Бондин Алексей Петрович

Ольга Ермолаева

Часть первая

ГЛАВА I

Как только провоет заводский гудок на шабаш, Савелий Ермолаев, прокатчик крупносортного цеха, торопливо уходил домой, наскоро обедал, а потом, захватив с собой широкий плотничий вятский топор, шел на окраину селения.

Он там строил маленький, на два окна, бревенчатый домик. Сруб он купил, заложив швейную машину местному ростовщику и распродав всю свою и женину праздничную одежду.

Уходя, он говорил Лукерье, молчаливой, озабоченной женщине:

— По дому приберешься, приходи. Поможешь мне что-нибудь.

Соседи выглядывали из окон и говорили:

— Савелко опять пошел строиться.

Но Ермолаев не замечал их любопытных взглядов, его черные брови всегда были низко опущены. Он уверенно шел к своему будущему гнезду.

Лукерья приходила позже. Иногда она не находила на месте мужа. В ожидании собирала щепки, складывала их в кучу, Савелий приносил на плече из ближнего леса жердь или столб. Сбрасывал с плеча и устало садился курить. Все это он делал покряхтывая, молча терпеливо.

Раз, сидя на обрубке дерева и смотря на свое будущее жилье, он сказал жене:

— Вот строим, строим, а для кого?

— Для себя.

Савелий покосился на жену и сплюнул.

— Ты что, два века думаешь прожить?

Лукерья промолчала. Она знала, о чем говорит ее муж; у них не было детей. Лукерья несколько раз была беременна, но дети рождались мертвыми или вскоре после рождения умирали. Но Савелий не жалел: рождались все девочки, а ему нужен был сын — наследник. И каждый раз, как только рождался мертвый ребенок, Савелий равнодушно говорил:

— Ну, и ладно, что мертвая.

Или:

— Ну, и ладно, что умерла... Не надо мне девку. Ты мне сына неси.

И вот сейчас он сидел, смотрел на свое будущее жилище и тосковал о сыне.

— Так, должно быть, мы и подохнем... Плеся после себя не оставим. Не жаль нас обоих с тобой... из поганого ружья застрелить.

— Кто же тут виноват? — тихо проговорила Лукерья.— Все от бога.

— Не от бога... А либо ты, либо я... Кто-нибудь из нас пустоцвет... Скорее ты...

— Кабы пустоцвет, али бы я рожала?

— Не про это я... Девок таскаешь.

Он не признавал себя виноватым и не думал, почему так происходит. С первой же беременностью у Лукерьи случилось несчастье. Она вела мужа из гостей пьяного. Он упал и уронил ее. Она вскоре и скинула. В другой раз она отобрала у Савелия получку в кабаке и, чтобы он не пропил деньги, купила два пуда муки и принесла мешок с базара на себе. И вот, когда стала подниматься на крылечко, оступилась. А на другой день преждевременно родила. Ребенок прожил только сутки.

Еще был случай. Она целую ночь простояла на улице около пьяного Савелия, стерегла его, чтобы не обокрали. Был мороз. Она продрогла и снова скинула. И все три раза Ермолаев винил жену. Она стала молчаливой и равнодушной.

Но когда Ермолаев задумал строить дом, он снова бросил пить. Стал крепче и крепче тосковать о семье. В нем все еще тлела надежда, что Лукерья принесет ему сына. И часто, внимательно смотря на жену, он спрашивал:

— Ну, что, потихоня, ничего не чувствуешь?

— Не знаю, будто есть что-то, а не знаю.

Однажды Савелий, втаскивая толстую балку на срубы, крикнул жене:

— Занеси-ка вправо, конец-то.

Лукерья взялась, было, за конец бревна, попробовала приподнять, но вдруг зарумянилась, посмотрела снизу вверх на мужа и выпрямилась.

— Ну, чего ты?.. Занеси, говорю тебе,— сердито сказал он.

— Не стану я, Савелий, крикни кого-нибудь.

— А что?

— Ребеночек у меня в животе встрепенулся.

Савелий удивленно раскрыл глаза и улыбнулся.

Лукерья впервые увидела на его смуглом лице эту улыбку.

— Иди тогда домой да ляг, а я один втащу балку-то.

С этих пор Ермолаев старательно принялся за работу. Он не знал ни отдыха, ни праздников, наблюдал за женой и заботливо говорил:

— Смотри, берегись, чтобы опять чего не случилось,— и строго предупреждал,— да смотри, мне сына роди.

— А если дочь?

— Не надо.

— Не все ли равно дите?

— Ну, для тебя быть может все равно, а для меня нет.

В конце лета постройка дома внезапно приостановилась. Крыша была уже сделана, прорублено одно окно, в нем встали косяки и на этом работа кончилась. Дом стоял, как уродец, родившийся с одним глазом. Ермолаев ходил мрачный, молчаливый. На заводе рабочие недоумевали:

— Что это Савелко-то бесится?

А Савелий бесился потому, что у него опять родилась дочь. Он снова стал приходить домой пьяненький, придирчивый, но Лукерью уже не трогал.

Ночью, когда ребенок плакал, Савелий сердито будил ее:

— Качай, не слышишь?.. Спишь, как мертвая.

Лукерья, сонная, вставала, качала люльку. Поскрипывал очеп в кольце, ввернутом в матицу. Иногда, качая ребенка, она засыпала, сидя на лавке.

Шли месяцы. Савелий попрежнему ходил молчаливый, недовольный.

— Как у тебя сердце-то зачерствело, Савел,— как-то раз с упреком и горечью в голосе сказала ему Лукерья.— Ровно не твое дите... И не посмотришь.

— И смотреть не буду. Наследника я ждал...

— А это кто?

— Девка! Ее даже поп в алтарь не уносил, когда крестил, значит недостойна... Значит, не человек...

— А кто? — Лукерья укоризненно посмотрела на мужа.— Твое дите?.. Кого заложил, тот и родился. Значит, и мы с тобой нелюди, когда родили нечеловека.

— Ну, ладно, молчи.

И вот раз, в отсутствие Лукерьи, в зыбке завозился ребенок. В таких случаях обычно Савелий звал жену, чтобы она шла успокаивать дочь, но на этот раз он сам подошел к зыбке, качнул ее, потом приоткрыл ситцевый положок. На него смотрела черноглазая, полненькая девочка. Разинув беззубый ротик, она вдруг улыбнулась, поежилась и протянула:

— Г-г-г-г-у.

Савелий улыбнулся, взял девочку за нос и потрепал. Девочка неожиданно выгнулась и громко заплакала. Со двора вбежала мать.

— Что это с ней? — испуганно проговорила она. — Что это ты с ней сделал?

— Да ничего не сделал...

— А что она, как под ножом, заревела?..

— Да я... Только ее за нос... потрогал.

— Значит, потрогал...

В этот вечер он долго слушал, как Лукерья, убаюкивая в зыбке дочь, пела потухшим голосом:

Ай люли, люли, люли,

Прилетели к нам гули,

И под самый потолок

Сели все на очепок.

Ему было даже приятно слушать эту песенку. И девочка в зыбке тоже «окалась».

— А-а-а-а... Г-г-г-у.

Савелию хотелось подойти к жене и приласкать ее.

— Слушай-ка, Савел, дом-то как? — тихо сказала Лукерья, укачав ребенка.— Растащат там все у нас.

Савелий промолчал, а на другой день снова взялся за топор.

Через год Ермолаевы справили новоселье. А после этого из года в год маленький домик стал обростать пристройками. Встали ворота, хлевушок. Лукерья мечтала о корове. Каждый вечер во дворе тяпал топор, шаркала пила.

Дочери шел уже восьмой год. Она часто выбегала во двор и следила за работой отца.

— Это, тятя, чего?..

— Столбик, Оленька,— ласково отвечал отец.

Поставив сарай, Савелий задумал перегородить межи своего огорода. Он снова принялся таскать из лесу столбы. И, чтобы изгородь была долговечной, столбы он рубил толстые, смолевые. Вкапывая их в землю, с довольным видом говорил:

— Эх, крепко! Нас переживут...

Осталось поставить только два столба. Савелий нес домой предпоследний столб и вдруг на дороге оступился, глухо простонал, сбросил с плеч столб и тяжело опустился на землю. Под ложечкой что-то подкатилось. Словно вот хочет все нутро вместе с сердцем вытолкнуть наружу. Он привстал, попробовал было шагнуть, но снова застонал и лег.

Домой привезли его уже поздно вечером, полуживого. Живот его вздуло, но он молчал, не жаловался на боль. И умирал он молча, сердито смотря в потолок. А за час до смерти сказал Лукерье:

— Ты не реви, мать. Так уж видно всем нам на роду написано, что вот так... Жить, жить, а потом по глупому издохнуть. И как не бывало на белом свете человека... Доктора? Не надо. Я без доктора умру спокойней. Столб-от привези, а то кто-нибудь подглядит, да стащит.

И в гробу Савелий лежал такой же сосредоточенный угрюмый. Один глаз его был полуоткрыт. Будто Савелий считал тесницы в потолке и вспоминал, как он таскал их на плече с лесопилки.

ГЛАВА II

Уже подходила зима. На улице стояла муть, густой, мокрый снегопад. Ветер опахивал окна ледяным дыханием. Глухо подвывал в трубе.

Ранним утром Лукерья вставала с постели и уходила в кухню за тонкую перегородку. Постукивала там робко ухватами, топила печь. Временами замолкала. Оля выглядывала с печки, тревожно прислушивалась. Она знала, что мать в это время плачет — тихо, без слов. И у нее тоже в груди было тесно. Подступали слезы.

Ей не верилось, что умер отец, а казалось, что он вышел куда-то и вот скоро отворит дверь, войдет и скажет:

— Мать, дай-ка ужинать.

Нередко к ним заходила тетка Пелагея — старшая сестра матери. Это была полная, с тяжелым краснощеким лицом женщина в плюшевой жакетке и пуховой шали. Она по-хозяйски оглядывала избу и каждый раз приносила Оле что-нибудь поесть.

— На-ка, ешь, ты ведь теперь сирота,— говорила она.

Слово «сирота» пугало девочку. Пугало и присутствие этой женщины. Прежде она не показывалась у них, была в стороне, как чужая, а теперь она часто стала ходить и с любопытством следить за их притихшей жизнью. Когда в избе не было матери, она спрашивала Олю:

— Мать-то что делает?

— Ничего, стряпает.

— А что стряпает?

Олю этот вопрос озадачивал. Мать почти ничего не стряпала, а варила только картошку.

— Не ходит к тебе отец-то? — с таинственным видом спрашивала тетка.

Девочка, недоумевая, смотрела в ее серые глаза.

— А как он придет?.. Он, ведь, помер.

— Мало ли что... Покойники ходят домой и смотрят, как живут их сироты. Ты, смотри, не скрывай, говори, а то плохо будет. Соседи сказывают... Да и я вечор видела, как во двор к вам спустилась звезда... Покойники или звездой или огненным змием прилетают домой, а потом ударятся о землю и оборачиваются человеком... Не приходил он к тебе, гостинцев не приносил?

— Нет.

— Ишь, не говоришь... Ишь, он тебе не велел сказывать? Ты знаешь, что вместо гостинцев он всякую погань тащит? Ты не ешь, смотри, а как он придет к тебе, ты возьми, да сотвори молитву,— господи, мол, исусе, аминь, рассыпься...

Олю охватывал страх, но она покорно слушала.

— Ты посмотри ему на ноги, когда к тебе он придет. Вот тогда и увидишь, ноги-то у него конячьи — копыта.

От страха и обиды за отца Оля пряталась в темный угол за печку. Ей казалось, что вот сейчас откроется дверь и войдет отец с чужими, конскими ногами, неуклюжий, страшный.

И мать тоже большую часть времени проводила в кухне, словно она пряталась туда от горя. Иной раз глаза ее устремлялись в одну точку, будто что-то необыкновенное приковывало ее взгляд. Иногда она срывалась с места, с грохотом переставляла горшки, ухваты, ведра или убегала из избы.

Навещала Ермолаевых и другая тетка — Степанида, средняя сестра Лукерьи — проворная, бойкая, широкоплечая. Она не похожа была ни на Пелагею, ни на Лукерью. У нее было плоское скуластое лицо, широкий седловатый нос и узенькие умные глаза монголки.

На первый взгляд она казалась сердитой, а на самом деле была добрая, шутливая, легко и просто относилась ко всем трудностям. Жила она в монастыре. Оле не верилось, что ее тетка — монахиня. Она не походила на других монахинь, каких приходилось видеть на улице. Те ходили в черном платье, и девочке чудилось, что от них пахнет покойником. А у тетки Степаниды и платье было немонашеское. Она всегда приходила в цветистой ситцевой юбке, пестрой шали.

Оля любила тетку и, когда та приходила к ним, внимательно слушала ее разговоры. Чувствовалось, что тетка не любит монастырь. Она зло и насмешливо рассказывала о монастырской жизни, особенно об игуменье и казначее, называя их дармоедами и чернохвостницами.

О рабочих монахинях она отзывалась по-иному:

— Это сестры во христе — ломовщина боговая.

Сама Степанида работала в монастыре на конях: возила дрова, кирпичи с монастырского кирпичного завода.

Из рассказов тетки о монастырской жизни Оле особенно запомнились два случая.

Однажды во время сенокоса тетка Степанида работала на косилке. День стоял знойный. Истомленная жарой и оводом лошадь была вся в поту, да и сама Степанида измучилась. Окруженная роем слепней, оводов, она ворчала:

— Вот, хоть сдохни, а коси в такую жару,— и сердито понукала лошадь:

— Но... но, но, родимая.

Лошадь хлестала себя хвостом, взлягивала, храпела и поднималась на дыбы.

Выведенная из терпения Степанида ударила кнутом лошадь и выругалась как ломовой извозчик. И тут увидела возле себя маленькую, сухонькую монахиню Федосью. Ехидно улыбаясь, та качала головой.

— А чего ты на меня бельма-то выворотила?.. — сердито проворчала Степанида.

— Побоялась бы бога-то.

— А что? Я не его ругала.

Вечером Степаниду позвали к игуменье.

— Знаю я, зачем,— сказала она, отправляясь туда.— Это Федосья, подлая, переплеснула.

Игуменья поставила ее на сто земных поклонов. Степанида покорно встала, подложив под колени фартук.

«Ну, что же, — думала она, — отмотаю, уважу дур...» — Она молилась, но мысли ее были в конюшне возле лошадей. «Вот Савраску надо перековать, у Гнедого наеды на зубах надо убрать».

В другой раз, в зимнюю пору она приехала с возом дров иззябшая, усталая. Развязывая веревки, она сказала проходящей мимо нее казначее — толстой высокой монахине, закутанной в пуховую шаль:

— Мать Серафима, помоги воз отвалить, переколела до смертыньки я.

— Ой, не могу, Степанидушка,— ответила та.— Хвораю. Крикни кого-нибудь.

— Отсюда видать, что хвораешь,— проворчала Степанида.—Экая бабища! Поставить на весы тебя, родимая, так на другую скалку двух пятериков с мукой мало будет. Перетянешь.

И снова ее позвали к игуменье. Но на этот раз Степанида решительно отказалась от поклонов.

— Нет уж, матушка, как ты хочешь, а я не буду. Наработалась я. Валяйте уж вы, вам от простой поры. А я уж в другой раз.

Она- не боялась начальства. Она знала, что без нее в монастыре некому будет выполнять эту работу.

Сестру свою Пелагею она тоже не любила и, приходя к Ермолаевым, говорила:

— Ты, Лукерья, гони ее к семи чертям... Хозяйка нашлась какая... Да ее ли тут дело распоряжаться в твоем доме? Она не знает нужды, в доме у нее всячина есть. С жиру она бесится... А ты не хнычь, не убивайся.. С горя не убиться, жизни не лишиться, не ты первая, не ты последняя. Поищи где-нибудь работы себе.

— Где ее найдешь?

— Ну-у. В завод иди.

— Ходила.

— Ну?..

— Не принимают. В услужение бы куда идти, а куда пойдешь с девчонкой. Не возьмут.

— А ну, мужика поищи... Эх, ты! Молодая еще, сильная... Да я бы на твоем месте...

— Ну, и что же не найдешь себе?

— Кому меня урода нужно. Кто на меня посмотрит? Мужики бабу выбирают по роже, а моя рожа на чорта похожа...

После каждого прихода сестры Лукерья заметно веселела. На щеках ее появлялся румянец, глаза как-то по-особому светились; в ее ожесточенном сердце вспыхивала неясная робкая мечта, что вот завтра она найдет какую-то крепкую опору в жизни. Но проходил день-два, и ее снова охватывало глухое отчаяние. Оля примолкала на печи. Наступала ночь. Временами слышался глубокий вздох матери.

— Мама, ты не спишь? — спрашивала девочка.

— Нет.

— Я к тебе приду?

— Иди.

Оля бойко соскакивала с печки, ощупью находила широкую деревянную кровать и забивалась к.матери под одеяло.

Прижавшись лицом к груди матери, слушала ровное дыхание и биение ее сердца. И хотелось пролежать так всю жизнь. Она знала, что матери тяжело. Вот нет хлеба и взять негде. Она знала, что в их избе потому холодно, что нет дров. И нет денег — купить дров.

— Мама,— тихо сказала она как-то раз.— Ты отпусти меня завтра в лес.

— Зачем? — удивилась мать.

— Я саночки возьму, наберу в лесу сучков, привезу, и мы затопим печку.

Щека матери прикоснулась к ее щеке, и теплая слеза смочила лицо девочки.

— Милая ты моя, доченька...— тихо проговорила Лукерья и крепко прижала ее к себе,— спи-ка, утро вечера мудренее.

Утром Оля выглянула из-под ситцевого стеганого одеяла, сшитого из разноцветных лоскутьев, и не нашла в избе мать.

Вылезла из-под одеяла, хотела отворить дверь и выйти в сени, но дверь была крепко приперта. В избе было холодно, сумрачно и сыро. Жиденькими кудрями спускалась к полу испарина от обледеневших окон. Дрожа, девочка снова залезла под одеяло и, съежившись, замерла. Была одна тревожная мысль, куда ушла мать.

Мать пришла к обеду и принесла с собой большой узел белья для стирки.

И вот с этого дня она как бы забыла о дочери. С раннего утра уходила по богатым домам. Работала там водоноской, а остаток дня неотлучно стояла у корыта, стирала белье. Когда матери не было дома, Ольга делала из одеяла теплый шатер на кровати, раскладывала возле себя тряпичные куклы и тихо играла, забывая, что в доме одна.

Мать приносила иногда подмышкой два-три полена дров, колола их во дворе, топила печку и вот только в это время в избе становилось теплей, светлей и уютней. Мать садилась к столу, возле сальной свечки, накладывала заплаты на дырявую одежду и беззвучно плакала.

В один из зимних вечеров Оля долго поджидала мать, стенные часики — «шептунки», с подвешанной к гирьке гайкой, показывали уже десять — матери не было. Девочка сторожко прислушивалась к уличному движению, боязливо подходила к окну.

На улице было тихо, морозно. Лунный свет трепетно-синеватыми тенями играл на стеклах, в складках и лепестках причудливых цветов. От этого безжизненного света луны становилось еще холоднее и тоскливее.

Мать на этот раз вернулась уже к полуночи и пришла веселая, ласковая. Она подала девочке небольшой белый калач и длинную грошевую конфету, завернутую в синюю, блестящую бумажку с кистями на концах.

— На-ка, ешь, Олютка, есть, поди, хочешь?

Девочка вопросительно взглянула на мать. Ее удивила странная улыбка матери.

— Ты, мама, где была?

Лукерья метнула серыми глазами на дочь.

— Ну, где была, там теперь уже нет... Ложись, спи.

Оля хотела было лечь с ней, но Лукерья сказала:

— Иди на печь... Спи там сегодня.

С этого дня Лукерья изменилась.

Утрами она хлопотливо рылась в небольшом сундучке, доставала из него кубовое платье с тремя оборками и, надев его, прихорашивалась перед маленьким зеркальцем. Оле это нравилось. Свесив голову с печки, она следила за матерью. Один раз спросила:

— Ты, мама, куда нарядилась опять?

Мать недовольно ответила:

— Не твое дело... Мала еще. Много будешь знать, скоро состаришься.

В эту минуту вошла тетка Пелагея. Она помолилась на иконы и, заглянув на кухню, спросила с ядовитой усмешкой:

— Перед кем это ты вырядилась, сударушка?

Лукерья промолчала.

— Тебя я спрашиваю, бесстыжая?.. Из каких это видов гулянкой занялась? Где вечор была?

Лукерья упорно молчала, а Пелагея, краснея от злобы, подступала к сестре:

— Мать ты дочери или нет?.. Тебе я говорю?.. Отберу я девку у тебя... Отдам в монастырь ее. Ах ты, потихоня!.. Только я еще узнаю... Приду со старостой и все твое имение опишу. Что выдумала, а!?. У мужа еще ноги не остыли, а она... Что выдумала?!.

Лукерья схватила ватную кофту, торопливо надела ее на себя. Подвязала голову пестрым кашемировым платком и, встав перед сестрой, сказала:

— Нонче нет такой моды, чтобы имущество описывать у матери. Тебе ладно, у тебя под боком кормилец-мужик, ты не знаешь нужды, а я... Тошно мне!

Пелагея шагнула было к сестре, но та показала ей два кукиша.

— На-ка, выкуси...— А потом обратилась к дочери: — Огня до меня не зажигай, я скоро приду.

Не слушая больше сестры, Лукерья быстро вышла. Оля сидела на печке, Пелагея, постояв с минуту, сказала:

— Я тебя в монастырь охлопочу, ужо погоди, Олютка. Пойдешь в монастырь? Что молчишь?.. Нарядная будешь ходить, галоши носить будешь. Там хорошо, учиться будешь в школе.

Олю соблазняло обещание тетки. Она мысленно представила себе, как она в блестящих новых галошах, в черном платье будет ходить в школу.

Пелагея постояла в раздумье и вышла.

Мать пришла поздно и долго возилась у двери, а потом нетвердой поступью прошла вперед. Слышно было, как она ощупью нашла в печурке коробку спичек, забрякала ею и чиркнула спичку.

— Олютка,— крикнула она.

Дочь не отозвалась.

— Спишь? Ну, спи.

Она снова чиркнула спичку. Спичка потухла, и коробка упала на пол. Мать долго возилась, искала спички, тихо ругалась:

— Где вы тут?.. Тьфу!.. Окаянные!.. Тьфу!.. Чтобы вам!.. Тьфу!..

Отыскав спички, она принялась зажигать лампу. Спички вспыхивали и гасли. Слабый свет на мгновение освещал ее лицо. Посапывая носом, мать сердито ворчала:

— Я вам покажу!.. Тьфу ты, окаянная спичечка!

Треснуло и покатилось по столу стекло от лампы.

Наконец, Лукерья зажгла лампу и стала раздеваться.

Оля украдкой смотрела с печки. Мать, пошатываясь, ходила по избе. Лицо ее было красное. Она грузно свалилась на кровать и, растянувшись на спине, широко раскинула руки. Ее дыхание было громко, прерывисто. Смотря неподвижными глазами в темный потолок, она что-то обдумывала, потом улыбнулась и крикнула:

— Олютка!

Дочь не отвечала.

— Слышишь, тебе я говорю?

— Что, мама?

— Ты что, оглохла? Не откликаешься.

— Что?

Девочка почему-то испугалась матери, а та почти весело проговорила:

— Эх ты, горемычная человеченка. Хочешь, я тебе тятю приведу?

— А где он?

— А вот увидишь.

Помолчав с минуту, мать задорно, точно кому-то возражая, проговорила:

— А что нам?.. Не больно-то я испугалась... Тьфу!

Мать смолкла. Ольга долго не решалась поднять голову. Наконец, выглянула с печки. Мать, полураздетая, спала. Керосиновая лампа тускло горела. Стекло закоптилось, и огонь в лампе вспыхивал, как злой, насмешливый глаз под черной бровью. Оля осторожно слезла на пол, сбавила огонь. Мать в это время застонала и, скрипнув зубами, проговорила сквозь сон:

— Изверги!..

Оля вздрогнула. Темный потолок в полуосвещенной избе хмуро насупился толстой матицей. С улицы смотрела ледяная зимняя ночь двумя мглистыми пятнами окон. Изба, казалось, была наполнена неясными шорохами. Думалось, что вот сейчас откроется черная дверь и войдет тятя. Оля залезла на кровать, прижалась к матери, в испуге дернула ее за рукав.

— Мама!.. Мама!.. Ты спишь?

Мать не шевелилась. Она мертвецки спала. Полная грудь высоко поднималась двумя буграми. Наконец, мать зашевелилась, охватила рукой девочку, прижала к себе и закутала одеялом.

ГЛАВА III

Когда умер Савелий, люди говорили об этом просто, как о самой обыкновенной истории. Должно быть, не было большой охоты говорить о смерти — не так, очевидно, сладко брать ее на язык. Но совсем другое дело — Лукерья приобрела себе мужа. Да и приобрела «незаконно» — без венца, без попов и вдобавок вскоре после похорон мужа, «у которого еще не успели остыть ноги». Причем взяла такого ледащего мужиченку — Сидьку Жигарева — проходимца. Многоязыкая молва старательно принялась точить зубы, когда Сидор Жигарев поселился в ермолаевском домике.

Это был человек, безжалостно потрепанный жизнью. Его лицо с вогнутым тонким носом, изрытое шрамами, было цвета ржавчины. Борода рыжеватым спутанным клоком сбилась почти у самой шеи, а маленькие плутоватые глазенки хитро запрятались под золотистые брови и бойко бегали, поблескивая умом и сметливостью.

Оля недоверчиво встретила нового отца. Она боязливо сторонилась его. Ей не нравились его руки: они были крючковатые, осыпанные веснушками, тоже будто заржавленные, как и лицо.

Но Сидор был к ней ласков. Раз он попробовал притянуть ее к себе и погладить по голове. Она затопала босыми ножонками, завизжала, вырвалась и убежала за печку. Печка теперь стала ее обычным местом, откуда она внимательно наблюдала за новой жизнью, пришедшей вместе с Сидором.

Утрами Сидор вставал и уходил на работу, а возвращался только к вечеру «навеселе».

Оля сразу узнавала его далекий голос. Соскакивала с печки, подбегала к окну и смотрела на улицу сквозь закиданное снежными узорами стекло.

— Дядя Сидор идет опять пьяный.

А Сидор, неспешно шагая по дороге, старательно выводил звонким тенором свою любимую песенку:

Как за реченькой быстрой —

Становой едет пристав.

Ой, горюшко-горе!

Становой едет пристав.

Ох, горюшко-горе!

Становой едет пристав.

А за ним письмоводитель —

Деревенский грабитель.

Эх, горюшко-горе!

Деревенский грабитель.

Оля дышала на стекло, на льду протаивала дырка, и через нее девочка смотрела в зимнюю мглистую ночь, прислушиваясь к песне:

В нагольном тулупе

Во всю прыть сотский лупит.

Эх, горюшко-горе!

Во всю прыть сотский лупит.

Позади всех на паре

Едет урядничья харя.

Эх, горюшко-горе!

Едет урядничья харя.

Они едут за делом,

Поднимать мертвое тело.

Эх, горюшко-горе!

Поднимать мертвое тело.

Сидор приходил веселый. Закинутая немного назад голова его с редкими, мягкими рыжеватыми волосами и лысинкой в пятачок слегка покачивалась, глаза, смеясь, искрились. Он торжественно ставил на стол распечатанную бутылку с водкой, небрежно выкидывал из глубокого кармана плисовых шаровар две-три копченых воблы, садился на лавку и говорил всегда одно и то же:

— Обыкновенно... Правильно...

Как-то раз он пришел весь измазанный патокой. Встал среди избы и с пьяной улыбкой сказал:

— Лижите меня... Ну?

Борода и волосы его были склеены патокой, а на овчинном полушубке стеклянели жирные пятна.

Лукерья, брезгливо топыря пальцы, принялась раздевать Сидора.

— Где хоть тебя носило?

— Я?.. У Митрошки Карпова был в лавчонке и кадушку с патокой пролил, а в патоку эту тело мое вдруг упало... IB патоке искупалось... Лижите меня, говорю я вам!

Оля расхохоталась. Сидор посмотрел на печку, где сидела девочка, и тоже захохотал. Потом, стащив с себя полушубок, полез к ней.

— Милая моя! Мать ругается твоя, а ты смеешься. Добрая душа твоя. Смешной я ведь, верно? Так и надо смеяться надо мною. Дрянной я человечишка.— Он подтянул к себе девочку. Ему захотелось ее поцеловать, но Оля вырвалась и со смехом забилась в темный угол.

— Ладно... Не стою я, чтобы ты меня целовала.

— Ты пьяный.

— А трезвого поцелуешь?

Оля промолчала.

— Ладно, все будет хорошо и обыкновенно... правильно.

Иногда Сидор приводил с собой товарищей. Они садились за стол, пили водку, спорили.

Частенько заходил Кузьма Шалунов — бывший бухгалтер, выгнанный со службы за буйное и странное поведение. Пьян он или трезв — распознать его было трудно: походка его была всегда сбивчива, в движениях — размашистость и какое-то чудаковатое величие. Зиму и лето он носил нараспашку потрепанное ватное пальто.

Шалунов нравился Оле, и она радовалась, когда он появлялся на пороге их избы. С приходом его наступало шумное веселье. Войдя в избу, он снимал шляпу и, подняв ее выше головы, говорил:

— Привет!

Оля любила слушать, как он играл на гитаре. Гитару приносил с собой Троша, здоровый молодой смугляк со сросшимися черными бровями. Сам он на гитаре не играл.

— Не дано мне таланта в музыке,— жаловался он,— руки мои — крюки, неспособные.

Шалунов брал гитару в руки, небрежно проводил пальцами по стальным струнам, и она густо и стройно гудела. А потом, забросив назад длинные волосы, он склонялся к гитаре и начинал пощипывать струны.

В избе становилось тихо. Сидор, облокотясь на стол, неподвижно смотрел куда-то в сторону. Иной раз под звон гитары он запевал протяжную песню. Всклокоченная голова его в это время чуть покачивалась, глаза жмурились. В песнях своих Сидор будто рассказывал о своей горе-горькой судьбине.

Оля, опершись локтями на кирпичи лежанки, задумчиво слушала и забывала в это время его веснущатые руки.

Как-то раз Сидор неожиданно распахнул ворот своей рубахи и, шлепнув ладонью по тощей груди, вскинул голову. Из его глаз катились слезы.

— О чем ты? — спросил его Шалунов.

Сидор утер кулаком глаза, молча плеснул в стакан водки и выпил.

— Не хуже я других, не хуже,— почти шопотом проговорил он.

— Каждый человек имеет цену,— внушительно отозвался Шалунов.

Так было один раз. Чаще Сидор был веселым, смеялся, показывал фокусы. Оле особенно понравился фокус с картошкой.

Сидор принес из кухни глиняный горшок и одну картофелину. Накрыв горшком клубень, он предложил:

— Унесите картошку так, чтобы горшок был вверх дном, но картошку рукой не трогать.

Сузив смеющиеся глаза, он вызывающе посмотрел на присутствующих. Все с любопытством стали приподнимать горшок. Никто не решался попробовать. Тогда Сидор вдруг схватил обеими руками опрокинутый горшок и начал его крутить. Картошка каталась в горшке, но не вываливалась. Затем Сидор, крутя горшок, приподнял его вровень с лицом и важно прошелся по избе. Продолжая крутить горшок, он поставил его на стол и сказал торжественно:

— Нате!

Оля долго не могла успокоиться и попросила:

— Дядя Сидор, покажи еще картошку.

И он еще раз прошелся с горшком.

В этот вечер особенно было весело, спорили, пели песни. Пел и Шалунов. Захмелев, он выпрямился, сделался более осанистым и пел приятным баском под гитару.

Веселье неожиданно нарушил сосед — «Попка»—Степан Голубков. Он явился непрошенно, с ним никто не дружил. Встретили его холодно, а он, как званный гость, прошел вперед и подсел к столу.

— Гуляете?.. Хы... Я иду мимо, слышу веселье, зашел. Сидор, налей стаканчик.

Сидор нехотя плеснул ему в стакан водки.

— Пей, коли пришел.

Голубков был низкорослый коренастый мужик с длинными руками и обезьяньим туловищем. Скуластое веснущатое лицо под огненной шапкой волос, похожих на обожженное помело, казалось маленьким, а зеленоватые глаза поблескивали недоброй усмешкой. Он громко не к делу хохотал, разевал большой рот, утыканный кривыми сгнившими зубами, и цинично бранился.

Наконец, Шалунов строго остановил его:

— Не матерись, болван, на печи ребенок.

Попка, шевельнув рыжими бровями, покосился на Шалунова и сквозь зубы проговорил:

— Эх ты, вобла!..

Шалунов презрительно посмотрел на него и продолжал играть. Для него будто не существовал этот неприятный человек. Встряхнув длинноволосой головой, Шалунов уверенно тронул струны и запел:

Иисус Христос Проигрался в штос, По деревне в лаптях Пробирается. А Илья-пророк Прожил все, что мог, По подоконьям идет, Побирается.

— Не позволю кощунствовать! — свирепо крикнул вдруг Попка и ударил по столу кулаком. На столе со звоном привскочила посуда. Оля, испуганно отодвинувшись в глубь печки, тревожно прислушивалась к нарастающему говору.

— Не позволю! Не позволю! — кричал Попка.

— Не шуми, Степан,— уговаривал Сидор.

— С богом не шути! Эх, ты-ы-ы!

— О людях нужно думать, о жизни людской,— говорил Шалунов.

— Обыкновенно, правильно,— подтверждал Сидор.

— Люди с горя волосы на себе рвут — правду ищут, а ты, болван, ищешь правду там, где нет ничего. Впрочем, нигде ничего ты не ищешь, а так бродишь по россказням поповским, как по путаным тропинкам.

— Обыкновенно, правильно.

— То ты и доехал со своей правдой, как пес бездомный, где день, где ночь, где сутки прочь,— кричал Попка.

— Я... — Шалунов выпрямился. — Верно, я пес бездомный. Но каждой собаке цена есть, а тебе никакой. Ты просто — болячка на теле человеческом торчишь.

— Кузя!.. Не заговаривайся! — зловеще прохрипел Попка.

— Ну, ну, потише.

Ольга боязливо выглянула с печки и замерла в страхе.

Скривив злобно рот, Попка со всего размаха обезьяньей руки хлестнул Шалунова по лицу и прохрипел:

— Н-на...

Все смешалось. Стол опрокинулся. Со звоном покатилась посуда. Шалунов свалился на пол.

Сидор вцепился в Попку обеими руками и хрипло закричал:

— Бить!.. Да я... тебя!.. Собака!..

Они покатились на пол, сминая друг друга. Потом вывалились в сени. Мать визгливо кричала:

— Ради христа, перестаньте! Сидор... родимый мой!.. Степан! Перестаньте.

Кто-то дико завыл. Потом на минуту все смолкло. Хлопнули ворота. С улицы донесся голос Попки.

— А-а! Вы меня?!.

Рама окна вдруг треснула, со звоном посыпалось разбитое стекло и в избу влетел камень. Со двора вбежала Лукерья.

— О-о!.. Да что я буду делать теперь,— жалобно вскрикивала она.— Да стыд-то какой.

Она села на лавку и заплакала.

Вошел Сидор: Рубаха на нем была разорвана в клочки.

— Не вой,— сердито сказал он Лукерье,— заткни окно. Тебе он здорово засветил? — с участием обратился он к Шалунову. Емко бьет... Рука у него, как жгут... Ну, ладно... Пройдет все... То ли бывает...

— Идиот...— тихо проговорил Шалунов. Он сидел на лавке, свесив голову. Из носа крупными каплями текла кровь.

Он утерся окровавленным смятым платком и сказал грустно, тряхнув головой:

— Ну, наплевать...

ГЛАВА IV

Оля опять стала боязливо сторониться Сидора. Она с испугом смотрела на него, когда он возвращался домой. Но Сидор приходил трезвый, веселый, шутливый. От его внимания не ускользнула перемена в девочке, и он старался снова привлечь ее к себе.

Он полюбил, как родную дочь, эту молчаливую худенькую девочку с большими,пугливыми глазами. В последнее время она как будто стала приближаться к нему, но пьяная драка напугала ее.

Сидор украдкой посматривал на девочку. Раз он услышал, как она, укладывая в постель куклу, говорила-

— Ну, спи, не бойся, сегодня не будут драться. Дядя Сидор трезвый.

Сидор покраснел. Ему хотелось схватить Олю, прижать к себе и сказать, что этого больше не будет. Перед ним неожиданно всколыхнулось все его прошлое — бродячее одиночество, дни, потерянные в пьяном угаре. Захотелось жить для этой девочки, оберегать ее спокойствие.

Утром, перед уходом на работу, он подходил к ее постели. Возникало желание погладить ласково ее голову, убрать непослушную прядку густых темнорусых волос с ее лица, укутать, когда она зябко сжималась. Он заботливо одевал ее стеганым одеялом и уходил на работу с желанием жить, работать для нее. Как бы он был счастлив, если бы она хотя один раз назвала его тятей.

Лукерья с тревогой ожидала, что вот опять наступит день, когда Сидор придет домой пьяным, и с этого дня снова запьет на неделю. Но день этот не приходил. Она не знала, что Сидор сказал себе внушительно и строго:

— Довольно, хватит дурака валять.

Вечерами он сидел дома, трезвый, веселый, чинил стулья, подшивал валенки. В это время он напевал что-нибудь вполголоса или вспоминал прошлое.

— Я ведь тоже сиротой рос,— рассказывал он, пришивая подошву к валенку Оли.— Как ветер, ходил по земле. Куда, куда судьба меня не гоняла.

Оля, сидя на лавке, слушала его. Он изредка кидал на нее ласковый взгляд.

— Тянуло меня в молодости в лес, в горы. Глянулась работа в курене, либо на золотом прииске. Лес кругом, и тут тебе все... Бывало, как займется весна... Смотришь на землю, как она отдыхает, как в праздник наряжается. Пичужки и всякая тварь с тобой разговаривает. Лежишь вечерами у балагана... Слушаешь, как черный дрозд в ельнике посвистывает... А ты его подзадориваешь.

— Фью-ю, фьюю!..

Сидор искусно издавал густой бархатистый свист.

— Бывало вечером приумолкнут в лесу птицы,- а... ну-ка, думаю, я вас расшевелю, разбужу!.. Была у меня свистулька сделана. Как это, бывало, займусь насвистывать, они и поднимутся!.. Так это расшумятся, и потемки им нипочем... А утром лежишь... нежишься... В небо смотришь, а оно ласковое, тело и душу греет. Ровно весь ты тут, один... Никого тебе не надо и никого на свете нету, кроме тебя... Помню, пригнали к нам в курень арестантов... Один другого лучше ребята. Смотрю я на них. Они совсем не похожи на нашего брата-мужика. Очень мне приглянулся один из них — Александром Иванычем звали его. Высокий такой, прямой, волосы длинные, густые, черные... Все время он их пятерней назад забрасывал. А глаза у него!.. Отродясь я таких глаз не видывал... Так прямо в душу и заглядывают... Спросил я его: «За что, мол, это вас сюда пригнали на работы,— за убийство какое или кражу?» А он: «Не за убийство и не за кражу, мы, говорит, против краж». «Стало быть, спрашиваю, есть же причина?» «Никакой причины,— отвечает он,— бельмом на глазу у начальства мы сидим, потому — за правду стоим».

Вечером, бывало, соберутся после работы, да песню затянут... Слушаю я их. И кажется мне, что я не на земле, а куда-то лечу... И самому охота петь с ними... А песни ихние не такие, какие мы поем. Стройно пели, и в песнях этих много вольного духу — запрещенного было. Подростком я в ту пору был, ничего еще не знал, ничего не понимал. Вот один раз Александр Иваныч и говорит мне:

— Ты умный парнишка, а неграмотный... Так и не увидишь настоящей жизни.

А я отвечаю:

— Не пришлось поучиться, теперича вот так и живу... Да и в лесу.

А он говорит:

— А ты учись.

Потом подумал и говорит:

— Давай я тебя учить буду, хочешь?

— Хочу,— говорю.

— Ладно.

Написал он один раз записку и говорит:

— Ты, Сидор, сходишь в город? Снесешь, вот эту писульку, вот туда-то?

— Ну как, говорю, не снесу...

Для него я был всей душой... Уж больно я его полюбил. А он и говорит:

— По пути и учебник принесешь для себя. Только смотри, чтобы эта записочка в верные руки попала, понимаешь?

Я смекнул. Ну, и пошел... Работали мы в ту пору от завода верстах в тридцати. Дело было зимой. Метель поднялась злющая... Он, было, меня не отпускал.

— Погоди,— говорит,— погода перестоится.

А я думаю, что мне эта погода?.. Пошел. Иду... А вьюга в лесу так ходуном и ходит, точно вся нечистая сила вздыбилась: ревет, мечет, гнет, ломает все. Снег метет из леса на дорогу целыми валами, как белые языки набрасывает поперек дороги. Ноги у меня озябли, и сам я продрог, а все-таки иду. Охота какая-то гонит меня. Ночь того и гляди вот прикроет. Думаю, доберусь я до какой-нибудь покосной избушки или стог сена найду... Заночую... А сам все это иду и иду. Отмахал верст пятнадцать. Смотрю... свечерело... А я так умаялся, что вот сейчас бы спать. Вот, ровно бы, сейчас рад до местечка. Глаза мои так и слипаются, а буран еще больше обозлился, носится по лесу, как угорелый, так и хлещет, так и свищет. Ищу избушку, али стог сена, а их, как назло, нет и нет. Зашел я в такую рамень — ни взад, ни вперед. Ну, думаю, пропал: и письма не принесу, и обратно идти смысла уже нет. Думаю, сяду я да отдохну. Только уселся под елку, жмусь к корневищу и так это мне тепло стало!.. Как на печи, а в ушах музыка, где-то будто возле, недалеко... Александр Иваныч будто поет. Слушаю... А к нему будто много голосов подпевается... всяких, больших и маленьких. И вот носятся они надо мной, летают... » Александр Иваныч будто к самым моим глазам придвинулся и смотрит на меня... Вижу я его, как наяву. Лицо темное, нос прямой, глаза такие большие, синие, печальные, и лоб высокий, здоровенный лбище. Закинул он будто пятерней свои волосы назад и шепчет мне: «Когда придешь в город, поверни направо... А потом и стучись в большой двухэтажный дом... Иди прямо вверх...» И вдруг это как-то все смешалось, перепрокинулось, и я будто полетел куда-то... Потом... Кажется мне, что будто лето. Солнце светит ласково, а кругом поля. Куда ни глянешь, кругом простор. Слышу звенит жаворонок. То над самым ухом, то где-то далеко!.. Далеко!.. Звонко!.. Звонко!.. Переливается. Силюсь подняться... А ноги у меня не идут, как.отнялись и ноги и руки. Открыл я глаза, смотрю, а на дороге пара лошадей стоит. Пар от них идет, а около меня мужики. Один в тулупе с хлыстиком наклонился и спрашивает:

— Ну, чего, очнулся?

А у меня и язык отнялся... Так это мне неохота с ними говорить... Думаю — хоть бы уехали скорее, не мешали мне. Потом слышу — схватили меня и давай мять... Как сквозь сон, слышу — разговаривают:

— Давай, Василий, разувай его, да снегом...

А я слушаю и злюсь. Что им надо? И сапожнишки у меня некорыстные... Разбойники, думаю. И будто опять заснул... Кажется мне, будто на печке лежу и катаюсь по кирпичам... Вдруг будто потолок треснул и мне на ноги обвалился. Так они у меня заныли! Открыл я глаза и заревел. Точно лесиной мне их придавило, ломит, а мужик один — ноги, другой — руки мне мнут. Один ругается:

— Черти-то занесли куда в экую непогодь.

Потом втащили меня в кошевку и повезли. Когда утихли у меня ноги и руки, один и говорит:

— Был бы тебе конец.

Тут только я сообразил, что замерзал, и не верю, что жив остался. Пощупал за пазухой письмо... А ноги мои, как кипятком кто обварил. Долго потом болели... Когда приехали в город, мужик, тот что в тулупе, говорит:

— В больницу надо тебя.

А я вылез и говорю:

— Спасибо... Теперь я пойду.

Они захохотали.

— Ну, и крепкий, чорт. Ну, валяй, коли сила есть.

Пошел я от них, как на ходулях. Нашел улицу и дом... Только захожу, а там какие-то господа... Вышла ко мне барыня, я подал ей письмо. Она посмотрела и говорит:

— Это от Саши? Хорошо.

Угостила она меня в ту пору, отогрела, честь честью... Чаем напоила, заночевал я у них, а на другой день запрягли лошадь и обратно — в курень. Три котомки повезли. Только не доехали мы до куреня-то. Кучер взял влево, заехал в ельник, зарыл котомки в снег и говорит:

— Ну, а теперь валяй в курень и скажи Александру, а вот это ему отдай.

И уехал.

Пришел я в курень. Александр Иваныч и говорит:

— А мы думали, что ты погибнешь.

Начал он меня с этих пор грамоте учить. Так это я все хорошо понимал, а он только похваливает меня:

— Молодец,— говорит,— учись. Я так же учился.

Я думаю, врет.

Сидим мы с ним одинова у костра... Он долго что-то думал, потом сказал:

— Ты, Сидор, думаешь, кто я?

Я говорю:

— Кто тебя знает? По-моему, на служащего похож.

— А вот,— говорит,— нет... Я тоже рабочий, такой же, как и ты. Только не куренщиком, а токарем на заводе работал, а вот Сережа, который со мной пришел, этот молодой. Это — студент. Мы, говорит, супротив теперешних законов идем. Хочешь, научу?..

И такие он штуки мне рассказывал в ту пору, что у меня волосы дыбом встали. Смелый был этот Саша.

Приехал к нам один раз исправник. Зашел в казарму. Охранники все в струнку вытянулись, а Саша лежит на нарах и остальные тоже. Я перепугался... Сердитый исправник, такой жирный, круглый.

— Что,— говорит,— вы не приветствуете своего начальства? Встать нужно.

А Саша приподнял голову и говорит:

— Не считаем нужным и начальства никакого не признаем, потому сами себе хозяева. Иди, откуда пришел.

Долго шумел исправник:

— В тюрьму,— говорит,— опять... в карцер...

— Подожди,— говорит Саша,— сам скоро сядешь. Разбудил тогда Саша во мне душу. Только недолго был он у нас, в курене. Хворал он, кашлял...

Оля, как зачарованная, слушала рассказ Сидора. Рот ее был полуоткрыт. Она мысленно шла за Сидором, так же зябла, слушала пение жаворонка, колокольцы тройки, ясно видела грустное лицо Александра Ивановича, слышала его тихое тревожное покашливание.

После минутного молчания Сидор продолжал, наклонив голову:

— Бывало, Александр Иваныч проснется ночью и тихо скажет своему товарищу:

— Сережа, дай-ка мне кусочек сахару.

Все время он сахаром лечился — кашель свой усмирял...

Потом по весне, только мы последнюю печь выжгли, корни уж отходить стали в земле, в бору глухарь начал токовать — Александр Иваныч слег. Раз позвал меня и говорит:

— Сидор, сходи в лес с ружьем, рябчиков мне охота.

Обрадовался я, что для него смогу сделать что-то приятное. Взял я ружье и пошел. И как на грех, не мог сразу рябчишек найти. Ухлопал все-таки парочку. Пришел обратно в курень, Сережа и говорит мне:

— Опоздал ты, Сидор,— а у самого на глазах крупные, крупные слезы... — Помер...— говорит, — наш Александр Иваныч...

Крепкий я парень был, слезы у меня только поленом было можно вышибить... А на этот раз не мог сдержаться... заревел.

Уходя в прошлое, Сидор забывал, что возле него сидит восьмилетняя девочка и рассказывал ей, как взрослому человеку. Олю это еще больше располагало к нему. Ей думалось, что Сидор все знает, о чем бы его ни спроси.

— А ты царя видал? — спрашивала она Сидора.

— Видал.

— А какой он?

— Такой же человек, как и мы, все едино... Одень его в наши ремки, такой же Сидька будет, как и я.

— И царь воюет?

— Ну, царь... Он в Петербурге живет. Сыт, пьян и нос в табаке... Больно-то ему нужно свою шкуру подставлять... Запоем он пьет. Некогда ему воевать.

— А он галоши носит?

— Ну, ясно в галошах ходит.

— А у тебя бывали галоши?

— Бывали, когда на золотом прииске работал.

— А монашки тоже галоши носят?

— Носят, что им не носить. Им бог посылает.

— А как?

— Как? Очень просто: какого-нибудь богатого купца подговорят, будь нашим крестным, а он и тово... Дарит, а они за него молятся. Ну, они и говорят, что галоши бог дал.

Иногда Сидор доставал колоду разбухших карт с обтрепанными углами, старательно возводил из них домик, а потом дул на него. Карточный домик падал.

— У Луконьки Беды сарай сдуло,— пояснял Сидор, намекая на худой, полусгнивший сараишко соседа.

Часто играли они в карты, в ерошки.

Сидор тасовал колоду, выкладывал по одной карте на стол и говорил:

— Семерка-ерошка.

И ерошил густые темные волосы Оли.

— Туз-пуз,— говорил он и указательным пальцем тыкал девочке в живот. Она билась в приступе смеха. А Сидор без улыбки продолжал:

— Десятка — в голову насадка,— и небольно ударял козонком ей по лбу.

— Краля — по щеке драла... Король — штаны порол.

Были случаи, что и Оля ерошила Сидора. Он покорно подставлял голову, подсказывал:

— Валет — звал на обед.

— А как?

— Тащи меня за ухо!

Оля подтягивала его ухо к карте.

Так они шумели до полуночи. Мать сонно ворчала:

— Ложитесь-ка спать. Будет вам, полуношники. Надоели...

ГЛАВА V

Прошло около трех месяцев. Сидор усердно работал. Он купил себе новые штаны, кумачевую рубаху. Нарядилась и Оля. В новом цветистом платье она будто стала выше ростом. Ее худенькое большеглазое лицо пополнело, порозовело, а на подбородке образовалась красивая складочка. Сидор незаметно любовался ею. Он любил смотреть, когда Оля улыбалась, на ее щеках в это время появлялись радостные ямочки.

Она стала веселей, бойчей. И все, что делал Сидор, ей нравилось.

Пришла весна, и на этот раз теплая, ласковая. Сидор сидел на крылечке и кидал воробьям хлебные крошки. Воробьи доверчиво подскакивали к нему, хватали на лету крошки и, отлетев, расклевывали. Один воробей схватил большую крошку и, тяжело поднявшись, уронил ее на землю.

— Эх, сердешный, не осилил,— смеясь, говорил Сидор. Присутулившись веем телом, он точно помогал воробью утащить крошку.

— Ну, ну, тащи... Эх-ма... Сердце-то львиное, а сила-то воробьиная.

С улицы прибежала Оля.

— Садись рядышком со мной...— сказал Сидор ласково,— Я пичужек кормлю. Люблю воробушков. Веселый народ, говорливый. Только недоверчивый. Знают меня, а близко не подпускают. Как только услышат мой голос во дворе, откуда их и налетит. Согласный народ. Если мало их, так они слетают за товарищами — позовут. Дескать, айдате, харчи есть...

Сидор вдруг вскочил и, размахивая руками, закричал:

— Это что?! Нельзя драться. Ужо я вас, хулиганы... Вот, Оля, и среди воробьишек тоже разные характеры бывают. Одни такие миролюбивые, смирёные, а другие негодные. Вот тот воробьишка, такая задира, беда. Обязательно ладит воровски стащить, отнять у другого и драться.

Он бросил несколько крошек воробью, который настороженно, недоверчиво стоял в стороне.

— На, нёгодь...

Оба они долго молча наблюдали, как воробьи жадно растаскивали хлеб. Во двор вошла подружка Оли — Афоня, толстенькая, как обрубок, бойкая девочка.

Афоня была круглая сирота. Она жила в соседней улице, в маленькой дряхлой избенке на два окна. Ее приютил дядя Лука, слабый кроткий старичок, но жена его — тетка Арина — была властная гордая женщина, иной раз жестокая. Афоне жилось нелегко, но она не унывала. Она была хохотуша и в играх — первая затейница.

— Скакнем, Олютка? — сказала она и, не дожидаясь согласия, принесла доску, полено.— Да ну, скорей скакнем, а то меня тетка опять позовет.

Поскакав немного, Афоня предложила:

— А теперь давай скакать с фигурами. Смотри.

Оля изо всей силы топнула по доске, Афоня взлетела кверху и широко раскинула ноги в воздухе.

— Штаны крою. А теперь гляди, шью.

Афоня опять взлетела вверх и забавно поболтала в воздухе ногами.

Настала очередь Оли делать фигуры.

— Смотри.

Оля, как пушинка, поднялась кверху и, спускаясь на доску, ловко выкинула вперед одну ногу, затем другую.

— Это я пошла к кресне с пирогом.

— Ну,— пренебрежительно проговорила Афоня, сморщив маленький вздернутый носик.— Я это тоже умею. Ты новое что-нибудь покажи.

— Смотри.

Афоня высоко взметнула Олю, и та, ловко повернувшись в воздухе, встала на доску, спиной к Афоне.

— Это я валес танцую.

Из огорода донесся грозный окрик:

— Афанасья, домой! Будет там дурить.

Чаще всего подруги встречались на задах ермолаевского огорода, где был маленький садик, густо заросший сиренью, бузиной и жимолостью. Афоня пролезала из своего огорода, через изгородь. Они забивались в глухой тенистый уголок, устраивали из досок скамейки, приносили глину и стряпали булочки, крендели. Там им никто не мешал. А если слышался крик тетки Арины, то девочки замирали и не откликались. Было хорошо, уютно в садике. В кустах сирени ласково чирикали воробушки. Из листьев репья девочки делали себе шляпы, а лист побольше брали в руки вместо зонтиков. Принарядившись, они шли в «баню», в «гости». Афоня была старше Оли на два года и всегда играла роль матери. Она брала подругу за руку и по дороге журила ее, как ребенка.

— У тебя есть, Олютка, альбом? — спросила раз Афоня.

— Нет.

— Ну, ты еще маленькая, а у меня есть, я сделала. Он у меня за печкой лежит. Там кирпич вынимается, а за ним печурка, он там у меня и лежит. И тетка Арина не догадывается... Я тебе, ужо, покажу.

Альбом Афони оказался старой, пожелтевшей от времени тетрадкой, выдранной из какой-то бухгалтерской книги. Тетрадь была вклеена ржаным клейстером в толстые корки. На корке красовалась бумажная роза.

— Вот смотри,— раскрывая свой альбом, сказала Афоня.— В него тоже буду стишки писать.

— Сама?

— Ну, сама!.. Нет... Большая вырасту, мне кавалер напишет. Я вчера хорошенький стишок выучила наизусть.

И, закатив глаза в небо, Афоня прочла:

Глаза твои зажгли во мне

Любовь и сладкие мечты.

Вчера я видела во сне,

Что будто ты ласкал меня

И целовал.

— Славно?

В один из праздничных дней Афоня пришла грустная, молчаливая.

— Ты что, сердишься на меня? — спросила Оля.

— Нет.

— А почему ты такая сегодня?

— Последний день вместе играем, завтра я уйду,— сказала Афоня печально.

— Куда?..

— В монастырь жить. Тетка Арина меня в монастырь отдает. Дома, говорит, кормить нечем... Ты придешь ко мне в монастырь?

Ольга вспомнила слова тетки Пелагеи и сказала:

— Нарядная будешь ходить, галоши носить будешь.

Афоня улыбнулась невесело.

ГЛАВА VI

Солнечным утром Афоня с теткой Ариной подходили к монастырю. Арина шла быстрым шагом и властно покрикивала на девочку:

— Ну, ну, поторапливайся, не продавай глаза-то.

Та чуть не бегом шла за ней, стуча по засохшей дороге большими, не по ноге, растоптанными ботинками, и громко шмыгала носом.

— Не распускай нюни-то, разнежилась.

Они спускались к небольшой речке. За мостом на горе, как на ладони, стоял монастырь. Большая монастырская церковь утонула в густой сосновой роще, обнесенной толстой кирпичной оградой. Монотонно и скучно плыли редкие удары колокола из монастыря. Справа весело блестел на солнце широкий заводский пруд. У каменных ворот Арина остановилась.

— Молись,— скомандовала она.

Из ворот выехала порожнем на телеге Степанида. Она была в грязном холщевом фартуке. И на фартуке и на телеге был налет красной пыли, видно, что Степанида возила кирпичи.

— Куда это повела девку-то? — спросила она Арину.

— В монастырь к вам жить... Кое место тут келья матери-игуменьи?

— Вон стоит,— Степанида показала кнутовищем на маленькое кирпичное здание, отодвинутое от деревянного двухэтажного дома.

— Али в миру-то не провертелась бы,— сердито сказала Степанида.— По миру ходила бы и то лучше. Суешь девку, как в могилу.

— Ну, чтой-то, бог с тобой!

— Ничего... Девку жалко...— Степанида чмокнула губами и тронула вожжой лошадь.— Н-но, родимая, шевелись.

В прихожей кельи игуменьи был сумрак, пахло ладаном и жареным луком. Полнолицая молодая монахиня окинула их недоверчивым взглядом прищуренных глаз.

— Вам что?

— Матушку-игуменью повидать надо бы.

Монахиня бесшумно, как черная тень, вышла.

Афоня тихонько шмыгала носом.

— Обиходь,— строго прошептала Арина.

Афоня хотела «съобиходить» на пол, но Арина поспешно ее вытолкала за дверь.

— На улицу иди, деревня еловая, не видишь, ковры настелены...

Игуменья, древняя старуха, почерневшая от времени, недвижно сидела в кресле. Под высоким клобуком, прикрытым черной кисейной мантией, лицо ее казалось маленьким, скоробленным.

Мутными глазами она посмотрела на пришедших и помумлила впалыми губами:

— Ну, чего вам, сестрицы, надо от меня?

— K вашей милости, матушка,— заговорила Арина, кланяясь в пояс,— призрите, бога ради, сироту... Афанасья, что ты истуканом стоишь?! — Арина ткнула Афоню в спину.— Кланяйся, дура.

Афоня растерялась, перекрестилась на старуху, как на икону, и упала в ноги ей.

— Грамотная? — безучастно смотря на девочку, спросила та.

— Немного... Ползимы поучилась, да не в чем в школу-то ходить. Одежонки нету и взять негде.

— Ну-ка, прочитай мне богородицу,—сказала игуменья. У нее был тихий, сухой голос.

— Богородице, дева радуйся...— затараторила Афоня, утирая нос кулаком. Она эту молитву знала назубок.

— Вклада с ней не будет?

— Ну, какой, матушка, вклад! Все мы тут — что на нас, то и в нас!

Игуменья подумала, почесалась и сказала белолицей монахине:

— Сведите к матери Вассе.

Арина снова ткнула Афоню, та снова упала в ноги старухе.

— Вот благодари бога и матушку-игуменью.

Монахиня повела Афоню по обширному двору монастыря, окруженному деревянными домами, службами. За церковью, в густой сосновой роще было кладбище. Там было тихо и сумрачно. По двору в одиночку ходили черные фигуры монахинь.

Матери Вассы в келье не было.

— Подожди здесь,— сказала Афоне белолицая монахиня,— сейчас мать Васса придет.

Келья Вассы была небольшая. У стены стояла короткая кровать, накрытая белым покрывалом, на концах которой лежали две стопы подушек. В углу перед большим киотом горела неугасимая лампада, слабо освещая большие и малые иконы. Зеленоватый огонек лампады горел, как подстерегающий глаз кошки. К окну подходил сад, оттуда доносился тихий птичий говорок.

Вошла Васса — низенькая, грузная женщина, с тяжелым неприятным лицом. На ней была черная косынка, туго повязанная под толстый подбородок, от чего лицо казалось, еще толще, тяжелей.

— Ну-ка, кого мне бог дал? — проговорила она, взяв Афоню за руку, и, внимательно рассматривая, подвела к окну.

— Ну, смотри мне в глаза, прямо смотри.

Афоня посмотрела. Взгляд ее встретился с выпученными мутными глазами монахини.

— Ничего будто, глаза хорошие,— проговорила Васса,—Воровать не научилась?

Афоня потупилась.

— Нет,— тихо произнесла она.

— Как тебя зовут, красавица?

Афоня сказала.

— Читать умеешь?

— Умею.

— А писать?

— Нет, плохо.

— И не надо...— Васса помолчала.— Меня зови матушка Васса. А ну, как ты молишься?

Афоня перекрестилась.

— А-а! — разинув широко рот, обнажая темные реденькие зубы, воскликнула монахиня.— Ты что это, ровно на балалайке заиграла. Ну, крестись вот так, ну, кланяйся... ниже... ниже... Еще ниже... чтобы голова твоя чуть до земли не касалась.

— Упаду, матушка,— взмолилась Афоня.

— А ты колени пригибай, бестолковая.

Потом Васса проверила голос Афони. Ей, должно быть, понравился звонкий голос девочки.

— Ну-ка подпевайся ко мне,— и Васса запела жиденьким баском:

Го-осподи, воззвах тебе, услыши мя.

Услыши мя, господи...

Глаза ее закатились. Они были похожи на бельма. Афоня не знала слов, но покорно тянула, смотря в раскрытый рот Вассы.

— Ну, а теперь пошла в келарню,— сказала Васса.— Скажи, чтобы тебя там накормили. Ну, иди.

Афоня чуть не бегом направилась к выходу.

— Стой! Вертоголовая, что нужно было сказать?

— Благословите, матушка!

— А еще что!

Афоня поклонилась.

— Ниже, еще ниже и приложись к руке моей. Ну?..— Васса протянула ей мягкую тяжелую руку.

Так началась новая жизнь Афони.

Недели через три Оле удалось повидать подругу — мать отпустила ее в монастырь к Степаниде. Боязливо зашла Оля в монастырский двор, отыскивая взглядом Афоню. Церковь была открыта. На паперти толпились нищие с протянутыми руками. В церкви было прохладно и пусто, народу было немного. Посреди церкви стоял гроб. Впереди чернел недвижный ряд монахинь. Оля прошла вперед, поискала глазами Степаниду и направилась к выходу. Старая монахиня сердито прошептала ей вслед:

— Чего здесь шмыгаешь взад, вперед? — и толкнула Олю в спину.

Молодая монахиня торопливо поднималась по лестнице паперти.

— Мне бы тетю Степаниду надо,— спросила Оля.

— Нету ее, она на кирпичном,— коротко ответила монахиня.

Оля прошла к роще, на кладбище.

Здесь было тихо, безлюдно и сумрачно. Кой-где в киотах светились неугасимые лампады. Было тоскливо и боязно одной быть среди могил. Оля повернула обратно.

У церкви она случайно наткнулась на Афоню. Оля едва узнала ее. Афоня была в черном длинном платье и разбухших броднях. Оле показалось, Афоня стала тоньше и выше.

Оля с радостной улыбкой подбежала к подруге и схватила ее за руку. Та улыбнулась в ответ, но улыбка была не прежняя. Афоня словно испугалась. Серые, когда-то бойкие, глаза растерянно смотрели на подругу.

— Здравствуй...

— Здравствуй.

— Я к тебе пришла.

Афоня боязливо посмотрела на окна двухэтажного дома и сказала вполголоса:

— Пойдем отсюда. У нас не позволяют мирским девочкам с нами быть.

Они быстро пошли в сторону кладбища и там уселись на мягкой густой траве меж могил под черемухой.

— Хорошо здесь? — спросила Ольга.

Афоня промолчала. Она сосредоточенно смотрела в тенистую рощу кладбища и что-то обдумывала, прикусив нижнюю губу.

— Строго у нас,— вполголоса заговорила Афоня,— Встаем с зарей, потом в поле едем работать. Я жать научилась. Я люблю жать, только спина устает. Играть никак не дают. Наставница у меня, мать Васса, злая. А вот есть сестра Лидия Петровна—регентша, славная, добрая. Я у нее в хоре учусь петь. Голос у нее хороший. Она все время песни поет... Третьего дня мы купались против рощи, там избушка на берегу стоит. Вот... Она пела... Про девичью долю пела... Как это затянет своим голосом... прямо... Ах! Я ревела... И еще тут сестры были — монашки, тоже ревели. А регентша и говорит...

Афоня внезапно оборвала речь.

— Вон мать-казначея из церкви идет. Смотри. Давай спрячемся вот сюда...

Они забежали за куст можжевельника. Сквозь листву был виден монастырский двор. В репсовой рясе и клобуке важно шла высокая, толстая монахиня.

— Про матушку-казначею говорят, что она одиннадцать пудов весит...— прошептала Афоня, весело блеснув глазами.— Ей-богу, право... Не веришь? Верно говорю. Да, говорят, что у нее капиталу восемьдесят тысяч в мертвой банке лежит, а в городе будто дочь учится в гимназии, в очках ходит и одевается нарядно.

По двору прошел к реке седой священник. Его желтая засаленная ряса вздернулась на животе, широкополая соломенная шляпа была нахлобучена до глаз. Священник нес на плече длинное удилище. Афоня с улыбкой показала взглядом на попа.

— Отец Ксенофонт удить пошел. Про него сестры рассказывали, будто он за обедней по три бутылки причастия выпивает, матушка-казначея уж ругается:— много дару, говорит, божьего выходит.

— Я ведь к тете Степаниде пришла,— сказала Оля.

— Ее нету.

— А где она?

— В лесу, на постати.

— А мне сказали — на кирпичном.

— Врут, на постать сегодня уехала. Я видела. А смешная твоя Степанида. Никого не боится.

Внезапно, как из земли, выросла перед девочками высокая сухая монахиня с огромным носом. Она пронзительно взглянула на них и сердито сказала:

— Вы что это тут делаете, красавицы?.. Афанасья, тебя давно ищет мать Васса... Чья это? — спросила она.

— Это Оля... моя подружка...

— Никаких у тебя не должно быть подруг. Марш!

Афоня торопливо скользнула в сторону.

— А ты отправляйся домой, нечего тебе делать.

Оля, как побитая, пошла домой.

На обратном пути она встретила тетку Пелагею.

— Ты куда ходила? — спросила ее Пелагея, оглядывая с ног до головы.

— В монастырь.

На полном лице тетки скользнула усмешечка.

— Нарядная стала ходить. Ишь ты! Кто тебе это платье-то сшил?

— Дядя Сидор купил.

— Какой он тебе дядя?.. Ты не вздумай его еще тятей звать.

— А как? — спросила Оля.

— Никак.

— А ты, тетя, почему к нам не ходишь?

— А чего мне у вас делать, чего я у вас забыла? Так и матери своей передай, что больше нога моя не переступит порог ваш. С бесстыжими людьми я не знаюсь.

И Пелагея отошла от нее.

В праздничные дни Оля стала ходить в монастырскую церковь. Ей особенно нравилось слушать пение хора. Она знала, что в этом хоре пела Афоня и завидовала ей. Особенно, когда увидела подругу проходящей мимо нее в красивом черном куколе. Оле тоже хотелось стоять у иконостаса и петь. Она всегда старалась пробраться вперед, чтобы все видеть. Вот поп — отец Ксенофонт. Про него она знала, что он выпивает по две бутылки причастия, но в церкви он не такой, он в золотой ризе, смиренный, голос у него дрожащий, трогательный. Дьякон ревет, как бык, и страшно в это время косит свой рот. Вокруг нее стоят люди, торжественно настороженные, говорят шопотом, будто боятся кого-то разбудить... Все это было для нее ново и вызывало в ней непонятный страх и восторг.

Провожая дочь к обедне, Лукерья каждый раз подавала ей медный трешник или пятак и говорила:

— Купи свечку и поставь перед иконой Николая-чудотворца.

— Обязательно Николаю-чудотворцу? — с лукавой усмешкой спрашивал Сидор.

— Я его всех больше почитаю.

— Ну... А ты знаешь, что он буйный был.

Лукерья испуганно косилась на Сидора, а он все с той же плутоватой усмешкой продолжал:

— Дрался он здорово, бил всех и ругался не хуже нас.

После этого Оля, устанавливая свечку на закапанный воском подсвечник, со страхом глядела на икону Николая-чудотворца. Седой старик в каком-то странном голубом уборе, похожем на корчагу, строго смотрел на нее. И ей думалось, что вот он раскроет рот и выругается.

Раз, пробиваясь сквозь плотную массу молящихся, чтобы купить свечку, Оля нечаянно обронила деньги. Она опустилась на пол и стала искать медный пятак. Внизу было темно и тесно. Кто-то наступил ей на платье начищенным, похожим на бутылку, сапогом. Она потянула тихонько. Сапог переступил и освободил подол платья. Кто-то толкнул ее коленкой. Она проползла дальше и очутилась возле древней старухи. Та стояла на коленях, медленно крестилась и шептала впалыми губами:

— Боже, милостив буди мне грешной.

Старуха хотела сделать земной поклон, но нечаянно ткнулась в спину девочки и сердито зашептала:

— Чего тебе тут надо, чего ты тут ползаешь?

Оля продолжала искать пятак. Старуха схватила девочку за плечо и толкнула прочь от себя.

— Убирайся отсюда, ящерка. Стадо неуемное, везде вас черти носят.

Оля, обиженная, поднялась и вышла из церкви. Она так и не нашла свой пятак.

Увидев Афоню после обедни, Оля рассказала ей про деньги. Та посоветовала:

— А ты скажи дома, что свечку-то поставила, мол, и все. Кто-то догадается.

В другой раз Олю остановила мать Васса. Она осмотрела девочку с ног до головы.

— Ты чья, красавица?

Оля сказала.

— Афанасью пришла навестить?.. Нравится у нас в монастыре, хорошо?

Оля не знала, что отвечать ей. Она стояла и исподлобья испуганно смотрела на монахиню. А та, улыбаясь какой-то непонятной Оле улыбкой, ласково продолжала, положив ей тяжелую руку на плечо:

— Иди в келью, посмотри, как живет твоя подружка.

В келье матери Вассы Оле бросилась в глаза большая раскрашенная картина, висевшая над кроватью.

На картине была изображена молодая голубоглазая девушка, сидящая верхом на страшном драконе с лошадиной головой и с большими когтистыми лапами. Пасть дракона была раскрыта, в ней были видны острые, как гвозди, зубы и красный стреловидный язык. Из пасти и огромных ноздрей исходил огонь и густой дым, а его круглое уродливое тело с толстым хвостом, загнутым в кольцо, было покрыто рыбьей чешуей. На лице девушки был неописуемый испуг, волосы растрепаны, из обнаженной груди выползали две змеи с раскрытыми ртами. Два тщедушных чорта, разевая огненные рты, тащили ее в какую-то пропасть.

— Хорошая картина?..— проговорила Васса, наклоняясь к девочке. Она подвела Олю ближе к картине и начала пояснять:

— Вот, все, кто живет в миру, тех на том свете будут сажать на таких драконов.

— А за что? — со страхом, спросила Оля.

— За дела греховные. Вот и ты, пока еще маленькая, молоденькая, иди в монастырь к нам жить и душу свою спасешь.

Весь этот день Оля пробыла у Афони. Васса была как-то особенно ласкова и внимательна. Она говорила о боге и говорила все с той же непонятной улыбкой, будто ела что-то сладкое.

— А бога можно видеть? — спросила Оля.

Васса пытливо посмотрела на нее.

— Только достойным он бывает зрим,— сказала она и подчеркнуто повторила,—только достойным! — Она подняла глаза к потолку и вздохнула.

— Вот я вам расскажу. По весне это было — перед пасхой... Иду я по ограде монастырской... Исповедывалась и причастилась я в ту пору, приготовилась к встрече Христа в светлую христову заутреню. И вдруг — смотрю, что-то осияло... Смотрю, а он, батюшка, стоит около могилы матери Агафии. Стоит со свечушкой и зажигает неугасимую лампаду в киоте. Я упала на колени и знамение крестное сотворила, говорю: «Преблагий, господи, тебя ли я зрю грешными своими очами?» А он и говорит: «Возлюбленная, говорит, сестра Васса! Нареченная моя невеста христова! Скажи, говорит, своим всем сестрам монашествующим, что я все дни пребываю с вами, во веки веков, аминь!». И, как облако светлое, поднялся и растаял.

Афоня недоверчиво посмотрела в мутные глаза Вассы, а та смолкла и строго спросила:

— Ты чего смотришь?

— Ничего, так,— отвертываясь, ответила Афоня.

— Как это так... Не веришь?!

— Нет, верю...

— По глазам я твоим вижу, что не веришь. Вот ты зенками своими никогда ничего не увидишь, потому что в голове твоей мысли супротивные ходят — бесовы... Вот смотри на эту картину. Она нарисована про инока, который усомнился.— Васса показала на картину, висящую рядом с иконостасом.— Вот этот инок Валаам... Спасал он душу свою в пустыне — в дебрях лесных. И нашло на него однажды неверие в господа бога.

— А пошто? — спросила Оля.

— Ну, «пошто»? Дьявол вселил в него эти мысли... Ты не перебивай меня, слушай... Вот... Семь дней и семь ночей стоял он на коленях, молился. А бес ему из-за печки нашептывает: «Не верь, не верь».

Оля смотрела на монаха, который был нарисован на картине. У него была густая борода, на ногах лапти. Он стоял на коленях и истово крестился перед иконой. А из-за печки выглядывала страшная рожа беса, очень похожая на соседа Попку Голубка, только на голове у беса были небольшие красные рожки.

— И послал бог к нему архангела Гавриила,— продолжала Васса.

— Тут написано «Михаила»,— перебила ее Афоня.

— Ну, Михаила...— сердито проговорила Васса.

— Так тут Михаила написано.

— А ты не перебивай меня, а то вот я тресну по башке... Ты будешь слушать?..

— Я слушаю.

— То-то, смотри у меня... И вот взял его архангел и поднял на небеса... Горят вокруг него свечи, лампады яркие... Это звезды небесные, которые мы видим. Ангелы и архангелы и святые угодники божии, праведники в чертоге голубом песни хвалебные поют.

— Какие песни? — спросила Оля.

— Ну, какие? Мало ли какие там... Всех псалмов бонда нам не суждено знать.

— А вы говорите песни,— робко сказала Оля.

— Песни хвалебные, говорю я, божественные... Ты думаешь такие песни, какие в миру у вас поют?..

Васса строго посмотрела на Олю и, помолчав, продолжала:

— М-да... И говорит ему господь. Видишь ли ты, недостойный инок, усумнившийся? Яко царствие мое в силе и славе пребывает во веки веков, аминь... И преисполнился инок Валаам верой и просит: «Отпусти, говорит, меня, господи, на землю грешную, ибо восприял я веру крепкую и непоколебимую». И отпустил его господь... М-да... и не нашел инок Валаам кельи своей... Вместо нее тут монастырь отстроился... Думал инок, что у бога пробыл один день и одну ночь, оказалось двести лет... Да... двести лет!..— подчеркнуто повторила Васса.

— А как он двести годов и не ел ничего? — с простодушным видом спросила Афоня.

— Дура! Да разве можно помышлять о пище телесной возле престола божия?! Святые отцы духовной пищей питаются.

Провожая Олю домой, Афоня сказала:

— Она всех сманивает в монастырь... А ты, Олютка, веришь ей?

Оля промолчала. Она не знала верить или не верить тому, что говорила Васса.

— Врет она все...— решительно заявила Афоня.

Прощаясь с Олей, она сказала с тоской в голосе:

— А как мне охота с тобой, Олютка... Домой... Так бы и убежала отсюда... Ты приходи, а... Приходи ко мне чаще... Мы с тобой сходим к Лидии Петровне... Она дочь какого-то начальника, учительницей раньше была, она славная! Добрая! У нее жених был и застрелился. Вот Лидия Петровна и пошла в монастырь, грех женихов замаливать, а замуж, говорит, уж ни за кого не пойду.

— Она тебе это сказывала?

— Нет,— смущенно ответила Афоня,— тут говорили... Ну, я и слышала.

Регентша играла на фисгармонии, когда Афоня и Ольга вошли к ней и встали у порога. Оля, охваченная смятением, смотрела на регентшу.

Это была среднего роста женщина. На бледном тонком лице темные глаза светились неестественным сухим блеском. Она взглянула на девочек и тихо спросила:

— Ко мне?

Девочки смущенно топтались у порога.

— Ну, проходите,— приветливо сказала регентша,— что же вы там встали?

Она подошла к ним, ласково посмотрела на Олю и, взяв ее за подбородок, погладила голову.

— Проходите, садитесь. В гости пришли?

Афоня кивнула головой. Потом несмело проговорила:

— Сыграйте нам что-нибудь, спойте, Лидия Петровна.

— Сыграть вам? Ну, что же? Хорошо, сыграю, — с легкой улыбкой сказала она.— А потом будем пить чай. Хорошо?

— Хорошо, мы поставим самовар.

Афоня дернула за рукав Олю и показала взглядом на стул. Регентша мягко ударила по клавишам, и из-под ее тонких прозрачных пальцев поплыли нежные грустные звуки. Затем она тихо запела чистым приятным голосом:

Был у Христа-младенца сад...

Девочки слушали ее, затаив дыхание. Когда она кончила, они пошли в кухню кипятить самовар. Афоня, не умолкая, болтала. Оля молчала, находясь под впечатлением музыки и пения. Еще ни разу в жизни не слыхала она таких печальных красивых звуков.

Когда девочки внесли небольшой, но тяжелый самовар, Лидия Петровна сидела на своей кровати. Лицо было точно отлито из белого воска, а большие черные глаза широко раскрыты. Афоня, участливо смотря ей в глаза, спросила:

— Вы хвораете, Лидия Петровна?

— Нет, девочки, просто так, скучно... Давайте-ка будем пить чай.

Афоня и Ольга вперегонку побежали за посудой, накрыли стол. Лидия Петровна попрежнему сидела на кровати и смотрела неподвижным взглядом на притворенное окно. На окнах горели вечерние блики заходящего солнца. Где-то далеко на обширном стальном полотнище реки орала басом гармоника. В кустах сада под окном негромко дочирикивали вечернюю беседу воробьи.

— У вас горе какое-нибудь, Лидия Петровна? — спросила Афоня.

Та рассеянно посмотрела на нее.

— Ну, мое горе вам неприятно...

Оля вспомнила Вассу и неожиданно для себя спросила:

— Лидия Петровна, бога можно видеть?

— Бога? — задумчиво переспросила регентша. И, взметнув глазами на Олю, с улыбкой проговорила: — Какая ты любознательная, такая еще маленькая, а любознательная.

Оля покраснела.

— Мать Васса нам рассказывала, что она видела бога,— сказала Афоня.

— Как, где? — спросила регентша с удивлением.

— На кладбище, у могилы матери Агафьи, он был со свечкой в руках. Она нам рассказывала.

Регентша прошлась по комнате, подошла к окну.

— Какой сегодня хороший вечер,— сказала она, помолчав.

На колокольне ударил колокол на вечернюю молитву.

Афоня заторопилась. Встала и Оля. Ей хотелось еще посидеть у Лидии Петровны.

— Глянется тебе регентша? — спросила Афоня.

— Да.

— Славная она... Она всех лучше в монастыре, простая... Ну, мне бежать надо, а то мать Васса, поди, уже злится. Ты приходи ко мне, Олютка, а?.. Ладно?.. Прощай.

ГЛАВА VII

К осени Оле купили новые ботинки, мать сшила ей из старья шубку, и девочку отдали в школу. Первые дни Школьной жизни для Оли были новыми, радостными. Сидор, счастливо улыбаясь, спрашивал:

— Ну, как дела, школьник-балобольник? Что сегодня задали, какие уроки?..

Иногда они вместе решали задачки, спорили, шумели, а когда укладывались спать, Сидор гасил лампу и, лежа в постели, долго еще разговаривал с девочкой.

— А вот ты мне реши-ка такую задачу, Олютка,— предложил он как-то раз ей серьезным тоном.— Летели галки, сели на палки, по три сели, палка лишняя оказалась, а по две сели — палки одной не хватило. Сколько было палок и сколько летело галок?

Оля, перебирая свои пальцы, напряженно считала, но сосчитать не могла и наугад сказала:

— Восемь.

— Чего восемь?

— Галок.

— А палок?

— Пять.

— Неверно.

— А сколько?

— А ты считай.

— Нет, ты скажи.

— Ишь ты! Так задачи не решают. Ты сама шевели мозгами-то.

— Не сосчитать. Это у нас еще не учили. Скажи, а?

— Ну, ладно, скажу, только в первый и последний раз. Палок-то верно ты сказала пять, а галок мало, их двенадцать было.

Оля живо представила себе десять галок, которые расселись на палках по две в ряд, а двум галкам сесть было некуда, они летали около них и беспокойно кричали.

Первые три месяца Оля приходила из школы веселая, оживленная. Могла часами рассказывать о том, что было в школе и что рассказывала учительница. Затем вдруг она стихла, погрустнела и возвращалась из школы с красными глазами. Сидор спрашивал ее озабоченно:

— Ты что, Олютка, какая печальная? Обидел тебя кто?

Оля молча отвертывалась от него. Но раз она склонилась к столу и заплакала. Сидор встревоженно подошел к ней.

— Что с тобой?

— Так... ничего...

— Ну, скажи, родная моя?., а?.. Ну, скажи...— Он сел рядом и прижал ее к себе,— ну... рассказывай. Горе у тебя какое? Отметку плохую поставили?

Оля отрицательно мотала головой.

— Ну, так в чем дело-то?..

Девочка молча уткнулась в грудь Сидора и, обняв его, заплакала еще сильнее.

— Так и не скажешь мне,— тихо спросил Сидор, разглаживая ей волосы.

— Н-нет...— прошептала Оля.

Так она и не сказала Сидору, кто ее обидел. Не сказала и матери. Эта обида касалась и того и другого. Они оба одинаково ей были дороги, и она знала, что они будут глубоко огорчены, если она расскажет им, что случилось в школе.

Дело было так. Тонкая длинноносая девочка Таня, по прозвищу Таня-«форс» собрала в перемену вокруг себя девочек и сказала вполголоса, но так, чтобы Оля слышала:

— Девочки, с Ермолаевой не дружитесь: у ней мать живет с любовником.

Оля покраснела до ушей. Она не знала, что ей делать. Следующий урок был закон божий. Оля чувствовала, как десятки ребячьих глаз насмешливо рассматривали ее. Она не выдержала, закрылась руками и заплакала. В это время священник отец Серафим, черный плечистый человек, говорил, расхаживая по классу:

— Чти отца твоего и матерь твою и долголетен буде-ши на земле.

У него был грубый голос. И сам он казался тяжелым, неуклюжим, и взгляд его — скорее злых, чем строгих,— черных глаз был тяжел и наводил непонятный страх.

— Иванова, повтори.

Белокурая девочка, с тощей крючковатой косичкой, повторила, держась за крышку парты:

— Чти отца твоего и матерь твою... и... и...

— Ну, и... и... как дальше?

— И... и... — девочка спуталась и смолкла.

— Садись... Ермолаева, повтори...

Оля встала. Она не слышала, что говорил священник. Потупив глаза, она молча стояла за партой. Отец Серафим подошел к ней, небрежно взял Олю за подбородок и поднял лицо.

— Не слушаешь... Чем занималась?.. Что это у тебя глаза-то?.. О чем плакала?

Оля молчала.

— Тебя я спрашиваю?..

— Дразнят...— тихо проговорила Оля, опять опуская глаза.

— Кто, кто дразнит?

Оля стояла, беспокойно переступая с ноги на ногу.

— Ну, я тебя спрашиваю?.. Батюшке ты должна отвечать,— ласково сказал отец Серафим.

Оля дрожащим голосом проговорила:

— Дразнят...

— Как?

— Говорят, что у меня мама живет... с любовником...

B классе была напряженная тишина. Впрочем, слышно, кто-то тихонько шаркнул ногой и скрипнул крышкой парты. Священник стоял и испытующе смотрел на Олю. Правый ус его чуть вздрагивал.

— А правда это?.. — тихо, вкрадчиво спросил он.

Оля вспыхнула и потупилась.

— Отец у тебя есть?

— Нету...

— А где он?..

— Умер...

— А с кем мать живет твоя?

Оля замялась.

— С Сидором Жигаревым, с бродягой,— неожиданно крикнул с задней парты веснущатый белоглазый мальчик, сын Попки Голубкова.

Священник строго посмотрел на Голубкова, потом перевел свой взгляд на Олю.

— Значит, правда... — сказал он, отходя от нее.— Значит, твоя мать и этот, с кем она живет, не почитают храм божий, не почитают закон, установленный господом богом... М-да... И дом, в котором ты живешь, не дом, вертеп, значит. От этого ты и заповеди господни не слушаешь... А ну-ка прочитай мне «Отче наш».

Оля назубок знала эту молитву, но сейчас она со страхом посмотрела на черную тучную фигуру попа и робко начала:

— Отче наш... иже еси на небеси...

— Что ты там бунчишь под свой нос... Громче!..

Оля больше не могла выдержать и упала на парту, закрыв руками лицо.

А священник, сморщив нос, брезгливо посмотрел на нее, но ничего не сказал, а, расчесав пятерней густую черную бороду, продолжал урок:

— Шестая заповедь господня — не убий, не убивай, значит... М-да... Седьмая — не прелюбодействуй. Не прелюбы сотвори.

Черный взгляд попа снова остановился на Оле.

— Ермолаева! Ты вот приди домой и скажи матери своей, скажи, что я вам говорю... Расскажи ей заповедь господню — «Не прелюбы сотвори» и этому, с кем она живет...

Во время перемены Оля сидела в уголке, около раздевалки и плакала.

Учительница Екатерина Петровна подошла к ней.

— Ты о чем, Оля? — спросила она, положив ей руку на голову.

Оля еще сильнее заплакала.

— Ну, о чем ты?..— ласково спрашивала учительница. — Ну-ка, пойдем, расскажи мне.

Она взяла Олю за плечи и увела в пустой класс.

— Ну, рассказывай.

Оля с тихим рыданием рассказала. У Екатерины Петровны задрожала нижняя губа.

— А ты не плачь... Все это пройдет... Поговорят и перестанут. Ты любишь дядю Сидора?..

Оля утвердительно кивнула головой.

— Он хороший.

— Не плачь... Иди, играй...

Екатерина Петровна вышла. Она торопливо прошла по коридору в учительскую. Там сидел поп. Он просматривал классный журнал. Взглянув на учительницу, он озабоченно спросил:

— Что это с вами, Екатерина Петровна? Похоже, что сейчас плакали?

— Ничего,— сухо ответила Екатерина Петровна И, взяв со стола без надобности чьи-то тетрадки, вышла.

Оля так и не рассказала дома о том, что произошло с ней в школе. Таня-«форс» продолжала исподтишка посмеиваться над Ольгой, но ее никто не поддерживал, кроме сына Попки Голубка. Остальные любили Олю. Она никого не обижала в классе. Училась хорошо, учительница ставила ее в пример другим.

А Таня-«форс» вскоре сама оскандалилась перед всем классом. Раз она пришла в школу в очках и стала горделиво посматривать на девочек.

Учительница подозрительно посмотрела на нее и спросила:

— Зуйкова, ты почему в очках?

— Я не вижу, мне велели носить очки,— бойко ответила девочка.

— Кто велел?

— Мама.

— А у доктора была?

— Была...

— Это она для форсу. Фасон давит,— крикнул кто-то с задней парты.

Учительница написала на доске задачу и вызвала Зуйкову.

— Решай.

Девочка вышла к доске. Она долго смотрела на доску, ничего не говоря, потом приподняла на лоб очки и прочитала задачу. В классе пробежал сдержанный смех.

— А почему не в очках читаешь? — крикнул кто-то.

Учительница подошла к Зуйковой, спустила ей на нос очки и, показывая на цифры, сказала:

— Что тут написано, какая цифра?

— Семь.

— Вовсе четыре,— выкрикнуло несколько голосов.

— Сними очки, — приказала учительница, — дай их сюда,— Она сунула их в журнал и внушительно сказала: — Завтра позови в школу мать или отца. Садись.

В перемену один из мальчиков достал где-то проволоки, загнул из нее очки, нацепил их на нос и, запустив руки глубоко в карманы штанов, важно подбоченясь, прошелся мимо Зуйковой.

— Мне мама и папа велели носить очки,— проговорил он тонким голосом.

Таня Зуйкова после того присмирела и Олю оставила в покое.

ГЛАВА VIII

Незаметно для Оли Ермолаевой пронеслось три года. Оля вытянулась, окрепла, ей шел уже тринадцатый год. За это время она крепко сдружилась с Сидором и полюбила его. Он был все тем же шутником, балагуром, заботливым отцом, как и раньше.

Лукерья поправилась, повеселела. Только в последнее лето она стала над чем-то задумываться, нередко была раздражительная, но чаще молчаливая.

— Ну, ты чего это, будто в рот воды набрала? — спрашивал ее Сидор.

Лукерья, смахнув слезу подолом фартука, уходила в кухню.

Раз вечером Сидор подошел к ней и заботливо спросил:

— Ты что это? Горе у тебя какое, что ли?

— Ладно, потом скажу,— сказала она.

Была осень теплая, сухая. Сидор с первым гудком встал с постели, торопливо оделся, похлебал перед уходом ядреный квас с размоченными сухарями. Лукерья завязала ему в красный платок небольшую краюшку хлеба, огурец.

— Я квашню, Сидор, завела, потом принесу тебе горяченького.

— Ладно...

В это время проснулась Оля.

— Что рано проснулась? Спи-ка давай,— сказал Сидор.

— Я сегодня приду к тебе на работу,— сказала Оля.

— Зачем?

— Обед принесу.

— Идет,— весело сказал Сидор.— Ну, так я пошел.

Следом за ним вышла Лукерья.

— Ты куда? Я захлопну ворота-то.

— Надо мне с тобой поговорить.

У ворот Лукерья взяла его за рукав и сказала, несколько замявшись:

— Уж не знаю, говорить ли, нет ли?

— Что такое? — тревожно спросил Сидор.

— Знаешь, — помолчав, сказала Лукерья. — Я... Я давно заметила, да все не говорила, думала, так, мол, это...

— Чего?

— А сегодня... и вправду почувствовала...— голос Лукерьи прервался.

— О чем это ты, ну?

Лукерья, утираясь концом полушалка, тихо проговорила:

— Сидор, батюшка, забеременела я.

— Так о чем ты ревешь-то? — сдерживая волнение, спросил он.— А может так чего-нибудь показалось?

— Ну, я, ведь, знаю про себя-то, не в первый раз.

Сидор улыбнулся.

— Так о чем ты ревешь-то?

— А как быть теперь?.. Ребеночек-то ведь незаконный будет. Живем-то мы с тобой как? Меня ведь не считают твоей женой — полюбовницей называют.

Сидор на минуту задумался. Потом тряхнул головой, выпрямился и, ласково посмотрев на Лукерью, решительно сказал:

— Вот что, Луша, я знаю тебя и ты знаешь меня, а оба мы с тобой знаем, как живем. На людские языки нечего внимание обращать... Вечером я приду с работы, и мы с тобой обсудим все по порядку. Ладно?.. Ну, брось, не думай ни о чем. Так я пошел... Ладно? — Он обнял ее и проговорил с волнением: — Мы с тобой ведь... Нас двое!..

***

На каланче пробил колокол одиннадцать, когда Оля подходила к медному руднику, где Сидор работал на буровых скважинах. Она бережно несла ему завязанную в платок тарелку с пирогами. На железном руднике возле горы грохнуло несколько буровых взрывов, будто там стреляли из пушек. Земля вздрагивала, а из темной расщелины у подножия горы выползало облако сизого дыма. Оле все это было знакомо: каждый день она слышала подобную канонаду.

Быстро пробежала она через проходные ворота рудника и вышла на обширную площадь, застроенную вразбежку темными зданиями с вышками наверху. На вышках иногда крутились колеса, по ним бежали толстые канаты. Из широко раскрытых ворот выкатывались вагонетки, нагруженные буроватыми комьями руды. Их тянули кони. На одной из вагонеток верхом на взбугренной руде ехал, посвистывая, широколицый подросток. Он взял маленький комочек руды и с озорной улыбкой кинул его в сторону Оли. Камешек упал возле нее. Она оглянулась, а подросток, весело улыбаясь, крикнул:

— Садись, барышня, прокачу.

Оля покраснела: ее впервые назвали барышней.

У ворот обширного здания, стоявшего при входе в шахту, стоял седобородый дозорный.

— Куда? — сердито остановил он.

— Обед принесла.

— Кому?

— Жигареву.

— Сидору?

— Да.

— Сладко кормите, часто таскаете... Обожди... Посиди вот здесь.

Дозорный показал на полуразрушенную скамейку. Неподалеку зияло квадратное отверстие шахты, огороженное железными перилами. К нему протянулись четыре стальных троса. Оля подошла к отверстию и заглянула вниз. Тросы уходили вглубь и терялись во тьме. Каждый раз, когда Оля заглядывала в эту черную бездну, ее неодолимо тянуло вниз.

— Уйди, уйди от шахты,— беспокойно крикнул дозорный, — сунешься еще, отвечай за тебя...

— А мне, дедушка, нельзя туда?

— Куда-а?

— А в гору.

— А зачем тебе туда в гору?

— Посмотреть.

— Нельзя,— коротко сказал старик и отвернулся. Потом, не глядя на нее, проговорил: — вот клеть поднимется, и отправим обед, а там передадут.

Прошло несколько минут, клеть не поднималась. Дозорный несколько раз подходил к отверстию, заглядывал в него, смотрел на часы, садился. Подождав немного, снова лениво вставал, ходил по площадке возле отверстия, снова садился, покряхтывал.

— А ты как ему будешь? — неожиданно спросил он Девочку, не смотря на нее.

Оля замялась. Она не знала, что ответить.

— Я... Я у него живу...

— Как? B няньках, что ли?

— Нет.

— Ну, а как? Приемышем, что ли?

— Приемышем,—с запинкой сказала Оля.

Старик насмешливо хмыкнул.

— С полюбовницей живет, да еще приемыша взял.

Закинув руки назад, он прошел к отверстию шахты.

Оля нахмурила брови и сказала, вся вспыхнув:

— А вам, дедушка, по-моему, совсем нет дела совать свой нос в чужие дела.

— Эх, какая сердитая, а? От горшка два вершка, а какая уж дерзкая... Какой, ведь, нонче народ пошел,— ворчал старик,— ему слово, а он пять да шесть, да еще есть.

Оля отвернулась и замолчала.

Прошло около получаса, клеть не поднималась. Возвратились порожние вагонетки. Старик стал беспокоиться. Он то и дело подходил к отверстию, прислушивался и, наконец, махнув рукой, зашел в стеклянную конторку, отгороженную в углу. Трескучий звонок, похожий на звонок будильника, несколько раз прозвучал в конторке, и старик стал разговаривать с кем-то невидимым.

— Не дают?.. Что?.. Что?! Где!! — тревожно вскричал старик.— В седьмом штреке?.. Но-о-о!. Да как это вышло?... Прекратили работы?.. Но-о-о!.. Что-что?.. Бастовку?.. Но-о-о!..

В здание поспешно вошел высокий светлорусый человек в золотых очках. Он скользнул взглядом серых испуганных глаз по Оле и быстро прошел в конторку. Снова затрещал звонок. В дверях показался знакомый Оле подросток.

— Мирон Ефимыч, скоро интерес подадут? — спросил он, когда дозорный вышел из конторки.

— Не подадут... Долго... беда там стряслась.

— Какая?

— Ну, тебе дела до этого нет. Молод еще свой нос совать, куда не следует... Айда, проваливай...

Старик посмотрел на Олю, что-то хотел сказать, но снова убежал в конторку. Там громко кричал человек в очках:

— Давайте клеть... Немедленно... Я приказываю. Ну, пошевеливайтесь... На третий горизонт?.. Давайте без разговоров.

Он вышел и нервно стал ходить возле перил, беспокойно заглядывая вглубь шахты.

Наконец, канаты дрогнули и пошли вверх. Из шахты вышла клеть с группой рудокопов. Человек в очках стремительно подошел к ним.

— Это что значит? — сурово спросил он.

— А отработались,— сказал кто-то.

— Как?

— А так, Сергей Александрия. Сейчас все остальные выйдут... Лестницей пошли.

— Как?!

— Да очень просто,— сердито ответил плечистый рудокоп.— Работу бросили... Уберите эту гадину...

— Какую гадину?!

— Яшку Злобина, старшего штейгера,— ответили сразу несколько рудокопов.— Из-за него сегодня человека расхлестало.

— Спустись, увидишь...— сказал низенький рудокоп.— Сейчас мы пока не будем с вами разговаривать, поговорим потом.

В углу, где темнела западня, закрывающая лестничный спуск в шахту, послышался снизу требовательный стук.

— Ефимыч, открой западню,— закричали рабочие.

— Рано,— упрямо крикнул дозорный.

— Открой, тебе говорят, или мы сами откроем.

Старик нехотя пошел к западне. Из квадратного отверстия, через малую дудку один за другим стали выходить рудокопы. На них были запачканные буроватой глиной холщевые рубахи, такие же порты. У ременных поясков ниже живота были подвешаны железные фонарики, в которых торчали огарки сальных свечей. Рудокопы проходили мимо Оли, не обращая на нее внимания. Она заметила, что рудокопы были чем-то встревожены и возбуждены. Расстроен был и дозорный, а также человек в очках. Толпа рабочих густела. Человек в золотых очках поспешно встал в клети, канаты дрогнули, и он провалился в черном отверстии. Оля отошла в сторонку, с беспокойством прислушиваясь к несвязному говору сотни голосов.

— Я говорю ему, Яков Семеныч, не имеешь права посылать палить столько скважин.

— Ну, разве уговоришь, упрям, как бык. Чорт.

— А ты, Мирон Ефимыч, убирайся к чертям.

— Гони его.

— Хозяйский пес!

— Волк.

— Полиция! — вдруг крикнул кто-то.

Толпа зашевелилась.

— Товарищи, спокойствие! Полиции мы не боимся.

— А они, фараоны, тут как тут.

— Ну, у них своя работа.

— Тоже охота жрать.

— Сволочи!

Рыжебородый, с длинным туловищем, низкорослый рабочий подошел к Оле.

— Ты, девочка, кому обед принесла? — спросил он.

— Сидору Жигареву.

Он как-то странно посмотрел на нее и, положив тяжелую длинную руку ей на плечо, проговорил:

— Ты иди, милая, домой, он не будет обедать.

— А где он?

— Где?.. Он там еще,— рабочий неопределенно махнул рукой.— Ступай, родная, домой.

— Нет, я дождусь его...— сказала Оля. Ее охватила смутная тревога. Из западни уже никто не выходил, но Сидора не было. В толпе кто-то несколько раз назвал фамилию Жигарева. Оля поняла, что с Сидором произошло что-то страшное. Двое рудокопов с сожалением посмотрели на нее. Один сказал:

— Дочка.

Оля стояла у стены, прижимая тарелку с пирогами к груди, и настороженно прислушивалась к разговору близ стоящих рудокопов.

— Так чего мы стоим здесь?

— А вот откопают.

— Что думаешь, жив?

— А кто его знает.

— Ну, тринадцать снарядов и прямо в него... Мешок с костями.

У Оли потемнело в глазах. Она вскрикнула и бросилась к угловой западне.

— Куда ты? — крикнул кто-то.

Она рвалась из рук к западне, где в полутьме уходили вглубь ступеньки лестницы.

— Пустите, пустите,— кричала Оля.

Дудку захлопнули западней.

— Пустите меня, бога ради... Я пойду туда... Это его там убило... Его откапывают... Пустите.

Снизу из дудки кто-то неистово застучал.

Западню открыли. Из дудки выскочил запыхавшийся молодой парень.

— Откопали... Всего изорвало... Вдребезги! — сказал он на ходу и скрылся в толпе.

— Товарищи! — вдруг раздался из толпы сильный голос.

Все затихли. Оля боязливо посмотрела в ту сторону. Говорил плотный, широкоплечий рабочий с широкой темнорусой бородой. На нем была холщевая куртка и штаны, побуревшие от прильнувшей глины, на голове смятый картуз.

— Теперь все ясно... Сидора Жигарева убило...— говорил он.— Повинен в этом несчастьи не один штейгер Яков Злобин, а хозяева рудника и... вся наша жизнь... Нужно сегодня заявить, что мы больше терпеть не в силах... Мы пойдем сейчас к управителю рудника и заявим, что до тех пор не встанем на работу, пока не уберут Злобина.

— Платы прибавить надо,— выкрикнул кто-то.

— Мы заявим сегодня о своих правах...

Оля сидела, прижавшись к стенке. Ей вдруг стало холодно. Кто-то поднял ее на руки и вынес из здания.

ГЛАВА IX

Хоронили Сидора на второй день. Гроб его был маленький, скорей походил на ящик. Хоронили почти все меднорудные рабочие. Они возложили на гроб венок, перевязанный красной широкой лентой; на ней крупно было написано: «Дорогому товарищу Жигареву от меднорудных рабочих». Но эти ленты недолго украшали венок. Как только люди разошлись с кладбища, пришел городовой, срезал шашкой ленты, сунул их в карман, а смятый венок бросил на свежую могилу.

После похорон Ермолаевы долго не ложились спать. Лукерья замерла в кухоньке так же, как после смерти Савелия. Несмело горела керосиновая лампа. Оля тоже не могла найти себе места.

Кто-то постучал в окно. Лукерья испуганно встрепенулась.

— Это он постучал,— сказала она шопотом.

— Кто, мама?

— Сидор.

— Ну, мама, что с тобой?

— Ей-богу, он!

Оля подошла к окну и громко спросила:

— Кто здесь?

— Откройте-ка,— послышался чей-то мужской голос.

Оля торопливо накинула на плечи шаль и выбежала во двор.

— Кто это? — спросила она, открывая ворота.

Во двор вошел человек. Лица его не было видно.

— Затвори-ка ворота, да пойдем в избу,— сказал он тихо и, не останавливаясь, прошел в избу.

— Здравствуйте! Задерни занавески-то поплотней, красавица,— проговорил вошедший и прошел к столу.

Оля боязливо посмотрела на гостя. Она узнала в нем того рабочего, который говорил на руднике. Он был и сегодня днем на похоронах. Присев к столу, рабочий достал из внутреннего кармана сверток бумаги.

— Деньги я принес вам... Вы распишитесь вот здесь на этом листе, чтобы мне перед товарищами отчитаться можно было...— Он придвинул к Оле листок и карандаш. — Двадцать девять рублей сорок пять копеек... Это подписной лист... На руднике у нас рабочие собрали вам. Хотя немного, а все-таки вам на первые дни расставка...

Лукерья припала к подушке и заплакала.

Оля растерянно посмотрела на лист. Она только в одной строчке могла прочитать «Феоктистов 10 коп.» Дрожащей рукой взяла карандаш и подписала «Ольга Ермолаева». Из глаз упала слеза, растворила чью-то подпись, сделанную химическим карандашом.

— Ну, зачем плакать? Слезами горю не поможешь,— мягко сказал рабочий.

Он придвинул к Оле, на край стола, серебряные и бумажные деньги. Потом встал, спрятал подписной лист во внутренний карман пиджака.

— Спасибо тебе, родимый мой! — воскликнула Лукерья, упав к его ногам.

Рабочий торопливо подхватил ее подмышки.

— Зачем это?.. Нельзя так... Я вам принес не свое. Чем можем, тем поможем. Я еще приду к вам. Мы хлопочем вам пособие за Сидора, рудник-то стоит. Крепко мы взялись за хозяев... Только не надо убиваться. А если что вам потребуется, так вы ко мне. Я — Добрушин, живу в Заречной улице. Павла Лукояныча спросите, вам покажут.

Он надел картуз.

— Ну, так будьте здоровы. Ну-ка, девочка, проводи меня... Как тебя зовут?

— Ольга.

— Ну, вот, проводи-ка, Оля, меня...

Во дворе он сказал:

— Вот что, ты выпусти меня через задние ворота. Я задами уйду. А что я был у вас, молчок... Понятно?..

— Понятно...

— Вот... Смотри — ни-ни... Чтобы никто не знал. И матери накажи, чтобы не говорила... Ладно?

— Ладно...

— Ну, где у вас задние-то ворота?

Оля провела его в огород.

— Ну, так я пошел... Прощайте... Я, может, приду еще к вам.

Добрушин скользнул возле стены сеновала и растаял во тьме. На далекой каланче пробило двенадцать. Оля не спала. Она лежала на своей постели, подложив руки под голову, и смотрела в невидимый потолок. Мать тоже не спала, она тяжело вздыхала, стонала.

— Ты что, мама, не спишь?

— Тошно, доченька...

Оле тоже было «тошно».

***

Спустя неделю к Ермолаевым снова зашел Добрушин. Он весело поздоровался с ними и присел к столу.

— Ну, как живете?

Лукерья захлопотала, схватила самовар.

— Не надо, Лукерья Андреевна, некогда мне чай распивать, я на минуту к вам зашел... Весточку вам принес, и хорошую весточку... Вот что, завтра вы отправляйтесь в контору... Идите прямо к управителю рудника, к Фолькману. Там скажите, что вы пришли за пособием... Все-таки прижали мы их. Дружненько взялись. Десять дней простоял рудник... Они, было, комедию начали ломать что, мол, в руднике руда истощилась, что будто, не оправдывает сам себя и что, дескать, на руднике работу потому производили, чтобы поддержать рабочих — кусок хлеба дать рабочему. Хм... Благодетели какие... а? Думают, что вместо глаз-то у нас пуговицы оловянные торчат во лбу: будто мы не видим, что достаем из забоев...— Добрушин рассмеялся. У него было молодое, здоровое лицо,— Яшку Злобина, старшего штейгера, все-таки выперли. Как им не хотелось увольнять этого пса! Пришлось согласиться с нами. Расценки повысили, харчи улучшили... И вам пособие согласились выдавать. Туговато им пришлось... С одной стороны — мы, а с другой — водичка начала донимать... Топить рудник-то стало, а рудник затопит, пропащее дело — глубокий. Нижний-то горизонт уж на сто тридцатой сажени.

— Ну и для вас тоже нерадостно будет, Павел Лукояныч.

— Оно верно, и нам легче от этого не будет. Только мы тут меньше, всего теряем... (Все мы тут. Ну, ладно... Я все-таки тороплюсь... Значит, завтра идите.

— Спасибо тебе, Павел Лукояныч.

— За что?

— А что нас-то не забываете.

— Ну, я тут не причем... Наше общее дело... Мое дело маленькое... Так я пошел. А вы шибко-то не убивайтесь, до свидания...

Добрушин направился к выходу. Оля вышла во двор проводить.

— Ну, как, не говорили вы никому, что я в ту пору был у вас? — спросил он.

— Нет.

— То-то... Ты молодец растешь.

Добрушин ласково похлопал Олю по плечу и торопливой походкой ушел.

Утром другого дня Ермолаевы пошли в правление рудника. День был пасмурный. Моросил мелкий дождик. Дул холодный северный ветер.

В правлении они долго сидели в полутемном коридоре у дверей кабинета управителя.

В кабинет входили и выходили люди с бумагами в руках. Несколько рабочих решительно вошли к управителю.

Они долго и громко говорили о чем-то. В коридор вырывались отдельные возгласы чьего-то сильно картавящего голоса.

— Не могу я этого сделать, господа.

Наконец, рабочие вышли.

— На словах, видно, так, а на деле иначе,— проговорил один рабочий.

— Ироды...

Молодой рабочий, проходя мимо Ермолаевых, пристально посмотрел на них.

— Вы что туда?

Оля молча тряхнула головой.

— Насчет пособия за Жигарева?

— Да.

— Так что не идете? Идите. Что стесняться? За своим пришли, за кровным, идите, да и все тут.

Рудокоп открыл дверь кабинета и легонько подтолкнул их вперед.

За большим письменным столом сидел совсем еще молодой человек с чисто выбритой головой и черными тонкими усиками. На нем был новенький с иголочки мундир горного инженера с темнозелеными бархатными петлицами, на которых блестели значки — молоток и якорь.

— Вам что? — спросил инженер, вскинув брови.

— К вашей милости мы, ваше благородие,— проговорила Лукерья, прижимая к груди завернутую в платок расчетную книжку Сидора.— Помогите бога ради.

— В чем дело?

— Насчет пособия... Вот...— Лукерья торопливо развернула платок и подала управителю книжку,— уж не знаю, надо ли, нет ли это.

Управитель бегло взглянул на расчетную книжку и, отдавая ее обратно, сухо сказал:

— Мне о вас докладывали... Придется подождать... Выйдите, и без доклада прошу не входить... Выйдите...

— Ну, что говорит? — спросил молодой рабочий, когда Ермолаевы вышли в коридор.

— Обождать велел.

— Ишь ты, суслик... Ну, обождите. Не слишком-то церемоньтесь с ним... Это — штука...

Рудокопы ушли. Снова началось томительное ожидание в сутолоке торопливых конторских служащих.

— Чует мое сердце, что мы зря сюда пришли,— сказала Лукерья.— Не будет толку никакого... Не идти ли лучше домой.

— Тогда не нужно было и приходить сюда, мама,— недовольно сказала Оля.

— А вот, посмотри, что не будет толку.

Наконец, управитель вышел в коридор. Он был уже в пальто. На голове была светлосерая фетровая шляпа, в левой руке покачивалась трость. Лукерья и Ольга, увидев его, встали.

— А-а, вы... Я про вас и позабыл...— пробормотал он.

— Идите сюда, побеседуем.

Они снова вошли в кабинет.

— Ну-с, что вам от меня нужно?..— не садясь за стол, проговорил управитель. Он навалился на спинку кресла и положил свою трость на письменный стол.

— А насчет пособия,— несмело начала Лукерья.

— Ах, да-да... помню... Это за Жигарева... Кажется... Сидора?

— Да, за Сидора Жигарева.

— Да-да, кажется, что-то есть на этот счет... Присядьте.— Управитель нажал кнопку электрического звонка.

— Вы жена будете Жигареву?.. А это ваша дочь?.. Очень жаль... Такое несчастье случилось... Надо сказать, что его смерть вызвала у нас на руднике одно большое недоразумение...

В кабинет вошел маленький, седенький бухгалтер с юркими глазами.

— Вы меня звали, Станислав Павлович?

— Да, скажите, Феоктист Степанович, как обстоит дело с пособием семьи Жигарева...

— А пока никак,— сказал бухгалтер,— Никто еще не приходил.

— А вот пришли.

— А-а... Хорошо, я сию минуту.

Бухгалтер бойко вышел из кабинета, а директор, не снимая пальто и шляпы, сел в кресло. Он молча смотрел в окно и тихо насвистывал какую-то веселую мелодию. Прошла минута ожидания. Бухгалтер возвратился с папкой бумаг и, раскрыв ее, скороговоркой стал объяснять:

— Я, Станислав Павлович, ничего тут не понимаю... Тут какое-то недоразумение. По документам Сидор Жигарев холост, в браке не состоял. А здесь требуют пособия не для матери Жигарева, а жене и, кажется, еще дочери... Да, жене и дочери. Я, я... Станислав Павлович... Пока что не видел жен законных у холостых людей — неженатых... Бывает, конечно... Не жена, а... Ну, как там изволят их называть.

Управитель сначала был рассеян, но потом насторожился, приподнял тонкие брови и стал внимательно слушать бухгалтера.

— Да?.. Собственно я тоже что-то не понимаю... Вы жена будете Жигареву?..— спросил управитель.

— Жена, но мы... Мы жили с ним так...

— Как?

Лукерья смешалась.

— Ну, как вы жили?

— Не венчаны, что ли, или как иначе? — спросил бухгалтер, сердито смотря на Лукерью.

— Да, без венца жили...

— Тогда какая же ты ему жена?.. Таких жен, пожалуй, у каждого найдется много,— насмешливо сказал бухгалтер.

По лицу управителя скользнула холодная усмешка.

— Как ваша фамилия? — спросил он.

— Ермолаева.

— Ну-с... А это Сидор Жигарев... Не понимаю...— Управитель пожал плечами.

— Но я с ним жила...

— Тоже не знаю... Может быть вы были любовницей, это нас не касается... Любовницам мы пособий не выдаем. Пусть придет его законная жена, тогда мы с полным удовольствием... А вам...— Управитель снова пожал плечами.— Это ваша дочь?

— Да...

— От Жигарева?

— Нет, она от мужа.

— Ну, это безобразие... Стыдно, сударыня... Имеете мужа и просите пособие за любовника...

— Но у меня муж давно покойный.

— Это тоже меня не касается... Напрасно вы хлопочете, сударыня... Отнимаете у нас драгоценное время своими просьбами.

— Ваше благородие, но я...

— Что ты?

Лукерья оглянулась на Олю, потом, замявшись, сказала чуть слышно:

— Я скоро буду от Сидора Жигарева ребенка иметь.

— Это дело ваше...

— Пусть хотя бы и сейчас имела, все равно толку будет мало,— пояснил бухгалтер.

— Идите с богом,— мягко, почти ласково сказал управитель.— Если недовольны, подавайте на нас в суд...

Сказав это, управитель встал и направился к выходу, поправляя на руках лайковые перчатки.

— Барин...— плачущим голосом проговорила Лукерья.

— Ничего я не могу,— сказал управитель, выходя из кабинета.

— Ни души в тебе, ни сердца нету,— задыхаясь, сказала Лукерья.

— Ну-с, господа честные, давайте уходите отсюда со христом, — сердито проговорил бухгалтер. — Некогда с вами валандаться.

— Пойдем, мама...— глухо сказала Оля.

— Ну, выметайтесь,— торопил бухгалтер.

Когда они вышли в коридор, бухгалтер, закрывая за ними двери, проворчал:

— Обиваете пороги-то... Ходите, бесстыжие.

ГЛАВА X

Два раза Оля ходила, чтобы увидеть Добрушина и рассказать ему, как их принял управитель Фолькман, но оба раза она не заставала его дома. Тогда она пошла на рудник. Из проходных ворот выходили рабочие, но Добрушина не было. Оля подошла к дяде Луке, у которого жила Афоня. Он служил на шахте сторожем-привратником.

— Нету, милая, Павла Лукояныча, и не жди его... Не придет он... Арестовали его, сказывают...

— За что? — спросила Оля, и сердце ее упало.

— Ну, за что людей арестуют и садят в тюрьму? За дело, конечно... И у нас на руднике дела были. Старался, старался мужик... Ежели бы не он, так ничего бы не вышло... А он умел направить на дело народ. Добились кой-чего... Дали рабочим ублаготворение кое-какое, хоть и не очень корыстное, а дали... Да... А его вот за это в тюрьму... Э-ха-ха!.. Говорил я ему в ту пору: «Павел Лукояныч, зря ты хлопочешь, все равно ни в честь, ни в славу...» Так оно и вышло... Как его убрали, так и Яшка Злобин объявился... Служит опять... Теперь опять свою злобу вымещает на том, кто супротив его шел... Он теперь да-аст... покажет, почем сотня гребешки... Повышибает всех непокорных, а потом опять свои порядки заведет...

Домик Ермолаевых снова притих, словно поник в тяжелом раздумье. Оля острей чувствовала пустоту в доме после смерти Сидора, чем после смерти родного отца.

Мать снова стала уходить из дома на поиски работы и возвращалась уже под вечер. Она беспричинно ругалась, плакала, а однажды сказала за чаем:

— Шла бы в монастырь жить, лучше было бы. Вон Афонька живет и, наверное, горя не знает.

За вечерним чаем мать снова упрекнула:

— Вот зима подходит, а у нас хлеба ни крошки и дров ни полена нету. Жила бы я одна, и хоть куда бы. Одна голова не бедна, а бедна, так одна... Несчастный я человек. Родятся же у людей парни — кормильцы, а у меня все девки...

Оля отложила кусок хлеба, отодвинула недопитую чашку чая и ушла в угол. Мать угрюмо посмотрела ей вслед.

— Что не пьешь чай-то?

— Не хочу я...

— Сыта?.. Где наелась?..

— Не хочу я, мама.

— Ну, что же? Губы толще,— брюхо тоньше...

Оля вдруг склонилась на рундук, где обычно спала, и зарыдала. Мать беспокойно вышла из-за стола.

— О чем ты это?

Оля молчала.

— Тебя я спрашиваю?.. О чем, говорю, ревешь?

— Так я, мама, ты не обращай на меня внимания... Так я...

— Не знаю... Вдруг ни с того, ни с чего заревела...— Лукерья растерянно развела руками.— Перешибла я тебя словом, что ли?

— Ты отпусти, мама, меня, я в люди пойду жить, в няньки что ли,— сдерживая рыдания, проговорила Оля.

Мать присела на лавку, облокотилась на стол и задумалась. Самовар тихонько пел что-то унылое. На улице за окном шумно вздыхала ноябрьская ночь. Где-то у самого окна, в расщелине, ветер насвистывал что-то дикое и вдруг с яростью налетал на окна и осыпал черные стекла мелкими невидимыми каплями дождя. От окна веяло холодом.

Долго в эту ночь не спалось Лукерье. Только перед утром она уснула тяжело и тревожно, а утром, чуть свет ушла.

Пришла она уже после полудня, веселая и ласковая.

— Олютка, давай-ка кипятить самовар... Что-то я тебе скажу... А ты что, все еще на меня дуешься?.. Брось, не сердись...

— Я не сержусь, мама.

— Ну, то-то... А в школу ты разве не ходила сегодня?

— Нет.

— А почему?

— Не пойду я больше.

— Почему?

— В люди я пойду жить.

— Не дури-ка... Что я тебе насчет хлеба вчера сказала? Эка, беда какая? Не я это сказала, а горе во мне говорит... На работу я поступила, не пропадем теперь... Давай кипяти самовар-то.

Лукерья рассказала дочери, что поступила в доменный цех — руду возить на дробильную машину.

— Хоть и тяжело, ну, ничего. Зато сорок копеек в день. Мужики по пятьдесят получают, а мне сорок положили. Если, говорит, будешь наравне с мужиками работать, и тебе полтину поденщину положим... Пришла я туда... А меня Петровна Аникина надоумила: «Иди, говорит, к нам, у нас, говорит, нужны рабочие... Вчера двоих уволили с работы. Иди, говорит, торопись, пока никого не взяли...» Ну я и побежала. Прихожу, говорю: «Вот, мол, к вашей милости, не оставьте, мол, сироту». А десятник, приказчик ли, не знаю, кем он там служит, славный такой, смотрит на меня и говорит: «А тачку с рудой увезешь?» Посмотрела я на тачку, думаю, что не увезти? Нагрузили, я подняла, ничего, будто легко, катить-то по чугунному полю легко — сама бежит. Только на машину — на подмостки тяжеловато... Вывезла... «Ну, ладно, говорит, выходи завтра с утра...» Слава тебе, господи! Иду с завода и думаю. Ну, что же? Не я первая, не я последняя, работают бабы на заводе. Хотя и считают, что если баба работать пошла на завод — потерянный человек. Пусть считают. Не воровать пошла.

Лукерья сбегала на базар, купила для работы конопляные лапти — пряденки.

— В кожаных обутках там нельзя, пол горячий... Как хорошо в них!.. Спит нога-то!

Лукерья прошлась по комнате, разглядывая с довольным видом свои ноги в лаптях. Ложась спать, она озабоченно проговорила:

— Кабы не проспать завтра утром-то. Ты, если, Олютка, проснешься, буди меня. Ладно?

— Разбужу, мама.

Оле было жаль матери. Как она будет завтра катать тяжелые тачки с рудой? Она не раз видела эту работу. Проходя из школы мимо завода, часто с любопытством она останавливалась у перил и наблюдала. Две огромных конических печи стояли рядом. Вверху их опоясывали большие железные трубы. В них слышалось гудение какого-то потока. Временами под трубами появлялись зеленовато-фиолетовые струи огня. Они, как огромные невиданные цветы, растекались по трубам и, облизав их зеленоватыми языками, пропадали. В холщевых фартуках, в кошемных шляпах возле печей ходили рабочие. Лица их казались чугунными и заржавленными. Они открывали тяжелые заслонки печей и железными скребками выгребали красные, бархатные крупные комья руды. Красные языки огня лизали кирпичные своды печей, вылетали наружу. К раскаленным кучам руды подходили женщины с железными тачками. Они накладывали руду и, напрягаясь всем телом, везли ее на помост, к машине. Было слышно, как руда с грохотом сыпалась куда-то. Оля также любила наблюдать работу рудорубильной машины — бункера. Там с грохотом шевелились железные и зубастые челюсти, они точно разжевывали руду стальными зубами и выплевывали ее, мелкую, в тачки. Женщины везли эти тачки к лифту, тачки плавно и медленно поднимались вверх, на домну. Все это казалось Оле каким-то сложным механизмом, который движется не останавливаясь, заведенный чьей-то властной рукой раз и навсегда. И люди, всегда сосредоточенно угрюмые, казалось, были частями этого сложного механизма! рожденными только для машины и крепко прикованными к ней.

Оля несколько раз просыпалась в эту ночь, торопливо вскакивала с постели и, чиркнув спичку, смотрела на часы. «Три», «четыре». Наконец, сквозь сон она услышала вой заводского гудка. Гудок то замирал где-то далеко, то, будто вырвавшись, проносился мимо самого окна по улице. Лукерья тоже проснулась и, зевая, спросила:

— Что, пять гудит?

— Пять.

— Вставать надо.

Лукерья быстро стала одеваться. Оля завязала ей в узелок хлеба.

— В школу пойдешь, смотри, избу-то запри хорошенько,— наказывала Лукерья, уходя.— А из школы придешь, печку затопи, да свари картошки.

С этой поры домик Ермолаевых будто снова ожил, повеселел, приоткрыл радостно глаза. Каждый день Оля, проводив мать на работу, уже не ложилась больше спать. Она деловито принималась за приборку и громко распевала любимую песенку, которую она выучила у Афони:

В тиши ночной, в тиши глубокой,

Стояла тройка у крыльца.

С прекрасной девицей-блондинкой

Прощался мальчик навсегда.

Потом Оля уходила в школу, затворяла дверь на большой висячий замок, а ключ прятала под ступеньку крыльца.

Мать приходила уже вечером, приносила на плече толстое полено или плаху, топила печку, потом садилась к столу с починкой. B праздничные дни Лукерья стряпала по утрам, а Оля, нежась в постели, прислушивалась, как мать на кухне гремит сковородкой.

Прошло месяца три. Оля с тревогой заметила, что лицо матери потускнело, осунулось, руки стали тоньше, будто длинней, под темной кожей ясно вырисовывалась синеватая сеть напряженных жил. Пальцы рук скрючились, покостлявели, а на ладонях бугрились жесткие мозоли. По временам лицо матери болезненно искривлялось. Поработав дома некоторое время «в наклон», она со стоном хваталась за поясницу и долго не могла выпрямиться. Иногда у нее так сильно болела спина, что она ходила весь день согнувшись, положив руку тыльной частью на спину.

— Опять проклятую поясницу тяпнуло,— говорила она жалобно. Оля знала, что мать скоро родит ребенка и почему-то это пугало ее. Девочка чувствовала, что где-то недалеко их опять подстерегает несчастье.

ГЛАВА XI

Зашумели февральские метелицы. Дни шли сквозь муть бурных снегопадов. Оля все более и более тревожилась за мать. Утрами, провожая ее на работу и видя, как она тяжело и болезненно вздыхает, Оля говорила:

— Ты бы, мама, не ходила сегодня. Отдохнула хотя бы один день. Ты ведь не можешь.

— Ну, дома-то улежно, так не уедно. Нет уж, как-нибудь еще поработаю.

Однажды Оля пришла из школы, вскипятила, как обычно, самовар, приготовила на стол и стала ждать мать. Стрелка часов показывала шесть. Давно прогудел гудок на шабаш, но матери не было. Остыл самовар, Оля снова подогрела его — матери не было. Она ходила по избе и не знала, что делать. Взялась было за книжки, за тетрадки, хотела решать задачи, но вместо цифр перед ней вставала мать. Когда пробило семь часов, Оля поспешно оделась, заперла на замок избу и, чуть не бегом, направилась к заводу. Чтобы не разойтись с матерью, она шла теми улицами, по которым обычно мать возвращалась с работы. Оля зорко всматривалась в глубь пустынных улиц, и только чуть вдали показывался женский силуэт, она прибавляла шагу.

У рудообжигательных печей шла работа. Огромная домна гудела, вздрагивала от бунтующей в ней силы. Иной раз багровый огромный цветок пламени прорывался вверх через одну из труб и гигантским факелом освещал небо. Внизу, в освещении тусклых электрических : ламп, как тени, двигались люди. Лязгали лопаты. В темном углу грохотала рудорубильная машина.

— Дяденька, ты не знаешь, где Лукерья Ермолаева? —спросила Оля рабочего, который выгребал из печи раскаленные комья руды.

Тот удивленно посмотрел на девочку, сдвинув на бок кошомную шляпу, почесал за ухом и показал в сторону помоста.

— Иди вон туда, в караульное помещение... Ты что, не дочка ли будешь ей?

— Дочь.

— Ну, иди,— сказал он и снова принялся выгребать руду.

Оля побежала к помосту, где стояла каменная сторожка. Она распахнула дверь и замерла на месте. На скамейке, возле стены, лежала ее мать и стонала. Около нее в таком же буром, как у матери, холщевом фартуке сидела женщина. Оля хотела кинуться к матери, но женщина предупреждающе остановила ее.

— Погоди... Пойдем-кось, отсюда...

Выйдя из сторожки, она сказала:

— Не трожь ее... Она малость успокоилась. Беда с твоей матерью случилась...

Оля вопросительно посмотрела на женщину. А та ровным голосом продолжала, точно не замечая ее тревоги:

— Ты иди домой и успокойся... Не показывайся ей, не тревожь ее. Скоро придет лошадь, по лошадь убежали... В больницу ее свезем. А потом домой приведем... Я не пойду домой-то, все сделаю, иди.

— Так хоть что с ней?..— нетерпеливо, чуть не плача, вскричала Оля.

— Ну, что с ней... Узнаешь потом... Ты не бойся, ничего страшного нету. Все обыкновенное в нашем женском деле... Иди домой.

— Нет, ты скажи, что с ней?

— О, господи, какая ты любопытная!.. Ребеночек родился у матери твоей... Иди...

— А где ребеночек?

— На что он тебе понадобился, ребеночек, не надо тебе его...

— Нет, надо, я его домой унесу.

— Глупая, не понесешь ты его... Мертвый ребеночек родился. Надсадилась она и скинула... Иди, говорю, я...

К сторожке подошел караульный.

— Не увезли еще? — тихо спросил он женщину.

— Нет еще.

— А это кто?

— Дочка... Прибежала, беспокоится.

— Эка беда какая,— проговорил сторож с сожалением. Помолчав, он сказал: — А Сергею Александровичу здорово влетело от управителя. «Какое, говорит, имеешь право принимать на работу беременных баб? Мало, говорит, шляется ихней сестры?!».— Ирод!.. Право, ирод!.. Сергей Александрович точно мог знать, что она в тягости... Другая и брюхо подберет, чтобы как-нибудь свой грех спрятать. Все есть хотят... Нужда... Без нужды баб не потащит на эту работу... Не женское дело восьми-пудовые тачки возить. Небось голодный в любую дыру голову свою сунет, лишь бы напичкать чем брюхо-то... Ирод!.. Право, ирод!..

— Сыт голодного не разумеет, Сафроныч, батюшка,— проговорила женщина.

Из сторожки послышался глухой стон. Женщина торопливо ушла туда. Сторож молча потоптался возле Оли и сказал:

— Ты, милая, уходи отсюда. Не полагается здесь, строго воспрещается посторонним лицам быть... Привезут домой, тогда увидишь. Ничего!.. Ну, скинула, грех да беда на ком не живет?.. Выздоровеет... Баба крепкая... Иди, родная, а то неровен час, начальство увидит.

Оля, закрыв лицо руками, заплакала.

— А ты не реви...— успокаивал сторож,— мало ли что в жизни бывает...

Лукерью привезли домой уже на другой день утром. С ней привезли и маленький трупик ребенка, завернутый в рабочий фартук. Лукерья лежала на кровати бледная. Без кровинки в лице.

— Олютка,— сказала она чуть слышно,— беги скорей по Степаниду, пусть сейчас же идет.

Степанида явилась уже после полудня. К этому времени пришла и та женщина, которая ухаживала за Лукерьей в сторожке. Она вошла, перекрестилась в угол на иконы и, подойдя к Лукерье, заботливо спросила:

— Ну, как, Луша, дела-то?

— Ничего, спасибо тебе, Петровна,— тихо отозвалась больная.

Петровна была высокая и костлявая женщина. В густую сеть морщин ее преждевременно состарившегося лица крепко въелась заводская пыль, местами она выступала мелкими точками, отчего серое бескровное лицо казалось веснущатым. Плечи ее обвисли, а тощие длинные руки как будто состояли из одних сухожилий.

— Говорили мы тебе еще утрось вчера, иди домой, всей работы не проработаешь. Не послушала,— укоризненно, качая головой, говорила Петровна и, обратившись к Степаниде, стала рассказывать: — С утра ей вчера занедужилось, жаловалась на поясницу и все-таки работала... Потом уж в пятом часу, только ввезла к машине тачку, ахнула и свалилась. Мы перепугались. Втащили ее в караульную, тут с ней сразу и началось. Я всех мужиков из сторожки вытурила... Долго маялась. По лекаря посылали. А лекарь так и не приехал. Послал кралю какую-то, прости господи, а Лукерья-то уж разрешилась. Мы говорили: «Увези, мол, ее в больницу с собой».— Не повезла ведь, чортова кукла!.. Брезгуют они к рабочему притронуться. Как будто, если в рабочем, грязном женщина да в конопленниках,— будто не человек. Велела другую лошадь подать. До десяти часов вечера она и лежала в сторожке-то... А что в больнице-то не осталась, Луша?

— Ну, как я останусь? Что одна девчонка сделает? Лучше уж дома, свой глаз.

— Ну-ко, где у тебя ребеночек-то? Хоронить надо.

Петровна откинула с лица ребенка грязный фартук и, подперев рукой подбородок, долго смотрела на него влажными глазами.

— Мальчик был... Какой черноволосый... Молодец бы был... Кормилец бы потом был... Экое горе какое! А я сегодня, думаю, пойду помогу, и сговорила Ефросинью за меня смену проработать.

— Спасибо тебе, Петровна,— со стоном отозвалась Лукерья.

— Ну, что «спасибо», все под богом ходим... Не надо было тебе работать до последних дней. Сказала бы Сергею Александровичу, он бы тебя уволил на это время; мужик он хороший.

Лукерья вдруг заплакала.

— Ну, о чем ты, не реви, все пройдет.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают,— хмуро сказала Степанида, засучивая рукава.— Оно хорошо бы до родов на худой конец неделю — две не работать, да после родов, да как можно?.. Голодуха гонит.

Женщины положили трупик ребенка на стол, прикрыли его белой холстиной.

— Гробик бы надо,— сказала Оля, глядя сквозь слезы на ребенка.

— Ну, гробик,— сказала Петровна,— подь-ка не живой был, да умер. Ящичек бы найти. В церковь к попу не понесем... Отпевать он его не будет — некрещенный. Прямо на могильничек снести и все.

Где-то на чердаке женщины нашли небольшой ящик, положили в него трухи, завернули ребенка в холстину и уложили в ящик. Все это они делали молча, сосредоточенно. Оля нарвала с герани живых листочков и насыпала на холстину, а Петровна разожгла на шестке углей, сложила их в шумовку и, раздувая угли, спросила:

— Ладану бы надо... Есть ладан-то, Луша?

На божнице оказалось несколько комочков ладану. Петровна положила ладан на тлеющие угли и, громко шепча молитвы, стала кадить. Потом вполголоса произнесла:

— Вечная память, вечная память, вечная память.

Степанида заколотила ящик гвоздями.

— Ну вот, слава тебе, господи, управилась,— сказала Петровна со вздохом.— Как всамделешный покойник стал.

Утром пошли на кладбище. Степанида подмышкой несла ящик с трупиком ребенка, а Оля на плече лопату и кайло. День был пасмурный, серый. В воздухе носились редкие, легкие пушинки снега. Степанида с Олей бродили по кладбищу среди крестов и бугров могил, занесенных снегом, искали могилу Сидора.

— Летом кладбище такое, а зимой совсем другое,— грустно говорила Степанида.— Летом хоть пичужки поют на деревьях, а зимой так совсем мертво и неузнаваемо.

Наконец, нашли могилу Сидора. Она была покрыта толстым пластом чистого, как сахар, снега. На кладбище была настороженная тишина. Даже легкий ветер, играя с ветвями сосен, не нарушал мертвой тишины. Степанида размашисто перекрестила лопатой снег на могиле и проговорила:

— А ну, господи, благослови.

И проворно стала разгребать сыпучую толщу снега.

Часть вторая

ГЛАВА I

Утро еще только рождалось робким голубоватым сполохом, еще ярко горели звезды в вымороженном небе, сияли электрические дуговые фонари на заводе, но трудовой день уже был в полном разгаре. По заводскому двору деловито ходили темные фигуры людей, из приоткрытых дверей цехов вылетал оглушительный шум дисковых пил, стук молотов.

По двору торопливо бежал маленький узкоколейный паровоз. За ним тянулся длинный ряд вагонов и открытых платформ, нагруженных дровами. Паровозик тяжело вздыхал, выбрасывал вместе с клубами дыма и пара каскад искр.

На одной из платформ сидела Ольга Ермолаева. Сегодня первый день она работала на заводе. Она давно оставила школу. Мать после несчастного случая на заводе стала полуинвалидом. Ольга не раз порывалась идти на работу, но мать, жалея ее, не отпускала. Наконец, скрепя сердце, согласилась.

С любопытством присматривалась Ольга к новой обстановке. На передней платформе сидели кучкой женщины и над чем-то хохотали.

Кто-то звонко выводил песню:

Девушки-красотки,

Каков нынче све-ет,

Кого верно лю-юбишь,

А в том правды нет.

— Довольно-о-! Довольно-о!.. Сто-оп! — раздался в отдалении голос десятника.

Паровоз пронзительно взвизгнул, точно напоролся на что-то острое, толкнул вагоны, сочно лязгнули буфера. А десятник попрежнему кричал:

— Довольно-о-о!.. Стоп, стоп, стоп!

Вагоны остановились.

— Ну, девки, за работу живо принимайтесь!..— прокричал десятник.

С платформ полетели поленья. Неподалеку от Ольги чернело огромное здание прокатного цеха. В раскрытые настежь широкие двери виднелись большие угластые печи, забронированные чугунными плитами. Медленно поднимались тяжелые заслонки, открывая квадратные огненные окна, из них выходили добела раскаленные слитки. Они плыли в мглистой розоватой дымке, искрясь золотой шерстью, и бухали меж валов прокатных станов, а потом тянулись красными шелковыми лентами и, как огненные змеи, уползали в темную глубь цеха.

Ольга легко поднимала мерзлые плахи и швыряла их в кучу. Она не чувствовала ни усталости, ни холода. Возле вагонов ходил десятник — молодой, крепкий, с лихо подкрученными заиндевелыми рыжеватыми усами. На нем была теплая пыжиковая шапка с распущенными ушами, бобриковый ватный пиджак, черные валенки-чесанки, сунутые в полуглубокие резиновые галоши, на руках — кожаные перчатки. Он хлопал рукой об руку и весело приговаривал:

— А ну, девчата, шевелись! Разминай кости, скорей покончим — пойдем в гости! Привезем дров больше, рубли будут дольше.

— А не врешь?! — шутливо отзывался кто-то из девушек.

— Сроду не врал. Если бы врал, давно бы от вас удрал! — Десятник казался Ольге веселым, забавным и добрым человеком.

— Устала, поди, милая, с непривычки-то?..— сказал он Ольге и залез к ней на платформу.

Десятник смотрел на нее с загадочной дерзкой улыбкой. Серые глаза жадно ощупывали ее. Под рыжими усами белели ровные, крепкие зубы.

— А ну-ка, я помогу тебе,— сказал он и принялся скидывать дрова.

— Евсюков, я скажу жене,— крикнула женщина с соседней платформы.

— Какой жене?..

— Твоей.

— Никакой жены у меня нету...

— Опять овдовел, опять холостой стал! Да будь ты, греховодный мужичок... Как увидит молоденькую новенькую девчонку, так и жены нет.

Раздался смех. Евсюков присел в угол на корточки, закурил, пытливо смотря на Ольгу.

— Ты шибко-то того, не надсажайся,— заговорил он,— успеем, выгрузим. Отстанешь, я крикну — помогут.

Ольга смущенно молчала.

— Какая ты неразговорчивая,— продолжал Евсюков.— Незнакомо? Правильно... Спервоначалу как-то стеснительно, люди все незнакомые. Ничего. Приобвыкнешь... Ознакомишься и хорошо будет... У меня хорошо работать. А особенно тому, кто мне поглянется. Кого я полюблю, тому еще лучше... Озябла?

— Нет...

— А ты скажи, если озябнешь... Ну, ну, девчата, шевелитесь,— крикнул он.

— Шевелимся и так... Тебе хорошо там завлекаться-то.

— А если озябла, так иди погрейся вон там, в прокатке. Хорошо там, тепло,— снова заговорил Евсюков, посасывая папиросу.— Меня все здесь любят: потому,— у меня душа добрая. Я никого не обижу, всем стараюсь сноровить. А уж кого полюблю, так пусть тот ничего не делает — на печке лежит, я все сделаю. Я ведь все могу. Никакого надо мной начальства нету... У меня вот прошлый год работала такая же, как ты, и тоже сирота. Пришла голым-голешенька. Жалко стало девчонку.. Куда деваешься? Все ведь живем друг для друга, а бог обо всех... Одел я ее, обул в те поры. А срядил, как куколку. Сорок копеек она у меня получала в день... А что сорок копеек, корыстны ли.. Ну, подбросишь ей, бывало, к получке-то десятку, а то полторы... Поправилась сразу, похорошела, хоть куда. С ней не стыдно было и на людях показаться... Недавно видел ее... благодарит. Перевел я ее с тяжелой работы на легкую... Жалко стало... Вот и ты тоже сирота, я ведь знаю. Ты только не сторонись меня... Ну-ка, иди сюда, посиди со мной рядышком. Что ты больно уж разработалась? Эк-то скоро умаешься. Ну, иди, отдохни.— Евсюков подтащил толстую плаху, сел на нее и смел перчаткой с плахи мусор,—Иди вот сюда, сядь.

— Нет...

— А что?..

— Так... Не пойду,— сказала смущенно Ольга и еще старательней принялась скидывать дрова.

Весь этот день Евсюков волчком вертелся возле нее, рассыпая шутки. Он хватал девушек, ронял их в снег и сам безропотно принимал побои. Норовил схватить и Ольгу, но та ускользала от него или пряталась за пожилую женщину, которую все звали Машей.

Маша, загораживая собой Ольгу, толкала десятника в грудь.

— Ну, сюда ты не лезь. Здесь для тебя ничего не припасено.

Евсюков отходил, смотря на Ольгу и улыбаясь. Глаза его были влажны, зубы ярко белели.

Его выходки казались Ольге просто безобидным озорством, неуклюжими шутками. Она смеялась, как и все. Было весело. Она освоилась и не чувствовала себя отчужденной от остальных женщин. Особенно понравился ей обратный путь за новым составом вагонов с дровами. Все уселись в один вагон, веселые, подрумяненные морозом, шумные. Торопливо побежал маленький паровоз, учащенно вздыхая и бросая густые клубы дыма в ясное зимнее небо.

— Ну, девчонки, запевайте,— крикнула Маша и, не дожидаясь согласия, запела:

Зимонька, зима-а-а, да

Холодне-о-шенька-а...

Холодна-а была-а. Ой,

Несколько голосов дружно подхватили песню, к ним тихонько подпелась Ольга, и песня поплыла, сливаясь с грохотом колес вагонов, с лязгом сцепления.

Незаметно пролетел день. Впервые Ольга вкусила сладость труда и шла домой удовлетворенная, веселая, с желанием рассказать матери, как хорошо работать и какие хорошие люди ее окружают.

Она взяла под руку Машу и, подпрыгивая, тихонько напевала.

— Прыгаешь?..— спросила Маша.— Прыгай, пока прыгается. Я прежде так же прыгала, да вот отпрыгалась.

Ольга насторожилась.

— Я вот, что тебе скажу,— заговорила Маша.— Смотри, девка, держи ухо востро. Слышь? Ермишка Евсюков, я гляжу, льнет к тебе, как муха к сахару. Смотри, добрый он с виду, но добро его никому не нужно, кроме как ему самому. Добра свинья, да мешки рвет. Вот... Рта не разевай.. Для мужика красная девка, что цветок. Лишь бы сорвать, да понюхать, полюбоваться им. А как приглядится, да повянет малость, бросить не жалко. Не нужен. Вот... Ты послушай меня. Я уже пятый десяток годов своего веку разменяла. Кой-что видела за свою жизнь и плохого и хорошего. Видела я, как тебя на работу принимал Евсюков. Ты меня не видала, а я видела тебя, как ты пришла проситься. В канун этого дня также приходили две бабы и тоже сироты, просились... Не принял, работы, говорит, нету. А как увидел тебя, и глаза у него сразу смокли, у подлого, и работа сразу объявилась. Ястреб!..

Ольга призадумалась. Она чувствовала, что эта женщина относится к ней сердечно, хочет отвести ее от каких-то неприятностей.

Прошло недели три. Евсюков как всегда распределял утром работу. Однажды всех работниц он послал на выгрузку дров, а Ольгу оставил в конторе. Когда все ушли, он подошел к ней и ласково сказал:

— Ты, Оля, в казарме останешься. Воды в бак принесешь, печку затопишь, воду вскипятишь, в казарме приберешь, ну и... прочее там. На дворе-то вон какой морозище стоит, а на ногах у тебя не корыстно, замерзнешь, перезнобишься. Ну, давай, действуй.

И вышел.

Около девяти часов он пришел в казарму. Подошел к печке и, обдирая сосульки с усов, проговорил:

— Уй, и морозище. Как у тебя тепло... А как чистенько стало.

— Я все сделала, теперь я пойду туда...

— Куда?

— Дрова разгружать.

— Ну, не выдумывай-ка. Переколеешь вся... Жалко мне тебя... Ты думаешь здесь меньше заработаешь, еще больше... Я для тебя стараюсь лучше сделать, а ты как-то сторонишься меня.

Евсюков сбросил пальто и с незнакомой жадной улыбкою приблизился к Ольге.

— Что это ты вдруг испугалась? — сказал он, ласково положив руки ей на плечи.

— Нет, я не боюсь,— сказала Ольга и сняла его руки с плеч. Внезапно резким движением Евсюков схватил ее, стиснул в своих объятиях и приподнял. Ольга вскрикнула. Она отчаянно стала выбиваться из его цепких рук. Но уже мокрые усы прикоснулись к ее щеке и на нее пахнуло запахом водки. Она снова рванулась, но Евсюков поднял ее и, как ребенка, понес. Задыхаясь, он громко шептал:

— Не кричи... Оля... не бойся...

— Отстань!.. Отпусти меня...

— Я... я... для тебя... все... все... сделаю... Что только ты захочешь...

— Отпусти, говорят тебе!

Ольга сделала последнее отчаянное усилие, вырвалась из его рук и отбежала в дальний угол. А он, протянув вперед руки, медленно, как слепой, подвигался к ней. Глаза его горели, лицо было красное, губы вздрагивали.

— Тебе чего от меня нужно?..— крикнула она срывающимся голосом и побежала к выходу.

— Оля... Оля... Зачем ты?..— он одним прыжком загородил ей дорогу и снова бросился к ней, но девушка со всей силой толкнула его в грудь. Он попятился и грузно опустился на топчан.

Не помня себя, Ольга выскочила из казармы. Она бежала по полотну железной дороги, сама не зная куда. Холодный ветер до боли обжигал лицо, но она не чувствовала холода. Ватная кофта ее была расстегнута на груди, суконный полушалок съехал с головы. Слез не было. Какая-то неведомая ей сила упрямо, требовательно понуждала ее куда-то идти и идти без конца. Она не слыхала, как сзади подбежал к ней Евсюков и, схватив ее за руку, бессвязно, задыхаясь, заговорил:

— Оля... ты... ты куда?

— Уйди! — гневно сказала она и с отвращением выдернула свою руку из его влажных горячих рук.

Евсюков дрожал.

— Ты что, жаловаться?..— спросил он потухшим голосом.

— Уйди!..— грозно крикнула Ольга.

— Ты что это рано? — спросила Лукерья, когда дочь пришла домой.

— Голова что-то болит.

У Ольги в самом деле болела голова. Отказавшись от обеда и чая, она легла спать.

Но уснуть не могла. В душе кипело.

Рисовалось лицо Евсюкова, красное, широкое, его возбужденные, жадные глаза, белые зубы, подкрученные рыжеватые усы и его горячие губы. Они будто жгли ее и сейчас. Непонятный трепет пробегал по всему телу. Она закрыла глаза. Хотелось о чем-то думать без конца, разгадывать, что бы могло быть, если бы она не убежала из казармы.

На утро, идя на работу, она со страхом и трепетом думала: «Как я встречусь с Евсюковым?..» Идти не хотелось. Не хотелось встречаться ни с кем. Чем ближе она подходила к казарме, тем тревожней билось ее сердце. Евсюкова еще не было, когда она вошла в казарму. Она молча поздоровалась с работницами и присела в темный угол. Несколько пар любопытных глаз посмотрели на нее.

Пришел Евсюков. Ольга украдкой взглянула на него. Он был такой же веселый, шутливый, как всегда. На мгновение взгляд десятника скользнул по ней, но Ольга заметила, что Евсюков сразу стал серьезным и даже грустным. Сегодня он ей не казался чужим. В ней даже шевельнулось к нему смутное чувство жалости. Весь этот день Ольга работала в каком-то настороженном молчаливом ожидании.

Вечером, когда Ольга шла домой, ее нагнал Евсюков. Он поравнялся с ней и пошел рядом. Не глядя на него, Ольга молча прибавила шагу.

— Куда ты заторопилась, Оля?

— Домой.

— Успеешь...— Помолчав, Евсюков спросил: — Сердишься на меня?

— Что сердиться? — холодно отозвалась Ольга.

— Я вчера день-то записал тебе.

— Не надо.

— Не надо?..

— Да.

— Слушай,— заговорил он,— если ты разболтаешь насчет вчерашнего, пеняй тогда сама на себя... Только зря ты рыпаешься. Все равно ведь пропадешь ни за грош, ни за копеечку.

Ольга презрительно посмотрела на десятника и, не говоря ни слова, свернула в проулок.

Евсюков сплюнул, выругался похабно и пошел обратно.

ГЛАВА II

Наступала весна. Вечерами полыхало солнце в пожарище вечерних зорь. В саду расцветала сирень. Неясные желания чаще и чаще стали приходить к Ольге. Хотелось куда-то уйти, быть одной, о чем-то думать и думать без конца. Иногда ей хотелось весело петь, прыгать, хохотать, чему-то радоваться, но это настроение вдруг сменялось беспричинной тоской, раздражением.

Она уединялась в маленький садик. Тихий шелест молодой листвы навевал ей грустные думы. Хотелось о чем-то сожалеть. Вспоминалась какая-нибудь грустная песенка, и Ольга тихо пела про себя, словно боялась, что услышат люди и разгадают ее настроение. В груди становилось тесно, и она плакала, не зная о чем.

Хотелось высказать кому-то свои чувства, поведать тому, кто бы понял их. Но около нее никого не было. Афоию она не видела почти всю зиму. Подруга совершенно не выходила из монастыря. А ходить к ней у Ольги не было времени. С завода она возвращалась в потемках, а в воскресенье помогала матери — стирала белье, колола дрова.

Раз в субботу Ольга пошла в монастырь, надеясь за всенощной увидеть Афоню.

По дороге ей повстречался Шалунов. Он размашисто шел по середине улицы, все такой же, в черной фетровой шляпе, сбитой на затылок. Сунув руки в карманы пальто, он широко распахнул полы, точно крылья. Он сильно постарел. Лицо его осунулось, на щеках прорезались две глубокие складки, а длинные волосы были почти белые. Только глаза остались такие же, какие были прежде, ясные, но усталые. Увидев Ольгу, он поднял над головой шляпу и громко сказал:

— Привет!

Эта встреча всколыхнула в памяти Ольги неясную печаль и радость. Вспомнились Сидор, гитара, песни Шалунова. Почему-то живо предстал перед глазами Добрушин, его молодое, решительное лицо с широкой темнорусой бородой. Где-то он? Может быть, погиб в тюрьме.

Всенощная уже началась, когда Ольга вошла в церковь. Среди многих голосов церковного хора она различала звонкий голос Афони. После службы она пошла к ней в келью. У парадного крыльца ей встретилась Васса. Монахиня окинула ее недружелюбным взглядом и сказала строго:

— Куда идешь?.. Афанасьи нету... А тебе я вот что скажу, красавица: ты больше к нам не ходи... У нас не позволяется мирским девушкам быть.

И Васса перед самым носом Ольги захлопнула дверь.

Больше Ольга не заходила в келью. Она дважды после того ходила в монастырскую церковь, но Афони так и не видела. Не встречала ее и Степанида.

— Афонька? — небрежно сказала Степанида, когда Ольга спросила о подруге,— а грех ее знает. Я что-то сама не вижу ее. Ужо я узнаю вот.

Перед кануном пасхи Ольга снова пошла в монастырь.

С колокольни ползли монотонные звуки колокола. В церковь шли люди. Они безмолвно поднимались по ступенькам паперти, обнажив головы, крестились и уходили в ярко освещенную церковь. На паперти толпились старики, старухи, ожидая подаяний. Вот прошла казначея, высокая, тучная, в черном клобуке под мантией. Прошла Васса. Она чуть не задела плечом Ольгу. По ступенькам бойко вбежала Афоня, придерживая подол длинного черного платья.

— Афоня!..— тихо позвала Ольга.

Увидев подругу, Афоня порывисто бросилась к ней.

— Олюта! Милая!

Но тотчас тревожно оглянулась по сторонам.

— Пойдем, сойдем в ограду,— прошептала она,— иди вперед, я потом...

В ограде подруги завернули за угол церкви и остановились в тени. Афоня притянула Ольгу к себе и, смотря ей в глаза, проговорила:

— Как я по тебе стосковалась! Я так часто тебя вспоминаю. В прошлый раз хотела к тебе сбегать, не отпустили. Да и, думаю, днем тебя нету дома, на работе, а вечером никак не отпускают.

Афоня прислушалась. Звон в церкви замолк.

— Ой... Служба началась. Потеряют меня там... Слушай, ты до конца всеношной будешь? Побудь до конца, а?.. Я как-нибудь урву время... Мне хочется побыть с тобой... Ладно, ну?..

Афоня сжала крепко руки подруги и убежала в церковь.

Ольге не хотелось молиться. В душе была какая-то пустота, и служба казалась утомительной. Несколько раз Ольга выходила из церкви, бродила вокруг нее. Присела на мраморную плиту чьей-то могилы. День уже давно угас. Небо было чистое, ласковое, весеннее. В глубине кладбищенской рощи белели кресты, памятники на могилах. Громада церкви бессонно стерегла черный, безрадостный покой кладбища. Вокруг церкви хороводом стояли келейные здания, службы. В них было темно, только кой-где- в окнах были видны слабо мерцающие огоньки неугасимых лампад.

Наконец, служба кончилась. Народ густым потоком повалил из церкви. Ольга стала сбоку у паперти. От толпы отделилась черная фигурка и, поравнявшись с Ольгой, шепнула:

— Пойдем скорей с глаз долой.

Они прошли в рощу и сели возле мраморного памятника.

— Ну, как живешь, Афоня? — спросила Ольга, всматриваясь в грустные глаза подруги.

— Как живу?.. Что моя жизнь?.. Кругом покойники, видишь? Ходим покойников отпевать, о них, да о смерти говорим.— В голосе Афони была слышна грусть и безнадежность.

— Одна я здесь, как перст, никто меня не навестит, никто со мной словом не обмолвится, таким словом, от которого хоть чуточку было бы легче.

Голос у Афони задрожал и оборвался. На глазах блеснули слезы. Афоня вдруг порывисто качнулась к Ольге и тихо заплакала.

— Вот уйти бы куда-нибудь отсюда,— заговорила она, поднимая мокрое лицо.— Просто убежать, сунуться головой в какой-нибудь омут и конец бы всему делу. Прошлый раз хотела решить себя, да одна дума удержала. Дума — уйти в мир жить. А куда пойдешь? Здесь больше сил нету жить. Подлость кругом. Все люди фальшивые. Говорят одно, делают другое; богу молятся до одури, чуть себе лбы до дыр не исхлещут, а сами подлость творят... Эх, Олютка, если бы ты знала, у тебя бы волосы дыбом поднялись.— Афоня выпрямилась, утерла полушалком глаза.— Вот только одна твоя тетка Степанида — человек справедливый. Не кривит душой. И не боится их. Другую бы давно из монастыря прогнали, а ее они боятся лишиться. Кто без нее чертомелить будет? Вся тяжелая работа на ней: и с конями она, и с дровами, и с покосами возится, ну зато и в зубах у нее не вязнет. Говорит прямо,— что думает, то и скажет. Не боится... Да вот Лидия Петровна, хорошая была, теперь отмаялась. Она ведь умерла недавно. Ох, как они ее ненавидели. Я ведь знаю! А сами прикидывались, что любят ее, уважают. С ней ведь вклад денег был огромный. Как они обрадовались, когда она ноги протянула. Да еще ревели подлые! Моя Васса свои поганые слезы проливала. Уй, как я их всех ненавижу!.. Недавно своими глазами видела, как мать-казначея к себе любовника пропустила. А Васса ей помогала. А тут...

Афоня смолкла и, упав на грудь Ольги, заплакала еще сильнее.

— Афоня! — мягко молвила Ольга.

— Ну?..

— С тобой случилось что-нибудь?..

— Не... Не скажу, не спрашивай меня. Потом узнаешь когда-нибудь...

— Уйди, уйди ты отсюда,— с жаром сказала Ольга.

— А куда?..— с отчаянием в голосе спросила Афоня.— Ну, скажи, куда я хоть пойду?.. Тебе хорошо, у тебя мать... хоть не корыстный, но свой дом... А я?.. К дяде Луке?.. Он ничего, приютит, а тетка Арина?.. Выгонит...

— Не выгонит, работать пойдешь.

— Куда?

— Ну, куда? — возразила Ольга.—Я работаю же... Ну, ко мне пойдем жить. Вместе будем. Места хватит.

Она стала рассказывать о своей работе. Афоня слушала, перебирая кисти полушалка, потом произнесла со вздохом:

— Все это хорошо ты говоришь, Оля. Кабы так случилось, счастливей меня на свете бы не было... Да... — И спохватилась: — Ой, бежать надо... Служба-то ведь давно кончилась. Как ни хорошо с тобой, да там хватятся меня эти змеи черные... Уй, как я их всех ненавижу!.. Совру чего-нибудь. Все равно, семь бед — один ответ. В воскресенье я приду к нашим, и ты приходи к ним. Ладно?.. Или я к тебе забегу... А может быть... Ну, прощай.

***

Маленькая избенка дяди Луки стояла в соседней улице, недалеко от дома Ермолаевых. Она качнулась набок, средние бревна выпучились. Окошки покосились и местами были заткнуты тряпками.

Дядя Лука лежал на полатях, когда Ольга вошла в избу.

Свесив голову через брус полатей, он посмотрел вниз и обрадованно проговорил:

— Э-э, Ольга! Проходи, садись, гостьей будешь... Про-ведать пришла, навестить нас!.. Так... проходи.

— Афоня- не приходила из монастыря, дядя Лука? — спросила Ольга, присаживаясь на скамью.

— Афонька?.. У нас... Ушли они где-то с Ариной на базар... Придет скоро, обожди.

Лука слез с полатей, сунул ноги в серые подшитые валенки и, закурив цыгарку, подсел на лавочку к Ольге.

Это был ссохшийся от долголетней жизни, изношенный старичок. Голова его похожа была на яйцо. Волосы были только на висках и затылке, но и те были реденькие, жидкие. Испуганные глаза учащенно мигали и быстро перебегали с одного предмета на другой.

— Какая большая стала...— говорил он, с любопытством оглядывая Ольгу.— Вот ведь, давно ли вот экая была: мышц повыше, моли поболе, а теперь какая выросла славная... Невеста уж... Да нарядная какая, как сударыня... Робишь, говорят, в завод поступила?..

— Поступила...

— Та-ак... А не боишься?..

— Чего?..

— Так ведь знаешь, как у нас смотрят на девок, кои в заводе или на руднике робят. Руднишна девка...

— Ну, и пусть...

— Так оно, конечно, это пустое дело... Не воровать пошла, или чем иным промышлять... Честным трудом пошла приобретать копейку.

Голос Луки был надтреснутый, и сам он словно весь растрескался, расщелился от времени, и его тощая белая бороденка, казалось, вылезла из трещин.

Ольга с тяжелым чувством осматривала жилище Луки. Пахло нетопленой печкой. В углу прижалась широкая деревянная кровать, накрытая домотканным пологом. Из-под него, высунувшись, свесился рукав ватной женской кофты.

— Видишь, как живем?..— сказал Лука с виноватой улыбкой.— Плохо жить стало... Ждем, ждем хорошей-то жизни, как светлого праздника, все думаем, что все завтра, мол, лучше будет, а оно все хуже.— Лука облокотился на костлявые колени и потеребливал бороденку.— Вот Афанасья... Неладно сталось с ней что-то. Говорил я ей: «Не ходи в монастырь, заест тебя тоска». Так оно и вышло. Пришла ночесь и пожитки свои притащила... Убегла. Аришка моя ругается, ворчит... А мне жалко. Хоть и лишний рот объявился, а жалко. Куда денешь? Родная, не чужая... Не лапоть — с ноги не сбросишь... «Не пойду, говорит, больше, утоплюсь, либо удавлюсь, а больше, говорит, не пойду в монастырь». Что ты будешь делать?

Помолчав, Лука заглянул в кривое лопнувшее оконце и продолжал:

— Как на улице-то?.. Страдовать, поди, собираются люди-то?.. На покос?.. Я нонче не страдую... Много годов уж не страдую. Коровешку нонче не держим. Достатку нету коровешку хоть бы немудренькую, купить... Раньше-то была... А на сенокос-то я еще лошаденку прихватывал, а теперь не до этого, лишь бы самим как протянуться. Та-ак-то, Ольга, как тебя, Савельевна... Вот. Тоже не сладко было тебе... Сиротой выросла... Я тоже сиротой вырос... На десятом году робить пошел...

— А сейчас где работаешь, дядя Лука?

— А все там же, на руднике сторожем, знаешь, поди-ка. Куда я больше годен, как только в караул... Моло-дым-то и я был годный работник, дюжий был... Все время в забое робил, а теперь, видишь, только сторожем и годен... Больше, верно, некуда... Как-то сразу состарился. Как схоронил первую жену, вдругорядь женился — и не видел, как старость подъехала... Да-а... А вот уволят и с этой работы по старости лет, по дряхлости, куда пойду? По миру?.. Кошель на плечо?.. Да подают нонче плохо нишим-то. Раньше, бывало, во весь каравай лймтище отрежешь, подашь нищему. А нищие еще ругались, когда ржаной кусок подашь. Всем надо пироги да шаньги, а нынче, верно, не заругаешься...

Лука курнул последний раз, сморщился и сердито сплюнул.

— Табачку, и того не на что купить. Тьфу!..

Лука рад был приходу нового человека. Отторгнутый от жизни, он мало видел людей. В ночную смену ходил на рудник караульщиком, а днем, греясь на полатях, курил табак и следил за тараканами, которые, как овчиной, покрывали потолок возле трубы.

Может быть он еще долго бы проговорил с Ольгой, но вошла тетка Арина. Это была смуглая, похожая на цыганку, женщина с черными масляными глазами. В руке она держала небольшой узел.

— Уж не крупчатки ли купила, Ариша? — спросил Лука, несмело улыбаясь.

— Крупчатки! Больно жирно будет. Не про нас крупчатка. В лаковых сапогах она ходит... Здравствуй, Ольга. Навестить пришла?.. Сейчас Афанасья-то придет. Я ее в лавку послала... Ты опять здесь табак курил? Тьфу!..

— Окурышек нашел...

— Всю избу табачищем своим провонял... Тьфу! Чтоб тебя прорва взяла. Ужо погоди, доберусь же я да вымету все твои окурышки... Сладу с тобой нет. Иди во двор, да лопай там свое чортово зелье.

Арина разделась. Она поправила черный, обшитый бисером чепец на примазанной черноволосой голове. Полная, мягкая, щеголеватая, прошла она в кухонку к печке, за дощатую перегородку.

Лука принес ношу дров, затопил русскую печку и замел веником у печки. Во всех его движениях была видна бестолковая суетливость. Он без надобности хватал ухват, заглядывал в печку, робко смотрел на Арину, а та, проворно сняв с полки сеяльницу и насыпая в решето муки, хозяйски покрикивала на Луку.

— Ну, что же ты здесь топчешься, затопил печку — и уходи,— сердито вскрикнула она и тихо про себя добавила: — судорога!

Ольга видела, что Арина ни в грош не ценит Луку, считает его «помехой в жизни». И Ольге жаль было этого безобидного старичка. Просеивая муку, Арина громко хлопала ладошками по решету и ворчала:

— Вот не было печали, так черти накачали... Афонь-ка-то ведь ушла из монастыря. Слышь, Ольга?

— Слышала.

— Я говорил ей,— отозвался Лука.

— С ума сошла девка. На кого надеется? Как жить думает? А у нас взять нечего. Сами перебиваемся с хлеба на квас. Замуж бы отдать, да женихов-то нынче днем с огнем искать. Да кому-то нужна голь перекатная? Сколько времени жила в монастыре, ничего не нажила. Одну рубаху с перемывахой принесла. У других, вон, монашек сундуки от добра-то ломятся... А у нее имение в себе да на себе.

— Сама золото,— робко пошутил Лука и подмигнул Ольге.

— Золото! Много такого золота. Так возьми ее да и корми.

Лука глубоко вздохнул.

Пришла Афоня. Она просияла, увидев подругу.

— Пойдем отсюда,— шепнула она и оглянулась на дощатую перегородку.

Они вышли в огород и сели под густой черемухой. Афоня была рассеяна и чем-то озабочена.

— Что с тобой, Афоня? Я тебя не узнаю,— сказала Ольга.

— Ничего...

— Да, как ничего? Раньше ты была веселая, а теперь, как черной воды напилась.

Афоня грызла стебелек травы и немигающими глазами смотрела куда-то вдаль. Она откусывала понемногу от травинки и сплевывала. И вдруг в глазах ее закипели слезы. Одна слеза крупной прозрачной дробинкой выпала, прокатилась по лицу и упала.

— Ну, скажи мне, Афоня, легче будет...

— Нет, Оля, не скажу...

— Почему?

— Почему? Да просто... не... скажу. Потом когда-нибудь.

— Хорошо... А работать пойдешь?

Афоня тряхнула головой.

— Ты как побывала у меня в последний раз,— заговорила она после продолжительного молчания,— то я всю ночь не могла уснуть, все думала... Ох, сколько я, Олютка, передумала, если бы ты знала! Так было тошно, так тошно! Вот сейчас собралась бы и ушла. Всю неделю только об этом и думала. А Васса точно узнала, что у меня на уме, следить начала. Так все по пятам и ходит; за каждым шагом моим следит. А я нет-нет да что-нибудь и суну в узел. Перестирала все. А в ту ночь, как мне уйти, у игуменьи трапеза какая-то была, и мою Вассу туда позвали. Ее тоже черти унесли туда. Как только она ушла, я потемок дождалась, завязала все в шаль, вылезла в окно. Только хотела бежать, а меня сзади кто-то схватил. Как я перепугалась! Смотрю, Степанида — твоя тетка. «Ты куда, говорит, Афанасья, лыжи-то свои направила?» А я так перепугалась, что и слова вымолвить не могу. А она должно быть догадалась и спрашивает: «что уж не домой ли наклалась?..» Я не знаю, говорить ли, нет ли. И сказала. А она и говорит: «Давно бы надо... Такая девка околачивается в монастыре». Я говорю: «Сестрица Степанида, ради бога, не говори никому». А она: «Иди, иди, говорит, пока твоя краля не пришла. Пойдем-ка, говорит, я тебя провожу. А то ты напорешься еще на кого-нибудь». Пошли мы с ней через рощу, а там берегом, берегом. Смотрим, на берегу-то и в той стороне народ и в другой стороне народ. Куда?.. А сестра Степанида говорит: «Пойдем-ка». Подошли мы к лодке. «Садись», говорит. Я села. Степанида тоже — в лодку. Отчалили от берега. Она меня через реку перевезла и говорит: «Ну вот, теперь на все четыре стороны». Я выскочила из лодки. «Спасибо, говорю, тетя Степанида». А она: «Ладно, говорит. Да больше не ходи, говорит, в монастырь». Уехала, она, а я — дуй, не стой. Бегу и сама себе не верю. Неужели я ушла? И думаю, приду домой — вдруг меня выгонят... Думаю, пойду тогда к тебе. Пришла. Дядя Лука обрадовался, а тетка Арина закричала и теперь все точит меня. Думает, что я на ихний хлеб навалюсь. А я если на завод не попаду на работу, так все равно в люди пойду жить—в кухарки куда-нибудь. Думаю—свет клином не сошел. Живут же люди...

Поговорив, девушки вернулись в избу. На столе стоял самовар. За чаем Афоня сказала, что завтра пойдет проситься на завод работать. Тетка Арина поджала брезгливо губу.

— Хоть скорей истреплешься,— едко заметила она.

— Как это? — спросила Афоня, вспыхнув.

— Очень просто. Все время на народе, с мужиками. Ничего хорошего нет. На завод да на рудник идет работать кто? Самая что ни на есть последняя девка, последняя бабешка.

Ольга густо покраснела и, не допив чай, вышла из-за стола.

— Ты что, Ольга, не пьешь чай-то? — спросил Лука и с доброй улыбкой добавил: — пей, брюха не жалей.

— Не хочу, спасибо.

— Я не о тебе это сказала,— сказала Арина, хмуро посмотрев на Ольгу.— Тебя я знаю. Если бы не нужда, разве ты пошла бы на завод на работу. Конечно, не пошла бы.

— А у вас и у Афони полный достаток? — сказала Ольга.

— Не про это я...

— А про чего?..

— Про то я говорю,— заговорила Арина, смягчая тон,— что неженское дело на завод или на рудник работать идти. Девке замуж надо выходить... Вот я про что говорю. Рудничную да заводскую девку никто замуж хороший не возьмет. Наше дело ребят рожать, да по дому управлять. Вот что. Да мужа покоить.

Ольга хотела сказать Арине что-то дерзкое, но сдержалась.

Когда Ольга ушла домой, Арина сказала с ядовитой усмешкой:

— Ишь ты, краля какая... Недотрога. Больно рано начала зазнаваться.

— Обидела девку,— с укором сказал Лука.

— Не думала, правду сказала.

— Ну, Арина, твоя правда никому не нужна.

— А ты молчи, гриб старый. Тебя не спрашивают, и нос свой во всякое дело не суй.

Лука вздохнул и полез на полати.

***

Афоня поступила на завод, на выгрузку дров. Ольга ожидала, что с этого времени подруга ее успокоится, повеселеет. Но Афоня попрежнему была тиха, задумчива и озабочена. Проработав с неделю, она вдруг не явилась утром. Вечером Ольга пошла узнать, что с ней случилось. На пороге ее встретила Арина.

— Что, проведать пришла?.. Иди, проведай, посмотри,— сказала она недружелюбно.

Афоня лежала в постели, покрытая домотканным покрывалом. Увидев подругу, она виновато улыбнулась.

— Что с тобой? — спросила Ольга, с участием смотря на ее воспаленное лицо.

— Захворала.

— Захворала,— насмешливо передразнила Арина.

Афоня взметнула глазами в ее сторону и болезненно поморщилась.

— Что хоть с тобой? — спросила Ольга.

— Да...— начала Афоня, мучительно покраснев, и, не договорив, замолчала.— Живот что-то заболел,— прибавила она тихо.

— Живот заболел,— снова с той же странной насмешкой в голосе проговорила Арина и воинственно прошла мимо подруг.— Уж не прикидывайся богородицей-то, монашка! Шила в мешке не утаишь.

Хлопнув дверью, Арина вышла.

Наступило неловкое молчание. Ольга не знала, что сказать. Она чувствовала, что Афоня скрывает от нее что-то страшное и стыдное, вынесенное ею из монастыря.

Афоня лежала недвижно, смотря неотрывно в потолок. Иной раз облизывала воспаленные губы и как будто что-то глотала. Временами в ее глазах закипали слезы. Ольга подвинула ближе табуретку, наклонилась к подруге и ласково дотронулась до ее сухой, горячей руки.

— Я... я, Оля, хотела умереть,— неожиданно заговорила Афоня слабым голосом.— Только... не дали. Тетка Арина с соседкой парным молоком отпоили. А как мне не хотелось жить... А вот теперь жить захотелось... Особенно, когда увидела тебя. Я вот сейчас, как вспомню, что я сделала,— по коже мороз... Все-таки...— она прижала руку Ольги к своему лицу и заплакала.

— Ты не думай обо мне,— почти шопотом продолжала Афоня.— Я знаю, что тебе тоже тяжело, глядя на меня... Ты не думай... Мы скоро опять вместе будем. Ты скажи там Евсюкову, что захворала, мол. Как поправлюсь, выйду на работу. Я скоро поправлюсь.

Афоня вдруг заулыбалась. Лицо ее стало маленьким, детским. Слабой рукой она полола ей руку на прощанье, и опять виноватая, несмелая улыбка скользнула по ее похудевшему воспаленному лицу.

С тяжелым чувством Ольга вышла в сени. Неясные подозрения вновь вспыхнули в ее душе. «Что случилось с ней, что могло произойти с ней в монастыре?» — думала она, вспоминая непонятные намеки Арины.

Неожиданно где-то близко от нее послышался сердитый голос Арины. Ольга замедлила шаг. Голос доносился из чулана, отделенного от сеней тонкой, тесовой перегородкой. Арина, очевидно, говорила с Лукой. Первые ее слова заставили Ольгу притаить дыхание.

— Я только надоумила ее,— крикливо говорила Арина,— ребенка-то выжить надо — вытравить. Куда она с ним?.. Девка она еще али нет?.. Понимай, что тебе говорят.

— Понимаю, Ариша, все понимаю,— кротко отвечал Лука.

— Ни бельмеса ты не понимаешь. От людей-то стыд али нет? А от бога — грех непростительный. Тем паче, она еще монашка... Разумей пустой-то головой своей.

— А ты так простительный грех сделала?

— Я ее не заставляла все лопать, а она все выжрала... Жить неохота!.. Ишь ты!.. Блудлива, как кошка, а труслива, как заяц.

— Не так надо было, Арина, это делать.

— А как по-твоему?

— Лекаря... с лекарем поговорить надо было.

— Хм, нашелся... Лекарю-то надо сколько за это?.. Вшей не хватит... Ладно, молчи. Знаю это дело я не хуже лекарей твоих. Все обошлось хорошо, и молчи. Ни черта ей не сделается.

Ольга, не помня себя, вышла во двор. Все было ясно и понятно... и как все это страшно!

ГЛАВА III

Афоня скоро выздоровела и снова вышла на работу. К ней вернулась прежняя говорливость, смех. Ольга не расспрашивала ее ни о чем.

Вечерами, после работы, они гуляли вместе. Однажды Афоня, придя к Ольге домой, сообщила таинственно, со счастливой улыбкой на лице:

— Нас с тобой сегодня приглашали на вечеринку. Пойдем... Просись у матери.

Ольга мечтательно вспыхнула, но, подумав, грустно сказала:

— Я ведь не умею танцевать. Да и мама меня не отпустит.

— У! Пустое дело. Танцевать там научат. А мать я спрошу. Я скажу ей первая, а потом ты просись... Ладно?

Вошла Лукерья.

— Морковь-то надо пропалывать еще раз,— сказала она,— вся заросла. Я хотела было, да не могу. Поясница у меня опять заныла, наклониться не дает.

— Мы выполем,— сказала Афоня.

Ольга ткнула ее в бок и прошептала:

— Говори...

— Лукерья Андреевна! — громко сказала Афоня, кашлянув,— Опусти Ольгу... На вечеринку нас сегодня приглашали.

— Ты что за адвокат?.. У нее и у самой язык-то не отсох сказать.

— Ну, не все ли равно, я приглашаю, я и прошу.

— Рано ей еще по вечерам ходить, пусть дома посидит,— сурово отрезала Лукерья.

Ольга, потупившись, перебирала кисти скатерти у стола.

— Мама, я пойду?..

— Я сказала толком вам, что рано. Ишь, выдумали! Будет время — нагуляетесь.

Лукерья ушла в кухню и загремела горшками.

Подруги понуро примолкли. В избу вошла Степанида.

— Что это вы какие?.. Будто кислого квасу напились,— спросила она веселым голосом.

— Лукерья Андреевна Ольгу на вечеринку не отпускает.

— Ишь ты, пришла пора...

— Выдумывают с этих пор шляться по вечеринкам,— сердито отозвалась Лукерья.

Степанида плутовато подмигнула девушкам и с решительным видом прошла на кухню.

— А тебе что, жаль? Девчонка-то ведь на возрасте, слава богу, стает. Охота ей али нет, как по-твоему?! Отпусти-ка девку.

— А ты что больно хлопочешь?..

— Что мне хлопотать? Мы с тобой измочалили молодость свою ни за грош, ни за копейку. Не видели свету, и она так же, что ли? Что тебе жалко? Девка работает что есть мочи и погулять нельзя?.. Вот тебе, матка, свет! Да пусть идет потрясется. Людей посмотрит, себя покажет. А то сидит дома, как таракан в щели. Кому охота? Молодость-то раз в жизни дается.

— Я ничего, да кабы грех какой не вышел.

— А ты об этом думай, а не говори,— строго сказала Степанида.— Что у нее на плечах капустный кочан торчит вместо головы?.. Слава богу, в уме. Ступай, Ольга, что тут, слава тебе, господи, что мы в угол рожей, что ли, по-банному крыты, по-рогожному шиты?.. Не хуже прочих.

— Пусть идет,— согласилась, наконец, Лукерья,— только у меня не допоздна. К ночи, чтобы дома быть.

Афоня обрадованно вскочила со стула и, подсучив рукава кофты, весело сказала:

— А морковь мы, Лукерья Андреевна, сейчас выполем. Пойдем, Ольга, успеем еще. до вечера далеко.

В огороде, пропалывая грядку, Афоня спросила:

— Ты еще ни разу на вечерах не была?..

— Нет.

— А я была один раз. Как мне понравилось! Я уже кадриль знаю с первой до шестой. Польку скоро танцевать научусь... Погоди и ты научишься, покажут, и ты сразу поймешь. А потом играют там играми. Каждый кавалер себе барышню пригласит, встанут кругом и поют. А то в столбики играют. Встанешь посредине избы, стоишь, а к тебе кавалеров подводят. Которого тебе не надо, ты возьмешь и топнешь ногой, другого выведут, опять топнешь до тех пор, пока не выведут кавалера, который тебе нравится. Ты его пригласишь и поцелуешь. Когда будут играми играть, ты смотри на меня. Что я буду делать, и ты так делай...

Вечером, когда Ольга оделась в лучшее свое платье, Степанида с довольной улыбкой заметила:

— Всех статей девка выправилась. И чернобровая и черноглазая. Хоть сейчас под венед.

Ольга залилась краской. Когда девушки ушли, Лукерья сказала:

— С радостью хоть сейчас отдам, только бы добрый человек нашелся.

— Не торопись, сестра. Успеет еще слезами кулаки промочить. Годы невелики еще. Пятнадцать-то минуло ли?

— Нонче шестнадцать минуло.

— Ну, какие еще эти годы? Сразу свернется, как былинка. И Афонька тоже повеселела, как из этой черной дыры вышла, из монастыря-то.

Девушки подходили к небольшому дому Гальцова, где была вечеринка.

Ольгу подмывал жутковатый трепет. Она несмело шла, хотелось отсрочить момент, когда они придут. У ворот дома стояла группа молодых парней. Один из них ухарски сбекренил на голове картуз и с озорной улыбкой толкнул на Ольгу белобрысого парня. Ольга отшатнулась, а парень, делая вид, что споткнулся, налетел на Афоню, обхватил ее и проговорил деланно виноватым тоном:

— Ах, извиняюсь, пожалуйста.

Афоня сердито оттолкнула парня.

— Я вот съезжу тебе по роже, станешь знать. Хулиганы!

Кто-то из парней пропищал визгливым женским голосом:

— Фу-ты, ну-ты, пятки гнуты.

Парни захохотали.

— Черти не нашего бога,— ворчала Афоня, заходя во двор.

В передней толпились парни, курили, о чем-то спорили. В соседней комнате вскрикивала и гудела басами гармошка. Высокий парень, улыбаясь, приставал к пожилой женщине — хозяйке дома.

— Анисья Федоровна, ну продай, говорю, крынку молока.

— Я сказала, молока нету.

— Ну, полкрынки.

— Отвяжись!

— Ну, стакан.

Хозяйка взяла из угла ухват и угрожающе проговорила:

— Ты отстанешь от меня? Я вот как начну тебя отсюда ухватом выпроваживать, подставляй, где зудит.

— Уй, сердитая...— проворчал парень и крикнул, выйдя во двор: — Ребята, закрыли буфет — молока нет.

К девушкам подошел рослый молодой человек в темносинем костюме. Русые волнистые волосы на его голове свободно рассыпались, спустились на лоб и затеняли ласковые открытые синеватые глаза. На нем была бледнорозовая шелковая рубашка. Он приветливо улыбнулся.

— Пришли?.. Вот хорошо, здравствуйте.— Он пожал руки девушкам, затем бережно снял с Ольги ватную кофту и унес за печку.— Проходите вперед... Идите за мной... А я думал, вы не придете.

Ольга растерянно улыбалась, Афоня дернула ее за рукав и шепнула:

— Смелей держи себя.

Молодой человек пошел вперед, осторожно расталкивая молодежь.

— Ребята, пропустите барышень,— крикнул кто-то.

Девушки прошли в просторную комнату, где кружились парни и девушки. Ольга робко присела на подставленный ей стул и шепнула Афоне:

— Ты не отходи от меня... А это кто, который нас встретил?

— Гальцов, Григорий Николаич... Он славный. Ристократ. Он токарем работает на нашем заводе.

К Ольге подскочил широкоплечий приземистый парень.

— Позвольте вас, барышня, пригласить.

— Куда? — краснея от смущения, спросила Ольга.

— На кадрель.

Парень наклонился к ней и, сделав руку кренделем, шаркнул по полу начищенным сапогом с высокой подклейкой.

— Я не танцую,— пролепетала Ольга и растерянно оглянулась на Афоню.

— Не умеет она, в первый еще раз,— сказала Афоня.

— Научим.

— Ольга, иди,— сказала Афоня и ободряюще улыбнулась,— отказываться здесь не полагается.

Ольга покорно вышла в круг. Парень с горделивым видом вел ее за руку. На белом лице его чернели хвастливо подкрученные усики. Вышитая красная рубашка была опоясана круглым плетеным поясом, тяжелые кисти которого били парня по правому боку. Ольге казалось, что все смотрят на нее и насмешливо улыбаются. Парень хлопнул в ладоши и крикнул:

— Музыка! Первая фигура!

Весело заиграла гармоника. Парень взял Ольгу за руку и повел, притоптывая каблуками. Она заметалась среди танцующих, не зная, что делать. Прошла на другой конец комнаты, отыскивая глазами своего кавалера. Вокруг нее кружились, топали, шаркали подошвами. Какая-то девушка сказала ей на ходу:

— Иди теперь к своему кавалеру.

Натыкаясь на танцующих, Ольга прошла к парню, а тот, протягивая к ней руки, крикнул:

— Ваши ручки.

И, схватив ее за руки, прижал к себе и закружил.

— Теперь идите к тому кавалеру,— сказал он,— а ручки подавайте вниз ладошками.

У Ольги приятно туманило голову. Она бессознательно ходила, кружилась. Вокруг нее мелькали раскрасневшиеся щеки, улыбки, возбужденные блестящие глаза. Ее кавалер был серьезен; он словно выполнял сложное, трудное дело.

— Турне!..— кричал он и хлопал в ладошки.— Вторая фигура!.. Дамы, соло!..

У него были горячие, влажные руки. На лбу выступили крупные капли пота, в углу рта торчала папироска. Прищуривая один глаз и выпуская изо рта сизоватые жиденькие струйки дыма, он кричал:

— Пятая фигура! Вперед!..

Когда образовался общий ряд, кавалер Оли отделился от нее и вышел на середину комнаты. Он скрестил руки на груди, прошелся по комнате, шаркая подошвами. Гармошка однообразно вскрикивала. Парень подпрыгнул, топнул ногой и бесшумно, с деловитым, сосредоточенным лицом перешел на другой конец комнаты. Кто-то восторженно крикнул:

— Ай, Яша! А ну-ка, ну!

А Яшка уже вскидывал ноги, приседал, щелкал каблуками.

Потом, отбивая каблуками и подошвами замысловатую дробь, запел тоненьким тенорком:

Сенька дома, Ваньки нет,

Ванька дома, Сеньки нет.

И все снова закружились.

Ольга в изнеможении свалилась на стул. Перед ее глазами все качалось, рябило, и стены и люди будто слились в один пестрый круг. По телу разливалась приятная усталость. Афони рядом не было. Она кружилась с Яшей. К Ольге подошел Гальцов и присел рядом с ней.

— Устали? — спросил он. Его смугловатое лицо с темным пушком усов осветилось мягкой улыбкой.

— Устала.

— Очень свирепо уж сразу вас в работу взяли. Вы, должно быть, ни разу не бывали на вечерах?

— Ни разу.

— Да вы бросьте стесняться, люди здесь все свои. Мы сейчас пойдем с вами танцевать. Хорошо?

С Гальцовым Ольга танцевала уже более смело. Ей было приятно смотреть ему в глаза, подавать руки, а когда он ее кружил, то хотелось положить свою голову ему на грудь и так без конца кружиться. Танцевать с ним было легко. Он умело, без слов направлял ее, и она уверенно шла, возвращалась, словно танцевала уже давно.

— Ну, вот хорошо. Видите, никакой премудрости нету,— осторожно усаживая Ольгу на стул, проговорил Гальцов.

Ольга была как в полусне. Игривые голоса гармоники, смех, крики,— все это мчалось мимо нее, не утомляя мысли. Затуманенным взглядом она поискала Гальцова в пестрой толпе расфранченных парней, но его не было.

Внезапно среди танцующих послышался громкий смех, возгласы, одобрения. На середину комнаты вышел старичок. Он крякнул, солидно расправил седую бороду, усы и, улыбаясь, обвел девушек веселым молодым взглядом.

На нем был длинный суконный пиджак и широкие плисовые шаровары, запрятанные в голенища простых сапог.

— А ну, Ермилыч, выбирай, которая по нраву,— крикнул кто-то.

— А вот спервоначала посмотрю. Во всяком разе выберу... Есть из кого. Выбор хороший.

Взгляд его упал на Ольгу. Он неторопливо подошел к ней, взял ее за руку и ласково сказал:

— Пойдем-ка, милая, попляши со мной, старичком, не все с молоденькими.

Лицо старичка напомнило Ольге что-то родное, близкое. Он ласково, осторожно обнял ее за талию. С ним, как и с Гальцовым, было легко танцевать. Он также умело направлял ее, ловко кружился, вызывая одобрительный смех. В комнате стало шумней. Громче заиграла гармоника, бойчей задвигались все. А Ермилыч, с легкостью подпрыгивая, перебегал от одной девушки к другой, кружился. Но вот он отделился от круга, вышел на середину, шлепнул по голенищам, сделал «руки в боки» и отбил дробь. Потом выпрямился и прошелся по кругу, балансируя руками, точно пробежал по жердочке.

Люди окружили его плотным кольцом. Гармонист вышел вперед, приподнял к плечу свою гармонь и, с улыбкой смотря на ноги Ермилыча, заиграл еще звучней и быстрей. Вокруг одобрительно покрикивали:

— Ермилыч, не подкачай!

— Не-ет. Я вам покажу, как мы в прежнюю пору плясали. Я ведь не картошку садить вышел,— крикнул Ермилыч. Он поднял вверх руки и звонко защелкал пальцами в такт музыке.

Выделывая ногами замысловатые фигуры, Ермилыч выдернул из кармана пиджака смятый картуз, бросил его сразмаху на пол и запел:

Если распотешуся,

Я тогда разденуся.

Он плясал, щелкал пальцами, языком, хлопал в ладошки, посвистывал.

Эх, чорт с тобой, жена,

Уходи домой одна,

Я по горенке пройду

Да молоденьку найду.

У-у-у-у-у-у!..

Возглас одобрения пробежал по кругу и смолк. Все затаили дыхание. У всех на лицах застыли улыбки. Слышны были только гармоника, покряхтывание Ермилыча. Он, светло улыбаясь, закинул одну руку на затылок, топнул и засеменил ногами, припевая:

Нате сахар, нате чай,

На, старуха, не скучай,

На вечерку невзначай

Уплетуся, не скучай.

А-а-а-а-а!

Весело поблескивала на его голове лысина. Сквозь толпу протискалась жена Ермилыча, добродушная старушка с большой бородавкой возле носа.. Она улыбнулась, глядя на своего старичка, и басом пропела:

Вот и этак и вот так,

Потрясись, старый дурак.

Волна дружного смеха прокатилась по комнате. А Ер-милыч, в ответ жене, косолапо, по-медвежьи прошелся по кругу, подбоченился, петухом прошел возле своей жены и пропел:

Эх ты, старая карга,

Вот те в руки кочерга,

Садись в ступу, поезжай,

Веселиться не мешай.

Ольга, зачарованная, смотрела на Ермилыча. Восторг и радость поднимали ее. Ей хотелось вбежать в круг и плясать, прыгать рядом с ним.

Он взял ее за руки и закружил вокруг себя, она припала к его груди. Потом он усадил ее на стул и сказал ласково:

— Спасибо тебе, родная. Приголубила ты меня, старого.— И, уходя в заднюю комнату, махнул рукой.— Ну и греховодные, право, греховодные.

Слышно было, как, удаляясь, незлобиво ворчала его жена:

— Старый!.. Неугомонная твоя головушка. Завтра, ведь, опять тебя скрючит. Опять за поясницу схватишься.

Началась игра в столбики. У стены встала толстая, с капризным лицом, девушка, к ней по очереди стали выводить парней. Она смотрела недовольно и топала. Парни повертывались на каблуках, уходили.

— Эх, какая сердитая ты, Глафирушка,— говорил парень в черной рубашке.— А ну, вот этого?.. Тоже не надо. А этого? Тоже. А, може, меня?.. Тоже не нужон. Где же я тебе по душе найду? Кого это тебе, моя прелестница, выбрать покрасивше?

В толпе показался Гальцов.

— Ну, уж если этого забракуешь, тогда я тебя забракую,— сказал парень и вывел Гальцова.

Девушка улыбнулась и кивнула головой.

— Ишь, кого ей надо!

— Губа-то не дура.

— А язык-то не лопата.

Гальцов осторожно подошел к девушке, так же осторожно поцеловал ее и встал на ее место. Та поочереди стала выводить к нему девушек. Гальцов топал. Девушка вывела Афоню. Гальцов подумал, улыбнулся и топнул.

— И этот роется...

— Разборчивый!

Девушка подошла к Ольге взяла ее потной рукой и вывела.

Ольга чувствовала, что лицо ее горит, а ноги дрожат. Она, как сквозь дымку, видела улыбающееся лицо Гальцова. Затаив дыхание, она подошла. Гальцов схватил ее, крепко прижал к себе и замер в долгом поцелуе. В глазах Ольги потемнело. Теперь ее была очередь выбирать. Она как в полусне стояла и не видела, кого ей Гальцов вывел. Машинально кивнула головой. К ней подошел Яша.

— Стосковалась! Ишь ты,— сказал он, целуя Ольгу.

От него пахло водкой и помадой. В толпе парней кто-то передразнил, чмокнув губами, и крикнул:

— Яша, взасос...

Ольга убежала на место, но спохватилась и стала выводить девушек. Яша долго ее мучил: топал, пренебрежительно отвертывался, щелкал каблуками по-военному. Ольга вывела Афоню. Яша неуклюже расшаркался перед Афоней и проговорил:

— Позвольте вас, барышня, пригласить.

В комнате пробежал смех.

Ольга не следила за игрой. Она тихо разговаривала с Гальцовым. Но ее снова позвали. Столбиком стоял опять Яша. Он и пригласил ее. Она встала на его место. Теперь она освоилась и смелей поглядывала по сторонам. Ей подводили парней, она протестующе топала. Яша шутливо ворчал:

— Ишь ты, растопалась... Знаю, знаю я кого тебе нужно. Сейчас приведу.— Он осмотрел комнату и вывел Гальцова.

— На, возьми.

Ольга взглянула на Гальцова, плутовато улыбнулась и громко топнула.

— Вот тебе раз,— Яша развел руками.— Так кого же тебе, а? Не знаю... Эк-то, пожалуй, все подметки истреплешь. Ага-а... Погоди, я тебе сейчас найду кавалера... Приведу.— Он скрылся из комнаты, немного погодя привел Ермилыча. Тот упирался и умоляюще говорил:

— Да что ты, Яков, с ума ты спятил.

— Пойдем, пойдем, не рыпайся.

В комнате пробежал сдержанный смех. Яша поставил Ермилыча перед Ольгой.

— Привел. Этого нужно?.. Самого что ни на есть лучшего.

В комнате стало тихо. Ольга ласково взглянула на доброе растерянное лицо Ермилыча и со смущенной улыбкой приблизилась к нему.

Ермилыч дрогнувшим голосом проговорил:

— Ох ты, золотко мое!

Он утер губы рукавом, расправил усы. Ольга обняла его и припала к его губам.

Яша закричал, хлопая в ладоши:

— Браво!.. Би-ис!..

Ермилыч встал у стены. Глаза были влажные. Он взглядом счастливого человека смотрел на Ольгу. А та подошла к Афоне и взяла ее за руку. Афоня поморщилась и, высвободив руку, тихо, капризно сказала:

— Не пойду я...

Ольга шопотом сказала:

— Как тебе не стыдно... Не уважаешь людей.

Тогда Афоня нехотя подошла к Ермилычу. Он топнул.

— Ай, Ермилыч,— послышалось в стороне.

— А раз ей неохота старика целовать, я тоже...

Ольга вывела маленькую черноглазую девушку.

— Ты уж не сердись на меня, на старика,— сказал Ермилыч, подходя к ней.— Я тут не виноват. Я ведь тоже был когда-то такой же молоденький, как вы. Ну, поцелуй как-нибудь, я и уйду.

Девушка охотно обняла Ермилыча. Ольга стояла возле них и улыбалась. Ермилыч посмотрел на нее и с дрожью в голосе сказал:

— А тебя, мое золотце, я до смерти не забуду.

На этом закончилась игра в столбики. Люди смешались, встали в круг. Ольга шла рядом с Гальцовым. Она трепетно сжала его руку и тихо спросила:

— Вы не сердитесь на меня?..

— Наоборот, я любовался... Молодец!

Вокруг них пели:

Уж я сяду да поеду в Китай-город,

Э-х, в Китай-город, в Китай-город за товаром.

Кто-то недалеко от Ольги визгливо пел, неприятно вторгаясь в стройный хор мужских и девичьих вольных голосов:

Я куплю ли молодой жене подарок,

Э-эх! Саму, саму преотличную шу-убку-у.

Рябая, сухолицая девушка ходила в ряд с высоким парнем и деловито пела, широко разевая рот:

А пришедши к жене да поклонюся-а

Э-эх! Уж ты здравствуй, жена да молодая-а.

Гальцов встал против Ольги, поклонился ей и запел приятным мягким баритоном:

Ты принимай-ка-а подарок, не спесивься-а,

Э-эх, душа, сердце мое, да не горди-ся-а.

Видя, что все девушки отвернулись от своих кавалеров и горделиво выступают вперед, Ольга тоже отвернулась от Гальцова и, лукаво улыбнувшись, пошла от него прочь. А хор мужских голосов подхватил:

Посмотрите-ка, добрые лю-ди-и,

Э-эх, что жена-то меня, молодца, не любит,

Что жена-то меня, молодца, не любит,

Э-эх душа, сердце мое, не приголу-убит.

И снова дружные голоса девушек влились в хор:

Уж я сяду да поеду в Китай-город,

Э-эх, в Китай-город, в Китай-город за товаром.

Я куплю ли молодой жене пода-а-ро-ок.

Э-эх! Саму, саму преотличную плетку-у.

В руках парней появились носовые платки. Некоторые из них свили жгутом свои платки, а другие завязали на концах платка узлы. Они начали бить платками своих девушек и запели:

Ты принимай-ка подарок, не спесивься-а,

Э-эх, душа, сердце мое, да не гордися-а.

Круг смешался. Девушки с хохотом и взвизгиванием отвертывались от ударов. Ольга тоже ощутила на плече несколько мягких ударов платка. Так же, как и все, она повернулась к Гальцову и взяла его за руку. А голоса поющих поплыли дружной песней:

Посмотрите-ка, добрые лю-ди-и,

Эх, как жена-то меня, молодца, любит,

Душа, сердце мое, да приголубит.

Ольга не заметила, как в играх и песнях прошла ночь, тихонько подкралось утро; оно робко заглянуло в окна сначала мглистыми сумерками, а потом брызнуло лучами радостного летнего солнца и заиграло на стеклах окон багряными бликами. Она только сейчас вспомнила строгий наказ — «не ходить до ночи». Ольга заторопилась домой.

— Уже?.. — с сожалением проговорил Гальцов.— Побудьте еще, потанцуем, поиграем.

— Ой, нет, Григорий Николаич. Боюсь попадет от мамы.

Она нашла Афоню и позвала ее домой.

— Иди, пожалуйста, я тебя не держу,— сухо ответила та.

Ольга с удивлением посмотрела на нее.

— Ты что это вдруг надулась?

— Ничего не надулась,— сказала Афоня и ушла.

— Я вас провожу,— предложил Гальцов.

Легкой прохладой дышало июньское утро. Где-то у края селения в лазури чистого неба звенел жаворонок. На задворках домов перекликались петухи. Вдали играл рожок пастуха. В соседней улице играли на гармошке и горланили разухабистую песню. Гальцов взял Ольгу под руку. На нем была фетровая серая шляпа, в руках трость.

Ольге не хотелось говорить, а хотелось молча идти, ощущать прикосновение руки Гальцова и думать о чем-то без конца.

Впрочем, она не знала, о чем нужно говорить. И Гальцов шел задумчивый. Только после долгого молчания он сказал:

— Хорошо, ведь, провели время?

Ольга вдруг расхохоталась.

— Над чем вы?

— Да я вспомнила Ермилыча.

— Хороший старичок Стафей Ермилыч. Ему уже за шестьдесят, а душа у него юная. У вас очень хорошо с ним вышло. Я вас, Оля, уважаю за это. Пришла озорная, но благородная мысль.

Ольге не нравилось «вы». Она чувствовала, что это слово кладет между ней и Гальцовым грань. Он, будто угадывая ее мысль, сказал:

— Слушай, Леля. Давай бросим это «вы»: мне оно не нравится.

— Мне тоже,— призналась Ольга.

— Вот и хорошо... «Ты» как-то сердечнее. С ним чувствуешь возле себя друга.

Коротким показался Ольге путь к дому. Не доходя до дома, она приостановилась и, подавая Гальцову руку, проговорила:

— Спасибо вам. Теперь я дойду одна.

Гальцов крепко сжал ее руку.

— Когда увидимся?

— Не знаю.

— Ну все-таки увидимся еще?

— Ну да.

Ольга высвободила руку и чуть не бегом направилась к дому.

Боязливо, осторожно она постучала в окно. Слышно было, как встала мать и открыла сени. Ольга подошла к воротам. Гальцов стоял на перекрестке и махал шляпой.

— Нагулялась ли, красавица? — отворяя ворота, спросила мать.

Ольга молча прошла во двор, а мать выглянула на улицу.

— Это кто тебя провожал? — спросила Лукерья в избе, снимая с ноги валенок.

— Гальцов Григорий Николаич.

— Что за Гальцов, кто он такой?

— Ну просто Гальцов... Какой Гальцов? Кавалер.

— Кавалер?.. — переспросила Лукерья. — Вот тебе, шкура ты барабанная...— и мать ударила Ольгу по плечу валенком.

Ольга промолчала, а мать снова грозно замахнулась на нее валенком.

— Как начну я тебя возить, только подставляй, где зудит.

— За что, мама?

— Ты знаешь за что...— Лукерья бросила на печку валенок, сняла другой. Ольга ожидала, что и другой валенок тоже пройдется по ней, но мать подержала его в руке и бросила на печь.

— Заботься о тебе, ночь не спи, а она с кавалерами по ночам начала разгуливать..

— Он же только проводил.

— Я знаю эти проводы ваши.

— А что будет?..

— Не пойдёшь больше никуда, вот что! С этаких пор начала по ночам шляться, какой из тебя человек будет?..

Ольга тихо улеглась в постель. Часы показывали четыре. Мать впервые в жизни ударила ее. Не было больно, но сердце стиснула тоска.

ГЛАВА IV

Знакомство с Гальцовым раскрыло перед Ольгой новый мир чувств и желаний. Вечером, придя с работы, она одевалась в свое лучшее платье и прихорашивалась у зеркала. Заплетая косу, она украшала ее широкой шелковой лентой и примеряла, как будет красивей коса — сзади или перекинутая вперед, через плечо. Как-то она увидела у одной девушки, что волосы ее заплетены в две толстые косы, без лент, а концы их просто распущены. Ей понравилось это, и она, собираясь гулять, сделала также.

— Ты где эту моду нашла, две косы заплетать? — спросила мать.

— Видела.

— На ком?

Ольга сказала.

— Господам всегда, что дурно то и потешно. Расплети.

— А что тебе, мама, жалко?..

— Я говорю, расплети, чтобы я не видела.

— А я не расплету, мне так лучше.

— Ты что?.. Ты думаешь, что ты уже взрослая?.. Сама большая, сама маленькая?.. Избаловала тебя мать. Воспитывала — пальцем не тронула... Другие своих дочерей до полусмерти бьют.

— Значит, не заслуживала, если не била.

— А ты зуби свои долгие не выставляй, язык свой придержи, не спорь со мной. Расплети свои косы дурацкие сейчас же. Замуж пойдешь, тогда тебе заплетут две косы, а сейчас ты еще девушка.

Скрепя сердце, Ольга расплела косы и заплела одну. А немного погодя ушла к себе в садик и там заплела снова две косы.

Она часто заходила на ту улицу, где жил Гальцов. Проходя мимо дома, украдкой смотрела на окна, желая увидеть в окне знакомое, дорогое ей лицо. И чуть дрогнет в окне занавеска, как ее сердце учащенно забьется.

Иной раз тайком от матери она брала карты и раскладывала их. Но гадать она не умела.

«Сходить бы к Афоне, она умеет»,— думала она, но Афоня с того вечера вдруг резко изменилась к ней: молчала и явно сторонилась ее. Что случилось?..— Ольга не знала. Она не чувствовала за собой вины перед Афоней. Раз Ольга робко спросила мать:

— Мама, ты умеешь на картах ворожить?

— А тебе чего, ворожить, что ли, надо?..

— Да.

— Насчет чего?..

— Да так.

— Не ври-ка... Так... Не вижу, что ли, я, что в голову тебе въехало. Рано еще тебе этим заниматься... Да и я не умею. Вон, Степанида идет к нам, ее попроси, она умеет.

К ним, действительно, шла Степанида. Ольга достала колоду потрепанных карт и принялась их тасовать.

— Чего карты-то мозолишь?..— входя, спросила Степанида.

— Ишь, ворожить понадобилось,— недовольно сказала Лукерья.

— О-о! Ну, как не погадать. Пора уж.

— Тетя Степанида, погадай,— попросила Ольга.

— Хм, нашла ворожейку.

— Да-а, ты умеешь...

— А ну, давай уж погадаю.— Степанида, плутовато улыбаясь, взяла колоду карт, принялась их тасовать и наговаривать:

— А ну, карты, карты,

Шестерки, семерки,

Девятки, десятки,

Скажите все по порядку,

Лишка не врите,

Сущую правду скажите.

Дую, плюю, о милом тоскую.

Степанида дунула в колоду карт — тьфу, тьфу...

— А ну, король, дама, валет, любит меня милый или нет? — она вынула из средины колоды карту и шлепнула ее на стол.— О! Червонная краля, все милые к ней удрали... А ты, Ольга, бубновая...

Ольга недоверчиво посмотрела на Степаниду, а та, продолжая улыбаться, выкинула на стол другую карту.

— О! Король бубновый пал и тот ускакал... А ну куда? Туз винновый... Ну, значит, милый твой в кабаке сидит, пирует и ни о чем не горюет.

Ольга взяла из рук тетки карты.

— Что, не ладно, что ли?..— смеясь, спросила Степанида.

— Ну-у... так никто не гадает.

— А я больше, родимая, никак не умею.

После вечеринки Ольга несколько раз встречалась с Гальцовым. Чаще всего в общественном саду. У Гальцова было там излюбленное место — густая, отдаленная от центра сада, липовая аллея. В середине ее было углубление со столиком и скамьей, окруженное густой зарослью черемухи. Он сидел там с газетой или книгой. Ольге приятно было слышать его ласковый, тихий окрик:

— Леля! Иди сюда.

В этом окрике она чувствовала что-то сердечное, сближающее их.

Когда Ольга шла в сад, она не раз думала сказать ему о своих чувствах, о том, что она его любит, но, когда встречала его, не знала, как это сделать, с чего начать. Да и Гальцов частенько был серьезен, задумчив, иногда чем-то озабочен, как будто равнодушен к ней.

Тогда она решила ему написать.

«Написать лучше, чем сказать»,— думала она. Окрыленная этим решением, она взяла бумагу, чернила и присела за стол.

— Ты чего это пишешь? — подозрительно спросила мать, укладываясь спать.

Этот вопрос застал Ольгу врасплох. Она ведь никогда ничего не писала с тех пор, как ушла из школы.

— Так я, просто,— сказала она.

— Чего просто! Ишь, писульку кавалеру.

— Ничего не кавалеру,— краснея, возразила Ольга.

— Так с чего это вдруг у тебя писанье явилось?

— Стишок интересный хочу списать,— нетерпеливо, уже раздраженно сказала Ольга.

— Что я, перешибла тебя словом-то?..— мать громко вздохнула и примолкла.

Этот разговор спутал все мысли Ольги. Она долго не знала, с чего начать писать, и после продолжительного раздумья начала:

«Григорий Николаич, прости меня, что я решила написать тебе. Я люблю тебя...»

На этом месте она остановилась Дальше не выходило.

Уж вечер сменила ночь — летняя, полная , звуков и прозрачных трепетных сумерек. На дворе одиноко пропел полуночный петух, а она безмолвно сидела за столом. На постели завозилась мать, почмокала губами и проснулась.

— Все еще не спишь. Завтра на работу не добудишься,— сонно проговорила она.

Ольга встала, смяла начатое письмо и тихо улеглась в постель.

«Завтра... уйду в садик, там никто не помешает»,— решила она.

Письмо было готово через день. Вечером Ольга пошла в ту улицу, где жил Гальцов, и по дороге неожиданно столкнулась с ним. Он был не один. Рядом с ним шла девушка в светлой тонкой блузке и шерстяной короткой юбке. На голове ее была мягкая шляпка-грибок, из-под которой выбивались пышные каштановые волосы. Девушка шла и над чем-то весело смеялась. Ольге понравились ее глаза; они были темные, на них падала мягкая тень от Длинных ресниц. В руках ее была толстая книга. Гальцов шел рядом и что-то ей оживленно рассказывал, но временами по лицу его скользила еле уловимая улыбка.

Поравнявшись с Ольгой, он приветливо улыбнулся и поклонился. Девушка тоже посмотрела на нее и улыбнулась. Ольга проводила их продолжительным взглядом. У девушки две косы спускались до пояса и были завязаны золотой лентой.

— Так эти синемундирщики и остались с носом,— долетело до ее слуха несколько слов девушки. Потом она звонко захохотала.

По сердцу Ольги хлестнуло чувство ревности. Она вдруг смяла конверт в кармане. Завернув в переулок, изорвала письмо и, скомкав обрывки бумаги, бросила их через изгородь в чей-то палисадник.

На другой день Афоня, встретив Ольгу на работе, загадочно улыбнулась и сделала движение к ней, как будто хотела что-то сказать. Но Ольге не хотелось сегодня ни с кем ни встречаться, ни разговаривать. Вчерашний день опустошил ее.

После работы Афоня подошла к ней и, пытливо посматривая, сказала:

— Вчера вечером видела Григория Николаича...

Ольга промолчала.

— В саду он гулял с какой-то барышней.. Барышня не из наших, в шляпке. А потом они сели в лодку и поехали кататься. Уехали далеко, должно быть, в лес за цветами поехали.

Ольга знала, про кого говорила Афоня, но не сказала ей.

— По-моему, зря ты, Олютка, гоняешься за этим человеком,— продолжала Афоня.— Не про нас он. Ристократ.

— Рабочий,— сказала Ольга, не глядя на подругу.

— Ну и что же? Разве мало из рабочих ристократов из себя корчат. Сколько хочешь!.. И нашу сестру только за нос водят. Играют с нами, как кошка с мышкой.

Ольге не хотелось с ней соглашаться. Какая-то смутная надежда подсказывала ей: «Не так это. Может быть, девушка эта просто знакомая или родственница Григорию». Но Афоня продолжала, точно нарочно разжигая в ней враждебное чувство к Гальцову.

— Я заметила. С нами он не так разговаривает, как с этой. Веселый! А рожа-то! Так это счастливо улыбается.

Да, есть в кого влюбиться. Не девка, а прямо картинка. Одни волосы чего стоят, шелк!

— Ну, довольно, Афоня,— прервала ее Ольга.

Прошло еще два дня. Ольга никуда не показывалась из дома. После работы она уходила в свой садик, но наедине со своими думами ей было еще тяжелей.

Наконец, она не выдержала. Достала из сундука свое серое платье, в котором Григорий любил ее видеть, надела его. Матери дома не было. Она подошла к зеркалу. Так же расчесала волосы, прямым рядом, как у той девушки и заплела две косы. Из зеркала на нее смотрело смугловатое, с большими темными глазами лицо. За эти дни оно будто несколько похудело, но от этого тонкие черты лица стали отчетливей и строже. Она попробовала, было, улыбнуться, но это не вышло.

В саду, как всегда, гуляли парни, девушки. Ольга прошла поодаль мимо той аллеи, где обычно сидел Гальцов. Сквозь редину листвы, меж стволов старых лип, она увидела знакомую фигуру. Он сидел к ней спиной, склонившись над газетой. Она прошла к берегу и встала в кустах жимолости.

На поверхность притихшего пруда падал отблеск вечерней зари; он играл на гладкой зыби то золотисто-оранжевыми, то голубоватыми бликами. Тут и там двигались лодки, оставляя за собой сероватый след. Где-то играли на гармошке, что-то пели. С противоположного берега ясно доносились ребячьи голоса.

Ольга любила смотреть на вечернюю игру волн, но сегодня ее не трогало это. Она ожидала, что вот сейчас раздастся знакомый голос: «Леля». Иной раз ей думалось, что она зря подозревает, преувеличивает, что нужно забыть все и так же, как всегда, подойти к нему и сесть рядом. Но какое-то постороннее чувство удерживало ее. Вдали прозвучал голос Гальцова:

— Леля!..

Ольга вздрогнула, сильно застучало сердце, но она не оглянулась, будто не слышала.

— Леля! — послышался снова призыв, более громкий и настойчивый.

Она будто не слышала, медленно пошла берегом. В ней точно поселилось два человека. Один подсказывал: «Ты не ладно делаешь. Иди, Гальцов тебя любит». А другой упрямо толкал ее все дальше и дальше.

Подойдя к калитке, она вдруг круто повернула обратно и направилась к тому месту, где сидел Гальцов, но его уже там не было.

«Рассердился»,— подумала она и стиснула губы, чтобы не заплакать. Домой идти не хотелось. Она зашла к Афоне. Та стояла во дворе у корыта и стирала белье.

— Какая ты нарядная, куда ходила? Опять, поди, к Гришеньке своему? — спросила с усмешкой.

— В сад ходила.

— Ну, а с ним виделась?

— Нет.

— Не приходил, что ли?..

— Нет, приходил — там сидел, в саду.

Афоня вопросительно посмотрела на подругу.

Ольга рассказала как было. Афоня усмехнулась, потом сказала, нахмурив брови:

— Дура.

Ольга промолчала.

— Надо было подойти и сказать прямо: «Вот, мол, молодой человек приятной наружности, трефи — козыри и прочее...» Ух! Я бы сказала. Право, сказала бы. Все равно, Олютка, толку-то никакого не будет. Завертит он тебя. Тихий он, будто скромный, а в тихом озере, черти-то и водятся.

— Слушай, Афоня,— сказала Ольга, присаживаясь на приступок крылечка.— Не говори так про него. Сама я тут виновата.

— Сама-а?.. Еще новое дело! Он завлекает, а потом шляется с той да с другой, а ты виновата. Не понимаю я тебя. По-моему, ты чересчур его любишь.

— Люблю. А теперь будто еще пуще его полюбила.

— Ну, уж это через число кисло.

— Скажи, Афоня, что он тебе сделал? Ты про него так говоришь.

— Ну, там, что бы ни сделал. Я его знаю, какой он.

— Какой?

— Сейчас не скажу, потом когда-нибудь.

Ольга не стала ее расспрашивать. В ней поднялось враждебное чувство к Афоне и, когда пошла домой, даже не попрощалась с ней. Она прошла огородом к себе в садик и присела там у столика под сиренью.

День уже кончился. За темной извилиной горной цепи потухала заря, а в чистом беззвездном темнеющем небе повис тонкий, ясный серп луны. Увидев его, Ольга пожалела, что ничего на этот раз не загадала на новолуние. Но все-таки она была рада, что новую луну она увидела не слева и не через плечо сзади, а прямо.

Прошло несколько дней после этого. Тоска и желание увидеть Григория врастали глубже в ее сердце. Проезжая в вагоне с дровами по заводскому двору, она жадно смотрела на кирпичное здание механического цеха, где работал Гальцов. Ей хотелось туда, посмотреть, что он делает, но думалось, что он теперь ее встретит не так тепло и ласково.

И вот однажды она случайно столкнулась с ним лицом к лицу на заводском дворе. Он торопливо шел куда-то с чертежом в руке, свернутым трубкой. Он подошел к ней с приветливой улыбкой. Лицо Ольги вспыхнуло. Она его не видела еще в рабочем костюме. На нем была синяя блуза, пропыленная заводской копотью. Его смуглое лицо с тонким налетом заводской пыли ей показалось еще приятней: оно будто было смуглей, и его открытые глаза ласковей освещали его. На лоб из-под козырька кепи чолкой выбилась непослушная прядка волос.

— Ну, как живем?..— протягивая руку, улыбаясь, спросил он.— Работаешь?

Ольга не знала, что говорить, смущенно улыбнулась и потупилась.

— Где-то не видно. В сад не стала ходить. А прошлый раз была, окликнул и не захотела подойти... Осердилась? Или не видела?

Ольга мгновение колебалась: сказать правду или нет. Поборов смущение, она сказала:

— Нет, видела, Григорий Николаевич.

— Ну, и почему убежала?..

— Так...— уклончиво ответила она.— Ты не обращай внимания на меня.

— Все-таки скажи, почему сбежала, а? — весело спрашивал он.

— Потом скажу...

— Ну, ладно.

— Ты здесь работаешь? — спросила она, указывая на цех.

— Здесь. Приходи ко мне... Сегодня заходи за мной, вместе пойдем домой. Ладно, ну?.. Я тороплюсь. Придешь?

— Приду.

— Ну, так я пошел...— Гальцов сжал ее руку и торопливо зашагал в сторону литейного цеха. По дороге он еще раз оглянулся и улыбнулся.

Эта встреча осветила девушку радостью. На сердце стало легко. Томительным казался остаток этого дня. Стрелки часов будто не двигались.

Когда она вошла в механический цех, то на минуту растерялась в гуле железа, станков. Все двигалось, бешено вращалось. Где-то в отдалении звонко вскрикивала сталь, чакали сотни молотков. В сплетении живой сети ремней вращались шкивы трансмиссий. С грохотом прокатывались мостовые электрические краны; они растаскивали из конца в конец какие-то чугунные тяжелые машинные части. Стройными рядами стояли токарные станки. Возле них ходили люди. Кто-то громко подкашлянул и свистнул. Улыбаясь, на нее смотрел широколицый парень. На голове его была лихо сбекренена черная кепка. Он плутовато ей подмигнул. Его белки глаз и зубы ярко блеснули на потускневшем от пыли лице.

Ольга прошла в глубь цеха, отыскивая взглядом Гальцова. Недалеко крикнули:

— Барышня, посторонись!

Двое рабочих катили пустую вагонетку, а третий сидел на ней. Шлепнув рукавицами по вагонетке, он крикнул:

— Садись, подвезем.

Ольга растерялась. В стремительном круговращении разноголосо перекликался металл. И люди и машины двигались, как один большой механизм, заведенный чьей-то большой рукой. Она даже забыла, что пришла к Гальцову, недвижно стояла у большого долбежного станка и следила, как резец неутомимо откусывал от железа небольшие кусочки.

— Смотришь, золотко мое?..— послышался позади нее знакомый голос.

Она оглянулась. Возле стоял Стафей Ермилыч и улыбался.

— Ишь пришла... посмотреть, как строжет?.. Ну, здравствуй,— Ермилыч протянул ей руку.— А я смотрю точно знакомая.

— Мне бы Гальцова, Григория Николаича?..

— Гальцова, Гришу?.. Пойдем, я тебе его покажу... эвон где.

Они медленно стали пробираться меж слитков, шкивов, шестерней.

— Гриш!.. Григорий! — крикнул Стафей Ермилыч.— Смотри-ка, кто пришел к нам в гости-то!

Гальцов, увидев девушку, радостно улыбнулся. Она боязливо приблизилась к его станку.

— Вот смотри мою работу.

В станке быстро вращался валик. От резца вилась дымящаяся стружка. Гальцов нажал один из рычагов, перекатил плот суппорта и запустил новую стружку.

— А чего это будет?

— Это валик к машине.

— А как ты знаешь, какой он должен быть?..

— А вот такой.— Гальцов развернул на раме станка лист синей бумаги. На чертеже строгими белыми линиями были видны очертания каких-то предметов. Но Ольга ничего в них не понимала.

— Растолкуй ей, Гриша, растолкуй,—говорил Стафей Ермилыч.

— Непонятно? — спросил Гальцов.— Это интересные ребусы. Вот, смотри, какой он будет.— Гальцов концом карандаша провел по линиям.

— А трудно научиться работать на станке?

— Было бы желание и любовь. А если то и другое будет, никакой премудрости...— ответил Гальцов.

Ольга подошла ближе к станку и стала внимательно следить за его работой. От резца тонкой змейкой вилась длинная стружка. Она была то золотисто-оранжевая, то густосиняя и, как живая, спускалась вниз и впивалась концом в ворох таких же стружек, лежащих под рамой станка в железном ящике. Изгибаясь, она обламывалась и падала, а от резца, бойко ввинчиваясь в воздух, шла новая. Ольге захотелось схватить ее, и она протянула руку, но Гальцов быстро задержал ее.

— Обрежешь руку...

Ольга, зачарованная работой станка, спросила:

— А мне можно быть токарем?

— А почему нельзя?

— А у вас есть девушки-токари?..

— Нет...

— Почему?

Гальцов пожал плечами. Ольга окинула взглядом огромный цех. Нигде не было видно у станков женщин. Только по середине ходила пожилая женщина с метелкой. Она была похожа на ее мать. Такое же лицо, тронутое временем, серый платок на голове и грязный холщевый фартук.

— Чего это она тебе тут говорит? — послышался снова ласковый голос Стафея Ермилыча.

— Токарем охота быть ей, Стафей Ермилыч.

— Токарем?..

Ольга слегка покраснела.

Стафей Ермилыч сдвинул на лоб очки и пытливо посмотрел на нее.

— У тебя отец был упрямый в работе, за это упрямство и свалился. С его характером если уродилась, и токарем будешь, если захочешь. Только не бабье дело это, золотко мое.

— Почему?

— Почему? — Стафей Ермилыч лукаво улыбнулся.— В юбке возле станка несподручно. Захватит твою юбку какая-нибудь шестеренка и изжует ее. Они, милая, эти шестеренки, наподобие коровы, любят на своих зубах что-нибудь жевать. Иной раз и не подумаешь, а они цап тебя — и был таков. Вот смотри.— Стафей Ермилыч показал на левой руке пальцы. Их было только четыре. Вместо мизинца торчала розовая култышка. Он присел на чурбак.— Ну-ка сядь со мной рядышком, золотко мое... Посидим-ка рядком, да поговорим ладком.

— А вы где работаете, Стафей Ермилыч?..

— Я-то?.. Эвон мой станок,— он указал на соседний станок с медленно вращающимся патроном,— Там дело идет, контора пишет.

Ольга присела на железный ящик.

— Любопытная ты, девушка... Молодец,— проговорил Стафей Ермилыч.— У любопытных людей ум не дремлет. Почему тебе токарем нельзя быть?Можно. Не всели равно, мужик или женщина. Одинаково — человек. Другая женщина своим умом мужика за пояс заткнет. Только видишь ли, золотко мое, не принято у нас. Дико покажется, вдруг женщина у станка... Всякое ремесло для любого человека доступно, если у него в голове не пусто. Я вот умею точить, а ты нет. Зато ты умеешь рубаху мне сшить или хлеб испечь, щи сварить, а мне в этом деле ни в зуб толкнуть. Правда, оно если поучиться, так и я все это сделать смогу. Да как?.. на смех поднимут у нас. Гляди-ка, скажут, Ермилыч квашню месит. Наш брат по воду с коромыслом не пойдет — зазорно... А вино пить, матюкаться — можно. Потому мы-де мужики. Сама жизнь как-то людей распределила, кого куда нужно, кто где способней. Так уж исстари заведено.

— А вот мне охота токарем быть.

— Хы. Мало ли что нам хочется, золотко мое, да охотка-то у нас часто бывает не ко времю, то есть не к порядкам нашим. У нас охотка, а порядки наши охотку нашу на плетку. У меня вот старушка тоже смолоду неспокойная была. Вот, бывало, пойду я в волостное управление на сход на сельский... Ну, там решать разные мирские дела наши, а она, бывало, за мной потянется. А что она там?... Сидит как сыч. А иной дурак еще крикнет, что, дескать, бабе тут надо?.. А один раз так на смех ее подняли и меня и ее. Что, дескать, она за тобой, как плесень, таскается? Караулит, чтобы не загулял. А она совсем не по этому делу ходила, а просто ее интересовали дела наши общественные. Она бы и слово сказала, может быть, умнее всех рассудила, а права ей не дано. Потому — женщина. Ее дело дома, возле горшков, ухватов. Хоть и ум большой, а человек она маленький, потому как женщина.

Ольга слушала старика, думала о себе, о своих желаниях, и каждое слово его ложилось тяжелым камнем на сердце.

— Каждому овощу свое время и место,— продолжал в раздумье Стафей Ермилыч.— Вот ты говоришь токарем тебе охота быть. А рассуди-ка, можешь ли ты? Ведь пока ты молодая да свободная. А ты думаешь так весь свой век прожить? Не-е-ет... Парень женится, девка замуж идет. Ты думаешь, что так все время и будешь?.. А вдруг вот такой Григорий Гальцов присватается, думаешь скажешь: не пойду?..

Ольга вспыхнула.

— Пойдешь,— продолжал спокойно Стафей Ермилыч.— Мужик твой на работу и ты с ним?.. А дома?.. Кто щи сварит, рубаху кто выстирает, по дому кто приберется, чтобы приятней было жить. А тут еще ребеночек будет. Он с кем останется?.. С Николой угодником?.. Али няньку или кухарку возьмешь? А нянька или кухарка тоже скажет: я слесарем пойду. Там лучше, мол, чем дома пеленки стирать. А ребенка-то приласкать матери надо, грудь ему дать, а ты у станка валики точишь. Чепуху ты говоришь, потому как жизнь наша вся чепуха несусветная. Вот.

Последние слова Стафей Ермилыч проговорил сердито, словно начал браниться. Морщины на лице его дрогнули. Одна бровь поднялась. Он тяжело встал, схватившись за поясницу, даже простонал.

— Охо-хо! Идти надо. Вот поясницу-то как тяпнуло. А все это из-за тебя,— улыбнувшись, сказал он.

— Из-за меня?

— Ну, ясно. С тобой ведь на вечорке у Гришутки плясал. У тебя, наверно, не болит спина-то. Эх, старый дуралей. Ну, прощай-ка... Не думай ни о чем... Может быть придумают люди когда-нибудь свою жизнь нескладную переделать.

Он усталой походкой зашагал на свое место.

Ольга снова подошла к станку. Патрон крутился, вилась стружка. Гальцов, провожая взглядом Стафея Ермилыча, сказал:

— Мы все время с ним беседуем. Интересно говорить с ним.— Он порылся в инструментальном ящике, достал несколько резцов.— Ты, Леля, подожди меня... Я быстренько сбегаю, снесу резцы на заправку в кузницу.

— А здесь как? — показывая на станок, спросила она.

— А пусть... ничего... Впрочем... Вот, как резец пройдет, ты дерни за эту ручку. Понятно?.. Вот за эту.

Гальцов ушел. Резец медленно двигался, бойко вилась стружка. Какой-то новый непонятный трепет охватывал девушку: и страх, и радость, ожидание чего-то необычного. Сможет ли она остановить станок?.. Она несколько раз всматривалась в даль цеха: не идет ли Григорий? Но, кроме живого сплетения приводных ремней и незнакомых ей людей, она ничего не видела. Да ей и не хотелось, чтобы он скоро возвратился.

Резец подходил к концу. Вот стружка уже не вилась длинной змейкой; она крошилась и звонко падала на железный кожух. Станок постукивал шестернями. Вот резец прошел, последние крупинки стружки упали. Ольга с замиранием сердца подняла руку, схватилась рукой за кольцо переводной ручки и дернула. Вверху что-то звякнуло, свистнул ремень. Станок остановился. Ольга почувствовала, что лицо ее вдруг загорелось, а в душе разлилась неиспытанная радость. Так просто и так покорно ей подчинился этот сложный станок.

Домой Ольга шла молча. Она рассеянно отвечала на вопросы Гальцова.

Она все еще переживала радостный трепет и мысленно стояла у станка. Весело крутился патрон станка с валиком, вилась стружка. Казалось, что она сегодня увидела маленький кусочек той трудовой жизни, какой бы она желала.

ГЛАВА V

В селении упорно заговорили о войне. А одним июльским утром началась суматоха. Точно чья-то чудовищно большая рука разворошила людей, как муравьиную кучу. Люди пестрыми толпами шли к железнодорожной станции. Шли, пели, плакали, кричали. Ольга уже четыре дня не видела Гальцова. Заходила в цех — его не было. Ее давила мысль: «неужели и его возьмут на войну?» Она не пошла в этот день на работу, да и завод в этот день тревожно примолк. Курился трубами только мартеновский цех.

Ольга пошла на вокзал. Вся площадь возле станционного здания была запружена народом. Люди, красные от горя и выпитой водки, пели, плясали, плакали, ругались; ржали кони. Ольга с трудом протискалась сквозь плотную стену людей к стоящему на втором пути поезду. Ее сжали, закрутили и вытолкнули на свободный первый путь. Красные товарные вагоны были битком набиты народом, а возле состава кипело море людей.

Подойдя поближе, Ольга вдруг заметила в широких дверях одного вагона Григория Гальцова. Он был в темносинем полупальто, в кожаных простых сапогах. Через плечо на ремне висела кожаная дорожная сумка. Он смотрел вниз на людей и что-то говорил. Ольге показалось, что это не он. Нет, это был он... Но как лицо его изменилось, потемнело, будто на несколько лет состарилось.

Увидев Ольгу, он радостно махнул рукой и бойко выпрыгнул из вагона.

— Ну, Леля, прощай, голубчик,— он схватил ее за руку.— А я думал не увижу больше тебя. Думал, ты не придешь проводить. И сказать тебе не удалось... Вчера вечером объявили, а сегодня утром — видишь?.. Не ожидала?.. Вот...

Ольга молчала. Ее сердце точно перестало биться. Хотелось что-то сказать Григорию, упасть к нему на грудь и разрыдаться. Но она стояла строгая, молчаливая, смотря на него взглядом горя и отчаяния.

— Григорий Николаич, неужели? — тихо, сдавленно произнесла она и заплакала.

— Да... Не плачь, родная.. Все, может быть, к лучшему. Народ-от, смотри, как волнуется... Не нужна ему эта война... Увидимся мы с тобой или нет, не знаю... Ну-ка пойдем...— Гальцов взял ее под руку. Они медленно пошли мимо состава.— Для тебя это неожиданно, Леля... А я знал, что это будет. И знал, что меня возьмут на войну. Почему вот я к тебе был сдержан?.. Я ведь знаю, что ты меня любишь, но... Я ведь тоже люблю тебя, Леля... Но, верно, не суждено нам с тобой быть вместе. Ты не думай обо мне. Не грусти... Я тебе буду писать... Ладно?..

— Пиши...

— Обязательно. Жив буду, писать буду, ну, а если перестану, так значит...

Он был бледен. Его усы и брови казались черней и гуще.

— Только ты не думай, что я будто не желал тебя... я желал... Все мысли были сосредоточены на тебе, но я не мог тебе об этом сказать... Да и сейчас вот, дурак, зря разболтался... Так уж... Ну, ничего... Ты возьмешь себя в руки. Я знаю... Афоне передай от меня привет.. Она на меня обиделась...

— За что?..

— Да так... пустяки... Она тебе, может быть, скажет сама.

— Ты пиши мне... Я тебя буду ждать...

— Ну, это как сказать, Леля.

— А почему?..

— Свернут мне голову... Я это чувствую... Если не в драке с немцами, так в другом месте.

— Где?..

— Пока не будем об этом говорить... Жизнь нашу нужно по-новому переделать... Народ изнемогает. Посмотри, какое отчаяние у всех...

Их разговор прервался. В одном из вагонов произошел шум. На полу вагона, свесив ноги наружу, сидел веснущатый рыжий парень. Он злобно дергал гармошку, припав к ней ухом. Гармошка натужно визжала, хрипела, а под рев ее он пел диким охрипшим голосом:

Вы садитеся в вагоны,

Не точите ля-асы,

Вы не люди и никто,

А пушечное мя-асо-о.

Из вагона тупо смотрели пьяные молодые парни, размахивая руками, они нестройным хором выкрикивали:

А!.. А!.. А!.. А!..

Пушечное мя-со-о!

А веснущатый парень свирепо рвал гармошку и, красный от натуги, с остеклянелыми глазами горланил, встряхивая густой шапкой огненных кудрей:

Император Николай

Запировал от скуки-и,

А царицу Сашку Гришка

Подобрал Распутин.

К парню подскочил высокий белобрысый жандарм. В один миг он выдернул его из вагона, схватил за ворот и поволок. Гармошка пискнула, упала на землю и треснула под начищенным сапогом жандарма. Десятка два парней выскочили из вагона, и бросились к жандарму.

— Не трогай, чорт!

— Отпусти!

Завязалась борьба. Пронзительно засвистал полицейский свисток. В толпу смело врезался полицейский. Народ густой волной хлынул к перрону. Крики, брань, глухие удары жутко раздавались в толпе. Приземистый, без шапки, лысый старик с остервенением пробивал себе локтями дорогу. Его отталкивали, но он упорно лез вперед, подняв вверх жилистый кулак. Из толпы вылетел полицейский. Лицо его было в крови. Пошатываясь, он сделал шага два и упал ничком. Потом торопливо отполз в сторону и, поднявшись, скрылся в здании вокзала.

— Получил, фараон! — злорадно крикнул чей-то голос вблизи Ольги.

Она оглянулась. Гальцова возле нее не было. Кто-то кричал:

— Бей их!

Визжала женщина:

— Вася, Васенька, родной, отстань!..

Человек в белом кителе, махая тростью, кричал:

— Господа!.. Господа!.. Прекратите!.. Пре-кра-ти-те!..

Широкоплечий смуглый парень поднял с земли брошенную гармошку, внимательно ее осмотрел и сунул в вагон, затем спокойной походкой направился к месту свалки и, плюнув в пригоршни, ввязался в драку с прибежавшими полицейскими. Лицо парня было деловито, спокойно, казалось, что он счастливо улыбается.

Молодой полицейский ткнул его в зубы, но парень одним взмахом облапил его, пригнул голову и смял под себя. Полицейский вырвался и на четвереньках уполз. Где-то хохотали. А парень, вытирая окровавленные губы, погрозил вслед полицейскому.

Вдруг кто-то дико взвыл, и толпа разом отхлынула. Образовался широкий круг. На пути меж рельс одиноко лежал жандарм, запыленный, измятый, скрючившись, на боку. Он беспомощно взмахнул рукой, повернулся вниз залитым кровью лицом и стал ногтями царапать землю. Поодаль валялись сломанная шашка и две фуражки. Между тем в вагонах кто-то пел, кто-то пронзительно свистал, кто-то выкрикивал площадную брань. В передних вагонах кричали:

— Отправляй поезд!

К Ольге торопливо подошел Гальцов. На щеке его была ссадина. Он схватил девушку за руку и увлек ее к своему вагону. Тяжело дыша, он проговорил:

— Убили, должно быть, жандарма.

— А ты зачем бросился туда? — укоризненно проговорила Ольга.

Гальцов промолчал и отвернулся.

На перроне толпа вдруг зашевелилась, закипела, шарахнулась и, как рой муравьев, высыпала на путь. Вдали показался конный разъезд полицейских. Дробно застучали копыта лошадей по деревянному полу. По составу прокатился оглушительный рев голосов. Полицейский пристав в белом кителе остановил лошадь, обвел состав грозным взглядом и крикнул:

— За-молча-ать!!

В ответ ему оглушительно заревели тысячи голосов. Пристав что-то кричал, взмахивая плеткой. Его перекошенный рот судорожно кривился. Он поднял руку. На минуту все смолкло.

— Я вас не отправлю до тех пор, пока вы мне не выдадите зачинщиков бунта...

И с новой силой ударил гром тысячи голосов.

— Не отправляй!..

— Мы очень рады будем!

— Убирайтесь отсюда, пока целы!

Возле пристава появился начальник станции в фуражке с яркокрасным околышем. Он сделал приставу под козырек и что-то сообщил. Пристав молча сидел верхом на лошади и мрачно смотрел на состав. Потом круто повернул лошадь, сказав что-то начальнику станции. Из вагонов кричали:

— Отправляй!.. Отправляй поезд!

Уныло прозвучал станционный колокол два раза. Люди в тревожной суматохе зашевелились, закричали, завыли. Где-то причитала женщина.

— Ну, прощай, Леля,— сказал Гальцов.— Не поминай меня лихом... Прощай.— Он поцеловал ее, горячо шепча: — Чует сердце, что мы с тобой больше не увидимся. Прощай...

Возле них стояла мать Гальцова и плакала.

ГЛАВА VI

Неожиданная разлука с Гальцовым наполнила душу девушки ощущением странной душевной тишины, поглотившей все звуки жизни. Плакать не хотелось, но от этого было еще тяжелей — острей чувствовалась утрата. Ольга ждала письма. Но письмо пришло только через месяц. Он писал:

«Милая Леля!

Посылаю тебе письмо с верным человеком. Как только прочтешь, разорви его. Я пока что живу в Минске. От театра военных действий уже недалеко. Уже видел первые результаты войны. Вчера привезли раненых солдат. Некоторые покалечены ужасно. Хожу каждый день на ученье. Как живешь, моя родная? Я знаю, что думаешь обо мне. Мне становится лучше от мысли, что где-то далеко бьется сердце обо мне. Ну, ничего. Предвижу, что это для нас последняя война. Если бы удалось уцелеть.

А ты не грусти, будь тверда. Как живешь, пиши. Привет всем. Поеду на передовые позиции, черкну. Ну, уж если замолчу, то не жди и не горюй. Сходи домой к нам, к маме, и скажи ей, что я жив и здоров. Ну, будь здорова, моя родная, крепко целую.

Твой Гриша»

Вечером Ольга сходила к матери Гальцова, и этим же вечером она послала ему письмо. Ей казалось, что в жизни ее наступило новое. Хотелось верить, что Гальцов воротится с войны.

Иногда она заходила в сад, в ту глухую аллею, где когда-то встречалась с ним. Порой ей чудилось, что вот сейчас покажется он из-за большого тополя и подойдет к ней. Листва деревьев начала уже золотиться. Чувствовалась недалекая поступь осени. По саду гулял сентябрьский суховей, срывал листочки с деревьев. Сквозь редину деревьев стало видно, как сверкал вдали на солнце широкий пруд. Но в блеске его уже не было ласковой майской теплоты. Все кругом предвещало осень. И этот тревожный шелест деревьев вспугивал ее золотые сны.

От Гальцова больше не было писем. Прошла осень, прошла зима.

С фронта приходили вести одна тревожнее другой. Их приносили солдаты, возвратившиеся с войны, измученные, искалеченные. В их словах неприкрыто звучала непримиримая злоба к войне и ко всем тем, кто затеял эту войну. Ругали царя, министров и ругали самой откровенной бранью.

В середине лета вернулся с фронта сосед Ермолаевых — Фока Ананьев. Ольге всегда нравился этот сильный, светлорусый, с крепкими руками кузнец. Девочкой она не раз бывала у него в избе. Ее внимание тогда привлекал большой портрет царя Николая II в дорогой золоченой раме. На царе был красный мундир с петлицами из шелкового шнура.

К Ермолаевым Фока заходил редко. Он был набожный человек и не любил Сидора за вольнодумство.

Узнав, что Фока вернулся, Ольга, украдкой от матери, пошла к нему, чтобы узнать хоть что-либо о Гальцове. Фока был отправлен на фронт в одном эшелоне с ним.

Зайдя в избу Ананьина, Ольга в первую минуту не узнала Фоки. Перед ней стоял сухой сгорбленный калека.

Вся правая половина его тела была искалечена. Вместо ноги от самого бедра торчала деревяга, похожая на пивную бутылку. Трехпалая рука была похожа на куричью лапу. И правый глаз смотрел сквозь узкую щелку подмоченной красноватой пленкой.

— Здравствуй, Фока Иваныч,— дрогнувшим голосом сказала Ольга.

— Здравствуй, здравствуй, Ольга Савельевна!.. Проходи, садись, гостьей будешь,— приветливо сказал Фока. Он неуклюже повернулся, деревяга его скрипнула. Он присел на табуретку, выставив почти горизонтально деревягу.— Ну, рассказывай, как живете здесь?

— Да ничего, тихонько.

— Та-ак... А я видишь, что выслужил у царя-батюшки? Ногу деревянную, да вот,— он растопырил три уцелевших пальца правой руки.— Наградили,— Фока встал, опираясь на палку, прошел, гремя деревягой, к шкафчику, выдвинул ящик и достал серебряный крест на черной ленте с желтыми полосками.— Видишь? — Фока примерил его к груди...— Кавалер теперь георгиевский, что надо...— Фока взял орден за ленту и, потряхивая им, насмешливо улыбнулся.— Чем ведь нашего брата обманывают? Как малых ребятишек. Побрякушку подали. На, носи, на здоровье... Хм.— Фока глубокого вздохнул и, сунув крест обратно в ящик, желчно сказал: — Я бы этаких крестов им сотню сделал и этот бы в придачу отдал, кабы с добрым здоровьем пришел домой...— Фока с силой толкнул ящик.

Ольга с удивлением и жалостью смотрела на него. Совсем другим человеком стал Фока! Вспомнилось ей, как он спорил когда-то с Сидором, вспомнился портрет царя на стене. Теперь портрет был убран.

— Что, наведаться пришла насчет Григория, поди?— неожиданно спросил Фока.

Ольга вспыхнула. Она не ожидала такого прямого вопроса, а Фока, будто не замечая смущения девушки, продолжал все тем же тоном:

— Что же? Все люди, все человеки. У каждого по-своему сердце бьется... Вместе мы с ним отсюда уехали в ту пору. Наш эшелон на особом почете был... Видела в ту пору оказия-то произошла на вокзале? Ты ведь там была, я видел тебя. Ты меня не видела, а я тебя видел.

— Видела я вас, Фока Иваныч.

— Вот какая страсть была... С почетом нас встречали и провожали всю дорогу на каждой большой станции... Как только приедем, так нас в тупик куда-нибудь сунут и войсками окружат. Ну, а эшелон наш крепкий был. Не сдавались. А потом в Минске, видно, проморгали, что ли. Прикомандировали нас к дивизии, ружья дали. Обучили малость и сразу на фронт... В одном полку мы и служили с Григорием-то.

— Он ничего не пишет.

— Не пишет?.. А може и писал, да писанье-то наше не доходило сюда... Вот такая штука. Он человек своенравный был, наверно, в письмах поклонов мало писал, а правду всю писал. Ну, такие письма не идут оттуда... Поэтому и не было вестей от него. Ну, а потом случилась с ним неприятность...

Фока достал кисет, развернул его и, не торопясь, стал закручивать козью ножку. Пальцы правой руки его странно топырились.

— Мы только пришли с передовой линии на отдых, изморенные, злые все, а тут, на вот тебе, смотр назначили. Какой-то важный генерал приехал. Готовились к смотру... Выстроили нас. Командир батальона ходит, осматривает нас... А негодь был командиришка: маленький такой, ногтем раздавить можно, как вшенка. Ходит по шеренге, шумит: это не ладно, это нехорошо! Фу-ты, ну-ты! Потом слышу на правом фланге шум какой-то. Ну, думаем, опять к чьей-нибудь морде приложился своей пятерней. Дерзкий был. Иной раз просто ни за что, ни про что двинет кого-нибудь по уху. Ну, и тут, должно быть, у него руки зачесались. И верно, потом сказывали, подошел он к Гальцову и заехал ему в ухо. А Гриша не стерпел обиды, сдачу сдал. Говорят, как саданет его прикладом да прямо по башке, тот и с копыльев долой. Ну, известное дело, шум поднялся. Офицерье за наганы взялись, а правый фланг весь сейчас на изготовку винтовки взяли,— только тронь, мол, наших. А Гриша, должно быть, подходяще хлобыснул командиришку, замертво его унесли — ни рукой, ни ногой... Весь полк в ту пору за Гальцова... Любили его. Ну, тут и пошло... Такой, брат, тарарам поднялся... Сотня казаков усмирять примчалась. Бой настоящий был. Не знаю, что потом было. Видишь, нашу роту сразу отрезали от них, расформировали и сразу тем же следом на передовые позиции... Вот... С тех пор я больше не видал Григория. Где он и как, куда девался — не знаю. Говорили, что человек десять из этого полка перехватали и расстреляли... Другие говорили, что они будто убежали... Кому верить — не знаю...

— А убежать можно было? — робко спросила Ольга.

Фока глубоко вздохнул, затягиваясь табачным дымом, нетвердо проговорил:

— Как удастся... Дело нешуточное.

Ольга склонила голову и медленно перебирала складки юбки.

— А ты не кручинься,— с участием заговорил Фока и встал.— Привыкай жить. Молодая еще. С этих пор убиваться по каждом парне тебя не надолго хватит. Гришутка, правда, хороший парень и честный. В душу к девкам силом не лез. А вот вы сами его затащите к себе в душу, а потом и хнычете. Любила?

Ольга кивнула головой, не поднимая глаз на Фоку. Она первому человеку, кроме Афони, призналась в своей любви к Гальцову.

— Прощайте, Фока Иваныч,— тихо сказала она и направилась к двери.

— Куда вдруг? Погоди...

— Нет, Фока Иваныч, пойду я., потом как-нибудь я к тебе зайду.

— Приходи, приходи...

Ольга вышла. Она не чувствовала под собой земли, и вокруг будто стало пустынно, безлюдно.

***

Ольга продолжала работать на выгрузке дров. Она стала молчалива, скучна.

Однажды, придя утром в казарму, она застала печальную картину. Несколько пожилых работниц сидели в углу и плакали. Возле Евсюкова стояла Маша и, мрачно смотря на него, говорила:

— Значит, сразу не нужны стали? Но ведь у нас расчетные книжки есть. Увольняете без предупреждения, зараз. Значит, должны нам выплатить двухнедельный заработок. Закон ведь!

— Идите в контору, там и требуйте. Что вы ко мне пристаете? Не выплатят — в суд подадите. Только вряд ли, бабы, чего выйдет.

— Почему-у?

— Да очень просто,— дружелюбно отвечал Евсюков.— Вы ведь не на постоянную работу были приняты, временно, поэтому самому для вас другие правила.

— А книжки? — в книжках-то, поди, толком сказано.

— Мало что. Они вам выданы для того, чтобы вы знали свой заработок.

— Значит, и концы в воду?..

— Не знаю.

— Ну, так что ж, бабоньки, пойдемте,— обратилась Маша к женщинам. — Может быть, найдем правду... Ты хоть скажи нам, господин Евсюков, с чего это так?..

— С того, что в прокатных цехах четыре стана встали. Я вам толком сказал.

— Вот оказия, вот беда какая... Ну, так прощайте, девчонки,— обратилась Маша к девушкам.— Верно нам, старухам, здесь не место. Верно на могильник, а то суму надевать.

В казарме осталось несколько девушек.

— Ну, девки, на место... Проваландался с этими... — крикнул Евсюков.

К обеду Евсюков явился пьяненький, развязный, веселый. Рассыпая прибаутки, он переходил с платформы на платформу, заигрывал с девушками. Залез на платформу, где работали Ольга и Афоня.

— Ну, как дела, недотроги?

Подруги молча сбрасывали дрова. Евсюков подошел к Афоне и будто случайно тронул ее. Она отстранилась. Он снова задел ее.

— Не лезь! — строго предупредила Афоня.

Но десятник не отставал. Внезапно он схватил Афоню, подмял под себя и принялся щекотать. Афоня вырвалась из его рук, схватила березовый кругляш и грозно замахнулась на десятника.

— А ну, ударь, — нагло улыбаясь, сказал Евсюков.

— И тресну.

— А ну, тресни...

— Надоел ты мне, постылый. На!..

Она взмахнула поленом, Евсюков шарахнулся, было, в сторону, но не успел увернуться, и кругляш крепко ударился об его загорбок.

— А, так ты вот как?..— злобно крикнул Евсюков. И хотел выхватить полено у Афони, но та скользнула в угол платформы и снова грозно замахнулась.

— Только подойди, подлый, разнесу твою голову.

— Гадина!.. Вон с работы! — красный от злобы, крикнул Евсюков.

Афоня бросила ему под ноги кругляш и соскочила с платформы.

Весь этот день Евсюков сердито бегал возле вагонов и кричал на работниц, пересыпая свою брань отборными словами.

Афоня больше не показывалась на заводе.

Прошло три дня. Ольга пошла навестить подругу, но дома ее не застала. У окна сидел дядя Лука и чинил старый растрепанный, весь в заплатах, валенок. Старик еще больше одряхлел. Иссохшие руки его тряслись. Он с трудом попадал толстым кривым шилом в то место, где нужно было проткнуть подошву. Только глаза его были прежние, любопытные, как у сороки. Он улыбнулся, увидев Ольгу.

— Проходи, садись, Ольга Савельевна. Гостьей будешь. Афоньку пришла навестить? Нету ее.

Из кухоньки выглянула тетка Арина и скрылась.

— Ну, как живешь, милая?..— выковыривая из подошвы валенка старую дратву, спросил Лука.— А я вот к зиме припасаюсь. Пословица говорится, зимой готовь телегу, а летом — сани. Вот и я себе сани готовлю.— Он поднял валенок с загнутым вверх тупым широким носком... Думаю еще, что зиму-то проживу. А весной, может, смерть придет.

— Не стоит, дядя Лука, о смерти говорить.

— Кому не стоит, а мне-то уж пора. Молодой говорит о жизни, а мы — старые, о смерти. Там ведь покойней будет. Лежи, себе, почивай. Да вот не умираю. Торчу без проку на земле. Где-то забыла меня смерть. Верно, у нее сейчас дела много на войне. Там, должно быть, интересней; там молодые умирают да сильные, а мы — старое барахло— для нее верно не так-то... Успеет, мол, никуда не денется. В последнюю очередь.— Лука засмеялся дребезжащим смехом.— Теперь на все очередь... Слабенького всегда оттеснят назад. Ну, вот и меня тоже молодые взад оттеснили. Заняли первую очередь, умирают, а я живу... хе, хе, хе.

Было грустно слушать речь старика. Ольга не знала, что ему ответить на это. Молчала. Слышно было, как за тесовой перегородкой ходила, тяжело ступая, тетка Арина, постукивала горшками.

— Что хоть стряслось с Афанасьей на работе? Скажи. Она нам не говорит. Пришла в ту пору сердитая, ничего не сказала и ушла. И не работает сейчас.

Ольга нехотя рассказала, что случилось. Лука покачал головой, Арина выглянула из кухни.

— Дура... Да больно-то нужно... Играй, от этого ничего не сбудется.

— Э-э-э, Арина. Не так надо понимать,— сказал Лука и погрозил ей шилом. — У каждого человека свои повадки. Она девушка. Да-а... Вот каковы дела-то, Ольга Савельевна. Трудно... Нам, старикам, трудно, а бабе еще трудней. Кабы она парень была, а то девка... На парня с одной стороны сыплются беды... Гни коробку, а ежели не под силу, убирайсь. А девка вдвое: гни коробку и ублажай еще каждого там десятника. Если не хочешь,— убирайсь. Жизнь-то как составлена... Я думал в спокое умру, с сытым брюхом. Афанасья на работе. Нет, нет и притащит денег. Расстановка: и хлеба купить и все... Хотя и мала чаша наша, а все же наполняться начала... М-да... А вышло не так. Эх! — Лука сердито воткнул шило в подошву валенка.

— Надо было вести себя как полагается,— язвительно сказала Арина.

— А ты иди-да, да веди.

— Я не свычна. У нас не было в заведении этого.

— Не было?.. Так ты и замолчи... Тебе все не ладно, все нехорошо. Афонька пошла на завод работать — не ладно. А когда она стала тебе подтаскивать рублевки да трешницы, ты и того — примолкла. Она, бедная, с утра до вечера пластается там, а ты по дому прибираешься, лапки на окошко, морду за окошко и сидишь, как сыч, да семечками забавляешься. К этому ты, наверно, свычна, это у вас в заведении? Теперь ушла девка с работы, тебе опять нехорошо. А ты вот иди-ка, да и поведи себя там как полагается.

Арина сердито хлопнула дверью, вышла из избы. Ольга впервые услышала ропот из уст Луки и была рада, что он, тихо и не страшась, сказал Арине правду.

Ольга ушла, не дождавшись Афони. После того она несколько раз заходила к ней, но никак не могла ее застать. Тетка Арина пренебрежительно говорила:

— А кто ее знает, где она шатается. Не говорит она нам куда и зачем пошла. Своенравный человек.

Поздней осенью Ольга узнала, что Афоня живет где-то в людях. Но где, так и не добилась. Этой же осенью умер и дядя Лука. Он умирал так же тихо и безропотно, как и жил. За два дня до смерти Ольга видела его. Он лежал уже в постели.

— Ну, должно быть, и за мной, Ольга Савельевна, смерть пришла, требует. Пора... На том свете, верно, ищут меня с фонарями, а я все еще здесь прохлаждаюсь.

Потом он тихо заплакал.

— О чем, дядя Лука? — спросила Ольга.

— О себе, о жизни нашей... Обидно... Пока силен был, нужен был, а как состарился — никому... Только вот ты... Не забываешь. Афоня такая же несчастная... как все мы. Ох!.. Не знаешь ты ничего... Хоронить-то придешь?

— Да ты не умрешь еще.

— Ну, я... подь-ка знаю... ты приди. Проводи меня вот хоть из этих хором. Я ведь в них век прожил... И ничего не нажил... Горб, старость нищенскую и все...

ГЛАВА VII

Прошла зима. Весна смыла зимний ледяной покров и раскрыла широкий простор тепла и солнечного света. Заулыбалось небо. Казалось бы, в жизни людей должно быть светлей, радостней, но люди точно не видели манящих просторов нарядно одетых лесов, цветущих луговин. Всюду лежала печать грусти: ненасытная утроба войны изо дня в день, из месяца в месяц требовала новой пищи — живых людей. Люди уезжали и не возвращались. Точно там — на Западе — была огромная могила. Взяли на войну и Евсюкова.

На место его пришел добродушный старичок.

Завод замирал — пустел. Каждый день Ольге казалось, что вот сегодня она работает последний день, а завтра утром придет этот с виду ласковый старичок скажет ей:

— Ну-с, милая, отправляйся домой, работы нет.

И опять голод, лишения, беспросветный мрак.

Афоню она не видела и не знала, где она живет. Избушка дяди Луки опустела; она стояла одиноко с закрытыми ставнями. Крыша на ней провалилась, точно кто-то переломил ей хребет. Из-под сгнивших тесниц выставились черные стропила, похожие на переломанные почерневшие кости. Тетка Арина куда-то исчезла.

Ольга выходила вечерами в разросшийся садик. Там все было, как прежде. Только кусты сирени и черемухи стали выше и гуще. Все это напоминало о прошлом. Вот у изгороди когда-то они играли с Афоней. С любовью когда-то подрезал ветви деревьев Сидор. Делал дорожку, расчищал садик. Прошлое казалось ей чем-то светлым, блеснувшим подобно вспышке далекой зарницы.

Раз она неожиданно встретила на улице Афоню. Та шла, не торопясь. Ольга окликнула ее.

Она была несколько удивлена внешним видом подруги: на Афоне была шерстяная юбка, плюшевая короткая кофта. Голова небрежно замотана газовым белым шарфом. На ногах хромовые с французскими каблуками остроносые туфли. В этом наряде Афоня казалась выше, стройней, и походка ее будто изменилась: стала горделивой, прямой. Но костюм был скромный, и Ольге понравился. Она позавидовала в душе Афоне.

— Где тебя не видно?.. Какая ты нарядная стала, я бы и не узнала тебя, если бы ты не посмотрела в мою сторону. Где это ты запропастилась?.. Где живешь?

Афоня слегка покраснела и, отведя глаза в сторону, сказала:

— Никуда я не уезжала, все время живу здесь.

— Но тебя не видно было.

— В людях я жила, в горничных у одного инженера, а теперь ушла от него. Живу одна на квартире.

— В людях разве лучше жить?

— Для кого как. И в заводе не сладко. Все волком смотрят, да за человека не считают и там тоже, прислуга... Господа обедают в столовой, а ты где-нибудь в кухне. Господа разговоры ведут, а ты не смей с ними разговаривать... Обидно. Вот где я жила, барыня, не барыня, а жужелка какая-то — черненькая, маленькая. Ни кожи, ни рожи, как пигалица. С утра до вечера только и знает наряды свои менять да перед зеркалом вертеться. Подумаешь, такое дрянцо. Посмотришь на себя в зеркало и думаешь, чем я хуже ее?.. А жизни такой не дано. Если бы ее нарядить в наше, да пустить по улице, никто бы на нее и внимания не обратил. А то, когда соберутся гости у них, ухаживают за ней, руки ей целуют. Тьфу!.. И руки-то как у покойника,—Афоня замолчала, брезгливо поджав губы. — Ну, а ты как живешь? — спросила она

— Что моя жизнь?.. Все так же.

Ольга рассказала, что делается на заводе, и высказала свою тревогу, что скоро, может, и она останется без работы. Афоня слушала молча. Потом неожиданно для Ольги сказала:

— Ну, и что же... Не больно и жалко... Подумаешь! Свет не клином сошел... Замуж выйдешь... Твое дело не мое, другое. Твое... — Афоня не договорила, оборвала свою речь и вдруг куда-то заторопилась.

— Придешь ко мне?.. Приходи в субботу под вечерок. Я дома буду. Ладно?..

Афоня рассказала, где она живет, и крепко тряхнула руку подруги. Отойдя немного, она оглянулась и крикнула:

— Смотри, я буду ждать.

В назначенный день Ольга постучалась в калитку крепких тесовых ворот деревянного, с большими окнами, двухэтажного дома. Во дворе откликнулась хриплым лаем собака, и звякнула цепь.

Калитку открыла широкая, низенькая, вся в черном, женщина.

— Кого вам?..— спросила она, пристально осматривая Ольгу прищуренными глазами.

Ольга сказала. Женщина загадочно усмехнулась и пропустила ее во двор.

— Вот в эту дверь по лестнице поднимитесь, направо будет дверь, а войдете, там налево дверь...

Ольге не понравилась женщина; она напоминала ей почему-то тетку Арину. Ольга поднялась по широкой, чисто выкрашенной лестнице, устланной ковровой тропинкой, и в нерешительности остановилась у двери. Сзади послышался знакомый голос женщины:

— Заходите, не бойтесь, здесь она живет.

В слабо освещенной передней пахло духами.

— Вот здесь...— проговорила женщина и постучала в дверь.

Афоня радостно встретила Ольгу.

— А я думала, ты не придешь... Раздевайся...— она сняла с Ольги легкую пикейную кофту, взяла подругу за руки и, улыбаясь, провела вперед.— Проходи. Будем сейчас пить чай. Вот тут книги, альбом, займись, а я сейчас насчет самовара...

Афоня была в голубом халате. Она выскользнула в переднюю, плотно затворив за собой дверь.

Оставшись одна, Ольга огляделась вокруг. Большое окно было завешано узорчатой тюлевой шторой. Стены оклеены розоватыми обоями. Варшавская кровать покрыта голубым покрывалом. На подушке лежала раскрытая книжка. На комоде, прикрытом тюлем, стояло небольшое зеркало в бархатной драпировке, а возле него в беспорядке были разбросаны красивые коробочки, перламутровые раковины. Тут же стояли флаконы, фарфоровые статуэтки: молодой пастушок и пастушка. На стене в золоченой раме висела олеография с изображением Психеи и Амура.

Ольга подошла к окну. Отсюда было видно всё селение, как на ладони. Вдали курились трубы завода. Ольга взяла со стола толстый альбом в атласном переплете. В нем в беспорядке лежали открытки с видами Украины, Кавказа, Крыма и фотографическая карточка Афони. Она, веселая, с ухарски сбитой на бок соломенной шляпкой и с раскрытым зонтом стояла на берегу пруда. Тут же в альбоме лежала карточка молодого человека в очках, в форме студента. Клин светлой бородки удлинял его усталое, помятое лицо.

— Ну, как нравится тебе мое жилье? — пытливо смотря на подругу, спросила она и натянуто улыбнулась.

— Ты одна здесь живешь?..— спросила Ольга вместо ответа.

— А кого мне еще надо?

— Сколько ты платишь за эту комнату?..

— Немного, — уклончиво сказала Афоня и слегка покраснела.

— Как хорошо, что ты пришла,— заговорила она с оживлением и стала быстро расставлять посуду на столе.— Мы с тобой посидим, поговорим. Мне давно тебя хотелось увидеть поближе, чтобы поговорить. Давно ведь не виделись — почти год... Вон какая уйма времени прошла, а за год много воды утекло, много изменилось... А поговорить есть о чем... Подожди-ка. Я тебя угощу чем-то.— Она порылась в комоде и достала коробку с мармеладом.— Ешь, Ольга. Еще бы чем угостила, да ты, наверно, откажешься... А впрочем...— Афоня достала черную бутылку с вином и, улыбаясь, поставила на стол рюмку.

Женщина внесла маленький никелированный самовар. По ее лицу опять скользнула та же улыбка, и взгляд прищуренных глаз назойливо ощупал Ольгу. И улыбка и взгляд женщины вызвали в Ольге отвращение и боязнь.

— Ну, вот, — заговорила Афоня,— мы теперь сядем пить чай, а вы, Федора Михайловна, если кто ко мне придет, скажите, что меня нет дома и что комната закрыта.

— А если придет Александр Степаныч?..

— Все равно,— сказала Афоня и до ушей покраснела.

— Хорошо.

Женщина ушла. Афоня затворила дверь на ключ и сказала:

— Вот... так будет лучше, спокойней. Не помешают. Садись, Оля... Да садись, что ты такая несмелая, как деревянная. Живи смелей, скорей повесят.

Афоня разлила чай, взялась за бутылку.

— Выпьешь, Оля?

— Нет.

— А что?.. Это же сладенькое, слабенькое... Виноградное... Церковное... Ну?.. Одну?..

— Н-нет!..--сказала Ольга. Ее раздражало веселое настроение Афони. Она чувствовала в ее игривой говорливости что-то натянутое, искусственное. Казалось, вся обстановка в этой комнате и этот блестящий самоварчик, что стоит на столе и добродушно шепчется,— все чужое, занесенное чужим, незнакомым человеком. Она вспомнила свою пустую избу, печку, рундук, некрашенный стол, накрытый простенькой скатертью. Все это родное, знакомое, близкое. Даже воздух,избы, пропитанный запахом свежеиспеченного хлеба, щами, был приятен, успокаивал и располагал на отдых. А эта комната, наполненная сладким ароматом духов, вызывала в ней неприязнь, близкую к враждебности.

— Так и не будешь вино пить? — спросила Афоня.— Какая ты все-таки, Оля... Ну, ладно. А я выпью.

Афоня достала граненый стаканчик, налила вина и залпом выпила.

— Ну, будем чай пить.

Она пододвинула к Ольге чашку крепкого чаю. Ольге не хотелось пить. Вообще ей не хотелось ни до чего дотрагиваться. Она спросила, пытливо смотря на подругу:

— А кто эта Федора Михайловна?..

— Это — квартирная хозяйка. Я у нее снимаю комнату,— пробормотала Афоня и отвела взгляд в сторону.

— А кто такой Александр Степаныч?

— Александр Степаныч?.. Знакомый тут один.

Замолчали. Разговор не клеился.

— Вот порознь было скучно, а вместе-то стало тесно,— принужденно пошутила Афоня.

— Мы с тобой будто не ссорились.

— Нет. Но я на тебя одно время была сердита. Ты, наверно, заметила в ту пору?

— Помню, а с чего это было?..

— А ты, будто, не догадывалась?

— Немного догадывалась.

— А что ты думала?

— Что думала?.. Из-за Григория Николаича.

— Да, сознаюсь, Оля... Я любила его.

— А теперь?..

— Ну, теперь... Времени прошло много. Его нет. Да вряд ли он жив. А пословица говорит — с глаз долой из сердца вон.

— Я бы про него так не сказала,— сказала Ольга.

— Я знаю... Ты его любишь, потому так и не скажешь. А мне казалось, что он какой-то непонятный человек. Все о чем-то думал и думал по-своему, непонятно, не так, как прочие. Не люблю я таких. По-моему, человек должен быть, как огонь. Пусть об него обожжешься, но чтобы можно было возле него и согреться. Вот. А Григорий Николаич был просто какая-то ледяшка.

— Ты с ним часто встречалась?

— Было. Раза два или три. Я ему прямо сказала, что я его люблю. Ты знаешь ведь, я прямая.

— А он?..

— Не очернил, не обелил. Начал что-то говорить... Не поняла я его. Говорит, а сам собой будто загораживает, о чем говорит. Я поняла тогда только, что его сердце занято. И подумала про тебя... Сначала было обидно. Рассердилась на тебя. А потом не стала о нем думать. Силой милому не быть. Да и подумала в ту пору — скучно с ним будет.

— Для кого как...— проговорила Ольга тихо.

— Я была раз с ним в лесу,— снова начала Афоня.— Мы катались на лодке, уехали далеко. Потом вышли на берег и пошли с ним в лес за цветами. Разбаловались. Я его взяла и поцеловала. Он покраснел! До ушей!.. И сразу заторопился домой. Ну, я тогда окончательно поняла, что не лежит его сердце ко мне... Ох, и злилась я в ту пору на себя, что так сделала. Афоня налила вина еще полстакана, выпила и проговорила:

— Хочется быть сегодня веселой.

— И пьяной, — сказала Ольга, усмехнувшись. Афоня порозовела.

— Пьяной не буду,— сказала она сдержанно, с заметной обидой в голосе.— Я уж не совсем такая, как ты думаешь. Мне сегодня скучно. Ждала тебя, думала будет веселей, а ты все хмуришься. Почему ты такая?..

— Не от чего веселиться.

— Чепуха все это, Олютка. Для чего тогда мы живем? Для какого чорта! Изображаем из себя какую-то колючку. Ай, не троньте нас.

— К чему ты это?..

— Да к тому, что дурь все это. Жизнь-то где наша?.. Молодость нам дается один раз в жизни. Молодость уйдет, потом ее только вспоминай. Мне было сначала жаль себя, а потом подумала, а кто нас-то жалеет? Жалей себя — умрешь, и не жалей — сдохнешь. Так лучше уж одну минуточку пожить. Я знаю, тебе хотелось за Григория Николаича замуж. Верно, ведь?..

Ольга вспыхнула.

— А ты не думай о нем. Его нет. Ты найдешь себе не хуже.

— Не говори мне так, Афоня,— остановила ее Ольга, чуть нахмурившись.

— Осердилась?

— Нет,— коротко сказала Ольга. Она не могла подавить в себе неясного отвращения и неприязни к Афоне. Точно перед ней сидела не подруга, которую она любила, а чужая женщина, в голубом японском халате. Ольге хотелось сказать что-то обидное этой незнакомой женщине, ушибить ее и уйти из этой неприятной чужой комнаты.

В передней скрипнула дверь и послышался чей-то мужской голос. Афоня выпрямилась и чуть слышно, шо-потом, сказала:

— Помолчи...

Она на цыпочках подошла к двери и прислушалась. За дверью слышался невнятный разговор, скрипел чей-то сапог. Потом хлопнула дверь, и все стихло.

Афоня продолжала стоять, настороженно прислушиваясь, но в передней было тихо. Афоня так же бесшумно перешла к окну и выглянула на улицу через тюлевую занавесь.

— Ушел,— проговорила она после томительного молчания, подходя снова к столу.

— Кто это был?..—спросила Ольга.

— Человек один...

— Жених твой? Что ты скрываешь от меня?

— Жених?.. Может быть... жених... Только не мой.

Афоня села на кровать, взяла книжку и притихла, смотря недвижными глазами перед собой. Брови ее дрогнули, на ресницах показались слезы. Глаза учащенно замигали. Вдруг она упала на подушки, уронив на пол книжку.

— О чем ты?

— Подожди, Оля... Я проревусь,— сказала Афоня глухо.

В передней снова скрипнула дверь, послышались мягкие шаги. Афоня, не поднимая головы, лежала. Спина ее вздрагивала. Две толстые русые косы, замотанные в клубок на голове, распустились.

— Оля,— чуть слышно заговорила Афоня, повернув к ней покрасневшее лицо.— Ты догадываешься, как я живу?

— Немного догадываюсь.

— Я тебе скажу... Я тебе должна сказать.— Афоня села на кровати, выпрямилась, распахнула на груди халат, словно ей вдруг стало душно и жарко.

— Скажу... Легче будет... я... я ведь... живу на содержании у студента Маклакова, сына купца. Это он сейчас приходил... Все это не мое... Все это он купил... Я... я — вся тут. У меня ничего нету. — Афоня снова свалилась на подушки.

Ольга молчала. Ей было жаль подругу, и в то же время она не могла победить в себе чувство отвращения и гадливости.

Она поднялась и в нерешительности остановилась. Афоня подняла голову. Лицо ее было красное, мокрое.

— Ты пошла, Оля?

— Пошла...

— Ты теперь ко мне больше не придешь... Да, ты не придешь.

Она снова уткнулась лицом в подушки.

Ольга стояла у дверей. Нужно было что-то сказать на прощание, сказать, почему вдруг собралась уходить, но она не могла подыскать убедительных слов.

— Мне идти надо,— сказала она нетвердо.

Афоня вдруг встала, выпрямилась, запахнула халат, утерла платком лицо и спокойно, даже высокомерно сказала:

— Задерживать не могу. Я тебя сейчас выпущу.

Она щелкнула ключом и приоткрыла дверь.

— Прощай... Я все-таки не так уж виновата...— прибавила она очень тихим голосом.

— Ты передо мной ни в чем не провинилась,— пробормотала Ольга.

— Ну, прощай,— Афоня широко распахнула дверь.

На улице было тихо. Громыхнула глухим далеким раскатом гроза.

По улице двигалась небольшая толпа людей. Впереди шла старушка с иконой в руках, за ней две женщины несли на головах крышку проба. Каряя лошадь тащила телегу с гробом. Ольга остановилась.

За телегой шел поп в камилавке, в черном бархатном облачении, вышитом тусклыми медными крестиками. В руках его позвякивало потухшее кадило. Он заученно пел сиплым тенорком:

Свя-а-тый бо-оже,

Свя-а-ты-ый кре-епкий...

За попом торопливо двигались черные старушки, мужчины с обнаженными головами. Среди них шел Стафей Ермилыч. Он сгорбился, неуверенно переставлял ноги, словно разучился ходить по земле этот человек, который так легко и искусно плясал когда-то на вечеринке.

— Кого это хоронят?..— спросила Ольга проходящую мимо женщину.

— Сазонов Стафей Ермилыч свою старушку хоронит.

В памяти Ольги встала жена Стафея Ермилыча, старушка с добрым лицом и светлыми живыми глазами. Вспомнилось, как вышла она в круг на вечеринке Гальцова и, с улыбкой смотря на своего пляшущего старика, пропела:

И вот этак, и вот так,

Потрясись, старый дурак.

***

Мысль об Афоне не покидала Ольгу. Она раскаивалась, что так холодно отнеслась к подруге. Надо было что-то теплое сказать на прощание, ободрить ее.

«Впрочем, кто же тут виноват»,— думала Ольга,— «сама виновата».

Но другой, далекий голос подсказывал ей: «Жизнь».

Затосковало сердце. Казалось, что и ее, Ольгу, где-то подстерегает жуткая случайность и что эта жизнь и ее придавит грязной подошвой.

ГЛАВА VIII

Осенним утром Ольга ушла на работу, но скоро возвратилась. Мать удивленно спросила:

— Ты что это воротилась, разве сегодня не работаете?

— Не работаем,— коротко сказала Ольга. Она разделась, подошла к столу и выложила на стол две трехрублевки и несколько медяков.

— Это что за деньги?..

— Расчет...

— Да ты что не говоришь толком-то,— рассердилась Лукерья.

— Я тебе толком сказала, что отработалась — рассчитали.

— Почему?.. Нагрубила кому-нибудь?..

— Никому не грубила. Делать стало нечего — работы нет.

— Куда девалась?

— Встает завод... Прокатные цехи встали, домну одну, говорят, выдули — одна работает. Руды, говорят, нет... мужикам и тем нечего делать, а нам подавно.

— Довоевались!.. Что же это, матка-свет?! — воскликнула Лукерья и растерянно всплеснула руками.— Беда-то какая, а? Да как же теперь быть?..

Ольга молча отрезала ломоть хлеба, круто его насолила и села на рундук.

— Сказала бы, что есть хочешь, я самовар поставлю сейчас,— проворчала Лукерья и ушла в кухню за перегородку.

— Вот беда-то!..— говорила она, гремя самоваром.— К зиме., легко сказать — без работы... Как жить?!

— Как жили, так и будем жить.. Может быть, с голоду не подохнем.

Ольга внешне была спокойна, но внутри ее кипело. В ушах все еще звучали слова старика-десятника:

— Околачиваетесь в заводе... Дурак какой-то вас допустил до работы. У других отбиваете кусок хлеба. А тебе, Ермолаева, так совсем стыдно — не к лицу. Такая молодая да красивая девка и торчишь в заводе, репутацию свою роняешь. Тебе-то вся статья дома сидеть, мармелад есть да с мужиком спать. Другая бы на твоем месте давно барыней была бы, а ты изображаешь из себя какую-то шипижицу колючую — недотрогу.

Ольга невольно подумала об Афоне: «Вот барыня, хоть куда»!

Вспомнился молодой парень, который вместе с ней получал расчет в конторе. Он был беззаботно весел. Сбил свой картуз на самый затылок, улыбаясь, говорил своему товарищу:

— Теперь я — вольный казак. Сегодня здесь, а завтра чорт знает где.

— Куда думаешь?..— спрашивал его собеседник.

— У-у!.. На другой завод поеду. Не пропаду. Что мне теперь? Работать научился...

«А я куда поеду? — подумала Ольга.— Почему-то ему можно ехать, а мне нельзя...» — Она пожалела, что родилась девушкой.

После чая Ольга оделась и вышла из дома, но куда, она сама не знала.

Она прошла свою улицу и подошла к мосту, перекинутому через неширокую реку. За рекой, на бугре, из соснового бора выставлялся центральный купол монастырской церкви. Монотонно, тягуче разносился колокольный звон. По небу вплоть до горизонта толпились облака, и небо казалось серым, плоским, как потолок. Временами в голубых просветах появлялось солнце, но оно уже не грело. Ольга остановилась на мосту и стала бесцельно смотреть вдаль, где река сливалась с широким стальным полотнищем заводского пруда. Кто-то осторожно тронул ее за руку. Она испуганно оглянулась. Перед ней стоял Стафей Ермилыч.

— Здравствуй, мое золотко. Узнала?

— Ну как не узнала?

— Стоишь, глядишь?..

— Да...

— А я с могильничка иду... Старушку свою ходил проведать. Схоронил ведь я старушку-то свою.

— Слышала я, Стафей Ермилыч, и видела даже, как ты провожал ее.

— Да...— у Стафея Ермилыча дрогнули морщинки на лице.— Скоро и я туда отправлюсь,— он достал из кармана большой красный платок и вытер слезы.— Посидел я у нее на могилке, ничего не говорит. Знает ли, не знает ли, что я пришел к ней, никому неведомо.

Ольга пошла проводить старика. Ей было все равно, куда сейчас идти. Домой не хотелось. Там тяжелая тишина, вздохи матери, хотелось куда-то сунуть себя, чтобы на минуту забыться. Стафей Ермилыч шел, громко постукивая суковатой палкой.

— Дружно мы с ней век свой прожили...— тихо рассказывал он. — Без сучка, без задоринки жизнь прошла. Как на беговых саночках проехали. Не успели оглянуться, как старость подкатила... А тут и...— Ермилыч будто споткнулся на этом, смолк.

Ольга не знала, что сказать.

Она думала: сколько она видела людей за свою, хотя еще короткую, жизнь. Многих она не запомнила. Они как-то незаметно прошли мимо, сторонкой, как ночью. Но те, что крепко врезались в памяти, все они обижены. Всех жизнь ломает, мнет. Если не смолоду, то под старость наступают для них черные дни.

— Скучно стало. Полдома унесла,— продолжал Стафей Ермилыч.— Нет хозяйского глаза дома. Говорят, что без бабы, как без поганого ведра. Паршивая пословица и, наверно, паршивый человек ее придумал. Не так я понимаю. Женщина в семье — все!.. И радость, и сытость, и чистота. Нет в доме хозяйки, нет жизни настоящей, и пахнет нежилым. Не так ли, мое золотко?

— Не знаю, Стафей Ермилыч.

— Так!.. Я человек старый, видал всякие виды... Вот мы сейчас с Николаем, с сыном, живем, как золоторотцы. Ни обмыть, ни приласкать нас некому... Ведь ласка не только в том, чтобы человека приголубить. Ласка в том, если человек заботу проявит к человеку. Эта ласка дороже, ее не купишь. Когда эту ласку слышишь на себе, и жить охота, и работа в руках спорится, и жизнь, как птица, летит.

Стафей Ермилыч помолчал, потом, ласково взглянув на Ольгу, заговорил:

— Полюбил я тебя, мое золотко. С тех пор тебя полюбил, как ты меня, помнишь, на вечорке у Гришутки Гальцова поцеловала. До гробовой доски я не забуду это, мое золотко. Ты в ту пору мне такое будто подарила, которое на дне моря не найдешь, ни за какие деньги не купишь. Я пришел в ту пору домой и говорю своей старухе: «Вот бы нашему Кольке этакую бабочку. Не жизнь, а просто было бы не знай что... Я бы спокойно глаза свои закрыл тогда. Знал бы, что у сына у моего крепкая правая рука...» Ну, что ты мне на это скажешь, мое золотко?.. А?..

Ольга, потупившись, молчала.

— Не смогу вам, Стафей Ермилыч, сказать ничего.

— Не можешь?.. Несмышленыш ты еще, мое золотко. Ну, так прощевай-ка, прости меня старика, что я наболтал тебе тут, может быть, и лишнего.

Стафей Ермилыч тряхнул руку Ольги и зашагал, постукивая палкой.

Дней через пять Лукерья сказала Ольге:

— Слушай-ка, доченька, достань-ка кубовое платье, погладь его, сегодня вечером оденешь.

Ольга удивленно посмотрела на мать.

— Для чего это, мама?

— Под вечер Сазоновы придут... Чего смотришь? Что, вечно в девках сидеть будешь?.. Ничего... Парень-то вон какой хороший, ремесленный. Помощником машиниста работает. Если такого жениха упустишь, потом близко будет локоть, да не укусишь. Самовар вычистить надо, а в избе-то подобрать как следует.—Лукерья говорила уверенно, будто получила полное согласие дочери.— Я на базар пойду, закусочки какой-нибудь куплю, винца бы надо, да где его возьмешь. Не стали торговать вином-то. Что за смотрины без вина, а что поделаешь?

— Надоела я, верно, тебе, мама?..— тихо, с легким упреком, сказала Ольга.

— Не надоела. Думаешь, мне легко свое родное дитя отдать в чужие люди?.. Не легко! Да ты подумай-ка, жизнь-то наша какая... Я всю жизнь маялась и тебе туда же? Ну, куда ты сейчас? В прислуги?.. А больше-то куда. Да и в прислуги-то теперь не скоро попадешь... Завод встает, и управители все разъезжаются. Да и не сладка жизнь в прислугах... А тут на месте будешь. Сама себе хозяйка... Свекровушки не будет. Сама большая, сама маленькая... Экое счастье! Да и люди-то хорошие. Старый-то Ермилыч на славе и раньше и сейчас, как справный мужик.

— Мама!..

— Беда только — не на что ни начать ни кончить,— не слушая дочь, продолжала Лукерья...— Ну, никто, как бог.

— Мама!..— с тоской повторила Ольга.

— Ну, чего ты?..

— Я же его не знаю, что он за человек?

— Дура... А кто из нас выходит зазнамо?.. Я тоже не знала твоего отца. Пришли, посмотрела, приглянулся... Редко наша сестра выходит за того, с кем гуляет да любится. А ты не брыкайся... И я рада буду, тебя к месту пристрою. Я-то как-нибудь проживу и одна. Одна голова не бедна, а бедна, так одна. Лег — свернулся, встал — встряхнулся. Весь ты тут, человек. Ну, так я пошла. Давай здесь, готовься.

Ольга осталась одна. Казалось, ни разу она не испытывала такой тоски, как сейчас. Вот придут сегодня, будут смотреть ее, как лошадь. Если понравится, возьмут, уведут к себе. И она покорно должна пойти. А какой он? Может быть, противный.

Вошла тетка Степанида. Заглянула в кухню, где Ольга возилась с самоваром, и весело сказала:

— Много ли вас, не надо ли нас. Здравствуйте!

Увидев заплаканное лицо племянницы, она удивленно спросила:

— Чего это ты?..

Ольга молча припала к ее груди и заплакала.

— Чего хоть ты, о чем ревешь-то? — усаживая Ольгу на лавку, спрашивала Степанида.

Ольга бессвязно рассказала о предстоящем сватовстве. Степанида слушала, нахмурив брови, но скоро лицо ее прояснилось.

— А я думала, бог знает что,— со смехом сказала она.— О чем хоть ты ревешь-то?.. Да если парень хороший, так и говорить ничего не остается. Иди с богом и все тут. Вот тебе, слава тебе, господи! У нас ведь тоже глаза во лбу, посмотрим. Не подстать будет, так и скажем, чтобы заворачивал оглобли, и все тут... Давай-ка я тебе помогу.— Степанида сбросила с себя ватную кофту, засучила рукава и проворно принялась за уборку в комнате.— Ну, если придется по душе зять, уж я развернусь. Выпью за ваше здоровье.

Ольге стало легче. Она вычистила самовар, достала свое кубовое платье и стала одеваться. Степанида ей помогала, разглаживала складки, застегивала.

— Эх, Олютка, Олютка,— вздохнув, проговорила она.— Давно ли вот экая была, а теперь замуж поспела... Не заметишь, как ребенчишка няньчить станешь. Жизнь-то как летит... Несется, что твой конь ретивый... И, осмотрев Ольгу с ног до головы, с гордостью проговорила:— Дешево не отдадим.

Пришла Лукерья. Принесла колбасы и конфет.

— Ой, батюшки светы, идут уж,—испуганно воскликнула она, взглянув в окно, и захлопотала. Ольга сорвала с гвоздя ватную кофту и, накинув ее на плечи, быстро выбежала во двор. Не прошло и секунды, как она была в садике. Ольга слышала, как скрипнули ворота, кто-то остановился возле крылечка и стал шумно отбивать с ног пыль. Потом послышался голос Степаниды:

— Милости просим.

Все стихло. Ольга сидела на скамье и машинально чертила сухой веткой землю.

«Пойти бы сейчас в сени и послушать, о чем они говорят»,— думала она.

Не выдержав томительного ожидания, Ольга пошла во двор. Во дворе никого не было. Она прошла в сени, подкралась к дверям и прислушалась. Сразу узнала голос Стафея Ермилыча:

— Да мы ее, Лукерья Андреевна, в одной рубашонке возьмем. Ничего нам не надо и ничего я не требую от вас. А ты брось свою бедность мне доказывать... Знаем, к кому пришли...

Мать что-то ответила ему, но слов ее Ольга не могла расслышать.

— Да где же она, мое золотко?..— снова послышался голос Стафея Ермилыча.— Ну-ка, сходите за ней.

Ольга бесшумно скользнула во двор, вышла на улицу, остановилась у ворот. На крыльце показалась Степанида.

— Ольга, пойдем-ка, тебя зовет мать... Да не дичи. Жених-то славный, Олютка. Прямо вот! — Она взяла Ольгу под руку, и они вошли в избу. За столом сидела мать, против нее Стафей Ермилыч, а рядом с ним молодой человек. Почти черные волосы на его голове беспорядочно рассыпались, из под густых полукруглых бровей глядели темные глаза. Лицо было смуглое, прямоносое, с подкрученными усиками. Ольга поклонилась гостям. Стафей Ермилыч поспешно подошел к ней. Он был в кумачевой рубашке и широких плисовых шароварах, запрятанных в голенища начищенных сапог.

— Ну-ка, здравствуй, мое золотко... Что же это ты?.. Я к тебе в гости пришел, а ты и убежала. Ну-ка, пойдем и тебе покажу моего сынишку, Кольку. Вот он.

Он подвел ее к молодому человеку. Тот встал и, улыбаясь, протянул ей руку.

— Ну-ка, садись давай со мной рядышком,— говорил Стафей Ермилыч. И провел ее за стол.— Вот так-то. Посидим рядком да поговорим ладком.

Ольге как-то стало веселей возле Стафея Ермилыча. Степанида поставила на стол самовар и загремела посудой. На столе появились тарелки с нарезанной колбасой, с дешевыми конфетами, завернутыми в яркокрасные бумажки.

— Уж не обессудьте,— виновато говорила Лукерья,— чем богаты, тем и рады.

— Нас простите, что мы к вам нежданно-незванно затесались. Вот самое хорошее для меня угощение — вот это мое золотко, рядышком сидит со мной.— Стафей Ермилыч похлопал по плечу Ольгу.— Ну-ка, Коля, распорядись-ка там.

Николай Сазонов прошел к вешалке, достал черную бутылку и с некоторым смущением поставил ее на стол.

Ольга украдкой следила за каждым его движением. Ей понравился его темносиний костюм, вышитая шелковая рубашка, понравилось, как он прошелся по комнате легкой походкой. Понравилась скромная, простая улыбка, его взгляд, добрый, открытый.

— Ну, так будем знакомы спервоначала,— наливая три рюмки, сказал Стафей Ермилыч.— Лукерья Андреевна, держи-ка, Степанида Андреевна...

— Без меня дело обойдется, кушайте на здоровье; мне ведь не полагается.

— Почему?

— Монашка она,— пояснила Лукерья.

— И у и святы отцы запоем пили. Вон, говорят, Никола угодник почем зря хлестал.

— Ну, я монашка-то так... — берясь за рюмку, сказала Степанида и плутовато улыбнулась.

— А вы что сыночку-то не нальете?

— Он не пьет... А впрочем, кто его знает, без меня> может, за ухо льет... Николай, хочешь?

— Нет, папаша, оставь.

— Ольга, налей чаю Николаю Стафеичу.

Ольга налила чаю и пододвинула к нему сухари, бутылку и колбасу.

— Э-э, милая, ты что это ему все под нос суешь, а нам-то? — шутливо заметил Стафей Ермилыч.

Ольга густо покраснела.

Когда рюмки обошли по третьему разу, за столом стало шумней, веселей. На щеках Лукерьи заиграл румянец. Она выпрямилась и с гордостью поглядывала на дочь. Стафей Ермилыч рассыпал шутки.

После чая мать незаметно вызвала Ольгу в кухню.

— Ну-ка, сядь сюда, доченька,— сказала она полушепотом.

Ольга смущенная села.

— Вот что я тебе скажу. Стафей Ермилыч пришел тебя сватать за Николая Стафеича... Ты скажи нам... Как ты на это дело смотришь? Неволить я тебя не буду. Ты уж, слава тебе господи, на ногах. Можешь распорядиться собой... Ну?..

Ольга сидела, склонив голову. Она оторвала от платья ниточку и, взяв ее зубами, обрывала помаленьку. В кухню вошел Стафей Ермилыч и подсел к ней.

— Ну? Мы ждем... Вот Стафей Ермилыч ждет...

— Да, я жду, мое золотко... Ну, скажи прямо, моя милая.

Ольга молчала... Ей понравился Николай. У нее напрашивалось желание сказать «да», но смущение и какая-то боязнь за будущее сковывали ее язык.

— Ну, золотко мое. Успокой меня, старика. Осчастливь, моя радость. У меня все надежды, все помыслы тянут к тебе... Колька у меня хороший парень, не балованный. Одно у него баловство — книжки... Если только ты... скажешь, что «да»... Так я гору сворочу. Волос с тебя не упадет. Я... я всех тогда счастливее на свете буду.

Ольга вдруг сорвалась с места и убежала в сени. Лукерья беспокойно поднялась с места и вышла за ней.

Дочь стояла в углу и, зажав лицо руками, беззвучно плакала.

— О чем ты? Обиделась, что ли? — спросила мать.

— Нет,— чуть слышно ответила дочь.

— Ну, так о чем?.. Что же ты надрываешь сердце материно?

Ольга взяла руку матери и прижала ее к своей щеке.

— Ну... ну, успокойся, моя родная. Ну, ну скажи, тебе нравится Коля?

— Я... Я люблю Стафея Ермилыча.

— А Николай Стафеич?

— Не знаю... Он... он хороший...

— Ну и слава тебе, господи... Ну, не плачь... Я пойду и скажу, что ты согласна... Ладно?

Ольга тихонько тряхнула головой.

ГЛАВА IX

Свадьбу справляли через месяц. Все это время Ольга ходила как в тяжелом полусне. Ермолаевский домик ожил. Часто в нем слышались девичьи голоса: к Ольге приходили девушки на посиделки; они кроили, шили. Принесли две ручных швейных машины, к мягкому полязгиванию машинок присоединялся хор девичьих голосов.

Я спала-то, горька, да высыпалася,

Я-а ждала-а-то, горька-а, да дожидалася!

Я-а от батюшки по-о-буженьица,

Я-а от ма-атушки восклица-ания...

Я-а от братца-то клю-учевой воды,

Я-а от сестрицы — поло-отене-ечко...

Ольга, тихая, сидела у стола, шила. Со дня ее просватанья грудь не переставало теснить. Она слышала, как в песне тоскливо звучит отклик ее сиротской жизни.

Вспомнилась Афоня. Где-то она сейчас?.. Было жаль ее, отторгнутую злой случайностью. Хотелось, чтобы она была сейчас здесь. А в ответ ее тяжелым думам лилась песня:

Я-а сама-а встала-пробудилася.

Го-орькими слезками я-а умы-ывалася —

Тру-убчатой косо-ой я утерлася —

Тру-убчатой ко-сой с алой ле-ентою.

К вечеру приходил жених. Он приносил Ольге подарки: коробку конфет или кусок туалетного мыла, но подавал их тайком и неожиданно. Ольга его целовала, но не чувствовала того жара, сладкого трепета, как когда-то, целуя Гришу Гальцова. И всегда, как только она прикасалась к губам Николая, ей рисовался образ Гальцова, будто он стоит в стороне и укоризненно смотрит на все. Она чувствовала себя в чем-то виноватой.

Жених был деловит, серьезен и словно озабочен. Иной раз Ольге казалось, что он чем-то недоволен. Она подходила к нему, он брал ее руку, по лицу его скользила приветливая улыбка. Часто он уединялся с Лукерьей в маленькой кухоньке. Они там тихо о чем-то беседовали. Когда к ним заходила Ольга, мать, улыбаясь, говорила:

— Ой да ты не мешала бы нам.

— А о чем вы тут говорите?..

— О житье-бытье о нашем.

Как только жених уходил, Лукерья с восторгом говорила:

— За все наши страданья с тобой, Ольга, бог послал нам человека этого... Как родной, кровный сыночек.

Навещал нередко и Стафей Ермилыч. Он повеселел. В груди будто стал шире, и серебристая борода его богаче лежала на груди, прикрывая яркокрасную рубаху с вышитым кармашком, где лежали часы, с тонкой серебряной цепочкой, одетой на шею.

Вечерами маленькую комнату оглашала гармошка. Толпой вваливались парни. Устраивали вечеринку, плясали, пели, играли. Ольга все время сидела рядом с женихом. Сидели больше молча, будто не о чем было разговаривать. Николай сидел прямо, чопорно. Но Ольга не обращала теперь на это внимания: она привыкла думать, что жениху и невесте не полагается хохотать, дурить так, как дурят парни и девушки.

Особенно изощрялся в шутках и забавных выдумках Яша Кулагин. Он был исправным посетителем вечерок. Ольга не могла без улыбки вспомнить, как он впервые пригласил ее на кадриль на вечеринке у Гальцова.

Девушки пели парням песни, приглашали их в круг, целовали, а потом каждый парень шел к невесте, целовал её и совал в руку двугривенный, пятиалтынный, а иной щеголь и рублевку. Для Яши Кулагина девушки пели одну особую песню:

Из зеленого садочка

Соловейко вылетал,

Сизы перья выронял.

Мы кого же будем звать,

Мы кого же приглашать,

Во зеленый сад гулять,

Сизы перья собирать?

Яша выходил в круг и щеголевато прихорашивался. А девушки улыбались и пели:

Вы пожалуйте, и Яков,

Вы пожалуйте, Семеныч,

Во зелёный сад гулять,

Сизы перья собирать.

Яша важно подкручивал свои черные усы, поблескивая глазами, и присоединялся к хору девушек:

Право, девицы, нельзя,

Право, красные, недосуг,

Мне серьезно, время нет.

Он разводил безнадежно руками:

Мне на бал одеваться

Время валес танцовать.

Уж мы валес потанцуем,

Мы всех девиц поцелуем,

А второе протанцуем,

Всех красавиц расцелуем.

Все смеялись, смотря на Яшу. К нему выходила девушка. Он осматривал ее со всех сторон, скептически улыбался, пожимал плечами и, вытерев губы рукавом рубашки, целовал. Потом шел важно к невесте.

Но и тут Яша не обходился без какого-нибудь «фортеля». Раз он поцеловал Ольгу и сунул ей в руку горсть медных пятаков. Пятаки со звоном посыпались из ее рук и покатились в разные стороны по полу. Все забегали, со смехом, с криками начали поднимать их. Ольга от души смеялась.

Когда все разошлись и Ольга вышла проводить жениха до ворот, он сказал ей, прощаясь:

— А все-таки ты напрасно увлекаешься этим шутом гороховым...

— Каким?..— тревожно спросила она.

— Яшкой Кулагой.

— А чего он такое сделал?..

— По-моему, насмешка... Ему эти пятаки даром не пройдут. Я ему скажу, чтобы он знал край, да не падал. Пусть он там, где угодно и как угодно шутит, а здесь я не позволю над тобой смеяться.

Ольга стала уверять, что это просто шутки, что она не обиделась, но Николай ее прервал:

— Ну, ты очень проста... Прощай...— и ушел.

Ноябрьская ночь была теплая и тихая, но Ольге вдруг стало холодно. «Какой же он все-таки гордый. Не умеет понимать простые, безобидные шутки».

Настал день дарить девушкам цветы — «девью красоту». Ольга чувствовала, как к сердцу подкатывает какой-то тяжелый ком.

Девушки дружным хором запели:

Уж как пойдите вы, мои подружки,

Во зеленую во дубравушку,

В лес по ягодки,

Поприме-етьте, мои голубушки,

Что мою-у-то девью кра-асоту.

Если будет моя девья кра-асота

Что на я-аблоньке да на душисты-ыей,

То житье-о-то мое-о будет хорош-о-ое.

А если бу-удет моя-а девья кра-асота-а

На кудря-авой да-а на бере-озоньке,

То житье-о-то мое-о будет хорош-о-ое.

А если бу-у-дет моя девья кра-асота

Да на го-орькой-то на оси-инушке,

То житье-о-то мое-о будет горе-го-орькое-е.

Ольга подала пунцовый розан самой молоденькой девушке, почти подростку, взглянула на нее, вспомнила свое детство и зарыдала.

Три эти дня Ольга была точно в тяжелом угаре. Она, как безвольная, выполняла, что ей приказывали.

Наступил день венчания. Ольгу одели, заплели ей косу и поехали в церковь. Она смотрела на седенького маленького попа с бойкими глазками обезьяны, слушала его надтреснутый голосок. Он спросил ее:

— По желанию идешь?

Она безмолвно опустила голову. Она не видела рядом с собой жениха, она лишь ощущала прикосновение его плеча, его руки, когда повели их вокруг аналоя, не видела разряженных женщин возле нее. Только дрогнуло сердце у нее, когда дьячок громко и внушительно провозгласил:

— А жена да убоится своего му-ужа-а!

Потом ее увели в церковную сторожку. Незнакомая женщина с пухлым дряблым лицом расплела ей косу и заплела две косы.

Ольга не помнила, как приехала в дом Сазоновых. Ее посадили за стол рядом с Николаем. В комнате было шумно. Стучали вилки, ножи, тарелки, звенели рюмки, кругом стоял несвязный говор, кричали:

— Горько! Горько!

Они вставали и целовались. А перед ними пестрым хороводом двигались разноцветные платья, раскрасневшиеся лица, бороды, посреди комнаты пожилая женщина в шелковом платье колоколом кружилась, прищелкивала пальцами и пела пронзительно-визгливым голосом:

Первая заботушка —

Свекор да свекровушка,

А втора заботушка —

Деверь да золовушка,

Третья ли заботушка —

Муж удала голова.

Их ты, но-о!..

Возле нее неуклюже топталась Степанида. Уперев руки в бока, она притоптывала тяжелыми башмаками, без улыбки, словно выполняла что-то серьезное. Двое молодых людей ходили, пошатываясь, с подносами, уставленными рюмками и стаканами с мутным самогоном и брагой. На груди у них были смятые белые цветы, перевязанные белыми лентами.

К Ольге подошел Стафей Ермилыч и, положив ласково руку ей на плечо, спросил:

— Весело ли, мое золотко?..

— Ничего, весело, тятенька.

— То-то, смотри у меня. Прямее держись. Ты ведь здесь теперь хозяйка и главная.

От него пахло брагой.

— А будете обижать, приду и отберу ее,— сказала Степанида, подойдя к ним.

— Ну, ну,— проговорил Стафей Ермилыч.

— Одна она, ведь, у нас, сватушка.— Степанида взяла голову Ольги и прижала ее к своей груди.

— И у меня одна, сватьюшка.

На утро, едва молодые встали, веселье возобновилось. Кто-то нашел порожнюю корчагу, втащил ее в комнату и, подняв выше себя, с силой бросил на пол. Все повскакали с мест. Словно обрушился потолок, вздрогнули огни в лампах. Потом раздался оглушительный взрыв хохота, женщины визгливо закричали, и вслед зазвякали разбитые тарелки. Все смешалось. Посреди комнаты, в сизой дымке табачного дыма, кружилась Лукерья. Ольга ни разу еще не видела, как пляшет мать. Лукерья разрумянилась, глаза ее зажглись. Она счастливо улыбалась, кружилась, расшвыривала черепки ногами. А Степанида, подняв стакан с брагой, прискакивала и что-то пела, но голоса ее не было слышно. Она залпом выпила брагу и с размаху бросила на пол стакан. В круг выскочил Стафей Ермилыч.

— А ну, сватьюшка, тряхнем стариной,— крикнул он и с легкостью молодого пустился в присядку.

— А не стыдно!.. Не стыдно и поплясать! — кричала хвастливо Лукерья, кружась возле Стафея Ермилыча.

Ольге подали веник. Она стала заметать тяжелые черепки в кучу. Под веник со звоном летели серебрушки. Стафей Ермилыч бросил розовую десятирублевку. Подбежала Лукерья, обняла дочь, посмотрела ей в глаза и проговорила:

— Спасибо тебе, доченька!

Молодые женщины бегали по комнате, шаркая подошвами, мешали Ольге мести.

В шумной толпе бестолково топтался человек в сюртуке. Сунув пальцы рук в карманы, он доставал деньги и ронял их. Потом басовито проговорил:

— Господа, не довольно ли нам мучить Ольгу Савельевну. Мы живем в двадцатом веке.

К нему подскочила Степанида, схватила его за руки и закружила его.

— А ну-ка, господин хороший, попляшем! — задорно крикнула она.

Человек в сюртуке кружился, топтался, потом начал прискакивать, высоко задирая ноги.

Только перед утром все стихло.

Ольга думала, что этим все кончилось, но кончилось только на четвертый день. Утром пятого дня пришли две женщины — соседки и принялись, было, за уборку. Но Ольга решительно сказала:

— Я сама все сделаю.

Вспомнились слова матери: «сама будешь большая и сама маленькая». И вот сейчас со всей ясностью ей представилось, кто она здесь и что все это лежит на ее плечах. Она вдруг почувствовала, что стала много старше и проворней.

Ей понравилась небольшая горенка, оклеенная голубоватыми обоями. В углу стоял небольшой стол, возле стен несколько венских стульев, старинный, потемневший от времени, шкаф с посудой; спаленка, а в другом конце кухонька, отгороженные тесовыми перегородками, русская печь, недавно выбеленная, весело смотрела в окно, словно радовалась приходу новой хозяйки. На стене в кухоньке — полки. На них разместились чашки, тарелки, горшки, тяжелая чугунная ступа, в углу на столике прижался небольшой пузатый самовар, покрытый накидкой.

Ольга взяла ведра с коромыслом и пошла за водой. На улице валил хлопьями густой снег, но было тепло и легко дышать в этот первый зимний день. Стафей Ермилыч отгребал широкой лопатой снег от ворот. Он с ласковой улыбкой встретил сноху.

— Ты зачем это баб-то мытьянок выпроводила? — спросил он, сдвинув шапку с ушами на затылок.

— А зачем они? Я сама сумею все сделать.

— А знаешь ли, куда идти-то по воду?

— Найду, наверно,— улыбаясь, ответила Ольга и зашагала в муть густого снегопада.

Стафей Ермилыч веселым взглядом проводил сноху. Лопата проворней заходила в его руках.

Ольга все вымыла, выскребла. Пол устлала пестрыми домотканными половиками. Окна завесила тюлевыми шторками. На стол постлала чистую белую скатерть. В комнате стало просторней, светлей. Она подошла к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. На нее смотрело раскрасневшееся лицо. Голова была повязана белым платком концами назад. Она пристально всмотрелась в лицо и, усмехнувшись, подумала: «Молодуха».

Стафей Ермилыч зашел в избу. Радостным взглядом он обвел комнату.

— Э!.. Хорошо как стало!.. Жилым теперь запахло,— сказал он, стаскивая с плеч бараний полушубок. Он заметил, что и доски, настланные на печке, вымыты, ненужное тряпье убрано.— И в моей горнице стало, как в кабинете... Тепло и чисто. А где тепло, там мне, старику, и приют.

Он нетерпеливо сегодня ждал сына с работы и думал: «обрадуется — увидит везде такой порядок».

— Тятенька, наверно, поесть хочешь? — спросила Ольга.

— Не-ет. Подождем Николая... Скоро, ведь, он придет. Не люблю я один... Я люблю, чтобы за столом была семья. На людях-то, золотко мое, и смерть красна.

У Стафея Ермилыча дрогнул голос. Брови шевельнулись, он всхлипнул.

— Ты о чем, тятенька, вдруг? — тревожным голосом спросила Ольга.

— А ты уж увидела?.. Ты не обращай на меня внимания... Так я...

— Нет, все-таки, о чем ты, тятенька?

— Да так... Ну-ка, сядь со мной рядышком, отдохни-ка, моя родная. Ты ведь сегодня устала.

Ольга села рядом.

— Старуху свою вспомнил — Дарью Матвеевну. Посмотрел, как ты по дому-то все прибрала, и подумал: как бы она сейчас полюбовалась, порадовалась бы. Любила она у меня чистоту и обиход... И душой она чистая была. Хорошо бы вы с ней зажили, и мне бы возле вас тепло было.

Ольга не знала, что сказать свекру, чтоб его успокоить.

— Чего поделаешь. Так уж вышло.

— Да, ничего не сделаешь. Судьба!..

И он стал рассказывать о своей жизни, будя далеко ушедшее прошлое. Ольга слушала, и ей казалось, что жизнь людей идет по одной дорожке. Словно она несколько раз слыхала все то, что слышит сейчас из уст свекра.

Зимний день уже притухал, в комнате стало сумрачно. Вошел Николай, весь запорошенный снегом.

— Вон они как дружненько сидят,— проговорил он, поставив в угол провизионную железную коробку.

— А мы сумерничаем... Рассказываем друг другу, как жили,— сказал Стафей Ермилыч.

Ольга с улыбкой подошла к мужу. Лицо его было закопчено, и в сумраке вечера казалось совсем темным, только белки глаз да зубы ярко белели. От него пахло паровозом.

— У, какой ты чумазый! — смеясь, сказала Ольга.

— А я вот возьму тебя да обниму сейчас, и ты такая же будешь.

— А ну... Ну!.. — Ольге хотелось, чтобы Николай обнял ее и поцеловал, но он осторожно отстранил ее от себя.

— В самом деле я тебя запачкаю. Давай-ка зажигай огонь.

«Неласковый»,— подумала она и стала зажигать керосиновую лампу.

Николай долго умывался в углу, фыркал, плескался. Отец строго сказал:

— А ты, Николай, поаккуратней плещись, в избе-то вымыто.

Пили чай. Добродушно пошумливал начищенный самовар. Стафей Ермилыч развеселился. Он щелкнул по самовару и, смеясь, сказал:

— Нашлифован, что купцова рожа.

Пахло жженым сахаром. Николай рассказывал о войне, о том, что русские войска терпят поражение, отступают, что сегодня на заводе были разбросаны листовки. Старик насторожился:

— Опять листовки?.. А ты подобрал хоть одну?

— Подобрал.

— А ну, чаю попьем, почитаем, что пишут. Хорошо в них пишут, только страшно читать.

После чая Стафей Ермилыч накинул на плечи полушубок, вышел и плотно закрыл ставни.

— На улице метелица разыгрывается, да холодная. Зима... Ну-ка, Николай, где та штуковина-то?

Сын порылся в своей рабочей шапке и вынул вчетверо свернутый листок. Стафей Ермилыч снял с гвоздя очки, протер их подолом рубахи и, взяв листок, подошел к лампе.

— Они, так и есть. Вот они, все на этом месте пишут «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Стафей Ермилыч вполголоса начал:

— Товарищи рабочие, работницы, крестьяне и солдаты.

Ольга приостановилась перемывать посуду. Не спуская глаз, она смотрела на свекра и с жадностью слушала. Ее поразила смелость и простота мысли и слов.

Стафей Ермилыч кончил, свернул листок и задумчиво сказал, покачав головой:

— Да... А насчет войны я все-таки не согласен с ними. Уж коли назвались груздем, так полезай в кузов, хочешь не хочешь, а воюй.

Он подал свернутый листок сыну.

— На-ка, девай его куда хочешь, больше не нужен — все понятно... Все хорошо... А насчет войны все-таки сумнительно.

— А тебе нужна война?..— сдержанно, не глядя на отца, спросил Николай.

— На кой хрен она мне сдалась, — проговорил Стафей Ермилыч, залезая на печку.— Разорение одно. Сколько народу гибнет... Молодого. А за что, за кого? Для какого, прости господи, дьявола? — Стафей Ермилыч принялся взбивать подушку; он сердито бил ее кулаком, точно она была причиной всех несчастий.

— Все так говорят,— сказал Николай.

— Ну, ладно, поживем — увидим. Последний год бедно живем, на тот год по миру пойдем.

Николай склонился над книгой. Убрав со стола, Ольга прибавила огня в лампе и подсела к мужу.

— Ты чего читаешь? Почитай вслух,— сказала она, прижавшись к нему.

Он положил ей руку на плечо. Ей стало тепло и радостно.

— Интересная эта книга?.. О чем в ней написано?.. Не про то, что сейчас читали?

— Нет... В этой книге ты ничего не поймешь.

— Али в ней так мудрено написано?..

— Не то... Про паровоз написано...

— Про паровоз? А мне охота узнать, почему он ходит, как живой.

— Для чего тебе это?.. Ты же машинистом не будешь.

— Почему? А вдруг буду машинистом.

— Ну... Не женское дело это...

— А чье?..

— Ну, чье?.. Не женское.

Николай отвечал нехотя. Ольга посмотрела на него. Лицо его было равнодушно, даже сурово.

— Ты возьми вот там какую-нибудь книжку и читай,— сказал он, не отрываясь от книги.

Ольга тихонько сняла его тяжелую руку со своего плеча и отодвинулась. Он попрежнему сидел равнодушный, молчаливый. Она вдруг почувствовала усталость и ушла в спальню.

Прошел месяц. Ольгу часто навещала мать. Приводя, она пытливо вглядывалась в печальные глаза дочери.

— Живешь-то ты ладно ли?.

— Ничего, живу хорошо.

— А хорошо ли? Смотрю я на тебя, ты что-то гаснешь... Тут ничего еще нет?..— Лукерья взглядом показала дочери на живот.

Ольга залилась краской стыда.

— Ничего я не знаю, мама.

— А свекор тебя не обижает?

Ольге хотелось рассказать матери о своей новой жизни, но она молчала.

А жизнь у ней шла неровно. Муж оказался странным человеком. То он был весел, словоохотлив, и тогда Ольге хотелось жить, делать, торопиться, то он вдруг мрачнел, брови его сдвигались; он сопел и ни слова не говорил целыми днями. Только разве скажет коротко и властно:

— Ольга, налей-ка в умывальник воды.

Или:

— Ольга, обедать!

Стафей Ермилыч в это время недружелюбно смотрел на сына, иногда говорил:

— У меня была лошадь такая же, с дурничкой. Бывало зауросит и хоть убей ее — упрямого чорта. В кого только он у нас уродился — не знаю. В дедушку. Тот такой же был своенравный, не тем будь помянут, покойная головушка.

Однажды Николай упрекнул Ольгу, что она много тратит денег.

— Что это у тебя, как в прорву летят деньги-то? Давно ли получка была и уж нет.

— На конфеты да на шоколад издержала,— вспыхнув, сказала она.

— Не ты зарабатываешь, оттого и не жаль, верно, тебе,— продолжал Николай.

Стафей Ермилыч сидел на печке. Вдруг он беспокойно завозился, свесил ноги с печки, надернул на ноги валенки легко спрыгнул.

— Слушай-ка, Николай Стафеич,— негромко, но внушительно заговорил он.— Я Ольгу тебе в обиду не дам, родной. Она больше тебя работает. Ты уйдешь на работу и знаешь одно дело, а она?.. Как рыба об лед бьется... Жизнь-то видишь?— голос старика повысился, глаза сверкнули.— Книжки читаешь, а жизнь не понимаешь?!. Смотришь в книгу, а видишь фигу?! Ты поди-ка прогуляйся на базар сам, а мы посмотрим, чего ты там купишь. Принесешь один кукиш. Ты у меня не рыкай на нее. Благодари, что тебе дали такую жену. Вот что.

— Я не украшение к чайному столу брал, — огрызнулся Николай.

— Чего, чего ты сказал?

— А то. Я работаю, и она должна — дома. Это ее обязанность.

— Вот как? Слушай-ка, сынушка, она — человек, не раба тебе. Я у себя в семье не дозволю этого. Ты смотри у меня. Знай край, да не падай. Ты еще от моих рук не отбился.

Николай молчал, подкручивая маленькие усы. Весь этот день он не проронил ни слова, уткнувшись в книгу. Стафей Ермилыч тоже молчал. Он сидел в кухонке и подшивал свои серые валенки.

Ольга лежала в спальне. Часы пробили уже одиннадцать, но уснуть она не могла. Сколько она ни крепилась — горечь обиды взяла свое. У нее хлынули слезы. Она всеми силами сдерживалась, чтобы никто не услышал, но невольно громко всхлипнула.

Стафей Ермилыч тревожно прислушался и прошел к ней, бросив недружелюбный взгляд на сына. Ольга лежала, закрыв лицо ладонями. Он наклонился к ней и тихо спросил;

— Плачешь?.. Не плачь, мое золотко.

Ольга не отвечала.

Стафей Ермилыч пригладил ей волосы, глубоко вздохнул и вышел из спальни. Сын попрежнему сидел за книгой.

— Довел бабу до слез и дело будто не твое,— сказал Стафей Ермилыч и ушел в кухню.

— Уж очень глаза-то у нее на мокром месте,— проворчал Николай. Но немного погодя встал и вошел в спальню.

— Сердишься на меня? — спросил он.

— Нет.

— Я погорячился, а ты уж и в слезы. Уж очень все близко к сердцу принимаешь.

— Ладно, Коля, иди читай... Я спать буду.— Ей почему-то вдруг стало жаль его.

Ольга долго лежала, смотря широко раскрытыми глазами в потолок. Она не знала, любит она мужа или нет. Если бы она его любила, она могла бы прощать ему все. В самом деле, вот уже два месяца живет с ним и не может понять его как человека. То ли он неласковый, или она не понимает его. Вот сейчас она уснет, а он придет и грубо ее разбудит. Вспомнились слова матери: «У всех, верно, одна участь. Ничего, Ольга, стерпится-слюбится... Я тоже с твоим отцом не знала ни тепла, ни ласки — ничего не знала. Но что будешь делать?.. Закон, милая, куда от него денешься?».

Несколько дней Николай был ласков к жене, потом вдруг переменился. Придет с работы, сядет за книгу и молчит. Время от времени угрюмо посматривает то на старика, то на Ольгу.

Однажды Ольга сидела в кухне и починяла носки Стафея Ермилыча. Старика дома не было.

— О свекре заботишься, а о муже нет,— вдруг проговорил Николай.

Ольга удивленно подняла на него глаза, а он, исподлобья смотря на нее, сквозь зубы процедил:

— У меня у рабочего пальто пуговка оторвалась, и не видишь. Али ручки свои боишься замарать?

— Надо было давно сказать, я же не видела,— сказала Ольга и, отложив носки, взяла его рабочее пальто.

— Нет, у отца так видишь.

— Что это?.. А кто о нем заботиться будет?

— Ну, ясно! — ядовито продолжал Николай.— По-моему, ты не за меня замуж вышла, а за него.

— Как это поворотился язык у тебя сказать?..

— Разве я не вижу, что вы друг к другу льнете?

— Вот за это спасибо, Николай Стафеич.— Ольга пришила пуговку к пальто и тихая, подавленная ушла к себе. На этот раз она не плакала. Сердце закаменело. И свекру она об этом не сказала. Только еще больше затосковала.

ГЛАВА X

Жизнь Ольги шла попрежнему, но она смирилась со всем. Да теперь и некогда было обращать внимание на семейные неполадки: она с головой ушла в повседневные заботы. Чуть забрезжит зимнее утро, собиралась на базар за хлебом, продуктами и возвращалась уже к вечеру, усталая, разбитая. Дома торопливо затопляла печку и готовила что-нибудь на обед. Стафей Ермилыч помогал ей. Иной раз сам шел на базар, но часто приходил ни с чем и недовольно ворчал:

— Ошалели бабы. Как только где увидят хлеб, налетят и подступу нет. Как саранча!.. Как жить дальше?! А купчишки, краснорылые, только похохатывают. Есть у них хлеб, у подлых. Зажимают, паразиты. Выжидают цену... И так вздули цены, что ни дохнуть, ни охнуть. Довоевались. Вот мы спервоначала на царя-батюшку кошель наденем. Иди, мол, вперед нас проси, вояка.

— Он кошель не наденет, тятенька,— сказала Ольга.

— Ясно! Он, поди, сыт, пьян и нос у него в табаке... Чтоб ему кол осиновый в хайло-то влез... А озлобился народ—осмелел. Голод-то, верно, не тетка... Так и надо нашего брата... Скорей опомнимся да за дело возьмемся.

Раз февральским утром Ольга вышла еще до рассвета из дома и пошла на базар к хлебным лабазам. Накануне разнесся слух, что с утра привезут хлеб. Февральские вьюги уже отшумели. Воздух был напоен влагой и теплом. Дороги начали чернеть — чувствовалась предвесенняя пора. Из темных глубин предутреннего неба падали снежинки. Было приятно ощущать их ласковое освежающее прикосновение.

У хлебного лабаза толпился народ. Над дверями в тусклом освещении лампочки висела вывеска «Хлебная торговля М. Е. Маклакова и КО».

Толпа сдержанно гудела. Шла легкая перебранка из-за очереди. В середине толпы звучал басовитый женский голос:

— Нужда заставит — ко всему приучит. У меня вот четверо ребят-то... Чем-то набить надо животы. А они что?.. Они ведь не соображают, есть ли, нет ли хлеб. Они одно свое: «Мама, дай хлеба...» Так я, бабы, возьму картошки, наварю, очищу, истолку, а муки-то горсточку подсыплю и замешу и испеку. За милую душу едят, только за ушами пищит.

В другой стороне слышалось:

— Пришел... Вчера явился... Я так и обомлела... Рваный! Обовшивел весь... Ой!.. Беда да и только. Ушел мужик— кровь с молоком, а пришел живого места нету — все болит. Раньше у него слезу не вышибешь, а теперь сидит, сидит и заплачет.

— О чем?..

— И сам не знает... Не говорит... Только крестиком-своим и любуется, как блаженненький. Крестиком наградили... А здоровье отняли... Куда я теперь с ним?.. Трое ребят и все мал-маломень. Ни одеть не во что, ни сшить не из чего и хлеба ни крошки, хоть шаром покати... Неужели и сегодня не привезут?

— Да скоро ли эта война, проклятая, кончится?

— Не знаю, бабы, не видать конца.

— Да, по-моему, взяли бы, плюнули в шары тому,, кому надо, и ушли бы... Пусть воюют, кому охота.

К лабазу подошел полицейский и остановился.

— А ты что тут истуканом-то вмостился,— крикнула женщина в пестрой шали.— Чего ухо-то наводишь?.. Айда-ка отсюда, проваливай в палевом, приходи в голубом.

— Не разоряйся тетка. Поосторожней,— сказал полицейский.

— Вот бы кого на войну-то надо,— крикнул чей-то; голос.— Небось, там бы иначе заговорил, а то прижали уши-то здесь.

— Там не с бабами воевать.

— Довольно галдеть,— крикнул полицейский,— Давайте-ка расходитесь.

— Если тебе надо, уходи.

— А мы не пойдем.

— Хлеба получим, уйдем.

— Экий начальник выискался.

— Фараон!

— Ну-ка, бабы, посторонись,— крикнули сзади.

Толпа обрадованно задвигалась: к лавке подъехал три воза с мукой.

— Давай во двор, со двора выгрузим,— распоряжался высокий человек в желтом бараньем казакине.

Распахнулись ворота. Толпа густой волной хлынула во двор. Кони стали; они топтались на одном месте, всхрапывали, стесненные народом. Кто-то кричал:

— Уходите со двора. Выгрузим муку — лавку откроем... До тех пор не будем выгружать, пока не освободите двор.

— Какой дикий народ эти бабы,— кричала женщина в салопе.

— Ты не дикая, а туда же лезешь...— огрызнулась на нее женщина в солдатской стежонке.— Небось, задичишь, когда в животе кишка кишке кукиш показывает. Мужиков на войну взяли, а нас голодом морят... Тебе ладно.

— У меня тоже сын в армии,— высокомерно сказала женщина в салопе.— Офицером служит, а я не лезу силой..

— Офицером! — передразнила женщина в солдатской стежонке. — Плевать нам на ваших офицеров.

Женщины ругались с возчиками, с полицией и нехотя? выходили со двора. Наконец, возы с мукой скрылись, во дворе, за ними захлопнулись ворота и загремел железный засов. Толпа скучилась у дверей лавки, обитых железом.

Сумерки растаяли, пришел день. По небу лениво ползли серые облака, роняя на землю редкие хлопья влажного снега. Просторная площадь была безлюдна. Только на-толчке у закопченного тесового здания обжорки толпилась кучка людей. Оттуда доносилась нестройная игра разбитой шарманки.

По площади проехал конный наряд полиции. Где-то в стороне была слышна команда:

— Левой!.. Левой!.. Левой!.. Правое плечо вперед!... Прямо!..

Показался взвод ополченцев. Они серой колонной двигались по площади. Мелькали новые лапти, белые онучи, нагольные овчинные полушубки, лохматые с ушами: шапки.

Толпа у хлебной лавки росла. Ольгу стиснули, кто-то все время подтыкал ее в бок. Она оглянулась. Возле нее стояла низенькая круглолицая женщина. Из-под черного полушалка выбились пряди жестких седых волос.

— Что это лавку-то не открывают?.. Пора ведь. Выгрузили, наверно, муку-то уж...— говорила она, смотря-пустыми глазами...— Двигайся туда, ближе к дверям.

— Куда я?.. Через головы, что ли, полезу?..— недовольно ответила Ольга.

В стороне послышался мужской голос:

— А возчики-то, говорят, уехали.

Толпа заволновалась.

— Кто видел?..

— Никто не видал.

— Сказывают, другими воротами уехали.

Ждали еще с полчаса. Лавка не открывалась. Откуда-то прилетела весть, что лавку не откроют. За ней пришла другая весть, что хлеб, который привезли, уже запродали.

— Кто купил?!

— Как это можно?..

— Голодающий народ оставлять без хлеба.

К толпе подъехали конные полицейские.

— Ну-ка, расходитесь, бабы,— крикнул сиплым голосом рыжеватый урядник. Он врезался в толпу, оттесняя людей от дверей лавки.— Расходись, расходись! Не будем сегодня продавать хлеб.

Толпа загудела:

— Не уйдем.

— Получим хлеба, тогда уйдем.

— Приказываю разойтись,— крикнул урядник, помахивая плеткой. Послышался дикий вопль. Кто-то выругался откровенной бранью. Ольгу сжали, закрутили в толпе. Рядом с ней топтался высокий старик с реденькой пожелтевшей бородой. Он испуганно смотрел в сторону полиции и полушопотом лепетал:

— О, господи!.. Задавят...

Толпа вдруг отхлынула. Старик упал и, как черепаха, пополз в сторону. В руках его была толстая железная трость, загнутая клюшкой. Женщина в солдатской стежонке выхватила трость из его рук и бросилась к уряднику, который направо и налево хлестал людей нагайкой. Она подбежала к нему сзади, размахнулась и ударила тростью по голове. Он упал на шею лошади, а женщина снова размахнулась, и второй удар сбил с головы урядника фуражку. Лошадь вздыбилась и, подминая под себя людей, умчалась. Конные полицейские с яростью врезались в толпу. Высокий парень подбежал к рыжебородому полицейскому, схватил его за руку и рванул книзу. Тот кулем свалился на бок. Кто-то ударил палкой по лошади, та помчалась и потащила за собой полицейского. Он барахтался, силясь освободить ногу из стремени, заметая шинелью за собой снег, лошадь круто завернула за угол. Полицейский ударился об угол пустого ларька, оторвался от седла, качнулся и сунулся под пустой стол ларька.

Несколько мужиков сорвали жерди со столбов коновязи и, подняв их, грозно ринулись на полицейских с криками:

— Глуши фараонов!

Полиция отступила, провожаемая криками, бранью. Хлопнул выстрел.

— А-а!.. Стрелять!.. Аа-а...

Со звоном посыпались разбитые стекла из окон лавки. Слышались глухие удары в дверь, в ворота. Трещали доски. Несколько мужиков, схватившись за жердь, били .тупым концом в крепкие ворота. Ворота затрещали. Треснула и отвалилась доска, за ней полетели во двор осколки других досок. Женщина в солдатской стежонке сунулась в пролом ворот и смело пролезла во двор, окруженный каменными лабазами. В углу под навесом сарая хрипло лаяла цепная собака. Кто-то с яростью рванул железный засов. Ворота распахнулись, и толпа хлынула во двор. На дверях, обитых железом, висели тяжелые замки. Откуда-то принесли железную кувалду. Описывая круги, кувалда с лязгом била по замкам: они. звякали, качались, падали. Раскрылись двери лабазов. В глубине их белели штабели мешков с мукой.

Толпа ринулась внутрь. Окутанные мучной пылью, люди разрывали мешки, насыпали себе, кто сколько мог, и торопливо уходили домой. Ольга в суматохе потеряла мешок. Она выбежала на улицу. У лавки теснился народ. Толпа не убывала, наоборот, росла с каждой минутой.

Вдруг задние ряды притихли и стали боязливо отделяться от толпы, точно земля под ними загорелась.

Из переулка выезжал конный наряд полиции. Он мчался во весь опор. Впереди всех скакал на сивой лошади пристав в светлосерой шинели. Он что-то кричал. Блеснули обнаженные клинки сабель и поднялись над головами. Толпа отхлынула в сторону и стала разбегаться куда попало.

Часть бросилась в здание обжорки, другие — в открытые ворота дворов. Ольга забежала в проулок.

В эту минуту на заводе тревожно загудел гудок.

***

Через несколько дней, в первом часу ночи вдруг опять тревожно загудел гудок завода. Первым его услышал Стафей Ермилыч. Он приподнялся, прислушался, чиркнул спичку, посмотрел на часы, тихо позвал:

— Николай!..

— Ну?..

— Слышишь?..

— Слышу...

— Гудки. Точно на пожар воет. Сходи-ка, что там случилось?

Николай поспешно оделся и ушел.

Возвратился он уже перед утром и принес новую весть:

— Царя с престола свергли... Телеграмма из Петрограда.

— Но-о!..— изумился Стафей Ермилыч...— Довоевал пьяная рожа.

ГЛАВА XI

Жизнь потекла, полная волнующих событий. Ольга каждый день встречала с ожиданием чего-то нового. В народе говорили о большевиках, меньшевиках, эсерах, кадетах. Дома она приставала к мужу, чтобы он ей рассказал толком, что это за люди. Он рассказывал путано, пересыпая речь непонятными словами. Ольга отходила недовольная.

— Ничего не пойму. Будто все говорят одно и то же, а спорят.

— Верно, золотко мое,— вмешивался в разговор Стафей Ермилыч.— Я тоже не разберусь. Чорт свое, поп свое. Никакого согласия нету. Да и понять трудно. Всякой твари по паре насовано в этом комитете. Всякого жита по лопате. Тут и купчишки влезли... Что они, тоже свободу защищают?.. Чинуши всякие — адвокаты. Попы и те с монашками примостились, все кричат: «свобода! товарищи!» Да какие они нам товарищи?..

Часто в спорах Стафей Ермилыч осуждал сына:

— Смотрю я на тебя, разучился ты по-человечьи говорить. Далась тебе какая-то муниципализация, национализация, прах их разберет все эти «ации».— Старик лукаво подмигивал Ольге.— Твои речи, брат, без бутылки не разберешь, а водки сейчас достать негде. Ты проще говори. Мы люди темные, грамота у нас деревянная. Вот Оля малость поучилась, а меня бабушка на печке учила по псалтырю... Аз, ба, веди, аз, га, тятина шляпа, Петрушка по табак пошел. Я не по-книжному, а сердцем понимаю, что все не так делается, как народ хочет.

Иногда споры эти затягивались за полночь. В Ольге проснулось желание больше знать. Она покупала газеты, схватилась за книжки. Впервые почувствовала она, как звучно слово в книге. Земля будто стала шире, просторней и светлей.

Часто навещала Ольгу тетка Степанида.

Стафей Ермилыч любил ее. Он даже тосковал, когда Степанида долго не показывалась.

— Где же спасена душа на костылях не идет? Хоть бы пришла, больно уж с ней весело.

Раз она пришла вместе с Лукерьей. Лукерья посвежела, побелела, выпрямилась. На этот раз она была особенно весело настроена. Ольги дома не было. Их приветливо встретил Стафей Ермилыч. Он захлопотал с самоваром. Степанида разделась, засучила рукава и прошла в кухню.

— Ну-ка, сватушка, посторонись, я самовар-то поставлю. Где у вас вода, где угли? Где Ольга-то?

— Придет она скоро, Степанидушка.

Степанида проворно загремела самоваром. За чаем Стафей Ермилыч ласково угощал женщин. Пристально посмотрев на Лукерью, он вдруг сказал:

— Эх, Лукерья Андреевна, переходи к нам жить.

Лукерья изумилась:

— К вам?

— Ну, а что?.. Что ты бобылем-то живешь? У нас веселей будет. Места хватит. В тесноте, да не в обиде... Дом свой продай.

— Нет, Стафей Ермилыч. Я уж во своем гнезде лучше... А вдруг какой грех случится, куда я?.. Нет уж.

— Уж не жениться ли собираешься? — пошутила Степанида, взглянув на старика.

— Ну, что ты, бог с тобой, сватьюшка.

— То-то. А то если жениться, так лучше меня возьми. Я по крайней мере барышня еще.

Все расхохотались. Степанида начала рассказывать о монастыре. Вошла Ольга.

— Вот она, легка на помине-то... А я, Ольга, про наших чернохвостниц рассказываю, что у нас в монастыре-то делается. Ох, посмотрели бы — и смех и грех. Как тараканов кипятком обварили у нас всех, когда эту свободу-то объявили. Я в лесу была, сном-духом ничего не знала — по дрова ездила. Приезжаю, распрягла лошадь, захожу в нашу келью, где ломовщина боговая живет, смотрю: кто ревет, кто хнычет. «Что, мол, это такое у вас...» «Царя, говорят, батюшку, с престола свергли». Вот, думаю, ладно... «Ну, а вы-то, мол, о чем?..» «Да как же, говорят, теперь будем жить-то?» «А что же нам тужить, говорю. Чего мы теряем. Опричь ремков наших ничего у нас нету. Что у нас, то и на нас — все на виду. Пусть уж, мол, те, кто богу молится, тревожатся. У них от добра сундуки ломятся». А потом все про свободу заговорили. У, думаю, хитрые. Будто вас и не знают. Потом собрание делали так же, как у заправдашних. Только не говорили на собрании, что, мол, товарищи.

— А как? — улыбаясь, спросил Стафей Ермилыч.

— А так.— Степанида вышла из-за стола на середину комнаты, скрестила руки на груди и голосом молящегося человека начала:

— «Сестры мои, возлюбленные во Христе...» Это казначея наша — стул мясной, подпора небесная. Овечка смирная, а у самой, как у волка, глазищи так и горят. Да... «Благочестивый наш отец Михаил известил, говорит, нас, что мы должны выбрать из среды своей достойную и послать депутатом в комитет...» Ну, в этот, как его?..

— Безопасности,— сказал Стафей Ермилыч.

— Чомор его знает. Ну, и выбрали. Все ее прихвостни за нее, а нашего брата, рабочих, и не спросили. Мы только глазами хлопали. Я говорю: а я, мол, не желаю казначею депутатом. У-у, как на меня-а... Ну, а я их ни много, ни мало не боюсь... Вчера возила своего депутата туда, где собираются. О-о!.. Посмотрела я.— Степанида покачала головой и всплеснула руками.— Послушала чего там говорят... Народищу тьма собралась в этом комитете. Везде народ — и на хорах народ, и внизу на диванах народ, маку пасть негде. И наша мать Анфиса сидит на диване, как взаправдашний депутат. Рожа красная, будто она, сердешная, только из бани вылезла, брюхо выпятила...

А там стол и за столом люди сидят... Вот это выйдут и говорят все про свободу. На что купец Маклаков, и тот про свободу говорит. Я думаю: уй, ты, пес шелудивый! Слушать тошно. А ему с хор кричат: «тебя, говорят, посадить надо за решетку, чтобы ты, говорят, хлеб не прятал». А он — хоть бы что. Стыда-то нету. А потом вышел рабочий. Волосы шишом, ручищи здоровенные... Как он начал, как начал это говорить... Про все!.. Как это купцы да фабриканты жмут нашего брата, рабочих и крестьян... Любо послушать было, как он чистил... И как это войну-то затеяли, чтобы карманы себе набить. Встал вот этак и говорит...

Степанида приняла позу оратора.

— Все, говорит, фабрики и заводы рабочие построили. Отберем, говорит, их... Наша кровь, наш пот в каждом кирпиче... Наше, говорит, все, мы — хозяева. Возьмем, говорит, заводы, сами в них будем хозяевами и работать будем восемь часов. Как тут все зашумели, заорали!.. Такой крик поднялся, ничего не разберешь: кто орет «долой», кто в ладоши хлопает... Одна барынька возле меня стояла и тоже заругалась. Шпиен, говорит, это ерманский. Я согрешила, грешная, незаметно под бок ей кулаком поддала, она только охнула, сдоба крашеная... А потом вышел крестьянин... Как он, девоньки, начал отчитывать,— только держись. Рассказывал, как наша казначея — мать Анфиса с Петрушкой Соломиным — с волостным старшиной — облапошила его. Вот я тут и узнала всю правду. Казначея наша сидит, чернеет да белеет, чернеет да белеет. Пять, говорит, лет судились с монастырем всей деревней и правды, говорит, не могли найти. У монашек, говорит, под хвостом, у старшины — под пятой да у продажных судей она истаскалась. А теперь, говорит, через Совет рабочих и крестьянских депутатов всю, говорит, землю отберем монастырскую, церковную и помещичью. Пусть, говорит, святые отцы на небе сеют да молитвами питаются.

— Вот они, большевики-то, заговорили,— с волнением проговорил Стафей Ермилыч.

Дня через три, возвращаясь с базара, Ольга натолкнулась на необычайное зрелище. По дороге ехал молодой монастырский священник с монастырской казначеей. На козлах сидела Степанида. Вдруг какая-то девушка сошла с тротуара и бросилась на дорогу. Сытая серая лошадь шла крупной рысью. Девушка замерла: она качнулась всем телом, словно приготовилась прыгнуть. Степанида привстала на козлах и, смотря вперед через лошадь, крикнула:

— Э-эть! Берегись!

Священник и казначея мирно о чем-то беседовали. Шелковистая борода священника лежала лопатой на груди, прикрывая часть серебряной цепочки с крестом. Жирное, с двумя подбородками, лицо казначеи было красное, глаза властно смотрели на встречных пешеходов.

Девушка подбежала к лошади и смело схватила ее под уздцы. Лошадь осадила назад. Степанида грузно села на козлы:

— Афанасья, что ты делаешь? — вскрикнула она.

Афоня (это была она) крикнула:

— Обожди, Степанида Андреевна, мне поговорить нужно с ними.

Степанида, ничего не понимая, натянула вожжи. Афоня прыгнула в коляску и ударила священника по лицу.

— На-ка, получай, подлый!

Казначея метнулась к Афоне. Та ткнула ей в зубы кулаком, размахнулась, и вторая пощечина звонко шлепнула по лицу попа.

Степанида неуклюже соскочила с козел и закричала:

— Афонька! С ума сошла!

Она схватила девушку и потянула к себе. Афоня крикнула:

— Не мешай!

Народ кольцом окружил их. Казначея выскочила из коляски и закричала:

— Братия!.. Что это?!. Духовного отца бьют среди бела дня! Полиция!.. Где полиция?!.

— Какая тебе, матушка, полиция?..— крикнул кто-то и захохотал. Афоня вцепилась в священника, хлестала его и плакала. Хлестала по голове, по лицу. На дорогу свалилась смятая большая фетровая шляпа. Поп беспомощно отбивался. Наконец, Афоню оттащили двое дюжих мужиков. Она тяжело дышала и рвалась к попу. Шарф с головы ее съехал на шею. Какой-то старик поднял шляпу и услужливо подал попу. Афоня кричала:

— Нет, я... я не пьяная... Вы не имеете права так говорить. Я... я знаю, за что его... Это подлый развратник!.. Пустите!.. Пустите меня, я... я ему выцарапаю его бесстыжие глаза...

Но Афоню держали крепко. Кто-то крикнул из толпы...

— Давай, батюшка, езжай.

— Нет, я буду требовать правосудия,— срывающимся голосом проговорил священник.

— Какое тебе правосудие,— крикнула Афоня.— Ты получил правосудие... Уходи, подлый, с глаз моих долой!.. Прошла пора вашего правосудия,—Афоня плюнула в сторону попа.

Ее отвели. Она плакала.

— Отпустите меня... Никуда я не уйду... Сажайте меня в тюрьму... Я хоть куда...

Человек в кепи, с красной повязкой на руке, усадил ее на ступеньку парадного крыльца и вполголоса уговаривал:

— Не нужно так, товарищ, нехорошо...

— Я знаю... знаю, что нехорошо... Но что я буду делать со своим сердцем,— говорила Афоня, утирая лицо концом шарфа.— Если бы вы знали...

— Все понятно,—сдержанно говорил человек в кепи,— Успокойтесь, не волнуйтесь.

— Они жизнь мою изуродовали, душу мою измяли...

— В полицию ее нужно,— сказал кто-то из толпы.— Это не порядки священнослужителей бить.

— Сейчас нет полиции,— строго сказал человек в кепи,— забудьте про полицию.

— Ну, в милицию, не все равно.

— Отпустите ее, обиду не стерпела... У всякого есть сердце,— добродушно говорил кто-то.

Толпа росла, Ольга протискалась вперед. Увидев ее, Афоня сразу смолкла.

— Отпустите ее,— тихо сказала Ольга человеку в кепи.— Если нужно, запишите, кто она.

— Знамо дело отпустить... Эка беда, попу по морде съездила,— кричали из толпы.

— Значит, заслужил.

— Ну, это тоже не порядки...

— Ты не заслужил — тебя не бьют.

Человек с повязкой сунул руку в карман, достал блокнот, но сейчас же убрал его обратно.

— Идите...— сказал он.— В случае чего, найдем.

Ольга подошла к подруге и тихо сказала:

— Пойдем, Афоня.

Та продолжала стоять неподвижно.

— Пойдем, — повторила Ольга.

Афоня, пошатываясь, пошла рядом с ней. Позади них громко говорили:

— Дожили, что называется. Среди бела дня священника прибили, и суда нет!

— Да еще баба.

-— Прежде бы угнали за это куда Макар телят не гонял,— говорил басовито и внушительно дородный мужчина в шляпе.

— Непонятно, что творится,— поддакивал ему ветхий старичок.

— Свобода!.. Всем теперь свобода.

— Да, что будешь делать?..— отвечал нетвердым поношенным голосом старик.— Люди новые и порядки другие. Вон ораторы что говорят. Все равно теперь... И женщины.

— Хы... любопытно. Полицию разогнали. Теперь кому в ус, кому по затылку — получай и не спрашивай, чей да откуда. Нож в бок воткнут и спросу нет.

— А ты не волнуйся, отец, все хорошо будет...— вмешался в разговор худой парень.

— Ты, Оля, куда меня повела? — спросила Афоня сдавленным голосом.

— Пойдем ко мне.

— К тебе?..—-Афоня изумленно и радостно посмотрела на подругу.— К тебе?

— Я говорю, ко мне,— твердо проговорила Ольга.

Дома у Сазоновых никого не было. Ольга прошла в кухню и загремела самоваром. Афоня ходила взад и вперед по комнате. Простая мебель, пестрые половики, тюлевые занавесочки на окнах, шум закипающего самовара в кухне — все это напоминало девушке о прошлом. Будто она куда-то уезжала и вот теперь возвратилась в родной край.

— Как хорошо у тебя, Оля. Все-таки ты счастливая. А вот я... как бездомная собака. Не имею своего уголка... Всю жизнь я, как на ноже сижу. Не знаю, что со мной будет завтра. Как все это опротивело! Ни одного человека я не встречала в жизни своей, чтобы можно было посмотреть на него с надеждой, найти защиту... Никого я не люблю и никого мне сейчас не надо...— Афоня звонко хрустнула пальцами. У нее было бледное, усталое лицо. Русые волосы, расчесанные на прямой ряд, золотились.

Пили чай.

— Как я обрадовалась, когда увидела тебя,— говорила Афоня,— и обрадовалась и испугалась... Ты не думай обо мне нехорошо. Ты ведь не знаешь, почему так вышло...

— Знаю.

— Знаешь?!.

— Да, знаю,— повторила Ольга, смотря ей прямо в лицо.

— Мне стыдно смотреть тебе сейчас в глаза... Я, как пьяная, наскочила на него... Обида... Я себя не помнила, а теперь... Мне стыдно тебя...

Жалобы Афони всколыхнули в Ольге прежнее чувство к подруге. Хотелось сказать ей что-то ласковое. Она чувствовала себя виноватой.

— Мне было очень больно, когда ты ушла от меня,— заговорила снова Афоня тихим голосом.— Поверь мне, я уж не так-то виновата, как думают люди.

Афоня смолкла, будто боялась дальше говорить. Она облокотилась на стол, закрыв руками лицо.

После продолжительного молчания она сказала почти шопотом:

— Помнишь, в монастыре ты спрашивала — что со мной. Я тебе тогда не сказала... А было так... Казначея послала меня к попу... Он напоил меня пьяной... Я не хотела... Я хотела ему выдрать всю бороду... Он меня осилил... Я боялась сказать об этом. Да и кому я могла сказать?.. Кто бы мне поверил?.. Тетке Арине?.. Она сама подлая. Дяде Луке? Что он мог сделать — такой немощный старичок. Монахиням в монастыре? Они, как змеи, только жалят друг друга. Я думала, что нет выхода. Потом будто хорошо стало, когда... Помнишь? Я работать поступила на завод. Но и там... Почему-то работу нашу считали позором. И там нас держали только для того, чтобы играть с нами. Я возненавидела всех и себя возненавидела. Отчаялась. Думаю, все равно!.. Пропаду, так недаром... Помнишь, я хворала? Я, верно, хотела тогда умереть. Тетка Арина меня из дому выгоняла. Она дала мне питье, чтобы выжить ребенка. Я хотела убить его и убить себя. Но я осталась жить, а ребеночка скинула... Потом какое-то любопытство загорелось к жизни.

Думала, наступит же когда-нибудь и для нас светлый день!..

Ольга обняла Афоню. Она припала щекой к щеке подруги и ощущала, как текут ее теплые слезы. У нее тоже теснило грудь.

— Хорошая ты моя... милая, родная...— чуть слышно прошептала Афоня.— Не прикасайся ко мне, я поганая...

Но Ольга еще крепче прижала ее к себе.

— Ты тоже прости меня, Афоня. Я несправедливо думала... Я обидела тебя... Нужно было не так... Не так надо было.

За окном уже вечерело. В комнату вкрались сумерки. Афоня все говорила. Ей хотелось вылить все, что накопилось на душе. И чем больше она говорила, тем легче ей становилось. Словно слезами смывала она горечь, накопленную годами.

— Только ты, моя родная, не сторонись от меня... Я теперь другая стала. Время-то какое пришло! Не знала я, что на свете есть люди, которые хотят переделать нашу жизнь нескладную. Я свободна теперь. Я снова пойду работать. Я думаю, что там найду теперь радость.

Пришел Николай. Подруги дружненько сидели, взволнованные разговором. Афоня повеселела. Ольга тоже счастливо улыбалась.

Николай холодно поздоровался с Афоней. Она хотела протянуть ему руку, но он будто не заметил этого, отвернулся и прошел к окну. Ольга поняла настроение мужа, в ней вспыхнуло возмущение, но она не подала виду. Афоня поднялась с места и стала собираться.

— Ты уже? Куда спешишь? Останься, посиди...—ласково сказала Ольга.

— Нет, спасибо, Оля. Бежать надо, засиделась,— торопливо заматывая голову шарфом, сказала Афоня и боязливо посмотрела на Николая. А тот, закинув руки назад, отвернувшись, стоял у окна.

— Останься, куда торопишься?..— упрашивала Ольга.— У нас ночуешь. Где теперь живешь?..

— Дома. Открыла я избушку дяди Луки. Можно еще в ней жить. Ну, так прощайте-ка...

Афоня ушла.

— Чаю хочешь? — спросила Ольга, бросив взгляд на мужа.

— Да...— коротко и мрачно ответил Николай.

— Сию минуту исполню ваше приказание.

— Что это за тон?..

Ольга стояла в дверях кухни и с презрительной, холодной усмешкой смотрела на Николая. Он, исподлобья смотря на жену, снова спросил, повышая голос:

— Я тебя спрашиваю, что у тебя за тон?..

— Какой ты пришел, в такой тон и говорю.

— Я говорю, как всегда.

— А-а,— с усмешкой протянула она.— А мне показалось что не так, как всегда.

Ей вдруг захотелось позлить его и вызвать на откровенность. Но Николай упорно молчал и сопел. Ольга приготовила чай, налила стакан и присела к столу.

Николай ел молча, торопливо пожевывая хлеб. Глаза его были устремлены на самовар и странно стеклянели. Она впервые увидела, как у него шевелятся желваки на щеках, а у висков заостряются под кожей кости и пощелкивают, как выворачивается нижняя губа и вскидываются брови, когда он пьет из блюдца.

— Зачем она приходила? — наконец, спросил он, не глядя на Ольгу.

— Кто она?

— А эта, что сейчас была.

— Ты разве ее не знаешь?..

— Ну, кто ее не знает,— проговорил он и пренебрежительно усмехнулся.

— У нее имя есть — Афоня.

— Ну, пусть так... Зачем она была здесь?

— Я ее встретила, и мы пришли вместе, пили чай.

— Та-ак,— протянул Николай и брезгливо поджал губы.

— А что? — вызывающе спросила Ольга.

— А ты знаешь, кто она такая?

— Знаю. Это моя подруга. Мы вместе с ней выросли.

— Та-ак,— протянул Николай с угрозой в голосе и снова стал есть.— Больше ничего про нее не знаешь? — спросил он после молчания.

— Ну, как не знаю? Знаю.

— А знаешь, так зачем она была здесь?..

— Я тебе сказала,— нахмурив брови, ответила Ольга.

Она ожидала, что сейчас Николай убьет ее и Афоню обидными словами, и приготовилась. А он, продолжая есть и смотреть куда-то в сторону, точно пряча свои глаза от взгляда жены, строго сказал:

— Вот что Ольга. Чтобы это было в первый и последний раз. Чтобы эта шлюха на пороге нашем не показывалась. Понятно?

Ольга молчала. Лицо ее вспыхнуло. А Николай, мрачно сдвинув брови, от чего на переносице образовалась глубокая складка, продолжал все тем же жестким голосом:

— Стыдно. Со всякой шушерой водишься... Ты запомни раз и навсегда, что ты мужняя жена, а она...

— Кто она?..

— Маклаковская содержанка!

Николай шумно вылез из-за стола и направился в спальню.

— Все сказал?..— спросила Ольга, провожая его презрительным взглядом.

— Да, все...

— А я тебе скажу, что ты неумно сказал.

— Ладно, потом смеряем у кого ум большой, а у кого маленький.

Ольга стала убирать со стола. На сердце легла тяжесть.

Давило присутствие мужа, давили и стены этого дома.

— Неужели ты не знаешь, в каком положении мы были прежде? — спросила Ольга дрожащим голосом.

— Знаю...— холодно прозвучал ответ мужа из-за перегородки.

— Значит, не знаешь... Какой ты после этого человек... Говоришь про свободу. Кто тебе поверит, что ты любишь ее?

— Пожалуйста, не верь.

— Слушай, Николай,— заговорила Ольга, подойдя к двери спальни.

— Ну, чего еще?..

— Я тебе вот только что скажу. Если бы ты был содержателем Афони, тебя бы похвалили и ты бы похвастался: «что вот-де, я какой, какую девку завоевал». И тебя бы впустили в любой дом... А ее...— голос Ольги иссяк. Она чувствовала, что вот-вот сейчас разрыдается.— А ее... оплевали, опозорили и приклеили ей имя содержанки, любовницы!

— Ну, ладно, довольно! — мрачно оборвал Николай.

Ольга отвернулась и, утирая слезы, пошла в кухню.

В дверях показался Стафей Ермилыч. Он подошел к снохе и, заглянув ей в глаза, спросил:

— О чем, золотко мое?..

— Так... Пустяки, тятенька.

— Значит, не пустяки, коли заревела.— Стафей Ермилыч шагнул к спальне.— Дома?.. Ты чего это? Чем обидел бабу?

— Не обижал я ее.

— А она ведь ревет.

— Значит, глаза на мокром месте.

— Эх ты-ы... Смотри у меня. Я тебе обижать ее не дозволю.

Ольга оделась.

— Ты куда, Оля?..— озабоченно спросил Стафей Ермилыч.

— Як маме, тятенька, я ненадолочко... Скоро вернусь.

Старик проводил ее до ворот и во дворе с тревогой спросил:

— Ты все-таки скажи мне, в чем дело?

— Так... ты, тятенька, не тревожься, все пройдет.— Но у ворот она сказала: — Нелюбы мы друг другу, тятенька, ушла бы я от вас хоть сейчас, только мне тебя жалко...

Уже было темно и по-весеннему пахло оттаявшей землей. На улице было пустынно и тихо, только издали прилетали неясные звуки от завода, словно там ворошили железо. Земля была черная. Местами в освещении косых лучей, падавших из окон домов, блестели лужи, похожие на тусклую медь. Чувствовалась близость мая. Ольга шла медленно, думая о жизни. Собственно, будто ничего не произошло. Все, как было, так и осталось. Только стало возможно без опаски говорить правду. Но все ли это?.. В душе возникало неясное ожидание чего-то нового. Почему-то вдруг вспомнился Добрушин Павел Лукоянович. Где-то он? Жив ли?.. Захотелось видеть его, говорить с ним. Этот образ точно осветил ее сердце. Думалось, что если бы он был тут, то жизнь пошла бы действительно по-новому.

ГЛАВА XII

Лето прошло в тревоге. Чаще и чаще ревели гудки на заводе во внеурочный час.

В одну из осенних ночей что-то грохнуло вдали. Испуганно дрогнули в окнах стекла. Ольга наскоро оделась и вышла на улицу. Николая дома не было.

Со стороны завода слышались редкие выстрелы. Бледнозеленоватой звездой в черное небо взлетала ракета. Сквозь косматое облако выглянул серебряный серп луны и облил тусклым светом деревья соседнего сада; они тревожно зашумели полуголыми ветвями. В центре города снова треснуло несколько выстрелов.

Ольга еще несколько времени простояла, зорко всматриваясь в темь ночи и прислушиваясь. Но молчала ночь. Только чуть пошумливал сырой, холодный ветер.

Всю эту ночь Ольга долго не могла сомкнуть глаз. Не спал, должно быть, и Стафей Ермилыч. Ольга слышала, как он ворочался, покряхтывал, вздыхал, кашлял. Думалось, что с Николаем произошло что-то. Она несколько раз вставала, подходила к окну и всматривалась в потемки осенней ночи. Часы пробили уже четыре. Вспомнился недавний разговор с Николаем о том, что он желает вступить в Красную гвардию.

За последнее время Николай изменился. Он стал разговорчивый и даже ласковый. Раз добродушно напомнил ей о своей ревности к отцу.

— Ты не говорила ему?

— Нет.

— То-то. Сдуру я в ту пору это сказал.

Николай пришел утром и принес с собой винтовку. Стафей Ермилыч, с любопытством смотря на ружье, спросил:

— Это что?

— Ружье,— Николай улыбнулся.

— Я вижу. Зачем оно у тебя?

— Нужно... Расскажу все.

За чаем Николай рассказал, что сегодня ночью арестовали весь комитет. Разоружили меньшевиков и эсеров-красногвардейцев.

— И ты?

— Я ходил заложников брал. Маклакова купца забрали.

— А-а!.. Так его и надо, пса!..— воскликнул Стафей Ермилыч.

— Сына бы тоже надо,— сказала Ольга.

— Нет его, скрылся — удрал.

После чая Николай, усталый, сразу свалился в постель. Ольга как-то по-особенному оберегала сон его, ходила тихонько, на цыпочках. А после полудня осторожно его разбудила.

— Коля, три часа, ты велел разбудить.

Николай встал, торопливо оделся и, захватив с собой винтовку, пошел. Ольга взяла его за лацканы пальто и озабоченно проговорила:

— Смотри, береги себя, Коля.

— Ну-ну, не беспокойся,— рассеянно ответил он.

В этот день к Сазоновым прибежала Степанида. Она заботливо спросила:

— Живы, здоровы?

И с довольной усмешкой сказала:

— Посмотрела бы ты, какой переполох в нашей обители святой! Попа Михаила арестовали. Он только проповедь сказал, что антихристы пришли, великий пост назначил. Зазвонили, как в пост, и молитвы великопостные начали читать. Явились красногвардейцы и тут же с амвона его и взяли. Увели... О, что было-о! Васса в обморок упала, в притворе церкви свалилась. Не было у меня воды. Вылить бы ведро холодной, сразу бы очухалась...

Весна 1918 года принесла грозные события. Заговорили о восстании чехословаков. Рабочие поспешно вооружались. На железнодорожной станции торопливо бегали паровозы, возле мастерских, стуча молотками, рабочие сооружали из железных угольных вагонов-арб бронепоезда. Часто орали тревожные гудки завода. В их грозном реве был слышен настойчивый призыв.

У Ольги почему-то исчезли теперь боязнь и думы о завтрашнем дне. Пусть ощущается недостаток в хлебе, пусть ее ботинки продырявились и купить их негде и не на что — эта нужда ей казалась легкой. Ей не жаль было прежних магазинов с обилием товаров. Все равно эти товары были не для нее. Она только могла с завистью смотреть на них.

Николай теперь реже стал бывать дома — он жил в казарме отряда. На нем появилась серая шинель, на голове — шапка с нашитой наискось красной лентой. Эту ленту ему нашила Ольга. Нашила и, улыбаясь, примерила на себя.

— Хорошо? — спросила она мужа и по-военному прошлась по комнате.

Она забыла все обиды, нанесенные ей Николаем, и теперь жила новой жизнью, полной больших, но радостных забот. Правда, порой он бывал к ней невнимателен и даже суров, но она думала, что ему теперь не до нее.

Раз пришла Степанида и сказала, что у них в монастыре снова появился отец Михаил.

— Опустили чорта. Ну, зато проучили, должно быть. Ласковый стал. И начальство монастырское тоже. Такое стало покладистое. Казначея разговорилась со мной. А будто я не чую, что от нее волком пахнет.

Помолчав, Степанида сказала с тревогой в голосе:

— Они к чему-то готовятся. Прошлый раз ночью, сказывали, будто привезли чего-то на четырех лошадях и упрятали под церковь. Все делали тайком, никто и не знает, что они привезли. Хитры, проклятые.

Николай пришел озабоченный, серьезный и сообщил:

— Ходить теперь мне будет некогда... Пока что разместились в монастыре... Ну... если внезапно исчезну, .значит, послали на фронт. Так и знайте.

Старик заплакал. Он перекрестил сына на прощанье.

— Иди, Коля. Благословляю... Крепче стойте. За свое дело воюем. И я завтра тоже пойду на фронт. Работать пойду. Хоть и стар, но все-таки что-нибудь и сделаю... Заменю мало-мальски кого-нибудь.

— А мне можно прийти к тебе? — робко спросила Ольга, когда вышла во двор проводить мужа. Она обняла его и поцеловала. Она чувствовала себя виноватой перед ним. Он теперь казался ей другим человеком: его темные глаза, когда-то холодные и упрямые, теперь светились мягко и ласково. Она пожалела, почему это чувство не возникло в ней прежде. Ей даже хотелось сказать ему: «Ты прости меня, я тебя не понимала».

— Береги себя, Коля, слышишь...— тихо сказала Ольга.

— Я знаю это,— сказал он рассеянно, думая о чем-то.

Она еще раз обняла его.

— Ну, иди, бог с тобой, раз это надо.

Николай вскинул на плечо винтовку и пошел крупным шагом.

Через день Ольга испекла пирог и, завязав его в платок, пошла в монастырь к Николаю. По улице скорым шагом шел отряд красногвардейцев. Она остановилась, провожая его взглядом. B передней шеренге шел знакомый ей Яша Кулагин. Увидев Ольгу, он улыбнулся и, сняв картуз, махнул им.

Ольга помахала ему рукой, подумала: «И Яша тоже...»

Спустилась с горки к речке, за которой стоял на холме монастырь, высунув большой купол церкви из густой сосновой рощи. Небо было чистое, голубое. Издали время от времени долетали странные звуки, похожие на далекие раскаты грома. Направо, за заводом, стояли горы синие, молчаливые. В душе Ольги было тихо и настороженно. Каждый далекий, чуть слышный удар сотрясал ее сердце.

Монастырский двор поразил Ольгу необычным видом. Монахинь нигде не было видно. По двору ходили красногвардейцы.

У церковных коновязей стояли оседланные лошади.

Тут Ольга встретила Степаниду. Она была чем-то напугана.

— К Николаю пришла?.. Здесь он. На колокольне... А наши сестры все сбежали. Рабочие удрали в лес, на покосы. Я пошла к казначее, а ее и след простыл, и келья пустая, куда все девалось.

Николай был на колокольне. Увидев Ольгу, он крикнул:

— Отдай Степаниде Андреевне... Мне нельзя... Иди домой.

— Ты под вечерок приходи...—сказала Степанида.— Вечером как-то лучше, больше свободных. Хорошие ребята здесь. Надо мной все подтрунивают. А не обижают. Буду здесь жить, пока можно. Куда я пойду.

Ольга пришла под вечер.

Красногвардейцы собрались в келарне. Рыжий Федор, литейщик, веселый приземистый, лет тридцати, пошутил над Ольгой:

— Пришла?.. Не терпит ретивое... Скушно без мужика?.. То-то. Все как полагается.

Он растянулся на полу и, задрав ноги на лавку, попыхивал трубкой.

Миша Пермяков, румяный парень с густой шапкой золотистых кудрей, играл на баяне.

— Ну-ка, сыграй что-нибудь посмешнее,— сказал Федор.

Миша ухарски заломил фуражку набок и, прижавшись ухом к баяну, заиграл. Один из красногвардейцев, подняв руки вверх и пощелкивая пальцами, запел сиповато:

Ты-ы, сударка, лебедь бела,

Мне жениться не велела,

По головке гладила,

В офицеры ладила-а.

Федор вскочил с пола, неожиданно схватил Степаниду и закрутил ее. В дверях стоял Николай Сазонов и улыбался. Среди этих людей он был совершенно другим человеком. Ольга впервые услышала раскатистый смех его.

В келарню вошел командир отряда.

— Наряд!..—сказал он тихо.

Все поднялись, как один. Комната наполнилась глухой возней. Красногвардейцы выходили, постукивая винтовками.

— Ты иди,— мягко сказал Николай, тронув рукой Ольгу, и вышел.

Стафея Ермилыча дома не было — он ушел работать в ночную смену. Ольга пошла к матери. Лукерья, озабоченно посмотрела на дочь, тихо спросила:

— Ну, что, доченька?..

— Ничего.

— А что ты такая?.. Что-то тревожно сегодня...

— Ничего, мама, ложись, спи.

— А ты?..

— Я посижу...

— Разве уснешь. Спасибо хоть ты пришла. А то я все одна да одна. Тоскливо. К тебе ходила, тебя нет. У Коли была?..

— У него.

— Ну, что там?..

— Ничего...

Лукерья вздохнула и легла. Ольга открыла окно в огород. Тихая июльская ночь боролась с предрассветными сумерками. Заря, не потухая, зажигалась к востоку.

Не спалось. Тревога давила грудь. Молчал и сад в задах огорода; он будто скрывал какую-то тайну. Так тихо бывает перед грозой.

Ольга сняла с окна густо разросшийся ароматный жасмин, поставила его на стол и села на подоконник. Далеко на заводской башне заиграли куранты.

Тревога не покидала Ольгу. Она раздумывала о том, где сейчас Николай. Внезапно она вспомнила слова Степаниды о четырех подводах, приехавших ночью в монастырь. Тогда она не обратила на это внимания, а потом забыла.

«Что они могли прятать под церковь?» — думала Ольга.

Неясные подозрения вдруг вспыхнули в ее голове. «Надо бы сообщить туда, может быть, и найдут что-нибудь».— И Ольга решила, как настанет утро, идти в монастырь, в штаб.

Бледнорозовое зарево разгоралось и тушило далекие, одинокие звезды. Ночной сумрак таял.

Вдруг что-то грохнуло. Где-то глубоко, точно под землей, прогремел удар грома, и земля содрогнулась от сильного толчка, а в светлеющем небе прокатился раскат и упал далеко в горы.

Еще... И еще удар — но уже ближе.

«Началось»,— подумала Ольга.

Недалеко за городом затрещал пулемет. По соседней улице, было слышно, промчалась конница. Ольга отошла от окна.

Ночь, точно напуганная грохотом, стала быстро рассеиваться. Из-за гор доносились орудийные залпы, и после каждого где-то близко, тут и там, ответно потрясало оглушительное громыхание, точно земля лопалась и разрывалась на части.

Лукерья беспокойно завозилась, села на постели и перекрестилась.

— Господи исусе... Что это такое?!

— Началось.

— Господи!

— Мама, я пойду,— тихо сказала Ольга.

— Как ты пойдешь и куда пойдешь?

— Мне надо...— сказала Ольга. И, торопливо повязав голову тонким черным шарфом, вышла. С перил сеновала слетали куры. Возле них важно по-хозяйски ходил петух. Когда бухал выстрел, он вытягивал шею и протестующе кудахтал.

Ольга, держась ближе к строениям, спешно шла к монастырю. И каждый раз, как только вдали грохотал залп, по небу, как по булыжной мостовой, с грохом катилось что-то большое, невидимое и замирало далеким отзвуком у края земли. За прудом строчил пулемет. Она шла, не обращая ни на что внимания. Ее настойчиво гнала мысль — успеть дойти до монастыря.

Чем больше она об этом думала, тем быстрее шла. Она даже не замечала, что вокруг нее грохочет, трещит.

В монастырском дворе было пусто. Только двое красногвардейцев запрягали лошадей в телеги.

— Пропуск! — прозвучал строгий голос, когда она хотела пройти через открытые настежь ворота.

Перед Ольгой стоял незнакомый ей красногвардеец. На минуту она растерялась.

— Мне... мне Николая Сазонова... Я его...

— Пропуск!..— перебил ее красногвардеец более строго. Он выдернул из кармана свисток и свистнул.

Из маленького каменного здания выбежал человек в куртке цвета хаки. Мрачно смотря на Ольгу, он спросил:

— В чем дело?

— Мне кого-нибудь нужно увидеть...— сказала Ольга. — Сообщить очень важное...

— Пропусти,— сказал он часовому.— Идите за мной.

Он ввел Ольгу в небольшую комнату. Склонившись над столом, трое военных рассматривали раскинутую карту.

— Что там?..— подняв голову, спросил один из них.

Ольга узнала в нем командира отряда. Он смотрел на нее серьезным взглядом.

— Товарищ Суханов,— волнуясь и смущаясь под его взглядом, проговорила она,—я пришла вам сказать... Нужно обыскать церковь...

При этих словах другой человек, сидевший рядом с Сухановым, поднял голову. Ольга взглянула на него и остолбенела: за столом сидел Павел Лукоянович Добрушин.

Он почти нисколько не изменился. Та же мягкая темнорусая борода, те же светлые ласковые глаза. Только суконный пиджак, в котором она прежде привыкла его видеть, заменился кожаной курткой. Он в ней выглядел много старше и шире в плечах.

— Павел Лукояныч! — воскликнула она,— Вы меня узнаете?

— Что-то знакомое есть в вашем лице.

— Я... я... Ольга... Ермолаева...

— Оля?.. Вот не ожидал. Ну, в чем дело?..— проговорил Добрушин, протягивая ей руку через стол.

— Я... Нужно обыскать церковь...— Ольга торопливо начала рассказывать о том, что сообщила ей Степанида.

Добрушин схватил телефонную трубку.

— Алло... Это кто?.. Сейчас же пошли четырех бойцов... Ко мне...— Добрушин положил трубку и, ласково смотря на Ольгу, проговорил: — Вот ты какая стала! Встретился бы с тобой на дороге и не узнал бы.

— Но я бы вас узнала.

— Хорошо сделала, что пришла... Товарищ Суханов, вы идите и захватите с собой эту монахиню. Как бы хотелось с тобой поговорить, Оля, но некогда... Потом поговорим. Мы ведь еще встретимся с тобой.— И, будто позабыв, что разговаривал сейчас с ней, Добрушин вдруг стал серьезен и склонился над картой.

Ольга вышла с Сухановым во двор. К ним подошли четверо красногвардейцев с винтовками, среди них был Федор-литейщик.

— За мной,— коротко сказал Суханов и направился к церкви.—Шумков, идите и захватите с собой монахиню.

На кладбище упал снаряд, грохнул и поднял в небо черный сноп земли и дыма. Вместе с ними взлетели обломки киотов и памятников, по окнам келий точно ударил десяток рук — со звоном посыпались стекла.

— Эх, черти!..— крикнул Федор,— не туда бьют... Буржуи тут схоронены... Дураки, право, дураки.

Подошла Степанида. Она была в броднях, в холщевом фартуке, словно собралась ехать в лес. Испуганно посмотрела она на Суханова, потом на племянницу.

— Куда таскали весной с лошадей и что таскали? — строго спросил ее Суханов.

Степанида побледнела.

— Помнишь, ты мне говорила,— сказала Ольга.

— Батюшки светы! Это что же я дура-то какая. Пойдемте, мои милые, я все ходы и выходы знаю.

Спустились в подвальное помещение церкви. Разобрали церковную рухлядь и подошли к запертым железным дверям. Попробовали подковырнуть штыком, но двери не давались. Один красногвардеец выстрелил в затвор.

— Погоди! — крикнул Федор.

Он быстро вышел и принес увесистую железную кувалду. Описывая круги, молот тяжело бил по затвору. Дверь гремела, визжала, гнулась и, наконец, с лязгом отскочила.

Зашли. Пахнуло сыростью. Подсвечники, ящики с восковыми свечами, бутыль с маслом стояли в сером, холодном полумраке под толстым налетом пыли.

— Ничего такого нет, — ворчал Федор, осматривая подвал.— А коли спрятано что, стало быть, где-то есть.

— За мной,— сказал решительно Суханов.

Вошли в церковь.

— Там нужно искать,— указал на алтарь Суханов.

Ольга и Степанида остановились у дверей алтаря.

— Ну, что встали? — спросил Суханов.— Входите.

— Нам ведь нельзя туда.

— Почему?..

— Женщинам нельзя.

— Глупость!

— Вот под этим святым местом прежде поищем,— сказал Федор.— Ну-ка, берись, ребята.

Сдвинули престол. Тщательно вделанная западня виднелась в каменных плитах пола. Подковырнули штыками и открыли.

Кирпичная лестница спускалась в темное помещение подвала. Зажгли восковые свечи и спустились. Федор воскликнул:

— О! Богатство, ядрена бабушка!

Под каменными сводами стояли боченки с вином, кадушки с медом. Два штабеля мешков с мукой белели в глубине подвала, а возле них стояли большие ящики, наглухо забитые досками.

— Ну-ка, принимайся за работу, ребятушки,— весело проговорил Федор.

Заскрежетали гвозди, треснули доски.

— Винтовки, ребята!—восторженно крикнул Федор.— Эх! И молодчина ты, Ольга Савельевна!

Ольга, прислонившись к холодной каменной стене, молча следила, как красногвардейцы доставали новое оружие, ящики с патронами. В углу за мешками обнаружили три пулемета.

— Вот святые отцы и матери, мать их бог любил, каких добрых «максимов» приготовили для нас,— добродушно говорил при каждой находке Федор.— Теперь мы покажем им!..

Красногвардейцы молча выносили оружие, мешки на улицу, где попрежнему грохотало, трещало, рвалось, ломалось.

Над поселком взвились два клуба черного дыма: горели дома.

Степанида, испуганная, подавленная, стояла возле Ольги.

— Петля теперь мне... Скрыла, скажут товарищи-то... А я... я, видит бог, не скрывала. Просто упустила это из виду... Просто в башке моей догадки не хватило. Да не беда ли экая! Да не дура ли я, старая!.. Тьфу!.. Толку нет, так беда неловко на свете жить.

Она продолжала оправдываться и тогда, когда они вошли снова к Добрушину. Она плакала и причитала:

— Да пропади они пропадом, проклятые. Да я их и прежде ненавидела, как собак паршивых. Да я просто, товарищи, не подумала, ей богу, право! Ну, что-то привезли и только. Уж простите меня, христа ради, дуру бестолковую...

Ольга ни разу еще не видела такой свою тетку. Смешно и странно было видеть эту угловатую женщину плачущей. Добрушин улыбался, слушая причитания Степаниды. А она продолжала:

— Товарищ комиссар!.. Я не останусь здесь, если, неровен час, вы уйдете. Да они меня подлые, до смерти замучают. Я уж с вами... Ей богу... я на конях привыкла... Я что угодно согласна чертомелить, все сделаю, что прикажете.

— Ладно, там видно будет. Иди давай.

Степанида вышла, говоря на ходу:

— Экая досада, право.

Добрушин проводил Ольгу до ворот.

— Ну, иди... Ни о чем не думай, Оля... Ты молодец. Мы с тобой еще свидимся.

— Павел Лукояныч!.. Вы не думайте, тетка Степанида на самом деле не скрыла...

— Ну!.. Не будем об этом говорить. Разве я не вижу... Иди и ни о чем не думай.

К обеду орудийный гул смолк. В городе стало спокойней. Только на окраине города непрерывно трещали пулеметы, а к вечеру и они, удаляясь, стихли.

Стафей Ермилыч, вернувшись вечером, с радостью сообщил:

— Отогнали подлых. А близко были.

В эту ночь Ольга тоже не могла уснуть. Она чутко прислушивалась к каждому шороху. Часто выходила за ворота. Ночь была тихая, ясная, только временами где-то на далекой окраине раздавались одинокие, редкие выстрелы, да кое-где взлаивали собаки, или цокали конские копыта. Но в домах была тишина, не светились в окнах огни.

Прошел еще месяц, полный тревоги. Несколько раз подходил враг к селению, но всякий раз спешно уходил. Каждая наступающая ночь была теперь тревожной, и каждое утро было полно ожиданий неизвестного.

Но вот однажды совсем недалеко от дома Ермолаевых грохнуло орудие. Ольга в эту ночь спала у матери. Дом задрожал, в кухне лопнуло стекло в раме и со звоном вывалилось.

Другое орудие ахнуло подальше. Заговорили пулеметы. Лукерья торопливо крестилась и творила молитвы. В глазах Ольги дрожал испуг. Сердце глухо подсказало, что началось что-то решающее.

Она выглянула за ворота. Улица была пустынна. Вдали виднелось зарево пожара. Лениво поднимались густые черные клубы дыма. Горели дома в той стороне, где стоял дом Сазоновых. Не думая об опасности, Ольга побежала, держась ближе к строениям. Выбежала на пригорок, откуда, как на ладони, был виден завод и площадь близ него. Завод молчал. Трубы не дымили, окна смотрели черными провалами. По площади, поднимая пыль, прошел отряд красногвардейцев и скрылся за перевалом. Недалеко время от времени трещал пулемет. Ольга вывернулась из-за угла и замерла. Вблизи нее, спрятавшись за бугром, возились у пулемета два человека. Молодой — почти еще мальчик — красногвардеец торопливо доставал ленту патронов, а за ручку пулемета держалась женщина. Она была в коричневой куртке, опоясанной широким ремнем. У ремня висела кобура. Из-под фуражки выбились длинные волосы. Временами она оглядывалась назад. Увидев Ольгу, она резко крикнула:

— Ложись!

Пулемет загремел: тра-та-та.

Ольга упала в канаву и поползла по ней. Где-то невдалеке заработал другой пулемет, и над головой завизжали пули.

Сзади кто-кто крикнул:

— Отступай-ай!..

Ольга выглянула из канавы. Сзади вперебежку двигались красногвардейцы. Женщина у пулемета что-то сказала своему товарищу и пустила новую очередь. От тупого ствола пулемета курился дым. Потом она выхватила бомбу и швырнула ее в улицу. Столб черной земли поднялся вдали; выхватила другую и снова швырнула, затем торопливо взяла пулемет и покатила его за угол.

Ольга, не помня себя, выскочила из канавы.

— Хоронись!.. Что тут шляетесь!?. — грозно крикнула ей женщина и быстро пошла по улице.

Ольга сунулась в ворота. Калитка была заперта. Кулаками она начала бить в ворота. Но ей никто не открыл.

Тогда она забежала в нишу каменных ворот. Опустилась на землю и закрыла лицо руками.

ГЛАВА XIII

— Ушли, золотко мое, наши?..

— Да, ушли, тятенька.

— Не горюй! Придут еще.

— Не знаю, тятенька.

— А я знаю, что придут. Думаешь, наше селение забрали, так этим и кончилось все?.. Не-ет. Народ не истребить...

К обеду на соборе ударил колокол. Ему отозвались колокола других церквей, и, сливаясь, звуки поплыли над селением густым тяжелым гулом.

— Как в ночь на пасху зазвонили, — сказал Стафей Ермилыч и тяжело вздохнул.— Радость! То ли не праздник? Эх!..

Ольга вышла на улицу. По дороге стройно проходил отряд солдат. Слышался нерусский говор.

«Чехи!» — подумала Ольга, пытливо рассматривая солдат.

Плечистый высокий солдат отделился от отряда и подошел к Ольге. Худое, изрезанное глубокими морщинами лицо его густо обросло черными иглами волос.

— Пить...— проговорил он.

Ольга вынесла ему большой ковш холодной воды. Солдат с жадностью припал к воде, смотря в ковш. Его большой кадык перекатывался, в горле булькало. Подавая порожний ковш и отпыхиваясь, солдат сказал:

— Благодару... Болшевиков много?

— Не знаю.

Прищурив глаза, солдат спросил:

— А болшевики хороший народ?

Ольга смешалась и, краснея, нетвердо сказала:

— Н-не знаю я...

— И-и!.. Лубишь большевиков... Они жесткий человек. А там... звонят...— Он похлопал Ольгу по плечу и ласково улыбнулся.— Ничего... Все будет хорошо.... Спасибо.

Он торопливо направился вслед за отрядом.

С монастырской колокольни тоже ползли густые удары большого колокола. Ольга пошла в монастырь: ей хотелось узнать, уехала Степанида или нет. К церкви шли люди.

Пестрели наряды: белые шляпки со страусовыми перьями, сюртуки, белые кители, белые и красные рубахи, черные платки старух. Люди, тесня друг друга, протискивались вперед.

Степаниды нигде не было.

Старый незнакомый священник в золоченом дорогом облачении служил торжественно. В его руке серебром позвякивало кадило. Повернувшись к народу, он кадил и, кланяясь, громко произносил, как в пасхальную заутреню.

— Христос воскресе!

B ответ нестройно звучало:

— Воистину воскресе.

Потом подняли золоченые хоругви, и пестрая лавина людей выползла из церкви, растекаясь по ограде. Поп с крестом шел впереди крестного хода, за ним рядами шли монахини, пели пасхальное.

Когда поравнялись с алтарем, позади в народе произошло смятение.

— Держи!.. Держи!.. Большевики!..— закричал кто-то.

По кладбищу бегали люди, кого-то искали, кого-то хлестали, потом человек шесть дюжих мужиков вывели из рощи молодого безусого рабочего. Он шел со связанными руками, бледный, но спокойный. На виске его краснела рана, по щеке тонкой струйкой стекала кровь.

К нему подошел низенький кривоногий мужик в больших сапогах и красной длинной рубахе.

— Сними шапку, сволочь! — крикнул он и ударил рабочего по голове.

Шапка свалилась к ногам.

Поодаль стояли солдаты, окружив кольцом четверых красногвардейцев. Пойманного рабочего втолкнули к ним, раздалась команда, и группа двинулась через рощу к реке.

Под хоругвями пели. Поп с пылающим румянцем на щеках говорил проповедь:

— Братья и сестры!.. Пришел суд божий... Мы дождались защитников веры нашей, православной...

Но его не слушали. Тысячи глаз были обращены к роще, куда увели пленных.

Монахини стройно пели «пасху». Звонкие голоса плыли над головами молящихся.

...И друг друга обы-ымем... рцем, братие! И ненавидящих нас простим...

В это время за рощей у реки грянул ружейный залп, и несколько отсталых выстрелов сухо треснули, как сломанные доски.

Толпа постепенно стала редеть.

Весь этот день колокола глушили людей тяжелым медным ликованием. Только когда на землю спустилась ночь, они замолчали. Молчал и завод.

***

Жизнь потекла другая. Люди стали бояться друг друга; говорили меж собой со страхом, чуя кругом предательство. Одни жили местью за все то, что принесли большевики: обличали, судили, бросали в тюрьму, мучили, калечили, расстреливали. Другие замкнулись сами в себе. Точно кто-то невидимый схватил за глотку, давнул и лишил способности говорить. И в семье Сазоновых поселилась тревога. У каждого дрожало сердце, особенно вечерами, когда укладывались спать. Оба думали, что вот ночью настойчиво и властно постучат, ворвутся в дом чужие страшные люди, перевернут все вверх дном, изобьют и бросят в тюрьму.

Проходя по улице, Ольга чувствовала, как ее ощупывали чьи-то подозрительные глаза; пусть она и не смотрела на этого человека, но чуяла сердцем взгляд, зажженный злобой и ненавистью, и ожидала, что вот сейчас зловеще прозвучит:

— Вот жена красного.

Раз она пришла домой с базара, бессильно опустилась на стул и вдруг заплакала. К ней озабоченно подошел Стафей Ермилыч.

— Что с тобой, золотко мое?..— спросил он, положив ей руку на плечо. Из рук Ольги упала мочальная сумка. Из сумки вывалился свернутый мешок.

— Как будем жить, тятенька? Что есть будем?.. Все втридорога. Ни к чему не подступись.

— А ты не отчаивайся... Не помрем с голода. Наше будет у нас.

Спокойный тон Стафея Ермилыча ободрил Ольгу. Она взглянула снизу вверх на свекра. В глубине его синеватых глаз светилась кроткая улыбка.

— Что ты вдруг?..— весело сказал он.— Картошка есть?

— Есть.

— Ну и все. Эка беда какая, подумаешь? Ты не одна и я не один. Я с тобой, ты со мной, а остальные все с нами.

Ольга сразу повеселела и проворно загремела самоваром. А Стафей Ермилыч, расхаживая по комнате, говорил:

— Дело не в хлебе, золотко мое, дело в деле. Они думают, что укоренились. Не-ет! Народ не согнешь. Пусть будет мало сытых, зато честные люди еще не перевелись.

Прошел еще один месяц, полный тревожных ожиданий. Стафей Ермилыч приносил с завода газету, они вдвоем читали ее, беседовали. В газетах писали о поражении Красной Армии. Но Стафей Ермилыч передавал Ольге другие вести, добытые им на заводе.

— Красная Армия не разбита, золотко мое. Народ силу копит.

А однажды сообщил ей, что вблизи появился партизанский отряд.

— Начинают! — и Стафей Ермилыч погрозил кому-то сухим жилистым кулаком.

Стоял январь. Раз под вечер Ольга шла по улице. Валил густой снег. Теплый влажный ветерок гнал его, крутил. Ночь еще не спустилась на землю, но было сумрачно, и все вокруг закрывало белой завесой. Порой даже не видно было противоположных домов.

Улица была пустынна. Впрочем, встречались редкие пешеходы; они внезапно появлялись и также внезапно тонули в густом снегопаде. Ольга догнала одинокого пешехода. Он двигался, ссутулившись, белый от снега. На нем была короткая меховая куртка, шапка, с опущенными ушами. В походке и во всей фигуре человека Ольге показалось что-то знакомое.

Она прибавила шагу, поравнялась с ним, заглянула в лицо. И в лице было что-то знакомое.

— Оля!—тихо сказал человек.

— Павел Лукояныч!..

— Чш,— предупреждающе остановил ее Добрушин.— Иди неподалеку и не смотри на меня.

У Ольги взволнованно забилось сердце.

— Никого нет, Павел Лукояныч,— тихо сказала она, оглянувшись по сторонам.

— Не называй мое имя... Ты далеко живешь?

— Нет. В том квартале.

— Какой дом?..

— На три окна, крашеные ворота, под окном палисадник с березой. Он один только тут. Белые ставни.

— Иди вперед, не оглядывайся и не затворяй ворота.

Ольга торопливо пошла вперед. На полпути она все-таки оглянулась. Добрушин неясной фигурой маячил во мгле. Ольга подошла к дому. Поспешно скользнула в темный, наглухо крытый двор и, притворив ворота, встала в ожидании.

Минуты через две ворота осторожно скрипнули, вошел Добрушин. Ольга поспешно задвинула ворота деревянным засовом.

— Идите в комнату,— сказала она вполголоса.

— Подожди...— удерживая ее за рукав шубы, сказал он.— Молчи...

Ольга замерла на месте. Во дворе было темно и тихо. Ольга не видела Добрушина, она только слышала его сдержанное дыхание. Где-то на крыше шелестел отвалившийся лист железа. Мимо ворот кто-то пробежал торопливо и мягко. Рука Добрушииа дрогнула и тихонько тронула рукав Ольги. Шаги замолкли.

Еще минута напряженного молчаливого ожидания. Где-то взвизгнула калитка и захлопнулась. В соседнем дворе залаяла собака, но сейчас же смолкла.

— Идем...

Они прошли в избу.

— Раздевайтесь,— обрадованно сказала Ольга.

— Прежде завешай окна.

Ольга завесила окна, зажгла керосиновую лампу. Добрушин разделся.

— Ну, здравствуй, моя родная.

Он взял ее за руки и, ласково улыбаясь, смотрел на нее.

— Что, смешон я без бороды?.. — спросил он.

— Нет, — смущенно проговорила Ольга, вглядываясь в его бритое, покрасневшее от холода, лицо. Без бороды он казался совсем молодым.

— Как ты все-таки подстать мне попала вдруг,— улыбаясь, говорил Добрушин.— Да и погода-то на мое счастье выдалась. Снежище-то какой валит... Ты умой-ка меня, Оля. Собственно, я сам умоюсь, только покажи мне, где это можно сделать...

Ольга захлопотала: налила в рукомойник воды, достала из сундука чистое полотенце. Добрушин, расстегнув ворот коричневой блузы, подошел к умывальнику.

Ольга вышла на улицу и наглухо закрыла ставни окон. Вернувшись, она сказала, стряхивая с шали снег:

— А снег-то еще будто больше пошел.

— Никого не видно там? Никто не вертится?

— Никого не видела.

— Ну, значит, все в порядке. Ты давай-ка, Оля, самоварчик сверетень. Я тебе за чаем все расскажу. А рассказать есть о чем. Как все-таки хорошо, что я тебя встретил-то, а? Значит, ты здесь живешь?.. Хорошая хатка, уютная... Только вот жизнь-то у нас неуютная опять подошла... Ну, ничего, все будет как надо. Даром ничего не дается.

Добрушин говорил спокойно, в его тоне была даже слышна шутливость, будто ничего особенного не произошло.

Пили чай. Ольга тревожно прислушивалась к каждому звуку, долетавшему с улицы. Иной раз чудилось, что у окна кто-то стоит, подкрался и слушает. Самовар пофыркивал, булькал, мешал ясно различать звуки. Она прикрыла трубу тушилкой, в комнате стало тише.

— А за мной какой-то увязался, все время сегодня по пятам ходил. Только, должно быть, неопытный. В такой снежной каше зоркий глаз нужен. Я перебрался незаметно на другую сторону улицы, а он, должно быть, потерял меня, побежал, нету. Потом гляжу впереди меня очутился. Пошел, шатается, пьяного изображает. Будто я не вижу. Идиот... Я уже второй день здесь околачиваюсь. Должно быть, контрразведка пронюхала... Я у тебя переночую, Оля... Я ведь на птичьем положении. Ничего? Где у тебя семья?

— Свекор на работе, он скоро придет. А муж у меня ушел с красными...

— Как фамилия его? Я знаю его?.. А свекор у тебя как настроен?

Ольга сказала.

— Сазонов Николай? — задумчиво повторил Добрушин,— помню... Ничего парень будто, только какой-то замкнутый... Так вот что, Оля, давай-ка лучше будем говорить без «вы», просто «ты». Как-то сердечней, проще... Верно ведь?..

— Верно-, Павел Лукояныч. Но я не привыкла.

— Ничего, привыкнешь. Тебя, наверно, удивляет, почему я отстал от своих?..— Добрушин с улыбкой поглядел на Ольгу.

— Да... Немного...

— Ты слыхала про партию большевиков?..

— Слыхала...

— Вот. Меня партия здесь оставила, в тылу у белых. Для чего — я потом тебе скажу.

— Я понимаю для чего.

— Понимаешь?.. Тем лучше, что понимаешь. Ну, рассказывай, как ты живешь. Как живет твоя мама?

Ольга рассказала о себе, о матери, вспомнила, как они ходили к управителю рудника за пособием.

— Вас в ту пору уже не было...

— Опять «вас»?

— Ну, я так, Павел Лукояныч,— ну... ну тебя уже не было,— краснея, с усилием проговорила Ольга.— Я ходила тогда на рудник, чтобы увидеть...

— Вас...— смеясь закончил Добрушин.

— Тебя...— с улыбкой, но уже смелее сказала Ольга.

— Я тогда ожидал, что так и будет, но сделать ничего не мог. Я был уже в Туруханске... в ссылке...

— Тяжело было, Павел Лукояныч?..

Добрушин отодвинул пустой стакан и, закурив, стал рассказывать о жизни в ссылке и своей работе. Он говорил о самых простых вещах, но говорил так, что вся горькая правда жизни, о которой Ольга знала и прежде, освещалась по-новому. Она смотрела на твердое, мужественное лицо Добрушина. Оно было полно решимости. Тот Добрушин, с широкой бородой, которого она знала прежде, будто был совсем другой человек — добрый, заботливый, но далекий.

— Вот что, Оля,— сказал Добрушин,— ты завтра мне сделаешь кое-что. Пойдешь на базар и увидишь там слепого с гармошкой...— Добрушин на клочке бумаги написал записку.— Вот, отдашь ее. Потом я тебе расскажу, как это сделать...

В ставень стукнули три раза. Добрушин быстро поднялся со стула.

— Кто? — тихо спросил он, сдвинув брови.

— Это тятенька. Я по стуку знаю. Не беспокойся, Павел Лукояныч. Это он. Я сейчас.

Ольга накинула шаль и вышла.

Добрушин достал маузер из внутреннего кармана куртки и прошел в спальню. В сенях послышались шаги и надсадный кашель. Стафей Ермилыч и в комнату вошел с этим кашлем. Ольга принялась стаскивать с него пальто.

— Тятенька, ты подходил к дому, никого там не видал у окон? — спросила она.

— А кого тебе надо? Никого нет. В такую погоду собаку не выгонишь... Да ты того, золотко мое, я ведь сам разденусь, только вымочишься об меня. У, снежище, как из прорвы!.. У нас будто есть кто? — спросил он, разглядывая куртку Добрушина.

— А вот угадай-ка?

— Ты все загадки мне задаешь... Скажи, так я сразу отгадаю.

Стафей Ермилыч разделся и долго плескался под умывальником, рассказывая, как сегодня работал. Потом достал с полки гребень, стал расчесывать голову, бороду.

Павел Лукояныч вышел из спальни.

— Здравствуйте,— сказал он, подходя к Стафею Ермилычу.— Не узнаете?

— Нет. Будто знакомый, где-то видел, а не знаю.

Ольга стояла и с улыбкой смотрела на них.

— Павла Лукояныча знаешь? — спросила она.

Стафей Ермилыч остолбенел.

— Так... это...— залепетал он,— милый мой!.. Так... как же это получилось-то?..— старик схватил руку Добрушина.

— Только ты тише, тятенька, говори.

Стафей Ермилыч вопросительно посмотрел на Ольгу, потом на Добрушина.

— Э-э... Понимаю теперь... Ох ты, родной ты мой! Ну-ка, сядем-ка рядком... Не зря я, значит, сон сегодня видел... Будто откуда-то, не припомню, вдруг выскочила большая собака и на меня бросилась. Рычит, а не кусает. Я аж вспотел, проснулся. Хорошо во сне собаку видеть. Собака — друг человека. На работу шел, так думал или, мол, вести хорошие услышу сегодня, или какого-нибудь дорогого человека увижу... Так и есть.

— Тятенька, Павел Лукояныч будет у нас ночевать.

— Вот и слава тебе, господи...

— Он живет здесь тайно...

— А будто я не понимаю, золотко мое. Ты бы думала, да не говорила мне. У нас все будет в порядке. Я знаю... Для дела... Угостить-то, поди, нечем у нас такого дорогого человека, Оля...

ГЛАВА XIV

Эту ночь Ольга спала тревожно. Она часто просыпалась и чутко прислушивалась к каждому звуку. На улице бушевала метель, дергала за ставни окон, шумела, высвистывала в расщелинах унылую песню. Несколько раз Ольга вставала, подходила к окну и, притаив дыхание, слушала. Но, кроме непрерывного гула ветра, ничего не было слышно. Плохо, должно быть, спал и Стафей Ермилыч: он возился, кашлял. Зато крепко на полу спал Добрушин. И Ольга радовалась.

Заревел первый гудок на заводе. Стафей Ермилыч поднялся, оделся впотьмах.

— Я пошел, Оля, запри за мной. Да спи спокойно, теперь никто не придет.

Но Ольга уже больше не ложилась. Она с нетерпением ждала рассвета.

Добрушин не просыпался.

Как только забрезжил тусклый зимний день, Ольга тихо оделась, на столе оставила записку: «Я пошла туда. Вас затворила на замок. Будьте покойны, я скоро возвращусь».

На улице похолодало: и теперь уже валил не мокрый снег, а шумно вздыхал буран, сметал с крыш и с глухим воем гнал по улице снежную пыль, наметал к заборам косы. Ольга торопливо шла к матери.

— Мама, я к тебе, есть дело большое и серьезное,— были первые слова ее, когда она вошла в избу.

— Какое? — пытливо смотря на дочь, спросила Лукерья.

Ольга не знала, с чего начать. Какое-то недоверие коснулось ее сердца. Она тихо повторила:

— Дело серьезное, мама. Ты поможешь мне?

— Да ты не тяни, говори, что стряслось?

Помолчав, Ольга спросила:

— Ты ведь любишь Павла Лукояныча?

— К чему это?.. Да как такого человека не любить...

— Так вот, он придет к тебе сегодня... Сейчас он у меня, но у тебя ему будет лучше. К тебе никто не ходит. Он у тебя поживет дня два, три... Ладно?.. Только знаешь, мама, если узнает кто — погубим человека, дело погубим и сами погибнем.— Она вплотную подошла к матери, говорила полушопотом прямо ей в лицо.— Потом... потом сюда могут к нам придти люди... Ты не должна об этом никому говорить... Мы должны сделать все для Павла Лукояныча... Это наше общее дело...— Ольга испытующе и строго смотрела на мать.— Ну, чего ты молчишь?.. Мама!.. Ты испугалась?

— Нет, я не испугалась... Что ты, доченька... Раз это нужно...

— Нужно... Понятно все? Ну, так я пошла... Вечером я, может быть, к тебе приду. Стукну три раза...

Ольга так же быстро вышла, как и вошла.

На базаре, возле почерневшего от времени тесового здания обжорки, уже толпился народ. Где-то надсадно выла шарманка. Кто-то кричал:

— Кому рубаху? Не зевай, дешовка, налетай!

Около возов женщины ругались с продавцами!

У стенки обжорки за ветром сидел слепой гармонист и пел. Уныло гудела его двухрядка и вторила печальному напеву.

Умер, бедняга, в больнице военной,

Долго, родимый, лежал.

Эту печа-альную жизнь одино-окую

Тяжкий неду-уг докана-ал.

Слепой казался уже пожилым. Обожженное морозом лицо было подвязано грязным платком. На голове была шапка с опущенными ушами, на руках — рваные рукавицы. Он торопливо перебирал белые пуговки клавишей гармоники. Голос его показался Ольге знакомым.

Слепого окружила кучка зевак, у ног его стояла деревянная чашечка и лежала колода потрепанных карт. В чашку бросали бумажные деньги. Слепой нащупывал их, брал и совал запазуху.

Ольга судорожно сжимала в кармане свернутую записку Добрушина. Слепец замолчал, поставил гармонику возле себя. Люди понемногу рассеялись. Только один мальчик стоял и, ежась от холода, с любопытством смотрел на гармониста.

— Дядя, сворожи-ка мне,— сказала Ольга, пытливо всматриваясь в слепца.

— А чего тебе сворожить?

— Да про судьбу мою.

— Ты мне на дух скажи, красавица, все тайны сердца твоего.

Слепой взял карты, поднял одно ухо шапки и повернул голову. Ольга наклонилась к его уху и прошептала:

— Первая Моховая, номер двадцать первый. Сегодня в восемь.

Слепой, улыбаясь, согласно кивал головой.

— Пусть сам угадает, а так каждый может,— крикнул мальчик.

Ольга не обращая внимания, продолжала шептать.

— Пароль: «безбородый».

Ольга незаметно сунула в руку слепого бумажку и на шаг отошла от него.

Слепой взял карты и, подняв глаза вверх, стал по одной карте выкладывать их к себе на колени, ощупывая каждую.

— Получишь ты письмо, красавица, из казенного дома... и радостное письмо... А скоро, скоро ты будешь среди друзей своих и получишь вести большие. Потеряла ты своего любезного, не печалься. Жив он и здоров... Ну, а вот одну тайность нельзя при людях говорить... Я чую, что возле тебя народ любопытствует. Наклонись ко мне, красавица, я тебе на дух скажу.

Ольга сдвинула назад шаль, открыла ухо и наклонилась к слепому.

— Павлу скажи, что люди все по местам...— прошептал слепой.— Все в порядке. Что он говорил, все узнано...— и уже громко продолжал: — Верно ли я говорю, красавица?

— Немного верно.

— Ну вот. Будешь богата и будешь счастлива, а твой благоверный вернется к тебе.

Ольга, счастливо улыбаясь, подала слепому рублевку и отошла от него. Она издали слышала, как он снова запел под гармонику тягуче, печально:

С невыразимой тоскою во взоре

Мужа жена обняла,

Полную чашу великого горя

Рано она испила.

Когда немного погодя, Ольга подошла снова к обжорке, слепого на месте уже не было. Она его догнала у входа на базар. Он медленно шел, нащупывал ногами и палкой землю, за спиной висела на ремне его гармоника. Ольга прошла мимо него и оглянулась. И опять что-то знакомое ей почудилось в его лице. Ей казалось, что, если бы он открыл глаза, она сразу узнала бы его.

Ольга торопилась домой. Она шла и думала о том, как обрадуется Добрушин тому, что она так удачно выполнила его поручение. Ей было весело, хотелось даже тихонько запеть. Ни шум бурана, ни жгучий ледяной ветер, который осыпал лицо колющим снегом, не трогали ее.

Не доходя квартал до своего дома, она испуганно остановилась. Возле их дома толпился народ, и ей показалось, что ворота их двора раскрыты. Было мгновение тревожного раздумья. Идти или нет? Она решила идти. Подойдя ближе, он увидела, что тревога ее напрасна. Люди стояли возле дома соседа Денисова и о чем-то жарко спорили. Какая-то женщина сердито проговорила, отходя:

— К чорту баран, да и ободран.

— В чем дело?— спросила Ольга.

— А ты иди-ка, да и посмотри.

Возле палисадника Денисова в канаве лежал человек, полузанесенный снегом. Из-под снега торчали тупые носки серых валенок. Ольга наклонилась над канавой и отшатнулась. Из-под снега высовывалась голова Попки Голубкова. Всклокоченные рыжие его волосы побелели. Лицо было цвета льдины. Впадины глаз и щек были запорошены снегом и казалось, что на лице застыла злобная усмешка.

К Ольге подошел Денисов — высокий бородатый мужик.

— Под окном мертвое тело, а мы ничего не знаем. К нам придираются,— хмуро сказал он.— А мы что, обязаны торчать на улице да караулить? Странно. Чорт его сюда принес, рыжего пса... Странно... Попка Голубков. Знаешь его, Ольга Савельевна?..

— Слыхала.

— Ну-у, гадина... Ушли где-то по лошадь... Странно! Кокнули должно быть, а может самогоном, а то денатуратом обожрался, свалился и замерз. Странно! С вечера-то было тепло, а к утру-то, видишь, как погода взъярилась.

Пришла лошадь. Двое милиционеров уложили мертвеца на дровни и увезли. Они взяли с собой и Денисова. Толпа постепенно растаяла.

Ольга пошла домой. Добрушин беспокойно ходил по комнате.

— Что это там?..

Она сбивчиво, волнуясь, рассказала. У Добрушина дрогнуло лицо.

— Ну, значит, скоро и к вам заявятся. Пойдут спросы и расспросы...

Она торопливо рассказала, как выполнила поручение.

— Все это хорошо, Оля. Но мне надо уходить. Я пойду. Ты хорошо придумала. У Лукерьи Андреевны будет покойней.

— Павел Лукояныч, я самовар поставлю. Вы же есть хотите.

— Потом на досуге попьем чаю. Проводи меня.

Они вышли. Ольга выглянула за ворота. Улица была пустынна. Буран густым снежным облаком стремительно летел вдоль улицы. Добрушин спустил уши шапки, поднял воротник пальто и скрылся за белой завесой метелицы.

Слова Добрушина сбылись. Через полчаса явились двое милиционеров и увели Ольгу.

В коридоре контрразведки Ольга встретилась с Денисовым. Тот сидел на скамейке.

— Все-таки и тебя притащили,— сказал он вполголоса.— Меня уже таскали туда.— Он указал на дверь, за которой был слышен невнятный говор.— Допытываются, кто и когда Попку убил. Он ведь не замерз, а убит. Я видел, сзади череп у него весь развален. Должно быть, зараз решили... Ухлопали и оставили, чтобы подальше куда-нибудь бросить, а мы теперь возись вот с ним, с рыжим дьяволом... Да все равно и других бы таскать стали... Про вас расспрашивали,— после минутного молчания продолжал Денисов.— А что я скажу худого, коли не знаю. Говорю, мол, живут мирно, никого не задевают...

Ольгу ввели в обширную комнату. За большим письменным столом сидел гладко выбритый, в новом мундире с золотыми погонами, человек. Увидев Ольгу, он сощурил глаза и, вскинув пенсне на нос, спросил:

— Кто такая?

— Привели по вашему распоряжению, ваше благородие,— отрапортовал солдат.

— Откуда?

— Ас того места, где обнаружили убитого.

— Ага. Так, так, так... Выйди.

Солдат круто повернулся, щелкнул каблуками и вышел.

Офицер утомительно долго рылся в бумагах. Ольга не спускала с него глаз.

Наконец, он откинулся на спинку кресла, закурил и молча стал рассматривать Ольгу. Взгляд был тяжелый, неприятный.

— Вы замужняя или девушка?.. — спросил он, стряхивая пепел с папироски. Его тонкие губы дрогнули еле заметной улыбкой.

— Замужняя.

— А где ваш муж работает?

— Его нету.

— А где он?

— Он ушел...

— С красными?

— Да.

— Как ваша фамилия?

— Сазонова.

— А ваша девичья фамилия?

— Ермолаева.

— Ну, хорошо... Вы знаете Степана Голубкова?

— Знаю.

— Вы знакомы с ним были?..

— Почти что нет.

— Вы ничего не слышали у себя под окном в ночь на двадцать седьмое января?..

— Нет. И не слышала и не видела.

— А когда вы узнали, что у вас под окном его убили?

— Уже днем. Я из дома ушла утром на базар и ничего не видела.

Офицер порылся в папке, достал из нее пачку фотографических карточек.

— Что же вы стоите?.. Присядьте,— сказал он, указывая на мягкое кресло возле стола.

Ольга села на край кресла. Офицер достал из пачки карточек одну и подал ей.

— Скажите, вы знаете этого человека?

С карточки на Ольгу смотрел Добрушин. Широкая борода прикрывала часть кожаной тужурки. Рот его был немного полуоткрыт, будто он хотел что-то сказать. Вверху на карточке были два креста, жирно написанные красными чернилами.

— Как фамилия этого человека?..— пристально смотря на Ольгу, спросил офицер.

— Не знаю.

— Не знаете? Очень жаль, что не знаете,— сказал офицер и добавил, меняя тон: — а, по-моему, вы знаете.

— Я не знаю.

— Ну, как хотите.

— А этого человека знаете?...— подавая вторую карточку, проговорил офицер.

На фотографии был Миша Пермяков. И над его головой также были вписаны два красных креста.

— Тоже не знаю.

— Гм. Оказывается мы больше знаем о вас, чем вы про себя знаете.

— Это ваше дело.

— Да-а. Это-о... дело наше. Вашего дела теперь нет.

В комнату вломилась толпа солдат в сопровождении рыжего офицера. Впереди их со связанными руками шел рабочий. Волосы на голове его были спутаны. Правый глаз припух, а с правого виска из темной раны стекала на щеку струйка крови. Рыжий офицер взял его за воротник ватного полупальто и толкнул к столу.

— Попал, сволочь!

Ольгу оттолкнули в сторону.

— Выведите ее, возьмите Денисова и туда...— приказал офицер в пенсне.

Чернобородый солдат вывел Ольгу. Денисов увидел их, побледнел. В конце коридора навстречу им шел смуглый человек в серой шинели и в черной лохматой папахе. Человек бросил на Ольгу беглый взгляд и вдруг остановился, раскрыв черные большие глаза.

— А-а-... Вы...— улыбаясь, сказал он.— Не узнаете?..

Это был тот чех, которому Ольга когда-то вынесла ковш холодной воды.

— Здравствуйте... Не узнаете? А для меня хороший человек всегда помнится... Вы что? — и, окинув с ног до головы солдата, спросил строго: — Куда их?

Тот вытянулся, сделал под козырек.

— Его благородие приказал шомполами...

Чех, перебив его, сказал строго:

— Иди обратно. Я устрою сам.

Когда солдат ушел, чех спросил Ольгу, как она попала сюда. Она рассказала. Немного подумав, он сказал:

— Идите спокойно домой. А вы? — обратился он к Денисову.

— То же самое, ваше благородие,— опустив глаза, сказал он.

— Иди...

Чех проводил их до ворот, потом скрылся.

Вьюга стихла. Она только глухо пошумливала, обшаривая землю. На небе толпились облака. Зимний вечер уже наступил, Ольга даже не заметила, как прошел день.

Неполная луна то выбегала в чистую прогалину неба, то пряталась за пелену облаков. Денисов пробовал заговорить с Ольгой, но разговор не клеился. Ольга молчала. Когда она пришла домой и взглянула на место, где спал Павел Лукоянович, она склонилась на стол и зарыдала.

В этот вечер Ольга не пошла к матери. Она боялась, что за их домом может быть слежка. Из осторожности она никуда не выходила из дома и весь следующий день. На утро, еще впотьмах пошла к матери. Но Добрушина уже не застала. Мать рассказала, что накануне вечером приходили двое и ушли. Вместе с ними ушел и Павел Лукоянович. Он сказал, что, может быть, ночью придет, но не бывал.

— Тебя поминал. Беспокоился за тебя. Попку-то решили?

— Решили,— коротко сказала Ольга.

— А кто бы это?..

— Кто решил, тот ушел.

— Так и надо пса шелудивого... Ольга, что это опять замышляют?

— Ну, мама, не будем об этом говорить,— прервала ее Ольга.— Кто был вчера?

— Один черноусый такой, серьезный, хмурый, а другой — помоложе. Румяненький, как яблочко, веселый, все время на улыбочке. Мишей зовут.

— Он... Пермяков,— мелькнуло в голове Ольги, она пожалела, что не видела никого.

Прошел еще день, еще ночь и день в томительном, напряженном ожидании каких-то событий, но в городе-было спокойно. Ольга ходила на базар, но слепого певца уже не видела. На его месте сидел старик и продавал разное барахло. На третьи сутки, в полночь, началось, странное движение. Ольга накинула шаль и вышла за ворота. На каланче тревожно звонил колокол. По улице проскакали на лошади. Вдали небо окрасилось багровым заревом.

— Что это, пожар?..— спросил вышедший Стафей Ермилыч.— На базаре будто что-то горит.

— Я пойду посмотрю, тятенька,— сказала Ольга. Она-быстро ушла в избу, оделась и направилась к месту пожара.

— Смотри, поскорей, Оля,— крикнул ей вслед Стафей Ермилыч.

На площади, запруженной народом, горел дом купца Маклакова. У пожара была обычная пожарная суета. В кровавом освещении зарева люди двигались, как призраки. Трещали доски, со звоном сыпались разбитые стекла. Ко всему этому присоединялся глухой гул огня: он жадно облизывал стены обшитого тесом деревянного дома, шипящими змейками перебегал под карнизами. А в высь мглистого неба лениво поднимались черные кудри дыма, взметывая тысячи искр.

— На кой чорт они бьют стекла в окнах? — говорил кто-то сзади Ольги.— Вот так... Дураки, право, дураки. Огню свободу дают.

— Не жаль паука. Чтоб и сам он сгорел.

Языки огня высовывались из окон купеческого дома и жадно тянулись к низенькой избе, стоявшей рядом. Там странно блестели окна, на стеклах играли багровые блики, и похоже было, что брошенная хозяином изба испуганно косится на пылающего соседа, вздрагивает, хочет сорваться с места и отодвинуться.

— Не отстоять,— слышалось в толпе.

— На дом наплевать, он все равно пропал, а избу-то надо бы отстаивать.

— Вы, господа, вот здесь рассуждаете, это нехорошо, а что сами?.. Пошли бы и помогли, чем языки чесать.

— Тебе надо, так иди.

— Помочь надо. Добро ведь горит.

— Ну, это добро не наше. Не наш брат живет здесь.

— Буржуазия...

Ольгу кто-то тронул за руку. Возле нее стояла Афоня.

— Смотришь?.. — спросила она. В отблеске пожара лицо ее розовело. Она жадно улыбалась, глядя на игру огня.— Хорошо горит.

— Не знаешь, от чего загорелось?..

— От огня,— ответила Афоня и засмеялась,— будто не знаешь, от чего горит.

Ольга посмотрела на подругу. Ей показался странным ее смех: в нем слышалось явное злорадство.

— Пойдем, насмотрелись...— сказала Афоня,— Представление кончилось.

Проходя, они слышали разговор о том, что кто-то поджег Маклаковых.

— Найдут-ут. Никуда не денется,— уверенно говорил чей-то густой бас.

— Попробуй, найди,— тихо сказала Афоня, прибавляя шагу.

Перед утром, часа в четыре, Ольга услышала легкий стук в окно. Она быстро вскочила, оделась и, не зажигая огня, вышла. Осторожно открыла ворота.

— Это я, Оля,— тихо прозвучал голос Добрушина.— Закрой ворота.

Ольга испугалась и обрадовалась.

— Не зажигай огня, не надо,— сказал Павел Лукоянович, входя в комнату.— Брось на пол мне чего-нибудь, я лягу.

— Я постелю постель, Павел Лукоянович.

— Не надо... Я не буду раздеваться.

Ольга нащупала у вешалки большой тулуп Стафея Ермилыча и постлала его в спальне. Взяла с кровати подушку.

— Ты мне пить только дай, Оля,— глухо сказал Добрушин.

— Вы заболели, Павел Лукоянович?..

Она подала ковш воды, -Павел Лукоянович жадно выпил, потом вздохнул.

— Спасибо, родная.— В полутьме он нашел ее голову и погладил. Его рука коснулась ее лица: она была горячая, сухая.

— Что с тобой, Павел Лукоянович?

— Ничего. Ты не беспокойся. Все хорошо. Сколько времени сейчас?

— Четыре часа.

— Четыре?.. Хорошо. Замечательно хорошо. Стафей Ермилыч спит?.. Ты не буди его, не надо. Постарайся, чтобы никто к вам завтра днем не приходил. Спи спокойно. А я с часок полежу. Озяб я... На пожаре была?

— Была.

— Не слыхала, кто поджог сделал?

— Нет.

— Ну, иди, спи.

Добрушин растянулся на тулупе. Ольга не могла уснуть. Она слышала, что Павел Лукоянович не спал, ворочался, глубоко и шумно вздыхал. На заводе заревел первый гудок. В соседней комнате завозился Стафей Ермилыч. Ольга встала. Плотно задернула занавес на двери спальни и вышла. Старик при тусклом освещении маленькой керосиновой лампы обувался.

— Я слышал, будто кто к нам стучал... Или приснилось мне?

— Приснилось, наверно,— сказала Ольга, завязывая ему хлеб в платок.

Добрушин проснулся уже около десяти часов и первым его словом было:

— Сколько времени, Оля?

Она заметила, что Павел Лукоянович поджимал левую руку и, когда он ее поднимал, на лице болезненно выступали морщинки. Он подошел к умывальнику и с трудом стал снимать куртку. На левой руке его, на рукаве рубашки темнело кровавое пятно.

— Это это? Что за кровь? — спросила Ольга испуганно.

— Так это, Оля...

— Сними рубашку. Я дам чистую.

Левая рука его выше локтя была забинтована. Бинт был весь пропитан кровью. Она побежала в - спальню, достала чистую старую белую рубашку, разорвала ее.

— Где все-таки тебя ранили, Павел Лукоянович? Что скрываешь от меня? Мне, наконец, обидно становится.

Она бережно размотала кровавый бинт. Мускул выше локтя был порван. Обильно шла кровь.

— Перетяни, Оля, возле плеча руку. В кармане у меня есть пузырек с иодом, смажь... Подрались немного сегодня... ничего, пройдет,— говорил Добрушин.— Как ты хорошо перевязываешь! Не боишься крови?

— Что ее бояться?

Она взглянула в лицо Добрушина. Тот ласково смотрел на нее. Она надела на него чистую сорочку. Было приятно застегивать у рубашки пуговицы.

Потом поставила самовар. За чаем Добрушин рассказал, что ночью во время пожара они благополучно сделали свое дело, к которому так долго и осторожно готовились.

— Из банка взяли все ценное и много доброго взяли с оружейного склада... Сегодня я от тебя уйду, Оля. И, может быть, мы с тобой больше не увидимся... Какой-то добрый человек пожар устроил. Помогло это нам. Почти без выстрела обошлось. Она рассказала Добру-шину, как была в контрразведке и как ее выручил чех.

Добрушин сказал:

— Чех этот — наш человек. Его уже нет здесь. Он ушел.

Томительно медленно шло время. Вечером пришел Стафей Ермилыч. Он, казалось, не удивился появлению Добрушина.

— Банк, говорят, сегодня ночью обобрали,— таинственно сообщил он,— а потом много увезли оружия из склада... У-у... что и делается. Рыскают везде, нюхают. Чорта с два найдешь. Теперь этим оружием их же по башкам...

Ольга переглянулась с Добрушиным. Тот едва заметно улыбнулся.

Прошло еще несколько томительных часов. Сегодня Ольга, как никогда, боязливо прислушивалась к каждому звуку, долетающему с улицы. Но там было тихо. Порой взлаивала собака. Порой чуть внятно проскрипит упряжка и прозвенит одинокий колокольчик. Часы показывали уже двенадцать. В комнате была тишина. Стафей Ермилыч ушел на печь. Ольга сидела и шила, но работа не спорилась. Добрушин медленно ходил по комнате.

— Ты завтра, Оля, сходишь в час дня... Там, где сидел слепой с гармошкой, там будет сидеть старьевщик. Ему передашь.

Возле самых окон вдруг кто-то запел пьяным голосом, разрывая слова:

Не... красива я — бедна...

Плохо я... оде-та —

Ни-кто за-муж не берет...

Девушку за э-то.

— Пора,— сказал Добрушин.— Ну, прощай, Стафей Ермилыч... Не поминай лихом.

— Что ты, бог с тобой, Павел Лукоянович...— залепетал Стафей, торопливо слезая с печки. Голос его дрожал.— Нас не поминай лихом... Береги себя, Павел Лукоянович.

— Ну, я пошел.

— В добрый путь,— Стафей Ермилыч перекрестил Добрушина.

Ольга оделась и проводила его до ворот. Небо прояснилось и вызвездилось.

— Ну...— взяв за руки Ольгу; сказал Добрушин, останавливаясь у ворот.— Прощай... Спасибо тебе... Может быть, не увидимся, а может быть, еще встретимся.— Он притянул ее к себе, обнял.

Ольга почувствовала на щеке горячие губы. Почему-то этот поцелуй ожег ее так же, как ожег когда-то первый поцелуй Гриши Гальцова.

— Прощай...

— Прощай, моя родная... Ну... Еще раз... Ну, еще... Не думай ни о чем. Мы... придет весна.... Мы придем...— задыхаясь, шептал он, потом махнул рукой и решительно вышел на улицу.

Торопливо, держась ближе к строениям, он прошел пустынную улицу и свернул в узкий переулок. Ольга проводила его взглядом, потом вдруг порывисто закрыла ворота и пошла за ним следом. Добрушин прошел к пруду.

Пруд, закованный льдом, был пустынный, как огромное поле, за ним чернела полоска леса. Из-за крутого скалистого выступа из тьмы показались сани, запряженные парой лошадей. 8 санях сидел человек. Добрушин вскочил в сани. Возок тронулся, круто заворотился. Ольга заметила, что Добрушин из передка достал что-то.

Она стояла в тени у каменистого выступа берега под нависшей скалой и с замиранием сердца следила, как быстро удалялся возок. Наконец, он растаял в белесоватой мгле ночи.

Она хотела тронуться обратно, но остановилась и в страхе замерла. По середине пруда, следом за исчезнувшим возком, мчались люди на шести верховых лошадях. Всадники скоро исчезли.

«Неужели!..» — мелькнуло у ней в голове. Далеко треснул выстрел, за ним прозвучал другой. Снова тихо. Еще выстрел. Они, как бичи, хлестнули ей по сердцу, но вот послышалась в ответ громыхающая дробь пулемета. Вдали что-то замаячило. Бежала лошадь без седока, за ней, припав к шее лошади, бешено скакал всадник и прямо к берегу. Ольга прижалась к холодной скале. Всадник стремительно поднялся на берег и ускакал.

Ольга чуть не бегом бросилась домой.

— Это ты, Оля? — спросил Стафей Ермилыч, подымаясь с печки.

— Я, тятенька.

— Ну, как, все ли в порядке?

Ольга не знала, что ответить старику.

— Все благополучно, уехал,— сказала она.

— Ну, вот, до мельницы доедет, а там лес. Эти в лес ночью боятся, там их гостинец ждет...

Она прошла к себе. Ее не покидала тревога за Добрушина. Она представляла себе, как они вдвоем гнали на-лошади и отстреливались от погони. Как во сне пронеслось все, что произошло за эти дни, проведенные с ним. Его тихие речи, раскрывшие перед ней далекие просторы светлого будущего. Как возле него было тепло и радостно. И вот его не стало, точно невидимая стена отделила ее от Павла Лукояновнча. Она закрыла глаза. Образ-его встал перед ней живой. Как будто снова наклоняется он к ней, крепко припадает губами к ее губам и шепчет.

— Мы придем...

ГЛАВА XV

С тех пор, как Ольга Ермолаева рассталась с Добрушиным, прошло около двух лет. И за это время произошло много событий. Сбылось предсказание Павла Лукояновича: «Весной мы придем».

Пришла весна, и вернулись красные. Но Добрушина и Николая Сазонова не было. И о том и о другом Ольга не имела сведений — живы ли они? Но почему-то муж не так часто вспоминался, будто она и не жила с ним. Зато часто с волнением в сердце думала она о Добру-шине. Она чувствовала, что связана с этим человеком сложными обстоятельствами.

Николай возвратился под осень. Ольга его сначала не узнала: он оброс бородой, стал шире, тяжелей и будто ниже ростом. Она обрадовалась ему, но в то же время почему-то испугалась.

— Наверно, думала, что и в живых меня нет? —спросил Николай, обнимая ее.

— Всего надумалась, Коля.

— Знаю я — с глаз долой и с сердца вон,— пошутил он.— А папаша где?..

— На работе он. Тебя все поджидаем.

Под вечер пришел Стафей Ермилыч. Увидев сына, он заплакал.

— Сынок мой... А я... думал... от тебя ведь ни одной, весточки..

Все трое пили чай. Старик и Ольга наперебой рассказывали Николаю обо всем, что было в его отсутствие. Казалось, не было конца всему, о чем нужно было поведать. Потом Николай стал рассказывать о себе, где был.

— Хотел домой, как свернули Колчаку голову, но послали япошек добивать.

Ольга заметила, что в рассказах о боях он хвастливо выставлял всюду себя, а когда расспрашивал об ее жизни, то смотрел на нее каким-то странным испытующим взглядом, точно не верил ее словам.

К полуночи неожиданно разгорелся жаркий спор. Ольга была в кухне, мыла посуду и сначала не обратила внимание, о чем говорят муж и свекор. Потом насторожилась. Ее поразило, что Стафей Ермилыч начал называть сына по имени и отечеству. Это и прежде бывало, но только в тех случаях, когда старик не на шутку осердится.

Ольга вышла из кухни.

— Не с добром ты пришел к нам, Николай Стафеич,— говорил старик.—Мы так здесь не думаем.

Николай ходил по комнате и курил.

Старик подошел к печке и стал устраивать себе постель.

— Не-ет, Николай Стафеич,— заговорил снова он,— мы верим... Уж коли такую политику товарищ Ленин повел, стало быть, так нужно. Он мудрый человек. Всю свою жизнь он отдавал за народ.

Николай сел за стол. Он шумно сдернул с самовара чайник, плеснул в стакан черного, как сусло, чаю и залпом выпил. Стафей Ермилыч разделся, залез под стеганое одеяло и более спокойно продолжал:

— Нас тебе с толку не сбить.

— Ну, ладно, увидим, что дальше будет.

— И смотреть нечего, опричь добра, ничего не будет. Не языком чесать, а за дело надо приниматься. Дела много. Разорили страну-то... Давай-ка ложись, да спи. Умный!..

— Хорошо же вы меня встретили. Нечего сказать.

— По одежке встречают, по уму провожают,— уже спокойно говорил Стафей Ермилыч.— С добром и мы встречаем добром.— Старик смолк.

— Обидел ты тятеньку,— укоризненно сказала Ольга, приготовив мужу постель.

— Никто его не обижал, сам он себя обидел,— мрачно отозвался Николай.

В комнате наступила тишина. Ольга в раздумье присела на стул. Она. посмотрела на мужа. Брови его были опущены, глаза запрятались глубоко, был только виден слабый блеск их.

Николай разделся и глухо спросил:

— А ты чего сидишь, разве не будешь спать ложиться?

— Как не буду?

— Ну, а что не раздеваешься, кого ждешь?

Ольгу будто хлестнули эти слова. Она вспыхнула.

— Кого мне ждать?.. Никого я не жду и никого не ждала.

— Никого не ждала без меня?

— Ты, Коля, с ума сошел?..

— Ну,— ровно прозвучал его голос,— три года меня не было, али все так было? — по лицу его пробежала усмешка.— Все ведь люди, все человеки. Ну, что было, то было, а что не было, значит, не было. А что было, думаешь, я не узнаю?.. Худые вести не лежат на месте.

Ольга встала гневная, прямая, лицо ее горело.

— Как у тебя ворочается язык-то говорить такую гадость! — голос ее дрогнул.— У тебя, должно быть, одни мутные мысли и бродят. Ты умеешь только обидеть человека. Хотя бы первый день встречи не отравлял...

Она вышла из спальни.

— Куда ты? — крикнул он ей вслед.

— Не хочу я с тобой говорить.

— Та-а-к, хорошо-о,— зловеще протянул он.

Ольга эту ночь почти не спала. Ее жгла и приводила в ужас догадка: «Неужели он к тятеньке ревнует».

На утро Николай встал мрачный и молчаливый. Напился чаю и ушел. Возвратился он, веселый и ласковый, а вечером миролюбиво разговаривал с отцом и с Ольгой. Казалось, все пошло гладко, хорошо. Стерлись недоразумения, и ссора, как вспыхнувшая спичка, потухла. Николай снова поступил работать на завод. Но Ольга чувствовала, что в нем сидит какое-то подозрение.

И вот однажды он пришел раздраженный. От него пахло вином. Ольга сразу поняла, что с ним что-то случилось, и не решалась заговорить. И он молчал. Ольга наблюдала за ним из кухни. Он ел и зловеще сопел.

У Ольги снова шевельнулось чувство отвращения к этому человеку.

Пообедав, он вышел из-за стола, закурил, прошелся по комнате и пнул ногой сапог, лежавший у порога.

— Теперь все понятно,— проговорил он раздельно.

Ольга насторожилась.

— Я тебе говорю, Ольга.

— Слышу я. Чего понятно?

— Понятно, почему вы меня так встретили, в штыки, что называется.

Ольга встала в дверях кухни, пытливо смотря на мужа. А тот вышел на средину комнаты и, запустив руки глубоко в карманы штанов, спросил:

— Чего смотришь?

— На тебя смотрю, не понимаю, чем ты опять недоволен.

— Хм. Не понимаешь? Какие вы все стали здесь бестолковые! Слушай, жена. Ты мне по-большевистски должна сказать всю правду.

— Я тебе никогда не лгала и людям не советую лгать.

— Вот, вот. Ты мне скажи, с кем ты здесь время проводила?

— С кем? Жила дома с тятенькой.

— С тятенькой? И больше ни с кем?

— Не помню...

— Не помнишь? А я тебе напомню. Кого ты вечером впускала к себе, кого ночью провожала?

— Добрушина, мы тебе об этом говорили.

— Вот. Добрушина, Пашку, бабника, труса. Смылся он, когда мы с боем отступали отсюда, сдрейфил. На сторону беляков перекинулся, а ты... Ты с ним любезничала. Эх, ты-ты! Предателя рабочего класса приголубила. Стыд-от есть у тебя?

— Ну, еще что? Говори сразу,— глухо сказала Ольга, окидывая его с ног до головы гневным взглядом.

Николай выплюнул изжеванную папиросу.

— Ты не прикидывайся святошей, га-дина!

Он подошел вплотную к ней, лицо его посерело, нижняя челюсть скривилась. И, схватив за ворот кофты, он вытолкнул ее на средину комнаты.

— Ну... что зенки-то выворотила? Слопать меня хочешь своими шарищами? Подавишься,— исступленно закричал он, тряся Ольгу.— На, подлая, получай!

Со всего размаху он хлестнул ее по лицу, и она, как подкошенная, упала на пол, ударившись головой о ножку стола.

В это время в комнату вошел Стафей Ермилыч. Ошеломленный, он остановился у порога. Ольга тяжело приподнялась, села на пол, зажав лицо ладонями.

— Это что такое? Ты что с ней сделал? — крикнул Стафей Ермилыч. Николай стоял возле стены бледный, с крепко стиснутыми губами.

— Она знает что и знает за что,— раздельно сказал он.

Стафей Ермилыч присел к Ольге на корточки, взял ее за руки. Лицо ее было в крови. Он поднял ее и усадил на стул. Она навалилась на стол и тихо зарыдала.

— Бить?.. Ты...— прохрипел Стафей Ермилыч.— За что ты бабу ударил?.. Ну, тебя я спрашиваю, подлая твоя рожа?..

— Тятенька, оставь его,— в страхе вскричала Ольга.— Тятенька!

— Пожалуйся,— злобно крикнул Николай.— Пашке Добрушину еще пожалуйся, хахалю своему.

— А... Так вот как?.. Вот в чем дело-то! Тебе не стыдно?.. Баба твоя без тебя здесь, как рыба об лед, билась, а ты... Это... это за все заботы ее бить?! — Стафей Ермилыч бросился к сыну и, схватив его за ворот, кричал и плакал: — Да я тебя... я тебя в порошок изотру... я...— он ударил Николая кулаком по голове, но вдруг стал опускаться, точно ноги его надломились. Один глаз закатился. Старик беспомощно цеплялся за пиджак сына и сползал на пол. Ольга подхватила его, а он бессвязно лепетал, хватая воздух правой рукой:

— А... па... хы...

— Помоги отцу! — крикнула Ольга вне себя.

Они молча раздели его и уложили на кровать, а он стонал, что-то невнятно бормотал диким горловым голосом.

— Иди скорей за врачом,— грозно крикнула Ольга. Николай растерянно накинул на плечи шинель и вышел.

Ольга склонилась к старику. Он тяжело дышал и беспокойно ежился правой половиной тела. Правый глаз его был устремлен в потолок, а левый закатился под веко. Ольга стерла с его лица пот, слезы обильно катились из ее глаз. Будто отрывалось от сердца самое дорогое, отрывалось с нетерпимой болью.

Стафей Ермилыч умер на третий день. Хоронили его с музыкой, с флагами, по-новому. На похороны пришло много рабочих. Ольга шла за гробом подавленная. Ей казалось, что она хоронит последнее, что осталось в ее жизни.

В тот же день, после похорон, она собрала все свои пожитки, завязала в узел, окинула тоскливым взглядом избу, где прожила около пяти лет в заботах, в радости, в горе. Один Стафей Ермилыч освещал эту жизнь любовью и лаской. Теперь же в комнате было пусто и неприветливо, и все для нее стало чужим.

Муж сидел в спальне.

— Ну, Николай Стафеич, я пошла, прощай,— сказала она негромко.

Он не ответил, только слышно было, как скрипнул стул и тяжело передвинулся.

— Мне теперь здесь делать нечего, прощай.

Он не вышел из спальни. Было тихо.

Ольга быстрыми шагами пошла домой, к матери, в родное гнездо. И чем дальше она уходила от сазоновского дома, тем становилось легче и легче.

Часть третья

ГЛАВА I

Ольга снова поступила на завод. Первое время она работала на подаче дров, потом перешла в механический цех. Когда-то здесь работал Гриша Гальцов. Тоскливо и жутковато было Ольге в первые дни. Она чувствовала себя одиноко среди мужчин. Все как-то с удивлением посматривали на нее. Странным казалось, что женщина встала к токарному станку.

Правда, в цехе была еще одна женщина — Аганя — старенькая, изношенная жизнью и трудом. Она заметала у станков стружки и сносила их в отвал. Рабочие не стеснялись при ней в разговорах, грубых шутках. Подчас шутки были и обидными для Агани: мазали ее сажей, но она свыклась со всем этим или со смехом отшучивалась, не скупясь на вольные выражения.

Но другое дело — пришла в цех женщина не такая, как Аганя, молодая, красивая, строгая. Все как-то насторожились. Кто-нибудь неподалеку забудется и выронит, по привычке, крепкое словцо. Сейчас же раздастся строгий окрик:

— Эй, ребята, поаккуратней!

Некоторые с недоверием относились к тому, что женщина приспосабливает себя к новому делу и с насмешечкой говорили:

— Хы. Еще новое дело, баба — токарь.

Другие равнодушно говорили:

— Время новое и порядки новые. Женщине — дорогу.

Но многие относились серьезно и старались Ольгу поддержать. Ей показывали, как заправлять резец, как подбирать шестеренки для нарезки винтов.

А Ольга, как голодная, набросилась на работу. Ей хотелось как можно скорей стать самостоятельным токарем. Чем больше она работала, тем глубже познавала работу станка, тем ревнивее она отдавалась этому делу. С каждым днем работа становилась понятней и ближе. Приятно кружил голову неумолчный шум цеха: посвистывание, пошлепывание в густом сплетении приводных ремней, отдаленная перекличка молотков в слесарном отделении, уверенное гудение станков и звонкое пение металла. А позвякивание вверху, у трансмиссии переводки, когда она останавливала станок или пускала его в действие, частенько напоминало ей тот момент, когда она впервые остановила станок Гальцова.

Гриша Гальцов теперь вспоминался все реже и реже. Осталось только смутное представление чего-то ушедшего, дорогого. Его вытеснил образ Павла Лукояновича Добрушина, но она старалась не думать о нем. Да она и не знала, где он, хотя слышала стороной, что жив и находится где-то на партийной работе. Подчас даже обидно было, что прошло столько времени, а он не написал ей ни строчки. Значит, забыл, и она отгоняла думу о нем.

Своего бывшего мужа она вспоминала редко. Иногда встречалась с ним. Но встречалась, как с чужим человеком, хотя каждый раз ощущала на себе его жадный взгляд. Но и тут было непонятно — то ли он сожалеет, то ли затаил злобу. Раз она видела его на базаре. Он стоял пьяненький в группе зевак и, стукая себя в грудь, громко говорил:

— Мы знаем цену себе. Нас сейчас в грош не ценят, но мы еще покажем себя... Кто первый за винтовку взялся, когда надо было защищать советску власть?! Мы!.. А вы попрятались за женины юбки, гадский род!

Черный высокий рабочий спокойно доказывал ему, но Николай не слушал.

— Ты замолчи. Знаю я тебя, кто ты таков.— И он обозвал рабочего похабным именем.

Тот сплюнул и отошел:

— Иди... ударник!.. — крикнул вслед ему Сазонов,— В мастерской у тебя снаряды не рвутся. Герой!

В другой раз она встретилась с ним лицом к лицу. Он загородил ей дорогу и, окинув вызывающим взглядом, проговорил:

— Здравствуй!

— Здравствуй, Николай Стафеич,—спокойно ответила Ольга.

— Гордая стала.

Он хотел взять ее за руку, но Ольга отстранилась от него.

— Мне поговорить с тобой надо.

— У нас с тобой все переговорено. Нового ты ничего мне не скажешь.

Николай с жадным любопытством разглядывал ее. Перед ним будто стояла не Ольга — его бывшая жена, с которой он прожил почти пять лет, а незнакомая женщина. Она мало изменилась. Лицо ее, почти нетронутое временем, стало свежее и мягче, крепкий румянец играл на упругих щеках. Взгляд карих больших глаз был спокойный, независимый. Что-то уверенное и твердое обозначалось в тонких чертах ее лица и во всей ее стройной похудевшей фигуре.

— Ых-х — простонал Николай, сжав кулаки, и скрипнул зубами.

Ольга отстранилась от него и быстро пошла прочь.

— Вот как!.. — грубо крикнул он ей вслед,— не хочешь даже разговаривать... Ну, ладно, припомним...— он цинично выругался.

Ольга пришла домой молчаливая и взволнованная. Лукерья, заметив в ней перемену, стала расспрашивать, что случилось. Ольга не хотела говорить, но горечь обиды вылилась помимо воли.

— Боюсь я его, как огня,— проговорила Лукерья.— Кабы он что-нибудь с тобой не сделал... Любит он тебя. Тоскует, а ты его до себя не допускаешь.

— Хороша любовь, хороша тоска,— хмуро сказала дочь.

Шли дни. Ольга крепче и крепче врастала в новую среду. Как-то незаметно прошли еще три года, давшие ей много нового: она начала самостоятельно работать на токарном станке. В цехе появилось еще несколько женщин. Тут и там можно было видеть женские косынки. У фрезерного станка работала Соня Перевалова, смуглолицая, безобидная, полная сил девушка. Неподалеку, у строгального станка работала Арина Ивановна Шурышкина. Это была высокая сухопарая женщина, с желтым строгим лицом. Она носила на голове черную косынку, которую спускала чуть не до бровей. Никто не знал, сколько ей лет, да она ни с кем и не разговаривала о жизни. Она внушала к себе неприязнь. И Ольга ее не любила. Где бы Шурышкина ни появлялась, всюду приносила она с собой настороженность и скуку. Примолкал веселый говор, угасал смех. Эта сухая женщина была одинока всюду: и на работе, и на улице, и на собраниях.

Больше всех Ольга любила в цехе Шурку Кудрявцеву. Это была маленькая, подвижная, как ртуть, девушка. Лицо у ней было круглое, румяное, нос маленький, немного вздернутый, глаза узенькие, веселые. Темнозолотистые, пышные волосы непослушно выбивались из-под красной косынки. Молодых рабочих она называла: Петь-ша, Ваньша. А те, в свою очередь, звали ее Шурша. Кудрявцева работала на маленьком станке, неподалеку от Ольги. Звонкий, разливчатый смех и бойкий говорок Шурки далеко были слышны в цехе. Ольге нравился ее простой, бесхитростный характер, хотя она частенько бывала безалаберна, и многое у нее выходило шиворот-навыворот.

Смешные странности подруги веселили Ольгу, но не надолго. Не раз приходили к ней минуты грустного размышления о себе. Пусть она теперь самостоятельна, свободна и независима, она работает, ее мечта сбылась — получить любимый труд, встать к станку. Она может учиться, если захочет. Ложась спать, она теперь не думает, что завтра ее ожидают лишения, безработица. Она — сильная, здоровая и, казалось бы, ей больше нечего желать, но временами она испытывала беспричинную тоску и одиночество. Увидит женщину, идущую рука об руку с мужем или с ребенком на руках, счастливых, веселых, и ей не хочется идти домой. Там тихо. Одна мать, с которой уже все переговорено. Да и все равно она не поймет ее. Афони, с которой она делилась думами, уже не было в городе. Она окончила курсы клубных работников и уехала в район. Поговорить с Шуркой? Ольга пробовала. Та частенько заводила разговор о любви. Шурка могла без конца говорить о Мише Широкове, секретаре комсомольской ячейки — молодом токаре, скромном, вдумчивом человеке, о Косте Берсеневе, фрезеровщике — удалом и добродушном парне, страстном футболисте. Ольга чувствовала, что Шурка только начинает любить и еще мало знает жизнь. А она, Ольга, уже испытала много и подчас ей казалось, что жизнь у нее прошла, что любовь больше не придет — так и не найдет она человека, которого бы могла полюбить. Думалось, что в жизни осталась одна работа, а остальное — личное — растеряно.

Однажды мать сказала ей:

— Ну-ка, Ольга, посмотри, вот тут газета пришла. Картинка в ней. Смотрю и не могу припомнить. Знакомый будто человек, видала где-то, а прочитать не умею.

Ольга развернула газету и с удивлением и радостью воскликнула.

— Да ведь это Павел Лукоянович, мама!

— Что ты?..

— Ты посмотри.

— И верно он. Как же я его не узнала?.. Да, родной мой!.. Значит, жив и здоров. А я грешным делом так и подумала, что нет его в живых. Ты вырежь, Ольга, этот портретик, да па стенку, я смотреть буду.

Ольга с волнением всматривалась в знакомое лицо. Каждая черта его, каждая морщинка, взгляд открытых глаз были настолько знакомы, дороги и близки, что Ольге вдруг захотелось прильнуть лицом к газете. Газета легонько качнулась в руках, и Павел Лукоянович точно вдруг улыбнулся приветливо, как он улыбался всегда.

Ольга решила написать Добрушину. Правда, адрес его был недостаточно полный. В газете указывался город и райком, где он работал в качестве первого секретаря. Мать уже улеглась в постель, а Ольга присела к столу, взяла бумагу и задумалась. Быстро пронеслось в памяти все, что она пережила в последние годы. Много было горького и радостного. Хотелось обо всем написать подробней. Чувство, тлевшее до сих пор несмелой искоркой, сейчас вдруг вспыхнуло и обожгло ее сердце, вызвав глухую тоску. Она придвинула листок и торопливо написала:

«Дорогой мой Павел Лукоянович!»

Задумалась и зачеркнула слово «мой». Она знала, что Добрушин был женат.

«Дорогой Павел Лукоянович, здравствуйте! — начала она снова.— Сегодня узнала по газете, что вы...»

Она зачеркнула «вы», вспомнив, как он отучал ее от этого обращения.

Дальше пошло быстрее. Она подробно рассказала о своей жизни, о том, что разошлась с мужем, что умер Стафей Ермилыч. Написала несколько слов и о Степаниде.

«Тетя Степанида жива и здорова,— писала она,— работает на животноводческой ферме. Все такая же смешная. Так же гоняет на лошадях, подсвистывает, только свистеть все еще не научилась, как следует...»

Ольга улыбнулась. Письмо казалось простым и веселым.

«Главное,— продолжала Ольга,— я теперь имею в жизни то, что хотела. Я работаю на заводе токарем. Работаю уже самостоятельно. Каждое утро встаю с первым гудком и как-то легко это делается. И на самом деле, каждый день приносит мне что-нибудь новое. Вот вчера точила и делала резьбу — винт. Резьба ленточная и замысловатая, трехзаходная. Сама теперь подсчитываю, какие требуется поставить шестерни. Я ведь, Павел Лукоянович, все время учусь, читаю. И светлей стало в голове. Хочется знать все больше и больше. Хочется наверстать упущенное. Ведь я прежде не любила книжек, а теперь не могу себе представить, как можно жить без книжек. Хорошо работается. Каждой сделанной штукой любуюсь и радуюсь — ведь это я сделала. Не знаю, как выразиться. Я чувствую, что и я тоже нужный Человек и на все имею право наравне со всеми. Радостно бывает, когда подумаешь, что все вокруг наше, и жизнь теперь наша, и работа наша для нас. Ты уж прости меня, Павел Лукоянович, что я не умею красиво выражать о чем думаю. Вот люблю разбираться в чертежах. Наверно, помнишь, я тебе рассказывала про Гришу Гальцова — про токаря одного. Вот он все чертежи называл ребусами, и я их называю ребусами и люблю их разгадывать. Однако я расписалась, а все это потому, что я пишу к тебе, Павел Лукоянович. С тех пор, как ты уехал от нас, я не переставала думать о тебе...»

Ольга хотела зачеркнуть последние слова, но подумала и оставила. Склонившись над бумагой, она продолжала:

«Павел Лукоянович, я все-таки думаю, что мы время от времени будем сообщаться. Хотя ты и не писал мне, но, может быть, и напишешь. Ну, если не захочешь, тогда бог с тобой. Не буду надоедать. А может быть, еще и свидимся. А хорошо бы посмотреть на тебя. Привет от мамы. Как она обрадовалась, когда увидела твой портрет в газете. Будь здоров.

Известная тебе Ольга Ермолаева».

Ольга прочитала письмо. Хотелось не так закончить письмо. Написать бы «целую крепко, крепко», но она решительно свернула листок и вложила в конверт.

ГЛАВА II

Ольга работала на маленьком станке. Работа была несложная, но мелкая и кропотливая, требовавшая непрестанного наблюдения за движением резца. Совсем по-другому велась работа на больших стайках, сгруппированных в углу цеха. Здесь была особая жизнь, и люди будто особые.

Токарь Белов, широкий плотный человек с лопатистой светлорусой бородой, с бельмом на правом глазу, стоял у своего огромного патронного станка, облокотившись на колонку суппорта, и дремал. К тяжелому патрону его станка было привинчено тысячепудовое колесо — маховик; оно медленно-медленно вращалось, резец в суппорте уныло пел какую-то монотонную песенку, иногда верещал, как прижатый котенок, но Белов был невозмутим; он равнодушно смотрел на резец, а иногда обводил ленивым взглядом цех, переступая с ноги на ногу. И, подложив руки под грудь, погружался в полудремотное состояние.

Порой ему надоедало так стоять: без движения и дремать, он осторожно спускался с нижней площадки суппорта и, не торопясь, шел в угол к своему соседу Судину. Тому тоже нечего было делать. Судин работал на станке, на котором оттачивал огромные групповые валы для прокатных станов. Только он не стоял у своего станка, а сидел на чурбаке, и, чтобы мягче было сидеть, сделал себе из старого холщевого мешка матрасик. Сидел и так же сонно, как Белов, смотрел, как вал медленно вращается, роняя серые крупинки стружек в железный ящик.

Белов подсаживался к Судину, вынимал кисет, неторопливо развертывал его на коленке, подавал бумажку Судину. Они завертывали козьи ножки, курили и о чем-то принимались беседовать. Мимо них проходил мастер Сафронов, высокий костлявый человек, с слегка изрытым оспой смуглым лицом, с маленькой черной бородкой. Он бросал безразличный взгляд на мирно сидящих токарей и уходил в глубь цеха.

«Несуетливая работа»,— думала Ольга. Она знала, что Белов запустил стружку сегодня утром, а время теперь уже за полдень, стружка все еще идет и дойдет только к вечеру. Потом Белов начнет новую стружку, а когда прогудит гудок на шабаш, он остановит станок и так же, не торопясь, уйдет домой. Завтра снова пустит станок и будет так же стоять и дремать весь день до вечера или уйдет к большому строгальному станку, где работал строгаль Шляпников — балагур и большой сказочник, вечно грязный человек. Там сядет к нему на огромный плот станка и будет вместе с Шляпниковым кататься на плоту, побалтывать ногами и слушать его сказки, бывальщины, прибаутки и курить табак.

Раз Ольга подошла к Белову и, смотря на его станок, сказала:

— Спокойная у вас работа, Андриан Матвеич.

Белов лениво улыбнулся, забрал в горсть бороду и погладил ее.

— Я бы на вашем месте, знаете, что сделала?..

— Что?..

— Принесла бы какую-нибудь интересную книжку и стала бы читать.

Белов нехотя хмыкнул, его, должно быть, ничто не трогало. Он свыкся со своим станком, с его медлительным движением, и сам за многие годы впитал в себя спокойную медлительность.

— А ведь можно книжки читать на вашей работе? — продолжала Ольга.

— Как оно не можно? Можно, только это уж вам, молодым, книжки, а мы не привыкли читать их. Грамота у нас деревянная.

— Ну, вот, Андриан Матвеич, вы не любите читать книжки, а работу свою ведь вы любите?

— Она кормит, работа-то. Работать не будешь, и брюхо затоскует. Брюхо заставляет работать.

— Значит, вы только из-за брюха работаете?

— А ты из-за чего работаешь? Кабы не брюхо, да не рыло, так не то бы было.

— А вот если взять да поставить рядом вот здесь еще станок, другой.

— А для чего?

— Работать.

— У тебя есть станок и работай.

— Я не про то говорю, Андриан Матвеич. Я говорю вот про что. Поставить вот здесь станок, ведь у вас стружка идет целый день.

— Ну, ну...

— Ну, вот. Вам делать-то ведь нечего. Вы за это время на другом станке какую-нибудь вещь и выточили бы. Верно ведь?..

Белов исподлобья посмотрел поверх запыленных очков на Ольгу и отвернулся. Видно было, что ему не хотелось разговаривать с ней. А Ольгу эта мысль как-то внезапно захватила.

— Сделали бы? — пытливо смотря на Белова, спросила она.

— Ну, сделал бы, коли заставят,— недовольно, даже с раздражением ответил Белов.— Только как это можно, на двух станках зараз? За двумя зайцами погонишься и одного не увидишь.

— А я бы сделала,— уверенно сказала Ольга.

Белов промолчал. Он без надобности взял тряпку и стал стирать серую чугунную пыль с резца, потом сказал:

— Звезды в небе не ухватишь. Да мне их и не надо. Пусть хватает тот, кому их надо. Я работаю и никого не задеваю. Дело свое справляю, что от меня требуется, и к другим свой нос не сую — в чужой монастырь со своим уставом не лезу. Вот что.

Белов проговорил это внушительно и мрачно. Ольга поняла, что ему не понравилась ее мысль, и отошла. А Белов подошел к Судину и стал что-то ему рассказывать, поглядывая в сторону Ольги. И удивительно, как ясно было видно на этот раз его бельмо; оно белело, как оловянная пуговка, под правой немного приподнятой бровью. Судин слушал и почесывал щеку, густо обросшую темнорыжей шерстью.

Чем больше Ольга думала о возможности работать на двух станках, тем сильнее укреплялась в ней эта мысль, тем живее представляла себе, как это можно сделать.

Случилось так, что вскоре после этого Белов не вышел на работу. Ольга, заметив, что его станок бездействует, подошла к Судину.

— А где Белов? — спросила она.

— Белов?..— Судин ухмыльнулся.— Ты, Оленька, уж не влюбилась ли в него?

— Влюбилась.

— Захворал Андриан Матвеич, на бюллетень сел... А что?

— Так я спросила,— уклончиво сказала Ольга и отошла к своему станку. Она с нетерпением стала поджидать, когда в цех придет мастер. Наконец, не выдержав, пошла сама в конторку к мастеру.

В конторке толпились люди. Мастер был чем-то озабочен.

— Дмитрий Семеныч, мне с вами поговорить нужно.

— Подождите минуточку... Тут дела, чорт их возьми! Вот и выполни план,— возбужденно проговорил он, обращаясь к секретарю партийного бюро Антипенко.— Хочется так, чтобы все шло гладко, а тут через пень-колоду идет. Тот заболел, тот не пришел, того взяли на общественную работу.. Вертись как знаешь.

— От этого толку будет мало, если мы будем нервничать,— сказал Антипенко, спокойный, тяжелый человек.— Давай пойдем до цеха, разбегаемся и вдаримся у стену лбами — может, лучше будет.

— Шутки в сторону,— проговорил Сафронов,— тут не до шуток. Вы скажите, как это сделать? Самому что ли встать за станок и работать?.. Говорить хорошо: «выходите из положения», а что-нибудь существенное сказать — вас нет.

Ольга насторожилась. Она поняла, что сегодня у Сафронова не вышли на работу несколько токарей:

— Дмитрий Семеныч,— сказала она,— у меня к вам срочное дело.

— Что у вас?..— недовольно спросил Сафронов и направился в цех, без надобности ощупывая что-то в карманах замасленного жилета.

— Я, быть может, помогу вам,— говорила на ходу Ольга.

— Ну-у... чем вы поможете?.. В чем дело? — спросил он нетерпеливо, подходя к ее станку.

— Вот в чем, Дмитрий Семеныч. Вон тот станок у нас сегодня гуляет?

— Да, гуляет. Сегодня много станков гуляет.

— Знаете, что я хочу вам предложить,— Ольга на мгновение замялась.— Давайте я на нем буду работать.

— Как это так? — удивился мастер.— А здесь кто?..

— Я и здесь и там поспею.

Сафронов задумался, потом безнадежно сказал:

— Ничего не выйдет.

— Почему-у?

— Там нужно вставлять новую вещь. Патрон-то пустой. А когда вы будете?.. Отрываться от своей работы я вам не позволю.

— Я и не буду.

— А кто будет? Я, что ли? — недовольно спросил Сафронов.

— Пусть кто-нибудь вставит вещь, пустит станок наход, а я потом справлюсь и со своим и с этим,— Ольга говорила уверенно. Ей представлялось ясно, как получится это дело.

— Но у меня же некого заставить, товарищ Ермолаева. Вы поймите, наконец, что сегодня много токарей не явилось на работу,— взмолился Сафронов.

— Как некого?.. А вон в углу, видите? — Она показала на Судина, который спокойно сидел около станка и с аппетитом ел хлеб, запивая его молоком из бутылки,— Ему нечего делать. Стряхните его с тюфячка-то. Он, наверное, его насквозь просидел. Работа у него ходовая.

Мастер задумался, потом лицо его прояснилось. Он подмигнул Ольге и, щелкнув пальцами, направился решительно к Судину.

Ольга издали наблюдала, как он говорил что-то Судину, показывая на беловский станок. Судин отрицательно мотал головой и показывал на свой станок. Видя, что дело может кончиться неудачей, Ольга, запустив новую стружку, пошла к ним.

— Отказывается?..— спросила она.

— Не хочет.

— Нет, нет, я хочу, Митрий Семеныч,— поспешно проговорил Судин,— только видишь, какое дело, как я свой-то станок оставлю?

— Ничего, товарищ Судин,— сказала Ольга.— Станок у тебя на ходу — стружка идет, я присмотрю за ним.

— Это ты выдумываешь все, ты и настраивай.

— Я настроила бы, да работа у меня, видишь ли, сегодня неходовая.

— Ишь ты!..

— Ничего, ничего, Василий Ерофеич,— ласково говорила Ольга,— ты вот сегодня на строгальном у Шляпникова накатался, время было, и тут время будет.

— У тебя уж больно глаза-то острые, во всякую щель таращатся.

— Что поделаешь. Ну-ка пойдем,— Ольга взяла Судина под руку и повела к беловскому станку.— Чего, Дмитрий Семеныч, вставлять велите?

— Да вот шестерню бы надо эту,— подходя к огромной шестерне, сказал мастер,— размечена она.

— Ну, вот. Давай-ка, Василий Ерофеич, настрой, голубчик.

— Так я право...— ежась подошел Судин к шестерне.

— Шестерню настроить надо,— сказал мастер строго.

— Ладно, Дмитрий Семеныч, идите, мы управимся здесь без вас,— сказала Ольга.— Ну, давай, Василий Ерофеич, а я за всем присмотрю.

Она махнула рукой крановщику и отошла к своему станку. Судин постоял возле шестерни, потом посмотрел в сторону своего станка и стал подцеплять шестерню цепями крана.

Работая на своем станке, Ольга время от времени подходила к станку Судина и следила за работой резца. Вал медленно вращался, иногда вздрагивал, но стружка шла хорошо. А Судин, настраивая шестерню в патрон беловского станка, ворчал, но ворчал так, чтобы его слышала Ольга:

— Моду нашла. Тоже, туда же. Умники! Сдергивать с работы людей. Нет, раз ты сама придумала, так сама и делай. А на людях-то не выезжай. Эк-то всяк может.

— Вы все ругаетесь, Василий Ерофеич,— подходя к Судину, сказала Ольга.

— Да как на вас не ругаться.

— Не по-старому надо работать, а по-новому.

— По новой методе?.. Знаем мы эти ваши методы. Только какой от них прок нашему брату будет? Советска власть, а на деле выходит хуже старого режиму.

— Ну-у?..

— А вот тебе и ну-у. Прежде этого не было.

Судин, должно быть, рассердился не на шутку.

— Скоро так наладим, что не дыхнешь. Покурить некогда будет, даже в нужное место не сходишь.

— На все хватит времени, Василий Ерофеич. Ты только не волнуйся.

— Да как не волноваться, ядрена гуща, прости ты меня, милостивый господи.

Наконец, Судин кончил настройку и с ехидцей сказал:

— Идите, мадам, принимайте, господин ударник.

— Готово?! Ну, вот. А сколько шуму было... Сейчас, Василий Ерофеич, приду принимать.

Ольга перекатила суппорт, уверенно, привычной рукой придвинула резец к вращающейся медной болванке и подошла к беловскому станку.

— Проверять, пожалуй, я не буду, Василий Ерофеич. Я надеюсь, что вы настроили хорошо.

— Нет, проверяй, уж коли на то пошло.

— Хорошо, только, пожалуйста, не бунтуйте. Давайте резец приготовьте.

— Резец?

— Ну...

— И это я?.. Оказия ты, а не баба,— проворчал Судин и, подойдя к ящику Белова, загремел резцами.

Ольга с улыбкой наблюдала за ним. Старик так забавно сердился. Замасленный картуз его съехал на бок, из-под него выбились спутанные густые пряди черных, тронутых сединой, волос. На кончике мясистого носа висела мутноватая капелька. И когда он говорил, во рту его, под голой верхней десной, мелькал красный язык.

— Ворчите вы, Василий Ерофеич, а мне даже смешно. Ей-богу.

— Ну, ясно. Вам, молодым, все хиханьки да хахоньки.

— Смешно потому, что не умеете вы по-настоящему сердиться, уж лучше не сердитесь.

— Да как на вас не сердиться,— вставляя резец в зажим суппорта, продолжал ворчать Судин.

— Подождите, чего вы вставляете?..— воскликнула Ольга.

— Резец.

— Но это не резец.

— А что?

— Пешня, а не резец. Я таким резцом работать не буду.

— Опять неладно, опять нехорош.— Судин сердито бросил резец и торопливо направился к инструментальной.

— Ну и ну... Баба, чорт ее дери,—ворчал он на ходу.

Когда заработал беловский станок, Ольга, довольная, следила за его работой, а Судин сидел у себя на чурбанчике мрачный, не глядя в ее сторону. Ольга подошла к нему.

— Василий Ерофеич, а где у вас листок наряда?

— Какой?..

— Ну, в который вы работы вписываете.

— А для чего он тебе понадобился?

— Стало быть, нужно.

— Ты скоро ко мне за душой моей придешь.

— Душу мне вашу не нужно, а листочек дайте. Я с ним схожу к мастеру и запишу вам настройку.

Судин как-то смешно прогнусавил:

— О-о-о! Так он тебе и запишет, подставляй карман, экая скряга.

— Давайте, давайте,— настаивала Ольга.

— На, возьми.— Судин порылся у себя в кармане штанов и подал ей свернутую вчетверо грязную бумажку.— На... Думаешь, налетишь с ковшом на брагу?.. Как бы не так.

— Как все-таки вы неряшливо относитесь к этим вещам,— сказала Ольга, взяв его листок наряда.— Это же денежный документ.

— Еще новое дело. Ты что, обучать меня взялась, что ли?! Стар я для обучения. Мне надо тебя учить, а не тебе меня.

— Я не учу.

— Ну... А в кармане у меня не контора, чтобы бумаги в чистоте хранить.

Ольга пошла к мастеру. Когда она возвратилась из конторы и подала Судину наряд, тот взглянул и не поверил своим глазам. Торопливо сдернул очки, протер их, снова надел и, смотря на запись, заулыбался.

— Вот это да,— с довольным видом проговорил он.— А я думал — на Агафона сработал... Да больно уж много записали-то — три часа. Я ровно меньше настраивал.

— Три, я считала.

— Экая ведь ты! Какой у тебя глазок-то вострый, везде ты его запускаешь. Давай иди работай к себе, а я присмотрю за беловским станком.

— А я?..

— Мне сподручнее, да и дела у меня меньше.

Весь остаток дня Судин уже не сидел на своем чурбаке, матрасик свой свернул и сунул в ящик. Он ходил от своего станка к станку Белова, подходил к Ольге и, улыбаясь, сообщал:

— Дело-то, ведь, валом валит: и у меня, и у Белова, и у тебя... А мне сегодня шесть целковых, как с неба свалились. Не пито, не едено. Просидел бы у себя и зря...

Постояв возле Ольги, он уходил, осматривал станки и снова подходил к ней и улыбался, обнажая беззубые десны.

— Дела идут,— закинув руки назад, говорил он,— контора пишет. Два станка на ходу и время есть походить, поболтать... Только я вот что думаю, товарищ Ермолаева. Вот увидит наше начальство эту штуку и всю нашу музыку перетряхнет. К примеру сказать, придут ко мне и скажут: ты, дескать, гражданин хороший, давай-ка принимайся работать на двух станках.

— А разве это плохо?

— Да я не говорю об этом, что плохо,— почесывая щеку, говорил Судин,— да кабы что тут не вышло, такое-этакое, сурьезное.

— Что же может быть?

— А вот Белова Андриана в отставку, и других так же. Народу-то меньше потребуется... Я понимаю, что работы всем хватит, что Белова не рассчитают. Не-ет. А вот и его так же... Скажут, дескать, ты, товарищ уважаемый, работай на двух станках. А это ему, я знаю, не по нутру будет. Ворогом будет смотреть на всех. Работничек мягонький, не сплеснет, лишний раз ногой не переступит. Истварился он на этом станке; он ведь уж сколько годов стоит возле него, дремлет. Да и все мы в этом углу разленились. Сидим век свой, как сычи, думаем, а ничего не придумали. Так и работали — в пень колоти, да день проводи. Недаром нас богадельщиками прозвали. Ты, ведь, наверно, не знаешь, что такое — богадельня.

— Ну, как не знаю.

Судин стал рассказывать ей о своей прошлой работе, а когда Ольга сама попробовала присмотреть за белов-ским станком, он обиженно сказал:

— Не доверяешь мне?.. Иди работай, у тебя работа неходовая сегодня, я присмотрю, уж коли взялся, так управлюсь.

И он управился. Ольга только издали следила, как он заботливо оберегал правильный ход обоих станков. Она была довольна, что переломила старика, что осуществляется ее мысль, но в то же время чувствовала к нему глухую досаду — Судин непрошенно взял себе все, что она хотела бы сама испытать, сама довести дело до конца.

К Судину подходили токари, с любопытством смотрели на его работу, расспрашивали, а он с достоинством объяснял им и размашисто показывал на свой и беловский станки.

***

Хоть в последнее время Ольга усиленно была занята производством, она не переставала думать о Добрушине. Теперь она раскаивалась, что послала ему письмо. «Он меня забыл,— думала она,— а я первая написала ему, да еще разболталась о своих чувствах».

Она уже не хотела от него письма и боялась думать о том, что он на простосердечные слова ее ответит сдержанно вежливо.

Но, когда вскоре пришло от него письмо, она просияла, вспыхнула и убежала в садик. Там, в полном уединении, она нетерпеливо разорвала конверт.

«Мой милый друг, здравствуй,— писал Добрушин.— Совсем неожиданно получил от тебя письмо. И неожиданное и радостное для меня было это событие. Очень рад, что ты здорова, а главное, живешь самостоятельно, независимо от других. Это самое дорогое в жизни женщины. Обидно и стыдно за себя, что до сих пор не написал тебе. Но знаешь, дорогая Оля, всему бывают причины, иной раз и досадные. С одной стороны, не писал потому, что закружился в делах. Ну, а с другой стороны — были такие причины, о которых сейчас пока что воздержусь говорить. Может быть, еще увидимся с тобой, тогда уж... Когда читал твое письмо, как-то по-особому забилось сердце. Вспомнились дни, которые я провел у тебя, а потом вспомнилась и такая ты, когда была еще маленькой девочкой. И вот кажется, что я прожил с тобой бок-о-бок всю жизнь. Вся ты встала передо мной — ясная и славная. Чувство благодарности возникло к тебе с новой силой за все услуги и заботы, которые я видел с твоей стороны. Особенно вспомнилось последнее расставание с тобой. Я немного тогда дал волю своим чувствам. Поругал себя потом, но что будешь делать. Во всех возрастах люди могут срываться. Вот и сейчас как-то вдруг все это с большой силой всплыло в памяти, будто видел тебя только вчера. Прости, может быть, я тебе лишнее пишу. Привет Лукерье Андреевне и тете твоей Степаниде. Очень жаль, что не стало в живых Стафея Ермилыча. Прекрасный был человек. Думаю, что скоро мы с тобой увидимся. Ожидаю с часа на час распоряжения о переброске меня на работу в наши края. Твой старый большой друг

П. Добрушин».

Прочитав письмо, Ольга положила его на столик и задумалась. Потом снова развернула его и прочитала несколько раз. И с каждым разом она находила в нем новое и новое.

«Он меня любит»,— промелькнуло у нее в голове.

Тихо и задумчиво было в садике, задумчиво было и августовское небо, умытое похолодевшими дождями. И на душе Ольги было тихо, безмолвно. В этой тишине было ясно и уловимо движение дум ее, так же ясны и уловимы для настороженного слуха робкие шорохи в зеленой листве. Приятно было сидеть и прислушиваться к своим думам. Казалось, чем больше живешь, тем дальше и дальше уходит все пережитое, точно идешь по дороге, оглядываешься, а начало пути отдаляется; сначала его видно, но потом оно сливается с далью и тонет в мутной дымке. Но сегодня как-то по-особому все так ярко всплыло, и письмо это всколыхнуло в глубине сознания ясное и определенное: она действительно любит Павла Лукояновича и теперь не сможет больше никого полюбить так сильно и крепко. Но рядом с этим вставала другая мысль — неумолимая, скорей жестокая: а можешь ли ты любить его. Ну, положим, он будет снова здесь, возле тебя, можешь ли ты?..

Робкий голос глубоко в душе подсказал:

— Можешь, но...

Перед ней встал смутный образ той, с которой он связал свою жизнь, и ей казалось, что эта женщина сурово, с упреком глядит на нее. «Какая она,— подумала Ольга,— старая, молодая, красивая или некрасивая, добрая или злая?» Ей захотелось вдруг посмотреть на нее и сравнить с собой. Никогда, ни разу он не рассказывал ей о своей жене.

В саду стало прохладно и сыро. Ольга зябко повела плечами.

— Лучше бы не приезжал ты, Павел Лукоянович,— сказала она вслух и медленно пошла домой.

ГЛАВА III

Прошло полмесяца с того дня, когда Ольга предложила работать одновременно на двух станках. За это время еще три человека перешло на два станка.

Но все это были одиночные и слабые попытки изменить привычный ход производства. Люди обслуживали два станка до тех пор, пока сосед по какой-нибудь причине не вышел на работу.

Судин десять дней прекрасно справлялся с работой на двух станках, но, как только в цех вернулся Белов, он опять стал работать на одном станке.

Ольга не раз просила мастера дать ей второй станок, но он не мог удовлетворить ее желание. Нужно было совсем по-иному расставить все станки, образовать бригады, а это было сложное дело, на которое мастер не мог решиться без разрешения директора.

Ольга понимала его нерешительность и потому обратилась за содействием к секретарю партийного бюро Антипенко. Тот внимательно выслушал ее и сказал:

— Отстаивай, а мы зараз тебя поддержим.

Решено было в ближайшие дни созвать цеховое производственное совещание и поставить на нем этот вопрос. Ольга вышла от секретаря окрыленная. Ее немного беспокоило предстоящее выступление. Ни разу, нигде она не выступала на собраниях, а тут сразу чуть не доклад. Но это затруднение вскоре разрешилось благополучно. Мастер Сафронов согласился изложить предложение и рассказать, как Судин работал на двух станках.

Производственное совещание открылось в кабинете директора завода. Ольга пришла раньше всех. Богато обставленный кабинет подавил ее. Украдкой разглядывала она стены, выкрашенные масляной бирюзовой краской, потолок, пол. Вверху под строгими карнизами блестела золотая кайма, с лепного потолка свисала люстра, унизанная множеством электрических лампочек, а по потолку рельефно раскинулись гроздья винограда и букеты каких-то неведомых роскошных цветов. На подоконниках, на столе лежали куски пробного железа и меди, а среди них блестел массивный железный узел, завязанный из толстого шлифованного круглого железа.

Смущал ее и директор. Он сидел за большим письменным столом и, нахмурившись, перебирал бумаги. Директор почему-то напоминал ей управителя медного рудника, к которому они ходили с матерью за пособием после смерти Сидора. Такой же пухлый, чистенький и равнодушный.

В кабинет поодиночке входили люди, присаживались, и все старались убраться подальше — к задней стене. Пришел мастер Сафронов. Увидев Ольгу, он хотел пройти к ней, но, кивнув ей головой, сел в угол. Пришла Шурышкина. Она обвела присутствующих своим ястребиным взглядом и присела поближе к директорскому столу. Торопливо вошла Шурка Кудрявцева. Увидев Ольгу, она почти бегом подошла к ней, схватила ее руку и присела рядом.

— Ух! и торопилась же я... Думала, что опоздаю.

— Наверно торопилась и десять раз воротилась?..— пошутила Ольга.

— Ну, ясно. У меня разве так, как у людей. Что-нибудь да забуду. Я всю комсомольскую ячейку на ноги подняла.— Шурка обернулась и обвела взглядом присутствующих,— Пришли,— проговорила она удовлетворенно и поманила кого-то пальцем.

К ним подошел молодой токарь Миша Широков. Это был среднего роста паренек, с густой шапкой мягких русых волос, закинутых назад, и спокойными умными глазами.

— Миша, смотри, чтобы не подкачать,— шепнула ему Шурка.

— Постараемся как-нибудь,— спокойно отвечал Широков, поглядывая на директора.

— А ты что, Оля, как будто невеселая?

— Нет, я ничего...

— Переживает,— подмигнув, сказал Миша.

— Подумаешь... А ты будь сегодня на все сто.— Шурка подняла большой палец.

Вошел Судин, снял картуз, расчесал пятерней свою бороду, молча поклонился и, присутулившись, прошел в темный угол. Ольга его еще не видела без картуза. Голый череп его оброс венчиком черных густых волос.

— Ой!.. подь ты к чорту, скорее бы,— нетерпеливо шептала Шурка, ерзая на стуле.

— Шурша,— тихо сказал Широков, лукаво улыбаясь,— а ты будешь выступать?

— Потребуется — буду.

— Только чур, уговор.

— Какой?

— Не чертыхаться. Ладно?

— Экая беда, если и чертыхнусь одинова.

— Я думаю, мы, товарищи, начнем наше совещание?..— поднимаясь с кресла, проговорил директор.— Собралось порядочно.

— Конечно, начинать надо,— послышались голоса.

— Хорошо. Я думаю, мы не будем избирать президиум. Секретарь у меня есть,— проговорил директор, указав на присевшую к столу белокурую женщину в очках.

— Я, товарищи, думаю, что президиум нужен. Как же без президиума,— сказала Шурышкина и обвела всех строгим взглядом.

— Не надо, ближе к делу,— отозвался хор голосов.

— Выдумывает, сидит тут.

— Ей самой охота в президиум,— тихо сказала Шурка.

Совещание началось. Первым выступил, как и ожидала Ольга, мастер Сафронов. Ольге вдруг стало холодно, по телу пробежала дрожь. Шурка, заметив волнение подруги, погладила ласково ее руку и переложила к себе на коленку. Ольга как-то сразу успокоилась и стала внимательно слушать мастера. Сафронов неторопливо рассказал, как Ольга предложила работать на двух станках и как в течение десятидневки работал токарь Судин.

— Надо сказать, товарищи, что товарищ Ермолаева пришла с этим делом во-время. У меня зарез был. Работа спешная, а токарей не хватало. И мы вышли из положения. Потом еще несколько человек перешли на два станка. Теперь она предлагает большое дело — перестроить всю работу в цехе. Она предлагает сделать перестановку станков так, чтобы каждый токарь мог с успехом обслуживать два, три станка и даже больше.

— Не каждый,— поправила Ольга,—а большая часть.

— Ну, так... Извиняюсь. Вот... Этот вопрос мы передали сюда — в техническое бюро, потому как своими силами мы ничего сделать не сможем.

— А ты скажи, Митрий Семеныч, будет ли от этого польза рабочим и как на это смотрит дирекция? — спросил кто-то.

Сафронов пожал плечами, посмотрел на директора, который что-то писал и будто не слушал.

— Я потом скажу, Митрий Семеныч,—отозвался Судин.

— Ну вот,—оживился Сафронов, — товарищ Судин лучше моего скажет, потому как он на себе все это испытал. А насчет того, как на это дело смотрит дирекция, я пока что не знаю.

— Мы скажем,— сказал директор.

И опять Ольга почувствовала в директоре что-то чужое — и в улыбке и в голосе сквозил острый холодок.

— Есть какие вопросы? — спросил директор.

— У меня вопрос к товарищу Ермолаевой,— отозвался высокий токарь Боков.— Вот непонятно. У токаря не всегда свободное время, чтобы сходить к другому станку и присмотреть за ним. Как это она хочет время распределить?

— А вот у меня еще,— заговорил старый токарь Алыпов.— Вот, к примеру сказать, я на двух станках работаю, ладно. А вдруг такое дело: у меня нету ходовой работы, а на другом станке я настраиваться должен — другую штуку вставлять. У меня, значит, и этот и тот станки будут стоять.

Директор согласно кивал головой, улыбался.

— Товарищ Ермолаева, вы записываете вопросы? — спросил он.

— Записываем,— отозвалась Шурка.

— У меня вот такой вопрос,— заговорила Шурышкина.— Учла ли товарищ Ермолаева такое обстоятельство, которое касается не одних токарных станков, а всех — и строгальных, и других? Вот первое,— Шурышкина заглянула в свою памятную книжку.— Теперь. Как оценивает товарищ Ермолаева настроение масс? Какие соответствующие мероприятия она думает провести в цехе среди масс в смысле агитации и пропаганды по данному вопросу, чтобы получить надлежащую оценку этого мероприятия и соответствующий отклик на сегодняшний день?

— Все?..— спросил директор, бросив на нее доброжелательный взгляд.

— Да, я кончила.

— Слава богу,— вздохнула Шурка.

Ольга вышла к столу. Директор налил в стакан воды из графина и пододвинул к ней. Ольга машинально взяла стакан и отпила. Она мучительно вспоминала, с чего ей начать. Все, что она хотела сказать, вдруг вылетело из головы. Под ногами как будто колебался пол. Она взглянула на свой листок бумаги, но ничего не поняла в торопливо написанных строчках и растерянно посмотрела на передний ряд. Ей показалось, что люди насмешливо улыбаются.

— Ну, Ольга Савельевна, смелей, расскажи-ка, родная,— послышался голос Судина. Этот возглас немного ободрил ее. Взгляд ее скользнул по Шурке, та что-то беспокойно маячила рукой. В дверях показался Антипенко. Появление этого добродушного толстяка внезапно успокоило ее. Она почувствовала, что здесь не одна, что ее поддержат.

— Вот...— начала Ольга слегка дрожащим голосом,— здесь спрашивают, как я думаю сделать... Я думаю, что товарищам Бокову и Алыпову я сразу отвечу. Станки наши стоят не так, как нужно бы их расставлять. Я не говорю о тех станках, на которых токарь все время занят. Я говорю о таких станках, где крупные работы...

Чем больше говорила Ольга, тем легче чувствовала себя. Она не видела присутствующих, будто оторвалась от земли.

— Я думаю, товарищи, что вот, вы слушаете меня и вспоминаете, как мы бездельничаем, когда точим, ну, допустим, длинный вал. Тогда и покурить и к соседу дойти, перемолвиться словом — на все есть время.

— Правильно,— сказал чей-то голос.

— Да, правильно,— повторила Ольга тихо и продолжала более уверенно,— А по-моему, нужно каждую минуту истратить на дело. Время теперь наше, его мы тратим на самих себя. Нужно так сделать, чтобы мы все работали не порознь, всяк по себе, а все вместе, побригадно. И вы, товарищ Алыпов, не будете настраивать станок, если вы заняты, а настроит тот, кто свободен из вашей бригады.

— Вы поконкретней, товарищ Ермолаева,— сказал директор.

— Я думаю, все ясно. Я прошу и буду настаивать, чтобы мне дали два или три станка, и я докажу вам, товарищи, что я смогу на них работать одна. Есть у нас и строгальные станки, на которых тоже можно работать одному на двух. Вот взять бы хотя два станка: Шляпникова, который весь день катается на плоте станка, ногами побалтывает да сказки рассказывает, и второй станок товарища Шурышкиной. Правда, товарищ Шурышкина не катается, а стоит, как столб, у своего станка и смотрит, как резец откусывает чугун или железо по крупинке.

Взгляд Ольги упал на Шурышкину. Она сидела прямо, точно проглотила палку, и смотрела на Ольгу тяжелым неподвижным взглядом.

— Ну, насчет агитации и пропаганды,— уже более свободно говорила Ольга,— так за этим, товарищ Шурышкина, дело не станет. Каждый из нас будет агитировать и словом, а прежде всего делом. Лиха беда начать. Пора знать, что мы живем при советской власти, а советская власть — это мы!.. Все я сказала.

— Ну, теперь война начнется,— проговорила Шурка, когда Ольга вернулась на место.

— Так. Кто желает говорить? — спросил директор. Собрание молчало.

— Никто не желает?

В кабинете стало еще тише. Впрочем, кто-то скрипнул стулом, кто-то уронил коробку со спичками.

— А ну-ка, дайте я скажу,— сказал Судин. Он вразвалку вышел к столу, пригладил венчик волос на голове и кашлянул в горсть.— Можно начинать, значит?..

— Давайте, давайте.

— Та-ак,— сказал Судин, поправляя свой длинный суконный пиджак...— Я... я, товарищи, не оратор, говорить складно не умею, так что вы... уж не обессудьте, ежели я что не так скажу. Вот что.— Судин потоптался, посмотрел себе под ноги.— Я... я испытал на себе все это, о чем здесь толкуют. Вот Митрий Семеныч знает. Он пришел одинова ко мне и говорит, так и так, говорит: «Иди-ка, говорит, на беловский станок. Настраивай шестерню». Тут Ольга Савельевна подошла, то же говорит. «Я присмотрю, говорит, за твоим станком». Признаюсь, товарищи, я в те поры осердился. Как, мол, так?! Новое дело! Сдергивать человека с работы! Ну, а начальство, известное дело, раз заставляет, значит, хошь не хошь, а иди. Наше дело маленькое. Пошел, Ольгу Савельевну в те поры отругал за ее выдумку. Да и обидно стало, на вот тебе, даже женщина и вдруг... Ну, настроил, а Ольга Савельевна той порой за моим станком следила... Стружку с ней запустили на беловском станке. И вот потом смотрю я и думаю. А ведь зря я лаялся. Дело-то на сам деле серьезное и хорошее. Ольга Савельевна хотела, было, сама на беловском станке работать... А меня вдруг любопытство взяло. «Дай-ка, говорю, я, потому как мне сподручнее, и работенка моя позволяет мне, и станок беловский ближе ко мне». А у нее работа в ту пору неходовая была. Так... Ну, и отбил у нее работу. Уж не знаю, осерчала она на меня в ту пору или нет, но-о... как будто нет, незаметно было, не осерчала. Так, значит... я день проработал, два. Смотрю дело-то идет! На двух станках и делать нечего, хоть еще один станок, так впору. Сделал одну штуку, Митрий Семеныч говорит: «Ну, как?» «Никак» отвечаю. «Давай еще. Чего прикажешь выполнять?». «А вот, говорит, клапана к спеху надо». «Ну, что же? Давай, благословясь, клапана, так клапана».

— Вы покороче и ближе к делу,— нетерпеливо прервал его директор.

— А я что, не дело говорю?.. Вы уж меня не сбивайте С толку-то. Я не умею говорить так, как вон Шурышкина, «соответствующий» да «несоответствующий», а попросту, от сердца своего говорю, что думаю, то и говорю.

Речь Судина заглушили аплодисменты. Он поднял руку:

— Вы погодите в ладошки-то бить, ни к чему это,— Судин замялся и, переступая с ноги на ногу, почесал свой лоб,— Вот, греховодные, спутали. Забыл теперь, про что говорил.

— Про клапана говорил,— крикнул кто-то.

— Совершенно верно. Про них... Так... Вот я, значит, обдумал. На станке у меня работа ходовая. Пошел к Ольге Савельевне, посоветовался. Она говорит: «Как не можно». Ну миром да собором чорта поборем. Настроили и опять того... Дело идет.

— Покороче,— позвонил директор в стакан.

— Опять короче. Уж я как умею.

— Говори, говори, Ерофеич,— послышались голоса.

— Знамо говорить буду. Никто мне не запретит, не стара пора. Так вот десять дней и отбрякал на двух станках. И так это хорошо. Раньше, бывало, идешь на работу, так себе — ни шатко, ни валко, ни на сторону, ну, думаешь, работа не волк, в лес не уйдет, а тут, батенька мой, подмывает, забота какая-то вдруг появилась, интерес! Оно и на самом деле интересно! Помимо своего станка вылетают и вылетают готовые детали из беловского станка. И в наряде у себя смотришь, растут рубли-то, не по дням, а по часам растут.

— Сколько заработал?..— спросил кто-то.

— Не знаю еще, не получал. А есть будто, напрело изрядно. Жалко стало расставаться, когда на работу Белов Андриан вышел.

Снова захлопали в ладоши.

— Хлопайте, только не мне, а Ермолаевой, вон она сидит. По-моему, товарищи, надо благодарить ее за это. Сколько времени мы сидели возле своих станков, от нечего делать, сколько дум передумали. Верно потому, что не тем кондом думали.

— Вы кончили?..— спросил директор.

— Да будто кончил. Еще бы надо кое-что сказать, там насчет цветочков в цехе, да в другой раз уж.

— Каких цветочков?

— Ну, насчет того, что в цехе у нас на окошках цветочки Появились, как в горнице... Ну, насчет их потом.— Судин, громко топая каблуками сапог, пошел к своему месту.

Собрание оживилось. Люди заговорили. Иные с жаром отстаивали предложение Ольги, другие сомневались, третьи вовсе не хотели этого.

Выступила и Шурышкина. Она долго и пространно говорила, что Ермолаева своевременно сигнализирует, что вопрос серьезный, нужно его повернуть и согласовать с соответствующими организациями.

От ее надутой выспренной речи собрание заскучало, завозилось. Где-то в углу громко зашептались, захихикали.

Шурка со вздохом прошептала:

— Подь она к чорту, развела волынку. То да потому, да опять с конца.

На стене часы пробили уже десять, а собрание продолжалось. Наконец, выступил директор.

— Товарищи, я не буду затруднять ваше внимание. Скажу коротко... Мысль Ермолаевой замечательна, я бы сказал больше — изумительная мысль! Все, что она предлагает, создаст новые условия работы, уплотнит рабочий день, даст возможность максимально использовать механизмы. Словом все! Мы тщательно изучили этот вопрос. Подошли к нему со всех сторон, И, знаете, что я вам скажу, с чем мы столкнулись? — Директор вышел из-за стола, сунул руки в карманы брюк.— Я не хочу обидеть товарища Ермолаеву, не хочу разочаровывать, не хочу погасить у нее творческую мысль. Это будет с моей стороны жестоко и не по-советски. Но я должен вам, товарищи, сказать правду... создать бригады, чтобы кругом была взаимопомощь, это хорошо, и чтобы у каждого токаря, работающего на двух-трех станках, были под руками эти станки — все это хорошо продумано и обосновано. Но вы знаете, во что это обойдется?.. Я, товарищи, смотрю на это дело не с точки зрения фантазера, а практически подхожу к делу, как хозяйственник. Ведь по ее мысли выходит так, что все станки нужно переставить — перенести с места на место, словом сделать полную перетасовку... А поэтому на определенное время мы вынуждены будем часть наших станков вывести из строя и, таким образом, лишиться возможности обрабатывать на этих станках нужные детали. Вы понимаете, что это значит?

Собрание молчало. В кабинете стало тихо, кто-то глубоко вздохнул.

Ольга сидела прямая, не спуская глаз с директора. На лицо ее упали тени, оно было грустно. Директор прошелся возле стола и, перебирая цепочку часов, продолжал:

— Завод наш металлургический. Запомните, товарищи, металлургический! Главнейшие цехи его,— директор растопырил пальцы правой руки и начал пригибать по одному,— доменный цех, мартеновский цех, прокатный цех. А механический в целом является подсобным, второстепенным. Из этого ясный вывод, что из-за реконструкции его мы спутаем всю музыку нашего производства ведущих цехов, которыми...

— Не то вы говорите,— сказал Антипенко.

Но директор, точно не слыша его голоса, продолжал:

— ...которыми дышит наш завод. Вы подумайте, товарищи. Ведь мы теперь хозяева своей жизни, своих заводов, своих полей, и, я думаю, что вам также дорога бесперебойная работа нашего завода.

— Это мы знаем.

— Вы не волнуйтесь, товарищи,— сказал директор.— Я думаю, вопрос ясен.

— Нет, не ясен!

— Дайте мне слово,— крикнул Широков.

— Дайте мне слово,— крикнул еще кто-то.

Собрание заволновалось.

— Дайте слово Широкову,— прокричал Антипенко.— Миша, иди.

Широков, не дожидая разрешения директора, вышел к столу.

— Я, товарищи, говорю от всей нашей комсомольской ячейки. Я знаю мнение и партийной организации.

— Правильно,— отозвался Антипенко,— давай зараз.

— Парторганизация этот вопрос не обсуждала,— крикнул директор.

— Нет, обсуждала,— возразил Антипенко.— Вы, товарищ Рыжков, не в курсе дела.

— Мы знаем, товарищи, это дело,— возбужденно заговорил Широков.— Все на наших глазах было. Мы все видели. По-моему, здесь всех лучше и всех убедительней сказал товарищ Судин. Сказал от сердца, от всей рабочей души, и сказал всю правду, все, чем живет сознательный рабочий.

Голос Миши Широкова, мягкий, басовитый, звучал уверенно и задушевно. Ольге казалось, что он говорит все то, что она передумала за много бессонных ночей.

— ...Мы не отступим, товарищи, мы всем коллективом нашего цеха постараемся доказать, что наш механический цех настолько же важен, как и другие цеха,— закончил Широков.

Горячие рукоплескания взорвали тишину. Неожиданно выскочила к столу Шурка Кудрявцева.

— Дайте я скажу, я немного...

Она повернула к директору раскрасневшееся круглое лицо и, встряхивая головой, заговорила:

— Созвать народ, продержать его целый вечер без всякого толку,— это значит заниматься очковтирательством, товарищ Рыжков. Шли, шли и никуда не приехали. Это из рук вон плохо.

Кто-то фыркнул сзади и тихо захохотал. Директор, внимательно посмотрев на Шурку, усмехнулся.

— Вы наговорили нам много и здорово наговорили, только все, что вы нам сказали, мы давно знаем. Начали за здравие, а кончили за упокой. Вот и мастер наш, товарищ Сафронов. Он тоже хорошо знает все это дело, а почему он здесь прижал уши, сидит в уголке и помалкивает. В цехе, верно, я — Ананий, а здесь нас не найдешь. А сам все жалуется, что, мол, вот не выполняем программу... Кто же тут виноват?.. Люди идут вам на помощь, толкают вас к тому, чтобы улучшить работу, сэкономить время, рабочую силу, загрузить станки, а вы?.. Не хотите. Тогда нечего пенять, Дмитрий Семеныч. А мы все-таки будем добиваться. Мы пока сейчас не потребуем от вас перестановки всех станков. Создадим бригады и докажем вам. И вы сами тогда скажете, что да, нужно сделать так, как требует работа. Я заявляю здесь перед всеми, что буду работать с завтрашнего дня на двух станках, а если будет возможно, буду работать на трех, на четырех.

Собрание загудело. Хлопали в ладоши, кричали:

— Дайте я скажу!

— Мне слово!

К столу вышла Соня Перевалова.

— Я тоже могу работать на двух станках. Наши станки стоят в разных концах цеха. Сгруппируйте их!

Собрание закончилось уже в двенадцатом. Расходились шумно.

Ольга чувствовала легкую усталость. Немного побаливала голова, но в душе была бодрость.

Подруги шли медленно не торопясь. Улицы были пустынны. Лицо опахивал холодный ветер. По небу плыли стаи тяжелых облаков, навстречу им торопливо бежала луна; сбросив с себя густую путаницу облаков, она выплыла на миг полная, сияющая и снова пряталась за облака.

— Завтра так и сделаем, Оля. Белов пусть переходит на мой станок. И мы возьмем в этом углу все станки.... А знаешь, что я думаю?.. Хорошо бы нам создать бригаду из одних женщин.

— Не нужно этого, Шурка, Судин обидится. Он ведь не отстает от нас. Он человек душевный. Трое: ты, я и Судин.

— И шесть станков. Ой! Я сегодня ночь не буду спать... Честное слово... Все буду думать.

— А ведь справимся, Шурка.

— Ой! Да еще как!

Обе замолчали. Вдали прозвучала сирена и показались две фары. Покряхтывая, прошла легковая машина, и улица снова стала пустынной.

— Тебе, Оля, нравится Широков? — неожиданно-спросила Шурка.

— Миша?.. Он хороший.

Шурка тяжело вздохнула и Ольга, поглядев на нее,, весело рассмеялась.

ГЛАВА IV

Ольга стала мало бывать дома. Уходила на работу рано утром, с первым гудком, и приходила поздно вечером. Мать сначала не обращала внимания, но потом ее-стали беспокоить частые и продолжительные отлучки дочери из дома. Она стала замечать, что Ольга начала худеть. В глазах дочери отражалась забота и усталость.

— Что это, смотрю я на тебя, таять будто начала,— говорила Лукерья.— Где была? Все люди во-время приходят с работы, а у тебя все какие-то дела. Опять, поди, собрание было?.. Чегой-то каждый день собрания... О чем только вы и толкуете на этих своих собраниях?

В длинные зимние вечера Лукерья одиноко ходила по-комнате, прислушивалась к каждому неожиданному звуку, долетающему с улицы. Подходила к окну и смотрела в вечернюю мглу.

«Опять нету. Спаси, господи. Кабы чего грешным делом не случилось»,— с тревогой думала она.

Иной раз на улице шумно вздыхала метелица. В это время становилось еще тоскливей, и думы одна другой тревожнее лезли в голову старухи. А когда приходила .дочь, она беззлобно ворчала, приготовляя чай:

— Наказанье да и только с тобой. Дома не живешь. Эк-то живо скопытишься. Себя нисколько не бережешь.

А у Ольги, действительно, было много дела. Повседневные заботы мешали ей думать о себе, о личной своей жизни. Жизнь цеха постепенно менялась, особенно в углу, где недавно работали Белов, Судин. Белова уже не было. Он работал на другом станке, где не было времени ни дремать, ни ходить по соседним станкам и беседовать. А в этом углу шесть станков обслуживали трое: Ольга, Судин и Шурка Кудрявцева. Не стало в этом углу тишины, нарушаемой только глухим гудением станков. Иной раз прольется струя шуркиного смеха или зазвучит песня.

Глядя на Шурку, частенько запевал и Судин, но пел тихонько, точно боялся петь громко. И песни у него были не такие, как у Шурки, а тягучие, монотонные. Судин также переходил от станка к станку, следил за стройностью их работы: брал кронциркуль, измерял, иногда торопливо останавливал один из них, отвинчивал резец и шел к точилу. Возвратившись, пробовал лезвие резца на палец, вставляя его снова в зажим суппорта, и снова станок вращался, шевелился, как живой.

У Ольги в станке крутилась медная болванка. Резец протестующе трещал, от него взлетали, как стаи золотых мух, крупинки медной стружки. На соседнем станке обтачивался длинный трансмиссионный вал. Там стружка вилась упругая, упрямая, но безмолвная. Шесть станков и три человека представляли нечто живое, единое, На душе было радостно и легко.

Наступала весна. Расцвела черемуха. Начала распускать сирень свои нежные лиловые кисти. Ольга вечерами уходила к себе в садик и там, уединившись, просиживала целыми часами с книгой в руках. Частенько, позабыв книжку, она разбирала пахучую кисть сирени, отыскивала пятерку — цветок с пятью лепестками и, когда находила — радовалась. В душе возникала какая-то неясная надежда.

Раз она сидела в садике, готовила букет из сирени. Вдруг кусты зашелестели, показалась мать. На лице ее была счастливая улыбка.

— Вон она где сидит,— проговорила Лукерья.— Ольга, посмотри-ка, кто пришел к нам...

Из-за кустов вышел Добрушин.

— Здравствуй, Оля,— проговорил он.

— Павел Лукоянович,— растерянно воскликнула Ольга и выронила букет.

— Здравствуй, родная моя... Ну, давай поцелуемся, что ли.

Он обнял ее и крепко поцеловал. Ольга не знала, что говорить.

— Ну, я побегу да самоварчик поставлю,— заговорила Лукерья.

— Правильно, Лукерья Андреевна. Поставь-ка самоварчик, мы посидим, попьем, поговорим. Да вот здесь бы, в садике. Эх, как хорошо! Ну, как живем? — заговорил Добрушин, садясь на скамейку.— Не ожидала меня или, наверно, уж забыла?

— Нет, не забыла, Павел Лукоянович.

— То-то... Дай-ка, я посмотрю на тебя как следует, какая ты стала?.. — Добрушин взял Ольгу за плечи, повернул к себе.

— Посмотри,— проговорила она со смущенной улыбкой.

— Возмужала... похорошела... Давно не виделись. Время-то как идет!

Сам Добрушин несколько потяжелел. В плечах стал шире. На нем была наглухо застегнутая суконная военная куртка, опоясанная широким ремнем. Неширокие брюки были, как и прежде, запрятаны в голенища сапог. В густых волосах пробивалась седина. Две глубокие складки прошли мимо углов рта и черкнули двумя дугами по чисто выбритому подбородку. Но глаза были прежние: глубокие, ясные, добрые.

— Работаешь?.. Я был сегодня на заводе у вас, про тебя слышал. Замечательно ты ставишь дело... Я ведь приехал сюда третьего дня и приехал совсем. Вчера хотелось увидеть тебя, не удалось. Сегодня, думаю, увижусь, чего бы это ни стоило... Дела у вас на заводе неважные, раскопал я. Кой-кого придется пощупать и крепко.

— Директора нашего видел?

— Ну как же.

— Как он?

— А чорт его знает. Сразу человека не узнаешь. Не орех. С виду будто хорош, крепкий, а разгрызешь — или пустой, или с гнильцой.

Ольга рассказала о своей работе, о том, как бы она хотела поставить дело и что говорит директор. Добрушин внимательно слушал, облокотясь на стол.

— Так, так,— говорил он. Временами глаза его будто гасли, а иногда прояснялись, и он обдавал Ольгу ласковым взглядом.— Замечательно! Хм... Так директор, значит, говорит: «работу перестраивай, а в цехе перестраивать мы не будем?..» Та-ак... Ну, об этом поговорим, Оля, потом. Времени у нас с тобой хватит. Ты вот что, расскажи, как ты живешь? — Добрушин взял руку Ольги. Она осторожно высвободила руку, сделав вид, что ей нужно взять платок. Добрушин вопросительно посмотрел на нее и вполголоса спросил:

— Письмо мое получила?

— Да.

— А почему не ответила?..

— Я хотела ответить, но...

— Просто не считала нужным?

— Нет... Думала, что ты скоро приедешь, и не писала.

Добрушин придвинулся к ней ближе и несмело обнял ее за талию. Ольга тихонько отвела руку.

— Как я рад, что опять увидел тебя,— сказал он.

— Ты вот спрашиваешь, почему я тебе не ответила,— заговорила Ольга тихо, опустив голову.— Почему же ты не писал? Хоть бы маленькую весточку подал, что жив и здоров. Ладно я увидела в газете, узнала где ты — написала. А то как в воду канул.

— Ну, ты не ругай меня. Я думал, что муж твой, наверно, пришел и не хотел тебя подвести под неприятность. Я бы не смог тебе написать просто.

Ольга быстро взглянула на него и отвела глаза.

— А когда узнал, что ты свободный человек, ну уж тут и перо размахнулось. Ты поняла, наверно, меня? Я не люблю прятать свои чувства, а ты для меня загадка непокорная.

Добрушин снова взял осторожно ее руку. Ольга порывисто поднялась с места.

— Я пойду, посмотрю, что мама делает, помогу ей.

Она быстро, почти бегом побежала в комнату, оставив Добрушина в недоумении.

Сенцы были заперты на замок. Ольга сунула руку под дверь, нащупала ключ, открыла дверь и вошла. Возле печки фыркал самовар, со свистом выкидывая пар и расплескивая воду. Вошла мать.

— Что самовар-от?..

— Да убежал...

— Проклятый! Когда надо, так пыхтит, не кипит, а тут его черти взбудыкали... Думала поспею... Я на базар бегала, водочки купила,— Лукерья достала из-под полы бутылку и поставила на стол.— Потеряли, наверно, меня?..

Ольга обрадовалась приходу матери. Взяла самовар и понесла в садик. Добрушин ожидал, опершись руками на стол.

Ольга накрыла стол белой скатертью, стала разливать чай. Тут же хлопотала мать. Добрушин с мягкой улыбкой наблюдал за женщинами.

— А ты, Лукерья Андреевна, хоть и постарела, а выглядишь хорошо,— сказал он.

— Ну, какое уж хорошо, Павел Лукоянович. Старуха стала, к тому дело идет.

Лукерья, действительно, постарела. Лицо ее отцвело — потемнело. Возле носа на щеке появилась бородавка, похожая на круглую пуговку, губы ввалились, подбородок заострился и выдался вперед, но в глазах светилось спокойствие и все лицо стало круглей, мягче и веселей.

— Вы уж не обессудьте нас, Павел Лукоянович, на нашем угощении, чем богаты, тем и рады,— говорила Лукерья, пододвигая к нему тарелку с колбасой и хлебом.

Добрушин весело улыбнулся. Он расстегнул ворот своей куртки, точно ему вдруг стало жарко, и проговорил, усаживаясь поудобней:

— Я у вас, товарищи, как дома. Смерть стосковался по самовару. Давно не пивал чай вот так, как у вас сейчас. Старые люди мы, что ли, привыкли, очевидно, к такому застолью. Самовар мурлычет, и на душе будто веселей. Семьей пахнет. Щей я не едал давно, Лукерья Андреевна... Жирных мясный щей с кислой капустой — наших щей.

— Ужо я сварю, Павел Лукоянович, приходи, угощу.

— Приду. Обязательно приду щи есть.

— Уж будто ты не видишь этого, Павел Лукоянович,— недоверчиво проговорила Лукерья.— Что вы плохо живете, что ли?

— Жизнь у нас хороша сейчас и жить хорошо. Да ведь человек бывает обязательно чем-нибудь недоволен. Чего-нибудь ему да не хватает. Человек жадный.

— А чем ты недоволен, Павел Лукоянович? — с любопытством спросила Лукерья.

— Я?.. Нет, я всем доволен, только собой недоволен. Знаете, у каждого человека бывает какой-нибудь недостаток в жизни.

— Детки-то у вас есть? — спросила Лукерья.

— Нет, Лукерья Андреевна, детей у меня нет.

— А вот были бы ребятишки, и жизнь другая бы у вас была. С ними хотя и трудно, зато весело...

— Ты угадала, Лукерья Андреевна. Это да...— сказал Добрушин и сразу замолк. По лицу его пробежала тень грусти.

Ольга почувствовала, что в его словах прозвучала такая же тоска, какая живет в ней.

В разговорах, в воспоминаниях о прошлом они не заметили, как прошло время. Уже вечерело. Аромат черемухи и сирени стал сильнее. В черемухе зазвенела пеночка.

Прощаясь, Добрушин сказал:

— Ты, Оля, заходи ко мне. Посмотри, как я живу.

Утром Ольга проснулась с легким чувством: бывало в детстве она также иной раз просыпалась, когда накануне случалось что-нибудь радостное, новое. И сейчас она вспомнила вчерашний день, он заставил по-новому биться сердце. В приоткрытое окно вливалась утренняя прохлада и запахи земли, где-то громко пел петух, кудахтала курица, а под окном был слышен задорный говор воробьев.

«Что-то делает он сейчас?» — подумала она,— «спит, поди, еще».

ГЛАВА V

Большой двухэтажный деревянный дом, где жил Добрушин, стоял в задах густого сада, отодвинутый от общей линии строений; он будто спрятался от уличного движения и шума, прикрывшись старыми липами. Внизу окна были завешаны тюлевыми шторами. Окна же верхнего этажа были голые. Сад был пустынный. Ольга поднялась на второй этаж.

Добрушин обрадованно встретил ее.

— Кто это к нам пришел-то!..

В переднюю вышла полная женщина. Ольга взглянула на нее и узнала ту женщину, которую она видела у пулемета. Она будто не изменилась. Такое же, с тяжелыми щеками, лицо с двумя подбородками. Мясистые веки над светлыми глазами. Военная суконная куртка, наглухо-застегнутая до шеи, облегала высокую полную грудь. Короткая шерстяная юбка открывала крепкие щиколотки. Женщина испытующе, пристально посмотрела на Ольгу.

— Знакомьтесь,— проговорил Добрушин: — это моя. жена, Анфиса Ивановна. А это Ольга Ермолаева, та самая, про которую я тебе рассказывал...

— Знаю, и не один раз,— сказала Добрушина, крепко, как мужчина, пожимая руку Ольги.

За столом сидела беленькая девочка лет четырех и пила из блюдца чай. Она посмотрела синими глазами на Ольгу и, не обращая внимания, продолжала пить.

— Это моя приятельница, Маргариточка,— проговорил Добрушин.— Я уже обзавелся знакомством.

— А мне еще чаю,— сказала девочка.

— Сейчас мы организуем это дело,— весело отозвался Добрушин.

— Чаю хотите? — обратилась Анфиса Ивановна к Ольге, беря со стула электрический чайник,— Я хотела поехать завтра к вам на завод. А оказывается на ловца и зверь бежит. Хорошо, что вы зашли. Мне для газеты надо сделать заметку о вашей работе. Добрушин, подвали-ка сахару.

Она присела на стул и закурила, небрежно бросив, спичку на пол.

Ольгу удивило, что своего мужа она зовет по фамилии, неприятным показался голос ее — тяжелый, басовитый.

Еще более удивило, что она нужна ей. Ольга стала рассказывать о своей работе. Анфиса Ивановна слушала, курила, роняя пепел на пол, и то и дело прерывала ее речь, обращаясь к Добрушину:

— Как это вам нравится?! По-моему, этот Рыжков ни более, ни менее — мерзавец... Чорт!.. Павел, слышь?

— Знаю я это дело.

Ольга с любопытством смотрела, как курила Анфиса Ивановна: она жадно затягивалась дымом и выдувала его, перекосив толстые губы большого рта. Тогда дым выходил изо рта густым клубом, а остаток двумя синеватыми струйками вылетал из широких ноздрей мясистого носа. Анфиса Ивановна, заметив взгляд Ольги, спросила:

— Вас удивляет, что я курю?

— Да.

— Добросовестно! — отозвался Добрушин с легкой насмешливой улыбкой.

— Меня Павел тоже все время спрашивает, зачем курю. Он не курит, а я привыкла. Вам не нравится, как женщины курят?

— Нет.

— Доживете до моих лет, тоже курить будете.

— Нет... Не стану.

— Ну, вы не обращайте на меня внимания... Так, значит...— Анфиса Ивановна достала из портфеля блокнот и стала что-то записывать, держа во рту папироску. Дым мешал ей писать, и она сунула окурок в чайное блюдце. Девочка, раскусывая печенье, спросила:

— Ты, тетя Фиса, чай будешь пить с папилоской?

— С папироской,— машинально отозвалась Анфиса Ивановна, продолжая писать.

— А я не люблю с папилоской.

— А с чем ты любишь? — спросил Добрушин, весело переглянувшись с Ольгой.

— С конфеткой.

— Подожди, я тебе сейчас принесу.

Добрушин вышел из столовой.

Ольга обвела взглядом комнату. Два больших окна выходили в сад. В комнате было просторно, но неуютно. Посредине стоял большой обеденный стол и несколько стульев, в простенках — небольшие столики. На одном из них лежала стопа газет, на другом — какие-то свертки смятой бумаги. В углу стояла простая койка, небрежно покрытая плюшевым одеялом, две подушки были смяты. Возле койки лежали два чемодана, из верхнего свесился рукав черной кофты. Можно было подумать, что хозяева или собрались съезжать с квартиры, или только что въехали и не успели еще разместить порядком вещи. На столе среди посуды валялись недоеденные куски хлеба, колбасы, корки от сыра. И хозяев, должно быть, не трогал этот беспорядок.

Анфиса Ивановна закрыла свой блокнот и, перекинув полотенце через плечо, стала мыть посуду.

— Давайте я помогу вам,— сказала Ольга, видя, что в руках хозяйки плохо спорится работа.

— Еще новое дело, чтобы гостья со стола убирала.

— Чего особенного?.. Давайте я... мне хочется,— и Ольга засучила рукава.

— А ну, валяйте, если уж так охота. Не возражаю.

Анфиса Ивановна вытерла руки и закурила. А Павел Лукоянович, взяв на руки девочку, пошел с ней в кабинет. Оттуда скоро донеслась веселая возня и послышался голос девочки:

Нитоска — иголоска,

Класное стеколыско...

Ольга, проворно перемывая посуду, незаметно присматривалась к Анфисе Ивановне. Чувствовалось в этой женщине что-то небрежное, размашистое.

— У вас были дети? — неожиданно вырвалось у Ольги.

— Ну, если бы у меня были ребята, несчастные были бы,— с добродушным смехом сказала Анфиса Ивановна.— Сколько с ними канители, а мне некогда, да и не люблю я. Не желала я ребят, не надо. Иной раз даже Павел бывает обузой, лишним. Я и вижу, что он недоволен, что я не уделяю внимания ему, некогда. Я ему говорила, когда мы женились.

— И все-таки поженились...

— Гражданская война сосватала,— сказала Анфиса Ивановна задумчиво.— Так в ту пору вышло как-то неожиданно. Вот сейчас, как по двум дорогам иду. То мне кажется, что я только работать должна, а остальное в сторону, то опять думаю, что, если только работа, жить, наверно, скучно будет. Не знаю. Когда работаю — забываю, ничего мне не нужно и никого не хочу. Свободной быть хочется и ни с кем не связанной, а приду домой — Павел... Его жалко. Ему чуточку внимания уделить надо. Я вот смотрю на вас и любуюсь вами и завидую. Как-то все к вам идет. А ведь вы тоже работаете. Ну, у вас работа не такая, как у меня. У меня, чорт ее знает, придешь домой, и в голове, как в пустом горшке.

В комнату со звонким смехом вбежала Маргарита. Она сунулась было в колени Анфисе Ивановне, но та безучастно отнеслась к ней. Тогда девочка перебежала к Ольге и доверчиво уткнула голову ей в колени.

— А ну-ка, где она?! — сказал Добрушин, показываясь в дверях столовой. Он схватил девочку и усадил к себе на плечо.

— Ох ты, Маргарита, рита, ри-та, та.

Он поднял ее выше своей головы и восторженно проговорил:

— Эх! Если бы у меня была такая дочь, я бы... я бы всю жизнь носил ее вместе с матерью на своей груди.

— Ну, возьми да и наживи,— с чуть заметным недовольством сказала Анфиса Ивановна.— Кто тебе мешает?

— Ну, как?., как?..

— Это уж ты сам знаешь как... Ну-с, дорогие товарищи, мне нужно ехать.

Она взяла портфель, надела кожаную куртку, черный берет.

— Вы, товарищ Ермолаева, навещайте нас. Вы мне нравитесь.

После ее ухода Ольга продолжала уборку. Она привела в порядок обеденный стол, принялась за комнаты. Зашла в кабинет Добрушина. Тот запротестовал:

— Что это?.. Не позволю я, чтобы ты уборкой у нас занималась.

Ольга шутливо пригрозила ему:

— Иди, сядь со своей Маргаритой на место и не мешай. Ну, кругом! Шагом марш отсюда! — Ольга, смеясь, повернула его и выпроводила из кабинета.

Добрушин безнадежно махнул рукой и вышел.

Кабинет был небольшой. Одно окно выходило в сад и открывало вид на площадку, где был разбит цветник. На большом письменном столе лежали папки с бумагами. У стены стояли два шкафа, битком набитых книгами. Но кругом также царил беспорядок.

Ольга повесила куртку, брошенную на кровать, собрала газеты. Правильными стопками сложила бумаги и книги. Ей хотелось в этой комнате сделать так, чтобы приятно было работать и отдыхать. Снова вошел Добрушин и стал следить за ней.

— Хозяйничаешь?..

— Да.

Он виновато посмотрел на нее.

— Я же это все сам сделаю.

— Ну, когда сделаешь, а я уже сделала.

Он посмотрел на стол. Зеленое сукно посвежело. На столе стало просторно и в комнате будто стало светлей и теплей. Через окно Ольга увидела двух девочек с букетами сирени.

— Вы где сирень взяли?..— спросила она, поспешно опустившись в сад.

— Вон там ее мно-ого!..

Когда Ольга поставила на стол букет цветов, Добрушин посмотрел на нее долгим взглядом и порывисто прижал к себе.

ГЛАВА VI

В выходной день Ольга по привычке проснулась рано. Из кухни доносилось позвякивание сковороды, шипение кипящего масла. Мать что-то готовила на завтрак.

Ольга завернулась в одеяло, прикрылась с головой, чтобы не видеть света и не слышать ничего.

События вчерашнего вечера встали перед ней ясно и отчетливо.

«Как теперь быть?» — думала она, вдруг живо вспомнив то, что случилось с ней в лесу. — «Как теперь я встречусь с Анфисой Ивановной, как посмотрю ей в глаза? Если бы она поехала с нами — этого бы не произошло».

Закрыв глаза, Ольга припомнила все подробности веселого и шумного пикника. Народу собралось много. Были Шурка, Миша Широков, Косточка Берсенов. Косточка кувыркался, вставал на голову, ставил березку. А Шурка брала гитару Миши Широкова и, улыбаясь, ставила ее рядом с Косточкой, говоря:

— Две гитары.

Все хохотали: Косточка в своих широких галифе, в сандалиях, действительно, походил на гитару, которую поставили вверх грифом.

Был мастер Сафронов с женой — маленькой, хрупкой, прозрачной женщиной. Она звала его Митик, а он ее Люсик. Потом была еще Клава,— полная девушка, с пышной грудью.

Сначала скакали через костер. Шурка запуталась в своей юбке и чуть не свалилась в огонь. Хорошо, что Косточка вовремя ее подхватил. Но как легко прыгал Добрушин. Нельзя было ему вчера дать сорок шесть лет. А какой сильный он! Взял ее на руки, как ребенка, и подбросил вверх. И как приятно было лежать на его руках. Потом играли в «разлуки», пили чай, закусывали. Ольга выпила стакан пива и хохотала, беспричинно хохотала над всем. Затем пели песни. Миша играл на гитаре. Косточка дурил и мешал петь. Он мяукал по-кошачьи. Шурка била его по голове, зажимала рот, он ежился и снова мяукал. Смешной был и Сафронов. Он выпил, должно быть, изрядно и, когда поднимал рюмку, старался всех перекричать:

— Товарищи, това-ри-щи! Я хочу говорить...

— Ваше слово, товарищ Сафро-но-ов! — кричал Косточка.

— За здоровье нашего первого... лучшего!., ударника! товарища!.. Ольгу!.. Ермолаеву! Ура!.. Ура, товарищи!

Все кричали «ура».

Потом Сафронов ослабел и лег под куст. Жена его ворчала:

— Дорвался. Все люди, как люди, а ты, как свинья, налопался.

— Я не боюсь никого,— раскинувшись на траве, говорил Сафронов.— Хоть кто сюда приходи. А тебя, Люсик... Тьфу! Разъехалась, как старые дровни на раскате.

Вспомнив это, Ольга подумала: «Вот, наверно, и они были когда-то молоды, любили, были друг к другу ласковы, а потом жизнь стерла любовь, осталась одна привычка. Теперь равнодушно награждают друг друга именами: «свинья, старые дровни». Где же вечная любовь?.. Есть она или нет ее?»

Мысль ее снова вернулась к тому, что случилось вчера. Что было дальше?

Все поехали кататься на лодке, а она с Павлом Лукояновичем пошла в лес. Ушли далеко. Она бегала от Добрушина, он ее ловил, долго не мог поймать, наконец, догнал, поднял на руки и покрыл горячими поцелуями.

«Как же теперь быть?..» — думала Ольга, прислушиваясь к звукам, доносящимся из кухни. Перед ней встал образ Анфисы Ивановны, печальной, обиженной. Словно она хотела сказать:

— Зачем ты отнимаешь у меня единственную радость в моей жизни?

— Если бы ты дала ему радость, разве случилось бы это? — несмело возразила Ольга. Она надвинула на голову одеяло и так лежала долгое время.

— Ольга, вставай-ка, матушка,— послышался голос матери: — Пора... уж десять часов... Вставай, родная моя, самовар вскипел... Я пирожков сегодня с мясом пожарила.

Ольга выглянула из-под одеяла. На столе уже все было приготовлено.

Она сидела за чаем молчаливая, грустная.

— Ты чего это сегодня какая? — спросила мать.

— Какая?

— Да в грустях будто и ешь плохо. И что это на шее у тебя какие-то пятна!..

Ольга поспешно прикрыла шею. Она боялась сегодня прямо смотреть на мать, ей казалось, что она догадывается обо всем, что произошло вчера. Но Лукерья спокойно заговорила:

— А я сон сегодня видела нехороший. Будто, иду я по крутой горе, и камни огромные мне попадаются. Серые да большие. Я их хочу обойти, а там опять такие же, прямо, как стены, встают передо мной! И вот я, будто, поднимаюсь выше, выше. Круто! И не могу добраться до верху. Все будто гора и гора... Горе какое-нибудь будет. А потом будто куда-то покатилась... Лечу — падаю на камни и не ушибаюсь, и не страшно, будто мне, что падаю. И вот скатилась я к реке. Широкая река. А в ней столько рыбы! Плещется река, точно кипит вся. Такие большущие сазаны шлепаются. Проснулась, аж в пот меня бросило, в холодный. Рыбу видеть тоже к неприятности.

Ольга молча встала из-за стола. Прежде, бывало, каждый день был полон забот, желаний, а сегодня она не знала, что будет делать. Ни за что не хотелось приниматься. На столике лежала книга; вчера Ольга с трудом оторвалась от нее, чтобы идти на пикник, а сегодня не хотелось к ней притрагиваться.

После чая Ольга ушла к себе в садик. Но и там — ни ласковое летнее небо, спокойное, голубое, ни легкий ветерок, ни веселый говор воробушков в густой листве сирени не рассеивали ее тяжелых дум.

После обеда неожиданно пришел Добрушин. Ольга испугалась и обрадовалась ему.

— Ну, что, моя хорошая? — нежно спросил он, положив свои руки на плечи Ольге. — Сердишься на меня?..

Ольга смущенно посмотрела на него, и по лицу ее скользнула чуть заметная счастливая улыбка. Сегодня он показался ей особенным, молодым и красивым. На нем была вышитая полотняная рубашка. Чисто выбритое лицо было свежее. Излучины морщинок возле глаз как бы исчезли. Расстегнутый ворот рубашки приоткрывал часть белой широкой груди. Густые волнистые волосы, цвета темной стали, мягко рассыпались на голове, прикрывая часть лба, они затеняли глаза, отчего они казались темней.

— Я всю ночь почти не спал. Все думал о тебе. Все мне казалось, что я обидел тебя,— сказал он тихо.

— Чем обидел?.. Одинаково друг друга обидели.

— Нет. Со вчерашнего дня я взвалил на себя огромную ответственность. Обязал себя и должен оправдать себя перед тобой.

Необычная серьезная нота прозвучала в его голосе.

— Давай не будем говорить про разные обиды, да и вообще не будем говорить об этом,— торопливо сказала Ольга. Она вдруг испугалась его решения и того, что за этим последует. Не желая думать об этом, она беспечным тоном сказала: — Чаю хочешь? У нас сегодня пирожки... Я думала, ты не придешь ко мне.

— Ну, как это можно?!. Я говорю, что взвалил на себя огромную ответственность.

Он внезапно поцеловал ее и проговорил, задыхаясь от волнения:

— Как снег на голову свалилось экое счастьище!..

Когда ушел Добрушин, Лукерья, убирая со стола, сказала:

— Смотрю я сегодня на вас и так это мне любешенько. Да, грешным делом, и подумала: вот не был бы Павел Лукоянович женатый, благословил бы вас бог, я бы тогда спокойно глаза свои закрыла.

— А может и благословит— пробормотала Ольга и покраснела.

— Ой, что ты, Ольга. Да как это можно?!.

— А почему нельзя?..— спросила Ольга, смотря на мать в упор.

— Ну, не мели-ка,— сурово обрезала Лукерья.— За женатых-то не выходят. Это прежде татары по две да по три жены имели, а нынче, сказывают, и они по порядку живут. Оно, правда, нонче больно на это дело легко смотрят — сегодня поженились, а завтра — в разные стороны, только, я думаю, это плохие люди так делают.

— А я с Николаем разошлась ведь?

— Ну, так что. Раз он неудобный человек в жизни оказался. А у Павла Лукояновича этого не должно быть.

***

На заводе между тем происходили крупные перемены. Какая-то невидимая железная метла выметала весь сор. Не стало директора Рыжкова. В механическом цехе началась жаркая работа по перестройке всей системы. И люди и станки перегруппировывались. Станки вставали на новые места. Ольга с головой ушла в повседневные заботы. Но было легко. Точно к ней пришла новая весна в ее жизни. Хотелось работать еще больше. Изредка она встречалась с Добрушиным, но не надолго.

Так прошло месяца полтора. В последние дни Ольга вдруг почувствовала странное недомогание. Сначала она не придавала ему значения, потом с беспокойством стала следить за собой.

И мать, заметив перемену в дочери, насторожилась. Ольга вдруг не стала есть сахар. У ней появилось к нему внезапное отвращение. Но зато с аппетитом начала есть лук, сырой лук, без хлеба, без соли. Однажды за чаем она была особенно тихая, задумчивая. Видно было, что ее угнетала какая-то мысль. Наконец, она не выдержала и тихо спросила:

— Мама... Когда женщина забеременеет, она что в это время чувствует?..

Мать как пила из блюдца чай, так и застыла.

— Вот как!.. Поймала, значит?!

— Чего поймала? — спросила Ольга, будто не понимая.

— Сама знаешь, чего поймала.

— Чего знаешь?! — Ольга нахмурилась.

— Ой! Слушай, милая, не притворяйся. Старого воробья на мякине не проведешь. То-то я смотрю на тебя. Сахар не стала есть. Тошнота вдруг появилась, лук зачала есть, а раньше лук не любила. Думаю, дело не спроста, я давно подумывала, только молчала до поры до времени... Я вот так-то, когда тебя понесла, иду одинова по базару и так мне захотелось пальцем в бочку с деготьком макнуть да облизать его...

Ольга вышла во двор. Все было теперь понятно.

«Говорить или не говорить Павлу Лукояновичу?» — спрашивала она себя. «Подожду». Вспомнились слова Добрушина: «Эх, если бы у меня была такая дочка, я бы ее вместе с матерью носил на своей груди».

Она представила, что у нее вдруг будет сын. Черноглазый, кудрявый, такой славный, и чувство гордости шевельнулось в ее сердце.

ГЛАВА VII

Анфиса Ивановна давно заметила перемену в Павле Лукояновиче. Он стал молчалив. Редко входил в ее комнату. Когда бывал дома, сидел у себя в кабинете, запершись, и безмолвно просиживал там целыми часами. Иногда промко вздыхал, шумно срывался с места и ходил взад и вперед, потом садился и снова впадал в глубокое раздумье. Часто свет в его комнате гас уже перед утром.

Анфиса Ивановна знала, что Павел Лукоянович часто бывает у Ермолаевых, но старалась не обращать на это внимания. Да ей было не до этого. Она работала в газете и с головой ушла в свое дело. Домой приходила поздно. Иногда, не заходя к мужу, спрашивала:

— Добрушин! Чай пил?

— Нет.

— Ну, если хочешь, кипяти сам, а я устала,— и уходила к себе.

Добрушин уже привык к этому, свыкся с постоянной тишиной и пустотой комнат. Но после того, как он стал бывать у Ермолаевых, своя квартира стала ему казаться чужой. Он обводил комнаты тоскующим взглядом и говорил вслух, хотя был и один в квартире:

— И жилым не пахнет.

Он вспоминал маленькую комнату с отгороженной кухонкой, цветы на окнах, гостеприимный стол. Все здесь улыбалось, все было на своем месте.

Павел Лукоянович вспомнил свою жизнь. Безрадостное детство, юность, полная пылких желаний и энергии, работа в шахте, борьба. Потом ссылка в Туруханский край. Затем революция, гражданская война. Встреча с Анфисой Ивановной. Он уважал ее за решительность, смелость и беззаветную преданность делу. Боевая жизнь спаяла их крепкой дружбой и сблизила с ней, как с верным товарищем. В любой лихой беде она оставалась верным другом. Потом он с ней расстался. Он ушел в глубокое подполье в тылу белогвардейцев, а она отступала с фронтом. Он думал, что больше не увидит ее. И тут любовь к Ольге прикоснулась к его сердцу. Но тогда некогда было думать о личной жизни, о личном счастье — счастье родины было поставлено на карту.

Потом они с Анфисой Ивановной снова нашли друг друга, снова сошлись и вместе стали работать уже в мирной обстановке.

Добрушин не слыхал, как пришла Анфиса Ивановна и зашла к нему в кабинет. Она тронула мужа за плечо. Тот вздрогнул, поднял голову.

— Ты чего это, Павел? — пытливо смотря ему в лицо, спросила она, включив свет.— Ты никак плакал? О чем?..

— Я не мальчик, чтобы плакать,— сухо сказал Добрушин, не глядя на нее.

— Ну, я вижу.— Она села против него к столу.— Что с тобой делается, Добрушин?

— Ничего.

— Слушай, скажи на милость, что ты скрываешь от меня? Я давно заметила, что ты изменился. Не такой стал, какой был. По работе у тебя не клеится, что ли?

— Все в порядке.

— Так в чем же дело?.. Что ты не сказываешь мне? Что тебя мучит?.. Ну?.. Ну, скажи. Может быть, мы вдвоем что-нибудь и сделаем.

Добрушин упорно молчал. Он облокотился на стол, зажав голову в ладони. Анфиса Ивановна сурово смотрела на мужа.

— Я тебе новость принесла, хотя, может быть, ты уже знаешь об этом.

— Какую?

— Ольгу Ермолаеву выдвигают мастером токарного цеха.

— Я это слышал.

— Был у нее, что ли?

— Да, был.

— Потом еще новость сегодня узнала. Может быть, и об этом ты знаешь? — испытующе смотря на мужа, говорила Анфиса Ивановна.

— Может быть, и знаю...

— У нее скоро будет ребенок. Быть может, знаешь и от кого?

Добрушин на минуту растерялся. А жена, продолжая в упор смотреть на него, сказала:

— Ну, я жду, Павел?

— Я тебе должен, Фиса, сказать...— начал Добрушин и смолк. Потом, вдруг выпрямившись, прямо взглянул на нее и закончил: — у Ольги... ребенок от меня...

— Вот так будет лучше. Так что же ты мне об этом раньше не говорил?.. Балбес ты после этого!

Анфиса Ивановна встала и шумно вышла из кабинета. Она прошлась по столовой, громко топая каблуками. Включила там свет. Слышно было, что зажигала спичку за спичкой. Потом снова быстро прошлась по комнате. Слышно было, как хрустели пальцы ее рук. Потом также шумно вошла в кабинет и села на старое место. Добрушин сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку креела, сунув руки в карманы брюк.

— Дуралей ты мой, дуралей набитый,— заговорила она. Голос ее стал мягче. В нем звучали нотки горечи и сожаления.— Ну, о чем ты думаешь? И зачем ты так долго скрывал от меня, обманывал меня? Сам мучился и меня мучил. Значит, ты не уважаешь меня.

— Нет, Фиса, уважаю.

— Так почему молчал?.. Не пойму я тебя. Ей-богу не пойму! Ты такой сильный человек. В бою, бывало, не боялся ничего. Шел впереди всех. Любо смотреть на тебя было, а сейчас раскис, как мокрая тряпка. Ну, не сегодня, завтра все-таки ведь ты должен был мне сказать. Отрицать ты не имеешь права. Отрицать — значит, отказаться от своего ребенка. Она бы на тебя, конечно, в суд не подала... Это не та женщина. Я уважаю ее. Она гордая. Она ведь тоже, наверное, не меньше твоего мучится. Узел-то затянут крепко. Его развязывать надо. Я думаю, ты подлецом не останешься.

Добрушин ниже и ниже склонял голову. Слова Анфисы Ивановны, как тяжелым молотом, били его по голове.

— Ты ее любишь, она тебя любит. Я это видела, но молчала. Думала, просто дружба, бывает ведь. Слушай,— заговорила она уже совсем спокойно,— мне жаль тебя, жаль твоей хорошей работы — она может превратиться в плохую. Смотри на вещи проще. Ты коммунист. Ребенка так оставить не имеешь права. Ему нужна будет отцовская забота и ласка. С одной матерью у ребенка не детство, а полдетства. Я знаю это, Испытала. Сама выросла в сиротстве. Я думаю, что ты не уподобишься мерзавцам, которые бросают своих детей.— Анфиса Ивановна смолкла и задумалась, потом снова заговорила очень тихим голосом.— Ну я?.. Что я?.. Я же тебе, Павел, все равно не жена. Несчастный тот человек, которому попадет такая жена, как я... Живем мы с тобой, как знакомые, занимаем одну квартиру и живем, как квартиранты. Я ведь все равно не смогу тебе дать то, что тебе даст Ольга. А она хорошая баба, умница. Хуже, конечно, было бы, если бы она была недостойна тебя. Ты с ней будешь счастлив... Ну?..— Анфиса Ивановна встала, взяла голову Добрушина, подняла ее и ласково заглянула ему в глаза.— Ну, и смотри на меня веселей... Только не жалей меня. Будешь жалеть, мне горше будет... Да, ну-у, улыбнись, чортушка.

Добрушин встал, ему стало легче, словно с плеч его спал тяжелый груз. Он благодарно посмотрел ей в глаза и положил руки ей на плечи. Хотелось обнять ее. Но Анфиса Ивановна сняла его руки со своих плеч и быстро вышла.

В кабинете затрещал телефонный звонок. Добрушина срочно вызвали в горком. Он уехал. Анфиса Ивановна осталась одна. Она медленно ходила по комнате. Жадно курила одну папироску за другой. Прошло дней пять. Между Добрушиными будто ничего не произошло, и разговор об Ольге не возобновлялся.

День на шестой Анфиса Ивановна вдруг засобиралась куда-то. Она с мрачным видом укладывала свои вещи в чемоданы, иногда смахивала кулаком слезы с глаз, но, когда встречалась с Добрушиным, старалась быть спокойной и даже улыбалась. Вечером за чаем она сообщила:

— Я завтра с утренним поездом поеду.

— Куда? — тревожно спросил Павел Лукоянович.

— В обком вызывают меня с докладом. Надо съездить, отчитаться. Да буду просить отпуск. Отдохнуть охота. Устала.— Анфиса Ивановна это сказала спокойно и озабоченно.— Не знаю, брать что с собой или нет?.. Может быть, недолго я пробуду там, приеду скоро.

Добрушин промолчал. Он чувствовал, что она на что-то решилась.

Рано утром она разбудила его. В руках ее был маленький чемоданчик и туго набитый портфель.

— Ну, Павел, я поехала.— Она подошла к его кровати. Он встал.— Ну, прощай пока... Да не думай ни о чем. Все дело пойдет своим чередом... Смотри, я приеду, чтобы ты был у меня молодцом... Ну?..

Анфиса Ивановна наклонилась к нему и поцеловала. Губы ее были горячие и дыхание жаркое.

У Добрушина снова шевельнулось в сердце подозрение. Она уезжала сегодня необычно. Раньше она никогда не целовала его перед отъездом. Да она и не любила целоваться. Она просто, бывало, скажет:

— Ну, я поехала...

Или оставит записку. А на этот раз...

— Ты не ходи меня провожать, простудишься. Ну, прощай.

Она вышла, спокойная, прямая.

Дня через три Добрушин получил от нее открытку. Анфиса Ивановна писала, что ее ненадолго отправили в командировку в деревню. И снова напоминала в письме, чтобы он успокоился. Но Добрушин не мог успокоиться. Мысль об Анфисе Ивановне не покидала его. Он сердцем чувствовал, что он больше не увидит ее, что она не приедет и ждал со дня на день от нее решающего письма.

Добрушин не говорил Ольге, что он накануне разрыва с женой. Он чувствовал, что это, как лезвие холодного ножа, прикоснется к ее сердцу. Да и она всегда почему-то отходила в сторону от этого вопроса, когда заходил разговор о дальнейшей жизни ее и Добрушина. Она точно боялась этого момента.

И вот через месяц Добрушин получил письмо. Он нетерпеливо разорвал конверт.

«Дорогой Павел! — писала Анфиса Ивановна.— Прости меня, что я тебе долго не писала. Все выжидала, как разрешится моя судьба окончательно. Все идет к лучшему. Устроилась я на работу в Осоавиахиме. По нутру пришлась работа. И как я хорошо успокоилась, потому, должно быть, что нашла в жизни свое любимое. Радуюсь и за тебя, мой друг, что ты также нашел себе то, о чем ты всю жизнь мечтал. Мы жили с тобой одними думами, но у нас не было с тобой жизни, которая бы давала личное удовлетворение. Мы с тобой, радуясь, работали, но, мучаясь, жили. Не жалей меня, не надо. Будь свободен от всех дум обо мне. Если вспомнишь, так вспоминай меня лишь как своего боевого товарища, друга, и я останусь твоим боевым другом. Не думай, что я сержусь на тебя, обижаюсь, осуждаю тебя. Верно, сначала было тяжело, несколько дрогнуло женское сердце, а теперь все прошло. Еще одна просьба. Не в службу, а в дружбу — перешли мне мои вещи. Они все уложены в чемоданах, а если будет у кого-нибудь из товарищей путь, попроси, чтоб они привезли мне. Ну, всего доброго, мой дорогой друг. Будь счастлив и тверд. И еще раз прошу тебя не жалей меня»...

Добрушин склонился на стол и заплакал.

К О Н Е Ц

Примечания

1

«Ольга Ермолаева» — последний роман Алексея Петровича Бондина. Он писал его несколько лет и закончил в 1939 году, незадолго до смерти.

Content

Бондин Алексей Петрович Ольга Ермолаева

Часть первая

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

Часть вторая

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

Часть третья

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

Примечания