В ЛЕСУ

Удивительный человек был у меня отец. Бывало, как наступит страдное время, начнет он собираться на покос, будто переселенец на новое место жительства. В день отъезда выпросит у кого-нибудь лошадь, запряженную в колымагу, и станет складывать свои пожитки. Прежде всего — самовар. Ну, к чему самовар в лесу, когда кипятить воду можно на костре в железном чайнике? И чайник есть. Так нет. Иначе он никак не хотел пить чай на покосе, как только из самовара.

На покосе у нас была избушка. Ночи в страдное время теплые, короткие, а он обязательно забирал с собой железную печку, лампу, бидон с керосином, да к этому еще овечий тулуп, одеяло, полог и валенки. Словом, полдома везет с собой в лес. Вот и едем,— точно цыгане переезжают табором с места на место.

Я часто недовольно говорил отцу:

— Ну, к чему все это?

— Не твое дело. Мал ты еще нос свой в каждое место совать,— отвечал он.

Мать тоже иной раз была недовольна, но она всегда старалась шуткой убедить отца:

— Отец, а утюги возьмем?

Отец молчал, сопел, но свое дело делал.

Однажды мать, глядя на ворох пожитков в колымаге, с насмешкой сказала:

— Кадку бы надо взять да корыто, я бы там хоть белье постирала.

Отец вопросительно посмотрел на нее и, подумав, проговорил:

— Правильно, кадку взять надо.

Мать перепугалась:

— Что-о?

— Взять, говорю, надо кадку, а вдруг грибов много будет. Солить там будем.

И вот на этот раз с нами поехала на покос и кадка в десять ведер, а в ней уютно уместился мешок с солью.

На покос уезжали надолго, дней на семь; если же была плохая погода, то жили там дней десять, а то и все двенадцать. Домовничать оставалась бабушка.

Мне было жаль этой доброй старушки: она была большая любительница чая, а без нас из-за отсутствия самовара кипятила воду в глиняном горшке или в чугунном котелке.

Мне не очень-то сладки были эти поездки. Правда, я любил жить на покосе, но вот такие переезды для меня были большой заботой. Как приедем, бывало, к месту сенокоса, разгрузим колымагу, я должен отвести лошадь хозяину и потом на покос идти обратно пешком километров пятнадцать. Шутка в деле, да еще с грузом! Ни разу не бывало так, чтобы все было предусмотрено, ничего не забыто. То забудут соль, то мешок с картошкой, то бутыль с квасом (а в бутыль входило квасу больше полведра), а то бабушка проявит заботливость — нагрузит две-три ковриги хлеба. У нее была на этот счет своя установка:

«В лес идешь на день, а хлеба бери на неделю».

И вот тащишь все это на себе, обливаешься потом, проклинаешь покос, жару и думаешь: «Эх, хоть бы похолодало». Обгоняет по дороге кто-нибудь на лошади, попросишь:

— Дядя, подвези!

А дядя усмехнется только. Вместо того, чтобы посадить, он еще подхлестнет лошадь и укатит. А иной оскалит зубы и бросит:

— Садись, где стоишь.

Приплетешься кой-как до покоса, уж под вечер, и грохнешься на траву. Думаешь отдохнуть, а отец литовку в руки подаст и прикажет:

— Обкашивай возле кустов траву, пока роса.

Или:

— Запасай-ка дров к ночи для печки.

А к чему дрова? Ночи теплые, на нарах сено. Есть тулуп, одеяло. Накройся — и никакой печки не надо. Дома спим же летом на сеновале. Нет, отец обязательно вечером печку железную затопит. Да так накалит, что дух вон от жары. А ему хоть бы что, лежит себе, покряхтывает да почесывается. Мать скажет иногда:

— Ну к чему ты, отец, печку-то нажариваешь?..

— В балагане да без печки, что за мода?..

— Да ведь жарища,— дышать нечем.

— Ничего-о, пар кости не ломит!

Оно верно — не ломит, да разопреешь, как паренка в горшке. Выйдешь спать на волю, устроишься где-нибудь под елочкой — хорошо! Воздух чистый, ароматный — лесной. Лес дремлет. В небе звездочки, редкие, далекие, ласково светят, луна выплывет над лесом, обольет все голубовато-мглистым светом, над поляной паутиной повиснет туман. Пахнет свежим сеном. Где-нибудь в черной глубине леса крикнет сыч, а то птички зашумят, встревоженные хищным зверьком.

Один раз в такую лунную ночь видел я, как тихонько через полянку шла лиса. Осторожно, с опаской. Хвост свой пушистый приподняла немного, чтобы не замочить росой, и бережно несет его. Ну разве возможно уснуть! Всю ночь вот так лежал бы. Так нет, комары покоя не дают, будто горстями кто в лицо их бросает. На лбу шишки, на щеках волдыри, затылок вспух. Закроешься пологом, так и тут от них спасу нет и под полог заберутся, проклятые, и поют:

— Дру-у-у-уг! Ку-у-ум!

Хороши друзья, хороши кумовья, чтоб им пусто было!

И вот вертишься, вертишься и думаешь уж не о природе, а об этих комарах. Чуть не заплачешь и уйдешь обратно в избушку, а там, как в бане. А отец спит себе и хоть бы что. Утром посмотрит на меня, да еще посмеиваться начнет:

— Ладно тебя комары-то разделали, под, орех да с дегтем. Изукрасили!

Отца моего ничем не убедишь, человек он был упрямый. Ведь и ему эти комары иной раз надоедали. Он был набожный, на покос икону брал с собой.

Повесит ее на березку и молится. Шепчет молитвы: «Господи, исусе христе», а сам зевает, спину почесывает. А то комара или слепня на лбу пришлепнет и выругается без всякого стеснения и опять, как ни в чем не бывало, молится.

Подшутил же я над ним один раз. Вышел вечером из избушки. Тихо кругом, тепло и облачно; вечер такой темный. Комары на этот раз особенно злющие были,— нигде от них не найдешь спасения. И так гудят, будто в лесу, во всех концах, самовары закипают. Смотрю я, под березой, где икона висела,— огонек поблескивает. Светлячок зеленый звездочкой сияет. Днем посмотришь на него,— просто червячок, серенький, невзрачный. Иной раз много их в пеньках. А вечером далеко видно, как эти чудесные огоньки светятся, словно стайки звезд в небе. Взял я светлячка, положил на верхний край иконы и позвал мать:

— Иди-ка сюда, мама. Смотри!

Она вышла, ахнула от удивления и закричала:

— Отец, смотри-ка, чудо какое! У пресвятой богородицы на голове звездочка горит.

Отец выскочил из избушки, смотрит на икону и глазам своим не верит. Он уж совсем спать собрался. Смотрит и крестится, а комары возле него гудят, поют. Он себя то по шее хлестнет, то по щеке шлепнет, то по лбу ударит. Терпел-терпел да как выругается... Мать с испугу даже присела. Снял он икону и понес ее в избушку. Червячок упал в траву и попрежнему там светится.

Тут только отец догадался, в чем дело, да меня иконой по лбу стукнул.

— Ты, говорит, толстоголовый, не потешайся, я постарше тебя. Басурман ты этакий! Червяков на икону святую не сажай.

Потом забежал в избушку и ругается:

— Вот гнус! Как они меня покусали, подлые.

А в другой раз отца разделали, что надо. Это так было. У нас уже поспела гребь. День был жаркий, сухой. Отец мой любил работать в такие дни в одних подштанниках, в рубахе без пояса и с расстегнутым воротом. Загребает он сено у опушки леса, кричит мне:

— Иди-ка, Степка, сюда!

Я подошел. Он показал мне на елку граблями и говорит:

— Видал осье гнездо? Смотри!

И верно, у небольшой елки к стволу подвесился серый комок, похожий на пузырь. Возле него вились нарядные осы. Я знал их, испытал, как они жалят, и отскочил. А отец засмеялся:

— Эх ты, мухи боишься? Какой ты есть человек.

— А ты не боишься?..

— Ну, есть кого бояться... Надо взять, может, у них мед есть.

Он смело подошел к гнезду, хотел схватить его и завернуть в подол рубахи. Осы в это время зажужжали. Одна ударила отца в лоб, другая в губу. Он растерялся, бросил гнездо на землю и побежал, а осы стайкой помчались за ним. Отец бегал по покосу, что есть сил, только рубаха вздувалась пузырем. Он закрывал лицо руками, и тогда осы злобно били его в голову, в руки. Несколько ос, должно быть, попали под рубаху. В конце концов отец упал и задрыгал ногами. Одна оса и меня саданула в висок.

В этот день я не мог смотреть на отца без смеха. Он был неузнаваем. Верхняя губа его вздулась и покосилась набок. Один ус вверх торчал, а другой опустился вниз. Глаза заплыли и смотрели сквозь узенькие щелки. Одна бровь поднялась, а другая тяжело нависла. Я сказал:

— Вот и тебя изукрасили.

— Ладно, не рассусоливай,—недовольно отозвался он.

Неподалеку работала мать — тоже пошутила:

— Хоть бы нам медку-то дал, а то один весь мед съел.

Отец покосился на нее и промолчал.

Случилась и со мной в этот раз на покосе неприятная история. Кончили работу, сгребли сено, сметали в зарод— в стог. Домой надо возвращаться. Легко сказать — домой! На себе все не потащишь. Отец ходил, ходил по соседним покосам — просил лошадь. Я только думаю: «Ух, не дали бы!»

Знал я,— уедем с покоса, а мне обратно опять ехать придется,— лошадь хозяину представить и пешком домой возвращаться.

Лошади так и не мог отец найти. Пришел сердитый. Сел на обрубок дерева у костра и задумался. Потом решительно встал и сказал:

— Мать, собирайся, пешком пойдем.

— А это все как, на себе потащим? — не вытерпев, спросил я.

— Ты останешься,— сказал отец,— переночуешь, я завтра утром приеду и увезу все.

Я печально выслушал это приказание. Возражать все равно бесполезно. Отец был человек упрямый. А ночевать в лесу одному для меня большое дело. Правда, я не совсем один,— корова еще со мной останется. На этот раз отец и корову с собой привел. Но что корова? С ней не поговоришь. Я не боялся, но думал, что ночью будет скучно и жутко. А жутко потому, что тишина ночью наводит на особые размышления — про леших, про ведьм всевозможных, про чертей. Все это как-то помимо воли лезет в голову. Бабушка мне про них много рассказывала.

Отец перед уходом попрятал вещи под стог, в кусты. Мать тем временем две корзины груздей набрала. Взяли они корзины в руки и пошли. Отец строго мне наказал:

— Ты смотри, не уходи никуда. А то неровен час, придут чужие люди, что-нибудь стащат. Самовар береги.

А мать сказала:

— За коровой присмотри, чтобы не убрела куда-нибудь.

Ушли... Остался я один и не знаю, что делать, как время скоротать. Все были вокруг меня люди, разговаривали и вдруг их не стало.

Вот вечер наступил. В лесу стало еще тише. Пичужки примолкли, только кое-где далеко косари позвякивают косами, да в темнеющем лесу лениво позванивает бота-лом чья-то лошадь — пасется. Мне бы тоже, думаю, корову отправить в лес, да уйдет. Пусть уж у стога в изгороди ночует. А у самого неотвязная дума: «Где ночевать буду?..» В избушке тоскливо, да еще кто-нибудь ночью придет, не услышу, как самовар мой стащат. Самовар был для меня самой дорогой вещью из всего, что оставлено. Думаю: «Заберусь-ка я в стог сена, и тепло там, и комары кусать не будут, и никто меня не увидит. И самовар туда же с собой захвачу». Загнал я корову в изгородь. Разрыл в стогу нору, засунул туда самовар и сам залез. Мягко, тепло, ароматно. Самовар еще веревкой привязал к ноге,— в случае, если потащат, я услышу, как дернут мою ногу, проснусь.

Улегся, прислушиваюсь, в лесу все темней и темней становится, все тише и тише. И, кажется, тишина эта лесная и мрак таят в себе что-то. Прикорнул я, решил не думать ни о чем... Ан нет, вот кто-то по ельнику ходит, шлепает. Забрался поглубже в стог и отверстие завесил сеном. Уснул.

Сколько времени я спал, не знаю, только когда проснулся, взглянул — темно, тихо. Слышно, корова моя жвачку жует, отдувается лежит, должно быть. Пощупал я ногой самовар — тут. Опять задремал и уснул, крепко уснул. Снится мне, что пролезаю я сквозь густую чащу леса и вдруг кто-то меня как рванет за волосы. Я сразу проснулся да как закричу. А у стога кто-то фукнул.

Я кубарем вылетел из стога, хочу подняться на ноги, а ногу мою кто-то держит. Я опять заорал. Забыл спросонья, что моя нога веревкой к самовару привязана. Дернул с силой ногу, из стога на меня самовар вылетел и краном в спину мне, да так ткнул, что я едва опомнился. Вскочил на ноги, вижу — светло, солнышко уже играет, протираю глаза. Из-за стога корова моя смотрит на меня.

Тут только я догадался, в чем дело: видно, во сне я выставил голову из стога, а корова пучеглазая сено стала есть да вместе с сеном волосы мои захватила, ну и рванула.

— Ах, ты, такая-сякая! — закричал я, схватил хворостину и побежал к корове. Про веревку-то опять забыл. Запнулся за нее и упал. А корова за стог спряталась.

От досады я чуть не заплакал. Отвязал от ноги веревку и опять бросился за коровой с хворостиной. А она фукнула, хвост подняла, да от меня... Я за ней,— она от меня. Бегаем вокруг стога. Потом, верно, корове надоело. Перепрыгнула она через изгородь да в ельник и ускакала.

Солнце уже высоко поднялось, когда приехал отец на лошади. Я обрадовался. Но не сказал, что со мной случилось. Только когда мы навили небольшой возок сена, уложили все пожитки, привязали к телеге корову и поехали домой, я рассказал. Отец усмехнулся и проговорил:

— Не надо было башку свою выставлять.— И, подумав, добавил: — Остричь надо волосы-то. Все прически делаешь. Вот тебе корова и сделала прическу.

Отец взглянул на меня и вдруг захохотал.

РУЖЬЕ

Любил я в летние праздничные дни ходить с матерью в лес по грибы. Уходили мы далеко и возвращались с полными корзинами белых груздей и огненно-красных боровых рыжиков. Часто, когда подходили к селению, мать, усталая, говорила:

— Как придем домой, затопим печку и состряпаем пирог с грибами, да в охряпку!

Я любил пироги с мелко изрубленными свежими грибами — в «охряпку».

Нередко, собирая грибы, мать испуганно вскрикивала, когда из-под самых ее ног вылетала птица: глухарь или тетерев.

— Ай, чтоб те провалиться!

И, провожая всполошенную птицу, она говорила мне:

— Видел, опять какая тетеря вспорхнула!.. (Всех птиц, будь это глухарь, тетерев, рябчик, она называла одинаково— «тетеря».) —Вот бы ружье-то, жареха была бы.

Я и сам думал о ружье. Мечтал: вот будто иду я по лесу или возвращаюсь с охоты домой; на мне большие охотничьи сапоги, за плечами ружье «центральное», весь я увешан битой дичью, и все будто на меня смотрят, провожая взглядом.

Я сказал раз об этом отцу. Он недовольно поджал губы и проговорил:

— Ну-у, к чему добро?.. Лес пугать да обутки драть. Утки да рябки — потеряй деньки.

Но мысль о ружье отец во мне не погасил, наоборот, она более и более разгоралась. Я даже достал прейскурант ружейного магазина и каждый вечер перелистывал его. На меня соблазнительно смотрели рисунки красивых ружей. Я читал: «Двухствольное ружье центрального боя, фабрики Зауэр в Зуле. Очень практичное, цена 350 рублей».

Однажды отец, заглянув в прейскурант, сказал:

— Хорошее! Купи-ка, а?.. Само будет стрелять. Как стрелишь да поведешь, так сразу десяток ухлопаешь. Только вот дело-то разве из-за пустяков у нас с тобой встанет: видишь, у нас в одном-то кармане вошь на аркане, а в другом блоха на цепи.

Это была печальная истина. Работал я на заводе учеником слесаря и получал всего четвертак в день. Где же возьмешь триста пятьдесят рублей?

В механическом цехе, где я работал, уже многие рабочие знали, что я хочу приобрести ружье.

Как-то раз у меня на верстаке очутилась мутовка с обломанными рогами. Я не догадался, что это значит. Ко мне подошел слесарь Василий Петрович — шутник, страстный охотник, лукаво улыбнулся и взял мутовку за конец черенка.

— Ну, что, ладно ружье-то будет? Вот здесь дырку просверлить, и готово. А это курок,— пояснил он, взявшись за один уцелевший рог мутовки,— зато в лесу и дома будет служить — в лесу стрелять, а дома корове пойло мешать.

Я слыхал, что охотники плохие ружья зовут «мешалкой», «мутовкой». Но я не обиделся. Да и сердиться на Василия Петровича я не умел: он был хороший человек. Все же я стал так же, как и отец, работать в праздники. И часто, отработав дневную смену, шел в ночную. Во мне росла упрямая мысль добиться своей цели — купить ружье.

И вот, наконец, я купил себе ружье на толчке у старьевщика за один рубль семьдесят копеек — одноствольное — «шомполку». Ложе в шейке было расколото, огромный курок чуть держался у замка. Я стянул ложе проволокой, укрепил курок и в тот же вечер, с замиранием сердца, зарядил свое ружье. Взял лист бумаги, нарисовал на нем углем утку, прицепил лист на баню и выстрелил.

Мать отнеслась к моей стрельбе сочувственно. Она помогала мне заряжать ружье и даже вышла со мной в огород. А когда я выстрелил, она вперед меня побежала прямо через гряды к бане. Платок с ее головы упал, волосы растрепались.

— Попал! Пять дробин всадил! — крикнула она. Глаза ее сияли радостью. Улыбаясь, она добавила:

— Я думала, что у тебя не хватит толку стрелять.

В этот вечер я раз десяток выпалил в баню.

Когда пили вечерний чай, отец улыбнулся и, подмигнув, сказал:

— Ты, мать, завтра зажарь-ка дичатинки к обеду.

— Не настреляли еще.

— А ты баньки, баньки отруби да и зажарь.

После чая он взял мое ружье и, внимательно рассматривая его, проговорил с той же лукавой улыбкой:

— Как есть такое же, как в твоем прейскуранте нарисовано. Только на ложе, вместо гравировки, проволока намотана, а курок, как нос Степки-сапожника, экий же большой и закорючистый,— И, обращаясь к матери, проговорил: — Вот мать, как заведем корову, тебе есть чем пойло мешать.

Меня не обидела шутка отца. Ложась спать, я с полным удовлетворением посмотрел на свое ружье, которое висело на стене.

С нетерпением ждал я субботы и боялся, что мастер меня нарядит работать в праздник. Я уже все приготовил: сшил из старых кожаных голенищ себе сумку — ягдташ, за полтинник раздобыл потрепанный патронташ, купил пороху, дроби и каждый раз вечерами, снимая со стены ружье, любовался им, прицеливался, воображая «тетерю». Но в субботу ко мне подошел слесарь Ивашкин и сказал:

— Вот что, ты завтра поедешь к Петру Фомичу, к мастеру, на покос сено грести.

— С какого угару? — сказал я.

— Не с угару, а поедешь, да и все тут.

— Я на охоту собрался, не пойду на покос.

— Хм, охотник! — презрительно оттопырив нижнюю губу, проговорил Ивашкин,— поди, с этим пойдешь,— указал он на Василия Петровича, работавшего рядом со мной.— Ему что? Он уж прожил свой век, измочалился, все равно ему, а тебе польза будет. У тебя жизнь еще впереди.

— Какая польза?

— Дуралей, платы прибавит мастер! Сколько получаешь?

— Четвертак.

— Ну, будешь тридцать получать, а то и все тридцать пять. Вот.

— Тебя он послал ко мне? — спросил я Ивашкина. Он, не глядя мне в глаза, ответил:

— Ты думаешь, он сам к тебе придет да поклонится? Дескать, ваше степенство, пожалте ко мне на покос грести!.. Как бы не так. Я говорю! А он велел, вот и все.

— Не пойду,— решительно сказал я.

— Не пойдешь? Ну, тогда пеняй сам на себя.

Ивашкин отошел к своему верстаку недовольный и принялся за работу.

Солнце только что встало, а я уже миновал обширное заводское селение и вошел в широкую просеку. Возле меня, помахивая пушистым хвостом, весело бежал Барбос — моя любимая собака. Он то убегал далеко вперед, то с лаем возвращался, радостно прыгал на меня и, поджав острые ушки, снова уносился в лес.

Я первый раз шел с ружьем. Плечо мое давил ремень туго набитой сумки. Вчера еще с вечера мать заботливо укладывала в нее хлеб, соль, огурцы, соображала вслух:

— Не забыть бы чего... Ложку-то надо?.. Я положу ложку, может быть, похлебку сваришь там. Картошки и луку положила... Спичек не забудь... Да смотри, неси мне тетерю.

На востоке золотился край неба, облитый лучами солнца. Какой-то трепетный восторг подгонял меня. Идти было легко, дорога серой лентой вилась, то вползая на угор, то спускаясь в ложбину, уходила вдаль и терялась у синей подошвы далекой горы.

Меня приветливо обвевало смолистым ароматом леса. В августе птицы уже не поют, поэтому в лесу было тихо, только в траве кой-где стрекотали кузнечики.

На ели вдруг защелкала белка, перепрыгнула на сосну и, забравшись на вершину, растянулась по сучку. Прижав ушки, она смотрела на меня черными глазками.

Я остановился, невольно залюбовавшись зверьком, его сноровкой так искусно хорониться. Белка совсем слилась с рыжеватым сучком сосны, положив свой пушистый хвост вдоль сучка.

Подбежал мой Барбоска и, помахивая хвостом, с визгом залаял. Я прицелился, но не выстрелил. Поднял с земли сучок и бросил его в сторону белки. Она не шелохнулась, только ее пушистые, как две кисточки, ушки дрогнули и снова плотно прилегли.

В низине под горой я набрел на выводок глухарей. Они неожиданно для меня поднялись, хлопая крыльями, и разлетелись в разные стороны. Я не успел выстрелить, растерялся и с удивлением смотрел, как матка удалялась от меня, а мой Барбос бежал почти за ее хвостом.

Она так тихо летела и близко держалась от морды собаки, что вот-вот, казалось, Барбос ее поймает.

Внезапно я заметил неподалеку от себя молодого глухаря. Он бежал меж невысокой поросли сосенок. Не помня себя, я вскинул ружье и выстрелил. Мутным облаком повис возле меня пороховой дым. Сквозь его прозрачную дымку видно было, что- птица захлопала крыльями в траве и смолкла. Я бросился к ней.

Торжественно возвращался я домой. Из сумки выставлялся красивый хвост птицы. Мне хотелось, чтобы всем было видно глухаря. Горделиво проходил мимо встречных: дескать, знай наших, не пустой иду, а с глухарем.

Мать радостно всплеснула руками, когда увидела моего глухаря.

— Отец, охотник пришел,— крикнула она.

— Пришел?.. Ноги-то принес? — отозвался тот из соседней комнаты.

— Да ты посмотри-ка, он глухаря принес, да какого большущего!

— Ну?..

Я рассказал о том, как убил птицу.

И вот с тех пор я стал охотником.

ИВАН НИКИФОРЫЧ

Часто бывает так: пройдет мимо какой-нибудь человек, посмотришь ему в лицо, поговоришь с ним, а как отойдешь от него десяток шагов, словно и не встречался с этим человеком.

А вот Иван Никифорыч — совсем другое дело. Он остается в памяти неизгладимым образом.

А какое у него было ружье, изумительное ружье! На взгляд очень простенькое: обыкновенное двухствольное, центрального боя, и, можно сказать, невзрачное. Другой охотник за это ружье не даст и трешницы. Но Иван Никифорыч любил его. Он сам собственноручно его смастерил. Купил где-то старую, изношенную шомпольную двухстволку за два рубля двадцать копеек, взял от нее стволы да замки и сделал себе централку. Он был замечательный токарь по металлу, любил и слесарное дело, вот и мастерил. Делал он ружье чуть ли не целый год. Когда сделал, пошел попробовать его в лес. Правда, он не решился выстрелить прямо с руки, а прикрутил ружье веревкой к пеньку, от спускных собачек протянул шнур, взвел курки, спрятался за ель, дернул за шнурки, и ружье бабахнуло. Вот с этого момента он и полюбил свое ружье. Не за то полюбил, что хорошо попал в цель, а за то, что звук выстрела был очень хорош, как у шестидюймовой пушки. А что в цель он попал — неважно, это для него пустяки.

Раз мы с ним охотились на зайцев. Осень была сухая, теплая и затяжная. Уже ноябрь стоял, листва деревьев опала, а дни были теплые, тихие. В лесу ни одного комара, ни одной надоедливой мошки. Я пробираюсь возле опушки леса, а Иван Никифорыч идет другой стороной, тоже возле опушки. Нас разделяет широкая поляна — чей-то покос.

Вдруг вижу я, неподалеку от Ивана Никифорыча выскочил заяц, крупный и белый, как снеговой. В это время зайцы особенно ясно видны на фоне пожелтевшей травы и чернолесья. Иван Никифорыч вскинул ружье и бабахнул. Заяц перевернулся и шлепнулся. Иван Никифорыч спокойно, даже торжественно, подошел к своей добыче, поднял его за уши и внимательно стал рассматривать.

Я подошел к нему. Смотрю, у ног моего друга лежит великолепный зверек. А Иван Никифорыч самодовольно улыбается и говорит:

— Ха! Как я его, а?.. И не дрыгнул... А смотри-ка, матерый какой! У-у!

Потом он положил зайца на землю, проговорил:

— Покурим.

Мы приставили к пеньку свои ружья и стали завертывать цыгарки. Иван Никифорыч цыгарки завертывал большие, раструбистые, как старинные пистолеты.

Я поднес спичку к его цыгарке, и он, раскуривая, захлопал губами. Заяц в это время вдруг пошевельнулся, поднял голову, вскочил и побежал. Иван Никифорыч скосил глаза на зайца, страшно замычал и, выплюнув цыгарку, крикнул:

— Заяц-то!

А заяц, прибавляя ходу, убегал от нас. Мы оторопели от изумления, потом бросились к ружьям. Иван Никифорыч взвел курок. Чик, чик — осечка. Вскинул я ружье, а заяц мчался уже вне выстрела. Я выстрелил, но бесполезно. Заяц скрылся в лесу. Потом мы видели через прогалину леса, как он пробежал по соседней поляне и скрылся.

Иван Никифорыч неподвижно постоял, проводив зайца взглядом, полным отчаяния. А потом, вздохнув, спросил:

— Что бы это значило?

Меня душил смех, но я сдержался, чтобы не обидеть товарища. А Иван Никифорыч печально произнес:

— Какой же я все-таки несчастный человек...

Мы продолжали свой путь. Иван Никифорыч размышлял вслух:

— Как я радовался, что убил зайца... Убил, и нет его... Вот теперь Маргарита опять поднимется на меня.

Маргаритой он звал свою жену. Это была воинственная женщина, хотя ростом маленькая, сухонькая. Собственно, ее звали не Маргарита, а Татьяна Александровна, но Иван Никифорыч ее звал Маргарита.

В другой раз мы ездили с Иваном Никифорычем на лодке охотиться на уток. Вот едет он на своей лодочке по широкому плесу реки. Едет осторожно, подъезжает к парочке уток — черняди. А я жду на берегу и наблюдаю. Вот подобрался он к уткам на выстрел, вскинул ружье и бабахнул.

Утки сразу замерли. Плавают двумя черными точками. Ну, значит, убил. Подъехал Иван Никифорыч к уткам, подобрал их и спустил в ящик. А ящик, надо сказать, у него был в лодке вместо сиденья. Уложил он уток в этот ящик, сел на него и едет. Подъезжает к берегу, улыбается, кричит мне:

— Ладно я их, и не дрыгнули!.. Хо-хо!..

Подчалил к берегу, вышел и стал затаскивать лодку на берег. Вдруг из ящика одна утка выскочила и улетела. Я кричу:

— Ваня, утки-то у тебя разлетаются!..

А Иван Никифорыч ничего не видит, возится с лодкой. Другая утка тоже вылезла из ящика, посидела секунду, взмахнула крыльями и тоже полетела. Тут Иван Никифорыч заметил, тотчас бросился в лодку за ружьем. Лодка качнулась. Иван Никифорыч как-то неудобно, боком, вывалился из лодки и окунулся в воду. Убедившись, что в ящике у него нет ни одной утки, Иван Никифорыч вышел на берег и печально сказал:

— Все-таки какой я несчастный человек. Было две утки, и не стало ни одной.

Однажды Иван Никифорыч вдруг заговорил о лодке:

— Нужна лодочка.

— У тебя же есть,— сказал я.

— Это не то, что мне требуется.

Дня три он ходил задумчивый, озабоченный. Наконец, сказал:

— Местечко я нашел — малина, а не место. Столько можно уток нагрохать, что не увезешь. Только вот беда в том, что требуется лодка, а лодки там взять негде. Вот приобрести бы лодочку такую маленькую, легонькую и в воде чтобы неглубоко сидела.

— А для чего такая? — спросил я.

— А для того, что ее нужно поднимать вверх по течению километров двадцать пять. С большой лодкой ничего не выйдет. Река бурная, быстрая, перекатов много, а перекаты, что твоя Ниагара... Ай и место я облюбовал... Вот представь себе, вправо русло и влево русло. Вправо новое, чистое, а влево старое —осокой да хвощевиком заросло, что твоя курья. А где эти русла сходятся,— тут заводь. По чистому руслу чернедь шпарит, а по старому — серая, кряковые, чирки. А закрадка высоко — вроде как на полуострове. На заводь так утки и садятся, а взять их невозможно, убьешь, а она по руслу по чистому и поплывет. Бегай по берегу, смотри. Око-то видит, а зуб неймет.

Через некоторое время он повеселел. Улыбается.

— Приходи,— говорит,— ко мне.

— А что у тебя?

— Ну, приходи, увидишь.

Пришел я к нему, смотрю, а во дворе у него — что твоя верфь судостроительная. Иван Никифорыч с засученными рукавами тешет, стружет — мастерит себе лодку. Вижу, выходит у него лодка как лодка, но все-таки больше похожа на большой утюг без ручки. А Иван Никифорыч называет свою лодку — «дредноут».

Когда он окончил работу, вытащил лодку на середину двора, сел в нее, взял в руки весло. Машет веслом, скребет им по земле — воображает, что едет. Я предупредил все-таки:

— Ну, Иван Никифорыч, смотри, чтобы ладно было.

— А что?..

— Да река-то,— говорю,— бедовая очень, не пустит она тебя вверх по течению с лодкой.

— Ну!., не пустит. Не это видели.— Иван Никифорыч посмотрел на меня самым что называется уничтожающим взглядом.— Ты бы, говорит, думал, да не говорил мне, моряку.

Иван Никифорыч и на самом деле моряк был. Служил он когда-то во флоте. Пережил в японскую войну осаду Порт-Артура.

И вот начал Иван Никифорыч готовиться в свою экспедицию. Человек он был предусмотрительный. Другой невзыскательный охотник заберется куда-нибудь в стог сена и переночует в нем. А Иван Никифорыч любил некоторый комфорт. По берегу реки, где он предполагал охотиться, много летних бревенчатых избушек. Старатели-золотоискатели понастроили. Есть в избушках нары, на них—душистое сено, а вот печек нет. Ну, что стоило бы сложить в уголке очаг, хотя бы из дикого камня? Но старатели почему-то предпочитали таскать с собой железные печки. Поживет старатель в такой избушке, а как перекочует на новое место, и печку с собой заберет. А как без печки? Чайку попить, отдохнуть возле нее, обогреться. Наконец, портянки и те где-то требуется высушить. Все это Иван Никифорыч и учитывал. Решил он сам смастерить печку. Нашел где-то железный ящик из духовки. Правда, в одном месте железо прогорело, ну, он на этом месте пробил дыру, вставил подтрубок, нашел трубу старую водосточную. Ну, не все ли равно, какая труба, зато дешево и сердито. Правда, печка вышла тяжеловатой, но зато уж если раскалится, так не только в избе нагреет, а и небо докрасна накалит. Теперь дело за топором. Без топора в лесу как без рук. И топор на чердаке нашел, старый колун. Правда, тоже тяжеловат для охоты, зато любая плаха не устоит — только замахнись, так плаха с испугу развалится. Иван Никифорыч мечтал еще о пиле, но оставил эту затею. Затем стал заготовлять провизию. Картошки в мешок нагреб больше пуда. Пусть нелегко, зато запас, да и не на себе тащить. Картошку Иван Никифорыч любил вареную «в мундире» и кушанье это на охоте называл «рябчиками». В рюкзак хлеба уложил, луку, огурчиков, даже редьки захватил. Приподнял рюкзак — внушительно.

А чучела утиные нужны?.. Без чучел что за охотник?

Выбрал Иван Никифорыч ясное, тихое утро. Погрузил все это в лодку и приготовился к отплытию.

Торжественно отъезжал он от своих родных берегов. Я пожалел, что провожал его без ружья, уж обязательно салют бы дал. Сел он в лодку, плюнул в пригоршни и оттолкнулся от берега. «Дредноут» его закачался, как-то неуклюже накренился и пошел боком. Иван Никифорыч чуть было не вывернулся из лодки, но ловко справился. Взял в руки весло и заулыбался.

— Ну, прощай теперь уточки,— крикнул я.

— А-а!.. Теперь я им задам перцу... А лодка-то у меня, что твоя «Аврора».

Я долго стоял на берегу и смотрел, как Иван Никифорыч удалялся. Я думал: до устья реки ехать километров пятнадцать, хорошо,— спокойно доедет, ну, а там?!!

Несколько дней Ивана Никифорыча не было.

— Ну, набьет уток, полную лодку привезет,— думали мы и с нетерпением ждали его.

Явился он домой дней через пять. Но что такое с ним случилось? Мы не узнали его, подумали, что к его станку подошел другой человек, незнакомый. Куда все девалось?! Где его полнота, румянец? Лицо осунулось, почернело, губы запеклись, потрескались. Глаза стали больше, исчез прежний блеск. Ну, как говорят, в гроб краше кладут. Тать ко по голосу можно было узнать, что это наш Иван Никифорыч.

Окружили его товарищи и начали расспрашивать:

— Что с тобой, Иван Никифорыч, несчастье случилось?

— Да нет,— говорит,— ребята...

— Заболел, что ли?.

— Да нет...

— Так почему ты такой?..

— Красавец?..

— Да вроде.

— Так это пройдет. От путешествия это.

— Ну, значит путешествовал!

— И путешествовал и пешешествовал.

Мы не стали настаивать, чтобы он нам сейчас же рассказал о своих приключениях. Пусть отдохнет, отмякнет. Видно, что человек расстроен. Рассказал он нам уж потом. Интересное и очень поучительное было его путешествие.

По пруду до устья реки он доехал без всяких, можно сказать, злоключений, если не считать того, что раз десяток приходилось причаливать к берегу, выгружать всю поклажу из лодки и отливать из нее воду. Лодка его течь дала.

Вблизи устья реки он сделал привал. Пил чай, благодушествовал. Погода хорошая, тихо, солнышко светит. Правда, оно уже не так пригревает, как летом, зато на душе у Ивана Никифорыча было тепло и радостно. Сбылась мечта. Едет на лодке к самому лучшему месту охоты. Лежит он на травке, глаза закрыл, и чудится ему, что вот он сидит в своей закрадке и кругом утки. Целыми стаями валятся на заводь. Он их стреляет. Сталкивает лодку, едет и подбирает их десятками. Тут и кряковые, и чернядь, и гоголи, и чирки. Всякого жита по лопате.

Ну, мечта мечтой. Хорошо нежиться на берегу, а трогаться дальше в путь надо. Время уже за полдень пошло. Поехал дальше.

Километра три ехал что надо. Едет и в душе посмеивается:

— Река как река. Ничего страшного нет. Плесо тихое.

Правда, «дредноут» пошел медленней — течение началось, но все-таки идет. И думает Иван Никифорыч:

«Эх, кабы вот так все время ехать, я бы...»

И вот слышит, впереди что-то шумит. Течение стало быстрей. Лодка пошла еще медленней, будто упирается. Иван Никифорыч гребет, что есть сил, а она пятится назад, словно чего испугалась. Причалил он к берегу. Стоп! Дальше ехать некуда: перекат впереди. Да какой перекат! Река в этом месте широко разлилась и течет небольшими протоками,— курица перебредет. Как быть?

«А где наша не пропадала»,— думает Иван Никифорыч. Достал веревку, привязал к носу лодки, выбрал поглубже протоку и потащил лодку волоком. Лодка наполовину в воде, идет, а дном скребет по дну протоки. Тяжеловато!... И то сказать — печка, картошка, чучела, рюкзак, ружье. Пришлось с себя сбросить кое-что: стало жарко. Ну, порядочно повозился, наконец, перетащил. Видит — дальше плесо хорошее. Поплыл, только недолго плыть пришлось. Опять перекат и еще хуже первого. Узенький, быстрый, глубокий. Опять бы волоком, да не тут-то было. Берега высокие, каменистые, тальником да ольхой заросли. Не продерешься. Вытащил Иван Никифорыч лодку на берег, вскинул на плечо ружье и пошел по берегу в разведку — посмотреть, велик ли перекат. Ничего себе, с полкилометра будет. Задумался, затылок поскреб.

«А что нам?! — подумал Иван Никифорыч.— Не это видали. Зато впереди плесо, и конца не видно».

Сначала печку с трубой перенес, потом картошку, рюкзак. Ну, чучела в лодке остались. И потащил он лодку посуху волоком прямо лесом. Умаялся, вспотел. Передохнул малость. А солнце уже к вечеру клонится. Торопиться надо. На этот раз ехал долго. Весело стало. Даже песенку запеть захотелось. Но что такое?.. Впереди опять шум. Да такой сильный. Сердце упало у Ивана Никифорыча, но думает он:

«Не попущусь...»

А с этого места пошли перекат за перекатом. Полкилометра едет да столько же на себе лодку тащит. Но чем больше таскает, тем в душе больше азарт нарастает. Хоть и подумал, что дурака бестолковая работа любит, а ведь и обратно заворачивать оглобли некстати. Что, скажут, сдрейфил? Нет, Иван Никифорыч не из таких.

В одном месте он решил:

— Дай-ка попробую я на своем дредноуте перебраться по перекату на лодке.

Перекат глубокий. Плюнул в пригоршни и ну работать веслом. Гребет да покрякивает. Сам себя спрашивает:

— А что, Иван Никифорыч, так сделаем?..— И сам же отвечает: — Ну, ясно, так.

Как направился к перекату и закричал:

— А ну-ка, милая «Маргариточка», не выдай, родная. Действуй.

Только доехал до того места, где перекат скатывается в омут, лодка его остановилась. Он гребет, а она виляет носом то вправо, то влево, будто принюхивается, дескать, можно ли дальше-то? И вдруг повернула и пошла обратно удирать, как настеганная.

— Куда ты, чортова посудина?! — закричал Иван Никифорыч.

А «чортова посудина» его легла в дрейф. Да как-то боком. И вдруг наехала на подводный камень и встала. Иван Никифорыч чуть из лодки не вылетел. Правит веслом, а «дредноут» его крутится кругом. Вода под лодкою кипит, а лодка вертится.

— О! Карусель!..

И смешно Ивану Никифорычу и досадно. Все-таки сполз о камня и опять в дрейф лег. Кой-как подчалил к берегу. Вылез.

— О, чтоб тебя в гробовище занесло,— говорит,— опять таскать!

А картошка и печка с каждым разом тяжелей и тяжелей становятся.

Солнышко уже за лес закатилось. Иван Никифорыч так уходился, что хоть самого кто бы перенес. Живот подвело.

— К чертям,— говорит,— привал!..

Расположился на ночевку. «Дредноут» свой опрокинул. Костер развел. Закусил плотненько, и на душе сразу весело стало.

Печку настроил — поставил трубу, затопил ее для пробы: хорошо ли будет топиться. Все в порядке. Двое старателей по берегу идут. Встали и удивляются. Действительно, странно.

Под открытым небом печка топится, а Иван Никифорыч портянки на ней сушит. Смешно им стало, а ему любо: из трубы дым валит, как на заводе, только труба пониже и дым пожиже.

— Давно, приятель, печку-то затопил? — спросил его один из старателей.

— Давно,— невозмутимо отвечает Иван Никифорыч.

— А в комнате что-то не очень-то тепло у тебя.

— Выдувает. На потолок,—отвечает,— земли еще не натаскал.

А другой говорит:

— Ты бы, друг, трубу-то в небо воткнул, а то дымно будет в горнице-то.

— Коротка немного,— отвечает Иван Никифорыч, а сам дров подкладывает. Постояли, посмеялись, ушли, а Иван Никифорыч поставил печку ближе к лодке, залез под лодку. Тепло ли спать будет? Тепло. Вылез, лег на траву, в небо смотрит. Река перекатами шумит. Речка-то больно хорошая. Тихая-тихая! Небо голубое, темное, бархатное, а звездочек в нем не счесть. Одни большие, яркие, разноцветными огнями переливаются — мерцают; другие маленькие, далекие такие. А вот одна с неба сорвалась, золотой полоской чиркнула по небу и скрылась.

«Премудрость,— думает Иван Никифорыч.— Вот и на звездочках этих, наверно, тоже есть люди, такие же Иваны Никифорычи. Может быть, умней, а может быть, еще больше глупостей делают, чем мы. Тайна»,— Думал, думал и уснул.

Ночью проснулся. Волчий пот, как говорят, пробрал.

А утром чуть свет снова тронулся в путь. До полудня с грехом пополам все-таки ехал, ну, а после полудня всякое терпение лопнуло, взял он печку с трубой и выкинул.

— К чертям,— сказал он.— Не замерзну и без печки.

Потом картошку вытащил и под куст ее высыпал.

В лодке сразу полегчало. А упрямая мысль крепко сидела в голове: «Во что бы то ни стало, а доберусь».

На другой день к ночи и, правда, добрался. Место хорошее. Два русла. Лучше такого места с огнем не отыщешь. Так опять не повезло. Уток нет. Как на грех, погода ясная, теплая, с ветром-суховеем. Ну, какой пролет в такую погоду!? Все-таки один чирок какой-то подвернулся. Ухлопал его Иван Никифорыч. Чирок упал в реку и поплыл вниз по течению.

— Никуда не денешься,— говорит Иван Никифорыч.— У меня лодка есть.

Сел он в лодку и ну за ним в погоню. Вниз по течению куда как хорошо плыть. Только направляй, подруливай. И попади же ему перекатище, да такой бедовый, а на середине этого переката река камнями перегорожена: заездки сделаны. Заездки эти делают рыбу ловить — морды ставить. В окнах заездок вода, что твоя Ниагара, шумит. Иван Никифорыч чирка, наконец, поймал, в лодку бросил. Пока с чирком возился, не заметил, как его течением подхватило и нанесло прямо на заездки.

Надо же было беде случиться. Не успел он мигнуть — как его «дредноут» налетел на камни. Иван Никифорыч вылетел. Успел только ружье с чирком схватить. Лодку его как-то повернуло и бортом опять ударило о камни. Треснула лодочка и развалилась. Не выдержала, бедная.

Выбрался Иван Никифорыч на берег. Промок до ниточки. Смотрит, а по реке только доски уплывают.

— Вот так ладно. Да чтоб тебя в гробовище занесло,— махнул безнадежно рукой и пошел наш Иван Никифорыч обратно к привалу. Рассердился. Взвалил на себя свой рюкзак, чучела и направился домой.

Идет по лесу и слышит он, какая-то пичужка в ельнике высвистывает, как выговаривает:

— Так и надо, так и надо, так и надо.

Обида взяла.

— Ну, чорт с тобой,— говорит сам себе Иван Никифорыч.— Вперед умней будешь. Наплевать, не дорого быто, не дорого бито.

***

Случилась с Иваном Никифорычем другая история. Заблудился он в лесу, и от селения недалеко. Идет по дороге и удивляется:

— Что за притча? Почему мужик с сеном едет не в селение, а из селения? Что он, с ума спятил? Люди сено везут из лесу, а он в лес. Корова тоже, видно, что сытая, а идет не домой, а дальше в лес. Может быть, корова из другого селения? Нет, на холке смолой намечена буква Т. Наша корова. Пастухи теперь гоняют коров в лес утром, а эта под вечер в лес шагает.

Все кажется Ивану Никифорычу странным. И лес к селению должен мельчат, а тут наоборот. Чем дальше идет Иван Никифорыч, тем лес крупнее становится и гуще. Удивительно!.. «Неужели я и на самом деле иду неверно?» — думает Иван Никифорыч.

Постоял минуту и решил идти за коровой. Корова, не торопясь, идет, хвостом помахивает. Сытая, довольная, отпыхивается и не подозревает, наверно, что вдруг стала поводырем. А Иван Никифорыч идет за коровой с ружьем, в охотничьих доспехах и в больших, чуть не до пояса, сапогах. Хорошо, что дорога пустынная. Да и кто может догадаться, что он заблудился в лесу и идет за коровой.

Известно, что коровы не любят идти околицей. Они идут прямиком. Вот дорога поворотила налево, а корова свернула вправо, прямо в лес. Иван Никифорыч забежал вперед — выгнал корову на дорогу.

Но упрямая скотина задрала хвост вверх, глаза выпучила и бегом побежала опять вправо. Иван Никифорыч смирился и пошел вправо.

Прошли с километр, спустились в ложбину. Речка течет. Корова напилась, и Иван Никифорыч напился. А когда от этой речки отошли еще один километр, Иван Никифорыч увидел свое родное селение.

Человек он был откровенный. Пришел на работу на другой день и по-простецки рассказал все, что произошло с ним. Ну рассказал и только. Мало ли что не бывает. Так нет. Злые шутники мигом сообразили, что нужно сделать. Притащили большой лист железа, и на нем нарисовали мелом, как идет Иван Никифорыч с ружьем. На шее у него веревка, а другой конец веревки привязан к хвосту коровы. Эту картину поставили к его станку. Он посмотрел и захохотал:

— Хо-о-о. Чтоб вас в гробовище занесло! — Он не сердился. Неудачи на охоте мало его трогали.— Ну, ходил, никого не убил, и только. Кому какое дело?! У него на этот счет была поговорка: «не дорого быто, не дорого бито».

А один раз ему все-таки повезло. Убил он глухаря. Редко такой глухарь и встречается: большущий, тяжелый и седой, должно быть, старый.

Идет Иван Никифорыч по болоту, видит, глухарь в кочках возится. Хлопает, хлопает крыльями, а сам не может подняться. Уж не знаю, что за причина, от старости, что ли. Поднял Иван Никифорыч ружье и бабахнул. Глухарь упал, а он подобрал его и говорит:

— Смотри-ка!.. Как я его... И не дрыгнул...

Подвесил он глухаря через плечо, идем дальше. А день был жаркий. Иван Никифорыч, как обычно, в своих большущих болотных сапогах. И забрались мы в самую середину болота, да такого страшного болота: кочка на кочке, а меж кочек какая-то желтоватая клейкая каша—месиво, и все болото завалено буреломником, ни пройти, ни пролезть. Сунешься вправо — стена буреломника, пойдешь налево — тоже навалено лесу костром, видимо-невидимо. Иван Никифорыч потом обливается. Глухарь ему плечо трет. Шагает он, перескакивает с кочки на кочку, да еще оступится, провалится, а жидель эта меж кочек такая противная, засасывает ноги, точно там сотня ртов жадно чмокает и хватает за сапоги.

— Где чорт боится идти, а охотник пройдет,— ворчит Иван Никифорыч.

На небе в это вермя ни облачка, солнце так и жарит. И ветру нет. Хоть немного бы обдул. В болоте тишина, будто вымерло все. Даже мух, комаров, и тех нет.

Часа три мы с боем пробирались через буреломник; наконец, все-таки выбрались. Мох глубокий, как перина. Устал мой Иван Никифорыч, отпыхивается, еле ноги тащит.

— Подожди,— говорит,— убей, больше не могу идти. Отдохнем... Глухарь проклятый, как гиря пудовая, плечо тянет.

— Что ж, отдохнем! А домой-то все-таки идти надо.

Это болото называется Горевским потому, видно, что

оно как-то странно раскинулось на отлогих холмах, вроде как на горах. А Иван Никифорыч понимает по-своему Горевское — значит, в нем много горя живет. Он даже тут же песенку сложил. Лежит на мху, в небо смотрит и поет:

Горе, горе, где живешь?

В Горевском болоте.

И о чем же ты ревешь?

Был в нем на охоте.

До селения осталось еще километров десять, а Иван Никифорыч изнемог. Его, как пьяного, пошатывало. Он даже стал подумывать о том, стоит ли нести свою добычу. Попался навстречу нам мужичок. Посмотрел он на глухаря и рассмеялся:

— Ха! На кой чомор его тащишь домой-то, приятель? Ему, наверное, завтра в обед будет сто лет. Ты лучше лиственный пенек свари, вкусней будет.

Иван Никифорыч промолчал. Только видно было, что затаил какую-то-думу. А когда мы переходили через, реку, Иван Никифорыч вдруг остановился на мосту, снял с себя глухаря и решительно швырнул его в реку.

— На, занеси тебя в гробовище, старый чорт!

Глухарь шлепнулся и поплыл.

Но когда мы зашли в селение, Иван Никифорыч вздохнул и проговорил:

— А все-таки жаль глухаря-то. Сколько времени тащил его. Все труды пропали даро-м. Не скажу дома своей Маргарите, а то она меня изобьет.— И добавил: — все-таки, какой же я несчастный человек. Был глухарь, не стало глухаря.

Ни одного раза его охота не проходила без приключения. Что-нибудь да случится...

Пошли мы с ним как-то раз весной. Снег уже растаял. Только кой-где в густых ельниках он еще лежал нетронутой толщей.

А весна была дружная. Речки сильно играли в ту пору. Иван Никифорыч был человек предусмотрительный: взял с собой намет.

— Рыбы наловим, уху сварим,— говорит,— Приятно в лесу ушки поесть.

Пришли на место мы уже под вечер. Приготовил он свой намет.

— Только бы ночь потемней выдалась, уж я задену рыбки здесь.

Ночь, и верно, наступила темная. С вечера по небу поползли тучи, закрыли звездочки, и стало темно.

— Пойду я рыбу ловить,— сказал он и пошутил: — А ты давай здесь уху вари.

Ушел. Я вышел из избушки, присел на порог, прислушиваюсь. Ночь была тихая, только слышно было, как Иван Никифорыч ходит в своих сапожищах по свалкам (речку всю старатели изрыли). Вода булькает. Потом что-то шлепнулось в воду, да так шлепнулось, точно человек упал, и донесся голос Ивана Никифорыча, тихий, стонущий:

— Ох!.. Ох!..

Бросился я в ту сторону, откуда раздались стоны. Пробираюсь сквозь прибрежные таловые кусты. Не могу понять, где стонет Иван Никифорыч. Кругом кусты, свалки песку, шурфы, страшно ходить тут в потемках, того и гляди, в шурф улетишь. Наконец, добрался. Смотрю — в заводи барахтается мой друг. Я понял, что Иван Никифорыч сорвался с берега. Длинный шест с наметом валялся на берегу.

— Что с тобой, Иван Никифорыч ?— крикнул я.

— Ос... оступился... Подай шест... Сапоги меня тянут...

Я сунул шест с наметом, он схватился за него. Вылез на берег и побежал в избушку. Там разделся, даже нижнее белье снял, и развесил сушить. Жарко топилась печка.

— Как это тебе помогло? — спросил я.

— Как?.. Очень просто. Заводь тут. Нанесло в нее водой всякого барахла: сучки, кора, щепки. Ну, я и думал, что берег... В потемках-то ни черта не видно. Шагнул и полетел... А круто, глубоко, и поплыл сразу. А вода-то какая, жгучая, холодная. Брр...

Все обошлось благополучно. Только с табаком случилось несчастье. Иван Никифорыч потерял свой кисет. На утро пошли к месту, где он тонул, смотрим, кисет плавает вместе с корой, щепками и сучками. Подобрал Иван Никифорыч кисет, высушил табак, завернул цыгарку, раскурил, сердито сплюнул и бросил цыгарку.

— Тьфу... Мох... Идем домой. Что за охота без табаку. К чертям!

Утром подморозило. Отава на полянах поседела и образовала корку. Лужи, канавки и заводи речонок покрылись тонким хрупким ледком, звонким, как стекло. Мы двинулись в обратный путь. Идти было легко. Но неотвязная мысль преследовала нас: как мы перейдем речку, через которую вчера с большим трудом перебрались. Речонка, правда, невелика, летом ее курица перешагнет, а весной разбушуется, как настоящая. Долго накануне возились мы с Иваном Никифорычем, перебрасывали через нее жерди. Я думал, что жерди наши снесло за ночь. Нет, как лежали, так и лежат. Только речка за ночь обмелела, а жерди наши обледенели, как стеклом покрылись. Подошел Иван Никифорыч к переходу и задумчиво проговорил:

— Вот иди тут, сразу ванну получишь.

Я взял две палки и осторожно, боком, стал перебираться. А подо мной бурным потоком катилась ледяная вода.

— Цепись, цепись. Курица о двух ногах на седале цепится,— говорил Иван Никифорыч и смеялся.

Но я благополучно перебрался, хотя все-таки у берега оступился и зачерпнул воды в сапог. Иван Никифорыч тоже было направился, но, ступив шага два, поскользнулся и по колени погрузился в воду. Вылез.

— К чертям,— проворчал он.

И вот мы стояли на противоположных берегах, так близко друг от друга и так далеко. Внезапно лицо моего приятеля прояснилось. Он шлепнул себя по лбу и воскликнул:

— Держи все...

Он перебросил через речку на мой берег свой патронташ, намет, котелок, ягдташ, сбросил и свое полупальто.

— А ружье как? — спросил я.

— И ружье переправим.

Он взял шест, подвесил на конце шеста ружье и передал мне.

Пока все шло хорошо. Иван Никифорыч решительно направился в лес и скоро возвратился с длинной березовой палкой.

— Ты чего хочешь делать? — спросил я.

— Я... я — знатный альпинист. Через пропасть скакал и ни разу не упал. Смотри!

Затем, отступя немного назад, побежал к берегу с таким видом, точно бросился в штыковую атаку. Подбежав к берегу, сунул конец палки в середину речки и прыгнул. Я подумал: «Ну, сейчас Иван Никифорыч стрелой примчится на палке на мой берег». Но вышло другое. Он повис на палке над рекой, а глаза его!.. В них светилось непередаваемое выражение. На одно мгновение он замер на палке, обняв ее ногами. Палка качнулась, и мой Иван Никифорыч шлепнулся плашмя прямо в шумевшую пучину. Я хотел крикнуть что-то, но ужас сковал язык. А Иван Никифорыч быстро вскочил на ноги и бросился к моему берегу.

— Разводи костер! — крикнул он и, выскочив на берег, стал бегать по дороге.

Я торопливо развел костер.

И на этот раз прошло все благополучно. Иван Никифорыч разделся, начал растирать себя мокрыми штанами. Потом ему стало жарко, между тем выглянуло солнце и ласково обогрело нас.

Вскоре после этого пришел Иван Никифорыч на работу, тихий, печальный, неразговорчивый. Мы спросили его, почему он такой грустный. Он тихо нам сказал:

— Ружье у меня скрали.

— Как это вышло? — удивились мы.

— А очень просто. Ходил я на охоту и вот так ушлепался, что еле ноги переставляю. Думаю, дай присяду,, отдохну. Ну и сел возле дороги. Ружье свое рядом положил. Закурил, лег, смотрю в небо. Голубое небо, как небо. Облачка плывут. Вспомнил стишок один: «Тучки небесные, вечные странники...» И про себя думаю: вот мы - охотники, тоже странники вечные, и странники не по неволе, а по охоте. Вот, например, я, хожу-хожу, таскаю, таскаю свои пудовые ботфорты, а толку мало. Будто-неволя какая гонит в лес. Что бы это значило? И вот все хотелось мне найти причину. Думал, думал и уснул. Проснулся, смотрю, солнышко уже к закату спускается. Значит, домой надо к Маргарите подвигаться. Встал. Смотрю. А где же у меня ружье?.. Нету. Вот хорошо!.. Доохотился, что называется, и ружье проспал. Сперли... Подлость какая! Все-таки какой я несчастный человек. Было ружье, и не стало его...

ОЗОРНИК

Михаил Иваныч был печник, искусный мастер и в то же время страстный охотник до глухарей. Глядя на него, я мысленно называл его красавцем. Это был, действительно, красавец: крепкий, среднего роста, с добродушным свежим лицом и шелковистой русой бородкой. Серые открытые глаза его всегда сияли весельем.

Как только наступала весна и солнце начинало подниматься день ото дня все выше, Михаил Иваныч мечтательно смотрел на далекий горизонт. Там, в сизой дымке, синела горная цепь, обросшая хвойным лесом. И глаза его при мысли о близкой охоте сияли пуще прежнего. А вечерами дома он доставал из ящика небольшую карту — план лесной дачи и рассматривал ее. На плане собственноручно им были отмечены карандашом небольшие дорожки, тропинки, кружочками — места, где есть глухариные тока, крестиками — лесные избушки. Все это он знал и без карты. Но карта для него в это время была просто олицетворением его мечты. Он брал карандаш и водил им по линиям: мысленно шел по дорожкам, по тропинкам, через болота, через речонки, глухими ельниками, сосновыми борами.

И вот раз апрельским ясным утром мы возвращались с ним с охоты. Солнце уже выплыло над гривой соснового бора, снимая с деревьев и с широких полян упавший за ночь иней.

Перед нами расстилалась широкая просека. Она скатывалась в долину и открывала для глаза неизмеримую даль — лес, горы. Мы шли молча, полной грудью вдыхая свежесть.

Михаил Иваныч вдруг торопливо сунул руку за пазуху, пощупал там что-то и тревожно спросил меня:

— Билет на право охоты у тебя есть?

— Есть.

— То-то.

— А что? — спросил я, не зная, почему вдруг пришла ему эта мысль о билете.

— Видишь?..— показал он вдаль.

У подножия горы стоял всадник.

— Ванька Смолин, лесообъездчик, кого-то караулит. Он в прошлом году меня оштрафовал, пес, и оштрафовал-то зря. Я пошел ружье пристрелять, недалеко в ложок, а он тут как тут. Билета я не взял. Думаю, для чего он на пристрелку. А он: «Давай, и только», записал меня, хотел еще ружье отобрать, да нет... «Протокол составляй, говорю, а ружейко я тебе не отдам...» Ну, потом к земскому начальнику меня, на суд. Присудили платить двадцать пять целковых... Ни за что... Припомню я эту четвертную. Подожди, посмотрим, чего он высматривает? Наверно, начальству своему глухарей ищет. Чортов прислужник...

Мы присели.

— В этом болоте они есть,— продолжал тихо Михаил Иваныч, зорко всматриваясь в болото, что залегло меж гор.

Ждать долго не пришлось, с болота снялся глухарь и улетел.

— Пойдем!

Мы подошли к Смолину. Увидев нас, он нехотя улыбнулся и спросил:

— А билетики у вас есть, господа честные?

Мы показали свои билеты.

— Что, глухарей смотришь? — спросил Михаил Иваныч.— Один в болоте есть... Видел — снялся? Никто его, верно, сегодня не потревожил.

— Не видал,— хитро улыбаясь, ответил Смолин.

— Ну, не ври, не хитри... Знаю я тебя давно.

До трактовой дороги мы дошли вместе, затем Смолин пришпорил коня и уехал.

— Иди, докладывай, чорт черномазый,— сердито проговорил Михаил Иваныч, провожая взглядом Смолина.

Под вечер этого дня мы сидели с Михаилом Иванычем под окном его квартиры. Видим — в легковой двуколке проехал Смолин. С ним рядом сидел упитанный, щеголеватый земский начальник, одетый по-охотничьему. Из двуколки выставились черные стволы дорогого центрального ружья.

Михаил Иваныч ткнул меня локтем в бок и тихо проговорил:

— Повез... Туда, к болоту, не иначе,— и, подумав, решительно добавил, стукнув кулаком по колену:— Не дам!.. Не дам и не дам. Вот помяни меня, что не дам этим паразитам убить глухаря.

Он торопливо поднялся и пошел к соседу.

— Пойду у Алешки Абрамцева лошадь возьму.

Через полчаса Михаил Иваныч верхом на бойком гнедке, с ружьем за плечами, крупной рысью уехал.

Утром другого дня я вышел во двор. Ворота распахнулись, вошел Михаил Иваныч. Он шел горделивой походкой и улыбался. За плечами его висел большой глухарь.

Михаил Иваныч повернулся ко мне спиной, чтобы показать птицу, и проговорил:

— Видал? Вот он, хы!.. С носом они остались.

Я удивился, а он, улыбаясь, начал рассказывать:

— Приехал я к этому болоту, уже смеркаться стало. Смотрю, у избушки, знаешь, у той, что на бугре, костер горит. Я, значит, слез со своего коня, привязал его к избушке, тут, у Теплой горы, и пошел туда. Подошел близехонько к ним. Смотрю — Ванька Смолин чайник кипятит, а земский начальник растянулся на ковре, пузо свое гладит. Ванька перед ним мелким бесом рассыпается: «Иннокентий Григорич, Иннокентий Григорич». А тот, как боров, хрюкает, выпил, должно быть... А Ванька: «Вы спите, Иннокентий Григорич? До глухаря недалеко»... Ладно, думаю, я вам покажу глухаря... Тихонько пришел к своему коню. В избушке на нарах сена полно, задал коню сена, говорю: «Ешь, родимый». А сам в избушку. И чуть не проспал. Только к кромке болота подошел, слышу, и они идут. А глухарь токует в середине. Они с той стороны, а я с этой подхожу. Э, думаю, нет, убить не удастся, сгоню! И вот не могу его разглядеть, ночь-то уж больно- темная была. Он на ели играет. Они все ближе подходят. Танцую я возле елки, а не вижу. И они вот уж близко... Смотрю, у самой вершины глухарь по ветке прогуливается. «А-а, думаю, вот где ты!» Нацелился, а глухарь на этот раз перестал играть. Пощелкивает, насторожился. Я думаю, что мне?.. И бабахнул. Глухарь шасть, на землю упал. Я подскочил, схватил глухаря и был таков. А там кричат: «Кто стреляет? Билет есть у вас?». «Есть», — крикнул я, а сам из болота выбрался, к своему коню, сел на него и дуй не стой. Хы!.. Остались... с билетами со своими.

Вечером мне Михаил Иваныч сообщил:

— Приехали домой оба сердитые... Приходи глухаря

есть. Женка из него пельмени стряпает.

***

Я любил Михаила Иваныча Савельева. Из года в год мы бывали с ним вместе на охоте. Борода его уже начинала седеть, но он попрежнему был бодрый, веселый, несмотря на то, что много пережил, особенно за годы гражданской войны.

Раз мы пошли с ним на глухариный ток. Он бодро шел и уверенно рассказывал:

— По-моему, никто не знает того места, куда мы идем. Место такое... И не подумаешь, что глухари есть, а они есть. Избушка хорошая там, а сена на нары в избушку я еще зимой -натаскал, когда за белкой охотился... Печка железная... Все честь честью, ночевка что надо.

Но когда мы стали подходить к этому месту, он вдруг остановился.

— Э!.. Стой-ка,—сказал он, зорко всматриваясь вдаль.

— Что?

— В избушке кто-то есть. Смотри.

У опушки соснового леса стояла небольшая хижина, а из трубы ее жиденькими кудрями выходил синеватый дымок.

— Кто бы это мог быть?..— озабоченно проговорил Михаил Иваныч. Шаг его замедлился, стал мягким, неслышным.— Наших глухарей пришли стрелять? Ну, этот номер не пройдет им...

Я не знал, что хочет предпринять мой товарищ. Из избушки доносился тихий говор мужских голосов.

— Мир на стану,—дружелюбно сказал Михаил Иваныч, залезая в избушку через низкие дверцы.

— Милости просим,— отозвался мужской голос.

В избушке на нарах сидели два молодых, незнакомых нам охотника и пили чай.

— Приятного аппетиту,— сказал я, стаскивая свой ягдташ и ружье.

— Спасибо, с нами кушать жареную водичку,— весело отозвался молодой белокурый парень.

Разделись. В избушке было тепло, сухо. Весело потрескивали дрова в печке.

— Ну как, охотнички, глухари-то есть здесь? — спросил Михаил Иваныч.

— А кто их знает? — ответил широкоплечий, чернобровый смугляк.— В первый раз пришли сюда и не знаем, какой толк будет?.. Вася вон говорит, что есть, а мне не верится. Место какое-то неподходящее, чтобы глухарям быть. Завтра уже на утре узнаем.

Вечерело. Михаил Иваныч зажег огарок свечки. Напились чаю, я растянулся на нарах. Пахло душистым сеном. Было приятно отдыхать после дальнего перехода. Тихо гудело в железной трубе печки; сквозь гул было слышно, как в лесу птичий хор допевал свои вечерние песни. Михаил Иваныч вдруг стал собираться и спросил меня:

— А ты разве не пойдешь?

— Куда?

— Посмотреть. Пойдем, солнышко-то садится уж.

Мне идти не хотелось, но я оделся, и мы вышли.

Солнце уже спряталось за гору. Перед нами посреди крупного леса расстилалась широкая поляна, поросшая мелким редким кустарником.

— Послушаем,— тихо сказал Михаил Иваныч. Он пробирался мокрой болотиной, перескакивая с кочки на кочку.-— Глухари токуют всегда недалеко от того места, где летом бывают молодые выводки. А -выводкам нужно питье. Они гнездятся возле вот таких логов, а здесь ишь какой богатый лог, а там бор, ягода — кормежка.

Между кочек бойкими потоками струилась вода. Перешли ложбинку и поднялись на угор. Присели на упавшее дерево.

Михаил Иваныч снял шапку-ушанку и сунул ее за пазуху.

— Сиди и не возись, слушай,— сказал он, доставая кисет с табаком.

Над вершинами леса пролетел вдали вальдшнеп. Солнце уже село. Бархатистым посвистом перекликались черные дрозды, а в вершинах старой березы ласково щебетал щегол.

— Музыка,— задумчиво сказал Михаил Иваныч, тряхнув головой.-— Я вот, когда бываю весной в лесу и слушаю все это,— отдыхаю. Будто вот я один на земле сижу, и все это поет для меня. И вот хочется стих сложить, песню такую же красивую, как эти птичьи песни, и — запеть, вместе с птицами, с лесом. Один раз, знаешь, вот также сижу, слушаю и вдруг заплакал. Честное слово. Не от горя заревел, что горе! Горе теперь ушло от нас. Жить-то стало хорошо, вольготно... Старое неохота вспоминать... А вот заплакал от какой-то непонятной радости. Я и сам не знаю в ту пору, о чем плачу, слезы вот так и сыплются. Слушаю эту музыку, задыхаюсь и плачу тихонько так, боязливо... Знаю, что в лесу один я, а думаю, что кто-то подсматривает и хохочет — ишь, дескать, старый хрыч над чем-то нюни распустил... В другой раз иду также вечером. Тихо в лесу. И вот охота крикнуть, да так крикнуть, что есть духу. И крикнул. Эхо отдалось, словно рассыпалось, далеко, будто в разных концах вот такие же Михайлы, как я, идут, откликаются. А по дороге лесообъ-ездчик едет. «С кем,—говорит,—Иваныч, идешь, кого кричишь?» Мне так в эту пору неловко стало. Дураком сам себе представился... Бывают вот в жизни такие минуты... Стой-ка,— вдруг насторожился Михаил Иваныч и сказал шопотом:— Один есть. Слышал?

Вдали что-то прошумело. Я понял, что прилетел на токовище глухарь и тяжело опустился на дерево.

— Вон там, в той стороне,— тихо сказал Михаил Иваныч, указывая в темную глубину бора,—значит, есть... Подождем...

Через некоторое время неподалеку от нас снова захлопала крыльями огромная птица, прошумели сучья деревьев, и все смолкло.

— Еще один,— прошептал мой товарищ,— сиди смирно, курить не надо, в избушке покурим потом.

Было уже сумрачно, кой-где в небе зажглись уже звездочки, когда мы возвращались обратно на ночевку.

— Не зря пришли, значит,— весело говорил Михаил Иваныч. — Только вот помешают нам эти черти, а?.. Принесла их нелегкая... Ну, ладно.

Когда мы зашли в избушку, в ней было темно. Молодые охотники о чем-то тихо разговаривали.

— Не спите, ребята?

— Да нет... Как бы не. проспать.

— Не проспим.

— Куда ходили?

— Так, послушать, как лес растет.

— А разве слышно?

— Ну, я все слышу... Я слышу, что и в земле делается,— отшучивался Михаил Иваныч.

Мы устроились на нарах.

— А знаете, ребята, что я вам скажу? Чтобы не проспать, будем сказки рассказывать и так вообще... Ну, там побывальщины какие, что ли,— предложил Михаил Иваныч.

— Верно,— отозвался один из охотников,— говори.

— А вы?

— Я не умею, вот разве Григорий,— сказал белокурый парень.

— У меня нескладно выходит и неинтересно.

— Ну, тогда уж я начну...

Михаил Иваныч подбросил в печку дров и лег на нары.

— Ну, так слушайте, ребятки.

— Ну-ну, слушаем.

Мне хотелось спать, я задремал, но уснуть не мог, прислушивался к тихой речи своего приятеля.

— Раз мы на охоте, так давайте и рассказывать про охотников. Вот со мной был один случай... Шел я один раз с охоты вечером... Погода была хорошая. День простоял жаркий. Так я в ту пору убродился, только и думаю: «Ноги мои, ноги, донесите меня до дому». И вот не дошел до города каких-нибудь километров пять, вдруг туча... Да такая ли огромная тучища надвигается, черная. Смотрю, в ней молния поблескивает, гром так это сердито поуркивает. В лесу вдруг сумрачно стало. Ну, думаю, пропала моя спобедная головушка — начнет дождем полоскать и укрыться негде будет. Тороплюсь, чтобы поскорей хотя бы до края селения добраться. Тут вдруг ветер подул, да такой ветрище, с ног сшибает. А туча уж над головой... В лесу все ходуном ходит. Темень — глаз выколи. Иду— ногами дорогу нащупываю. Ветер так свищет, точно кто его выгнал откуда. Слышу, падают первые капельки дождя, а деваться некуда. Гром грохочет, как из пушек палит,— да так даст, что уши сквозь! Смотрю я, недалеко огонек, будто звездочка. Ага, думаю, теперь не пропаду. А это в кладбищенской сторожке огонь зажгли. Думаю, пойду я в эту сторожку и пережду там, пока гроза пройдет. И вот только свернул с дороги, отошел каких-нибудь пятьдесят шагов, огонь потух. Дождик начал уж накрапывать, и еще темней стало. Руку протянешь, и не видно ее, самого себя не видно. Думаю, все равно доберусь теперь до сторожки. Иду ощупью и вдруг провалился в какую-то канаву, вылез, наткнулся на чего-то. Рассмотрел, крест, могила, значит. Я обошел ее,— другая, эту обошел,— третья, а дождик все шибче да шибче припускает. И вот я обходил, обходил кресты, могилы, памятники да загородки и спутался, не знаю, куда идти. А молния как блеснет, так и обольет все кладбище светом. Море! Кресты, памятники, надгробники, как покойники, будто вылезли и стоят...

— Уй! — боязливо воскликнул один из охотников и сел, подобрав под себя ноги.

— Чего тебя берет? — проворчал товарищ.

— Жутко.

— Ну, жутко... Молчи, не мешай. Рассказывай, дядя.

— Так вот,— продолжал Михаил Иваныч,— куда-то надо деваться: дождик направился что надо — ливень. Промокну, думаю, до нитки. Нащупал я надгробник... Ну, это вроде такого длинного ящика, который опрокидывают и накладывают на могилу. Думаю, заберусь-ка я под него. Попробовал, сунул руку — сухо... Сдернул ружье, сумку засунул под надгробник, приподнял его и сам залез.

— Ой! — простонал опять сидящий охотник.

— Не мешай, говорят тебе.

— И не страшно?

— А кого бояться? — спокойно ответил Михаил Иваныч.— Я ведь не на покойника лег. Покойник-то в могиле зарыт — в земле, глубоко.

— Я бы со страху...

— Давай рассказывай, дядя! Вася, ты не мешай...

— Ну, ощупал там землю — сухо, трава растет, мо-круша. Расшвырял комья земли и растянулся. Эх, думаю, хорошо! Только мокрушей пахнет приторно!.. А дождик так начал сыпать, кипит кругом. То притихнет, то опять шибче прежнего припустит. Гром будто небо разламывает. Слушал, слушал я и не помню, как уснул. Сколько времени я спал, не знаю, только как проснулся... Тихо! И спросонья не могу понять, где я, что со мной? Потом уж очухался. Смотрю, сквозь щели свет пробивается и в над-гробнике не темно, а так, сумрачно. Ну ладно, думаю, пора вставать. Опрокинул я надгробник. Встал. Смотрю — солнышко уж выкатилось и так это ласково греет, пичужки поют, а кругом меня все могилы, кресты да памятники: в самую середину кладбища я забрался. Только хотел ружье с сумкой на плечи вздернуть, слышу, недалеко кто-то застонал... Оглянулся,— мужик в красной рубахе мечется. Он могилу там рыл. Как увидел, что я из-под надгробника вылез, ну и подумал — покойник из мертвых воскрес. Схватился руками за края могилы, силится из нее выпрыгнуть, да не может, могилу-то уж глубоко вырыл. Подпрыгивает, только лапти у него мелькают, а сам все стонет: «Ох!.. Ох!.. Да воскреснет бог...» Оглянется на меня и опять примется прыгать. Ну, я пошел к нему помочь вылезти, а он схватил лопату да как заорет: «Изрублю, говорит, засеку, нечистый дух!» Потом как-то мужик изловчился, ка-эк выскочит из могилы и ну бежать, только лапти мелькают, только кресты говорят. Забежал он за памятник и спрятался, а потом высунул голову и смотрит на меня... Ну, страшно смотрит... Глаза, того и гляди, выскочат. Я кричу ему: «Дядя, чего ты испугался?» А он опять спрятал голову. Заглянул я в могилу, которую он рыл, смотрю, там кисет развернутый валяется и цыгарка пустая.

— Покурить, верно, хотел,— прервал рассказ охотник,— а тебя тут вынесло.

— Что ты, до курева ли тут,— возразил его товарищ.

— Ну, я думаю, наплевать, мол, на тебя, домой надо скорей да на работу. Надел на плечо сумку, вскинул ружье. Смотрю, а мужик опять выглядывает из-за памятника. Я говорю: «Дядя, зря ты испугался, живой я человек, обыкновенный и не злой». Тут-то он меня и узнал. Оказался и мужик знакомый, сторож кладбищенский. «Какой тебя дьявол, говорит, под надгробник затащил?» Я рассказал ему и говорю: «Иди, покурим». А он: «Нет дураков!.. Была бы у меня сейчас лопата в руках, так я бы тебе, чортов сын, башку твою отсек напрочь... Да ты, такой-сякой, разэдакий, полжизни убавил мне... Да чтоб тебе на твою башку двухпудовая гиря свалилась с неба... Да чтоб тебе в пузо кол воткнулся осиновый». «Ну так прощай, мол, тогда»,— и пошел. _ .

Михаил Иваныч замолчал. Один из охотников захохотал, а другой, вздохнув, проговорил:

— Я бы на его месте со страху околел.

— Дурень,— сказал его товарищ.— Мертвый не воскреснет. Расскажи еще что-нибудь, дядя.

— Только смешное,— отозвался боязливо Вася.

— Смешное! Ну, ладно, слушай смешное. Расскажу я вам, ребята, про Ивана, про Степана, про рябчика и чудесные сны.

— А ну,—оживились охотники.

— Ну, слушайте. Шли по лесу два охотника, увидели рябчика. Нацелились в него и выстрелили. Рябчик упал. Вот первый охотник поднял рябчика, осмотрел его и говорит:

— Иван, рябчик мой.

— Нет, мой, я первый его увидел.

— Нет, мой, я первый выстрелил.

— Ты мимо выстрелил, не попал.

— Нет, ты мимо выстрелил.

Спорили, спорили, начали отнимать рябчика друг у друга и чуть рябчика не разорвали. Друг друга по морде.

Вот Степан говорит:

— В чем дело, о чем мы спорим, можно рябчика разделить, и никому не будет обидно.

— Как?

— А вот как. Дело идет к вечеру, заночуем в этой избушке, ляжем спать, и вот кому из нас приснится лучше сон, того и будет рябчик.

Порешили.

Зашли в избушку, поели, легли спать. Степану не терпится. Думает, он рябчика убил. Спрашивает Ивана:

— Иван!

— Что?

— Спишь?

— Сплю.

— А сон видишь?

— Вижу.

— Какой?

— Да будто я еду на чудесном велосипеде и так будто еду, что земля подо мной летит.

— Ну, я лучше тебя видел,— говорит Степан.

— Какой?

— Я тоже будто еду на велосипеде и так еду, что дух у меня занялся. И вдруг вместо рук у меня крылья выросли. Большие крылья, такие же, как у аэроплана. И вместо котомки вдруг хвост вырос, и вот будто я лечу...

— Чур, ничья,— говорит Иван.

— Почему?

— А потому, ты меня разбудил и не дал мне сон досмотреть. Может быть, он лучше бы твоего был.

— Ну, ладно, ничья так ничья.

Опять будто заснули. Степану опять не терпится. Он опять говорит:

— Иван, спишь?

— Сплю.

— Сон видишь?

— Вижу.

— Какой?

— А будто я вырыл в земле яму, спустился в нее, а там полно золота.

— О-о! Я лучше тебя сон видел.

— Какой?

— Иду будто я не по земле, а мимо неба и вот смотрю, земля наша летит, как мяч. Я пап ее и подмышку, А месяц смотрит на меня, улыбается и говорит:

— Вот молодчина! Всю землю забрал в свои руки, и все золото, значит, твое будет, что в земле.

— Стой, Степан, чур ничья,— говорит Иван.

— Опять ничья?

— Так ты же мне опять не дал сон досмотреть.

— Ну, ладно, ничья так ничья, спи и гляди другой сон.

Михаил Иваныч смолк, а потом спросил охотников:

— Вы слушаете, ребята?

— Слушаем, говори.

— Ну, так вот. Уснули опять охотники, только ненадолго. Степан снова спрашивает:

— Иван, спишь?

— Сплю.

— А сон видишь?

— Вижу.

— Какой?

— Не рассказать.

— Почему?

— Да уж очень хорош. Дай спервоначалу досмотрю, а потом расскажу...

— Ну, смотри. Мне тоже не рассказать.

— Что так?

— Да тоже уж больно хорош.

И вот уснули. Степан ночью проснулся, спрашивает:

— Иван, спишь?

Иван молчит.

— Иван, а Иван, спишь?

Иван опять не отвечает. Растянулся на сене и сладко всхрапывает.

Степан встал, рябчика ощипал, изжарил и съел. Погладил себе он брюхо, усмехнулся, подмигнул, лег и сразу уснул. Утром его будит Иван.

— Степан, вставай. Сон видел?

— Видел,—отвечает тот спросонья.

— Какой?

— Хороший. А ты?

— Ох, и видел же я. Никто на свете таких снов не видал.

— Ну?

— Вот тебе и ну...

— А ну, расскажи.

— Слушай. Лежу я будто в этой избушке. Вдруг небо разверзлось, крыша у избушки раскрылась и смотрю, с неба слетают два ангела. Да такие красавцы! Одежда на них белая, как облако, крылья серебряные с золотыми перышками. У одного волосы белые, как снег, а у другого черные, как ночь. У одного на голове месяц блещет, а у другого солнышко сияет. Взяли они меня под руки, подняли и понесли. Несут меня, а сами так хорошо поют! Я заслушался! Вот несут меня в какой-то дворец. Стены во дворце голубые, пол хрустальный, а на потолке звезды горят. Положили они меня на пуховую постель, а сами расправили крылья, полетели и, как облако, исчезли. И вот я будто опять заснул.

— Хорош сон,— сказал Степан.

— А ты какой видел? Рассказывай! — говорит Иван.

— Хм!.. Так я то же самое видел, Иван, что и ты. Будто лежу в этой избушке. Вдруг небо разверзлось, крыша у избушки раскрылась, слетели эти ангелы, подняли тебя и потащили. Мне так это стало скучно! Думаю, не воротится мой Иван. На землю его теперь калачом не заманишь. Так я и порешил, что ты больше не воротишься. Встал я, рябчика-то изжарил и съел.

Охотники захохотали.

— О, здорово, как он его оплел. Дядя, расскажи еще что-нибудь, а!

Михаил Иваныч чиркнул спичку и посмотрел на часы.

— Ладно, время еще много впереди.

Подбросили дров в печку, снова все улеглись, и Михаил Иваныч начал рассказ, только на этот раз что-то очень скучное.

Слышу я, мои соседи сладко зевают. И мне захотелось смертельно спать.

Проснулся я от легкого толчка. Открыл глаза. Почти у самого уха мне шепчет Михаил Иваныч:

— Вставай, пора... Только, чур, тихо!

Я поднялся. Хорошо топилась печка. С нар, где спали наши новые знакомые, доносился богатырский храп. Михаил Иваныч подбросил еще дров в печку и тихонько отворил дверь. Мы вышли. Он притворил дверь, и тихо проговорил:

— Покойной ночи!

На северо-востоке занималась заря. Лес молчал. Над нами невидимо пролетел вальдшнеп — прохоркал.

— Время,— прошептал Михаил Иваныч,— вальдшнеп уже тянет. Идем скорей. Как хорошо сегодня, нисколько не подстыло.

Мы бесшумно подвигались к тому месту, где сидели вечером.

— А ребята? — спросил я.

— Ну, что ребята? — Михаил Иваныч лукаво улыбнулся.— Во блаженном успении, сладкий покой.

Он снял шапку, сунул ее за пазуху, настороженно прислушался и тихо проговорил:

— Все по селам спят, по деревням спят... Хы! Один Миша не спит, на охоту идет.

Снова присели на упавшее дерево, где сидели вечером.

— А тихо как, а! Хорошо... Скоро запоют,— шептал Михаил Иваныч.

Вдруг вдали большая птица захлопала крыльями.

— Во, схлопался. Он, как петух. Перед тем, как петь, сначала крыльями схлопает... Во... слышишь, начал...

Из темной стены леса донеслась знакомая песенка лесного красавца-глухаря.

— Иди к нему, а я туда пойду,— сказал мне Михаил Иваныч и бесшумно исчез в предутренней мгле.

Солнце уже поднялось над лесом, когда мы возвращались обратно к месту нашей ночевки. За спиной у меня висел глухарь, а Михаил Иваныч нес двух, перекинутых через плечо. Лес оглашался птичьими посвистами, вдали бормотали косачи, на сухих, мертвых деревьях время от времени барабанили дятлы.

— Что-то не слыхать было наших охотников, не стреляли,— проговорил Михаил Иварыч.

Подошли к поляне. Избушка попрежнему стояла с закрытой дверью. Вдруг она распахнулась, из нее выскочил черноволосый парень, торопливо огляделся и крикнул:

— Васька, чорт, проспали ведь мы...

В ответ ему почти кубарем выкатился из избушки его товарищ.

Белокурые длинные волосы его были спутаны. Он осмотрелся, закинул пятерней волосы назад и, безнадежно махнув рукой, ушел в избушку.

— Вот они,— сказал, смеясь, Михаил Иваныч.— Проснулись, когда солнышко-то в лоб уперлось им... Ну-ка, давай сядем, покурим, что из них будет?

Он сел на пенек, достал кисет и сосредоточенно стал завертывать цыгарку, смотря в сторону избушки.

— Эх, вы, горемычные охотники... Хы... Набили глухарей.

Тем временем, пока мы отдыхали, один из наших знакомых развел костер у избушки и подвесил над ним чайник.

— Ну, вот,— весело сказал Михаил Иваныч,— так-то будет лучше. Пойдем-ка и мы, попьем с ними жареной водички. Отдохнем и домой!

— Ну как, ребята, хорошо ли выспались? — спросил Михаил Иваныч, когда мы подошли к избушке.

— Хорошо,— мрачно ответили те, завистливо посматривая на наших глухарей.

— Здесь лучше спать, чем дома?

Вдруг белокурый парень расхохотался и, плутовато скосив на своего товарища глаза, спросил:

— Гриша, ты какой сон видел?

— Я? — отозвался тот, сдерживая улыбку.— Я видел, будто крыша у этой избушки раскрылась, прилетели ангелы и потащили меня.

— Я тоже.

— Тоже ангелы утащили? — спросил Михаил Иваныч.

— Тоже.

— Ну вот, а мы думали, что вы уж больше не воротитесь. Пошли да перестреляли глухарей-то,— серьезно сказал Михаил Иваныч.

Потом, подумав, подтянул к себе своих глухарей, отвязал одного и, подавая его охотникам, сказал:

— Нате-ка, ребята, да не поминайте меня лихом.

Те в недоумении смотрели на моего приятеля, а Михаил Иваныч все тем же спокойным тоном говорил:

— Ну, чего зенки-то на меня выпучили? Берите, если дают. Хватит мне одного.

ЛЮБОЧКА

Это была самая обыкновенная серенькая дворняжка. Небольшая, шерсть жесткая, взъерошенная, хвост кренделем, морда точно обросла бородой, а глаза — ясные и умные, как будто она хочет сказать что-то. А иной раз взглянет, ушки подожмет, хвостиком помахивает, и темные глаза словно засмеются.

И любил же ее Михаил Иваныч Савельев! Звал он ее Любочкой. Конечно, было за что и любить эту Любочку. Ему не раз давали за нее тысячерублевого сеттера, но он все-таки отказывался брать.

— Что сеттер? — говорил он.— Собака подружейная, она работает — пока птица на взлете, а как только наступила осень, она и отработалась, и сидит тысяча рублей дома.

Михаил Иванович охотился со своей Любочкой круглый год. Она лучше сеттера делала стойку. А осенью на дереве птицу отыщет — глухаря на лиственнице. Кончится охота на птицу, Любочка идет за пушным зверем; ищет белку, куницу, кидуса, колонка, соболя.

Только один был у нее недостаток: была она босоножка. Бывают такие собаки-босоножки — зимой по снегу бегать у них лапки щекочет. Михаил Иваныч и тут нашелся. Он заказал своей жене сшить для Любочки суконные чулочки. Любочка не сразу поняла, для чего хозяин надел ей на лапки чулочки. Вначале она зубами пыталась стаскивать их. Ну, а разве стащишь — чулочки крепко привязаны. Зато потом Любочка сама стала просить.

Забавно это происходило.

Через селение Любочка на охоту без чулок бежит, ничего! Только иной раз заднюю лапку поднимет и скачет на трех, а как только выйдут они в лес и пойдет глубокий снег, тут она ляжет на спину, вскинет лапки вверх и заскулит. Михаил Иваныч спокойно садится на пенек, достает из сумки чулки и кричит:

— Любочка, иди, обуемся.

Любочка прижмет ушки и подходит к хозяину. А тот наденет ей чулки и свистнет. Она соскакивает и стремительно уносится в лес.

Любил я с Михаилом Иванычем белковать, да еще с такой чуткой собакой, как Любка. Белку она находила очень искусно. В мороз не каждая собака учует такого хитрого зверька, как белка, а Любочка умела. Бежит по лесу и вдруг мордочку поднимет и бросится в сторону. Минут через пять она уже лает где-нибудь в ельнике. Лает звонко, далеко слышно. Подойдем к ней. Она сидит и полаивает. Встанешь к елке, начнешь искать глазами белку, а Любка обязательно перебежит на другую сторону дерева, дескать,— ты смотри с той стороны, а я буду с этой. Если перейдешь на другую сторону, она встает на противоположную. Хлопнешь хлыстиком, белка взыграет. И вот как увидит Любка, что начинает хозяин целиться в белку, вся замрет. Выстрелишь, белка упадет. Любка прижмет ее своей лапой и зубами от шеи до брюшка про-щиплет, затем оставит. Ну, уж от хозяина не отойдет до тех пор, пока не получит передние лапки зверька. Михаил Иваныч это угощение звал «орехами».

— Любка, орехов нужно?.. Ешь! — и отрежет передние лапки. Она их съест и снова за свое дело.

Но бывали случаи, когда она долго не могла обнаружить белку. Тогда Любка начинала бегать вокруг деревьев и нюхать не следы белки (по следам она никогда не искала), а выеденные шишки. Вот подбежит к какому-нибудь месту, ткнет мордочкой в снег, потом на дерево посмотрит, отбежит в другое место и чем больше бегает, тем больше волнуется. Найдет только что брошенную белкой шишку, сразу замрет. Не шевелится. А сама зорко смотрит на дерево. И мы замрем. В лесу тихо. И вдруг она звонко взлает, а потом забегает, хвостом завертит. Михаил Иваныч говорит в таких случаях:

— Ага... нашла-а... Умная животина. На дух взять не может, так на слух берет. Вот найдет шишку, которую только белка ела и бросила. Замрет и... неожиданно взлает... Белка шевельнется, она ее увидит. Ну, уж тут наверняка... Искусство! Думаешь, только человек им обладает? Нет, и животные в своем деле проявляют искусство.

В канун выходного дня Михаил Иваныч нередко, придя домой, тотчас начинает собираться на охоту, а Любочки иногда дома нет. Но хозяин спокойно забирает ружье и уходит. Только накажет своей жене:

— Любка прибежит, ты, Аннушка, впусти ее в комнату.

Вечером Любка прибежит. Аннушка ее впустит в комнату, и вот Любка увидит, что на стене у кровати нет ружья, сейчас же бросится к двери. Тут ее не удержать. Она стремглав побежит по следам хозяина и обязательно нагонит его где-нибудь в пути.

Раз собрались мы с Михаилом Иванычем за белкой. Зашел я за ним.

— Любки где-то нет,— сообщил он мне.

А жена озабоченно добавила:

— С утра сегодня пропала. Нет и нет.

— Ну что ж, пойдем, может быть, подойдет.

Мы ушли. Стоял конец ноября. Снег в лесу был хотя неглубокий, но морозы день ото дня крепчали. Михаил Иваныч время от времени оглядывался — поджидал Любку.

Но Любки не было. Разговор у нас не клеился, мы молча шли пустынной дорогой. Взошла полнолицая луна, и от ее взгляда будто стало еще холодней. Лес стоял мертвенно-молчаливым, только кой-где стукнет мороз.

Мы пришли в лесную избушку, затопили печку. Было тепло, уютно, но у обоих была одна мысль: нет с нами нашего друга — Любочки. Легли спать. Ночи в это время томительно-длинные. Михаил Иваныч нет-нет да и встанет. Подтопит печку, выйдет из избушки, потопчется там, вздохнет и снова ляжет на нары. Я чувствовал, что его угнетала мысль о Любочке: а вдруг с ней случилось какое-нибудь несчастье?

Плохо спалось и мне. Вышел из избушки. В лесу стояла тишина. Весной здесь бывает шумно. Птицы поют, а теперь черной стеной стоит недвижный лес. Безжизненным холодным блеском серебрится снеговой покров. Луна с бесстрастной улыбкой смотрит на замороженную землю.

Внезапно в темном ельнике что-то щелкнет. Но этот звук неживой: это мороз еще крепче сковывает все.

Я озяб, ушел в избушку, Михаил Иваныч спросил:

— Сколько времени?

— Четыре часа.

— До рассвета еще далеко,— сказал он и, вздохнув, смолк.

Прилег и я, задремал. И вот слышу сквозь сон, что кто-то скребется у двери. Прислушался. Тихо. Снова кто-то скребет у двери снаружи.

— Любка! — крикнул я. Соскочил с нар, открыл дверь, в избушку вбежала Любочка. Она вся закуржавела, толстые сосульки висели на морде. Облапила меня, потом, взвизгнув, бросилась к нарам, где спал Михаил Иваныч.

— Любочка!—крикнул он и крепко обнял собаку.— Эх ты, дружище мой!

А Любка, почихивая, подбегала то ко мне, то к Михаилу Иванычу. Сосульки на мордочке ее обтаяли, мордочка стала мокрая.

Я посмотрел на часы, было пять часов утра. Подтопил печку. Любочка улеглась рядом с хозяином. Я тоже прилег. Проснулся от резкого холода. Поднял голову. Дверь избушки была открыта. Любки не было. Я вышел. На востоке занималась заря. Луна скатывалась за гору. В черном ельнике лаяла Любка. Проснулся и Михаил Иваныч. Дрожа от холода, он стал затапливать печку.

— С ней не проспишь,— говорил он.— Ей словно кто сообщает, что скоро утро. Откроет дверь лапой и убежит в лес. А ты вот здесь корчись... Лает, наверное, уж где-нибудь.

— Лает.

— Нашла, значит, белку. Каждый раз вот так... Давай чайник кипятить, пока пьем, той порой рассветает.

Пока мы пили чай, Любка несколько раз прибегала к нам в избушку и опять деловито убегала в ельник.

В это утро она с исключительным усердием искала белку, только к обеду стала сдавать.

— Любка,— крикнул Михаил Иваныч,— пойдем-ка, умоемся.— И он, взяв ее за ошейник, подвел к речке, раздолбил лед и стал мыть морду собаки. Любка фыркала, мотала головой, но не противилась. А Михаил Иваныч с ласковой укоризной приговаривал:

— Убежала утром и не умылась... Да разве можно так!? Неопрятная ты собачонка!..

Потом он достал небольшой флакон и намазал ей нос какой-то жидкостью.

— Ну вот, теперь все в порядке. Туалет в исправности. Иди теперь!

Любка, фыркая, умчалась в лес, а минут через двадцать уже лаяла на белку.

— Ишь ты,— улыбаясь, произнес Михаил Иваныч,— как действует. Я всегда ее умываю. Это обязательно требуется. Вот она бегает, ищет белок, хватает их, у нее вокруг мордочки шерстка белкой и пахнет. Ну, чутье-то и притупляется. А вот как вымоешь морду и зеркало носа слабым раствором уксуса или спиртом смажешь, сразу другой коленкор получается... Во, как названивает весело. Верно, учуяла...

Лай Любки, действительно, был уверенный; он звонко раздавался в лесной тишине.

Уже смеркалось. В темнеющей хвое деревьев был не виден зверек. Мы торопились отыскать где-нибудь ночлег — избушку, но поиски наши были напрасны. Михаил Иваныч приуныл.

— Нодью[1] делать, пожалуй, придется...

Вдруг я заметил на бугре, возле какой-то застывшей речонки, черный силуэт избушки. Подошел к ней, но избушка была без дверей, без печки, а в большое окно с разбитой рамой дул холодный сквозняк.

— Ну, это не ночевка,— сказал Михаил Иваныч.

Делать было нечего, пришлось смириться и с этим убежищем. Кой-как загородили окно. У дверей на земляном полу разложили костер. В избушке стало дымно, но по-прежнему холодно. Я пошел на речку за водой для чая. Вдали на кого-то лаяла наша Любочка. Потом она прибежала, повертелась и снова убежала, и снова нам был слышен ее далекий звонкий лай.

— На кого это она? —спросил я.

— А кто ее знает? Спроси ее. Колонка, наверное, нашла.

— Я схожу.

— Иди.

Я взял ружье и пошел в ту сторону, где лаяла Любка. Мороз крепчал; он сулил быть жестоким в эту ночь. Луна еще не взошла, только был виден на востоке слабый отблеск в холодной мгле. Ярко мерцала густая осыпь звезд на небе.

Навстречу мне с визгом мчалась Любка. Она подбежала ко мне, прыгнула, ткнула передними лапами мне в живот и быстро поскакала обратно. Я пошел за ней. Она снова возвратилась ко мне и, радостно взвизгнув, скрылась во мгле. Я вышел на бугор, поросший мелким кустарником, и неожиданно набрел на избушку. Любка, подбежав к ней, стала скрести передними лапами дверь. Я открыл избушку, Любка тотчас прыгнула туда. Зашел и я. Зажег спичку. Изумлению и радости не было границ: нары устланы сеном, в углу стоит железная печка, окна не разбиты.

Я выбежал из хижины и чуть не бегом направился к Михаилу Иванычу. Он кипятил чайник.

— Фу, какой едкий дым, проклятый,— говорил он, морщась и вздыхая.

— Пойдем-ка отсюда,— весело сказал я.— Любочка нам избушку нашла... С печкой, с нарами, с сеном, и дров полно в избушке.

— Врешь?

— Идем.

— Эх, она, милая моя животинка!

Вскоре в новой избушке весело топилась печка. Стало тепло, мы разделйсь, я кипятил чайник, а Михаил Иваныч чистил белок и угощал свою Любочку. Она уносила белку в кусты и там ела. А когда улеглись спать, Михаил Иваныч сказал:

— Я ведь в этой избушке не так давно ночевал. Вот моя Любочка и нашла ее. Памятливая. Где побывает, обязательно завернет... А я забыл...

Любочка спала под нарами. Она возилась там, вздыхала, потом вскочила на нары и улеглась рядом с хозяином. Он ласково погладил ее.

— Эх ты, неоценимый мой. Спи-ка давай! — сердечно, как другу, сказал Михаил Иваныч.

И на самом деле. Любка была другом Михаила Иваныча.

Однажды она спасла его от неминуемой смерти. Дело было осенью. Михаил Иваныч пробирался сквозь перепутанный прибрежный кустарник к тихой заводи лесной речонки. Он знал, что в этой заводи очень часто бывают утки. Берег был весь изрыт: на этой речке когда-то был богатый прииск.

И вот нужно же было случиться такой беде,— Михаил Иваныч провалился в старую заброшенную шахту. Шахта была глубокая, метра четыре. На дне шахты была вода. Он с ужасом смотрел вверх, как из колодца, на лоскуток голубого неба. Крепи внизу развалились. Он поднялся на них, чтобы не быть в воде. Вылезти не было никакой возможности.

Михаил Иваныч попробовал было подняться по срубу, опущенному в шахту, но сгнивший сруб ломался, падал на дно шахты, а из-под разломанных брусьев густым бурым месивом выползала земля, угрожая заживо похоронить его.

Любка потеряла своего хозяина. Она бегала вокруг шахты, взвизгивала, уносилась по следу обратно и снова возвращалась, хлопотливая, озабоченная. Наконец, она учуяла след, осторожно заглянула в шахту и заскулила.

Михаил Иваныч плакал:

— Любочка, милая!

Собака долго бегала вокруг шахты и скулила. Время шло. Михаил Иваныч боялся даже шевельнуться: от малейшего движения земля осыпалась, крепи под ногами трещали, разрушались. На мгновение мелькнула мысль: взять ружье и застрелиться, чтобы не быть заживо погребенным здесь.

Неподалеку по дороге ехали на двух лошадях мужики с сеном. Любка подбежала к ним и завыла. Мужики в изумлении посмотрели на собаку, но не остановились. Любка выбежала на дорогу, села и опять дико завыла.

— Степан! — крикнул мужик, сидевший на задней телеге,— остановись-ка. Тут что-то не ладно.

Мужики остановились и пошли к Любке. Она взвизгнула, побежала к шахте и завыла. Мужики подошли к шахте. Любка скулила, помахивая хвостом.

— Экая ты умница! — сказал первый мужик, заглянув в шахту. — Степан, веревки надо! — и крикнул Михаилу Иванычу.— Держись, приятель, сейчас мы тебя вытащим.

Степан принес веревку, и Михаил Иваныч, дрожа от волнения, вылез из шахты.

ДРУЗЬЯ

Жили они на одной улице, друг против друга. Учились в одной школе, в одном классе; летом вместе ходили в лес по ягоды, осенью вместе ловили птиц, но часто дрались меж собой.

Один был бойкий, сухонький, верткий — звали его Шуркой, по прозвищу «Козонок». Другой плотный, спокойный, всегда задумчивый. Звали его Костей, по прозвищу «Глыба-неулыба» или «Сырая копна».

В драках зачинщиком всегда был Шурка, Костя же старался избегать драк; он отделывался шуткой или молчанием. Про него ребята говорили, что Костю трудно «раззудить». Но Шурка находил способ вывести Костю из терпения. Тогда Костя спокойно хватал приятеля, укладывал его под себя и молча принимался тузить. А когда они расходились каждый к своему дому,— начиналась перестрелка камнями, победителем оставался Шурка. Он так ловко пускал по противнику камни, что тот отступал. Пользуясь его замешательством, Шурка набирал снова горсть камней и начинал наступление еще энергичнее. Костя в конце концов скрывался во двор. Если же ворота были заперты, он залезал через подворотню и, высунув голову, кричал:

— Погоди, Козонок, я тебе отобью вздохи-то. Связь порывалась, но ненадолго. Костя был незлопамятен и первый искал какой-нибудь повод для сближения. И часто на другой день после ссоры подходил к окну Шуркиного дома и кричал:

— Шурка, выходи играть в козны. У меня хорошая есть плитка.

Шурка выходил, исподлобья смотрел на Костю, причем его тонкий, немного вздернутый нос недовольно морщился.

— А драться будешь? — спрашивал он.

— А ты?

— Я нет.

— И я нет... ты первый задираешь.

Шурка это хорошо сознавал, но считал себя всегда правым. Он частенько завидовал Косте. Завидовал, что тот сильней его и метко играет в бабки. Он же, Шурка, умеет только подманивать птиц, в особенности чечеток. Шурка гордился этим умением. Но и тут Костя брал над ним верх. Посадит Шурку куда-нибудь в куст и скажет:

— Пищи, чичикай.

А сам уйдет подальше, ляжет на траву и наблюдает. Шурка сидит под березой, сложив ноги калачом, и пищит:

— Пи-и-и-ть... чи, чи, чи. Пи-и-и-ть, чи, чи, чи.

Как-то раз приятели ушли в лес ловить чечеток. День был пасмурный, холодный. В лесу было сумрачно и молчаливо, только иногда тревожно шелестела осина побагровевшей листвой. Мальчики подвесили свои клетки на березки. Шурка сел под дерево и начал подманивать. Скоро он озяб, лицо его посинело, но он старательно пищал, поглядывая вверх на клетки. Однако клеток ему не было видно, и он завистливо посматривал на Костю, который удобно устроился под сосенкой и наблюдал за стайками птиц.

Птицы не шли в клетки; они точно дразнили птицеловов: шумно перелетали с дерева на дерево, щебетали, а прямо над головой Шурки подвесился на ветке березы розовогрудый чечет и хлопотливо клевал мочку. Шурке было досадно: его клетка висела неподалеку от птички. Шурка пикнул и защебетал. Чечет стремглав спорхнул и перелетел на соседнее дерево.

— Спугнул! — недовольно крикнул Костя.

Шурка промолчал. Песня чечетки все хуже и хуже выходила у него, посиневшие губы едва выговаривали: «пить».

А Костя посмотрел на товарища и шутливо проговорил:

— Шурка, ты будто пить хочешь. Ступай, попей холодненькой водички из речки.

Шурка неожиданно обиделся, вскочил, молча залез на дерево и снял свою клетку.

— Ты куда? — удивленно спросил Костя.

— Домой.

— Зачем?

— Не смейся,— мрачно посмотрев на него, сказал Шурка и решительно пошел прочь.

Костя, озадаченный, остался один. Наутро они помирились, но в тот же день опять поссорились—на этот раз более серьезно. Случилось так: играли они в бабки. Шурке не везло: он нервничал, сердился, бил мимо кона; а Костя спокойно нацеливался и сшибал по две-три пары бабок, а один раз ловким ударом свалил весь кон. Шур ка чуть не плакал.

Наконец, проиграл он последнюю биту-налиток, которую ценил больше всех. Бита была очень саклистая — редко падала набок. Игра сама собой кончилась, и Шурка с недобрым чувством наблюдал, как его товарищ невозмутимо пересчитывал все свои выигранные бабки и потом спокойно сложил их в легкий фанерный ящик. Затем посмотрел на Шурку задумчивыми темнокарими глазами и сказал:

— Сто пять гнезд[2].

Не торопясь, сунул ящик с бабками под лестницу, а биту Шурки, точно собственную, положил в карман.

«Погоди, я тебе покажу, копна сырая»,— подумал Шурка.

Внезапно его маленькие серые глазенки блеснули. Он внимательно посмотрел на крышу дома, в котором жил Костя, и сказал притворно веселым голосом:

— Костя, полезем к вам на чердак!

— Зачем? — удивился Костя.

— Мячики искать.

— Вот чудак, откуда они там?

— Есть... Я знаю... Вчера девчонки забросили с улицы, прямо в дырку на чердак... Мы искали, искали, так и не могли найти.

— На чердак у нас хода нет,— сказал Костя.— Надо с огорода туда залезать, лестницу подставлять.

— Я знаю... А мы подставим. Она там стоит. Только подвинуть ее, и все тут. Пойдем-ка...

Костя доверчиво направился следом за Шуркой. Они прошли в огород. Под крышей дома на два ската чернело квадратное отверстие — ход на чердак. Неподалеку стояла пожарная лестница. Товарищи внимательно посмотрели и на отверстие и на лестницу.

— Пододвинем лестницу к дыре, и все тут,— сказал Шурка.

— Да никаких там мячиков нет,— снова усомнился Костя.

— Честное слово! — сказал Шурка.

Костя внимательно посмотрел на товарища; «честное слово» для Кости было особенно убедительно: так можно сказать только тогда, когда есть для этого все основания.

Он молча передвинул лестницу ближе к отверстию чердака. Шурка помогал ему. Затем Костя быстро стал подниматься вверх по лестнице, а Шурка стоял и смотрел вверх. Костя пролез в отверстие, выглянул из него, улыбнулся и, махнув рукой, скрылся. Шурка в нерешительности постоял, потом торопливо навалился сбоку на лестницу и с силой толкнул ее. Лестница качнулась, съехала по скату и упала на открылок соседнего сеновала. Между тем, Костя, ничего не подозревая, старательно обыскивал темные углы чердака. От нагретой солнцем железной крыши на чердаке было тепло и душно.

Обыскав все углы чердака и не найдя ни одного мячика, Костя подошел к выходу, выглянул и замер от удивления и испуга. Лестница верхним концом лежала на соседней крыше.

— Шурка!—крикнул Костя.

Никто не отозвался. Приятеля не было в огороде, и задние ворота были закрыты. Костя сел на балку возле трубы и задумался. Он не мог себе представить, как съехала лестница. Если это сделал Шурка, то для чего сделал? Может быть, лестница упала сама, а Шурка убежал звать людей, а может быть, он и сам испугался и спрятался куда-нибудь. Костя недоуменно оглядывался по сторонам. Неожиданно до его слуха донеслись с улицы громкие ребячьи голоса. Костя мигом подбежал к другому отверстию чердака, выходящему на улицу, и ахнул.

Прямо против него, у Шуркиного дома, шла азартная игра в бабки. И главным верховодом среди ребят был Шурка. На ступеньке парадного крыльца стоял Костин фанерный ящик с бабками. Шурка доставал из него бабки, ставил их на кон, катал биты и с азартом пускал в кон. Играл с трех, даже четырех бит, тогда как Костя играл только с двух, сколько бы у него бабок ни было. Бил Шурка по кону мимо. Его биты отскакивали от земли и звонко ударялись о ворота.

Костя чуть не заплакал. Высунув из отверстия кулак, он закричал:

— Шурка!.. Шурка!.. Положи мои бабки на место!

Но Шурка не слышал его. Он бойко ставил бабки, мимоходом спорил с ребятами и со всего маху бил по кону.

— Шурка! — кричал Костя.— Шурка!

Наконец, Шурка услышал голос приятеля, оглянулся, поднял кверху биты, состроил насмешливую примасу, поплясал и еще с большим азартом стал бить. Он играл и проигрывал Костины бабки, а хозяин в это время кричал, бил кулаками по доскам, плакал в бессилии и угрожал разбить Козонку морду, как только спустится вниз. Внезапно шум стих, и Шурка вдруг исчез куда-то. К ребятам подходила мать Кости. Она взяла ящик с оставшимися бабками и унесла его.

Спустя три-четыре минуты на улице появился Костя. Он вышел красный, возбужденный и повсюду искал Шурку.

В окно выглянула мать Шурки.

— Ты кого, Костюша, ищешь? — спросила она.— Шурку? Он дома.

— Никого не ищу. Не надо мне его,— мрачно сказал Костя и отошел от дома.

— А ты чего не пожалуешься на него? — удивленно спросила одна из девочек, бегавших на улице.

— Я не ябедник,— хмуря брови, ответил Костя.— Я сам с ним расправлюсь, как мне надо.

И, запустив руки глубоко в карманы штанов, Костя ушел домой.

Проказа Шурки все-таки стала известна его матери. Вечером на другой день Шурка напился чаю, сунул в карман на запас пирог со свежей капустой и, догрызая оставшийся во рту кусок сахара, вылез из-за стола. Он хотел было выбежать на улицу, но на крыльце мать схватила его за рукав и строго спросила:

— Куда понесся?

— На улицу.

— Никуда не пойдешь.— Она втолкнула его в комнату.

Шурка недовольно сопел, а мать все тем же строгим тоном проговорила:

— Я тебя сегодня проморю, молодец... Я тебе сейчас работу дам.

Шурка сел к окну, с завистью посмотрел на улицу. На противоположном пригорке ребята играли в клюшки. Шурка хотел было выскочить в окно, но только открыл окно и вскочил на подоконник, как мать схватила его за ногу.

— Ты что?.. Совсем отбиваешься от рук? Будешь слушать, что тебе мать говорит или нет? Мешай сметану... Ну?!

Она подала ему крынку со сметаной, из которой торчала мутовка. Шурка покорно взял крынку, зажал ее меж коленей и принялся неохотно мешать.

— Пока не смешаешь, никуда не пойдешь. Так и знай... Мешай хорошенько, не то я тебя тресну по пустой голове.

Мать отошла к столу и принялась перемывать посуду.

— Каждый день на тебя, на чертенка, жалобы. Там бабки украдет, тут девчонку изобьет, там в чужой огород бобы воровать залезет... Да ты что? Вот отец придет, я ему скажу. Он тебе задаст жару с паром. Мешай хорошенько!

Шурка мешал и злился на мать, но больше на сметану, которая никак не сбивалась. Он даже вспотел. Но сметана не густела.

— Не смешается сметана-то,— недовольно сказал Шурка.

— Смешается... Мешай без разговоров.

Чтобы не слышать с улицы дразнящих ребячьих голосов, Шурка вышел в сени, присел там на приступок лестницы и снова стал взбалтывать сметану. Но в сенях было сумрачно и не видно, сбивается ли сметана. Шурка вышел во двор и присел на крылечко. Ребячьи голоса были здесь слышней.

Мимо прошла мать. Она неодобрительно взглянула на сына и строго проговорила:

— Не сидится тебе на одном-то месте,— и добавила: — Когда смешаешь, скажи, я в огороде буду.

Шурка сердитым взглядом проводил мать. К работе не располагало. Был тихий летний вечер, ласковый, теплый. По-прежнему не умолкал звон ребячьих голосов. Шурка встал, приоткрыл ворота и выглянул.

На пригорке ребят стало больше. Они стояли кругом с клюшками, засунутыми в лунки. Среди них был и Костя. Он загонял клюшкой шарик в среднюю лунку.

Шурка вышел с крынкой на улицу, сел на лавочку, зажал меж коленей крынку и снова стал взбалтывать сметану, то и дело посматривая на ребят. Ему хотелось туда, но мысль, что Костя ему даст взбучку за вчерашние бабки, удерживала его.

Вдруг он услышал знакомый голос:

— Шурка, ты что делаешь? Что не идешь играть?

Костя с добродушной ..улыбкой смотрел на Шурку.

Казалось, он не сердился и совсем забыл про вчерашнее.

Шурка промолчал, а Костя опять крикнул:

— Иди, Шурка... Ты думаешь, я сержусь? Нет, я сегодня все бабки отыграл...

Шурка нерешительно взглянул на Костю: что делать? Поставить крынку со сметаной и удрать? Но за это ма гь обязательно вздует. Смешать сначала сметану, а потом?., Но сметана в крынке не только не сгущалась, а, наоборот, становилась еще более жидкой. Шурка с досадой шлепнул мутовкой по сметане.

— У, тварь!

Сметана брызнула из крынки в лицо. Шурка вытер лицо рукой, затем снова свирепо принялся мешать. Но не выдержал, подхватил крынку и побежал к ребятам.

Там он сел на завалину к дому и стал наблюдать за игрой, не оставляя своей работы. Теперь ему было видно, кто как играет. Временами он замирал, когда галильщик, искусно оберегая шарик от ударов противников, подгонял его клюшкой к средней лунке. Шурке хотелось самому ударить шарик, отогнать его от лунки.

Наконец, Шурка не выдержал, сунул крынку в уголок, сорвался с места, подбежал и пнул шарик ногой. Шарик откатился. Ребята оторопели. А светлорусый, гонкий Сережка, галильщик, недовольно крикнул, убегая за шариком:

— Я вот тебе съезжу по ногам клюшкой, станешь знать. Возьми клюшку и играй, а с лапами со своими не лезь...

Клюшки у Шурки не было. Тогда он бросился домой, схватил во дворе свою клюшку и через минуту уже стоял у лунки и с азартом бил по шарику. Временами он посматривал на свою крынку, которая уютно прижалась в уголке, на завалине.

Но вот Шурка как-то случайно промахнулся по шарику. Пришлось ему галить. Первый бил по шарику Костя. Он так сильно ударил по шарику, что тот укатился на другую сторону улицы. Шурка побежал за ним, погнал шарик к гнезду, но его снова отогнали. В это время Шурка заметил среди ребят какое-то веселое оживление, но не обратил внимания. Его то и дело гоняли за шаром. Наконец, он ловко загнал шарик в гнездо. Произошла перебежка, и он занял место.

Только теперь Шурка вспомнил о своей сметане, взглянул на крынку и ужаснулся. Мутовка валялась на земле, крынка была опрокинута, и в нее засунула голову собака. Помахивая крючковатым хвостом, она перекатывала крынку по земле.

Шурка с криком бросился на собаку, а она вытащила голову из крынки и, ласково взглянув на Шурку, сладко облизнулась. Шурка замахнулся на нее клюшкой. Собака увернулась от удара и убежала во двор. Шурка схватил крынку, заглянул в нее и чуть не заплакал: крынка была так чисто вылизана, будто вымыта.

А в стороне уже слышался голос матери:

— Шурка, ты куда унесся?

Шурка поднял мутовку, посмотрел сердито на ребят и сказал:

— Это вам даром не пройдет...— и нехотя пошел домой.

Случай со сметаной окончательно разъединил товарищей. Шурка решил, что не кто иной, как Костя первый запустил свою руку в крынку. Свой поступок с бабками он считал маловажным и размышлял так: «Одно — бабки, другое — сметана». Ему хотелось, чтобы Костю вздули так же, как вздули его за сметану.

Костя же не чувствовал себя виноватым, но пойти на мировую к Шурке он не хотел.— «Довольно. Не покорюсь,— думал он,— ну его».

Они теперь не разговаривали и делали вид, что не замечают друг друга.

Как-то раз на Костю напали ребята. Они обступили его со всех сторон и угрожали избить. Шурка стоял в стороне, наблюдая издали, и радовался: «Так тебе и надо, Глыба-неулыба». Он представлял себе — вот сейчас Костю свалят на землю и начнут тузить изо всех сил.

Сережка первый подскочил к Косте и ткнул кулаком в грудь. Костя побледнел, и сердце Шурки неожиданно забилось. Где-то глубоко в душе шевельнулась жалость к своему бывшему товарищу. Шурка даже хотел броситься на выручку к нему, но Костя ловко отбился от ребят и разогнал их.

Дня через два с Шуркой произошла такая же история. На него напали ребята из соседней улицы. К нему смело подбежал широкий, как карась, парень и угрожающе проговорил:

— А-а, попался, молодчик!

Он схватил Шурку за ворот и ударил кулаком по спине. Шурка ответил на удар ударом, но к нему бежали еще пять человек и кричали:

— Дуй его, Васька, Козонка!

— Он у меня в прошлом году щегла выпустил....

Но неожиданно ребята отскочили от Шурки и бросились бежать в рассыпную. Шурка оглянулся. Он не верил своим глазам: к нему на помощь бежал Костя. Он вызывающе погрозил в сторону ребят кулаком и крикнул:

— Попробуйте, суньтесь,— и, обращаясь к Шурке, спокойно, покровительственно сказал: — Пойдем... Придут они к нам в улицу, мы им покажем...

Они молча шли рядом, а вслед им летели ребячьи голоса:

— Глыба-неулыба!..

— Козонок!..

— Неулыба-глыба!..

— Сырая копна, фигу выкуси на!

— Все равно в одиночку надерем вас.

Шурка шел рядом с Костей, подавленный, молчаливый. Ему хотелось сказать Косте что-то такое хорошее, но придумать он не мог; хотелось сделать что-то приятное, но что именно, он не знал. А Костя, глядя в небо, проговорил:

— Ты зря на меня сердишься. Сметану твою начал таскать не я из крынки, а Мишка Гвоздев. А потом все начали лизать. И зачем тебя принесло с крынкой играть в клюшки?

Но Шурка уже не думал о сметане. Он был рад, что помирился с Костей.

С этих пор товарищи были неразлучны. Однажды в теплый августовский день они вдвоем залезли на колокольню церкви. Им давно хотелось туда забраться и посмотреть с высоты птичьего полета на окрестности завода. В особенности их манило круглое отверстие, проделанное в вершине остроконечного шпиля почти у самого креста. Они несколько раз пробовали проникнуть туда, но их не пускал сторож Вавилыч, хилый, сгорбленный старичок. Тогда они пробрались тайком.

На колокольню вела железная винтовая лестница. Она круто поднималась в темной каменной дудке. Ребята ощупью пробирались по ней. Но вот они влезли на нижний ярус колокольни. Здесь было светло. Почти бегом вбежали по лестнице в средний ярус, где висели колокола. Шурке хотелось дернуть за веревку одного из колоколов, но Костя строго остановил его.

Они подошли к чугунному барьеру и взглянули вниз. Широкой, блестящей на солнце, лентой лежала река, дальше—завод. Вдали тянулась извилистая синяя кайма леса, а за ней голубел далекий кряж гор.

Ребята молча смотрели, очарованные невиданной картиной.

— Эх, важно! — с волнением сказал Шурка,— Лезем выше, на третью колокольню?

Они бойко поднялись по узкой лестнице и пролезли через квадратное отверстие в обширное помещение. Здесь, неожиданно для себя, они увидели огромный часовой механизм. С толстых валов, обмотанных стальными канатами, спускались тяжелые чугунные гири. Множество больших и малых шестерен сцепились зубьями и образовали причудливый узор, покрытый толстым слоем пыли.

— Часы,— тихо сказал Шурка и вспомнил четыре больших циферблата, укрепленных над средним ярусом колокольни.

— Куранты,— поправил Костя.

Шурка вопросительно посмотрел на товарища. Он не понимал это, но не спросил, а подумал, что все часы на церквах называются «куранты».

— А они не ходят? — спросил он.

— Нет.

— А почему?

— Испортились,— ответил Костя.— Они каждый час звонили в колокола.

— А ты слыхал, как они звонят?

— Нет, я не слыхал... Мне бабушка рассказывала,, что красиво играли... Пойдем, посмотрим колокола, в которых часы играли.

Мальчики поднялись еще выше. Теперь из-за кряжа-гор стала видна огромная гора; она голубела в бирюзовой дымке, а внизу, среди садов и огородов, вились улицы.

Костя взглянул вверх. Острый шпиль уходил ввысь..

Под сводом верхней колокольни чернело отверстие — проход в самый шпиль.

— Лезем туда, Шурка,— сказал Костя и, не дожидаясь согласия, стал забираться по отвесной железной лестнице. Лестница покачивалась, скрипела.

Мальчики очутились в темном чердаке церкви, уходящем ввысь, куда скупо пробивался свет из отверстия,, слабо освещая железные переплеты. Меж переплетов отвесно поднималась лестница и терялась в полумраке.

— Я полезу,— сказал Костя.

— Туда?

— Туда, к дыре. Лезем.

И Костя осторожно стал взбираться. Лестницы одна за другой, от переплета к переплету, подымались все выше и выше. Кругом было тихо и сумрачно.

Наконец, Костя достиг круглого отверстия. Снизу, с земли, оно казалось маленьким, и Костя думал, что в него пролезет только голова, но сейчас перед ним раскрывалось круглое окно, диаметром в метр. Стоять было удобно — на переплеты железных стропил были положены доски. Он взглянул вниз, где Шурка. Тот осторожно поднимался, покряхтывая. Видно было только его коротко остриженную голову с большим вихром на вершинке.

— Шурка! Как здесь хорошо! — с волнением крикнул Костя.

Мальчики стояли у окна и смотрели.

— Смотри! Наш дом видно... И ваш тоже. Эвон, видишь?

Возле самого окна пролетела стайка черных галок. Увидев ребят, они всполошно закричали и черными камнями упали вниз.

— Мишка Гвоздев, гляди, на крыше сидит, голубей гоняет... Видишь,— обрадованно говорил Шурка...

— Вижу...

— А люди-то внизу какие маленькие!

— Высоко, значит. А земля-то какая большая.

— Гляди, еще лестница! — вскричал Костя.

Только сейчас мальчики обнаружили железную цепь — стремянную лестницу. Она спускалась сверху, проходила через окно и была прикована нижним концом к железной угловине стропил. Костя высунул голову и увидел, что лестница протянулась к золоченому шару, на котором был установлен крест. Он взялся за цепь и дернул. Цепь звякнула и натянулась.

— Шурка,— подумав, сказал Костя,— можно к самому кресту залезть.

— Уй, высоко! Не залезть.

— Ну, не залезть. Вон лестница-то какая хорошая, по ней можно до неба добраться.

— Голову закружит.

— У меня никогда не кружит. Я полезу, а?..

— Не надо, Костя, а вдруг сорвешься?

— Ни черта не сорвусь, ты только держи цепь, чтобы она не качалась... Ладно?

Шурка со страхом смотрел на товарища.

— Не надо, Костя,— пробовал он еще раз его отговорить, но Костя решительно поддернул штаны, заправил глубже рубашку, затянул потуже ремень и взялся за лестницу.

— Залезу... Ты только держи здесь хорошенько, чтобы все было, как надо.

Шурка с замиранием сердца следил за Костей, а тот ловко выбрался из окна и повис на цепочке. Глубоко просовывая ноги в стремена, он стал подниматься все выше и выше. Вскоре Костя скрылся. Шурка выглянул. Костя уже был у золоченого шара, потом исчез, а через минуту до Шурки долетел его голос:

— Шурка! Ура!..

— Где ты?

— Здесь, у самого креста... Ох, и славно здесь!

— Не страшно?

— Ни черта не страшно... Только штаны и рубашку завозил. Сажа здесь, от завода, что ли?

— А я полезу?

— Нет, не надо, будь там. Потом слазишь, а я покараулю лестницу.

Костя удобно уселся на шар, облапив подножие креста ногами, потом снял ремень и припоясался к кресту. Он видал, что так делают электромонтеры, когда работают на столбах. Было весело. Кругом было видно на несколько десятков километров. Тихий ветер приятно обвевал его.

— Шурка!

— А?

— Где ты?

— Здесь!

— А я здесь... Тебе меня видно?

— Нет.

— И мне тебя не видать.

Друзья перекликались и не замечали, что на площади у церкви уже собрались кучки любопытных. Шурка крикнул:

— Костя!

— А-а!

— Гляди, внизу народу сколько собирается на тебя смотреть.

— Вижу. Ну, пусть смотрят.

Костя раскинул руки, как крылья, и, постукивая задниками сапог по золоченому шару, запел:

Кавказ подо мною. Один в вышине

Стою над снегами у края стремнины,

Орел, с отдаленной поднявшись вершины,

Парит неподвижно со мной наравне.

Шурка слушал товарища, с завистью заглядывал вверх, ему было скучно. Он подергал за цепь и крикнул:

— Костя, слезай!

— Подожди, посижу,— слезу.

Ребята не знали, что происходило в это время внизу у церкви. У паперти толпились люди. Двери церкви были закрыты. В них свирепо бил кулаками высокий костлявый мрачный человек —отец Кости, а возле него стояла плачущая женщина.

— Открывай, Вавилыч! — кричал отец.

Мать со стоном кричала:

— Пустите, пустите...

— Не открою,— отвечал за дверью глухой голос Вавилыча.— Сказал, не открою и не открою... Пока ребята сами не слезут, не открою.

— А я говорю — открой,— настаивал отец.

— Не открою. Будь покоен, а мальчишку пугать тебе не дам. То и знай.

Отец отбежал от паперти, и, смотря вверх на крест, где спокойно сидел Костя, грозил кулаком и кричал:

— Слезай, мерзавец!

— Слезет... небось... Как залез, так и слезет,— успокаивающе говорил маленький рыжий мужичок и, посмотрев вверх, одобряюще добавил: — Ну, молодец, герой, не боится, а мы на земле стоим, да боимся.

— Костя, слезай! — уже раздраженно кричал из шпиля Шурка.

— Сейчас! — крикнул Костя и задумался. Залезать было хорошо, но слезать трудней. Он отстегнулся от креста и, держась крепко за цепочку, стал осторожно, на брюхе сползать по скользкому шару, нащупывая ногой первое стремя. Но как он ни старался продеть в него ногу, оно не давалось: плотно лежало на шаре и скользило по гладкой его поверхности. Руки устали держаться за цепь. Он снова вполз на прежнее место, сел и изучающе стал смотреть на цепь. Отдохнул, снова попробовал спуститься и снова не мог продеть ногу в первое стремя. Снова залез отдыхать.

— Скоро, Костя? — нетерпеливо кричал Шурка.

— А ты не торопи,— строго сказал Костя. Он сидел и вспоминал, как он залез. И вдруг вспомнил, что он в последнее стремя не вставал, а вполз из предпоследнего. Сердце затосковало.

— Шурка! — крикнул он.

— Ну!

— Смотри, где стремя, и показывай мне. Я не вижу...

— Ну, смотрю.

Костя плюнул в пригоршни и стал спускаться по шару ниже. Вот он повис в воздухе и стал шарить ногой стремя. Шурка, увидя ноги товарища, кричал:

.428

— Повыше... еще повыше... еще, немного... еще...

Костя стиснул зубы. Руки резала цепочка. Казалось, еще момент, и он выпустит ее из рук и полетит с сорокаметровой высоты вниз. А Шурка кричал, чуть не плача:

— Пониже, еще, вот тут, тут, тут...

Костя, наконец, сунул ногу в стремя и проговорил, задыхаясь:

— Есть.

Дышать стало легче. Он твердо встал и передохнул. Посмотрел вниз и стал осторожно, медленно спускаться от одного стремени к другому. Шурка стиснул зубы и крепко держал конец цепи. Вот уж Костины ноги показались возле отверстия. Шурка потянул их к себе.

— Тяни пуще,— кричал Костя,— тяни скорей!.. Руки онемели. Упаду. Тяни...

— Да тяну...— почти визжал Шурка.— Уй, чорт, говорил, что не лазай.

Шурка напряг все свои силы, подтянул и схватил Костю за ногу, втащил ее в окно. Он думал, что если Костя оборвется, он все равно не выпустит ноги, пусть и он полетит вместе с ним.

Но Костя не оборвался. Он сунул в окно другую ногу. Шурка схватил и ее, обнял обе ноги ниже коленей. Костя подался всем телом к окну, схватился руками за край окна и сел.

— Пусти теперь, Шурка,— сказал он спокойно.

Но Шурка не слышал. Он стиснул ноги товарища и приник к ним лицом.

— Пусти, говорят тебе.

Шурка взглянул на товарища. Глаза у Шурки были влажные, нижняя губа вздрагивала.

— Ты о чем ревешь, Шурка?

— Да-а... Я... я думал, ты...

Он не договорил. А Костя задумчиво смотрел на друга. Лицо его тоже изменилось — осунулось и слегка побледнело. Шурка стащил его с края окна и сказал:

— Пойдем вниз.

Они стали спускаться знакомыми лестницами.

На паперти их встретил Вавилыч. Он был тихий, сгорбленный. Увидев ребят, он подбежал к ним, схватил их за руки и лепетал дрогнувшим голосом:

— Милые мои... А я-то... Ведь... Ведь всего надумался... Отвечать ведь мне бы пришлось за вас.— Он обнял Костю. — Там отец тебя ждет, а мать-то вся ведь исстрадалась. Пойдемте...

Вавилыч торопливой походкой направился к закрытой двери. Лязгнул железный засов двери. Дверь распахнулась. Вавилыч, счастливый и радостный, вывел ребят.

МАШИНКА

Рассказ старого рабочего

Вам интересно знать, как мы раньше работали. Работали не так, как сейчас. Я вот теперь хорошо понимаю, что если мы на каждую пустяковину придумаем техническое приспособление, так это все нам же на пользу. А ну-ка, попробуй, бывало, прежде, сунься с этим изобретением. Э-э, батенька мой! Кроме лиха, от этих изобретений ничего не получишь.

Помню я, вот такой случай был. Работал я в железнодорожном депо на ремонте паровозов. Были у нас тут три молодых слесаря: Ванюшка Цветков, Мишутка Долганов да Шурка Тяжельников. Ребята будто так, незаметные.

Ванюшка, например, с виду некорыстный: маленький такой, толстый, как обрубок, черноглазый, а бойкий, подвижной. Нынче рабочий народ культурный, посмотрю я. Не слышно среди них прозвищ, а прежде, бывало, что ни человек, то обязательно прозвище имеет. Иной так с прозвищем и в могилу ляжет.

Вот и у Ванюшки тоже прозвище было, да еще не одно. Должно быть, потому, что рожа у него была такая пухлая, румяная, все время на улыбочке. Добродушный парень был. Хохотун. Хохотал звонко, раскатисто. Как, бывало, захохочет, расцветет будто весь, щеки надуются, и сам весь надуется, как пузырь. Глядя на него, все со смеху покатываются. Ну и прозвали его Ванька-Пузырь. А другой для большего смеха просто так, любя, возьмет да и назовет — Волдырь, а то Пупырь. Оно, пожалуй, подчас и обидно, а он не обижался. Таков уж нрав у него был.

— Ну что?.. Ну, пузырь, ну, волдырь,— и сам хохочет.

А вот Мишутка Долганов был других статей человек: светлорусый, высокий, тонкий да жилистый. Бывало, стоит в толпе — будто на ходулях поднялся, топчется и смотрит на всех сверху вниз. И тоже прозвище имел. Соломиной звали его. А парень был хороший, смирный, курицу не обидит, только несловоохотливый и угрюмый. Лицо у него сухощавое, брови всегда немного приопущены. Посмотришь на него и думаешь, что он сердится, а на самом деле — простой парень, услужливый. Если беда у кого какая, он в лепешку расшибется — последнюю рубаху снимет и отдаст.

А Шурка Тяжельников совсем на отличку был и от Ванюшки и от Мишутки. Здоровенный парень. В плечах — косая сажень, руки пудовые, походка — медвежья, тяжелая. Правая нога как будто ничего, а левой он загребал... Но удивительно, как его грязь любила! К вечеру так отвозится, только глаза да зубы видно. Вот уж в таком-то виде как улыбнется — прямо картинка! Что у него было, такое, ну, я бы сказал, привлекательное,— так это глаза. Голубые, голубые! Как мотыльки. Веселые! А прозвище было у Шурки — Лапоть. Ну, ему это прозвище было дано, пожалуй, кстати. Присмотришься к нему, .и верно — лапоть лаптем. Сапоги всегда у него растоптанные, курносые. Голенищи до самых пят спущены, штаны широкие, болтаются. Неаккуратный парень! И волосы он не любил чесать: всегда у него из-под шапки торчали куделей. Неуворотный был. Где только бы он ни прошел — все летит. Подойдет к верстаку али к станку и обязательно что-нибудь уронит.

Вот сойдутся они все трое, разговаривают, а рабочие смотрят на них издали и посмеиваются:

— Вот Пузырь, Соломина и Лапоть сошлись.

Так вот тройка эта работала больше на дышлах. Работники были хорошие, добросовестные. Чтобы после них переделывать пришлось или после первой поездки чтобы машинист ремонт записал? Никогда!

И взбрела им в голову раз такая штука. Ванюшка-Пузырь смотрит на колесо паровозное и говорит:

— Как бы это, ребята, такую штуковину соорудить, чтобы не опиливать вручную цапфы?

А цапфы — это шейки на паровозных колесах, на которые дышла навешивают.

— Машину бы такую,— говорит,—придумать, чтобы поставить ее,— и крути, Гаврила. И паровоз чтобы не буксовал.

Шурка-Лапоть подхватил эту мысль и еще хитрее замыслил:

— Вот хорошо бы так сделать: сидеть, давнуть бы кнопку — шейка точеная, давнуть бы другую — дышла бы на месте, чтобы не кожилиться, не одевать их.

Мишутка-Соломина промолчал, взглянув на того и на другого, а потом подумал и сказал:

— Есть такое дело... У вагонных колес шейки обтачивают.

— Есть,— говорят,— верно!

— Айдате-ка, посмотрим.

Ну и пошли всей компанией. Присмотрелись к переносному станочку, которым обтачивают у вагонных осей шейки.

Шурка и говорит:

— Вот вроде этой бы смастерить.

И что же? Завязла ведь эта дума у ребят. Раньше, бывало, в праздник всегда их можно где-нибудь встретить. Или по улице дружненько идут, или в пивнушке сидят, а то в городском саду с барышнями гуляют, или все трое на реке ершей удят. А с этих пор как сквозь землю провалились. Только и увидишь, что на работе.

Выпросились они работать в одну смену. А думали об этой машинке все по-разному.

Ванюшка все больше чертил. Возьмет мел, лист железа и чертит. Подойдешь к нему, посмотришь на его черчение, спросишь:

— Что это у тебя, Ваня?..

А он сразу покраснеет, смутится и так заулыбается, будто стащил чего-нибудь. И ответит:

— Да так это, про себя я.

А Мишутка работает где-нибудь один-одинешенек и про себя вслух разговаривает о машинке. Кто-нибудь незаметно подойдет к нему, посмотрит, усмехнется и спросит:

— С кем это ты, Михайло, разговариваешь?

Он угрюмо оглянется и сердито скажет:

— Сам с собою — умным человеком. А ты не мешай. Проходи, куда пошел.

Шурка по-своему переживал. Он не чертил, не разговаривал сам с собой. Работает, бывало, и вдруг встанет, й задумается, и начнет тихонько насвистывать. А насвистывал все одну песенку — «Во саду ли, в огороде». Подойдет к шейке и долго смотрит, а потом начнет вокруг нее пальцем крутить. Крутит и насвистывает. И вот, чем быстрей крутит, тем громче и быстрей насвистывает.

И что же, недаром ребята мозгами ворочали, придумали ведь такую машинку! Трудов было, конечно, много, а споров и того больше.

Сначала все рисовали. Рисовал больше Ванюшка. Мишутка пробовал чертить, но у него как-то не выходило. Да и Шурка ничего не понимал в Мишуткином чертеже. Сам он не умел ни рисовать, ни чертить. Если вздумает колесико начертить, у него картошка выходит, а если шестеренку, то получается вроде паука или просто каракуля.

Мишутка не соглашался с рисованием Ванюшки и доказывал, что машины изготовляются по чертежам. Убедил. Долго пыхтели ребята, все-таки с грехом пополам начертили.

Только тут маленькое несчастье произошло — пришлось чертеж снова перечертить. Шурка всему делу был виноват: как-то неосторожно шаркнул рукой и опрокинул чернильницу. Ну, и пропала вся работа! Ребята не умели сердиться на своего товарища, а на этот раз обиделись. Особенно Мишутка. Ванюшка только поморщился с досады, а Мишутка помрачнел и сердито сказал:

— Уй ты, лапоть!

Все было продумано, но Мишутка усомнился в правильности чертежа. Он сказал товарищам:

— Начертить-то мы начертили, но этого мало. Надо расчет сделать. Чтобы все подошло по размерам.

Ребята запечалились. Но у Мишутки родилась счастливая мысль:

— У меня дядя есть — техник. Пойдемте к нему.

Пошли. Мишуткин дядя посмотрел на ихнее черчение и сразу понял, в чем дело.

— Я,— говорит,— помогу вам.

И помог. Расчеты все сделал и даже чертеж. Надо бы только радоваться. Ан нет. Чем дальше, тем ребята печальнее и печальнее делаются. На бумаге чертеж — станок, а на деле-то нету. Чертеж не приставишь к шейке, он точить не будет. Надо делать, а как? Сказать мастеру, он только просмеет. К начальнику депо сходить — выгонит.

Ходят ребята, как воды в рот набрали, молчаливые. Ванюшка похудел, Мишутка еще больше помрачнел, а Шурка будто еще неряшливей стал. А дело-то не пустяковое. Шестеренки точить надо, суппорт сковать да ходовой винт выточить и нарезать. Вот и все главные части. Немудрые. Да работа-то не слесарная. Тут бы кузнеца да токаря.

И вот Мишутка раз подходит к товарищам своим, улыбается и под полой чего-то держит. Шурка посмотрел на него и говорит:

— Ты чего, Мишка, будто клюкнул?

— Не думал. А вот смотрите-ка.

И вытащил из-под полы ходовой винт с гайкой. У ребят и физиономии расплылись в улыбку. Винт-от больно хорош. Как нарочно для них сделан был. Только длинноват. Ну, это не беда, из длинного легко сделать короткий.

— Где стырил? — спросил Шурка.

— Не стырил, а нашел в старье.

— Есть начало!

Обрадовались ребята, и вот с этих пор и начали они таскать всякие штуки к себе в ящик. Гайки, винты, шайбочки, кольца.

Шурка нашел две железины, подходящие для стоек. Ванюшка где-то стащил три шестеренки. Набрали всякой всячины.

И вот в ночную смену, как только старший бригадир уйдет на часок вздремнуть, ребята принимаются за свой станок.

А бригадир у нас был в ту пору Филимон Азич. Мы звали его просто Азич. К рабочим он был спросливый, а при начальстве мелким бесом рассыпается. Подхалим был бедовый. Таких людей нынче двурушниками называют. При тебе — по тебе, а без тебя — про тебя. И не поймешь его, бывало. Иной раз такой ласковый. По плечу похлопает. А потом смотришь — такую тебе свинью подложит...

Вот, примерно, ночная смена прежде была с шести Часов вечера и до шести утра. Мука! За ночь так ушлепаешься, что домой еле ноги приволокешь. А Азич, бывало, дыхнуть не даст. С вечера надает работы уйму. И все нужно сделать к сроку. А сам часиков этак в двенадцать или в час ночи уберется куда-нибудь в укромный уголок и задает храпака.

Вот ребята и пользовались этим временем. Кто пилит, кто рубит, кто шабрит. Ванюшка немного в токарном деле понимал. Ночью токарные станки не все заняты. Он какую-нибудь детальку и выточит. Вот так и шло дело у ребят. А станок свой они делали тайком от всех. Не только начальству,— и рабочим не говорили и не показывали. Ночью работают, а утром запрячут части от станка к кому-нибудь в инструментальный ящик или под верстак сунут и завалят разной рухлядью.

Прежде и они, бывало, не отказывались ночью убраться куда-нибудь в темный уголок вздремнуть: работа на дышлах тяжелая. А тут как начали они свою машинку делать, куда у них и сон девался.

Вот приготовили они все части. Дело за сборкой. А как приступить к этому делу? Надо, чтобы никто не знал, никто не видел. И среди рабочих немало язычников, захребетников мастеровых. Спутают все дело. А машинка не гайка какая-нибудь, в карман ее не спрячешь. Все-таки начали. Ну, рабочие сразу и заметили. Чего это Пузырь, Соломина да Лапоть мастерят? Что за диковина? И сразу догадались. Опытного рабочего не проведешь. Он на семь аршин в земле видит, что там творится. Ну, конечно, спрашивать стали:

— Для чего это? Что за штука?

А как своему брату рабочему скажешь, что «катись, мол, подальше». Рассказали. Одни не поверили, что какой-нибудь толк выйдет, чепухой, мол, занимаются, делать нечего. А другие крепко задумались. И так и этак ее рассматривают, в уме прикидывают. Хвалят ребят и удивляются:

— Оказия какая! А? Не из тучи гром!..

А некоторые прямо недружелюбно заговорили:

— Ну, ладно! Сделаете вы свою машинку, а кому от нее польза? Рабочему человеку, кроме лиха, ничего не будет... Шейку обрабатываем за восемь часов. Да двое рабочих паровоз буксуют. А машинка ваша не потребует буксовки? Нет. Значит, рабочих по шапке. И шейку этой штукой можно сделать за час... Вот... Двух из трех выгонят.

Словом, насказали четвергов с неделю.

А ребята и в ус не дуют, мастерят, и только. Шурка так тот даже сказал:

— Сделаем, патент получим. Деньжищев вагон будет. Лежи на полатях да в потолок поплевывай.

Ребят это соблазняло. «Верно,— думали они,— чем чорт не шутит, когда бог спит».

А начальству невдомек. Рабочие молчат и выжидают, что будет дальше.

Вот собрали машинку. Вышла, что надо. Попробовать бы. Ждут момента удобного. Токарь им резцы сделал и пообещал помочь в настройке.

И вот пришел такой подходящий случай. Азич раз пришел в ночную смену на работу немного под мухой. Должно быть, на именинах где-то был. Веселый такой, разговорчивый. Раскомандировал он слесарей по работам, а сам ушел неподалеку, к Никитке Корнееву в пивнушку.

Ребята переглянулись, дескать, держи ухо востро, дело будет.

Азич от Никитки пришел как следует «под турахом». Обошел работы, зашел к себе в конторку, подремал немного. Ну, конечно, спать захотел — перегрузился. Увидел Мишутку и говорит ему, а сам усы свои подкручивает:

— Мишук, вот что я тебе скажу, ты давай-ка присмотри за работой, я тебя за себя бригадиром оставляю. А я отлучусь малость — нездоровится мне что-то сегодня. Начальник депо придет, так ты скажи ему, что, мол, ушел паровозы в запасном парке списывать да осматривать.

Ну, Мишутка-Соломина — парень не промах. Видит, конечно, что Азич лыка не вяжет, а будто не замечает, говорит:

— Валяй, Филимон Азич, все в порядке будет. А в случае, где тебя искать?

Тут Азич замялся немного, будто стушевался.

— А я... я,— говорит,— буду в инструментальной на полатях.

— Ладно, валяй с богом.

Азич ушел. А Мишутка так это важно прошел по работам, как взаправдашний бригадир. Покрикивает:

— Ну-с, принимайся за работу, я старший над вами сегодня.

А потом побежал к своим и говорит:

— Ну, за дело, ребята. Азича я отправил на покой.

Тут же притащили свой станочек. А легонький вышел такой, аккуратный. Токарь Кириллыч пришел. Привернули станок к шейке. И в каких-нибудь десять минут настроили. Запустили стружку. Идет как по маслу. Ребята цветут. Шейка выходит правильная, круглая, как с токарного станка, чистая. Народ собрался. Смотрят и удивляются. А Шурка крутит за ручку и приговаривает:

— Крути, Гаврила!

Ванюшка-Пузырь приплясывает, помахивает руками, приговаривает:

— Три-та ли-та ри-та-та...

А Мишутка смотрит на машинку и улыбается, руки в карманы, важно этак, и папироска во рту дымит.

Дошла стружка до конца, смеряли кронциркулем. Красота!.. Сняли станок, хотели на другую шейку пристроить. И откуда ни возьмись — начальник депо. Как из земли вырос, точно его чорт подослал.

— Что это у вас тут за собрание? Марш по местам! Где бригадир?

Мишутка загородил собой машинку и говорит:

— Он, Митрий Митриевич, ушел в запасный парк паровозы описывать.

— Позвать его сюда,— приказал начальник и ушел.

Ребята машинку свою под верстак.

Миша побежал в инструментальную и залез на полати. Смотрит — Азич развалился на войлоке, дрыхнет и губами похлопывает.

Вот уж Мишутка будил его, будил, никак не может добудиться. Азич хоть бы что. Мычит только. Как быть? Мишутка навалился на него, зажал ему рот и нос. Азич пыхтит, старается освободиться, а Мишутка одно свое. Спер ему дыхание. Вот уж тот вертелся-вертелся, возился-возился, наконец, глаза открыл и выругался:

— Ты что, душегуб, делаешь?

А Мишутка:

— Вставай,— говорит,— начальник депо тебя ищет.

Тот перепугался, да не рассчитал спросонья, с полатей-то кулем свалился. Вскочил и побежал, а Мишутка пошутил вдогонку:

— Эх, родимый, лежать умеешь, а садиться не научился.

Думают ребята: «Как теперь быть с машинкой? Куда с нею деваться. Заявить надо».

Рабочие все сразу узнали. Как пчелы загудели. Только и разговоров, что про машинку. И прозвищ не стало. Будто ребята все были до того времени малышами, а тут сразу выросли и уважение к себе внушили.

Слухи дошли до начальства. Известно — язычники. Сначала Азичу сказали, тот мастеру, и до начальника депо дошло. Спрашивают ребят, что и как. А они отпираются. Они и хотели сказать, да слесарь их один напугал.— Безработных и так, говорит, много, а вы со своей машинкой лезете, у остальных, говорит, кусок хлеба хотите отнять.

Это еще все полбеды показалось ребятам, да тут другое их навело на сомнение.

— Не получить,— говорят,— вам патент. А покажете, сейчас у вас и сглядят и выпустят под своим именем. Скрадут.

Ребята совсем растерялись. Вот не было печали, так черти накачали. Взяли да ее подальше запрятали. Азич возле них мелким бесом рассыпается. Ласково стал уговаривать:

— Ребятушки... Ведь вам награда за это большая будет...

«Знаем мы, какая награда»,— думают они. А Азич свое:

— Где она у вас, эта машинка? Хоть бы мне показали. Я-то уж никому не скажу. Ужели вы меня не знаете?

Покою ребятам не стало. Начальство уговаривает, а потом грозить стали, что, дескать, вы из казенного материала сделали и в рабочее время. А Азич не отходит, как банный лист льнет. Задабривать начал. Работенку полегче стал давать. Сдельщину вольготней. Да еще в ночную смену скажет:

— Что, ребята, устали? Идите, отдохните часок-другой. Разрешаю.

Доняли ребят. Шурка говорит:

— А что, ребята, мы ведь не во вред, а на пользу сделали. Двум смертям не бывать, одной не миновать... А может, наше у нас и будет.

Скрепя сердце вытащили они машинку. Начальник осмотрел, улыбается. Попробовали. Ласковее стали к ребятам. И сразу им всем троим по двугривенному в день жалованья прибавили.

Машинку в контору унесли. Смотрим, а там чертежи с нее начали делать. А рабочие посмеиваются, особенно старики. Один тут старый слесарь Онисифорыч сказал:

— Теперь вы проститесь с нею. Теперь она не ваша.

Среди ребят раздор пошел. Мишутка-Соломина ругает Шурку:

— Из-за тебя все это. Настоящий лапоть. Поторопились. Надо бы комиссию.

А он одно свое:

— Все рабочие знают, что мы изобрели. Мы патент получим.

Пошумели, пошумели, а потом будто позабыли. Азич прежний стал. Словно и не замечает ребят. Мастер придираться к ним начал. А начальник будто не видит, будто и дело не его.

Шурка-Лапоть всю вину на Азича свалил.

— Он виноват. Он сбил. Он все разболтал. А теперь и в ус не дует. Присвоили. Чертежи делают. Весь секрет узнали. Погоди, чорт, я дойму его.

И начал. Вот один раз также в ночную смену Азич вдруг куда-то смылся. Уж его искали, искали — нет нигде. Шурка случайно спросил у подростка в инструментальной:

— Петька, Азича не видел?..

— Видел.

— Где он?

— На полатях спит у нас в инструментальной.

— Ага! Ладно!

Пошел в депо к Ванюшке, а тот возится у дышел, усталый, позевывает.

— Вань, спать хочешь?

— Смертельно.

— Пойдем.

— Куда?

— Спать.

— Ну, как можно, а работа?

— Идем, знай. Забирай инструмент.

Вот залезли они на полати. Чиркнули спичку, смотрят — Азич сладко спит, всхрапывает во все носовые завертки. А на полатях мягко, там войлоки хранились.

— Ложись, Ванька, по ту сторону, а я на эту.

Легли. Азич у них в середине. И той же минутой уснули. Потом Шурка случайно проснулся. Слышит — стук. А это в инструменталку летят кувалды, буксовые ломы.

«Значит, смена кончается»,— думает.

Азич проснулся, вскочил, впотьмах не увидел ребят и слез с полатей. Шурка полежал немного, опять задремал, потом слышит сквозь сон, гудок первый на денную смену гудит. Значит, тоже пора вставать. Разбудил Ванюшку.

Зашли в конторку, а там уже все собрались, отмечаются, работу Азичу сдают. А он строгий. Допрашивает.

— Это сделали? Это?.. Ну, а вы как кончили? — спросил он Шурку с Ванюшкой.

— Нет, говорят,— не поспели.

— Как это так? Машинки всякие поспеваете делать воровски, а казенной работы не поспеваете делать? Ну, вот я вам и отмечу, сколько вы сделали.

— Спать захотелось, Филимон Азич! Соснули малость...

— Как это так? Спать! Вы что сюда спать ходите?!

— А так же, как ты, Филимон Азич,— говорит Шурка-Пузырь.

Тон у него ласковый такой, а улыбочка ядовитая. Просто издевается над бригадиром.

— Как это так?! — кричит Азич.

— Да так, Филимон Азич. С тобой вместе ведь ночевали. На полатцах в инструменталке. Уж больно мягко там на войлочке-то, ну и приморило.

Азич сразу смяк.

— Экой ты, Александрушка... как он все увидит... Ха, ха, ха...— и по плечу его похлопал.— Ну, идите, ребятушки, отдыхайте. Я отмечу вам все полностью... Вы ведь заслуженные у нас работники. Вот машинку какую замысловатую придумали. Инженеру думать, не скоро придумает. На что наш начальник — инженер, а не у шубы рукав.

«У, суслик,— подумал Шурка,— дойму я тебя, дай срок».

И вот подыграл этот Шурка над Азичем. Так же однажды в ночную смену Азич исчез. Шурка сразу заметил, что бригадир убрался куда-то в опочивальню. Все углы осмотрел,— как в воду канул. И вот случайно зашел в будку на горячий паровоз. Слышит — на крыше будки кто-то завозился. Шурка тихонько отворил дверцы с левой стороны на площадку и заглянул на крышу. Видит, там Азич спит. Так это удобно устроился возле самого свистка.

— Эге-э!.. Вот ты где, родимый. Сейча-ас.

Вот он зашел тихонько опять в будку, взялся за свистковую ручку и дернул. Гудок сначала зашипел, потом как заорет, да дико. Азич на крыше завозился и тоже заорал, да так заорал, будто с него шкуру начали сдирать. Шурка даже перепугался, выскочил из будки и спрятался в канаву под тендер.

Утром Азич отмечает рабочих и молчит. Ни слова ни с кем не говорит. Только потом не утерпел, сказал:

— Пакостный у нас народ... негодь народ!

Ну, чем же все это кончилось? Шурка больше не стал Азича тревожить.

Дело,— думает,— не в Азиче. Собрал своих товарищей и говорит:

— Пойдемте, ребята, к Молчанову.

А Молчанов — это начальник депо. Настоящая его фамилия была Бахтияров, но рабочие его звали Митей и Молчановым. А прозвали вот почему. Придут, бывало, к нему в кабинет с просьбой с какой-нибудь. Скажут, так и так, мол, Митрий Митрич. А он сидит, глазами хлопает и молчит. Посмотрит на них, уткнется в свои бумаги и молчит. Будто возле него никого нету. Ну, те постоят, постоят возле него, потопчутся без толку и уйдут ни с чем. Иной раз с досады просто сплюнут да выругаются, что-де круглый ты дурак.

А он не дурак был, хитрый. Молчит, бывало, в землю глядит, а зелье творит.

Так и с ребятами. Пришли они к нему и говорят:

— Так как машинку эту мы придумали, мы ее своими руками и сделали, так разрешите нам ее предъявить куда следует, чтобы патент на нее получить.

А он молчит. Посмотрел на них. Похоже, что усмехнулся, а потом уткнулся в свои бумаги, молчит, точно не слышал, что ребята ему сказали. Стоят ребята, с ноги на ногу переступают, ждут.

— Митрий Митрич, мы ведь с вами разговариваем? Он приподнял немного брови, шевельнул ими, голову набок немного склонил. Поежился и опять молчит. Обидно стало ребятам. Даже за работу не заплатили Азич еще обиды добавил, когда они от начальника пришли:

— Что же вам, ребятки, надо? По целому двугривенному вам платы на день прибавили, еще недовольны.

И рабочие над ними засмеялись:

— Что, изобрели?! Вы придумали, а Митя Молчанов ее присвоил. Он ведь инженер. Ему и патент на нее выдадут, а вам шиш с маслом.

Конечно, не все так рассуждали. Другие ясно видели всю подлость. Но чем они могли помочь? Законы были суровые, не для нашего брата.

Ванюшка рукой махнул. И жаль было трудов своих, а все-таки выдавал себя веселым, будто чихнул на все. Мишутка, так тот совсем помрачнел, еще стал молчаливей. А Шурка не унимался. Этот человек был с пылом. Один раз даже погрозил Молчанову, мастеру и Азичу ноги переломать. Советовали им в суд подавать. И пообещали все в свидетели идти. Но что суд?.. Все было куплено в ту пору.

Вот однажды Шурка так рассвирепел, что бросил работу и пошел в контору, прямо в техническое бюро. А там сидел маленький, плешивый чертежник. Сидит, склонился над чертежной доской, циркулем что-то выводит, и машинка возле него лежит. Взял Шурка эту машинку без всяких разговоров и понес. Чертежник заорал на него. Сам маленький, а рот большущий, как у обезьяны.

— Ты,— говорит,— такой-сякой, какое имеешь право без спросу вещи здесь брать чужие?

— Как это чужие?.. Наша машинка. Мы ее придумали, мы ее и сделали своими руками.

— Не ври,— говорит чертежник, подскочил к Шурке, давай отнимать. Шурка захохотал.

— Эх, ты,— говорит,— Кукша! — Прозвище было такое у чертежника.— Я,— говорит,— вот шлепну тебя по плешивому-то кумполу, и конец тебе будет.

А чертежник хоть маленький, а цепкий. Схватился за машинку, не отпускается. А Шурка, я уже говорил вам, неаккуратный, как-то неловко повернулся и уронил стол с чертежной доской. Чертежник еще больше рассвирепел. Тогда Шурка взял его за шиворот, отпихнул и вышел. Чертежник закричал сторожа. Сторожа о ту пору не оказалось. Шурка и утащил машинку в депо. Положил ее и не знает, что делать. Побежал к товарищам своим.

— Разобью я,— говорит,— вдребезги ее сейчас. Не доставайся они ни нам, ни кому.

Шум поднялся. Рабочие работу побросали. Полиция с жандармами явилась. Машинку эту забрали и ребят вместе с ней.

Этим и кончилось. Изобретателей с работы уволили всех троих. А уволили будто за то, что из-за них один день рабочие не работали. Поезда задержали. Словом, нашли причину.

Вы спрашиваете, что с машинкой сталось?.. Она куда-то исчезла. Бахтияров перевелся начальником мастерских, уехал, и машинка исчезла.

Да, насчет ребят я вам не сказал. Они живы и здоровы. Ванюшка теперь не Ванька-Пузырь, а Иван Фомич Цветков. Директором где-то служит, на каком-то большом заводе. Михаил Долганов тоже инженер и тоже где-то важный пост занимает. А Шурка? Я видел его не так давно. Изменился. Неузнаваем. И не подумаешь, что Лаптем звали. Одет — что надо. Готовится стать доктором механики. Ну, а походка так и осталась медвежьей. И ногой левой попрежнему загребает.

Примечания

1

Два бревна, положенные друг на друга, в середине зажигаются. Возле них зимой ночуют охотники.

2

Гнездо — две бабки.

Content

В ЛЕСУ

РУЖЬЕ

ИВАН НИКИФОРЫЧ

ОЗОРНИК

ЛЮБОЧКА

ДРУЗЬЯ

МАШИНКА

Примечания