Сергей Лавров

Выстрел собянской княжны

Чёрных ангелов крылья остры…

Анна Ахматова

Все события и персонажи соответствуют реальным историческим событиям и персонажам.

Названия городов и улиц, трактиров и дворцов, парков и мостов, должностей и присутствий, званий и деталей быта абсолютно достоверны.

Глава первая

Встреча

I

Близкий гудок Обуховского завода, четверть часа монотонно и мощно сотрясавший февральскую тьму, утих, а шум в голове подгулявшего вчера недоросля Костика Кричевского остался. Надо было вставать, идти на службу, но Константин Афанасьевич еще долго не решался высунуть руку или ногу из-под пуховой перины. Зябко! Уже за окном стихли шаги сотен рабочих ног по скрипучему снегу, уже отработавшая свое ночная смена, матерясь и кашляя, разбрелась по казармам, а Кричевский все еще нежился в тепле постели.

Приятель его, Петька Шевырев, совершеннолетие коего они вчера так неумеренно отмечали, дрых себе рядом, у стенки, под тою же периной без задних ног. Хорошо быть гимназистом выпускных классов! Впрочем, Петька такая пройда, что и по выпуску из гимназии на службе шею гнуть не станет, хоть далеко не первый в науках. Пряжка в петлицу да геморрой в поясницу, как папа-счетовод — это не для него. Он уже сейчас околачивается в городе, в редакциях газет. Пока рассыльный — а там…

Костя, собравшись с силами, сел на скрипучей кровати, утопая в мягких нижних перинах, спустил вниз тощие длинные ноги в кальсонах, нашаривая сапоги на ледяном полу. Голой пяткой толкнул пустую мензуру из-под чистейшего медицинского спирта, похищенного им из домашней аптечки батюшки, всеми уважаемого пожилого фельдшера Обуховской больницы, и торжественно преподнесенного в дар имениннику. Васька Богодухов, поповский сын, пить не стал — вот они с Петькой и загудели — не хуже обуховской трубы. Ваську-Иуду дразнили, пели хором «Consistoriumprotopoporum, diaconorum, diatchcorum, ponomarorum — queobdiratioetoblupatioest!»[1]. Да Ваське что — как с гуся вода. Только улыбается, блаженненький, кроткой своей улыбкой. Другой бы уж в зуб дал, а этот все прощает. Любили они его за это с детства и заступались всегда.

Неожиданно припомнилось Константину Афанасьевичу, сыну уважаемых в Обуховской слободе родителей, еще кое-что из вчерашних их с Петькой похождений — и Костик мучительно покраснел до ушей в темноте комнаты и замычал трагически. Ясно увиделось ему, как пошли они гулять заполночь, задирали девок из рабочих казарм, играли в снежки, как целовался он с рябой Анюткой Варвариной, а потом они с Петькой куролесили, шатались по темным улицам и под окнами домов инженерного персонала вместе с теми же голосистыми девками распевали недавно услышанную от рабочих непотребную частушку:

На Обуховском заводе

Запороли конуса!

Мастер бегает по цеху,

Рвет на ж… волоса!

«Будочник видел! — ахнул всем нутром Костик, покрываясь холодной испариной. — Евграфычу все донесет с утренним рапортом! А я еще вчерашнее представление запорол — на гербовой бумаге! Надо ж было этой кляксе сорваться! И ведь точил же перья, самолично точил! Не иначе эта сволочь Розенберг ими пользуется, пока меня нет! А что — его кабинет как раз рядом с моим столом! Только вышел — и готово! Эх, немчура проклятая! Педант!».

Последнее слово было в устах Константина Афанасьевича самым страшным ругательством. Свою пылкую персону Костя не без основания зачислял в романтики и стишками увлекался, за что от начальства нагоняй имел.

Что и говорить, положение молодого человека было незавидным. Усугублялось оно тем, что служил Константин не абы где, а в Обуховской полицейской части помощником станового пристава, самого Леопольда Евграфовича Станевича. Афанасий Кричевский, батюшка неразумного дитяти, в свое время весьма удачно удалил приставу зуб, а потом не раз помогал в разрешении проблем с животом — вот и исхлопотал место Костеньке. А дальше уж, сынок, все в руках твоих и божьих…

Отношение Константина к службе было какое-то двойственное, не устоявшееся. У него много чего было не устоявшегося. С одной стороны, ему нравился четкий порядок, бравые лица околоточных, мужественные усики загадочных сыщиков по уголовной части… Он уже видел себя эдаким русским Видоком, спасающим не только великую княжну, но и саму корону от злоумышленников. Опять же жалованье, форма, опять же уважение на улицах! Будочник, который еще год назад им с Петькой уши крутил, обещая Москву показать, сегодня под козырек берет и во фрунт становится!

С другой же стороны, весьма немаловажной для Константина, как для честного человека, столь почитаемые им авторы, писатели и поэты, проживающие преимущественно совсем рядом, в Петербурге, как-то без должного почтения отзывались о полиции и градоначальнике. Все у них как-то выходило с усмешечкой насчет государевой службы… С подковыркой как-то выходило. В чем тут загвоздка, Костик так пока и не понял, но сомнения в груди под мундиром носил. Конечно, жили эти писатели и поэты все поближе к центру, к императорскому дворцу, где и улицы пошире, и фонари ставят газовые, и порядку побольше… Может, живи они в Обухове, им бы по-иному все виделось?

Как бы там ни было, а пока Константин Кричевский местом своим в Обуховской полицейской части дорожил и терять его из-за пустяков не собирался.

— Не было ничего! — решительно сказал он сам себе сиплым спросонья голосом, ломким баском. — Не я это был! Я не я, и шапка не моя! А будочник… Ну что с того, что будочник… Он был пьян, скотина!

Вздув свечу и торопливо сбегав в отхожее место, находящееся в Петькиной квартире в дальнем холодном чулане, Костя Кричевский растер лицо перед тусклым зеркалом, чтобы скрыть юношеский пух на щеках и подбородке, хлебнул квасу из деревянного ковшичка и решительно натянул на широкие плечи холодную тяжелую шинель. Не какую-то там черную гимназистскую, как Петькина, — настоящую шинель полицейского! Петьке, как хозяину, предоставлялась возможность прибрать следы разгула до возвращения родителей, поехавших в город к родственникам, имеющим свой домик в Коломне.

Дверь парадного на тяжелом отвесе хлопнула громко, ударила об порог — и точно в ответ ей откуда-то неподалеку, сверху, бабахнуло что-то звучно и гулко, как выстрел, и стекло тоненько тенькнуло. Константин замер на секунду, прислушался. Ничего не случилось. Опять ничего не случилось… Он разочарованно махнул рукой, поднял воротник и побрел в сером промозглом тумане Инженерным поселком к первому Чугунному переулку, где в новом двухэтажном желтом здании располагалась его полицейская часть. Пора уже было поспевать на службу, потому что светало и колокола отзвонили к заутрене.

При выходе из поселка на Обуховскую улицу, протянувшуюся вдоль краснокирпичного заводского забора на добрую версту, стояла злополучная полицейская будка — небольшой домик с одной дверью под навесом, выкрашенный в две краски: белую и черную, с красною каймой. В зверинце Зама, длинном деревянном бараке на Большой Морской, Костя видел смешную лошадь той же масти, что и полицейская будка. Давно это было, еще до пожара[2].

Будочник, отставной солдат Иван Чуркин, низенький, широкоплечий и кривоногий, одетый в серую шинель с башлыком на спине и громадный кивер времен Бородинской битвы был похож на перевернутое ведро. Опираясь двумя руками на грубую алебарду на длинном красном шесте, он стоял не под навесом, а прямо на ветру, открытый всем напастям непогоды северной столицы. Всем своим видом треплемый ветром страж порядка был укором забывшему о своих обязанностях молодому полицейскому, и красные маленькие глазки его взирали на Костю Кричевского пристально и недобро. Татарин-подчасок, отданный будочнику в помощники и в услужение, торопливо кидал снег с тротуара возле будки большой и тяжелой деревянной лопатой. Рядом с будкой красовался уличный фонарь — полосатый столб, выкрашенный подобно будке, с четырьмя чадными масляными горелками перед металлическими щитками, дававший свету ровно на два шага вокруг себя.

— Нешто стреляли, ваше благородие? — не то утвердил, не то спросил Чуркин, едва шевеля челюстями, стянутыми ремешком кивера. — Слыхали?

Именоваться благородием юному мещанину Кричевскому не полагалось, но он милостиво прощал отставному солдату это милое проявление служебного рвения. Решившись держаться с будочником независимо и чувства вины не казать, Константин Афанасьевич высокомерно надул щеки.

— Не слышал. Пьян ты, что ли, Чуркин?! Фонарь пора загасить, рассвело уж! Смотри у меня… Расскажу все Леопольду Евграфычу!

Красно-коричневое от морозов и ветра лицо будочника осталось непроницаемым, как маска дикарского божка, вывезенного недавно каким-то географом с далеких теплых островов, куда он предполагал переселять крестьян, оставшихся без земли после реформы императора Александра Николаевича. «Знает! — с ужасом подумал Костик. — Все видел, бестия!».

— Чуркин! — уже иным, дружески заискивающим тоном сказал начинающий Видок. — У тебя, я слышал, табак знатный! Продай осьмушку! — и он похлопал будочника по квадратному, твердому, точно камень, плечу.

— Садык! — гаркнул Чуркин, не оборачиваясь и не спуская с Кричевского красных немигающих глаз сторожевого пса. — Принеси табаку для его благородия… осьмушку. Из того мешка, что у печки, не бери — там для простолюдинов табак!

Порывшись в карманах, Кричевский отдал будочнику последний гривенник и не решился спросить сдачу, а Чуркин, подлец, и не подумал вернуть пятачок. Он все посматривал куда-то в серую мглу улицы, все прислушивался.

— Беды бы какой не вышло, ваше благородие, — озабоченно сказал он, утирая мясистый мокрый нос рукавом шинели, грубым, как наждак. — Сполох это был… Выстрел…

— Будет тебе, Чуркин! — сердито отозвался юноша, пряча в карман оказавшийся золотым табачок. — Это ветер! Двери в парадном хлопают — как из пушки!

Будочник глянул на молодого человека снисходительно и даже с некоторой заботой.

— Нешто вы знаете, как орудия бьют, Константин Афанасьевич, — просипел он в нос. — Я в ту войну в Севастополе наслушался канонады… Стреляли это, говорю вам.

— Паникер ты, Чуркин! — решительно сказал юноша. — Пуганая ворона куста боится, так и ты! Некогда мне тут с тобой турусы разводить, мне в участок пора! Служба, брат!

— Может, оно и так… — проворчал Чуркин, перебирая ногами и поворачиваясь всем телом по сторонам, потому что иначе у него никак не выходило. — Может, оно и так… Ваше благородие, Константин Афанасьевич! Просьбу к тебе имею… Нельзя ли в участке у вас разжиться бумагой какой ненужной? Протоколы там, али прошения какие уже за ненадобностью? Мне бы табак очень сподручно заворачивать…

— Гм!.. — изобразил задумчивость Костя, потирая свой красивый подбородок с ямочкой, которой весьма гордился. — Сложно это, Чуркин. Не полагается. На многих бумагах номеры учетные проставлены, а к иным и печати приложены… Попадет такая бумага в руки злоумышленника — беды не оберешься! Не знаю даже, как и быть… Ну да ладно! Другому кому бы отказал, а для тебя подберу что-нибудь! Для любимого дружка и сережку из ушка! Присылай подчаска ввечеру, сделаю.

— Премного благодарен, ваше благородие! — неожиданно громко гаркнул Чуркин, задрав нос на крест Троицкой церкви «Кулич и пасха», вытянувшись вдоль своей неуклюжей алебарды, годной разве на то, чтобы ворон пугать.

Поняв, что с будочником достигнуто полное согласие и в утреннем рапорте их с Петькой ночные похождения фигурировать не будут, Костя Кричевский вздохнул с облегчением и заспешил на службу. Не успел он сделать и десяти шагов, как из ворот инженерного дома напротив Петькиного выскочила громадная бородатая фигура в валенках, поддевке поверх рубахи и в заячьем облезлом треухе. Это был дворник Феоктистов, человек богобоязненный, да и просто боязненный, вопреки богатырской своей фигуре. Фигура метнулась в одну сторону, потом в другую и, завидев будочника, побежала к нему, по-бабьи всплескивая руками и на ходу причитая:

— Ой, беда! Беда приключилася, Чуркин! Ой, прогонят меня с места! Инженера Лейхфельда из седьмого нумера прострелили!..

II

Вмиг остатки вчерашнего хмеля оставили начинающего сыщика. Коршуном набросился он на ошалевшего дворника, оттеснив Чуркина и не слушая сентенций последнего о том, что выстрел-то был и ухо старого бомбардира не обманешь.

— Феоктистов! Стоять! Сюда смотреть! Говори внятно, кого застрелили?! Где труп?! Куда побежал убийца?!

— Ой, горе мне! — завопил Феоктистов противной фистулой. — Ой, головушка моя горемычная-а!.. Засудят теперь, как пить дать!.. Ваше благородие! Смилуйся! Заступитесь за сироту! Не хочу в каторгу! Не хочу! Не виновен!

Громадный дворник неожиданно бухнулся перед Костей на колени и крепко обхватил его ноги, прижимаясь окладистой бородой.

— Да погоди ты!.. — пыхтел Костя, безуспешно отталкивая от себя дворника. — Встань!.. Отойди!.. Черт!

— Дозвольте, ваше благородие! — озабоченно просипел Чуркин, протиснулся и с развороту, жестом привычным, как «доброе утро», заехал дворнику в ухо так, что у того треух слетел. — Встать! Смир-р-на! Говори по порядку!

— Премного благодарен! Премного благодарен! — заюлил Феоктистов, держась за ухо, поднялся с колен и отряхнул снег с бороды. — Смилуйтесь, ваше благородие! Век за вас бога молить буду!

— Где труп?! — гаркнул Костик что есть мочи, вдохновленный примером Чуркина.

— Не могу знать! — завизжал в ответ перепуганный дворник.

— Как не можешь?! — изумился Константин. — Ты же сам сказал, что в седьмом номере застрелили какого-то Лехельда!

— Никак нет, ваше благородие! Лейхфельда, если позволите!..

— Ну, Лейхфельда, неважно!.. Так что — тело еще там, в квартире?!

— Никак нет-с! Они ко мне изволили подняться!

— Кто изволил?!

— Господин Лейхфельд-с!

— Покойник?! — изумился Костик. — Да ты в своем уме, милейший?!

— Никак нет! Не могу знать! Простите, бога ради, ваше благородие!.. Смилуйтесь!..

По щекам и бороде дворника запрыгали крупные детские слезы.

— Эх, ты, деревенщина… холопская душа! Устава не знаешь! — сказал Чуркин, зачерпнул широченной ладонью снега, покрытого налетом сажи из заводских труб, вытянулся вверх, сколько смог, и, привстав на цыпочки, решительно растер плачущую физиономию Феоктистова. — Докладай их благородию по порядку! С самого начала, то есть! И смотри у меня, чтоб без утайки!

Дворник, наконец, кое-как успокоился, и Костя Кричевский провел краткий, первый в своей жизни допрос.

Дворник Феоктистов, встав поутру в шестом часу, расчистил двор от выпавшего за ночь снега и, утомленный, поднялся в свою каморку под самой крышей испить чаю. Прежде чем поставить самовар, Феоктистов пристроился на коленях перед малым образом с лампадою, на коврике между столом и кроватью, и принялся истово молиться с поклонами, прося Господа дать ему в жены женщину нрава кроткого, поведения правильного и с достатком. Увлекшись положением крестного знамени и исполнением обета прочесть «Отче наш» полста раз подряд, он не слыхал никакой стрельбы и весьма испугался, когда в чистенькую, скудно убранную квартирку его со стоном ввалился человек, в котором дворник не без труда признал жильца из квартиры номер семь двумя этажами ниже. Лицо инженера Лейхфельда искажено было страданием, лоб покрывала испарина, он правой рукой держался за бок слева, под сердцем.

— Дворник! — отчаянно вскрикнул он. — Дворник, помоги! Я ранен! — и повалился на кровать Феоктистова, обессилев.

Под распахнутым сюртуком инженера Феоктистов увидал дыру в рубашке, из которой толчками, будто вода из родника, выходила темная густая кровь, пачкая его постель. Дворнику стало дурно.

— Барин… барин… господин хороший… как же это вышло-то? — едва смог выдавить этот властитель метлы и лопаты, поднявшись с колен.

— Саморанение, — простонал Лейхфельд, — во время чистки оружия…

Тут в хоромы дворника решительным легким шагом вошла некая молодая особа, уже месяц проживавшая вместе с инженером, известная дворнику под именем Александры.

— Ах, вот ты где! — обеспокоенно воскликнула она. — Куда убежал… Насилу нашла! Филат, что ж ты стоишь столбом?! Видишь, господин инженер ранен! Положи ему ноги ровно… Вот так! Дай мне теплой воды и сукна чистого или марли, чтобы кровь унять, а сам — пулей в больницу, за доктором! Пулей!

— Ножкой топнула и бесовскими глазищами сверкнула! — закончил свой краткий рассказ испуганный дворник. — И ручкой вот так мне — на дверь показала!

— Это ты зря их однех оставил, — рассудительно сказал Чуркин. — Кто их знает, чего она над слабым человек умыслить может…

— Не гневайтесь, Иван Лукич! Простите, барин! По недомыслию! В больницу велено мне было бежать! Сей секунд назад ворочусь!..

— Да уж, поди, поздно… — мрачно сказал Чуркин, наслаждаясь страхом, который его слова нагнали на доверчивого Феоктистова. — Аминь! Прими, Господи, его грешную лютеранскую душу…

Дворник застонал и едва вновь не упал на колени.

— Чуркин, прекрати чушь пороть, — сказал юный Кричевский, весьма разочарованный обыденностью произошедшего. — Какой там аминь… Обыкновенный несчастный случай. В больницу, Филат, бежать не нужно: далеко, да и нет там сейчас никого. А вот тут, неподалеку, я знаю, живет доктор Герман — вот ты к нему и поспешай. Скажи, помощник станового пристава Кричевский велит ему к больному прийти. А будет медлить — прямо хватай за ворот и тащи! Ты же, Чуркин, пошли подчаска в отделение, довести их высокоблагородию Леопольду Евграфовичу о случившемся курьезе, и что беспокоиться нечего — я здесь и сам всем займусь.

— Дозвольте с вами пойтить, Константин Афанасьевич, — сказал Чуркин, постукивая длинной рукоятью алебарды по мерзлой земле, точно волхв посохом. — Вы еще дитя малое, а там невесть что может приключиться… У нас тут народ — одни воры, а я батюшке вашему обещал за вами присматривать…

Костя Кричевский, подающий надежды первейший сыщик Обуховской части, прямо таки задохнулся от возмущения. Кровь прилила к его молочно-белым щекам, ямочка на подбородке затряслась.

— Молчать! — крикнул он что есть мочи. — Как смеешь так со мной разговаривать?! Знай свою будку! Чтоб все исполнил в точности! Смотри у меня тут!..

И, не найдя слов, чтобы разъяснить свое весьма туманное распоряжение, почерпнутое из лексикона станового пристава, Константин решительно развернулся на каблуках налево-кругом, выпятил грудь, молодцевато расправил плечи и широко зашагал к темной подворотне, из которой три минуты назад выбежал, как ошпаренный, дворник Феоктистов.

Едва скрылся он с глаз заботливого будочника, ступив под гулкие своды подворотни, как решимости его изрядно поубавилось. Волновало его не то, что стреляли здесь, в подъезде, из огнестрельного оружия и человека серьезно ранили, а то, что ждала его встреча с молодой особой, явно собой хорошенькой, и при весьма романтических обстоятельствах. Уж не сестра она этому Лейхфельду, и не племянница, это точно! От таких мыслей сердце молодого Кричевского забилось сильней под полицейской шинелью, и пикантные картинки одна другой ярче понеслись в его пылком воображении.

Он споро поднялся широкой и пологой парадной лестницей и на третьем этаже замедлил шаг перед квартирой номер семь, заметив, что дощатая дверь, выкрашенная коричневым суриком, не заперта. Чувство неведомого толкнуло его взяться за медную начищенную ручку — и тотчас он отдернул руку, брезгливо отрясая пальцы. Фигурная ручка запачкана была в чужой крови! Кровь темными круглыми пятнами, похожими на его вчерашнюю кляксу, была на пороге и тонким петляющим пунктиром уходила вверх по лестнице. В пролете на беленой стене отчетливо отпечатался оттиск окровавленной пятерни, когда раненый инженер, теряя силы, натолкнулся на стену в поисках опоры.

— О, черт! — сказал Константин, поспешно вытирая руку платком, и сам удивился глухоте и слабости своего голоса.

Полагая неразумным оставлять за спиной не осмотренное помещение, в котором, собственно, и приключилось несчастье, Кричевский через платок надавил на ручку и беззвучно отворил дверь в квартиру инженера. Чужим теплом и запахами повеяло на него, незнакомыми, тревожными и сладкими запахами. Несомненно, тут жила молодая женщина. Пахло ее духами, цветами и чистым бельем.

Чувствуя легкое головокружение, Константин осторожно прошел через темную прихожую с громоздкой вешалкой, увешанной теплыми шубами, дохой и салопами. Из прихожей в квартиру вели три белые филенчатые двери, и кровавый след скрывался под средней из них.

— Ага! — глубокомысленно произнес Костик, желая подбодрить сам себя. — Здесь-то, надо полагать, все и приключилось!

Пятна крови здесь были еще небольшие, видно, кровотечение росло по мере того, как Лейхфельд одолевал ступеньки лестницы по пути к дворницкой.

— Что же это он к дворнику-то кинулся? — спросил сам себя юный сыщик. — Должно быть, не хотел ее пугать! Благородно с его стороны. Благородно… Но неразумно!

За дверью оказалась комнатка маленькая, едва ли в две сажени длиной, но уютная. На стенах и на полу были богатые ковры, у окна — клетка с сонной канарейкой. Большую часть комнаты занимала кровать, в весьма живописном беспорядке… Вот оно, несомненное «ложе любви», о котором он столько читал у любимых поэтов! Показалось ему даже, что он видит отпечаток женского тела в складках смятых простыней. Он сделал два шага, приблизился и осторожно погладил это место, после чего зачем-то понюхал ладонь. На коже остался неизъяснимо приятный, едва уловимый аромат.

Тут же, поверх одеяла, валялся кинутый впопыхах кокетливый розовый лиф с пристроченным снизу корсетом и лентами, казалось, еще хранящий чье-то живое тепло. Трепеща, молодой полицейский осторожно, на кончиках пальцев поднял этот таинственный для него предмет и, не сдержавшись, тоже поднес к лицу. Потом, отстранив руку, вгляделся в зеркало, стоявшее в углу на изящном круглом столике. В роскошной резной раме, справа вверху красовалась круглая дырка, само зеркало растрескалось и раскрошилось с краю.

— Вот она, значит, куда попала… — сказал Константин и с умным видом поковырял пальцем в пулевом отверстии. — В стену ушла. Навылет, значит… Свинцовое грузило, а сколько неприятностей…

Внезапно увиделось ему в зеркале какое-то движение, почудился чей-то смешок за спиной. Молодой человек вспыхнул всем лицом и обернулся к двери, неумело пряча за спиной руку с предметом дамского туалета, столь некстати им прихваченным.

В дверях комнаты стояла молодая женщина, кутаясь в пеструю шаль со стеклярусом. Темные крупные кудри ее рассыпались по прямым узким плечам. Голова на длинной шее вздрагивала гордо, крупно очерченные ноздри двигались, хватая воздух, а большие темно-карие глаза смотрели с прищуром, любопытно и насмешливо. Вряд ли было ей более двадцати лет, но помощник станового пристава находился еще в том возрасте, когда все красивые женщины кажутся недосягаемыми таинственными богинями, существами иного, прекрасного мира — старшими и мудрыми. Роста она была хорошего, и полные широкие губы ее приходились как раз на уровне подбородка молодого Кричевского, с его симпатичной ямочкой.

Она нимало не смутилась и не испугалась, застав внезапно в своей покинутой спальне незнакомого молодого мужчину. Константин же, напротив, совсем сбился с мысли и раза два открывал рот, прежде чем выдавил:

— А… что вы здесь делаете, сударыня?!

— Я-то что делаю?! — усмехнулась она несколько свысока, с чувством врожденного превосходства. — Это вы что здесь делаете, позвольте вас спросить! Вы полицейский?!

— Помощник станового пристава Константин Кричевский! Исполняю свой долг… Осматриваю место происшествия!

— Да?! А мне-то померещилось, будто вы мой лиф осматриваете! Дайте, кстати, его сюда!

Она произнесла это без тени стыда и смущения, и Костя, от которого деликатная матушка по сей день стыдливо прятала женское исподнее при стирке, поразился той легкости и свободе, с которой разрешился сей неприличный инцидент. Пикантный предмет исчез под подушкой, под которой же успел Константин приметить и большую ребристую рукоятку крупнокалиберного револьвера.

— Вас Александрой зовут? — неожиданно для себя спросил он, ощущая непреодолимое желание говорить, говорить с ней о чем угодно. — Как он… Жив?

— Жив, что ему станется! — с некоторым раздражением в голосе сказала молодая женщина, проворно скручивая в узелок простыню и какие-то тряпки из гардероба. — Я за перевязкой пришла, а то у дворника там такая грязь… Дворник дурак! Послала его в больницу за доктором, а он привел полицейского!

Та небрежность, с которой Александра отозвалась о своем сожителе, неожиданно обрадовала Константина. Он поспешно, волнуясь, объяснил молодой женщине, что уже обо всем распорядился, и доктора сейчас приведут, и направился за ней следом наверх, в дворницкую, ступая прямо по кровавым следам, о которых уже успел позабыть напрочь. Александра же ловко обходила их, ступая неслышно в мягких сафьяновых туфлях с длинными загнутыми носами, одетых на босу ногу. Тело ее, молодое, красивое, сильное, свободно изгибалось под узким серым домашним платьем тонкого сукна, перехваченным по талии широким черным кушаком, маня и волнуя. Отчетливо понимал юноша, что никакой другой одежды под ним нет, безумно хотелось ему схватить, сжать ее в объятиях — и он брел, потупив взгляд, сжимая и разжимая потные кулаки, испуганный таким приливом желания, никогда ранее не испытываемым.

— Как же это так… приключилось? — преодолевая сухость во рту, спросил он.

— Да вот так уж приключилось! — с сухим смешком, похожим на кашель, ответила она. — Охота была ему дурачиться… колобродить! Послушался бы меня — и все бы хорошо было!.. Евгений! Эжен, это я! Я к тебе полицейского привела!

Они уже вошли в маленькую дворницкую, где слышны были порывы ветра и шуршание снега по скатам крыши.

Евгений Лейхфельд, молодой блондин приятной наружности, бледный и изнеможенный, лежал навзничь на кровати, в сапогах, покрытый одеялом поверх одежды. Его тряс крупный озноб. Обеими руками он зажимал рану на боку, которая все продолжала кровоточить. Завидя в дверях новое лицо, он грубо, с непонятной гримасой отвернулся от Александры, которая встала у косяка, сложила красивые смуглые руки на маленькой крепкой груди, и потянулся к незнакомцу всем телом.

— Нет-нет-нет! — поспешно замахал руками Кричевский, видя, что раненый стягивает с груди одеяло, желая показать рану. — Я не доктор! Я помощник станового пристава, а доктор сейчас придет! Уже послали за доктором Германом… Он очень хороший доктор и живет здесь неподалеку!

— Не доктор? — затруднительно дыша, спросил страдалец, и глаза его наполнились тревогой. — Александра! Зачем ты меня мучаешь?! Пошли немедленно за доктором, умоляю!.. Мне плохо!

— Тебе же русским языком сказали, Георг, что доктор сейчас будет, — отвечала ему молодая женщина от дверей, не изменив позы, бесцветным голосом беспощадной профессиональной сиделки. — Этот юноша — полицейский. Ты хотел видеть полицейского?! Пожалуйста! Можешь сказать ему все, что тебе угодно! Мне решительно все равно!

Загадочный вызов прозвучал в ее певучем сильном голосе, и Лейхфельд дернулся под одеялом, как от укола.

— Я пока задам вам единственный вопрос, сударь! — заторопился Константин, чувствуя себя невыразимо неловко, будто подсмотрел что-то очень личное. — Единственный вопрос в целях установления правосудия… принимая во внимание ваши страдания… и страдания близкого вам человека! Единственный вопрос: это был несчастный случай? Роковая случайность? Неосторожность с вашей стороны при чистке оружия?!

Неуяснимая, затаенная мука, глубокое душевное страдание и смятение отразились на бледном лице раненого. Усилие и преодоление выразили его заострившиеся черты, особенно когда Костя упомянул о страданиях близкого человека. Лейхфельд не сразу ответил, а порывался сказать что-то важное раз, и другой, и лишь на третий раз мучительно прошептал запекшимися губами еле слышно:

— Да… неосторожность… мое легкомыслие… Это был несчастный случай!..

— Вот и слава богу! — обрадовавшись неизвестно чему, зачастил взволнованной скороговоркой Костя Кричевский. — Вот все и объяснилось! Лежите теперь, отдыхайте! Сию минуту будет доктор! Я самолично пойду распоряжусь! У нас в Обуховской больнице чудесный хирург… Вас вылечат! Я там всех знаю!

Он выскочил было из дворницкой, но тотчас заглянул вновь.

— Прощения прошу… Одна маленькая формальность. Мне нужны свидетели для подтверждения вашего заявления. Александра, простите, сударыня, не знаю вашего отчества, вы хорошо слышали, что сказал господин Лейхфельд?! Вы сможете подтвердить это под присягой?!

— Она сможет! — с неожиданной силой, вызванной затаенным, глубоким чувством, отозвался с постели раненый. — Она все сможет!..

Этот выкрик отнял у него последние силы, и инженер Лейхфельд без чувств откинулся на подушку.

В наступившей затем тишине, прерываемой лишь частым хриплым дыханием раненого, раздались странные, сухие и отрывистые звуки. Константин Кричевский отважился и недоуменно взглянул в упор в открытое лицо молодой женщины. Александра стояла у двери, не изменив позы, со скрещенными на груди руками.

Она… смеялась.

III

Появление новых лиц несколько развеяло тяжелую нервную атмосферу в дворницкой. В сопровождении Феоктистова, довольного, что так быстро справился, пришел доктор Герман, огромный и толстый, в тяжелой медвежьей шубе, с саквояжем и тростью, и тотчас занял все место в каморке. Не снимая шубы и шапки, он поднял двумя пальцами одеяло, внимательно осмотрел рану, попросил дворника помочь господину инженеру лечь набок, чтобы увидеть выходное отверстие.

— Немедленно в больницу! — категорично сказал он голосом, не терпящим возражений. — Принимая во внимание обильное кровотечение и возможный сложный характер полученных внутренних повреждений, не может быть и речи о лечении в домашних условиях!

Евгений Лейхфельд радостно затряс головой, отбрасывая со лба прилипшие светлые пряди:

— Я согласен, конечно, согласен!

— Тогда нужен извозчик для перевозки раненого! — заявил толстый Герман. — Уважаемый господин помощник станового пристава, это уже по вашей части! Распорядитесь этим столь же решительно, сколь решительно вы приказали дворнику тащить меня сюда хоть за ворот! Не сынок ли вы нашего фельдшера, Афанасия Ильича? Не премину передать вашему батюшке про ваш характер! Строг, помилуй бог!.. Просто Юпитер-громовержец!

Костя Кричевский, провалиться со стыда готовый, поспешно отправил дворника Феоктистова ловить извозчика. Доктор Герман с помощью Александры закрыл пулевые отверстия принесенной корпией и наложил временную повязку из простыни, прихваченной молодой девушкой из квартиры инженера. Лейхфельд перевязку перенес мужественно, молчал, не стонал, хотя движения явно доставляли ему немалую боль. Доктор встревожился, полагая, что у раненого повреждено ребро.

— Изрядно у вас получается! — похвалил он, глядя на ловкие, оголенные до локтей руки Александры, которые так и мелькали над постелью. — Не из нашего ли эскулапова племени будете, мадемуазель?

— Я Собянская княжна! — сухо отвечала чернобровая красавица. — Урожденная Омар-бек! Год назад окончила акушерские курсы!

— А-а!.. Ну, конечно… — ухмыльнулся Герман, достал из потайного кармана сюртука толстую сигару, прикурил от лампадки и вышел из дворницкой на лестницу, чтобы дымом не обеспокоить раненого. — То-то вид у вас эдакий… Восточный. Шемаханская царица! А позвольте спросить, на что они, эти курсы, сдались вашей светлости?! — громко крикнул он с лестницы, заглядывая в дворницкую и размахивая перед лицом пухлой ладонью с большим масонским перстнем, разгоняя дым. — Неужто в сестры милосердия готовитесь? В Крестовоздвиженский монастырь, под крыло к великой княгине Елене Павловне?

— Вы мужчина, — спокойно и даже величаво отвечала княжна Омар-бек. — Вам не понять.

— Значит, для равноправия! — фыркнул говорливый доктор. — А позвольте спросить, госпожа Омар-бек…

— Зовите просто Александрой! — прервала его княжна, не оглядываясь, легкими пассами снимая бисеринки пота со лба инженера. — Так удобнее… Да я уже и привыкла почти.

— Хорошо, мадемуазель Александра! А что тут, собственно, произошло? Пулевое ранение очевидно, и я должен поинтересоваться…

— Это несчастный случай! — не утерпел Константин, страдающий от своей бессловесности. — Господин инженер проявили неосторожность при заряжании оружия. Я уже во всем разобрался!

Он с гордостью оглянулся и успел поймать благодарный взгляд огромных карих глаз Собянской княжны из-под взлетевших длинных и густых ресниц.

— Ну, раз глубокоуважаемый господин помощник станового пристава уже во всем разобрался, — пожал плечами доктор Герман, — мне остается только снять шапку перед энергичностью и расторопностью нашей полиции! Напрасно мы все ее браним, ей-ей напрасно… А вот и дворник, кажется!

На лестнице раздались чьи-то поспешные шаги.

— Ваше благородие! — гулко закричал снизу Феоктистов. — Поймал пролетку! У парадного дожидается!

— Иди сюда, Филат! — отозвался доктор Герман. — Поможешь мне свести господина инженера! А вы, молодые люди, — обратился он к Константину и княжне, — озаботьтесь, будьте любезны, теплой одеждой для нашего героя. Никак ему нельзя сейчас еще воспаление легких подхватить.

— Я принесу! — заторопился Костя Кричевский. — Я сию минуту принесу!

И он застучал сапогами по ступенькам, почти бегом спускаясь к квартире инженера. Легкими летящими шагами Александра нагнала его у самых дверей, сказала сухо и тихо:

— Я сама… Я с ними поеду.

Она вошла в прихожую, намереваясь закрыть за собой входную дверь. Константин, ужасаясь собственной бестактности, но находясь точно во власти некоего наваждения и не имея сил остановиться, придержал дверь за ручку, на которой уже запеклась кровь Лейхфельда, и вошел следом. Александра удивленно взглянула через плечо, но не протестовала. Она легко сбросила сафьяновые туфли и, прыгая на одной ноге, принялась натягивать и шнуровать высокие дамские ботики. Черные кудри метались, плясали на ее узкой спине, завораживая.

— Возьмите его доху и шапку… Вот здесь, на вешалке, — попросила она.

Константин, повинуясь безропотно, стащил тяжелую доху с крючка. Княжна Омар-бек протянула руку к короткому, по последней моде сшитому меховому салопчику. Костя засуетился, у нее из-под носа схватил в охапку салоп, оборвав петельку, попытался подать — проклятая доха не давала возможности действовать обеими руками. Шепча глупые извинения, он попытался избавиться от дохи, повесить ее обратно на вешалку, только у него, как назло, ничего не выходило. Секунды текли неумолимо. Александра серьезно, не говоря ни слова, не мигая, смотрела на его замешательство. Глядя ей в глаза, Константин почувствовал вдруг глубокое спокойствие и такой прилив уверенности, что, казалось, не только несчастная доха — нет дела в мире, которое было бы ему не по плечу. Он вздохнул, выпрямился, бросил одежду Лейхфельда на пол и улыбнулся. Освободившись, галантным жестом подал за плечики салоп — и когда она, чуть присев, нырнула в него руками, помог ей надеть его. По-хозяйски, поражаясь своей решимости, приподнял ладонью густые тяжелые волосы, ощутив тепло нежной шеи и затылка под ними, расправил длинные пряди поверх меха, не выпуская из пальцев борта салопа, свел их у нее на груди, наклонился, осторожно вдыхая ее запах — и замер, едва коснувшись щекою ее щеки и розового уха с сережкою.

Александра не двигалась и, казалось, не дышала. Константин тоже замер, опасаясь шевельнуть даже кончиком пальца. Так они стояли на рубеже, будто два войска на границе, ощущая даже самый малый трепет друг друга. Слышно было, как сверху, поддерживаемый с боков дворником Феоктистовым и доктором Германом, шаркая сапогами по ступенькам, спускается раненый Лейхфельд. Доктор приговаривал:

— Ша-жок… еще ша-жок… молодцом!..

Княжна подалась вперед и легко высвободилась. Не вырвалась, не оттолкнула, не отстранилась, а будто попросила подождать немного. Ушла, как золотой песок из прорехи в кисе старателя.

— Возьмите его одежду, — тихо сказала она и выскользнула за дверь.

В Санкт-Петербурге улицы расчищали от снега, что позволяло извозчикам не менять зимой колес на сани. Столичная извозчичья пролетка на стоячих рессорах, с неудобной низенькой спинкой, не позволяющей к ней прислониться, с узеньким сиденьем, на котором сидеть вдвоем можно было только обнявшись, стояла у парадного. Кучер в армяке разбирал вожжи и поправлял на спине белый жестяной билет с номером, висевшим на ремешке.

— Однако! — воскликнул доктор Герман. — Как же мы поедем?! Ты что, дурья твоя голова, — обратился он к дворнику, — не мог карету найти или хоть «калибер»[3]?! Княжна, вы его удержите?! Эх, не удержите… придется мне. Я сейчас влезу, а вы подсаживайте ко мне господина инженера под руки! Давайте, все дружно! Да за бок его не хватай, дубина! Там же рана! Сказано же: под руки!..

Рессоры скрипнули, пролетка качнулась, просела под тяжестью тел, извозчик оглянулся, недовольный.

— Пошел!! — торопливо крикнул счастливый Кричевский. — Мы с княжной пешком дойдем, не беспокойтесь! Тут близко!

Александра капризно дернула плечиком и пошла независимо вслед пролетке. Вот уж впрямь Шемаханская царица! Константин замешкался, отпуская дворника и талдыча в сотый раз, что ничего ему за случившееся не будет, а когда пустился ее нагонять, она уже миновала будку с подчаском и свернула на Обуховскую улицу.

Она не оглядывалась. Свежий ветер с близкой Невы налетал порывами, шевелил ее черные непокрытые волосы, на которые осуждающе косились встречные женщины. Константин догнал ее и некоторое время шел сзади, опасаясь начать разговор. Она сама его позвала.

— Встаньте рядом, а то выглядите, будто конвой! Сюда, сюда идите… И дайте мне вашу руку… Вот так. Человек с полицейским за спиной непременно наводит обывателя на неправильные мысли. И хотя мне это совершенно все равно, на вашей репутации может отразиться.

И она пошла, опираясь на его руку. Костя ощутил себя на «вершине блаженства», как любили выражаться его поэтические кумиры. Обуховская улица, знакомая с детства, грязная и кривая, показалась ему вдруг прекраснейшим местом на земле.

— Вы мусульманка, наверное, а как свободно себя держите! — восхищенно сказал он своей серьезной спутнице. — Свободнее наших женщин. У вас разрешается женщине ходить под руку с мужчиной?

— Не забывайте, что я княжна, — строго сказала Александра. — Мой отец воспитал меня в европейском просвещенном духе. Хотел послать на учебу в Сорбонну…

Голос ее прервался, и легкая рука, которую Константин Кричевский бережно нес на согнутом локте, напряглась и потяжелела. Молодой человек, чувствуя, что пауза эта неспроста, воздержался от вопроса, опасаясь навести спутницу на мрачные воспоминания. Она сама через несколько шагов заговорила, оказав тем самым ему немалое доверие.

— Его убили чечены… Во время беспорядков в Шемахе пять лет назад. Он поддерживал русских, это многим не нравилось, имамам особенно. Может, помните из газет Шемахское дело? Ах, нет, вы были тогда слишком малы! Я-то помню…

Она рукой поправила пряди волос, упавшие при быстрой ходьбе на ее прекрасное лицо. Доброе сердце юноши сжалось от сочувствия и жалости.

— Вам многое пришлось перенести… — тихо сказал он.

— Пустое! — решительно отрезала княжна. — Страдания мои — ничто! Никогда не следует увлекаться страданиями, запомните это! Этому меня научил мой отец! Он был… Он был великий мужчина! Богатырь! Воин! Джигитовал так, что молодежь завидовала! Он очень меня любил, носил на руках и всегда делал подарки! А мама… Моя мама была первая красавица во всем княжестве! Представляете, его родители долго противились неравному браку, но согласились, когда увидели, до чего она хороша! Они говорили по-французски… У нас в доме была изрядная библиотека… Вы представляете себе это — библиотека в Шемахе?!

Речь Александры сделалась прерывистой, нервной, она с каждым словом говорила все громче и громче и, казалось, не могла остановиться. Слегка напуганный такой экспрессией, Константин Афанасьевич попытался увести беседу в сторону от предмета, столь волнующего спутницу, и сказал:

— Что матушка ваша была красавица, это очевидно каждому столбу, а мне в особенности!

— Ха-ха-ха! — неожиданно заливисто, по-девчоночьи рассмеялась Александра, оборотив к молодому Кричевскому прекрасное смугловатое лицо, открывая под полными чувственными губами белоснежные ровные зубы. — Вы хоть сами поняли, что сказали?! Какой вы смешной, право!..

Переходы ее от трагического настроения к комическому и веселому были скоры и непредсказуемы, очевидно, вследствие перенесенных несчастий.

— Вас, должно быть, напугал выстрел вашего… друга? — спросил Константин, радуясь тому, что спутница его пришла в хорошее расположение духа, был готов еще хоть сто раз предстать перед ней в смешном свете. Даже упоминание об инженере Лейхфельде не испортило его радость…

— Нет, нимало, — отвечала она, надвигая края салопа на лицо и пряча под ним волосы. — Я привыкла к подобным неожиданностям, и звучанье выстрелов меня не пугает. Опасность надо встречать гордо! Так учил меня мой отец…

— Надо же… — сказал Костя. — Никогда бы не подумал…

— А вы привыкли видеть в женщине безмозглое и безвольное создание?! Она для вас лишь средство, подобное домашнему скоту?!

— Нет-нет, что вы! Я хотел сказать: никак не мог подумать сегодня поутру, что встречу вас! Впервые иду под руку с княжной…

— Это так важно для вас? Вы верите в сословные предрассудки?! Так ли важно, кем человек родился? Важно, кем он себя ощущает! Душа важна! Нельзя приобрести высокую душу по праву рождения. Мы все равны перед нашими богами — и крестьянин, и император!

— Да вы революционерка! — вскричал, дурачась, Константин. — Заговорщица! Я вас арестовать немедля должен!

— Боже мой! — притворно испугалась она. — Я совсем забыла, что иду под руку с полицейским! Как вы коварно меня увлекли разговорами… Просто зубы заговорили! Да с вами надо держать ухо востро!

— Я буду счастлив арестовать вас… на всю жизнь, — тихо сказал Костя, но Сашенька сделала вид, что не расслышала последней фразы.

Так, шутя и балагуря, они незаметно дошли до квадратного здания новой Обуховской больницы.

IV

Приемное отделение располагалось в правом флигеле, и знакомая пролетка как раз отъехала от низких ступеней. Молодые люди посерьезнели, и Саша осторожно, но настойчиво высвободила свою руку.

Лейхфельд все еще сидел в темном приемном покое, откинувшись к стене всем телом, в сползающей на пол шубе. Красивое неглупое лицо его было измучено, но уже не столь тревожно. Он, очевидно, верил в медицину и полагал, что раз он уже в больнице, то дальше все само собой пойдет хорошо. В немалой степени этой уверенности способствовали жизнеутверждающие разговоры доктора Германа. Толстяк и жизнелюбец, доктор Герман исходил из той здравой мысли, что надежда всегда есть лучший союзник врача, и надежда умирает даже уже после того, как преставится сам больной.

Пришедшие молчаливые санитары помогли раненому раздеться и на каталке отвезли в перевязочное отделение, где его принял к осмотру дежурный врач Гейкинг. Это был маленький, желтолицый, желчный человечек, полная противоположность гаргантюастому Герману, и к тому же страшный пессимист. О нем ходил известный анекдот, что, будучи еще частным практикующим врачом, он в ответ на вопрос больного, позволено ли ему будет в будущем есть севрюгу, махнул рукой и воскликнул:

— Какое будущее, господь с вами! — после чего страждущий любитель белорыбицы едва не отдал богу душу прямо на руках у опешившего доктора.

Разумеется, с такими настроениями Гейкинг быстро остался без практики и, обидевшись на весь белый свет, поступил на освободившееся место ординатора Обуховской больницы.

Едва лишь увидав огнестрельную рану, Гейкель пришел в неописуемое возбуждение, бросил пинцет и зонд, замахал руками и закричал:

— Нет, нет! Только в полицию! Зачем вы его сюда привезли?! Здесь уголовно наказуемое деяние налицо! Убийство!

— Побойтесь бога, доктор, я еще жив… — попытался пошутить побледневший Лейхфельд. — Это просто несчастный случай… саморанение при чистке револьвера…

— То, что вы пока живы, еще ничего не доказывает! — безапелляционно отрезал Гейкель. — Это ненадолго, а что потом?! А потом, милейший, одни неприятности! Так что… Степан! Беги немедля в полицейскую часть, пусть прибудет кто-нибудь для разбора случившегося и осмотра тела!

Лейхфельд передернулся и весь покрылся гусиной кожей. Лихорадка его враз усилилась от такого любезного приема.

— Уважаемый коллега, что вы! — мохнатым шмелем загудел от дверей перевязочной доктор Герман. — Не следует так мрачно смотреть на вещи! Я уверен, мы с вами еще спляшем краковяк на свадьбе у господина инженера, если он нас пригласит! Вот, кстати, и невеста его здесь… А вот и господин полицейский, которого вы так желаете видеть! Он с самого начала был при деле!

— Это не полицейский! — решительно отверг кандидатуру Кости Гейкель, едва глянув в его сторону. — Это сынок нашего Афанасия Ильича, шалопай, каких мало! Я его знаю отменно! Мне нужен настоящий полицейский, уж простите, Константин Афанасьевич, взрослый и серьезный человек! Здесь вам не казаки-разбойники! Отвечать кто будет?!

— Хорошо, хорошо! — увещевал разбушевавшегося доктора милейший Герман. — Сейчас придет настоящий полицейский! Но не откажете же вы в помощи страждущему без сопровождения полиции?! Что-то я не припоминаю такого пункта в клятве Гиппократа! Давайте хотя бы рану осмотрим и перевязку сделаем!

Гейкель нехотя согласился, но при осмотре то и дело охал, вскрикивал и ужасался:

— Мейн готт! Это просто ужасно… Ужасно! Десять! Уже десять!

— Что такое?! Что?! — испуганно вопрошал раненый Лейхфельд, не понимая слов врача. — Что такое десять?!

— Это я не вам! Десять уже… Пора мне чай пить, а я тут с вами вожусь… Сестра Мамошина, записывайте! Поступил в десять часов в тяжелом состоянии инженер Лейхфельд… Огнестрельное сквозное ранение при невыясненных обстоятельствах…

— Ну какие там невыясненные обстоятельства!.. — вымученно улыбнулся под его холодными руками раненый, раздетый по пояс, дрожа от озноба. — Я же говорю вам: саморанение! При чистке оружия! Вам что — моих слов мало?!

— Слово к делу не пришьешь, сударь! Сейчас вы еще можете это говорить, а завтра — неизвестно… Так что лучше помалкивайте и берегите силы: они вам еще ох как понадобятся! Мамошина, пишите: канал сквозной, с левой стороны… Ребра не задеты, легкое тоже цело, но повреждение плевральной области имеется! Это существенно затрудняет дыхание и является причиной сильного кровотечения, которое и привело впоследствии… Впрочем, погодите, это сейчас не пишите. Потом напишете. Пульс… хм… — Гейкель взял вялую руку Лейхфельда с синюшными ногтями, вскинул на цепочке серебряные часы-луковицу, — пульс неровный, невысокого наполнения, достигает ста двадцати… Нет, ста тридцати ударов в минуту! Да-с, голубчики мои! Дело серьезное! Все в вашей судьбе решат ближайшие два часа! Возможно возникновение осложнений, и тогда, милейший, увидите, кто из нас был прав! Пока советую помолиться и предпринять необходимые распоряжения!

— Какие распоряжения? — поднял на Гейкеля глаза, полные ужаса, раненый инженер.

— Насчет имущества, разумеется! У нас существует добрая традиция оставлять что-нибудь тому богоугодному заведению, в котором окончил свой земной путь страдалец и упокоилась его грешная душа…

— Прекратите! — неожиданно решительно и властно воскликнула Собянская княжна. — Прекратите ломать комедию! Вы же видите, что ему плохо — ну так и помогайте! Делайте свое дело, а полиция пусть делает свое! Дайте какое-нибудь одеяло, ему холодно! Я вам говорю, милейший! — прикрикнула она в упор на стушевавшегося Гейкеля. — Извольте распорядиться! И скажите, чтобы приготовили теплое питье! Сестра, немедленно!

Она подошла решительно, мягко положила свою прекрасную руку на лоб встрепенувшемуся Лейхфельду.

— Не бойся, Эжен, все будет хорошо. Ты непременно поправишься, я позабочусь обо всем…

Доктор Герман и Костя Кричевский стояли у дверей, любуясь ею. Толстяк наклонился к уху молодого помощника станового пристава и прошептал:

— В такие минуты я жалею, что я не женщина! До чего хороша, верно?!

Раненого инженера осторожно перевезли в отдельную палату и уложили на кровать, подстелив кожаный матрасик, чтобы кровь не просачивалась на пол. Его лихорадило, он уже чувствовал большую кровопотерю. Принесли горячего чаю с сахаром, только для больного. Все собрались вокруг его ложа, никто не уходил. Ждали кого-нибудь из полицейской части, расположенной посередине пути между Инженерным поселком и больницею. Спокойная и слегка бледная Сашенька отозвала в сторону доктора Германа.

— Скажите, этот сумасшедший, что нас принял, он все делает правильно? Он не навредит Евгению?

— Нет, что вы! — улыбнулся доктор Герман, млея под лучистым взглядом ее темно-карих глаз. — Доктор Гейкель большой оригинал… Это создает ему дополнительные трудности в жизни, но он большая умница и отличный специалист, поверьте мне!

— Хорошо, — негромко сказала княжна. — Надеюсь, все хорошо кончится. Для меня очень важно, чтобы Евгений поправился.

— Я понимаю вас… Это для всех нас важно…

— Вы не понимаете, — сухо остановила его Сашенька. — Это для меня важно особенно!

Через полчаса, показавшихся молодому Кричевскому вечностью, в приемный покой, топая и отдуваясь с холода, вошла массивная неповоротливая фигура в тяжелой шинели. Становой пристав Леопольд Евграфович Станевич по столь неординарному случаю пожаловал в больницу собственной персоной. Увидав в больничном коридоре своего помощника, Леопольд Евграфович на всякий случай нахмурился и придал своему багровому одутловатому лицу выражение начальницкой строгости. Кричевский поспешно помог ему раздеться и, стаскивая шинель с тугой спины станового пристава, вдруг поймал на себе острый взгляд Собянской княжны — не то презрительный, не то насмешливый. «Боже мой, — подумал Костя, приходя в отчаяние, — она меня за подхалима приняла… За начальницкого холуя! Боже мой, что же делать?!»

С проклятой шинелью на руках он протопал вслед Леопольду Евграфовичу в палату, где незадолго перед этим инженер Лейхфельд забылся в неглубоком сне.

— Все вижу, все понимаю! — шепотом сказал становой пристав, приложив к усам толстый красный палец. — Всех свидетелей происшедшего попрошу собраться в коридоре для подробного допроса, а пока почитаю своим долгом задать пострадавшему господину Лейхфельду три кратких вопроса и более не истязать его никакими протокольными формальностями. Кричевский! Бумагу и чернила! Вас, господа эскулапы, хе-хе… попрошу в свидетели. Каково состояние больного?

Доктора Герман и Гейкель дружно взглянули друг на друга. Доктор Герман пожал плечами и отвернулся.

— Тяжелое и неустойчивое, — неохотно сказал хмурый Гейкель и повторил то, что уже говорил самому Лейхфельду. — Все решится в ближайшие два часа.

Раненый очнулся, едва они вошли в палату. Видавший виды пристав, перед глазами которого в обязательном порядке проходили освидетельствование все покойники округи, не нашел в его состоянии ничего за рамки вон выходящего, и бледное страдальческое лицо инженера не смутило Леопольда Евграфовича. Разгладив пальцем рыжеватые усы, подкрашенные специальной ароматической ваксой, Станевич несколько раз кашлянул, прочищая горло, сказал «Гм… гм…», подобно скрипачу, настраивающему инструмент под камертон, и, взяв нужную терцию, негромко и доброжелательно спросил:

— Господин Лейхфельд? Вы меня хорошо слышите? Расскажите мне, будьте любезны, когда имела место быть случившаяся с вами оказия, то есть огнестрельное ранение?

— Сегодня, около девяти часов утра… — слабо, но внятно отвечал инженер, лихорадочно блестя глазами.

— Я подтверждаю! — прошептал на ухо начальству затаивший дыхание Костя. — Проверял службу будочника Чуркина и сам слышал, как бахнуло!

— Хорошо! — сказал пристав, удовлетворенный конкретностью ответа, и еще раз расправил усы. — Что это было за оружие и где оно сейчас находится?

— «Смит и Вессон», американский револьвер… — прошептал Лейхфельд. — Дома, я полагаю… У меня в спальне остался…

Кричевский вспомнил ребристую рукоятку с шишечкой для ремешка, торчавшую из-под подушки, но счел за благо умолчать о том, что осматривал квартиру инженера.

— Револьвер принадлежит вам? — уточнил пристав и, получив утвердительный ответ, продолжил: — А теперь ответьте мне кратко, но скрупулезно, при каких обстоятельствах произошло это несчастье?

Раненый закрыл глаза и молчал. Лицо его сделалось бледнее прежнего, побелело, точно лист бумаги.

— Вы слышите меня? — наклонился над ним становой пристав. — При каких обстоятельствах получено вами сие огнестрельное ранение?! Отвечайте, будьте любезны! Ответьте же!

Он уже протянул было руку, чтобы коснуться плеча замершего на кровати Лейхфельда, когда маленький доктор Гейкель неожиданно решительно остановил его со словами:

— Ваше превосходительство, в мое дежурство я не могу допустить, чтобы кричали на раненых! К тому же господин Лейхфельд неоднократно заявлял нам обстоятельства случившегося, чему все мы тут свидетели!

В те годы в Санкт-Петербурге уже становилось модным обличать полицейский произвол с оглядкой на цивилизованную Европу, и становой пристав это помнил. Убрав поспешно руку, Леопольд Евграфович еще раз кашлянул, отступив на шаг от постели лежавшего с закрытыми глазами инженера, и негромко сказал:

— Что ж… Я пока удовольствуюсь вашим подтверждением, господа!

Но, едва оборотился он к двери, и все присутствующие за ним, как раненый внезапно открыл глаза, полные некоей решимости.

— Стойте!.. — слабым шепотом воскликнул он. — Погодите!.. Не уходите! Я… расскажу! Я боюсь! Я не хочу умирать… вот так глупо!

— Не волнуйтесь! — ласково обратился к нему Костя Кричевский, оказавшийся по уходу начальства ближе всех к больничной койке. — Мы все помним! Имел место несчастный случай! Саморанение! Верно ведь, доктор Герман?

— К черту саморанение!.. — злобно скривился Лейхфельд. — Это она в меня стреляла! Злобная стерва!.. Проститутка, вообразившая себя невесть кем!.. Я не хочу из-за нее умирать!

— Кто в вас стрелял? — запинаясь, переспросил инженера молодой помощник станового пристава, в то время как прочие с любопытством сгрудились вокруг, прислушиваясь. — А как же вы говорили — несчастный случай при чистке?..

— К черту чистку!.. — подхватился с постели Лейхфельд и тотчас застонал. — О, как больно!.. Мне дурно, доктор!.. Господин становой пристав! Я хочу сделать официальное заявление! В меня из моего револьвера стреляла сегодня и нанесла мне эту ужасную рану, от которой я погибаю, моя сожительница Александра… или как там она себя величает! Будь она трижды проклята всеми ее богами! О-о… Я страдаю… Сделайте же что-нибудь!..

Глава вторая

Свидание

I

Костя умолк, опершись локтями о старый аналой, покрытый вытертой церковной парчой. Друзья, затаив дыхание, смотрели на него во все глаза, ждали продолжения романтической истории. Слышно было, как поверху, над этой кладовкой, полной старой церковной рухляди, ходит меж скамей для певчих дьячок, бормочет молитву и колпачком на длинной палке гасит свечи у верхнего оклада царских врат.

— Ну же! — не выдержал Петька Шевырев. — И она призналась?! Ты арестовал ее?!

— Как я мог ее арестовать?! — вскричал Константин. — Я люблю ее больше всей жизни — как же я мог ее арестовать?! Я пропал, я погиб, все кончено… Мне без нее не жить! — и он в отчаянии уронил голову на аналой, лицом на скрещенные руки.

Вася Богодухов, мальчик с лицом спокойным и благостным, как огонек свечи, ласково погладил Кричевского по ершистому затылку.

— Уныние, Костичка, самый тяжкий грех. Господь даст — все будет хорошо. Что же дальше было с Александрой? Где она сейчас?

— Дома она, где же ей еще быть? — со вздохом отвечал Константин. — Евграфыч отпустил ее. Спросил у нас у всех, хорошо ли мы расслышали сделанное заявление, переписал все фамилии… Она объяснила, конечно, что выстрел был ею произведен нечаянно, во время заряжания револьвера. Станевич велел ей не покидать Петербург и утраты револьвера не допустить, и отпустил… Уважительно даже отнесся, когда узнал, что она княжна!

— А она княжна? — зачем-то усомнился Василий.

— Ну конечно! Если бы ты ее видел, сразу бы поверил!

— Ты проводил ее? — жадно полюбопытствовал Петька, щуря узкие глаза на широкой, круглой, точно сковорода, роже. — Вы целовались?!

— Пристав велел с ним идти, протоколы оформлять, — с сожалением вздохнул Кричевский. — Вот и провозился дотемна!

— А раненый? — спросил Богодухов.

— Какой раненый? — не понял его помощник пристава. — А, этот… Инженер… Ничего! Дали ему опиумных капель, он уснул, и кровотечение остановилось! Только Сашеньку оговорил, гад!

— Он не оговаривал, — мягко поправил друга Василий. — Он правду сказал. Ведь она же в него стреляла.

— Кому она нужна, его правда?!

— Правда нужна всегда, — возразил Богодухов.

— Надо, прежде всего, быть благородным человеком! — возмущенно крикнул Константин. — О других думать, а не только о себе! Она же не со зла стреляла, а случайно!

— А вот в этом разберется наш новый российский суд присяжных! — хохотнул Петька.

— Не будет никакого суда, — убежденно сказал худенький золотушный Васька. — Твой немец выздоровеет, и они помирятся.

— Час от часу не легче! — воскликнул Костя. — А я?!

— А надо думать не только о себе, но и о людях! — подкузьмил его Петька. — Везет тебе, Костька, с княжнами знаешься, не то что мы — только с местными дуньками… Господа, позвольте, теперь я расскажу! Я сегодня в городе, на Невском, в большой думской зале слушал публичные лекции по истории! Профессор Костомаров читал! Народу было — тьма! Уморительно просто! Оказывается, все, чему нас с вами учат в гимназии, — чистой воды вранье!

— Кроме Закона Божьего, — кротко поправил его Василий, наставительно подняв тонкий палец.

— А что это тебя понесло в большую думскую залу? — спросил глухо Константин, не отрывая лица от стола. — Ты прежде не имел такого рвения к наукам!

— Алексей Феофилактыч говорит, что журналист должен постоянно расширять свой кругозор! Я буду ему помогать, бывать на разных подобных собраниях и ему рассказывать, а ежели в последующем у меня и слог выявится, сам начну публиковаться! Представляете?! Во всю страницу в «Петербургском Вестнике» моя фамилия!..

— Он не с Фонтанки, твой Феофилактыч? — угрюмо, со знанием дела поинтересовался Костик. — Не из Третьего отделения? А то он, похоже, в осведомители тебя вербует, а тебе, прянику тульскому, и невдомек!

— Еще чего! — открестился Петька. — У меня своя голова на плечах! Я в утиратели слез[4] не гожусь! Корреспонденты — независимые ни от кого люди!

— Нельзя быть независимым ни от кого, — возразил Богодухов. — Это грех — только от себя зависеть.

— Что ты понимаешь! — свысока похлопал приятеля по плечу Шевырев. — Дремучий ты наш проповедник! С такими, как ты, мы никогда Европу не догоним! Как вы полагаете, месье Кричевский?!

— Не знаю! — отрывисто и нервно отозвался Константин. — Ничего не знаю, ни о чем не могу думать! Только о ней!

— О родителях думай, — с назойливой требовательностью и заботой указал ему подрастающий пастырь. — Они-то знают?

— Еще чего! — возмутился Костя Кричевский. — Я и дома-то еще не был! И не скажу я им ничего! Все одно, они в любви ничего не смыслят, это же ясно! «Страсть, безумное желанье!» — им и слова-то такие неизвестны, честное благородное слово! А ты, Васька, если вдруг влюбишься, неужто все отцу расскажешь?!

— Отцу не знаю, — чрезвычайно честно и твердо ответил Василий, — а матушке непременно расскажу.

— Это дело твое! Но заруби на своем поповском носу: если хоть слово кому про княжну сболтнешь — не быть тебе патриархом, семинаристская твоя рожа! Туда увечных не берут!

— «Она лежала при луне, нагие раздвоивши груди, и тихо, как вода в сосуде, стояла жизнь ее во сне…» — мечтательно пропел Петька, зажмурив глаза.

— Ух ты!.. — открыл рот Кричевский. — Чей стих?!

— Не запомнил. Какой-то Фетр… или Хетр? Алексей Феофилактыч дал прочесть. Говорит — будет знаменит…

— Дай списать!

— Не здесь! — возмущенно зашипел на приятелей Васька Богодухов, замахиваясь на святотатцев толстым томом поучений Иоанна Златоуста. — Вы же в церкви! Вон пошли, бесовы дети! Уже отец Ираклий двери запирает! Господи, прости меня, грешного, и дай силы…

— Вразумить этих заблудших овец! — в один голос подхватили Костя с Петькой знакомый им с младых ногтей рефрен. — Уймись, святой Василий! Уходим мы! А то, чего доброго, соблазнишься — и погубишь безгрешную душу! В угол! На горох! Молиться, пока свеча не сгорит! И свечку поставь не копеечную, а в алтын, не меньше! Не лукавь перед Господом! Он все видит!

Добродушно улыбающийся Богодухов закрыл за хохочущими юношами двери бокового притвора. Морозный ветерок освежил Костю Кричевского. Внезапно ощутил он такой прилив сил и уверенности, как тогда, когда подал ей меховой салопчик.

— Ого-го-го! — закричал Костя что есть мочи, сбежав с крыльца. — Ого-го-го!!

Он схватил под микитки тучного приземистого Шевырева и, не слушая причитаний, легко закружил его в воздухе, после чего, точно пушинку, швырнул в большой сугроб у церковной ограды, тщательно выровненный приходским сторожем. «Я люблю ее! Я люблю ее!» — билось сердце в его груди. Кричевский вскинул руки в щегольских перчатках, насколько позволяла шинель, и принялся посылать в темное заснеженное небо один за одним воздушные поцелуи. За перчатки не по форме ему не раз перепадало внушение от Розенберга, но Костя не мог отказаться от такого шарма.

Петька Шевырев все возился в сугробе, все пыхтел и угрожал проделать с «господином полицейским» то же самое, но, когда выбрался наконец, почел за благо не связываться. Кричевский помог ему очиститься от снега, нахлобучил на уши приятеля теплый картуз. Они пошли расчищенной дорожкой, у церкви широкой, на улице — узкой. Анютка Варварина, в драной овчинке на плечах, в чунях и впопыхах накинутом платке, весело стреляя глазами, улыбалась чему-то до ушей, попалась им на дороге и засмущалась, пробегая мимо.

— Слышь, Костя! — заговорщицки начал Петька, забегая. — А что если я заметку напишу об этом деле? Феофилактыч ее в «Дневнике приключений»[5] поместит! Ну, надо же мне с чего-то начать! А? Чего еще в нашей жизни дождешься необычайного, об чем в газетку прописать можно?! Насчет гонорара не сомневайся — честное благородное слово, пополам! А?! Чего ты смеешься? Выручи, а?!

— Дурак ты, Петька! — твердо сказал Кричевский, любуясь своим благородством. — Даже думать забудь! Любовью не торгуют!

— Еще как торгуют! — азартно возразил Петька. — По всей Утешной улице! И в Пассаже, во втором ярусе, у белошвеек! «Не очень много шили там, и не в шитье была там сила!..» — продекламировал он модный в Петербурге стих Некрасова.

— Это не любовь, — красиво сделал двумя пальцами жест Кричевский, посмотрел на пальцы внимательно и еще раз повторил жест. — Нет, эт-то не любовь!.. Прощайте, господин щелкопер! Предупреждаю: если хоть словечко накропаете о том, что я вам по дружбе рассказал, вызову на дуэль! Я не шучу! Пиф-паф-ф!.. — и он прицелился в голову Петьке Шевыреву все теми же пальцами в тонкой лайке.

Когда за Шевыревым со знакомым стуком захлопнулась дверь парадного, юный Кричевский пошел по улице, полагая, что направляется к родительскому дому, но на самом деле забирая все влево и влево, кривыми поперечными дорожками, пока не оказался прямо перед инженерским домом, где жила княжна Омар-бек, она же Сашенька. Здесь он остановился, задрал голову так, что форменная шапка-пирожок едва не слетела с макушки (из желания пофорсить Костя по осени попросил скорняка сшить ему шапку размером поменьше), и принялся выглядывать окна предмета своей страсти. В окнах третьего этажа там и сям тускло светились фитили керосиновых ламп и свечей. Отчего-то Константин облюбовал одно окно с темными бархатными портьерами и кистями, где три свечи стояли на подоконнике в изящном подсвечнике.

— Милая!.. — напевал Константин Афанасьевич, мечтательно раскачиваясь, постанывая страстно и со стороны напоминая подгулявшего приказчика. — Ты услышь м-меня-я!.. Под окном с-стоюю! Я с гита-ро-ю-у!..

Отчего-то слова романса выходили у него угрожающими, будто милой, если она туговата на ухо, не избежать скорой и справедливой расправы.

Внезапно увидал Константин Кричевский, как в облюбованном им окошке меж портьер с кистями появился точеный профиль Собянской княжны. В том, что это была она, сомневаться не приходилось. Она взяла подсвечник и смотрела на пламя. Черная четкая тень отбрасывалась ее красивой женственной фигурой и курчавой головкой на заиндевевшее окно. У молодого Кричевского перехватило дыхание, он замер с открытым ртом, и баба с ведрами, проходившая мимо, невежливо толкнула его, плеснула на ноги, сказала:

— Эка остолбенел барчук!.. Не иначе померещилось чего… Свят-свят! Много нынче всякой нечисти… — и несколько раз смачно плюнула по сторонам, полагая, что плюет прямо в рожу дьяволу.

Видение продолжалось едва ли дольше боя часов. Княжна отошла вглубь темной комнаты, унося свечи.

Несколько раз закрыв и открыв глаза, видя перед ними все один и тот же черный силуэт (это словечко только входило в моду), Костя Кричевский ощутил вдруг озноб, да такой, что крепкие молодые зубы его застучали. Несколько раз вдохнув энергически воздуху, как учил их преподаватель фехтования в гимназии, незаметно и быстро перекрестился трижды малым знамением в области сердца, вспомнив неожиданно морщинистую добрую руку матери с колечком и синим камушком, Константин вошел в темное парадное. Решительно, без колебаний, не зажмуриваясь — одним отчаянным движением, каким летом нырял в темную, холодную, быструю Неву с высоких свай заводской пристани…

II

В такт ударам сердца поднимался он по лестнице: удар — ступенька, удар — ступенька… Дверь в седьмой номер была заперта, и он нервно подергал корявую проволочную петлю, заставив уныло брякать в глубине квартиры жестяной колокольчик. Никто не отвечал, и Кричевский подергал проволоку снова, с некоторым раздражением, поскольку точно знал, что княжна дома.

— Ч-черт!.. Дверь, что ли, сломать?.. — хрустя костяшками пальцев, сказал он себе под нос.

Он испытывал небывалый ранее нервический прилив сил, желание поскорее, во что бы то ни стало, увидеть ее, и грубое препятствие в виде глупой коричневой двери раздражало его. Он громко постучал костяшками пальцев, а потом даже гулко бухнул в дверь носком сапога.

Внезапно послышалось ему за дверью тихое шевеление, осторожные шаги.

— Княжна! — обрадованно закричал Константин. — Княжна, откройте! Это я, помощник станового пристава! Вы помните меня?! Господи, неужели я напугал бедняжку?.. Идиот!..

Довольно долго ему не открывали. Константин Афанасьевич со свойственной ему прозорливостью решил, что княжна уже собиралась отойти ко сну после всех перипетий сегодняшнего непростого дня, а теперь поспешно приводит себя в порядок, вспомнил розовый с воланами лиф и решительно прогнал от себя видение стройного смуглого женского тела.

Терпение его было, наконец, вознаграждено. Дверь открылась, и сама Сашенька встретила его на пороге с оплывшей свечой. Лицо ее казалось похудевшим и оттого еще более прекрасным. На ней была темно-синяя домашняя юбка и просторная кофта грубой вязки с очень широкими рукавами, открывающими руки до локтя, стоило ей поднять их. Волосы она стянула атласной синей лентой, обвитой вокруг головы через лоб, отчего выражение лица сложилось неприветливое и дикое.

— Полиция?! — сердито сказала она, вглядываясь во тьму лестницы. — Не довольно ли на сегодня, господа?!

— Княжна, простите, Бога ради… — умоляюще сказал Константин, внезапно оробев, не зная, как объяснить ей все чувства, им пережитые по дороге. — Я просто проходил мимо и подумал, что вам, может статься, есть в чем-либо нужда… Я… Я просто хотел вас увидеть.

Он виновато, точно школяр, снял свою шапку-пирожок и держал ее перед собой двумя руками.

— А! Это вы!.. — сощурилась княжна и поднесла свечу к его лицу, так, что пламя вовсе заслонило ему весь вид. — Что, на дворе мороз?

— Не очень… А почем вы судите?

— У вас уши и лицо красные. Что ж, проходите, поздний гость, в келью одинокой затворницы! Входите, входите, не смущайтесь! Я вам обязана участием, а я это помню! Неблагодарности не терплю с детства! Выпьете чаю или вина? Или, может быть, нам приготовить пуншу?

Кричевский снял в прихожей тяжелую шинель, тотчас ощутил себя подтянутым и ловким, и, поеживаясь, вошел в нетопленые комнаты, освещенные свечами и керосиновой лампой, стоявшей на маленьком столике с инкрустацией. Тут же стояла фарфоровая грубая тарелка с нарезанным яблоком, лежала серебряная вилка. В старинной вазе в форме чаши, поддерживаемой купидоном, лежали горкой восточные сладости, рядом стояли узкие темные бокалы и початая бутылка красного вина. В красном углу, где место образам, курились благовонные палочки. Поискав глазами икону, Костя припомнил, что княжна магометанка, а Лейхфельд лютеранин, и перевел глаза на обстановку комнаты.

Тотчас поразил его хаос, царивший всюду. Дверцы тяжелых шкапов были приоткрыты, посуда в горке сдвинута с места, пара резных фигурок, изображавших аллегорически семейное счастье, стояла как придется, покрывала на диванах вдоль стен лежали кое-как и было такое впечатление, что их сию минуту только накинули в спешке. Тяжелый бухарский ковер пошел крупными волнами, точно морская гладь, и даже картина, изображавшая императорскую охоту, висела на стене криво.

Едва успев оглядеться, Константин с превеликим неудовольствием для себя понял, что они с княжной в квартире не одни. Из глубоких кресел, стоявших спинкой к двери, навстречу ему поднялся массивный рослый человек лет тридцати пяти, с окладистой бородой, в добротном сюртуке, с цепью и значками на ней. Незнакомца, как видно, тоже не обрадовал приход Константина. Особенно не по вкусу ему пришелся новенький мундир полицейского чиновника тринадцатого класса, с сияющими медными пуговками. Оглядев его (не Костю, а именно мундир) небрежно и недоброжелательно, неизвестный господин убрал руки за спину и отвесил холодный поклон, не сказав ни слова.

— Знакомьтесь, господа! — хрипловато произнесла Александра из-за спины Кричевского. — Господин Кричевский, мой новый приятель… Господин Белавин, мой старый добрый друг…

— Очень приятно, сударь! — горячо сказал Костя, а господин Белавин лишь сдвинул теснее каменные скулы и повторил поклон.

— Что это у вас, княжна, все так перевернуто? — спросил Константин, озираясь. — Точно Мамай прошел?

— Ах!.. — сказала княжна Омар-бек и потянулась, словно жалуясь на усталость. — Это, однако, мы с господином Белавиным деньги искали!

— Однако вы скажете, княжна! — завертел бородою господин Белавин, так, точно твердый крахмальный ворот рубахи стал ему внезапно тесен. — Можно разве такие вещи говорить при полицейском?!

— Полноте вам, Ефим Мартынович! — Сашенька легко и доверчиво, точно играючи, постучала пальчиком по его гулкой груди. — Костя не полицейский сей час, а мой гость! И он видит прекрасно, что я шучу! Не правда ли, Константин Афанасьевич, вы это видите?

— Разумеется, — сухо сказал Кричевский и кивнул, хотя вовсе не находил сложившееся положение годным для шуток.

Вид у господина Белавина был если не грозный, то уж точно недовольный. Он хмурил густые брови и недобро посматривал из-под них на княжну, которая, как показалось молодому человеку, с приходом нового лица воспряла, обрадовалась и, кажется, подсмеивалась над хмурым видом своего «старого доброго друга». Его недовольство и несвобода его высказать в присутствии постороннего забавляли Сашеньку. Ощутив себя в роли защитника, Костик тотчас расправил плечи и вовсе перестал робеть незнакомого господина, готовый даже при надобности выставить его за дверь по первому желанию милой хозяйки.

Белавин, однако, вовсе не собирался проявлять враждебность. Напротив, приглядевшись, Константин со свойственной ему наблюдательностью, обостренной ревностью, заметил, что Ефим Мартынович изрядно нервничает и чего-то побаивается, чувствуя себя не в своей тарелке. Широкие сильные пальцы его, унизанные большими перстнями, заметно дрожали, когда он достал из кармана плоскую серебряную коробочку с вензелями на крышке.

— Экая забавная у вас табакерка! — не сдержал удивления Кричевский.

— Это портсигар-с!.. — с плохо сдерживаемой неприязнью ответил Белавин и щелкнул крышкой. — Для папирос-с!..

В коробочке рядком, одна к другой, лежали невиданные ранее Константином белые бумазейные палочки. Белавин достал одну и прикурил от фитиля лампы, закоптив стекло, а портсигар убрал.

— Фи, Ефим Мартынович! — улыбнулась ему в лицо Сашенька, дразня хмурого господина. — Отчего же вы не угостили господина Кричевского папироской? Это же дурной тон!

— Еще чего! Стану я угощать всякого… — пробурчал этот моветон, и Костя поклясться был готов, что Белавин хотел сказать «всякого полицейского», да не решился.

— Тогда я его угощу своими! — и княжна легко порхнула в другие, темные комнаты. — Константин, вы еще не курили папирос? Они только недавно в продаже! «Папироска, друг мой тайный, как тебя мне не любить? — высоко запела она из темноты слова наиновейшего романса. — Не по прихоти ж случайной стали все тебя курить!»… Вот, попробуйте, вам понравится! Это сейчас курит вся светская молодежь, и я решительно не хочу, чтобы вы отставали! Возьмите, возьмите всю коробку! Я приказываю! Как, господин Белавин, вы уже уходите?! Я сейчас приготовлю пунш!

— Покорнейше благодарю! — сердито отозвался Белавин, твердыми шагами пройдя в прихожую и натягивая там свое тяжелое пальто. — У вас есть теперь более приятная компания для пунша и всего прочего, извольте далее шутить в ней! Позвольте лишь вам напомнить, что приятели мои люди серьезные и шуток подобных на дух не переносят! И у них есть средства, чтобы заставить раскаяться любого! Так что постарайтесь припомнить то, ради чего я приходил! Ради вашего же блага, княж-на!

В последних фразах его прозвучала откровенная неприкрытая угроза и саркастическая насмешка, почти издевка.

— Извольте, сударь, выражаться яснее! — вскричал Костя, сжимая кулаки, ощущая яростный холодок под ложечкой и шевеление волос на коротко остриженном затылке.

Он готов был тут же на месте заставить толстого нахала принести извинения! Но Белавин даже не глянул в его сторону, ушел, высоко задирая голову и бороду, точно засупоненная лошадь, громко стуча тяжелой тростью со свинцовым стержнем внутри.

В наступившей затем тишине молодые люди долго смотрели друг на друга, не шевелясь. Константин был не в силах отвести глаз от милого лица, каждая черточка которого сделалась ему вдруг роднее всего на свете. Сашенька стояла у двери, держась за щеколду, и длинные черные ресницы ее отбрасывали тени на щеки. Она со вздохом распустила синюю ленту, опоясывавшую голову, и освобожденные волосы, шелестя в тишине, покрыли виски.

— Княжна! — горячо сказал Кричевский. — Если у вас в чем-то затруднительные обстоятельства, доверьтесь мне, прошу! Вы не найдете друга вернее!

Александра подняла голову и с любопытством посмотрела на него иным взглядом. Не так, как полминуты назад.

— Я верю вам, — сказала она. — Все пустое… Евгений оставил меня без средств… Он все деньги держал обыкновенно у себя… Так им было заведено. Они где-то здесь, в квартире, но я не знаю, где. Ефим Мартынович его заимодавец… Вот и пришлось нам перевернуть здесь все вверх дном… Увы, тщетно! Нет-нет, не смейте! — воскликнула она, заметив движение молодого Кричевского к накладному карману мундира. — Вы меня оскорбляете этим! Я не для того вам все это сказала, чтобы получить от вас деньги! Или это будет наша последняя встреча!

Константин повиновался тем более охотно, что в кармане у него не было ровным счетом ни гроша. Собянская княжна, гордо вскинув голову, зябко поежилась.

— Холодно… Негодяй дворник не принес сегодня дров. Я пойду, приготовлю вам пуншу, чтобы согреться. Надо только найти чистые стаканы. Проська, мерзавка, не пришла сегодня убираться…

Она взяла лампу со столика и пошла в кухню. Константин, чтобы не оставаться в темноте, пошел следом за нею, с нежностью и любовью глядя на ее узкие нервные плечи. Ему хотелось приблизиться сзади и обнять ее, но он боялся, что Александра его прогонит.

Бесцельно побродив с огнем по темной неприбранной кухне, Сашенька остановилась у замерзшего окна, привлеченная криками пьяного извозчика с улицы.

— А недурно было бы, граф, поехать сейчас в Италию! — с внезапным оживлением в голосе воскликнула она так неожиданно, что Кричевский не сразу сообразил, что обращается она именно к нему, и даже оглянулся в поисках невесть откуда свалившегося графа. — Надоела, знаете, эта зима!

— Я не граф… — хмуро сказал он.

— А напрасно! — рассмеялась Собянская княжна, запрокинув голову, привлекательно приоткрыв свои чудесные, сладкие губы. — Вам бы очень пошел мундир камер-юнкера! Разве не хотелось бы вам, Константин, хоть иногда помечтать? Ну что с того, что родились вы сыном фельдшера?! Ведь рождение — это такая случайность… Я просто вижу вас графом! Граф Кричевский с супругой! Звучит великолепно!

— Именование себя не принадлежащим именем или же званием есть деяние уголовно наказуемое! — живо воскликнул Костя, заражаясь ее весельем. — Но для вас, милая княжна, я готов на все! Прошу вас, сударыня!

Встав фертом, он подставил ей согнутую колесом руку, выпрямился, заложив другую руку за спину, и важно повел ее анфиладой комнат, притворно лорнируя направо и налево, забавно вышагивая, дурачась и отпуская шуточки, от которых княжна смеялась, а он весь дрожал, чувствуя локтем ее теплое дышащее тело, стараясь не думать о нем — и не имея силы думать о чем-либо еще… Она несла лампу, и тени их, то смешные, то величественные, метались по стенам, то прячась, то выскакивая вдруг по углам.

Веселье продолжалось, пока они, блуждая по квартире, не уперлись в спальню, в спинку кровати, где все это и произошло. Княжна остановилась вдруг, точно ударившись о незримую преграду. Рука ее крепче сжала локоть юноши, она упругой грудью прижалась к его плечу.

— Мне кажется, меня все здесь осуждают, ненавидят… — со слезами в голосе прошептала она. — А ведь это была роковая случайность, в которой он сам был виноват! Сходите завтра к нему! — неожиданно обернулась она к Кричевскому, умоляюще глядя на него снизу вверх. — Он, вероятно, не захочет меня видеть, но вы, с вашим умом и талантом, вы постарайтесь его убедить! Я в затруднительной ситуации, которая, разумеется, не столь тяжела, как его, но тоже причиняет мне страдания и может стать причиною событий еще более ужасных и трагических! Он должен одуматься, должен! Обещаете мне?! Обещаете?! Ну, обещайте же! — почти что крикнула она и в раздражении откинула руку Кричевского, которою он попытался нежно дотронуться до ее щеки, чтобы смахнуть нечаянную слезу. — Поклянитесь же!

— Обещаю! — восторженно сказал Костя. — Клянусь!

Голова у молодого человека шла кругом от близости ее полных губ, от запаха ее волос и кожи, от нежных касаний обнаженных рук, с которых широкие рукава кофты свалились до плеч. Не утерпев, он схватил ее в объятия и поспешно и неловко поцеловал куда-то в ухо, потому что княжна отвернула лицо. С неожиданной силой Александра оттолкнула его.

— А теперь уходите! Все! Довольно! Не забудьте же, в чем поклялись! И приходите теперь завтра, расскажете новости! Приходите в эту же пору, я буду вас ждать! Н-ну… ступайте же!

— Не забуду! — вскричал переполняемый счастьем Кричевский. — Приду! Помню! — но спроси его кто хоть тогда, хоть после, в чем же именно поклялся он Собянской княжне — не припомнил бы юный помощник станового пристава, хоть разрази его гром небесный.

Когда затворилась за ним коричневая дверь с номером «семь», сходная теперь для Константина с райскими вратами, он пошел сперва вниз по лестнице, шатаясь и бормоча нечто несуразное, но вдруг остановился, поднял вверх указательный палец и сказал сам себе:

— Ага, каналья!.. — после чего огромными прыжками ловко помчался наверх, под крышу, в дворницкую.

Дворник Феоктистов, отбив положенное количество поклонов земных и поясных, исполнив утренний обет по числу прочтений «Отче наш» и подкрепив его дополнительным трехдюжинным исполнением «Богородицы» в честь избавления от утренних бесовских напастей, собирался уже благочестиво отойти ко сну, когда в тихую обитель его вихрем ворвался полубезумный помощник станового пристава и прямо с ходу, ничтоже сумняшеся, засветил Филату в ухо по примеру будочника Чуркина. Схватив громадного, перепуганного вконец дворника за грудки, Константин Кричевский встряхнул его несколько раз, и, глядя остекленелыми от приступа бешенства глазами в косенькие от страха глазки бедного мужика, захрипел, брызжа слюной:

— Чтобы сию минуту!.. Сию секунду чтобы… Дрова в седьмой номер! Чтобы печь истопил исправно! Ты меня понял?! Понял, каналья, спрашиваю?! Девке Проське скажи: ежели завтра все в хозяйстве барышни блестеть не будет — я ее на съезжую за косы сам оттащу! Так отхайдакают кнутом — век меня будет помнить! Ты понял?! Скажи: помощник станового пристава приказал! Холопская твоя морда! И чтобы барышне почет и уважение, понял?! Чтоб в пояс кланялся и шапку ломал! Одно слово ее — и тебе на Обуховке не жить более! Сгною в околотке! Пошел за дровами, сволочь!..

Нагнав на дворника страху смертного, весьма довольный собой, Константин Афанасьевич Кричевский в расстегнутой шинели, в шапчонке набекрень, весело подпрыгивая, пошел, почти что побежал пустынной уже улицей к выходу на Обуховскую, к дому, тою же самою дорогою, которой шел поутру. Нащупал по дороге в кармане мундира коробку, удивился. Припомнил — папиросы! Подарок милой княжны! Ах, какая она милая!..

— Сашенька… — ласково приговаривал Костя, достав папироску, оглядывая ее со всех сторон и даже обнюхивая. — Милая Сашенька… Моя Сашенька!..

При выходе из Инженерного поселка под зажженным уже чадящим фонарем, опершись на начищенную толченым кирпичом алебарду, стоял у своей полосатой будки все тот же Чуркин, неизменно краснорожий, неповоротливый и злой.

— Здравия желаю, ваше благородие Константин Афанасьевич! — весело крикнул он, завидев приближающегося Кричевского. — Премного благодарны вам за бумагу! Шибче торговлишка пошла! А что это вы такой расхристанный?! Застегните шинелку-то! Сиверко задул, не ровен час лихоманку какую подхватите!

Будочник был изрядно навеселе по случаю тезоименинства его кумы, но Константин этого не заметил.

— Чуркин!.. — счастливо улыбаясь, сказал он.

— Ваше благородие!.. — растягивая рот в подобие улыбки, скаля желтые зубы (так могла бы улыбаться московская сторожевая), охотно отвечал будочник.

— Чуркин!..

— Ваше благородие!..

— Чуркин!

Они обнялись и расцеловались, причем будочник поцеловал юного помощника станового пристава в пуговицу на мундире, а Костя уличного стража порядка и законности — в древко алебарды, случайно им прихваченное в объятия.

— Чуркин, дай огоньку! — весело попросил Кричевский, с непривычки неловко держа меж пальцев папиросу, как это делал на его глазах Белавин.

— Сию секунду! — Чуркин обернулся всем телом, издал мощный рык, подобный львиному: — Сады-ык!! Огня их благородию! Да поживее! А что это у вас будет, ваше благородие, позвольте полюбопытствовать? Трубка, что ли, бумажная?

— Темнота ты непросвещенная, Чуркин! Папироса это! Табак по новой моде курить! Трубки вовсе скоро из употребления выйдут, все начнут курить одни папиросы!

— Это-то быть никак не может, чтобы трубки вышли из употребления, — недоверчиво проворчал Чуркин, приглядываясь к незнакомому опасному предмету. — Потому как трубка вещь надежная и красивая, а эта фигля-мигля еще неведомо как себя покажет… А дозвольте, ваше благородие, в руки взять?

— Да бери, Чуркин! Вот, хоть три бери! Видишь, у меня их сколько?! — протягивая картонную коробку, обрадовался Костя и, заговорщицки понизив голос, с гордостью сообщил: — Она дала!

Будочник протрезвел на миг, внимательно, с прищуром глянул на молодого полицейского, но ничего не сказал, как бы и не обратил вовсе внимания, а весь увлекся разглядыванием папиросы.

— Вот она, значит, как заклеена… На манер шутихи… — бормотал он, вертя бумажную палочку с просыпающимся табаком в толстых коротких пальцах перед самым своим носом. — С любого конца, значит, можно прикуривать… Хитро, хитро…

Насмотревшись, решительно вернул папиросу Кричевскому, заявив:

— Нам барские забавы ни к чему. Ступайте домой, Константин Афанасьевич, да уж никуда не сворачивайте. Батюшка с матушкой заждались, поди. А коли лихие люди повстречаются — дуйте в свисток погромче, я уж услышу! Да помните: курение на улицах высочайшим указом воспрещается!

— Спасибо тебе, Чуркин, за заботу! — растрогался молодой человек. — Поздно уж, не увидит никто, как я курю.

И Константин Кричевский, попыхивая папироской, отправился домой.

Домашние уже спали. Лишь в окне матушки горела еще свеча. Встревоженная старушка в ночной рубашке и платке вышла к крыльцу.

— Костинька, сынок! Где же ты пропадал весь день? Щи в печке, еще теплые, должно…

— На службе, мама, на службе! — радостно сказал Костя, сияя глазами в потемках сеней. — Все завтра, все потом. Есть не буду, спать пойду.

— Храни тебя Господь, — покорно и тихо сказала старушка ему в спину и, закрыв входную дверь на засов, перекрестила в воздухе то место, где только что стоял ее любимый сын.

III

Константин Афанасьевич провел ночь, полную сумбурных метаний и острых томлений плоти, столь мучительных, что впору было подушки грызть. Вид у него поутру был такой, что кухарка Агафья, мимо которой Костик пробирался к черному ходу, торопясь в нужной чулан, оставила свои чугунки, уперла толстые волосатые руки в бока и сказала:

— Батюшки-святы! Синий, точно рождественский гусак! Краше в гроб кладут! Что это с вами приключилось, сударь? Извольте к столу, пирогов поесть!

— С чем пироги-то? — преодолевая тяжкий сон в голове, худший, чем похмелье, вяло спросил Костик.

— С рыбой, с чем же еще?! Великий пост ведь!

— Не хочу с рыбой… А с капустой нету?

— Глядите вы, какая цаца! Нету с капустой! Извольте эти кушать! Вот я все матери скажу!

Не имея желания встречаться с утра с матушкой и решив по этой причине не спорить с настырной кухаркой, Костя поспешно умылся и принялся поедать пироги — поначалу лениво, а потом, войдя во вкус, все с большим аппетитом.

— Где это вы так уходились, Константин Афанасьевич? — уже куда ласковей спросила Агафья, с удовлетворением творца наблюдая, как фельдшерский сынок наворачивает ее стряпню.

— На службе, милочка, — подражая скрипучим голосом усталому отцу, ответил Костя. — В присутствии, где же еще? Бумаг невпроворот… Без меня в нашей части ни одно дело не обходится!

— Подумайте, какой важный… — проворчала кухарка, нюхая в углу табак, чихая, крестя красный опухший нос и утирая его передником. — Кралечку себе, небось, завел! Знаем мы ваши дела-то!

— А хоть бы и так! — мечтательно улыбнулся Костя, споро двигая набитыми щеками. — Наше дело молодое! Не все ж одна служба, будь она неладна!

Идти в присутствие, целый день разбирать там корявые бумаги и выслушивать косноязычных жалобщиков ему сегодня решительно не хотелось. «А и впрямь, отчего я не граф какой-нибудь?» — неожиданно пришла ему в голову крамольная мысль. «Права Сашенька, решительно права! Коли был бы графом, так уж, знамо дело, не бегал бы на службу спозаранку! Нашлись бы дела поважнее да поинтереснее! Надо же, какая она — такая молодая, а такая умная!».

Внезапно порешил он не ходить с утра на службу, а пойти прямо в больницу, чтобы навестить раненого Лейхфельда. Ему не терпелось выполнить поручение Сашеньки… Да и долг человеколюбия требовал проведать страдающего ближнего своего. Тотчас придя в замечательное расположение духа от найденного решения, Константин в знак признательности за пироги шутливо ущипнул Агафью за толстый бок, как делал это всегда их дворник Михей, отчего она привычно взвизгнула и ругнулась, натянул шинель и поспешно ретировался в двери, заслышав уже в родительских комнатах озабоченный тихий голос матушки.

Утро выдалось нежданно солнечным. Снег сиял. Серо-черные пушистые вороны с длинными клювами важно расхаживали вдоль тротуаров, не пугаясь прохожих, подбирая просыпавшееся с ночных обозов зерно. Деревенский Ванька с возом дров протащился к Обуховскому рынку, скрипя полозьями, и пегая кудлатая лошадка его усыпала мостовую дымящимися конскими яблоками. Все радовало и умиляло Костю Кричевского до слез.

На выходе из тупичка, в котором стоял домик Кричевских, Костя увидал веселую Анютку Варварину, давно уже нетерпеливо переминавшуюся с ноги на ногу на морозце с плетеной кошелкой в руках, и обрадовался ей, как солнцу, небу, воронам и снегу. Девушка была принаряжена в новый ладненький полушубок, белые валеночки с галошками, цветастый теплый платок.

— Доброе утречко, Константин Афанасьевич! — радостно и звонко приветствовала она молодого помощника станового пристава. — Вам в присутствие? И мне в ту же сторону! Папаня в лавочку послали!

— Здравствуй, Анютка! — рассеянно жмурясь на яркий свет, кивнул Костя. — Что это ты так принарядилась, точно в церковь собралась? А нам не по пути, мне нынче в больницу с утра…

— В больницу?.. — растерялась на миг девушка, но тут же нашлась. — А я тогда в другую лавку пойду! В колониальную! Мне ведь все одно, куда идти!

Она, не договаривая чего-то, искательно заглянула сбоку в лицо молодого полицейского.

— Как же все одно? — менторским тоном сказал Константин. — В колониальную и дальше, и товары там дороже… Отец-то заругает тебя!

— Не заругает, он у меня добрый! Что с того, что дальше — зато с вами веселей!

Молодые люди пошли рядом, то и дело сталкиваясь плечами.

— А что, Анютка, — начал первым разговор Костя, поглядывая на круглые бархатные щечки попутчицы, на русый локон, выбивающийся из-под платка, — хотела бы ты быть барышней? Ходить в красивых платьях, ездить в карете? Прислугу иметь?

— Странные вы какие вещи говорите, Константин Афанасьевич, — сказала девушка, удивленно взглядывая на него голубыми круглыми глазами. — Нешто это можно? Да и зачем оно мне? Сами посудите, какая из меня барышня?! Я и так, кому надо, понравлюсь… — и она снова искательно, с тайной надеждой глянула в лицо Кричевского.

— Да ты просто так представь, чтобы помечтать! — увлеченный своей идеей, воскликнул Костя, не замечая ее призывных взглядов. — Не надо было бы тебе вставать ни свет, ни заря, не надо было бы мыть, стирать, в лавочку бегать!

— А что бы я тогда делать стала? — спросила Анютка, представив такую картину своей новой жизни. — Я-то на что?

— Ну… Ты могла бы ездить по театрам, по балам… Путешествовать, в конце концов…

— Не знаю, Константин Афанасьевич… Я так полагаю, кто где родился, там и пригодился. Но ежели только вам так будет угодно, то я могу и барышней, конечно! Невелик труд!

— Смешная ты, Анютка, — сказал Костя. — Пришли мы, вон твоя лавочка.

Остановившись и припомнив, что в подпитии уже целовался с Анюткой Варвариной на Петькино восемнадцатилетие, охваченный вдруг неутоленным ночным желанием, он наклонился и покровительственно поцеловал ее прямо в губки бантиком, пытаясь повторить тот шаловливый поцелуй, сорванный украдкой, в темноте. Вышло, однако, совсем иное. Девушка рванулась вдруг ему навстречу, привстала на носочки и, охватив его свободной от кошелки рукой за шею, припала к его губам, не дыша, притянула к себе, впилась так жарко, что губы его мимовольно ответили на ее порывы. Два молодых приказчика у дверей лавки заухали, засвистели, забили в ладоши.

Когда дыхание ее иссякло, Анютка отшатнулась, закрыла рдеющее лицо рукой и побежала прочь, позабыв про лавку и покупки, болтая плетенкой, смешно вскидывая по сторонам белые валенки с черными галошками. Проводив ее взглядом, Костя вознамерился было разобраться с наглыми приказчиками, да те предусмотрительно скрылись в лавке. Оставшись один на улице, недоумевая, как же это могло случиться, молодой Кричевский, трогая горящие губы пальцами, в смятенных чувствах побрел в больницу, которая была уже в двух шагах от него.

Свора приблудных больничных псов на заднем дворе встретила его, как доброго знакомого, виляя разномастными хвостами. Потрепав под челюстью и за ушами своих любимцев, Костик осторожно, чтобы не столкнуться ненароком с папенькой, с черного хода проник в больницу, в которой практически вырос. Избегая встречи с персоналом, который весь знал его с малолетства, помощник станового пристава на цыпочках поднялся на второй этаж, где лежали тяжелобольные и где располагалась палата раненого инженера Лейхфельда, и едва завернул за угол беленого коридора, сразу столкнулся с маленьким доктором Гейкингом, желчным и недовольным, по обыкновению.

— Это что еще такое?! — сдвинув тонкие брови, изумленно воззрился на нарушителя больничных порядков строгий доктор. — Без халата! Извольте немедля выйти вон, сударь!

— Доктор Гейкинг, это же я, Костя! — попытался воззвать к сентиментальности доктора молодой человек.

— Ничего не знаю! Извольте спуститься и ждать в приемном покое! Афанасий Петрович вскорости закончит делать перевязки и выйдет к вам! Па-прашу вон!..

— Ну, знаете, доктор Гейкинг! — взъерепенился Костя, чувствуя, что его вот-вот выставят с позором, точно гимназиста. — Я хотел, так сказать, по-свойски, без чинов и званий! Хотел, не прибегая, так сказать!.. Но вижу, что не получится! Я имею поручение от лица станового пристава Леопольда Евграфовича Станевича навестить доставленного вчера к вам раненого инженера Лейхфельда, осведомиться лично о состоянии его здоровья и, если оно позволяет, уточнить некоторые обстоятельства вчерашнего дела, которое представляется нам нынче вовсе не так однозначно, как прежде! И впредь мне велено навещать упомянутую особу ежедневно, а в случае надобности и по нескольку раз на дню! Между тем у вас на дому, доктор, уже третий месяц проживает племянница из Саратова безо всякой регистрации! Вы уж ей напомните, потому как она может быть в двадцать четыре часа выдворена из столицы за нарушение предписанных обер-полицмейстером Санкт-Петербурга правил пребывания! Раздел четвертый уложения, глава двадцать седьмая, пункт пятый!

Доктор Гейкинг внимательно, с затаенной обидой посмотрел на молодого человека сквозь круглые маленькие очечки без оправы, сокрушенно развел руками:

— Что ж… Раз так… Халат только наденьте, господин Кричевский. Возьмите в ординаторской, за дверью. В вашей полицейской части, очевидно, левая рука не ведает, что делает правая! Господин Розенберг, ваш начальник, битый час уже сидит у постели раненого! Они, кажется, в приятельских отношениях? И еще один господин, Грешнер, кажется, там же, с ними. Не много ли для тяжелораненого, как вы полагаете?

Озадаченный известием о том, что сам Михаил Розенберг здесь и дружен с раненым, Костя несколько оробел, но отступать было поздно. Накинув халат, он приблизился к белой, неплотно прикрытой двери, за которой гудел знакомый ему самоуверенный баритон.

— А знаете, — шепнул Константин доктору Гейкингу неотступно его сопровождавшему, — вы, пожалуй, правы. Я тут подожду, пока они закончат, а потом осведомлюсь о состоянии здоровья…

— Да чего вы будете осведомляться! — пожал плечами маленький Гейкинг. — Вот вам скорбный лист за сегодня, на двери висит! Абсцесса в поврежденных тканях, слава Богу, нет, состояние стабилизировалось… Его лихорадит, пульс с утра сто двадцать шесть ударов, слабость… Слабый он, много крови потерял! Вот если б мы умели у другого человека кровь взять, а раненому влить!

— Ну, доктор, вы скажете! — усмехнулся Костя. — Кто ж свою кровь захочет отдать?! Так захочется вам и руку оторванную пришить, и голову! А злоумышлений сколько на сией почве может проистекать?

Доктор Гейкинг взглянул на молодого полицейского презрительно, махнул рукой и быстро ушел по своим дежурным делам. Оставшись в коридоре один, Костя осторожно приблизился к заветной двери и навострил уши.

— А я тебе давно говорил, что она змея! — бурно шумел за дверью знакомый зычный голос Розенберга. — Тебе следовало давно с нею порвать! Я тебе еще осенью это сказал, едва только ее впервые увидел! Женщина с такими глазами, с таким темным прошлым! Евгений! Какой ты неразумный! Я уже давно ожидал чего-либо подобного! Ты должен был меня послушаться, а не жить выдуманными ею фантазиями! Она тебя опоила, должно быть!

Раненый что-то отвечал еле слышно, но Розенберг даже не потрудился его выслушать. Он принадлежал к тем людям, которые полагают, что слушать других — только время понапрасну терять.

— Даже не надейся! Ты человек слабовольный, легко подпадающий под влияние подобных особ! Лежи спокойно, выздоравливай и ни в коем случае не допускай ее до себя! Она уж найдет способ на тебя воздействовать! Я не удивлюсь, если в коридоре уже дожидается кто-нибудь, ею подосланный!

Раненый снова что-то возразил, и Розенберг повысил голос.

— Ты поступил абсолютно правильно, когда объявил этой особе о своем решительном разрыве с нею! Таким, как она, не место в нашем кругу! Падшая, порочная женщина, позорящая свой титул! И ты ошибаешься, если полагаешь, что ей теперь ничего не будет от тебя нужно! Ей, в первую голову, будет требоваться, чтобы ты не подавал на нее официальное заявление и поддержал ее жалкую выдумку о случайном выстреле! О, я ее насквозь вижу! Мне знаком такой тип женщин, высасывающих из мужчин всю жизнь, без остатка! Я ее просто ненавижу! Да-да! Ненавижу и презираю! Но, слава Богу, теперь это дело в моих руках! Я уж ее не выпущу без должного и справедливого возмездия! После всего того, что ты порассказал сейчас нам с Грешнером, ей уж никак не отвертеться! Никакой состав присяжных ее не оправдает! Но довольно слов! Пора к делу! Рука Фемиды поднята, и повязка спала с ее глаз! Мы к тебе лишь на минуту, а сейчас уж нам пора уходить. Долг зовет, дружище, ничего не поделаешь! Крепись, будь мужчиной! Употребляй умеренно все, что мы тебе принесли… Вот оно тут, в корзинках. Исполняй в точности предписания врача. Я позабочусь, чтобы к тебе приставили самого лучшего доктора в этой богадельне! Гретхен передает тебе привет и обещает вышить платок на твое выздоровление. У нас после пасхи помолвка, а ты, мой будущий шафер, в таком печальном состоянии! Никуда не годится! Извольте поправляться, сударь! Вы же не хотите расстроить мою свадьбу?! Не отвечай, береги силы! Это я шучу! Ну, будет, Евгений, не плачь! Ты меня просто убиваешь!.. Я же сказал тебе, что все будет хорошо! До свиданья, до свиданья, я обязательно навещу тебя завтра! А сейчас извини, мне надо идти! Дела!..

Зазвучали поспешные шаги, дверь отворилась, и высокая статная фигура Розенберга показалась в проеме. Он брезгливо утирал руку, щеку и бакенбарду надушенным платком. Пробормотал шепотом:

— Тряпка!..

Невысокий серенький Грешнер, ранее Косте незнакомый, совершенно терялся за спиной Розенберга, который, завидев у подоконника своего подчиненного, тотчас сменил тон на строгий, начальственный, и сухо спросил:

— А вы что тут делаете, Кричевский?!

— Господин становой пристав изволили послать осведомиться, не припомнил ли господин Лейхфельд новых обстоятельств по вчерашнему делу! — с трудом выдавил Костя заранее заготовленную фразу, с любопытством заглядывая в отворенную дверь палаты.

Его потрясло бледное, безжизненное, обметанное светлой щетиной и залитое слезами лицо раненого инженера, оставшегося в одиночестве. Оно разительно отличалось от вчерашнего лица страдающего, но борющегося человека. Печать близкой смерти лежала на нем. Про таких Костин батюшка, Афанасий Петрович, повидавший на своем веку столько смертей, что и не перечесть, говаривал «это божий гость».

— Есть новости, да еще какие! — удовлетворенно гоготнул Розенберг, болезненно поморщившись и поспешно прикрывая дверь палаты. — Терпеть не могу вида чужих страданий! Я вижу, Кричевский, ты близко к сердцу принимаешь эту трагедию, как и я! Это прекрасно! Это показывает, что ты чуткий юноша правильного воспитания, в чем я, грешен, сомневался. Но теперь прочь сомнения! Ты поможешь мне — и порок будет наказан, а справедливость восторжествует! Кстати, неплохое дельце для начала карьеры молодого человека, я тебе скажу! Прощайте, Грешнер, увидимся! Я еще не завтракал сегодня, маковой росинки с утра во рту не было… Пошли-ка мы с тобой, мой юный друг, в трактир, обсудим положение дел и составим наш план по уловлению коварной преступницы, да и перекусим заодно!

IV

Розенберг был лет на пятнадцать старше Кости Кричевского. Рослый, с полным лицом, украшенным пышными ухоженными бакенбардами, с большими ушами, крупным носом и непропорционально маленькими серыми глазками, спрятанными под покатым лбом, он ел заражающе аппетитно и хлебосольно угощал Костю расстегайчиком и блинами с осетриной. Розенберг уже с полчаса расписывал заманчивые перспективы службы под его непосредственным началом.

Косте кусок не лез в горло. Все стояло перед ним бледное, худое, как у ребенка, лицо Лейхфельда. «Боже мой, он умрет! — не переставал думать Костя. — Он умрет, и ее будут судить за убийство! А эта скотина уж постарается закатать мою милую Сашеньку на полный срок в каторгу, в Сибирь!». Но он старался есть, и благодарить, и поддакивать самодовольному Розенбергу, чтобы не остаться в стороне от совершающихся и назревающих событий. Лишь однажды счел возможным возразить и сказал решительно:

— Но он же еще не умер! — когда увлекшийся Розенберг приступил к определению статьи и меры наказания за содеянное бедной княжной.

— Кто не умер? — остановился на полуслове преуспевающий полицейский чин. — Ах, да!.. Но он очень плох, и это может произойти в любой момент, сами видели. Хотя все мы должны надеяться на лучший исход и молить без устали Отца нашего небесного, но не имеем права исключать из рассмотрения и такой вариант. Надо подготовиться, чтобы нас не обскакали преступники. Что делать, мой друг, мир жесток! Я очень рассчитываю, что дело будет поручено мне и получит должную огласку в газетах. Тогда-то мне нужен будет толковый расторопный помощник, которого я, в случае своего повышения, безусловно рекомендую на свое место! Компрене ву? Но действовать нужно уже сейчас, пока эта особа на свободе, чтобы она не предприняла упреждающих мер для защиты… Или просто не сбежала! Процесс без обвиняемой выглядит непрезентабельно!

— Что же я должен делать, господин Розенберг? — спросил Костя, испытывая позывы тошноты и мучительное желание поскорее закончить общение с начальством.

— Прежде всего, вы должны наблюдать неотступно за ее квартирой! Я распоряжусь, чтобы вас на время освободили от всех прочих обязанностей! Будете подчиняться исключительно мне! Ведь в отсутствие подполковника Мироновича, который сейчас с супругой на водах, я, как вы знаете, исполняю обязанности начальника нашей образцовой полицейской части! Во-вторых, вы должны незамедлительно дать мне знать, если упомянутая грязная особа, которую я даже не рискну назвать святым для меня словом «женщина», попытается скрыться от рук полиции, и до моего прибытия принять все меры к недопущению оного сокрытия! В третьих, э-э-э… В-третьих я определю дополнительным распоряжением. Ну, как, по нраву вам мое предложение?! Отлично! Я в вас не сомневался! Что вам киснуть здесь, в Обуховке?! Молодой человек, служащий в такой непосредственной близости от средоточия всей власти в Империи, имеет очень хорошие шансы на успех! Надо только шевелить мозгами! Отправляйтесь немедленно, а я, к сожалению, вынужден исполнять свою высокую должность. Удачи, мон ами!

Они разошлись, и Костя, которому так и не удалось поговорить с Лейхфельдом относительно весьма неопределенной просьбы княжны «войти в ее нелегкое положение», отправился снова в Обуховскую больницу. Едва приблизился он знакомой тропой к черному ходу, охраняемому прежней сворой собак, как на крыльцо вышел в своем старом фартуке и синей душегреечке Афанасий Петрович Кричевский собственной персоной, приветливо улыбнулся и ласково поманил пальцем сына.

…Они сидели в маленькой комнатке, отведенной в больнице под личные надобности фельдшера, и пили чай из граненых стаканов в тяжелых серебряных подстаканниках. Костя дулся. Предстоял «разговор по душам», столь нелюбимый молодым человеком.

— А скажи-ка ты мне, друг любезный, — начал первым Афанасий Петрович, мужчина довольно рослый, костистый, сильно сутулый, с большими руками, желтыми от йода и лекарств, с лицом худым, морщинистым и добрым, — открой-ка ты мне тайну: что за зелие в коробочке оставил ты нынче на столе у себя в комнате? Матушка уж никак не могла определить, так прислала ко мне с Михеем спросить, нет ли колдовства?

— Это папиросы… — усмехнувшись, сказал Костя. — Вечно вам мнится всякое…

— Да я то знаю, что это папиросы, — кивнул согласно старый фельдшер. — А хотел бы я знать, друг любезный, откуда они у тебя?

— Да что вам за дело, батюшка? Купил! Я уж вполне вырос и свои привычки иметь могу!

— Так-то оно так, — вздохнул Афанасий Петрович, — а вот, к примеру, мензурины спирту недосчитался я — это не по твоим привычкам оказия вышла?! Уж ответь, сынок мой милый! Не ты взял?! А Розалия Дормидонтовна, Петьки Шевырева матушка, мне-то ее вернула! Пустую! Под кроватью нашла! Будет тебе врать-то, Костя! Нешто этому мы тебя с матушкой учили?

Пойманный с поличным, Костя надулся и молчал, браня в мыслях ленивого Петьку последними словами. Отец его, будучи человеком добрым от природы, осторожно погладил сына по вихрастой стриженой голове.

— Ты уже большой, Костюха. Большой, но не взрослый. Не умеешь ты собой в полной мере владеть. А каждом в человеке много гнильцы есть, ты уж мне поверь. Я кого только не повидал в своих лазаретах! И графьев, и князей, и душегубов последних! Каких только историй не наслушался! Всего повидал, а не понял, каков он есть, человек, образ божий. Одно только знаю, чему тебя и учу…

— «Старайся делать хорошее и не делать плохого!» Помню я! — улыбнулся Костя, обрадованный прощением за похищенный спирт. — Еще бы всегда знать, что хорошее, а что плохое! Кругом одни только заблуждения!

— И тут тебе могу сказать только одно: заблуждения наши с тобой неизбежны, но должны они быть высокими! Чтобы не стыдно за них было! Особливо по женской части…

— Атанде-с! Простите, батюшка, сия тема запретная для вас!

— Это почему еще? — изумился фельдшер. — Что ты в этом смыслишь?! Меня матушка с тобой поговорить просила…

— Да уж поболее вашего с матушкой смыслю!

Тут Афанасий Петрович поперхнулся чаем, закашлялся, а потом принялся так долго и звучно хохотать, что в двери комнатки дважды заглядывали изумленные сестры милосердия. Нахохотавшись до того, что лукавые добрые глаза его покраснели и налились кровью, он с трудом успокоился, но еще долго улыбался и крутил головой, приговаривая: «Ну, Костька! Ну, уморил!».

— Пошли, что ли, покурим твоих папирос, Дон Жуан ты мой! — обнял он сына за крепкую шею. — Вон, инженер, что ты привез, никак не выкарабкается… Тоже от большой любви пулю схлопотал! Ладно бы на войне, за отечество, а то так… попусту! Плачет теперь, заливается — а поздно!

— Как ты думаешь, выздоровеет он? — спросил Константин отца, обрадовавшись удобному случаю.

— А кто его знает! — пожал плечами старый полковой лекарь. — Как Бог даст! Сейчас-то он на поправку пойдет, коли сепсиса нет, крови начнет прибавляться в нем. А вот на пятый-седьмой день, когда крови снова станет много в жилах, она может раны снова отворить и тромбы вытолкнуть. Откроется повторное кровотечение, и какие от того будут последствия, одному Богу известно! Что тебе в нем? Зачем ты сегодня нашему доктору Гейкингу нагрубил? Извиниться извольте, молодой человек! Доктор Гейкинг человек щепетильный и мнительный, будет теперь неделю терзаться, а то еще и сляжет…

— Коли Лейхфельд помрет, женщину, что в него стреляла, будут судить, — глухо сказал Костя, пропуская мимо ушей слова отца о докторе Гейкинге.

— Будут… — согласно кивнул Афанасий Петрович. — От любви… Неправильная это любовь, я полагаю, если от нее стреляют. От правильной любви счастие проистекать должно!

— Что ты подразумеваешь под любовью правильной и неправильной? — спросил Костя, находя, что в разговоре о столь важном предмете допустимо ему, как равному, назвать отца на «ты».

— Опять же, честно тебе скажу, сынок, — не знаю, — постукивая папиросой по перилам, отвечал старый фельдшер, с живым любопытством наблюдая с крыльца, как в собачьей своре большой рыжий кобель вскочил на молодую суку. — Сие все есть слова! Шестой десяток живу, а могу только одно сказать: кому как хорошо, тому так и быть. Вернее будет сказать, что есть любовь простая, и есть непростая, заумная, роковая. В любви простой всем хорошо кругом, только завистников много… Вот мы с твоей матушкой жизнь прожили в любви простой: и я счастлив, и она, надеюсь, счастлива. Только не каждому такое достается. А уж кому выпадет любовь непростая, где каждый прежде всего себя самого любит — тут уж хоть святых выноси! Беды не оберешься! Не приведи Господь, Костя, ежели тебе такая участь достанется…

Глава третья

Арест

I

Воровато оглядываясь, чтобы не быть замеченным дворником Феоктистовым, Костя Кричевский, похудевший и осунувшийся от треволнений последней недели, шмыгнул в парадное инженерного дома и спешно пошел по лестнице, опасаясь встретить кого из жильцов. У коричневой двери с номером семь, ставшей ему привычной и близкой, как крыльцо родного дома, он торопливо задергал проволочное кольцо и громко зашептал:

— Сашенька, сокровище мое! Это я! Открывай поскорей!

Почти тотчас лязгнула щеколда, и княжна впустила его с видом нетерпеливым и требовательным:

— Ну как?! Видел его?! Как он?! Что он сказал?!

— Сейчас, сейчас… — приговаривал Костя, карманы шинели которого набиты были кулечками с гостинцами из лавки. — Вот, смотри, что я принес! Орешки в сахаре… Халва… А вот апельсины! Видала такой фрукт?! Батюшку в город вызывали, в дом купца знаменитого, Синебрюхова, он ему зуб пользовал, так ему вот корзинку апельсинов пожаловал купец, а я для тебя стянул пару! Не сердись же на меня, моя милая!

Сашенька улыбалась, перебирая подарки, нюхала апельсин, закрыв глаза, а Костя любовался ею, с тревогой отмечая, как она похудела и почернела. Собянская княжна жила затворницей, никуда не ходила, еду ей приносила девка Проська, а дворник Феоктистов после взбучки, выданной ему Кричевским, исправно следил за порядком и теплом в квартире. В округе княжну Омар-бек заочно не любили, называли Шемаханской ведьмой и убивицей, седьмой номер обходили стороной, будто чумной.

— Ты писала? — спросил Костя, увидав разложенные на столе у окна бумаги, перья и чернильный прибор. — Письмо? Кому?

— Да самой себе! — улыбнулась Сашенька, тонким пальцем, испачканным в чернилах, нетерпеливо отдирая шкурку апельсина. — Так как там Евгений?!

— Плохо, — неохотно сказал Кричевский и нахмурился, досадуя, что она не хочет называть своих адресатов. — Как и говорил батюшка. Вот ведь старик мой каков — как в воду смотрел! Температура повышенная, пульс сто тридцать ударов в минуту, а самое плохое, что раны открылись и опять кровоточат…

— Ты говорил с ним? — спросила княжна, протягивая Косте дольку апельсина. — Нет, возьми! Возьми, я сказала!

— Ну, хорошо, хорошо… Говорил, а что толку?! Я же все экивоками… Все вокруг да около! Ты мне прямо не говоришь, о чем его спросить, а от твоего имени я не могу ничего передавать, чтобы он не рассказал Розенбергу. Этот, кстати, каждый день там крутится, ждет — не дождется, чтобы твоей крови напиться! За что он тебя так ненавидит?

— За что вообще мужчины ненавидят женщин, как ты думаешь? — улыбнулась печально княжна, вытирая пальцы, испачканные апельсиновым соком, кружевной салфеткой. — Что еще нового?

— Лейхфельд дворника к себе вызывал, Филата. Расспрашивал его о тебе, распоряжения давал насчет имущества…

— Господи, неужто так плох?! — Александра встала и пружинисто заходила по комнате взад и вперед, сжимая пальцами виски. — Что же делать? Что же мне делать? Только и остается, что снова застрелиться!

— Не говори так! — ласково сказал Константин, обнял ее, прерывая маятник хождений, привлек к себе на грудь и принялся целовать волосы, шею и лицо, быстро распаляясь. — Что же ты со мной делаешь, Сашенька… Ты просто сводишь меня с ума…

— А ты не думай обо мне!.. — тут же позабыв невзгоды, довольно улыбаясь, откинулась она, подставляя его поцелуям плечи и грудь.

— Как же я могу не думать, когда оно само думается… Только о тебе и ни о чем больше! Я же люблю тебя больше всего на свете!

— Любовь — злое чувство! Оно требует жертв! Нет, нет, нет!.. Довольно на сегодня! Однако вы увлеклись, молодой человек! Довольно, я сказала!

Кричевский отступился, тяжело дыша, чувствуя небывалый шум в ушах. Он мог поклясться, что до какого-то мгновения она отдавалась его ласкам самозабвенно и со всею страстью, идя им навстречу и сама помогая его неловким рукам. Но лишь только возникало в ее памяти какое-то воспоминание, хоть слабый намек на нечто давнее, ужасное — неудачное слово, или жест, или блик света, или даже просто вздох — как тотчас ее отбрасывало от него, она становилась грубой и жестокой, вот как сейчас. Он уже знал, что не следует проявлять излишнюю пылкость, не следует дышать ей в ухо, не следует закрывать ей глаза ладонью, и вообще касаться руками ее тонкого прекрасного лица, и еще кое-что — но Сашенька еще таила в себе множество неизведанного, тайного, а у него совершенно не было времени, чтобы разгадывать ее долго, бережно, с наслаждением и тонкой нежностью…

Вот сегодня он, кажется, понял, что не следует в такие минуты говорить с ней про любовь.

— Ты страдаешь, да? — сочувственно спросила она, приводя в порядок одежду и роскошные черные волосы. — Прости, милый, но ведь я все же княжна! Кроме того, как только ты получишь все, чего хочешь, я потеряю тебя сразу… Не спорь, не спорь! А ты мне дорог, я хочу продержать тебя возле себя как можно дольше! Ты не такой, как все, ты чуткий, внимательный, ты меня понимаешь… Мне с каждым разом все лучше и лучше с тобой… Только давай не будем торопиться, пожалуйста! Я так боюсь все испортить!

— Давай поженимся! — хрипло предложил он. — Я буду работать, служить, я все для тебя сделаю! Пылинке на тебя не дам упасть!

Полные чувственные губы ее скривились в печальной улыбке.

— Милый, милый! Против нас целый ряд непреодолимых обстоятельств…

— Ну, каких, каких обстоятельств?! — вскричал Костя, падая перед ней на колени. — Ты все время твердишь о каких-то там обстоятельствах, так назови же хоть одно! Господин Белавин? Да я его в порошок сотру, его и его друзей, кем бы там они ни были! Его и не найдут даже никогда! Что ты магометанка — это разве обстоятельство?! Да Васькин отец окрестит тебя, только скажи! Сей же день станешь православной христианкой! И обвенчает одним махом. Он добрый! С Лейхфельдом вы не венчаны ведь… Так ведь? Ну, так что же?!

Она глядела на него сверху, перебирая его короткие вихры, забавляясь ими, положив его голову себе на колени. В глазах ее стояли слезы.

— Милый, милый… Не надо стирать в порошок господина Белавина. Он не так плох, как тебе, наверное, представляется, и не раз выручал меня из сложных положений. Это я его подвела изрядно, и его раздражение противу меня вполне оправданно. С Евгением мы собирались обвенчаться, да он не захотел, а теперь уж я и сама не хочу… У меня есть ты! Магометанство — пустяки. Кто нынче всерьез верит в Бога? Мне, может, скоро в каторгу идти — вот это обстоятельство… Тише, тише, полежи вот так… Я знаю, это бы тебя не остановило, да только главное обстоятельство — это я сама!

— Ты говоришь загадками, как всегда! — уныло отозвался снизу, от ее точеных колен, Костя. — Я не понимаю тебя! Объяснись!

— Я много пережила, — вздохнув, заговорила Собянская княжна. — Я хорошо себя знаю. Мне кажется, ты появился слишком поздно! Где же ты раньше был, где?! Я теперь уже такая… такая… Злая я, Костенька! Вот это и есть главное обстоятельство.

— Ты меня не любишь?

— Что ты, глупышка! Напротив, очень люблю! Оттого и боюсь… Оттого и обстоятельство!

— А может, все дело в том, что ты княжна, а я даже не дворянин? Может, тебя страшит переход в мещанское сословие?

— Господи, Костя, какие глупости, право! Как тебе не стыдно так обо мне думать? Княжеское достоинство дано мне от природы, и никакие гражданские условности не в силах меня его лишить… Все, все, граф! Вставайте, вас ждут еще великие дела! В присутствии все встало ввиду вашего отсутствия! Бумаги не пишутся, просители по всей Руси стонут!

— Я могу еще остаться! — попросил Костя, точно ребенок. — Ведь Розенберг мне разрешает… Я же тебе рассказывал!

— Ступай уже, милый, — устало вздохнув, велела она. — Так надо.

Привыкши слушаться ее охотно и с радостью, он покорился, натянул кое-как шинель, надел криво шапку и лениво побрел в полицейскую часть, не глядя на прохожих и ничему более не радуясь. Анютка Варварина попалась ему на дороге, уже который раз за эти дни — и он вяло кивнул ей, не остановившись, чтобы перекинуться словечком.

Полосатую будку у выхода обступила кучка обывателей. Через спины и головы разносился по площади зычный рык будочника Чуркина:

— Отрываем… Насыпаем с ногтя… Облизнули… Заклеили… Готово! Подноси огоньку! Курить подано!

— Эка ловко крутит! — восхитился извозчик в долгополом армяке. — Точь-в-точь козья нога с копытом! Ну-ка, дай испробовать, милейший!

— Изволь! Пятачок за самокрутку! Садык! Тащи еще бумагу и табак!

Заинтересовавшись, Кричевский подошел поближе. Низенький будочник, оставив свою неразлучную алебарду под присмотром подчаска-татарина, бодро вел торговлю самодельными грубыми папиросами, которые крутил тут же, на колене, из обрывков бумаги: склеивал клочок с табачком слюной, облизнув край, загибал конец в виде «козьей ножки» и спешно совал в протянутые грубые мужицкие руки, охочие до новинок.

— Ваше благородие! — обрадовался Чуркин при виде Кости Кричевского. — Поглядите, как бойко дело пошло! Спасибо вам, надоумили! Не желаете ли попробовать?!

— Спасибо, Чуркин, — отказался Кричевский. — Я лучше трубочку. Трубка вещь надежная и красивая, а эта фигля-мигля, козья нога, еще неведомо как себя покажет, верно?

— Так точно, ваше благородие! — зычно, по-солдатски крикнул будочник и услужливо растолкал простой народ, освобождая проход усталому Кричевскому.

II

Константин думал, что уже расстался на сегодня с милой княжной и никак не предполагал, что им уготована еще одна встреча, при обстоятельствах самых тяжелых и печальных.

Углубившись в исписанные неровными строками бумаги, толстой кипой громоздящиеся на его столе, он просидел до ранних сумерек и уже собрался кликнуть дежурного городового засветить лампы, стоявшие на отдельной полке в сенях у входа, чтобы не так несло керосином, как заметил вдруг странную суету и оживление вокруг. Дежурного на месте, за деревянным барьером, не оказалось, а зычный, сдерживаемый голос его слышался на крыльце.

— Макарыч, — окликнул Костя старого подслеповатого писаря, стол которого стоял у окна, — что там такое стряслось? Что за шум?

— Их благородия, господин Розенберг с господином становым приставом ведут кого-то… — отозвался, приглядываясь из-под сломанных очков, писарь. — Задержанную даму… Из благородных, кажись…

Сердце Кричевского болезненно сжалось от недоброго предчувствия. Грохнув табуретом, стуча сапогами, он выбежал на крыльцо, на которое как раз поднимался торжествующий, разрумянившийся на холоде Розенберг. За ним, невыразимо бледная, ступая твердо и решительно, мелким шагом шла Собянская княжна, потупив взор, прикрывая лицо меховым воротником, пряча зябнущие ладони в теплую муфту-ридикюль. Замыкал шествие милейший Леопольд Евграфович Станевич, несколько смущенный, философически хмыкающий в накрашенный ус.

Вся картина эта, в бело-черных тонах февральского вечера, охваченная единым взором, навсегда врезалась в память Константина Кричевского. С неприязнью увидал он чуть поодаль, за возами, массивную знакомую фигуру господина Белавина, который, по всей видимости, поначалу шел вместе со всеми, но едва лишь убедился, что княжна всходит на крыльцо полицейской части, тотчас махнул своей тростью-палицей извозчику и ретировался поспешно от греха подальше.

Растолкав праздно глазеющих городовых, Костя протиснулся к самому крыльцу и едва удержался, чтобы не протянуть приветственно руку Сашеньке, подался к ней всем телом в безнадежной попытке что-то поправить и защитить. Она вряд ли заметила его среди чужих мундиров и шинелей, хоть он стоял совсем рядом; была вся неимоверно напряжена и углублена в себя. Взявшись за кованую чугунную скобу двери, остановилась, махнув головой назад, сбросила на плечи капор салопчика так, что тяжелые, черные волосы выскользнули из-под него и разбежались по плечам, открыла всем на обозрение прекрасное юное лицо и оглянулась на покрытые пушистым инеем дерева, заборы, крыши под снежными шапками, с дымящимися трубами, на дальнюю багровеющую полоску заката, предвещающую ветреный день — все охватила огромными, недвижимыми, матовыми, темно-карими глазами. Охватила — и шагнула в душные, теплые, темные сени полицейской части, пропахшие махрой, сыромятной кожей, гуталином, мокрыми портянками и валенками городовых, которые сушили их тут же, на полатях печки, несмотря на запреты начальства. Это были последние ее мгновения на свободе.

— Леопольд Евграфович! — подавляя рвущиеся рыдания в голосе, окликнул шепотом Костя своего добродушного толстяка-начальника. — За что взяли-то?!.

— Да если б сам я знал, Константин Афанасьевич! — негромко прогудел становой пристав, озабоченно моргая маленькими, заплывшими жиром глазками. — Сами изволили пойти! Господин Розенберг, черт его дернул за язык, предложил: «Не угодно ли будет вам пройти к нам в часть для продолжения разговора и выяснения некоторых обстоятельств?». А они и ответили с княжеским гонором: «Угодно, отчего же?!». Не задерживали мы ее, упаси Бог! И что делать теперь, ума не приложу… Неприятностей не вышло бы! Все ж таки княжна!

Тем временем довольный собой Розенберг, пропустив Сашеньку вперед, в свой кабинет, поспешно, со стуком прикрыл за нею двери, точно мышеловку захлопнул, и, оставшись в большой комнате присутствия, стаскивая с плеч шинель, сказал в ответ на последние слова станового пристава:

— Да какая она княжна, Леопольд Евграфович! Где это видели вы, чтобы лица княжеского происхождения, да и просто благородные девицы так изволили выражаться, как мы с вами слышали?! Не каждая базарная торговка на Невском так сумеет! Проходимка и самозванка! Уж вы как хотите, а я ее отсюда не выпущу, пока не дознаюсь, кто она на самом деле!

— По уложению ли поступаете, Михаил Карлович? — неодобрительно спросил становой пристав. — Девица молодая, без отца, без матери, и так под надзором состоит по делу о покушении… По совести ли?

— Уложение предписывает руководствоваться обстоятельствами для соблюдения законности! — поднял Розенберг пухлый указательный палец с тонким колечком. — А совесть что ж… Моя совесть спокойна! Мне давно уже известен моральный облик этой особы! Кричевский! Бумаги номерной для допросов и чернил свежих! Будешь протоколировать! Вас тоже попрошу, милейший Леопольд Евграфович! Нет уж, нет уж, извольте присутствовать! Чтобы потом пересудов не было о моих зверствах!

— Господин Розенберг! — взмолился в отчаянии Константин. — Позвольте предварительно ввести меня в произошедшее… Для правильного в последующем изложения дела! Что стряслось-то?! В чем еще обвиняют ее?

— Хм-хм… — призадумался Розенберг, глядясь в мутное зеркальце на стенке шкапа с бумагами, разглаживая роскошные бакенбарды. — Верно, пожалуй, слог в протоколах будет лучше. Ну так слушай, братец! Навещали мы сегодня с любезнейшим Леопольдом Евграфовичем известного тебе страдальца, а моего сердечного друга Евгения Лейхфельда. Принесли ему гостинцев для поправки здоровья немало, привет от прочих знакомых, обеспокоенных его состоянием, и платок, собственноручно вышитый моей невестой Гретхен, знатной рукодельницей и девушкой высоких душевных достоинств… Не в пример этой… Поддержав ослабленного приятеля всеми силами наших душ, ободрив его словами и личным примером перенесения трудностей, направились мы с Леопольдом Евграфовичем вниз по лестнице, в первый этаж, намереваясь затем зайти в трактир… То есть в присутствие вернуться незамедлительно! Вдруг доносится до наших ушей разговор этой особы с дежурным врачом, милейшим Гейкингом, в выражениях столь оскорбительных, столь скабрезных, что я, мужчина, не осмелюсь вам передать! Таким образом домогалась она свидания с Лейхфельдом, в то время как Евгений однозначно и прямо настаивал, чтобы эту особу к нему не подпускать!

— Кхе-кхе!.. — закашлялся становой пристав. — Это там спутник их, тот мрачный господин все больше разорялся и сквернословил!

— Ну, не знаю, не знаю… — пожал полными плечами Розенберг. — Мне так не показалось. Хотя, может, у них голоса схожи… В общем, врач под столь неприятным для уха воспитанного человека потоком брани согласился ее пропустить, а подозрительного спутника ее мы с господином становым приставом решительно попросили выйти вон, поскольку он лично с Евгением знаком не был. Пробыла она в палате у Евгения недолго, а когда спускалась по лестнице в вестибюль, господин становой пристав совершенно обоснованно, я считаю, предложил ей пройти в полицейскую часть, дабы дать объяснения своему неприличному поведению…

— Кхе-кхе… Позвольте заметить, Михаил Карлович, это вы-с ей предложили…

— Да? Ну, может быть, я теперь уж не упомню… Это неважно, кто именно предложил, но раз она здесь, я намерен решительно поставить все точки над «i»! Мы призваны оберегать спокойствие обывателей обуховских окрестностей и должны дать этой особе понять, что не допустим!.. И не позволим!..

— А спутник-то этот?! — вскричал Костя, изумляясь и ужасаясь ничтожности обстоятельств, приведших Собянскую княжну в узилище. — Его-то что ж вы не попросили пройти?!

— Спутник? — холодно переспросил Розенберг. — А его за что?

— Но вы же сами изволили только что сказать, что он вызывал у вас подозрения!

— Да? Я такое говорил? Не упомню… Пошлите там кого-нибудь посмотреть, он, должно быть, ждет эту особу у крыльца. И довольно об этом! Теперь тебе все известно, Кричевский, пора нам заняться делом! Прошу, господа! Правосудие не терпит проволочек!

Трое мужчин друг за другом вошли в темный кабинет: впереди Розенберг с лампой в руке, поднятой над головой, точно пылающий факел истины, за ним пыхтящий от смущения становой пристав, за ним — не смеющий глаз поднять Костя Кричевский, с бумагами, пером и чернильницей, сердце которого просто разрывалось от горя.

— Хотел бы я посмотреть, как наш умник выпутается! — улучив момент, шепнул становой пристав на ухо Кричевскому. — В чем ее обвинять-то сверх того, что и так есть? Как подаст она жалобу обер-полицмейстеру или, того хуже, самому государю!..

Впрочем, Розенберг, казалось, не испытывал ни малейших сомнений в собственной правоте. Усевшись основательно за столом в высокое кресло с прямой спинкой, под большим портретом государя императора Александра Николаевича, он, глядя вниз, с забавной тщательностью установил локти на столешнице на одинаковом расстоянии друг от друга и опустил руки на стол, сложив их симметрически, как учили его в училище правоведения. Немчура! Педант!

Княжна сидела к столу боком на казенном табурете, не сняв салопа, очень бледная, прямая и абсолютно безучастная ко всему. Станевич расположился с удобством за ее спиной на широком кожаном диване, прогнувшемся и затрещавшем под тяжестью тела станового пристава. Костино место протоколиста было, к несчастью, прямо перед ее глазами, за маленьким шатким столиком. Он сел, не глядя, чудом не свалившись на пол, не сводя встревоженного взгляда с милой Сашеньки. Глаза их встретились, и поначалу молодому полицейскому показалось, что княжна не видит его, не узнает, настолько мертвенным и равнодушным был ее взгляд. Лишь чуть позже углядел Костя маленькую горькую морщинку на ее тонкой переносице, то появлявшуюся, когда молодая женщина направляла на него свой невидящий взор, то исчезавшую, когда поднимала она веки, и понял, что там, под этой мертвой застылой маской, душа Сашеньки живет и трепещет. Ничего не говорила ему эта морщинка, ничего, кроме того, что княжна видит его и помнит о нем.

— Ну-с, начнем! — с плохо скрываемым торжеством в голосе произнес Розенберг в наступившей тишине. — Сударыня! Сударыня, я к вам обращаюсь!..

— Она слышит! — остановил его жест Кричевский.

— Гм… Хорошо. Назовите свое полное имя и сословие!

— Лейла Омар-бек, урожденная княжна Собянская, — совершенно спокойным, уверенным и печальным голосом отвечала она.

— Гм… Госпожа Лейла… Записывай, Кричевский, записывай… Вероисповедание?

— Магометанское.

— Дата и место вашего появления на свет?

— Второго марта одна тысяча восемьсот сорок пятого года от рождества Христова. Собянское княжество в Шемахе.

— Позвольте! — беспокойно задвигался Леопольд Евграфович на удобном диване. — У вас сегодня, стало быть, день рождения!

— Стало быть, так, господин становой пристав, — ровным прежним тоном светской дамы ответила княжна. — Благодарю вас за внимательность.

— Гм!.. — сказал Розенберг, несколько сбитый с толку спокойным тоном и уверенным поведением Собянской княжны. — Это не относится к теме нашего… м-м… разговора, а нужно всего лишь для установления личности. Скажите, пожалуйста, госпожа… Омар-бек, с какой целью называли вы себя повсеместно девицей Александрой, под коим именем знает вас большинство людей, в том числе и здесь присутствующие?

— Вы только что сами ответили на свой вопрос, господин Розенберг, когда затруднились сразу назвать мое настоящее имя. Под христианским именем легче мне общаться с окружающими, да и врагов у женщины с простым именем поменьше.

— У вас есть враги?

— Вам ли не знать, Михаил Карлович? — неожиданно грустно улыбнулась Сашенька. — Не вы ли по осени, на квартире моего жениха и в его отсутствие безуспешно домогались близости со мною?

Всех троих мужчин после этих слов Собянской княжны, сказанных безо всякого нажима, как о вещи, всем давно известной и даже подзабытой, охватил на некоторое время столбняк. У станового пристава усы встали торчком. Розенберг выпучил глаза, задыхаясь, тяжелая челюсть его отвисла. Первым опомнился Костя Кричевский, радостно заскрипел пером, налегая, занося слова Сашеньки жирными буквами в протокол.

— Да как вы смеете!.. — наконец сипло выдавил Розенберг. — Кричевский, стой, не пиши!.. Как вы можете!.. Наше мимолетное прежнее знакомство… Некоторые невинные знаки внимания!.. Ничего подобного не было, господа! Уверяю вас! Ничего!..

— Довольно, господа, довольно! — решительно встал с дивана Леопольд Евграфович, старательно скрывая улыбку в нафабренных усах. — Ничего приличного, как я вижу, из этой затеи не выходит… Да и выйти не могло! Княжна, — становой пристав подал ей руку, помог подняться с табурета, — примите мои сожаления о случившемся. Нас к этому подтолкнуло одно лишь желание лучше исполнить свой долг, заботясь о порядке в отведенном нам участке. Я сам провожу вас и распоряжусь, чтобы вас доставили домой на извозчике. Вот, господин Кричевский вас и отвезет. Одна только простая формальность, княжна: будьте любезны, предъявите паспорт. Это, знаете ли, одним махом снимет всякие имевшие место быть пересуды относительно вашего происхождения и титула, да и всех этих разногласий с именем. Не сочтите за труд, княжна, очень вас прошу.

— Но у меня нет паспорта, — невинно подняла брови Александра. — А что? Это так важно? Мне по сию пору всегда верили на слово, без паспорта. Разве одного моего честного слова недостаточно?

Эта вторая тирада княжны произвела результат, по силе не меньший, чем предшествующая ей. Сердце Кости Кричевского, воспрявшее было в надежде на благополучное разрешение конфуза, оборвалось и покатилось куда-то вниз, в безнадежность.

— Ага! — вскричал поникший, обескураженный Розенберг. — Видите, да?! Все видите?! Леопольд Евграфович?! Кричевский, видишь, да?! Я же был прав!! Самозванка!.. Записывай, Кричевский, про паспорт! Записал?! Точно записал?!

— Одну минутку погодите, Михаил Карлович, — раздражительно махнул в его сторону Станевич, — не сепетите! Княжна, простите меня, что значит «нет паспорта»? В Российской империи, — становой пристав верноподданнически скосил глаза на портрет императора над столом, — в Российской империи гражданам запрещено проживать беспаспортно! Одни каторжные и лица, пораженные в правах, паспортов не имеют! Может быть, вы хотите сказать, что у вас с собой, здесь, сию минуту нет паспорта? Так это же пустяки! Объясните подробно, где он лежит, в каком месте, и мигом мой помощник доставит его сюда! Или даже вы сами можете с ним съездить и привезти… Под мою ответственность, Михаил Карлович, уж позвольте!

— Да в один миг обернемся, Леопольд Евграфович! — порываясь бежать за извозчиком, вскричал Костя, хватаясь за соломинку. Ему бы только вывести ее за двери полицейской части, там уж он найдет, как ее спасти! У Васьки Богодухова в церкви спрячет, в Троице Кулича и Пасхи! В их потайной комнатке со всяким церковным хламом! Паспорт выправить — да плевое дело, особенно в Санкт-Петербурге! Соврет что-нибудь, мол, сбежала, вырвалась… Из части выгонят, конечно, да и Бог с ним! Зато они поженятся и уедут за границу, в Италию, как она всегда мечтала, и будут там одни, и не будет там ни Лейхфельда, ни Розенберга, ни Станевича…

Он уже не таясь делал Сашеньке страшные гримасы, призывающие ее к молчанию, но она лишь изумленно вздернула брови, виновато вздохнула, приоткрыв свои мягкие волшебные губы, которых это животное Розенберг посмел желать, и, разведя руками в стороны, сказала:

— Уж простите меня, господа, но у меня действительно просто нет паспорта. Украли вместе с другими бумагами и фамильными драгоценностями при переезде моем из Астрахани в Санкт-Петербург.

— Украли, как же! Ха-ха! — завопил Розенберг, оправляясь от удара, нанесенного ему княжной. — Я так и знал, что она так скажет! Сколько раз мы здесь слышали подобные песни?! Леопольд Евграфович, не смейте ей верить! Я на вас рапорт напишу!

— Прекратите, Розенберг! — неожиданно сурово сдвинул брови добрейший становой пристав, нависнув всею массой подобно глыбе над оробевшим немцем. — Это вы затеяли весь этот безобразный балаган! Я в службе уж тридцать лет без малого, без вас знаю свои обязанности, смею вас уверить, и уж исполню их в точности, будьте покойны!

Костя Кричевский бессильно упал на свой шаткий трехногий стульчик, схватился за голову, благо увлеченные перебранкой Станевич и Розенберг не обращали на него внимания. Боже мой! Зачем, ну зачем она это сказала?! Это все, разумеется, правда, тысячу раз правда, но сколько времени уйдет, пока все подтвердится?! А вдруг Лейхфельд умрет? Ведь спасение было так близко! Вытащить ее из камеры будет куда труднее. Придется, может быть, здание штурмом брать…

— Господа! — в отчаянии возопил он. — Господа, но как же дворник?!

Станевич и Розенберг, запнувшись на полуслове, воззрились на него изумленно и непонимающе.

— Дворник Феоктистов! Он же носил паспорт госпожи Омар-бек на регистрацию! Она зарегистрирована в седьмом номере, я проверял-с! Вы же мне сами велели, Леопольд Евграфович!

— Я полагаю, — призадумавшись и пощипывая ус, сказал Станевич, уловив резон в словах своего юного помощника, — я полагаю, нам следует обратиться за разъяснениями к княжне!

Они обернулись к ней все трое, и Костя вдруг увидел ее ожившие, смеющиеся, любящие лучистые глаза, устремленные только на него. У него даже дыхание перехватило под взглядом этих глаз, столь внезапно и беспричинно преображенных.

— Ах, господа! — улыбаясь прелестною улыбкой, воскликнула она, живо взмахнув руками. — Как нам всем здесь известно, строгость российских законов во все века смягчается необязательностью их исполнения! Каюсь… Паспорт мне при регистрации заменила синенькая ассигнация! Вины дворника Филата в этом нет, не карайте его. Больше всего я не терплю, когда страдают невинные! Теперь, господин Розенберг, можете исполнить свою давнюю мечту и запереть меня! Спасибо вам за сочувствие, господин становой пристав! И вам тоже спасибо, господин Кричевский! Особенное! Куда мне идти? Ну, что же вы молчите, господа?

Наступило некоторое молчание и замешательство. Никто из присутствующих не ожидал такой странной развязки, даже Розенберг.

— Кхе-кхе… — откашлялся становой пристав, посопев, старательно пряча взгляд от Розенберга. — Я, пожалуй, распоряжусь, чтобы вам приготовили камеру посуше, а пока можете побыть у меня в кабинете.

Он выглянул за дверь и рявкнул с напускной суровостью:

— Фроськин! Кто у нас в четвертой, что возле печки? Конокрады? А что они там делают? Я же велел в подвал их! Что ты там жуешь вечно? Бездельники! Ну-ка, живо! Очистить четвертую! Белье туда постлать! Погоди, я сам досмотрю! Пройдемте, княжна…

И Сашенька, веселая и довольная, словно малое дитя на могиле матери, ушла в его тяжеловесном сопровождении.

Все кончилось.

Костя Кричевский, чувствуя, как слезы подступают к глазам, стал поспешно, почти что на ощупь, собирать бумаги со стола.

— Кричевский!.. — подал жалкий голос из кресла Розенберг. — У меня ничего не было с этой особой! Это все грязная клевета! Инсинуация! Ты же мне веришь? Я тебе матерью клянусь!

Костя молча кивнул и сглотнул ком в горле. Розенберг схватился за голову, приводя в полный хаос прическу и холеные бакенбарды.

— Не говори никому, Кричевский! У меня же свадьба на носу! Ах, боже мой, о чем я… Все одно донесут!.. Дочки Станевича те же… Дойдет до Гретхен, до ее мамаши!.. Боже мой, что же делать? За что?! Вот так, походя, разрушить мне жизнь?! За что, Господи?!.

III

Обуховская полицейская часть гудела, обсуждая задержание беспаспортной княжны. Константин Кричевский не находил себе места, забросил бумаги, в коих не понимал больше ни строчки, шатался по кабинетам и коридорам, бледный и мрачный, точно упырь, прислушивался к разговорам. Розенберг, сказавшись больным, уехал домой, всеми делами оставив заправлять хозяйственного Станевича.

Вскоре после того, как новоявленную узницу водворили в четвертую камеру, поближе к огромной печке, отапливавшей с грехом пополам полицейский застенок, молодого помощника станового пристава призвали пред светлые очи начальства. Не ожидая уже ничего хорошего от сегодняшнего дня, Костя постучал в тяжелую дубовую дверь комнаты станового пристава, которая находилась сразу позади дежурки.

Леопольд Евграфович сидел на маленьком пуфе, без сапог, по-домашнему, и на длинном кожаном оселке правил полицейскую шашку с золотым темляком, пожалованную ему еще в царствование императора Николая Павловича «за представительный вид и усердие при сопровождении кортежа императорской фамилии». Он всегда возился с шашкой, будучи не в духе.

— Константин Афанасьевич, — по отчеству обратился он к юному Кричевскому, — не сочти за труд, сходи в камеру к этой загадочной княжне. Она там целую петицию подготовила — что необходимо ей для пребывания в наших гостеприимных стенах. Так вот именно и изволили выразиться — в гостеприимных стенах… М-да… Ты список-то посмотри на предмет дозволенности иметь в камере подобное… Ну, знаешь там, острые и колющие предметы, яды какие-нибудь… А лучше мне принеси, я сам посмотрю. Да и поезжай, голубчик, к ней на квартиру, отбери это все и привези ей. Нарушение, конечно, а что делать? Ну, как она настоящая княжна и родственников влиятельных имеет? Михаил Карлович-то еще молод и, между нами говоря, умом не крепок. Не видал он еще, как с места слетают и за меньшее, ежели кто на влиятельную особу покусится. А мне государев пенсион выслужить нужно непременно… Недолго уж осталось. Тут никак нельзя ошибиться, понимаешь? Так что будь с ней поласковее, заглядывай, навещай. Одним словом, скрась ей заточение. Может, и тебе в том выйдет какой прок, понимаешь меня? — Станевич лукаво поглядел на своего помощника. — Ну, а не выйдет, тоже невелика беда. Время проведешь в приятном дамском обществе, весьма приятном, я бы даже сказал. Эвон как уела она нашего Карлыча! Как думаешь, настоящая она княжна?

— Думаю, настоящая, господин становой пристав! Очень похожа!

— Очень похожа?.. Э-эх, молодо-зелено! Где ж ты их, настоящих-то, видывал? Да лучше уж было бы, чтобы настоящая… Худо ей придется, коли подлог откроется… Молода еще совсем и хороша собой… Беда, как хороша! Именины у ней сегодня, коли не врет, так ты там, на столе, возьми полтину, купи ей в лавочке лакомств, да не забудь сказать, что от меня! От чистого, мол, сердца… Чтоб не подумала чего… У меня уж дочки почти в ее годах… Замуж пора отдавать, а женихов все нет. Ты бы, Кричевский, заглянул бы к нам со старухой когда… Хоть на пасху… Может, приглянется какая? Отдам с приданым и по службе продвинуться помогу! Ты подумай покуда, а теперь ступай…

— Будет исполнено! — радостно выкрикнул Костя, и Леопольд Евграфович воззрился недоуменно, доискиваясь в его лице причины внезапной и бурной радости.

Легкими стопами заспешил Костя в застенок, к четвертой камере.

— Максимыч, открывай! Леопольд Евграфович велели мне задержанную часто навещать, да потакать во всем! Так что, смотри, не обижай ее, она дама непростая!

— Да вестимо, что непростая, — проворчал старый Максимыч, звеня связкой ключей на поясе, — простые-то к нам не попадают…

— Что она там поделывает? — шепотом спросил Кричевский у надзирателя, приближаясь к дверям камеры.

— Песни поет! — пожал плечами Максимыч.

— Какие песни? — изумился Константин.

— Да всякие… Больше жалостливые. Про соловушку, и еще про море… Красиво так поет, прямо заслушаться можно…

— Ну, ты потом послушаешь, а сейчас ступай! Решетку запри снаружи и ступай, я тебя крикну, когда выйду! И проследи, чтобы разговору нашему никто не помешал, понял? Так Леопольд Евграфович распорядились!

Подождав, пока Максимыч, со страшным скрежетом провернув ключ в замке четвертой камеры, удалится за решетку, перегораживающую коридор и препятствующую выходу из застенка, Костя осторожно постучал.

— Входи, входи, сатрап, я давно твой голос слышу! — позвала его из-за двери Сашенька.

Камера скудно освещалась огарком сальной свечи в плошке. Огонек заколыхался, забегал, колеблемый сквозняком. Едва успел Костя прикрыть за собой дверь, как княжна бросилась ему на шею.

— Я знала, знала, что тебя пришлют! Хорошо я придумала с этими вещами? Мне на самом деле нужно кое-что, пустяки, но, главное, хотелось мне тебя повидать, милый мой, милый…

Он гладил ее густые жесткие волосы, целовал самозабвенно.

— Сашенька… Солнышко мое… Как же так вышло-то? Что ж ты не сказалась, будто паспорт у тебя на квартире?! Уж я бы тебя выручил, ей-богу… честью клянусь!

Она, откинув голову, взглянула на него с укоризной.

— Ты, небось, побег мне хотел устроить! А что с тобой бы потом было, подумал? Вот то-то! Как же можно было мне так сказаться?

— Да наплевать, что со мной было бы, — вскричал Кричевский и тотчас снизил голос, испугавшись гулкого эха, — наплевать, что было бы со мною! — выразительно прошептал он. — Лишь бы тебя здесь не видеть, моей птички!

Сашенька покачала головой.

— Мне не все равно, что с тобою будет. Вовсе даже не все равно! Я еще не такая, чтобы под ноги твою судьбу кидать! Скажи лучше, сколько меня тут продержат?

— Да как только придет подтверждение о твоем паспорте, так сразу и отпустят! — пылко заговорил Костя. — Ты только скажи, куда писать — я сей же час составлю бумагу! Казенная почта раз в неделю ходит… я на свой кошт отправлю… курьера найму! В неделю долетит до Астрахани… ну, может, в две недели — и тотчас обратно! Что с тобою, рыбонька моя?!

— Бумагу писать… — прошептала княжна, помрачнев лицом. — Значит, долго…

— А, может, у тебя здесь, в Петербурге, есть родственники, которые могут засвидетельствовать подлинность твою?! Ты скажи мне — из-под земли достану! Завтра же будут здесь, Леопольду Евграфычу свидетельствовать! Он и сам бы рад тебя отпустить, чтобы неприятностей не нажить каких!

Губы у Александры сложились в твердую складку, взгляд окаменел.

— Как ты смешно говоришь… — произнесла она неприятным, не своим обычным голосом. — Какие забавные вещи вы говорите, господин помощник станового пристава… Истинно полицейские вещи… Что значит — засвидетельствовать подлинность мою?! А какая я, по-вашему?! Тряпочная? Или марионетка фарфоровая из балагана Лемана?! Я из плоти и крови, как есть подлинная! Может, ты потрогать меня хочешь?! Вот рука, пожалуйста, убедись! Вот, вот и вот… можешь трогать! Вот грудь, пожалуйста, настоящая… потрогай, потрогай, тебе же нравилось! Вот ноги, видишь? Они тоже подлинные… и выше тоже подлинные, и еще выше, пожалуйста!.. Господин Фома неверующий! Трогайте, что ж вы оробели?!

Она завалилась на нары, упав на спину, головой на свой меховой ридикюль, высоко подняла стройные расставленные ноги в белых чулках и подвязках, задрав подол, заголившись по самый живот. Константин отпрянул, сказал тихо:

— Перестань… пожалуйста, перестань… прости, я неудачно выразился…

— Удачно! Трогай, я сказала! Я хочу, чтобы ты потрогал!! Вот это все настоящее, а не то, что прописано в ваших полицейских бумажках!! Ну же?! Иначе закричу!!

Ее била настоящая истерика. Чтобы как-то поскорее прекратить эту безобразную сцену, Кричевский осторожно погладил ее ладонью по тугому нервному бедру с внутренней стороны и ягодице, с ужасом ощущая вихрь плотских желаний, вздымающийся в нем, сметающий все преграды разума и стыда. Она уронила бессильно ноги, прижав ему руку, отвернулась от него к стене и заплакала, подобно ребенку пряча лицо в ладошки. Костя бережно поправил подол ее платья, стянул его вниз, к сухим тонким лодыжкам, и, не в силах противиться, припал губами к ее бедру, жадно целуя и кусая его сквозь шершавую шерстяную ткань.

— Довольно… — устало сказала она, мягко отстраняя его рукою. — Позволь, я сяду… Прости…

— Это ты меня прости!..

— Никаких бумаг… Никаких родственников… Холодно… Накрой меня салопом… Я никого не хочу видеть. По закону, пока не установлено обратное, я могу называться тем именем, которое одно считаю своим истинным! Ты вот что сейчас сделай. Ступай сейчас ко мне на квартиру… возьми там одну вещь и сегодня же отвези ее в город, Симону Павловичу Белавину. Адрес я скажу тебе. Сделай это для меня… Что ты так смотришь?

— Опять Белавин этот… — криво усмехаясь, сказал Кричевский, вытирая о простыни потные от вожделения ладони. — Это из-за него тебя посадили сюда… а ты все о нем печешься, да еще меня просишь…

— Глупенький, ты ревнуешь? Ревнуешь, да?! Это не то, совсем не то! Я некогда, будучи в стесненных обстоятельствах, взялась за определенную сумму сохранять одну вещь… которую предпочтительнее было Симону Павловичу хранить на стороне. Все было хорошо, пока Евгений не нашел ее и в каком-то приступе ребячества… иначе не могу это назвать… не припрятал ее куда-то! Он иногда бывает такой упрямый и капризный — чисто ребенок! Ему очень нравилось таким образом, через посредство этой вещицы иметь власть надо мною… заставлять меня делать то, что мне вовсе делать не хотелось! Я терпела до поры, надеясь, что он натешится и вернет мне то, что мне, собственно, не принадлежало. К тому же мы должны были обвенчаться… Но тут Симон Павлович пожелал получить вещицу обратно, и, как назло, случился этот казус с выстрелом… Словом, ты меня очень обяжешь, если поможешь мне вернуть вещицу хозяину. Я привыкла всегда платить по счетам.

В наступившей затем тишине оба услыхали, как где-то близко, под нарами скребется и пищит тюремная мышь. Княжну передернуло, она поспешно подобрала босые ноги в чулочках, спрятала ступни под платье, натянув салоп поглубже на плечи.

— А сегодня, выходит, Лейхфельд рассказал тебе, где он прячет эту вещицу? — задумчиво спросил Костя, не глядя на нее, а лишь ощущая ее присутствие в полутьме, слыша ее ровное сильное дыхание.

— Да, он рассказал… Он совсем плох… Прощения просил… И я у него просила. Но тыслушай меня внимательно. В квартире, в кухне, у печки позади заслонки, там вынимаются два кирпича. Так Евгений сказал. В схоронке этой и лежит то, что отдашь ты сегодня же Симону Павловичу Белавину, в Бармалееву улицу на Петроградской стороне, в дом мещанина Слепожонкина. Обещаешь?

— А если не лежит там ничего? — упорствуя, спросил Константин, уходя от прямого обещания. — Если Лейхфельд над тобою посмеялся?!

— Ну, тогда я выйду и убью его! — сказала Собянская княжна, упорно, не мигая, глядя на огонь. — Хоть так пропадать, хоть так…

«Ты сначала выйди, дурочка», — с некоторым раздражением подумал Кричевский, поднимаясь на ноги, но вслух сказал громко:

— Тут у вас список вещей должен быть, вам потребных! И ключ от квартиры извольте!

— Вот они, Костинька! Все на столе, у свечи! — обрадовалась княжна, глядя на него снизу, блистающими во мраке большими глазами с огромными, просто бездонными зрачками, в которых таилась тьма. — Значит, ты согласен? — прошептала она с надеждой.

Он медленно, растягивая томительное ожидание, прошелся к столу, взял листок с ровной строчкой записей, сделанных грамотно, красивым почерком, и завернутый в него большой тяжелый ключ с резной бородкой. Потом сделал два шага к двери камеры, оглянулся. Она сидела на нарах, охватив руками колени, сжавшись в большой темный комок…

Огарок свечи зашипел, догорая.

— Я распоряжусь прислать еще свечей, — сказал Кричевский и вышел вон.

IV

Он шагал, не таясь, к инженерному дому, наклонясь вперед, преодолевая порывы ветра. Было еще не поздно, седьмой час, гудок Обуховского завода к ночной смене еще не проревел в темноте. Был Константин Кричевский в состоянии раздраженном, жмурил глаза, пытаясь изгнать видение стройных ног в белых чулках, перехваченных туго подвязками, царапал ногтями ладонь, словно срывая ощущение прохладной нежной женской кожи.

— Бесовщина!.. Чистая бесовщина! — бормотал он. — Надобно мне остановиться!.. Верно батюшка говорил про роковую любовь! Да и какая это любовь? Безобразие! Срам господень! Стыдоба, да и только! Использует она меня, как хочет! Вот прилипла-то!.. Ничего у вас, сударыня, не выйдет! У меня своя голова на плечах есть! Я на побегушках у вашего любовника состоять не стану, нет-с! Изыди, сатана!

— Бог с вами, Константин Афанасьевич! — раздался девичий голос из темноты. — Давно ли с нечистым меня путать стали?! Вот дожилася, однако!..

— Анютка, прости! — сказал Костя, запыхавшись от скорой ходьбы. — Это я так… Тороплюсь!

Он попытался обойти девушку, стоявшую у него на пути, на узкой тропинке среди сугробов, ступил правой ногой в снег и увяз тотчас по колено, чертыхаясь. Она схватила его за руку и со смехом помогла выбраться. Теперь они оба стояли на утоптанном насте, но Анютка не спешила отпускать его руку, прижимая ее к груди, как черенок метлы.

— А незачем вам торопиться, Константин Афанасьевич! — сказала она. — Шемаханскую ведьму нынче к вам участок сволокли… Неужто не знаете?! А коли знаете, так что ж не остановитесь словечком перемолвиться? Прежде так поцелуи в окно слали, а теперь так и на разговор у вас минутки нет!

— Какие поцелуи? Какое окно? — изумился Кричевский, чувствуя, как кровь его бежит жарче к щекам.

— Как же какие? Когда вы с этим шалопаем, Шевыревым Петькой, у церкви стояли?! Прямо ведь в окно ко мне смотрели и поцелуи слали, один за одним! Я еще диву давалась, как вы меня у окна-то в потемках разглядели! Вспомнили? Ну, вот… Тогда вы добрый были, а теперь вона какой злой! С лица спали даже… Видно, сушит она вас, ведьма-то! Она умеет!..

— Ты, Анютка, вот что… — сказал Константин, смущенно покашливая в кулак, все еще пытаясь отнять руку. — Ты не называй ее ведьмой, хорошо? Она несчастная женщина и попала в переплет изрядный…

— Да мне-то что! — дернула плечом Анютка, отводя голубые повлажневшие глаза. — Не буду называть, коли не велите… Только не любит она вас, Константин Афанасьевич! Видит Бог, не любит! Не любовь это!

— Не любит, говоришь? — помрачнев лицом, переспросил Костя в задумчивости. — А тебе-то почем знать?!

— Сердце мне вещует! Когда любишь — бережешь своего соколика! Чтобы, не дай бог, беда с ним какая не приключилася! Лишнего шагу не ступнешь неосторожно, чтобы ему не навредить!

Они выбрались с заваленного снегом тротуара на расчищенную мостовую и пошли, не спеша, под руку. Уже близка была темная подворотня инженерского дома, близ которой и начались события, закружившие Константина.

— А я бы вас любила! — тихо сказала девушка, припав головой к рукаву его шинели. — Ох, как любила бы! Ублажила бы, чего ни пожелали бы! Чего от ведьмы шемаханской вовек не дождетесь!

От волос ее пахнуло вдруг такой свежестью, такой безыскусной простотой, что сердце у Кости дрогнуло и сознание помутилось. «Вот она, простая любовь! — подумалось ему. — Рядом совсем, только руку протяни! Ко всем дьяволам эти роковые сложности! Я сам себе выберу судьбу!». Сухо стало у него в горле, а в голове ясно и холодно. Он решительно взял Анютку за теплую пухлую ладошку.

— Пошли!

Молча, согласно, не сказав больше друг другу ни словечка, они шмыгнули в темную подворотню, взбежали, стараясь не шуметь, во второй этаж, к седьмому номеру.

— Ой, батюшки! — шепнула Анютка, блестя глазами, завидев большой ключ в Костиных руках. — А ну как есть кто в квартире?!

— Тихо! — заговорщицки подмигнул он ей. — Нету там никого, я знаю!

Она засмеялась, затряслась мелко от волнения и от радости, что он шутит с нею и разговаривает. Ключ провернулся легко, и дверь бесшумно отворилась.

— Ой, я не пойду! — уперлась вдруг Анюта. — Там темно, я боюсь!

Тут совсем близко, над ними, в третьем этаже раскрылась дверь квартиры и на лестницу вышел кто-то из жильцов. Поспешно Константин втянул упирающуюся девушку вовнутрь и прикрыл дверь, брякнув щеколдой.

— Хм! — раздалось наверху. — Что это там? Надобно взглянуть!

Привлеченный звуком щеколды, неведомый господин поспешно сбежал этажом ниже и остановился прямо напротив двери в квартиру Лейхфельда. За дверью Костя сжал в объятия струхнувшую, зажмурившую глаза Анютку и накрепко залепил ей нежный рот жарким поцелуем.

— Однако! — сказал господин и подергал запертую дверь. — Я поклясться готов, что слышал звук! Неужто у меня галлюцинации? Надобно будет дворнику сказать…

Пошел он, однако, не наверх, в дворницкую, а вниз, по своим делам. Успокоенный Костя, не выпуская Анюту, ощупью принялся пробираться знакомой прихожей к спальне.

— Куда мы идем? — спросила девушка, цепляясь за него. — Я ничего не вижу! Ой! Голова кружится!..

— Ничего… Сейчас засветим что-нибудь… — бормотал Костя, не переставая целовать ее, распаляясь все больше, чувствуя знакомые запахи спальни — ее духов и одежды.

В спальне было светлее, рассеянное сияние шло от окна, от луны. Посадив девушку на широкое ложе, не зажигая свечей, Костя принялся поспешно стаскивать с плеч шинель и одежду, бросая все на пол. «Если зажмуриться, — подумалось ему, — кажется, что это она здесь…».

Анютка смотрела на него испуганно, раздувая широкие ноздри вздернутого носика.

— Ой, Костинька… Константин Афанасьевич, может, не надо? Может, лучше к батюшке, под благословение… С образами? Я уж так вас буду любить… Деток нарожу…

— Молчи, молчи! — прошептал он, прикрывая глаза, решительно расстегивая на ней полушубок. — Умоляю тебя, молчи!

— Хорошо, хорошо, я буду молчать! — шептала она, высвобождая полные плечи из одежды, трогая мокрыми ладошками его крепкую шею, просунув руки под ворот нижней рубахи. — Какой ты красивый… Горячий какой! Прямо печка! Так и пышешь! Я все буду делать, чтобы только тебе понравиться! Я давно на тебя засматривалась, только даже мечтать боялась… Я молчу, молчу… Ой, щекотно! Ты мой соколик, ты мой родненький! Только страшно мне отчего-то, Костинька! Ой, Костинька! Ой, Костинька! Ой, Костинька! Ой!.. Ой!!. Ой!!!

Когда прошла первая истома, Константин открыл глаза. Анютка лежала навзничь, с обнаженными пышными грудями, торчащими нагло в обе стороны, закинув полные руки за голову и глядя в потолок. «Она лежала при луне…» — совсем некстати вспомнилось Кричевскому. Он попытался снова прикрыть глаза, но Анюта заметила, что он не спит.

— Проснулся? — радостно спросила она его, целуя и ласкаясь. — Соня какой! А я лежу вот и мечтаю: хорошо бы нам с тобой жить в этой квартире! Я бы тут все не так переставила бы! Ты знаешь, я подумала на досуге: я хочу быть барыней! Хочу большую квартиру, и карету, и тебя! Я смогу, ты не сомневайся! Тебе не будет за меня стыдно!

Она проворно выбралась из смятых простыней и вороха одежды и села, ничуть не стесняясь своей наготы, поджав толстые коротенькие ноги, охватив круглые широкие коленки. И тотчас вспомнились Косте другие ноги, тонкие, точеные, сильные… Он едва не застонал от отчаяния.

— Батюшки святы! — воскликнула Анютка. — Я же здесь еще ничего не видела! Я хочу все здесь посмотреть, все комнаты! Вот так хоромы! Сколько же народу тут проживало?!

Она спрыгнула на пол и побежала вглубь квартиры, играя аппетитными ягодицами, болтая длинными, в пояс, русыми волосами.

— Куда ты! — забеспокоился Костя. — К окнам не подходи, сумасшедшая! Увидят же с улицы!

— Поймай меня, поймай! — дразнила она его, бегая по комнатам голышом, тряся грудями, стуча босыми пятками по полу. — Давай в пятнашки играть!

— Не колоти так ходунками! Соседи снизу услышат! — урезонивал он ее, шагая длинными ногами по холодному полу.

Игра нравилась ему, он преследовал Анютку, не знакомую с устройством квартиры инженера, пока, наконец, не загнал ее, трепещущую и хохочущую, в кухню. Тут на глаза ему попалась печка. «Позади, за заслонкой, два кирпича…» — прозвучал вдруг в ушах ее скорбный голос. И снова: «Хоть так пропадать, хоть так…».

— Ох, черт!.. — сказал Константин, остановившись, поднеся руку к глазам, точно прозревая от временного затмения. — Как же я забылся-то!..

— Ку-ку! — сказала Анютка, выглядывая из-за печки. — Не поймал!

— Анюта, постой! — сказал он серьезно. — Постой, хватит! Тебе пора уходить. У меня дела еще тут… Я же не просто так сюда ехал, а с поручением от станового!

— От самого пристава! — ахнула Анютка, для которой Леопольд Евграфович был особой, сравнимой по авторитету разве что с государем императором. — Я сейчас! Я мигом! А мы завтра свидимся?! Ты меня сюда еще приведешь?! Еще поиграем?!

— Свидимся! — покорно кивал Костя, подавая ей одежду. — Приведу! Поиграем!

— А ты меня любишь? — спросила вдруг Анюта серьезно.

— Люблю!.. — через силу выдавил он, втискивая в руки ей полушубок и платок, подталкивая уже ее к двери. — Смотри, чтобы дворник тебя не видел! Все, все, ступай уж, наконец! Ступай!

V

Когда за нею закрылась, наконец, дверь, Константин Кричевский еще некоторое время прислушивался к затихающим шагам маленьких валенок на лестнице и, дождавшись хлопка парадного, заметался по квартире, охватив пылающие стыдом щеки ладонями.

— Подлец! Скотина! — в голос бранил он себя. — Как ты мог! Когда она там ждет помощи, он тут себе развлекается с пейзанками! Скотина!.. Простой любви ищет!..

Тотчас устыдившись, вспомнив живо Анютины пылкие слова и ласки и свое холодное, вымученное «люблю», он застонал, разрываясь в противоречиях. Как же так?! Выходит, простая любовь не для него? Ускакать захотел от своей судьбы! Видали хитреца?! Нет уж, брат! Свою судьбу конем не объедешь! Хорошо было с Анютой, но лишь всего несколько минут, а потом снова она… судьба!

Порешив, что не время казниться, когда надобно действовать, Константин направился на кухню. Подставив стул, он влез на него с ногами и принялся шарить рукой по выстывшей, не топленной с вечера трубе над заслонкой. Старая побелка, паутина, мусор и труха посыпались сверху на него, попали в рот, запорошили глаза. Обламывая ногти, скреб он по твердой, нерушимой кирпичной кладке в поисках слабого места — напрасно! Все кирпичи стояли, как один, твердо, не шелохнувшись.

— Ах ты ж!.. — разочарованно хлопнул себя по бедру Кричевский, оставив на форменной штанине белесый отпечаток пятерни. — Инженеришка, будь он неладен! Подкузьмил! В обман ввел! Подлец! А она-то поверила!..

Вдруг пришла ему в голову спасительная мысль, что не там он ищет. Он снова потянулся вверх, только шарить рукою стал уже не по трубе, а по рыхлой отсырелой стене напротив печной заслонки. Кирпич здесь изъеден был мокрицами и внезапно подался, поехал в сторону, с грохотом вывалился на пол целым куском по ту сторону печи и разбился об доски, разлетелся по всей кухне. Образовалось отверстие, в котором Костины пальцы нашарили нечто тяжелое, твердое, подобное бруску металла, зашитое в суровую мешковину.

— Ох, ты… — пропыхтел Кричевский, с натугой стаскивая находку напряженными до судороги пальцами. — Однако тяжесть! Золото тут у нее, что ли? На полпуда, не меньше!

Аккуратно уложив вещицу на стол, под рассеянный и обманный лунный свет, он принялся разглядывать ее, поворачивая, со всех сторон. Это было нечто, формой и размерами напоминающее кирпич, но явно не из глины, и отдавало машинным маслом и отчего-то типографской краской. Мешковина на раскрыве была тщательнейшим образом зашита меленькими стежками в виде конверта, а сам шов поверху многократно покрыт сургучными печатями с какими-то странными оттисками не то солнца, не то короны, так, что добраться до содержимого и изучить его было невозможно, не нарушив целостности печатей. Господин Белавин не пылал желанием знакомить кого-либо со своей вещицей, которую, по выражению княжны, предпочитал хранить на стороне.

Приглядевшись, Константин заметил, что с одного боку пара печатей была сломана, а шов нарушен и поверху зашит кое-как, поспешно, вкривь и вкось крупными мужскими стежками, другими нитками. «Видно, Лейхфельдова работа», — подумалось Кричевскому. Порешив не любопытствовать, а просто доставить поскорее вещь нынче же вечером хозяину и покончить с этим, попросив попутно Симона Павловича навсегда забыть дорогу в Обуховскую слободу, Костя засобирался в путь.

Нести тяжелый предмет в руках было неловко: печати можно было повредить, да и в глаза бросалось. Молодой человек принялся шарить по комнатам в поисках чего-либо сподручного, да все попадались ему то корзинки, то Сашенькины портпледы, с коими в форме полицейского он представлял бы на улицах забавное зрелище. Наконец в прихожей, под вешалкой нашел он пузатый старый саквояж рыжей воловьей кожи, хорошей выделки, на крепкой костяной ручке, с большим замком, с тонкой пачкой старых бумаг внутри.

Вещица господина Белавина в аккурат уместилась на дне, даже бумаг вынимать не пришлось. Посмотревшись в зеркало, носившее все еще следы роковой пули, ранившей Евгения Лейхфельда неделю назад, Константин остался доволен собой. Он осторожно, с оглядкой, вышел из квартиры, тщательно запер дверь и, никем не замеченный, отправился в путь, резонно рассудив, что Сашины вещи соберет и подготовит потом, по возвращению своему, уложив их все в тот же саквояж, когда освободит его от веской таинственной «вещицы».

До Шлиссельбургского моста и Лавры пришлось ему пройти пешком, а там он оседлал весьма кстати подвернувшегося «рыболова» — изящную одноконную каретку «товарищества общественных экипажей», с лошадью в шорах и английской упряжи, с бритым кучером в сером цилиндре, гороховом пальто, с длинным бичом в руках. Из-за сходства бича с удочкой остроумные петербуржцы и прозвали этот вид транспорта «рыболовом».

«Рыболов» щелкнул бичом, каретка бойко затряслась по булыжной мостовой Старо-Невского, освещенного редкими чадящими масляными фонарями, уступив путь другой, богатой, запряженной четверкой, с форейтором, крикнувшим «Па-ди-и!!», и двумя лакеями на запятках. Сквозь подсвеченные стекла кареты виднелся белый клобук с бриллиантом — митрополит возвращался в Лавру с заседания Святейшего Синода.

Костя нечасто выезжал в город и, сидя в шаткой каретке, с любопытством разглядывал все вокруг. Старо-Невский проспект в ту пору обстроен был заборами и невысокими деревянными домами, безымянными переулками, выходящими на пустырь и казацкие казармы. На Конной площади под фонарем возвышался издали видный черный эшафот — значит, сегодня была публичная экзекуция. Знаменскую[6] площадь, обширную и пустынную, заметенную снегом, крутым оврагом пересекала замерзшая речка Лиговка. Вблизи нее, по левому краю Знаменки темнело здание вокзала Петербуржско-Московской железной дороги, по которой давно мечталось проехать молодому Кричевскому — хоть до Бологого, по высокому деревянному Веребьинскому мосту через Волхов…

От широкого моста через Лиговку началась мостовая Невского проспекта, поначалу тоже булыжная, от Аничкова дворца — торцевая. Здесь жизнь била ключом, несмотря на темную пору. Ярко горели газовые фонари, в обе стороны сновали всевозможные экипажи — от карет, задние площадки которых были утыканы часто гвоздями остриями кверху, дабы воспрепятствовать уличной детворе раскатывать на них, до грузных пузатых омнибусов купца Синебрюхова, с кондуктором и входной дверцею сзади. Обширные окна экипажных заведений, темноватые рекламы театров марионеток и восковых фигур, магазины, прохожие, разносчики, военные… То и дело слышалась музыка и женский смех. На углу Невского и Литейного внимание молодого помощника станового пристава привлек трактир-ресторан Палкина, с подсвеченными витражами, изображающими сцены из новомодного французского романа «Собор Парижской богоматери», который Костя недавно читал. Нет, решительно, тут было интереснее и куда веселее, чем в темной и унылой Обуховке! Сюда бы ему, да с Сашенькой!

Величаво возвышался в глубине сквера Александринский театр, а перед ним в специальном павильоне, в своем национальном голландском наряде, в кружевном чепце с металлическими бляхами на висках восседала за прилавком своего процветающего вафельного заведения известная госпожа Гебгардт…

У Гостиного двора под фонарем недовольный мещанин норовил ухватить за бороду уличного торговца, тыча в нос ему обрывок грязной тряпицы, найденный им в пироге.

— А что ж ты хотел?! — отбивался, хохоча, торговец. — За три копейки — да чтобы с бархатом?! Шалишь, брат! Только с онучкой! Лопай, что дают! Невелик барин!

Проезд через Дворцовый мост был закрыт полицией по причине приема в Зимнем дворце, и они поехали через Николаевский, тоже деревянный, вмерзший до весны в стылую Неву. Здесь, вдоль гранитных набережных, удобных съездов на лед не было: приходилось и в зиму пользоваться мостами. Балаганы, обычные по Адмиралтейскому бульвару, закрыты были в пост, до самой пасхи.

Попутно припомнилась Кричевскому недавняя еще история, связанная с Николаевским мостом, проезжая через который император Николай заметил одинокие похоронные дроги с крашеным желтым гробом и укрепленной на нем офицерской каской и саблей. Никто не провожал покойника, одиноко простившегося с жизнью в военном госпитале и везомого на Смоленское кладбище. Узнав об этом от солдата-возничего, Николай, любящий создавать в жизни театральные эффекты, о которых потом подолгу судачили придворные, вышел из экипажа и пошел пешком провожать прах неизвестного офицера, за которым вскоре, следуя примеру царя, пошла тысячная толпа…

За Тучковым мостом, однако, праздник жизни кончился. С одной стороны потянулся большой и запущенный Александровский парк, с другой — редкие постройки с длинными заборами, за которыми скрывались обширные огороды. Место было темное, неуютное, почти что безлюдное. Константин затревожился. Не доезжая до Каменноостровского проспекта, кучер натянул вожжи и остановился.

— Расчет извольте! Вам сюда! — и ткнул бичом-удочкой налево, в темноту.

— Ты разве не довезешь меня до места? — недовольно поинтересовался молодой человек, не решаясь, однако, спорить с кучером.

— Никак нет-с! — нагло ответил тот. — Мне там не завернуть лошадь… Вы уж ножками извольте, тут рядом! Вот она, Бармалеевская!

— Название-то какое бусурманское! — пробормотал Костя, покорно высаживаясь из экипажа.

— Англичанин тут жил какой-то… Бармалей[7]! — сказал кучер, щелкнул бичом и уехал, оставив молодого человека в одиночестве и темноте.

Константин было растерялся, но вскоре освоился, прислушался и пригляделся. Улица с разбой ничьим нехристианским названием была пустынна: видно, жизнь здесь замирала много раньше, чем в центре, или даже в родной Обуховке, где Молох завода не спал никогда. Из неказистых бревенчатых избенок, никак не позволявших прохожему заключить, что он находится в столице огромной империи, протянувшейся меж двух океанов, лишь один дом бросился в глаза Константину. Был он повыше других, с мезонином и двумя флигелями, на каменном основании. Решил Костя, что здесь, верно, и проживает господин Белавин, будь он неладен.

В окнах этого дома там и сям горели свечи и керосиновые лампы. Петляя узкой колеей, шарахаясь одиноких крупных собак, серыми тенями беззвучно, раз за разом выскакивающих из темноты ему под ноги, Костя добрался до высокого крыльца и, взойдя, постучал. Отперла ему заспанная босая чухонка в грязной рубахе до пят, и на вопрос о Белавине молча кивнула нечесаной кудлатой головой на крутую лестницу в бельэтаж, откуда слышны были негромкие спокойные голоса. Обрадованный, что нашел так просто то, что искал, Константин поднялся наверх, приосанился, придал лицу своему вид значительный, согнул указательный палец клювом и громко постучал, а затем вошел.

Большая комната, почти что зала, представшая его удивленному взору, являла собой удивительное сочетание роскоши и запустения. Некогда богатые обои свиной кожи, с потертой позолотой, ободрались по углам, заворачиваясь в свитки. Расписной потолок обвалился местами и поплыл в самой середине от плохого состояния крыши. Узорчатые маленькие стекла в оконных рамах кое-где были выбиты и заменены высушенными бычьими сычугами. Пол рассохся и скрипел. Однако на окнах висели тяжелые дорогие бархатные портьеры, в простенках красовались весьма недурные картины морской тематики, явно итальянской работы, мебель была тоже дорогая, красного дерева, а множество свечей горело без потребности во всех углах в тяжелых серебряных подсвечниках и напольных канделябрах, показывая, что хозяину нет нужды экономить на свете.

Посреди комнаты стоял большой ломберный стол зеленого сукна, за которым в креслах, в непринужденных позах расселись несколько мужчин, всем видом своим гармонировавших с видом залы, поскольку они сочетали в себе явные черты изрядного достатка с неряшливостью и нерадением к вещам, им же принадлежащим. Был среди них молодой франт, наряженный по последней моде во фрак с фалдами и белоснежную рубашку со стоячим воротником, но фрак он немилосердно засыпал пеплом своей толстой сигары. Был некто средних лет, в дорогой поддевке с вышивкой, мятой и вида весьма несвежего, к тому же небритый. Были еще люди с толстыми золотыми цепями, свешивавшимися из жилетных карманов, с бриллиантовыми табакерками, с пальцами, унизанными перстнями под стать Белавинским, только лица их Константин Кричевский, оробевший при виде такого собрания народу, не разглядел. Все это честное общество мирно играло в лото, вошедшее тогда в моду: перед каждым лежало по нескольку карточек, в разной степени закрытых разноцветными кусочками картона, а изрядный банчок состоял из толстой стопки ассигнаций, придавленных посреди стола малахитовой пепельницей. Видно, играли долго: над столом висел густой синий табачный дым. По запаху было ясно: табак дорогой, английский.

При виде вошедшего в полицейской шинели все общество застыло в оцепенении. У франта изо рта выпал окурок сигары и задымился на скатерти. Пожилой господин в поддевке так и замер, протянув коротенькую волосатую руку к своим карточкам, а другой — согнувшись, заглядывая в карточки соседа. Глаза всех устремились почему-то не на Костю, а к двери за его спиной, в которую, однако, так никто более и не вошел.

VI

— Простите, господа, что помешал вашему приятному времяпрепровождению… — помявшись от неловкости, сказал Константин, смущаясь среди стольких незнакомых ему взрослых мужчин и чувствуя, что теряет свой представительный вид. — Я имею частное поручение к господину Белавину и оттого вынужден потревожить вас в столь неурочный час.

— Я слушаю вас, господин… э-э… не упомню! — раздался звучный знакомый голос. — Это ко мне, господа, из Обуховки, помощник станового пристава. Частным образом, господа!..

Симон Павлович Белавин сидел во главе стола, на месте банкомета, с мешком бочоночков на коленях. Он один из всех одет был по-домашнему, в мягкий костюм и вышитую сорочку. Признав Костю в лицо, он сохранил спокойствие духа, и его немало забавляло смятение прочих гостей.

— Княжна Омар-бек просила вам передать вот это, — Костя решительно шагнул к столу, со стуком выложил перед Белавиным его «вещицу» в мешковине, — а на словах просили более ее не беспокоить!

Наступила пауза, во время которой все сидящие за столом устремили взоры на неизвестный Косте предмет. Окинув беглым взглядом их лица, Константин понял, что попал в некий иной мир, в котором прежде не бывал. Представилось ему, будто он, находясь на бойком зимнем торжище на льду Невы, вдруг посреди шума и гама людского заглянул в прорубь, под лед, и в кромешной тьме и подводной тиши увидал всяких загадочных тварей подводной стихии, тоже прислушивающихся с любопытством к тому, что происходит наверху…

— Вот как… Княжна! Скажите на милость… — раздалось чье-то недоброе, ироническое.

Константин нервически дернул щекой. Белавин предупредительно цыкнул, оглаживая окладистую бороду.

— Печати сломаны! — визгливо сказал господин в поддевке, тыча пальцем в мешковину. — Печати сломаны, господа!

— Печати сломаны! Печати сломаны!.. — загомонили все, приподнимаясь, обращаясь почему-то к Белавину и избегая взглядывать на Константина, стоявшего в дверях с опустевшим саквояжем в руках.

— Действительно, — медленно и веско произнес Симон Павлович, сильною рукою подняв поближе к глазам «вещицу», оглядывая ее со всех сторон, колупая ногтем раскрошившийся сургуч. — Вы видели, что там? — поднял он взгляд на Константина.

Тут все присутствующие воззрились на молодого человека с неким неприятным любопытством — точно подводные зубастые создания, внезапно узревшие посреди себе подобных существо из верхнего мира. Косте стало не по себе.

— Излишним любопытством не страдаю-с! — с достоинством ответил он, звонко пустив петуха в конце фразы. — Каковым нашел в указанном мне месте, таковым и принес. Засим позвольте откланяться!

Он попятился к двери, не решаясь повернуться к честному собранию спиной.

— Куда же вы, господин помощник станового пристава! — подскочил к нему сбоку франт во фраке, с преувеличенною вежливостью обнимая за плечи, дыша в ухо винными парами. — Дорога от Обуховки, я полагаю, неблизкая… Испейте в нашей компании чаю, или глинтвейну, или вот, осмелюсь рекомендовать, превосходный кюммель, — он указал Косте пальцем на пузатую темно-вишневую бутыль. — Не побрезгуйте, господин полицейский!..

— Просим! Просим! — дружно загудели прочие, переглядываясь, точно забавляясь. — Не обижайте, ваша милость!.. Ваше превосходительство!..

Уже Костю, не слушая слабых возражений его, волокли к столу, на ходу стягивая шинель, когда Белавин громко объявил:

— Пусть идет! Ступайте себе, господин Кричевский! Время позднее… Полагаю, вас родные ждут!

— Да, матушка заждалась, поди, — растерянно промямлил Константин Афанасьевич, не чая уже вырваться из цепких пальцев обступивших его гостей. — Я бы рад, господа, задержаться, да не могу. Я не сказывал, куда пойду… Премного благодарен за гостеприимство. Заглядывайте к нам в Обуховку.

Предложение его вызвало неожиданное оживление и смех.

— Непременно! — вскричал франт, который едва ли был старше Кричевского. — Мы с добрейшим Симоном Павловичем непременно скоро навестим вас, коли так дальше дело пойдет! Это отступление от наших правил!

Последние слова он произнес с непонятным Косте раздражением противу Белавина. Прочие тоже обступили Симона Павловича, бородатого, сидящего подобно патриарху посреди паствы, высказывая недовольство тем, что Кричевский уже уходит, и все твердя «против правил, против правил». Воспользовавшись тем, что на минуту его оставили в покое, Костя поспешно выскочил из комнаты, кубарем скатился по лестнице, грохоча сапогами, едва не упал, сбив какое-то ведро, которое бестолковая чухонка выставила прямо в проходе темных сеней, и вылетел пулей на крыльцо, вдохнув с облегчением холодного воздуху.

— Ф-фу!.. Ну и вертеп! Ну и рожи! Не дай бог, во сне привидится!..

Поспешно, уже ничего не боясь, прошел он недоброй Бармалеевой улицей назад, к Большому проспекту, и повернул направо, широко зашагал к Тучкову мосту, надеясь поймать по пути извозчика. Был он весьма доволен, что так легко отделался и поручение успешно выполнил, мечтал о скором свидании с милой Сашенькой и напрочь позабыл обо всем, что было у него с Анюткой. Через некоторое время и впрямь за спиной послышался стук запоздалой пролетки и дребезжание кованой подножки.

— Стой! — зычно крикнул Костя, весело болтая саквояжем, когда экипаж с поднятым кожаным верхом, обсыпанным снегом, приблизился. — Почем возьмешь до Обуховки?!

Кучер, замотанный по самые глаза шарфом, ответил нечто хриплое и невразумительное. Константин привстал на подножку, чтобы лучше расслышать его, и неожиданно увидел во тьме пролетки тихо сидевших с поджатыми ногами нескольких человек. «Э! Да у тебя уже седоков полон кузовок!» — разочарованно хотел воскликнуть он — и не успел. Чем-то тяжелым ударили его по голове, звезды брызнули из глаз, заснеженная земля и черное небо с огромной луной в дымке крутанулись — и все померкло…

Он не слышал и не чувствовал, как втянули его в пролетку, бросили на пол, как били каблуками, везли куда-то, как прикручивали, немилосердно выламывая ступни, к ногам что-то тяжелое. Очнулся только, когда за ноги поволокли его по кочковатому, обжигающе холодному льду. Шинель на нем задралась, и голая спина ощущением невыносимого холода и шершавого снега вернула его в сознание.

Проку, впрочем, от этого пробуждения не было никакого, только страх один. Понял Костик, что волокут его с невского берега по льду к темной дымящейся проруби, куда через минуту и опустят тихо, вперед ногами, с обрезком рельсы на них — только круги по воде пойдут. Не на доброе привиделись ему в Белавинском притоне подводные невские хляби! Ужас исказил ему лицо, перехватил горло так, что даже закричать силы не было!

— А-а… м-ма-а… — жалко замычал юноша. — Не на-адо-о… господа, не на-а-до-о… пожалуйста-а… люди-и добрые-е-е!..

Трое неизвестных, не озираясь и не слушая его, продолжали бежать спорой рысью, сопя от натуги, держа на весу проклятый рельс, волокли Кричевского за прикрученные к нему ноги. Он попытался цепляться пальцами за быстро ускользающий назад лед — тщетно! Только ноготь сломал!

Жить ему оставалось считанные мгновения, как вдруг откуда ни возьмись на пустынной в эту пору Неве послышался громкий командирский возглас:

— Эт-та еще что такое?! Стоять, канальи! Стоять, стреляю!

Тут же гулко грянул недалекий выстрел, и пуля шмелем прожужжала над пригнувшимися головами резвой смертоносной тройки. Кричевский задергался, заизвивался что есть силы, ища руками во что вцепиться, чувствуя близкое нечаянное спасение.

— Стреляй же, корнет! Видишь же, что я выстрелил! — закричал тот же зычный голос, и грянул второй выстрел, тоже мимо. — Хреново у вас в полку стреляют! А теперь — сабли наголо! В атаку-у-у!.. За мной, соколики! За святую Ру-усь! За царя-батюшку-у! Ур-ра-а!.. В капусту порублю-у!..

Костины могильщики не выдержали натиска, бросили молодого полицейского на лед, не добежав до мрачной проруби с плещущейся невской водицей буквально полдюжины шагов, развернулись и молча, быстро, точно волки, серыми тенями дунули назад, к далекому уже берегу, где ждала их пролетка. Костя сел кое-как, качаясь, и сквозь слезы отчаяния на глазах увидал невероятное зрелище. Под лунным светом по черному гладкому льду Невы, исполосованному длинными снеговыми языками, то бежал галопом, подскакивая, то катился, звеня шпорами, размахивая длинной саблей над головой и отчаянно вопя, гусарский поручик, невысокий и коренастый, с копной черных кудрявых волос, с длинными усами, в роскошном красном ментике с золотыми «разговорами». За ним трусил рослый худой улан в голубом мундире, с мягкими длинными светлыми волосами до плеч, тоже с саблей в руках, опущенной долу. Вояки двигались сбоку, наперерез убегавшим негодяям, но явно запаздывали и, в конце концов, остановились, тяжело дыша, воинственно погрозили блестящими при луне саблями вслед далеким уже злодеям.

— Эх! Мне бы моего Кудеяра сюда! — сказал, горячась, гусарский поручик, подскакивая, дергая руками невидимые поводья и пришпоривая сам себя, как лошадь. — Не ушли бы, ракальи!.. Ух!.. Ух!.. — рубанул он саблей воздух.

— Зато городового спасли, — резонно заметил улан, аккуратно пряча саблю в ножны. — Живой… Шевелится!

— Городового?! Эво, была охота!.. — разочарованно протянул гусар, все никак не желая убрать оружие. — Знал бы, что городовой — лучше бы в тебя пулю пустил! Уж был ты у меня на мушке… Ей-ей, не промазал бы!

— Языком-то все мы мастера… — флегматично подначил его улан, жмуря хитрые белесые глаза.

— Как это?! В чем изволите сомневаться, корнет?! Мальчишка! К барьеру снова! Немедленно! На десять шагов… На пять!

— Ну да… Вам же поближе нужно… Издали-то не попадете, пожалуй…

— Господа-а… — хлюпая носом, позвал их со льда Костя Кричевский. — Господа, помогите… Благодарю вас, господа… — и он разрыдался, не в силах отвести взгляд от близкой своей квадратной формы могилы, над которой вздымался легкий пар.

Спасители приблизились и стали откручивать груз, накрепко привязанный к Костиным щиколоткам.

— Да, брат, знатно прикрутили! — пропыхтел, тужась, гусар. — Стоял бы во фрунт перед Нептуном, как пить дать! — он хохотнул своей шуточке. — Ну, будет сырость разводить, городовой! В Неве и без того водицы хватает! Ты, чай, тоже слуга отечества, как и мы! Будь мужчиною!

— Спасибо вам, спасибо… — рыдал Костя, прижавшись лицом к его панталонам у колен. — Век… бога… молить…

— За корнета моли, за меня не надо! — буркнул, расчувствовавшись, поручик. — Коли бы не почудилось ему, что у меня один ус короче другого, да не стал бы он откалывать каламбурчики в эту сторону… Что вы улыбаетесь за моею спиною, корнет?! Дурная, скажу вам, манера — встать за спиною и улыбаться неизвестно чему!

— Да я не улыбаюсь вовсе! — сказал, улыбаясь, улан.

— Улыбаетесь!

— Что ж вам сегодня все не по нраву, поручик? Видите — не судьба нам продырявить сегодня друг друга… Да и пороху я не взял, а пистолеты разряжены. Пойдемте лучше, отпразднуем спасение раба божьего… Как тебя кличут? Раба божьего Константина, вот!.. Поверьте, поручик, вы мне за эти несколько минут стали куда более симпатичны, нежели прежде, и я даже готов признать, что был не прав касательно различий в размерах ваших усов! Константин, пойдемте с нами!

— Меня в полку засмеют, коли узнают, что городового спас! — воспротивился гусар, расправляя пальцами предмет своей гордости.

Веселые вояки помогли Косте подняться на ноги, попрощались, подобрали со льда свои шубы, обозначавшие барьеры на их несостоявшейся дуэли, и побрели, обнявшись и покачиваясь, на Выборгскую сторону, где ждали их легкие санки, ранее незамеченные Кричевским. Чудом спасшийся от ужасной гибели помощник станового пристава поспешил, трясясь от страха, с неверного льда на противоположный берег, где с лесных складов доносилась перекличка сторожей «слу-ша-а-ай!» и мерно постукивали деревянные колотушки.

Пришлось ему, чтобы выбраться на твердую землю, обогнуть склады, забирая вправо, к темному Таврическому дворцу, обширный парк которого, недоступный для публики, в те времена был окружен глубоким рвом и обнесен деревянным, заостренным наверху частоколом. Здесь доживали свой век на полном пансионе не находящиеся уже на действительной службе престарелые фрейлины императорского двора.

Поплутав по безлюдным Фурштатской и Кирочной, пришлось побеспокоить будочников, пролезая под рогатками и канатами, препятствующими ночному проезду здесь экипажей, Костя Кричевский выбрался на Знаменскую улицу, вблизи строящегося манежа Саперного батальона, впоследствии обращенного в церковь Косьмы и Дамиана, и торопливо пошел к Знаменской площади, предвкушая конец своих приключений. Ветер студил его ушибленную голову с большой вскочившей шишкой, форменная шапка пирожком осталась, должно быть, в пролетке загадочных татей, рыжий портфель инженера пропал неведомо куда. Подняв воротник шинели, пряча щеки, все задумывался Костя, кто же это так ловко наскочил на него, а главное, за что, и не следует ли ожидать повторных покушений? Неужто этот господин Белавин всегда так провожает своих гостей?!

В Озерном переулке[8] внимание его привлек уединенный деревянный дом с мезонином, с заснеженным садом, обнесенный прочным забором. Дом весь, несмотря на глухую ночь, был освещен, в окнах мелькали, вертелись волчками тени, оттуда доносились песнопения. Это был «скопческий корабль», созданный на этом месте еще в двадцатых годах знаменитым основателем скопческой ереси Кондратием Селивановым. Тут шли радения, сопровождавшиеся безумными членовредительствами, основанными на ложном понимании слов Христа. Костя Кричевский, перекрестясь, поспешно обошел мрачное место стороной, так как дух скопчества был ему всегда глубоко чужд и отвратен.

…Глубоко заполночь поскребся он в двери родного дома, такого уютного и желанного. Встревоженная матушка выбежала на крыльцо. Избегая расспросов, Константин сослался на служебные дела и усталость и поспешно ушел спать, скрывая следы побоев. Снились ему, разумеется, кошмары: луна, черный лед Невы, отчего-то наклонный, точно ледяная горка, по которому он скользил и бесконечно долго катился прямо в дымящуюся квадратную прорубь. Из проруби сквозь тонкий слой плещущейся воды глядел на него бледный, как смерть, «божий гость», инженер Евгений Лейхфельд, каким видел его Кричевский в больничной палате, и призывно улыбался…

Глава четвертая

Следствие

I

Разбудила Костю Кричевского матушка, осторожно потряхивая его за плечо.

— Котинька, сынок, вставай… К обедне отзвонили уж… Ты здоров ли, друг любезный? Там тебя в гостиной некий господин Розенберг дожидается. Говорит, срочно! Такой прямо настойчивый господин, торопыга… Шапку не снял, чай пить отказывается… Ах!.. Костя! Какой ужас! Что это у тебя с головой?! Откуда?!

— Ничего, матушка, ничего… — поспешно зашевелился Константин, досадуя, что не скрыл от нежной родительницы огромную шишку на темени и кровоподтеки на груди.

— Льду бы надобно приложить! Я пошлю Агафью отца покликать из больницы! Беда-то какая!..

— Да какая там беда! Пустяки! Оступился вчера, упал. Не вздумай никого звать! Я тебе запрещаю! — и помощник станового пристава, уклонившись от материнской заботливой руки, заправляя рубаху в штаны, на ходу натягивая мундир, вышел в горницу.

Михаил Карлович Розенберг стоял и впрямь в шапке и шинели с пелеринкой, заложив руки со снятыми перчатками за спину, но вид имел весьма необычный — растерянный и жалкий. Казалось, он изумлен до крайности.

— Константин Афанасьевич, голубчик, мужайтесь! — глубоким, трогательным голосом произнес он и откашлялся. — Это тяжелая и неожиданная утрата для всех нас, ужасная, непоправимая потеря… В самом расцвете, на пути к счастью, можно сказать… Такая молодость, доброта… Мы все виноваты, а я более всех… Все ведь можно было предотвратить, не допустить… Никогда себе не прощу столь роковой ошибки…

Он дальше не смог говорить.

— Что такое?! Да что случилось-то?! — вскричал Костя, чувствуя, как стриженые волосы на его затылке шевелятся от страха за княжну. — Как это произошло?!

— Никто не ожидал!.. — махнул рукой с перчатками Розенберг. — Ничто не предвещало, как вдруг ночью, скоропостижно, около одиннадцати вечера Евгений скончался!..

— Господи!

Костя сел на стул у круглого обеденного стола, схватился было за голову, сморщился и осторожно потрогал пальцем горячую пульсирующую шишку. Смерть Лейхфельда лишь на миг обрадовала его, ожидавшего ужасных известий о Собянской княжне, но тотчас сердце его сжалось болезненно. Что же теперь будет с ней? С невольной убийцей?

Розенберг приблизился и сочувственно положил ему руку на плечо:

— Я знал, что найду в вас родственную душу, сопереживающую этому несчастью столь же остро, как и я сам!

— Он мне снился, — угрюмо сказал Кричевский. — Лейхфельд снился мне этой ночью — такой, как тогда, в больнице…

— Давно известно, что мы общаемся не только в наших грубых телесных оболочках, но и в сферах возвышенных… — Михаил Карлович устремил взор горе. — Но нельзя нам, слугам правосудия, впадать в уныние! Несчастная душа погибшего друга вопиет об отмщении! Это теперь уже не банальный несчастный случай, но криминальное преступление! Я уже возбудил расследование по факту смерти Евгения и намерен доказать, что все это не роковая случайность, но, напротив, дьявольски ловко спланированный и хладнокровно приведенный в исполнение замысел! И вы мне в этом поможете, мой верный друг и добрый христианин!

— Чем же могу я вам помочь, Михаил Карлович? — удивился Кричевский.

— У вас есть ключ от квартиры Евгения, который дала вам вчера эта особа! Мы должны немедля произвести обыск и изъять орудие убийства! Только по доброте душевной нашего Леопольда Евграфовича… Да чего там, по преступному и непонятному попустительству, этого по сю пору не было сделано. Но впредь я намерен следовать строго букве закона!

— Да-да… конечно! — заторопился Константин, собираясь.

Кухарка Агафья внесла с кухни блюдо ароматных пирогов, только что из печи.

— Откушайте, барин! — поклонилась она малым поклоном надутому Розенбергу. — Константин Афанасьевич, с капустою, как пожелали!

— Спасибо, милая, не до пирогов нам сейчас! — отказался Костя. — Ты вот лучше сыщи скоренько мою летнюю фуражку. Шапку я вчера обронил где-то…

— Чего ее искать! — буркнула кухарка, раздосадованная отказом от ее стряпни. — На полатях она лежит, сей час принесу…

На улице Розенберг взмахом руки остановил извозчика и велел оробевшему ваньке задаром везти их к инженерному дому «по казенной надобности, срочно». Взяв в качестве понятых все того же дворника Феоктистова да господина с третьего этажа, все рассказывавшего Константину о странных звуках в седьмом номере вчера вечером и утверждавшего, что в «сием месте нечисто», они вчетвером бестолково перерыли всю квартиру, причем понятые старались и любопытствовали более самих полицейских. Костю коробило, когда любопытный господин, причмокивая сладострастно, пальцем ковырял Сашеньки но белье. Отогнав сего фетишиста, Кричевский сложил по памяти стопку вещей, которые просила привезти она. Розенберг изъял револьвер, лежавший в ящике простреленного трюмо у окна, и, поразмыслив, зачем-то прихватил оттуда же пачку писем, адресованных княжне Омар-бек из разных городов империи. На том и завершили обыск, закрыли дверь и опечатали, а дворника обязали явиться завтра же для дачи показаний по делу.

По возвращении их в полицейскую часть Розенберг заторопился с допросом княжны. Ему не терпелось объявить ей о смерти Лейхфельда и о начале следствия по этому факту. Костя, на летнюю фуражку которого все косились с удивлением, избегая объяснений, поспешил заменить ее старой форменной шапкой Макарыча, на два размера большей, чем надобно, заручился распоряжением задумчивого и молчаливого, как никогда ранее, Леопольда Евграфыча и вприпрыжку побежал в застенок — к княжне.

Отправив пожилого надзирателя прочь, за коридорную решетку, он прежде постучал условным стуком, а после провернул скрипучий ключ и открыл дверь.

Княжна дурно провела ночь, осунулась. Кожа ее, прежде гладкая и свежая, покрылась местами краснотой и сделалась сухою, болезненного вида. Пышные волосы пришли в беспорядок. Только глаза, огромные, карие, спокойные, как бездонные озера, оставались прекрасными как прежде. Ничего не выражая при появлении Кричевского, заставшего ее в прежней позе, с поджатыми ногами на нарах, будто она и не ложилась, Сашенька лишь выжидательно повернула голову. Константин, терзаясь глубокой виной и раскаянием за внезапную измену, такую ненужную и гадкую сегодня, сложил аккуратной горкою принесенные вещи у ног ее и опустился тихо на колени перед низкими нарами, взяв ее холодные пальцы в свои жаркие ладони.

— Лейхфельд умер вчера ночью, — сказал он. — Ты прости меня за вчерашнее… Я все исполнил.

Глаза ее дрогнули, и зрачки расширились при известии о смерти инженера.

— У душегубки окаянной прощения просишь, — разлепив спекшиеся от долгого молчания губы, хрипло усмехнулась она.

— Мне все едино, — ответил Кричевский, не сводя с нее глаз. — Ты мне всегда мила будешь…

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось, — с замиранием сердца ответил он, зная уже, что это не пустые клятвы, и не представляя, что же еще может случиться хуже нынешнего.

Она ласково повела рукой по его стриженой склоненной голове, ледяные пальцы ее натолкнулись на пламенеющую под волосами шишку, тонкие брови поднялись изумленно. Сашенька все поняла без слов. Подняв решительно его с колен, внезапно и пылко охватила она юношу ногами и руками, прижалась всем телом и принялась целовать быстро, жарко, точно жаля, так, что у Константина дыхание зашлось.

— Ты мой единственный, моя последняя надежда на этом свете!.. Какая жалость, что все так глупо выходит!..

Губы ее, прежде сладкие и благоухающие, были теперь горьки.

— Надобно идти, — осторожно остановил ее Константин, не теряя головы. — Розенберг ждет. Приготовься.

Она кивнула, и более не сказали они друг другу ни слова.

В кабинете расположились прежним порядком: напыщенный и важный Розенберг в деревянном неудобном кресле, за столом, под портретом императора; Собянская княжна, бледная и спокойная, боком к нему, по другую сторону стола и лицом к Кричевскому; хмурый и молчаливый становой пристав, ковыряющий щепочкой под ногтем, — на диване позади княжны. После необходимых процедурных вопросов и уведомлений Розенберг предложил «девице Александре», как он отчего-то порешил ее называть, изложить суть произошедшего.

— Я изложу после того, как вы принесете мне извинения и пообещаете впредь именовать меня моим полным именем с добавлением приличествующего мне титула, — сухо сказала княжна. — И потрудитесь занести слова мои в протокол!

Костя охотно заскрипел пером, высунув язык и склонив голову набок.

— Что ж, извольте… Госпожа Омар-бек, — выдавил из себя Розенберг, — я клянусь, что дознаюсь вашего истинного имени и выведу вас на чистую воду! Рассказывайте!

— Двадцать второго февраля сего года, — начала княжна, волнуясь, облизнув сухие губы кончиком языка, — около девяти часов утра, во время заряжания мною американского револьвера «Смит и Вессон», я попыталась взвести курок. Я хорошо излагаю, господин писарь? — попыталась улыбнуться она в адрес Кричевского. — Вам удобно записывать? Вы успеваете? Так вот… У меня дрожали руки, как сейчас, курок был тугой и взвести его до конца мне не удалось. Тогда я обернулась к моему жениху, Евгению Лейхфельду…

— Минуточку! — остановил ее Розенберг. — Где все это происходило? Где вы стояли, где находился Лейхфельд? Поподробнее!

— Я стояла… Я стояла в дверях спальни, спиной к нему, опустив револьвер вниз и пытаясь двумя руками взвести этот проклятый курок… Вот так! — княжна привстала, ссутулив спину, направив руки с воображаемым револьвером вниз, в пол. — А он, Евгений, он был в спальне. Как раз он закончил собираться на завод и смотрелся в зеркало! И когда я повернулась к нему, револьвер был у меня в руках. Я спросила, что же мне делать с ним теперь, коли он не взводится? Он сказал: «Дай сюда, револьвер не игрушка, я положу его на место…». Да-да! Он именно так сказал!

— И что потом? — спросил, напрягшись, Розенберг.

— Потом… Потом он протянул руку за револьвером, а я протянула ему свою… Револьвер был в ней, но я даже не подумала о том, куда направляю его, я хотела только, чтобы он взял его и убрал!

— Убрал куда?! — резко выкрикнул Михаил Карлович, бледнея.

— На место!

— На какое место?!!

— Прекратите кричать! В ящик трюмо… Он всегда там лежал…

— Дальше!

— Дальше?.. А дальше внезапно случился выстрел! Евгений упал! Сразу стало много дыму… Он закричал: «Боже мой! Ты меня ранила, кровь течет!». Я бросила револьвер на кровать… Евгений поднялся и побежал куда-то… В дворницкую, как оказалось… Я пошла следом… Ну, а далее вам все известно.

Розенберг, волнуясь, достал из ящика стола трубку и начатую пачку табаку.

— Простите, господа, я закурю! Не каждый день приходится выслушивать такое наглое вранье!

Княжна никак не отреагировала на эту эскападу. Ее лучистые спокойные глаза смотрели через Костю Кричевского в стену, в никуда, и при этом помощник станового пристава поклясться мог, что каким-то вторым взглядом она хорошо видела его и смеялась над ним!

Неожиданно на диване зашевелился господин Станевич, оставив, наконец, свою щепочку.

— Будьте добры, княжна, припомните: какой именно рукой подали вы револьвер господину Лейхфельду?

— Какой? — удивленно перегнулась Сашенька через плечо. — Что значит — какой?

— Ну — левой или правой? Как говаривали в старину, ошую или одесную? Будьте внимательны, это может оказаться важным для вас. Впоследствии.

— Хм… — княжна опустила взгляд на свои тонкие красивые руки. — Этой… Нет, пожалуй, этой!

— То есть левой? — уточнил Станевич. — Вы левша?

— Нет, я пишу и ем правой рукой, но… Позвольте, я встану, господа, чтобы припомнить отчетливее!

Она легко поднялась на ноги, быстро и изящно поправила волосы, призадумалась на миг, поворачиваясь, забавно выставляя вперед то левую руку, то правую, то обе вместе.

— Все же левой, мне кажется…

— Вам кажется — или же левой?

— Левой! Да, точно, левой! Не могу объяснить, почему… Я просто протянула ему револьвер, не думая ни о чем, да и все!

— А и не надо объяснять, — сказал Станевич с дивана, довольный чем-то. — Благодарю вас. Кричевский, запиши: подала левою рукой!

Костя, недоумевая, отчего это может быть так важно, на всякий случай записал бледно и оставил место на подчистку, чтобы при нужде легко исправить «левую» на «правую».

— Это был этот револьвер? — спросил Розенберг, успокоясь, пыхая коротенькой глиняной трубочкой. — Вы его узнаете?

— Да, — ответила княжна, едва взглянув. — Узнаю. Это он.

— Хорошо! А что вы можете сказать о принадлежности и происхождении сиих писем? — он потряс над головой изъятой при обыске пачкой листов. — Они вам писаны?!

— Позволите взглянуть?

Княжна взяла в руки письма, перебрала их бережно, при этом лицо ее как-то осветилось, словно теплыми воспоминаниями наполнилось…

Пауза затянулась. Становой пристав кашлянул вежливо.

— Да! — сказала княжна почти весело, точно поговорив со старыми друзьями. — Эти письма принадлежат мне! Простите, господа, холодно, я замерзла! Нельзя ли чаю?

— Я принесу! — сорвался Костя с места ранее, чем Розенберг или Леопольд Евграфович успели что-либо сказать.

— Распорядись, чтобы приготовили, и возвращайся! — остановил его становой пристав. — Тут без протоколиста никак нельзя!

— Скажите, — продолжил допрос Розенберг, дождавшись, когда Костя займет свое место за шатким треугольным столиком, — скажите, отчего же это пришла вам в голову столь странная фантазия заряжать поутру револьвер? Согласитесь, необычное занятие в девятом-то часу!

— Не могу сказать вам, Михаил Карлович! — пожала узкими прямыми плечами княжна. — У меня много необычных фантазий! То захочется мне вдруг кофею посреди ночи, то спать в обед! Кто со мной собирается жить, должен будет ко всему привыкнуть!

У Кости сердце застучало от такой ее шалости, но Сашенька вовсе не смотрела в его сторону, и шутка осталась непонятою никем, кроме того, кому она предназначалась.

— Впрочем, объяснение тому простое, — продолжала спокойно княжна. — Револьвер с вечера был разряжен, а я без Евгения подолгу оставалась одна. Поскольку у меня были причины опасаться, Михаил Карлович, я вам о них уже говорила, я и решила для своей безопасности зарядить револьвер, пока Евгений был дома, чтобы потом убрать его в ящик.

— Уж не знаю!.. — неожиданно визгливо закричал Розенберг, выведенный из себя напоминанием княжны о его якобы имевших место домогательствах. — Уж не знаю, какой умалишенный захочет с вами жить после всего того, что вы уже натворили, да еще когда узнает, какая вы лгунья! Это я вам сейчас расскажу, как было дело! Да! Вот посмеетесь у меня на суде! Но сначала ответьте на еще один вопрос: не было ли у вас предварительно с Лейхфельдом какой-либо ссоры или размолвки, предшествующей этой вашей странной прихоти заряжать крупнокалиберный пистолет в девять утра?! А?! Отвечайте! Немедленно!

— Да, — печально сказала княжна, опустив голову, — была. Предшествующим вечером, двадцать первого февраля, он сообщил мне об отмене нашей свадьбы и о том, что намерен порвать со мною навсегда.

— Чем же был вызван этот его решительный поступок?! — продолжал кричать Розенберг. — Извольте объяснить!

— Вам же виднее, Михаил Карлович, — тише прежнего сказала она, подняв теперь голову и глядя прямо ему в глаза. — Это же вы его отговаривали. Почем мне знать, чем вы его убедили.

— Кхе… кхе… — раздалось снова с дивана. — Княжна, вы простите нас… На первый взгляд может показаться, что эти вопросы не имеют к делу никакого касательства, а в то же время я смею вас уверить, что они очень даже важны будут впоследствии, на суде, для установления степени вашего душевного волнения. Скажите мне, как на духу: вас сильно затронул отказ Лейхфельда жениться на вас?

— А как вы думаете, Леопольд Евграфович? — просто сказала Сашенька. — Я, чай, его любила, я многим ради него пожертвовала… И я ничем не заслужила такого ремизу, кроме, разве что, того, что не по нраву пришлась его лучшему другу, господину Розенбергу, под влиянием которого он до той поры находился!

— Значит — да? — с истинно полицейской настойчивостью добивался однозначности ответа Станевич. — Затронул?

— Да, если вам угодно! Затронул! Сильно!

— Кричевский, запиши. А вы, княжна, не извольте обижаться. Вы поймете потом, для чего все это требуется…

— Да чего уж потом! — вскричал опять Розенберг, хватаясь за потухшую трубочку. — Я вам теперь расскажу, как дело было! Кричевский, запиши на отдельный лист, а вы, любезнейший Леопольд Евграфыч, оформите потом, как свидетельские показания, а то не могу же я сам себя допрашивать! Вам, кстати, тоже следует свои показания опроса Лейхфельда и свидетелей в больнице приобщить к делу! Так вот, господа! Клянусь говорить правду, только правду, всю правду, ничего, кроме правды! После того, как у Евгения открылись глаза на эту женщину, не без моей помощи в том числе, он действительно решил окончательно порвать с ней, чем привел эту особу в полное бешенство! Планы, которые она строила, рушились! Она устроила бедному Евгению такую сцену, такую сцену!.. Он мне все рассказал в больнице, с подробностями, и не один раз, когда я его посещал! Грешнер тоже слышал! Вызовите Грешнера! Он подтвердит!

— Да сами же и вызовите поутру, — усмехнулся становой пристав. — Эка разгорячились! Вы же дело ведете!

— Михаил Карлович, — сухо попросил Костя, — вы покороче и поближе к делу, а то мне всех ваших тирад не записать. Со слов инженера Евгения Лейхфельда мне стало известно… Так?

— Так! — шумно выдохнул Розенберг. — Доподлинно стало известно! Доподлинно! Она устроила ему сцену, да такую, что он не мог вынести и ушел из квартиры на улицу! Это она может — допечь человека! Только прикидывается овечкой! Так вот, бедный Евгений ушел и скитался, неприкаянный…

— Насколько мне известно, он ходил к вашей сестре, на которой вы намеревались его женить! — резко прервала его Собянская княжна.

— Это к делу не относится! Так вот, как я уже сказал, он скитался неприкаянный и, повстречав дворника Феоктистова, попросил его подняться к себе в квартиру и под любым предлогом там задержаться, поскольку опасался оставлять эту особу одну! Вернувшись через некоторое время, он отпустил Феоктистова и провел ночь под одной крышей с этой фурией! С этой мегерой! С этим чудовищем! Утро следующего дня началось, конечно, с упреков! Возможно, что они не остались безответными… Я допускаю это! Евгений, посоветовавшись с… порядочными людьми, которым он доверял, возможно, нашел правильные слова, чтобы оборонить свою честь и собственное эго от этой женщины, которая, в буквальном смысле слова, умела растоптать его мужское достоинство! И тогда-то она занялась чисткой револьвера, устроила ему целую демонстрацию, представление целое! Вкладывая шомпол в ствол, она в первый раз сказала ему, что убьет его. Но наш Евгений — он был не из робкого десятка, нет! Твердый нордический дух… Настоящий герой! Он не поддался на эти уловки, твердо следуя советам друзей, стоял на своем! Она раз за разом подходила к нему и отходила, с улыбочкой, наслаждаясь производимым эффектом, поднимала грозное оружие и целилась, но нужного результата так и не достигла! И вот тогда-то, господа! Тогда-то именно и прозвучал сей роковой выстрел, который сейчас эта жалкая лгунья пытается представить простой случайностью! Неужели вы ей поверите, господа?! Это была не случайность, говорю я вам! Это был злонамеренный умысел! Одним махом достигала она несколько целей: мстила мужчине — ибо она ненавидит мужчин — и скрывала с ним в могиле свою ложь, которую он успел выявить в ней!

— Помилуйте, Михаил Карлович! — вскричал раздраженный Станевич. — Это уже прокурорская речь, а мы с вами не в суде! Тут факты нужны! Вот, дворника вызовем, он и подтвердит все… А позвольте теперь мне, старику, вопрос? Скажите, княжна, отчего это Лейхфельд не желал вас одних оставить, так, что уходя, даже дворника прислал?

В наступившей тишине, столь приятной после водопада прокурорского красноречия Розенберга, княжна сказала нервно, стыдясь:

— Я в тот вечер пыталась покончить с собой! Господа, если можно, довольно на сегодня, я устала, клянусь Богом!

— Что вы знаете о Боге?! — опять взорвался Розенберг, точно праздничная петарда. — Не упоминайте этого слова! Кстати, о Боге, господа! Знаете ли, как Лейхфельд ее раскусил?! Он ведь предложил ей креститься! Она же утверждает, что она магометанка! Как же было им венчаться?! Но, видно, грех повторного крещения напугал даже эту закоренелую душу, погрязшую во лжи! Она отказалась — и вот тут-то он и призадумался, мой бедный Евгений!..

Розенберг полез за спичками и на время умолк, чертыхаясь. Становой пристав и его помощник смотрели на княжну.

— Вы подтверждаете, — с некоторой новой нотой в голосе спросил Станевич, — что на предложение вашего жениха принять православное крещение ответили отказом? Отвечайте только «да» или «нет»!

— Нет! — ни мгновения не колеблясь, отвечала Сашенька с негодованием. — Нет, нет, и еще тысячу раз нет! Это все грязная ложь! Никогда Евгений не заговаривал со мной о крещении, а коли бы заговорил, так уж давно была бы я православная!

Она даже раскраснелась от возмущения, даже ножкой топнула.

— Ладно… — с видимым удовлетворением становой откинулся на спинку скрипучего дивана. — А я уж подумал… — и добряк махнул рукой, не став договаривать.

— Так в чем же дело, княжна?! — не утерпев, воскликнул Костя. — Креститесь сейчас! Считайте, что я вам делаю предложение… Мы делаем вам предложение перейти в православие! Я думаю, степень доверия к вашим словам тотчас возрастет у всех… И у Михаила Карловича, которому тоже свойственно заблуждаться!

Удивленный Розенберг открыл рот, отчего его трубочка выпала на пол и разбилась. Леопольд Евграфович нахмурился отчего-то. Княжна торжественно встала, оправила платье, церемонно подала руку зардевшемуся Косте и важно произнесла:

— Я принимаю ваше предложение, господин помощник станового пристава, и прошу вас быть моим крестным отцом!

Голова у молодого человека просто закружилась от счастья. Он был доволен и горд, что так удачно помог Сашеньке выправить положение, а кроме того, имел на предстоящее крещение и свои кое-какие виды. Тут Михаил Карлович Розенберг захлопал в ладоши, засмеялся и сказал:

— Браво, Кричевский! А ты не так прост, как я думал! Ловко ты ее уловил на крещение! Теперь она наша! Завтра же все обстряпаем!

— Кхе… кхе… Да что же все чаю не несут, бездельники?! — забеспокоился отчего-то становой пристав, странно смущаясь. — Пойду я, распоряжусь!

— Не стоит, Леопольд Евграфович! — измученным голосом остановила его княжна. — Отпустите меня, господа, умоляю! Пусть мне чаю принесут в мой новый дом! Завтра я снова буду к вашим услугам!

Она за час допроса даже с лица спала.

— Завтра извольте креститься, сударыня! — радостно потирал руки Розенберг, и у Кости дрогнуло сердце от мысли, что он сделал что-то не так.

— До завтра еще надобно дожить, господа, — резонно заметил Станевич, подавая руку Сашеньке. — С вашего позволения, сударыня, и с вашего, Михаил Карлович, я вас, княжна, сам сопровожу…

II

Собянскую княжну крестили между обедней и вечерней, когда в Троицкой церкви Кулича и Пасхи менее всего было праздных прихожан. Свершал обряд крещения сам батюшка Иннокентий, отец Васьки Богодухова. Тронутый пылкими рассказами трех приятелей, согласился приходской священник принять на веру происхождение и магометанское исповедание княжны и окрестить ее без должных к тому документов, без метрики даже, подвергая себя суровой епитимье епископской. Васька сам, обряженный церковным служкою, рьяно помогал отцу во всем, все поглядывая тайком на красавицу княжну с детским любопытством и восхищением.

В правом, недавно отремонтированном притворе, где были самые красивые и древние иконы, «всех скорбящих» и «боль души исцеляющие и благость тихую приносящие», зажгли стараниями Василия Богодухова множество свечей. Костя с Петькой, придя в церковь заблаговременно, вытащили из кладовок и придирчиво отобрали самую красивую церковную утварь — серебряную с чернением. Золотой у этой церкви не имелось, приход был бедноват. Выстелили пыльными церковными половичками дорожку и место, где стоять надобно будет княжне, разостлали поперек красивый рушник и яркое полотенце с петухами, маменькино любимое, взятое Костей с разрешения мягкосердечной родительницы из комода на благое дело. Матушка немало изумилась той проникновенной горячности, с коей ее занозистый и колкий на язычок сын вдруг просил ее об этом малом одолжении. Их с Петькой стараниями бедненькая рабочая церковь принарядилась, зарумянилась, будто на пасху. На хорах шушукались трое певчих, все со звонкими высокими дишкантами, зазванные не знавшим меры от беспокойства и волнения Костей на взятые взаймы у будочника Чуркина деньги, за четвертак каждый. На отце Иннокентии сияла его праздничная парчовая риза, надетая по настоянию любимого сына, при виде которой старушки из церковного клира хмурились, поджимая вялые губы, и шептали:

— Грех ведь!.. Великий пост!

Святой воды запасено было столько, что можно было окрестить половину населения Османской империи. Ждали лишь прибытия княжны, которую любезно вызвался доставить из полицейской части сам становой пристав.

Константин Кричевский, наглаженный, набриллиантиненный, в начищенных сапогах, нервно выхаживал по паперти взад и вперед, в волнении сжимая в потной ладони маленький серебряный крестик на простом гайтане, приготовленный им для своей крестной дочери. Петька Шевырев, маленький, толстый, в новом габардиновом пальто, семенил вслед.

— Ты прямо жених! — хихикнул он. — Бутоньерки только не хватает! А кстати, Костян, не боишься ты, что нельзя тебе будет венчаться с крестной дочерью?! Кровосмеситель!..

— Ерунда! — нервно отмахнулся Кричевский. — Я справлялся у отца Иннокентия… Ей и не нужен никакой крестный отец, это для несовершеннолетних только… Это я так, для обычая… Очень хочу, чтобы ей по душе пришлись наши православные обычаи, чтобы она их полюбила! Не знаю, отчего, но это весьма важно для меня!

— Счастливчик ты… Так весь и горишь! — Петька пошмыгал курносым носиком. — Ни дать, ни взять, тульский самовар! Нет уж, ты как хочешь, а я про сие событие фельетон или хоть заметку опубликовать должен! Ну сам посуди: что ж я за репортер, коли у меня под носом, в моей родной вотчине творятся такие романтические преступления, а я ни гу-гу?! Ни ухом, ни рылом! А тут тебе и загадочное убийство, и восточная красавица княжна с темным прошлым, и полицейский произвол в следствии!.. Как хочешь, а я нынче же страничку снесу Алексею Феофилактычу!

— Только вякни там про темное прошлое — будет тебе еще одно загадочное убийство! — Костя поднес к носу приятеля внушительный костлявый «гостинец». — А про полицейский произвол — это мысль! Про эту свинью Розенберга! Грубость на допросах, личная заинтересованность, протокольные ошибки! Можешь намекнуть, что следователь, ведущий дело, сам прежде был неравнодушен к предмету своего следствия, но получил от ворот поворот, а теперь счеты сводит с беззащитной девушкой!

— А он получил от ворот поворот?! — заблестел глазами Петька. — Я уж намекну! Так распишу — родная мама не узнает твоего Розенберга! Он будет метаться по всей Обуховке с рыданьями, в слезах, рвать на себе волосы и кричать «Боже, неужели это я?! Каков подлец!». У него волос много? Должно иметь успех! Алексей Феофилактыч говорит, что нынче очень в моде статьи про угнетение всяческое, про гражданские права, свободу… Хорошо за них платят!

— Ты это… — забеспокоился Кричевский. — Ты сперва мне дай просмотреть свою страничку. А то понапишешь всякой крамолы — придется тебя потом из участка вытаскивать! Или Степке штоф водки проставлять, чтоб не шибко тебя кнутом порол! Все, едут! Хвала Господу, началось!..

К церкви подкатила нарядная пролетка и остановилась. Константин сбежал с паперти, кинулся к подножке, но из экипажа задом, отклячившись, придерживая парадную именную саблю, надеваемую лишь в торжественных случаях, выбрался пристав Станевич, оправил усы и галантно подал свою толстую красную руку мило улыбающейся, смущенной княжне. На ней был прежний ее меховой салопчик, темные роскошные волосы убраны были скромно, наглухо, под цветастый платок, отчего лицо ее сделалось проще и уподобилось лицам простых заводских работниц, бегущих со смены по домам, к мужьям и детям.

Костя справа, Леопольд Евграфович слева торжественно и заботливо повели ее в церковь. Петька Шевырев пялился во все глаза, подмигнул и дурашливо заиграл на губах свадебный марш Мендельсона, новинку сезона, за что получил от Кости тычок в бок исподтишка, за спиной княжны.

— Сие, княжна, изволите видеть, церковь, а при входе изображен святой крест и распятый на нем Иисус, — очень скрупулезно и доходчиво, как малому дитяти, объяснял становой пристав, тыча пальцем в раны на ногах Христа. — Он был распят римлянами за чужие грехи и оттого страдал сильно, но недолго… И стал святым… Одним словом, это была ошибка суда и следствия, в те годы еще весьма несовершенного и примитивного.

— Он, кажется, принимает меня за полную дикарку! — шепнула, блестя глазами, Сашенька Косте, а вслух заметила ласково: — Я благодарю вас, господин пристав. И хотя я с детства знакома с историей зарождения христианства и основными догматами христианской веры, как католической, так и православной, ваш рассказ весьма увлекателен и непосредственен! Он меня тронул весьма!

Леопольд Евграфович просиял от удовольствия и, подмигнув Кричевскому сказал:

— Вот, извольте видеть, что значит хорошее воспитание!

Миновав назойливых гнусавых нищих, коих княжна пожалела, а становой пристав, нимало не смущаясь торжеством момента, мигом разогнал ножнами сабли, они вошли под своды церкви Кулича и Пасхи. Отец Иннокентий, взволнованный, сам не зная отчего, и восторженный, впадающий в религиозный экстаз при каждой службе Васька встретили их поклонами и провели княжну в приготовленный притвор. Там Костя принял на руки ее салоп, княжна, держась легко за его руку, разулась и встала босыми ножками на расстеленный рушник перед большой серебряной купелью, прочие же разместились сзади.

— Во имя отца, и сына, и святаго духа, аминь! — торжественно провозгласил отец Иннокентий, стараясь, чтобы жиденький баритон его звучал как можно благообразнее и представительнее.

— А-ами-инь! — тоненько, в унисон подхватили певчие наверху.

Княжна вздрогнула от неожиданности и поискала глазами хоры. Ее все интересовало в церкви, видно было сразу, что обряд ей в новинку. Служба пошла заведенным порядком, отец Иннокентий перестал волноваться, увлекся, вкладывая душу в слова молитв, и читал свои самые любимые места из Библии, о том, как надо любить и уважать друг друга, а певчие подпевали ему. Голос его с каждой минутой звучал все лучше. Васька охотно помогал ему, перелистывая тяжелые страницы старинной книги, подавая принадлежности. Княжну помазали елеем по лбу, щекам, за ушами, на запястьях и тонких красивых ступнях, и Костя огромным усилием воли отогнал о себя греховные мысли при виде ее точеных щиколоток. Потом Сашенька осторожно ступила обеими ножками в купель, подняв руками юбку, а отец Иннокентий от всей души обрызгал ее святой водой с головы до пят, напевая торжественные псалмы, а хор ему подпевал. Она стояла, не робея, удерживалась, чтобы не оглянуться, и старалась проникнуться высоким значением ритуала, который ей вчера вечером предварительно разъяснил Костя в коротких промежутках между жаркими поцелуями на нарах. Потом снова пошли молитвы, и, наконец, когда все уже устали, пришла пора надеть крест на нареченную рабу божью Александру.

Тут произошла сцена, всех растрогавшая и еще долго памятная Косте Кричевскому… А может, и не ему одному. Когда отец Иннокентий, полуприкрыв глаза и напевая, протянул руку и пошевелил пальцами, Вася Богодухов кинулся к Константину и прошептал:

— Крестик приготовили? Давай скорее!

Не успел, однако, молодой помощник станового пристава протянуть ему давно заготовленный и под влиянием службы позабытый крестик, как расчувствовавшийся Леопольд Евграфович отстранил его руку и, трогая пальцем увлажнившиеся глаза, пробормотал невнятно:

— Позвольте мне, господин Кричевский… Я сам хочу… — и он добавил тихо слово, которое Костя расслышал как «доченьке», но поручиться за это не мог.

Становой пристав, кряхтя, с натугой снял с себя маленький серебряный крестик на изящной цепочке и опустил в подставленную Васей ладошку горсточкой. В маленькой толпе, собравшейся уже в нарядном притворе, зашушукались, женщины захлюпали. Рослый бритый господин в черном длинном пальто «пальмерстон» до пят, с котелком в руках, стоявший рядом с Кричевским, сказал:

— Весьма, весьма чувствительное и поучительное зрелище. Полицейский дарит нательный крест преступнице. А еще шумят у нас про жестокость полиции!

Тон его, холодный и отстраненный, не соответствовал всему духу церемонии и не понравился Кричевскому. Костя отступил на шаг, оглянулся, чтобы получше разглядеть неприятного господина, и вдруг неподалеку, в тени, под иконой скорбящей Богородицы увидал отца с матерью, в темных одеждах, молча глядевших на происходящее.

— А вы здесь что делаете? — зашептал он им, проталкиваясь поближе, оставив Сашеньку на попечение Петьки и расчувствовавшегося пристава Станевича. — Откуда?!

— Из дому, знамо! — насмешливо ответил отец. — Не выгонишь же ты нас из храма? Чай, мы не менялы, а ты не Христос! Вот, посмотреть пришли на твою избранницу!

Матушка, низенькая и круглая, при этих словах сморщилась, точно печеное яблоко, отворотилась поспешно к иконе и припала к ней, крестясь и пришептывая:

— Господи, отведи беду! Господи, не допусти! Ой, несчастье-то какое — каторжанку полюбил! Душегубку! С полицией крещение святое принимает! Ой, что же это будет теперь… Не допусти, Господи-и!

Костя почувствовал, как пощипывает у него в носу и слезы жалости вот-вот покатятся из глаз.

— Она не каторжанка, — только и сумел возразить он.

— Пока нет, — сумрачно согласился отец, наклонясь к матери. — Ну, будет тебе кликушествовать. Допустил уже, что ж теперь делать? Эх, Костька, Костька!.. Кот ты блудливый! А ведь говорил я тебе про любовь-то роковую! Упреждал ведь! Теперь держись! Тебе такую не объездить! Мал еще! Сосунок! Захомутает она тебя и поскачет, куда захочет… Добро бы в нужную сторону! Красива, да, ничего не скажу… Но погибельна ее красота!

Тут как раз крещение кончилось, и Сашенька, давно не бывшая на воздухе, разрумянившаяся после прогулки, довольная всеобщим вниманием и участием и прекрасная, как никогда, под руку с приставом прошла мимо них к выходу, ища глазами Костю. Отец с матерью, прижавшись к стене, смотрели на нее с опаской и недоверием, как на дикого неукротимого зверя.

— Домой идите, — шепнул Костя и ласково, виновато погладил матушку по вздрагивающему плечу. — Мне пора!

— Сынок! — сказал вдруг отец, и голос его надломился. — Ты не забывай нас… Что мы у тебя есть… Что бы там ни было, как бы ни было, мы с тобой всегда!

Костя похлопал батюшку по рукаву старого лекарского долгополого плаща непонятно какого цвета, пропахшего немилосердно лекарствами, который Кричевский-старший носил и в зиму, и в весну, и в осень, и в лето, и заспешил к выходу, наступая на ноги, наталкиваясь на людей, не видя ничего перед собой из-за внезапных глупых слез, подступивших так некстати.

— Где же вы запропастились, господин Кричевский? Мой крестный родитель! Хранитель моего драгоценного салопа! — шутливо побранила его Сашенька, подставляя плечи под накинутую Кричевский одежду. — Я озябла уже! Господин становой пристав любезно уступает вам обязанность ввергнуть меня обратно в узилище… При условии, что мы пришлем за ним экипаж.

— Да-с… — важно надувшись, пояснил свое внезапное решение Станевич, полностью попавший под обаяние новоокрещенной Александры. — Мне тут надобно будки проверить, городовых посмотреть уж заодно… И должен же кто-то подождать, пока святой отец запись о крещении в книге сделает и справку выдаст. Вы там сами, Константин Афанасьевич… И передайте Розенбергу мое настойчивое пожелание: сегодня никаких допросов! Пусть дворника тиранит, ежели неймется. Такое, знаете, событие — впадение в лоно истинной церкви — раз в жизни человека бывает-с! Не следует его омрачать, не правда ли?

— Разумеется, Леопольд Евграфович! — тотчас просиял, воспрял от уныния Костя, едва только услыхал, что поедет с княжной в пролетке. — Прошу вас, сударыня! Трогай, братец… Да смотри, не торопись! Медленно езжай! И на рынок нам заехать не мешает, княжна, как вы полагаете?!

III

Едва только сели они в пролетку, едва лишь кожаный полог отгородил их от прочих, как для Кости перестали существовать все: и батюшка с матушкой, одиноко глядевшие ему вслед с паперти, и Петька Шевырев, бегущий за пролеткой и что-то выкрикивающий дурашливо на манер «горько!», и становой пристав, озабоченно вставший посреди церковного двора, и горестно изумленное конопатое лицо Анютки Варвариной, глянувшее на него на миг из толпы. Ничего не осталось в мире, кроме Сашенькиных прекрасных глаз и тонких рук, принадлежащих на целых полчаса только ему одному. Пролетка тащилась по дороге, молодая лошадь, привыкши к быстрой езде, недоуменно оглядывалась, то и дело срываясь на рысь. Кучер, помня наказ юного полицейского, сдерживал ее.

— Ты счастлива? — трепетно спросил Константин. — Чувствуешь на душе легкость? Это хороший день… Смотри, как пасмурно и как торжественно… Тучи низкие, сизые! Вот колокол ударил! Это в твою честь! Я звонарю шкалик обещал, коли прозвонит при отъезде! Придется отдавать… Хочешь, я расскажу тебе про свое крещение? Я все помню! Я был маленький, голопузенький, ужасно волновался и оттого кричал. Наверное, хотел понравиться Богу!

— А я понравилась Богу, как ты думаешь? — задумчиво спросила Саша.

— Конечно! — засмеялся он. — Как же ты могла ему не понравиться? Он тебя любит, он добрый!..

— Ты в самом деле так думаешь? — спросила она снова, уже жестче. — А я сомневаюсь! До сих пор он не был добр ко мне!

— Но ведь теперь все иначе! Теперь ты христианка… Теперь всем ясно, что слова Розенберга всего лишь грязная завистливая ложь!

— И Бог будет добр ко мне, несмотря на все, что я сделала? — не успокаивалась Саша. — Он мне все простит?

— Он милосерден! — воскликнул Кричевский со всею верою, на какую был способен.

— Посмотрим… Скажи, там, в церкви, у иконы, это были твои родители?

— Ты их заметила? — изумился Константин.

— Разумеется, — усмехнулась Сашенька. — Они так на меня смотрели…

Неожиданно пролетка вовсе встала. Кричевский приподнялся, выглянул — и увидал, что дорогу им перегородила похоронная процессия. Траурная колесница с установленным на ней открытым гробом как раз собиралась миновать их пролетку. На черных попонах лошадей нашиты были на белых кругах какие-то древние гербы усопшего. На «штангах», поддерживавших балдахин над покойником, стояли, несмотря на промозглый холод, в черных ливреях и цилиндрах на головах «официанты», как это значилось всегда в счетах гробовщиков. Вокруг колесницы и перед нею шли факельщики в черных шинелях военного покроя и круглых черных шляпах с огромными полями, наклоненными вниз. В руке каждый нес по смоляному факелу, горящему и дымящему.

Озадаченный Костя, не желая, чтобы эта мрачная картина испортила Сашеньке впечатление от крещения, обернулся было к ней и замер растерянно — до того странным было ее неузнаваемое лицо. Он оборотился снова к процессии и с ужасом узрел совсем рядом, в деревянном гробу, обшитом глазетом с позументами по первому разряду, прикрытого по грудь парчовым покрывалом, желто-прозрачного, точно воскового, ненастоящего Евгения Лейхфельда. За колесницей влачились несколько траурно убранных карет, и из передней выглядывало преувеличенно скорбное, унылое, розовощекое лицо Розенберга.

Кричевский засуетился, хотел помочь Александре отодвинуться вглубь пролетки, чтобы ее не было видно с дороги, но она, напротив, наклонилась, выглядывая, и провожала каждую карету, повязанную черными лентами, холодным строгим взглядом, особенно те, в которых сидели женщины, ни на миг не теряя присутствия духа, а с Розенбергом, содрогнувшимся, как от видения, даже раскланялась. Потом села ровно, прямо, с легкой улыбкой глядя вдаль, сняла смиренный платок, покрывавший ее роскошные черные волосы, и, рассыпав их по плечам, сказала отчетливо:

— Я устала! Не хочу никого видеть! Отвезите меня поскорее в мою камеру! Извозчик! Пошел!

И застоявшаяся лошадка бодро понеслась вдоль по Обуховской, мигом домчав их к воротам полицейской части.

К немалому изумлению Кричевского, пристав Станевич был уже там, и не один! Бритый неприятный господин, чей циничный разговор во время крещения Собянской княжны не понравился Косте, по-хозяйски расположился в кабинете станового пристава: развесил на спинке стула, поближе к теплой печке, свой отсыревший «пальмерстон» и котелок пристроил тут же. На нем были темно-синяя рубаха из теплой байки, вязаная жилетка и очень широкие, по последней моде, брюки. Леопольд Евграфович суетился, играл роль гостеприимного хозяина, из чего Кричевский заключил, что господин этот — какой-нибудь чин из полицейских верхов. Так оно и оказалось.

Когда Костя, сопроводив суровую, молчаливую, прямую, как шпицрутен, Сашеньку в камеру и с огорчением услыхав от нее довольно резкое пожелание оставить ее одну, заглянул в комнату станового, господа уже пили чай.

— Константин Афанасьевич, входи, друг мой, — ласково пригласил становой пристав своего юного помощника. — Я представлю тебя господину следователю из городской прокуратуры. Извольте, Андрей Львович! Андрей Львович меня своим экипажем доставил… Весьма скоро! Резвая у вас лошадка, Андрей Львович!

— Советник юстиции Морокин, — не вставая, отрекомендовался бритый господин, и жестом человека, привыкшего распоряжаться, указал Косте на стул напротив своего кресла.

— Вот тот самый молодой человек, которого рекомендую я вам, — оглаживая бороду и слегка заискивая перед Морокиным, продолжал Леопольд Евграфович. — Умен, проворен, отлично знает округу, вырос здесь и в деле с первых, можно сказать, минут. К тому же прекрасный почерк и слог приятный!

— Почерк-то в нашем ремесле дело десятое… — задумчиво сказал бритый господин, заложив ногу за ногу, покачивая носком модного ботинка и попивая чаек с мятой, душицей и еще с десятком неведомых трав, приготовляемый «от хвори» заботливой супругой станового пристава. — А во всем остальном рекомендации весьма лестные…

— Скажите, если не секрет, отчего это вдруг городская прокуратура заинтересовалась делом о смерти инженера Лейхфельда? — спросил Станевич, желая, очевидно, как-то ввести Костю в разговор. — Мы сами-то едва-едва возбудили дело, сделать еще ничего не успели толком, а тут вам уже передавать?!

— Да потому и передавать, — неожиданно широко и приятно улыбнулся Морокин, — что всем нам известна наша русская нерасторопность! Гром не грянет — полицейский не перекрестится! Третий день следствие идет, а ничего не сделано, как вы совершенно точно изволили отметить! Кроме того, есть в этом деле некоторые обстоятельства, о которых умалчивать я не сочту нужным в кругу коллег, потому что нагонять туману и важничать — не мое амплуа. Я сам, дорогой Леопольд Евграфович, не с пеленок в прокурате! Начинать изволил, вот как молодой человек, с околотка, с улиц, и специфика вашей деятельности мне знакома, можно сказать, до слез! И на морозце померз, и с облавами походил, и всяко было…

Умное, энергичное лицо и открытая манера разговора понравились Кричевскому. Он перестал дуться и прислушался. Господин Морокин был человек явно незаурядный, образованный, энергичны, другой. То, что дело Сашеньки попало в руки к такому мэтру, было, конечно, неспроста… Но уж, всяко лучше, чем Розенберг! Этот-то быстро во всем разберется! Надежда на справедливый исход дела Сашеньки, связанная с появлением в нем господина Морокина, окончательно примирила Костю со следователем.

— Видите ли, господа, — задумчиво и серьезно сказал Андрей Львович, глядя в стакан и помешивая серебряной ложечкой, — у городской прокуратуры есть определенные и весьма веские основания предполагать, что здесь речь может идти не о бытовом убийстве по неосторожности или на почве ревности, как можно предположить, а о государственной измене. Понимаю ваше изумление и прошу меня сначала выслушать! — остановил он подхватившегося было Кричевского. — И вообще, Константин Афанасьевич, поскольку нам с вами еще предстоит некоторое время работать вместе, заведите привычку сначала выслушать меня до конца, что бы там вам ни приходило в вашу светлую голову, а уж потом задавать вопросы и делать возражения! Очень полезная, кстати, привычка, и в других случаях жизни может пригодиться… Вашей вины в том, что вы такого не предполагали, нет нимало… Это не уровень полицейской части. Хотя можно было задаться вопросом: чем же именно занимался инженер? Я подчеркну, господа, чем занимался инженер Лейхфельд на Обуховском заводе? Так вот, господа, я вам скажу, чем он занимался. Он проектировал бронирование нашего новейшего броненосца «Ослябя», который планируется заложить в ближайшем будущем на императорских верфях! Читали, поди, в газетах? Орудийную оснастку делать будут на Путиловском, а заказ на броню флотское министерство разместило у вас, на Обуховском… Думаю, не надо пояснять, что укрепление броненосного флота России после несчастной для нас Крымской войны есть кость в горле наших заклятых друзей-англичан. А что значит, если в руках вражеских адмиралов находится подробный чертеж броневой защиты корабля?! Значит, можно заблаговременно выработать правильную тактику морского сражения и принять меры к модернизации своей огневой мощи! А это, сами понимаете, катастрофа! Вот с чем имел дело незадолго до своей несчастной кончины инженер Лейхфельд, и вот с чем мы сейчас имеем дело!

Советник юстиции умолк, отхлебнул глоток душистого чаю. Леопольд Евграфович, выпучив глаза, потряс бородой и сумел только сказать глубокомысленное «Да-а-а…», после чего привычно потянулся рукой поострить свою именную саблю, но сдержался.

— Господин советник, — выждав на этот раз паузу, спросил Костя, — дозвольте вопрос.

— Просто Андрей Львович, — махнул красивой сильной рукой Морокин. — Дозволяю.

— Есть ли у городской прокуратуры или у иных органов дознания какие-либо сведения касательно утечки подобных секретов? И указывают ли эти сведения прямо на инженера Лейхфельда? Я, конечно, в заводском деле не силен, но полагаю, что не один Лейхфельд имел дело с подобным важным проектом…

Морокин покивал круглой бритой головой, довольный хорошим вопросом, показавшим сообразительность его нового помощника.

— Есть, Константин Афанасьевич. К прискорбному сожалению, есть, и весьма достоверные сведения об утечке секретов, и прямые указания на причастность к делу этому инженера Лейхфельда или кого-то из его ближайшего окружения. Я изложу их вам попозже… При необходимости.

— Но позвольте! — прогудел Станевич, недовольный тем, что столь важный разговор пошел помимо него. — Ведь смерть Лейхфельда — чистая случайность! Рана не была смертельной, и выжить ему или же преставиться, зависело от руки Божьей и от особенностей организма! Он ведь еще десять дней жил и даже на поправку пошел, прежде чем Богу душу отдать!

— Вы так думаете? — лукаво спросил Морокин. — А доказать чем сможете? Вы хоть заключение судебно-медицинской экспертизы потрудились получить?

— А-а… Э-э… — слегка сконфузился становой пристав, — дела, знаете, еще недосуг было! Кричевский сегодня получит!

— Да я уж получил! — похлопал себя по карману советник юстиции. — Заехал с утра в больницу и получил. Мне, значит, досуг… Хорошо, хоть доктора наши порядок знают и инструкции выполняют в точности. А то бы еще пришлось тело эксгумировать… Нерадостное, вам скажу, занятие, да и разрешения у Святого Синода не допросишься! Ваша вера, Леопольд Евграфович, в то, что смерть инженера — чистый произвол случая, или, как вы изволили выразиться, воля Господа, основана на незнании развитого человеческого искусства умерщвлять себе подобных! Ну, почему бы не предположить, к примеру, замедленного воздействия яда с отравленных пуль? Вы, кстати, револьвер хоть изъяли? Ну, слава богу… Это мы проверим… Возможно, кстати, и бывали даже случаи в моей практике, когда убийца специальным образом так тренировал руку, чтобы рана казалась поначалу безобидною, и лишь потом вдруг, внезапно оказывалась неизлечимою! При нынешнем состоянии нашей медицины это, скажу я вам, нетрудно.

— Абсурд! — не сдержавшись, воскликнул Кричевский. — Нонсенс, простите меня, Андрей Львович! О ком мы говорим?! О матером, закоренелом враге отечества, наемном агенте англичан, искусном умерщвителе, как вы изволили выразиться? Невольная виновница смерти Лейхфельда — девушка, которую сегодня крестили и которую вы видели в церкви! Господь с вами, что вы? Как можно?

— Видел, видел, — с улыбкой покивал Морокин, ничуть не прогневавшись на горячность молодого полицейского. — И очень был тронут, особенно сценою с крестиком… Ваши родители правы, Константин Афанасьевич! Водит она вас всех за нос, причем очень ловко… Надеюсь, сложившееся положение вещей не будет вредить моей работе… В противном случае придется мне поискать другого помощника!

Костя умолк, смущенный, точно ушат холодной воды на него вылили. Конечно же, Морокин сразу обо всем догадался, обо всех его чувствах к Сашеньке, да еще, поди, разговор с отцом подслушал! Рядом ведь стоял! Каков пострел — везде поспел! Молодой человек понурился, покраснел под насмешливыми взглядами советника юстиции, надулся, как сыч, и замолчал.

IV

— Задумывались ли вы, Костя, — запросто обратился к помощнику станового пристава советник, будто желая загладить резкость своих слов и убедить Кричевского в своей правоте, — кто она, эта новообращенная девица Александра, урожденная Собянская княжна Омар-бек? Где люди, хоть один человек, который знал бы ее год назад? Пять лет назад? В юном возрасте?

— Ну, как же? — хмуро сказал Константин, не поднимая взгляда. — Розенберг ее хорошо знает…

— Это вам так кажется, Константин Афанасьевич! — несколько свысока улыбнулся Морокин. — По молодости лет, по известной доверчивости и чистосердечию. Вы хороший, неиспорченный еще юноша, как я вижу… Так ведь, Леопольд Евграфович? Кстати, считаю своим долгом сразу вас предупредить: человек я резкий, говорю вещи грубые и предмета беседы не смягчаю в угоду пустым амбициям! Полицейская ищейка, одним словом, как любят нас крестить наши отечественные газеты! Так что еще раз вам говорю: ежели вы намерены на меня постоянно дуться по каждому пустяку, то лучше будет для нас обоих на этом и расстаться!

— Нет-нет! — испуганно воскликнул Кричевский, поднимая глаза, промаргиваясь, боясь, что вот сейчас кончится нечто новое и важное для него, некая другая жизнь. — Я не дуюсь ни капли и вообще не имею такой привычки! Я вас слушаю внимательно, Андрей Львович! Главное ведь — разобраться во всем…

— Совершенно верно изволили заметить! — сказал Морокин, снижая тон, довольный. — Так вот, вы заблуждаетесь, полагая, что господин Розенберг знает княжну. Я ведь успел перебеседовать с любезным Михаилом Карловичем накоротке, прежде чем он на похороны отъехал. Он ее не любит, это несомненно, прямо-таки терпеть не может, но знает не в большей степени, чем вы, Костя… А может, даже и в меньшей. Не надо искать в моих словах того, чего в них нет. Его с девицей Александрой по осени познакомил сам Лейхфельд, представив сразу как свою невесту. А вот коим образом и когда эта девица вошла в жизнь инженера — об этом никому неведомо. Лейхфельд своему лучшему другу ничего не рассказывал: судя по всему, боялся насмешек и критики. Знаете, есть такое меж близкими друзьями, когда один подавляет другого. Но Лейхфельд свои знания унес в могилу и вряд ли с нами сможет поделиться… Даже если бы и захотел… Если только через столоверчение и спиритизм. Так вот, господа, что мы имеем: молодую, чертовски привлекательную женщину с весьма странной биографией, которую никто, ни одна живая душа, не знает и никто не видывал до осени прошлого года! Время пребывания на божьем свете загадочной княжны Омар-бек исчисляется полугодом, а, как я успел заметить, ей несколько более лет, нежели младенцу. И никаких документов! Согласитесь, господа, в сложившихся обстоятельствах это крайне подозрительно!

Душа Костина кричала и протестовала против доводов Морокина, но разум не мог с ними не соглашаться. Действительно, все это было весьма загадочно и странно!

— С другой стороны, — увлекшись собственными построениями, продолжал рассуждать следователь прокуратуры, — тоже ведь странно! Ежели неприятельский лазутчик засылается к нам с такой ответственной миссией, да еще столь высоко подготовленный, то уж никто ему не помешает обеспечить себя документами и родословной хоть от Рюрика! А тут — ну хоть бы пустая бумажка, хоть справка какая-нибудь! Ничего! Согласитесь, не вяжется…

— Никоим образом! — воскликнул Костя, обрадованный тем, что Андрей Львович перешел к рассуждениям в защиту Сашеньки и к разгрому собственных логических построений, что, судя по всему, составляло его давнишнюю привычку.

— Кроме того, сие странное поведение после ранения… Она ведь могла бы сто раз скрыться и даже до Лондона добраться! Мы ведь ею всего как второй день интересуемся. Времени было предостаточно, границы открыты… А она все оставалась тут, будто дожидалась чего, или будто не знала, куда ей деться. Или будто привязывало се сидеть здесь что-то… Или же кто-то, — Морокин мельком посмотрел на дрогнувшего Кричевского. — Не льстите себе, Костя, я в такую романтику плохо верю… Но в жизни бывает всякое, и факт остается фактом: она здесь!

— Она и в участок сама ведь пришла! — подсказал Кричевский, волнуясь. — Помните же, Леопольд Евграфович! Ей Розенберг просто так предложил, из неприязни — пройдемте, мол! И она пошла!

— Точно так! — закивал бородой Станевич. — Эко все сложно-то, господи! Жене расскажу — не поверит!

— Насчет супруги — исключено! — поднял руку Морокин. — Надеюсь, всем нам знакомо, что такое тайна следствия! Так вот, все здесь, до особого распоряжения — тайна! Кроме того, и этому можно найти логическое объяснение… Всему в жизни можно найти объяснение… Если наша девица Александра никак не тянет на резидента, то вполне возможно, что есть некто третий, имеющий власть над нею! Бывает такое, что для выполнения разных неблаговидных дел нанимаются разные проходимки и авантюристки, имеющие подходящую внешность… Тогда понятно отсутствие документов. Уж безопасностью и будущим таких негодяев никто не озадачивается — только деньги! Этот человек мог и выстрел умело совершить!

— Нет уж, позвольте! — не согласился Костя. — Мы все по многу раз слышали от самого Лейхфельда, что стреляла в него княжна! Она, конечно, сделала это неумышленно, но вряд ли человек на смертном одре стал бы сочинять такую небылицу, приписывая выстрел другому!

— Пожалуй, вы правы! — поразмыслив секунду, согласился Андрей Львович. — Тут я увлекся малость… Бывает. Но человек такой, я думаю, был и есть, и именно он удерживал свою лазутчицу здесь уже и после совершения ею выстрела, пока… пока нечто не свершилось, или не было ею до конца исполнено. Он мог, кстати, и пулю отравленную в револьвер подложить.

«Белавин! — холодея, подумал Костя. — Боже мой, это Белавин!.. А увесистая „вещица“, которая ей не принадлежала, — образец брони с завода!».

— Есть еще письма, господин советник юстиции! — уважительно обратился к Морокину становой пристав, будучи старше его летами, но находясь под впечатлением умственных способностей и энергии этого налысо бритого господина в жилетке.

— Да-с… Письма… — почесал голое темечко Андрей Львович, подвигал бровями, отчего у него смешно морщилась вся кожа на голове, до самого затылка. — Мне Розенберг их отдал… Тоже в них много загадочного, неясного… — он изогнулся в кресле, достал из кармана широченных брюк небрежно смятую пачку. — Писаны все от разных лиц, на разной бумаге, но чудится мне, что почерк один и тот же, хотя слог разный. Отдам я их своим приятелям-шифровальщикам в Академию Генерального Штаба. Может, тайнопись какая… И надо будет разослать запросы во все места, откуда эти письма пришли, чтобы сыскать людей, сию девицу знавших! Установление ее личности считаю сейчас для себя первейшей задачей! Много вопросов с этим может отпасть, а много может и появиться… География в сих листах, знаете ли… Ого-го! Вся империя, от моря до моря! Из Архангельска есть и даже из Петропавловска-Камчатского! Туда-то, разумеется, запрос посылать не станем: год ждать, не меньше, даже если с егерской почтой… Да и из Архангельска немногим быстрее будет, а время дорого! А вот есть здесь письмецо из Твери, от некоей баронессы N из гостиницы Гальяни — туда-то и пошлем. Сегодня же, с ночным поездом! У меня добрый товарищ есть в губернской полиции, я ему приватным образом записочку напишу, чтобы расстарался — послезавтра уже и ответ будем иметь! И в Великий Новгород можно послать — за неделю обернется! Этим и займусь!

Из другого кармана достал Андрей Львович крохотную записную книжечку, на манер дамских, с обложечкой из шлифованной яшмы.

— Составим план действий… Э, милейший Леопольд Евграфович, да у вас чернила засохли давно! И перья поломаны все! Вы что же — и не пишете тут ничего?!

Но Костя Кричевский уже стоял с чернильным прибором и двумя перьями перед своим новым обожаемым начальником. Морокин хмыкнул одобрительно и взял в руки перо.

— Итак, первое — рассылка запросов. Сие за мной. Второе — письма шифровальщикам, я… Третье — пулю химикам забросить, в медицинскую академию… Снова я…

— А я?! — не выдержал Кричевский.

— Имей терпение… Допросить дворника — так по сю пору и не допрошен, и все больничные свидетели… Это уж вам, господин становой пристав… Или же Розенбергу передайте. Главное, выясните, умела ли эта Александра обращаться с револьвером! Может так статься, что она и в руках его держать не умеет, не то что стрелять! А ты, Костя, поедешь завтра на Фонтанку, в дом известного коллекционера Филиппова… свезешь ему револьвер на экспертизу. Под расписку отдашь! Я тебе сейчас начеркаю вопросы, на которые следствие просит его ответить… да он человек в таких делах опытный, часто его привлекаем! Встретимся с тобой завтра, ровно в пять под часами… ратушу на Невском знаешь? Вот там, а то ведь у тебя часов нет, поди… чтобы не опаздывал. Свезешь револьвер — и ко мне. Ты мне завтра понадобиться можешь. Вот тебе деньги на дорогу… бери, бери! Не мои, казенные! Только платье непременно цивильное надень, не припрись в своей шинельке… Что еще? — он невидящим взглядом сосредоточенно посмотрел на Костю, находясь еще в кругу своих острых умозаключений.

— Об заключении судмедэксперта вы упоминали… — напомнил Кричевский. — Может быть, приобщим сразу к делу, чтобы не потерялось?

— Да-да, ты прав! Вот оно… Да в нем и нет ничего. Пулевой канал короткий, поверхностный, от центра тела наружу… Жизненно важные органы не задеты… Следов отравления нет. Причина смерти — остановка сердца, вызванная долговременным и обильным кровотечением. Вот, молодец, доктор Майдель, и одежду осмотрел… Следов пороха от выстрела в упор нет — какое уж тут саморанение! Приобщите, Леопольд Евграфович, будьте любезны! И попрошу, обо всех новостях — немедленно мне! Днем и ночью! В городскую прокуратуру или же в Гороховую, там дежурят круглые сутки и меня знают хорошо! Засим, позвольте откланяться! Весьма рад был знакомству! С начальником-то вашим, их высокоблагородием господином Мироновичем, мы давно в приятельских отношениях состоим. Жаль весьма, что не застал его. Не трудитесь, любезнейший Леопольд Евграфович! Останьтесь! Костя, проводи!

Андрей Львович решительным жестом надел котелок. Кричевский любезно подал советнику юстиции его подсохший «пальмерстон», помог натянуть вставшее колом пальто на плечи. Когда вышли они на темный двор полицейской части, когда дежурный городовой отворил ворота, Морокин, сидя уже в дрожках и разбирая вожжи, чмокая лошади, сказал:

— Ты добрый малый, Кричевский… Такими вся каторга забита! Мой тебе совет — держись от нее подальше и родителей слушай! Но, пошла!..

И он укатил в темноту, оставив бедного Костю с непокрытой головой, пылающими щеками, бурей чувств в груди и без единой здравой мысли в голове.

Впрочем, одна вскоре пришла, и Костя пошел распорядиться, чтобы городовые из ближайшего трактира принесли милой Сашеньке поесть. У нее ведь был трудный день…

Глава пятая

Разоблачение

I

Известный в Санкт-Петербурге знаток оружия, коллекционер и оценщик Филиппов оказался господином весьма нелюбезным и нелюдимым, сам к Константину Кричевскому не вышел, продержал в богатой прихожей, а через прислугу воротил расписку в получении и на словах велел передать, что исполнит заключение через неделю. Зато Костя получил немалое удовольствие, с ветерком прокатившись на казенный счет от Невского и обратно в саночках по замерзшей Фонтанке, в русле которой устанавливался на всю зимнюю пору единый санный путь. Летом по Фонтанке вдоль и поперек совершалось плавание на яликах особой конструкции, с нарисованными по бокам носа дельфинами. В те времена из Фонтанки, «ничтоже сумняшеся», пили горстями воду обыватели, купальни перемежались на ней с многочисленными рыбными садками на продажу, а водовозы развозили из нее воду в зеленых бочках, в отличие от белых, в которых доставляли воду с Невы.

Без четверти пять стоял он под часами в старенькой гимназистской шинели, ставшей уже тесной в груди и плечах, и наблюдал вокруг на тротуаре бойкое торжище сластями, детскими игрушками и предметами домашнего хозяйственного употребления. Любимым развлечением для детей тогда служили длинные узкие стеклянные трубки с водой и стеклянным же чертиком внутри, который опускался вниз, стоило надавить пальцем на замыкающую трубку резинку. Только-только появились резиновые красные воздушные шары, наполненные газом и улетающие вверх, достаточно было неосторожному обладателю выпустить на миг из рук веревочку. Просили за такое чудо поначалу огромные деньги, пять рублей, и Косте доступно было только любоваться на него и ждать, пока кто-нибудь из счастливчиков зазевается и упустит шарик, чтобы, запрокинув голову, с замиранием сердца наблюдать за его полетом…

Ровно в назначенный срок из гремящего потока экипажей, непрерывной рекой катящего мимо по Невскому, вынырнули дрожки Морокина, остановились у тротуара.

— Молодец! — крикнул советник юстиции. — Пунктуальность соблюдаешь! Влезай ко мне, поедем по делам! Поместимся! Что Филиппов — когда обещал заключение? Он нелюдим, я знаю, да это оттого, что его дважды грабили, один раз с попыткою смертоубийства…

Он вдруг, не выпуская из рук вожжи и ловко управляясь с лошадью, снял с бритой головы котелок и раскланялся с каким-то генералом, в светлом пальто, в недавно введенных ярко-красных брюках с золотыми лампасами, проезжающим встречно в «эгоистке»[9], запряженной великолепным орловским рысаком.

Костя ехал по Невскому, слушал Морокина и с удовольствием разглядывал дома и прохожих.

— Видишь этот дом? — спросил Андрей Львович, заметив любопытство Кричевского. — Графа Протасова! Оригинальная личность! Гусарский полковник — и одновременно обер-прокурор Святейшего Синода! Такое только в России возможно! Как он справляется?! Я бы свихнулся, ей-ей! Утром с попами, вечером — с гусарами… А вот там, напротив, дом купца Лыткина… Лет десять тому произошла там прелюбопытнейшая история из серии любовных… Тебе полезно узнать будет. Там лестница парадная круговая, с широким таким пролетом, этажи высокие… Поднялась однажды в четвертый этаж почтенная дама, позвонила у одной из дверей да и бросилась себе вниз, в пролет! Газовый фонарь разбила, трубу вот такую, в руку толщиной погнула… Убилась до смерти, конечно! Крови было столько, что она всосалась в пол из песчаника… Пятно, поди, по сию пору в парадном видно. Я расследовал это дело. Долго не мог поверить, что пожилой женщине, разумной и трезвой, твердых правил христианке, никто не помогал так ловко выпасть за перила. Любовь, однако! В той квартире жил один почтовый чиновник. Посватался он к воспитаннице этой дамы. Перед этим долго посещал ее дом — так долго, что дама влюбилась в него без памяти. И ведь человек был порядочный, никаких авансов ей не давал, шуры-муры не разводил… Вот она, не зная, что предпринять, справила девушке приданое, устроила им свадебку, а на другой день ничего умнее не нашла, как прийти к ним в квартиру и вот таким макаром на себя руки наложить… Теперь это дом с привидениями: старуха эта по ночам там ходит!

Вскоре они свернули направо, в только что открытую Новую улицу[10], обустраиваемую после пожара громадными домами.

— Вот, тоже загадка! — кивнул Морокин. — В этих домах самоубийств столько, что не знаем, что делать! Пришлось к местному следователю трех помощников командировать! Просто эпидемия! Уже я предлагал нашему генералу пригласить батюшку да освятить сие место! А вон там — Ямская… тут десять лет тому тоже был пожар… вся слобода выгорела, и лошадей много почтовых погорело… жаль!

Советник юстиции знал город, как свои пять пальцев, и рассказчик был великолепный. Пока они ехали, Костя не скучал. Заскучал он, когда остановились они у какого-то кабака в Грязной[11] улице, всецело оправдывавшей свое название. Морокин бросил Косте вожжи.

— Постереги лошадь. Никого не подпускай к себе. Если что — свисти! Свисток взял? Молодец!

Он вытащил из ящика под сиденьем дрожек внушительный сверток мешковины, взял его под мышку и решительно вошел в шумный кабак, полный подозрительных личностей, оттолкнув при входе какую-то вдрызг пьяную мерзкую рожу. Отсутствовал Андрей Львович долго, Кричевский даже начал беспокоиться, как вдруг советник появился в дверях, все с тем же свертком, весьма разочарованный, давая наставления угодливо кланяющемуся половому. Сел в дрожки, хмурясь, тронул лошадь. Он никогда не кричал на свою гнедую и не ударил ни разу, и это Косте нравилось.

Они отъехали в соседний переулок — и история повторилась, потом снова и снова. Понемногу у Кричевского зародилось подозрение, что его взяли в эту поездку с единственной меркантильной целью — стеречь экипаж господина советника, покуда тот опрашивает своих осведомителей. Думать так было обидно и унизительно для Костиного профессионального самолюбия. Амбиции молодого помощника станового пристава страдали.

Где-то на подъездах к Сенной дорогу им пересекла большая партия ссыльнокаторжных, бредущих под конвоем из пересыльной тюрьмы, помещавшейся в Демидовом переулке. Они шли, меся снег по обочинам, бренча цепями, одетые в серые куртки с бубновыми тузами на спине, в серых войлочных шапках на полубритых головах, понурые и угрюмые, а сзади в наемных повозках ехали за ними их вольные жены, некоторые даже с детьми. Прохожие, идущие от Владимирской, отстояв службу, подавали им булки и калачи. Были среди каторжан и женщины… С ужасом подумал Костя о Сашеньке.

— Куда их теперь? — шепотом спросил Кричевский Андрея Львовича, смотревшего на сию печальную картину прищурясь, с некоторым удовлетворением, как пахарь на плоды усталых рук своих.

— По арестантским вагонам — и в Москву, в пересыльный замок, к «святому доктору» Гаазу: есть там такой сумасшедший, коли еще не помер. А там — по Владимирке пешочком, до Тобольска… Очень полезная прогулка в воспитательном отношении. Не смотрите на меня, как на чудовище, молодой человек. Уверяю вас, я не всегда так думал, были и у меня души прекрасные порывы, но постепенно прошли. Повзрослел. Когда каждый божий день видишь, что творят эти жалкие человекоподобные создания — быстро взрослеешь, и вам этого не избежать. Кстати! Газетку читали?! Наше с вами дело там освещается с хорошим знанием деталей, но в каких тонах! Изверги мы, полицейские, и палачи! Бойко пишет этот П. Ш.! Кто он, любопытно было бы узнать? Не слыхал я прежде о таком. Эх, как Розенбергу досталось от него! Переживать будет Михаил Карлович: пропала его помолвка! Тут скандалу публичного не избежать! Видно, новый писака-щелкопер народился. Зубы об нас точит! Прочтите вот, это вас отвлечет!

Статейка Петьки Шевырева была невелика, но забориста. Костя и впрямь увлекся, подхихикивая над Розенбергом, представляя, как последний будет хвататься за свои бакенбарды, объясняясь с родней невесты, и не заметил, как остановились они у очередного мрачного питейного заведения, коими изобиловала тогда вся Лиговская улица. На этот раз Морокин пробыл в кабаке недолго, а выйдя из него все с тем же свертком, для чего-то перешел улицу, миновал свой экипаж с читающим Константином на сиденье и скрылся в темной подворотне дома напротив. Костя все продолжал читать, когда заметил краем глаза, что из дверей кабака вышел и осторожно направился в ту же подворотню вслед Морокину забавный тщедушный мужичонка в сюртучке с длинными болтающимися руками. Поскольку узкоплечий уродец едва ли доставал атлетически сложенному Морокину до подбородка и по Костиным меркам не мог представлять серьезной опасности для мало-мальски крепкого мужчины, Кричевский в первый миг не обеспокоился. Но мужичонка, входя в подворотню, быстро оглянулся, дернул шеею — и тотчас ярко ожило в Косте недавнее ощущение, испытанное им в доме господина Белавина, будто перед ним окно в иной, подледный мир, полный хищных тварей. Костя поручиться был готов теперь, что этот хлипкий тип оттуда, из этих, и совсем не столь безопасен, как представляется.

Отложив газетку, помощник станового пристава, стараясь не шуметь, соскочил с дрожек и подошел поближе. Из подворотни не доносилось ни звука. Успокоенный, Костя заглянул под темные сырые своды — и отпрянул в ужасе! Глазам его предстала невероятная картина, точно оживший ночной кошмар! Тощий упырь, оскалив в наслаждении кривой рот, утыканный как попало редкими желтыми зубами, облизывая губы, выпучив свои снулые рыбьи глаза, обеими руками, встряхивая на весу, душил за горло трепещущее в конвульсиях тело Андрея Львовича, поникшее бессильно в его нечеловечески огромных клешнях. Морокин посинел уже лицом и свесил бритую голову набок.

Отпрянув, подавив в себе детское желание убежать подальше и никогда ничего подобного не видеть, Кричевский поспешно сунул свисток в рот и яростно, что есть мочи засвистел, еще и еще! Тотчас откуда-то от Знаменки откликнулся ему далекий свисток городового, неописуемо обрадовавший молодого человека и придавший ему смелости. Засвистав еще раз, Костя решительно сжал кулаки и кинулся в подворотню, понимая, что для спасения жизни Морокина дорога каждая секунда. Упырь, однако, едва засвистали, тотчас куда-то исчез, а в подворотне, в грязной луже подтаявшего снегу вниз лицом лежало одно только бесчувственное тело советника юстиции, да валялся поодаль его загадочный сверток, с которым Морокин обходил притоны.

Не переставая свистеть, не сводя глаз с темноты проходного двора и ежесекундно ожидая нападения со всех сторон, Костя присел и за плечи выволок тело Андрея Львовича из лужи, чтобы тот не захлебнулся в беспамятстве. Потом подхватил его под микитки и потащил, скребя сапогами, на улицу, на свет, где казалось ему безопаснее. Посетители гнусного кабака тоже вывалили на свист, стояли и приглядывались к бесчувственному советнику, осевшему на снег, прислоненному спиной к стене дома, и к юноше в тесной гимназистской шинели, непрерывно свистевшему в полицейский свисток. Некоторые даже подошли вплотную, наблюдая, поплевывая, делая циничные предположения, выживет полицейская ищейка или нет. Костя загородил спиной Андрея Львовича, опасаясь худого, но уже засвистали все ближе и ближе, со всех сторон, в ближайшем переулке затопали тяжелые сапоги бегущих городовых — помощь поспела вовремя!

— Туда, туда побежал! — крикнул Костя набежавшим полицейским, указывая в подворотню, не надеясь, впрочем, на успех погони. — Это Морокин, Андрей Львович, советник юстиции, из прокуратуры! У него, поди, шея сломана! Помогите мне доставить его в больницу!

— Не надо в больницу… — вдруг, страшно захрипев, отозвался сыщик не своим голосом и открыл глаза. — Я живой пока… слава богу… горло только болит… порвал, подлец!

Он закашлялся, наклонился и выплюнул на снег кровавый сгусток.

— Ох-х-хр-р… Как славно дышать-то! Понимаешь это, только когда тебя вот так придушат разок. Никогда не буду вешаться или топиться и вам не советую. Только пуля, поверьте моему опыту…

— Андрей Львович! — обрадованно кинулся к нему Кричевский и едва не заплакал от пережитого. — Вы живы!.. Я так испугался…

— Твоими молитвами, мальчик, — слабо улыбнулся советник и привстал, опираясь о стену. — Я теперь твой должник на веки вечные… И чувствовал же подвох, а не уберегся… Что значит — пошел справить нужду не там, где подобает приличному человеку! Как он меня головой о стену шарахнул! Одно слово, профессионал! Мастер своего гнусного ремесла!

— А кто это был-то, Андрей Львович?! — шмыгая носом, спросил Костя, помогая Морокину доковылять до экипажа.

— О! Это Падалка[12] — известный наемный душитель. Сила у него в пальцах неимоверная! Сказывают про него, что двумя руками пустой штоф раздавить может, а одной рукой — шкалик стеклянный. Сам-то неказист, да?

— Да уж… — кивнул Костя. — Соплей перешибить можно!

— Вот и я так же обманулся, он всех этим обманывает!

— Что же вы его не арестуете?!

— Так поди, поймай! Его в лицо-то и не видал никто толком! А кто видал — тот уж не расскажет ничего… Я который уж год одни легенды слышу… Тебе первому, пожалуй, посчастливилось увидать этого стервятника! Кстати, не вздумай хвастать нигде, а повстречаешь — в глаза не смотри и ничего не делай, если один! Будем надеяться, что он тебя не высмотрел. Опасен, очень опасен! Хуже тигра!

В голосе сыщика прозвучало странное восхищение «своим» зверинцем.

— За что же он на вас напал, Андрей Львович? — спросил Кричевский, радуясь, что все так хорошо кончилось, подсаживая Морокина на подножку.

— Да мало ли за что. Нанял кто-то. Я полагаю, его «петербургские башибузуки» наняли. Передавали мне давеча угрозу ихнего главаря поквитаться со мною. Ну, да это уж отдельная история… Как-нибудь заглянешь в гости, тогда расскажу. А сейчас прости великодушно, говорить больно… Постой! А сверток мой где?!

Костя сбегал в подворотню, подхватил валявшийся в стороне котелок, слетевший с головы Морокина во время нападения, и попытался одноручь подхватить с земли сверток, лежавший тут же. Рука его скользнула по краю — и вдруг нащупал он в мешковине весьма удобную, весьма знакомую ручку! Похолодев от догадок, Костя вышел на улицу и приоткрыл мешок. Так и есть! В мешковине лежал рыжий портфель инженера Лейхфельда, утерянный им два дня тому в трагических событиях на Большом проспекте!

— Андрей Львович! — вскричал Костя. — Откуда это у вас?!

— Тебе знакома эта вещь? — насторожился Морокин. — А ну-ка, милый друг, влезай, рассказывай! Да поживее! Всю правду, как на исповеди!

И Кричевский с огромным облегчением без утайки поведал советнику юстиции все свои преступные похождения и все, что знал про господина Белавина.

— Вот так все оно и было, клянусь вам! — трепеща от сознания своей вины, закончил он краткий рассказ. — Про бумаги и чертежи, что в портфеле, я понятия не имел! Вот «вещица» эта, что я Белавину отдал… Может, это кусок секретной брони с завода?! Я преступник, да? Вы меня теперь арестуете?

Лицо советника, гладкое, бритое, со следами недавней борьбы и страдания, было непроницаемо.

— Вы меня простите за грубость, молодой человек, дурак вы круглый, и больше ничего! — сказал он эмоционально и тотчас схватился за горло. — Мы тут третий день на ногах, жандармов подняли, Министерство иностранных дел задействовали, резидентуру в Лондоне, а он!.. Эх, как дал бы по сусалам, будь вы мой сын! Я, как полный идиот, ползаю в этом дерьме, людей своих засвечиваю, ищу хоть кого-нибудь, кто с этим портфелем в городе появлялся, а ему для милки Отечества не жалко! Я, разумеется, все проверю, каждое ваше слово, да только похоже, что вы правду говорите. Портфель действительно нашел дворник поутру, на Большом проспекте, и принес тотчас в полицию, а этого вы никак знать не могли! Эх, ну и чудна бывает жизнь!..

Вернулись ни с чем, как и следовало ожидать, городовые, посланные в погоню за исчезнувшим чудовищем Падалкой. Морокин спросил фамилии, поблагодарил за службу и обещал исхлопотать награды, после чего отпустил полицейских и сам поспешно тронул лошадь.

— Куда вы меня везете, Андрей Львович? — уныло спросил Костя. — В тюрьму?! Чего вы молчите? Разговаривать со мною вам зазорно?

— Да уймись ты, дурачок, — без церемоний ответил ему советник сипло. — В какую тюрьму… Ты мне жизнь спас! Без тебя валялся бы я сейчас в этой подворотне до самого утра, а потом в газетках бы напечатали эти борзописцы, что, мол, пьяный советник юстиции упал мордой в лужу, да и утонул! Что смеешься? Так уж было с одним моим знакомцем, ему меньше повезло! В Бармалеевскую улицу мы едем, на твоего господина Белавина смотреть! А молчу я, потому что думаю… И горло болит!

Они выбрались уже к Николаевскому мосту, минуя памятник Николаю Первому перед Мариинским дворцом, при открытии которого какой-то оставшийся полиции неизвестным шутник прицепил к бронзовому коню императора картонку с надписью «Не догонишь!», намекая, должно быть, на скачущего впереди Медного всадника.

— А как же броненосцы, секретная броня, морское сражение? Я же предатель! — со слезами в голосе вскричал Костя.

— Ну, только застрелиться не вздумай, — хмыкнул Андрей Львович, задумчиво пошевеливая вожжами. — Тут уже вовсе другая петрушка получается… Чертежи-то и в самом деле ни при чем! Радуйся, княжна твоя — не шпионка, хотя проходимка порядочная… Пахло от «вещицы», говоришь, краской типографской?

— Да, как свежая газетка! — снова радуясь жизни и играя рыбкой, сказал Костя, только сейчас почувствовав, как тяготила его эта невысказанная история.

— А этот господин Белавин — он каков? Такой рослый, кряжистый, голова квадратная?

— Да! — охотно подтвердил Костя. — А вы и его знаете?!

— Ты правду говори, а не мне удовольствие доставляй! — оборвал его советник.

— Да истинный крест, Андрей Львович! Все, как вы сказали! Борода еще с сединой, папироски курит!

— Папироски! — ударил по колену Морокин, да так звонко, что гнедая его оглянулась и на всякий случай прибавила рыси. — Точно, он! Ну, брат, коли возьмем его сейчас — тебе крестик не грех будет выхлопотать! А милка-то твоя какова! Послала тебя в осиное гнездо!

— Она не знала, — упорно ответил Кричевский. — Не вините ее. Лучше расскажите, что это за люди.

— Думаю, это изготовители фальшивых ассигнаций! — весело сказал советник юстиции. — Были у нас сведения, что собираются они перебраться в Петербург из Варшавы, исторического своего гнезда! Чтобы поближе быть к Монетному двору и в дни выпуска новых купюр обтяпывать, стало быть, свои делишки… По-польски при вас не разговаривали? А «вещица» эта таинственная, полагаю, была типографической матрицей банковского билета в сто рублей достоинством… И по размеру как раз подходит!

— Ага! — свирепо вскричал Костя, пугая лошадь. — Он и ее подставил, подлец! Понятно теперь, почему ему предпочтительнее было хранить «вещицу» на стороне!

— Может быть, княжна и не знала поначалу, что хранит, — согласился Морокин. — Но потом Лейхфельд, очевидно, нашел вещицу и полюбопытствовал, коли печати были нарушены… Не может быть, чтобы он ей не рассказал!

— Не сказывал, я уверен! — горячо сказал Костя. — Ему было достаточно, что сама вещь у него! Может, он домогался свидания с Белавиным? Может, шантажировать его хотел?

— Может, он за это хотел ее бросить, а она его убила, боясь разоблачения! — грубо сказал советник. — А ты, молодой влюбленный дурачок, все ее выгораживаешь! Как бы там оно ни было, разберемся во всем, раз уж начали… Вот она, Бармалеева улица! Сворачиваем!

Тотчас за поворотом в лицо пахнуло им свежим запахом гари.

— Опоздали! — с горечью заключил Морокин. — Улетела птичка! И следы замела!

На месте дома купца Слепожонкина на высоком почерневшем фундаменте красовалось пепелище.

II

— Итак, Филат, — гулко и представительно велел пристав Станевич дворнику Феоктистову, робко жмущему заячий треух в больших крестьянских руках, — расскажи нам подробно, что было после того, как господин Лейхфельд двадцать первого февраля вечером велел тебе подняться в его квартиру и побыть там?

— Их светлость, девица Александра, изволили с револьвером забавляться, — торопливо выпалил дворник. — Целились то в печку, то в свечку, а когда я вошел, так, прости господи, в меня!

— И что ты сделал? — поинтересовался Леопольд Евграфович, подождав, пока Костя запишет слова дворника.

— Я им со всею почтительностью сказал, что занятие это вздорное и опасное! — прежней скороговоркой отвечал Феоктистов. — А они мне ответили, что, дескать, «все сама знаю, пистолет разряжен и бояться нечего». И даже курком пощелкали!

— И в каком барышня была настроении? — спросил дотошный пристав.

— Не могу знать! — угодливо отвечал дворник. — В барском, как обычно… Песни пела и смеялась сама над собою! Дурой себя изволили ругать!

— Надобно спросить ее, отчего это она за револьвер уже с вечера схватилась! — сказал унылый, точно в воду опущенный Розенберг. — Может, она думала, что это Евгений идет, и собиралась уже тогда с ним покончить?!

— Спрашивали уж! — отрицательно покачал головой пристав. — Чего попусту воду в ступе толочь?! Отлистни-ка, Кричевский, назад, на сорок девятую страницу! Вот, видите: «Намеревалась покончить с собой, да пистолет дважды дал осечку… Я разрядила барабан, чтобы заменить негодные патроны, да тут некстати появился дворник Филат, и это помешало мне привести свое намерение в исполнение…»

— Ну да! — раздраженно хмыкнул Розенберг. — С вечера хотела себя убить, да вот не смогла, а поутру никого не хотела убивать, да вот, поди ж ты, убила! Вздор один! Надобно еще спросить!

— Она отказывается идти на допрос! — сказал Станевич. — Ты, Филат, подпиши вот здесь и ступай! Все пока с тобою… Грамоте-то разумеешь? Ну тогда крест проставь, а господин Кричевский распишется.

— Как так отказывается? — изумился Розенберг, но становой пристав сделал ему глазами знак погодить, пока дворник выйдет из комнаты. — Как отказывается?! — прошептал снова Михаил Карлович, делая страшные глаза, едва Феоктистов, кланяясь, вышел задом вперед и закрыл за собою дверь. — Привести с городовыми! Немедля!

— Ссылается на нездоровье и на то, что уже все по многу раз повторила! — пожал плечами Станевич. — Большой нужды в еще одном ее допросе не вижу, а до экзекуций над женщинами я и вообще не охотник. Пускай себе сидит взаперти, коли ей так хочется! Коли ей наше общество немило!

— Возмутительно! — вскочил с кресел Розенберг, хлопая себя по ляжкам. — Преступники уже начинают нам диктовать, когда и как вести следствие! Вот так нравы! Куда мы катимся?! Да посмела бы она так сказать при покойном императоре Николае Павловиче! Вмиг была бы кнутами драна!

— Она дворянка, не забывайте… — рассеянно напомнил Станевич, с улыбкою в усах наблюдая, как бесится Михаил Карлович, прочитавший уже вторую статейку про себя в газетах.

— Это еще надо доказать-с!

За дверью раздались шаги, и сиплый, нездоровый еще голос советника юстиции Морокина натужно прокричал, обращаясь на двор:

— Гнедой моей овса дать! Овса хорошего, а не трухи гнилой!.. Я сам проверю! Добрый день, господа! — советник решительно, без стука вошел в комнату станового пристава, как в свой кабинет. — Как продвигается следствие?! Всех допросили?!

— Только что изволили закончить, Андрей Львович! — радушно поприветствовал его Станевич. — А что это с горлом у вас? Водицы изволили холодной испить?! Нынче надо быть осторожнее: не ровен час лихоманка какая прикинется! Давайте я вас чаем с травкою вылечу! Прошка! Самовар, быстро!

— Да уж… — усмехнулся Морокин, ощупывая посинелое горло с кровоподтеками. — Коли бы не ваш герой, — кивнул он Косте, — так уж меня бы ангелы небесные от всех хворей лечили! Потом он вам сам все расскажет! Кстати, я проверил ваши слова, Кричевский! Все сошлось: и ночные городовые на Фурштатской вас припомнили, и гусарского поручика вашего я нашел! В госпитале нашел! Они таки подрались в ту ночь, и улан ему руку прострелил! Охота людям забавляться! Тут не знаешь иной раз, как голову уберечь… В общем, дело о портфеле инженера полагаю закрытым. Еще один анекдот-с в мою коллекцию — в мемуары! Осталось нам разобраться с личностью этой загадочной особы… Для спокойствия души моей, как прокурорского товарища, да и для того, чтобы в суд дело подавать. Нельзя же судить неизвестно кого!

Он с Костиной помощью стащил свой прежний черный «пальмерстон» и охотно бросился в кресла, освобожденные Розенбергом, сладко простонав:

— Уф-ф… Спал сегодня всего два часа… Косточки ноют!

Розенберг, места которому присесть не осталось, сиротливо потыкался по углам комнаты станового и, видя полное нежелание Кричевского уступить ему свой стул, демонстративно вышел вон, хлопнув дверью, сказав с обидою:

— Я буду работать у себя в кабинете!

— Чего это он? — удивился Морокин, раскладывая уже пухлое дело на коленях. — Да работай себе на здоровье! Мы тут тоже не баклуши бьем! Вот, господа, ответ из Твери по моему запросу касательно баронессы N! Пришел с утренним поездом. Как и ожидать следовало, такой особы в гостинице Гальяни за последние пять лет ни разу не проживало! Из Новгорода еще не поспела бумага, но полагаю, там будет то же самое! Кто же вы такая, девица Александра? — задумчиво промурлыкал он, пробегая глазами страницы дела, исписанные четким крупным Костиным почерком. — Не ехать же мне, на самом деле, в Шемаху для установления вашей личности? Хорошо там, тепло, да уж больно дорога скучная… Не терплю я дорожной скуки! Кстати, слыхали? Англичане изобрели механическую машинку, печатающую типографскими буквами! Скоро ваше ремесло писаря, Константин, отомрет!

— На мой век хватит! — шутливо отмахнулся Костя. — А что с шифром в письмах, Андрей Львович?

— С шифром… с шифром… — рассеянно повторил Морокин, листая дело. — С шифром, господа, все пустое, нету никакой тайнописи, а вот письма писаны одною рукой, это факт! Вот у меня заключение графолога — приобщите, Леопольд Евграфович, сделайте одолжение! В чем, знаете ли, прелесть службы в столице — любого эксперта легко сыскать! Ну где бы я взял графолога, скажем, в Костроме?! А раз у меня была нужда в эксперте по слоновьим болезням — так и тот отыскался! Яду в пулях тоже никакого, так что особых новостей нет…

И не успел он закончить эту фразу, как в дверь деликатно постучал, а затем просунул испитое лицо пожилой писарь Макарыч.

— Ваше благородие, господин становой пристав! Там пришел с улицы один господин, сказывает, у него известия по делу княжны, девицы Александры! К вам его или же к господину Розенбергу в кабинет?

— Сюда, сюда веди, старина! — шумно обрадовался Морокин, опережая распоряжения Станевича. — Михаил Карлович сильно занят, пускай себе работает! И насчет стула расстарайся, а то посадить гостя негде! Да и самовар, черт побери, когда будет?!

Он заговорщицки подмигнул Станевичу и Косте:

— Обожаю первый узнавать новости!

В дверь вошел совсем еще молодой человек, незначительного роста и невзрачной наружности, но державший себя весьма уверенно. На нем была тяжелая, купеческая, бобровая шуба до пят и богатая соболья шапка. Войдя, поискал он глазами образ и, не заметив оного, перекрестился на портрет императора Александра II — непременный атрибут любого казенного присутствия.

— Позвольте представиться, господа, Дементий Дубровин-с! — неожиданно звучно для своего тщедушного тела сказал он и забегал глазами между становым приставом и советником юстиции. — Я имею дело до господина следователя, ведущего дело по смерти инженера Лейхфельда…

— Советник юстиции Морокин, товарищ городского прокурора, — сухо отрекомендовался Андрей Львович. — Дело сие поручено вести мне. Разоблачайтесь для удобства, присаживайтесь, у нас тут тепло, а я пока представлю вам присутствующих. Костя, помоги господину Дубровину!

Дождавшись, пока Кричевский с неохотой примет из рук почти что своего ровесника шубу и шапку, а Макарыч протиснется в комнату со стулом, Морокин сделал Дементию Дубровину знак, что они готовы его выслушать.

— Я, собственно, непосредственно по делу могу сообщить мало… — начал пришлец и тотчас полез по карманам новехонького английского костюма. — А, вот она! — он обрадованно достал из кармана газету, сложенную осьмушкой, и принялся ее тщательно разворачивать. — Я к вам пришел, потому что прочитал в газете, что некую особу, Собянскую княжну Омар-бек, обвиняют в убийстве господина Лейхфельда! Мне даже не сразу стало вдомек, о ком идет речь, но когда назвали ее имя, я уж догадался, что это снова Сашенька…

И он несколько огорченно вздохнул, точно речь пошла о проказах нашалившего ребенка.

— Хр-р-р… — закашлялся раненым горлом Морокин. — Хр-р-р!.. Простите, господа!.. Стакан воды, если можно! Все, что угодно, но этого я не ожидал! Вы знакомы с княжной Омар-бек?!

— Нет, собственно… — сказал гость, с некоторой опаской глядя, как Андрей Львович утирает с губ своим батистовым чистейшим платком проступившие следы крови, и слегка отодвигаясь от него вместе со стулом, как от чахоточного. — Княжна Омар-бек мне незнакома, и я даже весьма сомневаюсь в ее существовании! Но мне весьма хорошо знакома девица Александра Рыбаковская, с коей собирались мы счастливо обвенчаться прошлым летом, до того, как где-то в Пассаже повстречала она этого несчастного и не вполне порядочного господина!

— Вы о господине Белавине говорите?! — встрепенулся советник юстиции, жадно запивая кашель чаем, принесенным, наконец, заспанным Прошкой.

— Белавин? — поднял брови, призадумался Дубровин. — М-м… Нет! Мне незнакома эта фамилия! Я говорю об инженере Лейхфельде, ныне покойном!

Прошло некоторое время, в течение которого созревало впечатление, произведенное заявлением Дементия Дубровина. Сначала все трое служителей правосудия отнеслись к нему без доверия.

— Что — и свидетелей представить можете? — первым нашелся Морокин.

— Разумеется! — удивился недоверию молодой человек. — Да вся моя родня! Они все противились этому браку!

Лицо его, весьма некрасивое, выражало несомненный ум и порядочность, и говорил он весьма ясно, трезво, тщательно взвешивая слова и подбирая самые точные определения.

Тотчас посыпались вопросы, причем заговорили они все трое разом, даже Костя, волнуясь и выкрикивая:

— Так это что же — Лейхфельд отбил у вас невесту?!

— Так, выходит, никакая она не княжна?!

— А родственники ее вам известны?!

— Господа! — поднял руки, смущенно улыбаясь, Дубровин. — Умоляю, по очереди! Я не могу отвечать всем троим одновременно! К тому же я опасаюсь что-либо напутать! Судя по газете, у вас тут и так все весьма запутано!..

— Тих-ха!! — рявкнул голосом полицейского урядника Морокин и тотчас снова закашлялся. — Не беспокойтесь, господин Дубровин… — сделал он извинительный жест рукой, держась другой за горло. — Это не то, чего вы опасаетесь… Я вполне здоров… И точно не заразный! Мы будем молчать, а вы рассказывайте, а потом мы зададим вам те вопросы, которые у нас появятся!

III

— Да, так будет, пожалуй, лучше, господа! — согласился Дубровин, успокоившись насчет мнимой чахотки Морокина и расположившись поудобнее. — Мне, знаете ли, тоже непросто это рассказывать, потому что я недавно совсем любил эту женщину, видел в мечтах своею супругою… Да и по сей день, очевидно, не излечился, раз я здесь. Во всяком случае, судьба ее мне небезразлична, и я надеюсь, что мои показания послужат к облегчению ее участи и помогут ей выпутаться из истории, которая весьма достойна некоторых черт ее характера!

Костя Кричевский слушал все это, мрачный, все более и более столбенея. Андрей Львович уловил момент и незаметно подмигнул ему: дескать, я же тебе, дураку, говорил!

— Разумеется, никакая она не княжна! — начал свой немного сбивчивый рассказ Дубровин. — Она мещанского сословия, как и я, из семьи мелкого петербургского чиновника Рыбаковского, которого судили… За растрату, кажется. Но дворянские титулы и званья — это у нее пунктик, причем совершенно бескорыстный, поверьте мне! Кем она только не представлялась за время нашей близости! И баронессой фон Вольф, и маркизой де Труа, и графиней Неаполитанской — и все это весело, играючи, с таким непосредственным юмором! Она и мне предлагала играть в такие игры, и называться графом! И я, каюсь, соглашался, но только для домашнего употребления! Я не видел в этом ничего дурного — просто домашняя забава… Театр! Вы же не осудите ее за это?!

«Не поехать ли нам, граф, в Италию?» — тотчас прозвучало в памяти Кости, обжигая незнакомой доселе болью его сердце!

— Нас познакомил какой-то дальний ее родственник, по фамилии Шипунов, — продолжал свой рассказ Дубровин, не получив ответа на свой вопрос. — У меня с ним дела по торговой части… После осуждения отца они с матерью и сестрами остались без средств к существованию, и мать отправила их к бабушке, в Шемаху. Сашенька никогда не рассказывала о своей жизни там… Точнее, рассказывала всякие небылицы, но я полагаю, что жилось ей там несладко. Каким-то образом переместились они сначала в Астрахань, а уж оттуда приехала она обратно в Петербург. Я думаю, господин Шипунов даст вам более подробные сведения. Он постоянно проживает в Петербурге, у него свой домик на Песках…

Дубровин отвел глаза в сторону, вниз, похрустел громко пальцами, не желая более продолжать тему прошлого своей сбежавшей невесты. Видно было, что рассказ и воспоминания даются ему нелегко, но он хорошо владел собой.

— Я, безусловно, увлекся тотчас же! На фоне наших блеклых женщин она выглядит просто потрясающе!.. Тогда, по крайней мере, так выглядела. Она легко ответила мне взаимностью, как мне казалось, искреннею… Мы довольно быстро сблизились и уже видели себя мужем и женою, ну и вели себя соответственно. Я сделал некоторые приготовления к свадьбе, оповестил родственников, как вдруг она заявила мне, что любит этого самого Лейхфельда, о существовании которого я и не подозревал, и уходит к нему навсегда!

Дубровин умолк. Ком подступил ему к горлу. Слушатели деликатно ждали, когда он справится с нахлынувшими воспоминаниями, и вскоре он продолжил:

— Не подумайте, что я вот так просто упустил свое счастье! Это, знаете, не в моих привычках, и вообще у нас в роду слабость мужская не в чести! Я боролся, я искал встреч с нею, я рисовал все, что ждет ее с этим слабовольным, никак не обеспеченным и легкомысленным господином, которому она вверяет судьбу свою! Я даже с ним разговаривал, убеждал… Я пытался купить его! Хорошие деньги предлагал, между прочим, но все тщетно! Он упрямился тщеславием слабого человека, которому вдруг выпала минута покуражиться над другим, вел себя заносчиво и глупо до такой степени, что я сам один раз чуть не убил его… А она насмехалась надо мною, над моей внешностью, над моей семьей… Она вела себя немилосердно! Я только попрошу не заносить это ни в какие протоколы… Это все личное, и я не хочу вредить ей более, чем она уже сама себе навредила…

— Разумеется! — сделал успокоительный жест Андрей Львович. — Протокол вообще потом, и вы его поправите, прежде чем подписать! Сейчас же — рассказывайте, рассказывайте!..

— Да вот, собственно, и все! — нервно пожал плечами Дубровин, успокаиваясь уже. — Поняв свое бессилие, я отступился, попытался перенести внимание на другие сферы, занялся больше делами, путешествовал по Европе, чтобы отвлечься… Родственники мои были довольны. Чисто случайно попалась мне вчера на глаза эта газетка… Так, знаете, внезапно все ожило! И я решил внести ясность, пока все окончательно не запуталось.

— И это вам удалось, — чеканя фразу, сказал серьезно советник юстиции. — От лица правосудия огромное вам спасибо. Оставьте адрес, будьте любезны, мы вызовем вас позже, в удобное для вас время… И еще пара вопросов, если позволите…

— Да-да, разумеется! — охотно кивнул Дубровин. — Простите за сумбур, обычно я более связно излагаю… Но волнение мое вполне естественно в таком положении…

— Первый может показаться вам нескромным, но, поверьте, он нужен нам для боле ясного понимания логики мыслей Рыбаковской. Вы, я вижу, человек незаурядного ума, сильной воли, состоятельный… Я не изволил знать при жизни покойного Лейхфельда, но… Что заставило Александру Рыбаковскую променять вашу любовь, твердость духа, состояние, в конце концов, на непрочную жизнь с неизвестным инженером?!

— Я и сам много дней мучился над этим вопросом, поверьте… — иронично усмехнулся над собой Дубровин, — да так и не нашел ответа! Когда тебя не любят, ответа просто быть не может! Уж, во всяком случае, не корысть, поверьте мне! Сашенька существо совершенно некорыстное! Я думаю… гербы!

— Что-что? — переспросил Морокин.

— Дворянский титул, — пояснил Дубровин. — Лейхфельд был из каких-то курляндских баронов. Захудалый род, но это исполняло наяву ее мечтания стать баронессой! А мои предки весьма неродовиты, хотя древностью фамилии не уступят иным князьям…

— Хм… Забавно, весьма забавно… Ох, простите, я хотел сказать, это многое проясняет. А что вы можете сказать по поводу вот этих писем? — поинтересовался Андрей Львович, снова, как и два дня тому, извлекая на свет из кармана широких брюк измятую пачку. — Они все адресованы княжне Омар-бек! Руку не узнаете, часом?

— Позволите взглянуть? — достав маленькие очки в золотой оправе, попросил Дубровин. — Ну, разумеется! Это ее рука! Это одна из ее игр — писать письма самой себе, а потом читать их вслух, вечерами… Совершенно безвинная забава, никакой коммерции! Она так живет! Придумывает себе титулы, звания, приятельниц… Даже родителей! Они у нее раз от раза другие! Она не сумасшедшая, нет! Просто ей тесно в той оболочке, куда ее втиснула судьба!

— То-то Розенберг обрадуется… — проворчал Морокин, принимая письма из рук Дубровина и пряча их обратно в карман.

— Розенберг? — насторожился Дементий Дубровин и как-то разом посерьезнел, даже тщедушный острый носик его заострился еще более. — Вы назвали фамилию Розенберга? Скажите, будьте любезны, где я могу видеть этого господина?!

Некоторый металл прозвучал в его молодом твердом голосе, и Костя, как ни был удручен всеми последними известиями о его милой Сашеньке, тотчас вспомнил, что газеты, с легкой руки Петьки Шевырева и его самого, писали про Михаила Карловича вещи весьма нелицеприятные.

— А… он здесь больше не служит! — не моргнув глазом, заявил Андрей Львович. — Его перевели… в Рязань… по казенной надобности! Знаете, наше дело такое — сегодня здесь, а завтра там! Ложишься спать — и не знаешь, где будешь править службу утром! На все воля его императорского величества!

— Ж-жаль!.. — сквозь зубы процедил Дубровин, сжимая и разжимая пальцы. — Весьма жаль!.. Хотел бы я видеть этого… господина!

— Не стоит верить всему, что пишут про нас в газетах! — успокоительно сказал ему Морокин. — Во всяком случае, теперь вы могли лично удостовериться, что делом Александры Рыбаковской занимаются люди абсолютно достойные и уравновешенные. Я бы рад на этом закончить, но, к сожалению, не могу. Придется подвергнуть вас испытанию, которого, как я полагаю, вы стремитесь избежать. Вы, как я успел заметить, человек высоких душевных качеств и пройдете его с честью… Я это со всей серьезностью говорю. Во избежание следственной ошибки вам придется сейчас опознать госпожу Рыбаковскую и для этого пройти к ней в камеру.

Дементий Дубровин встал, надел шубу. Видно было, что он немало волнуется, но тщательно и умело скрывает свое душевное состояние.

— Что ж… — сказал он. — Я предполагал, что это потребуется… Закон есть закон… Я готов, куда идти?

— А вот сейчас мой помощник все приготовит, мы и пойдем! — весело сказал Морокин и отведя Костю в сторону, шепнул ему на ухо:

— Скажи Розенбергу, чтобы сидел и не высовывался! Чтоб из кабинета ни ногой! Дуэли со смертельным исходом мне еще в этом деле не хватало! Этот серенький комарик его уничтожит! У него нервы железные, и стреляет, поди, отменно!

Константин кивнул и уже собрался выйти из кабинета, как вдруг Леопольд Евграфович, молча выслушавший всю печальную историю Дубровина, поднялся во весь свой внушительный рост, всею массою без малого девяти пудов, и почти что закричал, багровея от волнения, хватаясь за крышку стола красными пальцами:

— Позвольте!.. Здесь еще упущен самый важный вопрос! Я не могу обойти его молчанием! Очень жаль, молодые люди, что он вам не кажется главным во всей этой истории! Оч-чень жаль, что так упали нравы! От вас, уважаемый мною Андрей Львович, я такого никак не ожидал-с! Нет-с, не ожидал-с!

Несчастного станового пристава просто трясло от возмущения.

— Помилуйте, господин Станевич! — изумленно сказал советник юстиции. — Дорогой вы мой, зачем же так волноваться?! Мало ли что я мог упустить… И на старуху бывает проруха… Хотя я, честно сказать, не догадываюсь, о чем речь! Да задавайте вы хоть сто самых важных вопросов — господин Дубровин на них вам с удовольствием ответит!

— Один! — продолжал кричать становой пристав, выставив перед собою заскорузлый указательный палец с кривым грубым ногтем. — Один всего, но самый важный! От него все и определится! По крайней мере, для меня! Все сразу ясно станет!

— Ну, так задавайте, задавайте же! — вскричали разом Морокин, Костя и Дубровин.

— Сейчас… — сказал старик, волнуясь, хватаясь за сердце. — Сию… минуту… господа! Господин Дубровин… скажите мне… как на духу! Как под присягою!.. Ваша бывшая невеста… Она крещена?!

— Разумеется! — удивленный мизерностью вопроса, сказал Дубровин. — Как бы я мог на ней жениться? Да и ведь не в Туретчине она родилась, а в Петербурге… У нас, полагаю, всех младенцев крестят, без того и метрики не выписывают, и паспорт не дают!

— А у нее… был паспорт? — точно хватаясь за последнюю соломинку, со слезами на глазах спросил бедный становой.

— Почему был? Он и есть! — пожал плечами Дубровин. — Его Шипунов хранит, ее родственник, зная наклонности ее к авантюрам разным…

— Вы… сами… паспорт видели?

— Разумеется, видел! — вскричал уже с некоторой долей раздражения Дементий Дубровин. — Разве похож я на человека, который планирует свадьбу с женщиной без паспорта?!

Леопольд Евграфович почти что без чувств грохнулся назад, в свое кресло.

— Двойное крещение!.. — с ужасом прошептал он. — Она повторно крестилась, надругалась над таинством, над православной церковью… Грех-то какой! Грех-то какой, господа…

Молодые люди вежливо потупили взоры, отдавая дань уважения простой и глубокой вере старика пристава.

— Ну… грех-то грех, — сказал после минутного молчания Андрей Львович, — да за него не судят. А вот за убийство судят! Пройдемте, господа, к виновнице всех наших встреч!

Они гуськом прошли в застенок: впереди Костя Кричевский, распахивающий двери, за ним брезгливо сторонящийся бедного казарменного быта полицейской части Дубровин в наброшенной на плечи богатой шубе, за ним задумчивый, покашливающий Морокин. Замыкал шествие убитый горем, постаревший лет на десять пристав Станевич.

У дверей камеры остановились.

— Вы можете просто в глазок посмотреть, — шепнул Морокин, заметив некоторую тревогу и нерешительность Дубровина. — С той стороны не видно лица смотрящего… Она вас не узнает.

— Да нет… отчего же… — после мгновенного колебания отверг его предложение молодой человек. — С чего бы это мне прятаться? Не к лицу!..

Андрей Львович кивнул понимающе и подал рукой знак Кричевскому. Костя распахнул дверь камеры.

Внутри было темно. Свеча как раз догорала. Дубровин вошел первым и остановился на пороге, за ним столпились, заглядывая, все остальные. Преступница, имя которой столь часто поминалось за последние два часа, сидела все в той же излюбленной позе, поджав ноги к подбородку. Она подняла глаза, щурясь на яркий дневной свет, исходивший из дверного проема. Понемногу глаза ее привыкли, и она смогла различить того, кто стоял молча и недвижно.

— Это вы, сударь? — прозвучал ее голос, слегка удивленный, но спокойный, точно явление здесь ее бывшего жениха не означало для нее конца притворства. — Пришли торжествовать?! Странно… Ранее не водилось за вами злорадства, добрее были.

— Я свидетельствую, — тоже спокойно и выдержанно произнес Дубровин, обращаясь к советнику юстиции, но глаз не сводя с прекрасного лица Сашеньки, обрамленного темными длинными кудрями. — Готов подтвердить под присягою и предоставить свидетелей: эта женщина — моя бывшая невеста Александра Рыбаковская. Теперь я могу уйти?

Морокин понимающе кивнул, посторонился, и невзрачный Дементий Дубровин, гордо неся высоко поднятую голову, повернулся и вышел из камеры, пошел коридором, уже невидимый. Шаги его звучали под гулкими сводами застенка все чаще и чаще и наконец перешли на бег и стихли.

— Что ж… — сказал устало Андрей Львович, — на сегодня, пожалуй, все… Обдумать все надобно. Желаете что-нибудь заявить, сударыня? — обратился он к Сашеньке. — Нет? Ну и прекрасно! Действительно, что можно сказать в вашем положении? Кричевский, довольно! Запирай!

— Нет, постой! — вскричал вдруг становой пристав, мрачной тучею стоявший до поры в коридоре, не решаясь зайти в камеру к богоотступнице. — Не довольно еще! Преступница ты, матушка! Двойное крещение… Как же ты могла?! Надругалась… Насмеялась… Зачем?! Шалавы распутные такого себе не позволяют! Зачем, я спрашиваю?! Есть у тебя хоть что-то святое за душою?! Изуверка! Когда я спрашиваю, извольте отвечать! Девка!!!

Леопольд Евграфович протолкался мимо Кости и советника юстиции в камеру, к нарам, на которых, не дрогнув, не изменив положения и не повернув даже головы, сидела равнодушная Сашенька. Вид и голос его были страшны. Занеся огромную руку над ее кудрявой склоненной головой, он прорычал диким зверем, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на нее с побоями:

— Крест! Крест, вам мною в церкви подаренный! Извольте вернуть! Немедля!!!

Она не обратила на его громы, раздавшиеся над самым ее ухом, ни малейшего внимания, даже улыбнулась слегка. Испуганный Костя подскочил, дрожащими руками снял с ее нежной горячей шеи с пульсирующей жилкой серебряный крестик, запутался цепочкою в густых волосах, заторопился, задергался, опасаясь причинить ей боль.

— Сюда-а! — топая ногами, ревел окончательно вышедший из себя Станевич, не имея сил терпеть, будто медведь, палимый огнем. — Дай сюда немедля-а!!!

Он схватил в горсть цепочку и крест, рванул резко, так, что вырвал ей прядь волос. Она дернула щекой и зло поморщилась, взглянув на станового пристава долгим недобрым взглядом, точно дикая кошка. Он, тяжело сопя, поспешно пошел прочь, ударившись на выходе о косяк могучим плечом, так, что штукатурка обсыпалась на пол. Проходя коридором мимо пылающей печки, пристав голой рукой отворил раскаленную заслонку, не чувствуя боли, и с невыразимым отвращением на красном грубом лице швырнул в гудящее пламя крестик с маленьким изящным распятием, старинную витую серебряную цепочку ручной работы, и неотделимо впутавшуюся в нее длинную, шелковистую, темно-каштановую прядь…

IV

Они целовались долго, мучительно, причиняя боль друг другу, катаясь в тесных объятиях на жестких нарах, теряя дыхание до полуобморочного состояния и опасаясь громко стонать, чтобы не привлечь внимания дежурных городовых. Чтобы полагали его сидящим за писанием протоколов допросов, Костя оставил на столе в кабинете Станевича новую горящую свечу, а дверь запер. Теперь всякий из городовых, проходящий по двору в нужник, мог своими глазами видеть, что молодой помощник станового пристава корпит над бумагами… ну, а надзиратель Матвеич, добрая душа, удовлетворился рублем.

— Что, что же делать мне, коли я так себя чувствую?! — быстро и горячо шептала ему в ухо Сашенька. — Коли я княжной себя вижу так ясно, как тебе и не передать! Может, матушка моя согрешила с кем из родовитой фамилии, а только не могу я примириться с тем, кто я есть! Не согласна я и не буду согласна терпеть никогда! Ну, скажи, скажи — чем я не княжна?!!

Она откинулась, горделиво изогнула шею, подняла голову, повелительно раздувая крупные, красивые, чрезвычайно чувственные ноздри, сверкая глазами, точно бриллиантами, даже в темноте.

— Мне все равно! — ответил Костя, снова жадно припадая к ней сухими, растертыми в кровь губами.

— А раз сказавшись тебе княжной, как же могла я оборотить все дело?! Я же потерять тебя боялась! Как я боялась потерять тебя, милый!.. Ведь узнай ты, что я не княжна, а женщина из низкого сословия — ведь отворотился бы от меня презрением! Бежал бы! Что — неужто бы не бежал? Неужто и впрямь тебе неважно, кто я?! А тогда отчего ж тебе не принять меня за княжну?! Ведь тебе это все равно?!

— Мне все равно, кто ты… — шептал молодой Кричевский, точно в бреду. — Я живу тобой… дышу одной тобой… ты снишься мне каждую ночь… я жить без тебя не могу! Будь княжной, коли тебе хочется, мне до того нет никакого дела! Кто я такой, чтобы осуждать тебя… я сам грешен и гадок…

— Ну, вот видишь? — смеялась Сашенька, чувственно касаясь его припухшими губами. — Все и разрешилось! И какое нам дело до других?! Другие пусть себе думают, как им нравится, а мы будем думать, как нам нравится… свои правила устанавливать будем! Это же все только пустые слова… только смешные правила, другими людьми для нас установленные!

— Наплевать на других! — твердил Кричевский, зажмурясь, жадно вдыхая запах ее нежной кожи, истово веруя своим словам. — Мы сами все можем, вдвоем мы все можем!

— Ты верь, верь мне! — ласкалась она к нему страстно, льня и прижимаясь всем телом. — Я знаю, что говорю! Я жизнь знаю: я ее всякой повидала! Вера моя меня спасла! Если б не вера и не мечты мои об лучшем, я бы, может, лежала бы уже давно с камнем на шее в Неве… Или в Волге… Или еще где! Что твой пристав! Он не знает жизни. Надо жизнь не принимать, а делать такой, какую твоя душа взыскует, какая видится тебе! Разве я достойна такой жизни, какой живу?!

— Ты достойна самой прекрасной жизни! — рвался к ней сквозь преграды платья Кричевский. — Ты достойна восхищения и обожания! Никто не смеет осуждать тебя!

— Ну, вот видишь! Я тоже так считаю! Почему же они должны меня числить по каким-то там своим записям и отводить мне место убогое, грязное, несчастное, коли я достойна лучшего! Где тут закон и справедливость?! Я и в купель крещенскую вошла, как княжна Омар-бек… не было никакой Шурки Рыбаковской и в помине… Если уж назвалась я магометанкой, надобно мне было идти до конца! Всегда надобно идти до конца! Что же мне надобно было — все разрушить?! За что меня осуждать?!

— Не за что… не за что… не за что… — как безумный, шептал Костя в темноте, почти овладевая ею.

— Сюда, сюда целуй!.. Еще! Еще!.. И ведь это ты предложил мне креститься! Твоя ведь затея, граф! Стало быть, тебя и осуждать нужно! Согласен?!

— Согласен… Я на все согласен, лишь бы тебе хорошо было… Хорошо тебе сейчас?

— Да! Да! Еще! Нет, погоди, не спеши так, давай еще поговорим… Я здесь сижу уже неделю одна, как перст, мне поговорить охота! Знаешь, как смешно мне было, когда ты меня к крещению склонял! Смешно и страшно! Я ведь не хотела сама, это ты меня уговорил…

— Скажи, а Лейхфельд знал, кто ты на самом деле?

— Знал, знал… Он все знал про меня. Он не любил моих игр. Не нравилось ему, когда я называла себя княжной. А я ему назло называла! Я не убивала его нарочно, клянусь… Тебе-то мне врать незачем! Веришь ты в то, что это был случайный выстрел?

— Верю, верю… Я во всем тебе верю…

— Это правильно… Ты верь… Видишь, я кругом оправдалась перед тобой. Я ни в чем не виновата. За что же им судить меня? По какому праву?!

— Не за что!

— Я ведь бескорыстная, мне ничего от тебя не нужно, только хочу, чтобы меня любили такой, какая я есть, а не придумывали, какою я должна быть!

— Я не буду… Не стану придумывать… Ты самая прекрасная, самая удивительная, ты настоящая волшебница…

— Была бы я волшебница — не сидела бы под замком! Оборотилась бы птицею и улетела бы!..

— Ты и улетишь! Я тебе побег устрою! Завтра же!

— Как же ты это сделаешь, милый мой мальчик?

— Сделаю! Еще не знаю, как, но сделаю непременно!

— Они тебя посадят под замок, в клетку, как меня!

— Наплевать! Не посадят!

— Я не хочу твоей погибели… Я ведь не роковая женщина… Никуда я отсюда не побегу без тебя…

— А со мною — побежишь?!

— С тобою побегу хоть на край света! Я люблю тебя, я, кажется, впервые по-настоящему люблю…

— Правда, любишь?

— Правда, правда…

— Тогда докажи!

— Ах ты, каков хитрец! Чего запросил, бесстыдник! Нет уж, сударь, больно здесь место неподходящее… Я, конечно, обожаю безумства, но не в такой степени, как вы!

— Я люблю тебя! — бросился он снова к ней в объятия, задохнулся в ее поцелуях.

Далеко, за стенами, на улице, а затем и во дворе послышался шум, крики, приближающиеся звуки пьяной гульбы и драки.

— Я-те дам «благородный человек»!.. Я-те покажу кусаться! — грозно рычал кто-то из городовых, сопровождая слова свои глухими ударами. — Гришка, имай его!.. Волоком, волоком, раз идти не желает! А вы прочь пошли, коли под замок не хотите угодить! Прочь, я сказал!

В коридоре застенка скрипнула отворяемая решетка, зашаркали поспешные шаги. В дверь постучали, и встревоженный голос старого надзирателя Матвеича громко зашептал:

— Ваше благородие! Константин Афанасьевич! Наряд дебоширов из кабака доставил… В холодную сажать поведут! Не след вам тут оставаться: не ровен час, заглянет кто в глазок! Ваше благородие, вы слышите?! Ступайте уже домой! Пора вам! Мне ведь тоже прилечь надобно, а я с вами глаз сомкнуть не могу, все опасаюсь…

— Слышу!.. Иду! — недовольно отозвался Костя, поспешно вставая и приводя одежду в порядок. — Не скучай, милая! Завтра в ночь украду тебя! Тс-с!..

Он приложил палец к ее губам, предупреждая расспросы, потом еще раз приник к ним долгим, ненасытным поцелуем, коснулся пальцами гладких упругих волос, после чего почти бегом вышел из камеры, опасаясь задержаться хоть на миг, чтобы не остаться до утра. Никак не следовало теперь ему вызывать подозрения.

В коридоре уже шумели, волокли пьяных, и Костя, будто надзирая происходящее, прошелся туда-сюда, подсказал хмурым, разгоряченным борьбой городовым обыскать задержанных на предмет огня и опасных для жизни предметов, и попутно исподтишка осмотрел в дальнем конце коридора застенка лаз в потолке, ведущий на чердак.

Пройдя тихо чердаком в другое крыло здания, легко можно было спуститься по наружной приставной лестнице на задний двор, к конюшне и каретному сараю, а там, у забора, лежала известная Кричевскому высокая поленница запасенных дров, взойдя на которую ничего уже не стоило соскочить на ту сторону, в глухой темный тупик, где можно поставить никем незамеченную упряжку… И ищи ветра в поле!

Счастливо улыбаясь, молодой помощник станового пристава прошелся по двору, приставил и осмотрел валявшуюся под стеной лестницу, опробовав крепость ступенек, проверил и пологую поленницу, легко взбежав по ней на самый верх и обратно во двор. Оставив на утро осмотр чердака, Костя, чрезвычайно довольный, гордясь своею сообразительностью, затушил обгоревшую под корень спасительную свечу в кабинете станового пристава и отправился домой.

Избегая встречи с матушкой, все эти дни не находившей себе места от сердечного томления и беспокойства, простаивавшей ночи напролет перед домашней иконой, он, подобно ночному вору, приподнял лезвием перочинного ножичка щеколду кухонной двери и проник в родной дом с черного хода. Стащив сапоги, в одних носках, беззвучно ступая по холодным половицам, прошел он к себе и тихо лег ничком на постель, стараясь не скрипнуть сеткой, не раздеваясь, сняв только тяжелую шинель. Сон не шел к нему, щеки горели, но голова была ясная. Вывести любимую из застенка было еще только полдела, даже четверть дела. Много труднее было определить, куда податься им после. Нужны были лошади, паспорта — без них далее Обуховской заставы не уедешь — нужны были деньги, много денег.

Хорошо зная, как будет действовать городская полиция, задумался он также над тем, как изменить Сашенькину прекрасную внешность, поскольку описания ее разосланы будут повсюду. Пришло ему в голову остричь ее и представить мальчиком, своим младшим братом, и он заулыбался в темноте, вообразив ее в своем гимназическом мундирчике, с ремнем и медными пуговицами. Ей по нраву должны прийтись такие перевоплощения.

Поразмыслив обо всем как следует, он тихо встал, крадучись, прошел в гостиную и, поднявшись на цыпочки, наверху, на шкапе в пыльном углу нащупал пальцами плоский ключик от комода, где отец с матерью хранили сбережения на черный день и на его возможное обучение. Достав и развернув в темноте тряпицу с вышитым на ней Николаем Угодником, защищающим дом от воров, он разделил было тощую пачку наугад и половину положил на прежнее место, но потом, ожесточась сердцем, взял все, вместе с тряпицею. Забравшись в шкатулку из рыбьей кости, в которой матушка хранила золотые украшения, доставшиеся ей по наследству от бабушки и подаренные отцом, особо любимые, Константин выгреб все побрякушки и завернул в ту же тряпицу, к деньгам.

Более в доме больничного фельдшера Афанасия Кричевского взять было нечего, и его сын хорошо об это знал. «Я все верну потом…» — подумал было он и тотчас скривился от лживости своей мысли. Среди украшений было одно колечко, то самое, с голубым камешком, которое больше всего дорого было матушке по каким-то воспоминаниям, и Костя, наощупь найдя его среди прочих, подержал на ладони и бережно положил обратно в шкатулку.

Сдержав внезапно подступившие к горлу рыдания, взял он еще из комода ножницы, прошел назад в свою комнату и поспешно затолкал похищенное в потайной карман полицейской шинели на груди, после чего снова прилег. Сердце его билось ровно, только очень сильно, так, что в уши отдавало и мешало заснуть…

V

Костя прибежал в полицейскую часть ни свет, ни заря, чтобы не встречаться поутру с домашними, в глаза которых не имел он силы смотреть, а также для того, чтобы без помех забраться на чердак и подготовить лаз. С превеликим разочарованием увидал он во дворе знакомые дрожки и гнедую, весело мотающую мордой с привязанной к ней торбой овса. Господин советник юстиции, товарищ прокурора Андрей Львович Морокин уже сидел в кабинете станового пристава, как в своем собственном. Он преспокойно попивал чаек, поданный дежурным, поглядывая ехидно на застылую лужицу стеарина на листе бумаги, пролистывая плотную картонную нумерную папку с прошитыми листами, бережно и уважительно поглаживая свою бритую голову.

— Похвально, похвально ваше рвение, молодой человек! — сказал он, когда Костя вошел, пряча красные от бессонницы глаза. — Судя по свечам, вы ушли отсюда не ранее трех ночи! И в девять уж снова на службе! Неужто переписывание начисто протоколов есть такое увлекательное занятие?!

— Леопольд Евграфович велели! — удачно соврал Кричевский, едва ворочая шершавым опухшим языком. — Не в духе вчера были-с!

— О, да! Охотно верю-с! — передразнил его Морокин голосом уже почти чистым и звучным, как прежде — видно, горло его пошло на поправку. — Отвыкай ты, Константин, от этих «еров-с»! А с губами у тебя что? Тоже Леопольд Евграфович ручкой приложился?!

Губы у Кости запеклись и представляли одну сплошную корку, местами треснувшую до крови.

— Раны любви-с! — продолжал ехидничать Морокин, и Костя отвернулся от него. — Хорошо, прости, не буду. Вас, я вижу, молодой человек, ничем не убедишь, пока сами шишек не набьете! Голову бы вот только не разбили при этом… На своих ошибках учатся только дураки, Костя! Умные люди должны учиться на чужих ошибках! Вот, изволь! Раскопал в архивах дело Феофана Рыбаковского! Пятьдесят седьмой год, не бог весть какая старина. Я тогда вовсю служил уже по уголовной части. Личность, я тебе скажу, премерзопакостная! Александра Феофановна имеет все основания стыдиться своего родителя! Растрата казенных денег, про которую она рассказывала своим женихам, тоже имела место быть, да это все цветочки: сумма была небольшая и он ее в казну вернул. А под суд загремел наш Феофан по вовсе даже гадким причинам: избил он жену свою, матушку Александры, брюхатую на шестом месяце, да так избил, что у нее тут же случился выкидыш… И все это на глазах двенадцатилетней девочки! Вот за что, я тебе скажу, я в каторгу отправляю с удовольствием! С наслаждением даже!

Последние слова проговорил улыбающийся Андрей Львович сквозь зубы, блестя узкими, ставшими вдруг отчетливо татарскими, глазами очень даже свирепо. Дрожащими руками принял Константин Кричевский папку, полную горя, листал, пытался разбирать неровные строчки писарей, машинально отмечая ошибки и помарки, и крупная слеза невыразимой жалости вдруг упала из-под век его прямо на старые рыжие чернила.

— Эй-эй! Не порть мне документ! — окликнул его Морокин, голос которого доносился до Костиных ушей глухо, как через вату. — Под расписку взят! Там еще много чего есть любопытного… Есть там показания свидетелей, что господин титулярный советник Рыбаковский сожительствовал или пытался сожительствовать со своими малолетними дочерьми, особенно со старшей, с Сашенькой! Нет, ты читай, читай! Шестнадцатый, кажется, лист… Чтоб потом мне не смотрел на них на этапе, как на страдальцев-херувимов! Читай, пусть проймет тебя! А Шипунов мне рассказал, как ее в Шемахе в четырнадцать лет замуж насильно отдали за какого-то местного мурзу! Да какое там замуж! В наложницы, в услужение, в рабство! Потому что кормить трех внучек было бабушке накладно! Четыре года она в рабынях пробыла! А еще…

Но Костя уже не мог слушать далее. Закричав звонко «хватит!», он швырнул проклятую папку о стену, схватился руками за голову, затыкая уши, и отчаянно зарыдал, ткнувшись головою в плечо подскочившего Андрея Львовича. Советник юстиции, неловко охватив его за спину, осторожно поглаживал по трясущейся в рыданиях голове, делал знаки пойти прочь набежавшим на крики в дверь полицейским и грубовато приговаривал, смущаясь трогательной сцены:

— Ну, будет тебе, Костя, будет тебе… Экий ты чувствительный! Перестарался я, перегнул палку… На вот, чайку хлебни!.. Экий ты, ребенок еще вовсе!

Прошло некоторое время. Константин Кричевский успокоился, стуча зубами о край чашки, хлебнул остывшего чаю, сел, утирая носовым платком красное лицо, отворотился в угол, надулся, стыдясь истерики. Морокин задумчиво вышагивал по кабинету, заложив руки за спину, как, верно, привык ходить на допросах.

— Тебе, Костя, не повезло, что ты ее полюбил, — безжалостно и твердо сказал советник юстиции, заметив, что юный помощник его успокоился и может слушать. — Страшно не повезло! С первой любовью редко чего бывает путевое… Как бы ты меня ни ненавидел за эти слова, а я тебе скажу одно: все надобно забыть! Выжечь из сердца каленым железом! Она человек порченый, непонятный, темный… Я ее еще на психиатрическую экспертизу отправлю, к профессору Антону Яковлевичу Красовскому. Слыхал о таком? Восходящее светило русской психиатрии! Сходи на его публичные лекции, очень рекомендую. Сам мужчина, все понимаю: красавица, много страдала, трогательно… Но тебе с ней не будет жизни, одна погибель!

— Ее будут судить? — спросил Костя, не поворачивая головы.

— Будут, а как же! Она же человека убила! Вдумайся, Костя, в эти слова! И я, как товарищ прокурора, буду выступать на суде гражданским обвинителем! И сразу тебе скажу: никуда она у меня не денется! Не вывернется! Получит все, что ей по закону причитается! Не больше — но и не меньше! У покойного Лейхфельда тоже, поди, мать есть…

— Тогда пусть… — твердо сказал Костя.

— Что — пусть? — не понял Морокин, остановившись над ним в своих хождениях.

— Пусть погибель… — пояснил Кричевский, осторожно трогая рукой оттопыренный потайной карман шинели, куда спрятал он похищенное у родителей.

— А-а… ну-ну! Вольному воля, как говорится в народе!.. — и Андрей Львович снова заходил за спиною Кости подобно маятнику или часовому.

Так продолжалось довольно долго. Морокин уже принялся поглядывать на свои большие карманные серебряные часы луковицей, будто поджидая чего-то, как вдруг за окном на улице застучали копыта, заскрипели колеса подъехавшего тяжелого экипажа.

— Ну, наконец-то! — воскликнул с облегчением советник юстиции. — Я уж думал — не приедут, а у меня еще дел по горло! Итак, молодой человек, постановлением городской прокуратуры я у вас вашу прекрасную узницу забираю! Вот бумага, извольте ознакомиться! Содержаться она впредь, до окончания судебного разбирательства и вынесения ей справедливого приговора, будет в Петербургском тюремном замке, как это и предусмотрено уложением о проведении следствия по особо тяжким преступлениям… Извольте, пока вы тут старший, распорядиться к выдаче!

— Как о выдаче? — очнулся от своего забытья Костя. — Куда забираете?!

Он подскочил к окну и выглянул на улицу. Совсем близко, у крыльца, стояла большая черная тюремная карета «черный ворон», с толстыми коваными решетками на маленьких окошках, запряженная четверкой разномастных лошадей.

— Как же так, Андрей Львович? — в ужасе оборотился Костя к суровому неулыбчивому Морокину, являвшему в тот миг олицетворение неподкупного правосудия. — В Кресты?!

— Совершенно точно, друг мой, — кивнул товарищ прокурора без малейшей сентиментальности. — В Кресты.

Он похлопал Костю по плечу, не изменяя выражения гладко бритого лица.

— Полагаю, мы друг друга поняли без слов. Некоторые вещи мне по должности просто нельзя произносить. Ты спас мне жизнь, и я считаю своим долгом спасти твою, нравится тебе это или нет. Какое-то время ты будешь меня ненавидеть, но когда это пройдет, милости прошу в гости! Пойду, распишусь в книге выдачи подследственных…

Он вышел, и старый надзиратель Матвеич заюлил вокруг, выслуживаясь, преданно заглядывая советнику юстиции в глаза. Константин Кричевский все понял.

Он сел в кабинете станового пристава у окна, не имея силы выйти на крыльцо и встретиться глазами с Сашенькой. Он видел сквозь оттаявшее грязное стекло, как вывели ее, растерянную, в наспех наброшенном салопчике, с узелком, как вежливо, но настойчиво подсаживал ее в черную карету Андрей Львович. Она все оглядывалась в поисках Кричевского, все пыталась задержаться на крыльце под разными предлогами, поправляя что-то в ботинке, выглядывая, не идет ли он по улице. Наконец, когда уже тянуть время ее беспомощными женскими уловками стало невозможным, поднялась на подножку, оглянулась в последний раз…

Тяжелая дверь, которую нельзя было отпереть изнутри, захлопнулась. Конвойные с ружьями и примкнутыми штыками сели в свое отделение сзади, кучер, тоже солдат, щелкнул бичом, лошади вздохнули, налегли и потащили тяжелую повозку вдоль по Обуховской. Все было кончено.

Оставаясь в горестном оцепенении, чувствуя себя пустым и легким, как те красные резиновые воздушные шары по пять рублей, что видел он на Невском, Костя продолжал сидеть у окна. Жить вдруг стало незачем. Он дожидался, пока уедет Морокин. Хитрый бритоголовый господин все не уезжал, несмотря на свои «дела по горло», а через некоторое время снова зашел в комнату, сильной рукой взял Кричевского за плечо.

— Возникла у меня тут мысль, милый друг, что не следует оставлять тебя одного, а то как бы не достигнуть мне обратного результата в моих хлопотах… Вставайте, поехали, я отвезу вас к вашим родителям. И не извольте ерепениться, сударь! Напоминаю вам, что я вас старше положением и чином, и вы, пока на службе, обязаны мне повиноваться беспрекословно!

Он отвез впавшего в безразличие ко всему Кричевского домой, ненадолго задержался, переговорил с родителями и уехал, не прощаясь.

Сбросив шинель и сапоги, Константин Кричевский лежал на спине под своей домашней иконой и бездумно смотрел в низкий дощатый потолок, руками матушки расписанный некогда для него жар-птицами. В доме стояла гробовая тишина: все ходили тихо и переговаривались шепотом. Наконец, когда ходики в гостиной простучали шесть, в дверь, пригнувшись, вошел хмурый и глубоко опечаленный Афанасий Петрович Кричевский, в домашних войлочных тапочках, со старыми очками на морщинистом лбу. Тотчас, как всегда бывало с его появлением, запахло в комнате лекарствами. Костя открыл глаза.

— Может, сейчас об этом и не время говорить, сынок, — начал отец, осторожно присаживаясь на край скрипнувшей кровати, сцепляя руки в следах химических ожогов и пятнах от йода на худом колене, — но мы с матушкою сегодня недосчитались кое-чего в нашем домашнем хозяйстве… Не бог весть что, пустяки, и все же… Ты не брал?

Вздохнув, Константин, не вставая, потянулся за близкой шинелью, молча достал из внутреннего кармана вышитую тряпицу с чудотворцем и подал отцу.

— Здесь все, — сказал он. — Прости…

— Это ничего!.. — обрадованно сказал Кричевский-старший дрожащим голосом, убирая знакомую тряпицу в сторону, даже не развернув. — Это ничего… Ты у меня всегда был хорошим мальчиком, отзывчивым… Спасибо, что колечко матушкино любимое оставил… она очень тронута!.. Это ничего… Все теперь на поправку пойдет! Мы бы и не спохватились, нам бы и в голову не пришло такое. Это господин Морокин нам присоветовал… Никто не знает, ты не беспокойся, никто не знает… Мать, иди сюда, иди, чего ты там за дверью прячешься?.. Нашлось все… Это я сам перепрятал, да сам и забыл, пустая голова!

Тихими шагами поспешно вошла матушка, села рядом, заплакала, роняя теплые слезы прямо на руки сына, касаясь его с родительской нежностью. Они долго еще сидели у него в ногах, обнявшись, точно у постели больного, а Костя лежал недвижно и смотрел на них, трогательных, седеньких, неожиданно старых…

Глава шестая

Суд

I

Психиатрическая экспертиза однозначно признала Александру Рыбаковскую вменяемой и полностью отдающей себе отчет в совершаемых действиях. Сашенька оценена была профессором Красовским как «личность сильная, незаурядная, интравертная (обращенная вглубь себя)». Она, по заключению эксперта, «способна последовательно и логически придерживаться однажды принятого решения, что сильно препятствует ее „расшифровке“». Что касается столь очевидной и невероятно острой склонности к мифотворчеству, ее никак нельзя было объяснить инфантилизмом, недостатком развития или эмоциональной незрелостью. Более того, Александра настойчиво и весьма убедительно отстаивала свое «право» на подобные выдумки, утверждая, что не извлекает из них никакой корысти и не причиняет никому вреда. Последнее, конечно, оставалось весьма спорным, но… как бы то ни было, получив на руки заключение психиатра, Андрей Львович Морокин смог передать дело в суд.

Костя виделся с Сашенькой регулярно, каждую неделю, в комнате свиданий тюремного замка, и с этой целью каждую неделю подписывал у Морокина прошение о свидании. Советник юстиции хмыкал иронически, крутил бритой головой, но разрешение исправно давал. С бумагой этой Кричевский с утра шагал пешком на Выборгскую сторону, к мрачным красным башням под новыми сияющими на солнце крышами, напрямик, через Неву по рыхлому уже весеннему льду, рискуя ежесекундно провалиться в проталину, которых с каждой неделей становилось все больше и больше. С грустью думал он о скором паводке и о том, что ледоход на добрых три недели отрежет его любимую от него, пока лед не сойдет, и через Неву не наведут новые наплавные мосты.

Матушка, крестясь и вздыхая, всякий раз собирала ему корзинку с гостинцами, клала варенье, пирожки, колбаски, все то, что оставалось ко дню свиданий от семейного стола, и непременно маленькую копеечную свечку. Отец наказывал «сиделице» есть лук, чеснок, натирать десны, чтобы не случилось воспалений и зубы не повыпадали. Они не расспрашивали ни о чем, и Костя был им за это невыразимо благодарен.

Сашенька приходила к нему на свидания охотно, с радостью, вела себя открыто и продолжала говорить, что любит его. На тяготы заключения она не жаловалась, если рассказывала что из тюремного быта, то непременно смешное. Жилось ей явно нелегко, она подурнела, отощала, кожа ее сделалась бледно-синей. Она часто покашливала, и Костя не без оснований опасался развития у нее чахотки. Однажды пришла она на свидание в синяках, избитая, но кто и за что ее побил, не рассказывала. Вообще, они говорили всегда лишь о том, о чем она хотела, а разузнать у ней что-либо вопреки ее воле просто не представлялось для Кости возможным.

Чаще всего они мечтали о том, как ее в скором времени оправдают, и они поедут непременно в Италию, где в горах найдут клад, спрятанный разбойниками. Иногда Костя поражался силе воображения своей возлюбленной, иногда приходил в ужас и подозревал у нее помутнение рассудка. Она пряталась в свои мечты, точно устрица в раковину, сжимая их створки с непреодолимой силой, которую не могла превозмочь унылая тюремная реальность. Зная теперь, какие страдания пришлось ей перенести в детстве и отрочестве, он уже лучше понимал тайный язык ее фантазий, видел их защитный механизм, благодаря которому она выживала. Он никогда не расспрашивал ее о прошлом, и однажды она сказала:

— Ты первый мужчина, которого интересует не мое прошлое, а мое будущее!

Впрочем, никак нельзя было назвать ее жертвой, сама Сашенька отказывалась играть роль страдалицы и норовила командовать и править бал во всем. Стоило ему отказаться подыгрывать ей в ее бурных фантазиях, как она раздражалась, сердилась и угрожала, что уже больше никогда он ее не увидит. Опасаясь, что она и впрямь, в силу столь скверного и упрямого характера, откажется приходить на свидания и тем самым потеряет даже ту малую поддержку, которую он ей оказывает, Костя соглашался с ней во всем.

Еще один раз в тяжелой тюремной карете, с конвойными, возили ее в Обуховскую слободу, в седьмую квартиру инженерного дома, для проведения следственного эксперимента, в котором дотошный Морокин хотел убедиться, что, подавая револьвер левой рукой, она могла нанести Лейхфельду именно ту рану, которая была получена несчастным инженером. Роль Лейхфельда играл, разумеется, Кричевский. От прочих чинов Обуховской полицейской части присутствовал Михаил Карлович Розенберг; пристав Станевич наотрез отказался «лицезреть эту особу».

Во время эксперимента по командам советника юстиции Сашенька брала разряженный револьвер, пыталась взводить курок, потом звала Кричевского, стоявшего спиной к ней у зеркала, называя его «Евгений», и протягивала ему револьвер. Костя тянулся за ним и по команде «Выстрел» должен был замереть, дабы Андрей Львович и понятые могли зафиксировать и засвидетельствовать положение его тела и направление ствола револьвера, с учетом пулевой отметины на зеркале и на стене. Повторялась эта мрачная процедура раз пять, пока Морокину не надоело, но в награду он дал влюбленным возможность пообщаться и даже взять друг друга за руки, что, вообще-то, запрещалось тюремным регламентом.

Когда «черный ворон» увез Сашеньку, получившую немалый заряд бодрости и радостных впечатлений после однообразных картин тюремного быта, Константин Кричевский приблизился к советнику юстиции, глубокомысленно разглядывающему полученные чертежи.

— Ваше высокоблагородие! Разрешите обратиться!

Морокин, грызя карандаш, взглянул на молодого человека насмешливо и удивленно.

— Обращайтесь, Константин Афанасьевич, коли нужда есть! Всегда рады!

— Позвольте узнать, подтверждают ли результаты нынешней проверки показания подследственной Рыбаковской о ее действиях в момент выстрела?

— Подтверждать-то подтверждают… Только чего же так официально?

— Мы с вами теперь по разные стороны, Андрей Львович… — опустив глаза к мыскам сапог, сказал Костя. — Вы на стороне обвинения, я на стороне защиты…

— Милый ты мой! — с досадой вскричал Морокин. — Когда же, наконец, ты поймешь, что не делятся люди на адвокатов и прокуроров! Люди делятся на признающих законы, цивилизованных, и беззаконных, жестоких дикарей, преследующих одни только свои желания и хотения! У нас в России последних хоть пруд пруди, и не только среди черного люда, но и среди самых!.. — он присвистнул и указал пальцем вверх. — На одной мы с тобой, Костя, стороне, на одной! Я, по крайней мере, так считаю! Если мы с тобой разойдемся вдруг — пропала Россия!

Константин упрямо молчал, и Морокин, плюнув с досады, сел в свои дрожки и уехал, причмокивая знакомой гнедой.

Когда стало достоверно известно об официальном завершении следствия и передаче дела в Санкт-Петербургский окружной суд, Костя поспешил в Кресты, на последнее свидание с Сашенькой. Нева уже вскрылась, и лишь за половину своего месячного жалованья удалось ему нанять у лесных складов пьяного лодочника, согласившегося перевезти его на тот берег.

Они плыли в тумане долго, вдвоем отталкивая напиравшие со всех сторон грязно-серые льдины с острыми краями, и выбрались на ту сторону лишь у самой Большой Невки. Бегом бежал Константин к тюремному замку, памятуя о строгом внутреннем распорядке, — и все же опоздал к свиданиям. Дежурный офицер, зная уже из газет всю романтическую историю, сжалился над ним, смертельно усталым и промокшим, и распорядился привести Рыбаковскую. Женщина-надзиратель, недовольная необходимостью исполнять служебные обязанности в отведенное ей для отдыха время, грубо оскорбляя «помешанной княгиней», пригнала Сашеньку на пять минут, толкая ее кулаками в спину.

— Прости меня! — взмолился Кричевский. — Я не подумал, чем это тебе обойдется!

— Пустое, граф! — улыбнулась она. — Рассказывайте!

Узнав о передаче дела в суд, она обрадовалась.

— Наконец-то! Устала я уже ждать!

— Тебе надо выбрать адвоката, — сказал Кричевский. — У меня есть на примете один, весьма проворный и недорогой…

— Нет, граф! — улыбнулась Сашенька остатками той прежней, лучезарной улыбки своей. — Так не годится! Такая громкая история, как моя, требует достойного завершения! Скажу тебе по секрету, ко мне уже приезжали несколько адвокатов, предлагали свои услуги, стервятники! Им не меня защитить надобно, а имя себе сделать!

И Костя в очередной раз поразился холодной прозорливости ее мечтательного ума.

— Ты вот что сделай! — возбужденно блестя карими запавшими глазами, непрерывно уже кашляя, сказала она ему. — Ты сыщи адвоката Арсеньева, Константина Константиновича! Он нынче председателем Совета Судебной палаты избран! О нем здесь, в тюрьме, очень много говорят. Так вот, я хочу, чтобы он меня защищал!

— Да где же я его сыщу? — изумился Костя. — Я и имя такое слышу впервые! Был географ Арсеньев, путешественник… Это, стало быть, сын его?

— Не знаю я! — пришла в негодование Сашенька. — Коли любишь меня — сыщешь! О малом прошу, не о великом!

— А ну как он не согласится принять твое дело?!

— А ты сделай так, чтобы согласился! Скажи: я так хочу! Хочу, чтобы было так — и довольно об этом! Пойду, мне пора ужин развозить! Прощай! Чтобы был Арсеньев, слышишь?! Без него и не являйся! Не приму!

II

Слушание дела Александры Рыбаковской велось в здании Старого Арсенала, на Литейной улице близ Литейного моста, и продолжалось уже третий день. Обвинение, представленное товарищем прокурора, советником юстиции Андреем Львовичем Морокиным, квалифицировало ее поведение, как преднамеренное убийство. В качестве мотива называлась Морокиным месть за высказанное Евгением Лейхфельдом намерение порвать с обвиняемой, оскорблявшее ее больное самолюбие. Защита в лице тридцатилетней знаменитости юридического мира северной столицы, Константина Константиновича Арсеньева, сына известного академика, настаивала на неумышленности действий Сашеньки и, стало быть, на несчастном случае.

Сама подсудимая отрицала виновность в умышленном убийстве. Впрочем, при открытии процесса Александра Рыбаковская сразу же заявила о частичном признании вины. Шаг этот, без сомнения, подсказан ей был умелым адвокатом и направлен был на то, чтобы вызвать сочувствие присяжных заседателей.

Позиции обвинения были так сильны, что представитель прессы молодой фельетонист Петр Шевырев, освещавший сию историю от самого ее начала до логического завершения, поинтересовался у известного мэтра в приватной беседе, отчего же это господин Арсеньев не испугался потерять репутацию и принял к защите такое безнадежное дело. Вопрос этот, как и многие другие, остался без должного ответа.

С самого начала, однако, защита повела себя весьма решительно. Господин Арсеньев, прекрасно подготовившись и глубоко ознакомившись с сим делом, избрал единственно разумную в его положении тактику. Вскрывая множество процессуальных нарушений, он попытался разбить фундамент обвинительного заключения. Идя по порядку следственного дела, он критиковал едва ли не каждый документ, едва ли не каждый шаг следствия. Господин Морокин только морщился да приговаривал: «Вам бы, крючкотворам, только бумажки правильно писать…».

Почему, спрашивал адвокат, так поздно допросили свидетелей?

Почему нет в деле постановления об аресте, коли обвинение утверждает, что госпожу Рыбаковскую арестовали?

Полицейские чины Розенберг и Станевич, вызванные для дачи показаний, под натиском адвоката вынуждены были признать, что никакого ареста они не производили и что, стало быть, Александра Рыбаковская сдалась полиции сама!

Много внимания уделил Константин Константинович разбору случая с посещением Сашенькой больницы, когда раненый инженер отказался встречаться с нею. Процитировав скорбный лист, из которого следовало, что Лейхфельда в тот день непрерывно лихорадило, защитник предположил, что инженер вряд ли мог разглядеть, кто к нему пришел, и что отказ в посещении истекал, скорее всего, от самого доктора Гейкинга, «в силу особенностей его характера».

Блестяще были проведены допросы свидетелей, которых Арсеньев разбил на две группы и противопоставил друг другу. Пристав Станевич, подчеркнуто отворачиваясь от обвиняемой, непримиримо утверждал, что «Лейхфельд прямо сказал об умышленном выстреле Александры». Жизнелюбивый доктор Герман не согласился с этим заявлением и сказал: «Было задано всего три вопроса, причем только один о том, как была нанесена рана. Лейхфельд ограничился ответом, что выстрел сделан не им, а Рыбаковской — и не более!». Сестра милосердия Мамошина и помощник станового пристава Кричевский дали показания, согласные с заявлением доктора Германа. Санитар Николаев поначалу подтверждал правоту слов станового пристава, но адвокат тут же уличил его во лжи, процитировав ему его собственные слова из протокола допроса, где Николаев говорил иначе, больше в духе слов доктора Германа. Одним словом, еще раз была доказана известная истина: в одной и той же фразе каждый услышит свое!

Наконец, Арсеньев совершенно справедливо упрекнул станового пристава Станевича в том, что тот, имея возможность, по своей нерасторопности не озаботился получить от потерпевшего письменных показаний! Теперь же выходило так, что следствие и представитель прокуратуры сводят счеты с обвиняемой, пытаясь прикрыть свои собственные ошибки! «Если бы Лейхфельд давал свои показания перед судебной властью или перед полицией формально, — заявил адвокат, завершая опрос свидетелей, — то весьма может быть, или даже скажу наверное, рассказ Лейхфельда представился бы совершенно в другом виде!».

Был объявлен перерыв, во время которого в буфете, в жарких кулуарных дебатах общепризнанно было, что обвинение наголову разбито! Не осталось в резерве свидетелей, которые могли бы сообщить что-то неотразимое об умышленности действий Сашеньки! Не осталось никаких невероятных улик, которые невозможно было бы поставить под сомнение. Да еще оружейный специалист Филиппов официально признал возможность срыва недовзведенного курка!

Все доводы обвинения были косвенны, наперед известны, и столь опытный оратор, как господин Арсеньев, мог их легко отвести.

Разумеется, присяжные пока хранили молчание, загадочные, как египетские сфинксы, но все чаще и сочувственнее становились их взгляды в сторону молчаливой поникшей Сашеньки, которую на слушание дела доставили прямо из тюремной больницы, где лежала она уже неделю с открывшимся кровохарканьем. Костя Кричевский молчаливой тенью ходил за своим именитым тезкой, предугадывая каждое его желание, готовый умереть за ее адвоката! Он был влюблен в него с того самого раннего утра, когда появился на пороге его квартиры, грязный, мокрый, озябший, смертельно усталый от бессонной ночи, проведенной на улицах, с невразумительной мольбой о помощи на посинелых губах.

Лишь товарищ прокурора господин Морокин не терял присутствия духа, тер бритую голову, искренне хвалил мастерство Арсеньева и приговаривал:

— Ничего!.. Есть у меня еще в запасе гостинец! Еще почешетесь, Константин Константинович с Константином Афанасьевичем!

Поскольку в списках свидетелей никого более не значилось, все находились в недоумении относительно этого «гостинца адвокату». Лишь с началом обвинительной речи товарища прокурора стало постепенно ясно, что хитрый Андрей Львович имел в виду саму обвиняемую!

Вся обвинительная речь этого тонкого психолога была настроена на то, чтобы вызвать в Александре ответные реакции, пробудить в ней тот неукротимый дух противоречия, которым она всегда отличалась, и заставить ее грубо спорить с ним на глазах у присяжных. С первых же слов заговорил он о неизгладимой лживости Сашеньки, об изворотливости ее ума и снедающей ее гордыне, заставляющей ее рядиться в дворянские титулы, именоваться Собянской княжной Омар-бек и предъявлять заранее изготовленные с этой целью подложные письма, якобы ей адресованные.

Сашенька взвилась тут же!

— Я не говорила никогда, что эти письма писаны мне! — закричала она без дозволения. — Этот господин врет! Я говорила, что они мне принадлежат! Это не одно и то же!

— Вы, господа присяжные, видите сейчас эту изворотливость в действии! — сделав красивый жест рукой, сказал Морокин. — Да, сударыня, именоваться княжеским титулом и владеть им по праву — это разные вещи!

— Я владею им по праву рождения! — в запале крикнула обвиняемая.

— Она именовалась чужими именами только в шутку! — попытался прийти на помощь подзащитной Арсеньев. — Здесь, в зале я вижу господина Дубровина, ее бывшего жениха, он может подтвердить мои слова!

Адвокат спешно подошел к скамье обвиняемой и тихо сказал ей:

— Молчите, молчите, ради бога! Вы же сами себя губите! Разве не видите вы, что он это делает специально, чтобы разозлить вас и выставить в дурном свете?!

— Прекрасно! — даже с некоторой радостью подхватил слова Арсеньева торжествующий и беспощадный Андрей Львович. — Я готов сделать перерыв в своей обвинительной речи! Пусть господа присяжные познакомятся с достойнейшим человеком, над чувствами которого госпожа Рыбаковская надругалась, и которого она просто бросила! А из последних слов о праве рождения вы можете себе представить, что думает о нас всех госпожа Рыбаковская! О нас всех, не обладающих этим загадочным «правом рождения», которое может далеко завести человека, единственно на нем строящего свои поступки! Она нас всех пре-зи-ра-ет!

Присяжные, пошептавшись, заслушали Дементия Дубровина, элегантного, холодного и сдержанного. Показания его были сухи, корректны и уважительны по отношению к судимой женщине.

— Чертовски достойно держится! — с сожалением шепнул Арсеньев сжавшемуся в комок Кричевскому. — Боюсь, это достоинство не на нашу мельницу! Зачем она его бросила — не понимаю!..

Далее отдохнувший во время показаний Дубровина Морокин был просто «маккавеевским молотом», как писали о нем на следующий день газеты. Он говорил о многомесячном запирательстве Рыбаковской, о ее повторном крещении, о том, что она завела любовника, находясь под стражей, и планировала совершить с его помощью побег. В этом месте адвокат перебил его резким протестом, потребовав свидетелей, и Андрей Львович, даже не глянув в сторону Кости, свидетелей предоставить отказался.

Когда прозвучали его слова о повторном ложном крещении, на лицах присяжных была заметна оторопь. А Морокин тут же заявил, что и болезнь ее в тюремном замке фальшивая, поскольку замечено было, что Рыбаковская, работая на кухне, пила там бычью кровь, с целью потом изображать кровохарканье. Оторопь сменилась отвращением, несмотря на выкрики Сашеньки с места о том, что это все ложь.

— Протестую! — снова встал Арсеньев, обращаясь к судье. — Ваша честь! Поведение моей подзащитной в тюрьме не является предметом сегодняшнего разбирательства! Пусть обвинение говорит по сути дела!

— Я как раз это и собираюсь сделать! — резко отвечал Морокин. — Все сказанное имеет к рассматриваемому делу самое непосредственное отношение, потому что показывает всю низость падения Александры Рыбаковской, всю темень ее заблудшей мечтательной души, с детства не знавшей доброго наставника! Господа присяжные! Ваша честь! Обвинение уверено, что Александра Рыбаковская двадцать второго февраля одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года от рождества Христова, находясь в состоянии злобного раздражения, вызванного уязвленной гордостью от намерения Лейхфельда расстаться с нею, не добившись успеха в попытках напугать его угрозой своего самоубийства, перешла логически к угрозам убийства его, которые и осуществила умышленно! Я закончил, господа!

— Браво! — в полной тяжелой тишине прозвучал с задних скамей одинокий голос Розенберга. — Пусть справедливость восторжествует!

Был сделан еще один перерыв, во время которого утомленный товарищ прокурора позволил себе в буфете пропустить подряд несколько рюмок водки. Дело его было сделано, и сделано неплохо. Далее все зависело от заключительной речи адвоката.

III

В зале судебных заседаний стояла гробовая тишина, когда Константин Арсеньев, откашлявшись предварительно, вышел к трибунке и положил на нее конспект своей речи, весь исчерканный по ходу выступления товарища прокурора.

— Господа присяжные заседатели! — мягким и доброжелательным голосом начал он. — Прошу заранее прощения за свое выступление, которым утомлю вас, ибо в отличие от товарища прокурора я намерен говорить только по существу дела. Вы могли уже убедиться из речи товарища прокурора, что в настоящем деле решение ваше зависит прежде всего от того взгляда, который образовался у вас на слова Лейхфельда. Вы уже могли убедиться, что в настоящем деле нет, собственно, ни одной улики против подсудимой, кроме тех слов, которые различные лица приписывают покойному Лейхфельду. Вы знаете, что несмотря на то, что больной Лейхфельд жил еще десять дней и большую часть времени находился в полном уме и здравой памяти, от него не было отобрано никакого формального показания! Таким образом, мы все поставлены в печальную необходимость собирать совершенно разноречивые сведения о том, что говорил Лейхфельд, из показаний разных лиц, находившихся с ним в различных отношениях, говоривших с ним в разное время и по разным поводам!

Товарищ прокурора, соглашаясь с тем, что в этих показаниях существуют во многом противоречия, старается доказать, что сами эти противоречия должны давать в ваших глазах большее значение этим показаниям, даваемым вполне чистосердечно. Это было бы, может, вполне справедливо, если бы противоречия между показаниями свидетелей ограничивались одними только второстепенными обстоятельствами, но мы видим, что они касаются многих обстоятельств, весьма существенных, весьма важных.

По объяснению доктора Германа, умершему были предложены три вопроса, из которых только один относится к предмету настоящего дела, а именно, вопрос о том, каким образом была нанесена рана. Лейхфельд ограничился ответом, что выстрел был сделан не им самим, а Рыбаковской. Если припомнить, что показывал Николаев на предварительном следствии, а также обратить внимание на показания свидетелей Мамошиной и Кричевского, которые точно так же не могут объяснить, был ли, по показанию Лейхфельда, этот выстрел сделан умышленно или неумышленно, то очевидно, что в словах Лейхфельда не заключается ничего, кроме удостоверенного факта, никем не отвергаемого факта, факта совершенно бесспорного, что выстрел был совершен не Лейхфельдом, а Рыбаковской. Таким образом, полагаю для себя вправе считать показания Станевича теряющими всю свою силу.

Затем нам остаются еще показания Грешнера, Розенберга и Феоктистова. Я поговорю о них позже, теперь же ограничусь указанием одного весьма серьезного противоречия, которое замечается между этими показаниями. По объяснению Феоктистова, Лейхфельд сказал ему, что Рыбаковская выстрелила в него сразу, что она внезапно появилась перед ним и вслед за тем неожиданно последовал выстрел. По объяснениям же Грешнера и Розенберга, рассказ Лейхфельда об этом предмете был совершенно другой! Лейхфельд не говорил, что выстрел был сделан сразу, напротив того, объяснял, что она несколько раз к нему подходила, несколько раз прицеливалась, говорила даже шутя, что выстрелит в него, и только потом последовал выстрел, причем она заряжала пистолет, вкладывая шомпол на его глазах.

Перейдем затем к показанию Лейхфельда в том виде, как оно представлено вам товарищем прокурора — в том виде, в каком он извлек его из различных противоречивых показаний свидетелей. Он дает этому показанию полную веру и основывает на нем все свои заключения прежде всего потому, что не видит ни малейшего основания сомневаться в правдивости слов Лейхфельда. Я точно так же далек, господа присяжные, от того, чтобы на человека умирающего, человека, ничем не запятнанного, бросать какое-либо подозрение, но не могу не сказать, что мнение господина товарища прокурора о Лейхфельде, как о человеке безусловно добром, безусловно правдивом, представляется основанным на данных довольно шатких! Я слышал из показаний Розенберга, что Лейхфельд был характера слабого, больше я ничего не слыхал! Мне кажется, он не говорил о доброте Лейхфельда, и следовательно, нет достаточного основания ставить Лейхфельда на тот пьедестал, на который возводит его товарищ прокурора.

Что касается до показаний Грешнера и Феоктистова, то мне кажется, что мы не только можем, но и должны их совершенно отбросить! Вы помните, что Грешнер объясняет, что Лейхфельд рассказывал ему подробности происшествия накануне или в самый день смерти. Вы знаете между тем из скорбного листа, что как в день смерти, так и накануне и даже за три дня перед смертью покойный Лейхфельд не был в полном уме и здравой памяти; сознание его было неясно, он бредил. Мы имеем по этому предмету показания эксперта Майделя, что лихорадочное состояние, сопровождаемое бредом, неясными представлениями, обнаруживается прежде всего в учащенном пульсе. Так вот, в тот день, когда происходила беседа Грешнера с Лейхфельдом, пульс последнего возвысился до ста тридцати двух ударов в минуту, то есть значительно превосходил ту мерку, которая, по показаниям эксперта, отделяет пульс лихорадочный обыкновенный от пульса лихорадочного полного.

Остается только показание Розенберга. Нисколько не отвергая его истинности, я нахожу в нем черты, говорящие более в пользу подсудимой, нежели против нее. Во-первых, Розенберг показал положительно, что о подробностях происшествия он говорил с Лейхфельдом только один раз. Когда был этот разговор, мы не знаем, может быть, в один из тех дней, когда Лейхфельд находился в лихорадочном состоянии и не мог отдавать себе полного отчета в том, что происходило. Затем несколько раз происходили между Розенбергом и Лейхфельдом разговоры только о тех причинах, которые могли побудить Рыбаковскую сделать выстрел. Вы знаете, что Лейхфельд на этот вопрос Розенберга, повторенный несколько раз, давал постоянно один и тот же ответ, а именно, что он не знает, не подозревает даже и не может себе дать отчет в том, какая причина побудила Рыбаковскую к совершению этого поступка. Мне кажется, что именно это обстоятельство служит доказательством того, что Лейхфельд не был даже убежден в том, что Рыбаковская совершила выстрел умышленно! Если бы он был убежден, то, без сомнения, не мог бы затрудниться в объяснении побудительной причины поступка Рыбаковской и мог бы приписать его, как приписывает обвинительная власть, той злости, которая появилась в Рыбаковской вследствие решимости Лейхфельда расстаться с нею. Но он даже не пытается представить такое объяснение! Он положительно говорит, что не понимает причину поступка обвиняемой, и показывает тем самым, что в его глазах убеждение в умышленности выстрела далеко не было так твердо, как теперь показывают его свидетели!

Затем товарищ прокурора несколько раз указывает на то, что умерший Лейхфельд был человек слабого характера, легко подчиняющийся чужому влиянию. По этому поводу я прошу вас припомнить, что Лейхфельд, вслед за привозом его в больницу, был разлучен с Рыбаковской, видел ее всего один раз, когда она приходила вместе с Белавиным, но зато он виделся почти каждый день с Розенбергом и Грешнером и, таким образом, был совершенно изъят из-под влияния Рыбаковской и отдан под влияние лиц, враждебных Рыбаковской. Очень может быть, что именно вследствие своего характера, вследствие неясности представления он вынес из разговора с этими лицами то сознание, которого не вынес из самого происшествия. Под влиянием, с одной стороны, своего слабого характера, с другой — Грешнера и Розенберга, которые, без сомнения, старались представить ему Рыбаковскую в самом черном свете, у него действительно мало-помалу составилось не убеждение, а предположение, что Рыбаковская стреляла в него умышленно!

Продолжая доказывать достоверность показания Лейхфельда, товарищ прокурора указывает, между прочим, на подтвердившееся показание Лейхфельда о том, что револьвер накануне не был заряжен, и что потому он мог спокойно отнестись к попыткам, которые делала Рыбаковская. Да вот только подтверждает показания Лейхфельда сама Рыбаковская, которая, следовательно, как будто сама дает против себя орудие! Я обращаю ваше внимание на это обстоятельство потому, что из него можно вывести заключение о том, что Рыбаковская совершила свой поступок с заранее обдуманными намерениями. Действительно, в этом деле нет середины! Нужно или признать, что она совершила убийство с заранее обдуманными намерениями, или же нужно признать, что она совершила его по неосторожности. Для предположения, что она совершила это преступление во внезапном порыве, не остается места, потому что как из показаний Рыбаковской, так и из показаний Лейхфельда видно, что между заряжанием револьвера и выстрелом прошел известный промежуток времени.

Для того, чтобы предположить в Рыбаковской заранее обдуманное намерение совершить то преступление, в котором она обвиняется, мне кажется, решительно нет основания! Признание ее в том, что она зарядила револьвер, показывает именно то, что она не считает это обстоятельством, уличающим ее в преступлении!

Я также напомню вам некоторые детали, не упомянутые господином товарищем прокурора. Рыбаковская не скрывала перед происшествием, что у нее есть револьвер и что она умеет из него стрелять — это она доказала в присутствии свидетеля за несколько часов до происшествия. Поздно вечером двадцать первого февраля она стреляла из незаряженного револьвера в присутствии дворника! Если предположить, что у Рыбаковской было хоть что-нибудь похожее на намерение убить Лейхфельда, можно ли предположить, чтобы она показывала, во-первых, что револьвер не заряжен, и, во-вторых, что она умеет стрелять?! Без сомнения, нет!

Затем, обращаю ваше внимание на рассказ дворника Феоктистова о том, что происходило после выстрела! Мы знаем, что Лейхфельд, получив рану, побежал в дворницкую, мы знаем, что вслед за ним пришла Рыбаковская. Лейхфельд был в это время в более или менее сознательном состоянии. Он мог ходить, его впоследствии свели, а не снесли к экипажу! Далее, Рыбаковская посылает дворника за доктором, следовательно, дает ему средство немедленно обнаружить преступление, если только оно было совершено. Во-вторых, Лейхфельд, который был в это время в сознательном или почти сознательном состоянии, соглашается остаться наедине с Рыбаковской, то есть соглашается остаться вдвоем с тем лицом, которое за несколько минут до этого нанесло ему, как говорят, смертельную или, по крайней мере, очень тяжелую рану! Можно ли допустить, чтобы он рисковал остаться с тем лицом, которое совершило преступление, и которому не удалось окончательно его совершить?! Мне кажется, это обстоятельство указывает, что Лейхфельд уже в то время не был убежден в виновности Рыбаковской и не мог быть убежден в ней впоследствии, потому что не представлялось никаких новых данных, которые могли бы привести его к этому убеждению!

Очень понятно, что вслед за этим происшествием, потерявшись совершенно от испуга, в особенности от сознания тех предположений, которые могут против нее составиться, госпожа Рыбаковская желала сначала скрыть это дело. Очень может быть, что она действительно просила Лейхфельда показать, что он выстрелил сам в себя нечаянно. Мне кажется, это показание решительно не говорит против нее. Если бы она упорствовала, если бы стояла на нем долго, Тогда, может быть, могло бы возникнуть сомнение по этому предмету. Но мы знаем из показаний Кричевского и Станевича, что она в тот же самый день призналась, что выстрел был сделан ею!

Затем товарищ прокурора указывает на другую невероятность показаний Рыбаковской: он говорит, что женщина, решившаяся на самоубийство, два раза в себя стрелявшая, два раза не успевшая привести в исполнение свое намерение, скорее должна была стараться поспешно привести это намерение в исполнение, чем перейти к такому средству доказать свое намерение, как стрельба в печку или в свечку. Товарищ прокурора упускает при этом из виду одно обстоятельство: можно твердо решиться на самоубийство, можно приступить к исполнению своего намерения, но затем, когда это намерение два раза не исполняется, решимость может остыть в лице самом энергическом. Таким образом, той неверности и фальши, которую видит в показаниях Рыбаковской товарищ прокурора, я никоим образом признать не могу!

Стараясь поколебать ваше доверие, товарищ прокурора указывает на то, что в то время как госпожа Рыбаковская, по своему объяснению, давала будто бы чистосердечное показание о происшествии, она показала совершенно фальшиво о своем звании и фамилии. Оправдание Рыбаковской, заключающееся в том, что она сделала это для того, чтобы скрыть от своих родственников то ужасное положение, в которое была поставлена, товарищ прокурора устраняет тем, что она и раньше уже называла себя фальшивыми именами, ссылаясь при этом на показания Дубровина. Хотя из показаний Дубровина видно, что Рыбаковская называла себя фальшивыми именами только в шутку; что она до дня происшествия никогда не имела серьезного намерения называть себя именем, ей не принадлежащим! Дубровин показывает вам, что при объяснении между ним и Лейхфельдом Рыбаковская раскрыла свое настоящее происхождение, задолго до происшествия объяснила, что отец ее бедный чиновник, скрывшийся неизвестно где. Что она приняла другую фамилию в начале следствия, что дала ложное показание о своем происхождении — это совершенно справедливо, но это показание повредило прежде всего ей самой!

Из этой решимости, которую подсудимая теперь оплакивает, без сомнения произошли логическим путем все последствия, на которые указывает товарищ прокурора, как на доказательства нравственной испорченности Рыбаковской. Однажды сказав, что она магометанка, что она княжна Омар-бек, она стояла на этом показании для того, чтобы, опровергнув его, не дать в руки судебной власти новой против себя улики; став однажды на эту почву, она дошла, наконец, путем совершенно логическим, хотя и грустным, до вторичного крещения…

Затем, присяжные заседатели, товарищ прокурора старался набросить перед вами тень на самую личность Рыбаковской и объяснял все те мотивы, по которым он считает невозможным, с одной стороны, поверить ее словам, с другой стороны, считает возможным поверить почти, безусловно, всем тем обвинениям, которые против нее возводятся! Прежде всего мне кажется, что жизнь подсудимых до преступления, в котором они обвиняются, какова бы она ни была, должна оставаться совершенно в стороне как от судебных прений, так от судебного следствия, если только в этой жизни нет ничего такого, что прямо и непосредственно относилось бы к тому деянию, в котором они обвиняются. Если бы о жизни Рыбаковской до происшествия были собраны сведения, с одной стороны, более достоверные, с другой стороны, гораздо более ее уличающие, то и тогда совершенно невозможно было бы, совершенно против той обязанности, которая на вас лежит, делать заключения на основании этой прошедшей жизни о возможности совершения того преступления, в котором она обвиняется.

Но посмотрим, где же те ужасные деяния, которые, по мнению товарища прокурора, позволяют составить о ней такое мнение, которое он составил. Я не отвергаю, да и подсудимая сама не отвергает, что жизнь ее до ареста не была вполне правильной, но в ней нет той бездны безнравственности, о которой говорил товарищ прокурора, той потери нравственного чувства, которое он предполагает. Мы знаем только два ее падения, и больше ничего: заключить из этого, что она окончательно испорчена и что она способна на то преступление, в котором ее обвиняют, мне кажется, совершенно невозможно. Мы знаем, что она находилась в коротких отношениях с господином Дубровиным, но мы знаем вместе с тем, что эти отношения носили характер довольно серьезный, что Дубровин хотел на ней жениться. Следовательно, то предположение относительно происхождения этой связи, которое сделал товарищ прокурора, напирая на слове «бульвар», должно совершенно исчезнуть.

Затем, что связь Рыбаковской с Лейхфельдом началась под влиянием искренней привязанности, это, мне кажется, доказывается тем, что для этой связи она пожертвовала той верной будущностью, которая ей предоставлялась. Это не было минутным увлечением, на которое указывает нам товарищ прокурора, а по всей вероятности обуславливалось искренним влечением, которое раньше ослабело со стороны Лейхфельда и которое до самого конца не ослабевало со стороны Рыбаковской. Затем товарищ прокурора идет еще дальше, и, не высказывая явно своего мнения, делает намек на легкомысленное поведение Рыбаковской в заключении. Если принять во внимание прежнюю жизнь Рыбаковской, особенно в детском возрасте, о котором также имеются сведения в деле…

— Не-ет!!. — впервые раздался голос в притихшем зале, прервав напряженную и долгую речь адвоката.

Арсеньев, едва заметно пожав плечами, продолжал невозмутимо:

— Если принять во внимание прежнюю жизнь Рыбаковской, то, по всей вероятности, вы не отнесетесь к ней так строго, неумолимо, как отнесся товарищ прокурора. Вы признаете ее женщиной легкомысленной, но не более. А от легкомыслия перейти к возможности совершения такого преступления, в котором обвиняется подсудимая, преступления над лицом, ради которого она пожертвовала обеспеченной будущностью, нет достаточно данных, нет оснований, которые допускали бы такое заключение.

Я должен коснуться еще одного обстоятельства, о котором не счел бы нужным говорить, если бы обвинительная власть так настойчиво не указывала на него в обвинительной речи. Вы слышали рассказ о бычьей крови, которую будто бы пила Рыбаковская, вы слышали, что обвинительная власть видит в этом рассказе новое орудие против Рыбаковской, дающее возможность еще более не доверять всем ее показаниям. Но вот здесь присутствует эксперт доктор Майдель, который готов под присягой подтвердить, что между кровью, извергнутой кровохарканьем, и кровью, извергнутой рвотой из желудка, есть такая разница, которую нельзя не заметить при внимательном рассмотрении. Без сомнения, следует предположить, что доктор Свентицкий, пользовавший Рыбаковскую, внимательно рассматривал эту кровь. Кроме того, эксперт Майдель показывает совершенно вопреки мнению доктора Свентицкого, а именно, что принятие животной крови не влечет за собой непременного извержения, и что кровь эта может остаться в желудке точно так же, как и всякая другая пища. Таким образом, мне кажется, что обстоятельство это должно быть совершенно исключено из тех соображений, которыми обвинительная власть старается очернить личность Рыбаковской.

По всем этим обстоятельствам я прошу у вас, присяжные заседатели, не снисходительного приговора, а полного оправдания в том преступлении, в котором ее обвиняют, и признания ее виновной только в том, в чем она сама себя признает виновной, то есть в неосторожном обращении с револьвером, несчастным последствием которого была смерть Лейхфельда.

Утерев пот, Арсеньев умолк, и в зале заседаний еще долго стояла тишина, прежде чем ее взорвали овации.

Эпилог

— Да уж, Леопольд Евграфович! — жизнерадостно разлагольствовал Розенберг, расхаживая решительно по кабинету. — Зря вы, милейший, не дождались конца заседания!

— Не охоч я до экзекуций над женщинами… — проворчал Станевич.

— Вы полагали, присяжные долго совещаться будут, а они менее получаса там просидели! По чашке чаю выпили, да совещательные записки пересчитали, не более! Слава богу, основательных людей пустыми турусами не проведешь, не что этого нашего пылкого Ромео!

Михаил Карлович сурово кивнул в сторону Кричевского, одиноко сидевшего на стуле для допросов перед столом, где сажали прежде Сашеньку.

— Виновна по всем пунктам, и десять лет каторги-с! Вот так-то! То-то щелчок по носу этой знаменитости! Молодец Морокин… а я, признаюсь, поначалу предполагал в нем пустого балагура! Ну, ладно, это все высокие материи… у нас тут свои прения-с! Итак, господин Кричевский, признаете ли вы, что в нарушение устава и данной вами присяги готовили побег из помещения полицейской части находившейся тогда под следствием, а ныне осужденной Рыбаковской? Пиши, Макарыч! Виновным себя признал!..

Писарь Макарыч, сидевший теперь напротив Кости за трехногим столиком, подслеповато щурясь, заскрипел пером. Становой пристав неодобрительно вздохнул, не радуясь вовсе Костиному чистосердечию, поднялся и вышел вон. Через непродолжительное время за дверями кабинета и во дворе началась какая-то суета и беготня. Розенберг выглянул в окошко, тотчас схватился за форменную фуражку.

— Батюшки святы! Господин подполковник с вод вернулись! — и выбежал навстречу.

За дверью раздались громкие веселые голоса, и в сопровождении станового пристава и Розенберга вошел немолодой, загорелый полицейский чин среднего возраста, с завитыми усами и глазами заядлого сердцееда. Это был подполковник Миронович, и Костя, как ни был удручен, встал во фрунт, приветствуя начальника.

— Конюшня отчего не чищена, Михаил Карлович? — по-хозяйски потягиваясь, спросил Розенберга Миронович. — Поди, голубчик, распорядись! Что тут у нас, Леопольд Евграфович? Разбирательство какое идет? В чем провинился, голубь сизокрылый?

И, не внимательно слушая тяжеловесные объяснения Станевича, взял исписанный лист, выдернув его из-под локтя присевшего было писаря.

— Ерунда какая… Стар ты стал, Макарыч, одни каракули пишешь! Это что у тебя за буква?!

Он сунул лист на стол, да так неловко, что чернильница опрокинулась и залила все, что нацарапал писарь за последние полчаса.

— Экий ты обалдуй, однако! — беззлобно ругнулся подполковник. — Да выкинь, выкинь этот лист… Новый заведи! Пиши на нем коротко: обвинения в свой адрес нахожу беспочвенными и полностью отрицаю!.. Отрицаю… Написал? Теперь дай Кричевскому, пускай подпишет! Покажи!

Он помахал листом в воздухе, чтобы высохли чернила на подписи.

— Кинь на стол Розенбергу, пусть приобщит, куда хочет, да позови ко мне в кабинет этого старого доносчика, Матвеича! Я ему вправлю мозги! Или вы лучше этим займитесь, Леопольд Евграфович!.. Тоже мне, додумались, позорить часть, сор из избы выносить! Мало ли чего у нас тут бывает… сами разберемся!

Оставшись один на один с Костей, подполковник внимательно, с любопытством заглянул в глаза молодому человеку, осмотрел с одной и с другой стороны.

— М-да… Фрукт! За милой в Сибирь торопишься? Сдавай дела и должность! Назначение тебе пришло, в коляске у меня лежит! Господин Морокин, Андрей Львович… Знаешь такого? Берет он тебя к себе, в прокуратуру, с предоставлением проживания в городе на казенный кошт… Везунчик ты, Кричевский! Чего не радуешься? Не кори себя! С нашим братом из-за баб чего только не бывает! Грешен — сам их люблю!

Примечания

1

Консисторские протопопы, дьяконы, дьячки, пономари — обдиратели и облупатели!

2

Пожар 1862 года, в котором выгорели кварталы по обе стороны Фонтанки, в том числе Ямская (нынешняя улица Достоевского) и Апраксин рынок.

3

Повозка с сиденьем, расположенным вдоль.

4

Как известно, Николай I, инструктируя шефа жандармов Бенкендорфа, подал ему носовой платок со словами: «Чем больше слез утрешь, тем лучше».

5

«Дневник приключений» — официальная полицейская сводка, публиковавшаяся в городских газетах того времени.

6

Ныне площадь Восстания.

7

Бромлей.

8

Ныне Басков переулок.

9

Эгоистка — пролетка с очень узким сидением, рассчитанным только на одного человека.

10

Нынешняя Пушкинская.

11

Улица Марата.

12

Реальный персонаж криминального мира Петербурга того времени.

Content

Сергей Лавров
Выстрел собянской княжны

Глава первая Встреча

I

II

III

IV

Глава вторая Свидание

I

II

III

IV

Глава третья Арест

I

II

III

IV

V

VI

Глава четвертая Следствие

I

II

III

IV

Глава пятая Разоблачение

I

II

III

IV

V

Глава шестая Суд

I

II

III

Эпилог

Примечания