Туве Янссон

Игрушечный дом

Воспоминания о новой стране

Юханна из Финляндии сидела и чинила нижнее белье в комнате, которую она сняла для себя и двух младших сестер в большом американском городе. Был мартовский вечер, и в ранних вечерних сумерках уже сияли уличные фонари.

Вначале им было тяжело, не хватало тишины, по ночам в чужом городе не спалось. Но постепенно они привыкли, перестали замечать уличный гул, теперь он мешал им не больше, чем шум леса или стук дождя в оконные стекла. Первой из них привыкла засыпать Юханна, ведь надо было отдохнуть, чтобы утром хватило сил идти на работу. Она была старшей из сестер, рослая и грузная. Это она нашла работу и жилье для всех троих, и только одна она знала, как нелегко было это сделать. Сестры, Майла и Сири, никаких забот не знали, за них хлопотала Юханна. Правда, у младших не было ее отменного здоровья, они появились на свет, когда родители уже устали от жизни. Нелегко клянчить работу, да еще на чужом языке, которого ты почти не знаешь, когда дни идут, деньги кончаются, вернуться домой невозможно. Теперь Юханна и Айла работали уборщицами на фабрике, а Сири получила место служанки в одном доме. Той ночью Юханне предстояло дежурить. Она сидела и шила, а мысли ее были далеко, на родине. Она вспоминала, как отец говорил ей. «Юханна, вы уезжаете в Америку. Я надеюсь, что ты позаботишься о младших сестрах, чтобы они не пропали на чужбине, не сбились с пути. Сама знаешь, твердости в характере у них нет, сбить с толку их можно запросто, особливо Сири». «Батюшка, — ответила она, — будь спокоен, положись на меня». Он кивнул и снова принялся за работу. Это было время великой эмиграции, когда многие дома стояли брошенные и скотину продавали без какой-либо выгоды. Путешествие было кошмарным. Вспоминая шторм на море, она представляла себе страшные картинки из Библии, изображающие светопреставление: грешников и праведников швыряют в преисподнюю, чтобы отделить одних от других в день Страшного Суда. Семейной Библией она сильно дорожила, эта книга должна была стать ей утешением в чужой стране. По правде говоря, такую книгу нужно было бы оставить сыновьям, чтобы она осталась в роду по наследству. Самое страшное в пути было то, что люди чувствовали себя беспомощными, хворыми, их рвало, просто выворачивало наизнанку. Сперва, до того как всем стало вовсе худо, она пыталась заставить их петь, а после просто прикладывала руку ко лбу то Сири, то Майлы, когда они вовсе занемогли. Вонь в трюме стояла такая, что ее саму чуть ли не стало рвать. Тогда она туго перевязала живот платком и представила себе, будто это она сама правит кораблем и в ответе за всех, кого везет. И тут она успокоилась. Она не теряла спокойствия и тогда, когда в таможне не захотели ставить штамп на ее бумаги, а власти не разрешили им сойти на берег. Она ждала целый день, твердая, как скала, и заставила американцев уступить.

Такие муки пришлось ей пережить. Теперь она писала отцу о своем житье-бытье каждый месяц. Отец на письма не отвечал, ему было не до того.

Починив одежду, Юханна принялась готовить еду, заставив себя не думать о худом. Майла всегда возвращалась домой первая. Она была тихая, молчаливая и с детства любила побыть в одиночестве. Майла пошла за занавеску в углу, сняла рабочую одежду, надела чистую, потом постелила на стол скатерть и достала тарелки.

— Почему ты накрываешь только на двоих? — спросила Юханна.

— Сири велела передать, что не будет сегодня ужинать, — ответила Майла.

— Она могла бы сказать об этом утром. Она что, опять пойдет с ним сегодня?

— Почем я знаю!

Вот так всегда. Майла ничего не хотела знать и ни во что не вмешивалась.

— Тебе не мешало бы узнать, что делает твоя сестра, — сказала Юханна, когда они сели за стол, — она моложе тебя и смазливее, того и гляди, пустится во все тяжкие. Мне она ничего не рассказывает, а случись что, все ляжет на мои плечи.

Майла продолжала молчать.

— Сегодня мне в ночную смену, а ты завтра скажешь, когда она пришла и где была. Я должна знать, чем она занята. Одежду твою я починила и положила в нижний ящик. Ты помазала руки?

— Да.

— Хорошо. От мытья полов кожа трескается, и потом тяжело работать.

«Без тебя знаю», — подумала Майла. Вымыв посуду, она легла в постель.

— Накройся чем-нибудь, — сказала ей сестра, — не годится спать, не накрывшись.

— Я не сплю, — ответила Майла.

Юханна сидела у окна и с тревогой думала о Сири. И надо же ей было подцепить этого итальянца! Правда, и американцы тоже чужие. Но ее угораздило найти итальянца, чернявого коротышку, который ничего не зарабатывает и ростом меньше ее. Юханна видела его однажды на улице, когда они прощались. В комнату-то Сири не посмела бы пригласить его. И религия-то у него чужая. Все в нем худо. А когда Юханна стала ее расспрашивать, девчонка огрызнулась в ответ, легла на кровать и сделала вид, что спит. А теперь Майла делает то же самое, отвернулась к стене и молчит, хотя время еще не позднее. Внезапно Юханна почувствовала, что сильно устала. «Как мне быть с ними? — подумала она. — Они даже не поговорят толком со мной. Прячутся в свою скорлупу. Как мне помочь им, если они не слушают меня?»

— Я привела в порядок наши деревенские наряды для национального праздника у нас в финском обществе. Только на этот раз не забудь надеть передник. Ты что, спишь, что ли?

Подождав немного, она продолжала:

— Верно, интересный будет вечер в финском обществе. Так ты спишь или нет?

Но Майла не ответила.

Когда Юханна ранним утром пришла домой с работы, Сири уже лежала в постели. Ее одежда была разбросана как попало, одеяло лежало на полу. Юханна положила все на место и склонилась над сестрой. От Сири пахло вином. Сири спала, положив, как ребенок, руки за голову, ее круглое, пухлое лицо с полуоткрытым ртом тоже казалось детским. Юханна села на край кровати и, глядя на сестру, подумала: «Она вовсе не красива. Лицо самое что ни на есть обыкновенное.

В Финляндии на нее никто и не взглянул бы. Ноги короткие, глаза слишком маленькие. Но она молодая, пухленькая и к тому же хохотушка. Что я стану делать с ней, если она бросит кому-то под ноги свою жизнь, не подумав о будущем?» Юханна решила налить стакан воды и поставить его возле кровати. В раковине лежал букет цветов, уже начавших вянуть. Когда она снова подошла к кровати, Сири повернулась на бок, одна рука ее лежала на груди, на пальце блестели два обручальных кольца. «Боже милостивый, — подумала Юханна, — она не была вчера на работе, а пошла и расписалась тайком с итальянцем».

Юханна, стараясь не шуметь, поставила раскладушку, легла, но заснуть никак не могла, все думала о том, что теперь ждет их. Она знала, что итальянец живет со своими тремя братьями где-то поблизости от гавани и что человек он никудышный. Сири вышла за него себе на горе, хотя знала, что сестра будет против. Юханне было грустно от того, что Сири не поделилась с ней. Уж раз беде суждено случиться, можно было по крайней мере обставить все красиво, устроить праздник в финском обществе с кофе и музыкой. Можно было бы найти какое-то пристойное объяснение этому нелепому замужеству. А теперь вышло хуже некуда. Сири не доверяет ей и не спросила ее совета. Ведь они могли бы обо всем потолковать, Юханна придумала бы, как сделать так, чтобы никому не было обидно. Впервые после их тяжкого путешествия Юханна заплакала. Майла, поди, слышала, как она плачет, но из трусости делала вид, будто спит.

Когда Юханна проснулась, сестры уже встали и собирались идти на работу. Она поднялась, посидела немного на краю постели, чувствуя себя разбитой.

— Поспи еще, — сказала Сири, — ведь ты с ночной смены. Мы накроем грелкой твой кофе.

По голосу было слышно, что Сири испугана.

— Так просто ты не отвертишься, — ответила Юханна, — я должна поговорить с тобой. Только сначала умоюсь.

Она подошла к раковине. У нее за спиной воцарилось молчание.

«Они испугались, — подумала она, — они боятся меня». Ей горько было это сознавать. Она не могла понять их. Стараешься изо всех сил, чтобы все было хорошо, работаешь до упаду, выгадываешь каждый цент, а потом на тебе, они в страхе отворачиваются от тебя. Она умылась, повернулась к сестре и сказала:

— Поздравляю с законным браком. А я-то думала, мы устроим праздник в финском обществе и разошлем приглашения.

— Спасибо за доброе пожелание, — ответила Сири, вид у нее при этом был такой, словно за ней гонятся собаки; в руке она держала сумку.

— Ты уже уходишь?

— Да, мне пора.

— Нам надо идти, не то опоздаем, — сказала Майла, стоя у двери.

И они ушли, не сказав больше ни слова.

«Я знаю, — думала Юханна, — они сейчас сбегают вниз по лестнице, радуясь, что отвязались от меня. Знаю точно, что они думают. Как я устала, а ведь впереди еще целая жизнь».

Был солнечный мартовский день, в воздухе чувствовалось, что наконец пришла весна.

Вечером Юханна спросила сестру:

— А ты не думаешь пригласить его домой?

— Он не хочет приходить, — ответила Сири.

— Если он не хочет приходить, значит, ты напугала его. Что ты ему сказала про меня?

— Ничего.

— А что он знает про нашу жизнь?

— Не знаю.

— Так ты не знаешь, — повторила Юханна, — вы ничего не знаете, ни ты, ни Майла! Вы только прячетесь в свою скорлупу и говорите, что ничего не знаете. Это легче всего. И ты, не сказав ни слова, тайком выходишь замуж и думаешь, что стать женой так легко. Да знаешь ли ты, что это значит? Знаешь ли ты, что значит заботиться о ком-то?

— Лючио сам обо мне позаботится, — с вызовом ответила Сири.

— Лючио о тебе позаботится! Легко сказать! Он ничего не зарабатывает и не может дать тебе крыши над головой. Что это за супружество, если у вас нет даже своей кровати!

— Вот как! Вот как! — закричала Сири. — Тогда дай нам кровать, если ты так думаешь! В этой комнате у тебя повсюду занавески — умывальник за занавеской, постель за занавеской! Все нужно прятать! Раз ты обо всех заботишься, дай и нам угол за занавеской, чтобы мы тебя не видели!

Юханна не ответила, она словно окаменела. Сири никогда прежде не выказывала ей свою ненависть. Как страшно было ей слушать этот невольно вырвавшийся поток неосторожных слов, для Юханны это было все равно что удар ниже пояса. Она ничего не ответила. Сири стояла, уставясь в пол, а потом вдруг бросилась к дверям.

— Надень пальто, — сказала Юханна, — на улице еще холодно.

Почти каждый вечер Сири приходила поздно и тут же молча, с недовольным видом ложилась в постель.

— А на каком языке вы разговариваете? — спросила ее Майла. — На американском?

— Ясное дело. На каком же еще?

— Так ведь ты этого языка почти не знаешь.

— Да и он не знает.

С того самого утра Сири ни разу не произнесла имени Лючио. Юханна решила, что таким способом Сири решила наказать ее.

— А чем он занимается? — спросила Юханна.

— Разным. Помогает своему брату.

— А что делает его брат?

— Не знаю точно. Занят каким-то бизнесом.

— Бизнесом? — повторила Юханна, — Разве ты не помнишь, что наш отец говорил о тех, кто занимается бизнесом? И как с ним обошлись эти бизнесмены? Тебе следовало бы понять, что тот, кто не осмеливается говорить о своей работе, вовсе не гордится тем, что он делает.

— А ты гордишься? — вспылила Сири.

— Горжусь, мне своей работы стыдиться не приходится.

Лицо Юханны медленно залила краска. Она посмотрела на сестру и сказала:

— Я знаю, что покраснела, но это румянец стыда не за меня, а за тебя. Я не написала отцу про твое замужество, думаю, ему лучше об этом не знать. Если хочешь, напиши сама, только сначала покажи мне письмо, чтобы я исправила ошибки. А как увидишь итальянца, спроси у него, каким бизнесом он занимается, а не то я сама узнаю.

Юханна не знала, где живет Лючио Марандино, но это ее не остановило. Она пошла в паспортное бюро итальянцев. С помощью словаря, который она захватила с собой, ей удалось понять, что он разнорабочий.

В день получки денег у Сири не оказалось, и она не смогла внести свою долю на расходы по хозяйству.

— А что ты себе купила? — спросила Юханна. — И питалась ты дома. Я знаю, что ты отдала ему все жалованье. Он ничего не зарабатывает. Когда же у него будут деньги?

— На следующей неделе, — ответила Сири, — у них будет какое-то важное дело.

Неделю спустя Сири принесла домой новые чулки, красное платье и бусы, явно не из стекляшек. Сири так радовалась подаркам, что Юханна промолчала, не стала ничего спрашивать. Если итальянец получил хорошее место и честно заработал эти деньги, она сама должна рассказать об этом сестрам. Но на следующий день Юханна понесла ожерелье в ювелирную лавку и спросила, сколько оно может стоить. Человек за прилавком ушел с ожерельем в другую комнату, а когда вернулся, обошелся с Юханной дерзко, спросил, откуда оно у нее.

— Не ваше дело. Я только хочу знать, сколько оно стоит.

— Оно досталось вам по наследству?

— Я не понимаю вас. Оно настоящее?

— Камни настоящие. Вы хотите продать его?

— Нет, просто хочу узнать их цену.

Он пожал плечами и сказал, что за оценку ей придется заплатить. Она не поняла его, положила ожерелье в сумку и ушла. Однако она видела, что он отнесся к ней подозрительно, а держа в руках ожерелье Сири, смотрел на него с большим почтением. Стало быть, на их голову свалилась беда. На работе она целый день думала об этом ожерелье. Ее одолевали смутные мысли об алмазах и бриллиантах. Она не решилась сказать Сири, что ее итальянец — вор и что она носит на шее целое состояние. Она не могла продать ожерелье, чтобы облегчить их жизнь, у нее просто не было выхода. А молчать — это все равно что врать.

Потом для Лючио Марандино настали черные дни. Жалованье Сири улетучилось, и Юханна была вынуждена тратить свои сбережения. Об итальянце они больше не говорили. Для Сири их дом стал местом, где она ела и спала. Теперь она все время ходила хмурая. Выходя из дома по вечерам, она надевала ожерелье. Но в один прекрасный день оно исчезло. Юханна сразу же это заметила. Сири и Майла ей ничего не рассказали, но она перерыла их ящики. Вещи могут многое рассказать о людях. Ожерелья она не нашла. Стало быть, итальянец забрал свой подарок и продал его. Если бы Сири потеряла его, она вела бы себя иначе, а сейчас она делала вид, будто ничего не случилось.

— Майла, она говорила тебе что-нибудь про ожерелье? — спросила Юханна.

— Ничего не говорила.

— Вы что, вовсе не разговариваете друг с другом? О чем вы говорите, когда меня нет дома?

— Да ни о чем не говорим.

Юханна в сердцах закричала:

— Что ты пялишь глаза, как корова безмозглая? Чего вы от меня хотите? Чем недовольны?

— Чего ты разоралась? Я не знаю, с чего ты на меня взъелась.

Им стало нелегко жить вместе. Иногда Юханне приходило в голову, что она могла бы лучше заботиться о сестрах, сделать их счастливее, но не знала, как должна была бы для этого поступить. Дома, в Финляндии, можно было пойти на горушку или в лес, погоревать, а после вернуться домой. Глядишь, никто ничего и не заметит. А в городе хлопнешь дверью или, еще хуже, притворишь ее потихоньку, и все знают, что ты бродишь по улицам, осатанев от этой жизни. Да, все знают, что с тобой творится. А вернешься домой, пытаешься делать вид, будто ничего не случилось, но у тебя это никак не получается.

«И все же я должна как-то помочь Сири, — подумала Юханна, — нельзя дольше это терпеть, она все время сидит и молчит».

Скоро их финское общество устроит очередной праздник года. Все его члены явятся, чтобы вместе повеселиться и рассказать, что они успели сделать за год, потолковать о своих делах. Как же ей быть с младшей сестрой? Что будут говорить о ней? Сири придет со своим итальянцем, они будут сидеть рядом: она — белокурая, он — черноволосый коротышка. Все станут расспрашивать, где он работает, где они живут, задавать кучу назойливых вопросов, от которых хорошего не жди. А идти на праздник финского общества им придется всем троим, ведь она — член правления.

И вот наступил этот важный день. Сири захотела надеть красное платье, которое ей подарил итальянец.

— Но ведь это финский праздник, — сказала Юханна, — самый важный в году. И мы надеваем национальные костюмы в честь нашей родины. Воспоминание о родине — единственное ценное из того, что у нас есть.

Сири вдруг вышла из себя.

— Отстань от меня со своими воспоминаниями! — закричала она. — Ты только и знаешь, что командовать! Оставь эти воспоминания о старой стране для себя! Я хочу жить в новой стране и надеть свое красное платье!

Она упала на пол и заревела. Юханна подняла ее, посадила на кровать и положила ей на лоб мокрое полотенце. Когда Сири успокоилась, Юханна сказала, что она разрешает ей надеть свое красное платье. Мол, все можно уладить, не к чему плакать, лицо распухнет и покраснеет. Итальянец должен видеть ее красивой.

— Я не хочу видеть его, — прошептала Сири и снова заплакала.

— Майла, сходи в аптеку, — велела Юханна, — и купи чего-нибудь успокоительного. Возьми с собой словарь.

Вечером они пошли в финское общество. Лицо у Сири было красное, а глаза казались совсем крошечными. Она держала себя почти вызывающе и уже в коридоре начала болтать всякий вздор, все время ища его глазами, но он все не появлялся. Финское общество помещалось в школе, в восточной части города, и гости сидели по двое за партами. На сцене, украшенной белой и голубой тканью и еловыми ветками, горели свечи. Он пришел в последний момент перед самым началом торжества и сел на свободное место рядом с Сири. Юханна и Майла сидели сзади них. Юханна смотрела на его маленький жирный курчавый затылок и думала: «Он — плохой человек. Почему же он такой по-детски пухленький, в нем есть что-то ребячливое».

Оркестр заиграл национальный гимн, и все встали, Лючио Марандино — чуть позже других. «Странно, — подумала Юханна, — они оба толстенькие, и в обоих что-то ребяческое. Если у них родится ребенок, он будет толстый, как поросенок…» Все снова сели. Сири поглядывала по сторонам, желая увидеть, какое впечатление произвел на присутствующих ее итальянец. Левую руку она положила на крышку парты так, чтобы все видели ее обручальные кольца. Он был в финском обществе впервые. Время от времени Сири прижималась к нему, желая показать, что он принадлежит ей.

— Майла, ты видишь, как она себя ведет? — шепнула Юханна. — Не разговаривай с ней сегодня, я сама ей все выскажу.

Майла пристально посмотрела на сестру, а потом, как ни в чем не бывало, отвернулась.

После доклада и хорового пения, все вышли в коридор, где подавали кофе и сок. Сири и ее муж не подошли к столу, а уединились в гардеробе.

— А ты не хочешь выпить кофе? — спросила Юханна по-фински.

— Нет, спасибо, мы ничего не хотим.

— Если ты будешь прятаться здесь, в гардеробе, то не сможешь поговорить с людьми. Нечасто доводится тебе говорить на родном языке, кроме как у нас дома.

— Я разговариваю с Лючио! — вызывающе ответила Сири, словно искала ссоры.

— Смотри останешься одна. Им он не понравился, — сказала Юханна.

Она пожалела о сказанном, но было уже поздно.

— Это есть очень финский праздник, — сказал на плохом английском Лючио Марандино.

Взгляд его колючих глаз говорил, что он прекрасно все понимает.

— Он хочет сказать, что ничего интересного этом празднике нет, одна скучища, — добавила Сири, — И он абсолютно прав. По мне, так это старичье из финского общества — ужас какие зануды!

— Не срамись, — укорила ее Юханна, — Не смей реветь. Вот тебе носовой платок. Ступай в туалет, вымой лицо и успокойся.

Сири взяла платок и пошла в туалет.

«Плохо дело, — думала Юханна, — Сири смеется над нашим обществом. Единственная связь с домом, который мы покинули, для нее ничего не значит. А ведь только здесь мы можем раз в месяц говорить со всеми на родном языке. Спросить: „А ты помнишь?“ Нет, она откололась от всех со своим итальянцем, с которым она и говорить-то не может, с этим жуликом. Что он понимает в нашей жизни!»

Юханна повернулась к нему и сказала по-английски:

— Уходи прочь. Оставь в покое мою сестру. У вас нет денег, чтобы завести свой дом, а в нашем доме вы жить не можете! Ты никому не нравишься. С тобой ее ждет одна беда.

А он ответил:

— Вы мне не нравиться. Вы есть ужасная женщина из Финляндии.

Оркестр заиграл народные танцы, и все снова уселись на свои места. Сири сидела прямая, как палка, рядом со своим итальянцем. Ее красное платье выглядело здесь нелепо. Кто-то начал читать еще один доклад. Но Юханна уже не могла слушать, она лишь думала про деньги, которые взяла с собой, чтобы выкупить Сири у итальяшки, спасти ее от горькой участи. В кармане ее передника лежал толстый бумажник из черной кожи со всеми сбережениями, которые ей удалось собрать. Бумажник был спрятан надежно, но она то и дело совала руку в карман проверить, там ли он еще.

Когда итальянец поднялся, она пошла за ним. Он вышел на школьный двор покурить. Было довольно темно, но при свете, падавшем из освещенного зала, она могла разглядеть его лицо. Они были во дворе одни.

— Вы не сильный, вы есть ничто. Оставьте мою сестру. Денег нет, дома нет. Мы не помогать. Уходите, — сказала Юханна.

Он начал быстро-быстро говорить по-итальянски. Когда он наконец замолчал, Юханна подошла к нему вплотную и заявила:

— Вы вор. Я знаю. Я пойду в полицию.

Лючио Марандино на мгновение замер, потом раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но Юханна крикнула еще раз:

— Я пойду в полицию!

Тогда он достал словарь и протянул ей спички. Юханна зажигала спички одну за другой, пока итальянец искал нужные слова. Под конец он сказал:

— У вас нет доказательств.

— Но я это знаю, — ответила она.

— Нет доказательств.

Тут Юханна достала бумажник и, протянув его итальянцу, приказала:

— Считайте!

Он сосчитал деньги и, не моргнув глазом, без тени смущения сунул их себе в карман.

— А теперь уходите, — велела она.

Мгновение он стоял и смотрел на нее.

«Можешь ненавидеть меня, — думала Юханна, — я выдержу все, а уж тебя-то я не боюсь».

Итальянец пересек двор и вернулся в зал.

Они продолжали жить в чужой стране, жизнь у них потихоньку налаживалась. Каждый месяц Юханна писала домой: «У нас все хорошо. Ничего особого не случилось».

Главная роль

Такой большой роли Марии еще никогда не предлагали, и тем не менее роль ей не подходила: она не взволновала ее. Незаметная, робкая женщина средних лет, бесцветное создание, лишенное всякой индивидуальности. В третьем акте короткая эффектная сцена, но все остальное!.. Какая-то тень; первый раз получить главную роль — и играть тень! Она позвонила Сандерсону.

— Это Мария. Я прочла пьесу; по-моему, героиня слишком бледная. С ней ничего не происходит. Возможно, это литература, не знаю, но уж никак не театр.

— Я знал, что ты это скажешь, — ответил Сандерсон. — И ждал твоего звонка. Послушайся меня. Это твой шанс, не упускай его. И это театр самого высокого класса.

— Ты так думаешь? Интересно. Автор состряпал пьесу по одной из своих новелл. Он не умеет писать для театра.

— А уж об этом предоставь судить нам, — сказал Сандерсон. С Марией лучше говорить резко и категорично. Она владеет актерским мастерством и умеет выполнять указания режиссера, но не больше, должна сама знать. — Положись на режиссера, — сказал он. — Проработай всю пьесу и позвони мне. Вопрос надо решить на этой неделе, а то мы не успеем сделать спектакль к осени.

Через два дня Мария Микельсон позвонила ему и сказала, что согласна.

Лето только начиналось, и она поехала на дачу, чтобы привести ее в порядок. Погода была отвратительная — студеный туман, такой же серый и непроницаемый, как образ Элен. Тростник у причала тонул в белесой пустоте, ели от влаги были черными. Туман проникал даже в дом. Дрова не загорались. У Марии опустились руки, она налила себе коньяку и села на тахту, накинув на плечи пальто. Зачем им этот дом — такой большой, без современных удобств и так далеко от города? Но Ханс любит его, здесь прошло его детство, и вообще. Рыбалка по субботам и воскресеньям, обед и баня для приятелей по службе. Добродушная беседа с местными лоцманами и рыбаками. Ну, как прошла зима? Попадается ли сиг? Не лучше ли попытать счастья на юго-западе?

Она пробовала образумить его. Неужели ты не понимаешь, как здесь одиноко? Меня не интересует ни рыбалка, ни работа в саду. Здесь нет соседей, с которыми можно общаться. Тогда он предложил ей пригласить кого-нибудь, чье общество было бы ей приятно. Кого-нибудь из театра. Или из родственников. Ведь у тебя столько знакомых. Это верно. Но не таких близких. С ними хорошо встречаться в городе, но жить вместе в одном доме… Она уже делала такие попытки. И каждый раз вздыхала с облегчением, когда гости уезжали.

О родственниках не могло быть и речи — наивные, серые, заурядные, они банально восхищались ею, не имея ни малейшего представления о ее работе. Как интересно быть актрисой, правда? Такая насыщенная жизнь! Я бы ни за что не могла выступать на сцене! Столько учить наизусть!.. Только кузина Фрида молчала. Молчала и боготворила ее. Серая мышь с испуганными глазами.

Мария поплотнее закуталась в пальто и подняла рюмку. И тут ее осенило, это было наитие свыше. Она отставила рюмку и долго сидела не двигаясь. Кузина Фрида. Кузина Фрида — вот точный прообраз для роли Элен. Фрида и есть Элен! Жесты, походка, наклон головы, голос — все! Мария Микельсон засмеялась, залпом опустошила рюмку и встала. Подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение: холеное лицо, на котором начали появляться первые признаки возраста — тонкие морщинки вокруг глаз и губ. Надо подобрать седовато-пегий парик, сделать некрасивую прическу, как у Фриды… Голова, ушедшая в плечи, беспомощные движения рук… Как Фрида держит руки? Кажется, у нее есть привычка машинально прикрывать рот рукой? А как она, например, держит стакан? Или садится на стул?

А что, если написать: «Дорогая Фрида! Мы так давно не виделись! Нельзя из-за суеты совсем терять связь друг с другом. Правда? Мне пришла в голову замечательная мысль, и я надеюсь, ты примешь мое предложение. Возьми отпуск и приезжай ко мне на дачу хотя бы на две недельки. Все уже распускается, скоро будет тепло…»

Но тепла не было. В день приезда Фриды дом был окутан туманом. Мария наблюдала, как Фрида осторожно спускается по ступенькам автобуса, как благодарит водителя, который помог ей вынести чемодан. Костюм Фриды не обманул ожиданий Марии. Безупречный. Не то чтобы чересчур скромный. В нем была даже робкая попытка выглядеть элегантной, неудавшаяся попытка.

От очков придется отказаться, это уже слишком. Но взгляд поверх очков можно сохранить.

— Добро пожаловать, — сказала Мария. — Как мы давно не виделись! Дай мне твой чемодан. Нам недалеко…

— Нет, нет, ни за что! — воскликнула Фрида. — Этого еще не хватало! — Она явно нервничала. — Спасибо, что ты пригласила меня сюда. Ведь у тебя столько друзей.

В еловом лесу было темно, деревья обступали их плотной стеной.

Надо записывать все свои наблюдения. Любые мелочи, это как раз самое важное. Каждый день.

Она сказала:

— Интересно, как тебе понравится твоя комната. Она выходит на море. Сейчас в ней холодновато, но я затопила печку.

— Большое спасибо, — сказала Фрида. — Но из-за меня, право, не стоит так беспокоиться, я не боюсь холода, никогда не мерзну… Я хотела сказать, вообще… — незаконченные фразы, затухающий и совсем пропавший голос…

— Тебе будет хорошо, — сказала Мария. — Я очень рада, что ты решила приехать.

Дом был высокий и изящный, белые стены, черная крыша. На длинную веранду вела крутая лестница. В плохую погоду из-за подступавших к самым стенам елей в доме было сумеречно. От веранды к причалу вела дорожка.

— Там море, да? — робко спросила Фрида, сощурившись, она вглядывалась в туман. — Я никогда не жила на берегу моря.

— Море там, дальше, — объяснила Мария. — У нас здесь залив. Лодка сейчас в починке, но, когда потеплеет, Ханс пригонит ее.

— А из-за тумана кажется, что это настоящее море, — сказала Фрида и улыбнулась.

Улыбка изменила ее лицо, теперь оно выражало только безмятежное добродушие. Обернувшись, она внимательно разглядывала дом, обеими руками держа перед собой чемодан.

— Сейчас дача не смотрится, — с непонятным раздражением сказала Мария. — Она будто создана для больших приемов, ты бы видела ее, когда у нас много гостей, — в каждом окне свет и на дорожке до самого причала висят фонарики! Всюду жизнь, движение… Моторки снуют туда-сюда, иногда к нам приезжают даже из Швеции.

Фрида усердно кивала, вид у нее был почти испуганный.

Что это со мной, кажется, я хочу пустить ей пыль в глаза, какая глупость…

— Здесь холодно, — сказала Мария. — Идем домой. Ты так долго добиралась…

Конечно, она могла бы заехать за Фридой на машине. Но зачем? Это только смутило бы ее.

В камине пылал огонь. Сумерки наступили рано, пришлось зажечь несколько ламп, из-за абажуров все тона казались мягкими и теплыми. Перед камином стоял низкий столик с рюмками и бутылками. Фрида остановилась на пороге и молча оглядела гостиную. Сделала несколько осторожных шагов, задержалась возле вазы с желтыми розами.

— Цветы, — еле слышно сказала она. — Мне следовало привезти тебе цветы, я думала об этом, но… — голос потонул в безмолвии.

Мария как завороженная смотрела на нее.

— Идем, я покажу тебе твою комнату, — сказала она. — Ты распакуешь вещи, а потом мы с тобой выпьем перед обедом.

Мария Микельсон привыкла принимать гостей, она умела заполнять паузы в разговоре, и делала это естественно, без малейшего усилия. Фрида почти не ела, она слушала, не отрывая глаз от лица Марии, вот она снова улыбнулась, и сразу напряженность сменилась в ней мягкостью. Теперь она уже не так походила на Элен. Мария заметила это и замолчала вежливо, выжидательно. Помолчим, пусть выкручивается как знает. Я говорю слишком много.

Пошел дождь, он тихо шуршал по жестяной крыше. Мария выжидала. Она видела, как гостья, вся сжавшись от страха и робости, ковыряет вилкой в тарелке, отчаянно подыскивая, что сказать; наконец Фрида быстро проговорила каким-то непривычно высоким голосом:

— Я видела тебя в твоем последнем спектакле.

— Правда?

— Ты играла великолепно. Так естественно.

— Тебе понравилось? Приятно слышать, — сказала Мария, и снова воцарилось молчание.

Фрида побагровела, она схватила рюмку и быстро выпила, руки у нее дрожали.

Надо запомнить: спина совершенно прямая, плечи немного приподняты и выдвинуты вперед. И характерное движение шеей, словно ее душит воротник. Это все пригодится. Мария сжалилась над кузиной:

— Ты часто ходишь в театр?

— Да, — ответила Фрида. — Главным образом на твои спектакли. — Опять эта улыбка! Искреннее и безграничное восхищение. К кузине Фриде трудно было не проникнуться расположением. Правда, она в то же время раздражала, ее невозможно было представить в сочетании с другими гостями, но было в ней что-то обезоруживающее. Что-то пугливо скрывающееся от чужих глаз и проявляющееся только в улыбке.

После обеда Фрида заявила, что вымоет посуду, она настаивала, умоляла, и когда Мария наконец уступила, благодарность Фриды даже смутила ее. Занявшись делом, Фрида изменилась до неузнаваемости. Движения ее стали быстрыми и ловкими, она вдруг исполнилась невозмутимой сосредоточенности и непостижимым образом в незнакомой кухне сразу нашла все, что ей требовалось.

— Мне очень приятно, что я смогу тебе помогать, — сказала она. — Я хорошо готовлю. И страшно люблю складывать в камине дрова так, чтобы их можно было разжечь одной спичкой. Я встаю рано. Что ты пьешь по утрам, чай или кофе?

Мария курила, сидя на ларе с дровами. Кухня вдруг преобразилась: в ней стало приятно и уютно.

— Просто не верится, что я не в городе, а здесь, с тобой! — сказала Фрида. — Я даже мечтать об этом не смела, это как в сказке!

Поздно вечером, уйдя к себе, Мария достала тетрадь и исписала несколько страниц. Она постаралась припомнить все движения Фриды, ее интонации, взгляд, молчание. Повторила их перед зеркалом. Все подходит. Это будет великолепно. Рука, прикрывающая рот, напряженная шея… Мария попробовала изобразить улыбку Фриды. Но улыбка не получилась, улыбка была ее собственная.

Мария допустила ошибку, разрешив Фриде заниматься домашним хозяйством. Фрида все меньше и меньше походила на Элен: беспомощную немоту сменила болтовня о домашних мелочах, уверенными движениями Фрида колдовала над обедом, сметала с веранды хвою, сгребала листья, чистила кастрюли, приносила дрова. И каждый раз, завершив то или иное дело, являлась к Марии с отчетом, ее карие глаза выражали собачью преданность и вместе с тем ожидание: кузина Фрида ждала похвалы. Марии больше не было пользы от ее присутствия. Через два дня она позвонила Хансу и попросила его прислать на дачу фру Хермансон, их прислугу.

— Я знаю, — сказала Мария, — фру Хермансон должна была приехать сюда позже, но мне она очень нужна. Ты сможешь эту неделю обедать где-нибудь в городе?

— Конечно смогу, — ответил Ханс, он был человек покладистый. — А как тебе живется с твоей кузиной?

— Хорошо, — сказала Мария. — Я рада, что пригласила ее. Это была удачная мысль.

Фру Хермансон приехала и взяла хозяйство в свои руки: кухню, печи, уборку — все. Фрида вернулась к отведенной ей роли. По вечерам они сидели перед камином. Мария почти все время молчала. Она наблюдала за своей кузиной.

— Знаешь, я подумала… — начала Фрида, — может, тебе надо починить какое-нибудь белье… или что-нибудь в этом роде.

— По-моему, нет.

— А я думала… Туман так и стоит.

— Да.

— Прости, если я вмешиваюсь не в свое дело, — очень тихо сказала Фрида, — но ты, наверно, сейчас работаешь над какой-нибудь ролью? Для какого-нибудь будущего спектакля?

— Да, — ответила Мария. — У нас осенью премьера. Я играю главную роль.

— О! Твоя первая главная роль!

— Угу. — Мария рассердилась. Как к этому относиться? Она наклонилась, пошевелила дрова в камине и спросила: — А ты откуда знаешь?

Фрида ответила не сразу, она испугалась. Потом прошептала:

— Я вырезаю все статьи о тебе, по-моему, до сих пор тебе давали слишком незначительные роли. И пишут про тебя не так, как следует. Правда.

Мария встала и подошла к бару, она налила себе рюмку и выпила, не отрывая глаз от залитых дождем окон веранды.

— Я сказала глупость? — еле слышно спросила Фрида.

— Почему? — Мария вернулась к камину, ее голос звучал очень холодно. Ей вдруг надоел этот эксперимент. — Не понимаю, решительно не понимаю, почему Ханс не хочет расставаться с этим вороньим гнездом. Здесь можно умереть с тоски. Особенно по вечерам.

Фрида вся сжалась в своем кресле.

Прекрасно, пусть думает, что это из-за нее. Совсем как Элен. Во втором акте, когда Элен даже не замечает их жестокости по отношению к ней…

Мария не спеша села и протянула руки к огню.

— Конечно, — сказала она, — я могла бы заставить его продать этот дом и приобрести другой — поменьше, поудобней и поближе к городу. Но я не могу быть с ним такой бессердечной. — Она быстро повернулась к Фриде и спросила: — Тебя когда-нибудь мучают угрызения совести?

— Да. — Ответ прошелестел, как вздох.

— Часто?

— Не знаю… Наверно, все время. Как-то так…

Фрида прижала руки к животу, как будто ей было больно. Подбородок опущен, лицо застыло, смотрит в сторону.

— Но ведь ты такая добрая, что ты такого делаешь, чтобы у тебя были угрызения совести?

— То-то и оно. — Фрида побледнела. — Я никогда ничего не делаю — ни хорошего, ни плохого.

— Почему? — Мария внимательно наблюдала за ней.

— Наверно, боюсь… Не знаю…

Вошла фру Хермансон, она задернула шторы, заперла дверь веранды и пожелала им доброй ночи. Потом они услыхали ее шаги на кухне и щелчок замка. Мария налила в рюмку немного чистого виски.

— Выпей, — сказала она Фриде. — Выпей одним глотком, как лекарство. Сразу станет легче.

Фрида посмотрела на рюмку, протянула руку и вдруг разрыдалась, натужно всхлипывая.

— Прости меня, — рыдала она, — мне так тяжело… Мучительно тяжело… Ты так добра, даже не понимаю, почему ты так добра ко мне…

Мария выжидала с неподвижным лицом. Когда Фрида успокоилась, она сказала:

— А теперь выпей. И давай ляжем спать, ты устала, вот и все. Прими на ночь аспирин.

Туман немного развеялся, и летняя ночь стала синей. Лежа в постели, Мария читала свою роль, медленно, внимательно прочитывала она каждую реплику кузины Фриды, они оживали одна за другой, звучали убедительно и логично. Роль была замечательная, просто замечательная. Но трудная. Только теперь Мария поняла, что для женщины, которую она должна играть, характерны не только покорность и незначительность, что она обладает еще и свойством, о котором говорят очень редко: естественной добротой. Той добротой, которая светится в улыбке кузины Фриды, но которую она не решается отдать другим, скрывает в себе, подавляет собственную щедрость.

Как же живет кузина Фрида? Чем она занимается? Я ничего не знаю о ней…

Мысли Марии отвлеклись, она отложила тетрадку. Внезапно тишина, царившая в доме, встревожила ее, она встала и открыла дверь на площадку. Нет, в щелке под дверью Фридиной комнаты света нет. Фрида спит. Или лежит и плачет? Мария подошла и прислушалась. Нет, тихо. Она облегченно вздохнула.

Вообще-то жаль, что пришлось вызвать сюда фру Хермансон. Но что поделаешь! Надо будет поручить Фриде починить простыни. Не завтра, конечно. А через день, через два. И может быть, рассказать ей какие-нибудь театральные сплетни, их все любят.

Дитя цветов

Когда Флура[1] Юханссон была молодая, ее часто сравнивали с цветком, она любила свое цветочное имя, считая, что оно ей вполне подходит. Тоненькая шея, пышные золотистые волосы, голубые, как незабудки, широко раскрытые глаза, их взгляд мог бы показаться вызывающим, если бы их не затеняли длинные, тщательно накрашенные ресницы. Она выбирала наряды для своего худенького тела в трогательно детской манере, но с большим вкусом, чаще всего носила юбки и девичьи блузки с круглым воротником, похожим на чашелистик. Скрытая такой пуританской униформой, ее кокетливая женственность проявлялась еще ярче, привлекая и волнуя. Тем, кто спали с ней, казалось, будто они соблазняют школьницу. Флура Юханссон говорила о своих любовных приключениях с обезоруживающей наивностью, словно рассказывала анекдоты о преданных домашних животных, которым нужно уделять внимание. Неприкрытая аморальность делала ее похожей на покачивающуюся на поверхности пруда кувшинку, к которой не пристает никакая грязь.

Отец Флуры, такой же некрасивый, грузный человек, как и его жена, работал дилером в сфере резиновой промышленности. Ее родители никак не могли прийти в себя от изумления, что произвели на свет такую красавицу, и ужасно баловали ее. Друзья Флуры походили на нее, они также были из привилегированного клана любителей легкой и приятной жизни. Все они от случая к случаю спали друг с другом, одалживали, меняли или крали партнера — одним словом, отличались удивительной свободой нравов, чем весьма гордились. Они даже не очень-то старались скрывать свои похождения. Их любовные утехи были свободны от пафоса серьезности и лишены естественной стыдливости и шарма.

Когда Флуре исполнилось двадцать два года, она совершенно неожиданно вышла замуж за американца по имени Джон Фогельсонг[2], одного из партнеров своего отца в резиновой промышленности. Этот Фогельсонг стал объектом весьма остроумных шуток, говорили, что Флура влюбилась в него исключительно из-за его фамилии, идеально подходившей к ее цветочному имени и цветкообразному облику. По случаю их свадьбы друзья написали массу изящных стихов и эпиграмм по поводу новой фамилии Флуры и связанных с ней ассоциаций, а также игривых стишков, разумеется, о резиновой промышленности, в невинно-скабрезной форме намекающих на богатый любовный опыт невесты, приобретенный до перемены фамилии. Джону Фогельсонгу, любезному, довольно банальному господину с усталым видом, эти стишки переводить не стали. Наутро он подарил Флуре ожерелье из бриллиантов и сапфиров. Сапфиры удивительно подчеркивали синеву ее глаз. А на другой день новобрачные отправились в Бали, где муж намеревался объединить медовый месяц с кое-какими деловыми встречами, после чего возвратиться в свой калифорнийский дом под Лос-Анджелесом.

Вначале родители, и прежде всего друзья, получали от Флуры довольно много писем, она с восторгом рассказывала про свой новый дом, сад, бассейн, яхту, про восхитительные празднества, на которых присутствовала масса знаменитостей всякого рода. Словом, все у нее было до того прекрасно, что просто не верилось. Потом она стала писать реже и не каждому из своих друзей, а по письму на всех вместе. Из ее писем они узнали, что Джон слишком много работает, что у него больной желудок. «Дорогие, ребятишки вы мои ненаглядные, как мне хочется, чтобы все вы были со мной здесь и подбодрили моего долговязого усталого бизнесмена. Бедняга, не много птичьих песен удается ему слушать в Лос-Анджелесе. Бизнес, бизнес, бизнес… Ах, если бы вы прилетели сюда и осыпали его букетами всех цветов радуги вашего остроумия и веселья! Он все время в разъездах… И его вовсе не радуют великолепные места, где он бывает, да у него и нет времени осматривать их. Ах, если бы я была на его месте!»

Постепенно Флура перестала писать длинные письма. Теперь она посылала красивые открытки из разных частей света. Иногда открытка представляла собой фотографию: Флура в пробковом шлеме верхом на верблюде или в шляпе с круглой тульей на лошади, Флура в бикини на пляже… На каждой открытке была подпись в виде цветка — счастливого, распустившегося, поникшего, в виде бутона, полного ожидания или со скрученными лепестками и виноватой миной. Иногда на цветок взирала взъерошенная птица с подобающей миной. «Дорогие мои ребятишки, такова моя жизнь. И до чего же она все же прекрасна!»

Друзья Флуры отвечали в том же духе, рисовали цветы и птиц, посылали ей дурашливые и ласковые картинки почти без текста. «Мы сидим на солнышке, пьем белое вино и думаем о тебе, злое дитя цветов, решившее покинуть нас!» И подписи. Под конец весточки от Флуры стали получать лишь папа с мамой. В каждом письме расплывчатое обещание увидеться. «Подумать только, как это было бы замечательно! Вы должны приехать сюда… В следующий раз, когда Джон поедет на север…»

Но до того, как Джон собрался поехать на север, началась война. А прежде, чем война кончилась, папа и мама умерли.

Спустя тридцать четыре года после того дня, когда Флура стала миссис Фогельсонг, привычный для нее мир рухнул. Усталого Джона Фогельсонга нашли мертвым в постели, а в лежавшем на ночном столике письме просьбу простить его. Поскольку он никогда не посвящал ее в свои дела (ей они были вовсе не интересны и не понятны), он лишь упомянул в постскриптуме, что жене делать ничего не придется, нужно лишь позвонить в фирму Шун энд Шун которой он дал необходимые инструкции. Оказалось, что он оставил в этой фирме банковский депозит, довольно скромный, и документы на маленькую квартиру в Сан-Педро. Квартира была очень маленькая, даже синий океан за окном не радовал Флору, а лишь усиливал ее печаль и чувство одиночества. Она все еще походила на цветок.

В такси по дороге к гостинице Флура узнала о том, кто умер, кто развелся, у кого уже есть внуки.

Все это казалось совершенно невероятным и пугало еще сильнее, чем жизнь в Сан-Педро.

В гостиничном номере на столе стояла бутылка вина и букет незабудок. Флура снова заплакала.

— Дорогие мои, — всхлипывала она, — ведь это мои цветы, мои старинные любимые цветы… Я знала, вы не сможете забыть свою Флуру!

Вечером встретились все, кто остался в живых. Встретились в отдельном кабинете ресторана гостиницы, они пили шампанское и весело, шумно вспоминали события тридцатипятилетней давности. Почти каждое восклицание начиналось словами: «А ты помнишь?» Все пили за Флуру, вокруг ее тарелки лежал венок. Под аплодисменты она надела венок на голову и сидела улыбаясь; без очков она не могла хорошенько разглядеть лица своих друзей, но наслаждалась яркими красками, движениями, огнями свечей, наконец-то ощущая тепло и спокойствие, чего она и ожидала от возвращения домой. На ней было длинное синее платье и ожерелье из сапфиров, на мгновение она подумала, не чересчур ли она вырядилась, но тут же решила, что это совершенно естественно, их пропавшее дитя Цветов, вернувшееся с другого конца света, и должно быть нарядным, как принцесса. Она высказала это им в кокетливо-лукавой речи, заявив также, что никогда более не будет испытывать чувства одиночества, и намекнула на галантные стишки, написанные ими давным-давно по случаю ее бракосочетания…

Шампанское и общее веселье взволновали ее, — вспомнив свою свадьбу, она начала всхлипывать, не окончив фразу, беспомощно опустилась на стул и подняла бокал:

— Чао, ребятишки мои, ребятишки мои… Ваша Флура просто неисправима, не так ли? Вовсе не изменилась!

Папино и мамино наследство досталось государству, и с помощью друзей Флура нашла квартиру, маленькую, еще меньше, чем в Сан-Педро. В шутку она называла ее своей берлогой, а иногда — своей мастерской. Друзья навещали ее, но великолепную атмосферу вечера встречи им не удалось сохранить. Воспоминания, вопросы и рассказы были исчерпаны, а описывать в деталях события давних дней было нелегко и неинтересно. Для тесного круга за маленьким столом был необходим интимный контакт, которого больше не было. Они вели светскую беседу, а не болтали по душам, иногда вдруг наступало неловкое молчание. Теперь Флура смогла близко рассмотреть своих друзей и увидела, что как их одежда, так и внешность порядком потрепаны. Ах, как они изменились! Под конец она решила рассказать про свои путешествия. Они слушали, смеялись, удивлялись, но комментарии их были скупы, а в вопросах не чувствовалось страстного желания услышать ответ.

Флура изо всех сил пыталась исправить положение, пыталась долго. Но они вечно были заняты своими заботами. Работа, состояние здоровья, внуки, нехватка денег и масса других проблем…

— Не обижайся на нас, — сказала ей Хелен, — мы не могли остаться прежними.

— Разумеется, не могли, — ответила Флура, — было бы ребячеством думать иначе. И все же… Хоть что-то должно остаться, стоит только подумать хорошенько…

Она позвонила школьным подругам, каким-то дядям и теткам, которые с трудом вспомнили, кто она такая. Она попыталась читать, но это непривычное занятие только взволновало ее и привело в уныние. Понять персонажей книг она не могла, чтение вызвало в ней лишь еще более острое ощущение одиночества и сознание, что жизнь проходит мимо.

У Флуры появилась привычка держать дома несколько бутылок вина, шампанского. Выпьет бокал-другой — и становится веселее и спокойнее. И чтобы всегда были цветы. Иногда ей даже не хотелось идти куда-нибудь обедать, она просто открывала бутылку, пробка весело и празднично взлетала к потолку, а Флура, сидя на диване, улыбалась с полузакрытыми глазами, пила шампанское, мысленно чокаясь с этим непонятным миром, который так сурово обошелся с ней. Она обнаружила, что выпитый утром бокал шампанского придает всему дню отблеск чего-то обещающего. Постепенно ее комната наполнялась людьми, о которых она вдруг вспомнила или которых где-то встретила, она принималась болтать с ними. Правда, заходили они ненадолго. Она приветствовала их, угощала шампанским. Ей нравилось шептаться с людьми, которые приходили и уходили, когда надоедали ей. Это забавляло ее.

Весной цветы стали дешевле, и она могла позволить себе покупать большие букеты, ей стоило только позвонить в цветочную лавку, и их приносили. Шампанское ей тоже приносили, по ящику зараз. Она старалась как можно реже выходить на улицу, здесь понастроили столько незнакомых домов, и город стал намного безобразнее городов в тех странах, где ей прежде доводилось бывать.

Изредка Флура встречала своих друзей, она старалась держаться с ними холодно и загадочно, стояла чуть нетвердо на ногах и большей частью молчала. Они начали было беспокоиться о ее состоянии и послали Хелен вразумить ее. Флура велела передать им привет, сказать, что она тронута их заботой и просила не печалиться о своем непослушном цветочке. Окружающий мир обволакивал ее все более густым и ласковым туманом. Ей стало все легче засыпать на часок утром, на пару часов днем. Вечерние сумерки, утро, ночь перестали для нее быть неумолимым течением времени, ей больше не приходилось ничего ждать.

Флура Фогельсонг, расстелив на софе соболью шубу и надев синее платье, принимала невидимых гостей и рассказывала им про свою жизнь.

— Глядя на меня, — шептала она, — можно подумать, будто я всегда была примерной замужней дамой. Ах, это вовсе не так! Вы мне не верите? Лежа на этой собольей шубе, я принимала любовников… «Ты такая хрупкая, — говорили они, — как фарфоровый цветок, до тебя едва осмеливаешься дотронуться…» Чао, хотите шампанского? Вам довелось бывать в Хуан-лес-Принсе? До чего же там весело! Там веселятся ночь напролет, разумеется, в летний сезон… Ночью взбредет тебе в голову искупаться, побежишь на берег и плаваешь при луне… нагишом… Прыгнешь в машину и помчишься в Монако через границу, казино открыто круглые сутки… Неужто вы уже собрались уходить? Нет, нет, не извиняйтесь, я, по правде говоря, жду одного человека… это очень личный визит… К тому же я хочу немного вздремнуть.

И Флура в самом деле заснула на собольей шубе. День сменился вечером, она проснулась и выпила немного шампанского, всего один бокал, чтобы в голове у нее немного прояснилось, чтобы видеть окружающий мир отчетливее.

Летняя книга

Утреннее купание

Всю ночь лил дождь, его сменил жар раннего июльского утра. Голые склоны горы уже высохли, но мох в расселинах еще хранил в себе влагу, и все краски казались сочнее обычного. Внизу, под верандой, буйствовал настоящий тропический лес, окутанный утренней дымкой. Трава и цветы, как назло, росли так густо, что того и гляди обломишь какой-нибудь стебелек, поэтому бабушка осторожно шарила между цветами, прикрывая одной рукой рот и каждую секунду рискуя потерять равновесие.

— Что ты делаешь? — спросила София, — Ничего особенного, — ответила бабушка. — То есть я хотела сказать, что ищу свою вставную челюсть, — добавила она сердито.

Девочка спустилась с веранды и деловито поинтересовалась:

— Где ты ее обронила?

— Здесь. Я стояла на этом самом месте, она и упала сюда, в пионы.

Бабушка и внучка принялись за поиски вместе.

— Давай я поищу, — сказала София. — Ведь тебе трудно стоять на четвереньках. Пусти-ка. Девочка нырнула под цветочную крышу и поползла между зелеными стеблями по мягкой черной земле. Ух, как тут было здорово, в этом запретном царстве. А вон и зубы — белые, острые, целая челюсть!

— Нашла! — София поднялась. — На, вставь их.

— Только не смотри на меня, — сказала бабушка, — я стесняюсь.

София спрятала руку с челюстью за спину.

— А я хочу посмотреть.

Тогда бабушка быстро вставила зубы, и оказалось, что ничего интересного в этом нет.

— Бабушка, а когда ты умрешь? — спросила София.

— Скоро. Но тебя это не касается.

— Почему?

Бабушка не ответила, она шла все дальше по склону к ущелью.

— Туда нельзя! — закричала София. Бабушка презрительно взглянула на нее.

— Знаю. Папа не разрешает нам ходить в ущелье. Но мы можем успеть, пока он спит.

Они медленно спускались с горы, мох скользил под ногами, солнце поднялось еще выше и высушило последнюю влагу, теперь, казалось, весь остров купался в солнечном свете. Было очень красиво.

— И тебе выроют яму? — участливо спросила София.

— Конечно, — ответила бабушка. — Большую яму. — И лукаво добавила: — Нам всем места хватит.

— Почему? Они шли к мысу.

— Так далеко я еще никогда не заходила, — сказала София. — А ты?

— И я тоже.

Вот и мыс. Гора в этом месте спускалась в воду темными террасами, и каждый такой шаг в темноту был окантован светло-зеленой бахромой из водорослей, которые то набегали с волной на каменную площадку, то снова уходили в море.

— Я хочу купаться, — сказала София. Она ждала, что бабушка возразит, но та будто и не слышала ее слов. София стала раздеваться, медленно и опасливо, не очень-то доверяя молчаливому согласию бабушки. Ледяная вода обожгла ноги.

— Холодная.

— Конечно холодная, — сказала бабушка, все еще погруженная в свои мысли. — А ты как думала?

София вошла в воду по пояс и остановилась.

— Плыви, — подбодрила ее бабушка. — Ну, что же ты?

Тут же глубоко, подумала София. Она, наверное, забыла, что я еще ни разу не плавала одна на глубине. Девочка вылезла из воды, уселась на камне и сказала как ни в чем не бывало:

— Сегодня будет отличный денек. Солнце поднялось совсем высоко. Остров и море блестели, залитые солнечными лучами, воздух казался невесомым.

— Я умею нырять, — сказала София. — А ты знаешь, как ныряют?

— Конечно, — ответила бабушка. — Нужно собраться с духом, разбежаться и прыгнуть, вот и все. Чуть заденешь ногами листья фукуса (Род бурых водорослей.), коричневые такие, знаешь, и скользишь вниз, задержав дыхание. Вода вокруг светлая и прозрачная, только пузырьки бегут наверх, а ниже все темнее и темнее. Потом поворачиваешься, поднимаешься на поверхность и делаешь вдох. Ну и плывешь. Просто плывешь к берегу.

— И все время с открытыми глазами.

— Еще бы. Ныряют всегда с открытыми глазами.

— Ты веришь, что я умею нырять, можно не показывать? — спросила София.

— Верю, верю. Одевайся, пойдем скорей домой, пока папа не проснулся.

Не много мне теперь надо, чтобы устать, подумала бабушка. Как только вернемся, прилягу отдохнуть. И не забыть бы сказать ему, что ребенок до сих пор боится глубины.

Лунный свет

Это случилось в полнолуние, в апреле, когда море было еще покрыто льдом. София проснулась и вспомнила, что они вернулись на остров и что спит она теперь на маминой кровати, потому что мама умерла. В печке вовсю полыхал огонь, языки пламени, казалось, доставали до самого потолка, к которому были подвешены для просушки сапоги. София спустила на холодный пол босые ноги и подошла к окну.

Лед был черный, и на нем, посреди этой черноты, София увидела за открытой заслонкой полыхающий в печке огонь, и даже два огня, один подле другого. Во втором окне на земле тоже горели два костра, а в третьем дважды отражалась вся комната, с чемоданами, сундуками и ящиками с откинутыми крышками, а в ящиках, чемоданах и сундуках этих было полным-полно мха, снега и пожухлой травы. И все это посреди кромешной тьмы. Софии показалось, что вдали, на горе, она разглядела рябинку, а неподалеку от нее двух детей. И темно-синее небо над ними.

София снова легла на кровать и стала смотреть на огонь, плясавший на потолке, и, пока она лежала, остров постепенно наступал на их дом, все ближе и ближе. И вот они уже спали на прибрежном лугу, на ее одеяле белели снеговые пятна, а море все наступало. Кровати заскользили по черному льду, в полу раскрылся узкий фарватер, и все их чемоданы и сундуки выплыли по нему на лунную дорожку. Полные тьмы и мха, они были открыты и покидали их дом навсегда.

София протянула руку и осторожно тронула бабушку за косу. Бабушка сразу же проснулась.

— Послушай, — прошептала София, — я видела два огня в окне. Почему там два огня, а не один?

Бабушка задумалась и ответила:

— Потому что у нас двойные рамы. Помолчав минуту, София спросила:

— Ты точно знаешь, что наша дверь заперта?

— Она открыта, — сказала бабушка. — Она всегда открыта, спи спокойно.

София завернулась в одеяло. Она подождала, пока весь остров не выплыл на лед и не стал удаляться к горизонту. А когда София уже засыпала, встал с постели папа, чтобы подбросить дров в печь.

Заколдованный лес

На противоположной стороне острова, за горой, стоял мертвый лес. Там всегда дул ветер. Вот уже много сотен лет лес пытался расти вопреки бурям и поэтому стал не похожим ни на один другой лес в мире. Проплывая мимо на лодке, можно было увидеть, как ветер ломал и корежил каждое деревце, заставляя их чуть ли не ползком ползти по земле. Постепенно некоторые деревья, не выдержав натиска, ломались и падали и, догнивая свой век, где подпирали, а где придавливали еще уцелевшие и зеленеющие верхушками — так в один клубок тесно сплетались упрямство и покорность. Земля была устлана бурой хвоей, кроме тех мест, где ели, повинуясь судьбе, стелились по земле, они росли с неуемной жадностью, влажные и блестящие, как деревья в джунглях. Этот лес называли заколдованным. За долгие годы борьбы он сам нашел себе форму, и равновесие между жизнью и смертью было столь ненадежно, что малейшее изменение таило в себе беду. Нельзя было ни вырубить просеку, ни убрать упавшие деревья — и то, и другое могло бы привести к гибели всего заколдованного леса. Невозможно было осушить почву и вырастить что-нибудь за этой плотной, непроходимой стеной. Где-то в глубине за зарослями кустарника, в вечном полумраке, жили птицы и мелкие звери, в тихую погоду оттуда доносились шуршание крыльев и торопливый топоток лап. Но редко когда можно было увидеть этих зверей и птиц. Вначале, когда семья только поселилась на острове, папа с Софией решили сделать заколдованный лес еще таинственней, чем он был. Для этого они свезли на берег старые пни и сухие ветви можжевельника с соседних островков. Эти причудливые коряги, белесые от ветра и воды, были по-своему красивы. Когда их затаскивали наверх, они трещали и обламывались, оставляя за собой широкую колею. Бабушке это занятие не нравилось, но она только молча мыла лодку, терпеливо ожидая, когда папе и Софии надоест заколдованный лес. И тогда она стала наслаждаться им в одиночестве. Она не спеша пробиралась сквозь заросли папоротника, обходя болотную воду, потом, утомившись, ложилась на землю и разглядывала небо сквозь завесу из серого мха и веток. Когда она возвращалась, и ее спрашивали, где она пропадала, бабушка отвечала, что, кажется, немного вздремнула.

За лесом, в глубине острова, наоборот, царили чистота и порядок, как в парке. На земле, пропитанной весенними дождями, не валялось ни веточки, к морю вели узкие аккуратные тропинки. Только дачник или совсем уж неотесанная деревенщина пойдет прямо по мху. Им невдомек, сколько ни повторяй, что мох самое нежное растение, какое только бывает. Наступишь на него один раз — он поднимется после дождя, наступишь второй раз — уже не поднимется. А наступишь в третий раз — умрет вовсе. Это все равно что гага: стоит спугнуть ее с гнезда три раза, и она уже никогда не вернется туда.

Где-то в середине июля надо мхом вырастает красивая высокая трава. Зацветают, развеваясь на ветру, легкие метелки, и тогда весь остров, истомленный июльской жарой, на неделю одевается в невесомое полупрозрачное покрывало. Невозможно вообразить себе ничего более первозданного и нетронутого, чем этот летний пейзаж.

В заколдованном лесу бабушка любила вырезать из дерева диковинных зверей. Ветки и сучья превращались в ее руках в звериные лапы и морды со смутным, едва понятным выражением. Фигурки таили в себе древесную душу, изгибы их спин и лап сохраняли присущие растениям необычные формы, они все еще были частицей гниющего леса. Иногда бабушка вырезала их прямо из пня или ствола. Этих деревянных существ становилось все больше и больше. Они сидели, прочно насаженные верхом на ствол, и повисали на ветвях или безмятежно дремали у корней, спустив простертые руки в болотную воду. Иногда из сумерек выглядывал только один силуэт, иногда же сразу два или три, слитые воедино в схватке или любви. Бабушка резала по старому дереву, уже нашедшему свою форму, она выбирала такие стволы и ветки, которые выражали то, что она хотела.

Однажды она нашла в песке большой позвонок какого-то животного. Позвонок был слишком тверд, чтобы его обрабатывать, но и без того красив, так что она просто принесла и оставила его в заколдованном лесу. Она нашла еще несколько костей, выброшенных морем на берег, белых или посеревших от старости.

— Чем это ты занимаешься? — спросила как-то раз София.

— Играю, — ответила бабушка. София забралась в заколдованный лес и увидела там бабушкиных чудищ.

— Это что, выставка скульптур? — спросила она.

— Ничего похожего, — ответила бабушка, — скульптуры — это совсем другое.

Они стали собирать кости вдвоем. Собирать что-нибудь — дело особое, в это время голова только тем и занята. Если, например, ищешь бруснику, взгляд твой ловит только красное, а если кости — то белое, и, где бы ты ни находился в это время, не замечаешь ничего, кроме костей. Иногда попадаются тонкие, как иглы, очень красивые и острые, такие кости несешь с большой осторожностью. А иногда наткнешься на огромную бедренную кость или каркас из ребер, похороненный в песке, похожий на шпангоут с затонувшего корабля. Этих костей существуют тысячи, и все разные.

Все свои находки бабушка с Софией относили в заколдованный лес, обычно они ходили туда вечерами. Под деревьями они складывали белые узоры, словно знаки тайнописи, а закончив, садились отдохнуть, поговорить и прислушаться к птицам, снующим в кустарнике. Один раз они увидели, как оттуда вылетел тетерев, а в другой — заметили небольшую сову, сидящую на ветке. Ее очертания были хорошо различимы на фоне вечернего неба. Раньше совы никогда не прилетали на остров.

Однажды утром София нашла потрясающий череп какого-то большого животного, нашла совершенно самостоятельно. Бабушка сказала, что это, наверно, череп тюленя. Они спрятали его до вечера в корзину. Закат в этот день был особенно ярким, зарево разлилось по всему острову, так что даже земля казалась багровой. Они затащили череп в заколдованный лес. Он стоял там, сверкая оскаленными зубами. Вдруг София заплакала.

— Убери! — кричала она. — Убери его! Бабушка молча прижала девочку к себе. Скоро София заснула. Сидя рядом, бабушка думала, как хорошо было бы построить на берегу дом из спичечных коробков, с черничной лужайкой позади. А крыльцо и окна сделать из серебряной бумаги.

С тех пор деревянные чудища были забыты в своем лесу. Узоры из костей постепенно утонули в земле и поросли зеленым мхом, деревья еще теснее сплелись в объятиях ветвями. На закате бабушка частенько одна навещала заколдованный лес. А днем она сидела на ступеньках веранды и мастерила из коры кораблики.

Гагарка

Однажды перед рассветом в комнате стало очень холодно. Бабушка натянула на себя лоскутное одеяло, сняла со стены несколько плащей и укрылась ими, но и это мало помогло. Она считала, что холодом тянет с болота. Болото своенравно. Вроде засыпали его камнями и песком, заложили старыми бревнами и построили сверху сарай для дров, а все равно оно не дает о себе забыть. Ранней весной болото начинает дышать, а над коркой льда появляется туман, напоминая о том времени, когда на этом месте чернела вода и росла пучками осока. Бабушка взглянула на погасшую керосиновую печку, потом на часы.

Они показывали три. Встав и одевшись, она взяла палку и спустилась по каменным ступеням. Ночь была тихая, и ей вдруг захотелось послушать, как кричат гагарки.

Постепенно туман растекался над всем островом, а вокруг стояла такая тишина, какая бывает у моря только в начале мая. В этой тишине отчетливо раздавался звук падающих с веток капель, земля была еще голой, а на северной стороне острова пятнами лежал снег. Природа замерла в ожидании перемен.

Бабушка услышала крик гагарок; наверно, их так назвали, потому что они кричат «гагр», «гагр», «гагр», всегда издалека, эти птицы не показываются людям. Они так же пугливы, как коростель, только коростель живет одиноко, скрываясь в луговой траве, а гагарки по весне устраивают где-то за островами шумные свадебные танцы и поют ночами напролет.

Размышляя о птицах, бабушка медленно шла вдоль горы. Пожалуй, никакой другой живности не дано с такой силой выявлять суть событий и придавать им завершенность, переживая вместе с природой все ее превращения, будь то чередование времен года, или погодные изменения, или перемены, которые происходят в тебе самом.

Она думала о дроздах, поющих летними вечерами, о кукушках, да, и о кукушках, о больших безмятежных птицах, парящих над морем в поисках добычи, о крошечных пичужках, залетающих сюда по пути с кратким летним визитом, этих глупых, беспечных комочках, о ласточках, вьющих свои гнезда только на тех домах, где царят мир и счастье. Странно, что именно с птицами, безликими птицами, связано так много примет. А может, и не странно. У нее самой гагарки всегда рождали предчувствие обновления. Осторожно ступая негнущимися ногами, бабушка обошла гору и, вернувшись к дому, постучала в окно. София тут же проснулась и вышла.

— Я иду послушать гагарок, — сказала бабушка.

София оделась, и они пошли вместе.

На восточной стороне острова возле скал оставалась узкая полоска льда. Еще не начали запасаться топливом, и весь берег был завален грудами досок, фукусом и тростником, валялись деревянные обломки и разломанные ящики, кое-где перехваченные стальной проволокой, а поверх всего этого наискось лежало огромное тяжелое бревно, перепачканное черной смолой. Мелкие обломки лодок, следы давних штормов и бурь, плавали в воде за кромкой льда, то медленно приближаясь, то снова отдаляясь от берега на волнах слабого прибоя. Солнце почти поднялось, и лучи его пронизывали туманную завесу над морем.

Все время были слышны отдаленные мелодичные крики гагарок.

— Их становится все больше и больше, — сказала София.

Солнце взошло, на какое-то время туман заблестел, а вскоре совсем растаял. На берегу на скалистом выступе лежала мертвая гагарка; вся мокрая, она была похожа на скомканный пластиковый пакет. София сказала, что это старая ворона, но бабушка с ней не согласилась.

— Но ведь сейчас весна! — настаивала София. — Ты же сама сказала, что гагарки сейчас женятся, значит, они молодые и умрут еще не скоро.

— Тем не менее эта умерла.

— Тогда почему она умерла? — гневным голосом спросила София, она очень рассердилась.

— Из-за несчастной любви. Всю ночь она пела и звала своего возлюбленного, но вместо него прилетел чужак, и тогда она бросилась с горя в воду и утонула.

— Неправда, — закричала София и заплакала, — гагарка не может утонуть, расскажи как следует.

И бабушка рассказала, что конечно же эта гагарка разбилась, когда летела, распевая свои песни, и в упоении не заметила, как наскочила на скалу. Вот и случилось то, что случилось, потому что гагарка потеряла голову от счастья.

— Вот теперь лучше, — сказала София. — Давай ее похороним.

— Не стоит. Когда начнется прилив, это произойдет само собой. Морские птицы должны быть погребены так же, как моряки.

Бабушка и София пошли дальше, разговаривая о том, как хоронят моряков. Издалека доносилась перекличка гагарок. За зиму мыс изменился до неузнаваемости. Раньше здесь были только скалы и камни, а теперь штормы нанесли песка, так что мыс превратился в песчаный пляж.

— Жаль, что это ненадолго, — сказала бабушка и показала палкой на песок. — Когда вода поднимется и подует северный ветер, все это снова уйдет в море. — Она вытянулась во весь рост на ворохе побелевшего тростника и стала смотреть в небо. София пристроилась рядышком. Солнце пригревало.

Они долго лежали и слушали, как воздух постепенно наполнялся дробным криком перелетных птиц, нескончаемой стаей тянувшихся к северо-востоку.

— Что теперь будем делать? — спросила София. Бабушка предложила ей пройтись по мысу и посмотреть, не выбросило ли на берег что-нибудь интересное.

— А ты не будешь скучать? — спросила София.

— Не буду.

Бабушка повернулась на бок и подложила руку под голову. В маленький треугольник, образовавшийся между рукавом, шляпой и ветками тростника, был виден кусочек неба, моря и песка. Неподалеку торчал сухой пучок травы, а в ее острых стеблях застряло птичье перо. Некоторое время бабушка разглядывала эту хрупкую конструкцию: прямые белые прутики пронизывали невесомое глянцевое перышко бледно-коричневого цвета, чуть потемнее у основания и с маленьким игривым завитком на конце. Перо колебалось от потоков воздуха, которых бабушка даже не ощущала. Оно находилось как раз на таком расстоянии, что она могла хорошенько его рассмотреть. Странно, что перо оказалось здесь в эту пору, может быть, какая-то птица потеряла его ночью, или оно застряло тут с прошлого лета. Она рассматривала круглые ямки в песке вокруг пучка травы и прядки водорослей, опутавшие толстые стебли. Тут же валялся обломок лодки. Если долго на него смотреть, он покажется большой старой горой, изрытой кратерами и воронками. Исполненная мрачной красоты, эта гора нависла над серым песком, придавив собственную тень. Ранним утром небо и море были абсолютно чистыми.

Вприпрыжку подбежала София.

— А я нашла настил, — сообщила она еще издали. — Большой, с настоящего корабля! Длиною с лодку!

— Не может быть, — сказала бабушка. Стараясь не делать резких движений, она стала медленно подниматься и заметила, как перо выпуталось из прутьев и легкий ветерок относит его в сторону. Бабушка осторожно поднялась, теперь все казалось меньше, и перо потерялось из виду. Она сказала:

— А я видела перышко гагарки.

— Какой гагарки? — удивилась София. Она уже успела позабыть о птице, погибшей от любви.

Вероника

Однажды летом к Софии в первый раз в жизни приехала гостья, ее новая подружка. Они совсем недавно познакомились, у девочки были красивые волосы, Софии они очень нравились. Звали девочку Хердис Эвелине, но чаще просто Недотрогой.

София предупредила бабушку, что Недотрога не любит, когда спрашивают, как ее зовут по-настоящему, и что вообще она всего боится, поэтому на первых порах с ней нужно держаться очень осторожно, чтобы не напугать чем-нибудь незнакомым. И вот Недотрога приехала. Одета она была чудно, в ботинках на кожаной подметке, вела себя чересчур воспитанно, слова из нее не вытянешь, зато волосы были так прекрасны, что дух захватывало.

— Правда, красивые? Сами вьются, — шепотом сказала София бабушке.

— Очень красивые, — согласилась бабушка. София и бабушка заговорщически переглянулись. Переведя дыхание, София сказала:

— Я решила защищать ее. Давай создадим тайный союз защитников Недотроги. Жаль только, что «Недотрога» звучит неаристократично.

Бабушка предложила называть девочку Вероникой, разумеется в кругу членов тайного союза, это имя царицы, прославившейся своими прекрасными волосами, в ее честь даже назвали созвездие.

Пока шли эти чрезвычайно важные переговоры, Недотрога, маленькая и беззащитная, бродила по острову одна-одинешенька. София поспешила вернуться к своей гостье, не рискуя оставлять ее надолго. Бабушка тем временем прилегла в своей комнате и спустя некоторое время услышала, как София, сопя, спешно поднимается по ступенькам. Дверь с грохотом распахнулась, София влетела в комнату, плюхнулась к бабушке на кровать и зашептала:

— С ума сойти! Она не хочет учиться грести, потому что боится залезть в лодку. Говорит, вода холодная. Что будем делать?

Они наспех обсудили эту новость и не пришли ни к какому решению, потом София снова выбежала из комнаты.

Эту комнату пристроили к дому позже, поэтому она была необычной формы. Она лепилась прямо к просмоленной задней стене дома, ставшей теперь одной из стен этой комнаты, на ней по-прежнему висели сеть, болты, веревки и прочие необходимые вещи. Потолок — продолжение крыши — был сильно скошен, а сама пристройка стояла на сваях, потому что как раз на этом месте, между домом и дровяным сараем, где когда-то было болото, гора круто спускалась вниз. Кроме того, рядом росла сосна, поэтому в длину комната была не больше кровати, иными словами, это был маленький коридорчик, выкрашенный в голубой цвет, с дверью и прибитыми над нею ящиками с одной стороны и непропорционально большим окном с другой. Окно доставало почти до самого потолка, а левый угол его был срезан крышей. На белых спинках кровати красовался голубой с золотом орнамент. В подполе хранились канистры с бензином и смолой, ящики, лопаты, лом, старые садки для рыбы и другое барахло, которое жалко было выбросить. Словом, что и говорить, комната эта была уютным уединенным уголком. Бабушка отвлеклась от мыслей о Веронике и снова погрузилась в свою книгу. Лежа на кровати, она прислушивалась к легкому зюйд-весту, гулявшему вокруг дома и по всему острову, к радио в большой комнате, передававшему прогноз погоды, и следила за солнечным лучом, скользящим по подоконнику.

Вдруг дверь с шумом распахнулась, и в комнату вошла София.

— Она плачет, потому что боится муравьев, они ей всюду мерещатся. Стоит на одном месте и вот так смешно задирает ноги и все время плачет. Что нам с нею делать?

Было решено выбрать наименьшее из двух зол: посадить Веронику в лодку — там по крайней мере нет муравьев. Бабушка снова углубилась в чтение.

В ногах ее кровати висела картина с изображением отшельника, которую она очень любила. На цветной репродукции, вырезанной из книги, была изображена пустыня в сумерках: высохшая земля и небо. А посередине, в открытой палатке, лежал отшельник и читал книгу. Рядом с кроватью стоял ночной столик с керосиновой лампой. Все это — палатка, кровать, столик и круг света от лампы — занимало почти так же мало места, как и сам отшельник. А вдали, едва различимый в сумерках, сидел лев. Софии казалось, что этот лев таит в себе опасность, а бабушка считала, что он, скорее, охраняет отшельника.

Когда дует зюйд-вест, кажется, что дни сменяют друг друга незаметно, круглые сутки только и слышен равномерный, спокойный гул. В такое время папа не разгибаясь сидит за письменным столом. Ставят и выбирают сети. Каждый на острове занят своим обычным делом, настолько само собой разумеющимся, что о нем не говорят, ни для того, чтобы похвалиться, ни в поисках сочувствия, и кажется, что лето тянется бесконечно, все живое только и делает, что растет с отмеренной ему скоростью. Поэтому появление Вероники (назовем ее этим тайным именем) внесло в жизнь острова неожиданные осложнения. Здешним жителям было невдомек, что девочке непривычен сам их размеренный быт, в такт медленному летнему ритму. Больше, чем моря, шума деревьев в ветреную ночь и муравьев, она боялась их самих с их особым укладом жизни.

На третий день София вошла к бабушке в комнату и заявила:

— С меня хватит, надоело. Еле-еле уговорила ее нырнуть.

— Неужели она нырнула? — удивилась бабушка.

— Ну да. Правда, для этого пришлось столкнуть ее в воду.

— А-а. Ну и что дальше?

— Ее волосы плохо переносят соленую воду, — с грустью заметила София. — Они стали такие противные. А она мне нравилась как раз из-за волос.

Бабушка сбросила одеяло и поднялась с кровати. Она взяла свою палку и спросила:

— Где она сейчас?

— На картофельном поле.

Бабушка отправилась через весь остров на картофельное поле. Оно находилось с подветренной стороны, среди скал, чуть выше моря, там с утра до ночи палило солнце. На этом поле, расположенном прямо на песчаном берегу и удобренном фукусом, выращивали скороспелый сорт. Соленая вода то и дело заливала грядки, омывая корни и обнажая мелкие розовые клубни овальной формы. Девочка сидела, прислонившись к камню, наполовину скрытая ветками сосны. Бабушка присела неподалеку и стала лопаткой выкапывать клубни. Так она выкопала с десяток малюсеньких картофелин.

— Видишь, — сказала она Веронике, — посадили одну большую, а выросло много маленьких. А если немного подождать, они бы стали побольше.

Вероника бросила на бабушку быстрый взгляд из-под спутанных волос и снова отвернулась — какое ей дело до картошки и вообще до всего остального.

Будь она постарше, хоть чуть-чуть, подумала бабушка, я сказала бы ей, что понимаю, как ей плохо. Вот так попадешь нежданно-негаданно в спаянный круг, где на правах хозяев все ведут себя так, как они привыкли, как им удобно, как у них заведено, и не дай бог им почувствовать хоть малейшую угрозу сложившемуся порядку. Круг этот станет тогда еще теснее и неколебимее. Жизнь на острове, в которой всем определены свои роли, все имеет свое, и только свое, место, может показаться ужасной человеку со стороны. Она проходит согласно раз и навсегда заведенному ритуалу, на самом деле столь прихотливому и случайному, что можно подумать, будто мир кончается за горизонтом. Бабушка так глубоко погрузилась в свои мысли, что забыла и о картофеле, и о Веронике. Она смотрела, как на полоску суши накатывали с двух сторон волны, подгоняемые ветром, и, слившись воедино, наступали на берег и снова отходили назад, оставив после себя только маленькую спокойную лужицу. Вдруг во фьорде появилась рыбацкая лодка, по обе стороны от ее носа пенились большие белые усы.

— Эй! — окликнула бабушка Веронику. — Лодка плывет.

Она оглянулась в поисках девочки, та совсем скрылась за сосной.

— Эй! — снова окликнула бабушка. — Сюда плывут пираты! Прячемся!

Не без труда бабушка тоже залезла под сосну и прошептала:

— Смотри, вот они. Идут сюда. Давай за мной, нужно перебраться в более безопасное место.

Она стала карабкаться вверх по горе, а за ней, на четвереньках, и Вероника, да так быстро, что только пятки сверкали. Они обогнули небольшую болотистую впадину, заросшую голубикой, и очутились в зарослях ивового кустарника — там было сыро, но куда деваться.

— Ну вот, — сказала бабушка, — теперь мы в относительной безопасности.

Она взглянула на Веронику и поправилась:

— То есть я хотела сказать, что теперь мы в полной безопасности. Здесь им никогда нас не найти.

— Почему ты решила, что это пираты? — шепотом спросила Вероника.

— Потому что они приплыли сюда и нарушают наш покой, — ответила бабушка. — Мы хозяева острова, а все остальные пусть убираются восвояси.

Вскоре рыбачья лодка уплыла. Вот уже полчаса София бродила по острову в поисках бабушки и Вероники, а когда наконец обнаружила их, как ни в чем не бывало собирающих колокольчики, то пришла в ярость.

— Где вы были? — закричала она. — Я вас всюду ищу!

— Мы прятались, — объяснила бабушка.

— Мы прятались, — повторила Вероника, — потому что мы не позволим никому нарушать наш покой. — И она, не сводя глаз с Софии, перебралась поближе к бабушке.

София ничего не сказала, только молча повернулась и убежала.

Остров вдруг показался Софии маленьким и тесным. Куда ни пойдешь, обязательно наткнешься на эту парочку, а когда они наконец скроются из виду, все равно приходится за ними следить, чтобы ненароком опять не встретиться.

Поднимаясь по ступенькам в свою комнату, бабушка почувствовала, как она устала.

— А теперь я хочу почитать, — сказала она Веронике. — Иди поиграй немножко с Софией.

— Нет, — ответила Вероника.

— Тогда поиграй одна.

— Нет, — снова сказала Вероника, и голос ее испуганно задрожал.

Бабушка принесла блокнот и угольный карандаш и положила их на крыльцо.

— Вот, нарисуй картину.

— Я не знаю, что нарисовать.

— Нарисуй что-нибудь страшное, — сказала бабушка, она ужасно устала. — Нарисуй что-нибудь самое страшное и постарайся не беспокоить меня сколько можешь.

С этими словами бабушка заперла дверь на крючок и легла на кровать, закрыв голову одеялом. Зюйд-вест с ровным гулом долетал с берега до середины острова, где как раз стояли дом и сарай.

София приставила к стене садок, забралась к окну и постучала в стекло: три долгих, три коротких. Когда бабушка вылезла из-под одеяла и приоткрыла окно, София заявила, что выходит из тайного союза.

— Ну ее, эту Недотрогу! — сказала София. — Она меня больше не интересует! Что она сейчас делает?

— Рисует. Самое страшное, что только можно придумать.

— Но она же не умеет рисовать, — возмущенно зашептала София. — Ты что, дала ей мой блокнот? Зачем ей рисовать, если она все равно не умеет?!

Бабушка захлопнула окно и легла на спину. Трижды появлялась София, каждый раз с новой ужасной картиной, которые она прикрепляла к оконному стеклу рисунком внутрь так, чтобы его можно было увидеть, находясь в комнате. На первой картине была изображена девочка с жидкими волосенками, по которой ползали огромные муравьи. Слезы лились у нее в три ручья. На второй прямо на голову той же девочке падал камень. На третьей было нарисовано кораблекрушение, но довольно небрежно. Бабушка поняла, что София уже выпустила пары. Когда бабушка снова открыла книгу и наконец нашла в ней место, на котором остановилась, в щель под дверь просунули еще один лист бумаги.

Рисунок Вероники был великолепен. Выполненный с маниакальной тщательностью, он изображал некое существо с черной дырой вместо лица. Существо это надвигалось, выставив вперед плечи, вместо рук у него были длинные, неровно обрезанные крылья, как у летучей мыши.

Они начинались от шеи и волочились по земле с обеих сторон — то ли опора, то ли, наоборот, помеха этому не похожему ни на что бескостному телу. Чудище было настолько ужасно и выразительно, что бабушка некоторое время стояла в оцепенении, а потом отворила дверь и закричала:

— Здорово! Вот это действительно страшный рисунок!

Она не могла от него оторваться, и в голосе ее не было ни снисходительности, ни поощрительных ноток.

Вероника сидела на ступеньке и даже не обернулась. Она подобрала с земли камешек и подбросила его в воздух, потом поднялась и медленными неловкими шагами стала спускаться к берегу. София наблюдала с крыши сарая.

— Что она там делает? — спросила бабушка.

— Бросает камешки в море, — сказала София. — А теперь пошла на мыс.

— Это хорошо. Иди сюда, посмотри, что она нарисовала. Ну как?

— Ничего, — ответила София. Бабушка приколола рисунок к стене двумя кнопками и сказала:

— Какое необычное воображение. Оставим теперь ее в покое.

— Ты считаешь, она умеет рисовать? — хмуро спросила София.

— Нет, — ответила бабушка, — может быть, и нет. Но она, несомненно, принадлежит к той породе людей, которые хоть раз в жизни достигают совершенства.

Луг

София спросила, на что похож рай, и бабушка ответила, что, возможно, рай похож на этот луг. Они шли по лугу вдоль проселочной дороги и остановились, чтобы осмотреться. Было очень жарко, дорога потрескалась и побелела от палящего солнца, листья деревьев и трава вдоль обочины запылились. София и бабушка вышли на середину луга, где не было пыли, и сели в высокую траву, вокруг цвели колокольчики, кошачья лапка и лютики.

— И муравьи в раю есть? — спросила София.

— Нет, муравьев нет, — ответила бабушка и осторожно легла на спину, она надвинула шляпу на нос и попробовала украдкой вздремнуть. Где-то вдали мирно и неутомимо тарахтела какая-то сельская техника. Если отвлечься от ее шума, что не так уж трудно, и прислушаться к трескотне насекомых, то кажется, что их миллиарды и что они заполнили весь мир, нахлынув на него восторженной летней волной. София держала в руке цветы, их стебельки нагрелись и стали неприятными на ощупь, тогда она положила букет на бабушку и поинтересовалась, как же Бог успевает услышать всех сразу, кто обращается к нему с молитвой.

— Он очень умный, — сонно пробормотала бабушка из-под шляпы.

— Отвечай как следует, — сказала София. — Как он все успевает?

— Наверно, у него есть секретарь…

— Но как же он успевает сделать то, о чем его просят, если ему некогда переговорить с секретарем, когда что-нибудь случается?

Бабушка притворилась было, что она спит, но провести Софию не удалось, пришлось сочинять, что за время, пока молитва доходит до божьего слуха, ничего страшного произойти не может. Тогда внучка спросила, как же Бог поступит, если, например, она обратится к нему с просьбой о помощи на лету, падая с сосны.

— Тогда он сделает так, что ты зацепишься за ветку, — нашлась бабушка.

— Не глупо, — согласилась София. — Теперь твоя очередь задавать вопросы. Только чур про рай.

— Как ты думаешь, все ангелочки летают в платьицах и никак не узнаешь, мальчик это или девочка?

— Глупо задавать такой вопрос, если ты и сама знаешь, что все ангелочки летают в платьицах. Теперь слушай, что я тебе скажу: если хочешь знать точно, мальчик это или девочка, надо подлететь снизу и посмотреть, не торчат ли из-под платьица брюки.

— Вот оно что. Теперь буду знать. Твоя очередь спрашивать.

— Ангелы могут залетать в ад?

— Еще бы. У них же там полно друзей и знакомых.

— А вот я тебя и поймала! — закричала София. — Вчера ты сказала, что ада вообще не существует!

Бабушка была раздосадована, она села и сказала:

— Я и сегодня так думаю. Но мы же сейчас говорим в шутку.

— Когда говорят о Боге, не шутят!

— И вообще, не мог он создать такую никчемную вещь, как ад, — сказала бабушка.

— А он создал.

— Нет, не создал.

— Нет, создал. Такой огромный-преогромный ад!

Бабушка резко встала, она была раздражена. От быстрой смены положения луг поплыл перед глазами, и некоторое время она молча стояла, ожидая, когда к ней вернется равновесие. Потом она сказала:

— Незачем ссориться, София. Пойми, жизнь и без того тяжелое испытание, зачем же наказывать людей, прошедших его. Человек должен уповать на что-то, в этом весь смысл.

— Неправда, жизнь не испытание, — закричала София. — И что тогда делать с дьяволом? Он же живет в аду!

Бабушка хотела было сказать, что дьявола вообще не существует, но сдержалась. Шум сельской техники действовал ей на нервы. Она вернулась на дорогу, наступив по пути на большую коровью лепешку. Внучка осталась стоять на прежнем месте.

— София, — окликнула ее бабушка. — Не забудь, что ты еще должна сбегать в магазин за апельсинами.

— За апельсинами, — презрительно фыркнула София. — Как можно думать об апельсинах, когда разговор идет о Боге и дьяволе.

Бабушка притворилась было, что она спит, но провести Софию не удалось, пришлось сочинять, что за время, пока молитва доходит до божьего слуха, ничего страшного произойти не может. Тогда внучка спросила, как же Бог поступит, если, например, она обратится к нему с просьбой о помощи на лету, падая с сосны.

— Тогда он сделает так, что ты зацепишься за ветку, — нашлась бабушка.

— Не глупо, — согласилась София. — Теперь твоя очередь задавать вопросы. Только чур про рай.

— Как ты думаешь, все ангелочки летают в платьицах и никак не узнаешь, мальчик это или девочка?

— Глупо задавать такой вопрос, если ты и сама знаешь, что все ангелочки летают в платьицах. Теперь слушай, что я тебе скажу: если хочешь знать точно, мальчик это или девочка, надо подлететь снизу и посмотреть, не торчат ли из-под платьица брюки.

— Вот оно что. Теперь буду знать. Твоя очередь спрашивать.

— Ангелы могут залетать в ад?

— Еще бы. У них же там полно друзей и знакомых.

— А вот я тебя и поймала! — закричала София. — Вчера ты сказала, что ада вообще не существует!

Бабушка была раздосадована, она села и сказала:

— Я и сегодня так думаю. Но мы же сейчас говорим в шутку.

— Когда говорят о Боге, не шутят!

— И вообще, не мог он создать такую никчемную вещь, как ад, — сказала бабушка.

— А он создал.

— Нет, не создал.

— Нет, создал. Такой огромный-преогромный ад!

Бабушка резко встала, она была раздражена. От быстрой смены положения луг поплыл перед глазами, и некоторое время она молча стояла, ожидая, когда к ней вернется равновесие. Потом она сказала:

— Незачем ссориться, София. Пойми, жизнь и без того тяжелое испытание, зачем же наказывать людей, прошедших его. Человек должен уповать на что-то, в этом весь смысл.

— Неправда, жизнь не испытание, — закричала София. — И что тогда делать с дьяволом? Он же живет в аду!

Бабушка хотела было сказать, что дьявола вообще не существует, но сдержалась. Шум сельской техники действовал ей на нервы. Она вернулась на дорогу, наступив по пути на большую коровью лепешку. Внучка осталась стоять на прежнем месте.

— София, — окликнула ее бабушка. — Не забудь, что ты еще должна сбегать в магазин за апельсинами.

— За апельсинами, — презрительно фыркнула София. — Как можно думать об апельсинах, когда разговор идет о Боге и дьяволе.

Бабушка палкой, как могла, очистила туфлю и сказала:

— Дорогая девочка, в моем возрасте я при всем желании не могу поверить в дьявола. Ты можешь верить во что угодно, но нужно учиться быть терпимым.

— Что это значит? — спросила внучка недовольным тоном.

— Это значит уважать чужое мнение.

— А что значит «уважать чужое мнение»? — София топнула ногой.

— Это значит позволять другим людям думать так, как они думают. Например, я разрешаю тебе верить в черта, а ты разрешаешь мне не верить в него.

— Ты выругалась, — шепотом сказала София.

— Вовсе нет.

— Но ты же сказала «черт»?

Больше они даже не смотрели друг на друга. Три рогатые коровы вышли перед ними на дорогу. Они медленно шагали к деревне, раскачивая боками и отгоняя хвостами надоедливых мух, при каждом неторопливом шаге их кожа то морщинилась, то натягивалась снова. Потом коровы свернули в сторону, и наступила полнейшая тишина.

Наконец бабушка прервала молчание:

— А я знаю одну песенку. — Она немного выждала и запела скрипучим голосом, сильно фальшивя:

Тру-ля-лей, тру-ля-лей,

Эй, беги сюда скорей,

Вот дерьмо коровье,

Кушай на здоровье.

Ешь его со смаком, Кака.

— Что ты сказала? — прошептала потрясенная София, не поверив своим ушам.

Бабушка пропела эту и в самом деле непристойную песенку еще раз. София вышла на обочину и зашагала к деревне.

— Папа никогда не говорит «кака», — бросила она через плечо. — Где ты только набралась таких слов?

— А вот этого я тебе не скажу, — ответила бабушка.

Тем временем они подошли к сеновалу, перелезли через ограду, миновали скотный двор, а когда вышли к магазину, София уже разучила песенку и вовсю распевала ее, точно так же фальшивя, как и бабушка.

Игра в Венецию

Однажды в субботу София получила почту. Это была открытка с видом Венеции, а в адресе стояло ее имя, полностью, с «Фрекен» впереди. Никто в семье не видел раньше такой красивой открытки. На глянцевой картинке были изображены розовые и золотые дворцы, поднимающиеся прямо из темной воды, по которой скользили гондолы, свет их фонарей отражался на водной глади, полная луна сияла в темно-синем небе, и красивая дама одиноко стояла на мостике, высматривая кого-то из-под руки. Открытка была со вкусом украшена золотым тиснением. Ее поместили на стену, воткнув за барометр.

София спросила, почему все дома стоят в воде, и бабушка стала рассказывать о Венеции, о том, как город постепенно погружается в море. Бабушке довелось там побывать. Она оживилась, вспоминая о своей поездке в Италию, ей захотелось рассказать и о других местах, которые она повидала, но София желала слушать только про Венецию, и особенно про темные каналы с затхлой, пахнущей гнилью водой, в которую с каждым годом все глубже и глубже погружается город, уходя вниз, в мягкую черную тину, где погребены золотые тарелки.

В такой жизни, когда твой дом медленно, но неотвратимо погружается в воду, а после обеда тарелки выбрасывают из окон, даже есть своя изысканность. Мама, смотри, говорит прелестная венецианская девочка, сегодня и кухня затонула. Ничего, деточка, отвечает ей мама, у нас осталась еще гостиная. Потом они спускаются на лифте вниз, залезают в свою гондолу и плывут по улицам. Во всем городе нет ни одной машины, они уже давным-давно на илистом дне, все ночи напролет раздаются только торопливые шаги на мостах. Время от времени можно услышать музыку да еще скрип погружающегося в воду дворца. И по всему городу пахнет тиной. София отправилась на болото. У кустов ольхи вода побурела. Во мху и зарослях голубики девочка прорыла канал и обронила в него золотое кольцо с ярко-красным рубином. Мама, мое кольцо упало в канал. Ничего, деточка, в нашей гостиной полным-полно золота и драгоценных камней.

София пришла к бабушке и сказала:

— Зови меня деточкой, а я буду звать тебя мамой.

— Но я же твоя бабушка.

— Дорогая мамочка, это же игра, — пояснила София. — Мама, будем играть, что ты моя бабушка? Я твоя деточка из Венеции, посмотри, какой я сделала канал. Бабушка встала.

— Я придумала игру еще интересней. Будто мы, два старых венецианца, строим новую Венецию.

И на болоте закипела работа. Они построили площадь Святого Марка на деревянных колышках-сваях, выложили ее плоскими камнями, провели несколько каналов и перебросили через них мосты. По этим мостам туда-сюда шныряли черные муравьи, а внизу в лунном свете скользили гондолы. София что-то складывала на берегу из кусочков белого мрамора.

— Посмотри, мама, — закричала она, — я нашла новый дворец!

— Деточка, я мама только твоему папе, — встревожено сказала бабушка.

— Ах так! — закричала София. — Значит, только он один может называть тебя мамой?

Она столкнула дворец в канал и ушла. Бабушка села на веранде и стала мастерить из бальзового дерева Дворец дожей. Когда дворец был готов, бабушка раскрасила его акварельными красками и позолотила. София пришла посмотреть.

— Здесь, — сказала бабушка, — живут мама и папа со своей дочкой. Вот за этим окошком. Девочка только что выбросила в окно фарфоровую тарелку, и она вдребезги разбилась на площади. Как ты думаешь, что сказала на это ее мама?

— Я знаю, что сказала мама, — ответила София. — Мама сказала: деточка, ты думаешь, у меня очень много фарфоровой посуды?

— И что ответила девочка?

— Она сказала: дорогая мамочка, я обещаю тебе впредь выбрасывать в окно только золотые тарелки.

Они установили дворец на площади Святого Марка, и в нем зажили папа и мама с дочкой. Бабушка смастерила еще несколько дворцов. И тогда Венеция наполнилась жителями, они перекликались друг с другом через каналы. Ваш дом на сколько сел в воду? Моя мама говорит, что не больше, чем на тридцать сантиметров. А, это неопасно. А что твоя мама готовит сегодня на обед? Моя мама жарит окуней…

На ночь все укладывались спать друг подле друга, и было слышно только, как муравьи ползают по мостам.

Бабушку все больше захватывала игра. Она построила гостиницу, тратторию (Ресторан, трактир) и башню с часами и маленьким львом наверху. Бабушка не без труда вспоминала названия улиц, ведь много лет прошло с тех пор, как она была в Венеции. Однажды в их Большой канал забрался зеленый тритончик, так что транспорту приходилось делать большой крюк.

Вечером полил дождь и ветер сменился на юго-восточный. По радио объявили понижение давления и шесть баллов по шкале Бофорта (Условная шкала для оценки силы ветра в баллах.), но никто не обратил на это особого внимания. Однако, проснувшись ночью, как обычно, бабушка прислушалась к дождю, барабанившему по крыше, и, вспомнив о городе на воде, забеспокоилась. Ветер усиливался, а между болотом и морем была лишь узкая полоска суши. Бабушка заснула и снова проснулась. Под шум дождя и волн она думала о Венеции и о Софии. Когда начало светать, бабушка встала, набросила поверх ночной рубашки непромокаемую накидку, надела широкополую клеенчатую шляпу и вышла из дома.

Дождь был мелкий, но земля успела пропитаться влагой и потемнела.

Вот теперь все пойдет в рост, рассеянно подумала бабушка. Крепко держась за свою палку, она двинулась навстречу ветру. Рассвет чуть брезжил, по небу плыли длинные ряды облаков, на темно-зеленой поверхности моря вскипали белые барашки. Бабушка окинула взглядом залитое водой побережье и вдруг на пригорке увидела бегущую Софию.

— Он утонул! — кричала София. — Она погибла! Открытая настежь дверь детской хлопала на ветру.

— Иди ложись, — сказала бабушка. — Сними с себя мокрую рубашку, затвори дверь и ложись. Я найду дворец. Обещаю тебе, что я найду его.

София ревела во весь голос и ничего не слышала. Бабушка взяла ее за руку, отвела в детскую и сама уложила в постель.

— Я найду дворец, — повторила она. — Перестань реветь и спи.

Бабушка закрыла дверь. Спустившись к берегу, она увидела, что болото превратилось в залив. Волны доставали до вереска на горе и откатывались назад в море, кустики ольхи торчали далеко в воде. Венеция затонула.

Бабушка долго стояла и смотрела, потом повернулась и пошла домой. Она зажгла лампу и, надев очки, взяла инструменты и подходящий кусок бальзового дерева.

Дворец дожей был готов к семи часам, как раз когда София проснулась и постучала в дверь.

— Подожди немного, — ответила бабушка, — сейчас сниму крючок.

— Ты нашла ее? — кричала София. — Она спасена?

— Разумеется, — ответила бабушка, — все в порядке.

Дворец был новехонький, сразу бросалось в глаза, что он не знает, что такое наводнение. Бабушка схватила с ночного столика стакан и вылила воду на Дворец дожей, потом, высыпав в руку содержимое пепельницы, потерла купола и фасад; все это время София колотила в дверь, требуя, чтобы ее впустили. Бабушка открыла со словами:

— Нам повезло!

София тщательно осмотрела дворец. Потом молча поставила его на ночной столик.

— Все как было, правда? — осторожно спросила бабушка.

— Тише, — прошептала София. — Я хочу услышать, что она там делает.

Некоторое время они стояли и слушали. Потом София сказала:

— Все в порядке. Мама сказала, что ночью был сильный шторм. Сейчас она наводит порядок, она ужасно устала.

— Понимаю, — сказала бабушка.

Штиль

Не часто бывает такая тишь, чтобы даже маленькая моторная лодка доплыла до Кумлет, самой отдаленной шхеры Финского залива. Отправляясь в такое многочасовое путешествие, брали с собой еду на целый день. Кумлет — длинная шхера, издали похожая на два острова, два ровных хребта, с навигационной вышкой на одном и маленьким маяком — на другом. Берегового знака там нет. Когда подплываешь к этой шхере ближе, каменные хребты напоминают гладкие спины двух тюленей, соединенные длинным узким перешейком из гальки, обточенной морем до почти совершенной круглой формы.

Светло-голубое море отливало масленым блеском. Бабушка сидела в середине лодки под лиловым зонтом. Вообще-то она терпеть не могла лиловый цвет, но другого зонта не было, да к тому же этот хорошо сочетался с цветом моря. Из-за зонта они выглядели точно какие-нибудь дачники. В этот день им не надо было выбирать подветренную сторону, чтобы пристать к берегу, такая стояла тишь. Они выгрузили из лодки вещи и первым делом положили масло в тень. Камни под ногами были горячие. Папа воткнул зонт в трещину, чтобы бабушка могла отдохнуть под ним на надувном матрасе. Некоторое время бабушка следила за сыном и внучкой, которые удалялись каждый в свою сторону и вскоре стали казаться маленькими точками, движущимися по побережью. Тогда она вылезла из-под зонта, взяла свою палку и пошла в третьем направлении, предусмотрительно положив на матрас кофту и купальный халат, чтобы издали казалось, что она спит.

Бабушка спустилась к морю в том самом месте, где в прибрежных скалах зияло живописное ущелье. Даже в самый полдень ущелье покрывала тень, тянувшаяся до самого моря, — словно желоб, по которому сочилась темнота. Бабушка села и съехала с песчаного обрыва вниз — здесь можно было побыть наедине с собой. Она зажгла сигарету и окинула взглядом море, подернутое чуть заметной рябью. Лодка постепенно скрывалась из виду, уплывая за мыс: это папа огибал рифы, чтобы натянуть сеть.

— Вот ты где, — услышала она вдруг голос Софии. — А я искупалась.

— Холодная вода? — спросила бабушка. Снизу девочка казалась крошечным темным пятнышком на фоне яркого солнца.

— Жуть какая холодная, — ответила София и спрыгнула в ущелье.

Дно его было покрыто галькой — от большой, величиной с голову, до мельчайшей, с крупную бусину. София с бабушкой нашли на скале место с вкраплениями финского граната — он довольно часто встречается в этих местах — и попробовали отковырять кусочки минерала складным ножом, но, как обычно, ничего из этого не вышло. Бабушка и внучка ели хрустящие хлебцы и наблюдали за лодкой, снова скрывающейся за мысом, папа уже расставил сеть и теперь возвращался назад.

— Знаешь, иногда, когда все слишком хорошо, мне становится жуть как скучно, — сказала София.

— Вот как, — откликнулась бабушка и взяла новую сигарету. Это была всего лишь вторая за полдня, обычно она старалась курить тайком.

— Такая скука, — продолжала София. — Я хотела залезть на вышку, и то папа не разрешил.

— Жаль, — сказала бабушка.

— Не жаль, а жуть как глупо.

— Где ты подцепила это словечко, говоришь «жуть» каждую секунду.

— Сама не знаю. Но мне нравится так говорить.

— Лиловый просто жуть какой противный цвет, — сказала бабушка. — А я однажды нашла мертвого поросенка. Мы с твоим папой варили его целую неделю, потому что папа хотел принести его скелет в школу, на урок зоологии. Вонь стояла ужасная. Вот это действительно была жуть.

— Что? — недоверчиво спросила София. — Какая школа?

— Твой папа был тогда еще маленьким.

— Папа? Маленьким? Что еще за поросенок? Что ты сказала?

— Уф, — вздохнула бабушка, — ничего. Я сказала, твой папа тогда был таким же маленьким, как ты сейчас.

— Папа большой, — сказала София, просеивая песок между пальцами.

Они помолчали, каждый о своем. Потом бабушка сказала:

— Он думает, что я сейчас лежу под зонтом и сплю.

— А ты вместо этого сидишь тут и потихоньку куришь.

Они выбирали камешки, еще недостаточно отшлифованные водой, и бросали их в море, чтобы они стали покруглее. Солнце продолжало свой маршрут, папа опять огибал мыс, вытаскивая и проверяя сеть и снова опуская ее в море.

— Жуть какой плохой улов, — сказала бабушка. София встала.

— Послушай, я, пожалуй, пойду искупаюсь, а то сегодня я купалась всего два раза. Ты не будешь без меня скучать?

— Я тоже пойду купаться. Подумав, София сказала:

— Хорошо, я разрешаю тебе искупаться. Но только в том месте, где я тебе покажу.

Они помогли друг другу вылезти из ущелья и обошли гору, чтобы их никто не заметил. Недалеко от навигационной вышки была большая глубокая яма с водой.

— Ну как, подходит? — спросила София.

— Подходит, — согласилась бабушка, разулась и опустила ноги в воду. Со дна поднялся столбик коричневой мути, побежали пузырьки, и снова поверхность стала гладкой. Вода была теплой и приятной.

Бабушка опустила ноги поглубже и пошевелила пальцами. Там, где яма суживалась, росли кусты вербейника, а заячья капуста раскрашивала склон горы желтыми полосами. Было видно, как папа зажег костер, от него тянулся вверх прямой дымок.

— Мне кажется, — сказала бабушка, — мне кажется, что я еще никогда не видела здесь такой тихой погоды. Тут всегда было ветрено. Он каждый день уходил в море, если только не было шторма. У нас был парус со шпринтовом. Он управлял, а я следила за вехами в темноте и едва успевала говорить: право руля, лево руля, полный вперед, а однажды, когда штурвал соскочил…

— Ты прикрепила его шпилькой, — перебила София.

Бабушка поболтала ногами в воде и ничего не сказала.

— Или, кажется, это была английская булавка, — поправилась София. — Иногда я все путаю. А кто управлял лодкой?

— Твой дед, разумеется, за которым я была замужем.

— Ты была замужем? — София страшно удивилась.

— Жуть какая глупость, — пробурчала себе под нос бабушка, а вслух сказала: — Попроси своего папу рассказать о предках, пусть нарисует тебе наше древо, если тебе это интересно.

— Я в этом не уверена, — вежливо сказала София. — К тому же сейчас я немного занята.

Навигационная вышка, белая, с красным треугольником посередине, была очень высокой. К тому же планки так далеко отстояли друг от друга, что нога едва дотягивалась до следующей, и после каждого шага появлялась дрожь в коленях, несильная, но все же приходилось ждать, покуда она пройдет. Только после этого можно было лезть дальше. София успела забраться почти до самого верха, когда ее заметила бабушка. Бабушка сразу поняла, что кричать нельзя. Нужно ждать, пока девочка спустится. Это не очень опасно, дети ловкие и цепкие, как обезьяны, и, если не испугать их внезапным окриком, ничего не случится.

Теперь София поднималась совсем медленно, с длинными остановками перед каждой новой ступенькой. Было видно, что ей страшно. Бабушка вскочила на ноги, ее палка покатилась и упала в яму, почва угрожающе закачалась под ногами. София сделала еще один шаг.

— Отлично, — крикнула бабушка. — Теперь осталось совсем немножко до верха!

София шагнула еще раз. Вот она обхватила руками последнюю планку и застыла.

— А теперь спускайся, — приказала бабушка. Но девочка не трогалась с места. Нещадно пекло, вышка блестела на солнце и слепила глаза, контуры ее расплывались.

— София, — позвала бабушка, — моя палка скатилась в яму, мне трудно стоять.

Она подождала немного и закричала снова:

— Ты слышишь меня? Мне жуть как плохо! Просто жуть как кружится голова, мне нужна моя палка!

София поползла вниз — осторожно, шаг за шагом.

Паршивая девчонка, подумала бабушка, гадкий ребенок. Но вот что получается, когда человеку запрещают делать то, что ему интересно и с чем он в свои годы может справиться.

София спустилась на землю. Она вытащила из ямы палку и, не поднимая глаз, протянула ее бабушке.

— Ты здорово лазаешь, — строго сказала ей бабушка. — И ты смелая девочка, я же видела, что тебе было страшно. Рассказать папе или не надо?

София пожала плечами и взглянула на бабушку.

— Лучше не надо, — ответила она. — Но не забудь поведать об этом на смертном одре, чтобы это не кануло навсегда.

— Жуть что за блестящая идея, — сказала бабушка.

Она доковыляла до матраса и села рядом на землю подальше от лилового зонта.

Кот

Котенок был совсем маленьким, когда появился в доме, и умел только пить молоко из бутылочки с соской, благо что на чердаке нашлась старая соска Софии. Сначала он спал в колпаке для чайника, поближе к печке, а когда подрос и научился ходить, переселился в детскую, на кровать Софии. У него была своя подушка рядом с подушкой хозяйки.

Котенок был из породы серых рыбацких котов и очень быстро рос. В один прекрасный день он покинул детскую и стал разгуливать по всему дому, а на ночь забирался под кровать в коробку из-под посуды. Уже тогда было видно, что в голове у него полно своих собственных независимых идей. София ловила котенка и уносила назад, в детскую, и чего только ни делала, чтобы приручить его, но чем больше она любила этого разбойника, тем чаще он пропадал в своей коробке под кроватью и только громко мяукал, требуя, чтобы в коробке сменили песок. Имя его было Ma petite[3], а звали попросту Маппе.

— Странная штука любовь, — сказала как-то раз София. — Чем больше любишь кого-нибудь, тем меньше он думает о тебе.

— Так и есть, — согласилась бабушка. — И что же тогда?

— Любишь дальше, — горячо ответила София. — И все ужаснее и ужаснее.

Бабушка вздохнула и промолчала. Обследовав все уютные местечки, которые только могут заинтересовать кота, Маппе совсем освоился. Иногда он вытягивался на полу, снисходительно принимая ласки и полное доверие со стороны хозяйки, сам же воровато отводил в сторону желтые глаза и норовил поскорее спрятаться в своей коробке. Казалось, ничто в мире больше не интересовало его, только поесть и поспать.

— Знаешь, — сказала София бабушке, — иногда мне кажется, что я ненавижу Маппе. У меня больше нет сил его любить, а не думать о нем я не могу.

Шли недели, София ходила за Маппе по пятам. Она ласково разговаривала с ним, щедро дарила его сочувствием и заботой, только однажды терпение ее лопнуло, и в гневе она схватила его за хвост. В ответ Маппе зашипел и шмыгнул под дом. Впрочем, этот конфликт не помешал Маппе пообедать с еще большим аппетитом и хорошо выспаться, свернувшись до невероятности мягким клубком и положив кончик хвоста себе на нос.

София ходила сама не своя, она перестала играть, по ночам ее мучили кошмары. Она думала только о Маппе, переживая, что он не хочет быть преданным ей другом. Между тем Маппе рос и вскоре превратился в маленького подтянутого хищника, а в один прекрасный июньский вечер не пришел ночевать в свою коробку. Утром он как ни в чем не бывало вошел в дом, выгнул спину, задрав хвост, и, вытянув сначала передние лапы, а потом задние, зевнул и стал точить когти о кресло-качалку. Потом он прыгнул на кровать и уснул с видом невозмутимого превосходства.

Пожалуй, он начал охотиться, подумала бабушка.

И не ошиблась. Уже на следующее утро кот принес на крыльцо маленькую серо-желтую птичку. Горло ее было умело перекушено, и несколько пурпурных капелек крови красиво лежали на блестящем перьевом наряде. Потрясенная София, побледнев, некоторое время рассматривала убитую птицу. Потом она попятилась от убийцы, повернулась и бросилась прочь.

Бабушка осторожно объяснила Софии, что хищные животные, например кошки, не видят разницы между птицей и крысой.

— Значит, они глупые, — коротко сказала на это София. — Крыса противная, а птица красивая. Я решила, что не буду разговаривать с Маппе три дня.

И она перестала с ним разговаривать. На ночь кот отправлялся в лес, а утром приносил добычу в дом, чтобы похвалиться, и каждый раз птицу выбрасывали в море. В конце концов, прежде чем открыть дверь в дом, София стала громко спрашивать, стоя под окном:

— Можно войти? Труп убран? Она наказывала Маппе и только растравляла свою боль, выбирая слова пострашнее:

— Кровавые пятна уже смыли? Или:

— Сколько у нас убитых сегодня?

Утренний кофе утратил спокойную радость. И все вздохнули с облегчением, когда Маппе догадался наконец прятать свою добычу. Все-таки одно дело видеть кровавую лужу своими глазами и совсем другое — только знать о ней. Может быть, Маппе надоели крик и шум, поднимающиеся каждое утро, а может быть, он считал, что люди отбирают и съедают его добычу сами. Однажды утром бабушка, закуривая свою первую в этот день сигарету, выронила мундштук, тот закатился в щель. Бабушка приподняла половицу и увидела аккуратный ряд обглоданных Маппе пичужек. Конечно, для нее не было новостью, что кот продолжает охотиться, по-другому и быть не могло, и все же, когда в следующий раз он прошмыгнул в дом мимо ее ног, она выскочила во двор и прошептала:

— Ах ты, лукавый черт!

На крыльце, привлекая мух, стояла нетронутая миска с плотвой.

— Знаешь, — сказала София, — лучше бы Маппе вообще не родился. Или я бы не родилась. Так было бы намного лучше.

— Вы так и не разговариваете? — спросила бабушка.

— Я ему не сказала ни слова, — ответила София. — Что делать, не знаю. Даже если я прощу его, какая разница, ему все равно. Бабушка не нашлась, что ответить. Маппе совсем одичал и почти не бывал в доме. Шерсть его приобрела привычный на острове серо-желтый оттенок — цвет гор или солнечных пятен на песке. Когда кот крался по прибрежному лугу, казалось, что это ветер колышет траву. Он мог часами караулить свою добычу в зарослях кустарника, на фоне заката иногда появлялся его неподвижный силуэт с навостренными ушами, который вдруг исчезал… и через секунду раздавался чей-то последний писк. Маппе продирался между ветвями низкорастущих елей, вымокший под дождем, с прилипшей к худому телу шерстью, и сладострастно вылизывал себя, когда выглядывало солнце. Он принадлежал только себе и был абсолютно счастлив. В жаркие дни Маппе катался по пологой горе, грыз время от времени какую-нибудь траву, а иногда его рвало собственной шерстью, о чем он, впрочем, быстро забывал, как это бывает у кошек. Что он еще делал, никто не знал.

Однажды в субботу к ним на чашечку кофе приехали Эвергорды. София спустилась на берег, чтобы посмотреть на их лодку. Лодка была большая, загруженная сумками, корзинами и всякой посудой, а в одной из корзин мяукал кот. София приподняла крышку, кот лизнул ей руку. Он был толстый, с белой шерстью и круглой мордой. София вынула его из корзины, и всю дорогу кот, не переставая, мурлыкал.

— А-а, ты нашла кота, — сказала Анна Эвергорд, увидев Софию. — Он очень милый, только вот мышей не ловит, поэтому мы решили отвезти его нашему инженеру. — София села на кровать, держа на руках тяжелого кота, тот умиротворенно мурлыкал. Он был мягкий, теплый и послушный.

Все уладилось очень легко, бутылка рома закрепила обмен. Маппе поймали, и он понял, что произошло, только когда лодка Эвергордов подплывала к деревне.

Нового кота звали Сванте. Он ел плотву и любил, когда его гладили. Сванте сразу же облюбовал себе детскую и каждую ночь спал в объятиях Софии, а по утрам выходил к утреннему кофе и досыпал на постели у печи. В солнечные дни Сванте катался по нагретой горе.

— Только не здесь! — кричала София. — Это место Маппе. — И она перетаскивала кота, который лизал ее в нос и послушно катался по траве на новом месте.

Лето было в самом разгаре, один за другим проходила вереница длинных лазурных дней. Каждую ночь Сванте спал, уткнувшись носом Софии в щеку.

— Странно, — сказала однажды София, — мне надоела хорошая погода.

— Вот как? — откликнулась бабушка. — Значит, ты похожа на своего деда, он тоже больше любил шторм.

София ушла прежде, чем бабушка ударилась в воспоминания.

И вот как-то ночью, сначала осторожно, а потом все набирая и набирая силу, подул ветер, а к утру по всему острову бушевал со зловещим свистом зюйд-вест.

— Просыпайся, — шепнула София. — Просыпайся, дорогой, шторм начался.

Сванте заурчал и вытянул во всю длину нагретые теплой постелью лапы. Простыня была в кошачьей шерсти.

— Вставай, — закричала София, — ведь на дворе шторм!

Но кот только перевернулся на свой толстый живот. И тогда София, неожиданно для себя, пришла в ярость, она распахнула дверь, выбросила кота на ветер и, увидев, как он прижал уши, закричала:

— Охоться! Делай что-нибудь! Ты же кот! — И, заплакав, забарабанила в дверь бабушкиной комнаты.

— Что случилось? — спросила бабушка.

— Я хочу, чтобы Маппе вернулся! — плакала София.

— Ты что, забыла, сколько с ним было мучений?

— Было ужасно, но все равно я люблю только Маппе, — сказала София твердо.

На следующий день Маппе был возвращен.

Грот

В глубине залива, на самом большом песчаном острове, растет невысокая ярко-зеленая трава. Ее корни плотно сплетаются друг с другом в крепкую сеть, которой не страшен никакой шторм, — прочнее ее нет ничего на свете. Огромные волны несутся к берегу, выскребая песчаное дно, а очутившись в бухте, пасуют перед травой, растекаясь на мелкие лужицы. Они могут размыть песок, но одолеть траву им не под силу, даже затопленная водой, она разрастается на новых пригорках и ложбинах. Выходя из моря, долго чувствуешь травяной ковер под ногами, в местах повыше растет фукус, а еще выше — настоящие джунгли из зарослей спиреи, крапивы, вики и других растений, любящих соленую воду. Высокий и густой, этот лес быстро растет на почве, удобренной перегноем из водорослей и рыбы. Он изо всех сил тянется вверх по склону, пока ему не преграждают путь верба, ольха и рябина, их верхушки склоняются так низко, что, пробираясь по лесу, приходится отводить ветви в стороны, вытягивая руки, будто плывешь. А когда зацветают рябина и черемуха, в лесу резко пахнет кошками.

София прокладывала себе дорогу, орудуя большими ножницами с таким терпением, на какое была способна, когда дело ее интересовало, и особенно если оно было секретом для других.

Вот она вышла к большому розовому кусту, его звали Роза Ругоза. Когда на Розе Ругозе распускались крупные одиночные цветы, которые стояли как ни в чем не бывало даже после шторма и опадали только по собственной прихоти, люди из деревни приходили посмотреть на это чудо природы. Корни ее выступали из почвы, отшлифованные волнами, в ветках застряли листья фукуса. Через каждые семь лет Роза Ругоза умирала, сломленная суровыми испытаниями, но возрождалась в детях, пробивающих свои ростки рядом, на той же соленой почве, и все повторялось сызнова. Почти на том же месте. За Розой Ругозой путь пролегал через колючие заросли крапивы, потом шли спирея, волчья ягода и вербейник, за ольхой, на пороге леса, росла большая черемуха. Если, выбрав правильный день и направление ветра, лечь под черемуху, можно увидеть, как она осыпается вся разом, на твоих глазах. Только нужно быть очень осторожным. Кусты усеяны насекомыми, их даже не видно, но чуть заденешь за ветку, и они посыплются на тебя.

За черемухой на мшистом покрове росла сосна, в этом месте гора круто поднималась, и каждый раз неожиданно открывался вход в грот. Совершенно неожиданно. Грот был узкий, с влажными черными стенами, в нем пахло гнилью, а в глубине расположился алтарь, поросший зеленым мхом, густым и мягким, как плюш.

— А ты не знаешь, что я знаю, — сказала София.

Бабушка отложила детектив и выжидательно посмотрела на внучку.

— Знаешь, что я знаю? — снова спросила София.

— Нет, — ответила бабушка.

Они пришвартовались у скалы и стали карабкаться к розовому кусту по потайному пути Софии. День был подходящим для такого путешествия: у бабушки кружилась голова, и ползти ей было даже удобнее, чем идти.

— Да тут крапива, — сказала она.

— Я же тебя предупреждала, — ответила София. — Ползи быстрее, осталось немножко.

Когда они добрались до спиреи и вербейника, потом до черемухи, София обернулась и сказала:

— Теперь можешь отдохнуть и выкурить сигарету.

Но оказалось, что бабушка забыла дома спички. Некоторое время София и бабушка молча лежали под черемухой, размышляя каждый о своем, потом София спросила, что обычно держат на алтаре.

— Что-нибудь красивое и необыкновенное, — ответила бабушка.

— Что, например?

— Ну, мало ли…

— Отвечай как следует!

— Сейчас мне ничего не приходит в голову, — ответила бабушка, она плохо себя чувствовала.

— Может быть, золото? — предложила София. — Хотя это не слишком-то необычно.

Они поползли дальше между елями, а когда добрались до грота, бабушку вырвало на мох.

— Вот тебе раз, — сказала София. — Ты принимала сегодня свое лекарство?

Бабушка вытянулась на траве и не ответила. София прошептала:

— Я буду заботиться о тебе весь день. Под елями было довольно прохладно и тихо, и они вздремнули немного. Проснувшись, они доползли до грота, но вход в него оказался слишком узким для бабушки.

— Расскажешь мне, что там внутри, — попросила она Софию.

— Тут зеленый мох, — начала София, — и пахнет гнилью, и ужасно красиво, а в глубине — святое место, потому что там живет бог в… в маленькой коробочке.

— Вот как, — сказала бабушка и просунула голову в щель насколько могла. — А там что такое?

— Поганки, — ответила София.

Бабушка протянула ей свою шляпу, она узнала шампиньоны и отправила Софию их собирать. Вскоре шляпа была полна.

— Так ты говоришь, он живет в маленькой коробочке? — переспросила бабушка и дала Софии опорожненную коробку из-под лекарства, ставшую теперь священной. София снова залезла в грот и положила ее на алтарь.

После этого они отправились назад и по дороге выкопали одного из отпрысков Розы Ругозы, чтобы посадить у крыльца бабушкиной комнаты. Осторожно, стараясь не повредить корни, бабушка и София вырыли кустик прямо с землей и поместили его в коробку из-под джина, которую вытащили из тины. Кроме того, они нашли старую ушанку и переложили в нее грибы, так что бабушка снова смогла надеть свою шляпу.

— Что бы еще такое устроить? — сказала София. — Подумай, чего бы тебе хотелось? Бабушка ответила, что ей хочется пить.

— Хорошо, — сказала София. — Подожди меня здесь.

Она спустилась на то место, где видела валявшуюся на берегу бутылку, этикетки на ней не было. Они откупорили ее, бутылка зашипела, в ней оказался лимонад, который бабушка любила гораздо больше, чем минеральную воду.

— Вот видишь! — воскликнула София. — И это уладилось. А теперь я найду для тебя новую лейку.

Но бабушку вполне устраивала старая. К тому же она считала, что лучше не искушать судьбу. Они побрели домой. Очень приятно брести не спеша и не чувствовать боли в животе.

Когда они вернулись, был уже пятый час. Жареных грибов хватило на всю семью.

Дорога

Бульдозер, огромная адская машина ядовито-желтого цвета, с грохотом и скрежетом врубался в лес, бряцая своей огромной пастью, а рядом, облепив его со всех сторон, точно обезумевшие муравьи, бежали, указывая путь, деревенские жители.

— Вот дьявол! — крикнула София и не услышала своего голоса.

Она стояла, спрятавшись за камнем, с молочным бидоном в руке и смотрела, как машина вспарывала землю, вырывала огромные, поросшие мхом бревна, пролежавшие тут тысячу лет, и расшвыривала их в обе стороны. Сосны, задетые бульдозером, с громким треском ломались, обнажая выдранные из почвы корни.

— Господи Иисусе, так он весь лес переломает!

Дрожа и переминаясь с ноги на ногу, София стояла на мхе, завороженная ужасом происходящего. Вот безропотно, с тихим вздохом повалилась черемуха, и на месте, где она росла, образовалась горка жирной черной земли, а бульдозер уже с ревом двинулся дальше, захватывая новый участок. Крестьяне нервничали и кричали друг на друга. Еще бы, ведь машина была нанята за сотню марок в час, даже больше, считая путь туда и обратно. Она прокладывала дорогу вниз, к первой бухте, двигаясь напролом, неудержимо, словно поток обезумевших леммингов.

Да, подумала София, не хотела бы я сейчас быть муравьем. От этой машины можно ждать чего угодно!

Она сходила за молоком и почтой, а когда вернулась назад, было уже неожиданно тихо и на месте тропинки пролегла широченная дорога. Вокруг царил чудовищный беспорядок, словно чьи-то огромные руки придавили лес, сломав и пригнув деревья к земле, точно траву, с той только разницею, что они уже больше не поднимутся. Расколотые стволы блестели белой поверхностью и истекали соком. По обе стороны дороги лежали груды зеленых веток, но ни один лист не шевелился от ветерка. Казалось, будто идешь между двумя стенами. Развороченная земля, прилипшая к камням, подсыхала и приобретала серый оттенок, на новой дороге тоже стали появляться серые пятна. Отовсюду торчали обрубленные корни, а на самых тонких, как на ниточках, дрожали крошечные комья земли. Стояла гробовая тишина, какая бывает после взрыва или пронзительного крика. София стала спускаться по новой дороге, которая показалась ей намного длиннее старой. В лесу не было слышно ни звука. Спустившись к бухте, она увидела бульдозер, его безобразные контуры четко виднелись на фоне воды. Проезжая по прибрежному лугу, он застрял в ложбине и теперь стоял, скособочившись, среди песчаных куч, выброшенных его гусеницами. Покрытый травой склон мягко, с коварной уступчивостью подался, завалив набок это лесопожирающее чудовище, являвшее собой теперь безмолвную картину поверженной мощи. У машины сидел Эмиль Эрстрём и курил.

— А где остальные? — спросила София.

— Пошли принести то, что нужно.

— А что нужно?

Эмиль ответил, что все равно она ничего в машинах не понимает. София побрела дальше по лужайке, поросшей зеленой травой, способной вынести любой шторм, цепляясь за почву своими маленькими корешками.

Вдалеке, у мыса, она увидела бабушку, сидящую в лодке.

Вот это машина! — подумала вдруг София, удивившись ее могуществу. Будто Господь наложил свою карающую десницу на Гоморру. А здорово будет проехать по новой дороге, вместо того чтобы плестись пешком.

Праздник летнего солнцеворота

У семьи был друг, который, впрочем, редко ее навещал, звали его Эрикссон. Забывал ли он заглянуть на остров или собирался приехать, да все не получалось, но только бывало, что за все лето он так и не появлялся.

Эрикссон был невысокого роста, крепкий, с загаром цвета прибрежного песка и голубыми глазами. Когда о нем говорили или думали, то смотрели куда-то вдаль, поверх моря. Ему часто не везло, и он привычно ругал плохую погоду и неполадки в моторе. Сеть его неминуемо рвалась или цеплялась за мотор, рыба уплывала, когда он выходил в море, а птицы разлетались, когда он собирался поохотиться. А если Эрикссону и везло с уловом, то падали цены на рынке, вот и выходило все равно так на так. И все же, при всей своей незадачливости, Эрикссон обладал какой-то таинственной притягательной силой.

В семье скучали по Эрикссону, когда его долго не было, и каждый понимал, хоть и не говорил этого вслух, что рыбалка, охота, лодочный мотор — все это не слишком занимало его. Пожалуй, они даже догадывались, что было действительно интересно Эрикссону, но не смогли бы дать этому точное определение. Идеи и неожиданные желания возникали в его голове так же внезапно, как легкий бриз на море, он жил, храня в себе какое-то напряженное ожидание. В море всегда что-нибудь происходит: или кто-нибудь дрейфует, или, наоборот, несется на всех парусах, или ночью переменится ветер и зажгут маяк. Живя у моря, необходимо обладать знаниями, воображением и быть всегда начеку. И еще, разумеется, нужен нюх. Большие события происходят где-то далеко, а здесь, в шхерах, будничные дела, но их тоже кто-то должен выполнять. Взять, например, хоть просьбы дачников. Один хочет, чтобы у него была настоящая корабельная мачта на крыше, другой просит разыскать камень особого цвета. И все это можно найти, если есть старание и время, а главное — умение искать. Когда занимаешься такими поисками, чувствуешь себя удивительно свободным и находишь вещи, о существовании которых даже не подозревал. Бывает, правда, и так, что в июне тебя просят найти котенка, а в конце августа — утопить: больше он не нужен. И приходится это делать. А некоторые только и мечтают заботиться о ком-нибудь всю жизнь.

И Эрикссон помогал этим мечтам осуществиться. Что он искал для самого себя, никто не знал, да и находил он, возможно, гораздо меньше, чем думали люди. Но он всегда был в поисках — скорее всего, ради самих поисков.

Самым таинственным и притягательным в Эрикссоне было то, что он никогда не говорил о себе, похоже, у него не было такого желания. Не обсуждал он и других, другие его вообще мало интересовали. Редкие визиты Эрикссона в любое время суток были непродолжительными. Случалось, он забегал на чашечку кофе, присоединялся к обеду или ужину, а то и выпивал рюмочку, чтобы не обидеть хозяев, но потом становился молчалив, его обуревало непонятное беспокойство, он словно прислушивался к чему-то и вскоре откланивался. Когда он появлялся, хозяева бросали все свои дела, в эти минуты существовал только Эрикссон. Все смотрели на него не отрываясь, ловили каждое слово, а когда он уходил, так и не сказав ничего существенного, оставалось только гадать о том несказанном, что Эрикссон уносил с собой.

Проходя мимо их дома на рассвете, он мог забросить по дороге подарок: маленького лосося или несколько тушек трески, кустик дикой розы с корнями в земле, обернутыми бумажным пакетом, или дверную табличку с каюты капитана, красивую коробку или пару поплавков, надписанных чьей-то рукой. Многие из этих подарков оборачивались потом тривиальными деньгами — пожалуй, это была единственная возможность оценить идеи Эрикссона. Таким образом, на них можно было, например, купить бензин и прокатиться на лодке.

София любила Эрикссона. Он никогда не спрашивал, чем она увлекается или сколько ей лет. Эрикссон здоровался с ней так же серьезно, как с другими, и прощался с легким поклоном и без снисходительной улыбки. Они всегда провожали гостя до берега. Его большую старую лодку было нелегко стронуть с места, но уж если она плыла, так плыла. Эрикссон не слишком заботился о ней, в трюме всегда стояла вода с разводами бензина, а обшивка потрескалась. Но инструмент был в порядке. Рыбу он жарил прямо на горячем моторе, а спал в мешке из тюленьей кожи, сшитом еще его дедом. На дне лодки валялись комья земли, листья фукуса, песок и рыбьи кости, на корме аккуратно лежали рыболовные снасти и ружье, но только Господу Богу было известно, что хранилось в коробках и мешках внизу, в трюме. Эрикссон сворачивал трос и резким движением заводил мотор. Тот радостно тарахтел, привыкший к такому обращению, и Эрикссон отплывал от берега, даже не махнув рукой на прощанье. Названия у его лодки не было.

В это лето, незадолго до солнцеворота, Эрикссон приплыл на остров и затащил на гору ящик. Он сказал:

— Тут всякие штуки для фейерверка, которые я получил в придачу. Если вы не против, я бы приехал в канун Иванова дня, чтобы посмотреть, загорятся они или нет.

Он сказал это, не выключив мотор, потом дал задний ход и скрылся из виду. Промокший ящик пододвинули ближе к печке.

Праздник летнего солнцеворота, таким образом, обещал быть еще торжественней, чем обычно. Бабушка натерла печь ваксой и выкрасила дверцы серебряной краской. Были вымыты все окна и постираны занавески. Разумеется, никто не рассчитывал, что Эрикссон обратит на это внимание — он никогда ничего не замечал вокруг себя, когда входил в дом. И все же они навели порядок перед его приходом. Накануне съездили на соседние острова, чтобы наломать березовых и рябиновых веток и собрать ландыши. Над островами летали тучи комаров и мошек. Они стряхнули на берегу насекомых с веток и поехали домой. Весь дом, внутри и снаружи, был в зелени и белых цветах, ветки березы стояли в банках с водой. В июне почти все цветет белым цветом.

Бабушка спросила, не пригласить ли на праздник родственников, но все сомневались, что это будет уместно. Эрикссон всегда приходил один и сидел ровно столько, сколько считал нужным.

Утром накануне праздника с севера подул сильный ветер, потом пошел дождь. На берегу, над местом для костра, папа натянул брезент. Но его тут же сдуло в море. На всякий случай папа налил в бутылку бензина и поставил ее в угол — позор, если костер не загорится. День тянулся, а ветер все не стихал. Папа работал за своим столом. Пусковое устройство для фейерверка Эрикссона стояло на веранде, нацелив в небо свои ракетницы.

Стол накрыли на четверых. На обед была сельдь, свиные котлеты с картофелем и зеленью. На десерт груши.

— Он не ест десерт, — нервничала София. — И зелень не ест, он говорит, что это все равно что трава. Ты же знаешь.

— Да-да, — согласилась бабушка. — Но с зеленью красивее.

В подполе стояла водка. Запаслись молоком. Эрикссон выпивал не больше одной рюмки спиртного, в крайнем случае две, но зато любил молоко.

— Убери салфетки, — сказала София. — Это глупо.

Бабушка убрала со стола салфетки.

Ветер не стихал, дул так же пронзительно, но и не усиливался. Временами лил дождь. Ласточки кричали, снуя над мысом, день клонился к вечеру.

Во времена моего детства, подумала бабушка, погода на праздник летнего солнцеворота была другой. Ни малейшего ветерка. Сад стоял весь в цвету, и ставился специальный шест, украшенный венками, с флажком наверху. Даже хотелось, чтобы подул ветерок. А костров не было. Почему-то у нас не было костров…

Бабушка легла на кровать и стала смотреть вверх на листву берез и незаметно для себя заснула.

Проснулась она от чьего-то крика, дверь хлопнула, но в темной комнате ничего не было видно — обычно в ночь на праздник солнцеворота лампу не зажигали. Бабушка вскочила — наверно, Эрикссон приехал.

— Скорее, — крикнула София. — Он не хочет есть! Мы едем вылавливать бутылки. Нужно тепло одеться, мы ужасно торопимся!

Спотыкаясь в темноте, бабушка разыскала свою кофту, натянула теплые брюки, взяла палку и в последний момент сунула лекарство в карман. Остальные уже нетерпеливо ждали ее, и было слышно тарахтенье лодки Эрикссона внизу, в гавани. Во дворе было светлее, ветер сменился на западный и принес с собой моросящий дождь, от которого бабушка окончательно проснулась.

Она спустилась на берег и залезла в лодку. Эрикссон не поздоровался, он пристально всматривался в море и не проронил ни слова. Бабушка села на палубу. Внизу, под лодкой, море то поднималось, то опускалось, а вдоль побережья, к северу, уже зажглись первые праздничные костры. Их было немного, они едва поблескивали сквозь туман.

Эрикссон взял курс точно на юг, к шхере Уттер, по пути к нему присоединялись другие лодки, все новые и новые, они появлялись из сумерек как призраки. На серой поверхности моря покачивались ящики с красивыми круглыми бутылками; почти целиком погрузившись в воду, ящики были едва заметны в темноте. Лодки то стремительно набирали ход, то резко тормозили, приблизившись к ящикам, и кружили вокруг них. Каждое движение было рассчитано, как в танце. Морской патруль тоже был здесь на своем катере с мощным мотором и вместе со всеми вылавливал бутылки. Все лодки побережья вышли в море, чтобы участвовать в этом состязании. Эрикссон стоял у штурвала, а папа Софии, перегнувшись через борт, подхватывал бутылки, все быстрее и быстрее, папа с Эрикссоном не делали ни одного лишнего движения, не теряли ни секунды, работая так слаженно, что любо посмотреть. Бабушка глядела на них, вспоминая и сравнивая. Иванова ночь опустилась на Финский залив, по которому вовсю шло праздничное ликование. Далеко над материком на фоне серого неба вспыхнуло несколько одиночных ракет, словно огненные стрелы мечты. София к этому времени уже спала на нижней палубе.

Наконец все было выловлено, и пусть неизвестно, в добрых или злых руках оказалась добыча, но ничто не пропало даром. Под утро флот стал расщепляться на отдельные лодки, что медленно удалялись каждая к своей цели. К рассвету море опустело. Ветер стих. Дождь перестал. Ясное чудесное утро Иванова дня озарило своими красками небо. Было холодно. Когда Эрикссон причалил к острову, ласточки с криком поднялись, он не стал глушить мотор и сразу же отплыл, как только лодка освободилась.

Дома папа подумал, что надо было пригласить его к завтраку, но мысль эта лишь на мгновение мелькнула в его сознании. Он сделал всем бутерброды и вытащил ящик Эрикссона с фейерверком на веранду. Потом зарядил ракетницы. Первая ракета не вспыхнула, вторая тоже. Они промокли и не горели. Только самая последняя зажглась и рассыпалась на множество голубых звезд на фоне восходящего солнца. Ласточки снова встревоженно закричали, и праздник Ивановой ночи закончился.

Эрикссон на всякий случай снова держал курс на юг.

Палатка

В юности бабушка Софии была вожатой скаутов, и, конечно, только благодаря ей многие маленькие девочки вступали тогда в скаутские отряды. До сих пор они не могли забыть те веселые времена и часто писали бабушке, вспоминая какой-нибудь случай или куплет из песни, которую они пели, сидя у лагерного костра. Бабушка говорила, что нечего ворошить прошлое, и называла этих пожилых девочек сентиментальными дурочками, хотя и относилась к ним хорошо. К тому же она считала, что движение скаутов было чересчур массовым и не учитывало индивидуальности, а потом и вовсе забыла об этом думать. Времена переменились, и дети ее уже не становились скаутами, это вышло из моды.

Однажды летом папа Софии принес палатку и поставил ее на поляне, в ущелье, чтобы укрываться в ней, если приедет много гостей. Палатка была такая маленькая, что приходилось заползать в нее на четвереньках. Если лечь рядом, там можно поместиться вдвоем. Но света в ней не было.

— Это что, палатка скаутов? — спросила София. Бабушка фыркнула.

— Мы шили себе палатки сами, — ответила она и стала вспоминать, как выглядели их палатки — большие, устойчивые, серо-коричневого цвета. А это — так, игрушка, ярко-желтая игрушка на случай, если нагрянут гости.

— Так, значит, это не скаутская палатка? — разочарованно спросила София.

Тогда бабушка сказала, что, может быть, и скаутская, но на современный лад. Они заползли в палатку и легли рядом.

— Не спи, — сказала София. — Я хочу, чтобы ты рассказала, как ты была скаутом и что вы делали.

Когда-то давно эта просьба обрадовала бы бабушку, но в ту пору это никого не интересовало, а теперь у нее не было ни малейшей охоты вспоминать.

— У нас были костры, — коротко сказала она и вдруг ощутила прилив меланхолии.

— А дальше?

— Костер складывали «колодцем», такой долго горит. А мы сидели вокруг и мерзли. И ели суп.

Странно, подумала бабушка, не могу дальше рассказывать, слов подходящих как-то нет, или, может быть, дело в том, что я недостаточно стараюсь. Это было так давно. Быльем поросло. Но если не я, то кто же расскажет об этом, так это все и канет.

Она села и сказала:

— Ночевки мне плохо запомнились. Тебе надо как-нибудь самой попробовать заночевать в палатке.

София взяла с собой в палатку пижаму. На закате она закрыла дверь детской и пожелала всем спокойной ночи. Совершенно одна девочка отправилась в ущелье, показавшееся в этот вечер далеким, забытым Богом, людьми и скаутами местом, просто пустыня, а впереди была ночь. София расстегнула молнию палатки, залезла внутрь и легла, натянув одеяло до подбородка. Закатные лучи проникали сквозь желтую ткань, от этого в палатке стало уютней. Никого не было ни внутри, ни снаружи. София лежала одна-одинешенька, словно в коконе, посреди света и тишины. А когда солнце опустилось еще ниже и палатка окрасилась в пурпурный цвет, София заснула.

Ночи уже стали длиннее, и, когда София проснулась, кругом стояла кромешная тьма. Какая-то птица пролетела над поляной, прокричав сначала где-то рядом, а потом вдалеке. В ночной тишине был слышен плеск волн. Вдруг на пустой поляне, точно от чьих-то шагов, заскрипел гравий. Палатка будто растворилась в ночи, и Софии казалось, что она спит прямо на земле. Закричали какие-то другие птицы, чернота кишела незнакомыми шорохами и звуками, которые невозможно было определить. Никто даже не смог бы их описать.

— Боженька, — прошептала София, — сделай так, чтобы я не боялась. — И она представила себе, что будет, если она струсит. — Миленький Боженька, сделай так, чтобы они меня не презирали, если я все-таки струшу.

Первый раз в жизни она так прислушивалась к тому, что происходило вокруг. Первый раз в жизни она, выбравшись из палатки, так чувствовала босыми ногами прохладную, крупитчатую и необыкновенно сложную почву. София ощущала подошвами мелкий гравий, влажную траву и большие гладкие камни, иногда по икрам скользили ветки кустарника. Земля была совсем черной, а небо и море чуть отсвечивали серым цветом. Остров, словно маленький листок, плавал на поверхности моря. В бабушкиной комнате светилось окно. София осторожно постучалась — ночью все звуки казались громче.

— Ну как? — поинтересовалась бабушка.

— Хорошо, — ответила София.

Она села у изножья кровати, глядя на зажженную лампу, на сеть и плащи, висящие на стене. Зубы ее наконец перестали стучать, и она сказала:

— Совсем нет ветра.

— Да, очень тихо, — согласилась бабушка. У бабушки два одеяла. Если одно положить на матрас и взять подушку, то получится постель. И это совсем не то, что возвращаться в детскую, остаться здесь — почти то же самое, что заночевать на открытом воздухе. Нет, все-таки не то же самое. Но ведь если ночуешь в палатке вдвоем, то все равно считается, что на открытом воздухе.

— Сегодня ночью много птиц, — сказала бабушка.

Можно и по-другому: взять одеяло и лечь на веранде, рядом с комнатой. И на открытом воздухе, и одна. О Господи Боже мой!

Бабушка сказала:

— Я не могла заснуть, и в голову полезли всякие грустные мысли.

Она села на кровати и потянулась за сигаретами. София машинально подала ей спички, но голова ее была занята другим.

— У тебя ведь два одеяла? — спросила она.

— Так вот, я говорю, — продолжала бабушка, — что разные мысли лезут в голову. То, что раньше казалось таким интересным, теперь не волнует. Чувствуешь себя обделенным. Заброшенным, что ли. А это все же несправедливо. И даже не с кем об этом поговорить.

София снова озябла. Как же они могли разрешить ей, маленькой девочке, ночевать в палатке. Сами небось не знают, что это такое, а ее выпроводили спать в ущелье.

— Что? — спросила она сердито. — Что, ты сказала, не волнует?

— Я только сказала, что в мои годы уже невозможно во всем участвовать.

— Вовсе нет. Ты во всем участвуешь. Мы же все делаем вместе.

— Подожди! — сказала бабушка, она была возбуждена. — Я не договорила! Я знаю, что мы все делаем вместе. У меня всегда была насыщенная жизнь, необыкновенно насыщенная, слышишь? Необыкновенно! Но все точно кануло, я уже ничего не помню, мне все стало безразлично, а ведь как раз теперь мне необходимо это вспомнить.

— Что ты не помнишь? — обеспокоено спросила София.

— Не помню, например, что чувствуешь, когда ночуешь в палатке, — сказала бабушка.

Она затушила недокуренную сигарету, легла снова и стала смотреть в потолок.

— В мое время, — сказала она задумчиво, — девочкам не разрешали спать в палатках. Я с большим трудом уговаривала родителей отпустить меня. Помню, что это было чудесно, а как именно, не помню, и даже не могу никому рассказать.

За окном снова пролетела с криком стая птиц. Из-за зажженной лампы окно казалось чернее ночи.

— Я расскажу тебе, что чувствуешь, когда ночуешь в палатке, — сказала София. — Палатка такая маленькая, а все звуки вокруг кажутся такими громкими. — Она подумала и добавила: — И совсем не страшно. Очень хорошо, что все звуки кажутся громкими.

— Да-да, — подтвердила бабушка, — все звуки кажутся громкими.

Софии захотелось есть, она вытащила из-под кровати ящик с припасами. Они закусили хрустящими хлебцами с сыром и сахаром.

— Что-то мне спать захотелось, — сказала София, — я пошла назад.

— Иди.

Бабушка потушила лампу, в комнате наступила кромешная тьма, но постепенно глаза привыкли. София вышла из комнаты и затворила за собой дверь. Бабушка завернулась в одеяло и попробовала предаться воспоминаниям. Теперь вспоминалось лучше, без особого напряжения. В памяти всплывали одна картина за другой. Забрезжил холодный рассвет, и, нагрев постель своим теплом, бабушка заснула.

Сосед

Какой-то директор выстроил себе виллу на Острове чаек. Поначалу это старались не обсуждать, в семье давно было заведено правило — не растравлять себя пустыми разговорами. А случай с виллой был особенно болезненным.

Каждый местный житель любил время от времени окинуть взглядом горизонт. Вновь увидев знакомую дугу островов, навигационную вышку, всегда стоявшую на том же самом месте, он убеждался, что все вокруг идет своим чередом, и это придавало ему уверенности и покоя. Но теперь пейзаж переменился. Линию горизонта прерывал четырехугольник новой виллы, этот грозный береговой знак, который, точно глубокая царапина, цеплял взгляд наблюдателя. Безымянный архипелаг, защищавший остров от моря, получил теперь незнакомое название, и лагуны его стали недоступны для постоянных обитателей островов. А хуже всего было то, что все это происходило по соседству.

Всего лишь одна морская миля отделяла их дом от директорской виллы. Очень может быть, что он окажется общительным человеком, любящим ходить в гости, вполне возможно, что у него большая семья, которая вытопчет весь мох в округе, они привезут с собой транзистор и будут приставать с разговорами. Ничего необычного в этом нет, рано или поздно так случается всюду, и никуда не скроешься.

И вот однажды утром огромная крыша виллы была покрыта листовым железом, она враждебно поблескивала на солнце под крик чаек и морских ласточек. Строительство было завершено, рабочие уехали, так что оставалось ждать только приезда хозяина. Но дни шли, а директор не появлялся.

В конце недели бабушка с Софией отправились на лодке в небольшое путешествие по морю. Выплыв на мелководье, они решили навестить шхеру Кнект, чтобы посмотреть на водоросли, а там от лагуны у шхеры Кнект рукой подать до Острова чаек. Пристани на острове не было, а на берегу возвышалась горка гравия. В нее по приказанию директора был воткнут большой плакат с надписью черным по белому: «Частное владение. Высаживаться на берег запрещено».

— Пришвартовывайся, — сказала Софии бабушка, она очень рассердилась.

София в нерешительности взглянула на нее.

— Есть большая разница, — объяснила бабушка. — Ни один воспитанный человек не станет высаживаться на чужой берег, если хозяев нет дома. Но раз они выставили такой плакат, мы высадимся; это называется бросить вызов.

— Само собой, — согласилась София, значительно расширившая свои представления о жизни. Они пришвартовались как раз у плаката.

— То, что мы сейчас делаем, — сказала бабушка, — называется демонстрацией. Мы демонстрируем свое неодобрение. Понимаешь?

— Демонстрируем свое неодобрение, — повторила София и в тон добавила: — И тут никогда не будет хорошей пристани.

— Не будет, — подхватила бабушка. — И дверь у них не с той стороны. Когда подует зюйд-вест, ее не откроешь. А вот их бочки для дождевой воды. Ха-ха. Разумеется, пластмассовые.

— Ха-ха. Разумеется, пластмассовые, — повторила София.

Они подошли к вилле ближе, отсюда было видно, как изменился остров. От прошлой первозданности не осталось и следа. Остров стал казаться плоским и выглядел заурядно и пошло. Правда, растительный покров не пострадал ни в коей мере: поверх вереска и голубики директор перебросил широкие мостки, чтобы сберечь растения. Кусты серого можжевельника тоже не были потревожены. И все равно остров был плоским, а дом стоял сам по себе, не вписавшись в ландшафт. С близкого расстояния вилла казалась невысокой, в чертежах она, наверно, выглядела неплохо. Она смотрелась бы даже красиво в любом другом месте, но только не здесь.

Бабушка и София поднялись на террасу. Чуть ниже крыши красовалась надпись — «Вилла на Острове чаек», изящно вырезанные буквы напоминали шрифт на старинных географических картах. Над дверью висели два новеньких корабельных фонаря и якорь, к одной стене был прикреплен выкрашенный в красный цвет спасательный круг, а на другой — выложен целый орнамент из стеклянных поплавков.

— Так всегда бывает вначале, — сказала бабушка. — Может быть, он еще научится.

— Что? — не поняла София. Бабушка подумала и повторила:

— Еще научится.

Она подошла к ставням, чуть ли не во всю стену, и попробовала заглянуть внутрь. На ставнях висел большой замок, дверь тоже была заперта. Тогда бабушка достала свой складной нож и вынула из него отвертку. Замок крепился медными шурупами, они легко поддались.

— Ты взламываешь? — прошептала София.

— А ты не видишь, — ответила бабушка. — Но, вообще говоря, в обычных случаях так не делают.

Она отворила одну ставню и заглянула внутрь. За окном оказалась большая комната с открытым камином. Перед ним стояли низкие кресла из тростника со множеством подушек и стол из толстого стекла с яркими наклейками. Софии комната очень понравилась, но она не осмелилась об этом сказать.

— Парусник в бушующем море в золотой раме, карты, бинокль, секстант (Инструмент, применяемый в мореходной и авиационной астрономии.), — перечисляла бабушка. — Модели кораблей, анемометр (Прибор для измерения скорости ветра). Целый морской музей.

— Какая у него большая картина, — нерешительно произнесла София.

— Да уж, у него все большое.

Они уселись на террасе спиной к дому и стали смотреть вниз, на длинную шхеру, которая вновь показалась пустынной и первозданной.

— Он наверняка не знает, — нарушила молчание София, — что, прежде чем выбросить бутылки и банки, их нужно наполнить водой, чтобы они утонули. А теперь весь его грязный мусор окажется у нашего берега и попадет к нам в сеть. И вообще, у него все чересчур большое!

Тут они обратили внимание на звук мотора, который раздавался уже некоторое время. Звук приближался, постепенно превратился в рев, потом в тарахтение, и мотор заглох. Наступила тишина, напряженная, пугающая тишина. Бабушка торопливо поднялась.

— Сбегай посмотри, — сказала она Софии, — только не показывайся.

София крадучись подползла к осинам. Вернулась она бледная как полотно.

— Это он, это он, — взволнованно зашептала она, — директор! Бабушка заметалась в испуге.

— Только не высовывайся, — повторяла она. — Посмотри, что он там делает, но так, чтоб тебя не видели!

София снова плюхнулась на живот и подползла к осинам. Директор высаживался на берег. Яхта была из красного дерева, с антенной на крыше рубки, на носу сидели собака и тощий подросток в белом. Они одновременно спрыгнули на землю.

— Наша лодка обнаружена, — прошептала София. — Они идут сюда!

Бабушка торопливо засеменила в глубь острова. Палка ее ударялась о землю, выбивая мелкие камешки и мох, от страха бабушка не могла выдавить из себя ни слова. Это было самое настоящее бегство, но ничего лучше придумать она не смогла. София маячила перед ней, то забегая вперед, то снова возвращаясь и путаясь у нее под ногами. Какой позор, их застукали на чужом острове, так низко пасть!

Они добежали до прибрежных зарослей, София нырнула между невысокими елками и исчезла.

— Скорей! — в отчаянии крикнула она. — Скорей ползи сюда!

Бабушка поползла за ней, вслепую, не задумываясь, голова у нее кружилась и, кажется, уже начала болеть, бабушка всегда плохо переносила спешку. Она сказала:

— Боже, как это нелепо!

— Давай сюда, — прошептала София, — когда стемнеет, мы проберемся к лодке и уплывем домой.

Бабушка молча протиснулась глубже под эту гадкую ель, которая вцепилась ей в волосы. Через минуту они услышали собачий лай.

— Это их ищейка, — выдохнула София бабушке в ухо. — Я тебе говорила, что они привезли с собой ищейку?

— Нет, не говорила, — сердито ответила бабушка. — И не сопи мне в ухо, и так несладко.

Лай приближался. Когда собака их увидела, он перешел в визг. Маленькую черную собачонку всю трясло от злобы и страха.

— Славная собачка, — льстиво увещевала бабушка. — Перестань лаять, ты, маленькая негодяйка!

Она нашла в кармане кусочек сахара и бросила его собаке. У собаки началась настоящая истерика.

— Эй, вы там! — окликнул их директор. Он стоял на четвереньках и смотрел вниз, под елки. — Собака не кусается! Моя фамилия Маландер, а это мой сын, Кристоффер, или просто Тоффе.

Бабушка вылезла и сказала:

— Это моя внучка София.

Стараясь держаться с достоинством, бабушка по возможности незаметно вытряхивала хвойные иглы из волос. Собака хватала зубами ее палку. Директор Маландер объяснил, что собака просто хочет поиграть и что ее зовут Далила.

— Далила хочет, чтобы вы бросили палку, а она бы принесла, понимаете?

— В самом деле? — спросила бабушка. Тонкошеий мальчик с длинными волосами стоял рядом с надменным видом. София холодно рассматривала его. Директор очень любезно предложил бабушке руку, и они медленно пошли назад к дому по заросшей вереском горе. По дороге директор рассказал бабушке, что ему давно хотелось построить такой дом в стиле окружающей природы, что человек только на лоне природы становится самим собой, что теперь они соседи, не так ли, ведь это их домик там, неподалеку? София настороженно взглянула на бабушку, но та с невозмутимым видом ответила, что да, они живут на этих островах вот уже сорок семь лет. Это произвело большое впечатление на Маландера, и он уже совсем другим тоном стал говорить о том, как привязан к морю и что море всегда остается морем, потом смутился и замолчал, сын что-то насвистывал, подфутболивая шишку. Так они дошли до террасы. На скамейке у террасы лежал замок с вывернутыми шурупами.

— Ха-ха, — увидев замок, сказал сын Маландера. — Типичные грабители…

Лицо Маландера омрачилось, он стал возиться с замком и сказал:

— Подумать только, здешние люди… а я всегда так обожал жителей шхер…

— Они немножко любопытны, — поспешно сказала бабушка. — Понимаете, людей разбирает любопытство, когда все заперто, здесь к этому не привыкли… Было бы намного лучше держать дверь открытой, с ключом на гвозде, например…

Она сбилась, а София покраснела как рак. Они вошли внутрь, чтобы выпить по рюмочке за добрососедские отношения.

— Милости прошу в отчий дом, — пригласил Тоффе Маландер. — After you (После вас (англ.)).

По мере того как открывали ставни, большая комната заполнялась солнечным светом.

— Окно специально сделано таким большим, чтобы был виден пейзаж, — объяснил директор и попросил их располагаться, пока он сходит за напитками.

Бабушка села в тростниковое кресло, а София повисла на спинке, сверкая глазами из-под челки.

— Не смотри так сердито, — прошептала бабушка. — Нужно уметь вести себя в светском обществе.

Маландер вошел в комнату с бутылками и рюмками и поставил их на стол.

— Коньяк, виски. Но вы наверняка предпочитаете лимонный сок? — предложил он.

— Я больше люблю коньяк, — сказала бабушка. — Немного, и без воды, спасибо. София, что ты хочешь?

— Вон то! — прошептала София ей в ухо.

— София предпочитает лимонный сок, — пояснила бабушка, а про себя подумала: необходимо заняться ее воспитанием. Наша ошибка, что мы не приучили ее общаться не только с теми людьми, которые ей нравятся. Это надо исправить, если только еще не поздно.

Они выпили за знакомство, и Маландер спросил:

— Клюет здесь в это время года?

Бабушка объяснила, что в эту пору рыбу ловят только сетью, обычно треску и окуней, иногда попадается сиг, он водится неподалеку от берега. Директор сказал, что вообще-то он не увлекается рыбной ловлей, а что он действительно любит — так это первозданность и близость к природе, ему нужно всего лишь побыть самим собой в покое и уединении. Сын его смутился и стал запихивать руки в карманы узких брюк.

— Уединение? — сказала бабушка. — Конечно, это лучше всего.

— Оно так плодотворно, не правда ли? — спросил Маландер.

— Можно побыть самим собой и не уединяясь, — продолжала бабушка, — хотя это сложнее.

— Конечно, конечно, — с готовностью согласился Маландер, не очень-то вникая в смысл бабушкиных слов, и надолго замолчал.

— Дай мне сахар! — прошептала София. — Очень кисло!

— Моя внучка просит немного сахара для сока, — сказала бабушка. И добавила, обращаясь к Софии: — Не тряси волосами у меня над головой, сядь. И не дыши мне в ухо.

Тоффе Маландер заявил, что идет на мыс, он снял со стены ружье для подводной охоты и вышел.

— Я тоже люблю уединенные острова, — громко сообщила бабушка.

— Ему всего шестнадцать, — сказал Маландер. Бабушка спросила, сколько человек в семье. Пятеро, ответил директор, да еще друзья и прислуга. Он вдруг погрустнел и предложил выпить еще по рюмочке.

— Нет, спасибо, — сказала бабушка. — Нам пора домой. Коньяк очень хороший.

Уходя, она остановилась у окна, рассматривая коллекцию улиток. Он объяснил:

— Я собрал их для детей.

— Я тоже собираю улиток, — сказала бабушка. Собака ждала снаружи, она опять попыталась укусить бабушкину палку.

— София, — позвала бабушка, — брось что-нибудь собаке.

Девочка бросила щепку, собака тотчас же ее принесла.

— Молодец, Далила! — сказала София. По крайней мере, она научилась запоминать имена, это тоже входит в искусство светской жизни.

Когда они спустились к лодкам, Маландер показал место, где он собирается построить причал, но бабушка сказала, что лед все равно снесет причал в море, и посоветовала сделать лучше решетчатый настил с лебедкой или прицепить яхту к буйку.

Опять я суечусь, подумала она. Когда я устаю, я всегда становлюсь настырной. Конечно же, он попытается построить причал, как в свое время пробовали все мы. Весла в лодке перевернулись и запутались в носовом фалине, она тронулась с места неловкими рывками. Маландер провожал их по берегу до самого мыса и помахал на прощанье носовым платком.

Когда они немного отплыли, София сказала:

— Фу-ты ну-ты.

— Что ты хочешь сказать своим «фу-ты ну-ты»? — спросила бабушка. — Ему нужны покой и уединение, но он не знает, как их обрести.

— Ну и что?

— А свой причал он построит все равно.

— Откуда ты знаешь?

— Дорогая девочка, — чуть раздраженно ответила бабушка, — каждый человек должен совершить свои ошибки.

Она очень устала и хотела домой, встреча повергла ее в непонятную печаль. Маландер одержим своей идеей, но, чтобы постичь ее, требуется время. Люди порой узнают истину слишком поздно, когда уже нет ни сил, ни желания начинать все сначала, или забывают о своей мечте по пути и тогда вообще остаются в неведении. Поднимаясь к дому, бабушка оглянулась на виллу, пересекающую горизонт, и подумала, что она похожа на навигационный знак. Особенно если задуматься и прищурить глаза, то можно принять ее за навигационный знак, предупреждающий, что здесь нужно сменить курс.

Всякий раз во время шторма бабушка и София вспоминали Маландера и придумывали тысячи способов спасти его яхту. Директор так и не приехал с ответным визитом, а его дом остался для них загадочным, наводящим на размышления береговым знаком.

Шлафрок

У папы был любимый шлафрок. Длинный, чуть ли не до пят, сшитый из очень плотного и тугого сукна, со временем ставшего почти негнущимся от соленой воды, земли и всего остального, что впиталось в него за долгие годы. Шлафрок, скорее всего привезенный из Германии, некогда был зеленого цвета. Спереди еще сохранились остатки сложной шнуровки и пара пуговиц из темного янтаря. Если шлафрок распахнуть, он делался широким, как палатка.

Раньше, в молодые годы, папа любил в шторм сидеть на мысе в своем шлафроке и смотреть на волны. Прошло время, и он стал надевать его, когда работал, или когда было холодно, или просто хотелось уединиться.

Несколько раз шлафроку грозило уничтожение. Достаточно вспомнить хотя бы тот случай, когда на остров приехали милые родственнички и навели порядок в доме, чтобы приятно удивить хозяев. Во время уборки они выбросили много вещей, дорогих семье, но хуже всего было то, что они вынесли на берег шлафрок и пустили его на волю волн. Позже они утверждали, что от него шел неприятный запах. Еще бы, но этот запах придавал ему особую привлекательность. Запах — очень важная вещь, он напоминает о том, что пережито, он похож на тонкое, но надежное покрывало, сплетенное из воспоминаний. От шлафрока пахло берегом моря и дымом, но, может быть, родственникам не дано было этого понять. Так или иначе, шлафрок вернулся в дом. Ветры кружили и метались над островом, волны бились о скалы и в один прекрасный день выбросили шлафрок на берег. Теперь от него исходил запах водорослей и моря, и в то лето папа больше не расставался с ним. Однажды весною в шлафроке завелись мыши. Они обгрызли мягкий, отороченный ворсистой тканью воротник, сделав из него для себя постельное белье и ажурные носовые платки. А однажды папа подпалил шлафрок, заснув у огня.

Спустя годы шлафрок переселился на чердак. Время от времени папа поднимался туда, чтобы поразмышлять. И все знали, что папа пошел подумать «на шлафрок». Он был расстелен под маленьким чердачным окошком, выходящим на южную сторону, большой, темный и таинственный.

В то холодное, дождливое лето Софию обуял дух противоречия, но на открытом воздухе было неуютно проводить часы обиженного одиночества. И София частенько находила приют на чердаке. Она сидела на картонной коробке рядом с шлафроком, произнося ужасные, убийственные слова. Шлафроку было трудно ей возразить.

В часы непродолжительных перемирий София и бабушка играли в карты, но обе так немилосердно жульничали, что игра всегда кончалась ссорой. Раньше такого никогда не бывало. Чтобы лучше понять внучку, бабушка пыталась вспомнить, какой была она сама в «переходном возрасте», но в ее памяти возникал только образ милой, послушной девочки. Мудрая бабушка пришла к выводу, что переходного возраста у нее еще не было и он может нагрянуть лет этак в восемьдесят пять, так что надо последить за собой. Все лето напролет лил дождь, папа работал с утра до ночи, не разгибая спины. София и бабушка даже не знали, замечает ли он их присутствие.

— Боже мой, — сказала как-то раз София, — так у тебя король, а ты молчишь!

— Не поминай имя Господа всуе, — сказала на это бабушка.

— Я не сказала «Господи», я сказала «боже мой».

— Это одно и то же.

— А вот и нет!

— А вот и да!

София бросила карты на пол и закричала:

— А мне плевать на него! И на всех плевать! Она побежала наверх по чердачной лестнице и захлопнула за собой крышку люка.

Потолок на чердаке был такой низкий, что невозможно было выпрямиться во весь рост. А если забудешь ненароком и выпрямишься, то тут же больно ударишься о балку на потолке. Кроме того, на чердаке было очень тесно, сохранился лишь узенький проход между наваленными вещами, которые хранились здесь или попросту были забыты и которые не смог бы отыскать ни один родственник. Этот проход вел от южного окошка к северному. Потолок между балками был выкрашен в голубой цвет. София не взяла с собой фонарик, и этот коридорчик на темном чердаке казался пустынной, беспредельно длинной улицей, с причудливыми домами, освещенными лунным светом. Улица эта упиралась в окно, открывавшее кусочек неба, а под ним, в темном углу, лежал шлафрок с застывшими складками, словно привидение, черное как уголь. София захлопнула крышку люка с такой силой, что теперь не могла ее поднять. Поэтому она поползла дальше и уселась на свою коробку. Шлафрок лежал, прикрыв одним рукавом распахнутый ворот. София сидела и смотрела на этот рукав и вдруг увидела, как тот едва заметно приподнялся! Легкое движение пробежало от ворота к полам шлафрока. Складки чуть изменились и снова застыли. Но София успела это заметить. Там, внутри шлафрока, кто-то жил. Или, может быть, сам шлафрок был живой? В ужасе София прибегла к простейшему способу бегства от беды и страха — она закрыла глаза и заснула. Она даже не слышала, как ее перенесли в кровать, но, проснувшись утром, помнила, что в шлафроке живет кто-то страшный. Она не сказала об этом никому, оставив внезапно открывшуюся тайну при себе, и много дней пребывала в почти веселом расположении духа. Дождь прекратился. Все это время София рисовала причудливые тени, маленькую луну на самом краю огромного темного неба и никому не показывала своих рисунков. Это неведомое и странное нечто сидело где-то в самой глубокой складке шлафрока. Время от времени оно вылезало наружу и снова пряталось. Угрожая, оно скалило зубы и было страшнее смерти.

В сумерки София поднималась к люку чердака и заглядывала внутрь. Даже вытянув шею, она могла увидеть только маленький кусок шлафрока.

— Что ты делаешь? — спросила бабушка.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! Бэ-э… — самым противным голосом, каким только могла, ответила София.

— Закрой люк, дует, — говорила бабушка. — Иди займись чем-нибудь.

Бабушка отворачивалась к стене и снова принималась за книгу. Обе были несносны и ссорились друг с другом почем зря. Один за другим проходили пасмурные дни, менялся ветер, а папа все работал и работал, сидя за столом.

Шлафрок не давал Софии покоя. Маленькое юркое существо, которое в нем обитало, надолго затаилось. Оно умело утончаться и проскальзывать в дверную щель, а потом снова сворачиваться и заползать под кровать, словно тень. Оно не нуждалось в пище и сне и всех ненавидело, особенно их семью. София тоже потеряла аппетит и перебивалась одними бутербродами. Трудно сказать с уверенностью, только ли по этой причине хлеб и масло быстро кончились в доме, и папе пришлось отправиться в магазин за продуктами.

Он поставил в лодку лейку и канистры для керосина и бензина, снял со стены список покупок и уехал. Через два часа поднялся сильный зюйд-вест, волны захлестывали мыс. Бабушка попробовала поймать по радио сводку погоды, но слышно было плохо. Тогда она села к окну на северной стороне, постаралась занять себя чтением, но не понимала ни слова.

София спустилась на берег, потом вернулась и села за стол.

— А ты все только читаешь и читаешь, — сказала она бабушке. И, повысив голос, повторила: — Все только читаешь, читаешь да читаешь!

Она положила голову на стол и заплакала.

Бабушка приподнялась и сказала:

— Ну, будет плакать.

Она неважно себя чувствовала и нащупала за шторой лекарство на подоконнике. София продолжала рыдать, из-под руки следя одним глазом за бабушкой.

— Я тоже плохо себя чувствую! — крикнула она, встала и плюхнулась на постель. Скоро она перестала всхлипывать и, бледная, села на кровати.

— Приляг, — сказала бабушка, и София легла. Они улеглись вдвоем и слушали резкие порывы ветра.

— В деревне, — сказала бабушка, — чтобы купить что-нибудь в магазине, нужно много времени. Там всегда очередь и никто не торопится. Потом дожидаешься, пока мальчик принесет на причал бензин и керосин. Кроме того, надо просмотреть почту, ее привозят на веранду магазина. А если прислали деньги, то заходишь внутрь, там тебе ставят штемпель. А еще хочется выпить кофе. И нужно внести плату за аренду. На все это уходит время.

— А дальше? — спросила София.

— А дальше возвращаешься к своей лодке, — продолжала бабушка, — укладываешь покупки и укрываешь их, чтобы не промокли. По дороге может прийти в голову нарвать цветов или покормить лошадь хлебом. А хлеб лежит на самом дне сумки…

— Бабушка, это я съела весь хлеб с маслом, — выпалила София и снова заплакала. — Мне холодно!

Бабушка хотела укрыть ее одеялом, но София оттолкнула ее и стала кричать, что она всех ненавидит.

— Тише! — приказала бабушка. — Тише, или меня сейчас стошнит.

София замолчала. Потом сказала:

— Я хочу шлафрок.

— Но он на чердаке.

— Я хочу шлафрок.

Бабушка поднялась по чердачной лестнице, все обошлось благополучно. Тогда она добралась до окна и потащила шлафрок к люку. Потом сбросила его вниз в комнату и села передохнуть, спустив ноги. Давно она не была здесь, наверху. Бабушка сидела, читая надписи на коробках:

— Веревки. Рыба. Блики. Всякие мелочи. Тряпки и старые брюки.

Она сама когда-то надписывала эти коробки. А потолок облупился — видно, мало добавили клея в краску.

— Что ты там делаешь? — закричала София. — Тебе плохо?

— Нет, — ответила бабушка из люка. — Мне лучше.

Очень осторожно она спустила сначала одну ногу и нащупала ступеньку. Потом медленно перевернулась на живот и спустила вторую ногу.

— Не торопись! — кричала снизу София. Она следила за тем, как бабушкины негнущиеся ноги спускались ступенька за ступенькой и наконец достигли пола. Бабушка подняла шлафрок и подошла к кровати.

— Его нужно сначала вытрясти, чтобы оно выскочило, — сказала София.

Бабушка не поняла, о чем говорит София, но на всякий случай встряхнула шлафрок. Оно выпрыгнуло из рукава и скользнуло под дверь. Шлафрок пах по-прежнему. Он был очень тяжелый, в мгновение ока из него получилась теплая темная пещера. София тут же заснула, а бабушка снова села к северному окну: ветер не стихал, и солнце собиралось на покой. Дальнозоркие глаза бабушки разглядели лодку еще в получасе пути от берега, по обе стороны от носа лодки раздувались белые усы из морской пены. Усы были неровные, а иногда исчезали совсем.

Когда лодка зашла на подветренную сторону, бабушка легла на постель и прикрыла глаза. Вскоре в комнате появился папа, промокший до нитки. Он поставил корзины с продуктами и закурил трубку. Потом взял лампу и вышел, чтобы заправить ее керосином.

Большая резиновая кишка

София знала, что на маленьких островках под дерном нет земли. Дерн лежит прямо на песке, щедро удобренный перегнившими водорослями и драгоценным птичьим пометом — поэтому-то здесь, среди камней, все растет так хорошо. Каждый год на несколько недель расщелины покрываются буйной растительностью, и краски тут ярче и насыщенней, чем где-нибудь в другом месте. Несчастные жители больших зеленых островов в шхерах полностью порабощены своими садами — согнувшись в три погибели, они носят тяжелые ведра с водой для поливки, а дети их не знают других радостей жизни, кроме как полоть сорняки. Маленький остров, наоборот, заботится о себе сам. Он не нуждается в поливке — ему хватает талой воды и дождя или, на худой конец, росы, а если и наступит засуха — островок год переждет и только пышнее зацветет следующим летом. Маленькие островки привыкли к такой жизни, невзгоды их не тревожат. И никого из-за них не терзает совесть, сказала бабушка.

Весною первой появлялась на свет маленькая целебная травка, помогающая от цинги, всего-то два сантиметра ростом, а моряки, живущие на сухарях, не могут без нее обойтись. Вторыми, примерно через десять дней, пробивались анютины глазки, они росли с подветренной стороны у навигационной вышки и распускались в конце мая или начале июня. Бабушка с Софией приходили туда и подолгу любовались ими. София спросила, почему бабушка с таким вниманием рассматривает их, и та ответила:

— Потому что они самые первые.

— А целебная травка? Нет, они вторые, — сказала София.

— Зато они растут всегда на одном и том же месте, — сказала бабушка.

Девочка подумала, что и другие растения появляются примерно на тех же местах, что и в прошлые годы, но промолчала. Каждый день бабушка гуляла по побережью, внимательно следя за тем, что еще выросло за ночь. Если ей на пути попадался оторванный кусок мха, она водворяла его на место. Бабушке было трудно нагибаться и приседать, и она научилась очень ловко орудовать своей палкой. Она напоминала большого зуйка (Птица семейства ржанковых, живет близ водоема), который медленно, на прямых ногах расхаживает по берегу, останавливаясь время от времени, вертит головой в разные стороны, высматривая, не произошло ли каких-нибудь перемен, и важно шествует дальше.

Нельзя сказать, что бабушка была последовательна в своих поступках. Часто повторяя, что маленькие островки заботятся о себе сами и ни у кого из-за них не должна болеть душа, она все же очень беспокоилась, если наступала засуха. По вечерам бабушка отправлялась на болото, где под ольхой у нее был спрятан кувшин, черпала им со дна болотную воду и понемножку поливала из кофейной чашки те цветы, которые особенно любила, а потом убирала кувшин на прежнее место. Осенью она собирала в спичечный коробок семена диких растений, а в последний день перед отъездом украдкой ото всех сеяла их.

Жизнь изменилась, когда папа получил по почте большой каталог цветов. Ничего другого он теперь не читал. А потом он даже написал в Голландию, и ему прислали ящик, в котором было полным-полно кулечков, а в каждом кулечке лежала коричневая или белая луковица, обернутая в мягкую ткань. Получив эту посылку, папа написал снова и в ответ получил щедрый подарок из Амстердама: маленькую фарфоровую вазу в виде деревянного башмака и луковицы фирменных сортов, которые назывались что-то вроде Honet van Moujk. Поздней осенью папа съездил на остров и посадил свои луковицы. Всю зиму он читал о цветах, кустах и деревьях, пытаясь насколько возможно проникнуть в их душу, эти прихотливые и изнеженные растения требовали заботы и научного подхода. Мало посадить их в хорошую почву и поливать строго по часам. Осенью их нужно укрывать, чтобы они не вымерзли за зиму, а весной — открывать, чтобы не сгнили под пленкой, кроме того, защищать от полевых мышей, а также ветра, жары, ночного холода и моря.

Все это папа вычитал в книгах, и, возможно, именно поэтому эти цветы так его заинтересовали.

Весной, снова приехав на остров, они притащили с собой на прицепе две лодки, нагруженные мешками настоящего чернозема с большой земли. Мешки вытащили на берег, и они лежали, точно туши отдыхающих слонов. На веранду заносились ящики, сумки, корзины с растениями, завернутыми в черные пластиковые пакеты, кусты и целые деревья с корнями в мешках, сотни маленьких торфяных горшочков с проклюнувшимися нежными побегами, которые сначала нужно выращивать дома.

Весна была поздней, каждый день штормило и шел мокрый снег. Они завесили одеялами все окна и топили так, что печь гудела. Все комнаты были завалены мешками, остались только узкие проходы, растения стояли на полу, плотно сдвинутые, согревая друг друга. Пробираясь по такому узкому коридорчику, бабушка иногда теряла равновесие и садилась на какой-нибудь цветок, но, как правило, через некоторое время он поднимался снова. Вокруг печи были сложены для просушки поленья, а под потолком висела одежда. На веранде среди пакетов с цементом и прикрытых пленкой кустов стоял тополь. Шторм все не прекращался, а мокрый снег то и дело переходил в дождь.

Каждое утро папа вставал в шесть часов, разводил огонь, готовил чай с бутербродами для всей семьи и уходил. Он срезал дерн, расчищая место для растений, выкапывал в лесу и по всему берегу глубокие ямы и насыпал вместо скудной земли настоящий чернозем. Чтобы защитить сад от ветра, папа прикатил с берега большие камни и сложил из них стену, для вьющихся растений он поставил решетку, поднимающуюся выше дома и сосен, и вырыл в болоте канаву, чтобы сделать там цементную запруду.

Бабушка наблюдала за всем этим из окна.

— Болотная вода поднимется сантиметров на двадцать, — сказала она. — А можжевельник этого не любит.

— Здесь будут расти крапчатые лилии и красные кувшинки, — сказала София. — Кому интересно, что любит можжевельник?

Бабушка не ответила. Но про себя решила, что подберет срезанные куски дерна и аккуратно разложит их, потому что на них должны вырасти маргаритки.

По вечерам папа, попыхивая трубкой, колдовал над химическим составом почвы. На столе и кровати были разложены каталоги растений, пестреющие при свете лампы яркими иллюстрациями. София и бабушка выучили названия всех растении, которые у них были. К каждому цветку они написали таблички и экзаменовали друг друга.

— Фритиллария империалис, — называла София. — Форсития спектабилис! Звучит намного красивее, чем анютины глазки.

— Это — еще вопрос, — сказала бабушка. — Анютины глазки по латыни называются Виола триколор. К тому же хорошему человеку вывеска не нужна.

— Но у нас ведь есть табличка на двери в городе, — сказала София, продолжая работать.

И вот однажды ночью ветер стих, и дождь прекратился.

Бабушка проснулась от тишины и подумала: теперь он начнет высаживать растения.

На восходе дом залился солнечным светом, небо было чистое, над морем и островом парила легкая утренняя дымка. Папа оделся и вышел из дома, стараясь не шуметь. Он взял мешок с тополем и понес его к приготовленной яме чуть повыше прибрежного луга. Тополь был высотою в три с половиной метра. Папа засыпал корни землей и крепко обвязал ствол веревкой, натянув ее в разные стороны. Потом он отнес в лес розовые кусты и посадил их среди вереска. И закурил трубку.

Когда все было посажено, наступила долгая пора ожидания. Проходили спокойные, теплые дни. Коричневая кожица на голландских луковицах лопнула, и оттуда показались ростки. В запруде, за мелкой металлической сеткой, укрепленной камнями, цепляясь за мягкий ил, стали прокладывать себе дорогу белые корни. По всему острову корни новых растений осваивали пространство, ища себе опору, а стволы и стебли наполнялись животворящим соком.

Однажды утром дверь распахнулась, и в комнату влетела София со словами:

— Тюльпан пророс!

Бабушка быстро, как только могла, вышла, на ходу надевая очки. Тонкая зеленая стрелка торчала из земли, было ясно, что это тюльпан. Они долго рассматривали его.

— Наверно, это Доктор Плесман, — сказала бабушка.

(Как потом оказалось, это была Миссис Джон Т. Шиперс.)

Весна щедро вознаграждала папин труд, все, кроме тополя, принялось. Почки набухали и лопались, из них появлялись блестящие, еще не расправившиеся листочки, которые быстро распускались и росли. Только тополь стоял голый, обвязанный веревками, точно такой же, как и в первый день. Прекрасная погода без единого дождичка продержалась весь июнь.

По всему острову расползлись резиновые шланги, наполовину утопленные во мху. Скрепленные между собой медными кольцами, они были подсоединены к небольшому насосу, который стоял в ящике возле бочки с дождевой водой. Бочка была накрыта пластиковой пленкой, которая не давала воде испаряться: все было тщательно продумано.

Два раза в неделю папа включал насос, теплая коричневая вода бежала по шлангам и поила землю через распылитель или простой струёй, в зависимости от потребностей растения. Некоторые поливались только одну минуту, другие — три или пять, пока не прозвенит папин будильник. Тогда папа выключал насос, и струйка драгоценной воды истощалась. Само собой разумеется, папа не мог поливать весь остров, поэтому растительность в других местах желтела и чахла. Влага испарялась даже в расселинах, и земля по краям поднималась и коробилась, как засохший кусок колбасы. Несколько сосен погибли. И каждый новый день, несмотря на мольбы о дожде, начинался с безоблачного жаркого утра. Где-то вдали на побережье то и дело громыхал гром и шел ливень, но перебраться через залив они не могли. Уровень воды в бочке все время опускался. София молилась Богу, но ничего не помогало. И вот однажды вечером, когда папа поливал сад, насос издал жалкий булькающий звук, шланг обмяк, бочка была абсолютно пустой, скомканная пластиковая пленка прилипла ко дну.

Целый день папа задумавшись бродил вокруг, он делал какие-то расчеты и чертежи, а потом уехал в деревню звонить. Зной изнурял остров, переносить его с каждым днем становилось все труднее. Папа снова поехал в деревню и снова позвонил куда-то по телефону. Наконец он уехал на автобусе в город. Бабушка и София поняли, что положение становится угрожающим.

Из города папа привез с собой огромную резиновую кишку. Она была цвета зрелого апельсина и лежала, свернутая в тяжелые кольца, занимая половину лодки, изготовлена она была по специальному заказу. Они, не теряя времени, погрузили в лодку насос со шлангами и отчалили.

Море лениво поблескивало под палящим солнцем, вдали над побережьем по-прежнему неправдоподобно сверкали молнии. Чайки нехотя поднимались при виде лодки. Это была очень ответственная экспедиция. Когда они подплыли к Болотной шхере, лодка так раскалилась, что потекла смола, а кишка отвратительно запахла горелой резиной. Папа подтащил насос к болоту. Оно было большое и глубокое, поросшее осокой и заячьей лапкой. Папа насадил шланг, сбросил кишку в воду у берега и включил насос. Шланг наполнился водой и выпрямился, медленно-медленно резиновая кишка начала расти: пока все шло по плану. Но, боясь сглазить, они не произносили ни слова. Кишка надулась и превратилась в колоссальный блестящий баллон, готовый лопнуть в любую минуту, — огромная дождевая туча апельсинового цвета, с тысячами литров воды в своем чреве.

— Боженька, сделай так, чтобы она не лопнула, — молила София.

Кишка не лопнула. Папа выключил насос и отнес его в лодку. Потом он погрузил шланги. Он привязал надутую резиновую кишку крепкими кормовыми канатами, подождал, пока бабушка с Софией усядутся на среднюю скамейку в лодке, и наконец включил мотор. Мотор взревел, канаты напряглись, но кишка не сдвинулась с места. Тогда папа спрыгнул на берег и попробовал столкнуть ее в воду, но ничего из этого не вышло.

— Господи, возлюбивший детей, — прошептала София, — сделай так, чтобы она сдвинулась с места.

Папа налег еще раз, и опять ничего не получилось. Тогда он разбежался и врезался в надутый баллон, оба заскользили по береговой траве и медленно сползли в воду. София издала ликующий вопль.

— Ну вот, обошлось без Божьей помощи, — сказала бабушка, она тоже была взволнована.

Папа залез в лодку, рывком завел мотор, лодка дернулась, и София с бабушкой попадали на палубу. Огромная резиновая кишка, натянув канаты, тяжело опустилась под воду, папа свесился с кормы, чтобы посмотреть на нее. Кишка медленно уходила на дно между ветвями фукуса и постепенно исчезла из виду, лодка накренилась, мотор хлебнул воду и зафыркал. Все переместились на нос. Лодка сильно осела. От поверхности воды до края бортов оставалось не больше десяти сантиметров.

— Больше ни о чем Его просить не буду, — сердито сказала София.

— Во всяком случае, он в курсе дела, — сказала бабушка, лежа на спине. Она думала о том, что, если хочешь, чтобы Бог тебе помог, нужно сначала приложить собственные усилия.

Кишка, этот огромный пузырь с живительной влагой, уже достигла зеленой глубины, в которой на дне шевелились тени. Известно, что дождевая вода легче морской, но тут насос вместе с водой накачал в баллон ил и песок. В лодке было жарко, пахло бензином, мотор тарахтел как безумный. Бабушка заснула. Море по-прежнему блестело, а вдали над побережьем сверкали молнии. Кишка тяжело ударилась о дно и перевалилась на другой бок, мотор на мгновение захлебнулся, лодка дернулась и зачерпнула кормой воду, потом очень медленно поплыла дальше. Бабушка захрапела. Гулкий сухой раскат грома раздался над островами, мимолетный вихрь пронесся над водой и скрылся. Когда они обогнули длинный мыс, ударил второй раскат грома, в это время кишка наскочила на подводный камень, и бабушка проснулась. Она увидела, как короткая, сверкающая на солнце волна накатила на корму, и обнаружила, что промокла. Жара чуть спала, молнии зигзагами рассекали небо, вода в лодке нагрелась, но была приятной. Сверкающее золотистое небо начало темнеть, и в воздухе запахло дождем. Они как раз подплыли к своему острову, когда гроза накрыла море большой густой тенью. Все трое молча сидели в нерешительности или, лучше сказать, в напряженном ожидании. Здесь было мелко, и каждый раз, когда кишка ударялась о дно, в лодку заливалась вода. В конце концов вода стала обрушиваться на лодку со всех сторон, и тут ударил новый раскат грома.

Папа отцепил шипящий мотор, спрыгнул в воду и пошел вброд, за ним — София со шлангом. С большой осторожностью перебралась через поручни бабушка и тоже двинулась к берегу, время от времени она проплывала несколько метров, просто чтобы вспомнить, как это делается. Выбравшись на сушу, она села и вылила воду из туфель. В заливе пенились маленькие сердитые волны, а на них качалась и поблескивала оранжевыми боками, цвета райского апельсина, вытащенная на мель резиновая кишка. Папа мало-помалу вытягивал ее, и вот она уже показала свое раздувшееся пузо с повернутым к небу медным пупком, к которому был привинчен шланг. Насос заработал, и шланг выплюнул в воздух огромный ком ила и песка. А за ним забила струя воды, да так сильно, что мох прильнул к земле.

— Вода! Вода! — безумным голосом завопила промокшая до нитки София.

Прижав к себе пульсирующий шланг, она чувствовала, как по нему толчками продвигалась вода и, вырвавшись на волю, поила Клематис, Нелли Мозер и Фрезию, Фритилларию, Отелло и Мадам Друцки, Рододендрон и Форситию Спектабилис. София смотрела, как сильная струя, разделившись надвое, одновременно и поила растения, растекаясь по острову, и наполняла пустую бочку.

— Вода! — кричала София.

Она подбежала к тополю и увидела долгожданные зеленые побеги. И тут обрушился ливень, обильный, теплый поток падал с неба. Остров был дважды благословен.

Бабушка, вынужденная всю жизнь экономить, питала слабость к расточительству. Она смотрела, как вода наполняет бочки, болото и каждую расселину на горе и переливается через край. Она смотрела, как дождь льет на матрасы, вынесенные из дома на просушку, и сам моет посуду, оставленную под открытым небом. Бабушка вздохнула от счастья, в задумчивости наполнила питьевой водой кофейную чашку и полила маргаритки.

Корабль жуликов

В теплую и безветренную августовскую ночь над морем раздался густой и зычный глас, будто трубили трубы в Судный день. Лучи прожекторов, плавно изгибаясь, тянулись двойными дорожками к острову, доносился рокот мощного мотора, какие бывают только на очень дорогих и быстроходных яхтах, горели лампочки всех цветов, от густо-синего и кроваво-красного до белого. Море затаило дыхание. София с бабушкой стояли на горе в ночных сорочках и смотрели на незнакомый корабль. Он подплывал все ближе и ближе, приглушив мотор, блики фонарей танцевали на волнах, словно языки костра. Вскоре корабль зашел под гору и скрылся из виду. Надев брюки, папа побежал вниз, чтобы встретить корабль. Долгое время ничего не было слышно, потом из бухты зазвучала тихая музыка.

— У них пирушка, — прошептала София. — Пойдем оденемся и посмотрим! Но бабушка сказала:

— Не торопись. Подождем, пока папа не вернется за нами.

Они легли, ожидая возвращения папы, и быстро заснули. А на следующее утро корабля уже не было, он уплыл дальше.

Увидев это, София бросилась на землю и заревела.

— Почему он не пришел за нами! — плакала она. — Оставил нас спать, а сам пировал. Я никогда ему этого не прощу!

— Он повел себя некрасиво, — строго подтвердила бабушка. — И я обязательно скажу ему об этом, когда он проснется.

София опять представила себе чарующую картину таинственного корабля и с новой силой зарыдала от огорчения.

— Перестань реветь и высморкайся, — сказала ей бабушка. — Конечно, это досадно, но слезами все равно не поможешь. Ты ужасно выглядишь, когда плачешь.

Она помолчала немного и добавила:

— Мне кажется, этот корабль принадлежит плохим людям. Они получили его в наследство и даже обращаться с ним толком не умеют. Мне кажется, — продолжала бабушка мстительно, — они и обставили его жутко безвкусно.

— Ты думаешь? — жалобным голосом спросила София и села.

— Жутко безвкусно, — подтвердила бабушка. — У них блестящие шелковые гардины, коричневые с желтым и бежевые с лиловым, потом торшеры и фарфоровые фигурки на телевизоре, и картинки, выжженные на дереве, юмористические…

— Так-так, — нетерпеливо поддакивала София, — а дальше?

— А может быть, они даже не унаследовали этот корабль, а украли.

— У кого?

— У одного бедняги контрабандиста. И в придачу все спиртное, которое он провез через границу. А сами пьют только сок. Они обокрали его ради наживы.

Увлеченная собственным рассказом, бабушка продолжала:

— Они даже не взяли с собой морскую карту и весла!

— А зачем они приплыли к нам?

— Чтобы спрятать украденное в ущелье, а потом приехать за ним.

— А ты сама веришь в это?

— Не совсем, — осторожно ответила бабушка. София встала и высморкалась.

— Теперь я тебе расскажу, как все было, — сказала она. — Садись и слушай. Когда папа пришел туда, они хотели, чтобы он скупил у них все за девяносто шесть процентов стоимости. Ужасно дорого. А ты отвечай за папу. Что он на это сказал?

— Он сказал очень гордо: покупать за девяносто шесть процентов ниже моего достоинства. Я достану это сам, если захочу, хоть со дна моря, рискуя жизнью. Ха, господа! К тому же моя семья этого не пьет. Теперь твоя очередь.

— Вот как? Так у тебя есть семья? Где же она?

— Ее здесь нет. София закричала:

— Но мы же все время были здесь! Почему он сказал, что нас здесь нет?

— Чтобы нас спасти.

— Но почему? Почему как только случается что-нибудь интересное, так меня сразу спасают? Ты обманываешь меня. Зачем спасать, когда играет танцевальная музыка!

— Это радио, — сказала бабушка. — Просто у них играло радио. Они включили его, чтобы послушать сообщение о погоде и новости. Чтобы узнать, не гонится ли за ними полиция.

— Ты обманываешь меня, — закричала София. — В час ночи не передают новости. Они пировали и веселились, и всё без нас!

— Как хочешь, — раздраженно сказала бабушка. — Они пировали и веселились. А мы не веселимся с кем ни попадя.

— Нет, я веселюсь, — горячо возразила София. — Я веселюсь с кем ни попадя, когда можно потанцевать! И папа тоже!

— Ну и пожалуйста, — ответила бабушка и побрела вдоль берега. — Танцуйте с жуликами, если хотите. Лишь бы ноги держали, а все остальное неважно.

Мусор с корабля выбрасывали прямо за борт, это был роскошный мусор, по нему можно было определить, чем там угощались. Обертки и очистки валялись на берегу, вынесенные прибоем.

— Они ели апельсины и карамель. И раков! — сказала София с нажимом.

— Всем известно, что жулики обожают раков, — заметила бабушка. — А ты не знала?

Она устала от этого разговора, который, честно говоря, был не вполне безупречен с воспитательной точки зрения.

— Да и почему бы жулику не есть раков?

— Ты не понимаешь, о чем идет речь, — стала объяснять София. — Подумай сама. Я говорю, что папа ел раков с жуликами и совсем позабыл о нас. В этом-то все и дело.

— Хорошо-хорошо, — согласилась бабушка. — Придумывай сама, раз тебе не нравится моя история.

Пустая бутылка из-под виски болталась у берега. Очень может быть, что он вовсе не забыл о нас, а просто ему захотелось пойти одному. Вполне понятное желание.

— Я догадалась! — воскликнула София. — Они подсыпали папе снотворного! Как раз когда он собирался пойти за нами, ему подмешали огромное количество снотворного в стакан, поэтому-то он и спит так долго!

— Нембутала, например, — предположила бабушка, ее клонило в сон.

София испуганно вытаращила глаза.

— Не говори так! — закричала она. — Вдруг он теперь вообще не проснется!

София отвернулась, упала на землю, громко плача от страха, заколотила руками и ногами. И в эту самую минуту, на этом самом месте она кое-что заметила — у болотной кочки, прижатая камнем, лежала большая коробка шоколадных конфет. Яркая розово-зеленая коробка была красиво перевязана серебряной лентой. Цвета окружающего пейзажа поблекли рядом с этими красками, и не было никаких сомнений, что чудесная коробка предназначалась кому-то в подарок. В банте виднелась записка. Бабушка надела очки и прочла: «Сердечный привет тем, кто слишком стар или слишком молод, чтобы присоединиться к нам».

— Какая бестактность, — пробормотала бабушка сквозь зубы.

— Что там такое? Что там написано? — теребила ее София.

— Тут написано вот что, — сказала бабушка. — «Мы вели себя очень плохо, простите нас, если можете».

— Мы можем их простить? — спросила София.

— Нет, — ответила бабушка.

— Можем. Мы должны их простить. Ведь согрешивших надо прощать. Вот здорово, значит, это все-таки были жулики! Как ты думаешь, конфеты отравлены?

— Нет, я так не думаю. Да и снотворное наверняка было слабым.

— Бедный папа, — вздохнула София. — Ему едва удалось спастись.

Так оно и было. До самого вечера папа не мог ничего есть и не работал, потому что у него раскалывалась от боли голова.

Визит

Папа вытряхнул кофейную гущу из кофейника и вынес цветочные горшки на веранду.

— Зачем он это делает? — спросила бабушка. София сказала, что цветы лучше чувствуют себя на веранде, когда папа уезжает.

— Уезжает? — переспросила бабушка.

— На целую неделю, — подтвердила София. — А мы поедем жить к кому-то в шхеры, пока он не вернется.

— Я не знала, — сказала бабушка. — Мне никто об этом не сказал.

Она ушла в свою комнату и открыла книгу. Конечно, комнатные растения нужно перенести туда, где им будет лучше, неделю они переживут на веранде. А когда уезжаешь надолго, приходится искать, кому их пристроить, это хлопотное дело. Даже к цветам нужно относиться ответственно, как и ко всему, о чем взялся заботиться и что не может само позаботиться о себе.

— Иди есть! — позвала ее София из-за двери.

— Я не голодна.

— Ты заболела?

— Нет.

Ветер дул и дул. Вечно на этом острове ветер, то с одной стороны, то с другой. Убежище для того, кто работает, заповедник для того, кто подрастает, все дни сливаются в один бесконечно долгий день, а время уходит.

— Ты сердишься? — спросила София, но бабушка не ответила.

Проплывая мимо, Эвергорды завезли папе почту. Выяснилось, что поездка в город отменяется.

— Вот и хорошо, — сказала София. Бабушка промолчала. Она вообще стала молчаливой, не мастерила больше кораблики из древесной коры, а когда мыла посуду или чистила рыбу, выглядела печальной. В ясные теплые утра бабушка уже не сидела подолгу на поленнице, подставив лицо солнечным лучам и расчесывая волосы. Она только все время читала, да и то без особого интереса.

— Ты умеешь делать бумажного змея? — спросила София.

Бабушка ответила, что нет, не умеет. Шло время, и с каждым днем София чувствовала, что они с бабушкой отчуждаются все больше и больше, их отношения становятся почти враждебными.

— Скажи, это правда, что ты родилась в девятнадцатом веке? — спросила как-то раз София, заглянув к бабушке в окно, ее снедало любопытство.

— Да, в одна тысяча восемьсот восемьдесят втором году, если только тебе это о чем-нибудь говорит, — чеканя каждое слово, ответила бабушка.

— Ни о чем, — весело ответила София и спрыгнула с окна.

Каждую ночь над островом проливался благотворный теплый дождь. Множество деревянных обломков проносило мимо и выбрасывало на берег. В эти дни не было ни гостей, ни почты, только вот зацвела орхидея. Вроде бы все шло хорошо, как обычно, а все-таки непонятная глубокая тоска точила сердце. Стояла прекрасная августовская погода, чуть штормило, но бабушке казалось, что дни проносятся друг за другом суетно и пусто, как сор, подгоняемый ветром. Папа, не вставая, работал за письменным столом.

Однажды вечером София просунула под дверь бабушкиной комнаты письмо. В нем значилось:

Я тебя ненавижу.

С самыми теплыми пожеланиями, София.

Письмо было написано без единой ошибки.

София сама склеила воздушного змея. Описание она взяла из газеты, которую нашла на чердаке. И хотя она в точности выполнила все указания, змей получился плохой. Цветные планки не хотели скрепляться как следует, тонкая бумага рвалась, и все было перепачкано клеем. Змей не желал летать и снова и снова падал на землю, будто хотел разбиться, пока в конце концов не угодил в болото. Тогда София положила его перед дверью бабушкиной комнаты и ушла.

Маленькая, а хитрая, подумала бабушка. Змей… Узнаю ее штучки. Она уверена, что рано или поздно я сдамся и сделаю ей змея, который будет летать, но только дудки… Оба они одинаковые.

В один ясный день вдали показалась белая лодка с подвесным мотором.

— Это Вернер, — сказала бабушка. — Опять он здесь со своим хересом.

С минуту она раздумывала, пойти ли ему навстречу — она плохо себя чувствовала, но потом пересилила себя и стала спускаться с горы. На нем был спортивный костюм, а на голове, как всегда, полотняная шляпа. Маленькая лодка, на таких обычно плавают в шхерах, выглядела очень нарядной. Она была отделана свиной кожей. Отказавшись от помощи, Вернер вылез на берег с раскрытыми для объятий руками и воскликнул:

— А, дорогой друг, ты жива еще!

— Как видишь, — сухо ответила бабушка и дала себя обнять.

Она поблагодарила за бутылку хереса, а Вернер сказал:

— Видишь, я все помню. Вино той же марки, какой было тогда, в десятых годах.

Как это глупо, подумала бабушка. Почему я так и не решилась сказать ему, что терпеть не могу херес. А теперь уже слишком поздно.

Становилось грустно при мысли, что она уже достигла того возраста, когда можно позволить себе говорить правду, хотя бы по мелочам.

Они наловили в болоте несколько окуней и сели ужинать раньше обычного. Вернер поднял рюмку и торжественно произнес, обратившись к бабушке:

— Как прекрасен этот пейзаж на склоне жизни и лета. Вокруг такая тишь, все идет своим чередом, а мы сидим посреди моря, любуясь тихим закатом.

Они чуть пригубили херес.

Бабушка сказала:

— Да, очень тихо. Хотя к вечеру обещали ветер. Сколько у тебя в моторе лошадиных сил?

— Три, — предположила София.

— Четыре с половиной, — коротко ответил Вернер.

Он взял кусочек сыра и стал смотреть в окно. Бабушка поняла, что он обиделся. И дальше уже старалась вести себя как можно любезней. После кофе она предложила ему прогуляться вдвоем. Они пошли к картофельному полю, и бабушка не забывала опереться на руку Вернера всякий раз, когда им на пути попадалась выбоина или кочка. Было очень тепло и тихо.

— Как твои ноги? — спросил Вернер.

— Болят, — честно призналась бабушка. — Но иногда я хожу легко.

Потом она спросила, чем он сейчас занимается.

— О, всем понемногу. Он все еще обижался. Вдруг Вернер выпалил:

— А Бакмассон нас покинул!

— Где же он?

— Его уже нет среди нас, — раздраженным тоном пояснил Вернер.

— Вот как, значит, он умер, — сказала бабушка.

Она задумалась о том, что слово «умер» предпочитают не произносить вслух, трусливо заменяя его другими выражениями. Она никогда этого не понимала.

Очень обидно, что на эту тему нельзя нормально поговорить. Один слишком молод, другой слишком стар, а третьему некогда.

Вернер уже рассказывал о ком-то еще, кто тоже «покинул нас», о продавце, который невежливо с ним обошелся, о том, что всюду понастроили уродливых домов и люди высаживаются на берег, не спросив разрешения, но что поделаешь, прогресс берет свое.

— Все это полная ерунда, — сказала бабушка, она остановилась и повернулась к Вернеру. — Стоит ли так шуметь из-за того, что какие-то люди глупо себя ведут. Прогресс, как ты понимаешь, тут ни при чем. Он означает перемены. Большие перемены.

— Дорогой друг, — прервал ее Вернер. — Извини, что перебиваю тебя, но я знаю, что ты хочешь сказать. Сейчас ты спросишь меня, читаю ли я газеты.

— Вовсе нет! — резко ответила бабушка. — Я хочу только спросить, почему ты такой нелюбопытный. Всё вокруг тебя возмущает или даже приводит в ужас.

— Да, действительно, — откровенно признался Вернер. — Я возмущаюсь, а как же иначе. — Он заметно расстроился. — Тебе трудно угодить. Что ты на меня так нападаешь? Я просто рассказываю о своей жизни.

Они прошли картофельное поле и спустились на прибрежный луг.

— Смотри, какой тополь, — сказала бабушка, чтобы переменить тему. — Он пустил побеги, видишь. Один наш друг привез настоящий лебединый помет из Лапландии, поэтому тополь так хорошо прижился.

— Да, побеги, — повторил Вернер. Он помолчал минуту и сказал: — Должно быть, для тебя большое утешение жить с внучкой.

— Перестань, — перебила его бабушка, — перестань всюду искать второй смысл, это устарело. Я говорю только о побегах, при чем тут внучка? Почему ты никогда не скажешь прямо, не назовешь вещи своими именами, ты что, боишься?

— Ax, мой дорогой старый друг, — только и сказал в ответ Вернер с грустью в голосе.

— Извини, — сказала бабушка, — считай, что это комплимент, я хочу показать, что воспринимаю твои слова серьезно.

— А это, конечно, требует усилий? — мягко заметил Вернер. — Будь все же немного поосторожней со своими комплиментами.

— Ты прав, — согласилась бабушка. Они брели по мысу, храня мирное молчание. Наконец он сказал:

— Раньше ты никогда не говорила о лошадиных силах или удобрениях.

— Раньше я не знала, что такие вещи тоже могут быть интересными, а оказывается, могут.

— А вот о своем, личном, обычно не говорят, — заметил Вернер.

— Вероятно, о самом важном, — сказала бабушка и остановилась, чтобы немного подумать. — Во всяком случае, теперь об этом говорят меньше, чем раньше. Может быть, потому что главное уже сказано. А может быть, в таких разговорах просто не видят смысла или не чувствуют себя вправе их заводить.

Вернер промолчал.

— У тебя есть спички? — спросила она.

Он зажег ей сигарету, и они повернули к дому.

Ветер так и не поднялся.

— Эта лодка не моя, — сказал он.

— Понимаю. Со свиной-то кожей. Ты одолжил ее?

— Просто взял, — ответил Вернер. — Взял лодку и удрал потихоньку. Очень неприятно, когда тебе шагу не дают ступить.

— Но тебе ведь всего семьдесят пять! Неужели ты не можешь делать то, что тебе хочется? — удивленно воскликнула она.

Вернер сказал:

— Это не так-то легко, нужно считаться с другими. Все-таки они за меня отвечают. А я в конце концов только путаюсь под ногами.

Бабушка остановилась. Подцепив палкой кусок мха, она воткнула его на место и пошла дальше.

— Иногда мне бывает очень горько, — продолжил Вернер. — Вот ты сказала, что человек не должен говорить о самом важном, а я сейчас именно это и делаю. Я сегодня все время говорю что-то не то.

Вечернее солнце окрасило море в желтый цвет, было по-прежнему тихо.

— Можно я покурю? — спросил он. Она ответила:

— Сделай одолжение, дорогой друг.

Вернер зажег маленькую сигару. Потом сказал:

— Сейчас так много говорят о хобби. Знаешь, что это такое — хобби?

— Знаю, у человека должно быть какое-то увлечение.

— Ну да, собирают всякие штуки, — продолжал Вернер. — По-моему, это глупо. Я бы хотел не собирать, а делать что-нибудь своими руками, понимаешь, но я не слишком-то ловок.

— Ты можешь что-нибудь выращивать.

— И ты туда же! — воскликнул Вернер. — Ты говоришь совсем как они: посади что-нибудь и наблюдай, как растет. Я бы, может, так и сделал, если бы они мне об этом не твердили.

— Тут ты совершенно прав, — сказала бабушка. — Нужно выбрать самому.

Они принесли его корзину и куртку и стали прощаться. Бабушка предложила рюмочку хереса на дорогу, но Вернер сознался, что этот напиток он никогда не любил и покупает его только потому, что он связан с их общими воспоминаниями, которые ему очень дороги.

— Мне тоже, — искренне сказала бабушка. — Бери курс на Хестхеллер, там всю дорогу глубоко. И попытайся найти способ их обмануть.

Вернер ответил:

— Попытаюсь. Обещаю тебе.

Он завел мотор и взял прямой курс.

— Кого он должен обмануть? — спросила София.

— Родственников, — ответила бабушка. — Надоедливых родственников. Они все время диктуют, что ему следует делать, не спросив, хочется ему этого или нет, и поэтому он потерял всякую охоту к чему бы то ни было.

— Это ужасно! — воскликнула София. — У нас так никогда не будет!

— Нет. Никогда! — ответила бабушка.

Черви и другие

В одно лето, совершенно неожиданно, София стала бояться всякой мелкой живности, причем чем меньше была какая-нибудь козявка, тем больше она ее боялась. Раньше с Софией такого никогда не случалось. С того самого момента, когда она поймала своего первого паука и посадила его в спичечный коробок, чтобы приручить, все летние месяцы напролет она возилась с гусеницами, головастиками, червяками, летучими мышами и прочими не поддающимися дрессировке тварями, обхаживая их, как только можно, и в конце концов выпуская на свободу. Теперь все было не так. София осторожно и боязливо ступала по земле, высматривая всяких ползучих козявок. Она боялась всего: кустов, прибрежной травы, дождевой воды — эти бесчисленные существа кишели всюду, они попадались даже между страницами книги, сплющенные и бездыханные. Живые или уже мертвые, растерзанные или раздавленные, они преследуют человека всю жизнь. Бабушка попробовала было поговорить с Софией, но не добилась от нее ничего вразумительного. А когда не понимаешь, в чем дело, очень трудно помочь.

Однажды утром на остров привезли луковицы новых цветов, их должны были посадить под окном бабушкиной комнаты. София воткнула лопату в землю, чтобы вырыть ямку, и острым краем рассекла червяка как раз посередине: обе половины извивались на черной земле. София бросила лопату, попятилась к стене дома и громко заплакала.

— Они вырастут снова, — сказала бабушка. — Правда. Они вырастут снова. В этом нет ничего страшного, поверь мне.

Сажая луковицы, бабушка продолжала рассказывать о червях, София успокоилась, но все еще была очень бледна. Она молча села на крыльцо, подтянув колени к подбородку.

— Мне кажется, — сказала бабушка, — мне кажется, что никто еще по-настоящему не интересовался червями. Потому что если бы они действительно были кому-нибудь интересны, то о них написали бы книгу.

Вечером София спросила у бабушки, как пишется слово «некоторые» — через «а» или через «о».

— Через «о», — ответила бабушка.

— Ничего не получится с этой книгой, — сердито сказала София. — Невозможно сосредоточиться, когда на каждом слове спотыкаешься о правописание, из-за этого я успеваю забыть, о чем пишу, чепуха какая-то!

Книга была толстая, сделанная из множества сложенных и сшитых листов бумаги. София бросила ее на пол.

— Как она будет называться? — спросила бабушка.

— Трактат о червяках, разрезанных надвое! Только ее не будет.

— Сядь где-нибудь и диктуй, — сказала бабушка. — Ты будешь диктовать, а я записывать. Времени у нас достаточно. Куда опять запропастились мои очки?

Был как раз очень подходящий вечер для того, чтобы начать трактат. Бабушка открыла книгу, в окно заглянул луч заходящего солнца и осветил первую страницу — на ней уже была нарисована виньетка в виде червяка, разрезанного надвое. В комнате было тихо и прохладно, за стеной стучала папина машинка.

— Хорошо, когда папа работает, — заметила София. — Тогда я знаю, что он у меня есть. Прочти, что я написала.

— Глава первая, — прочла бабушка. — Некоторые удят рыбу на червяка.

— Точка. Пиши дальше: даже не хочу говорить, как называются такие люди. Папа никогда этого не делает. Если представить себе червяка, который чем-то напуган, то мы увидим, что он сжимается до… До чего он сжимается?

— Например, до одной шестой части своей длины.

— Например, до одной шестой части своей длины и становится маленьким и толстым, тогда его легко проткнуть тонким прутом, и он об этом не подумал. Но если представить себе умного червяка, то он, наоборот, вытянется во всю длину и станет таким тоненьким, что никаким прутом его не проткнешь, но тогда он рвется. Науке еще неизвестно, просто так он рвется или потому, что хитрый, ведь никогда не знаешь…

— Минутку, — сказала бабушка. — Могу я написать так: неизвестно, нечаянно он это делает или специально.

— Пиши как хочешь, — нетерпеливо сказала София. — Только чтобы было понятно. И не перебивай меня. Давай дальше. Ему хорошо известно, что если он разорвется, то обе его части будут расти, каждая по отдельности. Точка. Но насколько это больно, мы не знаем. Кроме того, мы не знаем, страшно ли червяку, когда его должны разрубить. Во всяком случае, он чувствует, как что-то острое приближается к нему все ближе и ближе. Это называется инстинкт. Кроме того, я считаю, нельзя говорить, что червяку не больно, потому что он такой маленький и внутри у него ничего нет, кроме кишки. Я уверена, что ему все-таки больно, но, может быть, только в первую секунду. Наверно, умному червяку, который сначала вытянулся во всю длину, а потом разорвался посередине, больно не больше, чем нам, когда вырывают молочный зуб. Успокоившись, червяк, конечно, сразу замечает, что стал короче и что вторая половина лежит тут же, рядом. Проще говоря, обе половины, извиваясь, ползут каждая в свою сторону. Они не могут снова срастись, потому что так взволнованны, что ничего не соображают. К тому же они знают, что постепенно сами вырастут и станут настоящими червями. Наверно, они смотрят друг на друга и думают: фу, какой некрасивый, и поскорее уползают в разные стороны. Всякие мысли не дают им покоя. Они понимают, что у них теперь началась новая жизнь, но как, каким образом она сложится, неизвестно.

София легла на кровать и задумалась. В комнате стало сумрачно, бабушка встала, чтобы зажечь лампу.

— Не надо, — сказала София. — Не включай свет. Возьми фонарик. Послушай, это и называется жизненными испытаниями?

— Вполне возможно, — ответила бабушка. Она положила зажженный фонарик на ночной столик и приготовилась писать дальше.

— Скорее всего, жизненные испытания теперь тоже разделились пополам, и вообще жить стало легче, потому что не чувствуешь себя ни в чем виноватым. Можно сваливать все друг на друга или говорить, что после такого происшествия ты — это уже не ты. Только одна вещь портит дело — между задней частью и передней есть все-таки большая разница. Червяк, он никогда не ползает задом наперед, поэтому-то у него и нет головы сзади. Но раз Бог создал червяка таким образом, что он может делиться надвое и снова вырастать, значит, в его задней части есть что-то, чем тоже можно думать. Иначе задней части одной не справиться. Но в ней очень мало ума. И она старается вспомнить, как поступала другая половина, которая всегда была впереди и принимала все решения. А теперь, — продолжала София, сев на кровати, — заднюю часть мучают вопросы: сколько нужно расти? И что отращивать — хвост или голову? И как лучше: ползти позади и увиливать от решения важных вопросов или все решать самому, пока снова не разорвешься? Это было бы здорово. Но может случиться, что червяк привык быть хвостом и уже не хочет ничего менять. Ты все записала?

— Все в точности, — сказала бабушка.

— Закончим главу так: Иногда передняя часть довольна, что ей не надо никого тащить за собой, хотя тут не скажешь наверняка. Ничего нельзя сказать наверняка о существах, которые в любую минуту могут разорваться на две части. Но как бы ты к этому ни относился, перестань удить рыбу на червяка.

— Вот так, — сказала бабушка. — Трактат окончен, и бумага тоже кончилась.

— Нет, это еще не все, — сказала София. — Дальше идет вторая глава, но к ней мы приступим завтра. Как, по-твоему, звучит первая глава?

— Очень убедительно.

— Я тоже так думаю, — сказала София. — Может быть, люди научатся чему-нибудь из моей книги.

В следующий вечер они начали новую главу под названием «Прочая несчастная мелюзга».

— С этой мелюзгой хлопот не оберешься. Лучше бы Бог вообще не создавал ее или сделал бы так, чтобы она могла разговаривать или хотя бы как-нибудь по-другому выражать свои чувства. Точка. Возьмем, к примеру, ночных бабочек. Они летят и летят на лампу и сгорают, а потом другие снова летят. И это не инстинкт, потому что инстинкт такой не бывает. Просто они не понимают, что делают. А потом лежат на спине и дергают всеми своими лапками, а потом умирают. Ты успела записать? Ну, как звучит?

— Очень хорошо, — сказала бабушка. София встала и продолжала диктовать, сорвавшись на крик:

— Напиши вот что, напиши, что я ненавижу всех, кто медленно умирает! Напиши, что я ненавижу всех, кому никак нельзя помочь! Ты записала это?

— Записала.

— Теперь о долгоножках. Я много думала о них. Когда помогаешь им выбраться из паутины, обязательно выдерешь нечаянно пару ножек. Нет, напиши три ножки. Почему они не прячут их? Бывает, что маленькие дети кусают зубного врача за руку, но выдирает-то он, а не они. Подожди немного.

София задумалась, закрыв лицо руками.

— Пиши: рыбы, — сказала она. — Точка. Маленькие рыбки умирают медленнее, чем большие, а люди все равно обращаются с ними хуже. Их выбрасывают на берег, они лежат и ловят ртом воздух, это все равно что держать человека под водой.

— А еще кошки, — продолжала София. — Кто сказал, что они всегда начинают есть рыбу с головы? Почему не убить рыбу как следует? А если кошке надоест или плотва ей покажется невкусной, а она начала есть с хвоста, что тогда? Тогда я ужасно плачу! Еще я плачу, когда живую рыбу солят или бросают в горячую воду, а она выпрыгивает оттуда! Я не ем такую рыбу, и вы так не делайте!

— Ты слишком быстро диктуешь, — сказала бабушка. — Писать «и вы так не делайте»?

— Нет, — сказала София. — Это же трактат. Закончи на «выпрыгивает оттуда». Она помолчала с минуту.

— Глава третья. Точка. Я ем раков, но не смотрю, как они варятся, потому что в это время они противные, и нужно быть очень осторожным.

— Это точно, — сказала бабушка и фыркнула.

— Не смейся! — возмутилась София. — Это же серьезные вещи! Молчи. Пиши: Я ненавижу полевых мышей. Нет, не так. Я ненавижу полевых мышей, но не люблю, когда они умирают. Конечно, они роют проходы в земле и грызут луковицы папиных цветов. И детей своих учат рыть проходы и грызть луковицы. А по ночам они спят, прижавшись друг к другу, и никому не придет в голову, что это тоже несчастные малютки. Хорошо сказано?

— Очень, — подтвердила бабушка, едва успевая записывать.

— А потом они съедают отравленную кукурузу или попадаются задними лапками в ловушку. Может быть, это справедливо, что они отравляются кукурузой и попадают в ловушки. Но как быть? Пиши: Как быть в том случае, если наказанная мышка ничего плохого не сделала? А назад не вернешь. Это очень сложный вопрос. Дети у них рождаются через каждые двадцать минут.

— Каждые двадцать дней, — пробормотала бабушка.

— И они их обучают тому же. Я говорю сейчас не только про мышей, но и про других мелких зверюшек. Они быстро плодятся и воспитывают своих детей, и все неправильно. А с насекомыми еще хуже, они снуют повсюду, а сами такие маленькие, что замечаешь их только потом, когда наступишь. А иногда и потом не замечаешь, но все равно совесть мучает. Как ни старайся, тут ничего не поделаешь, так что лучше об этом вообще не думать. Конец. Осталось место для виньетки?

— Осталось.

— Тогда нарисуй ее, — сказала София. — Ну, как тебе всё вместе?

— Прочесть вслух?

— Нет, — ответила София. — Не надо. У меня сейчас нет времени. Но сбереги трактат для моих детей.

Софиин шторм

В каком году было это лето, никто уже не мог сказать, оно запомнилось только как лето, когда разразился ужасный шторм. С незапамятных времен не бушевали в Финском заливе такие волны, несущиеся с востока, сила ветра достигла девяти баллов, но огромные валы вздымались так высоко, что можно было дать десять, а то и, как утверждали некоторые, все одиннадцать баллов. Это случилось в конце недели, по радио предсказали слабый переменный ветер, поэтому хозяева лодок ожидали хорошей погоды. Как никто не погиб, известно одному Богу, ибо шторм зародился за полчаса и быстро достиг своего апогея. Позже над побережьем кружили спасательные вертолеты, подбирая людей, мертвой хваткой державшихся за скалистые выступы или перевернутые лодки. Вертолетчики спускались на каждую шхеру, где была видна хоть какая-нибудь жалкая лачуга или другие следы жизни, и аккуратно заносили в свой список названия всех шхер и имена их обитателей. Если знать заранее, что обойдется без жертв, то таким штормом можно любоваться и восхищаться! Долго еще потом жители побережья рассказывали друг другу, где они находились и что делали, когда начался шторм.

День был жарким, побережье окутала желтая дымка, на море стояла едва заметная мертвая зыбь. Впоследствии много говорили об этой желтой дымке и мертвой зыби, вспоминая описание тайфунов из книг, прочитанных еще в детстве. Поверхность воды была в тот день необычайно блестящей, а уровень опустился намного ниже обычного.

Бабушка упаковала в корзину сок и бутерброды, и к полудню они уже подходили к Северной Серой шхере. Папа положил две сети на левую сторону, а бабушка пересела к нему. Серая шхера несла на себе печать глубокой грусти и одиночества, но они любили туда приезжать.

На берегу стояла опустевшая сторожка лоцмана, вытянутая постройка с низкими потолками и каменным полом, застланным досками от угольных ящиков. Она была прикреплена к скале железными скобами. Кровля из дранки прохудилась с одной стороны, но маленькая четырехугольная башенка посередине хорошо сохранилась. Над домом с пронзительным криком носились сотни ласточек, на двери висел большой ржавый замок, но ключа под крыльцом не было. Рядом живой стеной росла крапива.

Папа устроился на берегу поработать. Было очень жарко. Зыбь на море чуть увеличилась, яркий желтый свет слепил глаза. Папа привалился к скале и заснул.

— Мне кажется, что в воздухе пахнет грозой, — сказала бабушка. — А здешний колодец совсем протух.

— В нем полно всякой дряни, — подтвердила София.

Они заглянули в небольшую дыру колодца, уходившего цементными кругами вниз, в темноту. Бабушка с Софией всегда нюхали колодцы. Потом они осмотрели помойку невдалеке от сторожки.

— А где папа?

— Спит.

— Это неплохая идея, — сказала бабушка. — Разбуди меня, если будет что-нибудь интересное.

Она легла на песке между кустами можжевельника.

— А есть? А купаться? — спросила София. — А гулять по острову? Мы будем чем-нибудь заниматься, или вы способны только спать?

Было жарко, тихо и пустынно. Сторожка стояла на берегу, похожая на зверя, прильнувшего к земле, а над нею с резким криком сновали черные ласточки, словно ножи, рассекая воздух. София прошлась по берегу и вернулась: на всем острове не было ничего, кроме горы, поросшей можжевельником, да гальки, да песка с клоками высохшей травы. Небо и море заволокло желтым туманом, который слепил глаза сильней, чем солнечные лучи, на поверхности воды вздымались пологие холмы волн, прибой пенился у берега. Мертвой зыби не было видно конца.

— Господи, сделай так, чтобы что-нибудь произошло, — молилась София. — Всемогущий Боже, я умираю от скуки. Аминь.

Может быть, первым знаком перемены было то, что замолкли ласточки. Мерцающее небо опустело, птицы куда-то скрылись. София ждала. Кажется, ее молитва услышана. Напряженно вглядываясь в море, она заметила, что горизонт начал чернеть. Чернота ширилась и нарастала, а море зарокотало в предчувствии надвигающегося шторма. Оно подступало все ближе. Вдруг на остров со свистом налетел порыв ветра, и снова все стихло. Он пригладил прибрежную траву, словно шерсть какого-нибудь зверя. София ждала. Над водой повис черный сгусток, все предвещало большой шторм! Она бросилась ему навстречу. Разгоряченная, подгоняемая холодным ветром, София бежала со всех ног, громко крича:

— Началось! Началось!

Уровень моря поднялся. Невиданный шторм был ниспослан ей Богом, в своей безграничной щедрости он сгребал огромные массы воды и швырял их на скалы, траву и мох, с треском ломая кусты можжевельника. София носилась по берегу, молотя землю крепкими босыми ногами, и, ликуя, восхваляла Господа Бога. Вот теперь было здорово, вот теперь было весело, наконец что-то произошло!

Папа проснулся и вспомнил про сети. Лодку било бортом о берег, весла, громыхая, перекатывались по дну, мотор опутали водоросли. Папа отцепил трос и, налегая на весла, направил лодку против волн. С подветренной стороны море вздыбилось и напоминало покоробившуюся скалу, а наверху, на безоблачных небесах, излучавших желтое сияние, сидел Господь Бог, внявший мольбам Софии о шторме, и на всем побережье царили растерянность и суматоха.

Сквозь глубокий сон до бабушки донесся рокот накатывающих на берег бурунов, она села и прислушалась.

София упала на песок рядом с ней и закричала:

— Это мой шторм! Это я попросила Бога, чтобы он послал нам шторм, и он послал!

— Замечательно, — сказала бабушка. — Но у нас же сети расставлены.

Одному и в тихую погоду трудно справиться с сетями, а уж когда дует ветер, это почти невозможно.

Папа перевел мотор на малую скорость, поставил лодку штевнем поперек волн и начал выбирать сети. Первая благополучно вышла из рифов, но вторая зацепилась за дно. Папа переключил мотор на холостой ход и стал кружить на одном месте, пытаясь освободить сеть. Сетная подбора лопнула. Тогда он начал просто тянуть сеть, и наконец она вышла, разодранная, с рыбой и водорослями на дне. София и бабушка стояли и смотрели, как лодка, которую то и дело захлестывали волны, подплыла к острову, папа выпрыгнул из нее и, тут же ухватившись за борт, потащил ее к берегу. Широкий вал накатил на мыс и затопил корму, а когда она вновь показалась из воды, лодка уже лежала на суше. Папа пришвартовался, подхватил сети и, сгибаясь от ветра, пошел в глубь острова. София с бабушкой последовали за ним, стараясь держаться поближе друг к другу, их глаза горели, а на губах ощущался привкус соли. Бабушка шла, широко расставляя ноги и тяжело опираясь на палку. Ветер подхватил хлам, сваленный у колодца и обреченный долгие годы истлевать, превращаясь в прах, и разметал его по всему острову, пенящиеся буруны смывали в штормовое море лоцманское старье, колодезную вонь и гнетущую скуку бесконечных летних дней.

— Тебе нравится? — кричала София. — Это мой шторм! Скажи, тебе весело?

— Очень весело, — ответила бабушка, моргая: брызги соленой воды попадали ей в глаза.

Папа швырнул сети у крыльца, где, словно серое покрывало, лежала поваленная ветром крапива. Потом он пошел на мыс, чтобы посмотреть на волны. Он очень торопился. Бабушка стала выбирать рыбу, из Носа у нее текло, а волосы растрепались.

— Странно, — сказала София. — Мне всегда так хорошо, когда шторм.

— Вот как? Может быть… — отозвалась бабушка.

Хорошо… подумала она, нет, я бы не сказала, что мне хорошо. В лучшем случае, мне интересно. Она достала из сети окуня и бросила его на землю.

Папа сбил большим камнем замок с двери сторожки, семье было необходимо убежище.

Они оказались в узком темном коридорчике, который разделял две комнаты. На полу валялись мертвые птицы. Много лет назад они залетели в этот полуразвалившийся дом и уже не смогли выбраться. Пахло тряпьем и соленой рыбой. Здесь, внутри, всепроникающий голос шторма был другим, в нем все отчетливее звучала угроза. Они заняли западную комнату, в которой был цел потолок. В маленькой комнатке стояли две голые железные кровати и побеленная печь с кожухом, а посередине — стол с двумя стульями. Обои на стенах были очень красивые. Папа поставил корзину на стол, они выпили сока и съели бутерброды. Потом он сея работать. Бабушка расположилась на полу и продолжала выбирать рыбу из сети. От мощного гула, доносившегося с моря, стены сторожки непрерывно дрожали, сильно похолодало. Морская пена стекала с оконных стекол, а иногда попадала внутрь, на пол. Время от времени папа выходил, чтобы взглянуть на лодку.

Буруны, пенясь, росли у крутого обрыва, огромные белые волны, одна за другой, поднимались на головокружительную высоту и с шипением хлестали по скале, плотная завеса из падающей с неба воды двигалась над островом к западу. Это был океанский шторм! Папа снова пошел посмотреть на лодку и привязал покрепче канат, а вернувшись, полез на чердак, чтобы поискать топлива для печи. Печь сильно отсырела, но, когда ее все-таки удалось растопить, огонь яростно заполыхал. Комната согрелась, и они перестали мерзнуть. Перед печкой папа постелил старую сеть для салаки на тот случай, если кто-нибудь захочет спать. Сеть была такая ветхая, что расползалась у него в руках. Потом он зажег свою трубку и снова сел за работу.

София поднялась в башенку, тесную, с четырьмя окошками, по одному на каждую сторону. Отсюда было видно, что остров сжался и стал ужасно маленьким, почти незаметное пятнышко из камней и бесцветной земли. Зато море, белое с желто-серым, казалось огромным, так что взгляд не достигал горизонта. Больше не существовало ни материка, ни других островов, только этот маленький клочок суши, окруженный водой, безнадежно отрезанный грозным штормом от остального мира и забытый всеми, кроме Бога, выполняющего просьбы.

— Господи, — серьезно сказала София, — я и не знала, что я такая важная персона. Ты очень любезен, большое спасибо, аминь.

Наступал вечер, закатное солнце покраснело. В печи горел огонь. Западное окошко зарделось, и обои показались еще красивее. С подтеками, порванные в некоторых местах, они хранили еще голубой и розовый узор из тщательно вырисованных лоз. Бабушка сварила рыбу в жестяной банке, ко всеобщей радости нашлась соль. После ужина папа опять вышел проверить лодку.

— Я собираюсь не спать всю ночь, — сказала София. — Подумай, как было бы ужасно, если бы мы сидели дома, когда начался шторм!

— Угу, — откликнулась бабушка. — Но я немного беспокоюсь за нашу резиновую лодку. И не помню, закрыли ли мы окна.

— Наша резиновая лодка, — прошептала София.

— Ну да. И теплицы. И гладиолусы у нас не подвязаны. И кастрюли остались на берегу.

— Молчи! — закричала София. Но бабушка задумчиво продолжала:

— И кроме того, я думаю обо всех тех, кто сейчас в море… Обо всех лодках, которые разобьются.

София закричала, вытаращив глаза:

— Как ты можешь так говорить, когда знаешь, что это моя вина! Ведь это я просила о шторме, вот он и начался!

Она громко заплакала, в ее воображении с ужасающей отчетливостью сменялись одна картина за другой: разбитые лодки и окна, сломанные гладиолусы, растерянные люди, кастрюли, катающиеся по морскому дну, и поваленная мачта с вымпелом, не выдержавшая порывов ветра и непогоды.

— О Господи, — растерянно выдохнула София, — все погибло!

— Резиновую-то лодку мы точно затащили на берег, — сказала бабушка.

Но София обхватила голову руками, оплакивая катастрофу во всем Восточном Нюланде.

— Это не твоя вина, — попыталась ее успокоить бабушка. — Послушай, что я скажу. Шторм все равно бы начался.

— Но не такой большой! — плакала София. — Это Бог и я все устроили!

Солнце зашло, в комнате сразу стало темно. В печи горел огонь. Ветер не стихал.

— Бог и ты, — повторила бабушка раздосадовано. — Почему ты решила, что он послушал именно тебя, когда, может быть, не меньше десятка человек просили его о ясной погоде? А наверняка так и было.

— Но я попросила первая, — сказала София. — И ты же сама видишь, что никакой ясной погоды нет!

— Да у Бога столько дел, что он и не слышал тебя.

Вернулся папа и подложил дров, он дал Софии с бабушкой затхлое одеяло и снова вышел, чтобы посмотреть на волны, пока совсем не стемнело.

— Ты же сама говорила, что он все слышит, — сказала София ледяным голосом. — Все, о чем бы его ни попросили.

Бабушка легла на сеть для салаки и сказала:

— Конечно, но, видишь ли, я попросила его раньше.

— Как это раньше?

— Раньше тебя.

— Когда? — растерянно спросила София.

— Сегодня утром.

— Тогда почему, — взорвалась София, — тогда почему ты взяла с собой так мало еды и одежды? Ты что, ему не доверяешь?

— Ну… я подумала, что, может быть, так будет интереснее…

София вздохнула.

— Да, — сказала она. — Это на тебя похоже. Лекарства ты с собой взяла?

— Взяла.

— Это хорошо. Тогда спи и не думай о том, что ты натворила. Я никому не скажу.

— Очень мило с твоей стороны, — ответила бабушка.

На следующий день, к трем часам, шторм стих настолько, что можно было плыть домой.

Резиновая лодка лежала перевернутая у веранды, настил, весла и ковш уцелели. Окна были закрыты. И все же кое-что Богу спасти не удалось, вероятно, бабушка попросила его об этом слишком поздно. Но когда переменился ветер, море выбросило кастрюли обратно на берег. И к ним на остров тоже прилетел вертолет, и их имена занесли в специальный список.

Опасный день

К полудню, в жаркий день, над самой высокой на острове сосной начинают танцевать мотыльки. Они, в отличие от мошкары, танцуют, объединившись в продолговатое облачко, миллионы и даже миллиарды микроскопических мотыльков ритмично движутся вверх-вниз, в идеальной согласованности друг с другом, и тоненько поют.

— Свадебный танец, — сказала бабушка и попробовала посмотреть наверх, не потеряв при этом равновесия. — Моя бабушка говорила, — продолжала она, — что, когда накануне полнолуния танцуют мотыльки, нужно быть осторожным.

— Что? — не поняла София.

— В день, когда у них свадебный праздник, все может случиться. Поэтому нельзя искушать судьбу. Не рассыпать соль, не разбивать зеркало, а если дом покинули ласточки, то лучше переехать до наступления вечера. Все это очень хлопотно.

— Как же твоя бабушка могла придумывать такие глупости? — удивилась София.

— Она была суеверной.

— А что значит быть суеверной?

Бабушка задумалась и ответила, что это значит не пытаться найти разумные причины непонятных событий. Например, верить в силу зелья, сваренного в полнолуние. Ее бабушка была замужем за пастором, он не был суеверным. Если он заболевал или маялся от тоски, она тайком варила ему целебные отвары. А когда они помогали и дедушка выздоравливал, бедняжке приходилось говорить, что все дело в каплях Иноземцева. И так все время.

София с бабушкой присели на берегу, чтобы продолжить разговор. Был прекрасный безветренный день, на море стояла мертвая зыбь. Как раз в такие дни, в «гнилой месяц» (Так в Финляндии называется самое жаркое время (с 23 июля по 23 августа), когда быстро портятся продукты.), случается, что лодки сами уплывают от берега. Море, сонно поднимающееся и так же сонно опускающееся, выбрасывает на берег большие диковинные предметы, киснет молоко, и отчаянно пляшут стрекозы. Ящерицы перестают быть пугливыми. Когда всходит луна, выползают и спариваются красные пауки на необитаемых шхерах, и тогда все скалы покрываются красным ковром, сплетенным из множества крохотных застывших насекомых.

— Может быть, стоит предупредить папу, — сказала София.

— Я не думаю, что он суеверный, — ответила бабушка. — К тому же суеверия устарели, так что лучше верить в своего папу.

— Само собой, — ответила София. Посреди мертвой зыби торчала верхушка дерева. Согнутые ветви напоминали какого-то гигантского зверя, медленно поднимающегося с морского дна. Воздух был неподвижен и только высоко над горою чуть дрожал от зноя.

— И она никогда не боялась? — спросила София.

— Никогда. Бабушка любила пугать других. Например, за завтраком сообщала, что кто-то, должно быть, умрет прежде, чем зайдет луна, потому что ножи лежат крест-накрест. Или потому, что ей приснились черные птицы.

— А мне сегодня ночью приснилась морская свинка, — сказала София. — Обещаешь мне быть осторожной и не переломать ног, пока не зайдет луна?

Бабушка обещала.

Удивительно, но молоко действительно скисло. А в сети им попался бычок-подкаменщик. Черная бабочка залетела к ним в дом и села на зеркало. А под вечер София увидела, что на папином столе лежат скрещенные нож и ручка! Девочка, не медля, отодвинула их подальше друг от друга, но что было, того не вернешь, она побежала к бабушкиной комнате и забарабанила в дверь обеими руками. Бабушка сразу же открыла.

— Знаешь, что случилось, — прошептала София, — нож с ручкой лежали крест-накрест на папином столе. Только не говори ничего, ты все равно меня не утешишь.

— Неужели ты не понимаешь, что это все суеверные выдумки моей бабушки? Она сочиняла их от скуки и чтобы попугать свою семью!

— Молчи, — приказала София. — Ничего не говори. Ничего мне не говори.

И, оставив дверь открытой, она ушла. Спустилась первая вечерняя прохлада, и пляшущие мотыльки исчезли. Запели свои серенады лягушки, а стрекозы наконец замерли. Блеснул последний красный луч, превратив желтое облако в оранжевое. Лес был полон примет и предзнаменований, всюду угадывались тайные письмена, но как найти то, что может помочь папе? София то и дело натыкалась на знаки, мимо которых нельзя было пройти спокойно, — то ей попадались на глаза скрещенные ветки, то на зеленом еще черничном кусте горела одна красная ягода. Взошла луна и запрыгала в верхушках можжевельника. Сейчас, должно быть, уплывают от берега лодки. Большие таинственные рыбины делали на воде круги, и красные пауки спаривались на сговоренных местах. За горизонтом притаилась неумолимая судьба. София искала целебную траву, чтобы приготовить отвар для папы, но ей попадалась только самая обыкновенная. К тому же она точно не знала, как выглядит целебная трава. Наверно, она очень маленькая, с мягкими бледными стебельками, скорее всего, покрытая плесенью, и растет где-нибудь на болоте. Кто знает? Луна поднялась выше, совершая свой неизбежный путь.

София закричала через дверь:

— Из чего она варила отвары, эта бабка?

— Я позабыла, — ответила бабушка. София вошла в комнату.

— Позабыла, — повторила она сквозь зубы, — позабыла? Как можно такое забыть! Что прикажешь теперь мне делать, раз ты позабыла? Как, скажи на милость, я спасу его, пока не зашла луна?

Бабушка отложила книгу и сняла очки.

— Я тоже суеверная, — сказала София. — Я еще суеверней, чем твоя бабушка. Сделай что-нибудь!

Бабушка встала и начала одеваться.

— Не надевай чулки, — нетерпеливо подгоняла София. — И не зашнуровывайся, у нас мало времени!

— Но если мы даже найдем сейчас эту травку, — сказала бабушка, — если даже мы ее сейчас найдем и сделаем отвар, все равно он не захочет выпить его.

— Это так, — согласилась София. — Может быть, влить отвар ему в ухо?

Бабушка надела сапоги и задумалась. Вдруг София заплакала. Она увидела, как луна повисла над морем, и кто ее знает, когда она вздумает закатиться, это может случиться внезапно, в любую минуту. Бабушка открыла дверь и сказала:

— Теперь нельзя произносить ни слова. Нельзя ныть, плакать или чихать, ни разочка, пока мы не добудем того, что нам требуется. Потом мы сложим все в надежное место и сделаем так, чтобы снадобье подействовало на расстоянии. В данном случае это как раз то, что нам нужно.

Остров был залит лунным светом, ночь стояла очень теплая. София смотрела, как бабушка сорвала цветок гвоздики, потом подняла два камешка и клок засохших водорослей и сунула все это в карман. Они пошли дальше. В лесу бабушка подобрала кусочек мха, листок папоротника и мертвого мотылька. София молча шла за ней. С каждым разом, когда бабушка опускала что-нибудь себе в карман, на душе у Софии становилось спокойнее. Луна приобрела красноватый оттенок и была почти такой же бледной, как небо, от нее тянулась дорожка прямо к берегу. Бабушка и София продолжали свой путь через весь остров, бабушка то и дело нагибалась, найдя что-нибудь важное. Опираясь на палку, она шагала на своих негнущихся ногах прямо посредине лунной дорожки, ее темный силуэт казался все больше и больше. Луч освещал бабушкину шляпу и плечи, судьба была в ее руках. София не сомневалась, что бабушка отыщет, что требуется, чтобы отвести несчастье и смерть. Все помещалось в ее кармане. София шла следом за бабушкой, наблюдая, как та несет луну на голове. Ночь была очень тихая. Когда они вернулись к дому, бабушка сказала, что теперь снова можно разговаривать.

— Лучше не надо! — зашептала София. — Молчи! Чтобы не потревожить их там, в кармане.

— Хорошо, — согласилась бабушка. Она отковырнула маленький кусочек трухлявой ступеньки и тоже сунула его в карман, потом вошла в комнату и легла. Луна опустилась в море, но оснований для беспокойства не было.

После этого дня бабушка стала носить сигареты и спички в левом кармане, и все счастливо прожили на острове оставшуюся часть лета. Осенью бабушкин плащ сдали в химчистку, и почти тотчас же папа вывихнул ногу.

В августе

В такое время года быстро темнеет. Сидишь так августовским вечером у крыльца, занимаясь каким-нибудь делом, и вдруг, в одно мгновение, становится темным-темно, и черная теплая тишина обволакивает дом. На дворе лето, но оно уже отжило свое, хотя листва не начала желтеть и осень еще не готова вступить в свои права. На черном небе не видно ни единой звезды. Бидон с керосином переносят из подвала в прихожую, а на крючок у двери вешают карманный фонарик.

День за днем, мало-помалу, послушно следуя годовому ритму, вещи неуклонно перемещаются поближе к дому. Папа заносит внутрь палатку и насос. Он отсоединяет буй и затаскивает его вместе с цепью на берег. А когда уже и лодка поднята лебедкой наверх и резиновая шлюпка раскачивается от ветра на стене — значит, точно пришла осень. Днем позже выкапывают картофель и закатывают со двора в дом бочку для дождевой воды. Убирают ведра и инструменты, прячут до следующего сезона раскрашенные поделки из жестяных банок, бабушкин зонт и другие радующие глаз летние вещи. На веранде стоят огнетушитель, топор, лом и лопата для снега. В эти же дни меняется и окружающая природа.

Бабушка любила эту пору перемен, неотвратимо повторявшихся из года в год, когда каждый предмет занимает свое, только ему отведенное место. Постепенно исчезают все следы человека, и остров, насколько это возможно, предстает в первозданном виде. Усталые грядки закрывают охапками фукуса. Долгие дожди очищают и выравнивают землю. Кое-где поверх фукуса еще бросаются в глаза яркие красные и желтые пятна последних цветов, а в лесу распускается на прощанье роскошная белая роза.

Из-за сырости у бабушки разболелись ноги, и, как бы ей этого ни хотелось, она уже не могла совершать больших прогулок по острову. И все же каждый день до наступления темноты она выходила и собирала мусор, уничтожая всякое напоминание о присутствии человека. Она поднимала гвозди, кусочки бумаги, ткани или пластика, обломки перепачканных мазутом досок и разные жестянки. Потом бабушка спускалась на берег и разводила костер, предавая огню все, что могло гореть. Она замечала, что, очищаясь, остров делался все более отдаленным и чужим.

Он выталкивает нас, думала бабушка. И скоро будет необитаемым. Почти.

А ночи становились все темнее и темнее. Вдоль горизонта мерцала прерывистая цепочка маяков. И слышалось, как по фарватеру проплывали мимо большие корабли. На море был полный штиль.

В самые последние дни перед отъездом папа выкрасил болты красным суриком и в теплую сухую погоду пропитал веранду тюленьим жиром. Он смазал инструменты и дверные петли маслом «Каррамба» и вычистил дымоход. Занес в дом сеть. Потом сложил дрова у печки к следующей весне, а также для тех, кому, может быть, придется пережидать здесь шторм, и крепко-накрепко привязал канатом дровяной сарай, чтобы его не снесло в море.

— Нужно убрать колышки для цветов, — сказала бабушка. — Они портят пейзаж.

Но папа оставил их на месте, потому что иначе весной не узнаешь, где что посажено.

Бабушка волновалась из-за всякого пустяка.

— Представь, — говорила бабушка, — представь себе, что кто-нибудь приедет, ведь всегда кто-нибудь приезжает. Они же не знают, что соль хранится в подполе, к тому же крышка от подпола может разбухнуть, и тогда ее не поднимешь. Нет, надо принести соль в дом и надписать, чтобы было ясно, что это соль, а не сахар. И надо вывесить побольше штанов — хуже всего, когда ходишь в промокших штанах. А если они станут развешивать свою сеть над цветочными грядками и вытопчут их? Всего никогда не предусмотришь.

Через минуту бабушка стала беспокоиться из-за дымохода. Она повесила на нем плакат:

Не закрывайте вьюшку, приржавеет.

— Может быть, птицы совьют гнездо у нас в дымоходе, — сказала она сыну, — весной, я имею в виду.

— Но ведь весной мы уже будем здесь жить, — удивился папа.

— Никогда не знаешь, чего ждать от птиц, — ответила бабушка.

На неделю раньше обычного она сняла занавески, заклеила окна, выходящие на юг и восток, большими листами бумаги и написала на них:

Не срывайте, иначе перелетные птицы могут удариться о стекло. Пользуйтесь всем, но позаботьтесь о дровах… Инструменты под верстаком. С дружеским приветом.

— Почему ты так спешишь? — спросила София.

И бабушка ответила ей, что лучше всего браться за дело, когда чувствуешь, что пришел срок. Она положила на видное место сигареты и свечи, на случай если не зажжется лампа, и убрала барометр, спальный мешок и шкатулку с нитками под кровать. Подумав, она снова вынула барометр. Резные фигурки бабушка никогда не прятала. Все равно на них никто не позарится, а немножко приобщиться к прекрасному всегда полезно. Половики она тоже оставила, чтобы зимой было уютней.

Два заклеенных окна придавали комнате незнакомый таинственный и осиротелый вид. Бабушка надраила дверную ручку и вычистила помойное ведро. На следующий день она выстирала всю свою одежду и, уставшая, пошла к себе. В осеннюю пору в комнате было тесно: сюда складывали вещи — и те, которые еще понадобятся следующей весной, и просто хлам. Бабушка любила чувствовать себя затерянной в этом хаосе и, прежде чем заснуть, подолгу разглядывала все, что окружало ее: сеть, ящики с гвоздями, мотки стальной проволоки и веревки, мешки с торфом и другие нужные предметы, но с не меньшей нежностью рассматривала она таблички с названиями давно разбившихся кораблей, старые оповещения о приближающемся шторме, сведения об отстрелянных норках и убитых тюленях и, конечно же, любимую картину с отшельником посреди пустыни и стерегущим львом на заднем плане.

Как же я оставлю эту комнату, подумалось бабушке.

Она с трудом вошла и разделась, раскрыла окно, и комната наполнилась ночной свежестью. Бабушка наконец легла и с наслаждением вытянула ноги. Она погасила свет, было слышно, как по ту сторону стены папа с Софией тоже укладываются спать. Пахло смолой, сырой шерстью и, может быть, немного скипидаром, море молчало. Засыпая, она вспомнила о горшке, стоявшем под кроватью, этом ненавистном признаке беспомощности. Она согласилась взять его, чтобы не вступать в лишние споры. Горшок может пригодиться в шторм или в дождь, но на следующий день его приходится украдкой выносить в море, а все, что делается украдкой, тяготит душу.

Проснувшись, бабушка еще долго лежала, раздумывая, выходить ей или нет. Снаружи подкарауливала непроглядная тьма, а ноги болели. Крыльцо было неудобным — слишком высокие и узкие ступеньки, а еще спуск к уборной и обратный путь. И лучше не зажигать свет: от этого только теряешь ориентацию, когда выйдешь во двор, и кажется, что кругом еще темнее. Сначала нужно свесить ноги с кровати и подождать, пока перестанет кружиться голова. А после сделать четыре шага к двери, снять крючок и снова подождать, потом осилить пять ступенек, держась за перила. Она не боялась упасть или оступиться, хотя знала, что вокруг кромешная тьма, и хорошо представляла себе, что чувствуешь, когда рука теряет опору и ухватиться не за что.

— Ничего страшного, — пробормотала про себя бабушка, — я и так знаю, как тут все выглядит, так что видеть мне не обязательно.

Она спустила ноги с кровати и подождала немного, потом на ощупь сделала четыре шага к двери и сняла крючок. Ночь была черная, приятный колючий холодок пронизал бабушку. Очень медленно она спустилась по ступенькам и заковыляла от дома. Все оказалось не таким трудным, как представлялось. Дойдя до поленницы, она хорошо знала, в какой стороне дом, а в какой море и лес. Далеко в море тарахтел мотор плывущего по фарватеру катера, но огней не было видно.

Бабушка присела на поленницу и подождала, пока пройдет головокружение. Оно прошло скоро, но бабушка не вставала. На восток, по направлению к Котке, проплыла баржа, постепенно звук дизельного мотора растаял, и ночь снова стала тихой, как прежде. В воздухе пахло осенью. К острову приближалась еще одна лодка, по-видимому, маленькая, на керосинном ходу. Наверно, рыбачья, с автомобильным мотором, непонятно только, почему так поздно, обычно они выходят сразу после захода солнца. Во всяком случае, она не плывёт прямо по фарватеру, а уходит прямо в море. Тяжело стуча, лодка миновала остров и стала удаляться, пульсирующие удары раздавались все дальше и дальше, но никак не стихали.

— Чудно, — вслух произнесла бабушка. — Да это же разрыв сердца, совершенно ясно, а никакая не лодка. — Она замерла в нерешительности: пойти прилечь или посидеть, наверно, лучше посидеть еще немного.

Иллюстрации Туве Янссон

Честный обман

Все персонажи этой повести не имеют реальных прототипов, и точно так же ни на одной карте вы не найдете деревни, описанной в этой книге.

Посвящается Майе

1

Было обычное, темное, зимнее утро, снегопад так и не утих. По всей деревне в окнах ни огонька. Чтобы не разбудить брата, Катри накинула на лампу платок. В комнате донельзя холодно. Сварив брату кофе, Катри поставила термос возле его кровати. Большущий пес, что, уткнувшись носом в лапы, лежал у двери, провожал взглядом каждое ее движение, ждал, когда наконец они вместе выйдут на улицу.

Снег на побережье шел уже целый месяц. Старики и те не помнили, чтобы в этих местах выпадало столько снега — снега, который без устали, ни на миг не унимаясь, сыплет с неба, заваливает двери и окна, тяжким грузом давит на крыши. Не успеешь расчистить дорожки, как их опять заносит. К тому же мороз, в лодочных мастерских не поработаешь. Деревня просыпалась поздно, ведь утра теперь считай что не было; усадьбы молчаливо дремали под нетронутым снежным одеялом, пока из домов не выбегали дети, — они тотчас принимались рыть в сугробах ходы и пещеры, шуметь и резвиться. И наперекор всем запретам упорно кидали снежки в окно Катри Клинг. Она жила на чердаке, над лавкой местного торговца, вместе с братом по имени Матс и большущим псом, у которого имени не было. Перед рассветом она обыкновенно выводила пса на прогулку, шла с ним по деревенской улице к Маячному мысу — так повторялось каждое утро; мало-помалу просыпалась и деревня, люди выглядывали наружу, говорили, что снег, мол, валит по-прежнему, а она опять со своей псиной гуляет, все в той же волчьей шубе. Да и вообще, разве это дело — оставить собаку без имени, всем собакам положено имя.

Про Катри Клинг говорили, что у нее только цифры на уме да собственный брат. А еще ломали голову над тем, откуда взялись у нее желтые глаза. У Матса глаза точь-в-точь как у матери — голубые, а уж каков с виду был отец, никто и не припомнит, он когда еще на север подался за лесом — да так там и сгинул: чужак ведь, что ему возвращаться? Все привыкли, что глаза у людей большей частью голубые, а вот у Катри они желтые, почти как у ее пса. Она смотрела на мир прищурясь, сквозь узкие щелочки век, и этот диковинный цвет — скорее желтый, чем серый, — только изредка привлекал внимание окружающих. Подозрительность, то и дело вспыхивавшая в ней по самым пустячным поводам, порою на миг широко распахивала ее глаза, и при определенном освещении они действительно казались желтыми и здорово смущали народ. Всем было известно, что Катри Клинг никому не доверяет и занята лишь собою и братом, которого воспитывает и опекает с тех пор, как ему сравнялось шесть; поэтому в деревне ее чуждались. Сыграли свою роль и другие причины: никто ни разу не видел, чтоб безымянный пес вилял хвостом, и ни сама Катри, ни ее собака ничьих услуг и одолжений не принимали.

После смерти матери Катри пошла на ее место — обслуживала покупателей в лавке и заодно вела счета. На редкость толковая девушка. Но в октябре она взяла и уволилась. По мнению деревенских, лавочник бы с радостью вытурил ее из своего дома, только не смеет об этом заикнуться. Мальчишку Матса в расчет никто не брал. В свои пятнадцать лет — десятью годами моложе сестры — Матс был высок ростом, силен и, на взгляд односельчан, немного простоват. Он пробавлялся разными мелкими поручениями, но большей частью, когда мороз не мешал строить лодки, торчал в мастерской у братьев Лильеберг. Лильеберги и работу ему давали, хотя, конечно, не самую серьезную.

Рыбу на продажу здесь, в Вестербю, давно уже не ловили — невыгодно. Промысел захирел, а лодочные мастерские остались, целых три: до сих пор там строили лодки и боты, а в одной еще и брали их на зимнее хранение и делали профилактику. Лучшими среди мастеров слыли братья Лильеберг. Было их четверо — и все не женаты. Старший, Эдвард, готовил чертежи, а на досуге шоферил, ездил на машине в городок за почтой да за товаром для лавочника. Машина принадлежала лавочнику и была единственной в деревне.

Гордости вестербюским корабелам было не занимать, каждую лодку они метили по-особому — двойным «В», — будто деревня у них не другим чета. Женщины по старинным, временем испытанным образцам вязали покрывала и тоже метили их двойным «В»; в июне съезжались дачники, раскупали и лодки, и покрывала и, пока было тепло, предавались беззаботному летнему веселью, а к концу августа вновь воцарялась привычная тишина. Ну а там и зима наступала.

Утренний сумрак налился густой синью, снег заискрился блестками — в кухнях зажигали свет, выпускали на улицу детей. Первые снежки застучали по окну, но Матс по-прежнему мирно спал.

Я, Катри Клинг, часто лежу ночью без сна и думаю, думаю. Только вот для ночной поры мои мысли, наверно, слишком сухи и деловиты. В основном я думаю о деньгах, о больших деньгах: как бы их скорей раздобыть и взять с умом да по-честному и пусть будет этих денег много-много, чтоб никогда уже о них не думать. Да и верну я их потом сторицей. В первую очередь купим Матсу лодку, настоящий морской бот, с рубкой, с мотором, самую лучшую из лодок, когда-либо построенных в этой гнусной дыре. Каждую ночь я слышу, как за окном лепечет снег, принесенный ветром с моря, шепчет что-то, нежно, приятно, так бы и утопила в нем всю нашу деревню, похоронила, наконец-то отмыла дочиста… Ничего нет спокойнее и беспредельнее долгой зимней мглы, она все тянется, тянется, и жизнь проходит словно в подземелье, где эта мгла то сгущается в ночь, то слегка редеет, и тогда настает дневной сумрак, ты отгорожен от всего, надежно укрыт и еще более одинок, чем всегда. Ждешь и кутаешься в снега, точно дерево. Вот кое-кто говорит, будто деньги пахнут, а ведь это неправда. Деньги так же чисты, как цифры. Пахнут люди, и у всякого человека совершенно особый, потаенный и гадкий запах, который усиливается от злости, от стыда, от страха. Собака такое сразу чует, в единый миг. Ну да мне собачий нюх вроде как без надобности. Один только Матс ничем не пахнет, чистый он, как снег. И пес у меня большой, красивый, послушный. Любви ко мне он не питает. Мы просто уважаем друг друга. Я уважаю его потаенную жизнь, уважаю ту загадочность, которая свойственна большим собакам, сохранившим частицу природной дикости и непокорства, но доверия к ним у меня нет. И как только некоторые решаются доверять огромным сторожким псам, твердят, что, мол, поступки у этих животных прямо-таки человеческие, то бишь благородные и достойные восхищения. Собака бессловесна и послушна, однако изучила нас, и поняла, и догадалась о нашем убожестве, нам бы следовало прийти в ужас, встревожиться, оторопеть перед лицом невероятного — ведь наши собаки никуда не уходят и остаются послушны. Может быть, они презирают нас. Может быть, прощают. А может быть, рады, что с них спросу нет. Мы никогда этого не узнаем. Может быть, они видят в нас что-то вроде злосчастного племени горбатых, кособоких уродов, здоровенных неуклюжих насекомых. Отнюдь не богов. Собаки нас явно раскусили и до тонкости постигли нашу натуру — лишь тысячелетия покорности держат их в узде. Почему ни один человек не боится своей собаки? Долго ли дикий зверь может смирять свою дикость? Люди идеализируют собак и при том же снисходительно «терпят» естественные их поступки — как они выкусывают блох, закапывают гнилую косточку, валяются в грязи, ночь напролет облаивают какое-нибудь дерево… Но сами-то люди что делают — втихомолку зарывают всякое гнилье, выкапывают его, и снова прячут, и под деревьями горло дерут, а уж в чем валяются… Нет. Я и мой пес их презираем. Мы укрылись в своей особой потаенной жизни, схоронились в сокровенной дикости…

Пес уже на ногах, ждет у двери. Они спустились вниз, в лавку, а оттуда прошли в переднюю, и Катри надела там сапоги, меж тем как жуткие ночные мысли бог весть отчего всё кружились у нее в мозгу; выйдя на мороз, она остановилась вдохнуть зимней чистоты и свежести — неподвижная черная фигура, и бок о бок с нею нелюдим пес, оба словно изваянные из одной каменной глыбы. Пес, как всегда, шел без поводка. Дети примолкли и, увязая в снегу, поспешили ретироваться, но за первым же углом снова затеяли шумную возню. Катри прошагала мимо, в сторону Маячного мыса. Лильеберг, похоже, не так давно отвез на маяк газовые баллоны, а следы колес уже почти замело. Вблизи от мыса с моря ударил крепкий норд-вест, отсюда вверх по косогору вела дорожка к дому старой фрекен Эмелин. Катри остановилась, пес тоже мгновенно замер. С одного боку и женщина, и собака были совсем белые от снега, медленно таявшего в мехах. Как и каждое утро по пути к маяку, Катри разглядывала дом, завелась у нее такая привычка. Анна Эмелин жила одна в этом доме, одна, хоть и при деньгах. Всю зиму она глаз никуда не казала, продукты присылали из лавки, а раз в неделю фру Сундблом наводила порядок. Но с первых же дней весны деревенские примечали на лесной опушке светлое платье Анны Эмелин — она неспешно бродила среди деревьев. Ее отец и мать прожили долгую жизнь, и не было ни единого случая, чтобы в их лесу срубили деревце или кустик. На склоне лет они деньгам счета не знали. А лес и после их смерти никто не трогал. С годами он превратился в почти непроходимую чащобу, стеной стоявшую прямо за домом, за «Большим Кроликом», как его прозвали в деревне. Это был серый от времени и непогоды деревянный особняк с белыми резными наличниками, такой же серо-белый, как и высокая стена заснеженного леса. С виду здание и вправду напоминало сидящего кролика — с прямоугольными резцами белых штор на веранде, с забавными сводчатыми окнами под снеговыми бровями, с настороженными ушами дымовых труб. В окнах было темно. Дорожка на косогоре не расчищена.

Вот здесь она и живет. И мы с Матсом тоже будем здесь жить. Но пока еще не время. Я должна все хорошенько продумать, прежде чем отвести этой Анне Эмелин важное место в моей жизни.

2

Доброй Анну Эмелин можно было назвать, пожалуй, оттого, что она никогда не стояла перед необходимостью выказать злонравие, а еще оттого, что природа наградила ее редкостным даром забывать досадные происшествия: встряхнется только, и опять перед тобою прежняя Анна, нерешительная и вместе с тем упрямая. Вообще-то от ее капризной благожелательности становилось не по себе, но никто не успевал этого заметить; визиты случайных гостей были редки и недолги, и держались посетители с отчужденной вежливостью, будто исполняли хоть и небольшую, но почетную миссию. Эта манера поведения не служила Анне защитной маской, столь же неправомерно было бы и утверждать, что она не имела своего лица; а объяснялось все очень просто: всерьез она жила, только отдаваясь своей необычайной способности к рисованию, а рисовала она, понятно, всегда в одиночестве. Анна Эмелин владела огромной и убедительной силой однобокой страсти — она умела видеть и понимать лишь одно, увлекаться лишь этим одним. И была это — лесная земля. Анна Эмелин умела изобразить лесную землю правдиво и точно до мелочей, крохотную хвоинку и ту не забудет. Ее акварели, миниатюрные по размеру и чрезвычайно жизненные, были так же хороши, как и упругий ковер из мха и хрупких растеньиц, по которому в чаще леса ступают ногами, но рассмотреть поближе не догадываются. Анна Эмелин словно открывала людям глаза, они постигали самый дух леса и вспоминали, и на миг их охватывало легкое томление, приятное и исполненное надежды. Жаль только, Анна портила свои работы, помещая в пейзаж кроликов, целые кроличьи семейства — отца, мать и детеныша. Поскольку же кролики у нее были разрисованы мелкими цветочками, лесные дебри начисто теряли всякую таинственность. Кроликам из ее детских книжек не один раз доставалось от рецензентов, Анну это обижало и запутывало, но что поделаешь — кролики необходимы и детям, и издательству. Ведь почти каждый год выходила новая книжица. Текст сочиняли в издательстве. Иногда Анне хотелось рисовать одну лишь землю, низенькие растения, корни деревьев, все тщательней, во все более мелком масштабе, проникнуть в глубину мха, чтобы зелено-бурый мирок обернулся гигантскими джунглями, населенными жуками и букашками. Можно бы помыслить на месте кроликов муравьиное семейство. Впрочем, теперь это уже явно не ко времени, слишком поздно. И Анна отмахивалась от образа пустынного, вольного ландшафта. Была зима, а она бралась за кисть не раньше, чем появятся первые проталины. И в ожидании писала письма малышам, которые спрашивали, почему кролики цветастые.

Но однажды, в тот день, когда, собственно, и начинается рассказ об Анне и Катри, Анна писем не писала, она сидела в гостиной и читала очень забавную книжку — «Приключения Джимми в Африке». Прошлый раз Джимми был на Аляске.

Просторные, невысокие Аннины комнаты в зимнем освещении радовали глаз — бело-голубые изразцовые печи, светлая мебель свободно расставлена вдоль стен и отражается в паркете, который фру Сундблом каждую неделю натирала воском. Папенька любил вокруг себя простор, он был очень крупный мужчина. Еще он любил голубой цвет, мягкую голубизну, которая повсюду ласкала взор и с годами только все бледнела. Глубоким покоем и безмятежностью веяло от этого дома, словно говорящего: таким я пребуду вовек.

Ближе к полудню, отложив книгу, Анна решилась наконец позвонить в лавку; сделала она это, как всегда, с большой неохотой. Номер был занят, и она села ждать у окна. Снаружи, на открытой летней веранде, намело громадный сугроб, северо-западный ветер выгнул его дугой, чеканной и вместе с тем капризно-игривой. Над острым, как нож, гребнем вились снежинки — легкое, сквозистое марево. От зимы к зиме сугроб выгибался одинаково и был одинаково красив. Но Анна его не замечала — слишком он был огромный и незамысловатый. Она позвонила второй раз, лавочник снял трубку. Анна спросила про Лильеберга: вернулся он или нет? Ведь она забыла сказать насчет сливочного масла и маленькой баночки горохового супа. Лавочник ее не слушал, он объяснял, что дорогу нынче так и не расчистили, поэтому машине ходу нет, и Лильеберг отправился в город на лыжах, почту возьмет, а еще свежей печенки…

— Не слышу! — крикнула Анна Эмелин. — Какие девчонки? Зачем?

— Печенки, — повторил лавочник, — Лильеберг привезет свежей печенки! Так я отложу вам кусочек, фрекен Эмелин, печенка-то — пальчики оближешь…

И его голос исчез в снежной круговерти — должно быть, опять поломка на линии. Отгороженная от внешнего мира, Анна с облегчением вновь открыла книгу. Честно говоря, гороховый суп ее не очень занимал. Равно как и почта.

Возвратившись из города, Эдвард Лильеберг первым делом снял лыжи и скинул рюкзак на крыльцо: у него болела поясница и потому не было ни малейшего желания вступать в разговоры. Лавочниковы товары он вывалил в картонную коробку и занес в дом, от снега они здорово отсырели.

— Тебя не дождешься, — буркнул лавочник. Он праздно стоял за прилавком и уже который день был не в духе, так как остался без продавца.

Лильеберг молча вышел в переднюю и начал разбирать на столе почту. Катри Клинг в окно увидала, как он подъехал, тотчас же спустилась вниз и теперь заглядывала ему через плечо; с неизменной сигаретой в зубах, щурясь от дыма, она следила за его манипуляциями, потом сказала:

— Эти вот письма — Эмелиншины.

Их и правда ни с чем не спутаешь: зачастую и Аннина фамилия, и цветочные узоры на конверте изображены рукою совсем маленьких детишек.

— Слушай, — продолжала Катри, — ты как, думаешь отнести ей почту прямо сейчас?

— Сперва не мешало бы передохнуть, — отозвался Лильеберг. — В иные времена не больно велика корысть быть у нас в деревне почтальоном.

Ей бы сказать в ответ, что, мол, нынешняя погода не для лыжных прогулок — дороги-то, верно, не разберешь — и пора бы городским властям прислать снегоочиститель, в общем, сказать что угодно, проявить внимание, все равно, искреннее или наигранное, на словах, как люди обычно делают, чтоб хоть чуточку скрасить друг другу дни; но нет, Катри Клинг не из таких. Вон, стоит себе, жмурится от табачного дыма, волосы темной гривой падают на лицо, когда она нагибается к столу, от холода она закуталась в шерстяное одеяло и обеими руками стягивает его на груди. Ну в точности ведьма! — подумал Эдвард Лильеберг.

— Я могу отнести почту Эмелинше, — сказала Катри.

— Нет, этак не годится, разносить почту — дело почтальонское. Да и ответственность большая.

Катри вскинула на него глаза, в ярком электрическом свете они и впрямь казались желтыми.

— Ответственность… А я, по-твоему, безответственная? Ты мне доверяешь? — Помолчав секунду, Катри повторила: — Я могу отнести Эмелинше почту. Для меня это важно.

— Помочь стараешься?

— Ты же знаешь, это не в моих правилах, — ответила Катри. — Я все делаю только ради самой себя. Ну, так доверяешь ты мне или нет?

Уже потом, когда Катри ушла, Лильебергу подумалось, что она могла бы сослаться на какой-нибудь благовидный предлог: все равно, мол, с собакой гулять, вот и зайду по дороге. Что ж, Катри Клинг по крайней мере честна, в этом ей не откажешь.

Анна позвонила еще раз.

— Теперь получше слыхать, — сказал лавочник. — Значит, маленькую баночку гороха и масло. Лильеберг принес почту и заодно печенку доставил, свеженькая, как говорится — прямиком из брюха! Я и для вас, фрёкен, кусочек отложил, только сегодня к вам зайдет не Лильеберг, а Клинг, у ней, видно, какие-то дела в ваших краях.

— Кто?

— Продавщица бывшая. Катри Клинг. Печенку она тоже захватит.

— Но ведь печенка, — начала было Анна и тотчас сникла, — она такая противная с виду, и готовить ее трудно… Впрочем, раз уж вы любезно отложили… Эта фрёкен… как вы сказали? Клинг? Она знает, что вход через кухню?

В трубке опять, как всегда зимой, раздались завывания и скрежет. Анна послушала-послушала и отправилась на кухню варить кофе.

Из лодочной мастерской Матс вернулся под вечер. Зимой вестербюские мужчины работали только в мягкую погоду, чтоб не тратить зря топливо, и, жалея электричество, в сумерки уже расходились по домам, очень даже бережливые люди. Матс всегда уходил последним.

— Ага, значит, выперли тебя наконец, — сказал лавочник. — Тебе дай волю, небось так и будешь колупаться в потемках до утра.

— Как раз борта обшиваем, — отозвался Матс. — Можно мне кока-колы, в долг?

— Само собой, сию минуту! Жаль, твоя милая сестрица не хочет больше тебя обслуживать, очень, очень жаль, шустрая девушка, ловко управлялась за прилавком. Борта, говоришь, обшиваете. Надо же. Кто бы мог подумать, что ты знаешь в этом толк. Ей-богу, просто не верится.

Матс, не слушая, кивал и прямо здесь, у прилавка, лениво потягивал свою кока-колу. В маленьком тесном помещении он казался непомерно громоздким и длинным. И волосы были длинные, слишком уж длинные, и, точь-в-точь как у сестры, аспидно-черные. Нездешние волосы. Судя по всему, малый запамятовал, что он в лавке не один. Но когда на лестнице появилась Катри, обернулся, и брат с сестрой обменялись едва заметным кивком, словно подали знак, понятный лишь им двоим: мы, дескать, заодно. Пес в ожидании улегся возле двери.

— Насколько я понимаю, почту «Большого Кролика» понесете вы, — сказал лавочник. — Вот вам продукты. Смотрите, чтоб печенка не протекла.

— Она же не любит печенку, — сказала Катри. — И вы это знаете. Не так давно она отдала фру Сундблом кровяную запеканку.

— Печенка — совсем другое дело. Кстати говоря, она ее заказывала. И не забудьте: вход через кухню. Тетушка Эмелин различает, кого в какую дверь впускать.

Они разговаривали тихо и неприязненно, как два настороженных зверя, готовых в любую минуту схватиться в открытую.

Вот чертов лавочник, все он помнит, не простил мне того случая. Его ухаживания выглядели смешно, и я дала ему это понять. Поступила опрометчиво. Стоит мне сделать опрометчивый шаг, и все идет вкривь и вкось. Уехать отсюда нужно.

Ранние сумерки подсинили сугробы. Катри знаком велела псу дожидаться у развилки, а сама, подгоняемая ветром, зашагала вверх по косогору. Дорожка была не расчищена.

Анна Эмелин отворила кухонную дверь.

— Фрёкен Клинг, вы очень любезны. Честное слово, в такую погоду не следовало…

Женщина, ступившая на порог, была высокого роста, одета в косматую шубу и поздоровалась без улыбки.

Тут пахнет неуверенностью. Тут с давних пор царит молчание. И лицом она, как я и думала, похожа на кролика.

Анна повторила:

— Да-да, так любезно с вашей стороны занести почту… Я хочу сказать, эти письма, они очень для меня важны, но как бы там ни было… — Анна помолчала, тщетно ожидая ответной реплики, потом продолжила: — Я сварила кофе, вы же пьете кофе, верно?

— Нет, — мягко сказала Катри, — я кофе не пью.

Анна опешила — больше от испуга, чем от обиды. Все люди пьют кофе, когда их угощают, так принято, ради хозяйки.

— Может быть, чайку? — предложила она.

— Нет, спасибо, — ответила Катри Клинг.

— Фрёкен Клинг, — довольно сердито заметила Анна, — будьте добры, оставьте сапоги у двери, ковры не терпят сырости.

Такой она мне больше нравится. Пусть станет противником, дайте мне побороть сопротивление, и порядок.

Они вошли в гостиную.

Зря я не раздобыла хоть одну из ее книжек. Впрочем, нет, так было бы нечестно.

— Иногда, — Анна Эмелин начала светскую беседу, — иногда у меня мелькала мысль, что не худо бы завести тут ковер во всю комнату. Светлых тонов и мягкий-премягкий. Как вы считаете, фрёкен Клинг?

— По-моему, не стоит. Жаль прятать такой красивый пол.

Да, конечно, ей позарез необходим пушистый ковер во всю комнату. Только с ковром или без оного, а здесь уже и так словно в пуховой перине, жарко, дышать нечем. Может, наверху воздух посвежее? Мы-то непременно приоткрываем на ночь окно, иначе Матс не уснет.

Очки у Анны Эмелин висели на шее, на тоненькой цепочке, теперь она взяла их в руки, подышала на стекла и начала протирать уголком скатерти. Должно быть, все линзы в пуху.

— Фрёкен Эмелин, вы когда-нибудь держали кроликов?

— Простите?

— Вы кроликов держали?

— Нет, с какой стати… Лильеберги держат, но с этими зверьками наверняка хлопот не оберешься… — Анна машинально ответила в своей неопределенной манере, как бы не ставя интонацией точек, потянулась было к кофейнику, но вспомнила: эта гостья кофе не пьет. И с внезапной резкостью спросила: — А зачем, фрёкен Клинг, зачем мне держать кроликов? Вы-то сами держите?

— Нет. У меня собака. Овчарка.

— Собака? — Аннины мысли свернули в другое русло. С собаками гляди в оба…

Нетронутый кофе действовал хозяйке на нервы, она встала и, обронив, что в гостиной темновато, ведь уже, мол, опять вечереет, принялась зажигать подряд все лампы, струившие из-под абажуров мягкий свет, потом предложила Катри свой автограф. Почерк у Анны был очень красивый. Она написала свою фамилию и по привычке начала рисовать кроличьи уши, но, спохватившись, взяла чистый листок. Катри пошла на кухню, занялась почтой и продуктами: письма выложила на один стол, еду — на другой, рядом с мойкой. Из пакета с печенкой побежала розовая струйка.

— Фу, какая противная, — сказала за ее спиной Анна. — Это кровь?.. Не выношу вида крови…

— Не беспокойтесь, я все уберу.

Но Анна уже развернула пакет и во все глаза уставилась на печенку, красновато-бурую, набухшую кровью, с белыми жилками в мякоти. Лицо ее побледнело.

— Фрёкен Эмелин, я отдам ее собаке. Унесу. Да мне и пора уж идти.

Анна скороговоркой начала объяснять: ей всегда боязно, как бы продукты не стали припахивать, уберешь их и забудешь, а они начинают вонять, и потом, вечно беспокоишься, вдруг они испортятся и придется все выбросить… А разве можно выбрасывать еду, в наше-то время…

— Понимаю, — сказала Катри. — Спрячешь, а потом вонища. Что ж вы не откажетесь от продуктов, которые быстро портятся? Если потроха и ливер вам не по вкусу, предупредите заранее, что терпеть их не можете. Зачем вы заказываете печенку?

— Да я не заказывала, это он сам! Ну а поскольку он любезно отложил…

— Хорошенько запомните, — медленно проговорила Катри, — лавочник вовсе не любезный и не добрый. Он очень злой человек. Он знает, что вы боитесь печенки.

Выйдя на задний двор, Катри закурила сигарету. Темнота сгущалась теперь буквально с каждой минутой.

Анна Эмелин поспешила к окну веранды и увидела, как высокая черная фигура спустилась по косогору, а внизу, на дороге, силуэтов стало два — из сумерек навстречу женщине словно вынырнул громадный волк. Бок о бок они зашагали обратно в деревню. Анна стояла у окна, сердце щемило смутной тревогой. Пожалуй, самое милое дело — выпить чашечку кофе, прямо сейчас… но Анне вдруг расхотелось. Пустяк, конечно, но ей было теперь совершенно ясно, что кофе она не любит и, в сущности, не любила никогда.

3

Дома Катри прямо в шубе села на кровать — она очень устала. Велик ли выигрыш и каковы потери? Ведь первая встреча необычайно важна. Катри закрыла глаза и попробовала четко восстановить в памяти недавние события, но не сумела, все расплывалось и ускользало прочь: и сама Анна Эмелин, и ее лампы под абажурами, и безлико изысканные комнаты, и осторожная их беседа. Зато печенка на столике для мытья посуды — это очевидная данность, явь. Зачем я унесла ее? Ради Анны? Нет. Ради меня самой, чтоб выиграть лишнее очко? Нет, думаю, что нет. Шаг был чисто практический: лежавшее на столе кровавое нечто пугало ее, и надо было его убрать. В моем поступке не было ни коварства, ни бесчестности. Но ведь человек никогда не знает наверняка, никогда нет у него настоящей, полной уверенности, что он все же не воспользовался некой формой презренного лакейства, лести, откровенного обмана, всей этой мерзкой рутиной, к которой от лени безнаказанно прибегают везде и всегда, чтоб получить желаемое, скажем преимущество, а подчас и просто потому, что приличия требуют хорошенько подмазаться и улизнуть… Нет, по-моему, я особо не подмазывалась. Этот раунд проигран. Но по крайней мере игра была честная.

Матс сделал новые чертежи, они лежали, как всегда, на самом виду, на столе. Он никогда не говорил о своих моделях, но хотел, чтобы Катри их видела. Чертил он неизменно на голубой миллиметровке — на ней было легче вести расчеты в масштабе, — и лодка всегда была одна и та же — большая, с мотором и рубкой. Катри заметила, что он изменил погибь палубы. И рубка стала ниже. Она внимательно просмотрела его пометки, стоимость лесоматериалов и двигателя, затраты рабочего времени — фактические данные, которые ей обязательно придется проверить, иначе его надуют. Чертежи были выполнены превосходно. Не просто мальчишеская мечта о лодке, но солидная работа. Катри догадывалась, что за всем этим стоят долгие и терпеливые наблюдения, та любовь и забота, что отданы единственной всепоглощающей идее. Для Матса Катри брала в городе книги — всё, что было в библиотеке о кораблях и лодках, об их устройстве, а еще захватывающие морские приключения, поэтому в руки ей попадали главным образом книги для мальчишек-подростков. И вместе с тем, чуть ли не извиняясь, Катри старалась приохотить брата к другим книгам, которые называла художественной литературой.

— Да читаю я их, читаю, — говорил Матс. — Только ничего они мне не говорят. Событий в них маловато. Я понимаю, это замечательные книжки, но на меня они наводят скуку, и все. Какую ни открой, вечно про людей, которым плохо живется.

— А как же твои матросы и жертвы кораблекрушений? Им ведь тоже плохо?

Матс качал головой и с улыбкой объяснял:

— Это совсем другое дело. И они столько не болтают, понимаешь?

Но Катри не отставала. На каждые четыре свои книжки он непременно должен был осилить одну из ее, всего-навсего одну. Она тревожилась, как бы Матс не заблудился в мире, где зло жизни замаскировано выдуманными приключениями, в которых торжествуют добро и справедливость. Чтоб порадовать сестру, Матс читал ее книги, но в рассуждения о них не пускался. Первое время она расспрашивала, что да как, он же коротко бросал: «Замечательная книжка, просто блеск!» И Катри прекратила расспросы.

Они вообще редко между собой разговаривали. Они молчали вдвоем, молчали спокойно и непринужденно.

Матс пришел, когда на улице давно уже стемнело. Явно торчал у Лильебергов. Катри не одобряла этого. Он вечно хвостом ходил за Лильебергами — в надежде, что они заведут разговор о лодках. Братья относились к Матсу хорошо, по-доброму, как относятся к домашним животным: им дозволено быть рядом, но в расчет их не принимают. Вот и ее брата в расчет не принимают. Катри накрыла на стол, и они поужинали, как всегда уткнувшись каждый в свою книгу. Эти «книжные» трапезы издавна были самой тихой порою дня, исполненной невозмутимого и благодатного покоя. Однако сегодня вечером Катри не могла читать, вновь и вновь она мысленно возвращалась в дом Анны Эмелин и вновь и вновь выходила оттуда побежденная. Всё она Матсу испортила. Катри оторвала взгляд от книги, в которой ни слова больше не понимала, и посмотрела на брата. Абажур на лампе, что стояла между ними, был дырявый, и от этого на лице у Матса лежала как бы тончайшая сетка из света и тени, напоминая Катри то ли зыбкие тени листьев на лугу, то ли солнечные блики на песчаном дне водоема. Одна лишь Катри и видела, какой он красивый. Ей вдруг ужасно захотелось поговорить с братом о той наболевшей задаче, которая ни на миг не выходила у нее из головы, растолковать ему свои понятия о чести, оправдаться, нет, не оправдаться, только объясниться, поговорить обо всем том, о чем ни с кем, кроме Матса, не поговоришь.

Но я не могу. У Матса нет секретов. Потому он такой и загадочный. Никто не смеет его тревожить, пусть безмятежно живет в своем незамысловатом и чистом мире. Да он, наверно, и не поймет меня, огорчится только и решит, что мне плохо. И что я, собственно, стану растолковывать… Знаю ведь, главное — действовать открыто, и сражаться я должна как можно честнее.

Матс поднял глаза от книги, спросил:

— Ты что?

— Ничего. Как книжка-то, интересная?

— Ага, — кивнул Матс. — Как раз читаю про морское сражение.

4

Вечерами в деревне было очень тихо, ну разве что дворняжка какая-нибудь затявкает. Все сидели по домам, обедали, ужинали, из всех окон лился свет. И, как обычно, сыпал снег. На крышах лежали тяжелые снеговые шапки, а проторенные за день дорожки вновь укрывались свежей белизной, и по бокам их все росли и росли плотные белые насыпи-сугробы. Недра этих сугробов были изрыты узкими ходами и пещерами, которые ребятня выкапывала каждую оттепель. А поверху стояли снеговики — люди, кони, чудища с зубами из обрезков жести и глазами из угольков. Когда мороз крепчал, этих красавцев поливали водой, чтоб они как следует заледенели. Однажды, остановившись рассмотреть один из ребячьих истуканов, Катри увидала, что дети изобразили ее самое. Вместо глаз они вставили желтые стекляшки, на голову напялили старую меховую шапку и рот сделали узкий, похожий на щель. И вся фигура была прямая, точно палка. Бок о бок со снежной женщиной шагал огромный пес, они словно приросли друг к другу. Пса вылепили кое-как, но все равно было ясно, что вылепить хотели именно собаку, да еще грозную. А рядышком притулилась совсем маленькая скорченная фигурка с красным лоскутом на голове — гном в складках женской юбки. Красную шерстяную шапку зимой носил Матс. Катри пинком сломала карлика, а придя домой, швырнула братнину шапку в печь и связала ему новую, синюю. В память ей больно врезалась одна-единственная деталь ребячьей карикатуры — испещренная цифрами бумажонка, которую щепочкой воткнули прямо в сердце снежной женщины. Это была дань уважения, вопреки всему. Дети слыхали разговоры взрослых и знали, что она мастерица считать. Знали, что ее сердце насквозь пропитано цифрами.

Вот уж который год люди одолевали Катри просьбами помочь в расчетах, которые им самим были не по зубам. Она же управлялась со сложными вычислениями и процентами шутя, щелкала их будто орешки, результаты всегда сходились, всегда были правильны. Началось это, когда Катри оформляла в лавке заказы и платежи, в ту пору и пошла молва, что «считает девка как арифмометр и все насквозь видит», она ведь уличила кой-кого из городских поставщиков в обмане. А со временем и самого лавочника на том же поймала — правда, об этом никто не знал. Вдобавок, что ни говори, природа наделила Катри безошибочным умением справедливо распределять денежные суммы и четко, однозначно решать дело в заковыристых ситуациях, когда требовалась математика иного рода. Сельчане завели привычку ходить к ней с налоговыми декларациями, обсуждать купчие, завещания, межи. Можно было, разумеется, съездить в город, к юристу, но ей они доверяли больше, а раз так — зачем выбрасывать деньги на юриста?

— Отдайте вы им этот луг, — говорила, к примеру, Катри. — Проку от него все равно кот наплакал, для выпаса и то не приспособишь. Но только поставьте условием, что застраивать его нельзя, иначе они рано или поздно поселятся у вас перед носом. А ведь вы их недолюбливаете.

Противной стороне она говорила, что луг бросовый, но, если уж для них это вопрос престижа, не грех будет потратиться на изгородь с табличкой «Вход воспрещен» и установить ее так, чтобы соседская ребятня не галдела целыми днями в уши.

Вся деревня обсуждала советы Катри и находила их правильными и весьма хитроумными. Самым убедительным в них был, пожалуй, исходный тезис: в любой усадьбе на дух не выносят соседей. Но зачастую визиты к Катри оставляли у людей ощущение какой-то странной пристыженности. Почему — непонятно, ведь Катри всегда судила по справедливости. Взять хотя бы эту вот историю с двумя семействами, которые долгие годы косо смотрели друг на друга; Катри помогла тем и другим соблюсти внешние приличия, но вслух сказала об их вражде и таким образом ее увековечила. Еще она помогала людям уразуметь, что их надули. Всем здорово понравился ее приговор насчет Хюсхольмова Эмиля, он получил тяжелое заражение крови, истратил на лечение прорву денег и долго не мог работать, Катри и скажи ему:

— Это производственная травма, а стало быть, полагается возмещение убытка. Пускай хозяева похлопочут насчет страховки…

— Так ведь это неправда, — перебил Эмиль, — дело было не в мастерской, я треску чистил.

На что Катри заметила:

— Когда вы только научитесь? Работа она и есть работа, что треска, что стамеска — все едино. Твой папаша рыбачил, верно? И состоял на службе у рыболовной компании, да? Часто он калечился на работе?

— Да случалось иной раз.

— Вот то-то и оно. И никакой компенсации ему не платили. Государство определенно выставляло его дураком, а он и понятия не имел, так что теперь вы квиты.

Примеры проницательности Катри Клинг можно было бы множить и множить. На ее собственный, особый лад все как будто бы сходилось. Ну а если кто сомневался насчет важных документов и был не в меру придирчив, мог и у городского юриста все проверить. Впрочем, тот ни разу еще не поставил выводы Катри под вопрос.

— Ну и умная же бестия! — говорил он. — И где она только этому научилась?

На первых порах деревенские пытались платить Катри за труды, но она принимала такие поползновения в штыки, и в конце концов никто уж и заикнуться не смел о вознаграждении. Странное дело, человек, который так хорошо умел понять людские трудности, не имеющие отношения к его обыденной жизни, был совершенно неспособен ладить с окружающими. Молчание Катри всем портило настроение, она лишь отвечала на конкретные вопросы, а просто так с ней не потолкуешь. Но что хуже всего — при встрече она даже не улыбнется и к разговору не поощрит, ничегошеньки от нее не добьешься, хоть тресни.

— И зачем вы туда ходите? — говорила старая хозяйка усадьбы Нюгорд. — Ведь на себя не похожи возвращаетесь. Дела-то свои приводите в порядок, да только потом никому больше не верите. Оставьте вы девчонку в покое и старайтесь быть помягче к ее брату.

Они, конечно, спрашивали иной раз, как там Матс, но даже это не прибавляло Катри дружелюбия, она только глядела мимо них своими желтыми глазами-щелочками, роняла: «Спасибо, неплохо», и люди шли прочь с ощущением, что угодливо суетились и вели себя не слишком достойно. Вот и стали приходить исключительно по делу и спешили побыстрей распрощаться.

5

Неутихающий снегопад погрузил деревню в мутные сумерки — ни вечерние, ни утренние; и люди от этого впали в хандру. То, что, бывало, делалось с охотой, теперь обернулось тяжкой повинностью. Эдвард Лильеберг ходил мрачный, туча тучей. Как закроешь мастерскую, только и остается идти домой, и все четверо братьев Лильеберг шли домой, стряпали, потом слушали радио, и вечера тянулись долго-долго. Эдвард Лильеберг решил сделать профилактику автофургону, обычно это поднимало настроение. Да оно и неплохо, чтоб машина была на ходу, когда общинное начальство соизволит наконец расчистить дороги. В прежние годы он возил школьников в город, и платили за них по весу, за килограмм, теперь же в деревне была своя школа, подготовительные классы, а детей постарше пристраивали где-нибудь в городе на квартиру, да и было их теперь немного. Но лавочник, которому принадлежал автофургон, внакладе отнюдь не оставался: местные власти оплачивали и перевозку газовых баллонов из деревни к маяку, и доставку почты, и бензин. Чуть не каждый раз, подсчитывая Лильебергово жалованье, лавочник принимался стонать, какая обуза для него — служить обществу. А Эдвард Лильеберг почему-то привык смотреть на фургон как на свою собственность. Это был «фольксваген» зеленого цвета. Единственный автомобиль в Вестербю.

Он включил свет и натянул шапку поглубже на уши — в гараже было куда холодней, чем на улице. Работа с машиной требовала уединения, посторонним тут совершенно нечего делать, а в дверях опять этот мальчишка, ишь, стоит себе ждет и на Лильеберга таращится, словно бы укоряет. И Лильебергу совестно. Не то перед самим мальчишкой, не то перед сестрицей его — и за какие такие грехи эти двое на нашу деревню свалились? Ну почему, почему нам нельзя жить, как все живут?.. Лильеберг круто повернулся и сказал:

— Опять ты здесь. Да ведь в автомобильных моторах тебе нипочем не разобраться!

— Знаю, — кивнул Матс, — не разобраться.

— Ты от Нюгордов, что ли? Дрова рубил?

— Ага.

— А здесь тебе что нужно? Помочь охота?

Матс не ответил. Каждый раз одно и то же.

Прокрадется в гараж и топчется без дела, молчком, а Лильебергу от этого не по себе, прямо мороз по коже — и браниться вроде ни к чему, и на работе не сосредоточишься, все идет вкривь да вкось, вот почему Лильеберг только сказал:

— Дело тут сложное, и болтать мне с тобой недосуг.

Матс Клинг кивнул, но с места не тронулся. До чего же похож на сестру, физиономии у обоих плоские, приплюснутые. Только у этого глаза голубые. Сестра каким-то образом вечно оказывалась тут как тут, а братишка выглядывал у нее из-за спины, и было просто невмоготу иметь ко всему этому касательство. Эдвард Лильеберг совершенно выбился из сил и в конце концов сказал:

— Если хочешь, прибери здесь маленько, а то стоишь тут над душой…

Мальчишка начал уборку, начал до ужаса медленно, методично, с дальнего угла, и пошел к двери, переставляя и двигая вещи, заметая в кучки мусор, почти бесшумно, но не вполне, казалось, будто за стеной шебаршит крыса — шорох и тишина, царапанье, шелест и опять тишина. Лильеберг оглянулся и крикнул:

— Ладно, хватит! Иди-ка сюда. Стань так, чтобы я тебя видел. Я, значит, чиню машину, а ты гляди да примечай, что я делаю. Хотя всерьез тебе, конечно, не выучиться и объяснять я ничего не собираюсь. Поэтому с разговорами лучше не лезь.

Матс кивнул. Мало-помалу Лильеберг успокоился, и зрителя своего позабыл, и простил ему вторжение, а там и мотор наладил.

Правда, чаще всего Матс отирался на берегу, в лодочной мастерской. В его неискоренимой медлительности таилось огромное, терпеливое старание, можно было спокойно доверить мальчишке мелкую работенку, он всегда выполнял порученное. Обыкновенно о его присутствии вообще забывали. У Лильебергов Матс занимался всякой скучищей — головки болтов запрессовывал, шлифовал. А иной раз возьмет вдруг и исчезнет — может, соседям что обещал, может, в лес пошел и слоняется там без дела. Кто его знает. Рабочее время Матсу Клингу никто не устанавливал, он приходил и уходил когда вздумается, потому-то и с почасовой оплатой ничего не получалось. Лильеберги платили от случая к случаю, на глазок и совсем немного. Считали, что работа для него прежде всего игра, а платить за игру совершенно излишне. Порою Матс долго не появлялся, и никто знать не знал, да и не интересовался, где он.

Когда мороз усиливался, работать не имело смысла, на зиму мастерскую не утепляли, а печного жара только-только хватало, чтоб не закоченели руки. Братья запирали сарай и шли домой. Но с той стороны, где лодки спускали на воду, ворота закрывались всего-навсего на щеколду, открыть которую было легче легкого; Матс мог выйти на лед поудить треску, а когда берег обезлюдевал, возвращался в мастерскую. Иногда мальчишка возобновлял свою прерванную работу, большей частью настолько мелкую и незначительную, что никто даже не замечал, сделана она или нет. Обычно же он просто неподвижно сидел в тихих снежных сумерках. Он никогда не мерз.

6

Эдвард Лильеберг снова сбегал на лыжах в город за почтой и продуктами, и снова Катри Клинг сказала, что отнесет почту фрёкен Эмелин. Она не просила, ничего не объясняла — давай, мол, письма, и все тут. В точности как брат, стояла и ждала, когда он уступит.

— Ну ладно, — сказал Лильеберг, — бери. Только помни: отныне ты в оба следишь за всем, что касается платежей. Чтоб ни один квиток не потерялся! Когда же старая фрёкен все подпишет да свидетели все заверят, вот тогда я сам получу деньги и выдам их ей, по счету, до последнего пенни.

— Ты меня удивляешь, — ледяным тоном процедила Катри. — Когда это ты видел, чтоб я небрежничала с расчетами?

Лильеберг немного помолчал.

— Извини, ляпнул сгоряча, не подумавши. В сущности, больше тут некому доверить такие дела. — И он добавил: — Конечно, мало ли что про тебя болтают, но в честности тебе никак не откажешь.

Катри вошла в лавку, и тотчас ее захлестнула волна бессильной ненависти хозяина.

— Я иду с почтой к Эмелинше. Она не звонила? Может, что-нибудь захватить надо?

— Нет. Эмелинша готовить не умеет, на консервах сидит. А вообще-то Лильеберг привез почки.

— Сами их и ешьте, — сказала Катри, — и почки ешьте, и печенку, и легкое сколько влезет, но перестаньте делать гадости человеку, который не может себя защитить.

— Ну почему же гадости? — воскликнул лавочник с непритворной обидой. — Я всю деревню снабжаю, и никто еще не говорил, что я…

Катри перебила его:

— Пачку спагетти, коробку бульонных кубиков, два гороховых супа, в маленьких банках, и кило сахару. Это я заберу с собой. Запишите на ее счет.

Лавочник сказал тихо-тихо:

— Это ты делаешь гадости, ты злюка.

Катри опять прошлась вдоль полок.

— Рис, — сказала она. — Который быстро разваривается. — И добавила: — Не выставляйте себя на посмешище. — Это были те же равнодушно-уничтожающие слова, что некогда пережгли в ненависть его вожделение; женщина словно бросила команду собаке.

На сей раз, подойдя к «Большому Кролику», Катри велела псу ждать на заднем дворе. Анна Эмелин видела, как она шла по косогору, и отворила тотчас же; после первых торопливых учтивостей хозяйка смущенно замолчала. Катри сняла сапоги, с сумкой в руках прошла на кухню.

— Я не стала брать свежее мясо, только консервы захватила, которые легко готовить. Лильеберг нынче после обеда почту привез.

— Вот здорово! — с облегчением воскликнула Анна, и возглас ее относился не к письмам и не к консервам, она попросту обрадовалась, что эта странная особа наконец сказала хоть что-то, о чем можно завести нормальный, человеческий разговор. — Вот здорово!.. Удобная штука — консервы, особенно в маленьких баночках, они не портятся… Я уже рассказывала вам, с этим свежим мясом одно беспокойство, оно ведь плохо хранится, понимаете? Тут как с цветами, в известном смысле берешь на себя ответственность, верно? То им мало воды, то много чересчур, не угадать.

— Да, не угадать. Но у вас здесь слишком жарко. А цветы не любят жары.

— Может быть, может быть, — неуверенно заметила Анна. — Не знаю почему, только все думают, будто у меня есть комнатные цветы…

— Понятно. Цветы, дети и собаки.

— Простите?

— Вам бы следовало любить цветы, детей и собак. А вы, надо полагать, их не любите.

Анна подняла голову, метнула на Катри испытующий взгляд, но широкое, равнодушное лицо гостьи было непроницаемо.

— Своеобразная мысль, фрёкен Клинг, — весьма твердо проговорила она. — Идемте в гостиную. Хоть вы и не поклонница кофе.

Они перешли в гостиную. Тот же мягкий свет, то же ощущение простора, и постоянства, и неестественной, как в кошмаре, медлительности. Анна молча опустилась на стул.

— Фрёкен Эмелин, — быстро сказала Катри, — вы слишком радушны, я этого не заслуживаю.

Без всякой причины ей вдруг захотелось поскорее уйти из «Кролика»; она выложила перед Анной письма и коротко сообщила, что надо подписать платежные документы. Водрузив на нос очки, Анна просмотрела бумаги.

— Все уже заверено, как я вижу. Но кем же это? Странная какая фамилия! Может, у нас в деревне иностранец объявился?

— Нет, это я придумала. А что, оригинальная фамилия, правда?

— Не понимаю, — сказала Анна. — Ведь так не делают.

— Я подписала, чтоб не тратить зря время.

— Но здесь несколько бланков, и везде то же самое диковинное имя, причем подписи совершенно одинаковые.

Катри усмехнулась, быстрая жутковатая улыбка сверкнула, как неоновая вспышка, и тотчас погасла.

— Я, фрёкен Эмелин, большая мастерица по части подписей. Люди ходят ко мне со всякими бумагами и иногда предпочитают, чтобы я подмахнула вместо них. Забавы ради могу и вашу подпись изобразить.

И Катри Клинг в точности повторила Аннин автограф, который получила в подарок прошлый раз.

— Невероятно, — сказала Анна. — Ловко-то как! Вы и рисовать умеете?

— Вряд ли. Я не пробовала.

Ветер крепчал. Снег бился в окна с тем яростным шорохом, который уже давно стоял в ушах у жителей деревни, вьюга налетала шквалами, а в промежутках наступала тишина.

— Мне пора, — сказала Катри.

Отворив кухонную дверь, Анна увидела пса, шерсть его была вся в снегу, из открытой пасти валил морозный пар. Анна вскрикнула и чуть было не захлопнула дверь.

— Не надо бояться, — сказала Катри. — Собака прекрасно воспитана.

— Слишком уж громадная! И пасть открыла…

— Не надо бояться. Это обыкновенная овчарка.

Женщина и собака зашагали вниз по косогору, та и другая в одинаковых серых мехах. Анна проводила их взглядом. Она еще дрожала от испуга, но к возбуждению уже примешивалась малая толика напряженного любопытства, а думала она вот о чем: ох эта Катри Клинг, отчаянная голова. Не как другие. Кого же она мне напоминает, особенно когда улыбается… Нет, не теперешних Анниных знакомых и не давних друзей-приятелей, нет, какую-то картинку, из книжки. И вдруг Анна тихонько рассмеялась — Катри в своей меховой шапке была вылитый Серый Волк.

Почти каждый год выходила книжка с рисунками Анны Эмелин, очень маленькая книжечка для очень маленьких детей. Текст сочиняли в издательстве. И вот теперь оттуда прислали расчетный документ, а заодно несколько прошлогодних рецензий: дескать, извините великодушно, они у нас, к сожалению, едва не затерялись. Анна развернула вырезку и надела очки.

«Эмелин вновь удивляет нас своим безыскусным, чуть ли не любовным отношением к тому крохотному мирку, который принадлежит ей одной, — к земле в лесу. Любая скрупулезно выписанная подробность узнаваема и все-таки наполняет нас изумлением; Анна Эмелин учит видеть, учит по-настоящему зорко наблюдать. Текст — это, скорее, комментарий, адресованный детям, которые только-только вступили в читающий возраст, и от книжки к книжке не слишком разнообразный. Зато акварели у Эмелин всякий раз новые. Избрав себе нехитрую, но весьма удачную „лягушачью“ перспективу, она ухватила самую суть леса, его безмолвие и сумрак, перед нами лес нехоженый, первозданный. Лишь совсем маленькие рискнут пройти по этим мхам. С кроликами или без оных — мы убеждены, что все дети…»

Когда рецензент добирался до кроликов, Анна всегда бросала читать. На второй вырезке был еще и рисунок, старый, набивший оскомину, как им только не надоест его мусолить. Даже не карикатура, а так, беззлобный шарж, но за работой художник думал больше о кролике, чем о ней, и с недюжинным старанием изобразил передние зубы, широкие, длинные и чуть редковатые, и вся она казалась беленькой, пушистой и, в общем, не от мира сего. Не глупи, сказала себе Анна, в газете не всякого рисуют. Только бы в другой раз вспомнить, что нельзя показывать зубы, а голову надо поднять повыше. И зачем это они вечно велят всем улыбаться…

«Практичные, с моющейся обложкой, книжицы Анны Эмелин неизменно встречают теплый прием и переведены на многие языки. В этом году читатель узнает, главным образом, о сборе черники и брусники. Но, отдавая должное убедительности и мастерству в изображении северного леса, мы с недоумением глядим на этих, откровенно говоря, стереотипных кроликов…»

— Н-да, — тихонько пробормотала Анна. — Пожалуй, в конце концов не так уж все и легко, с какого боку ни посмотри…

Ребячьи письма подождут до лучших времен. Надежно укрытая в стенах своей комнаты, Анна закуталась в одеяло, зажгла лампу в меркнущем свете дня и открыла книгу на заложенной странице. Читая об африканских приключениях Джимми, она, как и надеялась, мало-помалу отдохнула душой.

7

Холода стояли нешуточные. Лильеберг то и дело расчищал дорожку к Анниному дому, поэтому фру Сундблом вполне могла доковылять на своих больных ногах до «Большого Кролика» и заняться уборкой. Она убиралась только раз в неделю, да и верхний этаж давно уже был на замке, но для пожилого человека работы все равно хватало с лихвой, и фру Сундблом частенько плакалась на судьбу.

— Так ведь есть же у вас хороший доход — вязаные покрывала, — заметила хозяйка Нюгорда. — Сказали бы фрёкен Эмелин, что уборка вам не по силам, дескать, годы ваши не те. А замену подыскать недолго. Катри Клинг ушла от лавочника и носит почту в «Кролика», вот с ней и потолкуйте.

— С ней?! — воскликнула фру Сундблом. — Сами знаете, с Катри Клинг так просто не потолкуешь. Во всяком случае, я к ней не пойду, у меня свои понятия.

— Это какие же? — спросила хозяйка.

Но фру Сундблом будто и не слышала, угрюмо глянув в окно, она буркнула что-то весьма неоригинальное про снег, а вскоре и ушла. Гости, заходившие к Нюгордам, обычно сидели в кресле-качалке, только фру Сундблом вечно так нервничала и злилась, что качаться ей было невтерпеж, поэтому она предпочитала диван возле двери. Пожалуй, лишь она одна не чувствовала, какое редкостное спокойствие царило в этой просторной кухне, хотя тут без конца сновали представители самых разных поколений; здешнее спокойствие внушало умиротворенность, поневоле забудешь о всякой спешке. Хозяйка большей частью суетилась у громадной плиты или сидела у огня, сложив руки на коленях. Все прочие в деревне печки сломали — дескать, чересчур много места занимают, — и в горницах у них стало пусто и неуютно. А у Нюгордов было как в старину. И вязали дочери и невестки по рисункам старшей хозяйки, и в тех же цветах, что некогда подобрала ее бабушка. Кстати, шли нюгордовские покрывала нарасхват. Однажды в деревне заговорили было о том, чтоб продавать покрывала через какой-нибудь городской магазин, и по обыкновению отправились за советом к Катри Клинг. Но та сказала: «Ни в коем случае, обойдемся без посредников. Они дерут большой процент, и вам от этого будет сплошной убыток. Пусть народ лучше сюда поездит, пусть помается. Надо, чтоб им желанная вещь с трудом доставалась, после долгих розысков».

Катри тоже вязала, как все. Только нитки она брала слишком яркие и черным цветом очень увлекалась.

Между тем снег валил не переставая, а о снегоочистителе ни слуху ни духу не было, так что Лильеберг по-прежнему бегал в город на лыжах, хотя ему это вовсе и не улыбалось. По доброте сердечной выполнял он и частные просьбы — мелкие, разумеется: например, лекарства привозил, или, скажем, белье, или удобрения для комнатных цветов и пряжу для вязания, если запасы у кого-нибудь из женщин подходили к концу. Места в рюкзаке и в лопарских санках не очень-то много, а в первую очередь ему нужно заботиться о почте и о свежих продуктах для лавочника. Деревенские забирали свои заказы в лавочниковой передней. Но вот ходить в публичную библиотеку Лильеберг отказался наотрез. Объявил, что Катри вполне могла бы брать книжки для Матса у Анны Эмелин, там здоровенный шкаф книжками набит, он сам видел. Но Катри не хотела говорить с Анной Эмелин о книгах. И, когда заносила в «Большой Кролик» почту, сапоги больше не снимала, только здоровалась, роняла несколько слов, без которых уж никак не обойтись, и шла прочь со своею собакой. Катри сдалась, уразумела, что невмоготу ей изображать мягкое дружелюбие, несвойственное ее натуре, самое обыкновенное дружелюбие, необходимое для того, чтобы подружиться с Анной Эмелин, но выходящее за пределы, какие в своем стремлении к независимости установила Катри.

Нюгордская хозяйка позвонила Анне и спросила, не придет ли та выпить кофейку. Идти недалеко, и кто-нибудь из парней зайдет за нею, а потом проводит домой.

— Спасибо за приглашение, — сказала Анна, которой очень нравилась хозяйка, — но ведь такие холода стоят, сами понимаете, выйти из дому — целая история…

— Я понимаю. Выходишь разве что по необходимости. Или когда охота есть. Что ж, время терпит, отложим покуда. Дела-то у вас как? Все в порядке?

— Да, конечно, — ответила Анна, — спасибо, что позвонили.

Хозяйка, помолчав, добавила:

— Ваш батюшка часто прогуливался по деревне. Как сейчас помню. Борода у него была — загляденье.

В этот же день Катри принесла почту.

— Не уходите, — попросила Анна, — зачем спешить. Вы, фрёкен Клинг, так меня выручаете. Хотите, я покажу вам дом?

Они вместе обошли одну комнату за другой, в каждой — свой особый, неприкосновенный порядок. Катри не обнаружила между этими комнатами большой разницы, все они были блекло-голубые, выцветшие и слегка меланхоличные. Анна без умолку давала пояснения:

— Это вот — папин стул, здесь он читал газету, сам ходил в лавку за газетами и читал их всегда по порядку, хотя почту доставляли редко… А это — мамина лампа, абажур мама собственными руками вышила. А эта фотография сделана в Ханко…

Катри словно воды в рот набрала, лишь изредка отпускала брюзгливые замечания; в конце концов Анна привела ее на второй этаж, где царил лютый холод.

— Здесь всегда было холодно, — сообщила Анна, — но ведь и жила тут одна только прислуга. Комнаты для гостей почти круглый год пустовали, папа не очень-то любил принимать гостей, они путали ему все планы, вы же понимаете… Зато писем он писал множество и сам относил их в лавку. И представьте себе, фрёкен Клинг, при встрече все снимали перед папой шапки, совершенно непроизвольно, даром что он никого в деревне толком не знал.

— Вот как! — вставила Катри. — А он? Он шляпу снимал?

— Шляпу… — озадаченно повторила Анна. — А была ли у него шляпа?.. Смешно, только я не помню его шляпы… — И она тотчас заговорила о другом.

Катри видела, что Анна сильно нервничает: слишком уж она была словоохотлива. Теперь речь шла о маме, которая под рождество навещала деревенскую бедноту и раздавала пшеничный хлеб.

— Ну и как они, не обижались? — спросила Катри.

Анна посмотрела на нее и сразу же отвела глаза, храбро продолжая распространяться о папиной коллекции марок, о маминых кулинарных рецептах, о подушке песика Тедди, о календарях, где папа отмечал хорошие и дурные поступки, чтобы в сочельник подвести неумолимый итог. Как в лихорадке, Анна металась по родительскому дому и без умолку тараторила обо всем том, ценность и прелесть чего сегодня впервые поставили под вопрос; с каким-то греховным облегчением она ринулась в атаку на непреложные табу и не могла более остановиться, против воли вынуждая свою неприязненную гостью видеть все больше и больше, буквально заваливая ее папиными анекдотами да побасенками, соль которых пропадала втуне — хотя бы уже оттого, что Катри встречала их молчанием. Так и кажется, будто смеешься в церкви. Мощный предательский порыв выплеснул наружу самое сокровенное, и Анна не помешала этому, голос у нее стал тонким, пронзительным, она то и дело спотыкалась о пороги, и в конце концов Катри осторожно, но твердо взяла ее за локоть.

— Фрёкен Эмелин, сейчас мы с вами попрощаемся.

Анна умолкла.

— Ваши родители, — любезно добавила Катри, — были весьма яркими индивидуальностями.

На улице Катри закурила и вместе с собакой направилась к проселку. Вновь ожили сомнения, замельтешили в мозгу: зачем я это сказала? Ради Анны, чтобы избавить ее от ощущения, что она предала своих кумиров? Нет! Ради меня самой? Нет! Просто человек вошел в штопор, и его необходимо было остановить; чрезмерное усердие надо пресекать, вот и все.

После ухода Катри Анну бросило в озноб, дом вдруг словно бы наполнился людьми, совершенно некстати ей захотелось поговорить по телефону, с кем угодно, только что скажешь, и так уж явно наговорила лишнего… Ладно, думала Анна, по крайней мере одно я ей не выдала: не показала свою работу.

Правда, к родителям это не имело уже ни малейшего касательства.

В среду, когда фру Сундблом шла из «Кролика» домой, на косогоре ей встретилась Катри с собакой. Фру Сундблом приостановилась и сказала:

— Может, оно и не важно, только ведь старая фрёкен уже которую неделю не видит свежей еды, и, кстати, обычно продукты приносила я.

— Фрёкен Эмелин требуха не по вкусу, — заметила Катри.

— А вы почем знаете?

— Она сама говорила.

— А с какой стати в холодильнике все по-новому разложено?

— Там было грязно.

Физиономия фру Сундблом медленно налилась кровью; едва не лопаясь от злости, она выдавила:

— Фрёкен Клинг, уборка — это моя забота, я убираю как привыкла и не люблю, когда посторонние лезут в мои дела.

Вместо ответа Катри улыбнулась своей волчьей улыбкой, от которой кто хочешь из терпения выйдет, и фру Сундблом громко завопила:

— Вот, значит, как! Ну ладно, ладно. Я, между прочим, знаю тут некоторых, так и норовят втереться к старой фрёкен, очень им на руку, что она вконец с толку сбилась. — С этими словами толстуха затопала прочь.

В «Кролике», войдя в переднюю, Катри поставила сумку на пол и коротко сообщила, что задерживаться не может.

— Так-таки совсем нет времени? Ни минутки?

— Почему? Время у меня есть. Но задерживаться не могу.

— Фрёкен Клинг, вы не хотите задерживаться?

— Нет, — ответила Катри.

Тут Анна улыбнулась и вопреки своему обыкновению без тени замешательства проговорила:

— Знаете, фрёкен Клинг, вы просто удивительный человек. Я впервые сталкиваюсь с такой ужасающей, в самом прямом смысле ужасающей, честностью. Выслушайте меня, пожалуйста: по-моему, то, что я сейчас скажу, вправду очень важно. Вы молоды и покуда, надо полагать, не так уж много знаете о жизни, но поверьте, почти все люди стараются показать себя не такими, каковы они есть. — На миг Анна смолкла, задумавшись, потом добавила: — Кроме нюгордской хозяйки, впрочем, это совсем другое дело… Видите ли, я примечаю гораздо больше, нежели считают окружающие. Не поймите меня превратно, ничего плохого у них и в мыслях нет. Я всю жизнь встречала одно только доброе отношение. Но что ни говори… Вы, фрёкен Клинг, ни при каких обстоятельствах себе не изменяете, и это выглядит несколько… — Анна запнулась, — несколько по-иному. Вам веришь.

Катри воззрилась на Анну, которая как бы невзначай, с благожелательной серьезностью дала ей добро на полноправное завоевание «Большого Кролика». А Анна продолжала:

— Не сердитесь, фрёкен Клинг, не знаю почему, но мне очень нравится, что вы всегда говорите не то, чего от вас ждут, в этом — прошу прощения! — нет ни на грош так называемой учтивости… А учтивость иной раз бывает похожа на обман, правда? Вам понятно, что я имею в виду?

— Да, — ответила Катри, — понятно.

Катри опять вывела пса на прогулку, пошли они в сторону мыса. Снег нынче был покрыт корочкой наста, скоро дело пойдет к весне, и весна эта будет принадлежать Катри Клинг. Ведь Катри наконец-то выиграла раунд в высокой и честной игре, и все, чего она добивается, теперь совсем близко, рукой подать. Свежая, юная сила наполнила ее существо, ломая наст, она бегом кинулась в прибрежные сугробы, увязла по колено, вскинула руки и расхохоталась. Пес, по-прежнему стоя на дороге, что вела к маяку, заворчал, низкий грозный рык клокотал где-то в глубине его глотки.

— Тихо! — сказала Катри. — Место!

Она отдавала команды себе самой. Теперь все решают только спокойствие и трезвый расчет. Можно продолжить игру и биться отныне своим оружием. А оно не запятнано, так она считала.

8

— Тут несколько документов на денежные переводы, я подписала их и заверила, но лучше бы вам, фрёкен Эмелин, все-таки глянуть на них перед отправкой. А это деньги, Лильеберг получил по прежним переводам.

— Вот и отлично. — Анна запихнула конверт в секретер.

— Разве вы не хотите сверить сумму?

— Зачем?

— Убедиться, что все правильно.

— Дорогуша, — сказала Анна, — я ничуть не сомневаюсь, что все правильно. Он что же, так и ходит в город на лыжах?

— Да, так и ходит. — Секундная пауза, и Катри заговорила снова: — Фрёкен Эмелин, я бы хотела обсудить с вами один вопрос. Лильеберг слишком дорого взял за уборку снега и водосток — и за работу, и за материал заломил. Я ему сказала, и он вернул разницу. Вот деньги.

— Но так же нельзя! — воскликнула Анна. — Так дела не делают… И откуда вам точно известно?

— Чего уж проще: я выяснила ходовые расценки и спросила у Лильеберга, сколько он получил.

— Не верю, — сказала Анна, — ни на волос не верю. Лильеберги прекрасно ко мне относятся, прекрасно, я знаю…

— Уверяю вас, фрёкен Эмелин, к людям, которых можно обмануть, относятся не так уж и хорошо.

Анна качнула головой.

— Вот беда. А в чердачное окошко, как назло, снег задувает…

— Уверяю вас, — повторила Катри. — И никакой беды здесь нет. Лильеберг по первому вашему зову явится чинить окно, и сделает он это с особым уважением и по сходной цене.

Но Анна никак не могла успокоиться и упорно твердила, что все это очень досадно и без толку и что не будет у них с Лильебергом давней непринужденности. А деньги, между прочим, отнюдь не всегда так важны, как представляется.

— Возможно, что марки да пенни вправду не самое важное. Быть честным самому и не давать себя обмануть другим, хотя бы и на пенни, — вот это важно. Взять у чужого человека деньги позволительно только при условии, что ты способен приумножить их и вернуть, разделив по справедливости.

— Дорогуша, а вы, оказывается, весьма красноречивы, — сказала Анна, думая о другом.

Разговор выбил Катри из колеи, и она потеряла осторожность.

— Коли уж мы тут вспомнили о деньгах, сколько получает фру Сундблом?

Анна выпрямилась и до крайности холодно, тем же тоном, каким ее папенька, бывало, выговаривал прислуге, произнесла:

— Дорогая моя фрёкен Клинг, что до этой мелочи, то я, право, не припоминаю.

9

Матс Клинг и Лильеберг повстречались на проселке.

— Воздухом, значит, дышишь и заодно выгуливаешь пса, — сказал Лильеберг.

— Ага. К старой фрёкен Эмелин иду, поговорить насчет чердачного окошка.

— Ты будешь чинить, да? Слыхал, слыхал. А то, говорят, снег в дом заметает.

— Ну, погода теперь наладилась.

— Вот-вот, — заметил Лильеберг. — Сестрица твоя порядок наводит, а не все ли равно? Пока мороз отпустит, думаем опять поработать. И для тебя по мелочи дело найдется. Между прочим, я видел, как ты забираешься в мастерскую с той стороны, через ворота.

— Но ведь другим ты не сказал.

— Нет, это еще зачем. А снегоочиститель все ж таки прислали.

Матс кивнул.

— А фру Сундблом больше не станет убирать у Эмелинши, — продолжал Лильеберг. — Кое-кто говорит, ей, мол, тяжело по косогору взбираться, на больных-то ногах, а кое-кто совсем иначе думает.

Матс, не слушая, опять кивнул.

Потом они распрощались и пошли каждый своей дорогой.

Еловые дебри подступали чуть ли не вплотную к «Большому Кролику», и от этого на заднем дворе всегда было сумеречно. Как тут одиноко, подумал Матс. Дом одинокий такой, заброшенный — потому, наверно, что очень уж большой. Пес лег на привычное место у кухонного крыльца, уткнулся носом в лапы.

— Стало быть, ты и есть Матс, — сказала Анна Эмелин. — Славно, что ты пришел. И инструменты, смотрю, прихватил. Но с окошком можно и повременить… Снимай-ка сапоги и заходи в комнаты. — Она покосилась на собаку. — Почему ей-то нельзя погреться? Твоя сестра не пускает ее в дом.

Матс объяснил, что на улице собаке гораздо лучше.

— А вдруг ей захочется пить? Или, может, она снег ест?

— Да нет, вряд ли.

— Собачка, собачка! — позвала Анна. — Как ее зовут?

— Не беспокойтесь, тетя, с ней все в ажуре.

Матс разулся, и они пошли в гостиную пить кофе. Матс даже не пробовал завести с хозяйкой разговор, он только временами улыбался ей и благоговейно поглядывал по сторонам, что пришлось Анне весьма по душе.

— Это от снега, — сказала она, — при таком освещении все вокруг кажется красивым.

Матс Клинг Анне понравился; едва он ступил на порог, она сразу повеселела и приободрилась. Бывает ведь такое: брат с сестрой, а как несхожи характером! Только и общего что молчаливость.

— Знаешь, — сказала Анна, — я сперва побаивалась твоей сестры. Глупо, да?

— Ужасно глупо, — кивнул Матс и опять улыбнулся.

— Угу. Вот так же, с опаской, глядишь на большую чужую собаку, хоть она и совсем смирная. А теперь я очень рада, что Катри обещала помочь мне с уборкой…

Исполинская тень фру Сундблом скользнула по комнате, омрачив мгновение, Анна отмахнулась от нее, вздохнула и умолкла.

— Я вижу, тетя, вы читаете «Джимми в Африке». Хорошая книжка.

— Да, хорошая.

— Угу. Но «Приключения в Австралии» еще лучше.

— Что ты говоришь! А Джек-то по-прежнему с ним?

— Нет. Он в Южной Америке остался.

— Вот оно что, — протянула Анна, — честно говоря, жалко. По-моему, если два товарища вместе пускаются на поиски приключений, так пусть вместе и останутся, а то чувствуешь себя как бы обманутым. — Она встала. — Идем, посмотришь мои книги. Морские повести Фористера[4] читал?

— Нет.

— А Джека Лондона?

— Он всегда на руках.

— Ну, мой юный друг, — воскликнула Анна, — пока ты их не прочтешь, нам говорить не о чем. Ты же понятия не имеешь о настоящих приключениях.

Матс засмеялся. Книжный шкаф у Анны был высокий, белый, красивый, глаз не оторвешь, с резными столбиками по углам. Они вместе просмотрели все книги на полках, тщательно, перебрасываясь теми немногословными вопросами и репликами, какие сопутствуют действительно важному делу. На Анниных полках стояли сплошь приключенческие книжки — приключения на суше и на море, путешествия на воздушном шаре, и в недра земли, и в океанские глубины; в большинстве книжки были старинные. Собирал их отец Анны всю свою долгую жизнь, которая в прочих отношениях была совершенно свободна от бессмысленных причуд. Порой Анна думала: из всего, что она привыкла уважать и ценить (а научил ее этому отец), самое лучшее — библиотека, но эта робкая мысль не могла оттеснить на задний план другие его уроки.

С пачкой книг под мышкой Матс отправился домой, про чердачное окно они так и не вспомнили. Он обещал зайти наутро с «Приключениями Джимми в Австралии». А Анна долго разговаривала по телефону с городским книжным магазином.

Матс починил и окно, и сточный желоб. Он сгребал снег, колол дрова, топил Аннины прекрасные изразцовые печи. Чаще же всего приходил просто за книгами. Трепетная, почти боязливая дружба зародилась между Анной и Матсом. Говорили они только лишь о прочитанном. И порою, когда попадались истории с продолжением, где в нескольких книгах подряд действовали одни и те же герои, оба в своих разговорах без долгих объяснений ссылались на Джека, или Тома, или Джейн, с которыми на днях приключилось то-то и то-то, — они вроде бы сплетничали о знакомых, но совершенно безобидно. Наводили критику и хвалили, ужасались и полностью одобряли счастливый конец — справедливый дележ наследства, благополучное воссоединение женихов и невест, судьбу подлого мерзавца. Перечитывая свои книги, Анна чувствовала себя так, будто у нее великое множество друзей и все до одного живут среди опасностей и приключений. Она повеселела. Когда Матс заходил вечером, они пили на кухне чай, а попутно читали и разговаривали о книгах. При появлении Катри оба умолкали, дожидаясь, пока она уйдет. В конце концов дверь во двор закрывалась, Катри шла домой.

— Твоя сестра читает наши книжки? — как-то раз спросила Анна.

— Нет. Она читает художественную литературу.

— Замечательная женщина, — сказала Анна. — А к тому же понимает толк в математике.

10

И вот налетели с моря первые вешние вихри, задул крепкий теплый ветер. Снег отяжелел и стал уже дряблым, ноздреватым, в гудящем от бури лесу он глыбами падал с деревьев, подчас обламывая стремящиеся на свободу ветви. Весь лес был полон движения. Под вечер Анна долго стояла, прислушиваясь, на опушке за домом. В природе, как обычно перед весною, ощущалась сильнейшая тревога, которую Анна приветствовала точно старую знакомую. Анна прислушивалась, и ее кроличье личико меняло выражение, выглядело более строгим, почти суровым. В метаниях деревьев под шквалами ветра чудились голоса, музыка, далекие клики — Анна покивала себе головой, долгая весна сделала самые первые шаги.

Скоро и земля появится из-под снега.

Буря продолжалась и на следующий день. Катри взошла на крыльцо и потопала ногами, отряхивая снег. Народу в лавке — ступить негде, кисло пахнет потом и настороженным любопытством. Голос фру Сундблом вспарывает внезапную тишину:

— А вот и она! Доброго здоровьичка. Как там нынче Эмелинша? Нет ли новых автографов?

Лавочник фыркнул. Катри прошла мимо них, к лестнице.

— Я и говорю, — опять начал Хюсхольмов Эмиль, — времена-то никудышные, знай гляди в оба. Не ровен час и сюда заявятся, благо путь недальний. Надо на ночь двери на замок запирать.

— Полицейский-то что говорит? — спросил Лильеберг.

— А что ему говорить? Ходит, расспрашивает, а потом идет домой и строчит донесение. Между прочим, они, сказывают, даже шнуры от вьюшек уволокли.

— Господи помилуй! — ахнула фру Сундблом. — А у Эмелинши почитай ни в одной двери порядочного замка нету, придется ей ухо востро держать!

Катри остановилась посреди лестницы.

— Так он, бедняга, ничего не видал? — спросил Лильеберг.

— Как есть ничего. Услыхал в доме шум, пошел глянуть, что там стряслось, а его раз — и по голове. Такие вот дела.

Матс, лежа на кровати, читал.

— Привет! — сказал он. — Слыхала? Дом обокрали, у паромной переправы на проливе.

— Слыхала. — Катри повесила шубу на крючок.

— Обалдеть, а?

— Да уж. — Она повернулась к окну, спиною к брату, наугад взяла со стола одну из его книжек — и в комнате стало тихо-тихо. До Катри так и не дошло, что книга, за которой она укрыла свои мысли, называлась «Калле водит полицию за нос», впрочем, какая разница — ведь ее все равно бы не рассмешило это совпадение.

Катри обдумывала, как бы устроить в «Кролике» фиктивную кражу, и ни на миг у нее не закралось мысли о ребячливости этой затеи; просто подвернулся шанс, удобный случай, и надо его использовать, покуда на дворе метель, а в деревне паника.

Глубокой ночью Катри знаком велела псу идти за нею и, прихватив карманный фонарик, перчатки и мешок из-под картошки, вышла в снежную круговерть. Ветер на берегу завывал как в лучших приключенческих романах, дороги толком не разберешь. И от фонарика мало проку: Катри поминутно забредала в придорожные сугробы, а после медленно, с трудом из них выбиралась. Тропинку, что вела к Анниному дому, она тотчас потеряла, пришлось возвращаться к развилке. Наконец пес оставлен на обычном месте, у кухонного крыльца, однако же сапог Катри не сняла, а, наоборот, постаралась натащить на ковры как можно больше снегу. Здесь, в доме, вьюга почему-то казалась ближе, порывистый ветер налетал мощными шквалами, будто некая злонамеренная сила. Катри поставила фонарик на буфет, где красовалось фамильное серебро, ею же и начищенное, и при этом скудном освещении запихала все в мешок — кофейник, сахарницу, сливочник, самовар и десертное блюдо. Затем она осторожно выдвинула несколько ящиков и высыпала на пол их содержимое. Уходя, она оставила кухонную дверь открытой. Примитив, а не кража. Катри видела в ней чисто практический шаг, лишенный драматизма и нравственных сомнений. Она просто-напросто передвинула фишку, разом изменив положение в денежной игре, Анна же была противником, которому нужно сделать очередной ход.

Спустившись с косогора, Катри бросила мешок у обочины и пошла домой. Впервые за много дней она спала крепко и видела сладкие сны без одиночества и страха.

Сама Анна восприняла кражу на удивление спокойно, зато деревня гудела как растревоженный улей. Большинство не были знакомы с Анной Эмелин и даже весьма смутно представляли себе ее наружность, ведь на улицах она почти не показывалась, но все-таки давно уже стала символом, этаким ветхим дорожным указателем, который всегда здесь, на своем месте. Посягнуть на эмелиновский особняк — это же неприлично, это же все равно что осквернить часовню или памятник. Соседи один за другим приходили посочувствовать. Те, кто прежде не бывал в «Кролике», теперь наверстывали упущенное. Выдвинутые ящики так и валялись на полу, и до появления полицейского трогать их было запрещено. Анна сказала, что на них могли остаться отпечатки пальцев. Мешок с серебром стоял в коридоре, возле черного хода, трогать его тоже не разрешалось. Кое-кто из визитеров принес в гостинец печенья, а Лильеберг пришел даже с маленькой бутылкой коньяка.

Встреча с городским полицейским изрядно позабавила Анну, она и рассказывала, и объясняла, и всеми способами старалась помочь ему восстановить картину преступления. Катри варила всем кофе, и добрых советов Анне надавали куда больше, чем она могла запомнить. Сформулировала общее мнение хозяйка Нюгорда: пока в округе неспокойно, Анне Эмелин нельзя жить одной, деревня не может взять такое на свою ответственность. В качестве защитницы на первое время хозяйка предложила Катри Клинг и добавила, что пес в передней тоже не помешает. Нюгордская хозяйка — женщина многоопытная и весьма преклонного возраста — пользовалась в деревне уважением, да и полицейский ее поддержал. Сразу после кофе он отбыл в город писать донесение, соседи разошлись по домам, и в конце концов Анна и Катри остались в гостиной одни.

— Да-а, — сказала Анна, — ну и представление устроили. Не пойму только, отчего он не снял отпечатки пальцев. Ведь у них так положено. И отчего грабитель закинул мешок в канаву, тоже никто объяснить не сумел. Кто бы мог его напугать? Здесь же по ночам ни души не встретишь. Может, собака? Не совесть же в нем заговорила… Как по-вашему, могла это быть собака?

— По-моему, могла, — сказала Катри.

Анна села и, задумчиво помолчав, ни с того ни с сего спросила, читает ли Катри детективы.

— Нет, не читаю.

— И мы не читаем… Я вот сижу тут и все раздумываю над хозяйкиными словами… что, мол, утром храбриться проще простого, не то что в сумерки. Вы очень добры, что обещали побыть здесь с собакой. Всего ночку-другую, а потом я все забуду. Я быстро забываю…

11

Катри перебралась в «Большой Кролик», и пес разместился в коридоре, возле черного хода. Первый день стоил Катри такого напряжения, что простейшие дела казались ей совершенно невыполнимыми. Одно она решила твердо: двигаться надо по возможности без шума и незаметно, словно тень, которая никоим образом не ущемляет Анниного долгого, избалованного и свято чтимого покоя. А времени было в обрез, каждый час на вес золота, за считанные дни Катри должна прибрать этот домишко к рукам и убедить Анну, что независимость вполне возможна, даже если живешь не один. Но Анна сидела себе у огня и зябко поеживалась, размышляя о том, отчего раньше ее дом никогда не выглядел таким пустым и заброшенным.

Катри зашла пожелать Анне доброй ночи.

— По-моему, — осторожно сказала она, — толку от этого замка никакого…

— Что? — встрепенулась Анна. — При чем тут замок?

— Я о том, что в двери порядочного замка нету. Ведь начнешь запираться — глядишь, и в привычку войдет, лишняя обуза…

Анна рассердилась.

— Что вы такое говорите?! С какой стати мне запираться? Право же, здесь и без того словно в одиночке сидишь! Так что не волнуйтесь и спокойно ложитесь спать.

Утром невидимка Катри поставила возле Анниной кровати поднос с завтраком. В печах горит огонь, зеленеют в вазе побеги грушанки, подол халата аккуратно подшит. И Аннина книжка, раскрытая на нужном месте, лежит рядом с тарелкой. Заботливая опека, во всех мелочах, везде и всюду, день-деньской. Но самой Катри по-прежнему не видно. Анна вконец изнервничалась — в доме будто дух поселился, один из тех чародейских духов, что обитают в сказочных дворцах; хлопотливые мифические создания, они всегда рядом и всегда стремятся прочь, ухватишь краем глаза промельк движения, обернешься — а там пусто. Только дверь закрывается, без единого звука. Впервые в своей затворнической жизни Анна услыхала царящую в доме тишину, и ей стало не по себе. К вечеру она не выдержала и заглянула в кухню, на почтительном расстоянии обойдя собаку; кухня была пуста, и тогда Анна торопливо поднялась по лестнице и окликнула из коридора:

— Фрёкен Клинг! Вы здесь или нет? Где вы?!

Катри открыла дверь.

— Что такое? Что случилось?..

— Ничего! — ответила Анна. — Вот именно: ничего! Просто вы шныряете по дому втихомолку, и я понятия не имею, где вы, бегаете, как мышь за стеной!

Катри изменила тактику. Теперь ее быстрые шаги звучали всюду и везде, она гремела посудой, она выбивала в саду ковры и поминутно обращалась к Анне за советом. В конце концов Анна сказала:

— Фрёкен Клинг, милая, зачем спрашивать меня о том, что вы прекрасно можете решить сами? Не к лицу это вам. Поверьте, вы напрасно нервничаете — для тревоги нет оснований.

— Не понимаю, фрёкен Эмелин.

— Да тут и понимать нечего, я о краже! — нетерпеливо пояснила Анна. — О нашем взломщике!

Катри засмеялась. Этот смех не имел ни малейшего сходства с ее жутковатой улыбкой, все лицо открылось в безудержном, искреннем веселье, сверкнули роскошные зубы.

Анна пристально глянула на нее, потом сказала:

— В первый раз вижу, как вы смеетесь. С вами это нечасто бывает?

— Да, очень редко.

— И что же тут смешного? Наша покража?

Катри кивнула.

— Ладно, смейтесь, коли смешно. Так или иначе, вы просто на себя не похожи. На первых порах вы были невозмутимее.

Около трех зазвонил телефон. Катри сняла трубку.

— A-а, это вы, — сказал лавочник. — Саму Эмелиншу теперь и к телефону не подпускают. В таком разе передайте ей, что преступники пойманы. Еще к одним забрались, тут их и накрыли… А с надзором-то как делишки?

— Отложите для нас два пакета молока и дрожжи, — сказала Катри, — и все запишите в счет.

— Ба! Вы что же, и выпечкой занялись? Видать, хозяйство в «Кролике» день ото дня растет.

— Ну, все. В случае чего я позвоню. — Катри положила трубку и пошла обратно на кухню.

— Лавочник звонил? — спросила Анна. — Удивительно. Раньше за ним такого не водилось.

— Я заказала дрожжей. А крупчатка у нас есть. — Стоя в дверях, Катри в упор смотрела на Анну. И в конце концов коротко бросила: — Их поймали.

— Что? О чем вы?

— Грабителей арестовали. Опасность миновала.

— Вот и хорошо, — откликнулась Анна. — Хотя, сказать по правде, я удивлена, этот полицейский не показался мне очень уж энергичным. Кстати, пока не забыла: вы бы попросили Матса посмотреть камин в вашей комнате. Там нет тяги и никогда не было. Если погода не переменится, мигом сляжете с простудой… или еще с чем-нибудь, — добавила Анна и опять уткнулась в книгу.

Ближе к вечеру Катри принесла дров, чтобы растопить печь в гостиной.

— Сырые, — сказала она. — Надо бы прикрыть поленницу. Навес поставить, что ли.

— Ни в коем случае. Папа терпеть не мог навесов.

— Но ведь зарядят дожди…

— Голубушка, — сказала Анна, — у нас дрова всегда лежали под стеной, а любой навес испортил бы изящные пропорции дома.

Катри улыбнулась на свой угрюмый манер.

— Не так уж этот особняк и красив. Хотя лично я видала и пострашнее, этого же периода.

Наконец дрова разгорелись, Анна села к огню.

— Хорошо как у огонька, — вздохнула она и словно невзначай обронила: — И как приятно, что вы снова стали самой собою.

Наутро Анна объявила, что намерена устроить маленькое торжество. Сегодня Катри не обедать на кухне. Стол, накрытый на три персоны, серебряные приборы, вино, яркий свет. Анна тщательно проследила за сервировкой и подправила кой-какие мелочи, о которых люди Катриных лет и воспитания, разумеется, понятия не имеют. В условленный час явился Матс, приветливый и чуть смущенный. И вот все трое сели за стол. Анна к обеду переоделась. Обыкновенно она с легкостью исполняла роль хозяйки, однако нынче доброжелательная чуткость изменила ей, и после нескольких отрывочных фраз, из которых так и не вышло беседы, она предоставила трапезе идти своим чередом, как бы не замечая безмолвия гостей. Когда Катри поднималась, чтобы подать новое блюдо, Анна быстро вскидывала глаза и тотчас же отводила их в сторону. Стол, залитый светом хрустальной люстры, в которой горели все лампы, был великолепен; бра тоже были все зажжены. Настало время десерта.

Анна обхватила пальцами свой бокал, но не подняла его, внезапное оцепенение хозяйки передалось гостям, и на миг все в комнате замерли, как на фотографии.

Потом Анна заговорила:

— Внимание… Как же редко мы дарим другого своим безраздельным вниманием. Я на самом деле считаю, что такое бывает не слишком часто… Вероятно, для этого требуется изрядная доля проницательности и время на размышление, ведь надо угадать, в чем этот другой нуждается, чего в глубине души желает. А иной раз и сам толком не знаешь — то ли одиночества хочется, то ли, наоборот, побольше людей вокруг… Частенько не знаешь, частенько… — Анна умолкла, подбирая слова, подняла бокал, пригубила. — Кислое вино. Должно быть, перестояло. У нас не завалялось в буфете закупоренной бутылочки мадеры? Ну да ладно. Не перебивайте меня. Я хотела сказать, что немного найдется людей, у которых хватает времени понять другого, и выслушать, и вникнуть в его жизненные привычки. В последние дни я все думаю, до чего любопытно, что вы, фрёкен Клинг, умеете писать мою фамилию моим же собственным почерком, при всем желании не отличишь. И в этом — суть вашей заботливости, вашего внимания ко мне. Чудеса, да и только!

— Чудеса тут ни при чем, — возразила Катри. — Матс, передай-ка сливки. Все дело в наблюдательности. Наблюдаешь определенные привычки и манеру поведения, отмечаешь, чего недостает, не хватает, и восполняешь недочеты. Методика уже отработана. Подправляешь, налаживаешь по мере возможности. А после ждешь.

— Чего ждешь? — с досадой спросила Анна.

— Как дальше пойдет, — ответила Катри, в упор глядя на Анну, глаза у нее в этот миг действительно были желтые. Очень медленно, с расстановкой, она продолжала: — Фрёкен Эмелин, за редким исключением поступки как таковые значат крайне мало. Главное — цели, которые эти поступки преследуют, все то, к чему люди стремятся, чего жаждут достичь.

Анна отставила бокал и посмотрела на Матса. Мальчик улыбнулся, он явно пропустил весь разговор мимо ушей.

— Удивляюсь я вам, фрёкен Клинг, — заметила Анна. — Стоит ли тревожиться из-за таких вещей? Если уж люди измысливают что-нибудь хорошее, стараются помочь ближнему, порадовать его, то все, наверно, так и есть, без обмана… Кстати, что там с мадерой? Или это у вас портвейн? Достаньте лучше папины бокалы, они на верхней полке, справа. И не перебивайте меня, я хочу кое-что сказать.

Анна нетерпеливо ждала. Когда бокалы были наполнены, она поспешно и чуть ли не сердито объявила, что, поскольку верхний этаж пустует, лучше всего будет, если там поселятся Катри и Матс. Начисто забыв про тост, она вышла из-за стола и пожелала брату с сестрой приятного вечера, мол, дальнейшие словопрения и до завтра подождут, и еще: пусть Матс обязательно закроет вьюшку, когда дрова как следует прогорят.

У себя в комнате Анна вдруг всполошилась; дрожа как осиновый лист, стояла она в ожидании возле двери, но Катри не пришла. А должна бы прийти. В конце концов Анна залезла под одеяло, спряталась от своего бесповоротного решения развязаться с одиночеством. Было чересчур жарко. Тишина затягивалась. Анна отбросила одеяло и опрометью выбежала в коридор; гостиная была пуста, в передней она с непривычки налетела на собаку, второпях извинилась, а секунду спустя уже была на улице, в снегу. Дверь за спиной хлопала от ветра. Несколько шагов к лесу — навстречу Анне дохнуло холодом, и она, точно услыхав мягкое предостережение, остановилась. Катри неподвижно стояла у кухонного окна. Анна опять вошла в дом, дверь со стуком закрылась, и долгое время было тихо. А потом Анна крикнула, громко и очень сердито:

— Фрёкен Клинг, ваш пес линяет, кругом шерсть. Надо его вычесать!

Катри дождалась, пока Анна уйдет, вздохнула полной грудью, глубоко-глубоко, и опять взялась за мытье посуды.

12

С переездом все оказалось проще простого: погрузили в лильеберговский фургон парочку картонок, два чемодана, столик да книжную полку — и дело в шляпе.

— О чем разговор! — засмеялся Лильеберг. — Тут ведь ехать-то всего ничего. Да-а, не в каждой деревне свой транспорт имеется!

Приятно было слышать его смех. Накануне Катри до блеска отмыла комнатенку над лавкой, с остервенением терла стены и пол, чисто по-женски вымещая на них свою лютую злость. Она оттирала шушуканья соседей про зависть и жалкие выгоды, оттирала черные мысли давних ночей и больше всего драила порог, то место, где обычно топтался лавочник, придя по какому-нибудь делу, топтался в алчной настороженности, ожидая некоего знака, который либо велит ему по-прежнему ненавидеть, либо раздует огонек его нежной страсти. Теперь комната была стерильна, как больничная палата, и пуста, как заливаемый волнами скалистый островок. Лильеберг подхватил чемоданы, закинул в фургон.

— Ну, лезь в машину, ведьмочка, — сказал он. — Повезем Золушку во дворец!

Когда он завел мотор, лавочник крикнул:

— Привет Эмелинше! Скажите ей, я получил крольчатину! Парная, намеднишнего убоя! В самый раз для нее…

Деревенская ребятня, с визгом швыряя снежки, припустила вдогонку за машиной.

— Так оно и должно быть, — улыбнулся Лильеберг. — Непременно шум подымается, ежели кто чего-нибудь в этом мире достигнет.

Анна позвонила Сильвии, подруге детства, которая жила в городке, — о ком же еще она могла подумать в этакой спешке?

— Давненько тебя не было слышно, — произнес звучный голос Сильвии. — Как ты там, в своих лесных дебрях?

— Хорошо, все хорошо… — У Анны перехватило дух, ведь они могли приехать в любую минуту, и она кое-как, торопливо, через пятое на десятое, рассказала подруге о том, что произошло, о Катри, о Матсе, о собаке… — Все теперь будет по-другому, все-все…

— Ты что, пустила в дом жильцов? — спросила Сильвия. — Но тебе же это ни к чему. Ну, я имею в виду, как человеку обеспеченному, а? Кстати, есть у тебя что-нибудь новенькое? Новая сказочка?

Анна всегда очень дорожила тем, что Сильвия проявляет интерес к ее работе, но сейчас пробурчала только, что никогда не работает зимой и пора бы Сильвии это знать, и, продолжая взахлеб рассказывать про Катри, пыталась разглядеть в окно проселок.

— Господи Боже мой, — вставила Сильвия, когда Анна на миг умолкла. — Что-то голос у тебя очень экспансивный. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да-да, конечно…

Подруга принялась живописать Анне всякие переделки, предпринятые ею в квартире, рассказала, что теперь у нее каждую среду собираются друзья, обсуждают проблемы культуры; Анна тоже непременно должна участвовать в этих «средах», заодно и в гости наконец заедет, что хорошего сиднем-то сидеть, право слово, уж кому-кому, а ей, Сильвии, это давным-давно известно, с тех пор как овдовела. Одной никак нельзя, чересчур много мыслей в голову лезет…

— Так я же и хочу не быть одна! — воскликнула Анна. — Об этом я как раз и пытаюсь тебе рассказать! Нас теперь четверо, понимаешь? Четверо, вместе с собакой… Лильеберг подъехал. Это они, — прошептала Анна. — Я заканчиваю…

— Что ж, побеседуем в другой раз. Береги себя и остерегайся необдуманных поступков. Как я слыхала, с жильцами лишняя осторожность не помеха. И, конечно же, заглядывай при случае в мою скромную хижину.

— Да-да, разумеется… Ну до свидания, до свидания…

— До свидания, Анна, милочка.

А они уже взбираются на косогор. Анна стояла у самого окна, смотрела, как они идут, сердце у нее билось учащенно, и она едва не поддалась стихийному порыву — скорее убежать прочь, куда глаза глядят, вот глупость, зачем она это сделала… и с Сильвией дурно обошлась, а ведь так ее любит, так ею восхищается, и голос повысила, и терпение потеряла, хотя Сильвия всего-навсего проявила заботливость и насчет работы спросить не забыла… Напрасный звонок. Но ей до смерти хотелось, чтоб кто-нибудь из тех, кому она вполне доверяет, выслушал ее, выслушал со всем вниманием, расспросил и, может быть, сказал: «А что, хорошая мысль». Или: «Милая Анна, просто замечательное решение! Ты вправду знаешь, чего хочешь и что делаешь, а это яркий тому пример».

Матс и Анна поднялись по лестнице на второй этаж.

— Вы знаете, тетя, раньше у меня никогда не было своей комнаты, — сказал Матс.

— Не было? Надо же, странно. Вообще-то я вот как думала: если Катри займет розовую комнату, то голубая будет твоя. Она, бывало, всем очень нравилась.

Стоя в дверях, они осматривали помещение. Матс ничего не говорил.

— Тебе не нравится? — спросила в конце концов Анна.

— Ужас до чего красиво. Но понимаете, тетя, она слишком велика.

— Что значит «слишком велика»?

— Ну, для одного человека. Я к таким огромным не привык.

Анна огорчилась:

— Плохо дело, меньше-то здесь нет.

— Вы уверены, тетя? Когда строят такой большущий дом, непременно выгородят чуланчик-другой, ошибутся в расчетах — глядь, и осталось лишнее местечко под крышей.

Анна призадумалась, а потом сказала:

— У нас же есть комната для прислуги! Только в ней полно всякого ненужного хлама, да и холодно чересчур.

В комнате для прислуги действительно царил жуткий холод. Куда ни посмотришь, всюду мебель, вещи, штуковины, некогда бывшие вещами и частями каких-то непонятных предметов, все это как попало свалено в груды, подпирающие скошенный потолок, неровная стена, прорезанная полосой зимнего света из окошка в дальнем конце узкой, точно кишка, каморки.

— Замечательное жилье, — сказал Матс. — Замечательное. Куда можно убрать все эти вещи?

— Не знаю… А ты уверен, что тебе понравится жить здесь?

— Еще бы! Конечно уверен! Но куда девать эти вещи?

— Куда хочешь. Куда-нибудь. А я пойду, пожалуй, к себе.

Анну комната испугала, показалась зловещей и до ужаса унылой. Она шла прочь, а эта комната неотступно следовала за нею. Ожили в памяти давнишние образы — служанка Бэда, что работала у них еще в ту пору, когда Анна была молоденькой девушкой, а жила в этой самой жуткой кишке, с годами Бэда растолстела, стала сонливой, возьмет, бывало, выходной, нанижет на себя кучу платков да шалей — и на боковую. Кошмар, подумала Анна. Помнится, меня посылали за Бэдой наверх, и, как ни приду, она вечно спит. Что с нею сталось? Уехала? Захворала? Не припомню. А вся эта мебель — где она стояла? Я совершенно забыла про нее, но ведь где-то же она стояла и была нужна… Нужна — когда-то кому-то…

Лежа на кровати, Анна смотрела в потолок. Стеклянный плафон в оправе из гипсовых розочек, такие же точно розочки длинной гирляндой опоясывают стены. Анна прислушивалась. Наверху с шумом перетаскивали что-то тяжелое. Сновали взад-вперед шаги, а в промежутках воцарялась тишина, и Анна поневоле отчаянно напрягала слух: ага, вот опять что-то волокут, роняют, там наверху все перемещалось, все было в движении. Забытое прошлое, что покоилось над спальней Анны Эмелин, далекое и безмятежное, как чистый купол небес, в корне преображалось. Что ж, сказала себе Анна, всяк вправе жить по-своему, ну а мне пора вздремнуть. Она нахлобучила на голову подушку, но заснуть так и не смогла.

— Но где же все эти вещи? Куда вы их распихали?

— Да никуда, — ответила Катри. — Часть мы вынесли на лед, а остальное забрал Лильеберг, в город свезет, на аукцион. Он и деньги получит, после продажи. Хотя будет их явно немного.

— Фрёкен Клинг, — сказала Анна, — а вам не кажется, что это самоуправство?

— Возможно, — отозвалась Катри. — Но подумайте сами, фрёкен Эмелин, подумайте, что было бы, если б мы показывали вам всю поломанную мебель, каждый из этих печальных предметов, вещей без смысла. Вы бы мучались, решая, что сохранить, что выбросить, что продать. Ну а так все решено и подписано. Чем плохо?

Анна молчала.

— Допустим, ничем, — наконец сказала она. — Но как бы там ни было, поступили вы очень своевольно.

Далеко на льду, дожидаясь теплых дней, темнела куча хлама — памятник полнейшему неумению родителей избавляться от негодного имущества. Странно, думала Анна, вот вскроется лед, и все утонет, уйдет прямиком на дно и исчезнет. Это же непристойно, чуть ли не бесстыдно. Обязательно расскажу Сильвии. Затем ей подумалось, что, может, оно и не утонет или утонет не целиком, может, его прибьет к другому берегу, а кто-нибудь найдет и удивится, откуда это и зачем. Так или иначе, Анниной вины тут не было, ни на йоту.

13

Тишина снова вернулась в «Большой Кролик». Матс двигался так же бесшумно, как и его сестра, и Анна никогда не знала точно, дома он или нет. Изредка они сталкивались в коридоре, тогда Матс останавливался, замирал на секунду от собственной благородной дерзости и улыбался ей, а потом, склонив голову, шел дальше. Чувство, что охватывало Анну в его присутствии, было сродни той застенчивости, какая одолевала перед братом саму Катри, при встречах с ним Анна теряла дар речи, да и считала излишним отвлекать его будничными репликами, которыми люди обмениваются на лестнице всего-навсего потому, что ненароком повстречались, а мгновение спустя уже разминутся. Матс и Анна были заодно только в своих книжках, все прочее по негласному уговору образовывало ничейную территорию. Иногда Анна слышала где-то в доме стук молотка, но не шла туда. Точь-в-точь как в лодочной мастерской, Матс работал незаметно и никогда не показывал сделанного. Он просто ходил и высматривал, что требует починки, и, не откладывая, ремонтировал. В «Кролике» кое-что износилось, и вытерлось, и подгнило — дом-то был уже в годах и начал ветшать. Лишь через некоторое время Анна обратила внимание, что двери больше не скрипят, а, к примеру, окно легко открывается, сквозняк прекратился, позабытая лампа опять горит, — таких проявлений заботы было великое множество, и Аннино сердце преисполнилось радостью и удивлением. Сюрпризы, думала Анна, ужасно люблю сюрпризы. Когда я была маленькая, на Пасху всегда прятали яйца, и надо было разыскивать их по всему дому, они были маленькие, красивые, с султанчиком из желтых перьев… Входишь. Заглядываешь и туда и сюда, кругом ищешь. А желтый хвостик — вот он, чуть виднеется, сразу и не найти…

Анна пробовала благодарить Матса, когда они вечерами пили на кухне чай, но очень скоро поняла, что только смущает его, и отказалась от этой затеи. Опять оба читали свои книжки, и все было в полном порядке.

В это самое время Анна как-то по-новому и с тревогой осознала, на что тратила свое время и что упускала. День ото дня она все внимательнее следила за собственными поступками, а ведь долгие годы дни незаметно скользили мимо. Живя в одиночестве, Анна не замечала, как часто теряет дневные часы во сне. Она подпускала сон к себе поближе, мягкий, ласковый, как туман, как снег, вновь и вновь читала ту же фразу, покуда слова не тонули в тумане, утрачивая всякий смысл, просыпалась, отыскивала глазами нужное место на странице и читала дальше, будто пропало у нее лишь несколько секунд. Теперь же Анна уразумела, что спала, и подолгу. Никто об этом не знал, никто ее не беспокоил, и все-таки простая, но необоримая потребность минутку-другую побыть в объятиях Морфея стала чем-то запретным. Она просыпалась как от толчка, таращила глаза, хваталась за книгу и прислушивалась — полная тишина. Но у нее над головой только что кто-то прошел.

Анна Эмелин больше не ложилась с курами, хотя, кажется, куда естественней было бы уступить зову темноты и скуки, нежели руководиться часами, теперь она старалась бодрствовать и громко топала в своей комнате, чтобы те, наверху, даже и подумать не смели, будто она дала себе поблажку. Когда же Анна разрешала себе наконец лечь в постель, то заснуть не могла, лишь прислушивалась к новой, таинственной жизни дома, к легким, невнятным звукам, точно пыталась подслушать очень важный, но бесконечно далекий разговор, уловить словечко тут, словечко там, однако так и не уяснить, что к чему.

Как-то вечером, тщетно силясь заснуть, Анна не на шутку рассердилась, надела халат, сунула ноги в домашние туфли и прошаркала на кухню — взять стакан соку и бутерброд. Пес, лежавший в коридоре у черного хода, проводил ее желтым взглядом, огромный зверь лежал как изваяние, только глаза двигались.

— Без паники! — шепотом скомандовала себе Анна и по привычке обошла пса стороной.

В холодильнике все было устроено по-новому, все в пластике — пока не развернешь, не узнаешь, что там внутри; впрочем, и кухня-то была совсем другая, Анна не сумела бы сказать, что именно изменилось, но так или иначе, а кухня теперь была совсем не та, не ее. В прежние времена, когда еще было по-старому и у Анны иной раз среди ночи разыгрывался аппетит, она, к примеру, открывала на столике возле мойки банку горошка и ела его ложкой, не разогревая, холодный, а заодно спокойненько созерцала темноту заднего двора, потом лакомилась вареньем из вазочки и, умиротворенная, возвращалась в постель.

Теперь все было по-другому. Вроде бы святое дело — выпить соку, но и тут Анна достала бутылку с пугливой поспешностью, словно занималась чем-то недозволенным, кое-как, не глядя, наполнила стакан, и густой красный сок выплеснулся на стол. И конечно же, тотчас явилась Катри, вошла, как всегда, бесшумно и стала наблюдать за Анниными манипуляциями.

— Мне просто захотелось соку, — объяснила Анна.

— Погодите, я вытру. — Катри взяла тряпку, которая быстро впитала красную жидкость, отжала ее в мойку.

— Да бог с ним, с соком! — воскликнула Анна. — Я воды хочу, простой воды! — И она так резко отвернула кран, что струя брызнула на пол.

— Не лучше ли ставить на ночь у кровати поднос с питьем?

— Нет, — отрезала Анна. — Не лучше.

— Но тогда вам не придется ходить на кухню.

— Фрёкен Клинг, я вам, наверно, рассказывала, что папа не велел носить газеты домой, он ходил за ними сам. Каждый день забирал свою газету в лавке и первый ее прочитывал… Выбросьте тряпку в мусорное ведро. — Анна села на стул и повторила: — Выбросьте. Вы же выбрасываете ненужные вещи.

— Фрёкен Эмелин, мы вам мешаем?

— Ничуть. Вас и не слышно. Шныряете как мыши.

Катри, по-прежнему стоя возле мойки, вытащила было сигареты, но спохватилась и сунула пачку обратно в карман.

— Да курите вы, ради бога, — сердито буркнула Анна, — не стесняйтесь. Папа тоже курил. Сигары.

Катри закурила, потом сказала довольно-таки нерешительно и медленно:

— Фрёкен Эмелин, может, попробуем глянуть на все это вот так: между нами заключен договор на сугубо деловой основе. Мы с Матсом на этом сильно выиграли, но если вдуматься, то и вы не остались внакладе. Речь, таким образом, идет о своего рода меновой сделке, о взаимовыгодном натуральном обмене. Определенные услуги уравновешиваются определенными преимуществами. Я знаю, тут есть и свои минусы, но они понемногу сойдут на нет. Нам нужно приноровиться, привыкнуть, как привыкают к добровольно подписанному контракту. Разве нельзя посчитать это контрактом, которым предусмотрены и обязанности, и права?

— Взаимовыгодный натуральный обмен, — с преувеличенным удивлением повторила Анна и подняла глаза к потолку.

А Катри серьезно продолжала:

— Контракт, вообще говоря, штука куда более знаменательная, чем принято думать. Он ведь не то чтобы сковывает, я заметила, что по контракту даже легче жить. Он избавляет от нерешительности, от смятения, и выбор больше делать незачем. Вот люди и заключают уговор: давай, мол, поделимся, и каждый возьмет свою долю ответственности; стало быть, они берут — по крайней мере должны брать — продуманные обязательства, в которых хотя бы пытаются соблюсти справедливость.

— Что ж, пожалуй, — заметила Анна. — Вы пытаетесь соблюсти справедливость. — Устав сидеть прямо, она положила локти на стол и ощутила, что сон уже совсем близко.

— Справедливость… — отозвалась Катри. — Человек никогда не знает точно, удалось ли ему поступить справедливо и честно или нет. Но все-таки старается по возможности…

— Ну, теперь пошли нравоучения, — перебила Анна, вставая. — Все-то вы знаете. Фрёкен Клинг, голубушка, а такое вам известно? Как ни вертись собака, а хвост позади.

Катри рассмеялась.

— Так мама говаривала, — пояснила Анна, — когда уставала иной раз от бесплодных рассуждений. А сейчас не грех, пожалуй, и прилечь. — В дверях она обернулась. — Фрёкен Клинг, ответьте мне на один вопрос: неужели вы никогда не волнуетесь и не говорите опрометчивых слов?

— Почему? Волнуюсь, конечно, — сказала Катри. — Только опрометчивых слов, по-моему, не говорю.

Анна Эмелин привыкла к незримым жильцам своего дома. Всю жизнь она приучала себя то к одному, то к другому, до тех пор пока и одно и другое не утрачивало ореол опасности, и теперь поступила так же. Очень скоро она уже не слышала, что у нее над головой кто-то ходит, как не замечала ветра, дождя или тиканья часов в гостиной. Единственное, к чему Анна привыкнуть не сумела, был пес, его она так и обходила стороной. Идя мимо, она шепотом разговаривала с неподвижным зверем, высказывала свое мнение о какой-нибудь вещи, мнение безапелляционное, не допускающее возражений. Анна дала псу имя — ведь безымянное склонно расти — и, дав зверю имя Тедди, отняла у него всю грозность. Анна отлично знала, что пес у Катри дрессированный, что портить его не надо, и еду она украдкой подбрасывала ему вовсе не по дружбе.

— Ешь, — шептала она. — Тедди, миленький, давай ешь быстрее, пока ее нет.

Но порой, шагая под сторожким желтым взглядом, могла и прошипеть:

— Цыц, паршивая зверюга! Сиди на подстилке!

14

— Сильвия? — воскликнула Анна. — Это ты? Я сто раз пыталась до тебя дозвониться, но ты вечно в бегах. Я что, помешала? У тебя гости?

— Всего лишь мои дамы, — сказала Сильвия. — Сегодня среда, вот в чем дело.

— Какая среда?

— Культурный салон, — с расстановкой произнесла Сильвия.

— Ах да, да… Конечно… Может, попозже позвонить?

— Звони когда угодно, я всегда рада тебя слышать.

— Сильвия, ты не можешь приехать сюда? Я вполне серьезно: ты не можешь приехать сюда, ко мне?

— Разумеется, могу, — сказал голос Сильвии, — только все никак не получается… но когда-нибудь мы обязательно должны повидаться, потолковать о добрых старых временах. В общем, надо прикинуть. Мы еще созвонимся, да?

Анна долго стояла у телефона, устремив невидящий взгляд на сугроб за окном; ее вдруг захлестнула глубокая печаль. Как грустно бывает, когда безмерно восхищался человеком, а встречал его и встречаешь крайне редко, и поверял ему то, что следовало бы сохранить в тайне. С одной только Сильвией Анна говорила о своей работе начистоту, хвастливо и притом с трезвой беспощадностью, и за долгие годы в памяти у Сильвии накопился толстый, плотно сбитый пласт опрометчивых признаний.

Напрасно я звонила, подумала Анна. Но она единственная, кто меня знает.

15

Проруби у Хюсхольмова Эмиля были в двух-трех сотнях метров от сараев и мастерских, и сети свои он осматривал либо вместе с женой, либо с Матсом. Выбирал сеть он сам, спутник же его только травил линек. Улов бывал небогатый — одна-две трески на домашние нужды. Как-то раз он опять пригласил с собой Матса; мороз отпустил, шел мокрый снег с дождем. Эмиль сколол ночной лед по краям проруби, Матс вычерпал осколки, и вода наконец стала чистой.

— Та-ак, — сказал Эмиль, — сейчас тебя ждет маленький сюрприз. Принимай сеть, а я займусь линьком. Да не дрейфь ты, парень, управишься!

Мальчишка вроде бы не понял, и Эмиль продолжил:

— Ну, давай. Можешь наконец-то вытянуть сеть. Приятно небось, что тебе этакое дело доверяют, а?

Обида медленно, но верно, точно острая игла, пробила Матсово благодушие. Эмиль меж тем размашистым шагом направился к своему краю сети и совсем почти исчез за стеною дождя и снега. Но вот он появился снова и, став поудобнее, приготовился травить линь, а после нескольких минут тщетного ожидания воскликнул:

— Да ты что, заснул, что ли?! Сеть и то выбрать не можешь!

И тут Матс вскипел — такое случалось с ним редко, кроме Катри, никто знать не знал, что мальчишка способен разозлиться. Схватившись за подбору, он ощутил живую тяжесть сети и замер, а злость тем временем все нарастала.

— Ну! — гаркнул Эмиль, его тоже злость взяла. — Давай! Или ты вконец рехнулся?

Матс вынул ножик, с размаху хватил по подборе — и сеть ушла под лед, а он повернулся и зашагал к берегу, минуя сараи и лодочную мастерскую, выбрался на дорогу, взошел на косогор и скрылся за «Кроликом», в ельнике. Снег подтаял, поэтому малый на каждом шагу проваливался по колено, сапоги поминутно застревали в сугробе, и Матс вытаскивал ногу в одном носке. Он чертыхнулся и с силой вбил нож в какое-то дерево — да так и бросил там.

В прихожей Матсу встретилась Анна, он на миг задержался и склонил голову в привычном почтительном поклоне. Анна ответила тем же, а когда он двинулся дальше, вскользь обронила, что из города привезли новые книги.

Долго не утихали в деревне пересуды насчет срезанной сети.

— Малый-то с приветом, — говорил Хюсхольмов Эмиль. — Добрый, но с приветом, тут все ясней ясного. Я ему дал сети выбирать, ребятам ведь занятно, когда рыба идет, а он знай стоит себе сложа руки, ну, я, понятное дело, маленько осерчал да и прикрикнул, вот и все.

— Как это вам не боязно пускать его в мастерскую, — заметила фру Сундблом, а лавочник ввернул, что, мол, не ровен час этот верзила лодки в щепу изрубит, дурная кровь у малого, ох дурная, и никуда от этого не денешься, как ни верти.

— Вы бы придержали языки-то, — сказал Эдвард Лильеберг. — Будь его воля, Матс бы с этих самых лодок пылинки сдувал, вон ведь как дрожит над ними, и делает он все честь по чести, хоть и канителится. Но поручить ему можно любую мелкую работу. А сейчас, может, пивка мне нальете?

— Что ни говори, — опять вскинулась фру Сундблом, — а уродились они оба в этого… в папашу своего… Мое дело сторона, да только в один прекрасный день… В общем, я бы на вашем месте еще подумала, пускать ли его в мастерскую!

— Пускал и буду пускать, — отрубил Лильеберг. — Я за малого ручаюсь. И за его сестру тоже. С ней, понятно, не всегда легко, зато она сызмальства братишку растит, храбрая девушка и не из обманщиков. Что вам не по нраву-то?

— Да уж этой особе пальца в рот не клади, — сказала фру Сундблом. — Во всяком случае, делишки свои они обстряпали. У Эмелинши денег тьма-тьмущая.

— Уймись ты, старая перечница! — сгоряча вырвалось у Эдварда Лильеберга, и тотчас брат предостерегающе взял его за плечо, а Сундбломша пулей вылетела из-за стола, даже чашку с кофе опрокинула.

— Сами видите, — заметил Эдвард Лильеберг, — в сердцах любой может дров наломать. И все равно этак лучше, чем злобствовать втихомолку. И вот что я вам скажу, а вы извольте уж передать другим: Клинги — люди честные, и ежели они что-нибудь делают, то причин для этого куда больше, чем мы с вами думаем.

И он вышел из лавки.

16

— Фрёкен Клинг, с вашей стороны очень любезно распечатывать мою почту. Но у меня есть маленькая причуда, на ваш взгляд, может, и ребячливая: я люблю вскрывать письма сама. Равно как и разрезать новые книги или чистить мандарины. В противном случае все, конечно, уже не то.

Катри смотрела на Анну нахмурясь, так что брови стали похожи на сросшиеся крылья.

— Понятно, — сказала она. — Только ведь я вскрываю их, просто чтобы узнать, какие можно выкинуть.

— Но, дорогая моя!..

— Да-да, те, что вам совершенно неинтересны, — реклама, письма от разных там попрошаек, которые в погоне за деньгами так и норовят обмануть.

— Откуда же вы это знаете?

— Знаю, и все. Чувствую. От них за километр обманом несет, и отправляются они прямиком в корзину.

Анна, с минуту помолчав, заметила, что и в заботливости можно хватить через край. Сделанного, к сожалению, не воротишь, но в дальнейшем пусть Катри хранит негодные письма, когда-нибудь потом и просмотрим.

— Где же их хранить?

— Ну, скажем, на чердаке.

— Ладно, — отозвалась Катри, и по губам ее скользнула улыбка, — на чердаке так на чердаке. А это счета из лавки, я их долго проверяла. Он систематически вас обманывает. Не намного — на пятьдесят пенни, на марку, — но обманывает.

— Лавочник? Не может быть. — Анна с досадой поглядела на счета, наспех накарябанные синим карандашом, и отодвинула их от себя. — Да-да, я помню, вы как-то говорили, что он злой человек, — в связи с печенкой, кажется… На пятьдесят пенни больше или меньше, какая разница?.. Кстати, отчего именно он, по-вашему, такой уж злодей?

— Фрёкен Эмелин, это очень важно. Я уверена: он вас всегда обманывал. Сознательно. Надо думать, с самого начала. Потихоньку, понемногу, а деньги, между прочим, крупные набегают.

— Злой? — повторила Анна. — Это он-то? Всегда приветливый такой, вежливый…

— С виду одно, на уме другое.

— Но чем я заслужила его неприязнь?! — воскликнула Анна с простодушным удивлением. — Со мной так легко ладить…

Катри не шутя стояла на своем:

— Дайте же мне сказать о счетах. Поверьте, они не сходятся. Я считать умею, притом быстро. В общем, пора с этим делом разобраться.

— А зачем? Какая в этом необходимость? Вы же не собираетесь его наказывать?

Катри в ответ обронила, что Анна вольна, разумеется, поступать как угодно, но должна быть в курсе происходящего.

— Да-да, — беспечно сказала Анна, — на свете так много всего, о чем можно бы похлопотать. — И добавила, как бы оправдываясь: — И то, и другое, и третье… Правда?

Сидя за секретером, Анна Эмелин отвечала на письма малышей. Она разложила письма на три кучки. В кучке «а» были те, что от самых маленьких, которые выражали свое восхищение с помощью картинок, чаще всего они рисовали кроликов, а текст — если он вообще был — писали их мамы. Кучка «б» состояла из просьб, нередко требовавших срочного исполнения. В частности, связанных с днями рождения. И наконец, в кучку «в» попадали так называемые «обиженные», здесь требовалась особая бережность и продуманность. Но все без исключения корреспонденты — и «а», и «6», и «в» — допытывались, почему кролики цветастые. Обычно Анна легко придумывала этому объяснение: если отвечать без задержки, все шло как по маслу. Однако сегодня Анна Эмелин впервые не могла сочинить никакой причины — ни поэтической, ни благоразумной, ни смешной, — это попросту был дурашливый курьез, который вдруг показался ей наивным и неуклюжим. В результате, она только и сделала, что нарисовала кроликов — по одному на каждом листке, — а потом украсила всех цветочками. Но дальше дело не пошло. Анна стала ждать, и ждала долго. Она порядком сама себе надоела и в конце концов, рассердившись, стянула каждую кучку писем резинкой и отправилась наверх, к Катри.

Розовая комната для гостей выглядела по-старому и все ж таки иначе: казалась более просторной, что ли, и пустой. Окно было приоткрыто, в комнате царил холод и кисло пахло сигаретным дымом. Катри вязала, но, едва увидев Анну, отложила работу и встала.

— Вам здесь нравится? — неожиданно спросила Анна.

— Да. Очень.

Анна подошла было к окну, но тотчас озябла и вернулась на середину комнаты.

— Закрыть окно?

— Не надо. Фрёкен Клинг, вы вот говорили о соглашениях… Мол, у обоих партнеров есть обязанности и есть права. Взгляните-ка сюда. — Анна положила письма на стол. — Дети без конца задают вопросы. Я обязана отвечать? Какие у меня права?

— Оставить их без ответа, — сказала Катри.

— Не могу.

— Но вы же с ними не заключали соглашения.

— Что вы имеете в виду?

— Я? Обещание. Вы ведь писали каждому один-единственный раз, верно? И ничего при этом не обещали?

— Ну, это уж как посмотреть…

— Значит, кой-кому из детей вы писали по нескольку раз?

— А что делать! Они все время пишут, пишут и думают, что ты с ними в дружбе…

— Тогда это обещание. — Катри закрыла окно. — Вы дрожите, фрёкен Эмелин. Может, сядете, я сейчас достану плед.

— Не надо мне пледа. И обещаний я никаких не давала. Не понимаю, о чем вы.

— А вы попробуйте взглянуть на это по-другому: вот вы взялись за что-то, а стало быть, у вас появилась некая обязанность, верно? И покончить с ней надо, затратив поменьше сил.

Все так же стоя посреди комнаты, Анна принялась тихонько насвистывать, почти совсем беззвучно, сквозь зубы, потом вдруг сердито спросила:

— Что это у вас?

— Вяжу покрывало.

— Да-да, конечно, все ведь вяжут. Любопытно, сколько же в нашей деревне кроватей…

— Соглашения связаны со справедливостью… — опять начала Катри.

— Об этом я уже слыхала, — перебила Анна. — Оба партнера делают ставку — и оба выигрывают. Но при чем тут мои дети и каков мой выигрыш?

— Новые издания. Популярность.

— Я, фрёкен Клинг, и так популярна.

— Ну, тогда дружба, если угодно. Если это вам нравится и хватает времени дружить.

Анна собрала свои письма.

— Поговорить я хотела вовсе не об этом.

— Оставьте их, я прочитаю. Попробую понять.

В тот же вечер в гостиной Катри сказала Анне:

— По-моему, не так уж это и трудно. Дети задают примерно одинаковые вопросы, рассказывают примерно одинаковые истории, и мечты у них почти одинаковые. Можно подвести под это систему, выработать стандартный текст и размножить его на фотостате. Понадобится внести разнообразие — пишите постскриптум. Ну и конечно, не обойтись без вашей собственноручной подписи.

— У вас она получается не хуже, чем у меня, — быстро вставила Анна.

— Верно. Для экономии времени могу и я подписать. Или печатку закажем.

Анна выпрямилась.

— Фотостат? Система? Это не для меня. А вдруг мне напишут брат с сестрой или дети из одного класса и сравнят потом мои ответы? Я же не упомню всех имен и адресов….

— Заведем картотеку — и порядок. А вообще стоило бы нанять секретаршу.

— Секретаршу! — повторила Анна. — Секретаршу! Думаете, это выход, фрёкен Клинг?! А что она скажет, к примеру, обиженным? Между прочим, вы перемешали мои кучки «а», «б» и «в»… теперь неизвестно, где какие письма… Что секретарша ответит на такое вот: «Милая тетя, как мне быть с родителями?» Или: «Почему они приглашают всех, кроме меня?» — и так далее, и так далее. Они ведь обращаются с вопросами не к кому-нибудь, а ко мне, и в конце концов каждый из них несчастлив по-своему и, я полагаю, вполне имеет на это право!

— Не уверена, — сухо отозвалась Катри. — Фрёкен Эмелин, я прочла довольно много и вижу, что ваши «а», «6» и «в» можно с легкостью объединить, поскольку суть везде одинакова: все они хотят что-нибудь получить, например утешение, да еще как можно скорее, времени-то у них в обрез. Эти письма, собственно, можно считать попытками мелкого шантажа. Нет, погодите, не надо ничего говорить. Они пишут нескладно, с орфографическими ошибками, а вы от этого умиляетесь до слез и мучаетесь угрызениями совести. Но ведь время идет, они учатся, становятся ловчее. И многие, когда вырастают, пишут те самые письма, которые я, с вашего разрешения, выбрасываю.

— Знаю. На лед.

— Нет, не на лед. Вы не помните? На чердак.

После секундного молчания Анна сурово заметила, что детей обманывать нельзя, откинулась на стуле и начала тихонько насвистывать сквозь зубы. Катри встала, зажгла свет.

— Вы относитесь к ним так сентиментально, потому что они маленькие, — сказала она, — а ведь возраст значения не имеет. Я вот давно убедилась, что все, все без исключения, большие и маленькие, только и норовят получать. Иметь. Для них это естественно. Вне всякого сомнения, с годами они становятся более искусны и уже не столь подкупающе откровенны. Однако притязания у них не меняются. Ваши дети просто еще не научились, не успели. А мы называем это невинностью.

— Ну а чего хочется Матсу? — резко спросила Анна. — Это вы можете мне сказать? — И, не дожидаясь ответа, обронила: — Поговорить я хотела вовсе не об этом. Почему кролики стали цветастыми?

— Скажите, что это секрет. Скажите, что знать это не обязательно.

— Вот-вот. Правильно. Это лучшее, что вы сегодня сказали. Им знать не обязательно, я знать не хочу! Зато вы знаете все!

17

Анна Эмелин числилась у городского книготорговца в списке постоянных заказчиков. И он регулярно присылал ей с Лильебергом книги — приключенческие романы и повести, где речь шла о морях-океанах, о диких, нехоженых местах, об исследовательских экспедициях, в которые отправлялись люди отважные и любознательные, когда на карте мира были еще белые пятна; иногда он присылал классиков этого жанра, иногда — книги для мальчишек-подростков, но тематика, избранная старой фрёкен Эмелин, оставалась неизменной. Эти-то книги и сдружили Анну и Матса, крепко сдружили. Посылки из книжного магазина были запечатаны в плотную бумагу, сверху красовалась желтая наклейка с адресом. Катри их не вскрывала, просто клала на кухонный стол. А под вечер Анна с Матсом распаковывали свои сокровища. Первым выбирал Матс, причем выбор его всегда падал на что-нибудь морское. Проглотив книгу, он передавал ее Анне, а сам принимался за ту, которую прочла она, и наконец, они устраивали обсуждение — сперва его книжки, потом ее. Таков был ритуал. О себе и о происходящем вокруг они почти не говорили, разговор у них шел про людей, что жили в книгах, в надежном мире рыцарственного благородства и торжествующей справедливости. О своей лодке Матс молчал, зато много рассуждал о лодках, о кораблях вообще.

Анна сумела-таки забыть отвергнутые письма, которые потихоньку скапливались на чердаке, но однажды они возникли в ее ночных видениях, ей приснилось, будто она вынесла нечитаные письма далеко на лед, где горой чернела забракованная мебель, прежде бережно хранимое, а теперь за ненадобностью безжалостно выброшенное имущество, вынесла и там отделалась от всего: от просьб неведомых корреспондентов, от их доверительных признаний и лукавых предложений, — она просто швырнула их от себя, и они взвихрились метелью исписанных листков, несчетные послания без конца и края взмыли к небу одним-единственным гигантским укором, и в этот миг Анна, словно от толчка, проснулась, вся в поту, мучась угрызениями совести. Она встала и пошла на кухню, ей очень хотелось уюта и тепла. Там лежали неубранные книги, новенькие, в ярких обложках, пестрящих смелыми, заманчивыми красками. Как они хорошо пахнут! Анна брала одну книгу за другой, подносила к лицу и вдыхала эфемерный, неповторимый аромат нечитаного, перелистывала чуть склеенные страницы, еще хрустящие от прикосновения, и разглядывала неистовые, дерзкие рисунки, грезы художника о необычайном, но вполне для него мыслимом. Вряд ли этот художник хоть раз пережил настоящий шторм или плутал в джунглях. В том-то и дело, думала она. У него все еще страшнее и величественнее, именно потому, что он не знает. Кажется, и Жюль Верн никогда не путешествовал… Я вот срисовываю. Но мне ведь незачем тосковать. Анна переворачивала страницы, мысленно взвешивая каждую иллюстрацию, и мало-помалу тревога ее утихла.

Счет от книготорговца, забытый, валялся на столе; Анна сложила его в несколько раз и, зажав в кулаке, подумала: уж хотя бы этого счета ей не видать. А то ведь непременно высчитает, что и книготорговец меня надувает.

После истории с Эмилевой сетью Матс уже не ходил по деревне помогать односельчанам, только в мастерскую к Лильебергам наведывался как всегда. Там разговор если вообще шел, то об одних лишь лодках. Когда вечером мастерскую запирали, Матс возвращался домой к своим чертежам. Стены в его комнате раньше были голубыми, как почти всюду в доме, теперь же они поблекли до того неопределенного оттенка, какой бывает у старинных переплетов из голубой кожи или у засушенных колокольчиков в гербарии. Комнатка со скошенным потолком была вся в пятнах и потеках от сырости; для себя Матс решил, что стены и потолок — это вроде как небо с летучими грозовыми облаками. Он просто блаженствовал. Ничего лишнего у него в комнате не было. Окошко — маленькое, смотрит на лес, за стеклом — старые исполины ели, точно темная стена в кляксах снега. Сидишь тут, и кажется, будто ты один-одинешенек в лодочной мастерской. Катри застелила его кровать вязаным покрывалом, оно тоже было голубое, но броское, как сигнальный флажок. Спал Матс без сновидений и по ночам никогда не просыпался.

Катри не очень опекала брата, большей частью только следила, чтобы он поел. На спокойное безмолвие близости, которым они прежде дорожили, теперь не было ни времени, ни места. Иной раз Катри заходила вечером на кухню — дела-то надо делать. Матс и Анна, сидя друг против друга за кухонным столом, читали. Покуда Катри сновала рядом, чтение прекращалось, но никто уже не спрашивал, хочет ли она чаю.

18

Анна была очень сердита. Целый день она пыталась составить стандартный текст, идеальное письмо, которое дает ответ, информирует, утешает и годится для любого ребенка, но от героических ее усилий письмо лучше не становилось, наоборот, звучало все фальшивее.

— Нет, вы только взгляните, — сказала она, — взгляните на это, фрёкен Клинг! Ну разве я не была права?

Катри прочла и сказала, что письмо сумбурное, и ведь ни словечка в нем нет, ни намека, что переписка отныне и навсегда по-дружески заканчивается.

— Да поймите же, так нельзя! Каждому ребенку нужно свое собственное письмо.

— Я понимаю. Воля ваша, делайте по-своему.

Анна надела очки, опять сняла и долго протирала стекла.

— Не знаю, что со мной такое, — сказала она, — только я разучилась писать письма. Все не то и не так.

— Но вы же писали им много лет? Вы же писательница.

— А вот и нет! — возмутилась Анна. — Текст сочиняет издательство. Я делаю рисунки, понимаете, рисунки! Вы хоть видели их?

— Нет, — ответила Катри и умолкла в ожидании, но Анна ничего не сказала. — Фрёкен Эмелин, у меня есть предложение. Может, дадите мне парочку писем, я отвечу? На пробу.

— Вы не умеете писать, — быстро сказала Анна. Потом, пожав плечами, поднялась и вышла из комнаты.

С той же легкостью, с какой копировала подписи, Катри Клинг подражала чужим голосам, манере речи, интонации. Но, в сущности, этот ее талант пропадал втуне. Пытаясь развеселить Матса, она, бывало, передразнивала соседей, однако братишка этого не одобрял.

— Слишком они все наружу, — говорил он.

— Как это?

— Сразу видишь, до чего противные.

И Катри оставила невеселую эту игру. А вот теперь — в Анниных письмах — ее таланту нашлось применение, она без труда мастерски воспроизводила нерешительность Анны и робкую доброжелательность, которая тонула в никчемной, пустой болтовне. И все так же сквозило в доброжелательности Аннино себялюбие. Только не было больше трусливого неумения сказать «нет», не было недосказанных обещаний, соблазняющих дружбой по переписке. Катри честно говорила «прости-прощай», и лишь совсем уж глупенькие и простоватые дети могли понять это неправильно. Прочитав, что написала Катри, Анна растерялась. Это была она и не она — от письма к письму все ярче и ближе вырисовывался прямо-таки карикатурный образ, в конце концов она отодвинула от себя исписанные страницы и долго-долго молчала. Катри никогда не тревожилась, когда другие молчат, она попросту ждала. Через некоторое время Анна опять взяла письма, покопалась в них, затем, в упор глядя на Катри, сказала:

— Здесь вот — не то. Здесь вы — не я! Когда ребенок обижен на родителей, его вовсе не утешит, что родителям иной раз тоже приходится туго. Это лживое утешение. Я бы в жизни так не сказала. Родители должны быть сильны и безупречны, иначе ребенок потеряет веру в них. Надо переделать.

Неожиданно запальчиво Катри воскликнула:

— Но сколько можно надеяться на ненадежное! Сколько лет эти детишки будут обманываться, веря в то, во что верить нельзя? Пусть узнают правду заблаговременно, в противном случае им не выбиться в люди.

— Я выбилась, — отрезала Анна, — и еще как. Теперь взгляните сюда: по-вашему, все дети рано или поздно начинают обижаться на родителей и это, мол, естественно. Думаете, я могла бы написать такое?

— Нет, это ошибка. Тут я — не вы.

— Да, это никуда не годится. Если обижены все дети, то каждый в отдельности становится не так уж и важен. Утрачивает свое лицо.

— Но ведь они, — возразила Катри, — как раз и любят ходить толпой. И изо всех сил стараются быть одинаковыми. И до смерти рады, что другие ведут себя таким же манером.

— Но среди них есть индивидуалисты!

— Возможно. Только этим толпа еще нужнее — чтобы спрятаться. Они знают, что белую ворону гонят прочь.

— Ну а тут! Где отклик? Мальчик нарисовал кролика — способностей ни на грош, сразу видно — тут можно бы написать, что я, мол, приколола его рисунок над письменным столом… Этот же мальчик учится кататься на коньках. Кошку у него звать Топси. Коньков и кошки на целую страницу хватит, если писать крупно. Вы не используете материал.

— Фрёкен Эмелин, — сказала Катри, — а вы, оказывается, немножко циник. Как же вам удается это скрывать?

Анна, не слушая ее, положила руку на письма и объявила:

— Ласки побольше! И буквы покрупнее! И расскажите о моей кошке, опишите, какая она и что вытворяет…

— Так ведь у вас нет кошки…

— Это не имеет значения. Ребенок хочет получить хорошее, доброе письмо, вот и все… Придется поучиться. Только, по-моему, вряд ли будет прок. Вы ведь, пожалуй что, их не любите.

Катри пожала плечами, по лицу ее скользнула волчья усмешка.

— Вы тоже.

Анна вспыхнула и, досадуя на эту свою слабость, поспешила оборвать разговор:

— Какая разница, что я люблю, а что нет; дети просто должны мне верить, я бы никогда не смогла обмануть их.

О Анна Эмелин, все твои заботы лишь об одном — о собственной совести, о ней, именно о ней ты печешься. Лгунишка — вот ты кто. Ребенок пишет: «Я люблю тебя, коплю денежки, а потом приеду жить к тебе и к кроликам», а ты отвечаешь: «Замечательно, добро пожаловать!» — но это же вранье! Посулами, которые идут от нечистой совести, ни себя нельзя выгораживать, ни от других отделываться… Нельзя оберегать свою персону, нельзя всегда старательно увиливать от жизненных затруднений, не решаясь говорить «нет», внушая себе, что в конечном счете все люди добры и можно обещаниями или деньгами держать их на расстоянии. Ты даже понятия не имеешь о честной игре! Сложный из тебя противник. Правду надо вколачивать острыми гвоздями, только ведь в тюфяк их не вобьешь!

Облегчение, завладевшее Анной оттого, что отпала необходимость писать письма детям, выбило неожиданную брешь в ее размеренных буднях — дни стали легкими, пустыми, и девать их было совершенно некуда. Впрочем, она, как и раньше, ставила свою красивую подпись на каждом ответе, который клала перед нею Катри, и рисовала кролика. Однажды, когда Анна устала, Катри допустила оплошность: и подписала все сама, и кроликов нарисовала.

Длинноухие зверьки на картинках сидели в траве, спиной к зрителю, так что особой трудности задача не представляла. Короче говоря, кролики у Катри были нарисованы смело и непринужденно. Анна взглянула на них без единого слова, но взгляд ее был холоднее сугроба за окном, и больше Катри кроликов не рисовала.

Несколько раз Анна пробовала дозвониться до Сильвии, но там никто не отвечал.

19

Односельчане хоть и редко, но ходили еще к Катри за советом по тому или иному затруднительному вопросу. Неловко было заявляться в «Кролик» по своим делишкам: им казалось, все видят и знают, что они сюда пришли. Позвонит человек у двери — открывает, конечно, Катри, но за спиной у нее вмиг обнаруживается старая фрёкен Эмелин, суматошная, как вспугнутая птаха, и смотрит Катри через плечо, и допытывается, в чем дело, и суетится: может, кофе подать или не стоит, лучше чаю? Шиворот-навыворот все, да и только. А когда посетитель поднимался наконец по лестнице в комнату Катри, то, право слово, готов был сквозь землю провалиться от стыда, будто украдкой, в обход закона, пришел к ворожее. В это самое время ребятишки и начали дразнить Катри ведьмой, и где они только это подхватили — впрочем, нюх у детей не хуже собачьего. Когда Катри шагала мимо, они помалкивали и лишь потом заводили свою дразнилку, хором, на одной ноте.

Сейчас вот Катри зашла в лавку. Пес ждал на улице, и дети молчали.

— Как у вас там, в «Кролике»? — поинтересовался лавочник.

— Спасибо, хорошо, — ответила Катри.

— Значит, у Эмелинши все в порядке? Старушка уже составила завещание?

В лавке никого не было, только они двое. Катри прошлась вдоль прилавка, спросила, нет ли хрустящих хлебцев, тех, что помягче.

— Нет. Ей что, кусать стало нечем? Или боязно?

— Вы бы поосторожней, — сказала Катри. — Предупреждаю.

Но его уже понесло, и он бросил ей в лицо:

— Нынче там другие кусают, верно?

Катри обернулась и, широко раскрыв свои ярко-желтые глаза, проговорила:

— Берегитесь. Я ведь могу натравить собаку. А она ох как больно кусается.

Она расплатилась, кликнула пса и зашагала к дому; им вдогонку ребятишки опять затянули свою унылую, злобную дразнилку. Услышав крики «ведьма!», Матс, который случился неподалеку, замер как вкопанный. Лицо его побелело.

— Оставь их, — сказала Катри. — Они не виноваты.

Но брат медленно двинулся к детям, готовый схватить любого, кто под руку подвернется, и сорванцы задали стрекача, молчком, как и Матс.

— Оставь, — повторила Катри. — Знаешь ведь, злиться тебе не стоит. Это лишнее. А от меня не убудет.

В тот же вечер в двери «Большого Кролика» позвонил Лильеберг, хотел потолковать с Катри о своих взаимоотношениях с лавочником. Они поднялись к ней в комнату.

— Я насчет фургона, — сказал Лильеберг. — Лавочник, конечно, платит за бензин, и покупаю я у него все со скидкой, но, думаю, пора прибавить мне жалованье. Я справлялся у городских шоферов, они больше получают. А он говорит, что если я, мол, намерен качать права, так за баранку вполне может сесть кто-нибудь другой.

— Ну и как, есть такие?

— Да есть двое-трое. За гроши будут ездить, ведь это для них развлечение.

— Какую же он тебе дает скидку и сколько платит?

Лильеберг вытащил листок бумаги и протянул ей.

— Тут вот написано, сколько он мне платит, а тут — сколько я хочу. Только он кочевряжится.

— Здесь есть одна тонкость, которой ты, видимо, не знаешь, — сказала Катри. — За бензин платит вовсе не он, платит государство — фургон ведь возит газовые баллоны от причала к маяку. В городе понятия не имеют, что ехать там всего ничего. Мало того, им невдомек, что он дополнительно взимает деньги с почтового ведомства и возит вместе с почтой собственный товар. Он их неправильно информировал, и при желании они могут лишить его полномочий.

Помолчав, Лильеберг осторожно полюбопытствовал, откуда у Катри такие точные сведения.

— Долгое время я вела в лавке бухгалтерию.

— Ах ты черт, — сказал Эдвард Лильеберг и снова умолк. А в конце концов заметил, что получается вроде как шантаж. Оно конечно, факты неприглядные, но кто ж пойдет доносить властям, не дело это.

— Как хочешь, так и поступай. А все же намекни ему, что знаешь про его фокусы. Он сразу даст тебе прибавку.

— Может, ты и права… Только мне все это не нравится. Ну да и на том спасибо.

Когда Лильеберг ушел, Катри опять взяла в руки вязание. В доме царила тишина. Катри проворно работала крючком, даже не глядя на покрывало, которым были заняты ее пальцы; зачастую вязание — это способ дать отдых мыслям. На сей раз, однако, они все равно настигли ее и так навалились, что она была буквально раздавлена бременем жестокого открытия, которое повергло ее в ужас. Необходимо снова повидать Лильеберга, прямо сейчас, не откладывая. В безумной спешке Катри бросилась в переднюю, быстро надела шубу и махнула рукой псу: дескать, пошли! На улице уже стемнело. Второпях Катри забыла фонарик, но возвращаться за ним не стала. Короткой дороги к Лильебергам не протоптали, и она шла от дерева к дереву, порой останавливалась, крепко зажмуривала глаза и, вытянув перед собой руки, с трудом брела дальше. Ну вот, навстречу потянуло запахом лильеберговского крольчатника, а немногим позже она различила за стволами свет в окне. Слабенький, мутный отблеск его прямоугольником лежал на снегу. Ужинают, как видно. Надо было подождать до завтра — поступок, конечно, скверный, но ведь дело сделано и сейчас уже все равно. Войдя в сени, Катри сняла сапоги. Дверь ей открыл Эдвард Лильеберг, остальные братья сидели за ужином.

— Мне надо кое-что тебе сказать. Я ненадолго, — начала она. — Можно я подожду?

— Зачем, — сказал Лильеберг. — Ужин-то, чай, не простынет. Идем потолкуем.

Он провел ее в маленькую комнату, где стоял жуткий холод (все четверо братьев ночевали в другой комнате, побольше). Садиться Катри не стала. Поспешно и сурово она проговорила:

— Я ошиблась. Жалованье у тебя в норме и скидка на продукты более чем изрядная. Лавочник, может, кого и обманывал, но только не тебя. Поэтому беру свои слова обратно. Я была несправедлива.

Эдвард Лильеберг стушевался. Предложил чашечку кофе, но Катри поблагодарила и отказалась.

— Во всяком случае, запомни одно: приноровиться — вовсе не значит пойти на попятный, — сказала она, уходя. — Ты за ним приглядывай. И в конечном итоге все равно ты в выигрыше, потому что любишь шоферить, а он об этом даже не догадывается.

На улице Катри опять встретил густой запах крольчатника. Ну вот, дело сделано. Может статься, Лильеберг ей больше не доверяет, а это было бы уже скверно. Ведь лодку для Матса надо заказать именно Лильебергу, и поскорее, иначе к лету не будет готова. А кто может потребовать, чтобы Лильеберг принял на веру деньги, которых покуда нет, и обещания человека, который поставил под сомнение свою честность, единственный раз сбившись с прямого пути, хотя сам же себе жестко этот путь наметил.

20

Зима открыла новую страницу. Морской берег хранил безмолвие. Длинными грядами тянулись по льду сугробы, а между ними ветры дочиста вымели гладкие, как стекло, участки. Многие из деревенских, вооружившись удочками, занимались подледным ловом, а Хюсхольмов красный буер с санками на прицепе — в них сидела жена Эмиля — нет-нет да и проносился мимо них к дальним буйкам. Снег слеживался, оседал, становился ломким, но лед был по-прежнему крепок — что в проливе, что у мысов. И дни стояли сплошь погожие, ясные. Однажды утром Анна спустилась к рыбачьей пристани; она вглядывалась в даль, пытаясь различить на льду громадную кучу мебели, которую Катри обрекла на утопление, но сияние неба слепило ее, и ничего она не увидела. Из лодочной мастерской доносился перестук молотков; колотили в четыре руки, ровно и ритмично, удары разом стихали и разом возобновлялись. Анна, щурясь от солнца, села на канатную бухту.

— Хороша погодка, — сказала у нее за спиной Катри. — Вы забыли темные очки.

Анна поблагодарила и сунула очки в карман.

— А еще пришла почта. Опять из пластмассовой фирмы.

Анна только напряглась, выпрямила спину и еще крепче зажмурилась. Потом, почувствовав, как мало-помалу пригревает солнце, начала тихонько насвистывать. Катри постояла-постояла да и вернулась в «Кролик».

О пластмассовой фирме Анна сумела забыть, так же как и о многом другом. Ведь «коричневые конверты» — так она их называла, — с машинописным адресом, без единого цветочка, омрачали ее жизнь уже не первый год. Большей частью Анна кое-как выходила из положения: благодарила за проявленный интерес, мол, приятно узнать, что ее кролики идут в дело, и условия вполне ее устраивают, «искренне ваша» и так далее. Порой, однако, возникали сложности, фирмы запрашивали сведения, факты, которые Анна не могла отыскать ни в памяти своей, ни в ящиках стола. Тогда она малодушно прятала докучливые письма в шкаф, на предмет последующего рассмотрения, и всеми правдами и неправдами ухитрялась постепенно про них забыть. Та же судьба наверняка постигла бы и письмо из пластмассовой фирмы: им понадобились копии всех договоров, когда-либо заключенных Анной Эмелин по поводу кроликов. Такое послание Анна получила с месяц назад и уже пошла было к шкафу, но в эту самую минуту Катри принялась выбивать на улице ковры. Анна тотчас остановилась с письмом в руке, вернулась назад, перечитала текст, причем не один раз, и не нашла ничего, что бы можно было истолковать неправильно. В конце концов она наудачу выдвинула несколько ящиков в своем большом шкафу — каждый из них был до отказа набит письмами и всякими-разными бумагами. Стоит ли удивляться, что Анна снова их задвинула и уткнулась в книжку.

Но на следующее же утро припожаловала эта новая деловая совесть и так взяла Анну в оборот, что слова «возможно быстрее» огненными письменами проступили сквозь коричневый конверт пластмассовой фирмы. Торопливо, чтобы не успеть раскаяться, Анна опорожнила на кровать два-три ящика и принялась рыться в письмах. Очень скоро она сообразила, что все надо разложить на стопки. Кровать оказалась мала, стопки сыпались на пол, мешались одна с другой. Пришлось переехать на ковер. И ведь не упомнишь, что в какой куче, — Анна то и дело клала бумаги не туда. В конце концов у нее разболелась спина, и часам к двенадцати она пошла за Катри.

— Смотрите, что они со мной делают! — сказала она. — Вынь да положь им все мои договоры! Да откуда я знаю, где они… Вдобавок папины и мамины письма перепутались с моими собственными, все до одной рождественские открытки и все до одной расписки, которые мама и папа получали чуть не с прошлого века.

— И много еще этого добра?

— Полный шкаф. То, что мне казалось ненужным, сложено справа. Или, может, посредине…

— А что, дело срочное?

— Да.

— Подождут, — решила Катри. — Тут нужно время. Но, думаю, я вполне сумею все это разобрать.

Матс перенес бумаги в комнату Катри, шкаф опустел. Анна восприняла это как сокрушительный разгром, и однако же досада заглушалась чувством огромного облегчения.

Не переставая изумляться, Катри быстро начала наводить порядок в той безумной неразберихе, которую способен учинить человек рассеянный и лишенный деловой хватки, если его надолго предоставить самому себе. Время от времени Катри прочитывала строчку-другую, догадываясь, что все обстоит хуже некуда — правда, пока это касалось только Анниных договоров. Катри отыскала их и сразу поняла, что эти бумаги никому нельзя показывать, ведь если дознаются, что Анна безропотно сносила вопиющий обман, то здравомыслящим людям в голову не придет предлагать более выгодные для нее условия. Так Катри и сказала Анне.

— Но они ведь ждут, — переполошилась Анна.

— Пускай потерпят. Мы им напишем, что хотели бы в ближайшее время ознакомиться с их условиями.

— Ну а с договорами-то как быть? Может, напишем, что они потерялись?

— Договоры не теряются. Зачем врать. Мы ничего не напишем.

Тогда-то в доме и появились коричневые папки. Катри выписала их из городка. Вязание было отложено, все вечера напролет она скрупулезно штудировала черновики Анниных деловых писем — даты на них отсутствовали, непронумерованные страницы зачастую обнаруживались в разных ящиках. Терпение и прямо-таки собачий нюх помогли Катри разыскать большую часть. С детских лет ее обуревала сильнейшая потребность в ясности и порядке, ей хотелось, чтобы по возможности всему было отведено свое место, поэтому работа над письмами Анны Эмелин приносила ей спокойное удовлетворение. Исподволь у Катри сложилось весьма отчетливое представление о том, что происходило эти долгие-долгие годы, и она начала вычислять, складывая суммы, которых Анна Эмелин лишилась по едва ли не преступной своей доверчивости или же попросту из-за халатности и лени. Кое-что можно было отнести за счет неумения отказывать либо за счет понимания своего долга перед обществом, но, собственно, не столь много, как думалось поначалу, — чаще всего Анна проявляла обыкновенное безразличие. Убытки Катри записала в черную тетрадь.

— Ну, как дела? — с порога спросила Анна. — Милая фрёкен Клинг, боюсь, я была чуточку небрежна…

— К сожалению, да. Вы заключили весьма неблагоразумные сделки. Много тут не спасешь.

Катри говорила о процентах, о гарантийных суммах, меж тем как Анна хмуро молчала, стоя перед шеренгой коричневых папок, у каждой из которых на корешке белел квадрат, а на этом квадрате ее же собственным каллиграфическим почерком указано, что находится там внутри. Она не слушала. Эти папки нагоняли на нее уныние, казалось, все, что она делала или, наоборот, не делала, нежданно-негаданно выстроилось в суровом порядке на всеобщее обозрение — мол, разбирайте по косточкам, охаивайте.

Катри вдруг оборвала свои рассуждения и сказала:

— Не свистите.

— А разве я свистела?

— Да, фрёкен Анна. Вы все время свистите. Будьте добры, перестаньте. Так вот, как я уже говорила, теперь, когда у вас есть эти папки, будет гораздо легче, быстренько откроете нужную — и ситуация ясна.

Анна бросила на Катри долгий взгляд и повторила:

— Ситуация…

— Ваши дела, — добавила Катри медленно, дружелюбно. — Договоры, условия. Что сказали вы, что — они. Например, какой процент был в прошлый раз, помнить-то надо, иначе его не повысишь, верно?

— А что это у вас на полу? — неожиданно спросила Анна.

— Будущее покрывало. Пробую подобрать по цвету.

— Вот как, по цвету подбираете.

Анна взяла один из разложенных на полу вязаных квадратов и внимательно присмотрелась к нему. Не глядя на Катри, она коротко сказала:

— Вы очень любезны, что разобрали письма, теперь можно любое найти, если захочется, только надеюсь, нужды в том не возникнет. Что делать, так уж получилось.

— Вот именно, — буркнула Катри, — так уж получилось. И если никто не вмешается, все и дальше так будет. — Она секунду помедлила и спросила: — Анна, вы мне доверяете?

— Не особенно, — учтиво отозвалась та.

Катри расхохоталась.

— Знаете, Катри, — Анна повернулась к ней, — почему-то ваш смех нравится мне гораздо больше, чем ваша улыбка. И покрывало у вас замечательное, только зеленый тут не на месте. Зеленый вообще очень трудный цвет. А теперь, по-моему, не худо бы прогуляться. Может, отпустите со мной Тедди, лапы разомнет, а?

Лицо Катри снова замкнулось.

— Нет, — сказала она. — Ваша компания псу во вред. Он будет гулять только со мной или с Матсом.

Анна, пожав плечами, с неожиданной враждебностью заметила, что Катри проявляет к деньгам преувеличенный интерес, а вот у них в семье деньги считались неподходящей темой для разговора.

— В самом деле? — точно хлыстом стегнула Катри. — Как вы говорите? Неподходящей темой для разговора? — Она побледнела, неуверенно шагнула к Анне.

— Что такое? — Анна попятилась. — Вам дурно?..

— Да, мне дурно, даже очень дурно, когда я вижу, как вы ни за что ни про что швыряетесь деньгами, а ведь что, собственно, вы пускаете на ветер и до глубины души презираете? Возможности — вот что! Неужели непонятно? Возможность жить спокойно и уверенно, совершенно не думая о деньгах, возможность быть щедрым, развить новые замыслы, которые и возникнуть не смогут при безденежье, без денег мысли и то усыхают, съеживаются! Нельзя давать себя так обманывать, вы не имеете права… — Катри говорила очень тихо, каким-то новым, грозным голосом, и вдруг резко умолкла. Воцарилось тягостное молчание.

— Не понимаю, — наконец сказала Анна.

— Значит, не понимаете.

— Вы так побледнели. Я могу чем-нибудь помочь вам?..

— Да, — кивнула Катри. — Можете. Разрешите мне заняться вашими делами. Я сумею. Я знаю, как это делается. Я вдвое увеличу ваш доход. — Снова нависло молчание, и она добавила: — Извините, не сдержалась.

— Еще как, — сказала Анна. — Но с вами, кажется, опять все в порядке. — Она воспользовалась маминой манерой говорить, давно умолкшим благожелательно-высокомерным тоном: — Милая Катри, можете делать все, что вам угодно. Но не думайте, что мне хоть сколько-нибудь недостает спокойствия и щедрости. А мои замыслы, уверяю вас, совершенно не зависят от моих доходов.

Анна еле заметно кивнула Катри и после этого короткого поклона вышла из комнаты. На лестнице ее вдруг охватила огромная усталость, принудила остановиться. Лишь мало-помалу ощущение это развеялось.

— Опрометчивость? — презрительно прошептала Анна. — Опрометчивость? Это у нее-то? Она же считает, что никогда не говорила опрометчиво… Но что она имела в виду? В чем моя вина?..

А внизу лежал пес, таращил свои желтые глаза, самонадеянный, опасный пес, которого ни трогать нельзя, ни кормить, и впервые Анна, подойдя прямо к громадному зверю, потрепала его по голове, скорей даже шлепнула, и шлепок у нее получился веский и отнюдь не дружелюбный.

«Dear Sir[5], к сожалению, фрёкен Эмелин не имела возможности раньше ответить на ваш запрос от…» Катри справилась в бумагах: дата была двухгодичной давности. Но, может быть, еще не поздно. Предложение было очень выгодное. Катри положила ручку и устремила невидящий взгляд в окно. На столе перед нею лежало «Руководство по ведению деловой переписки» и английский словарь. Писать по-английски было трудновато, но все же получалось. Собрав в кулак волю, Катри писала неуклюжие по форме, но предельно ясные по содержанию письма людям, каждый из которых был по-своему заинтересован в том, чтобы заработать на цветастых кроликах. Вынужденно упрощенные формулировки придавали этим письмам чуть ли не жестокую категоричность. Всякий раз, когда удавалось повысить гонорар или заменить единовременную выплату процентными отчислениями автору, Катри отмечала свой успех в черной тетради. Туда же она заносила суммы, сбереженные через твердый отказ от любой благотворительности и дилетантских затей, через глухоту к призывам о помощи, исходящим от неделовых и назойливых лиц. Все честно записывалось в тетрадь, до последнего пенни. Катри воображала себе, будто благодаря своей суровой неуступчивости и отсутствию опрометчивых порывов она выгадала эти деньги для Матса. Ответные письма были холодны, но исполнены уважения, и процент ей приходилось снижать крайне редко. Ни та, ни другая сторона о погоде в конце писем не рассуждала. К обложке черной тетради Катри приклеила листок и написала на нем: «Для Матса». Серьезная забава — раззадорить, сделать первый ход и вернуть утраченное — превратилась в настоящую азартную игру, которая неотступно занимала ее мысли. Катри стала похожа на чудака коллекционера — занося в тетрадь отвоеванную сумму, она испытывала глубокое удовлетворение: мол, наконец-то появился у нас с таким трудом добытый бесценный экземпляр. Скрупулезно и продуманно высчитывала Катри, какие деньги по закону причитаются Анне и какие могли бы стать собственностью Матса. В Аннину копилку шло все, что получила бы Анна, ведя дела сама. Из тех сумм, что Катри умела вернуть или хоть как-то возместить, Анна получала две трети; что же до операций с попрошайками и авантюристами, которые хотели иметь, ничего не давая взамен, вся прибыль от них отходила Матсу. Были и пограничные случаи, когда Аннина уступчивость в конечном итоге могла обусловить рост тиражей, — тогда Катри делила барыш поровну.

— Ну вот, с пластмассовой фирмой порядок, — сказала Катри. — Все даже лучше, чем я рассчитывала. И договор с ними вовсе не помеха контракту с «Объединенной резиной».

— Да-да, — кивнула Анна.

— Из издательства опять пишут.

Прочитав письмо, Анна заметила, что тон его не столь любезен, как обычно.

— Разумеется. Они поняли, что больше вас не обманут. В следующий раз мы получим отчисления с каждого проданного экземпляра, а не единовременную сумму. Надеюсь, вы не передавали им прав на будущие книги?

— Может, и не передавала. Не помню…

— В бумагах об этом нет ни слова. Ну а если они не предоставят вам более выгодных условий, можно в конце концов сменить издательство.

Анна резко выпрямилась, но, прежде чем она успела раскрыть рот, Катри продолжила:

— Один из любительских театров хотел бы использовать цветастых кроликов. Цветы они рисуют своими руками и, по всей видимости, совсем в них увязли. Денег у них нету, но они берут плату за вход. Я предложила очень низкий процент.

— Нет, — отрезала Анна. — Никаких процентов.

— Они согласились на два. Мы не можем менять условия. Это вот — текстильная фирма, предлагают три процента, я запросила пять. Дадут, скорее всего, три с половиной, максимум четыре. Нет, пожалуйста, не возражайте. Если мы не станем увеличивать ставки, нас просто не будут уважать. А тут снова «Объединенная резина», они намерены снизить процент и снабдить кроликов говорящим устройством. Обойдется недешево, но поднимет продажную цену. И мы от этого не откажемся.

— Что они говорят?

— Три процента.

— Да я имею в виду кроликов.

— Тут не написано.

— Кролики не говорят. По-моему, они кричат, от страха. Или перед смертью.

— Анна, дорогая, это работа, и мы обязаны ее выполнить, понимаете? Обязаны.

— Да мне-то какое дело! — воскликнула Анна. — Я не хочу никаких кричащих кроликов, это же дикость!

— Но вам ведь незачем на них глядеть, пусть себе кричат где-нибудь в Центральной Европе. А там никто вас не знает, и вы о них тоже представления не имеете.

— Так сколько они нам дают?

— Три процента.

— Два! — выпалила Анна, перегнувшись через стол, шея у нее налилась кровью. — Два процента! Один мне, другой вам.

Катри молчала. Долго молчала, и Анна, поняв, что сказала что-то важное, повторила:

— Один мне, другой вам. Мы поделим. Поделим Центральную Европу. — Фраза эта прозвучала весьма странно, и она повторила ее еще раз. Катри, глубоко вздохнув, с некоторым холодком ответила, что об этом даже речи быть не может. Но если Анна не против, можно записать процент от «Объединенной резины» на Матса.

— Так и сделаем, — сказала Анна. — Отлично. И никогда больше не напоминайте мне про «Объединенную резину».

Катри открыла черную тетрадь и вывела своим собственным размашистым, витиеватым почерком: «Матс, 1 %».

— Еще есть важные дела?

— Нет, Анна. Самое важное мы уладили.

21

В сумерки, когда работа в лодочной мастерской подошла к концу, Катри отправилась к рыбачьей пристани. Снова дул сильный ветер. Вот и братья Лильеберг домой идут; Катри заступила дорогу Эдварду. Остальные пошагали дальше.

— Ветрено очень, — сказала Катри, — может, спрячемся куда-нибудь, в затишье?

— Куда тут спрячешься, — отозвался Лильеберг. — Да в чем дело-то? — Он еще не забыл их последний разговор и побаивался ее.

— Я насчет лодки. Хочу заказать лодку.

Лильеберг молча смотрел на нее. Тогда Катри крикнула, стараясь перекричать ветер:

— Лодку! Я хочу, чтоб ты построил Матсу лодку!

Не ответив, он все же вернулся к мастерской и отпер двери. Катри ни разу не бывала здесь. Ветер весело гремел кровельным шифером, но просторное помещение дышало тишиной, совершенным покоем. В полумраке вырисовывался контур недостроенного бота, на фоне стены силуэтом выступали гигантские ребра-шпангоуты. К потолку подвешены пачки широких тесин — будущая обшивка бортов, пахнет стружкой, смолой, скипидаром. Катри поняла, отчего сюда ежеминутно, ежечасно рвался ее брат: это был мир безмятежного покоя, где все правильно и чисто. Она повернулась к Лильебергу и спросила, возьмется ли он построить большой бот, с рубкой.

— Какие габариты?

— Девять с половиной метров. Обшивка вгладь.

— Что ж, может, и возьмемся. Только это недешево. Насчет мотора-то как?

— Четырехцилиндровый, нефтяной, — ответила Катри. — «Вольво-Пента» на сорок — сорок пять лошадиных сил. Матс уже и чертежи подготовил. По-моему, хорошие. Впрочем, я в лодках не разбираюсь.

— Так я и поверил! — воскликнул Лильеберг.

— Это я Матсовы записи просмотрела.

— Вон оно что. Ну, он-то, пожалуй, кой-чего кумекает. Не грех бы и глянуть как-нибудь на его чертежи.

— Тут есть небольшая закавыка, — сказала Катри. — Пока я не вполне уверена, Матс не должен об этом знать.

— В чем не уверена? В том, что сможешь расплатиться?

Катри кивнула.

— А сможешь расплатиться-то?

— Да, только не сейчас. Весной.

— По правде говоря, — заметил Лильеберг, — кое-что в этом заказе здорово меня смущает. Что я скажу братьям? Ведь как ни верти, а заказчик должен быть. Это кто — Эмелинша?

— Нет. Не она.

— А ты, стало быть, не хочешь, чтоб тебя поминали в этой связи?

— Да, пока не хочу.

— Слушай-ка, — Лильеберг посмотрел ей прямо в глаза, — что я, по-твоему, должен делать? Врать заместо тебя, потому как ты сама не умеешь?

Катри не ответила, отошла к стене, на которой был развешен инструмент — аккуратнейшим образом, каждый на своем особом крючке, каждый начищен до блеска; она с любопытством трогала то одно, то другое. Ну в точности как брат, подумал Лильеберг. Берутся за вещи совершенно одинаково. Нельзя ее выдавать. Ежели пронюхают про этот заказец, опять всем скопом на нее, беднягу, кинутся. Что ж, не заплатит, так можно и другого покупателя найти. И он сказал, прямо чуть ли не рявкнул:

— Ладно, пошли. Я попробую, сделаю, что смогу.

В тот же вечер Лильеберг явился в «Большой Кролик» и спросил Матса: он, мол, слыхал про лодочные чертежи и хотел бы на них взглянуть.

— Этот вот вполне недурен, — сказал Лильеберг, когда они вместе просмотрели чертежи. — И все ж таки многое можно сделать получше. Прихвати его завтра в мастерскую. Только молчок, никому ни слова.

Дома он сказал, что им заказали лодку, с обшивкой вгладь, девять с половиной метров, причем заказчик решил сохранить свое имя в тайне.

— И давно ты узнал про это?

— Да уж порядком, — соврал Лильеберг, соврал так естественно, так просто, будто подарок вручил достойному человеку.

22

Анна стала молчаливой и угрюмой. Гадкое подозрение завладело ею: что все сплошь и рядом обманывали ее, такую милую и добрую женщину. Впервые в жизни Анна стала недоверчива, и ей самой, и окружающим было от этого прескверно. Она бродила по дому и размышляла о них обо всех: о соседях, и издателях, и маленьких невинных детишках, — все они, все как один, обманывали ее; она воскрешала в памяти минувшее время и останавливала себя, только дойдя до папы и мамы. И, разумеется, до Сильвии. Мир за стенами «Кролика» превратился в непрочную обитель мелочной пустоты и тайной насмешки. Доверчивые люди не внушают уважения, сказала тогда Катри. И вот опять Катри сидит со своими бумажками и терпеливо, настойчиво увещевает Анну, что нельзя быть врагом собственным интересам, надо просто говорить «нет», до тех пор пока не разберешься, о чем идет речь, на сей же раз речь идет о крупной сумме, а ведь сколько можно сделать на такие деньги, если учесть, что эту сумму можно еще и значительно увеличить, партнер-то был не вполне честен, и прочая, и прочая.

— Катри, — сказала Анна, — послушайте-ка теперь, что я вам скажу. А скажу я вот что: по мне, лучше быть обманутой, чем вечно глядеть на всех с подозрением.

И тут Катри допустила ошибку.

— Но ведь вы опоздали с этим, верно? — сказала она. — У вас нет выбора, так как вы больше им не верите.

Анна встала от стола. В передней она распахнула настежь дверь черного хода, решительно подошла к Катрину псу и прошипела:

— Марш отсюда!

Анна чувствовала под жесткой шкурой сильные мышцы большого зверя, но ей не было страшно, она дала псу хорошего пинка и выгнала на снег, потом выдернула из поленницы деревяшку, кинула подальше и крикнула:

— Апорт! Неси сюда! Живо!

Пес, не двигаясь с места, смотрел на нее. Анна бросила еще одну деревяшку и повторила:

— Апорт! Играй! Делай, что говорят!

От злости она расплакалась. Было очень холодно. Она ушла в дом, но дверь оставила открытой.

Анна продолжала свои попытки. Каждый раз, когда никого дома не было, она выгоняла пса на улицу. Упорно, с ожесточением швыряла она под деревья поленца, неустанно, день за днем. В конце концов пес начал слушаться, медленно, очень медленно приносил деревяшку, потом отпрядывал, прижав уши, и замирал в снегу, глядя на нее.

— Что это вы делаете? — спросил Матс. Он только что взобрался по косогору и стоял возле дома.

— Тедди играет, — ответила Анна, изрядно струхнув. — Все собаки любят приносить палки…

— Только не наша, — возразил Матс. — Наша не должна слушаться никого, кроме Катри. Идемте в дом. — Раньше Матс никогда не говорил с Анной так строго. Он придержал дверь, и она торопливо прошла мимо него в переднюю.

— Новые книги привезли. Бери любую, — сказала Анна. — Мне сегодня читать не хочется.

Матс по одной брал книги и снова клал на стол, а в конце концов обеспокоенно заметил, что обученные собаки — это особая статья, нельзя сбивать их с толку и лишать уверенности. Нужно, чтобы их боялись. Катри никогда не разрешала псу носить поноску.

— Но ваша собака несчастна.

— Не знаю, — сказал Матс, — по-своему ей, наверно, хорошо. И мне кажется, уже поздно что-либо менять.

— Ну, какую же книгу ты возьмешь? — нетерпеливо спросила Анна. — Дай-ка посмотрю, что они тут прислали… «Морское путешествие малыша Эрика». Бессовестные. Такое впечатление, будто они шлют один только хлам, от которого хотят избавиться… Ты читал Джозефа Конрада? «Тайфун»?

— Нет.

Анна сходила за книгой.

— Держи. Почитай для разнообразия живое слово. «Тайфун» — лучшее из написанного о кораблях в шторм. Это гораздо больше, чем приключение. И больше, чем шторм… Поверь, даже твоя просвещенная сестрица и та наверняка читала Джозефа Конрада. — Помолчав, Анна добавила: — Только вот поняла ли.

Пряча глаза, Матс открыл книгу, полистал ее, так же бережно, как прикасался ко всему вокруг, и осторожно заметил, что Катри много чего понимает, она ведь очень умная.

— Куда умней нас, — сказал он.

— Возможно, — согласилась Анна. — Тебе видней. Но вот ведь какая штука, дружок: она бесталанна. А это совсем другое дело.

Когда Анна ушла, Матс заварил себе чашку чаю, сел за кухонный стол, начал читать. И от шторма все в доме притихло.

Анна потеряла вкус к чтению. Герои морей-океанов, джунглей и глухих уголков стали вдруг безжизненными фигурами, ей больше не было доступа в мир искренности, торжества справедливости, вечной дружбы и заслуженного наказания. Анна не могла понять, как же это получилось, и чувствовала себя изгоем.

В один прекрасный день, совершенно мимоходом, она объявила, что не желает отныне иметь ни малейшего касательства к делам, не желает ни говорить о них, ни слышать, пусть Катри, которая великолепно разбирается во всякого рода процентах, делит их по своему усмотрению.

— Но, Анна, я так не могу. Самые важные письма я не могу брать под свою ответственность. Это же серьезное дело, а не игрушки.

— Да, играть вы не умеете, — с легким ехидством вставила Анна. — Совсем не умеете, в том-то и беда.

Примерно в это время Катри и выдумала игру в проценты, назвав ее про себя «игрой в пользу Матса». Все было очень просто: картонные квадратики, на каждом четко выведено «5 %», «4,5 %», «7 %», «10 %» и так далее; раздают их, как игральные карты. Игра ведется быстро и без подробных разъяснений.

— Нам предлагают четыре процента, — говорит Катри. — Сколько поставим?

— Пять, — мгновенно отвечает Анна и бросает на стол свой квадратик. — Не давайте им себя надуть!

— А сколько Матсу?

— Два с половиной.

— Нет, — протестует Катри, — я даю четыре вам и два Матсу. На сей раз у меня было преимущественное право. Тут мы выиграли один процент за счет повышения до пяти. Его мы отложим.

— Отложим. А на что?

— Решайте сами.

— Купим Тедди одеяло, — смеется Анна. — Ну а дальше? Что там у нас?

— Дают семь с половиной.

— Десять! — кричит Анна. — Но для Матса только четыре.

— Анна, вы мухлюете. Десять вам не получить.

— Ну, тогда восемь. Но Матсу, как я говорила, четыре. Нет, пять. Пять с половиной.

Катри записала. Партнерша ее откинулась на спинку стула и повторила:

— А дальше? Что там у нас?

— Пока больше ничего. На все, что было в шкафу, я уже ответила.

— Так ведь можно и понарошку? — сказала Анна. — Я хочу еще.

Они начали играть на вымышленные суммы. Чаще всего за игру садились с наступлением сумерек. Разжигали огонь, ставили на стол две свечи, запасались карандашом и бумагой, раздавали картонки, получали и делали предложения, сбрасывали карточки, а карточки-картонки символизировали крупные суммы, которые порою исподволь вырастали до миллионов. Катри записывала. Она свыклась с этой забавой и частенько позволяла Анне выиграть, но неправдоподобие игры мучило ее, ей чудилось, будто у цифр отбирают их достоинство. Когда они играли на реальные Аннины интересы, точнее, на Аннину манеру говорить об этих интересах, Катри охватывало ощущение нереальности, и подчас ей стоило большого труда вернуться от этих выдуманных цифр к цифрам подлинным. Бывало, она складывала новые выигрыши в честной игре с прежними суммами, которые по ее расчетам отходили Матсу, и с еще большим тщанием записывала проценты для Анны. Игра на несуществующие деньги действовала Катри на нервы, Аннина манера обращаться с нулями ставила ее в тупик, и впервые в жизни Катри сбивалась со счета и долгими часами сидела у себя в комнате, крепко закрыв руками глаза и пытаясь разграничить реальность и беспочвенную забаву. Цифры гнали ее вперед и вперед, но не были уже ее союзниками. И Катри поняла, что Аннина забава — это своего рода наказание. На забытые письма она давным-давно ответила, а новые приходили редко. Анна казалась разочарованной.

— Что, некого нам сегодня обмануть? Тогда сыграем на миллионы.

В этой забаве противника можно было разгромить процентами, все равно какими — высокими ли, низкими ли.

Они было перешли на пикет, и совершенно напрасно. Анна проигрывать не любила, злилась и ворчала. В конце концов стали играть как раньше.

Оставаясь в доме одна, Анна выводила пса на задний двор и заставляла приносить палку. Пес изменился. Пройдешь мимо — возьмет и вскочит, да еще зубы оскалит.

— Место! — говорила Катри.

И пес ложился.

23

У Анны в спальне под окном была приделана выкрашенная белым кованая жардиньерка, которая с незапамятных времен пустовала. Здесь-то Катри и решила расставить папки с частной перепиской Анны и бумагами, оставшимися от ее родителей. На этот раз папки были из белого коленкора, под цвет мебели.

— Так-так, — сказала Анна. — Папины и мамины письма. Я думала, они давно отправились на лед. Вы их тоже читали?

Катри окаменела, внезапно увидев, как сильно изменилось Аннино лицо: оно съежилось, в нем появилась какая-то неприятная хитреца.

— Нет, не читала, — ответила Катри.

— Надо же, все аккуратно, все по порядку, и год на корешке. Могу открыть что угодно и когда угодно, скажем письмо, которое некто написал папе в девятьсот восьмом году.

Катри с минуту пристально смотрела на нее и, ни слова не говоря, вышла.

Анна бродила по комнате, брала в руки то одну, то другую вещицу, опять клала на место, а дурное настроение все не отступало, и в конце концов потребность в утешении стала совершенно невыносимой. Анна взяла белую папку с письмами Сильвии и села на кровать. Письма были подшиты в хронологическом порядке. Анна пропустила школьные годы, замужество Сильвии и все открытки из итальянского путешествия приятельницы. Вот соболезнования по случаю кончины родителей, умерших вскоре друг за другом. Анна нетерпеливо продолжала поиски, сейчас, сейчас речь пойдет о первых акварелях. Ага, нашла. «Дорогая Анна, отрадно слышать, что ты придумала себе хоть какое-то занятие, так все же будет легче». Нет, не то. Пока это еще не набрало важности… Позднее, когда Сильвия увидела их. Или после выхода первой книжки, точно уже не вспомнишь… Во всяком случае, когда они в первый раз говорили об Анниной работе, говорили по-настоящему серьезно, Сильвия сказала… Она помогла Анне, каким-то образом действительно помогла. Может быть, вот это: «Жизнь коротка, а искусство вечно, продолжай борьбу, милая Анна». Нет. Нет-нет. А здесь: «Не принимай это так близко к сердцу, вдохновение приходит, когда ему заблагорассудится». И еще: «По-моему, кролики у тебя премиленькие, за них тебе нечего беспокоиться». И уже к концу папки: «Что ты имеешь в виду, когда пишешь „сберечь пейзаж и, однако же, не поддаться обману“? Получила ли ты мой маленький новогодний подарок?..» Затем письма стали редки и мало-помалу сменились рождественскими открытками. Анна вернулась к началу, пытаясь отыскать то важное, то решающее, что Сильвия говорила о ее работе, но тщетно. Сильвия ничегошеньки не понимала, не выказывала интереса и была неисправимо сентиментальна. Анна поставила пустую папку на место, сложила письма в пластиковый мешок, потом спустилась в подвал, напихала в мешок глиняных черепков и крепко завязала. Кроме пса, дома никого не было. Анна потеплее оделась и пошла к морю. Путь по скользкому льду до мебельной горы оказался более долгим, чем она рассчитывала. Гора была солидная, прямо монумент, она разглядывала ее, стараясь опознать отдельные вещи, но не сумела, бросила свой мешок и повернула обратно к дому. Никто не видел ее прощания с Сильвией. В передней, проходя мимо пса, Анна обронила:

— Ну, что скажешь? — Но в голосе ее на сей раз не было торжества, слова эти прозвучали почти как беглое замечание.

24

Матс целыми днями пропадал в мастерской, а вечером после ужина сразу уходил к себе. Катри ни о чем не спрашивала.

Сидит небось чертит ту или иную деталь, желая придать ей более удачную форму. Даже книги забросил, только лодкой и занят. Скоро нужно будет внести Лильебергу задаток, треть стоимости. Следующая выплата — когда лодку зашпунтуют и обошьют борта, а последняя — когда все будет готово. Вот обеспечу задаток — и сообщу Матсу, что лодку он строит для себя. Но пока не время, пока я еще опасаюсь поговорить с Анной, с ней теперь не угадаешь, возьмет да и схитрит, объявит Матсовы проценты самоуправством, лучше выждать и быть с нею настороже. Ждать, ждать — сколько себя помню, я только и делала, что ждала, ждала, когда наконец можно будет действовать, поставить на карту все мои познания, дальновидность и смелость, ждала великой перемены, которая все рассудит и справедливо расставит по местам. Лодка — дело очень важное, но это лишь начало. Необходимо приумножить, удвоить Аннино наследство, мертвые деньги, что лежат без всякой пользы, поместить их с умом, дать им жизнь и снова вернуть ей, вдвойне, сторицей, в игре на миллионы, которая идет уже не понарошку, в игре, которая достойна меня. Быть не может, чтобы я опоздала, нельзя мне опаздывать.

25

Однажды, когда Катри ушла гулять с собакой, Анна открыла свой рабочий ящик, единственный, где всегда царил безупречный порядок. Всю зиму он был на замке. Анна исполнила ритуал, который неизменно повторялся из года в год, когда с моря наплывали первые вешние туманы. Достав шкатулку из тисового дерева, старенькую, потертую, она придирчиво осмотрела краски. Докупать не надо. Анна пощупала мягкие кисти — куний волос, лучше не бывает. Тщательно проверила свои запасы и, не обнаружив никаких недочетов, уложила вещи обратно, в той же последовательности, а затем пошла в лес за домом и выкопала в снегу ямку. Обнажился мох. Она прижала руку к мерзлой земле и почувствовала, как лед начинает потихоньку таять. Но покуда еще не время, ждать еще долго.

26

Катри шла к мысу, слушая токование первых тетеревов на лесной опушке. Лед посерел, как асфальт, и по нему вереницей скользили синие тени облаков. Пес беспокоился, не держал шага и почти у самого маяка кинулся прочь от хозяйки. Катри подала команду очень тихим голосом, который пес хорошо знал и которому подчинялся, он повернул, по-волчьи, стороной, но близко не подошел. Катри достала сигареты. Повторила команду, еще более тихим голосом, — собака не пошевелилась. Катри отвернулась. Залитый сильным и чистым светом, ландшафт словно бы замер в ожидании. Лед у самого берега уже растрескался, и воды прилива дышали в разломах, поднимались, выплескивались на льдины и вновь опадали. Закурив, Катри скомкала пустую пачку и бросила ее на лед. И вдруг пес устремился вдогонку, прямо по воде, схватил бумажный комок, принес и положил к ее ногам. Шерсть у него на загривке стояла дыбом, голова повернута вбок, но глаза смотрят в глаза, и Катри поняла, что пес стал ей противником. Вернувшись домой, она сразу прошла к Анне и сказала:

— Анна, вы испортили моего пса. И сделали это исподтишка, нарочно. Я больше не могу на него положиться.

— Положиться, положиться… — повторила Анна. — Не знаю, о чем это вы… Собакам играть хочется, разве нет?!

Катри отошла к окну и, стоя к Анне спиной, продолжила:

— Вы отлично знаете, что натворили. А вот пес больше не знает, что от него ждут. Неужели так трудно понять?

— Нет, я не понимаю! — воскликнула Анна. — То можно играть, то нельзя…

— Вы играете с ним не ради игры — и знаете об этом.

— Ну а сами-то вы, Катри Клинг! Ваша игра на деньги вовсе не забавна, и напрасно вы думаете, будто ваш пес совершенно счастлив, он ведь только повинуется…

Катри обернулась к Анне лицом.

— Повинуется… да вы же понятия не имеете, что это означает. Это — возможность проникнуться к кому-то доверием и выполнять точные, логические приказания, и ведь так гораздо легче, потому что с тебя снимается ответственность. Все упрощается. Ты знаешь, что должен делать, и веришь только в одно, а это гарантирует спокойствие.

— Только в одно! — вскипела Анна. — Весьма красноречивая лекция. Но с какой стати я должна вам подчиняться?!

— Я думала, мы говорим о собаке, — холодно произнесла Катри.

27

Однажды утром Анна объявила, что сама пойдет в лавку за почтой.

— Пожалуйста, — сказала Катри. — Но там очень скользко, наденьте ботинки, а не валенки. И не забудьте темные очки.

Анна надела валенки. Не косогор, а ужас какой-то — почти у самой дороги Анна таки плюхнулась в сугроб, торопливо оглянулась, но в окнах никого не было.

— Батюшки! — сказал лавочник. — Вот так диво: вы — и здесь, фрёкен Эмелин! А мы уж было встревожились, ведь толком неизвестно, что у вас там происходит… в смысле сейчас… Чем могу служить?

— Карамелек хочется, только я не помню название… Это было очень давно. Там еще котята нарисованы. Длинненькие такие конфеты, с котятами на обертке.

— «Кис-кис», — промурлыкал лавочник. — Старинный сорт. У нас есть и поновее, со щенками на фантике.

— Нет, спасибо. Мне — с котятами.

— Как вам будет угодно. Несподручно, должно быть, когда в доме такой здоровенный пес, а? Говорят, он совсем дикий.

— Пес очень хорошо воспитан, — сдержанно заметила Анна, вспомнив, что лавочник ее обманывал. И улыбка у него не приветливая, даже не учтивая. Анна повернулась к нему спиной и подошла к полкам с консервами, но, как всегда, не в силах была решить, чего же ей, собственно, хочется.

В лавку вошла фру Сундблом, с нарочитым изумлением поздоровалась, купила кофе и макароны, взяла бутылку лимонада и села у окна — послушать разговор.

Лавочник сказал:

— А фрёкен-то Клинг стала отличной домоправительницей. Да, она знает, что делает, я всегда говорил. И братишка вроде бы оказался куда башковитей, чем думали. Теперь даже вот лодку по его чертежам строите, верно?

— Это что за штука? — спросила Анна.

— Дрожжи. Их используют для выпечки хлеба.

Фру Сундблом крякнула и подлила себе лимонаду.

* * *

— Лодки, — повторил лавочник и улыбнулся. — Замечательная штука — лодки. Мне они всегда нравились. Ведь это вы заказали лодку, фрёкен Эмелин, да?

— Нет, — ответила Анна. — Я, к сожалению, в лодках не разбираюсь. Я о них читаю… Это всё. Будьте добры, запишите на мой счет.

В лавке разом стало тесно от злобы. Когда Анна направилась к двери, фру Сундблом крикнула ей вдогонку:

— Передайте привет фрёкен Клинг, от меня лично, персональный!

Анна пошла домой, про почту она и думать забыла. Что они там говорили? Да ничего особенного, всегдашние магазинные пересуды… Нет, о нет, ее теперь не проведешь, она знает, это злые люди, они втихомолку смеются над ней, Анной Эмелин, смеются над Катри и Матсом… Туда она больше не пойдет. И вообще никуда не пойдет, никуда, кроме как в лес, поскорей бы уж начать работу, поскорей… хоть сейчас… У «Кис-киса» вкус был совершенно не такой, как четыре десятка лет назад, конфеты противно липли к зубам. Анна пошла быстрее, не глядя по сторонам, устремив взгляд под ноги. Ей повстречались соседи, но она даже внимания не обратила на их «здравствуйте!», она хотела лишь одного: попасть домой, домой — к этой ужасной Катри, в свой собственный преображенный мир, который стал донельзя угрюмым, однако ж в нем не было зла, не было тайн. В конце улицы Анна столкнулась с нюгордской хозяйкой, а та, заступив ей дорогу, сказала:

— Куда это вы так торопитесь, фрёкен Эмелин? Проверить вышли, далеко ли весна? Глядишь, скоро и землица помаленьку оттает.

Услыхав этот добрый, спокойный голос, Анна остановилась, прямо в слякотном месиве, и вскинула голову; весеннее солнце слепило глаза.

— Как у вас там, в «Кролике»?

— Ага! Вот, значит, как зовут в деревне мой дом! — живо откликнулась Анна.

— Ну да. Разве вы не знали?

— Нет. Правда не знала.

Хозяйка без улыбки посмотрела на Анну и проговорила:

— Прозвище-то ласковое. В нем нет ничего дурного.

— Извините, я спешу, — сказала Анна. — Вам, может, непонятно, только именно сейчас мне ужасно некогда…

Ближе к берегу дорога превратилась в сплошной каток, трость скользила, и ковылять враскорячку, вывернув наружу мыски валенок, тоже толку мало, чувствуешь себя каким-то клоуном. Анна влезла в сугроб на обочине и перевела дух, потом двинулась дальше, ну вот, осталось немного, а беспокойство меж тем все растет, и ей просто необходимо как можно скорее очутиться на своей земле, под защитой елей, где чистый снег не тронут следами посторонних. У косогора стояли деревенские ребятишки, размеренно, на одной ноте выкрикивая одно-единственное слово, которое Анна никак не могла разобрать; все они глазели вверх, на ее дом.

— Тихо вы! — воскликнула Анна. — Я же здесь. Чего вам надо?

Дети умолкли и попятились.

— Не робейте, — сказала Анна. — Молодцы, что пришли… Но, видите ли, как раз сейчас у меня нет для вас времени, я очень-очень спешу…

Она поискала в сумке пакетик с конфетами. Дети, тотчас же перестав обращать на нее внимание, отвернулись к дому и снова занудили свое — вроде бы «ведьма, ведьма, ведьма»… Анна стала взбираться на косогор, пакет с карамельками лип к рукам, и, надорвав его, она высыпала конфеты в снег.

— Это вам! — крикнула она детям, погрозила тростью и продолжила единоборство со скользкой дорогой.

За домом, среди деревьев, чувствовался ровный ветер с материка. Сырой, свежевыпавший снег грузно падал с еловых лап, то здесь, то там, и мнилось, будто весь лес полон шагов и шепотов. На солнце вокруг стволов обнажились кольца земли, темные, влажные, в буроватом кружеве брусничника. Анна порой приостанавливалась, точно в ожидании, потом шла дальше.

— Нынешний год она рановато вышла, — сказал Лильеберг, глядя в свое окно. — Странички в календаре перепутала, не иначе. Да и на ногах стоит не так крепко, как бывало.

— Эка невидаль! В доме-то ведьма, — отозвался один из братьев. — Такое даром не проходит.

Эдвард Лильеберг отвернулся от окна и сказал:

— Придержи язык. Эта ведьма, которую ты этак бойко хаешь, в десять раз тебя умнее, а по доброте ты, между прочим, недалеко от нее ушел.

Анна шагала вдоль опушки, от дерева к дереву, тем самым путем, какой проделывала из года в год, в том самом напряженном ожидании, накопленном за долгую зиму. Она узнавала свою землю, но нынче, в этот суматошный день, черная земля ничего не сулила. Проталины, влажная почва — и только, в них не было предвестья, дарящего веру в близкое чудо.

Анна вернулась домой.

28

Мысленно Анна привыкла называть себя копировщицей земли, раз-другой она даже обмолвилась об этом в разговоре и, к своему удивлению, заметила, что слушатели восприняли ее слова как свидетельство скромности. А ведь все наоборот: в этом названии заключена была спокойная, твердая убежденность, что она, Анна Эмелин, строго говоря, единственная, кто вправду умеет изображать лесную землю единственно верно. И эта цветущая, вечно живая земля никогда ей не изменит. После первой прогулки по лесу Анну охватил невыразимый страх. И никто и ничто не могло ее успокоить, она чувствовала себя обкраденной и выбитой из колеи. День миновал, а страх в ней все нарастал. Анна толком не отдавала себе отчета, зачем достала письма, полученные отцом и матерью за долгую их жизнь, но это было каким-то образом связано с ее работой, с ее отношением к работе. Где-то в этих пухлых папках наверняка спрятано объяснение или хотя бы намек на то, когда и почему Анну-девочку либо Анну-девушку приворожила лесная земля и она целиком посвятила себя ей, одной-единственной, что никогда не изменяла, никогда — вплоть до сегодняшнего дня. Это очень важно. Кто-то наверняка пусть редко, но вспоминал же про нее. Писем было много, даже слишком много. Однако люди, которые писали Юлиусу и Элисе Эмелин, не говорили об их дочери ни слова. Анна продолжала читать, все быстрее, все поспешнее, «по диагонали», и обедать отказалась, а когда стемнело, зажгла лампу и опять читала, барахталась в разливе слов, известий, пояснений, в свое время столь много значивших для этих давно усопших людей, и с каждой открытой и отложенной в сторону папкой Анна становилась старше, но речи о ней там не было. Ну разве что писали «привет дочери» или «счастливого Рождества всем троим». А больше ни слова. Вот папина переписка с казначейством, его квитанции по членским взносам в различных обществах и клубах, вот мамины расходные книги, железнодорожные билеты, сохранившиеся после поездки за границу, открытки из южных краев, где человек нежданно-негаданно вспоминает тех, с кем никогда не видится, и: «Дорогая Элиса, поздравляю твою дочку с окончанием гимназии…» Затем соболезнования Элисе Эмелин — и все.

— Ну конечно, — сказала Анна. — Наверное, тогда я и начала копировать землю.

29

Наутро Анна осталась в постели.

— Ты иди, иди, — сказала она.

— Плохо себя чувствуешь? — спросила Катри.

— Да нет. Просто не хочется вставать.

Катри поставила чайный поднос на ночной столик.

— А книгу эту ты зря притащила, — заметила Анна, — я ее читала. Вдобавок она ужасно глупая, я даже до конца не дочитала, все они одинаковы, вечно одно и то же… — Ожидая возражений, она накрыла голову подушкой. Но Катри ушла. В передней она остановила Матса, который собрался куда-то идти, и сказала:

— Может, поговоришь с Анной? Не хочет вставать, хотя совершенно здорова, дуется только.

— Почему? — спросил Матс.

— Не знаю.

— А про что мне говорить?

— Про то самое. Ну о чем вы разговариваете вечерами?

— О книгах, — ответил Матс. — Правда, не так уж и много.

— Она не хочет читать.

— Знаю. Плохо дело.

— Что ж тут плохого?

Матс только молча посмотрел на сестру. На том они и расстались; Матс пошел к Анне и, не вдаваясь в подробности, сообщил, что, наверное, лодки скоро выйдут в море, ведь недалек тот день, когда лед вскроется.

— Слушай, Матс, — сказала Анна, — я понимаю, ты пришел меня утешать, а прислала тебя сюда Катри.

— Правильно.

— Но мне глубоко безразлично, когда лодки выйдут в море.

— Вы ошибаетесь, тетя. Не безразлично, — серьезно возразил Матс. — И если хотите знать, мы как раз замечательную лодку строим, глаз не оторвешь — до того красивая.

— Ну и стройте на здоровье.

— По моим чертежам… — Матс по-прежнему стоял у двери, ничего умного в голову больше не приходило, и в конце концов он спросил, нет ли у Анны каких поручений.

— Есть, — ответила Анна, — снеси-ка все это туда, на лед. Теснотища в доме — дышать нечем!

— А не жалко? Папки-то дорогие. Катри специально белые покупала, чтоб под цвет мебели.

— Забирай, — сказала Анна. — Снеси на лед, к той старой мебели, все будет в точности под цвет. И все разом уйдет под воду. Лед, говоришь, скоро вскроется? Хотела бы я посмотреть, как оно потонет.

К обеду Анна не вышла, но вечером, когда в доме стемнело, отправилась на кухню поискать в холодильнике чего-нибудь вкусненького. И только начала рыться в Катриных пластиковых мешочках, как за спиной послышалось: «Здравствуйте». На пороге стоял Матс.

— A-а, это опять ты, — сказала Анна. — Глянь, что твоя сестрица наделала! Нипочем не догадаешься, что там внутри, пока не снимешь эти дурацкие обертки… Ну как, отнес?

— Отнес. Но если вам охота еще что-нибудь туда переправить, надо бы поспешить. Лед вскроется не сегодня завтра.

— Я ищу сыр. Но с какой стати сыр нужно заворачивать в пластик? Ума не приложу. Думаешь, все сразу потонет?

— Почти все. Кое-что сперва немножко поплавает, а тогда уж пойдет ко дну.

— Знаешь, Матс, я иногда ужасно устаю, хотя вроде и не с чего… Ты, кажется, говорил про чертежи?

— Угу. По моим чертежам лодку строят.

— Мне хочется их увидеть.

— Самые лучшие в мастерской, здесь только первые варианты.

— Тащи сюда.

— Но они не очень хорошие, неряшливые.

— Матс, — повторила Анна, — неси их сюда. Вероятно, первый и последний раз в жизни ты имеешь возможность показать свои наброски человеку, который понимает самую их суть.

Анна долго сидела молча, разложив перед собою чертежи; она внимательно рассмотрела каждый и наконец сказала:

— Вот прекрасная линия.

— Это называется погибь, — объяснил Матс.

Анна кивнула.

— Хорошее слово. Ты не думал над тем, как часто рабочие термины бывают красивы по звучанию и метки по значению? Взять хотя бы наименования ремесел. Названия инструментов, красок.

Матс только улыбнулся в ответ. Листая чертежи, Анна видела, как эта линия наугад стремилась к завершенности в изгибе, от которого веяло сдержанной силой, упорным и терпеливым поиском, и тут она впервые заметила сугроб на веранде: тот же самый изгиб.

— По-моему, у тебя будет красивая лодка, — сказала Анна.

Матс ударился в объяснения. Захлебываясь словами, он пытался растолковать Анне, что такое мореходные качества судов и грузоподъемность, сыпал профессиональными терминами, смысл которых был ей неведом, но Анна не прерывала вопросами свое внимательное молчание. Наконец Матс откинулся на спинку стула, вскинул руки над головой и, смеясь, воскликнул:

— Двадцать лошадиных сил! В открытое море! Далеко-далеко!

— Да, — сказала Анна. — Далеко-далеко. Теперь мне понятно, отчего ты потерял интерес к старинным морским легендам — ты ведь строишь собственную лодку.

— Нет, она не моя, — поправил Матс.

— Как не твоя?

— Только чертежи мои, а сама лодка пойдет на продажу.

— И кто же покупатель?

— Лильеберги еще не знают. Строят пока, и все.

Матс поднялся и скатал свои бумаги в трубку.

— Погоди, — сказала Анна. — Если б ты имел собственную лодку… что бы ты сделал?

— Ясно что! Вышел бы в море. На несколько дней.

— Один?

— Конечно.

— Когда-то я мечтала о лодке, о собственной лодке, чтобы стояла у берега и можно было в любое время уплыть на ней куда-нибудь. Тайком от других… Я мечтала о белой гребной шлюпке. А ты справишься с мотором?

— Я учусь, — ответил Матс.

Дверь черного хода открылась и закрылась опять, они подождали. Мимо по коридору прошагала Катри.

— Ну и как, трудно? — спросила Анна.

— Если с охотой, то нет. Лодку спускают на воду и напоследок еще раз проверяют, что и как. А после можно и о двигателе подумать, и о баках для горючего, и о скамьях. И о конках. Это все делается позже. Главное — спустить лодку на воду, чтоб очистить место в мастерской для следующей.

Анна не очень прислушивалась.

— Я ходила на веслах, — сказала она. — Брала у кого-нибудь гребной челнок и отправлялась в море, куда глаза глядят, но острова были чересчур далеко, и домой к обеду непременно надо было успеть… Впрочем, если я куплю нынче эту вот лодку, для которой ты сделал чертежи, не думай, что мне захочется все время плавать по морю. На самом деле такое желание возникает редко. В сущности, нужно только знать, что она есть… Это — суть лодки, понимаешь? Нельзя забывать, что она твоя.

— Не понимаю, — сказал Матс.

— Чего не понимаешь?

Матс лишь качнул головой, почти сурово глядя на Анну.

— По-твоему, я просто болтаю, — нетерпеливо проговорила Анна. — Ты не знаешь, что, если уж мне чего-то хочется, я своего добьюсь, любой ценой. Жаль только, хочется мне теперь редко… Но эту лодку я хочу подарить тебе. И все, хватит об этом, по крайней мере на сегодня хватит. Это будет наш с тобой секрет… Ладно, пойду прилягу. И спать я наверняка буду крепко-крепко и долго-долго.

30

— Можно тебя на минуточку? — спросил Матс.

Лильеберг оторвал глаза от работы и, смекнув, что дело у Матса сугубо частное, отвел его в глубь мастерской.

— Ну, чего?

— Ты эту лодку кому-нибудь обещал?

— Да как тебе сказать.

— Понимаешь, она моя, — прошептал Матс, — моя, я буду ее хозяином.

— Вон оно что. А как насчет оплаты? Не прояснилось?

— Почему? Все четко.

— Та-ак, значит, с этим порядок, — добродушно сказал Лильеберг. — Ты не волнуйся, лодка вовсе не обещана на сторону. Главное дело, я в курсе, а других это не касается. Анонимный заказчик — звучит-то как! Только чтоб все четко, с гарантией.

Вечером того же дня Лильеберг курил, стоя возле мастерской. Мимо по дороге шла Катри.

— Эй, ведьмочка! — окликнул он. — Дела-то помаленьку улаживаются.

Катри и ее пес остановились. Лильеберг вызывал у Катри симпатию.

— В общем, — сказал он, — похоже, все складывается как нельзя лучше. И с задатком можно повременить. Хорошо все ж таки, что не надо больше ходить вокруг да около и темнить, Матс теперь знает, что лодка для него.

Катри остолбенела.

— Кто это сказал? — спросила она.

— Матс, кто же еще. Все, говорит, улажено. Неужто оплошка вышла?

— Нет.

— У тебя усталый вид, — сказал Лильеберг. — Смотри на жизнь проще. Погоди, все само собой образуется, дай только срок.

— А вот и нет. Одним ожиданием ничего не достигнешь. Да и затягивается оно иногда чересчур.

Катри и пес зашагали дальше. Пес приотстал. А Лильеберг, провожая их взглядом, думал, что не все, видать, складывается как надо.

Катри направлялась к мысу, она снова и снова отдавала псу команды, очень спокойно, очень тихим голосом. Пес отбегал в сторону — шерсть на загривке дыбом, уши торчком, будто напасть хочет. И вдруг хладнокровие изменило Катри, она закричала на собаку, стояла посреди дороги и кричала — на собаку, на весь свет, на все, от чего ей было невмоготу; с губ срывались необдуманные слова, рожденные обманутой надеждой и усталостью. И тут пес залаял. В деревне никогда не слыхали, чтобы пес Катри Клинг подавал голос. Народ привык к тявканью местных шавок, но сейчас лаял огромный волкодав, и вся деревня слушала и недоумевала: что же такое случилось? Пес, продолжая лаять, медленно поплелся за Катри к дому. Она привязала его во дворе, а лай по-прежнему не умолкал.

— Что произошло с твоей собакой? — спросила Анна. — Почему она лает?

— Собака больше не моя, — ответила Катри. — Ты отняла ее у меня. А что ты сделала с Матсом! Ты и он — вы сидели все вечера напролет, шушукались о книжках, планы строили, всякие сделки обдумывали…

— О чем ты, я не понимаю…

— О лодке! О его лодке. Ты подарила ее ему. — Катри подошла ближе, лицо у нее было как каменное, она беззвучно плакала. — Ты подарила ему лодку. А ведь это должна была сделать я. Как же ты не догадалась…

— Господи, да мне в голову не приходило! — воскликнула Анна.

— Игра в пользу Матса! Я играла всерьез.

— Мне в голову не приходило, — опять сказала Анна. — Так нельзя, ты не должна меня пугать…

— Знаю, — буркнула Катри. — Тебя надо оберегать. Ты такая впечатлительная. Ты презираешь деньги. Они для тебя ничто. Ты их раздаешь, сидишь на них, играешь ими, и, чем бы ты ни занималась, тебя, Анна, надо оберегать. Приятно сделать подарок, правда? Человеку, который будет рад, и благодарен, и польщен, а? Я прожила с ним всю жизнь и все время ждала, когда наконец сумею его порадовать. Все записано. Все записано четкими честными цифрами, и ты сама их одобрила. Правда же? У меня был замысел…

Анна до крайности перепугалась и от полнейшего недоумения воскликнула:

— Ты же понятия не имеешь, что такое замыслы! Замысел есть у Матса. И у меня есть. Мы пытаемся что-то создать, а ты, ты только считаешь… Вот и иди своей дорогой.

Катри молчала.

— У меня был замысел, был, — сказала Анна. — А теперь вот нет… Может, утихомиришь собаку?

Ах, Анна, пусть собака лает, пусть воет скорбную мою песнь о самоволии и самообмане, о мягком, безотчетном жестокосердии, о легковесных, себялюбивых отговорках и глупом безрассудстве, прежде всего о глупом безрассудстве, талантливом и беспомощном, — вой же, собака, вопи в небесную высь! И никогда вам не узнать и не постигнуть, что я пыталась сделать!

Катри спустилась к морю и по дороге встретила Матса.

— Что это пес разлаялся? — спросил он.

Она не ответила.

— С ним что-то случилось. Ты решила, как быть?

— Никак.

— Никак? Что ты такое говоришь?! У него же нет никого, кроме тебя!

— Матс, прошу тебя. Не злись. Сейчас не надо.

— Но ведь тебе вроде бы все равно…

Она качнула головой и, помедлив, сказала:

— Взгляни-ка вон на те камни. Правда, они похожи на цветы?

Брат и сестра смотрели на прибрежные камни: теперь, по весне, они как бы поднялись со дна морского, угольно-черные на фоне уходящих под воду льдин, и вокруг каждого из камней лед растрескался, образуя подобие огромного цветочного венчика. Катри верно подметила — камни действительно напоминали цветы, темные цветы, все дальше и дальше от берега. Длинные тени тянулись по льду. Закатное солнце расстелило прямо под ноги Катри и Матсу сверкающую золотом ледяную дорожку.

— Катри, — сказал Матс, — идем, я тебе кое-что покажу. Только давай быстрее, времени в обрез.

В лодочной мастерской свет был такой же яркий, он полыхал им навстречу с каждой отшлифованной доски, с каждого, хотя бы и крохотного, инструмента, отчего все помещение, до краев полное вечернего солнца и покоя, лучилось темным золотом. Катри глаз не сводила с лодки: еще строится — пока что скелет, контур, — а светит горячей всего остального.

Но вот солнце исчезло за горизонтом — и краски потухли.

— Спасибо тебе, — сказала Катри. — Ничего, если я еще немного побуду здесь? Выйти-то можно и со стороны моря.

— Ага, даже лучше, — кивнул Матс. — Только не забудь задвинуть щеколду.

31

Пес лаял всю ночь. Иногда разражался воем. Под утро Катри вышла во двор, отвязала пса, и тот убежал в лес. Чуть позже лай возобновился, только вдалеке.

На другой день собака изловила кролика, происшествие, честно говоря, более чем пустяковое: ну подумаешь, один из лильеберговских кроликов оказался загрызен, вместо того чтоб немного спустя по всем правилам кончить свои дни под ножом. Они тогда как раз сели за стол. Пес заскребся в дверь черного хода, и Матс впустил его в дом, а он подбежал к Анне и положил мертвого зверька к ее ногам. Анна уронила ложку в суп и побледнела.

— Матс, убери его, — сказала Катри. — Сейчас же.

Анна сидела как истукан, глядя в пол: крови вытекло мало, так, несколько капель. Катри вышла из-за стола и прикрыла злополучные пятна салфеткой.

— Ерунда, — сказала она, подойдя к Анне. — Не бери в голову.

— Возможно, ты и права. Садись, — пробормотала Анна и не спеша вернулась к еде. А через минуту добавила: — Катри, ты так добра ко мне.

Мертвого кролика выкинули на лед.

32

Ночами пес по-прежнему лаял, то далеко, то рядом с домом. К утру он поднимал вой. Долгие часы могла царить тишина, и все равно некоторые не спали, дожидаясь очередного завывания, и говорили друг другу:

— Слыхал? Ну в аккурат будто волк в лесу завелся. Знамо дело, у этакой хозяйки и псу счастья не видать. Пристрелить бы его.

Катри о собаке не заговаривала, однако выставляла во двор еду и питье. И Матс по ночам нет-нет да и сидел у кухонного окна, ждал, погасив свет и отворив двери. Лишь раз, на рассвете, он увидел собаку и, на цыпочках спустившись с крыльца, позвал ее в дом. Но она метнулась обратно в чащу. И Матс оставил свои попытки.

Как-то в воскресенье зашла в гости хозяйка Нюгорда, принесла в узелке свежий хлеб собственной выпечки, еще теплый.

— Фрёкен Эмелин, — начала она, — мне бы хотелось поговорить с вами наедине, если Катри не обидится. Ведь, как я понимаю, вы обедаете все вместе. — И без долгих проволочек она приступила к делу: — Я старше вас, фрёкен Эмелин, и по этой причине мне позволительно сказать о том, что в иных обстоятельствах легко обойти молчанием. По деревне идут кривотолки. Вот я и решила: дай-ка заверну в «Кролика» да разузнаю, что у вас тут творится.

— Что ж они говорят? — быстро спросила Анна. — Про меня — что говорят? И кто говорит? Лавочник?

— Миленькая моя, надо чуточку запастись терпением…

— Я и так знаю, — перебила Анна, — это он, наверняка он. Скверный человек, ненадежный. — На щеках у Анны выступили красные пятна, глаза стали колючими; она наклонилась к гостье. — Ведь это он, да? Признайтесь. Или хоть Лильеберги. Обманывают они. Матса обманывают. Ему постоянно недоплачивали, каждый знает. А связаны все эти кривотолки с лодкой, верно?

После долгого молчания Нюгордша серьезно проговорила:

— Чуяло мое сердце, не все у вас в порядке, ну а теперь я и вовсе убедилась: так оно и есть. Послушайте-ка меня, миленькая. Мы просто хотим, чтоб вам было хорошо. Отчего воет собака?

Анна резко отодвинула кофейную чашку.

— Простите, собственно, я не люблю кофе, раньше любила, то есть думала, что люблю… Не знаю. Не знаю, отчего она воет. И не хочу об этом говорить.

— Фрёкен Анна, лодка — ваш подарок?

— Нет, ее подарила Катри.

— Значит, Катри. Давненько, поди, в чулок откладывала.

— А если и так? — упрямо воскликнула Анна. — Катри долго, очень долго копила, и у нее все записано в тетрадке!

Гостья медленно кивнула.

— Н-да, — вздохнула она, — не у всякого голова на плечах есть, не у всякого.

Анна с прежней запальчивостью продолжала:

— Катри честная! Единственная, на кого можно положиться!

— Что ж вы так волнуетесь? Все мы знаем, что Катри Клинг девушка способная, старательная. Фрёкен Эмелин, миленькая…

Анна опять перебила:

— Не говорите мне «миленькая»… Погодите. Погодите минутку, это так, пустяки… — Она помолчала и добавила: — Всему виной возраст, оттого и глаза слезятся… Ну и весенний свет. Еще кофе?

— Нет, благодарю.

Хозяйка Нюгорда спокойно ждала, сложив руки на коленях. В конце концов Анна, собравшись с мыслями, рассказала о том, что уже давно ее тяготило: ведь она начала плохо отзываться о людях.

— Раньше со мной такого не бывало, поверьте, правда-правда. Даже маме моей люди говорили: «Чудная у вас дочка, слова дурного ни о ком не скажет». Я помню, точно помню. Но почему? Я что, верила им? Или все дело в умении прощать?

— Н-да, — сказала Нюгордша. — Много воды утекло с тех пор, и стоит ли ворошить прошлое?

— Но вы-то верите людям, да?

— Верю, конечно. Почему бы не верить? Хоть и сам видишь, как они себя ведут, и слухи доходят, да только это их печаль. Не верить, что они говорят, как думают, — еще горше и тяжелее.

— Смеркается, — сказала Анна. — Не смею вас задерживать.

— Мне спешить некуда, — отозвалась хозяйка Нюгорда, — прошло то времечко. Но, в общем, наверно, пора идти. Иногда стоит и прикусить язык, чтоб не наговорить лишнего.

В ту же ночь вой прекратился.

33

Близилась весна. Днем земля под деревьями от солнечного тепла курилась паром, а ночи стояли студеные, исчерна-синие. Полная сверкания и блеска, дивная пора. Лодка была почти готова к спуску на воду, но в «Кролике» никто о ней даже не заикался. Прилетели гаги. Однажды ночью потянуло ветром с моря. Катри лежала и слушала, вспоминая весенние ночи детства и ранней юности — тогда она часто ходила на берег, ждала, когда вскроется море. А как настанет время прилететь первым чайкам, шла встречать их, и обычно той же ночью они прилетали.

Да, это всегда случалось ночью. Я стояла, и мерзла, и слушала, и была совершенно одна, наедине с природой и ночью, и так же терпелива, как сейчас. И планы у меня были такие же большие, как сейчас, я думала покорить далекий мир, но моим планам недоставало опоры и ясной цели, в них было лишь только упорство. Теперь-то я знаю, чего хочу.

Катри не спалось. На рассвете она встала, оделась и вышла на улицу. Дул ровный крепкий ветер, было не холодно. Совсем скоро взойдет солнце, и всюду: на берегу, на льду, на небе — трепетал одинаково спокойный прозрачный свет, в котором не было красок. Стоя на дальнем конце рыбачьей пристани, Катри смотрела, как темный лед поднимается и опускается вместе с волнами в медлительном, долгом колыхании, то вверх, то вниз.

Но больших трещин пока не видно. Лед еще упругий. А далеко впереди, наверное, открытая вода. Лодку скоро спустят на воду. Почему же он все молчит…

Катри пошла дальше, к Маячному мысу, на полдороге она заметила пса, который следовал за нею по краю леса, временами скрываясь за деревьями, а у самого маяка исчез. Катри поднялась по ступенькам к запертой двери, солнце било ей прямо в глаза. Возле берега море вскрылось, тонкие льдины шуршали и шептались, ударяясь о камни, громоздились одна на другую, ломались. Вода была темная-темная.

Наскок был совершен без единого звука, но Катри почувствовала ярость пса, охваченного жаждой убийства, и потому, отпрянув к стене маяка, заслонила руками лицо. Прыжок был великолепен, вполне под стать громадному зверю, которому никогда не доводилось до конца выложить всю свою силу; на миг горячее дыхание пса обожгло ей горло, когти царапнули бетон, и массивная туша отлетела назад. Неподвижные, они смотрели друг на друга желтыми глазами. И вот пес прижал уши, опустил хвост.

А затем рывком повернулся и помчался на восток, прочь от деревни.

Когда Катри возвратилась домой, Матс был на заднем дворе, укладывал в поленницу дрова.

— Что случилось? — спросил он, едва увидев сестру.

— Ничего.

— Кто порвал тебе шубу?

— Пес. Но он промахнулся, ничего мне не сделалось.

Матс шагнул к ней.

— Ты все твердишь: ничего да ничего. Что с собакой?

— Убежала куда-то.

— Плохо дело, теперь уж, верно, не вернется. Одичает. Пропадет. А ты знай твердишь: ничего не случилось.

— Ладно тебе, — сказала Катри. — Что я, по-твоему, должна сделать?

— Позаботиться о ней! — воскликнул Матс. — Позаботиться! Ведь собака — твоя. Люди-то боятся.

— Матс, — сказала Катри, — ты поёшь с чужого голоса. Слишком много бывал с Анной. Смотри, ее общество тебе сейчас не очень полезно. — И Катри, не сдержавшись, крикнула в лицо любимому брату: — А ты как думаешь! Как думаешь! Разве я не старалась? Я заключила честную сделку, я старалась защитить, я подарила уверенность тому, у кого нет ни собственной уверенности, ни собственной цели, ничего вообще! Я подарила покой, я отдавала команды. Ну разве ты не видел, как я и пес шли по деревне, мы глядели на всех свысока и были точно одно существо, пес вышагивал уверенно и гордо, как король! Все дворняжки замолкали при виде нас. Мы могли положиться друг на друга, мы не бросали друг друга в беде, мы были одно, и я мечтала…

— О чем?

— Не знаю. Может, о том, чтоб вы мне верили, полагались на меня. Как закончишь, прикрой поленницу. За сараем кровельное железо валяется, его и возьми.

В передней Катри свернула свою шубу и запихала ее подальше в чулан, где семейство Эмелин хранило зимнюю обувь.

34

Ночи уже посветлели и становились все короче, и Катри потеряла сон. В конце концов она завесила окно одеялом, но без толку, все равно ведь знала, что снаружи весенняя ночь. Сон неразлучен с тьмою, светлые же ночи бессонны и полны тревоги.

Почему Матс на меня разозлился? Неужели не понимает? Неужели так трудно понять, что я из сил выбиваюсь, непрерывно из кожи вон лезу, подвергая все, что делаю, суровой проверке: каждый поступок, каждое слово, выбранное взамен другого. Когда не жалеешь сил, выкладываешься до последнего, в первую очередь должны засчитываться намерения, а не их конечный результат, верно? Когда собираешь все, что у тебя есть, и принимаешь на себя ответственность, и пытаешься защитить, не дать воли случайному, самоуправному… Если кто принял зависимое положение, его тревожить не надо, пусть он свято, безоглядно верит в того единственного человека, в учителя, который решает, и руководит, и дарит покой, — вот что им пора бы понять… И где же бегает пес, где его носит среди ночи, он никому больше не верит и поэтому стал опасен, как волк. Только волкам легче, они живут стаями, лишь чужаков-одиночек гонят прочь или убивают…

Катри вышла во двор. Пес не приходил, еда стояла нетронутой. На кухне горел свет. Анна открыла окно и крикнула:

— Катри! Это ты? Куда ты сунула мясные биточки?

— Внизу справа. В квадратной пластмассовой коробке.

— Ты вовсе не спишь? — спросила Анна.

— Не сплю. Сперва надо привыкнуть к такому свету.

— Раньше он мне нравился. Мне много чего нравилось. — Голос Анны звучал очень холодно.

— Ты была молодая.

— Да нет, так было совсем недавно. Кстати, есть мне ни капельки не хочется, а ты можешь забрать миску с улицы, собака не вернется. Она хочет, чтоб ты оставила ее в покое.

Анна погасила кухонную лампу. В гостиную ночной свет потоками вливался изо всех окон, выходящих на море. За спиной раздался голос Катри:

— Анна! Подожди немного, не уходи. Будь добра, расскажи мне, пожалуйста, что с тобой случилось.

Анна не отвечала, а Катри продолжила:

— Разве ты не понимаешь, о чем я?

— Еще бы не понять, — сказала Анна, голос ее изменился: в нем слышалась жалость. — Я понимаю, о чем ты. А случилось со мной вот что: я больше не вижу землю. — И Анна ушла, закрыв за собой дверь.

35

Прелестным тихим вешним утром Матс сказал:

— Ну, теперь можете посмотреть. Мы прибрали в мастерской и нынче не работаем.

Мальчик был весел, как пташка. По дороге он объяснил Катри и Анне, что недоделанных вещей Лильеберги никогда не показывают, даже заказчику нельзя войти в мастерскую, пока лодка не готова к спуску на воду. Конечно, чертежи — дело совсем другое, их можно просматривать сообща хоть сто раз, но потом остается лишь уповать на результат. Так что между знатоком-специалистом и заказчиком есть большая разница.

Когда они вошли в мастерскую, братья Лильеберг стояли в глубине, у верстаков, они поздоровались, в меру учтиво, и предоставили показ Матсу, он молодой, шустрый и еще не усвоил, что есть гордое молчание умельца. Пол был чисто вымыт, инструмент развешен и расставлен по местам. Посредине в полном одиночестве красовалась лодка, помеченная достославным вестербюским двойным «В». Матс давал разъяснения вполголоса, торопливо, вникал во все тонкости, водил Анну и Катри вокруг лодки и, в частности, обращал их внимание на сложные детали, потребовавшие долгих размышлений. Женщины говорили мало, но слушали серьезно и порой кивали, как кивают при виде доброй работы. Наконец Матс умолк, и они остановились возле штевня.

— Так-так, — сказал Эдвард Лильеберг, подойдя к ним. — Ну вот, теперь все ясно, все чин чином. Вскорости и на воду спустим, значит. Осталось уточнить только один важный вопрос, а именно — название. Как мы ее назовем?

Все молчали. В конце концов Анна коснулась рукой штевня и сказала:

— Может быть, «Катри»? Очень, по-моему, хорошее имя для лодки. К тому же это подарок — Матсу от Катри.

— А что, звучит недурственно, — заметил Эдвард Лильеберг. — В свое время и выпить бы не грех, когда она, как говорится, сойдет со стапеля.

Подошли остальные братья, поздоровались за руку и все вместе начали обсуждать, где лучше поместить название — на корме или, может, сбоку на рубке — и каким ему быть: сделать ли его из накладных латунных букв или вырезать на дереве.

— Но куда девалась Катри? — вдруг спросила Анна.

— Видать, ушла, — отозвался один из братьев Лильеберг, а сам подумал, что вообще-то Катри могла бы и здесь побыть, со всеми, ведь не каждый день лодку твоим именем называют.

— Что ж, тогда шабаш на сегодня, устроим, так сказать, роздых, — решил Эдвард Лильеберг. — Коли все довольны, можно и порадоваться.

Анна с Матсом пошли домой. Косогор совершенно раскис и был сплошь изрезан ручейками.

— Погоди-ка, — сказала Анна. — Каждый год с этим косогором неприятности. Хоть плачь.

— Я вот кой-чего не понимаю, — нерешительно начал Матс. — В тот вечер мы говорили про лодку, и вы, тетя, сказали…

Анна перебила:

— Да мало ли что люди говорят! Я ошиблась. Твоя сестра долго-долго копила деньги, чтоб подарить тебе эту лодку. И, кстати, никакая я не тетя. Я — Анна. Хватит ломать над этим голову, ты подумай вот о чем: как разместить койки, двигатель и все прочее.

Катри увидела модель лодки сразу, как только вошла в свою комнату. Матс поставил лодочку на окно, где она четко вырисовывалась на фоне неба. Катри закрыла дверь и, быстро подойдя к окну, поняла, что это — точная копия, вплоть до малейших деталей. Матс явно работал над ней очень долго. Дерево взял такое же. И чалка есть, и койки, и машинный отсек — словом, все. Накладки из латуни. На носу, по всем правилам каллиграфии, выгравировано название — «Катри».

Явились наконец. Анна пошла к себе. Матс поднялся по лестнице. Услыхав его шаги, Катри хотела было выйти навстречу, но оробела, и не могла, и не знала, что сказать, но в тот самый миг, когда он закрывал свою дверь, ее сомнения развеялись, она выбежала из комнаты и крепко обняла брата, всего на мгновение, и оба они не промолвили ни слова. Впервые в жизни Катри решилась обнять Матса.

К ночи ветер улегся и наступила тишина, только в деревне нет-нет да тявкнет собака. А из Анниной комнаты за целый день не донеслось ни звука.

Я знаю, она опять лежит в постели, укрылась с головой одеялом и видит сны, потому что не видит больше землю, а это значит, ничего ей не хочется. Она гнетет меня, придавливает к земле, она все время здесь со мной, как тяжкая обуза, эта Анна Эмелин. Помню, когда-то давно у нас была собака, которая загрызла курицу, так вот эту мертвую птицу привязали ей на шею, и бедняга весь день таскала ее за собой, а под конец просто лежала, не двигаясь, с закрытыми глазами, пришибленная стыдом. Жестокое наказание. Да уж чего проще — вызвать угрызения совести… Небось и дальше так будет, скорее всего. Она что же, воображает, будто лишь она одна устала, когда прячется под одеялом, от беспомощности, от отсутствия опоры, оттого, что мир не такой, каким он ей представлялся? Это моя вина?! Как долго человек вправе ходить в шорах, чего она хочет, эта Анна Эмелин, что еще ей от меня понадобится?.. Если она вправду была такая, как ей кажется, то все, что я делала, и говорила, и пыталась ей втолковать, все было ошибкой, постыдной ошибкой. Но простодушие давным-давно ее покинуло, гораздо раньше, она и не заметила как. Есть в ней что-то от хищного зверя, хотя ест она одну траву. И она об этом не знает, никто ей об этом не сказал — может, просто недостаточно ею интересовались, чтобы рискнуть. Что же мне делать? Сколько существует истин и чем оправдать то, во что люди верят?

То, что совершают? Самообманом? Засчитывается ли только результат? Я больше не знаю.

В пол стукнула Аннина трость, сердито, несколько раз подряд. Когда Катри сошла вниз, Анна сидела в постели, закутавшись в одеяло.

— Что ты там вытворяешь? Битых полдня топаешь над головой, туда-сюда, туда-сюда. А я пытаюсь заснуть.

— Знаю, — ответила Катри. — Только и делаешь, что спишь. Спишь, спишь, спишь. Думаешь, мне очень легко жить с мыслью, что ты убиваешь время во сне, поскольку все не вполне так, как ты себе представляла?

— О чем ты? — сказала Анна. — Что ты выбрала на сей раз темой для проповеди? Нет в этом доме покоя. Тебя не радует его лодка?

— Отчего же, радует. Ты поступила очень благородно. Вернее, просто-напросто справедливо.

— Ну ладно, — буркнула Анна. — Чем плохо, что я хочу спать? Правда, сейчас сон у меня, по твоей милости, совершенно прошел. Сядь и успокойся. Что опять не слава богу?

— Мне надо сказать тебе кое-что. Кое-что важное.

— Если это снова «Объединенная резина»… — начала Анна.

— Нет. Это очень важно. Выслушай меня. Пожалуйста. Я обошлась с тобой нечестно. С самого начала я лгала, плела о других людях всякие небылицы, я виновата и должна теперь сказать тебе об этом, теперь ничего не поделаешь, но сказать надо. — Катри говорила очень быстро, она стояла у двери, глядя мимо Анны, в стену.

— Странно, — заметила Анна, — очень странно. — Она встала, одернула платье, расправила покрывало. — Удивительный ты человек. Иногда мне казалось, что нет на свете никого серьезней тебя: другие люди болтают, а ты произносишь речи. Забавно только, что подчас ты вдруг говоришь вещи, которых от тебя совершенно не ждут. Ты сейчас забавляешься?

— Нет, — без улыбки ответила Катри.

— Ты можешь повторить все, что мне сказала?

— Нет.

— Ты сказала, что лгала мне.

— Да.

— И что это означает?

— Это означает, — через силу ответила Катри, — это означает, что другие тебя не обманывали. Я имею в виду людей, с которыми ты сталкиваешься. Тех, кто тебя окружает и кто пишет тебе письма. Они тебя не обманывали. Можешь им снова верить.

— Возьми сигарету и сядь, — сказала Анна. — Не стой с таким вот лицом. Пепельница найдется. Ты имеешь в виду, к примеру, лавочника и Лильеберга?

— Да.

— А может, и нашу несравненную фру Сундблом? — фыркнула Анна.

— Анна, дело серьезное. И очень важное.

Но Анну вдруг обуяла какая-то злая веселость.

— Важное? Что ты разумеешь под «важным»? Может, «значительное»? Может, имеешь в виду пластмассовые фирмы? Стало быть, они меня не обманывали? Милейшие люди — и они, и мои издатели? Безгрешные, в точности как эти от роду испорченные дети, которым бы только хапать, хапать, хапать… О чем ты толкуешь? Об этом, да?

— Анна, прошу тебя.

— Они меня не обманывали? Ни один из них не обманывал?

— Ни один.

— Очень ты странная, — сказала Анна. — Считаешь, доказываешь. Возводишь напраслину на всех и каждого, заставляешь в это поверить, а потом являешься и говоришь… смеешь явиться ко мне и говорить, что все это неправда?! Зачем ты так делаешь?

Они сидели друг против друга за столиком у стены. Анна пристально смотрела на Катри и вдруг подумала, что никогда не видела такого невеселого человека, как Катри Клинг.

— Стараешься быть доброй ко мне? — спросила она.

— Теперь ты подозрительна, — сказала Катри. — Одному можешь верить: я никогда не стараюсь быть доброй. Ладно, буду повторять все, что сказала, пока ты не поверишь.

— Но ведь тогда больше нельзя верить тебе?

— Да, нельзя.

Анна наклонилась к ней через стол.

— Катри, есть в тебе что-то… — Она поискала слово и, найдя его, продолжила: — Что-то слишком уж категоричное. И это заводит в тупик. Не отдохнуть ли тебе немного? — Она накрыла ладонью руку Катри. — Часок-другой. Может, тогда мы лучше поймем друг друга.

— Слишком категоричное? — переспросила Катри. — И заводит в тупик? — Она затушила сигарету. — Если уж кто категоричен, так это ты. И заведет твоя категоричность прямиком туда, куда ты хочешь. Я знаю. Я напишу тебе письмо.

— Не надо больше писем…

— Только одно. И его не понадобится прятать в шкаф. Я докажу тебе, что я виновата. Ты же сама говорила: я умею считать и умею доказывать. Вот и получишь подробнейшие доказательства моей вины.

— Катри, — сказала Анна, — может, все-таки отдохнешь немного, а? День-то был длинный.

— Да, — кивнула Катри, — длинный. Ладно, пойду я.

36

Вернувшись к себе, Катри вытащила из-под кровати чемодан. Открыла его и долго сидела на краю постели, прислушивалась. Вечер был тихий-тихий. Но безмолвный покой не давал ей совета, не говорил, что надо делать. Слова и образы, невысказанные либо опрометчивые слова и невиданные либо сверхотчетливые образы, промчались у Катри в мозгу, и единственное, что в итоге осталось, был пес — пес, неутомимо бегущий все дальше, под грозным знаком волчьей шкуры.

37

И вот настало то важное, тщательно выбранное утро: Анна вышла работать ни свет ни заря. Накануне она присмотрела местечко и отнесла туда скамеечку, низенькую, в самый раз, чтоб, сидя на ней, легко дотянуться до красок и банки с водой. Анна не пользовалась этюдником, этюдники казались ей слишком вещественными, слишком явными. Она хотела работать как можно неприметнее, пришпилив бумагу к дощечке на коленях, прямо под рукой. Освещение лучше всего бывает ранним утром, ну и вечером тоже, краски тогда набирают глубину, надо ловить мгновение, пока тени не поблекли и не стушевались.

Анна сидела, дожидаясь, когда в лесу растает утренняя дымка, полнейшая тишина царила кругом — все как полагается. Но вот наконец тени и туманы ушли прочь — и выступила земля, влажная, темная, готовая брызнуть ростками, что ждут еще своего часа. Немыслимо — портить эту землю цветастыми кроликами.

Каменное поле

Посвящается Оке

1

На Эспланаде распустилась первая зелень запоздалой весны. После дождя блестели, отливая чернотой, стволы деревьев, свежая листва подсвечивалась фонарями, и вообще Хельсинки был сейчас необычайно красив. В ресторане «Эспланадкапеллет» составляли на ночь стулья, и лишь кое-где по углам сидели еще последние гости. В честь ухода Юнаса на пенсию руководство газеты устроило банкет, сняв по такому случаю весь западный отсек ресторана с видом на парк. Застолье началось в семь часов.

— Ты что-то молчалив, — сказал Экка, заботам которого поручили героя дня. — Пошли потихоньку домой?

Ресторан был уже погружен во мрак, все было готово к закрытию, и лишь над их столом горел свет.

— Да, молчалив, — сказал Юнас. — И знаешь почему? Потому что на этой работе я испортил слишком много слов, все мои слова износились, переутомились, они устали, если ты понимаешь, что я имею в виду, ими нельзя больше пользоваться. Их бы надо постирать и начать сначала. Выпьем еще по одной?

— Хватит, пожалуй, — сказал Экка.

— Слова, — продолжал Юнас, — я написал для твоей газеты миллионы слов, понимаешь, что это значит — написать миллионы слов и никогда не быть уверенным в том, что ты выбрал нужные, вот человек и замолкает, становится все более и более молчаливым, нет, я хотел сказать — все молчаливее и молчаливее, и только слушает, да не смотри ты на него, он сам принесет счет, неужели ты не понимаешь, Экка, каково это — все время выспрашивать, выспрашивать, выспрашивать… Сенсации! — воскликнул Юнас, перегнувшись через стол. — Сенсационный материал и так далее и тому подобное…

— Знаю, — дружелюбно ответил Экка, — твое вечное присловье, твой псевдоним — «И так далее и тому подобное».

Он устал, завтра рано вставать, наконец он поймал взгляд официанта и, подписывая счет, сказал Юнасу:

— Все мы в одинаковом положении. Слова, слова, слова, а теперь идем домой. — Он собрал вещи Юнаса: сигареты, зажигалку, шутливые подарки коллег, договор на биографию; очков не было. — У тебя нет очков? — спросил он.

— Нет, — ответил Юнас, — поразительно, но очков у меня нет. Чего только мне не требуется, даже то, чего вообще не существует, чтобы попытаться понять, чем я, собственно, занимаюсь, а вот очки не нужны.

Они вышли в вестибюль, и, ожидая такси, Экка спросил, как поживают дочери Юнаса.

— У тебя ведь их две, не так ли?

— Как поживают? Не знаю, — ответил Юнас, — не спрашивал. Ты сейчас просто стараешься поддержать разговор, потому что устал. Они взрослые, красивые и мной тоже не интересуются. Нет, ты только посмотри, аспирин. Потрясающе. Первый раз газета догадалась снабдить меня аспирином. Экка, как прозвучала моя ответная речь? Я достаточно тепло всех поблагодарил? Ты ничего не сказал об этом. Не слишком ли много слов? Повторы были?

— Очень хорошая речь, — сказал Экка, — замечательная. А вот и такси.

2

Осенью позвонил Экка.

— Привет, это Экка. Как идут дела? Я имею в виду биографию.

— Ни к черту, — сказал Юнас. — Послушай-ка, что я тебе скажу: этот твой газетный магнат мне поперек горла! Ты прекрасно знаешь, что он сделал — скупил все эти бульварные еженедельники, о которых и упоминать-то неприлично, и создал концерн, чистой воды спекуляция, умный мужик, умный как собака и так далее и тому подобное, но чем глубже залезаешь в эту грязь, тем хуже она воняет. Экка, ты ведь сам знаешь, на чем он спекулировал, эта сволочь собрал вокруг себя всех сволочей — извини за повтор, ну все равно, всех сволочей, — лучше других умеющих погреть руки на сенсациях и сантиментах, и дал им дорогу, понимаешь, они и мысли-то свои выражать неспособны, а он прямо поощрял их портить язык! Относиться наплевательски к словам! Ты меня слушаешь?

— Слушаю. Но, Юнас, ты ведь знаешь, как это делается, чистое ремесло: получаешь дерьмо, а потом из этого дерьма получается конфетка…

— Получаешь, получается, — сказал Юнас. — Это повтор.

— Конфетка, понимаешь, — продолжал Экка, — твоя конфетка, не его. Сколько ты уже сделал?

— Я позвоню, — ответил Юнас. — Пока.

Юнас продолжал свои попытки написать об Игреке, так он его называл — Игрек. Букву «игрек» он почему-то не любил. Неделями он, бывало, вообще не присаживался к столу и все же постоянно ощущал присутствие Игрека, как ощущаешь присутствие человека, который молча смотрит тебе в затылок. И вновь наступила весна, а потом лето.

3

Пока мама была жива, она неукоснительно устраивала воскресные обеды, и, даже когда Карин и Мария переехали, мама продолжала соблюдать воскресный ритуал: уж один-то день в неделю она была вправе рассчитывать на посещение детей. Обычно, когда по радио било двенадцать, на стол подавалось телячье жаркое или рыба, чаще всего треска, с морковью и картофелем.

Потом из дома ушел папа. Первое время он не подавал о себе никаких вестей, но мало-помалу Иветт стала приглашать его на семейные воскресные обеды — ей было трудно расстаться со старыми привычками. Иногда он приходил, но чаще всего в последнюю минуту оказывалось, что у него сверхурочная работа в редакции.

После смерти матери Карин и Мария вернулись в свою старую квартиру и по-прежнему приглашали отца на воскресный обед, ритуал оставался неизменным, как и сверхурочная работа в последнюю минуту.

— Странно, — сказала Карин. — Когда он у нас был последний раз? В первое воскресенье апреля?

— Не помню, — ответила Мария, ей никогда не удавалось уследить за ходом времени. — Мне иногда кажется, что в столовой слишком темно и просторно. Может, нам обедать в кухне?

— Может быть. Но это неважно. Что нам делать с папой?

Вначале Юнас еще рассказывал им о биографии, которую он называл своим почетным заданием, потом замолк, и они не осмеливались расспрашивать; мама — та всегда расспрашивала, а он говорил, что она его подгоняет, и каждый раз это кончалось ссорой. Скорее всего, его «заклинило» — Карин и Мария слышали, как он употреблял это выражение.

И теперь, когда наступило лето, они решили, что папе нужно пожить за городом, почувствовать настоящее лето, покой, тепло и чистый воздух, взяться наконец за биографию, и чтобы поблизости не было ресторанов. На лето Карин и Мария снимали домик Векстрёма в Фэрьесундете, и, как правило, бывало дождливо и ветрено, но на этот раз, кажется, можно надеяться на хорошую погоду. Им удалось взять отпуск одновременно, как всегда. Домик, конечно, маловат, но папа может жить в комнате при бане, у моря, он ведь любит уединение. Все устраивалось как нельзя лучше. Папу тоже не пришлось долго уговаривать, они позвонили ему из местной лавки и рассказали, что они придумали. Из города он поедет автобусом и сделает пересадку в Ловисе.

У Фэрьесундета его встретит Векстрём, который и доставит его прямо до места, да, и не привезет ли он французский соус для салата, здесь в лавке его нет.

Когда папа сошел на берег, погода была по-прежнему великолепной, море и небо столь же синие и по проливу в полную мощь своих двадцати лошадиных сил носились моторки. Юнас был немногословен. С тех пор как они видели его последний раз, он словно усох, только лицо стало больше и, казалось, потеряло четкие очертания, усы поблекли, отросли и бахромой нависали над губой. На нем был городской костюм и шляпа.

Мария сказала:

— Но, папа, надеюсь, ты взял с собой что-нибудь из отпускного гардероба? В таком виде здесь ходить нельзя.

— Отпускной гардероб, — повторил Юнас. — Смешное выражение. Почерпнуто из дамского журнала, вероятно.

Карин сказала, что можно будет попросить что-нибудь у Векстрёма, размер, наверное, почти тот же, хотя Векстрём, пожалуй, шире в плечах и ноги у него подлиннее, ну, тогда, может быть, у кого-нибудь из его сыновей. Там увидим, добавила она, а сейчас пойдем посмотрим папину комнату! Давай чемодан.

— Нет, нет, — сказал Юнас. — Я сам.

Комнатка при бане оказалась совсем маленькой: стол, стул, кровать и угловой шкаф. Окно обрамляло воду и зеленые берега с равномерно чередующимися виллами и причалами. Помещение было точно создано для уединения, ничего лишнего.

— Очень мило, — сказал Юнас, но, разумеется, первое, на что он обратил внимание, было покрывало, такое же кружевное покрывало, какое лежало когда-то у них в спальне. Ничего, спрячу его в шкаф; Юнас посмотрел на дочерей — в этой крошечной комнате они казались выше и полнее, у обеих — светлые, плоские лица, как у их матери. Карин объясняла, для чего предназначены разные полки в шкафу и почему они решили, что комнатка при бане подойдет ему: здесь тебе никто не будет мешать, вон там, наверху, — лампа, бачок с керосином стоит в бане.

— Но сейчас, в июле… — сказала Мария, и Юнас отметил, что она по-прежнему не заканчивает предложений. Как и ее мать.

— Папа! — воскликнула Карин. — А где же пишущая машинка?

— В ремонте. Писать можно и карандашом, если понадобится. Где у вас тут пепельница?

— Я принесу. Помочь тебе распаковаться?

— Не надо, — сказал Юнас. — И пепельницу можно принести попозже.

Они ушли; он задвинул дверную щеколду и отпер чемодан. Головная боль усилилась. К тому же этот душный автобус и беспрерывная болтовня Векстрёма — о ловле трески, о новом пароме, которого они так и не получили, о сельской общине, муниципалитете, об обидах прибрежных жителей и так далее и тому подобное; этот тип, кажется, уже видел перед собой статью обо всех этих проблемах, напечатанную крупным шрифтом в воскресном приложении.

От аспирина, как правило, ни хуже, ни лучше, тут бы пригодился витамин «В». Юнас распаковал чемодан, вынул одну из бутылок, завернутых в белье, стакан для зубной щетки он обнаружил в бане, рядом с тазом для умывания и мыльницей, все в образцовом порядке. Он скатал кружевное покрывало и запихал его на самое дно шкафа. И наступил покой. Лишь с треском проносились мимо моторки да слышались крики купальщиков, наслаждающихся летними радостями.

Летние вакации — раньше, кажется, говорили так? Да, именно так. Отпуска появились позже. Отпускной гардероб, идиотизм. Но вряд ли здесь намного хуже, чем в городе. Просто нужно воспринимать все это как некую ситуацию. Что-то сделано, организовано, выполнено, может быть, они наконец передохнут, бедные девочки.

Он чувствовал себя получше, головная боль прошла. Юнас загасил окурок в вазе для цветов и положил на стол свои заметки об Игреке, стопка выглядела внушительной.

— Думаешь, из этого что-нибудь выйдет? — спросила Мария. — Что будем пить к обеду, пиво или молоко?

— Откуда я знаю. Решай сама.

— Не надо было тебе упоминать про машинку, — сказала Мария.

— Знаешь что, Мария, — сказала Карин. — Сколько помню себя, столько я помню эту пишущую машинку: то он говорил, что она в ремонте, то он ее забыл в очередной поездке, то было одно, то другое, и вообще-то давно следовало бы приобрести другую машинку и так далее и тому подобное. Узнаешь? Так что оставь все это, ты немножко запоздала.

— Вот именно поэтому, — сказала Мария.

К тому времени, когда появился Юнас, они уже решили подать к обеду молоко, он отметил это сразу и ядовито благословил, уселся в качалку и тотчас же начал говорить, лучше уж прямо взять быка за рога, болтать, болтать: здесь, похоже, все устроено образцово, скатерти, покрывала, занавески, цветочки в каждом горшке, все как полагается, семейное счастье, как выражалась ваша дорогая мама, когда бывала в сентиментальном настроении, кукольный дом, домашние вечера и так далее и тому подобное. Что у вас сегодня на обед?

— Запеченная треска, — испуганно ответила Мария. — Векстрём говорит, что в последнее время шла только треска.

— В самом деле? Ты в самом деле хочешь сказать, что шла одна треска? Очень интересно. А ты не думала, с чем это связано? С температурой воды или с тем, что треска поедает всю; остальную рыбу, или, может быть, на нее не влияет загрязнение воды? Это весьма сложная проблема.

— Папа, — сказала Мария серьезно, — я плохо разбираюсь в треске.

— Конечно, плохо. Тебе мучительно разговаривать о треске или о любом другом предмете, в котором ты ничего не понимаешь. Но треска вполне подходящая тема для разговора.

Карин довольно резко спросила:

— Молока хочешь?

— Нет, спасибо, молока не надо. Воды.

Обед продолжался, за столом царило молчание. Наконец Юнас спросил:

— У вас нет радио?

— Нет.

— Я имею в виду бой часов в полдень, в столовой у мамы всегда било двенадцать. Замечательно, что у вас нет радио.

Он закурил, откинулся в качалке и уставился в потолок и через некоторое время обронил, что мухи, мол, странные существа. Интересно, у них не болит голова оттого, что они ходят вверх ногами?

— Мы подумали, не совершить ли нам как-нибудь небольшую вылазку, прогулку по окрестностям, — сказала Карин. — Пока погода хорошая.

— Пока еще не поздно, — добавила Мария. — А то ведь обычно, когда стоит хорошая погода, думаешь, что так это и будет продолжаться, а потом оказывается, что слишком поздно… правда?

— Совершенно верно, — сказал Юнас. — Но хуже всего, если все продолжается без всяких изменений, а слишком поздно оказывается в любом случае.

— О чем ты говоришь? — спросила Карин.

— Ни о чем. Сегодня воскресенье? — Да.

— Так я и думал. Тогда лучше я пойду к себе. Будьте осторожны в выражениях, когда будете говорить обо мне после моего ухода, по крайней мере осторожнее, чем был я. На слова никогда нельзя полагаться, особенно во время воскресного обеда.

Блюдо из трески было великовато, неуправляемое сооружение с озерцами растопленного масла. Хозяйки расстроены, они не осмеливались даже взглянуть друг на друга, бедняжки. Я говорил не то, что следует, вел себя отвратительно. Если бы сегодня было не воскресенье, я бы, возможно, справился со всем этим вполне сносно. Они сейчас стоят у окна и смотрят мне вслед и, наверное, произносят необдуманные слова. Иногда мне кажется, что нет ничего опаснее слов, которыми мы так легкомысленно разбрасываемся. Будничные поступки как-то определеннее: они что-то меняют, как в плохую, так и в хорошую сторону, за них ты сам в ответе, их можно увидеть, а словами стреляют, чтобы они впились в тебя или просто оцарапали и обожгли так, что потом ты даже не знаешь, что причинило тебе такую боль, слова нельзя вернуть и уточнить, и ты беспомощен в своем гневе. Ранящее слово имеет тысячи форм, никто — ни стрелявший, ни жертва — не знает, какое из выстреленных слов попало в цель. А потом говорят — ты лжешь, или еще оскорбительнее — ты забыл.

Они стояли у окна и смотрели, как он спускается к бане, идет не по тропинке, а рядом. Волосы на затылке были давно не стрижены.

Карин сказала:

— Со спины он выглядит почти так, как мы обычно представляем себе писателя. Надо достать ему башмаки на резине, смотри, он может упасть и разбиться.

— А прогулка, — сказала Мария. — Если папа захочет…

— Возможно, но тогда с нами была мама. И так далее и тому подобное, сама знаешь…

— Перестань, — сказала Мария.

Каморка при бане действительно была очень покойным, уединенным убежищем, где любой другой папа мог бы отдыхать, сердиться и размышлять или просто-напросто любоваться летними зелеными пейзажами. Или даже писать.

Но Юнас привык к своей городской комнате, комнате, затененной полусумраком двора и защищенной зеленой настольной лампой, здесь же солнечные блики, тысячекратно отраженные от водной глади, фокусировались в его келье, превращаясь в нестерпимо яркий свет; надо попросить дочерей повесить занавески. Нет, никаких занавесок, я запрещаю им шить занавески, и я запрещаю им одалживать солнечные очки у Векстрёма, если этот Векстрём вообще пользуется солнечными очками, когда ловит треску, и у него есть пара запасных для дачников. Сохрани их всех, господи, от этого, и меня тоже.

Юнас лег на кровать, поставив стакан рядом на стул, с ужасом вскочил, вспомнив, что нельзя ложиться на кружевное покрывало, удостоверился, что эта противная тряпка запрятана глубоко в шкаф, и вновь улегся. Что до покрывал, так мир полон ими и полон женщинами, которые их вяжут, шьют, плетут к ним кружева, стирают и гладят их и так далее и тому подобное. И еще они совершают прогулки. Во время семейной прогулки ни одна собака не рискнет задираться. Я вел себя отвратительно, я знаю. Они хотели похвастаться своими владениями, были преисполнены надежд. Ладно, один раз обойдутся, не все же баловать их вниманием.

Во всяком случае, не следовало пугать их, особенно Марию, это чересчур легко, она запугана с рождения.

Если бы они только знали, как пугает меня роль отца…

В некоторых ситуациях, например на воскресных обедах, неизвестно, что лучше — непрерывно болтать чушь, лишь бы не молчать, или, наоборот, беззастенчиво молчать. Мне иногда кажется, что я ни разу не обменялся ни одним разумным словом с моими дочерьми.

Когда-то можно было укрыться за безобидными будничными репликами, например о погоде, и таким образом держаться на приятном расстоянии от семейной жизни. Теряешь ко всему интерес, если только и занимаешься тем, что заставляешь людей говорить, изливать душу, а сам записываешь, пытаясь сгладить их глупости и преувеличения, сделать за них выводы. Можно, конечно, пустить материал без обработки… нет, так я не поступал, я старался работать честно, почти всегда, к тому же было необходимо защищать язык, прояснять его, охранять слова от искажения, к чему они проявляют опаснейшую склонность…

Любопытно, умеет ли Мария мыслить сознательно, или она живет только ощущениями, мыслит образами?

Сознательное мышление — это, вероятно, способность анализировать и формулировать в словах, уточнять, разграничивать и отбрасывать, обосновывать любое высказывание.

Возможно, Мария окружает себя образами-воспоминаниями или боязливыми представлениями о том, что ее ожидает, чего от нее ожидают, не знаю. Мне бывает очень трудно вызвать какое-то воспоминание или пойти еще дальше и облечь вероятность в определенную форму, я заперт в словах, я не умею придать им ту ясность, на которую они имеют право.

И поговорить не с кем.

Если бы в этой комнатушке, глядя в дощатый потолок Векстрёма, лежала сейчас Мария, она бы наверняка обнаружила какие-нибудь картинки в этих подтеках и свищах, развлекалась бы, представляя себе плывущие облака и птиц, и в конце концов бы заснула.

Вот он и появился, Игрек, мой враг и преследователь, таща за собой свою ненаписанную биографию, в которой ни одному лжецу в мире не удалось бы представить его живым человеком. Эти свищи похожи на дырочки от пуль, например на дырки, оставшиеся от вылетевших слов. Он опять здесь — его лицо, запечатленное на сотнях фотографий, широкоскулое, любезное и беспощадное; его огромный живот, упрятанный в безупречный костюм. Живот, в который можно всадить сколько угодно пуль…

Юнас проснулся от стука в дверь, сделал попытку спрятать стакан под кровать, опрокинул его, рванул дверь и громко крикнул:

— Ну, что там еще?

— Пепельница, — ответила Мария. Он сказал:

— Прости, мне приснился сон.

— Какой?

— Он гнался за мной, а я все стрелял и стрелял — та-та-та, — я продырявил его насквозь, понимаешь?

Мария серьезно кивнула, отдала ему пепельницу и пожелала спокойной ночи.

— Попытайся опять заснуть.

Она ничего не понимает. Идиотизм. Юнас заснул, на этот раз без сновидений. Глубокой ночью он проснулся от холода и быстро, чтобы не дать Игреку возможности снова накинуться на него, нашел убежище в игре, которую он называл «игра в синонимы». В нее можно играть по-разному, например придумывать предложения с однокоренными глаголами: «Он выказал рвение, доказал истину и наказал виновных»; при этом требуется подобрать как можно больше самых обычных глаголов, но так, чтобы предложение не теряло смысла… Игра в синонимы уводит тебя в ничейную землю, и не нужно считать овец или что-нибудь еще для того, чтобы на тебя сошел всепрощающий сон.

4

На следующее утро Юнас, надев шляпу, кружным путем под прикрытием кустов можжевельника направился к опушке леса. Он вышел к тому месту, какие, насколько он знал, называют чертовым или каменным полем, — гигантскому скоплению круглых, поросших серым мхом камней. На протяжении многих лет сюда приходили любопытные, копали, ворочали камни, складывали их в кучи и наконец, устав, покинули это место. Во всяком случае, они выкопали довольно глубокую яму — сделали дыру, движимые какой-то непонятной и давно забытой идеей. Может быть, камнями отгораживались от смерти, а может, это была игра или ритуал: люди надеялись, что их молитвы будут услышаны и так далее и тому подобное, об этом мне писать не надо. Игрек преграждает мне путь, как каменное поле. Он замуровал свободные возможности слова, заморозил все настоящее, смелое, честное, бережное, его стараниями язык обнищал и омертвел; этот человек потворствовал потаенным беспочвенным мечтаниям читателей, их трусливой алчной жажде сенсаций, бесконечно далекой от осмысления и понимания, от способности давать волю чувствам и забывать мелкую суету, связанную с собственными заботами.

Возможно, если ты беспощадно честен, достаточно беспощадно, чтобы разбудить спящих, кого-то, кто спит… кого-нибудь, кто спит… Минуточку — «кого-то». Какое слово лучше употреблять в тексте: «кого-то» или «кого-нибудь», или же они взаимозаменяемы? Кого-то, кого-нибудь, чего-то, чего-нибудь… и так далее… Первое употребляется, когда речь идет о ком-то, кого ты не знаешь, второе — когда тебе безразлично, кто это. Или же требуется просто решить, какое из этих двух слов тебе больше по вкусу? А, да ладно, черт с ним. Мне нужно все глубже вгрызаться в каменное поле Игрека, убирать с дороги камни, продолжать поиски, продолжать писать, и вполне вероятно, что обнаружу я лишь пустоту.

Юнас пошел обратно к бане.

Тут-то они его и увидели, обе его дочери в цветастых ситцах, с красивыми сильными ногами, они подошли к нему и объявили, что хотят показать ему каменное поле, очень известное место, люди приезжают издалека посмотреть на него!

— Я уже видел, — сказал Юнас, тут же раскаялся в этом и немедленно задавил в себе это раскаяние.

— Ой, как жалко! — сказала Мария. — Может, тогда прибрежный луг?

Карин резко оборвала ее:

— Оставь! — повернулась и ушла. Мария стояла и смотрела на Юнаса.

— Может быть, лес, — сказал он, — как-нибудь в другой раз.

— Но, папа, туда нельзя. Мы еще не успели убрать…

— Что ты имеешь в виду?

— Убрать лес. Там не пройдешь. Разве что одолжить топор у Векстрёма?

— Молодая неразумная женщина, — произнес Юнас, — не вздумай убирать лес. Лес должен быть предоставлен самому себе или специалисту, который знает, что нужно рубить и почему.

В каморке было очень жарко, Юнас распахнул окно и впустил нежный сухой аромат сена и полевых цветов. Так-так, убирать лес. Рубить и обрезать, не задумываясь, — это словно прокладывать себе Дорогу через жизнь другого человека, неизвестную жизнь, где что-то, возможно, росло неправильно, а потом выправилось и продолжало органично развиваться и, сообразуясь с ветрами, морозами и тысячью других вещей, таинственным образом создало тот подлесок, о котором узурпатор ничего не ведает.

Юнас лег на кровать, лицом к стене, чтобы свет не бил в глаза.

Они хотели показать мне свое каменное поле. Не стоило говорить, что я его уже видел.

Ну что ж, я его действительно видел.

Почему они пристают ко мне, почему не могут оставить меня в покое? Я должен сосредоточиться на Игреке, время не ждет, мне надо поскорее от него избавиться! Молодые женщины — всегда одно и то же — либо препираются по тому или иному поводу, либо же беспрерывно прощают. И так далее.

5

Юнас закончил подготовительную работу — собрал факты и документы. Но ему требовалась помощь людей, знавших и общавшихся с Игреком, а они не помогли ему ни на йоту, никто — ни вдова, ни мальчишка-лифтер (тот считал, что Игрек давал щедрые чаевые — но не больше суммы, достаточной, чтобы внушить уважение). Все повторяли одни и те же пышные слова: финансовый гений, необыкновенный организатор, устрашающая способность оценивать ситуацию и принимать мгновенные решения, которые всегда оказывались правильными. Этот вселявший ужас Игрек спал четыре-пять часов в сутки, никогда не выказывал усталости и никогда не терял самообладания. Очевидно, он выжидал, пока это сделает его противник.

Юнас продолжал расспрашивать, но ничего не добился, не было и намека на то, что Экка обычно называл «этакое человеческое, ну знаешь, то, чего хотят читатели. Что-нибудь живое».

Знаю, знаю. Я обязан найти хоть искру этого «живого», например что он чего-нибудь боялся или был к чему-то привязан, что угодно, иначе мои слова, не спасут ни его, ни меня, он умрет еще раз, и то, что я напишу сейчас или впредь, будет столь же мертвым, как и он сам.

Юнас сидел на краю кровати, пытаясь отвлечься от своих мыслей, созерцая спокойную простоту комнаты. Но сегодня ничего не получалось, внезапно эта бесхитростная комнатушка представилась ему почти вычурной в своей непритязательности: грубо сколоченные стены с клочками мха между бревнами, примитивная мебель — все это этнографическо-литературное кокетство: полюбуйтесь, как здесь все безыскусно и органично! А баню-то построили ведь всего несколько лет назад.

Это опять Игрек виноват, это он заставляет меня видеть вещи в искаженном свете.

Я прочитал почти все, что о нем написано; странно, что они не воспользовались и баней, обычно это прекрасно ложится в интервью. «Великий человек отдыхает в своей старой финской бане после ответственного дня». Замечательно. Так и видишь: вот он созерцает побледневшую в свете летней ночи воду, он наконец один, свободен, он почти дитя природы. Читатели понимают его, они тоже ходят в баню, но, разумеется, не имея за плечами ответственного дня, они знают, что испытывает Игрек, когда, пышущий жаром, погружает в зеркало озера свой огромный живот, а потом, преисполненный покоя и чистый, как кувшинка, выходит из воды, не испачкавшись в тине; звучит, из этого может что-нибудь получиться.

Но вполне вероятно, что Игрек вовсе не любил бани. К тому же он бы ни за что не признался в склонности к такому естественному простонародному удовольствию. О нет, он никогда не позволял себе быть откровенным. Не то что другие… все те, кто изливали мне душу — из тщеславия или страха — или просто болтали обезоруживающе бессмысленную чепуху, — те, у кого я брал интервью, кого я порой старался спасти, а потом быстренько забывал. А теперь они приходят ко мне ночами — полнометражный фильм, пущенный с конца, — и их наслал на меня Игрек.

Я ненавижу его.

6

Один за другим текли погожие дни. Временами на закате у Юнаса появлялось желание сходить в «неубранный» лес, но он так и не осуществил своего намерения. Дочери приходили к нему через день и убирали комнату. Их потребность в чистоте была поразительной, и Юнас спрашивал себя, не выражается ли в этом ужасающем стремлении к порядку страх или протест — убирать комнату, убирать лес, упорядочивать его жизнь… Внезапно он вспомнил первые дни войны, на всех балконах женщины яростно выбивали ковры; и мои дочери наводят чистоту в преддверии моего предполагаемого поражения? Чтобы предотвратить его? Или же просто поступают так, как поступала их мать — каждый раз, когда она бывала напугана или чего-нибудь не понимала, она принималась выбивать ковры.

Просыпаясь утром, Юнас сразу вспоминал: сегодня они придут. Он вытаскивал из шкафа кружевное покрывало и тщательно застилал кровать, раскладывал на столе свои бумаги и снимал со шкафа лампу — пусть думают, что он плодотворно трудился до глубокой ночи. Иногда, пока Карин и Мария убирались, Юнас уходил в баню и в окошко размером не больше черпака созерцал успокаивающий глаз квадрат освещенной солнцем травы. Векстрём неукоснительно придерживался «этнографического» принципа в своих постройках.

Но чаще всего Юнас отправлялся в лавку за газетой. Дочери, слава богу, газет не выписывали. Он обычно прочитывал ее по дороге домой; у выгона Векстрёма, где мирно махали хвостами коровы, присаживался на лесенку у изгороди, и все бесчинства мира слетались к нему, он пропускал их через себя, страницу за страницей, и вдруг однажды случилось что-то невероятное и пугающее — он заметил, что с трудом осознает прочитанное. Он вернулся к началу и стал перечитывать фразу за фразой, отмечал неправильные выражения, повторы, но ему пришлось сделать усилие, чтобы уяснить, о чем же там, собственно, шла речь. Сначала он испугался, но потом понял, что это связано с Игреком, только с ним, и больше ни с чем. Естественно. Преследование шло по всему фронту. Коровы тем временем подобрались совсем близко — это повторялось каждый раз, — так близко, что он чувствовал их теплое дыхание и здоровый коровий запах.

Рассчитав, что уборка завершена, он возвращался домой. В вазе стояли свежие цветы, на столе — стакан молока, кусок пирога или еще что-нибудь из тех преисполненных надежды знаков внимания, которые казались ему столь же вызывающими, как и ненормально хорошая погода. Бумаги лежали на столе нетронутые, но на этот раз они принесли ему карандаши, школьные карандаши из лавки. Обнаружили, что у меня нет карандаша. Это, конечно, Карин, Мария бы никогда… Как-нибудь вскользь я скажу: забавно, я всегда ношу свой «кохинор» в кармане… Нет, нет, нельзя. Так дальше не пойдет, не могу я оставаться здесь, с их летними вакациями, мне нужно в город, я не в состоянии даже читать газету, мир здесь сокращается до моих собственных размеров.

Но если я уеду в город, то и Игрек последует за мной…

Я мог бы выбросить то, что написал о нем, в Болотный залив, так называет деревня свой прекрасный голубой залив, Болотный залив — сплошная тина, если рискнешь зайти в воду, разгребая остатки пикников; сюда ничего не бросишь! И где бы я ни спрятал рукопись, она все равно всплывет, потому что омертвевшее нельзя уничтожить, потому что любая неудача неискоренима. Так мне кажется…

7

Еще весной Юнас сдал первую главу. Когда позвонил Экка, Юнас уже знал, что сейчас последует. Беззаботно, как бы вскользь:

— Мы немножко обеспокоены. Ты не мог бы заглянуть ненадолго? — А потом доверительно, дружески: — Не принимай это слишком близко к сердцу, ты справишься. С твоим опытом… ты знаешь ведь, чего людям надо — личной жизни. Побольше человеческого, понимаешь, ты должен вдохнуть в него жизнь. Разве ты не можешь писать, как писал всегда, — сочно, красочно, с чувством?.. Твои статьи были чертовски хороши. А это, честно говоря, читать невозможно, это мертвый материал, такое нам не по карману. Значит, договорились: побольше личного. И поторопись, время не терпит.

Конечно, время не терпит. Наступил deadline[6], и аванс истрачен. И Юнас старался привнести личное в безличное, отказаться от той правдивости, которая была его отличительной чертой, определяла его авторское лицо на всем долгом нелегком профессиональном пути, что означало, почти всегда, балансировать в умопомрачительной близости от преувеличений и лжи, ни разу не переступая грани фатального и непростительного. Сейчас он латал, вышивал узоры, выдумывал, все время сознавая, что у него ничего не выходит, — разумеется, его уличат. И он пытался укрыться за предположительными высказываниями типа «Можно представить себе, что…», или «В подобной ситуации он, скорее всего, должен был бы…», или «Допустимо предположить» и так далее, но текст становился еще более безжизненным, если это вообще было возможно. Юнас не верил тому, что писал, и единственным по-настоящему искренним чувством, набиравшим силу с каждым днем, было чувство враждебности.

В то время, когда Юнас, стиснув зубы, пробивался сквозь лес умолчаний и ложных утверждений, он превратился в человека весьма тягостного, особенно для тех, кто, по его мнению, безосновательно разбрасывался прилагательными в превосходной степени. Он грубил хорошим людям, которые всего-то лишь старались облечь случайную встречу в цивилизованную форму. А Игрек, его вечный спутник и преследователь, не только отравлял настоящее, но и ставил под сомнение прошлое. По ночам подозрительность Юнаса обращалась на давно ушедшие времена, и он упрямо разбирал по косточкам все устоявшееся, то, чего не следовало ворошить, то, что следовало оставить в покое.

Какие-то вещи не поддавались разрушению, например Иветт в первые годы их брака. Она была так красива! Красивее всего были ее волосы, светлые, длинные, пушистые, как облако, — милосердная завеса, которая по ночам опускалась и окутывала его, защищая от всего и все объясняя. Потом она остригла волосы, бедняжка, но тогда все равно уже было слишком поздно.

8

По-моему, Юнас был недоволен, что я постриглась, но волосы были такие длинные и мягкие, их было так трудно расчесывать и укладывать, и я подумала, что прическа, как в том французском фильме, точно маленький золотой шлем, должна быть очень элегантной; во всяком случае, именно в это время у Юнаса испортился характер, я имею в виду — когда я постригла волосы. Или, вернее, характер у него стал хуже, чем прежде, на самом деле он был всегда очень добрый, если все делалось по его и никто ему не перечил. Иногда мне кажется, он просто не хотел слишком часто показывать свою доброту, стыдился ее, ведь человек, работающий в газете, должен ко всему относиться критически. Мне всегда было немного жалко его, но я этого не показывала, по-моему, иногда его мучила совесть, но я и виду не подавала, что догадываюсь. Он прятал бутылки в самые дурацкие места, как будто мы не знали, что он частенько прикладывается, бедненький Юнас, это, наверное, Экка из газеты ему так досаждал. Я и о бутылках ничего не говорила, ведь о таких вещах не болтают, не всякую правду надо выкладывать, как говорят французы. А вообще жили мы хорошо, я украсила квартиру, как могла, своими рукоделиями, у нас был cosy corner[7], такой уютный, мы обычно проводили там вечера, когда Юнас был не на работе, я зажигала лампу над камином и шила, а Юнас читал, и было тихо-тихо, прямо настоящее семейное счастье, так мне это и запомнилось, и теперь, после того как он ушел из дома, мне кажется, что мы жили замечательно, и эту картину я сохраню в моем сердце. Ну а потом он уехал, и стало спокойно, но по-иному, и я помню, как радовалась и гордилась, когда мне установили телевизор, теперь у меня было общество, когда я хотела. Девочки как раз в это время тоже отделились, так и должно быть, птенцам надо давать свободу, пусть пробуют жить самостоятельно. Но я считала правильным, чтобы они по-прежнему встречались с отцом, поэтому я всех их приглашала на воскресный обед. Я звонила Карин и потом Марии и каждый раз говорила: решайте сами, если у вас на примете какое-нибудь более приятное развлечение, ни в коем случае не приходите, но я очень скучаю по вас, а Юнасу я просто говорила, что ему полезно поесть домашней пищи и что он, как отец, должен видеться со своими дочерьми хотя бы раз в неделю. Я поступала правильно, разве не так, я старалась устроить все как положено, хотя иногда и думала, как было бы хорошо, если бы не надо было заранее готовиться к этому обеду, а просто вынуть что-нибудь из холодильника, сделать бутерброды и сесть в кресло перед телевизором. Не знаю, замечали ли они, как тщательно я убиралась, все было на своих местах; во всяком случае, они никогда и словом не обмолвились, но, наверное, если бы кругом была пыль и беспорядок, они бы обязательно об этом сказали. Хотя Юнас, может, и не заметил бы разницы. Но я-то сама гордилась чистотой, это было как бы моей тайной. Сейчас все это уже неважно, и мне иногда кажется, что я становлюсь неряшливой, и тогда я думаю, милый Юнас, может, и с тобой происходило то же самое, ты страшно много работал, а потом вдруг подумал: а зачем, собственно, пусть идет как идет. О таких вещах, конечно, не говорят. Но все же, возможно, ты тогда чувствовал то же, что и я теперь. Сейчас, когда он приходит всего раз в неделю, мне доставляет такое удовольствие думать о нем.

Когда вот так сидишь и пишешь, мысли возвращаются к прошлому. Право же, я всегда старалась все устроить как можно лучше, на летние вакации мы уезжали с детьми за город и снимали хорошенький домик, там было автобусное сообщение с городом, дом стоял у моря, и Юнас мог отдыхать в тишине и спокойствии. Но он то и дело уезжал в город по работе, это небось Экка не давал ему покоя, бедняжке. А дети купались и играли, были всем довольны. Иногда мы ходили гулять на берег или переправлялись на лодке на крохотный островок сразу же за мысом. Мне хотелось, чтобы дети чувствовали заботу отца, поэтому ему поручалось собирать дрова для костра и выполнять разные другие мелкие задания, с которыми, я знала, он справится. После еды дети, конечно, убегали, а я упаковывала корзины, а потом мы с Юнасом сидели и смотрели на море, и кругом было очень тихо. Мне кажется, эти прогулки всем нам были полезны. Вначале он еще говорил, все больше о словах и о том, что значат для него слова, говорил, что необходимо избегать повторов и вообще, прежде чем сказать что-нибудь, надо подумать, и это мне было ясно, но иногда я не могла понять, что он имел в виду.

А потом он замолчал. И только в редких случаях становился чересчур разговорчив.

Я пыталась приохотить его к рыбной ловле — это занятие все мужчины любят, — подарила ему спиннинг на рождество, но он каким-то образом умудрился сломать механизм и так и не починил его. Юнас совершенно не разбирался в технике. Его пишущая машинка, например, то и дело ломалась. Я сказала ему, что он может работать в гостиной, но он не захотел, сидел в бывшей комнате для прислуги, где у нас стояла стиральная машина и хранились всякие ненужные вещи, стучал на машинке, а детям приказывал не шуметь. Это очень осложняло жизнь. Пока машиика стучала, дети старались вести себя тихо, а как только она замолкала, они вновь начинали свою возню, потому что он ведь уже не работал. Да, приходилось нелегко. Но потом они выросли и стали кое-что понимать. Иногда я входила к нему, осторожно, чтобы не помешать, проскальзывала в комнату и ставила рядом с машинкой что-нибудь вкусненькое или просто стакан молока и уходила, не говоря ни слова.

Юнас работал очень много, это изматывало его, он всегда куда-то бежал, по-моему, это Экка его подгонял, сверхурочная работа, все время сверхурочная работа, и может, он брал на себя больше, чем нужно, а он ведь был довольно щуплый, хотя и ужасно умный. И такой забывчивый. То и дело где-нибудь забывал свою машинку, он ведь постарел и стал рассеянным. Но я старалась напоминать ему, я то и дело напоминала ему о работе, которую ему надо закончить, однако его это ужасно сердило, а я только хотела помочь. Мне порой кажется, что быть женой не так-то легко, держишься в тени и все чего-то стараешься, стараешься, но все-таки, в конце концов, эти мелкие заботы и есть самое главное, разве нет? И потом — очень важно уметь прощать. Как-то раз он мне сказал: почему ты никогда не сердишься? Не сержусь, ответила я, а с чего бы мне сердиться? Я понимаю тебя и прощаю. И тогда он говорит: за что? Защищай свою позицию. Прощение может быть непростительным. Уточни.

Уточни! Юнас был так требователен к словам, и это ужасно все осложняло, хотя у нас, как я уже сказала, был очень хороший брак, но тем не менее я почувствовала некоторое облегчение, когда он ушел из дома — Юнас наверняка сказал бы, что я повторяюсь, — во всяком случае, мне уже не надо было бояться и следить за каждым своим словом, не надо было ждать с обедом, не зная, придет он или нет. Я, конечно, подогревала ему обед, но иногда он так ни к чему и не притрагивался, хотя я понимала, что он допоздна бродил по морозу. Разумеется, ему хотелось проявить самостоятельность, но, по-моему, это было немножко по-детски, и его ненависть к бабушкиному кружевному покрывалу была тоже по-детски наивной, но здесь я не уступила. Это покрывало почиталось двумя поколениями, и его хватит еще на одно, если только не ложиться на него с башмаками. Здесь я была непримирима. «Непримиримый» — любимое слово Юнаса. Непримирима. Неумолима. Абсолютно. Если он не мог подобрать нужного слова, он выходил из положения с помощью «и так далее и тому подобное», когда он говорил это, я ощущала прилив нежности, значит, и ему бывает трудно подобрать слова!

Вот пишу я все это, и так хорошо на душе. Закончу, и все пойдет в печку во дворе, но, как говорит Юнас, бывает полезно навести порядок в мыслях и сформулировать их.

Что мне еще рассказать?

Нелегко жить с человеком, который все всегда себе усложняет, особенно с тем, кто не желает помощи. Но, как правило, я принимаю вещи такими, какие они есть, решаю каждую проблему отдельно, то, что было, уже прошло, и никто не знает, что его ожидает, воистину. Не могу понять, почему Юнас воспринимал меня с такой серьезностью или, скорее, озабоченностью, но все же это доказывает, что он пытался проявить внимание.

Все было намного проще до того, как мы поженились.

Сейчас каждый раз, когда мы садимся по воскресеньям за стол, я чувствую себя точно на экзамене, ужасно волнуюсь перед его приходом и — стыдно сказать — испытываю облегчение, когда обед кончается.

Юнас много чего мне говорил, но по-настоящему так ничего и не объяснил. А я не знала, что, собственно, я должна попросить его объяснить.

Теперь мы оба уже на закате наших дней. Я думаю, девочки устроят свою жизнь, особенно Карин, иногда я, правда, беспокоюсь за Марию. Мне кажется, она многое унаследовала от отца, но — как бы это выразить? — не лучшие его черты, она еще боязливее, чем он. Она немногословна с самого детства, и отец часто сердится на нее, потому что даже то немногое, что она говорит, она либо неправильно формулирует, либо обрывает на середине, я ведь знаю, как он всегда мучается из-за всех этих слов.

Однажды я прямо сказала мужу: Юнас, сказала я, почему ты все принимаешь так близко к сердцу? Ведь все так просто.

Что именно? — ответил он. Что так просто? Уточни. А я и сама не знала, что.

9

Как-то раз Юнас проснулся совсем рано, выспавшийся и бодрый, он чувствовал себя прекрасно и забыл про свои сны. Стоя на Пригорке, он беспечно, в прекрасном расположении духа смотрел, как сверкает и переливается в лучах восходящего солнца испускаемая им струя, горделивой дугой падая в траву, и вспомнил другое далекое утро, когда он впервые осознал свое мужское превосходство над этими девчонками, вынужденными стыдливо присаживаться на корточки.

Это утро было таким же.

Над землей стелился легкий туман, и в этом тумане, спускаясь прибрежным лугом к воде, шли купаться его дочери. У обеих были длинные золотистые волосы, которые они на ходу подобрали и закрепили на затылке, и движения их рук показались ему невыразимо простыми и прекрасными. У обеих были такие же, как у матери, округлые плечи и крепкие, красивой формы ягодицы. Они вошли в воду и побрели в глубину, вскрикивая и брызгаясь. Внезапно перед взором Юнаса возник другой берег, другой летний день, они были тогда еще совсем крошками, худенькими, как тростинки, и вели себя точно так же, он попытался вспомнить еще что-нибудь из того доброго, доверчивого времени, но не смог. Отыскать в памяти хотя бы коротенький эпизод общей игры, разговора, да чего угодно, может быть, драки оказалось невозможно… Разве что у них спросить. Нет, нельзя. А потом, когда они подросли? И еще позднее? Их друзья. Их противодействие. Их влюбленности. Ему вдруг показалось чрезвычайно важным уточнить. Когда они переехали — сначала Карин, потом Мария, — как шли у них дела на работе?.. И чем они вообще занимаются?

Единственное, что виделось Юнасу в калейдоскопе воспоминаний, были обрывки коротких встреч с незнакомыми людьми и поездок в места, названия которых он забыл.

10

К вечеру мир потемнел в ожидании ливня. После обеда Юнас и Мария с пригорка наблюдали за приближением дождя. Мария, стоя лицом к ветру, сказала:

— Надеюсь, хоть…

Юнас подождал немного и спросил:

— Что?

— …хоть грозы не будет.

— Мария, следи за собой. Ты почти никогда не заканчиваешь фразы. И кстати, грозы не будет, будет дождь.

— Папа, тебе больше ничего не надо? Лампа…

— Нет, нет, у меня есть все, что требуется.

Дождь надвигался на берег низкими, параллельно идущими тучами. В каморке при бане было довольно темно. Юнас решил откупорить последнюю бутылку: лучше уж покончить с ней, дело будет сделано, и больше не нужно будет об этом думать.

Он сидел и ждал дождя, было очень тихо, в море не было ни одной моторки.

Вообще-то приятно было бы сидеть при зажженной лампе, квадрат окна казался бы совсем черным, как когда-то в детстве, когда они чистили на веранде грибы, а снаружи вплотную подступал осенний дождь.

Юнас ждал долго, но дождь так и не пошел. В конце концов он снял лампу со шкафа, очень осторожно, приподнял стекло и подкрутил фитиль. Конструкция лампы была все такой же. Фитиль, разумеется, следовало бы почистить бритвой, именно так обращаются с этими лампами. Он извел несколько спичек, прежде чем сумел зажечь фитиль, опустил стекло, но оказалось, что пламя слишком большое, оно выбивалось из стеклянного колпака черно-красным языком, он сделал резкое движение, желая прикрутить фитиль, потерял равновесие и толкнул лампу, так что она упала на пол. Но ничего не произошло. Не было горящей лужи керосина, не было Даже отвратительного звука бьющегося стекла. Он оперся на стол и подождал, пока перестанут трястись руки. Потом поднял лампу и поставил ее на стол.

В комнате воняло керосином. Они, конечно, заметят. Заметят закоптившееся стекло лампы. Юнас открыл окно и распахнул настежь дверь, наполнил водой таз и попытался отчистить стекло, но щеточка для ногтей не пролезала внутрь, и он добился только того, что все стало черным: таз, мыло — все. Теперь им будет что убирать. Еще одно поражение, в миниатюре. Нельзя было давать ему лампу, вся баня могла бы сгореть и так далее и тому подобное… А папины заметки — какая потеря! Какое немыслимое облегчение: все потеряно, все во власти вечности. Пустые бутылки, наверное, расплавились бы, по-моему, стекло плавится при пожаре, хотя я в этом не уверен.

Юнас вынул пустые бутылки из чемодана и сунул их в пластиковый пакет: спрячу в лесу, зарою в мох. Когда он вышел на луг, пошел дождь, теплый, мелкий дождичек. Было приятно, пахло свежестью. На другой стороне Болотного залива зажглись окна домов. Он обошел каменное поле и направился к «неубранному» лесу, в который невозможно проникнуть, лес возвышался перед ним черной стеной, «вход воспрещен», как утверждали упрямые женщины. Юнас шел напролом, широко расставив руки, как поверженные враги, с треском обламывались сухие сучья, он сделал попытку прорваться через кустарник, поскользнулся и упал. Он лежал на укрытой мхом земле, и ему казалось, будто он погрузился в чьи-то нежные объятия. Спустя мгновение он перевернулся на спину, подставив лицо моросящему дождю, капли падали медленно, с шелестом, похожим на шепот, все теперь словно не имело никакого значения. В затянутом тучами небе с запада над горизонтом открылась ярко-желтая полоса, и вечерний свет лился прямо в лицо сквозь лабиринт ветвей и сучьев, на каждом, даже самом крошечном сучке сверкал ободок из дождевых капель, которые переливались друг в друга, сливались и падали, освещенные заходящим солнцем. Это было красиво.

Так ведь тоже может быть, совсем просто. Нужно упрощать. Завтра из лавки я позвоню Экке и скажу, что больше не хочу иметь никакого дела с Игреком. Никогда, ничего. Проще и быть не может. Что же до договора — составленного со знанием дела и ни на минуту не позволяющего о себе забыть, — неужели же так страшно нарушить его, ведь вся жизнь — это длинная цепь обещанного и не исполненного, намеченного и не сделанного, каждый день ты обещаешь что-то другим и себе; как же человек осмеливается, как же кто-то осмеливается пытаться прожить хотя бы один-единственный день абсолютно честно? Пусть кто-нибудь другой воспользуется моими набросками, пусть сочиняет сколько ему влезет, бедолага, я больше не желаю. У меня нет времени. Я должен попытаться понять, у меня нет времени.

Сначала Юнасу показалось, будто кричат чайки, но это были не чайки, это были его дочери, они отправились искать его, и у них с собой был фонарик. Он видел, как перебегает огонек с одного места на другое, и голос одной из дочерей доносился издалека, голос другой слышался совсем рядом. Узкий злобный луч света стрельнул сквозь ветви, опустился на землю, побежал дальше и уперся ему в лицо. Пришла, нашла его. Юнас сел и сказал:

— Погаси фонарь. Ненавижу фонари. Это была Мария.

— Мы так волновались, — объяснила она. — Дверь нараспашку, а тебя нет. И все остальное.

— Что значит «все остальное»? — спросил он. — Ты сказала «все остальное». Это может означать что угодно.

— Все остальное, касающееся тебя, — прошептала Мария. Она присела с ним рядом, фонарик лежал на земле, освещая мох. Она помолчала, потом сказала: — Ты совсем промок. И нос оцарапал.

— Мария, не болтай чепухи. Постарайся стать настоящей, ты ведь просто красивая картинка. Пока. Все это совсем неважно.

Она продолжала:

— Но мы не можем взять на себя ответственность…

— Бедная девочка, подумай, что ты говоришь. Кстати, могу тебе сообщить, что все очень просто.

Я понял это сегодня вечером, только что. Ничто больше не имеет значения.

— Где вы? — крикнула Карин с опушки.

— Скажи, чтобы она шла домой, — прошептал Юнас. — Мария, милая, скажи, чтобы она шла домой, вас двоих будет для меня чересчур. Сейчас мне с этим не справиться.

— Мы здесь, — крикнула Мария. — Все в порядке! Пойди, пожалуйста, и поставь чай, а мы когда придем, тогда придем.

Юнас прислушался. Карин ушла. Хорошо сказано, так я обычно говорил твоей матери: «Когда приду, тогда приду». Воцарилось долгое молчание.

— Мария, я прекрасно знаю — ты сидишь и размышляешь, как бы тебе увести меня домой. Пойду со временем. Когда пойду, тогда пойду. Мне сейчас очень хорошо. А пока ты могла бы, например, рассказать мне, довольна ли ты своей работой.

Она не ответила, и он повторил вопрос:

— Ты довольна работой?

Дождь припустил сильнее, превратился в настоящий ливень, и золотой горизонт погас.

— Почему ты не отвечаешь? И Мария ответила:

— Ты никогда раньше не спрашивал. — Голос ее звучал очень холодно.

— Ты тоже меня не спрашивала, — сказал Юнас.

— А ты хоть помнишь, чем я занимаюсь?

Он не помнил, не мог вспомнить, это было ужасно, и поэтому он заговорил о стеариновых свечах: мол, лучше было бы иметь стеариновые свечи, а не лампы, у ламп всегда погрешности в конструкции.

Мария заплакала.

— Мария, перестань, — сказал Юнас. — Я немножко устал и не в силах сейчас слушать женский плач. Твоя мама… — И вдруг набросился на нее: — Неужели у тебя никогда не хватает смелости рассердиться?

— Папа, — проговорила медленно Мария, — знаешь что? А ты ведь страшный человек. Ты не существуешь. Похоже, что ты вообще никогда не существовал.

— Возможно, — заметил Юнас. — Это интересное наблюдение, которого я от тебя не ожидал. Но завтра я буду существовать, потому что необходим именно я, то есть я один могу позвонить в город, сразу же, как откроется лавка. Для меня это очень важно.

— Для тебя это очень важно, — повторила Мария. И резко добавила: — Вставай, пошли домой. Не забудь пакет.

— Я хотел его закопать.

— Закопаешь завтра.

Они с трудом выбрались из ельника, в пакете звякали пустые бутылки. Время от времени Мария останавливалась и освещала фонариком землю под ногами Юнаса. Дождь перестал, и на опушке леса посветлело. В окне домика была видна Карин, возившаяся у плиты.

— Мария, — сказал Юнас, — я, наверное, не буду пить чай.

— Как хочешь. Ты вовсе не обязан пить чай.

— Дело в том, — объяснил он, — что как раз сейчас у меня нет времени на разные ненужные вещи. Понимаешь, я должен все упростить, откладывать нельзя, начинать нужно немедля.

— Я пойду принесу тебе свечи, — сказала Мария.

Пока ее не было, Юнас стоял и смотрел на Болотный залив и луг, над которыми длинными лентами стлался вечерний туман, кругом была такая тишина, какая бывает перед главным номером программы, главным сюрпризом фокусника. Мария вернулась с пачкой свечей и дождалась, пока не засветилось окошко в бане.

11

Рано утром, еще до открытия, Юнас уже стоял У крыльца лавки. Он был совершенно спокоен — эдакий случайный прохожий, созерцающий деревенские окрестности: сирень и яблони возле кооперативной лавки, почтовые ящики с названиями деревень и островов и впервые замеченные им такие естественные детали вокруг пригорка с вытоптанной травой — газовые баллоны и пустые ящики из-под лимонада, бензоколонка и велосипед без замка. Время открытия лавки давно миновало, но никто не пришел и не отпер дверь, и это было неважно, все это уже не имело никакого значения, потому что никто уже никогда не будет больше подгонять Юнаса, никогда в жизни, он был спокоен, ясен духом, свободен от мыслей, ну вот как, например, куст крыжовника.

С пригорка спустился высокий крупный мужчина в шортах и сказал:

— Сегодня они припозднились. Здесь никто никуда не торопится.

— Да уж не без этого, — охотно отозвался Юнас. — Я как раз сейчас подумал, что никогда в жизни у меня не было столько свободного времени.

— Точно, что правда, то правда… Как хорошо стало после дождя, верно? Вы ведь живете там, на другой стороне? Возле каменного поля? Я ходил туда с женой поглядеть, очень интересно, но один раз посмотришь, и хватит, не так ли?

— Верно, — ответил Юнас и засмеялся. — Увидел — и покончил с каменным полем раз и навсегда.

— А вы пишете, так ведь? — сказал крупный мужчина в шортах. — Пишущие люди очень интересны, я всегда был в этом уверен. Ходят слухи, что уважаемый писатель работает сейчас над биографией одной знаменитости и что книга вот-вот выйдет в свет. Это соответствует действительности?

— Кто вам это сказал? — вскинулся Юнас, похолодев.

— Никто, никто, это было написано в «Ловиса-бладет». В разделе местных новостей.

— Это наверняка. Экка, кому ж еще… хотя почему, любой другой в редакции мог бы… но зачем? Пытаются меня поймать, черти…

— Разрешите представиться — Блюмквист, — сказал крупный мужчина. — Стиг Блюмквист, или просто Стиккан. Как я уже сказал, я живу напротив. Мы будем рады видеть вас у себя any time[8].

— Спасибо, — ответил Юнас. — Большое спасибо.

У него поползли по спине мурашки от страха перед предстоящим телефонным разговором, надо звонить немедленно и поговорить с Эккой, сказать ему, что, мол, договор договором и так далее и тому подобное… тщательно продумать каждое слово, каждую интонацию… А если Экки не окажется в редакции, я буду продолжать звонить и перед этим каждый раз повторять про себя — четко, спокойно, безапелляционно — то, что должен сказать. Почему они не открывают, они обязаны открыть, владение телефоном налагает большую ответственность, мало ли кому понадобится позвонить по неотложному делу, минута может быть решающей, на несколько минут задержишься, и будет слишком поздно… Юнас зашел за бензоколонку и начал репетировать разговор с Эккой. Он говорил тихо, но четко, повернувшись лицом к ближайшей яблоне.

— Тебе нужен бензин? — спросил маленький рыжий мальчик, подходя с другой стороны лужайки. — Никого нет, тебе придется подождать. Они еще не открыли. — Мальчик подошел поближе и сказал: — Ты учишь?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду — ты учишь наизусть?

— Скажи пожалуйста, какие ты, оказывается, слова знаешь, — сказал Юнас. — И скажи, пожалуйста, не мог бы ты отсюда убраться?

На пригорке уже толпился народ, деревенские и дачники, они стояли на солнцепеке и беседовали, потихоньку продвигаясь к крыльцу, и, когда пришла продавщица и открыла лавку, все вошли внутрь, продолжая разговаривать, старики нашли себе стулья, день начался, привычно и надежно, и Юнас кинулся прямиком к телефону, набрал номер. Ответили сразу, Экка был на месте, слава богу, Экка всегда на месте, и Юнас сказал:

— Привет, это я, Юнас. Слушай, что я тебе скажу. Я не хочу больше иметь ничего общего с этим Делом, понимаешь, ничего. Я звоню из лавки, она только что открылась.

Экка помолчал немного, потом сказал:

— Слушай, Юнас, ты немного переутомился?

— Нет! Никогда в жизни я не был так бодр, я имею в виду — как сейчас, это произошло сегодня или, вернее, вчера вечером, я решил отказаться от этой работы, пусть берется кто-нибудь другой. Очень плохо слышно. Здесь много народу. Ты меня слушаешь?

Экка спросил:

— Ты рассердился на заметку в ловисской газетенке?

— Нет! Я отказываюсь от этой работы! Экка сказал осторожно:

— Ты все-таки подумай еще. Позвони как-нибудь на днях.

— Что ты сказал? Плохо слышно. Но ты понял… — Юнас прижал трубку к уху и повысил голос: — Экка, не клади трубку. Это очень важно, это решено, понимаешь? Я больше не буду звонить.

— Где ты находишься? Что это за лавка?

— Дачное место, — ответил Юнас. — Называется Болотный залив. Смешно, правда? И не клади трубку, пока до тебя не дойдет. В общем, я выхожу из игры. Ясно?

— Господи, — сказал Экка. — Как будто у меня и без тебя мало забот. А тут еще и это, ко всем прочим прелестям.

— Но ты понял. Скажи, что ты мне веришь. — Юнас, — ответил Экка, — я всегда верил тебе в меру.

— Но сейчас веришь. Скажи, что да.

Через несколько секунд совсем издалека донесся голос Экки:

— Ладно, как хочешь, здесь тоже народ, я больше не могу разговаривать.

Чувство освобождения, испытанное после телефонного разговора, было ошеломляющим. Дело сделано, Экка понял, что он говорил серьезно, и все оказалось совсем просто, так же просто, как принимаются важные решения, которые слишком долго зреют и наконец прорываются наружу. Главный номер программы был исполнен с блеском, под аплодисменты. Юнас улыбнулся продавщице и сказал:

— Какое красивое на вас платье. Сколько с меня?

Она тоже улыбнулась в ответ и сказала:

— Четыре пятьдесят, вы ведь звонили в город. Как просто: покупаешь себе свободу за четыре пятьдесят, выходишь из лавки, улыбаясь всем этим милым людям, небо словно раздвинулось, и больше ничего не тяготит, совсем ничего. Вот как это, оказывается, просто. Юнас миновал яблони и бензоколонку и спустился на берег, где стояли лодки. Ему понравилась маленькая белая гребная лодка, он забрался в нее и медленно поплыл в пролив, иногда отдыхая на веслах, и в конце концов предоставил лодке плыть, куда она хочет. Вытянувшись во весь рост на дне, он наблюдал за летними облаками, а потом заснул.

— Привет! — сказал Стиккан Блюмквист. — Все в порядке? — Он крепко держался за планширь, мотор работал вхолостую. — Увидел плывущую по течению лодку и решил поглядеть, не случилось ли чего.

Его большое лицо выглядело озабоченным, может даже, чуточку смущенным.

— Все нормально, — коротко ответил Юнас, садясь, и сразу же на него нахлынули картины-воспоминания, черно-белые фотографии, крупным планом, всех тех ситуаций, когда он пытался подняться с пола, с тротуара, еще откуда-то, его обнаруживали, расспрашивали, проявляли внимание, и обращенные к нему лица были озабоченными или презрительными, и он добавил: — На этот раз все вполне объяснимо, я хочу сказать — естественно, я просто заснул.

— О'кей, — сказал Стиккан Блюмквист, — если все о'кей, значит, о'кей. Пара взмахов веслами, и мы у меня дома.

Причал оказался большим и помпезным, с флагштоком и кнехтами.

— Называй меня Стиккан, так будет проще.

— Юнас, — сказал Юнас.

К нему полностью вернулось приподнятое настроение, и он прошел вслед за хозяином мимо зарослей ольхи и другой зелени на просторную открытую террасу. Стиккан сказал;

— Садись сюда, это удобное кресло. Жена в городе. Давай выпьем, а?

— Идет, — ответил Юнас.

Появилось виски, «Баллантайн». Стиккан уселся напротив Юнаса, чокался с серьезным видом, сказал, что первый раз встречается с писателем, и вскоре перешел к неизбежным вопросам.

— Стиккан, — сказал Юнас, — пожалуйста, извини меня, но сейчас мне так хорошо. Единственное, что я тебе могу ответить, — некоторые профессии, так сказать… ну, я имею в виду, о работе не хочется много болтать, если ты меня понимаешь.

— Разумеется, — сказал Стиккан. — Я понимаю. У тебя были неприятности?

— Ну, скорее, просто небольшие переживания. Но это уже позади.

— Конечно, ты прав, бывает, ходишь, переживаешь, а потом видишь, что переживать-то не из-за чего было. Я всегда говорю: не волнуйся понапрасну, жизнь-то все-таки прекрасна. Но сегодня у тебя хорошее настроение, правда?

— Правда, — ответил Юнас. В какое-то опасное мгновение у него вдруг появилось непреодолимое желание заговорить об Игреке, но, слава богу, этот порыв быстро угас.

— Еще по одной? Straight или on the rocks?[9].

— Straight.

— Ну, привет, поехали. Kippis![10] О чем задумался?

— Задумался, — повторил Юнас. И внезапно, непостижимым образом, ни на минуту не сомневаясь, он понял, что Игрек не исчез. Игрек существует и останется с ним навсегда.

Стиккан сказал:

— Ну вот, ты опять помрачнел. То веселый, то мрачный, известно, как это бывает у писателей. О чем ты сейчас пишешь?

— Ну, например, об облаках, — ответил Юнас с угрозой в голосе. — Кому-то и об облаках надо писать.

— Разумеется. Об облаках. Тебя не поймешь. А что ты делаешь в свободное время?

— А ты сам что делаешь?

— Ловлю рыбу. Но сейчас идет в основном треска.

— Треска, — сказал Юнас, — отвратительная рыба.

Виски всегда плохо на него действовало, отнюдь не прибавляло веселья, надо уходить, пока он не пустился в откровенности или не начал задираться. Именно сейчас было совершенно необходимо остаться одному и попытаться понять, почему Игрек не исчез.

— Но если ее закоптить, — сказал Стиккан, — получается не так уж плохо, на можжевеловых ветках да фукуса добавить для цвета, влажноватого, чтобы дымил.

Юнас ничего не ответил.

Стиккан разглядывал своего гостя. Если бы дело происходило вечером, можно было бы сказать: оставайся ночевать, отдохни, сделаем перерыв, перерыв вещь полезная.

— Юнас, — сказал он. — Расскажи мне, что тебя мучает. Я простой человек, но ты мне нравишься. Можешь мне доверять.

Терраса была хороша, она заросла жимолостью и крошечными вьющимися розами, в солнечном свете цветы отбрасывали на кирпичный пол и на стол изящные тени, чуть шевелившиеся при слабых порывах ветра.

— Конечно, я тебе доверяю, — сказал Юнас. Он понимал, что с этим человеком у него могла бы завязаться дружба, легкая и, наверное, необходимая ему, но он не хотел этого. Дружба возникает по-другому — с человеком, который долго делил с тобой самые трудные минуты вашей общей жизни, наперекор всем ошибкам, всему тому, чему нет прощения. Юнас попытался поточнее сформулировать свою мысль: например, прежде всего нужно быть терпимым по отношению к тем, кого ты обманул… Нет, «кому ты изменил» лучше. Тут он отвлекся, а Стиккан продолжал горячо и серьезно рассуждать об облаках:

— …не так ли, как они появляются и исчезают, закрывают солнце, а иногда они бывают похожи на какие-то фантастические существа, знаешь, рано утром…

Юнас подумал: «Пошел ты к черту со своими разглагольствованиями, заткнись, пока я не выбил тебе зубы», но тут же устыдился и сказал:

— Да, да, знаю. Рано утром. А теперь мне пора. У меня важная встреча.

— Отложить нельзя?

— Нельзя.

— Жалко, — сказал Стиккан. — Мне казалось, нам есть о чем поговорить. Но раз так, когда вернешься, не забудь оставить лодку на том месте, откуда ты ее взял, она может понадобиться тем, кто собирается через залив.

— Обязательно, — сказал Юнас. — Спасибо, пока.

— Пока, — сказал Стиккан и вытолкнул лодку на глубину. — Не забывай про свои облака!

12

Юнас греб назад, чтобы встретиться с Игреком.

Я от тебя отделался, завалил камнями, изгнал, как изгоняют дьявола, изрешетил, и все-таки ты существуешь. Ты мертв, и ты умер еще раз, когда я перестал писать о тебе. И все-таки ты существуешь.

Когда он вылезал из лодки, на берег спустился рыжий мальчик и сказал ему:

— Послушай-ка, это лодка Салминена. Ты неправильно кладешь весла. И воду не вычерпал.

Юнас пришел в непомерное раздражение и резко ответил:

— Сами вычерпают. Мне некогда.

— Там шпангоут отскочил, — заявил мальчик. — Посмотри сам.

— Мне некогда, — повторил Юнас и, преодолев пригорок, направился к дороге и дальше через луга к выгону Векстрёма; у изгороди он круто остановился, теперь он точно знает, что ему делать: он напишет безжалостную повесть об Игреке по своему собственному разумению, именно так, как он представлял себе чересчур долгую и исполненную жестокости его жизнь.

Я перехожу в нападение немедленно. Я больше не буду заниматься изысканиями, потому что теперь знаю тебя насквозь и тебе от меня не уйти. Этого никто не прочтет — кроме тебя и меня. А когда я завершу создание твоего злодейского образа, очертания твои расплывутся и сольются, окончательно, с твоей собственной тенью, до которой мне нет никакого дела.

Удивительный напиток виски. Затуманивает мозги и в то же время иногда позволяет постигнуть мыслью немыслимое.

Наградить тебя детством? Нет, детства ты не получишь. Молодостью? Тоже нет. Я ворвусь в самую середину твоей жизни и дам тебе сыновей, ты их не заслужил, только произвел их на свет, ты считаешь, что они слишком глупы, чтобы с ними общаться. Им хочется с тобой поиграть, но тебе вечно некогда. Или еще лучше: ты будешь откупаться от них деньгами, пусть только оставят тебя в покое. Сходите в кино, вот вам на велосипед или на лодку и так далее и тому подобное! Игрек, я подхожу все ближе, берегись. А жена, какую жену тебе дать?

За спиной у Юнаса замычали коровы — то ли их пора было доить, то ли им просто стало скучно, — он продолжил свой путь к дому, вышел к каменному полю и уселся на мох. Над нагретой землей танцевала мошкара, солнце пекло в спину. Надо было выпить еще стаканчик виски, решить вопрос с женой оказалось не так-то просто. Во всяком случае, можно представить себе, что Игрек знакомится с ней на каком-нибудь обеде, его внимание привлекает ее свободная манера вести поверхностный разговор и умение носить вещи, эта женщина — прирожденная хозяйка дома. Он внимательно наблюдает за ней весь вечер, в беседе затрагивает темы, в которых она, по его мнению, не разбирается, и отмечает, как ловко она выходит из положения, задавая тщательно продуманные вопросы с серьезным, заинтересованным выражением лица, ну и, конечно, при этом негромкие восклицания — одобрения, удивлений, восхищения. Она в совершенстве справляется с ролью, она превосходная слушательница. Кроме того, у этой женщины благородный профиль, великолепная осанка и светлые от природы волосы…

Нет, она не блондинка. Она темноволосая. Пусть у нее будут блестящие, переливающиеся волосы, которые… Так или иначе, Игрек принимает решение, он полностью полагается на свою способность мгновенно, не тратя зря времени, оценивать человека. Выбранную им женщину зовут… ладно, потом придумаем… друзья, может быть, называют ее Путти или Титти… но Игрек называет ее Элизабет, четыре слога, исключительно удобные, если хочешь медленно, с презрением выразить свое мнение по поводу той или иной сделанной ею глупости: «Э-ли-за-бет, ты меня удивляешь. Просто не могу понять…»

Юнас заметил, что земля после ночного дождя была еще влажной, он снял плащ и подстелил под себя. Но брюки уже промокли, неприятно прилипали к телу, поэтому он вернулся в свою каморку и разделся. Потом принялся было развивать линию сыновей Игрека, но у него ничего не вышло.

Карин сказала:

— Посмотри на лампу. Он мог бы сжечь весь дом. И еще: ты понимаешь, почему он так упорно прячет кружевное покрывало? Взгляни-ка, запрятал черничный пирог на шкаф, он совсем заплесневел.

— Может, хотел освободить место на столе, — сказала Мария. — Когда он работает, на столе не должно быть ничего лишнего.

— Ну да, разумеется. Помнишь: не мешайте отцу, он работает. Он пишет. И вокруг не должно быть ничего и никого лишнего.

Мария кивнула:

— И все-таки, когда машинка замолкала, появлялось какое-то неприятное ощущение.

13

Природная глупость Элизабет и ее склонность к светской жизни спасают ее от осознания происходящего. Нет. Глупость и природная склонность к светской жизни? Ограждают? Сначала Элизабет была ограждена… Осознание — нехорошо. Просто: жена не сразу замечает, какой у него злобный нрав, он говорит ей ужасающие вещи. Она отшатывается. Можно сказать «словно от ледяного сквозняка или отвратительной вони»? Нет, ни в коем случае. Но она продолжает существовать в отраженном свете беспрерывных успехов Игрека, играет роль идеальной хозяйки дома, все более и более идеальной. Так, хорошо. Как мне назвать сыновей? Могу поклясться, что Игрек назвал бы их Кеннетом и Лесли, это вполне в его духе. Кен и Лес. Пусть так пока и будет. Начнем со сцены в спальне, может, дело и пойдет.

«Элизабет, убери кружевное покрывало, ты выставляешь меня на посмешище».

«Но ты ведь знаешь, это бабушкино покрывало».

«А кому какое дело до твоей бабушки? Не будь наивной».

«Но ты ведь больше не спишь в спальне. Никто не увидит».

«Фоторепортеры. Они всегда снимают спальни. Ты должна быть более внимательной, Элизабет».

И дальше: «Элизабет, тебе следует лучше муштровать детей. Нельзя, чтобы они отвечали, что им взбредет в голову, когда их о чем-нибудь спрашивают, научи их отвечать что положено. Откровенность может иногда быть опасной. И если уж им необходимо играть, проследи, чтобы они делали это бесшумно. Постарайся внушить им, что моя работа очень важна. Запирай их в детской или уводи в парк».

«Элизабет, никогда не пей больше двух мартини, это производит плохое впечатление. Ты должна соблюдать приличия. Ты стала слишком много говорить. Не выходи за рамки своего кругозора, он у тебя весьма ограничен. Ни в коем случае не давай им догадаться, что ты курица. На тебе лежит ответственность, не забывай, что на тебе лежит ответственность».

Он кошмарный человек.

Нельзя углубляться в детали, надо составить конспект, да, именно это и нужно сделать… или приняться за него вплотную без конспекта? Не знаю, уж очень все это важно.

Юнас вытащил чемодан и переворошил его содержимое, хотя прекрасно знал, что последняя бутылка уже выпита.

Бедняжка Элизабет. Думаю, его вдова была именно вот такой Элизабет. Она была ужасно напугана, не решалась посмотреть мне в глаза, говорила о нем пышными мертвыми эпитетами из некролога, а я тогда думал: это я должен был бы ей рассказывать, рассказывать про него всем тем, кто не осмеливается или неспособен на это сам, я должен был бы стать гласом вопиющего в пустыне, может быть, в этом и есть мое предназначение. Не знаю.

14

Юнас привез с собой множество бумаг, исписанных страниц, запихнутых как попало в спешке в чемодан, выпавших из шкафов и вытащенных из ящиков, бумаги, бумаги повсюду, перечеркнутые и неразборчивые записи, заметки на случай, если понадобится что-то уточнить, со временем ставшие совершенно непонятными, попытки, сплошные попытки…

Юнас вытряхнул все бумаги на пол. Те, которые имели отношение к реальной жизни Игрека, необходимо тщательно отделить от записей о его выдуманной жизни. А все ненужное, попавшее сюда по ошибке — старые письма, наброски статей, мертвые бумаги, только усложнявшие дело, — он рвал и отбрасывал в сторону.

Юнас обнаружил несколько исписанных страничек, первая фраза привлекла его внимание: «Молодые женщины ведут себя непостижимо». Наверное, он написал это очень давно. Сидя на полу, он читал: «Я должен постараться понять, что лежит в основе их неудач. Интересно, каково быть женщиной, возможно, даже легче, чем мужчиной, но вместе с тем это означает бесконечно большее количество неосознанных возможностей совершать ошибки, иметь ложные представления, преувеличивать. И эта чудовищная упорная потребность удерживать и сохранять… Представить себя в образе той женщины, которой я мог бы быть: разумеется, молодая, искрящаяся молодостью и первым осознанием своей способности нравиться и быть желанной. Потрясающе: быть как птица, снижаться и взмывать, манить и ускользать, для того чтобы снова манить, как в тех редких снах, когда ты единственный умеешь летать… Моя красота самая естественная вещь в мире, и я могу щедро, сколько мне заблагорассудится, утолять чью-то жажду из источника моей женственности… или по капризу, мимоходом, перекрыть этот источник».

Ой-ой, подумал Юнас. Должно быть, я был совсем юным в то время. Но по крайней мере это хоть не было напечатано. Он продолжал читать в полном восхищении: «Но ни в коем случае, ни на мгновение я бы не забыл, что это чудо лишь хрупкий миг, — (ха-ха, хрупкий миг), — который надо беречь, ни за что на свете не совершил бы я печальной и непростительной ошибки, не допустил бы, чтобы моя власть перешла в привычку, не опустился бы до собственнического инстинкта и не позволил бы чуду утонуть в полноводных реках упреков, повторений и мучительных примирений. И я был бы нем в тот священный миг, когда нам дозволено погрузиться в благородный сон. Если бы я был женщиной, я бы понимал, что великое смирение не требует слов, и что прощение не имеет смысла, если ты не способен забывать, и что глубокая серьезность вожделения не дает времени на игру. И я бы раскрывал мои объятия с бесконечной осторожностью и сочувствовал бы тому ужасу, который напоминает муки, испытываемые перед экзаменом…»

Неплохо, подумал про себя Юнас. Может быть, чуточку неуклюже. Во всяком случае, он уже довольно прилично обращался со словами. Что же он там дальше говорит?.. Он с трудом разыскал следующую страницу. Вот она:

«Не стремиться объяснить то, что должно остаться необъяснимым, никогда не пробуждать угрызений совести, никогда. И я бы не скрывал своей радости, хотя бы лишь для того, чтобы порадовать другого.

И я бы дарил не только ночь, но и утро, наполненное суровой решимостью с новыми силами приниматься за работу, опять и опять, несмотря ни на что, наполненное сознанием осуществимости распускающихся пышным цветом идей, вот так я бы поступал. Я был бы замечательной женщиной, как мне кажется… Разве я не выразился достаточно ясно? Все это не так уж немыслимо сложно осуществить, это простые, само собой разумеющиеся вещи, вполне естественные, если только…»

Продолжения не было.

Юнас разорвал листки. У него испортилось настроение, вдруг навалилось чувство глубокого сострадания; но к кому он испытывал такую острую жалость, он не знал. Во всяком случае, хорошо успеть навести порядок, прежде чем придут другие — потом, после — и обнаружат твои самые большие неудачи.

15

На следующий день, когда Юнас отправился за газетой, он увидел спускающегося с пригорка Блюмквиста и быстро свернул к яблоням, делая вид, что его чрезвычайно заинтересовали клумбы. Стиккан догнал его и сказал:

— Привет. Тоже, значит, гуляешь. Как поживают твои облака?

— Какие облака?

— Облака, — немного неуверенно повторил Стиккан, — мы вчера ведь говорили о том, какими красивыми могут быть облака. Я собираюсь сегодня половить на самодер[11] подальше от берега.

— Неужели?

— Да. На самодер хорошо ловить. А лишнюю треску можно просто выкинуть обратно в море.

— Вот как, — сказал Юнас, пристально глядя на него, — значит, ты тоже один из тех, кто ловит рыбу или стреляет дичь для забавы, а потом выкидывает. — Он еще помнил — правда, плохо — свои зажигательные остросоциальные статьи на эту тему, в которых, кроме того, фигурировали брошенные хозяевами кошки и мусор, оставляемый горожанами после пикников на природе.

— Господи, чего это ты так на меня набросился? — грустно сказал Стиккан. — Я никогда не стрелял в живое существо. А рыба быстро оправляется и уплывает себе, словно ничего и не произошло.

— Неправда. Только не треска.

— Что с тобой сегодня, что-нибудь случилось?

— Ничего.

— Иди бери свою газету, — сказал Стиккан, — и что там тебе еще нужно в лавке. А потом поедем-ка со мной, небольшая прогулка пойдет тебе на пользу. И мы не будем ловить больше трески, чем нам надо.

Пока Стиккан покупал бензин, Юнас попытался читать газету, но глаза слезились, наверное, пора завести очки.

Я знаю, он один из тех, кто полагает, будто писатели имеют право на капризы настроения, и относится к этому с должным почтением. Слава богу. Ну почему все пристают ко мне с этой треской?!

Они забрались в лодку Стиккана — большую красивую яхту. Негромко урча, яхта заскользила по проливу, мимо зеленых островов. Когда они вышли в открытое море, им навстречу задул морской ветер, и Стиккан пустил мотор на полную мощность, шестьдесят лошадиных сил, лодка словно взлетела над водой, жары как не бывало, чистый прохладный воздух мощной струей смыл тягостное настроение Юнаса. И вот уже, как будто это было самым естественным делом, в руках у него оказался стакан виски со льдом, яхта мягко замедлила ход и остановилась, со всех сторон их окружал синий шелк, а берег был лишь тонкой линией, и все, что осталось там, ничего не значило. Стиккан достал самодеры и сказал:

— Здесь подходящая отмель. Не дергай за леску. Помедленней, помедленней, вот так. Спокойно. Если клева не будет сразу, имеет смысл перебраться на другое место. Я знаю, я здесь ловлю рыбу уже пятнадцать лет. Меня не проведешь.

— А ведь правда, — сказал Юнас. — Если сразу не клюнет, значит, уже и не будет клевать, я тоже это заметил. Начнешь не там, где надо, и все пропало, тебя заклинило, и продолжать работу бессмысленно. Вот это-то и приводит меня в отчаяние.

— Точно, — отозвался Стиккан, не слушая. — Ты знаешь толк в своем деле. При сильном ветре самодеры должны быть, конечно, потяжелее. Отпусти леску, еще немного, помедленнее, помедленнее… Вот так. Опля, пошла! Выбирай!

На палубе билась здоровенная треска.

— Черт подери! — воскликнул Юнас. — Громадина! Дай я ее прикончу.

Он колотил по рыбине и неотступно думал об Игреке.

— Вовсе ни к чему делать из нее отбивную, — сказал Стиккан. — Они умирают очень легко.

— Как по-твоему, сколько она весит?

— Четыре кило, не меньше.

— Черт подери. И я поймал ее вот так, запросто! Жаль только, я терпеть не могу запеченную треску… Знаешь, отдай-ка ее своей жене.

— Ох уж эти жены, — отозвался Стиккан. Он наполнил стаканы, смотал самодеры, убрал их в ящик на корме и продолжал: — Странно получается с женами. Никак не можешь привыкнуть. Или, наоборот, чересчур привыкаешь… Здесь вот, в море, начинаешь задумываться…

— Стиккан, а ты когда-нибудь обижал свою жену, то есть хоть раз обидел ее смертельно?

Подумав, Стиккан откровенно признался:

— Да. Один раз. Мы должны были пойти на какой-то маскарад, и она нарядилась Кармен. Ну и… понимаешь, я захохотал.

Юнас покачал головой:

— Паршиво. Но я не о том тебя спрашивал. Ты когда-нибудь бывал с ней жестоким?

— Насколько помню, нет, — ответил удивленно Стиккан. — А ты бывал?

— Точно не знаю. Иногда жестокость состоит не в том, что ты делаешь, а в том, чего ты не делаешь.

— Да, да, — сказал Стиккан, думая о другом. — Во всяком случае, я больше не собираюсь ловить. Ты ведь видел, я убрал самодеры. Походим еще или прямо домой?

— Думаю, прямо домой… Послушай, Стиккан, тут одна такая штука. Ты не продал бы мне бутылку виски, если у тебя есть с собой лишняя, а то мои запасы уже истощились, а в город ехать неохота.

— Ну конечно, о чем разговор! Это тебе от меня маленький дружеский подарок. Дай мне знать, когда тебе опять захочется половить на самодер. Видишь, мы ловим не больше, чем нам надо.

Кажется, эта рыбалка была ошибкой, она отвлекла меня от рассказа об Игреке. Бутылку я оставлю до завтра, в качестве орудия труда, сегодня уже все равно день пропал. И впредь никакой трески, это уж по крайней мере наверняка.

Мария принесла Юнасу полотенца и пачку свечей. Он сказал, что в воздухе опять пахнет дождем, но она ничего на это не ответила, не помогла ему, и, чтобы прервать молчание, он раздраженно воскликнул:

— Неужели я по-прежнему для тебя только некое явление, нечто пугающее, образ чего-то, что могло быть отцом?

Мария улыбнулась и сказала:

— Не стоит так волноваться.

— Почему же это? — спросил Юнас.

— Мы даем тебе время, — ответила она. Ответ возмутил его.

Чуть позже в дверь постучали. Это был тот самый рыжий мальчик. Он сказал:

— Мне надо написать рассказ. Мама велела мне написать рассказ для дедушки, чтобы отблагодарить его.

— За что?

— За самодеры, которые он мне подарил. И мама велела попросить тебя исправить ошибки. Называется «На рыбалке». Прочитать — или ты сам прочитаешь?

— Читай, — сказал Юнас, садясь на кровать. — Давай читай. Рассказ, наверное, про треску?

— Точно. «Однажды в прекрасный летний день мы отправились в море ловить треску на самодер, и погода была прекрасная».

— Ты повторяешься, — сказал Юнас. — То есть как?

— Незачем два раза повторять, что погода была прекрасная.

— Но она и на самом деле была прекрасная. «Мы забрасывали и забрасывали дедушкины новые самодеры, но рыба не ловилась, поэтому мы поплыли на другую отмель, но и там не клевало. И тогда мы решили, что все равно ничего не поймаем, здесь трески нет. Пытаешься, пытаешься, а потом говоришь: хватит. Так что мы остались ни с чем». Мама говорит, что надо написать еще что-нибудь.

— Нет, — ответил Юнас, — думаю, она ошибается, ты сказал главное. Пытаешься, пытаешься, а потом остаешься ни с чем. Этого достаточно. Сколько лет твоему дедушке?

— Не меньше ста.

— Охотно верю, — сказал Юнас. — Когда ему исполнится сто пятьдесят, подари ему спиннинг. Вот тебе на мороженое. Пока.

— Пока, — ответил мальчик и ушел.

16

Июль перешел в август. Стиккан Блюмквист отправился с женой в круиз вокруг Аландских островов, оставив в лавке пакет. «Моему другу Юнасу». Две бутылки «Баллантайна». Весьма мило с его стороны. И на пригорке возле лавки люди были с ним милы — здоровались, улыбались, спрашивали, как, мол, там у вас, возле каменного поля. Казалось, ни один дьявол не в состоянии помочь ему справиться с трудной задачей — поддерживать в себе плодотворную ненависть.

Юнас махнул рукой на конспект. Наброски бывают опасны. Даешь великолепный выход накопившимся в тебе силам и идеям в эскизе или наброске и остаешься ни с чем. Хочешь развить, улучшить, а получается бледный, разбавленный кисель, ибо ты уже сказал все, что хотел сказать, пусть неуклюже, сумбурно, но ты выразил свои мысли, и знаешь это, тебе дорог твой набросок, он тебя связывает, и ты не можешь двигаться дальше. Следовало бы вообще запретить двигаться дальше.

Недурно, это, пожалуй, можно использовать, только сформулировать получше. Но сейчас я не успею, я говорю с Игреком.

Каждый раз, когда Юнас говорил с Игреком, он шел на каменное поле. Иногда он поднимал камни и бросал их в сторону. Бросать камни было даже приятно. Физическая работа казалась честнее и достойнее умственной.

Возможно, я не могу писать о тебе потому, что ненависть — это как несчастная любовь: человек так глубоко погружен в свое несчастье, что еще не в состоянии связно и убедительно сформулировать свои мысли. Лишь какое-то время спустя он способен взглянуть на все со стороны и, так сказать, вновь обрести глубину и яркость чувств, но на этот раз уже без помутнения рассудка.

Я ненавижу тебя до глубины души.

Но лишь тобой я сейчас живу. И с горечью восхищаюсь твоей способностью видеть людей насквозь и мгновенно узнавать, что они собой представляют: все их слабости, на чем можно сыграть, чтобы добиться своего, а если у них нечего взять, то уйти и забыть, навсегда. У тебя не бывает сомнений, ты решаешь мгновенно и деловито и сообразно с этим действуешь, ты никогда не разочаровываешься, ведь разочарование удел малодушных. Результат ошибочных оценок и бесцельно потраченного времени. Тебе не приходится досадовать, потому что ты всегда делаешь правильный выбор, и тебе незнакомо волнение, потому что ты не допускаешь возможности ошибки, неудачи. Я твердо уверен, что у тебя не бывает ночных кошмаров. Наградить тебя кошмарами? Твоя жизнь, или оставшаяся тень твоей жизни, сейчас у меня, в моих руках. Понимаешь? Сделать так, чтобы твои дети ненавидели тебя? Заставить тебя изведать, что переживает человек, внезапно осознавший свою полную одинокость? Я не употребляю слово «одиночество», об одиночестве болтают все кому не лень, к чему говорить об очевидном; и еще одна вещь, от которой меня тошнит, — болтовня про поиски своей индивидуальности. Ах, какое замечательное, литературное выражение! Кокетничают, валят с больной головы на здоровую, ничего не ведают, я плюю на них, во всяком случае, я плюю на поиски своей индивидуальности.

А теперь слушай внимательно, я перехожу к делу. Что ты скажешь о таком повороте: сын вырос, ты никогда им не интересовался, и вдруг, по какому-то капризу, ты спрашиваешь его: «Как у тебя на работе?» А тебе ведь было все равно, что у него за работа, ты даже не знаешь, чем он занимается! Я тебя изничтожу, я заставлю его смеяться над тобой. Я могу убить тебя, и на этот раз ты умрешь окончательно, я могу сделать что угодно, потому что… Юнас оторвался от бумаги, он хотел закончить: «потому что я обладаю словами» — и зачеркнул всю фразу. Ты не знаешь, что такое прощение, и благодарность, если кто-то выказывает тебе дружелюбие, ты уверен, что этому человеку от тебя что-то нужно, или же считаешь его неразумным простаком.

Нет, это не годится.

Ты осуществил все то, чего не смог осуществить я. Надеюсь, ты был столь же отвратительным, каким представляю тебя я. Я слишком долго пробыл с тобой вместе, я боролся изо всех сил, чтобы вдохнуть в нас жизнь, и самое ужасное: я восхищаюсь тобой, ненавидя. Почему ты не можешь выказать хоть крошечную слабость, совершить хоть какой-нибудь непристойный поступок, что-нибудь постыдное и вульгарное, из-за чего потом не спишь много ночей подряд, в тысячный раз вспоминая случившееся и сказанное, поверь, я бы понял и оправдал твой промах, поверь… Впрочем, у меня нет с тобой ничего общего, совсем ничего. Я с тобой долго не буду разговаривать.

17

Третьего августа к полудню казалось, вот-вот разразится гроза, но тучи ушли дальше, к Ловисе. Было страшно жарко. Юнас спустился к берегу, закатал штаны и погрузил ноги в воду.

Надеюсь, будет гроза, мне необходима гроза, чтобы разделаться с Игреком. Финал, Страшный суд, железная колесница господа. Я заставлю его испугаться, хоть раз в жизни он испытает смертельный страх. Это будет здорово. Мне нужно понаблюдать грозу, но из закрытого помещения, то есть как бы изнутри его тайного ужаса. Гроза заставит его понять, что он наделал, что-нибудь в таком духе.

К вечеру грозовая туча зарядилась, обошла побережье, побывала в открытом море и теперь надвигалась с юга, имея, очевидно, самые серьезные намерения. Юнас отправился к домику, где жили дочери, — оттуда хорошо было видно море. Когда он вошел, Мария сидела и читала.

— Ты не обедал.

— Мне не хотелось есть. Где Карин?

— У нее болит зуб, она утром уехала в город и останется там ночевать.

— Разве у Карин когда-нибудь болели зубы?

— Да. С детства.

Юнас сел в качалку. Послышались слабые протяжные раскаты грома, Мария вздрогнула, и он спросил:

— Ты боишься грозы?

— Да. С детства.

— Повтор, — отметил он машинально.

Мария встала и начала задергивать шторы, переходя от одного окна к другому, потом закрыла вьюшку и надела резиновые сапоги.

Юнас сказал:

— Вьюшку-то закрывать совсем ни к чему.

— Шаровая молния, — коротко ответила Мария и опять принялась читать, не переворачивая страниц.

— Мария! Это ребячество — бояться грозы. И я ведь здесь, я с тобой.

Мария засмеялась, и смех ее звучал недобро.

— Ну конечно. Ты здесь. Ты со мной.

— Ты, похоже, иронизируешь. Тебе это не идет, не твой стиль. Если хочешь, я уйду. Твоя мама тоже впадала в истерику при перемене погоды.

— Папа, пожалуйста, помолчи.

Гроза приближалась, подошла совсем близко, разразилась величественно-равнодушным гневом прямо над ними. Юнас раздвинул шторы на окне, выходившем на южную сторону, и Мария закричала:

— Не смей!

— Я только хотел взглянуть на молнии, они мне могут понадобиться.

— Понадобиться?

— Для работы.

— Вот именно! Для работы. Я смертельно устала от этой твоей работы — не мешать твоей работе, бояться твоей работы… всю жизнь! То тебе одно надо, то другое, а теперь тебе понадобились молнии. Только ты, ты и ты — все время! — Она резко задернула шторы и с пылающим лицом повернулась к нему. — Я не должна бояться, конечно, нет, ты же со мной. Замечательно. Где ты находился все остальное время, пока я жила на свете, я не знаю, но уж точно не со мной!

— Моя дорогая девочка, — начал Юнас, и тут его прервал удар грома, а Мария продолжала говорить, слов не было слышно, руки судорожно вцепились в край стола, но в перерывах между вспышками молний и раскатами грома Юнасу удалось составить более или менее связное представление о том, что пыталась сказать его дочь.

— …Молчи! У тебя вечно не было времени. Чтобы отделаться от нас, ты давал нам деньги! Тебя интересовали только другие, тысячи чужих людей: они были такие необыкновенные или их было так жалко, и вечно появлялись новые, я читала, я вырезала все, что ты писал, и надень по крайней мере резиновые сапоги, ведь гроза прямо над нами!

Она швырнула ему сапоги — это были, наверное, сапоги Карин, у Карин необычайно маленькие ноги — и бросилась на кровать, зажав руками уши. Юнас стоял у двери, пока гроза не ушла на север, наступила тишина, нарушаемая только шумом проливного дождя.

Когда Мария встала, он сказал:

— Вообще-то жалко, что ты не рассердилась немного раньше. Прими мои поздравления: наконец-то тебе хоть раз удалось четко сформулировать свои мысли.

Юнас вышел в августовскую тьму, и ему стало не по себе — такая вокруг была бездонная чернота. Он постоял под дождем, ожидая, пока успокоится сердце, и двинулся к бане; теперь молнии были видны далеко на севере, бесшумные вспышки время от времени освещали небо, с каждым разом все слабее и слабее. Юнас сел за стол, чтобы написать письмо дочери. Он написал: «Дорогая Мария».

Разумеется, все можно объяснить и упростить, но он не находил нужных слов. А то, что требовалось объяснить, становилось все более неясным, пока не ускользнуло от него совсем.

18

Карин вернулась утренним автобусом, ей вырвали зуб мудрости, это было ужасно, и сейчас болела вся челюсть.

— Разве врач не дал тебе таблеток? — спросила Мария.

— Дал, но они не помогают. У меня от них только голова кружится.

— Тебе бы сейчас немножко коньяка, его надо подержать во рту.

— Да-да, но у нас нет коньяка. Помолчав, Мария сказала:

— Может быть, у папы? Ты бы спросила.

— А ты не можешь спросить?

— Не сегодня, — ответила Мария. — Пожалуйста, Карин, пойди сама.

— Хорошо, я пойду сама, если для тебя это так мучительно. Ты ведь знаешь, что он прекрасно знает, что мы знаем, но не дай бог показать это.

Челюсть ныла невыносимо, Карин вошла в каморку, не постучавшись, и сказала:

— Привет! У меня болят зубы. У тебя есть что-нибудь покрепче? — Юнас не ответил, и она нетерпеливо продолжала: — Какое-нибудь спиртное, не знаю, что ты там обычно пьешь. — Отчаянная боль придавала ей смелости.

Он вытащил из-под кровати чемодан, отпер его, плеснул в стакан виски и с восхищением смотрел, как дочь, отхлебнув напиток, держала его во рту, пока лицо ее не побагровело, после чего кинулась к двери и выплюнула. Она проделала эту операцию еще раз, набрав полный рот, и потом сказала:

— Никогда не любила виски, оно горькое. Как дым. Но вроде бы помогает. Как ты думаешь, попробовать еще раз?

— Конечно. Только не выплевывай. Видишь ли, виски действует по-разному. Оно еще и успокаивает, если его выпьешь. Я разбавлю его водой.

Карин сидела на кровати со стаканом в руке, взгляд ее скользил по комнате в поисках темы для разговора. Боль утихла. Наконец она произнесла:

— Ну ладно, за твое здоровье. Юнас стоял у окна, спиной к дочери.

— Карин, — сказал он. — Я хотел тебя спросить об одной вещи. Мы играли, когда ты была маленькой? Я имею в виду — вместе?

— Нет, — ответила Карин. — Ты хочешь сказать — с тобой? А что?

— А я давал вам с Марией деньги, когда вам хотелось играть?

— Конечно. Ты был очень щедр. — И добавила: — Тебя, наверное, совесть мучила.

Юнас повернулся и сказал:

— А твоя мама? Я ссорился с ней? Обижал ее?

— Папа, милый, да что это с тобой? Это что, своего рода интервью?

— Для меня это очень важно.

Карин допила то, что было в стакане, поставила его на столик и, пожав плечами, сказала:

— Нет, вы никогда не ссорились. Ты слишком ее презирал, чтобы ссориться.

— Я ее презирал?

— Да, но она об этом не догадывалась. Зачем нам сейчас говорить об этом? Ты ведь сам знаешь, как было дело.

— Нет, пока не знаю, не знаю наверняка. Еще только один вопрос: что случилось с покрывалом?

— Покрывалом?

— Ну да, с тем, кружевным, которое лежало в спальне.

— Подумать только, помнишь, — засмеялась Карин. — Это был настоящий спектакль. Не слишком веселый.

— А что я говорил? Что я ей сказал?

— Маме? Ты сказал, что она выставляет себя на посмешище, что никому нет дела до того, кем была ее бабушка, и так далее и тому подобное. Ну ладно, я, пожалуй, пойду прилягу. Виски-то, оказывается, не так уж и плохо, боль почти прошла. — В дверях она остановилась и сказала: — Завтра мы уезжаем в город, это на тот случай, если ты забыл.

После ухода Карин Юнас не колебался ни минуты: он уничтожит все, написанное им про Игрека, — и правду, и ложь. С охапкой бумаг он прошел в баню, сунул их в печку и поджег кусочком коры. Бумага тлела, не желая загораться, баня наполнилась едким дымом. Отчаявшись, он плеснул в печку воды и выгреб свои бумаги. Вернее всего их закопать. И надо срочно, немедленно поговорить с Марией. В ее отношении к жизни, во всем ее существе есть все-таки нечто родственное ему самому — возможно, своего рода нерешительность.

Это нужно будет сформулировать получше, потом.

Юнас отправился на каменное поле. Тяжелый сверток мокрой бумаги шлепнулся на самое дно ямы. Пусть там и лежит. Он начал сбрасывать в яму камни, они стукались друг об друга, отскакивали в сторону, выбивая при ударах каменную пыль со слабым запахом фосфора или, скорее, пистонов, которые так любят взрывать мальчишки, он сорвал с себя плащ и продолжал, стиснув зубы, носить и катать. Игрек больше не существовал и не имел теперь никакого значения.

Это не тебя я замуровываю.

Как здорово катать камни. Оказывается, я сильнее, чем думал. Как-то раз я взобрался на вершину горы, и там у самого края лежал огромный древний валун, я толкнул его руками и почувствовал, что камень шевельнулся, едва заметно… В тот раз я не решился. Но много времени спустя я вернулся на то место, меня распирала радость или гнев, не помню. И тогда, сразу…

— Папа, что ты делаешь? — спросила Мария, которая шла к колодцу за водой.

— Мария, — сказал он, — ты красива, как картинка из Библии, женщина у колодца и так далее… Она предлагает грешнику глоток прозрачной родниковой воды. Нет, нет, не уходи, я открою тебе одну тайну: твой отец катает камни. Подожди, я хочу поговорить с тобой о значении слов. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что значит «Вначале было слово»? Поставь ведра. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, как необычайно важно и трудно найти слова, способные объяснить — до конца и правильно? Понимаешь, что я хочу сказать?

— Да, — ответила Мария, — кажется, понимаю. Юнас сказал:

— Я пытался написать тебе письмо.

— Правда?

— Но оно получилось не слишком длинное.

— Что ты написал?

— Только «Дорогая Мария».

— Папа, — сказала она, — если ты не выбросил это письмо, отдай его мне. Оно и не должно быть длиннее.

Она протянула ему ведра, и он наполнил их у колодца.

На следующее утро в домике все было готово к отъезду, все вещи на своих местах, шторы сняты, плита вычищена, комната выглядела совсем пустой.

— Хорошо, — сказала Карин, накрывая колодезную воду чистыми полотенцами. — У тех, кто приедет на наше место, всего неделя отпуска, они прибывают вечерним автобусом. И наверняка не знают, где искать колодец. Папа, у тебя все в порядке, ты ничего не забыл?

— Все в порядке, — ответил Юнас. — И я ничего не забываю.

Игрушечный дом

Александр был обойщиком старой школы. Он владел высоким мастерством, ему еще была присуща естественная гордость мастера своей работой. Он обсуждал ее только с теми заказчиками, у которых был вкус, которые чувствовали красоту и материала, и работы; всех остальных он отсылал к своим подручным — открыто высказывать свое презрение ему не хотелось.

Мастерская была старая и очень большая, она находилась в подвале, куда вела лестница прямо с тротуара. Работы всегда было много, сам Александр занимался резьбой по дереву и сложной обивкой, более простые заказы выполняли его подручные. Еще не перевелись люди, которым хотелось, чтобы орнамент на мебели был ручной работы, их было немного, но все-таки они были. А как придирчиво они выбирали обивку! Александр не торопил их. Он подолгу серьезно беседовал с ними, обсуждая детали того или другого стиля. Иногда он уходил из мастерской и посещал аукционы или лучшие антикварные магазины, и, куда бы он ни пришел, что-нибудь приобрести или просто молча осмотреть вещи, его всюду встречали как почетного гостя. Кое-что отправлялось к нему на квартиру; мало кто удостоился чести побывать в этом святилище. Квартира Александра находилась на тихой улице в южной части города. Вот уже двадцать лет Александр делил ее со своим лучшим другом Эриком, они оба с одинаковым уважением относились к красивым вещам, которые со временем скопились вокруг них благодаря заботам Александра.

Иногда в рабочее время Александр углублялся в чтение. Он читал классиков, в том числе французских и немецких, но чаще всего русских, которые пленяли его своим неистощимым терпением и внушали чувство несокрушимой прочности мира. Нахмурив густые брови, он читал в рабочее время, уединившись где-нибудь в укромном уголке, вся его коренастая фигура выражала глубокую сосредоточенность, и в эти минуты никто не решался его беспокоить.

Когда пришло время расстаться с мастерской, Александр, тщательно все обдумав, выгодно продал ее. Он забрал домой множество разных образцов: кистей, тесьмы под старину, а также альбомов с образчиками обивок и орнамента. Почти все они уже давно вышли из моды, но между тем были красивы, хотя мало кто в этом разбирался. Примерно тогда же Эрик оставил свой банк и вышел на пенсию. Они спрятали образцы Александра в шкаф и выпили шампанского, чтобы отпраздновать обретенную свободу.

Вначале им было трудно. Они не привыкли целыми днями быть вместе, заняться им было нечем, и это их тяготило. У Эрика болели глаза от телевизора, а Александр любил только многосерийные русские фильмы. Они приобрели стереоустановку и пытались коротать время с помощью кассет и пластинок, которые покупали, если им нравилась упаковка. Их друзья, Яни и Пекка, давали им советы, Александр и Эрик восхищались музыкой, но не любили ее — во всяком случае, не настолько, чтобы ее слушать.

— Выключи, — просил Александр, — музыка мешает мне читать.

Но вообще-то он потерял прежний вкус к чтению — возможно, книги привлекали его, только пока он читал их украдкой в рабочее время.

— Ты даже страниц не переворачиваешь, — говорил Эрик. — Ты чем-нибудь расстроен?

Голос у Эрика всегда был одинаково ровный, добрый и заботливый. Толстые стекла очков скрывали выражение глаз.

— Нет, — отвечал Александр, — ничем я не расстроен. Можешь слушать дальше, если хочешь.

— Это не обязательно, — говорил Эрик.

Квартиру убирал Эрик, он протирал мебель специальным составом и каждое утро пылесосил ковры. Утро было самой приятной частью суток. Открывались окна, и, пока друзья пили кофе и читали каждый свою газету, Эрик придумывал, что он приготовит на обед и на ужин, иногда он спрашивал совета у Александра. Александр смеялся и отвечал:

— Реши сам, пусть это будет для меня сюрпризом. Я знаю, ты меня не разочаруешь.

Эрик шел в лавку за углом или на рынок, который был немного подальше. Иногда они приглашали на ужин Яни и Пекку и все вместе слушали музыку. Но днем время тянулось бесконечно.

Однажды в сентябре Александр начал мастерить игрушечный дом. Впрочем, он еще не знал точно, что это будет. Он сделал маленький овальный столик красного дерева на точеной ножке и два викторианских кресла, которые обил красным бархатом.

— Такие маленькие, а совсем как настоящие, — восхитился Эрик. — И как только они у тебя получились! Жаль, что у нас нет знакомых детей.

— При чем тут дети? — удивился Александр.

— А для кого же ты это сделал?

— Просто взял и сделал, — ответил Александр. — Давай попьем кофе?

Он смастерил шкаф с застекленными дверцами. Смастерил этажерку с точеными балясинами. Стол в гостиной, за которым Александр работал, был застелен газетами, и Эрик пылесосил ковры два раза в день. В конце концов друзья договорились, что Александр перенесет свои игрушки на кухню. Каждое утро Александр, выпив в гостиной кофе, шел на кухню и погружался в работу. Он сделал мягкий диван, а из тонких медных трубочек смастерил кровать, спинка и изголовье кровати были украшены медными шариками. Ему пришло в голову, что матрац к кровати мог бы сделать Эрик, но мастерить матрац трудно, тут требуется большая точность. Эрик же был человек неискусный и разбирался только в цифрах и домашнем хозяйстве. Поэтому Александр ничего не сказал другу и сделал матрац сам.

Мебели все прибавлялось, и она становилась все изысканней — мебель для гостиной, мебель для кухни, мебель для террасы и, наконец, просто разностильная мебель, которую обычно хранят на чердаке или в кладовке под лестницей. Все вещи Александр делал одинаково тщательно.

Потом он сделал окна. Французские окна, чердачные окна, окна, украшенные затейливыми наличниками на карельский манер, и скучные конторские окна. А также двери. С филенками и гладкие, вычурные и простые.

— Когда ты мастеришь мебель, это я понимаю, — сказал Эрик. — Но зачем тебе окна и двери, если у тебя нет дома? И почему ты не убираешь за собой после работы?

— Это мысль! — воскликнул Александр. — Ты мне подал идею. — Он оставил все как было, пошел в гостиную и включил музыку. — Хорошая музыка, — сказал он, но сам ее не слушал.

— Выключи! — крикнул ему Эрик.

Александр послушно выключил музыку и продолжал размышлять. Он решил построить дом, замечательный дом. Но делать чертежей он не стал, пусть дом растет сам по себе, комната за комнатой. Начать следовало с подвала. Александр стал собирать материал. Он поехал за город на старую каменоломню и набрал много красивых каменных осколков для фундамента, потом раздобыл дощечки — осиновые, бальзовые, сосновые — и уставил весь кухонный стол бутылками и банками с клеем, растворителями и красками. Он увлекался все больше и больше. Эрик хотел, чтобы Александр нашел другое место для своего хобби, на кухне нужно готовить пищу, и он не желает есть обед с опилками. Друзья пришли к соглашению и разделили кухню перегородкой из оргалита, доходящей почти до потолка. Окно осталось на половине Эрика, но Александр повесил в своем чулане мощную лампу. Поставил верстак. Кухонный шкаф, оказавшийся в его чулане, освободили от посуды, которую разместили на импровизированных полках в другой половине кухни. Не жалея времени, Александр любовно разложил и развесил в кухонном шкафу свои инструменты — каждый на своем месте, чтобы ими было удобно пользоваться. Закончив работу над подвалом, он занялся столярной мастерской, это была самая настоящая мастерская, только маленькая. В перегородке, разделившей кухню, он сделал небольшое оконце, иногда он выглядывал в него и спрашивал у Эрика:

— Что у нас сегодня на обед?

Или Эрик сам заглядывал к нему.

— А что ты сейчас делаешь? — интересовался он.

И Александр осторожно протягивал ему крохотный рубаночек, чтобы Эрик мог выразить свой восторг.

Столярная мастерская была небольшим сарайчиком с косой крышей. Александр нарочно сделал его из старых, посеревших досок, он потратил много усилий на то, чтобы стекло в окне было треснутое, грязное и завешено тряпкой — все как на самом деле. В мастерской стояла деревянная колода, верстачок, лежали крохотные инструменты, до мельчайших подробностей повторявшие настоящие. Никогда в жизни у Александра не было так хорошо на душе. Он наслаждался тишиной. Порой в глубине квартиры, словно в ином мире, звонил телефон.

Эрик говорил:

— Звонили Яни и Пекка. Надо бы пригласить их на обед.

— Да, да, непременно. Вот только закончу мастерскую, — отвечал Александр.

Он допоздна засиживался со своими игрушками, перестал смотреть телевизор, быстро проглатывал пищу и сразу же снова скрывался в своем углу. Эрик покупал новые кассеты и пускал звук на полную мощность. Когда вечером Александр приходил в спальню, вид у него был отсутствующий и благодушный, засыпал он мгновенно. А рано утром снова принимался за работу, кофе и бутерброды Эрик подавал ему через окошко.

— Где ты там? — спросил Эрик.

Его огорченного длинноносого лица было почти не видно, вместо глаз, как пустые зеркала, смотрели стекла очков.

— Что ты спросил?

— Где ты? Где ты сейчас находишься?

— На первом этаже, — ответил Александр. — Я в кухне. Делаю люк для подвала, очень занятно. Он должен прийтись точно над лестницей, ведущей в подвал.

— Вот именно.

— Что ты имеешь в виду? И почему у тебя такой голос?

Эрик ответил не сразу:

— Ничего. Как хоть он выглядит, этот твой люк?

Александр показал крышку люка. Она была прикреплена к полу крохотными петлями, тоненькая цепочка удерживала ее, не позволяя упасть. Под ней скрывалась в темноте лесенка, ведущая в подвал, это была ювелирная работа.

— Красиво, — сказал Эрик. — Как тебе пришло в голову сделать этот игрушечный дом?

— Он не игрушечный, а настоящий, — не задумываясь ответил Александр.

— Для кого же он?

— Мало ли для кого. Для нас с тобой, например. Построю все так, как мне хочется. Первый и второй этажи будут с видом на море. Выше — гостиная.

— Где же будет твоя гостиная?

Александр усмехнулся:

— Гостиная будет, к примеру, в Берлине. А мансарда — в Париже. Там поглядим.

Эрик осмотрел кухню.

— Ты сделал дровяную плиту?

— Ну и что? Ведь это красиво.

— Да, но я не смогу ею пользоваться. Это не годится. Если человек привык к современной кухне…

— Привыкнешь и к этой, — сказал Александр.

Он никогда не подметал в своем чулане. Пол был покрыт толстым слоем стружек, опилок и каменной пыли, Александру нравилось ступать по этой мягкой «почве», созданной его трудом, нравилось, что она все время растет у него под ногами. Эту грязь он разносил по всей квартире, и Эрику приходилось пылесосить ковры по нескольку раз в день.

Закончив работу над потолком кухни, Александр задумался об электрическом освещении. В доме должно быть электричество. Он раздобыл необходимый материал — тонкую медную проволоку, лампочки и батарейки от карманного фонарика — и долго трудился над проводкой на первых двух этажах. Что-то у него не ладилось. Ему пришлось менять проводку в междуэтажном перекрытии, и он повредил лестницу. Эрик считал, что дом прекрасно мог бы освещаться снаружи.

— Нет, это невозможно, — возразил Александр. — Неужели ты не понимаешь, что дом должен светиться изнутри? Он должен жить. Там, внутри, находимся мы с тобой, а все остальные — снаружи. Но батарейки почему-то сразу перегорают. А может быть, где-то происходит замыкание.

В конце концов он позвонил Яни, у которого был друг-электрик по прозвищу Бой. Бой пришел и осмотрел дом.

— Эти бездарные батарейки придется выкинуть, — сказал он, — от них толку не будет. Надо поставить в подвале трансформатор.

И объяснил подробно, что делать. Весь вечер они толковали об освещении дома и даже за ужином продолжали говорить о проводке.

— У нас все пойдет как по маслу, — сказал Бой. — В электричестве ты, конечно, ничего не смыслишь, но я тебя научу. Я тебе все устрою. Чтобы сделать проводку, придется вынуть перекрытие. Свое дело ты знаешь, но в электричестве разбираешься слабовато.

Бой начал бывать у них почти каждый вечер, часто он приносил с собой крохотные настольные лампы, бра и даже люстру — все это он находил в магазинах «Сделай сам» или в магазинах игрушек. Он приходил прямо с работы, в спецодежде, и оставлял на коврах грязные следы, но Александр как будто не замечал этого, он восхищался всем, что приносил ему Бой, и внимательно выслушивал его предложения, как улучшить дом.

— Ты пойми, — говорил Бой, — твой дом еще прославится на весь мир. Но освещение у тебя слабое место. Положись на меня.

Бой был невысокий и худощавый, верткостью и всеми своими повадками он напоминал белку. Часто он начинал хохотать, обнажая верхние зубы вместе с десной. Он дружески хлопал по спине и Эрика, и Александра, а Эрик этого терпеть не мог. Чтобы его хлопал по спине какой-то коротышка в ботинках на высоком каблуке! Когда Бой приходил, они обычно сперва недолго сидели в гостиной, все втроем, беседуя о всякой всячине, о пустяках, о которых беседуют люди, собравшиеся уходить, но задержавшиеся из вежливости. Потом Александр вставал, спрашивал, не пора ли потихоньку приняться за работу, и они с Боем уходили в чулан. Там их голоса сразу менялись, звучали тише и уверенней. Время от времени Александр и Бой замолкали, задумавшись, что делать дальше с какой-нибудь деталью. Покончив с электричеством, они стали обсуждать конструкцию эркера и винтовой лестницы. Эрик на кухне готовил ужин. Из-за пыли окно в перегородке было закрыто, он слышал только их голоса, не разбирая, о чем они говорят. В этом деловитом обмене вопросами и ответами царило полное взаимопонимание. Их негромкие, порой умолкающие голоса напоминали шелестящий в траве порыв ветра; вот он налетел, потом ослабел, затих и вдруг снова зашелестел листвой. Иногда Бой смеялся — так смеется человек, решивший трудную задачу.

В декабре Александр делал уже гостиную, он заканчивал французские окна, вставляя кусочки цветного целлофана в сложные переплеты полукруглых рам.

Эрик вошел к нему в чулан.

— Кстати, о твоем подвале. Я тут разбирал аптечку и нашел пустые баночки из-под мази. Их можно использовать для варенья. Я имею в виду, что их можно заполнить чем-нибудь красным, похожим на варенье, завязать им горлышко и наклеить на них этикетку.

— Молодец! — воскликнул Александр. — Замечательно! Возьми гипс. Я тебе покажу, как смешать его с краской.

Эрик занимался «вареньем» на кухонном столе. Дело у него шло на лад; приготовив очередную баночку и наклеив на нее этикетку, он показывал ее через окно, чтобы получить одобрение. В конце концов Александр сказал: хватит, но Эрик продолжал показывать ему баночки, и Александр рассердился.

— У нас сейчас очень сложная работа, — объяснил он. — Нам не до варенья. Придумай себе какое-нибудь другое занятие.

Эрик ушел из кухни и включил в гостиной телевизор. Передавали лекцию о металлургической промышленности. Вскоре Александр пришел за ним и сказал, что для подвала нужны яблоки. Только не очень много. Их можно слепить из глины, но только не надо слишком сильно разводить ее водой, а то ничего не получится. Яблоки у Эрика и вправду получились не совсем удачно, так же как огурцы, бананы и дыни. Но когда их покрасили и сложили в полумраке под лесенкой, их недостатки перестали бросаться в глаза.

Дом рос все выше и выше — теперь работа шла уже над мансардой — и становился все более причудливым. Александр был буквально одержим своим творением. По утрам он просыпался с мыслью о Доме и, встав, тут же начинал придумывать, как сделать опорные конструкции, винтовую лестницу или шпиль. Никогда еще ему не жилось так легко и свободно. Даже по ночам его перестали мучить страхи и недовольство собой. Теперь стоило ему закрыть глаза, и он оказывался в своем Доме, проверяя, все ли там сделано как надо. Он мысленно переходил из комнаты в комнату, поднимался по лестницам, выходил на балконы, с обостренной придирчивостью осматривал каждую мелочь, проверяя, чтобы все было как следует — безупречно и прекрасно. Он видел башню, которая завершит его работу и увенчает триумф. Иногда по ночам очень тихо, чтобы не разбудить Эрика, он вставал и шел украдкой на кухню в свой чулан. Там он зажигал карманный фонарик, садился на стул и смотрел. Он направлял луч фонарика в одно окно за другим, точно это был лунный свет или огонь маяка. Александр был одержим страстью к совершенству. В этой почти фанатичной страсти к совершенству таилась опасность, но он не замечал этого.

Эрику было поручено обработать наждачной бумагой подоконники и покрасить их в белый цвет. А вот когда он попытался оклеить обоями лестничную площадку, на обоях получились морщины, и их пришлось сорвать.

К тому времени, когда многоугольная мансарда начала приобретать форму, Дом достиг уже почти двухметровой высоты, и в чулане больше не помещался. Александр с Боем долго ломали голову над этой проблемой и решили, что надо освободить для работы спальню, другого выхода не было.

— Более подходящего места у нас нет, — сказал Александр. — Верстак можно поставить перед окном. В гостиной ведь этого не сделаешь.

— В чьей гостиной? — спросил Эрик. — В твоей или в моей?

— Что с тобой? — удивился Александр. — Почему ты сердишься? Ведь это очень важно. Нам предстоит делать башню.

Он взял напрокат две раскладные кровати, которые можно было убирать на день, и поставил их в холле, а широкую двуспальную кровать отодвинул к самой стене. С большой осторожностью Дом перенесли в спальню и поставили на скульптурный станок с вращающейся доской. Здесь, при дневном свете, характер Дома изменился. Все, что в нем казалось сказочным, приобрело поразительно достоверные черты. Неяркий зимний свет заполнил все комнаты Дома. Колонны и длинные балюстрады бросали настоящие мягкие тени, зеленые, красные и синие стекла окон покрывали пол едва заметной радугой. Каждая мелочь, каждый предмет были достоверны, как будто ими пользовались многие поколения. Александр медленно поворачивал Дом на станке.

— Вот мы и добрались до чердака, — сказал он. — Теперь будем строить башню.

Бой заметил:

— Надо что-то придумать с фонарями. Они должны висеть несимметрично, а то у нас не останется места для башни и второй лоджии.

— Ты прав, — согласился Александр. — Но это не так-то просто. Придется уменьшить одну из комнат. Как думаешь — какую?

— Спальню. Пусть будет поменьше.

— Я не согласен, — возразил Эрик. — Это никуда не годится. Спальню нельзя уменьшать. Она и так маленькая, и окно в ней расположено чересчур высоко!

— Фонари, говоришь? — продолжал Александр. — Ты прав, они должны быть несимметричны.

— Конечно, — подхватил Бой. — Тогда у нас будет место для лоджии.

Они склонились над верстаком и начали делать набросок сложного профиля крыши.

Ужина в этот день Эрик готовить не стал. Сказал, что у него болит голова. И предложил им либо приготовить ужин самостоятельно, либо удовлетвориться бутербродами.

— Ты принял аспирин? — спросил Александр.

— Принял! — ответил Эрик.

Он лежал в гостиной, положив ноги на подлокотник дивана, и глядел в потолок. Ботинки он не снял. Александр принес ему плед.

— Подними ноги, — сказал Александр и положил на подлокотник газету.

На другой день Александр предложил Эрику сшить для Дома занавески, хотя прекрасно знал, что Эрик никогда в жизни не шил, он не смог бы даже подрубить скатерть.

Время шло, и Дом становился все выше и выше. Александр и Бой уже давно покончили с фонарями и занимались теперь сооружением верхней башни. Им хотелось поместить в ней вращающийся прожектор, как на маяке. Каждый вечер неутомимо трудились их «Black and Decker»[12], адски завывали электрическая пила и дрель, а когда они замолкали, в спальне воцарялось мирное молчание. Эрик смотрел телевизор или уходил в ближайший кинотеатр. Александр предлагал ему навестить Яни с Пеккой или еще кого-нибудь, но Эрику не хотелось ходить в гости.

— К тому же сейчас наш черед приглашать их, — бросал он.

— Да, да, я знаю, — отвечал Александр. — Вот только закончим Дом. А тогда пусть приходят смотреть. Я ведь тебе говорил, пока мы не закончим, нам нельзя мешать.

Бой как будто ничего не замечал. Он весело болтал за едой и думал только о том, как сделать, чтобы прожектор вращался.

Однажды вечером, когда Александр вышел за сигаретами, Бой с криком распахнул двери гостиной:

— Вращается! Вращается! Получилось!

Эрик выключил телевизор и через темную гостиную прошел мимо Боя в спальню. Там свет горел только в Доме, в каждой комнате были зажжены лампы, а из верхней башни на стены спальни через равные промежутки падал то красный, то зеленый свет.

— Ура! Мы победили! — кричал Бой. — Получилось! Свет горит, башня вращается! А? Что скажешь, нравится тебе наш дом?

— Это не ваш дом, — очень тихо ответил Эрик.

— Как не наш? А чей же? — изумился Бой. — Конечно наш! Иди сюда, посмотри с этой стороны. Видишь, какие на стенах отсветы?

Эрик даже не шелохнулся, и тогда Бой схватил его за руку.

— Не трогай меня! — рявкнул Эрик.

— Да не валяй дурака! — сказал Бой и хлопнул Эрика по спине.

Эрик закричал, и голос его сорвался на писк, он стал наугад шарить по верстаку, в полумраке рука его нащупала какой-то инструмент, холодный и твердый. Эрик бросился на Боя и не глядя ударил его. Коловорот угодил Бою в ухо и скользнул по плечу. Бой отпрянул, задев Дом, который чуть не упал, качнувшись на своем пьедестале. Прожектор продолжал вращаться. Бой побежал вокруг Дома.

— Брось к черту эту штуку! Ты что, спятил? — кричал он.

Эрик преследовал его по пятам, он ничего не видел, вращающийся свет маяка изменил комнату до неузнаваемости. Эрик споткнулся. Бой притих.

— Я знаю, где ты, — сказал Эрик. — Ты спрятался за Домом! — Он стиснул коловорот и пошел на Боя. — Сейчас я до тебя доберусь и уж на этот раз не промажу!

— Брось к черту эту штуку! — повторил Бой, он забился в угол, бежать ему было некуда. — Чего тебе надо?

Эрика начала бить дрожь, ему было ясно одно: он должен ударить, один раз, всего один раз, но сильно. Наверно, у него что-то случилось с очками, он не видел ничего, кроме света маяка.

— Да погаси ты этот проклятый свет! — крикнул он.

Бой не шелохнулся.

— Погаси свет, чтобы я видел тебя, или я разобью к черту всю эту башню! — Он шагнул к Бою. — Кого мне ударить, тебя или башню? — Теперь его трясло так, что он с трудом держался на ногах. Он повторил: — Выбирай! Тебя или башню? Тебя?

— Нет, — ответил Бой. — Только не меня!

Эрик снял очки, стекла запотели и мешали ему.

От этого привычного движения — снять очки и сунуть их в карман — все непостижимо изменилось. Эрика охватила страшная усталость, он попросил:

— Зажги, пожалуйста, верхний свет. У меня что-то с очками.

Когда в комнате вспыхнул свет, Эрик положил коловорот на верстак. Бой осторожно провел по уху и потом посмотрел на руку.

— Кровь, — сказал он. — Видишь, весь воротник в крови.

Эрик опустился на пол, ему было дурно. Хлопнула входная дверь. Через минуту в комнату вошел Александр и замер на пороге.

— Что тут происходит? — спросил он.

— Эрик меня ударил, — сказал Бой. — Видишь, кровь.

— Эрик? — удивился Александр. — Почему ты сидишь на полу? И где твои очки?

— В кармане. Мне нехорошо.

— Что ты сделал?

— Не знаю, — ответил Эрик. — Но я спас нашу башню. С ней ничего не случилось.

Александр медленно открыл пачку, достал сигарету и закурил.

— Башня по-настоящему вращается, — сказал он. — Ты, Бой, отличный мастер. Теперь полный порядок. Второго такого дома, как у нас с Эриком, нет ни у кого, это точно.

В городе Хило, штат Гавайи

Это случилось незадолго до зимних дождей, туристов уже почти не было. Парень явился однажды вечером, бросил свой рюкзак возле стойки бара и попросил «Island». Черт его знает, что это за коктейль, но я положила в ром кусочек папайи, и все сошло прекрасно. Парень был очень молодой, слегка загорелый и напоминал мышь в очках. На нем была непременная гавайская рубашка и гирлянда на шее, увядшая дешевка. Он тут же поведал мне о чудесном Приключении, которое пережил в Ваикики: в сумерках на берегу Она подошла к нему с цветами в волосах, все как надо, повесила ему на шею гирлянду и сказала: aloha — добро пожаловать. Я их знаю. Они раздеваются в отелях, а орхидеи, уже привядшие, покупают почти задаром, на берегу моря в темноте этого все равно не видно. Когда туристы начинают благодарить, они говорят: пять долларов, или сколько у них хватит наглости потребовать. Я не спросила, сколько стоила его гирлянда.

— Меня зовут Франц, — сказал он. — Я путешествую.

Потом спросил, коренная ли я полинезийка.

— Коренная, не коренная, не все ли равно. — Я была не в настроении.

Вскоре он снова подошел и попросил блюдо.

— Моя гирлянда почему-то мокрая, — сказал он.

Я дала ему блюдо, он положил на него свою увядшую гирлянду и спросил, как называется наш город.

— Хило.

Я видела, что это ему ни о чем не говорит, тогда я показала отметку под карнизом крыши и рассказала, что в тысяча девятьсот десятом году волна такой высоты одним махом смыла половину Хило и что в тысяча девятьсот шестидесятом году это повторилось. Услыхав мое сообщение, он оживился, глаза у него округлились, и я видела, что это произвело на него сильное впечатление. Потом он пожелал узнать, действующий ли вулкан Мауна-Лоа, но он был недействующий. Франц тут же решил при первой возможности подняться на вершину и осмотреть кратер. Ехать туда на такси было бы слишком дорого. Но ведь можно подняться и пешком, впечатление наверняка будет более сильным. Наконец он спрашивает:

— Значит, у вас в последнее время затишье?

— Как сказать, — отвечаю я. — Сейчас у нас в любой день могут начаться дожди. Он серьезно кивнул:

— Я знаю. Зимние дожди. Долгий период зимних тропических ливней.

Пришли посетители — Фредди и другие парни. Когда я вернулась на свое место, Франц изучал отметку воды и записывал свои наблюдения. Он спросил, можно ли тут где-нибудь устроиться не слишком дорого. Я ответила, что у нас наверху есть две комнаты, правда маленькие, и спросила, сколько дней он собирается тут прожить.

— Заранее ничего не могу сказать, — ответил Франц, и видно было, что он очень доволен собой. — Понимаешь, я не люблю ничего решать заранее — например, приезжаю куда-нибудь, плачу вперед, а потом вдруг снимаюсь с места и уезжаю. По-моему, только так и следует путешествовать; во всяком случае, я всегда мечтал путешествовать именно так. Понимаешь? Можно угостить тебя коктейлем «Island»?

Он выпил один за другим несколько коктейлей и пришел в сильное возбуждение. Когда он заговорил о Лахаине, я поняла, что ром ему пить нельзя. Старый трактир китобоев — это такое чудо, а их старые корабли — чудо вдвойне. Все настоящее, как описано в книгах, которые он читал еще мальчишкой. Подумать только, и все это сохранилось до сих пор! Я спросила его, не ездил ли он на «сахарном поезде». Оказалось, нет, не было желания.

— Это почему же?

— Да он какой-то ненастоящий, — отвечает Франц. — Битком набит туристами, маршрут короткий, только туда и обратно, игрушка из Диснейленда, к Гавайским островам этот поезд не имеет никакого отношения.

— Диснейленд? — говорю я и начинаю сердиться. — В свое время это был замечательный «сахарный поезд», по обе стороны от дороги лежали бескрайние плантации, а какое было движение, сколько сахарного тростника везли на берег! Но теперь с сахарным тростником покончено, и с кофе тоже, теперь всем заправляют американцы. И с орехами тоже покончено.

— При чем тут орехи? — спрашивает он, и я объясняю, что американцам невыгодно заниматься орехами, они едят орехи только в шоколаде, а такие конфеты производятся на материке, возить же орехи туда и обратно слишком дорого, вот мы и покончили с орехами. У нас покончено со всем, кроме туризма.

Франц страшно рассердился, он долго стоял, погрузившись в задумчивость. Потом спросил, уж не американцы ли так испортили и загадили окрестности Лахаины.

— Я там не бывала, — ответила я. — Ты имеешь в виду обычный мусор, что валяется на земле?

Нет, не обычный, все обстоит гораздо хуже. Он гулял по берегу, сидел под пальмами и смотрел на прибой, а потом прошел немного подальше и угодил прямо на вонючую свалку.

— Понимаешь, на свалку! — воскликнул Франц. — Ты себе даже не представляешь, что там творится! Разбитые машины! Колючая проволока, старые железные кровати, ряды хижин с выбитыми окнами, на которых висят рваные занавески, крыши провалились…

Он чуть не плакал. И хотел знать, может, и в этом повинны американцы. Я поняла, что надо немного успокоить его, парни уже стали поглядывать в нашу сторону, поэтому я сказала:

— Ну чего ты расстраиваешься? Все очень просто: люди уезжают на материк, и никому не хочется следить за домом уехавшего соседа. А у государства и без того хватает забот. Туристы же загорают себе на песочке и никогда не ходят далеко. А на экскурсии их возят.

— Не понимаю, — сказал он. — Можно угостить тебя еще одним коктейлем?

— Нет, — ответила я. — На сегодня с коктейлями покончено.

Он совсем растерялся.

— Что-то тут не так, — сказал он. — Почему вы теперь не поете? Почему никто не играет на гитаре, сидя у своих домиков? Не танцует, когда взбредет в голову? Нет, что-то тут не так.

Он окончательно мне надоел.

— У нас все о'кей. А почему, собственно, у нас должно быть так, как ты говоришь? Ты ошибся столетием. Мы теперь стали одним из американских штатов, и никто не обязан играть, петь и плясать, разве что на эстраде. Теперь все думают только о налогах да процентах и никто, кроме туристов, не выставляет себя напоказ.

— Я тебе не верю, — сказал Франц и прибавил через мгновение: — Ты не настоящая полинезийка. Ты недобрая. Я добрее, чем ты.

Фредди с парнями ухмылялись в другом конце зала, они слушали наш разговор. Я начала мыть бокалы. Франц вдруг совсем раскис, и я уже пожалела, что обещала ему номер. Нет, с туристами миндальничать не следует.

— Я приехал слишком поздно! — вдруг зарыдал он. — Это ужасно! Я опоздал!

— Не огорчайся, — говорю я, — мы еще не скоро закроемся.

Фредди гнусно лыбится, показывает на него парням и подмигивает мне.

— Франц, — говорю я, — ступай-ка спать. Но он не обращает внимания на мои слова и пытается объяснить, что я его не так поняла, а потом вдруг заявляет, что идет купаться.

— Купаться? — удивляюсь я, и все парни прислушиваются к нашему разговору, — Ишь ты! У нас тут водятся акулы. Акулы, понимаешь? Ты что, не видел того американского фильма, в котором акула жрет невинных туристов одного за другим?

Франц опустил голову и поглядел на меня поверх очков, он рассердился, но сам не мог понять — почему. Наконец он произнес с некоторым усилием:

— Я не американец.

Мне эта забава уже наскучила, я дала ему ключ и велела идти спать.

— Комната номер три. Как поднимешься, сразу направо.

И он ушел, взяв свой рюкзак. Фредди подошел к бару, ткнул пальцем в блюдо с гниющими орхидеями, поднял брови и сказал:

— Wow, oh wow! Это еще что за суп?

— А ты разве не знаешь? — удивилась я. — Уж тебе бы следовало знать это кушанье. Любимый туристский десерт а-ля Ваикики.

— Ты насмешишь! — Фредди расхохотался до слез.

Закрыв бар, я вышла на улицу и посмотрела на окно Франца: свет был погашен.

В ту же ночь начался дождь. Я зашла к бабушке и на всякий случай включила отопление. Под утро я услышала внизу в баре грохот и как сумасшедшая вскочила с постели: это Франц, вернувшись откуда-то, уронил со стойки медную вазу. Он был совершенно мокрый и совершенно трезвый и без конца просил прощения, что разбудил меня.

— Не беспокойся, — сказала я. — Очень кстати, у меня много дел.

— Ради бога, прости меня, — говорит Франц. — Какой ужас! Какой ужас, я ничего не помню, что было вчера! Со мной это впервые. Что я говорил? Я не нахамил тебе?

И все в таком роде. Он попросил меня не зажигать верхний свет, потому что очень красиво, когда за окном льет дождь. Дождь был настоящий, он бушевал, как водопад. Я бросила на порог тряпку и шваброй убрала немного воды. Франц весь дрожал.

— Кто бы подумал, что во время тропического ливня может быть так холодно, — сказал он.

Я отправила его наверх переодеться, а тем временем приготовила ему кофе. И занялась своими делами. Вскоре я заметила, что он сидит и пишет что-то в своей тетрадке. Я спросила, не писатель ли он часом или что-нибудь в этом роде.

— Нет, — ответил он, — просто я записываю впечатления, чтобы чего-нибудь не забыть. Потом расскажу своим детям и вообще.

— А у тебя есть дети?

— Нет, — ответил он, — но когда-нибудь, наверно, будут. Вот послушай: ночью в декабре перед самым рассветом начались долгие зимние дожди, они обрушились на море и на Хило.

Он замолчал и поглядел на меня.

— Точно, — сказала я. — Дожди начались сегодня ночью. Тебе не повезло.

— Хило, — продолжал он. — Этот город строила тоска по родине. Тут есть японские домики и дома совсем как в Аризоне, на настоящем Диком Западе. И непривычно широкие улицы, их ширина навевает грусть. Почему у вас всюду так много электрических проводов? Все просто опутано ими.

Я объяснила ему, что провода необходимы для ангелов, ангелам нужен электрический ток. Разве он не обратил внимания на наши рождественские украшения?

— Конечно обратил, — сказал Франц. — Ангелы и жестяные гибискусы, очень интересно. А почему макушки рождественских елок вы украшаете ананасами?

— Запиши, — сказала я. — Запиши так: макушки своих рождественских елок они всегда украшают ананасами.

— Я тебя чем-нибудь обидел? — испугался Франц.

— Все в порядке, — сказала я. — Пей кофе, пока он горячий.

Смешно, но я по-своему привязалась к нему, не сразу, а постепенно. Мне всегда нравились люди, которые проявляют искренний интерес — правда, не так навязчиво.

Он сидел и писал в своей тетради. Время от времени я подходила к нему и говорила, на что следует обратить внимание, например на наш новый торговый центр с образцовым самообслуживанием. Бабушка проснулась в одиннадцать и вышла в бар, чтобы выпить горячего молока. Она всегда садится в дальнем конце зала, я нарочно убрала там часть столиков, чтобы ей было просторнее, бабушка самая толстая женщина из всех, каких я видела, а у нас на островах толстые не редкость. Франц от удивления широко раскрыл глаза: темно-коричневая кожа, длинное ярко-желтое одеяние, седые волосы — бабушка являла собой неповторимое зрелище.

Я подошла к столику Франца, чтобы подбодрить его.

— Вот тебе настоящая полинезийка. Ей девяносто семь лет. Это моя бабушка, вернее, прабабушка, она жила в одной из тех хижин, про которые ты говорил.

Франц вспыхнул, но я успокоила его, сказав, что бабушка не понимает по-английски.

— Хочешь поговорить с ней?

— Нет, нет, — прошептал Франц. — Большое спасибо, но лучше не надо.

Я видела, что он немного боится бабушки. Она постучала палкой об пол, и я принесла ей еще одну чашку молока.

— Кто это? — спросила бабушка.

— Турист. Он поселился у нас в третьем номере.

Бабушка некоторое время смотрела на Франца, потом сказала, что он чересчур худой, что она хочет угостить его обедом и что я должна показать ему Сад принцессы.

К двенадцати дождь немного стих. Я повесила на дверь записку и поднялась к Францу. Он разложил на кровати множество карт и красными точками отмечал на них самые интересные места. Подоконник был завален скорлупой кокосовых орехов, ракушками и множеством пальмовых семян, от которых на полу образовалась лужа.

— Меня прислала бабушка, — сказала я. — Она хочет, чтобы я показала тебе Сад принцессы, это недалеко. А потом она приглашает тебя на обед. Таков приказ.

Я нашла для него плащ, и мы отправились. Вообще-то этот Сад знаменит, только мало кто успевает его посмотреть, туристы едут прямо на Мауна-Лоа. Никаких цветов в Саду нет, одна лишь трава, одевающая пригорок за пригорком по всему берегу. Типичный японский сад — вода, мостики, каменные тумбы со светильниками и деревья, растущие далеко друг от друга. И зарытые камни, над землей видна лишь небольшая часть камня.

— А кто была эта принцесса? — спросил Франц. — И когда она жила?

— Давно, — ответила я. — Точно не знаю. Но она была полинезийка, это ты можешь записать.

Дождь почти перестал. Мы дошли до самого конца Сада, Францу непременно хотелось подняться на каждый мостик. Там он останавливался, оглядывался по сторонам и объяснял, что мосты расположены так же, как деревья, то есть они красиво смотрятся с любой стороны и не мешают друг другу. Потом он восхищался зарытыми камнями и утверждал, что здесь сказочно красиво.

— Конечно красиво, — согласилась я. — Хотя в солнечную погоду тут еще лучше.

— Нет, нет, — возразил Франц, — этот Сад нужно смотреть сквозь дымку дождя. Я видел много мест, которые в солнечную погоду чересчур приторны. — И он стал распространяться на эту тему.

Дома я занялась бабушкиным обедом, Фредди мимоходом заглянул в бар и поинтересовался, как себя чувствует турист.

— Прекрасно, — ответила я. — Ему нравится дождь. Он разочарован, что у нас нет хижин, и верит, что море кишит большими американскими акулами.

— Сдохнуть можно! — воскликнул Фредди. — Зачем ты напугала его? По-моему, он хороший парень.

— Я не пугала, я только хотела помочь ему. Дождь зарядил сильнее, Франц сидел и писал обо всем, что видел. Бабушка вышла из-за занавески и тотчас же заснула у себя в углу. Я застелила стол нарядной рождественской клеенкой и поставила прибор.

— А почему только один? — шепотом спросил Франц, он явно нервничал.

— Не удивляйся, таков обычай, — сказала я. — Бабушка будет есть позже, но ты ее гость. А я ем когда придется. На обед будет курица. И Особый Салат из Тропических Фруктов. — Я нарочно произнесла каждое слово будто с большой буквы, и он был в восторге. Не забыть бы рассказать об этом Фредди — Особый Салат из Тропических Фруктов! Oh wow!

Бабушка проснулась от собственного храпа и сказала:

— Накорми его получше, он слишком худой. Ты ему сказала, что это я его угощаю?

Франц принялся за курицу, и я ушла. Вскоре он подошел к стойке.

— Я так не могу! — сказал он. — Она все время смотрит на меня, мне кусок в горло не лезет. Ради бога, подойди ко мне.

Я подошла.

— Переведи, — попросил Франц и заговорил, как будто читал по бумажке: — Благодаря вам, уважаемая госпожа, я увидел сегодня Сад полинезийской принцессы. Этого я не забуду никогда в жизни.

Я перевела.

— Забудет, не забудет, какая разница, — буркнула бабушка.

— Скажи ей, — продолжал Франц, — скажи ей, что на всем вашем архипелаге самое сильное впечатление на меня произвел Хило.

Я перевела, тут бабушка оживилась и сказала, что Хило — грязная дыра, которой далеко до Ханалеи на Кауаи, где она родилась.

— Скажи ему, — велела бабушка, — что здесь все не так. Овощи плесневеют, рыба засыпает прежде, чем ее успевают вытащить из моря. Служанки — разряженные бабы, которые слишком много возомнили о себе. Дети даже не умеют танцевать, телевидение показывает не то, что следует, и все это чужеземцы устроили нам назло. В другой раз, когда буду не такой усталой, я ему еще расскажу про Хило.

Наступает недолгое молчание.

— Что она сказала? — шепотом спрашивает Франц. — Она на меня сердится?

Я отвечаю, что бабушка считает, что все мосты, деревья и камни расположены так, чтобы ими можно было любоваться отовсюду. Тут Франц встает и кланяется бабушке, а она говорит, что ей жалко туристов — они все немного полоумные: гоняются за тем, чего у них и дома хватает. Фрукты у них на родине выглядят иначе, чем в Хило, это правда, так же как дождь, рыба или женщины. Но уж если на то пошло, эти самые важные на свете вещи есть везде и по сути одинаковы. К тому же ездить — дорого и не нужно.

Когда я кончила переводить, бабушка снова заснула, и в бар вошли посетители. Позже, уже вечером, Франц спросил, понравился ли он бабушке.

— Да, очень, — ответила я. — Ей впервые понравился турист. Только она считает, что ты слишком худой.

Следующий день Франц просидел за столиком у окна, глядел на дождь и ничего не делал. Впрочем, ему и нечего было делать. Если бы он даже и поднялся на Мауна-Лоа, то из-за испарений все равно не увидел бы кратера. Туристы не видят его даже в ясную погоду, если не поднимутся туда рано-рано утром.

— У тебя есть время поговорить со мной? — спросил он. — Твоя бабушка сказала, будто всюду все одинаково, но ведь это не так. Ей девяносто семь лет, она-то должна знать, что всюду все разное.

Он казался очень огорченным, и я тут же принялась объяснять, что, даже если все примерно одинаково, он-то, во всяком случае, не похож ни на одного человека. В этом вся суть. Бабушка никогда ни одного туриста не угощала обедом, а среди них, можешь поверить, многие были гораздо худее тебя. Кроме того, я слышала, как бабушка говорила, что все люди делают одно и то же, но совершенно по-разному.

Он поинтересовался, когда она это сказала, и я ответила, что это было лет сорок назад, но потом изменила цифру на двадцать. Франц погрузился в подсчеты и размышления, наконец он сказал, что раз бабушка приходится мне прабабушкой, значит, у нас должно быть много и других родственников — тетушек, сестер, кузин и так далее.

— Нет, — говорю я, — нас с бабушкой только двое.

Франц тут же спохватился:

— Неужели тайфун девятьсот десятого года?.. Мне это уже надоело, и я оборвала его:

— Нет. Ни девятьсот десятого, ни даже девятьсот шестидесятого.

Франц смутился и стал бормотать какие-то извинения.

Так у нас и шло. Когда я была в хорошем настроении, я сочиняла всякие байки, но иногда эта игра мне надоедала.

Дожди продолжались, и Франц по-прежнему жил у нас. Один раз он заплатил за номер, но больше денег от него я не видела и начала кое о чем догадываться. Меня поражало уважение, с каким Франц относился к бабушке. Каждый раз, когда она вплывала в зал, он вставал и отвешивал низкий поклон, бабушка, конечно, это видела и была страшно довольна, она слегка наклоняла голову, но выражение ее лица не менялось. Все было прекрасно, пока мне не требовалось переводить, вот тут я начинала сочинять, и мое вранье было шито белыми нитками; сама не знаю, зачем я врала, наверно, потому, что для этого не требовалось никаких усилий.

За номер Франц так и не платил. Он почти ничего не ел, кроме супа, и больше уже не разглядывал свои карты.

Вообще-то в моей лжи был некоторый смысл. Например, Франц увидел на берегу красный флажок и решил, что это предостережение от акул. К акулам флажки не имеют никакого отношения, у нас их втыкают в песок, чтобы заметить место, где поставлены сети. Но мне не хотелось разочаровывать Франца, поэтому я легко соглашалась на акул, и Франц записывал это в свою тетрадку.

Поскольку днем посетителей в баре почти не было, а дождь действовал мне на нервы, я часто беседовала с Францем — главным образом о том, что он называл Жизнью на Островах. Он буквально глотал каждое мое слово, а иногда тут же начинал за мной записывать. Это развлекало меня, и время проходило быстрее. Если иногда я не могла ничего ответить, Франц просил меня пойти и спросить у бабушки. Разумеется, я этого не делала, но придумывала что-нибудь забавное и выдавала за ее слова.

— Какая она умная! — восхищался Франц. — Надо прожить сто лет, чтобы стать таким умным.

Это превратилось в своеобразную игру. Я сочиняла, что хотела, и больше даже не поминала американцев. Девятнадцатый век почти в чистом виде!

— Wow! — сказал Франц. — Это просто чудо! Я имею в виду, что все это еще сохранилось. Можешь мне не верить, но до того, как я приехал в Хило и познакомился с тобой, я был ужасно разочарован, у меня как будто почву выбили из-под ног. Наверно, я начал знакомиться с островами не с той стороны. — И он понес чушь о том, что хорошо бы поселиться в одной из покинутых хижин, привести ее в порядок и очистить берег. — Понимаешь, берег не только возле моей хижины, а вообще весь берег. Ведь хорошо, если тут снова станет красиво. Может, меня бы взяли на эту работу? Ведь кто-то убирает тут улицы и поддерживает чистоту? Мне много не надо, только на хлеб насущный.

Я почувствовала, что пора немного охладить его пыл, и как можно мягче сказала, что получить разрешение на работу у нас не так-то легко, к тому же людей, которые поселяются в брошенных хижинах, рано или поздно с острова высылают. Не могла же я потакать всем его безумствам. Однако желание его мне понравилось — все честно и просто. Франц помолчал, а потом осторожно заговорил о плате за номер. Он заговаривал об этом и раньше, но все обиняками да намеками, его светская осторожность взбесила меня, и я спросила напрямик, есть ли у него деньги и хватит ли ему, чтобы доехать до дому. Да, да, конечно, денег у него много, только они еще не пришли. Он справляется о них каждый день. Ага, подумала я, теперь ясно, почему ты сидишь в Хило.

— А кто, — спрашиваю, — должен прислать тебе эти деньги? Банк? Фирма? Адвокат?

Оказалось, не совсем так. Добрый друг занял под честное слово и скоро вернет. Сдохнуть можно, как говорит Фредди.

— А ты ему написал? — спрашиваю я.

— Да, конечно, и писал, и телеграфировал, но ответа нет, наверно, что-нибудь случилось. Правильно. Безусловно. Я сразу поняла, что там случилось. И теперь, опять же по выражению Фредди, я оказалась в положении человека, плюющего против ветра. Что делать с Францем? За это время мы с ним подружились — во всяком случае, я держалась с ним по-дружески. Чтобы прервать беседу, я сказала, что меня ждут дела на заднем дворе, и он тут же предложил мне свою помощь.

— Нет, нет, тебе с этим не справиться, — отказалась я и, вспомнив про бабушкино молоко, сказала, что, если бабушка придет и постучит палкой об пол, он должен сделать то-то и то-то, а кроме того, показала ему, как подогреть молоко. Франц обрадовался и спросил, не может ли он быть мне полезен чем-нибудь еще. Тогда я сказала, что он должен поддерживать чистоту и порядок в своей комнате, там весь пол усеян семенами, пыльцой и песком.

Когда я вернулась, Франц уже разогрел молоко и, кроме того, открыл множество совершенно ненужных пачек печенья и баночек с соком — все, что нашел на полках, он поставил на бабушкин столик вместе с вазой с пластмассовыми цветами, которая обычно стояла на окне. Бабушка удивилась, но была очень довольна. Именно этот случай и натолкнул меня на мысль поручать ему кое-какую работу, но так, чтобы это не бросалось в глаза.

— Только делай это незаметно, — попросила я. — Я не хочу выяснять отношения с профсоюзами. Будешь помогать мне понемногу, пока не придут твои деньги.

Но я-то знала, что денег этих ему не видать как своих ушей. Весь остаток дня он прибирался наверху, на лестнице и в чулане, и каждый раз, когда он заканчивал очередную работу, я должна была прийти и одобрить ее. Так продолжалось до самого Рождества, и все время шли проливные дожди.

— Ты уверена, — спрашивает однажды Франц, — ты уверена, что я заработал уже достаточно, чтобы рассчитаться с тобой и за еду, и за комнату? Ты видела, какой порядок я навел в шкафу под лестницей?

— Да, да, — говорю я. — Ты уже все отработал, у тебя даже останутся лишние деньги.

Тогда-то я и узнала, что деньги ему нужны, чтобы угостить бабушку рождественским обедом. Так он решил.

Утром в сочельник я отправила его купить кое-какие украшения для бара к Новому году, наши старые уже истрепались, к тому же за двадцать с лишним лет они всем намозолили глаза. Я дала ему денег и велела посмотреть, как украшен бар Хуалани, который находится за углом, чтобы он знал, что ему нужно купить. Франц отсутствовал очень долго. Вернулся он с обычными блестящими украшениями, все как надо, но половину денег он истратил на орхидеи. Да, да, на орхидеи.

— Они такие дешевые, — сказал он, — сказочно дешевые, а главное, никто на всей улице не украсил бар орхидеями.

— Еще бы, — заметила я, — Все-таки это не отель «Хилтон», зачем выставлять себя на посмешище?

Он ничего не понял и очень расстроился, поэтому я поставила весь этот мусор в банку и сказала, что отнесу букет бабушке как рождественский подарок от Франца.

Он вознамерился тут же идти к бабушке, но я сказала, что спешить некуда.

— Нет, давай отнесем их сейчас, — попросил Франц. — Она должна получить их как можно скорее.

Я взяла цветы и откинула портьеру в бабушкиной комнате, Франц шел за мной по пятам, отделаться от него было не так-то просто.

— Зачем ты их сюда притащила? — спросила бабушка. — Они воняют! Сейчас же унеси их во двор!

— Что она сказала? — прошептал Франц.

— Она очень тронута, — ответила я. — Но у нас на островах есть старинный обычай: если молодой человек дарит цветы очень старой женщине, она в знак благодарности отдает их ему обратно.

— Это такой символ? — с горячим интересом спросил Франц. — Вроде благословения? Чтобы он подарил их другой, молодой женщине? Таким образом старая как бы благословляет их союз, да?

— Да, что-то в этом роде, — сказала я, отдала ему его веник, и он унес его к себе в комнату.

Вскоре пришел Фредди пропустить рюмочку перед обедом.

— Как дела? — спросил он, и я сразу поняла, что он имеет в виду Франца, но у меня не было желания рассказывать ему об орхидеях.

Фредди сказал:

— Знаешь, он каждое утро ходит убирать берег, и теперь берег стал еще страшнее, чем раньше. Раньше мусор валялся в естественном беспорядке, а он собрал его в кучи. Тебе что, удалось устроить его в службу городской уборки?

— Не говори глупости, — резко сказала я. — Он слишком молодой. Нас не касается, что и где он делает.

— Все ясно, — сказал Фредди. — Прости, прости. Я не имею ничего против твоего замечательного юного туриста.

Фредди вел себя глупо, но я промолчала, и он вскоре ушел. Я заперла бар и занялась приготовлением рождественского обеда. Обычно я говорю прямо все, что думаю. В моем духе было бы сразу велеть Фредди заткнуться, но с тех пор, как у нас поселился Франц, я стала врать, как никогда: может, раньше в этом не было необходимости, а может, мне это просто не приходило в голову. Ведь с бабушкой я либо молчу, либо соглашаюсь — да, да.

Я готовила рождественский обед, которым Франц хотел угостить бабушку. В своем путеводителе он нашел множество странных блюд и заявил, что это типично гавайские блюда. Типичные или не типичные, кто знает. Я по крайней мере о таких даже не слыхала, даже в отелях таких не готовят. Все это я тут же выложила Францу.

— Значит, дело не в том, что они слишком дорогие или их слишком сложно готовить? — подозрительно спросил он.

— Конечно, нет! Поверь мне. А главное, я думаю, что бабушке они не понравятся.

— Хорошо, — сказал Франц. — Согласен. Приготовь что-нибудь, что она любит.

Так что теперь я готовила обед по своему усмотрению, а Франц помогал мне на кухне, когда же он чересчур надоел мне, я отправила его за луком. Бабушка постучала палкой в стену, и я пошла к ней за занавеску, чтобы узнать, что ей нужно.

— Позови сюда своего туриста, — попросила она. — Мне нужно сказать ему одну очень важную вещь.

Я подождала немного, но Франц не возвращался. Бабушка снова постучала в стену. Я поискала Франца в его комнате, потом на заднем дворе, но там его, конечно, не было. И я продолжала заниматься обедом. Через некоторое время я вышла на улицу и увидела его: он стоял под проливным дождем и смотрел на ангелов, со скрипом бивших крыльями на ветру. Я крикнула, чтобы он сейчас же шел домой, бабушка хочет сказать ему что-то очень важное. Франц хотел сперва отнести лук на кухню, но я сказала, чтобы он торопился, время не терпит. Должно быть, я все-таки что-то почувствовала. Откинув занавеску, я пропустила Франца вперед. В комнате царил полумрак: у бабушки слабые глаза, она не выносит яркого света.

— Она спит? — шепотом спросил Франц. Я посмотрела на бабушку, она лежала на спине, руки мирно сложены на большом животе.

— Нет, — сказала я Францу, — она не спит. Она умерла.

— Как — умерла? — Франц весь напрягся, точно струна. — Ведь еще несколько минут назад она была жива и хотела что-то сказать мне!

— Не огорчайся, — сказала я. — Бабушка была очень старая, она устала от жизни.

Он был в отчаянии.

Я бросила готовить обед и увела его в бар, и все время он спрашивал у меня, что же, по моему мнению, бабушка хотела сказать ему. Это ужасно волновало его.

Вообще-то я была рада, что мне больше не придется переводить и дурачить Франца, но вышло иначе. Он продолжал приставать ко мне: ему непременно нужно было знать, о какой важной вещи хотела ему сказать бабушка. В конце концов я не выдержала.

— Что для тебя сейчас самое важное? — спросила я.

— Все! Все! — воскликнул Франц, он заплакал и начал беспорядочно рассказывать, что нет такого человека, который бы сказал ему, как он должен распорядиться своей жизнью, просто ли честно жить или посвятить жизнь какой-нибудь идее, искать ли смысл жизни или принимать все как должное, стараться увидеть как можно больше, жить внешними впечатлениями или углубиться в себя и так далее и тому подобное, по-моему, он сам не понимал половины из того, что говорил.

В конце концов я налила ему рому и сказала:

— Давай выпьем, помянем ее. Я знаю, ты ей нравился; и она верила, что ты всегда поступишь правильно.

— Это правда? — спросил он и высморкался.

— Конечно.

— Она так и сказала?

— Да, только слов ее я точно не помню. Но смысл был такой: ты должен продолжать делать то, что делаешь.

— Неужели правда? — изумился Франц. — Ну что ж, так и будет. В девяносто семь лет человек знает, что говорит. — Франц успокоился и погрузился в раздумья.

Конечно, он думал о том, что ему нравится в Хило и он хотел бы тут остаться — с чистой совестью, благословленный бабушкой и оплачиваемый мною; он, очевидно, хотел заняться расчисткой берега — этого хобби ему хватило бы на всю жизнь.

Если вам интересно, могу сказать, что через несколько лет Франц таки получил разрешение на работу в службе городской уборки, и я освободилась от ответственности за него. Иногда он заходит выпить чего-нибудь, показывает мне ракушки или какую-нибудь другую находку. Бар завален его находками, я даже изменила название, теперь бар называется «Southern Seashell»[13].

Со временем я окончательно привыкла обманывать Франца, заботясь о его же благе. Потом он тоже начал меня обманывать, но мы оба относимся к этому как к игре.

В новом краю

Юханна, эмигрантка из Финляндии, сидела и чинила белье в комнате, которую снимала для себя и двух своих младших сестер в большом американском городе. Стоял мартовский вечер, и за окном в весенних сумерках уже зажглись первые уличные фонари.

Вначале им было трудно. Не хватало тишины, и они не могли спать по ночам, ни Юханна, ни ее сестры не могли спать в этом чужом городе. Но потом они привыкли и больше уже не слышали уличного шума, не замечали его, как не замечают шелест леса или шорох дождя. Юханна первая перестала замечать шум, теперь она стала по ночам и набиралась сил, каждый новый день требовал от нее новых усилий. Высокая, грузная, она была самой выносливой из них троих. Она-то я нашла им всем и работу, и жилье в этой чужой стране и очень гордилась этим. Ни один человек не догадывался, как трудно ей было, и меньше всех Майла и Сири, которые принимали все как должное и словно плыли по течению. Ко они были гораздо слабее ее, потому что родились позже, когда отец с матерью уже порядком износились. Нелегко униженно просить работу на чужом языке, а дни тем временем бегут, деньги тают, и ты знаешь, что вернуться домой невозможно.

Теперь у них с Майлой была постоянная работа — уборщицами на фабрике, а Сири устроилась служанкой в одной семье. Скоро Юханне идти в ночную смену. Пока она шила, мысли ее вернулись в прошлое, на родину, к отцу, который сказал ей: Юханна, вы уезжаете в Америку. Я верю, что ты будешь заботиться о своих младших сестрах и не допустишь, чтобы они погрязли в разврате. Тебе лучше, чем кому бы то ни было, известно, какие они слабые и податливые, особенно Сири. Отец, ответила она, вы можете быть совершенно спокойны. Он кивнул ей и вернулся к своим занятиям. В то время началась повальная эмиграция в Америку, многие крестьяне бросали свои усадьбы и за гроши продавали скотину. Переезд через море был очень тяжелым. Когда Юханна вспоминала про штормы, ей всегда представлялись картинки из Библии, на которых было изображено светопреставление — грешники и праведники вместе низвергались во тьму, где их должны были рассортировать к Судному дню. Юханна очень любила семейную Библию, каким утешением она была бы для Юханны в этой чужой стране, но такая книга должна перейти по наследству к сыновьям, которые продолжат их род. Самым ужасным в этом переезде была морская болезнь — людей мутило, рвало, и они не могли ничего с собой поделать. Пока было еще терпимо, Юханна пыталась заставить сестер петь, потом же ей оставалось только поддерживать лоб то Майлы, то Сири, когда их выворачивало наизнанку. Вонь в трюме была такая, что и Юханну тоже чуть не вывернуло, но она туго обвязала живот полотенцем, затянула ремень и представила себе, будто она капитан и на ней лежит ответственность за всех пассажиров. Тогда ей стало легче, — и она успокоилась. Такой же невозмутимо спокойной была она и в таможне, когда оказалось, что в документах у них что-то не в порядке, и их не выпускали на берег. Она сидела там целый день, несокрушимая, как скала, и не сдалась, в конце концов сдались американцы. Но все это было уже далеко позади. Теперь Юханна раз в месяц писала отцу и давала отчет об их жизни. Отец же никогда не писал ей, у него были другие дела.

Закончив чинить белье, Юханна прогнала воспоминания прочь и принялась готовить обед. Первой обычно возвращалась Майла. Она была неразговорчива и не нуждалась ни в чьем обществе, такая она была с самого детства. Майла прошла в угол за занавеску, переоделась, потом застелила стол скатертью и поставила две тарелки.

— Почему только две? — удивилась Юханна.

— Сири просила передать, что не придет сегодня к обеду, — ответила Майла.

— Она могла бы сказать об этом еще утром. Опять с ним, да?

— Я не знаю.

Это в ее духе — ничего не знать, ни за что не отвечать, ни во что не вмешиваться.

— Могла бы постараться и разузнать, чем занимается твоя сестра, — сказала Юханна, когда они сели за стол. — Она моложе тебя, миловиднее и в любой день может погрязнуть в разврате. Мне она ни о чем не рассказывает, хотя, случись что, выручать ее придется мне.

Майла продолжала молчать.

— Я сегодня иду в ночную смену, — сказала Юханна. — Ты мне потом расскажешь, когда она вернулась и где была. Мне нужно знать, что происходит. Я починила твое белье и сложила в нижний ящик. Ты намазала руки кремом?

— Да.

— Хорошо. А то от мытья полов у тебя потрескается кожа, ты ведь не привыкла к такой работе.

Это я и сама знаю, подумала Майла. Вымыв посуду, она легла на кровать.

— Укройся чем-нибудь, — сказала Юханна. — Нельзя спать не укрывшись.

— Я не сплю, — сказала Майла.

Юханна сидела у окна, она беспокоилась за Сири. Если бы еще этот парень не был итальянцем! Американцы тоже, конечно, чужие, но нужно же было Сири найти себе итальянца, этого маленького чернявого парня, который ничего не зарабатывал и был к тому же ниже ее ростом. Юханна видела их однажды на улице, когда они прощались, пригласить его домой Сири никогда бы не осмелилась. И религия у него была другая. Все другое. На ее вопросы Сири отвечала неохотно, сообщила какие-то ничего не значащие сведения, а потом легла и притворилась, что спит. Так же, отвернувшись лицом к стене, лежала сейчас и Майла, хотя было еще совсем рано. Неожиданно Юханну охватило бессилие. Мне с ними не справиться, подумала она. С ними невозможно разговаривать, они только отмалчиваются и замыкаются в себе. Как же я смогу им помочь, если они даже не слушают, что я им говорю?

Она сказала:

— Я приготовила наши национальные костюмы к празднику, который будет в землячестве. Не забудь на этот раз надеть передник. Ты спишь? — Она выждала минутку. — Я очень жду этого праздника. Ты спишь или нет?

Но Майла ничего не ответила.

Когда Юханна под утро вернулась домой, на кровати спала Сири, одежда валялась разбросанная, одеяло сползло на пол. Юханна подняла одеяло; наклонившись над сестрой, она почувствовала запах вина. Сири спала, закинув руки за голову, как ребенок, круглое лицо с приоткрытым ртом во сне тоже казалось детским. Юханна присела на край кровати. Она некрасивая, думала Юханна, глядя на сестру. У нее слишком простое лицо, на таких у нас дома и не смотрели. И ноги коротковаты, и глазки маленькие. Но она молодая, крепкая и смешливая. Что мне с ней делать? Она не умеет блюсти себя и не думает о будущем. Юханна пошла налить стакан воды — в раковине лежал букет, цветы уже немного завяли. Пока она ходила за водой, Сири повернулась во сне, теперь ее рука покоилась на груди, на пальце сверкали два обручальных кольца. Господи, спаси и помилуй, подумала Юханна. Сегодня она не была на работе, а вместо этого тайком вышла замуж за итальянца. Как можно тише Юханна постелила себе на раскладушке, легла, но заснуть не могла, она думала о будущем. Она знала, что итальянец живет в одной комнате с тремя братьями где-то недалеко от порта, жених он был незавидный. Знала она также, что Сири поступила так из упрямства и будет несчастлива. Юханну до глубины души оскорбило то, что ей не позволили устроить все как положено. Уж если такому несчастью суждено было случиться, нужно было хоть обставить все красиво, устроить в землячестве вечер с кофе и музыкой. Придать этому браку хоть какую-то пристойность. Но с самого начала все шло не так. Сири не была откровенна с Юханной и не спрашивала у нее советов. А ведь можно было все обсудить. Составить вместе план действий, и тогда Юханна решила бы, что для кого лучше и как поступить, чтобы никого не обидеть. Первый раз после отъезда с родины Юханна заплакала. Майла, конечно, все слышала, но притворилась, что спит.

Когда Юханна проснулась, сестры уже собирались уходить. Она откинула одеяло и немного посидела на кровати, чувствуя страшную усталость.

— Поспи еще, — сказала Сири, — ведь ты с ночной смены. Кофе для тебя стоит под шапкой. — По голосу Сири было слышно, что она боится.

— Нет, подожди, — сказала Юханна. — Мне надо поговорить с тобой. Но сперва я умоюсь.

Она подошла к раковине, у нее за спиной стояла мертвая тишина. Они боятся, подумала она. Они меня боятся. Думать об этом было больно. Юханна их не понимала. Она обо всем заботится, следит, чтобы все у них было в порядке, строит планы и решает, что для них лучше, а они ни с того ни с сего со страхом отворачиваются от нее. Она сполоснула лицо, обернулась к сестрам и сказала:

— Поздравляю тебя с замужеством, Сири. Мы могли бы устроить вечер в землячестве, разослали бы всем приглашения.

— Ты такая добрая, — сказала Сири, вид у нее был затравленный, она держала в руках чемоданчик, с которым ходила на работу.

— Ты спешишь?

— Да. Уже поздно.

— Нам пора. — Майла уже стояла в дверях.

И они ушли, больше ничего не сказав. Я знаю, думала Юханна, они бегут сейчас вниз по лестнице, и на сердце у них легко, будто опасность миновала, я знаю все, что они думают. В чем же ошибка, почему все так получилось? Я уже устала от них, а у нас впереди еще вся жизнь.

Стоял пронзительно ясный мартовский день, наконец-то пришла весна.

Вечером Юханна спросила:

— Почему ты не пригласишь его домой?

— Он не хочет, — ответила Сири.

— Если он не хочет прийти к нам, значит, он боится меня? И виновата в этом ты. Что ты ему наговорила?

— Ничего.

— Что ему известно про нашу жизнь?

— Я не знаю.

— Не знаешь, — повторила Юханна. — Вы обе никогда ничего не знаете — ни ты, ни Майла. Прячетесь, как улитки в раковину, и говорите, что ничего не знаете. Вам легко. Ты не задумываясь выходишь замуж — считаешь, что все легко и просто, и вступаешь в брак. А ты знаешь, что такое брак? Знаешь, что такое заботиться о другом человеке?

— Это Лучо будет заботиться обо мне, — дерзко ответила Сири.

— Лучо будет заботиться о тебе? Прекрасно! Но ведь он ничего не зарабатывает и никогда не сможет дать тебе дом. Что это за брак, если у вас нет даже общей постели?

— Ах вот оно что! — раскричалась Сири. — Ну так дай нам постель! Повесь в другом углу еще одну грязную тряпку и оставь нас в покое! У нас в комнате всюду висят тряпки: одна закрывает грязную посуду, другая — замоченное белье и вообще все, что не должно попадаться на глаза. Ты мастерица все устраивать, так повесь и для нас занавеску, чтобы мы могли спрятаться за нее и не видеть тебя!

Юханна не ответила, она словно окаменела. Неужели Сири ее ненавидит? Юханну поразила эта вырвавшаяся наружу неприязнь, прозвучавшая в необдуманных словах сестры, ее как будто ударили под дых. Она промолчала. Сири стояла, не поднимая глаз, вдруг она поспешно бросилась к двери.

— Надень пальто, — сказала Юханна. — Еще холодно.

Почти каждый вечер Сири уходила из дому; возвращалась она мрачная, молчаливая и сразу ложилась спать.

— Вы друг с другом разговариваете по-американски? — спросила Майла.

— Да. А как же еще?

— Но ведь ты почти не говоришь по-американски.

— Он тоже.

У Сири вошло в привычку называть Лучо просто «он», после того, первого, утра она ни разу не произнесла его имени. Юханна считала, что Сири делает так ей назло. Она спросила:

— Он что, работает в порту? Чем он занимается?

— Всем понемногу. Помогает брату.

— А чем занимается его брат?

— Точно не знаю. Какими-то сделками.

— Сделками, — повторила Юханна. — Ты знаешь, какого мнения отец был о сделках и как его обманывали те, кто ими занимался? Неужели ты не понимаешь, что если человек не решается рассказать о своей работе, значит, он ее стыдится.

— А ты не стыдишься своей работы? — вырвалось у Сири.

— Нет. Я работаю честно, мне нечего стыдиться. — Лицо Юханны медленно налилось краской. Она взглянула на сестру. — Я знаю, что покраснела, и если это от стыда, то не за себя, а за тебя. Я не писала отцу о твоем замужестве, потому что не могу написать о нем ничего хорошего. Придется тебе самой написать ему, но сначала дашь мне проверить ошибки. И когда ты в следующий раз встретишься со своим итальянцем, расспроси его, пожалуйста, что это за сделки, которыми он занимается, Иначе мне придется выяснить все самой.

Юханна не знала, где живет Лучо Марандино, но это ее не остановило. Она пошла в итальянское паспортное бюро. С помощью словаря она составила несколько вопросов, на которые хотела получить ответ, но узнала только, что Лучо числится разнорабочим. В день получки, когда сестры отдавали Юханне деньги на хозяйство, оказалось, что у Сири от получки уже почти ничего не осталось.

— Разве ты что-нибудь себе купила? — удивилась Юханна. — Ты не принесла домой ни одной новой вещи, питаешься ты дома. Можешь не отвечать. Я и так знаю, что ты отдала ему всю свою получку. Ведь он сейчас ничего не зарабатывает. Когда же у него будут деньги?

— На той неделе, — ответила Сири. — Он должен получить много на той неделе.

Через неделю Сири принесла домой новые чулки, красное платье и ожерелье, сделанное явно не из стекляшек. Юханна промолчала, она не хотела портить Сири радость и не задавала вопросов. Если б у итальянца была честная работа, Сири сама бы сказала об этом. Но на другой день, когда сестры пошли на работу, Юханна отнесла ожерелье в ювелирный магазин и спросила, сколько оно стоит. Продавец ушел в соседнюю комнату, вернулся он хмурый и спросил, откуда у нее это ожерелье.

— Это вас не касается, — ответила Юханна. — Я хочу знать, сколько оно стоит.

— Вы получили его в наследство?

— Не понимаю. Оно настоящее?

— Камни настоящие. Вы хотите его продать?

— Нет, я только хотела узнать, сколько оно стоит.

Продавец пожал плечами и сказал, что за оценку положен гонорар. Юханна не поняла его, спрятала ожерелье в сумочку и ушла. Зато она поняла, почему продавец вдруг стал подозрительным и почему его руки с таким почтением прикасались к ожерелью Сири. Она была в отчаянии и не знала, что делать. Весь день за работой она думала только об этом ожерелье. В голове у нее крутились непривычные слова — бриллианты, алмазы. Она не могла сказать Сири, что ее итальянец — вор. Не могла сказать Сири, что та носит на шее целое состояние. Не могла продать ожерелье, чтобы облегчить им жизнь. Она ничего не могла. А между молчанием и ложью не было никакой разницы.

Вскоре у Лучо Марандино снова начались тяжелые времена, получка Сири исчезала, и Юханне приходилось брать деньги из их общих сбережений. Они никогда не говорили об итальянце. Теперь Сири только спала и ела дома, вид у нее был грустный. Уходя по вечерам, она надевала ожерелье. В один прекрасный день оно исчезло. Юханна сразу заметила это. Сири и Майла ничем с ней не делились, и она была вынуждена проверять все их вещи, которые о многом говорили ей. Ожерелья среди вещей не было. Итальянец забрал его обратно, он продал свой подарок. Если бы Сири потеряла ожерелье, она бы не выглядела такой равнодушной и неприступной, словно ничего не случилось.

— Майла, — спросила Юханна, — она тебе что-нибудь рассказывает?

— Нет.

— Разве вы не разговариваете друг с другом? О чем вы говорите, когда меня нет дома?

— Ни о чем.

Юханна рассердилась.

— Ты просто дура! — воскликнула она. — Ну чего ты хочешь? Чего? Тебе хорошо живется — или, может быть, ты несчастна?

— Что ты кричишь? — удивилась Майла. — Что тебе от меня надо?

Им стало трудно жить вместе. Порой Юханна думала, что должна была бы устроить сестрам более веселую жизнь, но не знала, как это сделать. На родине, если у человека становилось тяжело на душе, он уходил на пригорок или в лес, а потом возвращался, и никто ничего не замечал. Здесь же Сири, уходя, хлопает дверью или, наоборот, закрывает ее подозрительно тихо, и ты знаешь, что она сейчас бесцельно ходит по улицам, потому что ей все надоело. Знаешь. Но когда она возвращается, тщетно пытаешься делать вид, будто ничего не случилось.

Я должна помочь Сири, думала Юханна. Так не годится, она все время молчит.

Приближался ежегодный праздник в землячестве, это было важное событие. На празднике каждый старался показать, чего он достиг за прошедший год, все разглядывали и обсуждали друг друга. Как допустить Сири на это судилище? Ведь она придет со своим итальянцем, они будут сидеть рядом — она белокурая, он чернявый, маленький, — и все будут спрашивать, где он работает и где они живут. Все это по-дружески, просто разговоры, но тем не менее опасные разговоры, которые ни к чему хорошему не приводят. А присутствовать на празднике они все трое должны обязательно. Юханна была членом правления.

Наконец знаменательный день наступил — все наступает в свое время. Сири хотела надеть красное платье, которое ей подарил итальянец.

— Но ведь это финский праздник, — заметила Юханна, — наш самый важный праздник в году. Мы надеваем национальные костюмы, чтобы почтить нашу родину. Память о родине — наше единственное достояние.

Неожиданно Сири вся вспыхнула от гнева.

— Отстань от меня со своей памятью! — закричала она, потеряв над собой власть. — Почему всем должна распоряжаться только ты? Оставь себе на здоровье эту старую родину, а я хочу жить на новой и хочу надеть красное платье! — Она упала на пол, сотрясаясь от рыданий.

Юханна подняла ее на кровать и положила на лоб мокрое полотенце. Когда Сири успокоилась и с ней уже можно было разговаривать, Юханна сказала, что не возражает против красного платья. Все образуется, только не надо плакать, а то лицо распухнет и станет некрасивым. А ведь Сири хочется быть красивой для своего итальянца?

— Я не хочу его видеть, — прошептала Сири и снова заплакала.

— Майла. — сказала Юханна, — сбегай в аптеку и попроси чего-нибудь успокоительного. Возьми с собой словарь.

Вечером они пошли в землячество. Лицо у Сири было красное, глаза отекли и сделались еще меньше, чем всегда. Она держалась чуть ли не вызывающе, заговаривала со всеми, кого встречала в коридоре, тараторила не думая. И все время глядела по сторонам, ища глазами итальянца, но он еще не пришел. Для праздника землячество арендовало школу в восточной части города, пришедшие сидели за партами. Сцена была украшена еловыми ветками, переплетенными синими и белыми лентами, горели свечи. Итальянец пришел в последнюю минуту и сел рядом с Сири, которая заняла для него место. Юханна с Майлой сидели за партой позади них. Юханна смотрела на его короткую жирную шею с черными завитками волос и думала: он плохой человек. Даже странно, что он такой кругленький, похож на ребенка. Оркестр заиграл национальный гимн, и люди встали, Лучо Марандино — чуть позже всех. Странно, думала Юханна, они оба одинаково пухлые, как дети. Наверно, и ребенок у них был бы такой же толстый и пухлый…

Все сели. Сири оглядывалась по сторонам, пытаясь узнать, какое впечатление произвел итальянец на ее земляков, левую руку она положила на парту, чтобы все могли видеть ее обручальные кольца. Итальянец первый раз был в землячестве. Время от времени Сири прижималась к нему, чтобы показать, что он принадлежит ей.

— Видишь, как она себя держит? — шепнула Юханна Майле. — Не надо ей сегодня ничего говорить. Я уже придумала, что нам делать.

Майла бросила на нее долгий внимательный взгляд, снова отвернулась и стала такой же безразличной, как всегда.

После речи и хорового пения все вышли в коридор, там угощали кофе и соком. Сири с итальянцем не подошли к буфету, они остановились в углу за вешалкой.

— Хочешь кофе? — по-фински спросила Юханна у Сири. — Принести тебе чашку?

— Спасибо, не надо.

— Если ты будешь прятаться здесь среди пальто, ты не сможешь ни с кем поговорить. А тебе, кроме дома, не часто случается поговорить на своем родном языке.

— Я разговариваю с Лучо! — ответила Сири с вызовом, словно искала ссоры.

— Смотри, останешься в одиночестве, — сказала Юханна. — Он им не понравился.

Вот и сказала, и сказанного не вернешь.

— Настоящий финский праздник, — заметил Лучо Марандино.

По-американски он говорил плохо. Взгляд у него был острый как нож, он понял, о чем они говорят.

— Он считает, что у нас скучно, — сказала Сири, — и он прав. Мне тоже надоело это твое землячество!

— Не срамись! — сказала Юханна. — И нечего плакать. Вот тебе носовой платок, ступай в уборную, вернешься, когда успокоишься.

Сири взяла платок и ушла. Хуже быть уже не могло, Сири презирает землячество — единственное, что связывает их с родной деревней, — ей наплевать, что здесь хоть раз в месяц она имеет счастье говорить на своем родном языке, что здесь ее поймет каждый, к кому бы она ни обратилась, здесь всегда можно сказать: а ты помнишь?.. Или: ты из каких мест и как у тебя сложилась жизнь в этой чужой стране? Нет, Сири уже отдалилась от них из-за своего итальянца, с которым не может даже разговаривать, из-за этого вора, который ничего не понимает. Юханна повернулась к нему и сказала по-американски:

— Уходите! Оставьте мою сестру в покое! У вас нет денег, чтобы дать ей дом. А у нас вы жить не можете. Вы никому не нравитесь. Все очень плохо.

Он ответил:

— Вы мне тоже не нравитесь. Все финны противные.

Оркестр заиграл народные песни, и люди вернулись на свои места. Сири сидела не двигаясь рядом со своим итальянцем, ее красное платье выделялось в зале ярким пятном. Они прослушали еще одну речь, но Юханне было трудно сосредоточиться, она думала только о деньгах, которые принесла, чтобы спасти Сири от пожизненного несчастья. Это было все, что им удалось скопить: толстый бумажник из черной кожи — он лежал у нее в кармане передника. Место было надежное, но все равно ее рука то и дело ныряла в карман — проверить, там ли бумажник.

Когда итальянец поднялся, Юханна пошла следом за ним. Он вышел на школьный двор покурить. Там было темно, но из окон падал свет, и она могла видеть его лицо. Кроме них, на дворе никого не было.

Юханна сказала:

— Вы не сильный, вы ничтожество. Оставьте мою сестру. У вас нет ни денег, ни дома, мы вам помогать не можем. Уходите.

Он заговорил по-итальянски, очень быстро. Когда он умолк, она подошла к нему вплотную и сказала:

— Вы вор. Я все знаю. Я заявлю в полицию.

Лучо Марандино сразу притих. Видно было, что он хочет что-то сказать.

— Я заявлю в полицию! — крикнула Юханна.

Тогда он вытащил словарь, дал Юханне свой спичечный коробок и, пока она зажигала спичку за спичкой, искал нужное слово. Наконец он сказал:

— Доказательства. У вас нет доказательств.

— Но я знаю.

— У вас нет доказательств.

Тогда Юханна достала бумажник, протянула ему и сказала:

— Сосчитайте.

Он пересчитал деньги и без тени смущения положил их в карман.

— А теперь уходите, — сказала она.

Мгновение он стоял, не спуская с нее глаз. Юханна выдержала его взгляд, она думала: можешь ненавидеть меня сколько угодно. Я это переживу. Меня ты не испугаешь.

И итальянец ушел, а она вернулась на праздник. Так они и жили в чужой стране, и дела у них шли все лучше и лучше. Юханна писала домой каждый месяц: мы живем хорошо, ничего особенного у нас не случилось.

White Lady[14]

Им было, наверно, лет по шестьдесят, и они явно принарядились для этого случая. Все трое были возбуждены, и водитель катера даже подумал, что его пассажирки выпили по рюмочке перед уходом из дома. Пока он их вез, они без умолку болтали, называли его капитаном, а у причала, сходя на берег, шумно притворялись, что боятся упасть в воду.

Ресторан находился на островке в гавани — диковинный деревянный павильон с островерхой башенкой, окна — высокие, с вычурными наличниками. Сейчас, в сумерках, это бледно-серое здание казалось очень красивым и навевало грусть. Элинор сказала, что оно похоже на забытую мечту, затерявшуюся среди деревьев. Или на свадебный торт на слишком маленьком блюде. Элинор любила сравнения.

— Так оно и есть! — воскликнула Май. — Именно на торт! На миндальный торт с башенкой. Правда?

— Господи, как тут красиво! — вздохнула Регина. — Вы только взгляните на все эти катера.

Они остановились на лужайке — Май, Элинор и Регина. Трава была мокрая. В вечернем тумане мягко и расплывчато светились огни гавани, и на фоне этих дрожащих огней скользили суда — все они шли к морю.

— Шхуны, галеасы, парусники, — сказала Элинор. — Паруса как лебединые крылья.

Показался теплоход, идущий в Стокгольм, — большой, белоснежный, украшенный гирляндами огней, медленно-медленно скользил этот прекрасный веселый корабль, окруженный другими судами, и каждому из них приходилось отклоняться от курса, чтобы обогнуть островок, где стояли три женщины.

— Идемте внутрь, уже холодно, — сказала Регина.

Сезон заканчивался, в ресторане было пусто. Они поговорили о том, случалось ли кому-нибудь из них бывать здесь раньше, и только Май припомнила, что один раз приходила в этот ресторан с отцом, который был членом яхт-клуба и имел на причале постоянное место для своей лодки. Лестница была широкая, а потолок — очень высокий, совсем как в церкви. Там, в вышине, под самой башней, образуя причудливую сеть, перекрещивались стропила. Вечер был теплый, окна длинной веранды были открыты, и над пустыми столиками плыли клубы тумана.

— У меня такое чувство, будто все это я уже видела в кино, — сказала Регина. — Большой дворец с пустыми комнатами и люди, не знающие, чего хотят.

— Это «Мариенбад», — сказала Элинор. — Замечательный фильм. Только почему ты говоришь шепотом?

Они расположились в дальнем конце веранды, подошел официант, и, пока они делали заказ, к ним вернулось хорошее настроение: им хотелось вкусно поужинать и выпить, и они выбрали для этой цели новое незнакомое место — ресторан на острове, открытый в самом начале века; когда они были детьми, этот дом уже был старым.

— Как прекрасно, когда все впереди, — сказала Регина. — Я закажу коктейль «White Lady». У меня белое платье, поэтому я хочу «White Lady».

— Он очень крепкий? — спросила Май. — Я тоже хочу «White Lady».

Регина позвала официанта и сказала, что она передумала: ей хочется бифштекс с перцем. И к нему слегка подогретое вино.

— Вы обратили внимание, — спросила Май, — что официант очень молод? В таком ресторане официанты должны быть пожилые. А этот молодой, быстрый и послушный.

— Я хочу есть, — сказала Элинор. — Мне всегда хочется есть. Но я не решаюсь заказывать то, что хочу. Стала толстеть. Сейчас, например, после нашего морского путешествия, я просто умираю от голода. — Они посмеялись над ней, и она вдруг расчувствовалась: — Этот человек, который привез нас сюда… Опытнейший капитан дальнего плавания. И вдруг оказался не у дел. Он сам мне сказал. Ужасно, правда?

— Используй это в какой-нибудь своей книге, — предложила Май.

Она достала пудреницу, быстро провела пуховкой по своему маленькому озабоченному личику, взбила волосы и поставила сумку на пол рядом со стулом.

— Ты вовсе не толстая. И ты не меняешься.

— Как Юнона, — заметила Регина. — Знаете, один раз в Венеции я пила «White Lady», вернее, под Венецией, в игорном доме, не помню, как он назывался. Это был мой первый коктейль. Ваше здоровье, девочки! Так вот, в этот игорный дом меня не хотели пускать без провожатого, потому что я была слишком молоденькая. Тогда подошел некий директор банка из Фиуме…

— Откуда?

— Из Фиуме. Директор банка из Фиуме. Я была такая юная и хорошенькая, что он пригласил меня и попросил поставить в рулетку сколько захочу, потому что новички всегда выигрывают. Так он сказал. Вечер был туманный. Совсем как сегодня.

— А вот и наш заказ! — воскликнула Май. — Девочки! Девочки! У нас будет настоящий пир!

Официант улыбнулся и спросил, кто из них попробует вино.

— Я самая старшая, — заявила Элинор. — Я на несколько недель старше вас обеих. Я — The Grand Old Lady[15]. — Она сделала глоток и улыбнулась официанту. — Прекрасно. Подогрето как раз в меру. За что будем пить?

— За тебя! — воскликнула Регина. — За твои книги для молодежи!

— Спасибо. Очень мило с вашей стороны. Хотя не знаю, читает ли их теперь хоть кто-нибудь. Вы чувствуете, как пахнет ночь?

Регина сказала:

— У тебя всегда очень возвышенные мысли. Но здесь пахнет городом. Канализацией. В Венеции тоже пахло канализацией, но как там было прекрасно!..

Май предложила поменяться местами. Пусть Элинор сядет напротив окна. Там теплоходы и вообще…

— Может, это подскажет тебе какую-нибудь новую идею, — сказала Май.

Но Элинор не видела в этом необходимости. Потом они заговорили о своем общем друге графе. Что-то он давно не звонил. Когда он звонил в последний раз?

— Не помню, кажется, весной. Он всегда очень занят, у него нет времени.

— Кстати, о времени, — сказала Регина. — Тот директор банка из Фиуме сказал мне, что единственное, чего ему теперь не хватает, так это времени. Все остальное у него есть — деньги и все что угодно, — все, кроме времени. Я не стала играть в рулетку, мне это казалось таким ужасным, и мы пошли в бар. «Дитя, — сказал он, — прекрасное юное дитя. Заказывайте все, что хотите. Зеленое, белое, красное, желтое». Так и сказал. «У меня есть все, но у меня больной желудок».

— Да, я знаю, — сказала Элинор.

— У тебя тоже больной желудок?

— Нет. Просто ты уже рассказывала об этом.

— Тебе, но не мне! — вмешалась Май. — И что же ты заказала?

— Белое. «White Lady». Мне очень понравилось это название. На краю бокала был кусочек льда. Он так и стоит у меня перед глазами.

— Что же все-таки с графом? — спросила Элинор. — Он звонил кому-нибудь из вас?

— Never[16], — ответила Регина. — Он нас забыл. Он слишком знаменит. Мы с ним танцевали один, нет, два раза. Между прочим, почему здесь нет музыки?

— Музыка все время играла, ты просто не слышала, — сказала Элинор. — Магнитофон, такая медленная музыка для пожилых. Та-та-та-та-та-та-та. Как в «Мариенбаде».

— И сигнальные сирены, как всегда в туман, — сказала Май.

Они прислушались.

— Точно, — сказала Регина. — Это сигнальные сирены. Воют и воют. Элинор, скажи, как они воют?

— Как старые усталые животные, — сказала Элинор. — У них уже не осталось сил даже для страха. Какую оценку я получу?

— Высший балл! — воскликнула Май. — У них уже не осталось сил даже для страха! Они могут только выть!

Регина встала — ей было нужно в туалет. Проходя мимо бара, она спросила, нет ли у них музыки, какую любит молодежь.

— Чтобы мы не чувствовали себя такими старыми, — прибавила она и засмеялась.

Официант ответил, что у них, конечно, есть молодежная музыка, только он опасается, как бы от этой музыки она не почувствовала себя еще более старой. Спускаясь в туалет, Регина размышляла, не было ли это дерзостью со стороны официанта, даже фамильярностью, и что в таком случае ей следовало ответить ему. Впрочем, отвечать было уже поздно. Туалет был просторный и прохладный, на окнах связанные узлом тюлевые занавески, уютные кресла, обитые пестрым глянцевым ситцем, на каждой кабине выцветшие монограммы. На крючке висел забытый кем-то красный кожаный поясок. Здесь, внизу, гудки теплоходов были слышнее. Регине стало грустно. Она смотрела на свое лицо, освещенное неоновым светом, из-за которого черты казались резкими и некрасивыми, и думала, что оно стало каким-то тяжелым. С годами лицо почему-то вытянулось, и нос тоже.

Поднявшись в зал, она сказала подругам:

— Все-таки я не понимаю, почему он не звонит.

— Он очень редко бывает в городе, — ответила Элинор. — А можно ли здесь потанцевать?

— Кстати, о танцах, — сказала Регина. — В тот раз, в игорном доме. Там никто не танцевал. Царила атмосфера страха, напряженности. Понимаете? Игроки, которые делали большие ставки — а суммы были огромные, — сидели отгороженные шнуром. Четыре человека, отгороженные от всех остальных, чтобы им никто не мешал. Было очень тихо, никто не смел даже слова вымолвить.

— Как интересно, — сказала Май. — Ты бывала там после этого?

— Нет. Один раз хотела, но не получилось.

В другом конце веранды появилась группка молодежи.

— Как птичья стая, — заметила Элинор. — Летела, летела и случайно залетела сюда.

Музыка вдруг резко изменилась. За окном стало совсем темно, огни гавани казались теперь более яркими и далекими. Словно остров вместе с рестораном скользнул в море и поплыл вдаль.

— Мне так хорошо, — сказала Май. — Забот как не бывало. Мы, кажется, пьем уже вторую бутылку?

— Да, — сказала Элинор.

Молодежь не танцевала. Зачем им, они могли позволить себе на этот раз обойтись без танцев. Куда бы они ни пришли, они все равно были полны музыки. Сейчас они тихо беседовали между собой.

— Не выпить ли нам «Irish Coffee»?[17] — спросила Регина. — For the fun of it[18]. Хочется чего-нибудь необычного. Раз уж мы здесь втроем. — Она положила руки на стол и начала подпевать музыке: — Тари-ра-тари-ра-та-ра. Прекрасные ритмы, правда? Почему они не танцуют? Здесь не хватает графа!

— С его стороны это была просто любезность, — сказала Элинор.

— Как ты думаешь, кто-нибудь из них знает, что ты писательница? Можно с ними побеседовать. Гарсон! Чао! Три «Irish Coffee». В это время года у вас почти не бывает посетителей, правда?

— Да, немного, — согласился официант. — Скоро мы закрываемся.

— Наверно, вам тут одиноко? — спросила Регина. — Я имею в виду — без посетителей. Залы пустые, и повсюду только стулья.

Май сказала, что вообще-то она думала, сливки в «Irish Coffee» будут взбитые. Несколько юношей и девушек пошли танцевать, они танцевали как бы в задумчивости, каждый сам по себе. Регина сказала, что ей нужно выйти в туалет.

— Но ведь ты только что там была.

— Мне хочется тут осмотреться. Мы не часто бываем в таких ресторанах.

Она подошла к молодым людям, сидевшим у бара.

— Здравствуйте, — сказала она. — Веселитесь? Какая чудная музыка, правда?

— Музыка хорошая, — согласился один из парней.

Она держала в руке бокал «White Lady»; проходя мимо молодых людей, она приветственно подняла бокал и засмеялась — легкий взмах руки, обезоруживающий прощальный жест.

— Они очень симпатичные, — сказала она, вернувшись к своему столику. — Милые и воспитанные. Надо бы их чем-нибудь угостить. Меня всегда угощали, когда я была молодая.

Май сказала, что сливки не взбили, а только слегка поболтали, это не настоящий «Irish Coffee». Теперь музыка звучала назойливей, она упрямо проникала в сознание, твердя без конца одно и то же. Элинор сравнила ее с ударами пульса.

— Да, только это пульс не вполне здорового человека, — заметила Май. — У этого человека сердце не в порядке. — Она собралась в туалет, чтобы навести красоту.

— Пей свой «Irish Coffee», пока он горячий, — сказала Регина. — А прихорашиваться тебе бесполезно — что тут, что там.

— Я не люблю горячий. Ты как мама. Мне хочется холодного и прозрачного.

Регина сказала:

— Зеленый, белый, красный, желтый! Выбирай любой! — Она засмеялась и откинулась на стуле.

— Регина, — сказала Элинор, — ты совсем пьяная.

— Этого я от тебя не ожидала, — медленно проговорила Регина. — Правда не ожидала. Ты всегда такая деликатная.

— Девочки, девочки! — воскликнула Май. — Не надо ссориться! Кто из вас пойдет со мной в туалет?

— Опять в туалет, — проворчала Элинор. — Что вам там все время нужно? Это как в первых звуковых фильмах, в которых герои все время бегают, — и фильм плохой, и режиссер никудышный. Можете идти. А я буду смотреть, как под потолком клубится туман.

По пути к лестнице Регина и Май остановились у бара.

— Чао! — сказал официант и хихикнул. — Что желаете? «Irish Coffee»?

— Ни в коем случае, — сказала Май, тщательно выговаривая слова. — Рюмку коньяку, пожалуйста.

Музыка смолкла. За окном царила тьма, непроницаемая осенняя темень. Они стояли спиной к бару. Регина подняла рюмку и крикнула:

— За здоровье нашей молодежи! За здоровье всех присутствующих!

Молодые люди выпили вместе с ней. Один из парней подошел к стойке. Он посмотрел на Май и спросил:

— Та дама — писательница, верно?

Официант снова включил магнитофон, музыка взорвалась, разговаривать было невозможно, они только улыбались друг другу. Подошла Элинор, она крикнула, стараясь перекричать музыку:

— Куда вы пропали? Что вы тут делаете?

Регина наклонилась к молодому человеку:

— А вот и сама писательница. Ее зовут Элинор. Теперь, кажется, все говорят друг другу «ты», верно? Еще коньяку, пожалуйста. Тебе тоже надо выпить. Как замечательно, правда? Просто сказочно! Вы все так хорошо танцуете. Мне очень нравится ваша новая манера танцевать, так и нужно. Каждый двигается сам по себе. Вот так…

Официант засмеялся. Молодой человек отставил рюмку и поклонился Регине.

— There we go![19] — игриво воскликнула она.

Май и Элинор некоторое время смотрели на танцующих.

— Она переигрывает. Зачем она так раскачивается? И вообще. Элинор, мне нехорошо.

Они спустились в туалет.

— Как странно, — сказала Элинор. — Я пишу для молодежи, а они об этом даже не знают. А я ничего не знаю о них. Странно, правда?

Май села на одно из обитых ситцем кресел.

— Который час? — спросила она. — Но ведь ты теперь больше не пишешь.

— Не знаю, у меня часы остановились.

— Я восхищаюсь тобой, но все же… Слушай, я не смогу ехать обратно на катере. Мне нехорошо. Это все из-за сливок. — Помолчав, она добавила: — Ненавижу «Irish Coffee»! У тебя нет аспирина?

— Нет, он у меня в другой сумке.

В туалет вошла девушка и посмотрелась в зеркало. Элинор спросила, нет ли у нее аспирина.

— К сожалению, нет, — ответила девушка и взглянула на Май. — Что-нибудь с сердцем?

— При чем тут сердце? — вспылила Май. — Сердце у меня совершенно здоровое. И вообще мне уже лучше. — Она зашла в кабинку и захлопнула дверцу.

На лестнице она сказала:

— Почему сердце? По-моему, аспирин принимают при головной боли.

— Не сердись, — успокоила ее Элинор. — Просто там такое освещение.

Регина сидела за столиком молодежи, она махнула рукой Май и Элинор и крикнула:

— Эй! Идите к нам! Представляете, бабушка Петера и мой папа были знакомы! Воистину мир тесен! Это Элинор, она писательница, а это — Май. — Молодые люди встали и поклонились, кто-то придвинул к столу еще два стула. — Now, — сказала Регина, — let’s go in for gin![20] Элинор!.. Почему ты такая мрачная? Это мой друг Эрик, он только что стал студентом. Что ты будешь изучать?

— Humaniora.

— Правильно. Humaniora. Гуманитарные науки. Господи, как приятно видеть вокруг только красивые и приветливые лица!

— Ты слишком много болтаешь, — заметила Элинор.

Официант усилил звук.

— Какие красивые лица! — воскликнула Регина. — Такие красивые лица я видела только в Венеции!

Молодежь, как по сигналу, поднялась танцевать. Оглушительно стучал барабан, мелодии не было. Молодые люди танцевали серьезно, отрешенно, двигаясь с изысканной сдержанностью.

— Это как ритуал, — заметила Элинор.

— Что ты сказала? — переспросила Регина. — Я ничего не слышу, тут очень шумно!

— Ритуал! — сказала Элинор. — Они такие серьезные. Жрецы и жрицы в храме Эроса! Ты меня слышишь? Я ничего не понимаю в книгах о молодежи! Я хочу расплатиться и уехать домой!

— О чем вы говорите? — спросила Май. — Мне опять нехорошо.

Но ее никто не слышал. Регина заявила, что еще не хочет домой, у нее только что наладился контакт с молодежью, она должна с ними поделиться.

— Чем ты собираешься с ними делиться? — крикнула усталая Элинор в ухо Регине.

— Опытом! Они меня слушают! — ответила Регина.

— Я убью этого официанта с его ухмылкой, — сказала Элинор. — Дайте нам счет. И не думайте, что мы такие уж безобидные.

Официант наклонился над ними так низко, что невозможно было рассмотреть его лицо.

— У нас нет времени, — сказала Элинор. — Нам некогда.

— Я плачу за себя! — крикнула Май. — Один за всех, все за одного…

В большом зале и в другом конце длинной веранды уже погасили свет.

Проворные руки ставили стулья один на другой, все ближе, ближе, теперь, когда стемнело, туман, вползающий в залу, стал еще заметнее.

— Как эффектно! — сказала Элинор.

Счет принесли через минуту. Когда они поднялись, музыка резко оборвалась, молодые люди, остановившись, смотрели на них, несколько мгновений царила глубокая тишина.

— Спасибо за вечер, — сказала Регина. — Было просто замечательно. — Она вдруг смутилась. — Самое главное — иметь контакт. — Она говорила медленно, тихо, с достоинством. — Я уверена, что моей подруге Эли нор будет о чем подумать, ваше внимание к нам произвело на меня, на всех нас очень большое впечатление. Мы желаем вам счастья и долгой-долгой жизни.

Молодой человек, которого звали Петер, быстрым шагом подошел к Регине и поцеловал ей руку. Пока они спускались по лестнице, магнитофон молчал, и только когда они: шли уже по лужайке, музыка снова зазвучала с необузданной жизнерадостностью, но уже вдалеке.

Регина шла и плакала.

— Как было хорошо, — сказала она. — Правда? Совсем как в Венеции. Знаете, что он сказал мне в тот вечер? Он проводил меня до гостиницы — маленького невзрачного заведения, которое мне казалось великолепным. У него все время болел желудок, и вдруг он сказал: «Вы так прекрасны! Если бы я был лет на тридцать моложе, наш вечер закончился бы иначе». Жалко, правда? У него на самом деле был больной желудок. А утром он прислал мне розы, огромный букет роз. Это были первые цветы в моей жизни.

— Я понимаю, — сказала Элинор. — А теперь возьми себя в руки. Катер уже подходит.

— Смотрите! — воскликнула Май. — Вот он! Словно Харон на своей лодке! Ведь ты любишь сравнения, Элинор!

— Пожалуйста, уволь, — сказала Элинор.

Она устала и знать не хотела никаких сравнений, кроме своих собственных.

Искусство на природе

Вечером, когда летняя выставка закрывалась и последние посетители покидали ее, в парке воцарялась тишина. Лодка за лодкой отчаливали от пристани и брали курс на город, лежавший на противоположном берегу озера. На ночь на выставке оставался только сторож, он жил в бане, стоящей на краю большой рощи, где среди деревьев была выставлена скульптура. Сторож был очень стар, и у него болела спина, но не так-то легко найти человека, который согласился бы проводить здесь в одиночестве долгие летние вечера. А сторожить выставку было необходимо, этого требовала страховая компания.

Выставка была большая, она называлась «Искусство на природе». Каждый день утром сторож отпирал ворота, и посетители заполняли всю территорию парка, они съезжались на машинах и автобусах со всей округи и даже из столицы, приезжали вместе с детьми, совершали долгие прогулки, плавали среди водяных лилий, пили кофе, гуляли под березами, дети качались на качелях и фотографировались на большой бронзовой лошади. Все больше и больше людей стремились посетить выставку «Искусство на природе».

Сторож очень гордился выставкой. Днем он сидел в огромной стеклянной коробке, где были собраны живопись и графика, и смотрел на сотни проходящих мимо него ног. Из-за того, что у него болела спина, он сидел согнувшись и не мог смотреть на лица, но ноги разглядывал очень пристально, его забавляло гадать, как выглядит обладатель тех или других ног. Время от времени он с трудом поднимал голову, чтобы проверить свою догадку, и почти всегда оказывался прав. Среди посетителей выставки было много женщин в босоножках, и по пальцам ног сторож видел, что они не так уж молоды. Как правило, ноги переступали очень почтительно. Если они шли с экскурсией, они то и дело ненадолго останавливались, и все носки были повернуты в одном направлении, потом, почти одновременно, они разворачивались в другую сторону, чтобы взглянуть на новую картину. Одинокие ноги сначала выглядели растерянными, они медленно пересекали зал наискосок и останавливались или поворачивались кругом, случалось, что одна нога поднималась и с остервенением чесала другую: в зале было много комаров. Потом они шли дальше, вдоль последней стены — торопливо. Сторож видел много ног в добротной обуви, часто они подолгу стояли неподвижно, потом ускоряли шаг и снова останавливались надолго. Сторож всегда смотрел, как выглядят обладатели старых ботинок. Старики ставили ноги носками в стороны, молодые — чуть внутрь, дети бежали рядом. Сторожа это забавляло. Однажды рядом с ним остановилась пара стоптанных туфель и палочка. Он видел, что женщина очень устала.

— Вы не знаете, — спросила она у сторожа, — что означает экспонат номер тридцать четыре? Он выглядит как пакет, перевязанный бечевкой. Наверно, художник имел в виду, что пакет надо развязать?

— Не думаю, — ответил сторож. — Экскурсовод говорил, что такую манеру создал какой-то иностранец. Теперь многие так делают, скульптуру тоже стали упаковывать, прямо целые глыбы, кажется, он был из Аризоны.

— Нет ли здесь где-нибудь стула? — спросила старая дама. — Выставка такая большая.

Сторож подвинулся, освобождая ей место на скамье, и некоторое время они сидели рядом.

— Меня просто восхищает изобретательность художников, — сказала она. — Чего они только не придумывают — и, главное, верят в то, что делают. Я приеду сюда еще раз, чтобы посмотреть скульптуру. Такую выставку сразу не осмыслишь, на это требуется время.

Сторож сказал, что ему больше всего нравится скульптура.

Фигуры росли как будто из травы, огромные, темные, одни — гладкие, бесформенные и непостижимые, другие — все в зазубринах и колючках, дерзкие и волнующие. Они стояли среди берез, словно рожденные землей, и, когда спускалась летняя ночь и с озера полз туман, казались прекрасными, как скалы или мертвые деревья.

Сторож запирал ворота и шел вдоль берега, гасил жаровни, проверял, чтобы все было в порядке. Он подбирал мох, который дети содрали с валунов, вытаскивал из «Колодца желаний» монетки и раскладывал их на газете, чтобы они просохли. Проверял, чтобы в урнах не осталось горящих окурков, и опорожнял урны в открытую скульптурную печь. Июньская ночь была тиха, каждый островок отражался в недвижной глади озера. Сторож любил эти ежедневные вечерние обходы закрытого на ночь парка. У ворот пахло сеном и навозом с близлежащих усадеб, на берегу — илом и травой, а также влажной сажей из бани; когда же сторож проходил мимо гипсовых скульптур, он чувствовал запах смолы — скульптуры были просмолены, чтобы они не пострадали от дождя. Он сам и смолил их. Днем сторож не чувствовал никаких запахов, днем он знал только голоса и ноги. Сторож любил вечера и ночи, спал он немного и часто часами сидел на берегу, наслаждаясь покоем, царившим вокруг и у него в душе. Он ни о чем не думал, ни о чем не тревожился, просто жил. Его огорчало только то, что осенью выставку закроют, он уже привык к ней и не мог представить себе другую жизнь.

Однажды сторож совершал свой обычный вечерний обход, ворота он уже запер, все должно было быть в порядке. Вдруг он почувствовал запах дыма, где-то что-то горело. Сторож испугался — пожар! На дрожащих ногах он бросился сперва в одну сторону, потом — в другую, пока не сообразил, что просто кто-то разжег жаровню. Хулиганы спрятались на территории выставки и теперь на берегу жарили колбасу. Сторож вздохнул с облегчением, но тут же его охватила ярость. Быстро, как мог, он зашагал к берегу, стараясь, однако, не выдать своего присутствия. Вскоре он услыхал голоса — это были мужчина и женщина, они ссорились. Сторож подкрался к ним, чтобы посмотреть, как они выглядят. Это были люди среднего возраста, такие должны знать, что нельзя нарушать порядок. Мужчина — неестественно бледный, в американской рубашке, шляпу его украшала блесна. Женщина была очень полная, в цветастом платье. Они жарили колбасу, пили пиво и пререкались. Сторож прислушался: обыкновенная супружеская ссора. Наконец он подошел к ним.

— Это еще что такое! — крикнул он, стукнув палкой о землю. — После закрытия разводить огонь в жаровнях строго запрещено. Раз закрыто, значит, закрыто! Что вы здесь делаете?

— Господи! — воскликнула женщина. — Альберт, я же говорила тебе, что нельзя.

Мужчина вскочил и хотел плеснуть на жаровню воды из озера, но сторож остановил его:

— Не надо, а то решетка лопнет, огонь должен погаснуть сам по себе!

Он вдруг почувствовал, что устал, и присел на камень. Мужчина и женщина молчали.

— Ответственность, — сказал сторож. — Это слово вам что-нибудь говорит? Каждую ночь я отвечаю за сохранность этой выставки и всего парка. Здесь собраны работы наших самых знаменитых художников, и все они доверены мне.

— Свеа, — сказал мужчина, — угости сторожа колбасой и налей ему стаканчик пива.

Но сторож отказался от угощения, он был неподкупен. Вечер побледнел, перейдя в летнюю ночь, по озеру, скрывая острова, скользил легкий туман. Стволы берез казались еще белее.

— Наверно, нам следует представиться, — сказал мужчина. — Моя фамилия Фагерлюнд.

— Рясянен, — ответил сторож.

Женщина начала собирать вещи, они явно не смели продолжать свою трапезу.

— А это что такое? — спросил сторож и палкой показал на коричневый пакет, лежавший на камне.

Женщина тут же объяснила, что это картина, которую они увидели и купили на выставке, первая приобретенная ими картина, она напечатана на шелке, они хотели отметить покупку.

— Это вас не извиняет, — сказал сторож. — Вообще-то такие картины называют шелкографией. Их печатают сразу много экземпляров, но все равно это считается искусством. А что изображено на вашей картине?

— Она абстрактная, — ответил Фагерлюнд. — Нам кажется, что на ней изображены два стула, повернутые в разные стороны.

Сторож сказал, что он таких стульев не помнит, а женщина объяснила, что картина висела последней справа — два самых обычных кухонных стула на фоне обоев; женщина говорила оживленно — ей явно тоже хотелось принять участие в разговоре.

— Ты ошибаешься, — сказал ее муж, — это складные стулья, такие, которые легко отставить подальше. И вообще они ни при чем, главное в картине — задний план. — Он повернулся к сторожу. — Картина как бы открывается вдаль. Мы видим жизнь за ее пределами. По-моему, фон — это большой город, а вовсе не кухонные обои.

Его жена засмеялась:

— Вечно у тебя какие-то идеи. Конечно, это обои, любой человек тебе это скажет. Не оригинальничай, пожалуйста. На этих стульях сидели люди, они только что ушли, а стулья так и остались повернутыми в разные стороны. Может быть, эти люди поссорились? Как думаешь, могли они поссориться?

— Они просто устали, — сказал Фагерлюнд. — Устали и ушли.

— Может быть, и так, — согласилась жена. — Один из них пошел в бар, что находится за углом.

Сторож выждал минутку и сказал, что такое уж оно есть, искусство. Каждый видит то, что хочет, в этом-то весь и смысл.

— А почему вы не купили какую-нибудь более красивую и понятную картину, например пейзаж?

Они не ответили, жена отвернулась к озеру, вытерла глаза и высморкалась.

— По-моему, вам следует поступить так, — сказал сторож. — Раз произведение искусства можно толковать как угодно и каждый видит в нем что захочет, вы можете не распаковывать эту картину, а повесить на стену пакет. Тогда и ссориться будет не из-за чего.

Он помешал палкой угли, они почти прогорели.

Помолчав, женщина спросила:

— Как вы сказали, повесить пакет?

— Да, с бумагой, с веревкой, вот так целиком и повесьте. Вы должны были видеть у нас на выставке такие картины-пакеты, это теперь модно. Наверно, хотят, чтобы люди гадали, что там внутри, и каждый раз представляли себе что-нибудь новое.

— Вы это серьезно говорите? — спросила женщина, отвернувшись.

— Господин Рясянен шутит, — сказал Фагерлюнд. — Собирайся, Свеа, нам пора.

Она встала и начала поспешно складывать в сумку все, что у них было с собой.

— Подождите, — сказал сторож. — Я не шучу, я говорю серьезно. Мне это только что пришло в голову. Надо картину красиво завернуть и намотать побольше веревки, лески или сапожной дратвы. Главное, побольше. Я видел, как это выглядит. — Он стал рисовать палкой на песке. — Вот так и так, аккуратненько и под стекло.

— Но ведь картина стоит больших денег! — воскликнула женщина. — А такой пакет может сделать и повесить на стенку кто угодно!

— Нет! — возразил сторож. — Не думаю. Ведь тогда в пакете не будет ничего загадочного. — Он обрадовался, даже разволновался, поняв наконец идею запакованных шедевров. — А теперь вам пора домой, — сказал он. — Придется вам перелезть через ограду, я не могу снова идти туда, чтобы отпереть вам ворота.

— Альберт, картину понесешь ты, — сказала женщина, глядя на пакет, словно об него можно было обжечься.

Фагерлюнд поднял пакет, но тут же снова положил на камень.

— Нет, — сказал он. — Давай распакуем ее здесь, прямо сейчас. Пусть господин Рясянен решит, что на ней изображено.

— Не надо! — воскликнула она и расплакалась по-настоящему, она хотела понимать картину по-своему и не хотела, чтобы ей морочили голову.

Сторож промолчал.

— Уже темно, — сказал он наконец. — Ничего не видно.

Он встал и попрощался со своими гостями. Когда они ушли, он снова сел и стал наблюдать за жаровней, а потом медленно побрел между скульптурами, которые теперь, в сумерках летней ночи, казались огромными причудливыми тенями. И все-таки я прав, думал он. Важна тайна, загадка, это очень-очень важно. Он лег у себя в бане, его окружали голые стены. Ему было приятно смотреть на них, и сегодня обычные ночные мысли не мучили его перед сном.

Обезьяна

Газету приносили в пять часов утра, так бывало каждое утро. Он зажигал ночник, надевал домашние туфли… Очень медленно шагал по гладкому цементному полу, как обычно волоча ноги среди вращающихся шкивов, их тени были черны, как дыры. После отливки гипса он наводил лоск на полу.

Дул ветер, и уличный фонарь за окнами мастерской отбрасывал тени, и сметал их прочь, и снова собирал воедино… казалось, ты идешь лесом, при лунном свете, в бурю. Он любил все это. Обезьяна проснулась в своей клетке и висела на решетке, она жаловалась ему вкрадчиво и льстиво.

— Чертова обезьяна! — сказал скульптор и, выйдя в тамбур, взял свою газету.

На обратном пути он открыл дверцу клетки, и обезьяна, вскочив ему на плечо, крепко вцепилась в него. Она мерзла. Надев на нее ошейник, он закрепил ремень у себя на запястье. Обезьяна была обычной мартышкой из Танжера[21], которую кто-то купил по дешевке, а продал дорого. Время от времени у нее начиналось воспаление легких, и приходилось вводить ей пенициллин. Ребятишки из их квартала вязали ей шерстяные фуфайки.

Скульптор вернулся к кровати и открыл газету. Обезьяна лежала молча, грея лапы о его шею. Вскоре она села перед ним, скрестив красивые лапы на животе и неотрывно глядя ему в глаза. Ее узкое серое личико было отмечено печатью вечного и горестного терпения.

— Чего таращишься, проклятый орангутанг! — буркнул скульптор, продолжая читать.

Когда он брался за вторую или за третью страницу, обезьяна внезапно с молниеносной точностью прыгала на газету, но всегда лишь на те страницы, что он уже прочитал. Это был настоящий ритуал. И вот газета развеяна по мастерской, обезьяна, торжествуя, кричит и ложится спать.

Быть может, это большое облегчение — ежедневно пробегать глазами в пять часов утра строчки, полные чепухи и грязи со всего мира, и получать подтверждение того, что это грязь и чепуха, тем более, что газета разорвана насквозь и не пригодна к чтению. Обезьяна помогала ему избавиться от подобного чтения. Теперь она снова безудержно прыгала по мастерской.

— Чертовка! — ругал ее скульптор, — кретинка ты этакая, старая вшивая обезьянища. Каждое утро он придумывал ей какое-нибудь новое прозвище.

Потом он сунул ее под одеяло, уложив спать и позаботившись о том, чтобы ей хватило воздуха. Обезьяна захрапела, а он перешел к чтению колонки, посвященной искусству. Он знал, что на сей раз напишут о нем. Но в статье содержалась лишь снисходительность — унизительная благожелательность, которую он во внимание не принимал; он был так стар, что ему было почти безразлично. Если бы не обезьяна, он незамедлительно перешел бы к странице, посвященной искусству, но она помогла ему прочитать эту страницу мимоходом, как всякую другую.

— Спи, сатана ты этакая! — сказал он. — Ничего-то ты не смыслишь, хочешь только покрасоваться! Да еще рвать и уничтожать!

И вправду! Обезьяна была такой же, как и другие: малейшая трещинка, малейшие пятно или изъян — раз и пальцы ее уже там, чтобы разорвать или испортить… Она видела все-все, и стоило ей даже мельком заметить хотя бы малейшую тень слабости, она тут же взметалась и рвала, крушила все, что попадалось ей под руку. Такова природа обезьян, ведь они не ведают, что творят, и поэтому им простительно. Других же прощать нельзя. Скульптор уронил газету на пол и повернулся лицом к стене. Когда он проснулся, было уже очень поздно, и он поднялся, испытывая обычное гадкое чувство потерянности, чувство, будто что-то упущено. Он очень устал. Сначала он втащил в клетку обезьяну, она не шевелилась, а только сидела в углу в своем вязаном джемпере, очень узенькая со спины.

На улице царило оживленное движение, и лифт в доме работал беспрерывно. Скульптор сполоснул несколько запачканных глиной тряпок и подмел пол. Легко подметать шлифованный пол! Длинная щетка проникает между ножками вращающихся шкивов, затем едет словно по шелковой дорожке, а потом сметает весь мусор в совок, а оттуда вниз в мусорное ведро. Он любил подметать. Несколько раз по старой привычке он подходил к окну, но выглянуть наружу больше не мог; из-за яркого света оно было закрыто пластиком и стало слепым. Он накормил обезьяну. Ему пришло в голову сменить простыню, и он подумал было, не вытащить ли ящик с гипсом во двор, но потом отказался от этой затеи и еще немного подмел мастерскую. Он собрал кусочки старого мыла, ставшие такими маленькими, что их невозможно было использовать, набил ими жестянку и налил туда воды. Он снял тряпки, испачканные глиной, со статуэтки и посмотрел на нее, повернул на полоборота вращающийся шкив, а потом снова вернул его обратно. Он подошел к обезьяньей клетке и сказал:

— Ах ты негодяйка, ты так уродлива, что смотреть на тебя тошно!

Обезьяна призывно закричала и протянула лапы сквозь решетку. Он позвонил Саволайнену, но, не дождавшись ответа, положил трубку. Собственно говоря, можно было сходить поесть, и делу конец. Он решил взять с собой обезьяну, чтобы внести некоторое разнообразие в ее жизнь.

Но она не желала выходить, а только бросалась взад и вперед между стенами клетки.

— Чего тебе хочется, — спросил он, — хочешь выйти или остаться здесь в грязи?

Он ждал. В конце концов она вышла из клетки и сидела совершенно спокойно, пока он надевал на нее шубку из кошачьего меха. Когда же он завязывал ленты шапочки у нее под подбородком, она подняла мордочку и посмотрела на него прямым невыразительным взглядом золотистых близко посаженных глаз. Скульптор смотрел в сторону, оскорбленный внезапно позой абсолютного равнодушия этого животного. Вышли они вместе, и он держал обезьяну под пальто. Ветер дул по-прежнему. Мальчишки, болтавшиеся без дела на Эспланаде[22], увидев скульптора, развеселились и заорали:

— Обезьяна! Обезьяна!

Она рванулась, чтобы наброситься на них, и стала метаться туда-сюда на ремне ошейника, она орала на мальчишек, а они кричали ей в ответ, провожая скульптора с обезьяной до самого угла. И уже там она внезапно и больно укусила одного из них.

— Чертова обезьяна! Чертова обезьяна! — однотонно певучими голосами тянули мальчишки.

Скульптор вбежал в трактир и спустил обезьяну на пол.

— Опять она здесь!? — сказал гардеробщик, — Вы, господин, знаете ведь, что случилось в последний раз. Животным здесь запрещено.

— Животным? — переспросил скульптор. — Вы о кошках и собаках? Или вообще о тех, кто ведет себя подобным образом в здешнем кабаке?

Саволайнен и другие ели, сидя за столом.

— Обезьяны, — заметил Саволайнен, — известны своей разрушительной силой.

— О чем ты, черт побери?

— …своей настоятельной тягой к уничтожению. Они разбивают все вдребезги…

— И своей нежностью, — продолжил скульптор. — Они пытаются утешить тебя.

Линдхольм, улыбнувшись, съязвил:

— Да, сегодня это может тебе понадобиться. Но ведь могло бы быть и хуже!

Обезьяна сидела у скульптора под пальто, и он чувствовал, что она непрестанно дрожит.

— Хуже?! — с притворным ужасом воскликнул Саволайнен.

— Что ты имеешь в виду… «еще хуже»?

Скульптор сказал:

— Успокойся, сатана… — и во внезапно наступившей тишине добавил: — я разговариваю здесь только с обезьяной.

— Послушай-ка, — вмешался Перман, — нечего обращать на них внимание, они говорят то, что думают. Ну и что же! Жаль, конечно, что все верят в то, что говорят, ведь просто-напросто случается, что оказываешься на дне, хуже не бывает! А потом, черт возьми, надо снова с трудом карабкаться и подниматься.

— Если стар, — уточнил Стенберг. — Чем ты питаешься? Глиной? Похоже на то. Как ты сам это называешь?

— Дьявольский поганец! Жестокий адов идиот!

Обезьяна внезапно вскочила и помчалась, сшибая стаканы, к Стенбергу и укусила его за ухо. А затем, пронзительно крича, вернулась обратно, чтобы укрыться под пальто хозяина.

Скульптор поднялся и ответил, что как раз именно это он и имел в виду сказать, а вообще ему не по душе меню этого заведения, и у него дела.

— В «Ритце»[23] идет фильм о Тарзане, — сказал гардеробщик. — Вам, верно, туда надо!?

— Естественно, — ответил скульптор. — Вы ведь настоящий интеллигент.

Он дал гардеробщику на чай слишком много, только чтобы выказать свое пренебрежение.

Ветер набирал силу. Они шли по Эспланаде, мальчишек не было видно. «Не стоит, — думал скульптор, — никакого желания у меня нет»… Обезьяна была совершенно неуправляема, он решил покрепче прижать ее и согреть под пальто, но она вырвалась и душила себя своим собственным ошейником. Она подняла крик и в конце концов развязала державший ее ремень. На какой-то миг она затихла, затем, вывернувшись у скульптора из рук, влезла на дерево и, крепко ухватившись за ствол, сидела там с испуганным видом, словно маленькая серая крыса. Она мерзла так, что ее всю трясло. Ее длинный хвост оказался почти под рукой, хозяин мог схватить его, но он лишь молча стоял и ничего не делал. С молниеносной быстротой обезьяна исчезла на дереве, уже сбросившем листву, там она и висела, словно плод темного цвета, и он подумал: «Бедная ты чертовка, тебе холодно, но карабкаться и подниматься ты, во всяком случае, можешь!»

Великое путешествие

— А что станем делать, когда приедем? — спросила Роза. — Что делают маленькие мышки, когда приезжают?..

Елена, лёжа поперёк кровати, потянулась за сигаретами.

— Сначала, — сказала она, — сдадим вещи в камеру хранения. А потом мы свободны. Утро раннее, и, естественно, светит солнце. Тепло! Мы идем куда-нибудь и пьём, не торопясь, кофе. Потом выбираем приятного вида улицу и начинаем искать отель.

— Маленький, — добавила Роза. — А разговаривать с ними в отеле будешь ты. Разговаривает мышка большая.

— Да. Я закажу комнату, на всякий случай только на две ночи, тогда, если захотим, мы сможем переехать в другое место. Потом сходим за нашими чемоданами. Пожалуй, придется поехать в отель на такси.

— А что станем делать потом?

— Купим фрукты. Цветы и кучу фруктов, они почти ничего не стоят.

Роза сказала:

— И чтобы апельсины рвать самим. Мы забыли это сделать вчера, когда ездили в Индию. Вообще-то там было слишком жарко. В следующий раз — мой черед выбирать страну. Выбирать будет маленькая мышка.

Елена зевнула и притянула пепельницу к себе. Затем спросила:

— А когда поедем всерьез?

Роза, не ответив, рассмеялась.

— Нет, смотри на меня. Когда поедем всерьез?

— Когда-нибудь… Времени у нас навалом.

— Ты так думаешь? Тебе уже за тридцать, а ты никуда не ездила. Я хочу, чтобы в своё первое путешествие ты отправилась со мной. Хочу показать тебе города и природ, научить тебя смотреть по-новому и рисковать, справляясь в таких местах, которые ты совсем не знаешь, хочу вселить в тебя жизнь, понимаешь?

— Что ты имеешь в виду: наполнить меня…

— Не хочу, чтобы ты была автоматом, который отправляется в свой банк и снова домой к маме, и опять в свой банк и снова домой, и делает и думает только то, что привыкла делать и думать… Ты недостаточно любопытна. Хочу, чтобы ты пробудилась!

Роза лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, и ничего не говорила.

Елена продолжала:

— Разумеется, это из-за твоей мамы. Но неужели это катастрофа, если она побудет без тебя один месяц, несколько недель? Подумай…

— Не скандаль со мной, — ответила Роза. — Ты ведь знаешь, что из этого ничего не выйдет. Просто ничего не выйдет, и я тебе это уже говорила!

— O'kay! — сказала Елена. — Ничего не выйдет, говорить об этом нельзя. Запретная тема… — Она включила радио и начала тихонько насвистывать в такт музыке. Роза откинула одеяло и встала.

— Ты что, пойдешь домой?

— Да. Уже двенадцатый час.

Комната Елены была большой и очень пустой, мебель ей не нравилась. На стенах — ничего, вокруг никакого следа всевозможных вещиц, которые постепенно накапливаются в доме, никаких скатёрок и подушечек, одна лишь холодная комната с штабелями книг и кучами бумаг, лежавших большей частью на полу. Телефон стоял также на полу, словно Елена только что переехала.

Вначале Роза восхищалась отпечатком легкой беспечности, отличавшей эту комнату, позднее же это казалось ей своего рода раздражающим кокетством, комната эта выглядела какой-то беззастенчивой. Роза восклицала:

— Но почему ты все кладёшь на пол?! И почему так неаккуратно натягиваешь чулки, что то и дело спускаются петли! Говорила я тебя, что не надо так натягивать чулки, — возмущалась Роза.

— Вызвать такси?

— Нет. Я пойду.

— А я думала, мы попьём чайку. Идет дождь. У маленькой мышки нет дождевика. Надень мой!

— Хорошо и так, я ничего не хочу.

— Тогда до завтра. Придёшь завтра?

— Не знаю, что будет завтра, — ответила Роза. — Я не знаю, что будет завтра, может, я позвоню.

Елена завела свои часы, тёмные волосы упали ей на лицо.

— O'kay, — ответила она, — поступай как знаешь!

Она пришла домой и как можно осторожней открыла дверь… очень медленно, затем вытащила ключ и молча застыла в тёмной прихожей. Однажды она встретила папу на лестнице, он снял ботинки и держал их в руке. Но это ему нисколько не помогло; во всяком случае, он сбил несколько вешалок, он всегда сбивал их, когда пытался не шуметь. Вообще-то он прекрасно знал, что мама не спит.

Они отдали его одежду Армии Спасения. Это было уже давным-давно.

Замок снова щёлкнул. Она уронила плащ на пол, сняла ботинки и беззвучно поставила их на место.

— Роза, милая, — сказала мама. — Я приготовила тебе немного еды на кухне. — Приятно провела время?

— Очень приятно. Но тебе на самом деле не надо было… Я разбудила тебя?

— Нет, нет, абсолютно нет!

Широко раскрытыми глазами Роза смотрела в тёплую темень спальни.

— У тебя, надеюсь, ничего не болит?

— Да нет, мне так хорошо! Я довольно долго читала. Эта Маргарет Миллер замечательна. Психологична, ну, ты понимаешь… не одни только убийства и розыск преступников… Очень весело! Ты убедишься. Как по-твоему, я смогу почитать ещё что-нибудь из её книг?

— Да, я принесу тебе, — обещала Роза и пошла на кухню.

Она зажгла лампу и посмотрела на бутерброды. Колбаса, сыр джем и еще сигареты.

И ваза с цветами. Она села к столу, охоты читать у неё не было. «Я раздобуду много книг Миллер. В понедельник после работы. Завтра я пойду и возьму билеты на этот фильм. Или же я останусь дома на весь вечер. Она не спрашивает, с кем я была, она уже давно не спрашивала. Я устала. Я жутко устала. Мне плохо…» Поставив бутерброды в холодильник, она погасила свет.

Мама молчала, пока дочь раздевалась и ложилась спать, только тогда она как обычно сказала:

— Спокойной ночи, моя любимая!

И Роза ответила:

— Спокойной ночи, дорогая!

Так они говорили друг другу всегда.

Было воскресенье. Мама заплетала свои седые волосы в две маленькие косички, которые закручивала на затылке. Она сидела очень прямо.

Книга была прислонена к кофеварке, а переворачивая страницу, она всякий раз для верности укрепляла её шпилькой. Шпильки она держала, как обычно, во рту, в старом, жестоко изборождённом морщинами рту.

Она никогда не накидывала халата, а сразу же, немного отдохнув от возни с корсетом и чулками, одевалась и заканчивала свой туалет, приводя в порядок волосы.

Роза обычно говорила:

— В молодости мама могла сидеть на своих волосах. И это по-прежнему самое красивое, что я видела.

А Елена отвечала:

— Я знаю. У неё всё — самое красивое, что ты когда-либо видела. Великолепно! Все, то у неё есть и что она делает и говорит — великолепно!

А Роза ответила:

— Ты ревнива! Ты несправедлива! Она делает абсолютно всё, чтобы я чувствовала себя свободной.

— Странно, — протяжно повторяла Елена, — пожалуй, странно, что ты себя свободной не чувствуешь. И это очень огорчительно для нас. Вначале Елена приходила к ним домой, к чаю, на обед. Они могла все втроем пойти в кино, и Елена, взяв маму под руку крепко держала её.

— Я чувствую себя так уверенно, — говорила мама и смеялась. — Ты тащишь меня на буксире, словно настоящий здоровенный мужчина! — А вечером она повторяла: — Как приятно, что у тебя появился такой хороший друг. Надёжный человек, о котором знаешь, чего от него ожидать.

Теперь Елена у них давным-давно не появлялась. Пока мама, уложив волосы, отдыхала, она спросила, словно невзначай, ни к кому не обращаясь, как поживает Елена.

— Хорошо — ответила Роза. — Как раз сейчас она очень занята в газете.

Мама вернулась назад к кровати, завернулась в одеяло и открыла большой географический атлас.

— Милая Роза, — сказала она, — теперь я их снова где-то забыла, думаю, они в ванной.

Роза пошла за её очками, и мама сказала:

— Ты ангел. Мне бы повесить их вокруг шеи на ленте, но это придает такой глупый вид.

И прислонив атлас к коленям, начала читать; сегодня это была Америка.

Вскоре было уже совсем поздно для великого путешествия мамы. Оно было запланировано двадцать лет тому назад, нет, гораздо раньше, с самого начала — в дни раннего детства Розы, когда делались заверения и давались обещания, а детали их, подкрепляемые пылкими объятиями, обсуждались в детской. «Я возьму тебя с собой, украду тебя у папы, мы поедем в джунгли или на Средиземное море… Я построю тебе замок, где ты станешь королевой». И они рассказывали друг другу, каким будет этот замок и снаружи, и внутри, они по очереди собирались оформить каждую комнату, но тронный зал обставляли вместе.

Время от времени вопрос о путешествии поднимался снова. Меж тем годы шли, но ведь столько всего так никогда и не сбывается! А кроме того, ведь был еще папа.

Роза, стоявшая у окна, не оборачиваясь, спросила:

— Куда бы ты поехала, если бы могла выбирать?

— Возможно, в Гафсу.

— В Гафсу? А где она находится?

— В Северной Африке. Место, которое называется Гафса.

— Но, милая мама, почему именно туда?

Мама засмеялась своим собственным таинственным смехом, который, скорее всего, напоминал лишь забавное хихиканье.

— Гафса звучит приятно на слух, а точно — сама не знаю. Просто пришло мне в голову!

— Но ты в самом деле хочешь поехать туда?

— Незачем делать такой печальный вид, — ответила мама, — мне не нужно никуда ехать.

— Но ты, верно, думаешь, что это все же было бы интересно.

Конечно. Конечно, это было бы интересно. Роза сжала губы. Она не видела ни безлюдную воскресную улицу, ни их комнату. Она видела лишь то суматошное время, когда мама внезапно не пожелала больше распоряжаться и брать на себя ответственность.

Казалось, будто все на свете пошло ко дну, не за что держаться. Мама просто отступила; она не хотела ни принимать решения, ни давать советы, а если ее к этому вынуждали, сжимала губы и выходила из комнаты.

— Тебе лучше знать, — говорила она.

Или:

— Этого не знаешь наверняка…

Или вообще, ничего не говоря, меняла тему разговора. Это было похоже на неё.

— Это пугает меня, — однажды вечером сказала Роза, а Елена, пожав плечами, ответила:

— Естественно. Ясно, ты напугана. Она всю жизнь только и говорила вам, что вы должны делать, и любить, и хотеть, и устраивала всё для вас так, что вы ни шага самостоятельно ступить не могли, ни одна собственная мысль вам в голову не приходила. А потом вдруг она становится старой, а твой папа умирает. И она выпускает бразды правления из рук. Ты что не понимаешь? А теперь — твой черед. Это своего рода смена караула, и она абсолютна права. Такое случается всё время, это неизбежно.

Она какое-то время разглядывала узенькое, неопределенное лицо Розы с боязливым ртом, а потом грубо подытожила:

— Попытайся уяснить себе, что твоя королева больше на в силах править, — и более мягко добавила: — Поди сюда! Нечего вешать нос, я хочу, чтобы ты была свободна и держала нос по ветру. Хоть ненадолго забудь её.

И Роза, отпрянув отрезала:

— Теперь, верно, королевой должна стать ты, не так ли, а?

— Боже мой! — произнесла Елена. — Эти старые дочки со своими маменьками. Никогда мне от них не отделаться. Это безнадежно.

Роза заплакала, и её утешили.

Она очень боялась, когда Елена впервые пришла к ним. Но с самого начала всё шло хорошо, Елена сумела сделать маму весёлой, даже игривой, ей удалось заставить её рассказывать о своей жизни совершенно по-новому. Все вместе они много смеялись. Роза хохотала, она дух перевести не могла от колоссального облегчения и благодарности. Да и потом, когда Елена приходила, мама продолжала вспоминать о давным-давно минувших событиях, но вовсе не о тех историях, которые её дочь слышала столько раз.

То, что она рассказывала, внезапно обрело краски, все её встречи и странствия, её разочарования и удачи в работе и любви стали убедительными и очень живыми. Это Елена придала им жизнь, Елена, что нашла подход к маме, развлекая её с несколько небрежно улыбкой, означавшей взаимное понимание. Елена была волшебницей, умевшей извлекать что угодно из своей шляпы. Если только хотела. Но теперь она убрала свою шляпу на полку и больше не приходила.

— Лучше мне держаться подальше, — сказала Елена. — Что она, собственно говоря, знает?

— Ничего. Она ничего не знает о подобных вещах. Но она разочарована тем, что ты больше не приходишь.

Елена, пожав плечами, ответила, что весь её запас исчерпан, и она не любит повторяться. А когда она была у них в последний раз, всё получилось как-то нелепо. Роза знала, что произошло.

Они сидели на диване и смотрели телевизор, а когда экран погас, продолжали сидеть рядом друг с другом. И внезапно тишина стала чересчур напряженной. Ничего общего с передачей она не имела, то был совершенно безликий репортаж о болотных птицах.

Елена выпрямилась, а её рука за маминой спиной ощупью искала руку Розы. Роза отпрянула. Тогда Елена положила руку на мамино плечо.

— Птицы, — медленно сказала она, — огромное болото, куда никто не приходит, миля за милей вода, и тростник, и птицы, о которых мы ничего не знаем и которые ничего общего с нами не имеют. Разве это не странно?!

Мама сидела очень тихо. Потом поднялась и сказала:

— Знаешь, ты какая-то наэлектризованная. Руки у тебя — электрические. И засмеялась на свой лад — захихикала. Роза, почувствовав, что покраснела, разглядывала их обеих: Елену, откинувшуюся с улыбкой на спинку дивана, и маму, которая, стоя, смотрела на Елену через плечо. Собственно говоря, ничего не произошло, вообще ничего, лишь взаимный интерес стал слишком сильным и напряженным… Елена сразу же после этого ушла.

«Я должна подарить маме это путешествие. Я должна спешить, вскоре времени на это не будет. Я должна найти одно единственное место, самое лучшее место, вселяющее как покой, так и восхищение, место, достаточно далекое, чтобы быть настоящим путешествием, но не слишком отдаленное, на случай, если она заболеет. Мне надо вовремя забронировать отели и попытаться получить отпуск в банке. Там не должно быть слишком жарко, надо разузнать про климат. Ехать поездом очень напряжённо, самолёт опасен для старых людей, у них может быть плохо с сердцем при посадке. Если посадка будет слишком жёсткая…»

— Елена, ты бывала в таком месте, которое называется Гафса?

— Боже упаси! Что это за место? Она хочет туда?

— Она и сама не знает… Она что-то сказала о каком-то месте в Северной Африке, которое называется Гафса.

— Бедная маленькая мышка, — пожалела Розу Елена, — неужели ты ждёшь, чтоб я спланировала ваш путешествие? Я, наверное, испугаю тебя? Я просила стипендию на поездку и теперь, похоже, получу её.

Она, не отрывая взгляда, смотрела на Розу, и наконец произнесла:

— Твоё лицо сжимается. Ничто не может сделать его таким маленьким и серым, как необходимость выбирать и принимать решения.

— Но у нас ведь есть время, масса времени, — пробормотала Роза.

Елена ответила:

— Не будь так уверена… Затем она легко и беззаботно заговорила о совершенно других вещах, она как бы спряталась от опасности и отрешилась от неё, передав своей подруге.

Странный подарок!

В тот день, в весенне-зимнее воскресенье, мама читала лёжа, как бы путешествуя вдоль берега Южной Америки.

— Флориана полис, — читала она. — Рио-Гранде, Сан-Педро, Монтевидео. Там течёт река Рио де Плата… Сант-Антонио… — она шептала эти названия.

— Послушай-ка, — сказала Роза. — Что ты знаешь об этих местах? Ничего! Вообще ничего! Неужели у тебя нет ни малейшего желания почитать о них, узнать побольше? Почему ты никогда не читаешь описания путешествий? Всё время тратишь лишь на книги о всяких убийствах.

В голосе её звучала злоба, и она сама слышала это.

— Право, не знаю, — ответила мама. — Там такие красивые названия… Возможно, мне нравится лишь думать о том, как выглядят эти места… И ещё книги об убийствах… Знаешь, они так успокаивают. И мне интересно, когда я пытаюсь вычислить убийцу, прежде, чем сам автор раскроет свои карты.

— Хихикнув, она добавила: — Правда, иногда я заглядываю в конец книги. Невероятно, сколько хлопот они причиняют себе, чтобы одурачить читателя. Большей частью очень интересно. Но я знаю, куда я хочу. В Гафсу можно было бы поехать.

И словно вздымающее свои волны море, нахлынула на неё любовь к маме, совершенно беспомощной. Она сказала.

— Мы поедем! Поедем куда-нибудь! Поедем сейчас! Но ты теперь абсолютно уверена, что хочешь именно в Гафсу?

Мама сняла очки и улыбнулась.

— Роза, — сказала она, — ты не должна так печалиться. Иди сюда! Тебя бросили в одну-одинёшеньку в лесу?

Они разыграли свою обычную игру. Она как можно ближе прижалась лицом к маминой шее.

— Да, меня бросили в лесу.

— А кто-то найдёт тебя?

— Да, кто-то найдёт меня.

И всё время мамины руки ласкали её затылок. Внезапно прикосновения этих рук стали невыносимы, вспыхнув, она вырвалась, но не произнесла ни слова. Мама снова взяла географический атлас и слегка повернулась к стене.

В два часа дня они поели: на обед была воскресная курица с овощами.

Она опустилась к телефонной будке и позвонила.

— Можно прийти?

— Ну, приходи! Только предупреждаю, я не в настроении. Ты знаешь, я ненавижу воскресенья! Каждый раз, когда Роза входила в эту голую серьёзную комнату, её била дрожь ожидания, беспокойства, казалось, она рискнула ступить на ничейную землю, где можно ожидать чего угодно. В комнате никого не было.

— Привет! — поздоровалась Елена, стоя в дверях кухни, в пуках она держала два стакана. — По-моему, спиртное понадобится. Почему ты в плаще? Тебе холодно?

— Здесь чуточку холодно. Я сниму его позднее. — Роза взяла стакан и села.

— Ну, маленькая мышка подумала?

— О чём ты?

— О, ни о чём, — ответила Елена. — За великое путешествие!

Роза выпила, не произнеся ни слова.

— Когда ты так сидишь, — продолжала Елена, — на самом краю стула и в плаще, ты похожа на пассажирку или даже багаж на железнодорожной станции. Когда отходит поезд? Или вы летите?

Она кинулась на кровать и закрыла глаза.

— Воскресенья, — сказала она. — Ненавижу их. Есть у тебя сигареты?

Роза бросила свою пачку сигарет, и это был жестокий бросок. Пачка угодила Елене прямо в лицо.

— Во-от как, — протянула Елена, не шелохнувшись, — вот как, мышка может и рассердиться. Ну, а как насчёт зажигалки? Попытайся ещё разок!..

— Ты знаешь, — воскликнула Роза, — ты очень хорошо знаешь, что я не могу уехать и оставить её одну! Это исключено. Мы достаточно поговорили об этом. Нет никого, кто мог бы пожить у неё, пока меня не будет. Я не могу впустить туда чужого человека!

— Хорошо, хорошо, — сказала Елена. O'kay. Все ясно. Она не может держать чужого человека. Она может быть только с тобой! Всё ясно.

Роза поднялась.

— Ну, я пойду, — сказала она, чего-то ожидая…

Елена по-прежнему лежала, глядя в потолок, с незажжённой сигаретой во рту. Где-то в доме играли на пианино, звуки доносились совсем слабо, едва-едва. Там всегда играли по воскресеньям и всегда опереточные мелодии. Она подошла к кровати и щелкнула своей зажигалкой.

— Теперь я пойду, — повторила она.

Елена подняла голову и, опершись на локоть, зажгла сигарету.

— Как хочешь, — ответила она. — Здесь не так уж весело.

Роза спросила:

— Налить тебе?

— Да, спасибо!

Она взяла стакан на кухне. Здесь не было никаких занавесок, никакой мебели, всё было только белым.

Стоя посреди кухни, Роза почувствовала, что её тошнит, у неё появилось чувство нависающей катастрофы. Что-то противное надвигалось на неё, что-то неотвратимое.

«Я не справлюсь с этим… Никому с этим не справиться. Но я ведь ничего не обещала, вообще ничего, ведь это была только игра, просто слова, Елене следовало бы понять, что это несерьезно… Я никуда не поеду! Ни с кем…»

— Что с тобой? — спросила рядом с ней Елена.

— Мне плохо. Меня, кажется, сейчас вырвет!

— Вот раковина, — сказала Елена. — Наклонись… Попробуй! Сунь пальцы в горло. — её сильные руки сжимали лоб Розы, и она повторяла: — Делай так, как я говорю. Пусть тебя вырвет, может, тогда с тобой можно будет поговорить.

Потом она сказала:

— Сядь здесь. Ты боишься меня?

— Я боюсь разочаровать тебя!

— Единственное, чего ты в самом деле боишься, — это того, что ты виновата. Всю свою жизнь во всём виновата ты, и поэтому с тобой никогда не бывает весело. Я не хочу с тобой ехать до тех пор, пока ты думаешь, что должна быть где-то в другом месте. И твоя мама тоже этого не хочет.

Роза ответила:

— Она не знает, каково мне.

— Конечно знает. Она не глупа. Она пытается отпустить тебя на волю, но ты приклеиваешься накрепко и купаешься в собственной совести. Чего ты хочешь?

Роза не ответила.

— Я знаю, сказала Елена. — Охотней всего ты поехала бы со мной вдвоём, и как бы ни беспросветно было бы это путешествие, ты осталась бы довольна, потому что в этом не было бы твоей вины. Не правда ли? Ты была бы спокойна.

— Но ведь так не получается, — прошептала Роза.

— Нет. Так не получится.

Елена ходила взад-вперёд по кухне; в конце концов она остановилась за спиной у Розы и, положив руки ей на плечи, спросила:

— Чего ты больше всего хочешь именно сейчас? Подумай!

— Не знаю!

— Не знаешь. Тогда я скажу тебе, чего ты хочешь. Ты хочешь поехать с мамой на Канарские острова. Там тепло и в меру экзотично. Там есть врачи. И завтра ты пойдёшь и забронируешь места в отеле.

Роза возразила:

— Но самолёт…

— Он садится очень спокойно, она наверняка выдержит. А теперь иди домой! Скажи ей об этом!

Елена увидела, как лицо сидящей перед ней разглаживается от неслыханного облегчения, оно стало почти красивым. Отпрянув, она сказала:

— Не надо благодарности. Ты — мышка. Можешь теперь станцевать немного на столе. Но хотя бы радуйся, пока танцуешь.

— А потом?! — воскликнула Роза. — А что потом?

— Не знаю, — ответила Елена. — Откуда нам знать, как всё сложится у нас?! Некоторые королевы правят очень долго.

Тот, кто иллюстрирует комиксы

Газета вдалбливала имя Блуб-бю, повторяя его почти двадцать лет, когда Аллингтон покончил со своей работой, и продолжать серию[24] пришлось с другим художником. Тогда запаса материалов оставалось всего на несколько недель, а дело было спешное. Договоренность с другими странами требовала гарантии по меньшей мере на два месяца вперед. А ведь Блуб-бю был выгодной серией, которая выходила с бешеной скоростью, ее не мог создавать кто попало. Они пригласили целую уйму художников на испытательный срок и предоставили им место в газете, это экономило время для наблюдения за их работой. Естественно, задание было для всех одинаковым. Через несколько дней два художника по профессиональной непригодности были удалены и заменены другими. Контролеры совершали обход несколько раз в день и пытались помочь художникам понять то, что от них требуется.

Среди контролеров выделялся один высокий человек, звали его Фрид. У него была больная спина, предположительно оттого, что он вынужден был постоянно склоняться над рабочими столами художников. А этот новый художник — молодой и не без амбиций — был, возможно, самым лучшим из всех, но все еще недостаточно хорош.

— Вы должны помнить, — твердил Фрид, — вы все время должны держать в памяти, что интенсивность работы будет возрастать. У вас будет полоса из трех или четырех картинок, в случае крайней необходимости — пяти, но это нежелательно. Хорошо! Во-первых, вы должны снимать напряжение, накопленное накануне. Работа над картинкой — это игра, которая может продолжаться. Вы накапливаете новую энергию во второй картинке и приумножаете ее в третьей и так далее. Это я вам сказал… Вы работаете хорошо, но теряетесь в деталях, комментариях, вышивках, мешающих основной линии рисунка. Он должен быть прямолинеен, прост и двигаться навстречу кульминационному пункту, климаксу[25], так сказать… Понятно?

— Я знаю! — ответил Самуэль Стейн. — Я знаю! Я попытаюсь!

— Представьте себе человека, который берет в руки газету, — продолжал Фрид. — Он устал, не в настроении, он спешит на работу. Он пропускает рубрики на первой странице и наталкивается на комиксы. В самый первый момент он не может понять все нюансы, этого от него требовать нельзя. Но его любопытство нуждается в небольшой разрядке напряженности, ему хочется смеяться, хохотать над чем-то веселым, это — естественно, не правда ли?! О'kay. Все это он получит! Мы это ему дадим! Это — важно! Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, — ответил Стейн, — я, пожалуй, с самого начала это понял. Дело в том, что нужно рисовать быстро. Я словно бы не успеваю сразу понять все, что надо, сразу сделать что-то правильно!

— Все будет хорошо, все получится! — обещал ему Фрид. — Относитесь к работе спокойно! Могу вам сказать, разумеется, доверительно, что вы среди лучших. Линия у вас о'kay, и с фоном вы справляетесь. Ну, а теперь мне надо к другим!

Комната была очень маленькая — стены бурые, собственно говоря, всего-навсего небольшое пространство, загроможденное битком набитыми полками и шкафом, рабочий стол — большой и тяжелый, старинный, с ящиками до самого пола. Стены покрыты всевозможными бумагами, старыми календарями и объявлениями, афишами и анонсами. Все это производило впечатление жизни, которая давным-давно прошла и где-то затерялась, потому что ни у кого не было времени навести здесь порядок.

Самуэлю Стейну комната нравилась, она внушала ему чувство уверенности в работе, пребывания с ней наедине. Ему нравилось быть частью большого механизма респектабельной газеты, это внушало уважение…

Комната была очень холодная. Он встал, и холод подступил еще ближе. Все время слышал он отдаленное ровное постукивание печатных станков, а над ними — шум уличного движения. Он мерз. Рядом с дверью висели рабочий халат и куртка, он надел куртку и сунул руки в карманы. В правом кармане Самуэль Стейн обнаружил клочок бумаги, список; он прочитал его, стоя у окна. «Использовать, — было написано чрезвычайно мелким почерком, — катание на коньках и т. д. шутки с правительством и современным искусством ходил на бал 1 маскарад 2 коктейль гангстер астронавт 3 раза. Любовь женщины-вамп out[26] мясной фарш тушь более светлый фон стирка кольцо».

Это писал тот, кто работал здесь и иллюстрировал комиксы. И куртка принадлежала ему. Стейну стало любопытно, и он выдвинул ящик. Там была обычная мешанина: огрызки карандашей, скотч, пустые бутылочки из-под туши, скрепки и прочий хлам. Хотя, быть может, еще хуже обычного, все свалено в кучу, словно в приступе бешенства. Он открыл следующий ящик. Тот был пуст, совершенно пуст. Он оставил в покое другие ящики и поставил кипятиться воду для чая, на полу под окном стояла плитка.

Возможно, эта комната принадлежала Аллингтону. Кажется, он никогда не работал дома, возможно, он просидел здесь двадцать лет, рисуя своего Блуб-бю. Он резко оборвал свою работу, прямо на половине одной истории. А расторжение договора должно осуществляться за полгода до увольнения. Синопсис[27] явно исчез возле пятьдесят третьей полосы. А нормальная длина комикса обычно — восемьдесят полос. Стейн спрашивал Фрида, почему Аллингтон не восстановил сюжет. Нет, этого он сделать не мог. Может, он не хотел, может, забыл?

— Не знаю, — ответил Фрид, — этим занимался другой отдел. Какое вам до этого дело, продолжайте с того рисунка, которым он закончил, и сделайте что-нибудь свое, но лучше всего так, чтобы шов не был заметен. А подпись можно опустить.

Вода закипела. Стейн снял с плитки ковшик и вытащил штепсель, достал чашку и сахар с полки, на которой их нашел; ложечки не было. Пакетики с чаем он принес с собой.

Шесть дней спустя явился Фрид и сказал, что они уже приняли решение. Стейн работал в стол, но контракт будет подписан на днях. На семь лет. Руководство очень довольно его работой, но хочет еще раз напомнить о необходимости высокой производительности. Фрид выглядел усталым, хотя его мягкое, с неуловимым выражением, лицо улыбалось. Он подошел и пожал руку Самуэлю Стейну, а потом ободряюще и покровительственно слегка коснулся его плеча.

— Это приятно! — обрадовался Стейн. — Это в самом деле приятно! Вы используете то, что я сделал, или мне начать с самого начала?

— Нет, конечно нет, у нас нет на это времени. Мы запустим материал, который есть, а вы ускорите темп своей работы так, чтобы обеспечить материал на два месяца вперед.

— Ответьте мне на один вопрос, — попросил Стейн. — Он работал в этой комнате?

— Кто, Аллингтон?

— Да, Аллингтон.

— Ну да, это его комната. Пожалуй, будет хорошо, если вы продолжите начатое им дело в той же самой комнате, не правда ли?

— Здесь множество его вещей. Хотя я не собираюсь слишком пристально их рассматривать. Он приедет их забрать?

— Я позабочусь, чтобы они исчезли, — сказал Фрид. — Фактически, здесь тесно. Я попрошу кого-нибудь все убрать!

Самуэль Стейн спросил:

— Аллингтон умер?

— Нет, нет, конечно нет!

— Тогда, значит, он заболел?

— Милый мой, не беспокойтесь, — ответил Фрид. — Все абсолютно о'kay. А теперь я лишь пожелаю вам счастья в вашей работе.

Вначале Стейн работал, не трогая ничего в комнате. Первая полоса его комиксов публиковалась без подписи, и разницы никто не заметил. Вообще за последние три года, что действовал контракт, Аллингтон не ставил свою подпись, и это помогло. У Самуэля Стейна было время ускорить темп работы и выдавать больше полос в день. Он учился все лучше и лучше. Он учился делать по утрам полдюжины рисунков в карандаше и покрывать их тушью, создавая одновременно совершенно черные поверхности. Войдя целиком в работу, он подрисовывал детали, а к полудню, обретя уверенность в руке, выводил длинные линии и самые красивые части картинки, которые надо писать быстро и nonchalant[28]. Затем он начинал новый разбег. Он постоянно подходил все ближе и ближе к намеченному раньше сроку.

В редакции его поздравили, когда первая полоса вышла из печати безо всякой реакции со стороны общественности, В тот день он был удручен, но это прошло, и он с чувством спокойной радости продолжал создавать хорошие картинки, за что аккуратно получал плату. Пришло ощущение надежности. Не надо было бегать вокруг со своими иллюстрациями и обсуждать их с начинающими амбициозными писателями, совершать три-четыре поездки ради каждой благословенной книжной обложки; принимать заказ, встречаться с автором, сдавать работу и ждать, ходить за гонораром, а иногда не один раз мчаться в типографию смотреть, соответствуют ли цвета оригиналу. Сейчас все шло как по маслу. Ему не надо было даже сдавать работу, он оставлял рисунки, сделанные за день, на своем столе, и кто-то их вечером забирал. Заработную плату он получал каждую неделю в кассе. Фрида он больше не видел, разве что иногда встречал его на лестнице.

— Вы никогда не приходите взглянуть, — говорил Стейн.

— Незачем, мой мальчик, — шутливо отвечал Фрид. — Ты справляешься замечательно. Но берегись, если застрянешь на месте или начнешь отклоняться от темы. Тогда я тут как тут!

— Боже меня сохрани! — смеясь отвечал Стейн.

Он раздобыл себе обогреватель, и газета оплатила его, теперь они им дорожили, и для этого были все основания. Блуб-бю печатали в тридцати-сорока странах.

Иногда Стейн отправлялся на улицу, где на углу продавались газеты, и выпивал там стаканчик. Ему нравились темные неряшливые бары, переполненные людьми, работавшими в той же сфере, что и он, и говорившими о своей работе. Он выпивал стаканчик и снова шел в газету.

Встречал он и других художников, иллюстрировавших комиксы. Они были дружелюбны и обращались с ним, как с новичком, как с мальчиком, что еще не принят в их узкий круг, но подает много обещаний. Они были не снисходительны, а скорее мягкосердечны. Напитки здесь друг другу не предлагали, а, лишь повисев недолго над стойкой со своим стаканчиком, расходились.

Среди них был некто, кем он восхищался, неслыханно искусный художник по фамилии Картер. Картер рисовал сразу, без карандаша, и рисовал натуралистические ужастики на исторические темы. То был тяжелый, очень некрасивый человек с рыжими волосами. Он двигался медленно, никогда не улыбался, но, казалось, забавлялся тем, что происходит вокруг него.

— Скажи мне одно, — однажды произнес он, — ты один из тех, кому мешает заниматься Высоким Искусством то, что они рисуют комиксы?

— Нет! — ответил Стейн. — Совершенно нет!

— Тогда это хорошо для тебя! — обрадовался Картер. — Они — невыносимы! Они — ни то ни другое и постоянно из-за этого ноют.

— Ты знал Аллингтона? — спросил Стейн.

— Не очень хорошо.

— Был ли он из тех, я имею в виду — из невыносимых?

— Нет!

— Но почему он завязал с этим?

— Он устал, — ответил Картер, осушил свой стаканчик и отправился обратно на работу.

В газете забыли убрать в комнате Аллингтона, и это было тоже хорошо. Стейну нравилось сидеть взаперти среди накопившейся в течение столетия кучи забытого реквизита, что напоминал теплую подстилку, своего рода выцветшие обои, которые окружали его со всех сторон. Мало-помалу он стал открывать ящики, по одному в день. Он обнаружил ящики с письмами поклонников за последние месяцы, пачки были связаны резинкой; письма, на которые был дан ответ, которые могут ждать, важные письма, письма, на которые надо ответить или послать рисунок с Блуб-бю; снова пустой ящик, ящик с изображениями Блуб-бю на глянцевой бумаге, сложенный вдвое картон, изысканные виньетки и веселые картинки для детей.

Бумага, бумага, вырезки из газет, счета, носки, фотографии детей, квитанции, сигареты, пробки и шнуры и прочий сор умершей жизни, который скапливается у того, кто не в силах больше быть внимательным. И ничего, что касается комиксов. Самуэль Стейн не смог найти больше никаких заметок о работе Аллингтона, кроме того списка в правом кармане куртки.

Пока Стейн занимался Блуб-бю, Аллингтон становился для него все более и более реальным: Аллингтон, который не находит идей и, стоя, смотрит на улицу сквозь серое стекло. Аллингтон, который заваривает чай и роется в своих ящиках, отвечает по телефону, или совершенно забытый среди своих газетных рисунков Аллингтон, знаменитый и усталый… Чувствовал ли он себя одиноким или боялся людей? Работалось ли ему лучше по утрам или позднее, когда в газете все затихало, что он делал, когда чувствовал, что увяз в работе, или же он продолжал работать без перерыва двадцать лет?

«Мне надо остерегаться, — думал Самуэль Стейн, — мне не следует превращать его в важную фигуру. Из-за того, что Аллингтон двадцать лет простоял возле печатного станка, никому и в голову не пришло бы поднимать шум. Он был популярен, и ему хорошо платили. То же будет и со мной».

Однажды в weekend[29] Картер спросил Стейна, не желает ли он приехать к нему за город. Это был знак величайшего расположения, Картер был невысокого мнения почти обо всех людях и хотел, чтобы его оставили в покое.

То было ранней весной, и пейзаж казался абсолютно молчаливым. Картер ходил с ним по владениям, демонстрируя своих поросят и кур. Крайне осторожно приподняв камень на лужайке, он показал своих змей, сказав:

— Они еще немного сонные, но позже оживут.

Стейн зачарованно спросил:

— А чем вы их кормите?

— Ничем. Они кормятся сами. Здесь множество лягушек и разного другого, что они любят.

Стейн слышал, что Картер никогда не отвечал на письма, он их даже не вскрывал. Он не был любопытен ни в малейшей степени, да и совести у него тоже не было.

— Ты не должен так поступать, — сказал Стейн. — Ты знаменит, тобой восхищаются. Дети пишут тебе и ждут ответа.

— Почему? — спросил Картер.

Они сидели перед домом, каждый со своим стаканом. Было очень тепло и тихо.

— Они верят в это, — продолжал Стейн. — Когда я был маленьким, я написал французскому президенту и просил его покончить с Иностранным легионом.

— Да ну! И он ответил тебе?

— Ну да. Моя мама написала ответ от президента, где говорилось, что теперь они покончат с этой проблемой. Письмо было с почтовыми марками и всем прочим.

— Ты слишком молод, — возразил Картер. — Лучше приучаться с самого начала к тому, что на деле все не так, как ты думаешь, и что это не так уж и важно.

Он ушел кормить поросят и довольно долго отсутствовал. Когда он вернулся, Стейн заговорил об Аллингтоне, который работал двадцать лет, а потом просто сдался, не оставив после себя даже синопсиса.

— Он устал, — сказал Картер.

— Говорил он с тобой об этом?

— Нет. Он почти ничего не сказал. В один прекрасный день он пустился в путь, оставив на столе записку; вообще-то это была наполовину готовая полоса комикса, и прямо на ней он написал: «Я устал». Он так никогда и не пришел за своими деньгами.

— А они не пытались разыскать его?

— Боже мой! — воскликнул Картер. — Вы только послушайте: «Они никогда не пытались разыскать его». Святой Моисей! Весь полицейский корпус пришел в движение. Все это — сплошная истерия! «Блуб-бю при смерти!» Предприниматели пронюхали об этом деле и забегали, как сумасшедшие, взад-вперед в редакцию газеты.

— Предприниматели?

— Ты ничего не знаешь, — сказал Картер, зажигая свою трубку. — Те, кто живет за счет Блуб-бю. Ты никогда не видел очаровательного Блуб-бю из пластмассы, из марципана и стеарина? — Он встал и начал медленно ходить по траве, напевая: — Гардины Блуб-бю, маргарины Блуб-бю, куклы, носки и куртки, пеленки и распашонки… Хочешь послушать еще?

— Лучше не надо, — ответил Самуэль Стейн.

— Я могу продолжать хоть час. Аллингтон делал эскизы для всего этого. Он очень боялся за свою серию, он был педантом, и никакой ошибки не должно было произойти. Понимаешь, он контролировал все до малейшей детали. Текстиль и металлургическая промышленность, изделия из бумаги, резины, дерева, все, что хочешь… А потом, были фильмы о Блуб-бю, неделя Блуб-бю, и детский театр, и журналисты, и всякие ученые труды о Блуб-бю, и благотворительность, и то, что называется мармеладная кампания Блуб-бю… Святой Моисей! Ну, ладно! Как бы там ни было, он никогда не мог сказать «нет». А потом он устал.

Стейн ничего не ответил, но вид у него был испуганный.

— Отнесись к этому спокойно, — продолжал Картер. — У тебя ничего общего с этим нет. Ты только рисуешь, а газета заботится об остальном.

— Но откуда тебе все это известно? — спросил Стейн. — Он ведь никогда не болтал.

— У меня острый глаз, — ответил Картер. — И я тоже иллюстрирую комиксы. Но, видишь ли, я могу сказать «нет». И меня ничуть не трогает, если кто-то очернит мою работу. Ты получил много писем?

— Да, — ответил Стейн. — Но они ведь адресованы ему. Фрид сказал мне, чтобы я отдал их в отдел, там есть печать с именем и фамилией Аллингтона, и какие-то люди отвечают на эти письма. Но если я напишу письмо, — сердито продолжал Стейн, — я сделаю это от своего имени, а не от чьего-либо другого.

— Ты жутко боишься за свое имя, а? — усмехнулся Картер.

Больше они об Аллингтоне не говорили; Стейн думал было спросить, неужели он так никогда и не найдется, но внезапная печаль заставила его замолчать.

Позднее они несколько раз встречались в баре, мимоходом.

Самуэль Стейн занимался уже своим третьим синопсисом. Он обычно отдавал их Фриду, диалог и легкие эскизы в карандаше. Через пять-шесть дней они уже возвращались обратно, исправленные, и ложились на его стол. Лучше, но надо ускорить темп! Вычеркнуть намеки на туалетную бумагу и кладбища! Номера 65–70 — слишком много нюансов! Никаких шуток с государством и фабрикантами! И так далее.

Сотрудники газеты начали его узнавать, он уже стал своим. А больше всего он нравился Юнсону, с которым имел обыкновение болтать в баре. Юнсон был одним из тех, кто занимался рекламой, иногда, когда у него было время, он отвечал на письма поклонников, адресованные Аллингтону.

— Вот как, Картер! — воскликнул Юнсон. — Я знаю. Он заботится только о своих поросятах и тех самых змеях, да еще о деньгах. Он невероятно искусен, рисунки так и текут из него, но он абсолютно лишен всяких амбиций. Да и зачем они ему! Вообще-то он выращивает овощи, а какая-то кузина продает их на рынке.

— Он никогда не отвечает на письма, — сказал Стейн. — Он плюет на них. Послушай-ка! Эти иллюстраторы, рисующие комиксы! Либо они суперчувствительны и преисполнены нечистой совести, либо тоже плюют на все. Разве я не прав?

— Ты можешь быть прав, но можешь и ошибаться; я не знаю, были ли они слегка не в себе с самого начала или же стали такими, иллюстрируя комиксы. Возьмем еще по одной?

Это было вечером, и они торчали в баре; собственно говоря, было уже слишком поздно, чтобы вернуться домой и что-то сделать.

— Эта история с Аллингтоном… — сказал Стейн. — Мне от него не избавиться. Он все время со мной. Что, собственно говоря, случилось?

— Он немного спятил, — ответил Юнсон.

— В самом деле, ты так считаешь?

— Ну да, так и есть, пятьдесят на пятьдесят.

Самуэль Стейн перегнулся через прилавок и заглянул в зеркало за бутылками. «У меня усталый вид, — подумал он, — но через какую-нибудь неделю я, возможно, буду воспринимать это иначе. Я могу заставить Блуб-бю пойти в бар. Пожалуй, он побывал там довольно давно. Он заглядывал в бар в комиксах Алингтона четыре года тому назад, то есть куда дольше, чем люди обычно помнят».

Он спросил:

— Знает кто-нибудь, где он? Я хочу с ним встретиться.

— Зачем? Ты прекрасно справляешься.

— Дело не в этом. Я хочу знать, почему не справился он.

— Но ты же знаешь, — дружелюбно сказал Юнсон. — Ты это понял. С ним произошло то же самое, что с музыкантами, которые бьют в барабан в джаз-банде, а потом — out через столько-то и столько-то многих лет. Ну как, пропустим еще стаканчик?

— Нет, — ответил Стейн, — не думаю. Вечером я собирался немного постирать.

На следующее утро Самуэль Стейн зашел в чулан за кабинетом Аллингтона и начал стаскивать вниз с полок картонки, пачки писем, мешки и коробки, а затем выстроил их в ряд на полу, чтобы остался проход. Четыре ящика и чемодан писем от поклонников, на трех ящиках было написано: «Ответ послан», на одном: «Послал вещи», а на чемодане: «Как жаль». На маленькой коробке Аллингтон написал: «Отличные письма», а на другой — «Анонимные». Образцы товаров. Блуб-бю из всевозможных материалов и во всевозможных упаковках, у всех — голубые вытаращенные глаза с большими черными зрачками. Перечеркнутые синопсисы, все, кроме одного, что-то вроде дикого вестерна, с замечанием: «Не использован».

Самуэль Стейн расправил рукопись Аллингтона и положил ее на свой стол. Может, удастся ее использовать. На следующей коробке значилось: «Не рассортировано», она лопнула, когда он ее вытащил, и целое море бумаг хлынуло на пол. «Бедняга, — думал Стейн, — как он, должно быть, ненавидел бумаги!» Сообщения, запросы, требования, уговоры, мольбы, обвинения, объяснения в любви… Там была книжка с адресами, аккуратно записанные имена, а в скобках имя жены или мужа возле нужной фамилии, имена детей, собаки или кошки… Возможно, учтивость в знании имен несколько сокращала для него объем письма, и он легче с ним справлялся.

Внезапно Стейну расхотелось узнавать еще что-нибудь. Единственное, что ему хотелось, это попытаться найти Аллингтона, ему необходимо было понять… У него самого был контракт на семь лет, и надо было успокоиться или ужаснуться, все, что угодно, но только — знать.

Назавтра Стейн попытался узнать адрес Аллингтона, но никто не мог ему помочь.

— Мой дорогой мальчик, — ответил ему Фрид, — ты только теряешь время. У Аллингтона никакого адреса нет. Его квартира практически нетронута, и он туда не возвращался.

— Ну а полицейские? — спросил Стейн. — Они искали его? Работали они скверно. Здесь у меня его книжка с адресами. Тысяча имен или больше! Видели они ее?

— Ясное дело, видели. Он звонили немного туда-сюда, но никто ничего не знал. Чего ты хочешь от него?

— Я и сам точно не знаю. Хочу поговорить с ним.

— Сожалею, — сказал Фрид, — но у нас свои дела. Он бросил нас на произвол судьбы, и мы с этим справились. А теперь брось думать об Аллингтоне.

В тот же вечер наверху у Стейна появился мальчик лет шести-семи. Стейн уже отложил работу и собирался уходить.

— Трудно было тебя найти, — сказал ребенок. — Я принес подарок.

Это был большой плоский пакет, перевязанный шнуром. Когда Стейн вскрыл его, он нашел в бумаге еще один пакет, накрепко заклеенный скотчем. Ребенок молча стоял, пока Стейн рылся в бумаге и разрезал шнур и скотч, когда же он добрался до следующего запечатанного пакета, тот оказался замотан пластиковой лентой.

— Это становится все более и более интересным! — воскликнул Стейн. — Все равно что искать клад!

Мальчик был серьезен и молчалив. Пакет становился все меньше и меньше, но каждую обертку было все так же трудно снять. Самуэль Стейн разнервничался: он не привык к детям, и ему было мучительно изображать из себя Аллингтона. Наконец он подошел к концу и, открыв пакет, обнаружил Блуб-бю в форме астронавта из серебристой бумаги и разразился восхищенными комментариями, совершенно явно преувеличенными. Лицо ребенка не изменилось.

— Но как тебя зовут? — спросил Стейн и тотчас понял, что вопрос был ошибкой, дьявольской ошибкой.

Мальчик продолжал молчать. Потом враждебно спросил:

— Где ты был?

— Я был в поездке, — наобум ответил Стейн, — поездка получилась долгой, за границу.

Ответ прозвучал идиотски. Ребенок взглянул на него очень быстро и снова отвернулся.

— Ты часто рисуешь? — спросил Стейн.

— Нет.

Это было ужасно, он был абсолютно беспомощен, его взгляд блуждал по захламленной комнате, он искал подсказки, искал, что сказать ребенку, поклонявшемуся Аллингтону. Он взял рисунок, лежавший на столе, — Дикий Запад — и сказал:

— Он еще не готов. Не знаю, как продолжать. Подойди, посмотри немного.

Ребенок подошел ближе.

— Понимаешь, — с внезапным облегчением сказал Стейн, — Блуб-бю находится на Диком Западе. Мошенники пытаются захватить его родник, это единственное место, где есть вода, они нашли адвоката, и адвокат составил мерзкий план, по которому родник принадлежит вовсе не Блуб-бю, а государству.

— Застрели его! — спокойно сказал мальчик.

— Да, возможно, ты и прав. Сделать это в баре или на улице?

— Нет! Это слишком обыкновенно. Пусть они скачут верхом — один за другим, и адвокат выстрелит первым.

— Хорошо, — согласился Стейн, — важно, чтобы он выстрелил первым, тогда получится, что он уже использовал свой шанс. O'kay, пусть он умрет.

Ребенок посмотрел на него и в конце концов спросил:

— Когда ты опять придешь? Я сделал для тебя алтарь, с картинками.

— Очень мило, — ответил Стейн. — Может, чуть позднее, как раз сейчас очень много работы. Ты когда-нибудь рисовал тушью?

— Нет.

— Попробуй. Напиши твой адрес и мой адрес. Рядом.

— Но ты их знаешь, — ответил мальчик.

— Да, но все равно напиши. С именем и всем прочим.

Мальчик написал, медленно и красиво.

Когда он ушел, Стейн снова занес в чулан все вещи Аллингтона, это было обиталище смерти, до которого ему нет дела. Но теперь у него был адрес живого Аллингтона.

Аллингтон жил в пригороде, в гостинице. Был он средних лет, совершенно обычный человек, один из тех, кто не привлекает внимание в транспорте. Одет во что-то серо-бурое. Стейн представился, объяснив, что он — его преемник в серии комиксов.

— Войдите, — пригласил Аллингтон. — Мы можем выпить стаканчик.

Комната была убрана и выглядела пустой.

— Как дела? — спросил Аллингтон.

— Вполне прилично. Я составляю уже четвертый синопсис.

— А как поживает Фрид?

— Конечно, спина… а в остальном он как всегда.

— Странно, — сказал Аллингтон, — все это казалось так важно. На сколько лет у вас контракт?

— На семь.

— Это в меру. И они, пожалуй, не посмеют слишком многого требовать, раз серия тянется так долго. Люди хотят получать новое постепенно.

Аллингтон вышел на кухню за напитками, а вернувшись, спросил, как Стейн нашел его адрес.

— Мне дал его мальчик, Билл Гарвей. Он поднялся наверх с рисунком для вас. Вообще-то он у меня с собой.

Аллингтон взглянул на Блуб-бю в форме астронавта и сказал:

— Знаю, он был из тех, кому труднее всего отвечать. Никогда не переставал писать. Поверил он вам?

— Не знаю. Я не очень хорошо справился.

— Вы получаете почту сам или она поступает к Юнсону?

— К Юнсону.

— Это лучше!

— Одно плохо, — сказал Самуэль Стейн, — немного жутко — быть не самим собой. Я к этому не привык.

— Понимаю, — ответил Аллингтон. — Стоит войти во вкус, и тогда все остальное кажется обыденным и обязательным, как обязательный экземпляр книги, который сдают в библиотеку. Выплевываешь из себя все быстрее и быстрее, а они принимают. Уже предвидишь их реакции и соглашаешься с их бездонным тупоумием. Одна и та же тема все снова и снова. С глупыми вариациями.

— Но, во всяком случае, — осторожно произнес Стейн, — ведь это вопрос об ответственности, разве не так? Я полагаю, все эти люди открывают свою газету и читают комиксы, попадая под их влияние. Возможно, они об этом не знают, но не могут от этого отказаться… Научите их чему-нибудь. Или утешьте. Или испугайте их, заставьте задуматься. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Я знаю, — ответил Аллингтон, — именно этим я и занимался.

На некоторое время наступило молчание.

— Мы так и не нашли ваш последний синопсис, — сказал Стейн. — Он исчез?

— Возможно.

— Но я нашел один, с Диким Западом. Думаю продолжить эту тему. Жалко бросать его.

— Будет обычная история?

— Примерно. Всего шестьдесят полос. Быть может, немного больше.

— Да, да! — согласился Аллингтон. — Думаю, кое-что вы отвергли. Дикий Запад можно брать только раз в году. Но пусть печатается с продолжением. Это не важно. Где вы работаете?

— В вашем кабинете.

— Там по-прежнему холодно?

— Мне поставили обогреватель.

Помолчав немного, Стейн спросил, что ему делать со всем содержимым чулана и ящиков письменного стола.

— Скажите кому-нибудь, чтобы вынесли все вниз во двор.

— Но я не могу, — ответил Самуэль Стейн, — во всяком случае, это целая жизнь, а ее просто так во двор не выносят.

Аллингтон захохотал, и лицо его вдруг стало очень привлекательным.

— Стейн, — сказал он, переходя на «ты», — это не целая жизнь. Это маленькая часть жизни. Видишь — я еще жив! Что тебя беспокоит? То, что я покончил с работой и сбежал от всего? У тебя контракт всего на семь лет, пожалуй, ты как-нибудь справишься. Ты не повесишься. — Наполнив стаканы, он продолжил: — Один это сделал. Вилла возле Ривьеры[30], и увеселительная яхта, и все прочее, а он идет и вешается. Возможно, это не так уж и необычно, но я написал письмо другим художникам, иллюстрирующим комиксы, и предупредил, чтобы они не заключали долгосрочные контракты. Письмо в газете, в их тайном музее. Положить тебе лед?

— Нет, спасибо, — ответил Стейн. — Я выпью так. А что мне делать с этим мальчиком? С Биллом.

— Ничего! Он станет старше и увлечется чем-нибудь другим. Поверь мне!

— Что ты скажешь… — произнес Стейн. — Я заглянул в твои ящики.

— А что ты подумал?

Стейн заколебался, но потом сказал:

— Что ты очень устал.

Аллингтон поднялся и подошел к окну. Темнело. Он сделал было движение, желая опустить занавеси, но потом оставил все как есть. Он стоял, глядя на улицу.

— Думаю, мне пора, — произнес Стейн. — Хочу вернуться и немного поработать.

— Это были их глаза, — не оборачиваясь, сказал Аллингтон. — Их серийные глаза, глаза из комиксов. Все время одни и те же идиотские круглые глаза. Удивление, ужас, восхищение и так далее, ведь стоит только передвинуть зрачки, одну или другую бровь — и прослывешь искусным художником. Подумать только, как много можно получить столь малыми средствами! А ведь на самом деле они выглядят точно так же. Но необходимо было все время делать новые вещи. Все время! Ты знаешь это? Ты научился этому? Не правда ли?

Его голос был так же негромок, как прежде, но звучал, словно он говорил, стиснув зубы. Он продолжал, не ожидая ответа:

— Новое! Все время новое. Начинаешь искать мотив. Среди людей, которых знаешь, среди друзей. Сам ты опустошен и забираешь все, что есть у них, и используешь это, и выжимаешь из этого, что можешь и что они говорят тебе. И думаешь только о том, можно ли это использовать…

Аллингтон обернулся и в наступившей внезапной тишине уставился на Стейна. Кубики льда буйно задребезжали в стакане, его рука начала дрожать. Он медленно продолжал:

— Ты понимаешь, понимаешь, у нас нет ни средств, ни времени, мы не можем торопиться.

Самуэль Стейн поднялся со своего стула.

— Каждый день, — продолжал Аллингтон, — каждую неделю и месяц, каждый год и Новый год, а им никогда нет конца… и те же самые существа с теми же самыми зрачками ползают вокруг и никогда не перестанут ползать перед тобой…

Лицо Аллингтона изменилось, опухло, и мышца задергалась возле рта. Стейн опустил глаза.

— Прости меня, — сказал Джон Аллингтон. — Я не хотел. Большей частью все идет хорошо, в самом деле, работа идет все лучше и лучше. Последнее время я отлично справлялся, они говорят, что я стал гораздо лучше работать. Садись. Посидим немного. Ты любишь сумерки?

— Нет, — ответил Стейн, — нет. Я не люблю их.

— Встречаешь ли ты иногда Юнсона?

— Да, иногда — в баре. Он приятный.

— Собирает почтовые марки. Но только с морскими мотивами — лодками и кораблями. Я слышал об одном человеке, который собирал марки с музыкальными инструментами. С коллекционерами весело. Я мог бы заинтересоваться мхами. Ну, ты знаешь, мох. Но тогда ведь надо жить за городом.

— Чтобы им вырасти, требуется много времени, — сказал Стейн. — И нужно жить за городом. Да и птицы, говорят, уничтожают все, если год выдастся неурожайный…

Он смолк. Ему хотелось уйти, визит опечалил его.

Аллингтон сидел, играя карандашом, он катал его по столу туда-сюда, туда-сюда.

«Он так красиво рисовал, — думал Стейн. — Ни у кого не было таких красивых линий. Таких легких и чистых, похоже, ему было весело выводить их».

Вдруг Аллингтон спросил:

— Как ты успеваешь рисовать?

— Как я успеваю? Ну, у меня идет как идет! Пожалуй, рисуешь себя!

— Я думал только, — сказал Аллингтон, — мне только пришло в голову, что если тебе не хватит времени, для тебя я мог бы, возможно, сделать несколько полос. Когда-нибудь, если захочешь…

Понятие о времени

Прежде всего вы должны понять то, что я и вправду люблю свою бабушку, мать моей мамы. Я люблю ее совершенно искренне и почтительно и отчасти понимаю то, что для нее непостижимо. Мы прожили вместе всю мою сознательную жизнь. О том, что именно нарушило ее понятие о времени, я ничего толком не знаю, да наверняка она и сама не ведает… мы об этом не говорили.

С чего мне начать, чтобы вы меня поняли… Прежде всего, отнеситесь к моим словам всерьез, это совсем не шутка. Пока я не успел все рассказать, запомните одно: бабушка — самый спокойный и самый веселый человек, какого только можно себе представить. Иногда я думаю, что именно утраченное понятие о времени помогает ей быть счастливой.

С тех пор как мои родители умерли, бабушка взяла на себя заботы обо мне и делала это наилюбовнейшим образом. Мы прожили вместе вот уже семнадцать лет, и она очень стара. Вначале я ничему не удивлялся. Если она будила меня ночью и хотела отправиться на утреннюю прогулку, я шел вместе с ней, не задавая лишних вопросов; я привык к этому и на самом деле любил наши ночные странствия. Я гордился тем, что был единственным ребенком, который гулял по ночам.

Чаще всего мы ходили в парк или вниз в гавань. Бабушка знала, что меня интересуют лодки. Я помню, как ее башмаки стучали по тротуару. Когда мы спускались вниз по улице, был слышен только стук бабушкиных башмаков. Улицы были всегда тихи, и лишь редкий автомобиль проезжал мимо. Я приучился к тому, что она могла напоить меня вечерним чаем среди дня и закутать в одеяло, а потом закрыть шторы. Тогда я читал при свете карманного фонарика под одеялом. Правда, потом стало труднее. Я понял, что бабушка утратила понятие о времени, и начал ей возражать. Тогда она грустнела и выглядела встревоженной, совершенно сбитой с толку, а я не в силах был видеть ее тревогу, ее страх и тогда давал ей делить сутки так, как она считала нужным.

Когда я год спустя начал учиться в университете, она изрядно мешала моей работе. Я вставал в шесть утра и садился за чтение; тут являлась она, обеспокоенная тем, что я так поздно на ногах, что я засиживаюсь. «Ты должен пойти и лечь, — говорила она, — ты должен беречь свои глаза и свои бедные нервы. К чему такая спешка, у тебя довольно времени для занятий, поверь мне. Разве ты не можешь пойти и лечь, если твоя бабушка мило и ласково попросит тебя?»

Такое случалось не все время, но все же много раз за неделю. Бабушка, должно быть, обладала богатым внутренним миром, чтобы так снисходительно отрекаться от движения солнца и луны. Я теряюсь в догадках, что освещает ее путь и делает ее столь невероятно уверенной и спокойной. Ведь я не желаю ей мешать, я далек от этого. Хотя в последнее время стало трудновато. Я пытаюсь построить свой рабочий день по определенному графику, создать своего рода опорную конструкцию, рассчитываю свои силы как могу. Но я не выдерживаю, когда бабушка будит меня ночью и предлагает утренний кофе, чтобы было легче вставать. Я долго не могу сосредоточиться… Вы понимаете, не правда ли?

Сегодня я в самом деле взволнован. Бабушке и мне предстоит длительный перелет аж до города Анкориджа на Аляске. Она хочет встретиться там с другом юности, который ей очень дорог. Он врач, хотя теперь стар и давно оставил свою практику. Бабушка вообще-то робеет перед врачами, но ему она верит. Он спас ее однажды, когда она болела дифтеритом. Она рассказывает, что они всегда много разговаривали друг с другом на известном им одним таинственном языке, которого никто не понимал. Теперь, надеюсь, доктор поможет нам. Он занимался не душевнобольными, а теми, кого можно назвать одержимыми, вбившими себе что-то в голову, если вы понимаете, о чем я говорю. Ложные представления или, скажем так, сдвиги в восприятии и умении понимать и судить о чем-то, то есть нечто такое, что может постичь даже самых благополучных и благожелательных людей. Само собой, бабушка приедет к нему не как пациентка, она просто хочет встретиться с ним, прежде чем станет слишком стара для путешествий.

Доставить бабушку к самолету было непросто. Она настаивала, что этот перелет — ночной, что ей всегда хотелось увидеть Северный полюс ночью, что мы слишком рано выйдем из дома и нам придется долго ждать в аэропорту. Я пытался объяснить… Я показал ей расписание движения самолетов и карту мира. Ничего не помогало.

В конце концов я попросил ее выйти ради меня, и тогда она согласилась. Наш самолет запоздал или, возможно, его готовили к полету. Бабушка уснула, укрывшись пледом, но каждый раз, когда громкоговорители объявляли прибытие или посадку, она вскакивала в страхе и смотрела на меня до тех пор, пока я не успокаивал ее и не говорил, что у нас уйма времени.

Теперь она сидит в самолете у окна, и я хорошенько закутал ее. Всякий раз, когда она просыпается, она видит Северный полюс. Часом позже стюардесса раздала нам красивые открытки, удостоверявшие, что пассажиры действительно перелетели прямо над Северным полюсом: два белых медведя, изображенные на открытке, смотрят на исчезающий вдали самолет, белые на белом фоне, в обрамлении, напоминающем компас. Я держу эту открытку для бабушки. Когда я был маленький, мы собирали красивые открытки и вешали их, прикрепляя булавками к большому листу картона. Многие из этих открыток были от бабушкиного друга с Аляски. В молодости он много путешествовал. Я особенно помню какой-то берег на Гавайских островах и Place de la Concorde[31] в ночное время.

Теперь глубокая ночь. Полная луна, четко обозначенная на темном небе, а в одиннадцати тысячах метров под нами лежит снег. Час за часом все та же пустая голубовато-белая земля. Стюардессы погасили верхний свет, и теперь видно, что снег внизу — вовсе не сплошная гладкая поверхность, и сияющая луна высвечивает иногда длинные тени.

До того как мы пустились в путь, бабушка много говорила об арктической ночи, которую нам предстоит пересечь, она сказала:

— Разве это не мистическое слово — «арктическая»? Чисто и сурово, а меридианы… разве это не красиво? Нам доведется лететь вдоль них, лететь быстрее, чем свет успевает следовать за нами. Разве это не так? Времени нас не догнать.

Она неслыханно радовалась путешествию, да и в самом деле она в первый раз поднялась ввысь на самолете. Самым интересным показалась ей еда, которую стюардессы сервировали на подносе с углублениями, похожими на мыльницы, — углублениями для каждого предмета. Она сунула маленькие пакетики с перцем и солью в свою сумку, а еще маленькие пластмассовые ложечки.

— Они балуют нас, — сказала она. — То и дело подают здесь что-то новенькое: карамельку, газету, стакан сока…

Разумеется, я сразу заметил, что стюардесса одаривала нас гораздо большим вниманием, нежели других, вероятно потому, что бабушка так стара и что она в таком восторге от всего, что ей подают. И одаривала так открыто и даже обаятельно.

Бабушкин друг должен встретить нас в Анкоридже, затем мы пересядем на другой самолет и продолжим уже втроем наш путь в Ном[32], где живет бабушкин друг. Я в страшном напряжении: заговорит ли с ним бабушка об этом своем опасном ощущении времени? Надеется ли она, что он все поправит, или, наоборот, скажет, что она права, что все так и должно быть… только бы он не лишил ее покоя.

Думаю, я немного посплю, я так жутко устал. Почти все спят, в самолете совсем тихо. Мои часы остановились…

Бабушка проснулась. Под ней простирался бесконечный ландшафт, заснеженный ландшафт. Небо над горизонтом было сейчас коричневым, с темно-красной сердцевиной под крылом, прорезавшим ночь в направлении полета. Стюардесса проходила мимо, она остановилась и улыбнулась бабушке. Бабушка улыбнулась ей в ответ; жестом руки, приложенной к губам, она объяснила, что Леннарту необходимо поспать, он, мол, очень устал. Стюардесса кивнула и прошла дальше. Длинное голубоватое заснеженное поле было отчаянно холодным на фоне пылающего горизонта. То был ландшафт как будто из сна, из бесконечных мечтаний, где все словно застыло в ожидании. Бабушка дала волю своим мыслям и перекинулась на Юна, дивясь тому, как мог он так состариться. Но она непременно сразу же узнает его, когда они встретятся.

Мало-помалу ледовое ноле разделилось на длинные пояса темной воды, море все больше и больше открывалось нашим глазам. Бабушка сидела и мечтала про себя: «Одиноко плывут ледяные галеасы. Увидеть берег Аляски… Ночь в Номе».

Самолет дрогнул и, казалось, начал падать, но потом снова поднялся и продолжил путь, несмотря на то что мощно кренился в сторону, словно борясь с сильным и своенравным штормом. Я проснулся и воскликнул:

— Не бойся, беспокоиться не о чем, самолет попадает в полосы теплого и холодного воздуха, когда мы летим над берегом.

— Изменения температуры, — сказала бабушка. — Понимаю!

Леннарт наклонился и стал разглядывать незнакомый ландшафт. Теперь то была гора — белая и остроконечная, красиво смоделированная цепь гор, одна возле другой, простая, словно на детском рисунке. За ними пылал багрово-красный горизонт.

— Солнце всходит! — сказал он.

— Нет, мой дорогой, оно садится! — ответила бабушка. — Вот это и интересно! Мы выходим из долгой арктической ночи, а когда мы догоним день, наступит уже вечер.

Леннарт посмотрел на бабушку и, ощущая бесконечную усталость, которую не мог побороть, рассердился:

— Почему у тебя не застегнут ремень безопасности?! Почему ты никогда не поступаешь так, как я тебя прошу, ты даже не слушаешь, что я говорю!

Он укрепил на ней ремень и начал складывать все их газеты, затем поднялся и стал шарить наугад в поисках перчаток и шляп. Наконец попытался накинуть на себя пальто, по потерял равновесие, когда самолет накренился и внезапно резко сел; было нестерпимо тепло, и он неважно себя чувствовал.

— Скоро будет спокойнее, — сказала стюардесса. — Но вы должны надеть ремень безопасности.

— Леннарт, — промолвила бабушка, — когда мы полетим дальше, как ты думаешь, мы могли бы зайти в кабину пилота, хотя бы совсем ненадолго? А когда пройдем к другому аэроплану, ты не мог бы раздобыть несколько красивых почтовых открыток с видами заката?

— Да, да! — ответил Леннарт. — Все, что захочешь! Я это устрою. Я это устрою.

Почти вся его спина сверху донизу была мокрой от пота.

Они совершили посадку в Анкоридже. Бабушка по-прежнему не очень крепко держалась на ногах, потому что ей пришлось слишком долго неподвижно сидеть. Он попытался поддержать ее и в то же время заняться сумками и коробками.

Людской поток втянуло в узкий переход, в туннель, который вел до самого терминала. Он не приготовил билеты для контроля, поэтому, пока их компостировали, прошла уйма времени, и, когда он наконец обнаружил свои билеты и они прошли дальше, он не смог узнать время следующего рейса: его очки исчезли. Ему пришлось снова сверять время отлета. Ему пришлось искать кого-то, кто бы мог раздобыть стул для бабушки, во всем пассажирском терминале не нашлось ни единого стула, повсюду одни только стеклянные стены и двери, да люди, что теснились в очереди и толкали чемоданы по всему полу, внезапно теряя терпение, словно речь шла о последних секундах, толкали их коленями по одному.

С его стороны было непростительно не выяснить, когда самолет отправится дальше в Ном и не удержать это в памяти. Громкоговорители непрерывно орали. Люди в коридорах делились на тех, кто следует дальше транзитом, и тех, кто движется к выходу, или же теснились в зале ожидания. Он все время поддерживал бабушку, и они зашлюзовались в большом, отзывавшемся эхом помещении, украшенном шкурами и сосульками.

Там стоял ожидавший их Юн, низенький старичок с седой эспаньолкой. Юн сразу увидел их и пошел навстречу бабушке; он поцеловал ей руку. Они сели за стол и стали смотреть друг на друга.

— Бабушка, — сказал Леннарт, — я сейчас же вернусь, мне надо только купить открытки.

В коридоре он не нашел никаких открыток, там продавались большей частью лишь шкуры и меха да фигурки белых медведей и тюленей. Он поспешил дальше в зал транзита, где люди ели, и поднялся вверх по лестнице. Ему надо было достать свои очки и сверить время отправления.

Лестница снова вела вниз, и через вращающуюся дверь он вошел еще в какой-то зал, где были лишь панели и афиши на стенах. Высокие панели выглядели как двери, но их было не открыть, так как дверные ручки отсутствовали. Он несколько раз обежал зал, прежде чем увидел синюю лампочку, горевшую над выходом. Он вышел прямо в снег. Несколько грузовиков стояли на дороге от ворот к зданию; возможно, то был задний двор, во всяком случае, никаких огней, только темная ночь. За аэродромом поднимался навстречу небу самолет. Красные огни погасли, и стояла глубокая арктическая ночь. Повернувшись, он побежал назад, вверх по лестнице, через коридор еще в какой-то зал, который не узнал. Теперь вопрос был только в том, чтобы найти бабушку и посадить ее в самолет, летящий в Ном, и выяснить, когда точно отправляется самолет. Надо было спешить: бабушка передвигалась медленно, и ей становилось нехорошо, когда ее торопили. Он попытался не прислушиваться к тому, когда прилетает и вылетает самолет, он повторял бабушкины прекрасные и почти магические слова: «Арктическая мистическая ночь, ночь в Номе». Он наконец пришел куда надо и увидел их, сидящих рядом, бабушку и Юна. Они были погружены в глубокую беседу. Он подошел к ним и, стоя за бабушкиной спиной, услыхал, как она говорит:

— Они одинаково прекрасны. День и ночь одинаково прекрасны для меня. Но Леннарту надо научиться и узнать, когда наступает их черед. Ты понимаешь, он как раз теперь начал жить всерьез, и это будет так нелепо, если ему не помочь…

— Бабушка! — произнес Леннарт. — Никаких открыток нет.

— Не беспокойся, — ответила она. — Юн достал нам открытки.

Открытки лежали на столе — солнце, что сияло надо льдом. Красное солнце касалось горизонта и отражалось в голубоватой поверхности льда.

— Мы можем идти! — сказал Юн. — Торопиться ни к чему, времени у нас достаточно.

Локомотив

То, что я теперь собираюсь написать, может показаться выдумкой, однако же центр тяжести моего рассказа лежит, по сути дела, в моей невероятной потребности в порядке. Собственно говоря, я не рассказываю, я повествую. Я известен своими деловыми качествами и пунктуальностью. А то, о чем я пытаюсь говорить, нужно мне самому, дабы выяснить кое-какие интересующие меня вопросы.

Писать трудно, я не знаю, с чего начать. Быть может, с изложения некоторых фактов. Итак, я специалист-чертежник и всю свою жизнь служил в Объединении железных дорог. Я очень обязательный и умелый художник, кроме того, много лет я являюсь секретарем — к этому я вернусь позднее. В моем рассказе речь прежде всего пойдет о локомотиве, я сознательно употребляю этот старинный термин, то есть не машина, движущаяся по рельсам, а локомотив.

Я питаю слабость к красивым и, быть может, несколько старомодным терминам. Естественно, я частенько черчу детали этой специфической машины в своей повседневной работе, и тут сказывается не что иное, как трезвая профессиональная гордость. Но по вечерам, когда возвращаюсь домой в свою квартиру, я черчу машины в движении, и прежде всего — локомотив. Это игра, хобби, которое не следует смешивать с амбициозностью. В последние годы я нарисовал и раскрасил множество иллюстраций на больших листах, норой думая о том, что из них мог бы получиться целый альбом. Но я еще не готов, пока не готов. Когда выйду на пенсию, я посвящу все свое время локомотиву или, скорее, идее локомотива. Как раз теперь я вынужден писать, писать каждый день. Я должен определиться. Картинок не хватает.

Когда-то давным-давно мой путь в школу лежал мимо железнодорожной станции. Путь бывал долгим, и, насколько я вспоминаю, всегда бывало жутко холодно, но я шел как можно медленнее, потому что этот путь был самым лучшим и самым надежным за целый день. Я шел и рассказывал самому себе… А когда подходил к железнодорожной станции, там было тепло, и часто я заканчивал очередную главу именно там. То есть, хочу сказать, я приберегал кульминацию, наивысший момент вплоть до тех самых минут, когда задерживался у входа на перрон и видел пред собой локомотив. Тогда я дозволял этому случиться.

То были огромные угольно-черные картины с декорациями в медных, зеленых и багровых тонах. Порой эти гиганты возникали, пуская долгий гудок, в пышном уборе из дыма, или скользили, медленно исчезая с перрона, накаляясь и увеличивая скорость, поршни двигались, будто крепкие мышцы, — это было красиво.

Или же они просто стояли, выдыхая белые пары в зимний холод, тяжело дыша от изнеможения и удовлетворения после долгой поездки. Они обладали удивительной силой. Но и они уставали. В такие мину ты они не несли ни малейшего жара в своей душе.

Само собой, важно сказать, что я мог ездить в школу на трамвае и что у меня была теплая и добротно сшитая одежда. Никто не обижал меня, будь то в школе или дома. Но когда я пытаюсь вспомнить, ничего не приходит мне на память, никакая иная реальность, кроме долгих странствий, когда я рассказывал истории себе самому, да еще огромного напряжения, достигавшего своего апогея на железнодорожной станции. Иногда я, бывая водителем локомотива, возил тысячи беспомощных людей сквозь ночь, машина набирала скорость, я подбрасывал топливо как заведенный и заставлял локомотив кричать: «Вот еду я!» И пассажиры всё больше и больше беспокоились, шли к проводнику по раскачивающимся вагонам и кричали:

— Что это? Что случилось?

И проводник, очень бледный, отвечал:

— Боже, помилуй нас всех, машина рвется вперед, но что-то не в порядке с тормозами…

Иногда я бывал капитаном, я заставлял небольшие океанские пароходы поворачивать у рифов и айсбергов, все и всё на борту вздрагивали на одну-единственную преисполненную страха секунду, и с быстрым царапаньем, будто рашпилем по металлу, корабль поворачивался и продолжал свое плавание, но сколько еще? Это знал только я. Я был императором и распоряжался жизнью и смертью. Я низвергал школы, я запрещал всему населению рожать детей. То была дивная игра, каждое утро и еще раз потом, когда я возвращался домой. Все остальное проходило мимо меня так же, как проходит время, я не так уж хорошо помню. Игры мои становились все более утонченными и в то же время более простыми. Никто не ведал, кто я! Это было неслыханно важно. Они никогда понятия не имели о том, кто шел среди них и свершал те же, что у них, дела, точно таким же образом, как они, в такое же точно время. Как я, должно быть, был могуч! Нынче я больше не пишу.

Позднее!

У меня очень красивая квартира, просторная общая комната, спальня, кухня, ванная и кабинет. В кабинет я заказал удобные полки для своих иллюстраций на больших листах, но, должен заметить, речь не идет, скажем, о мастерской художника, об ателье, скорее, это библиотека для специальной литературы. Слова «мастерская», «ателье» тут же напоминают о неряшливой романтике живописца — ничто мне так не чуждо. Но кабинет — рабочая комната, совершенно просто — это комната, где работают, пространство для орудий труда. Я никогда никому не показывал ни одной из моих зарисовок локомотивов на отдельных листах.

Я не обедаю дома, но утром и вечером завариваю себе чай. В моей квартире очень тихо. Иногда, за вечерним чаем, на меня снисходит странное ощущение того, что меня не существует. Это одна из тех деталей, объяснение которой я могу получить, когда пишу. Мне надобно писать каждый день и все время быть очень точным в деталях. Вообще, это связано с моей профессией. Меня обвиняли в том, что я никогда не показываю свое лицо. Фактически это случалось много раз. А зачем им видеть, каков я есть? Я не ведаю, чего они ждут от меня, во всяком случае, они не имеют права диктовать мне.

Позднее! Возможно, мне следовало бы говорить о себе в третьем person singularis[33]. «Он» — гораздо реальнее, нежели «я». Так мне кажется.

Итак, он никогда никому не показывал ни одного из своих рисунков. Благодаря моей работе секретаря и чертежника (здесь я повторяю — «моей», но это намеренно) в Объединении железных дорог, конференциям, совещаниям, ланчам и т. д., он был знаком с множеством людей. Зачастую людей, которым ничего не стоит болтать и которые не ценят свое время. Он быстро заметил, что они, в противоположность ему самому, откровенны и вовсе не боятся выдать себя; мало-помалу он обнаружил, что их откровенность могла ему пригодиться. Когда он приходил домой и продолжал работу, которую называл своей собственной, личной, ему в своих рисунках было гораздо легче изображать силу, независимость и превосходство летящей вперед машины.

Дома, естественно, он никогда никого не принимал. Квартира была абсолютно его собственной.

Вначале он прислушивался к разговорам очень внимательно. Позднее научился задавать нужные вопросы, вызывать говорящих на беседу о том, что было для них важнее всего остального. Это было, в общем, нетрудно, в особенности во время ланча или на празднике, который отмечала фирма. Он терпеливо ждал. Он выспрашивал и вскоре добивался именно того, что и вправду больше всего интересовало его собеседников, узнавал, на что они надеялись и чего боялись. С пристальным вниманием он тщательно вел их дальше. То было игрой или, скажем так, хобби. И совершенно изумительным материалом для работы. Тот момент, когда они, в порыве откровенности, выплескивали все тайны наружу, он называл «идеей локомотива». Пока они приближались к тому, чтобы выдать самое сокровенное, он тщательнейшим образом наблюдал за их лицами и руками, за их интонацией и паузами в разговоре. Все это давало гораздо больше, нежели слова, — ощущение отзвука силы, и это было как раз то, что ему необходимо для работы. Присущая машине сдерживаемая сила. Вообще, лица и особенно руки всегда казались ему мучительно обнаженными. Другой, еще более говорящей деталью является осанка, особая выправка спины, и положение затылка. Однажды я видел себя в двойном зеркале, коварно скрытом решеткой перед одним из магазинов, видел в полупрофиль сзади. Это было весьма неприятно.

Я отвлекся. Подождите!

Итак, он пользовался их откровениями — яркостью, глубиной красок, — где бы те ни таились, иногда в смехотворных надеждах и странных склонностях; он загружал себя и шел домой — и мог, и часто мог работать много часов подряд, исходя из своего ощущения совершенной машины. Он любил машины, их силу, их безупречную форму, их независимое равнодушие. Пока люди выговаривались, рассказывая все вплоть до самых скрытых маний или, позвольте сказать, до тех подробностей, как работает их организм, он тщательнейшим образом остерегался какой бы то ни было зависимости. Он приближался к людям, но избегал их и никогда не искал бесед с женщинами. Были люди, что постепенно отдалялись от него, но это был уже использованный материал. Теперь же я устал. Продолжу позднее!

Были и опасные, и недостижимые, но попадались и сбитые с толку, невинные, нездоровые и от беспомощности дружелюбные. А в общем, сколько силы пропадало зря! Разумеется, ведь ярлыки всегда — упрощенное понятие по отношению к людям, как, например, те редко возвращающиеся кошмары, что посещают их сны. (Я вернусь к снам позднее, и прежде всего к тому самому, о локомотиве. Неужели я слишком обстоятелен? В этом рассказе иные подробности следовало бы опустить.)

Следующий день. Иногда я становлюсь нелепо усталым по вечерам. Я откладываю работу в сторону, потому что не в силах начертить совершенную машину и одновременно заставить ее двигаться, запустить мотор, столкнуть с места, ринуться вперед. И голова моя кажется мне железной глыбой, ускользающей от меня, но большей частью устают руки, они весят как целый мир, там, где они лежат рядом со мной, и опускаются все ниже и ниже. Я не люблю брать людей за руку. Выражение «рукопожатие» вообще безрадостно. Почему же должно мне…

Ныне я потерял самого себя.

Новый отрывок:

Иногда, пока он прислушивался, он представлял себе, что эти люди собираются в путешествие, и обязательно поездом. Они начинают болтать о всяких ненужных мелочах, точь-в-точь как делают именно перед тем, как поезд должен вот-вот тронуться, делают невнимательно и второпях. Но в тот момент, когда поезд приходит в движение, они выдают то, что важно для них, самое опасное, выдают беспомощно, словно в постскриптум после безупречно составленного письма.

И они исчезали, он давал им исчезнуть и откидывался назад, уверенный, что перрон быстро ускользает, и шел домой работать.

О удержанная, о выпущенная на свободу сила в легкости пара, прекрасный локомотив моей юности с этим долгим гудком всеобщего ожидания и испуга — прямо ввысь, навстречу всем закопченным сводам вокзала; поршни начинают двигаться, и локомотив величественно покидает… все, что может быть покинуто… и влекомые им со скучного перрона вагоны вместе со всеми, кто слишком много сказал, — или ничего не было сказано! Это твой портрет пытаюсь я изобразить!

Здесь я должен внести изменение, это слишком личное. Сверяй с подлинником!

Возьми обратно свои слова или объясни почему.

Но почему ты так сказал, я не знаю.

Локомотив, который везет все беспокойство мира туда и обратно по всей земле, возможно, очень устал.

Заметь: я всегда был неслыханно бдителен в вопросе о женщинах. На них положиться нельзя.

Позднее!

Иной раз он мог играть с идеей о том, чтобы полюбить путешественника. Путешественник с большой буквы, это красивое архаичное слово, что совсем легко и безо всяких ассоциаций прикрепляется за тем, кто собирается в долгое путешествие. Это может быть чистая и свободная взлетная полоса для чьей-нибудь преданности, стремление, которому никогда не нужно становиться примером для подражания и которое никогда не бывает слишком близким. Стук колес — все равно что стук сердца, ритмичный пульс, бьющийся в диафрагме и животе, дальше вниз, дальше вбок, в конце концов лишь вибрация, рельсы впереди пустые и чистые, а потом тишина и освобождение.

Он никогда не ездил поездом, он не хотел.

Переживание никогда нельзя сравнивать с представлением о пережитом. Так думал он.

Железнодорожная станция также прекрасное и серьезное слово. Ныне, будучи в своем возрасте, он часто проходил мимо станции и задерживался там на некоторое время. Но по ночам и здесь — на станции — являются знакомые мечты и сны, по ночам ему снились настоящие локомотивы. Надо было спешить, чрезвычайно спешить, поезд должен был отходить, а он не упаковал еще чемодан, он не нашел свой паспорт и не знал, куда ему ехать, но это было важно, смертельно важно, и он бежал меж рельсами, забыв, каким поездом ему нужно ехать, и когда поезд отходит, и с какой платформы… Было слишком поздно, все было слишком поздно. Единственный человек, который когда-либо заметил, что он существовал, должен был ехать, чтобы никогда не вернуться назад, единственный, кого он не презирал и кого трудно было причислить к какой-либо категории. Тут локомотив взвыл, загудел, затем вскричал снова, и этот человек — он — помчался и запрыгал меж рельсами, и с гулким металлическим звоном локомотив подъезжал все ближе и ближе и уничтожал и сокрушал его в своем бесконечном превосходстве… Он схватился за какую-то железную скобу, за безразлично какую ручку, а воздух и ветер, завывавший вокруг него, был жарок, до противного жарок…

Я знаю, другим тоже снятся сны о поезде, но не такие, как мне, совсем не такие. Они всего лишь боятся опоздать, это очень просто. У них душа не болит так, как у меня.

Я должен попытаться объяснить привидевшиеся мне картины. Я собираю все яркие цвета локомотива: глубокая прусская синяя краска[34], черный как уголь цвет, а в черно-угольной окраске блики багрового и белого огня, широко раскрытые, прекрасные глаза машины, однако же без тени угрозы, глаза, совершенно равнодушные ко всему, что встречается им по пути, и ко всему, что движется за ними следом. Эти ничейные вагоны, что постоянно наполняются и опустошаются, наполняются вновь, — они не представляют интереса. Они — словно женщины.

Теперь я перечитал то, что написал. Мне интересно, можно ли это понять или, наоборот, все слишком ясно. Меня обвиняли в том, что я уделяю слишком большое внимание деталям, но это идет от моего секретарства; секретарь я хороший. Долгая жизнь научила меня обращать внимание и ценить реальное, фактическое, и я чрезвычайно редко ошибаюсь. Теперь попытаюсь продолжить.

Его рисунки локомотива на больших листах выполнены в технике акварели, черная тушь и прозрачная, светящаяся бенгальским огнем тушь, которая применяется для раскрашивания фотографий. Разумеется, он сознавал, что не был одинок в своей идее поезда. Художник Тернер[35] довольно убедительно изобразил головокружительную быстроту и силу, он, так сказать, скрывает лицо локомотива в дыму и в тумане, ты это знаешь, но не видишь. Его изображение рвущегося вперед поезда меня весьма удручает. Он рисует не локомотив, а только самого себя. Я подожду до завтра, как раз теперь я продолжать не стану.

То было воскресенье, он встал очень поздно и сел работать. Он не любил мольберт, потому как его руки и ладони становились такими тяжелыми, что им требовалась поддержка рабочего стола. Если можно заставить голову хоть на миг опереться на руки, это равносильно быстрым полуснам, будто пунктиром отмечающим бессонную ночь. Он уничтожил часть рисунка, который нельзя было переделать ни с помощью воды или краски, ни лезвием бритвы. Он долго сидел неподвижно, глядя на иллюстрацию, затем надел пальто и отправился на железнодорожную станцию. По-прежнему случалось так, что он шел туда, когда испытывал огорчение. Множество поездов прибыло на станцию, но он не обратил на них внимания, он пошел в ресторан, взял пиво. Все было занято, люди, незнакомые друг с другом, сидели за од it им столом и ели и пытались смотреть мимо тех, кто сидел напротив, или же вниз, в тарелки. Они ели быстро и тесно прижимали к себе свои сумки и чемоданы меж ножками стола. Сильнее обычного пахло едой. Он пил свое пиво и презирал их, он тогда как раз презирал все на свете, и у него болела спина. Боль всегда поражает самое слабое место. Прямо против него ела капусту с колбасой худая женщина в черном плаще. Потом она достала сигареты и начала искать спички в своей сумочке.

— Извините, — промолвила она, — у вас не найдется спички?

Он толкнул к ней коробок спичек и решил уйти.

— У вас лицо в краске. — Тон ее был абсолютно будничным, словно она сказала: «Ваша дорожная сумка открыта» или «У вас оса на пальто». И она тотчас, не улыбаясь, заставила свои глаза скользить дальше. Ее сдержанность была необычна для женщины, и, чтобы выказать свое одобрение, он учтиво спросил, куда ей предстоит ехать. Она ответила:

— Никуда. Я и не думаю о том, чтобы путешествовать. — И через несколько мгновений, словно она сочла свой ответ без надобности резким, добавила: — Я прихожу сюда порой, чтобы взглянуть на поезда.

Он сразу взбодрился, как охотник, стал внимателен… и спросил, почему и каким образом интересуется она поездами и в самом ли деле она никогда никуда не ездила? Нет, ей лишь нравится смотреть на поезда.

Раньше, пока он пытался постичь сокровенные тайны жизни, он никогда не искал встреч с женщинами. Возможно, даже наверняка они могли дать ему не менее полезный материал, но безошибочный инстинкт предупреждал его. Они живут припеваючи, злоупотребляя доверием к ним… лучше их избегать. И вот теперь он рассматривал женщину, которая явилась на железнодорожную станцию исключительно ради того, чтобы увидеть, как приходят и уходят поезда. И он подумал: «Возможно ли это, неужели я наконец нашел кого-то, с кем могу говорить и кто поймет меня?» Он серьезно спросил:

— Вы очарованы локомотивом, не правда ли?

Она, приподняв плечи, ответила:

— Точно не знаю. Поездом, совершенно просто. Поездом.

То была совершенно обычная женщина, может, чуть больше сорока. Ничего, кроме странной идеи, не выделяло эту женщину из других, кроме, возможно, широких бровей. Она погасила свою сигарету и поднялась, чтобы уйти. Слегка кивнув, она обошла стулья, где сидели жующие люди, и направилась дальше, в зал ожидания, на удивление длинное и угловатое помещение, которое наводило на мысли о вороне.

Потом он долго думал о ней. Он никогда раньше не встречал никого, кто был бы одержим идеей поезда, а только тех, кто работал на железной дороге или навязчиво рассказывал о своих путешествиях. Что же до этой женщины, вопрос был явно не в локомотиве, речь шла скорее об убегающих вагонах, естественное феминистское ощущение: отстаивать свои права, нестись вперед вместе с ними. И еще одна важная деталь: она никогда не собиралась путешествовать. То, что притягивало ее, было не обычное желание отыскать места потеплее и покрасивее, жизнь, что была бы более легкой или более насыщенной, нет, она любила поезд как таковой, как феномен. Восхищалась ли она красотой поезда? Или же представляла себе путешествие поездом как освобождение от ответственности? Отправиться отсюда на все четыре стороны, прочь… И пока тебя везут дальше, все, что остается позади, за твоей спиной, — непоправимо, окончательно, а то, к чему приближаешься, еще не раскинуло свои сети. Ты — путешественник, на краткий срок ты — свободен.

Ему казалось невероятно важным поговорить с ней. Он возвращался на станцию каждый день, но ее там не было. Он пытался вспомнить ее лицо, но единственное, что он помнил, были широкие черные брови и что она была высокой, черноволосой и худой. Зима продолжалась, все такая же холодная. Он по-прежнему работал со своими рисунками одинокими вечерами, и ему пришло в голову поместить людей у окна, но получилось неважно, и он все стер. Он встречался с людьми, но больше не пытался заставить их говорить о самих себе, и мимо железнодорожной станции проходил все реже и реже. Но мысли его постоянно задерживались на женщине, которой нравились поезда. Это стало игрой. Он наделял ее разными качествами, всевозможными чертами характера, приписывал переживания, давал профессию, даже придумывал детство, он делал ее сильной, мужественной и таинственной. В первый раз за время своей сознательной жизни он действительно заинтересовался другим человеком.

Однажды вечером он не мог больше работать, он дошел до чрезвычайно опасного момента. То, что оставалось завершить, было столь важно, столь значительно, что нужно было подождать. Я никогда не мог узнать, следует ли эти последние решающие линии или мазки кисточкой наносить в состоянии полного напряжения сил или же, напротив, в страстном порыве кинуться очертя голову, — я не знал. Можно столько уничтожить и так много выиграть — но во мне ничего нет от игрока, моим принципом было всегда — исследовать почву под ногами. Я всегда в поиске, а время идет, и вскоре у меня его больше не будет. Странно, разве нет, что именно локомотив мог стать мотивом (ха-ха!) для этого художника.

Подождите немного!

Он вышел из дому, направился на железнодорожную станцию. И там увидел. Она — на перроне. Она была выше, чем все прочие, стоявшие в ожидании поезда, но то, что больше всего выделяло ее из толпы, были плечи и посадка головы, неподвижность, свидетельствовавшая о том, что она была там не для того, чтобы встретить кого-то… она лишь ждала поезд.

Поезд пришел, замедлив ход, и остановился. Перрон наполнился людьми, торопившимися навстречу друг другу и друг мимо друга, но она не шевельнулась. Когда вокруг нее почти все опустело, она повернулась, чтобы уйти. Тогда он подошел к ней и спросил, узнала ли она его. Она кивнула. Черты ее лица были несколько заостренными, и на какой-то миг его смутило то, что она не отвечала тому образу, который он себе придумал. Только брови были такими, как должно, очень широкие и темные; глаза под ними казались какими-то неопределенными. Она смотрела в сторону.

— Вам нет нужды беспокоиться, — сказал он. — Я хочу лишь поговорить с вами о поездах, о том, чтобы путешествовать…

— Я никогда не путешествовала, — ответила она.

Тогда он попытался объяснить:

— Поэтому мне и нужно поговорить с вами, я тоже не путешествую, но я пленен поездами, так же как и вы…

Она пошла к залу ожидания, он ничего не понимал. Ситуация была смехотворной. Ноги у нее были длинные, и шла она очень быстро, он был вынужден едва ли не бежать за ней.

— Всего лишь минутку, — умолял он. — Не желаете ли чашечку кофе, нет? Но вы можете присесть в зале ожидания, если у вас есть время, у вас наверняка найдется время, несколько минут…

Они сели на скамью, и она закурила сигарету. Разумеется, он воображал себе легкую беседу о символике движения поезда, беседу отнюдь не личную, но ее упорное молчание, сознание того, что она когда угодно может подняться и уйти восвояси, лишало его почвы под ногами. Впервые в жизни он проявил неосторожность и выдал себя. Он рассказал ей о своих иллюстрациях, о мечте однажды увидеть их окончательно завершенными и напечатанными в книге. Он рассказал о том, что значил для него поезд, когда он был юным… Иногда он замолкал в ожидании, но сидевшая рядом с ним женщина с сигаретой не произносила ни слова. И в конце концов, подгоняемый далее ее молчанием, он униженно заговорил о своих исполненных страха снах, в которых он постоянно опаздывал на поезд. Он говорил все быстрее и быстрее и не мог остановиться.

Тем временем люди прямо у них под носом таскали взад-вперед свои чемоданы, громкоговорители объявляли время отхода и прибытия поездов, он повышал голос, пытаясь привлечь к себе ее взгляд, и в конце концов, взяв ее за руку, воскликнул:

— Вы понимаете? Вы понимаете, что я имею в виду? Для меня это серьезно, это важно! Не думайте, будто я маньяк, если бы вы увидели мои рисунки, вы бы поняли, что я в самом деле знаю о том, что говорю, и что я сохраняю душевное равновесие. Да, я, в общем-то, педант!

— Я понимаю, — серьезно ответила женщина. — Я понимаю, что вы имеете в виду. — Она, казалось, искала слова точь-в-точь так же беспорядочно, как то и дело рылась в своей сумочке, и в конце концов повторила: — Я понимаю.

Он очень устал. Они пошли в ресторан.

Ныне, задним числом, мне кажется невероятным, что я не понимал, что она имела в виду. Когда женщина говорит, что все понимает, это попросту значит, что она легко и без усилий вышла из положения. Она, эта странная женщина, не находила слов, потому как ей нечего было сказать. Но я в течение долгого времени создавал ее характер и все его особенности, я увидел в ее молчании лишь скрытую силу, самодостаточность, не дозволявшую кому-либо подобраться слишком близко. Это определенно так.

Позднее!

Она придет завтра, тогда я не смогу работать, тогда я буду лишь сознавать, что она в моей квартире. Но прежде чем она придет, многое нужно успеть, мне необходимо просмотреть и проверить то, что я написал. Но как раз не сию минуту.

Обратить внимание на повторы слов!

Он нанял ее как экономку, ей надо приходить три раза в неделю, чтобы готовить еду, убирать и т. д. Женщину звали Анна (имя такое же бледное, как молоко). Зачем он это сделал? Непонятно! Зачем впустил в свой дом? Не потому ли, что она, эта женщина по имени Анна, была единственной, кто знал его, она стала важна ему, и ее нельзя было потерять из виду, не в этом ли было дело? В первый раз, когда она пришла, на ней под плащом был надет белый фартук, а с собой — сетка, что явно означало: она нужна ей для работы по хозяйству. Она была очень предупредительна и хотела сразу же отправиться в кухню. Но поскольку Анна — я попытаюсь пользоваться этим именем, — поскольку Анна ныне стала тем человеком, что был мне самым близким, я предложил ей осмотреться в квартире. Она последовала за мной, и пока она серьезно и тщательно разглядывала те предметы обстановки, которые я привык видеть вокруг себя, я впервые увидел комнаты в моей квартире ее глазами, и они показались мне как-то странно пустыми. Она не произносила ни слова. Как я мог знать, почему она молчала? Она была словно неуловима, словно за защитным экраном, неприступна. Это естественно, потому как я пока еще верил в ее скрытую силу, ту силу, коей наделила ее моя мечта.

Мы вошли в кабинет. Само собой, я спрятал свои рисунки с локомотивами, и только чертежи лежали на столе. Она посмотрела на них, потом на меня каким-то затаенным понимающим взглядом и улыбнулась, она улыбнулась в первый раз, но то была пугающая улыбка интимности. Она не забыла. Нет, она не забыла мое признание. И подумала, что эти чертежи и были изображением локомотива!

Именно тогда, именно там мне следовало бы отослать ее прочь, но я этого не сделал. Она продолжала приходить, она убирала и готовила еду, и все время я боялся ее внезапной молчаливой улыбки и того быстрого понимающего взгляда. Ни общности, ни того, что составляет важную тайну, скорее, что разделяет стыд, полноту позора, которые можно бы простить, но никак не принять всерьез.

Быть может, я всю свою жизнь нуждался в ком-то, кто необычайно силен и кто говорил бы, что мне должно делать.

Но это не была она.

Она не была даже пассажиркой.

Теперь я очень устал. Я жду.

Итак, она улыбнулась и вышла в кухню. Она здесь третий день. Я считаю дни после ее ухода, ее, женщины по имени Анна. Она владеет всем, чему я ранее не придавал значения, — моим воздержанием, достоинством, моей тайной независимостью. Минутку, я пишу слишком быстро, я снова утратил себя.

Итак, он пытался поставить ее на место, но она постоянно избегала его, и иногда, когда они мельком сталкивались, она могла одарить его этой ужасной улыбкой — улыбкой постыдной тайны. Но глаза ее снова смотрели в сторону, и она никогда не отгораживалась от него своей улыбкой.

Я надеялся в конце концов найти путешественника, того, кто путешествует в своих мыслях, в мечтах, в своей комнате, путешествует куда больше, нежели те люди, что из конца в конец пересекают мир. Я полагал, что она могла бы постичь мои чудовищные катастрофы, которые никогда никого не подвергали опасности, но лишь заставляли людей увидеть, что я существовал и что я был тем, кто их спас. Я мог бы показать ей мои рисунки локомотивов.

Но я ждал, я больше не полагался на нее. Мы обычно совершали наши трапезы вместе; тогда она снимала фартук.

Все время я находился в напряженном ожидании, а возможно, боялся, я ведь не знал еще, подвела ли меня Анна ближе к образу моей мечты или же разрушила ее. С ней невозможно было говорить, не только потому, что запас слов у нее был необычайно мал, но и потому, что я никогда не был уверен в том, поняла она меня или нет. И все-таки я не мог молчать, я непрерывно болтал, болтал беспомощно, меня порой охватывало немыслимое желание забрать обратно все, что я наговорил, отрицать это, уничтожить, но еще сильнее было принуждение, заставлявшее еще больше довериться ей, уточнить подробности, почти осыпать ее всем, что было и что могло бы быть моей жизнью. Я следовал за ней в кухню и, опираясь на столик для мытья посуды или стоя у кухонного стола, говорил, говорил о себе самом: я не мог остановиться! И когда я однажды снова казнил себя самого, она улыбнулась и предложила отправиться на небольшую прогулку. Она упрямилась, желая помочь мне надеть пальто, и позаботилась, чтобы я не забыл галстук. Она владела мной, она поглотила меня. Она была своего рода монстром, поверьте мне, монстром. Мы всегда ходили на железнодорожную станцию, и когда вечерний поезд скользил вдоль перрона, она хватала мою руку и пожимала ее в знак тайного взаимопонимания. И всякий раз меня охватывал какой-то невообразимый жар, жар ужасающий, столь же сильный, как в юности, я видел, как подходит поезд, и чувствовал, что вот именно я заставляю работать тормоза и веду локомотив прямо по перрону, и прямо на людей.

Вычеркнуть потом!

Теперь я часто устаю, хотя и не работаю больше, чем нужно. Смог ли я объяснить все, что произошло? Или я чересчур обстоятелен? Мне придется просмотреть все от начала до конца, повторить очень тщательно.

Однажды в воскресенье, когда выдалась мягкая весенне-зимняя погода, она предложила нам прогуляться не на железнодорожную станцию, а в Ботанический сад. Почему? Да потому, что женщине по имени Анна нравилось осматривать оранжерею. Мы отправились туда. И когда мы стояли в перегретом влажном стеклянном помещении, разглядывая неподвижную зелень, она взяла мою руку так же, как привыкла делать, когда прибывал поезд. Она пожала мою руку и одарила меня той самой пугающей улыбкой. Мы возвращались домой. Мы шли рядом, и я знал, что женщина, следующая по моим стопам, несла с собой все то, что было мной, и что это ни в малейшей степени ее не волновало, и она так ничего и не поняла.

Мы продолжали нашу обычную будничную жизнь в спокойной колее обоюдного внимания, в колее, что пролегала все глубже и глубже. Вы можете представить себе колею, что мало-помалу растет так глубоко вширь, что никто уже не может перебраться через край, а может только продолжать, продолжать идти, бежать, мчаться в одну и ту же сторону… Я начал ненавидеть ее не сразу. Но вместо того, чтобы опережать, обгонять ее, забыть о ее существовании, я думал о ней каждый час моей неспокойной жизни, а в ночное время она разрушала мои сны. Чего я ждал… ведь ждать больше было нечего. Мы ничего другого не могли делить с ней, кроме этих трапез, во время которых я имел обыкновение читать, да ее мерзких прогулок. Каждый день я намеревался отказать Анне, отказать очень учтиво, дать ей крупную сумму денег, каждый день я решал, по крайней мере, сохранять молчание — держать язык за зубами — и каждый день терпел неудачу. И в конце концов я был окончательно доведен до того, что вынужден был показать ей ту мою работу — несущийся вперед локомотив.

Она спросила:

— Но где же перрон? Разве поезд не стоит на железно-дорожной станции?

А я увидел благодаря ее глупым глазам, я увидел, что локомотив стоял на месте. Он не шевелился. Я повернул картину лицом к стене и отошел к окну, чтобы не видеть ее, Анну. Некоторое время стояла тишина. Потом Анна подошла ко мне вплотную сзади и обняла меня.

На какой-то миг ее длинное жаркое тело прижалось к моему. Это было ужасно. Она что-то сказала, я не знаю, что она сказала, я не знаю, что произошло, кроме того, что я уже бежал вниз по улице к углу, где обычно покупаю газету.

Вообще-то я раньше уже упомянул, что начиналась весна.

Я не привык писать, но мне необходимо довести этот рассказ до конца. Женщина по имени Анна начала говорить мне «ты». Мои ночные сны изменились, то не был больше локомотив, преследовавший меня, то была она. Я бежал по рельсам, как раньше, я видел могучую конструкцию из стекла и металлический скелет железнодорожной станции на фоне ночного неба, я слышал гудок поезда на путях еще вдали, но она все приближалась, прыгая, словно черная птица, по рельсам, она была горячая и пахла потом и простирала руки, чтобы схватить меня. И при этом я знал, что она уже владела мной, она владела всем, что я хранил в своей душе, владела безраздельно и безвозвратно. Я просыпался в немыслимом ужасе и тотчас думал, сегодня ли она придет, сегодня или же только завтра… Дни, когда она не приходила, были самыми трудными, она ни на секунду не отпускала мои мысли, и моя ненависть становилась тогда почти невыносимой. Я был привязан к ней так, будто это дело совести… привязан будто к тени, будто к преступлению… Она никогда не бывала неприветлива со мной. Когда я сидел за своими чертежами, она время от времени ставила рядом со мной тарелку — она что-то пекла, готовила то одни, то другие сладости… чашку кофе или несколько цветков в стакане. Она вытряхивала мою пепельницу и выходила в кухню, закрывая дверь так тихо, что этот звук отдавался в моем затылке.

У меня вновь появились другие сны, мне снилось, будто я обернулся к ней, и кричал, и воздевал от ненависти руки к небу, и преследовал ее, чтобы убить. То была она, что убегала по рельсам, то была она, что, запыхавшись, спотыкалась, и оглядывалась через плечо, и кричала, видя, что я преследую ее, раскинув руки, словно когти хищной птицы! И я просыпался, я плакал. Я душил подушку.

Анна покупала мне витамины, ей казалось, что у меня нездоровый вид, что я бледен и мне необходимо отдохнуть или уехать. Она в самом деле говорила: «Уезжай!» А через некоторое время добавляла: «Мы могли бы совершить небольшое путешествие вместе». Я молчал, предоставляя ей болтать о Майорке, о туристической поездке: она, мол, накопила столько-то и столько-то денег, и она не будет мне в тягость. А если я не хочу лететь самолетом, то путешествие поездом может быть так же приятно, мы можем поехать на Север, может в Рованиеми[36], где такой прекрасный отель с оленьими шкурами и открытым очагом… Она хочет пригласить меня. Она и вправду хотела бы пригласить меня в путешествие, и под конец она сказала:

— Для тебя, раз ты так интересуешься поездами, это было бы очень приятно!

Думаю, это было как раз в тот день, когда я решил дать ей умереть.

Я очень тщательно готовился к этому путешествию, заблаговременно забронировал номер в гостинице города Рованиеми. Я ходил словно окутанный ласковым туманом, все во мне притупилось, сгладилось и лишилось острых углов, и это было прекрасно. Женщина по имени Анна была болтлива от радости; раз за разом она объясняла, как замечательно, что именно нам, кто никогда не путешествовал, предстоит совершить совместную поездку. Она пекла пирожки, она приготовила мешок со снедью, она была таинственна и мучительно шаловлива. Я вышел в кухню за спичками и увидел на столике для мытья посуды чашу с кровью, именно с кровью, чуточку свернувшейся — с пеной по краям.

Анна сказала, что это для блинов, их можно есть холодными с брусникой. В ночном поезде. Это придумала она… Чаша была отвратительна. Я чувствовал себя больным и ушел восвояси и заперся от нее, думая: «Я не могу это сделать, я не выдержу этого…»

Но можно преодолеть гораздо больше того, что ты полагаешь, и всему должно идти к своему логическому завершению, и есть случаи, когда лишь богатство идей и сильная воля смогут… Подождите, я теряю самого себя, но это можно уладить позднее, именно сейчас я должен продолжить… я пишу очень быстро… Итак, мы прибыли на железнодорожную станцию, и я помог ей со всеми корзинками и картонками и купил гвоздику, которую ей хотелось прикрепить к плащу, и еженедельные газеты и спросил, хочет ли она кока-колу или сок, а тем временем локомотив стоял и ждал меня абсолютно спокойно, и стрелки станционных часов двигались вперед мелкими рывками, каждую минуту маленький рывок, и тут она закричала, нет ли кого-нибудь, кто проводил бы нас, кого-нибудь, кто пожелает нам счастливого пути! И когда состав начал двигаться по рельсам, она высунулась из вагона, держась за ручку двери, и все махала и махала людям, которых не знала, и высовывалась все дальше и дальше, пока они ускользали назад и исчезали, а мой локомотив был уже в пути, и когда ее захватила все увеличивавшаяся его скорость, я толкнул дверь, толчок этот огнем пробежал по мне, и дверь метнулась наружу вместе с ней, и она — женщина по имени Анна — исчезла, мелькнув черным одеянием, — взмахивающая крыльями птица. Больше ничего не было.

Я так часто обдумывал все это, что каждая деталь была отшлифована, отточена, каждый допустимый момент принят во внимание. Сначала локомотив давал гудок, долгий зов, пока она падала, но этот вариант я отверг. Другой сюжет был такой: дать женщине войти в купе, чтобы привести в порядок свои сумки и подушки, возможно, она станет махать руками через окно, когда поезд тронется, и не увидит, что я спрыгнул с поезда с другой стороны вагона. Но я ошибся… По другую сторону вагона двери были заперты. Так что я решил пойти купить сигареты в последнюю минуту… совершенно естественное желание. Она стоит у окна и беспокоится, и видит, что я бегу, и кричит: «Быстрее! Быстрее! Поезд отходит!» Но слишком поздно. Я замедляю бег, я простираю руки в беспомощном изнеможении. Я мог бы помахать ей рукой и засмеяться. Но это было бы почти жестоко.

Примечания

1

Цветок (шв.).

2

Птичья песнь (шв.).

3

Малышка (франц.).

4

Фористер, Сесил Скотт (1899–1966) — английский писатель, автор приключенческих романов.

5

Уважаемые господа (англ.).

6

Здесь: крайний срок сдачи (англ.).

7

Уютный уголок (англ.).

8

В любое время (англ.).

9

Чистое или со льдом? (англ.)

10

Ваше здоровье! (фин.)

11

Рыболовная снасть, представляющая собой катушку (или удилище) с леской, к которой привязываются несколько крючков (до 10–12) и грузило. Наживка при таком способе ловли не применяется.

12

Американская фирма, производящая ручные электроинструменты.

13

Раковина Южных морей (англ.).

14

Белая дама (англ.).

15

Важная старая дама (англ.).

16

Никогда (англ.).

17

«Ирландский кофе» (англ.) — напиток из смеси ирландского виски и кофе с сахаром и сливками.

18

Шутки ради (англ.).

19

Здесь: полюбуйтесь! (англ.).

20

Теперь займемся джином! (англ.).

21

Город и порт на севере Марокко.

22

Торговая улица с бульваром в центре Хельсингфорса.

23

Название кинотеатра в Хельсингфорсе.

24

Рисунки с продолжением, комиксы. Блуб-бю — герой комиксов, завоевавший популярность, какой долгие годы пользовался Муми-тролль.

25

В переводе с греч. «климак» дословно означает: лестница.

26

Убрать (англ.).

27

Свод, обзор сюжета.

28

Небрежно (фр.).

29

Конец недели (англ.).

30

Вероятно, имеется в виду Французская Ривьера (Лазурный берег), побережье Средиземного моря на юго-востоке Франции у южных подножий Приморских Альп (курорты — Ницца, Канн).

31

Площадь Согласия (в Париже) (фр.).

32

Город на западе штата Аляска, по полуострове Сюард у входа в Берингов пролив. Самый западный населенный пункт в континентальной части США.

33

Лицо (лат.).

34

То же что берлинская лазурь — краска светло-синего цвета.

35

Уильям Тернер (1775–1851) — английский живописец и график. Его романтические, смелые по колористичности и световоздушным исканиям пейзажи отличаются красочной фантасмагорией и пристрастием к необычным эффектам. Здесь имеется в виду «Дождь, пар и скорость» (1844).

36

Город в Лапландии, на берегу реки Кеми.

Content

Туве Янссон
Игрушечный дом

Воспоминания о новой стране

Главная роль

Дитя цветов

Летняя книга

Утреннее купание

Лунный свет

Заколдованный лес

Гагарка

Вероника

Луг

Игра в Венецию

Штиль

Кот

Грот

Дорога

Праздник летнего солнцеворота

Палатка

Сосед

Шлафрок

Большая резиновая кишка

Корабль жуликов

Визит

Черви и другие

Софиин шторм

Опасный день

В августе

Иллюстрации Туве Янссон

Честный обман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Каменное поле

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Игрушечный дом

В городе Хило, штат Гавайи

В новом краю

White Lady

Искусство на природе

Обезьяна

Великое путешествие

Тот, кто иллюстрирует комиксы

Понятие о времени

Локомотив

Примечания