Дадли Поуп

Рэймидж и барабанный бой

Глава первая

Жара и влажность средиземноморского лета превратили водяной знак на бумаге в исчезающий шрам, а плесень образовала неровную золотистую кайму по краям листа. Приказ, бледные буквы которого выдавали нехватку у писаря чернильного порошка, был подписан 21 октября 1796 года коммодором Горацио Нельсоном, капитаном Его Величества корабля «Диадема» и старшим морским офицером над всеми Его Величества кораблями и судами в Бастии, и адресован лейтенанту лорду Рэймиджу, командиру Его Величества корабля «Кэтлин». В приказе было сказано со свойственной коммодору прямотой:

«Настоящим Вам предлагается и предписывается принять на борт Его Величества корабля под Вашей командой маркизу ди Вольтерра и графа Питти, и проследовать со всей возможной поспешностью в Гибралтар, избрав более безопасный южный маршрут, дабы избежать перехвата вражескими военными кораблями… По прибытии в Гибралтар Вы должны немедленно доложить адмиралу, командующему флотом, и получать приказы относительно дальнейшего следования».

И услышите, предполагал Рэймидж, что маркиза и Питти отправятся в Англию на более крупном корабле. «Кэтлин» же, почти наверняка прикажут воссоединиться с эскадрой коммодора, которая должна закончить эвакуацию британских войск из Бастии (оставляя всю Корсику в руках повстанцев и французов) и отплыть назад к острову Эльба, чтобы спасти то, что еще осталось, в то время как войска генерала Бонапарта хлынут на юг Италии как воды реки во время наводнения.

Генуя, Пиза, Милан, Флоренция, Ливорно и к настоящему времени, возможно, даже Чивитавеккья и Рим… Над каждым городом, над каждым портом, который приглянулся французам, будет развеваться триколор, и на каждой piazza вырастет железное Дерево Свободы (с нелепым красным фригийским колпаком на верхушке), а рядом — гильотина для тех, кто не сможет переварить горькие плоды этого дерева.

Однако, думал он, не было бы счастья… Благодаря вторжению Бонапарта, Его Величества куттер «Кэтлин» стал первым кораблем, доверенным командованию лейтенанта Рэймиджа; и благодаря Бонапарту — не слишком похожему на Купидона — одна из тех, кто бежала от его вояк, теперь на борту Кэтлин, и упомянутый лейтенант Рэймидж влюблен в нее….

Он щекотал подбородок мягким верхним краем пера и вспоминал другие приказы, секретные приказы, которые, как огнепроводный шнур, присоединенный к бочонку с порохом, вызвали ряд взрывов, перевернув всю его карьеру в несколько минувших месяцев.

1 сентября — в день, когда приказы были вручены капитану фрегата «Сибилла», — он был младшим из трех лейтенантов на борту. Приказы, известные только капитану, предписывали «Сибилле» отправиться к итальянскому побережью и спасти нескольких итальянских аристократов, которые бежали из французов и скрывались на берегу.

Но к вечеру случайная встреча с французским линейным кораблем превратила «Сибиллу» в полуразвалившийся остов, Рэймидж остался единственным живым офицером на борту и, когда на море опустилась ночь, приказал спустить шлюпки и покинул корабль вместе с теми, кто не был ранен. И прежде чем оставить «Сибиллу», он прихватил секретные приказы мертвого капитана.

Предполагалось, что он бросит их за борт в специальном мешке с грузилами. Он должен был сделать это, так как велик был риск, что французы захватят его.

Однако он так не поступил: вместо этого он прочитал их в открытом море и узнал, что на расстоянии каких-нибудь несколько миль, маркиза ди Вольтерра и два ее кузена, графы Питти и Пизано, с несколькими другими аристократами ждут спасения. То, что ди Вольтерра были старыми друзьями его родителей, не повлияло на его решение (нет, он был уверен, что не повлияло!) взять одну из шлюпок и завершить спасательную операцию.

Но все пошло не так, как надо. Только маркиза и ее два кузена наконец рискнули бежать в шлюпке, и он почти провалил дело. Застигнутый врасплох французскими кавалеристами Питти был, очевидно, убит выстрелом в лицо, и Рэймиджу повезло спасти лишь маркизу и Пизано.

Повезло… Увы, не самое подходящее слово: маркиза была ранена, а Пизано, который праздновал труса, да так, что даже матросы в шлюпке были поражены, внезапно обвинил лейтенанта в трусости. И когда он благополучно доставил их на Корсику, Пизано повторил обвинения в письменной форме.

Его трясло, когда он вспоминал о недавно прерванном трибунале. Ему не повезло с самого начала, потому что старший офицер, назначивший судилище, был врагом его отца; это было почти невероятно, как маркиза внезапно забыла лояльность к своему кузену и свидетельствовала в пользу Рэймиджа, не только отрицая его трусость, но, напротив, объявив его героем….

И в конце концов, окончательно дискредитировав злосчастного Пизано, граф Питти внезапно прибыл в Бастию. Он вовсе не был убит выстрелом в лицо, а лишь вывихнул лодыжку и, чтобы не задерживать спасателей, спрятался в кустах.

И хотя и маркиза, и Антонио Питти впоследствии рассыпались в чрезмерных похвалах Рэймиджу перед коммодором Нельсоном (тот прибыл в Бастию, когда трибунал шел полным ходом), Рэймидж признавал, что суд нанес более значительный ущерб его гордости, чем кто-то (кроме, возможно, Джанны) мог представить. Доказательством было то, что он продолжал думать об этом.

Он решительно выпрямился: к дьяволу все это, с делом покончено, и нет у него времени, чтобы сидеть здесь как старая курица и кудахтать над давно протухшим яйцом. Он сложил приказы коммодора, выученные наизусть, открыл вахтенный журнал и обмакнул перо в чернила.

В графе 9.00, в колонке, озаглавленной «курсы и ветры», он написал, раздраженно царапая пером:

«Заштилел».

В следующей колонке «замечания» отметил:

«Воскресенье, 30 октября 1796. Команда занята СТС. 10.00 — поверка. 10.30 — богослужение. 11.30 — мытье палубы и выдача грога. 12.00 — обед».

Ему не нравилось сокращение СТС, означающее «Соответственно требованиям службы», но оно было общепринятым и обычно появлялось в вахтенном журнале по меньшей мере дважды в день.

Так как была еще только половина десятого, надо было ждать, пока начнется обычная утренняя рутина, но в его временной каюте было так темно, жарко и душно, что он не мог больше терпеть. Рэймидж торопливо вытер перо, измазав чернилами большой палец, запер журнал и приказы и поднялся на палубу, ответив на приветствие часового коротким поклоном.

Недовольное, угрюмое выражение его лица подсказывало команде, что лучше держаться от него подальше. Он всегда терпеть не мог воскресенья в море из-за всего обязательного вздора, которое оно значило для командира Его Величества военного корабля, даже если командир был всего лишь очень молодым лейтенантом, а военный корабль — крохотным куттером, вооруженным только десятью карронадами.

Но еще больше он терпеть не мог заштилеть в Средиземном море в один из последних дней осени, когда, глядя на бесконечную маслянистую зыбь, не скажешь, задует бриз через час или на следующей неделе. Чистилище должно быть чем-то вроде этого, думал он раздраженно, сознавая, что имеет преимущество перед всеми остальными на борту: он может выказывать свое раздражение, а они нет.

Склонившись над гакабортом он наблюдал, как гребень каждой волны проходит под кормой, раскачивая куттер: сначала поднимает его кормовой подзор, затем катится вперед, чтобы поднять нос и позволить подзору опуститься во впадину с хлюпаньем, какое издает нога в мокром ботинке.

Это было нерегулярное, неестественное и весьма неприятное встряхивание, словно кости в стаканчике, и все что угодно на борту могло сместиться и действительно смещалось: лафеты тяжелых, приземистых карронад пищали, а тросы боковых талей стонали под судорожным напряжением; блоки фалов гремели, а сами фалы хлопали о мачты. И последняя капля, переполнявшая чашу терпения Рэймиджа: передние паруса свисали до нижних шкаторин, грот был свернут, и флюгарка на топе мачты вертелась волчком на шпинделе по мере того, как мачта двигалась по спирали, вместо того, чтобы указывать направление ветра.

Из-за слабых ветров и коротких шквалов «Кэтлин» покрыла только четыреста миль за прошлые восемь дней со средней скоростью пару узлов — мальчишка, который не хочет идти в школу, и тот шагает быстрее. От Бастии до Гибралтара было больше тысячи ста миль, и он слишком хорошо помнил, ощущал фразу «со всей возможной поспешностью» в приказе коммодора.

Неожиданная тишина за спиной подсказала Рэймиджу, что Генри Саутвик, пожилой и обычно почти вызывающе веселый штурман и его первый помощник, производит последний осмотр, прежде чем сообщить, что корабль и команда готовы к поверке. С таким штурманом, как Саутвик, воскресная поверка была просто рутиной; Рэймидж знал, что ни одна крупица толченого кирпича, используемого, чтобы драить медяшку, ни одна песчинка, притаившаяся в шпигате после того, как палуба была выдраена и окачена из носовой помпы, не попадется ему на глаза. Котлы кока сверкают, каждая хлебная доска, каждая тарелка и кружка вымыты, а полотенце для приготовления пудинга выстирано. Каждый матрос выбрит и вышел на построение в чистой рубахе и брюках… И при всем при этом Саутвик скоро спросит разрешения представить команду к поверке. Потом, после поверки, все матросы соберутся на юте для воскресной службы, которую Рэймиджу придется провести самому.

Мысль об этом смутила его: ему придется проделать это только шестой раз в его жизни, так как он командует Кэтлин ровно сорок два дня и все еще не может поверить, что почти последняя запись в судовом журнале куттера гласит:

«Лейтенант Николас Рэймидж… согласно приказу от 19 сентября 1796 года…»

Шестое воскресенье — и при этом, в соответствии с «Правилами и инструкциями», капитан должен зачитывать команде корабля все тридцать шесть статей «Военного кодекса» один раз в месяц. И поскольку чтение «Кодекса» заменяет проповедь, он может прочесть его сегодня, пока светит солнце — а следующее воскресенье может встретить их проливным дождем и штормовым ветром.

После трех лет войны все, кроме самых тупых матросов, знали наизусть грозные увещевания «Кодекса», предупреждающие всех на флоте, от адмирала до последнего юнги, какие их ждут наказания за грехи измены, мятежа, богохульства, трусости и пьянства; и особенно хорошо помнили все статью тридцать шестую, называемую «Плащ Капитана», которая была так сформулирована, что позволяла капитану назначить наказание за любую выходку остроумных и изобретательных моряков. Однако, зная, что потом им позволят пропеть несколько гимнов под фальшивую скрипку Джона Смита Второго, матросы будут слушать его терпеливо. После этого просвистят сигнал на обед, а остаток воскресного дня они потратят на забавы, танцы, починку одежды и, с тоской воображал Рэймидж, еще до заката — если только ему не попалась образцово-показательная команда — один-два из тех, кто копил свой грог всю неделю или выиграл несколько дополнительных порций у товарищей, предстанет перед ним мертвецки пьяный…

Маркиза ди Вольтерра стояла под световым люком в каюте капитана, предоставленной ей на время путешествия, глядясь в зеркальце то с одной стороны, то с другой, чтобы удостовериться, что ни один локон не выбился из прически, с которой она возилась целых десять минут, стягивая волосы до боли в руках… Ей было жарко и впервые после того, как Королевский флот в лице Рэймиджа вывез ее и кузена с материка, когда они бежали перед конницей Бонапарта, она мечтала вернуться с свой дворец в Вольтерре, где одного ее недовольного взгляда хватало, чтобы на помощь примчались дюжины служанок.

Впервые за ее семнадцать лет жизни (почти восемнадцать, гордо уточнила она про себя) она действительно хотела выглядеть красивой, чтобы понравиться одному особенному человеку — и она должна была делать это в крошечной каюте, без служанок, без платяного шкафа, без фамильных драгоценностей. Как Николас может жить в такой каюте? Она была намного меньше его ростом — его подбородок касался ее макушки, когда она стояла близко, — и все же потолок, или как там его называет Николас, был настолько низок, что даже она должна была наклоняться, чтобы держать зеркальце над головой. Недовольная, она бросила зеркальце на подвесную койку и села на единственный стул перед столом, который служил ей туалетным столиком. Accidente![1] Что тут поделаешь? Если бы только она была блондинкой! У всех темные волосы, а она хочет выглядеть по-другому. Ему нравятся высокие скулы? Ее слишком высоки. И рот — у нее он слишком большой, и ужасно жаль, что губы не сделать потоньше. И глаза у нее слишком большие и карие, тогда как она предпочла бы синие или серо-зеленые, как у кошки. И почему нос у нее маленький и немного крючковатым, когда она хочет прямой? А цвет лица просто позорный — солнце покрыло кожу золотым и загаром, так что она похожа на крестьянскую девчонку, а не на женщину, которая правит городом и королевством (даже если королевство у нее небольшое, город все-таки большой!). Она правила двадцатью тысячами человек, думала она с горечью, и ни одного из них нет здесь, чтобы помочь ей с платьем и прической, — кроме ее кузена, Антонио, а он может только смеяться и дразнить.

Ладно, пусть Антонио смеется, но он должен помочь. Она позвала, и в каюту вошел высокий, крепкого сложения мужчина с коротко подстриженной темной бородкой, заранее сутулясь, чтобы не удариться головой о низко расположенные бимсы.

— Ну-ну! И чей прием на открытом воздухе моя прелестная кузина украшает своим присутствием сегодня?

— Здесь только один, мой дорогой Антонио. Разве лейтенант Рэймидж не пригласил изящного графа Питти? Все будут там — Николас заставит их надеть лучшие одежды и петь гимны. Возможно, он будет пороть некоторых из них семихвостой кошкой, чтобы развлечь вас.

— Девятихвостой кошкой, — поправил граф Питти по-английски.

— Пусть будет девять. Антонио, помогите мне привести в порядок волосы!

— Они не нуждается в этом. Вы красивы, и вы знаете это и если вам нужны комплименты…

— Вы поможете мне привести в порядок волосы?

— Вы так сильно любите его, не так ли?

Вопрос был внезапным и неожиданным, но она не покраснела, не отвела взгляд. Вместо этого она посмотрела ему прямо в глаза и сказала удивленно, почти испуганно:

— Я не знала, что так бывает. Я была ребенком, когда встретила его; он заставил меня почувствовать себя женщиной. И он… он — мужчина, Антонио; в нем все, что в мужчине должно быть. Я знаю только одного другого человека как он.

— И кто он?

— Вы, мой дорогой кузен. Однажды женщина разглядит вас, как я разглядела его.

— Надеюсь, что так, — сказал он серьезно, — хотя я не заслуживаю этого. Но вы знаете его — сколько? Три недели, месяц?

— Это имеет значение?

— Нет — но никогда не забывайте, что встретили его при романтичных обстоятельствах. Это — сюжет для романа: молодой военно-морской офицер спешит по морю, чтобы спасти красивую маркизу из-под копыт конницы Наполеона и…

— Я знаю. Я думала об этом. Но я также видела его грязным, пропахшим потом, усталым, видела как он дрался с кавалеристом одним ножом, видела перед несправедливо судившим военным трибуналом по сфабрикованному обвинению в трусости… По-вашему, это только сюжет для романа?

Питти покачал головой.

— Нет. Но когда вас разлучат? Когда он будет в море много месяцев, возможно, лет — что тогда? У вас никогда не хватало терпения, Джанна. С тех пор, как вы унаследовали Вольтерру, вы могли получать все, что хотели — и сразу.

— Это правда, — признала она. — Но это было материальное: драгоценности, веселые балы, развлечения. Думаю, что я, наверное, хотела все сразу потому, что не встретила его. Когда у вас нет никого, чтобы любить, доверять — чтобы жить ради него на самом деле, — вы скучаете, вам нужны развлечения. Когда нет солнца, вам нужно много свечей.

— Расскажите мне больше об этом английском канделябре!

Она еще улыбалась, когда вдруг начала понимать, что очень немного знает о нем в обычном смысле слова; но в прошлом месяце, когда они вместе столкнулись с таким количеством опасностей, приключений, смертей и интриг, она узнала о нем столько, сколько в обычные времена женщина могла не узнать, прожив с человеком целую жизнь. И кроме минут непосредственной опасности она видела его, когда он втайне от всех мучился, принимая решения, от которых зависели жизни его людей. Она видела то, что, вероятно, не увидел бы ни один мужчина: как мучительно его одиночество — особенно мучительно для такого молодого и чувствительного человека, как Николас. Ему поручили командование в юном возрасте, и он еще не стал (и никогда не станет) ожесточенным и равнодушным к своим подчиненным.

— Ему исполнился двадцать один год несколько недель назад, и он в море с тринадцати лет; шрам на лбу — рана от сабли, когда он брал на абордаж французский фрегат в прошлом году, и когда он возбужден или под напряжением он потирает его и часто моргает, и испытывает затруднения с буквой «р». Я действительно не знаю, почему он никогда не употребляет свой титул — хотя имеет его как сын графа и флот использует его в официальных письмах, — но думаю, что это затрудняет его отношения с вышестоящими офицерами, если при них его называют «милорд». Его родители знали моих… О, Антонио, я похожу на каталог. Я не могу описать его!

— А не было ли каких-то неприятностей с его отцом?

— Да. Возможно, вы помните известный суд над адмиралом графом Блейзи? Я была слишком молода. Нет? Ну, так или иначе, это был отец Николаса. Французы направили большой флот в Вест-Индию, и граф был послан слишком поздно с крошечным британским флотом. Он дрался с ними смело, но ни он не победил, ни французы. Тогда английский народ, который не знал, как мало кораблей было у графа — и они к тому же были старыми и ветхими, — поднял ужасный шум, и правительство было напугано. Как все правительства, это не признало бы свою ошибку, поэтому оно судило графа военным трибуналом, потому что он не захватил все французские суда.

— И он был признан виновным?

— Да — он должен был быть виновным, чтобы спасти министров. Он был козлом отпущения. Если бы его признали невиновным, тогда, очевидно, было бы виновно правительство. Поскольку судьи в военно-морском трибунале — военно-морские офицеры и многие из них замешаны в политику, это было легко для правительства — или для Адмиралтейства, что по сути одно и то же, — выбрать офицеров, поддерживающих его сторону. Коммодор Нельсон сказал мне, что это часто происходит. Он говорит, что политика — проклятие флота!

— Значит, у графа должно все еще быть много врагов во флоте, и это затрагивает Николаса. Своего рода вендетта…

— Да, именно так. Тот ужасный человек, который судил Николаса в Бастии после того, как он спас меня, был протеже одного из них, но, к счастью, коммодор Нельсон знал об этом.

— Если у графа все еще будут враги среди адмиралов, то Николас всегда будет в опасности, — размышлял Антонио. — Всегда можно представить поступки человека в дурном свете, если необходимо… Николас понимает это?

— Да, я уверена, что понимает, хотя он никогда не упоминал это при мне. Но я часто чувствую, что когда он принимает какое-то важное решение, это… Ну, в общем, он знает, что если ему придется выбирать из двух возможностей, враги его отца скажут, что его выбор неправильный — каким бы он ни был. Это никогда не влияет на его решения — но я чувствую, что всегда кто-то прячется в темноте, подстерегая его. Как будто Зло следит за ним постоянно…

— Вы много узнали о Николасе за месяц!

— Джексон рассказал мне кое-что, и коммодор тоже.

— Этот моряк Джексон — он ведь американец?

— Да — странный человек. Никто ничего не знает о нем, но он испытывает большое уважение к Николасу — даже при том, что он вдвое старше. Любопытно — когда они под огнем, они, кажется, могут читать мысли друг друга.

— Ну, он спас мне жизнь, — сказал Антонио, — и для меня этого достаточно!

И в этот миг пронзительный свист боцманской дудки эхом отозвался во всех уголках судна, сопровождаемый громкими приказами.

— Время церковной службы, — усмехнулся Антонио. — Из вашего Николаса выйдет хороший священник!

Саутвик был рад, что поверка и церковная служба закончены, и наблюдал за горсткой матросов, пляшущих на баке, в то время как Джон Смит Второй, взгромоздившись на брашпиль, терзал свою скрипку; он был благодарен судьбе, что у «Кэтлин» такая хорошая команда. Из шестидесяти трех человек на борту он хотел бы сменить только пару, тогда как на большинстве судов, на которых он ранее служил, было лишь двое действительно хороших моряков из пяти.

Но, будьте уверены, мистер Рэймидж что-нибудь да найдет, думал он с сожалением. Каждый капитан, под чьим началом он когда-либо служил, выискивал крошки толченого кирпича, песок, грязную медяшку или слегка заплесневелую булку в хлебном ларе. Но не мистер Рэймидж. Почти из двухсот пушечных ядер на стойках около карронад он выбрал два, у которых было достаточно много ржавчины под черной краской, чтобы они утратили абсолютно сферическую форму, так что они могут застрять в стволе при заряжании и при выстреле полетят неизвестно куда. Человек, который заметил это, не замеряя все ядра подряд, может видеть через четырехдюймовую доску. И все же Саутвик охотно признавал, что хотя Рэймидж по сути еще мальчишка, он первый капитан, у которого он когда-либо служил под началом, более обеспокоенный боеспособностью корабля, чем тем, насколько все на нем вымыто и надраено, — и это чертовски хорошо, когда идет война. После двадцати шести лет в море он никогда бы не поверил, что будет каждый день наблюдать, как матросы физически наслаждаются тяжелейшими трехчасовыми орудийными учениями под палящим предполуденным солнцем, а потом еще два часа перед тем, как дудки просвистят им уносить койки вниз. Однако многое из этого происходит благодаря маркизе. Саутвик не знал, было ли это ее идеей или мистера Рэймиджа, но когда она стояла на палубе с часами мистера Рэймиджа в руке, засекая время, матросы готовы были пасть к ее ногам. И еще приятнее завершался день, когда маркиза вручала в качестве приза орудийному расчету, первым выкрикнувшему «К стрельбе готов!» большее число раз, бутылку бренди из личных запасов мистера Рэймиджа.

Но Саутвик был уверен, что «Кэтлин» — счастливый и боеспособный корабль просто потому, что несмотря на молодость, каждый человек на борту доверяет мистеру Рэймиджу как капитану. Двадцать шесть лет в море научили штурмана, что доверие — единственное, что имеет значение. Конечно, согласно инструкциям, матросы должны приветствовать капитана и называть его «сэр», но они делали бы это и без инструкций. Хотя он не упустит случая обругать за слабо натянутый парус или медленное выдвижение орудия, команда знает, что мистер Рэймидж может сделать большинство вещей лучше, чем они, и при первой возможности он это ловко доказывает — всегда с дерзкой улыбкой, которую его матросы воспринимают не как обиду, а как своего рода вызов.

Внезапно вспомнив, что все еще держит в руке квадрант, Саутвик поднял грифельную доску и спустился в каюту, чтобы записать результаты наблюдений, проделанных в полдень. Мистер Рэймидж скоро призовет его к подведению итогов дня, так как в море новый день начинается именно в полдень.

Рэймиджу хотелось петь. Он наблюдал крохотный след ветра, танцующий на волнах с северной стороны; ветер усиливался и приближался к «Кэтлин». Спустя минуту-другую он наблюдал, как матросы радостно кричат, натягивая фалы, ставя большой грот, потом самый большой кливер куттера и фок. Несколько мгновений спустя оба топселя были установлены, и в то время как матросы оттягивали шкоты согласно распоряжениям Саутвика, Рэймидж смотрел то на часы, то на передние шкаторины парусов.

Когда штурман увидел, что последний парус установлен должным образом, он крикнул: «Крепи их!» шкотовым и обернулся к Рэймиджу, вопрошающе глядя на него. Рэймидж, зная, что матросы тоже замерли, глядя на него, нарочито медленно убрал часы в карман и покачал головой. Саутвик выглядел удрученным, и разочарование матросов было так очевидно, что он немного устыдился своего обмана и объявил с усмешкой:

— Ладно, ладно! Вы только что побили рекорд — на полминуты!

Саутвик хлопнул по колену с восхищением — он, очевидно, думал о нескольких секундах — и матросы смеялись, когда штурман распустил их. Саутвик и все, кроме вахтенных, спустились вниз. Рэймидж, разочарованный тем, что Джанны нет на палубе теперь, когда «Кэтлин» идет полным ходом, не стал посылать за нею, чтобы вместе насладиться бризом, потому что она могла уже спать. Тут без всякой очевидной причины ему внезапно стало не по себе, и он вспомнил, как его мать иногда вздрагивала и говорила: «Кто-то ходит по моей могиле!».

Глава вторая

Трезвый Джон Смит Второй казался хитрым как лис, и это впечатление усиливалось всем видом его тощего и верткого тела, но как только он осушал свою порцию грога — и все остальные, выигранные у товарищей, — черты лица смягчались, взгляд переставал метаться из стороны в сторону, и он обретал блаженный вид браконьера после успешного ночного набега на охотничьи угодья сквайра. Записанный в судовом журнале как матрос с отметкой «Второй», чтобы отличить его от другого моряка с тем же именем, Смит был также оркестром «Кэтлин». У него была скрипка и он любил играть на ней, будучи в подпитии, так что воскресенье было для него трудовым днем. Он играл гимны во время утренней службы, а днем сидел на тумбе брашпиля и наяривал вовсю, покуда другие матросы плясали.

Рэймидж стоял на вахте всего полчаса, и хотя он ценил Смита и как моряка, и как затейника, скрашивающего матросскую жизнь, пиликанье скрипки терзало его музыкальное ухо, так что Рэймидж испытывал желание выстрелом из пистолета выбить скрипку из ловких пальцев Джона Смита Второго.

Тут он как раз вспомнил про ящик с дуэльными пистолетами, которые вице-король Корсики, сэр Гильберт Эллиот, старый друг его семьи, прислал ему в подарок на борт корабля в Бастии, когда услышал, что Рэймиджу доверили его первое командование. Он еще не имел времени испытать их, и теперь была подходящая возможность. Он передал поручение по команде, и несколько минут спустя Джексон принес ящик из красного дерева, окантованный медью, открыл его на крышке светового люка и начал стирать с пистолетов защитный слой смазки. Это была красиво подобранная пара, изготовленная Джозефом Мэнтоном, — его эмблема в виде льва и единорога украшала крышку ящика. У каждого пистолета был длинный шестигранный ствол и рукоять с отделкой из зернистой древесины грецкого ореха.

Рэймидж поднял один. Пистолет был отлично уравновешен. Рукоять вписывалась в ладонь, как если бы пистолет был естественным продолжением кисти, указательный палец сразу лег на спусковой крючок, словно оружие было сделано специально под его руку. Ящик из красного дерева был оснащен формой для отливки пуль, штампом для вырубки пыжей, фляжкой с порохом и коробкой запасных кремней. Набор, признал Рэймидж, делал честь оружейнику с Ганновер-Сквер и оправдывал гордую надпись на эмблеме:

«Поставщик оружия Его Величества».

Тем временем Джексон зарядил один пистолет.

— Отличная вещь, сэр, — сказал он, вручая пистолет Рэймиджу. — Я спущусь вниз и возьму несколько кусков дерева у помощника плотника для мишеней.

— И передай там, чтобы не обращали внимания на выстрелы! — сказал Рэймидж.

Несколько минут спустя Джексон вернулся с охапкой обрезков. Рэймидж, который уже зарядил второй пистолет, взобрался на последнюю в ряду карронаду и балансировал, пытаясь противостоять раскачиванию судна. Он прицелился из пистолета в правой руке, затем из левого.

— Ладно, Джексон, бросай самый большой кусок!

Кусок дерева по дуге взлетел в воздух, плюхнулся в море в нескольких ярдах, дрейфуя на волнах, в то время как корабль удалялся от него.

Рэймидж взвел курок, поднял правую руку, прицелился вдоль верхней плоскости ствола и нажал на спуск. Крохотный фонтанчик воды размером с перо поднялся в двух ярдах за деревяшкой.

— Точно по направлению, но слишком большое возвышение, сэр! — объявил Джексон.

Почти сразу же Рэймидж выстрелил из второго пистолета с левой руки. Деревяшка подскочила, и пуля с визгом отрикошетила.

— Уф, — прокомментировал Джексон. — Еще и левша!

Рэймидж усмехнулся. Это была чистая удача, потому что обычно он отводил пистолет слишком далеко налево, стреляя с левой руки.

Он отдал оба пистолета Джексону, чтобы перезарядить, и когда спрыгнул с карронады, увидел, что Джанна поднимается по трапу.

— Accidente! — воскликнула она. — Враг на горизонте?

— Учебный стрельбы — я испытываю пистолеты, которые подарил сэр Гильберт.

Подошел Саутвик, затем и Антонио присоединился к ним и наблюдал, как Джексон забивает шомполом пулю.

— Дуэльные пистолеты, Нико? По-моему, у них слишком длинные стволы, чтобы пользоваться на корабле?

— Да — но есть и приятные отличия. У наших морских служебных моделей тугие спусковые крючки. Надо прижать дуло к животу человека, чтобы наверняка попасть в него. А у этих — только коснись спускового крючка.

Джанна взяла пистолет, заряженный Джексоном.

— Осторожно! — предупредил Рэймидж.

Она посмотрела на него высокомерно, подобрала юбки и взобралась на карронаду.

— Смотрите! Видите ту кучу водорослей? Я попаду в нее! Хотите держать пари?

— Один centesimo[2].

— Больше. Два — и побыстрее!

Не ожидая ответа, она подняла пистолет и выстрелила. Пуля подняла крохотный фонтан воды в нескольких футах от плавающих водорослей.

— Судно качнулось!

— Вы должны учитывать качку!

— Это несправедливо. Я не буду платить. Давайте заключим настоящее пари. Вы с вашим ножом против меня с этим пистолетом.

— Пари или дуэль? — спросил Рэймидж с усмешкой.

— Пари — для начала.

— Будьте осторожны, Нико, — предупредил Антонио. — Не забывайте, что ее мать хотела сына и воспитывала ее как мальчика! Она стреляет как охотник, скачет как жокей и спорит на деньги как дурак!

Джанна изобразила подобие реверанса на карронаде.

— Спасибо, кузен Антионио. Вы видите, Нико, как крепки семейные связи у итальянцев!

— Скажите мне, Нико, — прервал ее Антонио, — полагаю, метание ножа не входит в программу обучения моряка?

Рэймидж рассмеялся.

— Нет — это итальянская школа! Когда мои родители жили в Италии — они провели там несколько лет — у нас был кучер с Сицилии. Он и научил меня.

— Ну давайте же! — воскликнула нетерпеливо Джанна. — Джексон бросит что-нибудь в море, и я попаду в мишень на счет десять. А вы, Нико, — она огляделась вокруг, — вы, должны поразить мачту своим ножом, стоя возле той рулевой палки.

— У румпеля.

— Да, у румпеля. Это справедливо, я думаю. И какие ставки?

— Un centesimo.

— Вы — игрок. Разве вы не можете поставить больше?

— Я — всего лишь бедный лейтенант, мадам!

— И все же вы можете поставить больше!

Хотя голос ее звучал насмешливо, он знал, что она не шутит. Он посмотрел на нее удивленно, и она указала на его левую руку. Когда он поднял ее, она указала на золотой перстень на его мизинце — на печатке был изображен вставший на дыбы грифон.

— Хорошо, тогда, — сказал он неохотно, — мой перстень с печаткой против…

Все еще держа пистолет, она повернула правую руку — как раз, чтобы позволить ему видеть тяжелое золотое кольцо на среднем пальце.

— …против вашего кольца.

— О нет! — воскликнула она. — Это несправедливо!

Он знал ее слишком хорошо.

— Это или никакого пари.

Пожав плечами с явно недовольным видом, она сказала:

— Ну ладно. Но если вы выиграете в первый раз, вы дадите мне второй шанс.

Рэймидж только собирался отказаться, когда понял ее хитрость: если она проиграет, а затем победит, они могут обменяться кольцами, и никто этого не поймет. Это было ребячество, но он ликовал: их тайна останется тайной, и все же они будут с удовольствием щеголять ею.

— Ладно, но пусть Антонио держит обе ставки, — сказал он, снимая перстень с печаткой. Он повернулся, чтобы позвать Джексона, и увидел, что он и Саутвик стоят поблизости и Саутвик держит маленький деревянный бочонок.

— Это годится как мишень, сэр?

— Если наполнить до половины водой, то да.

— Он пустой, сэр.

— Значит, будет плавать высоко в воде, да? Маркиза подкупила вас?

— Эй, на палубе! На палубе!

Крик сверху внезапно напомнил им, что на целых пятнадцати минут все, кроме впередсмотрящих и двух рулевых забыли, что «Кэтлин» — военный корабль.

— Здесь на палубе! — крикнул Саутвик.

— Какой-то корпус или что-то вроде — может быть, небольшой остров — ясно виден по носу с правого борта, сэр.

— Что значит — корпус?

— Ну, сэр, никаких мачт, ничего, и все же похож на корпус. Просто поднимается на горизонте, сэр.

Саутвик вручил свою подзорную трубу Джексону.

— Вот, заберись наверх с этим «приблизителем» и посмотрим, что ты там разглядишь.

Эта сторона командования судном раздражала Рэймиджа: несколько недель назад, когда он был самым младшим лейтенантом на фрегате, он через мгновение уже карабкался бы по выбленкам, чтобы посмотреть самому. Теперь как капитан крошечной «Кэтлин», но наделенный тем же правом приказывать жить или умирать, что и капитан большого трехпалубного корабля, он обречен всегда оставаться в гордом одиночестве — по крайней мере, думал он с сожалением, был бы обречен, если бы на борту не было Джанны, живо превратившей унылое путешествие в праздник.

Долговязый, рыжеволосый американец забирался по выбленкам так легко, словно его тащили невидимым фалом. Оседлав нижний рей, он сделал паузу, чтобы вытащить колена трубы, а затем навел ее в направлении, указанном впередсмотрящим.

Генри Саутвик, чье лицо херувима и волнистые седые волосы делали его похожим на добродушного пастора, готовился отпраздновать свое шестидесятилетие через несколько недель — он вспоминал об этом каждый раз, когда глядел на Рэймиджа. Хотя молодой капитан был почти (если убавить год-другой) в три раза моложе его и они служили вместе немногим более пяти недель, Саутвик чувствовал, что если война продлится достаточно долго и если Рэймидж переживет интриги врагов его отца и усилия французов и испанцев, каждый человек, которому доведется с ним плавать, будет с обожанием рассказывать о нем своим внукам, — и Саутвик признавал, что и сам не станет исключением. Молодые капитаны обычно раздражали его. Он служил под началом слишком многих юнцов, которым доверяли командование потому лишь, что у их отцов было достаточно денег и земель, чтобы обеспечить их кандидатам избрание в Парламент. Слишком часто, осуждая явную некомпетентность очередного щенка, вообразившего себя капитаном, он слышал в ответ: «Ну, его отец дает правительству несколько голосов». («Вот, значит, где питательная почва для протекционизма?» — задавался он горьким вопросом.) Так или иначе, ничего подобного нельзя было сказать о мистере Рэймидже, поскольку правительство пыталось расстрелять его отца, как бедного старого адмирала Бинга.

Саутвик видел, что Рэймидж снова моргает, словно смотрит на яркий свет, и протирает шрам над правой бровью. Узнав предупреждающий сигнал, Саутвик задался вопросом, что вызвало его, и, глянув на маркизу, увидел, что она также заметила знакомые признаки и смотрит на Рэймиджа с беспокойством и нежностью.

Хорошая подобралась пара, подумал он, и можно понять ее любовь (хотя он был уверен, что мистер Рэймидж все еще не осознает глубину ее чувства). Расчувствовавшись, штурман представил, что маркиза — его дочь, и попытался увидеть Рэймиджа ее глазами. Тело как у классических греческих статуй, которые он видел на Морее: широкие плечи и узкие бедра; поступь легкая и уверенная, придающая ему вид человека, родившегося, чтобы вести за собой, даже если он одет в отрепье. Но, насколько заметил Саутвик, в первую очередь привлекают внимание глаза: темно-карие, глубоко посаженные, спрятанные под густыми бровями (которые сходятся на переносице, когда он сердит или взволнован), — они могут смотреть столь же холодно и грозно, как дула двух пистолетов. И еще у него странное, суховатое чувство юмора, которое нравится матросам, хотя сам Саутвик порой догадывался, что ему опять натянули нос, лишь когда замечал крошечные морщинки в углах глаз капитана.

— На палубе! — закричал Джексон. — Это точно корпус.

— Можешь разобрать чьей постройки? — крикнул Саутвик, внезапно возвращенный в настоящее.

— Нет еще. Он наплаву, но болтается туда-сюда.

Саутвик знал наверняка, что это не остров, — нет тут никакой земли на много миль; но что лишенное мачт судно делает здесь? Внезапно он вспомнил вчерашний шквал. Сначала он принял его за очередную средиземноморскую осеннюю грозу, из тех, что случаются здесь не по одному раз в день. Но пока гроза надвигалась, мистер Рэймидж поднялся на палубу, заметил ее и сразу приказал ему убрать все паруса до единого; передавая приказ, Саутвик не сумел скрыть своего удивления и недоверия. Но мистер Рэймидж был прав: спустя три минуты после того, как последние завязки закрепили свернутые паруса, оставив судно дрейфовать по почти спокойному морю, необыкновенно плотная стена воздуха ударила «Кэтлин» и с одной только мачтой, реями и свернутыми парусами погнала ее с таким креном, что вода заливала орудийные и весельные порты, и пришлось поставить дополнительных людей к румпелю, чтобы держать голый корпус судна ровно.

Саутвик ждал, что судно опрокинется, и знал, что никогда не сможет понять, как мистер Рэймидж догадался, что тот особенный шквал ударит с такой силой. Он казался не сильнее других, и облака были не чернее обычного. Но судно, капитан которого не догадался, — что ж, даже если оно не опрокинулос, его мачты, конечно, полетели за борт.

Он посмотрел на Рэймиджа, и когда их взгляды встретились, понял, что лейтенант все это обдумал еще до того, как Джексон полез по выбленкам.

— Один из наших, сэр?

— Сомневаюсь, что так: не то местоположение.

После этого Рэймидж спустился, чтобы воспользоваться столом в своей каюте. Даже склонив голову, он не мог здесь стоять прямо, хотя это едва ли имело значение — каюта была слишком крохотной, чтобы разгуливать по ней. И в настоящее время, как нетрудно было догадаться, временно принадлежала молодой женщине, привыкшей, что вокруг нее суетится множество слуг: невесомые интимные предметы туалета — сплошь легкий шелк и тончайшие кружева — валялись на столе и были навалены на койке. Когда он убрал несколько со стола, то увидел, что один из них все еще сохраняет форму ее тела — она, должно быть, сбросила его только что, когда переодевалась к обеду. Как наяву Рэймидж увидел вдруг обнаженную Еву, вырезанную Гиберти[3] на восточных дверях баптистерия во Флоренции — Еву, для которой Джанна могла послужить моделью: то же маленькое, изящное, крепкое тело; та же маленькая, упругая грудь, плоский живот… Он отложил белье, отпер второй ящик стола и вынул толстую книгу в пятнистом коричневом переплете, озаглавленную «Книга сигналов для военных кораблей».

Почти в самом конце он нашел сделанный от руки на полях книги список точек рандеву для судов средиземноморского флота. Он отметил широту и долготу самого близкого, № 11, и взял карту со стойки над столом. Точка рандеву отстояла на семьдесят пять миль к востоку от нынешнего положения «Кэтлин» — и направление ветра исключало малейшую возможность, что потерявшее мачты судно было британским фрегатом, ждущим, как часовой на посту, с новыми приказами или информацией для кораблей, должных пройти здесь.

Он поставил палец на карту. «Кэтлин» была здесь — примерно в ста милях к западу от южной оконечности Сардинии, потому что он вел ее южнее, ближе к африканскому побережью и в то же время подальше от Майорки, Менорки и юго-восточного угла побережья Испании. Судно впереди было слишком далеко к северу, чтобы быть британским и идти из Неаполя, с Мальты или Леванта в Гибралтар. Он поглядел на верхнюю часть карты. Тулон — да, французское судно, идущее с востока и направляющееся в этот большой морской порт, могло быть здесь. Но он видел и Барселону на западе и, дальше к югу, Картахену — возможные места назначения для испанских военных кораблей, капитаны которых будут стараться держаться севернее из-за мелководий и непредсказуемых течений вдоль низменного африканского побережья. Корабль, который возвращался, обогнув Корсику и Сардинию (он знал, что несколько испанских судов постоянно наблюдают за британским флотом) тоже мог оказаться здесь.

Он услышал крик Джексона наверху, но не мог разобрать слов, свернул карту, запер «Книгу сигналов», повернулся, чтобы покинуть каюту — и увидел Саутвика, спускающегося по трапу.

— Джексон говорит, что это — фрегат сэр, — объяснял штурман, поднимаясь за Рэймиджем по трапу. — Все смыло начисто, нет даже палки, чтобы поставить временную мачту. Говорит, что он вроде бы испанской постройки.

— Очень хорошо, мистер Саутвик: продолжайте двигаться к нему, пока мы не сможем убедиться.

Взволнованные Джанна и Антонио шли ему навстречу.

— Если это испанец, мы можем отбуксировать его в Гибралтар, — сказал Антонио.

Рэймидж покачал головой.

— Никакого буксира, если он не британец.

— О! — воскликнула Джанна. — Почему нет?

— Я…

— На палубе!! — закричал Джексон. — Он определенно испанской постройки.

Саутвик отозвался, а Рэймидж отвернулся, чтобы не отвечать на вопрос Джанны, но она повторила его.

— Потому, мадам, — сказал Рэймидж недовольно, — что у нас команда судна шестьдесят три человека и мы несем десять карронад, каждая из которых стреляет 6-фунтовыми ядрами менее чем на пятьсот ярдов. Если то судно — испанский фрегат, оно имеет приблизительно двести пятьдесят моряков на борту и, вероятно, еще и солдат, и несет по крайней мере тридцать шесть пушек, которые стреляют 12-фунтовыми ядрами на полторы тысячи ярдов. Каждое такое ядро может повредить нас — они больше четырех с половиной дюймов в диаметре — и если пара штук попадет ниже ватерлинии, мы затонем.

Антонио махнул рукой в сторону испанского судна.

— Но разве их орудия не направлены под прямым углом, как наши? Ведь они не могут стрелять прямо вперед или назад?

— Да, это орудия бортового залпа, и мы могли бы держаться в стороне от дуги поражения. Но они могут использовать свои погонные и ретирадные орудия на носу и на корме.

Антонио выглядел озадаченным.

— У большинства судов есть два специальных порта в кормовой части и два впереди. Вы просто перетаскиваете несколько орудий бортового залпа и нацеливаете их через порты, — объяснил он, показывая на корму. — Вот для чего эти два порта.

— Но разве мы не можем рискнуть, если будут стрелять только два орудия? — упорствовал Антонио. — В конце концов, они будут раскачиваться, и без парусов они не могут развернуть судно бортом к нам, не так ли?

— Нет, но даже если бы у них не было бы никаких орудий, как мы можем захватить двести пятьдесят человек, которые будут очень возражать, если мы захотим взойти на их корабль, уже не говоря о том, чтобы взять их в плен?

— Ну, если у них нет никаких орудий, — прервала его Джанна торжествующе, — почему мы не можем просто продолжать стрелять в них, пока они не сдадутся?

— Я не говорил, что у них нет никаких орудий, — ответил Рэймидж, стараясь скрыть свое раздражение. — Я просто сказал «Если бы они не имели» — но они имеют.

— Ну ладно, хотя жаль. Мы произвели бы прекрасное впечатление, приведя на буксире такое большое судно в Гибралтар.

— Если вы представите маленького ослика, тянущего большую телегу, нагруженную блоками каррарского мрамора через Альпы, то это будет прямо про нас. Его водоизмещение… в общем, если вы поставите его на весы, то увидите, что он весит приблизительно 1 300 тонн против наших 160 тонн.

— Минус вес ее мачт! — воскликнул Антонио.

— Мачты, стеньги, реи, бушприт, утлегарь, такелаж, блоки, паруса и шлюпки. Да, — признал Рэймидж с иронией, — можете вычесть приблизительно сто тонн — немного меньше чем вес «Кэтлин»

Саутвик окликнул его:

— Вы можете теперь видеть его, сэр.

Рэймидж разглядел маленький черный прямоугольник, поднявшийся над линией горизонта, когда «Кэтлин» приблизилась к нему, и указал на него Джанне. Фрегат был на расстоянии приблизительно в одиннадцать миль. Он глянул за корму на след куттера: он делал приблизительно пять — шесть узлов, так что пройдет почти два часа до того, как они окажутся в пределах досягаемости. Достаточно близко, точнее, чтобы узнать имя корабля.

Он задавался вопросом впоследствии, почему он передумал, почему спустился и сменил свой лучший мундир на старый, цвет которого яркое солнце, соленые брызги и постоянная стирка и чистка сделали приятно бледно-синим — этот цвет нравился ему больше оригинального.

Глава третья

Рэймидж временно занимал каюту Саутвика, который в свою очередь перебрался на место следующего по старшинству — Джона Апплеби, помощника штурмана. Он едва успел переодеться, когда Джанна позвала из своей каюты. С серьезным видом она указала жестом, чтобы он закрыл дверь, и, не зная, что она собирается сказать, Рэймидж приказал часовому встать на расстоянии нескольких футов, вне пределов слышимости.

Она поднялась из-за стола, резко развернув кресло, встала перед ним и коснулась правой рукой шрама у него над бровью.

— Нико…

— Маркиза…

— Милорд…

Они оба рассмеялись, и, чтобы помочь ей преодолеть смущение, мешавшее начать, он сказал:

— Сожмите кулаки, закройте глаза и скажите это!

— Это не мое дело, Нико, но…

— Но?..

— …но было бы мудрее оставить это испанское судно, не…

— Не позволив вам прыгнуть на борт, захватить его без посторонней помощи и поднять флаг Вольтерры?

— Говорите серьезно, Нико! Я имею в виду: разве люди не станут говорить, что вы убежали — что вы отказались попытаться захватить его?

— Некоторые могут и, вероятно, будут. Другие скажут, что было бы безумием даже пытаться предпринять что-либо против судна в восемь раз больше «Кэтлин». Третьи — и среди них адмирал сэр Джон Джервис и коммодор Нельсон — скажут, что я уже нарушил приказы, собираясь подойти достаточно близко, чтобы опознать судно. Вы понимаете, что коммодор приказал мне доставить вас и Антонио в Гибралтар как можно быстрее и самым безопасным маршрутом? Это означает, что я должен бежать, а не сражаться, кого бы мы ни встретили.

— Да, но Антонио боится, что, поскольку ни сэра Джона, ни коммодора в Гибралтаре нет, один из врагов вашего отца может причинить вам неприятности, как они сделали это в Бастии. В конце концов, кто знает, что могло произойти там, если бы коммодор не прибыл в разгар того позорного трибунала?

Он сам подумал обо всем этом задолго до того, как Джексон опознал судно как испанское, и понимал, что страхи Джанны обоснованы. Было нелегко служить на флоте, будучи единственным сыном Джона Аглоу Рэймиджа, десятого графа Блейзи, адмирала Белого флага, корнуольского помещика, человека честного и отважного и при этом после адмирала Бинга — самого знаменитого козла отпущения столетия; человек, честь, карьеру и едва не самую жизнь которого отняло правительство, чтобы избежать собственной отставки. Да, это было нелегко и время от времени казалось просто невозможным, но…

— О чем вы думаете, Нико?

На мгновение он забыл, что она стоит рядом.

— Вспомнил, как однажды сказала моя мать: у меня тот же изъян, что и у моего отца.

— Какой? — быстро спросила она, внезапно почувствовав страх.

— Ни одного из нас не интересуют простые задачи — кто-то должен сказать, что это невозможно, чтобы мы приложили все силы.

— Ну, я думаю, это где-то на полпути между изъяном и достоинством.

Он поцеловал ее и, первым поднявшись на палубу, направился к карронаде — подальше от всех остальных. В то время как он стоял, поставив одну ногу на лафет, она подошла и прислонилась к фальшборту, солнечные блики играли на ее волосах, иссиня-черных как вороново крыло, и когда она повернулась, чтобы глянуть на странное судно, Рэймидж пожалел, что он не стал живописцем, чтобы запечатлеть на холсте роскошный профиль патрицианки, очерченный светом на фоне пронзительно-синего моря и неба. Маленький, чуть изогнутый нос, высокие скулы, большие карие глаза и тонкие уши, открытые взору стянутыми на затылке волосами — классический профиль римлянки, если бы не мягкие, чуть полноватые губы.

Он заставил себя отвернуться и внимательно оглядеть палубу куттера. В его власти подставить эту палубу под вражеские ядра, от чьих тяжелых ударов как стрелы полетят острые щепки, кося направо и налево, рубя руки и ноги, впиваясь в плоть моряков. Пройдет два-три часа после того, как он отдаст приказ, и недавно выдраенная палуба, которую он только что инспектировал, будет залита кровью этих парней, что собрались в кружок и смеются над шутками — несомненно, издеваясь над способностями испанцев по части кораблевождения, сражения и любви.

Джанна спросила тихо:

— Вы слышали, что говорят ваши люди?

— Я не слушал.

— Тогда послушайте.

Рэймидж не знал, то ли приказать им замолчать, прогнать их повелительным жестом, то ли перестать слушать, испытывая чувство стыда. Матросы обсуждали призовые деньги, который они получат, когда отбуксируют фрегат в Гибралтар. Для них заранее очевидно, с горечью думал Рэймидж, что их капитан захватит судно, но ни один, похоже, не понимает, что потребуется сотворить чудо, чтобы заставить испанцев сдаться…

— Вот видите? — сказала Джанна.

Подошел Саутвик, потирая руки и усмехаясь так кровожадно, что позавидовал бы театральный злодей из Хеймаркета. Куда подевался добродушный деревенский пастор? Несмотря на круглое лицо и гриву волнистых седых волос, перспектива сражения превратила доброго целителя душ в умелого и безжалостного живодера: лицо разрумянилось, волосы, казалось, ощетинились, глаза налились кровью.

— Я полагаю, было бы неплохо назначить людей разматывать один из тринадцатидюймовых тросов, сэр, — сказал он оживленно. — Потребуется немало времени — и хотя восьмидюймовый был бы легче, боюсь, он может порваться, и нам все равно придется использовать тринадцатидюймовый.

Джанна заметила, что Рэймидж начал потирать шрам над бровью и вместо того, чтобы приказать Саутвику оставить трос в покое, безразлично, чтобы не отвлекаться от своих размышлений, сказал: «Очень хорошо, мистер Саутвик».

Штурман был слишком взволнован, чтобы заметить нехватку энтузиазма в голосе капитана, и понесся вперед — надзирать за подготовкой весящего более двух тонн, жесткого и очень прочного троса.

Джанна слышала, как Рэймидж давал этот формальный ответ «Очень хорошо» десятки раз; но никогда не было в нем этого оттенка… ну да, почти обреченности. Его лицо ничего не выражало, но инстинктивное поглаживание шрама выдавало отчаянную работу ума. Она предполагала, что мысли раздирают его на части: с одной стороны, это непреклонные формулировки приказов, с другой — вечно нависающая тень трибунала его отца, с третьей — уверенность Саутвика и всей команды, что они захватят фрегат. И, возможно, долг и честь тянут его в четвертую сторону.

В глубине души она понимала, что, если бы он повиновался своим приказам и оставил фрегат в покое, он, вероятно, был бы в безопасности; но это худое загорелое лицо, эти глубоко посаженные глаза, природная гордая осанка — все это также говорило ей, что, независимо от того, как он поступит, ему придется жить с этим дальше; что в то время, как другие будут нахваливать его храбрость, он будет осуждать себя за трусость — просто потому, что однажды испытал чувство страха. Она знала это хотя бы потому, что сама прошла через это: она помнила, как послала лошадь через почти непреодолимое препятствие и успешно преодолела его под восторженные крики всей ее семьи, но потом ускакала прочь, подальше от родных, потому что знала, что дала слабину, потому что в последний миг, за секунду до того, как станет ясно, прыгнет лошадь или забастует, страх парализовал ее. Она дорого заплатила за то, чтобы осознать: если хочешь стать настоящим вожаком, тогда, правишь ли ты королевством или командуешь кораблем, ты должен подчиняться лишь тем требованиям, которые предъявляешь себе сам; все остальные — это для толпы, для тех, у кого нет ни таланта, ни храбрости, чтобы наедине с собой принимать решения.

Судорога в ноге, поставленной на лафет карронады, напомнила Рэймиджу, что время проходит быстро; он должен принять решение в следующие несколько минут, прежде чем бычье упрямство Саутвика и энтузиазм команды повлияют на его выбор. Ситуация предельно проста — стоит лишь отбросить несущественные детали (и не брать в расчет любые мысли о последствиях и приказах, запертых в столе).

Он может оставить донов в покое сразу после того, как установит название корабля, — отметить их местоположение и передать координаты первому британскому военному кораблю, который встретит. Или он может… ну ладно, легче определить сначала, чего он не может сделать. Очевидно, он не может взять фрегат на абордаж, потому что испанцы превосходят его людей численностью по крайней мере в четыре раза. И при этом он не может затопить его орудийным огнем. Таким образом, приготовления Саутвика к буксировке просто смехотворны.

И все же… все же он должен помнить, что пуганая ворона куста боится, что утопающий хватается за соломинку. Из собственного горького опыта он знал, что хуже всего (кроме воды, заливающей судно так быстро, что не успевают откачивать помпы) — это лишиться мачт; без них корабль становится беспомощной игрушкой ветров и течений. Без стабилизирующего эффекта мачт и парусов судно болтается как свинья в навозной жиже, и поскольку испанцы все еще не установили временный рангоут, значит, не могли этого сделать. Они в сотнях миль от самого близкого испанского или французского порта, далеко от проторенных морских путей, так что только чудо может послать им другое испанское судно. А меньше чем в ста милях к югу — африканское побережье, где почти каждый залив служит пристанищем для берберских пиратов, которые перережут им глотки просто ради удовольствия и чьи быстрые галеры с христианскими рабами на веслах часто посещают эту часть моря… Да, испанцы сейчас боятся — боятся дрейфовать по прихоти ветров и течений, боятся что дюжина берберских галер подкрадется к ним в темноте и высадит на борт несколько сотен пиратов. Но пока что они, вероятно, не настолько боятся, чтобы хвататься за соломинку. Надо добавить еще что-то, чтобы превратить их страх в панику…

Если бы он мог надуть донов, заставить их поверить, что он может разрушить их судно, если они не примут альтернативу — сдаться и идти на буксире… Но если он даже сотворит такое чудо — сможет ли малютка «Кэтлин» буксировать такую громадину? Прецедента он не помнил, и был только один способ узнать.

Рэймидж разглядывал фрегат и снова проклинал судьбу, которая подбросила это чудовище в пределах видимости его впередсмотрящих, слыша, как матросы вокруг него все еще смеются и шутят, и чувствуя, что Джанна наблюдает за ним. Веселая ругань Саутвика, подбадривающего людей, которые разматывали трос, доносилась с бака.

Рэймидж стал рассматривать каждого матроса на палубе по отдельности. Он знал их всех по именам, знал большинство их изъянов и достоинств. Нескольких он повысил в звании — и всех одинаково любил. Потом он посмотрел на Джанну и Антонио и заставил себя вообразить, как все они лежат на палубе мертвые, в лужах собственной крови, в то время как «Кэтлин» пытается уйти от бортового залпа фрегата, потому что он просчитался и испанцы не позволили себя обмануть.

Он может проиграть все — его корабль, жизнь, Джанну, экипаж, который слепо и с охотой доверяет ему, — и в сравнении с этим, очень немного получит, если преуспеет. Возможно, несколько сдержанных похвальных слов от сэра Джона и коммодора, но скорее выговор за то, что он не уделил должно внимание приказам. Конечно, о нем не упомянут в «Лондонской газете» — в случае успеха ему не станут задавать щекотливых вопросов, но едва ли он может ожидать награды за неповиновение.

Депеша адмирала в Адмиралтейство с одобрительным отзывом об офицере, впоследствии напечатанная в «Газете», была мечтой всех — от гардемарина до заслуженного капитана, так как это означало быстро продвижение по службе (достающееся, думал он с горечью, лишь тем отмеченным счастливчикам, кто пережил свои подвиги, описанные в депеше).

Зачем даже думать о попытке захватить фрегат? Неужели его захватил поток бесплодных мечтаний? Или — пришла вдруг отрезвляющая мысль — он становится одержимым игроком, вроде тех бледных, нервных джентльменов со стеклянными глазами, которые заполняют «Уайтс», ведомые в этот модный игорный дом неким внутренним демоном, чтобы поставить половину состояния на выпавшую карту или брошенные на стол кости? Рискуя любимым поместьем, женой, детьми, положением в обществе ради удовлетворения желания, столь же благородного — и, очевидно, столь же непреодолимого, — как желание помочиться?

Рэймидж удивлялся тому, что способен беспристрастно оценивать ситуацию. Его отец будет горд, если он преуспеет — и так же горд, если потерпит неудачу, потому что для него главное, чтобы сын попытался. Джанна ничего не понимает в подстерегающих его опасностях, она просто молода и порывиста, и все же она хочет, чтобы он попытался — возможно, по той же самой причине, что его отец, но также и потому, что она наслаждается приключениями. Когда он спас ее из-под носа наступающих французов, он также спас ее от тюрьмы, в которую превратилась бы жизнь молодой женщины, возглавляющей одну из самых влиятельных семей в Тоскане; женщины, которую мать воспитала как мальчика в отчаянной попытке помочь справиться с управлением пусть и небольшим, но неспокойным государством.

Рэймидж внезапно повернулся и пошел на бак, желая разом покончить с потоком мыслей и предчувствий. Впереди его ждала громадина, остановленная здесь внезапно налетевшим шквалом. Но прежде чем он поравнялся мачтой, он внезапно осознал: что бы ни случилось, он собирается сделать это из-за того же непреодолимого желания, что и у тех несчастных бледных игроков в «Уайтсе», желания, которому он не мог сопротивляться. Мысль об этом заставляла его чувствовать себя виноватым.

Саутвик карабкался по трапу, прицепляя к поясу саблю — или что-то наподобие сабли, подумал Рэймидж, так как оружейник, который выковал ее, должно быть, вдохновлялся такими образцами, как мясницкий топор, сарацинский ятаган, старинный шотландский палаш и вест-индское мачете.

— Хорошо, что это доны, сэр, — ворчал штурман, шаря по своему объемистому брюху, чтобы потуже затянуть пряжку. — Легче иметь дело с ними, чем с лягушатниками, хотя бы потому, что они воюют всего несколько недель. Они все нервные, и я держу пари, что флот у них набит крестьянами, которые не могут отличить рей от колодезного журавля.

— Возможно, но не забывайте, что на корабле, вероятно, много солдат, которых используют как сверхштатных матросов.

— Чем больше, тем лучше, — сказал Саутвик бодро, делая попытку еще туже затянуть пряжку, — они будут мешать морякам.

— Надеюсь, что так, но если вы любите держать пари, никогда не предсказывайте результат в день скачки.

Саутвик глянул удивленно.

— Вообще-то, нет, сэр, но, — добавил он с широкой ухмылкой, — сегодня я готов спорить на что угодно!

— Прекрасно, — сказал Рэймидж с усмешкой, — если вы уже сделали ставку, и жокеи оседлали коней, мы готовы к первому заезду. Бейте общий сбор, мистер Саутвик.

Когда Джексон с его высоко расположенного места на рее услышал отрывистый, но ритмичный стук барабана, призывающий матросов на общий сбор, он почувствовал сильное облегчение. Он бдительно следил за качающейся на волнах громадиной, но одним глазом посматривал на мистера Рэймиджа, стоящего у карронады прямо под ним, и не знал, какой вид волнует его больше.

Сейчас американец был рад, что он — простой матрос. Он лучше, чем большая часть экипажа, понимал одиночество мистера Рэймиджа, когда приходится принимать решение. Джексон признавал, что он не фанатик идеи разобраться с донами, потому что твердо верил, что Природа предназначила только жуликам и политиканам рисковать своими жизнями без крайней нужды. И в то же самое время он не представлял себе, как можно оставить эту громадину, которая как зрелый персик ждет, чтобы ее сняли с ветки (хотя и более сильной рукой, чем «Кэтлин») и передали призовому агенту.

И все же никоим образом он не мог вообразить, как они заставят фрегат сдаться и принять буксир. Однако барабан бил общий сбор, так что, очевидно, мистер Рэймидж наконец придумал способ. Шрам на лбу у него сейчас уже, наверное, горит от длительного трения. Джексон пытался представить, каков может быть этот план, учитывая вес бортового залпа фрегата — или даже одних только погонных или ретирадных орудий, — и наконец решил, что тут нужно чудо, а не план.

Он устроился основательнее, чтобы обезопасить себя против неожиданного порыва ветра, раскачивающего мачту куттера как маятник, и снова стал разглядывать громадину сквозь линзы подзорной трубы. Внезапно заметив движение цветного пятна на гакаборте, он крепче сжал латунную трубку. Хм, они поднимают флаг на пике или на чем-то вроде этого. Ветер подхватил и развернул его. Горизонтальные полосы: красная, золотая и красная!

— На палубе! — крикнул он. — Фрегат показал испанский флаг. Используют весло или пику вместо флагштока.

— Очень хорошо, Джексон, — услышал он ответ мистера Рэймиджа — словно тот заранее знал, что так и будет. — Ты видишь у него какие-нибудь шлюпки?

Он навел трубу снова. Палуба пуста — значит, они потеряли все шлюпки, установленные на рострах. Ага, волны разворачивают корму… Да, одна есть на воде — они, вероятно, использовали ее, чтобы обрубить упавший такелаж.

— На палубе! Вижу только одну — пришвартована к его корме.

Почему, спрашивается, мистер Рэймидж беспокоится о шлюпках? Ах, да — если бы у них были три или четыре шлюпки, они могли бы развернуть корпус за нос или за корму и дать бортовой залп. Он пожал плечами: это мелочь, конечно, но доказывает, что мистер Рэймидж думает обо всем. Но, подумав, он признал, что был не прав, это вовсе не мелочь — способность донов наводить пушки означает огромную разницу между бортовым залпом и выстрелами из пары погонных орудий.

Внизу на палубе мальчишка-барабанщик все еще отбивал дробь; его барабан казался больше, чем он сам. Наблюдая сверху, как матросы занимают места по боевому расписанию, Джексон оценил постоянные тренировки последних недель: ни один человек не пошел не в ту сторону, никто не стоял на пути у других, никто не бежал и не кричал. Уже сняты были найтовы с карронад, командиры расчетов принесли замки и запальные шнуры и устанавливали их, повесив рожки с порохом для затравки на шею; банники, прибойники и правила были разложены у каждого орудия. Носовые помпы уже заливали палубу потоками воды перед четырьмя матросами, которые двигались с носа на корму, рассыпая горсти песка как сеятели в поле; песок нужен, чтобы никто не поскользнулся, а вода — чтобы просыпанный случайно порох не воспламенился от трения.

Пять человек притащили снизу точильное колесо, и уже несколько матросов выстроились в очередь с абордажными саблями, пиками и томагавками, взятыми со стоек. Другие моряки тащили к орудиям деревянные ведра и заполняли их до половины пресной водой из лагуна, чтобы орудийные расчеты могли освежиться во время боя. Другие, более широкие, но мелкие ведра заполнялись морской водой — чтобы смачивать банники, которыми будут прочищать стволы и гасить остатки горящего пороха после каждого выстрела, а также охлаждать стволы. Несколько бочонков на поддонах, с прорезями по торцам тоже стояли на местах, в прорези были вставлены фитили, и их тлеющие концы свисали над поддонами с водой — подальше от пороха, но всегда под рукой, если кремень в пушечном замке даст осечку.

Американец представлял, что сейчас происходит в расположенном на нижней палубе артиллерийском погребе: завесы развернуты, свисая сверху донизу, словно тяжелые одеяла, и пропитаны водой, чтобы погасить искру от случайного взрыва поблизости от помещения, где разложены маленькие картузы с порохом для карронад. Снаружи за завесами ждут мальчишки — подносчики пороха. Они болтают, взволнованные, и ждут, когда им выдадут картузы, которые они уложат в специальные деревянные кокоры с крышками и веревочными ручками и побегут на палубу к назначенным каждому орудиям, мечтая о славе — и больше смерти их пугает рык командира расчета, если из-за них перезарядка пушки задержится хоть на секунду.

Резкий скрежет внизу вновь навел Джексона на мысли о мистере Рэймидже, который терпеть не мог звук, издаваемый точилом. Матрос начал вертеть колесо, и Джексон увидел мистера Саутвика с его жутким тесаком в руке: он указал матросу, чтобы тот полил точильный камень водой и начал затачивать лезвие с видом опытного живодера, время от времени рассматривая лезвие на свет и осторожно пробуя его пальцем.

Заметив, что Рэймидж смотрит на него, Джексон поспешно поднял трубу и навел ее на фрегат.

— Джексон! Если тебя больше интересует то, чем мы тут занимаемся, оставь трубу впередсмотрящему и заряди мои пистолеты.

— Так точно, сэр! — Благодарный, американец начал спускаться по выбленкам.

Саутвик ругался, потому что в одном месте снял слишком много металла, нарушив кривизну клинка, но исправлять ошибку придется позже, потому что матросы с саблями в нетерпении ждут своей очереди. Саутвик любил свой клинок, и когда он вдвигал его в пошитые из сыромятной кожи ножны, настолько жесткие, что ими можно было легко сломать человеку руку, он каждый раз думал, что это — настоящее оружие для битвы, тяжелое, но притом уравновешенное, а шершавое прикосновение рукояти к ладони напоминало ему, что он сам поймал акулу, содрал с нее кожу и обработал ее. Нет, его меч не был одной из тех узких полосок жести, украшенных томпаком и фальшивыми камнями, что пригодны только для торжественных церемоний, — это был меч для настоящего мужчины.

Не зная, какой эффект произвел его энтузиазм на мысли капитана и его решение в течение последних пятнадцати минут, Саутвик готов был отдать все, чтобы узнать, что на уме у Рэймиджа, каков его план захвата фрегата. Штурману это казалось невозможным, и он уже почти готов был сказать об этом мистеру Рэймиджу, но не мог придумать как потактичнее выразиться. Так или иначе, капитан выглядел достаточно уверенным с тех самых пор, как корпус фрегата поднялся над линией горизонта и было высказано предположение, что это испанец. Очевидно, у него был план, хотя Саутвик готов был признать, что если бы он принимал решение, он уже двигался бы в сторону Гибралтара, просто отметив в судовом журнале время, принадлежность корабля и его координаты.

Стоя с наветренной стороны от рулевых, Рэймидж казался спокойным в потертом синем мундире и поношенной шляпе, шелковая кокарда которой была так затерта, что походила на черный георгин. Он чувствовал по тому, как ведут себя матросы, что они уверены, будто движутся к быстрой и легкой победе, благодаря его блестящему плану. Но его ум никогда не был настолько свободен от планов и идей, а «Кэтлин» очень быстро сближалась с фрегатом — и, черт, как его раздражал скрежет этого точильного камня!

Ему нужно помахать красной тряпкой, чтобы подразнить испанцев, отвлечь их внимание, в то время как он будет строить в воображении некий план, как вынудить их сдаться, — но тут не просто тряпка нужна, а настоящий взрыв, чтобы из этого вышел толк, думал он уныло.

Взрыв вместо красной тряпки!

— Помощник артиллериста! — взревел он. — Мистер Саутвик, передайте по команде, что мне нужен помощник артиллериста.

Глава четвертая

Джордж Эдвардс, помощник канонира «Кэтлин», выдал с оружейного склада замки, запасные кремни, запальные шнуры и другие принадлежности для карронад, и затем подошел к крошечному закутку, обшитому свинцом. Сменив башмаки на пару мягких шлепанцев, он освободил свои карманы от железных предметов, которые могли бы породить искру, отпер дверь медным ключом и вошел внутрь, чтобы снабдить ждущих командиров расчетов рожками с отборным порохом для затравки.

Огневые завесы вокруг порохового погреба были уже развернуты и свисали, как толстые одеяла, с которых капала вода. При свете фонаря, подвешенного снаружи и освещающего погреб через стеклянное окно, Эдвардс осмотрел работающих в погребе кладовщиков: они были без рубашек, босые, головы обмотаны тряпками чтобы пот не стекал в глаза, — ворочать заряды в пороховом погребе жаркая и утомительная работа. Пока Эдвардс медленно осматривал все вокруг в слабо освещенном погребе, проверяя все ли в порядке, кладовщики выстроились в ряд, готовые раздавать аккуратно уложенные на стойках картузы с порохом ждущим мальчишкам.

Хотя он пробыл в своем родном Кенте не более нескольких недель за последние тридцать лет, Эдвардс не утратил ни кентского акцента, ни своих неторопливых, вдумчивых, осторожных манер, приобретенных в детстве в рыбацкой лодке отца, промышлявшего среди предательских мелководий Гудвиновых песков у Дильского побережья.

Фигурой он походил на одну из тех пушек, которым посвятил свою жизнь: немного сутулый, с округлыми плечами и грудью, узкими бедрами и длинными ногами. С головы до ног он очертаниями напоминал пушку: голова изображала винград, все остальное — ствол.

На сей раз Эдвардс был удовлетворен тем, что увидел в погребе: благодаря капитану он смог натренировать кладовщиков настолько, чтобы они передавали картузы мальчишкам с минимумом суеты и движений; фактически они могли делать это вслепую — именно так они тренировались в течение прошлой недели.

Притом Эдвардс был озадачен, когда услышал, как по команде передают, что капитан хочет видеть его немедленно, и внезапный яркий свет заставил его жмуриться, когда он поднялся на палубу и предстал перед ждущими его мистером Рэймиджем и штурманом.

Рэймидж без предисловий сказал ему и штурману:

— Мы должны заставить донов думать, что мы можем потопить их судно.

Саутвик спокойно ответил:

— Так точно, сэр!

Но Эдвардс сразу подумал о длинном ряде орудийных портов вдоль бортов фрегата.

— Как вы предлагаете это сделать, мистер Саутвик?

И штурман, и помощник канонира уже хорошо усвоили эту манеру капитана проверять их, и в то время как Эдвардс все тщательно обдумывал, Саутвик ответил предельно откровенно:

— Не думал об этом, сэр. Должен быть какой-нибудь способ, хотя…

— Тогда слушайте — особенно вы, Эдвардс. Я хочу, чтобы вы могли взорвать корму фрегата.

Рэймидж, уязвленный спокойным отношением Саутвика и разочарованный тем, что ни один, казалось не удивлен тем, что он только что сказал, принял их уверенность в нем за безразличие и рявкнул на Эдвардса:

— Есть идеи?

Помощник канонира покачал головой.

— Жаль, сэр, это немного… ну, как бы сказать… неожиданно.

Рэймидж кивнул, понимая, что если он разозлится на кого-нибудь из них, он лишится их сотрудничества.

— Хорошо, — сказал он, заметив, что Джанна и Антонио подходят ближе, чтобы слышать, — если доны смогут дать бортовой залп, мы скоро будем там, — он указал на морское дно, — где, судя по карте, «Нет дна на глубине девяноста морских саженей». Таким образом, мы должны подбираться к донам с носа или кормы, рискуя попасть только под выстрелы из погонных или ретирадных орудий.

Рэймидж видел, что оба его собеседника осторожно кивнули, очевидно, ожидая следующего коварного вопроса.

— Теперь вы можете наблюдать, что судно лежит под ветром, направленным на раковину его правого борта, что означает, мистер Саутвик?..

— Что мы можем пройти вдоль его кормы, дать один бортовой залп, развернуться и обстрелять ее снова, не попадая под его бортовой залп! — быстро ответил штурман.

— Можем. Теперь предположите, что это наш корабль — возможно, под огнем, и мы хотели бы спасти людей с него?

Саутвик задумался на мгновение, запустив руку в шевелюру.

— Мы могли бы положить «Кэтлин» в дрейф с наветренной стороны и направить им шлюпку с помощью линя.

— И как этот способ поможет нам с нашей проблемой захвата вражеского судна?

— Посадить в шлюпку абордажную команду? — спросил Саутвик с надеждой.

— И их прикончат одного за другим огнем из мушкетов?

Глаза Эдвардса сузились. Если бы это был вопрос одного только судовождения, то мистер Рэймидж кроме штурмана послал бы за помощником штурмана и помощником боцмана, но, конечно, не помощником канонира. Так как за ним послали, это должно иметь какое-то отношение к пушкам — или пороху. Ну, от предположения не будет никакого вреда….

— Порох, сэр? Несколько бочонков в шлюпке с длинным огнепроводным шнуром?

Он говорил медленно и вдумчиво, как будто каждое слово было выстрелом — надо прицелиться без лишней поспешности, и тогда выпущенное ядро причинит врагу максимальный ущерб.

Рэймидж кивнул и неожиданно успокоился. Возможно, его идея не настолько дика в конце концов, если Эдвардс смог до нее додуматься. Он вынул из кармана листок бумаги, развернул его на крышке нактоуза и стал делать набросок с карандашом, давая при этом объяснения:

— Точно. Взрывающаяся шлюпка. Я хочу, чтобы достаточно сильный взрыв повредил им корму и оторвал доски обшивки — пары досок на ватерлинии будет достаточно, помпы с этим не справятся. А фрегат уже, возможно, течет. Так сколько пороха понадобится в шлюпке?

— Никакого понятия, сэр, — откровенно ответил Эдвардс, не пытаясь уклонится от взгляда Рэймиджа, который, казалось, пронзал его насквозь. — Никогда не слышал о подобных вещах прежде. Никто не взрывает порох в открытом пространстве. Пропадет две трети эффекта.

— Если мы загрузим шлюпку и вы увидите, как она взорвется, — как думаете, сможете вы тогда определить, больше или меньше пороха понадобится положить в другую шлюпку, чтобы повредить фрегат?

Эдвардс задумался, даже глаза прикрыл, чтобы сосредоточиться. Потом с полной уверенностью кивнул.

— Да, сэр.

Он помнил, что капитан ненавидит привычку добавлять «Я так думаю» к любому утверждению.

— Очень хорошо, у вас будет шанс наблюдать это. Я хочу заставить донов сдаться и принять буксир. Я не хочу топить их, если нас не вынудят.

— Лучше не надо! — воскликнул Саутвик. — Подумайте, какие призовые денежки уйдут на дно!

— Итак, — продолжал Рэймидж, — прежде всего я хочу взорвать шлюпку на расстоянии приблизительно пятьдесят ярдов. Испанцы будут задаваться вопросом, какого дьявола, лодка, укрытая брезентом, дрейфует по направлению к ним. Когда она внезапно взорвется, они испугаются за свои жизней. Поэтому я хочу сильный взрыв и много дыма. А после, пока они еще будут напуганы, я пошлю шлюпку с белым флагом и предупрежу их, что следующая шлюпка взорвется у них под кормой и предложу им сдаться.

— А если они не сдадутся, сэр?

— Мы разнесем им корму, — сказал Рэймидж мрачно, потирая шрам на лбу.

Никто не возразил, и Рэймидж, зная, насколько теперь важна быстрота, приказал:

— Теперь смотрите на этот эскиз. Вот испанец. Мы приближаемся отсюда, спускаем шлюпку на воду здесь, и она дрейфует на длинном тросе — манильском тросе, потому что он должен плавать. Затем мы продолжаем приближаться к испанцу, стараясь держаться вне зоны бортового залпа, начинаем поворот здесь и ложимся в дрейф с наветренной стороны. Лодка должна дрейфовать по кругу, как хвост за собакой, и я хочу, чтобы она взорвалась приблизительно в пятидесяти ярдах от испанцев. Ваш фитиль, Эдвардс, будет подожжен до того, как мы двинемся туда, и должен взорвать порох, когда мы будем на месте. Мы делаем приблизительно пять узлов. Я хочу пройти по крайней мере милю, чтобы шлюпка оказалась в нужном месте. Скажем, пятнадцать минут с момента, как вы запалите фитиль. Теперь мистер Саутвик: вы готовите шлюпку и длинный манильский трос. Используйте ялик, и мы спустим его после того, как загрузим. Эдвардс, решите, сколько пороха вам надо, как вы будете поджигать фитиль, и тащите все к шлюпке. Вопросы?

— Да, сэр, — сказал Эдвардс. — Фитиль. Пятнадцать минут — большое время.

— Да, но я не хочу рисковать, уменьшая его. Может лучше использовать огнепроводный шнур?

— Я как раз думал об этом, сэр. Безопаснее, чем фитиль. Я могу использовать два — на случай, если один погаснет или его зальет водой. Они горят как раз пятнадцать минут, так что их даже резать не надо.

— Не забудьте, что мы будем буксировать лодку на пяти узлах: брызг будет больше чем достаточно.

— Да-да, сэр. Сколько времени у меня есть, чтобы подготовиться?'

Рэймидж посмотрел на фрегат.

— Четверть часа. И мистер Саутвик: удостоверьтесь, что палуба хорошо смочена вокруг ялика. Нескольких посыпанных крупинок пороха…

Эдвардс спустился в темноту порохового погреба. Здесь ему лучше думалось. Здесь было тихо — совсем как в небольшой рубке в лодке его отца, когда ветер выл на палубе, — потому что свинцовая обивка погреба и толстые экраны не пропускали шум. Он сел на штабель картузов, чувствуя под рукой грубую ткань, и стал обдумывать пункт за пунктом.

Сначала порох. Использовать его в специальных бочонках или в картузах? Лучше взять картузы, потому что для бочонков понадобятся отдельные запалы, и они, вероятно, не взорвутся одновременно.

Сколько пороха? Ну, чтобы пробить стену, требуется от пятидесяти до ста фунтов, в зависимости от ее толщины, и порох надо уложить в яму и сверху засыпать землей — раз в десять больше, чем весит пороховой заряд. Каждый фланелевый картуз весит только полфунта — и он наконец решил взять сто. Это было только предположение, но так или иначе он не может взять больше для первой лодки, потому что если придется увеличить заряд для второй, он останется почти без готовых картузов, так как остальная часть пороха все еще в окованных медью бочонках.

Эдвардс встал и велел кладовщикам быстро выдать сто картузов, а мальчишкам-подносчикам — отнести их на палубу и сложить возле ялика, под кормовой шлюпбалкой. Потом послал человека предупредить штурмана, что доставка пороха началась, и сел снова. Как он собирается установить огнепроводные шнуры? Не может быть и речи, чтобы просто проткнуть дырку в картузе и вставить шнур — это лишь способ как можно быстрее взорвать «Кэтлин»! Нет, он должен использовать бочонки, протащив длинную трубку запального шнура сквозь горловину, а затем заложить каждый бочонок под картузы с порохом.

Он приказал двоим кладовщикам взять два небольших бочонка и заполнить их порохом; другому — получить у помощника плотника кусок вара и немного пакли для конопачения, а у помощника боцмана — два куска кожи и моток дратвы, и все это принести ему к главному люку. После этого Эдвардс пошел, чтобы обратиться к капитану.

Он приветствовал Рэймиджа и сказал извиняющимся тоном:

— Я знаю, что объявлен общий сбор, сэр, но мне надо кое-что разогреть.

Рэймидж знал этого человека достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в серьезности его просьбы, но в целях безопасности огонь на камбузе залили, как только раздался барабанный бой, возвещающий общий сбор. Единственная лампа, оставленная на судне, освещала пороховой погреб. Он вспомнил небольшую масляную лампу, оставшуюся от предыдущего капитана «Кэтлин».

— Масляная лампа для разогревания чая подойдет. Прикажите моему стюарду принести ее из каюты. Вы думаете о том, как обезопасить запалы?

Эдвардс кивнул и указал на бумагу и карандаш на нактоузе.

— Я могу просто показать вам, сэр?

Он набросал быстрый эскиз, и Рэймидж кивнул.

— Втисните их между картузами, чтобы они ни в коем случае не сдвинулись. И удостоверьтесь, что парусиновый полог на шлюпке хорошо смочен, чтобы не загорался.

Эдвардс кивнул:

— Я боюсь, что мы потеряем три минуты на запалах, сэр: нельзя чтобы, шнур выпал из бочонка. Трудно знать точно, когда огонь доберется до пороха. Я не могу гарантировать больше двенадцати — пятнадцати минут.

Рэймидж думал быстро. Шлюпка будет дрейфовать приблизительно в течение трех минут. Ну, первый взрыв — просто демонстрация, так что взорвется шлюпка в пятидесяти или в ста ярдах от фрегата большого значения не имеет.

— Очень хорошо: вы не можете этого изменить. Значит, продолжайте.

Через нескольких минут Эдвардс сидел на комингсе перед грот-мачтой, зажав один маленький деревянный бочонок, заполненный порохом, между коленями, пробкой кверху; другой стоял поблизости. Рядом с левой стороны от него лежали два запала — цилиндрические трубки по пятнадцать дюймов длиной, заполненные специальной смесью селитры, серы и пороха, пропитанной винным спиртом, которая при поджигании горит ровно и устойчиво, как большая римская свеча, со скоростью один дюйм в минуту.

Справа от Эдвардса лежали ножницы, протравник, похожий на длинное сапожное шило с деревянной ручкой, два квадрата мягкой кожи, моток дратвы (запах смолы, которой была пропитана нить, смешивался с запахом кожи, словно в мастерской сапожника), кусок вара, отрубленного от большой глыбы, черный и блестящий как уголь, но уже начавший тускнеть и размягчаться немного на солнце, и помятая кастрюля, чтобы разогреть вар.

Три матроса стояли вокруг помощника канонира, держа кожаные ведра с водой, и каждый со строгим приказом залить заполненные порохом бочонки по команде Эдвардса, который взял один кусок кожи и, поставив на него запал, наметил круглую форму его основы, используя острие протравника. Он вырезал круг ножницами, а затем с озабоченным видом школьника, протыкающего карандашом лист бумаги, просунул запал в отверстие, удостоверяясь, что кожа плотно его облегает.

В этот момент подошел матрос, сообщил, что масляная лампа капитана зажжена, и ушел с варом и кастрюлей, чтобы нагреть вар.

— Только расплавить, — сказал Эдвардс, — не позволяй ему начать кипеть.

Взглядом предупредив матросов с ведрами, Эдвардс мягко потянул пробку из бочонка, тщательно сворачивая ткань, в которую была обернута пробка, так чтобы ни одно из синевато-серых зерен пороха, оставшееся на ткани, не упало на палубу, и вручил ткань одному из матросов, чтобы бросил ее в ведро. Затем он засунул кусок кожи с отверстием в нем в горловину бочонка и расправил его пальцами поверх пороха, чтобы кожа покрывала порох за исключением отверстия, которое он вырезал.

Он давил указательным пальцем на порох, пока не образовалось углубление в три дюйма глубиной, поднял запал и вдавил его через отверстие в коже в порох, так что запал торчал из горловины бочонка как свеча на торте. Взяв клубок дратвы, он просунул конец между кожей и внутренней частью бочонка и начал наматывать дратву на запал, словно на катушку, делая паузу время от времени, чтобы протолкнуть дратву внутрь, покуда запал не был плотно закреплен в горловине бочонка, и требовалось усилие, чтобы его повернуть.

Он потребовал расплавленный вар, и моряк со старой кастрюлей прибежал с бака. Эдвардс осмотрел вар, убедился, что он не слишком горячий, и только тогда осторожно вылил часть содержимого на дратву, обмотанную вокруг запала в горловине бочонка, заполнив оставшуюся впадину. Потом он намотал еще больше дратвы, запихивая ее внутрь протравником и заливая большим количеством вара, используя протравник, чтобы формировать вар, так что когда он застыл, вокруг горловины бочонка образовалась небольшая горка, с торчащим, словно пик, запалом. Он осмотрел все тщательно, подождал, пока вар остынет, и затем мягко нажал на запал. Он был закреплен надежно.

Велев одному матросу снова идти к лампе и поддерживать вар в горячем состоянии, а другому держать готовый бочонок, он снова принялся за работу, повторяя всю операцию со вторым. Он только закончил, как прибежал озабоченный Саутвик.

— Ну, Эдвардс, ваши коробки с фейерверком уже готовы? Картузы уложены в ялике так, как вы сказали, полог приготовлен и может быть расстелен. И у нас осталось немного времени. Смотрите!

Эдвардс оглянулся и был поражен, увидев, как близко уже фрегат. Он приказал, чтобы бочонки несли на корму.

— Обращайтесь с ними нежно, — предупредил он матросов. — Если вы собьете запалы, то я лично высушу ваши трупы на солнце и продам мясо донам как вяленую говядину.

Тон его голоса давал им понять, что он просто шутит, и как только они встали у гакаборта, держа бочонки так, словно они стеклянные, Рэймидж подошел и тщательно осмотрел каждый.

— Вы сделали хорошую работу, Эдвардс. Будем надеяться, что запалы сработают точно. Вы видите, что полог в шлюпке устроен так, что, как только вы подожжете запалы и выберетесь из-под него, вон тот линь надо туго натянуть и закрепить — и полог будет надежно закрывать груз. Не спешите, когда я дам команду, но помните, что, даже если запалы горят целых пятнадцать минут, мы не можем позволить себе терять время с того момента, как вы подожжете их.

— Так точно, сэр, — сказал Эдвардс и взобрался наверх по гакаборту к ялику, подвешенному на шлюпбалках. — Ты, — сказал он одному матросу, — залезай и помоги мне здесь.

Вдвоем они почти скрылись под пологом, затем забрали первый бочонок. Эдвардс вынул некоторые из сложенных картузов, чтобы сделать два отдельных углубления для бочонков, которые требовалось уложить там. Как только он сделал это, он накрыл каждый бочонок квадратным куском парусины с разрезом для запала в центре. Парусина была достаточно толстой, чтобы защитить фланель картузов от искр, выброшенных горящими запалами. Он приказал матросу возвращаться на борт и выполз из-под полога.

— Все готово, сэр!

— Очень хорошо, но вам придется оставаться тем еще несколько минут, — сказал Рэймидж и повернулся, чтобы еще раз посмотреть на фрегат.

Хотя линия горизонта проходила выше его ватерлинии — что указывало на то, что фрегат все еще на расстоянии более четырех миль — качка была настолько сильна, что он мог видеть медную обшивку его днища. В подзорную трубу он ясно видел еще не потемневший красновато-желтый металл, и Рэймидж отметил, что на днище нет ни зеленых косм водорослей, ни колоний моллюсков. Это многое сказало ему: фрегат был поставлен в док месяц или два назад, и, что более важно, так как Испания начала воевать только несколько недель назад, корабль почти наверняка недавно укомплектован необученной командой и, вероятно, также неопытными офицерами и капитаном, поскольку сразу много судов вводились в строй. Но даже хорошо обученным орудийным расчетам будет трудно попасть в цель с корабля, раскачивающегося как этот, — наводчик, глядя вдоль ствола орудия, на миг увидит море на расстоянии в сто ярдов, а в следующую долю секунды — синее небо на горизонте.

Какое-то время он представлял «Кэтлин» с взрывчатой «красной тряпкой», дрейфующей у нее за кормой на конце плавающего манильского троса. Для демонстрации время не столь важно. Но если его блеф не сработает, и он должен будет попытаться потопить фрегат, то шлюпка должна оказаться под кормой испанца в момент, когда запал сработает и порох взорвется; на минуту раньше — и у испанцев будет время, чтобы пробить пушечным ядром днище шлюпки. На минуту позже будет не так уж плохо: большая часть эффекта от взрыва будет потеряна, но его, вероятно, будет достаточно, чтобы оторвать несколько досок. А как насчет огня из мушкетов? Ну, потребуется много стрельбы, чтобы потопить лодку или чтобы образовалась течь, достаточная, чтобы испортить весь порох. Какие могут быть еще препятствия? Поздно начинать думать о них, когда дело уже делается, но почему никто не использовал подрывную шлюпку до него? В конце концов, брандеры использовались против Армады…

Сможет ли порох, взорванный в открытом пространстве причинить достаточный ущерб? Ладно, если он не знает этого, по-видимому, испанцы тоже не знают; но если первая шлюпка учинит роскошный фейерверк, показав испанцам, что их ждет после второго, они точно будут напуганы больше, чем он. А судя по его опыту, чем больше шума, тем страшнее кажется оружие, независимо от реального ущерба — вот почему он учил кэтлинцев поменьше кричать, обслуживая пушки, но вопить как сумасшедшие, если им придется брать вражеское судно на абордаж или отражать нападение.

Но безотносительно эффекта взрыва, думал Рэймидж, одно бесспорно: впоследствии помощнику канонира понадобится рапорт, подписанный капитаном, чтобы объяснить Артиллерийскому управлению почему так много пороха было израсходовано в такой короткий промежуток времени… И он представил письмо, которое он, вероятно, получит позже из Адмиралтейства, выражающее «неудовольствие» Их Светлостей в результате гневного протеста Артиллерийского управления. Бюрократы процветают на войне — для них дым сражений предстает в виде сотен аккуратных пачек форм и свидетельств, показаний под присягой и писем, аккуратно перевязанных знакомой розовой лентой, а от людей, убитых в бою, быстро избавляются двумя движениями пера — просто поставив двухбуквенный код против каждого имени: «УС» — официальное сокращение для «Убыл по смерти».

Обнаружив, что он снова трет свой шрам, Рэймидж обернулся.

— Мистер Саутвик, удостоверьтесь, что ялик готов к спуску на воду и имеет кусок белой ткани, поднятой на багре как белый флаг. И я хочу, чтобы пушки были заряжены, пожалуйста.

Через несколько минут маленькая «Кэтлин» будет готова хоть к блефу, хоть к сражению. Построение, соревнования по стрельбе с Джанной, матросы, пляшущие под скрипку Джона Смита, — все, казалось, произошло несколько дней назад. Уже теперь брызги покрыли надраенную медяшку пятнами высохшей соли. И, с иронией думал он, палуба сплошь засыпана толстым слоем влажного песка — а каких-нибудь три-четыре часа назад Саутвик придирчиво искал хоть одну сухую песчинку.

Еще три минуты, и он направится прямо к фрегату, который был теперь точно по носу с правого борта. Он посмотрел внимательно на Джанну, а затем повернулся к Антонио.

— Я был бы благодарен, если бы вы оба спустились вниз через несколько минут.

Итальянец кивнул и протянул руку.

— Джанна велела мне вернуть вашу ставку.

Рэймидж взял кольцо, увидел, что оно не его собственное, и поглядел на Джанну. Правой рукой она инстинктивно сжимала средний палец на левый — где она, видимо, носила это кольцо. Она смотрела так (с внезапным шоком Рэймидж увидел, что у Антонио то же самое выражение), как будто без слов говорила ему: прощай, обреченный. Отвернувшись, чтобы надеть ее тяжелое золотое кольцо на мизинец левой руки, он вдруг почувствовал озноб, как будто солнце внезапно перестало греть. Фрегат был черным и большим; он, казалось, теперь раскачивался намного меньше, его орудийные порты были открыты, и орудия выдвинуты.

Глава пятая

Испанский фрегат назывался «Сабина». Его корма была почти прямо обращена к носу «Кэтлин», и на то, чтобы вывести его имя жирными буквами поперек транца было потрачено слишком много золота и красной краски. Рэймидж смотрел нетерпеливо то на часы, то на флюгер на топе мачты — чтобы определить, насколько постоянно направление ветра, а затем на ялик, дрейфующий в пятидесяти ярдах по корме. Тонкие струйки дыма от горения запалов просачивались из-под полога.

Через подзорную трубу он мог ясно видеть короткие черные стволы пушек, торчащие из орудийных портов правого борта «Сабины». По-видимому, они были довернуты к корме насколько это возможно, и когда он подойдет ближе, они будут хорошим ориентиром — держась по эту сторону линии стволов, он будет вне их сектора обстрела.

Матрос бросил лаг, и Саутвик сообщил, что «Кэтлин» делает чуть более чем пять узлов. Восточный ветер дул прямо в корму, судно шло левым галсом, и большой гик грота развернулся под прямым углом, закрывая и кливер, и фок, которые, лишенные наполнявшего их ветра, болтались в такт качке. Рэймидж снова поглядел на часы. Если запалы горят нормально, у него восемь минут, чтобы подойти ближе — только-только.

Секунды летели неудержимо. Черная краска корпуса фрегата блестела, и чрезмерное украшение на корме стало еще заметнее. Стоимость нескольких фунтов позолоты на одних только кормовых галереях доказывала, что капитан должен быть богатым человеком, так как он заплатил за это из своего кармана.

Как далеко еще? Без подзорной трубы он уже мог различать людей на палубе, значит, до фрегата меньше полмили — приблизительно шесть минут при такой скорости «Кэтлин». Стрелки часов показывали, что запалы должны сработать через пять минут. Он должен подойти ближе, гораздо ближе.

Глядя на палубу куттера, Рэймидж удивлялся, насколько он хладнокровен и целеустремлен. Или это покорность судьбе? Его отец часто говорил: «Если ничего не можешь с этим поделать, не беспокойся об этом!» Дюжина моряков стояли на корме, ожидая, чтобы вытравить остальную часть манильского троса — чтобы шлюпка отошла как можно дальше, в то время как куттер будет поворачивать. Саутвик смотрел на него вопрошающе, желая увеличить дистанцию между «Кэтлин» и картузами с порохом в пускающем дым ялике, но Рэймидж покачал головой.

Двум матросам у руля приходилось нелегко. Давление на большой грот не уравновешивалось давлением на хлопающие без ветра передние паруса, поэтому куттер пытался увалиться под ветер, так что в итоге он рыскал на левый борт. Рэймидж дал приказ к старшине-рулевому, и через несколько секунд фрегат снова был точно по левой скуле. Теперь фрегат казался больше, и он мог различить людей в группе у гакаборта (чуть более семисот ярдов, отметил он). Некоторые были намного выше других. Нет — быстрый взгляд через подзорную трубу показал, что те, что меньше ростом, стояли, облокотившись на гакаборт, прижимая приклады мушкетов к плечам. Снайперы с приказом целить в офицеров и рулевых…

Рэймидж подозвал Джексона и велел ему взять часы.

— В течение следующих четырех минут называй вслух остающиеся минуты и половины минут, начиная… сейчас!

Кэтлинцы примолкли, все смотрели вперед на приземистую корму фрегата. Черт! Стволы расположенных ближе к корме пушек стали казаться короче, и теперь Рэймидж мог видеть больше пушек вдоль всего правого борта. Фрегат немного развернуло, и если ветер и волны повернут его еще чуть-чуть, то три или четыре пушки ближе к корме смогут стрелять в «Кэтлин». Потом медленно фрегат развернулся в обратную сторону, и пушечные стволы снова стали казаться длиннее.

Ветер начал усиливаться — он чувствовал его дуновение на лице, — и куттер набирал скорость, ритмично ныряя, и гик немного поднялся, поскольку ветер надувал грот. Шесть узлов? Нет времени снова бросить лот.

Крохотные клубы дыма вдоль гакаборта фрегата — едва они успели распуститься, как ветер сдул их в сторону — и слабые хлопки — мушкетный огонь: на таком расстоянии — неприятность, не более.

— Три минуты и тридцать секунд, — сказал Джексон.

Рэймидж оценил расстояние в шестьсот ярдов и дал сигнал Саутвику. Сразу же матросы начали травить остальную часть манильского троса, и ялик отошел дальше от кормы; трос плавал на воде как длинная тонкая змея. Саутвик начал ругаться, когда бухта веревки переплелась в виде восьмерки, зная, что внезапный рывок может сместить бочки и сдвинуть запалы, вызвав преждевременный взрыв, но матрос расправил трос прежде, чем груз на ялике сместился.

Новые клубы дыма вдоль гакаборта фрегата.

— Три минуты, — Джексон произнес монотонно.

Две ретирадных пушки торчали из кормовых портов, словно указующие черных персты. Если они не стреляли до сих пор, то и не будут — испанцы, должно быть, решили, что при такой качке это пустая трата пороха.

— Сколько еще троса?

— Почти весь отдали, — ответил Саутвик. — Осталось примерно пять саженей… Вот — теперь все. Держите, парни, пусть выпрямится теперь. Вся сотня саженей, сэр!

Таким образом, ялик, его взрывающаяся «красная тряпка», дрейфует за кормой на другом конце троса длиной в двести ярдов.

— Две минуты и тридцать секунд, — сказал Джексон голосом, в котором стало заметно волнение.

Приблизительно четыреста ярдов, отметил Рэймидж.

— Мистер Саутвик! Выберите грота-шкоты. Будьте готовы к повороту. Чтобы ни секунды не потерять, когда я дам команду.

Теперь, когда он вел «Кэтлин» прямо к раковине фрегата по правому борту, счет шел на ярды; при этом надо было оставаться строго с наветренной стороны, чтобы ветер гнал ялик к фрегату, — и когда ялик будет в пятидесяти ярдах от фрегата, развернуть «Кэтлин» через левый борт в противоположном направлении — по сути дела заставить ее «вильнуть хвостом» — и тут же положить в дрейф. И когда «Кэтлин» ляжет кормой к фрегату с манильским тросом в кильватере, похожим на растянутый полумесяц, тогда, если он рассчитал правильно, ветер медленно подтолкнет ялик к корме фрегата, и если запалы сработают вовремя… Если, если, если!

— Две минуты, сэр, — сказал Джексон, и впервые в его голос чувствовалась напряженность.

Испанские офицеры стояли среди стрелков с мушкетами у гакаборта — он мог различить их мундиры. От бизань-мачты не осталось даже пня; шквал, обрушившийся на фрегат был, наверное, поистине фантастическим — или скорее всего под свежей краской крылся гнилой рангоут.

Рэймидж снова поглядел на ялик за кормой. Он шел на буксире красиво: нос высоко задран, но и корма сидит не так глубоко, чтобы вода плескала через транец. Никакого признака, даже намека на дым; он выругался — неужели запалы погасли? Быстрый взгляд в подзорную трубу ничего не прояснил. Новые хлопки спереди, и матрос у второй карронады по левому борту «Кэтлин» закричал от боли, а второй молча упал на палубу. Рэймидж вгляделся, пытаясь узнать тех, кто был ранен.

— Полторы минуты! — сказал Джексон.

Пораженный мыслью, что в запасе осталось только девяносто секунд, Рэймидж снова посмотрел на фрегат. Он внезапно стал огромным, и в тот миг, когда он велел Саутвику переложить руль и когда казалось, что чрезвычайно длинный бушприт «Кэтлин» не может избежать сильного удара в правый борт фрегата, «Кэтлин» повернулась на левый борт.

После всех этих приготовлений, мысленно обругал себя Рэймидж, ты позволил раненному матросу привлекать твое внимание достаточно долго, чтобы весь чертов маневр чуть не пошел прахом. Он потер шрам над бровью, пытаясь устоять перед охватывающей его паникой.

На несколько мгновений, пока перекладывали руль, на палубе «Кэтлин», казалось, царил полный хаос: одни тянули шкоты грота; другие крепили шкоты кливера и фока, и оба паруса наполнялись ветром по мере того, как куттер поворачивал к левому борту, и грот более не заслонял их. Внезапное давление ветра на оба паруса пыталось развернуть нос куттера вправо, и старшина-рулевой бежал, чтобы помочь двум матросам удерживать тяжелый румпель.

— Одна минута осталась, — кричал Джексон, уклоняясь от занятых работой матросов, чтобы оставаться в пределах слышимости и видимости капитана и при этом следить за часами.

Он промахнулся — о, Боже! Пока, разворачиваясь, «Кэтлин» проходила под низким широким транцем фрегата, подставляя ему правый борт, Рэймидж вглядывался в лица, часть из которых была наполовину скрыта за дулами мушкетов, и успел заметить, как несколько человек пихались локтями, чтобы высвободить себе достаточно места для прицеливания, и как их толкали офицеры, которые хотели лучше разглядеть куттер.

Небольшие вспышки пламени, клубы дыма и эти смешные хлопки. Новые крики боли на палубе «Кэтлин» — он физически чувствовал, как падают матросы. Глянув за корму, он увидел, что каким-то чудом ялик, похоже, оказался примерно в нужном месте. Мушкетные пули выли, рикошетя совсем рядом. Каждый мушкет, казалось, был нацелен на него. Фрегат разворачивался им навстречу по мере того, как «Кэтлин» довершала поворот; теперь фрегат был по корме.

— Мистер Саутвик! Развернуть кливер и отдать фока-шкоты! Держать руль круто вправо!

Матросы быстро развернули кливер к ветру таким образом, что он пытался толкнуть нос куттера вправо, но уравновешивался гротом и пером руля, поворачивающим нос влево, — словно двое детей одинакового веса на качелях. «Кэтлин» начала замедлять ход. Когда она остановилась, она начала раскачиваться, плеск стремительно разрезаемой воды прекратился, и хлопки мушкетов казались намного громче.

Джексон закричал:

— Тридцать секунд!

И Рэймидж посмотрел на ялик.

Ветер быстро гнал его, манильский трос свободно растягивался, ложась параллельно с фрегатом и, похоже, на расстоянии в пятьдесят ярдов. Рэймидж не понимал, как это удалось, но шлюпка была точно в нужном месте, трос, связывающий ее с «Кэтлин», образовал почти правильный полумесяц на гладкой поверхности за кормой куттера.

— Время! — закричал Джексон, и ничего не произошло.

Несколько мгновений надежда еще скрывала созревшее в уме Рэймиджа мрачно предчувствие; в конце концов, думал он устало, наверняка по крайней мере один из запалов должен все еще гореть, — но он испытывал слишком сильную боль разочарования, чтобы снова искать с подзорную трубу струйки дыма. Пятнадцать минут — максимальное время горения запал, и пятнадцать минут, нет, уже шестнадцать, истекли.

Саутвик беспрерывно монотонно ругался; Эдвардс с белым лицом смотрел на ялик, точно остолбенев; Джанна казалась беззаботный, глядя с любопытством на корму фрегата; Рэймидж, услышав еще один залп мушкетов, решил, что должен отвести «Кэтлин» подальше, прежде чем снайперы выбьют всех матросов.

Только теперь до него дошло, что Джанна стоит рядом с ним, под градом с воем летящих пуль, и он инстинктивно толкнул ее так сильно, что она упала лицом вниз возле гакаборта. Одновременно Эдвардс схватился за руку, очевидно пораженную выстрелом, и Рэймидж услышал какой-то странный лязг возле ноги.

Внезапная слепящая вспышка со стороны ялика сопровождалась низким приглушенным звуком взрыва. Вспышка превратилась в поднимающийся к небу гриб дыма, и обрубки дерева — останки шлюпки — медленно прочертили в воздухе правильные параболы прежде, чем плюхнуться в море, по которому концентрические волны расходились от места, где прежде была шлюпка, как круги по воде от брошенного камня.

— Половины этого пороха хватило бы для вашей цели, сэр, — сказал Эдвардс спокойно.

— Да. И я надеюсь, что наши друзья там уловили суть.

— Взрыв произошел немного поздно однако, не так ли, сэр? — сказал Джексон с усмешкой.

— Да, — сказал Эдвардс, — но если бы ты был моим другом, то подогнал бы часы.

Рэймидж рассмеялся, пожалуй, слишком громко. Подгонять часы — то есть переворачивать стеклянную колбу с песком на несколько минут раньше, чтобы сократить время вахты, — было старой уловкой.

— Неважно, Эдвардс, главное, что сработало отлично.

Эдвардс как-то странно посмотрел на Рэймиджа, словно был пьян и не мог сфокусировать глаза, кивнул и потерял сознание, все еще сжимая руку, из которой струей била кровь. Через мгновение Джанна стояла возле него на коленях и разрывала рукав рубахи.

Глава шестая

Рэймидж уже собирался спуститься с борта «Кэтлин» в ждущую его шлюпку, когда Джексон указал на его шпагу и предложил абордажную саблю. Рэймидж отстегнул шпагу в ножнах с пояса и бросил на палубу. Вот и понятен стал тот странный лязг — пуля из мушкета погнула клинок и оторвала часть ножен. Однако лучше пойти безоружным, положась на порядочность испанцев, чем повесить на пояс привычное оружие матроса — абордажную саблю, и Рэймидж отказался. То, что он взойдет на борт совершенно безоружный, не останется незамеченным испанцами.

Лодка отошла от борта. Джексон, похожий на улана, сидел на корме, держа в одной руке румпель, а в другой — абордажную пику с куском ткани, изображающим белый флаг.

Матросы гребли оживленно и так энергично, как будто шли рядом с флагманом, и скоро шлюпка оказалась у подветренного борта «Сабины». Глядя на фрегат снизу, Рэймидж понимал, что взобраться на борт будет непросто — так сильно он раскачивался, при этом он удивился, видя что вода льется из шпигатов и стекает по борту. Откуда могла взяться вода на палубе?

В то время как Джексон отдавал последние приказы, которые поставят шлюпку вдоль борта, Рэймидж оглянулся на «Кэтлин» и почувствовал, что его уверенность быстро испаряется — таким крошечным казался куттер, при том что он лежал в дрейфе в каких-нибудь двухстах ярдов. С палубы фрегата он должен казаться столь же грозным, как портовый катер.

Матрос на носу зацепился отпорным крюком, и Рэймидж нахлобучил шляпу, выждал момент, когда шлюпка поднимется на гребне волны, и вскочил на нижний батенс — толстую доску, установленную вдоль борта судна. Испанцы оказались достаточно предупредительными, чтобы спустить фалрепы, так что ему было за что держаться.

Он быстро миновал нижние три батенса — на случай, если фрегат качнется на подветренный борт и волна зальет его ноги, затем стал двигаться медленнее, чтобы не выглядеть запыхавшимся. Поднимаясь, он решил не подавать вида, что говорит по-испански, тогда он сможет многое понять из неосторожных замечаний. Если ни один из испанцев не говорит по-английски — что маловероятно — то он использует французский язык.

Люди, стоящие вдоль фальшборта, наблюдали за ним, и когда Джексон увел шлюпку от фрегата, оставив его в одиночестве на борту, Рэймидж пережил внезапный приступ паники: он был вдали от судна, командовать которым ему было поручено; он не подчинился — теперь он должен был признать это — данным ему приказам; он был во власти испанцев. Если они захотят игнорировать общепринятые правила ведения переговоров под белым флагом и будут считать его пленником (или, более вероятно, заложником), у Саутвика вряд ли хватит умения, чтобы спустить другую шлюпку с порохом и успешно взорвать корму фрегата, — даже если у него хватит нахальства пожертвовать жизнью своего капитана.

Ну, теперь уже слишком поздно беспокоиться о ситуации, которую он не может изменить. Но пока он поднимался, он сообразил, что перед ним ситуация, которую он может изменить.

Наконец его голова оказалась на уровне палубы у входного порта, и он не смотрел ни вправо, ни влево, пока шагал к трапу, ведущему на шканцы. Шляпа сидела ровно, и он чувствовал себя на удивление беззаботным, как будто входил в «Длинную комнату» в Плимуте. Еще несколько секунд назад его беспокоил размер «Кэтлин» — теперь же он был настроен достаточно легкомысленно, чтобы изложить свои смехотворные требования.

Испанский офицер справа от него выпрямился после тщательно отмеренного поклона, правой рукой прижимая шляпу к левой стороне груди.

Рэймидж вернул вежливый, но менее глубокий поклон.

— Teniente[4] Франсиско де Пареха к вашим услугам, — сказал офицер на хорошем английском языке.

— Лейтенант Рэймидж, куттера Его британского Величества «Кэтлин», к вашим услугам. Я хочу говорить с вашим капитаном.

— Конечно, teniente. Пожалуйста, идите в этом направлении. Мой капитан просил, чтобы я принес его извинения за то, что он не говорит по-английски.

— Если вы будете достаточно любезны, чтобы перевести, — вежливо сказал Рэймидж, — я уверен, что мы все поймем друг друга отлично.

— Спасибо. Я к вашим услугам.

Стараясь не шарить взглядом по сторонам слишком заметно, Рэймидж все же разглядел, что с палубы фрегата действительно смыто все начисто. Остатки мачт, словно пни неумело срубленных деревьев, стояли как памятники фатальной комбинации сильного шквала и плохого судовождения. Но даже длительный и сильный шквал был не в состоянии смыть обычную вонь вареной рыбы, прогорклого кулинарного жира и чеснока, свойственную большинству испанских судов, и еще чувствовался какой-то другой запах — словно от костра, только что залитого ливнем. Ага! Внезапно он понял, почему из шпигатов фрегата льется вода: горящие обломки взорвавшейся шлюпки попали на борт и устроили несколько маленьких пожаров… Он мысленно отметил, что несколько сигнальных ракет и фальшфейеров, положенных поверх пороха в следующий раз, могут дать неплохие результаты.

Стоя на корме у большого двойного штурвала, но сознательно отводя взгляд в сторону, его ждал полный мужчина лет сорока в великолепном мундире, почти полностью покрытом золотым шитьем. Толстые складки, нависающие над галстуком, выдавали страстного гурмана. Розовое лицо, отвисшие губы, выпяченный живот, бегающие водянистые глазки, словно ищущие, что бы еще съесть… Рэймидж предположил, что испанский капитан считает своего кока самым важным членом экипажа судна.

Глубокие поклоны, взаимные представления — полного мужчину звали дон Андреас Мармайон — еще больше поклонов, и Рэймидж и Мармайон оба обернулись к Парехе, ожидая, что первым начнет разговор другой. Внезапно Рэймидж понял, что имеет шанс перехватить инициативу, и заявил с уверенностью человека, говорящего о чем-то очевидном и бесспорном:

— Я прибыл, чтобы обеспечить подготовку подачи буксира.

Пареха сделал паузу в нескольких секунд, затем снабдил его перевод на испанский язык примирительным предисловием: «Я боюсь, что англичанин говорит…»

Рэймидж наблюдал лицо капитана. Розовое стало красным, шея раздулась и налилась фиолетовым, и он ответил потоком испанских ругательств, которые Пареха перевел так тактично, как только мог:

— Мой капитан говорит, что вы не можете буксировать нас, и в любом случае вы — его пленник, и он пошлет ваше судно в Картахену за помощью.

Рэймидж, который понял все до того, как Пареха заговорил, смотрел Мармайону прямо в глаза, его брови вытянулись в прямую линию, он с трудом удерживался от того, чтобы потереть шрам, прежде чем ответить.

— Вы заблуждаетесь. Помимо того, что я поднялся на борт под белым флагом, это судно — наш приз. Вы повинуетесь нашим приказам. Буксирный трос подготовлен и будет подан вам, как только я вернусь на куттер.

Пэреха ждал, но выражение Рэймиджа было холодным и официальным, и испанец был напуган взглядом его глубоко посаженных карих глаза.

— Переведите это. Я еще не закончил, но я не хочу недоразумений.

Как собака на поводке, Мармайон сделал полдюжины шагов в одну сторону и полдюжины шагов в другую, пока Пареха переводил. Внезапно он остановился и выкрикнул несколько фраз, подчеркивая некоторые из них раздраженным и довольно смешным топаньем, но избегая при этом глядеть на Рэймиджа.

Пэреха сказал неуверенно:

— Мой капитан говорит, что это смешно: у вас крошечное судно и вы не можете захватить большой фрегат как приз. Но он уважает белый флаг и дает вам разрешение продолжить ваше плавание.

Рэймидж напрягся. Это был кульминационный момент: вместо бортовых залпов сражение вели две противоположных воли. До сих пор он удерживал инициативу; теперь, столкнувшись с категорическим отказом, он мог в любой момент утратить ее. И все же Мармайон избегал его взгляда, и Пареха прилагал все усилия, чтобы при переводе смягчать выражения и Рэймиджа, и Мармайона, как будто чувствовал, что у Рэймиджа припрятана в рукаве козырная карта. Рэймидж предполагал, что причина отказа Мармайона — гордость. Это было так просто — и так все усложняло. Мармайон мог вообразить, как в Испании встретят известие о том, что «Сабина» сдалась крошечному куттеру. Он будет опозорен среди братьев-офицеров, станет посмешищем. И Рэймидж знал, что должен предложить Мармайону выход: способ отступить изящно, найти оправдание, приемлемое для испанского Министерства морских дел.

— Переведите вашему капитану, — сказал он, — что он находится в невыгодном положении. Его судно абсолютно беспомощно, и он не может произвести ремонт. У него есть только одна шлюпка — недостаточно, чтобы развернуть корабль для бортового залпа. Все это будет четко отмечено в нашем отчете. Его судно находится во власти любого противника — будь то трехпалубник, куттер, или дюжина берберских пиратов — и во власти всех четырех ветров. Он ограничен в запасах пищи и воды, а также в морском пространстве. Если северный ветер будет дуть в течение нескольких дней, то его судно окажется на мели вон там, — он указал в сторону африканского побережья, — а он и вся команда судна закончат свои дни как рабы, гребущие на берберских галерах…

Пареха перевел, но Мармайон начал яростно спорить. Как только Пареха закончил переводить Рэймидж, зная, что наступил момент для настоящей угрозы, сказал резко:

— Скажите вашему капитану, что он знает — так же точно, как знаю я, — что мы можем разрушить его судно, превратить его в обломки. И мы, как он должен понимать, не примем на борт почти триста пленников — даже если они переживут взрыв.

— Какой взрыв? — спросил Пареха, закончив перевод и дождавшись ответа Мармайона. — Мой капитан говорит, что вы не сможете разрушить наш корабль, так что лишь вопрос времени когда наш флот найдет нас. У нас достаточно провизии, и погода хорошая.

— Ваш флот, — рискнул ответить Рэймидж, — не ближе трехсот миль отсюда и вряд ли двинется в этом направлении. И мы можем разрушить вас. Вы видели, как взорвалась шлюпка.

— Но шлюпка взорвалась на расстоянии в пятьдесят ярдов! Мы не получили никаких повреждений!

— Она взорвалось на расстоянии в пятьдесят ярдов, потому что мы так рассчитывали: вы видели, как мы маневрировали. Мы просто показали вам, как легко можно будет буксировать вторую шлюпку и взорвать ее точно под вашей кормой. Мы все согласны, не так ли, что такой взрыв проломит вашу корму? Вы, надеюсь, не оспариваете это? И во второй шлюпке будет много разных горючих материалов…

Как только Пареха перевел это, Мармайон развернулся на пятках и двинулся к трапу, чтобы спуститься вниз.

Рэймидж похолодел от этого оскорбления и резко сказал:

— Скажите ему, чтобы вернулся немедленно. Он — мой пленник, и я пока что не вижу причин оказывать ему большую милость, чем он получит на галерах!

Пареха, очевидно, понял, что это отнюдь не праздная угроза, и поспешил за Мармайоном, повторяя ему слова Рэймиджа вполголоса. Потом он позвал Рэймиджа, который игнорировал его, и Пареха вернулся.

— Мой капитан хочет продолжить беседу в своей каюте.

— Ваш капитан продолжит беседу на борту куттера. У него есть пять минут, чтобы упаковать вещи. Тем временем ваш первый лейтенант и я обсудим детали буксировки.

Пареха снова вернулся к Мармайону и передал ему слова Рэймиджа. Капитан спустился вниз, и Пареха сказал Рэймиджу:

— Он соглашается против воли и только ради спасения жизней команды судна. Он расценивает использование шлюпки с взрывчаткой как варварский и постыдный метод ведения войны, беспрецедентный в истории. Он говорит, что перед лицом такого варварства его обязанность — защищать его людей.

— Очень хорошо, — сказал Рэймидж. — Полагаю, вы — первый лейтенант? Очень хорошо, здесь ваши приказы на буксировку.

Когда Мармайон вместе с Рэймиджем поднялся на борт «Кэтлин», Рэймидж был рад видеть, что в его отсутствие Саутвик не терял времени даром. Он переоделся в свой лучший мундир, и остальные члены команды были одеты аккуратно и, кроме тех, что стояли по расписанию у карронад, построены на шканцах. Не было видно ни раненых, ни пятен крови. Каждый конец был аккуратно смотан; ведра и кадки для банников расставлены через геометрически точные интервалы, банники и правúла — на стойках.

Впечатление аккуратности и, в отличие от команды испанского судна, уверенности в себе и готовности к бою, не было не упущено Мармайоном, который оглядывался по сторонам, медленно отстегивая свою шпагу.

Когда Саутвик приветствовал Рэймиджа, Мармайон обернулся, удивленный, и непроизвольно воскликнул:

— Вы — капитан?

Рэймидж кивнул, и так как не было больше необходимости притворяться, что он не говорит по-испански, сказал:

— Да, я командую судном. Вы должны отдать свою шпагу мне.

Суровый тон его голоса не оставил сомнений в том, что это приказ, и Мармайон вручил Рэймиджу шпагу, которую тот принял без комментариев и передал Джексону, как будто она была грязной.

Хотя Рэймидж испытывал презрение к испанцу, потому что тот не даже не пытался спорить и принял все условия, он был настороже. Эти маленькие, водянистые, бегающие глазки… Плохо, что пришлось оставить Мармайона и Пареху наедине, пока он осматривал фрегат.

Саутвик, продолжая стоять по стойке смирно, всем своим видом и выражением глаз, давал понять, что не знает, что тут происходит, и Рэймидж сказал,

— Этот джентльмен — капитан фрегата. Он — военнопленный. Выделите двух человек для охраны. Оборудуйте временные переборки из парусины, чтобы у него было что-то вроде каюты, и повесьте койку. Команда испанского судна считается условно освобожденной. Они дали слово, что будут повиноваться моим приказам — то есть принять и закрепить буксир и делать все необходимое для безопасной буксировки. Взрыв произвел на них впечатление…

Рэймидж прервался, потому испанец вытаращил глаза. Он уставился на Джанну, которая только что появилась из люка. Рэймидж решил, что не помешает, если она останется для испанца загадкой, и ничего не сказал.

— Возьмите шлюпку и заведите буксирный трос, — продолжил он. — Первый лейтенант фрегата говорит на очень хорошем английском языке. И удостоверьтесь, что у них готовы фонари. Ночью они должны зажечь три белых огня — по одному на каждой скуле и третий точно по оси судна, но высоко, так чтобы мы могли всегда видеть, как они двигаются. Все ясно?

— Так точно, сэр, — сказал Саутвик и добавил с усмешкой: — Я возьму наш флаг и подниму его над испанским?

Рэймидж рассмеялся. Он забыл об этом.

— Да, но вам что-нибудь понадобится, чтобы поднять флаг, — у них нет ничего длиннее абордажной пики!

Саутвик отошел и начал отдавать свои приказы.

— От такой работенки в горле пересохло, сэр, — прокомментировал Джексон.

Рэймидж глянул на него.

— Да — у меня. Я вел все переговоры. Передай моему стюарду, чтобы принес мне лимонного сока и воды.

Джексон казался слегка огорченным, и Рэймидж сжалился. Захват фрегата стоил дополнительной порции рома для всей команды.

— Напомни мне во время ужина, что у тебя в горле пересохло.

— Слушаюсь, сэр. Можете на меня положиться.

Два моряка с абордажными саблями оставили Саутвика и подошли к Рэймиджу, который сказал:

— Как только его каюта будет подготовлена, испанский джентльмен должен содержаться под стражей внизу. До тех пор держите его перед мачтой.

Тем временем матросы спустили в шлюпку «посыльного» — линь, при помощи которого будет протянут тяжелый трос.

Рэймидж подошел к Джанне, которая говорила с Антонио.

Ее глаза сверкали от возбуждения, которое она не могла скрыть.

— Нико — кто этот забавный человек?

— Капитан испанского фрегата.

— Но зачем вы привезли его сюда?

— Он — наш пленник, фактически — заложник.

— Но как вы будете управлять всеми этими матросами на фрегате? — спросил Антонио. — Да ведь их там сотни! Мистер Сасвик позволил мне посмотреть в подзорную трубу.

Рэймидж пожал плечами.

— Мы должны продолжить блефовать.

Антонио сказал нетерпеливо, дергая свою бородку:

— Нико — позвольте мне отправиться с дюжиной матросов на судно. Я прослежу, чтобы они вели себя спокойно!

Рэймидж покачал головой.

— Если бы не одна вещь, я попросил бы вас сделать это.

— И что это за вещь?

— Антонио, вы и Джанна — причина того, что «Кэтлин» идет в Гибралтар. Вы находитесь под моей охраной. Если что-нибудь случится с вами…

— Вы и ваши приказы, — сказал Антонио уныло. — Стоило ли ради этого сбегать из Италии?

— Антонио! — воскликнула Джанна. — После всего, что Нико сделал для нас!

— Нет, — сказал Антонио торопливо, — я не это имел в виду. Вы знаете, как я вам благодарен, Нико. Но эти испанцы — они хуже чем французы. Они только потому вступили в войну, что думают, будто французы победят.

— У победителя много друзей, — сказал Рэймидж насмешливо. — Но проигравший очень одинок.

Саутвик подошел к ним и приветствовал капитана.

— Прошу прощения, сэр. Все готово. Я спускаюсь в шлюпку.

— Очень хорошо. Не давайте им там капризничать. Заставьте их бегать перед вами, словно перед адмиралом.

Рэймидж молча проклинал фрегат, буксируемый за кормой, пока не понял, что это было столь же глупо, как проклинать свои знатность и богатство только потому, что они позволяют владельцам гостиниц удваивать ваш счет. Но вместе с солнцем, скрывшимся за горизонтом, почти совсем стих ветер, и теперь под небом, меняющим окраску от багрянисто-сиреневой до холодной и безличной серости сумерек, куттер делал едва два узла. Ему пришлось поставить к рулю четырех матросов, чтобы удерживать корму «Кэтлин» от рывков «Сабины» то в одну, то в другую сторону.

Джанна и Антонио стояли у гакаборта рядом с ним, и Джанна вздрогнула:

— Мне никогда не нравилось это время суток, и если что-нибудь тебя беспокоит, то беспокойство усиливается, когда все вокруг становится холодным и серым.

Антонио спросил:

— Что вас беспокоит?

— О, на самом деле ничего — за исключением той громадной штуки, — сказала она, указывая на фрегат. — У меня есть предчувствие…

— Какое? — спросил Рэймидж.

— Это… это глупо, Нико, но я чувствую, что фрегат принесет нам неудачу.

Рэймидж рассмеялся.

— Вы должны знать средство от дурного глаза!

— Не шутите с дурным глазом, Нико…

— Тогда не будьте настолько серьезны. Я заметил, что наш испанский друг не может отвести свои хитрые глаза от вас!

— Он так смотрит, что я чувствую себя грязной, — сказала она, поежившись. — Я не доверяю ему.

— Уверен, что нет, — сказал Рэймидж. — И я тоже. Именно поэтому два моряка охраняют его. В конце концов, он — наш враг!

— Враг… — задумчиво проговорила она. — Этот толстяк там…

Антонио сказал холодно:

— Что толстяк медленно задушит вас — и всех остальных также, — если это позволит ему получить его судно назад.

— Мне холодно, — сказала Джанна. — Я ложусь спать.

Рэймидж и Антонио поцеловали ей руку, и она пожелала доброй ночи «мистеру Сасвику», который ответил почтительным поклоном.

Когда она спустилась вниз, Антонио спросил:

— Вы ждете неприятностей?

— Ну, я не могу представить, что они могут сделать — разве что бросить буксир. Это им не поможет, потому что мы, очевидно, просто подождем рассвета и потопим их.

— Но у вас есть… Как сказать по-английски: предчувствие?

— Есть — но, вероятно, это просто реакция на все эти волнения.

— Надеюсь, что так, — сказал Антонио. — Что ж, я тоже устал, так что buona notte[5], Нико. Этот день мы вряд ли забудем!

Несколько минут спустя Рэймидж внезапно тоже почувствовал себя усталым и решил немного поспать на случай, если его поднимут среди ночи.

— Мистер Саутвик, я спущусь на пару часов. Соблюдайте обычный ночной распорядок. Если будет что-нибудь подозрительное — даже самый слабый намек — вызывайте меня. И раздайте пистолеты и мушкеты самым надежным людям, а абордажные сабли, пики и томагавки остальным.

Десять минут спустя, полностью одетый, Реймидж спал глубоким сном развалившись в своей раскладной койке, его пистолеты с частично взведенными куркакми, лежали на парусиновом покрывале с двух сторон.

Джексон тоже устал, но когда сгустилась тьма, неопределимое беспокойство отгоняло все мысли о сне. Он наблюдал, как штурман обходит палубу, коротко переговаривая с впередсмотрящими посередине судна и по каждому борту на носу. Старикан был внимателен: у всех карронад, которые оставили выдвинутыми на ночь, он проверил тали и казенную часть, удостоверился, что холщевые чехлы надежно закрывают замки, чтобы влажный ночной воздух не добрался до кремней. Когда штурман дошел до кормы, он увидел американца.

— Что ж, Джексон, это был напряженный день.

— Да, сэр, и, вероятно, ночь тоже будет напряженной.

— Вы думаете, что доны попытаются что-то сделать, а?

— Ну, мы бы сделали, если бы были на их месте!

— Именно так, но есть и разница. Они выглядели как послушные овцы, когда я был на борту.

— Надеюсь, вы правы, сэр. Однако, если они начнут что-то…

Ворчание Саутвика указывало на то, что он слабо верил в такую возможность. Затем он спросил:

— Между прочим, Джексон, ты действительно американец?

— Да, сэр.

— Когда ты родился?

— Не уверен в точной дате, сэр, — сказал Джексон осторожно.

— Родился англичанином, это я гарантирую; до 74-го, когда ваш народ восстал!

— Возможно сэр. Но теперь я американец в полном смысле слова.

— И у тебя есть Протекция? — Голос Саутвика был уверенным, словно он утверждал, а не спрашивал, и Джексон медленно проговорил:

— Да сэр. У меня есть должным образом заверенная Протекция.

— Почему же ты не воспользовался ею?

Джексон переступил с ноги на ногу. Упорный допрос штурмана не возмущал его. Большинству людей было любопытно, что не удивительно, так как Протекция, подписанная Дж. В. Кифом, нотариусом и одним из судей города и графства Нью-Йорк, удостоверяла, что Томас Джексон, моряк, поклявшийся, согласно закону, в том что является гражданином Соединенных Штатов и уроженцем Южной Каролины, имеет пять футов десять дюймов роста возраст приблизительно тридцать семь лет…

Мистер Киф далее удостоверял, что к упомянутому Томасу Джексону как к гражданину Соединенных Штатов Америки, готовому быть призванным на службу своей стране, следует относится с соответствующим уважением, будь то на море или на земле. Любые дополнительные сведения могут быть представлены, что удостоверяется нотариальной подписью и печатью.

Этот клочок бумаги с американским орлом на верху и надписью

«Соединенные Штаты Америки»,

набранной жирным шрифтом ниже орла, означал, что его нельзя заставить служить Его Британскому Величеству и, как всякий, обладающий такой бумагой, он может уволиться в любое время, когда пожелает — точнее в любое время, когда он сможет встретиться с американским консулом.

Более того: в отличие от многих других, его Протекция была подлинной. Но Джексон попытался вообразить реакцию штурмана, если бы тот узнал, что у него есть еще одна, тоже подлинная, засвидетельствованная и подписанная нотариусом, но с пустыми местами для имени и примет. Она обошлась ему в десять долларов — а стоила в двадцать раз больше.

— Ну, сэр, — сказал Джексон, после заметной паузы, — моя собственная страна в мире, но мне не хочется пропустить хорошую драку.

— Таким образом, ты решил помочь нам, — сказал Саутвик с усмешкой, и его последние сомнения относительно американца развеялись. Он никогда не подвергал сомнению лояльность Джексона — по общему мнению, он спас жизни мистера Рэймиджа и этого итальянского парня, и оба очевидно были ему благодарны, — однако Джексон был «Джонатаном»[6], и он не мог забыть, что многие американские торговцы и судовладельцы зарабатывали свои состояния, торгуя с французами.

Отношение Саутвика к остальной части мира было несложным и бескомпромиссным: во время войны те, кто не были явно его друзьями, были его врагами. Нейтралы в лучшем случае были неприятными типами, мелочно отстаивающими свои права, а в худшем случае — бандой жуликов, продающих свои товары любому, предлагающему самую высокую цену, не задумываясь о последствиях.

Джексон, чувствуя, что Саутвик углубился в свои мысли, извинился и взял трубу ночного видения.

Балансируя у гакаборта неровно раскачивающейся «Кэтлин», он долго и внимательно разглядывал фрегат, буксируемый за кормой, закрыл и открыл глаз, чтобы удостовериться, что он не ошибается, еще раз глянул и поспешил туда, где стоял штурман.

Глава седьмая

Саутвик спрыгнул с последних трех ступенек трапа, выхватил фонарь у часового, шипя на него, чтобы тот не поднимал шума, и склонил голову, прежде чем ворваться во временную каюту Рэймиджа.

— Капитан, сэр! — прошептал он, встряхивая гамак, и Рэймидж проснулся немедленно. Выражение лица Саутвика, смутно озаренного светом фонаря, предупредило его относительно опасности.

— Что случилось?

— Испанцы, сэр. Они спустили свою шлюпку и гребут к нам вдоль буксирного троса.

— И много их в шлюпке? — спросил Рэймидж, выбираясь из гамака.

— Битком набита.

Рэймидж обулся, закрепив на правой туфле ремешок, удерживающий метательный нож.

— Они будут грести, пока не подойдут на двадцать ярдов, а потом полезут по тросу, чтобы захватить нас.

— Так я и думал, сэр.

Рэймидж взял пистолеты, засунул их за пояс и молча сидел на качающемся гамаке в течение целой минуты. Потом он отдал Саутвику целую серию приказов.

— Разбудите графа и пошлите его ко мне. Скажите маркизе, что она должна перейти в эту каюту — там будет опасно для нее из-за люка наверху. Скажите часовым у дверей испанского капитана, чтобы оглушили его ударом сабли плашмя, если он начнет кричать. Потом разбудите подвахтенных. Я хочу, чтобы все ждали внизу у трапа. Они должны схватить и обезопасить любого, кто будет сброшен вниз. Никакой пистолетной или мушкетной стрельбы — я хочу абсолютной тишины от начала до конца. Понимаете? Все соблюдают абсолютную тишину.

— Так точно, сэр.

Саутвик поспешно ушел на бак, а Рэймидж поднялся по трапу. Лишь кое-где проглядывали звезды; высокие облака скрывали остальные.

— Кто здесь? — прошипел Рэймидж. — Говорите тише.

— Старшина-рулевой Джексон и двенадцать человек, сэр: четверо у руля, четыре впередсмотрящих, трое марсовых и один наблюдает за буксиром.

— Ладно, сохраняйте спокойствие, ведите себя так, словно ничего не видите. Марсовые — идите на бак и ждите там.

Рэймидж встал на колени и посмотрел через ретирадный порт. Он смог разглядеть только шлюпку приблизительно в сорока ярдах по корме. Значит, им надо пройти еще приблизительно двадцать ярдов, чтобы достигнуть точки, где трос выходит из воды, плавным изгибом поднимаясь к ретирадному порту по правому борту «Кэтлин». Плавный изгиб, по которому с легкостью заберутся на руках бывалые моряки.

Джексон возник из темноты возле него, и после того, как Рэймидж шепотом отдал ему приказ, спустился вниз по трапу.

Рэймидж приказал сменившему Джексона старшине-рулевому и других матросам у руля:

— Что бы ни происходило вокруг вас, не оставляйте руль. Держите судно на курсе — это ваша единственная забота.

Матросу, который наблюдал за буксиром, было велено предупредить впередсмотрящих и марсовых, чтобы не обращали внимания на то, что происходит на корме, пока они не получат прямого приказа.

Джексон возвратился с Антонио, Саутвиком, Эпплби — помощником штурмана, и Эвансом — помощником боцмана. В то время как Джексон ушел, чтобы собрать несколько кофель-нагелей, Рэймидж разглядывал шлюпку в трубу ночного видения.

Испанцы держались за буксир в трех-четырех футах над поверхностью, где любая случайная волна могла залить их. Значит, испанцы не рискнут использовать пистолеты — будут осечки из-за влажной затравки.

— Джексон, — прошептал он, — дай нам всем по одному.

Каждый взял кофель-нагель, и Антонио, который никогда не держал его в руках, проверил баланс, нанеся несколько ударов по воображаемому противнику. Потом Рэймидж шепотом отдал приказ:

— Они поползут по тросу, значит, они должны будут войти через этот ретирадный порт. Вы видите, что он достаточно велик только для одного человека. Мы вырубаем их одного за другим, когда они забираются на борт, — но так, чтоб следующий ползущий ничего не заметил. Так что никакого шума. Один человек сильно бьет испанца по голове, второй подхватывает его, следующие оттаскивают его в сторону и спускают вниз по трапу. Никаких промашек — все делается с первого удара. Понятно?

Матросы шепотом подтвердили, что поняли приказ.

— Антонио, — спросил Рэймидж, — ваш испанский хорош?

— Полагаю, что так.

— Ну, в случае, если я… ну, скажем, буду занят, или что-то в этом роде, — вы должны узнать сигнал, который они предполагали подать фрегату, когда захватят нас. Так как только вы можете это сделать, займитесь одним из них внизу и заставьте его сказать вам. Я попытаюсь выбить сведения из последнего здесь. Теперь по местам!

Все за исключением Саутвика подползли к гакаборту, разделились на две группы и расположились по обе стороны от порта.

Штурман начал исполнять приказ Рэймиджа, крича во весь голос:

— Впередсмотрящие на носу: что-нибудь видите впереди?

— Ничего по левому борту, сэр, — донесся один голос, потом второй:

— Ничего по правому борту, сэр.

— Очень хорошо. Смотрите в оба!

Обычно такие опросы делаются каждые десять-пятнадцать минут; ничто не могло указать испанцам на то, что их заметили.

— Какой курс вы держите, старшина-рулевой? — спросил Саутвик уже не так громко.

— Строго на запад, сэр.

— Так держать.

Рэймидж выглянул из порта. На толстом тросе теперь висели люди — прямо как обезьяны на ветке дерева. Самый ближний из них был на расстоянии в пятнадцать ярдов.

— Мистер Саутвик, — прошептал он, — покажитесь у гакаборта. Просто посмотрите за корму, но не глядите на донов. Когда убедитесь, что они видят вас, просто отвернитесь и идите обратно, как если бы вы их не заметили.

Как только Саутвик снова зашагал по палубе, исполнив его приказ, Рэймидж прошептал:

— Спросите впередсмотрящего, как установлены передние паруса.

Штурман крикнул, и озадаченный впередсмотрящий ответил, что они установлены достаточно хорошо. Снова нормальные вопросы и ответы, которые убедят испанцев, что они не замечены — и, возможно, сделают их самонадеянными.

— Старшина-рулевой, — прошипел Рэймидж, — приведитесь к ветру на мгновение, чтобы шкаторины заполоскались. Мистер Саутвик, обругайте его, как только он это сделает.

Руль заскрипел, и на носу передние паруса заполоскались на ветру, в то время как над головой гик откачнулся к центру судна, когда ослабло давление ветра, а затем с резким стуком вернулся в прежнее положение.

Саутвик яростно ругался, а Рэймидж глядел через порт. Испанцы, висящие на тросе кабелем, перестали ползти, но вскоре поползли снова. Хлопанье парусов и ругань вахтенного офицера понятны без перевода.

Еще пятнадцать футов. Рэймидж увидел слабый отсвет металла в темноте — нож или абордажная сабля. Каждый испанец должен был сесть верхом на трос и ухватиться за край порта, прежде чем залезть внутрь, потому что порт был лишь чуть шире его плеч, к тому часть пространства занимают трос и обернутый вокруг него клетень — тонкий линь, предохраняющий трос от истирания.

Рэймидж указал Джексону, что сам займется первым испанцем, но американец должен поймать тело, как только оно упадет. Саутвик останавился рядом, и Рэймидж прошептал:

— Мистер Саутвик, отойдите на нескольких шагов, потом вернитесь и встаньте в паре ярдов перед портом как живая приманка.

Рэймидж видел, что первый испанец — худой и проворный, он поднимался легко, но неторопливо, чтобы не запыхаться.

Двенадцать футов… девять… Испанец остановился, чтобы отпустить одну руку и взять в зубы нож, висевший на поясе. Шесть футов… пять… Рэймидж, уверенный, что испанец слышит, как бьется его сердце, ухватил кофель-нагель.

Три фута… один фут… Испанец забрался верхом на трос, обхватив его ногами, и протянул руки к порту. Рэймидж смог теперь разглядеть его, и внезапно понял, что это Пареха. Он мысленно молил, чтобы лейтенант не просунул в порт только голову, чтобы посмотреть налево и направо, но вместо этого прямо прополз через него и кинулся на Саутвика, который, стоя тут с трубой ночного видения под мышкой, несомненно был вахтенным офицером. Следующие испанцы будут намного менее осторожны, потому что им будет ясно, что путь свободен.

Пареха оказался настолько быстр, проскользнув через порт как змея, что Рэймидж едва успел ударить его. Джексон поймал испанца, когда тот упал, и оттащил его в сторону, где передал Эпплби, чтобы тот спустил его по трапу. Они все ждали следующего человека, который ничего не мог подозревать. Он появился через мгновение, и удар Антонио отправил его в протянутые руки Эванса.

Джексон был готов поймать третьего человека, которого ударил Рэймидж. Четвертый, пятый и шестой испанец последовали с небольшими перерывами и быстро лишились сознания. Ни один не застонал. Нож седьмого испанца упал с грохотом, но восьмой не заметил.

Когда двенадцатый человек упал под кофель-нагелем Антонио, Рэймидж выглянул через порт и видел, что осталось еще трое. Он приказал Антонио спуститься — первая жертва уже должна быть пригодна для допроса.

Тринадцатый и четырнадцатый также лишились сознания, после чего Рэймидж знаком указал Джексону, чтобы тот приготовился схватить пятнадцатого и последнего испанца — самого высокого и самого неуклюжего из всех. Он с трудом протиснулся через порт, и через мгновение руки Джексона были на его горле, в то время как Рэймидж попытался связать ему руки, а Эванс держал его за ноги.

Но человек был слишком силен для Рэймиджа, который, понимая, что через мгновение тот вырвется на свободу и оторвет руки Джексона от горла, пнул его коленом в пах, и тот свалился издавая стоны. Рэймидж наклонился, вытащил нож из ножен на туфле и провел лезвием в дюйме от лица испанца.

— Смотри! — прошипел он на испанском. — Если будешь кричать, ты умрешь!

Сквозь стоны можно было разобрать несколько слов молитвы.

— Оттащите его от порта, — приказал Рэймидж, держа нож на виду, покуда Эванс тянул испанца за ноги.

— Теперь, — продолжал Рэймидж по-испански, — скажи мне, какой сигнал вы должны были подать, когда захватите судно.

— Никогда!

— У другого человека тоже есть нож, — сказал Рэймидж резко. — Он воспользуется им. Когда он закончит, ты больше не будешь мужчиной.

Рэймидж, едва удерживаясь, чтобы не рассмеяться над мелодраматизмом свой угрозы, сказал Джексону:

— Развяжи ему пояс: я обещал кастрировать его.

Глаза испанца расширились, и на палубе было достаточно светло, чтобы прочитать в них ужас, когда он уставился на Рэймиджа; его тяжелое дыхание сильно отдавало чесноком. Джексон сел верхом на живот испанца, лицом к его ногам.

— Я считаю до десяти, — сказал Рэймидж по-испански. — Если не скажешь мне к тому времени — пафф! Начали: uno, dos, tres…

Он медленно считал. На счет семь испанец начал дергать бедрами, и Рэймидж похлопал Джексона по плечу. Американец разорвал штаны испанца.

— Ocho… nueve…

— Сеньор — я скажу!

— Тогда говори!

— Мы должны были зажечь два фонаря — и это все!

— Если ты лжешь…

— Нет-нет, сеньор — я клянусь, что это все! Два фонаря, по одному на каждой раковине, и оставить их там.

— Хорошо. Ты пойдешь вниз без шума. Помни…

— Да-да, сеньор!

— Отправьте его вниз, — приказал Рэймидж, и Эванс потянул испанца за ноги по диагонали к открытому люку и затем спустил его по трапу вниз головой.

— Джексон — два фонаря, быстро. Зажги новые — не оставляй их в темноте внизу. Мистер Саутвик, спуститесь туда и разберитесь с пленниками.

Внезапно он подумал, что кто-то мог оставаться в шлюпке, но беглого взгляда назад было достаточно, чтобы убедиться: в шлюпке пусто. Следует ли поднять шум, чтобы на фрегате подумали, что здесь идет драка? Нет — человек с ножом в спине умирает тихо.

Появился Антонио.

— Сигнал, что судно захвачено: два белых огня!

— Отлично — это то же, что сказал мой человек.

— И как только фрегат уберет верхний из трех фонарей, — продолжил Антонио, — мы должны сменить курс на северо-запад.

— Вы молодец, — сказал Рэймидж, недовольный собой. — Я забыл спросить об этом!

— Мой человек очень хотел говорить, — сказал Антонио.

— Что вы ему сделали?

— Ничего — я просто пригрозил ему этим. — Антонио сделал красноречивый жест. — А вы?

— То же самое.

— Это никогда не подводит.

— Очевидно, нет, — сказал Рэймидж сухо. — Хотя я в первый раз испробовал это.

— И я. Но сами подумайте — каково было бы вам…

— Довольно! — воскликнул Рэймидж. — Достаточно противно было угрожать кому-то другому!

Как только фонари были установлены, фрегат дал сигнал, и курс изменился, несколько матросов спустились по тросу, чтобы привязать испанскую шлюпку. Рэймидж зашел в каюту Мармайона и без лишних предисловий потребовал ответа:

— Вы знали, что эта попытка будет предпринята?

Испанец глядел в сторону, избегая взгляда Рэймиджа, его жирное лицо лоснилось от пота.

— Капитан Мармайон, — произнес Рэймидж обманчиво спокойным тоном, — ваши офицеры были освобождены под честное слово. Они дали слово чести, что повинуются моим приказам.

— Кажется, они не повиновались им.

Теперь тон испанца был вызывающим.

— Значит, они повиновались вашим.

— Да, это была моя идея.

Рэймидж схватился за края дверного проема с такой силой, что доски начали гнуться, но мгновение спустя сумел сдержать свой гнев.

— Сегодня днем я мог потопить ваш корабль и оставить вас и ваших матросов плавать на волнах. К настоящему времени вы все были бы уже мертвы.

— И почему вы не сделали этого? — издевательски спросил Мармайон. — Потому что хотите заработать славу, захватив фрегат.

И, конечно, тут Мармайон был частично прав.

— Это не имеет никакого отношения к нарушению договоренности насчет условного освобождения.

— Это смешно! — воскликнул Мармайон. — Куттер захватил фрегат! Кто в это поверит…

— Но мы сделали это, мой дорогой Мармайон, мы сделали. Куттер захватил фрегат. И я не передумал: на рассвете вы будете отправлены на борт фрегата, и, чтобы избавиться от хлопот с буксировкой, я продемонстрирую вам, как куттер может потопить фрегат. Сколько человек в команде вашего корабля? Скажем, человек триста? Подумайте о трехстах оставшихся в живых — если все они переживут взрыв, который я устрою в пороховом погребе, — цепляющихся за обломки, под солнцем, которое поднимается все выше и становится все жарче и жарче, и жажда все сильнее и сильнее… Завтра к вечеру вы все сойдете с ума — кроме тех, кто слишком слаб, чтобы держаться на воде, и утонет. Доброй ночи, капитан. Мне жаль, что я не могу послать вам священника: у вас не будет много времени, чтобы подумать о душе утром.

Глава восьмая

К тому времени, когда перед самым рассветом Рэймиджа вызвал помощник штурмана, он уже придумал, как избежать повторения приключений предыдущей ночи, и пока брился, испытывал злорадное удовольствие от мысли, что капитан Мармайон провел бессонную ночь, ожидая мучительной смерти. Удовольствие несколько портило то, что стюард не направил его бритву должным образом и вода была почти холодной, так что он вздрагивал при каждом прикосновении лезвия.

На палубе было холодно; звезды тускнели, предупреждая о приближении рассвета, и в черноте ночи появился слабый оттенок серого. Эпплби сообщил, что скорость «Кэтлин» по-прежнему лишь несколько узлов и что ветер не изменился.

Только тут Рэймидж сообразил, что забыл нечто, что могло бы — кроме попытки абордажа — привести к захвату «Кэтлин» в течение ночи. Если бы ветер стих, натяжение троса исчезло бы и его огромный вес притянул бы куттер к «Сабине». Фрегат, вероятно, расположился бы рядом, и один бортовой залп уничтожил бы куттер — или испанская абордажная команда сокрушила бы экипаж судна… Он испытал приступ дурноты от своей безрассудной самонадеянности — это была худшая опасность после победы в первом раунде сражения.

Небо на востоке заметно посветлело.

— Общий сбор, мистер Эпплби, пожалуйста.

Таков обычай военного времени: встречать рассвет с командой судна, стоящей у пушек и готовой к бою. После волнений последних двадцати четырех часов Рэймидж хотел услышать только один крик: «Горизонт чист!» — а этого он не услышит, пока не будет достаточно светло, чтобы послать впередсмотрящего на топ мачты. На этот раз он с нетерпением ждал завтрака. В последний момент он предупредил Эпплби объявить общий сбор тихо. Дробь барабана испортила бы всю игру.

Один за другим к нему присоединились Саутвик, Антонио и Джексон. Итальянец знал, как принято встречать рассвет, и не был обеспокоен приказом.

— Доброе утро, Нико. Ожидаете каких-нибудь проблем?

— Никаких — по крайней мере, не со стороны фрегата, но может появиться другое судно.

— Вы придумали подходящее наказание для испанского лейтенанта и остальных джентльменов, нарушивших условия условного освобождения?

— Нет еще. Может быть, заставить их драить палубу на коленях?

Антонио рассмеялся.

— Но заключенные у нас на борту потребуют много наших людей для охраны.

— Знаю. Я надеюсь избавиться от них как можно быстрее.

Рэймидж усмехнулся, видя как Антонио, Саутвик и Джексон застыли, видимо, неправильно истолковав слово «избавиться».

— Я избавлюсь от них, мистер Саутвик, отослав их назад в их собственной шлюпке.

Штурман переступил с ноги на ногу и сказал извиняющимся тоном:

— Прошу прощения, сэр, но разве это разумно? В конце концов, они видели, насколько у нас мало людей…

— Они могли догадаться об этом с самого начала. Но подумайте, как они удивятся, когда вся их абордажная команда во главе с первым лейтенантом вернется с поникшими головами! Не забывайте, что в этот самый момент все на борту фрегата думают, что «Кэтлин» — их приз, что абордажная команда убила большинство из нас.

— Ей-богу, я забыл об этом! — воскликнул радостно Саутвик, хлопая себя по ляжкам.

— Да, и прежде, чем они придут в себя, наша гичка будет у борта, чтобы забрать всех их офицеров, кроме штурмана.

Антонио провел ребром ладони поперек горла.

— Вы отрежете голову змеи.

— Точно.

— Если, конечно, змея не укусит сначала, чтобы не дать отрезать себе голову. Другими словами — если офицеры откажутся оставить судно.

— У нас есть их капитан, не забывайте, — сказал Рэймидж. — Он — наш заложник. Мистер Саутвик, мы должны поднять испанский флаг выше нашего.

Как только впередсмотрящий взобрался по вантам и доложил, что горизонт чист, Рэймидж приказал Саутвику отправить пленных за борт, в их шлюпку. Как только они уселись на банках, побитые, все в синяках, напуганные и изумленные, Рэймидж приказал, чтобы они гребли к «Сабине», пренебрежительно игнорируя Пареху и отдавая приказ матросам.

Пять минут спустя, после громких протестов Саутвика, он отдал ему подзорную трубу.

— Они на борту. Я могу только вообразить выражение лица teniente Парехи, описывающего, что произошло. Что ж, если гичка готова, мне пора присоединиться к ним.

— Позвольте мне пойти, сэр!

— Пожалуйста, мистер Саутвик, не будем повторять все это снова. Кроме всего прочего, вы не говорите по-испански и, вероятно, пропустите какое-нибудь важное замечание.

— Есть, сэр, — сказал штурман, выражая голосом столько неодобрения, сколько мог себе позволить.

Гребцы была уже на местах, когда Рэймидж спустился в гичку. Внезапно он сообразил, что если шлюпка испанцев окажется рядом с фрегатом, а единственная оставшаяся шлюпка «Кэтлин» подойдет несколько минут спустя, испанцы могут (если додумаются до этого) рискнуть жизнью своего капитана, чтобы разом захватить его самого и его единственное оружие — шлюпку, которой можно подорвать фрегат.

— Мистер Саутвик, — распорядился он. — Мне нужны еще двенадцать матросов. Я отправлю гичку назад и доставлю испанских офицеров в их собственной шлюпке.

Группа испанских офицеров ждала у трапа, когда они поднимутся на борт, но вместо этого Джексон поставил гичку борт о борт с другой шлюпкой, Рэймидж с дюжиной матросов перебрался в нее, и гичка двинулась назад к «Кэтлин».

Весь маневр был проделан так четко и быстро что испанцы были захвачены врасплох и не поняли всю важность смены шлюпки. Лейтенант Пареха ждал Рэймиджа, когда тот поднялся по трапу в сопровождении Джексона.

Когда испанец начал свое долгое формальное приветствие, он осторожно снял шляпу, и стал виден пластырь у него на макушке. Его лицо было белым, и он вздрогнул он боли, завершая поклон и выпрямляясь. Как раз в этот момент он увидел, что шрам над бровью Рэймиджа теперь выглядит как белый разрез на фоне загара, словно его кожа слишком туго натянута, а брови сошлись в прямую линию. Затем он заглянул в глубоко посаженные глаза.

Голос Парехи неожиданно дрогнул, и Рэймидж холодно сказал:

— Вы нарушили договор об условном освобождении.

— Сэр! Как можете вы предполагать…

— Вы нарушили договор об условном освобождении, и тут нечего обсуждать. Пожалуйста, представьте мне своих офицеров.

Пареха пожал плечами и подозвал нескольких человек, стоявших у штурвала. Они сразу же подошли — четыре молодых человека с разницей в возрасте в несколько лет — и выстроились в шеренгу, похожие на нашкодивших школяров, хотя Рэймидж знал, что они все почти его ровесники. Он предусмотрительно держался от них на расстоянии трех-четырех шагов, чтобы избежать рукопожатий, и Пареха представил их как второго, третьего, четвертого и младшего лейтенантов, и каждый в свой черед поклонился.

— А штурман?

Пареха махнул рукой небритому человеку, примерно пяти футов ростом, больше похожему на потрепанный непогодой бочонок с ногами. Рэймидж повернулся, чтобы взглядом указать Джексону на пистолет у него за поясом, а потом на Пареху, который пропустил этот немой диалог.

В то время как испанский штурман ковылял к ним, изображая на лице негодование, ненависть и презрение, Джексон небрежно сделал несколько шагов и оказался за спиной Парехи.

Когда штурман был представлен, Рэймидж понял, что его нельзя оставить на борту. Он также должен стать пленником: совершенно очевидно, что штурман — жесткий, злобный человек, способный на любое предательство или преступление, мысль о котором придет в его грязную голову. Вместо него Рэймидж решил оставить четвертого лейтенанта — гибкого юнца, слабого и бесхарактерного, судя по выражению лица, очевидно, попавшим на фрегат благодаря связям при дворе, а не своим способностям к морскому делу.

Рэймидж повернулся к Парехе.

— Все за исключением этого джентльмена, — сказал он по-английски, указывая на четвертого лейтенанта, — должны сесть в эту шлюпку немедленно.

Пареха, ошеломленный неожиданным приказом, уставился на Рэймиджа и затем начал заикаться:

— Но… но…

— Переведите приказ, пожалуйста.

— Нет, я отказываюсь!

Рэймидж посмотрел на Джексона через плечо испанца и кивнул.

Дуло пистолета американца прижалось к шее Парехи. Тот стоял как парализованный, и Джексон с точно рассчитанным драматизмом взвел курок, так что Пареха всем телом ощутил металлический щелчок. Рэймидж мог видеть капли пота на лбу и верхней губе испанца, но поскольку тот, похоже, не собирался говорить, Рэймидж неожиданно сам отдал приказ по-испански. Внезапность движения Джексона и неожиданно выказанное Рэймиджем знание испанского языка сломили второго, третьего и младшего лейтенантов, и они двинулись к входному порту, но штурман стоял неподвижно.

— Вы тоже, — сказал Рэймидж.

— Нет, я остаюсь.

Рэймидж не был настроен спорить, но он и не хотел никого убивать без крайней необходимости, поэтому он повернулся к Парехе с самым безжалостным выражением лица, на какое был способен, одновременно вытащив собственный пистолет и наведя его на штурмана.

Он сказал холодно по-испански:

— Лейтенант, до вчерашнего дня я не знал о вашем существовании. Сегодня меня не заботит, существуете вы или нет. То же самое относится к этому человеку. Если он не сядет в шлюпку, я убью вас обоих. Это не имеет никакого значения для меня и не помешает моим планам, так что делайте, что хотите: или дайте ему законный приказ вышестоящего офицера, или… Это его последний шанс — и ваш тоже.

Пареха теперь выглядел так, словно упадет в обморок до того, как успеет заговорить: Джексон так сильно прижимал дуло пистолета к его шее, что ему приходилось делать усилие, чтобы против воли не шагнуть вперед. Наконец он тихо, почти шепотом, приказал штурману:

— Делайте как вам говорят. Садитесь в шлюпку.

Штурман, казалось, не собирался повиноваться, но, заглянув в дуло пистолета Рэймиджа, а затем в его глаза, он пошел следом за другими. Тогда Рэймидж обратился к четвертому лейтенанту, оставшемуся в одиночестве и, очевидно, напуганному этим.

— Вы временно назначены капитаном «Сабины». Вы будете следовать на буксире за моим судном днем и ночью. Ночью зажжете три фонаря, как прежде. Удостоверьтесь, что ваши матросы ведут себя покорно. Не делайте ошибок. Первым вы обречете на смерть штурмана — вы увидите, как его тело плывет мимо. Потом младший, третий, второй и первый лейтенанты. Ваша шестая ошибка отправит на смерть вашего капитана. Вы понимаете?

Испанец кивнул, неспособный говорить.

Рэймидж жестом указал Джексону, чтобы тот убрал пистолет, и Пареха пошел к фальшборту.

— Вы — варвар, — почти шепотом сказал он по-английски. — Не лучше любого пирата.

— Вы льстите мне, — сказал Рэймидж холодно, наслаждаясь своей временной ролью и с трудом удерживаясь от смеха. — Мое любимое занятие — убийство. По закону, вы понимаете: все должно быть сделано по закону — в этом половина удовольствия. Именно поэтому я наслаждаюсь войной — не так ли? В конце концов, это Его Католическое Величество объявил войну нам. Мы ее не начинали, вы знаете. Мы — просто еретики — вы помните, как ваши священники сжигали таких как мы, чтобы спасти наши души? С тех пор, как вы навсегда закрыли для нас райские врата, мы прокляты навеки, и нам нечего терять. Но вы, если я убью вас, вы попадете прямо на небо — не так ли?..

Глава девятая

Рэймидж смотрел в подзорную трубу, старательно изображая беспечность, но, опустив трубу, с трудом удержался, чтобы не потереть шрам над бровью. Вместо этого он смахнул пушинку с рукава мундира.

Два судна, паруса которых теперь поднимались над горизонтом на северо-востоке, были фрегатами — вероятно, передовые дозорные испанского флота, хотя это трудно было определить точно: в нагретом воздухе их изображения казались перевернутыми.

Но спустя несколько минут после того, как они были замечены с «Кэтлин», фрегаты поменяли курс и двинулись по направлению к куттеру — каждый отклонялся немного в сторону, так что если бы Рэймидж отбросил буксир и попытался бежать, любой из них мог перехватить его. Они, очевидно, шли под достаточно сильным ветром и, вероятно, принесут ветер с собой.

Лицо Рэймиджа обвисло от усталости, его налитые кровью глаза казались теперь запавшими, а не просто глубоко посаженными. Однако он был свежевыбрит, его мундир недавно отглажен, и, не видя его лица, можно было подумать, что перед вами изящный молодой офицер на борту флагмана на якорной стоянке в Спитхеде.

Он сложил подзорную трубу, потер шрам над бровью, тут же отдернув руку, и повторил про себя еще раз, что его долг теперь состоит в том, чтобы разрушить «Сабину». Однако он понимал, что испанская команда теперь, когда помощь уже близка, ни за что не позволит его матросам взойти на борт, чтобы взорвать или сжечь фрегат, даже если это будет означать смерть их офицеров, удерживаемых в качестве заложников на «Кэтлин». И у него нет времени, чтобы подготовить шлюпку к взрыву.

Джанна сказала по-итальянски, отчего это прозвучало более интимно:

— У нас не осталось много времени, чтобы побыть вместе, caro mio[7]…

Рэймидж вздрогнул, потому что не видел, как она подошла, и ответил, не оглядываясь:

— Боюсь, что нет, — и потом добавил торопливо: — Не волнуйтесь — вы будете, вероятно, спасены снова, прежде чем они дойдут до порта. Их обязательно перехватят.

— Нас оставят живыми, чтобы взять в плен?

Это не прозвучало как вопрос, и она сказала это настолько просто, что поначалу он не воспринял ее слова всерьез.

— Мы не будем сражаться, — ответил он почти резко.

— Почему нет? Мы можем использовать заложников. Почему бы не пригрозить убить их, если эти два корабля не позволят нам уйти — мы можем заключить сделку и оставить их с разрушенным судном.

— Моя дорогая, — сказал он мягко, — мы не можем.

— Почему? Почему нет? — спросила она в отчаянии.

— Потому что… ну, потому что мы не можем убить заложников. А нам придется, если они сочтут наше заявление блефом.

— Почему мы не можем? Это — война. Вы однажды прочитали и нам длинную лекцию о том, как мы, тосканцы, позволяем Наполеону идти через нашу страну без борьбы. Теперь у вас страх в сердце. Не забывайте, что испанские офицеры нарушили свое честное слово и послали людей с ножами, чтобы попытаться убить нас вчера вечером!

На это можно было ответить, но он слишком устал, чтобы думать об этом, и она добавила:

— Если они захватят Антонио и меня, то мы будем казнены.

— Не будете! Они понятия не имеют, кто вы.

— Они догадаются. Испанский капитан слышал, как часовой называл меня маркизой сегодня утром. Я видела выражение его лица.

Вот что происходит, подумал Рэймидж, когда играешь в азартные игры. Захват «Сабины» на самом деле не был азартной игрой — он был совершенно уверен, что угроза взорвать шлюпку сработает, потому что достаточно хорошо разбирался в том, как мыслят испанцы. Но он не думал о том, что будет после того, как «Сабина» окажется на буксире у «Кэтлин»; он не думал о последствиях. Сократив скорость «Кэтлин» вдвое, он удвоил время плавания к Гибралтару, и это удвоило вероятность того, что их перехватят. И удвоило вероятность того, что Джанна и Антонио закончат жизнь на французской гильотине.

Джанна поняла, что творится у него в душе, и коснулась его руки.

— Нико — ни Антонио, ни я не хотели бы изменить то, что произошло, вы понимаете?

Он был слишком удручен, чтобы ответить немедленно, и она сказала страстно:

— Нико — я говорила с Антонио. Вы были правы — мы теперь понимаем это, мы, тосканцы действительно позволили Наполеону идти по нашей земле. Но вы дали нам волю и возможность вернуть нашу гордость. Мы горды, Нико, — мы гордимся «Кэтлин», вами, всеми вашими моряками, гордимся собой. Антонио просит только об одном: чтобы мы сражались с этими двумя кораблями. Он будет убит, но мы умрем так или иначе — французы позаботятся об этом. Терять нам нечего. Кроме, — добавила она спокойно, — меня и вас. Мы теряем друг друга. Так что, caro mio, если ваш долг — сражаться, тогда…

Тогда, сказал себе Рэймидж с горечью, давайте умрем в гробу, который так неосторожно построил лейтенант Рэймидж. Его взгляд был устремлен на металлическую спираль — подъемный винт карронады. Если он сдастся без борьбы, то кэтлинцы будут гнить в испанской тюрьме а Джанна и Антонио закончат жизнь на французской гильотине. Нет у него никакого выбора. Он обернулся к штурману и приказал:

— Мистер Саутвик, готовьте судно к бою!

Саутвик потирал руки, выкрикивая приказ, не дожидаясь, пока помощник боцмана просвистит в свою дудку. Не задерживаясь, он подошел к каждому люку и крикнул вниз.

Как только он возвратился на корму, Рэймидж приказал:

— Удвойте часовых у пленников. Предупредите их, что если они двинутся хоть на дюйм, их застрелят. Есть у нас какие-нибудь мушкеты на борту? Если есть, пусть часовые вооружатся ими, и удостоверьтесь, что они понимают мой приказ.

— Есть, сэр!

Пришел Антонио, довольно усмехаясь и дергая себя за бороду.

— Так значит, в конце концов мы будем драться, Нико!

— Да.

— Хорошо. Я боялся, что вы будете… — он замолчал, смущенный. — Из самых лучших побуждений…

Рэймидж рассмеялся:

— Антонио, вы волнуетесь о моей репутации больше, чем о собственной шее.

— Моя шея — часть вашей репутации, — парировал Антонио. — И на сей раз я участвую в сражении, что бы вы ни говорили!

Матросы бежали по палубе, раскладывая банники и правила около карронад, снимая парусиновые чехлы с кремневых замков и пробуя их, чтобы удостовериться, что кремни дают хорошую искру. Другие поливали из ведер палубу и посыпали ее песком. И Рэймидж чувствовал, что каждый человек знает, что на сей раз борьба на смерть — факт, а не звонкая фраза, и был поражен их жизнерадостностью. Они были слишком заняты, чтобы задумываться о том, что их ждет, слишком заняты для мыслей о смерти.

Джексон, стоя поблизости, покашливал осторожно, пока Рэймидж наконец-то не обратил на него внимание.

— Прошу разрешения позаимствовать «приблизитель» на минутку, сэр.

Рэймидж дал ему подзорную трубу, и через несколько секунд американец вскарабкался по выбленкам.

Тогда Рэймидж спустился вниз, чтобы сложить секретные документы в утяжеленную свинцом коробку, в которой были просверлены отверстия, чтобы она быстрее утонула, поднял ее наверх и поместил перед нактоузом, попросив старшину-рулевого следить за ней. К тому времени Джексон спустился сверху. С усмешкой на узком лице, он помахивал подзорной трубой, в то время как пальцы другой руки запустил в свои тонкие светлые волосы.

— Прошу прощения, сэр, но я вполне уверен насчет этих двух фрегатов.

— Ну, выкладывай, кто они?

— Я уверен, что это «Героиня», сэр. Я служил на ней шесть месяцев. Или она — или фрегат ее класса. Другой — тот, что идет круто к ветру, — это «Аполлон».

— Ты абсолютно уверен?

— Да, сэр.

Это имело смысл. Оба корабля были в эскадре сэра Джона Джервиса. Рэймидж видел, что Джанна смотрит на него с любопытством, не скрывая счастья.

Она пробормотала по-итальянски:

— Значит, мы увидим еще один закат.

Антонио услышал и проворчал:

— К дьяволу вас с вашими сентиментальными закатами. Еще раз я пропускаю свое личное военно-морское сражение. Нико, вы не могли бы попросить, чтобы мне позволили перейти на один из фрегатов — на тот, которым командует самый кровожадный капитан. Иначе, что я буду рассказывать своим внукам о том, как я воевал в королевском флоте?

Капитан Генри Ашер, командующий фрегатом Его Величества «Аполлон», был крупным и веселым человеком с румяным лицом, всегда готовый засмеяться; как старший из двух капитанов он сидел в собственной каюте, слушая историю Рэймиджа с нескрываемым восхищением.

— Подрывная шлюпка! Ей-богу, блестящая идея! Это объясняет все!

Рэймидж выглядел озадаченным, и Ашер объяснил:

— Когда вы появились в поле зрения, мы признали фрегат испанским, но не могли догадаться, как вам удалось захватить его, поэтому подозревали, что доны поставили своего рода капкан на нас. Ей-богу, вы даже краску поцарапали на вашем собственном судне. Между прочим, у вас есть ваши приказы?

Рэймидж подал ему сложенную бумагу, подписанную коммодором Нельсоном, и по мере чтения на лице Ашера отражалось любопытство.

— Эта маркиза — она очень старая?

Рэймидж сказал осторожно:

— Она довольно молода, сэр.

— И симпатичная, без сомнения?

— Совершенно верно, сэр, но очень утомительная женщина. Ничем не довольна — вечно ворчит. Вы знаете этот тип…

— А этот граф Питти?

— Кузен маркизы, сэр. Чичероне, — добавил он с надеждой, — не спускает с нее глаз.

— Что ж — ладно, — Ашер возвратил приказы Рэймиджу. — Так как коммодор придает большое значение безопасности ваших пассажиров, а ее нельзя обеспечить на «Кэтлин», я возьму их на борт «Аполлона». Им здесь будет удобнее и безопаснее, к тому же — доны шныряют повсюду. Должен сказать, что вас могут обвинить в неповиновении вашим приказам, Рэймидж; вы подвергли эту молодую особу слишком большому риску. Не могу удержаться от мысли, что коммодор не будет очень рад этому. Да, она должна попасть на борт «Аполлона» ради собственной безопасности. Мое решение принято. И ее кузен также, — добавил он торопливо.

— Могу я…

— И я должен двигаться к Гибралтару с максимальной скоростью, поэтому я оставлю вас буксировать фрегат. Вы получите приказ и, конечно, можете бросить буксир, если начнется шторм, никто не скажет вам дурного слова.

— Может быть, я…

— Я выручу вас: сниму всю испанскую команду и офицеров, которые у вас на борту, и разделю их между «Аполлоном» и «Героиней», так что у вас не будет пленных, которых надо охранять. И я дам вам двадцать человек, чтобы управлять фрегатом. Это — самое разумное решение.

Рэймидж понимал, что Ашер прав. Джанна будет в безопасности, и с двадцатью британскими моряками на фрегате буксировка будет намного легче. И Ашер был очень щедр: он мог сам взять фрегат на буксир или приказать Рэймиджу уничтожить его, что подразумевало бы, что призовые деньги должны быть поделены или что их не будет вообще. Ашер, должно быть, прочитал его мысли.

— Это не коснется ваших призовых денег: я не буду претендовать на них из-за того, что дал вам своих людей, — ей-богу, нет! Это было бы неспортивно. Мой клерк перепишет мой приказ для вас к тому времени, когда маркиза будет у нас на борту. Жаль, что у нас обоих так много дел, иначе я попросил бы вас присоединиться к нам за обедом.

Он пожал Рэймиджу руку.

— Держитесь, мой мальчик. Я скажу им в Гибралтаре. Конечно, я предоставлю рапорт также сэру Джону и коммодору. Всего наилучшего.

Рэймидж спустился в шлюпку, зная, что он дуется как школьник и что Джексону любопытно знать, что происходит, но он был не в настроении говорить об этом.

Джанна встретила его, как только он поднялся на борт «Кэтлин».

— Все хорошо? — спросила она по-итальянски. — Они довольны вами?

— Да — они снимают испанцев и посылают английских моряков на фрегат.

— О, прекрасно: мы все-таки доставим его в Гибралтар!

— Капитан «Аполлона», капитан Ашер, очень озабочен вашей безопасностью — и вполне справедливо.

Джанна смотрела на него с подозрением. Она узнала этот несколько напыщенный тон, который он использовал, когда собирался сказать ей что-то неприятное.

— И…

— И поэтому вы и Антонио пойдете в Гибралтар на «Аполлоне».

— Мы не пойдем! — возразила она.

— Джанна — вы должны.

— Нет. Мы остаемся с вами. У вас есть приказ коммодора. Вы должны повиноваться ему и доставить нас в Гибралтар. Я настаиваю. Антонио настаивает также. Мы оба настаиваем. Я скажу этому капитану Ашэйру!

— Но капитан Ашер может дать мне новый приказ с учетом сложившейся ситуации. Мое задание состояло в том, чтобы доставить вас обоих в Гибралтар благополучно. Капитан Ашер может сделать это лучше меня. И, — добавил он, зная, что это единственное, что остановит ее протест, — если бы он захотел, он мог бы причинить мне большие неприятности из-за этого фрегата. Вместо этого он напишет благоприятный рапорт.

Антонио, который слышал большую часть беседы, взял Джанну за руку.

— Это — лучшее решение, — сказал он неохотно. — Мы — preoccupazione[8] для Нико. Он должен сконцентрироваться на буксировании его приза; но с нами на борту он все время думает о нашей безопасности.

Подошел Саутвик и отдал честь.

— Несколько шлюпок отошли от «Аполлона» и «Героини», сэр. Похоже, они идут к испанца.

Рэймидж обрисовывал в общих чертах приказы капитана Ашера.

— Ага — значит, мы сможем спать по ночам, не волнуясь, что делают доны по ту сторону буксира!

Джанна сказала:

— Я иду на низ и укладываю вещи.

— Вниз, — поправил Антонио.

— Не трогайте меня, — сказала она. — Я прилагаю все усилия, чтобы быть послушной. Но я нахожусь на грани мятежа. — Она посмотрела на Рэймиджа и сказала холодно: — Этот капитан Ашэйр — он красив? Да, я уверена, что он красив. Я думаю, что мне будет весело.

Глава десятая

Все члены команды «Кэтлин» чувствовали нехватку животворящего присутствия Джанны. Судно казалось вымершим, словно стояло у карантинного буя в Норе. «Аполлон» и «Героиня» исчезли в сиреневой дымке там, где море и небо встречались на западном горизонте; через час будет совсем темно. За кормой «Кэтлин» тянулся на буксире приз — словно послушная корова за собакой домой, на ферму.

Впервые в жизни Рэймидж обнаружил, что одиночество — сложная штука. Быть одиноким означает не то же самое, что просто остаться одному. Хуже всего было отделиться от той, кто — он только что признался себе в этом — была частью его. Теперь, когда она ушла, он знал, что без Джанны он лишь полчеловека: не с кем было разделить загадочную красоту великолепного осеннего заката; никто больше не заметит, что обычные, почти прозаические брызги из-под форштевня — это летающие алмазы, образующие ожерелье «Кэтлин»; ее волнение бодрило его, а ее интерес ко всему вдохнул новую жизнь в команду судна.

Наблюдая за «Сабиной», Рэймидж увидел шлюпку, идущую к куттеру. Саутвик, должно быть, закончил свою работу и оставил помощника штурмана «Кэтлин» Эпплби наедине с его первой командой — если это не слишком громко сказано про двадцать матросов на буксируемом призе.

Саутвик вскоре доложил, что, во исполнение приказов Рэймиджа, все бочки с вином и ромом на фрегате разбиты и спиртное вылито за борт, чтобы не дать морякам напиться. Запасов пищи и воды достаточно, но Саутвик сказал с отвращением:

— Состояние судна, сэр! Думаю, что они не драили палубы несколько недель. Не просто пятна от пищи на обеденной палубе и на камбузе, а целые куски валяются — настоящий свинарник!

— Точно! — быстро ответил Рэймидж, чтобы избежать подробного описания. Он мог представить себе это и предположить реакцию Саутвика на судно, которое не было вполне безупречным.

С тем Рэймидж и отправился к себе в каюту (у основания трапа он чуть не повернул к своему бывшему временному обиталищу) и кулем упал на стул, уставившись на тусклый фонарь. Усталость обрушилась на него; жизнь, казалось, осталась только в глазах, в то время как все тело было где-то далеко, и он не чувствовал его. Однако без Эпплби, оставшегося на призе, они с Саутвиком должны стоять вахты по очереди.

Куттер переваливался с борта на борт, и гамак, подвешенный к бимсу, раскачивался в такт. Рэймидж увидел что-то темное на подушке. Это был длинный, узкий шелковый шарф — темно-синий, с золотым шитьем. Узор был один и тот же: ряд крохотных, искусно вышитых кулаков, сжимающих ятаганы. Инстинктивно Рэймидж коснулся тяжелого золотого кольца, которое — с тех пор, как появились в поле зрения эти два фрегата, — он носил на ленте вокруг шеи, под рубашкой. Тот же рисунок был выгравирован на нем — фамильный герб Джанны. Оставила она шарф на память или, помня ее последние слова и холодное прощание, просто забыла его? Он обмотал шарф вокруг шеи, наполовину стыдясь своей сентиментальности, снова уселся, думая о ней, и тут же заснул.

Рэймидж расхаживал взад-вперед по шканцам в полной темноте: десять шагов вперед — разворот, десять шагов к корме и снова разворот. Он взял первую вахту, с 20:00 до полуночи, спал без задних ног до 4:00, пока Саутвик стоял вторую, и теперь, когда оставалось недолго до рассвета, уже примерно час дрожал от холода на утренней вахте.

Ветер менялся, пока не задул прямо с траверза, и вниз по гроту шел ледяной нисходящий поток. Одежда Рэймиджа отсырела и воняла плесенью — постоянные брызги так часто попадали на материю, что она насквозь просолилась, а соль впитывала влагу из ночного воздуха, и он напомнил себе заставить вестового прополоскать мундир, если будет достаточно пресной воды.

Он яростно дергал головой, стучал себя по брови костяшками пальцев, но сонливость накатывала волнами. Используя старую уловку, он облизал палец и смочил веки, чтобы взбодриться; он ругался, покуда соль высыхала на коже век, не давая глазам закрыться.

С большим усилием он заставил себя прислушаться, потому что отдаленные крики наконец пробились сквозь дремоту. Он услышал их снова: несколько криков — очень слабых, с наветренной стороны на траверзе правого борта. Матрос тихо подошел к нему в темноте.

— Капитан, сэр, — прошептал он.

— Да — кто это?

— Кейси, сэр, впередсмотрящий с русленя по правому борту. Кажется, я только что слышал крик с наветренной стороны и скрип блоков, словно на судне разворачивают реи. Хотя, наверное, я должен пройти на корму, вместо того, чтобы отвлекать вас, сэр.

— Совершенно верно. Я только что услышал их сам. Предупреди других вахтенных. И сообщай обо всем, что услышишь — но только шепотом.

Судно с наветренной стороны — и «Кэтлин», выдающая свое расположение горящими фонарями на корме и еще тремя на призе.

Рэймидж обернулся к старшине-рулевому, стоящему около двух матросов у руля:

— Погасите фонари, вызовите мистера Саутвика, помощника боцмана и рулевого моей шлюпки, объявите общий сбор. Но проследите, чтобы никто не шумел. Рядом судно с наветренной стороны. И набросьте бушлат на нактоуз, чтоб не было видно света.

Он мог только молиться, чтобы команда приза услышала крики и тоже потушила фонари.

Светать начнет минут через десять или около того. В этот момент он услышал другие крики — на этот раз с подветренной стороны, почти прямо за кормой по левому борту, и затем низкий скрежет, который могло издавать только перо руля большого судна, поворачивающееся на оси. Судно должно быть очень близко, чтобы можно было услышать этот звук. Саутвик, Эванс и Джексон прибыли один за другим, босые матросы неслышно скользили мимо него к своим карронадам, которые так и оставались выдвинутыми.

Саутвик отошел и, быстро осмотрев матросов и орудия, возвратился с докладом, что судно готово к бою. Он опять потирал руки, и Рэймидж мог представить что на лице его обычное выражение — как у мясника, довольного качеством мяса только что зарезанного быка.

— Раз мы готовы, они наверняка окажутся британцами. Вы так не думаете, сэр?

— Нет, — коротко ответил Рэймидж. — Я не смог разобрать, что они кричали, но уверен, что не по-английски. В любом случае они должны были видеть наши фонари, и ни один наш корабль не наделал бы столько шума, если бы собирался встать борт к борту с нами, когда рассветет.

— Я не подумал об этом, — признал Саутвик. — На какой из них вы нападете сначала, сэр?

— Ни на какой.

— Ни на какой? — Саутвик не мог скрыть удивления в голосе.

— Мистер Саутвик, — сказал Рэймидж резко, — не стоит привыкать к нападению на фрегаты с маленьким куттером. Мы до сих пор были удачливы, а не умны.

— Согласен, сэр. Тогда, почему бы нам…

Рэймидж перебил его:

— Думайте, штурман! Если мы обрежем буксир и отстанем или уйдем вперед, мы подарим приз им. Если они окажутся британцами, то мы не получим ни пенса. Если испанцами — что более вероятно, — им будет достаточно легко увидеть нас через… — он поглядел в восточном направлении, — через четыре или пять минут, и с этим бризом они скоро поймают нас. И в любом случае, я сомневаюсь, что здесь только один корабль.

— Так что мы сделаем, сэр?

— У нас нет никакого выбора. Мы будем ждать, мистер Саутвик, и надеяться. Кто пожелает, может также молиться.

— Приз погасил фонари, сэр, — доложил Джексон.

Рэймиджу показалось, что он может различить смутные очертания приза сквозь рассеивающуюся тьму ночи, но он был не совсем уверен.

— Очень хорошо. Продолжайте внимательно наблюдать, а я спущусь на нескольких минут.

В каюте, велев часовому прикрыть фонарь шляпой, Рэймидж отпер ящик стола и снова сложил секретные документы в коробку со свинцовыми грузами. Внезапно он вспомнил беседу с гардемарином, который когда-то был заключенным во Франции: в плену важно иметь крепкие ботинки и теплую одежду — французы гонят заключенных за сотни миль на север, в такие лагеря, как Верден, и, по-видимому, испанцы делают то же самое. И понадобятся деньги, чтобы покупать еду на марше.

Рэймидж уже был обут и в бриджах. Он взял несколько гиней из ящика и засунул часть из них за подкладку шляпы, а остальные положил в карман. Он отпустил часового, и когда тот вышел вместе с фонарем, подумал, что может различить призрак рассвета в потолочном люке. Окинув напоследок взглядом каюту, он вспомнил кольцо на шее: его могут украсть. Он завязал кольцо в угол шарфа Джанны и сунул шарф в карман. Он будет чувствовать себя круглым дураком, если корабли окажутся британскими, и они, вероятно, ими и окажутся — после всех этих предосторожностей.

Он вынес коробку с грузами на палубу и отдал ее старшине-рулевому около нактоуза:

— Ты знаешь, что это такое. Держи ее при себе.

Как только Саутвик увидел его, он сообщил:

— Сплошные крики, сэр: так много шума, будто они проходят через конвой, стоящий на якоре в густом тумане перед входом в Спитхед.

Крики по правому борту были музыкальны. Даже при том, что слова были неразборчивы, Рэймидж был уверен, что может распознать определенное произношение, уловить знакомые звуки. Судно было намного ближе теперь, и судя по крикам и по последующим шумам, он был уверен, что паруса на нем то и дело убавляют, чтобы направить его по ветру туда, где, по их мнению, была «Кэтлин». Он прошел на правый борт и смог услышать еще больше голосов со второго судна — оно было еще ближе, так что он мог слышать плеск воды из-под форштевня.

Эти два корабля, очевидно, знали, что они сходятся курсами на «Кэтлин», но знал ли каждый из них про другого? Действовали они по заранее разработанному плану или просто приплыли вместе, а потом разыскивали «Кэтлин» в темноте по одиночке? Знали они, что их намеченная жертва — всего лишь маленький куттер? Вряд ли. И был ли теперь у него шанс заставить их действовать один против другого?

Несколько радостных, почти восторженных мгновений он воображал себе, как выводит «Кэтлин» точно между этими двумя фрегатами, а затем, когда они приближаются с обеих сторон, убирает все паруса. Вес буксируемого судна сработает как якорь, и «Кэтлин» остановится так внезапно, словно наткнулась на мель. Тогда, при минимальном везении, два испанца потерпят крушение, столкнувшись в темноте, и каждый будет считать другого врагом. Был шанс, что каждый даст по меньшей мере по одному бортовому залпу, прежде чем они осознают ошибку.

Но одного взгляда на палубу «Кэтлин» и на паруса было достаточно, что понять безнадежность этой попытки: слишком поздно. Угольно-черная ночь ушла, серый рассвета уже стоял на пороге. Через несколько минут оба испанца смогут различить обводы куттера. Жалко: перспектива спровоцировать краткую вспышку братской войны между двумя кораблями Его Католического Величества грела ему душу. Но он тратил впустую бесценное время, даже думая об этом.

— Эванс!

Помощник боцмана появился около него.

— Пошлите команду вниз — по два от каждого орудия за один раз — чтобы взяли обувь, несколько рубашек и любую теплую одежду, которую они могут набросить на плечи. Не надевайте обувь, — добавил он поспешно, — на случай, если есть порох на палубе.

Эванс ждал продолжения: он слышал, но не понял.

— Пленным придется далеко идти, Эванс. Вероятно, через снега по горным перевалам…

— О… Есть, сэр!

Джексон вручил Рэймиджу его пистолеты:

— По звуку похоже на донов, не так ли, сэр?

Рэймидж проворчал неразборчиво, засовывая пистолеты за пояс бриджей.

— Их флот в море, не так ли, сэр?

— Да.

— Хм-м, меня не удивит, если…

— Меня тоже, — оборвал Рэймидж, которому нужно было время, чтобы подумать. — Они, вероятно, приблизительно в пяти милях по корме, двадцать линейных кораблей, и адмирал дон Хуан де Лангара крепко спит в одном из них. Теперь спуститесь и соберите себе обувь, теплую одежду и деньги на случай, если мы окажемся в плену.

— В плену, сэр? — невольно воскликнул Джексон. — Разве мы…

— Спускайтесь вниз, Джексон. Это не дискуссионный клуб.

Он стыдился своего гнева, но все кэтлинцы, похоже, сошли с ума, неспособные отличать захват лишенного мачт фрегата от битвы сразу с двумя.

Он представил себя и своих кэтлинцев — как они тащатся сначала под сверкающим солнцем вдоль дороги, источающей жар, еле дыша, поскольку горячий воздух насыщен пылью, поднятой десятками других заключенных, бредущих впереди и охраняемых ленивыми и унылыми испанскими солдатами. А затем шаг за шагом пробиваются через горные перевалы, почти напрочь заваленные снегами, навстречу ветру — такому холодному, что каждое его дуновение похоже на воткнутый в грудь нож, от которого не спасет никакая одежда.

Теперь ошибки быть не могло: кричали испанцы — и он вздохнул почти с облегчения. Страшно не знать. Когда знаешь, не боишься — или по крайней мере страху есть предел. Неизвестность делает страх бездонным.

— Доны, сэр; я могу слышать их отчетливо, — сказал Саутвик.

— Я знаю.

— Приз, сэр?

— Продолжайте буксировать: нет никакого смысла бросать его, и у Эпплби нет времени, чтобы его уничтожить.

— Мы дадим по каждому из них «залп ради чести флага», сэр?

— Нет, — резко возразил Рэймидж. — Оставьте эти глупости французам.

Pour l'honneur de pavillion:[9] французский обычай дать один бортовой залп, а затем поспешно спустить флаг, чтобы их не могли обвинить в капитуляции без единого выстрела. Кого это волнует? Если враг был намного сильнее, никто не обвинит тебя в любом случае; если же нет — одного залпа явно недостаточно. Зачем ради вздорной гордыни рисковать получить ответный залп, который бесполезно убьет твоих людей?

Когда он увидит Джанну снова? Ему годы гнить в какой-нибудь испанской тюрьме, а она — в Англии, обхаживаемая всеми денди лондонского высшего света. После нескольких балов в Сент-Джеймском дворце в обществе герцогини Такой-то и леди Этакой она позабудет (с удовольствием, надо полагать) эти недолгие дни в вонючем, неудобном, тесном деревянном ящике, какой представляла из себя «Кэтлин». Странным образом он, однако, не испытывал горечи: недовольство собственной неудачей, но не горечь. Возможно, это признак старости, с иронией думал он, или по крайней мере зрелости. Пытайтесь сделать невозможное, но примите неизбежность — если не можете творить чудеса. Слава Богу, ее нет с ним теперь: страшно вообразить их двоих, разлученных в пределах одной вонючей испанской тюрьмы, под надзором неусыпно бдящих испанских охранников и полусонных, больных, медленно умирающих на жаре собак. Капитуляция. Он чувствовал себя больным. Казалось, что в течение прошлых нескольких дней все, что он делал, делалось без единой мысли о возможных последствиях. Без единой проклятой мысли вообще.

Незадолго до того, как шлюпка отошла от испанского фрегата, лежащего в дрейфе с наветренной стороны, Джексон подошел к Рэймиджу и сказал взволнованно:

— Сэр, переоденьтесь в матросскую одежду — быстро!

Рэймидж выглядел настолько пораженным, что Джексон быстро добавил:

— У меня есть план, сэр: нет времени объяснять подробно, но вы должны притворится матросом. Я объяснил мистеру Саутвику, и он скажет, что капитан умер несколько дней назад, а он принял командование. Пожалуйста, пойдите и переоденьтесь, сэр! — Он протянул сверток с каким-то тряпьем. — Я предупредил парней, что вы — простой матрос.

Шлюпка, полная испанских моряков и солдат, была готова отойти. Рэймидж колебался, неспособный догадаться, что задумал Джексон.

— Ну, сэр! — воскликнул нетерпеливо Джексон. — Вы должны сказать, что вы — американец, насильно завербованный на флот, если вас спросят. Это будет не раньше, чем через нескольких часов. Придумайте себе имя, чтобы я мог сказать команде и дописать в судовой журнал. И еще я должен записать дату вашей смерти.

Поскольку Рэймидж не двинулся с места, Джексон понял, что придется все объяснить.

— У меня есть чистая Протекция, сэр. Я заполню ее, и вы сможете доказать, что вы — американец. Но какое имя? Думайте, сэр: как относительно того парня — художника, который рисует карикатуры? Вы знаете — тот, у которого всегда на картинке есть моряк, а у женщины вечно грудь вываливается из платья.

— Гилрой, — сказал Рэймидж автоматически, все еще ища слабые места в плане Джексона.

— Точно — он. — Николас Гилрой — как вам это, сэр?

— Не «сэр», Джексон, — Николас Гилрой, матрос, — поправил Рэймидж, наконец оценив во всей полноте замысел Джексона, благодаря которому он может избежать испанской тюрьмы.

— Ну так бегом, Гилрой, — сказал Джексон с усмешкой.

Рэймидж взял предложенную ему одежду и побежал в свою каюту, приказав старшине-рулевому бросить коробку со свинцовыми грузами за борт. Он сбросил одежду, из которой на палубу посыпались гинеи, и надел брюки и рубашку, которые Джексон дал ему. Потом взял шелковый шарф Джанны с кольцом, завязанным в один из уголков, завернул в него монеты и туго завязал шарф на поясе под рубашкой. Он решил рискнуть оставить свои ботинки, которые были частично скрыты брюками, но затолкал мундир в рундук. Затем открыл дверцу фонаря и намазал сажей лицо. Пистолеты он убрал в ящик, открыл небольшой люк, ведущий в хлебную кладовую, положил ящик на мешки и снова закрыл люк.

Глухой стук предупредил его, что испанская шлюпка у борта, и он поднялся по трапу к ближайшему орудию. Матросы смотрели на него и усмехнулись.

Он спросил первого попавшегося:

— Как я выгляжу?

— Прекрасно, сэр… гм… Прекрасно, Ник!

— Правильно. Отставить «сэра».

Рэймидж наблюдал, как Саутвик у входного порта встречает испанского офицера, который говорил по-английски и кивнул сочувственно, когда Саутвик объяснил, что капитан умер после тяжелой, но, к счастью, краткой болезни. Штурман казался настолько печальным, что у Рэймиджа возникло странное чувство, будто он и впрямь умер. И чтобы план Джексона исполнился, лейтенант Николас Рэймидж должен был умереть.

Джексон присоединился к нему у карронады и прошептал:

— Вы занесены в судовую роль, сэр: последняя фамилия в списке, переведен в Бастии с «Диадемы». Вы приехали из Нью-Милфорда, Коннектикут. Возраст двадцать пять лет, матрос первого класса. И у вас должно быть это.

Рэймидж взял лист бумаги, развернул его и в слабом утреннем свете увидел, что это типографский бланк с американским орлом наверху: Протекция, которую имеют большинство американских моряков (и многие британцы тоже, так как фальшивые можно купить без особого труда). Он смог только разобрать вписанное от руки имя человека, которому предположительно была выдана Протекция: «Николас Гилрой» — и спросил Джексона:

— Ты не оставил перо со следами чернил, надеюсь?

— Нет — я использовал перо мистера Саутвика и вытер его насухо.

Глава одиннадцатая

Согнанные в трюм испанского фрегата, кэтлинцы стояли группой, окруженной испанскими моряками и солдатами, вооруженными мушкетами. Маленькая пушка была переставлена и нацелена через люк на них, и стоящие возле нее два испанских моряка держали по тлеющему фитилю на случай, если кремневый замок орудия даст осечку.

— Они не хотят рисковать, — пробормотал Джексон.

— Я не обвиняю их: мы не сделали… — начал было Рэймидж, но оставил предложение незаконченным, поскольку два испанских охранника погрозили ему мушкетами.

Было жарко, и все судно воняло: сточные воды, пот, чеснок, несвежее оливковое масло, гниющие овощи и грязь от животных, содержавшихся на баке — все добавляло свою долю к зловонию. Наконец, они услышали знакомые звуки: реи были развернуты, судно пошло полным ходом, и испанские охранники дали знак, что они могут сесть.

Несколько минут спустя они должны были встать снова, поскольку по трапу спустился испанский офицер с судовой ролью «Кэтлин» в руке. Рэймидж задался вопросом на мгновение, смог ли Саутвик рассказать достаточно убедительную историю, и тут же рассердился на себя: он возложил неподъемное бремя на плечи старого штурмана. Если испанцы узнают, то Саутвик тоже пострадает, и Рэймиджу было стыдно, что он так легко согласился на обман, предложенный Джексоном. Однако Саутвик, казалось, принял все со своей обычной жизнерадостностью; похоже, думал Рэймидж, что они с Джексоном все обсудили заранее.

Испанские моряки стали по стойке «смирно», насколько им это удалось, опустив плечи и склонив шеи, поскольку высота помещения была чуть больше пяти футов. У подножья трапа испанский офицер повернул судовую роль так, чтобы на нее падал свет, и прочитал вслух имя одного из матросов. Матрос смотрел с испугом.

— Туда, — сказал офицер, указывая в сторону. Он назвал еще несколько имен, каждый раз указывая названному человеку жестом, чтобы тот оставил группу. Внезапно Рэймидж понял, что офицер отделяет иностранцев — генуэзец, два американца (по крайней мере, они так числились в судовой роли, но Рэймидж знал, что оба были англичанами), португалец, житель Вест-Индии и датчанин. Потом он назвал Джексона и Рэймиджа, и как только они присоединились к другим, велел им следовать за ним по трапу.

Палуба была залита солнцем, и, глядя вокруг, Рэймидж был поражен, увидев, что они находятся посреди большого флота — шесть больших трехпалубных кораблей, больше двух дюжин двухпалубных, один из которых буксировал лишенный мачт фрегат, и пять или шесть фрегатов — один из них вел на буксире «Кэтлин» под испанским флагом. Видя ее в качестве приза, воображая испанского офицера в его каюте — каюте Джанны, — Рэймидж, чувствовал, что почти лишился сил от тревоги и гнева.

Когда они выстроились в шеренгу вдоль мостика под руководством испанского офицера, он понял, что был единственным, кто брился в течение последних двадцати четырех часов, и быстро потер лицо, чтобы размазать по нему грязь и пот.

Когда офицер пошел к каюте капитана, Джексон прошептал:

— Думаю так: теперь мы просто поклянемся, что нас захватили на нейтральных судах и заставили служить.

— И что в этом хорошего? — спросил Рэймидж. — Они просто заставят нас служить им.

— Не обязательно. И если даже так, то легче сбежать с испанского судна в порту чем из испанской тюрьмы. Но мы для начала потребуем, чтобы нас освободили как нейтралов.

— Ага, — сказал один из матросов, Билл Стаффорда, чей акцент кокни явно противоречил записи «Америка» в графе «Где родился». Запись была, вероятно, сделана из уважения к факту, что он купил Протекцию. — Ага, — пробормотал Стаффорд себе под нос, — мы должны иметь наши права: нас не должны были мобилизовывать, говорю я. Мы — свободные люди! — Он цыкнул зубом, как бы утверждая собственную Декларацию Независимости, и добавил: — И это и про нашего Ника тоже.

Остальные матросы захихикали осторожно, но Джексон зашипел на них:

— Ради Бога не забывайте, парни: он теперь для нас Ник!

Испанский офицер возвратился с капитаном — высоким, худым молодым человеком с черными, тщательно уложенными вьющиеся волосы. Рэймидж предположил, что в то время, как его друзья называют его черты орлиными, его враги говорят, что у него лицо вырублено топором.

Капитан остановился в нескольких шагах, посмотрел на них свысока, как если бы они были рогатым скотом на рынке, и сказал на прекрасном английском языке:

— Вот люди, которые предали пять разных стран!

Джексон быстро спросил:

— Как так, сэр?

— Ни один из вас не англичанин?

— Нет, сэр.

— Тогда, сражаясь за англичан, вы предаете свою собственную страну.

— У нас не было никакого выбора, сэр! — сказал Джексон с таким негодованием, что ему нельзя было не поверить.

— Почему?

— Мы были просто похищены с наших собственных судов англичанами. Мы должны были служить — они повесили бы нас, если бы мы отказались.

— Это правда? — спросил капитан Рэймиджа.

— Да, сэр. Эти англичане как только взойдут на борт, снимают матросов, каких они хотят — обычно лучших, — и это все.

— Вы американцы?

— Да, сэр.

— Но у вас есть Протекция или нет?

— Да, и я показал ее офицерам, но они не обратили внимания.

— Но вы могли настаивать.

— Без толку, сэр: мы пытались не один раз. Единственный способ получить свободу — сойти на берег и найти американского консула, который направит ноту. Тогда они должны освободить нас.

— Почему вы не сделали этого?

Рэймидж изобразил то, что он надеялся, сойдет за уважительный, но циничный смех.

— Никаких шансов сойти на берег в порту, сэр. Мне разрешали сойти на сушу только дважды за два года — дрова и вода.

— Дрова и вода?

— Да, сэр: нарубить дров для котлов кока и заполнить бочки пресной водой. Всегда в пустынных местах.

— Конечно, я понимаю. Хорошо, теперь я уверен, что все вы хотите пойти на службу Его Католическому Величеству?

— Кому? — спросил Джексон с таким удивлением в голосе, что оно, очевидно, не было притворным.

— Моему хозяину, королю Испании.

— Ну, большое спасибо, сэр, — сказал Джексон, — но нам всем хотелось бы поскорее получить разрешение пойти по домам.

— Очень хорошо, — отрезал испанец, раздраженный тем, что упустил шанс заполучить восемь опытных моряков. — Вы будете переданы на флагман. В конечном счете вы, возможно, пожалеете, что отказались служить у меня.

С этим он спустился к себе в каюту, оставив Рэймиджа задаваться вопросом: было ли это праздным замечанием, сделанным в припадке враждебности, или за этими словами что-то кроется.

Испанский адмирал сидел за своим столом в большой каюте и пристально смотрел на Рэймиджа и Джексона. Он повернулся и быстро заговорил с переводчиком, который перевел:

— Его Превосходительство хочет знать, как давно вы видели британские военные корабли?

— Две недели назад, — сказал Рэймидж.

— Где?

— У мыса Корсика — фрегат.

Переговариваясь с адмиралом, переводчик задал еще несколько вопросов, направленных на то, чтобы узнать, где находится британский флот; иногда он спрашивал Рэймиджа, а иногда Джексона.

Внезапно адмирал спросил Рэймиджа на плохом английском языке:

— Вы, кажется, человек поумнее: сколько линейных кораблей и фрегатов, по-вашему, англичане имеют в Средиземноморье?

Рэймидж притворился, что считает на пальцах, в то время как соображал, что ответить. Должен он преувеличить, чтобы напугать испанского адмирала и заставить вернуться в порт, или преуменьшить — чтобы испанцы искали британский флот и таким образом дали сэру Джону Джервису шанс показать им что почем? Вспомнив, что эвакуация Корсики — что означает охрану больших конвоев торговых судов — была сейчас главной заботой сэра Джона, он решил преувеличить.

— Считайте приблизительно пятнадцать линейных, сэр. Фрегаты — я могу только предполагать. Примерно тридцать.

На лице адмирала читалось: это дурные вести.

— Пятнадцать? Назовите их!

Рэймидж перечислил все те, что, он знал, были в Средиземноморье и в Тахо за прошлые несколько месяцев, хотя многие впоследствии ушли.

— Это дает двенадцать, — сказал адмирал.

Джексон быстро добавил еще три названия, сказав, что он видел один у Бастии и два у Ливорно меньше чем месяц назад.

— Почему вы не знали о них? — спросили Рэймиджа.

— Я был на другом судне; меня перевели на куттер, — он не мог заставить себя сказать «Кэтлин», — две недели назад.

— Очень хорошо. Ваш куттер — он принимал участие в эвакуации Корсики?

Рэймидж не хотел попасть в новую ловушку и ответил прежде, чем Джексон мог заговорить:

— Нет, сэр, мы шли в Гибралтар за приказами — я слышал болтовню у лагуна, но я никогда не слышал разговоров об эвакуации Корсики. Зачем им делать это?

Джексон покачал головой, как будто тоже озадаченный.

— Вы можете идти, — сказал адмирал резко.

Рэймидж повернулся, но Джексон спросил:

— Сэр, ни один из нас — то есть те, что присланы с фрегата, — не англичанин, значит, мы будем освобождены, когда войдем в порт?

Адмирал сказал напыщенно:

— Мы не похитители, как англичане. Если вы не хотите служить королю, моему хозяину, — а мне сказали, что вы не хотите, что является черной неблагодарностью, так как его слуги были вашими спасателями, — то я рассмотрю ваши заявления.

— Спасибо, сэр, — сказал Рэймидж. — Мы вам очень благодарны. Когда ваши корабли приблизились к нам, все мы поверили, что нас освободят.

Это было чересчур громко сказано, но Рэймидж полагал, что полезно поблагодарить адмирала за то, чего он еще не сделал — просто сказал, что собирается сделать, — и можно надеяться, что его тщеславие сделает остальное.

Адмирал поднял руку, протестуя.

— Не за что благодарить. Мои офицеры проследят, чтобы вас накормили и одели.

Рэймидж неуклюже отдал честь, Джексон последовал его примеру, и оба покинули каюту. Они нашли других матросов, которые слонялись в проходе, пытаясь болтать с испанскими моряками. Тут, похоже, царило полное отсутствие дисциплины: одни матросы спали на баке возле пушек; другие сидели на гамаках, уложенных в сетки вдоль фальшборта.

— Какие новости, Джако? — спросил кокни.

— Адмирал… — Джексон заметил приближающегося переводчика и сказал громче: — Адмирал обещал, что мы — свободные люди, и мы сможем высадиться, как только добираемся до испанского порта.

Матросы крикнули «ура», и Рэймидж подозревал, что это было проделано после того, как Джексон им подмигнул, но это произвело эффект: переводчик, который был, вероятно, секретарем адмирала и писарем, улыбнулся, прежде чем отошел, и Рэймидж был уверен: объявление Джексона и «ура» матросов будут известны адмиралу.

Главное, что теперь интересовало Рэймиджа, состояло в том, чтобы определить силу испанского флота и узнать планы адмирала — и первоначальный, который, по-видимому, будет теперь оставлен, и новый, принятый вместо него. У него впереди масса времени, чтобы придумать, как он доставит сведения в Гибралтар…

Взгляд вокруг горизонта ответил на первый вопрос: тридцать два линейных корабля и по крайней мере шесть из них — трехпалубные, и дюжина фрегатов (и три или четыре еще, наверное, за линией горизонта). Моряк-кокни Билл Стаффорд, подсказал ответ и на другой вопрос, сообщив, что фрегат, буксирующий «Кэтлин», оставил флот (чтобы не задерживать его, предположил Рэймидж).

— Они говорили нам, что этот поход был не шибко удачен, Ник.

— Серьезно?

— Ну! Неудачная охота. Старый Джарви бегает по Средиземнему морю, и никто не видел его. Они считают, что он боится показываться им на глаза.

— Они правы, Билл, — сказал Джексон, отметив, что два или три испанских офицера, очевидно, не случайно остаются в пределах слышимости. — Старый Джарви не хотел бы встретить такой флот!

— Ну и ладно, в любом случае адмирал идет в Картахену за водой и жратвой, так что, соображаю, они высадят нас на берег там.

— Не велика разница, где это, — сказал Рэймидж, — если мы сможем найти корабль, идущий домой.

— Да, — повторил Джексон, — лишь бы мы могли возвратиться домой.

Четыре дня спустя запах горящей пеньки от якорного каната, стремительно скользящего сквозь клюз, достиг носа Рэймиджа, стоящего у правого борта и смотрящего на Картахену. Он видел, несмотря на то, что было почти темно, что Испании повезло получить такую удобную и спокойную гавань, вокруг которой сама Природа понаставила высокие утесы и горы, надежно защищающие ее от внешних врагов и штормов.

Как обычно, Рэймидж не хотел идти вниз. Он не питал иллюзий об условиях на нижних палубах британских военных кораблей: спальное место, выделенное каждому моряку, составляло шесть футов на четырнадцать дюймов: в этом пространстве он вешал свой гамак. Один человек на каждые четырнадцать дюймов. В море, конечно, каждый имел вдвое больше места, потому что большая часть команды была поделена на две вахты, условно называемые вахта левого и вахта правого борта. Обычно матрос из вахты левого борта вешал гамак рядом с вахтенным правого борта — и так как один всегда был на вахте, другой имел по пустому гамаку с обеих сторон. В гавани, однако, когда обе вахты спали одновременно, выходила совсем другая картина, и при низких палубах (обычно пять футов четыре дюйма или меньше) все пространство было забито телами спящих, храпящих и потеющих мужчин (и зачастую — женщин). Воздух часто был настолько испорчен, что свечи гасли в фонарях часовых, и матросы просыпались с таким вкусом во рту, как будто сосали медную монету, и головной болью, что было видно по их физиономиям. Но при том на британском корабле палубы были чисты, безупречно выскоблены, и трюмы содержались в относительной чистоте, для чего в ход часто пускались помпы.

Но, как успел усвоить Рэймидж, нижние палубы всех испанских кораблей были хуже, чем загоны для скота на британских судах, когда те полны свиней и быков: они, насколько он мог видеть, редко чистились, и куски овощей и особенно жесткого мяса, которое не смогли прожевать моряки, здесь бросали через плечо и оставляли гнить в темных углах. И вечный запах чеснока — достаточно ужасный, если просто стоять рядом с испанцем, — охватывал человека невидимыми щупальцами, когда он спускался вниз.

Рэймиджа несколько утешало то, что ему пришлось выслушивать жалобы его матросов уже в первую ночь на борту: Джексон клялся, что в самом страшном кошмаре не мог ему привидится такой грязный корабль, а Билл Стаффорд присягал на своем сочном кокни, что в сравнении с этим Флотский канал пахнет как будуар молодой девы, даже если в действительности несет большую часть лондонского навоза и грязи в Темзу. С тех пор он всегда говорил, собираясь сойти вниз, что хочет посетить Флотский канал.

Подошел Джексон и сказал:

— Догадайтесь, что на ужин.

— Бобовый суп.

— Как вы узнали?

— Ну, до сих пор мы ели его каждый день.

Секретарь адмирала позвал их, с ним был первый лейтенант флагмана, который не говорил по-английски.

— Капитан приказал, что вы можете высадиться, как только освободится шлюпка: когда адмиральская свита и некоторые офицеры оставят корабль, — сказал он.

— Пожалуйста, поблагодарите капитана — и адмирала!

— Конечно. Вы должны будете оставаться в определенной гостинице пока что. — Он сделал паузу. — Это — условие вашего освобождения, чтобы вы оставались в этой гостинице, пока не уедете из Испании.

— Конечно, сэр, — сказал Рэймидж. — Но как мы оплатим счет хозяина гостиницы? У нас нет никаких денег — англичане не платили нам в течение многих месяцев.

— Знаю: я прочитал судовые журналы. Адмирал великодушно дал приказ, чтобы вам дали эквивалент жалованья, положенного вам. У лейтенанта есть деньги, а у меня записано сколько причитается каждому из вас. Я дам вам бумагу, и вы раздадите деньги матросам. Вам это подходит? — спросил он Джексону. — И другим?

— О, да, сэр, — сказал Джексон почтительно. — Мы все доверяем Нику.

— Очень хорошо. — Он дал Рэймиджу листок бумаги и переговорил с лейтенантом, который вручил Рэймиджу маленький холщовый мешок, в котором, судя по весу, были деньги, и тоже протянул листок бумаги.

— Расписка за деньги. Вам надо подписать ее, — сказал переводчик. — Пойдемте в мою каюту. У меня есть там перо.

Рэймидж предпочел бы пересчитать деньги, чтобы узнать, насколько их меньше в мешочке, чем указано в расписке, но решил не делать этого, опасаясь, что это задержит их высадку на берег.

Час спустя восемь бывших кэтлинцев вышли из шлюпки на причал и проследовали за испанским моряком в гостиницу — типичный приют вербовщиков. Если бы это было в Портсмуте, Плимуте или в одном из мидуэйских городов, моряк, поселившийся здесь, был бы начеку насчет хозяина гостиницы, только и ждущего, когда пьяные постояльцы завалятся спать, чтобы вызвать вербовщиков (если только сам не занимался вербовкой), которые продадут бесчувственные тела пьяниц шкиперу торгового судна с неполным экипажем или, если время военное, бригаде вербовщиков военно-морского флота.

На восьмерых им дали две комнаты, и Рэймидж собрал всех в одной из них, чтобы раздать плату.

— Я подписал квитанцию на наше невыплаченное жалованье в пересчете на испанские доллары, — сказал он. — Но не верю, что так много долларов наберется в этом мешке.

— Нет, — сказал Стаффорд. — Казначей, офицер, который дал вам деньги, и тот переводчик… По крайней мере эти трое, уже взяли рифы на этом парусе.

Рэймидж посчитал монеты. Точно треть испарилась.

— Такие же сволочи, как наши, — сказал Стаффорд горько. — Каждый… о, прощения просим, Ник…

— Не волнуйся, — сказал Рэймидж. — Я не вчера родился. Но все получат на треть меньше, чем положено.

С этими словами он начал делить деньги, но прежде указал на дверь:

— Джексон, проверь…

Джексон распахнул дверь, но никто не подслушивал.

— Отлично! — сказал Рэймидж. — Временно я снова ваш капитан, и я должен сказать вам, что, хотя испанцы освободили вас, вы все еще подчиняетесь Военному кодексу: вы все еще находитесь под моей командой. Теперь любой из вас может сбежать к испанским властям и донести, кто я такой. Никто не может вас остановить. Военный кодекс действует здесь постольку, поскольку ваша личная преданность может заставить вас повиноваться моим приказам. И все же у всех нас есть долг, который надлежит исполнять, и я каждому предлагаю следовать долгу. Но я не принуждаю ни одного из вас следовать за мной: я только хочу знать, кто не хочет идти со мной, кто хочет остаться в Испании или уехать в другое место, — я хочу, чтобы эти люди сказали об этом теперь и не делали ничего, чтобы выдать меня. Как только будет безопасно сделать это, я каждого освобожу от их обязательств. Теперь: кто хочет уйти?

Португальский моряк пробормотал стыдливо:

— Я не видел семью целых три года, сэр, и граница…

— Ладно, ты можешь уйти.

— Вы понимаете, сэр?

Рэймидж протянул ему руку в знак своей искренности, и португальцы сжал ее нетерпеливо.

— Я обещаю вам, сэр, я ничего никогда никому не скажу.

— Я знаю, — сказал Рэймидж.

— Вы отметите меня как…

— Отметить тебя как «дезертировал»? Официально я должен, но у меня плохая память на имена, Ферраро. Когда время настанет, будет трудно вспомнить, кто попал в плен, а кого взяли на флагман.

Он оглянулся:

— Кто-нибудь еще?

Никто не шелохнулся. Трудно поверить. Нет ли среди оставшихся шести матросов хотя бы одного, достаточно лукавого, чтобы сообразить, что, симулируя лояльность и вызнав план Рэймиджа, он получит полезную информацию, чтобы продать ее испанцам за высокую цену? Трудно быть совершенно уверенным, очень трудно.

— Очень хорошо. Теперь все идите ужинать. Поосторожнее с выпивкой — помните, что она развязывает языки: кварта красного вина может накинуть испанскую петлю на вашу шею.

Матросы двинулись всей толпой прочь, звеня долларами, но Джексон остался.

— Ну, Джексон, можем мы доверять им всем?

— Каждому человеку, сэр, — включая Ферраро. Вы не можете упрекать его за то, что он пожелал уйти.

— Разумеется, нет, и я не упрекаю.

— Будет дерзостью с моей стороны спросить, каков ваш план, сэр?

— Спросить можешь, но плана пока нет. Очевидно, я должен передать все, что мы можем узнать об испанском флоте, сэру Джону как можно скорее. Пока что я не знаю, как.

— Тут недалеко Гибралтар, сэр. Мы могли бы достать лошадей…

— Слишком опасно — и слишком неудобно. Долго добираться, а затем рисковать во время переправы в Гибралтар. Если испанцы не подстрелят нас, так наши собственные часовые.

— Остается море, сэр.

— Да, — сказал Рэймидж. — Мы — моряки, а не кавалеристы. Кораблю не нужен сон и фураж. Но я нуждаюсь сейчас и в том, и в другом. Мы осмотрим порт утром и увидим, что он может нам предложить.

Глава двенадцатая

Целая ночь сна не освежила Рэймиджа: он был в море так долго, что лежать в кровати, которая не перемещалась по комнате, и в комнате, которая не скрипела, было и неестественно и тревожно, и благодаря бессоннице он обнаружил, что делит соломенный матрац со многими маленькими существами, явно не испанского происхождения, судя по их целеустремленности и настойчивости.

Он оглядел всех семерых матросов, сидевших в комнате, и кивнул португальцу:

— Так как ты оставляешь нас, Ферраро, тебя не касается то, о чем я должен поговорить с другими, но ты можешь помочь нам, если посидишь в прихожей, карауля лестницу, чтобы нас никто не подслушал у двери.

Как только португалец вышел, Рэймидж еще раз оглядел оставшихся шестерых. Пестрая, космополитичная компания… словами их описать не просто. Ну что ж, надо начинать, а то он становится похож на напыщенного пастора. Матросы, однако, видели только глубоко посаженные карие глаза, переводящие острый взгляд с одного на другого. Хотя он не знал, что такова была сила его индивидуальности, ни один из них не замечал, что вместо синего, расшитого золотом мундира лейтенанта, их капитан одет в брюки и рубашку, даже более поношенные, чем их собственные.

— Ребята, вы знаете наше положение, потому что я объяснил вам вчера. Вы свободны: вы больше не обязаны служить в Королевском флоте. Вы все — иностранцы или, как у меня, — он улыбнулся, — у вас есть документы, объявляющие, что вы иностранные подданные. Но несмотря на мою роскошную Протекцию, я — все еще офицер короля, все еще идет война, и у меня есть свои обязанности. Вчера вы все, за исключением Ферраро, сказали, что хотите продолжить служить со мной. У вас была ночь, чтобы обдумать это. У кого-либо были долгие размышления? Если так, говорите теперь. Вы все служили мне хорошо, так что я никогда не вспомню ваши имена, и вас не отметят как «Дезертир». Но я предупреждаю вас — если вы останетесь со мной, то будете не в большей безопасными, чем были на «Кэтлин».

Никто не заговорил; никто не выглядел смущенным, как если бы он хотел уехать, но не осмелиться сказать перед другими. Джексон был прав. Наконец Билл Стаффорд цыкнул зубом — неизбежное предварительное действие, сообразил Рэймидж, прежде чем сделал замечание, — и заговорил с широкой ухмылкой:

— Прощения просим, сэр, но вам от нас так легко не избавиться!

— Спасибо, — сказал Рэймидж почти кротко. Поскольку он был молод, он думал, что эти люди должны быть сумасшедшими, чтобы упустить такую возможность; но по крайней мере он был справедлив и дважды предложил им свободу.

— Еще одна штука, сэр, — продолжил Стаффорд, и от тона его голоса у Рэймиджа упало сердце: здесь есть корысть, ему будут ставить условия, приставят пистолет к его голове.

— Ладно, — он попытался казаться любезным.

— Наша плата, сэр. Как насчет нее? У нас есть несколько долларов, но я слыхал, будто кто-то сказал, что платить прекращают, если ты в плену. Мне кажется, неправильно так делать, но я так слыхал.

Хотя Рэймидж не знал ответа, он постарался, чтобы облегчение не отразилось у него на лице. Но чем больше он думал об этом, тем крепче становилась уверенность, что выплату жалованья приостановят; так или иначе, с утратой судовой роли матросам будет трудно требовать жалованье у пронырливых клерков в Морском министерстве. Однако у него были собственные деньги, и он сказал:

— Вы получите все до последнего пенса: я лично прослежу за этим. Сейчас вам заплачено до последнего дня, благодаря испанскому адмиралу, — минус вычеты испанского казначея.

Это вызвало смех, так как казначеи были печально известны своей изобретательностью в обнаружении бесконечных причин для вычетов из матросского жалованья.

— Вычеты не так чтобы большие, сэр, — сказал Стаффорд философски. — Мы теряем четверть, когда продаем наши билеты; иногда больше. Как получится.

И это, знал Рэймидж, было более чем правдой: одной из наиболее явных несправедливостей во флоте было то, что морякам обычно платили в конце срока службы и зачастую в форме билетов, которые могли быть обменены на деньги только в кассе порта приписки судна. Не всегда им платили именно в этом порту, так что матросам приходилось продавать свои билеты спекулянтам на причале, которые платили только половину или три четверти номинальной стоимости, а затем везли целые пачки билетов в кассу соответствующего порта и обменивали на деньги по номиналу.

Шестеро моряков — трое с подлинными Протекциями, «доказывающими», что они американцы (но только один из них, Джексон, действительно был им); генуэзец, лояльность которого принадлежала республике Генуи (хотя Рэймидж помнил, что после завоевания французы переименовали ее почти сразу); датчанин, страна которого поддерживала осторожный нейтралитет — русский царь смотрел на нее с востока, а французы с юга; и наконец вест-индский парень. Хотя у него не было малейшей идеи, что он собирается делать, Рэймидж знал, что все их жизни и успех плана могут в конечном счете зависеть от храбрости, умения или лояльности одного человека; таким образом, было жизненно важно, чтобы он знал больше о каждом из них — за исключением Джексона, который давно доказал, что заслуживает доверия.

Билл Стаффорд, кокни с американской Протекцией, был одним из самых веселых в команде «Кэтлин». Со вздернутым носом, торчащим на круглой физиономии, коренастый, крепкого сложения, с походкой лондонского простака и при этом — изящные руки с тонкими пальцами. У него была привычка потирать большой палец об указательный, как бы проверяя качество какого-то материала.

— Чем ты занимался, прежде чем стал моряком?

— Слесарил, сэр.

— Работали над замками ночью или днем?

— Ха! — хохотнул Стаффорд. — Всегда при дневном свете сэр, ничего незаконного. Папаша держал слесарную мастерскую на Бридвелл-Лейн.

— Значит, ты был его учеником?

— Отец учил меня работе, сэр, но я не считался учеником. В том-то и проблема — вербовщики не могли бы меня взять, если бы мы подписали документы.

Так, думал Рэймидж, Билл Стаффорд — моряк просто потому, что он не подписал контракт, который сделал бы его учеником собственного отца, — законные ученики были освобождены от насильственной вербовки. Слесарь — что ж, возможно, это объясняет, какие у него руки. Хм.

— Скажи мне, Стаффорд, ты можешь взломать замок?

— Взломать замок, сэр?! — воскликнул тот с негодованием. — Сделать, взломать, починить — мне без разницы.

Генри Фуллер — высокий, угловатый мужчина, сидевший в неудобной позе на полу рядом со Стаффордом и напоминавший Рэймиджу омара, брошенного небрежно в угол, редко думал о чем-нибудь кроме рыбы: для него вид большой рыбины, плавающей вокруг судна и легко различимой в чистой воде Средиземного моря, был куда более заманчив, чем симпатичная девочка на причале или кружка пива в таверне.

Рэймидж знал от Саутвика, что когда корабль стоял в гавани, Фуллер регулярно просил разрешения ловить рыбу с бака, и часто слышали, как он ругает чаек или восторженно восклицает при виде рыбы. Фуллер редко говорил: с его длинным тонким телом, узким угловатым лицом, седыми колючими волосами и тонкогубым ртом, в котором осталось лишь несколько пожелтевших от табака зубов, растущих под разными углами, он сам, возможно, был всего лишь рыбой, гуляющей вдоль побережий Норфолка и Суффолка. Рэймидж не мог разобрать по его акценту, из которого из этих двух округов он происходил.

— Ты был раньше рыбаком, Фуллер?

— Да, сэр.

— И где?

— Родился в Матфорде, сэр; совсем рядом с Лоустофтом.

Лоустофт — один из самых больших рыбацких портов Англии, вход в него окруженный песчаными отмелями, которые меняют расположение после каждого шторма. Однако как рыбак Фуллер тоже должен был освобожден от мобилизации.

— Ты добровольно вызвался?

— Да, сэр. Проклятые французишки — каперы из Булони — украли мою лодку. Это было все, что я имел. Ненавижу их, сэр; они за просто так лишили меня рыбалки.

Рэймидж посмотрел затем на бледного, молодого человека с черными волосами приблизительно его собственного возраста, который приехал из Генуи. Привлекательный на свой особый, грубоватый манер, он начал толстеть — видимо, от обильной пищи на борту корабля Его Величества. Альберто Росси — он был рад, что запомнил имя, так как все остальные звали его «Росей», — говорил на терпимом английском языке и после Стаффорда был вторым самым веселым человеком на борту.

— Как генуэзец оказался в английском флоте?

— Я служу на французском капере, сэр. Английский фрегат делает абордаж. Капитан говорит: «Росси, парнишка, ты получишь очень немного еды и никакой платы в тюремной камере, так почему бы тебе не взять премию и не записаться добровольцем, чтобы служить со мной?» Он объясняет, что премия — специальный подарок в пять фунтов от короля Англии, так что… — он пожал плечами.

— Разве ты не хочешь увидеть Геную снова?

Росси постучал по носу указательным пальцем, зная, что Рэймидж поймет его жест.

— Для меня, сэр, в Генуе нездоровый климат.

— Что ты делал, прежде чем стал капером?

— Мой отец имел долю в шхуне, сэр. Маленькую долю. Мои пять братьев и я — команда. Капитан — плохой человек: у него есть все остальные доли.

— И?..

— Он обманывает нас, сэр, и однажды он падает за борт, и мы идем на судне в Специю. Тогда мы слышим, что каким-то чудом он не утонул: он плавал, и его спасли, поэтому мы плыли очень быстро. Мы продаем шхуну французу, который желает стать капером. Я остаюсь на судне.

— Значит, в Генуе лгут о тебе: что ты — пират и пытался убить своего капитана? — спросил Рэймидж насмешливо.

— Да, сэр: люди любят сплетничать.

Оставались еще двое: блондин с ярко-красным лицом и носом, сломанным в переносице и торчащим почти вертикально, а не под углом, и темнокожий житель Вест-Индии. Блондин был датчанином, но Рэймидж не мог вспомнить имя и спросил его.

— Свен Йенсен, сэр. Они называют меня «Свенсен».

— Свенсен? Понятно. Откуда ты родом?

— Нерум, сэр. Деревня к северу от Копенгагена.

— И прежде чем стал моряком?

— Призовой борец, сэр. Получите пять крон, если сможете сбить меня с ног меньше чем за полчаса.

— Тебя когда-либо побеждали?

— Никогда, сэр. Ни разу. У меня хороший удар. Я называю его «Удар на пять крон».

Так, кроме Джексона, думал Рэймидж, у меня есть слесарь, рыбак, пират, готовый пойти на убийство, призовой борец и цветной моряк, которого он только знал как Макса.

— Каково твое полное имя, Макс, и откуда ты родом?

Макс бодро усмехнулся: он ждал вопросов и имел готовые ответы.

— Джеймс Макстон, сэр. Возраст двадцать один год; религия — католик; родился в Бельмонте; доброволец; младший матрос.

Четкий рапорт Макстона показывал, что он, очевидно, служил на нескольких судах и знал, как расположены графы в судовой роли.

— Где это — Бельмонт?

— Гренада, сэр. Через лагуну от Крениговки при Св. Георгии. Это — красивое место, сэр, — добавил он гордо. — И у нас есть большие форты, чтобы защитить нас!

— И до того, как ты пошел в море?

— Я работал на сахарной плантации, сэр, рубил тростник мачете.

— Значит, ты умеешь обращаться с абордажной саблей.

Джексон негромко присвистнул, и Рэймидж поглядел на него вопросительно.

— Подбросьте яблоко, сэр, и он разрубит его пополам, а затем одну часть еще пополам, прежде чем она упадет на землю.

— Я родился с мачете в руке, сэр, — сказал Макстон скромно.

Так, размышлял Рэймидж, вот они — мои шесть человек. Все прекрасные моряки, все с другой профессией — если это правильное слово — на руках.

— Очень хорошо! Мы идем завтракать. Следите за языками — хозяин гостиницы, вероятно, немного говорит на английском и сообщит обо всем, что поймет, испанским властям.

Холодный утренний воздух предупредил Рэймиджа, что скоро декабрь, хотя было достаточно солнечно, чтобы не забывать, что Картахена расположена в Испании, с ее обычными грудами зловонных отбросов на улицах — рай для мух, нищих и стай несчастных, тощих собак. Колокола собора мрачно звонили, когда он спустился к Palaza del Rey — Королевскому дворцу, где главные ворота через высокие стены, окружающие город, охраняли скучающие часовые, не потрудившиеся окликнуть его.

Прямо за воротами была другая площадь с большим прямоугольным доком на противоположной стороне, имевшим один открытый выход к морю. У длинного низкого здания с ближней стороны дока были сложены груды такелажа, а здание, вероятно, было складом рангоута с примыкавшим к нему хранилищем парусов. Со стороны, обращенной к берегу, у дока был большой водоем для древесины, в котором хранили большие бревна, чтобы они не рассыхались на солнце. Рядом с водоемом два больших стапеля опускались в док, и на одном из них плотники тесали новые доски, чтобы заменить гнилые на корпусе маленькой шхуны.

Повернув налево в сторону моря, он пришел к Muralla del Mar — длинному причалу вдоль берега большой, почти наглухо закрытой со стороны моря, гавани. Когда он сквозь узкий вход в гавань бросил взгляд на белые гребни волн в открытом море, он понял, что недооценивал то, насколько Природа обеспечила гавани почти полную защиту.

Справа от него холмистый полуостров выдавался в сторону моря, образуя западную сторону гавани: два самых высоких пика увенчаны небольшими замками, несколько батарей и выстроены на естественных платформах на разных уровнях более пологих склонов.

Слева гряда еще более высоких холмов выдавалась еще дальше в море, образуя восточную сторону гавани, с еще несколькими батареями, оборудованными на холмах и фортом почти на уровне моря, прикрывающим вход.

Старый испанский рыбак в изношенной одежде, беззубый, загорелый и высохший, как грецкий орех, сидел на земле спиной к городской стене, штопая сеть, и кивнул дружелюбно Рэймиджу, который понял, что старик может быть столь же полезным, как план гавани. Рэймидж кивнул ответно, затем стал разглядывать испанский флот на якоре: очень много мачт, так что гавань похожа на лес голых деревьев, очень много корпусов, закрывающих один другого.

Он аккуратно пересчитал их… Двадцать семь линейных кораблей и двенадцать фрегатов. Но за несколько часов до того, как они достигли Картахены, было тридцать два линейных корабля и шестнадцать фрегатов. Джексон был прав в конце концов: без вести пропавшие пять линейных кораблей и четыре фрегата, видимо, были французскими. Судя по тому, что они зашли так далеко на запад, но не остались здесь, они, должно быть, продолжили движение через Гибралтарский пролив в Атлантику. Были они перехвачены? Вряд ли — слишком мало тут британских судов. И что более важно: не нашли ли они какой-либо из британских конвоев с Корсики или Эльбы?

Сколько времени испанский флот планирует остаться в порту? И каков этот флот? Рэймидж знал, что, безотносительно репутации испанцев как военных моряков, они строят прекрасные военные корабли. Ходят слухи, что многие из них сконструированы изменником-ирландцем по имени Маллинз, но независимо от того, правда это или нет, стоявший в гавани флот отличался превосходными мореходными качествами. И самым большим кораблем флота — самым большим в мире, на самом деле, был четырехпалубный «Тринидад Сантиссима» — флагман, заметный издали как из-за его красного корпуса с белыми полосами, так и из-за выдающегося размера. Он нес 130 орудий — некоторые говорили, что 136 — по сравнению со 112-ю орудиями каждого из шести трехпалубников, стоящих на якоре около него.

Рэймидж знал, что до конца своих дней сохранит в памяти вид этих кораблей, и даже теперь он испытывал дрожь страха, когда думал, что они могут натворить. Что Англия может противопоставить им? Ее флот рассеян по всему свету — блокада французского флота в Бресте, защита Тахо против нападения испанцев на португальцев, охрана в Индийском океане и у мыса Доброй Надежды судов достопочтенной Ост-Индской компании, патрулирование Вест-Индии от Наветренных и Подветренных островов до Ямайки и охрана десятков конвоев… А здесь в одной гавани стоят на якоре один 130-пушечник, шесть 122-пушечников, и еще два корабля имеют по 80 пушек и восемнадцать — по 74.

На нескольких линейных кораблях и некоторых фрегатах можно было видеть результаты недавнего похода: многие спустили реи на палубу, а некоторые за борт — ясно, что они настолько сильно повреждены, что их нужно буксировать к верфи для ремонта.

Он внезапно понял: ни «Кэтлин», ни ее захватчика не было в гавани.

Он повернулся, чтобы приветствовать старого рыбака, который отложил сеть и длинную деревянную иглу и, очевидно, заметив его акцент, спросил:

— Вы француз?

— Нет, американец. Я вчера пришел с флотом. У вас прекрасная гавань здесь.

— Действительно! — воскликнул старик. — Можно войти почти с любым ветром. Только не спускайте глаз с Санта-Анны, вот и все!

— Санта-Анна? — спросил Рэймидж.

— Там, — старик сказал, указывая на восточный горный хребет, выступающий в сторону моря с левой стороны от них. — Вы видите пушки на том конце — это батарея Сан-Леандро, затем дальше другая, батарея Санта-Флорентины. Потом форт внизу на маленьком мысу — видите его? Это — форт Санта-Анна на мысу Санта-Анна. Рядом с мысом — утес Санта-Анна — очень опасный. Вы не можете видеть его теперь, потому что флагман загораживает. За ним мыс Тринка Ботиджас с другой батареей на нем. Эти пушки! Плохо для рыбной ловли, вы понимаете? Шум отгоняет рыбу. Они клянутся, что это не так, но почему не ловится никакая рыба после того, как они проводят свои учения? Скажите мне, что это, если не шум?

— Это — шум, согласен, — сказал Рэймидж торопливо. — Но часто они тренируются?

— Нет, — сказал рыбак, — к счастью, нет. Вы когда-либо слышали о правительстве, тратящем деньги? Нет! Собирать — это да. Налоги, налоги, налоги. Но потратить их на порох и ядра? Нет! И это — плохой порох, к тому же. Ведь когда последняя батарея Санта-Флорентины стреляла, знаете, что произошло? Это было смехотворно. Все десять орудий должны были палить разом, но увы! Только одна пушка выстрелила. Когда они выбили ядро и порох из других девяти, они нашли, что это был плохой порох. Влажный и низкого качества. Хорошая вещь, иначе мы рыбаки голодали бы.

— Плохой порох означает хороший лов рыбы, это бесспорно, — согласился Рэймидж. — А как насчет этих? — он указал на холмы справа. — Есть какие-нибудь скалы, чтобы беспокоиться из-за них?

— Нет ни одной. Но эти самые близкие холмы, — он указал направо, на два небольших холма, похожих на сахарные головы, и один более высокий за ними (Рэймидж прикинул, что его высота больше шестисот футов), с замком на вершине, — они гасят ветер с северо-запада. Я видел много трехпалубных кораблей, заштилевавших там и дрейфовавших почти до Санта-Анны, прежде чем они смогли повернуть. А еще они построили тот большой замок на вершине: это делает ветер еще более сумасшедшим. Кастильо де Галерас, они называют его, но я мог бы придумать имечко получше. И та батарея ниже, почти на пляже. Вы знаете, как они называют ее? Батарея Апостолов. Это — богохульство, не иначе: никакой апостол не навредил бы рыбаку — вспомните Св. Петра. Но эти омерзительные пушки…

И еще видите большой холм снаружи, при входе? Это — Пунта де Навидад, и можете догадаться — другая батарея. Богохульные свиньи, — ворчал он. — Я говорил священнику много раз, что это кощунство — называть батареи в честь святых и святых реликвий, когда все пушки только и делают, что отгоняют рыбу и оставляют честных людей, вроде меня, голодать после целого дня возни с сетями.

Рэймидж кивнул сочувственно, потом посмотрел на несколько небольших суденышек каботажного плавания, стоявших у причала под разгрузкой. Ближе всех стояла шебека «Ла Провиденсиа» — прекрасный образчик одного из самых красивых судов в мире и, для своего класса, одного из самых быстрых.

У нее был узкий гладкий корпус венецианской галеры, но с большим числом бимсов, и ее вытянутая изящная корма и тонкий бушприт особо выделялись на фоне неуклюжих, с округлыми скулами, корпусов военных кораблей. Ее корма спускалась к гакаборту изящной кривой, постепенно сужаясь, так что высилась над водой всего на несколько футов. Но для глаза, непривычного к обычаям Средиземноморья, наиболее поразительной особенностью было ее парусное вооружение: у нее было три мачты и латинские паруса. Хотя грот-мачта была вертикальной, фок-мачта склонялась вперед, а бизань — к кормовой части. У каждой мачты был длинный, тонкий рей, расположенный вдоль судна и подвешенный диагонально, так что передний конец находился на уровне палубы и мягко изгибался по собственным весом. Треугольные паруса были свернуты, и все, что Рэймидж мог видеть, подтверждало репутацию этого самого простого и самого эффективного парусного вооружения.

«Ла Провиденсиа» была единственным судном у причала, с которого ничего не выгружали. У нее были пушечные порты по обеим бортам, и позади каждого из них — намного меньший порт для весла, так, чтобы в штиль команда могла грести. «Ла Провиденсиа», предположил Рэймидж, вероятно, капер: у нее новые паруса, и ее оснащение выглядит новым. И окрашена она слишком красиво для грузового судна.

Он кивнул на прощанье старику и прогулялся вдоль причала, чтобы приглядеться поближе. Да — через порты он мог видеть, что канаты, крепящие пушки, все новые. Очевидно, владельцы решили, что, раз теперь Испания вступила в войну, можно заработать больше денег каперством (так как британские торговые суда из Леванта должны были проходить в нескольких милях к югу от Картахены, чтобы попасть в Кишку — так Гибралтарский пролив был известен поколениям моряков), чем перевозкой грузов. И они правы.

На палубе был только один человек, и Рэймидж, усевшись на соседний кнехт, тер бровь, словно он вспотел и решил передохнуть, поскольку никуда не спешит. Медленно и тщательно он изучал шебеку, запоминая расположение каждого шкота, фала и браса. Он достаточно часто видел, как шебеки лавируют в гавани, чтобы представлять, как управлять большими латинскими парусами, и как только он возвратится в гостиницу, он сделает несколько эскизов и пошлет матросов на причал изучать судно.

В то время, как Рэймидж осматривал гавань и шебеку «Ла Провиденсиа», Джексон нашел офис американского консула и договорился об аудиенции для четырех обладателей Протекций на четыре часа того же дня. Бой часов собора только заполнил собой весь порт, когда Джексон привел их в консульство, построенное сразу за главными воротами на Королевской площади.

Рэймидж был благодарен за то, что консул, в отличие от испанских и итальянских чиновников, не считал необходимым заставить их ждать полчаса, чтобы продемонстрировать свою значимость. Вместо этого, когда они вошли в приемную, чей-то спокойный голос пригласил их в кабинет. Рэймидж прилагал сознательное усилие, чтобы казаться столь же взволнованным, как Стаффорд и Фуллер, надеясь предоставить объяснения Джексону.

Консул был высоким, седым человеком с мерцающими голубыми глазами, и когда четверо моряков вошли в кабинет, он убирал со столика разложенные там игральные карты.

— Добрый день, — сказал он бодро. — Вы прервали мой пасьянс, но, к счастью, я как раз достиг точки, когда мог победить только обманом. Итак, что я могу сделать для вас?

— Мы моряки, — сказал Джексон. — Мы…

— Мы думали, — сказал Рэймидж так же нервно, — что…

Консул перетасовал карты и начал раскладывать новый пасьянс. Рэймидж, предполагая, что он делает это, чтобы они не так волновались, продолжил колеблющимся и неуверенным голосом:

— Испанцы спасли нас с британского военного корабля, сэр. Давным-давно нас всех насильно завербовали. Испанцы… Ну, мы показали им наши Протекции, сэр, и они… Ну, как только мы добрались сюда, они освободили нас.

Консул поднял листок бумаги:

— Николас Гилрой, Томас Джексон, Билл Стаффорд и Генри Фуллер?

— Так точно, сэр!

— Да, адмирал написал мне о вас. Он даже заплатил вам задолженное жалованье, я полагаю.

— Да, сэр — более или менее.

— Несколько меньше, чем было на бумаге? — спросил консул проницательно.

— Приблизительно на одну треть, сэр.

— Вам повезло. В этой стране у всех липкие руки.

Любопытное выражение, подумал Рэймидж. Консулу не нравятся испанцы? Если так — а это вполне возможно, если он долго живет в Картахене, — то он может быть весьма полезен.

— Таким образом, мы здесь, сэр. Они пробовали заставить нас служить в испанском флоте, но мы настаивали на наших правах.

— Да, конечно, — сказал консул сухо. — Могу я взглянуть на ваши Протекции?

Четверо стали копаться в карманах. Джексон первым нашел документ, развернул его и, разгладив складки, положил перед консулом, который зачитал половину вслух, половину про себя:

— Томас Джексон… Чарлстон, Южная Каролина… рост приблизительно пять футов десять дюймов…

Он посмотрел бумагу на свет, чтобы проверить водяные знаки, затем свернул, отдал Джексону и взял другие три, зачитывая некоторые детали вслух:

— Вы — Стаффорд?

Когда Стаффорд ответил, брови консула поднялись:

— Вы родились в Америке?

— Нет, сэр. Увезен туда ребенком.

— В самом деле? А вы должно быть Фуллер? — спросил он, оборачиваясь к жителю Суффолка, который кивнул. — Без сомнения, вы также попали в Америку ребенком?

— Да, сэр! — ответил Фуллер нетерпеливо. — Маленький как колюшка.

Рэймидж чуть не рассмеялся и над акцентом, и над неизбежным намеком на рыбу.

— А вы, значит, Гилрой.

Несколько секунд Рэймидж смотрел на консула, не понимая, потом ответил поспешно, стараясь, чтобы его голос звучал безразлично, насколько это возможно:

— Да, сэр: Николас Гилрой.

Консул вернул им Протекции и спросил:

— Что вы хотите, чтобы я сделал для вас?

— Если бы вы могли помочь нам получить места на судне, идущем в Америку…

— Не слишком трудно, но вам, может быть, придется долго ждать.

— О, — сказал Джексон печально. — Я не видел дом целых три года.

— Хватит у вас денег, чтобы было на что жить, пока вы ждете?

— Зависит от того, сколько времени ждать, сэр.

— Конечно, конечно. Но так или иначе, в настоящее время у вас достаточно испанских денег. Между прочим, Стаффорд, сколько вы заплатили за эту Протекцию?

— Два фунта! — воскликнул Стаффорд и опустил глаза, понимая, что попал в ловушку.

— Не смущайтесь, — сказал консул, улыбаясь. — Пять фунтов были обычной ценой, когда я приплыл из Нью-Йорка два года назад. Я полагаю, Гилрой и Фуллер заплатили больше.

Рэймидж понимал, что все они, за исключением Джексона, единственного подлинного американца, были теперь во власти консула. Он также понимал, что этому человеку по крайней мере пятьдесят лет, а американская Независимость была объявлена немногим больше двадцати пяти лет назад, и акцент казался знакомым… Он может многое для них сделать. Ясно, что теперь не время притворяться.

— Я не знаю, что заплатил Фуллер, сэр, но моя стоила много больше. Это не означает, что вы нас…

— Нет, не волнуйтесь. Вы не единственные англичане с американскими Протекциями. И я родился англичанином, только я позаботился о том, чтобы стать американским гражданином законным путем.

Рэймидж не мог сопротивляться импульсу:

— Корнуолл, сэр?

— Да, корнуоллский акцент, — сказал консул почти мечтательно. — Корнуолл… самое прекрасное графство их всех. Хотел бы снова прогуляться по Бодминским торфянникам… и вместо этого я сижу здесь, раскладываю пасьянсы в чужой земле.

Консул говорил сам с собой, пробуждая старые воспоминания и пытаясь вообразить родные места:

— Да… Вот бы сбежать от этой жары и вони и идти через Бодмин, когда солнце восходит и разгоняет туман. Услышать колокола церкви Св. Тита, звонящие снова…

Название деревни поразило Рэймиджа, и он резко дернулся, прогнав мечтательность консула и вызвав вопрос в его глазах. Св. Тит, а следующая деревня — Св. Кью, где живут его отец и мать: Св. Тит, каждый квадратный дюйм которого принадлежал Рэймиджам со дней Генриха VIII, а отец был также покровителем той самой церкви, которую вспомнил консул, и, вероятно, заплатил за все колокола, звон которых консул мечтал услышать снова. Почему консул уехал из Англии? Был должником — возможно, даже его отцу? Какова будет его реакция, если он узнает, что сын и наследник лорда поместий Св. Кью и Св. Тита стоит перед ним в полной от него зависимости?

Поскольку первым движением Рэймиджа было признаться во всем сразу, он сознательно ничего не сказал: это может подождать до завтра, утро вечера мудренее.

— Хорошо, — сказал консул, — я сделаю все, что смогу, чтобы найти вам судно. Не тратьте все свои деньги на вино и женщин, потому что у меня нет никаких фондов, чтобы помочь вам, и здесь не хватает работы для испанцев, не говоря уж об американцах, которые не знают языка. В какой гостинице вы остановились?

Джексон сказал ему, все четверо поклонились и покинули кабинет, искренне поблагодарив консула.

Уже в гостинице Джексон, дождавшись, пока они не останутся одни, спросил Рэймидж:

— Что-то не так, сэр? Вы стали белым как полотно, когда консул упомянул эту деревню — Св. Тит, не так ли?

— Она принадлежит моей семье, — сказал Рэймидж сухо. — Мой дом находится в следующей деревне. Очевидно, он уехал оттуда прежде, чем я родился. Но почему он уехал? Большинство людей уезжает второпях в Америку, потому что они имеют долги или совершили какое-то преступление. Долги обычно означают арендную плату. Арендная плата может вполне означать моего отца. Но…

Нет, арендная плата не означала его отца: низкая арендная плата в поместьях Рэймиджей вызывали недовольство соседей землевладельцев. Но Рэймиджи были богаты, и старый адмирал не видел смысла брать со своих арендаторов больше, чем требовалось для содержания их домов. Он всегда придерживался мысли, что не бывает плохих команд, а бывают плохие капитаны; и как землевладелец он жил по тому же принципу: нет плохих арендаторов, есть только плохие владельцы.

Джексон понял, что Рэймидж не собирается заканчивать предложение и сказал:

— У него, похоже, остались счастливые воспоминания о тех местах, сэр: церковные колокола, прогулки и утренний туман. Не чувствуется горечи. Если бы я уехал из-за какого-то хозяина или потому, что совершил преступление, я думаю, что вспоминал бы родину с горечью, а не так сентиментально.

Рэймидж понимал, что Джексон прав. Но так как американский консул в Картахене — воплощение нейтралитета, захочет ли он сделать что-то большее, чем оказать определенную законом помощь четырем мужчинам, утверждающим, что они являются гражданами Соединенных Штатов и желают возвратиться домой? Понятно, что они могут быть вполне уверенны, что он не сделает ничего, чтобы навредить им. И должен ли он признаться, что он сын графа — то есть сделать ставку в азартной игре, чтобы получить больше, рискуя не получить ничего?

Глава тринадцатая

На следующий день, пока Рэймидж прогуливался вдоль холмов, ограничивающих гавань, и рассматривал батареи, защищающие ее, его шесть моряков болтали, сидя возле причала, и незаметно для испанцев изучали шебеку «Ла Провиденсиа», покуда не обрели уверенность, что могут взойти на нее — или любую другую шебеку — в темноте и установить все паруса без малейшей задержки.

— Это не морской рангоут, — пришел к заключению Стаффорд. — Такое могли придумать чертовы мавры, но скажите мне: что будет с этими кривыми реями при внезапном шквале? Я скажу вам: они сломаются, как ротанговая трость главного старшины.

— Но у каждого есть шкот, привязанный к нижнему концу и другой у верхнего, — мягко возразил Джексон.

— Ага, — хихикнул Стаффорд, — они будут полезны, если ты захочешь вытащить их из воды, когда вся эта хрень опрокинется на бок.

— Но это очень быстрые суда, — прервал его Росси. — Самые быстрые. Именно поэтому мавританские пираты используют их.

— И именно поэтому мистер Рэймидж интересуется ими, Рося, — сказал Джексон. — Когда мы уйдем отсюда в Гибралтар, мы будем спешить.

— Если бы здесь не было испанского трехпалубника, который погонится за нами… — уныло добавил Фуллер.

Стаффорд засмеялся:

— Если они догонят нас, ты можешь взять шлюпку, отправиться к испанскому адмиралу с большой корзиной рыбы и сказать, что на самом деле мы просто хотели позабавиться с удочкой.

Фуллер проворчал что-то презрительно: он не мог всерьез тратить слова на человека, который так говорит о лове рыбы.

— Она достаточно быстра, — сказал датчанин. — И не слишком большая, чтобы управляться с ней.

— В этом суть, Свенсен, — сказал Джексон. — Вчетвером справимся, если понадобится.

— Когда мы поднимем паруса Джако? Сегодня вечером?

— Нет — по крайней мере, я так не думаю.

— Почему нет? Никакого смысла болтаться тут. Две недели в гостинице будут стоить нам жалованья за два года.

— О чем ты волнуешься? Ты сидишь тут, болтаешь, ты не стоишь на вахте, ты ляжешь спать сегодня вечером на кровати, уверенный, что тебя не разбудят, чтобы брать рифы, и не надо драить палубу завтра утром. И мистер Рэймидж оплатит тебе все это время.

— Мистер Рэймидж? О, ты имеешь в виду, что он здесь представляет Его Королевское Величество Короля Георга?

— Нет — мистер Рэймидж платит из своего собственного кармана.

— Но…

— Ты спрашивал его о жалованье, которое приостановят выплачивать, — продолжил Джексон. — Ты сказал, что слышал, что выплата приостанавливается с того дня, как мы попали в плен. Ну, он молчал какое-то время, пока не ответил. Я видел, что он слышал то же самое, но не знал наверняка. Но он тут же сказал: «Вы получите все до пенни: я прослежу за этим». Но я-то знаю, что выплата действительно приостанавливается. Так что фактически ты получил гарантию от мистера Рэймиджа, что он заплатит тебе.

— Бог ты мой! — воскликнул Стаффорд. — Почему ты не сказал ему?

— Никакого смысла, — сказал Джексон нетерпеливо. — Он все равно заплатит из собственного кармана.

— Откуда ты знаешь?

Прежде чем Джексон смог ответить, Фуллер сказал категорически:

— Потому что он — мистер Рэймидж, вот почему.

— Правильно, — сказал Росси. — Если он говорит, что заплатит, он заплатит.

Джексон внезапно спросил Стаффорда:

— Почему ты остался с ним? Ты не собирался, когда испанцы разбирались с иностранцами, не так ли? Ты считал что это твой шанс сказать до свидания Его Королевскому Величеству Королю Георгу, не так ли?

— Не «Королевскому Величеству», — поправил Фуллер. — Просто «Его Величеству».

— Ага, — Стаффорд проигнорировал Фуллер и признал: — Ага, поначалу я собирался оставить Его Королевское Величество Короля Георга.

— Но почему…

— Ну, позже это не казалось правильным, чтобы оставить мистера Рэймиджа, — сказал Стаффорд почти вызывающе. — А что насчет всех вас? Вы тоже собирались уйти — не ты, Джако, — добавил он поспешно, — но все остальные.

— Не я! — сказал резко Росси. — После того, как он спас маркизу, которая ему была никто, и после того, как он оказался такой хороший капитан, — нет! Сначала я не знал, почему испанцы выбрали меня, но когда увидел, что мистер Рэймидж идет с нами, я не испугался.

— И это про меня тоже, ты, несчастный маленький взломщик! — зарычал Фуллер на Стаффорд.

— Я не был взломщиком, понимаешь ты, наживка для рыбы.

— Успокойтесь вы, — сказал Джексон, приглаживая свои песочные волосы. — Единственное, что имеет значение, что мы все еще с ним. И все, что имеет значение для него, — это то, что эти корабли, — он кивнул в сторону испанского флота на якоре, — могут очень сильно навредить, когда они отплывут, если старина Джарви не узнает, что они в море.

Йенсен поглядел на Джексона:

— Ты подразумеваешь, что мы будем…

— Я ничего не имею в виду, Свенсен; я только говорю вам, что важно для мистера Рэймиджа.

Длинный, многоарочный балкон на втором этаже дома американского консула был просторным и выходил на Королевскую площадь. Достаточная высота арок усиливала ощущение прохлады. Рэймидж сидел в удобном плетеном кресле, возле которого стояло небольшое олеандровое деревце в горшке, и размышлял о том, что его импровизированный вечерний визит к консулу оказался интересным, если не сказать более.

Консул был в прекрасном настроении. Он ослабил свой шелковый галстук, принес извинения за то, что сменил украшенные пряжками башмаки на расшитые мавританские чувяки, и теперь, когда четыре бокала бренди последовали за хорошим обедом, который сопровождался непрерывным потоком сентиментальных воспоминаний, он смотрел на мир весьма снисходительно. Исключение, к удивлению Рэймиджа, было сделано лишь для Франции.

— Я думаю, что вы согласитесь, мистер Гилрой, — говорил он, глядя сквозь бокал с бренди на подсвечник, — что хотя, вообще говоря, итальянцам свойственны определенная мелочность и неискренность, они восполняют это своим артистизмом и веселостью. Испанцы, судя по моему опыту, тоже скорее неискренние люди, но это искупается врожденным чувством чести и достоинства — но только личного достоинства, не общенационального, что вызывает сомнения в их способности к борьбе. Но французы…

Консул осушил свой бокал, увидел, что бокал Рэймиджа также пуст, и позвонил в небольшой серебряный колокольчик.

— Французы — увы, их нынешний образ действий пугает меня. Они стали жадными. Прошло всего семь лет со дня штурма Бастилии, и когда они казнили своего короля четыре года назад, в январе, они произносили прекрасные речи о свободе и равенстве. Тогда, уже в состоянии войны с Австрией, они объявили войну Великобритании, Голландии и Испании. Они посылали своих собственных людей на убой тысячами, и Испания с тех пор перешла на другую сторону.

Я согласен, что нас не касается то, что творится во Франции, как они там пытаются усовершенствовать систему правления. Это можно было предвидеть. Но как им поможет объявление войны всем подряд? Теперь, все еще говоря о свободе, они наводнили половину Европы. И так как это — ах, освобождение — просто заменило прежнюю тиранию французской тиранией, я думаю, что мы имеем право спросить Директорию: помог ли хоть один квадратный дюйм иностранных владений, захваченных генералом Бонапартом, дать Франции лучшее правительство, засыпать больше хлеба в закрома французов или облегчить жизнь народам иностранных государств? Судя по тому, что я слышал, Бонапарт обложил их немалыми репарациями.

Слуга вышел на балкон и налил собеседникам бренди.

— Так как я здесь нахожусь исключительно как консул нейтральной страны, я полагаю, что должен держать рот на замке; но я продолжаю задаваться вопросом: вступила ли Испания только что в войну против Англии добровольно или потому что Франция не дала ей выбора? Я уверен только в одном: французы рассматривают испанский флот как находящийся фактически под командой Директории.

Рэймидж чувствовал, что у консула были серьезные основания для того, чтобы высказать все это, и задавался вопросом, каковы они.

— Но, разумеется, сэр, король Испании слишком гордый человек, чтобы слушаться таких людей, как Баррас и Карно? Не может же он исполнять приказы Директории?

— У него нет никакого выбора, — сказал консул сухо, и пока он смотрел вдаль через Королевскую площадь, Рэймидж воспользовался возможностью и вылил большую часть своего бренди в горшок с олеандром. — Не больше выбора, чем будет у вас, когда разбойник с большой дороги ткнет ствол пистолета вам в спину и потребует кошелек или жизнь. Я подозреваю, что замена Лангары — дело рук Директории, а не короля.

— Замена Лангары? — воскликнул Рэймидж. — Я ничего не слышал об этом! Да ведь он вернулся в порт только два дня назад!

— Сам Лангара узнал только тогда, когда прибыл в Картахену. Фактически, — не удержался консул, видимо, под влиянием бренди, — я оказался в любопытном положении, узнав об этом даже раньше адмирала.

Рэймидж кивнул понимающе и сказал:

— У вас, очевидно, есть влиятельные друзья в Мадриде — и шустрый гонец!

Попадется ли консул в ловушку и выдаст ли свой источник?

— У меня есть влиятельные друзья в Мадриде, да; но я не нуждаюсь в своем собственном гонце, — сказал он загадочно, затем, сознательно меняя тему, добавил: — Вы не хотите знать имя нового адмирала и почему Лангара был заменен?

— Конечно, сэр.

— Лангара отправился в Мадрид, чтобы стать морским министром: я полагаю, чтобы вдохнуть новую жизнь во флот. Новый адмирал — дон Хосе де Кордова.

— Он уже прибыл сюда?

— Нет, и я сомневаюсь, что он будет торопиться.

— Да, но разве флот не выйдет в море в ближайшее время?

— Нет — им дали по крайней мере четыре недели на ремонт, и, судя по тому, что я слышал, им понадобится все время до последней минуты. Так или иначе, я уверен, что адмирал де Кордова не захочет приехать сюда, пока дом не будет подготовлен к его приезду!

Консул говорил иронически, и Рэймидж рассмеялся.

— Да — они должны проветрить тюфяки и подушки, отполировать серебро и заполнить винный погреб. Он собирается стать вашим соседом?

— Нет — он выбрал дом около Кастильо де Деспеннья Перрос. Но, мой дорогой молодой человек, простите меня: ваш бокал пуст!

Снова позвали слугу, и снова бокалы были наполнены.

— Ваше здоровье, мистер Гилрой!

Рэймидж поднял бокал. Риск обратиться к консулу и намекнуть, что он не простой матрос, до сих пор казался вполне оправданным. Но ему было любопытно знать, правильно ли он поступил, не рискнув открыть консулу свое настоящее имя. Если старина будет знать, то поделится ли он с Рэймиджем дополнительными сведениями об испанском флоте или откажет Рэймиджу от дома?

— Вы вчера заговорили о Корнуолле, сэр. Вы родились там?

Консул поставил свой бокал и поудобнее устроился в кресле.

— Да — и я провел там первые двадцать лет моей жизни. Или большую часть этих двадцати лет. Я из семьи бристольских купцов и судовладельцев, торговавших с Америкой. Мой отец ездил в Бристоль раз в неделю, а так мы жили — неплохо, можно сказать, с некоторым комфортом — в Св. Тите, в то время как его партнер, мой дядя, жил в Нью-Йорке и вел дела там. А затем началась война… Скоро мы потеряли все, кроме одного из наших судов, и весь наш американский рынок, так что мы не могли заняться коммерцией в другом месте. Естественно, мы быстро обеднели. К счастью, мой дядя предвидел большую часть того, что произойдет — я боюсь, что мой отец был склонен игнорировать его советы, — и затеял другие коммерческие предприятия в Америке, которые не были так ужасно затронуты войной и расцвели при Независимости. У него не было детей, а у меня не было никакого наследства, поэтому я присоединился к своему дяде в Нью-Йорке.

— Таким образом, вы стали американским гражданином почти случайно?

— Да — но когда я вижу молодого англичанина, вроде вас, с вашей жизнью, полной приключений, я думаю, что завидую вам. Главным образом, конечно, я завидую вашей молодости! — добавил он с улыбкой. — Да, если бы мне было теперь двадцать лет, я думаю, что захотел бы быть англичанином снова.

Рэймидж понял, что ничего не выиграет, назвав настоящее имя: консул поможет всем, чем может, и без этого.

Как будто читая его мысли, консул сказал спокойно:

— У вас все еще есть ваш долг, который вы намереваетесь исполнять, я полагаю, хотя… Ведь вы совсем один?

Рэймидж покачал головой:

— К счастью, нет.

— Но с тремя людьми…

— С шестерыми — у меня есть датчанин, генуэзец и даже уроженец Вест-Индии.

Консул смеялся.

— Весь мир в миниатюре — в борьбе против Директории! Эти люди надежны? Они не подведут в чрезвычайной ситуации? В конце концов, ни один из них не должен быть более лоялен к вам, чем к испанским властям, хотя вы лично в достаточной безопасности, пока у вас есть эта… как ее — ну да, Протекция. Без нее вас можно расстрелять как английского шпиона — вы понимаете это?

— Да, но я думаю, что они мне преданны. Надеюсь, что так. Один из них настоящий американец — Джексон, конечно.

— Я надеюсь, вы простите мне вопрос, — сказал консул, разглядывая свой бокал. — Вы были действительно захвачены? Я имею в виду, это была превратность войны? Ваша Протекция…

— Или англичане сознательно послали шпиона в Картахену? — сказал Рэймидж с усмешкой. — Нет, боюсь, что это была самая настоящая превратность войны: мы оказались в окружении целого испанского флота. И у меня есть Протекция только потому, что один из моряков разумно приобрел запасную — не заполненную заранее.

— Мудрое решение. Все ваши Протекции, кстати, — подлинные, хотя я заметил, что ваши данные вписаны другими чернилами. Я спросил того человека, сколько он заплатил за свою, просто, чтобы видеть его реакцию. Было сразу ясно, что только один человек настоящий американец.

Снова Рэймидж рассмеялся, и когда консул присоединился к нему, глядя в потолок, Рэймидж опорожнил бокал в цветочный горшок. При такой скорости он скоро увидит, что олеандр растет — или засыхает.

К тому времени, когда Рэймидж ушел, чтобы вернуться в гостиницу до комендантского часа, консул был абсолютно пьян и настойчиво требовал, чтобы Рэймидж вскорости нанес ему новый визит. Все матросы, казалось, спали, но когда Рэймидж улегся в постель, он услышал, как Джексон прошептал:

— Все в порядке, сэр?

— Да — он был весьма любезен.

Небольшого количества бренди, которое выпил Рэймидж, было недостаточно, чтобы сделать матрац мягче. Он попытался рассортировать сведения, полученные в ходе хаотичной беседы с консулом. Адмирал де Кордова командует флотом и для него готовят дом. Типично по-испански: слишком любит комфорт, чтобы жить на борту флагмана, даже при том, что это самый большой военный корабль в мире. С четырьмя неделями на ремонт флот будет готов к отплытию, учитывая возможные задержки, к середине января. Адмирала не заботит ремонт, так что он может прибыть в начале января.

Источник информации консула — не его друзья при дворе, и он дал любопытный ответ, когда Рэймидж упомянул «шустрого гонца». Что сказал старик? «У меня есть хорошие друзья в Мадриде, да; но я не нуждаюсь в собственном гонце». Он сделал небольшое и, вероятно, невольное ударение на слове «собственном» — как если бы он полагался на чьего-то гонца. И он не рассчитывал на шпиона из свиты адмирала Лангары, так как знал о замене раньше самого Лангары.

Рэймидж чувствовал, что консул сказал ему больше, чем намеревался, и больше, чем Рэймидж сразу понял, и надо немного поразмышлять, что это было. Не гонец консула, но кого-то другого, и не шпион в штате Лангары: это можно считать бесспорным. Ну и как информация прибыла в Картахену? Начни сначала. Вероятно, король принял решение. Он сказал морскому министру, что Кордова должен сменить Лангару. Естественно, министр написал Лангаре — и Кордове, если тот не был в Мадриде. То письмо послали бы с гонцом сюда, в Картахену и передали Лангаре или сохранили бы, пока он не прибудет сюда с флотом. Конечно! Послали с гонцом… «Я не нуждаюсь в собственном гонце!»

Однако гонец морского министерства не мог быть на жалованье у консула, потому что гонцы сменяются: существует, очевидно, регулярное сообщение между Мадридом и главными портами — Кадисом, Картахеной и Барселоной, так же как между Лондоном и Чатемом, Портсмутом и Плимутом. От Мадрида сюда все двести пятьдесят миль — главным образом через провинцию Мурсия, весьма гористую, с высоким хребтом, идущим вдоль побережья. Состояние испанских дорог печально известно — значит, гонец едет верхом, а не в карете и, вероятно, остается по крайней мере два раза ночевать в одних и тех же гостиницах. У консула вполне может быть кто-то в одной из этих гостиниц, кто вытаскивает письма из сумки гонца, вскрывает, читает и вновь запечатывает…

Покуда моряки сидели на лавках вокруг незастеленного, залитого жиром стола, завтракая черствым хлебом и сильно наперченной кровяной колбасой, Рэймидж слушал веселую болтовню Стаффорда. Парень учился на слесаря в Бридвелл-Лейн и, случайно захваченный бригадой вербовщиков, оказался в море, а теперь сидел в испанской гостинице, снабженный американской Протекцией, как у себя дома, как будто гостиница была рядом с мастерской его отца. А если бы он подписал с отцом контракт или просто остался дома в тот день — или, вероятнее, ночь, — когда бригада замела его, он, возможно, благополучно умер бы от старости, не зайдя дальше, чем Воксхолл Гарденс в пяти милях от места своего рождения…

Ну, подумал Рэймидж, с трудом откусив кусок черствого хлеба, по крайней мере у адмирала дона Хосе де Кордова, когда он прибудет, хлеб будет получше, и, вероятно, будет много суматохи около Кастильо де Деспеннья Перрос, пока обставляется его дом.

Видя, что Джексон закончил завтрак, он решил взять американца с собой, чтобы вместе осмотреть дом дона Хосе. Он спросил матросов, разобрались ли они с такелажем шебеки, и, удовлетворенный ответом, что они изучили судно хорошо, сказал им, что они могут провести день, гуляя по городу.

Дом дона Хосе производил впечатление: как раз то, что приличествует адмиралу, командующему таким большим флотом. Белый, с плоской крышей, окруженный по всему периметру крытой галереей, образованной изящными арками, отчего напоминал монастырь, и расположенный на нескольких акрах ухоженного газона, большая часть которого была засажена деревьями и цветущими кустами. Даже сарай садовника был сделан из камня, но, отметил Рэймидж, к счастью, в отличие от других больших испанских зданий, это было окружено низкой оградой, а не высокой стеной.

Судя по тому, что они с Джексоном смогли увидеть, как бы случайно прогуливаясь возле дома, приготовления к прибытию дона Хосе едва начались. Большинство окон закрывали зеленые ставни, и за исключением садовника, выдирающего мотыгой сорняки вокруг двойного ряда кустов, окаймляющих главную аллею, в поле зрения не было никого больше.

В течение четырех дней Рэймидж и Джексон прогуливались мимо дома, и кроме садовника, медленно двигающегося от одного куста к другому, немногое указывало, что должны появиться новые жильцы. Но на пятый день, унылый и пасмурный, с пронизывающим ветром, словно снега высоко в горах хотели напомнить им о себе, большие железные ворота оказались распахнуты, двойные парадные двери отворены, все ставни открыты, и за окнами видны признаки какого-то движения в доме.

Садовник все еще мотыжил сорняки и добрался уже до кустов у самых ворот. Когда двое моряков проходили мимо, он поднял взгляд и с трудом распрямился. Пожатие плеч и быстрый взгляд на небо указывал, что он не одобряет изменение погоды, и Рэймидж сказал:

— Похоже, вы закончили прополку как раз вовремя!

Старик неспешно прислонил мотыгу к кусту и подошел к ним. Рэймидж предположил, что ему скорее под восемьдесят, чем около семидесяти: его глаза были такими светло-карими, словно выцвели с годами, и хотя лицо было в морщинах, на нем лежала печать умиротворения, как будто целую жизнь сажая растения, лелея их, пожиная их урожай в виде плодов или цветов, выкорчевывая, обрезая, и прививая их снова и снова, он усвоил некую философию, редко доступную другим людям.

— Да, оба ряда закончил, и теперь я должен обрезать их, придать им форму — уже прекратилось движение соков, — объяснил он. — Нельзя обрезать кусты, пока движутся соки.

— В самом деле?

— Да, никогда во время движения соков. Зимой они спят, и когда они спят, они не теряют своих соков.

— Хозяину дома нравится ваш прекрасный сад?

— Дону Рикардо? Да, и он и его жена любят сад, но они редко приезжают: они проводят большинство своих дней в Мадриде или там, где Двор.

— Но сейчас они приехали сюда?

— О нет — дон Рикардо сдал свой дом кому-то: адмиралу, сказали мне. Я не думаю, что адмирал будет очень беспокоиться о саде — он привык к морю. Но, возможно, — сказал он с надеждой, почти мечтательно, — возможно, он найдет, что сад — приятное разнообразие после того, как долго смотришь на волны…

Рэймидж едва удержался от желания сказать, что испанские адмиралы, похоже, проводят больше времени в Мадриде, чем в море, и спросил:

— Все, похоже, суетятся в доме: адмирал скоро приедет?

— Через несколько дней. Хулио — мажордом — только что узнал, что адмирал посылает сюда часть своей мебели и серебра из Мадрида, и рассердился: он расценивает это как критику дона Рикардо. Но человеку нравится иметь его собственные вещи вокруг себя — я сказал это Хулио, но он все равно ругается.

— Это, наверное, непросто — везти мебель из Мадрида в это время года. В конце концов, дожди, снег в горах — все может быть испорчено.

— Да, именно так и сказал Хулио. Так или иначе, фургоны уже в Мурсии, так что они прибудут завтра, и мы увидим. Ну, а теперь я должен продолжить — не знаю, откуда лезут все эти сорняки!

Рэймидж попрощался со стариком, и на обратном пути пересказал все Джексону, который прокомментировал:

— Должно быть, хорошо быть богатым. Интересно, что он посылает сюда — больше, чем свое любимое кресло, сэр, это наверняка.

Да… посылку собственному серебра Рэймидж мог понять, но мебель! Внезапно перед глазами у него возникла картина: адмирал сидит за своим столом, читает официальные — и секретные! — письма и отвечает на них. Он будет проводить большую часть дня за столом, секретари и писари будут делать десятки копий каждого приказа капитанам всех его кораблей. И дон Хосе де Кордова предположил — и, вероятно, вполне правильно, — что у его друга дона Рикардо вряд ли найдется достаточно большой стол: стол с ящиками, которые можно запереть…

Два больших фургона с широкими колесами, которые везли мебель дона Хосе, грохотали и скрипели на последних милях изрытой колеями и пыльной дороги в Картахену. Рэймидж и Стаффорд сидели рядом с возницей на первом, а Джексон — на втором. Не дожидаясь подсказки Рэймиджа, Стаффорд поднял оловянную кружку, заполненную до половины бренди, и вручил ее испанскому кучеру, поощряюще подмигнув.

Испанец уже был настолько пьян, что задумался на несколько секунд, прежде чем взять ее; Рэймидж понял, что бедняге трудно различить, какая из трех или четыре кружек, которые он видит, настоящая. Наконец в отчаянном выпаде он ухватил кружку, с довольным урчанием запрокинул голову и вылил содержимое в глотку. Его голова продолжала отклоняться назад, пока не соприкоснулась с днищем фургона; тогда с довольной отрыжкой он заснул, все еще держа кружку.

— Хотел бы, чтобы мы могли накачать свои трюмы так же легко, как он, — сказал Стаффорд, слегка напуганный способностями возницы.

Рэймидж оглянулся на второй фургон, и Джексон отсалютовал дважды — сигнал, что его возница также слишком пьян, чтобы знать, каким галсом он идет. Рэймидж подтолкнул кокни.

— Давай, Стаффорд. Не торопись: не забывай, что если я хлопну по брезенту, оставайся внутри, пока я не скажу.

— Так точно, сэр.

С этими словами, Стаффорд спокойно спрыгнул с фургона, подождал, пока его корма минует его, и взобрался на борт снова, укрывшись под брезентовой крышей. Рэймидж внимательно смотрел то вперед, то назад, но дорога была пуста. Через две или три минуты Стаффорд появился снова, шагая рядом с фургоном.

— Не в этом, сэр. Я попробую у Джако.

Рэймидж кивнул. До сих пор все было слишком просто: на рассвете они вышли из гостиницы и всего через пять миль встретили эти два фургона, добирающиеся к ним из Мурсии. Возницы были не прочь подвезти их и тем более не прочь приложиться к бренди — а приложившись, не могли отказаться от добавки. Теперь Стаффорд с несколькими кусками мыла в кармане искал стол и, молился Рэймидж, возможно, найдет ключи в ящиках. Единственное, что может пойти не так, как надо, так это то, что адмирал решит обойтись одним из столов дона Рикардо…

Стаффорд, забравшийся на козлы рядом с ним, увидел, что испанец пробудился и пытается сосредоточить взгляд на бутылке. Крепко ухватив руку возницы с кружкой, он налил ему еще бренди. Рэймидж, почти дрожащий от нетерпения и беспокойства, поклялся, что будет ждать рассказа Стаффорда, вместо того, чтобы спросить его сразу.

Кокни смотрел с восхищением, покуда испанец заглатывал выпивку, потом взял кружку и посмотрел вопросительно на Рэймиджа, который кивнул, не уверенный в том, просит ли Стаффорд разрешения выпить самому или предлагает бренди ему. Стаффорд налил немного в кружку и выпил, одобрительно цыкнув зубом.

От лошади воняло, голова Рэймиджа болела от солнца, отражающегося от гладких белых скал, окружающих дорогу, и белой пыли, покрывающей землю. Небольшой ветер дул сзади, так что облако пыли, поднятое копытами лошади, висело как раз там, где они сидели.

— Боже мой, у меня вся глотка горит, сэр, — сказал Стаффорд.

Он поглядел на испанца, который все еще держал вожжи, но снова спал, и вытащил маленькую коробочку из-под рубашки. Он показал Рэймиджу два куска мыла, на каждом из которых были отпечатки одного большого и двух маленьких ключей.

— Прекрасный стол, сэр: настоящее красное дерево. Четыре человека могут свободно улечься. Большие ящики. Верхний самый большой — эти отпечатки обеих сторон ключа, — сказал он, указывая на верхние отпечатки на кусках мыла. — Другие два ящика поменьше. Я считаю, что он держит секретные письма и бумаги в верхнем ящике, потому что его передняя сторона сделана из очень толстого дерева. У остальных двух толщины едва хватает, чтобы держался замок.

Рэймиджу эти отпечатки на мыле казались более красивыми и куда более ценными, чем если бы они были отлиты из серебра, инкрустированного золотом.

— Ты уверен, что можешь сделать ключи по этим отпечаткам?

Стаффорд снисходительно хмыкнул:

— Я могу сделать прекрасные ключи, только по отпечатку у меня на спине и спустя десять минут после того, как я его сделал, сэр, — сказал он, и затем быстро отвел взгляд, поскольку Рэймидж поглядел на него удивленно.

— Я думал, что ты всегда работал днем?

— Работал ночью, только когда были трудные времена, сэр. Настолько трудные, что в доме не было сухой корочки.

— Я понимаю, — сказал Рэймидж уклончиво, зная, что если бы ему пришлось выбирать, он сделал бы то же самое. — Но ты уверен, что справишься с дверными замками?

— Если смогу на них посмотреть — да, можете не волноваться, сэр.

И в глубине души Рэймидж знал, что может не волноваться: мальчишка, который был вынужден красть, чтобы поесть, стал взрослым, которого замела бригада вербовщиков и который отлично служил на флоте, став одним из лучших марсовых, каких Рэймидж когда-либо видел (помимо того, что остался со своим капитаном, когда мог получить свободу) — да, он справится с любым препятствием, которое встретит на пути.

Но согласится ли мажордом в доме дона Рикардо принять их помощь, когда обнаружит, что возчики слишком пьяны, чтобы таскать мебель?

У Стаффорда теперь были все ключи, изготовленные за несколько дней, потому что, к счастью, мажордом был более чем рад иметь трех иностранных матросов, готовых затащить мебель в дом; на самом деле он был еще более благодарен за то, что они правили фургонами последние мили, так как к тому времени оба возчика вновь впали в пьяное оцепенение.

Рэймидж и Джексон несли по несколько стульев, когда внезапно Рэймидж заметил, что Стаффорд отсутствует, после чего оказалось, что, в первый раз войдя в дом, кокни увидел то, чего Рэймидж не заметил — ключ от черного хода, висящий на крючке на стене. Через пять минут, возвращаясь обратно, Стаффорд прихватил ключ, отнес его к фургону, чтобы сделать отпечатки, спрятал два куска мыла в коробку и вернул ключ на крючок.

После этого все было просто: Стаффорд сказал Рэймиджу, какие ему нужны инструменты, и кузнец был не прочь продать несколько полос металла. В течение двух дней, пока Стаффорд пилил в их комнате в гостинице, другие матросы караулили на случай, если хозяин гостиницы или его жена услышат скрежет напильников, а Рэймидж или Джексон прогуливались мимо дома дона Рикардо, чтобы увидеть, прибыл ли адмирал. В тот вечер, когда он закончил ключи, Стаффорд пришел к Рэймиджу и сказал:

— Я хотел бы попробовать их сегодня вечером, сэр, чтобы быть совершенно уверенным.

Рэймидж задумался на мгновение. Чтобы быть уверенным, что все слуги в доме дона Рикардо спят, Стаффорду придется выйти после комендантского часа. Проверка ключей означала риск быть пойманным и обвиненным в ограблении, полностью разрушив планы Рэймиджа. Но если ключи не подойдут, они будут бесполезны в ту ночь, когда они понадобятся — в ночь, когда не будет второго шанса.

— Очень хорошо. Однако будь осторожен. Если тебя поймают…

Рэймидж пытался придумать тактичный способ сказать это, затем решил, что Стаффорд поймет его правильно:

— Слушай, Стаффорд, — если тебя поймают, тебе придется поклясться, что мы ничего не знаем об этом.

— Все в порядке, сэр, я понимаю, но не волнуйтесь. Меня не поймают. А если поймают, я все приготовил. — Он похлопал по поясу брюк. — Тут у меня напильник и кусочек бронзы, так что я недолго останусь за решеткой! Я хотел бы пойти прямо сейчас, сэр, и спрятаться у дома до комендантского часа.

Рэймидж кивнул:

— Удачи.

Той ночью Стаффорд возвратился в гостиницу поздно и подполз к кровати Рэймиджа, чтобы прошептать:

— Прошло прекрасно, сэр. Не понадобилось даже подтачивать ни один!

— Отлично! Трудно было войти?

— Нисколько, сэр. Я прятался небольшом сарае, где садовник держит свои инструменты.

— Прекрасно! Остальное расскажешь мне утром.

Адмирал дон Хосе де Кордова прибыл несколько дней спустя в караване из пяти фургонов. Его увидел Рэймидж — была его очередь совершать вечернюю проверку дома, и он решил прогуляться по дороге в Мурсию. Лошади были покрыты пылью, возницы завязали носы и рты платками, и, судя по тому, что Рэймидж смог разглядеть, адмирал, откинувшийся на подушки в карете, выглядел утомленным и разморенным жарой.

Возвращаясь в гостиницу, Рэймидж размышлял, есть ли смысл пробраться в дом этой ночью. Адмирал, его штат и его семья — они, похоже, были в четвертой коляске, — будут утомлены, и, без сомнения, слуги тоже — к тому времени, когда все вновь прибывшие умоются, поужинают, распакуют свою одежду и уберут ее в платяные шкафы и комоды.

Так как адмирал прибыл на несколько дней раньше, чем ожидал консул, означает ли это, что он привез приказ выходить в море? Вероятно, нет, наконец решил Рэймидж: до Рождества всего четыре дня, он наверняка хочет провести их с семьей.

Нет, необходимости посетить адмирала сегодня ночью нет: если дата отплытия не назначена прежде, чем он уехал из Мадрида три или четыре дня назад, маловероятно, что флот выйдет в море раньше двух-трех недель. Внезапная активность на кораблях будет самым явным признаком того, что адмирал получил приказ отплывать.

Глава четырнадцатая

Рождество и Новый год Рэймидж и его моряки праздновали в гостинице. Желание неприветливого хозяина гостиницы выпить на дармовщину наконец перевесило его нелюбовь ко всем морякам вообще и к иностранным в особенности, и он с некоторой опаской начал отмечать с ними Рождество. В канун Нового года он, очевидно, осознал, что иностранцы кого угодно заткнут за пояс по части выпивки, и за час до полуночи был слишком пьян, чтобы понимать, что они празднуют.

К недовольству Стаффорда, он ни разу не предложил поставить им выпивку, и тогда кокни, окончательно уязвленный отказом испанца заплатить даже за полбутылки вина, намешал ему в стакан все, что подвернулось под руку, объяснив Джексону, что хочет быть уверен в том, что наутро хозяину будет так плохо, будто «барабанщик использует его башку, чтобы пробить общий сбор!»

Дважды в день Рэймидж прогуливался по причалу Muralla del Mar, чтобы посмотреть на корабли, но не наблюдал никаких признаков поспешной подготовки к выходу в море. По крайней мере две дюжины больших реев трехпалубных кораблей были опущены за борт и отбуксированы к причалу рангоутной мастерской, где они были подняты для ремонта. И притом так мало рабочих трудились над ними, что он заподозрил, что флот испытывает нужду либо в лесе, либо в деньгах, чтобы заплатить рабочим, — либо в том и другом.

Он был также озадачен конвоем из семидесяти или более того транспортов, прибывшим из Барселоны за день до Рождества. Транспорты были загружены под завязку, и по городу ходили слухи, что они доставили большое количество пороха и ядер, провизию, несколько пехотных батальонов и полк швейцарских наемников.

Ни одну бочку не выгрузили, ни одного солдата не отпустили на берег — очевидно, конвой был предназначен для другого места. Так как он двигался из Барселоны, то есть с востока, и не разгружался в Картахене, то, видимо, направлялся на запад, в один из портов Атлантики. Рискнут ли испанцы провести такой конвой через Гибралтарский пролив без сопровождения флота? Ни в коем случае! Но куда испанское правительство могло посылать войска и боеприпасы? В Вест-Индию? Возможно, в Кадис — куда легче транспортировать припасы морским путем, чем по земле — хотя и опасней. Так или иначе, появление конвоя, похоже, был важнее, чем присутствие флота.

Ежедневная прогулка по Muralla del Mar стала приятной привычкой: старик ловил по ночам рыбу, а днем чинил свои сети и всегда приветствовал Рэймиджа комментариями, что пушки не стреляли, значит, будет добрая рыбацкая ночь.

Потом, в понедельник, 30-го января, первое, что увидел Рэймидж, проходя мимо склада парусов и глядя через канатный двор, это по крайней мере удвоенное число рабочих, ремонтирующих реи, — несколько штук уже лежали в воде, готовые к буксировке назад на корабли. Взгляд на сами корабли дал понять, что адмирал получил приказ — почти на каждом роились матросы, работающие наверху над оснасткой парусов, в то время как другие красили корпуса, стоя на люльках, свешивающихся с бортов. В доке Арсенала несколько барж грузили бочки с провизией; другие, вывесив предупреждающие красные флаги, загружали порох.

Проникнуть в дом адмирала нужно этой ночью. В любой момент адмирал может решить перебраться на флагман. Это, понимал Рэймидж с тех пор, как Стаффорд изготовил ключи, — самая большая угроза его плану. Первоначально он предполагал, что адмирал будет работать дома, и только когда Стаффорд ушел, чтобы проверить новые ключи в замках, Рэймидж подумал, что, хотя адмирал и живет в доме, нет никакой причины, почему бы ему не работать днем на флагмане, возвращаясь в дом каждую ночь. К счастью, последующие наблюдения показали, что хотя адмирал пробыл на флагмане около двух часов на следующий день после того, как приехал, с тех пор он не был на борту ни разу. И, значит, его адмиралы и капитаны, тоже жили на берегу, в гостиницах и частных домах.

Однако, поскольку адмирал, очевидно, дал приказ ускорить переоснащение кораблей, он может захотеть проводить больше времени на борту — и хранить документы запертыми в каюте флагмане… Рэймидж поторопился назад в гостиницу, чтобы проверить, отправился ли адмирал на корабль. Если да, то весь план Рэймиджа пойдет прахом.

Хижина садовника была душной и вонючей: очевидно, осел провел здесь несколько недель, но зато здесь не было окна и было легко спрятать горящую свечу. Рэймидж чувствовал, что даже Джексон еле сдерживается в ожидании, пока Стаффорд постучит в дверь, сигнализируя, что он возвратился из своего набега на дом.

Когда стук раздался, оба они подскочили нервно, а затем стыдливо усмехнулись, глядя друг на друга. Джексон держал оловянную кружку над пламенем свечи и загораживал слабый свет своим телом, покуда Рэймидж быстро открывал дверь. Стаффорд проскользнул внутрь и подмигнул, когда Джексон снял кружку и хижина осветилась. Он вручил Рэймиджу маленькую связку бумаг.

— Никаких проблем, сэр. Все в верхнем ящике. Только писчая бумага, перья, бутылка с чернилами воск для печатей, свеча и песочница в других ящиках.

Рэймидж поспешно проглядел письма, стараясь складывать их в правильном порядке. Все были запечатаны красным воском и на нескольких стоял гриф Морского министерства. Первые два были обычными письмами, направленными предшественнику Кордовы Лангаре с сообщением, что в его запросе большего количества канатов отказано, поскольку их нет в наличии, и он должен будет обойтись тем порохом, который имеет, потому что, хотя министр знает, что порох «несколько несовершенный по качеству», но это лучший из того, что может быть получен. Третье письмо, адресованное Кордове и подписанное Лангарой в его новой роли морского министра, было кратким, и после обычного вежливого введения, в нем было сказано:

«Его Католическое Величество приказал Морскому министру, что, по воле Его Королевского Величества, флот под Вашей командой должен закончить свой ремонт со всей поспешностью и отплыть под Вашей командой из Картахены самое позднее к 1-му февраля, чтобы присоединиться к кораблям Его Католического Величества в Кадисе, каковые Вы также возьмете под свою команду. Приказы в Кадис посланы, гарантируя, что эти суда готовы к выходу в море. По Вашему прибытию в Кадис Вы сообщите о факте прибытия мне, держа Ваш флот в двенадцатичасовой готовности отплыть, и дальнейшие инструкции будут посланы Вам…»

1-го февраля — через два дня. И в Кадис — одну из самых больших естественных гаваней на Атлантическом побережье и главную морскую базу Испании! Там уже должно быть довольно много линейных кораблей. Как только к ним присоединился флот Кордовы, у Его Католического Величества будет какое-то задание для объединенной армады. Но какое?

Является ли этот поход частью большого плана совместного французско-испанского вторжения в Англию или, что более вероятно, в Ирландию? Отправятся ли суда, загрузив войска, из Кадиса, чтобы прорвать британскую блокаду Бреста и освободить французский флот, дабы объединенные флоты могли форсировать Канал и исполнить согласованный Францией и Испанией план, нацеленный на захват Великобритании? Это должно быть что-то столь же значительное, чтобы испанцы рискнули всем флотом. Они не забыли, что произошло в прошлый раз, когда они отправили против Англии свою Армаду…

У Рэймиджа мороз пошел по коже, когда он понял, что судьба Англии может — и, вероятно, будет — зависеть от того, как быстро сэр Джон Джервис получит копию приказа, который он только что прочитал в зловонной хижине садовника при свете полудюймового огарка свечи.

Проглядев остальные документы, он велел Стаффорду держать письмо, а сам вытащил пробку из крошечного пузырька с чернилами, вытащил из шляпы коротко обрезанное перо, разгладил листок бумаги, который принес специально для этой цели, и точно скопировал формулировки главного содержания приказа. Потом он снова свернул приказ, сложил его с письмами, касающимися канатов и пороха, и отдал связку Стаффорду.

— Спасибо. Возвращайся в гостиницу, когда положишь их обратно. Ладно, Джексон, задуй свечу и забери ее с собой.

Хотя наступил комендантский час, на улицах было слишком мало патрулей, чтобы следить за его соблюдением, и веревка, которую моряки украли на верфи, уже свисала из окна их комнаты, когда Рэймидж и Джексон достигли гостиницы, где несколько минут спустя к ним присоединился Стаффорд.

Лежа на кровати в темноте, Рэймидж с трудом сдерживал волнение: его знобило, хотя он и вспотел, взбираясь по веревке. Его план сработал отлично: в кармане у него была копия приказа Кордове. Но теперь он понял, что сделал еще одну ошибку. Он намеревался, как только узнает дату отплытия флота, украсть шебеку и отправиться в Гибралтар. Он должен был предположить, что не будет заранее назначенной даты; что приказ Кордове прибудет перед самым отплытием. Теперь что, черт возьми, он должен сделать? Сегодня 30-е января, и он может прийти в Гибралтар, зная только то, что испанцы, чтобы выполнить приказ, должны отплыть в течение двух дней — даже при том, что чрезвычайно сомнительно, что они будут готовы… даже учитывая, что испанская национальная привычка откладывать все на завтра и традиция их флота запаздывать с выходом в море делают дату, упомянутую в приказе короля, скорее оптимистически предполагаемой, чем точной календарной датой… Даже и тогда: что Кордова ответил Морскому министру? Что он может отплыть к тому времени или ориентируется на более позднюю дату?

Он сел, внезапно сообразив, что в этом нет никакой проблемы. Даже если он отправится за несколько дней до испанского флота, они могут легко настигнуть его, если он вдруг заштилеет или столкнется с сильными встречными ветрами, и так или иначе, вероятно, потребуется несколько дней, чтобы определить местонахождение сэра Джона Джервиса. Намного важнее, чтобы сэр Джон знал намерения испанского правительства, чем точную дату их исполнения.

— Джексон, — прошептал он, — оденься и скажи остальным, чтобы тоже одевались.

— Я не раздевался, сэр, — сказал Джексон, — но я разбужу остальных.

Он испытал приступ раздражения. Американец не знал, что написано в приказах Кордовы, но, казалось, какое-то шестой чувство подсказало ему, что должно произойти что-то чрезвычайное.

Матросы оделись быстро и собрались вокруг Рэймиджа, который прошептал:

— Мы отходим в Гибралтар немедленно. «Ла Провиденсиа» все еще стоит у причала, сейчас одиннадцать часов, и команда, вероятно, уже напилась. Мы должны взойти на борт и отплыть в абсолютной тишине. Если испанцы заподозрят что-то, нас потопят до того, как мы пройдем форт Санта-Анна. Используйте свои ножи: чтобы никто не вскрикнул. Мы уйдем отсюда по одному и спустимся к причалу. Не попадитесь патрулям. Встретимся у опоры, где старый рыбак чинит свои сети. И не забывайте: вокруг городской стены, не вздумайте идти через ворота! Когда я дам команду, все мы забираемся посередине судна: команда будет, вероятно, спать на корме, если они будут на борту вообще…

Двадцать минут спустя семь человек сидели около огромной опоры в тени городской стены; три мачты и длинные латинские реи «Ла Провиденсиа» были видны на расстоянии в несколько ярдов под непривычным углом — черные и голые на фоне южной стороны неба. Ветер — то, что от него осталось, — к счастью, дул с севера. Отойдя от причала и от высоких холмов позади, они найдут его более свежим, и благодаря холмам, окаймляющим гавань, ветер направит их к выходу. Он едва различал темную массу мыса Санта-Анна с левой стороны от него и мыса де Навидад с правой. Он должен миновать по крайней мере шесть батарей и два форта. Возможно, часовые будут дремать…

Он посмотрел в обе стороны вдоль причала и, видя, что никого нет в поле зрения, прошептал:

— Теперь!

Матросы скользили босиком через причал к шебеке, расходясь немного в стороны, чтобы взобраться на борт одновременно. Было абсолютно тихо, не считая монотонного кваканья лягушек, металлического гудения цикад и шелеста небольших волн у причала.

С метательным ножом в правой руке Рэймидж спокойно перебрался через фальшборт, ступая ногами в туфлях как можно мягче, и проследовал за остальными, крадущимся к кормовой части под нависающим квартердеком. Теперь ему было страшно: до сих пор он был слишком занят, чтобы думать об опасности. Теперь, подкрадываясь с кинжалом в руке, как наемный убийца, он вспоминал о беспечных днях в гостинице. Еще раз внезапная смерть сверяла с ним часы, и бой его сердца казался достаточно громким, чтобы разбудить испанцев.

Было почти ничего не видно, и существовала большая опасность, что его люди нападут друг на друга по ошибке. Когда нога внезапно коснулась чего-то мягкого, он сделал ножом выпад вниз и услышал глухой стук — руку болезненно тряхнуло, когда лезвие проткнуло матрац и вонзилось в палубу. Мгновение спустя он ударил еще дважды, каждый раз перемещаясь, но на матраце не было никого. Такой же глухой стук с левой стороны предупредил его, что кто-то из матросов сделал то же самое. Он двинулся дальше и, по мере того, как глаза привыкали к кромешной тьме, мог уже различать небольшие, более светлые квадраты с обеих сторон — орудийные порты. Другой матрац подвернулся ему под ноги, и снова он нанес удар вниз, но и на нем не было никого. Он миновал еще два порта и был рядом с последним, когда нашел еще один матрац — и снова нож вонзился в деревянную палубу. Матросы достигли кормовой части одновременно с ним. Через мгновение его ощупывающая рука коснулась фрамуги.

— Нашли кого-нибудь? — прошептал он.

Матросы ответили тоже шепотом. Матрацы есть, но нет никаких испанцев. Куда, черт их побери, они делись? Неужели внизу, в кубрике или на баке? Поспешно он приказал Фуллеру и Дженсену обыскать бак, а затем ждать у фок-мачты, Росси и Стаффорду обыскать кубрик, потом ждать у грот-мачты, а Макстону и Джексону отдать швартовы — бриз унесет шебеку в сторону от причала.

Рэймидж выбрался из-под квартердека, поднялся по трапу и поспешил на корму к румпелю, который поднимался над уровнем палубы прямо позади бизань-мачты. Несколько секунд спустя он услышал, как тяжелый канат плюхнулся в воду, и увидел, как человек забрался обратно на борт.

— Свободно на корме, сэр, — негромко доложил Джексон, и после нового всплеска появился Макстон, доложивший, что нос свободен.

Высокая корма шебеки под действием бриза начала отклоняться, в то время как носовая часть судна, будучи ниже, все еще прижималась к причалу. Пока неплохо. Разворот кормы означал, что ее нос направлен к причалу. Это не проблема.

— Хорошо, Макстон: идите вперед и передайте им, чтобы устанавливали фок и быстро брались за шкоты. Джексон — к рулю. Дайте ей развернуть нос. Держите ближе к восточной стороне на случай, если ветер сменится — я не хочу менять галс или поворачивать эту штуку в темноте.

Хлопанье впереди и темный треугольник, развернувшийся на фоне неба, закрывая звезды, означали, что фок установлен, а несколько секунд спустя послышался скрип канатов в блоках, когда матросы развернули его.

Причал теперь быстро отступал назад, и нос шебеки двинулся в сторону моря под давлением паруса. Шебека набирала скорость, и руль теперь чувствовал давление воды.

— Стаффорд! — громким шепотом приказал Рэймидж. — Ставьте грот. И поживее!

Грот, чуть больше размером, чем фок, распустился, как одеяло, вытряхиваемое из окна, и начал растягиваться вдоль рея. Как только они отошли от причала, ветер стал свежее, как и ожидал Рэймидж, и когда матросы установили парус и развернули рей, шебека заметно прибавила, и он слышал плеск воды за кормой.

Рэймидж поспешил к румпелю.

— Хорошо, Джексон: ставь бизань — я возьму руль.

Руль был на удивление легок по сравнению с «Кэтлин». Бизань, внезапно опустившаяся сверху, заставила его подскочить, но прежний страх уже ушел: для этого он был слишком занят. Высоко по правому борту, едва очерченный слабым светом звезд, виднелся Кастильо де Галерас, возвышавшийся над гаванью более чем на шестьсот футов, с батареей Апостолов ниже его, почти на уровне моря. Он видел свет на батарее — что если часовые бдительны и как раз сейчас подняли тревогу? Или они настолько привыкли следить за кораблями, пытающимися войти в гавань, что не обращают внимания на тех, кто выходит из нее?

Три минуты с тех пор, как установлен фок: времени более достаточно, чтобы испанцы успели зарядить орудия. На мгновение он вообразил дюжину командиров расчетов, стоящих на коленях и наводящих дюжину стволов, целью которых была шебека.

Когда он повернул румпель, направив шебеку прямо к выходу из гавани, ветер был практически попутным и паруса натянуты слишком плоско: неожиданный порыв ветра может опрокинуть весь такелаж шебеки. Если мачты полетят за борт прямо под дулами батарей…

— Джексон! Отдайте все шкоты и галсы — и поживее там!

Батарея Апостолов была на траверзе правого борта; в окне барака, где жили солдаты, горел свет. По правой скуле видны были очертания мыса де Навидад, спускающегося с трехсот футов до уровня моря. Нет больше батарей по правому борту, пока он не обогнет мыс, но с другой стороны гавани форт Сан-Леандро должен быть почти на траверзе теперь — хотя он не видел его, а дальше Санта-Флорентина и затем Санта-Анна.

Шебека начала клевать носом, когда встретила зыбь на выходе из гавани в открытое море. Три треугольных паруса казались огромными на фоне неба, заслоняя целые созвездия звезд. На мгновение показалось невозможным, что часовые на батареях могут не видеть их; потом он сообразил, что они не невидимы на фоне темных холмов противоположного берега. Человек с отличным зрением в Кастильо де Галерас мог с высоты шестьсот футов увидеть судно как темное пятно на фоне моря, отражающего звездный свет и волнующегося под ветром, и мог также различить кильватерный след.

Канаты снова заскрипели в блоках, и три треугольника парусов, растянулись и изогнулись, прямые края округлились, когда паруса надулись. Рэймидж был поражен, как быстро шебека набирала скорость: уже батарея Апостолов была на раковине правого борта, и он понял, что проходит мимо испанского флота, стоящего на якоре по правому борту, потому что увидел их очертания, более темные, чем холмы позади них. Спустили ли они патрульные шлюпки, охраняющие гавань? Дайте мне три минуты, молился он: три минуты — и тогда неважно, если поднимут тревогу, у канониров в бараках не будет времени, чтобы зарядить и навести орудия. Но нет — с таким ветром подготовленный фрегат может отдать концы и выйти из гавани слишком быстро и начать преследование…

Макстон, житель Вест-Индии, стоял около него.

— Маленькая лодка прямо по курсу, сэр! Сорок, возможно, пятьдесят ярдов!

Рэймидж надавил на румпель, чтобы отвести его к правому борту. Шебека на скорости задрала нос так высоко, что было трудно видеть что-нибудь впереди, но Макстон, перегнувшись через фальшборт, сказал:

— Вы пройдете в двадцати ярдах, сэр!

— Сколько человек в лодке?

— Только один, сэр, — он ловит рыбу, я думаю.

Старый рыбак! Пушки не стреляли, и он вышел в море со своими сетями. Послышался приветливый окрик, и Рэймидж, засунув палец в рот, чтобы старик не узнал его голос, крикнул:

— Удачного лова — увидимся завтра. Оставь самую большую для нас!

— Конечно, оставлю! — крикнул старик в ответ. — Сегодня хороший день для рыбака — пушки не стреляли, вы понимаете?

К тому времени шебека оставила его за кормой, вполне довольного собой. Рэймидж знал, что старик не будет поднимать тревогу, и все же часовые, возможно, слышали крики. Ну и что из того? Был, вероятно, приказ не выпускать суда из гавани ночью, но что они поймут из дружественного разговора на испанском языке между старым рыбаком и шебекой? Они сто раз подумают, прежде чем поднять тревогу — по крайней мере, он так надеялся.

Теперь он мог видеть только форт в конце мыса Санта-Анна и затем мыс Тринка Ботийас, открывающийся за Кала Кортина — крошечным заливом, остро врезающимся в побережье между двумя мысами.

Бледно-зеленые искры мелькали в воде вдоль корпуса шебеки, и, оставив на мгновение румпель, Рэймидж подбежал к гакаборту и посмотрел за корму. Кильватерный след бледно-зеленой полосой изгибался в воде и вокруг всей ватерлинии светилась широкая полоса. Три тысячи чертей: самое время сейчас столкнуться с фосфоресценцией!

Форт был на траверзе по правому борту, значит, он, должно быть, проходит мыс Навидад и находится на расстоянии выстрела от батареи Навидад и приближается к следующей на мысе Подадера. Эти две и батарея на том берегу — единственные, что еще остались.

Джексон сказал, как будто про себя:

— Они ни за что не попадут в нас теперь, даже если они знают, что мы здесь.

Рэймидж рассердился на себя за то, что оставался у руля, когда Джексон вполне мог занять свое место.

— Сюда — возьми руль.

Он послал Стаффорда, чтобы поискал внизу фонарь, но пока что без света нактоуза Джексону придется править по звездам. После выхода из гавани курс должен быть вест-зюйд-вест, чтобы пройти семьдесят пять миль через огромный мелкий залив до мыса Гата. Гибралтар на 165 миль дальше. Они пересекут залив Альмерия, минуют три маленьких мыса вдоль равнины Альмерии, и тогда он увидит шесть больших пиков гор Сьерра-Невады, тянущихся на север, — два самых высоких, пик Велета и Серро Мулэхэсен, достигают одиннадцати с лишним тысяч футов. После этого следующей землей будет высокая скалистая масса мыса Европа, южная оконечность Гибралтара, с заливом Черная Полоса на севере и округлыми холмами Африки через пролив.

Бедная старая Черная Полоса, думал Рэймидж: это название склоняется попусту почти каждым моряком во флоте. Когда испанским вином заменяют грог, моряки высокомерно именуют это «черной полосой», а быть назначенным в Средиземноморье часто именуют «попасть в черную полосу». И во время штиля сильное течение, идущее на восток из Атлантики часто, несет судно мимо Гибралтара в Средиземное море, и оно должно проводить целые дни, противостоя течению и ветру — пока не задует с востока левант. Это также называют «попасть в черную полосу», так как команда невезучего судна проводит время, разглядывая залив Черная Полоса и мыс Европа под разными углами во время лавирования.

Однако он будет чертовски рад насладиться этим видом; и у «Ла Провиденсиа» такая небольшая осадка, что, если ветер начнет стихать, он может отойти ближе к берегу, где течение намного слабее и можно иногда даже найти противоток.

Стаффорд принес фонарь, открыл стеклянную дверцу в нактоузе и поставил фонарь так, чтобы он освещал компас.

Мыс Подадера был теперь на раковине правого борта, и когда они отошли от высокого берега с ветром на траверзе, Рэймиджу пришлось дать дополнительные приказы по выставлению парусов. Море было спокойно, не считая невысокой зыби, и «Ла Провиденсиа» катилась по воде, как брошенный плоский камень, тогда как «Кэтлин» с ее более глубокой осадкой и совсем другим парусным вооружением, пахала себе борозду в воде. Рэймидж посмотрел на часы. Час назад он лежал на кровати в гостинице, задаваясь вопросом, что делать дальше. Ему было жаль, что он не догадался оставить записку американскому консулу.

Глава пятнадцатая

Конвент находился в пяти минутах ходьбы от офиса Специального уполномоченного. Рэймидж поднял руку, чтобы остановить едущий мимо экипаж, вспомнил, что у него нет денег, и зашагал по крутому мощеному подъему переулка Конвента. С раздражением на грани озлобления он вспоминал встречу со Специальным уполномоченным. Она началась с почти восторженных поздравлений, но в конце концов старый дурак оказался совершенно бездушным. Допуская, что отсрочка отплытия даже на полчаса ради посещения Конвента, конечно, может позволить флоту Кордовы пройти через Гибралтарский пролив, и, вероятно, позволит Наполеону пересечь Канал, он тем не менее дал понять, что молодой офицер должен посетить Конвент, чтобы встретить «нужных людей».

Смесь волнения и нервозности вызвала у Рэймиджа приступ неудержимого смеха, который ему удалось остановить только тогда, когда он видел страшный испуг в морщинистом лице старухи, стоявшей в дверном проеме. Она предлагала ему за пенни связку липких фиников из грязной плетеной корзины, в которую слетелись, похоже, все мухи с Берберского побережья, но убрала ее, глянув ему в глаза, и поспешно перекрестилась свободной рукой.

Поднявшись по переулку, Рэймидж повернул налево на Главную улицу, и его тут же окружила толпа оборванных разносчиков, которые на плохом испанском навязывали все что угодно, от лечебных кореньев и распятий, до больших оплетенных бутылей арака; их настойчивость и фанатичный блеск глаз наводили на мысль о том, каково это было стоять перед судом Инквизиции.

Когда он проходил через большие двойные двери Конвента, двое часовых грохнули прикладами мушкетов в безупречном салюте, однако сумели при этом дать понять, как мало солдаты уважают военно-морских офицерах вообще и молодых лейтенантов в частности.

В приемной высохший маленький человечек, древний парик которого в течение долгих лет служил кормушкой для моли, встал и осторожно спросил о цели о посещении молодого лейтенанта. Целая жизнь, проведенная на службе, очевидно, научила его ничто не считать само собой разумеющимся: изящно одетый джентльмен с томным голосом и при тросточке с золотым набладашником мог потребовать аудиенции с губернатором только для того, чтобы всучить ему поддельный аккредитив, в то время как другой мог оказаться долгожданным кузеном губернатора. На лице бедняги был написан его проверенный опытом девиз: Нельзя Быть Слишком Осторожным.

Рэймидж неохотно назвал свое имя и, объясняя, что привело его сюда, подчеркнул, что это не имеет большого значения, так как он по сути просто посыльный. Старик продолжал кивать, как голубь, подбирающий только что насыпанное зерно, потом указал Рэймиджу на стул и поспешно ушел вдаль по очевидно бесконечному коридору. Рэймидж сознательно позволил мыслям бесцельно блуждать, чтобы ослабить напряжение. Почему резиденцию губернатора называют Конвент, что по-английски означает «женский монастырь»? Он всегда хотел спросить у кого-нибудь. Часовня по соседству первоначально принадлежала францисканскому мужскому монастырю… В испанском языке словом «монастырь» обычно называют религиозное заведение, обитатели которого никогда не покидают его, в то время как те, кто может свободно путешествовать — как францисканцы, — жили в «конвентах». Сколько губернаторских гостей надоедало ему за обедом банальным шутками о монахинях и…

Маленький человечек звал его из дальнего конца коридора с выражением, которое у него, наверное, выражало крайнее нетерпение, и Рэймидж едва удержался, чтобы не вскочить, как нетерпеливый школьник. Вместо этого он поднялся с тщательно отработанной медлительностью, состроил недовольное выражение лица, от которого, он знал, мускулы щеки будут ныть нескольких минут, и пошел по коридору: шляпа прижата левым локтем, рука на эфесе шпаги. Цок-цок-цок — он шагал, надеясь, что резкие удары каблуков задушат глупый смех, который зарождался в области адамова яблока.

С момента, когда Специальный уполномоченный сказал ему, Рэймидж сознательно отгонял прочь эту картину; шагая по переулку Конвента, он вынуждал себя думать о чем-то другом. Даже ожидая на стуле в приемной, он размышлял о монастырях. А теперь… Маленький человек, несущийся впереди, останавливался через каждые несколько шагов и оглядывался, дабы удостовериться, что лейтенант идет за ним, словно тот от страха мог сбежать в боковую дверь. Рэймидж хотел добродушно ободрить его, но вместо этого скорчил еще более злобную гримасу и прорычал:

— Идите, черт побери, чуть помедленнее, у меня только две ноги.

— О, конечно, конечно, сэр, я очень сожалею, — сочувственно сказал маленький человечек, как будто третьей ноги Рэймидж лишился в сражении.

Двумя этажами выше коридор был поуже, двери расположены теснее, значит, и комнаты меньше — он предположил, что они теперь в приватной части резиденции. Маленький человек сделал паузу у двери, постучал и, прежде чем Рэймидж мог остановить его, вошел в комнату и объявил нейтральным голосом, который показывал, что он не потрудился упоминать имя ранее:

— Лейтенант Рэймидж.

После мрачных коридоров комната была почти ослепительно ярко освещена, и на мгновение Рэймидж зажмурился, пока дверь осторожно закрылась за ним.

— Ты похож на сову, которую только что разбудили, — сказала она, подошла и бросилась в его объятия. Шляпа упала, ножны опустились с лязгом, и они вцепились друг в друга с отчаянием разлученных влюбленных или утопающих.

Казалось, прошло несколько часов — часов, в течение которых он хотел сорвать одежду, разделяющую их тела: несколько часов бесконечных поцелуев — ее глаза, губы, брови; несколько часов после того, как он тайком утер слезы со своих глаз и открыто — с ее; несколько часов после того, как отступили волны головокружения и он смог слышать ее шепот:

— Мой драгоценный! Я думала, что ты мертв — и затем этот глупый человек… — Она всхлипнула, но больше не было ни слез, ни печали, один только вопрос, почти невозможность поверить. — …Какой-то глупый человек говорит мне, что пришел флотский офицер, чтобы видеть меня, и у меня…

— У тебя что?

— У меня было ужасное предчувствие, что он собирается сказать мне, будто они узнали, что ты погиб.

— И когда ты увидела, что это я, все, что ты могла сказать, что я похож на сову!

— Сову?

Он отодвинул ее и держал на расстоянии вытянутой руки. Нельзя было не увидеть, что она действительно озадачена. Мог ли он…

— Что ты сказала, когда я вошел? — спросил он мягко.

— Я ничего не сказала. Я был так потрясена, я… я просто не могла поверить…

— И ты не помнишь, как сказала: «Ты похож на сову, которую только что разбудили»?

— Конечно, я не говорила этого!

Неожиданно перед ним возникла картина сражения: морской пехотинец завертелся волчком, когда пуля пробила ему запястье, и когда он упал на палубу, держа обрубок, из которого била струей кровь, он сказал Рэймиджу, будто продолжая беседу: «Видите ли, сэр, я незаконнорожденный; они так никогда и не установили точно, кто был моим отцом…»

Неуместное замечание человека, испытывающего тяжелейший шок. Открытие силы ее любви к нему внезапно напугало его, он почувствовал себя недостойным ее, забыв, что любит ее не меньше.

— Но ты похож на сову теперь!

Он смотрел сверху вниз на ее улыбку, в которой теперь была видна откровенная насмешка: счастье лучилось в больших карих глазах и в пересыхающих ручейках слез на высоких скулах. Насмешка читалась в арке бровей и изгибе губ. Он прижал ее к себе, и в этот момент где-то наверху раздался резкий металлический гром, отозвавшийся дрожью в его спине. Резко оттолкнув ее от направления возможной угрозы, он развернулся волчком, рука инстинктивно ухватила рукоять шпаги. Но прежде, чем он успел выхватить ее, она отступила на четыре шага, хлопая в ладоши и смеялась, пока слезы не побежали по ее щекам.

— Это — час дня, любовь моя! — выдохнула она. — Колокол часовни!

— Кажется, я порвал свой новый мундир, — сказал он с сожалением.

Она приплясывала вокруг него:

— И это точно! Разошелся по швам!

Еще продолжая смеяться вместе с ней, он понял, что в течение часа должен выйти в море. Через десять минут он должен сказать ей «До свидания!»

— Моя прекрасная маленькая царица Тосканская, когда ты прекратишь исследовать доказательство моей страсти, ты можешь найти кого-нибудь, чтобы исправить это?

Она разглядывала его с притворным сомнением, прижав рукой подбородок, и втайне удивлялась, что каждый раз, когда она смотрит на него — на человека, которого она любит так отчаянно и которого воображает почти каждую минуту бодрствования, — в его лице и теле проглядывает что-то новое: часто потрясающее, всегда волнующее и иногда пугающее. Его глаза, глубоко сидящие под бровями, иногда позволяют ей заглянуть в его душу; в иных случаях они превращаются в барьер, не пропускающий никого. Шрам над бровью служит флюгером его настроения — гнев натягивает кожу, вытеснял кровь, и превращает шрам в жесткую белую линию. Его губы — понимает ли он, что легкое движение его губ делает его столь же отдаленным и недоступным, как луна на небе, или таким близким, словно они одно целое? Тонкое лицо — да, но нижняя челюсть, как и шрам, бывает очерчена твердой, бескровной линией, когда гнев сжимает мускулы и обостряет углы, словно лицо выковано из стали. Это лицо, которое женщина может только любить или страстно ненавидеть; лицо человека, к которому никто не может быть равнодушным.

Она видела, что он озадачен, ожидая ответа.

— Нет, мне нравится твоя страсть, даже когда она рвется в клочья. Но если действительно надо это исправить, я сделаю это сама.

— Джанна…

— Ни-ко-лас, — передразнила она его серьезный тон, — давай присоединимся к губернатору: он настаивает, чтобы за стол садились вовремя. Сегодня я буду твоей швеей. О, не смотри так взволнованно — это всего лишь штопка!

Он усмехнулся нервно, пытаясь найти нужные слова, а потом бухнул:

— Нет, дело не в этом. Я не могу остаться.

— Неважно, тогда мы сделаем это вечером.

— Я буду отсутствовать некоторое время…

Она взяла его за руку, заставила его сесть в кресло и пристроилась у него в ногах, положив голову на его колени.

— Скажи мне, что происходит, — сказала она спокойно, — и почему ты должен уехать так скоро.

Он провел пальцем по линии ее бровей, крошечному римскому носу, мягким и влажным губам и высоким скулам, а затем она приподнялась, чтобы взять его руку и прижать ее к своей груди, как будто для того, чтобы утешить его.

— Это действительно было так ужасно, caro mio?

— Нет, — сказал он быстро, понимая, что она неправильно поняла его молчание. — Нет, это было совсем просто.

Он кратко описал захват «Кэтлин», способ, которым Джексон помог ему изобразить из себя американца, и их освобождение в Картахене. Он опустил проникновение в доме Кордовы и информацию, которую он там нашел, и рассказал ей, как они угнали «Ла Провиденсиа» и приплыли в Гибралтар.

— Но почему вы так долго оставались в Картахене? Недели и недели. Разве вы не могли угнать судно раньше?

— Испанский флот стоял там: я хотел узнать, когда они отплывут и куда они отправятся.

Она почувствовала недосказанность прежде, чем он закончил.

— Но как вы могли сделать это, не дождавшись, чтобы они отплыли, и не увидев, каким путем они пошли? Они еще не отплыли, не так ли?

Рэймидж проклинал свой непослушный язык, который поставил его в опасное положение: единственным человеком в Гибралтаре, который знал о приказах Кордовы, был Специальный уполномоченный, который настаивал, что сведения должны сохраняться в абсолютном секрете. Весь Гибралтар, сказал он горько, кишит шпионами, и в кругу губернаторских друзей болтают слишком много.

— Хорошо, — сказал он неубедительно. — Я узнал кое-что, что заинтересует сэра Джона, но ты не должна упоминать об этом. Теперь — и это тоже абсолютно секретно — я должен найти сэра Джона и доложить ему.

— Но, любовь моя, — сказала она с откровенной иронией, — все, что ты сказал мне до сих пор, — то, что я должна держать факт в секрете. Ты знаешь тайну!

— И на этом пока все!

Она подняла на него глаза, неестественно яркие от слез, и в них он читал гнев и печаль.

— Значит, даже при том, что я — правитель государства, которое присоединилось к Англии как союзник, мне нельзя доверить какую-то глупую маленькую тайну?

Гнев, горечь, обида — да, и капля высокомерия патрицианки. Несколько минут назад они были как одно существо; теперь у его ног сидел чужой человек.

— Я… ну, в общем, Специальный уполномоченный дал мне строгий приказ. Даже губернатор не знает.

— Очень хорошо, — сказала она холодно. — Вы узнали эти сведения, так что давайте больше не будем говорить об этом. Но почему вы — посыльный, уплывающий, чтобы найти сэра Джона? Заставьте Специального уполномоченного послать кого-то еще. Вы заслуживаете отдыха: в течение многих месяцев вы рисковали своей жизнью — сначала спасали меня, затем захватили «Сабину», затем играли в шпиона в Картахене. Но ведь — добавила она с дрожью, — если бы испанцы обнаружили, что вы не американец…

— Меня расстреляли бы — но ведь не расстреляли. И я прибыл сюда, чтобы найти вас в ожидании меня! И кстати, юная леди, — ухватился он за возможность сменить тему, — почему вы здесь а не в Англии?

Она пожала плечами изящно — и холодно, и отдаленно. Ее голос был безразличным и нейтральным. Она была незнакомкой, правительницей Вольтерры — но больше не женщиной.

— Очень хорошо, вы можете сменить тему. Когда «Аполлон» прибыл сюда, я должна была ждать две недели. К тому времени мы услышали, что «Кэтлин» захвачена. Я не спешила в Англию, поэтому я решила остаться — мне было любопытно знать, живы вы или мертвы.

— Любопытно…

Слово ударило туда, где у него не было брони. Теперь вряд ли ему поможет то, что он знает, как глубоко ранена она сама, неспособная понять требования службы. И ее безразличная поза была поистине королевской: даже при том, что она сидела у его ног, он чувствовал себя так, словно все обстояло наоборот, как если бы он был скромным (и неправым) подданным, стоящим на коленях перед правителем государства Вольтерры.

— А Антонио? — спросил он, ошеломленный и едва соображающий, что говорит.

— Он ушел на «Аполлоне». Он хотел остаться, но я приказала ему плыть в Лондон в качестве полномочного представителя к вашему королю, чтобы он мог составить проект союза.

Это была гордая речь, но правительница вновь стала для него просто девушкой, когда он вообразил Антонио в качестве полномочного представителя уже оккупированного врагом государства в 20 000 человек, обсуждающего сроки и формулирующего соглашения Вольтерры с Великобританией, которая уже боролась с объединенными силами Франции и Испании и для которой Вольтерра была просто еще одной статьей расходов в уже и без того перегруженном бюджете.

— Как вы могли убедить испанцев, что вы американец, если носили этот мундир?

Она протянула ему очень маленькую и сохнущую на глазах оливковую ветвь, но он ухватился за нее нетерпеливо.

— Я носил матросский костюм. Я только что купил этот. Лейтенант моего размера — немного более узкий в плечах, пожалуй, — только что выкупил его у портного.

— Он был добр, что согласился вам его продать.

— На самом деле не был: фактически он отказался, но Специальный уполномоченный приказал, чтобы он продал его мне.

— Ваш специальный уполномоченный любит давать неприятные приказы…

— Боюсь, что так, — сказал Рэймидж лицемерно. — Но — ладно, когда вам приходилось отдавать неприятные приказы кому-то в Вольтерре, вам и в голову не приходило, что вам не повинуются, хотя, вероятно, вы не любили отдавать их…

— Это правда. Я предполагаю, что тут — то же самое, — признала она.

— Абсолютно то же самое. Основа флота или государства — и даже семья — опираются на дисциплину, — сказал он напыщенно.

— За исключением того, что я люблю тебя.

В ее голосе звучал вызов, и он знал, что это означает, что она не признает ни правил, ни препятствий. Боясь, что она заставит губернатора использовать свое влияние, чтобы другого лейтенанта послали к сэру Джону, Рэймидж целовал ее до синяков на губах, и только бой часов заставил их подскочить.

Почти час прошел: Специальный уполномоченный уже наблюдает за якорной стоянкой. Он встал, помог ей подняться и, прежде, чем она могла сказать что-либо, поцеловал ее крепко снова, затем обнял ее так, чтобы она не могла видеть его глаз, и начал говорить быстро, низким, срывающимся голосом, как если бы должен был сжать целую жизнь в оставшиеся минуты.

Когда он спустился по стертым и скользким ступенями причала Рваных Парусов, Рэймидж чувствовал внутри ту самую пустоту, которую почти каждый испытывает, возвращаясь в море в военное время: он оставлял кого-то, кого любил, ведомый неким внутренним побуждением… ну ладно, долг — слишком напыщенное выражение и охватывает лишь одну десятую из того, что движет им. То, что впереди недели, возможно, месяцы неудобств и однообразия, было настолько бесспорным, что краткие моменты опасности станут облегчением — как острый вкус во рту после бесконечно долгого питания солониной, что заставляло моряков жевать табак. Но ни один человек еще не нашел, что можно пожевать, выпить, сделать или сказать, чтобы ослабить боль сознания, что прощание может оказаться последним. Это, вероятно, еще хуже для женщин, которые остаются на берегу, сидя наедине со своими воспоминаниями и никогда не зная, пощадили ли их мужчин сражения, болезни и несчастные случаи.

Так что он действительно искал в океане? Честь и славу? Власть над людьми, которая приходит вместе с постом капитана? Почти эротически острое чувство страха в сражении? Он настолько сосредоточился на поисках честного ответа, что его пятка соскользнула с края ступеньки, и он чуть упал, но даже стараясь удержаться на ногах, он знал, что ответ будет «Нет» в каждом случае.

Так что мешает ему просить отставки с половинным жалованьем (или вернуть свой патент) и возвратиться в Англию, к жизни джентльмена, помогая отцу управлять поместьями и, возможно, балуясь политикой? Нет ни бесчестья в этом (кроме баловства политикой, и он отверг эту идею), ни трудности в исполнении. У флота слишком много молодых лейтенантов — по крайней мере четверть из них, не имея должности, осаждают Адмиралтейство или просят друзей со связями обраться к Первому лорду, чтобы им дали место. Он пожал плечами и почувствовал, что еще несколько стежков разошлись в мундире. Черт бы побрал дурака, который продал это ему и трижды черт побери его портного и того, кто сделал эти нитки, и пусть они все гниют в аду!

Он внезапно понял, что в течение нескольких секунд стоит и смотрит на дохлую кошку, плавающую в воде, и оглянулся, чтобы увидеть, что Макстон держит шлюпку у причала и его блестящее коричневое лицо сияет от удовольствия. Джексон наблюдал за ним с любопытством и, вероятно, пытался прочесть его мысли — он был на руле, а остальные матросы, которые были с ним в Картахене, сидели на веслах. Все они были в новых синих рубашках и белых широких штанах и свежевыбриты. Он поднялся в шлюпку, кивнул, и несколько мгновений спустя матросы дружно гребли через якорную стоянку.

Возможно, если бы он знал ответ, то мог бы покинуть море. Но найти ответ это все равно, что найти Золотое руно — если оно уже найдено, значит, нечего больше делать всю оставшуюся жизнь: ни стремлений, ни целей, ни задач…

Он оглянулся для еще одного последнего неторопливого взгляда на Гибралтар, и на мгновение он снова стал ребенком, лежащим на животе на корнуоллском пляже, упираясь взглядом в большой валун на расстоянии в несколько футов. Здания, громоздящиеся на крутых склонах, казались крошечными раковинами; серые крепостные стены с пробитыми амбразурами — просто трещинами в камне, заросшими морскими водорослями… Смотрит ли Джанна с балкона Конвента? Он не был слишком уверен: они расстались и как любовники, и как незнакомцы, не хватило нескольких спокойных минут, чтобы…

Он оглянулся и увидел «Ла Провиденсиа» на якоре на расстоянии в сто ярдов. Он надеялся, что сэр Джон купит ее на службу. Даже если он не откажется от своей доли призовых денег, эти шесть моряков получат по несколько сотен фунтов — больше, чем они заработают за всю матросскую жизнь.

— Она служила нам хорошо.

— Да, сэр, — сказал Джексон задумчиво. — Я не возражал бы иметь ее как капера!

Всего за три дня и четыре ночи «Ла Провиденсиа» дошла от Картахены — достаточно быстро при таких слабых ветрах, и Рэймиджу, как и Специальному уполномоченному, оставалось только молиться, чтобы испанский флот задержался с выходом, затем встретил те же самые встречные ветры и нашел конвой из семидесяти транспортных судов — если они отплыли в то же самое время — столь же медленным, упрямым и глупым, какими обычно были все конвои.

Но вероятность того, что они двигались медленно, была небольшой — ветер теперь дул с востока и становился порывистым, и тонкие облака, начинающие течь на запад от вершин Гибралтара, как пар от кипящего чайника, предупреждали, что сильный восточный ветер левант, уже двигается через Средиземноморье. Неся с собой проливной дождь и плохую видимость, этот ветер обеспечит быстрый проход Кордовы через Пролив.

Покуда он вел «Ла Провиденсиа» вокруг большого скалистого мыса Европа, вблизи пляжа Мертвеца и до залива Розия, он был поражен, видя, что, за единственным исключением, на якоре в заливе нет ни одного военного корабля: очевидно, каждый доступный корабль был в море, или помогая коммодору Нельсону эвакуировать Средиземноморье, или с сэром Джоном Джервисом.

Шлюпка подошла к борту, и матросские ухмылки были шире, чем обычно, пока Рэймидж забирался по баттенсам под трели боцманских дудок. Это, конечно, ребячество, но одна из самых приятных сторон командования судном — это когда тебя встречают под свист дудок на борту…

Несколько мгновений спустя он ответил на приветствие Саутвика и пожал ему руку, в то время как экипаж судна, выстроенный на палубе в две шеренги, разразился дикими приветственными криками, которое Саутвик и не подумал остановить.

— Добро пожаловать обратно на борт, сэр: «Кэтлин» не была бы прежней без вас!

Рэймидж моргнул и совсем не к месту вспомнил о разошедшихся швах мундира. Джексон был первым, кто увидел «Кэтлин» на якоре, когда «Ла Провиденсиа» огибала мыс Европа, и Рэймидж был и счастлив, и встревожен, покуда не добрался до конторы Специального уполномоченного и не узнал, что фрегат «Задира» вернул и «Кэтлин», и испанский фрегат, буксирующий ее в Барселону, и освободил всю ее команду из заключения на фрегате. Его тревога исчезла полностью, когда Специальный уполномоченный, выслушав рассказ о бумагах Кордовы, приказал, чтобы он вновь принял командование и нашел сэра Джона «со всей возможной поспешностью».

Но он не ожидал, что это будет означать возвращение домой — потому что именно это напоминало его возвращение на куттер, и стоял с открытым от удивления ртом в проходе, покуда матросы приветствовали его снова и снова. К тому времени Джексон и вся команда гички поднялись на борт и стали в стороне, и когда Рэймидж махнул рукой, чтобы на них обратили внимание, экипаж судна взревел, приветствуя их.

Саутвик сказал, стараясь перекричать шум.

— Я думаю, что они оценили бы несколько слов, сэр!

Рэймидж запрыгнул на карронаду и поднял руку, прося тишины. Он пытался выглядеть мрачным и преуспел в этом: узкое лицо, твердый взгляд, светлый диагональный разрез шрама на фоне загара, сжатые губы и мускулы челюсти, придавали ему вид человека безжалостного и решительного.

Он дождался тишины.

— Вы должны быть самым глупым экипажем судна, которой кто-либо имел несчастье командовать, — сказал он резко.

Улыбки исчезли. Каждый человек выглядел удрученным, как нашкодивший школьник.

— Я попытался убить вас в деле с «Сабиной» и потерпел неудачу. Я думал, что получу второй шанс с этими двумя фрегатами, но они оказались британцами. Я мог не беспокоиться в третий раз, когда мы встретили испанский флот. И теперь вы настолько тупы, что приветствуете меня, когда я возвращаюсь снова.

После этого матросы разразились оглушительным смехом, сломав ряды, сгрудились вокруг него, и кто-то выкрикнул: «Попробуйте еще раз, сэр!»

— Я попробую! Но на сей раз — и я не шучу — теперь нам, вероятно, придется играть в кошки-мышки с «Сантиссима Тринидад». — Он сделал паузу, чтобы они усвоили эту мысль. — На случай, если вы забыли, у него 130 пушек. Как только мы разберемся с ним, останется шесть 112-пушечных и два 80-пушечных. Потом, если жизнь еще будет теплиться в вас, вы прикончите еще восемнадцать 74-пушечных. Но не думайте, что тогда наступит время пить грог, потому что останется еще несколько дюжин фрегатов в запасе, которые придется привести в Гибралтар или Тахо!

Если бы он думал, что этот список произведет отрезвляющий эффект, он ошибался: матросы снова начали восторженно кричать, и краем глаза он заметил, как Саутвик потирает руки на уже знакомый манер. Если бы у экипажа каждого испанского судна была хотя бы половина их духа, подумал он, большой флот Кордовы был бы непобедим. Пока матросы радостно кричали, Рэймидж представлял себе, как флот Кордовы выходит из Кадиса и присоединяется к французскому флоту в Бресте, дабы предпринять вторжение в Англию. Французские войска идут через Корнуолл, грабят и сжигают Св. Кью Холл и, вероятно, отрубают голову его отцу за то, что был графом и адмиралом. Матросы затихли, и он понял, что его мысли отразились на его лице. Ну, несмотря на необходимость хранить тайну на берегу, нет никакого вреда, если он сообщит им, что происходит, так как все они будут в море через пятнадцать минут.

— Теперь слушайте внимательно. Я рассказал вам, что представляет из себя испанский флот, а Джексон и другие, вероятно, описали, на что это было похоже на якоре в Картахене. Но Джексон и некоторые другие не знают, что весь этот флот получил приказ отплыть позавчера. У испанского адмирала есть приказ следовать в Кадис, так что в любую минуту вы можете увидеть, как они проходят мимо мыса Европа и дальше через Кишку[10].

Он указал на серые холмы Африки менее чем в дюжине миль через Пролив.

— Если они пройдут туда прежде, чем мы сможем выйти и найти сэра Джона и предупредить его, тогда только испанцы и французы знают, какие будут последствия. Если испанский флот такого размера погрузит войска в Кадисе и поплывет на север, чтобы прорвать блокаду Бреста и позволить французскому флоту присоединяться к ним, то мало что помешает им вторгнуться в Англию: у них будет более пятидесяти линейных кораблей. Чтобы остановить двадцать семь линейных кораблей Кордовы, идущих в Кадис, у сэра Джона есть только одиннадцать, насколько мы знаем. Так вот, матросы: наша работа состоит в том, чтобы предупредить сэра Джона, но так как мы даже не знаем, где он, нам нельзя ни секунды потратить впустую… Мистер Саутвик! Мы отходим немедленно!

С этим он спрыгнул с карронады, чувствуя себя драматическим актером, который только что произнес речь Генриха V накануне Дня Св. Криспина — хотя опустил начало:

Ему, которого кишка тонка, чтоб драться,

Дадим мы убежать…[11]

Когда он шел к трапу, матросы все еще приветствовали его, а он с горечью вспоминал более ранний отрывок из той же пьесы:

Всю славу я отдам

За кружку эля и за безопасность…

Его слава такова, что за нее дадут лишь очень маленькую кружку очень плохого эля.

Рэймидж отстегнул шпагу в крошечной каюте и, когда Джексон положил большой кожаный мешок, развязал его и переложил книги и документы из него в ящик стола. Ключ был все еще в замке ящика — и только небольшая коробка со свинцовой подкладкой, обычно стоявшая под столом и теперь погребенная на глубине приблизительно в тысячу морских саженей, отсутствовала. Он должен поручить сделать новую.

Он сел, чувствуя себя утомленным. Это не была только физическая усталость: его мозг устал. Он мечтал о неделе отдыха — отдыха от необходимости принимать решения, от необходимости постоянно понукать себя, от постоянного страха, что минута слабости позволит врагу — будь то испанцы или погода — продвинуться вперед. Заснуть без страха, что тебя разбудят только для того, чтобы ты оказался перед лицом еще одной чрезвычайной ситуации.

Слова Специального уполномоченного все еще звучали в его ушах: «Ваш куттер — единственное судно, которое мы можем послать к сэру Джону… Если бы у меня было три фрегата, то я использовал бы их все: но есть только ваш куттер. Не сделайте ошибку, Рэймидж, найдите сэра Джона — вы должны его найти. Вы знаете, что под угрозой. Управляйте судном и управляйте людьми так, как вы никогда не управляли прежде, даже если вас каждый день будет встречать шторм. Если вы увидите фрегат, даете его капитану одну из копий приказов, которые я подготовлю. Идите от одной точки рандеву к следующей. Если встретите нейтральное судно, сверните шею его шкиперу, если это — единственный способ заставить его сказать, видел ли он эскадру сэра Джона. И, — добавил он мрачно, — если вы потерпите неудачу, не ищите оправданий».

Найдите эскадру сэра Джона… Рэймидж потянулся за картой. Он отправляется в путь, не зная куда. Сэр Джон вышел из Лиссабона, покинув устье реки Тежу (которую испанцы называют Тахо) 18-го января с одиннадцатью линейными кораблями, чтобы сопроводить несколько португальских военных кораблей и бразильский конвой на юг до безопасных широт. (Как далеко на юг было «безопасно»?)

Сделав это, сэр Джон намеревался вернуться в точку рандеву у мыса Сент-Винсент, чтобы встретить любые подкрепления, какие Адмиралтейство будет в состоянии послать из Англии. Он, конечно, нуждался в них. Специальный уполномоченный — который был в трудном положении, так как официально у него не было никакой власти над Рэймиджем, — не ожидал, что сэр Джон вернется на точку рандеву раньше 12-го февраля.

По пути из Пролива в Атлантику точка рандеву у мыса Сент-Винсент (юго-западная оконечность Португалии и один из самых опасных мысов на Атлантическом побережье) была на расстоянии в 170 миль на северо-запад. С восточным ветром «Кэтлин» могла быть там приблизительно через тридцать четыре часа, принимая среднюю скорость равной пяти узлам.

Если сэр Джон, подкрепления или фрегат не окажутся там, решил Рэймидж, он будет двигаться к Канарским островам — то есть тем маршрутом, которым сэр Джон следовал бы с бразильским конвоем, — в течение трех дней, а затем возвратится на точку рандеву. Это увеличит возможность обнаружения сэра Джона дальше к югу, таким образом, флоту придется пройти меньшее расстояния, чтобы перехватить испанцев прежде, чем они достигнут Кадиса.

Джексон появился на трапе.

— Мистер Саутвик передает свое почтение, сэр: якорь сорван.

Штурман ждал у гакаборта.

— Очень хорошо, мистер Саутвик, давайте отходить. И помните, — добавил он спокойно, — поскольку других судов здесь нет, каждая подзорная труба на берегу направлена на нас… Джексон, я хочу, чтобы ты стоял у руля.

Саутвик кивнул, поднял рупор и начал выкрикивать приказы. Скоро кливер, стаксель и большой грот были подняты, гафель и гик раскачивались лениво из стороны в сторону, и передние паруса трепетали на ветру, который не мог надуть их и приложить к ним свою силу.

Снова заскрипел брашпиль, когда матросы налегли на рукоятки (почему, подумал праздно Рэймидж, они не оснащают куттеры кабестанами?), и медленно тяжелый трос стал подниматься, и вода стекала с его мокрых прядей на палубу. Моряк, следящий с носа, сообщил Саутвику: якорный шток виден.

— Я беру управление, мистер Саутвик.

У «Кэтлин» не было свободного хода за кормой, поэтому Рэймиджу надо было отвернуть нос судна вправо. Он дал приказ рулевым, матросам на шкотах, и ветер одним ударом заполнил большой грот. Медленно куттер начал двигаться вперед.

Рэймидж только собирался приказать Саутвику устанавливать топсель, когда увидел, что темная тень стремительно перемещается по воде между берегом и куттером, тень, быстро покрывающаяся волнами с белыми гребнями: один из тех внезапных белых шквалов, которыми Гибралтар был печально известен.

— Ослабить шкоты, мистер Саутвик: побыстрее там!

Повернувшись к Джексону и матросу рядом с ним, он заорал:

— Навстречу шквалу! Вы двое — держите руль!

И тут шквал обрушился на них: невидимый, он казался твердым, не давая дышать; он визжал в снастях, срывал пену с гребней волн и гнал ее к берегу, как проливной дождь. Под огромным давлением ветра «Кэтлин» кренилась, пока вода не хлынула сквозь пушечные порты. Рэймидж видел, что, хотя рулевые крепко держат румпель, стараясь удержать куттер на курсе, его разворачивает по ветру и гонит к берегу. Стаксель и кливер судорожно хлопали на ветру: через несколько секунд они, вероятно, превратятся в дюжину полос рваной парусины.

— Отдайте грота-шкот, мистер Саутвик!

Волны, заливающие нос с наветренной стороны, рассыпались в брызги, на мгновения искрясь в тусклых лучах солнца. Потом, казалось, через несколько часов, когда Рэймидж уже был готов к тому, что паруса порвутся в клочья или мачта полетит за борт, большой гик ушел на подветренный борт, когда матросы ослабили грота-шкот, давление на грот уменьшилось, и куттер перестал кланяться ветру. Почти немедленно угол крена уменьшился, и когда рулевые повернули румпель, чтобы возвратить «Кэтлин» на курс, передние паруса перестали хлопать на ветру.

Альхесирас на испанском берегу был в пяти милях через Гибралтарский залив на траверзе правого борта; мыс Европа — почти на траверзе левого борта, и он мог видеть за ним Средиземное море. Впереди, на африканском побережье, в одиннадцати милях через Пролив, низкое облако, плывущее быстро с востока, скрыло высокие пики Ренегадо и Сид Муса, которые торчали параллельно берегу, как зубы в челюсти ископаемого чудовища. На какое-то мгновение он задержал взгляд на отдельно поднимающейся вершине Аффа дель Бенатс — почти ровно одна тысяча пятьсот футов, а затем Марса дальше к западу.

Скоро куттер повернул в сторону Атлантики и, с ветром по корме, тяжело раскачивался, так что нок гика иногда окунался в воду. Рэймидж мог видеть крошечный остров Тарифа впереди с мавританским городом Тарифа на материке — высокие стены и несколько башен, торчащие, как огромные пни.

Течение сейчас было направлено на запад и было сильнее вблизи берега, и поскольку он дорожил каждым ярдом в продвижении на запад, Рэймидж держался как можно ближе к материку. «Кэтлин» в этот момент была в поле зрения по крайней мере полудюжины испанских сторожевых вышек и нескольких замков. Если бы они знали о клочке бумаги, запертом в его столе, то конные гонцы уже держали бы путь к Мадриду. Крошечное судно, которое они снисходительно игнорировали — слишком ленивые, возможно, даже слишком высокомерные, чтобы стрелять, — могло принести ключ к победе над объединенными флотами Франции и Испании…

На южной стороне Пролива африканское побережье отклонялось к юго-западу, но уже стемнеет, когда они достигнут Танжера. Теперь Тарифа была рядом — он предположил, что адмирал Кордова тоже был бы рад иметь ее на траверзе. Отсюда Кордове останется лишь короткий переход — приблизительно сорок миль в северо-западном направлении вдоль побережья в Кадис, минуя только два мыса — де Грация и Трафальгар с его прибрежными мелководьями.

У «Кэтлин», однако, впереди было 170 миль плавания, прежде чем она достигнет точки рандеву на широте мыса Сент-Винсент, пересекая залив, печально известный его внезапными юго-восточными шквалами, которые могут загнать корабль в ловушку, так что он не может ни добраться до мыса Сент-Винсент с одной стороны, ни обогнуть мыс Трафальгар, чтобы пройти Гибралтарским проливом, с другой.

К тому времени, когда Тарифа была на траверзе и с наступлением темноты, Рэймидж увидел, что погода быстро ухудшается, так что только чудо могло спасти их от идущего с востока шторма на рассвете, и он должен был решить в течение следующего часа, искать ли ему какого-то убежища вдоль испанского побережья, которое плавно закруглялось к северу, к мысу Трафальгар и Кадису, или гнать судно прямо к мысу Сент-Винсент, рискуя в конечном счете быть вынужденным бежать на запад под штормовым ветром: этот курс уведет его далеко в Атлантику, оставив мыс Сент-Винсент в сорока или пятидесяти милях к северу.

Правила безопасного судовождения были на стороне укрытия вблизи испанского побережья, но клочок бумаги, запертый в ящике стола, не говоря уж о Специальном уполномоченном, который подчеркивал каждое слово, стуча кулаком по столу, когда говорил: «Управляйте… судном… и управляйте… матросами… как вы… никогда… не управляли… ими прежде… даже если вы… встретите… шторм… каждый… день…», — не оставили ему выбора: он должен плыть по прямой, невзирая на риск попасть в шторм. Было некоторое утешение в том, что если этот же шторм застигнет флот Кордовы, идущий через Пролив, испанцам с их большими трехпалубниками и неуклюжими транспортами предстоит намного более трудная борьба, чтобы добраться до Кадиса, не будучи унесенными далеко в Атлантику.

Вся сила шторма — который был страшен даже для леванта — обрушилась на «Кэтлин», когда она миновала Пролив и вышла в Атлантику, с мысом Спартель на раковине ее левого борта, отмечающем точку, где африканское побережье внезапно резко изгибалось к югу, начиная кривую, которая закончится в Гвинейском заливе, почти на экваторе, в то время как на траверзе правого борта горы Испании исчезли, повернув на север к Кадису.

Саутвик клялся, что этот шторм — худший левант, который он когда-либо видел, но Рэймидж, и напуганный, и восхищающийся невольно его магической и так свободно растрачиваемой мощью, полагал что крохотные размеры «Кэтлин» преувеличивают силу шторма. Но шторм не мог начаться в более неподходящее время: восточный ветер, несущийся, не встречая преград, возможно, через тысячу миль Средиземного моря, теперь как в воронку дул сквозь узкий пролив между высоких гор Испании и Африки, где и без того бешеный воздушный поток еще сжимался и усиливался, прежде чем встретиться с набравшим полную силу течением, направленным из Атлантики в Средиземное море.

Ветер против течения — худшая комбинация из всех.

Их огромные силы собирали большие волны, которые росли и катились, вздымая гребни, с которых ветер срывал клочья пены и брызг, тащил их над гребнями, образуя длинные полосы, отчего поверхность походила на зеленый с белыми пятнами мрамор.

Рэймидж стоял вместе с Саутвиком у гакаборта и смотрел назад, где одна волна за другой вырастали, обрушиваясь на корму; целые горы воды с их пологими склонами угрожали затопить судно, каждая вздымала над ними свой гребень, очевидно, полная решимости смыть с палубы людей, слишком ошеломленных, чтобы задаваться вопросом, как все это может выдержать такая хрупкая деревянная коробка, как «Кэтлин».

Снова и снова накатывали волны, неустанные, на вид бесконечные, и еще более пугающие, так как каждая уже несла в себе необъятную силу, но еще более усиливалась, прирастая изнутри, вздымаясь все выше и выше, пока Рэймиджу, чье воображение усиливалось страхом и усталостью, не начинало казаться, что он смотрит в поток, предназначенный, чтобы затопить весь мир. Гребень каждой волны нес загибающуюся, шипящую шапку белой пены, разбиваемую кильватерным следом «Кэтлин», который чертил на склоне волны исчезающе тонкую двойную спираль, похожую на тонкую пружину карманных часов.

Время шло, и Рэймидж едва замечал новых матросов у руля по мере смены вахт. Он видел только, как волна за волной устремляются в беспощадную погоню за куттером. Как раз тогда, когда ревущий гребень собирался обрушиться на палубу «Кэтлин», корма судна поднималась (начиная, как это всегда казалось, с некоторым опозданием), а нос зарывался немного, словно судно изображало неуверенный реверанс. Внезапно гребень оказывался прямо под килем, сначала поднимая корму еще выше и делая реверанс глубже, потом гребень скользил вперед, запрокидывая судно, как на гигантских качелях, так что корма погружалась в воду, а нос высоко взмывал в воздух на гребне волны.

Так же внезапно, как прибывала, эта волна вдруг заканчивалась: в течение нескольких секунд «Кэтлин» почти мертво лежала на воде, погруженная глубоко во впадину между двумя волнами, так что ее крошечный штормовой кливер трепетал, лишенный ветра. И тут же следующая волна резко вырастала за кормой…

Внезапно Саутвик указал на что-то. В нескольких сотнях ярдов за кормой странная волна мчались к ним. Гребень, словно отлитый из какой-то твердой массы, все еще сохранял форму клина и все еще поднимался выше и выше.

Пока они смотрели, давление ветра как раз работало над этим, и, неспособный сопротивляться его силе, гребень медленно загибался и затем обрушился, чтобы образовать подобие водоворота высотой около двух футов — ревущую массу воды, несущейся впереди самой волны.

В следующую секунду куттер попал во впадину, и Рэймидж потерял волну из виду. Отметив, что это была третья по счету волна от кормы, и увидев, как первая обрушилась и прошла под килем, он повернулся, чтобы удостовериться, что Саутвик предупредил старшину-рулевого и матросов у руля, хлопнул Саутвика по плечу и указал жестом, чтобы держался за что-то прочное, и сам ухватился за рым-болт у порта ретирадного орудия. Вторая волна подняла куттер достаточно высоко, чтобы Рэймидж, мог видеть, что третья еще выросла, достигая высоты большого дома.

В долю секунды он предположил, что на сей раз, корма маленькой «Кэтлин» ни за что не успеет подняться вовремя, чтобы не быть затопленной, и что вся эта волна обрушится на нее и покатится вперед, смывая людей с палубы, заливая световые люки и срывая крышки палубных люков, чтобы тонны воды затопили трюмы, и, без единого рулевого, развернет судно лагом к волне, так что следующая волна опрокинет его набок, и оно ляжет, задрав в небо нок гика.

И тогда тяжелые карронады, повисшие вертикально, вырвутся из своих лафетов, оборвут тали и рухнут вниз, и большие бочки с припасами и десятки пушечных ядер пробьют обшивку корпуса, и «Кэтлин» затонет.

За миг до того, как волна достигла «Кэтлин», Рэймидж думал о клочке бумаги, на котором он поспешно скопировал часть приказа адмиралу Кордове. Сэр Джон никогда не увидит его; большой испанский флот пройдет Пролив и в конечном счете соединится с французским флотом в Бресте. Джанна никогда не узнает о судьбе «Кэтлин»: весь риск последних нескольких дней был ненужным: какой глупый и бесполезный способ умереть…

Мгновение спустя было только небо: серое, угрожающее небо, по которому густые облака мчалось неопрятными клочьями. Корма «Кэтлин» поднялась так быстро, что Рэймидж почувствовал, как он взлетает в воздух, а мгновение спустя он так же быстро упал, и волна прошла.

Он оглянулся на Саутвика и увидел, что старик с закрытыми глазами бормочет молитву — или поток проклятий — и все еще не понимает, что волна пошла. Затем он посмотрел на Рэймиджа и, не пытаясь скрыть облегчение, которое испытывал, прокричал:

— Я думал, что на ней написаны наши имена!

Рэймидж покачал головой и усмехнулся, изображая уверенность, которой он не испытывал. Он был рад, что вовремя убавил парусов, опустил на палубу стеньгу, убрал бушприт и снял рей, который нес топсель куттера, вниз на палубу, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. Это было долгое и утомительное занятие, растянувшееся на несколько часов: взять один риф на гроте и заменить кливер на другой, меньшего размера, когда ветер посвежел после Тарифы; еще два рифа на гроте, убрать стаксель и заменить кливер на еще меньший полчаса спустя; убрать грот и поднять крошечный штормовой топсель вместо него, убрать маленький кливер и поднять штормовой кливер.

Тем не менее «Кэтлин» мчалась неудержимо. Он и Саутвик несли вахту на корме, выкрикивая приказы четверым рулевым и еще восьмерым матросам, которые устанавливали дополнительные штуртросы на руле, внимательно следя, чтобы «Кэтлин» встречала каждую волну точно кормой. Если одна из них поймает ее на раковине, она опрокинется.

Наконец Рэймидж признал то, что Саутвик говорил ему в течение некоторого времени, — что он ведет куттер на пределе его выносливости: судно мчится, как закусившая удила и не слушающаяся всадника лошадь.

Неохотно он приказал Саутвику убрать и штормовой топсель, и штормовой кливер и установить вместо них штормовой стаксель. Едва стаксель был поднят и развернут должным образом, как стало заметно улучшении в поведении судна — оно плыло медленнее и меньше рыскало. Но это была недолгая отсрочка: с грохотом, похожим на выстрел 32-фунтовой пушки, парус порвался, полосы парусины улетели с попутным ветром, и лишь несколько клочков, уцелевших на ликтросе, трепетали на ветру, как рваные флаги.

В течение нескольких минут они с трудом сохраняли контроль над куттером, в то время как матросы пробирались вдоль палубы, чтобы вытащить и поднять штормовой кливер — несколько жалких квадратных футов чрезвычайно крепкого, но жесткого и тяжелого льна.

Каждый раз, когда судно кланялось волне, оно зарывало свой острый нос глубоко в море и поднимало тучи брызг, которые скрывали матросов из вида, а когда нос поднимался снова, вода мчалась к кормовой части вдоль палубы, образуя небольшие волны, в то время как Рэймидж считал людей, чтобы удостовериться, что никто не отсутствует — хотя ничем нельзя будет помочь, если кто-то упадет за борт. Ветер жадно ухватился за парус, когда они его подняли, встряхивая его с легкостью прачки, вытряхивающей постиранную рубашку. Наконец матросы благополучно вернулись на корму, и хотя парус, когда его подняли и натянули шкоты, казался смехотворно маленьким, под давлением ветра он стал жестким, как доска, и куттер стал управляем снова, но Рэймидж ожидал в любой момент увидеть, как материал отрывается от обшивающего его по краям троса.

Все это было… ну ладно, приблизительно пять часов назад, сразу после рассвета. А теперь пришли действительно большие волны: волны, по сравнению с которыми прежние казались чуть ли не зыбью. Лицом к ветру было трудно дышать, и пронзительный вой в снастях в соединении с ударами воздуха по лицу и ушам, парализовал его ум.

Нормально мыслить было невозможно; единственное, как он еще мог удерживать контроль над смертельно опасной ситуацией, это разговаривая с самим собой, задавать себе ряд вопросов, чтобы удостовериться, что он ничего не забыл. Навигация? Нет необходимости волноваться об этом, когда впереди лежат четыре тысячи миль открытой Атлантики, а ветер и волны гонят «Кэтлин» на запад. Паруса? Ладно, штормовой кливер пока держится. Течь? Помощник плотника докладывал только пятнадцать минут назад и сообщил об обычном количестве воды. Еда? Кок и помощник кока в эти минуты прилагают все усилия, чтобы приготовить хоть что-то. Проверить надежность шкотов? Саутвик сделал это, но он должен напомнить ему снова через полчаса. Есть ли что-либо еще? Боже, он замерз, промок и устал — настолько устал, что у него скоро начнутся галлюцинации. В любую минуту, за каждой волной, набегающей на корму, он может увидеть огромный тупой нос «Сантиссима Тринидад», красный корпус, несущийся вперед под одним только полностью зарифленным фор-брамселем, неспособный добраться до Кадиса и с остальной частью испанского флота идущий у них за кормой.

Два дня спустя к полудню шторм ослабел немного, но не было и намека на его конец. Рэймидж и Саутвик прикинули, что «Кэтлин» прошла более двухсот миль, так что точка рандеву у мыса Сент-Винсент находилась на расстоянии почти ста миль к северо-востоку. И, что более важно, куттер вышел, вероятно, на самый западный маршрут, каким сэр Джон мог возвратиться (даже с учетом шторма) на точку рандеву, где бы он ни оставил бразильский конвой. Рэймидж знал, что если он сможет остаться в этих координатах, есть шанс, что он встретит флот на его обратном пути. А это означало лечь в дрейф — если это возможно.

Единственный способ узнать наверняка — попробовать, что означает рисковать перевернуться, если «Кэтлин» развернет лагом к волне. Это также означает рисковать потерять штормовой кливер, а также штормовой топсель, который он должен будет поднять.

Рэймидж отдал приказ Саутвику и затем стал смотреть за корму, выжидая несколько минут, пока после двух больших волны не покажутся несколько поменьше. Как только прошла вторая волна, он завопил:

— Дайте ей руля!

Нос начал поворачиваться так медленно, что казалось невозможным, чтобы куттер развернулся прежде, чем другая огромная волна вырастет за кормой, и хотя судно поворачивалось быстрее, чем ожидал Рэймидж — горизонт слился в мутную серо-зеленую полосу, — он оглянулся как раз вовремя, чтобы заметить, как большая волна надвигается на раковину куттера. «Кэтлин» поймала ее почти на траверзе и качнулась так сильно, что четверо рулевых должны были просто ухватиться за румпель, чтобы не упасть, а матросы вдоль борта прижались к фальшборту, чтобы устоять. Вода била струями сквозь пушечные порты, катилась через палубу и вытекала через порты с другой стороны. И тут «Кэтлин» завершила разворот с ветром по правой скуле.

Рэймидж указал вверх, он не слышал, но видел, как открывается рот Саутвика, давая команды матросам на фалах топселя. Парус дополз до верха мачты, надулся с треском мушкетного выстрела, маленький гафель раскачивался как безумный. Саутвик оглянулся на Рэймиджа, который указал на шкоты штормового кливера. С огромным трудом дюжина матросов развернула крошечный парус, и как только это было сделано, Рэймидж крикнул Джексону, чтобы повернул руль.

Как судно поведет себя? Взгляд по носу с правого борта показал, что не будет никаких особенно больших волн в течение минуты или две. Это была эквилибристика: ветер на развернутом кливере пытался повернуть нос в одну сторону, а топсель на верху мачты — в другую. И хотя топсель больше, кливер установлен дальше от мачты и дает больший рычаг — достаточный, чтобы куттер нуждался в небольшом подруливании, чтобы уравновесить его.

Рэймиджу потребовалось три или четыре минуты, чтобы найти правильное положение руля, при котором «Кэтлин» встречала волны, правой скулой, равномерно поднимаясь, хотя иногда срезая гребни, которые переливались через фальшборт.

— Она достаточно ровно стоит теперь, — прокричал Саутвик ему в ухо. — Это даст коку шанс приготовить в котле что-нибудь горячее!

Рэймидж кивнул, но он знал, что вид флагмана сэра Джона согреет его гораздо лучше, чем что-либо, что может приготовить даже самый опытный и терпеливый кок.

Глава шестнадцатая

Шторм продолжался еще три дня. Во всем судне едва ли осталось хоть одно сухое место: после месяцев на палящем солнце планки палубы усохли, и теперь, когда корабельный корпус качался на высоких волнах, вода постоянно заливала палубу и просачивалась вниз повсюду. Гамаки и одежда стали влажными, а потом мокрыми; плесень росла стремительно, как пахучий зеленый рак, питаемый влажностью. И час за часом «Кэтлин» кланялась волнам, медленно — мучительно медленно, как казалось Рэймиджу, — продвигаясь на северо-восток.

Наконец в пятницу утром ветер начал отходить к юго-востоку и несколько слабеть. Это могло означать что силы шторма иссякают, но, как Саутвик объяснил Рэймиджу, это могло также быть предупреждением, что другой шторм — на сей раз из Атлантики — надвигается на них. Оба они боялись, что один из печально известных в этих широтах юго-восточных ветров загонит «Кэтлин» в большой залив между мысом Сент-Винсент и рифами мыса Трафальгар. Сотни судов за эти годы были загнаны в залив, неспособные пробиться против ветра, чтобы пройти мыс Сент-Винсент на одном галсе или Трафальгар на другом, и обычно это кончалось крушением на низкой песчаной отмели между Уэльвой, в устье реки Одилы (откуда Колумб отправился в 1492 году в его первое путешествие на Гаити), и Сан-Лукар-де-Баррамеда, в устье Гвадалквивира, откуда Магеллан вышел в кругосветное плаванье в 1519-м. Эти сорок с небольшим миль между отправными точками двух самых знаменитых путешествий в истории видели конец множества других…

За час до полудня облачность начала расползаться, обнажая клочки синего неба, и за пятнадцать минут до полудня Саутвик появился на палубе с его древним квадрантом.

За пять минут до полудня разрыв облачности позволил ему начать измерения. После того, как помощник боцмана пробил восемь склянок, Рэймидж посмотрел на него вопросительно, и Саутвик сказал:

— Вполне уверен в этом, сэр, — и спустился в каюту, чтобы произвести вычисления. Несколько минут спустя, оставив помощника боцмана на вахте, Рэймидж присоединился к нему, и когда они уселись в духоте крошечной каюты, штурман указал на широту, которую он вычислил, и на два креста, поставленные на влажной и покрытой пятнами плесени карте.

— Мы примерно здесь, сэр, — возможно немного дальше к западу, — сказал он, коротким указательным пальцем уверенно тыча в расположенный южнее крест, — а здесь точка рандеву.

— Ближе, чем я надеялся.

— Да, сэр, хотя здесь есть течение, которое сносит нас к юго-востоку, разумеется.

— Очень хорошо, мистер Саутвик, мы возьмем курс на точку рандеву.

Спустя два часа после рассвета в воскресенье «Кэтлин» легла в дрейф возле «Виктори», как пескарь у бока кита, и Рэймидж поднялся на борт и объяснил капитану Роберту Колдеру, который был старшим капитаном флота, что у него срочные новости для адмирала.

Колдер настаивал, что должен знать, о чем идет речь, прежде чем допустить его к сэру Джону, но Рэймидж со смесью упрямства и важности, отказался говорить, так как Колдер не имел никакого права спрашивать. Дальнейший спор был прерван юным мичманом, пришедшим, чтобы сказать Колдеру, что адмирал хочет видеть мистера Рэймиджа в своей каюте немедленно. Рэймидж поспешил на корму, надеясь оставить Колдера на хорошо выскобленной палубе флагмана. Хотя они встретились впервые, он сразу почувствовал неприязнь к нему.

Каюта адмирала была просторной, и холст, покрывающий палубу и разрисованный большими черными и белыми квадратами, напоминал огромную шахматную доску. Сэр Джон ждал его, стоя спиной к высоким узким кормовым окнам, так что его лицо было в тени, стоя в знакомой позе — склонив немного маленькую голову к плечу, заложив руки за спину; затем он поднял пристальный взгляд.

— Ну, мистер Рэймидж, последнее, что я слышал из Гибралтара, это то, что вы сдали свое судно и были заключенным в испанской тюрьме.

Выражение лица было безразлично, несмотря на ехидные нотки в голосе, и прежде, чем Рэймидж смог ответить, он продолжил:

— Вы встречали капитана Халлуэлла? Он на борту как мой гость. Бен, это молодой человек, о котором я говорил вам, — Рэймидж, сын графа Блейзи. У него есть обыкновение интерпретировать приказы в соответствии с его собственными целями — я чуть не сказал «прихотями». До сих пор он также удовлетворил запросы вышестоящих должностных лиц. Я верю, — добавил он, поворачиваясь к Рэймиджу, — что это счастливое положение дел продлится, хотя я никогда не встречал игрока, который умер богатым человеком на склоне лет.

Рэймидж почувствовал весомость предупреждения, исходящего от человека, известного как самый строгий (и самый справедливый) педант на флоте; и хотя он пытался удержать улыбку на лице, он знал, что похож на нашкодившего мальчишку перед лицом наставника.

— Я слышал, что прекрасную маркизу отнял у вас «Аполлон», — добавил сэр Джон, как будто зная, его предупреждение достигло цели. — Однако капитан Ашер был превосходным хозяином. И как бы тесен не был «Аполлон», он все же предпочтительнее испанской тюремной камеры…

Старый дьявол не пропускает ничего, подумал Рэймидж, готовясь к новому нападению, в то время как Колдер вошел в каюту, но адмирал сказал светским тоном, словно хотел дать понять, что больше упреков не будет (по крайней мере пока):

— Ну-с, что привело вас сюда? Имеете вы какие-либо новости или депеши для меня?

Рэймидж не мог противиться искушению имитировать сухую, бесстрастную манеру адмирала.

— Новости, сэр. Адмирал Кордова получил приказ отплыть из Картахены с испанским флотом до 1-го февраля, чтобы достичь Кадиса. У него двадцать семь линейных кораблей, тридцать четыре фрегата и семьдесят транспортов.

Халлуэлл вскочил с кресла с восторженным восклицанием, пригнув голову, чтобы не удариться о бимс, но сэр Джон сохранял безразличный вид.

— Вы, кажется, весьма уверенны, Рэймидж. Откуда вы знаете?

— Я прочитал приказ адмиралу от морского министра, сэр.

Поскольку Рэймидж забыл, что сэр Джон ничего не знает о его побеге из Картахены, он был поражен эффектом своего простого ответа.

Колдер тут же сказал, не пытаясь скрыть насмешку в голосе:

— Это сам министр или адмирал показал его вам?

Рэймидж игнорировал его, вынув из кармана копию приказа, которую он сделал в хижине садовника, и перевод.

— У вас есть копия? — спросил сэр Джон недоверчиво.

— Да сэр — это копия оригинального приказа адмиралу Кордове, а это я сделал перевод. У меня не было времени, чтобы скопировать все вежливые фразы вначале и в конце, — добавил он, вручая перевод сэру Джону, который открыл его неторопливо и прочитал пару раз прежде, чем передать Колдеру.

— Я понятия не имею, что вы делали в Картахене. Когда вы отплыли?

— Ночью 30 января, сэр.

— Вы думаете, что флот мог отплыть первого числа?

— Да, сэр — он был настолько готов, насколько может быть готов любой испанский флот.

— Что вы делали по отбытии из Картахены?

— Я направился в Гибралтар и прибыл третьего числа. «Кэтлин» была возвращена и оказалась единственным судном — так что Специальный уполномоченный — он был самым высокопоставленным офицером, кроме губернатора, — поручил мне командовать ею с приказом искать вас. Мы попали в левант, дующий сквозь Пролив, и должны были идти по ветру, а затем дрейфовать, таким образом я задержался по пути к точке рандеву.

Сэр Джон кивнул.

— Да, мы тоже испытывали затруднения из-за этого шторма Если шторм застиг испанцев в Проливе, могли они достичь Кадиса, вы полагаете?

— Нет, сэр, определенно нет!

— Вы, кажется, весьма уверенны, Рэймидж.

— Да, сэр: это был один из худших штормов, в каких я побывал. Даже с учетом того, что «Кэтлин» всего лишь куттер, я не думаю, что кто-то мог достичь Кадиса при такой погоде.

— Хм-м-м, — проворчал Колдер, — откуда вы знаете, что этот приказ, — он помахал переводом Рэймиджа, — не подделка? Или преднамеренная попытка ввести нас в заблуждение? Я не могу поверить, что испанцы разбрасывают приказы только для того, чтобы вы могли их прочитать.

Рэймидж, все еще озадаченный явной враждебностью Колдера, поглядел на сэра Джона, но лицо адмирала было по-прежнему бесстрастным.

— Я не знаю, сэр. Это могла быть подделка или преднамеренная попытка ввести нас в заблуждение. — Рэймидж старался говорить спокойно, и он чувствовал, что Халлуэлл — который должен быть значительно младше Колдера — также озадачен не столько вопросами, сколько тоном капитана.

— Но вы не считаете, что это так? — спросил сэр Джон.

— Нет, сэр. Адмирал Кордова сменил Лангару и остановился в одном доме в Картахене. Приказ был взят из запертого ящика его стола. У него не было ни малейшей причины подозревать, что кто-то прокрадется в его дом. И так как приказ не пропал, он все еще не знает, что кто-то видел его, уж не говоря о том, у вас теперь есть копия.

— И кто же прокрался в дом? — спросил Колдер.

— Один из моих моряков.

— Почему этого не сделали вы?

Смысл слов и тон были настолько оскорбительными, что Рэймидж вспыхнул, но сэр Джон чуть заметным кивком велел ему отвечать.

— Надо было проникнуть в дом адмирала Кордовы ночью и взломать замки. Моряк был прежде слесарем по профессии и, я полагаю, время от времени промышлял взломом. Он предпочел работать один. Было бы слишком опасно зажигать свечу, чтобы прочитать все бумаги, в доме, так что я ждал в сарае в саду — со свечой, пером и бумагой…

Сэр Джон прервал его:

— Рэймидж, у вас, очевидно, готов роскошный рассказ. Он прозвучит куда лучше во время ужина, так что присоединяйтесь к нам в пять часов. И дайте мне письменный отчет как можно скорее.

Рэймидж только повернулся, чтобы выйти, когда сэр Джон спросил:

— У вас нет никаких новостей о коммодоре Нельсоне?

— Нет, сэр. В Гибралтаре все встревожены.

— Очень хорошо. — И затем добавил как бы про себя: — Я буду рад, когда Нельсон присоединится к нам. Если доны столкнутся с его фрегатами и транспортами… Колдер, дайте сигнал «Британии», «Барфлёр» и «Принцу Георгу» — я не сомневаюсь, что остальные мои адмиралы также захотят послушать рассказ юного Рэймиджа.

Когда Рэймидж возвращался на «Кэтлин», он понял, что за ужином, слушая историю о том, как обокрали дом адмирала Кордовы, соберутся вице-адмирал Томпсон, вице-адмирал Уолдгрэйв и контр-адмирал Паркер. Ни один из них, насколько знал Рэймидж, никак не был связан с судилищем над его отцом. У каждого могли бы свои мнения, но ни один не участвовал в вендетте. И, догадался он, вероятно, поэтому сэр Джон нарочно пригласил его на ужин: они были весьма влиятельными людьми во флоте и, вероятно, станут еще более влиятельными — и они (и сэр Джон тоже в их числе!) будут в состоянии составить собственное мнение о сыне «старины Пали-Без-Передыху»[12]. Ужин или, скорее, то, как он поведет себя во время него, может стать поворотный пунктом в его карьере. А он так устал, что у него столько же шансов воссиять в такой компании, как у зеркала на дне шахты.

Ужин прошел с полным успехом, и как только скатерть сменили и налили бренди, сэр Джон сказал Рэймиджу, что он купит «Ла Провиденсиа» как посыльное судно, и затем настоял, чтобы тот начал свой рассказ с того момента, как он захватил лишившийся мачт испанский фрегат.

Когда Рэймидж описал «подрывную шлюпку», Колдер немедленно прервал его, заявив, что это было варварской идеей, но был быстро утихомирен сэром Джоном, который указал, что, если говорить о жертвах, то результаты подрыва кормы судна порохом в шлюпке, были бы намного менее опасными для жизней и здоровья людей, чем если взорвать этот порох в пушках корабля, производящего продольный бортовой залп.

Описание того, как Джексон достал незаполненную Протекцию и вписал в нее имя Рэймиджа, вызвало комментарий сэра Джона:

— Жаль, что американский полномочный посол в Лондоне не может видеть эту Протекцию. Вы все еще храните ее?

Рэймидж похлопал себя по карману, и сэр Джон сказал сухо:

— Берегите ее — она может вам пригодится еще раз!

Как только он описал роль Стаффорда в проникновении в дом, Халлуэлл хлопнул по столу и воскликнул:

— Ну, сэр Джон, этот человек имеет право быть назначенным Главным Слесарем Флота Его Величества!

— Главным взломщиком, — поправил его сэр Джон. — Но я думаю, что мы оставим его с мистером Рэймиджем. Если бы он был у меня на борту флагмана, то я всегда беспокоился бы о замке на моем винном ящике!

Когда Рэймидж закончил свою историю, главнокомандующий потянулся, медленным, демонстративным движением поставил стакан с бренди на стол, и Рэймидж ощущал, что его настроение изменилось.

— Скажите мне, Рэймидж, когда вы решили заняться лишенным мачт испанским фрегатом, — спросил он обманчиво тихим голосом, — вам не приходило в голову, что вы не повиновались приказу коммодора?

— Да, сэр.

— Вы имеете в виду, что это пришло вам в голову прежде, чем вы сделали это, а не после.

— Да, сэр. Прежде.

— Это становится модным среди молодых офицеров — предполагать, что, если они не повинуются приказам и сделают что-то другое, то получат повышение, если преуспеют, и попадут под трибунал, если потерпят неудачу. Именно на это вы ставили, а?

— Никак нет, сэр, — сказал Рэймидж откровенно, — потому что я не думал, что преуспею.

— Почему же вы попытались тогда? Вы ведь не нуждаетесь в призовых деньгах.

Рэймидж, сознавая, что четыре адмирала пристально наблюдают за ним, понимал, что лгать не имеет смысла.

— Я до сих пор не знаю почему, сэр. Я думаю… ну, в общем, экипаж судна, маркиза, граф Питти — они все считали очевидным, что мы сделаем это.

— Вы хотите сказать, что сидите здесь предо мной и говорите мне, что позволяете управлять вашим судной женщине и кучке невежественных матросов? — проворчал сэр Джон.

Халлуэлл сказал прямо:

— При всем уважении, сэр, я думаю, что это к чести Рэймиджа, если у них такая вера в него.

— Вера, будь я проклят, Бен! Это только доказывает, что они еще глупее, чем он!

— Но, сэр Джон, — сказал адмирал Уолдгрэйв, — конечно, все зависит от точки зрения. Рэймидж добыл эти сведения. Но ведь можно утверждать, что, используя американскую Протекцию, технически Рэймидж дезертировал с королевской службы и может быть приговорен к смерти в соответствии со статьей шестнадцатой «Свода Законов Военного Времени». И в то же самое время, если бы испанцы обнаружили, что он — британский офицер, носящий одежду матроса и имеющий американскую Протекцию, — пытается проникнуть в дом Кордовы, то, конечно, они могли расстрелять его как шпиона?

— Они могли расстрелять и должны были расстрелять, мой дорогой Уолдгрэйв, — сказал сэр Джон мрачно, — и никто не мог бы обвинить их. Но это не имеет никакого отношения к неповиновению приказам. Мистер Рэймидж выполнял приказ доставить маркизу в Гибралтар самым безопасным маршрутом.

— Но я шел таким маршрутом, сэр, — сказал Рэймидж с надеждой

— Возможно, приказ коммодора был сформулирован несколько свободно, — сказал адмирал Паркер.

Главнокомандующий оглядел собравшихся.

— Первая часть девятнадцатой статьи «Свода Законов Военного Времени» устанавливает только одно наказание — смерть. Я обеспокою вас господа, напомнив формулировку: «Если какой-либо человек, принадлежащий флоту, устроит или попытается устроить какое-либо собрание с целью мятежа против чего бы то ни было…» Мне кажется, что вы тут пытаетесь устроить собрание с целью мятежа прямо перед моим носом под предлогом того, что юный Рэймидж не повиновался формулировке приказов! Он просто не повиновался духу их, что куда хуже. Однако, вместо того, чтобы приказать отдать его под суд, я предлагаю тост: джентльмены, за юного Рэймиджа и его идиотски доверчивую команду!

Едва они выпили за это, как капитан Халлуэлл, который был канадцем, сказал:

— А я могу предложить другой: за его преданную банду временных американцев!

Глава семнадцатая

Рэймидж проснулся на следующее утро с таким вкусом во рту, словно сосал пулю от пистолета, а голова пульсировала, как барабан, по которому отбивают общий сбор. Он крикнул вестового и пожалел об этом тут же, когда острая как лезвие ножа боль ударила в висок. Он, конечно, отлично поужинал на борту флагмана, но как он себя вел? Не говорил ли он слишком много? Не выказал ли нескромность? Не придавал ли слишком большого значения своим мудрым мыслям? Он не знал этого, но знал, что был слишком пьян к тому времени, когда возвратился на борт «Кэтлин».

Он внезапно увидел письмо на своем столе и, когда подвесная койка качнулась, потянулся и схватил это. Письменный приказ от сэра Джона: на рассвете «Кэтлин» должна выдвинуться и занять позицию в пяти милях впереди флота. Он посмотрел на часы — было уже семь, целый час после рассвета. В этот момент стюард вошел в каюту и был тут же отослан с приказом вызвать штурмана.

Саутвик прибыл — он казался веселым, но очевидно усталым, и, видя неприветливое выражение на лице Рэймиджа, держащего письмо, сказал:

— Доброе утро, сэр. Не волнуйтесь: мы находимся на позиции.

— Но как?..

— Когда вы попали на борт, вы упоминали что-то о приказе, сэр, и поскольку вы выглядели немного… гм-м, усталым, я взял на себя смелость вынуть письмо из вашего кармана и вскрыть его после того, как вы легли спать.

— Усталым, будь я проклят! — зарычал Рэймидж. — Я был пьян.

— Вы упоминали, сэр, что адмирал надеется увидеть донов сегодня.

— Сегодня или завтра. Он думает, что если доны вышли из Картахены вовремя и попали в тот же самый шторм, их унесло еще дальше в Атлантику, чем нас, потому что они, вероятно, не могли лечь в дрейф. Они должны быть на пути назад, к Кадису, и мы пересекаем их вероятный маршрут…

— Тогда при небольшой доле удачи мы будем первыми, кто увидит их! — Перспектива ясно понравилась штурману, который погладил свой живот, как будто в ожидании доброго обеда.

— Не ошибитесь на сей раз, Саутвик. Дайте мне бумагу со стола… Спасибо. Вчера я подсчитывал это. У сэра Джона пятнадцать линейных кораблей — у испанцев двадцать семь. Семь из них несут больше пушек, чем любой из наших кораблей. Подождите, пока не увидите «Сантиссима Тринидад» — он огромен. Все это составляет в целом пятнадцать британских линейных кораблей, несущих 1 232 пушки, против двадцати семи испанских линейных кораблей, несущих 2 308. Что дает донам преимущество в 1 076 пушек. Почти вдвое больше, фактически…

— Что же, — сказал Саутвик спокойно, — значит они не превосходят нас в численности.

— Что! — взорвался Рэймидж. — Не будьте так…

Саутвик усмехнулся.

— Они должны были бы нести 3 696 пушек — не забывайте, что один англичанин равняется трем испанцам.

— Люди, а не пушки, — возразил Рэймидж. — Такое рассуждение просто смешно.

Стюард принес котелок с чаем, и Рэймидж показал жестом, чтобы тот налил чашку и Саутвику.

— Вы наполовину правы, тем не менее, — признал он. — Люди стреляют из пушек.

— Я сообразил это, когда мы взяли «Сабину» — они превосходили нас приблизительно четыре к одному, но это, кажется, вас не беспокоило.

— Это еще как меня беспокоило, положим, но… — Он вспомнил выражение лица адмирала прошлым вечером. — Но это обеспокоило сэра Джона даже больше. Фактически…

Послышался стук в двери, и вошел Джексон.

— Парус в поле зрения, сэр, по правой скуле.

Рэймидж поглядел на репетир компаса над головой

— Поднимите сигналы: «Неизвестный парус» и пеленг на него. Общий сбор, мистер Саутвик.

Саутвик последовал за Джексоном на палубе, в то время как Рэймидж поспешно умылся и оделся. К тому времени, когда он был на палубе, флаги сигнала «Неизвестный парус» и пеленга на него развевались на ветру, предупреждая флот, находящийся в пределах видимости за кормой. «Кэтлин» выполняла свою задачу — заглянуть за горизонт на пять миль дальше, словно через гигантскую подзорную трубу; сигнальные флаги играли роль оптических линз.

Джексон, взгромоздившись на мачту рядом с впередсмотрящим, крикнул:

— На палубе! Это фрегат.

— Мистер Саутвик, спустите «Неизвестный парус» и поднимите «Неизвестный парус является фрегатом».

Несколько минут спустя Джексон крикнул;

— Капитан, сэр! Это может быть «Минерва».

Это могло быть так: «Бланш» и «Минерва» были с коммодором Нельсоном. Но он не собирался рисковать: фрегат еще не видел флот с подветренной стороны и, возможно, был захвачен испанцами, которым теперь не терпелось накинуться на маленький куттер.

Еще раз знакомый барабанный бой эхом отразился от палубы «Кэтлин», и барабанщик только что засунул палочки в голенище и снимал свой барабан в потоке матросов, бегущих к орудиям, когда Джексон снова подал голос.

— Это — «Минерва» точно, сэр, и она идет под вымпелом коммодора.

— Очень хорошо. Мистер Саутвик, предупредите флот и сообщите его положение «Минерве» — я сомневаюсь, может ли он видеть их. Я спускаюсь, чтобы побриться.

К тому времени, когда Рэймидж возвратился на палубу, чувствуя себя намного более свежим, «Минерва» была достаточно близко, чтобы видеть, как волны, похожие на белые усы, разбегаются от ее форштевня. Приближаясь к куттеру, фрегат поднимался и опускался на волнах, напомнив Рэймиджу неровный полет дятла. В его туго натянутых парусах не было ни одной морщинки, но почти каждый из них был заплатан несколько раз. Парусный мастер и его помощники, должно быть, не сидели без дела. Рэймидж многое бы дал, чтобы узнать, видел ли коммодор испанский флот в море… Спустя час после того, как «Минерва» подрулила к подветренному борту «Виктори», Джексон сообщил Рэймиджу, что флагман поднял сигнал для капитана «Кэтлин». Пока он стоял в своей каюте, и стюард поспешно расправлял его мундир, поправлял галстук, и тщательно чистил его новую треуголку, Рэймидж не знал, боится он или радуется. Или коммодор полагал, что он не повиновался его приказам, и сэр Джон решил принять меры, или… ну ладно, он узнает это совсем скоро.

Все время, пока «Кэтлин» приближалась к «Виктори» и пока шлюпка везла его к флагману, Рэймидж сознательно думал о других вещах: о Джанне, о том, не слишком ли много он рассказал в официальном рапорте сэру Джону, который теперь лежал в его кармане, о том, где сейчас флот Кордовы.

Он взобрался на борт трехпалубника, ответил на приветствия, сделанные ему как командиру одного из судов Его Величества, и как раз оглядывался в поисках первого лейтенанта, когда с изумлением увидел сэра Гильберта Эллиота, идущего к нему с протянутой рукой и широкой ухмылкой на лице.

— Ну, молодой человек, не ожидали увидеть меня здесь?!

Рэймидж отдал честь и пожал руку бывшего вице-короля.

— Едва ли, сэр!

— И могли не увидеть, клянусь Богом! Мы провели последнюю ночь посреди испанского флота!

В этот момент Рэймидж увидел крохотную фигурку коммодора Нельсона, который покинул каюту адмирала и шел к ним.

— Ах! — сказал сэр Гильберт. — Мой дорогой коммодор, вы видите, кого мы имеем здесь?

— Да, действительно. Ну, мистер Рэймидж, вы, кажется, были заняты после того, как оставили нас в Бастии, а? Мы тоже. Мы эвакуировали Средиземноморье, вице-король и я. И, — добавил он почти с горечью, — теперь оно стало французским и испанским озером. Они могут кататься по нему на лодке без всякого страха.

Голос его был все таким же высоким и с тем же носовым произношением, но сам человек претерпел заметные изменения. В Бастии Рэймидж пытался представить странную ауру, окружавшую его, как блеск драгоценного камня; но теперь, что бы это ни было, это выглядело еще более странным. И в единственном зрячем глазу — да, он понял это с изумлением, — было то же выражение, что у Саутвика в предвкушении битвы.

— Не мямлите, — сказал коммодор резко. — Сэр Джон рассказал мне, что на сегодняшний день вы успели допустить неповиновение приказам, сдали ваше судно, будучи взятым в плен, использовали уловки, чтобы убежать, играли в шпиона, вламывались в чужой дом, читали чужие письма — разве это не означает быть занятым?

— Я думал, что вы собирались назвать это как-то иначе, сэр, — сказал Рэймидж, успокоенный явно насмешливой нотой, на которой коммодор завершил свою речь.

— Я понял, что сэр Джон уже выразил свои взгляды, так что у меня нет никакой необходимости добавлять мои. Но вы взяли на себя дьявольский риск в отношении маркизы. Никогда, никогда не рискуйте жизнями тех, кого любите, или тех, кто любит вас, молодой человек, если у вас нет письменного приказа сделать это.

— Но я…

— Если вы не любите ее, вы — дурак. Не считайте одноглазого слепым, мистер Рэймидж.

— Нет, сэр, я не считаю…

— Хватит, хватит, коммодор, остыньте, черт побери! — прервал сэр Гильберт — Вы напугали беднягу больше, чем целый испанский флот!

— Вы боялись быть убитым, когда два испанских фрегата приблизились к вам той ночью?

Вопрос коммодора был настолько неожиданным, что Рэймидж ответил, не успев подумать:

— Нет, сэр, не того, чтобы быть убитым; только поступить неправильно.

— Что вы имеете в виду: «поступить неправильно»?

— Ну, сэр, что люди подумают, если я сдамся.

Коммодор сжал руку Рэймиджа дружественным жестом.

— Я думаю, что сэр Гильберт согласится с моим советом. Во-первых, мертвые герои — редко самые умные. Нужны мозги, чтобы быть живым героем, и живые герои приносят больше пользы своей стране. Во-вторых, и более важно: никогда не волнуйтесь, что подумают люди. Делайте то, что считаете правильным, и будь прокляты последствия! И не забывайте: человек, который сидит на заборе, рискует порвать штаны.

Сэр Гильберт кивнул в знал согласия:

— Следует предполагать, конечно, что человек, которому вы даете этот совет, не является безответственным дураком, а, коммодор?

— Конечно! Это не тот совет, который я даю всем подряд, и молодой Рэймидж имеет право на него! Ну, господа, — он улыбнулся, — вы должны извинить меня: я поднимаю свой широкий вымпел на «Капитане». Будет удовольствием вернуться на борт семидесятичетырехпушечного снова — каюта покажется огромной после закутка на фрегате. Хотя неудобства были значительно смягчены вашим обществом, сэр Гильберт.

Сэр Гильберт насмешливо поклонился.

— И, мистер Рэймидж, — добавил Нельсон, — вы найдете, что позиция «Кэтлин» в походном ордере — в двух кабельтовых с наветренной стороны от «Капитана». Я дам сигнал о вашей позиции в боевом ордере. Поставьте лучшего впередсмотрящего, наблюдайте мои маневры и повторяйте все сигналы, какие я подам, чтобы остальные корабли моего подразделения не имели оправдания, что не видели их. От вас ожидается, что вы сумеете прочесть сигналы сквозь дым столь же плотный, как эти облака!

Рэймидж едва возвратился к «Кэтлин», и гичку подняли на борт, как Джексон, который был назначен сигнальщиком, сообщил взволнованно:

— Флагман флоту — номер пятьдесят три, «Приготовиться к сражению», сэр!

— Подтвердите! Мистер Саутвик: наша позиция — два кабельтовых с наветренной стороны «Капитана» — корабля коммодора.

— Есть, сэр, — они подняли его вымпел несколько минут назад.

Рэймидж посмотрел на часы. Пять минут четвертого, тринадцатый день февраля — канун дня св. Валентина. Это должен быть св. Криспин, учитывая обстоятельства, — и он сидел бы на бушприте и декламировал монолог Генриха V.

Послышались трели боцманских дудок, сопровождаемые громоподобным: «Вы слышите там! Все по местам, готовится к бою! Слышите вы там…» «Кэтлин» шла полным ходом к месту с наветренной стороны от «Капитана».

Как только куттер оказался на позиции, и в то время как матросы расставляли ведра и бочонки с водой, смачивали и посыпали песком палубу, тащили запасные ядра, натягивали абордажные сети, и делали все, что стало для них привычным ритуалом, Рэймидж подозвал Саутвика к гакаборту.

— Мы должны повторять все сигналы, какие поднимет коммодор, так что натяните запасные фалы на случай, если основной будет сбит ядром. У нас, вероятно, будут раненые — надо расстелить внизу паруса, чтобы положить их. Судну, возможно, потребуется срочный ремонт, так что скажите помощнику плотника и его команде, чтобы имели сумки с инструментом наготове. Спустите гичку снова и буксируйте ее за кормой. И напомните мне, если я забыл что-нибудь… ах, да, обе носовые помпы на палубу.

— Есть, сэр, — сказал Саутвик. — Не могу придумать что-нибудь еще в настоящий момент.

— Боже мой! — застонал Рэймидж, видя, что точило подняли на палубу. — Мы действительно должны крутить эту проклятую штуку? Скоро на абордажных саблях, пиках и томагавках не останется металла…

Саутвику удалось снова обрести свой двуручный меч, когда «Кэтлин» была возвращена и, вспомнив про зарубку, которую он оставил, готовясь брать на абордаж «Сабину» и которую забыл выправить, он сказал поспешно:

— Мы просто должны проверить все, сэр, — и это даст помощнику кока шанс наточить его тесаки!

С этим он ринулся вперед, и явный восторг при мысли о предстоящем сражения читался в его походке.

Со смешанным чувством усталости и волнения Рэймидж задержался на корме на несколько минут, чтобы получше разглядеть флот, который теперь был выстроен в две колонны. Как раз когда он смотрел, три крошечных мотка ткани взлетели на сигнальном фале «Виктори», и он обернулся, чтобы указать на них Джексону, но американец уже смотрел в подзорную трубу, как матрос флагмана дергает фал, чтобы развернуть флаги. Внезапно все три затрепетали на ветру.

— Подготовительный — и шестьдесят шесть, сэр.

Рэймидж кивнул.

— Приготовиться к движению.

Приказ будет исполнен, когда, подготовительный сигнал будет спущен, и каждый линейный корабль пойдет полным ходом.

«Приготовиться к сражению», потом «Приготовиться к движению». Каким, размышлял Рэймидж, будет следующий сигнал? Уже быстро темнело; сегодня вечером «Виктори» не сможет поднять много сигнальных флагов.

Сколько людей на этих кораблях — и на «Кэтлин» в том числе — не доживет, чтобы увидеть новый закат? Что делает Джанна — и, что более важно, что думает она сейчас?

«Вы похожи на сову, которую только что разбудили… Ну почему вы так долго оставались в Картахене?… Но, любовь моя, все, что вы сказали мне до сих пор, — это то, что я должна хранить в секрете, тайну, которую знаете вы…» Поймет ли она когда-нибудь, что так же, как у нее есть обязательства по отношению к Вольтерре, у него тоже есть свои обязательства?

И коммодор. Понимает ли он слишком много? Может ли он слишком глубоко заглянуть в сердце человека? «Вы боялись быть убитым, когда испанские фрегаты приблизились к вам той ночью?.. Что вы имеете в виду „Поступать неправильно“?.. Нужны мозги, чтобы быть живым героем… Никогда не беспокойтесь о том, что люди подумают. Делайте то, что вы считаете правильным, и к черту последствия…»

Тот блеск в глазах коммодора — он был точно таким, как у Саутвика, готового убивать. Был ли коммодор убийцей в этом смысле слова? Рэймидж задавался вопросом, был ли он сам таковым? Подойти к человеку и хладнокровно застрелить его… В разгар битвы — да, но хладнокровно?..

Саутвик, поднявшийся на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха перед наступлением ночи, успел различить ближайший из больших кораблей в виде мутного темного пятна на фоне все более темнеющего серого фона. Он был доволен только что законченным счислением, проверил, что Джексон правильно записал все сигналы, и у него был целый час, чтобы поспать. Но он был раздражен сигналом главнокомандующего «Готовиться к сражению», потому что, совершенно очевидно, он был поднят слишком рано, и это означало необходимость погасить огонь на камбузе.

Саутвик, предвкушая хороший ужин, намеревался приказать, чтобы курица из его клетки на баке была зарезана и ощипана заранее, хотя в оправдание сигнала сэра Джона следовало признать, что это была тощая курица: жирную птицу невозможно было купить в Гибралтаре в эти дни. Но поскольку птица была жива и не сварена из за отсутствия огня на камбузе, он чувствовал пустоту в желудке: мясное ассорти из вчерашнего жаркого — хороший ужин для мальчиков, но мужчины нуждаются в горячей пище, она согревает живот в течение холодной ночи, всегда утверждал Саутвик.

Глядя на капитана, облокотившегося на фальшборт и смотрящего на флот, Саутвик думал, что их обоих ждет утомительная ночь: держаться на позиции будет непросто. Еще до того, как выйти на палубу, он чувствовал, что туман сгущается в воздухе: его правое запястье болело, и это было верным признаком. Несколькими годами ранее его меч пробил насквозь руку француза, и отдача от удара была столь сильна, что он сломал себе запястье. Это было очень болезненно, но теперь Саутвик расценивал это как тайное благословение — предсказывая погоду, он больше полагался на боль в запястье и клок высушенных морских водорослей, висящих в его каюте, чем на все ртутные барометры, какие он когда-либо видел. Моряки смеялись, когда он говорил, что ждет ночного тумана, поскольку у него болит запястье и морские водоросли отсырели. Но он всегда смеялся последним, когда видел их на палубе в тумане настолько плотном, что влага капала с их носов.

Как хорошо, думал он, наконец-то сражение двух флотов! Он служил в море все эти годы и никогда не был ближе пятисот миль ни от одного. Он больше не боялся смерти — что было одной из приятных сторон старения. Пройти мимо крепления фока-шкотов рано или поздно придется — он потерял счет тому, сколько раз он стоял в строю, глядя, как тело товарища по плаванию, старого и верного друга, зашитое в его койку, сбрасывают за борт как раз в том месте, где крепятся концы шкотов фока.

Его мысли были прерваны Рэймиджем, который подошел и сказал:

— Ну, мистер Саутвик, похоже, туман придет на помощь донам. Я видел несколько клочков тумана на юго-востоке перед тем, как начало темнеть, и теперь ветер заметно слабеет, и становится тепло и сыро…

— Да, сэр, я почувствовал это по своему запястью: это будет туманная ночь и много пальбы — может быть, я должен приказать убрать ядро из носового орудия?

Рэймидж согласился: было бесспорно, что они должны будут подавать сигналы пушкой в течение туманной ночи, и лучше убрать ядро заранее, на случай, если об этом забудут позже и вместо сигнала пушечное ядро влетит в кормовые окна коммодора.

Полчаса спустя было уже слишком темно, чтобы видеть большие корабли, и Рэймидж смирился с утомительной необходимостью сохранять позицию, ориентируясь на зашторенные фонари на корме «Намюра» — корабля, идущего перед «Капитаном», когда он заметил, что иногда они исчезают на нескольких минут, когда мимо проплывают узкие полосы тумана. Каждый раз он командовал рулевым: «Держите ваш курс!» — и старшина-рулевой, стоящий у нактоуза, всматривался вниз в слабо освещенный компас.

Но фонари «Намюра» были вне поля зрения в течение трех или четырех минут, когда внезапно он услышал пронзительный голос коммодора Нельсона прямо впереди:

— Рэймидж, дурья башка! Отворачивай немедленно, или ты врежешься в пивную «Коули»!

Удивление парализовало Рэймиджа на мгновение, затем — страх неизбежного столкновения, он подбежал к фальшборту левого борта и вглядывался вперед, пытаясь разглядеть «Капитана», но ничего не видел. «Коули» была известной гостиницей возле Плимутских доков…

Он собирался окликнуть впередсмотрящих на носу, когда коммодор закричал снова:

— Ты слышишь меня, Рэймидж? Ты мечтаешь или хочешь бросить свой якорь на том свете? Держи руль прямо на залив Нищих[13] — ставь все паруса, накрути реи чертовым донам!

Рэймидж вернулся на корму с проклятиями, услышав гневный рев Саутвика через рупор:

— Или на корму, ты, пьяный негодяй! — кричал штурман. — Залив Нищих по тебе плачет! Ты у меня дождешься, я разберусь с тобой!

Теперь Рэймидж понял, что произошло — пьяный моряк уселся на конце бушприта «Кэтлин» и довольно похоже имитировал голос Коммодора…

Приказав, чтобы Саутвик оставался на корме и наблюдал за огнями «Намюра», Рэймидж пошел вперед, все еще чувствуя себя дураком и догадываясь, что матросы на палубе едва сдерживают смех. Когда он достиг брашпиля, какая-то темная фигура сказала:

— Капитан, сэр?

— Да, кто это?

— Разрешите доложить, что впередсмотрящий на крамболе правого борта пьян, сэр.

Рэймидж узнал голос Стаффорда.

— Кто впередсмотрящий на крамболе правого борта?

— Я, сэр, — сказал Стаффорд, издав потрясающую отрыжку.

— Тащи свою задницу на корму, — приказал Рэймидж. — Я покажу тебе «Коули»!

Он сказал это быстро, чтобы удержаться от смеха. Где чертов Стаффорд услышал, как говорит коммодор? Он не знал, что кокни был таким хорошим имитатором, и следовал за ним, пока тот неуверенной походкой двигался на корму, где встал, покачиваясь, в слабом свете нактоуза.

— Почему ты напился? — спросил Рэймидж резко.

— Нн-знаю, сэр — я только тяпнул один норд-вестер, а от этого не бывает вреда норманальни… я хтел скзть: норманально… — Он сделал паузу и, все еще качаясь, приложил огромное усилие, чтобы исправить ошибку: — Я имею в виду «нормальне», как грится, сэр.

— Один норд-вестер, будь я проклят! — прорычал Рэймидж. — Более вероятно — четыре полных норда. Мистер Саутвик, оснастите носовую помпу — Стаффорд должен освежить себя, выпив несколько кружек специальной морской воды «Коули» из Кадисского залива и затем постоять под помпой пятнадцать минут, пока он не разберется, «норманально» с ним или «норманальни»!

— Принесите мне кружку! — приказывал Саутвик, ухватив Стаффорда за плечо и толкая вперед. — Людей на помпу правого борта! — возопил он во внезапном приступе гнева. — Наш мистер Стаффорд спляшет не одну джигу у «Коули» сегодня вечером!

Рэймидж услышал, как помпа начала булькать, захватывая воду, потом стал слышен ровный плеск. Несколько минут спустя Стаффорд начал отчаянно блевать, и Саутвик возвратился к нактоузу, все еще держа кружку.

— Не могу понять его, сэр. Сберегал выпивку за несколько дней, но я не думаю, что это потому, что он боится. Один норд-вестер, как же!

Рэймидж вспомнил с каким хладнокровием Стаффорд пробрался в дом адмирала Кордовы.

— Нет — он не боится. Пошлите другого впередсмотрящего на нос.

Реакция Саутвика была смешанной: прежде всего он не мог поверить, что Стаффорд мог напиться с одного норд-вестера до такого состояния. Стаффорд явно поскромничал: на жаргоне моряков «норд» означает чистый ром, а «вест» означает воду, так что норд-вестер — это полкружки воды на полкружки рома, что было бы явно недостаточно, чтобы вдохновить кокни на его нынешнюю выходку.

Сразу после девяти часов — к этому времени протрезвевший Стаффорд, дрожа от холода и искренне стыдящийся, пришел на корму и принес свои извинения, после чего был отослан вниз, чтобы переодеться, — они услышали одну сигнальную пушку и затем другие: сигнал от «Виктори» флоту, чтобы все по очереди сменили галс, и повторы сигнала другими адмиралами.

— Похоже, «Капитан» входит в полосу тумана, — проворчал Саутвик.

— Если это так, — сказал Рэймидж, — то теперь настоящий коммодор будет кричать на нас, а не Стаффорд!

Поворот вслед за лидером после приказа менять галс по очереди означал, что флот идет на юго-восток. Если они не встретят врага или не будет внезапного изменения ветра, то они останутся на этом курсе до конца ночи. Где-то впереди другой флот, почти вдвое больший, тоже шел полным ходом, пытаясь пробиться в Кадис, и его задерживали переменные ветра и туман. Испанцы, вероятно, были не уверены в своей позиции, отчаянно стремились дойти до берега при свете дня и, если они знали, что британский флот поблизости, боялись собственной тени.

Примерно через три часа наступит день Святого Валентина. Рэймидж думал о родителях. Они живут в Корнуолле, в Св. Кью, и сейчас садятся ужинать, а потом, вероятно, будут наслаждаться игрой в карты. Если б не тот проклятый трибунал, думал он с горечью, его отец, возможно, держал бы флаг на «Виктори», а не сэр Джон. Дьявол побери такие мысли! Теперь была вахта Саутвика, и он решил немного поспать.

Глава восемнадцатая

«Вскоре после полуночи, — писал Рэймидж в поспешном письме отцу, — мы услышали сигнальные пушки испанского флота на юго-западе — так много, что у Кордовы, очевидно, были большие трудности в попытке удержать его флот вместе в этом тумане. Без сомнения, они стремятся в Кадис, и с юго-западным ветром у них будет преимущество наветренной стороны, однако я сомневаюсь, что это принесет им много пользы, так как это немного более, чем легкий бриз, который едва перемещает клочья тумана, находящиеся между нами».

Как только рассвело, «Каллоден» (один из наших ведущих кораблей) поднял сигнал «Неизвестный парус» и вскоре после шести часов уточнил, что это испанские фрегаты, но со всем этим туманом вокруг я так и не знаю, увидели ли они нас и предупредили ли адмирала Кордову.

Вскоре после семи два из наших фрегатов подняли сигнал, что обнаружили чужой флот к юго-западу, и «Виктори» приказала, чтобы самый близкий фрегат занялся разведкой. Спустя какое-то время, через промежутки в тумане мы мельком увидели несколько испанских линейных кораблей и по левому борту, и по носу справа, но если мы и дождемся приличного бриза, наступит полдень, прежде чем мы доберемся до них, поскольку мы сейчас делаем узел или около этого.

В четверть девятого сэр Джон сигнализировал флоту: «Держать сомкнутый строй», хотя, несмотря на туманную ночь, мы шли в почти безупречном строю двух дивизионов, и в двадцать минут девятого он поднял мой второй любимый сигнал — номер пятьдесят три: «Приготовиться к сражению». На самом деле это был повтор вчерашнего сигнала, и я думаю, что флот был уже подготовлен! Теперь мы ждем моего фаворита — номер пятый: «Атаковать врага».

Мои кэтлинцы давно позавтракали и находятся в прекрасном состоянии духа; фактически я всерьез полагаю, что, если бы я приказал им взять на абордаж «Сантиссима Тринидад», они заорали бы «Ура!».

В девять двадцать сэр Джон поднял только третий общий сигнал дня (интересно, сколько сигналов адмирал Кордова сделал к этому времени?!), который означал «Преследовать». За несколько минут до этого ветер повернул немного, и сэр Джон привелся на два румба к правому борту, таким образом, мы шли прямо на юг.

Туман начал очень медленно рассеиваться (солнечное тепло стало немного чувствоваться), и вскоре мы могли насчитать двадцать линейных кораблей — скорее в двух значительно рассеянных группах, чем в двух подразделениях, рассеянных и без всякого подобия строя движущихся поперек нашего курса к Кадису. Это доказывает, что они, видимо, были застигнуты в Проливе «нашим штормом» и отнесены далеко в Атлантику.

В десять часов один из наших фрегатов поднял сигнал, что видит двадцать пять линейных кораблей (наших пятнадцать, напоминаю). Именно тогда ветер повернул снова, и сэр Джон возвратился на курс зюйд-зюйд-вест. Сейчас, когда уже почти одиннадцать часов, мыс Сент-Винсент находится в одиннадцати лигах к северо-востоку, и Саутвик только что спустился ко мне и доложил, что туман рассеялся, оставив лишь клочья дымки.

Я всегда думал, что перспектива сражения двух флотов будет пугающей; но я рад сказать, что я слишком занят (в настоящее время, по крайней мере!) для страхов или предчувствий. Сожалею только об одном — что я не командую семидесятичетырехпушечным с экипажем из пятисот кэтлинцев. В ближайшее время мы подберемся к самому горлу донов, и я должен отложить перо, но позже я надеюсь добавить еще несколько страниц, описывающих победный результат наших приключений в день Св. Валентина.

На палубе он нашел Саутвика, шагающего взад-вперед, проклиная туман. «Кэтлин» могла бы быть маленькой — самое маленькое судно во флоте на самом деле, — но Рэймидж гордился ее внешним видом: хотя немногим больше, чем терьер среди своры волкодавов, однако и судно, и экипаж готовы к сражению, по крайней мере так они выглядят — спокойные, расслабленные, без намека на напряженность.

У каждого орудия лежали прибойник, клоц, банник, стояли ведра с водой и картечные заряды (похожие на жесткие сетки, набитые мелким луком), в то время как пушечные ядра лежали на встроенных стойках вдоль фальшборта — как черные апельсины, аккуратно разложенные на полках. Шлюпки шли на буксире за кормой, носовые помпы снаряжены, и смоченный песок сделал пружинил на палубе под ногами.

Ветер был все еще легким и прерывистым, и каждый раз, когда пропитанный туманом грот отрывисто хлопал над головой, он осыпал людей на палубе крошечными капельками. Туманная сырость осела на такелаже и стекала по вантам, оставляя темные лужи на палубе.

Расчеты сидели или стояли вокруг их орудий, болтали и выглядели так, словно ждали начала боксерского поединка. Стаффорд был возле его пушки: глаза налиты кровью, лицо бледное после выходок минувшей ночи, но каждое движение показывало, что он вновь переполнен своей обычной бойкостью кокни. Около него коричневое лицо Макстона было расколото его постоянной веселой усмешкой. Джексон, действуя как старшина-рулевой, стоял у штурвала, готовый передавать приказы рулевым. Росси жестикулировал, описывая что-то матросу около него, — любовное приключение, судя по тому, как он двигал руками. Матросы, которые по боевому расписанию входили в абордажную команду, уже перебросили перевязи абордажных сабель через плечо, хотя сами сабли еще стояли в стойках у фальшборта, откуда их выхватят в последний момент.

По носу с левого борта виден был «Капитан», который отлично держал дистанцию от корабля впереди и корабля по корме, а дальше Рэймидж мог видеть большинство кораблей другого дивизиона. Солнце, по-прежнему тусклое, окрашивало клочья тумана в розовый цвет, придавая этот оттенок и парусам. Вид двух- и трехпалубных кораблей, пытающиеся идти под полными парусами (но крошечные буруны у их форштевней показывали, как медленно они двигаются), представлял роскошный сюжет для живописца. Крышки орудийных портов, окрашенные изнутри красным, теперь открывались и прижимались плоской изнанкой к бортам, превращая их в шахматные доски из красных квадратов на фоне белых или желтых полос, идущих вдоль черных корпусов, которые мерцали влажно, в то время как дула пушек торчали, как указующие персты.

Туман смягчил очертания судов, и крошечные водные капельки, цепляющиеся за такелаж, отражали свет, как роса в паутине. Как живописец мог ухватить цвет этих парусов? Теплый оттенок умбры с небольшой примесью сиены или, возможно, легкой желтой охры? (Но никакой живописец не захотел бы испортить эффект, изображая темные, неровные пятна сырости вдоль передних парусов.)

— Два пенса за миску говяжьего супа и полпенни за хлеб — вот что мне по душе, — услышал Рэймидж голос Стаффорда. Кокни что-то рассказывал одному из матросов. — Заведение Минни как раз на задах моей любимой лавки — хотя я не был там с тех пор, как банда вербовщиков схватила меня. Да, я не отказался бы от супчика, но благодаря донам сегодня мы будем жрать холодное. — Он плюнул за борт через пушечный порт и проворчал: — Я уже четвертую вахту жую этот табак, и в нем осталось столько же вкуса, сколько в куске сырой парусины, это точно!

Саутвик внезапно сделал паузу в своем бесконечном марше взад-вперед и рыкнул на Джексона:

— Флагман сигналит!

Джексон схватил подзорную трубу.

— Общий: подготовительный — затем номер тридцать один. Затем «Курс зюйд-вест».

Саутвик листал страницы книги сигналов.

— Занять место в линии боя впереди и по корме адмирала по возможности… — Он поднял взгляд, чтобы удостовериться, что Рэймидж его услышал, и проворчал: — Если не будет бриза, эти пропитанные вином, жрущие рыбу по пятницам, опекаемые попами висельники будут в Кадисе, спустят реи на палубу, и все по домам до Пасхи, а мы не успеем даже сформировать линию. Вот еще: преследовать врага со скоростью в пару узлов!

С этими словами он стукнул ножнами своего огромного меча по палубе. Меч всегда занимал Рэймиджа, и он наблюдал, как тщательно Саутвик наточил его предыдущим вечером.

— Как вы раздобыли этот мясницкий тесак, Саутвик?

— Мой отец был мясником, сэр, — усмехнулся тот, — но я купил этот у лучшего оружейника в Лондоне, мистера Прейтера в Черинг-Кросс. Заплатил из первых призовых денег, какие получил… Простите, сэр… Джексон! Смотри за…

— Предварительный сигнал спущен, сэр! — отрапортовал Джексон.

— Очень хорошо.

Рэймидж знал, в течение следующих минут будет что-то вроде толчеи, когда эти пятнадцать судов в двух колонках, двинутся, чтобы сформировать единую линию, причем каждый капитан будет стремиться встать во главе ее, используя в качестве оправдания то, что его положение наилучшим образом соответствовало словам сигнала адмирала «по возможности».

При такой вежливости и правильности перестроения флот вполне мог участвовать в Королевском ревю в Спитхеде: там топсель развернут назад, здесь нижние реи выставлены под более острым углом, там кливер выстрелил в течение минуты или двух, и вскоре две колонны судов слились в единую линию почти в две мили длиной. «Капитан» был так близко к «Намюру», что его утлегарь почти нависал над чужим гакабортом, и Рэймидж мог себе представить, как коммодор убеждает капитана Миллера, который командует «Капитаном», и догадывался, что думает капитан Вичед, когда смотрит с тревогой за корму со шканцев «Намюра».

— «Каллоден» сделал это! — воскликнул Саутвик. — Достойный капитан Троубридж!

«Каллодену» удалось возглавить линию, «Виктори» была седьмой, сопровождаемая вице-адмиралом Волдегрэйвом на «Барфлёре» и вице-адмиралом Томпсоном на одиннадцатой в строю «Британии». «Капитан»… Хм, подумал Рэймидж, коммодор — тринадцатый в линии, это будет его неудачный день? Пятнадцатым и последним — «затычка в заднице», обозвал его Саутвик — был «Превосходный» под командованием капитана Коллингвуда.

Ни Рэймидж, ни Саутвик не пытались скрыть свое волнение при виде пятнадцати больших кораблей в боевой линии. Каждый знал, что он наблюдает одно из самых значительных событий в своей жизни; и все же каждый видел это по-своему.

Профессиональный глаз Саутвика отмечал, держится ли каждый корабль на правильном расстоянии от кормы идущего впереди и все ли его паруса хорошо выставлены. Острова тумана, в которые они вплывали время от времени, были для него лишь небольшими проблемами при поддержании правильной позиции, тогда как Рэймидж видел в них тончайшие завесы, смягчающие очертания судов, придавая им тот вид тайны и загадочной красоты, которую реальные одежды придают просто голой женщине.

И при этом Саутвик никогда не понял бы проносящиеся в голове Рэймиджа мысли о том, что большие двух- и трехпалубные корабли были великолепными памятниками запутанному миру, в котором они жили. Самые большие деревянные объекты, когда-либо сделанные человеком и разработанные исключительно, чтобы бороться с себе подобными и убивать врагов, они были, однако, одними из самых красивых созданий человека.

Такой корабль, как «Капитан», был построен из нескольких тысяч дубов, выращенных на глинистой почве Сассекса (из желудей, подсчитал Рэймидж, которые проросли в то время, когда Кромвель одержал победу над королем в Вустере). Дерево было скреплено приблизительно тридцатью тоннами медных гвоздей и болтов и приблизительно десятью тысячами деревянных шпилек. Мачты такого корабля, вероятно, прибыли из Америки, из лесов Мэна или Нью-Хэмпшира, где сосны необходимого диаметра все еще водятся в изобилии, в то время как стеньги и реи вырезаны из деревьев, которые выросли на берегах Балтики.

Швы его палуб и корпуса законопатили десятью тоннами пакли и четырьмя тоннами смолы; даже краска весит несколько тонн. Десять тысяч ярдов материала пошли на его паруса. (Было дико думать, что вся «Кэтлин» весила намного меньше, чем экипаж «Капитана» и его стоячий и бегучий такелаж со всеми его тросами и блоками.)

Все же красота этих больших кораблей была подобна красоте женщины: не было какой-то единственной черты, которая делала их красивыми — это был совокупный эффект многих мелких деталей, словно тех цветных кусочков смальты, из которых складывается мозаика. И красоту взятой в отдельности части было трудно определить — так же как лишь волнующий изгиб губ одной женщины отличает ее от сестры, так и очертания кормы одного корабля делают его непохожим на другие. И все же именно эти крошечные отличия делают именно эту женщину красавицей, а не ее сестру; очертания одного корабля кажутся совершенными, а другого — нет.

И каждый корабль сидел на воде так изящно и притом так основательно, демонстрируя свою принадлежность морю, как елизаветинский дворец принадлежит мягко очерченным холмам, угнездившимся среди могучих буков. Каждый корпус отличала симметрия греческой скульптуры — нигде не бросалась в глаза прямая линия или слишком резкая кривая: от конца утлегаря взгляд скользил естественно вниз к баку и к мидель-шпангоуту, а затем снова поднимался к гакаборту, который слегка выдавался над скошенной кормой. Нос был круглым, однако форштевень, выдающаяся вперед часть палубы и резная фигура делали его приятным глазу и не таким широким; хотя корма была квадратной, окаймлявшая ее фрамуга придавала ей элегантность кепи офицера-кавалериста.

С такого расстояния мачты казались тонкими и слабыми, и было трудно поверить, что грот-мачта составляет три фута в диаметре у основания, и от ватерлинии до крепления стеньги более 180 футов. Приблизительно сорок тонн канатов, пошедших на снасти, представляли собой на верфи уродливую груду рулонов, но когда их протянули наверх к мачтам и реям, они образовали узор, напоминающий брабантские кружева.

Но как бы ни были красивы и могучи эти корабли, они могли сражаться настолько хорошо, насколько хороши были их экипажи. И в этом смысле, думал он, глядя вдоль боевой линии, вся неизведанная тяжесть сражения ляжет на плечи людей, потому что большинство кораблей уже побывали в сражениях.

«Каллоден», возглавляющий линию, был с Хоу в битве Славного Первого Июня три года назад, когда шесть французских линейных кораблей были захвачены, а седьмой потоплен. Третий в линии, «Принц Георг», был с адмиралом Кеппелем в 1778-м, когда он дрался с флотом графа д’Орвилье у Уэссана, и с Родни у островов Святых в 1782-м, когда пять французских линейных кораблей были захвачены. «Орион», четвертый в линии, был с Хоу Славного Первого Июня. Шестым был один из новейших, насколько Рэймидж мог помнить, — «Колосс» был спущен на воду в течение последних трех лет, в то время как идущей следом «Виктори» было хорошо за тридцать, и она была флагманом Кеппеля при Уэссане. «Барфлёр» был флагманом адмирала Худа в битве под руководством Родни, в то время как «Эгмонт» был с Кеппелем при Уэссане и с адмиралом Хотэмом при Генуе несколько лет назад, когда капитан Нельсон на «Агамемноне» сыграл ведущую роль в захвате «Са Ира» и «Сенсера». Вслед за ним шла «Британия», в свое время — флагман Хотэма, в то время как «Намюр» был с Родни. «Капитан» был сильно поврежден в битве под руководством Хотэма, и вслед за ним шла «Диадема», которая тоже была там.

И маленькая «Кэтлин», подумал Рэймидж насмешливо: что ж она тоже много рисковала за прошедшие несколько недель, даже если не достигла многого…

Пятнадцать кораблей. И при том, что французский флот в Бресте, вероятно, ожидает испанцев, чтобы присоединиться к ним для попытки вторжения, вся безопасность Англии зависит не только от боеспособности каждого из этих судов, но и от тактического таланта одного человека — сэра Джона Джервиса. Если он сделает одну непоправимую ошибку сегодня, он может проиграть войну; одна роковая ошибка, приводя его к поражению, оставит Канал открытой дорогой для франко-испанской армады, поскольку Адмиралтейство не будет в состоянии вовремя собрать столько кораблей, чтобы причинить им серьезный ущерб.

Один человек, одна ошибка: это была тяжелая ответственность. И все же он задавался вопросом, беспокоило ли это сэра Джона. Старик в этот самый момент делал первые шаги на пути к уничтожению флота Кордовы просто потому, что это была обязанность, к которой тренировка на протяжении целой жизни подготовила его. Рэймидж помнил, что его собственный отец захочет узнать о каждом маневре, сделанном в сражении, и, зная, что он не может доверять своей памяти, послал матроса вниз, чтобы тот принес блокнот и карандаш. Когда он делал набросок положения двух флотов, Саутвик спросил его:

— Что вы скажете о донах, сэр?

С наветренной стороны, справа по носу, Рэймидж мог видеть часть эскадры Кордовы — девятнадцать линейных кораблей и среди них «Сантиссима Тринидад». Если они когда-то были в каком-либо подобии строя, то теперь от него осталось одно воспоминание: они походили на отару овец, которых гонят на стрижку по две, три и по четыре в ряд. Они бежали в восточном направлении, намереваясь пройти перед британской линией, чтобы присоединиться ко второй части эскадры, шести линейным кораблям, которые были видны слева по носу «Кэтлин», и отчаянно пытались добраться до них до того, как британская линия отрежет их. Две отары овец фактически пытались соединиться до того, как стая волков врежется между ними, поскольку именно в этот сужающийся промежуток «Каллоден» вел британскую линию.

— Что вы скажете о донах, сэр? — повторил Саутвик, и Рэймидж, углубленный в свои мысли, понял, что так и не ответил.

— Они заплатят высокую цену за то, что плохо сохраняли строй в течение ночи, мистер Саутвик, и за то, что расслабились, потому что думали, что они близко к дому, — сказал Рэймидж сердито, зная, что должен это сказать, но недовольный тем, как напыщенно это прозвучало.

— Вы не думаете, что это — ловушка?

— Ловушка? Если это так, кто-то забыл, как ее устанавливать!

— Но могу я…

— Да, вы можете спросить, почему я так думаю. У Кордовы, вероятно, есть по крайней мере двадцать семь линейных кораблей — хотя мы можем видеть только двадцать пять в настоящее время — против наших пятнадцати. Если бы он держал их вместе, он мог бы противопоставить по два против каждого из тринадцати наших кораблей и все еще иметь в запасе один, чтобы разобраться с нашими оставшимися двумя. Только подумайте о «Капитане», например, атакованном «Сантиссима Тринидад» с наветренной стороны и семидесятичетырехпушечником — с подветренной. Двести четыре испанских пушки против семидесяти четырех «Капитана». Вместо этого, вы можете видеть, что Кордова имеет девятнадцать с наветренной стороны и шесть с подветренной. И при небольшой доле везения нам удастся пройти в промежуток и помешать им соединиться.

— Да, — признал Саутвика, — они разделились отлично. Позволяет нам выставить наши пятнадцать против шести или пятнадцать против девятнадцати. Кажется достаточно легким!

— Это не совсем так — есть одно большое «если». Если двум испанским подразделениям все же удастся преодолеть разрыв, то Кордова сформирует боевую линию в последний момент, прямо перед нашим носом. Все их бортовые залпы против наших ведущих судов — и мы не будем в состоянии ответить хоть одной пушкой…

— Но вы считаете, что у Кордовы есть шансы сделать это?

— Пятьдесят на пятьдесят на настоящий момент — это решится в несколько мгновений. Если ветер повернет немного, Кордова пойдет круче к ветру, так что он опередит нас и отнимет у нас ветер. Этого будет достаточно, чтобы перевернуть положение.

Джексон сказал:

— «Виктори» подняла флаги, сэр!

Рэймидж кивнул Саутвику, и флаг «Кэтлин» взлетел до гафеля, и один за другим остальные корабли тоже подняли флаги.

Почти сразу же Джексон за кричал радостно:

— Вот оно! Номер пять, сэр!

Двое или трое матросов начали радостно кричать, и затем весь экипаж поддержал их. Это был сигнал, который они все знали наизусть: «Атаковать врага».

Саутвик подошел к Рэймиджу и сказал спокойно:

— Я думаю, что люди оценили бы несколько слов, сэр.

— Несколько слов? Что вы имеете в виду? — Идея раздражала Рэймиджа.

— Ну, сэр, небольшая такая речь или что-то вроде. Это… ну… так принято, сэр.

— Так принято на семидесятичетырехпушечных, но едва ли подходит нам, ведь так? Я сказал все, что я должен был сказать, когда поднялся на борт в Гибралтаре.

— Я все же думаю, что они хотели бы этого, — сказал Саутвик упрямо.

Рэймидж видел, что матросы инстинктивно подошли ближе к своим пушкам и наблюдают за ним с надеждой, и не сознавал, что в глазах матросов узкое, загорелое лицо и глубоко посаженные глаза делают его похожим на вожака пиратов прежних дней. Потом он услышал собственный спокойный голос:

— Это может быть самым большим сражением, которое вы увидите за всю свою жизнь, но наша доля в нем — просто повторить сигналы коммодора. Мы — только люди в толпе, наблюдающие, как один боксер нокаутирует другого.

Это охладит их немного, подумал он; но когда он увидел их нетерпеливые лица, ему стало стыдно за насмешку. У Саутвика тоже был этот знакомый взгляд, глаза остекленели и налились кровью в предвкушении сражения.

Джексон, наблюдая за «Виктори» в подзорную трубу, сообщил о сигнале несколько изменить курс, а затем воскликнул:

— Есть другой, сэр! Общий, номер сорок.

Он возился с книгой сигналов, и это был как раз тот сигнал, которого Рэймидж не мог вспомнить.

— Адмирал хочет пройти через линию врага.

— Что? Проверьте это снова! — воскликнул Саутвик.

Джексон посмотрел в подзорную трубу.

— Это номер сорок, точно, сэр.

Саутвик схватил сигнальную книгу и проверил сам.

— Да, сэр, — сказал он Рэймиджу. — Это именно так, как он говорит.

— Разумеется, мистер Саутвик. Не забывайте, что мы только что предположили, что именно это адмирал намеревается делать. Он должен был дать такой приказ, и он тянул до последней возможности, на случай, если доны выкинут что-то неожиданное. Вы ведь не хотите, чтобы «Виктори» вывесила «Аннулировать предыдущий сигнал», не так ли?

Мгновение спустя он понял, что это было несправедливое замечание, но Саутвик воспринял это просто, игнорируя слова Рэймиджа и думая про себя, сэру Джону потребовалось долгое время, чтобы научиться думать, как мистер Рэймидж.

Глава девятнадцатая

Когда Рэймидж смотрел в подзорную трубу на шесть испанских кораблей, пытающихся миновать авангард британской линии, чтобы соединиться с подразделением эскадры Кордовы с наветренной стороны, они напоминали ему два дилижанса, мчащихся наперегонки к перекрестку — один по северной дороге, другой по восточной. И он знал по собственному горькому опыту, какое почти парализующее напряжение теперь охватывает каждого испанского капитана.

Перед ними на расстоянии меньше чем в три мили была зона безопасности, обеспечиваемая их главнокомандующим и девятнадцатью товарищами; но по их правому борту быстро приближалась британская линия во главе с «Каллоденом», намереваясь отрезать их.

Где-нибудь там, на поверхности моря, думал он, есть точка, не отмеченная даже небольшой волной, и эта точка — перекресток, пункт, где пересекаются невидимые линии, проведенные вдоль курсов британцев и испанцев. Кто достигает той точки первым, выиграет гонку.

В эти мгновения он даже немного сочувствовал испанским капитанам. Теперь каждый из них склоняется над компасом, берет азимут на «Каллоден» и сравнивает его с предыдущим. Через несколько минут каждый снова склонится над компасом и возьмет новый азимут. И разница в направлениях скажет каждому капитану, как идет гонка — гонка, означающая разницу между жизнью и смертью для многих моряков с обеих сторон.

Это так красиво и так жестоко просто: если последний компасный пеленг показывает, что «Каллоден» находится севернее, испанцы знают, что они выигрывают гонку к тому неотмеченному перекрестку; если западнее — британцы побеждают. А если азимут останется тем же самым, то они столкнутся.

По мере того, как он наблюдал, Рэймидж со стыдом признавался себе, что его сочувствие к испанцам растет: он полагал, что они проигрывают, а чуть позже он был уверен в этом.

Так как сэр Джон уже поднял сигнал номер пять «Атаковать врага», все британские корабли были вольны стрелять, как только у них появится цель. В этот момент, думал он, каждое орудие на «Каллодене» заряжено; каждое орудие его левого борта готово стрелять. И судя по тому, что он слышал о капитане Троубридже, он будет ждать до последнего момента с целью для максимального эффекта огня, зная, что дым его первого бортового залпа (почти всегда нацеленного точнее всего) потом будет мешать его пушкарям, дрейфуя по ветру и закрывая врага.

Клубы дыма вдоль левого борта «Каллодена»; потом отдаленный гром. Он поглядел на Саутвика, который схватил подзорную трубу Джексона. Сражение дня святого Валентина началось. Клубы дыма замедлились и рассеялись, сливаясь в низкое облако, дрейфующее по ветру чуть выше поверхности моря.

Потом более долгий раскат грома — и он увидел, что «Бленхейм» изрыгает дым бортового залпа. Стреляли ли они оба в то же самое испанское судно? «Принц Георг», третий в британской линии, дал свой первый залп в ту же секунду, когда «Каллоден» дал второй, и буквально через мгновение грохот раскатился над морем, и стал виден дым второй бортового залпа «Бленхейма».

Таким образом, эти шесть испанцев проиграли гонку: достигнув воображаемого перекрестка первыми, британские корабли были в состоянии дать бортовые залпы в носы вражеских кораблей. Потом сквозь дым он увидел, как два ведущих испанские корабля, поворачивают на правый борт, идя параллельным, но противоположный британцам курсом, и отдаленный грохот, сопровождаемый другим, показал, что они открыли ответный огонь, как только их борта обратились в сторону британцев.

Внезапно Саутвик, все еще прижимая подзорную трубу к глазу, закричал взволнованно. Да! Оба испанца продолжили поворачиваться: вместо того, чтобы остаться на противоположном курсе, они удирали, сопровождаемые другими четырьмя.

— Взяли курс прямо на Кадис! — вопил Саутвик. — Эту полудюжину Кордовы можно списывать со счета!

Снова «Каллоден», «Принц Георг» и «Бленхейм» стреляли, и дым, плывущий по ветру, скрыл всех шестерых испанцев от взгляда Рэймиджа.

— Сэр! — кричал Саутвик, хотя Рэймидж был только в паре ярдов от него, указывая взволнованно на девятнадцать судов Кордовы по правому борту. Они также пытались уйти: лидеры поворачивали на левый борт, ложась на противоположный британцам курс. Через несколько минут они окажутся по правому борту «Каллодена», и Рэймидж представил себе, как его люди из расчетов левого борта, поспешно перебегают, чтобы усилить расчеты правого борта.

Поворачивая подзорную трубу, чтобы рассмотреть все подразделение Кордовы, Рэймидж был удивлен, увидев в перспективе и в увеличенном изображении, насколько ведущие суда сгрудились по три и по четыре в ряд, так что их очертания слились воедино, превратившись в сплошную линию открытых орудийных портов, стволы пушек торчали как щетина на жесткой щетке.

Красный корпус «Сантиссима Тринидад» (ее белые бортовые полосы были прорезаны через геометрически точные интервалы четырьмя рядами открытых орудийных портов), был более заметным, хотя перед ним находились «Сальвадор дель Мундо» и «Сан Хосеф», оба трехпалубники, «Сан Николас» и еще один семидесятичетырехпушечный, которого он не мог опознать.

Эти пять кораблей закрыли многие другие, но вопреки отсутствию четкого строя — или, возможно, как раз благодаря этому, — они выглядели огромными. Рэймидж был рад опустить подзорную трубу и увидеть их снова в отдалении, но несколько впечатлений остались — среди них нос «Сан Николаса», выкрашенный алой краской и украшенный огромной позолоченной фигурой святого, в честь которого назвали судно.

Он услышал, как Стаффорд сказал:

— Если ваши уши захрустят, это значит, коммодор использует нас как прокладку между «Капитаном» и «Сантой Тринидадой»!

И Стаффорд, вероятно, был совсем немного не прав: через десять или двадцать минут «Кэтлин» будет зажата между верхним жерновом линии Кордовы с наветренной стороны и нижним жерновом британцев с подветренной. Однако если бы коммодор хотел видеть ее с подветренной стороны, он дал бы сигнал.

— У нас будет самый лучший вид на гильотину, — сказал Стаффорд с явным удовольствием одному из своих помощников. — А ты знаешь парня, который имеет лучший вид? Да ведь это тот, которому отрубают башку! Если, конечно, они не уложат его мордой вниз, чтобы он не видел, как падает нож.

— Ты хотел бы видеть, как он падает, Стаф? — спросил кто-то.

— А то! Не люблю, когда кто-то подкрадывается сзади.

— Но проклятый нож не крадется к тебе. Он падает быстрее, чем главный старшина выжрет бутылку рома, протащенную контрабандой на борт.

— Быстро или медленно, мне все равно нравится видеть то, что падает, — сказал Стаффорд философски. — Как тогда, когда я упал с грота-рея.

— Когда ты что? — Недоверие в голосе было очевидно.

— Ты называешь меня лгуном? — горячо воскликнул Стаффорд. — Я упал с грота-рея «Живого» — ты можешь видеть его вон там — считай три года назад. И держать глаза открытыми было очень полезно для меня.

— Почему? Использовал свои брови, чтобы зацепиться за невидимый крюк?

— Никаких невидимых крюков на «Живом» нет, приятель. Не-а, когда я падал, я смотрел вниз и видел, что не доставлю никаких хлопот первому лейтенанту.

— Никаких хлопот первому лейтенанту? Какое ему дело до этого?

— Бог ты мой! — воскликнул Стаффорд. — Я должен произнести по буквам, чтобы ты понял наконец? Если бы я упал на палубу, я развел бы там ужасную грязь, и пришлось бы все долго отмывать и драить, прежде чем первый лейтенант посчитал бы палубу чистой снова.

— Но как падение с открытыми глазами помешало тебе загадить палубу?

— Оно и не помешало. Я только увидел, что не сделаю этого. О, не говори мне этого! Я просто имею в виду, что я видел, что падаю не на палубу, а прямо в море. Что я и сделал.

Саутвик, который был, очевидно, столь же заинтригован рассказом Стаффорда, как Рэймидж, крикнул, когда дослушал:

— Ладно, оставьте всю эту болтовню на потом. Вы похожи на стаю бакланов вокруг мертвого кита.

В этот момент он заметил долговязую фигуру Фуллера, перевесившегося через гакаборт.

— Фуллер! — заревел он. — Куда ты, черт побери, лезешь? Почему ты оставил свое орудие?

— Моя леска, сэр — я хотел проверить, не попалась ли на нее рыба, сэр.

— Рыба? Леска? Ты хочешь сказать, что у нас за кормой тянется леска?

Со смешанным выражением недоверия и гнева, Саутвик ударил ножнами своего меча возле ботинка.

— Так будь добр, Фуллер, мы идем в сражение, а не на Биллингсгэйтский рыбный рынок! Убери… — Он прервался, уловив взгляд Рэймиджа, сказал: — Хорошо, хорошо. Посмотри, есть ли у тебя клев! Потом смотай леску и убирайся отсюда!

— Это — тунец! — закричал Фуллер. — Помогите мне кто-нибудь, или я никогда не затащу его на борт.

Рэймидж быстро повернулся и сказал:

— Дайте ему полудюжину помощников, мистер Саутвик.

Брови Саутвика поднялись от удивления: он, очевидно, думал выделить одного человека, ладно, но шесть! Но Рэймидж считал, что любое занятие, которое отвлечет людей, не причинит вреда. Даже самый тупой может сообразить, что если коммодор не даст сигнал прямо сейчас, они будут смотреть в дула почти тысячи орудий, и хотя было принято, чтобы линейный корабль не стрелял во фрегаты и суда меньшего размера, Рэймидж не доверял ни испанской меткости, ни способности их офицеров управлять своими матросами. Условия были почти идеальные для артиллерийского дела: ветер достаточный, чтобы надувать паруса, но не слишком сильный, чтобы раскачивать суда, легкая зыбь медленно и плавно поднимает и опускает их, не представляя трудностей для наводчиков орудий, хотя, если испанцы следовали своей обычной практике использовать солдат на борту, это могло бы им немного помешать.

Неторопливые, прекрасные в своей точности, пятнадцать британских линейных кораблей продолжали их смертельную игру «следуй за лидером» — игра, которая начала принимать серьезный оборот, поскольку приближающийся «Сан Николас», ведущий подразделения Кордовы, получил первые бортовые залпы от «Каллодена» и двигался, чтобы получить таковые от «Бленхейма».

Сейчас каждый командир орудийного расчета на головных кораблях уже стоит на одном колене так, чтобы его не задело орудие при отдаче. Свободно провисающий шнур от замка он держит в одной руке, а другая рука вытянута в сторону, и он смотрит сквозь открытый порт, готовый в последний миг жестом дать приказ довернуть или поднять ствол, когда цель войдет в поле зрения, и косясь одним глазом на офицера, командующего батареей в ожидании приказа стрелять, в то время как остальная часть его расчета просто ждет, проклиная, молясь или безмолвствуя — в зависимости от характера.

Все ждут мгновения, когда при наведенном орудии помощник командира расчета взведет замок и отскочит назад, чтобы избежать отдачи, и командир расчета произведет выстрел.

Жизненно важный первый бортовой залп, размышлял он, произведенный, пока матросы еще спокойны, все делается как на тренировке, и палубы свободны от дыма. После этого офицерам на батареях обычно с трудом удается удерживать контроль, и почти неизбежно какие-то матросы будут ранены при отдаче, а иногда и при разрыве орудия, потому что в волнении и дыме его случайно зарядили двойным количеством пороха.

И все еще нет сигнала от коммодора для «Кэтлин» изменить позицию, так что у Стаффорда есть все шансы увидеть, как падает нож гильотины…

Он мог видеть только корму «Каллодена». Он был более чем в двух милях впереди, и соотношение высоты ее мачт и мачт «Сан Николаса» показывало, что они находятся почти на траверзе друг друга. Рэймидж поглядел на часы — одиннадцать тридцать точно, три часа, с тех пор, как сэр Джон поднял сигнал «Приготовиться к сражению», тридцать три минуты с тех пор, как он приказал образовать боевую линию, восемнадцать с тех пор, как поднял «Атаковать врага», пятнадцать — как «Каллоден» открыл огонь по испанскому подветренному подразделению, и шесть минут как они отвернули…

Три дюжины красных глаз мигнули вдоль правого борта «Каллодена». Мгновение спустя дула орудий извергли клубы дыма, и затем грохот его первого бортового залпа по главному подразделению Кордовы прокатился через широкий Кадисский залив, как отдаленный гром.

Саутвик внезапно вспомнил знакомые строчки стихов:

От скал и песков, и бесплодных земель

Судьба нас пускай бережет,

От пушечных залпов и злых языков

Господь лишь один упасет!

— Особенно от пушечных залпов, — добавил Рэймидж. — Остального нам нечего бояться — по крайней мере пока.

Он услышал сердитые голоса поблизости, и внезапно Стаффорд упал на спину прямо перед ним. Когда Рэймидж повернулся в изумлении, он увидел, как Фуллер потирает костяшки пальцев. Мгновение спустя Стаффорд был на ногах и, сжав с кулаки, двинулся на суффолкского рыбака.

— Прекратить! — взревел Рэймидж. — Стаффорд, в чем дело?

— Он ударил меня, сэр.

— Фуллер! Почему ты ударил его?

— Он смеялся над тем, что я упустил свою рыбу, сэр.

— Твою что?

— Мою рыбу, сэр, — ту, которая была на крючке. Я упустил ее.

Рэймидж сам сжал кулаки в гневе, но вовремя вспомнил, что все они остаются детьми в глубине души, и к ним надо относиться как к детям.

— Смотрите, вы, два дурака: вон там испанский флот. Пройдет еще полчаса, прежде чем он будет рядом с нами. Я могу приказать установить решетки, и каждый из вас получит по дюжине отличных плетей — помощник боцмана будет менять руку после каждого удара, — и у меня все еще останется двадцать минут в запасе.

В этот момент первый залп «Сан Николаса» отозвался эхом над водой, и Рэймидж увидел, как дым, образовавший облако, медленно плывет по ветру к британской линии, жутковатый в своей маслянистой непрозрачности. Внезапно облако ожило, поскольку красные вспышки бортового залпа «Сантиссима Тринидад» прожигали его, как молнии, сопровождаемые громом тысячи отдаленных барабанов, бьющих бесконечную дробь.

— Мой Бог! — воскликнул Саутвик. — Так вот на что это похоже — бортовой залп четырехпалубного корабля!

Инстинктивно все посмотрели на мишень четырехпалубника, «Каллоден», как раз тогда, когда корабль капитана Троубриджа дал второй полный бортовой залп и языки пламени вырвались из дул всех его орудий правого борта. Еще раз клубы дыма соединились в пухлое желтовато-белое облако, поплывшее обратно, на борт «Каллодена» и полностью скрывшее его корпус на минуту или две.

Рэймидж видел, как на «Каллодене» открыли все крышки люков, и как дым шел изо всех орудийных портов, словно корабль был в огне. Матросы кашляют и сплевывают, торопливо перезаряжая и выдвигая орудия. Но почти не было видно признаков повреждений после залпов «Сан Николаса» и «Сантиссима Тринидад».

— Вы что-нибудь видите, сэр? — спросил Саутвик с тревогой.

— Ничего серьезного — только дыра или две в топселях.

— У Кордовы близорукие наводчики орудий. Только подумайте — бортовой залп самого большого военного корабля в мире, и не видно никакого результата!

Взгляд Рэймиджа внезапно уловил длинную полосу из каких-то предметов, плавающих в воде между «Капитаном» и «Диадемой». Они были маленькими, и ему пришлось найти надежную опору для подзорной трубы, чтобы четко увидеть их. Хм… десятки бочек, что-то вроде маленьких столов, какие небольшие дощечки — вероятно, клепки от бочек, — и с полдюжины непонятных белых прямоугольников, похожих на штуки холста. Очевидно, некоторые из головных кораблей, имея большое количество всяких запасов на палубах, когда наставало время убирать корабль к бою, повыбрасывали все это за борт, чтоб не мешалось под ногами.

— Что это, сэр? — спрашивал Саутвик.

— Боеприпасы для клерков Адмиралтейства.

Штурман выглядел озадаченным.

— Столы, бочки, палки… Подумайте обо всех формах, которые придется заполнить, чтобы списать их.

Саутвик расхохотался.

— Если у них хватит здравого смысла, они сообщат, что все это уничтожено в сражении. Это всегда бьет каверзы борзописцев! И это напоминает мне, сэр, что у нас есть некоторые паруса, которые требуют замены. Больше заплат, чем родной парусины. И если я услышу свист хотя бы одного ядра над головой, я выбью из них несколько новых кливеров!

Новые залпы — теперь «Принц Георг» и «Орион» стреляли, и несколько испанских судов отвечали; но поскольку они были с наветренной стороны, дым скрыл их от «Кэтлин». В течение трех или четырех минут, по мере того, как все больше судов открывало огонь, залпы становились все более разрозненными, отзываясь повсюду до самого горизонта как непрерывные раскаты грома.

Порой Рэймиджу удавалось увидеть часть испанского центра и арьергарда, когда они на несколько мгновений выплыли из облаков дыма. «Сан Николас» был все еще во главе подразделения Кордовы с «Сантиссима Тринидад» на его скуле правого борта и «Сальвадоре дель Мундо» по левому борту и, как отметил Рэймидж, абсолютно неспособный выстрелить даже из одной пушки, потому что «Сантиссима Тринидад» был между ним и врагом. Дальше, близко по корме «Сантиссима Тринидад», был «Сан Исидро» с «Сан Хосеф» по его левому борту и тоже неспособный стрелять…

Он указал Саутвику на то, как неспособность Кордовы управлять своими кораблями лишила его половины пушек, способных стрелять по британцам.

— Кажется, это не имеет большого значения, сэр. В «Каллодена» до сих пор стреляли пять из них, включая «Сантиссима Тринидад», без большого заметного ущерба!

Перед «Кэтлин» сражение теперь предстало в каком-то странном виде: по носу левого борта центр и арьергард британской линии шли в бой сквозь дым бортовых залпов своего авангарда, в то время как по правому борту ведущие испанские суда выплывали из дыма сражения в противоположном направлении,

— Сигнал коммодора, сэр! — крикнул Джексоном. — Наш позывной, затем один-один-пять: «Занять позицию за кормой».

Какое-то мгновение Рэймидж испытывал соблазн интерпретировать сигнал буквально и пойти в кильватер «Капитана», перед «Диадемой» и «Превосходным», но смысл сигнала коммодора был ясен: «Кэтлин» должна была занять позицию в хвосте линии, за кормой «Превосходного».

— Очень хорошо, подтвердите! Мистер Саутвик, мы займем нашу позицию в кабельтове за кормой «Превосходного».

Штурман, очевидно, разделял нежелание Рэймиджа терять их выгодную для обзора позицию и без особой спешки отдавал приказы.

Внезапно Рэймидж увидел, что «Сан Николас» больше не приближается параллельным с британской линией курсом. Он изменил курс по крайней мере на румб к левому борту. И судно за его кормой тут же последовало за ним. Если остальные сделают то же самое, то вся испанская линия скоро окажется на все более и более уклоняющемся курсе: британцы будут спускаться по правой стороне буквы «V» к точке соединения с задней частью испанской линии, в то время как испанцы будут плыть вверх по левой стороне «V» к ее открытому концу, и расстояние между авангардом испанцев и последним британским судном будет увеличиваться с каждой минутой.

Поскольку «Кэтлин» все еще отстояла достаточно далеко с наветренной стороны от британской линии, Рэймидж мог видеть это изменение обстановки вполне ясно. Но «Сан Николас» был почти вровень с «Виктори»: сэру Джону разница будет почти незаметна; фактически за всем дымом это, вероятно, не будет замечено вообще.

Он смотрел так несколько минут и понимал, что нет также никаких шансов, что «Виктори» увидит любые сигналы от «Кэтлин». Но он также понимал, что, так как «Сан Николас» еще не поравнялся «Капитаном», коммодор обязан заметить, что он взял курс на расхождение: его продвижение вперед одновременно удаляло его от «Капитана».

Наконец он сложил подзорную трубу с резким щелчком. Пальцы пахли медью ее трубок. Лейтенанты, сказал он себе, не должны подвергать сомнению действия адмиралов, но в то время как он пытался отринуть свои сомнения, Саутвик сказал:

— Меня удивляет, почему мы не сменили галс по очереди, как только «Каллоден» поравнялся с «Сан Николасом».

Рэймидж был поражен и издал какое-то уклончивое ворчание: грубый комментарий старого штурмана повторил его собственные мысли, которые он загнал в дальний угол, снабдив вопросительным знаком. Если бы сэр Джон дал приказ, как только «Каллоден» оказался в такой позиции, что, повернув, мог сблизиться вплотную с «Сан Николасом», возглавлявшим испанский авангард, каждый из следующих британских кораблей повернул бы по очереди в кильватер «Каллодену», и таким образом второй в линии, «Бленхейм» был бы рядом со вторым испанцем, сопровождаемый «Принцем Георгом», разбирающимся с третьим испанцем, и так далее, пока обе линии не оказались бы на параллельных курсах, корабль против корабля. Была, однако, и другая возможность.

— Он может еще приказать, чтобы мы сменили галс разом.

Теперь была очередь Саутвика ворчать.

— С их головными судами, отворачивающими от нас? Мы никогда не доберемся до них.

И снова Рэймидж был вынужден признать, что, возможно, его собственные страхи не были необоснованны: Саутвик сделал тот же самый вывод.

— Проблема в том, — ворчал Саутвик, — что я чертовски уверен, что за всем этим дымом они не могут видеть, что происходит, со шканцев «Виктори».

Дождаться, пока две линии не окажутся в ряд друг против друга — когда «Сан Николас», возглавляющий испанский авангард, окажется вровень с «Превосходным» в арьергарде британской линии, а «Каллоден», возглавляющий британскую линию, — с последним испанцем, а затем приказать, чтобы флот сменил галс одновременно, было стандартным решением, имея в виду, что одна линия сразу нападает на другую. Но это зависело от одного условия: чтобы обе линии шли противоположными, но параллельными курсами, в противном случае у судов, находящихся на достаточном удалении от врага, будет мало шансов добраться до своих противников.

— Смотрите, — сказал Саутвик, — «Сан Николас» отворачивает еще дальше, и я ставлю на то, что «Сантиссима Тринидад» последует его примеру. Они не хотят драться: попомните мои слова, сэр, они уходят!

Рэймидж нехотя раздвинул подзорную трубу, чувствуя себя как ребенок в постели, который услышал странный шум ночью: ему и интересно, и страшно, и он не уверен, стоит ли смотреть и подтвердить свои страхи или спрятать голову под одеялом.

Вне всякого сомнения, поворот «Сан Николаса» был частью некоторого плана, который разработал Кордова; это не было вызвано тем, что он понес слишком большой урон, или что его капитан боялся британского пороха и ядер. Корабли, идущие сзади него, повернули следом, а затем и все остальные. Испанская линия после поворота превращалась в полумесяц, и главная проблема была в том, что они поворачивали после того, как миновали «Виктори», скрытую от них дымом. Те перед нею, которых мог видеть сэр Джон, еще не достигли точки поворота…

И все же спрашивается, может ли он…

— Сигнал флагмана, сэр, — доложил Джексон. — Общий — номер восемьдесят: «Сменить галс по очереди».

По очереди, не враз! Это доказало, что сэр Джон не может видеть авангард Кордовы. И, насколько Рэймидж мог видеть, поскольку «Кэтлин» была все еще с наветренной стороны от линии, все еще поворачивая медленно, чтобы занять позицию за кормой «Превосходного», «Каллоден» уже сильно разошелся с последним судном испанской линии… Смена галса по очереди означает, что «Каллоден», повернув, при небольшой удаче и хорошем судовождении доберется до последнего испанца, а «Бленхейм» и идущие за ним не найдут противников…

Рэймидж подозревал, что есть какой-то ужасный просчет в его рассуждениях, когда набрасывал в блокноте схему со сменой галса по очереди; некоторый простой фактор, который он пропустил, но который был ключом ко всему тому, что определило реальные намерения сэра Джона. Он набросал схему поворота все вдруг и тоже поставил рядом вопросительный знак.

У Саутвика не было таких сомнений относительно намерений сэра Джона.

— Ты уверен, что это — номер восемьдесят? — крикнул он Джексону.

Американец кивнул, но, чувствуя, что вопрос имеет большее значение, чем это понятно ему, посмотрел снова.

— Да, сэр, это номер восемьдесят.

— Дай мне книгу сигналов на минутку, — сказал Саутвик, и пока он искал нужное число, проворчал: — Смотри внимательно — на случай если они поднимут «Отменяется».

Обернувшись к Рэймиджу, он сказал:

— Это правильно, сэр, это — номер восемьдесят. Но вы не думаете, что тут ошибка? Я ожидал «Поворот все вдруг».

Рэймидж ничего не сказал: он поглядел на свои часы — восемь минут двенадцатого — и затем на ведущие испанские суда; идея формировалась у него голове.

— Но, сэр, — убеждал его Саутвик, — они все удерут, если мы будем лавировать по очереди!

— Ждите и смотрите, отменит ли приказ «Виктори».

— Но «Каллоден» уже поворачивает. Все, что мы делаем, это хватаем крысу за кончик хвоста, когда у нас есть все ее чертово тело почти рядом!

— Этого будет достаточно, мистер Саутвик, — сказал Рэймидж коротко.

Был шанс, что у сэра Джона припрятана некоторая уловка в рукаве, но он начинал сомневаться относительно этого: с таким ветром корабли могут плыть только на определенной скорости и в определенных направлениях: аналогично в колоде карт бывает только четыре туза.

Глава двадцатая

К настоящему времени «Кэтлин» шла за кормой «Превосходного» и в конце британской линии — как щенок, бегущий за сворой гончих. Впереди раздавался непрерывный грохот залпов, и кэтлинцы наблюдали, как «Бленхейм» развернул свои реи и сменил галс вслед за «Каллоденом». Десять минут после полудня — и «Каллоден» прилагал все усилия, чтобы догнать последнее испанское судно.

Чуть не плача от разочарования, Рэймидж впился взглядом в массу судов, образующих авангард эскадры Кордовы: почти четкий клин, «Сан Николас» все еще ведущий, еще по крайней мере семь судов в плотно собранной группе прикрывают его корму, по два и по три в ряд, остальные тянутся вслед вдоль изогнувшейся полумесяцем линии.

— Одно утешает, — прокомментировал Саутвик, — они плывут как стога сена, дрейфующие по ветру…

— Флагман, сэр, — сказал Джексон. — Номер сорок. «Пройти через линию врага».

Пятнадцать минут пополудни. Таким образом, сэр Джон приказывал «Каллодену» попытаться прорезать линию Кордовы, разделив ее надвое.

— Он никогда не сможет сделать этого, — сказал Саутвик спокойно. — Мы никогда не догоним их на таком ветру. И только «Каллоден» и «Бленхейм» повернули — еще тринадцать осталось!

С невыносимой медлительностью «Принц Георг», «Орион» и «Непобедимый» повернули один за другим при легком бризе, а затем, когда «Колосс» начал поворачивать, его фока-брам-стеньга переломилась посредине и начала падать — так медленно, так изящно, что прошла целая минута, пока Рэймидж понял, что ее перебило ядром, причем она прихватила с собой и стеньгу. Потом рей и топсель накренились на одну сторону и рухнули на палубу спутанным клубком дерева, канатов и парусины, лишив корабль возможности лавировать. Его капитан, очевидно, решил отвернуть в сторону, чтобы уйти с дороги тех, кто шел следом, потому что почти сразу Рэймидж увидел через подзорную трубу, что его бизань-топсель начинал хлопать на ветру.

— Ветер немного повернул, сэр, — сообщил Саутвик. — Чистый вест теперь.

И он стал еще слабее. Рэймидж сомневался, делают ли британские суда намного больше, чем узел. Но даже учитывая отсутствия ветра, он был удивлен медленным темпом сражения. Сражения между отдельными судами — его единственный опыт до сих пор — были намного быстротечнее и куда понятнее: разница как между шашками, где два игрока могут двигать их только в одном из двух направлений, и шахматами, где концентрация на диагональных проходах слона, например, оставляет вас беззащитным против коварного прыжка коня. И сейчас сэр Джон играл в шахматы на доске, половина которой была скрыта от него в дыму.

Без пятнадцати минут час. Его ноги горели; он чувствовал, что его мутит от голода. И, как предчувствие сильной зубной боли, стоял острый вопрос: почему Кордова теперь держит на северо-запад? Это уводило его от его подветренного подразделения и, что более важно, далеко от Кадиса. Это была уловка: он был уверен в этом. «Сан Николас», «Сантиссима Тринидад» и остальная часть авангарда скоро будут на траверзе. Но важнее было то, что «Каллоден», «Бленхейм» и «Принц Георг» все еще не догнали последние испанские суда.

В течение десяти минут он шагал взад-вперед вдоль правого борта, время от времени потирая шрам на лбу. Его пистолеты — он нашел ящик и свою одежду там же, в хлебной кладовой, куда засунул их, когда «Кэтлин» была захвачена, — были засунуты за пояс и больно давили ему на ребра. Он вытащил их и отдал Джексону. Не желая говорить с Саутвиком, он послал его вниз за какой-нибудь едой и был благодарен, когда стюард принес половину холодного цыпленка, которого он проглотил мгновенно, разрывая руками.

Медленно суда авангарда Кордовы потянулись на траверзе и дальше. Был уж почти час дня, а «Виктори», идущая вслед за поврежденным «Колоссом», все еще не поворачивала — «Колосс» был, вероятно, на ее пути — но «Каллоден», казалось, выиграл немного у испанского арьергарда и шел хорошим ходом перед «Бленхеймом».

Стюард пришел с миской воды и салфеткой, и Рэймидж ополоснул жирные пальцы. Бессмысленно, возможно, так как он может превратиться в бесформенную массу плоти и крови до того, как стрелки часов доберутся до следующего часа. Что заставило его думать об этом? Он вздрогнул, пытаясь отбросить эту дикую идею, поскольку из всех кораблей британского флота «Кэтлин» была в самом безопасном положении: ни один из испанцев не напал бы на нее.

Когда он вытер руки и отдал салфетку стюарду, он глянул через плечо стюарда, и его желудок свело судорогой.

Вместо бортов «Сантиссима Тринидад», «Сан Николаса» и остальной части авангарда, он смотрел на их правые скулы: за те несколько мгновений, пока он был занят мытьем рук, они привелись к ветру, поворачивая в сторону «Кэтлин» и, очевидно, намереваясь пройти очень близко от конца британской линии, вероятно, обстреливая при этом «Превосходного» (и «Кэтлин» также, так как она окажется на линии огня).

Рэймидж чувствовал, что смотрит на шахматную доску сверху и может предвидеть следующую полудюжину ходов с неестественной ясностью: если сэр Джон не сигнализирует немедленно восьми кораблям, образующим британский арьергард, повернуть все вдруг и перехватить их, ничто не сможет остановить корабли Кордовы, идущие, чтобы соединиться с его другими шестью кораблями с подветренной стороны, как только они минуют корму «Превосходного». И с его флотом, соединившимся снова, Кордова сможет тогда снова лечь на курс, ведущий к убежищу Кадиса. И острова дыма, конечно, скрывают весь этот маневр от «Виктори».

Рэймидж сказал:

— Мое почтение мистеру Саутвику: я хочу, чтобы он вышел на палубу немедленно. Старшина-рулевой, приведите нас к ветру, но я не хочу, чтобы это было слишком заметно.

Идея — фантазия, можно сказать, — захватывала его все сильнее. Так, наверное чувствует себя человек, задумывая самоубийство. От этой мысли у него закружилась голова.

Джексон видел, как он потирает бровь и смотрит с тревогой на корабли впереди, и, предположив, что капитан ждет сигнала от коммодора, от адмирала Томпсона на «Британии» или сэра Джона на «Виктори», американец тщательно навел подзорную трубу. И почти сразу же последовательность флагов затрепетала на мачте флагмана.

— Позывной «Минервы», сэр, и… — Джексон пролистал книгу сигналов, — …и «Колосса»: «Взять на буксир».

Рэймидж, который инстинктивно шел к Джексону в ожидании приказа «Поворот все вдруг», развернулся на пятках, чтобы скрыть гнев и разочарование, и снова увидел ведущие корабли Кордовы. У них теперь был ветер приблизительно на три румба сбоку по корме — что давало им почти максимальную скорость.

Саутвик топал по трапу, звеня ножнами своего меча, и прежде чем Рэймидж обернулся, чтобы заговорить, воскликнул:

— Вот! Они делают это! Я знал, что так будет!

Он глянул вперед, увидел, что «Виктори» и еще восемь кораблей за ее кормой все еще не повернули, и добавил злобно:

— Ничто не может остановить этих пожирателей рыбы, если все мы не повернем все вдруг! Так сделайте это, чтобы я не зря прожил этот день! Только посмотрите на них — тащатся как отара овец, и нет даже собаки, чтобы напугать их гавканьем! Да ведь если бы их ведущее судно отклонилось от курса пару раз, то по крайней мере полдюжины из них столкнулись бы!

Рэймидж сжал кулаки. Идея, план, фантазия, мечта — он не был уверен, как назвать это, — становилась более ясной: значение движения Кордовы и его опасность для британского флота заставляло его думать столь быстро, что он даже удивился, когда обнаружил, что «Кэтлин» и авангард Кордовы все еще движутся прежними курсами. Ничего не произошло — кроме как в его воображении: он был все еще жив — притом что в его воображении он уже несколько секунд назад погиб наряду с каждым человеком на борту куттера.

Возможно, сквозь дым на идущих вслед за «Виктори» кораблях заметили смену курса Кордовы; возможно, прямо сейчас коммодор Нельсон пытается дать сигнал «Виктори». Но факты достаточно ясны: сэр Джон находится в серьезной опасности быть побежденным дымом, слабым ветром — и временем. Независимо от того, что он может приказать, кораблям потребуется время, чтобы переместиться из положения A в положения Б. И Рэймидж знал, что должен лицом к лицу встретить другой неприятный — и для него, вероятно, фатальный — факт: есть только один способ дать нужное время сэру Джону. И все же… Он развернулся в ярости и зашагал взад-вперед под взглядами Саутвика и Джексона.

Кровь отхлынула от его лица, оставив загорелую желтую плоть; сосредоточенность и ужас того, что он знал, заставили его так стиснуть зубы, что нижняя челюсть казалась очерченной четкой белой линией, под кожей выступили желваки. Его глаза, казалось, не просто глубоко посажены, но провалились, словно на последней стадии серьезной болезни. И Саутвик, и Джексон знали, что их капитан переживает что-то страшное в одиночку, и чувствовали себя опустошенными и злыми, поскольку ничем не могли помочь ему.

Рэймидж почувствовал, что чуть не сломал себе пальцы правой руки, сжимая какой-то маленький предмет, и, возвращаясь издалека, попробовал сосредоточить на нем взгляд: это было кольцо Джанны, все еще висевшее на ленте вокруг его шеи. Он засунул его назад под рубашку и, как бы очнувшись после сна, понял, что чайки все еще кричат за кормой «Кэтлин», пушки все еще грохочут впереди, слабое солнце прилагает все усилия, чтобы просиять сквозь туман, и матросы из экипажа судна все еще смеются и шутят. И Саутвик стоит перед ним с озадаченным выражением лица.

«Капитан» начал поворачивать на левый борт, выходя из линии и прочь от врага. Не было поднято ни одного сигнального флага. Казалось, корабль потерял управление — однако его паруса разворачивались. И он продолжал поворачиваться.

— Он оставляет линию и разворачивается! — воскликнул Саутвик недоверчиво.

Рэймидж сразу понял намерение коммодора. Но «Капитан» был милей дальше, чем «Кэтлин»: ему потребуется двадцать минут, чтобы преодолеть эту милю. И если ведущие корабли Кордовы не будут задержаны на двадцать минут, он прибудет слишком поздно.

Фантазия, которая стала идеей, теперь становилась необходимостью, чтобы коммодор мог преуспеть, и Рэймидж чувствовал страх. Он стремительно набросал схему в блокноте, сделал некоторые вычисления в уме и затем обернулся к Саутвику. Он не мог смотреть старику прямо в глаза, когда говорил придушенным голосом, сам едва его узнавая:

— Мистер Саутвик, я попрошу вас развернуть судно и идти на перехват «Сан Николаса».

Отвернувшись быстро, чтобы не видеть лицо Саутвика, он оглянулся назад на «Капитана». После разворота тот лег на курс, направленный мимо кормы «Диадемы» и перед «Превосходным». Идя этим курсом (один и, предположил он, не только без приказа, но и вопреки ему), коммодор может сблизиться с передовым — самый ближним, по крайней мере, — кораблем испанцев.

Саутвик отдал приказы, необходимые для смены галса, прежде чем полностью понял значение того, что Рэймидж планировал сделать. Как только он действительно это понял, он почувствовал себя униженным тем, что кто-то другой, достаточно молодой, чтобы быть его сыном, мог принять такое решение без очевидного страха или сомнения. И теперь продолжает шагать взад-вперед все той же мягкой, почти кошачьей, походкой, как будто он был на часах, и иногда потирает свой шрам.

Не задумываясь, Саутвик шагнул к Рэймиджу, посмотрел на него в упор налитыми кровью глазами и сказал мягко, со смешанным выражением гордости, привязанности и восхищения:

— Если бы вы пережили этот день, вы стали бы таким же великим адмиралом, как ваш отец.

С этим он отвернулся и начал выкрикивать приказы, которые утвердили «Кэтлин» на ее новом курсе в направлении авангарда Кордовы, приближающегося по скуле левого борта; британская линия простиралась далеко на ее левой раковине, а «Капитан» только что миновал нос «Превосходного» и покинул линию.

В течение нескольких следующих минут больше нечего было делать, и Рэймидж прислонился к гакаборту, вглядываясь в сотый раз в корабли Кордовы. Только теперь он увидел реальный результат своего решения, и тут же на него навалился настоящий страх.

Страх прибывал медленно, как осенний туман, поднимающийся почти незаметно в долине; он добрался до его тела, как изморось, пропитывающая рубашку из хлопка. И Рэймидж чувствовал, что раздваивается. Один Рэймидж был просто телом, сила которого внезапно исчезла, чьи руки дрожали, у чьих коленей не было никаких мускулов, живот стал губкой, пропитанной холодной водой, зрение обострилось, так что цвета стали более яркими и стали различимы детали, которые обычно оставались незамеченными. Другой Рэймидж отделился от собственного тела, ошеломленный тем, что должно было быть сделано, ужасающийся тому, что сам запланировал, и притом прекрасно сознающий, что он приказал это и теперь должен хладнокровно наблюдать, как его решение будет выполнено.

И притом он не забывал наблюдать за коммодором и думал, что у маленького человечка часто бывал тот же самый взгляд, что у Саутвика в его боевом настроении. И он не забыл, что недавно задавался вопросом, мог ли бы он сам убить человека хладнокровно. С этим вопросом было покончено. Теперь он знал, что может хладнокровно убить шестьдесят человек — шестьдесят его собственных матросов, не врагов, и от понимания этого его чуть не стошнило.

Он смотрел на бухту каната: страх заставил его видеть его с такой ясностью, словно он никогда в жизни не видел канатов. Через каждый дюйм в нем проглядывала цветная прядь — «Прядь вора», вставленная, когда канат свивали на королевских верфях, так что если канат украдут, всегда можно опознать собственность Адмиралтейства. Есть ли в нем — а также в Саутвике, и в коммодоре Нельсоне, и, возможно, в половине офицеров и уоррент-офицеров во флоте — «Прядь вора», которую воткали в их души, чтобы отделить их от остальных, чтобы показать, что им позволено убивать своих собственных людей и врагов без тени раскаяния?

Однако по мере того, как он смотрел на испанские корабли и сознавал, что ему осталось жить меньше получаса, страх начал уходить так же незаметно, как пришел. Он начал понимать, что страх приходит только тогда, когда смерть — вопрос везения, возможность (или даже вероятность) вне человеческого знания или контроля. Но теперь, поскольку он знал наверняка, что будет убит в результате своего собственного преднамеренного решения — и таким образом не оставив места везению, — он принял неизбежность гибели и неожиданно обрел мир в душе и, что более важно, способность и выглядеть спокойным.

Или это просто равнодушие? Возможно — их трудно различить.

Джексон спас его жизнь — и, несмотря на лояльность и храбрость, Джексон должен умереть.

Саутвику, который бодро повиновался каждому приказу юнца в три раза моложе его (и в десять раз менее опытного), сказали несколько минут назад, что он фактически приговорен к смерти — и он всего лишь выразил искреннее сожаление, что лейтенант Рэймидж не переживет день, потому что иначе он стал бы столь же великим адмиралом, как его отец.

Бедный отец — Джон Оглоу Рэймидж, десятый граф Блейзи, адмирал Белого флага — также был бы последним графом: его единственный сын был также его единственным наследником, таким образом, одно из самых старых графств в королевстве вымрет. Бедная мать! Он закрыл глаза на мгновение и представил Джанну, но открыл их почти сразу: если кто-либо мог бы заставить его передумать…

Был еще Стаффорд — слесарь кокни, который предпочел бы наблюдать, как падает нож гильотины, если уж ему суждено оказаться в объятиях «Вдовы», вместо того, чтобы закрыть глаза. Бридвелл-Лейн не увидит его снова.

И все остальные, кто был с ним в Картахене — рыбак Фуллер, молодой генуэзец Росси, веселый цветной моряк Макстон и Свен Йенсен…

И сама «Кэтлин» — она ведь как живая, у нее есть собственные желания, свои особые небольшие капризы, которые ее капитан должен был понять и которым должен был потворствовать; она отвечала всей своей деревянной душой, когда ей управляли должным образом, но становилась мертвой деревяшкой, когда человек ошибался с точной установкой парусов или был слишком груб на руле. Дрова — он отправит ее на дрова, превратит в плавающие обломки, которые будут разбросаны по прихоти ветра и течения через месяц, а то и через год по португальскому, испанскому и африканскому побережьям. Люди, говорящие на разных языках, соберут ее деревянные останки и отнесут их домой, чтобы бросить в огонь или использовать для ремонта дома, и никогда не узнают, откуда они взялись.

Он не сводил глаз с нескольких квадратных дюймов настила палубы под ногами: он видел все горные хребты из песчинок, возвышающиеся над крошечными долинами, где более мягкое дерево было выскоблено за эти годы бесчисленными моряками. Он видел песчинки, сучки, самую структуру древесины с вновь обретенной четкостью, как если бы всю свою жизнь, не догадываясь об этом, он смотрел сквозь мутное стекло, которое неожиданно протерли. Он видел сморщившуюся поверхность мягких черных кожаных туфель, отмеченную белыми линиями, где соль высохла в складках. Он чувствовал нисходящий поток от грота и поглядел на него, чтобы понять, что он прежде действительно никогда не видел устройства паруса. Ни, когда он посмотрел за борт, этих похожих на мягкие пирамиды волн. Ни смертоносной группы пяти или шести вражеских линейных кораблей, один из которых был самым большим в мире — самой большой вещью, какую руки человека когда-либо создавали, чтобы плавать по морям и убивать.

Это вид вернул его к настоящему и весьма ограниченному будущему. «Кэтлин» была достаточно близко теперь, чтобы корпуса ведущих кораблей Кордовы, обрисовались целиком над линией горизонта, и на мгновение их размер и медленное продвижение напомнили Рэймиджу эпизод из детства: он присел, грязный, возбужденный и взволнованный, в камышах на берегу озера, его глаза — только на несколько дюймов выше воды — устремлены на лебедей, возвращающихся к своим гнездам с птенцами: красивые, величественные, роскошные в их плавном движении, и притом каждый — с зоркими, внимательными и злыми глазами, готовый напасть на все, что встанет на пути, особенно на маленького мальчика, прячущегося в камышах.

«Сан Николас» все еще шел первым, образуя острый конец клина, с «Сальвадором дель Мундо» на его раковине левого борта, за которым шел «Сан Жозеф». На ближней к нему стороне клина «Сантиссима Тринидад» был на раковине правого борта «Сан Николаса», с «Сан Исидро» по корме. «Сан Николас» был ключевой фигурой, и он был благодарен судьбе за то, что хотя он был 84-пушечным, он был лишь четвертым по величине из этих пяти.

Он почувствовал под рубашкой перстень с печаткой Джанны, сорвал его с ленты, на которой он висел, и надел на мизинец левой руки. Он подошел отлично, так как это был мужской перстень, и Джанна обычно носила его на среднем пальце. Забавно, думал он, что семейная реликвия Ди Вольтерра, передаваемая из поколения в поколение, должна была покинуть фамильное гнездо в Тоскане, чтобы провести остальную часть вечности вместе с ним на дне океана в одиннадцати лигах к юго-западу от мыса Сент-Винсент. А Джанна была и будет пребывать с ним душою: благодарение Богу, не телом.

Мрачные, болезненные мысли, но простительные. Он чуть не рассмеялся над мыслью, что он всерьез считает нужным прощать себя.

Когда Саутвик отходил от Рэймиджа, ему было жаль, что он не пожал ему руку. Но он не мог, потому что экипаж судна увидел бы это и решил, что они прощаются. Это не заставило бы их делать их дело спустя рукава, но долгие годы в море научили Саутвика, что моряки дерутся как черти, когда есть шанс выжить, но приговоренный редко пытается проложить себе путь с эшафота. Человек склонен покоряться неизбежности — которая, ухмыльнулся он над каламбуром, неизбежна.

У штурмана, отдающего приказы не задумываясь, в силу привычки, было время, чтобы осознать, что втайне он всегда боялся того дня, когда будет слишком стар, чтобы выйти в море. Он ненавидел дома, ненавидел сады и больше всего ненавидел саму мысль, что закончит свои дни, поставленный на якорь в одном и том же доме, в одном и том саду, и сможет покинуть их только в простом деревянном ящике (он оговорил это в завещании: обычный дорогой гроб с бронзовыми украшениями будет греховными расходом хорошей древесины, металла и денег).

Взяв курс на «Сан Николас», он сознательно остался около мачты. Мистер Рэймидж прислонился к гакаборту с таким выражением лица, которое ясно говорило Саутвику, что он устремил последний взгляд далеко за горизонт, в свой собственный мир. Вероятно, думает о маркизе. Да, они составили бы красивую пару, думал он печально. Теперь какой-то неведомый молодой щеголь поведет ее к алтарю.

Этот юноша — Саутвик находил, что ему нетрудно повиноваться его приказам, но все же думал о нем как о юноше — родился со всеми возможными преимуществами: сын адмирала, наследника графства, умный (кроме математики, что он сам охотно признавал), с чувством юмора и своей особенной, трудно поддающейся определению способностью вести за собой людей. Всего несколько лет в море, почти достигший двадцати одного года (и неизвестно, достигнет ли) он унаследовал врагов своего отца во флоте и до сих пор побеждал их.

До сих пор — и это все, чего юноша достигнет. Теперь он собирается пожертвовать своей жизнью (против врагов короля, не иначе) в маневре, который, вероятно, потерпит неудачу — не по его вине — и почти никем не будет оценен, кроме его отца и коммодора. Храбрость, думал Саутвик, когда проревел через свой черный лакированный рупор приказ матросам на мачте, не самое подходящее слово, чтобы описать то, что необходимо, чтобы приговорить себя к смерти.

Джексон ощупывал два пистолета, которые мистер Рэймидж дал ему, и задался вопросом, держать их при себе или просто положить куда-нибудь. Они не понадобятся теперь — и он знал это задолго до того, как мистер Рэймидж вытащил их из-за пояса бриджей и начал черкаться в блокноте.

Американец начал предполагать, чем все это закончится, когда мистер Рэймидж прервал обед старого Саутвика, и знал наверняка мгновение спустя, когда старшине-рулевому приказали привестись круче к ветру. Джексон был удивлен, сколько времени понадобилось старому Саутвику, чтобы понять то, что мистер Рэймидж намеревается сделать. Джексон предположил, что это потому, что Саутвик стар и слишком закоснел в своих привычках — почему все еще остается штурманом судна, столь маленького, как «Кэтлин», — чтобы ожидать, что кто-то может сделать что-то необычное. И Джексон понимал, что сам он уже получил урок от мистера Рэймиджа.

— Неожиданность, Джексон, — вот что выигрывает сражения, — как-то сказал тот. — Если ты не можешь обмануть врага тайком, можешь всегда удивить, выкинув что-то абсолютно неожиданное прямо у него перед носом!

Ну что ж, сын старины Пали-Без-Передыху делает, что он проповедовал, хоть это и будет в последний раз. Джексон не чувствовал сожалений, когда смотрел на суда Кордовы, зная, что они, вероятно, убьют его и остальную часть кэтлинцев в течение часа. Он не чувствовал сожалений в день, когда уходил из Чарльстона юнгой на шхуне в Вест-Индию; никаких сожалений, когда побережье Южной Каролины наконец исчезло за кормой на горизонте. Это было почти двадцать пять лет назад, и он до сих помнил это. Никаких сожалений и тогда, когда его насильно завербовали в королевский флот, несмотря на его американское гражданство. И он знал, что если бы получил шанс вернуться назад и поступить по-другому, чтобы не рисковать умереть в этот День св. Валентина, он ничего не изменил бы.

Ноги Рэймиджа теперь болели невыносимо, они пульсировали, а его туфли казались слишком тесными. Туманная ночь оставила после себя усталость, его глаза горели от напряжения, как если бы под веки насыпали мелкого песка. В море чрезвычайные ситуации почти всегда наступают, когда ты физически измотан, и редко — когда ты свеж и бодр. Он так устал, что все вокруг казалось нереальным. Он чувствовал, что использует «Кэтлин» в качестве пугала для испанцев. Или — при этой мысли он чуть не хихикнул — как напуганный маленький человечек, использующий ходули, чтобы сделать себя десяти футов ростом. Он думал, что в густом тумане валуны на корнуолльских торфяниках выглядят бесформенными и огромными, а при свете дня — круглыми и совсем небольшими. Туман… бесформенный и огромный… Слова, казалось, отозвались эхом, когда он повторил их. Туман, туман — дым! Даже линейные корабли выглядели бесформенными (и все еще выглядят) в облаках дыма от пушек, плавающих над ними, — особенно «Каллоден», когда ветер отнес дым его собственных пушек назад на борт и загнал вниз через люки, пока он не потек из орудийных портов снова. Но орудия «Кэтлин» не могло наделать достаточно дыма.

Тогда он вспомнил себя, юного мичмана, вместе с товарищами тайно жгущего влажный порох, чтобы выкурить крыс и тараканов из их каюты. (Это привело к тому, что их всех отправили на топ мачты, потому что они забыли, что запах дыма будет распространяться, и морпех-часовой быстро поднял пожарную тревогу.) Идея возникла в его уме. Но как сделать дымовую завесу достаточно большой, чтобы скрыть «Кэтлин», используя только влажный порох? Может, использовать жаровни, которыми обычно сушат воздух на нижней палубе? Растопить их, подбросить немного дров, а затем влажного пороха? Это может сработать, если поставить жаровни с наветренной стороны, таким образом, чтобы ветер нес дым на судно. Так или иначе это, вероятно, озадачит испанцев достаточно долго, чтобы заставить их не открывать огонь в течение нескольких минут — и ради одного этого стоит попытаться.

И должны ли все матросы умирать? Для некоторых из них может быть шанс. Груды перевязанных гамаков на палубе — они могут плавать и удержат человека. И еще запасной рангоут, который помощник плотника убрал вниз. Вязки с запасного гафеля, лежащего рядом с мачтой, надо срезать, чтобы он плавал свободно. Он позвал Саутвика и Эдвардса, помощника канонира, и дал им инструкции.

Потом, по мере того, как детали его плана постепенно формировались, он стал думать о том, что ему понадобится дюжина матросов, достаточно ловких, умелых с абордажной саблей и готовых драться, пока их не зарубят ли не застрелят. Кого он должен выбрать? Из экипажа целого судна достаточно только отсеять менее ловких, так как все остальные отвечают его требованиям. Ну, если уж выбирать дюжину матросов, чтобы умереть с ними, то для начала он выберет Джексона и тех пятерых, что были с ним в Картахене.

Он приказал Джексону вызвать тех пятерых через рупор, и выбрал еще полдюжины из орудийных расчетов. Как только они все собрались вокруг него, он отдал им приказ.

— Это будет как с раскаленной сковороды соскочить на плиту, — закончил он и отпустил их, заметив при том, что они бодрым шагом, очевидно, довольные, что выбрали их. Бедные дураки, подумал он. Все же, возможно, они не были дураками — он был достаточно честен с собой, чтобы признать, что он был рад вести их, потому что у него не было никакого желания остаться на сковороде.

— Есть у нас шанс, сэр? — спросил Джексон спокойно.

— Рассказать нашим внукам об этом? Нет, ни одного. Выполнить свою задачу — да. По крайней мере, равные шансы.

Джексон кивнул:

— Я рад, что ее нет, ради ее собственного блага, но маркиза хотела бы быть с нами, сэр, и граф Питти тоже.

— Да, — сказал коротко Рэймидж, инстинктивно трогая перстень с печаткой большим пальцем. Он должен сказать это кому-то, хотя бы только то… ну, что он чувствует себя виноватым перед кэтлинцами. — Джексон, если бы был какой-то другой путь… — Он оглянулся на британскую линию, но за исключением «Капитана», идущего к ним, все остальные удалялись от них, хотя еще пара ведущих кораблей сменили галс. — Я попробовал бы, но нет…

— Мы знаем, сэр, но ни один из парней не поменялся бы местами ни с кем, кто разгуливает сейчас в Сент-Джеймсе.

Рэймидж посмотрел на часы. Они повернули только несколько минут назад. А казалось, прошел час. Его мозг разогнался вовсю, и матросы работали очень быстро: уже подняли на палубу жаровни, и кучи гамаков были навалены вокруг переднего люка наряду с теми, что свалены вдоль палубы.

Секретные документы: он забыл сделать коробку со свинцовой подкладкой. Он использует холщовый мешок и пушечное ядро. Джексон должен положить книгу сигналов в последний момент и затем бросить сумку за борт. Внизу в его каюте он еще раз огляделся вокруг, пока укладывал бумаги в сумку. Немногие каюты на военных кораблях хранят такие воспоминания для капитана. Он закрыл верхний ящик и открыл второй. Шелковый шарф Джанны лежал там, куда он положил его, когда возвратился на борт, аккуратно свернутый. Он вынул его, намереваясь обвязать вокруг пояса, затем решил, что ни изящество, ни обычаи службы теперь не имеют значения, и завязал узлом вокруг шеи, подвернув концы под галстук. Если он принес ей немного счастья, то теперь собирается принести равное количество горя.

Затем он снова был на палубе и смотрел на «Сан Николас». Когда он и остальная часть авангарда приблизились, стало видно, что дистанции между отдельными кораблями больше, чем казалось на первый взгляд.

— Подходящий корабль возглавляет их, сэр, — прокомментировал Джексон, пока Рэймидж набрасывал еще один план, отражающий положение судов в данный момент, чтобы вычислить лучший угол сближения.

— Подходящий корабль?

— Разве вы не заметили, сэр? Его назвали в честь того же святого, что и вас!

«Сан Николас» — нет, он не думал об этом и сказал с усмешкой:

— Так как он возглавляет позорное бегство в Кадис, Джексон, я попрошу тебя не упоминать об этом!

Джексон рассмеялся:

— Ну, сэр, давайте надеяться, что святой позаботиться о вас, а не о донах!

«Сан Николас», размышлял Рэймидж: корабль с 84 пушками, весит приблизительно две тысячи тонн по сравнению со 160 тоннами «Кэтлин». Да ведь мачты испанского судна и одни только реи весят столько, сколько вся «Кэтлин», в то время как нос, украшенный фигурой Св. Николая должен быть на приблизительно на тридцать футов выше ватерлинии. Конец утлегаря находится на высоте шестьдесят пять футов — а это высота мачты «Кэтлин»… О, дьявол их забери, сказал он себе сердито, можно подумать, что твои измерения сделают «Сан Николас» дюймом меньше или «Кэтлин» дюймом больше!

— Какие-либо сигналы «Капитану» от «Виктори», Джексон?

— Не могу видеть «Виктори» из-за дыма, сэр; но ничего нет на «Капитане»: никаких подтверждений, только его флаг и вымпел.

Саутвик сказал:

— Капитан Коллингвуд не оставит коммодора без поддержки надолго — есть приказ или нет. Мы скоро увидим, что «Превосходный» следует за «Капитаном».

— Надеюсь, что так.

— Вы ожидали, что «Капитан» оставит линию, сэр?

— Да. По крайней мере, я надеялся, что он это сделает!

— Но коммодор сделал это немного поздно, — рискнул заметить Саутвик.

Рэймидж пожал плечами с притворным безразличием.

— Поздно для нас; но у него, вероятно, хватит времени, чтобы перехватить их — особенно, если мы сможем обеспечить задержку. У него не будет времени, чтобы пойти на лидера, однако.

— Он пойдет на «Сантиссима Тринидад»?

Рэймидж кивнул. Он знал инстинктивно, что, если бы был какой-либо выбор, то коммодор занялся бы самым большим кораблем в мире, и случайно тот был с подветренной стороны от остальных и поэтому самым близким к «Капитану».

Потом Рэймидж посмотрел на испанские корабли, на «Капитана», на британскую линию и на свои схемы в блокноте и внезапно понял, что его план не только бесполезен, но и абсурден. Несмотря на то, что он только что сказал Саутвику, он знал, что, даже если «Кэтлин» действительно удастся задержать испанский авангард в течение пятнадцати или двадцати минут, вероятность, что «Капитан» догонит их, ничтожно мала. Но, что еще более важно, даже если он сделает это, он не будет в состоянии помешать всем этим кораблям: у каждого из них более мощный бортовой залп, все они будут обстреливать его снова и снова прежде, чем он сам сможет дать по ним залп. И он понимал, что даже теперь может повернуть «Кэтлин» под тем или иным предлогом и возвратить ее к надлежащей позиции за кормой «Превосходного». Но он еще смотрел на свой эскиз «Кэтлин», перегораживающей путь «Сан Николасу», когда понял, что, несмотря на то, что линии карандаша говорили ему, он должен продолжать, потому что, если он вернется теперь, то за всю оставшуюся жизнь не сможет убедить себя, логика или страх заставили его сдаться.

Как только он решил продолжить, он рассердился на себя за эти бесконечные колебания между страхом и спокойствием, уверенностью и неуверенностью. И еще он думал о том, что хотя у коммодора, возможно, тоже были подобные сомнения (хотя едва ли подобные страхи) он, однако, оставил линию и собирается попытаться, и только это имеет значение. Если «Кэтлин» даст ему дополнительные пятнадцать или двадцать минут, они могут составить всю разницу между полным провалом и частичным успехом…

И он должен положить конец работе мысли и фантазии: «Сан Николас» приближается быстро, и у него нет права на ошибку. У Эдвардса уже готовы жаровни, все четыре ноги каждой из них привязаны, чтобы противостоять качке, и они полны старой стружки, обрубков дерева, политых смолой, и несколько клочков бумаги лежат рядом для разжигания.

Дюжина Рэймиджа вооружилась до зубов. У Джексона в руке была абордажная сабля, а за пояс заткнут мясницкий топор — по-видимому, заимствованный или украденный у помощника повара. Стаффорд обрезал древко абордажной пики, так что у него был в действительности кинжал с трехсторонним лезвием на трехфутовой рукоятке, и он тренировался размахивать абордажной саблей правой рукой и делать выпады пикой — левой. Он постиг старинный main-gauche[14], понял Рэймидж, не видя ни разу рыцарского поединка. Макстон, цветной моряк, имел по абордажной сабле в каждой руке и рубил воображаемого врага с такой быстротой, что Саутвик прокомментировал Рэймиджу:

— Он может разрубить человека на четыре части прежде, чем кто-то заметит его движение.

— Он родился с мачете в руке, — ответил Рэймидж, вспомнив слова Макстона в Картахене. — Он учился махать саблей, пока рубил сахарный тростник.

Тем не менее «Сан Николас» надвигался. Чем ближе он подходил, тем менее изящным казался: форштевень не мог скрыть закругленных очертаний носа, разрезаемые им волны были не белыми перьями, а массой воды, сталкиваемой с пути грубой силой тяжелого корпуса. Паруса больше не выглядели приятно выпуклыми, но слишком натянутыми, слишком заплатанными и плохо установленными. То, что издали виделось красивой леди, вблизи оказалось потасканной портовой шлюхой.

Однако потасканной или нет, но нельзя было усомниться, что у шлюхи есть зубы: дула пушек «Сан Николаса», как дюжины черных пальцев, торчали из портов. Через несколько минут он сможет разглядеть мелкие детали позолоты на его носу и на носовой фигуре. Корабль был приблизительно в миле от них.

Стаффорд дразнил Фуллера снова:

— Что ты собираешься делать с этой пикой? — спрашивал он. — Возьми удочку и большой крючок, приятель: тебе не надо драться. Просто забрось свой крючок, чтобы зацепить их за штаны!

Фуллер проворчал, продолжая укорачивать древко пики:

— Рыбы могли бы преподать тебе пару уроков.

— Ну да! Мозговитые твари эти рыбы. Такие мозговитые, что хватают твой крючок. Для этого надо много мозгов.

— У трески в голове больше мозгов, чем во всем твоем теле, чертов взломщик!

— Кончайте там! — прервал их Саутвик. — Оставьте это для донов.

Он подошел к Рэймиджу со своим мечом.

— Возможно, вы захотите воспользоваться им, сэр. Он неплохо мне послужил.

Меч был огромный. Рэймидж мог представить себе бородатого викинга, размахивающего этим мечом двумя руками после того, как выпрыгнул на берег из своего драккара. Но когда он вытащил его из ножен, он понял, что меч отлично уравновешен.

— Я принимаю его, мистер Саутвик, — сказал он, — и надеюсь, что найду ему хорошее применение.

Штурман поклонился и перебросил перевязь через плечо и голову Рэймиджа.

«Сан Николас» подошел еще ближе, и Рэймидж отметил с удовольствием, что остальная часть авангарда инстинктивно жмется к его корме. Они ведут себя как стадо коров, жмущихся к своему вожаку, когда их загоняют в ворота, и тем усиливающих беспорядок.

— Бросьте лаг, пожалуйста, мистер Саутвик. Джексон, передай мне пистолеты. Старшина-рулевой, какой курс?

Рэймидж хотел знать точный курс «Кэтлин» и ее скорость и, после того, как посмотрел на «Капитана», глянул на свою схему. Саутвик встал около него, изучил карандашный набросок и покачал головой:

— Коммодор не сможет сделать это.

Рэймидж пожал плечами снова и указал на британскую линию. «Превосходный» уже оставил строй и следовал за «Капитаном».

— Возможно, и нет. Но мы, кажется, забыли про впередсмотрящих, мистер Саутвик. Я надеюсь, что мы не пропустили сигналов?

— Немного трудно понять, куда смотреть, — сказал Саутвик недовольно. — Слишком много всего происходит!

— Вы просто должны смотреть; я сам буду думать и планировать! — вспыхнул Рэймидж.

— Простите, сэр.

— Вы тоже простите, — сказал Рэймидж поспешно. — Мы все немного на нервах. Ну, я должен сказать несколько слов экипажу судна: времени остается мало. Соберите их на корме, мистер Саутвик.

Глава двадцать первая

Балансируя на карронаде, пока матросы собирались вокруг него, Рэймидж задавался вопросом, как много отразилось на его лице в прошедшие полчаса. Заметно ли было, как небольшое сомнение росло, пока не обратилось в парализующий страх? Или до сих на лице отражается горячечное возбуждение, охватившее его как опьянение?

Он был окружен морем нетерпеливых, взволнованных и небритых лиц: матросы были раздеты до пояса, и у большинства из них головы были обвязаны тряпками, чтобы пот не заливал глаза. Они выглядели крепкими — почти дикими — нетерпеливыми и уверенными. И они стояли молча. Слышен был только случайный скрип румпеля и всплески воды под транцем, когда куттер слегка клевал носом. Несколько беспокойных чаек кричали за кормой, как будто пытаясь привлечь внимание помощника кока и намекнуть ему, что самое время вылить за борт помои.

— Я сказал вам ранее, — начал Рэймидж, — что мы будем только зрителями в первых рядах. Ну что ж, я был не прав: мы собираемся стать участниками боксерского поединка и…

Он сделал паузу, удивленный взрывом радостных криков, понял, что матросам понравилась его метафора насчет бокса, и быстро перефразировал то, что собирался сказать.

— …и я просто хочу удостовериться, что вы знаете, куда мы нанесем наш первый удар. Ладно: вы можете видеть, что доны пытаются обогнуть конец нашей линии. Похоже, что сэр Джон не может этого видеть из-за дыма. Так или иначе, вы все видели, что коммодор оставил линию, чтобы перехватить их, и есть опасность, что он не сможет встретить авангард испанцев вовремя. И тут — наш выход. Там идут они, сгрудившись, ведомые «Сан Николасом». — Он указал в сторону носа и увидел, как мало времени осталось. — Ну, и я уверен, что, если мы сможем сделать что-нибудь, чтобы остановить «Сан Николас» или заставить его внезапно поменять курс, остальная часть этой неуклюжей банды за его кормой так запутается, что они начнут наталкиваться друг на друга. Если мы сможем натворить достаточно беспорядка, чтобы задерживать их только на десять или пятнадцать минут, этого будет достаточно для коммодора и капитана Коллингвуда. И, в общем, именно это мы собираемся сделать. Большинство из вас служило на линейных кораблях. Вы знаете их слабое место — утлегарь и бушприт. Стоит их свернуть, и в девяти случаях из десяти рухнет и фок-мачта. У нас есть только один удар — и именно туда мы и ударим. Вы можете видеть, что мы направляемся к «Сан Николасу». Он может нацелить на нас только свои погонные орудия, и, откровенно говоря, они не пугают меня. В последний момент я отверну на левый борт — как боксер, отступающий, чтобы вдарить потом посильнее, — и затем внезапно поверну на правый борт и ударю его в нос. Если я точно рассчитаю время, наша мачта зацепит его утлегарь, и при небольшой доле удачи его бушприт должен запутаться в наших снастях. Что произойдет после этого, каждый может догадаться сам. Мое предположение — что в течение нескольких секунд, прежде чем его корпус раздавит нас, мы всем нашим весом повиснем на его бушприте, и он начнет тащить нас. Но через минуту он все же начнет топить нас или переворачивать — и чем дальше, тем больше будет тяжесть на его бушприте. Я говорю вам: мы еще посмотрим, потонем ли мы до того, как рухнет его бушприт!

Снова матросы радостно кричали. Взгляд вперед показал, что у него осталось самое большее две минуты в запасе, чтобы объяснить все, что он хотел.

— Теперь, что бы ни случилось, ясно одно: когда мы ударим «Сан Николас», будет несколько секунд до того, как что-либо произойдет. В течение этого времени дюжина людей, которых я отобрал, попытается забраться на его борт и перерезать каждый шкот, фал и брасс, до которого они смогут добраться. Это будет нелегко, но это возможно, потому что они не ожидают, что мы пойдем на абордаж. Фактически они будут ожидать, что мы спокойно утонем. Джексон — шаг вперед, и остальные встаньте рядом с ним. Вот они — эти двенадцать, и у них билеты на места в первом классе: остальные из вас должны подсадить их, если потребуется. После этого вы все можете присоединиться к веселью!

Они засмеялись и раздался хор голосов:

— Положитесь на нас, сэр!

— Прекрасно. Но никакого бесполезного риска. Если не сможете забраться на «Сан Николас», попытайтесь спастись. Вон те гамаки, сложенные там, будут плавать, и будет много обломков. Хватайтесь за что попадется и держитесь. Не оставляйте надежду, однако какое-то время придется подождать. Будет много дыма и много шума, и есть опасность, что вы примете друг друга за донов. Так что, — Рэймидж был рад, что он вспомнил об этом, — пароль «Кэтлин», а отзыв…

Черт, он не мог ничего придумать.

— Ник! — крикнул моряк.

— Очень хорошо, — усмехнулся Рэймидж: — Отзыв — «Ник». Но не «Старый Ник», пожалуйста!

— «Кэтлин»! — закричал матрос.

— Ник! — взревели остальные.

Рэймидж поднял руку.

— Рандеву — на шканцах «Сан Николаса»!

Снова матросы криками выразили свое одобрение.

— И помните: каждый фал, каждый брасс, каждый шкот! Увидели — режьте его! Не кидайтесь сперва на донов, сначала шкоты и брассы. без них корабль беспомощен, и тогда можно заняться и донами. И кричите — это напугает их. Кричите и режьте — и помните пароль!

— Кричать и резать! — взревели матросы. — «Кэтлин»! Ник! Кричать и резать!

Снова Рэймидж поднял руку, требуя тишины.

— Очень хорошо, матросы, время коротко. — Он поглядел на «Сан Николас» и, к удовольствию матросов, воскликнул: — Оно настолько коротко, что уже виден конец света! Так что некогда гулять, болтая о пустяках!

С этим он спрыгнул и подозвал Эдвардса.

— Разжигайте жаровни. Мешки с порохом должным образом смочены?

— Да, сэр, я пробовал некоторые на пламени свечи, как вы сказали. Считайте, что у меня теперь только в меру сыро.

— Тогда приступайте!

Скула правого борта «Сан Николаса» была похожа на стену большого дома с расстояния в сто ярдов. В подзорную трубу Рэймидж снова разглядывал бушприт испанского судна и утлегарь — вместе более восьмидесяти футов длиной и выступают из носа как огромная удочка. Большая часть длины бушприта, который был приблизительно семьдесят футов длиной и, вероятно, три фута в диаметре, находилась внутри корабля: он входил в корпус под острым углом, поддерживаемый носовой фигурой, и проходил сквозь палубу перед фок-мачтой. Утлегарь — более тонкое продолжение бушприта, был, вероятно, пятьдесят футов длиной и немногим более фута в диаметре.

План Рэймиджа был основан на одном существенном факте конструкции судна: поскольку фок-мачта линейного корабля, составленная из четырех секций одна над другой, располагается впереди, ее устойчивость спереди обеспечивают тросы, идущие от бушприта и утлегаря. Сломайте внешний конец утлегаря, и можете быть абсолютно уверены, что толчок обрушит находящуюся на самом верху фор-бом-брам-стеньгу; уничтожьте весь утлегарь, и, вероятно, фор-брам-стеньга тоже рухнет вниз. Сломите бушприт в том месте, где он не поддерживается носовой фигурой, и повалятся фор-стеньга и фок-мачта. Другими словами, целая мачта может свалиться за борт.

Этот дефект в конструкции судна объясняет, почему каждый капитан боится столкновения; особенно он боится, когда идет в линии ночью или в тумане, подойти слишком близко к судну впереди, так что его утлегарь или бушприт ударят гакаборт другого судна.

Это была, однако, весьма рискованная игра, и Рэймидж знал, что бесполезно пытаться вычислить, сможет или нет маленькая «Кэтлин» сделать эту работу, — именно поэтому он выбрал свою дюжину матросов. Но из-за огромной высоты испанского корабля, возможность его дюжины забраться на борт была под вопросом. Верхняя часть фальшборта «Кэтлин» впереди была на десять футов выше ее ватерлинии, а посередине судна — только на семь футов. Рэймидж выругался про себя: бывают моменты, когда размышления просто тратят впустую драгоценное время и усиливают сомнения. Бывают моменты — и это был один из них — когда ты копируешь быка, а не матадора: ты опускаешь голову и атакуешь.

Жаровни внезапно заполыхали, когда огонь охватил растопку, и заставили матросов с подветренной стороны кашлять и чихать. Дюжина Рэймиджа во главе с Джексоном собралась вокруг вант левого борта, сжимая в руках абордажные сабли, полупики, томагавки и мясницкие топоры.

«Сан Николас» был почти прямо впереди, такой огромный, что Рэймидж заставил себя отвести взгляд.

— Я хочу, чтобы вы привели ее к ветру на мгновение, мистер Саутвик, затем повернете на правый борт. Как только я дам команду, отпустите все шкоты и фалы. Удостоверьтесь, что реи развернуты, и готовьтесь бежать.

Старшине-рулевому он приказал:

— Держите прямо на «Сан Николас».

Он сунул блокнот в карман; вытащил пистолеты, убедился, что на полках достаточно пороха и засунул их обратно за пояс; потом наклонился, чтобы отстегнуть ремешок на ножнах метательного ножа в ботинке.

Когда он снова глянул на «Сан Николас», до него было только восемьсот ярдов или около того.

— Эдвардс! Дым, пожалуйста!

Эдвардс крикнул вниз в люк, и прибежали матросы, которые в деревянных кокорах несли картуши с порохом — каждый к своей жаровне. У самой ближней к носу Эдвардс вынул картуш из кокоры, срезал угол и осторожно вытряхнул часть влажного, слежавшегося пороха на горящую жаровню. Сразу же поднялись густые облака маслянистого желтого дыма.

Эдвардс нырнул скорее на подветренную сторону и, глядя на корму, крикнул:

— Как вам, сэр?

— Прекрасно, Эдвардс. Продолжайте с остальными!

Матросы быстро извлекали картуши, резали углы вытряхивали порох в жаровни. В течение минуты поднявшийся дым накрыл все судно, и Рэймидж перешел на наветренную сторону, чтобы хоть что-то видеть, в то время как матросы кашляли и задыхались от едкого дыма.

— Старшина-рулевой — переходите сюда и передавайте мои приказы: рулевым придется кашлять и терпеть это!

Красный глаз мигнул на носу «Сан Николаса», потом другой, когда выстрелили его погонные орудия, и клубы дыма поплыли перед большим кораблем. Раздался звук разрываемого холста — это ядра пролетели прямо над головой. Он считал секунды — испанцы, должно быть, перезарядили уже, но они не стреляли. Возможно, их смущал вид куттера. С того места, где он стоял, за дымом, идущим от жаровен, не виден был грот, и он предположил, что дым, вероятно, поднялся достаточно высоко, чтобы скрыть и топсель. Плывущее облако желтого дыма, подхваченное ветром, уже закрывало горизонт с подветренной стороны.

Саутвик пробрался сквозь дым с носовым платком, прижатым ко рту и носу, глаза у него были краснее, чем обычно, и он кашлял.

— Мы, должно быть, выглядим фантастически, сэр! Я представляю, как доны гадают, какого черта тут у нас творится! Я услышал, что несколько ядер прошли поверху, но это все.

— Они больше не стреляют.

Саутвик посмотрел вперед.

— Ну и здоровая же сука!

Рэймидж хмыкнул.

Саутвик указал на раковину левого борта.

«Капитан», поднявший все паруса до последнего квадратного дюйма, был уже на полпути между британской линией и «Сантиссима Тринидад». Пока они смотрели, на мачту «Капитана» взлетели и затрепетали на ветру сигнальные флаги.

— Джексон — сигнальную книгу! — крикнул Рэймидж, глядя в подзорную трубу. — Быстро — наш позывной и номер двадцать три! Мистер Саутвик, подтвердите! Ну, Джексон? Быстрее, ты!

— Двадцать три, сэр: «Возьмите под контроль захваченные корабли врага»!

Рэймидж рассмеялся: коммодор был настолько спокоен, что нашел время для шуток. Успокоившись немного, он внезапно понял, что такой сигнал будет мощной поддержкой для кэтлинцев.

— Мистер Саутвик — передайте сигнал коммодора экипажу судна!

Не было времени, чтобы пролистать книгу в поисках остроумного ответа; фактически и книга, и другие бумаги в сумке с грузилами должны быть к настоящему времени за бортом.

— Джексон — книгу в сумку и за борт ее!

— Теперь слушайте меня! — заорал Саутвик в рупор (так громко, подумал Рэймидж, что услышат на «Сан Николасе»). — Слушайте: это приказ коммодора для «Кэтлин». Мы должны взять под контроль все вражеские корабли, которые мы захватим! Так что не бегите в кладовую со спиртом и не напивайтесь до положения риз, когда мы захватим двухпалубник: оставьте несколько человек призовой команды, затем возьмите их шлюпки и двигайте на трехпалубники! Оставьте «Сантиссима Тринидад» для меня лично!

Немногие из матросов могли видеть Саутвика, но сквозь дым донеслись крики «Ура!» вперемешку с радостными выкриками: «Кэтлин», Ник! «Кэтлин», Ник!

Саутвик усмехнулся, а Рэймидж просто кивнул. Он наблюдал «Сан Николас», пока матросы кричали «Ура!». Ни один осужденный не кричит «Ура!» при виде своего палача. К счастью, кэтлинцы не видели Рэймиджа, и они его приветствовали.

Все же испанцы были слишком самонадеянны: якорные канаты «Сан Николаса» были уже выведены через клюз и присоединены к якорям — это обычно делается, когда гавань уже в поле зрения, потому что в море концы канатов убраны в канатный ящик. Резьба головной фигуры Св. Николая была превосходной, богато отделана золотом и раскрашена в телесный цвет, при том, что остальная краска на корпусе облезла.

Последние пятьсот ярдов.

— Джексон — вы все там готовы?

— Так точно, сэр!

— Стоять на шкотах и фалах, мистер Саутвик!

— Есть, сэр.

Прямо сейчас! Время замедлилось. Главное спокойствие. Говорить медленно.

— Старшина-рулевой, полрумба влево, — сказал он, нарочито растягивая слова.

— Есть полрумба влево, сэр.

Небольшое изменение курса приводило «Сан Николас» точно на скулу правого борта куттера, готового к повороту в последнюю минуту, и Рэймидж должен был перейти на бак, чтобы видеть испанца за дымом, поднимающимся от жаровен. Оба судна шли почти встречным курсом, и, как могли предполагать испанцы, разойдутся правыми бортами на расстоянии в пятьдесят ярдов.

И дым, устремляющийся вверх от жаровен вдоль всего корпуса «Кэтлин», уплывал на подветренную сторону огромным, едва движущимся облаком, в которое должен был войти испанский корабль. С «Сан Николаса» должно было казаться, что они охвачены огнем от носа до кормы.

Четыреста ярдов. Может быть, меньше. Поставив ногу на лафет носовой карронады, Рэймидж наблюдал мощное движение двухпалубника — огромного, неустанного, непримиримого — и на вид неуязвимого. Волны, разбегающиеся от ее форштевня, были бледно-зелеными. Группы моряков на его баке вниз смотрели на него. Погонные орудия сверкнули огнем и выбросили струи дыма. Где-то наверху раздался треск раскалывающегося дерева.

Он чувствовал себя рыбой, которая смотрит на здоровенного рыболова на речном берегу — бушприт и утлегарь были удочкой в его руке. Так много позолоты и красно-синей краски на головной фигуре. Хлопнули пробки от шампанского — да, испанские солдаты, встав на колени и положив мушкеты на планширь, стреляли. Корабль слегка раскачивался на легкой зыби — как раз достаточно, чтобы сделать прицеливание трудным. И они толком не видели, куда стрелять, из-за дыма. Только его одного, внезапно понял он: все остальные были где-то ближе к корме. На баке было ужасно одиноко.

Триста ярдов. Стоячий и бегучий такелаж «Сан Николаса» казался замысловатой паутиной на фоне парусов и неба. Он отчетливо видел Св. Николая, и тот не казался таким уж святым: слишком много розовой краски было на его щеках, словно он хорошенько приложился к бутылке. Виноград для святого, крупная картечь для Николаса.

Снова двойная вспышка погонных орудий: дракон мигнул налитыми кровью глазами. Звук близко пролетевшего ядра походил на треск разрываемого холста. Он мог различить швы его обшивки. Седые пятна на черной краске, где высохла соль. Они должны обычно закрывать фигуру брезентом — или красить ее каждую неделю.

Двести ярдов. Много хлопков, но не слышно рикошетов пуль. Двойной грохот погонных орудий — они не могут достаточно опустить их теперь, чтобы поразить корпус, но остается молиться, чтобы не сбили мачту.

Испанский офицер размахивал шпагой как сумасшедший — дважды над головой, потом в сторону «Кэтлин». И снова над головой — забавный сеньор: возможно он пытается вдохновить своих матросов. Большие выпуклые паруса так ужасно залатали — швы слишком грубые и неровные, отчего парусина сморщилась.

Сто ярдов. Им никогда не сбить такой большой утлегарь: он походит на ствол огромной сосны, торчащей над пропастью.

Возможно, утлегарь, но, конечно же, не бушприт.

Ожидание, когда обрушится топор палача, после того, как ты положил голову на плаху, — вот на что это похоже. Ради Бога, сделайте хоть что-нибудь! Ждать… Семьдесят пять ярдов. Ждать, ждать, ждать… Теперь — разворачиваться!

— Мистер Саутвик! Готовы на фалах и шкотах?

Готовы. После чего он вспомнил, что уже спрашивал об этом. Десять секунд, чтобы дойти. Воспоминания вихрем проносились в мозгу: Джанна, мать, отец; башня Бураначио в лунном свете, когда он спас Джанну; взволнованные, налитые кровью глаза Саутвика; усмешка Джексона и то, как Стаффорд изображал коммодора…

Повернуть снова. Спокойно. Достаточно громко, чтобы его услышали.

— Старшина-рулевой! Руль круто вправо!

Бушприт «Кэтлин» начал поворачиваться к правому борту «Сан Николаса». Медленно, о, как медленно… Слишком медленно! Нет, возможно, и нет. Так или иначе, слишком поздно, чтобы волноваться…

Нет — он рассчитал это отлично! Стеньга «Кэтлин» ударит внешний конец бушприта «Сан Николаса».

— Мистер Саутвик! Травите фалы и шкоты!

Около него слышался стук кузнечного молота по наковальне: мушкетные пули начали бить в карронаду. Мушкетные пули, нацеленные в него. Плохая стрельба.

Не глядя на «Сан Николас», он повернулся и побежал сквозь дым, чтобы присоединиться к абордажной команде возле вант. Несколько матросов, включая Джексона, уже забрались до половины высоты по выбленкам, глядя вперед, где после крутого поворота «Кэтлин» начал вырисовываться «Сан Николас», готовые в отчаянном прыжке взобраться на него. Он надеялся, что никто не прыгнет слишком рано и не упадет в воду между двумя кораблями. Плеск воды — волна от форштевня «Сан Николаса»!

Он перекинул перевязь таким образом, чтобы меч Саутвика не путался в ногах, откинул его назад, словно огромный хвост, и в то время, как он покрепче нахлобучивал шляпу, раздался треск раскалываемого дерева, и толчок встряхнул куттер: Боже! Ему удалось подойти ближе, чем он ожидал, прежде чем стеньга ударила бушприт «Сан Николаса». Грохот наверху — он даже не потрудился глядеть: ударом сорвало стеньгу.

Мгновенная судорога страха настигла его, когда он представил, что остальная часть грот-мачты может рухнуть, срывая ванты, на которые забрались его люди. Ванты вибрировали, натянувшись до последней степени; моряк, потеряв равновесие, упал, грохнувшись о палубу с такой силой, что, вероятно, потерял сознание.

Потом был хаос: что-то большое, черное, выпуклое внезапно возникло над ним в дыму — нос «Сан Николаса». Мгновение тишины — и его форштевень врезался в борт «Кэтлин» чуть впереди мачты, пробив глубоко палубу с такой силой, что он чуть не упал. Кошмарная какофония: хруст раскалываемого дерева, треск рвущихся канатов, плес и бульканье воды, безумные крики матросов: «Кэтлин»! «Кэтлин»! «Кэтлин»! — и неожиданно ставшие слышимыми крики наверху, на палубе «Сан Николаса».

«Кэтлин» медленно кренилась: нос «Сан Николаса» переворачивал ее по мере того, как глубже въезжал в ее корпус, придавливая ее изгибом массивного форштевня.

Мимо качнулся канат. Не соображая, что он делает, Рэймидж подскочил и схватился за него, вцепился с отчаянной силой и стал раскачиваться над водой и гибнущим куттером как маятник.

На восходящем колебании он мельком увидел Джексона и остальных членов абордажной команды, перебирающихся через низкий фальшборт. Когда он снова качнулся вниз, он видел под собой корпус «Кэтлин», смертельно раненой ударом «Сан Николаса».

Сгибая и разгибая ноги он попытался придать телу достаточный импульс, чтобы на подъеме достать якорный канат, но как раз когда он начал последний взлет, весь якорь свалился в воду со всплеском и треском древесины. Ему едва удалось вовремя развернуться, чтобы закинуть ногу и усесться верхом на нижний планширь так резко, что весь воздух, казалось, вышибло из его легких. Несколько секунд, задыхаясь и дрожа от волнения, он сидел, беспомощно глядя, как Джексон и Стаффорд прямо над ним перелезают через верхний планширь.

Тогда он начал взбираться наверх вслед за ними и увидел, как под ним падает утлегарь «Сан Николаса», расколотый на три части. С неуместной четкостью он отметил факт, что преуспел в том, что намеревался сделать. Он мельком глянул на «Кэтлин» — она лежала на боку, как выброшенный на берег кит, подводная часть ее корпуса была темно-зеленой от слизи и водорослей с пестрыми пятнами моллюсков. Одна из лап упавшего якоря «Сан Николаса» вцепилась в ее корпус, и натяжение каната удерживало ее, так что она не переворачивалась полностью.

Мысли в мозгу мчались стремительно и, поднимаясь, он успел подумать, что корпус «Кэтлин» заполнится водой через несколько минут, и если ее ванты смогут выдержать напряжение, ее увеличенный вес придется на бушприт «Сан Николаса» и может сломать его, а следом рухнет и мачта. Тогда… но больше не было времени думать: Джексон и Стаффорд кричали и жестикулировали ему сверху.

Вот уже расколотая бом-брам-стеньга «Сан Николаса», и его брам-стеньга повалились, а теперь и фор-стеньга нагнулась, словно в поклоне. Как раз когда он наблюдал за этим, стеньга внезапно раскололась, как бамбуковая трость, и медленно повалилась вниз, таща за собой рей и топсель. Мгновение ему казалось, что все это свалится прямо на него, но вес рея развернул обломки таким образом, что они рухнули в воду по левому борту.

Сокрушенную «Кэтлин» все еще тащил по поверхности огромный корпус «Сан Николаса». Некоторые кэтлинцы стояли на ее борту — который был почти горизонтален — и неторопливо (по крайней мере так казалось Рэймиджу), хватались за различные обрывки снастей испанского корабля и начинали на руках забираться наверх, чтобы оказаться на борту.

Рэймидж взобрался на палубу и через мгновение был с Джексоном, Стаффордом и несколькими другими, присевшими возле переборки, отделяющей выступающую часть носовой палубы от бака, ожидая града пуль из мушкетов испанских солдат, которые перед столкновением стреляли в «Кэтлин» из-за фальшборта верхней палубы. Но их было не так уж много у фальшборта. Дым, который раздирал легкие и сушил ноздри, все еще наплывал от «Кэтлин», и когда Рэймидж облокотился осторожно на планширь и посмотрел в сторону кормы, он увидел лишь нескольких испанцев на баке, смотрящих вниз на то, что происходило под ними.

Он сразу сообразил, что переборка на носу скрывает группу кэтлинцев: никто не понял, что они на борту. В течение следующих нескольких минут усилия испанцев будут сосредоточены на уборке обломков после крушения мачты и реев — и в любую минуту «Кэтлин» может затонуть. Если при погружении она прихватит с собой бушприт, то его задача будет решена полностью. А пока что, подумал он, кэтлинцы, к счастью, ничего не должны делать: лучше всего просто ждать, укрывшись на носу. Испанцы уже в полном замешательстве. Если окажется, что они могут навести порядок, то кэтлинцы могут помешать им, используя преимущество неожиданности.

Он отдал приказы Джексону и Стаффорду. Кокни подозвал трех матросов и спустился к нижнему планширю, где, невидимый для испанцев, начал втаскивать на борт остальных кэтлинцев, карабкавшихся по обломкам и канатам. Каждый матрос, насквозь промокший и дрожащий, присоединялся к группе, прячущейся за переборки.

Рэймидж смотрел в тревоге. Из его «Картахенского секстета» отсутствовал Росси. И не было никакого признака Саутвика. Наконец, он больше не мог ждать.

— Джексон — спустись и помоги Стаффорду. Посмотри, нет ли там где-нибудь мистера Саутвика.

Сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь из испанцев подойдет к мостику, идущему с бака к бушприту — «Аллея морпехов», называют его моряки, — и обнаружит их? Рэймидж приказал двум матросам с полупиками стоять на страже и, как только кто-нибудь ступит на мостик, избавиться от него быстро колющим ударом снизу вверх.

Безумные крики испанцев, строгие голоса начальников, доносящиеся сквозь какофонию беспорядка и паники, плеск воды под форштевнем, постоянные удары в борт раскачиваемых волнами обломков стеньг и реев — и пока Рэймидж впитывал все эти впечатления, он почувствовал, как корабль начал медленно разворачиваться левым бортом к ветру. Его голова закружилась от радости и облегчения: «Сан Николас», лидер испанского авангарда, был неуправляем!

С «Кэтлин» поперек носа, с ее большой стеньгой и реем на боку, тормозящими как плавучий якорь, и ветром, все еще заполняющим паруса на других мачтах, при том что впереди не было ничего, чтобы их уравновесить их, кроме единственного паруса на остатках фок-мачты, ее корма разворачивалась, приводя нос к ветру. И если испанцы быстро не перебросят реи, чтобы не дать ветру задуть с носа, каждый парус скоро будет двигать корабль назад. Тогда, надеясь, что беспорядок будет продолжаться в том же духе, «Сан Николас» начнет быстро двигаться кормой вперед сквозь строй остальных кораблей Кордовы, идущих следом за ним. Рэймидж едва ли мог надеяться, что маленькая «Кэтлин» натворит так много.

Орудийный огонь — и прямо за кормой! Высунувшись за фальшборт, он увидел, что «Капитан» приблизился — он был, возможно, на расстоянии в шестьсот ярдов, и дым его пушек плыл по ветру. Почти сразу другой бортовой залп (который, судя по грохоту, мог исходить только от «Сантиссима Тринидад») раздался над волнами.

Кто-то дернул его за рукав, он обернулся и увидел Саутвика, ухмыляющегося ему; его седые волосы, слипшиеся от воды вокруг ушей и лба, делали его похожим на потрепанную, но счастливую шотландскую овчарку, только что вылезшую из деревенского пруда.

Рэймидж схватил его за плечи:

— Вас ранили?

— Нет, сэр! Шкот запутался вокруг ноги, и я не мог освободиться.

— Запутались в бухте каната, мистер Саутвик! — насмешливо укорил его Рэймидж. — Сколько раз вы ругали матросов за это?

— Да, — признал Саутвик, — и я все еще стоял бы там, если бы не Стаффорд и Джексон.

— Что они сделали?

— Спустились снова и освободили меня. Я был немного груб с ними, потому что я думал, что они оставили вас.

Рэймидж рассмеялся.

— Нет, у нас тут спокойно: доны, кажется, не заметили нас, и они вполне обойдутся без нашей помощи — пока что, по крайней мере.

На корме грохот пушек стал громче и ближе. Тем не менее нос «Сан Николаса» продолжал разворачиваться на левый борт, и мгновение спустя послышались звуки — словно гигантские руки встряхивали гигантские мокрые простыни, — показывающие, что паруса развернулись в обратную сторону.

Саутвик усмехнулся Рэймиджу:

— Нет, они не нуждаются в нашей помощи!

Больше кэтлинцев забиралось наверх на нос. Куттер, все еще на боку, почти полностью погрузился: воздух, выходящий через люки, шипел и свистел, лопаясь большими пузырями, словно морское чудовище задыхалось в смертельных муках.

Саутвик указал на ванты, цепляющиеся за бушприт.

— Не могу понять, как они держатся. Не поверил бы этому, если бы сам не увидел.

Внезапно они оба подскочили, напуганные: без всякого предупреждения огромный бушприт сломался, словно морковь, в нескольких футах перед головной фигурой. Рэймидж оправился как раз вовремя, чтобы завопить:

— Ложись!

И тут раздался треск и стон огромного куска дерева, раскалывающегося, как ствол под топором дровосека, и вся фок-мачта и фока-рей медленно повалились через правый борт, часть фока накрыла собой бак, а остальная свесилась до воды, накрыв погибшую «Кэтлин» словно саваном.

— Кто-нибудь пострадал? — спросил Рэймидж.

Не было никакого ответа.

Орудийный огонь был ближе: намного ближе. Он был уверен, что британский корабль обстреливает корму «Сан Николаса», потому что все крики на испанском языке доносились с кормы.

Потом целый бортовой залп потряс корабль.

— Мой Бог! — вскричал Саутвик. — Ему здорово достается!

— Смотрите, сэр, — воскликнул Джексон.

«Сальвадор дель Мундо» привелся к ветру и обходил «Сан Николаса» по левому борту, и как раз когда они смотрели, Стаффорд завопил через палубу:

— «Превосходный»! Боже мой, только посмотрите на него. Как будто он в Спитхеде!

Корабль капитана Коллингвуда проходил близко вдоль другого борта «Сан Николаса», и рябь красных вспышек заставила кэтлинцев присесть снова в запутанной куче снастей возле переборки, когда полный бортовой залп «Превосходного» поразил «Сан Николас». Весь корабль задрожал, когда тяжелые пушечные ядра врезались в его обшивку, а небольшие железные яйца крупной картечи, словно металлический дождь, лязгая, рикошетировали от металла.

Потом «Превосходный» прошел мимо них. «Сан Николас» не отвечал; вместо этого через переборку кэтлинцы слышали леденящие кровь, почти безумные крики тяжело раненных людей.

По левому борту еще один испанский корабль проходил, направляясь вслед за «Сальвадором дель Мундо». «Превосходный» начал разворачивать реи, очевидно, намереваясь пройти мимо носа «Сан Николаса», чтобы настигнуть другие два корабля.

Внезапно удар встряхнул «Сан Николас», как если бы он наскочил на скалу. Рэймидж и Саутвик поглядели друг на друга, озадаченные. Наступила неожиданная тишина: крики прекратились на несколько секунд, даже раненные притихли, а затем начались снова — множество голосов, явно охваченные паникой. Рэймидж посмотрел вниз и увидел, что «Кэтлин» исчезла — она, очевидно, затонула, когда ее ванты оборвали бушприт «Сан Николаса» — и затем взобрался на переборку, чтобы посмотреть. Сначала он увидел, почему испанцы не замечали кэтлинцев или по крайней мере оставили их в покое: в падении обломки фок-мачты завалили весь бак сбросив пушки с лафетов или опрокинув их, разрушили надстройку с рындой, передние битенги и часть настила палубы. Порванные паруса, некоторые свисающие за борт, скрывали остальные повреждения. Тогда он видел причину удара: массивная корма «Сан Жозефа» врезалась в левый борт «Сан Николаса», ее огромный красно-золотой флаг лениво болтался над вантами грот-мачты.

Рэймидж спустился обратно.

— Что вы видели, сэр? — спросил Саутвик взволнованно. — Что там творится?

— Каким-то образом мы врезались в «Сан Жозефа» — или он врезался в нас! Я не могу понять, как он тут оказался, но фонарь капитанской каюты сейчас прямо против нашего левого борта, у вант грот-мачты. «Капитан» потерял стеньгу фок-мачты, но он приближается с раковины правого борта — похоже, коммодор собирается взять нас на абордаж!

Матросы начали болтать между собой.

— Тихо, вы, дурачье, — прошипел Саутвик. — На борту еще остается примерно пятьсот донов!

Рэймидж понимал, что, если коммодор действительно пойдет на абордаж, «Сан Жозеф» может прислать людей на помощь «Сан Николасу» — это будет достаточно легко: они просто должны перескочить на борт.

— Слушайте, матросы. Здесь достаточно много нас, чтобы помочь ребятам «Капитана». Я знаю, что большинство из вас не вооружены, но мы разделимся на две части. Я и моя дюжина пойдем первыми и захватим шканцы. Мистер Саутвик поведет остальных — вы найдете много испанских мушкетов и пик, валяющихся вокруг. И как только вы доберетесь до кормы, продолжайте кричать: «Здесь кэтлинцы!» — иначе вас перестреляют или порубят люди с «Капитана». Мистер Саутвик — в то время как моя партия идет на шканцы, я хочу, чтобы ваши люди оставалась у левого борта, чтобы караулить «Сан Жозеф». Если он пошлет людей, то вашей задачей будет остановить их.

Затем Рэймидж взобрался на переборку глянуть еще раз. «Сан Жозеф» был все еще прижат к «Сан Николасу»; «Капитан» был в четырехстах ярдах и направлялся к правой раковине «Сан Николаса».

Он спустился на палубу и, вспомнив, что у него все еще остается меч Саутвика, начал снимать перевязь но штурман остановил его.

— Вы будете вести людей, сэр. А я найду абордажную саблю.

Рэймидж возражал, но видел, что Саутвик хочет, чтобы он оставил меч у себя.

— Ладно, где мои люди?

Джексон, Стаффорд и другие толпились вокруг него.

— Отлично — все встаньте против переборки. Остальные стоят рядом, чтобы помочь нам перескочить: мы хотим удивить их. И никаких криков, пока я не закричу: «Кэтлинцы!». Мы можем без помех добраться до кормы, прежде чем они нас заметят.

Снова «Сан Николас» задрожал от чудовищного толчка.

Нос «Капитана» врезался в раковину правого борта «Сан Николаса»: его бушприт протянулся через корму испанского корабля, блинда-рей запутался в вантах бизань-мачты. Абордажные команды «Капитана» уже стояли вдоль его фальшборта, готовые прыгать, и среди них были солдаты — он помнил, что на «Капитане» была рота 69-го пехотного полка. Когда Рэймидж нагнулся к Саутвику, чтобы предупредить его и его людей о солдатах, раздался мушкетный огонь солдат «Сан Николаса», и Рэймидж увидел, как несколько человек «Капитана» упали.

— Мои люди, за мной! Подтолкните меня, черт вас побери!

Матрос толкнул Рэймиджа так сильно, что он перелетел через планширь и, прежде, чем смог восстановить равновесие, рухнул на спину на баке, эфес меча Саутвика вышиб из него дыхание. Другие кэтлинцы перебирались через переборку, и Джексон встал на колени около него.

— Вы ранены, сэр?

— Нет, я споткнулся. Вперед!

Через мгновение Рэймидж был на ногах и вел своих матросов стремительным рывком через бак, перелезая через кучи парусины, обломки мачт и реев и спутанный такелаж. Прямо по корме он видел, как абордажные сабли британских моряков блестели на солнце, когда они перебирались с блинда-рея «Капитана» на снасти бизань-мачты «Сан Николаса». Испанские солдаты стреляли в них, и испанские моряки ждали наготове с абордажными пиками. Затем огонь мушкетов «Капитана» выбил из рядов нескольких испанцев.

Тем временем нос «Сан Жозефа» разворачивался, так что вскоре он мог встать борт к борту с «Сан Николасом».

Внезапно он понял, что идет с пустыми руками: меч Саутвика бил его сзади по ногам, поскольку он не развернул обратно перевязь. На бегу он развернул ее, схватился за эфес и вытащил меч, подняв его над головой и ни за что не зацепившись. Потом вынул пистолет из-за пояса и взвел курок большим пальцем левой руки.

Три испанца внезапно появились из-за пушки — они, очевидно, прятались за ней — и с воплями помчались на корму, чтобы поднять тревогу. Джексон бросил свою полупику как копье, и самый дальний упал, как тряпичная кукла, брошенная на пол, заставив двух других обернуться.

Один с пистолетом в руке был к тому времени в нескольких ярдах от Рэймиджа и целился прямо ему в лицо. Забыв про пистолет, Рэймидж отчаянно взмахнул мечом Саутвика, но увидел, как указательный палец испанца побелел, когда он нажал на спусковой крючок.

Меч врезался в плечо испанца, но Рэймидж ждал вспышки из дула пистолета, которая должна была убить его. Потом он увидел, что испанец забыл взвести курок.

Зажимая раненное плечо, испанец вертелся волчком, и когда он упал, третий человек, убитый Стаффордом, упал около него. Стаффорд задержался, чтобы поднять его пистолет, и побежал за Рэймиджем.

Теперь они были вровень с грот-мачтой. Дрейфующий дым скрывал большую часть корабля, и несколько испанцев все еще стояли у пушек и смотрели на «Капитана», не обращая внимания на кэтлинцев, пробегающих мимо.

Потом Рэймидж поравнялся со шлюпками, установленными посередине корабля, и бежал вдоль узкого прохода, огибая испанских моряков, которые все еще смотрели на «Капитана», который был слишком далеко по корме, чтобы они могли навести на него свои пушки.

Он видел, как британский офицер — Эдвард Берри, только что произведенный и служивший в качестве волонтера на «Капитане», — спустился с бизань-мачты на шканцы, и пара дюжин матросов следом за ним. В этот же самый момент группа испанцев с левого борта внезапно выскочила на шканцы, ошеломив Берри и его моряков.

Резкий лязг сабель, хлопки пистолетных выстрелов, много дыма и дикие крики — в том числе и самого Рэймиджа! Лицо испанца на его пути. Большой меч ударил, и лицо исчезло, но прежде, чем Рэймидж смог выпрямиться после удара, другой испанец сделал выпад абордажной саблей. Рэймидж выстрелил из пистолета, почти не целясь, и испанец закричал и упал на бок. Когда третий испанец сделал выпад пикой, Рэймидж попытался отразить пику мечом, но абордажная сабля подоспевшего Стаффорда ударила испанца в бок.

Рэймидж дрался, наполовину ослепленный волнением, но видел, что все больше людей перескакивает с борта «Капитана». Наконец трап на шканцы — и испанский офицер, отступая от британского моряка, теснящего его, повернулся, чтобы прыгнуть, и упал прямо на абордажную саблю Джексона.

— Кэтлинцы здесь! — закричал Рэймидж на все шканцы. — Мы — кэтлинцы!

— Как раз вовремя, черт побери! — крикнул моряк и отошел от трапа, чтобы присоединиться к борьбе.

Но пистолеты стреляли в каюте капитана, и вместо того, чтобы подняться по трапу, Рэймидж бросился на полуют, где нашел дюжину или больше испанцев, стреляющих в кормовую каюту через закрытую дверь.

Джексон, Стаффорд и несколько других последовали за ним, и когда Рэймидж закричал: «Кэтлинцы! Вперед, кэтлинцы!» — испанцы обернулись, выбросив пистолеты и размахивая абордажными саблями и шпагами. Не было никаких мыслей, только инстинкт: парируй рубящую саблю здесь, режь кричащего испанца там, отскочи назад, чтобы избежать выпада острия абордажной сабли, отойди и вытянись, чтобы парировать сотрясающий всю руку удар, который пробил бы череп Джексона. Человек в великолепном мундире и чесночной вонью изо рта прыгнул вперед со шпагой, но прежде, чем Рэймидж мог парировать сверкающее лезвие, шпага выпала от руки человека, и он упал. Оглянувшись, Рэймидж успел только увидеть, как Джексон усмехается, и понять, что кэтлинцы стоят среди груды тел, когда дверь каюты, пробитая пистолетными пулями, внезапно распахнулась, и покрытый копотью моряк с дикими глазами, прыгнул через порог с абордажной саблей в руке, остановившись на мгновение, прежде чем напасть на них.

— Мы англичане! — завопил Стаффорд. — Смотри, куда прешь, чертов лунатик!

Скрипучий голос кокни остановил моряка так же эффективно, как пуля, но он был отброшен в сторону хлынувшей толпой моряков, так что Стаффорду пришлось повторять свои вопли.

И потом вышел коммодор — без шляпы, со шпагой в одной руке и пистолетом в другой.

Он уставился на Рэймиджа на мгновение и сказал с усмешкой узнавания:

— Ага! По крайней мере, вы повинуетесь моим приказам! — и пробежал мимо, чтобы добраться до трапа шканцев.

Рэймидж двинулся следом, но понял, что битва там уже кончилась. Берри и его люди уже согнали испанцев с правого борта, где они могли укрыться от мушкетов «Капитана».

Коммодор Нельсон сказал несколько слов Берри, указывая на «Сан Жозеф», теперь стоявший борт о борт с «Сан Николасом», и Берри закричал приказ своим матросам.

— Мистер Рэймидж! — крикнул Нельсон. — Я думаю, что мы займемся и этим тоже!

И он побежал к «Сан Жозефу».

Не дожидаясь новых приказов, люди Берри и кэтлинцы стремительно рванули через шканцы, с гибким маленьким коммодоров во главе. Борта «Сан Жозефа» были значительно выше, чем у «Сан Николаса», и Рэймидж и Нельсон прыгнули на грот-руслень вместе. Нельсон поскользнулся, Рэймидж схватил его за руку и держал, пока тот не нашел опору для ног, и когда они начали подниматься, испанский офицер появился выше их на шканцах, наклонился вниз и сказал, что корабль сдается. Нельсон издал вопль восхищения, а Рэймидж испытал облегчение. Потом была внезапная вспышка в орудийном порту ниже, и Рэймидж почувствовал, как кружится медленно вниз, вниз, вниз, в черный провал тишины.

Глава двадцать вторая

Барабан бил в такт с его сердцем, барабан, который никогда не прекратит бить, вечно посылая экипаж корабля судна к оружию и на смерть. Сердце дуба — наши мужчины… Та-та-та, та, та-та… Рэймидж попытался закричать на барабанщика, чтобы остановился, но не мог сказать ни слова. Удары были регулярными и громкими: они пульсировали в его ушах, в его висках и груди, и когда он повернул голову, чтобы уйти от них, он почувствовал, что поднимается по спирали вверх — невесомый, дрожащий и напуганный. Он открыл глаза и увидел красное лицо Саутвика, сморщенное от беспокойства. Лицо начало медленно вращаться над ним, и Рэймидж закрыл глаза снова.

— Мистер Рэймидж!

— Что это, Саутвик?

— Как вы себя чувствуете, сэр?

— Что происходит?

— В вас выстрелили через пушечный порт после того, как «Сан Жозеф» сдался.

Пульс, пульс, бах, бах; повязка через бровь была тугая, и лицо Саутвика начало вращаться снова. Рэймидж сжал руками голову и почувствовал ткань: полосы ткани вокруг головы, как тюрбан индийца.

Саутвик, казалось, шептал где-то вдалеке. Рэймидж открыл глаза снова, чтобы увидеть лицо Саутвика вблизи: бусинки пота выступили на его щетине. Небритый Саутвик? Это все было очень странно: он не был в своей каюте на «Кэтлин». Рэймидж начал садиться, но лицо Саутвика завертелось снова.

— Легче, сэр, легче! Вы на борту «Непобедимого». Коммодор поднял свой широкий вымпел на нем.

— Но почему я не…

— Вы помните, сэр, — сказал Саутвик успокаивающе. — Вы помните, как мы брали на абордаж «Сан Николас», а затем «Капитан»…

— Да, я помню.

Это возвратилось медленно, сначала не в виде фактов, а картинами: «Кэтлин» возле огромного утеса — который был «Сан Николасом»; столкновение, и куттер, опрокинувшийся поперек носа испанца; потом безумный бег вдоль палуб «Сан Николаса»; потом коммодор и подъем по грот-русленю «Сан Жозефа», и испанский офицер, кричавший, что они сдаются. Внезапно картина остановилась.

— Что произошло после этого?

— После чего, сэр? — Саутвик был озадачен.

— После того, как этот чертов испанец сказал, что они сдаются?

— В вас выстрелили через пушечный порт. Они не знали внизу, что их корабль спустил флаг. Если вы простите меня на минуточку, сэр…

Он что-то крикнул часовому у двери. Рэймидж вздрогнул, боль заглушила слова Саутвика.

— Вы упали, сэр, — продолжал Саутвик.

— Я не удивляюсь.

— Нет, я имею в виду, что вы упали в море между этими двумя кораблями.

— Почему же я не утонул или не был раздавлен?

— Опять эти двое: Джексон и Стаффорд. Они прыгнули за вами.

— Они безумны. Неудивительно, что я чувствую себя больным. Я, должно быть, заглотил половину Кадисского залива.

— Это точно, сэр. Я бросил им конец, но потребовалось время, чтобы сделать петлю у вас под мышками. Когда они подняли вас на палубу, мы думали сначала, что вы покинули нас. Я никогда не видел человека, который выглядел бы настолько мертвым.

— Вы должны послать за теми двумя.

— Ну, если вы подождете немного, сэр…

Рэймидж чувствовал себя слишком слабым, чтобы спорить.

Раздался стук в дверь, но человек не ждал ответа. Рэймидж попытался повернуться, чтобы посмотреть, кто это, но его голова снова пошла кругом.

— Ну, мистер Рэймидж, — сказал знакомый, высокий, носовой голос, и коммодор, стоял в ногах гамака. — Ну, мистер Рэймидж, у вас крепкий череп — к счастью!

— В настоящее время, он кажется мне чересчур тонким в некоторых местах, сэр.

— И это тоже! Теперь у вас будет два шрама на носу с правого борта, пулевое ранение вдобавок к удару сабли. Что не так уж плохо, леди любят это. Честное слово, если уж вам суждено быть раненным, солидный шрам, которым они могут восхищаться, стоит больше, чем самое красивое лицо в комнате! Мой собственный небольшой подарок после сражения, например, не принесет много славы. У меня совершенно неромантично ранен живот!

Рэймидж засмеялся и почувствовал, словно ранен в голову снова.

— Но серьезно, Рэймидж, только преступный идиот попытался бы сделать то, что вы сделали с «Кэтлин». К счастью для меня, преступники иногда преуспевают. Вы преуспели, и я получил свою долю почестей, захватив два из четырех призов флота.

— Я рад, сэр.

— Я знаю, что вы рады, — сказал Нельсон тепло. — Но я сказал почести, но не признание. Я еще не видел главнокомандующего, и так как я действовал самовольно, как и вы, мы оба можем еще иметь неприятности. Но что бы ни случилось, мистер Рэймидж, если когда-нибудь в моих силах будет оказать вам услугу…

Рэймидж изо всех сил пытался найти подходящий ответ, когда Нельсон добавил:

— И я рад сообщить вам, что вы будете отосланы домой на фрегате «Живой» с сэром Гильбертом Эллиотом.

— Нет! — воскликнул Рэймидж. — Я имею в виду, пожалуйста, сэр, я предпочел бы оставаться с флотом!

— Но почему?

— Я… Ну, в общем, сэр, я хотел бы убедиться, что экипаж моего судна в порядке.

— Мистер Рэймидж, — сказал Нельсон мягко с улыбкой: — у вас нет никакого судна и поэтому нет никакого экипажа. И флот в состоянии позаботиться об оставшихся в живых.

Рэймидж чувствовал себя слишком слабым, чтобы спорить, и знал, что коммодор прав, поэтому закрыл глаза от усталости и боли.

— Я зайду к вам еще, — сказал коммодор сочувственно и покинул каюту.

— Каков «список мясника»? — спросил Рэймидж у Саутвика несколько минут спустя.

— Невероятно короткий, сэр. Двенадцать погибших. Эдвардса, помощника канонира, никто не видел еще до того, как мы столкнулись с «Сан Николасом» — думаю, убит ядром погонного орудия, — и еще одиннадцать моряков. Шестеро не смогли подняться на борт «Сан Николаса», и пятеро убиты в бою. Один из них — Дженсен, который был с вами в Картахене, убит снайпером с «Сан Жозефа». Только четверо раненых — вы, Фуллер и два младших матроса.

— Нам повезло, — сказал Рэймидж трезво. — Бог знает, как нам повезло.

— Вы были осторожны, сэр, — сказал Саутвик.

— Осторожен?!

— Я должен… — ну, в общем, сэр, я знаю, что это немного необычно, но экипаж судна просил, чтобы я сказал вам — настолько осторожно, насколько возможно, вы понимаете, сэр, — они ценят заботу, которую вы проявили, чтобы уменьшить потери.

— Если только вы… — воскликнул он, затем сказал: — Нет, поблагодарите их, Саутвик. Но с той минуты, как мы повернули к «Сан Николасу», я не верил, что хотя бы один из нас выживет.

Он глубоко вздохнул.

— И это — забота, которую я проявил, — добавил он горько. — Вместо более шестидесяти мертвых, я убил только дюжину.

— Нет, сэр, не думайте так. Вы несправедливы к себе. Мы должны были сражаться; некоторые из нас были бы убиты. Матросы знают это. Они думали, после того, как мы повернули, что они будут убиты. Они знали, что вы считаете, будто они не понимают этого, но они понимали, и они казались веселыми ради вас, сэр. И они имеют право благодарить вас.

— Я думаю, да, — сказал Рэймидж. — Но я был слишком удивлен…

Дверь открылась, и вошел полный хирург в очках.

— Ради всего святого, мистер Саутвик, — я должен попросить вас уйти. Наш пациент выглядит утомленным. Действительно, действительно, действительно! Вся моя работа уничтожена за пятнадцать минут болтовни, болтовни, болтовни!

Саутвик выглядел встревоженным и встал, чтобы уйти. Рэймидж закрыл глаза, когда штурман двинулся к двери.

На следующий день, в то время как Рэймидж возлежал в своем гамаке, раздраженный постоянным вниманием хирурга (который мгновенно уловил особый интерес коммодора к этому пациенту), корабли сэра Джона Джервиса заштилели с испанским флотом все еще в поле зрения. «В большом беспорядке», — сообщил Саутвик радостно.

На следующий день британский флот провел несколько часов, пытаясь миновать мыс Сент-Винсент против встречного ветра, и наконец сэр Джон решил войти в залив Лагос, к востоку от мыса Сент-Винсент, и вечером флот и его призы встали на якорь.

Рэймидж, которому разрешили сидеть на стуле, только что начал писать еще раз отцу — напрасно пытаясь прочитать то, что он написал в первом письме, пропитанном морской водой, — когда Саутвик вошел в каюту.

— От главнокомандующего, — сказал он, вручая Рэймиджу запечатанное письмо, адресованное лорду лейтенанту Рэймиджу, бывшему командиру куттера Его Величества «Кэтлин». — Я расписался за него. Каждый капитан получил такое.

Рэймидж прочитал письмо и задался вопросом, были ли остальные так же сформулированы. Ни единого упоминания ни коммодора, ни названия или роли «Капитана». А также не упомянуты ни капитан Троубридж и «Каллоден», капитан Фредерик и «Бленхейм», капитан Коллингвуд и «Превосходный».

Датированное «Виктори», залив Лагос, 16-го февраля 1797 года, оно гласило:

Сэр,

Никакими словами невозможно передать огромное восхищение, которое я испытываю относительно образцового поведения адмиралов, капитанов, офицеров, моряков, морских пехотинцев и солдат, бывших на борту каждого корабля флота, которым я имею честь командовать, во время энергичного и успешного нападения на флот Испании 14 числа сего месяца. Победный рапорт, переданный в руки Его Величества в этот день, целиком обеспечен их решительной доблестью (sic)[15] и дисциплиной, и я прошу Вас принять мою благодарность и признание заслуг корабля под Вашим командованием.

Ваше преданнейший слуга,

Дж. Джервис.

Саутвик наблюдал за ним внимательно и сказал:

— Это может вызвать неприятности, сэр.

— Откуда вы знаете? Вы прочитали это?

— Нет, сэр, не ваше; но капитан Мартин дал мне его письмо, прежде чем он прочитал его экипажу этого корабля. Он был довольно сердит — считает, что это — оскорбление коммодора.

— Ну, он не упоминает имен, таким образом нет никакого фаворитизма.

— Нет, но я слышал слухи с «Виктори», что в официальном письме сэра Джона в Адмиралтейство тоже не упоминаются капитаны или корабли.

Это казалось настолько невероятным, что Рэймидж высказал свое недоверие вслух.

— Это точно, сэр, весь флот уже знает, что сэр Джон написал одно письмо, капитан Колдер прочитал его и, будучи злобным человеком, сказал, что если отметить заслуги коммодора, это поощрит других не повиноваться приказам. Таким образом, сэр Джон написал другое письмо, не упоминая имен вообще.

Колдер! Рэймидж сразу понял, что история, вероятно, верна: было общеизвестно, что Колдер более чем ревновал к коммодору. (И отсюда, внезапно понял он, вероятно проистекает враждебность Колдера к нему: он, вероятно, думает, что Рэймидж один из протеже коммодора.) Удивительно, что сэр Джон не замечает этой злобности.

Раздался стук в двери, и вошел коммодор.

— Сидите и наслаждаетесь наградой, а?

— Поразительно небольшой наградой, сэр, — сказал Рэймидж, подняв письмо.

— Да ладно, слова на бумаге стоят меньше, чем действия, мистер Рэймидж, — сказал Нельсон беспечно. — В сражении «Принц Георг» израсходовал 197 бочек пороха, «Бленхейм» — 180, «Каллоден» — 170 и «Капитан» — 146. «Капитан» выпустил больше ядер, чем он должен был иметь на борту — когда у нас кончились ядра и картечь для 32-фунтовых карронад, мои матросы начали использовать 9-фунтовые пушечные ядра. Но когда будет опубликовано официальное письмо, я сомневаюсь, что эти четыре корабля будут названы даже однажды. Но имеет ли это значение в самом деле? Те, мнения которых в какой-либо мере для нас важны, скоро узнают, а кого волнуют остальные? Помните, если вы не будете раздражаться и ожидать справедливости, то, вероятно, поднимете свой флаг и в конечном счете доживете до глубокой и старости!

— Я надеюсь, что вы гарантируете это в письменном виде, сэр!

— Я только что сказал вам, чтобы не ждали справедливости! Но серьезно, Рэймидж, главное — забыть о разнице между выигрышами и потерями в сражении и думать об его окончательном эффекте.

— Я не вижу разницы, сэр.

— Ну, донесение сэра Джона восхитит прессу; политические деятели радостно объявят в Парламенте, что британский флот из пятнадцати линейных кораблей встретил двадцать семь испанских линейных кораблей, задал им хорошую трепку и захватил четыре корабля, не потеряв ни одного. Они не назовут — даже не поймут — самую ценную и значительную часть победы.

— Но…

— Люди — вот что имеет значение, Рэймидж, не корабли. Самый прекрасный и самый большой боевой корабль в мире бесполезен, если его капитан и команда напуганы врагом. Худший и самый маленький боевой корабль неоценим, если его капитан и команда полагают, что они победят. О, боже, юноша, вы напали на «Сан Николаса» с «Кэтлин», не так ли? Помните об этом, а затем загляните за горизонт: это — первый бой, который испанцы вели против нас во время этой войны. Чисто арифметически у них было почти вдвое больше кораблей и вдвое больше пушек — и это не принимая во внимание то, что большинство их кораблей было больше наших. У них было преимущество наветренной стороны, и они дрались, зная, что с подветренной стороны у них Кадис, где они могут обрести убежище. И все же они проиграли — решительно!

— И, — сказал Рэймидж, — они проиграли, зная, что их адмирал бездарен, что их бортовые залпы значили очень немного, и что британские 74-пушечные взяли на абордаж и захватили один их 84-пушечник и затем сделали то же самое с кораблем, несущим 112 пушек!

— Точно, — сказал Нельсон. — Когда остальные испанские моряки узнают детали сражения, едва ли найдется хоть один человек, будь то помощник кока или адмирал, который не будет верить в глубине души — и это и есть настоящая победа, — что один британский корабль равняется двум испанцам. Первое сражение войны дало им бесспорные доказательства.

— Так что с этого дня, — сказал Рэймидж, — доны, вероятно, будут чувствовать себя побитыми, прежде чем они отправятся в плавание!

— Я надеюсь, что так! — сказал Нельсон трезво. — Я надеюсь, что каждый человек, от короля до морского министра, подумает дважды, прежде чем послать испанский флот в море — и затем прикажет ему оставаться в порту. Это даст нам шанс иметь дело с французами, а испанским судам — шанс гнить.

Коммодор достал из кармана конверт, дал его Рэймиджу и сказал, что зайдет позже.

Рэймидж взял конверт, но, озабоченный словами Нельсона, не открыл его сразу. Если бы испанский флот достиг Кадиса благополучно (и они, возможно, сделали бы это, но шторм, который загнал их в Атлантику, дал время сэру Джону, чтобы перехватить их, когда они пробивались назад), то они, возможно, дошли бы до Бреста, отогнали британскую эскадру, блокирующую французский флот, освободили его и приплыли в Англию…

Но они встретили шторм, потом они встретили флот сэра Джона. И они потеряли четыре корабля. И однако по крайней мере два из этих судов, наконец понял Рэймидж, не были бы захвачены коммодором, если бы «Кэтлин» не задержала испанский авангард, таранив «Сан Николас»…

Ему понадобилось все это время, чтобы понять это. Саутвик знал, и матросы знали — он вспомнил слова Саутвика о кэтлинцах. Но лейтенант Николас Рэймидж не знал. И только теперь начал понимать. Так не было задумано с самого начала: он не направил «Кэтлин» к «Сан Николасу» с идеей попытаться победить франко-испанскую армаду, идущую против Англии. Он сделал это, чтобы затормозить авангард Кордовы. Но, понял он, самый большой сводчатый купол, когда-либо построенный, сделан из маленьких кирпичей и камней, и каждый из них зависел от других, и они все зависели от одного, краеугольного камня.

Он сломал печать письма. Оно было от одного из сотрудников адмирала. Фрегат «Живой» отправляется в Англию с донесением главнокомандующего для Адмиралтейства, и лейтенант Рэймидж должен возвратиться на нем как пассажир, если он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы быть переправленным с корабля на корабль. Ввиду того, что на фрегате значительная нехватка личного состава, лейтенант Рэймидж должен назвать двадцать пять лучших матросов из экипажа его бывшего судна и послать их на борт со штурманом. Лично для лейтенанта Рэймиджа было добавлено, что другой фрегат оставляет флот и идет в Гибралтар, а затем возвращается в Англию с маркизой ди Вольтерра, и если лейтенант Рэймидж хочет написать…

Что означает, понял он с радостью, которая прогнала все мысли о боли в голове, что он сможет встретить ее на английской земле. И если весна придет в св. Кью раньше, чем письмо Адмиралтейства с приказами для него, то они смогут вместе гулять среди цветов и свежей зеленой травы — впервые без угрозы безотлагательной войны, стоящей у них за спиной.

Примечания

1

Проклятье! (итал.)

2

Чентезимо — мелкая монета, 1/100 лиры. (итал.)

3

Гиберти — (Lorenzo Ghiberti, 1378–1455) знаменитый флорентийский скульптор, литейщик и золотых дел мастер.

4

Лейтенант. (исп.)

5

Спокойной ночи. (итал.)

6

Так англичане называли американцев.

7

Мой дорогой. (итал.)

8

Забота. (итал.)

9

За честь флага. (фр.)

10

На морском жаргоне — Гибралтарский пролив.

11

В. Шекспир «Король Генрих V».

12

Прозвище отца Рэймиджа.

13

Залив Нищих (Poverty Bay) — самый большой залив с восточной стороны Новой Зеландии.

14

Левой рукой; левша. В данном случае техника боя левой рукой. (фр.)

15

Так. (лат.)

Content

Дадли Поуп
Рэймидж и барабанный бой

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Примечания