Туве Янссон

Честная игра

Видеомания

Они жили — каждая в своем конце большого доходного дома близ гавани, а их мастерские разделял чердак, безликая ничейная страна высоких коридоров, по обеим сторонам которого тянулись запертые дощатые двери.

Мари нравилось странствовать по чердаку. Она как бы ставила тире — проводила линию необходимого нейтралитета между их владениями. Она могла остановиться по пути, чтобы прислушаться к стуку дождя по жестяной крыше, поглядеть на город, зажигающий свои огни, или просто помедлить там отдыха ради.

Они никогда не спрашивали друг друга: «Ты работала сегодня?» Возможно, они задавали этот вопрос двадцать-тридцать лет тому назад, но постепенно от этого отучились. Существуют пустые пространства, которые следует уважать; часто это очень длительные периоды. Когда не находишь слов и тебя необходимо оставить в покое.

Когда Мари вошла, Юнна стояла на лесенке и прибивала полки в прихожей. Мари знала, что когда Юнна начинает мастерить новые полки, она приближается к периоду работы. Разумеется, прихожая станет какой-то не такой, слишком маленькой и тесной, но эта точка зрения несущественна. В прошлый раз полки висели в спальной, а следствием этого стала чрезвычайно удачная серия гравюр на дереве.

Мимоходом заглянула она в ванную, но Юнна еще не приготовила бумагу для печати, еще не замочила ее. В те времена, когда Юнна бывала удовлетворена своей графикой, она всегда печатала свои ранние забытые работы; для нее это было ремесло, которое откладывалось в сторону, если могли осуществляться новые идеи. Известно, что милостивый к тебе творческий период может быть краток; внезапно — безо всякого предупреждения — исчезают картины, которые видишь внутренним взором, или вытесняются из-за вторжения кого-то или чего-то, что окончательно уничтожает хрупкое желание схватить и запечатлеть какое-то свое наблюдение, понимание, взгляд…

Мари вернулась в прихожую и рассказала, что купила молоко и рулон хозяйственной бумаги для кухни, два бифштекса, щеточку для ногтей и что на улице идет дождь.

— Хорошо, — ответила Юнна, она не слушала. — Можешь подержать немного за другой конец? Спасибо. Это будет новая полка для видео. Ни для чего, кроме видео. Я говорила, что вечером придет Фасбиндер[1]? Как ты думаешь, не повесить ли полку у самых дверей?

— Повесь. Когда он придет?

— В двадцать минут десятого.

Около восьми они вспомнили, что их пригласила Альма. Юнна позвонила ей.

— Огорчена, что звоню так поздно и вынуждена отказаться. Но ты понимаешь, вечером придет Фасбиндер. И это в последний раз. Что ты сказала? Нет, не получится, нам надо быть дома, выключить рекламу из передач. Конечно, жаль. Так вот, мне отвратительны эти рекламы, они могут уничтожить весь фильм. Привет остальным, как-нибудь увидимся… Да, конечно! Всего хорошего! Привет!

— Она обиделась? — спросила Мари.

— Ну не особенно. Эта дама явно не имеет ни малейшего представления о Фасбиндере.

— Выключить телефон?

— Как хочешь. Вряд ли кто-нибудь позвонит. Научились… А нам вовсе незачем отвечать.

Весенние вечера были длинными, и держать комнату в темноте стало трудно. Каждая на своем стуле ожидали они встречи с Фасбиндером, их молчание было почтительной подготовкой к ней. Так ждали они встречи с Трюффо[2], Бергманом[3], Висконти[4], Ренуаром[5], Уайлдером[6] и всеми прочими почетными гостями, каждый из них был избран Юнной и ею же увенчан славой, что было самым великолепным даром, который она могла предложить каждому из них. Мало-помалу эти видеовечера стали чрезвычайно важными в жизни Юнны и Мари. Когда экран темнел, они долго обсуждали фильм, серьезно вникая во все его мельчайшие подробности. Юнна вкладывала кассеты в особый футляр, заранее украшенный текстами и картинками из фильмотеки, которую она собирала всю свою жизнь. Кассеты занимали предназначенные им места на полках, резервированных для видео, на красивых полках приглушенных тонов, маленький флажок на обороте коробки с индикатором страны указывал, где создан фильм. У Юнны и Мари крайне редко находилось время смотреть свои фильмы снова; ведь непрерывным потоком шли новые, о которых следовало позаботиться. Все старые полки в доме были с давних пор полным-полны, так что эти новые полки в прихожей фактически стали просто необходимы.

Немые черно-белые фильмы, и среди них, разумеется, фильмы с Чаплиным, были особенно близки сердцу Юнны. Терпеливо учила она Мари понимать классиков, она рассказывала о временах своей учебы за границей, киноклубах, о восторге от этих фильмов, которые можно было смотреть, причем многие из них каждый день.

— Понимаешь, я была словно одержимая! Я была счастлива. А теперь, когда я снова вижу их, этих классиков, во всей их выразительной неуклюжести, с той неловкой неповоротливой техникой, которая была в их распоряжении, мне кажется, будто ко мне возвращается моя юность.

— Но ты ведь никогда с ней и не расставалась, — невинно замечала Мари.

— Не надо дерзить. Итак, эти старые фильмы — подлинные, художники, что создавали их, ставили на карту все, рисковали своими ограниченными возможностями. Это фильмы, преисполненные надежд, это молодые, мужественные фильмы.

Юнна собирала также фильмы, которые называла «благородными»: вестерны, фильмы о Робине Гуде, неудержимую пиратскую романтику и многие другие незатейливые сказки о справедливости, мужестве и рыцарственности. Они соседствовали бок о бок с многотиражными гениями нашего дня и защищали свое место. Цвет их был голубым.

Юнна и Мари сидели в затемненной комнате, каждая на своем стуле, и ожидали Фасбиндера.

— Знаешь, перед сном, — сказала Мари, — я больше размышляю о фильме, который ты мне показывала, чем обо всем том, что меня тревожит, я имею в виду предстоящие мне необходимые дела и все совершенные мной же глупости… Кажется, словно твои фильмы отняли у меня чувство ответственности. В них словно узнаешь себя вновь, хотя это и не нужно.

— Обычно ты засыпаешь очень быстро — заметила Юнна. — Тебя даже минут десять или двадцать не мучают угрызения совести. А теперь ступай и нажми кнопку.

Красный огонек в видеомагнитофоне зажегся вновь. Фасбиндер встретил их во всем блеске своего изысканного сдержанного деспотизма. Кончил работать он очень поздно. Юнна зажгла лампу, положила кассету в футляр и поставила на полку под рубрикой «Фасбиндер».

— Мари, — спросила она, — ты огорчена, что мы не встречаемся с людьми?

— Нет, теперь больше нет.

— Это хорошо! И если бы мы встретились, как бывало обычно, — одна болтовня о том о сем, по пустякам. Никакой композиции, никакой ключевой идеи. Никакой темы. Разве я неправа? Всегда примерно известно, что скажет большинство, ведь друг с другом все знакомы наизусть. Но теперь, благодаря видео, каждая реплика полна значения. Все взвешено и сформировано.

— Но во всяком случае, — добавила Мари, — иногда кто-нибудь из нас мог бы выступить с чем-то неожиданным, что совершенно не вписывается в беседу, выходит за все рамки и заставляет тебя прислушаться к чужим словам. С чем-то иррациональным, ну, ты знаешь…

— Да, знаю. Но не думай, что крупный режиссер чужд иррациональности: он пользуется ею целеустремленно, для него это — неотъемлемая часть целого, понимаешь? Его собственная идея! Он точно знает, что делает.

— Но у него было на это время, Мари. Мы же не всегда успеваем подумать!

— Возможно, я не продумала до конца… Юнна, твои фильмы — фантастические, они великолепны. Но если вдаваться в их детали и подробности, как это делаем мы, не будет ли это чуточку опасно?

— Что ты имеешь в виду под словом «опасно»?

— Не преуменьшит ли это что-нибудь другое?

— Нет! Наидостойнейшие фильмы не преуменьшают, они не ограничивают, напротив, они открывают новые возможности мышления, новый взгляд на вещи. Они заставляют подтянуться, отбросить твою полунебрежную привычку жить по-старому, и болтать, и терять время, и силу, и желание. Поверь мне, фильмы учат нас невероятно многому. И отражают истинную картину бытия.

Мари засмеялась:

— Быть может, истинную картину нашей полунебрежной жизни? Мы могли бы научиться более интеллигентной и декоративной небрежности, а, как по-твоему?..

— Не будь смешной. Ты прекрасно знаешь…

Мари прервала ее:

— А если видео — своего рода Бог воспитывающий, не опасно ли было бы пытаться жить по законам своих богов и все время ощущать, что терпишь поражение? И все, что созидаешь, каким-то образом ошибочно…

Зазвонил телефон, и Юнна сняла трубку, чтобы ответить. Она долго слушала, а потом сказала:

— Подожди немного, я дам тебе номер его телефона. Успокойся, это всего один момент.

Мари услыхала, как она заканчивает беседу, совсем коротко:

— Звони снова, если понадобится. Привет!

— Что случилось? — спросила Мари.

— Это снова Альма. Кошка выпрыгнула из окна. Она пыталась поймать голубя.

— Не может быть. Их Муссе! Не понимаю, ты каким-то образом была с ней так лаконична…

— Я дала ей номер ветеринара, — ответила Юнна. Когда случается несчастье, надо быть краткими деловитым. Ты что-то хотела сказать, о том, что ошибочно?..

— Не сейчас! — нетерпеливо воскликнула Мари. — Подумать только! Их Муссе! Юнна, я собираюсь пойти и лечь спать.

— Нет, — возразила Юнна. — Нам надо подождать. Может случиться, она позвонит снова и будет нуждаться в утешении. Тогда придется ответить тебе, и ты сможешь говорить достаточно долго. Мы делим все по справедливости, ты знаешь.

Она прикрыла экран телевизора серебристой салфеткой, чтобы защитить его от пыли и утреннего солнца, и закурила последнюю в этот день сигарету.

Туве Янссон

Владислав

Снег выпал рано, метель, сопровождаемая резким ветром, завыла уже в конце ноября. Мари отправилась на железнодорожную станцию — встретить Владислава Лениевича. Его поездка из Лодзи via[7] Ленинград готовилась месяцами; без конца возобновлялись ходатайства, рекомендательные письма, выяснения обстоятельств, медленно просачивавшиеся все дальше и дальше сквозь бесчисленное множество недоверчивых инстанций. Письма к Мари становились все более и более взволнованными. «Я доведен до отчаяния. Разве они, эти кретины, не понимают, разве не осмысливают, кого они задерживают… — того, кого называли Маэстро Марионеток! Однако, моя дорогая незнакомая подруга, мы приближаемся друг к другу, мы, несмотря на все, встретимся, чтобы свободно поговорить о величайшей внутренней сущности Искусства. Не забывайте мой опознавательный знак — красная гвоздика в петлице! Au revoir[8]».

И вот поезд прибыл. И одним из первых, кто вышел из вагона, был он, Владислав Лениевич, высокий и худой, в невероятно широком черном пальто, без шляпы — его седые волосы развевались на ветру. Даже и безо всякой гвоздики Мари бы поняла, что это — Владислав, такая абсолютно редкая чужеземная птица. Но она была поражена тем, как он стар, по-настоящему стар. Ведь все письма Владислава, казалось, были написаны с юношеской страстью, изобиловали преувеличенно-восторженными эпитетами. А также эта роковая склонность обижаться на что-то ею написанное или, наоборот, опущенное в письме. Он мог говорить о «тоне» ее письма. Тон Мари, по его словам был не искренен — и она якобы не уделяла их общей работе все свое внимание. Каждое недоразумение необходимо было разъяснить, детально проанализировать, между ними все должно было быть ясно и чисто, как кристалл! Все эти письма, падавшие на пол ее прихожей, ее имя и адрес, написанные большими и размашистыми буквами по всему конверту…

— Владислав! — закричала она. — Вы приехали, наконец-то вы здесь!

Он шел по перрону длинными упругими шагами, затем поставил на перрон свою сумку, очень осторожно, и упал перед Мари на колени, прямо в снег. Такое старое лицо, страшно сплошь изборожденное морщинами, с огромным выдающимся вперед носом. И совершенно ошеломляюще — эти громадные темные глаза, ни на йоту, казалось, не утратившие блеска юности…

— Владислав, — сказала Мари, — мой дорогой друг, прошу вас, встаньте!

Он открыл коробку и высыпал оттуда охапку красных гвоздик к ее ногам. Ветер погнал цветы по перрону, и Мари наклонилась, чтоб их собрать.

— Нет, — сказал Владислав, — пускай! Они должны остаться здесь, как дань финской легенде[9] и как доказательство того, что Владислав Дениевич проходил здесь.

Он поднялся с колен, взял сумку и предложил ей руку.

— Извините, — сказала одна из пассажирок, любезная женщина в шапке из лисьего меха, — извините меня, но не оставите же вы здесь в снегу все эти прекрасные гвоздики?

— Право, не знаю, — ответила Мари, явно смущенная. — Очень мило с вашей стороны… Но, думаю, нам пора идти…

Мари открыла дверь своей квартиры.

— Добро пожаловать, — сказала она.

Владислав поставил сумку, по-прежнему очень осторожно. Казалось, его совершенно не заинтересовала комната, в которую он вошел, он едва осмотрелся по сторонам. И не захотел снять с себя длинное черное пальто.

— Минутку, мне надо позвонить в посольство.

Беседа была недолгой, но очень резкой. Мари уловила в голосе Владислава его разочарование, а на лице его — прежде чем он положил трубку — выражение высокомерного презрения.

— Моя дорогая подруга, — произнес Владислав, — теперь вы можете взять мое пальто. Получается так, что я остаюсь здесь, у вас.

В полдень Мари побежала в мансарду, к Юнне.

— Юнна, он приехал, и всю дорогу ничего не ел, да и теперь не желает ничего есть, потому что слишком взволнован, но он сказал, что, быть может, мороженое…

— Успокойся, — сказала Юнна. — Где он будет жить?

— У меня. С гостиницей не получается, он — слишком горд, и, знаешь, ему по меньшей мере девяносто лет, и он говорит, что охотнее всего рассуждает об искусстве по ночам! Он спит всего несколько часов!

— Представляю себе, — сказала Юнна. — Чем дальше в лес, тем больше дров. Тебе он нравится?

— Ужасно! — ответила Мари.

— Прекрасно. Я все равно сейчас иду за продуктами, так что куплю мороженое и принесу тебе. И два бифштекса. Он, верно, все-таки проголодается и поздно вечером захочет есть.

Но не звони, пока не звони. Поставь все перед дверью. И еще, у меня кончилась картошка.

Владислав и Мари поели мороженого и выпили чаю.

— Расскажете немного о поездке?

— Ужасная поездка! — разразился он. — Лица, лица — и еще руки! Лица — не выразительные, не значительные, сырье, которое мне больше не нужно, так как я его хорошо знаю. Знаю, как формировать выражение лица, как изменять его до полнейшей выразительности; я умею упрощать и оттенять выражение лиц марионеток вплоть до гримасы невыносимого страдания! Вы, моя дорогая подруга, конечно, изобразили известные типы лиц. Прошу прощения, но эти ваши фигуры — немы. Они мне ничего не говорят. Их руки мне ничего не говорят. Но я вселил в них жизнь, я перенял их у вас и вселил в них жизнь!

— Да, разумеется, — сказала она. — Однако мне они больше не принадлежат.

Владислав, не слушая, продолжал:

— Театр, кукольный театр, как вы думаете, что это такое? Жизнь, бурная жизнь, упрощенная до самой своей сущности, до самой окончательности. Послушайте меня! Я беру идею, мельчайший осколок идеи, и я думаю, я нащупываю… И строю дальше!

Вскочив, он начал ходить взад-вперед по комнате этими своими длинными, почти танцующими шагами.

— Нет, ни слова! Что же я нашел? Я нашел осколок стекла из того, что я называю финской легендой, осколок неуклюжей сказки и заставляю его сверкать, как алмаз. Можно еще чаю?

— Не все сразу, — абсолютно холодно ответила Мари.

— Вам бы надо воспользоваться самоваром.

Мари налила в кастрюлю воды и включила плитку.

— Это займет некоторое время, — сказала она.

Владислав произнес:

— Мне не нравится ваш тон.

— Согласно контракту… — начала было Мари, тщательно подбирая слова.

Но он мгновенно перебил ее:

— Вы меня удивляете, вы говорите со мной о контракте, об этой отвратительной тривиальности, которая не должна занимать внимание художника!

Она вспылила:

— Послушайте, что говорю я! То, что мне надо сказать! Во всяком случае, они — мои, они были мои. И когда же, в конце концов, мне приготовить обед?!

Владислав продолжал ходить по комнате взад-вперед. Наконец он сказал:

— Ничего-то вы не знаете, вам едва исполнилось семьдесят лет, вы ничему не научились! Мне девяносто два, говорит это вам о чем-нибудь?

— Мне говорит это о том, что вы очень гордитесь своими девяносто двумя годами! И что вы не научились уважать работу, не вашу собственную работу!

Замечательно! — воскликнул Владислав. — Вы умеете злиться! Хорошо, очень хорошо. Но вы не вложили ни капли гнева в своих персонажей и даже ничего другого. Я говорю вам, они — немые! Прекрасно нарисованные сказочные фигуры, сказочные идиоты, посмотрите на их глаза, посмотрите на их руки, на эти жалкие лапы! Подождите! Я покажу вам!

Он побежал за своей сумкой. Среди носков, нижнего белья, фотографий, разных неопределенных принадлежностей туалета было и огромное количество маленьких пакетиков, каждый, обернут мягкой ватой и перевязан резинкой.

— Смотрите, — сказал он. — На руки, изваянные мной. Учитесь, пока есть время. Если бы вы прикоснулись к изваянным мной лицам, это научило бы вас гораздо большему, но и руки заставят вас признать, что моя легкая линия не имеет ничего общего со скульптурной. Уберите чайные чашки, уберите все со стола, очистите его. Вы завариваете слишком слабый чай.

Одну руку за другой доставал Владислав из пакетиков и клал перед Мари, и она рассматривала их в наступившей тишине.

Руки были невероятно красивы. Робкие руки, жадные руки, руки отталкивающие, умоляющие, прощающие, руки, выражающие гнев или нежность… она поднимала их одну за другой.

Была уже довольно поздняя ночь. И Мари наконец сказала:

— Да. Я понимаю. — Немного помолчав, она продолжала: — Здесь есть все. И сострадание — тоже. Владислав, могу я задать вам один вопрос? Там, в поезде, во время вашей длительной поездки, вам не жаль было эти руки и эти лица, которые вы называете сырьем?

— Нет, — ответил Владислав. — У меня нет времени… Ведь я вам сказал: я их знаю. Я забыл мое собственное лицо. Оно уже использовано.

Мари выключила плитку, на которой уже кипела вода.

— Итак? — спросила она.

— Я должен продолжать работу только на основании своих собственных знаний, своего собственного понимания… Но я не смог еще воплотить лицо смерти, не смог достаточно хорошо понять его. И знаете почему? Оно слишком очевидно… Ну а смерть… это — он или она? Во всяком случае, это — вызов, который в самом деле интересует меня. А что знаете вы о смерти? Что вы о ней думаете? Постигло ли вас в жизни хоть однажды какое-нибудь большое горе?

— Владислав, — сказала Мари, — знаете ли вы, что уже три часа ночи?

— Это ничего не значит. Ночи надо использовать для работы. Чувствую, моя дорогая подруга, вы не очень много думали о лице смерти. И знаете почему? Потому что вы не живете изо всех сил, непрерывно, в ощущении собственного триумфа, который низвергает ее прежде, чем наступит смертный час, который предвосхищает ее и пренебрегает ею. Я всегда бодрствую, всегда. Даже и в своих коротких снах я продолжаю трудиться, постоянно трудиться. Ни одной минуты нельзя терять.

— Да, Владислав, да, — согласилась Мари.

Она очень устала. Уже не в силах сопротивляться своей усталости, она, посмотрев на Владислава, упомянула, что он наверняка был очень красив.

Он серьезно ответил:

— Очень. Я был так красив, что люди останавливались на улице, оборачивались и смотрели мне вслед, и я слышал, как они говорили: «Неужели это возможно!»

— Должно быть, это приносило вам большую радость!

— Да, мне это нравилось, я не мог от этого отказаться. Но все это, естественно, отнимало часть времени от моей работы, я позволял чувству возобладать над собой и терял способность к наблюдению. Слишком часто.

Владислав долго молчал. А потом сказал:

— А теперь, пожалуй, чтобы завершить этот день, можно было бы подумать и о еде. Вы что-то упоминали о бифштексе?

Около четырех на пол в прихожей упала утренняя газета.

— Вы устали? — спросил Владислав.

— Да.

— Тогда я не добавлю слишком многого к уже сказанному. Только одно — и теперь, моя дорогая подруга, слушайте меня совершенно внимательно. Собственно говоря, речь идет лишь о следующем: не уставать, никогда не терять интерес к чему-либо, и особенно — свою драгоценную любознательность, не бывать равнодушным, в противном случае это значит — умереть. Как просто, не правда ли?

Мари посмотрела на него, она слегка улыбнулась, но ничего не ответила.

Владислав взял ее руки в свои и сказал:

— В нашем распоряжении всего лишь две недели. Это позволит нам обсудить только жалкую частицу всего того, о чем нам надо поговорить, о чем нам должно поговорить. Но не расстраивайтесь, мы призовем на помощь ночи. А теперь вам надо поспать. Не удивляйтесь, если меня не будет, когда вы проснетесь, — это значит, что я ушел всего лишь на утреннюю прогулку. Город[10], разумеется, производит абсолютно провинциальное впечатление, но он — у моря. Когда открываются цветочные магазины?

— В девять утра, — сказала Мари. — И мне начал очень-очень нравиться красный цвет.

Туве Янссон

Письмо

Нелегко точно определить, когда началось это изменение, но Юнна изменилась, никакого сомнения: с ней что-то случилось. Это казалось даже не очень заметным, во всяком случае, не настолько, чтобы спросить: не плохо ли она себя чувствует или, может, чем-то огорчена. Нет, изменение было не очень заметно, и невозможно уточнить, чем оно вызвано, но это было. Ни раздражения, ни угрюмого лица, ни напряженного молчания, но Мари знала, что Юнна о чем-то думает и не желает об этом говорить.

Они встречались только по вечерам, потому что Мари работала над эскизами к иллюстрациям. Это был большой заказ, она и радовалась ему, и вместе с тем страшилась его. Когда она пришла к Юнне, ужин был готов, и они ели, держа, как обычно, возле тарелки книгу. Затем включили телевизор, все было спокойно и совсем как обычно, но Юнна выглядела как-то отстраненно, была где-то очень-очень далеко.

Мари, накрывая на стол, поставила не те тарелки, что обычно, и забыла положить салфетки. Юнна на это никак не отреагировала. Сосед играл на пианино гаммы — она и этого не замечала. Джонни Кэш[11] пел по радио — она не стала записывать его на кассету. Это было пугающе. Когда вечерний фильм кончился, она не сказала ни слова о нем, хотя фильм был о Ренуаре. Они сидели друг против друга в библиотеке, и, чтобы хоть чем-то заняться, Мари стала перебирать почту Юнны, лежавшую стопкой на столе. С необычайной быстротой Юнна протянула руку к своим письмам и унесла их в мастерскую.

Тогда Мари осмелилась спросить:

— Юнна, у тебя что-то неладно?

— О чем ты? — спросила Юнна.

— У тебя что-то неладно.

— Вовсе нет. Я работаю. Работаю хорошо. Да и работа у меня спорится.

— Я знаю. Но на меня ты ведь не сердишься? Может, кто-то нахамил тебе?

— Нет, нет. Не знаю, о чем ты…

Юнна снова включила телевизор и села смотреть какую-то идиотскую программу с претензией на юмор, — программу, которая заставляет публику на экране все время смеяться.

Мари спросила:

— Хочешь кофе?

— Нет, спасибо!

— Что-нибудь выпьешь?

— Нет, если хочешь, налей себе сама.

— Пожалуй, я пойду домой, — сказала Мари и чуточку подождала, но Юнна не произнесла ни слова.

Тогда Мари налила себе в стакан спиртной напиток и после долгого раздумья сказала как можно выразительней: Юнна так дорога ей, что для нее, Мари, было бы совершенно невозможно остаться одной.

Но это оказалось ошибкой с ее стороны, совершеннейшей ошибкой… Юнна вскочила, выключила телевизор; все ускользающее, скрытое словно бы куда-то исчезло, и она воскликнула:

— Не говори так! Ты сама не знаешь, что говоришь! Ты доводишь меня до отчаяния! Оставь меня в покое!

Мари так ошарашили слова Юнны, что она, как ни странно, смутилась. Впрочем, они обе смутились. А потом стали очень вежливы друг с другом.

Мари сказала:

— Если ты не собираешься чуть свет начать работу, я вымою посуду утром. Хорошо?

Нет, Юнна начнет работу только где-то после десяти.

— Я не буду звонить, ты, верно, выключить телефон?

— Да, — сказала Юнна. — У тебя дома есть сок?

— Да, у меня дома есть сок. Пока!

— Пока!

Мари думала, что не сможет заснуть, но заснула мгновенно, не успев даже осознать, что она — несчастна. Только утром, когда постепенно начало вспоминаться вчерашнее, ей стало худо, ужасно худо. Каждое слово, сказанное Юнной, она повторяла до одурения. И вспоминала: с каким видом та его произносила, каким голосом — и так безжалостно; «как могла она сказать то, что сказала… почему, почему, почему?!. Она хочет избавиться от меня».

Мари кинулась в мансарду, в мастерскую Юнны, и, не обращая ни на что внимания, отбросив всякую дипломатию, закричала:

— Почему ты хочешь избавиться от меня?!

Юнна на минутку уставилась на нее, а потом, протянув письмо, сказала:

— Прочитай вот это!

— Я пришла без очков, — сказала разъяренная Мари. — Прочитай его сама, прочитай мне вслух!

И Юнна прочитала. Ей предоставлялась на год мастерская в Париже. Мастерская, которой могла пользоваться только она одна. Плата за наем была просто ничтожная; в данном случае речь шла о признании высокого мастерства Юнны. Ответ нужно дать в течение десяти дней.

— Боже мой, — сказала Мари. — И только-то.

Она села и попыталась изо всех сил избавиться от своих опасений.

— Пойми же, — сказала Юнна, — я не знаю, что мне делать. Может, лучше отказаться?

Множество «за» и «против» в бешеном темпе пронеслись в голове Мари; жить в Париже украдкой, снять комнату где-то поблизости, приехать позднее, когда иллюстрации будут готовы — это не займет так уж много месяцев… И, взглянув на Юнну, вдруг поняла: та в самом деле хочет, чтоб ее оставили в покое, хочет спокойно работать, целый год, раз работа у нее спорится.

— Пожалуй, лучше отказаться, — повторила Юнна.

Мари сказала:

— Не делай этого. Я думаю, все само собой уладится.

— Ты так считаешь? Ты действительно так считаешь?

— Да. У меня уйдет уйма времени на эти иллюстрации. Они должны быть очень хороши.

— Но, во всяком случае, — растерянно сказала Юнна, — иллюстрации…

— Да, вот именно. Они должны быть хороши, а на работу требуется время. Ты, возможно, не поняла, насколько они важны для меня.

Юнна воскликнула:

— О да, конечно, я понимаю!

И она пустилась в долгие, бурные рассуждения о значении для Мари этих иллюстраций, о тщательной работе, о сосредоточенности, о том, как необходимо, чтобы тебе никто не мешал, если хочешь добиться хороших результатов в работе.

Мари слушала не так уж и внимательно, возникшая у нее безумная мысль начинала обретать форму, возникла возможность быть абсолютно предоставленной самой себе, возможность жить в покое и в приятном ожидании, почти что своего рода удовольствие, которое можно позволить себе, когда ты благословлен любовью.

Туве Янссон

Путешествие с «Коникой»

Юнна снимала фильм. Она раздобыла себе восьмимиллиметровую «Конику» и очень полюбила этот маленький аппарат, Юнна брала его с собой во все поездки.

— Мари, — сказала она, — я устала от статичности, я хочу, чтобы получились кадры совсем другого рода — ожившие, я хочу поймать движение, изменчивость — ты понимаешь, будто все свершается только однажды и именно сейчас. Мой фильм все равно что мои эскизы! Смотри! Вот они появляются… Просто commedia dell'arte[12]!

И вот они появились, уличные артисты со всем своим реквизитом, с ребенком, танцующим на мяче, силачом, глотателем огня, девушкой-жонглершей; народ останавливался на улице и подходил ближе. Было очень жарко. Свет мерцал, и ложились резко очерченные темно-синие тени…

Мари стояла возле Юнны с пленкой «Кодак» наготове на тот случай, когда жужжание кинокамеры изменит ритм; в ту же минуту необходимо было иметь под рукой новую пленку. Другой важной задачей было обеспечить Юнне свободный обзор. Мари считала для себя делом чести помешать людям проходить перед кинокамерой.

— Не обращай на них внимания, — сказала Юнна, — это всего лишь стаффаж[13]. Я вырежу их.

Но Мари сказала:

— Не мешай мне! Это моя работа.

Очень важно было найти пленку «Кодак» для Юнны, и Мари искала, в городах, в селениях, на остановках автобуса она высматривала желто-красные вывески, указывающие, что здесь можно купить «Кодак». Пленка «Агфа», казалось, была повсюду.

— Это сине-зеленая… — сказала Мари. — Подожди. Я найду «Кодак».

И она искала снова, все время оставаясь настороже: что-то удивительное попадется им навстречу — что-то из никогда не повторяющихся на этих улицах событий может разыграться у них на глазах именно тогда, когда закончится пленка. И им придется идти дальше, меж тем как они попытаются забыть утраченное.

Они продолжали свой путь из города в город — Юнна, Мари и «Коника». Мари стала критикессой, она давала указания и советы, вмешивалась в вопросы композиции и постановки света и суетилась в поисках подходящих сюжетов. Они пришли к большому аквариуму, к бирюзово-голубому бассейну, где плавали дельфины, и Мари, схватив Юнну за руку, воскликнула:

— Подожди, давай я предупрежу тебя, когда дельфин прыгнет, а не то ты истратишь зря пленку…

И вот дельфин взмыл из воды, высоко кружась и блестя на солнце, а Юнна воскликнула:

— Я опоздала! Позволь мне решать самой!

— Пожалуйста! — ответила Мари. — Ты со своей «Коникой»!..

Было непостижимо прекрасно и таинственно здесь внизу, в темных переходах, где бассейн был неярко освещен, где ныряли киты… сквозь стеклянную стену видна была их танцующая сила, когда они, ринувшись вниз, переворачивались и вновь взмывали ввысь, на свет…

— Здесь слишком темно, — говорила Мари, — не стоит снимать, фильм получится совсем черный.

— Тихо! — предупредила Юнна. — Акула плывет!

Люди протискивались вперед, чтобы поглядеть на чудовище, и Мари раскидывала руки, чтобы помешать им — «акула плывет!» — медленная серая тень скользнула совсем рядом и исчезла.

— Хорошо! — сказала Юнна. — Я сняла ее, ты ведь всегда мечтала увидеть вблизи настоящую акулу! Теперь ты видела ее!

Мари ответила:

— Я ее не видела.

— Что ты имеешь в виду, как это — не видела?

— Я думала только о «Конике»! Я все время думаю о «Конике», и, что бы я ни видела, все проходит мимо!

— Ты злишься!

Юнна обеими руками протянула свою камеру:

— Твоя акула находится здесь, здесь — внутри! Когда мы вернемся, ты сможешь увидеть ее столько раз, сколько пожелаешь, и когда угодно. В сопровождении музыки.

Ничто не могло бы доставить Юнне большую радость, чем если бы она нашла цирк, а еще лучше парк «Тиволи»[14] воскресным днем где-нибудь на городских окраинах. Они шли туда вместе с «Коникой», слушали издалека запыхавшееся стаккато[15] карусели, Юнна включала звук и шептала:

— Мы начинаем вот так, этот звук должен слышаться все ближе и ближе… Ожидание. И наши шага. Затем пойдет изображение.

Они никогда не катались на карусели.

А потом, много позднее, в своей мастерской, Юнна повесила экран, направила туда проектор и погасила свет. Мари сидела в ожидании, приготовив бумагу и ручку. Проектор начал урчать и выбросил прямоугольник света на экран.

Юнна сказала:

— Запиши, что надо вырезать. И повторы.

— Да, да! Я знаю. И когда слишком темно. Путешествие двинулось им навстречу. Мари отмечала: голову долой изображение прыгает забор добавить слишком длинный берег ненужн. ландш. люди уходят слишком быстро цветок — смутный…

Она все писала и писала, а потом почти не узнавала те места, где они побывали.

Юнна объяснила:

— Вырезать — еще труднее, чем снять фильм. Когда я закончу, мы сможем наложить музыку, но не сейчас. Музыка помешает нам работать.

— Юнна, как раз теперь мне так хочется увидеть хоть что-нибудь в сопровождении музыки. И при этом ничего не записывать.

— Что ты хочешь увидеть?

— Мексику! Безлюдный береге аттракционами! Всех тех, кто был слишком беден, чтобы прокатиться на карусели!.. Ну ты знаешь!

Юнна вставила кассету… бесконечно грустные звуки ксилофона. Изображение было расплывчатым. Сначала неразборчивое мелькание, но внезапно длинной полосой проступил сумеречный ландшафт; пустое, безлюдное поле у Масатлана[16]. Водосточная канава спускалась прямо к морю, где на воде отражались последние отблески солнечного заката словно длинная лента пылающего золота, лента, которая быстро растаяла. Потом появились бараки, кладбище автомобилей, а позже, вдалеке, большое колесо обозрения с разноцветными лампочками, которые то поднимались, то опускались, все вокруг поднималось и опускалось… «Коника» приблизилась к колесу, и стало видно, что все эти маленькие лодочки-сиденья — пустые. Камера придвинулась к карусели, которая также весело кружилась и также была пуста. Все искрилось, и манило, и готовилось одарять радостью, но люди, что медленно бродили по парку аттракционов, не принимали никакого участия в этих развлечениях, они всего лишь наблюдали. Кроме нескольких юнцов, стрелявших в мишень; Юнна сняла крупным планом их строгие лица. По мере того как фильм продолжался, сумерки все глубже сгущались над Масатланом, парк с аттракционами опустел, но колесо обозрения кружилось по-прежнему, теперь лишь в виде круга пляшущих лампочек. Почти ночь. Ксилофон не умолкал. Задняя сторона цирковой палатки… неясно… несколько собак, роющихся в куче отбросов…

— Ужасно! — сказала Мари. — Ужасно хорошо! Все эти люди, которым пришлось уйти домой, не… Но, во всяком случае, они это видели, ведь так? Ты сняла в конце водосточную канаву, ту, что искрилась?

— Подожди, это еще будет.

Изображение почернело, экран довольно долго оставался черным. Несколько слабых проблесков, ничего больше, и экран опустел.

Мари сказала:

— Это лучше вырезать, никто не поймет. Слишком темно.

Юнна отключила кинопроектор и зажгла лампу на потолке, она промолвила:

— Как раз здесь и должно быть абсолютно черно, графически черно. Но теперь там побывала ты, разве не так?

— Да, — ответила Мари. — Я там побывала.

Туве Янссон

О кладбищах

В тот год, когда Мари и Юнна совершили свое великое путешествие[17], Мари вдруг чрезвычайно заинтересовалась кладбищами. Куда бы они ни приезжали, она узнавала, где находилось кладбище, и не успокаивалась, пока не видела его. Юнна была удивлена, но смирилась с этой странной манией и думала, что, пожалуй, это пройдет, прошлый раз был музей восковых фигур, и этого хватило не очень надолго. Она послушно следовала за Мари по дорожке вверх и по дорожке вниз меж тихими ухоженными рядами гробниц, немного снимала то тут, то там, хотя, по правде говоря, Мари до этого не было дела, она предпочитала неподвижность, определенность. Было очень жарко.

— Разумеется, это красиво, — сделала было попытку Юнна, — но кладбище у нас дома гораздо красивее, а туда ты не ходишь.

— Нет, — ответила Мари, — там только те, кого мы знаем, те, что здесь — куда дальше от нас. — И она заговорила о другом.

Те могилы, что Мари искала, были заброшены и покрыты дикорастущей зеленью. Там Мари стояла подолгу, абсолютно удовлетворенная посреди всей этой неукротимой растительности, изображавшей джунгли на священной земле.

То было абсолютно такое же ощущение покоя, как на кладбище lie de Seine[18] — последнем клочке суши по направлению к Атлантическому океану, могилы, утонувшие в песке, который постоянно скапливался, и его тут же сдувало ветром; можно было еле-еле различить текст, который пытались уничтожить соленая вода и ветер.

— А Помпея? — предложила Юнна. — Там ведь целый город — одно-единственное сплошное кладбище? Совершенно пусто и бесстрастно.

— Нет, — возразила Мари, — вовсе не пусто. В Помпее кладбища есть повсюду.

Они приехали на Корсику.

Юнна спросила:

— Мы можем продолжить наш путь автобусом? Тогда не надо брать номер в гостинице на ночь.

Юнна некоторое время смотрела на Мари, а потом сказала:

— Ну ладно! Как хочешь! Пусть будет кладбище!

В номере отеля Мари попыталась объяснить:

— Это было ужасно. Ведь здесь их осталось гораздо больше, чем где бы то ни было!

Юнна сидела с картой и расписанием автобусов, разложенными перед ней на столе; она думала, составляла планы, а когда Мари повторила, что это было ужасно, она отбросила от себя бумаги и разразилась:

— Ужасно… ужасно! Оставь в покое мертвых и веди себя как человек! Будь спутницей!

— Извини! — сказала Мари. — Я не понимаю, что на меня находит!

И Юнна сказала:

— Надо просто подождать! Все будет хорошо.

Вечером Юнна снимала камерой на узкой улице городской окраины. Все окна и двери были из-за жары открыты настежь.

Свет заката отливал золотом и багрянцем. Юнна снимала играющих на улице детей. Они старались изо всех сил, пока не обнаружили, чем она занималась, и, утратив естественность, столпились вокруг нее, изображая паяцев.

— Ничего не выходит, — сказала она. — Как жаль! Такое прекрасное освещение!

Когда Юнна убирала «Конику» в футляр, к ней подошел маленький мальчик с рисунком в руке и спросил, нельзя ли его сфотографировать.

— Конечно, — ответила Юнна, пожелавшая быть доброй. — Я сниму тебя, пока ты рисуешь.

— Нет, — отказался мальчик. — Только картинку. — И поднес картинку к лицу Юнны. Картинка была нарисована толстым карандашом на листе картона, должно быть вырванного из какой-то упаковки, и казалась очень выразительной.

— Это могила, — объяснил мальчик.

Совершенно верно. Могила с крестом, венками и плачущими людьми. Интереснее всего был внизу поперечный разрез черной земли и гроб, в котором лежал кто-то, скалящий зубы. Юнна засняла картинку.

— Хорошо! — одобрил мальчик. — Теперь-то уж он точно никогда больше не поднимется наверх! Я хотел только узнать…

Какая-то женщина вышла на крыльцо и позвала мальчика.

— Иди в дом, — сказала она, — и кончай с этими вечными глупостями. — Повернувшись к Юнне и Мари, она продолжила: — Простите Томмазо, он всегда рисует одну и ту же картинку, а ведь случилось это уже год тому назад.

— Это был его отец? — спросила Мари.

— Нет, нет, это был его несчастный брат, его старший брат.

— И они были очень близки друг с другом?

— Вовсе нет, — ответила женщина, — Томмазо не любил его, ну ни капельки… Я не в силах понять этого ребенка.

Она загнала мальчика в дом; прежде чем он исчез, она повернулась и сказала:

— Теперь-то уж он точно никогда больше не поднимется наверх!

Они пошли назад через проулок; вечерний свет был по-прежнему ярко-багровым.

Мари медленно повторила:

— Теперь-то уж он точно никогда больше не поднимется наверх…

— У меня получился багровый свет, — сказала Юнна. — И его глаза поверх листа картона. Будет хорошо!

Они поехали дальше, в следующий город, и Юнна разложила карту города, чтобы найти кладбище.

— Тебе не надо искать его, — промолвила Мари. — Мне больше не интересно ходить туда.

— Как так? — спросила Юнна.

Однако Мари ответила, что, собственно, этого она не знает, просто чувствует, что это не нужно.

Туве Янссон

Если перевесить картины…

Юнна обладала счастливой особенностью: каждое утро просыпаться к новой жизни, которая со всеми неиспользованными возможностями, абсолютно с чистого листа простиралась пред нею вплоть до самого вечера, к жизни, редко омраченной заботами и ошибками вчерашнего дня.

И еще одной особенностью, поистине ошеломляющей, было обилие идей, всегда неожиданных, но оригинальных; они рождались и некоторое время стремительно претворялись в жизнь, пока внезапно их не сметала новая идея, коей необходимо было занять свое неоспоримое место. Как, например, теперь с этой идеей заняться столярной работой и рамами для картин. Несколько месяцев тому назад у Юнны возникло желание смастерить рамы для картин коллег-художников — картин, которые висели у Мари на стенах. Рамы получились очень красивыми, но когда настало время их повесить, Юнна была во власти других идей, и картины так и остались стоять на полу то тут, то там.

— Это только пока! — сказала Юнна. — И вообще, что если тут все перевесить целиком и полностью… Сейчас все как-то скучно, слишком традиционно.

Мари ждала, не произнося ни слова. Собственно говоря, нечто незавершенное вокруг создавало ощущение уюта, примерно так, будто ты только что въехал в квартиру и ни к чему принимать вещи так уж всерьез.

За все эти годы она научилась не мешать тем намерениям, что осуществляла Юнна в своем порыве к совершенству, делая это, впрочем, с вечной nonchalance[19]; это не всякий правильно поймет. Стало быть, есть люди, которым нельзя мешать в их стремлениях, будь то нечто важное или не очень; напоминание может привести к тому, что желание мгновенно превратится в нежелание, и тогда все испорчено.

Начать наконец работать со знанием дела, в благословенном уединении, где невозможно чужое вторжение… Играть со всякого рода материалом и придавать ему нужную форму. Подобная игра может показаться всего лишь прихотью, а потом вдруг станет упоительной, и тогда все прочее будет уже неинтересным… Во внезапном приступе деловитости чинить то, что разбилось в твоем доме или у этих абсолютно непрактичных коллег, — сделать разбитое годным к употреблению, украсить им существование или без лишних сомнений, ко всеобщему облегчению, признать никчемным. Периоды, когда лишь упорно читаешь, читаешь взахлеб все дни напролет, периоды, когда не заботишься ни о чем другом, кроме как слушать музыку, — если уж упомянуть хотя бы немногие из периодов Юнны. Совсем иначе бывало в те пустые, исполненные неопределенности, зыбкие дни, когда пытаешься нащупать что-то новое и противишься вмешательству со стороны. Иначе в такие дни и быть не могло; всяческое вторжение с советом, предложением было просто немыслимо.

Однажды Мари угораздило заявить:

— Ты делаешь только то, что тебе хочется.

— Естественно, — ответила Юнна, — именно так я и делаю…

И она улыбнулась Мари, улыбнулась чуть изумленно.

И вот настал тот день в ноябре, когда все в мастерской Мари необходимо было переделать, перевесить и обновить — графику, живопись, фотографии, детские рисунки и всякого рода милые мелочи и сувениры, уже и не вспомнить, когда и зачем подаренные. Мари достала молоток, крючки, проволоку, ватерпас и что там еще могло понадобиться. У Юнны был с собой только метр.

Она сказала:

— Начнем со стены почета. Здесь, разумеется, по-прежнему все должно быть строго симметрично. Только вот портреты бабушки и дедушки далековато друг от друга. И вообще на дедушку может капать из каминной трубы. А маленький рисунок твоей мамы и вовсе теряется, его надо поднять правее. Парадное зеркало — просто дурацкое, оно здесь ни к селу ни к городу, его лучше повесить отдельно. Меч определенно подходит, это даже патетично. Возьми измерь, он будет семь или шесть с половиной… Дай-ка мне шило!

Мари подала ей шило и увидела, как стена вновь обрела законченный вид, который больше не был ни скучным, ни традиционным, он стал почти вызывающим.

— Теперь, — сказала Юнна, — теперь мы уберем все эти забавные мелочи, до которых тебе, собственно говоря, дела нет. Освободи стены, пусть ничто не раздражает взгляд. Сложи эти побрякушки в твою любимую шкатулку из ракушек или пошли в какой-нибудь детский сад.

Мари внезапно подумала: следовало ли ей обидеться или почувствовать облегчение, но так ничего и не решила и ни слова не сказала.

Юнна пошла дальше, она снимала, а потом снова перевешивала обратно; удары ее молотка возвещали новую эпоху. Она произнесла:

— Я знаю, отказываться нелегко. Ты отказываешься от слов, от целых страниц, от длинных, затянутых повествований, но когда дело сделано, ощущение прекрасное. Точно так же надо отказываться от картин, от того, о чем они повествуют. А большинство из них висит здесь слишком долго, их уже и не замечаешь. Ты больше не видишь самое лучшее, что у тебя есть. Эти картины убивают друг друга, потому что неправильно повешены. Посмотри, здесь — что-то мое, а там — твой рисунок. Они друг другу мешают. Нужна дистанция, это необходимо. И разные периоды творчества должны оставаться на расстоянии — если, конечно, не хочешь свести их вместе, чтобы шокировать! Нужно чувствовать самих себя, это ведь так просто… Непременно должен быть какой-нибудь сюрприз, когда поднимаешь взгляд на стену, увешанную картинами, это не должно быть легко, надо затаить дыхание и взглянуть на всё по-новому, прежде чем что-то позволить себе… подумай об этом, даже разозлиться… А теперь нашим коллегам не помешает более яркое освещение. Почему ты оставила такие большие промежутки именно здесь?

— Не знаю, — ответила Мари.

Однако же она знала. Она вдруг прекрасно поняла, поняла в самой глубине души, что она вовсе не любила тех своих коллег, что создали эти бесспорно прекрасные работы. Мари посмотрела внимательно. Пока она наблюдала, как Юнна развешивала картины, ей казалось, что многие вещи, их собственная жизнь обрели свою истинную ценность и нужное место, став единым целым со всеми промежутками или без них.

Комната совершенно преобразилась.

Когда Юнна, забрав с собой свой метр, ушла домой, Мари весь вечер дивилась тому, как поразительно легко понять, наконец, самые простые вещи.

Туве Янссон

Родиться охотником

Шхера была в форме атолла[20]. Похожая на кольцо гора вокруг глубокой лагуны, залив с узким выходом к морю. Во время отлива залив превращался в озеро, где в прежние времена, покуда их не отстреляли или они не отправились в более спокойные места, устраивали игрища тюлени. Теперь это была «детская» самок гаги. На одной стороне лагуны стоял домик, на другой было обиталище морских птиц. Птичий помет, иногда с примесью рыбьих останков, покрывал гору, будто снег, и белыми, словно снег, были высиживающие птенцов чайки, и морские ласточки, и длинные полосы бордюров, окаймлявших края расселин. На самом высоком горном кряже обосновались две морские чайки, огромные птицы с черными перьями на крыльях и хищными клювами. Их очевидная уединенность от остального птичьего племени выглядела надменной, исполненной презрения. Время от времени, будто в рассеянности или развлечения ради, одна из морских чаек спускалась с горы, чтобы проглотить гагачонка. И всякий раз облаком поднимались сотни кричащих птиц; одна за другой пикировали они над морскими чайками, но никогда не подлетали слишком близко. А владетель атолла, рассеянно вдыхая, возвращался в свое обиталище, где снова неподвижно застывал на месте — этакая важная скульптура на самой высокой точке атолла.

Юнна любила маленьких гагачат, в особенности одного из них, который, сбившись с пути, залетел в домик и заупрямился, следуя за ней по пятам. В конце концов она посадила его в корзинку и целый час плавала вокруг на веслах, пока не появилось возможное гагачье семейство, причем довольно далеко от обиталища морской чайки.

Она сказала:

— В один прекрасный день я убью этих морских чаек. Никогда не дадут поработать спокойно…

Однажды утром Юнна, поднявшись на вершину холма, смазала маслом свой револьвер и, ничтоже сумняшеся, выпустила через залив заряд прямо в неподвижный силуэт морской чайки… то ли чтобы запугать, то ли попасть в цель, неизвестно; во всяком случае, птица сжалась и, забив крыльями, упала вниз с горного кряжа. Мари ничего не видела, но она привыкла к тому, что Юнна стреляла в цель по жестяным банкам. Юнна пошла добить птицу. Впечатление было неприятное, но при этом она была горда точностью своего выстрела: по меньшей мере метров сто наискосок через залив. Но морскую чайку так нигде и не нашла. Два дня спустя Мари бегом спустилась с холма.

— Юнна, — закричала она, — птица не может летать, и ходить не может, и не знает, что ей делать.

Когда они пришли на ту сторону холма, берег был пуст.

И неизбежно настало то мрачное утро, когда Мари нашла на горе мертвую морскую чайку, уже покрытую червями.

— Естественно, — сказала Юнна, — это именно тебе нужно было пойти туда и найти ее. Ну хорошо, я огорчена. Это я застрелила ее. — И добавила: — С расстояния в сто метров…

— Могу себе представить, — разразилась Мари, — мне бы следовало это понять! Ты убила Короля чаек, он был ужасен, но он принадлежал острову, принадлежал нам! Ты любишь стрелять, ты не можешь остановиться, теперь можешь взять его перья, возьми их, возьми… ведь они точь-в-точь такие, какие тебе необходимы для твоей священной работы… не правда ли?

— Я не думала… — начала было Юнна, но Мари прервала ее и заявила с безрассудной жестокостью, что птенца гаги вот так же выбросило волной на берег, а потом она, спустившись вниз, к болоту, и забив окуней, проделала работу, которую ненавидела и обычно полностью предоставляла Юнне.

Юнна высвободила длинные перья из крыльев морской чайки, вымыла и высушила их и положила как можно глубже в свой рабочий ящик. Весь день она ждала продолжения разговора, но это произошло, лишь когда они отправились спать. Мари начала рассуждать об идее охотника. Где-то она прочитала, что в общих чертах людей можно разделить на охотников, садовников и рыбаков.

— Тот, кто рождается охотником, — объясняла она, — естественно, вызывает особенное восхищение, этот тип людей считается отважным и даже опасным. Понимаешь, это тот, кто ставит на карту все, тот, кто может осмелиться на то, чего не смеют другое. Разве я не права?

Юнна продолжала строгать тонкую щепку, которой скрепляют петли невода, и, помолчав, заметила, что, вероятно, существуют все эти три разновидности, но чаще всего это смешение всех трех. Или же всех девяноста пяти или сколько там…

— Да, да, но есть все-таки типичный образ того, кого можно назвать охотником, и эти люди такими уж рождаются.

— Кстати, о чайках, — заметила Юнна, — ты помнишь ту, что сломала крыло и каждый день с трудом приползала к нашему крыльцу? Думаю, ты была садовницей, когда пыталась утешить, давая ей корм, который она даже не в силах была есть? И что произошло: я ударила сачком, которым ловят щук, по голове птицы, когда ты была за домом, ну а потом… все было кончено ударом молотка. Я уверена, чайка была битком набита червями. То, что уже уничтожено, залатать нельзя. Вообще-то ты испытала облегчение. Ты восхищалась мной. Так ты говорила.

— Ну да, — призналась Мари, — но это в любом случае совсем другая история, это неудачный пример…

— Есть случаи, — произнесла, не слушая, Юнна, — есть случаи, когда естественное отсутствие точки зрения единственно верно. Как было в тот раз, когда несколько типов причалили к берегу в дурацкой пластиковой лодке, фиолетовой какой-то, и они перестреляли бы всех наших птиц, прежде чем им успели помешать! Эти типы были просто омерзительны, но это ничего не меняет. Вспоминаешь?

— Да, помню!

— Вот видишь. Ну да, я спустилась к берегу и сказала то, что думала. Никакого эффекта. Они просто-напросто высмеяли меня и стали шататься по острову с ружьями.

— Это было ужасно! — согласилась Мари.

— Да, ужасно! И тогда я подумала, что как раз теперь единственно правильно и справедливо — пробить дыру в их лодке, это может послужить им уроком, не правда ли? Несколько дыр по ватерлинии[21], бах!

— Но как они добрались домой?! — воскликнула Мари.

— Они вычерпывали воду. А может, у них была с собой ветошь, чтобы заткнуть дыру.

Юнна и Мари какое-то время сидели молча.

— Странно! — сказала Мари. — Говоришь, это было в прошлом году?

— Да. Или годом раньше. И лодка была лиловая. Нет, фиолетовая!

— Но ты абсолютно уверена, что пробила дыру, или ты только думала об этом?

Юнна поднялась и поставила грязную посуду, оставшуюся после обеда, под кровать. А потом сказала:

— Возможно, только подумала… Но все предельно ясно. Тебе надо понять, что нападающий необходим всегда. Тот, кто нападает, когда никто другой не осмеливается на это. Чтобы защитить…

— Ха-ха! — вскричала Мари. — Ты умеешь заставить меня согласиться с тем, что не имеет к делу никакого отношения! Во всяком случае, ты думаешь, что стрелять весело! В ночь на Ивана Купалу ты изрешетила пулями всю трубу летней баньки, и с тех пор она вечно дымила. Я хоть слово об этом сказала?! Нет! Но теперь позволь мне сказать тебе раз и навсегда, что я ненавижу этот пистолет!

Мари взяла ведро с помоями и вышла.

Немного погодя она вернулась.

— Юнна! Они опять здесь. Эти, на фиолетовой пластиковой лодке. Ты не можешь спуститься к берегу и поговорить с ними?

— Если они рискнут, — ответила Юнна. — Но может, они приплыли, чтобы извиниться. Может, у них с собой вода. Или дрова. Подожди, я пойду погляжу.

Когда Юнна успела пройти полдороги по прибрежному лугу, Мари бегом догнала ее.

— Возьми это, — сказала она. — Ведь никогда не знаешь наверняка.

И она протянула Юнне револьвер.

Туве Янссон

Рыба для кошки

Лето успело войти в июнь. Юнна все переходила от окна к окну, переходила не спеша и, думая, что это незаметно, стучала по барометру, выходила на склон холма, на мыс и снова, войдя в дом, роняла какие-то слова о делах, что не были как следует выполнены, и ругала чаек, которые кричали и спаривались, как проклятые, и высказывала свою точку зрения на местное радио с его самой идиотской программой, например, о дилетантах, выставлявших свои картины и воображавших, будто они — Господь Бог и пуп земли.

Мари ничего не говорила, да и что она могла сказать…

В конце концов Юнна пустилась во все тяжкие, она, словно баррикаду, выстроила целую теорию против своей профессии с ее вечными муками; с помощью маленьких, тонко отшлифованных инструментов она начала мастерить разные изысканные мелочи из дерева, которые выходили все меньше и меньше, все красивее и красивее. Она плавала на западные острова, чтобы отыскать нужную корягу в лесу, бродила кругом по берегу и собирала выброшенные волной на сушу необычные куски древесины, необычные по форме, такие, что могли подать идею, и все вместе приводилось в порядок на столярном верстаке, складывалось в равные кучки… меньшие, большие… Каждый отшлифованный морем обломок дерева, который так и норовит помешать тебе создавать картины.

Однажды Юнна, сидя на склоне холма, занималась тем, что отделывала овальную деревянную шкатулку. Она утверждала, что шкатулка — африканского дерева, но название его она забыла.

— А крышка у нее тоже будет? — спросила Мари.

— Естественно!

— Ты всегда работала с деревом? Я имею в виду не резьбу и не гравюры, а по-настоящему?

Юнна отложила шкатулку в сторону.

— По-настоящему? — повторила она. — Это было бы бесподобно. Пойми наконец, что я играю. И думаю играть и дальше. Ты что-то имеешь против?

Явилась кошка и села напротив, неотрывно глядя на них.

— Рыба, — сказала Мари. — Нам надо вытащить сеть.

— А что случится, если я ничего другого не стану делать, кроме как играть? Аж до самой смерти, что вы скажете тогда?

Кошка закричала, злобно-презлобно.

— Ну а как амбиции? — спросила Мари. — Как ты поступишь с этим?

— Никак. Вообще никак!

— Ну а если не сможешь?

— Смогу. Разве ты не понимаешь, времени совсем не остается. Заниматься чем-то одним, ничего не делать, кроме как наблюдать, наблюдать до отчаяния картины, видеть прежде, чем создаешь их, какие из них — никуда не годятся, переделывать их — этого хватит на всю жизнь, на одну-единственную жизнь! Вообще я их больше не вижу. Разве я не права?!

— Да, — ответила Мари. — Ты права!

Небо покрылось тучами, и в воздухе запахло дождем. Кошка снова замяукала.

— Рыба! — сказала Мари. — Еда для кошки кончилась.

— Сеть может полежать до утра.

— Нет. Если повезет. Там одни водоросли, и сеть застревает на дне. Ты прекрасно знаешь: это последняя сеть дядюшки Торстена, маминого брата.

— О’кей, о’кей, — сказала Юнна, — священная сеть дядюшки Торстена, которую он сплел, когда ему было девяносто лет.

— За девяносто. Мы ошиблись. Я думаю, мы закинули сеть слишком близко к берегу. Там повсюду камни.

Кошка пошла за ними вниз, к берегу. Юнна гребла, а Мари сидела на корме, чтобы поднять улов в лодку. Поплавки виднелись далеко за мысом. Поднялся ветер.

— Мы никуда не приплывем, — сказала Юнна, — разве ты не видишь, мы топчемся на месте. Твой дядюшка и его благословенная сеть…

— Не болтай, это последнее, что он сделал. Чуть-чуть туда, нет-нет, поверни! Подтяни немного, подтяни… Ну вот. — Мари ухватилась за поплавок. — Так я и думала, она застряла на дне. Поднимемся выше, навстречу ветру… Поворачивай! Не греби! Бесполезно! Это его последняя сеть!

— Да, да, — сказала Юнна, — прекрасно, замечательно, ее не поднять, не поднять, и все тут. Я больше не могу! Чего ты хочешь?

Мари тянула сеть обеими руками и чувствовала, как та трещит и рвется там внизу, среди камней; то, что она держала, выскользнуло у нее из рук, превратившись в сплошную ветошь на дне лодки, и Юнна закричала:

— Отпусти сеть, ладно!

И всё целиком свалилось за борт, пока не высунулся поплавок и все не исчезло. Юнна поплыла навстречу ветру и с треском ударилась носом лодки о склон горы, где сидела, мяукая, кошка. Они не стали пришвартовываться, так и сидели на банках[22]. Море почернело на юге, поднялся сильный ветер.

— Ну и что теперь? Что теперь? — спросила Юнна. — Не жалей свою сеть, пожалей обо всем остальном, что разбилось и уже никогда не станет целым. Твоему дядюшке нравилось плести сети. Он знал это дело, он был умельцем, это приносило ему спокойствие и уверенность, я думаю, он даже не замечал всего остального, других людей, когда входил в чулан, как ты рассказывала… Он не думал о рыбе, меньше всего об этом, не думал о тебе, которая получит сеть в подарок… Он лишь был спокоен и работал с тем, что было только его, и больше ничьим иным. Разве я не права? Ему и дела не было до амбиций.

— Плевать на амбиции, — сказала Мари. — То, о чем я говорю, — наслаждение, от которого не отказываются.

— Не отказываются от чего?

— Ты сама знаешь…

— Ну а что потом? Эти картины. Они сгинут. Они сгинут и затеряются среди миллионов других картин. А большинство из них никому и вовсе не нужны, и вообще претенциозны. — Юнна чуть спокойнее добавила: — Я имею в виду других. По большей части…

Непогода приближалась. Грандиозный незнакомый пейзаж царствовал над морем, пейзаж, прежде никогда не виданный в таком великолепии и, вероятно, никогда уже неповторимый. Небо двигалось им навстречу в виде тонко нарисованной завесы из грозовых ливней, каждый в своей легкой драпировке. Море коварно желтело, подводные мели стали зелеными, будто бенгальские огни. Вот-вот все готово было обернуться серо падающим дождем.

— Займись лодкой! — закричала Юнна.

Она спрыгнула на берег и помчалась наверх, к дому. Мари пришвартовала «Викторию» — два линя[23] безопасности с северной и два с южной стороны. Она поднялась вверх по склону и увидела, что завеса дождя приближалась, но приближалась медленно. У Юнны было достаточно времени, чтобы набросать первый, самый важный эскиз.

Туве Янссон

Однажды в июне

В начале века мама Мари[24] приложила немало сил, чтобы организовать движение девочек-скаутов в Швеции. Девочки, естественно, восхищались ею, но абсолютно безраздельное поклонение выпало ей на долю от маленькой девочки-скаута, которую звали Хельга. Хельга была тихая, как мышка, и боялась всего вокруг. Мама Мари поняла, что Хельге ни при каких обстоятельствах хорошим скаутом не стать, и поэтому попыталась прежде всего защитить ребенка от простых трудностей, какие только могут усугубить испуг.

Больше всего на свете Хельга боялась грозы. Как только гроза приближалась, мама Мари не отходила ни на шаг от несчастного дитяти и пыталась успокоить его, объясняя как могла причины резких перемен погоды и природу электричества и рассказывая о поднимающихся и опускающихся воздушных потоках. Уверенности в том, что Хельга понимала это, отнюдь не было, но все же становилось ясно: ей уже лучше.

У Хельги был фотоаппарат, чей объектив следил за всем, чем занималась ее любимая предводительница скаутов. Фотографии Хельги наклеивались в книгу-альбом, который она никогда никому не показывала, то было ее тайное сокровище, баррикада против ужасов окружающего мира. На первой странице она приклеила маленький локон, который, после осуществления дерзкого плана и несмотря на страх, был отрезан с самого кончика роскошной косы руководительницы скаутов.

Странно, что Хельга никогда не пыталась разыскать своего кумира после окончания занятий, даже не посылала ей обязательных рождественских открыток, которые всякий раз приносят с собой несколько сентиментальную праздничную атмосферу или, что случается чаще, уколы нечистой совести. Напротив, Хельга продолжала заниматься своим альбомом, и все, что касалось ее Друга, заносилось туда, со временем даже заметки о свадьбе и рождении детей. И статья под названием «Она была прежде всего Художником», и все, что касалось выставок, газетных комментариев, упоминаний о той или иной репродукции, а также несколько интервью. Альбом заканчивался некрологом и стихотворением, в которое Хельга попыталась вложить все, что никогда не высказывала вслух.

Много лет спустя Хельгу угораздило прочитать как-то в утренней газете, что ранние работы художницы будут выставлены на продажу на аукционе, там же был приведен список названий. Хельга выиграла на аукционе коллекцию рисунков и акварелей, которые мама Мари писала еще в первые годы учебы. Они были вставлены в красивые рамки и развешаны на стенах, а также сфотографированы и помещены в альбом. Великолепно!

Как раз нынешним летом это великолепие стало ощущаться Хельгой как бремя. Она решила возложить свое подношение на другой алтарь и поэтому отправила письмо Мари. Мол, тот материал, что она собрала, слишком драгоценен, чтобы посылать его по почте, ей нужно передать его лично и как можно скорее.

Мари прочитала письмо и некоторое время медленно бродила по острову. Когда она вернулась, Юнна сказала:

— Мы ведь можем ночевать в палатке. Это всего лишь на пару дней.

— Да, всего лишь на пару дней.

И вот июньским вечером морское такси Брундстрёма доставило Хельгу на остров. Она молча, с серьезным видом, кивнула головой, словно выражая соболезнование. Хельга была по-прежнему маленькая, хотя разрослась в ширину, лицо ее носило печать сосредоточенного упорства. Они поднялись в домик, где на очаге стояла сваренная уха и где им оказалось трудно начать беседу. Хельга не хотела распаковывать свой багаж.

— Завтра, — сказала она. — Завтра! Ее день рождения!

В палатке Юнна заметила, что у Хельги с собой полным-полно вещей.

— Да, — согласилась Мари. — Почитаем немного?

На ночлег в палатку пришла кошка.

На другое утро альбом Хельги лежал посреди стола. Переплет был украшен эмблемой скаутов, выполненной в золоте. Хельга зажгла свечу, что горела неприметным пламенем на солнечном свету.

— Пожалуйста, садитесь! — пригласила Хельга. — Мари, это книга о ее жизни!

И она начала свой рассказ; обстоятельно и серьезно поведала она обо всех ожиданиях, надеждах и разочарованиях, которые выпали ей на долю во время долгой и кропотливой работы, дабы мама Мари могла занять достойное место в священных кущах памяти. Фотографии были передержаны и поблекли, а кое-где густые тени как будто скрывали нечто важное для Мари и Юнны. Но Хельга разъяснила все, что происходило с матерью Мари.

— Мари, открой страницу двадцать третью. Ты знала, что твоя мама в тысяча девятьсот четвертом году лучше всех в классе умела писать заглавные буквы чертежным шрифтом? Я вычитала это из годового отчета ее школы… А ты знала, что она была искусным снайпером? Страница двадцать девятая. Первый приз в Стокгольме в тысяча девятьсот восьмом и второй приз в Сундсвалле в тысяча девятьсот седьмом. А ты знала, что в тысяча девятьсот тринадцатом она оставила скаутов? И почему?

— Знаю, — ответила Мари, — перемены в их организации шли одна за другой, и она устала от всего этого.

— Нет, нет! Она не устала! Она оставила учительскую Мантию, дабы посвятить себя Искусству. Открой страницу сорок пятую…

— Подождите! — произнесла Юнна. — Я выйду на минутку покормить кошку. Не хотите ли кофе?

— Нет, спасибо! — ответила Хельга. — Это слишком важно!

Через некоторое время Мари, не выдержав, метнулась из дома.

— Ты слышала! — закричала она. — Священные кущи памяти! А ты знала, что у моей мамы были почти самые длинные волосы в Швеции в тысяча девятьсот восьмом году? От этих прядок под целлофаном я заболеваю, она не имеет на это права!

— Стоп! — воскликнула Юнна. — Знаешь, что я думаю: я думаю, ты должна попросить, чтоб тебе дали «почитать» эту книгу одной, для самой себя. Скажи это по-доброму, не злись… скажи, что это очень лично и важно для тебя, а потом уйди подальше на мыс, там она не увидит, читаешь ты или нет.

— Естественно, читаю! — воскликнула Мари. — Ведь я не могу оставить это так! И почему ты вообще вмешиваешься в такие дела?!

— Двое на одном острове в худшем случае могут ужиться, но куда хуже, если их трое. Мари, она не пытается украсть у тебя маму, поверь тому, что я говорю.

Мари ушла подальше на мыс с альбомом Хельги. Стояла прекрасная теплая погода, с моря дул легкий бриз.

Когда Юнна вошла в дом, Хельга уже распаковала свой багаж. Все рисунки и акварели, созданные мамой Мари в годы учебы, были выставлены в ряд вокруг стен.

— Ничего не говори! — сказала Хельга. — Это сюрприз. Подожди, пока придет Мари!

Ждали они долго.

В конце концов Юнна пошла и позвонила в большой колокол, которым пользовались лишь в случае беды или какого-либо происшествия. Мари прибежала, распахнула дверь и неподвижно застыла. Солнце сияло на красивых золоченых рамах. Хельга неотрывно глядела на Мари.

Мало-помалу Юнна высказалась, высказалась крайне осторожно:

— Твоя мама, пожалуй, была тогда еще очень молода.

— Да! — ответила Хельга. — Она была молода. Это слишком драгоценное наследие для того, чтобы распространять его.

Они сняли со стен свои зарисовки и повесили вместо них работы мамы Мари.

— Теперь нам, собственно говоря, следует выпить, — предложила Юнна. — Не правда ли, Мари?

— Да. Что-нибудь крепкое! Но у нас ничего нет.

И как раз в этот миг домик сотрясла долгая череда выстрелов. Одна из акварелей съехала на пол, а стекло треснуло.

— Это русские? — прошептала Хельга.

— Вполне возможно, — ответила Мари. — Тут до другого берега совсем недалеко… рукой подать…

Юнна прервала ее:

— Не злись… не надо… Хельга, это всего лишь военные учения. Не стоит беспокоиться! Может, нам выйти и посмотреть?

Хельга покачала головой, лицо ее побледнело.

— Это далеко на холме… — сказала Мари. — Она боится.

— Нечего делать такой довольный вид. Есть у нас еда для кошки, чтобы на неделю хватило?

— Нет, столько у нас нет. Но пока это будет продолжаться, кошка все равно ни к одной колюшке не прикоснется.

Тут снова зазвучали выстрелы.

— Так, так! — произнесла Мари. — Я знаю это наизусть: радио сообщает, что Вооруженные силы используют тяжелые артиллерийские орудия, зона опасности пятикилометровый сектор… предельная высота два километра… население предупреждается и так далее — и ей надо уехать завтра!

— Я знаю, знаю! — вскричала Юнна. — Это моя вина; мне нужно было раздобыть новые батарейки для радио, а я этого не сделала…

Маленькое буксирное суденышко с громадной мишенью, волочившейся за ним, медленно устремлялось к морю. Там, где снаряды падали в море, поднимались белые столбы воды.

— Они стреляют не целясь, — заметила Мари. — Посмотри, последний снаряд почти попал к ним на палубу. Им бы нужен буксирный канат подлиннее.

Мишень мало-помалу исчезла за мысом в море, теперь снаряды падали прямо над островом, слышно было, как они со свистом пролетают мимо, и все трое — Мари, Юнна и Хельга — всякий раз приседали; отказаться от этого было трудно.

— Ребячество, — произнесла Мари. — Думаю, они просто забавляются.

— Вовсе нет. Ты не понимаешь. Им ведь надо научиться стрелять, это важнее, чем все рыбаки и дачники, вместе взятые, которых угораздило скопиться вокруг. Это жесткое правило. Попросту говоря: Вооруженные силы существуют, чтобы нас защищать, и нам следует делать все, чтобы помогать им… Личный состав воинской части, когда у них учения, обычно составляет восемьсот человек. Это тебе о чем-то говорит?

— Ха-ха! — воскликнула Мари. — Мне это говорит о том, что девятьсот две гаги как раз сидят на яйцах!

И внезапно с той предельной ясностью, с какой случается все неожиданное, столб воды, очень высокий и очень белый, поднялся у самого берега, снаряд ударился о берег, и дождь каменных осколков взмыл, кружась над грядками с овощами. Они вошли в дом.

— А теперь послушайте меня, — сказала Юнна. — Мы должны воспринимать это правильно, так, как оно есть. Ребята чрезвычайно молоды и еще не научились целиться. Мишень движется за островом, хорошо; поэтому они стреляют над островом, но рассчитать расстояние вначале очень сложно. Это надо понимать.

Она отставила кофейные чашки в сторону и отодвинула альбом Хельги.

— Дай его мне! — воскликнула Хельга, а Мари сказала:

— Ты ведь можешь спрятать его в подвале, иди-ка лучше туда. Тут, пожалуй, будет только хуже.

— Ты совершенно не похожа на свою мать! — воскликнула Хельга.

— Нет! Не похожа! Ты изучила ее досконально, ты должна это знать.

— Ну хватит! — высказалась Юнна. — Положите альбом под матрац и держитесь спокойно.

Обстрел продолжался до самого вечера; потом все стихло. Мари вышла с банкой краски и обвела белыми кругами все места падения снарядов.

— Можно будет показать, — объяснила она. — Это впечатляет.

— Кого?

— Ну например, маленьких мальчишек в Вике[25]…

— Мари, ты не особенно любезна сегодня.

— Ну да. Я знаю.

— Ты не можешь держаться ровно?

— У нее нет никакого права собственности.

— Ну конечно, — сказала Юнна, — самое худшее, вообще-то говоря, это то, что эти ранние картины не воздают должного твоей маме. Мягко говоря.

Так проходила эта неделя, как нельзя лучше. По ночам Вооруженные силы тренировались, заставляя свет большого прожектора прочесывать местность над морем; клинически холодный свет исчезал и снова возвращался, проникал в окно домика, и никакие занавеси не могли удержать его снаружи.

Хельга плакала.

— Мари, тебе надо перебраться в дом, — посоветовала Юнна. — Так будет лучше для нее.

— А ты не можешь?

— Нет, я останусь в палатке с кошкой. Тебе придется об этом позаботиться, хотя бы один раз.

Мари перетащила свой матрац в дом и легла лицом к стене, чтобы заснуть.

Наступила последняя ночь воинских учений, и как раз в ту же ночь разразилась гроза с ливнями и сильными порывами ветра, которые обычно сопровождают гром. Хельга выскочила из кровати, встряхнув за плечо, разбудила Мари и закричала:

— Они стреляют прямо в нас! Нам нужно спуститься в подвал?!

— Нет, нет, они не стреляют, это гроза. Господь на небе устроил продолжение… Ложись спать!

Мари зажгла лампу и увидела, что на этот раз Хельга испугана всерьез, никогда в жизни не видела она объятого таким ужасом лица. Гроза была прямо над ними, молнии и раскаты грома появлялись одновременно, а голубой свет прожектора тонул в беспощадных багровых отсветах бури. Это было фантастически!

— Они не стреляют! — повторила Мари. — Это всего лишь гроза. Ложись!

— Шаровые молнии! — воскликнула Хельга. — Они проникают в дом и надвигаются на человека, они находят его, они подкрадываются прямо к нему!

Мари, обхватив Хельгу за плечи, потрясла ее.

— Тихо! — сказала она. — Тихо! Ложись спать! Посмотри, что я делаю. Я закрываю вьюшку! Теперь они не проникнут в дом. Посмотри сюда: надень резиновые сапоги. Тогда ты будешь в полной безопасности! В абсолютной!

Хельга натянула на ноги резиновые сапоги.

— А теперь, теперь я объясню тебе, что гроза — очень простой феномен… Все дело тут в…

И внезапно Мари не смогла вспомнить, как именно ее мама однажды оправдала грозу, и та сделалась само собой разумеющейся. Мари пришлось пролепетать нечто совершенно неопределенное о восходящих потоках воздуха…

Молния сверкнула разом во всех четырех окнах, и тут же раздался оглушительный раскат грома. Хельга ринулась в объятия Мари и что было сил вцепилась в нее.

— Да, — твердила она, — восходящие, не правда ли, и нисходящие потоки воздуха… А что дальше? Объясни мне!

— Электричество, — прошептала Мари, — это совершенно просто — электричество, и только…

Теперь гроза, как водится, двинулась дальше к северу. Когда начинается гроза, всем известно: она приходит с юга и направляется на север. Все дальше и дальше удаляется прочь, пока уже едва слышна, а потом только дождь…

У Мари затекли руки из-за того, что она держала Хельгу. Лампа начала коптить. Мари сказала:

— Опасность позади. Теперь ты можешь лечь, говорю тебе, дружок, никакая опасность больше не грозит…

Прошел добрый час, прежде чем Мари поняла, что Хельга уснула.

Наутро море раскинулось во всем своем блеске, а весь остров, чисто вымытый, зазеленел после ночного дождя. Явилась кошка и замяукала, требуя еды.

Они поплыли на материк вместе с Хельгой, закинув две сети по дороге.

Как раз перед тем, как автобусу отойти, Хельга повернулась к Мари и сказала:

— Одно ты, во всяком случае, должна признать: ты не очень-то много знаешь о том, что такое гроза.

— Да! — согласилась Мари. — Но я попытаюсь узнать! По дороге домой они вытащили сети; убогая плотва и маленький подкаменщик[26], которых тут же бросили обратно в воду — пусть себе плывут дальше!

Кошка сидела в ожидании на берегу.

— Как тихо стало, — сказала Юнна. — Как ты думаешь, ведь эта гроза была просто замечательно прекрасна?

— Чрезвычайно прекрасна, — ответила Мари. — Лучшая из тех, что у нас были.

Туве Янссон

Туман

Они оказались в самом центре фарватера[27], когда над ними встал туман, холодный и желтоватый, он подошел с моря, и подошел быстро. Юнна еще порулила дальше, но тут же выключила мотор.

— Никакого смысла Мы не попадем на остров и причалим где-нибудь в Ревеле[28].

Ничто не бывает столь бесконечно тихим, как ожидание на море в тумане. Ты прислушиваешься к ходу больших морских судов — они могут внезапно появиться, а ты даже не услышишь вовремя шум воды, рассекаемой изогнутыми боками, чтобы включить мотор, посторониться и спастись, — почему они не гудят?..

«Надо было взять с собой компас, — думала Юнна, — море совершенно спокойно, никакого ветра нет. Никакого колокола, никакого времени, абсолютно ясно. Я не слышу даже, какая погода… А ко всему прочему, она сидит теперь тут и мерзнет!»

— Возьми весла и погреби немного, согреешься!

Мари вытащила весла из уключин. Вид у Мари с ее тонкой пугливой шеей и спутанными прядями волос надо лбом был плачевным.

— Ты слишком сильно работаешь правым веслом, ты ходишь кругами. Хотя, быть может, это и хорошо.

— Юнна, — спросила Мари, — у тебя там есть хрустящие хлебцы?

— Нет, у меня их нет.

— Моя мама… — начала было Мари.

— Знаю, знаю, у твоей мамы всегда были с собой в запасе хрустящие хлебцы, когда вы собирались выйти в море. Но сейчас у меня, представь себе, никаких хрустящих хлебцев нет.

— Почему ты сердишься? — спросила Мари.

— Я не сержусь, зачем мне сердиться!

Прямо над ними открылся вдруг туннель, проход, ведущий вверх, к ярко-голубому летнему небу — будто когда летишь, хотя ведет туннель прямо вниз.

Наконец раздался гудок парохода, довольно далеко в стороне.

— Хрустящие хлебцы! — высказалась Юнна. — Ну да, конечно… хрустящие хлебцы! Твоя мама была особенно оригинальна, когда дело касалось хрустящих хлебцев. Она ломала их на крохотные-прекрохотные кусочки, складывала их рядом и намазывала масло на каждый кусочек. Это продолжалось целую вечность. А я только и делала, что ждала, когда освободится нож для масла. И она делала так каждое утро, каждый день и каждый год, пока жила с нами!

Мари сказала:

— Ты могла бы завести второй нож…

Огромная, просто гигантская тень поднялась из тумана и вплотную проскользнула мимо, словно стена, сотканная из мрака. Юнна бешеным рывком включила мотор, запуская лодку, и снова выключила его; мало-помалу волны улеглись и настала полная тишина.

— Ты испугалась?

— Нет! Не успела. Кстати, — продолжала Мари, — твоя мама отличалась особым умением печь хлеб. Она то и дело посылала тебе свои коврига и всякий раз при этом звонила в семь утра и болтала целый час. Хлеб из непросеянной пшеничной муки. Когда ковриги плесневели, мы называли их зеленое слабительное.

— Ха-ха, как весело! — сказала Юнна. — И если уж разговор зашел о мамах, то, к слову сказать, твоя мама позволяла себе жульничать, когда играла в покер.

— Возможно. Но ей ведь было уже за восемьдесят…

— Ей было восемьдесят восемь, когда она плутовала, — никуда не денешься.

— Ну ладно, ладно, ей было восемьдесят восемь. В таком возрасте уже многое позволительно…

— Ничуть, — серьезно возразила Юнна. — В таком возрасте можно уже научиться уважать своего противника. Твоя мама обманывала безудержно, и хорошо, что ты это признаешь. Она не принимала меня всерьез, а это необходимо в честной игре… Работай немного сильнее левым веслом.

В самом деле стало очень холодно. Туман проплывал над ними, и как будто сквозь них, все такой же непроницаемый. Юнна вытащила крючки из коробки на корме; можно выудить на эти крючки треску, когда день будет клониться к вечеру. Но отчего-то им не хотелось удить на крючки.

Они застыли в ожидании.

— Странно, — сказала Мари, — когда вот так сидишь, приходят в голову самые разные мысли. Который час?

— У нас никаких часов нет. И никакого компаса.

— Что касается мам, — продолжала Мари. — Есть один вопрос, который я никогда не осмеливалась задать. Собственно говоря, из-за чего вы постоянно ссорились? Мама говорила, что ветер дует с северо-запада, а ты тотчас возражала, что всего лишь с севера. Или с северо-северо-запада, или с юго-северо-востока. Так вы и продолжали, я знала, что в самой глубине души вы ссорились совсем из-за других вещей, очень важных! Даже опасных!

— Разумеется, так и было, — ответила Юнна.

Мари перестала грести. И очень медленно проговорила:

— В самом деле? А не пора ли объяснить наконец, из-за чего вы ссорились? Будь откровенна. Нам необходимо поговорить об этом.

— Хорошо! — ответила Юнна. — Прекрасно! Видишь ли, твоя мама все время, год за годом, таскала тайком мои инструменты. Она не умела точить ножи, она ломала один нож за другим. Не говоря уж о стамесках! Не говоря уж о всех тех прекрасных инструментах, что полжизни рядом с тобой, что так и ложатся в твои руки, и ты не можешь без них обойтись… А тут появляется некто, кто ничего не понимает и не уважает, кто-то, кто распоряжается этими драгоценными вещами так, будто это ножи для консервных банок! Конечно, конечно, я знаю, что ты скажешь — ее маленькие кораблики были настоящим произведением искусства, но почему она не могла раздобыть себе собственные инструменты и ломать их себе на здоровье?!

Мари ответила:

— Да. Это было плохо! Очень плохо!

Она снова начала грести и через некоторое время подняла весла, чтобы удобнее было говорить.

— Это была твоя вина; она перестала делать кораблики.

— Что ты имеешь в виду?

— Она увидела, что ты делала их лучше.

— И теперь ты сердишься?

— Не будь тупицей, — ответила Мари и снова принялась грести. — Иногда ты сводишь меня с ума!

Они не заметили, когда туман отправился дальше в путь; долгий летний туман покатился к северу, чтобы прогневить обитателей шхер. И в один миг море стало свободным и голубым, и они причалили довольно далеко от Ревеля. Юнна запустила мотор. Они вернулись обратно на свой остров совсем с другой стороны света, и остров показался им совершенно не таким, как обычно.

Туве Янссон

Начало всему — Георг!

Когда Мари вошла в прихожую, она услыхала, что печатный станок работал.

— Это снова ты? — послышался из мастерской голос Юнны.

— Я только за писчими перьями…

Юнна подняла печатные листы и строго посмотрела на них.

— Нет, — сказала она, — я знаю, что ты пожаловала сюда с твоим «Георгом». Ты переделала свой рассказ?

— Да Всю концовку. Всю идею! И убрала массу повторов, а Стефана больше не зовут Свеффе, его зовут Калле.

— Боже мой! — промолвила Юнна.

— Может, я приду чуть позднее?

— Нет-нет, сядь где-нибудь, я продолжу завтра…

Они сидели друг против друга за столиком у окна.

Юнна зажгла сигарету и сказала:

— Не нужно читать с самого начала, я все помню. «Фрёкен[29], нельзя ли нам принести еще три…» и так далее. Антон вышел позвонить… Начни с черепахи.

— Но ты ведь прекрасно понимаешь, что лучше читать с самого начала, иначе целостного впечатления не получится! Можно я быстро прочитаю до той страницы, где начинается новое? То место, когда они идут в ресторан, я убрала, и никаких ненужных рассуждений об Антоне, он просто действующее лицо. Как тебе такая идея?

— Вполне возможно. А что с продолжением?

— Но я ведь дошла до конца!

Юнна сказала:

— Ну тогда начинай с черепах.

И Мари надела очки.

«— Кстати, о грустном, — сказал Калле, — ты читал эту историю об одиноком самце черепахи, о котором на днях писали в газете? О черепахе по имени Георг.

— Нет, и что с ним?

— А то, что Георг — последний в своем племени, галапагос[30] или что-то в этом роде, он самый последний из всего этого черепашьего племени, других таких черепах нет.

— Черт побери! — ответил Буссе.

— Да, и Георг все время бродит по кругу и все ищет да ищет.

— Откуда ты знаешь, что он бродит по кругу?

— Они держат его в клетке, — объяснил Калле, — он все время под присмотром. Георг ищет подругу, понимаешь!

— Но откуда им это знать?

— Они совершенно уверены, что это так. Ученые, you see[31].

— Да, да! — произнес Буссе. — Ты хочешь сказать, что Антон бродит вот так же, все звонит да звонит, а телефон никогда не отвечает. Может, нам навестить его?»

— Подожди немного, — перебила Юнна. — Этот Антон! Он только и делает, что звонит по телефону. А женщина никогда не отвечает. Зачем столько раз звонить? Если она не отвечает, значит, ее нет дома, очень просто. И мне кажется, эта параллель между Антоном и черепахой притянута за волосы, хотя ты ведь знаешь, что сами по себе черепахи мне симпатичны!

— Вот именно! — воскликнула Мари. — Прекрасно, черепахи тебе симпатичны, но тебе не нравится остальное! А ведь я сказала, что изменила конец, абсолютно!

— Читай дальше! — сказала Юнна.

«— Знаешь, Буссе, мне иногда бывает так чертовски грустно.

— Бывает, тебе?

— Да, во всем этом никакого смысла нет.

— Ну что тут поделаешь? Этот Георг… Откуда им знать, что еще одной такой черепахи, как он, нет… как они могут быть в этом уверены?

Калле ответил:

— Они просто знают. Ученые искали повсюду…

— Не думаю, что они хорошо искали, невозможно искать по всему свету, на каждом маленьком клочке земли, черт возьми, а потом заявить, что… Нет, не хочу больше слушать о твоем Георге!

— Замечательно! Пусть будет так. Мне жаль, что я заговорил о нем. Фрёкен, еще три бокала!»

— Стоп! — сказала Юнна. — Тебе не кажется, что ты немного упростила образы этих господ?

— Именно так и есть, — ответила Мари. — Теперь появляется Антон.

«— Посмотри, — сказал Калле. — Мы приберегли для тебя бокалы. Целых два.

— Мило с вашей стороны, — поблагодарил Антон.

Буссе спросил:

— Телефон все не отвечает?

— Нет, но я позвоню снова».

Юнна вмешалась:

— Сколько раз он звонит, этот Антон? И как он выглядит? Чем он занимается, кто он? Оставь, перейди к фразе: «Я не знаю, ужасно ли это или может служить утешением». Это мне понравилось.

Мари прочитала:

«Когда Антон ушел, Буссе, посмотрев Калле в глаза, сказал:

— Но, во всяком случае, эти ученые, я полагаю, не прекратят попыток найти подругу для Георга? Хотя ее нет! Вообще-то было бы не хуже, если б она существовала, но ее бы никогда не нашли? — Он с серьезным видом осушил свой бокал и добавил: — Я не знаю, ужасно ли это или может служить утешением».

— Здесь я половину страницы вычеркнула, — пояснила Мари.

«— Буссе, ты не знаешь, отчего я так безнадежно устал? Ничего у меня не клеится; кажется, будто все было бесполезно и так, ненароком. Никогда не знаешь, почему и отчего это произошло. Концы с концами не сходятся. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Буссе ответил:

— А чего ты ждал?

— Какого-то смысла во всем!»

— Стоп! — сказала Юнна. — Это уже было раньше. Ты слишком затягиваешь, зачем? Насколько я помню…

Мари сорвала с себя очки и воскликнула:

— Но я ведь говорила тебе! Я совершенно изменила конец. Знаешь, что я сделала: женщина, которой он названивает, ее не существует, ее вообще нет, Антон звонит на свой собственный номер телефона. Самому себе, понимаешь? Ведь так лучше?

— Да, — ответила Юнна.

— Ну да. Ты согласна, что так лучше. Он возвращается к столу. Буссе и Калле видят: что-то произошло. Я читаю…

— Подожди немного, — попросила Юнна. — Расскажи, что ты придумала.

— Итак, я уничтожаю ее, — объяснила Мари. — То есть Антон уничтожает ее. Так что ему незачем больше звонить. Буссе и Калле, конечно, взволнованы, они заказывают еще по бокалу, чтобы утешить его…

— Думаю, не надо об этом так часто писать, — посоветовала Юнна. — А вот задумка с женщиной хороша. Что, если уничтожить и Георга? Только как предположение.

— Но ведь он тебе нравится, — заметила Мари. — Ты говорила, что это хорошо. — Она поднялась и собрала свои бумаги. — Ничего из этого не получится.

— Получится! — возразила Юнна. — Только надо переписать заново. Выпьем немного кофе?

— Нет! Не думаю, что мне хочется кофе.

— Мари! У нас есть печальный вывод, высказанный Калле: все бесполезно. У нас есть Георг, который только и делает, что бродит по кругу, не ведая, что это бесполезно. И еще у нас есть Антон, который осмеливается уничтожить ложь. Этот образ мог бы стать интересным, но об этом ты вообще не позаботилась. Откажись от Георга, напиши об Антоне, почему он так себя ведет? Добавь немного безумства, чтобы сюжет рассказа не развивался вхолостую, а теперь я пойду и сварю кофе.

Юнна наполнила кофейник водой. В ванной перед зеркалом, глядя на свое лицо, она, внезапно ожесточившись, подумала; «Нет, так дальше не пойдет… Эти новеллы, которые никогда ничем не завершаются, а только все тянутся и тянутся, и переписываются вновь, и отвергаются, и снова пишутся, все эти слова, которые переставляются с места на место и заменяются одно на другое… а я не могу вспомнить, какими они были вчера и что случилось сегодня, я устала! Я пойду и скажу ей об этом, скажу сейчас же… Не могла бы она, к примеру, описать меня так, чтобы получилась емкая и убедительная картина, верное представление обо мне? Что можно сказать — широкое холодное лицо, порядком изборожденное морщинами, каштановые волосы с проседью, крупный нос?»

Юнна вошла с кофе и сказала:

— Попробуй описать, как выгляжу я.

— Ты это всерьез?

— Да!

— Только пол чашки, — сказала Мари. — Я собираюсь пойти к себе. — Немного погодя она сказала: — Мне стоит попытаться описать что-то терпения ради И из упрямства. Каким-то образом выявить, что ты не желаешь иметь ничего другого, кроме как… ну да, кроме того, что желаешь ты. Подожди немного… У твоих волос необычный бронзовый оттенок, особенно против света. Твой профиль и твоя короткая шея наводят на мысль о древних римлянах — ну, ты понимаешь, об императорах, воображавших, что они — бог и пуп земли… Подожди — эти движения и манера ходить. А когда ты медленно поворачиваешь свое лицо ко мне. Глаза…

— Один — серый, а другой голубой, — заметила Юнна. — Теперь выпей-ка кофе, ведь ты, хочешь не хочешь, будешь еще работать. Начнем все с начала. Читай медленно! Время у нас есть. Сосредоточься на образе Антона, он должен получиться живым. Пожертвуй Георгом, в конце концов, если это необходимо. Читай медленно! Калле говорит: «Фрёкен, еще три бокала…» Не спеши! Мы будем следить за ними, будем настороже. Каждый раз, когда что-то не сойдется, мы прервем чтение. Каждый раз, когда получится что-то похожее на идею, мы остановимся. Ты готова? Читай!

Туве Янссон

Вестерн категории «В»[32]

Юнна пришла с бутылкой «бурбона»[33], графином воды и коробкой сигарилл «Кортес».

— Ага, — сказала Мари, — у нас будет Дикий Запад! Это вестерн категории «В»?

— Да! Ранняя классика.

В комнате было довольно холодно. Мари завернулась в одеяло.

— Когда будем смотреть?

— Собственно говоря, — сказала Юнна, — собственно говоря, лучше бы мне посмотреть этот фильм в одиночестве.

— Обещаю не говорить ни слова.

— Да, но я знаю, о чем ты думаешь, и поэтому не могу сосредоточиться. — Юнна налила «бурбон» в стаканы и продолжала: — Ты считаешь, что вестерн снова и снова злоупотребляет одной и той же темой. Может быть… Но надо понимать, что американцы влюблены в свою историю, которая была такой короткой и стремительной, они говорят о ней снова и снова… Ты влюблена в Ренессанс? А какое тебе дело до древних египтян? Или китайцев?

— Не особенное, — ответила Мари. — Они просто существуют, то есть существовали.

— Замечательно! Не думай, что я защищаю второсортные вестерны, но только представь себе, как это было вначале… Отвага! Отвага и терпение! И любопытство — оказаться среди самых первых, кто открывает и завоевывает новую страну, новый континент!

— Завоевывает! — повторила Мари и плотнее завернулась в одеяло.

— Да, да! Только не говори мне об индейцах и все прочее о пресловутой жестокости, о произволе, такое случалось с обеих сторон. Большие начинания всегда влекут за собой азарт и горячность, это ведь так, не правда ли? Посмотри на их маленькие заброшенные поселения в самых пустынных местах, подумай о том, в какой опасности они все время жили… Им необходимо было обрести строгое, непреклонное чувство справедливости, необходимо обрести Закон на свой собственный лад, чего бы это ни стоило…

Юнна отложила сигарку в сторону.

— Не тянет, — сказала она, — неважный сорт!

Мари заметила, что, возможно, сигаркам пришлось слишком долго ждать, они залежались, и Юнна продолжала:

— Возможно, беззаконие обладает своими собственными законами. Разумеется, случались ошибки, они жили так бурно, что попросту не успевали подумать, это моя точка зрения. Но ошибки случаются и теперь, разве нет? Вешают, так сказать, не того парня?

Наклонившись, Юнна серьезно разглядывала свою подругу.

— Чувство чести, — сказала она. — Поверь мне, никогда чувство чести не было столь сильным, как в то время. Дружба между мужчинами… Ты говорила, что у них идиотские героини. Но убери их, забудь их, и что ты найдешь? Дружбу между мужчинами, которые неизменно благородны по отношению друг к другу. Это главная идея вестерна.

— Я знаю, — сказала Мари, — они честно дерутся, а потом — друзья на всю жизнь. Если самого благородного из них в конце концов не подстрелят, он жертвует собой под звуки дешевой музыки.

— Опять ты злишься, — сказала Юнна.

Она сняла салфетку, прикрывавшую экран телевизора, и вставила кассету.

— Но все-таки! — продолжала Мари. — Все именно так, как я говорю; все время одно и то же. Они скачут верхом точь-в-точь мимо тех же самых гор и тех же водопадов и такой же мексиканской церкви. И мимо тех же салунов. И воловьих упряжек. Неужели они никогда не устанут от этого?

— Нет! — ответила Юнна. — Они не устанут. Идея в том, чтобы снова увидеть то, что ты представлял себе… о чем ты мечтал, разве не так? Воловьи упряжки, что пробиваются вперед сквозь неизведанное, вопреки опасности. Будь это замечательный вестерн, второсортный или совсем плохой, все равно они знают, что должно быть именно так, и они горды этим, и, быть может, это дает утешение. Так я полагаю.

— Да, — сказала Мари, — да, возможно, это правда.

Но Юнна, войдя в азарт, запальчиво продолжала и заявила, что ты, мол, не права, когда являешься сюда и говоришь о повторах, о том, что все время одно и то же, и вообще… с твоими новеллами точно так же: одна и та же тема снова и снова, а теперь ты можешь задернуть шторы, через три минуты начинается.

Мари уронила одеяло на пол и чрезвычайно медленно сообщила:

— Думаю как раз сейчас пойти и лечь спать.

Заснуть было трудно. То они скачут галопом мимо Красной горы! Ха-ха! То играют в покер в Hon-key-tonk[34]… Они разбивают бутылки, девушки кричат. Лестница, ведущая наверх, скрипит и разлетается на куски!

Мари проснулась от звуков трубы и тотчас поняла: фильм добрался до момента, когда отважные герои сражаются в последнем форте, быть может, там сотворили что-то скверное с индейцами, — все, кроме тех, кто погиб, возможно, прощают всех. Теперь играют «Му darling Clementine»[35], и, стало быть, эта Клементина наконец поняла, кого она все время любила.

А теперь: Юнна выключает телевизор, перематывает ленту в кассете обратно. Она чистит зубы, ложится и не произносит ни слова.

Мари спросила:

— Хороший фильм?

— Нет. Но я все-таки сохраню его.

— Во всяком случае, «Му darling Clementine» мне нравится, — сказала Мари. — Эта мелодия повторяется у них всякий раз, но по-своему она хороша!

Юнна встала и закрыла окно, в которое залетал снег. В комнате было очень спокойно. Прежде чем заснуть, Мари спросила, могут ли они посмотреть этот вестерн как-нибудь в другой раз, и Юнна ответила, что, пожалуй, это возможно.

Туве Янссон

В большом городе Финиксе[36]

После долгой поездки автобусом через весь штат Аризона Юнна и Мари прибыли поздним вечером в большой город Финикс и поселились в первом попавшемся отеле недалеко от автобусной остановки. Отель назывался «Маджестик» [37] — неуклюжее, тяжеловесное здание постройки двадцатых годов, с претензией на высокий стиль: холл с длинными стойками красного дерева под сенью пыльных пальмовых листьев, широкая лестница, ведущая ввысь, во мрак верхних этажей, ряд оцепенелых, обитых бархатом диванов… Все было чересчур большим, кроме портье, совсем маленького под венчиком седых волос. Он дал ключи от номера и бланки, которые надо было заполнить, и сказал:

— Лифт в вашем распоряжении еще двадцать минут.

Лифтер спал сидя, он был еще старше, чем портье. Он нажал кнопку третьего этажа и снова уселся на свой обитый бархатом стул. Лифт казался большой гремучей клеткой, украшенной бронзовым орнаментом; он поднимался очень медленно.

Юнна и Мари вошли в свой номер: неподвижная пустота заброшенного пространства, слишком много мебели… они легли спать, не распаковав вещи. Но спать они не могли; поездка на автобусе снова и снова проплывала перед глазами со всеми изменяющимися ландшафтами: пустыни и горы, окутанные снегом, безымянные города, белые соленые озера и быстротечность пребывания в том или ином месте, куда никогда больше не вернешься и где ничто не ведает об этом. А путешествие все продолжается и оставляет за собой, час за часом, долгий-предолгий день в серебристо-голубом автобусе «Грейхаунд»[38].

— Ты спишь? — спросила Юнна.

— Нет!

— Здесь можно проявить пленку. Я целый месяц снимала вслепую и не имею ни малейшего представления о том, что получилось.

— А ты уверена, что это правильно — снимать фильм через окно автобуса? Думаю, мы ехали слишком быстро.

— Да, да! — согласилась Юнна. — И скоро опять поедем. Но это было так красиво.

Они отдали проявить пленки, это должно было занять пару дней.

— Почему город так пуст? — спросила Мари.

— Пуст? — переспросил человек за стойкой. — Я об этом не думал. Но это, пожалуй, оттого, что большинство людей живет за городом и оттуда едет на работу, а потом обратно домой.

Когда Юнна и Мари вернулись в свою комнату, они сразу же заметили перемену, небольшое, но явное вмешательство — это была их первая встреча с невидимой горничной Верити. Присутствие Верити в их номере было весьма ощутимо, оно чувствовалось повсюду: она переделала их жизнь путешественниц на свой собственный лад. Эта Верити — явно перфекционистка — стремилась к совершенству и при этом была ярко выраженной индивидуалисткой. Симметрично, но с известной шутливостью разложила она принадлежности туалета и прочие вещи Юнны и Мари, распаковала их сувениры и не без иронии распределила их вереницей на бюро. Она расставила туфли носками друг к другу, а пижамы и ночные рубашки были разложены так, что казалось, будто рукава держали друг друга за руки. На подушках лежали книги, которые она нашла и которые ей понравились — или, возможно, наоборот, — с камешками, вывезенными Юнной и Мари из Death Valley[39], вместо закладок. Эти неказистые камни, должно быть, очень ее позабавили. Комната обрела лицо.

Юнна сказала:

— Кто-то тут повеселился!

Следующим вечером зеркало было украшено их индейскими сувенирами. Верити выстирала и перегладила все, что полагала необходимым выстирать и выгладить. И разложила симметричными стопками, а посреди стола красовался большой букет искусственных цветов, которые, насколько Юнна и Мари помнили, украшали стойку в холле.

— Интересно, — сказала Мари, — интересно, она проделывает это во всех комнатах и для чего? Чтобы повеселить постояльцев или саму себя? Как она успевает? Или она всего лишь дразнит других уборщиц?

— Увидим! — ответила Юнна.

Они встретили Верити в коридоре, это была крупная, краснощекая женщина, с копной черных волос на голове. Громко засмеявшись, она сказала:

— Я Верити! Вы удивились?

— Очень! — учтиво ответила Юнна. — Нам интересно, что послужило поводом к такой потехе.

— Мне показалось, с виду вы — веселые! — ответила Верити.

И таким образом, как дело само собой разумеющееся, началась их дружба с Верити. Каждый день она интересовалась, не готовы ли пленки для фильмов Юнны? Нет, пока еще нет. Целая неделя пройдет, прежде чем Юнна и Мари смогут отправиться дальше, в Тусон[40].

Верити была удивлена. Почему именно в Тусон? Этот город такой же, как и все прочие, может, разве что ближе по карте? Зачем вам все время ехать и ехать дальше… Не все ли равно — здесь или там, или ехать куда-то еще, неужто так велика разница? Вы живете и благоденствуете, и вы друг с другом вместе. А теперь у вас, кроме того, есть я. Вообще-то вам надо познакомиться со здешними постояльцами, они могут оказаться очень интересными, коли по-доброму к ним отнестись.

— Постояльцами?

— Ясное дело, пенсионерами! А разве вы не пенсионеры? А иначе зачем вы приехали в «Маджестик»?

— Чепуха, — немного резко ответила Юнна и направилась к лестнице.

Верити сказала:

— Разве вы не воспользуетесь лифтом? Альберту по душе, когда пользуются лифтом. Я тоже спущусь вниз.

Альберт поднялся и нажал кнопку нижнего этажа.

— Привет, Альберт! — поздоровалась Верити. — Как твои ноги?

— Левая лучше, — ответил Альберт.

— А как с днем рождения?

— Еще не знаю. Но я только и думаю об этом все время.

У стойки обслуживания Верити объяснила:

— Альберту скоро исполнится восемьдесят, и он до смерти боится этого дня рождения: пригласить ли ему всех постояльцев или же только тех, кто ему по душе? Но тогда ведь остальные будут обижены. А вообще-то нынче вечером вы собираетесь приятно провести время? Хотя в отеле «Маджестик» спать ложатся рано…

— Только не мы, — ответила Юнна. — Однако же в этом городе слишком тихо и пусто по вечерам, и тебе это известно.

Какое-то время Верити рассматривала ее почти строго:

— Не болтай, будто ты — туристка. Я отведу вас в бар Анни. Приду за вами, когда управлюсь с работой.

Это был очень маленький бар, длинный и узкий, с бильярдом в заднем углу. Анни сама готовила напитки, джукбокс[41] не умолкал, а люди, появляясь, мимоходом здоровались друг с другом, словно всего лишь час тому назад уже встречались, а может, так оно и было. Среди клиентуры — никаких дам.

Верити сказала:

— Сейчас вам подадут банановый коктейль — «Особый напиток Анни», она угощает. Скажите, что он вам по душе, а после можете взять что-нибудь стоящее. Анни — мой друг. У нее двое детей, и она сама управляется с ними.

— On the house![42] — сказала Анни. — А вы откуда? Из Финляндии? Ох, подумать только, что вам пришлось выехать за границу…

Она обратила свою улыбку к новым клиентам, но через некоторое время вернулась и пожелала принести Мари и Юнне новую порцию бананового коктейля, им, мол, надо выпить за Финляндию!

— Анни, — сказала Верити, — тут, сдается мне, без водки не обходится, или я ошибаюсь?

Кто-то поставил хит дня, «The horse with no name»[43], и Анни налила водку в три мелких стаканчика, сама она наскоро чокнулась воображаемым стаканчиком и исчезла к другим гостям. Юнна включила свой магнитофон, и какой-то завсегдатай бара справа от них загорланил:

— Ха! Анни! Они стибрили нашу музыку!

— Им она нравится! — закричала в ответ Анни. — Как у тебя дела с работой?

— Ничего не вышло! А как поживает ребятня?

— Прекрасно! У Вилли была ангина, и Джон, кажется, скоро ее подхватит! Найти няньку — безнадежно!..

У стойки стало тесно.

— Уступите место дамам! — воскликнула Анни. — Они из Финляндии!

Верити повернулась к завсегдатаю бара и стала весело рассказывать, что ее новые друзья, наряду с другими диковинными штуками, проделали долгий путь за гору, только чтобы взглянуть на сад кактусов, можешь ты это понять?! Кактусы — даже не цветы, а им отдают визит!

— Худо дело, худо! — печально произнес завсегдатай. — Сорняки в чистом виде! На прошлой неделе я очистил от кактусов целую гору у Робинсонов. Заплатили они плохо.

— Вам надо показать здесь что-нибудь приятное, — сказал сосед слева, — посмотрите — красивая маленькая безделка, что должна бы раскупаться, но увы, нет!

Он расставил на стойке трех маленьких пластмассовых собачек, одну розовую, одну зеленую, одну желтую, и собачки начали маршировать бок о бок, зеленая шла впереди. Мари посмотрела на Юнну, но Юнна покачала головой, это означало: «Нет, он не пытается продать их нам, он только хочет нас развлечь!»

Обычная давка, джукбокс, удары бильярдных киев позади в углу, мирный поток беседы и внезапный смех, голос, что повышается, дабы возразить или что-то объяснить, и люди, которые все время приходят и так или иначе получают место за столиками. Анни работала как одержимая, но в этом не ощущалось никакой нервозности, ее улыбка была не деланной, а ее собственной, и то, что она торопилась, вовсе не означало, будто ей недостает времени.

Они ушли из бара, чтобы вернуться обратно в отель. Широкая улица была пустынна, и лишь в немногих окнах горел свет.

— Сад кактусов! — разразилась Мари. — Нечего было его высмеивать! Он возделан с такой тщательностью, с такой любовью. Только песок да песок, всё — колючее и серое, кактусы — высокие, как статуи, или такие маленькие, что нужно поставить ограду, чтобы их не затоптали, об этом надо написать на табличке. Это сад мужества!

Она добавила:

— Верити, ты тоже очень мужественная!

— О чем ты?

— Об этом городе. Об отеле.

Верити спросила:

— Почему вы так серьезно ко всему относитесь? Кактусы любят песок и справляются с жизнью, они растут как хотят! Написать на табличке, какая глупость! А мне хорошо живется в отеле «Маджестик», я знаю всех стариканов и все их фокусы и выходки, и знаю Анни, а теперь я знаю вас, у меня есть все, что мне надо. А Финикс — всего лишь место, где тебя случайно угораздило жить, не так ли? И чего тут такого странного?

Портье проснулся, когда они пришли.

— Верити, — сказал он. — Вам придется подняться по лестнице, ну, ты сама знаешь… Но утром лифт снова будет работать.

Лифт был украшен черными бантиками. Пока они поднимались по лестнице, Верити объяснила:

— Альберт умер в полдень на втором этаже. Так мы воздаем ему честь!

— Ох, я сожалею! — сказала Мари. — Sorry![44]

— Никаких sorry, теперь ему не надо праздновать этот день рождения, которого он так боялся. Юнна, когда ты получишь свои фильмы?

— Завтра.

— И вы поедете дальше, в Тусон?

— Да!

— Пожалуй, такого бара, как у Анни, в Тусоне нет. Я слышала худое об этом городе, да, худое.

В номере Верити расставила всю обувь, которую только нашла, на прямом марше к двери и повернула цветочные вазы вверх дном. Гардины были задернуты, а чемоданы открыты. Поведение Верити было совершенно ясно.

Назавтра фильмы Юнны были проявлены. Она смогла посмотреть их поездку в автобусе по Аризоне на экране маленького кинопроектора, который владелец бутика поставил на прилавке в угоду туристам. Юнна и Мари смотрели молча. Это было ужасно! Неясные, похожие на вспышки молнии, поспешно мелькающие картины, разрезанные на части телеграфными столбами, соснами, изгородью, опрокинутый и снова вставший на место, а потом ринувшийся дальше ландшафт… ничего непонятно!

— Спасибо! — поблагодарила Юнна. — Думаю, достаточно! Я давно не держала камеру в руках.

Владелец бутика улыбнулся ей.

— Но Grand Canyon[45], — сказала Мари, — нельзя ли нам посмотреть хотя бы маленький кусочек, please[46]!

И Grand Canyon предстал во всем своем огненно-багровом величии в лучах восходящего солнца. Там Юнна крепко держала камеру в руках и не пожалела времени. Это было красиво.

Они отправились обратно в отель и встретили в коридоре Верити, которая тотчас спросила:

— Хорошо получилось?

— Очень хорошо! — ответила Мари.

— И вы правда хотите завтра уехать в Тусон?

— Да!

— Тусон — ужасный город, уж поверьте мне, там и снимать-то нечего. — Верити резко повернулась и, продолжая убирать коридор, крикнула через плечо: — Увидимся вечером у Анни!

В баре Анни все было как обычно, прежние посетители были здесь, и все поздоровались с небрежной любезностью, все получили, как обычно, банановый коктейль — «on the house». Игра в бильярд была в полном разгаре, а джукбокс играл «The horse with no name».

— Все как обычно, — сказала Мари и улыбнулась Верити.

Но у Верити не было желания болтать. Человек с пластмассовыми собачками тоже был там; зеленая, розовая и желтая бежали наперегонки по стойке.

— Возьмите их с собой, — сказал он. — Порой, когда время тянется, можно держать пари, кто добежит быстрее.

На обратно пути Верити сказала:

— Я забыла спросить Анни, не заболел ли Джон ангиной. Когда отходит автобус?

— В восемь часов!

Когда они подошли к отелю, мимо с громким воем промчалась по пустынным улицам пожарная машина. Ночь была ветреная, но очень теплая.

Верити спросила:

— Попрощаемся сразу, так, чтобы дело было сделано?

— Так мы и поступим, — ответила Юнна.

В номере Юнна включила магнитофон.

— Послушай-ка это, — сказала она. — Думаю, будет интересно.

Звуки джукбокса сквозь бурное кипение людской болтовни, ясный голос Анни, удары кия, звон кассового аппарата — пауза, и их шаги по улице, а в конце — вой пожарной машины и тишина.

— Почему ты плачешь? — спросила Юнна.

— Сама толком не знаю. Быть может, это — пожарная машина…

Юнна сказала:

— Мы пошлем Верити красивую открытку из Тусона с видом города. И еще одну — Анни.

— Красивых открыток с видом Тусона нет! Там ужасно!

— Мы можем еще ненадолго остаться здесь!

— Нет! — ответила Мари. — Повторов не надо. То был бы ошибочный конец.

— Ну ладно, писательница! — сказала Юнна и отсчитала нужное число витаминов на завтра в две маленькие рюмки.

Туве Янссон

Фейерверк

— Очки? — спросила Юнна, не отрывая глаз от своей работы. Немного погодя она сказала: — Ты посмотрела во всех карманах? В последний раз они были в ванной.

Мари ничего не ответила. Ее шаги слышались от мастерской до библиотеки и снова обратно, в спальню, в прихожую.

— Скажи, что ты ищешь.

— Чепуха! Кое-какие бумаги! Письмо! Это не важно.

Юнна поднялась, она пошла в библиотеку и посмотрела под столом. Там было много исписанных листов на светло-голубой бумаге.

— Она пишет на обеих сторонах листа и не нумерует их, — объяснила Мари. — У тебя нет времени немного поговорить?

— Нет! — дружелюбно ответила Юнна.

Мари собрала бумаги.

— Ну, что она хочет, — продолжила Юнна, — итак, вкратце…

— Она хочет знать, в чем смысл жизни, — ответила Мари. — Причем срочно — так она говорит.

Юнна села и стала ждать.

— Она полагает, что я обладаю жизненным опытом, тем самым, который необходим, когда ты стар. Что я должна сказать?

— Ну а сколько лет ей самой, этой женщине?

— Она не старая. Едва пятьдесят…

— Бедная Мари! Скажи, что не знаешь.

— Не могу. И не могу даже сказать, что ее работа — это самое важное, ведь она не любит свое дело.

— Как ее зовут?

— Линнея.

— А как у этой женщины с любовью?…

— Никак! Она одна-одинешенька, никто ее не любит.

— И никого, о ком она заботится и до кого ей есть дело?

— Этого — не знаю!

— Она читает? Интересуется тем, что происходит в мире?

— Не думаю. Теперь ты спросишь, если ли у нее какое-нибудь хобби, но его нет, и она не религиозна.

— Это, — промолвила Юнна, — повторяется снова и снова. Попытайся раз и навсегда написать, в чем смысл жизни, и сделай фотокопию с рукописи, тогда ты сможешь использовать ее в следующий раз. Мне жаль, но, пожалуй, дело обстоит так, что тебе придется самостоятельно справиться с твоей Линнеей.

— Блестяще! — воскликнула Мари. — Большое спасибо, это так замечательно — махнуть рукой на смысл жизни, раз не нужно отчитываться по этому поводу, и не получать обременительных писем от людей, которых никогда в глаза не видел и с которыми, конечно, никогда не нужно будет встречаться, а если появится кто-то другой, кто пишет благодарственные письма и соболезнования, а также учтивые отказы от всего, что неприятно, я воскликну: ха-ха!

Юнна стояла спиной к окну и смотрела; она сказала:

— Разумеется! Да, да! Подойди сюда на минуточку; гавань очень красива в тумане.

Гавань и вправду была красива. Черные трещины пересекали лед вплоть до самых отдаленных набережных, где пришвартовывались большие лодки, едва различимые в тумане.

— Ей ужасно одиноко, — сказала Мари. — Юнна, попробуй все же помочь мне — можно ли написать ей, что смысл — в том, чтобы переживать совершенно простые вещи…

— Ты полагаешь?

— Ну да, например, когда снова наступит весна? Или просто накупить красивых фруктов и разложить их в вазе… Или бурная, великолепная гроза совсем близко…

— Не думаю, что твоя Линнея любит грозу, — изрекла Юнна.

И в тот же миг далеко-далеко в гавани обрушился беззвучный блестящий поток фейерверка. Зимнее небо разверзлось, озаренное быстрыми, следующими одна за другой, вспышками молний. Несколько секунд покоились они во всей своей красе, чтобы затем медленно опуститься, и тотчас же за ними следом появились новые распустившиеся розы самых разных цветов. Вспышки, приглушенные туманом, но, быть может, именно поэтому еще более таинственные, возникали раз за разом во всем своем безудержном великолепии.

Юнна сказала:

— Думаю, это какой-то иностранный прогулочный катер, который развлекает своих пассажиров. Они далеко-далеко… Теперь белая вспышка!.. Она самая красивая, потому что теперь гавань стала такой черной.

Они ждали, но ничего больше не произошло.

— Думаю, я пойду и еще немного поработаю, — сказала Юнна. — Не напускай на себя такой озабоченный вид, возможно, твоя Линнея смотрела на этот же фейерверк и ей стало легче.

— Только не она! Она живет в мрачном, загороженном со всех сторон доме, потому что ее соседу в доме рядом достался весь вид на гавань…

— Соседу?

— Да, некий человек, который только и делает, что пристает с разговорами о том, что ей надобно делать, что носить, и какие продукты покупать, и как правильно указывать доход, и так далее.

— Вот как, в самом деле? — спросила Юнна. — Очень странно. Мне кажется, в этом присутствует изрядная доля влюбленности. И я начинаю подозревать, что бедная Линнея все же позволила себе взглянуть на фейерверк и что она неплохо справляется… Обязательно напиши ей, и дело с концом.

Мари села и стала писать. Закончив, она вошла в мастерскую и спросила, можно ли ей прочитать рукопись.

— Скорее всего — нет! — ответила Юнна. — Сок стоит на кирпичной полке у открытого очага, и возьми с собой карманный фонарик, на чердаке света нет. Ты пойдешь завтра на почту?

— Да. Забрать мне твои папки?

— Их я заберу позднее, они слишком тяжелые. Но не могла бы ты купить по дороге немного помидоров, и сыра, и стиральный порошок? И горчицу! Я все это написала. И оденься теплее, говорят, завтра температура опустится до десяти градусов. Не потеряй записку и будь поосторожней на улице, там ужасный гололед.

— Да, да, да! — ответила Мари. — Я знаю, знаю!

На чердаке Мари, по своему обыкновению, остановилась на лестнице и поглядела на гавань. Она послала рассеянную мысль Линнее, которая ничего не знала о любви.

Туве Янссон

Ученица Юнны

Это было той осенью, когда Юнна взяла ученицу. Девушку звали Мирья; большая, необычайно угрюмая личность, носившая накидку и берет, какой предпочитают художники. Юнна объяснила, что Мирья обладала дарованием, но прежде чем его как-то применить, она должна научиться с уважением относиться к рабочему материалу, а это потребует времени. Черная печатная краска оставлялась обычно на пластинке. Мирья же выкапывала глубокую дыру в самой середине жестянки с печатной краской и небрежно складывала вместе ветошь и тарлатан[47], что было абсолютно непростительно.

— Я должно принять это как есть, — говорила Юнна. Мирья знать не знает, как это серьезно — занятие графикой, она всего лишь делает картинки, свидетельствующие о ее одаренности.

Мари спросила:

— Сколько времени она будет работать у тебя? Нужно ли ее кормить?

— Нет, нет, только кофе. Может быть, какой-нибудь бутерброд, она вечно голодна. Это напоминает мне о том, как я была студенткой и никогда не наедалась досыта.

В те дни, когда приходила Мирья, Юнна не могла работать над чем-либо еще, кроме как заниматься с Мирьей. Мари держалась в стороне и чувствовала огорчение. Разумеется, Юнна от природы обладала склонностью к преподаванию, она много лет была сильным преподавателем художественной школы, до тех пор пока не устала и не захотела спокойно заниматься своей собственной работой. «Во всяком случае, — думала Мари, — эта потребность учить… она заложена в Юнне, она ей по душе. Мне кажется, я понимаю: передавать свои знания дальше и надеяться, что, по крайней мере, хоть кто-нибудь сможет продолжить твое дело достойно…»

Как бы там ни было, Мари чрезвычайно подозрительно относилась к Мирье и к ее артистической накидке. Иногда она спрашивала, как идут дела. Юнна довольно коротко отвечала, что ученица, по крайней мере, приобрела уважение к офсетным[48] доскам и начала убирать за собой после работы.

— Но ведь ты, конечно же, готовишь ей еду?

— Нет, нет, я ведь говорила. Только кофе.

Однажды, когда Мари случайно зашла к Юнне, перепутав день, чтобы одолжить клещи, она угодила прямо на большое кофепитие. На столе были два разных салата, сыр «камамбер» и маленькие паштеты, а бифштекс, предназначенный Мари и Юнне на завтра, был разрезан на изящные ломтики и украшен петрушкой. Ко всему прочему Юнна зажгла свечу. Они пили кофе. Мари же демонстративно ничего не ела. Мирья была крайне немногословна. Мало-помалу она начала рисовать на бумажной салфетке угольным карандашом.

— Что это? — спросила Мари.

— Эскиз.

— А! Эскиз. Это напоминает мне о художественной школе, когда ученики все вместе шли пить кофе за углом, там они сидели и царапали что-то на коробках от папирос и говорили, что на них снизошло вдохновение. Да-да! Так приятно, что ничего не меняется.

Юнна обратилась к Мирье:

— Тебе понравился мой салат? Быть может, возьмешь его домой?

И салат был упакован в пластиковую коробку, а кроме того, Мирья получила с собой половину сыра и банку малинового мармелада. Когда она ушла, Мари спросила:

— Она никогда не улыбается?

— Нет. Но она уже делает успехи. Нужно набраться терпения.

Мари сказала:

— Она совсем растолстеет, если будет продолжать в том же духе. Ты видела, сколько всего она съела?

— Молодые люди вечно голодны, — строго ответила Юнна. — И я была так же застенчива в молодости, как и она.

— Ха-ха! — засмеялась Мари. — Она не застенчива, она всего лишь не заботится о том, чтоб хотя бы попытаться быть приветливой, она думает, будто художнику подобает быть мрачным. Ты можешь показать мне что-нибудь из того, что она сделала?

— Нет, пока не могу. Она — в поиске.

После этого Мари чувствовала все большее раздражение. Кофепития втроем стали повторяться — так сказать, новоиспеченный ритуал, — но Мари не способна была видеть собственными глазами, как Юнна беззастенчиво балует свою протеже.

— Мирья, сегодня холодно, почему ты без шапки? Я говорила тебе, что нужно носить шапку. Надень мою! Мирья, вот программа выставок, которые тебе надо посмотреть. Вот тебе рецепт этого салата, тебе надо научиться готовить самой… Вот тебе кое-какие книги по теории графики, они тебе несомненно пригодятся…

Непонятно, как Юнна, которая умела так трезво держать на почтительном расстоянии окружающий мир, теперь буквально нянчилась с персоной, которая, по мнению Мари, не обладала ни единой крупицей элементарной вежливости, не говоря уж об обаянии.

Однажды, что было непростительно, Мари оказалась одна в мастерской Юнны, где наткнулась на рисунок в технике акватинты[49], сделанный Мирьей. Он был просто никакой, это ни в какие ворота не лезло.

Осень продолжалась. Юнна отложила свою работу и начала мастерить книжные полки — вовсе ей не нужные. Мирья приходила регулярно и всегда была такой же голодной и угрюмой. Однажды Мари обнаружила, что Юнна начала давать Мирье витамины, как раз аккуратно положенные в маленькую баночку на рабочем столе.

— Вижу, — разразилась Мари, — вижу, что ты слишком заботишься о здоровье своей Дочери. Ты положила витамины в мою баночку.

— Вовсе нет, это просто точно такая же баночка. Ты приняла свои витамины утром. Не будь ребячливой!

И Мари тут же вышла и очень тихо закрыла за собой дверь, после этого на кофепитие она больше не являлась.

То было печальное время…

Однажды ноябрьским вечером Мари пришла к Юнне и заявила, что хотела бы немедленно посмотреть самый ужасный из фильмов, какой только может найти Юнна, фильм с убийством, а лучше со многими.

Юнна поискала на видеополке.

— Есть один — совершенно ужасный. Я не решалась показать его тебе.

— Хорошо! Поставь!

Когда фильм кончился, Мари глубоко вздохнула.

— Спасибо! — поблагодарила она. — Мне уже лучше. Странно, что Юнссона пришлось убрать, в последнюю минуту он стал сентиментальным, это на него совсем не похоже. И эта бездомная собака там вовсе ни к чему.

— Напротив, собака там как раз кстати. Юнссон один-единственный раз поступает вопреки своей природе, а природа всегда мстит за себя. Это неплохо — вставить в фильм иррациональную деталь, иначе все слишком просто: он лишь властвует над своими гангстерами, покуда они его не прикончат.

— Ведь он не мог по-другому, — сказала Мари, — он был рожден предводителем. Полагаю, это его и погубило. Но ведь они бы не справились ни с одним-единственным налетом, если б он все не рассчитал… А потом?

— Не имею ни малейшего представления, — ответила Юнна. — Пожалуй, им придется самим позаботиться о себе. Вообще это всего лишь слабый, второразрядный фильм, возможно, я все приукрашиваю.

Она зажгла свет.

— Я собираюсь вечером почитать. Бог с ним, с этим фильмом.

При свете лампы мастерская показалась особенно пустой.

— Ты, кажется, не убирала? — спросила Мари.

— Нет! Тебе нечего почитать? Я принесла несколько книг, что могли бы быть тебе интересны. Новеллы и все такое.

Мастерская и вправду казалась чрезвычайно пустой. И рабочий халат Мирьи не висел больше на вешалке.

Мари открыла одну из книг. Вечер проходил абсолютно спокойно, никто не звонил, слышалось лишь гудение снегоочистителей на улице.

Спустя несколько часов Юнна произнесла:

— Думаю, можно снова повесить ту литографию. Просто как воспоминание!

— Да! — сказала Мари. — Как воспоминание!

— Вообще-то, — продолжала Юнна, — я рассказывала, как когда-то в молодости двинулась прямым маршем из их художественной школы прямо посреди семестра, чтобы работать самостоятельно.

— Да, это ты и делаешь.

— Во всяком случае, это было событием по тем временам, демонстрацией!

— Я знаю. — Мари перевернула страницу. — Этот преподаватель, что был у тебя, твой профессор? Тот, что был слишком властным?

— Мари, — сказала Юнна, — порой ты в самом деле бываешь слишком простодушна…

— Ты так считаешь? Но иногда ведь можно ляпнуть что-нибудь лишнее, не правда ли?

И они снова погрузились в чтение.

Туве Янссон

«Виктория»

В комнате было четыре окна, потому как море красиво со всех сторон. Нынче, когда осень подступала ближе, остров посещали по пути на юг незнакомые птицы, и случалось, они пытались перелететь наискосок через окна навстречу дневному свету с той стороны комнаты, точь-в-точь как летают среди ветвей в лесу. Мертвые птицы лежали с распростертыми крыльями. Юнна и Мари переносили их вниз на подветренную сторону, откуда их похищал ветер.

Однажды Юнна сказала:

— Теперь мне понятно, что имел в виду Альберт, говоря о том, как лодка прыгает на волне, будто это та же самая линия, что и в крыле птицы. Говорил, когда строил «Викторию».

На острове как-то сразу заметно похолодало. А с самого утра ветер усилился. С внутренней стороны мыса стояла на якоре «Виктория», покачиваясь при волнении на море. Разумеется, обычно ее покачивало в дурную погоду, но с каждым проходящим летом все сильнее и сильнее казалось, что лодка слишком беспокойна.

Юнна сказала:

— Я поставила на лодке новую шакшу[50] в мае.

— И еще проверила лини.

— Во всяком случае, говорили, что ветер должен к вечеру стихнуть.

Однако же ветер не стих. Такая погода означала, что никому не причалить, никому не отплыть, пока не наступит хорошая погода, так что можно вытащить лодку на берег. Но это им было не под силу. «Виктория» стала слишком тяжелой, чтоб вытаскивать ее на берег. Она стояла как раз меж встречными волнами, которые омывали мыс, и бурунами, что приходили наискосок с другой стороны. «Виктория» плясала с само собой разумеющейся легкостью, присущей добротно выстроенной лодке. Но сейчас было не время восхищаться.

Мари сказала:

— Их обоих — звали Виктор.

— Ты что-то сказала?

— То, что обоих наших отцов звали Виктор[51].

Юнна не расслышала и распорядилась:

— Иди домой и немного согрейся, пока не настанет твой черед караулить лодку.

Юнна осталась рядом с лодкой, боровшейся с волнами и ветром, и пыталась придумать способ спасти ее… должен же найтись какой-то способ — быть может, совсем простой.

Когда стемнело, они поменялись местами. Мари спустилась вниз к лодке, а Юнна села, чтобы набросать чертежи новых конструкций; ее снова и снова обуревали раздумья о том, как обезопасить «Викторию», когда налетит буря. Решетчатые настилы и крепкие мачты — не осуществимо. Лебедка или ворот — тоже плохо. Система шлюпбалки[52] — тоже не годится. Юнна все чертила и чертила, а потом швырнула листы в открытый очаг. Но она не оставила попыток придумать новые немыслимые конструкции.

Стало темно, они и не заметили когда. Мари едва могла различить пену на волнах. На востоке море обрушивалось настоящими водопадами и устремлялось дальше; на западе шипел вокруг мыса прибой, и там, где-то в середине, стояла «Виктория».

Хочешь не хочешь, Мари вернулась в дом.

— Ну? — спросила Юнна.

— Странно, — ответила Мари, — здесь, в глубине острова, шторм слышится совершенно по-другому. Он будто течет, сливаясь с чем-то в единый поток, кажется, будто звучит долгий поющий звук — однажды ты попыталась записать его на кассету — и получился один-единственный шуршащий бесконечный… без конца и края звук…

Юнна резко спросила:

— Как лодка?

— Думаю, хорошо. Почти ничего не видно…

— Ты ведь можешь написать о том, как звучит шторм, — посоветовала Юнна, — тебе нравится вставлять шторм почти во все, что ты пишешь. Ты проверила кормовые лини?

Мари ответила:

— Думаю, они уже под водой. Вода поднимается.

Они сидели за столом друг против друга, не разговаривая.

«Мой папа, — думала Мари, — как он любил бурю… Он так радовался, когда она налетала вместе с ветром, тогда он не впадал больше в меланхолию. Он ставил шпринтов[53] и брал нас с собой в море…»

Юнна сказала:

— Я знаю, о чем ты думаешь: вы всегда надеялись на непогоду, потому что тогда он радовался. А если ненастья не было, он обычно говорил: «Спущусь-ка я ненадолго вниз и взгляну на лодку». Но поверь мне, он шел лишь взглянуть на волны!

— Мы это знали, — промолвила Мари. — Но мы ничего не говорили.

Юнна продолжала:

— Право, твоему папе не составляло никакого труда вытащить наверх свою лодку, для него это была попросту игра. Не съесть ли нам что-нибудь?..

— Нет, — ответила Мари.

— Может, мне стоит спуститься вниз и посмотреть снова?

— Едва ли. Лодка стоит на том же месте, где стоит.

Юнна спросила:

— Когда это было, что мы вдруг заметили — дальше она не поплывет? Пару лет тому назад?

— Возможно, и так. Жизнь идет своим чередом.

— Когда ты вытаскивала камни из воды в гавани?

— Пожалуй, тогда, — подтвердила Мари. — Но вот что было интересно: ты не в силах была поднять и покатить дальше камни… Понимаешь, тут в голову приходят такие идеи… О подъемной силе… О том, чтобы применить вагу[54]. Чтобы вычислить баланс, угол падения и попытаться схитрить…

— Да, да, — подтвердила Юнна, — попытаться схитрить… я знаю. Но не говори со мной о подъемной силе именно сейчас. Что-нибудь еще осталось в той бутылке?

— Думается, глоток.

Мари пошла за бутылкой с ромом. Ноющие, дребезжащие звуки бури заполнили всю комнату, неумолкающие, усыпляющие, будто едва заметное дрожание, как будто ты на борту большого парохода.

— Он очень много путешествовал, — сказала Юнна.

— Ну да, когда получал стипендию.

Юнна сказала:

— Я говорю не о твоем папе, я говорю о моем. Он рассказывал нам о своих путешествиях. Никогда, бывало, не узнаешь, что он выдумал и что произошло на самом деле.

— Тем лучше, — промолвила Мари.

— Подожди… Это были ужасные вещи, о бурях тоже, хотя он ведь никогда не плавал на судах.

— Тем лучше, — сказала Мари.

— Ты перебиваешь меня! А когда он, бывало, заговорится и не знает, как закончить свой рассказ, он только добавлял: «А потом полил дождь, и все отправились по домам».

— Замечательно! — воскликнула Мари. — Очень хорошо! Именно конец бывает трудно придумать.

Она сходила за сыром и хрустящими хлебцами и спустя время продолжила:

— Мой папа… Он рассказывал не для нас. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю: вообще-то он говорил совсем мало…

Юнна разрезала сыр на ломтики и сказала:

— Мы ходили в библиотеку и брали книги на дом. Он и я. Только мы. Это было словно сидеть у папы в кармане.

— Я знаю. Он, мой отец… знал грибные места, он брал нас с собой, зажигал свою трубку и говорил: «Семейство, собирайтесь!» Но больше любил ходить один. Он прятал корзинки с грибами под елкой и приводил нас ночью, с карманным фонариком… ты понимаешь — это было жутко и чудесно! Он делал вид, будто забыл, под какой елкой лежали корзинки… А потом мы сидели на веранде и чистили грибы, и ночь была на дворе, и керосиновая лампа горела…

— Об этом ты рассказывала в какой-то заметке в газете, — сказала Юнна и вылила остатки рома в бокалы. — Мой был старый контрабандист! Хочешь подробностей, спрашивай, а я намерена соблюсти приличия.

— Он всерьез занимался контрабандой? — спросила Мари.

— О, он всерьез занимался чем угодно.

— А мой папа был законопослушным, — высказалась Мари. — Ты помнишь, когда запретили спиртное и к нам хлынула эстонская водка, а все кинулись запасаться… Знаешь, что они делали? Они продавали целые канистры по сумасшедшим ценам! А он никогда этого не делал. Я была тогда совсем маленькой, но мне приходилось искать водку вместе с ним по всем берегам. Этого я не забуду. Мы прятали бидоны в тростнике[55]. Папа был любителем авантюр.

— Ошибаешься, — сказала Юнна, — авантюристом. Это большая разница.

— Ты имеешь в виду своего папу?

— Разумеется. Ведь я говорю о нем. Ты сама знаешь. Он был золотоискателем, валил громадные деревья в парке «Редвуд»[56], строил железную дорогу… Ты видела золотые часы, которые он получил в Номе, когда служил там в рыбнадзоре, ну те, с надписью?

— Да, — ответила Мари. — Подлинные часы от Гамильтона.

— Точно. Подлинные часы от Гамильтона.

Пошел дождь, и это было не очень хорошо. «Виктория» осядет под дождем, и это повредит ей, если усилится волнение на море. Мари пыталась пошутить и сказала:

— А потом полил дождь, и все отправились по домам…

Но Юнна не засмеялась. Через некоторое время Мари спросила:

— Он никогда не тосковал по дому?

— Да! Но когда возвращался, то снова стремился прочь.

— Мой тоже, — сказала Мари.

Дождь лил все сильнее и сильнее, это был настоящий ливень.

Мари продолжала:

— Знаешь, что он сделал, когда получил государственную премию: он купил себе пальто, ну, приличное пальто, оно было новое, черное и длинное и ему совсем не нравилось. Он говорил, что это пальто заставило его почувствовать себя одной из статуй, которые он лепил. Вот он и пошел в Хеспериа-парк, и повесил его там на дерево.

Они прислушались к шуму дождя.

— «Викторию» зальет, — сказала Мари. — А мы не сможем выйти, чтобы вычерпать воду.

Юнна произнесла:

— Не говори о том, что и так понятно.

Они знали очень хорошо: дождь идет и идет, лодка начнет тонуть. Море затопит корму. Лодка опустится на лини. Но насколько глубоко она опустится, и разобьется ли она, если упадет на каменистое дно, и спокойно ли там внизу, хотя штормит, и какая там глубина, сколько метров…

Юнна спросила:

— Ты восхищалась им?

— Разумеется. Но ему нелегко было быть отцом.

— И моему тоже, — сказала Юнна. — Странно, в сущности, мы так мало знаем… Лишний раз ничего не спросили, не попытались узнать то, что в самом деле было важно… Не было времени. О чем это мы беседовали, собственно говоря?

Мари ответила:

— Предположительно о работе. И о том, что влюбленность отнимает уйму времени. Но все-таки можно было бы расспросить…

— Пойдем-ка спать, — предложила Юнна. — Лодка, пожалуй, справится сама… во всяком случае, теперь слишком поздно что-то предпринимать.

К утру ветер стих. Свежевыкупанная и сверкающая, «Виктория» стояла на якоре, словно вообще ничего не случилось.

Туве Янссон

Звездное небо

У брата Мари, Тома, и у Юнны было особое отношение друг к другу. В городе они встречались редко, зато гораздо чаще на острове. Там они легко находили общий язык. Том переправлялся к Мари и Юнне на остров, чтобы поучаствовать в дискуссиях о лесоматериалах, об инструментах, о генераторе, к примеру, который не желал работать. Едва ли три морские мили разделяли их острова. Вообще-то Юнна и Мари сами заставляли свои машины работать; это придавало Мари надежное ощущение того, что здешняя жизнь все-таки может наладиться.

Всякий раз, когда Том уплывал обратно, оставляя за собой прямой, как стрела, кильватер[57], она долго стояла, глядя ему вслед. В июне остров Тома покоился посреди солнечного заката, потом солнце садилось за островами дальше к югу.

Однажды, к великому удивлению, но это правда истинная, Том и Мари задумали эмигрировать на острова Тонга в Тихом океане. Они не выказали ни разочарования, ни облегчения, когда Her Majesty's Service[58] весьма учтиво ответила, что по причине того, что тайфуны в последнее время случаются чрезвычайно часто, невозможно уделить должного внимания иммигрантам. Том и Мари отыскали остров намного севернее и там построили свой дом, и жили там много лет. Тому хотелось, чтобы окна у него были на потолке, он мог бы тогда, засыпая, смотреть на звезды, но это оказалось обременительным, так как окно не выдерживало дождей. Потом они купили подзорную трубу по объявлению, к сожалению, чересчур старую модель, которая давала не слишком большое увеличение.

Но все это было давным-давно.

Теперь солнце садилось довольно далеко к югу от острова Тома, дело было уже в конце августа. Ни одного судна не было видно в море, только утром и вечером рыбаки проплывали мимо их острова с развевающимися на корме флагами черного и розово-желтого[59] цвета. Но Том часто выходил в море и греб в свое удовольствие. Мари видела, как его шлюпка появлялась в море ранним утром и поздним вечером.

— Юнна, послушай меня, в то время мы любили грести, Том и я, мы подгребали к каждой шхере, к самому маленькому скалистому островку, все дальше и дальше. У тебя никогда не было желания отправиться к далеким островам?

— Но мы и так на острове. А острова повсюду одинаковы. И нельзя растрачивать целый рабочий день, играя в экскурсию.

Однажды утром Том явился за шпаклевкой и краской для окна. У него были с собой питьевая вода и почта. Юханнес написал Мари… Одно из редких писем, которые она когда-либо получала от него.

— Юнна, — сказала она, — Юханнес хочет приехать сюда, ты ведь помнишь Юханнеса… Всего на пару дней.

— Но ты знаешь, что домик у нас слишком маленький. А палатка порвалась от ветра.

— Я знаю, знаю, но он вообще не хочет жить в доме, он хочет пожить на необитаемом острове и ночевать в спальном мешке, он об этом часто говорил, но из этого так ничего и не получилось.

Том хотел что-то сказать, но промолчал.

Юнна промолвила:

— Не кажется ли тебе, что Юханнес стал слишком стар для спального мешка? Скоро наступит осень. Когда он хочет приехать?

— Завтра, — вмешался Том, — с одиннадцатичасовым автобусом из города. Он позвонил в лавку. Я могу поехать туда и привезти его.

Они немного подумали.

— Есть у вас спальные мешки? — спросил Том.

— Конечно есть, — ответила Юнна.

Она положила жестянки со шпаклевкой и краской в корзинку и проводила Тома вниз, к его шлюпке. Они согласились друг с другом, что самый лучший необитаемый остров — Вестербодан[60], туда легко причалить. Сводка обещала ясную погоду.

Юнна сказала:

— Я соберу немного еды для него.

— Прекрасно! — воскликнул Том. — О таких вещах, насколько я припоминаю, он обычно думать не думает.

— Тогда пока!

— Пока!

Вечером Мари рассказала Юнне историю, которую Юнна давным-давно знала, но именно теперь это вновь оказалось важно.

— Понимаешь, у нас с Юханнесом были великие планы и идеи, а одна из самых великих — жить естественной жизнью, отбросив все ненужное, а лучше всего обитать в пещере или где-нибудь еще и попытаться найти самое существенное. Знаю, что ты скажешь, но не надо говорить… Во всяком случае, Юханнес придумал это задолго до того, как появились дети цветов[61].

— О, это было в пятидесятые годы!

— Думаю, в конце сороковых. Но ведь у него никогда не было времени для такой жизни. А тогда мы собрали деньги, чтобы купить заброшенный дом в Южной Франции, и хотели пригласить туда друзей — писателей и художников, которые нуждались в том, чтобы работать в мире и покое. Но всякий раз, когда мы что-то собирали, он отдавал все в кассы забастовщиков… И все время носился с идеей уехать на необитаемый остров.

— А как живут на необитаемом острове? — спросила Юнна.

— Не глупи! Я сказала: в спальном мешке.

— Он верил во все это?

— Разумеется! Естественно! Но времени никогда не находилось.

— А теперь у него есть время?

— Нет! Нет, не думаю!

— Надеюсь, все будет хорошо! — сказала Юнна. — Как бы там ни было, я пошлю с вами бутерброды и кофе, и кое-чего из еды. Есть ли что-то, что он особенно предпочитает?

Мари тут же ответила:

— Коричневые бобы[62]. И он не любит кофе с порошковым молоком.

— Замечательно, порошковое молоко кончилось! Схожу посмотрю в погребе.

Мари вышла на косогор.

Я знаю, я помню, чего бы он хотел: лежать на спине в вересковых зарослях и всю осеннюю ночь разглядывать звезды, и прислушиваться к шуму моря, не нуждаясь в том, чтобы произнести хотя бы слово. Но времени никогда не было… Только бы не стало пасмурно. Однажды он обещал, что мы будем жить в палатке на Оланде[63] целую неделю, и я все ждала и ждала, и вот он сообщил наконец, что у него чрезвычайно много работы в редакции… Я взяла напрокат велосипед и всю ночь проездила, это было в июне, когда совсем светло, повсюду цвели кусты шиповника, я нашла селение, где жила его мама, и она сказала:

— Вот как, ты подруга Юханнеса! Заходи и выпей немного кофе. Можно покататься на велосипеде когда-нибудь еще, говорят, это незабываемо, это все равно что уметь плавать…

Мари и Юнна проснулись рано. Погода была ясная и довольно холодная.

— Так ты не хочешь взять с собой примус?

— Нет, нет, — ответила Мари. — Это должен быть обычный костер. Это очень важно — просто костер.

Том приплыл точь-в-точь, когда должен был… черная точка шлюпки на прямой линии против острова. Очень скоро стало видно, что на борту только один человек. Он спрыгнул на берег и пришвартовался. Юханнес позвонил в лавку и сказал, что, к сожалению, в газете много работы и что он очень огорчен.

— Ну да! — промолвила Мари. — Это не важно.

Она круто повернулась и пошла к дому.

Юнна довольно долго молчала.

Том сказал:

— Помнишь, ты говорила о старых бревнах? Посмотрим на них?

Она пошли взглянуть на бревна. Часть из них годилась только для распилки на дрова, но довольно многое можно было использовать, чтобы построить новый причал на острове Тома.

Юнна произнесла:

— Со мной творится что-то странное. Я никогда по-настоящему не понимала все эти затеи с вылазками на природу. Твоя сестра, пожалуй, бывает чересчур романтичной. И еще один вопрос: именно сейчас у тебя есть какие-то неотложные дела?

— Только зашпаклевать окна.

— А ты давно ночевал в спальном мешке?

— Думаю, лет двадцать тому назад.

Когда Мари и Том уплыли к острову Вестербодан, Юнна, стоя на берегу, смотрела им вслед до тех пор, пока шлюпка не исчезла за выступами скал. Стало пасмурно, наступило безветрие.

Ночью она вышла на косогор… ни единой тучки, что нарушила бы красоту безоблачного звездного неба.

Все было хорошо.

Примечания

1

Героиня имеет в виду знаменитого немецкого режиссера P.-В. Фасбиндера (1946–1982).

2

Трюффо Франсу (1932–1984) — известный французский режиссер и кинокритик.

3

Бергман Ингмар (р. 1918) — знаменитый шведский режиссер и киносценарист.

4

Висконти Лукино (1906–1976) — знаменитый итальянский режиссер.

5

Ренуар Жан (1894–1979) — известный французский режиссер, сын знаменитого художника-импрессиониста О. Ренуара.

6

Уайлдер Билли (1902–1981) — американский режиссер, продюсер.

7

Через (лат.).

8

До свиданья (франц.).

9

Имеются в виду повести-сказки о муми-троллях, созданные легендарной писательницей Туве Янссон.

10

Хельсинки.

11

Известный американский певец.

12

Комедия масок — вид итальянского театра (XVI–XVII вв.), спектакли которого создавались методом импровизации на основе сценария. Персонажи-маски — Арлекин, Пульчинелла, Коломбина, Панталоне, Доктор и др. повторялись в каждом представлении в иных сценических положениях.

13

Staffage (нем.) — второстепенные элементы живописной композиции, человеческие фигуры в пейзаже или пейзаж и бытовая обстановка в жанровой картине.

14

Название увеселительного парка с аттракционами и ресторанами в скандинавских странах.

15

Staccato — отрывистое воспроизведение музыкального звука или звуков (итал. муз.).

16

Город в Мексике на берегу Тихого океана.

17

Очевидно, имеется в виду путешествие в Америку. Кроме того, у Янссон есть новелла «Великое путешествие» в сборнике «Игрушечный дом». См.: Янссон Т. Путешествие налегке. СПб.: Амфора, 2007.

18

Не de Seine — Остров на Сене (франц.).

19

Небрежность (франц.).

20

Кольцеобразный коралловый риф.

21

Линия на борту, до которой судно погружается в воду (голл. морск.).

22

Скамьи в шлюпках.

23

Судовой трос для оснастки, такелажных работ и проч. (голл. морск.).

24

Имеется в виду Сигне Хаммарстен-Янссон (1882–1970) — мать Туве Янссон, род. в Швеции, художница. Известна своими рисунками почтовых марок (180), а также как автор карикатур, обложек и иллюстраций к книгам.

25

Часть города в Хельсингфорсе, близ морского залива в Старом городе.

26

Речная рыба из породы бычков.

27

Часть водного пространства, достаточно глубокая для судоходства (голл.).

28

Город и порт на Балтийском морс. В 1219–1917 гг. официальное название — Ревель, с 1918 г. — Таллин, столица Эстонии.

29

Барышня, девушка (швед.).

30

Галапагос — Черепашьи острова, архипелаг Колон — 16 крупных и мелких островов в Тихом океане близ экватора к западу от Южной Америки. Обилие реликтов (гигантские черепахи, ящерицы, игуаны, фламинго, пеликаны и др.). Национальный парк «Галапагос» основан в 1934 г. для охраны уникальной флоры и фауны.

31

Видишь ли (англ.).

32

«В» — обозначение второго класса, сорта или категории. Здесь имеется в виду второсортный вестерн.

33

Bourbon (франц.) — виски из кукурузного сусла, которое первоначально изготовляли в графстве Бурбон (Bourbon Country), штат Кентукки, США. Некоторые виды бурбона могут по популярности соперничать с известными сортами шотландского виски.

34

Хонки-тонк (англ.) — дешевый салун с дансингом. Возникли в 1890-е, были популярны в 1930-е после отмены «сухого закона». В значении музыкального жанра означает музыку блюз и кантри, воспроизводимую с помощью музыкального автомата.

35

«Моя дорогая Клементина» (англ.).

36

Административный центр и крупнейший город штата Аризона, расположенный в Солнечной Долине (Sun Valley). Среди достопримечательностей — памятники древней индейской культуры, художественный музей, множество галерей и художественных салонов.

37

Majestic — величественный (англ.).

38

«Грейхаунд оф Америка» (Greyhound of America) — национальная автобусная компания, обслуживающая пассажирские междугородние и международные, в том числе трансконтинентальные, маршруты. Пассажирам разрешается останавливаться в любых местах по маршруту следования, пока не истек срок действия билета (7,15 или 30 дней).

39

Долина Смерти (англ.) — межгорная безводная впадина в пустыне Мохаве в штате Калифорния. «Долиной смерти» названа отрядом пионеров-золотоискателей, часть которых погибла при пересечении долины в 1849 г.

40

Второй по величине город в штате Аризона. Основан в 1775 г. Близ города находится Национальный (природный) памятник «Сагуаро».

41

Jukebox (англ.) — платный проигрыватель-автомат в недорогих ресторанчиках, барах и кафе. Первый появился в 1889 г. в Сан-Франциско. В 1930-е устанавливались в Америке повсеместно. В середине 1940-х гг. их насчитывалось более 70 000.

42

За счет заведения! (англ.)

43

«Безымянная лошадь» (англ.).

44

Очень жаль! (англ.)

45

Большой Каньон (англ.) — глубокая узкая долина, размытая рекой. Большой Каньон — крупнейший в мире каньон глубиной 2100–2400 м и длиной около 320 км в среднем течении реки Колорадо в штате Аризона. Национальный парк «Большой Каньон» (около 493 000 га) включает часть живописной долины реки Колумбия.

46

Пожалуйста (англ.).

47

Прозрачная, похожая на кисею ткань (устар.).

48

Способ печатания, при котором прямое изображение с цинкового листа передается на резиновое полотнище, а с него на бумагу (англ.).

49

Один из видов гравюры.

50

Рогожный шалаш на лодке.

51

Виктор Бернард Янссон (1886–1958) — известный скульптор, отец Туве Янссон; Виктор Пиэтилэ — отец Туулике Пиэтилэ и известного художника и архитектора Рейми Франса Ильмари (р. 1923).

52

Устройство на судне в виде изогнутых брусьев с блоками для подъема шлюпок на борт (голл., мор.).

53

Шест, упирающийся одним концом в низ мачты, а другим концом прикрепленный к внешнему верхнему углу паруса для растягивания его (голл., мор.).

54

Длинный шест, рычаг для поднятия тяжестей (нем., спец.).

55

Один из таких эпизодов описан Янссон в повести «Дочь скульптора» (см.: Янссон Т. Дочь скульптора. СПб.: Амфора, 2007).

56

Наиболее крупный заповедник секвойи на северо-западе штата Калифорния.

57

Струя позади идущего судна по линии киля (голл., мор.).

58

Служба Ее Королевского Величества (англ.).

59

Цвет сомон (семги, франц.).

60

Западная Низкая шхера (швед.).

61

Юношеское движение 60-х гг. XX в. (хиппи), для которого приверженность к цветам стала символом кротости и доброты.

62

Фасоль (устар.).

63

Шведское название Аландских островов в Балтийском море, у входа в Ботнический залив; территория Финляндии. Финское название Ахвенанмаа (Ahvenanmaa).

Content

Туве Янссон
Честная игра

Видеомания

Туве Янссон Владислав

Туве Янссон Письмо

Туве Янссон Путешествие с «Коникой»

Туве Янссон О кладбищах

Туве Янссон Если перевесить картины…

Туве Янссон Родиться охотником

Туве Янссон Рыба для кошки

Туве Янссон Однажды в июне

Туве Янссон Туман

Туве Янссон Начало всему — Георг!

Туве Янссон Вестерн категории «В»

Туве Янссон В большом городе Финиксе

Туве Янссон Фейерверк

Туве Янссон Ученица Юнны

Туве Янссон «Виктория»

Туве Янссон Звездное небо

Примечания