ней, растирая руками ноги. Ци-ся раскрыла свою корзиночку, поставила перед ними, а сама пристроилась неподалеку от них, грызя орехи, которых набрала полную пригоршню. Все трое молчали, спокойно любуясь чудесным пейзажем, вливавшим бальзам в усталые души и пробуждавшим в них лучшие чувства, и наслаждались тем ощущением покоя, которое возникает у человека, когда он не чувствует, что совершенно свободен. Особенно стремилась к этому Шу-чжэнь: ей начинало казаться, что какой-то прозрачный родник омывает ее взбудораженный мозг, что туман перед ее глазами рассеивается.

— Хорошо бы поспать — здесь уж никто не потревожит, — как будто самой себе сказала Шу-хуа, которую, по-видимому, убаюкивало стрекотание цикад поблизости.

— А мне бы хотелось целый день пробыть здесь одной, и чтобы они все обо мне забыли, — мечтательно произнесла Шу-чжэнь, но тут же безнадежно покачала головой: — К сожалению, это невозможно. Мама не пустит меня, и потом мне одной немножко страшно.

— Почему ты всего боишься? От этого страха — все твои беды, — энергична начала Шу-хуа. — Поучилась бы отчаянности у меня — я ничего не боюсь. Ничего! Пойми: чем больше ты боишься, тем больше тебя будут обижать…

Она не кончила; услышав шепот Ци-ся: «Барышня!», она умолкла и вопросительно, посмотрела на служанку.

— Там кто-то ходит, — предупредила Ци-ся, — по-видимому, нас подслушивают.

Шу-чжэнь сразу изменилась в лице; родник, освежавший ее голову, сразу иссяк. Опять над ее головой сгустились тени прошлого.

— Чего ты боишься, дурочка? Пусть подслушивают — я не боюсь. Мы разговариваем о своем, и никакого преступления здесь нет, — беззаботно отвечала Шу-хуа, взглянув туда, куда указывала Ци-ся. Она увидела, что за холмиком мелькнули две фигуры, и по цвету платьев сразу определила, кто это мог быть. — Не бойся, — успокоила она сестру, — это Чэнь итай. Наверное, она сегодня в хорошем настроении, вот и пришла поразвлечься в сад. Не будем обращать на нее внимания.

Из-за другого холмика появилась госпожа Ван. Ци-ся и Шу-чжэнь посмотрели на Шу-хуа. Не двигаясь с места, Шу-хуа тихо обратилась к ним:

— Не обращайте внимания. Когда подойдет, поздороваемся — и все. — Несмотря на ее слова Ци-ся поднялась и встала позади сестер, решив, что осторожность не помешает.

Появилась и Чэнь итай; она тащила за собой Цзюе ши и, чуть-чуть наклонившись к мальчику, что-то говорила ему. Госпожа Ван подождала ее, и обе женщины вышли на лужайку вместе. Они были почти одинаковые — обе высокие, худые, только у госпожи Ван скулы выдавались побольше, а у Чэнь итай лицо было более вытянутое. Идя рядом, они разговаривали и смеялись; по-видимому, им было очень весело.

— Подумайте-ка! — негромко удивилась Ци-ся. — Ведь это — два заклятых врага. С чего бы это они сегодня так подружились?

— Чего же тут странного? Ведь Цзюе-ши отдали Чэнь итай! — презрительно сказала Шу-хуа. — Всё денежки делают, — добавила она.

— Даже как-то не верится: ведь пожилые женщины, а не дети… — скептически пробормотала Ци-ся.

— Молчи, услышат, — осторожным шепотом остановила ее Шу-чжэнь и, видя, что женщины смотрят в их сторону, испуганно привстала. Одна Шу-хуа осталась сидеть, спокойно помахивая веером.

— Бабушка, возьми меня завтра в театр, — вдруг, обрадовавшись чему-то, громко обратился Цзюе-ши к Чэнь итай, смотря на нее во все глаза и обеими руками держа ее за руку.

— Ладно, ладно, внучек. Завтра же свожу тебя. И пойдем в большой магазин, купим что-нибудь, — широко улыбнулась Чэнь итай; во взгладе ее светилась любовь одинокой старухи к внуку.

Стоявшая рядом госпожа Ван довольно улыбнулась. При виде этой улыбки Шу-хуа недовольно прошептала:

— Что-то тетя сегодня очень довольна!

Боясь, что тетка услышит замечание Шу-хуа, Шу-чжэнь громко приветствовала госпожу Ван:

— Здравствуйте, — затем поздоровалась с Чэнь итай. Шу-хуа тоже поздоровалась с ними, но осталась сидеть.

Обе женщины кивком головы ответили на приветствие. Госпожа Ван, оглядев Шу-хуа, холодно усмехнулась. А Чэнь итай, готовая ужасаться по любому поводу, всплеснула руками:

— Шу-хуа, почему ты сидишь на земле? Неудобно, если слуги увидят. Скажите, права я или нет, — обратилась она к госпоже Ван.

— Ничего, ведь ей не привыкать. Для нее это — пустяки. Пожалуй, она еще смеяться станет над вашими словами, Чэнь итай, назовет нас упрямыми старухами, — съязвила госпожа Ван.

Шу-хуа видела^ каким взглядом обменялись женщины, и поняла, что сегодня они спелись. Ее так и подмывало взорваться. Но она сразу подавила раздражение и, сделав вид, что не расслышала, непринужденно ответила:

— Очень жарко сегодня. Мы устали — вот и отдыхаем. Здесь нас никто не увидит.

— Никто не увидит? Да прислуга всегда по саду шляется. Что если встретитесь с ними? Если бы дядя Кэ-мин или Кэ-ань увидели тебя, они бы тебе показали, как нарушать правила приличия, — с притворным негодованием сказала Чэнь итай, раздраженная непочтительностью Шу-хуа и рассчитывавшая на помощь стоявшей рядом госпожи Ван для того, чтобы хоть на словах расправиться с Шу-хуа.

Больше Шу-хуа не могла терпеть. Негодование отразилось на ее лице, и она вызывающе бросила:

— Дело выеденного яйца не стоит! Чего вы так расходились? У нас в доме и без этого часто нарушают правила приличия. Не думаю, чтобы у дядей было время обращать внимание на такие пустяки. Они даже в важные дела не вникают!

Чэнь итай изумленно уставилась на нее и умолкла, не в силах произнести ни слова. Госпожа Ван изменилась в лице; на миг оно стало пугающе злым, но тут же приняло фальшиво добродушное выражение, сквозь которое все же просвечивало неудовольствие; голос ее был полон сарказма:

— Сильно сказано, Шу-хуа! Говоришь, что у нас в доме есть какие-то нарушения приличий, а дяди не вникают! Что ж, может быть, ты объяснишь свою мысль?

Взволнованная Шу-чжэнь незаметно подталкивала Шу-хуа и взглядом умоляла ее не ссориться с теткой. Ци-ся, находя слова Шу-хуа справедливыми, тем не менее беспокоилась за нее. Только сама Шу-хуа, беззаботно и вызывающе глядя в уставившиеся на нее глаза, отвечала с неменьшим сарказмом:

— Про домашние дела, тетя, даже я не берусь рассказать — вы сами все знаете. Что касается дяди Кэ-аня, то мы его дома почти не видим. Где же ему взять время на такие пустяки! Недавно Цзюе-синь видел, как он в магазине «Синьфасянь» покупал материю для Чжан Би-сю. Говорят, на сто юаней с лишним. А я-то уж было подумала, что это он вам купил.

Лицо Ван исказилось — казалось, брань сейчас вырвется из ее горла. Но она тоже справилась с собой и только вздохнула. Теперь Чэнь итай, рассчитывая на выгоду в дальнейшем, пришла на помощь госпоже Ван.

— Ты бы попридержала язычок, Шу-хуа. Как это ты можешь говорить о родном дяде такие пакости? Он же старше тебя. Это он может сделать тебе замечание, а ты ему — нет. Может быть, ты даже этого правила вежливости не знаешь?

— Не понимаю, Чэнь итай, к чему вы клоните, — зло улыбнулась рассерженная Шу-хуа. — Я никаких пакостей о дяде не говорила. Кто же в доме не знает, что он покупал материю для Чжан Би-сю? Разве это неправда? Разве сама тетя Ван не видела, как он приглашал Чжан Би-сю отобедать с ним в саду? Вы же, Чэнь итай, сами там были. Скажите, это — тоже пакости? — Она сердито и вместе с тем развязно помахивала веером.

Длинное лицо Чэнь итай искривилось от злобы. Она уже раскрыла было рот, чтобы прибегнуть к последнему средству спора — к паре отборных ругательств, — но ее перебила госпожа Ван.

— Пакости или не пакости — племяннице до этого не должно быть дела! — сердито закричала она и, не желая больше спорить с Шу-хуа, потянула Чэнь итай за рукав: — Что говорить о приличиях с человеком, который сам их не знает! Она кого хочешь выведет из терпения!

Теперь Шу-хуа поднялась; лицо у нее стало каменным. Некоторое внешнее уважение к ним, которое ей, обычно с большим трудом, все же удавалось сохранять, теперь было уничтожено их словами. Не скрывая своего раздражения и ничего уже больше не опасаясь, она сама перешла в атаку:

— Что это вы толкуете насчет приличий, тетя? А позвольте вас спросить: приглашать в дом к обеду актеришек, когда еще не кончился срок траура по отцу, это что, тоже прилично? — Презрительно и бесстрашно она смотрела прямо в лицо госпоже Ван.

— Шу-хуа, помолчи, — испуганно уговаривала (вернее сказать, умоляла) ее Шу-чжэнь, боявшаяся, что Шу-хуа накличет на свою голову какую-нибудь беду. Она сочувствовала Шу-хуа, но не понимала ее и не могла помочь ей.

— А ты, племянница, пойди и скажи это самому дяде Кэ-аню. Прилично или нет — не тебе об этом рассуждать. Ты не очень-то воображай — вот что я тебе скажу. А то даже старших ни во что не ставит! Смотри, как бы я твоей матери не пожаловалась. Пусть проучит тебя как следует! — Все это было сказано на ветер, так как госпожа Ван редко поддавалась своему гневу и всегда, даже в пылу раздражения, не теряла способности рассуждать здраво; она не стала бы необдуманно прибегать к пустым угрозам для самозащиты. Но сегодняшнее чудовищное, как ей казалось, оскорбление и вызов, брошенный ей, вывели ее из равновесия; она не могла спокойно обдумать, какой ей сделать шаг для того, чтобы сломить противника. Она знала, что за противник перед ней, знала, что обычным оружием ей не поразить Шу-хуа — она уже однажды потерпела поражение, когда попыталась применить это оружие против Цзюе-миня. Поэтому в данный момент ей ничего не оставалось, как бросить наудачу несколько угроз, отступить под их прикрытием, а затем исподволь обдумать меры отмщения.

— Пойдемте, госпожа Ван. Непременно нужно сказать ее матери. Уж если за это ее не накажут, тогда где же правда? Ну и молодежь пошла — в наше время такой не было. Когда старый господин был жив, он такого не прощал, — рассуждала вслух Чэнь итай, с ненавистью глядя на Шу-хуа.

— Пойдемте, барышня, — позвала Ци-ся, чуть не плача от волнения.

Неожиданно Шу-хуа вспомнила, как поступил когда-то ее брат, Цзюе-хой. Ее озарила смелая мысль. Она не собиралась отступать, нет; наоборот, она хотела пустить в ход свой воинственный пыл. Гнев и раздражение лишь придали ей энергии. Она вся горела, лоб покрылся бисеринками пота. Но ей был по душе этот прилив энергии. Она шагнула к Чэнь итай и не спрашивала, а скорее допрашивала ее:

— Раз уж ты заговорила о старом господине, Чэнь итай, то я тоже кое-что вспомнила. Может быть, ты скажешь, отчего умерла жена Цзюе-синя? Не твоих ли рук это дело? Ты — настоящий оборотень! И еще хватает бесстыдства разглагольствовать здесь! Так слушайте — я вас не боюсь. Я не позволю, как Цзюе-синь, оскорблять себя. Не считайте, что другие хуже, чем вы, и не пробуйте выкидывать со мной ваши штучки!

Не успели госпожа Ван и Чэнь итай ответить, как раздался голос Цзюе-миня. Он шел из беседки и еще издалека услышал ссору. При последних словах Шу-хуа он был уже рядом с ней и слышал все. Ее ораторский пыл, которого он никак не мог ожидать от нее, доставил ему полное удовлетворение. Он знал положение в семье, знал характеры и качества представителей старшего поколения и считал, что может постепенно справиться с ними. Дождавшись, пока Шу-хуа кончит, он тут же вступил в разговор, так что Чэнь итай и госпожа. Ван не успели раскрыть рта.

— Что ты с ними ссоришься, Шу-хуа? Жуй-цзюе мертва, зачем вспоминать это? Пойдем лучше в беседку. — Он взял Шу-хуа за руку. Шу-чжэнь тоже помогла ему уговорить Шу-хуа.

— Цзюе-минь! — гневно позвала госпожа Ван. Остановившись, Цзюе-минь что-то пробурчал и недовольно взглянул в сторону тетки, ожидая, что она скажет. — Ты не слышал, что тут только что говорила твоя сестра? — угрожающе начала та. — Вы плохо за ней смотрите. Она обругала и меня, и твоего дядю, Кэ-аня, и Чэнь итай. Я допускаю, что она еще молода и не понимает, что делает. Я не стала спорить с ней, но вашей матери и вашему старшему брату я пожалуюсь. Ведь я ее не ругала, а она на меня напустилась. Хорошенькую дочь твоя мамаша воспитала! Вот я спрошу у матери, можно ли так себя вести!

— Вот и спрашивайте маму, тетя. Я ведь тоже в приличиях не разбираюсь, — холодно ответил Цзюе-минь.

Чэнь итай, услышав от Шу-хуа такое явное обвинение, была вне себя от злости. Ее длинное, узкое лицо налилось кровью, в груди пылал гнев, и от волнения она некоторое время не могла произнести ни слова. Ее полный ненависти взгляд неотступно следовал за Шу-хуа. Но даже сейчас она не забывала, кто она такая. Она знала, что ее сила — не в ее положении в доме, а в интригах и хитростях (вернее, в интригах и мелком коварстве). Прямой бранью она не могла уязвить Шу-хуа, поэтому нужно ждать случая, чтобы нанести удар из-за угла. Но после того как старый господин покинул этот мир, так всегда любивший ее, она не могла свободно пользоваться даже этим оружием. Без его поддержки эта женщина сразу лишилась своей силы. Она надеялась было найти поддержку в лице Ван и использовать ее влияние для борьбы с Шу-хуа. Но теперь ей стало ясно, что этим путем результата не добиться. Брань не подействует на Шу-хуа — девушка все так же гордо стояла перед ней, не выказывая ни малейшего намерения склонить голову. Вдруг Чэнь итай подумала о Цзюе-хое, который был в далеком Шанхае. Когда-то он оскорбил ее, но только позднее она придумала, как отомстить ему. Именно об этом и говорила сейчас Шу-хуа. Можно сказать, что она косвенным путем повредила Цзюе-хою. Теперь ей поперек пути стала Шу-хуа-девушка, которую подчинить было так же нелегко, как и ее старшего брата, Цзюе-хоя. Натуру Шу-хуа она знала давно и понимала, что остается лишь терпеливо ждать случая для того, чтобы осуществить свою месть. Но молчать перед этими людьми она тоже не могла; ей уже чудилось, что Ци-ся про себя издевается над ней, что на лице Шу-хуа появляется пренебрежительная усмешка (на самом деле Шу-хуа и не улыбалась — ее покрасневшее лицо выражало только ненависть и презрение). Ответить на удар во что бы то ни стало! Не позволить безнаказанно оскорблять себя! Показать нм, что ее нельзя затрагивать безнаказанно! Понимая, что слова если и не принесут ей славы, то во всяком случае не повредят, она, видя, что Цзюе-минь закончил, и не ожидая, пока он уйдет, перехватила инициативу, лицо ее было по-прежнему искажено гневом:

— Я хочу тебя спросить, Цзюе-минь, как человека понимающего. Вот Шу-хуа обозвала меня оборотнем, сказала, что ваша золовка умерла какой-то непонятной смертью, что это я убила ее. Но это же вздор!

— Сама ты городишь вздор! — успела вставить Шу-хуа.

— Я сейчас пойду и поговорю начистоту с вашей мамашей — я не я, если не заставлю Шу-хуа принести извинения. Кто она такая? По какому праву она ругает меня? Даже ваш отец, когда был жив, и то ни разу не ругал меня. Кому не известно, что ваша золовка умерла от трудных родов? Такая уж ее доля. А я при чем?…

Цзюе-минь не мог больше допустить, чтобы она продолжала; терпение его истощилось, и, брезгливо нахмурившись, он перебил ее. Говорил он серьезно; голос еще повиновался ему:

— Чэнь итай, прошу вас больше не говорить о смерти Жуй-цзюе. Почему она умерла — вам лучше знать. Если бы вы не говорили ей о каком-то «бедствии от света нечистой крови», если бы тетя Ван и тетя Шэнь вслед за вами не повторяли разную чепуху и не выгнали Жуй-цзюе за город — разве она умерла бы? Не знаю, почему никто в семье этого не понимает. Я этого никогда не забуду. — Он замолк. Никто (в том числе Чэнь итай и госпожа Ван) не проронил ни звука. Все со страхом смотрели прямо ему в лицо, не зная, каких еще ужасных слов может наговорить он, но никто не решился перебить его, таким сильным, решительным и гордым казался он им сейчас. Гнев Шу-хуа уступил место доверию к брату — это было видно по ее лицу; она испытывала глубокое удовлетворение. Ци-ся было немного страшно и вместе с тем радостно, так как она видела, в каком затруднительном положении оказались Чэнь итай и госпожа Ван. Шу-чжэнь несмело поглядывала на брата: в этот момент она испытывала уважение к нему, но то боялась, что он сделает что-нибудь ужасное, то опасалась, как бы ему не пришлось расплачиваться. А Чэнь итай и госпожа Ван были словно подавлены какой-то неведомой силой: им никогда еще не приходилось видеть такого прямого взгляда и такого выражения лица; этот взгляд и эта мимика смущали их, и они могли защищаться только глупыми ругательствами и то вполголоса. Цзюе-ши давно сбежал на пруд. Его исчезновение осталось незамеченным как для матери, так и для его новой бабки.

— Уважение нужно заслужить своими поступками, — продолжал Цзюе-минь. — Если человек не умеет постоять за себя, если он не обладает чувством справедливости, если у него черная душа — такого человека я уважать не буду, все равно, старше меня он или нет. Такие люди давно уже потеряли право называться «старшими». О каких приличиях, о каких правилах поведения могут говорить люди, которые готовы убить человека всякой чертовщиной и небылицами вроде «бедствия от света нечистой крови»? Да ведь они сами ничего не знают! — Он снова с угрозой во взгляде посмотрел на обеих женщин, затем уверенно и гордо продолжал: — Я все сказал. И посмотрим, кто посмеет тронуть меня хоть пальцем! — Кончив говорить, он, не медля ни секунды, взял Шу-хуа под руку и со словами: «Пойдем, сестра», молча направился с ней к беседке, не обращая никакого внимания на женщин, которые, как он знал, были готовы извергнуть на него целый вулкан самых страшных проклятий. Шу-чжэнь и Ци-ся последовали за ними. По пути к пруду Цзюе-минь слышал, как женщины громко ругались и звали Цзюе-ши. Он не выдержал и довольно улыбнулся, нарушив тем самым подавленное молчание всех трех девушек.

28

Госпожа Ван и Чэнь итай нашли Цзюе-ши на берегу пруда. Завидев их, мальчик бросился к Чэнь итай, радостно крича:

— Бабушка, я хочу листья и коробочки лотоса! — И снова уставился на поверхность пруда, где плавало много темно-зеленых мясистых листьев, среди которых гордо возвышались розоватые цветки лотоса и изредка — крошечные цветки лилий.

Оживление ее нового внука и его улыбающееся личико разогнали дурное настроение Чэнь итай. На лице ее заиграла улыбка, она взяла мальчика за руку, голос ее потеплел:

— Хорошо. Вот я велю Лао-чжао сорвать тебе цветов. А сейчас пойдем домой.

— Нет, я хочу сейчас… Сейчас, — заупрямился Цзюе-ши, вздернув губку и вырываясь из рук бабки.

Госпожа Ван, которой не на кого было излить свое раздражение, сделала сердитое лицо и сказала строго:

— Цзюе-ши, не упрямься. Или у тебя опять спина зачесалась? — Обычно она с ним так не разговаривала.

Цзюе-ши был избалованным ребенком и теперь, считая, что бабушка возьмет его под свою защиту, не думал слушаться матери. Несмотря на неожиданную угрозу, он по-прежнему твердил:

— А я хочу сейчас. А то домой не пойду. — Он вырвался из бабушкиных рук и бросился на землю.

Испуганная Чэнь итай наклонилась было поднять его, но ей не удалось. Госпожа Ван вдруг покраснела, оттолкнула Чэн итай в сторону, нагнулась, с силой оторвала мальчишку от земли и без долгих разговоров закатила ему оплеуху. Цзюе-ши завизжал, как поросенок под ножом. Подскочившая Чэнь итай схватила госпожу Ван за руку.

— И ты меня не слушаться? Паршивец! Я тебе покажу, что значит мать! — процедила госпожа Ван, пытаясь вырвать руку, чтобы еще раз ударить мальчишку.

Чэнь итай крепко обхватила ее, и, пользуясь благоприятным моментом, Цзюе-ши быстро спрятался за спину бабушки. Госпожа Ван сердито вырывалась, но Чэнь итай, разжав руки, быстро повернулась и прижала к себе мальчика. Это еще больше разозлило госпожу Ван, она снова подскочила к сыну и еще раз дала ему затрещину. Чэнь итай не выдержала.

— Не бейте его! — громко запротестовала она.

Госпожа Ван была ошеломлена. Она опустила поднятую было руку, но тут же раздраженно произнесла:

— Неужели я не могу побить собственного сына? — И вновь замахнулась.

Вытянутой рукой Чэнь итай остановила ее. Она тоже начала злиться:

— Вы же отдали мне его на воспитание, значит — он теперь мой внук.

— Такое воспитание мне не нравится, — не подумав, ответила госпожа Ван, желавшая насолить Чэнь итай.

— Не нравится? Уже все формальности закончены. Да как у вас язык поворачивается? — удивилась Чэнь итай. Затем, усмехнувшись, она постаралась переменить эту щекотливую тему: — Если вы хотите идти на попятную, тогда пусть нас рассудят Кэ-мин и Кэ-ань. Им виднее, кто прав.

От изумления госпожа Ван сначала не могла выговорить ни слова. Но тут же ее словно озарило, в голове пронеслось видение дома и толстой пачки акций. Недурная вещь! Понемногу она поняла, что ей нужно делать. Она подавила возбуждение; на ее потном лице появилась жиденькая улыбка.

— Чэнь итай, — обратилась она к старой наложнице безразличным тоном, — зачем быть такой вспыльчивой? Ты меня не поняла. Есть ли мне резон идти на попятную, если я отдала Цзюе-ши тебе? Просто он очень упрям. Должна же я иногда поругать или наказать его.

— Конечно. «Не бьет — значит, не любит», — с едкой иронией сказала Чэнь итай, бросив на госпожу Ван недоверчивый взгляд.

Брови у госпожи Ван взлетели вверх, ее сразу бросило в краску. Она пыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Закусив губу, она напряженно думала, и постепенно ее лицо стало расплываться в улыбке.

— Ты зря меня задеваешь, Чэнь итай, — уступчиво заговорила она, наконец. — Давай поговорим начистоту. Ведь тебе проку мало, если ты пойдешь против меня. Раз уж ты взяла на воспитание моего Цзюе-ши, то мы должны жить в согласии. Не стоит нам искать ссор друг с другом, как это бывало раньше.

Продолжая заботливо гладить Цзюе-ши по голове, Чэнь итай не сводила подозрительного взгляда с лица госпожи Ван. Услышав спокойный голос госпожи Ван, она кивнула головой в знак согласия — предложение было ей по душе. Руки ее все еще лежали на голове Цзюе-ши — ребенок словно соединял их. Теперь Цзюе-ши был источником ее благополучия, госпожа Ван уже не была ее врагом и без всякой гордости предложила ей руку мира. Вот оно, невозможное, — свершилось! И она в свою очередь улыбнулась, стараясь говорить как можно мягче:

— Вы уж не обижайтесь, госпожа Ван, на то, что я сейчас сболтнула. Я вижу, вы человек с понятием. Я вас прекрасно поняла. Я ведь сама всегда говорила:

«В нашем доме только вы человек справедливый». — В этом сказалась вся ее льстивая натура.

Эти слова успокоили госпожу Ван, — комплимент пришелся ей по душе. Видя, что Чэнь итай и не думает иронизировать, она улыбнулась в ответ, но так ничего и не сказала. Она заметила, что Цзюе-ши все еще, не поднимая головы, жмется к Чэнь итай, и мягко обратилась к нему:

— Ну, ладно, Цзюе-ши, не плачь больше, ты устал, наверное? Пойдем.

— Не бойся, маленький. Пойдем с нами, малыш, там скоро принесут еще грецких орехов. Будешь есть, сколько захочешь, — успокаивала его Чэнь итай, наклоняясь.

— Я хочу холодного желе, — надул губы Цзюе-ши, отодвигаясь от Чэнь итай и вытирая рукой глаза.

— Ладно, дам тебе желе, — уступила бабка и заискивающе добавила: — Вот вернемся, и пошлю кого-нибудь нарвать тебе лотосов.

— Не хочу я лотосов, — замотал головой мальчик. Опустил руку, которой вытирал глаза, и посмотрел на бабку: — Возьмешь завтра в театр?

— Теперь, конечно, возьму — ведь тебя сегодня обидели. А сейчас пойдем-ка лучше домой, — довольным голосом сказала старуха и взяла внука за руку.

— Сначала пойдем поищем госпожу Чжоу. — С этими словами госпожа Ван направилась к дому.

— Зачем она нам? — удивилась Чэнь итай; все ее мысли в этот момент были сосредоточены на Цзюе-ши, она не спускала с него глаз.

— Как? Ты уже забыла, что случилось? — изумилась госпожа Ван, не понимая, почему Чэнь итай спрашивает об этом.

— А-а… — сообразила Чэнь итай, и на лице ее появилась зловещая улыбка.

Вместе с Цзюе-ши обе женщины прошли через калитку, соединявшую двор с садом; когда они проходили под окном Цзюе-синя, там не было слышно ни звука, значит, Цзюе-синь еще не возвращался. Они направились прямо в комнату госпожи Чжоу.

Та как раз беседовала со старшей госпожой Чжан и Цинь. Гости, очевидно, пришли недавно, так как госпожа Чжан выслушивала рассказ госпожи Чжоу о последних событиях в доме Гао.

Чэнь итай и госпожа Ван вошли в комнату уже в воинственном настроении, намереваясь схватиться с госпожой Чжоу, но, неожиданно увидев гостей, приподнявшихся, чтобы приветствовать их, невольно оторопели; гневное выражение на их лицах сначала сменилось разочарованием, затем легкой краской смущения. С трудом изобразив на своем лице улыбку, они ответили на приветствие и присели, молча переглядываясь. Выражение лиц у них то и дело менялось.

Госпоже Чжан было невдомек, что творится у них в душе, но Цинь и госпожа Чжоу догадались, в чем дело. Госпожа Чжоу поняла, что пришли они, конечно, затем, чтобы вызвать ее на ссору, но, увидев госпожу Чжан, были вынуждены скрыть цель своего прихода. Это было ясно и для Цинь. Госпожа Ван и Чэнь итай никогда не питали особых симпатий к госпоже Чжан, но, зная ее прямоту, побаивались. В их поколении она была старше всех по возрасту; даже Кэ-мин, был моложе ее и разговаривал с ней с долей уважения (хотя и не слишком сердечно). А после случая с Си-эр она долгое время не появлялась в доме Гао. Хотя трещина со временем сгладилась, но о полном прощении не могло быть и речи. С ее прямотой считались в доме Гао даже такие люди, как госпожа Ван и Чэнь итай; они не рискнули бы излить перед ней свои чувства или раскрыть свои замыслы.

Госпожа Чжоу и Цинь подметили перемену в их настроении. Цинь не придала этому никакого значения, считая, что все это пустяки, госпожа Чжоу несколько забеспокоилась, хотя сделала вид, что не поняла цели их прихода. Разговаривая с госпожой Чжан, она то и дело бросала незаметный взгляд в их сторону.

Госпожа Чжан уже знала от госпожи Чжоу о том, что Чэнь итай взяла на воспитание Цзюе-ши, но ничего особенного не высказала по этому поводу. Видя, что Цзюе-ши, подобно всем избалованным детям, вертится около Чэнь итай и тихо выпрашивает что-то, она ограничилась кратким поздравлением.

Лицо Чэнь итай расплылось в широкой улыбке, и в разговоре с госпожой Чжан остатки ее гнева бесследно исчезли. В это время вошла младшая госпожа Чжан в сопровождении Цуй-хуань. Разговор оборвался, а когда вновь прибывшие обменялись поклонами с хозяевами и все вновь уселись, продолжался в другом направлении.

Вдруг занавеска на дверях дрогнула и из зала в комнату вошла госпожа Шэнь. Поздоровавшись со старшей Чжан (Цинь в свою очередь осведомилась о ее здоровье), она уселась на стул около двери. Чуть-чуть припудренное лицо ее выглядело обеспокоенным, покрасневшие глаза были полуприкрыты и опущены. Она одиноко сидела у двери — не смеялась, не разговаривала. «Почему она сегодня сама не своя?» — ломала голову старшая Чжан. Госпожа Чжоу, знавшая причину этого превращения, сочувствующе взглянула на госпожу Шэнь. А госпожа Ван, чувствовавшая себя победителем, не спускала глаз с этой жалкой маленькой физиономии, и ее острый взгляд, казалось, оставлял на ней следы.

Обе госпожи Чжан вели разговор о Кэ-мине; изредка вставляла слово-другое и госпожа Чжоу. Чэнь итай, наклонившись к Цзюе-ши, уговаривала его вести себя приличней, а мальчишка строил недовольные мины. Госпожа Ван молчала, но по ее лицу можно было угадать, что она о чем-то размышляет; иногда она бросала презрительный взгляд на госпожу Шэнь, которая выглядела совсем подавленной, расстроенной и растерянной и никак не откликалась на эти презрительные вызовы.

Цинь видела все это; атмосфера разлада угнетала и давила ее. Ее тянуло отсюда, хотелось куда-нибудь уйти, а не оставаться здесь, слушать их пересуды. Иногда Цинь бросала взгляд в сторону Цуй-хуань, которая, стоя рядом, набивала госпоже Чжоу трубку. Цуй-хуань понимающе улыбнулась.

— Цуй-хуань, ты Шу-хуа не видела? — спросила Цинь.

— Не видела. И Ци-ся нет дома. Скорее всего они ушли в сад. Шу-хуа, наверное, не знала, что вы придете, поэтому не ждала, — пряча улыбку, отвечала Цуй-хуань в надежде, что ее слова будут услышаны и Цинь разрешат уйти.

— Шу-хуа? Она в саду. Они с бабушкой там поссорились, — похвастался своей осведомленностью Цзюе-ши, желавший показать, что и он что-то знает.

Удивленные взгляды присутствующих обратились к Чэнь итай; даже на лице госпожи Шэнь появилось выражение изумления. Чэнь итай, не готовая к этому, покраснела и не сразу нашлась, что сказать. Но госпожа Ван решила не упустить удобного случая.

— Вот, невестка, — неторопливо начала она, — я как раз собиралась поговорить с тобой об этом. Очень хорошо, что и госпожа Чжан здесь. Только что в саду Шу-хуа оскорбила меня и Чэнь итай. А Чэнь итай даже назвала «оборотнем». Потом прибежал Цзюе-минь и поддержал свою сестру. Скажи, невестка, как быть с этим? Ведь это — твои дети, не могу же я воспитывать их вместо тебя. И где это сказано, чтобы тетки выслушивали гнусности от племянников? Ты должна что-нибудь придумать. Если ты не накажешь их — тогда не пеняй на меня, если что-нибудь случится.

По мере того как она говорила, лицо ее темнело от гнева, но даже сейчас по морщинам у глаз и по усмешке в уголках губ можно было угадать в ней хитрую, опытную интриганку.

— Да, госпожа, прошу вас войти и в мое положение, — в унисон подхватила Чэнь итай; создавалось впечатление, что они заранее обсудили единый план действий. — Шу-хуа обозвала меня «оборотнем». Даже старый господин и тот не ругал меня, когда был жив. А кто такая Шу-хуа? Как она смеет оскорблять меня? Да я со стыда умру, если она останется безнаказанной! — Тут Чэнь итай опустила голову и достала платок, чтобы смахнуть слезы!

Старшая Чжан недовольно нахмурилась:

— Да, это никуда не годится. Действительно, стоит проучить их.

Госпожу Чжоу бросило в жар — положение ее было затруднительным.

— Ну, скажите, тетя, — пожаловалась она госпоже Чжан, — что я, мачеха, могу сделать? Их отец всегда их любил, слишком носился с ними — вот и избаловал. Они же меня не послушают. И ругать мне их не очень удобно, пожалуй люди скажут, что я, как мачеха, несправедлива к ним. — Ей уже изрядно надоели госпожа Ван и Чэнь итай, поэтому она не обращалась непосредственно к ним. Кроме того, ей было очень трудно подыскать подходящий ответ.

— Что ж, значит нам придется сносить их оскорбления? — вызывающе обратилась к ней госпожа Ван.

Госпожа Чжоу изменилась в лице, но по-прежнему отвечала не госпоже Ван, а госпоже Чжан:

— Это очень кстати, что вы сегодня здесь, тетя. Вам решать: как скажете, так и сделаем. Я умываю руки.

— Я думаю, проучить стоит, — серьезно отвечала госпожа Чжан, — но сначала давайте позовем их и расспросим.

Все это время Цинь и Цуй-хуань незаметно обменивались тревожными взглядами. Цинь не ожидала, что ее нечаянный вопрос создаст такие осложнения для двух любимых ею людей. Дело принимало особенно серьезный оборот потому, что недовольна была мать, которая, по-видимому, собиралась что-то предпринять для поддержания семейных устоев. Когда госпожа Чжоу попросила госпожу Чжан взять инициативу в свои руки, Цинь с некоторой надеждой посмотрела на мать в ожидании ответа, но ответ этот поверг ее в уныние. Правда, пока еще не было заметно чего-либо серьезного, и Цинь была уверена, что старому поколению не удастся справиться с Цзюе-минем, не удастся повредить ему. Все же, как заботливая и любящая сестра, она в душе упрекала его за этот необдуманный, неосторожный поступок, который навлек на него ненужные неприятности.

— По-моему, Шу-хуа тоже поступила некрасиво. В наше время девушки такими не были, — словно напрашиваясь на комплименты, произнесла младшая госпожа Чжан.

— Цуй-хуань, пойди в сад и позови Шу-хуа и Цзюе-миня, — приказала госпожа Чжоу, услышав последние слова тетки.

— Хорошо, — только и ответила служанка. Положив трубку, которую она держала для хозяйки, она украдкой кивнула Цинь и вышла.

Зная, что Цуй-хуань расскажет Цзюе-миню и Шу-хуа обо всем, что здесь произошло, и тем самым даст им возможность подготовиться, Цинь успокоилась.

Вскоре Цуй-хуань вернулась в сопровождении Цзюе-миня и двух сестер; за ними следовала Ци-ся. Цзюе-минь и Шу-хуа улыбались; первый — спокойно, вторая — чуть-чуть гневно и раздраженно. Шу-чжэнь, бледная, опустив голову, украдкой бросала испуганные взгляды на старших.

Цуй-хуань первым делом посмотрела на Цинь и, незаметно для других, слегка улыбнулась. Цинь поняла эту улыбку и также взглядом отвечала ей. Выражение уверенности в своей правоте, лежавшее на лице Цзюе-миня, еще более успокоило ее, а чуть-чуть гордая улыбка Шу-хуа придала ей бодрости. Теперь ей казалось, что ее опасения были неосновательны.

Молодежь поздоровалась со старшей госпожой Чжан, которая отвечала с несколько недовольным видом, не поднимаясь со своего места. Цзюе-минь и Шу-хуа стояли посреди комнаты; Шу-чжэнь подошла к Цинь.

Первой заговорила госпожа Чжоу. В голосе ее слышалась серьезность:

— Цзюе-минь! Госпожа Ван и Чэнь итай говорят, что ты и Шу-хуа только что в саду оскорбили их. В чем дело? Расскажите-ка все в присутствии старшей тети.

Госпожа Чжан ничего не сказала.

— Я их не оскорблял, мама! Я только увел оттуда Шу-хуа, — неторопливо отвечал Цзюе-минь.

— Значит, Шу-хуа оскорбила, — нахмурилась госпожа Чжан.

— И она не оскорбляла их, только говорила немного резко, — все так же спокойно, не меняя выражения лица, ответил Цзюе-минь.

— Не оскорбляла? Не называла меня «оборотнем»? И у тебя язык от вранья не отсохнет? — грубо вмешалась Чэнь итай.

— Да, оскорбила, оскорбила, ну и что дальше? — выпалила Шу-хуа, изменившись в лице.

— Шу-хуа, ты уже не маленькая. Как же ты можешь говорить такие слова? — вмешалась рассерженная госпожа Чжан. — Ведь Чэнь итай старше, чем ты…

Шу-хуа запальчиво перебила ее:

— Если старше, значит и должна вести себя, как старшая.

— Шу-хуа! — попыталась урезонить падчерицу госпожа Чжоу.

— Ты бы, девчонка, болтала поменьше! — закричала госпожа Ван, хлопнув рукой по столу. — Не тебе говорить о наших делах. Как это должны вести себя старшие? Ну-ка, поясни!

Шу-хуа, раскрасневшись от злости, хотела было уже заспорить, но Цзюе-минь тихо остановил ее:

— Спокойнее, Шу-хуа, подожди, дай мне сказать, — Шу-хуа, сдержалась и, отступив несколько назад, прислонилась к шкафу.

— Это уж слишком, Шу-хуа, — сурово сказала госпожа Чжан. — Ты ругаешься даже в нашем присутствии. Твоя мать просила меня поговорить с тобой. Я помню твоего покойного отца, и мой долг следить за тобой.

Цзюе-минь собрался что-то сказать, но Шу-хуа перебила его, решив защищаться сама:

— Я не сделала ничего дурного, тетя.

— Говоришь — не сделала? А на каком основании ты назвала Чэнь итай «оборотнем»? На каком основании ты ссоришься со своей теткой, госпожой Ван? Ты ей племянница и должна вести себя подобающим образом… — продолжала сердито выговаривать госпожа Чжан.

Неожиданно раздался холодно вежливый голос Цзюе-миня:

— В таком случае старшие тоже должны вести себя подобающим образом.

Но госпожа Чжан, оставив его замечание без внимания, продолжала разговаривать с Шу-хуа:

— Не спорь и выслушай хорошенько, что я скажу тебе. Признайся, что ты была неправа, и извинись перед госпожой Ван и Чэнь итай. И я не буду больше заниматься этим. Если же ты не желаешь, мне придется наказать тебя — об этом просила твоя мать.

— Что ж, наказывайте, — вызывающе подняла голову Шу-хуа. Ее душило негодование. Она не могла уступить, не могла покориться.

Эти слова многих вывели из себя; даже госпожа Чжоу чувствовала, что Шу-хуа слишком упряма. Только госпожа Шэнь молча сидела на своем месте, не говоря ни слова, она втайне радовалась непреклонности и резким словам Шу-хуа; ей казалось, что сейчас Шу-хуа мстит за нее.

Госпожа Чжан удивленно уставилась на Шу-хуа и неожиданно поднялась. По ее суровому виду можно было заключить, что сейчас она сделает что-то из ряда вон выходящее. Цуй-хуань и Ци-ся побледнели. Испуганная Шу-чжэнь спрятала лицо на груди у Цинь, которая, покраснев от волнения, с сильно бьющимся сердцем, широко раскрытыми глазами следила за матерью.

Шу-хуа покраснела до корней волос. Но страха она не испытывала — ее разбирала злость. Вооруженная одним лишь мужеством, она была готова ко всему, что могло на нее обрушиться.

Изменилось также выражение лица Цзюе-миня. От спокойствия и даже некоторой иронии на нем не осталось и следа — теперь оно было серьезным и решительным. Он размышлял. Мысли его текли быстро. Видя, что госпожа Чжан встала, и боясь, как бы Шу-хуа не пострадала зря, он решительно, стараясь сохранить спокойствие, обратился к госпоже Чжан:

— Прежде чем наказывать Шу-хуа, тетя, следует разобраться, виновата ли она…

Цинь с благодарностью взглянула на него; во взглядах Шу-чжэнь, Цуй-хуань и Ци-ся светилась надежда. Но госпожа Чжан нетерпеливо перебила Цзюе-миня:

— Ты говоришь, что Шу-хуа не виновата. А она сейчас, в присутствии всех, оскорбила старших:

Но Цзюе-минь стоял на своем. Его решительный, ясный голос говорил о том, что беспочвенные обвинения не сломят его решительности.

— Подумайте, тетя, разве стала бы Шу-хуа ни с того ни с сего оскорблять Чэнь итай и ссориться с тетей Ван? Они сами вызвали ее на это. Как старшие, они не должны были бы вызывать Шу-хуа, этого ребенка, на ссору, ставить себя на одну доску с ней.

Госпожа Чжан снова села. А Чэнь итай, вытянув шею, угрожающе зашипела:

— Молодой барин, вы бы не болтали чего не следует — ведь вы сами оскорбили нас. Сегодня и вам не вывернуться.

Ее слова взорвали Цзюе-миня.

— Дайте же мне договорить, — негодующе произнес он.

Госпожа Ван нетерпеливо вмешалась.

— Госпожа Чжан, мы не хотим снова выслушивать их болтовню, скажите лучше, что делать! Ни в коем случае нельзя оставить обоих без серьезного наказания. Если разрешить госпоже Чжоу и дальше потворствовать им, — ехидная улыбка тронула ее губы, — то все в доме пойдет вверх дном. Если вы сами не можете решить этот вопрос, придется мне обратиться к Кэ-мину.

Госпожа Чжоу побледнела от гнева и, не в силах говорить, умоляюще смотрела на госпожу Чжан.

— Не волнуйся, Ван, подожди, пока мы обсудим это с Чжоу, — небрежно ответила госпожа Чжан, которая вдруг обратила внимание на то, что в дверях, ведущих в столовую, среди служанок стоит Цзюе-синь. — Ты как раз во-время, — громко сказала она. — Что скажешь? Следует ли их наказывать?

Когда Цзюе-синь вернулся домой и услышал, что здесь тетя Чжан, он немедленно отправился повидать ее.

Услышав еще в столовой громкий голос Цзюе-миня и постояв у дверей, он догадался, что произошло, и, остановившись в кучке служанок, молча слушал, что говорит брат. Он не знал, что и подумать, чувства его поминутно менялись, приобретая различные оттенки, не выходя, однако, за пределы заколдованного круга; все их можно было объединить одним словом — «страдание». Он не хотел вмешиваться, но, услышав, что госпожа Чжан зовет его, нахмурившись вошел в комнату.

Услышав слова тетки, Цзюе-минь решил не дать Цзюе-синю возможности высказаться и торопливо заговорил:

— Вы, тетя, разбираетесь во всем и не станете принимать на веру их слова. Если уж речь зашла о семье, то вам виднее, кто нарушает семейные устои. Разве это можно назвать семейными устоями, когда до истечения срока траура в доме появляется наложница и родит ребенка, когда — опять-таки до истечения срока траура — в дом для увеселения приглашаются молодые актеры? Разве кто-нибудь заботится об этих устоях? Ни я, ни Шу-хуа не сделали ничего плохого, ничем не опозорили себя перед предками! — Цзюе-минь говорил все более энергично и быстро, но голос его звучал по-прежнему четко, и его могли понять все, в нем слышалась такая сила, что он вселял робость в сердца присутствующих. (Одна Цинь догадывалась, откуда берется эта сила — она родилась из твердой уверенности. Правда, Цзюе-минь понимал, что ему не хватает жизненного опыта, но он был уверен, что морально стоит намного выше их всех, что никто в семье не может причинить ему вреда, ибо эти люди с каждым днем все дальше шли по своему гибельному пути, к которому он относился с таким презрением.) Цзюе-минь чувствовал, что они (в том числе и Цзюе-синь) готовы прервать его, и решил лишить их последней возможности сделать это. — Да, Шу-хуа назвала Чэнь итай «оборотнем», но она не ошиблась. Жена Цзюе-синя погибла от ее рук и рук всех их. Помните, тетя, кто придумал эту небылицу с «бедствием от света нечистой крови»? Кто заставил Жуй-цзюе бежать из дому? Она должна была скоро стать матерью, а эти бессердечные люди заставили ее жить вне города да еще говорили о каком-то «отречении», о «прохождении через мост»[25]. Заставили ее одну жить в лачуге и никому не разрешили присматривать за ней. Даже Цзюе-синю не дали взглянуть на нее, когда она умирала! Что это: семейные устои? Этикет? А может быть, — тонкий расчет? Ненавижу этих извергов! У отца в комнате много древних книг, есть они и в библиотеке, и у дяди Кэ-мина. Так скажите мне, тетя, в какой из них говорится о бедствии от нечистой крови? Где написано, что с Жуй-цзюе следовало так поступить? Найдите мне это место и тогда можете наказывать меня, наказывать Шу-хуа. Мы готовы понести наказание!

Цзюе-минь умолк совсем неожиданно: нахлынувшие чувства словно душили его. Лицо его пылало, глаза горели гневом. Казалось, он ничуть не устал. Ясно было, что речь эта вызвана не минутной вспышкой смелости. И замолчал он не потому, что иссякла энергия, а желая выслушать их ответ на те обвинения, которые он предъявил им. Он гордо стоял посреди комнаты, и даже его молчание говорило о непреклонной силе. Впервые госпожа Чжан и все остальные видели его таким — глаза его горели, и им было не по себе. Он казался им неуязвимым и поэтому почти страшным. Своими резкими словами, логичными доводами он покорил наиболее дальновидную из них, госпожу Чжан. Не соглашаясь с его выводами, она тем не менее понимала, что не сможет опровергнуть его веские доводы. Мало того, слова Цзюе-миня растревожили ее душу; она припомнила этот случай, забыть который не было никакой возможности, и сердце ее смягчилось.

Неожиданно послышалось тихое всхлипывание — плакала Шу-чжэнь. Глаза Цинь и Шу-хуа тоже наполнились слезами. Цуй-хуань и Ци-ся украдкой вытирали слезы. Госпожа Чжоу опустила голову на грудь; какая-то чуть заметная, но щемящая боль сжала ей сердце. А Цзюе-синь стоял, опустив голову и крепко-крепко прижав руку к сердцу.

— Кто ожидал, что все так повернется! — первой нарушила молчание госпожа Чжан; даже она сейчас не знала, что предпринять.

Чэнь итай поняла, что снова потеряла шансы на победу. По-видимому, госпожа Чжан ей уже не поможет! Она растерялась, и это почти окончательно лишило ее мужества. Но она не хотела примириться с поражением, она намеревалась бороться. К тому же рядом госпожа Ван, которая поддержит ее! Поэтому, не успела госпожа Чжан закрыть рот, как она уже вскочила и заговорила, обращаясь к Цзюе-миню:

— Ты врешь! Все это клевета. При чем тут я? Кто виноват, что у Жуй-цзюе такая судьба? Ну-ка, скажи, кто важнее — хозяин дома или сноха?

— Конечно, хозяин дома. В семье Гао еще не было непочтительных внуков, — поспешила вставить госпожа Ван.

— Так о чем же тут говорить? Я вижу, молодой барин, что ты «честно» вызываешь меня на ссору, раз заговорил об этом деле! Думаешь, я испугаюсь такого молокососа, как ты? — выпалила Чэнь итай, неожиданно вспыхнув от гнева.

— А у кого есть охота с вами связываться! — не сдержавшись, нагрубил Цзюе-минь, задев этими словами и госпожу Ван. Но этого никто не заметил, так как он. тут же продолжал: — Да, хозяин дома важнее, но это не значит, что из-за него нужно было губить других! Да и при чем здесь он? Только сумасшедший поверит такой чертовщине, что присутствие беременной женщины в доме может вызвать кровотечение у трупа! Покажите-ка мне, где это написано в ваших книгах, раз уж вы говорите о соблюдении ритуала. — И он попытался привлечь на свою сторону брата, который так и не поднял головы: — Что же ты молчишь, Цзюе-синь? Ведь Жуй-цзюе была твоей женой и погибла так жестоко. А они говорят, что у нее на роду была написана смерть. Неужели ты не скажешь в ее защиту ни слова?

Неожиданно Цзюе-синь бросился к госпоже Чжан, грохнулся перед нею на колени и, закрыв лицо руками, почти рыдая, произнес:

— Тетя, решайте. Решайте! Я не перенесу этого!

— Что с тобой, Цзюе-синь? — испуганно приподнялась госпожа Чжан. Еще кто-то встал, растерянно глядя на Цзюе-синя.

— Меня накажите, меня! Брат не виноват. Я виноват! Я заслуживаю смерти! — рыдая, умолял Цзюе-синь.

— Встань, Цзюе-синь! — наклонилась госпожа Чжан, желая поднять его, но он сопротивлялся, и ей не удалось даже сдвинуть его с места.

— Я должен умереть! Убейте меня, убейте! — захлебывался в крике Цзюе-синь.

— Поднимите-ка его, — в смятении произнесла госпожа Чжан.

Первым подбежал к брату Цзюе-минь, за ним Шу-хуа и Цуй-хуань. Втроем им удалось, наконец, поднять его, конечно главным образом благодаря усилиям Цзюе-миня. Уронив голову на грудь, Цзюе-синь плакал тихими, бессильными слезами и ничего не говорил.

— Проводите его в комнату, и пусть он как следует отдохнет, — вздохнула госпожа Чжан, указывая рукой, куда вести Цзюе-синя.

— Ведите-ка вы его вдвоем, да поосторожнее, — тихо приказал Цзюе-минь сестре, но так, чтобы слышала и Цуй-хуань. Девушки ответили молчаливым кивком и повели Цзюе-синя к выходу; сам Цзюе-минь остался в комнате. Цинь вышла вслед за Шу-хуа и Цуй-хуань; за ней последовала и Шу-чжэнь. Остальные вновь уселись на свои места.

— А что же ты не повел брата, Цзюе-минь? — удивилась госпожа Чжан, видя, что Цзюе-минь устранился от того, что ему было поручено.

Цзюе-минь ответил что-то неопределенное и секунду колебался, прежде чем повернуться и направиться в столовую.

— Да что же это такое, госпожа Чжан? Неужели этим дело и кончится? — возмутилась Чэнь итай, видя, что Цзюе-минь готов переступить порог. — Начали за здравие, а кончили за упокой?

— Я не берусь за это дело. Поговори с Кэ-мином, — устало ответила госпожа Чжан.

Чэнь итай словно обожгло этим ответом, так она покраснела. Она поспешно обернулась к госпоже Ван, надеясь найти у нее поддержку.

— Скажи, сестрица, будут ли все. же наказаны эти двое лоботрясов, которые ни во что не ставят старших? — угрожающе тряхнула головой госпожа Ван в сторону госпожи Чжоу. — Не можешь справиться с ними, так я пойду к Кэ-мину. Тогда уж на меня не пеняй!

— Мне все равно, можешь идти к Кэ-мину, — холодно произнесла госпожа Чжоу.

— У него и без этого много дел. Да и здоровье у него за последнее время сильно сдало. — Эти слова, предназначенные специально для госпожи Чжоу, произнесла госпожа Чжан, так как и ей казалось, что Чэнь итай и госпожа Ван слишком далеко зашли в своих склоках.

Госпожа Ван снова переменилась в лице и, быстро встав со своего места, накинулась на госпожу Чжоу:

— Не заблуждайся! Ты думаешь, что меня можно безнаказанно оскорблять? Ну, подожди, когда-нибудь я доберусь до твоих паршивцев! Пойдем, Чэнь итай, — обратилась она к своей сообщнице, — нечего тратить время на разговоры с людьми, которые не знают, что такое совесть!

— Не очень-то радуйтесь, госпожа Чжоу, — вставила Чэнь итай, в свою очередь поднимаясь, — когда-нибудь они попадутся мне в руки!

Эти пустые угрозы могли служить лишним доказательством того, что две сообщницы потерпели поражение и лишь пытались оставить за собой последнее слово. Затем они гордо проследовали к двери, ведущей в зал, и так же гордо вышли. Чэнь итай тащила за руку Цзюе-ши, который непрерывно гримасничал.

29

Шу-хуа и Цуй-хуань хотели проводить Цзюе-синя прямо в его спальню и уложить в постель. Но к этому времени Цзюе-синь немного оправился и от души благодарил девушек. Ему хотелось почитать, сидя в кресле, и он без их помощи подошел к письменному столу.

Появились Цинь и Шу-чжэнь. Цуй-хуань, завидев Цинь, обратилась к ней:

— Барышня, уговорите молодого барина: он не соглашается лечь отдохнуть. Он так расстроен да еще хочет читать.

Кивнув им, Цинь быстро подошла к Цзюе-синю, уже усевшемуся в кресло, и, положив руку ему на плечо, принялась мягко уговаривать:

— Ну, скажи, Цзюе-синь, почему тебе обязательно хочется мучить себя? Ты ведь должен заботиться о своем здоровье!

Цзюе-синь не ответил, тогда и Шу-хуа присоединилась к Цинь:

— Тебе следовало бы отдохнуть, брат. Ты очень плохо выглядишь.

— Вы же сами видите: какой смысл от такой жизни? — тихим голосом, в котором слышалось отчаяние, проговорил Цзюе-синь, не отнимая рук от лица. — Так пусть уж лучше я умру — они утихомирятся, и никаких конфликтов больше не будет.

— Зачем говорить о смерти, брат? Нам испортили настроение, значит, нужно подумать, как его исправить. Допустим, что ты тихо и спокойно умрешь. А какой в этом смысл? — выговаривала ему Шу-хуа, ломавшая голову над тем, почему ее брат заговорил о смерти.

— А ведь она права, Цзюе-синь, — подхватила Цинь, — Ты больше не должен уступать им. Ты должен бороться с ними. Пойми же: у тебя еще все впереди, а у них — никакого будущего. Тебе следует поберечь здоровье.

— Поберечь здоровье? А стоит ли его беречь? Что. я смогу сделать, если и буду жить? — с горечью в голосе упорствовал Цзюе-синь. Вдруг он отнял руки от лица и, повернувшись к Шу-хуа, удивленно спросил: — Как, Шу-хуа? И ты здесь? Разве они не наказали тебя? А Цзюе-миня?

Казалось, его разбудили от сна; на лице с еще не высохшими полосками от слез вдруг появилось выражение страха.

— Тетя Чжан велела мне увести тебя. Она меня даже не ругала. — Легкая улыбка, сквозь которую ясно проглядывало удовлетворение, тронула губы Шу-хуа; ее спокойный голос словно подтверждал слова. Страх Цзюе-синя наполовину пропал. Шу-хуа продолжала: — Цзюе-минь, по-видимому, еще там. Но я думаю, что тетя и его ругать не будет. По-моему, она потом все поняла. А то с чего бы ей отпускать меня?

— Цуй-хуань! — позвал Цзюе-синь, завидев служанку. Та подошла.

— Будь любезна, погляди, брат все еще в комнате госпожи Чжоу? И что там происходит? — не то приказал, не то попросил Цзюе-синь.

Девушка радостно согласилась. Но не успела она повернуться, как дверные занавески распахнулись и в комнату вошел Цзюе-минь.

— А вот и он сам! — вскрикнула Цуй-хуань.

— Ну как, попало, Цзюе-минь? — тревожно и вместе с тем радостно спросила Шу-хуа.

— Все кончилось? — тихо осведомилась Цинь, у которой отлегло от сердца при виде спокойного лица брата.

— Даже не ругали. Как только вы ушли, тетя и меня выпроводила. Только я еще немножко подслушивал под окном, — рассмеялся Цзюе-минь.

— Ну и что потом? Ты слышал что-нибудь? — продолжала спрашивать Цинь.

— Потом, конечно, говорили тетя Ван и Чэнь итай. Однако толку от этого не было. Ну, они, ясно, рассвирепели и ушли, — рассказывал довольный Цзюе-минь, чувствуя, что сегодня они одержали победу.

— И кто бы мог ожидать? А я-то уж было думала, что нас сегодня по меньшей мере как следует отругают! — оживилась Шу-хуа.

— Не радуйся, Шу-хуа, — нахмурился Цзюе-синь, — По-моему, они что-то придумают, чтобы отомстить нам, и доставят нам еще немало беспокойства.

— Ну, этого я не боюсь! Не рискнут же они убить меня! — вырвалось у Шу-хуа.

— Они доберутся до меня. Вы нанесли им кровную обиду, и они выместят ее на мне, — удрученно произнес Цзюе-синь.

В комнате на момент стало тихо. Тишину нарушила Цуй-хуань:

— Я пойду принесу вам воды умыться, барин. — Она пошла в другую комнату, вернулась оттуда с тазом и снова вышла.

Взгляд Цзюе-миня остановился на лице брата, казалось этим, всегда решительным взглядом он хотел его успокоить.

— Почему ты всегда такой слабый, Цзюе-синь, всегда стараешься умалить свои достоинства? — мягко убеждал он брата. — Разве ты не такой же, как и мы? Правда, тебе, как старшему, тяжелее. Но ты должен понять: единой семье — конец. Никто не может удержать меня, никто не может удержать и тебя. Старшие? Это всего лишь бумажные тигры, из которых выпустили воздух. Они сами не могут постоять за себя, не могут служить нам примером, они умеют лишь заниматься дурными делами. Имеют ли они моральное право распоряжаться другими? Если бы ты был настойчивей сам, чем они могли бы повредить тебе? Они нагло помыкают тобой только потому, что ты сам готов им подчиняться, готов слушать, что они тебе говорят…

— Не так резко, Цзюе-минь, — умоляюще перебил его брат. Он еще сомневался в правильности высказываний Цзюе-миня, хотя не находил их полностью неверными. Поэтому, он продолжал с некоторой долей упрямства:

— Конечно, отчасти ты, пожалуй, прав. Но ты не совсем правильно представляешь себе положение в семье. Дело обстоит не так просто, как тебе кажется.

Всем в комнате, кроме Шу-чжэнь, неподвижно сидевшей у стола и медленно переводившей взгляд с одного лица на другое, слова Цзюе-синя были неприятны. Шу-хуа стояла у окна, опираясь о подоконник, Цинь была около письменного стола, а Цзюе-минь стоял за спиной Цзюе-синя. Но когда Цзюе-синь повернулся в кресле спиной к окну, Цзюе-минь не пошевельнулся и оказался справа от брата.

— Мне всегда казалось, Цзюе-синь, что ты слишком много думаешь, — укоризненно произнесла Цинь, но Цзюе-синь не отвечал. Через комнату прошла Цуй-хуань, неся таз с водой. — Слишком сложно ты на все смотришь, — добавила Цинь. В это время Цуй-хуань отжала полотенце и подала его Цзюе-синю.

— Благодарю, Цуй-хуань. Ты не видела Хэ-сао? — спросил Цзюе-синь, принимая полотенце.

— Она стирает за домом, — отвечала служанка и, дождавшись пока Цзюе-синь вернет ей полотенце, спросила: — Еще хотите, барин?

— Достаточно, благодарю, — ответил Цзюе-синь.

— Смотрите, барышня, как молодой барин вежлив, — улыбнулась Цуй-хуань, обращаясь к Цинь, — такой пустяк, а он уж два раза поблагодарил.

Цинь ответила дружелюбной улыбкой:

— Не называй его барином, Цуй-хуань. Даже мне неловко обращаться с тобой, как с прислугой.

— Вчера Шу-ин прислала письмо: велит хорошо относиться к тебе, — вставила Шу-хуа. — Кажется, она просила тебя писать ей? Написала?

Цуй-хуань зарделась и смущенно промолвила:

— Нет. Боюсь, не получится. Барышня Шу-ин только научила меня немного читать, а пишу я плохо.

— Неважно, пиши как умеешь, — ободрила ее Шу-хуа, — Я ведь тоже плохо пишу. Пиши, пиши. Напишешь — попросим Цинь исправить.

— Что вы! Разве я осмелюсь дать ей читать! Я ведь, правда, плохо пишу, — отнекивалась смущенная вконец Цуй-хуань.

И словно для того, чтобы вывести ее из затруднительного положения, в комнате в этот момент появилась Ци-ся.

— Барин, — обратилась она к Цзюе-синю, — тетушка и ваша мать прислали меня спросить, не лучше ли вам…

— Сейчас лучше. Вернись и, пожалуйста, поблагодари их за меня, — улыбнулся Цзюе-синь.

— Скажи-ка, Ци-ся, что они сейчас делают? — вмешалась Шу-хуа.

— Приготовили стол и собираются играть в мацзян.

— В мацзян? А игроков у них хватит? — полюбопытствовала Шу-хуа.

— А там госпожа Шэнь. Она сегодня просто молодец — даже слова не сказала, — со смехом отвечала Ци-ся.

— Ты не слышала, Ци-ся, о чем говорили мать и тетя Чжан? — спросил Цзюе-синь, все еще озабоченный.

Ци-ся поняла, что у него на уме.

— Они говорили, что госпожа Ван и Чэнь итай неправы, что они нарочно ищут повода для ссоры, — ответила она и лукаво улыбнулась в сторону Шу-хуа, — только госпожа Чжан и другие говорят, что у барышни Шу-хуа и барина Цзюе-миня характер тоже немножко… — Она яе закончила.

Цинь тут же взглянула на Цзюе-миня, но увидела на его лице все ту же уверенность. Цзюе-минь молчал. Зато Шу-хуа не сдержалась:

— Уж с таким характером родилась! Не им его переделывать.

— Что верно, то верно. Боюсь, что они запоздали в своем намерении переделать наши характеры, — поддержал ее Цзюе-минь и улыбнулся — на лице его была радость победы.

— Барин, у вас будут еще распоряжения? — обратилась Ци-ся к Цзюе-синю. — А то мне нужно возвращаться к хозяйкам.

— Хорошо. Иди, — слабым голосом отвечал Цзюе-синь. — Скоро я приду посмотреть на их игру.

Ци-ся кивнула в ответ. Цуй-хуань, полагавшая, что госпоже Чжан понадобятся ее услуги, тоже собралась уходить:

— Я с тобой.

— Ты не ходи. Третья госпожа велела тебе прислуживать здесь молодому барину и барышне Цинь, — остановила ее Ци-ся. — Только не забудь, что надо навестить больную Цянь-эр. Мне, наверное, не удастся пойти к ней. — И она поспешно ушла.

— Что с Цянь-эр? — спросила Шу-хуа. — Чем она больна? Сильно?

При упоминании имени Цянь-эр улыбка сбежала с лица Цуй-хуань.

— Цянь-эр больна уже несколько дней. — В голосе ее слышалась тревога. — Ничего не ест. А госпожа Ван только вчера послала за врачом. Прописал ей лекарство, а толку никакого. Похудела — кожа да кости! Мы с Ци-ся вчера были у ней.

— Что нашел врач? — спросил Цзюе-синь.

— Говорит, ничего страшного. Выпьет, дескать, два пузырька микстуры — и все. А мы вчера видели: ей с каждым днем все хуже. А четвертая госпожа даже назвала ее сначала притворщицей, а сейчас вообще внимания не обращает, хотя Цянь-эр уже с постели не встает. — Сочувствие к подруге разбередило ей душу, и она незаметно для себя задумалась о собственной судьбе.

Для находившихся в комнате Цянь-эр была всего-навсего обыкновенной служанкой, которая даже не часто попадалась им на глаза. Но при известии о ее болезни на них словно дохнуло холодным ветром. Правда, сочувствие это не слишком глубоко проникло в их сердца, но все же им было уже не до веселья.

— Тетя даже не захотела пригласить к Цянь-эр хорошего врача, — зло упрекнула Шу-хуа.

— Хорошего врача, барышня? Да если мы, служанки, болеем, то хоть какой врач придет, и то — большое счастье. — Голос Цуй-хуань звучал несколько иронически — раньше она не замечала этого за собой.

— В таком случае, возьми меня к Цянь-эр, — вдруг решилась Шу-хуа.

— Правда хотите пойти, барышня? — удивилась Цуй-хуань.

— Разумеется! Разве, по-твоему, я когда-нибудь не сдержала своего слова? — несколько самодовольно ответила Шу-хуа, и никто не возразил ей. Наоборот, все одобрительно смотрели на нее, и она поторопила Цуй-хуань: — Ну, что же ты ждешь? Идти — так сейчас! — Она встала, готовая отправиться.

Но ведь госпожа велела мне быть здесь и прислуживать барину, — неожиданно заколебалась Цуй-хуань и взглянула на Цзюе-синя.

— Ничего, можешь идти куда тебе нужно, — поощрительно кивнул Цзюе-синь и, повернувшись к Шу-хуа, предупредил: — Будь осторожна, Шу-хуа. Неизвестно, какая болезнь; может быть, заразная.

— Знаю, — почти не слушая Цзюе-синя и пропуская его слова мимо ушей, небрежно бросила Шу-хуа и вышла вместе с Цуй-хуань.

Они направились к двери, прошли через гуйтан, затем под окнами Кэ-аня и вышли через небольшую дверь. Перед ними у стены, где росли деревья грецкого ореха и платаны, а на земле повсюду валялись сломанные ветки, была темная, покосившаяся хибарка из двух комнат. Когда девушки подошли к дверям, Цуй-хуань вдруг спросила:

— Вы, наверное, здесь и не бывали, барышня?

— Была раза два-три только очень давно, — улыбнулась Шу-хуа. Вдруг послышались слабые стоны, и улыбка сбежала с ее лица.

Первой переступила порог Цуй-хуань. В комнате никого не было; глазам их предстали только грубо сколоченный стол, скамейки да топчаны; резкая вонь била в нос; на сыром земляном полу можно было поскользнуться. Отсюда Цуй-хуань и вслед за ней Шу-хуа через другую дверь прошли во вторую комнату.

Здесь было еще теснее и еще темнее, чем в первой комнате. Стол, два низких топчана да две скамейки составляли всю обстановку комнаты. На одном из топчанов, что был подальше от входа, лежала Цянь-эр; на скамеечке перед топчаном стояла пустая чашка для лекарства, у изголовья кровати — грязное ведро. Первое, что бросилось в глаза Шу-хуа, когда она вошла в комнату, было худое темное лицо, покоившееся на подушке.

— Цянь-эр, барышня Шу-хуа пришла навестить тебя, — ласково обратилась к больной Цуй-хуань, подходя к кровати.

Больная попыталась что-то сказать, но не смогла произнести ни слова и только застонала. Голова ее медленно повернулась к дверям.

Шу-хуа приблизилась, бросила взгляд на лицо больной и ласково позвала:

— Цянь-эр!

Больная, наконец, нашла взглядом лицо Шу-хуа, слабо пошевелила губами, через силу выдавив улыбку. Но тут же слабая, улыбка превратилась в гримасу боли.

— Барышня… — промолвила она, опираясь рукой о кровать и пытаясь приподняться.

— Не надо вставать, Цянь-эр. Отдыхай как следует, — поспешила жестом остановить ее Шу-хуа и обратилась к Цуй-хуань: — Скажи ей, чтобы не вставала.

Наклонившись, Цуй-хуань что-то сказала больной. Та шевельнулась, приподнялась из последних сил, но тут же руки ее ослабели и, тяжело застонав, она рухнула обратно. Прошло немало времени, пока она открыла глаза и, задыхаясь, проговорила:

— Большое спасибо, барышня.

— Тебе сегодня лучше? — спросила Шу-хуа, которой было искренне жаль девушку.

— Пожалуй, нет… на сердце… очень тяжело… — задыхаясь на каждом слове, с трудом выдавила Цянь-эр, благодарно глядя на Шу-хуа широко раскрытыми глазами; но тут же веки ее опустились. Две мухи ползли по ее лицу, — она не отгоняла их. По краям топчана и по тонкому одеялу грязноватого цвета тоже спокойно ползали мухи. Мухи сидели и на скамейках и на чашке для лекарства. Когда Цянь-эр умолкла в комнате слышалось только жужжание мух.

— Почему так много мух? — брезгливо спросила Шу-хуа, сгоняя движением руки муху, которая пристроилась у нее на рукаве.

— А кому здесь подметать, если Цянь-эр заболела? — вопросом же ответила Цуй-хуань, присев на топчан больной. Затем снова наклонилась к Цянь-эр:

— Не жарко здесь? Тебе даже веера не дали!

— Немного жарко, только я сейчас уже не чувствую, — чуть слышно отвечала больная. Она снова посмотрела на Шу-хуа, потом попросила Цуй-хуань: — Мне чаю хочется. Не знаю — есть в той комнате? Если не трудно, налей мне полчашечки холодненького.

Взгляд Шу-хуа невольно устремился на стол: ни чашки, ни чайника.

Цуй-хуань сердито поднялась:

— Этой Ли хоть бы что! Чайник — и то не могла принести. — Она вышла, вернулась с чашкой чая и поставила ее на скамеечку со словами: — Вот, Цянь-эр, только холодный. Подожди, пока я принесу от своей госпожи горячего, хорошо?

При виде чашки глаза Цянь-эр заблестели, и она поспешно протянула руку.

— Дай скорее, Цуй-хуань, — заволновалась она, — я выпью холодненького — во рту сухо.

— Холодного нельзя, пожалуй, хуже тебе станет, — попыталась отговорить Цуй-хуань.

— Не станет, не станет. У меня внутри все горит — хочу холодного, — хватая ртом воздух и задыхаясь, с трудом говорила Цянь-эр. Глаза ее, в которых, казалось, угасала последняя искорка, при виде чашки с чаем снова разгорелись. — Мне ни чашки чая не дали, — жаловалась она, — никого упросить не могла. Пожалей меня, Цуй-хуань.

— Дай ей, Цуй-хуань, пусть пьет. — У Шу-хуа защемило сердце от жалости; она думала лишь о том, чтобы удовлетворить эту незначительную просьбу больной — до остального ей не было сейчас никакого дела.

Помедлив, Цуй-хуань взяла чашку со скамеечки и поднесла больной. Та приподнялась и трясущейся рукой взяла чай; Цуй-хуань быстро поддержала ее. Держа чашку обеими руками, больная поднесла ее к губам так, как будто в ней был не крепкий, холодный чай, а нектар. Цуй-хуань успела еще сказать:

— Пей поменьше, — но Цянь-эр, нагнув голову, пила жадными, большими глотками, проливая чай на себя; он стекал по подбородку и капал на одеяло. Через несколько секунд в чашке ничего не осталось. Она с облегчением вздохнула, вернула чашку Цуй-хуань и в изнеможении упала на топчан.

— Идите, барышня. Здесь очень грязно, — медленно произнесла Цянь-эр, взглянув благодарным взглядом на Шу-хуа и заметив, что та не сводит глаз с ее лица.

— Ничего, — мягко ответила Шу-хуа и успокоила больную: — Поправляйся, болезнь не серьезная. Через несколько дней будешь здорова.

— Большое спасибо, барышня. Только лекарство что-то не действует. Мне с каждым днем все хуже, наверное, я не выживу, — с отчаянием в голосе сказала Цянь-эр, в глазах ее показались слезы.

На душе у Шу-хуа было тяжело; взглянув на Цуй-хуань, она обнаружила, что и у той глаза покраснели. Она стояла молча, кусая губы, слушая, как Цуй-хуань говорит больной:

— Болезнь-то ерундовая, не может быть, чтобы не вылечили. Выкинь эту ерунду из головы. Сейчас я пришлю тебе веер. Ты когда сегодня пила лекарство?

— Сегодня утром — один раз. Это лекарство я пила всего один раз, — тихо ответила Цянь-эр.

— Значит, сейчас опять нужно пить. А они даже не заварили тебе лекарство, — сказала Цуй-хуань, шаря взглядом по комнате в поисках банки с лекарством. Оказалось, что банка, которую она искала, стоит у ножки скамейки. — Я тебе заварю. Разве ты выздоровеешь, если не будешь пить лекарство? — И Цуй-хуань нагнулась за банкой.

— Если и завтра лучше не будет, нужно пригласить более опытного врача. Я поговорю с Цзюе-синем, — мягко произнесла Шу-хуа, желая вселить надежду в Цянь-эр.

— Хорошо. Вы идите, барышня, я приготовлю ей лекарство, а потом приду поухаживаю за барином, — сказала Цуй-хуань, держа в руках банку.

— Спасибо, барышня. Идите, — с трудом повернула голову больная. — Я вам не прислуживала, а вот вы пришли ко мне. Выздоровею — еще раз вас отблагодарю, — В ее беспомощном взгляде светилась глубокая признательность.

— Отдыхай, отдыхай как следует. Цуй-хуань о тебе позаботится. А что ты ела? — спросила растроганная Шу-хуа.

— Ничего. Тетушка Ли приносила мне кой-чего, но мне ничего не хочется. За день пью только немного чаю. и то потом часто тошнит, — слово за словом выдавливала из себя Цянь-эр, глядя на Шу-хуа.

— Тетя Ван тоже хороша! — возмущенно произнесла Шу-хуа. Затем, уже другим тоном, прибавила: — Ну, ничего. Скажи Цуй-хуань, чего тебе хочется, и я велю купить. Если тебе завтра будет лучше, велю приготовить тебе немного рисового отвара.

— Большое спасибо за заботу, барышня. — На лице больной появился слабый румянец, но тут же исчез и сменился выражением страха: — Только госпожа Ван не согласится. Ей не понравится, если она узнает.

Шу-хуа непонимающе уставилась на нее. Но Цуй-хуань пояснила: — Вы же знаете характер госпожи Ван, барышня. Если хотите дать что-нибудь Цянь-эр, то лучше сделать это украдкой, чтобы госпожа не знала.

— Понятно, — оживилась Шу-хуа. Затем, дав больной еще несколько советов, вышла вслед за Цуй-хуань.

Не отошли они и трех-четырех шагов от двери, как вдруг послышались какие-то хлюпающие ззуки: больную, видимо, рвало. Цуй-хуань сразу остановилась:

— Идите одна, барышня, я пойду взгляну, что с ней. — И, оставив Шу-хуа, она, даже не передав ей банки с лекарством, вернулась к Цянь-эр.

Шу-хуа постояла, тяжело вздохнула и, поднявшись по ступенькам, вошла в гуйтан.

30

После ужина, посидев за общим столом и понаблюдав, как тетки играют в мацзян, Цзюе-синь вернулся к себе в комнату. Цинь сидела у Шу-хуа. Зашел Цзюе-минь, позвал ее, и они вышли.

— Ты идешь сегодня в редакцию? — опросил Цзюе-минь.

— Пожалуй, лучше не стоит, — подумав, ответила девушка и, боясь, что Цзюе-минь неправильно поймет ее, пояснила: — Мама сегодня чем-то раздосадована, а я не могу найти предлога. Неудобно уходить. Ты и один можешь пойти, — попробовала она уговорить его. — Во всяком случае, ты можешь говорить от моего имени.

— Нет, мне тоже не хочется. Да сегодня ничего важного и не предвидится, только кое-какая корректура. Ничего не случится, если не пойду. Они за меня посмотрят, — негромко ответил Цзюе-минь. Они уже подошли к дверям его комнаты.

— А почему бы тебе не пойти? — ласково уговаривала его Цинь. — Я могла бы развлечься с Шу-хуа и Шу-чжэнь или побеседовать с Цзюе-синем. — Затем потише добавила: — Или ты боишься, что мне одной будет здесь скучно? — Она мягко улыбнулась: — Не бойся, в крайнем случае я могу почитать что-нибудь Шу-хуа.

Цзюе-минь молчал, по-видимому что-то обдумывая. Тем временем они зашли в комнату. Неожиданно он обратился к ней:

— Я хочу поговорить с тобой. Пройдемся по саду?

Цинь удивленно взглянула на него и улыбнулась:

— Хорошо. — Затем спросила участливо: — Что у тебя на сердце, брат?

— Ничего. Но нам в последнее время редко удается бывать вдвоем. Мне хочется просто погулять и поговорить с тобой, — чуть-чуть возбужденно ответил Цзюе-минь, бросая на Цинь взгляд, в котором одновременно были любовь, нежность и робость.

Цинь была тронута и, желая успокоить сомнения Цзюе-миня, ответила таким же, полным любви, взглядом и тихо произнесла:

— Я тоже хочу побыть вдвоем с тобой.

Они вошли в проход между флигелями и через заднюю калитку вышли в сад.

— Я сегодня очень беспокоилась за тебя, боялась, что тебе придется, пожалуй, вынести унижение, — улыбнулась Цинь, взглянув на Цзюе-миня и вспомнив события этого дня. — Не ожидала в тебе такой выдержки, — с некоторой гордостью добавила она. — Если бы ты знал, как я переживала!

— Я знал, видел это по твоему лицу, — улыбнулся в ответ Цзюе-минь. Радость одержанной победы вновь овладела им. — Я не боюсь. Они не посмели бы тронуть меня. Я же не сделал ничего дурного. Только… — улыбка его исчезла, и он задумался, — если бы тетя Чжан поддержала их, дело обернулось бы хуже. А мне не хотелось бы огорчать тебя.

— Не надо все время так заботиться обо мне. Если только ты чувствуешь себя правым, смело делай свое дело. Обо мне не думай. Как бы мать к тебе ни относилась — у меня в сердце всегда только ты, — нежно успокоила Цинь, с признательностью глядя на брата.

— Понимаю, — наградил ее ласковой улыбкой счастливый Цзюе-минь. Они уже миновали арку и теперь медленно шли по левой дорожке; взгляд Цзюе-миня скользнул по лицу сестры. — Только меня беспокоят твои дела, — продолжал он. — Я-то ничего не боюсь; разве того, что могу доставить тебе беспокойство.

— Ты? Мне? — Цинь добродушно рассмеялась. — Ну что ты! Не знаю, как бы я прожила эти годы, если бы не было тебя. Видишь, как хорошо мне сейчас?

Они вошли в грот. Девушка придвинулась к брату, он левой рукой сжал ее руку. Она не отняла руки и тихо позвала его:

— Цзюе-минь!

— А? Ты хотела что-то сказать? — тихо спросил он.

Цинь немного помедлила, прежде чем начать:

— Я кое-что не могу, решить. Видишь ли, я знаю, что мы должны оставаться в городе и делать свое дело. Но мне будет противно здесь жить. У меня что-то неспокойно на душе в последнее время. Наши отношения не вызывают у меня никаких сомнений, но то, как мы хотим оформить их, не оправдает надежд моей и твоей матери. Мама против уничтожения старых обычаев, она не одобрит твоего плана. Боюсь, что если мы останемся в этом городе, то когда-нибудь нам все-таки придется встретиться с препятствиями. Вот, например, если бы ты сегодня по-настоящему поссорился с мамой — в какое положение поставил бы ты меня? — В голосе ее слышалось огорчение.

Они вышли из грота и пошли по направлению к сливовым деревьям. Цзюе-минь не только не отпустил руки девушки, но сжал ее еще сильнее. Он смотрел на Цинь с любовью и жалостью: ее удрученное состояние растрогало и обеспокоило его. Он понимал ее — в его душе творилось то же самое, но сейчас ему казалось, что самое важное — успокоить и ободрить ее.

— Не стоит этого бояться, Цинь. Ты ведь так же решительна, как и я. Разве нам страшны какие-нибудь препятствия?

— Но из-за сегодняшних событий… — начала было Цинь, думая, что Цзюе-минь не понял ее, и желая вернуть его к действительности.

— Я прекрасно понял тебя, Цинь, — быстро перебил ее Цзюе-минь, — Я верю, что нашей любви никто не помешает. — Он так и не ответил прямо на ее вопрос: в его сердце происходила борьба.

Выйдя из сливовой рощи, они подошли к пруду, на зеркальной поверхности которого, как на картине, отражались беседка на середине озера и горбатый каменный мостик; зеленые ивы на противоположном берегу, казалось, дрожали. Улыбаясь, Цинь смотрела на Цзюе-миня, желая взглядом показать, что она верит его слову. Но в этом взгляде было все же что-то новое, — то ли печаль, то ли тоска. Ободренный любовью, жалостью и сочувствием к девушке, Цзюе-минь вновь сжал ее руку, которую раньше было выпустил, и придвинулся к Цинь.

— Пойдем в беседку, — негромко сказала Цинь, быстро отвернувшись и указывая на беседку в центре озера. Беседка тоже казалась окутанной зеленым туманом; зеленые листья ив, сливаясь с серыми тонами сумерек и придавая мостику и беседке темную окраску, постепенно скрадывали их очертания от взоров людей.

Цзюе-минь кивнул. Они вместе медленным шагом взошли на горбатый мостик и направились к беседке.

Цзюе-минь распахнул дверь: все окна в беседке были закрыты, и внутри было полутемно. Он подошел к одному из окон и распахнул створки. Снаружи в комнату упал луч света, но свет этот был неяркий, сумеречный. Стоя у окна, они чувствовали, что какая-то мягкая пелена ложится на их лица, приятно освежая их. Над озером висел вечер; от всех окружающих предметов легли густые тени; лениво колыхалась вода.

— Я думаю, что нам лучше как можно быстрее уехать отсюда. — Цинь стояла рядом с Цзюе-минем и произнесла эти слова шепотом. — Правда, мне трудно расстаться с мамой. Но и такая жизнь меня тревожит.

— Цинь! — ласково позвал Цзюе-минь. Он повернулся, и теперь они стояли лицом к лицу. Он жадно смотрел на ее лицо, но видел только большие, блестящие глаза. — Я тоже так думаю, — откровенно признался он. — Я думаю лишь о том, чтобы уехать куда-нибудь с тобой. Не могу видеть, что творится дома: вижу, что с каждым днем они опускаются все ниже. Этого я не могу вынести… Что касается нас с тобой, то мама давно уже готова принять тебя в нашу семью. Мама и Цзюе-синь вчера говорили об этом со мной. Но они считают, что абсолютно невозможно обойтись без соблюдения старых обрядов. Ведь стоило мне согласиться на их условия, и ты давно пришла бы к нам как моя жена… — Цинь молча смотрела на Цзюе-миня и внимательно слушала. Лицо ее медленно заливалось румянцем. А Цзюе-минь решительно продолжал: — Но чтобы ты в свадебном головном уборе и расшитой накидке восседала в роли невесты в свадебном паланкине? Чтобы я с цветами в волосах и красными лентами на груди отбивал бесчисленные поклоны? Нет, на это мы не пойдем! Допустим, что перенести это мы смогли бы. Но как мы встретимся после этого с друзьями из редакции, будем говорить о реформах, о социальном прогрессе, если сами склоним голову перед старыми обрядами?

Неожиданно Цинь тихим, страдальческим, слегка дрожащим голосом перебила его:

— Давай поскорее уедем в — Шанхай! — Ей чудилось, что над ее головой сгущаются черные тени.

— Не мучайся этим, Цинь, — успокаивающе произнес Цзюе-минь. Но неожиданно его охватило возбуждение. Он вытянул руки, крепко сжал ими руки девушки и, слегка притянув ее к себе, срывающимся голосом произнес: — Все эти дни я лишь мечтал о том, чтобы побыть с тобой вдвоем — вот так. Хотя бы четверть часа! Только так я чувствую, что ты — действительно моя.

Цинь чувствовала, что тень вдруг отдалилась. Чуть-чуть смущаясь, она набралась смелости и нежно призналась:

— В моем сердце только ты, Цзюе-минь. Я — твоя навсегда. Я желаю только одного — всегда быть и работать вместе с тобой.

— Тогда будем готовиться: когда-нибудь мы уедем отсюда. — В голосе Цзюе-миня слышалась радость. Он отпустил руки девушки, приблизился к ней и наклонился так, словно собирался запечатлеть свои слова на ее лбу. — Цинь, неужели ты забыла, что было в позапрошлом году? Тогда даже отец не смог переубедить меня. Чего же мне бояться их? — ободрял он Цинь. — Я верю, что мы разобьем любые препятствия, если только твердо будем стоять на своем.

— Верно, — воодушевилась Цинь, — верно. А все потому, что ты руководишь мной. Ты просто замечательный. Ты слишком добр ко мне. — Видя, что он стоит совсем рядом с ней, она сделала легкое движение, и его левая рука коснулась ее тела; девушка взяла ее и с чувством прошептала: — Смотри! Луна взошла.

Они снова пододвинулись к окну. Головы их были рядом; две пары глаз смотрели на пейзаж над водой. Левой рукой Цзюе-минь привлек девушку к себе; Цинь тихонько сжимала ее. Луна уже поднялась, но отсюда они не видели ее — они видели лишь мягкое сияние. По обеим сторонам от них, бросая густые тени, прятались в тишине холмики, строения, деревья. Огоньки ламп, словно редкие звезды, виднелись в глубине этих теней. В озере отражалось темное небо с нечеткими очертаниями холмиков и деревьев, испещренное сверкающими звездами.

— Трудно сказать, сколько раз мы еще увидим эти деревья, холмики, дома, — промолвила Цинь, указывая на картину, представлявшую перед ее взором, и словно грезя наяву. Затем она перевела взгляд на Цзюе-миня. Казалось’ она была сейчас необычайно счастлива, и только капелька грусти примешивалась к этому счастью.

Цзюе-минь еще крепче обнял ее за талию и нежно шепнул:

— Придет день — и мы расстанемся со всем этим, со всем, что здесь есть. Мы всегда будем вместе. Мы сможем делать то, что хотим. Я сделаю все, чтобы ты была счастлива, чтобы ты всегда улыбалась…

— Нет, наше дело важнее, чем я, — улыбаясь, перебила довольная и тронутая этими словами Цинь. — Ты должен в первую очередь думать о деле.

— А я как-раз в первую очередь хочу думать о тебе, — упорствовал Цзюе-минь, разыгрывая из себя упрямого, строптивого возлюбленного; но шепот этот для ушей девушки был лучше всякой музыки. — Разве ты не одно целое с нашим делом? — Помолчав, он добавил: — Ты ведь так много сделала. — Шепча ей на ухо эти похвалы, он с трудом удерживался от того, чтобы не поцеловать ее волосы.

— Не смей так хвалить меня. Кто-нибудь услышит, и надо мною будут смеяться, — ласково упрекнула его Цинь. Она помолчала и продолжала уже другим тоном: — Мне и в самом деле немного нужно для счастья. Когда я вместе с тобой — я уже счастлива… Я видела много людского горя за эти годы, но ты всегда приносил мне счастье. Помнишь, ты ведь очень редко видел меня печальной, — Эти слова, словно музыка, звучали в ушах Цзюе-миня, вызывая в нем какое-то необъяснимое ощущение. Он почувствовал, как радость наполнила его всего — до самой последней клеточки его тела.

— А почему же ты не говоришь, что дала мне ты? — радостно шепнул Цзюе-минь.

— Я? Тебе? — удивилась Цинь и подняла глаза на брата.

— Мужество, успокоение — вот что дала мне ты, — продолжал с восхищением Цзюе-минь. — Если бы не ты, я давно бежал бы отсюда, как Цзюе-хой. У меня давно бы лопнуло терпение. Подумай, как бы я смог оставаться в этом доме, если бы не было тебя! Я знаю, что я многим надоел, что они ненавидят меня. Но и я ненавижу их!.. — Незаметно для себя он уже говорил громко, в голосе его неожиданно раз-другой прозвучали отвращение и гнев, ворвавшись диссонансом в нежную мелодию, относящуюся к Цинь, и девушка взглянула на него чуть-чуть испуганно и удивленно.

— Не будем говорить сегодня о ненависти, Цзюе-минь, не будем вспоминать об этих делах, — мягко прервала она его. — Любовь сильнее ненависти, — сказала она, словно обращаясь к самой себе, и улыбнулась ему. — То, что у меня есть сегодня, все это результат твоих трудов. Без тебя я, наверное, была бы такой, как Шу-чжэнь, как другие девушки; без тебя я не знала бы Цунь-жэня и других, не могла бы принимать участия в нашем движении…

Цинь собиралась привести еще много примеров, но неожиданно Цзюе-минь перебил ее, слегка улыбаясь:

— Можно подумать, что ты пришла только для того, чтобы перечислять мои заслуги. — Его лицо находилось совсем близко от ее лица, и он, набравшись храбрости, прикоснулся губами к ее бархатистой щеке и запечатлел на ней поцелуй.

Он целовал ее впервые; и хотя поцеловал в щеку, Цинь тоже почувствовала (правда, с какой-то долей стыдливости) никогда ранее не испытанное возбуждение. Сердце ее учащенно забилось, щеки горели. Она не сделала (да и не подумала о том, чтобы сделать) попытки оттолкнуть его. Но в первое мгновение она не могла вымолвить ни слова, а лишь молча смотрела на воду. Но и там она видела только это, одухотворенное любовью дорогое лицо. Какая-то тень сорвалась с поверхности озера, взволновав воду, и с шумом улетела в заросли лилий у берега. Лицо растаяло, но затем возникло снова.

— Ты не сердишься на меня, Цинь? — шепнул на ухо девушке Цзюе-минь, видя, что она молчит; боясь, что она будет негодовать, он подавил свое возбуждение.

Цинь медленно повернула к нему голову. Ее большие глаза светились любовью; нежный и чистый взгляд этих глаз здесь, в темной беседке, у залитого лунным светом окна говорил больше, чем когда бы то ни было, наполняя Цзюе-миня радостью, близкой к самозабвению. Лаской и нежностью звучал ее голос, когда она ответила:

— Разве я могу сердиться на тебя? Ведь я давно отдала тебе свое сердце. — Ее лицо, почти касаясь его лица, своим нежным ароматом щекотало ему ноздри. Полумрак, окружавший их, пейзаж, словно вышедший из-под кисти художника, слабые звуки, раздававшиеся изредка в тишине, — все это мало-помалу окутывало двух молодых людей незаметным покрывалом любви — молодые сердца легко поддаются чувствам. Но даже сейчас чувства их были чисты, они понимали любовь как единение двух сердец в одно для служения великой, идеальной цели. Правда, сейчас их воображение настолько идеализировало эту цель, что она стала чем-то нереальным, неоформленным. Но зато они ощутимо чувствовали, как два сердца притягиваются друг к другу, сближаются, соединяются и, наконец, растворяясь, сливаются в одно. Это чувство уносило их в небытие.

— Значит, ты не обиделась, что я поцеловал тебя? — дрожащим голосом спросил Цзюе-минь, стараясь подавить восторг, охвативший его душу.

— Я верю в твою любовь. Я верю тебе во всем. Я горжусь тобой и чувствую себя самой счастливой среди своих сверстников. Чего я могу еще желать, кроме как быть и работать вместе с тобой? — Чувство, которое она испытывала, вся сказочная, феерическая обстановка, которая окружала ее, придали ей смелости — и она, ничего не утаивая, полностью раскрыла перед ним свое сердце. Правда, за эти два года это случалось не раз, но только сейчас Цзюе-минь ощутил непередаваемую радость: как зачарованный, слушал он ее голос, казавшийся ему прекраснее любой музыки. — Цинь улыбнулась: — Я не представляла, что любовь такова, что она может так переменить человека. Я так благодарна тебе!

— Благодарна мне? — запротестовал Цзюе-минь, расплываясь, однако, в счастливейшей улыбке. — Это я должен благодарить тебя. Ты заставила меня во многом измениться. Откуда бы взялась у меня смелость, если бы не было твоей любви? Ты для меня — все. Когда я вижу тебя, я чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

Говоря это, он медленно поднял руки, осторожно положил их на плечи девушки, смотря прямо ей в глаза. Ее улыбка влекла к себе. Он чуть-чуть нагнул голову (так как был повыше ее), и его губы прижались к ее губам. Последовал короткий поцелуй, но губы девушки тут же сомкнулись, и она быстро отпрянула.

— Не надо так, Цзюе-минь, — словно очнулась Цинь, — нас ведь могут увидеть.

Цзюе-минь испуганно опустил руки и непонимающе смотрел на девушку.

Она тоже смотрела на него. Приложив руку к губам, все еще несколько возбужденная, она сказала:

— Я не обижаюсь на тебя. Но если бы нас увидели, мне бы не оправдаться. — Цзюе-минь сконфуженно глядел на нее, не произнося ни слова. На лице Цинь появилась улыбка. Снова приблизившись к Цзюе-миню, она мягко упрекнула его: — Ведь ты все делаешь так обдуманно. Почему же ты сегодня неосторожен?

— Никто не видел, — оправдывался Цзюе-минь, несколько придя в себя. Теперь ему было ясно, чего она от него хотела.

— Вот кто видел, — тихо рассмеялась Цинь, указывая на лунный луч, пробивавшийся к ним через другое закрытое окно. Цзюе-минь улыбнулся и хотел что-то сказать, но Цинь опередила его. — Пойдем отсюда, — тихо позвала она, беря его за руку, — а то как бы, правда, не увидели!

Цзюе-минь не возражал, и они вышли, держась за руки, предварительно захлопнув окно.

— Что ты сейчас чувствуешь, Цзюе-минь? — шутливо спросила Цинь, с любовью глядя на него.

— У меня сейчас на сердце радостно, как никогда.

— Тогда ты все-таки сходи в редакцию. Ты, кажется, сказал, что тебе нужно взять корректуру брошюры? — мягко напомнила Цинь. Вдруг она заметила, что из гущи сливовых деревьев прямо на них движется огонек. — Посмотри, — указала она в ту сторону, — вот и действительно кто-то пришел. Это, должно быть, Шу-хуа ищет нас.

Среди деревьев огонек уже не был виден: теперь он показался на берегу озера. Появились три тени; лиц пока еще не было видно, но в одной из троих можно было угадать Шу-хуа. Цзюе-миню не было неприятно, что она помешала им; он даже обрадовался.

— Действительно, Шу-хуа. А она — не трусиха. Пойдем ей навстречу. — И они пошли в ту сторону.

Их тоже заметили. Раздался голос Шу-хуа:

— Цинь, Цзюе-минь! Мы вас ищем.

Они одновременно откликнулись. Теперь было видно, что с Шу-хуа пришли Шу-чжэнь и Цуй-хуань. Цуй-хуань несла в руке овальный фонарик из красной бумаги. Встреча произошла у мостика.

Шу — чжэнь схватила Цинь за руку и ласково прижалась к ней.

— Что же ты не сказала мне, что идешь в сад? — обиженным голосом спросила она.

— Мы с братом просто вышли побродить, а ты в это время ужинала, — с нежностью в голосе ответила Цинь и заботливо спросила: — Ну, как ты сегодня поела? Сыта?

— Полчашки съела. Больше не хочется, — негромко ответила Шу-чжэнь.

— Так мало? — удивилась Шу-хуа.

— Я теперь всегда ем столько. Если съем больше, то очень тяжело на сердце становится.

— Сестра, не стоит тревожиться, — вмешался в их разговор Цзюе-минь, — Пусть мать тебя ругает, пусть себе ссорится с дядей Кэ-дином, пусть бранится с Си-эр — не принимай эти мелочи близко к сердцу. Тебе нужно подумать о своем здоровье, — горячо убеждал он сестру.

— Я знаю, — тихо ответила Шу-чжэнь, опустив голову; Цзюе-миню показалось, что она всхлипывает.

— Да что же это такое! Я, кажется, уже из себя выхожу! — зашумела, не выдержав, Шу-хуа. Затем, немного успокоившись, спросила Цинь: — А что, Цинь, если мы попросим тетю Чжан удочерить Шу-чжэнь? Пусть будет тебе сестрой! — На ее лице играло радостное возбуждение.

Хотя предложение прозвучало для Шу-чжэнь совершенно неожиданно, но тем не менее всколыхнуло ее застывшие чувства. Еще бы! Ведь об этом она только и мечтала. И Шу-чжэнь с трепетом ожидала, что ответит Цинь.

Цинь была в затруднении. Ей, конечно, следовало бы просто высмеять вздорную идею Шу-хуа. Но сейчас лицо ее говорило, что ей не до смеха: она глубоко сожалела о том, что фантазии Шу-хуа не суждено претвориться в действительность. Сколько раз она мечтала иметь сестру! А теперь Шу-хуа разбудила эту мечту. Не з силах решиться сразу на жестокий ответ, она молчала, прислонившись к перилам мостика.

— Невозможно! — покачал головой Цзюе-минь. — Думаешь, тетя Шэнь согласится? Да и тетя Чжан не захочет наживать себе неприятности. — Сказано было слишком ясно. Цзюе-минь понимал, что от фактов не уйдешь, но он яе учел того, что своими словами он убивает надежды двух человек.

Шу-хуа закусила губу и молчала, словно злясь на кого-то. Цинь, заметив, что Шу-чжэнь вся дрожит, притянула ее к себе.

— Не надо, сестренка, — ласково успокаивала она девушку; она прониклась жалостью к Шу-чжэнь, которая чуть слышно плакала, стараясь скрыть слезы. Цинь не могла больше бередить ей сердце, ей оставалось лишь сказать несколько, ничего не значащих слов утешения:

— Не переживай так, Шу-чжэнь. Мы что-нибудь придумаем, обязательно придумаем.

Шу-чжэнь все еще прижималась к груди Цинь; от этих слов ей не стало легче. Но через минуту она уже подняла голову и довольно спокойно ответила:

— Я понимаю, — Затем порывисто схватила сестру за руку. — Цинь, — умоляюще просила она, — не ходи сегодня домой. Ну, согласись! Оставайся у нас, мне будет легче.

— Хорошо. — Цинь была тронута.

— Барышня, я тоже хочу поговорить с вами, — вдруг раздался звонкий голос Цуй-хуань; фонарик она все еще держала в руке.

— Что у тебя? — удивилась Цинь, догадываясь, однако, по голосу Цуй-хуань, что она хочет сообщить ей что-то приятное.

— Дайте мне сказать, — вмешалась Шу-хуа, обрадованная тем, что Цинь остается, прислушиваясь к ее разговору с Цуй-хуань. — Знаешь, Цинь, мы с Ци-ся и Цуй-хуань давно уже договорились когда-нибудь пригласить тебя на ночной пикник. Собственно, мы договорились сделать это в день праздника лета, но ты тогда ушла. Потом не было подходящего случая. Сегодня ты здесь, вот они и решили пригласить тебя на сегодняшний вечер и попросили меня переговорить с тобой. Очень кстати, что ты не уходишь домой: мы сейчас пошлем Цу-хуань приготовить угощение.

Цинь хотела было отказаться, но теперь заговорила Цуй-хуань:

— Барышня Цинь! Шу-хуа уже согласилась, а вы удостоите нас своим посещением? Конечно, у нас, служанок, угощение не из первоклассных, но я знаю, что вы, барышня, всегда нас уважали. Вот мы и рискнули пригласить вас на наш пикник.

Цинь рассмеялась.

— Хорошо, — согласилась она, — только не надо так много слов. Разве я вправе отказаться, если вы так приглашаете? — Подняв голову, она увидела прямо перед собой ясный, чистый лунный диск, в свете которого, казалось, растаяла мгла, лежавшая у ней на сердце. Но, тут же опустив голову, она взглянула на Цзюе-миня и тихо напомнила ему: — Ты все же сходи в редакцию. Не знаю только, не поздно ли уже. Я не хочу, чтобы говорили, что ты пренебрегаешь работой. — Цзюе-минь молчал, и она добавила: — Видишь, они приглашают меня на пикник, мне здесь не будет скучно.

Счастливая улыбка скользнула по лицу Цзюе-миня.

— Я иду, — тихо ответил он и затем громко, обращаясь ко всем четверым, добавил: — Ну, вы повеселитесь здесь, а я пойду вперед. — И быстро ушел.

Шу-хуа и служанки не слышали, что сказала ему Цинь, и поэтому не поняли, почему он ушел один.

31

Цинь заболела и не смогла пойти с Цзюе-минем на празднование двухлетия еженедельника. В тот день Цзюе-минь отправился в редакцию очень рано и когда пришел туда, там были только Хуан Цунь-жэнь, Чжан Хой-жу да еще кое-кто из наиболее частых посетителей.

— Цинь опять не пришла? — разочарованно протянул Хуан Цунь-жэнь, видя, что Цзюе-минь пришел один.

— Она скоро выздоровеет, но вчера еще температурила, мать не разрешила ей выходить из дома, — также с некоторым неудовольствием ответил Цзюе-минь: если бы она смогла прийти вместе с ним, думал он, то предстоящие события были бы для него настоящим счастьем.

— Совсем некстати. Сегодня как раз ее не хватает, — недовольно вставил Чжан Хой-жу.

— Неважно, я могу ей рассказать все, когда вернусь, — мимоходом бросил Цзюе-минь. Подняв голову, он огляделся и прошелся по комнате. Это было помещение проходной лавки (рядом со старым помещением). Сюда они перебрались совсем недавно. Посреди просторной комнаты — стол, накрытый белоснежной скатертью с вазой живых цветов в центре; вокруг стола — много складных стульев; на свежевыбеленных стенах — две картины, писанные маслом, и несколько портретов известных революционеров — представителей различных стран, вырезанных из книги «Шестьдесят выдающихся людей мира». Чжан Хуань-жу, стоя на табуретке, один за другим прикалывал портреты к стене. У одной стены — книжный шкаф, у другой — чайный столик и кресла. В глубине — отгороженная тесом комната; там — письменный стол, за которым, склонившись, что-то писал сейчас Фан Цзи-шунь, и шкаф для документации; в углах — две груды только что отпечатанных брошюр.

Вся эта новая обстановка была приобретена усилиями молодых людей в течение последних дней. Каждая вещь говорила о горячих, отважных, преданных делу, широких (не эгоистичных) натурах, об их творческом подъеме. Все здесь напоминало идеальную семью, где царят согласие и дружба. Их связывали одни убеждения; и, соответственно этому, то, что было в душе у каждого, то, что было наиболее важно, наиболее дорого для него, — все это одновременно принадлежало и остальным; поэтому они могли смотреть прямо в лицо друг другу. Не было места ни отчужденности, ни зависти: ощущение того, что все трудятся для одной и той же цели, никогда не покидало Цзюе-миня, всегда доставляя ему глубокую радость. Этот день также не был исключением: обычная радость вскоре разогнала кратковременное недовольство, и к этой радости примешивались подъем, удовлетворение и ожидание чего-то лучшего. Сегодня был торжественный день, можно сказать, день вознаграждений за их труд. Они, которые не покладая рук трудились на своей ниве два года, сегодня могли радоваться урожаю.

Пришла Чэн Цзянь-бин; лицо ее, казалось, излучало свет весеннего утра. Бодрым шагом войдя в комнату, она, улыбаясь, похвалила их:

— Здорово устроились! А я уж было испугалась, что у вас не получится. — Тут она заметила Цзюе-миня: — Цзюе-минь, а почему Цинь не пришла?

— Она еще не совсем здорова, мать ее не пускает, — ответил Цзюе-минь, уже полностью избавившийся от чувства неудовольствия, приветствуя девушку дружелюбной улыбкой.

Чжан Хуань-жу спрыгнул с табуретки, оглядел портреты на стенах и повернулся к Чэн Цзянь-бин.

— Цзянь-бин, что же ты не приходила помогать целых два дня? Мы по горло заняты, а ты скрываешься. Придется наказать тебя, — шутя выговаривал он девушке.

— Очень много дел было дома, да еще бабушка болеет. По вечерам никак не могла выбраться, — чувствуя себя виноватой, оправдывалась Цзянь-бин. Переведя взгляд на широкоскулое, с выдающимся вперед подбородком лицо Чжан Хой-жу, она улыбнулась:

— А я позавчера выходила на улицу, проходила мимо твоей мастерской. Заглянула и вижу: ты в желтом халате сидишь на скамейке, склонился над столиком и что-то шьешь. Ты чуть не носом уткнулся в материю и не видел меня. Совсем как ученик портного! Только одет немного не так. Свой желтый халат ты лучше сними. Я хотела с тобой поговорить, да побоялась, что тебе неудобно будет. — Она коротко рассмеялась и закончила: — Я подумала, что твой хозяин, пожалуй, будет приставать к тебе с расспросами, и тихонечко ушла. А то бы я попросила у тебя отпуск.

Все рассмеялись. Чжан Хой-жу, стараясь сохранить серьезность, переспросил:

— Попросила бы отпуск? Ты чересчур вежлива стала. Хуань-жу только пошутил, а ты уж наговорила с целый короб. Никто обвинять тебя не будет. А если уж говорить об отпуске, то я сегодня сам у своего хозяина отпросился. У меня в последнее время что-то с глазами плохо, а то разве я тебя не заметил бы? Придется подобрать очки.

— Хой-жу, а когда же я посмотрю, как ты шьешь? — неожиданно обратился к нему Цзюе-минь. Он не шутил, в голосе его, скорее, звучало уважение, так как ему действительно хотелось увидеть, насколько старательно Чжан Хой-жу осуществляет свою идею.

— Ничего интересного, это же не кино, — добродушно рассмеялся тот и небрежно протянул Цзюе-миню левую руку. — Смотри, у меня рука, не такая, как у вас.

Все вытянули шею и увидели на первых трех пальцах многочисленные следы уколов.

— Больно? — нахмурившись, негромко спросила Чэн Цзянь-бин.

— Теперь не больно, — спокойно ответил Чжан Хой-жу. — Слаб я еще в своем ремесле. — И, желая привлечь внимание к своему брату, добавил: — Хорошо что Хуань-жу не начал еще учиться на цирюльника. А то пришлось бы кому-нибудь из нас ходить с порезанной головой.

— Ерунда! Хочешь, сейчас побрею тебя, даже не учившись, — смеясь, защищался Чжан Хуань-жу.

Фан Цзи-шунь положил кисть и вышел из своей комнатки.

— Что же это Чэнь-чи и Ван-юна еще нет? — с досадой спросил он. — Боюсь, что юбилейный номер еще не напечатан. — Заметив Чэн Цзянь-бин, Фан Цзи-шунь поздоровался с ней.

— Зря беспокоишься. Я вчера к вечеру заходил туда, видел уже первую страницу. Не может быть, чтобы не был готов сегодня, — успокоил его Чжан Хуань-жу, которому излишние опасения Фан Цзи-шуня казались необоснованными.

— А Чэнь-чи всегда приходит поздно. Сегодня к тому же они с Ван-юном договорились пойти в типографию. Конечно, сейчас его нечего ждать, ведь еще одиннадцати нет, — вставил Хуан Цунь-жэнь.

— Тогда не будем терять времени на разговоры. Давайте быстрее за работу, — улыбаясь, поторопил их Фан Цзи-шунь, — остальные понемногу подойдут. Твой доклад готов? — обратился он к Чжан Хуань-жу.

— Вчера полночи не спал, зато в один присест написал, — ответил Чжан Хуань-жу. Его круглые глазки, сходящиеся к приплюснутому носу, сверкали от удовольствия. — Только нужно поработать над стилем. — Он поднялся и прошел в маленькую комнатку.

— Цзюе-минь, ну-ка, помоги нам вытащить стол. Вот сюда. — И Хуан Цунь-жэнь показал на пустое место у дверей. — Здесь удобно регистрировать присутствующих.

Когда стол был вытащен и поставлен на предназначенное для него место, разговоры прекратились; все с головой ушли в работу: Фан Цзи-шунь пошел в свою комнатку писать плакаты, которые предполагалось расклеить по стенам; Чэн Цзянь-бин перетирала чайную посуду; Хуан Цунь-жэнь, разыскав регистрационный журнал, разложил его на столе и принялся составлять алфавитный список; Цзюе-минь взялся за разборку сваленных на полу брошюр; Чжан Хой-жу отправился купить кое-что для угощения.

— А вот и мы! — донесся снаружи голос Ван-юна, а затем в дверях показался и он сам. Таща вместе с Чэнь-чи в каждой руке по пачке газет, они, отдуваясь, вошли в помещение и тут же поспешили избавиться от своей ноши: Ван-юн положил газеты на стоя у дверей, а Чэнь-чи — на большой стол в центре комнаты.

— Осторожнее, Чэнь-чи, — предупредила его Чэн Цзянь-бин. — Газеты только что отпечатаны, краска еще не высохла — как бы не испачкать скатерть. Дай-ка мне одну, — протянула она руку, видя, что улыбающийся Чэнь-чи забрал газеты со стола и намеревается отнести их в маленькую комнатку.

— Наконец-то! — обрадованно воскликнул Фан Цзи-шунь, выходя из своей комнаты навстречу Чэнь-чи. Подождав, пока Чэн Цзянь-бин получит свой экземпляр, он взял остальные и, прижав их словно какую-то драгоценность к груди, унес к себе.

Каждый из закончивших свое дело спешил взять газету, и вскоре у всех в руках уже было по юбилейному номеру. Все читали сосредоточенно, не пропуская ни слова; кое-кто читал отдельные места даже вслух; мало-помалу у всех появились довольные улыбки, которые становились все шире, и вскоре ничего не осталось, кроме этих сплошных улыбок, отчего лица еще более помолодели, а глаза заблестели светом ничем не омрачаемой радости.

Чжан Хой-жу, вошедший в это время с кучей покупок, при виде такой картины не мог удержаться от смеха:

— Что это все уткнулись в газеты? Разве других дел нет?

— А чем ты нам предложишь заняться? — улыбнувшись оторвалась от газеты Чэн Цзянь-бин, взглянула на Чжан Хой-жу, но тут же снова погрузилась в чтение.

— Ну как, Цзи-шунь? Я же говорил, что сегодня будет, — и не ошибся, — проговорил довольный Чжан Хой-жу, занося свои покупки в маленькую комнату.

— Хуань-жу, иди, я тебе отдам счет, — позвал он оттуда брата, выложив покупки на письменный стол.

Чжан Хуань-жу вошел, не расставаясь с газетой. Следом за ним вошла Чэн Цзянь-бин. — Ну-ка, давай все вкусное, что ты купил, — обратилась она к Чжан Хой-жу, — я разложу на тарелочки. — Взяв указанные ей свертки, она забрала их в большую комнату, где принялась разворачивать. В них оказались орехи, тыквенные семечки, цукаты, печенье, — на тарелках все не уместилось; расставив наполненные тарелки, она завернула оставшееся и отнесла обратно в маленькую комнату. Хуан Цунь-жэнь предложил закусить.

Предложение оказалось весьма кстати, и возражений ни у кого не вызвало, так как все, кроме Чэн Цзянь-бин, пришли, не поев дома. Только Чжан Хой-жу отказался:

— Я не хочу. Я купил два бисквита, когда ходил в магазин. Я останусь с тобой, Чэн Цзянь-бин, ладно? Покараулим здесь. — Девушка кивнула в знак согласия. А остальные со смехом и шутками пошли по коридору к выходу.

Чжан Хой-жу, уютно устроившись на скамеечке у стола, смотрел на лестницу. Когда шаги удалявшихся друзей стали постепенно затихать, он повернулся к Чэн Цзянь-бин, которая, стоя перед чайным столиком, разглядывала один из портретов на стене.

— Цзянь-бин, — позвал он. Она перевела взгляд с портрета на него. — Вот ты окончила школу, что же домашние думают делать с тобой? — дружелюбно опросил Чжан Хой-жу.

— А ты думаешь, они могут предложить что-нибудь хорошее? — усмехнулась девушка. — Бабушке и матери хотелось бы запереть меня дома, — Она помедлила. — И еще хотят подобрать мне мужа.

— Неплохая идея, — улыбаясь, поддразнил девушку Чжан Хой-жу. — Ничего другого от стариков нельзя и ожидать.

— Пусть себе думают, у меня есть свои планы, — решительно возразила Чэн Цзянь-бин.

— Конечно, сейчас времена не те, — поддержал Чжан Хой-жу.

— Не понимаю только, почему почти не заметен прогресс? — недовольно произнесла Чэн Цзянь-бин. — Уже больше десяти лет, как образовалась республика, много лет прошло и после движения «4-го мая», а у нас здесь никаких сдвигов. Стоит мне чаще появляться на улице, как дома начинаются разговоры; стоит мне получить письмо от товарища — опять разговоры. Хорошо еще, что только разговорами дело ограничивается. Не знаю, что бы мне пришлось делать, если бы вмешались в мои дела по-настоящему. — Она невольно нахмурила брови.

— По правде говоря, кое-какие сдвиги есть. Перемен уже немало. Конечно, социальный прогресс иногда очень заметен, но иногда его трудно обнаружить. Но он все-таки есть. Вот почему я всегда верю, что мы добьемся победы, — спокойным голосом убеждал девушку Чжан Хой-жу, но, видя, что она молчит, улыбнулся и попробовал доказать это примером: — То, что мы смогли сегодня отметить наш двухлетний юбилей, — разве это не доказательство прогресса?

Брови Чэн Цзянь-бин расправились; она кивнула:

— Это ясно. Будь это раньше, разве смогла бы я вместе с вами выпускать газету?…

— Пожалуй, ты давно бы уже отправилась в свадебном паланкине в чужой дом в роли молодой жены, — подхватил Чжан Хой-жу с добродушной улыбкой.

— Ты не смейся. Разве не пришлось бы тебе самому выступить в роли жениха с цветами в волосах и с лентой через плечо? — в свою очередь пошутила Чэн Цзянь-бин, но, чувствуя, что сказала не очень удачно, быстро попыталась сгладить неловкость: — Что же ты не пошел кушать?

— Я же сказал, что купил бисквиты. Забыла? — Чжан Хой-жу достал сверточек, развернул и так прямо с бумагой положил бисквиты на тарелку. Взял кусочек, другой дал девушке.

Чэн Цзянь-бин взяла, но, что-то вспомнив, полюбопытствовала:

— Ты все еще вегетарианец?

— Конечно. Поэтому я и не пошел обедать с ними, — спокойно ответил Чжан Хой-жу.

Девушка окинула его внимательным, словно оценивающим взглядом, в котором смешались любопытство, сочувствие и уважение, ему даже стало неловко.

— Ты слишком истязаешь себя, — сказала она, — зачем тебе так мучиться, зачем брать все на свои плечи?

— А я и не мучаюсь: разве я не такой же, как вы? — рассмеялся он, словно разговаривал с ребенком. — Только я хочу, чтобы у меня слово не расходилось с делом. Я питаюсь овощами, вернее, не ем мяса, потому что я не хочу причинять вред ничему живому. Никто из нас не хочет осуществлять свои стремления за счет страданий других. Мне приятно расширить это понятие — «другие» — и распространить его на все живое.

— Я на это смотрю иначе, чем ты, — покачала головой Чэн Цзянь-бин. — Говорят, что на тебя повлияло буддистское учение, да? Как бы там ни было, я завидую твоей твердости. Никому из нас не сравниться с тобой.

Чжан Хой-жу рассмеялся.

— Как же мог повлиять на меня буддизм, — запротестовал он, — если я даже не читал сутр…

32

Народ постепенно подходил, и приблизительно к половине второго в редакции набралось уже человек двадцать, комната была битком набита. Во всех углах слышались расспросы, веселые разговоры. Сообщения каждого выслушивались чистосердечно, от всей души, с полным доверием. Многие лица казались не очень знакомыми, но чувства неловкости не было: единство взглядов собрало всю эту молодежь вместе, сгладило возможные преграды — здесь они видели и переживали то, что было невозможно в другой обстановке. Простое убранство их комнаты было для них во сто крат прекраснее, чем райские кущи для паломников, нашедших обетованную землю. Эти портреты, эти книги и газеты, эти речи были для каждого доказательством единства их убеждений. Были здесь и такие, кто до того времени прозябал в глуши одиночества, даже не имея случая познать радость встречи единомышленников; теперь, оказавшись в окружении таких же молодых, как они сами, но горячих сердцем людей, они ощущали, насколько они им близки по духу. Необъяснимое оживление, удовлетворение, подъем и, наконец, радость владели всеми. Никогда еще не дышалось им так свободно, легко и спокойно. Каждый постепенно забывал, есть ли разница в его чувствах и чувствах остальных, или нет. Внутренний жар растворял их «я» в общей массе, вливая в каждого небывалую доныне силу. Каждый был готов последовать за другими куда угодно, и если бы им пришлось принести величайшие жертвы, забыть о величайших опасностях, — они и на это пошли бы от всего сердца.

Заседание началось. Когда все разместились вокруг стола, выбрали председателя — Фан Цзи-шуня; Ван-юну выпало быть секретарем. Встав за столом, Фан Цзи-шунь без колебаний начал вступительное слово. Прирожденный оратор, он умел словами зажигать сердца слушателей. Речь его была краткой и содержательной. Однако смысл ее дошел до всех. Его выступление не заняло много времени, так как факты он оставил на долю Хуан Цунь-жэня. Дружные аплодисменты послужили подтверждением того, что слушатели одобрили выступление.

Затем Хуан Цунь-жэнь рассказал о положении газеты за истекшие два года, а Чжан Хуань-жу коснулся хозяйственно-финансовых вопросов редакции, оперируя при этом бухгалтерскими выкладками. Красноречием оба не отличались, но их бесхитростные выступления приковали внимание слушателей. Да и как могло быть иначе, если выступления нарисовали картину роста их движения. Постепенное улучшение содержания, увеличение тиража, рост рядов сочувствующих, увеличивающееся распространение брошюр, повсеместные отклики — может быть, все это продвигалось медленно, но это были ростки нового, а для них, молодых, которые смотрели на все глазами своей юности, являлось предвестником победы. Это убеждение служило для них источником душевного подъема — они верили в близкую победу. Но они пришли сюда не затем, чтобы наслаждаться плодами этой победы, а чтобы ускорить эту победу ценой своей жизни.

Это убеждение нашло наиболее полное выражение в речи Чжан Хой-жу, взявшего слово после того, как его брат кончил говорить. Воодушевившись, он высказал все, что долго копилось у него в душе. Волнуясь, он почти не делал пауз между предложениями и говорил с таким жаром, словно боялся, что если остановится, то не сумеет высказать все, что его волновало. Лицо его раскраснелось, а в глазах светилась такая уверенность, как будто перед ним была не будничная обстановка комнаты, а прекрасные картины светлого будущего, в которые уносился его взгляд, проникая через стены комнаты. Разумеется, его речь вызвала шумное одобрение. Сердца присутствующих бились в унисон его словам; он раскрыл и показал им их собственные чувства. Внимательно, почти затаив дыхание смотрели они на него, желая, чтобы он никогда не кончил. Но этот родник все же истощился. Чжан Хой-жу умолк и, взволнованный, сел на свое место. На момент наступила абсолютная тишина. Но вот взорвались аплодисменты, и все заговорили, зашумели, заулыбались. У всех стало легко на сердце.

Порывисто поднялся во весь свой рост Хэ Жо-цзюнь; он должен был сделать доклад на животрепещущую тему — о социальных движениях в Европе. У него в этой области были солидные познания (особенно в отношении Франции). Говорил он на северном диалекте, говорил медленно, но четко и последовательно. Он, не торопясь и без преувеличений, перечисляя только факты, развертывал перед своими слушателями картину борьбы, которую вели революционеры других стран за свободу и счастье народов: им был присущ высокий дух самопожертвования, человеколюбие, решительность действий. Они, эти революционеры, большей частью были еще молоды; им еще только предстояли все блага жизни, но они без сожаления принесли их в жертву. У них не было других желаний, кроме одного — сделать всех своих угнетенных и попираемых соотечественников счастливыми. Они были готовы отдать по капле свою кровь — лишь бы рассеять мрак и принести свет бесчисленным страдальцам и будущим потомкам.

Помимо героических поступков отдельных личностей, не меньшее впечатление на слушателей произвели факты коллективных действий, когда люди делили радость и горе, когда они поддерживали друг друга в борьбе. Несмотря на то, что часть участников собрания слышала об этом впервые, примеры эти были каждому понятны.

Хэ Жо-цзюнь избегал общих фраз — он приводил только факты, раскрывая перед аудиторией новый мир, показывая ей тип новых людей. Рассказывая только о том, что он вычитал из книг или узнал каким-либо другим путем, он и не предполагал, что его слова станут тем источником, который еще долго будет питать вдохновение этих молодых сердец. Он сел под гром аплодисментов, и долго еще радостное возбуждение светилось на лицах слушателей.

Вновь поднялся Фан Цзи-шунь и предложил членам редакции и гостям высказаться.

Первым откликнулся У Цзин-ши. Пока он произносил составленное в шутливых выражениях приветственное слово, Цзюе-минь прошел в маленькую комнату и вынес оттуда пачку брошюр, а Чжан Хуань-жу начал раздавать присутствующим юбилейный номер газеты. Заинтересованные гости развернули газеты и брошюры.

Поднялся один из гостей — учитель средней школы, лет сорока с лишним — и произнес несколько прочувствованных слов. Говорят, что искренние чувства порой трудно облечь в красивые слова. Так было и с ним. В ораторском искусстве он уступал молодежи, говорил медленно, то и дело пытаясь помочь себе частыми «значит» и «ну вот», но так горячо благодарил их, так искренне поздравлял, что, казалось, стремился почерпнуть у них часть их энергии. «Молодежь — это надежда человечества»; высокая похвала, по-видимому, была главным выводом, к которому пришел этот привыкший к ударам судьбы учитель истории зарубежных стран в течение своей долгой, многострадальной жизни. Часто оказывая посильную помощь в их работе, он действительно уважал их. Не удивительно, что он смог подружиться с ними.

Взял слово и розовощекий ученик средней школы. По-видимому, это был его первый опыт выступления, так как, поднявшись со своего места, он долго волновался, прежде чем начать: руки его дрожали, он заикался, а на лице была полнейшая растерянность. Наконец, набравшись духу, он заговорил, но, чувствуя, что все взгляды устремлены на него, стушевался еще больше, подготовленные слова перепутались и вылетали вразнобой. Его желтолицый товарищ, тоже волнуясь, не сводил с него глаз.

Хотя он говорил не очень складно, но никто из слушающих не улыбнулся; наоборот, все сочувственно смотрели на него, и — будь это в их силах, они, конечно, помогли бы ему успокоиться и уверенно закончить выступление. Смысл его слов был понятен. Немного выспренне (но у него это звучало вполне искренне) он описал заслуги газеты и каждого из членов редакции, а затем, смущаясь, изложил свою просьбу: он от всей души готов предложить в их распоряжение всего себя — пусть только они дадут ему работу. Неожиданно он умолк и сел, по-видимому, не закончив. Его тоже наградили аплодисментами.

Затем выступили еще двое, но говорили мало и ничего нового не сказали. Фан Цзи-шунь выступил с ответным словом. Кое-что сказал и Цзюе-минь. Затем всех пригласили к чаю, который уже разносили Чэнь-чи и Ван-юн. Настроение стало более непринужденным, в комнате царила атмосфера дружбы и согласия. За чаем разговоры на разные темы полились еще свободнее и непринужденнее, отовсюду слышался смех.

Неожиданно шум в комнате смолк. Взоры всех обратились на Хэ Жо-цзюня, который, по-прежнему спокойно сидя рядом с Фан Цзи-шунем, вдруг громким, звонким голосом запел на французском языке «Марсельезу».

Смысл слов был им непонятен, но сила, чувствовавшаяся в строгом ритме песни, неудержимо завладела их сердцами. Это был клич, призыв; он заставлял быстрее пульсировать кровь и зажигал энтузиазмом, который рвался наружу. Этот марш в свое время вел сотни тысяч людей на смерть во имя идеи. А сейчас он подобным же образом зажег священный огонь самопожертвования в сердцах молодежи другой страны. Повинуясь звукам этого марша, они были готовы, не раздумывая, пойти на бой с силами старого.

Песня умолкла, но ее чудесный мотив еще звучал в душе каждого. Эти звуки, казалось, проникали в самые тайники сердец, действуя, как ток. Трудно было поверить, что может существовать такая удивительная песня. Ведь она была совсем непохожа на все эти «Грустные песни» и «Лунные вечера», которые им приходилось постоянно слышать. Иные бросились к Хэ Жо-цзюню с просьбой о нотах, другие потребовали, чтобы он разучил ее с ними. Хэ Жо-цзюнь с радостью согласился сделать и то и другое. Затем он спел несколько революционных французских песен того времени, которые произвели не меньшее впечатление, разбудив лучшие чувства и оставив неизгладимый след в сердцах молодых людей.

Настала очередь других. Ван-юна и Чэнь-чи удалось уговорить спеть несколько популярных песен; Цзюе-минь спел английскую песню; Чжан Хуань-жу, славившийся среди друзей прекрасным исполнением арий положительных героев в классических операх, смог исполнить только кое-что из этого репертуара. Но ни классические арии, ни популярные песни не произвели на большую часть слушателей никакого впечатления, и слушали эти песни без особого интереса. Однако общего согласия в комнате они не нарушили; наоборот, даже вызвали еще большое оживление.

После классических арий все почувствовали, что следует сделать перерыв; поэтому больше никто не уговаривал других ни петь, ни еще как-либо демонстрировать свое искусство. Семечки, орехи, печенье уже исчезли с тарелок, весь чай перелился в желудки присутствующих и кое-кто уже вставал из-за стола с тем, чтобы выйти на лестницы, или постоять у книжного шкафа, или поболтать со старыми, а может быть, и с новыми друзьями. Казалось, что у этой молодежи сегодня праздник, — такое удовлетворение было написано на всех лицах.

Сейчас на лице Цзюе-миня лежала спокойная (нет, иногда и возбужденная), радостная улыбка. Сердцем он мысленно заглядывал в такие же молодые сердца своих товарищей, и этот духовный контакт доставлял ему радость. Редко ему приходилось испытывать такую спокойную радость. Но временами его брала досада, которая росла по мере того, как увеличивалась радость. Стоило ему вспомнить о своей радости и об обстановке, которой она была вызвана, как мысль обращалась к той, которая осталась дома. Ему было досадно, что он не может поделиться с ней этой радостью; он сетовал на болезнь, из-за которой Цинь столько потеряла; если бы она была здесь, ему было бы вдвойне радостно. Но он умел владеть собой, а молодое сердце всегда легко увлечь настоящим весельем. Поэтому на лице его не было и тени сожаления, и никто не догадывался о его настроении.

Прошло уже немало времени, но радостная молодежь не замечала, как оно движется. Но перехитрить время нельзя — оно само напоминает о себе каждому. Пришла пора расходиться. Расставались они с сожалением. Но это был не конец, вечером им предстояло встретиться во «Французском коллеже», где они должны были ставить пьесу «Полночь еще не наступила», и некоторым членам редколлегии предстояло отправиться туда, чтобы подготовить все необходимое.

Первыми начали расходиться гости, еще раз благодаря перед уходом всех хозяев. Затем ушел кое-кто из редакции, остались только те, кто пришел еще утром. Они быстро навели чистоту и порядок в комнате, затем подняли жалюзи на окнах и, закрыв дверь, только-только собирались запереть ее, как вдруг к Чжан Хуань-жу подошел запыхавшийся молодой человек, похожий на приказчика:

— Я пришел купить газету. Еще не поздно?

— Нет, нет, пожалуйста, — поспешил вежливо ответить Чжан Хуань-жу и распахнул дверь, пропуская его внутрь. Тот с уважением посмотрел на беседующих молодых людей, которые стояли у перил лестницы, и вслед за Чжан Хуань-жу вошел в комнату.

Чжан Хуань-жу вынес ему из маленькой комнатки юбилейный номер. Молодой человек взял газету и, покраснев, полез за деньгами.

— Я раньше приходил, только увидел, что у вас собрание, не решился мешать вам и ушел, — робко, словно извиняясь, приговаривал он. Но от волнения ему все не удавалось вытащить деньги, и он покраснел еще больше.

— Не нужно денег. Можете считать, что этот номер мы вам дарим, — остановил его Чжан Хуань-жу. — Сегодня наш юбилей. Оставьте газету на память.

— Премного благодарен! Душевные вы люди! — рассыпался в благодарностях молодой человек, на его раскрасневшемся лице появилась искренняя (хотя и немножко забавная) улыбка.

Чжан Хуань-жу что-то еще говорил ему, но он только вежливо кивал головой и, забрав газеты, в сопровождении Чжан Хуань-жу направился к выходу. У дверей он еще дважды произнес «премного благодарен», восхищенно оглядел беседующих друзей, низко склонил перед ними голову и поспешно пошел по галерее.

— Наверно, ученик из какой-нибудь лавки, — негромко сказал Чжан Хуань-жу, глядя ему вслед.

— Он считает нас необыкновенными людьми. А ведь мы этого совсем не заслуживаем! — растроганно подхватил Чжан Хой-жу.

Остальные промолчали. Чжан Хуань-жу закрыл дверь, и все с шутками и смехом направились к выходу.

Цзюе-минь до самого выхода из здания шел рядом с Фан Цзи-шунем, о чем-то оживленно беседуя с ним. Но у дверей он вдруг заметил Цзюе-синя. Он попытался избежать встречи, но Цзюе-синь уже заметил его; пришлось поздороваться. Цзюе-минь увидел, что на лице брата появилось удивление, но, не говоря ни слова, он спокойно вышел вслед за своими товарищами.

33

Пьеса «Накануне», поставленная в этот вечер во «Французском коллеже», имела огромный успех у зрителей; она взволновала даже директора коллежа (того самого французского пастора с пышными усами). После спектакля Цзюе-минь возвращался домой один. Когда, пройдя пустынными улицами, он подошел к воротам своего дома, они уже были закрыты, и ему пришлось распахнуть их, чтобы попасть в дом.

В кресле, опустив голову на грудь, дремал привратник Сюй-бин. При виде Цзюе-миня он поднялся, приветствуя барина.

— Поздновато сегодня, барин, — улыбнулся он.

Небрежно кивнув, Цзюе-минь поспешил в свой флигель. Когда он проходил главную гостиную, издалека донеслись удары колокола — был час ночи. Пройдя через боковую дверь, Цзюе-минь уже приближался к своей комнате, как вдруг на дорожке появилась чья-то тень. С одного взгляда Цзюе-минь угадал в ней брата. Он хотел пройти, не окликнув его, и уже заносил ногу на ступеньки, ведущие к комнате брата, но Цзюе-синь вдруг сам окликнул его и направился к нему. Цзюе-миню пришлось остановиться на полпути и подождать Цзюе-синя.

Звуки колоколов — всегда одни и те же, всегда одинаково неприятно действовавшие на слух любого человека, — раздавались теперь ближе. Цзюе-синь поднялся по ступенькам и, взглянув на брата, беспокойно спросил:

— Ты только что пришел?

Цзюе-минь кивнул, бросив на брата удивленный взгляд.

Братья зашли в комнату. Цзюе-синь, лицо которого выражало заботу и беспокойство, тут же сел на один из стульев у стола, а Цзюе-минь возбужденно шагал по комнате, все еще переживая перипетии борьбы между чувством и разумом в пьесе «Накануне», которую ставили в коллеже.

— У вас сегодня было собрание? — чуть слышно спросил Цзюе-синь.

Цзюе-минь изумленно взглянул на брата и только теперь вспомнил, что вечером встретился с Цзюе-синем у входа в магазин.

— Было юбилейное заседание по поводу двухлетия еженедельника, — откровенно признался он.

Цзюе-синь уставился на брата; равнодушный вид последнего еще более увеличил его беспокойство. Он. так внимательно смотрел на Цзюе-миня, словно хотел заглянуть ему в душу, узнать, что там скрыто. Но это было бесполезно: душа Цзюе-миня была загадкой, которую не каждому дано было разгадать. Это был удар для Цзюе-синя. Он боролся с мыслью, которая ему самому казалась страшной; хотел что-то сказать, но не находил подходящих слов.-

Цзюе-минь видел, что брат с состраданием смотрит на него, но не знал, что творится у того на душе. Неожиданно он что-то вспомнил:

— Похоронили сегодня Хой? Го-гуан больше не отказывался?

— Похоронили, — кивнул головой Цзюе-синь; глаза его внезапно заблестели. Но тут же лицо его снова потемнело. — Ты не должен так поступать, Цзюе-минь! — через силу произнес он.

— Не должен? Чего не должен? — изумленно взглянул Цзюе-минь на брата, стоявшего рядом с ним: он сомневался — не ослышался ли он?

— Вы занимаетесь опасными делами, — собрался, наконец, с духом Цзюе-синь. Сердце его отчаянно билось; оно металось от надежды к отчаянию. Цзюе-синь ждал, что скажет брат.

— Опасными? Я об этом никогда не думал, — чистосердечно признался Цзюе-минь; он говорил правду, и поэтому ответ получился сам собой. Слово «опасность» было совершенно чуждо ему.

Спокойствие Цзюе-миня еще более увеличивало подавленность и огорчение Цзюе-синя. — Ты не должен так рисковать собой, — произнес он, все более волнуясь. — Ты должен помнить о тех, кто ушел от нас — о дедушке, об отце, о матери. — Он знал, что сам уже не в силах остановить Цзюе-миня, и поэтому он взывал к памяти умерших.

— Брат! — растроганно позвал Цзюе-минь, которого начинала трогать искренняя забота брата, хотя ему и казалось, что его опасения излишни. К тому же они придерживались противоположных взглядов — между ними была глухая стена, — и Цзюе-минь не мог согласиться с образом мыслей брата и его отношением к жизни. Сочувственно глядя на Цзюе-синя, он попытался мягко успокоить его:

— Не стоит беспокоиться за меня — я не сделал ничего, что было бы опасно для меня.

— И ты еще говоришь, что это не опасно? Ты сам не понимаешь этого. Я старше тебя и больше видел в жизни. Пусть даже вы не делаете ничего из ряда вон выходящего, они вам все равно этого не спустят, — еще больше разволновался Цзюе-синь. Немного успокоившись, он вновь умоляюще обратился к брату: — Прошу тебя, Цзюе-минь, не ходи больше в редакцию. Какой прок от ваших действий? Только наживете себе неприятностей. Должен же ты хоть немного разбираться в том, что происходит в городе. Стоит только вызвать недовольство властей, как можно ожидать чего угодно. Недавно в газетах сообщалось о том, что в Ханьжоу хватают рабочих, студентов. Не доставало еще, чтобы и у нас…

— Но мы только и делаем, что выпускаем газету. Ничего опасного в этом нет, — поспешил перебить брата Цзюе-минь, видя, как сильно тот страдает. Но на этот раз это была только наполовину правда — вторую половину он утаил.

— Это вы считаете, что ничего особенного не делаете, а они думают не так. К тому же ваша газета часто прохаживается насчет старых сил и задевает многих людей. Я действительно опасаюсь, что в любой момент может что-нибудь случиться, — волновался Цзюе-синь.

— Но мы очень осторожны, — тут же подхватил Цзюе-минь.

— От вашей осторожности пользы мало, — еще больше разволновался Цзюе-синь, — так как вы за все беретесь очень горячо. А что происходит в стране, в обществе, в сознании людей — до этого вам нет дела.

Он так сдвинул брови, что на лбу появились морщины. Тень печали легла ему на лицо. Он видел решительный взгляд Цзюе-миня и понимал, что слова его пропадают зря. На лицо набежала тень, глаза потухли. Но он попробовал еще раз воззвать к разуму брата:

— Твоих идей, твоих убеждений я не касаюсь. Я прошу тебя только об одном: выслушай меня ради уважения к нашему умершему отцу и матери. Пока тебе еще нужно учиться — прекрати временно свою деятельность, не участвуй ни в каких организациях, не пиши статей в газете. — И тут же быстро прибавил: — Но, если хочешь, можешь сам заниматься исследованием этих вопросов.

Цзюе-минь закусил губу и не ответил. «Я все знаю, — думал он, — и, пожалуй, не меньше, чем ты. Тебя я слушать не буду».

Не дождавшись ответа брата, Цзюе-синь потерял последнюю надежду. Он знал, что решимость Цзюе-миня поколебать нелегко. Но он сделал еще одну попытку:

— У меня только два брата — ты и Цзюе-хой. Он в Шанхае безусловно вступил в какую-нибудь революционную партию. Я постоянно волнуюсь за него. Писать ему бесполезно — он же не послушает меня; придется предоставить все судьбе. Теперь и ты хочешь пойти его дорогой. А что буду делать я, если с вами что-нибудь случится? Отец перед смертью оставил вас на меня. Как я на том свете взгляну ему в лицо, если не сумею уберечь вас? — Глаза его наполнились слезами, он не вытирал их, а все говорил, говорил. Под конец он уже умолял: — Ну, брат, хоть на этот раз послушайся меня, Пойми, что я думаю только о тебе.

Цзюе-минь пытался подавить сострадание, начавшее было овладевать им. Он не хотел показаться хоть немного слабым. Он боролся с собой. Борьба эта требовала усилий, но он все же вышел из нее с победой.

— Я понимаю твои чувства ко мне, Цзюе-синь, — с горечью, но все так же решительно произнес он, — и могу только благодарить тебя за них, но согласиться с тобой я не могу. Я пойду своим путем. Я знаю себя, конечно, лучше, чем ты. Наши воззрения слишком различны, и ты не поймешь меня.

— Не так уж они различны. Я очень хорошо понимаю тебя. Это ты не понимаешь меня! — возразил Цзюе-синь, начиная сердиться. — Я также ненавижу старые силы и люблю новые идеи. Но что вы можете противопоставить сейчас старым силам? Хотите пробить лбом стену? Только зря пожертвуете собой.

— А когда же в таком случае это можно будет сделать? Когда каждый будет стоять в стороне и никто не захочет пожертвовать собой? — спросил Цзюе-минь, еле сдерживаясь.

— Жертвы нужны тогда, когда они оправдываются. А ведь до тебя очередь пока не дошла! — горячо возразил Цзюе-синь. В этот момент на электростанции пронзительно и протяжно завыл гудок.

— Не стоит так переживать, Цзюе-синь. Ведь, по сути дела мы еще ничего не сделали. Что уж тут говорить о жертвах, — мягко успокаивал брата Цзюе-минь, чувствуя, как между ними растет отчужденность. Эта отчужденность выводила его из душевного равновесия, он хотел сказать что-то еще, но появившиеся в это время в комнате Шу-хуа и Цуй-хуань помешали дальнейшей беседе братьев. Поспешное появление девушек и их вид говорили о том, что произошло какое-то несчастье.

— Цзюе-синь, — с тревогой обратилась к брату Шу-хуа, — Цянь-эр плохо!

— Что с ней? — взволнованно поднялся тот.

— Она уже говорить не может, барин. Глаза закатились… задыхается… Помогите ей! — прерывающимся голосом умоляла Цуй-хуань; глаза ее были полны слез. -

— А что говорит тетя Ван? — хмуро спросил Цзюе-синь.

— Она даже не хочет пойти взглянуть на нее. Говорит, много шума из-за пустяков. Считает, что мы, челядь, и болеем-то только для того, чтобы полодырничать дескать, Цянь-эр не помрет! — ответила оскорбленно Цуй-хуань. — Скажите, барин, разве госпожа захочет что-нибудь сделать? — Прямой, умоляющий взгляд ее глаз был устремлен на Цзюе-синя.

— Цзюе-синь, сходи к Цянь-эр, посмотри, чем можно ей помочь, — уговаривала его Шу-хуа. — Неужели мы настолько бессердечны, что так и дадим ей умереть? Я тоже пойду к ней!

— Пойдемте! Я иду вместе с вами, — решился вдруг Цзюе-синь.

— Я сначала пойду вперед, принесу фонарь, — обрадовалась Цуй-хуань. Она улыбнулась, морщинки исчезли с ее лица, и слезы, застилавшие глаза, наконец, нашли выход. Стараясь скрыть их, она отвернулась и быстро пошла к выходу.

— У меня в комнате есть фонарь, — напомнил ей Цзюе-синь.

Цуй-хуань вернулась и пошла в спальню Цзюе-синя.

— Как горячо она помогает людям! — одобрительно сказал Цзюе-минь, стоявший у стола.

— Что? — обернулся Цзюе-синь, взглянул на брата, но ничего не прибавил.

— Мне кажется, что служанки более человечны, чем наши старшие родственники, — гневно вырвалось у Шу-хуа.

— Только ли старшие? — иронически бросил Цзюе-минь, но Шу-хуа уже вышла вслед за Цзюе-синем.

Электричества уже не было, Из комнаты Цзюе-синя вышла с фонарем в руке Цуй-хуань. Следуя за ней, они прошли гуйтан и вышли во двор.

Листья платанов и деревьев грецкого ореха сплетались в плотное, черное покрывало, нависавшее над ними; сквозь бумажное окно правой комнаты проникал мутный свет; у стены и под крыльцом стрекотали цикады.

— Пришли, барин. Здесь, — напряженным шепотом произнесла Цуй-хуань.

Цзюе-синь кивнул и молча вошел вслед за Цуй-хуань в помещение. Тяжелый запах ударил ему в нос. На столе стоял глиняный светильник, обгоревший фитиль которого чадил и почти не давал света. Расплывчатые тени скользили по стенам. В каморке никого не было.

Из соседней двери вразвалку вышла Тан-сао, — высокая, крупная женщина. При виде Цзюе-синя на лице ее появились испуг и вместе с тем радость. — Как хорошо, что вы пришли, барин! — воскликнула она. — Посмотрите, пожалуйста, выживет ли Цянь-эр. На нее глядеть страшно.

Цзюе-синь поспешно прошел в соседнюю комнату. Шу-хуа последовала за ним. В комнате все осталось без изменений с того дня, как Шу-хуа была здесь: та же чашка для лекарства на скамеечке у кровати, то же худое, темное лицо на подушке — слабое пламя светильника не давало возможности разглядеть его выражение.

Приблизившись к кровати, Цзюе-синь увидел, что рот Цянь-эр чуть-чуть приоткрыт и она задыхается. Боясь, что Цзюе-синю плохо видно, Цуй-хуань, стоявшая рядом, подошла поближе к топчану и подняла фонарь, осветив лицо Цянь-эр.

Черные зрачки широко раскрытых глаз больной закатились, запавшие щеки напоминали черные провалы, сквозь мелко дрожавшие губы прорывалось учащенное дыхание.

— Цянь-эр! — мягко позвала Цуй-хуань. Больная, казалось, не слышала. Цуй-хуань позвала громче; в голосе ее слышалось страдание. На этот раз зрачки больной дрогнули; она чуть-чуть повела глазами, затем шевельнула головой; губы ее дернулись, и из горла вырвался хрипящий звук. По-видимому, она пыталась что-то сказать, но была не в силах произнести ни слова. — Цянь-эр, молодой барин пришел навестить тебя. — Хочешь сказать ему что-нибудь? — громко произнесла Цуй-хуань, наклоняясь к ней.

Цянь-эр повела глазами, словно пытаясь отыскать Цзюе-синя или кого-либо другого; кожа на лице больной судорожно натянулась. Она перевела взгляд на фонарь, который держала Цуй-хуань, из глаз ее медленно выкатились две слезы и остались у переносицы. Как, по-вашему, барин, можно еще сделать что-нибудь? Спасите ее! — жалобно умоляла Цуй-хуань, не выдержав и поворачиваясь к Цзюе-синю.

— Это серьезно, барин? — спросила перепуганная Тан-сао.

— Неужели она умрет, Цзюе-синь? — проговорила Шу-хуа. В голосе ее звучало страдание.

Цзюе-синь шагнул к топчану, положил руку на лоб больной и постоял некоторое время.

— Нужно немедленно пригласить хорошего врача, — взволнованно произнес он. Затем отошел от постели и после секундного колебания решительно добавил: — Пойду посоветуюсь с тетей Ван. Остается только это — может быть, ее еще можно спасти.

— С тетей Ван? — Шу-хуа была ошеломлена: она вспомнила, что произошло несколько дней назад в саду и в комнате госпожи Чжоу.

— Разумеется, прежде всего нужно переговорить с тетей, — не задумываясь, ответил Цзюе-синь и обратился к Цуй-хуань: — Неси фонарь. Пойдешь со мной к тете.

Когда Цзюе-синь, Шу-хуа и Цуй-хуань пришли в гуйтан, дверь в комнату госпожи Ван была уже закрыта, но внутри виднелся свет. Пройдя под окном теткиной спальни, они вошли в ее столовую. Шу-хуа осталась, а Цзюе-синь и Цуй-хуань направились в комнату госпожи Ван.

В просторной комнате, освещенной тусклым светом ночника, была только Ли-сао, которая, стоя у кровати, готовила постель. Обернувшись к вошедшим, она бросила:

— Госпожа в той комнате.

Из задней комнаты донесся веселый смех. Цзюе-синь решительно направился туда.

Госпожа Ван с трубкой кальяна сидела на краю кровати. Напротив, на модном стуле, закинув ногу на ногу, с сигаретой в руке восседал Кэ-дин. Неожиданное появление Цзюе-синя прервало смех хозяев; глаза их повернулись к вошедшему — в них не было ничего, кроме досады.

Пересилив себя, Цзюе-синь вежливо приветствовал их.

— Садись, Цзюе-синь. Зачем пожаловал? — спросила госпожа Ван, не изъявляя особой радости при виде племянника.

— Тетя, Цянь-эр очень плохо, — с трудом подбирая слова, сказал Цзюе-синь. — Я пришел посоветоваться с вами. Если сейчас пригласить к ней врача получше, то ее еще можно будет спасти.

— Уже звать врача? — холодно усмехнулась госпожа Ван. — У нее простое недомогание, и не стоило из-за этого прибегать среди ночи и тревожить меня. Что же, я — сама не знаю? — Кэ-дин сидел все так же, закинув ногу на ногу, и, наслаждаясь сигаретой, медленно пускал дым.

— Какое же это недомогание, тетя? Ведь человек умирает! Неужели вы не можете придумать что-нибудь? — волнуясь, убеждал Цзюе-синь.

— Ну, так что? Пусть подыхает! Я ее за свои деньги купила. Чего ты-то беспокоишься? — оборвала его тетка.

Цуй-хуань, робко прижавшаяся к дверям, шепнула:

— Уйдемте, барин!

Цзюе-синю было не по себе, но он не забыл о Цянь-эр и хотел уже возразить тетке, однако, услышав шепот Цуй-хуань, поостыл. Он чувствовал, что гнев понемногу утихает в нем — ведь слова были здесь бесполезны. Словами он не добьется здесь ничего, кроме огорчений и лишних хлопот для самого себя. Приходилось терпеть: подавленный, он опустил голову, собираясь уйти.

Вошел улыбающийся Кэ-ань с каким-то листом бумаги и удивился, найдя здесь Цзюе-синя:

— А, Цзюе-синь! И ты здесь? Ты с чем? — И весело добавил: — Посмотри-ка, я написал новые стихи. Для Фан-вэня. Семистопные, два куплета. Вот послушай, почитаю. — Подойдя к столу, он пристроился у огня и, покачивая в такт головой, скрипучим голосом прочитал свои гнусные стихи. Закончив, самодовольно посмотрел на присутствующих: — Ну, каково?

— Чудесно! Прекрасно! Мне стыдно, что я так не умею, — улыбаясь, расхваливал Кэ-дин.

— Ну, а ты, Цзюе-синь, что скажешь? — повернулся Кэ-ань к племяннику с таким видом, словно не собирался отпускать его, пока не услышит удовлетворительного ответа.

— Конечно, неплохие стихи, — отделался Цзюе-синь общей фразой, хотя в душе презирал и ненавидел и стихи и дядю.

— А ты знаешь, Цзюе-синь, в чем красота этих стихов? — спросил довольный похвалой Кэ-ань.

Цзюе-синь отсутствующим взглядом смотрел на небритое лицо дяди и молчал. Что он мог сказать, если даже не слушал как следует? На ум ничего не приходило.

— Вот, значит, это… это… — пробормотал он.

— Этого ты не знаешь, — не дал ему закончить разочарованный Кэ-ань. — Ну, послушай еще. — И он снова качал читать, покачивая в такт головой. Но едва он кончил первое четверостишие, как госпожа Ван нетерпеливо перебила его и обратилась к Цзюе-синю.

— Что же ты не скажешь дяде Кэ-аню то, что только что говорил мне?

— А что? Цзюе-синь, что ты тут говорил? — удивился Кэ-ань. Он оторвался от листка со стихами, взглянул на Цзюе-синя, затем на госпожу Ван.

От ехидного тона тетки Цзюе-синь побледнел, но, пытаясь держаться в рамках приличия, сдержанно ответил:

— Я узнал, что Цянь-эр тяжело больна, и пришел переговорить с тетей, чтобы она пригласила к ней более опытного врача. — Но он знал, что слова эти так и останутся словами.

— Так вот в чем дело! — хмыкнул Кэ-ань. — И у тебя еще есть время на такую ерунду? Пошлем завтра кого-нибудь за Ло Цзин-тином, и дело с концом. Стоит ли поднимать шум из-за таких пустяков?

— Боюсь, дядя, что завтра будет поздно, — взволнованно начал Цзюе-синь, но его перебил негодующий голос госпожи Ван:

— Что? Звать Ло Цзин-тина? И у тебя язык повернулся? Да знаешь ли ты, сколько это все стоит? Я когда заболеваю, и то не зову к себе Ло Цзин-тина!

— Ну, что значат небольшие расходы! На лечении экономить не следует. Посылай-ка завтра за Ло Цзин-тином, жена. Скорее выздоровеет Цянь-эр — скорее прислуживать будет, — уговаривал Кэ-ань госпожу Ван.

Эта неожиданная поддержка вселила в Цзюе-синя некоторую надежду. Он уже было собрался пуститься в объяснения, полагая, что, может быть, Кэ-ань, выслушает его, но госпожа Ван разбила и эту маленькую надежду. Брови ее сердито взлетели вверх, и она резко заговорила:

— Так… Я вижу, тебе приглянулась эта «шпионка»? Два дня назад я чувствовала себя плохо, но не слышала, чтобы ты предлагал послать за Ло Цзин-тином. Эта «шпионка», как пить дать, притворяется, а ты готов звать Ло Цзин-тина. Я тебя раскусила! Ты не возражал бы, если бы я поскорее умерла, — тогда бы ты взял Цянь-эр себе в наложницы. Ах ты подлец! Путаешься с артистами — ладно, я скандала не поднимала. Но если ты собираешься на моих глазах крутить со служанками, то этому не бывать! — Гнев исказил ее лицо. Казалось, она готова полезть в драку.

Ссориться с женой не входило в расчеты Кэ-аня. Поэтому он только чуть-чуть нахмурился, но тут же заставил себя улыбнуться и попробовал отговориться:

— Да разве у меня на уме что-нибудь подобное?

Я просто к слову сказал. Не хочешь звать Ло Цзин-тина — ну и не надо. А злиться так — тоже не к чему.

— Пойдемте, барин, ведь барышня Шу-хуа все еще ждет, — тихо напомнила Цзюе-синю стоявшая у дверей. Цуй-хуань.

Больше Цзюе-синь не колебался: говорить с госпожой Ван было не о чем. Он распрощался и вышел.

Шу-хуа все еще ждала их в столовой; при виде расстроенного лица Цзюе-синя ей стало ясно, что визит к тетке кончился ничем. Но она не удержалась от упрека:

— Что вы так долго не шли? Вам безразлично, что другие волнуются?

— Пойдем быстрей, потом расскажу, — коротко бросил Цзюе-синь.

Выйдя из флигеля, они свернули за угол и пошли по дорожке; Цуй-хуань по-прежнему освещала дорогу фонарем. Вдруг Цзюе-синь вздохнул:

— Да… Теперь уж ничего сделать нельзя.

— Это все я испортила, барин, — извиняющимся тоном произнесла Цуй-хуань, — из-за меня вам досталось.

— Зачем винишь себя? Виноваты во всем они, — сердито вставила Шу-хуа, — Вот с моим бы характером… — Она неожиданно умолкла, но Цзюе-синь продолжил ее мысль:

— Не пеняй на себя, — растроганно успокоил он Цуй-хуань, — ведь ты думала только о Цянь-эр. Ты не сделала ничего дурного. Только вот жаль Цянь-эр, — не думал, что они окажутся такими черствыми.

Когда они проходили под окнами Шу-хуа, Цзюе-синь предложил Цуй-хуань возвратиться, но она настояла на том, чтобы проводить их до комнат.

По пути в свою комнату Цзюе-синь подробно описал Шу-хуа все виденное и слышанное в комнате госпожи Ван. Вскоре они пришли в его комнату. Шу-хуа осталась дослушать его рассказ, а Цуй-хуань собралась уходить к себе.

Брат и сестра убедили ее взять фонарь Цзюе-синя. Уже перед ее уходом Цзюе-синь еще раз успокоил ее:

— Не волнуйся. Может быть, в болезни Цянь-эр завтра произойдет перелом. Если тетя не позовет врача, я сам позову.

— Неизвестно, не поздно ли будет завтра, — с горечью произнесла Цуй-хуань, словно разговаривая сама с собой.

— А-а-а! — неожиданно прозвенел в ночной тишине громкий плач девочки. Все трое вздрогнули.

— Я больше не буду! — доносились далекие крики. Они прозвучали несколько раз, затем стали тише; был слышен только прерывистый плач.

— Барин! Барышня! Послушайте, Чунь-лань опять бьют! — страдальчески произнесла Цуй-хуань, быстро повернулась, раздвинула дверные занавески и, ни разу не оглянувшись, поспешно ушла, освещая себе фонарем дорогу.

34

Вернувшись, Цуй-хуань первым делом поставила на место фонарь, а затем отправилась к госпоже Чжан. Та еще не ложилась, — читала в спальне старый роман.

— Где же ты пропадала? — напустилась она на служанку, когда та вошла. — Никак тебя не дозовешься! Я жду тебя, чтобы ты вымыла мне ноги. — Хотя это было сказано строгим тоном, но лицо госпожи Чжан дышало добродушием.

Зная свою хозяйку, Цуй-хуань не испугалась и не стала оправдываться, а вышла и тут же вернулась с водой и тазом. Усевшись на скамеечку, она сняла с хозяйки туфли и чулки, а затем принялась потихоньку освобождать ее ноги от бинтов. Между делом она подробно рассказала госпоже Чжан все, что произошло с Цянь-эр.

Госпожа Чжан, по-видимому, слушала очень внимательно, не перебивая ее и только изредка бросая на лицо девушки испытующий взгляд. Задерживаясь несколько дольше, чем нужно, на этом красивом, полном энергии молодом лице, взгляд этот становился мягким и ласковым. Занятая мытьем ног хозяйки, Цуй-хуань не чувствовала этого пристального взгляда.

— А у тебя, оказывается, добрая душа, — похвалила служанку госпожа Чжан, когда та закончила свой рассказ.

Подняв голову, Цуй-хуань непонимающе взглянула на хозяйку, но, перехватив ее доброжелательный взгляд, благодарно улыбнулась и вновь опустила голову, продолжая мягко растирать маленькую ногу госпожи Чжан. Глаза ее не отрывались от этой бесформенной, короткой ступни — с большим возвышением на подъеме, с искривленными, подогнутыми пальцами, плотно прижатыми к подошве и напоминавшими безобразный кусок мяса с одиноко торчащим большим пальцем — эта уродливая ступня походила на остроугольный треугольник. В ней почти ничего не осталось от нормальной ноги — это был какой-то комок теста. Каждый раз прикосновение к этой ноге пробуждало у Цуй-хуань чувство жалости.

Теперь Цуй-хуань принялась вытирать ноги госпожи полотенцем. Неожиданно госпожа Чжан снова обратилась к ней. Подняв голову, Цуй-хуань увидела на лице хозяйки улыбку.

— Я вижу, ты в последнее время очень внимательна к Цзюе-синю.

Руки Цуй-хуань задрожали, лицо вспыхнуло румянцем; она снова опустила голову и тихо оправдывалась:

— Опять смеетесь, госпожа. Мы, служанки, за всеми хозяевами одинаково ухаживаем.

Госпожа Чжан замолчала, с жалостью поглядывая на Цуй-хуань. А та, покраснев до ушей, не решалась поднять головы. Вытерев ноги хозяйке, она принялась обматывать их чистым бинтом. Ей было стыдно и страшно. Не говоря ни слова, она с трепетом ожидала вспышки гнева госпожи.

— Э, нет. Тут что-то не то. Я же вижу, что ты не хочешь сказать мне правды, — недоверчиво покачала головой госпожа Чжан. Однако, к великому удивлению Цуй-хуань, голос хозяйки звучал мягко, и Цуй-хуань решилась украдкой поднять голову и взглянуть на госпожу. Увидев на лице госпожи Чжан добродушную улыбку, Цуй-хуань несколько успокоилась и даже приободрилась: — Разве я осмелюсь обманывать госпожу?

Госпожа Чжан улыбнулась.

— Тебе меня не обмануть, — уверенно произнесла она. — Неужели я, в моем возрасте, не сумею разглядеть такого пустяка? Я вижу, тебе очень нравится Цзюе-синь.

Цуй-хуань не дала ей закончить.

— Что вы, госпожа, — с неожиданной горечью в голосе перебила она, — разве может служанка сказать, что ей нравится или не нравится хозяин! — Слова госпожи вызвали у нее слишком много воспоминаний, и ни одно из них не было приятным; сама не желая того, госпожа Чжан причинила ей боль.

— Что с тобой? — изумилась было госпожа Чжан, не понимая, откуда эта горечь в голосе девушки, но тут же попробовала пояснить свою мысль: — Не пойми меня превратно, я не собираюсь упрекать тебя.

— Я понимаю, — совладав с собой, промолвила Цуй-хуань. Но, по правде говоря, она так и не поняла, что хотела сказать госпожа Чжан.

Госпожа Чжан вновь умолкла и задумалась; Цуй-хуань уже надела госпоже на одну ногу туфельку. Вдруг госпожа Чжан почувствовала, что руки Цуй-хуань дрожат, и, взглянув на нее, заметила, как вздрагивают плечи служанки; сочувствие и жалость охватили ее.

— До чего же вы, служанки, все-таки упрямы, — с лаской и сожалением в голосе принялась она упрекать Цуй-хуань, — всегда стоите на своем. Сердце у тебя доброе, но боюсь, придется тебе хлебнуть горя. Шу-ин в своих письмах наказывает мне хорошо относиться к тебе. Да ты мне и вправду по душе — твое присутствие напоминает мне о ней. Не хотелось бы выдавать тебя замуж на сторону, но и не хочу, чтобы ты терпела унижения, выйдя замуж за бедняка…

Последние слова прозвучали, как роковое предостережение. Видя, что рушится последняя надежда, Цуй-хуань набралась храбрости и перебила хозяйку.

— Тогда, госпожа, разрешите мне всю жизнь служить вам. Я с радостью буду всю жизнь с вами. — Это была ее последняя просьба, ее искреннее желание.

— Зачем ты говоришь это? Ведь ты еще так молода.

Я не хочу губить твою жизнь, — возражала ей госпожа Чжан.

— Госпожа! — разочарованно вырвалось у Цуй-хуань; надев второй туфель госпоже Чжан, она подняла голову и умоляюще глядела на хозяйку.

Госпожа Чжан жестом велела ей сесть на скамеечку.

— Садись и выслушай, у меня есть план, — мягко начала она. — Я придумала его, но, боюсь, ты не согласишься. С тех пор как умерла жена Цзюе-синя (при упоминании имени ее молодого барина Цуй-хуань медленно опустила голову, и выражение отчаяния сменилось слабым румянцем), — жизнь у него идет неудачно; оба сына его тоже умерли. Что с ним будет, если он так и останется один? Кто-то должен заботиться о нем. Мы пробовали его уговорить жениться второй раз, но он даже слушать не хочет — как мы его ни уговаривали. Теперь думаю уговорить его взять наложницу, чтобы хоть родила ему сына для продолжения рода. (Цуй-хуань еще ниже опустила голову, не произнося ни звука.) Вот я и хочу отдать тебя ему. Будешь прислуживать ему; он человек добрый, обижать тебя не станет. Да и у меня на душе спокойней будет. Не знаю только, пойдешь ли ты на это. — Госпожа — Чжан внимательно смотрела на Цуй-хуань, ожидая ответа. Видя, что девушка покраснела и молчит, низко опустив голову, она принялась успокаивать ее: — Тут чужих нет, не стыдись. Ведь разговор идет о всей твоей жизни. Так что лучше скажи мне все, что ты думаешь. — Цуй-хуань продолжала молчать, теребя полу халата. Не зная, что у служанки на сердце, госпожа Чжан попробовала пояснить свою мысль: — Я заговорила об этом только потому, что заметила, как ты заботишься о Цзюе-сине. Мне кажется, вы друг другу подходите. Правда, ты будешь считаться наложницей, но ведь Цзюе-синь не такой человек, чтобы обижать тебя. — Она помолчала и снова стала добиваться ответа: — Ну, скажи, согласна ты или нет? По-моему, ты не будешь против.

Цуй-хуань чуть-чуть приподняла голову, но все еще не решалась показать госпоже Чжан свое лицо; грудь ее тяжело вздымалась; с сильно бьющимся сердцем, вся дрожа, она прошептала:

— Я — ваша служанка. Как я могу не согласиться, если госпожа мне приказывает?

— Значит — ты согласна! — Госпожа Чжан была вне себя от радости. — Я так и знала, что ты не откажешься. Раз ты согласна, то подождем, пока у Цзюе-синя кончится срок траура, и тогда я все улажу. Не беспокойся, я все хорошо устрою.

На этот раз Цуй-хуань была тронута:

— Вы очень добры ко мне, госпожа. Ведь было бы черной неблагодарностью с моей стороны сетовать на свою судьбу. Я помню о Цянь-эр, помню о Чунь-лань — моя судьба во сто раз лучше. — Больше она была не в силах говорить, слезы потекли по ее щекам.

Из другой комнаты донесся мягкий голос Кэ-мина, звавшего жену. Госпожа Чжан откликнулась и, поднявшись, довольным тоном обратилась к Цуй-хуань:

— Ну, ладно. Ты устала, пора тебе отдохнуть. Прибери таз и иди слать. — Она ободряюще взглянула на Цуй-хуань и медленно вышла. На душе у нее было легко — она считала, что сделала доброе дело.

Лежа в эту ночь в своей кровати, взволнованная Цуй-хуань не могла сомкнуть глаз. Ей чудились картины будущего счастья. Многое она передумала за эту ночь в своей комнате, которая вызывала столько воспоминаний. Мысли Цуй-хуань перенеслись к Шу-ин, которая была в далеком Шанхае; все в этой комнате осталось после Шу-ин. Молодая хозяйка и сейчас продолжала заботиться о ней. Ведь это Шу-ин принесла ей счастье. Да, этот год Шу-ин как бы незримо защищала ее, давая ей возможность жить спокойно.

От керосиновой лампы, стоявшей за пологом, на потолок ложился бледный круг света; круг этот постепенно увеличивался, раздваивался — и вот их уже несколько. Круги плывут перед глазами Цуй-хуань. Ей кажется, что улыбающаяся Шу-ин стоит у ее кровати. Она чувствует себя счастливой, и ей тоже хочется улыбнуться. Но вот черты Шу-ин пропадают, и это уже не Шун-ин, а Цзюе-синь нежно смотрит на нее своим всегда печальным взглядом. Этот взгляд словно проникает в ее сердце, и кажется, что чья-то рука осторожно сжимает его. «Барин! — тихо и нежно зовет Цуй-хуань. Она улыбается и непокорные слезы застилают глаза. — Вам очень тяжело, — разговаривает сама с собой Цуй-хуань, вытирая слезы, — я буду хорошо ухаживать за вами. — Ей кажется, что он стоит рядом и слушает. — Почему вы всегда такой печальный и грустный? — жалеет она его. — Я ни разу не видела, чтобы вы смеялись. — И еще тише, еще ласковее продолжает: — Вы — редкий человек, барин. Вы так добры ко всем, а они с вами неискренни. Они думают только о себе. Вы не понимаете моих чувств. Я буду заботиться о вас, и вы будете веселым». Неожиданно Цуй-хуань улыбается каким-то своим мыслям и в смущении прячется под одеяло.

За окном назойливо стрекочут цикады. Неужели и они не могут уснуть? И Цуй-хуань приходит на память ее жизнь. Прошлое ее полно слез и горя: в десять лет она впервые познала нужду, в шестнадцать — навсегда потеряла семью и родных. В тот же год ее привели в этот дом, где она ожидала встретить еще горшую судьбу. Но ласковые руки и спокойная улыбка ее молодой хозяйки — ровесницы — сгладили тяжелые следы прошлого. Эта умная девушка стала ее подругой, почти сестрой; научила ее разбираться во многом, обучила ее грамоте. Когда Шу-ин попадала в беду, Цуй-хуань сочувственным взглядом ободряла свою молодую госпожу; замечая печаль на лице хозяйки, она делала все, чтобы помочь ей. И, наконец, помощь пришла. Ее хозяйка вырвалась из клетки и улетела на свободу. И Цуй-хуань испытала радость, когда эта девушка получила свободу, хотя сама она с этого дня лишилась лучшего друга. Но она и не предполагала, что будет постоянно чувствовать незримую руку своей доброй хозяйки и злой рок не коснется ее. Мало-помалу сердце ее занял другой человек. Когда это началось — она и сама не знала. Может быть, она и почувствовала влечение к нему потому, что он был самым добрым и вместе с тем ему было тяжелее всех, на него падали самые тяжелые удары судьбы и он больше всех нуждался в сочувствии. Он был добр к ней, но не знал, что у ней на сердце, не знал, что есть девушка, которая оплакивает его горькую судьбу и постоянно про себя желает ему счастья.

Было время — и она ждала чего-то, мечтала о чем-то. Но все это были вздорные иллюзии, от которых она давно отказалась. Брови ее редко хмурились, а в глазах почти не бывало грусти; ее пухлое личико, словно готовый вот-вот распуститься бутон розы, дышало красотой юности. Но она уже не питала никаких надежд. И думала она не о своем будущем — она была озабочена будущим другого человека. Но эти заботы были напрасными: слишком далеки они друг от друга, и ее руки не могли коснуться его. Ее будущее казалось ей еще более безрадостным, боле тусклым, чем настоящее…

Удивительная ночь предстояла Цуй-хуань! Прошло совсем мало времени, а она уже перешагнула через десяток барьеров, выбралась из плотного тумана и увидела будущее — будущее, которое уже успело изменить свой облик и стать непостижимо прекрасным. Вернулись ее надежды, ее мечты. Это были уже не вздорные иллюзии. Цуй-хуань не спала — сжимая до боли руки, она грезила наяву.

Она улыбнулась, но тут же слезы закапали из глаз. Она чувствовала, как та же рука тихонько ласкает ее сердце и успокаивает ее мысли. И вот уже невзгоды где-то далеко-далеко, они уже не причиняют ей вреда. Она чувствует, что сердце ее вырывается и куда-то летит, летит… Постепенно веки ее опустились, и вскоре она спала глубоким сном. Она уже не слышала, как часы за стеной пробили три раза.

Ей снился сон. Но этот сон причинил ей страдания. Она увидела то, чего больше всего боялась: в главном зале стоит маленький паланкин, ее подталкивают к нему, она плачет и не хочет садиться. Тогда ее вталкивают в него силой. Чей-то голос зовет ее по имени, но не успевает она ответить, как паланкин поднимают. Она выглядывает из правого окошка паланкина и видит, что этот человек бьет плеткой по стеклу и кричит, требуя остановить паланкин. От удара плетки стекло разлетается вдребезги, его осколки летят прямо ей в глаза. Она закрывает глаза, но носильщики уже подхватили паланкин и сломя голову бегут за ворота…

Возбужденная Цуй-хуань открыла глаза. Сердце билось так сильно, что ей было слышно, как оно стучит. Она прижала к груди левую руку. Под полог уже пробивался неяркий свет раннего утра. Цуй-хуань прислушалась — вокруг ни звука. Она чуть-чуть повернула голову и, почувствовав на щеке что-то мокрое и прохладное, поднесла к лицу руку: в глазах еще стояли слезы. Цуй-хуань тяжело вздохнула.

Громко закаркали вороны, сидевшие на коньке крыши; от кухни донесся крик петуха. Эти звуки отдавались в ее сердце, сжимая его жестким обручем. Цуй-хуань казалось, что она все еще находится между пробуждением и сном, и, будучи не в силах пошевельнуться, она недоуменно осматривалась вокруг. Под пологом постепенно светлело, ночной мрак таял, уступая место утреннему свету. Наконец, в комнате стало совсем светло. Это была все та же, знакомая ей комната! Цуй-хуань немного успокоилась. Она с трудом приподнялась, наполовину откинула полог и снова опустилась на постель. Одеяло прикрывало ее только до половины; одна рука покоилась на груди, другая была вытянута по одеялу. Цуй-хуань размышляла о виденном во сне, и сердце ее постепенно наполнялось состраданием к самой себе.

Течение ее мыслей было нарушено оживленным чириканьем воробьев. Свет в комнате из белого стал бледно-золотым. Неожиданно раздался легкий стук в дверь, и чей-то знакомый голос взволнованно позвал:

— Цуй-хуань!

«Неужели опять сон?… Вряд ли может случиться что-нибудь…» — подумала Цуй-хуань, но голос и стук слышались по-прежнему.

— Цуй-хуань, вставай! Вставай скорее, Цуй-хуань! — настойчиво звал голос.

Теперь она узнала — это был голос тетушки Тан.

— Что случилось, тетушка Тан? — испуганным голосом тихо спросила Цуй-хуань, приподнимаясь.

— Встала? Иди скорей! Цянь-эр… Цянь-эр умерла, — тревожно шептали из-за двери.

Цуй-хуань словно окатили водой: холодный озноб пробежал по всему телу; она ничего не соображала. Страшная черная тень мелькнула перед глазами. Цуй-хуань вздрогнула, но тут же овладела собой и тихо сказала:

— Тетушка Тан. подожди, я сейчас открою. — Накинув платье, спрыгнула с кровати и, сунув ноги в туфли, пошла открывать дверь.

За дверью с всклокоченными волосами, мертвенно белым лицом, с ужасом, застывшим в глазах, стояла тетушка Тан.

— Я боюсь, — растерянно шептала она, — тетушка Ли и другие уже там.

— Когда? — с состраданием в голосе спросила Цуй-хуань.

— Не знаю. Никто не знает. Когда мы пришли, она уже была холодная, — испуганно отвечала тетушка Тан.

— Заходи. Я причешусь и пойду с тобой, — попросила Цуй-хуань, уже успевшая одеться.

Поколебавшись, тетушка Тан вошла.

— Давай я причешу тебя, — предложила она, уже успокаиваясь и даже улыбаясь, как будто вид волос Цуй-хуань вернул ее из «загробного мира» на «бренную землю».

— Будь так добра, — согласилась Цуй-хуань. Она уселась за письменный стол Шу-ин, раскрыла туалетный прибор, вытащила оттуда гребешок и, смотрясь в зеркало, отдала свои волосы в распоряжение тетушки Тан.

Стоя у ней за спиной и расчесывая ее волосы, тетушка Тан позавидовала:

— Везет тебе, Цуй-хуань. Ты и живешь-то не так, как мы, простой люд.

— Это мне досталось от барышни Шу-ин, она всегда ко мне хорошо относилась. И госпожа Чжан ко мне добра, — растроганно промолвила Цуй-хуань и, вспомнив вчерашний разговор, залилась краской. Ей казалось, что все в этой комнате словно свидетельствует о ее будущем счастье. Но тут же мысли ее перешли на Цянь-эр. — Конечно, моя судьба лучше, чем судьба Цянь-эр, — произнесла она уже совсем другим тоном. — Жаль ее. Умереть такой ужасной смертью! Ну, ладно, тетушка Тан, причеши как-нибудь, — поторопила она старую служанку, — нам спешить нужно. Пойдем к Цянь-эр.

— Не спеши, сейчас хорошо будет, — отвечала та и горестно вздохнула: — И хорошо, что Цянь-эр умерла. Проживи она еще день, лишний день мучилась бы.

— Чунь-лань, пожалуй, еще горше приходится, чем Цянь-эр. И мне немножко страшно бывает. Не знаю, что бы со мной стало, если бы не барышня Шу-ин. Пожалуй, то же самое, что и с Цянь-эр. А может быть, и то, что случилось с Мин-фэн, о которой так часто говорят. — Цуй-хуань опять вспомнила свой сон, и вдруг ей померещилось, что страшная, черная тень пляшет у нее перед глазами, а из нее появляется изможденное лицо умирающей Цянь-эр. У нее засосало под ложечкой, защипало в носу и из глаз потекли слезы.

— У каждого своя судьба, — вздохнула тетушка Тан. — Ведь тебя родители сделали такой. Живи они получше — и ты бы сейчас была барышней. — Слез Цуй-хуань она не заметила.

Так ли уж все действительно предрешено заранее? Этого Цуй-хуань сказать не могла. Она и верила этому и не верила. Вчера вечером госпожа Чжан вселила в нее надежду, сообщив ей радостную новость. А затем — этот зловещий сон. И не успела она прийти в себя утром, как услышала весть о смерти Цянь-эр. Что это за предзнаменования, что они могут означать? Предвещают ли они счастье, или ее тоже подстерегает злой рок? Как бы ей хотелось знать! Ей нужно было успокоить свое сердце, которое сейчас было в смятении и нигде не находило покоя.

— Все. Посмотри, хорошо? — отпустила ее косу тетушка Тан.

— А? — очнулась Цуй-хуань и, быстро встав, поблагодарила. Наскоро сполоснув лицо оставшейся с вечера водой, она вышла с тетушкой Тан.

Было еще очень рано, и в обоих флигелях не было слышно ни звука. Лучи солнца уже освещали макушки деревьев; на одной из нижних веток неумолчно трещала сорока. Взявшись за кольцо, чтобы закрыть дверь своей комнаты, Цуй-хуань бросила невольный взгляд во двор: сорока сидела прямо к ней клювом.

— Смотри-ка, Цуй-хуань, сорока кричит, повернувшись к тебе. Скоро тебя ждет свадьба, — поздравила ее суеверная тетушка Тан, действительно считавшая крик сороки хорошей приметой.

— Да ну тебя! — буркнула смущенная Цуй-хуань, лицо которой покрылось невольным, но вполне естественным румянцем. — В доме мертвец, а ты еще о каких-то свадьбах думаешь, — укоризненно произнесла она. Но, когда они прошли гуйтан и направились на задний двор, она вдруг заметила, что на нее с горестной, но ласковой улыбкой смотрит худощавое мужское лицо. На душе сразу стало спокойнее. Он был для нее всем. Пусть ей судьбой предназначено быть счастливой или несчастной, пусть ее ждет любой конец — до всего этого ей теперь не было дела; все ее помыслы были в нем; в самом его существовании было ее счастье, его будущее было ее будущим — сознание этого разогнало всю ее неуверенность. И если сейчас она все-таки страдает, то это только потому, что ей жаль бедную Цянь-эр.

Они вошли в лачугу. В первой комнате у стола сидела, причесываясь, тетушка Ли; остальные служанки ушли но делам. В помещении было так тихо, что не верилось, будто здесь случилось несчастье. При виде вошедших тетушка Ли хмуро упрекнула тетушку Тан:

— Что же ты так долго? Я уже волнуюсь.

Цуй-хуань поспешно прошла в другую комнату. Здесь уже было довольно светло, и с одного взгляда Цуй-хуань разглядела все, что предстало ее глазам: топчан, одеяла с которого были сняты; Цянь-эр на голых досках с застывшим лицом; ее взлохмаченные волосы; белое, без кровинки, лицо, так обтянутое кожей, что щеки казались двумя провалами; неплотно закрытые глаза; еле сомкнутый рот; резко очерченные серые, безжизненные губы и вытянутые вдоль тела руки. Казалось, Цянь-эр погрузилась в забытье после приступа боли.

Не так представляла себе смерть Цуй-хуань. Это не походило на смерть, — человек здесь испытывал не страх, а, скорее, жалость. Ни плача, ни торжественных обрядов. Смерть даже не помешала жизни других, и Цянь-эр неподвижно лежала на своей убогой постели, словно брошенная, никому не нужная вещь.

Цуй-хуань подошла к топчану.

— Цянь-эр! — скорбно позвала она, дотрагиваясь рукой до холодного, как лед, лба; слезы, словно ниточка жемчуга, повисли на ее щеках. Цуй-хуань присела на кровать и нежно глядела в это преждевременно увядшее лицо, чувствуя, как жалость постепенно подкрадывается к сердцу. Наконец, она не выдержала и зарыдала.

Смерть Цянь-эр не явилась для Цуй-хуань большой потерей. Их нельзя было назвать близкими подругами; Цянь-эр, загруженная повседневной работой, не имела случая сблизиться с Цуй-хуань. Между двумя служанками установились обычные дружеские отношения. Но участь Цянь-эр, ее положение в последнее время (и в особенности сейчас) говорили о том, какой удел ждет служанку, а ее страдания и гибель символизировали прошлое и будущее Цуй-хуань. Судьба Цянь-эр не могла не вызвать отклика в душе Цуй-хуань. Чувство симпатии к ней, возмущение своей судьбой, жалость и сострадание — вот что вызывало слезы у Цуй-хуань.

— Не надо плакать, Цуй-хуань, — уговаривала ее тетушка Тан, глаза которой тоже покраснели, — нужно побыстрее в последний раз сделать все, что нужно для Цянь-эр.

Цуй-хуань мало-помалу перестала плакать, но голос ее еще срывался, когда она, встав с топчана, обратилась к тетушке Тан:

— Пошли поскорее тетушку Ли сообщить господину Кэ-аню и госпоже Ван. Пусть узнает, что они велят делать.

Тетушка Ли, которая давно уже была причесана, как раз в этот момент просунула голову из соседней комнаты, чтобы посмотреть, что здесь делается. Услышав слова Цуй-хуань, она недовольно заворчала:

— Что вы, не знаете, какой характер у нашего господина и госпожи? Я не хочу нарываться на неприятности! У них сейчас самый сладкий сон. Попробуй разбуди их — так изругают, что и света не взвидишь.

— Но нельзя же оставлять здесь Цянь-эр надолго. Ведь труп начнет разлагаться, если лежать будет, — не унималась Цуй-хуань, все еще вытирая слезы.

— Я пойду скажу. Я не боюсь — пусть ругаются! — вызвалась тетушка Тан, вызывающе тряхнув головой. И, не считая нужным говорить больше с тетушкой Ли, ковыляя на своих маленьких ножках, смело вышла из комнаты.

— Посмотрим, как у тебя получится, — не оставаясь в долгу, фыркнула ей вслед тетушка Ли. Бормоча что-то, она тоже вышла, оставив Цуй-хуань наедине с мертвой.

Стоя посреди комнаты, Цуй-хуань беспомощно оглядывалась по сторонам, мучительно думая, что ей предпринять. Взгляд ее снова упал на лицо умершей. И вдруг ей в голову пришла нелепая мысль: «Неужели и я когда-нибудь буду так же, как она, валяться на голых досках?» Что-то сжало ей сердце. Мысли путались. Сомнения и отчаяние давили ее. Она судорожно пыталась скрыться от них и, напрягши все силы, собралась с мыслями. Наконец, ей удалось вызвать в памяти знакомое худощавое лицо, по-прежнему улыбавшееся ей мягкой улыбкой. Но чьи-то быстрые шаги прервали ее мысли.

Вбежала перепуганная Ци-ся и с жалобным криком: «Цянь-эр!» — бросилась к топчану. Закрыв лицо руками, она рыдала так жалобно, что Цуй-хуань опять не удержалась от слез.

Первой перестала плакать Цуй-хуань и принялась успокаивать Ци-ся. Наконец, Ци-ся умолкла и стала вытирать глаза. В этот момент Цуй-хуань вдруг что-то вспомнила.

— Ци-ся, — обратилась она к подруге, — беги скорее к молодому барину и спроси, что делать. Нужно побыстрее переодеть Цянь-эр.

Ци-ся согласилась и, перебросившись еще несколькими словами с Цуй-хуань, собралась уже идти, но в комнате вдруг появилась рассерженная тетушка Тан. Покачиваясь своим грузным телом, она что-то недовольно бормотала.

— Ну что, тетушка Тан, видела госпожу Ван? Что она сказала? — спросила Цуй-хуань.

— А, лучше не говори! Мне так влетело, что еле дорогу домой нашла, — раздраженно ответила старая служанка. — Тьфу! — смачно сплюнула она. — И как у нее язык поворачивается! Повезло в жизни, вот и выбралась в барыни. Чего она кричит на меня, как на свою прислугу? Я ей передала только. Что же здесь плохого? Цянь-эр ваша служанка, столько лет служила вам, с утра до вечера моталась, чего только не делала! Только что не кормила тебя! — изливала она свой гнев. — Подумаешь, вылезла в барыни. Посмотрим, как твои дети побираться будут! Мне же еще хоронить тебя придется…

Цуй-хуань, которой уже надоел этот поток проклятий, перебила ее:

— Что же она все-таки приказала?

— Что приказала? — презрительно переспросила тетушка Тан, присаживаясь и кладя руку на стол. — А вот что… — И, подделываясь под тон госпожи Ван, небрежно бросила: «Стоит ли поднимать такой шум, если умерла служанка? Позови человек двух из прислуги, заверните ее в циновки и унесите. Отнесите на кладбище для бедняков и закопайте. Вот и все». — Тон ее снова изменился: — Накинулась на меня за то, что разбудила ее. Я что-то еще сказала, а она и давай меня честить. И муженек ее тоже за меня взялся — в мать да в перемать. На какие пакости только господа не способны! Что я не знаю всех их мерзостей, что ли!

— Ну и бессердечна же госпожа Ван: даже на гробе сэкономить хочет! Цянь-эр, видно, слепая была, когда к ней поступала! — процедила Ци-ся.

— Отправляйся скорей к молодому барину, Ци-ся. Он человек добрый, что-нибудь придумает, — поторопила ее Цуй-хуань. Теперь она верила только этому человеку, надеялась только на него.

— Иду, иду, — пробормотала Ци-ся и, повернувшись, направилась к выходу.

— Если он еще не встал, смотри не буди его, — бросила ей вдогонку Цуй-хуань, чувствуя, как от этих слов лицо ее покрывается румянцем.

Через некоторое время Ци-ся вернулась вместе с Цзюе-синем и Шу-хуа. Увидев Цзюе-синя, Цуй-хуань покраснела и не могла ничего произнести, кроме: «Здравствуйте, барин, здравствуйте, барышня». Но так как она стояла, низко опустив голову, то Цзюе-синь не обратил на это внимания, полагая, что Цуй-хуань убита горем.

Цзюе-синь, уже знавший от Ци-ся о распоряжении, данном госпожой Ван тетушке Тан, с состраданием взглянул несколько раз на мертвую Цянь-эр, лежавшую на своем топчане, и решился:

— Я пошлю кого-нибудь купить ей гроб — на это не нужно много денег. Если тетя Ван не захочет дать денег, я куплю на свои. Цуй-хуань, — обратился он к девушке, — вы с Ци-ся переоденьте Цянь-эр в хорошее платье. Когда принесут гроб, пусть уложат ее и вынесут через задние ворота. — Цуй-хуань подняла голову и еле слышно ответила. Румянец ее уже почти пропал, и когда она, не зная, плакать ей или улыбаться, взглянула на Цзюе-синя, глаза ее заблестели.

Заметив тетушку Тан, Цзюе-синь обратился к ней:

— Тетушка Тан, когда тело унесут, вымойте здесь как следует. Не забудьте, что жить здесь можно только тогда, когда все будет хорошо вымыто. — Та учтиво кивнула в знак согласия.

Ци-ся, разбиравшая в это время сундучок Цянь-эр, позвала Цзюе-синя:

— Барин, у Цянь-эр совсем нечего одеть. Тут только один новый полотняный халат.

Цзюе-синь нахмурился.

— Придется сделать поскромнее. Сменим что-нибудь из одежды — и этим ограничимся, — задумчиво произнес он.

— У меня есть несколько новых платьев. Я уже их не ношу, — поспешила предложить Цуй-хуань, — подождите, я сейчас принесу их.

— Не ходи, Цуй-хуань, — остановила ее Шу-хуа. — Свои платья ты еще сама поносишь. У меня тоже много платьев, сейчас они уже не модны, а я их даже не надевала. Я отдам их Цянь-эр. Мы сейчас с тобой сходим, — обратилась она к Ци-ся.

— Большое спасибо, барышня, — поблагодарила Цуй-хуань.

— Шу-хуа, давай скорее твои платья, а я пошлю людей за гробом, — заговорил Цзюе-синь, тронутый словами Цуй-хуань и Шу-хуа. Он одобрял бескорыстие Цуй-хуань и добрые чувства Шу-хуа. — Чем раньше управимся, тем лучше. — Простой поступок девушек заставил его взглянуть на мир другими глазами. Это был светлый мир, полный надежд, улыбок, спокойствия и согласия. Пережитое им самим разубеждало его в существовании такого мира — слишком много видел он борьбы, интриг, гнусностей и мракобесия. Только изредка удавалось ему мельком видеть что-либо иное. И хотя это были мимолетные восприятия, хотя улыбки вскоре гасились скорбью или раздражением, но впечатления от этих кратковременных знакомств с иным миром надолго оставались в его памяти. И сейчас он мог прибавить ко всем этим впечатлениям еще одно, которое вызвало у него радостную улыбку.

Когда он вместе с Шу-хуа и Ци-ся выходил из гуйтана. он почувствовал себя так, как если бы кто-то от всей души пожелал ему счастья — теплая радость наполнила его одинокое сердце.

35

Вернувшись часам к четырем дня из конторы и проходя под окном Цзюе-миня, Цзюе-синь заметил госпожу Ван и Чэнь итай, выходивших из зала и оживленно беседующих. Брови его недовольно сошлись к переносице, и он уже готов был повернуть и зайти к брату, как вдруг тетка окликнула его. Пришлось ответить на приветствие и пойти навстречу женщинам.

Когда он подошел, госпожа Ван окинула его загадочным взглядом:

— Я вижу, ты не очень занят, племянничек. У тебя даже есть время на посторонние дела.

Цзюе-синю было неясно, к чему она клонит. Не зная, что ответить, он только промычал что-то, не теряя, однако, выдержки и оставаясь верным своему «принципу вежливости». Он надеялся, что они дадут ему возможность спокойно уйти.

Но госпожа Ван вдруг многозначительно откашлялась, брови ее свирепо поднялись.

— Видишь ли, со своими делами я и сама управляюсь.

Так что тебе не к чему утруждать себя. Если есть время, лучше заботься о собственных делах. Думаешь, у меня не хватило бы денег на гроб для Цянь-эр?

— Я этого вовсе не думал. Я знал, что вы спали, тетя, и боялся, что шум вас разбудит. Поэтому я все сделал сам, — спокойно отвечал Цзюе-синь, однако лицо его то краснело, то бледнело.

— Я спала? Да разве я не приказала ясно — завернуть ее в циновки и унести? — повысила голос госпожа Ван. Затем презрительно скривилась: — Ну-ну… Я вижу, тебе денег девать некуда. Только не к чему пускать мне пыль в глаза своим богатством!..

— Вы же, госпожа Ван, не знаете, что он каждый месяц на стороне больше тридцати юаней зарабатывает, — угодливо улыбнулась Чэнь итай. — Где уж нам до него! Почему бы человеку не распорядиться своими деньгами? Зачем же сердиться на него? — подпускала Чэнь итай шпильки в адрес Цзюе-синя, делая вид, что уговаривает госпожу Ван.

Цзюе-синь снова покраснел и, по-видимому, собирался что-то возразить, но сдержался и опустил голову. Через минуту он снова поднял на них глаза и с трудом выдавил из себя:

— Я этого не думал. — Они молчали. — Не к чему сердиться, тетя. Я пойду. — Он повернулся и направился в проход. Но не успел он дойти до своей комнаты, как услышал их злорадный смех.

Придя к себе, он взглянул на портрет Жуй-цзюе на стене — и силы оставили его. С большим трудом добрался он до письменного стола и тяжело опустился на стул. Уронив голову на стол, он зарыдал.

— Барин! — вдруг донесся до его слуха мягкий девичий голос. Только после того, как его позвали в третий раз, он медленно поднял голову.

Перед ним стояла Цуй-хуань, она смотрела на него с жалостью и сочувствием.

— Это я все виновата, — извиняющимся голосом произнесла она, — из-за меня вам досталось.

— Ты? — удивился Цзюе-синь. Не понимая, что она хочет сказать, он ласково смотрел на нее, в глазах его еще стояли слезы.

— Умойтесь, барин, я принесла вам воды, — сказала Цуй-хуань, не отвечая на его вопрос. Быстро подойдя к столу, она попробовала рукой воду, от которой поднимался пар, намочила полотенце, отжала его и подала Цзюе-синю.

— Благодарю тебя, — растроганно произнес Цзюе-синь, принимая полотенце и вытирая лицо.

— Я слышала их разговор только что. Это все я виновата, — сокрушалась Цуй-хуань, не сводя с него глаз, — втянула вас в это дело с Цянь-эр и только накликала на вас беду. Если бы не я, разве стала бы госпожа Ван придираться к вам? — Его страдания причиняли ей большую боль, чем собственные.

— Не в этом дело, — покачал головой Цзюе-синь, возвращая ей полотенце, и устало улыбнулся: — Это к тебе никакого отношения не имеет. Я знаю, что они меня ненавидят. Не Цянь-эр, так что-нибудь другое — они все равно нашли бы предлог.

Цуй-хуань снова пошла к столу намочить полотенце и повернулась к Цзюе-синю:

— А почему они так ненавидят вас, барин? Мне непонятно — ведь вы с ними ведете себя по всем правилам. Неужели же вы хоть чем-нибудь обидели их? Даже мы, служанки, возмущены таким к вам отношением. — И она снова подала ему полотенце.

— Я и сам не понимаю, почему, — признался Цзюе-синь. Правда, о кое-каких причинах он догадывался, но не считал их достаточно вескими. Настоящей же причины он так и не понимал. Обтерев лицо второй раз, он, казалось, уничтожил не только следы слез на лице, но и свои заботы. Искреннее внимание девушки растрогало его. Он не мог понять ее души, но на память ему пришли многие мелкие услуги, которые она ему оказывала. Пусть это были мелочи — но они оставили в его впечатлительной душе неизгладимый след. Перед глазами заалел пучок рубиновых цветков граната — и пропал. Это так и осталось загадкой. Он не знал, чем вызвано это постоянное внимание к нему со стороны молодого, чистого существа. Однако он дорожил этим вниманием, черпая в нем спокойствие. И Цзюе-синь почувствовал, как силы постепенно возвращаются к нему.

— По-моему, причина все-таки есть, — сказала Цуй-хуань, беря у него полотенце. При виде его успокоившегося лица она непринужденно улыбнулась. Сейчас она не думала ни о том, что ей говорила госпожа Чжан, ни о том, как она мечтала о своем будущем и постепенно разочаровывалась в нем. Все ее мысли были сосредоточены на нем. Она не понимала его, но верила ему и как бы делила вместе с ним свои радости и огорчения. Она и вправду верила, что у теток должна быть причина ненавидеть его, но какая — этого угадать она не могла. — Подумайте как следует, барин, обязательно должна быть причина. Живете вы все одной семьей — так почему бы не жить в мире и согласии? Они же все — господа, должны понимать лучших слуг. — Она еще раз отошла к столу с полотенцем и стала: мочить его в тазу, повернув голову к Цзюе-синю и продолжая свою мысль: — Вы, барин, слишком добры, вас все обижают, а вы терпите.

— Осторожнее, Цуй-хуань. Услышат — попадет тебе, — поспешил предупредить ее Цзюе-синь, быстро переводя взгляд с ее лица на дверь.

Цуй-хуань положила отжатое полотенце на стол и рассмеялась:

— Как вы осторожны! А нам, слугам, к побоям не привыкать. Чего же тут бояться? Вы вправду обо мне заботитесь? — Последние слова были произнесены тихо. Цуй-хуань вышла с тазом, прошла немного по дорожке, выплеснула воду в узенький проход около помещения слуг и повернула обратно.

Подойдя к дверям, она услышала в комнате Цзюе-синя разговор и, откинув портьеры, увидела Юань-чэна и Чжоу-гуя. Чжоу-гуй, почтительно стоя перед Цзюе-синем, что-то говорил ему. До Цуй-хуань донеслись слова:

— …старая госпожа шумит, говорит надо в кумирню идти. Госпожа Сюй и госпожа Чэнь уж как ни уговаривали ее — ничего не помогает. Госпожа Чэнь ужас как волнуется. Послала меня за вами да за госпожой Чжоу. Госпожи Чжоу дома нет. А вы, барин, если время есть, зайдите к нам, пожалуйста.

— Хорошо. Сейчас же иду, — ответил, поднимаясь, Цзюе-синь и обратился к Юань-чэну: — А ты сходи и скажи кому-нибудь, чтобы приготовили мои носилки.

— Послать кого-нибудь за госпожой Чжоу? — подала голос Цуй-хуань, выходя из спальни, куда она относила таз и полотенце. Она знала, что госпожа Чжоу и госпожа Чжан отправились сегодня в гости к старшей тете Чжан и, очевидно, находятся еще там.

— Пока не стоит, — ответил Цзюе-синь после некоторого размышления, — я сначала сам узнаю, в чем дело. — Юань-чэн ушел. — Пойди посмотри, у себя ли брат, — вспомнив, обратился он к Цуй-хуань. — Если дома, пусть придет ко мне.

Цуй-хуань поспешила за Цзюе-минем.

Видя, что в комнате не осталось посторонних, Чжоу-гуй, ожидавший новых распоряжений Цзюе-синя, не удержался, чтобы не излить ему того, что было у него на душе:

— Знаете, барин, странный человек наш господин. Правда, старая госпожа Чжоу поговорить любит — да ведь ей и годов немало. А господин Чжоу Бо-тао ка» назло всегда ее из себя выводит. Вот, к примеру, с барышней Хой. Кабы вы не улаживали это дело много раз, разве Го-гуан похоронил бы барышню? Старая госпожа вчера только немного успокоилась, а господин опять вывел ее из себя. Мы, слуги, люди простые и необразованные, нам, конечно, не понять, что он задумал… — Приход Цзюе-миня прервал его излияния, и он закончил вопросом: — Будут еще приказания, барин?

— Нет, — покачал головой Цзюе-синь, — только пойди доложи своей старой госпоже, что я сейчас буду.

Когда Чжоу-гуй вышел, Цзюе-синь вкратце изложил брату все, что. ему сообщил слуга.

— Пойдем со мной, ладно? — попросил он брата.

Цзюе-минь нахмурился и не отвечал. Он размышлял: сегодня ему нужно было в другое место.

Цзюе-синь умоляюще глядел на него.

— Мама сейчас у тети Чжан, — пояснил он, — и нет нужды звать ее. Пойдем со мной — вдвоем лучше.

— Я сам собирался сегодня к тете Чжан, — признался Цзюе-минь.

— И я пойду с тобой. У них сегодня — день памяти дяди. А у бабушки я долго не задержусь. Потом вместе пойдем к тете Чжан. Цинь уже выздоровела, можем пригласить ее на днях к нам.

Волей-неволей Цзюе-миню пришлось согласиться. Цуй-хуань, не ожидая распоряжений Цзюе-синя, предложила:

— Я пойду скажу, чтобы младшему барину тоже подавали паланкин, — и вышла.

Когда носилки братьев остановились у главной гостиной особняка Чжоу, Чжоу-гуй проводил их внутрь.

В это время из своей комнаты вышел, опустив голову, Мэй; при виде братьев на его бледном лице появилось выражение радости, и он быстро пошел к ним навстречу.

— Как ты кстати, Цзюе-синь, — умоляюще зашептал он, подойдя к брату и хватая его за руку. — Помоги мне! — Вид у него был плохой; ввалившиеся щеки, темные круги под глазами, морщины на лбу, сошедшиеся у переносицы брови, тупой взгляд, дрожащий голос.

— Ты хоть скажи, в чем дело? — растерянно произнес Цзюе-синь, напуганный жалким видом Мэя.

— Ну скажи, что мне делать? Жена поссорилась с бабушкой. Ввязался отец и оскорбил бабушку. Она сегодня ничего не ест, говорит — уйдет в монастырь. Бабушка вместе с мамой накинулись на меня: говорят, что я жену защищаю. А жена тоже обвиняет меня, что я бабушку поддерживаю. Сейчас плачет в комнате, кричит, что к своему отцу вернется. Ну, скажи, Цзюе-синь, что мне делать? Уговариваешь ее — плохо, не уговариваешь — опять плохо! Всегда я оказываюсь виноватым, — тихим голосом жаловался Мэй, в отчаянии сложив руки на груди. В глазах его были и боль, и усталость, и ужас.

Цзюе-минь взглянул на брата. «Ну-ка, на что ты решишься?» — думал он. Цзюе-синь с жалостью глядел на Мэя. «Уж тебе-то надо было бы быть решительнее, — думал он, — и не брать пример с меня. А ты даже слабее меня!» И мягко, но с ноткой укоризны обратился к нему:

— Честно говоря, Мэй, у твоей жены характер тоже не из легких. Бабушка с ней ладить не может. Ведь бабушка старше ее — ей уступить нужно. Зачем сердить старого человека?

— Ты не знаешь, Цзюе-синь. Я ведь и сам так думаю. Жена, в общем-то, ничего. Вот только если вспылит — тогда ей все нипочем. А я между двух огней, — поспешил оправдать жену Мэй, как если бы его самого несправедливо обидели. Видя, что братья молчат, он продолжал: — Жена все больше расходится, а отец на ее стороне. Разве я могу перечить отцу? Приходится слушаться жену. А ведь, говоря по справедливости, она обычно хорошо ко мне относится.

Цзюе-минь не выдержал.

— А ты бы лучше разобрался: кто прав, кто виноват, чем слушать что попало, — холодно бросил он.

— Я просто не знаю, — попробовал отговориться Мэй, но понял, что братья не верят ему. Под прямым взглядом двух пар глаз он был вынужден признаться: — Я действительно боюсь их, всех боюсь. — Взглядом, полным безнадежности, он уставился в небо, и его лицо, освещенное солнцем, своей смертельной бледностью напоминало лицо мертвеца.

Презрительный взгляд Цзюе-миня случайно упал на это жалкое лицо. Чувства его вдруг переменились: он вздохнул и закусил губу. Он почувствовал, как в нем растет жажда мщения, требовавшая удовлетворения; ему хотелось бросить несколько язвительных слов в лицо тем людям, которые, по его мнению, этого заслуживали.

А Цзюе-синь в смятении смотрел на Мэя, не понимая, как такой молодой человек мог стать таким жалким, безвольным, бессловесным существом. Ему казалось, что его самого вынуждала к этому окружающая обстановка и давление старого мира. А ведь Мэй сам отказался от всего, ползал в ногах у тех, которые безжалостно топтали его, принося в жертву своим интересам. Мэй даже не понимал, что он делает, по какому гибельному пути идет. Невероятно! Цзюе-синь хотел увидеть на лице Мэя хоть проблеск протеста, стойкости и решительности, или в крайнем случае молодого задора! Увы. Это ужасающе бледное, истощенное лицо все так же неподвижно стояло у него перед глазами, не вызывая ни тени надежды. Даже Цзюе-синь считал, что этот юноша бессмысленно погубил свое будущее. Скептицизм Цзюе-синя перешел в жалость. Однако он не удержался от укора:

— Нельзя быть таким. Ведь в вашей семье на тебя — все надежды.

Цзюе-минь кисло усмехнулся, и Цзюе-синю показалось, что его огрели кнутом, — он понял, какую глупость он сказал. Не над собой ли он посмеялся?

— А что я могу поделать? Я привык во всем слушаться отца, — робко, как будто оправдываясь, произнес Мэй.

— Таких отцов я еще не видал, — бесцеремонно бросил Цзюе-минь и резко повернулся, собираясь направиться в зал, но на ступеньках, ведущих к дверям зала, увидел Юнь.

— Цзюе-синь! Цзюе-минь! — радостно позвала она.

Цзюе-минь поднялся к ней. Видя улыбку на ее лице, он тихо спросил:

— Как бабушка?

— Сейчас, пожалуй, немного успокоилась. Мама и тетя все еще успокаивают ее, — понизив голос, осторожно ответила Юнь. Затем с благодарностью взглянула на Цзюе-миня. — Это все ты уладил дело с сестрой, Цзюе-минь. Теперь мы спокойны. — Только теперь улыбка разогнала последние остатки грусти, прятавшейся до сих пор в самых уголках ее глаз. Завидев приближающихся Цзюе-синя и Мэя, она извиняющимся тоном обратилась к Цзюе-синю: — Прости, пожалуйста, Цзюе-синь, что заставила тебя прийти. — Тот вежливо ответил. Она продолжала: — Бабушке лучше. Мама и тетя у нее в комнате. Пойдете туда?

Цзюе-синь и Цзюе-минь в сопровождении Юнь направились к старой госпоже Чжоу, но заметили, что Мэй остался.

— Идите без меня, — отказался он; он собирался вернуться к жене.

— Пойдем, пойдем. Посидишь с нами, — остановил его Цзюе-минь, разгадавший намерения Мэя.

— Пойдем, Мэй. Тебе не помешает, если ты посидишь немного с нами, — подхватила Юнь.

Мэй бросил на них испуганный взгляд:

— А если бабушка и мама опять рассердятся? — чуть слышно проговорил он, однако последовал за ними.

Старая госпожа Чжоу лежала на кровати; госпожа Сюй стояла рядом, а госпожа Чэнь, сидевшая тут же на краю кровати, склонилась к матери и мягко успокаивала ее.

— Бабушка, Цзюе-синь и Цзюе-минь пришли, — сообщила Юнь, и все три женщины повернулись к двери.

Братья поклонились. Видя, что старая госпожа Чжоу через силу пытается приподняться, Цзюе-синь заботливо поспешил остановить ее:

— Лежите, лежите, бабушка. Вы устали. Не обращайте на нас внимания.

Старая госпожа Чжоу устало улыбнулась:

— Ничего, ничего. Я уже належалась. Как раз собиралась посидеть. — И она спустила ноги на скамеечку. Затем, отклонив помощь госпожи Чэнь, она неуверенным шагом добралась до плетеного кресла, стоявшего у окна, и опустилась в него. Остальные тоже перешли к окну. Цуй-фэн подала Цзюе-синю и Цзюе-миню чаю и, отойдя в сторону, стала о чем-то перешептываться с Юнь.

Стоя почтительно перед старой госпожой Чжоу, Цзюе-синь внимательным взглядом изучал это изможденное, старческое лицо. Прошло немного времени, а сколько морщин прибавилось на нем! В серебряных прядях уже почти не было видно черных волос; в глазах появились красные жилки. Тронутый этими переменами, он мягко убеждал ее:

— Вы так устаете за последнее время, бабушка. Не надо вам, старому человеку, так волновать себя из-за них…

Но бабка не дала ему кончить.

— Садись, Цзюе-синь, — перебила она его, указывая па скамейку, и благодарно улыбнулась ему. — Ты очень хорошо сделал, что пришел. Ты гораздо добрее твоего дяди, моего сына. Он, наверное, скоро меня в могилу сведет своим характером. — Заметив, что Цзюе-минь все еще сюит, она усадила и его. — Цзюе-синь, — продолжала она медленно, но ясно выговаривая каждое слово, — ты знаешь все, что происходит у нас в семье. Не прошло и двух лет, как мы вернулись в город, а от семьи скоро уже ничего не останется. И всему виной — упрямый характер твоего дяди. Жизнь Хой оборвалась из-за него. Только благодаря тебе и Цзюе-миню удалось, наконец, вчера похоронить останки моей внучки. — Госпожа Чэнь попыталась что-то сказать, но не успела произнести двух-трех слов, как старая госпожа Чжоу остановила ее: — Не перебивай меня, невестка. — Той пришлось подчиниться. — И вот теперь, — продолжала старуха, — жена Мэя дошла до того, что стала открыто ссориться со мной. А твой дядя защищает ее. Скажи, Цзюе-синь, имеет ли после этого смысл жить среди этих людей? Ведь при одной мысли об этом расстроиться можно. Я сил не жалела, чтобы сделать из своего сына человека, никогда ни в чем не шла ему наперекор. А он так сердит на меня! Не будь в моем доме Чэнь, Сюй и Юнь, я бы ушла в монастырь, по крайней мере хоть немного спокойно пожила бы. Не пришлось бы тогда терпеть от него оскорблений. — Взгляд ее перешел на лицо Мэя, которое выражало одновременно и стыд и испуг. — От Мэя добра не жди, — презрительно продолжала она, — он знает только, как слушаться отца да жену. Он не только не помогает мне справиться со своей женой, но даже поддерживает ее во всех ее склоках. Ни на что он не годен! Я только злюсь, когда его вижу. — При последних словах перепуганный Мэй втянул голову в плечи и стоял, не произнося ни звука.

— Не нужно, бабушка, так сердиться старому человеку, — улыбаясь, уговаривал ее Цзюе-синь. — Мэй еще молод и неразумен, пусть его тетя Чэнь проучит разок — пойдет на пользу. А жену его тоже, видно, в отцовском доме избаловали; замужем недавно, и сразу ее, конечно, не переделаешь, вот она и своевольничает. Подождите, поживет подольше — постепенно исправится. Вам и тете не следует вести себя так же, как она. Дядя, правда, человек немного замкнутый и не все сразу понимает, но если потом подумает как следует, то во всем разобраться может. Так что, бабушка, успокойтесь и берегите здоровье. — Хотя, произнося эти слова, он старался сохранить на лице спокойную улыбку, но брови его слегка хмурились — он понимал, что заставляет себя говорить то, чему даже сам не очень верит.

Цзюе-минь бросил на брата недовольный взгляд, но остался сидеть и молчал, безразлично уставившись в потолок.

— Мама, а ведь Цзюе-синь прав. И Чэнь то же самое говорила. Действительно, не стоит сердиться на них. Лучше не волнуйтесь. Если опять что-нибудь случится, позовем госпожу Чжоу. Положитесь на нас, мама, мы все сделаем, — уговаривала госпожа Сюй старую госпожу Чжоу, стараясь подделаться под тон Цзюе-синя.

— Мама сегодня отправилась к родителям тети Чжан, — снова заговорил Цзюе-синь. — Я никого не послал за ней. Может, хотите, бабушка, чтобы за ней послали?

— Не надо. Пусть себе остается там. Ведь сейчас все утряслось, стоит ли мешать ей? — пожала плечами старая госпожа Чжоу. Она, по-видимому, немного отошла: голос звучал спокойнее, настроение улучшилось.

— Тогда приглашаю вас всех послезавтра к нам. И вас, бабушка, и тетю Чэнь, и тетю Сюй, и тебя, Юнь, и тебя, Мэй, и твою жену. Бабушка немного рассеется, — звал всех Цзюе-синь, от души обрадованный благополучным исходом.

— Жена послезавтра собиралась к своим родителям, — подал из угла комнаты голос осмелевший Мэй, не дожидаясь, пока заговорит старая госпожа Чжоу или кто-нибудь из старших.

Старая госпожа Чжоу смерила внука презрительным взглядом: остальные тоже почувствовали, что замечание Мэя совсем не к месту. Старая госпожа Чжоу, собиравшаяся было отказаться от приглашения, услышав слова Мэя, сразу переменила решение:

— А почему бы нам не пойти, если она собирается к родителям! И без нее обойдемся. Не буду по крайней мере себя стесненно чувствовать.

Понимая, что попал впросак, Мэй не решался больше раскрыть рта. Ему было не по себе: в горле першило, грудь сдавило, страшно хотелось откашляться, но он не решался сделать это громко и продолжал стоять в своем углу, пока не почувствовал, что больше не может сдерживаться. Только тогда он разрешил себе осторожно кашлянуть два-три раза и снова умолк.

Высказывали свое мнение и госпожа Чэнь и госпожа Сюй. Услышав кашель Мэя, госпожа Чэнь повернулась к нему и, с жалостью поглядев на него, сказала:

— Отец, видно, совсем замучил Мэя. Цвет лица в последнее время у него нездоровый, все время кашляет, боюсь — уж не заболел ли. А отец твердит свое: дескать, он сейчас крепче, чем раньше. И заставляет его писать сочинения.

— Так уж нам на роду написано, — печально вздохнула старая госпожа Чжоу, покачивая головой. — Надо же было именно в нашей семье уродиться такому сатане! Все он портит.

— По-моему, Мэй и вправду болен, — участливо проговорила все время молчавшая Юнь. — Надо бы пригласить европейского врача. Пока не поздно, можно успеть вылечить.

— Лучше и не говори о европейских врачах, племянница. Твой дядя и слышать о них не может — сразу злостью наливается, — негодующе произнесла госпожа Чэнь.

— Но ведь нужно позаботиться о здоровье Мэя. Разве можно оставить болезнь без лечения? Можно позвать и китайского врача, — начал сердиться Цзюе-синь, с состраданием глядя на Мэя, съежившегося в своем углу.

— Но ведь муж ни за что не разрешит пригласить врача. Что же поделаешь? — словно ища поддержки, обратилась к Цзюе-синю госпожа Чэнь.

— Тогда Цзюе-синю придется заняться уговорами, — с иронией сказал Цзюе-минь. Он долго молчал перед этим, хотя все прекрасно понимал. Люди в комнате говорили и говорили, возможно, даже с жаром и очень ясно, но ни один из них не был готов что-нибудь предпринять. Здесь не было людей действия. Ни один из них не одобрял идей и методов Чжоу Бо-тао, но все важнейшие дела в доме вершил именно он, он один. Они могли, конечно, возражать до свершения дела или после, но ни один из них не протянул руку, чтобы остановить его, когда он делал что-нибудь. Цзюе-минь знал, что они дадут Чжоу Бо-тао возможность привести Мэя к гибели. Поэтому Цзюе-миню не хотелось говорить с ними.

— И правда, поговорю-ка я с дядей, может, что-нибудь выйдет, — оживился Цзюе-синь, словно перед ним мелькнул луч надежды.

— Поговори, Цзюе-синь, с этим упрямцем. Если убедишь его — Мэй не будет так страдать, — обрадовалась госпожа Чэнь.

Старая госпожа Чжоу скептически покачала головой.

— По-моему, пользы не будет. Это же — упрямый осел! И не думай, что уговоришь его, — Ее замечание сразу обескуражило всех.

— Попробую. Я с ним сегодня еще не виделся, — все еще с надеждой в голосе проговорил Цзюе-синь. — Сейчас пойду, — поднялся он, — скоро вернусь.

Цзюе-минь и Мэй вышли вслед за Цзюе-синем. Не прошли они и двух-трех шагов, как Мэй вдруг закашлялся. Цзюе-синь остановился. — Ты должен поберечься, Мэй. Пожалей свое здоровье. — В голосе его слышалась забота.

Мэй по-прежнему испытывал тяжесть в груди и спазмы ь горле, но кое-как подавил в себе кашель и благодарно взглянул на Цзюе-синя.

— Я понимаю, — тихо промолвил он, — только… — Он хотел сказать что-то еще, но кашель помешал ему; он отвернулся и отхаркался, темный сгусток крови упал на ступеньки, ведущие в зал.

Цзюе-синь испуганным взглядом уставился на ступеньки и схватил Мэя за руку.

— Мэй, да ведь ты же харкаешь кровью! — вырвался у него тревожный шепот.

Мэй страдальчески кивнул. Цзюе-минь тоже уставился на темный сгусток: в нем ясно виднелись следы крови. Он перевел взгляд на смертельно бледное, безжизненное лицо двоюродного брата; ему стало не по себе и, быстро шагнув вперед, он затер плевок ногой.

Цзюе-синь осторожно отпустил руку Мэя.

— Ты и раньше харкал кровью? — участливо спросил он. — Или это впервые?

— Только ни в коем случае не говори отцу, Цзюе-синь. Знаешь, это у меня уже с полмесяца. Но не часто. Правда, я немного боюсь — не знаю, серьезно это или нет. Я не хочу, чтобы об этом узнали, — тихо упрашивал Цзюе-синя Мэй, держа его за рукав.

— А кроме этого, есть еще какие-нибудь признаки болезни? Только говори честно, — заботливо, но настойчиво допрашивал брата Цзюе-синь.

— Больше ничего нет, — тяжело вздохнул Мэй. — Только по вечерам постоянно прошибает холодный пот, утром проснусь, а белье все мокрое и холодное. Да, вот еще — часто голова кружится и в ушах шумит.

— А говоришь, что ничего нет! — отечески укорял Цзюе-синь. — Пойдем сейчас же к отцу! Я хочу, чтобы он пригласил к тебе европейского врача. — На лице его отразились и строгость и испуг.

— Только, прошу тебя, не заговаривай с отцом о европейских врачах. Как раз их он больше всего ненавидит, — умолял Цзюе-синя перепуганный Мэй, забыв о своей болезни, — сейчас он видел перед собой только гневное лицо отца. — Помнишь, что сейчас говорила мать?

Характер отца Мэй знал лучше Цзюе-синя, который еще верил в «человеческие чувства» Чжоу Бо-тао и считал, что серьезная болезнь единственного сына заставит отца по-настоящему прислушаться к мнению других.

— Ничего, — успокаивал он Мэя, — я все объясню дяде. Он не рассердится, не бойся.

Цзюе-минь, стоявший рядом, только усмехнулся. Он не верил Цзюе-синю, ему хотелось высмеять его наивные мечты; но на душе у него было тяжело.

Все трое вошли в кабинет Чжоу Бо-тао. Тот сидел в плетеном кресле, в руках у него была книга в старинном переплете. При виде сына, которого сопровождали Цзюе-синь и Цзюе-минь, скучающее и раздраженное выражение исчезло с его лица, на нем появилась фальшивая улыбка. Лениво приподнявшись, он ответил на приветствие племянников; затем усадил их.

После нескольких ничего не значащих фраз Чжоу Бо-тао неожиданно спросил:

— Вы уже были у бабушки? — Получив утвердительный ответ, он задал следующий вопрос: — Она все еще сердится? Ничего вам не сказала?

Цзюе-минь презрительно взглянул на дядю, но Цзюе-синь, не выходя из границ вежливости, ответил, что старая госпожа Чжоу уже успокоилась и даже приветливо разговаривала с ними.

— Старый человек — потому и характер крутой. Да и самовольничать любит. Сегодня из-за пустяка раскричалась на меня. Если так дело дальше пойдет — трудно будет с ней справиться, — нахмурясь, жаловался Чжоу Бо-тао.

Даже долготерпению Цзюе-синя, кажется, пришел конец, но приходилось, хотя бы внешне, сохранять выдержку. Все так же вежливо он снова обратился к Чжоу Бо-тао, но на этот раз тон его был несколько иным: в нем звучали еле уловимые нотки иронии:

— По-моему, бабушка сегодня не в слишком хорошем настроении. Человек уже в годах, и ее следовало бы поменьше раздражать и волновать. Ведь вы, дядя, всегда отличались выдержанным характером. Я попросил бы вас, в случае чего, уступать ей и не слишком досаждать. А то ведь она и заболеть от расстройства может.

Слегка пристыженный, Чжоу Бо-тао еле заметно покраснел, но от прямого ответа увильнул:

— Если бы ты знал, сколько мне приходилось уступать ей. Вот возьми жену Мэя: девушка из знатной семьи, образованная, воспитанная, вышла замуж за эту бестолочь, Мэя. Одно это уже унизило ее. А тут еще мать по любому поводу может обругать человека. Ну, сегодня я не вытерпел, сказал ей два-три слова, а она — на дыбы. Скажи, что я могу с ней поделать?

У Цзюе-синя заколотилось сердце; слова дяди не доходили до него. Услышав замечание по адресу Мэя, он украдкой взглянул на брата. Вид у Мэя был жалкий: с опущенной головой, не смея ни на кого поднять глаз, он весь дрожал мелкой дрожью и, казалось, еле стоял на ногах. Цзюе-синь решил больше не затрагивать вопроса о семейных распрях. Совершенно другим тоном, — так, как обычно сообщают о какой-нибудь серьезной новости, ничего не скрывая, он выложил Чжоу Бо-тао все, что ему было известно о кровохаркании и других признаках болезни Мэя, и по-настоящему упрашивал Чжоу Бо-тао отправить Мэя на лечение в больницу.

— По-моему, твои волнения преждевременны, Цзюе-синь, — недоверчиво покачал головой Чжоу Бо-тао. — Это все выдумки иностранцев, что, дескать, чахотку лечить трудно. Я европейской медицине не верю. Ничего серьезного, мне кажется, у Мэя нет. Ну, покашлял кровью раз-другой. Велика беда! У меня в молодости это тоже было. Просто он недавно женился, немного невоздержан был с женой, вот и ослаб. Заставлю его побольше заниматься да умерить внимание к жене — все как рукой снимет. — Он строго взглянул на сына: — Слышал, Мэй? Начиная с завтрашнего дня, каждый вечер приходи ко мне в кабинет слушать толкование «Ли Цзи». Хорошо еще, что жена твоя в старой филологии разбирается, она будет повторять с тобой.

Растерянный и перепуганный, Мэй поднял голову и, не зная, что ответить, молча смотрел на отца непонимающим взглядом.

— Понял? — голосом, в котором не слышалось уже никакой теплоты, прикрикнул Чжоу Бо-тао, начавший выходить из себя при виде застывшего сына.

— Да, да, понял, — в страхе забормотал Мэй и закашлялся.

— Иди к себе, — брезгливо махнул рукой Чжоу Бо-тао. — Каждый раз, как ты у меня, так или вид у тебя противный, или какие-то непотребные звуки издаешь. Никакого такта у тебя нет, видно, уж не переделать.

Мэй машинально поддакивал отцу. Он украдкой бросил умоляющий взгляд на Цзюе-синя, затем, потеряв всякую надежду, медленно побрел из комнаты.

Жалость и беспокойство вывели Цзюе-синя из состояния апатии. Собравшись с духом, он обратился к Чжоу Бо-тао:

— В ваших словах, дядя, есть, конечно, доля истины, но мне все же кажется, что здоровье Мэя очень плохо. Да еще эти симптомы болезни! Самое лучшее было бы все-таки пригласить к нему врача. Не хотите европейского — так пригласите какого-нибудь известного китайского врача. Сейчас болезнь еще можно вылечить, а задержимся — может плохо кончиться.

Чжоу Бо-тао рассмеялся коротким, презрительным смехом и, поглаживая свисающие кончики усов, упрямо возразил:

— Слишком ты горяч, Цзюе-синь. Неужели я не разбираюсь, что происходит с Мэем? Надеюсь, ты не забыл изречение древних: «Никто не знает сына лучше, чем отец»? А я отец Мэю. Так разве я могу не заботиться о здоровье сына и запустить его болезнь? Его недуг я очень хорошо знаю. Ведь это, по сути дела, и не болезнь. У молодежи это часто бывает. И без лекарств пройдет. — И, видимо желая закончить разговор, сказал: — Давай не будем больше говорить о Мэе. Скажи лучше, в последнее время не было чего-нибудь новенького? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Хой уже похоронили. Я же говорил, что Го-гуан сделает все как следует. Он знает, что делать и как. А теперь каково? Сколько раз твоя тетка шумела из-за этого, и мне было просто неудобно перед зятем. Мне даже сейчас неловко с ним встречаться.

Цзюе-синь машинально соглашался: чувства его были уже не здесь. Цзюе-минь, потеряв всю свою выдержку, усмехнулся, будучи не в силах слушать эти разглагольствования дальше. Он поднялся и, желая поддеть дядю, сказал, с удовольствием наблюдая, как меняется лицо Чжоу Бо-тао:

— Только мне кажется, что если бы с Го-гуаном не ссорились, то гроб Хой и по сей день валялся бы в кумирне. Вы сказали, дядя, что «никто не знает сына лучше, чем отец». Так что, пожалуй, вы все-таки не лучше всех знаете Го-гуана.

36

Из дома Чжоу братья отправились к тете Чжан. Когда, выйдя из своих носилок, они зашли в главную гостиную, там было, как никогда, тихо. Не найдя обычно сидевшего здесь слугу Чжан-шэна, они прошли в восточный дворик.

— Ты странно держался сегодня, — обиженно обратился Цзюе-синь к брату. — Я ведь звал тебя с собой, чтобы ты помог мне, а ты все время молчал.

— А разве ты сам мало говорил? — отпарировал Цзюе-минь. — По-моему, и одного тебя было достаточно.

— Говорил-то я много, а что толку? Эх, напрасно сходили, — удрученно произнес Цзюе-синь. — По-моему, для Мэя это конец.

Прежде, чем ответить брату, Цзюе-минь позвал:

— Тетя! (Они проходили под окнами тети Чжан.) — Затем, понизив голос, чтобы не услышал кто-нибудь, сказал: — Сегодня дядя просто вывел меня из себя. Первый раз вижу такого тупицу. Взывать к его рассудку — напрасная трата энергии.

Тетка откинулась на голос Цзюе-миня из своей комнаты и, когда братья входили в небольшой зал, уже вышла им навстречу. Не успели они осведомиться о здоровье тетки и сесть, как из правой комнаты появилась Цинь — в простом голубеньком ситцевом халате, который она носила только дома, но который, тем не менее, очень шел ей. На лице ее не было заметно никаких следов перенесенной болезни — разве только она была несколько молчаливей, чем обычно, да улыбка была немного усталой.

— Я слышал, тебе нездоровилось, Цинь, и очень волновался. Но ты, пожалуйста, извини, что я не зашел к тебе: просто никак не мог выбрать время, — сердечно приветствовал девушку Цзюе-синь. — Сегодня ты неплохо выглядишь. Надеюсь, уже совсем здорова?

— Спасибо за внимание, Цзюе-синь, но, право, не стоило беспокоиться. Так, легкое недомогание. За три-четыре дня все прошло, — улыбнулась ему Цинь. И добавила, нежно глядя на Цзюе-миня: — А вот Цзюе-минь часто заходил. Говорил, что ты очень занят.

Пока они беседовали о том о сем с теткой, Ли-сао, служанка, внесла чай. Тетка наблюдала, как они пьют чай, и вдруг спросила:

— Ну, как, за эти дни госпожа Ван и Чэнь итай не искали повода для ссоры?

Цзюе-синь ответил не сразу. Подумав, он поставил чашку с чаем на стол и покачал головой.

— Нет, — негромко произнес он, — не искали. Но тетя Ван теперь даже не здоровается с мамой.

Тетка нахмурилась и ничего не сказала.

— Сегодня был инцидент, — не выдержал Цзюе-минь. — Что же ты не говоришь об этом, Цзюе-синь?

— Что такое, Цзюе-синь? — встревожилась госпожа Чжан.

— Да ничего серьезного. Просто тетя Ван сказала мне пару колкостей, — пытался отделаться несложным ответом Цзюе-синь, видя, что скрыть уже не удастся.

— Почему? Неужели ни с того, ни с сего задела тебя? — продолжала допытываться тетка.

— Из-за Цянь-эр, — кратко ответил Цзюе-синь, надеясь, что тетка прекратит расспросы.

— Ну, как Цянь-эр? Выздоровела? — осведомилась Цинь.

— Она умерла. Вчера вечером. Но никто не знает, когда точно.

— Так быстро! — вздохнула Цинь. Ее брови сдвинулись, чудесные глаза затуманились.

— А могла ли она не умереть, если тетя Ван не позвала к ней хорошего врача? — возмущенно произнес Цзюе-минь. — А когда умерла, не хотела ей гроб покупать, велела завернуть ее в циновки. Цзюе-синь не выдержал, купил гроб на свои деньги. А тетя не только деньги не вернула ему, но еще издевалась над ним, — спешил высказать Цзюе-минь все, что у него накипело на душе.

— В самом деле? — изумилась госпожа Чжан. — Да разве у нее денег нет, что она так скупа? Говорят, Кэ-ань знается с артистами, за один раз тратит больше ста юаней на подарки. Бросает деньги на ветер. Не знаю, говорит ли она ему что-нибудь. На дело — денег нет, а транжирить — так сколько угодно! Не знаю, что из этого получится! — сокрушалась госпожа Чжан.

— Вы, тетя, еще не знаете, а я только сегодня услышал, что дядя Кэ-ань снял для Чжан Би-сю где-то на стороне квартиру, — сообщил Цзюе-синь, вспомнив об этом позорном поступке.

— Неужели? Что-то не верится. От кого ты слышал? — сомневалась госпожа Чжан. Ей приходилось видеть Чжан Би-сю в театре, она знала, что он очень нравится Кэ-аню, но чтобы Кэ-ань решился на такой недостойный поступок — нет, это не укладывалось у ней в голове.

— Я слышал от Гао-чжуна, он ходил вместе с дядей Кэ-анем, — уверенно отвечал Цзюе-синь, знавший, что ему Гао-чжун лгать не будет.

Госпожа Чжан изменилась в лице; было заметно, как легкое облачко печали покрыло ее лицо. Указательным пальцем правой руки она потерла висок и нахмурилась:

— Кажется, и Кэ-дин снял помещение.

— Да, у Кэ-дина тоже певичка на содержании, по имени Ли Бай-и, живет в «Жунхуасы», — спокойно ответил Цзюе-минь, — А дядя Кэ-ань снял помещение в переулке «Чжушисян». — Он относился к этому факту не так, как тетка, и не так, как брат. Его не очень заботили действия дядей, даже развал семьи не производил на него особенного впечатления. Во многом он разбирался лучше тетки и брата.

— Ли Бай-и я тоже видела, — улыбнулась Цинь.

— Где? — удивилась госпожа Чжан.

— В парке. Ты забыла, мама? Я же тебе тогда говорила, — напомнила ей Цинь.

— Неужели буду помнить о такой мелочи? — беззаботно ответила госпожа Чжан. — Не такая уж у меня хорошая память.

— Ты всегда ссылаешься на слабую память, мама, — усмехнулась Цинь. — Только, по-моему, ты не очень стараешься запомнить, все мимо ушей пропускаешь. Может быть, это и неплохо, но я так не умею.

Улыбнулась и госпожа Чжан.

— Смотри-ка, Цзюе-синь, — обратилась она к племяннику, — твоя сестра смеется надо мной. Только сейчас, по-моему, такое время, что лучше все мимо ушей пропускать. Теперь ведь все не так, как раньше. Слишком много для меня непривычного, если сердиться — злости не хватит. Лучше уж ничего не знать и не слышать. Ну, что ты на это скажешь, Цзюе-синь?

— Правильно сказано, тетя. Теперь спокойнее жить тем, кто не знает ничего и не слышит ничего, — улыбаясь, согласился Цзюе-синь.

— Ну, тебе-то, я вижу, не приходится жить спокойно, — беззлобно поддел брата Цзюе-минь, и Цинь звонко рассмеялась.

Цзюе-синь укоризненно взглянул на брата и попытался разъяснить свои слова:

— Это только потому, что я не довел свое намерение до логического конца и еще не стал совсем «глухим».

Госпожа Чжан улыбнулась.

— Что-то меня беспокоит твой характер, Цзюе-минь, — ласково и вместе с тем чуть-чуть обеспокоенно обратилась она к младшему племяннику. — Может быть, это покажется вам странным, но Цинь очень напоминает характером Цзюе-миня. Это — прямо близнецы. (При этих словах Цинь отвернулась.) — Боюсь только, что Цзюе-миню придется терпеть от общества.

— Ну, это вряд ли, тетя. Если человек твердо стоит на своих ногах — ему нечего бояться, — вмешался Цзюе-синь.

— Но и слишком колючим быть — тоже не годится, — еле заметно покачала головой госпожа Чжан. Бросив взгляд на дочь и заметив, что та смотрит куда-то в сторону, словно не слыша, что говорит мать, она позвала ее: — Цинь, слушай, что я говорю.

— Ты, мама, опять смеешься надо мной, я не хочу слушать, — капризно отозвалась Цинь.

— Я ведь верно говорю, — улыбнулась госпожа Чжан. — Цзюе-синь тут не посторонний, чего ты боишься? Ты сказала, что я не очень стараюсь все запомнить. Что ж, это верно: лет мне уж немало, мужчин в доме нет, неужели я одна должна обо всем думать? У меня только одно на уме, — закончила она уже несколько другим тоном, — как бы тебя замуж выдать!

— Опять ты за старое, мама? — запротестовала Цинь. — Скажи еще что-нибудь — и я уйду.

Госпожа Чжан жестом успокоила дочь:

— Не уходи, Цзюе-синь — свой человек, чего же стесняться? Не ты ли постоянно твердишь мне о новой морали? Что же ты так смутилась, когда речь зашла о сватовстве?

Смущенная словами матери, Цинь натянуто улыбнулась и, понурившись, умолкла.

— Теперь в сердечных делах молодежи разобраться трудно, — продолжала госпожа Чжан. — У меня от ваших дел голова кругом идет. Сегодня так, завтра — эдак, каждый день что-нибудь новое. Где уж мне говорить с вами о принципах? — Все это говорилось для Цинь. Затем госпожа Чжан обратилась к Цзюе-синю: — Меня сейчас только это и заботит, Цзюе-синь. Мне кажется, Цзюе-минь и Цинь очень подходят друг к другу, и я давно дала свое согласие. Твоя мать такого же мнения. Срок траура по бабушке у Цинь уже кончился — полгода прошло. И я давно бы уже все уладила, если бы они не твердили то и дело о каких-то новых идеях, новом образе действий. Нынче ведь все не так, как прежде, боюсь, своей старой головой не пойму этих новшеств, сделаю что-нибудь не так и все им испорчу. Ведь Цинь у меня — единственная дочь. А молодежи легче разобраться в сердечных делах других молодых людей. Вот, Цзюе-синь, я и хочу поручить это дело тебе: одна — твоя двоюродная сестра, другой — твой родной брат, и ты всегда к ним очень хорошо относился. Я верю, что ты все устроишь таким образом, чтобы я была спокойна, — последовательно излагала свои сокровенные мысли госпожа Чжан, выжидающе глядя прямо в лицо племянника.

— Не тревожьтесь, тетя. Я постараюсь сделать это для вас, — согласился Цзюе-синь. Тронутый доверием тетки, он отвечал вполне искренне, совершенно забыв в этот момент о возможных многочисленных препятствиях и отбросив мысль о том, как будет реагировать семья.

Цзюе-минь несколько раз устремлял взгляд на Цинь; она украдкой отвечала ему тоже взглядом. Лицо ее покрылось румянцем смущения, сквозь который, однако, так и светилась радость. А смущение придавало ей особую прелесть женственности. Глядя на нее сейчас, Цзюе-минь еще яснее ощущал свое счастье и тоже краснел от волнения. Когда госпожа Чжан кончила говорить, он еще долго растерянно и непонимающе смотрел на полное материнской ласки, но уже с явными следами старости лицо тетки и молчал, лишившись сразу всей своей выдержки и всего красноречия и чувствуя только, как ощущение счастья захватывает его всего, целиком.

И у Цзюе-миня и у Цинь теперь уже не оставалось ни сомнений, ни опасений. Они не видели никаких препятствий. Будущее представлялось им радужным.

— Раз ты так говоришь, то я спокойна, Цзюе-синь, — удовлетворенно произнесла госпожа Чжан. — За твою помощь даже они — не говоря уж обо мне — будут благодарны тебе. — Ее открытое лицо светилось радостью. Она нежно взглянула на дочь.

Та, словно обласканный ребенок, позвала:

— Мама!

— Что? — выжидающе посмотрела госпожа Чжан на дочь.

Цинь хотела что-то сказать, но слова вдруг застряли у нее на языке. Покраснев, она смотрела на улыбающуюся мать и, наконец, через силу произнесла:

— Не думала я, что ты мыслишь по-новому. Да ведь ты у нас просто человек нового времени! — от души похвалила она мать, хотя собиралась сказать совсем не то.

— Да ты с ума сошла, дочка! — смеясь, замахала на нее рукой мать. — Где же мне разбираться в новых идеях! Ведь если говорить правду, то я даже не одобряю их, эти ваши новые идеи. Только, — ласково улыбнулась она, — вы оба кажетесь мне очень хорошими. А тут, как нарочно, у стариков никакой энергии. Я и сама-то уже состарилась и приходится уступать свое место в жизни. Поэтому я и не в состоянии встать вам на пути. — Еще раз взглянув на Цзюе-миня, она продолжала уже несколько назидательным тоном: — Только я боюсь за твой характер: слишком уж ты остер на язык. Помнишь, тогда в комнате у твоей матери, как резко ты говорил? Все-таки со старшими не следует так разговаривать. Ругать тогда тебя было неудобно и не ругать — тоже неловко. Я же знала, что выругай я тебя тогда — пришлось бы мне дома с Цинь ссориться…

— Ну, что ты выдумываешь, мама? Когда я с тобой ссорилась? — с притворным негодованием рассмеялась Цинь, чувствовавшая себя неловко от насмешек матери.

Госпожа Чжан дружелюбно улыбнулась:

— Ты со мной не спорь. Я хоть и стара, но в ваших несложных сердечных делах я все же разобраться еще могу. Да я и не виню вас, — доверительно продолжала она, — знаю, что вы душой добры, а характером упорны и серьезны. Поэтому я спокойна и не ограничиваю вас. Вы еще молоды, вам жить да жить, а мне уж в музей пора. Я вашему будущему мешать не буду. Как, по-твоему, Цзюе-синь, права я? — обратилась она к старшему племяннику.

— Совершенно правы, тетя. В этом даже я отстаю от вас, — взволнованно, но с некоторой долей стыда за себя ответил Цзюе-синь.

— О, какой комплимент! — В голосе тетки звучало удовлетворение, она не сводила глаз с Цзюе-синя. — Ты — молодец, Цзюе-синь. Во многом ты похож на своего отца. Только, мне кажется, что ты слишком добр, ты готов слушаться каждого, готов взять на себя любое дело. А это вредит тебе самому. Я вижу, сколько ты претерпел за эти годы, и мне жаль тебя…

— Ничего, тетя, нужно терпеть, — скромно произнес Цзюе-синь.

— А мне всегда кажется, что у брата слишком мягкий характер, — скептически вставил Цзюе-минь. — Он каждому готов уступить, но никто этого не ценит; наоборот, его же и третируют. Вот возьмем случай с Цянь-эр: он старался, старался, потратил деньги, а тетя Ван его же к обвинила.

— Конечно, ты тоже прав. Но ты не понимаешь, в каких условиях я нахожусь. Думаешь, мне нравится получать оскорбления? — защищался, словно жалуясь кому-то, Цзюе-синь и страдальчески взглянул на брата.

Цзюе-минь не верил, что ссылкой на «условия» можно оправдать «мягкость» характера. Он хотел было сказать что-то еще, но госпожа Чжан, у которой горести Цзюе-синя пробудили сочувствие, не дала Цзюе-миню раскрыть рта и выступила в защиту Цзюе-синя, не желая бередить сердечных ран последнего и увеличивать его страданий.

— Конечно, твои условия тяжелее, чем у других, Цзюе-синь. Эго и я понимаю. У меня будет к тебе особый разговор. Но ты должен легче смотреть на жизнь и быть веселее. По-моему, за последнее время у тебя ни к чему нет интереса. А ведь ты молод. Нехорошо быть таким отшельником.

— Да, да, конечно, — только и мог ответить Цзюе-синь. При этих словах Цзюе-минь понимающе переглянулся с Цинь, по губам его скользнула улыбка и больше он ничего не говорил.

С двумя восковыми свечами и пучком ароматных трав вошел слуга Чжан-шэн. Расставив на жертвенном столике подсвечники и курильницу, он воткнул свечи, насыпал в курильницу ароматных трав, поправил скатерть и, расставив стулья и положив подушечку для молений, вышел, Вскоре он снова вернулся с рюмками, куайцзами[26] и чайником вина; все это он тоже разместил на столе. Ли-сао принесла и передала ему закуски; Цзюе-синь и Цзюе-минь помогали ему расставить миски с закусками на парадном столике. Когда все миски были расставлены, Цзюе-синь налил в одну из рюмок вина. Теперь Чжан-шэн зажег свечи, а Цзюе-синь с поклоном бросил в них благовония и пригласил госпожу Чжан приступить к обряду. Все по очереди подходили к подушечке и отбивали поклоны.

Сегодня был день траура по отцу Цинь, и они только вчетвером принимали участие в «поминальной церемонии». Цзюе-синь трижды наполнял рюмки, и трижды они в молчании отбивали поклоны. Годовщина смерти отца не вызвала у Цинь особенно горестных воспоминаний: отец умер очень давно, не успев войти в сердце Цинь. Эта молчаливая процедура вызвала у девушки только чувство симпатии и заботы к матери, которая долгие годы оставалась вдовой. Цинь изредка бросала осторожные взгляды на мать, которая стояла опустив голову, рядом с ней, молча и ни на кого не глядя. Цинь знала, что мать вспоминает о прошлом и что на сердце у нее тяжело. Заметив, что Цзюе-синь, зажег от пламени свечи золотую бумажку с красными иероглифами имени умершего и, подойдя к двери, передал ее Чжан-шэну, она мягко и нежно позвала: «Мама!» Госпожа Чжан повернулась к ней; ей тут же стало ясно, что хотела сказать дочь. Легкая тень грусти, лежавшая на ненакрашенном лице госпожи Чжан, понемногу растаяла, а на ее месте появилась ласковая улыбка.

После ужина Цзюе-синь и госпожа Чжан ушли поговорить, а Цзюе-минь направился к Цинь. Когда он сел в кресло с откидной спинкой, стоявшее у окна, Цинь подошла к нему и тихо упрекнула:

— И вчера не пришел. Я ждала тебя целый день. Можешь представить, как я волновалась! А мама сказала, что я только что выздоровела, и ни за что не хотела выпустить меня на улицу.

— Подумай, разве я мог уйти? Думаешь, они отпустили бы меня? Всем вчера было так хорошо. Как жаль, что не было тебя! — Цзюе-минь с любовью и нежностью смотрел на Цинь, блеск ее глаз волновал его. Она стояла рядом с ним, во взгляде ее светилась нежность, — в ее глазах, как и во всем лице, отражалась прекрасная, чистая душа. Глаза ее видели только его одного. Она, ее сердце принадлежали ему — больше он не сомневался в своем счастье. Он вспомнил, что говорила госпожа Чжан, и все препятствия рушились от этих слов. Казалось, сегодня все счастье на земле принадлежит только ему. Вся комната была полна сиянием; любовь наполняла Цзюе-миня радостью, удовлетворением, она волновала его, согревала, придавала ему энергию, так необходимую для того дела, которому он отдавался всей душой. Это была чистая любовь — не омраченная ни грубой страстью, ни низменными желаниями. Его взгляд проникал в самую глубину ее глаз (вернее сказать — в самую глубину ее души); таким же проникновенным был и взгляд ее глаз. Они, можно оказать, добились полного взаимопонимания; у них больше не было тайн друг от друга; ни один уголок души одного не был скрыт от другого. Два сердца, забыв о том, что они разделены, слились в одно — еще более чистое, более горячее, более живое сердце. Каждый видел себя в глазах другого и видел, как он прекрасен. Только теперь, казалось, нашли они самих себя — свое второе «я», о существовании которого они и не предполагали. Прошлое, настоящее, будущее слились в одно мгновение, во что-то, не имеющее ни начала, ни конца — это была их судьба. Они не наслаждались любовью и не были опьянены ею — они трезво принимали свое счастье и были готовы с новой энергией идти к цели. Это был момент ничем не омраченного счастья двух молодых сердец, открытых друг для друга. Они по-настоящему испытывали то, что французский философ Кюи называл кипением жизненных сил. Глядя в глаза Цинь, Цзюе-минь, казалось, упивался божественным нектаром. Вдруг губы его тронула улыбка. — Если бы ты знала, как мне хорошо, когда ты рядом со мной! — И, понизив голос, прибавил: — Никакие силы, никакие препятствия не разлучат нас.

— Я тоже верю в это, — шепнула ему на ухо Цинь, и ему показалось, что эти слова донесло до него нежным дыханием ветерка.

— Мне вчера вечером так хотелось повидать тебя! Я знал, что ты меня ждешь, и мне нужно было так много сказать тебе. Хочешь, я расскажу тебе, что было вчера в редакции? — вдруг несколько возбужденно и даже торжественно произнес он. — Вчера я как будто видел чудесный сон. Я хотел рассказать тебе этот сон, я знал, что ты с интересом выслушаешь меня. Но я поздно вернулся домой, — с сожалением прибавил он. — Я никак не мог прийти к тебе и только целый вечер повторял твое имя. — Он умолк, его сверкающий взгляд манил ее.

Цинь была тронута, но тихонько рассмеялась:

— Не сходи с ума.

Цзюе-минь улыбнулся:

— Счастье нередко делает людей сумасшедшими.

— Но я еще в своем уме, — кокетливо шепнула Цинь и отошла к письменному столу, где села в плетеное кресло наискосок от Цзюе-миня. Облокотившись о стол, она радостно и чуть-чуть восторженно смотрела на Цзюе-миня. — Расскажи мне, что было вчера, — попросила она.

Цзюе-минь не заставил себя долго упрашивать; казалось, он не представлял себе счастья без их общего дела. Когда Цинь спросила его о вчерашнем, сердце наполнилось радостью, и он забыл о самом себе. Глаза его засверкали еще ярче. Он рассказывал последовательно и очень подробно; голос его лился и лился, словно неиссякаемый родник, уносящий все трудности и невзгоды. Цинь внимательно слушала, одобрительно кивала и изредка смеялась своим чистым смехом. Его рассказ постепенно уносил ее в далекую-далекую, удивительную, сказочную страну, где повсюду были свет и веселье. Легкая улыбка застыла на ее губах.

Появление Ли-сао, которая принесла чай, нарушило рассказ Цзюе-миня, и грезы Цинь. Но как только служанка ушла, Цзюе-минь снова заговорил, и глаза Цинь снова заблестели. Когда Цзюе-минь поднес ко рту чашку с. чаем, Цинь улыбнулась ему счастливой улыбкой. На несколько мгновений керосиновая лампа стала тысячей факелов, а крохотная комнатка превратилась в прекрасный дворец. Темнота исчезла из комнаты так же, как и из их сердец. В своих мечтах молодежь зачастую склонна к преувеличениям, но мечты Цзюе-миня и Цинь лишь укрепляли их веру друг в друга, веру в жизнь.

Цзюе-минь умолк. «Неугасимый огонь», о котором писал Степняк (в повести «Жизнь Софьи»), горел в их сердцах. Может быть, он и не полыхал ярким пламенем, но они все же ощутили в себе его тепло. Согретые этим огнем, сердца их испытывали радость кипения жизненных сил. Они разговаривали легко, непринужденно, хотя, может быть, и несколько возвышенно. Цинь спрашивала, Цзюе-минь подробно объяснял. Она поняла все, как если бы видела все собственными глазами. Его глаза — были теперь ее глазами. И этими глазами она видела прекрасную мечту.

Из комнаты тети Чжан, через зал, который слабо освещался светом единственного светильника, висевшего перед нишей с изображениями святых, до них донесся кашель Цзюе-синя, так не гармонировавший с грезами Цинь. Словно очнувшись от сна, она перевела взгляд в ту сторону, откуда раздался этот кашель, заставивший ее, наконец, вспомнить о существовании Цзюе-синя. Ей был виден силуэт Цзюе-синя; в этот момент Цзюе-синь что-то говорил. Уже совсем другим голосом Цинь обратилась к Цзюе-миню:

— О чем это мама говорит с Цзюе-синем? Не знаешь?

Цзюе-минь машинально повернулся и тоже поглядел туда.

— Может быть, о вторичном браке Цзюе-синя? — высказал он предположение после некоторого раздумья.

— Вряд ли, — покачала головой Цинь. — Мама как-то заговорила со мной об этом. Я сказала ей, что сейчас Цзюе-синь ни на что не согласится. К тому же у него еще не кончился траур. Больше мама об этом не заговаривала.

— Я знаю, что моей матери, дяде Кэ-мину и тете Чжан хотелось бы, чтобы Цзюе-синь женился скорее. Через три месяца траур должен кончиться, а время идет очень быстро. Да и я одобрил бы его, если бы он женился поскорее. По-моему, ему одному очень тяжело.

— И ты одобрил бы? — удивилась Цинь. И тут же мягко пояснила: — По-моему, когда он женится, ему, пожалуй, будет еще тяжелее. Ведь он так хорошо жил с женой. А тут еще пример с кузиной Мэй.

— Но ты не знаешь, как часто он вечерами плачет за своим письменным столом. В ком найти ему утешение, когда он настрадается за целый день? Ведь он совсем один! — В голосе Цзюе-миня послышались нежность и сострадание.

Цинь молчала, почувствовав, как грусть сжимает сердце. Как и Цзюе-минь, она испытывала боль и огорчение только тогда, когда речь заходила о несчастьях других.

— А ведь стоило брату изменить свой характер, и все можно было бы уладить. Есть люди, которые страдают больше, чем он, например Шу-чжэнь или наш Мэй. Мэй уже кровью кашляет; ясно, что легкие не в порядке, а дядя Бо-тао не разрешает ему показаться врачам, — раздраженно проговорил Цзюе-минь; теперь перед его глазами стояли уже не светлые картины сказочной страны, а бескровные лица изможденных людей.

Новость была для Цинь неожиданной и отнюдь не радостной. Слишком живо было еще у ней воспоминание о подобном же недуге у Цянь Мэй-фэн, которая когда-то, кашляя кровью, рассказывала ей печальную историю своей жизни. Впоследствии она умерла от этого кашля. Теперь такой кашель преследовал и Мэя. Это был безжалостный приговор. Цинь не очень жалела именно это беспомощное существо, но, будучи сама молодой, жалела молодую жизнь, и это неожиданное известие явилось для нее настоящим ударом. Счастливые видения на время исчезли — их загородили подробности болезни Мэя, которые она узнала от Цзюе-миня.

Еще одна трагедия, а у них, как и прежде, связаны руки! Мысль об этом была невыносимо горька. Цинь была не в силах вынести этого страдания после только что испытанного счастья, разочарования после только что испытанной радости.

— Когда же, наконец, наступит наше время? — вырвался у нее горький вопрос.

— Почему ты опрашиваешь об этом? — удивился Цзюе-минь. В его нежном взгляде по-прежнему была решимость, хотя сомнения девушки несколько охладили его пыл.

— Я не могу видеть этого. Зачем столько жертв! И все это — близкие нам люди, — горько вздохнула Цинь.

— А ты забыла, как ушел Цзюе-хой? Как убежала Шу-ин? Разве они не одержали победы? — мягко успокаивал ее Цзюе-минь, пытаясь ободрить девушку улыбкой. Поднявшись, он подошел к ней: — В мире нет ничего легкого, — тихо произнес он, — в каждом деле нужно рассчитывать силы. Наша работа только начинается, а у нас уже немалые успехи. — Видя, что она молчит, он проникновенно спросил: — Ты веришь мне?

Цинь отсутствующим взглядом, словно не слыша слов Цзюе-миня, смотрела на него. Но когда он кончил, она неожиданно кивнула и мягко ответила:

— Верю. — Она улыбнулась, но на глазах у нее появились слезы.

— Ты плачешь? — нежно прошептал Цзюе-минь и, вытащив из кармана платок, дал его девушке.

— Нет, сейчас все прошло, — отвечала растроганная Цинь, вытирая слезы. Затем переменила тему: — Как Шу-хуа и Шу-чжэнь эти дни? Здоровы? Что у вас новенького дома? Расскажи. А потом мы пойдем к маме в комнату и поговорим с Цзюе-синем, — сказала она, возвращая платок.

Так они и сделали. Когда они появились в комнате госпожи Чжан, та сидела в кресле у кровати и при их появлении добродушно улыбнулась дочери:

— Что же, Цинь, не виделись с братом меньше двух дней, а разговоров столько, что никак не наговоритесь?

Цинь смущенно улыбнулась, но ничего не ответила.

— Так увлеклась разговором, что даже не пришла побыть с Цзюе-синем? — без тени упрека продолжала довольная госпожа Чжан. В последнее время она еще сильнее привязалась к дочери, а чистая, искренняя радость молодых людей лишь согревала ее начинавшие увядать чувства. Одновременное появление двух радостных, сияющих лиц сразу разогнало огорчение, царившее в комнате, — это госпожа Чжан чувствовала совершенно отчетливо.

— Ты часто в последнее время шутишь надо мной, мама. Разве я пришла не для того, чтобы побыть с Цзюе-синем? — со смехом ответила Цинь. В голосе ее слышалось легкое кокетство, свойственное любимым дочерям.

— Цзюе-синь зовет тебя к ним послезавтра. Я тоже пойду с тобой. Ты теперь здорова, и послезавтра можешь выйти на улицу, — с удовольствием продолжала госпожа Чжан.

— Юнь тоже придет. Говорит, что давно не видела тебя, — улыбнулся Цзюе-синь.

— Если мама согласится, я непременно приду, — ответила обрадованная Цинь. — Я тоже вспоминала о Юнь. — Но, переведя взгляд на Цзюе-синя, она обнаружила, что его слабая улыбка — только маска, из-под которой по-прежнему проглядывает печаль.

37

Когда в назначенный день все женщины семьи Чжоу и семьи Чжан собрались в особняке Гао, там, естественно, началось оживление. В этот день госпожа Чжоу и Цзюе-синь выступали в роли хозяев, а третья тетя Чжан и госпожа Шэнь были приглашены составить компанию гостям. В саду, в беседке, были приготовлены два карточных столика; один — для четырех невесток: Чэнь, Сюй, Чжан и Шэнь, которые составили партию в мацзян, другой — для домино. За этим уселись старая госпожа Чжоу и старшая госпожа Чжан, к ним присоединились госпожа Чжоу и Цзюе-синь.

Так как было довольно душно, то Шу-хуа и Шу-чжэнь вместе с Юнь и Цинь, захватив с собой Цуй-хуань, отправились к пруду покататься на лодке. Бирюзовое небо было покрыто пятнами облаков цвета разведенной туши. От этих облаков небо каждый раз мрачнело; а иногда солнце совсем пропадало в них. Вода в пруду потемнела, и по ее поверхности скользила мелкая рябь. Когда лодка проплывала мимо павильона, Юнь, бросив случайный взгляд на балюстраду беседки и на густую тень деревьев за ней, тихонько вздохнула:

— Как быстро летит время! Не успели оглянуться — и еще четыре месяца прошло.

— Опять вспомнила тот вечер в «беседке дождя»? — ласково спросила Цинь, улыбнувшись сестре. Юнь кивнула.

— За четыре месяца все переменилось, — задумчиво произнесла она. — Даже сад, и тот изменился. Тогда все деревья цвели! Какие были красивые цветы у слив и персиков! А сейчас пришла пора желтеть листьям. Пройдет еще три-четыре месяца, и все листья с деревьев опадут, останутся только голые ветви.

— С чего ты вдруг так заговорила, Юнь? — поинтересовалась Цинь. — Знаешь, ведь «цветы распускаются и осыпаются, луна пропадает и появляется». Все движется по бесконечному кругу — это вполне естественно.

— Ия знаю, что будущей весной весь сад снова будет в цветах, — оживилась Шу-хуа, вмешавшись в разговор.

— Только это будет уже новая весна, — так же меланхолично вздохнула Юнь. Затем, посмотрев на остальных девушек и встретившись с заботливым и любящим взглядом Цинь, растроганно улыбнулась: — Да я и не печалюсь. Только природа вызывает у меня особые чувства. — И, боясь, что Цинь неправильно истолкует ее слова, пояснила: — Я вспомнила о Хой. И о Мэе.

— Прошлый раз Мэй еще был с нами. Жаль, что сегодня ни он, ни его жена не пришли. Жена его всего только один раз была у нас, еще невестой. В красивом вышитом платье; говорила мало, посидела немного и ушла, — болтала Шу-хуа, не обращая внимания на других. — Я слышала потом, что у нее оказался плохой характер. Но внешностью она как будто ничего; я не нашла ничего дурного. Правда, я надеялась, что она чаще у нас будет бывать и мне удастся разглядеть ее получше.

— Жаль, что ты не часто у нас бываешь, пожила бы два дня — все разглядела бы, — улыбнулась Юнь так задорно, что на щеках появились ямочки. Но тут же ею снова овладели невеселые мысли. — Я-то думала, что она мне сестрой будет, — удрученно произнесла она, — а она ушла в себя, как улитка. Мэй от ее опеки сам на себя не похож. А дядя Бо-тао ее защищает. Мэй кашляет кровью, Цзюе-синь уговаривает дядю показать его врачу, а дядя не соглашается, говорит, что у него никакой болезни нет. Да, у нас в доме такие дела, что душа переворачивается. Вот я и завидую тебе, Шу-хуа. У вас дома так хорошо!

Шу-хуа разразилась смехом:

— У нас? Вот не думала! А с чего бы Шу-ин и Цзюе-хою было убегать из дома, если у нас хорошо? Подумай-ка! Проживи ты у нас два дня — и ты бы поняла. — И несколько самодовольно прибавила: — Но я живу как мне вздумается. Я никого не боюсь. Как тетя Ван и Чэнь итай ни свирепствуют, а ничего поделать со мной не могут.

— Вы — молодец, барышня. Только тогда-то ведь старшему барину попало, — вдруг громко вмешалась Цуй-хуань, сидевшая на корме с веслом. Хотя никто не уловил некоторого беспокойства, звучавшего в ее голосе, она все же чуть-чуть покраснела.

— Сам напросился. Почему он такой беспомощный, почему не хочет портить ни с кем отношений? — резко возразила Шу-хуа, — Всех боится обидеть.

— Просто он очень хороший человек, — вступилась за Цзюе-синя служанка, но уже не так громко и тут же опустила голову, занявшись своим веслом.

У Шу-хуа чуть было не вырвалось: «Что-то ты очень защищаешь старшего барина», но она тут же забыла об этом, так как ей неожиданно помешала Юнь, которая была не согласна с выпадами Шу-хуа против брата и, чувствуя, несправедливость ее слов, выступила в защиту Цзюе-синя:

— А все-таки похороны Хой устроил Цзюе-синь. Если бы он не вступил в переговоры, то прах Хой и по сей день не нашел бы себе последнего пристанища.

— Но идея все-таки принадлежала Цзюе-миню, — спорила Шу-хуа. — Цзюе-минь всегда что-нибудь придумает. А что надумает, то и сделает. — Шу-хуа была по-прежнему внимательна к Цзюе-синю, но ей всегда казалось, что нельзя быть таким слабовольным, как ее старший брат. Ее недовольство рождалось любовью к брату.

— План, верно, предложил Цзюе-минь, но больше всего приложил усилий все-таки Цзюе-синь, — улыбнулась Цинь. Ей были приятны слова Шу-хуа, ей хотелось услышать похвалу любимому из уст других. Но она все же считала, что удары, которые обрушивает судьба на Цзюе-синя, должны вызывать сочувствие к нему, и, не желая дать Шу-хуа возможности слишком обвинять Цзюе-синя, тоже выступила в его защиту. И она сказала истинную правду.

— Гребите, барышня, сейчас пойдет дождь, — позвала Цуй-хуань, не желавшая слушать упреков Шу-хуа по адресу Цзюе-синя и выбравшая момент, чтобы прекратить этот разговор. Все небо уже было затянуто сплошной серой пеленой, темные тучи висели совсем низко, почти над головой. Ветер стих; растительность и вода озера, казалось, погрузились в покой. Тучи все сгущались и темнели; светлел только краешек неба.

Слова Цуй-хуань заставили всех вздрогнуть. Взглянув на небо, Шу-хуа убедилась, что опасения Цуй-хуань не напрасны. Все это время она, забыв про весло, которое держала в руке, отдыхала, занятая беседой с сестрами, но теперь быстро опустила весло в воду и принялась усиленно грести, успев только бросить:

— Неважно, поплывем к «веранде дождя».

— Быстрее, Шу-хуа, а то не успеем, — подогнала ее Юнь, бросив тревожный взгляд на небо.

— Шу-хуа, ты, наверное, устала, дай мне погрести, — предложила тоже встревоженная Цинь, видя, что Шу-хуа медленно работает веслом.

— Не устала. Вы только не волнуйтесь. Ручаюсь, что под дождь не попадете, — уверенно ответила Шу-хуа, крепко сжимая весло и не собираясь отдавать его.

— За нами еще кто-то плывет, — встревоженно сказала Цуй-хуань.

— Не Цзюе-минь ли? Давайте подождем, — обрадовалась Шу-хуа, перестав грести и собираясь посмотреть, но вдруг услышала насмешливый голос Цинь:

— Откуда же тут взяться Цзюе-миню? Это — Цзюе-ин с братьями.

— Вот неудача! Надо же было именно с ним столкнуться! — проворчала Шу-хуа и, не оглянувшись, снова принялась грести.

— А ты как будто даже боишься их? — съязвила Цинь.

— Я? Их? Да я их презираю! — негодующе защищалась покрасневшая Шу-хуа.

Но задняя лодка быстро нагоняла их; долетел довольный голос Цзюе-ина:

— Эй, сестра! Гребете двое, а лодка на месте стоит? Я один быстрее вас гребу. Хочешь состязаться со мной?

— Ну и шалопай! Не боится, что выдерут — опять сбежал с уроков, — тихо выругалась Шу-хуа, не обращая внимания на брата.

В лодке Цзюе-ина находились также Цзюе-цюнь и Цзюе-ши; все трое, сняв халаты, остались в нижних рубашках. Когда Цзюе-ин окликнул сестру, братья поддержали его предложение, захлопав в ладоши.

— Уже отпустили с уроков, барин? — крикнула Цуй-хуань.

— А ты бы поменьше рот разевала, Цуй-хуань. Не твое дело — обо мне заботиться. Я сам себя отпустил. Тебе — не все равно? — залился наглым смехом Цзюе-ин, поворачиваясь к ней.

— Может, ты скажешь, Цзюе-ин, зачем в таком случае пригласили преподавателя? — не выдержала Шу-хуа, начав злиться.

— А я его и не приглашал, чего ты меня-то спрашиваешь? Иди у отца спроси, раз ты старшая сестра, — грубо ответил Цзюе-ин.

— Преподавателя пригласили, чтобы он учил вас. На это тратят больше десяти юаней серебром каждый месяц, а вы не занимаетесь. Только деньги бросают на ветер! — Ответы Цзюе-ина вывели Шу-хуа из себя и она покраснела.

Лодка Цзюе-ина подошла к их лодке. Цзюе-ин перестал грести, состроил гримасу и, вращая головой, заскрипел зубами. Довольный произведенным эффектом, он расхохотался.

— Подумаешь, восемь — десять юаней. Разве это деньги? У нас денег хватит. Не беспокойся, если и выбросим немного на ветер. Во всяком случае, твое приданое не убудет!

— Попридержи язычок, Цзюе-ин! — пригрозила рассвирепевшая Шу-хуа.

Но Цзюе-ин только заливался довольным смехом и, желая еще больше раздразнить сестру, выкрикивал:

— Ага! Опять в краску бросило? Не можешь меня переговорить, так не берись! Зачем же зря нервы расстраивать? А то еще заболеешь от злости, придется на врачей тратиться.

— Замолчи! Не хочу говорить с тобой! Разве из этой собачьей пасти можно услышать что-нибудь дельное? — выругалась взбешенная Шу-хуа и приказала Цуй-хуань: — Греби быстрее! Не будем обращать на него внимания. — И, сделав усилие, они несколько отплыли в сторону.

Но Цзюе-ин не отставал, упиваясь своей победой:

— Чего же ты удираешь, сестра? И вообще, как старшая сестра, ты должна подбирать выражения. Я, значит, собака? А ты кто? Разве не такое же «четвероногое»? Во всяком случае, пес не хуже, чем сука.

Капля дождя упала Шу-чжэнь на лоб. Шу-хуа хотела еще продолжать перебранку, но Шу-чжэнь умоляюще обратилась к ней:

— Шу-хуа, дождь пошел. — И дернула Цинь за рукав: — Уговори ее, пожалуйста.

На остальных тоже упало по одной-две капли дождя.

— Хватит разговаривать, Шу-хуа, ты и так на него слишком много времени потратила, — добродушно пожурила сестру Цинь.

Звук падающих капель нарушил покой окружавшей их природы; все вокруг ожило; поверхность воды покрылась блестящими бусинами пузырей.

До боли закусив губу и не отвечая, Шу-хуа гребла с таким усердием, что на лбу у ней выступил пот. Вытирать его было некогда. Смех трех младших братьев заставил ее еще сильнее закусить губу, но боли она не чувствовала.

Лодка развернулась и пристала к «веранде дождя». Девушки быстро взбежали по ступенькам, но усилившийся дождь уже успел оставить свои следы на их платьях. Они почти бегом прошли через арочную дверь и остановились у покрытых красным лаком перил галереи, где принялись вытирать платками мокрые волосы. Дождь неумолчно стучал по листьям банановых деревьев; его отдельные капли уже превратились в сплошные нити, свисавшие откуда-то с вышины, и весь воздух был затянут этой непроницаемой пеленой.

— А мы сегодня действительно на «веранде дождя», — улыбнулась Юнь и, повернувшись к Шу-хуа, неожиданно вскрикнула: — Что это? Почему у тебя губы в крови?

— Да она прикусила губу! — встревожилась Цинь и ласково упрекнула сестру: — Ну, зачем так, Шу-хуа? Что пользы спорить с Цзюе-ином?

X — Каждый раз, когда она с ним связывается, она прямо выходит из себя, — шепнула Шу-чжэнь, обращаясь к Цинь.

Шу-хуа неожиданно нахмурилась и с сердцем произнесла:

— Я тоже больше не могу здесь жить. Когда-нибудь и я уйду.

— Уйдешь? А куда? — полюбопытствовала Юнь.

— Куда-нибудь — все равно. Лишь бы уйти. Не могу я видеть все это, не могу видеть этих людей! — гневно вырвалось у Шу-хуа; в глазах ее сверкали презрение и ненависть.

— Уйти, конечно, хорошо. Но не так это легко, — задумчиво произнесла Цинь, сочувственно глядя на Шу-хуа.

— Уйду к Цзюе-хою, к Шу-ин! — Голос Шу-хуа звучал резко: казалось, она сердится на них за то, что они мешают ей уйти.

Цинь виновато улыбнулась; в глазах ее вдруг засветилась надежда. Она принялась мягко убеждать сестру:

— Конечно, решимость твоя похвальна, Шу-хуа, только от пустых разговоров проку мало. Почему бы тебе сначала не поступить в колледж позаниматься? По-моему, твоя мать должна согласиться. Цзюе-синь и Цзюе-минь помогут тебе. Поступай в Первое женское училище — я могу устроить это.

Казалось, все раздражение и весь гнев с лица Шу-хуа унесло каким-то ветром — так оно изменилось.

— Правда, можешь устроить, Цинь? — недоверчиво радостно спросила она. — Я боюсь, что не выдержу экзаменов. Ты же знаешь, что я — лентяйка и никогда как следует не училась. — На ее непосредственном, веселом лице появилось выражение раскаяния. Умоляюще глядя на Цинь, она ждала ее ответа.

— Лишь бы ты сама решилась — остальное не так важно, — заверила ее Цинь, довольная тем, что ее слова произвели впечатление на Шу-хуа. — Если боишься не сдать, не спеши идти сдавать. Подожди, пока я замолвлю словечко директору, пойдешь сдавать одна, после всех. Обязательно примут.

— Я не знаю, что сдавать. Боюсь, что и одна не выдержу экзамена, — все еще сомневалась Шу-хуа, но глаза загорелись надеждой.

— Неважно, я помогу тебе готовиться. Английский ты когда-то учила, а остальные предметы ты сама за эти полгода проходила. Можешь полностью положиться на меня, — ободряла ее Цинь, — только сначала договорись с матерью.

Дождь стихал, слышалось только шлепанье одиноких капель, падающих с навеса. Тоненькие паутинки дождя разорвались, не дотянувшись до земли, и растаяли в воздухе. Мох и тигровые ушки, покрывавшие груды камней на искусственной горке, от капель дождя засверкали бирюзой, мясистые листья бананов блестели, чисто умытые дождем. С камней и листьев бананов то и дело падали прозрачные жемчужины. После дождя, казалось, не только глаза девушек блестели радостнее, но и сердца их были омыты какой-то чудесной очищающей влагой.

Но неожиданно снаружи донеслись грубые крики и смех:

— Эй, Шу-хуа! Боишься со мной состязаться? Разве это дождь? Чего же спряталась?

— Опять лезет. Ничего не боится, даже битья, — пробормотала Цуй-хуань.

Шу-чжэнь потянула Шу-хуа за рукав.

— Не связывайся с ним, Шу-хуа, — тихо попросила она.

На лице Шу-хуа блуждала светлая улыбка. Словно не слыша Цзюе-ина, она звонким голосом обратилась к Цинь:

— Я решилась, Цинь. Ты мне поможешь. Я не раздумаю.

— Я знаю, что ты не раздумаешь, — похвалила Шу-хуа обрадованная Цинь. — Значит, через месяц можешь поступать в колледж. Цзюе-миню будет очень приятно услышать эту новость.

Шу-хуа улыбнулась довольной улыбкой, Цзюе-ин кричал что-то еще, но, не получив ответа, по-видимому, уплыл.

— Как я завидую вам, Шу-хуа! У вас у самих есть свои планы, — с некоторой грустью похвалила ее Юнь, но горечи в ее голосе не слышалось: она не испытывала особенного отвращения к своей серой жизни.

— Вы все — молодцы, Шу-хуа, — с завистью в голосе начала Шу-чжэнь; но глаза ее вдруг покраснели, она отвернулась и, опустив голову, замолчала.

Цинь, Юнь и Шу-хуа понимающе переглянулись. Цинь подошла к Шу-чжэнь, взяла ее за руку и нежно проговорила:

— Ты устала сегодня, Шу-чжэнь. Пойдем посидим.

И все вошли в застекленную со всех сторон веранду.

Вечером и гости и хозяева тесным кружком сидели в беседке за большим круглым столом. Только что подали утку под соусом, и госпожа Чжоу уже собиралась приказать стоящим рядом слугам и служанкам «обносить гостей», как вдруг появились перепуганные Юань-чэн и Чжоу-гуй. Чжоу-гуй, робея, обратился к старой госпоже Чжоу:

— Старая госпожа! Барин просит вас и барыню немедленно прийти домой. У молодого барина от кашля пошла горлом кровь.

Сообщение свалилось словно удар грома; все остолбенели.

— Почему вдруг? Говори скорее! Ведь он же должен сейчас быть в доме Фэнов! — Старая госпожа Чжоу вся дрожала.

— Да я сам не очень знаю, — отвечал еще не пришедший в себя Чжоу-гуй. — Он там ужинал, развеселился, выпил много вина — не знаю уж сколько. Только вышел из-за стола, а его как начнет рвать! Да все кровью. Рвет, рвет, и никак не остановится. Там суматоха поднялась. Сожгли покрывало со святых, дали ему пеплу поесть — не помогает. Потом полегчало, жена его домой отвела. А в комнате опять кровь пошла. Он без сознания. Барин… что делать — не знает. Послал меня за вами да за барыней. Паланкин уже здесь. Будете садиться, госпожа?

— Врача позвали, Чжоу-гуй? — вмешался Цзюе-синь.

— Барин приказал мне только бежать за старой госпожой и барыней. Он сам беспокоится, никак не дождется госпожу и барыню, чтобы посоветоваться.

— Надо же позвать врача! Что толку от пустых беспокойств? — в сердцах сказала старая госпожа Чжоу и, быстро встав, обратилась к побледневшей как смерть госпоже Чэнь: — Пойдем, невестка.

Видя, что она отставила стул в сторону, за ней поднялись и все остальные. Им было не до еды.

— И я пойду, — сказала госпожа Сюй, — А Юнь пусть остается с вами.

Вслед за старой госпожой Чжоу все вышли из-за стола. Госпожа Чжоу приказала Ци-ся и Цуй-хуань подавать старой госпоже одеваться. Неожиданно старуха умоляюще обратилась к Цзюе-синю:

— Проводи нас, Цзюе-синь. Я вижу, от твоего дяди Бо-тао пользы не будет.

Цзюе-синю не хотелось снова увидеть лицо Чжоу Бо-тао; он побаивался ожидавшей его невеселой картины. Но на просьбу бабушки он согласился немедленно, как если бы это было непреложное приказание. Он даже не раздумывал.

Старая госпожа Чжоу, госпожа Чэнь, госпожа Сюн и Цзюе-синь сели в паланкины. Провожавшие направились обратно в сад, в беседку, горячо обсуждая случившееся.

Цинь, Юнь и Шу-хуа шли отдельно от других. Они собирались завернуть за горку и войти под арку, как вдруг Цинь увидела, что Цзюе-минь машет ей рукой.

— Ты покушал? — заботливо спросила она, когда Цзюе-минь подошел.

— Покушал, — улыбнулся Цзюе-минь. И в свою очередь встревоженно спросил: — Что случилось? Почему бабушка и тети ушли так рано? И Цзюе-синь?

— У Мэя пошла горлом кровь. Дядя прислал за бабушкой. — тихо ответила Цинь.

— Любит Цзюе-синь в чужие дела соваться! — недовольно проговорил Цзюе-минь. — Зачем его-то взяли?

Цинь не ожидала таких слов и непонимающе взглянула на Цзюе-миня.

— Бабушка просила его пойти, — мягко пояснила она. — Он чем-нибудь поможет.

— Зря, абсолютно зря, — покачал головой Цзюе-минь. — Таких упрямцев, как дядя Бо-тао, мне еще не приходилось видеть. Ведь до всего этого он довел. — Заметив приближающихся Юнь и Шу-хуа, он оборвал на полуслове и с напускной улыбкой приветствовал Юнь. Та тепло ответила.

— Вот я и говорю — что такое? Шли себе мирно — и вдруг Цинь пропала. А она, оказывается, здесь с братцем. — У Шу-хуа при виде брата отлегло от сердца, и она не удержалась, чтобы не проехаться по адресу Цинь.

Неожиданно для нее Цинь шлепнула ее по лбу.

— Ах ты болтушка! Опять язык чешется? — шутливо выбранила она сестру. — Что же ты не скажешь брату хорошую новость, раз встретила его? Тогда я скажу за тебя. — И обернулась к Цзюе-миню: — Знаешь, наша девчонка поступает в Женское училище.

— Правда? Или обманываете меня? — недоверчиво спросил обрадованный Цзюе-минь. — Ну-ка, расскажи, Шу-хуа, — попросил он сестру.

— Как же, стану я тебя обманывать! — Шу-хуа явно была довольна. — Только я должна пойти поесть: мы же еще не ели. Потом расскажу. Ты лучше сначала проводи нас в беседку. — И потянула брата за собой, под арку.

38

Когда Цзюе-синь и женщины прибыли в особняк Чжоу, Чжоу Бо-тао ждал их у дверей зала. Увидев мать, он беспомощно сложил руки на груди:

— Вернулась, мама? Мэй очень сильно болен. Скажи, что делать?

— Пойдем посмотрим, — встревоженно предложила старая госпожа Чжоу и направилась в комнату Мэя.

Остальные немедля последовали за ней. По дороге Чжоу Бо-тао обратился к племяннику:

— Как ты кстати, Цзюе-синь. Ну, скажи, что делать?

— Вызвали врача, дядя? — почтительно спросил Цзюе-синь.

— Нет еще. Я хотел дождаться матери. Ведь болезнь очень серьезная, нужно быть начеку, — веско ответил Чжоу Бо-тао.

Вошли в комнату. На краю кровати, склонившись над Мэем, сидела его жена и о чем-то говорила с ним. При виде вошедших она поднялась для приветствия. Лицо ее было в слезах, брови нахмурены, губы сжаты; от былого бесстрастного выражения не осталось и следа — его смыли слезы.

Взглянув на это заплаканное лицо, старая госпожа Чжоу и госпожа Чэнь сразу забыли свою обычную неприязнь к невестке и ласковым жестом предложили ей сесть, а сами поспешно подошли к кровати.

На скамеечке у кровати стояла плевательница. На кровати закрытый расшитым шелковым одеялом, так что на подушке виднелось только его бледное, как бумага, худое лицо, бессильно лежал Мэй; в углах побелевших губ были следы крови.

— Мэй! Внучек! — жалобно, страдальчески позвала старая госпожа Чжоу и склонилась над ним.

— А, бабушка… пришла? И мама тоже? — с усилием прошептал Мэй, широко раскрывая глаза. Тут он заметил лицо Цзюе-синя. — Брат, и ты здесь? — Он хотел улыбнуться, но губы не повиновались ему и улыбки не получилось. Он с трудом прохрипел: — Не знаю, что со мной… сразу вдруг… как начнет рвать… никак не остановлюсь… столько крови… хорошо еще, что… что жена… а вы так рано… вернулись…

— Как ты себя сейчас чувствуешь? — выдавила из себя старая госпожа Чжоу, с трудом сдерживая горе. Госпожа Чэнь, стоявшая рядом, утирала слезы:

— Сейчас не идет… но очень… тяжело… Садитесь… бабушка… — через силу произнес Мэй и тут же умолк, чтобы отдышаться.

— Бабушка, надо скорее послать за врачом. Папа говорил, что подождет вас, чтобы посоветоваться, — обратилась к старой госпоже Чжоу взволнованная жена.

— Верно! Скорее за врачом, — кивнула, словно очнувшись, старуха и повернулась к Цзюе-синю: — Кого лучше позвать, Цзюе-синь?

— Я предложил бы военного врача Чжу, бабушка, — не раздумывая, ответил Цзюе-синь.

— Чжу? — колебалась старуха.

— По-моему, не стоит его, — недовольно повернулся к разговаривающим Чжоу Бо-тао, который стоял все это время у окна, погруженный в какие-то свои бесконечные размышления, но, услышав слова Цзюе-синя, нашел его предложение неудачным. — Европейская терапия ненадежна.

Неожиданное возражение отрезвило Цзюе-синя. Он растерянно заморгал — сочувствие, жалость и забота не играли для отца никакой роли. Поэтому, не отвечая, он смотрел на преждевременно увядшее лицо Мэя, и во взгляде его были сочувствие, жалость и забота. «Что же они с тобой сделают!» — с горечью думал он.

— А что вы думаете, бабушка? Если звать врача, так — быстрее. Ему очень трудно. Пусть побыстрее примет лекарство — полегче станет, — торопливо упрашивала молодая.

«А ведь она и вправду обеспокоена!» — подумал Цзюе-синь, бросив сочувственный взгляд на молодую женщину. Но по-прежнему молчал, хотя и чувствовал, что негодование против Чжоу Бо-тао вот-вот прорвется.

— В таком случае пошлем за Ло Цзин-тином, — вмешалась, не выдержав, взволнованная госпожа Чэнь. — Пусть сначала посмотрит его, а потом уж будем разговаривать. По сути дела, давно уже надо было бы послать за ним.

Молодая, сразу поднялась и приказала служанке: -

— Фэн-сао! Беги скорее и скажи Чжоу-гую, чтобы немедленно отправился за Ло Цзин-тином. Да пусть бегом!

Фэн-сао поспешно выбежала из комнаты. Только теперь старая госпожа Чжоу заговорила:

— Можно и Ло Цзин-тина. Он — человек знающий.

Цзюе-синь подавил порыв недовольства и через силу выдавил ничего не значащее: «Хорошо».

— Мэй! Внучек! Ты не волнуйся, врач сейчас придет. Успокойся и отдохни. Врач придет, поможет, — ласково успокаивала внука старая госпожа Чжоу.

— Спасибо, бабушка, — тихо проговорил Мэй. Он хотел улыбнуться, сделал движение головой, но улыбка получилась такой, что, казалось, он вот-вот заплачет. — Я вижу, мне уже не вылечиться, — безнадежным голосом произнес он.

— Ничего страшного нет. Только ты не думай. Лучше отдыхай как следует. Закрой глаза и усни, — мягко убеждала сына госпожа Чэнь.

— Садитесь, мама, — отозвался растроганный Мэй; зрачки его медленно двигались, переходя с лица матери на лицо бабушки, Цзюе-синя и жены; из глаз вдруг выкатились две слезы. — Очень тяжело на душе, — пожаловался он, — только закрою глаза — и сразу чудится прошлое.

— А ты не думай, лежи себе спокойно — успокаивала жена, а сама отвернулась, чтобы скрыть капавшие одну за другой слезы.

— Жена правильно говорит, Мэй, не волнуйся, не беспокойся, — успокаивал брата Цзюе-синь, понимая, что хотя ничего не сможет сделать для них, но по крайней мере не должен скупиться на сочувствие: — Болезнь несерьезная; придет доктор, пощупает пульс, выпьешь лекарство — и все пройдет, — старался подделаться под тон жены Мэя Цзюе-синь.

Мэй покачал головой.

— Врач тоже не поможет, я знаю, что меня не вылечить, — возразил он. — Я уж… давно… болен, только боялся говорить… Все ничего… только… беспокоюсь за жену… Я… виноват перед ней… Такая… такая молодая… и вот…

Молодая тихо всхлипывала, сидя на уголке кровати и прикрыв лицо руками. Старая госпожа Чжоу, глаза которой тоже заволокло слезами, перебила внука:

— Помолчи, Мэй, и отдохни. Ты только других расстраиваешь. Смотри, жену до слез довел.

Лицо Мэя походило на увядший лист.

— Я замолчу, бабушка… Вы… не переживайте… если… что-нибудь случится… позаботьтесь о жене… — твердил он, всем своим видом выражая, что судьбы не избежать. Стоило ему споткнуться на жизненном пути, и он уже был готов отказаться от борьбы за жизнь.

— Не будет этого! Не будет! Замолчи! — забилась з истерике госпожа Чэнь; она уже рванулась к кровати, и только госпожа Сюй задержала ее. Тогда она отвернулась и, не находя себе места, закричала: — Почему Ло Цзин-тин не идет? Почему его нет так долго?

— Наверное, Чжоу-гуй замешкался. Видно, этот подлец заснул, не иначе, — ломая пальцы, выругался Чжоу Бо-тао. Растерянно шагая по комнате, он случайно обратил внимание на стоявшую в углу Цуй-фэн. — Иди узнай, почему врача еще нет, — приказал он.

— Мама, сестра, Цзюе-синь! Садитесь, — уговаривала всех госпожа Сюй. — Сядь, мама, ты уже устала. — И она усадила старую госпожу Чжоу в одно из плетеных кресел у кровати. Госпожа Чэнь и Цзюе-синь примостились на стульях около стола. Сама госпожа Сюй села на вертящийся стул около письменного стола. Молодая по-прежнему всхлипывала, закрывая лицо руками. Мэй лежал на кровати, то кашляя, то хрипя. Все молчали, лишь изредка обмениваясь испуганными взглядами.

Не успела Цуй-фэн уйти, как Чжоу Бо-тао опять забеспокоился:

— Вот ушла и пропала. Все сегодня, как сонные мухи. И врача все нет. Пойду сам посмотрю. — Он распахнул драпировки и вышел.

— Ну, скажи, что пользы от этого человека? — раздраженно сказала вслед ушедшему сыну старая госпожа Чжоу, обращаясь к Цзюе-синю. — Он может только волноваться или сердиться. Почему бы не вызвать врача, раз уж сам был здесь? Давно бы и врач пришел.

Цзюе-синь вспомнил, что произошло позавчера, и с сожалением, но вместе с тем и с некоторой долей недовольства, ответил:

— А начали бы лечить раньше, до этого бы не дошло. Позвали бы врача позавчера да не разрешили бы Мэю сегодня пить — все-таки лучше было бы.

— Конечно! Все это он один наделал! Ну если, не дай бог, с Мэем что-нибудь случится — я ему покажу! — истерически выкрикнула госпожа Чэнь.

— Судьба! Судьба! — разахалась старая госпожа Чжоу, покачивая головой. В это время Ян-сао принесла ей чашку ее любимого «весеннего» чаю.

— Ты сегодня тоже утомилась, мама. Иди к себе, отдохни немного. Мы здесь за Мэем присмотрим, ты не беспокойся, — принялась мягко уговаривать старуху госпожа Сюй, видя, с каким наслаждением та пьет дымящийся чай.

Старая госпожа Чжоу на минуту задумалась.

— Ну, ладно, — неуверенно согласилась она, словно не зная, на что решиться, вздохнула еще раз и поднялась, чтобы идти к себе. Но как раз в этот момент раздался звук торопливых шагов; она остановилась, считая, что это пришел врач, и решив дождаться его.

Но это оказался Чжоу-гуй (а вслед за ним — Фэн-сао и Цуй-фэн). Весь раскрасневшись от быстрого бега, он влетел в комнату и, еле переводя дыхание, доложил:

— Разрешите доложить, госпожа: доктора Ло нет дома; говорят, ушел в гости. Спросил, когда вернется, говорят — неизвестно.

Все уставились на Чжоу-гуя, будучи не в силах произнести ни слова. Первым пришел в себя Цзюе-синь:

— Что же ты не узнал, к кому в гости ушел доктор? Мог бы сбегать за ним туда!

— Разрешите доложить, барин. Я спрашивал об этом, но его слуга не захотел сказать и добавил, что если доктор Лo много выпьет, то лечить не сможет, — почтительно ответил Чжоу-гуй, утирая рукой пот со лба.

Вошел Чжоу Бо-тао и растерянно обратился к старой госпоже Чжоу:

— Ну, что будем делать, мама?

— По-моему, на худой конец пока пригласим врача Чжу, — не утерпел Цзюе-синь. Он знал, что вряд ли его предложение примут, и сам он был убежден, что Мэю не поможет уже никакой врач, никакое прощупывание пульса, никакие лекарства.

— Нет, я против европейской медицины. Ведь это европейская медицина уморила Хой, — бесцеремонно возразил Чжоу Бо-тао.

Цзюе-синь покраснел до корней волос. Он видел, что спорить с дядей не имеет смысла; подавив гнев, он молчал, опустив голову, но про себя негодовал: «Зачем же вы притащили меня сюда, если даже не хотите слушать?» Но высказать это вслух он не решился.

— Придется звать какого-нибудь врача! Нельзя же тянуть время, если человек болен, — не заботясь больше о вежливости, бросила молодая, и ее тонкие брови чуть-чуть приподнялись.

— Давайте позовем Ван Юнь-бо, — предложила госпожа Сюй, стараясь разрядить обстановку, и повернулась к старой госпоже Чжоу: — Как, по-твоему, мама?

— Ладно, мне все равно. Лишь бы вылечил Мэя, а я принесу за это благодарность богам, — поспешно ответила старуха.

Чжоу-гуй собрался идти. В это время к нему подошла молодая.

— Отправляйся быстрее, Чжоу-гуй, — приказала она. — Можешь в паланкине. Не удастся позвать Вана — зови любого, но получше. По пути не мешает еще раз заглянуть к Ло Цзин-тину.

Посидев немного после ухода Чжоу-гуя, старая госпожа Чжоу ушла к себе вместе с Фэн-сао. Остальные остались в комнате. Жена Мэя с опущенной головой неподвижно сидела на кровати. Неожиданно она тихо обратилась к свекрови:

— Он, кажется, уснул. — Какое-то подобие улыбки показалось на ее усталом, встревоженном лице.

Госпожа Чэнь кивнула. Вошел Чжоу Бо-тао (он провожал мать к себе); шаги его нарушили тишину комнаты.

— Не топай так громко, Мэй уснул, — шепотом предупредила его жена.

Чжоу Бо-тао недовольно уселся у письменного стола. Случайно повернувшись на стуле, он неосторожно задел локтем чашку, стоявшую на столе, отдернул было руку, но чашка уже грохнулась на пол. Звон разбившейся чашки заставил всех вздрогнуть. Все взоры обратились к письменному столу: в них был немой упрек. Но Мэй уже встрепенулся.

— Что? Что такое? — испуганно спрашивал он, хватаясь за одеяло. Жена, наклонившись к нему, пыталась успокоить его. Подошла и госпожа Чэнь. Цзюе-синь и госпожа Сюй тоже смотрели на больного.

Только Чжоу Бо-тао, ничуть не смущаясь, повернулся к Цуй-фэн:

— Подмети.

Неожиданно лицо Мэя исказилось в страшной гримасе. Они видели, что он страдает, но ничем не могли помочь ему. Широко раскрыв глаза, он вдруг издал какой-то клокочущий звук и попытался приподняться. Жена поспешила поддержать его и, поняв, что он ищет плевательницу, повернула его голову, но было поздно: он вдруг сильно дернулся, руки ее разжались, и он грудью упал ей на колени. Шея его судорожно вытянулась, в горле что-то захлюпало, и на чистый пол шлепнулся большой красный сгусток. Молодая поджала ноги, чтобы муж мог отдышаться, лежа у нее на коленях, и легонько постукивала его по спине. Госпожа Чэнь, подошедшая было к кровати, теперь отступила на два-три шага (брызги крови чуть-чуть не попали на нее) и растерянно позвала служанку:

— Фэн-сао, подай скорее молодому барину плевательницу.

Та бросилась за плевательницей, стоявшей на скамеечке, чтобы подставить ее Мэю, но не успела — он уже несколько раз кашлянул кровью прямо на пол, и когда она подставляла ему плевательницу, на руку ее тоже попало несколько капель крови.

Никто не произнес ни слова; все слушали, как булькает в горле у Мэя. Чжоу Бо-тао, скрестив руки на груди, беспомощно метался по комнате, твердя, словно сумасшедший:

— Почему же нет врача? Почему нет врача?

— Смотри, как его рвет. Неужели мы ничего не можем сделать? — расплакалась, словно девочка, госпожа Чэнь, умоляя Цзюе-синя. — Я просто не знаю, как быть!..

— Нужно еще сжечь немного «священного покрывала» и дать ему выпить, — предложила госпожа Сюй, лучше других владевшая собой, и, видя, что госпожа Чэнь не возражает, вышла вместе с Фэн-сао приготовить напиток.

Цзюе-синь, стоявший у кровати (хотя и не так близко, как госпожа Чэнь), смотрел на брата и испытывал какое-то странное чувство. Он видел его мучительную агонию, слышал ужасное клокотание в горле и видел темно-красную кровь на полу, блестевшую под светом лампы. Ему казалось, что это — его кровь. Сердце его бешено билось; кровь, казалось, подступила к горлу. Ему было не до сочувствия, не до жалости — сейчас им владел только страх. Ему чудилась смерть: она стояла перед ним. Человек, распростершийся лицом вниз на краю кровати, был его собственной тенью. Это было его прошлое, его загубленная молодость. Страшные картины одна за другой возникали перед его глазами. Цзюе-синь чувствовал, как холод охватывает его тело, как по спине ползет озноб. И еще эти сумрачные лица! В мгновение комната превратилась в холодный склеп. Но голос госпожи Чэнь вернул его к действительности. Что он может ответить ей? Он непонимающе уставился в лицо тетке и вдруг взгляд его поймал какую-то черную тень — это был Чжоу Бо-тао, шагавший из угла в угол. Цзюе-синь вспомнил, что все случившееся — дело рук Чжоу Бо-тао и что на вопрос госпожи Чэнь следовало бы отвечать не ему, а Чжоу Бо-тао, что Чжоу Бо-тао должен найти выход. И, не задумываясь больше, он просто ответил:

— Дядя всегда знает, что делать. Спрашивайте у него. — Слова Цзюе-синя напомнили госпоже Чэнь о существовании мужа.

— У него? А что он может? Только бить чашки, когда люди спят; злиться да ругаться! Разве случилось бы с Мэем такое, если бы не он? — в отчаянии забыв про все на свете, желая излить все свое негодование, госпожа Чэнь бросала упреки своему упрямому, но сейчас беспомощному мужу. Его желтое лицо, словно в тумане, стояло перед её глазами.

— Просто у нашей семьи такая судьба несчастливая. За что ты меня обвиняешь? Я, что ли, виноват? Поменьше бы вы, бабы, болтали, если ничего не смыслите, — пытался притворным раздражением скрыть свое смущение Чжоу Бо-тао.

Чувства госпожи Чэнь в это время были в смятении, но слова мужа подлили масла в огонь, и она дала волю своему гневу:

— Ладно, пусть я ничего не смыслю! Посмотрим, что ты, умный, сделаешь. Я поручаю Мэя тебе. Но берегись, если с ним что-нибудь случится! — Выпалив эти слова, она, вне себя от гнева, выбежала из комнаты.

Проследив взглядом за женой, Чжоу Бо-тао испытал и стыд и злость одновременно.

— Что ж, сын одному мне принадлежит, что ли? — ворчал он, не зная, на чем сорвать раздражение. — Тебе нет дела, ну и я не буду им заниматься! — Даже не поинтересовавшись, лучше ли сыну, он со злостью распахнул дверную занавесь и крупными шагами вышел из комнаты.

Если не считать больного и Цуй-фэн, то в комнате теперь остались только Цзюе-синь и молодая. Больной уже перестал харкать и, отлежавшись на коленях жены, с ее помощью перелег на подушку. Жена высвободила руку из-под головы Мэя и увидела, что веки его, как у засыпающего человека, медленно смыкаются. Так как свекор уже вышел, она дала волю своим чувствам. Сердце ее сжалось; глотая слезы, она подняла глаза на Цзюе-синя.

— Вот. теперь ты сам видел, что бывает! Всем не до него. А что я, беспомощная женщина, могу сделать? — пожаловалась она и, закрыв лицо руками, тихо заплакала.

Прежде Цзюе-синь не испытывал особенной симпатии к молодой жене Мэя. Но в этот вечер он сам видел все, что произошло в этой комнате, глаза его не обманули — он увидел другую сторону молодой души. В нем росло сочувствие к страданиям молодой женщины — такой беспомощной под ударами судьбы. А после того, что сделал Чжоу Бо-тао, после того как родители больного, разругавшись, выскочили из комнаты, плач молодой женщины, словно нож, ударил его по сердцу. Приблизившись к ней, он попытался сказать что-то в утешение:

— Не нужно так переживать. Дядя и тетя сейчас вернутся. Разве они могут бросить сына? Притом болезнь не такая уж опасная — придет врач, посмотрит, даст лекарства, Мэй полежит и выздоровеет. Не волнуйся, а то еще сама заболеешь. Мэю от этого только тяжелее будет. — Он готов был пожертвовать всем, что у него есть — лишь бы хоть чем-нибудь помочь этой одинокой, страдающей женщине. Но, высказавшись, он осознал свое бессилие: «Ведь он ничего не может сделать, оставаясь здесь, — может быть, только скажет десяток ничего не значащих слов. Ему суждено быть лишь посторонним наблюдателем гибели еще одной молодой жизни, бесконечных страданий еще одного молодого существа. Все это не было необходимостью, всего можно было избежать». Но у него уже не было сил. Он ненавидел и презирал самого себя. Перед глазами у него все поплыло, женщина, сидевшая с уткнутым в ладони лицом на кровати и содрогающаяся в рыданиях, показалась другой, и одновременно ушей его коснулся тихий голос: «Брат, позаботься о Мэе». Невидимая игла кольнула его в сердце. Он широко открыл глаза — перед ним была молодая жена Мэя: стройная, в платье цвета голубой лазури. От Хой давно уже не осталось ничего земного, но голос ее все еще звучал в его ушах. Вот теперь он действительно «испугался смерти», обманув доверие девушки. И он еще сильнее презирал и ненавидел себя.

Цзюе-синь хотел что-то сказать, но вошла Фэн-сао. В руках у нее была чашка с разведенным горячей водой пеплом «священного покрывала». Это питье предназначалось Мэю. В это время молодая подняла на Цзюе-синя заплаканные глаза и заметила Фэн-сао, направлявшуюся к постели больного.

— Уснул молодой барин? — тихо спросила служанка. — Может, не надо ему пить? — Молодая махнула рукой:

— Только что уснул. Поставь чашку на стол.

Фэн-сао выполнила, что от нее требовали, и, увидев кровь на полу, обратилась к Цуй-фэн:

— Принеси-ка немного золы да подмети здесь. — Цуй-фэн молча вышла.

— Ты сегодня тоже устал, Цзюе-синь. Спасибо тебе за внимание. Вот, говорят, у меня характер скверный. Я это знаю — меня дома избаловали, — со слезами на глазах изливалась перед Цзюе-синем молодая женщина. — А что я здесь увидела, когда пришла? Тоже удивительные вещи. Вот характер и испортился еще больше. Мне даже неудобно сейчас говорить об этом. Ведь твой брат все-таки хорошо ко мне относился. Но ты своими глазами видел все, что произошло сегодня. Подумай, могу ли я после этого быть спокойна? Вот она, горькая доля! — Голос у нее оборвался и слезы потекли по щекам тоненькими струйками.

— Не стоит убиваться так, барышня. Вылечим вашего муженька. Вы сами за эти два дня так издергались, что о своем здоровье подумать надо, — подошла утешить молодую женщину Фэн-сао. Служанка эта перешла в дом Чжоу от родителей жены Мэя, когда та выходила замуж, и слезы молодой хозяйки, естественно, вызывали в ней чувство жалости. В это время вошла Цуй-фэн с корзиной и веником. Фэн-сао, продолжив мысль своей хозяйки, обратилась к Цзюе-синю:

— Во всем наша барышня ничего, барин, только вспыльчива немного. Наша старая госпожа умерла рано, и господин баловал барышню больше всех дочерей. Во всем ей угождал. Чуть она рассердится — и уж все в доме боятся. Вы же человек не посторонний, видно, сами все понимаете. Это, кто не понимает, тот за ее спиной любит язык почесать. А я всегда говорила барышне, что такой характер до добра не доведет. Но разве можно сразу его переделать?…

При этих словах служанки на лице молодой женщины появилось некоторое подобие улыбки, и она осторожным, тихим голосом перебила ее:

— Говори потише, Фэн-сао, а то мы опять разбудим Мэя.

Фэн-сао умолкла, бросив взгляд в сторону кровати. Цзюе-синь сочувственно сказал первое, что пришло в голову:

— Правильно говоришь. Верно. — И теперь даже Цуй-фэн, вначале лишь изредка настороженно и недовольно поглядывавшая на молодую, подарила ее взглядом, полным сочувствия и поддержки.

Мэй очнулся и хриплым голосом позвал жену.

— Я здесь, — заботливо ответила та, быстро склонившись к нему.

— Ты еще не спишь? — нежно спросил Мэй, сжимая ее руку, которую она положила на одеяло. — Ты устала сегодня. Я вас всех заставил беспокоиться.

— Еще рано. Цзюе-синь тоже здесь, — тихо ответила жена, улыбаясь ему. — Тебе все еще тяжело?

— Сейчас лучше, я вздремнул чуточку. Цзюе-синь еще не ушел? Сколько мы ему беспокойства доставили! — И он глазами поискал брата.

Молодая повернулась к Цзюе-синю:

— Он зовет тебя. — Цзюе-синь подошел и тихо позвал:

— Мэй!

— Спасибо, брат, мне сейчас намного легче. Спасибо, что ты еще здесь, — через силу, негромко выдавил из себя Мэй, чуть-чуть повернув голову и затуманенными глазами благодарно и с надеждой глядя на Цзюе-синя. — Иди домой, Цзюе-синь, ты устал. Выздоровею, как следует отблагодарю тебя. — Вдруг губы его дрогнули, он отвел взгляд от лица брата и устало произнес: — Только, пожалуй, я не выздоровею.

— Не думай об этом, Мэй. Ведь ты еще так молод… — хотел было ободрить его Цзюе-синь, подавив собственную боль, но появление в комнате старой госпожи Чжоу и госпожи Чэнь не дало ему закончить.

— Как? Неужели доктора еще нет? — встревожилась старая госпожа Чжоу и подошла к постели внука. Госпожа Чэнь последовала за ней. Распахнулись занавески, и в дверях показалась госпожа Сюй.

Видя, что Мэй лежит спокойно и вид у него лучше, они немного успокоились. Старая госпожа Чжоу сказала больному несколько ласковых, успокаивающих слов.

Неожиданно донесся громкий, радостный голос Чжоу-гуя, особенно звонко прозвучавший в ночной тишине: «Доктор Ван прибыл!» — Этот голос сразу внес успокоение и надежду в душу каждого, кто находился в комнате.

39

Когда Цзюе-синь вернулся домой, то нашел в своей комнате Юнь, которая дожидалась его; тут же беседовали Цинь, Шу-хуа и Цзюе-минь. При виде устало вошедшего Цзюе-синя Юнь вздрогнула и беспокойно спросила:

— Ну что, Цзюе синь? Надеюсь, ничего страшного?

Цзюе-синь сокрушенно покачал головой и уселся на вертящийся стул. Шу-хуа быстро подбежала к печурке, на которой грелся чайник, налила чашку чаю и поставила ее перед братом. Глотая чай, Цзюе-синь по очереди переводил взгляд с одного лица на другое, затем поставил чашку, вздохнул и только после этого заговорил, обращаясь главным образом к Юнь, но вместе с тем и к остальным трем. Без всяких комментариев он рассказал им о том, что видел в доме Чжоу. И только закончив рассказ, устало и чуть-чуть возмущенно прибавил:

— По-моему, Мэю не поправиться. Вопрос только одного-двух месяцев.

— Остается надеяться на лекарства Ван Юнь-бо, — промолвила сквозь слезы Юнь, желавшая удержать ускользающую надежду.

Но никто не верил в это. После некоторого колебания Цзюе-синь покачал головой.

— От лекарств Ван Юнь-бо особой пользы не будет. Он прописывает обычные лекарства против кровохарканья. Когда я его провожал, он потихоньку от других сказал мне, что надежда на выздоровление очень маленькая, но что ему ничего не оставалось, как прописать какое-нибудь лекарство. Еще сказал, что если бы пораньше вызвали его, то, может быть, и удалось бы что-нибудь сделать.

— Во всем виноват дядя. Это он довел сына до такого положения, — возмущалась Шу-хуа.

— Виноват не только один человек. Весь старый строй имеет к этому отношение. В противном случае разве мог бы дядя сам распоряжаться жизнью Мэя? — неожиданно произнес Цзюе-минь.

Цзюе-синь с тревогой взглянул на Шу-хуа, затем на Цзюе-миня; Цинь незаметно для других кивнула Цзюе-миню, соглашаясь с ним, Шу-хуа и Юнь не совсем понимали смысл сказанного Цзюе-минем, но Юнь некогда было размышлять над этим: ее захлестнула волна печали.

— Если Мэя не вылечат, то семье Чжоу — конец. Посмотрим, что еще выкинет тогда дядя. Прожил на свете столько лет, а такой дурной! — разозлилась Шу-хуа, чувствуя необходимость облегчить душу руганью по адресу Чжоу Бо-тао.

— Шу-хуа! — с горечью вырвалось у Цзюе-синя. Он с упреком взглянул на сестру и глазами показал на Юнь, которая неподвижно сидела на своем стуле, опустив голову и вытирая платком глаза. Он отвел от нее взгляд и снова обратился к Шу-хуа: — Это еще не конец. Тетя еще может принести ему наследника.

— Ну, и что? Допустим даже, что у тети действительно родится мальчик. А дядя будет с ним обращаться так же, как с Мэем! Теперь у дяди есть предлог взять наложницу. Боюсь, что он никому житья не даст! — спорила Шу-хуа, будучи не в силах сдержать душившее ее негодование.

Это было уже чересчур. Цзюе-синь тоже не удержался и вспылил:

— Тебя послушать — так ты, пожалуй, успокоишься только тогда, когда ниспровергнешь дядю! — Он снова перевел взгляд на Юнь, опасаясь, что слова Шу-хуа могут причинить ей боль.

Шу-хуа фыркнула. Цинь улыбнулась: «Шу-хуа!» — сделала она предостерегающее движение губами. Шу-хуа понимающе кивнула, подошла к письменному столу, оперлась на него и мягко позвала:

— Цзюе-синь! — Тот удивленно повернулся к ней. — Я хочу поговорить с тобой. Думаю в конце года поступать в колледж, — продолжала она.

— Собираешься учиться? — уставился на нее Цзюе-синь.

— Угу, уже решила. В тот, где училась Цинь, в Женское училище. Цинь готова помочь мне, поэтому экзаменов я не боюсь, — возбужденно ответила Шу-хуа, считавшая, что брат не будет препятствовать ее решению.

Цзюе-синь задумался, уставившись в пол, но в душе у него была такая сумятица, что в голову ничего не приходило.

— По-моему, дядя Кэ-мин и другие не согласятся, — задумчиво произнес он, стараясь избежать собственного суждения.

По лицу Шу-хуа словно скользнуло облако. Секунда недоумения и на губах ее снова играла улыбка. Она уже смеялась.

— Пусть говорят, что им нравится, — презрительно проговорила она, — я не боюсь! Это мое личное дело, и мне все равно — согласятся они или нет.

— Но ведь дядя Кэ-мин — глава семьи, а ты его племянница, — колебался Цзюе-синь, все еще не зная, на что решиться.

Шу-хуа снова начала сердиться.

— Допустим, — заспорила она, — что он — глава семьи. Может быть, ты скажешь, что он интересуется хоть чем-нибудь необычным, что происходит в доме? До разных пакостей ему дела нет, а если что дельное — так он тут как тут. Только ты его и боишься! А я не боюсь. Обязательно поступлю в колледж. Ты будешь против — так мне Цзюе-минь поможет! — Выпалив все это одним духом, она вернулась на прежнее место.

Цзюе-синь так изменился в лице, как будто его ударили. Бледный, с поникшей головой, он не издавал ни звука. К нему медленно подошел Цзюе-минь, собираясь что-то сказать, но Цзюе-синь вдруг поднял голову и жалобно обратился к Шу-хуа:

— Ну, зачем так сердиться, сестра? Я же не сказал, что не разрешу тебе учиться. Любое дело нужно обдумать и обсудить не спеша. Ведь ты знаешь, что я всегда стараюсь помочь вам. Я только и думаю о вашем благе…

За дверью раздался девичий голос: «Госпожа пришла!» — Ци-ся распахнула занавеску, показалась грузная фигура госпожи Чжоу. Слегка покачиваясь, она вошла в комнату. Цзюе-синь тут же умолк; все встали.

— О чем спорите? — улыбнулась госпожа Чжоу. — Ты только что вернулся, Цзюе-синь? — обратилась она к сыну. — Ну, как Мэй? — Брови ее сошлись к переносице, и от этого движения слабая улыбка пропала.

Цзюе-синь пододвинул матери стул и, когда та села, подробно описал состояние Мэя; не утаил он от нее и того, что тихо сообщил ему Ван Юнь-бо, когда шел к носилкам.

Госпожа Чжоу слушала молча, только лицо ее все больше хмурилось и можно было видеть, как печаль и возмущение искажают его черты. Только когда Цзюе-синь кончил, она тяжело вздохнула и посетовала:

— Да, судьба… Не ожидала, что брат окажется таким упрямцем. Ведь говорила же я ему, что Мэй болен и нужно показать его врачам. Брат никогда никого не слушал. Будь он чуточку умнее — разве дошло бы до этого? Жаль Мэя.

— Права была тетя Чжан, когда говорила, что дядя бессердечен. Мне и жену Мэя жаль. Как-то она будет жить? — с состраданием произнесла Юнь; глаза ее покраснели.

Гнев Шу-хуа, которой удалось добиться согласия Цзюе-синя, теперь уже прошел и, улыбнувшись, она снисходительно похвалила Юнь:

— Хороший ты человек, Юнь. Она часто обижала тебя, а ты ее жалеешь. — Я не такая.

— Ты не слышала, что говорил сейчас Цзюе-синь! — покачала головой Юнь. — Жена Мэя по-своему права: опт тоже обижена судьбой. Мое положение много лучше. А к чему помнить о мелких придирках? — И она улыбнулась госпоже Чжоу: — Скажите, тетя, права я?

— Конечно, правда на твоей стороне, — кивнула та, затем обратилась к Шу-хуа: — А тебе, дочка, не мешало бы поучиться у Юнь. Человек должен быть добрее. Это принесет ему счастье в последующей жизни.

— Так! Мама заговорила о счастье в последующей жизни! — прыснула Шу-хуа. — Я пожила пока мало, а надоела уже многим. Я всем только беспокойство причиняю, даже ты, мама, от меня устала. Так неужели я решусь жить еще одну жизнь?

Слова дочери прогнали грусть с лица госпожи Чжоу.

— Ну, говорить ты мастерица, — улыбнулась она. — Немного беспокойства — это пустяки. Так или иначе, в их распоряжении (она подразумевала госпожу Ван, Чэнь итай и других) — только несколько уловок. Но мне они теперь не страшны. Я даже думаю, что молодежь должна быть веселее. Ведь если в молодости характер плохой, то с годами еще больше испортится и будет, как у твоей тетки Ван.

Шу-хуа незаметно обменялась взглядами с Цинь и Цзюе-минем; все трое понимающе улыбнулись.

— Ну, мама — передовой человек, — громко одобрил Цзюе-минь. — Я полностью присоединяюсь к ней. Я думаю, Шу-хуа, мы сумеем доставить маме побольше беспокойства, не так ли? А найти конфликты в нашем доме не так уж трудно. Мама говорит, что ей теперь не страшно. Так что мы теперь можем за нее не беспокоиться. — Он подмигнул сестре.

— Правда, не страшно, мама? Тогда у меня есть к тебе просьба, — поспешила взять быка за рога Шу-хуа.

— Какая просьба? Что еще у тебя на уме? Можно подумать, что вы все здесь заранее сговорились, — доброжелательно откликнулась госпожа Чжоу, полагая, что дочь все еще шутит.

— Мама, я в конце года хочу поступить в колледж, в котором училась Цинь. Цинь берется уладить это, а Цзюе-синь и Цзюе-минь согласились помогать мне. — Ведь ты согласишься, мама, да? — упрашивала Шу-хуа улыбаясь.

Госпожа Чжоу нахмурилась и некоторое время молчала: выражение ее лица не менялось, и радость Шу-хуа как будто немного поблекла, однако она, не теряя надежды, ожидала ответа матери. Цинь воспользовалась минутой молчания, чтобы повлиять на тетку:

— По-моему, тетя, стоит отпустить Шу-хуа поучиться. Во всяком случае, она только бездельничает дома и зря скучает. Ныне времена другие: учеба помогает расширить кругозор. А преподаватели у нас в колледже — хорошие.

— Мама, — подхватил Цзюе-минь, — Цинь правильно говорит. Сейчас уже немало девушек учатся в училищах и школах. А Шу-хуа — настойчивая, жаль будет, если ей не придется учиться — зря пропадет.

Госпожа Чжоу тихо вздохнула. Лицо ее прояснилось.

— Я ведь понимаю, чего вы хотите, — миролюбиво произнесла она. — Я никогда не пыталась вмешиваться в ваши дела. Что я могу сказать? Я знаю, что от учебы вреда не будет. Вот, например, ты, Цинь. Ты разбираешься во всем лучше других, так как ты училась. По правде говоря, ты мне всегда была по душе: ученье тебя не испортило. — Она дружески улыбнулась девушке. — Но девушки из нашей семьи — из семьи Гао — никогда в школах не учились. Даже когда вы занимались дома с учителем, кое-кто был недоволен и прохаживался по этому поводу. Я сама, — обратилась она к Шу-хуа искренним тоном, — и рада бы согласиться отпустить тебя учиться, но все же немного боюсь — не знаю, что они скажут. Кэ-мин, правда, упрям, но все же справедлив. А вот Кэ-ань и тетя Ван — особенно она — так они за компанию с Чэнь итай последнее время только и делают, что мне поперек дороги становятся. Мне один их гнусный вид омерзителен: набелены белее снега, смеются лишь губами, а не сердцем. Настоящие «коварные министры»[27]. И все время держат в уме уйму пакостей. — Госпожа Чжоу разволновалась и так и сыпала словами. Но выговаривала она все совершенно отчетливо — и ни одно слово не ускользнуло от внимания слушающих. При последних словах она невольно скрипнула зубами, обуреваемая гневом. Затем резко повернулась к Ци-ся: — Налей-ка мне чаю.

Все молча смотрели на нее. Когда она отпила половину из поданной ей чашки и раздражение ее несколько улеглось, Цзюе-минь попытался разъяснить матери их отношение ко всему происходящему:

— Мы знаем, мама, что у тебя свои огорчения и заботы. Но мне кажется, что они не смогут ничего поделать. Разве имеют они право вмешиваться в наши дела — ведь они сами не научили нас ничему хорошему? И нам не нужно приспосабливаться к ним, бояться их интриг и тем самым напрасно разбивать собственное будущее…

— Подожди-ка! Что это там такое происходит? — вдруг остановила его мать.

— Опять дядя Кэ-дин с тетей Шэнь ссорятся. Ведь для них раз в несколько дней не сцепиться — все равно, что пьянице не опохмелиться, — съязвила Шу-хуа.

— Что пользы от таких скандалов? Ночь, а они всех на ноги поднимают! Только людей беспокоят, — нахмурилась госпожа Чжоу.

— То, что они ссорятся, — на это наплевать. Только вот Шу-чжэнь страдает. Если тетя Шэнь дядю не перекричит, обязательно на Шу-чжэнь злость сорвет. Они, видно, только тогда успокоятся, когда ее в гроб вгонят! — гневно говорила Шу-хуа, забыв уже о своих делах.

— Я вижу, вы тут сговорились мне насолить! — донесся до них пронзительный голос госпожи Шэнь, — мало того, что меня оскорбляют! Ты еще им помогаешь? А еще говорят, что в доме Гао все ведут себя прилично! Где же это видано, чтобы свояк ночью бегал к снохе?

— Что хочу делать, то и буду. Ты, что, мне — надсмотрщик, чтобы в мои дела вмешиваться? — Кэ-дин громко выругался и стукнул кулаком по столу.

— Закрой-ка поплотнее окно, Ци-ся, — поморщилась госпожа Чжоу. — Эти крики только настроение людям портят.

Из трех окон с узорчатыми переплетами, выходивших к противоположному флигелю, среднее было наполовину приоткрыто.

— Дай я закрою, — вызвался Цзюе-минь, видя, что низенькой Ци-ся не достать до верхнего крючка; подошел, снял крючок, опустил раму и запер. Как раз в этот момент из противоположного флигеля донеслись громкие ругательства, звон разбитой посуды, стук падающих скамеек — схватка между супругами, по-видимому, дошла до наивысшей точки.

— Пойду позову дядю Кэ-мина, — сквозь зубы, словно самому себе, процедил Цзюе-синь и поднялся со своего места, собираясь выйти.

— Не ходи, Цзюе-синь, — тихо остановила его госпожа Чжоу. — Цзюе-синь удивленно взглянул на мать, не понимая, почему она не пускает его к Кэ-мину. Та поняла взгляд сына и постаралась объяснить: — Видишь ли, Кэ-мину с ними не справиться. Будь он в силах сделать это, скандалы давно бы прекратились. Ну, позовешь ты его — и только еще больше расстроишь. По-моему, если им нравится скандалить, пусть себе скандалят, пока один другого не «убедит» до членовредительства, потом меньше скандалов будет. — Госпожа Чжоу высказалась, и на душе у нее стало легче. Она видела, что глаза всей молодежи устремлены на нее, и от этих взглядов почувствовала и себя как будто моложе. С радостным удивлением глядя на их лица, такие молодые, честные, добрые, не омраченные ни заботами, ни печатью времени, она чувствовала прилив бодрости, и ее собственные невзгоды, казалось, в мгновение ока окончательно покинули ее. Она начинала сознавать, что эта эпоха принадлежит им, молодым, что только у них она сама найдет понимание и сочувствие.

— Я согласна отпустить тебя учиться, дочка, — решилась она. — Нам нет никакого дела до них. Пусть себе злословят — твое дело прилежно учиться. Настойчивости у тебя хватит. В будущем ты сможешь постоять за себя. А вы все — постоите за меня.

У всех точно камень спал с души — таким решительным и бодрым тоном были сказаны эти слова, хотя они и были для них неожиданны. Все лица засветились радостью; даже Юнь довольно улыбнулась, а Шу-хуа чуть не прыгала от радости.

— Какая ты хорошая у меня, мамочка! — радостно закричала она. — Я тебе так признательна.

Она была возбуждена, да и все были возбуждены. (Даже Цзюе-синь, растроганный, улыбнулся, не сводя глаз с фотографии, которую он уже видел столько раз, и мысленно разговаривая с «ней»), И никто не обратил внимания на шум чьих-то очень знакомых поспешных шагов, раздавшийся снаружи, ни на девичий голос, звавший Шу-чжэнь у дверей зала.

Кричала Чунь-лань, бежавшая за Шу-чжэнь. Она видела, как Шу-чжэнь побежала по дорожке, направляясь к саду, и бросилась за ней. Теперь и находившиеся в комнате насторожились, заслышав топот ног.

— Скорее всего кто-нибудь побежал за дядей Кэ-мином, — беспечно произнесла Шу-хуа, но, услышав, как Чунь-лань зовет: «Барышня Шу-чжэнь! Барышня Шу-чжэнь!» — пробормотала беспокойно: — Почему Чунь-лань так кричит? Наверно, Шу-чжэнь убежала.

Голос Чунь-лань доносился уже из глубины сада.

— Шу-чжэнь в сад убежала! Пойдемте вернем ее, — встревожилась Цинь и направилась к выходу. Шу-хуа и Цзюе-минь молча пошли за ней.

Они прошли по дорожке и только подошли к калитке сада, как к Цинь метнулась чья-то тень. Это была Чунь-лань. Цинь быстро схватила девочку.

— Что случилось, Чунь-лань? — участливо спросила она ее. — Почему ты так напугана?

Чунь-лань подняла голову, блуждающим взглядом посмотрела на них, и вдруг из груди ее вырвался плач:

— Барышня Цинь, барин, барышня Шу-хуа… Наша барышня… бросилась… в колодец…

— Шу-хуа, скорее беги, скажи Цзюе-синю! — резко бросил Цзюе-минь. Та молча повернулась и поспешила к дому.

— Не плачь, Чунь-лань. Скажи, откуда ты знаешь, что барышня бросилась в колодец? — допрашивал Цзюе-минь, сдерживая бешеный стук сердца. В нем еще тлела надежда, что Чунь-лань ошиблась.

— Я видела, как барышня рассердилась и убежала… Я — за ней… кричу ей, а она не отвечает… Убежала в сад… я ее догонять… Вижу, у колодца какая-то тень.

Потом слышу — в колодец что-то упало, — сбивчиво, сквозь слезы рассказывала Чунь-лань. Появились Шу-хуа, госпожа Чжоу, Цзюе-синь и Юнь. Как раз в этот момент завыл гудок на электростанции. Он гудел, как обычно, но какой страшной, безысходной тоской отдавался он в их сердцах в этот вечер, в эту минуту.

— Что же делать, Цзюе-синь? — умоляла дрожащая и растерянная Шу-хуа.

— Надо придумать, как спасти Шу-чжэнь, — волновалась Цинь; на глазах ее были слезы.

Не обращая на них внимания, Цзюе-минь приглушенным голосом отдавал приказания:

— Чунь-лань! Беги и сообщи дяде Кэ-дину и тете Шэнь! Ци-ся, принеси фонарь! А ты, Цзюе-синь, позови, пожалуйста, Юань-чэна и еще кого-нибудь. Я побегу на кухню, позову повара.

— Хорошо, только идите быстрее. У меня сердце ужас как бьется, — задыхаясь, торопила их госпожа Чжоу. — Кто бы подумал, что у нас в доме случится такое! — Мысли ее путались: она не могла ничего придумать и только топталась на месте, повторяя: — О небо! Сделай так, чтобы моя племянница осталась в живых!

Цзюе-минь, Цзюе-синь, Ци-ся и Чунь-лань разбежались. Цинь и Юнь вместе с госпожой Чжоу остались у калитки. Из комнаты Цзюе-синя, пробиваясь сквозь шелковые занавески, мягко падал свет, ложась причудливыми узорами на плиты двора. Неожиданно Шу-хуа почти бегом направилась в сад, к колодцу.

— Шу-хуа! Ты куда? — раздался сзади испуганный голос Цинь.

— Что толку торчать здесь? Может быть, Шу-чжэнь уже испускает последнее дыхание, — нервно и раздраженно бросила Шу-хуа.

Она приблизилась к колодцу. Перед ней зияла темная дыра. Все было, как обычно: сдвинутая к одной стороне деревянная крышка, лежащий около сруба шест с крюком. Тоскливо трещали сверчки, прятавшиеся в расщелинах между каменными плитами. От калитки доносились тихие голоса госпожи Чжоу, Юнь и Цинь. Тишина была невыносима. Шу-хуа нагнулась и заглянула в колодец — ничего, кроме слабого блеска воды!

— Шу-чжэнь! — жалобно позвала Шу-хуа, и ей показалось, что донесся какой-то слабый отклик. Это несколько ободрило ее, и она стала звать сестру изо всех сил: — Шу-чжэнь! Держись, сестренка! Сейчас мы тебя спасем!

Прибежала Ци-ся с фонарем в руке, подошли госпожа Чжоу, Цинь и Юнь. — Не надо кричать, Шу-хуа, — сквозь слезы произнесла Цинь, — она не услышит. Отойди немного.

— Услышит! Я звала ее — она откликается, — протестовала Шу-хуа! Ци-ся поднесла фонарь к отверстию, и Шу-хуа сунула туда, рядом с фонарем, голову, но по-прежнему было трудно различить что-нибудь. Только было видно, как блестят при свете фонаря слезы на щеках Шу-хуа.

Неожиданно мрак сгустился: это погасли огни. Со двора бежали с фонарями Цзюе-минь, истопник и поваренок; за ними следовало несколько служанок. У колодца сразу стало шумно.

Поваренок привязал фонарь к срубу, и вдруг посветлело. Затаив дыхание, все смотрели за действиями истопника, который опустил шест в колодец и начал шарить им, стараясь что-нибудь поддеть. Несколько попыток оказались безуспешными. Посовещавшись с поваренком, он решил действовать по-иному. Забрав у Ци-ся фонарь, поваренок пристроил его на сук старой сосны, нависавшей над колодцем. Истопник вспомнил, что нужна веревка, и принес ее из кухни.

У колодца стоял невообразимый шум: каждый по-своему обсуждал случившееся. Появилась госпожа Шэнь: запыхавшаяся, с растрепанными волосами, вся в слезах; за ней бежала Чунь-лань.

— Дочка! — истерически зарыдала госпожа Шэнь и как безумная бросилась к колодцу.

— Осторожно, тетя! — мягко успокаивала Цинь, схватив тетку за руку.

Госпожа Шэнь глядела на нее и, казалось, не узнавала. Затем обвела взглядом всех стоявших у колодца и вдруг набросилась на них с упреками:

— Что же вы глазеете? И не делаете ничего, чтобы спасти ее? — Никто ей не ответил. Тогда она нагнулась над колодцем и, громко плача, стала звать: — Дочка! Чжэнь-эр! Дочка!

Появился Цзюе-синь с Юань-чэном, Су-фу, Гао-чжуном и двумя носильщиками. Народу у колодца все прибывало, каждый подавал советы, все говорили наперебой, а госпожа Шэнь неумолчно причитала, то и дело выкрикивая имя Шу-чжэнь, словно пыталась разбудить мертвую дочь. Она мешала всем, но уговорить ее не было никакой возможности — она уже ничего не понимала. Отец, Кэ-дин, так и не пришел. Всем распоряжались Цзюе-синь и Цзюе-минь.

Печальное известие распространилось быстро. Даже те, кто спал, встали. Люди всё подходили и подходили, каждый суетился и хлопотал, увеличивая общую суматоху. Разговоры, крики, плач, причитания — все смешалось вместе. Наконец, после долгих пререкательств, угроз и обещаний чаевых метод действия был выработан.

Среди всеобщего гама двое носильщиков обвязали молодого истопника веревкой за пояс и начали опускать в колодец. Веревка медленно заскользила вниз, а носильщики, нагнувшись, все время переговаривались с истопником. Но вот веревка перестала скользить, а только раскачивалась. Носильщики громко крикнули что-то в колодец. Веревка дернулась несколько раз и остановилась. Все взоры были прикованы к ней. Надежда сменялась отчаянием, отчаяние — надеждой. Момент был ужасный: даже любители поговорить умолкли.

Веревка снова дернулась. Из колодца что-то крикнули, и носильщики, которым теперь помогали поваренок, Юань-чэнь и Су-фу, потянули веревку вверх. Вершок за вершком веревка медленно двигалась вверх, подчиняясь усилиям пяти человек, и глаза присутствующих двигались вслед за ней; а их сердца бились в такт рывкам веревки. Слова замерли у всех на губах — каждый ждал того мгновения, когда можно будет дать волю чувствам.

И мгновение это наступило. Но какое страшное мгновение! Юань-чэн, Су-фу, Цзюе-синь и Цзюе-минь кинулись к отверстию колодца, стали коленями на землю и, перегнувшись, стали тащить что-то, обмениваясь отрывистыми репликами. Они медленно поднялись с колен, медленно распрямились. Юань-чэнь и Су-фу отступили в сторону. Цзюе-синь и Цзюе-минь, держа тело Шу-чжэнь, готовились спуститься по приступочкам у колодца, но в этот момент свет фонаря случайно упал на прекрасное личико девушки, и женщины запричитали и заголосили. И было от чего: лицо Шу-чжэнь, лежавшей на руках братьев, хранило присущее ему кроткое, скорбное выражение; прядь волос прилипла ко лбу; глаза были закрыты; над левой бровью и на левом виске — ссадины, из которых сочилась кровь, окрашивая стекавшие с волос капли воды в красный цвет, губы сжаты, в углах рта — следы крови. Пропитавшееся водой платье прилипло к худенькому телу. На одной ноге еще хранился расшитый сафьяновый туфелек. Разлохмаченная коса, с которой струилась вода, тяжело свисала вниз.

Некоторые из женщин заливались слезами, другие ахали и вздыхали, закрывая глаза. Шу-хуа позвала несколько раз: «Шу-чжэнь! Сестра!!» — И горько зарыдала. Цинь всхлипывала, закрыв лицо платком.

Но больше всех страдала и терзалась госпожа Шэнь. Увидев лицо дочери, она бросилась к ней, схватила холодную, как лед, руку и с плачем и воплями упала лицом ей на грудь. Цзюе-синь и Цзюе-минь не могли двинуться и вынуждены были стоять на приступочках колодца.

— Не убивайся, Шэнь. Давай сначала перенесем Шу-чжэнь в комнату, — уговаривала поспешившая к ней госпожа Чжоу, пытаясь оттащить невестку от тела дочери. Но рыдающая госпожа Шэнь обхватила тело дочери и, ничего не слушая, не отпускала его. Цзюе-минь не выдержал.

— Уведите ее, — сказал он, поворачиваясь к стоявшим рядом.

Прижимая к себе кальяновую трубку, появился Кэ-мин вместе с госпожой Чжан. За ними с фонарем в руке шла Цуй-хуань. Они уже знали о случившемся. Кэ-мин хмурился и молчал; на душе у него было тяжело: это был сильный удар, предвестие неминуемой беды. О Шу-чжэнь он особенно не жалел — он оплакивал свои иллюзии, от которых мало-помалу ничего не оставалось. Он знал, что обитатели дома шаг за шагом приближаются к гибели.

Подошедшая госпожа Чжан и госпожа Чжоу успокаивали бившуюся в истерике госпожу Шэнь. Цинь и Шу-хуа помогали им уговаривать тетку. Наконец, им удалось оттащить ее от трупа Шу-чжэнь. Цзюе-синь и Цзюе-минь, не дожидаясь, пока принесут доски, стали спускаться с приступок, и держа Шу-чжэнь за плечи и за ноги, медленным шагом вышли из сада. Кое-кто последовал за ними, в том числе и госпожа Шэнь, всю дорогу испускавшая душераздирающие вопли.

Цзюе-синь держал тело за плечи. Голова его разламывалась от тягостных мыслей; слезы все время капали на холодное лицо Шу-чжэнь. Цзюе-миня, шедшего сзади, терзали угрызения совести и жалость. Стиснув зубы, чтобы удержаться от слез, он смотрел на лицо сестры, которая, казалось, спала глубоким сном, и его мучили тягостные воспоминания. Когда-то, он обещал Шу-чжэнь спасти ее, и она все время ждала от него помощи. А теперь он так легко обманул доверие этой одинокой девочки, помочь которой уже ничем нельзя!

Братья пронесли труп Шу-чжэнь через двор, мимо дверей зала и направились в правый флигель. Им, собственно говоря, вовсе не обязательно было делать это самим, но они, отослав Юань-чэна и Су-фу, сами несли Шу-чжэнь — это было последнее, что они могли сделать для своей маленькой сестры, для маленькой одинокой девочки, которая так нуждалась в их любви и поддержке и которой они не уделили достаточно любви, а бросили ее, пустив одну по гибельному пути. Она жила одиноко и умерла одиноко, напоминая в свои пятнадцать лет бутон, который был сбит с ветки бурей, не успев раскрыться.

Братья шагали молча, чувствуя, каким тяжелым стало в их руках тело Шу-чжэнь. Это сделали любовь и страдание. Слабое, худенькое тело вдруг стало невыносимо тяжелым грузом, который лежал не только на руках, но и на сердце каждого из братьев. Как могли они снять этот груз с сердца, если над головой у них было только темное, беспредельное небо, а сзади — группа неясных перешептывающихся теней? Какой-то беспокойный голос роптал в Цзюе-мине: «Почему мы живы, все живы, а именно тебе суждено было умереть? Почему мы заставили тебя ступить на этот путь? Ведь ты никогда никому не причинила вреда!» Но теперь все это было лишнее. Ее пухлые губы не издадут уже ни одного звука, ни одной жалобы. Цзюе-минь взглянул на небо: оно было все таким же беспредельным, все таким же темным; звезды, усеявшие его, не сделали его светлее. Все так же указывала на север крайняя звезда Большой Медведицы, все так же сияла Полярная звезда. Они десятки тысяч лет наблюдали человеческую жизнь, но сейчас и они не сумеют дать ему ответ… Хорошо, что никто не видел ужасного выражения лица Цзюе-миня в эту минуту мрачной безнадежности!

Они вошли в комнату Шу-чжэнь, где Чунь-лань уже зажгла лампу, а служанки успели снять полог с кровати Шу-чжэнь. В комнате ничего не изменилось, по-прежнему на письменном столе лежала недоконченная вышивка Шу-чжэнь. Цзюе-синь и Цзюе-минь осторожно положили Шу-чжэнь на постель, так что голова ее спокойно улеглась на белоснежную подушку, и накрыли тело простыней. Вытащив платок, Цзюе-синь вытер с лица сестры воду и следы крови. Она казалась спящей, но сон, по-видимому, ей снился печальный. Как только братья отошли от кровати, к ней, сама не своя, бросилась госпожа Шэнь, сдернула простыню и, припав к холодному и мокрому телу дочери, жалобно, по-детски заплакала. Чунь-лань упала на колени перед кроватью и тоже зарыдала, приникнув головой к ногам своей барышни.

В комнате было полно народу, но громко плакали только двое — хозяйка и служанка. Видя, что Цзюе-синь прислонился к письменному столу и не собирается уходить, Цзюе-минь потянул его за рукав и шепотом позвал:

— Пойдем.

Они вышли, но не успели спуститься по ступенькам, как подошел поваренок:

— Барин Цзюе-синь, истопник ждет на чай. Вы уж скажите госпоже хоть словечко!

Цзюе-синь брезгливо нахмурился и, заметив, что истопник тоже стоит под окном комнаты Шу-чжэнь, коротко бросил:

— Получишь от меня! — К госпоже Шэнь он, конечно, не вернулся, а вслед за Цзюе-минем быстро пошел по дорожке к себе.

Подойдя к комнатам Цзюе-синя, они оглянулись и убедились, что поваренок и истопник следуют за ними.

— Ждите здесь, — приказал Цзюе-синь, распахнул занавеси и вместе с Цзюе-минем вошел в комнату.

Там разговаривали Цинь, Юнь и Шу-хуа, а Ци-ся и Цуй-хуань слушали, стоя в сторонке.

— Барин, я вас жду, — обратилась к Цзюе-синю Цуй-хуань. — Господин Кэ-мин зовет вас.

— Сейчас пойду, — сказал Цзюе-синь, но вместо этого прошел во внутреннюю комнату, где из секретера стола вытащил сверток с серебряными монетами достоинством по пяти цзяо; развернув сверток, взял несколько монет и, подойдя к выходу, распахнул занавеси и дал две монеты поваренку, десять истопнику. Они радостно благодарили. Только после этого Цзюе-синь вернулся в комнату.

— Почему пришлось тебе давать на чай, Цзюе-синь? — удивилась Шу-хуа. Глаза ее все еще были красны.

— Не все ли равно? К чему беспокоить тетю? Так или иначе, а это для Шу-чжэнь. Я смог сделать для нее только этот пустяк… — Цзюе-синь не договорил, на глаза навернулись слезы.

Цинь и Юнь слушали, что рассказывал Цзюе-минь. Цуй-хуань заботливо поглядела на Цзюе-синя и осторожно спросила:

— Мы пойдем, барин?

— Хорошо, — безразлично кивнул Цзюе-синь, чувствуя, что на сердце становится немного легче. Но, прежде чем выйти вместе с Цуй-хуань, он обменялся еще двумя-тремя словами с Цинь и Юнь.

— Да… Для Цзюе-синя это — удар, — обращаясь к Цинь, негромко сказал Цзюе-минь, когда за братом закрылись занавеси.

— И почему это так, что беда никогда не приходит одна? Надо же было, чтобы все свалилось в один вечер, — с сердцем промолвила Шу-хуа.

— Зато тебе повезло, твой вопрос решен положительно, — успокоила ее Цинь. По правде говоря, успокаивала-то она самое себя, ибо у ней появлялась надежда и рассеивалась печаль только тогда, когда она вспоминала о будущем Шу-хуа.

— Мне повезло, а вот Шу-чжэнь… И почему мы не смогли раньше предпринять что-нибудь? — В голосе Шу-хуа слышались горечь и раскаяние. Она подняла голову и с силой дернула себя за косу.

Остальные могли ответить ей только молчанием.

За окном еще громче заливались своей жалобной песней прятавшиеся под крыльцом цикады. Сквозь решетчатую раму окна из комнаты Шу-чжэнь доносились душераздирающие вопли госпожи Шэнь. Такой короткий срок — и все изменилось. Они так же сидели в этой комнате, но, казалось, пережили страшный кошмар.

— Дядя Кэ-дин просто невыносим! Ведь знал, что Шу-чжэнь бросилась в колодец, а не подумал прийти помочь. Мало того — даже сбежал к любовнице. И такой человек называется отцом! — с неожиданным раздражением воскликнул Цзюе-минь. Его душила ненависть.

— На тетю глядеть жалко. Как она сейчас убивается! Только зачем было так мучить Шу-чжэнь раньше? — промолвила Цинь, не отвечая на слова Цзюе-миня, так как в уши ей назойливо лез плач госпожи Шэнь.

— А я вспомнила, как Шу-чжэнь еще сегодня после обеда говорила, что в конце месяца у нее — день рождения, и пригласила меня, — печально произнесла Юнь; на глазах у нее заблестели слезы.

— Пойдемте посмотрим на нее. Ведь это — в последний раз, — голос Цинь дрогнул. Она встала.

— Пошли, — поднялась и Шу-хуа.

— В гроб будут класть только утром. Пойдите посмотрите — сейчас ее, очевидно, переодевают, — задумчиво произнес Цзюе-минь.

Но сам он так и не вышел из комнаты.

40

Маленький гроб поглотил тело многострадальной Шу-чжэнь, и молчаливая вереница людей проводила его за город, в старую кумирню. Цзюе-синь, Цинь и Шу-хуа были здесь не впервые: два года назад сюда приносили останки Цян Мэй-фан. Теперь пришла очередь Шу-чжэнь обрести здесь временное пристанище. Здесь было все так же запущено и безлюдно: осыпавшаяся черепица, покосившиеся стены да густая трава у входа. Только на дверях и окнах главного зала были заметны следы ремонта.

Гроб с телом Шу-чжэнь поставили в одной из сохранившихся келий. Установили жертвенный столик, приладили табличку, после чего все по очереди поклонились ей. Юань-чэн, опустившись на корточки у входа, жег бумажные деньги. Госпожа Шэнь рыдала, в изнеможении припав к крышке гроба; жалобно плакали Шу-хуа, Цинь и Чунь-лань.

Цзюе-синь и Цзюе-минь, стоя на ступеньках у входа во двор кумирни, смотрели, как Юань-чэн молча сжигает деньги. Носильщики, сгрудившиеся за оградой, со смехом о чем-то переговаривались, и смех их, доносившийся через полуоткрытые двери, являл собой резкий контраст заунывному плачу женщин в кумирне. Сильный огонь медленно разносил вокруг пепел, и он, продержавшись минуту в воздухе, опускался на землю. Несколько хлопьев упали у ног Цзюе-синя.

— Совсем как в позапрошлом году, — грустно сказал Цзюе-синь. — Почти ничего не изменилось — мне кажется, что я вижу все это во сне.

— Опять вспомнил сестру Мэй? — сочувственно, тихим голосом спросил Цзюе-минь.

Цзюе-синь молча кивнул — ему не хотелось говорить. Но вдруг он поднял голову, взглянул на небо и с болью в голосе произнес:

— Почему уходят от нас молодые, лучшие жизни? Ведь им бы жить да жить! Почему же умирают именно они? — Казалось, он обращался не к Цзюе-миню, а к небу. Но бескрайняя лазоревая даль осеннего неба молчала.

— Только потому, что существует этот порядок, а тупые мерзавцы используют его в своих интересах! — резко ответил Цзюе-минь и, видя, что брат молчит и даже не повернулся к нему, упрекнул: — Мертвым уже не помочь. Мы должны думать о тех, кто еще жив. Ведь если бы мы предприняли что-нибудь раньше, Шу-чжэнь не пришлось бы погибнуть такой ужасной смертью.

Цзюе-синь непонимающе смотрел на брата. До него донеслись глухие рыдания госпожи Шэнь.

— Трудно понять тетю. Она так убивается после смерти Шу-чжэнь. И, кажется, по-настоящему. А если бы она с самого начала получше относилась к дочери…

— Видимо, человек всегда таков: пока сам горя не хлебнет, до тех пор других не понимает. Только жалеть теперь уже поздно.

Цзюе-синь, не отвечая, размышлял над словами брата.

Юань-чэн кончил жечь деньги. Плач в кумирне тоже прекратился; что-то сквозь слезы говорила госпожа Шэнь. Все было закончено, и теперь предстояло отправляться домой. Госпожа Шэнь еще лично наказывала служителям кумирни присматривать за гробом. Наконец, медленно, словно ее что-то удерживало здесь, она вслед за братьями направилась к паланкину.

Дома, едва успев переступить порог, госпожа Шэнь со слезами на глазах поспешила благодарить Цзюе-синя:

— Благодарю тебя, Цзюе-синь, за помощь. Если бы не ты… — Она проглотила последние слова и неожиданно закончила уже возмущенным тоном: — А дядя твой — чудовище. Родная дочь умерла такой ужасной смертью, а он даже не пришел взглянуть на нее.

Первая неделя траура по Шу-чжэнь истекала в конце месяца, и день этот как раз совпал с днем ее рождения.

Гроб с останками Шу-чжэнь все еще находился в кумирне. Почти каждый день госпожа Шэнь забирала с собой Чунь-лань и уходила туда. Никто ей не препятствовал. Эти дни она почти ни с кем не разговаривала дома, все время проводя в комнате Шу-чжэнь и перебирая оставшиеся вещи дочери. В кумирне она прежде всего выкладывала на жертвенный столик фрукты или сласти, захваченные из дому, затем, упав на крышку гроба, изливала в слезах свое горе, а потом долго и внимательно наблюдала за тем, как прислужник подметает келью и прибирает на жертвенном столике.

Итак, первая неделя траура кончалась в день рождения Шу-чжэнь. Госпожа Шэнь пригласила монахов из буддийского храма «Вэньшуюаны», которые должны были весь день читать псалмы над покойной (для этого в кумирне был отведен большой зал). Она отправилась в кумирню пораньше, пригласив с собой Цинь, Юнь и Шу-хуа. Цинь и Юнь, договорившиеся накануне, пришли в дом Гао рано утром. С ними в кумирню отправились Цзюе-синь и Цзюе-минь. Так отметили они пятнадцатилетие Шу-чжэнь. Но вместо подарков и веселья на этот раз были только слезы да рыданья. Ветер шевелил полог над гробом, шевелил живые цветы на жертвенном столике, и ясно ощутимое дыхание осени наполняло всю келью. В тихом воздухе разносились нежные призывы к умершей, но Шу-чжэнь уже не слышала своих родственников, как не слышала и не видела ничего.

Поминальные яства заняли весь жертвенный столик. Когда Цзюе-синь разлил вино, вошли монахи и зажгли благовония. Начиная с Цзюе-синя все по очереди отбивали поклоны перед гробом. В этот момент были зажжены лежавшие у наружной стены бумажные предметы, которыми Шу-чжэнь якобы должна была пользоваться на том свете — бумажный дом, корзины, домашняя утварь и тому подобное — и которые изготовила ей сама госпожа Шэнь. Они горели, весело потрескивая и разлетаясь во все стороны пеплом; некоторые хлопья поднимались очень высоко, залетая даже на паперть. Носильщики, сгрудившиеся у костра, зубоскалили, и их смех можно было слышать в кумирне. Огонь разгорался очень быстро, и в несколько мгновений от большой груды бумажных предметов осталась только кучка темного пепла.

Заботясь о том, чтобы дочери после смерти не было скучно, госпожа Шэнь изготовила и двух бумажных служанок, которые, находясь по обеим сторонам изголовья гроба, должны были всегда быть вместе с Шу-чжэнь. Обе фигурки, с большими распущенными косами за спиной, были одеты в одинаковые модные наряды. Каждой из них госпожа Шэнь дала имя, и сегодня иероглифы, Обозначающие их имена и вырезанные из белой бумаги, были наклеены на фигурки.

— Дочка, — обратилась госпожа Шэнь к гробу, — я купила тебе двух служанок. Обращайся с ними хорошо, они всегда теперь будут с тобой. — И громко произнесла имена фигурок.

Все это было смешно, но никто не подумал улыбнуться. «Что значит мать — и об этом не забыла», — подумал растроганный Цзюе-синь; из глаз его полились слезы.

Оставаться больше не было необходимости, и госпожа Шэнь, собиравшаяся угостить племянников и племянниц обедом, приказала носильщикам готовить паланкин. Перед тем как уходить, она вытащила цветок из букета, стоявшего на жертвенном столике, и приколола себе в прическу.

— Дочка, пойдем домой вместе с нами, — тихо умоляла она; глаза ее были полны слез.

Но Шу-чжэнь больше не суждено было вернуться домой.

По возвращении госпожа Шэнь приказала немедленно накрывать стол в комнате Шу-чжэнь. Шесть человек, сидевших за квадратным столом, обедали в полном унынии; никто не решался говорить громко, не было слышно смеха. Обычно многословная, госпожа Шэнь теперь почти не раскрывала рта. На лице ее все время блуждала какая-то неестественная улыбка. Хотя она и вела себя как заботливая хозяйка, но и она не могла оживить своих молодых гостей и рассеять то чувство подавленности, с которым они ушли из кумирни.

Грустная трапеза не могла затянуться надолго, и скоро настало время расходиться. Цзюе-синь и Цзюе-минь ушли из-за стола первыми: одному нужно было в контору, другой хотел навестить друзей. Цинь и Юнь, ни за что не хотели оставлять госпожу Шэнь наедине с ее горем и страданиями, посоветовавшись с Шу-хуа, они пригласили тетку в сад, надеясь, что она рассеется. Нечего и говорить, что госпожа Шэнь сразу согласилась.

Когда они друг за другом прошли по дорожке мимо комнат Цзюе-синя и подошли к калитке сада, глазам их предстал истопник, который, стоя на приступочках и разговаривая с Цзюе-цюнем и Цзюе-ши, сбоку наблюдавшими за его работой, чистил колодец. От такой картины госпожу Шэнь передернуло.

— Почему опять чистят колодец? Неужели одного раза было недостаточно? — вырвался у нее недовольный возглас.

— Пойду спрошу, — словно сама себе, сказала Шу-хуа и крикнула: — Эй, Цзюе-цюнь. Поди-ка сюда! — Мальчик подбежал. — Почему ты сбежал сюда, а не занимаешься в классной комнате? Разве тебя отпустили?

— Мы только что пообедали, у меня есть время, вот я и пришел, — хитро улыбнулся мальчик, обнажив неровные зубы.

— А почему опять чистят колодец? — продолжала спрашивать Шу-хуа.

— А папа сказал, что если кто умирает в колодце, то вода будет очень грязная. Прошлый раз вычистили плохо, и если еще не почистить, то все заболеют, — ответил самодовольно Цзюе-цюнь и тут же убежал, услышав, что его зовет брат.

— Ну, Кэ-аня теперь дома не удержишь. Уж он-то, конечно, эту воду пить не станет, — с горечью произнесла госпожа Шэнь. — А вот вмешиваться в то, что его не касается, на это у него время есть. — И она медленно двинулась вперед.

Шагая прямо по траве и диким цветам, они вышли садом к берегу озера. Вода перед ними расстилалась словно блестящее зеркало, на голубом небе не виднелось ни одного облачка, отчего на душе у всех (особенно у Шу-хуа) стало легче. Оживленно беседуя, они взошли на мостик, собираясь через беседку пройти на другой берег.

Уже в беседке госпожа Шэнь обнаружила госпожу Ван и Чэнь итай, которые о чем-то тихо беседовали, сидя v окна на стульях из сандалового дерева. Пришлось остановиться и поздороваться. То же самое сделали Цинь и Юнь, только Шу-хуа не обратила на тетку и старую наложницу никакого внимания.

— Что, сестрица, и ты выбрала время пройтись в сад? Редкий случай, — фальшиво улыбнулась госпожа Ван, — Когда будете хоронить Шу-чжэнь?

— Скорее всего, седьмого числа следующего месяца. Еще участок не купили, — тихо ответила госпожа Шэнь, нахмурившись.

— Хорошая вы мать, госпожа Шэнь, — вступила в разговор Чэнь итай, видимо, не собиравшаяся так легко отпустить госпожу Шэнь. — А ведь, если правду сказать, Шу-чжэнь была слишком молодая. Чего уж тут выбирать да приглядываться! Выбрать бы место на общественном кладбище да похоронить — и дело с концом. Ни хлопот, ни затрат. Не так ли, госпожа Ван? — угодливо хихикнула она.

— Конечно! — подхватила та, не дав госпоже Шэнь раскрыть рта. — В наше время, если сумеешь сэкономить толику, считай — повезло. Не знаю, как у тебя, невестка, а у нас в доме расходы немалые. С такими тратами все как в трубу вылетает. Ума не приложу, что делать, если чем-нибудь не покрыть эти расходы. Вот мой муж (теперь она обращалась уже к Чэнь итай) и предлагает продать этот дом, деньги разделить поровну между семьями; может, концы с концами сведем…

До сих пор госпожа Шэнь не обращала особенного внимания на то, как две кумушки перемывают косточки ближним, хотя их пересуды и были ей не по душе, но при словах «продать дом», она вдруг воскликнула:

— Продать? — Ей показалось, что она ослышалась.

— Конечно! А ты, что, не знаешь? Кэ-дин не говорил тебе? — притворилась удивленной госпожа Ван. — Ведь он и завел об этом речь. Он для того и приходил ко мне несколько вечеров подряд, чтобы обсудить этот вопрос с нами. По сути дела, вопрос ясен, только Кэ-мин возражать будет. А кто его боится? Дом общий. Семья разделилась — так уж нужно делиться до конца. А не разделимся — так неужели один человек владеть им будет? — По-видимому, она говорила все это всерьез: скулы ее так и ходили под набеленной кожей лица. Неожиданно она закинула руку за голову и с таким видом вытащила из пучка волос шпильку, словно собиралась заколоть кого-то, но вместо этого стала не спеша ковырять в зубах.

— Уйдем отсюда! — шепнула Шу-хуа на ухо Цинь и ушла первой. Юнь, видя, что Шу-хуа незаметно уходит, вышла вслед за ней, а Цинь осталась в беседке, желая узнать еще что-нибудь новое из разговора теток.

— А по-моему, незачем продавать дом — всем вместе как-то веселее. И потом — дом все-таки собственный. Снимать квартиру у чужих людей — хорошенького мало, — забеспокоилась госпожа Шэнь, и поперек лба у ней протянулись едва заметные складки. Она еще испытывала чувство привязанности к этому дому, а при мысли о том, что придется уехать отсюда и жить только вдвоем с Кэ-дином, ее вдруг охватил страх.

— Ты не думаешь, что говоришь, невестка! — злорадно усмехнулась госпожа Ван. — Не помнишь разве, что говорил на днях Лю-шэн, когда возвращался в деревню? Если арендная плата за прошлый год будет собрана полностью, то, пожалуй, она составит только чуть-чуть больше половины того, что собирали в прошлые годы. А дальше будет еще хуже. Поговаривают о «молодцах с большой дороги»; говорят, восемь частей аренды возьмут они, две части отдадут арендаторам, а хозяева будут только платить налог и денег ни полушки не получат. Что, не завертишься разве, если это, упаси боже, правдой окажется? А у Кэ-аня никаких накоплений, мы этого не выдержим. У нас денег не как у вас! Если землю продать, так за нее сейчас настоящей цены не возьмешь. Что есть будем, если дом не продать? И еще — дом очень большой, нашей семье, например, столько места вовсе не нужно. И сад большой зря пропадает, я за год и бываю-то там всего несколько раз. А потом — в саду вечно что-нибудь страшное происходит: в позапрошлом году Мин-фэн в пруду утопилась, теперь вот Шу-чжэнь в колодец бросилась. По-моему, тут без нечистой силы дело не обходится, останемся здесь — еще какое-нибудь несчастье будет. Ты возьмешь это на себя? Да чего говорить о тебе, Кэ-мин и то не возьмет на себя! — Последние слова ее прозвучали уже как угроза.

Госпожа Шэнь была и раздражена, и огорчена, и даже немного напугана. Каркающий голос госпожи Ван долбил ей уши; казалось, чей-то скальпель врезается ей в мозг. И она не выдержала: вся побледнев, она уже не думала о самозащите и тем более ей в голову не приходило, что можно в свою очередь нанести удар; она думала лишь о том, чтобы спастись самой. В ужасе она переводила свои маленькие, но теперь широко раскрытые, глаза с госпожи Ван на Чэнь итай, которые меряли ее презрительными взглядами. Нет, не меряли, а кололи — так остры были эти взгляды! Она не могла больше владеть собой.

— Это меня не касается. Я не сказала, что не хочу, чтобы вы продавали дом. Как хотите, так и делайте, — сказала она таким тоном, словно молила о пощаде и быстро вышла из беседки. За ней, расстроенная, вышла Цинь. Юнь и Шу-хуа дожидались их в конце мостика. Не успела госпожа Шэнь свернуть на мостик, как из беседки до нее долетело что-то очень похожее на «глупая свинья», причем эти слова сопровождались веселым смехом.

— Я, право, боюсь ее — она просто готова сожрать человека! — вырвалось у госпожи Шэнь, когда она подошла к девушкам. Обернувшись в сторону беседки, она тихо прибавила: — Всю жизнь я от нее терплю.

— Тетя Ван говорит таким тоном, что, видимо, дом рано или поздно все равно продадут, — грустно произнесла Цинь. Она любила это место, с которым у нее было связано столько чудесных воспоминаний и где прошла часть ее счастливого детства. Она знала, что когда-нибудь ей придется расстаться со всем, что ее сейчас окружало, и она не могла не испытывать некоторой горечи по поводу предстоящей разлуки.

— Продавать так продавать! — разошлась Шу-хуа, — Подумаешь, какая диковина! Что же, мы не проживем без этого дома, что ли? Может, в другом месте тише будет!

— Жаль сад, — огорчилась Юнь и оглянулась вокруг, казалось весь этот осенний пейзаж манил ее к себе. И небо, и вода в озере, и искусственные горки, и листва деревьев — все показалось ей сейчас богаче и роскошнее, чем когда бы то ни было; свежий воздух овевал лицо, и она тихонько вдохнула в себя струю этого воздуха; голубизна неба ласкала ее глаза. Все, чего касался ее взор, казалось прекрасным, как во сне, она любила все это и не допускала мысли о том, что можно этого лишиться.

Цинь чуть-чуть вздохнула:

— Да, Шу-хуа права, — решилась, наконец, произнести она, — пусть продают дом. А нам придется уйти туда, где места еще больше.

— Еще больше? — изумилась Шу-хуа; до нее, также как и до Юнь и госпожи Шэнь, не доходил смысл сказанного Цинь.

— Да, больше, чем в саду, больше, чем в доме, — утвердительно кивнула Цинь. Она взглянула в бледно голубое небо, и глаза ее засияли неожиданным светом.

В этот день был праздник бога Дицзанвана — владыки загробного мира, и поздним вечером, когда ночь своим шатром накрыла землю, вся челядь дома — слуги, носильщики, молодые и старые служанки — собралась во дворе около зала предков, готовясь к традиционному, происходящему раз в год торжеству — «втыканию свечей».

Получив по пучку зажженных ароматических свечей, от которых подымался терпкий, душистый дымок, челядь рассыпалась по всем закоулкам двора и дома; каждый выискивал местечко, где можно было бы воткнуть свечку, и, найдя его — в расщелинах между плитами двора, у оснований стен, у входных ступенек — быстро отделял от общего пучка одну свечку и втыкал ее. От главного входа через весь двор до зала предков, от гуйтана до задней стены, от кухни до калитки сада — всюду, словно звезды на ночном небе, мерцали эти огоньки. Они были расположены в таком строгом порядке и через такие ровные промежутки, что контуры дома казались нарисованными светящейся кистью какого-то невидимого мастера.

Едва Цзюе-минь вошел в главные ворота, как в нос ему ударил резкий аромат. В плавающих волнах дыма все теряло свои очертания. Огоньки были всюду. Несколько раз он чуть не наступал на свечки. Пройдя ко вторым воротам, он услышал смех Цзюе-ина, Цзюе-ши и других, которые были заняты втыканием ароматических свечей около главного здания. Через боковую калитку он направился в свою комнату. Добравшись, он распахнул дверцу шкафа, сунул в шкаф принесенный с собой сверток и запер дверцу. Только теперь он мог вздохнуть свободно; улыбка облегчения, которая бывает обычно после сильного напряжения, чуть-чуть тронула его губы. Постояв немного у шкафа, он вдруг обратил внимание на то, что за стеной слышится чей-то громкий голос, сопровождаемый смехом. Это была Шу-хуа. Цзюе-минь понял, что в комнате Цзюе-синя собралась молодежь, и поспешил туда.

Он распахнул портьеры — и действительно, кроме Цзюе-синя, там находились Цинь, Юнь и Шу-хуа. Шу-хуа что-то говорила, но, заметив краешком глаза Цзюе-миня, прервала свой рассказ и повернулась к брату:

— А, Цзюе-минь. Ты где это сегодня пропадал? Даже не пришел поужинать с гостями.

— Я задержался по делу. Думал, что успею вернуться, — нарочито спокойным голосом ответил Цзюе-минь.

— Небось опять редакционные дела? — непринужденно улыбнулась Шу-хуа. — Я вижу, тебе и дня не хватает? Мне просто неловко, когда я сравниваю тебя с собой.

От первого вопроса сестры Цзюе-минь слегка изменился в лице, но никто, кроме Цинь, не заметил этого, а Цзюе-минь тут же спрятал беспокойство под напускной улыбкой.

— А как идут твои уроки, Шу-хуа? — ответил он вопросом на вопрос сестры.

— Сегодня гости, и мы с тетей Шэнь долго гуляли в саду. Думаешь, у меня было время взяться за книги? Пусть сегодня будет отпуск, — смеясь, отвечала Шу-хуа.

— Ты все такой же неисправимый лодырь, — шутливо упрекнул ее Цзюе-минь. — Будь я твоим учителем, я бы всыпал тебе палок!

— Исправиться нужно. Разве нельзя исправиться, если только решиться? Поступлю в колледж — стану другой. Вот увидите, я тогда буду самой старательной, — с напускной серьезностью рассуждала Шу-хуа, но первая не выдержала и при последних словах расхохоталась.

Словно не слыша, Цзюе-минь отвернулся лицом к стене и, не обращая внимания на сестру, начал тихо декламировать:

— «Завтра, завтра, не сегодня, подожду еще лишь день…»

— Хватит, не разыгрывай, — громко и несколько самонадеянно перебила его Шу-хуа. — Я знаю, что там дальше: «Так вся жизнь проходит в «завтра», а сегодня — делать лень». Только, если я сказала, что сделаю, — обязательно сделаю, когда придет время. Вот увидите. К тому же.

дом, очевидно, будут продавать, и если я не порезвлюсь еще несколько дней в саду, то потом поздно будет жалеть.

— Продавать? От кого ты слышала? — забеспокоился Цзюе-минь.

Вместо Шу-хуа ему ответил Цзюе-синь:

— Дядя Кэ-ань и дядя Кэ-дин говорили об этом с дядей Кэ-мином. Правда, он не согласен, но говорят, — с горечью добавил Цзюе-синь, — что они теперь ищут повод к ссоре. Они утверждают, что прошлый раздел не был доведен до конца, что дядя Кэ-мин якобы действовал в своих интересах.

— Конечно, им ни к чему этот дом, если у них квартиры есть, — возмутился Цзюе-минь. — Как ни говори, а дело не иначе, как в деньгах. Что ж, пусть, продают — ведь в свое время этот дом был куплен за несколько грошей, принесших нам несчастье…

— Нет, тут речь не о нескольких грошах. Каждая семья получит как минимум больше десяти тысяч. Только что пользы от этих денег? Ведь этот дом — детище нашего деда. Старик всю жизнь трудился, чтобы мы все жили в счастье и довольстве, а они даже не могут сохранить дома, который он спланировал и построил. Это же, вопиющая несправедливость. — На лбу у Цзюе-синя от волнения легли глубокие складки. Этот дом вызывал у него так много горьких воспоминаний, а он все же любил его больше, чем кто-либо из находившихся сейчас в комнате.

Снаружи тихонько позвали: «Цзюе-синь!» — Но они не слышали. Неожиданно раздвинулись занавеси и вошла госпожа Шэнь: бледная, губы посинели, в руке — инкрустированный серебром чубук. Видя, что все ее приветствуют, она через силу улыбнулась и сказала тихим, извиняющимся голосом:

— Мне нечего делать, а дома одной невыносимо тоскливо. Вот я и пришла поболтать с вами.

— Садитесь, тетя. Вы ведь сегодня тоже устали, и вам неплохо бы отдохнуть, — сочувственно улыбнулся Цзюе-синь.

Госпожа Шэнь медленно опустилась на стул; все ее движения были какими-то вялыми. Отсутствующим взглядом посмотрев на Цзюе-синя, она, с трудом подбирая слова, ответила:

— На сердце у меня тяжело. Закрываю глаза и вижу Шу-чжэнь. Подумать только, как я виновата перед ней! Ведь она у меня единственная дочь была. А для дяди твоего я — ничто. — При этих словах из глаз ее побежали слезы.

— Все дело в том, тетя, что вам нужно немного забыться. Убиваться бесполезно — только испортите себе здоровье. Шу-чжэнь об этом теперь уж все равно знать не будет, — мягко, но с легкой иронией уговаривала тетку Цинь. Правда, убитое выражение на изможденном лице тетки расстроило и саму Цинь, но она все же не удержалась, чтобы не подумать с горечью: «Что же ты не была такой раньше?»

— Я ценю твое внимание, Цинь, но тебе не понять того, что я никак не могу забыться. Сама не знаю, почему я раньше так обращалась с Шу-чжэнь. Скажи-ка мне честно: есть ли такие матери, как я? Почему я совсем не думала об этом прежде? — Угрызения совести еще больше обезобразили ее бескровное лицо, и только полные слез маленькие глаза казались прекрасными из-за глубокого раздумья и чистой нежности, светившихся в них. Горе одинокой матери всегда вызывает самую искреннюю симпатию, и госпожа Шэнь могла больше не бояться ни брезгливого отвращения, ни холодного равнодушия, которыми ее обычно здесь встречали. Она почувствовала это и потому пришла к ним забыться в беседе. — Я уже написала брату, — продолжала она. — Собираюсь пожить у него некоторое время, может быть, настроение немного улучшится.

— Сейчас дорога на восток не очень спокойная, пожалуй, очень много неудобств будет, — заботливо сказал Цзюе-синь, у которого это известие, несмотря на всю его неожиданность, вызвало еще большее сочувствие к тетке.

— А мне все равно, — апатично отозвалась та. — К тому же я долго не выдержу, — нахмурилась она. — Не смогу забыть мою Чжэнь-эр, если останусь здесь. А тут еще Кэ-ань и Кэ-дин шумят, что нужно продать дом. Если, не дай бог, это случится и мне придется уехать отсюда вдвоем с Кэ-дином, вряд ли у меня жизнь хорошая будет. Я уж думала-думала — вижу, что лучше мне на время расстаться с этим местом.

И это была правда — просто не верилось, что это могла сказать госпожа Шэнь: так изменила эту глупую, недалекую, но честную женщину беда, неожиданно обрушившаяся на нее. Весь ее облик носил следы тяжких страданий. Она беспомощно раскрыла этой молодежи свою душу; ее бесхитростные чувства тронули их, пробудив в них чувство симпатии и жалости. Во взглядах их были прощение и сочувствие. Каждому хотелось хоть что-нибудь сказать ей, но никому не удалось сделать этого, так как в комнате, распахнув занавеси, неожиданно появился радостный и приглаженный Цзюе-ин.

— Цзюе-синь, папа велел мне вместе с тобой отправиться в переулок Чжу-шисян навестить дядю Кэ-аня, — обратился он к старшему брату, успев обежать своим быстрым взглядом всю комнату и остановив его на Юнь. Та отвернулась.

— Дядю Кэ-аня? А что случилось? — встревоженно спросил Цзюе-синь.

— Говорят, дядя заболел, и папа велел нам проведать его. Я уж заодно погляжу, какая у него квартира! — захихикал Цзюе-ин и скорчил гримасу Шу-хуа, — Цинь-гуй и Янь-сун ждут нас на улице.

— Какие еще Цинь-гуй и Янь-сун? — поморщилась Шу-хуа, не переносившая уличного жаргона младшего брата.

— Цинь-гуй да Янь-сун — вот и получается Цинь-сун, Немного переиначил, а ты уже не понимаешь? — ликовал Цзюе-ин.

— Фи! Кто поймет твой жаргон!

Пока Цзюе-ин разговаривал с Цзюе-синем и Шу-хуа, Цзюе-минь тихо сообщил Цинь важную новость:

— Сегодня получено срочное письмо из Чуньцина. Местные власти направили телеграмму в наш город; очень заинтересовались нашей редакцией. Юбилейный номер там запрещен. Нам велят быть осторожнее. Поэтому мы сегодня после обеда прятали кое-что.

Цинь изменилась в лице и, боясь, чтобы это не заметили, поспешно опустила голову.

— Все спрятали? — шепотом спросила она. — Я не знала, а то бы я пришла помочь.

— Все. Унесли все, хоть сколько-нибудь важное. Осталось только немного обычных книг да старых газет. Хорошо, что весь юбилейный тираж раздарили и распродали, — успокоил ее Цзюе-минь.

— Это хорошо, — обрадовалась Цинь. — Много вас было? Вы быстро управились?

— Шесть человек. Я кое-что принес домой, — спокойно сообщил Цзюе-минь.

— И оставил у себя в комнате? — ужаснулась Цинь, но тут же улыбнулась, взглянув на Цзюе-миня. Разговор их никем не был услышан.

Цзюе-синь больше не расспрашивал Цзюе-ина.

— Шу-хуа, — обратился он к сестре, — если тебе не трудно, позови, пожалуйста, Хэ-сао, — И прошел в свою спальню.

Шу-хуа не сделала и двух шагов, как занавеси раздвинулись и вошла Ци-ся. Шу-хуа тут же остановилась и приказала служанке:

— Ци-ся, позови к барину Цзюе-синю тетушку Хэ-сао. — Та кивнула и тут же вышла.

Цзюе-ин улыбнулся и не преминул привести поговорку, чтобы поддеть сестру:

— «Большой лентяй послал маленького, маленький лентяй дошел до порога, поручил порогу, порог поручил земле, а земля на месте осталась».

— Ты замолчишь, наконец? — покраснела Шу-хуа.

— Я бы сам тебя рад послушать, да вот мой подчиненный не соглашается, — шлепнул себя Цзюе-ин по губам и захихикал. — Ты лучше сама с ним договорись, ладно? — Но тут из своей спальни вышел одетый в парадную шерстяную куртку Цзюе-синь, и Цзюе-ин замолчал, хотя на лице его была торжествующая улыбка.

— Поболтай мне еще! Не то смотри, выдерут тебя! — раздраженно буркнула Шу-хуа и небрежно отвернулась в сторону, словно не желая даже глядеть на младшего брата.

41

Цзюе-синь и Цзюе-ин отправились в переулок Чжу-шисян в паланкинах, впереди с фонарем освещал дорогу Цинь-сун, Минут через пятнадцать паланкины очутились на небольшом дворике и остановились у первого здания. Цинь-сун через калитку провел их внутрь.

Прямо перед ними в небольшом внутреннем дворике, заросшем высокой травой, стоял небольшой домик из трех комнат, к которому с обеих сторон примыкали маленькие пристройки. В окнах домика горел свет, и оба брата направились туда. Едва они вошли в среднюю комнату, как сразу почувствовали запах опиума, доносившийся из правой комнаты. Цинь-сун первым прошел туда и доложил:

— Господин, пришли барин Цзюе-синь и барин Цзюе-ин.

— Ну? Так что же ты их не приглашаешь войти? — Услышав звонкий голос, принадлежавший Чжан Би-сю, братья быстро вошли в комнату.

На лежанке, в середине которой стоял подносик для курения опиума с горящим фитильком, с одной стороны расположился Кэ-ань, энергично посасывавший в этот момент мундштук трубки, а с другой — Чжан Би-сю. Руки актера были нежнорозового цвета; в одной он держал трубку, в другой — с двумя золотыми перстнями на пальцах — железную лопаточку, которой сейчас приминал чадивший шарик опиума, лежавший в маленькой чашечке на конце трубки. Кэ-ань слышал шаги племянников, но даже не пошевельнулся. Чжан Би-сю, зажигая Кэ-аню опиум, церемонно извинялся перед гостями:

— Вы подождите немного, Цзюе-синь, он сейчас докурит эту порцию. Садитесь, садитесь.

— Не стоит, мы пришли оправиться о здоровье дяди, — ответил Цзюе-синь. Цзюе-ин молчал и только ухмылялся в сторону Чжан Би-сю.

Заметив, что весь опиум в трубке Кэ-аня сгорел, Чжан Би-сю вытащил у него изо рта мундштук и положил трубку на подносик. Кэ-ань проглотил слюну и только теперь чуть-чуть повернул голову, чтобы взглянуть на стоявших около лежанки Цзюе-синя и Цзюе-ина. Племянники хором поздоровались с дядей, а Цзюе-ин добавил:

— Папа прислал нас узнать, как ваше здоровье, дядя.

И Цзюе-синь подхватил: — Сейчас лучше?

Сложив все принадлежности для курения, Чжан Би-сю встал и снова, улыбаясь до ушей, пригласил:

— Садитесь, Цзюе-синь. — Заметив стоявшего у дверей Цинь-суна, он обратился к нему: — Дружище Цинь, пойди скажи Сяо-чжэнь, чтобы подал две чашки чаю. — Слуга кивнул и вышел.

— Немного лучше, — ответил племянникам Кэ-ань. — Цзюе-ин, когда вернешься, передай отцу привет от меня и скажи, что мне теперь лучше. Только настроение неважное. Сели бы, Цзюе-синь, что стоите? — Дядя говорил добродушно и даже слегка улыбаясь, но «а его темном, изможденном, напоминавшем засохший лист дерева лице улыбка эта долго не задержалась и тут же бесследно исчезла, как исчезает в морской пучине упавший туда камень. Только глаза горели тусклым огнем, как выключенная, но еще светящаяся электрическая лампочка.

— Да, вид у вас, дядя, неважный. Что у вас болит? — старался держаться вежливо Цзюе-синь. «Они с Цзюе-ином уселись на стулья у левой стены.

Кэ-ань на некоторое время умолк. Чжан Би-сю, сидевший на краю лежанки, усмехнулся:

— У него чирей на з… вскочил. Даже ходить неловко, а сидеть — просто не может. — В его позе и жестах невольно сказывался актер, отчего его напудренное лицо казалось еще более симпатичным. Слова Чжан Би-сю рассмешили Цзюе-ина, он прыснул, но тут же умолк, жадно уставившись своими крысиными глазками на накрашенное лицо Чжан Би-сю. Тот заметил, но не подал вида. Сяо-чжэнь, подросток лет пятнадцати — шестнадцати, с тонкими бровями и ясными глазами, принес чай, поставил его на чайный столик перед Цзюе-синем и, отойдя в сторону, тихо встал у письменного стола.

— Да, теперь вы станете поправляться. А какой врач лечит вас? — спросил Цзюе-синь, опасавшийся, что смех Цзюе-ина может рассердить Кэ-аня. Но Кэ-ань сделал вид, что ничего не слышал.

— Да пригласили Чжан Пу-чэня. Делает примочки два раза в день. Теперь гораздо лучше, — ответил вместо Кэ-аня Чжан Би-сю и в свою очередь спросил Цзюе-синя: — Он уже три дня не был дома. Наверное, госпожа Ван волнуется?

— А когда ей волноваться? Она за целый день в мац-зян не успевает наиграться. А сегодня у ее родителей гости, — похвастался своей осведомленностью Цзюе-ин.

— Ну и хорошо. Можешь еще несколько дней пожить здесь в свое удовольствие. Видишь, жена не беспокоится, а тебе чего волноваться? — рассыпался, радостно улыбаясь, Чжан Би-сю.

Кэ-ань улыбнулся ему.

— Зажги-ка мне еще на затяжку, — попросил он и, прикрывшись рукой, во весь рот зевнул.

Чжан Би-сю с готовностью кивнул, улегся, поджал ноги, устраиваясь поудобнее, и, поддев лопаточкой из баночки немного опиума, зажег его от фитилька.

За его действиями следил довольный взгляд Кэ-аня и завистливый взор Цзюе-ина. Из всех находившихся в комнате только Цзюе-синю было грустно и тоскливо. Его глаза блуждали по всей комнате, ища на чем бы остановиться, но ничто здесь не могло привлечь его внимания. Заметив на письменном столе у окна с десяток книг в старинных переплетах, он понял, что это — сборники стихов, которые ему уже приходилось видеть в кабинете Кэ-аня. На противоположной стене, посередине, висел рисунок, обрамленный с обеих сторон парой дуйлянь[28]. Рисунок назывался «Лодки перед красной стеной», а дуйлянь принадлежали кисти Хэ Цзы-чжэня. История этих вещей была известна Цзюе-синю: когда-то они висели в спальне деда, затем были убраны и, наконец, при разделе попали к Кэ-аню.

— Цзюе-синь, говорят, через наш город собираются прокладывать шоссе? — неожиданно повернулся Кэ-ань к Цзюе-синю. — Не с той ли улицы начнут, где находится ваша контора? Ваш подъезд не заденут?

— Действительно, слухи ходят. Однако трасса еще не определена. Кое-кто говорит, что начнут с улицы Дундацзе. Наш управляющий мог бы принять кое-какие меры на стороне, чтобы на полгодика задержать строительство и не ломать подъезд. Но уже пришло распоряжение о сборе подворного налога.

— Ничего не случится, если даже и выложат немного денег. Когда это наши «отцы города» не думали о том, чтобы пощипать население. Только уж если деньги у людей собирают, пусть и порядок поддерживают. А то последние несколько месяцев солдатня все время бесчинствует: или театры громят, или за артистками гоняются. Дошло до того, что ему, — тут разошедшийся Кэ-ань повернулся и указал на Чжан Би-сю, — в театре петь нельзя. Хорошо еще, что у меня здесь живет, сюда никакой подлец не рискнет зайти. — Кэ-ань говорил с таким азартом, что весь раскраснелся и, кончив, был вынужден отдышаться. Цзюе-синь только вежливо поддакивал.

— Опять ты разволновался, — пожурил его Чжан Би-сю; он уже зажег опиум и вставил его в трубку. — Покури-ка лучше, — добавил он, поднося мундштук ко рту Кэ-аня.

Кэ-ань сделал подряд три глубоких затяжки и, выпустив дым, но все еще держа трубку, повернулся к Цзюе-синю:

— Меня беспокоит только наш дом, а на остальное — наплевать. Рано или поздно, а шоссе до нашего особняка дойдет. Придется тогда и главный подъезд ломать, да и сад переносить, — Услышав, что Чжан Би-сю снова предлагает ему затянуться, он неожиданно умолк, пристраивая мундштук, и снова повернулся к племяннику только тогда, когда докурил всю порцию: — Тогда придется выложить немалую сумму денег. Вот почему, по-моему, лучше пораньше продать дом. Надо пользоваться моментом, пока военные дают хорошую цену; тысяч сто возьмем, а восемьдесят — это уже непременно. Цзюе-ин, когда вернешься домой, скажи мое мнение своему отцу. — Кэ-ань явно приободрился. Его сморщенное, как сухой лист, лицо, теперь блестело, словно после дождя. Но истощенный вид нельзя было скрыть ничем.

Цзюе-ин радостно поддакивал, а Цзюе-синь, не одобрявший решение Кэ-аня, пробурчал что-то нечленораздельное.

— У меня еще есть дело, Цзюе-синь, — снова начал было Кэ-ань, но его остановил Чжан Би-сю, который старательно разжигал Кэ-аню трубку; услышав, что тот снова заговорил, он укоризненно поглядел на него:

— Кэ-ань, ты слишком много говоришь.

— Не лезь, это серьезное дело, — улыбнувшись, повернулся к нему Кэ-ань. — Слишком уж я тебя избаловал. Даже жена не вмешивается в мои дела. — Еще раз улыбнувшись Чжан Би-сю, он снова повернулся к Цзюе-синю и продолжал: — У меня на несколько тысяч акций вашей компании. В будущем месяце у меня не хватит наличных на праздники, и я хотел бы продать половину акций. Узнай, может кто хочет купить, и устрой это мне. Я с августа прошлого года — с нового урожая риса — до сих пор еще всю аренду не получил. Лю-шэн подсчитал, что, в лучшем случае, будет не больше половины того, что было за последние два года. А тут еще «молодцы с большой дороги» бесчинствуют, налоги на армию да на самооборону большие. Кое-где арендаторы уже собираются отказываться от аренды. А мы за счет нашей земли живем. Если так пойдет, что делать будем? Вот я и предлагаю побыстрее дом продать. Каждая семья получит тысяч по десять с лишним — можно будет на какое-нибудь дело использовать. Я думаю, и ты мое предложение одобришь.

Цзюе-синь отнюдь не одобрял этого предложения, но, помня о том, что пришел справиться о здоровье дяди, не мог спорить с ним и вежливо поддакивал. Когда же речь зашла об акциях, то он вспомнил, что положение на бирже неустойчиво и что акции нелегко будет продать даже с некоторой скидкой, и удивился, почему это дяде не хватает наличных денег. По его подсчетам, только проценты с текущего счета в банке и дивиденды с акций могли дать Кэ-аню возможность безбедно прожить несколько лет. Он видел лишь исключительную скупость Кэ-аня дома, но не знал, что на стороне дядя сорит деньгами направо и налево, тратя только на одного Чжан Би-сю громадные суммы (он знал, конечно, о том, как Кэ-ань покупал Чжан Би-сю материю, но сейчас забыл об этом). Он хотел было заговорить с Кэ-анем об акциях, но неожиданно вмешался Чжан Би-сю.

— Ты же знаешь, Кэ-ань, что я не люблю слушать, когда ты заводишь разговор о семье, — слегка нахмурился актер и состроил гримасу, придав своему лицу выражение недовольства.

— Больше не буду, — поспешил успокоить его Кэ-ань, заметив кислую мину Чжан Би-сю, и нежным шепотом добавил: — Опять вспомнил прошлое?

Чжан Би-сю, потупившись, кивнул. Тогда Кэ-ань обернулся к племянникам.

— Вы его не презирайте. Он ведь тоже из интеллигентной семьи, — пояснил он. — Специалист по каллиграфии. К тому же, он из нашего города, его семья и сейчас еще здесь.

— Кэ-ань, да ты… Ну, зачем ты говоришь все это? — тихо проговорил Чжан Би-сю, подняв на Кэ-аня полные слез глаза.

— Ничего, им можно сказать. — И Кэ-ань обратился к Цзюе-синю: — У него родня богатая, но его дядя испортил ему жизнь. Поэтому он не любит, когда речь заходит о семейных делах. Дядя его — известный шэньши в нашем городе…

— Покури-ка лучше, — и Чжан Би-сю прекратил словоизлияния Кэ-аня, сунув ему в рот мундштук трубки.

— Правда, Чжан Би-сю? А где же твоя родня, — заинтересовался Цзюе-ин. — Раз знаешь, что они так с тобой поступили, что же ты не вернешься и не устроишь скандала своему дяде?

— Не ожидал, не ожидал, — сочувственно произнес Цзюе-синь. — А ты еще поддерживаешь с ними отношения?

Искреннее участие Цзюе-синя тронуло Чжан Би-сю. Он решил рассказать все, как было. Зажигая опиум Кэ-аню, он невесело начал:

— А почему я просил не заводить речь о прошлом, Цзюе-синь? Думаешь, они захотят считать своей родней какого-то актёришку? Ты не поверишь, до чего коварны люди, если я расскажу тебе свою историю. Помню, было мне лет десять. Отец мой тогда уже умер, чужие люди обманом выманили меня из дому, украли и увезли в другой уезд. Видят, что я сложен неплохо, ну и продали меня в театральную труппу. Мой хозяин только уже перед смертью сказал мне, что это дядя погубил меня. Выучился я актерскому мастерству, пел несколько лет в чужих местах и опять попал в родной город. Кое-как разузнал, что не прошло и полгода после того, как меня украли, мать моя заболела и умерла. Ну, и ясно — все наше имущество попало в руки к дяде. Теперь это богатый шэньши. Он частенько приходит в театр послушать мое пение. Один раз я даже вместе с другими артистами пел у него дома. В тот день женился мой младший брат, было очень весело, шум, гам… Я все-таки помнил этот дом. А они меня не узнали. Пел я им в тот день «Осенний аромат коричных цветов». Да… Спел, а потом прямо в гриме сошел с подмостков и вместе с гостями пил вино. Мой младший брат, вне себя от радости, так и летал между гостями. А ведь не поступи дядя со мной так подло, был бы и я сейчас барином. Эх, да что там! Видно уж судьба мне быть артистом! — Рассказывая, Чжан Би-сю все больше и больше переживал, а под конец в его голосе даже послышались рыдающие нотки. Заметив, что Кэ-ань выкурил свою порцию опиума, он, не прерывая рассказа, взял из его рук трубку, да так и держал, забыв про нее. Глаза его покраснели, лицо выражало грусть и примирение с судьбой. Кончив рассказывать, он, словно не замечая окружающей его обстановки, продолжал тупо смотреть на огонек в курильнице, как будто видел в красном язычке пламени свое счастливое детство.

— Он вам правду рассказал — я сам об этом на стороне узнавал, — улыбнулся Кэ-ань племянникам.

— Ты должен найти дядю, переговорить с ним и вернуть обратно свое имущество. А не согласится — судись с ним! — вырвалось у Цзюе-ина. Он чувствовал, что судьба не должна быть такой жестокой к этому симпатичному человеку. Цзюе-синь же ничего не сказал и только несколько раз вздохнул.

— Добрая у тебя душа, Цзюе-ин. Но подумай — разве кто поверит хоть одному слову презираемого всеми актера? А доказательств у меня никаких нет. На их стороне деньги и влияние. Судиться! Да разве мне выиграть дело? — с горечью сказал Чжан Би-сю и, положив трубку, достал из-за пазухи платок, чтобы вытереть глаза. Многое хотелось бы ему сказать сейчас, излить недовольство и обиду, долгие годы копившиеся на сердце и сейчас рвущиеся наружу. — Нас всегда ругают нахальными вымогателями, торгующими своей внешностью, — продолжал он, отнимая платок от лица, — только и злословят на наш счет — как мы кокетничаем да капризничаем, как мы говорим да ходим. А ведь не знают, сколько ударов приходится вытерпеть, сколько слез пролить, прежде чем научишься всему этому! Знают только, как издеваться над нами. Но никто не понимает наших мучений! — Тут, не выдержав, он начал тихонько всхлипывать и поспешно приложил платок к глазам.

— Ну, зачем так, Фан-вэнь? Говорил, говорил — и расплакался, — мягко уговаривал его расстроившийся Кэ-ань, пытаясь отнять от его лица руку, чтобы вытереть слезы.

— Я не буду вас ругать, — возбужденно сказал Цзюе-ин, — вы мне нравитесь.

Видя настроение Кэ-аня, Цзюе-синь понял, что оставаться им здесь уже не совсем удобно; к тому же ему самому хотелось пораньше вернуться домой. Поэтому он начал прощаться. Кэ-ань не удерживал их. Чжан Би-сю, услышав, что они собираются уходить, поднялся и приказал Сяо-чжэню принести фонарь. Тот поспешно выбежал.

Цзюе-ину уходить не хотелось, но пришлось вслед за Цзюе-синем попрощаться с дядей. Прежде чем уйти, они обменялись вежливыми фразами с Чжан Би-сю, а Цзюе-синь сказал дяде несколько успокоительных слов. Чжан Би-сю провожал их.

— Вот моя комната. Хочешь посмотреть, Цзюе-синь? — спросил он, указывая рукой, когда они вошли в среднюю комнату.

Цзюе-синь не успел ответить, как Цзюе-ин уже поспешил вставить:

— Конечно, посмотрим. — И первым прошел туда, не ожидая, что скажет Цзюе-синь. Тому пришлось последовать за ним. У дверей их ждал Сяо-чжэнь с зажженным фонарем в руке.

Комната была изящно обставлена: всюду — чистота и порядок. Только слишком сильно пахло косметикой — не было похоже на то, что здесь живет мужчина. Красочный рисунок на холсте, висевший на стене, был из дома Кэ-аня — это Цзюе-синь определил с первого взгляда. Памятуя только что имевший место разговор и видя, как любезен с ними Чжан Би-сю, Цзюе-синь почувствовал к нему нечто вроде симпатии и на прощанье сказал ему несколько одобрительных слов.

Серый попугай, сидевший на жердочке под потолком, неожиданно захлопал крыльями и закричал, встревоженный шумом шагов, разговором и светом фонаря. Чжан Би-сю поднял голову и указал на попугая:

— А он здесь еще больше научился болтать. Когда делать нечего, я с ним целый день вожусь.

Цзюе-синь что-то пробормотал и направился к выходу, лишив Цзюе-ина возможности поговорить еще.

Чжан Би-сю проводил братьев до паланкина и даже усадил.

Когда они вернулись домой и, выйдя из паланкина, направлялись к калитке, Цзюе-ин вдруг сказал с завистью:

— А у дяди губа не дура. На такую квартирку и денег не жалко.

В темноте Цзюе-синь бросил пытливый взгляд на брата, но ничего не сказал. Сейчас им владела одна мысль — обо всем рассказать Цзюе-миню.

42

Само собой разумеется, что по возвращении домой Цзюе-ин детальнейшим образом доложил отцу обо всем, что видел и слышал у Кэ-аня. Рассказывая, он так и сиял от удовольствия, но Кэ-мин все время молча хмурился и, когда сын кончил, даже не похвалил его, а, с выражением брезгливости махнув рукой, отделался односложным «иди спать». Явно раздосадованный, Цзюе-ин был вынужден уйти из комнаты отца. Он прошел всего три-четыре шага, как услышал резкий кашель.

— У самого здоровье уже никуда не годится, а туда же еще — сердится! — проворчал Цзюе-ин и успокоился при этой мысли.

Ночью пошел дождь. Острая боль в пояснице неожиданно разбудила Кэ-мина. Лежа под простыней, он при свете керосиновой лампы, проникавшем из-за полога, увидел, что жена крепко спит, и, не желая прерывать ее сон, попытался перетерпеть боль и не застонать. Но боль становилась все сильнее; к ней присоединилось раздражение, вызываемое шумом ливня за окном; от этого непрерывного шума у него гудело в голове, и, беспокойно ворочаясь, он не мог сомкнуть глаз. С него ручьями тек пот, и вскоре насквозь промокшая рубашка стала холодить тело, увеличивая боль. Он ворочался с боку на бок, но боль не утихала. Изо всех сил стиснув зубы, он кое-как терпел до утра.

На рассвете дождь стал затихать. Прокричали петухи, закаркали вороны. Кэ-мину казалось, что сердце вот-вот разорвется, и, не в силах больше терпеть, он медленно сполз с постели, накинул халат и, усевшись на кушетке, стал растирать поясницу, весь согнувшись и издавая громкие стоны. Теперь ему было безразлично, спит жена или нет.

Стоны мужа разбудили госпожу Чжан. Поспешно накинув халат, она спрыгнула с кровати и, перепуганная, подошла к мужу, чтобы легонько стукнуть его по спине. Вскоре стоны прекратились; весь пожелтевший и какой-то подавленный, он с закрытыми глазами полежал немного на кушетке и только после этого с помощью жены медленно добрался до кровати.

Когда он улегся, госпожа Чжан уже было решила, что муж спокойно уснет, но через несколько минут снова послышались стоны. Это давала себя знать поясница. Но теперь он уже был не в силах терпеть. Насмерть перепуганная госпожа Чжан не знала, что делать. Наконец она решила позвать Цуй-хуань, которая спала в комнате Шу-ин, и послать ее за служанками, спавшими на заднем дворе, чтобы они нагрели воды и заварили чай. Кроме того, Цуй-хуань должна была сходить за Цзюе-синем. После того как Цуй-хуань ушла, госпожа Чжан почувствовала себя спокойнее.

Когда пришел Цзюе-синь, Кэ-мин уже спал глубоким сном. Цзюе-синь просидел около часа, но, видя, что дядя не просыпается, успокоился и пошел к себе. В гуйтане ему никто не встретился; лишь у черного хода мелькнула какая-то женская фигура. Кругом стояла тишина; воробьи только начинали свои. споры на коньке крыши. В мокрой черепице отражались солнечные лучи. Внутренний дворик был напоен утренней свежестью. Два коричных дерева тянули свои куполообразные вершины вверх, стремясь вобрать в себя утреннее солнце. Почувствовав их еле уловимый аромат, Цзюе-синь невольно поднял голову — на фоне густой зелени тут и там уже можно было различить оранжевые точки. «Скоро середина осени», — грустно подумал Цзюе-синь. Он вышел через маленькую дверь и окинул взглядом дворик: истопник с двумя ведрами воды, переваливаясь, поднимался по ступенькам кухни, оставляя мокрые следы. «А Шу-чжэнь уже не воскреснет!» — с горечью подумал Цзюе-синь и, нахмурившись, опустив голову, пошел дальше. Из комнаты Шу-хуа, когда он проходил под ее окнами, до него донеслись тихие голоса — Шу-хуа читала по-английски, Цинь поправляла ей произношение; что-то весело сказала Юнь. Эти молодые, не тронутые печалью голоса, казалось, притягивали к себе, и Цзюе-синь тихо стоял под окном, прислушиваясь, эти голоса олицетворяли собой все живое, действенное, чистое и свежее в большом доме. Эти звуки постепенно развеяли его необъяснимую грусть, и он неожиданно ощутил, что только эти молодые существа имеют силы и право жить. Это — их эпоха! И снова грусть сменилась успокоением.

Он хотел было тронуться дальше, но вдруг увидел, что из столовой флигеля, принадлежащего Кэ-аню и госпоже Ван, с тазом в руке вышла и направилась к кухне низкорослая, круглолицая девушка Цян-эр — новая служанка госпожи Ван. Провожая ее взглядом до кухни, он отметил непосредственность в ее лице и ее легкую походку. «Одна — ушла, другая — пришла. Всегда так», — шевельнулось в нем чувство жалости. Не задерживаясь больше, он повернул к себе, вспомнив, что следует написать письмо в Шанхай и сообщить Цзюе-хою и Шу-ин о последних событиях.

Часа через два Цуй-хуань позвала его к Кэ-мину, который хотел что-то обсудить с ним.

— Дяде лучше? — заботливо спросил Цзюе-синь.

— Гораздо лучше. Он уже встал с постели, — улыбнулась Цуй-хуань.

— Вот и хорошо, — успокоился Цзюе-синь и поднялся, держа в руке только что запечатанный конверт.

— Давайте, барин, я передам его Юань-чэну, — протянула за письмом руку Цуй-хуань.

— Пожалуйста, если не трудно, — в тон ей ответил Цзюе-синь, передавая письмо.

— Какой вы у нас вежливый, барин! По всякому пустяку говорите «пожалуйста» да «если не трудно», — добродушно улыбнулась Цуй-хуань. Неожиданно она обратила внимание на то, что розы в вазе на столе увяли, и пробормотала, словно обращаясь к самой себе: — Уж эта тетушка Хэ! Такая невнимательная — цветы давно засохли, а она и не сменит. Хотите, барин, я нарву вам цветов коричного дерева? — чистосердечно предложила она. — Они сегодня как раз распустились.

Цзюе-синь почувствовал, что внимание ее искренне — Цуй-хуань говорила от души, без притворства. Сердце его не было безразлично к женской ласке, и хотя оно замкнулось под ударами судьбы, сыпавшимися на него, в нем еще жила надежда — надежда на ласку. Он чувствовал, что искреннее чувство женщины, словно родниковая вода, смыло бы с его души всю грусть; оно укрыло бы его израненное сердце, как птица укрывает своих птенцов теплым крылом. Его истерзанная душа всегда нуждалась в таком чувстве, но из-за собственной слабости ему несколько раз приходилось смотреть, как оно уходит от него. И сейчас неожиданно он вновь увидел проблеск надежды. На память ему пришли некоторые факты, и каким-то шестым чувством он понял, что надежда эта не беспочвенна. Он не смел рассчитывать на слишком многое; сердце его было по-прежнему замкнуто — в нем говорила лишь благодарность.

— А разве тебе не нужно возвращаться к тете Чжан? — спросил он у Цуй-хуань.

— Ничего, я могу сделать кое-что и для вас. Госпожа не будет ругаться, — необдуманно ответила девушка, но тут же смутилась и, чувствуя, что лицо у нее горит, отвернулась, стараясь скрыть свое смущение. — Я хотела бы еще найти барышню Цинь, чтобы спросить у нее несколько иероглифов, — попыталась вывернуться она и, словно обращаясь к самой себе, добавила: — Сначала пойду отнесу письмо. — Не взглянув на Цзюе-синя, она поспешно вышла из комнаты.

Цзюе-синь растерянно стоял у письменного стола, глядя на удаляющуюся Цуй-хуань и на занавеси, которые скрыли ее от его глаз, затем, словно очнувшись, вздохнул и пошел к Кэ-мину.

Тот сидел на кушетке. Боль, видимо, уже прошла, но лицо было болезненного желтого цвета, да и выражение лица не говорило о здоровье. Ко всему он тяжело дышал.

Справившись о здоровье дяди, Цзюе-синь сел. Начался разговор о врачах. Цзюе-синь предлагал позвать врача с европейским образованием, а Кэ-мин, утверждая, что европейская медицина сильна в хирургии, но плохо лечит внутренние болезни, никак не соглашался. К тому же он уже послал за Ло Цзин-тином. Цзюе-синь не стал переубеждать его.

Перейдя на семейные дела, Кэ-мин коснулся подготовки к празднику «середины осени» и дал Цзюе-синю подробнейшие указания. Видя, что Кэ-мин плохо себя чувствует, Цзюе-синь и госпожа Чжан то и дело уговаривали его лечь отдохнуть, но он, задыхаясь, говорил и говорил. Наконец речь зашла о продаже дома, на чем настаивали Кэ-ань и другие.

— Отца огорчило бы, что семья распалась, — негодующе и решительно сказал Кэ-мин. — В завещании сказано четко: ни при каких условиях не продавать дома. А эти непочтительные сыновья растащили отцовские деньги, да еще не хотят слушаться. Но что бы они ни болтали на стороне — на продажу дома я своего согласия не дам. Они продадут дом не раньше, чем я умру!

Снова последовал приступ кашля и астмы, и снова госпожа Чжан поспешила похлопать мужа по спине. Упоминание о смерти перепугало и ее и Цзюе-синя. Пришлось им, забыв свои невзгоды, долго убеждать и уговаривать Кэ-мина. Наконец, пришел Ло Цзин-тин, пощупал пульс, не нашел ничего серьезного и прописал лекарство, но оно не помогло.

Тогда Ло Цзин-тин стал приходить ежедневно, прописывая все новые и новые лекарства. Дней через двадцать Кэ-мин почувствовал себя значительно лучше. Правда, одышка еще оставалась.

Как-то дней через десять после праздника «середины осени» в сумерках Цзюе-синь пришел к Кэ-мину. Тот разговаривал в спальне с женой; увидев племянника, радушно предложил ему присесть и забросал его вопросами о том, что творится на белом свете. Цзюе-синь сообщил ему о самых важных событиях; дядя с удовольствием слушал и, казалось, был в хорошем настроении.

Когда же Цзюе-синь сообщил дяде о том, что Кэ-ань собирается продавать акции, но еще не нашел покупателя, Кэ-мин неожиданно нахмурился и вне всякой связи с предыдущим спросил:

— Говорят, Шу-хуа поступила в колледж? Почему же мне ни слова не сказали?

Некоторое время Цзюе-синь не мог вымолвить ни слова — казалось, его наградили пощечиной. «Как он мог узнать об этом, сидя больной в своей комнате, если Шу-хуа занимается всего неделю?» — недоумевал он про себя. Улыбка на лице Кэ-мина сменилась недовольством, и Цзюе-синь покраснел.

— Да все как-то не приходилось, — несколько растерянно попытался пояснить он, — ведь она сдавала экзамены после других и ходит на занятия еще меньше недели. По-моему, у ней есть стремление к этому, и не стоило бы ей зря проводить время дома. Поэтому я согласился. Мама тоже не возражает. А вам я не хотел говорить потому, что вы плохо себя чувствовали.

— Но заниматься девушкам в колледже не очень удобно. Честно говоря, образованность женщинам ни к чему: разбирались бы немного в этикете — и достаточно. А ведь она — барышня из семьи Гао, — неодобрительно покачал головой Кэ-мин. На сердце у Цзюе-синя стало еще тяжелее. Переменившись в лице, он испуганно смотрел на дядю, не зная, что отвечать. — Это мне сообщили Чэнь итай, — продолжал Кэ-мин, — и Кэ-ань. Он тоже не одобряет этого и хочет, чтобы я запретил Шу-хуа ходить на занятия.

Это было уже чересчур! Даже Цзюе-синь не вынес такого удара и забыл, где он находится.

— Но мама согласилась на это! — возразил он, повторяя то, что уже сказал, но в несколько повышенном тоне. Цуй-хуань, стоявшая в углу, обливалась холодным потом от страха за Цзюе-синя и от волнения за Шу-хуа.

Кэ-мин молчал. Он, казалось, не слышал слов Цзюе-синя. Но он слышал их и теперь размышлял. Он также переменился в лице, ибо и для него это был удар — но не потому, что он услышал от Цзюе-синя такие вещи, а только потому, что он связывал эти слова со многими другими событиями. А почему он, Кэ-мин, должен поступить так? Что он защищает? Неужели это такое преступление, которое нельзя простить? Почему он допустил еще большие преступления, за которые действительно нет прощения? А что сделали Кэ-ань и Кэ-дин? Что же он не остановил их? Почему он допустил эти преступления и не может простить мелкий проступок? Племянница бросилась в колодец — разве он не мог спасти ее? Убежала собственная дочь — а он и ее не остановил! Есть ли у него еще право вмешиваться в дела племянницы?… Теперь ему все ясно: у него нет никакого морального права высказываться по этому вопросу. Признание этого факта по-настоящему уязвило его самолюбие; он понял свои слабости и свои ошибки: он не может больше возражать Цзюе-синю. И, пытаясь скрыть свое поражение, сказал с деланным равнодушием:

— Ну что ж, раз твоя мать согласна, больше не будем говорить об этом.

Цзюе-синь и Цуй-хуань не поверили своим ушам: они никак не думали, что вопрос будет разрешен так легко. У Цзюе-синя отлегло от сердца; у Цуй-хуань тоже. Но они не обратили внимания на то, каким усталым выглядел Кэ-мин и как внезапно, на глазах у них, он постарел.

— У меня к тебе еще одно дело, Цзюе-синь. О нем мне тоже сообщил Кэ-ань, — через силу, медленно проговорил Кэ-мин. — Он сказал мне, что Цзюе-минь и его приятели выпускают газету, проповедуют в ней новые идеи, высказывают слишком опасные мысли, многим наносят обиду. Кэ-ань хочет, чтобы я проучил Цзюе-миня. Говорит, что по городу ходят нехорошие слухи и что если дальше так пойдет, то не избежать беды. Он отчасти прав. Правда, последнее время я плохо себя чувствовал, за многим не мог уследить. Да и молодежь теперь уже не та. Мне очень трудно понять ее. Мне лично кажется, что Цзюе-минь человек хороший, только невоздержан по молодости лет да упрям немного. Ты бы поговорил с ним как следует, посоветовал бы ему еще несколько лет отдать учебе. А то пусть займется каким-нибудь делом — это тоже неплохо. А выпускать газету да якшаться с такими приятелями — тут хорошего мало.

Цзюе-синь только вежливо поддакивал, в общем соглашаясь с дядей. С одной стороны, он надеялся, что брат прислушается к мнению дяди, и ему не терпелось сообщить его Цзюе-миню. Но вместе с тем он знал, что Цзюе-минь ни за что не последует советам дяди, и поэтому боялся спорить с братом, так как ему никогда не удавалось переубедить Цзюе-миня, который мог привести массу доводов и доказательств из книг, в то время как единственным оружием Цзюе-синя в споре были ссылки на старые традиции да опека над братом. Конечно, сказать об этом Кэ-мину прямо Цзюе-синь не мог, но чувствовал, что скрывать это от дяди не следует. Не зная на что решиться, он колебался и поддакивал, это говорило о том, как неопределенны его мысли. Кэ-мин, видимо, догадался, что происходит в душе племянника, и, помолчав, продолжал:

— По-моему, надо что-то придумать. Цзюе-минь очень упрям. Вряд ли он станет слушать тебя.

— Да, мне никогда не удается переговорить его, — признался Цзюе-синь. Он тоже чувствовал, что нужно что-то придумать, но что именно — не представлял. Он много размышлял над этим последние месяцы, но результат был всегда один — опасения, от которых он никак не мог избавиться.

— Говорят, их редакция помещается в торговых рядах? — спросил Кэ-мин.

— Да, — ответил Цзюе-синь.

— По-моему, ты под каким-нибудь предлогом должен заставить их выехать оттуда. Не думаю, чтобы им сразу удалось найти новое помещение. Это может подействовать. Как ты думаешь? — несколько неуверенно спросил Кэ-мин.

— Ну что ж, попробую. До конца месяца я их выселю, — ответил Цзюе-синь, который, казалось, сразу разорвал связывавшие его путы. Он особенно не раздумывал, считая, что нашел подходящий метод действий. На лице его появилось выражение удовлетворенности.

Посидев еще немного, Цзюе-синь распрощался. Проходя под окнами Шу-хуа, он снова услышал ее звонкий голос: она занималась. От этих звуков на сердце у него стало радостно и легко. Ему захотелось увидеть сестру и сообщить ей о решении Кэ-мина, ибо это, можно сказать, была победа Шу-хуа: Кэ-мин тоже разрешил ей заниматься в колледже. Ему хотелось сообщить ей это радостное известие именно сейчас, чтобы воодушевить ее.

Он бодро вошел в комнату сестры. Шу-хуа, наклонившись над письменным столом, сосредоточенно читала; на стуле около окна занималась вышиванием Ци-ся. Заметив вошедшего Цзюе-синя, она поспешно встала и, улыбаясь, приветствовала его.

Шу-хуа тоже поздоровалась с ним, но не повернулась, а только слегка кивнула головой, не отрывая глаз от книги.

— А ты стараться стала, Шу-хуа, — ласково похвалил ее Цзюе-синь. Он подошел к столу и остановился рядом с сестрой.

Шу-хуа повернула к нему голову и весело улыбнулась такой ясной улыбкой, что, казалось, сейчас вся душа ее полна только одной радостью, эта радость светилась в ее уверенном взгляде.

— Я ведь позже других стала заниматься, — улыбаясь, проговорила она, — и не смогу догнать, если не буду стараться. Потом, раз уж я сама хочу учиться, то нужно хорошенько готовиться к занятиям, чтобы не осрамиться.

— Это верно, — согласился Цзюе-синь. И, видя, что Шу-хуа опять уткнулась в книгу, помолчав, продолжал: — Я только что был у дяди Кэ-мина. Он спрашивал о твоей учебе. Сказал, раз мама согласна, то и он не возражает. Не ожидал, что он так легко согласится. Теперь можешь заниматься спокойно — если дядя Кэ-мин согласился, то разговоров других бояться нечего.

Шу-хуа снова подняла голову, лицо ее засветилось радостью.

— И я не думала, что все так благополучно кончится, — сказала она. — А ты еще боялся, что не избежать хлопот. Не будь я такой настойчивой, пришлось бы еще, пожалуй, лет десять дожидаться. Я, право, рада сегодня. — И это была чистая правда, ибо Цзюе-синь никогда еще не видел сестру такой веселой, как сегодня. Правда, и раньше на лице Шу-хуа обычно можно было видеть улыбку. Но сегодня эта улыбка была несколько иной. Сейчас в этой улыбке Цзюе-синь не замечал прошлого — в ней было лишь настоящее и будущее, главным образом будущее.

— Ты ведь никогда не занималась в учебных заведениях. Тебе, наверное, трудно привыкать, — заботливо сказал Цзюе-синь.

— Боишься, не привыкну? — радостно рассмеялась Шу-хуа. — Для меня все там ново, и все мне нравится. Товарищи все очень вежливые. С некоторыми я уже сдружилась, после каждого урока они подходят поболтать со мной. Особенно хорошо ко мне относится моя соседка по парте — Ван Цзин-юй. Она боится, что как новенькая, я не догоню, и всегда помогает мне. Вы не знаете, как это интересно, когда много студентов. Преподаватели читают лекции, и я все понимаю. Даже домой уходить не хочется после занятий. — Шу-хуа гордилась всем этим, как исследователь гордится своим открытием, ученый — своим изобретением, — ей казалось, что она по-настоящему счастливая.

— Честное слово, никогда не видела барышню такой веселой. Каждый день, как вернется, так сразу про колледж начинает рассказывать. И все смеется, шутит, — присоединилась к общему оживлению Ци-ся.

— Это — неплохо. Молодые должны быть веселыми, — сказал довольный Цзюе-синь.

В это время госпожа Чжоу из своей комнаты громко позвала Ци-ся, и служанка вышла. Вскоре она вернулась растерянная и испуганная и прервала беседу брата и сестры:

— Барин, вас госпожа зовет: молодой барин Мэй умирает.

— Так быстро? — воскликнул Цзюе-синь с горечью; он изменился в лице. — Я же вчера у него был. Он как будто не плохо себя чувствовал.

Шу-хуа, испуганно вздрогнув, захлопнула книгу и встала. Вслед за Цзюе-синем она прошла через столовую в комнату госпожи Чжоу.

Госпожа Чжоу была в домашнем платье и как раз затягивала на себе верхнюю юбку. Она взволнованно обратилась к сыну:

— Цзюе-синь, мама только что прислала человека с извещением; сообщает, что Мэй безнадежен. Уже потерял сознание. Пойдешь сейчас вместе со мной туда. Маме, конечно, очень тяжело, пойдем хотя бы успокоим ее. Да… И надо же было, чтобы несчастья посыпались одно за другим. Я уже приказала подавать паланкин. — И она обратилась к Шу-хуа: — Дочка, ты оставайся и присматривай за домом. Я приду поздно, а может совсем не вернусь.

Шу-хуа тотчас же согласилась. Проводив мать до выхода и усадив ее в паланкин (Цзюе-синь уже был в паланкине), она вернулась к себе в комнату и, подумав о Мэе, невольно почувствовала жалость и вместе с тем негодование. Вздохнув несколько раз, она приказала Ци-ся:

— Завтра мне нужно идти в колледж рано утром. Если, паче чаяния, мама не вернется к одиннадцати часам вечера, я пойду спать, а ты присмотри за домом.

Усевшись за стол, она раскрыла книгу и погрузилась в чтение.

43

Паланкины Цзюе-синя и госпожи Чжоу остановились у большой гостиной дома Чжоу. Цзюе-синь и госпожа вышли и быстро прошли в дом.

Юнь, которая только что вышла из комнаты, завидев их, быстро спустилась по ступенькам и направилась к ним. Подойдя, она поприветствовала их и дрогнувшим голосом сказала:

— Мэю очень плохо… — Она всхлипнула и умолкла, не в силах продолжать.

— Не печалься, Юнь, — пытался успокоить ее Цзюе-синь. — Как он сейчас?

— Не могу сказать. Сейчас ему дают лекарство. На него просто страшно смотреть. Жена его все время плачет. Мне страшно было смотреть, поэтому я и убежала, — прерывающимся голосом рассказывала Юнь, вытирая глаза.

Цзюе-синь и госпожа Чжоу молча последовали за Юнь в комнату Мэя.

Там горели все свечи и лампы, но атмосфера была отнюдь не праздничная. Чжоу Бо-тао стоял у письменного стола, спиной к окну. Старая госпожа Чжоу сидела в плетеном кресле. Остальные — госпожа Чэнь, госпожа Сюй, Ян-сао, Фэн-сао и другие — стояли у кровати. Поздоровавшись со всеми, госпожа Чжоу и Цзюе-синь, не теряя времени на обычные любезности, быстро подошли к кровати больного.

На высоко взбитой подушке покоилось худое лицо Мэя, белое как полотно; глаза безжизненно смотрели в пространство, словно ничего не видя перед собой; сквозь полуоткрытый рот вырывалось хрипение. Его жена, склонившись и вытирая одной рукой слезы, в другой держала ложечку с микстурой, осторожно вливая лекарство в рот мужу. Мэй с трудом глотнул раз, другой. Затем голова его слегка качнулась, веки устало опустились.

— Ну, выпей еще несколько глотков, — негромко уговаривала его жена, поднося чашку, — еще полчашки осталось.

Мэй снова открыл глаза, взглянул на жену и с усилием прошептал:

— Не буду… тяжело мне…

— Потерпи еще немного. Выпьешь лекарство — полегче станет, — мягко успокаивала жена, подавляя страдание. — Ну, еще два глоточка, ладно?

— Ну, ладно, еще два, — нежно ответил Мэй, пытаясь улыбнуться жене. Она влила ему в рот ложечку микстуры. Он проглотил, но тут же сжал руку жены и не отпускал, не сводя глаз с жены. — Я виноват перед тобой, — шептал он, — я загубил твою жизнь. Ты ненавидишь меня, да? Но я не хочу уходить от тебя… — Слезы затуманили ему глаза.

— Не надо так мучиться. Если не хочешь пить лекарство, тогда закрой глаза и усни. И больше не говори, а то ты заставляешь меня плакать. — Сначала молодая женщина еще пыталась успокаивать его, сдерживая слезы, а затем расплакалась и отвернулась в сторону, не желая, чтобы он видел ее слезы. Когда она передавала чашку с лекарством Фэн-сао, он все еще сжимал ее руку, державшую ложечку.

Он несколько раз моргнул, и слезы медленно потекли по щекам.

— Для меня все кончено, — произнес он. — Я думаю только о том, что виноват перед тобой. В такие молодые годы оставить тебя вдовой. Я даже не оставил тебе наследника. У тебя никого не будет… Правда, Юнь добрая; она будет хорошо к тебе относиться. А тебе тоже нужно немного исправить характер — тогда я буду спокоен. — Увидав заплаканное лицо жены, он стал говорить тише и всхлипнул: на душе у него было очень тяжело. Как хочется жить! Он больше не мог видеть страданий жены и с трудом закрыл глаза, но тут же почувствовал, что сердце его страшно забилось, и снова открыл их. Он еще крепче сжал руку жены. Услышав рядом чей-то шепот, он обернулся и, заметив скорбное лицо Цзюе-синя, почувствовал благодарность. — Цзюе-синь! — вырвалось у него. Он еще услышал ответ Цзюе-синя, но силы уже оставили его. В горле что-то заклокотало, и он выплюнул большой сгусток крови, брызгая во все стороны: на одеяло, на руку и на рукав жены, себе на лоб и на щеки. Все испуганно уставились на него. Он потерял сознание.

Жена, не обращая внимания на то, что забрызгана кровью, была готова броситься на грудь мужу. Она жалобно звала его. Остальные столпились вокруг кровати и тоже, со слезами на глазах, звали его. Подошли Чжоу Бо-тао и старая госпожа Чжоу. Наконец, Мэй открыл глаза и обвел всех безжизненным взглядом. Зрачки, казалось, уже не могли больше двигаться. Он шевельнул губами — снова пошла кровь. Затем выпустил руку жены и навсегда закрыл глаза.

В комнате поднялся плач. Горше всех плакала жена. Став коленями на скамеечку перед кроватью, она схватила холодную руку мужа и жалобно рыдала, прижавшись лбом к одеялу. Юнь, стоявшая рядом, поднесла платок к глазам. Старая госпожа Чжоу плакала в своем кресле, но госпожа Чжоу вскоре успокоила ее. Захлебывалась рыданьями госпожа Чэнь; плакала Фэн-сао, жалея свою барышню. Всхлипывала, стоя с поникшей головой, госпожа Сюй. Видя, что госпожа Чжоу прекратила плач и стала успокаивать старую госпожу Чжоу, она стала в свою очередь успокаивать госпожу Чэнь. Но все попытки оказались безуспешными — так велика была печаль госпожи Чэнь; к этому чувству примешивалась и ненависть к мужу. Только Чжоу Бо-тао одиноко стоял у стола, не сводя глаз с постели и под влиянием общего настроения не удержался от слез.

Со слезами на глазах Цзюе-синь наблюдал все это. Но он не плакал; он страдал молча, не имея сил излить свое горе. Слезы, казалось, бушевали у него в душе. И рана его тоже была в душе. Казалось, он наблюдал собственную гибель. Это умерла частичка его самого — так он погибал уже не первый раз. Раз, еще раз — он все терпел, считая, что это рок, и постепенно подпуская смерть все ближе к себе. Предчувствие не обманывало его, он давно уже предвидел такую развязку, но его натура, его отношение к жизни были так надломлены, что он даже не сделал попытки избежать этой развязки. Глядя на умирающего, который бессильно лежал на постели, он вспоминал прошлые потери и чувствовал, что это — последнее предупреждение. Плач женщин казался ему страшным предзнаменованием; для него он имел совершенно иной, особый смысл.

Плач постепенно стих; дольше всех рыдала жена. Чжоу Бо-тао с мокрым от недавних слез лицом шагал взад и вперед по комнате, не принимая участия в разговоре госпожи Чэнь, старой госпожи Чжоу, госпожи Чжоу и других, обсуждавших предстоящие похороны.

Началась суета; люди безостановочно входили и выходили; каждый делал свое дело. Чжоу-гуй был послан по родственникам с оповещением. Цзюе-синь руководил служанками, снимавшими полог, но старая госпожа Чжоу послала его за гробом. Он, не раздумывая, повиновался, словно это была его прямая обязанность. Выйдя, он не обратил внимания на багровое небо; до слуха его донеслось слово «пожар», но он даже не поинтересовался, где горит, и поспешно сел в паланкин.

Выбрав гроб, он снова вернулся в дом Чжоу. Всю дорогу он слышал, как носильщики толковали о пожаре, но несчастье в семье так занимало его мысли, что ему было не до этого. Как только его паланкин остановился у особняка Чжоу, он увидел подбегающего к нему Юань-чэна.

— Я вас давно жду, барин! — сообщил перепуганный слуга. — В торговых рядах сильный пожар. Нам недавно сообщили. Я поспешил сюда, а вы только что отправились за гробом.

Этот удар, словно громом поразил Цзюе-синя. Все смешалось в его голове. Он растерянно взглянул наверх: зарево занимало уже полнеба. В лицо ему пахнуло ветром. «Почему же пожар случился в этот день? Всё против меня! Это — конец!» — подумал он. Голова у него разламывалась, под ложечкой ныло.

— Ждите меня здесь, — приказал он носильщикам, — а я сейчас же отправлюсь в торговые ряды.

Когда он вошел в дом, госпожа Чжоу не дала ему раскрыть рта.

— Что делать, Цзюе-синь? — тревожно спрашивала она. — Торговые ряды горят! Ты пойдешь туда?

— Конечно, мама. Сейчас же отправлюсь. Мне больше, некогда заниматься Мэем, — с тревогой и болью тихо ответил Цзюе-синь. Затем, поговорив еще немного со старой госпожой Чжоу, он поспешно вышел, никем не провожаемый. Когда он проходил по внутреннему дворику, ему вдруг почудилось, что рядом с ним идет Мэй и что-то говорит ему. Волосы зашевелились у него на голове, и он в ужасе оглянулся по сторонам.

Он все время подгонял носильщиков, и они не бежали, а летели. В голове стояло одно слово — «пожар»; он видел только одно — зарево на небе. Ветер то и дело шевелил занавеси паланкина, забираясь внутрь. Дождя не предвиделось. Паланкин его несся прямо туда, где полыхало зарево. Люди бежали сзади, о чем-то переговариваясь. Цзюе-синь слышал, как передний носильщик пробормотал:

— И надо же было, чтоб как раз сегодня вечером подул ветер! Ведь как полыхает! Разве тут что спасешь? — Цзюе-синь еще больше встревожился; ему оставалось только молча молиться в надежде, что пожар не усилится.

Носильщики бежали по знакомой дороге. В обычное время по ночам эта улица была пустынной, а сейчас здесь было весьма оживленно. Множество людей, разговаривая, быстро шли в одном направлении. Паланкин постепенно приближался к месту пожара, и сердце Цзюе-синя билось все сильнее: он стремился как можно быстрее прибыть туда, но в то же время боялся увидеть там более ужасное, чем мог себе представить. Когда паланкин завернул за угол, Цзюе-синь уже мог, подняв голову, видеть пожар. Это была настоящая стена огня: языки пламени то и дело вырывались из бушующего моря огня, и искры, словно огненные птицы, носились тут и там. Эта картина убила все надежды Цзюе-синя; он страшно побледнел.

До него донесся шум голосов, хотя до горящего здания было еще три улицы. Зарево освещало прилегающую улицу, заполненную морем людских голов. Если бросить взгляд прямо — пламя казалось вечерней зарей, висевшей в небе, над темными крышами домов. Паланкин двигался все медленнее, носильщики стали сбиваться с ноги. Кто-то толкнул паланкин, сбоку кричали что-то оскорбительное.

— Паланкин не пройдет, поворачивайте назад, — приказал полицейский, загораживая дорогу.

— Но наш барин работает в конторе торговых рядов, — возразил передний носильщик.

— Смотри, сколько народу! А на улице вещи лежат. Разве вы пройдете? — твердил полицейский.

Поняв, что спорить бесполезно, Цзюе-синь приказал:

— Лао-ли, опустите паланкин. Я пойду пешком.

Носильщики послушно опустили паланкин посреди улицы; Цзюе-синь вышел и приказал отнести паланкин в сторону и ждать его, а сам поспешно направился к толпе.

Но протиснуться сквозь густую толпу оказалось нелегким делом. Сзади напирали, передние не могли двинуться вперед, а иногда даже подавались назад. Зажатый в толпе, Цзюе-синь выискивал каждую щель, чтобы пролезть вперед, расталкивая людей и не обращая внимания на колкие замечания и ругань, которые в изобилии сыпались на него со всех сторон. Ценой больших усилий ему, наконец, удалось пройти одну улицу; у него даже нижняя рубашка пропотела насквозь от таких усилий.

Огонь теперь был ближе; Цзюе-синю казалось, что зарево уже окружает его и что он слышит шипение огня и треск горящего дерева. Улицы были запружены народом и вещами. Встречалось много знакомых лиц. Приказчики лавок, наблюдая за спасенной утварью, с видимым удовольствием пересказывали любопытным весь ход происшествия. Зеваки ахали и вздыхали, показывая пальцами на огонь. Иные носились взад и вперед, разыскивая знакомых, другие с узлами и корзинами в руках, отчаянно выдирались из толпы.

— Что ж нет пожарных? — услышал Цзюе-синь чей-то сердитый голос. — Неужели так и будем смотреть, как все сгорит дотла?

— Давно приехали. Да разве без воды что-нибудь сделаешь? — отвечал кто-то, видимо более осведомленный.

— Нет воды, так надо лезть на крышу и ломать, чтобы не дать огню распространиться, — недовольно вставил третий.

— Легко сказать — лезть на крышу! Кому это своей жизни не жалко? Заставь тебя полезть, если получаешь несколько юаней в месяц, — ты бы полез? — снова ответил второй.

— Хорошо еще, что вокруг здания высокий брандмауэр — огонь дальше не пойдет. По-моему, они хотят запереть его внутри: сгорит до конца — и все. А то чего бы пожарным машинам стоять у дверей без движения? — все так же недовольно проговорил третий голос.

Эти слова, словно тяжелый кулак, ударили Цзюе-синя. Он застыл на месте и, подняв голову, глядел на огонь. Огненные птицы разлетелись уже на полнеба; языки пламени, ослепительно яркие, стремительно рвались вверх. Теперь даже море черных голов перед глазами тоже стало огненным. Огонь был везде: на земле, в воздухе, в сердцах людей. Цзюе-синь с стесненным сердцем продолжал продвигаться вперед. Но на этот раз он не выдержал, силы покинули его, и он застрял в толпе, будучи не в силах двинуться ни взад, ни вперед. Он уже ни на что не надеялся; в мозгу у него бушевал огонь, и он думал лишь о том, какая огромная, разрушительная сила в огне. Его то толкали вперед, то оттесняли назад; вначале он был на середине улицы, затем постепенно его отжали вправо. Он раскраснелся и весь обливался потом. Голова пылала, все тело горело.

Вдруг чья-то рука легла ему на плечо, но он не обратил внимания.

— Цзюе-синь! — раздался знакомый голос. Он повернул голову и увидел рядом с собой Цзюе-миня — красного и потного. — Давно пришел? — спросил Цзюе-минь.

Уклонившись от прямого ответа, Цзюе-синь испуганно и вместе с тем радостно в свою очередь спросил его:

— Как ты здесь очутился? Пришел посмотреть на пожар? — Он совсем забыл о существовании еженедельника.

— Пришел посмотреть, что с нашей редакцией, — прямо ответил Цзюе-минь. — Но как ни старался, внутрь пройти не удалось. — На лбу его пролегли две-три складки. Лицо было взволнованно.

— С вашей редакцией, — повторил Цзюе-синь, только теперь вспомнив, что говорил ему Кэ-мин.

— Теперь, конечно, все сгорело. Я уж тут больше часа, но так и не был внутри, — возбужденно ответил Цзюе-минь.

Цзюе-синь неожиданно вздохнул: «Один трудный вопрос, можно сказать, разрешен». — И спросил брата: — Ничего не успели спасти?

— Еще не знаю. Может быть, кто-нибудь был там, когда начался пожар. Я еще никого не видел. На улице столько народу, что знакомых найти не так легко. Никак не ожидал, что встречу тебя. — И спросил заботливо: — А ты? У тебя в конторе ничего важного не осталось? Вынес свои приходо-расходные книги?

Цзюе-синь нахмурился.

— Это-то унес, и ничего важного там не осталось: я всегда всё уношу с собой. Но дядя Кэ-ань дал мне на тысячу юаней акций, и я запер их в секретер. Забыл унести. Это неприятно…

— Чего же тут неприятного? Тебя винить здесь не за что. Вряд ли тебе придется платить, — поспешил высказать свое мнение Цзюе-минь, которому не по душе были чрезмерные опасения брата. — Да и акции теперь ничего не стоят.

Занятые разговором, они не заметили, что в толпе вдруг произошло какое-то движение и их оттерли в сторону.

— Ты еще не знаешь их характера. Да, ведь были еще вклады тети Ван и Чэнь итай. Представляешь, какой крик они поднимут? Я просто боюсь их, — с болью произнес Цзюе-синь, остановившись и глядя на огонь. Пламя бушевало с неослабевающей силой, и тысячи ярких искр фейерверком врезались в воздух и разлетались во все стороны. Поднялся невообразимый шум, началась суматоха.

— Вечно ты заботишься об их делах — и все на свою голову. Оставил бы лучше себе время на другие занятия, — сочувственно упрекнул его Цзюе-минь.

— Ты совсем не понимаешь моего положения. Ну, подумай, чем я могу заняться? — страдальчески пояснил Цзюе-синь. — Я не такой, как вы все, я не столь удачлив. — Он всегда считал, что у них разная судьба с Цзюе-минем только потому, что он остался старшим после смерти отца.

Цзюе-минь, естественно, не был согласен с братом в уже хотел было заспорить, как вдруг услышал, что впереди кто-то зовет его. Взглянув туда, он увидел треугольное лицо Чжан Хой-жу, который направлялся прямо к нему. Цзюе-минь радостно пошел навстречу другу.

— Когда ты пришел? — спросил Цзюе-минь. — Почему Хуань-жу нет?

— Я немного опоздал. Пришел прямо от своего портного, — взволнованно отвечал Чжан Хой-жу. — Хуань-жу я не видел. Только что встретил Чэнь-чи и Ван-юна. Они говорят, что Хуань-жу успел что-то унести. Когда начался пожар, они все были в редакции. Услышали про пожар, видят суматоха началась — тоже перепугались. Хорошо, что ничего важного в редакции не было. — На лице Хой-жу не было ни печали, ни озабоченности.

— Но ведь если редакция сгорела, все придется прекратить! — недовольно сказал Цзюе-минь.

— О чем ты беспокоишься? Что у нас — народу мало? Гарантирую: меньше чем через две недели все будет в порядке. Гранки не сгорели — даже на неделю не придется прекращать выпуск. У нас дома можно временно расположить канцелярию.

— Прекрасно. У тебя, оказывается, больше идей, чем у меня. А я уже было растерялся, — похвалил товарища довольный Цзюе-минь.

— Тогда пойдем поищем Чэнь-чи и других, — весело произнес Чжан Хой-жу. — Вместе отправимся к Фан Цзи-шуню обсудить положение. Они где-то впереди.

— Хорошо, мне тоже нечего делать, — с готовностью согласился Цзюе-минь. Обернувшись, он увидел, что Цзюе-синь все еще стоит позади него и улыбнулся: — Ты еще здесь, Цзюе-синь? Не собираешься домой?

— Сейчас пойду, — кивнул Цзюе-синь. — Вы идите.

— Что-то вид у тебя неважный. Да и в самом деле, какой смысл стоять здесь? Тебе ведь не пробраться вперед. Возвращайся лучше домой, отдохни, — заботливо посоветовал Цзюе-минь. — Ну, я пошел. Скоро буду дома. — И, не дожидаясь ответа Цзюе-синя, потянул Чжан Хой-жу за руку и стал проталкиваться вперед, в самую гущу толпы.

Цзюе-синь тупо смотрел ему вслед. Сначала он еще видел, как мелькала голова брата над другими, которые были пониже; затем впереди началась давка, три-четыре человека, с криком выбираясь из толпы, сбили Цзюе-синя с ног, а когда он поднялся, Цзюе-минь уже бесследно исчез.

Постояв немного и задыхаясь от какого-то гнетущего чувства, Цзюе-синь решил возвращаться домой. Обернувшись, он увидел, что сзади тоже полным-полно народу: виднелись только двигающиеся головы, да слышался какой-то неразборчивый гул — что-то происходило. Цзюе-синь растерялся и подавленный стоял на своем месте, не замечая ни толчеи, ни давки. Без каких-либо усилий с его стороны, он был мало-помалу продвинут вперед и, словно колеблемая волнами щепка, пронесен пол-улицы. Неожиданно у закрытых дверей какой-то лавки он увидел служителя конторы и, громко окликнув его по имени, поспешил к нему.

Тот, увидев Цзюе-синя, не дал ему раскрыть рта и начал изливать свои жалобы:

— Подумайте, господин Гао! Ведь все сгорело! Я только и успел вытащить, что чемодан да постель. Видели? Ну, прямо печка с закрытой дверцей. Сколько лет прожил, а такого пожара не видел. Да еще ветер поддувает. Огонь людей обогнал. Еще секунда — и я не выскочил бы. — В руке у него был небольшой чемоданчик, подмышкой — свернутые постельные принадлежности. Лицо его все еще выражало страх.

44

Вернувшись домой, в большой гостиной Цзюе-синь обнаружил только игравшего там Цзюе-ши. Едва он вошел, как Цзюе-ши оглядел его и, повернувшись, неожиданно бросился бежать. Не обратив на младшего брата никакого внимания, Цзюе-синь понуро прошел внутрь. Но в своей комнате он неожиданно обнаружил Шу-хуа и Цуй-хуань; первая склонилась за письменным столом, погруженная в чтение, вторая вязала. Услышав его шаги и кашель, обе радостно поднялись и, улыбаясь, пошли ему навстречу.

— Я хотела уж было ложиться спать, да услышала про пожар и разволновалась. Решила дождаться тебя и расспросить, — весело щебетала Шу-хуа. — Вот и пришла к тебе с книжкой. Кстати, дядя Кэ-мин прислал за тобой Цуй-хуань, а я заставила ее взять что-нибудь и составить мне компанию.

— А я вас жду, барин. Господин Кэ-мин просил вас зайти к нему сразу же, как придете. Он тоже очень волнуется, — улыбнулась Цуй-хуань. Заметив запыленное лицо Цзюе-синя, она заботливо предложила: — Давайте я принесу вам тазик воды? Умоетесь. — И, не дожидаясь его согласия, отложила свою работу в сторону и прошла во внутреннюю комнату за тазом.

— Пожар уже потушили, Цзюе-синь? Сколько лавок сгорело? — поинтересовалась Шу-хуа, держа в руке закрытую книгу.

— Все сгорело. Боюсь, ни одной лавки не осталось, — покачал головой Цзюе-синь, устало опускаясь на стул.

— Удивительно! И почему это все свалилось вместе в один вечер? — невесело сказала Шу-хуа.

— Мама вернулась? — поинтересовался Цзюе-синь.

— Недавно Юань-чэн вернулся. Говорит, мама сегодня не вернется. Она опасается за бабушку, поэтому осталась там успокаивать ее.

— Хорошо. Ну, иди к себе, спи. Тебе ведь завтра с утра на занятия, — ласково вздохнул Цзюе-синь.

Шум чьих-то быстрых шагов помешал Шу-хуа ответить. Занавеси распахнулись, и в комнату вошли госпожа Ван и Чэнь итай с Цзюе-ши. Шу-хуа сразу скрылась в спальню. Цзюе-синь нахмурился и с трудом заставил себя встать и приветствовать женщин.

— Барин, вы взяли деньги, которые мы с госпожой Ван просили вас взять? — загадочно начала с места в карьер Чэнь итай, едва успев войти в комнату.

— Какие деньги? Я что-то не пойму, — удивился Цзюе-синь.

— Разве мы не просили вас сегодня взять из вашей конторы наши вклады? — с независимым видом спросила Чэнь итай.

— Я все-таки не понимаю, Чэнь итай. Когда вы говорили мне, чтобы взять деньги? — еще более изумился Цзюе-синь.

— Вы только послушайте, госпожа Ван, что он говорит! Мы ведь яснее ясного сказали. Вы ведь тоже были при этом. А у него пожар, видно, память отбил, — холодно усмехнулась старая наложница.

— Конечно, яснее ясного: сегодня нужно взять деньги обратно. С чего бы нам отказываться от своих слов?

Может быть, Цзюе-синь шутит? — с безразличным видом промолвила госпожа Ван.

Теперь Цзюе-синю стал ясен их замысел. Рассерженный этой мелкой интригой, он резко возразил:

— Тетя и вы, Чэнь итай! Я сегодня действительно не слышал от вас ничего подобного. Если бы вы сказали хоть слово — я немедленно взял бы деньги.

— Я не говорила? Да как у тебя язык поворачивается? — завопила, вся покраснев, Чэнь итай.

— Ну, зачем такие грубости, Чэнь итай? — вступила в спор госпожа Ван, обращаясь к Чэнь итай, но адресуя свои слова Цзюе-синю. — Что пользы ругаться? Делото ведь ясное: кто виноват, тот должен отвечать. Ведь мы про деньги говорили, что надо их взять? Говорили. Ну, конечно, Цзюе-синь забыл. Теперь, после пожара, их уже оттуда не возьмешь. А мне в конце месяца понадобятся деньги на расходы. Да и тебе без денег не обойтись. Так что уж попросим молодого барина придумать что-нибудь.

Цзюе-синю казалось, что какой-то острый нож поворачивается у него в сердце. Пытка эта была невыносима, но еще более невыносимым казались ему предстоящие оскорбления и обиды (а это он мог предвидеть). Он не мог сломить этих женщин, как не мог просить их о пощаде (зная к тому же, что это бесполезно). Он нуждался только в покое, только в том, чтобы с честью выйти из создавшегося положения. Он не понимал интриг и тем более беспринципного лавирования. В такие моменты он даже не мог собраться с мыслями. Поэтому, подавив в себе возмущение, он, наконец, прямо сказал им:

— Хорошо, тетя, хорошо, Чэнь итай, будем считать, что вы говорили; будем считать, что я забыл. Я вам выплачу — и покончим с этим. Вы, Чэнь итай, взяли двести юаней, и у вас оставалось еще триста; и у вас, тетя, сто. Послезавтра к вечеру я пришлю вам деньги, А сейчас давайте покончим с этим. — Он тоже раскраснелся и, закончив, крепко закусил губу, боясь, что расплачется в их присутствии. Цуй-хуань, которая давно уже принесла воду, подала ему отжатое полотенце. Он тщательно принялся вытирать лицо, не желая больше разговаривать с ними.

— Пойдем, Чэнь итай. Что понапрасну говорить, если он высказался так ясно, — произнесла госпожа Ван, хотя и довольным голосом, но не без иронии. — Ведь он, и верно, лишнее слово боится сказать. Подождем до послезавтра, когда деньги пришлет. — Обе еще раз смерили Цзюе-синя презрительным взглядом и, не попрощавшись, демонстративно вышли, уведя с собой Цзюе-ши.

Цзюе-синь проводил их взглядом. В этот момент из-за двери донесся их смех.

— Ну, что же, нападайте на меня все. Может, когда доведете меня до смерти, тогда успокоитесь, — раздраженно сказал он, возвращая полотенце Цуй-хуань.

— Зачем вы говорите такое, барин? — жалобно спросила Цуй-хуань. — Не стоит сердиться из-за этого.

Цзюе-синь удивленно, но внимательно посмотрел на девушку; чудесные глаза ее были полны слез, блестевших словно драгоценности. Это были глаза совсем другого человека. Цзюе-синь почувствовал, как в нем зарождается какое-то теплое чувство. Растроганный, он некоторое время не мог найти слов для ответа.

Из спальни выбежала Шу-хуа.

— Вот две ведьмы! — процедила она. — Как я жалею, что не могу надавать им пощечин. — И с нежностью упрекнула брата: — Слишком ты добр, Цзюе-синь. Ведь не потратил же ты их деньги! Почему же ты должен платить? Ведь их наглость так и лезет в глаза: узнали про пожар и давай здесь дурака валять, И ты опять попался на их удочку? Да я бы на твоем месте ни за что не платила. Пусть сами сходили бы в контору!

— Ты не понимаешь, Шу-хуа, — скорбно покачал головой Цзюе-синь с таким видом, будто его незаслуженно обидели. — Они на все способны. Это несчастье моей жизни, что я встретился с ними на своем жизненном пути. Что же я могу поделать?

— Не верю я в твои методы. Ну-ка, скажи, чего ты добился за эти несколько лет? Цзюе-минь и Цзюе-хой всегда говорили, что твой «принцип уважения» только вредит тебе самому и тем людям, которым ты симпатизируешь, — раздраженно спорила Шу-хуа.

Донеслись удары гонга — било одиннадцать часов. Тяжелые металлические звуки, словно предупреждающие о чем-то, оттенили смысл сказанного Шу-хуа: Цзюе-синь больше не мог защищаться.

Утром следующего дня Цзюе-синь отправился в торговые ряды. Паланкин пришлось остановить у перекрестка. У подъезда к торговым рядам было еще полно зевак, которые запрудили почти всю улицу. Цзюе-синь с трудом пробрался к подъезду, над которым по-прежнему вздымалась высокая надстройка, и заглянул внутрь, но ему удалось разглядеть только кучу черепков, щебня да закопченные, вот-вот грозившие рухнуть пролеты. Внутри можно было пройти только по одному проходу. Охранявший вход полицейский узнал Цзюе-синя и пропустил его внутрь.

Не прошел он и нескольких шагов, как в нос ему ударил удушливый запах гари и вонь. По мере того, как он пробирался вперед, отбрасывая ногой мешавшие куски черепицы и обломки кирпича, запах становился все резче. Отовсюду поднимался едкий, терпкий дымок. Кроме груд черепицы, ничего не было видно — всюду только черепки и ни одного помещения, даже части помещения, которое показалось бы ему знакомым. Кое-кто попадался ему навстречу (народу было немного) — это были главным образом знакомые приказчики лавок, что-то искавшие в грудах мусора. Некоторые кучи еще дымились, и их то и дело поливали водой из вёдер.

Да, это был конец. Он не мог найти даже следов своей конторы. Только двое-трое одиноких служителей беседовали о чем-то, стоя у кучи щебня и мусора — как раз в том месте, куда он приходил ежедневно, эти несколько лет. Побродив здесь немного, Цзюе-синь решительно направился к выходу.

Из торговых рядов Цзюе-синь отправился на дом к управляющему Хуану, чтобы обсудить меры возобновления деятельности, и застал там несколько сослуживцев. Разговор был недолог — собравшиеся не смогли принять никаких важных решений, кроме того, что условились ждать до внеочередного собрания пайщиков на следующей неделе.

Распрощавшись после завтрака, Цзюе-синь зашел в знакомую меняльную лавку. Он хотел выплатить госпоже Ван и Чэнь итай четыреста юаней, а наличных денег у него было недостаточно. Пришлось прибегнуть к кредиту. Но так как в этой лавке ему обычно с охотой ссужали деньги в кредит, вопрос о займе был улажен с полуслова.

Покончив с этим, Цзюе-синь направился в дом Чжоу. Тело Мэя только что уложили в гроб, и Цзюе-синю не удалось взглянуть на него еще раз. Гроб стоял во внутренней гостиной. Перед ним в траурном платье стояла на коленях горько рыдавшая жена. Рядом всхлипывала Юнь. Госпожа Чэнь, глаза которой покраснели и опухли, обсуждала с мужем и старшей сестрой вопрос об аренде помещения в «Чжэцзянском землячестве» для устройства «комнаты поминовения» на срок траура. Чжоу Бо-тао, увидев Цзюе-синя, тут же остановил его и попросил помочь.

Цзюе-синь пришел в дом Чжоу уже весь разбитый и теперь думал лишь о том, чтобы поскорее вернуться домой и отдохнуть. Но отказываться от поручения было неудобно; пришлось согласиться. Пока он был там, неожиданно появился Го-гуан. Пришлось посидеть и поболтать с ним. Только когда гость ушел, Цзюе-синь сел в свой паланкин и отправился в «Чжэцзянское землячество».

Закончив там переговоры, он снова вернулся в дом Чжоу, где увидел Цзюе-миня, беседующего с Юнь. Цзюе-синь сообщил старой госпоже Чжоу и остальным об удачном исходе переговоров. Чжоу Бо-тао хотел заставить его сделать еще что-то, но тут к Цзюе-синю обратился Цзюе-минь:

— Почему ты так плохо выглядишь? Ты нездоров? Шел бы ты домой отдохнуть.

Слова эти как-будто оказали какое-то магическое действие: Цзюе-синь вдруг почувствовал, что все его силы иссякли. Все горести как будто сразу нахлынули на него, ноги вдруг подкосились, тело потеряло устойчивость. Он нетвердо стоял на ногах и, казалось, вот-вот упадет.

— Что-то голова кружится, — в изнеможении произнес он, — как бы не заболеть. — И поспешил прислониться к столу; побелевшее лицо и серые губы говорили больше слов.

Это избавило Цзюе-синя от приставаний Чжоу Бо-тао. Старая госпожа Чжоу, госпожа Чэнь, госпожа Чжоу и остальные стали уговаривать его отправиться домой. Госпожа Чжоу приказала Цзюе-миню проводить брата.

Цзюе-миню тоже предоставили паланкин, и братья отправились домой вместе.

Когда они вернулись в особняк Гао, в первой гостиной не было ни души; казалось, они вступили в какую-то старую кумирню. Цзюе-синь оглянулся по сторонам и вдруг меланхолически произнес:

— Теперь тут и читать некому будет.

— И ты еще думаешь об этом? — с заботой в голосе упрекнул его Цзюе-минь. — Ты же еле на ногах держишься.

— Все теперь изменилось. Последнее время у меня такое ощущение, что никто из нас не знает, сколько мы еще проживем в этом доме. Боюсь, что рано или поздно семье Гао придет конец. Я каждый день вижу печальные признаки этого. — Цзюе-синь говорил как во сне, лицо его было печально и даже чуть-чуть испуганно.

— Как же не придет конец, если все бездельничают? — сердито сказал Цзюе-минь.

— Какой ты странный! Ну, как ты можешь думать так? Я тебя что-то не понимаю, — тихо произнес Цзюе-синь, испуганно глядя на брата.

Тот помолчал. Затем похлопал Цзюе-синя по плечу:

— Эх, брат, я вижу, ты все-таки утомился. Хватит разговоров. Пойдем-ка лучше, ты поспишь.

Цзюе-синь молча и послушно свернул в боковую дверь и пошел в дом. Во дворе было так же тихо. У ступенек правого флигеля стояло одинокое кресло. Вдоль каменной дорожки высились кусты; цветов на них уже не было. По дорожке прыгал одинокий воробей.

В своей комнате Цзюе-синь сразу грузно опустился на стул и тяжело вздохнул.

— Ты меня сегодня выручил. Спасибо, — поблагодарил он брата. — Я действительно страшно устал.

— По-моему, ты неправильно себя ведешь — тебе давно бы нужно отдохнуть, — в тон ему отвечал Цзюе-минь. Взглянув на брата, отдыхавшего с закрытыми глазами, он обнаружил, как сдал за последний год Цзюе-синь: на лбу уже наметились морщины, щеки ввалились, под глазами набрякли мешочки. «Что же так состарило его — такого молодого и жизнеспособного?» — не удержался Цзюе-минь от горькой мысли. И вдруг в лице Цзюе-синя ему почудились черты Мэя.

— Цзюе-синь! — позвал он испуганно и тревожно. Тот удивленно открыл глаза. — Так больше нельзя! — вырвалось у Цзюе-миня. — Ведь живя так, ты постепенно убиваешь сам себя!

— Я все эти годы жил так, — неопределенно ответил Цзюе-синь, сам не зная, что он хочет сказать этими словами.

— Не сердись на меня, брат, если я скажу прямо, что такая жизнь — не что иное, как бесполезная жертва, — попытался предостеречь его Цзюе-минь.

— Мне это все равно — лишь бы было хорошо другим, — перебил Цзюе-синь.

— Подумай, что хорошего ты сделал для других? Вот примеры: твоя жена, кузина Мэй, Хой, брат Мэй… — возразил Цзюе-минь, думавший лишь о том, чтобы рассеять заблуждения старшего брата, и забывая, как он может ранить его своими словами.

— Не надо больше, — умоляюще махнул рукой Цзюе-синь, неожиданно меняясь в лице.

Цзюе-минь заметил страдания брата и уже раскаивался: конечно, не следовало мучить брата таким разговором в такое время. Сейчас брату больше нужен был отдых, з не волнение. И уже другим тоном Цзюе-минь принялся успокаивать брата:

— Все-таки ты ляг отдохнуть, Цзюе-синь. Я больше не буду надоедать тебе.

Цзюе-синь помолчал и, опираясь руками о стол, с видимым усилием приподнялся.

— Хорошо, — кивнул он и собирался пойти в спальню. Неожиданно занавеси дверей раздвинулись и появился Цинь-сун.

— Старший барин, — почтительно обратился Цинь-сун к Цзюе-синю, — Господин Кэ-ань послал меня узнать, продали ли вы уже акции. Если почему либо не продали, то дайте их мне, а я отнесу их господину.

— Какие еще акции, когда все сгорело? — сердито пробормотал Цзюе-минь и обратился к Цинь-суну: — Возвращайся и скажи дяде, что все акции вчера…

Но Цзюе-синь не дал ему докончить.

— Цинь-сун, — быстро перебил он брата, — вернись, справься о здоровье дяди и скажи, что акции я еще не продал и завтра же принесу. Пусть он не беспокоится.

Получив утвердительный ответ, Цинь-сун что-то буркнул, не слишком заботясь об этикете, но, уходя, бросил подозрительный взгляд на Цзюе-миня, так и не поняв, что у того на уме.

Цзюе-минь вне себя от гнева во все глаза смотрел, как уходит слуга и, не выдержав, обрушился на Цзюе-синя:

— Почему ты не дал мне высказаться прямо? Твоя доброта переходит все границы! Ведь ясно же, что все сгорело! Что ты ему дашь?

— У меня есть на три тысячи акций, которые остались мне от отца. Верну дяде Кэ-аню тысячу — и все. Кстати, эти акции сейчас не в цене.

— В цене или не в цене — вопрос не в этом. Ясно, что он охотится за твоими. Ты совсем не обязан платить, если все сгорело, — возмутился Цзюе-минь.

— Нельзя не платить. Дядя вчера сам видел, как я запирал их в секретер. Я же выходил вместе с ним. Конечно, он знает про пожар и прислал за мной только затем, чтобы заставить меня платить.

— Не знаю, хватит ли у тебя денег, если ты каждому платить будешь, — недовольно произнес Цзюе-минь.

— Истрачу на выплату все деньги — и для меня конец. — В голосе Цзюе-синя было только отчаяние — ни намека на протест.

В день траура по Мэю Цзюе-синь с утра отправился в Чжэцзянское землячество кое в чем помочь. В этот день он был сравнительно спокоен, но общее горе и жалобные причитания молодой вдовы Мэя (облаченная в холщовые одежды, она рыдала перед гробом, распластавшись на циновке в комнате поминовения) вызвали у него невыразимую скорбь. Потом, когда Юнь рассказала ему о том, что вдова Мэя целыми днями плачет и отказывается от еды, он подумал, что эта цветущая женщина буквально за несколько дней превратилась в тень, и на сердце у него стало еще тяжелее. Несмотря на все свое сострадание, он на сей раз ничем не мог помочь. Единственное, что он мог сделать, — это попытаться вместе с Юнь утешить вдову Мэя. Однако он и сам понимал, что в таком деле слова утешения бессильны. Они не могут возвратить вдове ее молодого мужа. Они не могут изменить ее жизнь, не могут облегчить ей боль одиночества, на которое она обречена навсегда. Они не могут вернуть ей жизнь. Семья Чжоу так и останется семьей Чжоу, Чжоу Бо-тао так и останется Чжоу Бо-тао. Ничто не изменится, до тех пор пока в будущем не рухнет все.

Цзюе-синь понял (вернее, осознал) безнадежность ее положения, и это явилось для него жестоким ударом. Он сам стоит почти на краю гибели. И что же он видит? Еще более непроглядный мрак, еще более безысходные страдания. Никакого успокоения, ни крупицы счастья, никаких надежд. Впереди — только надвигающаяся гибель. Все эти годы он шаг за шагом приближался к этой грани.

Он до конца испил чашу страданий, думал, что, жертвуя собой, он поможет другим, верил, что наступит день, когда он обретет покой. Но теперь пелена вдруг спала с его глаз. Все предстало перед его взором в своем истинном свете. Это было трагическое крушение последних иллюзий, жестокое пробуждение. В его памяти всплыли слова Цзюе-миня: «Ты погубил себя и загубил других!» Бессильный подавить это воспоминание, он спрятал его в тайниках сердца, и оно терзало его душу. Но ни единым стоном он не выдал своих душевных мук. Теперь он осознал свои ошибки. Их было так много! На его лице все видели следы страданий, но никто не знал, что происходит в его душе.

Вечером, когда они собирались покидать землячество, когда паланкины были уже поданы и они ожидали только, пока вдова Мэя переоденется, та вдруг вышла из комнаты поминовения в своем прежнем неуклюжем холщовом одеянии и, упав на колени перед Цзюе-синем, склонила голову в земном поклоне: «Благодарю тебя, Цзюе-синь». Растерявшийся Цзюе-синь поспешно поклонился в ответ. Вдова Мэя, поднявшись с колен, проговорила:

— И на этот раз все устроилось благодаря твоим заботам. В загробном мире Мэй будет благодарен тебе. — Не выдержав, она уронила голову на стол и горько зарыдала.

Подошли Юнь, Фэн-сао и Цуй-фэн и принялись утешать ее. Судорожные рыдания сотрясали тело молодой женщины. Она, казалось, поняла, что, кроме права на слезы, у нее не осталось ничего. И она не хотела так легко отказаться от этого права. Ее рыдания ранили истерзанную душу Цзюе-синя. Он лучше всех понимал, что значат эти рыдания. Он слышал в них голос смерти. Он знал, что на этот раз смерть не удовлетворится одной жертвой, оборвутся две молодые жизни. Вдова Мэя неизбежно последует за своим мужем. Так предопределено этой чудовищной системой. Раньше Цзюе-синь никогда не испытывал больших сомнений. Теперь же он вдруг вспомнил лаконичную фразу: «Людоедская этика».

У кого-нибудь другого эта мысль, возможно, вызвала бы прилив мужества. Ему же она причинила еще более горькие страдания. В этой жизни на его долю, казалось, выпадали одни несчастья.

Цзюе-синь проводил Юнь, вдову Мэя и других в дом Чжоу. Сам он задержался там лишь на короткое мгновение: его страшили эти лица. Не дожидаясь госпожи Чжоу, он под каким-то предлогом распрощался и ушел один.

Вернувшись домой, он увидел перед залом два паланкина с подвешенными сзади яркими бумажными фонарями. Он узнал их: это были паланкины Ло Цзин-тина и Ван Юнь-бо. Ошеломленный Цзюе-синь расспросил Су-фу, разговаривавшего с носильщиками, и узнал от него, что болезнь Кэ-мина снова обострилась. Сердце его сжалось. Он поспешно вошел внутрь.

Поравнявшись с окнами Цзюе-миня, он увидел идущих ему навстречу Ло Цзин-тина и Ван Юнь-бо в сопровождении Цзюе-ина. Оба врача были хорошо знакомы Цзюе-синю. Они с улыбкой приветствовали его. Он вернулся, чтобы проводить их и спросить о здоровье Кэ-мина (видя, что оба врача выходят вместе, он догадался, что дядя в тяжелом состоянии). Ло Цзин-тин, нахмурившись, озабоченно ответил:

— У Вашего дяди какая-то странная болезнь. Он уже почти выздоровел, как вдруг, неизвестно отчего, ему опять стало хуже. Причину болезни мы еще не установили. Кажется, от потрясения. Мы с коллегой Юнем устроили консилиум и решили пока прописать ему лекарство для пробы. Посмотрим, поможет ли. Завтра все выяснится. Господин Цзюе-синь, будьте так добры, попросите вашу тетушку быть сегодня вечером внимательнее.

Слова доктора ошеломили Цзюе-синя, тяжелым камнем легли ему на сердце. У него не хватало мужества подумать о дальнейшем. Когда врачи уселись в паланкины, он вместе с Цзюе-ином пошел в дом. Расспросив Цзюе-ина о приступе болезни у дяди, он узнал, что часа два тому назад, когда Кэ-мин читал в кабинете, к нему пришли Кэ-ань и Кэ-дин. Произошел короткий разговор, который, кажется, очень рассердил Кэ-мина. После их ухода он снова принялся за чтение, но вдруг у него пошла горлом темная кровь. Крови вышло очень много, Кэ-мин весь вспотел и тут же потерял сознание. И только минут через сорок пять пришел в себя. Госпожа Чжан, страшно взволнованная, послала сразу за двумя врачами. Врачи проверили пульс, но не могли установить болезнь.

Войдя с Цзюе-ином в спальню дяди, Цзюе-синь увидел Кэ-мина, лежащего в глубоком забытьи на кровати, полузакрытой пологом. У кровати на кушетке сидела госпожа Чжан. Напротив, у шкафа, стояла Цуй-хуань. У стол а на стуле, дремал, подперев рукой щеку, Цзюе-жэнь. Думая, что Кэ-мин спит, Цзюе-синь на цыпочках осторожно подошел к тетке.

— Т-с-с, заснул, — шепотом предупредила госпожа Чжан.

Не успел Цзюе-синь ответить, как Кэ-мин закашлялся и позвал:

— Жена!

Госпожа Чжан торопливо подошла к кровати, наклонилась и ласково опросила:

— Проснулся? Что тебе?

Кэ-мин открыл глаза и слабым голосом спросил:

— Кто пришел?

— Цзюе-синь. Он уже вернулся и пришел проведать тебя, — ответила жена.

— Вот кстати. Пусть подойдет. — Кэ-мин сделал движение головой. Лицо его оживилось.

Обернувшись, госпожа Чжан поманила Цзюе-синя.

— Дядя, вам лучше? — наклонился над кроватью Цзюе-синь. Глядя на это изможденное, пожелтевшее лицо, он чувствовал, как слезы подступают к горлу.

— Ты тоже устал. Вид у тебя неважный. По-моему, тебе тоже следует отдохнуть. Хорошо еще, что сейчас ты не ходишь на службу, — с трудом вымолвил Кэ-мин, и в его голосе прозвучала забота.

— Я не устал, — только и смог выдавить из себя Цзюе-синь. Он опустил голову, не желая, чтобы Кэ-мин видел его слезы.

— Долго я тебя ждал. Теперь ты здесь. Я хочу поговорить с тобой, — продолжал Кэ-мин.

— По-моему, тебе лучше поспать. Завтра поговоришь. Ты еще слишком слаб, и разговаривать тебе вредно, — поспешно вмешалась жена. Она боялась, что долгий разговор повредит здоровью мужа.

— Дядя, постарайтесь уснуть. Я завтра вас навещу. Завтра и скажете, — поддержал тетку Цзюе-синь, понимавший ее правоту и тоже обеспокоенный состоянием Кэ-мина.

— Жена, откинь полог, — не отвечая им, распорядился Кэ-мин. Госпожа Чжан покорно подошла и откинула свисавший полог. Кэ-мин удовлетворенно произнес: — Так светлее.

— Ты все-таки постарайся уснуть. Ты болен и должен беречь себя, — озабоченно сказала госпожа Чжан.

— Ничего, — покачал головой Кэ-мин и снова приказал ей: — Позови Цзюе-ина и Цзюе-жэня. Я хочу с ними поговорить.

Предчувствие надвигающегося несчастья сжало сердце госпожи Чжан. Но она поспешила выполнить распоряжение мужа. Цзюе-ин и Цзюе-жэнь были тут же в комнате, и она подозвала их.

При виде сыновей Кэ-мин удовлетворенно кивнул головой и через силу улыбнулся им:

— Вы, озорники, целыми днями бьете баклуши?

Госпожа Чжан, видя, что мальчики, ничего не понимая, стоят у кровати, подтолкнула их:

— Скорее поприветствуйте папу. Папа так любит вас! Больной, и то о вас вспомнил.

Цзюе-ин и Цзюе-жэнь почти в один голос машинально воскликнули:

— Здравствуй, папа. — На лицах обоих застыло безразличие. Сонное выражение еще не сошло с лица Цзюе-жэня.

Мгновение Кэ-мин смотрел на своих детей с любовью и жалостью. Но вдруг на его лице появилось выражение разочарования, и он отвел глаза. Он снова посмотрел на жену, потом на Цзюе-синя и сказал:

— Цзюе-синь, не уходи. Я хочу с тобой поговорить. У меня есть к тебе просьба…

Вдруг в комнату, покачиваясь, вошла Тан-сао со свертком лекарств и сказала:

— Госпожа, я принесла лекарства.

Госпожа Чжан хотела было вскрыть сверток и проверить содержимое, но Кэ-мин остановил ее:

— Не надо. Послушай, что я скажу.

— Я хочу посмотреть лекарства, а Тан-сао сходит приготовить их. Тебе нужно побыстрее принять лекарства, — возбужденно возразила госпожа Чжан.

— Не спеши. Я сам знаю — от этого лекарства пользы ни на грош. Мою болезнь нельзя вылечить, — горько усмехнулся Кэ-мин. Но, увидев слезы на лице жены, не выдержал и добавил: — Ладно, иди. Посмотришь лекарства и возвращайся послушать.

Госпожа Чжан подошла к столу, вскрыла сверток, проверила каждый пакетик и, отдав Тан-сао, послала ее на кухню готовить лекарства, а сама вернулась к кровати.

— Цзюе-синь, на этот раз мне уж, видно, не встать. Я очень беспокоюсь. С моей смертью придет конец нашему дому. Недавно Кэ-ань и Кэ-дин поругались со мной. Они хотят продать дом. Говорят, мол, уже нашли покупателя. Какой-то командир дивизии предлагает восемьдесят тысяч юаней. Я, конечно, не согласился, и они не осмелятся сделать это. Но как только я умру, они поставят на своем. Главой семьи станет Кэ-ань, и что будет тогда с семьей? На жену надежда слабая. От Цзюе-ина и Цзюе-жэня и подавно нечего ожидать. Их бабушка уже слишком стара, а у дядей своих забот хватит. Умру я, кто о них позаботится? Цзюе-синь, я знаю тебя, на тебя можно положиться. Я поручаю их тебе. Ты безусловно оправдаешь мое доверие. За всей семьей уследить невозможно. Но если сохранить одну-две ветви, и то можно считать, что мы не осквернили памяти предков. Это я могу поручить только тебе. Помоги мне, и я даже в лучшем мире буду благодарен тебе.

Кэ-мин решительно произнес эту тираду. Говорил он медленно, но его никто не прерывал, да и сам он ни разу не закашлялся, ни разу не остановился. На его лице было написано страдание, но ни слезинки не выкатилось из его глаз. Произнеся последние слова, он вдруг повернул голову и приказал Цзюе-ину и Цзюе-жэню:

— Как, вы еще не кланяетесь старшему брату? Ах вы олухи! Только и знаете, что целыми днями безобразничаете. А вот придет время — и куска хлеба не будет. На колени перед старшим братом! Просите его, чтобы он заботился о вас.

Слезы лились из глаз Цзюе-синя. Госпожа Чжан плакала, прикрыв глаза платком. Цуй-хуань, низко опустив голову, тоже плакала, стоя у стола. Лицо Цзюе-ина стало серьезным. Но Цзюе-жэнь все еще клевал носом. Госпожа Чжан, услышав, как муж велел Цзюе-ину с братом кланяться Цзюе-синю, не выдержала, бросилась на диван и разрыдалась.

— Дядя, не надо, — сквозь слезы протестовал Цзюе-синь, услышав повеление кланяться ему. — Я исполню вашу волю. Дядя, вы лучше отдохните. Не нужно думать об этом. Наша семья не может остаться без вас. Вы не должны покидать нас, — голос Цзюе-синя прерывался. Его горе, казалось, превосходило горе Кэ-мина. Не задумываясь, он взвалил на плечи непосильную ношу.

— Раз ты согласен, я могу быть спокоен, — облегченно произнес Кэ-мин. Видя, что его сыновья по-прежнему стоят у кровати, он еще раз прикрикнул на них: — Вы все еще не кланяетесь? Это же ради вашего собственного блага.

Только после нескольких понуканий мальчики послушались отца и отвесили Цзюе-синю земной поклон. Когда они подняли головы, лица их по-прежнему ничего не выражали. Цзюе-синь же, поклонившись в ответ, не сдержал слез.

— Позовите Цуй-хуань, — велел Кэ-мин сыновьям.

Цуй-хуань со слезами на глазах приблизилась к кровати. Увидя ее, Кэ-мин приказал:

— Ты тоже кланяйся молодому барину.

Цуй-хуань изумленно смотрела на Кэ-мина. Ей казалось, что она ослышалась.

— Цуй-хуань, ты разве не слышала, что отец велит тебе кланяться? — смешался Цзюе-ин.

Цзюе-синь, стоя перед Цуй-хуань, нерешительно сложил ладони и тоже поклонился. Он не знал, какие еще распоряжения последуют от Кэ-мина. Госпожа Чжая поднялась с кушетки, подошла к кровати и остановилась перед Цуй-хуань. Блестящими от слез глазами она смотрела на Кэ-мина, догадываясь, что хочет сказать муж.

— Это желание твоей тети, — обратился Кэ-мин к Цзюе-синю. Он перевел взгляд на жену — та слегка наклонила голову. — Я тоже согласен. Я всегда беспокоился за тебя. Твоя покойная жена не оставила тебе детей. Мы советовали тебе жениться вторично, но ты все не соглашался. После, моей смерти некому будет позаботиться о тебе. У тебя нет матери, а мачеха не может по-настоящему проявлять о тебе заботу. Цуй-хуань хорошая. Твоей тете она очень нравится. Она уже много раз просила меня отдать Цуй-хуань тебе. Вот кончится срок твоего траура — и бери ее к себе наложницей в дом. По крайней мере будет кому обслуживать тебя и ухаживать за тобой. А там, глядишь, и дети пойдут. И род твоего отца не угаснет. Да и я выполню свой долг перед твоим отцом. На мой взгляд, из всего вашего поколения только ты один настоящий человек. Цзюе-хой — вольнодумец, ему на семью наплевать, а Цзюе-минь сейчас тоже стал бунтовщиком. Боюсь, что им придется хватить горя на чужбине. О Цзюе-ине и младших говорить нечего. Все они бестолочь. Надежда всей семьи только на тебя. Твой дед и твой отец из другого мира с надеждой смотрят на тебя. Цзюе-синь, я ухожу в лучший мир. Береги себя. Запомни, что я говорил тебе. — Из его глаз выкатилось несколько слезинок.

Цзюе-синь растроганно кивал головой. Слова Кэ-мина были для него полной неожиданностью. Но он был не в силах отвергнуть заботу человека, стоящего на краю могилы. Он взглянул на Цуй-хуань, которая, закрыв лицо руками, беззвучно плакала (она слышала слова Кэ-мина, и для нее они не были неожиданностью. И хотя в этот момент волнение побороло в ней стыд, а в сердце было больше печали, чем радости, на душе у нее стало легче). Цзюе-синь не мог сказать, что принесет ему этот «дар» Кэ-мина — радость или страдания. Он не задумывался над этим, да и некогда ему было думать. Как бы то ни было, он покорно принял его, так же, как принимал и все другое (только потом, придя домой и спокойно обдумав все, он почувствовал некоторое утешение).

Вошла Хэ-сао с банкой дымящегося лекарства в одной руке и с чашкой в другой. Она поставила чашку на стол, наполнила ее лекарством и удалилась.

Госпожа Чжан, утирая глаза, подошла к столу, взяла чашку и легонько подула. Вслед за ней к столу подошла Цуй-хуань, тоже вытирая платком слезы.

Кэ-мин, видя, что лекарство готово, прекратил разговор. Заметив вдруг Цзюе-жэня, дремавшего за столом, он махнул рукой ему и Цзюе-ину:

— Сейчас вам здесь делать нечего. Отправляйтесь спать. Завтра вставайте пораньше и сразу же марш в библиотеку заниматься.

Мальчики, которые только этого и ждали, тотчас же с довольным видом торопливо попрощались с отцом и выскользнули за дверь.

Госпожа Чжан с лекарством в руках подошла к постели больного. Цзюе-синь помог ей приподнять Кэ-мина, и тот из рук жены выпил почти всю чашку. Госпожа Чжан отдала чашку Цуй-хуань. Они вдвоем с Цзюе-синем, поддерживая больного, опустили его на подушки. Кэ-мин сам вытер губы и реденькую бородку. Он неподвижным взглядом смотрел на жену.

— Теперь тебе нужно поспать, — умоляющим голосом проговорила госпожа Чжан.

— Ты так добра ко мне, — взволнованно вздохнул Кэ-мин, — мне еще нужно сказать кое-что Цзюе-синю, но это можно и завтра сделать. — Он устало закрыл глаза. Опустившись на колени, госпожа Чжан осторожно укрыла мужа одеялом. Кэ-мин вдруг снова открыл глаза, посмотрел на жену, страдальчески улыбнулся: — Я еще вспомнил. Когда будешь писать письмо Шу-ин, напиши, что я больше не сержусь на нее. Пусть возвращается домой.

— Не надо больше об этом. Выздоровеешь — все уладишь. Я завтра же напишу, — сквозь слезы произнесла обрадованная и опечаленная госпожа Чжан.

— Меня совесть мучает, что я к тебе так плохо относился все эти годы, — сокрушенно промолвил Кэ-мин. Глаза его медленно закрылись. Он не увидел страдальческих слез жены.

Цзюе-синь ушел только тогда, когда Кэ-мин заснул. Дома он неожиданно застал ожидавшую его госпожу Шэнь. Она сидела на вращающемся стуле и беседовала с Хэ-сао, стоявшей у письменного стола. Увидев Цзюе-синя, тетка воскликнула:

— А, вот и ты, наконец! А я тебя заждалась. Я хочу кое о чем посоветоваться с тобой. — По ее лицу блуждала скорбная улыбка. Цзюе-синь, не знавший, что происходит с теткой, только почтительно поздоровался. Мысли его витали где-то далеко. Хэ-сао, почувствовав себя лишней, вышла.

— Я на этой неделе уезжаю, — госпожа Шэнь успела произнести только эту фразу, как Цзюе-синь огорченно перебил ее:

— Вы и вправду уезжаете, тетя? Почему так скоро? Как же вы одна поедете?

— Именно поэтому я и пришла поговорить с тобой. Я хочу попросить у вас на несколько месяцев Юань-чэна. Он будет меня сопровождать, а потом вместе со мной вернется. По-моему, Юань-чэн надежный и расторопный слуга. С ним мне будет легче в дороге.

— Но ведь сейчас проезд нелегок. Мне кажется, вам лучше подождать с отъездом. Прошу вас еще раз хорошенько обдумать, — заботливо сказал Цзюе-синь.

Госпожа Шэнь страдальчески вздохнула:

— Я не могу здесь оставаться. У меня сердце разрывается. Я не могу больше видеть эти лица. Хоть и трудно в дороге, но все же лучше, чем здесь.

— Тетя, вы, наверное, все еще думаете о Шу-чжэнь, поэтому у вас так тяжело на сердце. Я думаю, пройдет немного времени, вы постепенно забудете об этом несчастье и успокоитесь, — участливо уговаривал Цзюе-синь.

— У тебя доброе сердце, Цзюе-синь, — взволнованная до глубины души, проговорила госпожа Шэнь. — Я к вам всем так плохо относилась, но ты совсем не помнишь зла, — И покаянно продолжала: — Во всем я виню только себя. Я сама накликала на себя беду. Я знаю, что жизни у меня с твоим дядей Кэ-дином не будет. А теперь у меня и дочери нет. Сегодня Кэ-дин говорил мне о продаже дома. Они с Кэ-анем уже и покупателя нашли. Только Кэ-мин не согласен, но они говорят, что он недолго протянет. Только он умрет — и можно продать дом. На каждую семью придется по двадцать тысяч юаней. Они тогда смогут взять еще по две-три наложницы. Мне просто страшно слышать об этом! Лучше умереть. Поэтому мне нужно побыстрее уехать. Мой старший брат тоже хочет, чтобы я скорее уезжала. Отложишь поездку, там и зима наступит. А в холода дорогой еще больше измучаешься. — Словно осенняя туча набежала на ее лицо, на которое почти не падал свет лампы, и оно казалось таким изможденным, будто много лет солнечные лучи не касались его.

Эти слова проникли в самую душу Цзюе-синя. Он прекрасно понимал, что госпожа Шэнь ничуть не преувеличивает. Каждое слово тяжелым камнем ложилось ему на сердце. Тетка, наконец, умолкла. Цзюе-синь задыхался от сжимавшей его сердце боли. Он с состраданием смотрел на безжизненное лицо тетки. С трудом переборов себя, Цзюе-синь испустил глубокий вздох, вернее стон. Бессильный удержать госпожу Шэнь, он только сочувственно промолвил:

— Хорошо, тетя, поезжайте. Я понимаю ваше положение. Насчет Юань-чэна можете не беспокоиться. Я сейчас скажу матери, позову Юань-чэна, прикажу ему собираться, и дело с концом.

— Твоя мать еще не пришла. Я только что у нее была, — сказала госпожа Шэнь.

— Она скоро придет. Она возражать не будет. Вы, тетя, можете быть спокойны, — сердечно отвечал Цзюе-синь.

— Большое тебе спасибо, Цзюе-синь, — с прежней страдальческой улыбкой поблагодарила госпожа Шэнь.

— Не стоит благодарности, тетя. Мне еще никогда не приходилось оказать вам какую-нибудь услугу, — скромно отвечал Цзюе-синь.

Госпожа Шэнь покачала головой, невыразимая мука вылилась в глубокий вздох:

— Я боюсь вспоминать о минувшем. Не могу поверить, что уже больше месяца прошло с тех пор, как не стало моей доченьки. Она все время стоит у меня перед глазами. — Госпожа Шэнь поднесла к глазам платок.

Цзюе-синь молча сидел у стола. Душа его была полна скорби. Горе, казалось, наполняло комнату, тяжелым грузом давило на него. Он не думал о будущем, не видел впереди ни малейшего проблеска. В его душу закрался страх. Тиканье маятника в задней комнате усиливало этот страх. Стрекот цикад за окном плачем отдавался з его сердце. Госпожа Шэнь, уронив голову на грудь, сгорбившись, словно дряхлая старуха, сидела у письменного стола. Она отсутствующим взором уставилась на окно, словно надеялась увидеть там душу своей умершей дочери. Эта изможденная женщина была воплощением горя и страданий. Страх овладел Цзюе-синем. Он чувствовал, как тысячи острых игл медленно вонзаются в сердце. Стиснув зубы, он пытался побороть эту безграничную боль. Он ни от кого не ждал помощи.

Вдруг в проходе послышались торопливые шаги. Занавеси распахнулись, и запыхавшаяся Цуй-хуань вбежала в комнату. Дрожащим, плачущим, испуганным голосом она крикнула:

— Барин Цзюе-синь, старый барин Кэ-мин скончался!

И в это же мгновение снаружи раздался суровый, словно предвещающий несчастье, гонг третьей стражи. В этот вечер он казался особенно звучным, особенно страшным.

«Кончено!» — слышалось Цзюе-синю в ударах гонга.

46

В намеченный заранее день госпожа Шэнь в сопровождении Чунь-лань и Юань-чэна тронулась в путь. До лодки ее провожали Цзюе-синь, Цзюе-минь и Цинь. Когда джонка отчалила, они все еще стояли на берегу и смотрели, как лодочник, орудуя шестом, направляет лодку на середину реки.

— Вот так же два года тому назад я проводил Цзюе-хоя, — полупечально, полузавистливо проронил Цзюе-минь, указывая на удаляющуюся джонку.

— Я думаю, настанет день, когда и мы на такой же лодке уедем из этого города, — с легким волнением проговорила Цинь.

— Неплохо бы уехать. Здесь уже не осталось ничего, что могло бы удержать нас, — вздохнул Цзюе-синь, — Но я не могу уехать. На мои плечи легло еще одно бремя.

— Ты сам взвалил его на себя. Зачем ты согласился, если знаешь, что оно тебе явно не под силу? — мягко упрекнул Цзюе-минь. Лодка в это время повернула, и им был виден только ее силуэт.

Цзюе-синь, нахмурившись, печально ответил:

— Как я мог отказаться от поручения, которое дал мне дядя на смертном одре? Ничего, что мне придется немного потерпеть.

Джонка скрылась из вида. Цинь махнула рукой и прошептала:

— Счастливого пути. — Эти слова еще больше разбередили израненное сердце Цзюе-синя.

— Цзюе-синь, почему ты не направишь свое самопожертвование на серьезные дела? — с досадой произнес Цзюе-минь.

Желтый листок медленно опустился на плечо Цзюе-синя. Цзюе-синь снял его и бросил в воду. Листок коснулся воды, его подхватило течение, и он затерялся среди тысяч своих собратьев. Не отвечая брату, Цзюе-синь вздохнул:

— Вот и опять осень. Она пугает меня. Я боюсь смотреть, как один за другим опадают листья. Я вспоминаю слова одного человека: моя жизнь тоже подошла к своей осени, и наступило время, когда падают листья.

— Цзюе-синь, пойдем домой. Паланкины ждут нас наверху, — ласково обратилась к нему Цинь.

— Давайте еще постоим немного. Здесь так тихо, — с грустью вымолвил Цзюе-синь.

— Цзюе-синь, что это ты заговорил об осени? Тебе ведь еще и тридцати нет. Ты молод и полон энергии, — неодобрительно заметил Цзюе-минь. Голос его звучал сильно и молодо.

— Ты не понимаешь, что я стар душой. В моей душе уже настала осень, — упрямо повторил Цзюе-синь. Он чувствовал, что душа его похожа на это серое, безрадостное небо, а жизнь — на стоящее рядом дерево, с которого облетели почти все листья. Он снял другой, упавший ему на руку лист и добавил: — Последние три-четыре года, я это хорошо помню, были сплошной осенью.

— Цзюе-синь, ты разве забыл, что за осенью приходит весна. Вечной осени не бывает, — с ободряющей улыбкой утешала Цинь.

Цзюе-синь задумался, бросил листок в воду и тихо вздохнул:

— Но опавшие листья уже не зазеленеют вновь.

— Цзюе-синь, ты опять не понял. Разве на следующий год деревья не покроются зеленой листвой? — улыбнулась Цинь.

Цзюе-синь задумчиво стоял несколько минут и затем ответил:

— Но это будут уже не те листья.

— А разве дерево живет не ради новых листьев? — возразила Цинь. Ее лицо просветлело от улыбки. — Я что-то ни разу не видела, чтобы дерево погибало из-за опавших листьев и не расцветало в следующем году.

Цзюе-синь слегка улыбнулся и уклонился от ответа:

— Нет, Цинь, тебя не переговоришь.

Все это время Цзюе-минь не вмешивался в разговор Цинь с братом. Он чувствовал правоту Цинь и предоставлял ей самой спорить с Цзюе-синем. Теперь же он не выдержал:

— Цзюе-синь, ты опять уклоняешься. Это не праздный вопрос. Тебе стоит подумать над словами Цинь.

— Тебе-то сейчас хорошо. После смерти дяди Кэ-мина некому уже больше опекать тебя. Сейчас ты можешь делать все, что захочешь. А я? Мои руки связаны еще крепче. Я даже пошевелиться не могу, — прорвало вдруг Цзюе-синя. Глаза его покраснели.

— Тебя никто не связывал, ты сам связал себя. Захочешь, так пошевельнешься. Вот только если ты сам не хочешь двигаться, тут уж ничего не сделаешь, — уверенно заявил Цзюе-минь.

Цзюе-синь, не отвечая прямо, покачал головой:

— Куда уж мне до тебя! У вас у всех есть выход. Был пожар, — а через несколько дней еженедельник ваш снова вышел. У меня нет такого мужества, как у вас. — Он вздохнул и, опустив голову, снял с себя уже третий листок и, с горечью сказав: «Пойдемте», бросил его в воду.

— Мне кажется, Цзюе-синь, тебя одурманила удушливая атмосфера старой семьи, — с жалостью произнес Цзюе-минь.

— Может быть, наступит день, когда и я избавлюсь от этого дурмана, — неожиданно ответил со вздохом Цзюе-синь. Повернувшись, он зашагал к лестнице.

Цзюе-минь и Цинь шли сзади. Цинь шепнула на ухо Цзюе-миню:

— Цзюе-синь за последнее время пережил большие потрясения. Не нужно огорчать его, а то он и вовсе расстроится.

— Мне кажется, он поймет. Со смертью дяди Кэ-мина у него исчезла последняя опора. Под конец он начал рассуждать здраво, — воодушевленно прошептал Цзюе-минь.

Они поднялись по лестнице и свернули в улицу. Тут их ждали паланкины. Они уселись. Носильщики, крякнув, подняли паланкины и быстрым шагом понесли их по оживленным улицам.

Подъехав к дому, они вышли из паланкинов во внутреннем дворике у зала. В зале, превращенном в комнату отпевания, в два ряда сидели восемь монахов и, как дети, зубрившие урок, монотонно читали псалом «Цзиньганцзин»[29], постукивая деревянными рыбками. Братья и сестра пошли через открытую боковую дверь, в среднюю комнату, где стоял гроб с телом Кэ-мина.

По обеим сторонам прохода, выложенного каменными плитами, стояли вазы со свежими хризантемами. У цветов разговаривали Шу-хуа и Ци-ся. В левом дворике Цзюе-ин в траурной одежде, нагнувшись, играл с Цзюе-цюнем и Цзюе-ши в «пристенок». Малыши Цзюе-сянь и Цзюе-жэнь завистливо наблюдали со стороны, изредка вскрикивая. На крыльце левого флигеля, на плетеном стуле, разодетая в новое платье, сидела Си-эр с Цзюе-хуа на руках. Кэ-дин, стоявший рядом, склонившись над сыном, которому еще не было года, забавлял его.

Шу-хуа, увидя вошедших Цзюе-синя, Цзюе-миня и Цинь, бросилась им навстречу. Ее первыми словами были:

— Тетя Шэнь уехала? — Это был излишний вопрос, но она только этими словами могла выразить свои чувства.

— Мы подождали, пока лодка не скрылась, — нежным, тихим голосом отвечала Цинь.

— Не везет мне. Пропустила сегодня урок, чтобы успеть проводить ее, но и тут опоздала, — сокрушалась Шу-хуа.

— Какие вы все-таки странные. С чего это вы сразу подобрели к тете Шэнь? — печально произнес Цзюе-синь.

— Я только теперь поняла, что она несчастнее всех в нашем доме. Я больше не питаю к ней зла, — откровенно ответила Шу-хуа. И вдруг, повернувшись, указала на Кэ-дина и Си-эр: — Смотрите. А они веселятся.

— Нельзя сказать, чтобы дядя Кэ-дин был отзывчивым человеком, жена уехала, а он и не подумал проводить, — хмуро заметила Цинь.

— А кто у нас в семье отзывчивый? — с возмущением возразил Цзюе-минь, — тетя жнет, что посеяла. Если бы она чуточку лучше относилась к Шу-чжэнь, разве дело окончилось бы так печально? Прямо диву даешься: человек не понимает, что он не должен делать последнего шага, а когда этот последний шаг сделан — то слишком поздно.

— Ты, Цзюе-минь, забываешь, что есть еще немало людей, которые заблуждаются до самой смерти, — вмешалась Шу-хуа. Она сказала это без всякой задней мысли, не подозревая даже, как ошеломляюще подействовали ее слова на Цзюе-синя.

— Замолчи, сюда идет Кэ-дин, — тихонько сказала Цинь, дотронувшись до плеча Шу-хуа.

— Вероятно, он собирается расспросить, как уехала тетя, — предположил Цзюе-синь. Все замолчали и, ожидая, когда к ним подойдет Кэ-дин, сделали вид будто рассматривают хризантемы.

Кэ-дин приблизился и, ни словом ни упоминая о жене, громко произнес:

— Цзюе-синь, я слышал, что ты против продажи дома. Так ли это? И почему?

Этот неожиданный вопрос застал Цзюе-синя врасплох. Он испуганно уставился на дядю, покраснел и не вымолвил ни слова. И только когда взволнованный Цзюе-минь толкнул его, он растерянно спросил:

— Откуда вы это взяли, дядя?

Кэ-дин с презрением посмотрел на Цзюе-синя и сказал угрожающе:

— Я полагаю, один ты не решишься протестовать, тебе должно быть известно: теперь главой дома стал Кэ-ань. Против его воли никто идти не может. Денег у всех не хватает, семья теперь стала не такая уж большая, к чему нам такой большой дом? Чем раньше продадим, тем лучше для всех нас. Это дело возьмет на себя Кэ-ань, он глава дома — ему и карты в руки.

Лицо Цзюе-синя от гнева из красного сделалось белым. Цзюе-минь не выдержал и холодно заметил:

— Какой же тут глава дома, когда и дом-то на продажу идет?

— Что?! — Кэ-дин изменился в лице и повысил голос.

— Я говорю, что если глава умеет только продавать дома, то, право же, нам незачем затруднять дядюшку Кэ-аня, — вызывающе ответил Цзюе-минь.

— Ты смеешь задевать Кэ-аня? — угрожающе произнес раскрасневшийся Кэ-дин.

— Никого я не задеваю. Вы сообщили о том, что глава семьи займется продажей дома, а я сказал лишь несколько слов, — спокойно ответил Цзюе-минь.

— Значит, ты против продажи дома? Почему?

— Продадите вы дом или нет — меня это мало касается. Не я тратил деньги на постройку. Но я знаю, дедушка был против этого, и в его завещании это ясно сказано. — Цзюе-минь говорил уже с некоторой издевкой в голосе.

— Ты насмехаешься над нами? Ладно, погоди, придет Кэ-ань, я еще с тобой рассчитаюсь! — Кэ-дину оставалось лишь браниться.

Наблюдая за происходящим, Цзюе-синь и удивлялся, и тревожился, и возмущался, и боялся. Он старался заставить Цзюе-миня прекратить спор и вместе с тем почтительно уговаривал Кэ-дина. Но ни слова его, ни жесты не оказывали ни малейшего действия. Цинь и Шу-хуа молча стояли рядом и не мешали Цзюе-миню говорить, уверенные, что он, конечно, сумеет постоять за себя.

Цзюе-минь не слушал предостережений брата, нерешительность которого вызывала у него лишь раздражение. «Ты так боишься скандалов, а я нарочно подолью масла в огонь!» — подумал он и издевательски крикнул в ответ Кэ-дину:

— Лучше всего еще и Чжан Би-сю позвать.

— Цзюе-минь! — полуумоляюще, полуповелительно воскликнул Цзюе-синь.

— Осторожнее, Цзюе-минь! Не думай, что Кэ-ань позволит над собой смеяться. — Кэ-дин все еще пытался угрожать.

— Э, да не дядюшка ли Кэ-ань сюда приближается? Что же вы не позовете его? — сказал вызывающе Цзюе-минь, увидев входящего с самодовольным видом Кэ-аня.

— Ну, подожди! — вне себя от ярости вскричал Кэ-дин и заторопился навстречу брату. Затем еще обернулся и сказал уверенно: — Смотри, не убеги.

— Уходи, Цзюе-минь! Ты уйдешь, я попрошу у них прощения и все уладится, — в панике уговаривал брата Цзюе-синь, не знавший, что предпринять и всего боявшийся.

— Почему я должен уходить? Что они мне сделают? — запальчиво ответил Цзюе-минь.

— Ты затеваешь большой скандал. И, по-моему, пора бы тебе переделать свой характер, — волновался Цзюе-синь.

Цзюе-минь внезапно нахмурился и сердито сказал:

— С таким характером я на свет родился, и ты меня не переделаешь. Я еще отца и мать ничем не опозорил. Не вмешивайся в мои дела.

Услышав эту отповедь брата, Цзюе-синь в смущении опустил голову и не решился больше произнести ни слова. Горько было у него на душе. Сожаление болью сжало его сердце. Он понял теперь, что был неправ. Что в конце концов сделал он сам, чтобы быть достойным покойных родителей?

— Цзюе-минь! — тихо предупредила брата Цинь, взглядом давая ему понять, что он не должен строго судить Цзюе-синя. Цзюе-минь сдержал гнев, заставил себя улыбнуться сестре и кивнул.

Но Кэ-дин уже подошел к ним вместе с Кэ-анем. Гордо скрестив руки на груди, Кэ-дин сказал:

— Ну, Цзюе-минь, дядя пришел, говори!

— О чем говорить? — прикинулся непонимающим Цзюе-минь.

— Разве только, что ты не насмехался над дядей Кэ-анем?

— Я уже говорил, что ни над кем не насмехаюсь.

В этот момент мимо пробегали Цзюе-ин, Цзюе-цюнь и другие ребятишки. Услышав шум, они окружили спорящих.

Между тем Кэ-дин стоял на своем:

— Ты смеялся над Кэ-анем и утверждал, что он не может быть главой семьи!

— Я вообще не знаю, при чем тут глава семьи, — по-прежнему хладнокровно заявил Цзюе-минь.

— Ты ругал нас за то, что мы хотим продать дом.

— Дом строил дедушка, он был против продажи дома, а я тут ни при чем.

— Не отнекивайся, ты еще упомянул Чжан Би-сю!

— Чжан Би-сю — известный певец. Как же не упомянуть его? — вызывающе отвечал Цзюе-минь.

— Цзюе-минь, я прошу тебя замолчать! — вмешался Цзюе-синь. Лицо выражало страдание, словно ему нанесли горькую обиду. Цзюе-минь не обратил внимания на слова Цзюе-синя. Этим воспользовался Кэ-ань.

— Ты еще говоришь о Чжан Би-сю! Я, мать твою… — Кэ-ань вдруг почернел от ярости и разразился потоком брани. Не помня себя, он замахнулся и дал Цзюе-миню пощечину. Вокруг заволновались. Некоторые сочувствовали Цзюе-миню, другие испугались гнева Кэ-аня, кое-кто втайне радовался.

«Все кончено!» — в ужасе подумал Цзюе-синь. Словно черная туча покрыла лицо Цзюе-миня. Только глаза сверкали. Он спокойно, но с силой сжал иссохшую руку Кэ-аня и сказал:

— Выбирайте слова, дядя, мама в комнате. Посмотрим, что вы ей сделаете. — В его словах слышались достоинство и гнев.

В хилом теле Кэ-аня совсем не было сил. Опиум, придававший ему бодрость, перестал действовать. Энергичный отпор Цзюе-миня показался ему громом среди ясного неба. Кэ-ань, поняв, что в минуту ярости наговорил бог знает чего и дал Цзюе-миню козырь в руки, начал заикаться и не смог ничего ответить.

— Теперь другие времена, дядюшка, придется поменьше драться, да и не мешает сначала разобраться, в чем дело, а потом пускать в ход руки. Так можно невзначай и поплатиться, — сказал насмешливо Цзюе-минь, с презрением отпуская руку Кэ-аня.

— Ты вздумал поучать меня! С каких это пор дядя не может поколотить племянника? — продолжал ругаться весь красный Кэ-ань. Он продолжал браниться, но руки поднять не решался и умерил свой пыл.

— Я не слышал, что дядя имеет право обзывать племянника последними словами да поминать его мать, — холодно отпарировал Цзюе-минь.

— Ты еще будешь со мной препираться? Нахальный сопляк! — Кэ-ань не удержался, затопал ногами и вновь начал площадно ругаться.

— Дядя, Цзюе-минь молод и многого не понимает, не сердитесь, не ставьте себя на одну доску с ним, пожалуйста идите к себе, а я поговорю с братом, — униженно молил перепуганный Цзюе-синь, стараясь остановить Кэ-аня. Он боялся одного, как бы скандал не разросся, он жаждал тишины и покоя, он до сих пор еще верил в возможность мирного разрешения спора.

Услышав примирительный тон Цзюе-синя, Кэ-ань вновь разошелся:

— Нет. Я еще заставлю его поклониться мне в ноги в зале предков и попросить прощения. Сукин сын! Чтоб тебе…

— Видите, вы опять бранитесь, дядя! Кто же в конце концов из нас… — Цзюе-минь не докончил, его остановил умоляющий, но настойчивый голос брата:

— Цзюе-минь! Опять?

Поведение брата выводило Цзюе-миня из себя еще больше, чем слова Кэ-аня. Он не в состоянии был дольше сдерживаться и, сердито оттолкнув Цзюе-синя, закричал:

— И ты еще меня уговариваешь! Ни на грош собственного достоинства! Ты позволил, чтобы из тебя козла отпущения сделали, мать и отца позоришь и еще мне указываешь!

Цзюе-синь закрыл лицо руками, опустил голову и отступил на несколько шагов. Слова брата больно ранили его. Он получил заслуженную кару. Жгучий стыд и раскаяние мучили Цзюе-синя, сдавливали голову, тело, душу. Его прежние убеждения исчезли. Он не мог возразить Цзюе-миню, только сейчас он понял, как много правды было в словах брата. Он действительно вел себя позорно. Собственно говоря, сейчас ему следовало бы уйти, но он даже в этот момент заботился о Цзюе-мине. Он хотел знать, чем кончится схватка и продолжал стоять возле брата. Цинь считала, что Цзюе-минь слишком резок; она знала, как его слова отзовутся в душе Цзюе-синя. Ей было немного жаль Цзюе-синя; подойдя к нему, она шепнула несколько успокоительных слов. Отповедь Цзюе-миня брату и его гнев произвели на всех присутствующих глубокое впечатление. Кэ-ань и Кэ-дин явно отступили. И, конечно, Цзюе-минь не захотел упустить такой случай.

— Дядя Кэ-ань, одна моя мать в доме, другая в могиле, мой отец был вашим старшим братом, ничем не провинился перед вами. За что же вы теперь поносите его сына? Вы только что говорили об извинениях — так вот вам и придётся сегодня на коленях молить о прощении перед духом моего отца. Я заставлю вас попросить извинения и у моей матери. — Оттеснив Цзюе-синя, Цзюе-минь с решительным выражением лица, схватив своей сильной рукой Кэ-аня за плечо, словно провинившемуся мальчишке, бросал эти безжалостные слова ему в лицо.

Такой оборот дела для всех оказался неожиданным. Никто не мог знать, как накипело на душе у Цзюе-миня. Его тяжелые, как камни, слова несколько напугали всех. Кэ-ань словно получил внезапный удар; опиум почти перестал действовать, и он, стоя лицом к лицу с Цзюе-минем, не знал, что предпринять. Об извинениях уже не было речи, но он пытался еще оправдываться:

— Я не оскорбил твою мать.

— Не оскорбили? Трижды вы сделали это, а теперь отнекиваетесь. Все слышали. Ну как, пойдете извиняться? — усмехнулся Цзюе-минь. Он понимал, что подрезал крылья Кэ-аню. Однако ему хотелось до конца перед всеми унизить дядю, чтобы этот самодовольный глава семьи не решился больше никого терроризировать.

— Ну и сказал. А что ты мне сделаешь, мать твою… — расходился Кэ-ань и не мог удержаться от ругательств.

— Если вы скажете еще хоть одно слово о моей матери, я надаю вам пощечин, дядя! Я заставлю вас извиниться перед мамой. И посмотрю, как это вы увильнете при всех; — наступал Цзюе-минь на своего противника.

Вокруг было тихо, никто не решался вмешиваться. Госпожа Ван и Чэнь итай тоже стояли в толпе; обе они не произнесли ни слова.

— Ни за что не пойду! — сопротивлялся Кэ-ань.

Но Цзюе-минь не отступал:

— Придется пойти! Вы же первый заговорили об извинениях. Так вот — когда вы извинитесь перед моими родителями, тогда и я извинюсь.

— Отпусти руку! — Кэ-ань сделал вид, что хочет зевнуть, а сам в это время собирался с силами. Но тут же добавил устало: — Мне пора идти.

— Уже уходите, дядя? Ведь Кэ-дин звал вас рассчитаться со мной, — издевался Цзюе-минь.

— Мне с тобой мало радости рассчитываться, рассчитаюсь с твоим старшим братом! — вмешался Кэ-дин.

— Не выйдет, старший брат тут ни при чем, не думайте, что если Цзюе-синь слаб, так вам удастся обидеть его, придет время, и он заговорит по-другому. — Цзюе-минь, не церемонясь, грозил старшему поколению. — Не надейтесь, дядюшки, что я испугаюсь вас, в нашей семье теперь никто никем не командует — нет таких прав!

Цзюе-минь заметил, что Кэ-ань то бледнеет, то краснеет, вид у него был жалкий, лицо напоминало маску комика в старом театре. Кэ-ань смотрел в землю, он не мог выдержать сверкающего взгляда племянника и как-то весь обмяк. Цзюе-минь с отвращением поглядел на Кэ-аня, усмехнулся и продолжал едко:

— Вас проняло, однако, вон как переполошились. А ведь, по правде говоря, и у меня нет времени на ваши извинения. — Он, наконец, отпустил руку Кэ-аня, но, увидев, что тот сдвинулся с места и выпятил грудь, поспешил вновь захватить инициативу: — Вы своего не добьетесь! Думаете, я не знаю ваших планов? Да я вас насквозь вижу, ваши грязные делишки со служанками мне хорошо известны. С проститутками знаетесь, с артистами путаетесь, опиум курите. Скажете, не так? И у вас еще хватает наглости передо мной тут благородных люден разыгрывать? Почему Шу-чжэнь в колодец бросилась? А вы, ее отец, что сделали? Не попытались спасти ее, а убежали в свой притон. В жизни своей не видел таких бессердечных людей! Об этикете и церемониях толкуете, других в непочтительности обвиняете. Вот вы-то и есть отступник от этикета! Вы деда со света сжили, дядю Кэ-мина замучили. Когда он болел, вы приставали к нему с продажей дома, утверждали, что он один хочет все заграбастать. Это все вы сделали. Теперь вы только и думаете, как разделаться с дедовским домом. А вы помните, что сказано в его завещании? О приличиях говорите, а сами по дедушке не то что три года, и год траура не проносили, а уже взяли себе в дом служанку и прижили с ней ребенка. Скажите, вы сделали в жизни что-нибудь хорошее, человеческое? Что вы оставили нам в наследство? Каждый из вас мнит себя главой семьи! Никогда еще глава семьи Гао не ронял себя так! Чему вы нас научите? — Развратничать с проститутками, заводить наложниц, развращать служанок, соблазнять нянек? Или вы покажете нам, как ловко можно продать землю, имущество и дом? Жаль, что у нас только этот дом. Ладно, хватит и этого! Я знаю, что дом все равно не удержать. Что ж — продавайте! Дома не будет — и семьи не будет, все разойдутся по своим дорогам. Главенствуйте тогда над своими семьями! Что касается общего имущества, которое еще осталось, так можете им подавиться. Жить за счет отцов не очень славное занятие: в один прекрасный день ничего не останется. Я не пойду по вашим стопам и буду жить своим трудом. Знать не хочу никакого главы семьи! Я знаю только себя и только себе буду подчиняться!

Цзюе-минь говорил с невиданным мужеством, изливал весь свой справедливый гнев, говорил грубо и не позволял им прервать себя. В его голосе слышалась покоряющая сила. Все, что он говорил, было правдой, известной каждому, в его обвинениях не было ни грана лжи. Никто на свете не мог бы опровергнуть его слов, возразить ему. В его словах, в позе чувствовалась неудержимая энергия. Он резко отличался от людей, с которыми боролся. Они не понимали его, а значит, и не могли укротить его. Они молча слушали, надеясь найти в словах Цзюе-миня какую-нибудь лазейку, опору, за которую можно было бы ухватиться. Но вот он кончил свою речь, пренебрежительно взглянул на них и уже другим тоном обратился к Шу-хуа:

— Пойдем, сестра. — А те, уничтоженные им, могли лишь бросать вслед ненавидящие взгляды, не решаясь даже выкрикнуть ругательства.

Цзюе-минь и Шу-хуа направились в комнаты Цзюе-синя. Опозоренные Кэ-ань и Кэ-дин остолбенело стояли на месте, не в силах даже шелохнуться. Они переглянулись, но не знали, что предпринять. В душе Кэ-ань корил брата, считал что Кэ-дин виноват в его позоре. В это время подошли госпожа Ван и Чэнь-Итай.

— Кэ-ань, — обратилась госпожа Ван к мужу, — ты так и не рассчитался с Цзюе-синем?

Кэ-ань поднял голову: Цзюе-синь все еще стоял у вазона с цветами и, наклонившись к Цинь, о чем-то беседовал с ней. Кэ-ань понял, что можно что-то сделать и бодро направился к Цзюе-синю; он надеялся спасти свой престиж.

— Ты слышал, Цзюе-синь, что тут говорил твой братец? Он молод и глуп, я не стал ему перечить. Но он твой младший брат, и ты отвечаешь за него, — раздраженно бросал Кэ-ань в лицо Цзюе-синю.

— Да, твой брат оскорбил старших, придется устроить семейный суд, — поддержал Кэ-дин.

— Дядя Кэ-дин, дядя Кэ-ань, как же теперь быть? — горестно откликнулся Цзюе-синь.

— Как быть? Пойди позови брата, и пусть он при всех извинится передо мной, а потом ты поручись, что впредь ничего подобного не произойдет и что Цзюе-минь будет мне подчиняться, — решительно требовал Кэ-ань.

— Нет, этого мало! Ты сам и твоя мать должны извиниться. Да отколотите хорошенько Цзюе-миня, — угрожающе добавила госпожа Ван.

Цзюе-синь не мог больше вынести этого, они довели его до предела. Теперь ему оставалось или повести против них борьбу, или погибнуть. Но погибать ему не хотелось Озлобленный до крайности, он поднял голову и просто сказал:

— Я этого не сделаю.

— Не сделаешь? Придется! — Кэ-ань словно плюнул этими словами в лицо Цзюе-синю.

— А какой семейный суд будет судить дядю Кэ-аня за то, что он гнусными словами оскорблял мою мать? — нахмурился Цзюе-синь.

Кэ-ань, Кэ-дин и госпожа Ван от удивления не могли вымолвить ни слова. Вот уж чего они не предвидели! Они считали, что слишком хорошо знают Цзюе-синя, думали, что могут вертеть им как угодно. Но теперь самый слабовольный человек заговорил решительно.

— Не будь обидчивым, Цзюе-синь. Господин Кэ-ань совсем не хотел оскорбить твою мать, эти слова он сказал нечаянно, в запальчивости, — вступилась Чэнь итай за Кэ-аня.

— Нечаянно или нарочно — с меня довольно! — прерывающимся голосом перебил ее Цзюе-синь. — Я заплатил по вашим вкладам, выкупил ваши акции, купил гроб для вашей служанки, заплатил за то, что из колодца вытащили труп вашей дочери, а вы разбили семью и хотите погубить меня? Вы свели в могилу мою жену, выгнали моего брата, и вам все мало? Я не боюсь вас, мне недолго осталось жить, от судьбы не уйдешь, но я рассчитаюсь с вами!

Больше я не желаю позорить память родителей, — и, не обращая на них внимания, Цзюе-синь повернулся и взбежал по ступенькам. Боясь, что он сделает что-нибудь необдуманное, Цинь побежала за ним. Цзюе-синь, увидев ее, замедлил шаги и, еле сдерживая рыдания, пошел к себе, сопровождаемый сестрой.

В своей комнате он увидел Цзюе-миня и Шу-хуа и сразу сказал:

— Брат, сестра, я больше не буду козлом отпущения.

Сев на стул и не вытирая струившихся из глаз слез, он опустил голову на письменный стол и горько зарыдал.

— Цзюе-синь! — участливо позвала Цинь. Цзюе-синь не ответил.

— Ничего, пусть поплачет немножко, — остановил ее Цзюе-минь. — Ведь ты говорила только что, что не может быть вечной осени. Осень, кажется, близится к концу, — помолчав, добавил он.

Цинь взволнованно посмотрела на Цзюе-миня и понимающе кивнула.

В это время быстрой походкой вошла Цуй-хуань. Цинь, глядя на ее расстроенное лицо, ласково сказала:

— Цуй-хуань, подай барину умыться.

ЭПИЛОГ

Казалось бы, здесь автор может отложить перо. Те читатели, которые любят в романах благополучную развязку, будут, конечно, разочарованы. Найдутся и такие, которые возразят: «Ведь история семьи Гао еще не закончена!» Но, дорогие читатели, согласитесь, что не имеет конца и сама жизнь. И люди, исполненные жизненных сил, то есть те, жизнь которых наполнена богатым содержанием, могут прожить долго и совершить многое.

Что же касается семьи Гао, то я могу сообщить вам о ней еще кое-что. Я приведу здесь отрывок из письма Цзюе-синя его брату Цзюе-хою (письмо написано осенью следующего года):

«…я опять много месяцев не писал тебе. Каждый день все собирался написать, но был так занят с утра до вечера, что до письма буквально не доходили руки. И сейчас, когда выдалась свободная минутка, я чувствую необходимость поговорить с тобой о наших «семейных событиях».

С продажей дома хлопотали. более полугода. (После смерти дяди Кэ-мина в доме почти каждый день происходили удивительные дела. Про Цзюе-миня я тебе уже писал в общих чертах. Не могу без грусти вспоминать о нем, так что не буду больше распространяться на эту тему.) Кэ-дин и Кэ-ань без конца хлопотали, вели переговоры, и, в общем, можно считать, что дом продали удачно. Благодаря посредничеству НН за него получили с одной важной персоны восемьдесят две тысячи юаней. Эту сумму четыре семьи, а вместе с ней и я (на сей раз я как «продолжатель рода», был облагодетельствован) поделили на пять частей: на каждую семью пришлось по 16 тысяч 400 юаней. Кроме того, общая земля, а также несколько картин и другие вещи, оставшиеся после раздела семьи в позапрошлом году, теперь были окончательно разделены. Таким образом, можно считать, что наша большая семья больше не существует. Зимними и осенними жертвоприношениями управляет пока что дядя Кэ-ань и во время церемоний все наши идут с поклоном в его дом. Он хочет быть главой семьи, но никто не обращает на него внимания, и у него теперь остается лишь эта капля власти.

С тех пор как наша семья, семья Гао, больше не существует, перестали существовать и богатства и честь семьи, созданные дедом. Удивительным образом распалась наша многочисленная семья! Когда все разъезжались, то как будто радовались, никому не жаль было расставаться. Мы дольше всех оставались в старом доме, да и то лишь потому, что не могли найти подходящего нового дома. В то время я в одиночестве часто гулял по дедушкиному саду, вспоминая прошлое и предаваясь грустным размышлениям. Теперь мы переселились в отдельный новый дом неподалеку от старшей тети. Тетя Чжан также живет недалеко отсюда, мы часто видимся с обеими, и наши отношения стали более теплыми, чем прежде.

После того как мы переехали, наша жизнь стала веселее, наш распорядок дня изменился. Мы рано встаем, но рано ложимся. Завтракаем в десять часов, обедаем в четыре, ужинаем рано; едим все покупное. Хотя стол не очень изысканный, аппетит у всех неплохой. Живем мирно, никаких споров не бывает.

Слуг у нас теперь немного: один повар — старый Ян, которого мы наняли недавно; Су-фу еще с нами. Служат у нас и три старушки: Чжан-сао, Хэ-сао и Хуан-ма (Хуан-ма хотела вернуться домой, но она так долго живет у нас, и мы так любим ее, что уговорили остаться). Привратником у нас Сюй-бин, тот же, что был в старом доме. Кроме того, у нас в доме есть собака Янцзы. В прошлом месяце приезжал отец Ци-ся взять дочь обратно в деревню. Говорил, что ее мать при смерти; не знаю, правда это или нет. Все-таки она очень добрый человек и с Шу-хуа их водой было не разлить. Когда она уезжала, все трое: она сама, Шу-хуа и Цуй-хуань плакали. Ци-ся обещала приехать снова. Носильщиков паланкина мы рассчитали, но так как из дому мы выходим редко, то особых неудобств это нам не причиняет.

Шу-хуа после поступления в колледж стала старательной и все экзамены сдает очень хорошо. Во время летних каникул она была очень прилежна. Теперь начались занятия, и она каждый день весело отправляется с книжками в колледж.

На улицах появляется все больше стриженых женщин. С тех пор как в прошлом письме Шу-ин сообщила, что она остригла косы, Цинь и Шу-хуа очень обрадовались, долго совещались и, наконец, вчера, получив общее согласие, тоже остриглись. Вы с Шу-ин, конечно, с удовольствием узнаете об этом.

Цзюе-минь и Цинь о своих делах напишут тебе сами, так что я о них распространяться не буду. В прошлом месяце состоялась официальная помолвка, процедура была очень простая. Такая помолвка в семье Гао — дело небывалое. На этот раз все было сделано с согласия и при поддержке тети Чжан, а на болтовню посторонних мы не обращали внимания. Свадьба будет, наверно, в конце года. Цзюе-минь думает после свадьбы уехать с женой из нашего города, собирается в Цзядин — преподавать в какой-нибудь школе, или в Пекин — работать в газете, но это пока еще планы, он сам окончательно не решил. Он твердо заявляет, что будет жить своим трудом. Я не хочу отговаривать его. У них в еженедельнике дела идут неплохо. Я заходил как-то в новое помещение редакции, хотя о них и бродят всякие нелепые слухи, но, кроме того двухнедельного запрета, власти ничего не предпринимали. Друг Цзюе-миня, Фан Цзи-шунь, был арестован во время студенческих волнений, через месяц его выпустили. Но я думаю, что это уже известно.

Мать чувствует себя хорошо, настроение у нее бодрое, вот, правда, за эти несколько дней она переволновалась из-за дел дяди Бо-тао. После смерти Мэя дядя стал еще более странным. Недавно он под тем предлогом, что тетушка давно не рожает, а в семье Чжоу нет мужчин, купил в наложницы девушку по имени Лю, а ей всего шестнадцать лет — совсем глупышка. С тех пор в семье Чжоу начался еще большой разлад. Еще нет двух месяцев как Лю пришла в дом, а дядя с теткой уже бранились раз двадцать. Когда уж ссоры все границы переходят, бабушка посылает за матерью — мирить их. Бабушкино здоровье теперь не то, что прежде. Юнь в общем живет прилично. Тетя Чэнь очень заботится о ней, тетушка понимает, в чем дело. Судьба сестры Хой и жены Мэя нагнала на нее страху. Поэтому, хотя Юнь уже девятнадцать лет, она все еще непросватана. Как-то тетя расспрашивала меня о Шу-хуа, по-моему у нее есть намерение отдать Юнь в школу. У Юнь доброе сердце, она много помогала жене Мэя, и они подружились. Характер у жены Мэя изменился, она стала мягче относиться к людям, всегда печальна, почти всегда сидит дома и читает. Юнь часто заходит к ней побеседовать.

Тетушка Шэнь в прошлом месяце однажды возвратилась домой, но, увидев, что дядя Кэ-дин ввел Ли Бай-и в свой новый дом, где он живет вместе с Си-эр, и десяти дней не прожила. Узнала, что дядя распродал всю землю, не стерпела, крепко с ним поругалась и вернулась в Сюй-фу. Юань-чэн все еще служит ей. Вчера пришло от нее письмо, пишет, что благополучно добралась к своему брату. Тетя, вернувшись в этот раз, ходила за город на могилу Шу-чжэнь, теперь она часто вспоминает Шу-чжэнь. Вот уж поистине если бы заранее знать, что будет потом, то мы бы поступали по-иному.

Кэ-дин очень пристрастился к опиуму, не меньше, чем Кэ-ань. У Кэ-аня два дома: один — с тетей Ван, другой — с Чжан Би-сю. Деньги у него рекой текут, но придет время, когда они спустят все до нитки. Я тревожусь за них. Кэ-ань не позволяет Цзюе-жэню и другим детям ходить в школу, он лишь нанял им учителя для чтения классических книг. Словом, дело обстоит так же, как в старом доме. Однако с тех пор, как три месяца назад умерла Чэнь итай и Цзюе-ши вернулся к Кэ-аню, имущество его немного увеличилось.

Тетушка Чжан живет недалеко от нас. Умирая, дядя Кэ-мин просил меня заботиться о его семье, поэтому я часто бываю у них. Тетя часто пишет Шу-ин, так что про них ты все знаешь. Тетя очень беспокоится о Шу-ин, так как она не может сразу вернуться домой. Попроси Шу-ин писать почаще, успокоить тетю. Цзюе-ин поступил в этом году в частную школу, но прилежанием не отличается, а почти так же, как раньше, гоняет голубей, разводит золотых рыбок, ловит сверчков и так далее. Хотя тетя постоянно воспитывает его, но это мало помогает. Ему уже семнадцать лет, но он не умней Цзюе-цюня. Цзюе-цюнь пошел в начальную школу, он молодец, очень послушный, только вот слабоват здоровьем.

Теперь о себе. Я — неудачливый отпрыск нашего рода. Лет мне уже немало, а образования нет, способностями не отличаюсь, ремеслу, которое давало бы мне заработок, не обучился и принужден существовать на средства, оставленные мне предками. С тех пор как мы ушли из старого дома, для меня наступили спокойные дни. Торговые ряды хотя сейчас и отстраиваются, но я отказался от должности. Иногда хожу к родственникам, но чаще всего сижу дома и читаю. Моя комната в новом доме просторная и светлая, из окна я вижу сосны и персиковые деревья, растущие во дворе, пейзаж замечательный, я превратил эту комнату в свою читальню. Светлое окно, чистый столик — очень удобно читать. Я знаю, что я человек никчемный и не могу подобно тебе и Цзюе-миню мечтать о великих делах, я теперь надеюсь лишь сделать что-нибудь не бесполезное для людей, насладиться немного тихим счастьем, не делать зла — вот и все. Я сознаю свои прошлые ошибки, но они были слишком серьезны, и их следы нельзя уничтожить сразу. Поэтому я прямо-таки не решаюсь ответить на твой совет, который ты мне дал в прошлом письме. Но я по-прежнему прошу тебя бранить меня почаще. Помни о том, что ты мой брат и не бросай меня из-за того, что от меня нет никакого толку. К тому же во мне не умерло стремление к движению вперед. Каждый день я. помимо своих занятий, учу читать и писать Цуй-хуань. Ежедневно я задаю ей урок. Я знаю, ты недоволен, что я, выполняя последнюю просьбу Кэ-мина, приютил Цуй-хуань. Но я действительно привязался к ней и она ко мне, я не мог ошибиться в этом. В нашем доме нет наложниц, она хорошая девушка, и я отношусь к ней, как к жене. Я пока не собираюсь вторично жениться, хотя все советуют мне это, и что же тут невозможного, если я выбрал себе человека по душе. В прошлом письме ты возражал против этого, но ты совершенно неправильно понял меня, и я был очень огорчен. К счастью, Шу-ин думает иначе. Цзюе-минь раньше тоже не одобрял моего поступка, но, поверь мне, увидел, что я не собираюсь делать из Цуй-хуань, наложницу, и понял меня. Я надеюсь, что и ты поймешь. Не решался раньше писать тебе об этом, так как боялся твоего гнева, характер у тебя вспыльчивый. Теперь тебе, наверно, легче понять меня. Еще добавлю, что она теперь единственное мое утешение и поддержка. Она подружилась с матерью, с Шу-хуа и с Цинь. Цзюе-минь тоже относится к ней неплохо. Даже старшая тетя хвалит ее. Я верю, что ты, когда приедешь, тоже полюбишь ее и будешь относиться к ней, как к жене брата.

Когда прочтешь это письмо, дай его Шу-ин. Я собирался написать ей отдельно, но не думал, что напишу тебе так много. Если сейчас начинать второе письмо, то сегодня уже не успею отправить. Сейчас воспользуюсь тем, что Су-фу собирается к Бин Шэн-жуну за рисом, и попрошу его отправить письмо заказным. Пока кончаю. Шу-ин напишу на днях. Цуй-хуань и Шу-хуа тоже пишут ей. Вероятно, в следующий раз можно будет послать».

Так писал Цзюе-синь…

Найдутся читатели, которые с удивлением спросят: можно ли считать Цзюе-синя человеком, исполненным жизненных сил? Я с уверенностью отвечу: конечно, нет. Что будет с ним дальше — этого я не могу предсказать. Куда придет человек, можно сказать, лишь зная его путь. Если он шел прямо на север, то не может прийти на юг. Если читатель интересуется судьбой Цзюе-синя, пусть вспомнит его собственные слова: «Мое сердце не умерло, оно стремится вперед». Поверим, что слова эти искренни.

Не хочу больше утомлять читателей.

Ба Цзинь. Осень.

Перевод с китайского МУДРОВА Б. Г.

Государственное издательство

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

МОСКВА 1957

Редактор С.Хохлова

Художник М.Большаков

Худож. редактор Г.Кудрявцев

Техн. редактор Ф.Артемьева

Корректоры А. Сабадаш и Г.Фальк

Сдано в набор 18/VIII-56 г. Подписано к печати 11/II-57 г.

Бумага 84Х108 1/32 - 10 печ. л. 27.0 усл. печ л. 28,55 уч. — изд. л.

Тираж 9000 экз.

Заказ № 707. Цена 10 р.

Гослитиздат Москва-66, Ново-Басманная, 19.

Книжно-журнальная фабрика Главиздата

Министерства культуры УССР

Киев, ул. Боровского, 24

Примечания

1

Лишу — «деловое письмо» (название одного из стилей начертания иероглифов).

2

«Воспоминание о старине в Нанкине».

3

Непереводимая игра слов: в слово «ямочки» входит иероглиф, обозначающий вино.

4

Цзи-коулин — застольная игра, в которой играющие составляют трудно произносимые фразы из почти одинаково звучащих слогов.

5

Озеро Сиху — озеро в городе Ханчжоу, одно из живописнейших мест в Китае.

6

Эллен Кэй (1849–1926) — шведская писательница-педагог, активный участник женского освободительного движения.

7

Иосано Акико — японская писательница и общественный деятель конца XIX — начала XX века.

8

Танская эпоха (618–907) — период расцвета китайской классической поэзии.

9

«Лицзи» — «Книга этикета», одна из книг конфуцианского «пятикнижия».

10

Чжунцзы — треугольнички из сладкого риса.

11

Лукавый сановник — персонаж старого китайского театра.

12

Цинь-гуй — министр-предатель времен императора Гао-цзуна (1127–1163). Имя его стало нарицательным.

13

Янь-сун — сановник-предатель времен Минской династии (1368–1644).

14

Иероглиф «ван» («князь») пишется на лбу у детей во время празднеств как символ храбрости и от «дурного глаза».

15

Грушевый сад — название сада, в котором при танском императоре Мин-ди обучались актеры. Отсюда актеров стали называть «детьми грушевого сада».

16

У, Восточная Цзинь, Сун, Ци, Лян, Чэн (приблизительно 300–600 гг.).

17

«Чуньцю» — летопись «Весна и осень»; ее приписывают Конфуцию.

18

«Луньюй» — изречения Конфуция и его учеников. Самоусовершенствование, наведение порядка в семье, управление уделом (государством) — конфуцианские догмы, изложенные в этой книге.

19

Искажение старого изречения: «Из десяти тысяч добродетелей первая — уважение к родителям, из десяти тысяч пороков первый — разврат».

20

Шаосинское вино — лучший сорт вина.

21

Сона — музыкальный инструмент.

22

Красные деньги — жертвенные бумажные деньги, которые сжигают во время похоронного обряда.

23

Сладкая роса — по буддийской религии, напиток богов.

24

Один из обрядов на Новый год и в праздник осени в память умерших.

25

По старым китайским обычаям, женщина, покинутая мужем, должна «перейти мост», то есть уйти из дому.

26

Куайцзы — палочки для еды.

27

Коварный министр — персонаж классического театра.

28

Дуйлянь — парные полоски бумаги с надписями (обычно изречения, афоризмы, пожелания и т. д.).

29

«Цзиньганцзин» — один из буддийских псалмов.

Content

Ба Цзинь
Осень

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

46

ЭПИЛОГ

Примечания