Елена Стяжкина

Купите бублики

1

Я хотела мужа-врача. Когда еще не знала, что так все получится. Успокаивает, что не военного. А то сейчас уже обкусала бы себе все ногти. Нет, ногти я обкусала бы еще в каком-нибудь военном городке, а сейчас доедала бы локти. У меня средний интеллект, длинные ноги и искусственный темперамент. В смысле — самодельный. Это меня украшает. И отличает от всех. Из-за среднего интеллекта я не сориентировалась в обстановке. Поставила не на ту лошадку… Хм. Можно подумать, что предложений у меня было хоть отбавляй. В этой компании я самая молодая. Кроме Игоря Львовича. Мы празднуем его шестидесятилетие. В загородном доме, который раньше называли дачей. Все купаются в арабском бассейне. Его надули и заполнили водой, получилась чаша три метра в диаметре и полтора в глубину. Я делаю вид, что у меня месячные. Я думаю об Игоре Львовиче. Он — дед Юшковой, жены Марка, на деньги которого все, собственно, и происходит. Или все сложнее? Дед из бывших — то ли блатных, то ли деловаров. И кстати, не женат. И в бассейне не купается. Он себя блюдет и уважает. Я ему улыбаюсь. Только зря время трачу. Бригада помешанных. Дед Игорь Львович любит Юшкову. Странною любовью. В смысле инцеста. Но он ей не родной как бы дед. Все слишком сложно.

Мой муж — человек с большой придурью. Он работает за три копейки в месяц, рассуждает о великой Родине, в отпуске сидит в пещерах без вкуса, без цвета и запаха, гордится моими ногами и любит Като. Марк, кстати, тоже любит Като. Они все вместе вышли из народа. Начинали вместе, продолжают порознь. Что начинали-то? Я все время хочу у них спросить. Но ответ ясен — половую жизнь, конечно. Като тоже не купается. Она в прострации. По поводу потерянного контракта. Или ушедшего мужа. У нее только две причины для прострации. Но мужа я сегодня видела, значит… Ничего не значит. Это все так быстро происходит. Вот оно есть, и вот его нет. А если деньги, ты, Като, не переживай — «подкато» под Марка. Марк под Юшкову, Юшкова под деда — и ты снова на коне. А моральную поддержку тебе окажет мой дурачок. Сказка про репку в исполнении новых русских.

А мне лень. Я сижу в кресле времен королевы Елизаветы, которое провоняло нафталином, и смотрю на зеленую траву. А за забором почему-то огороды. Нехозяйственный человек этот Игорь Львович. Была бы тут картошка — совместил бы приятное с полезным. А так… Или дом надо было строить в приличном месте. Высовываться не хотят. Глупости. Их и так все знают. Сейчас бы сюда двести человек с автоматами. Зачем двести? Это я перепила. Като бы вышла из прострации и как завизжала. А ее — бах-бах из пистолета и меня заодно. Так и умру я с мужем-врачом. Жаль.

А вообще я завидую Като. И Юшкова тоже завидует. Като — дама с шиком. Где набралась-то? Она любит сказать: «Я от сохи». Только это раньше было принято. Сейчас времена другие, а она все равно выглядит стильно. Фигура у нее ничего: если Эйфелеву башню перевернуть — типичная Като. Ширина плеч — как три ширины попы. Спортом она не занималась. А где так раскачалась — неведомо. Детей у них нет. И у нас нет. И у Юшковой. Больше всех пора Като. Ей тридцать два. Но похоже, что ее муж об этом не знает. Меня посадят за стол или нет? Муж-врач мне как-то научно объяснил, почему алкоголь вызывает повышенный аппетит. Только отчего тогда все валялки-бомжихи такие худые? Жаль, что не спросила…

Я давно наметила осуществить плавный переход из одной постели в другую. Гарантированно, конечно, попасть на соседнюю подушку со Львовичем. Но сложно. Муж Като — слишком легко, но бесперспективно. Марк — идеальный вариант. Но неохота. Тогда — муж-врач и история о том, как семидесятилетняя бабка пришла с жалобами на почесунчики лобка, а там оказались вошки, а она говорит: «Что ты, сыночек, это у молодых мандавошки, а у меня — шкрибунцы». Бред, слезы и профессиональная тайна. Моего мужа зовут Андрей. В смысле — держи хвост бодрей. Я работала у него медсестрой. Под халатом пусто, в глазах — страсть, нас таких было много. Но у меня были самые длинные ноги и самое горячее желание иметь врача (меньше надо было в больнички в детстве играть). И я его получила. В момент оргазма он особенно нежно называет меня Катюхой. Только я — не та Катя. А так — пустяки. Нормалек. Я его даже люблю.

Когда стемнело, мы сели за стол. Игорь Львович и Марк были в смокингах. Понятно, почему ждали ночи, — не хотели контрастировать с огородом. У Юшковой оголились спина, грудь и ноги. На материал Версаче не растратился. А я в шортах — как дура, муж мой тоже ничего — в одежде отставного омоновца. Зато на работе он — бог. Ничего не поделаешь. Марк боится огнестрельных ранений, а Андрюшка в них царь по совместительству. Като опаздывала. Но без нее не начнут. А она там уясняет отношения с мужем. Улучшает их вместо пропавшего контракта. Теперь она сядет рядом со мной и будет облизываться, как кошка, и томно вздыхать. Андрей с Марком возбудятся, и нас с Юшковой ждет необычайная ночь. Только Юшкову зовут Настя. Смотри, Марк, не перепутай.

— Сегодня мы собрались, чтобы отметить огромный праздник. Нам повезло, что мы попали в этот тесный круг…

Бедный Марк, ну как ему сказать, что меня в шортах за пять долларов в «Савое» просто не поймут.

— Спасибо, Марк, я тронут.

Игорь Львович обходится без реверансов. Марк, кажется, подарил ему новую машину. Красивую.

Юшкова поцеловала именинника, а он задержал ее в своих мощных для шестидесяти лет объятиях. Кино! Из собрания «Госфильмофонда». Это мне близко. Кроме мужа-врача, я, кстати, хотела сниматься в кино.

— Катя, что вы такая грустная?

Это Игорь мне, со всеми остальными он на «ты». Я — чужая, хотя чужие здесь не ходят. Но меня, наверное, пробили по всем каналам и уже не боятся.

Юшкова положила голову на плечо Марка. Она его любит. Она хочет от него ребенка. Она с успехом прошла марковскую квалификацию — отпустила волосы на два метра пятнадцать сантиметров на голове и удалила их же на ногах. Навсегда причем. Но она не стала лучше Като. Ничего не поделаешь. А Марк не страдает. Он громко трахает все, что шевелится. Может, надо пошевелиться?

Като быстро опьянела. У нее нет опыта, как у меня. Она все время на работе. Ей нельзя. У нее должен быть вид и величие. А мне можно. Я сижу дома. На три копейки плюс питание.

— Андрюха, — протянула она, — расскажи что-нибудь, тоскливо как-то на душе.

Игорь Львович бросил на нее полный гневного недоумения взгляд (цитата из Виктории Холт). Бросил, и все. Сражаться не полез. Они с Като в разных весовых категориях. На ней все держится.

Андрюха, как обычно, покрылся красными пятнами и начал мямлить. Ему надо взять разбег для разговора. А потом — не остановишь. Это будет выглядеть так: «Еду я как-то на вызов…» или «Привозят нам больного…» Като будет ржать как лошадь. Потом Андрей пересядет к ней поближе, возьмет за ногу, прямо за ступню (интересно, Като моет ноги?) и будет оглаживать. Параллельно по плечам Като будет оглаживать муж. Марк будет балагурить. А я буду сидеть и молчать.

— Настя, давай потанцуем, — Игорь Львович легко спрыгнул со стула и обнял Юшкову.

Игорь Львович пытается быть современным. Он любит Гэри Мура. «Ничего не будет так же без тебя». Это мой вольный перевод. Я сижу одна. Мне бы сродниться с мужем Като, только я не знаю, как его зовут. И он не знает, как меня. Сидим. Я привыкла сидеть одна. У меня длинные домашние дни. Я сильно устаю к вечеру. Долго не могу уснуть. И все мечтаю поменять шило на мыло. Я не романтичный человек и не загадочный. Или это просто не пришло. Если меня долго бить головой о стену, из меня, конечно, можно вытряхнуть слезы, а так, попусту, — да никогда.

Настя танцует. Она глупая, но добрая. По полдня я болтаю с ней по телефону. Мы висим в разных концах города, объединенные вниманием к Марку. Настя не убирает, не стирает. Она только готовит. Марк мечтает о второй домработнице и порядке. А Юшкова закармливает его моллюсками в телячьих жопках. Жаль, что Марк не может унизить друга. Я бы пошла к ним этой второй. За деньги, а не за кусок хлеба. Если быть совсем честной, мне нравится Марк. Его бы чуток перемешать с Андреем, Львовичем, добавить никаковости мужа Като — и можно бросаться на шею. Но можно и так.

— Катя, что же вы все время молчите?

Я слышу настойчивый голос именинника. Я ему не нравлюсь. Потому что я — сидячий протест.

— Игорь Львович, а вы на мне женитесь. Разведите меня с Андреем и женитесь, — предлагаю я.

— Зачем? — он не удивляется. Еще бы, человеческая глупость — это его специальность.

— Как «зачем»? Вы же умный человек. Это ведь разрешит множество проблем. Я — хорошая замена. Я все умею. Я заменю вам Юшкову. Андрей утешится рядом с Като. Он ей подходит. Не отсвечивает. Марк признает поражение и укрепит свои семейные позиции. И перестанет гулять. Настя родит правнука. А жертва — всего лишь женится на мне.

Глаза Игоря Львовича сужаются до невозможности. Сейчас на меня опустится дубинка охранника, сидящего за забором. А завтра меня собьет машина. Но не насмерть. А Андрей меня починит. И все останутся при своих. А я даже стану его Галатеей. Андрея, в смысле.

Сейчас Игорю Львовичу пошло бы рычание. Но он забыл его механизм. Он хватает меня за подбородок и пытается оторвать мне голову. Юшкова всплескивает руками и ненавидит меня за унижение при всех. У меня из глаз катятся слезы. Но я сама виновата. Зацепила авторитет. Хотя раньше этот авторитет был подпольщиком. Цеховиком и по совместительству начальником овощной базы. Еще немножко — и у меня вылетят мозги. Юшкова злорадствует. Но Игорь вдруг успокаивается и целует меня в покрытые соплями губы. Не целует, я ошиблась, а больно кусает.

— Я подумаю над твоим предложением. Только мне нужно тебя попробовать. Приходи ко мне спать, — говорит он зло.

— Только спать? — возникаю я. И откуда эта наглость во мне берется?

Юшкова выворачивает губу и собирается плакать. Тема истерики — «ты зачем испортила деду юбилей». На самом деле этот юбилей был неделю назад. Кому как не Насте об этом знать.

Игорь не обращает на нее внимания. Я его, видать, сильно приложила. Тайное стало явным. Обхаркала великое чувство. Казнить нельзя помиловать. Запятые расставит ученица какого-то «Б» класса Настя Юшкова.

Като сидит на насесте из Андрея с Марком и отдаленным мужем, которому она уже успела дать. Какая бомба заложена в их детстве? Каким на фиг клеем их там взяло? Они не слышали нашей ссоры, и Игорь Львович уже смеется рядом с ними. Тактичная Като заявляет:

— Ах, кажется, в Древнем Риме был такой обычай. Мужчина доживал до шестидесяти лет. Собирались гости, лучшие женщины были с ним. А в полночь он выпивал яд и уходил из живых. Но до полуночи ему было можно абсолютно все.

Андрей и Марк решили немедленно отметить шестидесятилетие. Они, идиоты, забыли, что их ненаглядной тоже будет шестьдесят. Вот и повеселятся, соколики. Игорь не разделяет общего восторга. Като — дура и хамка. В этом я с ним согласна. Но взгляд масленеет, значит, из всего многообразия слов он выловил историю о женщине, которая не откажет. Вперед, к Юшковой.

Раньше я считала их всех невероятно сложными и непонятными. Потом устала от своей глупости. Сейчас мне смешно. Мыльный пузырь лопнул. А никто не признается в его сдутии. Трудно зарабатывать деньги и поддерживать душу в чистоте. Душу — ладно. А уровень интеллектуальный? Он падает в серебре и золоте. Падает, потому что на сытый желудок мечтать можно только о мягкой постели. А на три копейки в месяц можно мечтать только о темной-темной, совершенно бесплатной пещере. Общий вывод: никчемны они все. Ну, кроме разве что Като. Беда, что я не лесбиянка. Я составила бы пацанам компанию.

У меня болят щеки, а Юшкова намеревается провести со мной воспитательную работу. Я не буду реагировать. Пусть обращается к столбу. Что она и делает:

— Как ты могла так о Марке, обо мне?

— Да, — говорю я.

— Что «да»? Он же мой муж. Как повернулся твой грязный язык? Ты никогда не была такой жестокой, — заявляет она.

Жаль, что Настя не умеет читать. Ее словарный запас обогатился за счет мексиканских сериалов. Только возвышенные речи плохо звучат на вонючих огородах. Интересно, Игорь приглашал ее в «Савой»?

— Катя, Катюша, ну, пожалуйста, объясни мне, что ты имела в виду? Неужели это правда?.. Ну, ответь.

Вот, мы уже плачем. Воспитание стойких оловянных солдатиков в условиях счастливого детства — неграмотный и ложный эксперимент. Над Настей его не проводили. Мне ее жалко. Она…

— Настя, у меня месячные пошли во время Олимпиады в Лос-Анджелесе. А у тебя?

Я сбила ее с толку. Она судорожно вздыхает и подергивает головой. Хороший запах дорогих духов лезет мне в нос. Остановись, мгновенье, ты прекрасно, а я напилась. Я хочу просить прощения. Я даже чуть позже сделаю это.

— У меня начались на Московской, — смеется она.

Мне тоже смешно. Я хватаю ее за плечи и прижимаю к себе. Мы хохочем как сумасшедшие и скатываемся с елизаветинского кресла. Мы проелозили ее «Версаче» и моими пятидолларовиками по траве. Мы объединились и поцеловались. У Юшковой губы были мягкие, а у меня укушенные.

— Прости меня, я пьяная, — сказала я, отстранившись.

— Да, — ответила она и со значением посмотрела на меня.

— Ну, соврала я, Настя. Не хочу об этом говорить.

— А под какой вид спорта у тебя это… Ну…

— Под горные лыжи. — Мне снова стало смешно.

— Врушка ты. Бесстыжая к тому же.

Мы лежали с ней на траве и обменивались вялыми вздохами. Над головой было, естественно, небо. Там жили люди, которые ушли. Если поставить на звезду зеркало, а на землю телескоп, то, глядя в него, можно увидеть, что было на земле давным-давно. А если поставить зеркало на луну, то можно увидеть себя шесть минут назад. Ушедшие живут между луной и той звездой. Где-то совсем недалеко. Их, наверное, можно даже сфотографировать. Я редко бываю хорошей и умной. Чаще пьяной. Но Юшкову мне жалко всегда.

Все снова сели за стол. Игорь Львович разошелся не на шутку. Вот что значит вовремя сделать непристойное предложение. Старые мужики, как женщины, любят ушами. Или больше нечем, или, наконец, научились…

Като — блестящая баба. Я не хочу ее слушать. Мне ее не жалко. Но я все-все за ней признаю. А она за мной? Когда она увидела меня в первый раз, то сказала:

— Привет, я — Като, а ты — как хочешь. Это — первое. А второе — я — запретная тема. Мы все равно помиримся, а ты будешь виновата.

Для моего ума это была слишком длинная фраза. Я не поняла. Просто выучила наизусть.

Като кувыркалась в тостах об имениннике. Сейчас раскручивалась тема о великом уме. Ей точно нужны были деньги. Только Юшкова сказала, что он легализовался. Деньги в Штатах. Родственники там же. Живет и крутится на проценты. Устал.

— Я вижу дом, где Гоша рос, и тот похвальный лист, что из гимназии принес наш Львович гимназист, — заливается смехом Като.

— Эй, не позорься… — Марк хлопает ее по попе. Она его. Он снова ее. В шутку. Еще пару раз. Игра затянулась. Пятиклассник Марик и девочка Катя. У Юшковой — повылазило. Андрей в нервах. Драка перешла в глубь сада и теперь перемежается короткими гортанными смешками. Еще пять минут, и кто хочет услышать, тот услышит шорох одежды.

— Андрюша, береги нервы, — нежно говорю я, нарушая заповеди Като.

Игорь Львович властно кричит:

— Марк!

Марк тоже живет на проценты? Или ему кинули пару мотков нерушимых, омытых кровью связей в преступном мире и органах безопасности?

— Марк! — Юшкова бежит в кусты, расплескивая гордость. Чмок-чмок-чмок и хохот победительницы святой Анастасии. Като-то, оказывается, прошла в дом, в туалет просто. Молодец. Никто не спорит.

— Счастье мое… — хорошим чистым голосом запевает Катоин муж.

— Хорошо в этом мире с тобой, — подхватывает Игорь.

Игра в третьего лишнего продолжается. Это, интересно, как же: по статистике из трех женщин двух любят, а одну нет? Хотя меня тоже любит Гена. Барабанщик парада уродов. И мог бы любить меня охранник с дубинкой. Надо пойти его спросить об этом. Только мне-то что? В неизбывной борьбе за Като лично я болею за своего мужа. Пусть она достанется ему. А я буду тихо радоваться. И кто скажет, что я не способна к самопожертвованию?

Ночь давно обозначилась. Но только сейчас она далась мне в ощущении. Вино подпирает подбородок. Кто-то громко и мелодично трещит в кустах и под крыльцом. Почему-то молчат соловьи. Кафе «Ветерок», кажется, закончило свою работу. Игорь Львович смотрит на меня с интересом. Мне самой интересно, приду ли я к нему ночью. Юшкова сладко прижимается к Марку. Андрей медитирует. Като засыпает на плече у мужа. И только мы с Игорем Львовичем ведем незримый бой, как назначено на то для нас судьбой. Спасти, что ли, Юшкову от инцеста? Не знаю, не знаю. Боюсь, что вся свежевыстеленная ночь уйдет на борьбу с унитазом. Может, даже придется стоять в очереди. Или их тут два?

— Андрей, — шепчу я, — пошли спать.

— Катенька, — он словно только что узнал меня здесь среди чужих и подневольных, — Катюша. — Он гладил меня по щеке, нежно касался вмятин, оставленных дракой с именинником. Он заглядывает мне в глаза и щурится. Ну, что я говорила?

— Юшкова, Юшкова, проснись, выдели нам комнату… — Я хочу добавить что-то про объедки, которыми мы обожремся сегодня ночью. Но слова застревают и обещают выйти только с непереваренной пищей. — Юшкова, — застонала я, — во имя минут, проведенных нами на траве, дай мне постель.

Андрей покорно поднимается и идет вслед за мной. Он облегченно вздыхает: «Что же, все на местах». Как в «Бесприданнице» — не доставайся же ты никому. Постель пахнет арбузом. Я хочу арбуза. Под руку попадается Андрей. Я вижу, как горят в темноте его глаза. Сейчас мы исполним сценку: «Кто-то входит и выходит, продвигается вперед. Пионеру Николаю ехать очень хорошо». Почему я помню глупости из детского сада? В роли пионера Николая, чур, я. Андрей размазывает нежность по плечам и настороженно переходит к груди. Или он до сих пор не верит, что я — его жена. Или не может уразуметь, что его жена — я. Меня совсем не тошнит. Сейчас мы подпишем накладную «сдал — принял», чуток попрыгаем и попыхтим, в минуту особой гремучести он смешно запищит, а я скажу: «Тьфу ты, черт». Хорошо, когда муж-врач. Мне нет необходимости его обманывать, через несколько минут он снова начнет жидкий процесс подлизывания меня за ухом и так, виноватый моей неудовлетворенностью, высунув язык начнет мерно дышать. Да, все так. А постель нахально пахнет арбузом.

У Андрея сильные руки, большие ладони и длинные пальцы, коротко остриженные ногти. В глазах линзы. А на операции он надевает очки. Если кровь брызнет в линзу — человек может умереть. От задержки процесса. В графе «причина смерти» напишут: умер от линзы врача. Глупости. Андрей не делает их. На работе. Я глажу его по волосам. Одно название. Ежик на голове без ножек. Ему нельзя иметь волосы в пещере. Он хочет быть там один. А вши, клещи и прочие твари — это уже компания. Он красивый, состоявшийся мужчина без денег, тридцати двух лет. Признание все-таки придет к нему. Позже. А пока он будет работать за полбутылки водки. Потому что он — идиот. Фанат. Да, я ошиблась в выборе. Мне ведь без разницы кого не любить. Нужно было лучше думать. Учитывать тенденции и прогнозы.

Только очень обидно, что ему тоже все равно кого не любить.

Пойду-ка я к Игорю и попрошу его стукнуть меня головой о стену. И тогда… И тогда… Тогда — как же я поплачу! Ох.

Загородный дом перестраивался много раз. Он в этом похож на Отечество, которое лично я не выбирала. Сначала это был курятник. Дом дядюшки Груши из четырех дорогих кирпичей. Потом ему, дому, надели шапку. Получился второй этаж из сказки про Бабу-Ягу. Видимо, этот образ был дорог Игорю Львовичу. Он оставил центральную постройку и по бокам прилепил два огромных крыла. Так выглядят воробьи с лебедиными крыльями. Если таковых кто-то, конечно, видел.

Игорь Львович спал в центральной голубятне. Справа от него — Като с мужем. Слева — мы с Андреем и Юшкова с Марком. Вот как она мне доверяет. Правда, они спали на первом этаже, а мы на втором. Был еще чердак с камином и пожарной неустойчивостью. А также проходом в центральную часть. Вообще — в этом доме все дороги вели туда. В Рим. Здесь очень удобно было принимать проституток вперемежку с порядочными женщинами. Хватило бы сил.

Я поднимаюсь на чердак. И впиваюсь взглядом в мужской силуэт у окна. Очень романтично. Мужской силуэт на фоне луны. Луна бывает только в России. На Украине чаще попадается месяц. Это наше необщее мусульманское прошлое. Луна всегда выглядит как дура. В смысле, Красный Крест и Красный Полумесяц — скромная эмблема доброты — гораздо романтичнее. Я не пылинка и не привидение. Но на мои физиологические шумы он не оборачивается. Он ждет. А я этого не люблю. Я подхожу и уже знаю, что это Марк. А раз знаю, то обнимаю его сзади и прицельно целую в шею. Марк разочарованно вздыхает. Понятно: «а ты опять сегодня не пришла».

— Это всего лишь я… Не-та-Катя.

— Я понял, — он улыбается и берет меня за руки.

Я начинаю шевелиться. У Марка срабатывают рефлексы. Он так истошно начинает меня целовать, как будто кричит. Мои шорты с треском летят на пол. Его страсть огибает меня стороной. Я просто ищу приключений. И нахожу их. Мы опускаемся на пол. Я дрожу. Марк — мощный. Марк — жуткий. Марк…

— Марк! — кричу я, Марк, а не «тьфу ты, черт».

Мощные потоки мужской дружбы сливаются во мне в одну реку. Жаль ли мне Юшкову?

— Марк, тебе не стыдно? — спрашиваю я, лежа у него на плече.

— Тебе плохо со мной? — вздрагивает он и начинает ковыряться в носу.

— Разве в этом дело?

— Мы все это проходили пятьдесят шесть миллионов, — он укоризненно улыбается.

— И пятьдесят шесть миллионов один.

— Дроби не в счет. — Он гладит меня под коленкой и начинает неровно дышать.

Я расцениваю его ласку как попытку к изнасилованию. Я повизгиваю и уворачиваюсь. В борьбе никак не обретается счастье.

— Я не хочу, я больше не буду. — Я решительно вскакиваю и иду к луне.

Марку, наверное, нравится мой силуэт, он хохочет:

— Иди сюда, ты замерзнешь. Честное слово, я буду вести себя по-братски. Ты будешь Суок, а я Тутти, наследник. Вот гадость-то, не успели люди полюбить друг друга, сразу выясняется, что они брат и сестра.

Я возвращаюсь и сажусь на шорты. Он берет мою руку и бредит о сороке-воровке. Почему ему не стыдно? А мне почему? Он подтягивает меня ближе, утыкается носом в волосы и начинает мелко-мелко и часто-часто дышать.

— Не-та-Катя, — глухо произносит он, — а давай убежим?

— Куда? — спрашиваю я.

— В пустыню к эмирам. Я продам тебя в публичный дом и буду жить на процент от твоих доходов.

— Опять сутенером?

Я получаю резкую увесистую пощечину, теряю равновесие и падаю на пол. Падаю и лежу себе грустно и пьяно. Марк тяжело вздыхает и не уходит. Он гордо всхлипывает и говорит равнодушно:

— Я очень устал.

А его подоспевшая ко времени слеза капает мне на нос. Мне, честно, все равно — устал он или нет. Я не хочу в публичный дом. Его слезы меня не трогают. Андрюшка тоже часто плакал. Но плачущий Марк выглядел увесистее и был похож на содранный в кровь кулак.

— К маме хочешь? — поинтересовалась я его сценарием.

Он покачал головой и блеснул лунными дорожками на лице.

— Давай дружить, Катя.

— В смысле, твой следующий половой контакт будет с Андреем?

Марк меня не ударил. Он проворно забрался сверху и возлег. Я раздумываю, потому что очень-очень хочу его, но принципы, кажется, дороже.

— Марк, а за какую команду будет играть Христо Стоичков?

— Я забыл, — говорит он и собирает с меня свои манатки. Руки, ноги и прочее. — Так ты поедешь?

— Куда?

— В Эмираты. Думай о хорошем, — просит он.

Я не дошла до Игоря Львовича, меня недолюбил Андрей. Все лошади ипподрома закрыты в стойлах. Можно ли устранить недоделки на Востоке? Я беру слишком большой разбег для того, чтобы превратиться в дешевку. Просто сегодня на луне висит табличка: «Сход с ума».

— Я поеду. А виза? А когда?

— А послезавтра. Доживешь?

— Самолетом? — кричу я громко и счастливо.

Я никогда не летала самолетом. Я не помню, как выглядит море. Я не знаю, на каких деревьях растут Марковы деньги. И мне все равно.

— Мы будем продолжать играть в наследника Тутти? — вкрадчиво спрашивает Марк.

— Сейчас — нет, а так — да.

Сейчас растягивается до рассвета. Марк не называет меня по имени. У него опыт. Нельзя попадаться. Хотя я могу откликнуться на любое. Я забыла, как меня зовут.

Рассвет обозначается косым лучом солнца из-за темной серой тучи. Это испарились наши грехи. Я доползаю до кровати и проваливаюсь в тяжелый короткий сон. В котором снова прелюбодействую с Геной. Он — единственный мужчина, который меня любит. У него фикса, которую не промоешь никаким кофе, стеклянный взгляд, узкий лоб. Он типичный. Для времени и для меня. С ним я — умная. Он любит меня у забора медучилища. Такого никогда не было и не будет. Я всегда соблюдала себя для рывка.

— Пойдем завтракать. — Андрей радостно целует меня в щеку.

Я рассеянно собираюсь и выхожу. Игорь Львович продолжает меня ненавидеть. К этому чувству примешивается мой обман. Я улыбаюсь запутанно и сложно. Марк пускает мыльные пузыри через трубочку для коктейля. Интересно, есть ли у нее более короткое название? Юшкова и Като спускаются вместе. У Марка и Андрея по привычке загораются глаза. Като жмурится и настороженно и виновато смотрит на Игоря Львовича. Я готова подтвердить, что она не ходила вчера на свидание. Меня никто не слушает.

Игорь Львович сухо прощается со всеми и, ссылаясь на дела, нервно садится в машину. Марк зайцем прыгает следом. Они уезжают, и я растерянно смотрю на арабский след.

Крепкий кофе оказывается лишним, и я бегу-бегу в поисках унитаза. Юшкова тащит мне полотенце и успокаивающе гладит меня по спине. Но мне не жалко, мне не стыдно, мне до чертиков обидно.

— Настя, — кричит мой Андрей, — помощь не нужна?

— Нет, — отвечает Юшкова, — отдыхайте, я сейчас. — Она усаживает меня в мое любимое кресло и подходит к столу.

Андрей внимательно всматривается в ее глаза. Она улыбается и предлагает ему несуществующие блины.

— Я мигом, — уговаривает она.

Като непонимающим взглядом обводит присутствующих. Андрей расслабленно и умиротворенно смотрит вслед Юшковой. Я могла вчера многое пропустить. Като не перехватывает Андрюшкиного внимания и царственным жестом поправляет волосы. Она молчит. Андрей не поворачивает головы. Я болею похмельем. Запах пожара из кухни никого не удивляет. Юшкова — мастер-технолог.

— Като, попробуй у Андрея пульс, — пытаюсь я надругаться над великим.

Они переглядываются и понимающе улыбаются друг другу. Като — счастливица, ей с Андреем не освоить науку ревности. Вот поссорилась правая рука с левой. Глупо. Она отказывается от блинов и дальнейшего пребывания на даче. Она прощается со всеми. Мне персонально:

— Держись, Катюха.

И отбывает. Юшкова проведет неделю на даче. За нами вскоре пришлют машину. Юбилейные торжества закрыты. Ждем вас через пять лет на том же месте. Это если не наступит эпоха признания врачебного таланта моего мужа. Мое мерзкое поведение не будет оплачено. Оно выдано в кредит.

Следующим утром квартирный телефон доносит голос Игоря Львовича:

— Я сейчас приеду.

Он не проходит в квартиру и в дверях подает мне конверт.

— Ты не умеешь держать слово, — говорит он равнодушно.

— Нет, но почему. Я исправлюсь.

— А вот и шанс. Пообещай, что позвонишь.

— Кому? Когда? — Я тупая.

— Мне. Только мне, — он резко захлопывает дверь.

Андрей сонно спрашивает: «Кто приходил?» Потом вскакивает и уматывает на работу. А через час за мной заезжает Марк и восторженно хватает меня за ноги. Он приподнимает и носит меня по квартире. Мне не стыдно за бедность. Я никак не могу проснуться.

— Суок, мы улетаем. Вещи можешь не брать. Где мужнин завтрак? Я доем. — Он возится на кухне.

Я думаю, что бы такое написать в записке Андрею.

В белом от страха «боинге» я вспоминаю, что обещала позвонить Игорю. Я боюсь высоты. Не хочу, чтобы со мной разбились люди. Если мы нормально сядем, я позвоню. Позвоню обязательно. Я вступаю в детскую сделку с Богом и авиакомпанией «Эр Франс».

2

Игорь Львович в аэропорт не поехал. Он не любил провожать самолеты, поезда и корабли. Игорь Львович поехал в офис, который упорно называл конторой. Его новые партнеры всегда нервно передергивались, наиболее наглые просили подбирать выражения. Игорь Львович с удовлетворением замечал, что время «крышевого» бизнеса проходит. Все снова боятся милиции-конторы. Он усмехался. Но тяжело и натужно. Игорь Львович был лишен чувства юмора. Начисто. То есть он отмечал, что логическое построение истории, именуемой анекдотом, приводит к нелепому финалу. Но ему не было смешно. Пятачок приходит к Винни-Пуху: «Завтра меня будут показывать в программе «Смак». Увидишь шашлык из свинины — это я». Ну и что хорошего, что наивные и доверчивые существа в этом мире годятся только на шашлык? Но Игорь Львович был умен и знал, что отсутствие чувства юмора — это недостаток. В компаниях он безошибочно определял самого тонкого ценителя глупых историй и внимательно следил за выражением его лица. Игорю Львовичу удавалось всегда рассмеяться на сотую долю секунды раньше. Он слыл светским человеком.

«Согласись, Софа, смех — это физиологическое действо, свойственное человеку как биологическому виду. А юмор — это ссылка на обстоятельства». Игорь Львович мысленно беседовал со своей покойной женой. А раньше обращался за советом только к маме. Обычная еврейская трагедия: она любит его, он любит свою маму. А мама всегда не любила Софу, потому что она была гойкой. А чаще — хазерючкой. А Софа все ждала, когда же, наконец, она станет для Игоря самым важным человеком. А мама обещала, что его дети сделают что-нибудь похуже.

— Чем что, кто? — раздраженно спрашивал Игорь.

— Чем ты. А подумал о чем? — отвечала мама, поджимая усы.

У мамы всегда, сколько Игорь помнил, были усы. Она их совершенно не стеснялась. Она всегда жила так, как ей удобно. И поэтому всегда была права. Игорь это ценил. И Софа ценила. Со временем она смирилась с неравными условиями борьбы и тихо заболела. Софа заболела не из-за мамы, а потому что у нее не было совести.

— Она забыла свой долг перед семьей, — заявила свекровь.

Игорь молча согласился и отправил Софу в Нью-Йорк. И сыновей, и внуков, и маму. Для Софы это уже не имело значения. Она просто умерла в хороших комфортабельных условиях. А мама осталась. Чтоб она еще сто лет прожила. Пусть дети там будут присмотрены. И внуки. Только кому теперь сказать «прости»? Софа добилась своего. Она стала главным человеком в его жизни.

«Я же смеюсь от щекотки? От радости? Когда сделка хорошая и сам у себя украду? Софа, ты помнишь?» Софа, конечно, помнила, ее жизнь прошла под Игорем. В хорошем смысле. На похороны он не поехал. Дела.

— Ей уже все равно. Ко мне тоже можешь не приезжать, я таки, оказывается, выродила вонючку, да? — кричала мать по телефону.

— Мама, ты успела ее полюбить? — устало поинтересовался Игорь.

— А когда я кого-нибудь не любила? — живо возмутилась мать.

— Да, мама, я понимаю.

Когда Софа уезжала, она сказала мужу:

— Поживи для себя немножко.

Это было три года назад. Три года назад Игорь Львович понял, что солнце уже норовит присесть за горизонт. И еще он понял, что не любит петрушку. Только не активно — до ненависти, а просто не любит, и все. Он готовил себе салат и, нарезая зелень, вдруг подумал, что без нее ему будет вкуснее. Хотя до того — и так было хорошо.

Но Софу не вернешь, небосводу не заплатишь, зато расставание с петрушкой не принесло сожалений. Наверное, это и значит, «пожить для себя».

Секретарша вскочила со стула, едва не сломав ногу:

— Игорь Львович, вам звонили из Нью-Йорка. И вот — вам подписали документы на линию полиэтиленовой упаковки. И еще…

— Да, — сказал Игорь Львович и запер кабинет. Каждый его день начинался со звонка матери. Ей не спалось. Правнуки выходили из-под контроля. Чужие дети — чужие проблемы.

Он отзвонил по делам и стал думать о Марке. Игорь Львович любил думать. Он наслаждался, когда одна мысль плавно перетекала в другую и неожиданно прерывалась накопленными за жизнь образами. Игорь мог бы составить из них сонник. Сонник для грезящих наяву. Но он не занимался бесплатными проектами и поклонами в пользу нищих. Игорь Львович полагал, что если каждый мужчина будет зарабатывать деньги и кормить только своих, то в мире наступит долгожданное благоденствие. А эфемерным сонником можно пользоваться, только плотно прикрыв двери кабинета.

Мысли о Марке текли по двум противоположным направлениям. Марк ему нравился. Он умел удивлять. Удивлять ежедневно и неорганизованно. Марк, казалось, не впадал в депрессии, не рефлексировал. Он перся по жизни. И перся как танк, с другой стороны, Марк, конечно, был подлецом. Наглым, но очень талантливым. Он не мог не знать, что Игорь будет осведомлен о поездке уже в тот день, когда Марк только соберется отвезти документы. Но страна пребывания вызывала восхищение. Марк мог поехать куда угодно. Деньги были — Марк рискнул и крутанул убийственный (потому что за это часто стреляли) контракт с металлом. Но куда угодно уперлось в простое название — Объединенные Арабские Эмираты. «А в Дубаи, а в Дубаи сидит под пальмами Махмуд-Али». Логика у паршивца блестящая — там, где под пальмами сидят «али», нет места обрезанным по правилам иудейской веры. Поэтому Игорь Львович не поедет на лихом жеребце через семь морей водворять блудного сына на нужное место. В паспорте на выезд, конечно, не указывается национальность. Но Игорь Львович вполне привык к золотому правилу о том, что бьют не по паспорту, а по морде. А от этого арабами брезговал. Лучше не связываться. Ай да Марк! Только вот зачем так активно плевать против ветра? Если на одежде не хватает жидкости, то можно стать под душ, и все будет красиво.

В этот раз Марк перегнул палку. Нет, сломал. Перегнул он ее еще при первом знакомстве. Но сейчас в Игоре Львовиче взыграла кровь обиженных предков. Марк неожиданно для самого Игоря Львовича наступил, оказывается, на очень большую мозоль. Даже на инфицированную растертость.

— Галочка, — встрепенулся вдруг Игорь Львович, — Марк вернул нам кредит?

— Да, — нежно ответила телефонная трубка.

— Давно?

— Еще на той неделе.

Игорь Львович рассерженно огляделся. Он сам отслеживал поступление денег. Он помнил об этом кредите так долго, что вдруг забыл. Марка не упрекнешь в финансовой нечистоплотности. И бойцов посылать не из-за чего. Мысли Игоря Львовича неожиданно пронеслись над картинами жестокой расправы и пышных похорон Марка.

— Жаль-жаль…

Игорь Львович вздохнул. Марк не тянул на заказное убийство. Он наплевал в душу, но если бы за это убивали, планета вымерла бы еще при неандертальцах. Интересно, у них была душа? Если нет — значит, вымерли бы позже. Но это лирика. А Настя на даче? Вот тогда начнется бытовая трагедия и стоны по разбитой любви. Настя… Игоря Львовича начало знобить. Он становился очень уязвимым, когда речь шла о семье вообще и о Насте в частности. Настя была красивой доброй девочкой. Бесхитростной. Значит, глупой. Игорь Львович просмотрел. Или Софа? Но Настя была, и этого достаточно, чтобы у Игоря сладко сжималось сердце. Он увидел ее впервые, когда ей только исполнилось десять лет. Мама была права: его старший сын сделал «что-нибудь» похуже. Он привел в дом разведенную женщину с ребенком. Не считая того, что женщина была старше сына на шесть лет. А «бесплатное приложение» Настя не могла родиться у двадцатидвухлетнего папы.

— Это что? — строго спросил Игорь Львович, глядя на парочку новых родственников.

Мама сидела в кресле и удовлетворенно улыбалась.

— Я повторяю: это что? — закричал Игорь.

— Это когда у нашего папы болит голова, он начинает заговариваться. Сейчас дадим таблетку, и все пройдет. Сережа, ты рассказал бы о нашем папе своей девочке. — Софа нежно вывела Игоря в коридор, втолкнула в ванную и закрыла за ним дверь на крючок. — Когда нужно будет полотенце — позовешь, — сладко пропела она и пошла успокаивать будущую невестку.

Настя на носочках вышла из гостиной, где все уже целовались, и присела у двери в ванную.

— Тебя выпустить? Или ты еще глупый? — спросила она.

— Почему глупый? Это как проверить? — Игорь уже успокоился и не хотел выходить. Ему было стыдно быть таким похожим на свою маму.

— Вот ты мне скажи — то, что у свиней спереди, едят?

— Голову? — удивился он. — Не то чтобы едят, но холодец варят, точно.

— Нет, не голову, а как у меня и у мамы, только перец, — едят? — Настя из-за двери не так стеснялась, просто хотела узнать.

— Я не знаю. Нет, наверное.

— Значит, ты глупый. А кричишь. Хочешь, я тебя заговорю?

— Как?

— Заговором, как же еще? — Настя уже не сомневалась, что этот новый дедушка давненько не гулял во дворе с девочками. — Ты точно не знаешь? Уверен? Не кивай, вслух говори.

— Точно.

Настя затянула замогильным голосом:

— Как только ты узнаешь эту тайну — ты сразу умрешь. Никогда и ни у кого не спрашивай об этом, не смотри телевизор и не читай книги, не слушай разговоров на эту тему, не заказывай это в столовой — и ты проживешь долго-долго!

Игорь расстроился — в дом привели больную девочку. Теперь она стала нашей, и ее необходимо повести к врачу. Боже, а что сказать-то ему: «она меня заговорила свинячьим писюном»? Мама родная…

— А ты всех так заговариваешь? — спросил Игорь Львович.

— Нет, только тебя. По блату. Так ты сразу кричишь, а так начнешь прислушиваться — вдруг кто-то о заговоренном шептать начнет. Понял теперь? Меня Настя зовут.

— Тогда выпускай, Настя.

Она победила его сразу. Из-за нее он сразу был посажен в тюрьму. Мимоходом она подарила ему фактически вечную жизнь. Ну, какой нормальный человек будет интересоваться подобными глупостями? Игорю было сорок два года. Маленькие дети его уже не интересовали. Но Настины косы, похожие на два белых шнурка, тронули его сердце. Очень хотелось девочку.

Через три года Настя стала неуправляемой. Мерзкой. Игорь Львович вез сына, Лиду, его жену, и Настю в Крым. Настя курила в окно. Сережа расстроенно держал Лиду за руку, она же — себя за живот. Готовились поиметь сына.

— Настя, прекрати курить, — строго сказал Игорь, желая как минимум разорвать ей рот.

— Сейчас, еще пару тяг, — томно ответила внучка.

— Настя, я остановлю машину, пойдем пешком.

— Не старайся, старый, я и так выпрыгну.

Нервы Игоря Львовича с треском лопнули.

— Лида, вы растите урода! — крикнул он невестке и вышел из машины.

Настя в слезах кинулась вслед за ним:

— Зато вы все такие хорошие, честные и прекрасные. И с вами всего лишь надо прожить целую жизнь.

Лида неуклюже вылезла с заднего сиденья, взяла Настю за руку и отправилась вдоль по дороге. Тогда, еще в Советском Союзе, автобусы ходили только назло. Лида тормознула один такой неведомо откуда взявшийся и уехала в направлении назад. Сережа, не говоря ни слова, ринулся вслед.

Игорь остался стоять неправым и оплеванным, но уверенным, что они вырастят урода. А выросла Настя, от вида которой то гулко стучало, то замирало сердце.

Софа привела его мириться к Лиде только через три года. На Настино шестнадцатилетие. Как там говорится в анекдоте о несчастных, перепивших по неопытности людях? Лучше бы я умер вчера. Игорь Львович вдруг сильно, как ничего и никогда раньше, захотел, чтобы у нее, У Насти, все было хорошо. Всегда. Потом он считал, что Бог наказал его за это. Такое сильное желание нужно было приберечь для Софы. И тогда она была бы здорова. Так отчаянно желать другому счастья можно только раз в жизни. Игорь Львович свой шанс просрал. Простите за грубость.

Настя получила паспорт на мамину фамилию. На Юшкову. Игорь только покачал головой и решил, что его сын не был ей хорошим отцом. Под девизом «возместить издержки воспитания» он взялся учить Настю водить машину. Теперь ее тонкие светлые волосы были пострижены и уложены в безупречное каре. Она сильно закусывала нижнюю губу, вцеплялась в руль и начинала отчаянно потеть. Игорь сходил с ума от Настиного запаха и вяло возвращался к Софе и маме, потому что ему больше некуда было возвращаться.

— Может, ты пристроишь девочку к делу? — нежно настаивала Софа.

К «делу» уже были пристроены сыновья, а пятиступенчатые племянники за определенную плату вывозили деньги за рубеж. Игорь был начальником ОРСа. Тихое золотое дно. «Но разве можно учить ребенка врать? И не папе с мамой, а государству. От этого, Софочка, страдает не попка, а голова. И если кто-то должен быть бессовестным человеком, то пусть буду я. Тем более, что привык».

Если бы у Игоря спросили: «Что происходит?» — он бы задумался. Уж не это ли любовь? А так он как бы беспричинно тяготел. Или тянулся? Вписывался в Настину юность привычным шиком и деньгами. Софа вздыхала, мать недоумевала, но Игорь Львович только чуть поступился принципами — Настя заняла третье почетное место после матери и жены. Команда сыновей и внуков осталась без наград.

Настя к «делу» не пристроилась. Она благополучно училась на экономическом, спокойно заваливала сессии, спокойно расплачивалась с преподавателями Игоревыми деньгами, чирикала по-английски и по-французски, превышала скорость, кокетничала с гаишниками. Она казалась не созданной для жизни, а когда мир перевернулся и спрос на женщин для украшения салонов стал набирать силу, Настя вошла в цену. А Игорь поблагодарил судьбу за счастье для девочки.

Глядя на Настю в перевернутом мире, Игорь понял, что должна обязательно скопиться критическая масса неподходящих людей. Они потом невзначай раскачают лодку. Ничего, что под обломками могут задохнуться целые семьи. Никто до сих пор и не хочет умирать. Настя не была бронетранспортером, но если сопровождающие кричат в рупор: «Уступите дорогу движущемуся транспорту!» — то себе дороже будет не съехать на обочину.

Настя не виновата. А себя Игорь Львович к числу раскачивающих лодку не причислял никогда. И гордился ею, и радовался, и болел. Все чаще отцовские чувства брали верх. Никто не помнит об огне едва вспыхнувшей спички. Иногда ему было больно, но только от того, что жизнь проходит, а суета остается. Иногда — в позорных снах — сладко. Он не изменял Софе, но задыхался от возбуждения, когда ему являлась Настя. К счастью, время поллюций для Игоря Львовича давно миновало. Настя миновала Игоря тоже. К ней пришла любовь к Марку. Который на тот момент супружески проживал с Като. Раньше это называлось «гражданский брак». Теперь же Настю это ничуть не смущало. Игорь Львович пассивно подозревал Марка в склонности к разврату и старался подслушать Настины разговоры с бабушкой Софой. Однажды он застал за этим же занятием свою маму и совсем не удивился. Некоторое время они дежурили вдвоем, как бы не замечая друг друга. Потом — по очереди. Игорь Львович купил маме диктофон, но она обиделась. С диктофоном ее жизнь стала бы механическим приложением, а очень хотелось участвовать. Быть в курсе.

— Бабушка Софа, как ты думаешь, он на мне женится? — встревоженно вопрошала Настя.

— Или на ней, — спокойно заявляла Софа.

— Почему это? Почему? Он же у меня был первым мужчиной, — потупившись, сообщила Настя.

— Уже? Поздравляю.

— Ты меня осуждаешь? Но ты пойми — я не представляю себе жизни без него. Никто другой не может быть моим мужем. Что же мне делать?

— Ждать, — вздыхала Софа.

Мама Игоря злорадствовала за стеной: «Вот до чего докатились». Но чувство семейной солидарности всегда брало верх. Хочешь не хочешь, Настя была членом семьи. И если ей так уж нужен этот гой, то она должна его получить. Мама Игоря тоже вздыхала. Софа таки всегда была плохим советчиком. Чего ж молчать? Мальчик колеблется, наша семья может ему помочь, надо привести его сюда. Надо познакомиться, и он сам сделает правильный выбор. А она — ждать!..

Мама подробно докладывала Игорю свои взгляды на проблему. А он соглашался с Софой. Ему так было лучше. Софа совпадала. Они часто совпадали. В истории с Марком хотелось ставить на Като. Это было справедливо.

А когда Софа уехала, Игорь сделал все, чтобы Настя вышла замуж за Марка. Говорят, что коней на переправе не меняют, особенно если это переправа на тот свет… Маяк по имени Настя… Хотя дрожь в руках вроде унялась, а потом прошла совсем.

Три года назад Настя влетела к нему домой с криками, состоящими из неподдающихся расшифровке междометий. Игорь испугался, что худшее из Софиной зарубежной поездки уже случилось. Он ждал этого со дня на день и не мог понять, почему сначала сообщили девочке.

— Что случилось? — прошептал он.

Шепот произвел на Настю гипнотическое воздействие.

— Марка посадят в тюрьму. Или убьют, — прошептала она.

«Слава богу, — Игорь облегченно вздохнул, — еще не Софа».

— Он не виноват, Игорь, правда, не виноват. Помоги… — Слезы прервали Настану речь.

— Ты вразумительно можешь рассказать?

Она помотала головой:

— Като может, она завтра к тебе придет. Но он ни в чем не виноват, верь мне.

— Ты уже успела подружиться с Като? Мерзавка.

Настя его не услышала. Она спасала Марка, и бредни моральных устоев ей в этом все равно не помогли бы. На кой только этот Марк нужен был Игорю?

— А как делить-то будете? — поинтересовался он.

— Потом, дед, все потом. Като сказала, что сначала надо помочь, а потом она сама разберется.

— То есть выбросит его, а ты руки и подставишь? — Игорь еще никогда так сильно не злился на Настю, и даже крымский инцидент был, по сути, пустяком по сравнению с его новой старческой злостью на приблудившуюся внучку.

— Он не виноват, дед… — в который раз всхлипнула Настя.

Со слов Насти выяснилось: Марк был не виноват в том, что однажды в пятницу поехал с другом и двумя юными девами в лесок. Он не был виноват, когда, поселившись в кемпинге, напился до состояния, которое на Игоревом языке означает «фартык» — готовый. Не его вина, что он возжелал девицу, а потом вместе с ней — быструю езду. И какой русский папа назвал его этим библейским именем? Ключи достали у пьяного товарища. Такие вещи вообще нужно держать в сейфе. Ишь ты, разбрасывается машинами. Лес оказался не подготовленным для проведения гонок класса «Формулы 1». И если бы Марк был Шумахер… О, если бы Марк был во всех отношениях Шумахер… Машина врезалась в дерево на скорости девяносто километров в час. Девица превратилась в фарш. Марк аккуратно собрал его и перенес на сиденье водителя. Он тоже пострадал. Раздробил все кости в правой ноге. И он ни в чем не виноват. Кто мог подумать, что Уголовный кодекс предполагает по этому поводу массу незатейливых наказаний? И кто бы знал, что проституток не выращивают в инкубаторах? У них тоже есть родители, братья, родственники. Но особенно опасны братья…

Игорь Львович узнал, что история о пьяной угонщице будет стоить десять тысяч долларов плюс проблемы с ее родственниками. Тогда это было не так чтобы дешево. Но для Игоря в первый раз. В первый раз, когда лодка сама стукнула его по носу. Его жизнь вряд ли оценили бы дороже. Потому что его мама была в Нью-Йорке…

— Что ты будешь продавать? — спросил Игорь Львович у Като.

— Марка. Я буду продавать Марка. Насте, — спокойно ответила та.

— У тебя есть коммерческая жилка — продавать задорого то, чем уже не будешь пользоваться. — Игорь улыбнулся. Разговаривать о Марке, как о вещи, было несравненно легче.

— Я не сказала, что не буду пользоваться. Я не знаю.

Игорь считал, что по-хорошему Като надо бы поплакать. Попросить. Дожать Настю. Но Като как бы замерла и настаивала. Игорь даже мог бы ее уважать.

— А ты останешься ни с чем. Ты подумала?

— Вы похожи на ведьму из «Русалочки». Вам нужны мои зеленые волосы? — Като улыбнулась. — Я останусь всего лишь без Марка. Потому что вы обязательно поможете Насте.

Марк лежал в больнице. У Андрея. Там собирали кости по кусочкам. Марк хотел выжить. Настя стремилась за него замуж. Игорь Львович поставил в палату охрану. Дважды были остановлены разъяренные родственники. Десять тысяч долларов осели во внутренних карманах следственных органов. Дело за гибелью главной нарушительницы спокойствия не возбуждалось.

Когда Настя впервые привела Марка к Игорю Львовичу, Софа уже умерла. Игорь хотел одного: чтобы они побыстрее освободили квартиру. Которую он любил и в которой Софа клеила обои… «Ничто не напоминает о тебе, а ты — нигде». Глупости. Так не бывает. Игорь заметил, что стыки обоев уже разошлись. Но это была его квартира, и он хотел, чтобы все, наконец, ушли.

Марк, уверенный в себе, сказал внятно и от этого очень противно:

— Вы здесь единственный Настин родственник. Я прошу у вас ее руки.

«Сделка состоялась, — подумал Игорь Львович, — продано».

— Да, — отрешенно сказал он.

— Вы, я вижу, недовольны выбором внучки? — нахально заявил Марк. — Ничего, с кем не бывает. Зато потом не пожалеете.

Игорь удивился. А где же покаяние? А «спасибо»? За то самое, за сокрытие убийства? Хорошо, что дружба с Уголовным кодексом закончилась у Игоря Львовича много лет назад. Но он-то хотя бы чтил…

— Софа, — громко сказал он, когда молодые ушли, — ты меня любишь? — В молодости это было неважно. Кто мог подумать, что потом будет так трудно вписаться в тишину. — Софа? — снова сказал Игорь Львович для порядка. А вдруг?..

Со свадьбой Насти Игорь Львович приобрел новую компанию. Андрея с женой. И Като с мужем. Като притащила Настя в знак признательности за честно разделенное имущество. Игоря забавляло, как они возились, стремились, как жили забавно. Эпоха целомудрия миновала. Игорь Львович выяснял теперь, до какой же степени. Марк уже не раздражал его. Не возмущал. Игорю было интересно, чем он живет. Не Юшковой же. Игорь все чаще называл Настю по фамилии, которую она не сменила. Марк, наверное, тоже был плохим мужем. Но никто из них не бросался исправлять Настину супружескую жизнь. С ними было нескучно. Игорь сожалел, что не дождется и умрет, не увидев, как они все станут взрослыми. Хотелось увидеть, как из них вытечет любовь. Они устанут. От всего. Ныряльщики в пустоту. И никто тогда не объяснит, что это нормально. Уставшим легче умирать.

Но так ли сильно утомилась Софа?

Впустить ли в душу Настю?

Может, жениться на придурочной? Позвонит ли она оттуда? Позвонит. Обязательно позвонит.

Даже сквозь закрытую дверь кабинета до Игоря Львовича долетали возмущенные вопли Галочки. Она, видимо, разговаривала по телефону с подружкой:

— Чи не чи, деятель! — и так каждые десять секунд. Подруга Галочки излагала информацию быстро.

«Чи не чи». Галочка была законспирированной провинциалкой. С украинским выговором и деятельной светскостью. В минуты особого возмущения она переходила на язык детства. Колоритную южнорусскую смесь.

«Чи не чи» — это «или не или». — Игорь Львович судорожно находил перевод или хотя бы аналогию этому выражению. «Или не или» не годится, лучше «действительно ли?». Но это не отражает настроения, надо другое… Ах, «какие славянские глупости при вашей еврейской наружности». — Игорь Львович улыбнулся и позвонил маме:

— Ты знаешь, что такое «чи не чи»?

— Чтоб ты так жил! Ты меня разбудил. Как дела? Твои внуки не уважают старших! Сколько ты еще будешь там сидеть? Я читала, что у вас нет воды? А Жириновский начнет еврейские погромы. Что ты там сидишь? Жить надоело? А вот тот Миша, которого убили на Софы Ковалевской, это не сын Марии Абрамовны? Ну что ты молчишь? Опять не слышно? Не слышно. Я уже сплю. До завтра.

Игорь Львович улыбнулся. Мысли потихоньку выстроились против Марка. Он надоел в любом случае. Игорь больше не хотел его видеть. Никогда. Прости, Настя. Мы купим тебе другое великое счастье.

Игорь Львович позвонил в больницу.

— Андрей Владимирович оперирует. Перезвоните позже.

«Ах ты, господи. Да ты хоть знаешь, кто я такой. Позже».

— Галочка, позвоните в больницу Андрею и скажите, чтобы он был у меня сегодня к семи вечера.

— Да, Игорь Львович.

— И еще, пошлите человека на дачу. Пусть заберут Настю и привезут ко мне домой. К семи.

Игорь Львович был удовлетворен. Галочка умеет сказать: «Вас беспокоят из фирмы такой-то…» Санитарка проявит уважение перед деньгами и побежит, ой как побежит звать Андрюшу. Или делать уколы. В зависимости от того, насколько занимаемая ею должность соответствует призванию. Хорошенькое призвание — выносить судно. Вот поэтому Катюша обязательно позвонит ему сама. А за Като нужно будет съездить. Оценить размер ее проблем. Рабочий день не должен пропасть даром. Личные дела нужно улаживать быстро. Игорь Львович нашел Като дома.

— Вы за ядом? — спросила она.

— Почему?

— Ну, я же рассказала, как поступают достойные люди шестидесяти лет. — Като улыбалась. Шутила. Игорь Львович «особенно» это любил.

— Нет. Я оценить твои дела.

— Сто тысяч — и все в порядке. — Като усмехнулась. — У меня на удивление легко все получается. Попасть в историю на таможне, заплатить выбраковку, у меня всегда ломается транспорт. И все это, вместе взятое, дает основание предположить, что из меня будет толк.

— А если не заплатишь?

— Нет, перекручусь точно. Или вы приехали меня сглазить?

— Ты — как моя мама, — сказал Игорь Львович.

— Это комплимент?

— К семи подъезжай ко мне. Дело есть. Тысяч на сто-двести. Договорились?

— Приеду, чего уж. Хочу продолжения банкета.

Хорошо, что он так легко и правильно определился в цене. Тысяч сто-двести. Много. Но не проблема. Для Насти это вообще не деньги. «На пару дней» — она всегда так говорит. «На них даже нельзя жить с процента — хорошая квартира, дом, может, машина. И все. Разве это деньги». Настя выросла богатой и независтливой. Это его, Игоря Львовича, заслуга. И глупой. Это — тоже. Игорь мягко улыбался. Опять Настя… Для Андрея это — состояние, которое он потратит на медицинскую машину, с которой когда еще поимеет. Но в общем — тоже не деньги. Врачебные боги не продаются. С Като проще. Ей надо. Принципы — в кармане. Она самая уставшая. Ей почти все равно откуда.

Ну и Катюша, конечно. Только Катюша. Которая не любит делать уколы. И питаться на три копейки в день. Она сумеет вложить. В себя. А за это вложить кого-нибудь другого.

«Софа, я знаю, что делаю. Ты же сказала мне: пожить для себя».

Когда бригада Настиной молодости собралась у Игоря Львовича, он был очень спокойным и уставшим.

— Друзья мои, — так всегда начинала неприятные речи его мама, — друзья мои, я собрал вас здесь для того, чтобы сообщить: ваш товарищ Марк продается.

— Ты что? — вскрикнула Настя.

— Решение принято в любом случае. Марк продается за очень хорошие деньги. Сто-двести тысяч долларов.

— Почему такая вилка? — спокойно поинтересовался Андрей.

— Цена зависит от того, насколько точно будут выполнены условия. Я не хочу его видеть. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Я прошу прощения, — Като затянулась глубоко и поэтично, — я прошу прощения, Марк уехал? Или, вернее, куда уехал Марк?

— Да, ты правильно меня поняла. Я очень люблю путешествовать. — Крым был самым далеким местом, которое проведал Игорь Львович. — Я намерен путешествовать по всему миру. И там тоже не хотелось бы встречаться.

— Значит, по всему миру, — Като была совершенно невозмутима, — а Арабия?

— Если вам так будет лучше и спокойнее, то пусть он навсегда останется в Арабии. Но только там.

— Игорь Львович, он же террористом станет. — Андрей улыбался и раздумывал, не вызвать ли ему по знакомству психбригаду.

— Тогда остальную сотню я переведу в фонд борьбы с арабскими террористами.

— Дед, ты что! Ты за кого нас принимаешь? — Настя не плакала. И хорошо. Выросла девочка.

— Я принимаю вас за людей, которые, найдя бумажник со ста тысячами долларов, не несут его в милицию, потому что такие деньги честным путем все равно не заработаешь. Но если вы отказываетесь, то… — Игорь Львович посмотрел на Като.

— Да, я помню. У пострадавшей были братья. Но они — нищие. Не тот уровень.

— Сейчас нищие, — спокойно согласился Игорь. — Я говорю в последний раз: Марк продается.

Игорь Львович устало посмотрел на часы. Может быть, позвонить маме?

3

— Поедешь с нами? — Андрей приобнял Като за плечи и по старой дружеской привычке заглянул в глаза.

— С вами? — устало удивилась Като. — Опять блинчики?

— Ладно, я посажу тебя в такси. Или за тобой заедут?

— Посади. Я завтра приеду. Слышишь, Настя. Хочешь со мной увидеться — я завтра у Андрея…

Като гулко захлопнула дверцу такси. Андрей махнул рукой, а Юшкова медленно задышала навстречу Андрею. Или вслед Като.

Таксист был явно бережливым человеком. Или же сентиментальным. Магнитофон в машине сообщил Като, что «комната с балконом и окном светла сейчас, светла как день, который вместе видел нас в последний раз». Като не удивилась, но стена воспоминаний дрогнула и выпустила улыбку.

— Вам сколько лет? — поинтересовалась Като.

— Ты про кассету? Да, моя. Жалко было выбрасывать. А сейчас — напоминает. — Значит, и бережливый, и сентиментальный. И умный. И со всеми на «ты». Может, взять его в мужья? Когда ее родители разошлись, Като было пять лет. Она предложила маме искать нового папу. Пойти по квартирам и спросить, кто женат, а кто нет. И неженатых — брать. Мама почему-то отвергла этот вариант, тогда Като и начала присматриваться к таксистам. Она строила им глазки, очаровывала интеллектом и на прощание обязательно говорила: «Спасибо, что подвезли. Теперь вы будете знать, где мы живем». И еще Като обязательно подмигивала.

— Нет, — вдруг громко сказала Като.

— Денег, что ли, нет? — удивился таксист. — Так твой друг расплатился.

«Еще и честный, — подумала Като, — ну точно, подходит».

— Нет — это не вам. Это о Марке, — живо откликнулась она.

— И марки я не собираю. И вообще, ты какая-то ненормальная, — заключил таксист и обиженно замолчал.

Като ехала домой. Только душа ее почему-то не была полна. Сердце билось глухо, вот именно — глухо. Глухо и устало. Знакомые улицы лениво мелькали вместе с людьми. Като жалела, что она — не Юлий Цезарь. Так что в оценке ее психологического здоровья таксист оказался прав. Если бы Като была Юлием Цезарем, она бы внесла поправку в календарь: молодым измерять годы веснами, пожилым — осенями, старым — зимами. Лето Като не любила. То есть раньше — любила, потому что не замечала, а потом увидела и поняла — не то. Жарко, потно и толстые руки из летнего платья. Хотя само по себе лето и было достойно того, чтобы его просто пережить.

Дома было чисто. Тихо и пусто. Вторник — присутственный день. Вернее — отсутственный. Мужа не было по графику. Во вторник и четверг. Иногда в субботу. В субботу — редко. Это семейные дни. Они всегда проводили их вместе. Муж — он был хороший муж. У него было имя — Митя. Не имя, а сопля. Но ласково. Като называла его просто «муж». Без изысков. Как англичане — догов. Тем более, что это был статус. Должность. И квартира. Где-то нужно жить с удобствами. Като теоретически допускала возможность рая с милым и в шалаше. С немилым предпочитала пентхаус. Муж Митя был гомосексуалистом. Среднего уровня. Он гордился Борей Моисеевым и хотел просто познакомиться с ним. Тихая, пристойная мечта. Като обещала ему разбогатеть и устроить встречу. Митя доверчиво улыбался и, наверное, ждал. Он был очень хорошим, милым и воспитанным. Совсем не развратным и не агрессивным. Он приносил домой всю зарплату и, стесняясь, утаивал деньги на раритетное издание Байрона для своего друга. С другом Като знакомиться не хотела. Митя не обижался.

Муж Митя был хозяином квартиры, которую Марк и Като снимали. Когда Марк женился на Насте, Митя скромно предложил Като остаться. И пожениться. В свадебное путешествие они поехали в деревню Голубцы к Митиной маме. Козочки, уточки, гуси, корова и бычок Славик. По идее, с Митей не могло случиться то, что случилось. Может, притянуло название родины? Город Митю не испортил. Като это знала точно. Митиной маме Като не понравилась. Она целовала ее с плотно сжатыми губами. Но вздыхала облегченно: «Ну, дай Бог, дай вам Бог». Ей хотелось внучку. «Хватит пацанов, напасть с ними одна». Муж Митя к ребенку тоже был готов. А Като боялась. Митиного тихого обаяния. Он легко мог научить дитятку плохому. Зачем?

Като с возрастом стала нуждаться в муже. Он был лучше домашнего кота, но хуже американского миллионера. В этой золотой середине Като забывалась. Она знала, где искать Митю вечером во вторник. Ей нужно было, чтобы муж мягко сказал: «Катенька, ну что за глупости — покупать живого человека?» Мысль о продаже оказалась неотвязной. Деньги? Марк? Подумать о перспективе? Поворошить прошлое? Наваждение. Это просто наваждение.

Като сняла трубку и долго, потому что медленно, набирала номер.

— Игорь Львович, — сказала она, — вы неправильно сформулировали свою мысль.

— Да? — сухо отозвался собеседник. — Почему?

— Ну, ведь это не вы продаете Марка? Так?

— Так!

— Значит, вы его покупаете?

— Детка, — Игорь Львович откашлялся, — ты плохо училась в школе; «продается» — это возвратный глагол. То есть он сам себя продает. А мы — все мы — покупаем.

— А как вы догадаетесь, кому платить? — живо поинтересовалась Като.

— А вы люди честные — сами решите, сами признаетесь.

— На суде? — почему-то испугалась Като.

— Като, я считаю тему исчерпанной. Все, пока. Можешь позвонить, если надумаешь дело. — Голос Игоря Львовича был теплым, но противным, как парное молоко.

— Подождите. Если честно — вы ставите на меня?

— Ты же продала его один раз.

— Спасибо за доверие. — Като бросила трубку и закрыла лицо руками. Деньги портят человека. Раньше Игорь был лучше. Когда Като пришла к нему за помощью, то в качестве доплаты предложила себя. С сексуальным аппетитом у Игоря были нелады. Он возмущенно округлил глаза и прокричал:

— Да как ты смеешь! Ты во внучки мне годишься.

— В дочки, — уточнила Като.

— У меня нет дочерей, к счастью. Нет, ну, надо было пустить в дом какую-то проститутку!

Като залепила ему одну пощечину и намеревалась воплотить в жизнь вторую, но Игорь проворно схватил ее руку и завел за спину.

— Можешь поцеловать меня в шею, — ехидно прошептала Като.

Игорь послушно наклонился и пробежал по дистанции ухо — ключица. Като ойкнула и поежилась. Игорь отпустил руку и повернул ее к себе:

— Мне сверху ничего не надо.

— Я тоже не люблю, — попробовала отшутиться Като, — ладно, извините, Игорь Львович.

— Ну, хоть поцелуй старика на прощание, — улыбнулся он.

Като коснулась губами его щеки, потом, нечаянно, губ. Поцелуй перестал быть родственным. Он был похож на кофе-гляссе — ни холодно, ни жарко.

— И ты прости меня, Като, — сказал Игорь Львович на прощание.

«Прости». Простила. Теперь он уверен в ней. Чудный дедушка у Насти. «Ты плохо училась в школе». Правильно, садись, Катя Румянцева, два. Кто-то же должен получать двойки и носить первые «взрослые» колготки. «Отличная учеба не помешает тебе быть модной», — говорила мама. Мама тоже жила в искаженном мире. Интересно, Ив Сен-Лоран говорил детям такие глупости?

Кате Румянцевой было не до глаголов. С самого первого класса у нее появились женихи. На первых школьных каникулах она впервые влюбилась по-настоящему. Кате было семь, Роме — одиннадцать.

— Какое у тебя образование? — спросила Катя. Мама всегда считала это самым важным.

— Пять классов, — бодро ответил избранник.

— Ты — моя первая настоящая привязанность, — заявила Катя.

— Я тоже тобой увлекся, — ответил Рома.

Целых десять дней они были счастливы. Без ничего. Без ручек, поцелуев, зажиманий и прочих глупостей. Самое главное — чтобы было интересно. Катя тогда просто восприняла опыт. А выводы сделала уже живя с Митей. Все мы родом из детства, кто сказал, что это неправда?

Во втором «А» классе изменения, происшедшие с Катей, заметили три человека: Андрей, Марк и учительница. Но учительница была не в счет. Марк бросился ухаживать за Катей красиво, Андрей — интеллектуально. Марк дарил Кате заколки, ручки, жвачки, объявленные учительницей идеологической диверсией Запада. Андрей решал задачи и таскал книги. Като благодарно жевала и перелистывала страницы. Образ Екатерины Великой убил ученицу второго «А» класса сразу и наповал.

— Ты будешь моим фаворитом? — спросила она у Андрея.

— А Марк? — ревниво вскинулся тот.

— И Марк, — твердо сказала Катя.

Посвящение в царицы прошло обыденно. Они поехали в церковь и внимательно прослушали обряд крещения. Не доверяя одноклассникам, Катя нарекала себя сама, расположившись в парке за церковной оградой.

— Нарекаю тебя Като, отныне и во веки веков. Аминь. Отныне ты будешь царицей класса, а по достижении совершеннолетия — королевой школы. Да исполнится воля Божия. Андрей, я ничего не перепутала?

— Кажется, нет. — Он не был уверен.

— Хорошо, нарекаю вас, верные мои вассалы.

— Это уже из «Айвенго», так нечестно, — возмутился Марк, читавший за ними вдогонку.

— Все равно нарекаю вас фаворитами. Отныне и во веки веков. Аминь.

— Фавориты — это не имя, — убежденно сказал Андрей.

— А что же это, по-твоему? — От возмущения глаза Като превратились в щелочки.

— Это — лошади.

— Значит, Потемкин — это лошадь! — Като залилась смехом. — Дурак же ты, Андрей.

Андрей по-бандитски плюнул себе под ноги и ушел.

— Ладно, меня одного нарекай. — Марк был доволен оборотом событий и готов считаться лошадью.

— Тебя одного скучно. Потом, в другой раз. Потому что вы оба должны поцеловать мне руку.

— А я могу и сейчас, и потом. — Марк просительно заглядывал Кате в глаза.

— Давай лучше просто поцелуемся. — Катя была очень-очень рассержена на Андрея.

— Да, — сказал Марк.

— Закрывай крепко рот. Вот так, — Катя сжала губы в ниточку, — молодец, теперь — глаза, приближайся ко мне, только не зацепляй носом.

Они соприкоснулись щеками, кажется, и Катя сказала:

— Теперь нужно громко выдохнуть «уф-ф-ф».

— Мне не понравилось, — честно сказал Марк.

— Мне тоже. Больше не будем.

— Пока не будем, — согласился предусмотрительный Марк.

Что же еще? Почему не училась? Потому что жила. Жизнь — это когда строишь воздушные замки и плачешь, если они рушатся. Все остальное — это течка и текучка. Без слез и сантиментов. Инстинкты, перешедшие в автоматизмы. Или автоматизмы — в инстинкты. Всему свое время. Но не в смысле точки отсчета, а в смысле продолжительности. Это Като усвоила точно. Если бы в первый раз она влюбилась, как все, в семнадцать, то еще и куролесила бы до тридцати семи. Двадцать лет — оптимальный срок цветения чувства. А так? Семь плюс двадцать — двадцать семь. И нечего на зеркало пенять. Время вышло.

Теперь мама волновалась, что у Като непорядок с гормонами. Като проверилась: цвиркают как часы, новообразований нет, к беременности готова. Хорошо!

Когда Като, Марк и Андрей первый раз поехали в пионерский лагерь, то возбужденная воздухом свободы Като призналась им в любви. И убежденная в том, что от любви обязательно появятся дети, Като таскала Марка с Андреем по очереди в самоволки. На капустные грядки. А вдруг? Через год, просвещенные дворовыми товарищами, они неприязненно вспоминали свои походы. Но Като и сейчас казалось, что они просто плохо искали.

Последний всплеск чувственности у Като пришелся на Марка. Первый тоже. Андрей не попал даже в промежуточный.

Лагерь труда и отдыха. ЛТО. Эпоха сокращений и доверия в кредит. «Товарищ начальник лагеря, задание партии и правительства по сбору клубники выполнено. Каждый, кто не мог больше есть, собрал по три лукошка. Страна не останется без героев». Като была бригадиром. На правах начальства она всю смену валялась с Марком в лесочке. Андрей мужественно свистел, если что. Сейчас у него на свист аллергия. Като разрывалась между девственностью и любовью. Марк научился разговаривать вкрадчивым голосом, а его крупный припухлый рот уже прошелся по одноклассницам. Туда и назад. Верность — это маскировка для слабых. Андрей был слабым. Царицы любят нахалов. Давно известный исторический факт спровоцировал бы лесное соитие, но Като укусил жук за очень голую попу. Любовь пришлось перенести. Марк открывал другие неизведанные дали. Самым верным органом Марка было сердце. Пороки развития. В сердце восседала Като. Только одно другому не мешает. В семнадцать лет это понятно не всем. Но у Като разум брал верх. Она позволяла Андрею прикасаться к себе сухими тонкими губами и дрожащими руками с длинными аристократическими пальцами. Като любила утыкаться носом в заушье Андрею и вдыхать его очень медицинский запах. Марк ревновал. И они втроем ездили на охоту. Ловили бабочек.

Като была готова разделить любовь на троих. Андрей ей не мешал и тоже был нужен. Иногда даже больше, чем Марк. Они не хотели. Это было не по правилам. В армию Като писала им письма. Ответы Марка были пламенно написаны под диктовку политрука. «Здесь, дорогая подруга, решаются судьбы Родины». Андрей служил фельдшером, его взяли из института. Его накрыло достоевщиной, в письмах к Като он не понимал, почему Родина не отвечает за судьбу своих сыновей. Политрук у Андрея, наверное, был алкоголиком.

Сначала Като дождалась Марка. Они решили, что нечего дать красе засохнуть, и полюбили друг друга. Для Като наступила одна сплошная романтическая ночь. Ночь-ночь и деньги из воздуха. Марк умел и любить, и рисковать. Иногда он ходил делать «ночь» с другими женщинами. К этому Като привыкла еще в школе.

— Давай поженимся, — как-то по делу сказала она.

— Штамп в паспорте еще никого не удержал. — Марк был спокоен.

— А ребенку отец?

— Еще рано. Ты сама потом пожалеешь.

— Аборт? — обыденно спросила Като. Она сама решила это. За «ночью» и деньгами никак не наступал день. А Катин ребенок на меньшее не был согласен. К Марку с вопросом она обратилась, скорее, для проформы.

Но после аборта Като начала отмирать. И отмерла с появлением Насти. Когда Марк сел пьяным за руль, Като просто передала его в хорошие руки. В Настины.

А вспоминалось только смешное и хорошее. У них все время воровали мусорное ведро. Митина квартира находилась в десятиэтажном доме, но по решению трудового коллектива во избежание тараканов и крыс мусоропровод был запаян. Баки стояли почти на проезжей части. Между домом и бывшим гастрономом, ставшим супером. Марк честно доносил ведро до мусорника, оставлял его вонять и шел в магазин. По возвращении ведро отсутствовало. Марк купил радиотелефон с километровым радиусом. Он взял телефон, мусор и пошел, строго наказав Като:

— Следи из окна. Если что — нажимай кнопку «Пейдж».

Когда к ведру подобрался обрадованный бомж, Като передала сигнал бедствия. Разъяренный Марк пулей вылетел из магазина и бросился догонять преступника. В честной драке Марку досталась ручка. Но в ручку нельзя складывать мусор. Они долго смеялись и навезли из Польши десять километров одноразовых пакетов.

В больницу к Марку Като не ходила. Но предложение Насти в дальнейшем дружить семьями приняла.

Като стала стильной и спокойной. Сначала ждала момента, когда сможет полюбить процесс засолки помидоров и станет счастливой, как мама. «Что еще нужно — поле да сад, умного мужа ласковый взгляд». Взгляд мужа у Като уже был. Но восторг по поводу вроде события «мне дали чудный рецепт дивного постного пирожка» все не приходил. По-настоящему Като теперь удивляли только деньги и люди, способные прожить на двести долларов в месяц. Порог ее нищеты начинался, когда на трюмо случайно не стояли пять флаконов духов. Естественно, от Кашарель или Ги Лароша.

Като вышла замуж за Митю, а на следующий день позвонил взволнованный Марк:

— Эй, мы теперь квиты. Может, встретимся?

— Мы еще не квиты, — выдавила Като.

— Да-да, согласен. Буду возмещать, — затарахтел Марк, — теперь по делу: нужно составить график…

— Дурак.

— График работы твоего мужа. С местом встреч вопрос решенный. Мы не студенты. Но ключи Андрюшка даст. Хорошо я придумал?

— Зачем, Марк? Правда…

Они встретились в тот же день. Душа окаменела, голова молчала. Не мешала. Потому что тело помнило.

— Я люблю только тебя, — прошептал Марк.

— Слишком много лишних слов, — откликнулась она.

— Так чего же ты хочешь? — Марк спросил так, как будто это Като затащила его в постель. И не просто так, а гнусным шантажом.

— Помоги мне с работой. Регистрация, офис, кредит. Больше ничего не надо.

— Правильно. Это мелочи. А может, я буду давать тебе деньги так, а?

— Так тебе иногда буду давать я, — не согласилась Като.

Марк, конечно, не был всесильным. В отличие от Игоря Львовича. Интересно, Като входила в условия Настиной сделки? А работать, как выяснилось, весело. У налоговой инспектрисы оказался врожденный порок сердца и девичьи мозги. В тридцать семь лет ей все еще хотелось летать. Като устроила ее в авиаклуб и ежедневно выслушивала отчеты о новых летных достижениях налоговой службы. Хорош был и санитарный надзор в лице крысолова Степана. Он дал Като мудрый совет: подружиться с главной крысой, чтобы она выгнала всех остальных. Две недели Като присматривалась и прикармливала двух симпатичных, но в соседнем подвальном помещении к советам Степана не прислушивались. Крыс потравили, и прикормленные пришли умирать прямо к Като на стол. Провернув удачный контракт с греческими соками, Като взяла напарника Рустама. Рустам хотел быть эллином, а был татарином. Но маскировался. Новым партнерам он хвастливо заявлял: «Я настоящий понтиец». Като улыбалась, потому что греческий язык все же был не так богат, а Рустам действительно был понтиец. Не в суффиксах же, в конце концов, дело…

Муж Митя ночевать не пришел. В среду утром он позвонил и разбудил Като.

— Тебе на работу? — спросил он.

— Да, спасибо.

— Я — вечером. — Митя всегда был лаконичным и неуверенным. Потому что счастливым. Боялся расплескать.

Офис разражался криками Рустама:

— Калимера, калиспера, яссас, эвхаристо, — что в русском недословном переводе обозначало «доброе утро, спокойной ночи, здравствуйте, спасибо». Греческо-русский разговорник лежал закрытым у него на коленях.

— Ну что? Очень плохо? — обреченно спросила Като.

— Выкручиваемся, я земляка на таможне встретил. — Внешний вид Рустама говорил сам за себя. — Да, — гордо сказал он, — посидели. Ну и порешали.

— Ну и?.. — Като не очень-то верила в случайные знакомства.

— Нас отпускают, греки им перешлют подтверждение. Все чинно.

— Ты, что ли, с начальником таможни пил?

— И где что-то решают начальники? Ну, влетим, конечно, в две-три штуки. Ай-ай, какой молодец Рустам! Какой молодец!

Като улыбалась и смотрела на противопожарный плакат, преднамеренно оставленный энергонадзором: «Выходя, гасите свет». Ниже рукой Марка было написано: «Это лучше, чем нажраться».

«Ну вот, Игорь Львович, денежной причины для охоты за Марком у меня нет. Или вы все равно ставите на меня? — подумала Като. — Или теперь, исходя из долгов ушедшей любви, мне нужно его спасать? Но это лучше всех сделает Юшкова. Территория помечена». Като засмеялась и представила, как Юшкова по-собачьи поднимает ногу и помечает деревья вокруг Марка. Явно что-то творилось с головой.

— Слушай, Рустам, а лето ведь.

— Удивила! — Рустам набирал домашний номер, чтобы обозначить свое присутствие на работе.

— Может, мне в отпуск махнуть?

— В Грецию?! — Рустам даже подскочил от удовольствия.

Последнее время Като окружали люди с мечтами. Муж — о Боре Моисееве. Рустам — о Греции, Игорь Львович — о шкуре Марка. Все, что ли, мечтают, или это экология?

— Почему в Грецию? В Эмираты.

— Подожди, Като, — сказал Рустам сосредоточенно, — я сейчас жене позвоню. Заодно она у меня психиатр. Если тебе здесь так напекло, что ж с тобой, деточка, будет там. Сейчас — лето. И у них, и у нас. Чувствуешь разницу?

Раньше Като лучше всего чувствовала именно разницу. Она умела прислушиваться к своим ощущениям. Ощущения постепенно сошли на нет. Сложилась ситуация «много хороших людей и один завистник». Который завис и зависел. Время от времени к Марку, конечно, тянуло. Даже летом в Эмираты.

— А один справишься? — Като считала Рустама надежным. У них не было таких денег, из-за которых уже можно было друг друга подставлять.

— Я с тобой всегда один, — обиженно ответил Рустам. Половой контакт, входивший в планы Рустама как само собой разумеющийся этап знакомства, с Като не состоялся. Рустам не расстроился, но Марка, пару раз навестившего Като на работе, невзлюбил. А при новых ценах на Марка Рустама даже можно было взять в долю. Уничтожение врагов Отечества он грязной работой не считал.

— Я, может, уеду на недельку. А может, и нет. А потом ты… — Като виновато заглянула Рустаму в глаза.

— Да, только я поеду на историческую родину. — От этого сочетания традиционно попахивало Израилем. Рустам и Като переглянулись и прыснули — договоришься тут с тобой до ручки тюремной.

Рустам уехал опохмелять таможенника. Като решилась поиграть в графа Монте-Кристо на втором этапе его многотрудной жизни и позвонила Игорю Львовичу на работу:

— Через какое агентство уехал Марк?

— Марк с Катей, ты хотела сказать? — Игорь Львович ожидал получить удовольствие от ее тяжелого молчания.

— Ну, я же не захотела с ним поехать. Не пропадать же деньгам. Вот хочу исправиться.

— Через «Интертур», — недовольно буркнул собеседник.

— Весьма провинциальный выбор, — констатировала Като.

— Кого на что учили, — ответил Игорь и положил трубку.

Като не поехала с ним из-за проблем на работе. И последний год они уже не так интенсивно встречались. У Като отпала необходимость. Буйнов в телевизоре попал в настроение. И хотя Като не была ни московским, ни пустым, ни бамбуком, Буйнов спел как бы и для нее.

Стало вдруг понятным, зачем народы годами борются за независимость. В ней, как в невесомости, можно летать. Да здравствует пустота!

Вечерело. Като любила такие слова. Опостылело. Убило. Они снимали ответственность. Ушло. Пришло. Возвратные глаголы, как справедливо заметил Игорь Львович, как-то прошли мимо. Потому что усиливали. Ответственность усиливали. Сам себя. Извиняюсь. Так и ходи.

— Митя, — сказала Като в трубку, — я к Андрею. Ужинай сам.

В семье соблюдались приличия. Поддерживался даже сексуальный имидж. Все это было легко. А главное — интересно.

— Мне приехать? — участливо спросил муж.

— Нет. Но, если что, я позвоню. Целуемся, — улыбнулась Като.

— Пока да, — сказал Митя.

Андрей выглядел уставшим и озабоченным. Юшкова томила мясо на кухне. Успела освоиться и приглядеться. Стол в гостиной был накрыт Катиной запиской. Вместо коктейлей и закуски. «Андрей, я уезжаю отдыхать с Марком. Буду через неделю. Если можешь, не звони Юшковой. Целую, твоя Катя». Простенько и со вкусом.

— Тебя же просили не звонить, — сказала Като медленно.

— Обстоятельства, — развел руками Андрей.

— Давно? — спросила Като наугад.

— С год уже, — виновато, но спокойно ответил Андрей.

— Все подружки по парам, — констатировала Като, потому что кричать «а как же я?» уже не имело смысла.

Андрей благоразумно не ответил.

— Воевать против Марка пойдешь? — спросила Като.

— Теперь-то зачем?

— Теперь-то, наконец, не бесплатно. — Като разозлилась на себя. Все ведь правильно. Если зашвырнуть великую любовь в кусты, то нечего ждать нового урожая.

Андрей смотрел на нее, и взгляд был твердым. Как всегда. Спросить у него, помнит ли? Что помнит? Обидную ночь после свадьбы Марка, когда Като, наконец, впустила его. В полном смысле слова. Просто впустила. Как постороннего человека, у которого просто был навсегдашний проездной. Покатался — выходи. В транспорте не живут. Утром Андрей противным дрожащим голосом спросил:

— Что-то было не так?

— Просто не так, — ответила Като, а должна была промолчать.

— Больше не приходить?

Она покачала головой: «Нет».

— Вот так всегда, — попытался пошутить он, и Като благодарно прижалась к его груди. Андрей был выше и мощнее Марка. С ним очень ладно было стоять. Тепло и по-настоящему.

Через год Андрей привез фотографии любимой пещеры. Это было самое дорогое в его жизни.

— Подпиши, — равнодушно попросила она.

— Все?

— Хоть одну подпиши.

Они тогда сидели у Юшковых на даче. Дружили тремя семьями. Андрей долго искал ручку. Митя тихо выручил его. Андрей написал, зачеркнул и еще раз написал.

— На, вслух не читай.

На фотографии был обозначен полуголый Андрей возле дырки в горе. Зелень и лысые камни смотрелись весьма эстетично. На обороте Като прочла: «Самая большая мужская доблесть — это верность. Ну и я буду стараться. Я люблю тебя». Като улыбнулась и увидела руку Не-той-Кати, елозившую по Андреевым штанам.

— Очень много ошибок? — поинтересовался он мягко.

— Нет, почти нет, — пожала плечами Като. Не-та-Катя была не в счет. Ничего страшного. Жизнь — это одно, любовь совершенно другое. Не быть же ему монахом. Все правильно. Только отрыжка с едкой горечью сильно и ни с того ни с сего испортила настроение. Еще год Като, борясь за выживание, постоянно повторяла: «Самая большая мужская доблесть». Сердце виновато сжималось. Потом она просто гордилась и сама себе завидовала…

— А ты пойдешь воевать? — нервно спросил Андрей.

— Еще не знаю.

— Может быть, ему нужно помочь? Предупредить? Настя, — крикнул он, — ты как думаешь?

— Ты уже помог, — процедила сквозь зубы Като, — или ты считаешь «ты мне — я тебе» недописанным комсомольским принципом?

— Я за молоком, пока не закрыли, — крикнула из-за двери не в меру хозяйственная и умная Юшкова.

Дверь хлопнула. Андрей сел на продавленный диван и тихо обнял Като.

— Не надо, я прошу тебя, не надо. — Он погладил ее по щеке.

Состояние особой грусти чередовалось у Като с комментариями, «как в бразильском сериале».

— Ты уедешь, да, Андрей? — вдруг дошло до нее. — Уедешь. — Слово оказалось страшным на вкус и на ощупь.

— Я ее жалею. Знаешь, как в деревнях. Жалею.

— Это больше, — вздохнула Като.

— Это все, что я могу. — Андрей прижимал ее все крепче. Хотел запомнить.

— А к самой большой мужской доблести это отношения не имеет?

— Никакого. Просто я такой. Ты такая. Так получилось.

— Но тебе же там понадобятся деньги? — Като говорила вяло, чтобы просто сказать.

— Подожди, — попросил он, — обними меня.

— Давай встанем, — улыбнулась Като. Так говорил ей Рустам, когда предлагал отказаться от сделки.

До заушья Като не дотягивалась. Но острый медицинский запах не давал очнуться. Мимо плыли грязно-желтые шторы, потертые ковры и записка на столе. Так нельзя было жить. И нельзя было умирать. Это был блиндаж во время артиллерийской атаки. Блиндаж — это временно. Как транспорт. Жаль, что она раньше не заказала себе пропуск. За окном грохотал троллейбус и мерзла Юшкова. Это не имело никакого значения. Это точно была не любовь. Может быть, потом, в следующей жизни? Трудно прислоняться через океан, но хочется. Потому что это доблесть и это лучше оргазма.

…Мясо, приготовленное Юшковой, было отличным.

— Так вы точно уезжаете? — жуя, спросила Като.

— Андрей еще не решил. — Настя светилась от счастья. Като уже видела ее такой. Правда, рядом с Марком. Кто сказал, что она глупая?

— Не знаю, Като, не знаю. Может быть. С патриотизмом в лоскутном одеяле трудно.

— Может быть, позвоним Марку? — предложила Настя.

— Тебе сто тысяч, стало быть, лишние? — Като посмотрела на нее в упор.

— Но он там не останется никогда, — жалобно пропищала Настя и пошла за чаем.

— А ты, Андрей?

— Не знаю.

— Жертва вылетела через «Интертур». И подумай, что будет с твоей женой. — Като решительно проглотила рюмку водки. — Предлагаю назвать операцию «Дичь». Во всех смыслах.

Чай Като не попила. Решительно откланявшись, она шла домой и думала, что вскоре перестанет нуждаться в Андрее. Митю тоже можно научить стоять мертво и тихо гладить ее по волосам. Эффект один.

— Митя, — крикнула она с порога, — Марк продается, Андрей уезжает навсегда, что делать-то? Что делать, Митя?

4

«Высота полета — одиннадцать тысяч метров. Капитан корабля расскажет вам, уважаемые пассажиры, о достопримечательностях в пути следования». Мы точно разобьемся. Капитану корабля уже ничего не осталось. Он расскажет. Пусть лучше на дорогу смотрит. «В полете мы будем находиться шесть часов». Некоторые женщины за такое время успевают родить. «В пути следования нас ждет гора Арарат». Это там живет бог? Мне не сказали… Я зажмуриваюсь. С закрытыми глазами умирать легче. Я же не знала, что так боюсь самолетов.

— Давай выпьем, Суок, — радостно предлагает Марк.

— Уже носят? — удивляюсь я.

— Уже заказывают, — смеется Марк.

Марку, пожалуй, нельзя пить. Он слопал экстази. И его тащит. Ничего. Выпьем. Покурим.

— Мне коньяк, — соглашаюсь.

— Любишь? — Марк хватает меня за руку.

— Нет, реже в туалет бегать буду. — Хотя мне бы надо чаще. Это отвлекает.

Андрей говорил, что акт мочеиспускания — это единственное удовольствие, после которого не наступает раскаяния. Ему виднее. В газетах напишут: «Одна женщина была найдена в туалете, она умерла, когда писала».

— Марк, а если упасть с этой высоты, тело останется?

— Только душа, ей отсюда наверх ближе. — Марк прикрыл глаза. Ему не до меня. Образы. Запахи. Грамотные, знаем.

— Нет, я передумала, давай шампанское.

Я люблю шампанское. Только не настоящее. А наше, бывшее, «Советское». Я люблю все ненастоящее и бывшее. У меня планида такая. Вот. Первый глоток дается трудно. Кисло и загазованно. Как на улице. Надо привыкнуть через силу. Потом наступит блаженное состояние — мало. Ура, и не надо идти в ларек. Все рядышком. В газетах напишут, что женщина из туалета была пьяная.

Табличка «Не курить!» погасла. Исполняется песня «Дым сигарет с ментолом». Легче курить, чтобы не задохнуться. Мы с Марком не челноки. Мы — иголки швейной машинки «Зингер». Надо гордиться. Я слышу, что в Эмиратах надо покупать телевизоры, но только чтобы диагональ была маленькая, потому что на большую диагональ — большая пошлина.

— А машину, машину там можно купить? — волнуется сосед в махровой футболке. Он сидит впереди, чтобы получить информацию, ему нужно миновать меня. Информация сзади. Это тетка-гигант. Она на Эмиратах собаку съела. Она ела по три собаки перед каждым полетом.

— Машину можно, — успокаивает она, — но пересылать морем. А это — деньги.

— Это не проблема.

Правильно, не проблема. Накопил же он на махровую футболку.

— А духи? — оживилась девица напротив. — Говорят, там парфюмерный базар.

— Хоть жопой ешь, — авторитетно подтверждает тетка.

Марк смеется. У него длинные русые волосы. Как у Вовы Преснякова. Но Марк лучше. Красивее.

Тетка обижается и теребит меня за плечо:

— А вы, как я понимаю, отдыхать. Так вот — отдыхать там жарко.

Победила. Молодец. С такими не грех на тот свет.

— Значит, ничего вывозить не будете? А мою сумку возьмете? А? Маленькую? Сорок килограммов на человека бесплатно. Возьмете?

Марк смотрит на нее мутными глазами.

— Наркоман, — всплескивает руками она, — нигде от вас, блатных, не скроешься. А там, между прочим, с этим очень строго. Я вот с собой всегда литра четыре водки беру.

Марк ежится. Требует у стюардессы плед и шепчет мне на ухо:

— Полюби меня. Пожалуйста.

Выходит очень жалобно и сексуально. Перед страхом смерти люди начинают размножаться. Мне плевать на тетку. Но в газетах напишут, что та женщина еще имела половой контакт. Стыдно. Ахашероп, как говорил мой сосед-абхазец. Мама родная, не жизнь, а сплошной интернационал. Международье. По-русски лучше.

— Нет, Марк, мы так не договаривались.

— Давай договоримся, — он бессовестно дышит мне в висок.

— Нет.

Марк протяжно и сладко улыбается:

— Когда я женился на Юшковой, то первую брачную ночь провел у двери Като.

— Весьма романтично.

— Утром я позвонил ей, — Марк не хочет меня слушать, — и сказал: давай встречаться, а она — поставь телефон. Девочкой по вызову будешь ты. А я говорю: телефон уже давно стоит. Аж по лбу бьет. Только связи нет…

— Все кончено. Меж нами связи нет, — подтверждаю я.

— Ага, как у Юры Полякова.

Бедные мы, бедные. На первоисточник нас уже не хватает. Хорошо, буквы не забыли. На себя я не обижаюсь. Только мне очень надоело выносить любовные судна из-под Като. Я уже не санитарка. Теперь я медсестра.

Марк гладит меня по бедру. Но вино уже разложилось в желудке. Мне не до чего. Главное — смириться. Хочу смеяться и дружить с теткой-гигантом. Мы прошвырнемся с ней по базарам и сделаем коммерцию. Все грузы спишем на Марка.

— Точно нет? — Он убирает волосы с лица и блестит в мою сторону карим глазом.

— Я — Суок, тоже, кстати, весьма романтично. Ты не забыл?

— Посплю я тогда, посплю.

Он спит, а мы пролетаем над горами. Это Эльбрус. Прошу любить и жаловать. Со мной Эльбрус знакомиться не хочет. Ему холодно. Я курю и обещаю себе быть хорошей. Самолет честно садится в международном аэропорту Дубаи. Люди в салоне начинают раздеваться. Температура в городе пятьдесят градусов.

Воздух не обжигает. Он болеет. Ему нужен аспирин. Нас везут на таможню, где будут искать в чемоданах сало. Стратегическое сырье. Мужчины одеты в белые и сиреневые платья. На голове — платки а ля Ясир Арафат. Я сразу начинаю подозревать, что арабские мужчины не носят трусы. Жаль, что так мало выпила. Я бы подбежала, как дернула. А меня — в тюрьму. Без суда и следствия. И выпустят только тогда, когда родственники пришлют деньги за мое содержание за решеткой. Андрею придется продаться арабским террористам. Потому что Марк моего отсутствия просто не заметит. Ну и пусть себе ходят без трусов.

Пограничник подозрительно смотрит на меня. Я улыбаюсь. Белая женщина — подстилка для мусульманина. Он бы мне это сказал, но плохо владеет английским, которого я совсем не знаю без словаря.

Марк мяукает что-то про водку, которую везет с собой. Он улыбается. Его осуждают и завидуют. Плохо, когда сухой закон. Надо было выбрать аллаха посговорчивее.

Группу привозят в гостиницу «Интерконтиненталь», группа мешочников высокого уровня. В этой гостинице нет складов — не беда. Их полно в других. Толстую тетку зовут Лаура, и она мчится договариваться в «Касабланку». Мужик в махровой футболке приехал с тещей. Они будут спать в огромной супружеской постели, стараясь не столкнуться попами во сне. Меня не поражает роскошь. Хотя ничего краше юшковской дачи я воочию не видела. Руки тянутся к одноразовым шампуням, кремам, мылам и салфеткам. Я упихиваю их в чемодан. Андрею в подарок. Или он меня теперь не примет? С такими подарками? Он же не идиот.

— Марк, давай купим Андрею электронный тонометр и набор лазерных скальпелей.

— Давай. — Марку грустно.

— Сколько мы тут пробудем? — спрашиваю я.

— Сколько хочешь.

В комнате полумрак и прохлада. Запах Востока сильно бьет по мозгам. По гормонам. Я неприлично утопаю в кровати. Марк медленно раздевается и распускает волосы. Он носит аптекарскую резинку. Он ложится рядом и рассматривает гостиничный паспорт. Меня растомило. Кочегарит. Кумарит.

— Не лезь ко мне, — сумрачно предупреждает Марк.

— Не могу.

Я правда не могу. Хоть кого-нибудь. Я иду в ванную и обливаюсь водой. Контрастный душ убьет кого хочешь. Но не меня.

— Марк, помой мне спину.

Он трет мне спину, пытаясь вскрыть позвоночник. Я стыдливо охаю и нечаянно хватаю его рукой. Человек не камень, но он и не железный. Да здравствует разврат!

Через десять минут я насилую его в постели. Белоснежная простыня награждается пятном. Оно вышло из народа. Ну, откуда мы все вышли. Марк вскрывает бар, закрытый на ключ. Он злится.

Все равно. Гудбай, мальчик. Я засыпаю. Мне снится Игорь Львович в образе Ильи пророка, которого я никогда не видела. Он грозит мне копьем. Я обещаю позвонить ему завтра. Или послезавтра.

После моего сна Марк становится добрым. Я ухлестываю за его пухлыми губами. Он наминает мне бока. Очень хочется кричать и смеяться. Поэтому на Востоке часто рождаются дети.

— Марк! — кричу я. — Марк!!!

— Наконец-то, — вздыхает он.

Работа над ошибками состоялась. В следующий раз я прокричу что-нибудь уже вначале. К черту дурацкие родственные отношения. Я их не заслужила.

— Давай купим тебе что-нибудь?

— Машину, квартиру, дачу и купальник, — оживилась я.

Мы едем в «Вафи». Это дорогой магазин европейской моды. Европейской, потому что я еще не успела полюбить паранджу. А в Эмиратах в моде намордники, железные маски. Бывают золотые. Я их пока не хочу.

— Купи мне платье от Лиз Клайберн. Всего сто долларов. — А что, вполне приемлемая цена. Я волнуюсь. — Или дорого?

В глазах у Марка смесь изумления, презрения и нежности. Мне стыдно.

— Ну и вообще, оно плохо на мне сидит, — виновато говорю я.

— Эту Клайберн шьют на Шри-Ланке, — Марк вталкивает меня в следующий бутик, придирчиво оглядывает вещи, снимает пару костюмов, платье и вешает на плечи индианке с татуировкой на руках.

— Это настоящая? — спрашиваю я и завороженно смотрю на руки продавщицы.

— Это йод и мастерство, — Марк заводит меня в примерочную и говорит: — Купальник выберешь сама.

Я плохо соображаю, хорошо мне или нет. Хорошо. Красиво. Но это не я. Несколько шмоток стоят две с половиной тысячи долларов. Но я не Золушка. Я — принц и нищий. А в душе пират. Я не хочу его благодарить. Во мне просыпается советская женщина. Нас так дорого не купишь. Продаемся только по дешевке. На рубль десяток. Осталось только развести его с Юшковой. Неужели это я?

Мы гуляем по базару возле «Интерконтиненталя». По уму это называется «торговый центр Дубаи». По всему остальному мы встречаем Лауру, которая торгуется за майки «Найк». Она хочет купить их по четырнадцать дирхамов. О чем и кричит на русском языке. Это выглядит так:

— Нет, мистер, мы так не договаривались. Слышь, мистер, — она сует улыбающемуся продавцу под нос калькулятор «Электроника», — четырнадцать. Как это по-вашему, фортин. Ферштейн?

Продавец счастлив. Так много одной женщины и эмоций. Я вижу, что он уступит непременно, но не скоро. Ему дорого общение. Он, можно сказать, гурман.

— Мистер, ты не лыбься, — кричит она, — я в Томске их больше пяти долларов не продам. А дорога? Давай, дорогой, по-хорошему. Фортин, да? Ты вот подружке моей отдал, а мне не хочешь.

— Вам помочь? — вежливо спрашивает Марк.

— Да скажи ты этой сволочи, что я отсюда просто так не уйду. Пока не отдаст.

Марк тарахтит, обращаясь к лавочнику. Тот шепелявит в ответ. У них разный английский. Но они понимают друг друга. Улыбаются.

— Лаура, он хочет с тобой выпить кофе. Ты как?

— Ах, кофе, — понимающе улыбается Лаура. — Так скажи — запросто. Только пусть потом не обижается. А маечки сейчас отдаст. А вы заберете? А?

Марк быстро переводит. Араб согласно кивает, и мы, нагруженные маечками, отбываем в отель «Интерконтиненталь». Негр-портье сладко улыбается. В городе — повышенная влажность. У меня мокро везде. Я тоже улыбаюсь. Я хочу негра. Мне нравится слово «истома». Истома… Я выворачиваюсь из-под руки Марка и смотрю ему в глаза. Ждет. Но не меня. В душе он не трет мне спинку, потому что мгновенно засыпает, едва коснувшись головой подушки. Я мечтаю о жизни. О маечках. О лошадях. О холодном шампанском. О негре в ресепшн. Марк не ворочается. Он лежит на спине и уже полчаса что-то бормочет во сне. Вдруг начинает орать:

— Нет! Нет! Нет! Не хочу! Мамочка, как мне больно.

Он вздрагивает всем телом и открывает глаза. По лбу струится холодный пот.

— Воды, водки, — тихо просит он.

Он достает пару таблеток, запивает их водой. Долго держит стакан с водой в руках:

— Может, ты тоже выпьешь?

— Давай, пива.

Как это по-русски. По-европейски. Я радуюсь выбору.

— С водочкой? Ершик?

Я киваю. Боевой медицинский напиток. Для среднего медперсонала. Мы молча, не чокаясь, выпиваем.

— Что за таблетки? — осторожно интересуюсь я.

— Так. Транквилизаторы.

— Релашка? Может, с водкой не надо? — Меня охватывает чувство брезгливости.

Это не те страсти, на поводу у которых нужно ходить.

— Дело в навыке, — улыбается Марк.

Я со страшной силой хочу негра. Приходится брать Марка. Секс — хороший релаксант.

— У меня послезавтра день рождения, — устало сообщает Марк.

— А завтра? — мне почему-то обидно. Я — не подарок.

— Поедем на море. Хочешь? — спрашивает Марк. — А вечером я по делам.

— Оружие продаешь? — Я так и знала, что вляпаюсь в историю.

— Покупаю, — улыбается Марк.

Я выхожу на балкон. «Нич яка мисячна, зоряна, ясная. Видно, хоч голки збирай». Месяц висит надо мной, как долька арбуза красовалась бы на тарелке. По-другому здесь все. В моем небе он выглядывает как из-за угла. Здесь — хозяйствует. Арабы не накидали иголок. Собирать нечего.

Утром в холле Лаура рассказывает теще «махровой футболки», что такси нужно брать желтенькие, потому что они со счетчиком. А если такие не попадаются, сразу говоришь, сколько заплатишь. Женщины сходятся в мысли, что дурят везде, и вздыхают. Мы едем на желтеньком такси на пляж отеля «Чикаго». Марк не признает бесплатных удовольствий. Мне все равно. Я ему верю.

На пляже нам выдают белые полотенца и зонтики. Кроме нас с Марком, здесь еще два русских дурака. Жарко.

Мы лежим на топчанах, повторяющих изгибы тела. Моего, во всяком случае. Почти у ног плещется Персидский залив. Похожий на карте на предмет особой мужской гордости. Вода в нем соленая и выталкивает всех, как мячики. В Персидском заливе полно правоверных трупов, зачем ему чужаки? Жара распекает и размаривает.

— Тебе нравится здесь? — спрашивает Марк.

— Да, все хорошо.

— А жить? За всю историю Эмиратов только одному неверному дали гражданство. Он спас шейха, когда перевернулась лодка. Мусульманам не положено плавать.

— Побежали, — лениво говорю я.

— Куда?

— Топить шейха. Сначала я утоплю — ты спасешь. Потом ты утопишь — я спасу.

— Это будет не гражданство, а минус две смертные казни.

— Давай попробуем, — мне больше нравится молчать.

Молчим. Не спим. Потеем. На коже высыхает соль. Марк похож на маскхалат. Умные туристы не купаются в заливе. Для этого существуют бассейны. Али Гуссейн — человек-бассейн. Здесь все улицы «али». Али Мохаммед, Али Джафар. Будет улица «Али Марк».

— Уяк, издык, — говорю я медленно.

— Это что? — лениво спрашивает Марк.

— Вообще — матюки. Но можно приспособить их для новых арабских названий. Река Уяк впадает в озеро Издык. Скажи, я хорошо придумала? — мне, например, смешно.

— Ничего, — соглашается Марк и идет за коктейлями.

Я выбрала баккарди. Лучше отравиться неизвестно от чего. Романтичнее.

Днем мы спим. А вечером Марк прощается со мной у Британского банка. Я бегу вслед за Лаурой с криками:

— Возьми меня с собой.

Мы мотаемся по лавкам. Отчаянно торгуемся и матюкаем иноземцев. Она ведет меня за духами. Я долго разнюхиваю, а продавец все снижает и снижает цену. Когда цена доходит до десяти долларов, я начинаю сомневаться в их французском происхождении. Но я хочу запомнить запах истомы.

— Араби парфюм? — спрашиваю я.

— Мадам, — у меня в руке оказывается картонная коробочка. Сделано в ОАЭ.

— Заплати, Лаура. Марк отдаст.

Лаура нехотя расстается с деньгами и участливо спрашивает:

— Он твой любовник? Я весело киваю.

— Бедная ты, бедная, — сокрушается она, — я-то своего во как держу.

— Пусть и он ездит, — предлагаю я.

— Отъездился уже. Второй инсульт. Он у меня теперь как Ленин. Только «мама мыла раму» и может. Побежали еще в трусах пороемся. Мне надо с сотню.

Мы бежали, а гордые, одетые в белое арабы пасмурно смотрели нам вслед. Мне расхотелось им нравиться. Достоинства у них на миллион долларов. Что на один меньше, чем у нас с Лаурой.

— А как ты все это понесешь? — интересуюсь я, потому что помогать не собираюсь.

— Бой, — кричит на всю улочку тетка-гигант. Из-за двери выныривает грязный старый мужик. Лаура неторопливо вручает ему сумки и строго наказывает: — «Интерконтиненталь», холл.

Мужик согласно кивает.

— Не боишься? — спрашиваю я. — Не донесет ведь?

— С этим тут строго. Руки отрубают.

Налегке мы возвращаемся домой. Лаура усаживает меня в кресло, расплачивается с посыльным, торгуясь громко минут пять. Потом приносит белые пластмассовые стаканы и стыдливо наливает в них водку из бутылки кока-кола.

— За знакомство.

— Ага, — соглашаюсь я и удивляюсь тому, как быстро пьянею.

Сегодня портье — индус. Он меня не привлекает. Он холодно переживает свою карму.

— Лаура, а тебе негры нравятся?

— Какая все-таки молодежь развратная пошла. Давай еще по одной. А ты знаешь, что от них дети черные родятся? Вот, — она настороженно оглядывается по сторонам и шепчет: — А грузин у меня был. Затейник, — хихикает она и заливается краской.

Мне бы тоже пришлась к лицу стыдливость. Лицо есть. Стыдливости нет. Лауру тоже забрало быстро и крепко.

Марк проносится мимо нас, не замечая. Его взгляд похож на брызги шампанского. Капли оседают на мраморном полу. Жаль, что он ходит в трусах.

— Марк, — кричит Лаура и машет рукой, ее глаза блестят нехорошим морозным светом. Еще рюмка — и песня об этом разольется по всем Эмиратам.

Марк резко оборачивается. Меняет несколько улыбок и подходит к нам:

— Катя, давай пригласим Лауру на мой день рождения. И начнем отмечать его прямо сейчас. Плавно перейдем в тридцатитрехлетие.

— Давай, — соглашаюсь я.

Мне не нравится Марк. Он пышет здоровьем и веселится. Все чрезмерно. Истерика. Знакомо. Пить на брудершафт не будем.

— Не, — Лаура качает головой и телесами. Наверное, уже танцует. — Здесь все до двенадцати. Завтра. Спасибо. — Она пытается подняться и тяжело опускается в кресло.

— Девочки набрались, — констатирует Марк.

Мы провожаем Лауру до номера и прислоняемся у стены в коридоре. Волосы Марка щекочут мне шею. Руки резко сдергивают юбку. Мне некого стесняться. Я обхватываю Марка ногами. Поезд приходит к станции назначения в три качка. Я задыхаюсь. Это выпивка, Лаура и Марк.

— Давай, мы еще не знали, что мы — брат и сестра, — шепчет он, — полюби меня.

— Отдай Лауре десять долларов за духи, — говорю я и опускаюсь на колени.

Марк хватает меня за волосы и поднимает.

— Нет, не так. Полюби меня любовью.

Я недоумеваю. Он больно толкает меня в объятия противоположной стены и уходит. Я поднимаю юбку и злюсь. Вернется со слезами. Пьяный и несчастный. Прости, Не-та-Катя. Научите меня выбирать мужчин. А я со временем привыкну их любить.

Ошибочка вышла. Или вошла. Я лежу на кровати. И руки мои там, где нельзя. Папа обещался еще в детстве отрубить, если еще раз… Зачем меня тогда отдали в медички? Все для здоровья. И это для здоровья. Я лично не переводила часы. Время, уважаемые, время. Теперь такие все. Марк совпадает с половиной первого. Он счастлив. Рецепт его, личный. Не рекомендую. Из этого плаванья возвращаются не все дальнобойщики. Он снова снимает аптекарскую резинку. Ритуал, что ли? Он подбирается к моим ногам, резко дергает их. Теперь я лежу на животе. Марк гладит меня по спине и мурлычет.

— Я Като звонил, — сообщает он.

— Это как раз понятно, — я сильно злюсь, подтягиваю под себя колени и почти не специально бью Марка затылком в лоб.

Нам больно и смешно.

— Ее не было дома. Подождем, — заливается Марк.

— Под дождем? — не слышу я.

— Тут вода только в душе, — Марк тянет меня «принимать ванны».

Сил больше нет. Вялое сопротивление завершается бурным взрывом остатков чувств. Марк, кажется, плачет. Я чувствую слезы пупком. Одна, две, три горячих слезы. И взмах ресниц. Дожили… Пусть кто-нибудь другой скажет ему: «Не надо». Я буду спать.

Еще пара дней — и я привыкну к его ночным крикам: «Не хочу. Ой, мамочка!» Я не мамочка. Водку этой ночью пусть нальет себе сам.

К рассвету он затихает, дышит мерно и глубоко. Я придвигаюсь и укладываюсь ему под живот. Мы встречаем утро, как котята в корзинке.

— С днем рождения, — вежливо говорю я.

— Спасибо, — отвечает он, — завтрак проспали? Есть хочу — умираю.

Я тоже. Вчера мы прогуляли ужин. Я постеснялась признаться Марку. Сегодня праздник. Я умру от обжорства, и тогда мне никогда не придется качать живот. А Игорю Львовичу я позвоню потом. Пусть родина немного подождет.

— Куда пойдем вечером? — с набитым ртом спрашивает Марк. — Здесь наверху полно ресторанов. Ты какую кухню предпочитаешь?

— До сего момента я всегда оценивала кухни по метражу. Нравились большие, — скромно отвечаю я.

— Тогда именины по-французски. Я пошел за добавкой.

Официант-филиппинец проводил Марка взглядом «ну вы и жрете!».

— Черт, молочка забыл, — громко кричит Марк по дороге к столу.

— Я схожу. — Я хочу ему сделать приятное. Пусть уже. Он правда именинник. Я посмотрела паспорт.

Мы расстаемся на весь день. Я брожу по центру и подолгу стою у русских кафе. Мне нравится кириллица. Томатный сок. Пельмени с мясом. Но говядина — это не мясо, и я не хочу есть. Мне не встречаются кошки, но запах мочи в переулках напоминает о родине. Не только в Одессе писают в скверах.

Я возвращаюсь в номер. Фиеста. Или сиеста? Сплю. Вечер не виден из-за темных штор. Возбужденный Марк кричит:

— Ну что же ты спишь? Одевайся!

Я послушно вползаю в шорты, он смотрит на меня укоризненно. Ах да. Последствия похода за европейской модой в шкафу. Игорь Львович может пойти со мной в ресторан. Марк пристально рассматривает свои волосы на груди.

— Катя, я поседел. Старость, — он улыбается мне виновато.

Я кладу ему руки на плечи. Он разворачивает меня спиной и пригибает к трюмо. Я решаю смотреть на себя в зеркало. Я отвлекаюсь на глупости, а Марк недовольно пыхтит сзади. Я случайно вдыхаю пудру и громко чихаю. Из глаз катятся слезы, и я становлюсь его половинкой. Нас качает, качает. Нам грустно. Мы медленные. Я не хочу без него. Я ничего не хочу без него. Бедная Юшкова!

Нас обслуживает официант-француз. И опять — филиппинец. Когда-то он работал в Москве. В аэропорту. Он знает «Столичную» водку. Слова «утюг» и «баклажан». Врет, наверное. Я выбираю лягушачьи лапки. Лаура уже пробовала их в Турции. Там они стоили десять долларов за пару. Еще Лаура была в Париже. Занесло по глупости. Очень все дорого и только на худых. Зато там вкусное мороженое. Для нас Марк заказывает «Шато». Официант настойчиво просит нас заказать аперитив. Я слышу, как Марк соглашается:

— О'кей. Ту дабл водка. Ноу айс. Ты будешь водку? — спрашивает он у Лауры.

Та скромно кивает. Я в водку не попадаю.

— Аперитив? — уточняет филиппинец.

— Да. Йес, — кивает Марк.

— Может, это, вино не надо? — спрашивает Лаура. — Я водочки, а?

— За тебя, Марк. Пусть все получится, — говорю я с надеждой войти в его годовой план. Мне нравится такая жизнь. Немного страшно. Но не скучно.

— «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам», — затягивает захмелевшая Лаура. Это наша здравица. Филиппинец не удивлен. Может, правда жил в Москве?

— А кто такой салмон? — вдруг спрашивает Лаура Марка. — Что это он лепетал тут «салмон, салмон». Соломон?

— Это лосось. — Взгляд Марка мутнеет. Сейчас начнется ария раненого зверя. Лаура толкает меня под столом и шепчет:

— Ничего, бывает. Бог управит.

Марк втыкается в нее тяжелым черным взглядом:

— Что ты мелешь, от какого бога? Где ты его видела? В церкви на картинке? Сказки для дураков.

Лаура бледнеет, и ее огромный кулак с треском опускается на стол:

— Заткнись, поганец.

Мне становится смешно. Не перевелась в народе сила. Вера. И мораль. Как это будет по-русски?

— Тебя как по отчеству? — успокаивается вдруг Марк.

— Лариса Александровна, — смущается она. — Лаура — это для красоты.

— Прости, Лариса Александровна, — он смотрит на меня и шепчет, улыбаясь: — А мы все подохнем, и кости наши сгниют, и ничего там нет. Только земля и черви. Ни прощения, ни возмездия, только разложившийся труп.

— Твой? — улыбаюсь я.

— Мой, — соглашается Марк.

— Закусывайте, ребята, — приглашает Лаура, налегая на телятину. Ничего не случилось.

Они мирно попивают водку. Я травлюсь «Шато».

— Может, потанцуете? — спрашивает Лариса Александровна.

Марк говорил, а я знаю. Здесь в ресторанах не танцуют. Марк садится за рояль и играет турецкий марш. Шеф-повар приносит торт и ставит его перед Марком. В зале гасят свет, и бравурные звуки становятся неприличными. Марк неторопливо перебирает клавиши и находит другую мелодию. О любви. А я люблю турецкий марш. Я играла его в детском саду на свистках. Была солисткой. Лаура вытирает слезу. Свечи догорают и воск смешивается с кремом. Шеф-повар стоит скрестив руки и смотрит на Марка не отрываясь. Торт меняет филиппинец. Я чувствую себя лишней и тихо ухожу.

В ресепшн сидит мой негр. Я делаю озабоченное лицо и зову его следом за собой. Он спокойно поднимается ко мне в номер. Я беру его руки и бережно укладываю в вырез платья. Он больно стискивает мою грудь и целует лицо нижней губой. Я лихорадочно раздеваю его и сравниваю с цветом простыни, у меня захватывает дух. Я сажусь на него сверху и давлюсь, давлюсь, давлюсь этим негром. Как давеча проклятым «Шато». На шее у негра болтается крест. Он — католик. С нами — Бог.

— О'кей? — спрашивает он, прикрывая дверь.

Я киваю и пытаюсь упасть в сон. Я шепчу удовлетворенно:

— С днем рождения, Марк.

Марк приходит ночью, копошится в баре. Допивает. Льет воду в ванной. Садится, гладит меня по волосам. Кажется, целует. Может быть, сон. Утром Марка нет. На тумбочке у кровати лежат сто долларов. Обо мне позаботились. Марк? Негр? Перевод от Андрея?..

Честь и совесть заставляют меня подняться. Я куплю телекарту и позвоню Игорю. После завтрака. После моря. После… После…

5

— Ты сердишься? — Настя обняла Андрея за плечи.

— На тебя — нет, — Андрей посмотрел в окно. Следил за сумерками.

— На Като злишься?

— Настя, оставь меня. Правда, — Андрей сбросил руки и зябко передернулся.

«Кто придумал меня таким? И так ли уж мне к лицу поза героя-неудачника?» Като давно уже стала частью тела. Пока не гниет. Ампутировать не нужно. Острую ревность давно прошли-проехали. Просто ревность тихо миновала. Осталась целесообразность. И ощущение, как будто идешь по карнизу на пятом этаже.

Это нужно почувствовать. Почувствовать, чтобы оценить — совсем не страшно. Ты сам отвечаешь за себя. Никого рядом нет. Ты, карниз, высота и небо. Андрей узнавал: так чувствуют себя рожающие женщины. Формулируют по-разному, а чувствуют так. Многие идут на второй круг. На третий. Значит, не страшно. Он ходил по карнизу однажды. Отмечали шестнадцатилетие Марка. Като искрилась и парилась с девчонками на кухне. Марк наяривал на фанере «Купите бублики!». Андрею стало тоскливо. Потому что скучно. С самим собой скучно. Он вытолкнул себя на балкон и бесстрашно вступил на карниз. Руки моментально вспотели и начали скользить по плиткам, которыми был обложен Марков дом. Внизу зияла улица, похожая на пропасть. Карниз был твердым. Каменным и достаточно широким. От кончиков ног по телу пробежала радость: сделаю, могу. Тоска улетучилась, руки высохли. Он продвигался мелкими, но четкими шагами и гордо ввалился в окно на кухне.

— Андрей, зачем? — Като всплеснула руками.

Тогда он впервые подумал, что просто намечтал себе Като, а она намечтала его. Настоящие они были другие. Но другие нравились разным людям. А придуманные все-таки тянулись друг к другу. Это устраивало.

Из тщеславия, наверное, Като подтянула Андрея к себе и сладко поцеловала в губы. Обозначила: мое. Марк вдохновенно продавал бублики.

С тех пор Андрей делил всех людей на ходивших, не ходивших и упавших. Из ходивших ему больше всех нравились Игорь Львович и баба Маня, санитарка. Но Игорь Львович нравился отдельно. Впрок и на потом. А баба Маня поражала. Она была способна выставить руки перед смертью. Смеялась: «Придешь, когда скажу». Она никогда не спала на дежурствах. Боялась — вдруг смерть перехитрит. Обдурит. Андрей вышел у нее из доверия, когда сказал о бойце с развороченным брюхом: «Ему не надо жить. Инвалидом только хуже». Это говорили молодость и презрение. Баба Маня хлестнула мокрой тряпкой по лицу: «Не тебе, гаденыш, решать. Эвон как государство на тебя потратилось. Зря только». И побежала жаловаться главному врачу. Боец выжил, переквалифицировался. Закончил семинарию, и баба Маня ездила к нему причащаться. Гордилась…

Год назад Настя нашла его сама. Звонила на работу. Давай погуляем с собаками. Их было две — боксер Шер и пудель Гастрит. Они были очень ухоженные, блестящие и упитанные. Андрей согласился. У собак можно было воровать пищу для больных. Ничьих и одиноких. С момента вступления его в брак с Катей прошло три месяца. Если б я был султан…

Андрей отошел от окна и обернулся в поисках Насти. Ее обида могла обернуться гонками по ночному городу. Настя могла уйти. Так выражалось ее женское достоинство. Андрей прислушался. На кухне настороженно звенели стаканы.

— Настя, — крикнул он, — посиди со мной.

Настя впорхнула в комнату и потянула Андрея к дивану.

— Вы хоть успели с Като? — спросила она весело, но настороженно.

— Настя!.. — Андрей укоризненно покачал головой.

Като была главным поводом их романа. Позицией «ах, так!» по отношению к Марку. Настя заявила Андрею сразу: «Сколько она с ним, столько я с тобой». Андрей удивился: «Зачем же ты напросилась с ней дружить?» — «Но Марк же ее любит, а я люблю его. Надо уступать». Андрей подумал, что Насте надо лечиться. От простоты. Или открывать курсы по тому же поводу. Андрей сказал: «Я так не могу». — «Можешь», — твердо ответила Настя. Она затащила его к себе домой, с порога дотолкала до ванной, объясняя по дороге, что там это случилось у Марка с Като, быстро раздела, поимела и заявила: «Класс». «Я в народные мстители не записывался», — твердо сказал Андрей, застегивая штаны. Закрыв дверь квартиры, он громко сплюнул на пол. Настя позвонила на работу через неделю:

— Ты думал обо мне?

— Нет, — сказал Андрей и положил трубку.

Под руку попалась баба Маня:

— Будет звонить дура со сладким голосом — меня нет.

— А как я узнаю, что дура? — баба Маня насмешливо смотрела на его неглаженый халат.

— А как хотите.

— Тьфу, скаженный, — обиделась она.

Баба Маня простила Андрея давно. Он научился сам выгонять смерть. Но она все присматривалась и осуждала: за Катю — а без любви, за умелость — а без, добра, за силу — а без совести. Баба Маня не считала Андрея неудачником. Может, потому и не любила.

А неглавным поводом романа с Настей стала жалость. Через неделю после неудачного разговора в ванной она стала ждать его у санпропускника. Собаки жалобно скулили и просились на травку. Андрей улыбался и уходил домой через кардиологическое отделение. Настя не сдавалась. Он подошел к ней в дождливый день. Собак пожалел. Она засветилась и скромно протянула руку:

— Привет.

— Привет, ну чего ты мерзнешь?

— Извиниться хочу. А я Кате твоей звоню, — улыбнулась она.

— Зачем? — Андрею было все равно, чем занимается Катя. Она ему не мешала. И это главное.

— Дружить буду. О Марке разговариваем. О жизни. Готовить ее учу. Ты простил меня? — еще минуту — и она начала бы скулить.

Андрей молчал и по привычке разминал скулы. Простил не простил… Кто ему эта Настя? Зачем?

— А Марк совсем расклеился. Кричит и на рожон лезет, — всхлипнула Настя.

— Куда на рожон? — не понял Андрей.

— Да по жизни. Нарваться хочет. А я останусь одна. А мне надо быть при мужчине. Давай я буду при тебе?

— Ты что, дура, что ли?! — наконец разозлился Андрей. — Я женат, в конце концов работаю.

— Я тихонько, правда. Я не помешаю. В большом-большом секрете, — просительно зашептала она.

— Лечись, Настя, лечись, — окончательно разозлился Андрей и вернулся в клинику.

Она сидела под окнами до тех пор, пока Гастрит не начал скулить, как бешеная ночная собака…

— Включи телевизор, — попросил Андрей.

Настя покачала головой и спрыгнула с дивана. Ей шли резкие движения. Порывистость и честность. Такой багаж можно донести до тридцати, потом лучше тихо отложить в приданое дочери. Почему никто из них не завел детей? Настя села к Андрею на колени и счастливо прикрыла глаза. Она была уютная, домашняя и дорогая. Настя была похожа на собаку. А его жена Катя — на кошку. Кладбище домашних животных. Может, это просто аллергия на шерсть? Андрею с женщинами не везло. По холостяцкой привычке он приударил за Катей, фактически она осталась единственной неапробированной медсестрой в отделении. Не пропадать же добру. Катя не сдавалась и приближала его ухаживания к любви. Любви, как и положено, выращенной на навозе. То есть на операциях, крови, суднах и системах для переливания крови. Андрей был искренне убежден, что между такими ногами невозможно сохранить нетронутым достояние республики. Пару раз он закрывался с Катей в ординаторской во время ночных дежурств. Вскоре игра в «умри, но не дай поцелуя без любви» ему наскучила, тем более что Кате исполнилось двадцать три. Сколько можно. Баба Маня призвала его к ответу:

— Ты чего девке голову морочишь? Женись, а тогда уж…

— Баба Маня, это просто входит в профессиональные отношения.

— Она не такая, — упрямо покачала головой старая санитарка.

Они вместе дежурили в новогоднюю ночь. В отделении остались только тяжелые, но и те не собирались уходить на тот свет в праздник. Смерть работала на скользких дорогах. Мимо пролетали покой и блаженство. Андрей к Кате не приставал. Она сама. Только предупредила: «Я — еще девушка». Андрей хмыкнул и воспользовался ее невинностью. Воспользовался и покрылся испариной: «Нарвался сам». Катя торжествовала. Андрей нелепо извинялся. Под утро в туалете умер больной. От инфаркта. А должен был от язвенного кровотечения.

Жизнь за жизнь. После взбучки от главврача Андрей сделал Кате предложение. И рассчитал с работы. Оценил? Решил, что голодать можно и на одну зарплату. Катя мирно вписалась в обстановку его квартиры. Казалось, что они прожили вместе всю жизнь. В свадебное путешествие они поехали в горы. Засыпанные снегом, седые и торжественные. Горы хранили запах войны и Бога. Катя страстно раздувала ноздри, падала в сугроб и замирала. Снег притрушивал ее лицо и волосы. Она становилась похожей на праздничного индейца. Андрей обмирал от желания. Руки неприлично дрожали. Катя смеялась и обращалась в отсутствие. Умела. Андрей не хотел с ней детей.

Днями она, наверное, лежала на диване. Мыла волосы и готовила еду. Катя не ходила на прогулки и не имела подруг. Книги ее усыпляли. Сильно она умела только мечтать. Иногда в ее голове рождались мысли. Крупные, увесистые, тяжелые. Выстраданные. «От земли, от корней», — раздумывал Андрей. Как правило, это были мысли о нем. Он отшучивался: «Катя, ты что, работала на рентгене?» Но ему становилось тревожно и обидно. Учишься, стараешься, читаешь, преодолеваешь. А кругом — одни самородки. Несправедливость распределения интеллектуальных сил угнетала. Катя была молодой и сильной. Но бесполезной. Не-та-Катя. И это тоже…

Настя заворочалась.

— Ты хочешь о чем-то спросить? — поинтересовался Андрей.

— Да. Может, все-таки найти Марка. Като показалась мне странной. Вдруг поедет и убьет? — Настя виновато заглянула в глаза: «не подумайте плохого».

— Мне лично все равно, — ответил Андрей почти равнодушно.

— Не ври мне, пожалуйста. Ты спишь с его женой, он уехал с твоей — это не может не волновать, — Настя напрягла спину и красиво встряхнула белыми тяжелыми волосами.

— Ну, на эту тему я как раз отволновался. Меня занимает другое. Игорь Львович знает о наших отношениях?

Настя сморщила носик и невинно сказала:

— Нет, ну что ты. Как можно? У меня же Марк. Но ты не волнуйся. Мы с тобой теперь уже точно уедем к папе с мамой. Ты не-мно-о-о-жечко доучишься и будешь великим-превеликим, — Настя провела пальцем по Андрееву носу. Как бы обозначила флагшток.

— И меня будут называть Эндрю? — засмеялся он.

— Ну и что, — нежно пропела она.

В голову разом бросились все мысли о родине. С недавних пор Андрей перестал их любить. Так, наверное, чувствовали себя христиане после великого раскола. Каждому выдали своего бога, кто-то остался посередине. Не уверовал, но географически подтянулся. К Византии или к Риму. И безразлично начал тягать кирпичи из храма. Андрей любил Тбилиси. А точнее, дождь между желтых фонарей Шота Руставели. Но эта земля при разделе ушла от него. Пятнадцать сестер превратились в детдомовских девчонок, которые днем натягивали у кроватей веревки, а ночью таскали из чужих тумбочек. Неуклюжая, но могучая родина осталась в прошлом. Как сказка из детства. Не вернуться. А люди между тем умирали везде… Тогда действительно, какая разница, как тебя будут называть: Андреем или таблетками от похмелья?

— Ты — мой билет на тот свет. — Андрей засмеялся и поцеловал Настю в шею.

— Ценишь? Не бросишь? — Настя царственно припала к плечу. — Но Марка все-таки следует предупредить…

…Настя высидела Андрея, как цыпленка. Он купился на ее преданность. И глупость. Баба Маня не вычислила, что она дура, и пригласила Андрея Николаевича к телефону на пост, предупредив сквозь зубы: «Плачет».

— Андрей, он меня ударил и ушел. Что мне делать? Приезжай, пожалуйста. Не ко мне. Поговори с ним вечером. Я так боюсь, Андрюша, ты всегда помогал. — Трубка пищала и всхлипывала Настиным голосом.

— Позвони Игорю, он ему ноги вырвет, и все встанет на свои места, — спокойно посоветовал Андрей.

— Я боюсь Игоря. Что он обо мне подумает?

— А что я о тебе подумаю, уже не в счет? — поинтересовался Андрей.

— А что мы можем сделать хуже того, что сделали? Я в твоих глазах на себя смотреть уже не стесняюсь.

— Логично, — Андрей еще раз удивился и улыбнулся.

Все действительно просто и логично. Зачем придумывать? Человек с выкрутасами — это творческое излишество. Изыск для эстетов. Андрей поехал. В гостиной был накрыт стол. Роскошный. Андрей часто пользовался этим словом. У него был преподаватель политэкономии с такой фамилией. Смешной, картавый, маленький, скудный какой-то. Политэкономия забылась, а слово запомнилось. Настя была одета в темно-зеленое платье. Наверное, дорогое.

— И так всегда? — спросил Андрей, показав на свечи.

— Да, — кивнула Настя.

— Марк обеспечивает себе высокий уровень жизни. Я так не умею, — Андрей чуть не задохнулся от собственного сарказма.

— А теперь собирается обеспечить мне высокий уровень смерти. Он меня ударил, — Настя настроилась всплакнуть.

— Синяки, ссадины, ожоги? — спросил Андрей.

— Нет, один раз ладонью по морде.

— Профессионал, — похвалил Андрей.

— Понимаешь, последнее время он сдувается, как мыльный пузырь. — Настя была спокойна.

— Откуда такие сравнения? — поинтересовался Андрей.

— Катя твоя выдумала.

— Ну и?..

— Я перестала его любить. А мне это нужно. Ничего другого я не умею. Я буду хорошей. Я тебе помогу. Хочешь, уедем?

— Мне-то за что такая честь?

— Во-первых, у тебя профессия и мастерство, а во-вторых, других мужчин от их жен не оторвешь, а в-третьих, когда бардак закончится, все мои знакомые затонут, а ты всплывешь. Ты в гору пойдешь.

— Да, я говно перспективное, — Андрей погладил себя по животу. — Горжусь, мадам. А с Катей что будем делать?

— Пока ничего, а потом подберем что-нибудь подходящее. Она тяготится нищетой с тобой, вот, я узнавала. — Настя смотрела на Андрея невинными голубыми глазами.

— А ты нищеты со мной не боишься?

— Я помогу. А потом буду гордиться. Ты мне будешь благодарен. А к Като я уже ревновать перестала.

Андрею стало легко. Легко, сытно и спокойно. Он устал находить опухоли на месте вроде бы зарубцевавшейся язвы. Двойное дно пугало и угнетало его. Он оказался беспомощным перед тайнами. С Настей секретов не было. Была только Катя в промежутке. И Марк, не пришедший ночевать.

— Ему просто стыдно, — пояснила Настя.

Беседа о перспективах не завершилась сексом. Им и так было хорошо.

Хорошо было вдыхать аромат дорогих духов, который не волновал и не возбуждал. Хорошо было смотреть на нервно вздрагивающий огонь в свечах. Хорошо молчать и думать, не натыкаясь своими мыслями на чужие. Хорошо.

В тот вечер Катя встретила его нервно курящей на диване. Андрей был обижен на нее за нищету. Удар Насти оказался не болезненным, но метким. «Девушка подарила мужчине самое дорогое, что у нее есть. А он… Скальпель, тампон, ножницы, зашивайте».

— О чем ты думаешь? — спросила жена.

— У нас открывают отделение эндоскопии.

— Без тебя? — удивилась она.

— Почему, со мной. Только это должны уметь делать все хирурги, а у нас — избранные.

— За державу обидно, — съехидничала Катя.

— Может, отправить тебя отдыхать? — спросил Андрей. Хотелось быть щедрым. Очень хотелось.

— В деревню? — Катя смотрела жестко, не мигая.

Он подошел и обнял. Это были только тела, принадлежащие им по праву, обозначенному чернильной записью на странице в паспорте. Душа Андрея обосновалась в клинике. Школа врачебной этики от бабы Мани. Теперь у него еще было «хорошо». Рядом с Настей.

Через два месяца Андрей уехал в пещеру. Это было почти бесплатное удовольствие. Двадцать четыре дня он жил без еды, солнца, людей, звонков, болезней, истерик, мечтаний, собак, диванов, женщин, соитий, транспорта, новостей, планов. Без всего. Это было почти совершенное одиночество. Голодание по Брегу. Который все-таки не стал бессмертным — его навернуло по голове доской. В пещере не было моря. Андрей улыбался и слушал, как стучит его сердце. Единственный отлаженный звук. Он погружался в себя. Медитации давались легко. Он лечился от суеты и слабости. Он отдыхал от пытки любви. Сидя в пещере, он понимал язык птиц и зверей, который на солнце стирался из памяти. Дух укреплялся и тянул за собой плоть. В темноте мускулатура наращивалась лучше. Андрей легко мог стать убийцей. А стал врачом. Пластичность психики…

Он признался Като в любви, когда она лежала в больнице по поводу удаленного аппендицита. На каникулах зимой. Ей было шестнадцать. Значит, уже Марк. Андрей не считал себя опоздавшим. Кто же знал, что Като не умеет ждать?

— Ну что ты, Андрей, придумал, — пролепетала она, — зачем?

— Значит, нет? — угрюмо спросил он.

— Что «нет»? Что? Мы же и так общаемся, все нормально. — Като была бледная и несчастная. Ее хотелось защищать и жалеть. Холить, нежить и лелеять.

— Значит, ты меня не любишь.

Почему он тогда так настаивал? Все ведь было вполне очевидно.

Като обреченно уставилась в потолок и покачала головой: «Нет».

— Тогда покажи шрам, — вдруг попросил Андрей и потянул на себя одеяло.

Като не успела оказать сопротивление, и Андрееву взгляду представился жуткий сине-красный пятнадцатисантиметровый уродец. Живот был безнадежно испорчен.

Андрей вздохнул:

— А почему не от уха до уха? Великоват, а?

— Мне было очень плохо, — сказала Като.

Эндоскопия — это четыре, три, пять маленьких надрезов. Никаких шрамов, никакого уродства. Даже не виртуозное мастерство хирурга. Техника. А когда плохо, действительно не до эстетики. Выжить бы. Спастись. Из Андрея эстет так и не вышел. Может быть, теперь, с Настей?

Они с Юшковой стали настоящими любовниками после пещеры. Все неожиданно стало на свои места. Катя не мешала. Настя помогала. Использование женщин как подручного материала не смущало Андрея. Если больному нужна перевязка, не важно, какие руки ее делают. Настя открывала перспективу. А поддаваться на нее было легко. В глазах все чаще мигал американский полосатик. Андрей набирал уважения к себе и продавался. Их роман не замечали. Ну разве можно подозревать отбросы в том, что они захотят стать пирогом? Андрей улыбался и с грустью смотрел на Марка, который так неожиданно сорвался с карниза…

…Ногу Марку чинили долго. Андрей заходил к нему после работы и во время дежурств. Марк поправлялся медленно, как бы нехотя. У дверей палаты дежурил охранник. Оберегал от родственного гнева. Марк учился плакать. Андрей уже умел. Но признаваться было стыдно, тем более что за такие консультации никто не платит.

— Это очень гнусно выглядит? — спросил как-то Марк, вытирая слезу.

— Я перед зеркалом не пробовал, — усмехнулся Андрей.

— А ты-то чего?

— От злости. От зависти. Какому-то придурку — все, а мне — ничего. Я — не династический врач, вот и весь ответ. Не положено, — Андрей вздохнул, а Марк засмеялся:

— Слабаки мы с тобой, Андрюха. Като наша — единственный из троих настоящий мужчина. Ты, например, ее плачущей видел?

— Меня тоже никто не видел. Это не факт.

Марк оживился и попытался сесть в кровати. Лицо болезненно искривилось:

— Ой, черт, нога… Расскажи, Андрюха, убивать страшно?

— Тебе виднее, — глухо ответил Андрей.

— Я ничего не помню. Но ведь и на столе умирали люди? Значит, ты их убил. Не хотел, но убил. Я правильно рассуждаю? — Марк тяжелым взглядом смотрел на Андрея.

— Почти, — сказал Андрей. Хорошо, когда знаешь друг друга сто лет. Это было стопроцентное понимание под девизом «Возвращаясь к пройденному». Извечный школьный спор о полуправде. Андрей считал, что полуправда невозможна, она еще хуже, чем ложь. Марк сопротивлялся и соглашался на «иногда». Иногда можно, иногда — хуже. Теперь они, кажется, поменялись ролями. Первый больной, умерший на столе у Андрея, просто не вышел из наркоза. Пять дней его продержали на искусственной вентиляции легких, потом больной перестал держать давление. Аппарат отключили. И даже баба Маня оказалась не в силах. Ее просто не пустили в реанимацию. Может, надо было?

Вина, убийство?..

— Почти, — снова повторил Андрей.

— Ну где же «почти»? — закричал Марк, и охранник подозрительно посмотрел на Андрея. — Я тоже не хотел. Не знал, не думал, а получилось — убил. Что делать теперь?

— Иди в тюрьму, если от этого легче. Искупишь вину перед государством, — Андрей умел быть жестким.

Марк снова заплакал. «Наркоз, интоксикация, — подумал Андрей, — травма опять же, вот головка-то у Марка и ослабла».

— Но ты же в тюрьму не рвешься. А такой же убийца, — Марк рассерженно отвернулся к стене.

Аудиенция окончилась. Волосы Марка закрывали лицо и подушку. Жалко. Андрей устало вздохнул. Ему никто не кричал в лицо «убийца», но он был свидетелем безобразной сцены. Крупный и жизнерадостный, наверное, мужик, директор гастронома или уже хозяин, умер от кровотечения. Его привезли в коме. Было уже поздно и все ясно. Ясно с самого начала. В обязанности главного врача входило попытаться. Хотя, скорее, это зависело от его совести. Он — не Господь Бог. Бессмысленно. Он устал, вышел из операционной и покачал головой. Обезумевшая женщина бросилась на него и, пытаясь выцарапать глаза, кричала: «Ты убил, подонок! Да мы бы заплатили! Палач… Взяточник голожопый. Я выведу вас на чистую воду! Мне нагадали, что он проживет семьдесят лет, а ему пятьдесят. Что же ты?» Андрей оттянул женщину и отстраненно подумал, что из всего происшедшего самое главное для нее — это подорванная вера в гадалку. Когда же он успел стать таким черствым? «Не удивляться, не вдаваться, не вникать; ваша задача — спасти. Это не ваши дети», — говорил старый профессор, бывший военный хирург. Не вникать. Хороший совет для Марка. Андрей тронул его за плечо: «Эй, ты». Марк с облегчением повернулся:

— Прости, Андрей.

— Не вникай, старик. Дело сделано. Назад не вернешь, — Андрей улыбнулся.

— Като, — вздохнул Марк, — Като, — простонал.

— Мы — не дети, — сказал Андрей. Дались ему эти дети. — Девочка Като выросла, мальчики Андрюша и Марик стали убийцами, девочка Катюша больше не хочет с ними дружить.

С Марком трудно было разговаривать о спасении. Андрей ходил смотреть на то, что осталось от девушки. Почти ничего. Его больные умирали хотя бы целыми. Их достойно укладывали в гроб и трогательно и надрывно прощались. Целовали, смотрели, плакали. Девушку целовать было не во что. Оставалось непонятным, как это Марку удалось.

Марк удивил Андрея, когда ожил, когда женился на Насте и когда Като оказалась в Андреевой постели. Глупо было тогда сказать ей: «Все прошло». Глупо, потому что осталось гораздо большее. Но для большего слов не находилось. В детстве губы Като были терпкими. Стали горькими. Теперь Андрей всегда ощущал этот привкус. Не во рту, в мозгу сидел. Оперироваться же не хотелось… На какой-то момент в жизни Андрея стало слишком много важных женщин. Наверное, бурлила татарская кровь…

И вот теперь все более или менее прояснилось. Като превратилась в символ. О ней достаточно было просто думать. Жена уехала с Марком. Настя сидела на коленях и предлагала Нью-Йорк. Все устроилось само собой. Но все было не просто. Будущее не продается со скидкой. Лишним в раскладе оказывался Марк. Его покаянное возвращение в виде мишени для Игоревой охоты враз сделает Настю декабристкой. Катю придется принять. И все пойдет по-старому. Что тоже неплохо. Особенно, если прикупить компьютер. С игровой приставкой и парочкой программ для диагностики заболеваний ЖКТ — желудочно-кишечного тракта. Идея никак не вырисовывалась. Хотя… Марка можно было по-дружески отравить. Нажился уже. Без пользы. Андрей снова зябко поежился.

— Что? — встревожилась Настя.

Он приложил палец к губам — тихо.

Смерть Марка оценивается в пятно на совесть и двести тысяч на мелкие расходы. Или Настя повезет его в Америку. Зачем тогда убивать? Пусть останется там, в Арабии. Это только сто тысяч, и не Андрею в карман. Но Катю не предупредишь. Она не настолько цинична, чтобы звонить домой. Пусть останется там и пусть это организует Настя. Настя, для которой сто тысяч — не деньги. Но ей нужен развод.

— Настя, тебе ведь нужен развод? — спросил Андрей.

— Наконец-то! — она захлопала в ладоши. — Ты делаешь мне предложение? Ура! Да, мне нужен развод, если Като не убьет Марка.

— Ты хочешь быть вдовой? — снова спросил Андрей.

Руки Като, обагренные кровью Марка. Это тоже предстояло обдумать. Образ Като плохо сочетался с тюрьмой. Интересно, ее посадят там или здесь?

Настя слезла с колен и потянулась за сигаретой. Последует мысль. Никотин усугублял ее умственную деятельность.

— Я, наверное, туда проедусь, — затянувшись, сказала она.

Богатые, они вообще великодушные. Чистые и приятные. «Проедусь в Эмираты». Как на метро до «Сокольников». Андрей удовлетворенно оценил сладость дорогих вещей.

— Я должна им помочь. Да, Андрей, — Настя почему-то не смотрела на него.

— Ты обижаешься? — спросил Андрей.

— Нет, только плохо это все. Тебе все равно, что будет, — она вздохнула.

— С ними — да, — спокойно констатировал Андрей. — С ними — с женой и Марком.

— Плохо, — вздохнула Настя. Слово, подобранное за Марком.

Андрей разозлился:

— Плохо, когда люди умирают. Плохо, когда молодые. Плохо, когда хорошие. Плохо, когда не можешь им помочь. А Марк уже мертвый. Сытый мертвый зомби. Ты же сама говорила, что он просится.

— Нарывается, — поправила Настя.

— Так что же плохо?! Пусть останется там. Это соответствует желаниям всех.

— А если он и вправду станет террористом?

— Настя, — закричал Андрей, — что ты мелешь? Каким террористом? Что ты ему скажешь, когда приедешь? — вдруг спросил он спокойно.

— Чтобы он не возвращался. Что его ищут. Что мы женимся. — Настя закурила еще одну сигарету.

— Хорошо. — Андрей улыбнулся.

Из поля зрения выпали ждущие родственники. Никого не надо травить. Пусть возвращается. В крайнем случае — не жили богато, нечего и начинать. Чего так разволновался? Откуда кровожадность? Просто разведутся с Настей. Убивать-то зачем? Господи! Дожился. Руки противно тряслись. Като. Так просто пришло понимание — Като. Руки в Марковой крови. Это невозможно. Нет. Нельзя.

— Езжай, Настя. Ты права. Скажи ему что хочешь. Пусть сидит там. Скажи, что он продан. Что каждому из нас продан, ты слышишь меня, Настя?

Андрея колотило. Еще немного — и начнут стучать зубы. Доигрались в идиотов. Срочно звонить Като. Еще этого не хватало. Степень отчаяния, помноженная на деньги. Мама родная, как говорила жена, что делать-то? Не балуйся, Като. Нельзя.

Андрей нервно крутил диск.

— Да, — раздался наконец ее голос.

— Не смей этого делать. Не смей!

— Ладно, — было понятно, что Като улыбается. — Привет Юшковой. Спокойной ночи. — Она повесила трубку.

Андрей беспомощно оглянулся. Настя начала торопливо расстегивать халат. Миллиард пуговиц взорвался в голове у Андрея. Он грубо повалил ее на диван. Он хватал губами воздух и глухо рычал. Он трахал этого сраного Марка, чокнутого Игоря, дуру Катю. Но больше всех Марка. Пусть он сдохнет совсем. Горький привкус Катоиных губ перемешивался с привкусом крови. Пусть сдохнет. Дожили. Доигрались. Господа, а кому полстакана аминазинчику? Занавес.

— Извини меня, Настя. Наверное, тебе стоит поехать, — Андрей погладил ее по коленке.

— Все нормально, — сказала она, — я же теперь твоя девочка.

6

Настя ехала в «фиате» и сладко пережевывала прожитую ночь. «Я — твоя девочка». Наконец-то. Ночью ее рука мягко касалась щетины на Андреевой щеке. А еще у Андрея были бритые подмышки, мягкие и синие, как курочки в пакетах. И вел он себя просто, как зверь. Как Марк. Настя зажмурилась. Зеленый свет можно переждать и с закрытыми глазами. А вообще на светофоры надо поставить звук. Настя бы с удовольствием трогалась под «Еду я на Родину». Это было бы очень здорово. Жаль только, что и пешеходы бы трогались под «Родину». И наверное, были бы не согласны. Чаще всего Настя была довольна, потому что у нее, как ни у кого, все получалось. Это был ее главный секрет: чтобы мечты сбывались, они должны быть простыми.

Настя посмотрела на «билашку» и удивилась: «А говорят — преступность. Машина простояла под окном всю ночь. Ночь, ох. Телефон на месте, магнитофон на месте. Или я не тот объект?» Она набрала номер клиники и попросила Андрея.

— Да, — рявкнул он минут через семь. Настя уже почти подъезжала к дому.

— Ты меня любишь? — нежно спросила она. Это было главным. Самым главным. Любовь — это обязательно.

— Да, — сухо ответил он.

В принципе Настя разбиралась в интонациях. Но слушала слова. Зачем человек говорит «да», если можно сказать «нет»? Интонации здесь ни при чем. Они нужны только для вранья. Настя радостно улыбнулась.

— Ты просто занят, — догадалась она.

— Да, — услышала в ответ.

«Да» — это здорово, потому что правильно. И она — да, и он — да. Ура. Наконец-то. Еще у Андрея был плохо завязанный пупок. И у Насти был такой же. Их пупки смешно выпирали и были похожи на маленькие дульки. Настя была рада. Когда Андрей спал, она на него смотрела. А он не чувствовал. Это была их первая ночь. Будут другие. Теперь будут. И его непрямой нос будет также утыкаться в подушку. Только наволочка на подушке будет шелковой. Он будет подтягивать колени к подбородку, а Настя обнимать его за спину. А утром они будут пить кофе. Надо купить Андрею кофе. И найти место для собак. Или пусть собаки поживут отдельно?

Настя оставила машину у подъезда и влетела в свою квартиру. Приходящая домработница с суровым видом варила кашу. Гастрит подбежал к Насте и уткнулся носом в колени. Замер. Шер выглянул из комнаты, зевнул и вернулся на диван. Он был в доме главный и потому обижался. Клара Сергеевна не заменяла ему Настю. Гастрит не шевелился, и по подолу расползлось маленькое мокрое пятно.

— Пусти, дурачок, — Настя толкнула пуделя и прошла на кухню. — Не едят? — виновато спросила она у Клары Сергеевны.

— Знаешь же, что не едят. Чего спрашиваешь? — Клара Сергеевна была с Настей на «ты». Игорь Львович платил ей больше, чем Настя проедала. Но Клара Сергеевна все равно была недовольна.

— Давайте я сама, — Настя выключила кашу, бросила в микроволновку пару котлет.

И через десять минут Шер, как бы делая одолжение, посмотрел на нее. В глазах боксера светилась мысль о добавке. Настя вылила в миску Кларину кашу. Собаки дружно фыркнули и, поглядывая друг на друга подозрительно, доели.

— Шер, давай теперь помиримся, — попросила Настя.

Боксер остановился в дверях кухни, подумал, подошел к ней и уткнулся носом в колени. Недовольно тявкнул. От платья шел знакомый запах Гастрита. Предатель опередил его. Но Шер все-таки главнее. Его она попросила сама. Шер тяжело вздохнул и лизнул коленку.

— Гулять, — сообщила Настя.

Гастрит принес поводок. Не свой, конечно, шеровский. Пудель — собака безопасная, декоративная. Зачем его унижать поводком. Это только с боксерами на улице надо держать ухо востро. А с нами, с пуделями… Гастрит не успел додумать эту приятную для себя мысль. Шер мягко обхватил зубами его тонкую шею, и Гастрит счел за лучшее выпустить изо рта чужую веревку.

— Не ссорьтесь, — мягко сказала Настя и открыла дверь.

Собаки пулей вылетели из квартиры. Потом опомнились, чинно спустились по лестнице и встали у выхода из подъезда в ожидании хозяйки.

— Постой, Настя, — сказала Клара Сергеевна, — ты где это ночевала? Это во-первых, а во-вторых, я могу быть свободна?

— Я была у друзей, — отчиталась Настя.

— А должна была жить на даче, — заявила Клара.

— Вы хотели кого-то привести ко мне?

С другим кем Клара бы вспыхнула и обиделась, но не с Настей — она знала за девочкой привычку не вкладывать во фразы по пятнадцать смыслов зараз. С Настей было удобно. Клара Сергеевна иногда пользовалась преимуществами временного владения свободной квартирой. А кто без греха? Хуже было с Игорем, требовавшим отчета.

— Ты бы дедушке позвонила. Он волнуется.

— Не теперь, не теперь, — пропела Настя, — может быть, позже. Потом. И сегодня я тоже буду у… друзей. Так что располагайтесь. — Настя поцеловала Клару Сергеевну в щеку и унеслась к собакам.

Развалившийся на траве Шер напомнил Насте о Марке. Когда боксер был совсем маленьким, Марк выносил его во двор, укладывал на спину, ложился рядом и рассказывал: «Мы с тобой, Шер, мужчины, мы самые люди. Мы должны лежать и на все плевать». Шер пытался сбежать, перевернуться на живот. Но Марк упорно учил его ненужным премудростям. Старушек во дворе было мало, квартиры потихоньку раскупили солидные люди. Но кое-какие реликтовые цветы остались. Они собирались в стайку и, глядя на Марка с Шером, осуждающе покачивали головой:

— Дожили. Трезвый красивый мужик валяется на земле.

— Видишь? — говорил Марк боксеру. — Это они о тебе. Значит, ты хорошо притворился.

Шер вздыхал и понимающе смотрел на Марка. Это была поистине тяжелая мужская доля. Шер догадывался, что Марку тоже хотелось бы побегать, а приходится лежать. Прошлым летом Марк купил Шеру очки от солнца. Боксер недоверчиво обнюхал их и отказался.

— Понимаю, — сказал Марк, — я сам тогда их буду носить.

Шер мог бы пожать плечами, но согласился молча.

Он лежал на траве, закрывая лапами глаза. Почти не дышал. Дыхание сбивало шаткое равновесие. Шер смотрел в небо сквозь лапы. Но глаза все равно слезились. Глупый Гастрит норовил укусить за ляжку. Шер вяло отбрыкивался, иногда вскакивал на лапы и гнал дурного пса по двору. Гастрит, заливаясь лаем, прятался за углом. Шер снова ложился на траву. Он любил Марка.

На минуту Насте стало тоскливо. Мечта о Марке разбилась. Даже не разбилась, а как-то вяло хрустнула и надломилась. Это была ошибка, равная по величине, пожалуй, только потере девственности. С ним же. Настя впервые увидела Марка на какой-то презентации, кажется фильма. Фильм Настя так и не посмотрела. Они с подругами два часа честно отсидели в баре, пробуя новый коктейль «Зомби». Марка она определила по запаху. Его одеколон был чуть дешевле и чуть резче, чем у всех. Он годился для лошадей и сильно отдавал степью. Все это, вместе взятое, по мнению Насти, было неприличным. Марк вел под руку Като. А еще казалось, что они оба только что вылезли из постели. Настя презрительно оценила ее явно недавно купленное платье. А может, не недавно, а только что. Платье не присиделось, и кожа Като его отторгала. Като шла сама по себе, а платье само по себе. Это выглядело смешно. Настя расхохоталась. Ее подружки, Лиза Корнилова, дочь банковской системы, и Марина Остапчук, жена Самвела, осваивали парочку чужаков следом.

— Напрасно смеешься, — между прочим сообщила Лиза.

— Да ты посмотри, как на ней платье сидит! — Настя никак не могла успокоиться.

— Деточка, — произнесла подружка насмешливо, — если бы ты надевала платье впотьмах и второпях, оно сидело бы на тебе точно так же.

— Ты думаешь, что они прямо здесь? — удивилась Марина.

— Не знаю как, прямо или криво, но в Марка верю, — усмехнулась Лиза и помахала рукой: — Привет, Марк, сколько лет сколько зим.

Пока Марк и Като огибали гостей, чтобы подойти к их столику, подружки успели обменяться парой фраз.

— Провинциалка, — сказала Настя, в упор разглядывая Като.

— Нет, аристократка, — Лиза была снисходительнее. Хотелось быть объективной и правдивой. Роман с Марком был чудесным. Като ничуть не мешала. Почему не похвалить?

— Царица, халява, целка, — подытожила Марина. — О Марке я слышала. У них дела с Самвелом. Тот самый?

Лиза кивнула:

— Только нагрел он твоего Самвела на двадцатку баксов.

— Если бы он нагрел Самвела, то лежал бы сейчас на острове разбитых кораблей, — Марина была уверена в муже.

— Привет, девочки. Лиза — знакомь, — Марк посмотрел на Настю.

В ее голове сразу созрела мечта. Простая. Марк. «Он женат?» — Настя прошептала Лизе в ухо и замерла в ожидании ответа. «Нет, но лет десять — насмерть». — «Забери ее в туалет». Настя умоляюще сжала Лизину руку. «Вот еще», — фыркнула та.

— Лизка сказала, что ты нагрел Самвела? — Глаза Марины по-плохому сузились.

— Да ни боже мой! Я — такого уважаемого человека?! Мы с ним просто купили место на Нью-Йоркской товарной бирже. Теперь сдаем его в аренду.

— Если что, я возмещу, — Настя спокойно крутила в руках соломинку и смотрела на Марка.

— Не придется, — выдохнула Марина. — Кто со мной в дамскую комнату?

Като легко оторвалась от Марка. Он задержал ее руку и улыбнулся. Вздохнул. Посмотрел на Настю:

— Бедная маленькая богачка?

— У тебя очень плохой одеколон. Ну, не очень. Просто плохой, — сказала она.

— Хамка, — удивился Марк.

— Она просто честная, — как бы подтвердила Лиза.

— Куда тебе привезти хороший? Ты где обитаешь? — Настя красиво облизнула губы.

Тренировалась по два часа в день. Выходило весьма естественно.

— Не обманешь? — Марк взял Настю за руку, и она почувствовала, что мечты сбываются.

— Нет, особенно если ты мне понравишься. Я хочу, чтобы ты мне понравился, — сказала она убежденно.

— А я пока не хочу.

Като возвращалась, царственно беседуя с Мариной. «Да, пожалуй, аристократка, — подумала Настя, — а, плевать. Почему же он на ней до сих пор не женился?»

Настя привезла Марку одеколон через неделю и предложила поехать на дачу. Откровенный сексуальный напор не входил в правила Марковой игры. Он отказался. Настя расстроилась и начала писать стихи. Стихи упаковывались в прозрачно-белые конверты и вручались прямо Марку в руки экспресс-почтой. Однажды Марк позвонил:

— Ты пишешь, как Агния Барто. Стихи для маленьких.

— Ты для меня маленький. Я люблю тебя, — тихо сказала Настя.

— Так что там по поводу дачи? Я открою для тебя благотворительный фонд. На пару раз, не больше, — засмеялся Марк.

— А жениться? — спросила она.

— Ну ты даешь, — удивился Марк. — Или только дача, или не пиши мне никогда. Красиво сказал?

— Ты можешь изменить свое решение, — предупредила Настя.

— Все может быть. Ну так как? В принципе я могу перезвонить и на неделе.

— Нет, — закричала Настя истошно, — нет, собирайся, я за тобой заеду.

По дороге к Марку она разбила фару своей «девятки» и бампер вонючего зазевавшегося «Запорожца». Это были пустяки. Просто от скорости поездки зависела мечта.

Марк был слегка пьян и не в меру весел. Он хватал Настю за ногу и мешал рулить. Дорога, к счастью, была безопасной. Пустынной и прямой, как палка колбасы. Настя предвкушала и закусывала губу. Она уже не потела. Только запах ожидания будоражил Марка.

— Где кровать? — спросил он, едва переступив порог дачи.

— Наверху, — сказала Настя и стала стягивать колготы. Первым делом нужно показать ноги.

Марк оценил ее жест и сказал:

— Давай помогу.

Он рванул резинку на себя, и Настя повалилась на пол. Марк не спешил ее поднимать. Он медленно расстегивал брюки. Настя прикрыла глаза. От ужаса, от любви и от Марка. Она жалобно пискнула:

— Но почему на полу? Двадцать метров до кровати, а?

— Эти двадцать метров мы будем осваивать только таким способом.

Расставание с девственностью было не кровавым, но ужасно болезненным. Настя вопила и стучала ногами. Марк хмуро улыбался.

— Ну, ты хоть рад мне? — простонала Настя.

— Чему радоваться? Столько возни и никакого удовольствия. — Марк старался быть дружелюбным. Для этого ему нужно было освежить алкоголь в желудке. — Давай выпьем, Настя, — предложил он.

— А если — дети? — Она коснулась рукой его плеча и жалобно заглянула в глаза.

— Только дача. Дети и женитьба отменяются.

— Хорошо, — кивнула Настя, — жаль, что это для тебя не подарок.

Марк удивленно поднял брови:

— Что?

— Ну, невинность. Я же ее для кого-то хранила, — она вздохнула.

Марку было и смешно, и грустно.

— Иди сюда, моя девочка. Моя сладкая. Моя хорошая. Подарок мой, — он гладил ее по груди и бессовестно облизывал ухо. Ухо опьянело.

— Может быть, на кровать? — тихо спросила Настя.

— Нет, — рявкнул Марк, — до кровати осталось девятнадцать метров.

— А столько сумеешь? — она смотрела влюбленно и покорно.

— Будем стараться. До пятницы — свободен!

— Это из мультфильма о Винни-Пухе, да? — Радость узнавания у Насти всегда была большой и искренней.

— Да, — звонко ответил Марк, целуя ее в живот.

Сначала Настина покорность и влюбленность раздражали Марка. «Сначала» длилось так долго, что он успел привыкнуть и втянуться. Она была «всегда готова». В любое время дня и ночи. По первому требованию. Машина — на выезд. Это умиляло. Потом радовало. Потом начало волновать. Их постель из вялотекущей борьбы превратилась в припев. Песня получалась только с Като. Но припев был тоже очень ничего. Звонкий. Мелодичный. Марк стал называть ее по фамилии. И присвоил ей звание — «гвардии сержант». Настя гордилась и стремилась попасть в его шутки. Получалось плохо. Марк всегда смеялся один. Настя вдогонку. Уже дома. С папой и с мамой. Она стала слегка походить на сумасшедшую. Бабушка Софа грозила пальчиком: «Нехорошо, деточка». С Марком — нехорошо? С кем тогда? Ничего не слышу, ничего не вижу, я люблю тебя, Марк.

— Я люблю тебя, — сказала она как-то очень-очень серьезно.

Он похвалил:

— Молодец. Это обогащает. Секс без любви для женщины — это просто мышечные тренировки. Я искренне рад за тебя.

— А ты? — спросила Настя.

— Я всегда в форме, — отшутился Марк.

— Значит, не любишь, — обреченно сказала она.

— Мы так не договаривались, — уточнил Марк.

— Полюбишь как миленький, — пообещала Настя, — главное, что ты есть. Это очень много.

Марк привычно растаял. Не до конца. Льдинка любви к Като была закристаллизована. Амулет. Настя не могла его заговорить. Она вздыхала, худела, и даже только что вымытые волосы у нее сразу же начинали лосниться. Неизвестность стала новым и неприятным чувством. Чтобы не углубляться, Настя наняла частного детектива. В его обязанности входило круглосуточное наблюдение за Марком. Халтура не прощалась и не оплачивалась. Настя всегда перепроверяла полученные сведения. Она звонила ему на работу, домой и выспрашивала новости у Лизки и Марины. Два агента были с позором уволены. Они проспали Марка у его подъезда… Третий, последний, оказался надежным. Насте перепадали счастливые вечера — это когда Марк был с Като. В тысячу раз приятнее и безопаснее, чем если бы один. Лиза Корнилова, например, была бы не прочь заучаствовать вновь. Черт бы ее побрал. Со временем любовь достигла вершины самопожертвования — «я люблю Марка, он любит другую. Пусть любит, лишь бы ему было хорошо». Она пыталась подружиться с Като. Безнадежно, настойчиво, безрезультатно. Она была готова даже любить ее, если на расстоянии и без Марка.

Лучшей подругой стала Марина. Она понимала. «Вот это любовь», — повторяла как заведенная. Самвел тоже гулял. Ситуации у них были похожие. Можно было вздыхать, ждать и напиваться. Лиза смотрела на роман с Марком скептически. Смеялась. Сравнивала ощущения. Но у Насти, конечно же, все по-другому. Лучше. Чище.

— Слушай, а что ты маешься? — спросила однажды Марина. — Ты ж богатая девка. Купи его.

— Он не продается, — гордо ответила Настя.

— Не смеши. Назови хорошую цену. Твои в Америку собираются, слышала? Ну вот — Америка. Чем не цена? — Марина уверенно улыбнулась.

Здравая мысль! Возможно, когда-нибудь пригодится этот совет. Но не для Марка. Поразмышляв так, в конечном итоге Настя все-таки рискнула:

— Женись на мне и поедешь в Америку.

— Меня и здесь неплохо кормят, — Марк усмехнулся.

Настя тоже любила мультфильмы, но не запоминала так легко фразы из них. Обидно.

— Не хочешь — как хочешь, — устало согласилась она.

— А вообще, Настя, старайся больше не делать мужчинам предложений о женитьбе. Это неприлично. Некрасиво, — сказал Марк.

— А у меня нет мужчин, кроме тебя. — Настя заплакала. Это тоже было обидно. Марк беспокоился о ее свободе, номинальная стоимость которой равнялась одной копейке в ценах 1960 года.

— Бедная ты, бедная, — пожалел Марк, — давай полюбимся, мне домой пора.

Америка была смята шквалом, пронесшимся над простынями. Они все-таки добрались до кровати.

Настя ждала. Тщательно считала дни. Днями счет складывался в ее пользу. В сентябре, например, Марк провел у нее двадцать дневных часов. Добирайтесь до цели маленькими шагами. Настя подхватила за Лизой фразу: «К тому, кто умеет ждать, все приходит вовремя». Она гордилась и сверяла часы по Марку.

Жизнь становилась особенно счастливой, если Марк напивался. Он любил ее бурно и неистово. Он отчаянно клялся в верности и незыблемости своих чувств. Иногда путал имена. Наутро ничего не помнил. Но ночи были, и не она их придумала. Отношения складывались в узор, который все-таки вышивала Настя. Тем более, что она решила ждать сто лет.

Однажды Настин детектив позвонил ей среди ночи. Она сама вручила ему мобильник на всякий случай. Случаи бывали разные — иногда мужика не пускали на тусовки, и Настя звонила администраторам клубов с просьбой пропустить своего человека. Достижения прогресса использовались по назначению. Но тут сквозь ужасный треск Настя услышала фразу, заставившую ее похолодеть:

— Марк разбился на машине. Пьяный. С женщиной.

— Живы? — тихо спросила Настя.

— Она точно нет, Марк — не знаю. Но, видимо, жив.

«Пациент скорее жив, чем мертв, нет, пациент скорее мертв, чем жив», — вспомнилось Насте. К месту. Удачно.

— «Скорую» вызывал? — Настя взяла в руки себя и ситуацию.

— Нет. Сейчас вызову, — трубка судорожно захрипела, — перезвоню сразу, — только и услышала Настя.

Молчание, ночная тишина и ситуация заставили Настю думать. Кому звонить? Игорю? Като? Самвелу? В милицию? Озарение нанизалось на вопросы. Вот оно — никуда. Никуда не звонить. Ехать. Спасать. Телефон тренькнул.

— Далеко это? — закричала Настя. — Как проехать? Буду через двадцать минут! Никуда не звони!

— Ладно, — согласилась трубка, — тем более что их нашли бы не раньше, чем утром.

— Нет, — снова закричала Настя, — врача надо. Но частным порядком. Звони, у вас в конторе такие есть. Я знаю. Звони, пусть выезжают немедленно.

Марка надо спасти. От тюрьмы, от сумы и от болезней. Никакого расследования не будет. Несчастный случай. Марк не был за рулем. Точно. Марк не был за рулем. Виновата девица. У Като не хватит связей его отмазать. У деда хватит. Все. Весы настроены.

Детектив встретил Настю у шоссе, и их машины свернули в лесок. Они проехали метров двести и синхронно хлопнули дверями у места аварии.

— Я ехал следом. Но не так быстро, — виновато объяснил провинившийся агент.

Настя остолбенело смотрела на разбитую машину и видела, как счастье быстро протекает между пальцев. Судя по тому, как их выбросило, за рулем действительно сидела девица. Марк тихо стонал. Запах леса перебивало острым пьяным духом.

— Давай подтащим Марка к машине, — потребовала Настя.

— Его лучше не трогать, — вяло засопротивлялся агент. Он просто не знал, что Настя борется. Не на жизнь, а на смерть. За мечту.

— Подтянем сюда, и езжай встреть врача, — Настя командовала зло и сухо. Дедушкина внучка.

«Москвич» детектива отправился на шоссе. Настя что есть силы придвинула Марка поближе. Он был бессознательный и тяжелый. Она взяла его за руки и многократно приложила их к рулю. Расследования не будет. Но на всякий случай… Главное, чтобы Марк потом ничего не вспомнил. Кто ехал, куда ехал. Главное, чтобы это забылось. Жаль, что деду так дорого обойдется законный несчастный случай… Настя улыбнулась: «Ничего. Зато этим ментовским ищейкам ничего платить не придется».

Приехавший врач зафиксировал смерть девушки. Настя хмыкнула: «Для этого не нужно было так долго учиться в институте». Она чувствовала себя умной.

— Марк должен выжить, — заявила она.

— Выживет. Нога сильно повреждена. Может, голова. Что хуже. Надо в больницу. Кровь теряет.

— Вот вы и отвезете. Я сейчас позвоню.

Она позвонила Като и сказала, что Марк попал в аварию. Нет, она сказала, что Марк убил девицу и умирает. Что-то в этом духе. Срочно нужен был Андрей. Но это были ее, Като, проблемы. К утру в больнице Марк пришел в сознание. Он ничего не помнил. «Правду» ему, кажется, сказал Андрей. Или Като. Какая разница? Настя предложила помощь. На своих простых условиях. Мечта сбывалась. Като не раздумывая согласилась. Настя в рыданиях кинулась к деду. Ему цена Настиного счастья показалась слишком большой. Но помог. И немудрено, что возненавидел Марка. Сразу и бесповоротно. Но не до такой же степени. Сначала купил — потом продал. Ужас. И из него не выбраться никак.

Свадьба — это вторая осознанная ошибка. Платье, наверное, было слишком белым, и бриллиантов на нем было тоже слишком. Для загса и для Марка. Первая брачная ночь была отложена по причине отсутствия жениха. Когда Марк принес в дом щенка боксера, Настя поняла, что испортила ему жизнь. Она сама была во всем виновата. Иногда хотелось признаться. Марк страшно кричал по ночам. Было стыдно и хотелось признаться. Но Настя боялась, что ее будут ругать. А может, и презирать. Ну кому этого хочется? Она представляла себе холодные глаза деда и плакала. Выхода не было. Мечта треснула. Осталась надежда, что время вылечит. Все перемелется. Перетрется. А когда-нибудь потом, окруженные детьми, они с Марком весело посмеются над ее проделкой в лесу.

Настя посчитала за лучшее слегка закрыть глаза на Марковы похождения. Животные сами знают, как им лечиться. Марк уважал ее за мужество и повысил в чине, она получила первое офицерское звание — «гвардии лейтенант». Себя он считал самураем. Игрался, пытался сторговаться с Богом. Сомнительные сделки, сомнительные люди, сомнительные деньги… Партнеров часто убивали, Марк под раздачу не успевал. Судьба была к нему милостива.

Иногда Настя хотела искупить вину. Не знала как. Потом решила, что вина придуманная. Ею же. И Марк сам виноват. Хотелось быть доброй и честной. Нужной и великодушной. Кому-нибудь помочь. Лучше — мужчине. Без мужчины все бессмысленно. Да, помочь. Потому что все-таки искупить.

Молчаливый талант Андрея ее покорил. А влюблялась она в него тихо, методично и плавно. Лучшей подругой стала Лиза. Лиза недоумевала:

— То, что Марка нужно заменить, — совершенно правильно, но почему на нищего? У тебя что, женихов мало?

Женихами считались все, кто улыбался, здоровался и целовал ручки. Возраст не учитывался. Хотелось ориентироваться на социальное положение. В крайнем случае — на деньги.

— Он — другой, — упрямо твердила Настя. — Если я в него влюблюсь, то моя жизнь изменится.

— Изменится, — соглашалась Лиза, — в худшую сторону. Найди себе человека нашего круга и успокойся. Что за страсть быть переходящим красным знаменем?

— Правильно, я хочу быть с Андреем и немножко хочу, чтобы Марк понял, как меня недооценил, — честность возвращалась к Насте стремительно. Даже быстрее, чем хотелось бы. — Ну и опять же, Марк с Като, я с Андреем. Согласись — изюминка.

— Может, тебе работать куда пойти? — презрительно улыбнулась Лиза.

Настя обиделась, на Лизкином языке эта фраза означала: «пойди проверь мозги».

— А что, это мысль. Санитаркой в отделение, — сказала Настя, и подружки дружно засмеялись.

— Попробуй помириться с Марком. Наладить отношения. Ребенка там… — посоветовала Лиза.

Марк от ребенка отказался. Настя купила Гастрита. И плакала по ночам. Гастрит облизывал ее мокрое лицо. Шер недовольно рычал. Это мало напоминало семейную идиллию. Снова хотелось счастья.

Андрей женился, не дождавшись любви. Он стал старым и замкнутым. Он работал. Чужая жизнь — большая ответственность. Настя бы этого не вынесла. Его жена плохо готовила. Плохо жила и стремилась к лучшему. Андрей виделся сильным. Он и был таким. Настина любовь оказалась ему не нужной. Как когда-то Марку. Только к чему сравнивать? Это — совсем другое. Она повзрослела. А сражаться с Катями просто вошло в привычку. В плоть и кровь.

Марк становился неуправляемым. Слишком веселым, слишком злым. Всего — слишком. У него в карманах Настя находила таблетки. Номера телефонов. Презервативы. Марк упорно не хотел размножаться. Ему понравилось быть разрушителем. Он убил Настину мечту, под трупом которой иногда теплилась любовь. Настя попыталась сказать Марку об этом.

— Ты — убийца, — всхлипнула она за завтраком.

— Что?!! — Марк дернулся и вскочил со стула. На пол полетели чашка и сахарница. Красиво и празднично заблестел ковер. Марк дернул Настю за руку и потянул на себя.

— Я не в том смысле, ты убийца не потому, а…

— Дура, дура ты, Настя! — крикнул Марк и обидно ударил по щеке.

Настя охнула и в отчаянии опустилась на пол.

— Смотри не умри, — сказал Марк и ушел. Ушел из дома. Как всегда. Ушел и переместил мечту в Андрея. В жизни которого был смысл. Самый большой смысл. Андрей мог бы спасти бабушку Софу. Настя верила в это свято.

«Если он не может любить, его нужно купить». Совет, валявшийся на антресолях, пригодился. Настя снова стала глупой, доброй и честной. Как бы проснулась. Андрею предстояло принять ее такой, какая она есть. Они просто обменяются мечтами — и все свершится.

Свершилось.

Шер лежал неподвижно и смотрел в небо. Он думал о Марке. В Предательство не верил, подчиняться Насте не хотелось. Шер вздохнул, встал на лапы и подошел к хозяйке. Настя пристально посмотрела на него и спросила:

— Может, если так все хорошо складывается, поехать и признаться Марку?

Собака молчала. Говорить Шера не научили. Беда просто.

— Нет, нельзя. Андрей не поймет, не простит. Невозможно. Знаешь, Шер, я уговорю его остаться там, а деньги отдам тоже ему. Это будет правильно. Чтобы он не слишком пострадал. Я же добрая. Просто так получилось. Поехали в агентство! Только вот если Като решится… Но ведь это их отношения, правда? А мы — будем жить, будем помнить, — Насте хотелось плакать. Но счастья оказалось больше, чем слез.

Шер смотрел на Настю с презрением. Но кого волнуют собачьи взгляды? На каждого Шера найдется свой Гастрит. В конечном итоге все взаимозаменяемы. Все.

— По машинам! — крикнула Настя. Гастрит быстро занял переднее сиденье.

Шер заковылял к подъезду.

— Шер, ко мне, — позвала Настя.

Боксер остановился, повел ухом, задней правой почесал живот и улегся у двери.

— Ладно, — Настя вздохнула, — я заведу тебя домой.

Она подошла к собаке и погладила по голове. Шер рассерженно зарычал. Потом немного подумал и цапнул Настю за руку.

— Ты что это? С ума сошел? Домой, я сказала, домой, — Настя попыталась взять собаку на руки. Но Шер вырвался, отскочил и залаял. Это был ультиматум. С неведомыми условиями. — Хочешь жить во дворе? Я куплю тебе будку. А сейчас — домой.

Шер лег, вздохнул, положил голову на лапы и закрыл глаза. Земля вибрировала и пахла. Но это были чужие шаги, чужие птицы, чужие машины и чужие запахи. С этой минуты Шер ждал Марка.

Настя села в машину. Гастрит понимающе посмотрел на нее: «Дворняжка — она и есть дворняжка». Звякнул мобильный.

— Настя, — донесся голос Игоря Львовича, — ты где?

— В машине. Проедусь в агентство.

— Не спеши. Вопрос с Марком, кажется, улажен. Я еще перезвоню.

«Улажен так улажен», — вяло подумала Настя. Она повернула ключ. Машина ласково и мягко загудела. Нужно купить Андрею кофе.

7

Марка нет. Жара африканская. Эмираты — это в Африке? Вот. Завези дуру и брось. И знать никто не будет. Я похожа на детей капитана Гранта или просто на пятнадцатилетнего капитана. Плыли, плыли и приплыли. От нечего делать я иду на завтрак. Хочу свинятины до боли в желудке. Все напоминает о холестерине. Я трогаю официанта за руку и вежливо произношу:

— Пиг?

Я запомнила слово в знак протеста. Марк смеялся. Теперь — тишина. Официант отскакивает от меня, как от зачумленной. Значит, свинья для них — это как наркотик. Здорово, но опасно.

Лаура приветливо машет мне рукой:

— Ты куда вчера делась? Мы с Марком так посидели хорошо. Попели. Нас еле выставили. Хамы. На море поедешь?

— Жарко, — отвечаю я, — жарко. И без Марка…

Я ощущаю себя поэтом.

— А где он? — наконец встрепенулась Лаура.

— Не знаю. Дома не ночевал. По проституткам пошел. Тут с этим как?

— Как везде, — пожимает плечами она. Сегодня Лаура в голубом. А что — самый слонячий цвет. Мне нравится. Официант что-то гневно булькает администратору, показывает на меня пальцем.

Я — принц Унылио. Тихо поднимаюсь в номер и открываю конверт Игоря Львовича. За что же Бог меня лишил любопытства? В конверте — шестьсот долларов и номер телефона. Почему шестьсот? Не круглое у Игоря Львовича мироощущение. Но за такие деньги можно и позвонить. Хотя я позвонила бы и так. Возвращаться мне ведь тоже самолетом. Сделка есть сделка. Лаура сказала, что звонить из номера дорого. Я выхожу из отеля. Жара. Раньше я просто не знала, что такое жара. Хватит ли у арабов нефти, чтобы натянуть над страной потолок и поставить кондиционер? Зачем им солнце? Они ведь, кажется, ничего не выращивают. В тени лучше сохраняется нефть и я. Телекарта стоит десять дирхамов. Это уже мои деньги. Надо учиться считать.

Мимо проезжают машины. Плохих нет. Только хорошие. Гладенькие. Блестящие. Посреди машин стою я.

— Алло, Игорь Львович, здравствуйте.

— Это ты, Катя?

В день отлета Игорь стал со мной фамильярным. Как же это я забыла?

— Я, — подтверждаю.

— У меня к тебе дело. Я не хочу, чтобы Марк вернулся. Он — продается, Катя. Сто-двести тысяч. Разбег за счет решения проблемы. Понятно? — Его голос не похож на фанфары. Устал мужик от мыслей и предложений. Шутит.

— Маловато будет, — смеюсь я.

— Я всем предложил. Все согласились. Цена хорошая, — говорит он убедительно. Хорошая цена на оптовые закупки.

— Я согласна, — ни с того ни с сего отвечаю я. — Согласна! Я оставлю его здесь. Я подложу в чемодан наркотики и стукну на таможне. (На каком языке, интересно, я стукну?)

— Меня не интересуют подробности, — сухо говорит Игорь Львович и не вешает трубку. Ждет.

— Что еще? — спрашиваю я. — Что еще?

— Я рад, — он делает длиннющую паузу стоимостью в пять дирхамов. Автомат щелкает время как семечки. — Я рад, что обойдется без крови. Я, кажется, переборщил.

Меня озаряет и прибивает мыслью: «Шутки долой».

— Игорь Львович, что за глупости, — кричу я, — зачем? Вот еще. Эй…

Сегодня меня преследует тишина. Обрыв на линии. Так не бывает. Я покупаю еще одну телекарту. Он меня обогатил, он меня и разорит. Справедливость восторжествует. Да здравствует хоть кто-нибудь!

Я захожу в прохладный безалкогольный бар. Мне бы выпить сейчас. Но лень. Лень протащить ноги даже десять метров. А я, пожалуй, и в самом деле подложу ему наркотики. А что? Выхвачу у Игоря деньги и улизну. А Марк справится. Может, лучше подсыпать чего в водку? Передозировочка. Открытый шлагбаум у ворот рая. Клятву Гиппократа я не давала — болела. Марку понравится. Он сам этого хочет. Я — Чип и Дейл, пришла на помощь. Каждый видит то, что ему показывают. Марк живет урывками. Я просто чуть увеличу между ними зазор. Пришел бы он, что ли. Скучно.

Я жду сгущения сумерек в номере. Когда-нибудь наступит ужин. Водка сделала свое черное дело. Я — плыву. В номер стучат. Я знаю — Лаура. Беспокоится, чтобы я не проспала. У меня нет часов. Но скоро будут. Скоро у меня будет все. Не надо крови, обойдемся соплями.

— Марка все еще нет? — она укладывает телеса в кресло.

— Лаура, у тебя есть дети? — я лениво потягиваюсь и слушаю звон в голове.

— Конечно, двое.

Правильно, было бы обидно, если бы у нее не было детей. У наседки они должны быть обязательно. Иначе, какой смысл?

— Марк появлялся? — она не церемонится.

Мне плевать на ее настойчивость. Но плевать не получается. А рыгать неудобно.

— Нет. Не было. Вещи на месте. Шляется, — мне не идет развязность. — А что?

— Завтра будем заявлять. Руководителю группы, мало ли что? В том заезде двое катались на водных мотоциклах. Один — умер, пока нашли, — ужас.

Я рада за Лауру. Ее жизнь делится на заезды. И на смены. А также на недели, на месяцы и годы. Она — в работе. На что же делится моя жизнь? Я злюсь. По улицам Дубаи рассыпаются мои деньги.

— А что там у нас с выборами? — нахально спрашиваю я.

— Ну, зачем ты-то напилась? Пойдем покушаем, — она нежно отрывает меня от кровати.

Она пахнет рекой. Тихой заводью. Я знаю.

— Лаура, спасибо, — шепчу я.

К вечеру Лаура переоделась в сиреневое. Тест на трезвость — сиреневенький. В мыслях могу. Языком не ворочаю. Готова.

Я ужинаю. Я ем, сплю и пью. Пью — это отдельно. Ночь быстро накрывает город. Мысли расползаются в никуда. Я слышу шорохи. И снова чувствую истому. Надо было сидеть дома. Кто знал. Ноги не донесут меня до портье. Я вдыхаю запах Марка от подушки. Степь. Да степь. Кругом. Песня и танец живота.

— Марк, это ты? — сказала или забыла? — Я полюблю тебя. Как ты хочешь. Или отравлю. Или подставлю. Все похоже. Все одинаково. Разница только в ценах на лекарства. Марк, возвращайся. Я буду богатой.

Я сплю или не сплю. Это его руки бережно вынимают из меня душу? Надо же — осталась. Сохранилась. Кто бы знал. Мне больно, Марк. Не надо так. Не посеешь — не пожнешь. И в песок не закопаешь. Останься, а? Что там я всегда рассказывала о пионере Николае? Я мокрая от слез и пота и от тебя. Почему так тихо, Марк? Только сверчок. Сверчок? В Эмиратах? Сверчок, который тикает у меня в ухе. Водочки тебе? Сей момент. Мечты сбываются. Локальный конфликт, затянувшийся между ногами, превращается в войну полов. Я пораженец. Головные части разбиты.

— Марк! — кричу я, — Марк! — и просыпаюсь.

Дверь номера закрыта, на тумбочке лежит аптекарская резинка. Со вчера лежит? Или только что положил? Утро…

На русском бесплатном пляже нашли одежду Марка. Мы с Лаурой поедем опознавать. Только сначала позавтракаем. Я умру, если не поем. Я не верю в Марка на бесплатном пляже. Лаура суетится и не понимает. Ей хуже, чем мне. Я четко знаю, чего хочу. Если это Марк — я хочу честно заработанных денег. А если не Марк, то — ничего. Ничего я не хочу. Автобус приходит в десять. Озабоченные полицейские в зеленых беретах не тратят на нас бензин. На их машине мы бы уже съездили и вернулись. Но я бы не поела. Так что хорошо. С нами едет переводчик. Она же — руководитель группы. Растрепанная женщина в ситцевом халате, доросшая до ветвей капитализма. Все равно в чем ходить, лишь бы удобно. Я в шортах имени Марка. Они зеленого цвета. Скоро я, наверное, приму ислам. Едем.

На маленьком огороженном участке песка лежат вещи Марка. Я сразу узнаю их. Смокинг, бабочка, белая рубашка, носки. Значит, это был только сон. Мне дорог он. «Сильва», кажется. Вот что делает с человеком радио.

— Все на месте? — спрашивает меня растрепанная женщина.

— Бумажник должен быть, наверное, — я пожимаю плечами.

— И часы, — тихо говорит Лаура.

— Марк не носил часов, — я говорю это и смотрю на нее внимательно. Не понимаю.

— Когда ты ушла, я подарила ему часы. Он был рад. Обещал сберечь как память.

Лаура вдруг отчаянно краснеет.

— Память о чем? — спрашиваю я. Потом догадываюсь. Потом понимаю. Мне очень смешно, но я предельно строга в своем возмущении: — Как ты могла? Как же ты могла?!

— Ему было так плохо. Он был такой одинокий. Он не хотел тебя расстраивать, — Лаура лепечет и краснеет.

Полицейским все равно. Они не просят переводить наши разборки. Растрепанная руководительница оживляется и оценивающе оглядывает Лауру. Ничего хорошего — толстая, пятидесяти восьми лет, конопатая, крашеная. И откуда берется зависть? Не знаю откуда, но вижу, как руководительница ревниво прикусывает губу. Молодец, Лаура. Ай да молодец!

— И тебе не стыдно? — спрашиваю я. — Муж, дети. Внуки есть?

Лаура кивает. Я вижу, что ей не стыдно. Смеюсь, целую ее в щеку. Шепчу: «Понравилось?» Она кивает и разражается слезами, причитает: «Что же теперь будет?»

А что будет? Ничего, как и было сказано.

Руководительница объясняется с полицейскими, поворачивается ко мне:

— У него была кредитная карточка?

— Я не знаю. Я правда не знаю. Я даже не знаю, как они выглядят. Вот.

— Темная ты девка, — презрительно цедит она.

Полицейский осматривает меня, как лошадь на базаре. Или арабы покупают только верблюдов? Нет, лошадей — обязательно. Я — арабский скакун. Кобылица. В наказание к прожитому меня сдадут в гарем. Наложницей или налогоплательщицей. Хотя если налогоплательщицей, то тогда в публичный дом.

— Он спрашивает, где ты была с того момента, как пропал Марк? — с трудом переводит тетка в халате.

Вот оно. Начинают выписываться негр, Игорь и водка. Все это, вместе взятое, тянет на пожизненное заключение в Эмиратах. Моя правда пугается, и я прячу ее как друга-партизана. Лаура топчется на песке и вызывает восхищение прохожих-арабов. Звезда. Которая падает, чтобы поспешить мне на помощь:

— Со мной была. Ни на минуту ее не отпустила. Так убивалась девчонка. Думала, и ее потеряю.

Она спасает меня не просто так. Ей же нужно потом поговорить, обсудить и покаяться. Ей все равно, что я могла утопить Марка. Как, кстати, эта мысль не пришла мне в голову? Но Лауре все равно. Она не вынесет недоговоренности. Ничего — я выпью. Послушаю. Поблагодарю.

— Трупа нет. Будут искать. Мы можем быть свободны, — руководительница облегченно вздыхает. Неприятности миновали. Сколько их, таких Марков, уже было. Раньше просили политического убежища. Теперь предпочитают хоть утопиться вдали от родины. В принципе — шило на мыло.

Лаура под белые руки втаскивает меня в номер. По дороге я успеваю перемигнуться с негром. Он должен меня помнить. Но его алиби для меня ни к черту. Я с ним. Марк с Лаурой. С Лаурой — плотной, дебелой, доброй бабой. С женщиной. Так лучше. Лаура приносит стратегический запас водки. А, все равно через два дня уезжать. Гуляем.

— А он девочку убил, знаешь? — Лаура шепчет и смотрит на дверь. Правильно, а вдруг?..

— Слышала. Байки, — я и правда слышала. Отголосками. Сплетнями. Не подробно. Мне не надо. — А как же ты с ним? У тебя вот дочка есть?

Лаура кивает.

— Вот. А он девочку убил.

— Пустой разговор. Прости меня, что ли. Он даже тебе не муж. — Лаура вздыхает.

Мне не интересно. Я терплю ее как алиби, потому что не знаю языка. И ничего не хочу объяснять. В комнате мягко урчит кондиционер. Хорошо. Желудок требует похмелья. Мозг просит пустоты. Постепенно я выполню желания своего организма. Мне жаль. Опять ничего не вышло. Марку в конечном итоге тоже все равно, кого любить. Но так или иначе задание партии выполнено. Я звоню Игорю Львовичу. Лаура с ужасом взирает на мой стремительно пустеющий кошелек.

— Игорь Львович, здравствуйте, Марк пропал. Наверное, утонул. Точные сведения получить невозможно. Вы рады?

Лаура думает, что я тронулась. А тронулась как раз не я. Нормально все, я киваю и улыбаюсь. Трубка упорно молчит.

— У тебя все в порядке? — Игорь, кажется, с трудом выговаривает слова.

— Да, спасибо. Наш договор остается в силе?

— Завтра прилетит Като. Встреть ее.

Слово «Като» воспринимается мною как очень мягкое и напоминает живот Лауры.

— Игорь Львович, вы поменяли ориентацию? В смысле, мечту? — Мне правда интересно. Из нас всех можно сделать чудную программу: «События недели: хроника, факты, комментарии». В роли хроника — я.

— Можешь не встречать, — отчеканивает он.

— Неужели у вас в Арабии партнеры? Ни за что не поверю. — Я хамею от зависти.

— Ты знаешь, Катя, — говорит он спокойно, — я понял, что все люди, неудачно пошутившие на эту тему, заканчивают так, как Марк. Понятно?

— Встречу. А деньги она привезет?

— Дома. — Игорь кладет трубку.

Мне грустно. Не дают насладиться даже трупом Марка. Ну почему я Не-та-Катя? Потому что, чтобы так любить, нужно быть богатой. А чтобы продавать — бедной. У меня психология революционерки. Я умнею. Со страшной силой.

— Давай займемся любовью, — я щипаю Лауру за ляжку. Она вскрикивает и пятится к двери. — Пошутила, наливай. — Мы пьем, пьем и еще пьем по одной.

Утром я встречаю Като в аэропорту. Она удивляет меня и таможенника отсутствием багажа. В гостинице она берет напрокат машину и едет в участок. Я следую за ней. Как привязанная. Мне сейчас нужно за кем-нибудь следовать. Като пахнет степью и арбузом. Чем-то средним между Андреем и Марком. Я уеду из Эмиратов и вернусь на работу. Мне будет лучше. Два укола в три приема. Не забудьте тапочки, полотенце и пищу. Мы едем к русскому пляжу. Я узнаю дорогу по светофорам и мостам. Я сижу сзади, и Като разглядывает меня в зеркало. Я молчу.

— Перепил и утонул? — спрашивает она.

— Не знаю. И не там же. Ему не нравились бесплатные пирожные. — Во всяком случае, он так говорил. Я не уверена, я уже ни в чем не уверена.

— Раньше не нравились, — утверждает Като, — ну, я думаю, ты обо всем наслышана. — Она поправляет пепельную челку, в которой сверкает седина. Ранняя, но навсегда.

— Я знаю о нем только то, что хочу знать. — Я резко выговариваю слова и пытаюсь ненавидеть Като. Надо же — примчалась. А был бы жив — убила бы, интересно? Меня бы в долю позвала? Дулечки. Ни за что.

— Ты говорила ему об этом? — Като мягко улыбается.

— Нет. Мы мало разговаривали.

Это правда. Река Уяк впадает в озеро Издык. А что еще?

— Напрасно, это надо было сказать. Ему надо было. И тебе — на всякий случай, — Като продолжает улыбаться. На машине как на коне.

— Зачем ты приехала? — спрашиваю я зло.

— Убедиться.

Мы сворачиваем на пляж. Подходим к месту, где нашли вещи. Наши соотечественники лежат на домашних подстилках и полотенцах из отелей. Жарко, но не им. Ко мне прибывает ощущение речки. Городского пляжа, усеянного голыми спешащими телами. Здесь тоже все спешат. Окунуться между бизнесом. Очень здорово. Като качает головой.

— Думаешь, нет? — спрашиваю я.

— Если только в знак протеста. Поехали, — говорит она.

Мы снова едем через город и снова к морю. К заливу.

— Куда? — спрашивает Като.

— «Чикаго» — отель. — Это, пожалуй, все, что я запомнила.

Лежаки опять повторяют изгибы тела. Като курит и щурится от солнца. Ветер подымает песок и забрасывает нам в глаза. Зачем?

— А знаешь, — тихо говорит Като, — он звонил.

— Тебя ведь не было?

— Не было, — соглашается она, — я была на совещании. — Като грустно улыбается.

Она красивая. Бледная. Напряженная. Сколько ее помню, она всегда напряженная. Из-за мужа и контрактов.

— На совещании вечером? — я понимающе киваю.

— Да, он разговаривал с Митей.

— Твоего мужа зовут Митя? Вот и познакомились.

Нет, мои мечты действительно сбываются.

— Мой муж — гомосексуалист, — отстраненно сообщает Като.

— Очень остроумно. — Я обижаюсь. Зачем нас, маленьких, дурить?

— Мне так не кажется. Но дело не в этом. Он сказал Марку. О продаже. О покупке. Все сказал. — Като не смотрит на меня. Ей стыдно за Митю. А что плохого он сделал? Ну, сказал. — Марк спросил: «Все знают?», Митя сказал, что все, — Като всматривается в зеленую даль залива. А надо всматриваться в лакеев на пляже. У Марка теперь дорога только туда.

— Подставил меня твой Митя. Я тогда еще не знала. — Мне становится грустно. Почетный неучастник лотереи. Но я ведь выиграла?

— А Марк сказал: «Передай девочкам, чтоб не ссорились» и еще сказал: «Справлюсь» — и засмеялся.

— Ты приехала, чтобы не ссориться? — Мне не жарко. Мне холодно. Мне нужно завернуться в одеяло из верблюжьей шерсти. Где моя преданная Лаура? Кто сейчас поухаживает за девочкой? Теперь я знаю, кто должен да здравствовать — гомосексуалисты всего мира. Мите — орден и разрешение на брак. И на удочерение. Если можно — меня. Спасайся, Марк, ты начал интересовать мужчин.

— У Марка красивая задница, — говорю я.

— Твердая, — кивает Като.

Мы понимаем друг друга и смеемся.

— Митя хотел как лучше. — Я трогаю Като легонько.

Она сбрасывает мою руку и виновато говорит:

— Извини, не люблю прикосновений. Всуе — не люблю. И еще… — Като медлит. — Тебе, Катя, некуда возвращаться.

— Андрей меня все-таки выгнал. — Мне смешно. Что за дурацкое настроение. То истома, то истерика.

— Не совсем так…

— Да что же ты мнешься. Скажи прямо — решила поменять гомосексуалиста на нормального мужика, тем более что я сама дала повод. Като, давай не стесняйся.

Я кричу, и аборигены смотрят на меня настороженно.

— Подожди. — Я поднимаюсь и бегу к бару, оставляя за собой пожар из песка. — Водка, — говорю я громко и отчетливо. Так всегда хочется говорить с иностранцами.

— Ван? Ту? — показывает на пальцах. Это по-нашему. Это — я понимаю.

— Ту. В один стакан, — киваю я.

— Россия? — спрашивает бармен.

Я киваю. Он дает мне в руки стакан и устанавливает палец на середине. Я передвигаю его выше. Палец опускается. Мы с барменом играем в морскую игру. Я побеждаю.

— О'кей. — Он наливает чуть больше полстакана. Я радуюсь достигнутому согласию между народами. Не ухожу, нервирую его недосказанностью. Он догадлив.

— Ванс мо? — достает еще стакан и повторяет процедуру.

Я осторожно протягиваю сотню, и он медленно отсчитывает сдачу. Я гордо шествую к Като. Позади меня бежит бой, помоложе Лауриного, но все равно бой, с подносом. Все-таки деньги — универсальный язык. Я радуюсь своей вновь и вновь открывающейся беспринципности.

— Для храбрости. — Я протягиваю Като водку. Она берет ее и смотрит на меня эдак участливо. Жалобно. Пожалел волк кобылу…

— Пей и ты, — говорит она.

Я бы посмеялась. Куда уж тут пить. Особенно в самой безалкогольной стране мира.

— Давай за новую семью, образовавшуюся из обломков, — провозглашаю я.

— Да, Андрей собирается жениться. — Она не делает паузы. Я бы сделала обязательно. В этом заключается отличие слона от Моськи. — На Юшковой.

— Опаньки! Пересменка, товарищи. Любовь, похожая на сон.

Если Игорь Львович порядочный человек, мне не придется возвращаться в общежитие. Может, мне, вообще, не возвращаться? Я смотрю на Като. Просто потому, что больше не на кого…

…Самолет снова набирает высоту. Время в полете — шесть часов двадцать минут. Двадцать минут на встречный ветер. Я сижу рядом с Лаурой и хочу закрыть глаза. Мне страшно. Но не до смерти. Бабы-Манина любимая присказка: «Що буде, то й буде, а ты, Марку, грай». Играй, Марк, чего уж там. Лаура сосредоточенно смотрит в окно. Ей приятно, когда мир под ногами. Като украдкой достает пластмассовую бутылку с темной жидкостью. И пьет. Запах спиртяги — мой родной. Известный. Профессиональный. Като пьет не кока-колу, а пошло напивается. Последовать, что ли, ее примеру? Только группа встречающих будет не вполне довольна.

Шесть часов — это не время. Это расстояние, которое отделяет меня от Марка. Предлагаю занести этот пример в учебник по физике для медучилищ. Гарантирую полную усвояемость теории относительности.

Не время. На таможне Лаура со слезами бросается мне на шею. С любимыми не расставайтесь. Я, так и быть, проношу ее лишних сорок килограммов. Другие сорок несет покорная Като. Кто, интересно, будет тащить ее сумки до Томска? Все кончается. Я понуро возвращаюсь на родину.

Андрей смотрит на меня терпеливо и подозрительно. Волосы у него на голове заколосились и послушно ложатся под ветром. Под ветром, на который лично я потратила двадцать минут. Юшкова презрительно поджала губы. Ах да. Я — Иуда. И поделом. Игорь Львович подходит к Като и хмурится. Она вяло и блаженно улыбается. Для полного счастья не хватает гомосексуалиста Мити. Чего это я так разошлась?

— Не сердись, — говорит Андрей и чмокает меня в щеку.

Я вспоминаю о наворованных банных средствах и хочу его обнять.

— Андрей, — испуганно говорит Юшкова.

Я резко отстраняюсь и машу ей рукой:

— Привет, Юшкова.

— Здравствуй, — цедит она.

Пауза. Точка. Тире. Я научилась жить урывками. Юшкова поправляет волосы и начинает нервно теребить поясок.

— Говори, — милостиво разрешаю я.

— Ты можешь пока пожить в моей квартире. Захочешь — купишь.

Ура, сделка остается в силе. Я ищу глазами Игоря. Простите, я не вовремя. Он склонился над Като и что-то поучительно врет. Но сейчас он моя палочка, без которой я — никто.

— Да, — Андрей старается быть невозмутимым.

— Что — да? — я надеюсь еще. Мне лучше бы остаться с ним. Мне бы хоть с кем-нибудь.

Мне неуютно с самой собой.

— Все — да, — Андрей смотрит вокруг. Это пределы его «да». — Он заплатит тебе.

— Молодец ты все-таки, деваха — не промах, — подтверждает Юшкова, которую я лично всегда жалела. Ну, пусть не совсем всегда.

— Я согласна.

Я теперь на все согласна. Никто не сможет полюбить меня сильнее меня же самой. Нужно привыкать. Или брать пример с Като? Она уезжает с Игорем. Юшкова нервно звенит одним ключом от машины. Как ей это удается?

— Едем? — спрашивает меня Андрей и берет под руку.

Мне нравится квартира, Клара и Гастрит. А я им — нет. Ничего не поделаешь. Я остаюсь на хозяйстве. Я остаюсь одна. Я смотрю в окно. Шер то уныло лежит у подъезда, то носится во главе дворовых собак. Он — Тарзан псовой породы. А я — Маугли, что, в сущности, одно и то же. Ничего, я научу его выть по-волчьи, а он меня лазить по деревьям. Юшкова предупредила, что Шер ждет Марка, а любит ее. Не страшно. Кто-то должен быть ломбардом.

Я возвращаюсь на работу. Баба Маня рада. Андрей встревожен. Насте трудно оформить развод с несуществующим мужем. Выезд откладывается. Я улыбаюсь Андрею. Он улыбается мне. Баба Маня шепчет, что у него руки стали совсем золотые. Иногда, вечерами, я звоню ему домой и молчу. Мне нравится его голос и моя тишина. Мы все время в этом несоответствии. Поэтому легко.

По утрам к дверям бывшей юшковской квартиры приходит Шер. Обнюхивает порог, проходит в комнату, гордо не узнает Гастрита и жестко смотрит мне в глаза.

— Ничем не могу помочь, — говорю я и предлагаю ему поесть.

Он укоризненно рычит и уходит. Наши отношения никак не улучшаются. Мне все равно.

Быстро наступает осень. У всех осень, а у меня еще лето. Я просто беременна. УЗИ с восторгом подтверждает это. Баба Маня рассекречивает меня легко и уверенно.

— Он знает? — она качает головой в сторону ординаторской. Туда-сюда. Баба Маня похожа на китайского болванчика. Она пытается отвадить меня от аборта.

— Кто? — спрашиваю я невинно.

— Не морочь голову, Катя. Что за шутки? Знает?

— Нет, — я говорю тихо и раздумчиво. Короткое слово «нет» я пою, как песню.

— Скажи, — требует она и больно сдавливает руку, — скажи, а хочешь, я скажу?

Что? Что я беременна от Андрея, от Марка и от негра? Что жизнь, ура, продолжается? Что выезд опять же откладывается, потому что нужно что-то делать с алиментами… Встревоженная Юшкова звонит мне вечером:

— Это правда?

— Да, — говорю я устало. Надоела мне она до чертей. Не знаю, правда, когда успела, но — надоела.

— Будем брать околоплодные воды и делать наш анализ ДНК. Ты же понимаешь, что все это — время, которого у нас нет! — она кричит и, наверное, плюется. Борется за счастье. — Или ты и на этом хочешь заработать?

Я тихо кладу трубку. Юшкова виновата сама. И территориальная целостность моих вод нарушена не будет. К Новому году мой живот становится заметен всем. К нему можно прикрепить крылья, и я буду похожа на мельницу. Нормальный Дон Кихот узнает меня сразу. Андрей следит за тем, чтобы меня не перегружали работой. Баба Маня сурово поджимает губы и вяжет кому-то синюю шапочку. Рукоделие делает наше отделение язвимым. Смерть частенько проскальзывает в палаты. Посмеивается над бабой Маней, улучает момент и…

В новогоднюю ночь приезжают Игорь Львович и Като. Жизнь делает реверансы или выкрутасы. Он, наконец, привозит мне деньги, уныло пересчитывает и садится в кресло. Я хозяйской рукой наливаю шампанское.

— С Новым годом, — улыбается Като.

— С новым счастьем, — говорит Игорь.

— У вас любовь? — спрашиваю я. Мне можно. Будущим матерям-интернационалисткам еще не то можно. — А как же Юшкова?

Игорь хмурится, Като хохочет:

— Мы тоже решили завести девочку.

— И как? — наглею я.

— Пока, как обычно, — ни холодно, ни жарко. Кофе-гляссе.

— Разберемся, — хмуро говорит Игорь, покачивая на ноге розовую Настану тапку.

Гастрит затаился за дверью. Считает, что с ним играют. Собачья жизнь — это вечная ошибка. Как у меня.

— Но звать-то ее будут Настя? — Нужно продолжать разговор. Не хочу в праздник сидеть одна. — Или Катя?

— Софа, — совершенно серьезно заявляет Игорь Львович.

Я с ужасом смотрю на Като.

— Не волнуйся, — улыбается она, — жить с убийцами, гомосексуалистами и заказчиками — это самый шик. Стиль. Я приеду к тебе в роддом. Хочешь? Я лично — хочу. Нужно же знать, что у меня в жизни не получилось. Когда?

— В мае. В начале, — отвечаю я.

Игорь смотрит на Като устало. Она вообще на него не смотрит. Поэтому не могут наглядеться.

— Это она так ложится на амбразуру? — догадываюсь я и нудно смотрю на Игоря.

— Пока еще никуда не ложится, — он резко выговаривает слова.

А я, по старой сестринской привычке, беру его за руку и считаю пульс.

— Частит хоть? — спрашивает Като.

— Еще как, — соглашается он.

Като включает стереосистему и быстро находит Гэри Мура. «Ничего не будет также без тебя». Они танцуют. А я понимаю, что амбразуры больше нет. Като не Шер. Ей никогда не возглавить дворняжек. Она просто устала и собирается так жить дальше. Потом они с Игорем ка-а-ак устанут, как умрут… Зато останется Софа. Невеста для моего синешапочного.

Без водки и сигарет время идет медленно. Но идет. Поэтому то, что лежит в предродовой палате и благим матом орет, — это я. Пот стекает по лбу. Я убираю его левой рукой. Потому что в правую мне воткнули иглу. Через нее медленно капает окситацин. Он нормализует мне родовую деятельность. В смысле стимулирует. В коридоре рыщет баба Маня. Ее грузные шаги сотрясают стены. Схватки становятся вызывающе навязчивыми. Я кричу и хрипну. Мне больно. Скоро наступит период, когда фраза «Мы ценим ваши жалкие потуги» будет вполне уместной.

Еще немного — и я удивлю клинику до невозможности. Из меня выплюнется черный-пречерный сын. Все ахнут и зашепчутся. А может, и не удивлю. Я вообще не умею удивлять.

Мне не стыдно, но больно и страшно.

Осталось совсем немного… Суок рожает наследника. У нее на руке аптекарская резинка.

Возвращайся, Марк, посмеемся.

Возвращайся.

Content

Елена Стяжкина
Купите бублики

1

2

3

4

5

6

7