Виктор Доценко

«Тень Бешеного»

Предисловие

Уважаемый Читатель!

Если по предыдущим книгам этой серии Вам довелось познакомиться с Савелием Говорковым, по прозвищу Бешеный, прошу простить Автора за короткое напоминание об основных событиях одиссеи нашего героя. Делается это для тех, кто впервые встречается в этой, двадцатой, книге серии с главными персонажами повествования.

Итак, Говорков Савелий Кузьмич родился в шестьдесят пятом году прошлого столетия, трех лет от роду остался круглым сиротой. Детский дом, рабочее общежитие, армия, спецназ, война в Афганистане, несколько ранений… Был несправедливо осужден. Чтобы доказать свою невиновность, бежал из колонии, встретил свою любовь — удивительную девушку по имени Варвара, был реабилитирован, но во время столкновения с врагами потерял любимую — Варвара погибла.

В отчаянии он снова отправляется в афганское пекло, чтобы найти там смерть. Получил еще одно тяжелое ранение, был спасен тибетскими монахами и в горах Тибета обрел своего учителя, прошел обряд Посвящения…

Обстоятельства сложились так, что Савелию Говоркову пришлось сделать пластическую операцию, сменить имя и фамилию. Он стал Сергеем Мануйловым: невысоким, плотного телосложения блондином с тонкими чертами лица и пронзительно–голубыми глазами.

В предыдущей книге «Ученик Бешеного» рассказывалось о том, как двойная жизнь чиновника Администрации Президента России и серийная гибель в Москве состоятельных людей таинственным образом оказываются связаны. Ученик и друг Савелия Говоркова Константин Рокотов и его команда берутся за расследование этих странных смертей, но встречают яростный отпор неведомого противника. Становится ясно, что пришла пора Бешеному, находящемуся на другом конце света, возвращаться в Россию, чтобы помочь в расследовании Константину Рокотову…

Книга заканчивается так:

«… — Очень странно, — задумчиво протянул Широши, — не нравится мне эта история, равно как и непонятная смерть здоровяка Стельникова. Есть еще и третья история, которую я вам сейчас расскажу. Если все их рассматривать в одном контексте, похоже, в России опять что‑то большое и гнусное затевается…

— А третья история как‑то связана с Синеоковым или Стельниковым? — выстраивая логическую схему, поинтересовался Савелий.

— Внешне никак, но, возможно, за всеми тремя историями стоит один человек или одна и та же группа людей, а это очень опасно для России.

— Так расскажите, Что вам обо всем этом известно! — повелительно сказал Савелий.

Широши бросил на него цепкий взгляд и начал:

— Один русский ученый–ядерщик из Новосибирска разработал технологию использования тория вместо урана на атомных электростанциях. Я сам не большой знаток технологических тонкостей, но смысл этого изобретения в том, что ториевый реактор способен работать без перезарядки от тридцати до пятидесяти лет. Однажды загруженное ядерное топливо заканчивается к тому времени, когда сама станция исчерпывает свои ресурсы. Нынешние же урановые реакторы пополняют землю ядерными отходами каждые полтора–два года. И главное, если использовать торий, а не уран, в реакторах не образуются плутоний и иные трансурановые элементы. Представляете, какой прорыв в экологии можно совершить? — воскликнул Широши.

Савелий давно знал, что его соратник озабочен экологическими проблемами, но каким боком экология задевала истории Синеокова и Стельникова?

— Вполне представляю, — произнес Савелий. — Так надо поскорее внедрять эту технологию, и дело с концом!

— Я точно так же думал, когда впервые узнал об этом открытии. И стал искать встречи с изобретателем — готов был вложить крупную сумму в создание такой станции или в переоборудование старой. Наше сотрудничество было бы взаимовыгодным: у него патент и все права, а у меня финансирование. Вы же знаете, как я интересуюсь любыми новыми видами энергии?

— Знаю–знаю, — поспешил ответить Савелий, без всякого удовольствия вспоминая свои приключения на острове Маис, где когда‑то располагалась секретная советская лаборатория. — Так вы договорились с этим ученым?

— Мы не встретились, потому что на него было совершено два покушения и он буквально чудом остался в живых, — серьезно сказал Широши.

— Выяснили, кто покушался? — Бешеный любил точность.

— Пока нет. Даже исполнителей не нашли, а уж заказчиков… — Широши поднял взор к небу.

— Пора нам с вами обоим ехать в Москву! — убежденно выпалил Савелий.

— Как приятно, когда наши мнения полностью совпадают, — загадочно улыбнулся Широши.

— Так, когда едем? — Савелий горел от нетерпения.

— Буквально на днях. Звоните вашему московскому приятелю и скажите, что обязательно встретитесь с ним на следующей неделе и займетесь вместе с ним расследованием всех этих загадочных смертей…

Так Бешеный и поступил…

Глава 1

ШАНС АЛЕКСАНДРА ПОЗИНА

Позин продолжал вести свой расслабленный образ жизни, на службу заглядывал редко. Когда нужно было, пользуясь своими давними связями, организовывал представителям региона какие‑то деловые встречи, а так как он водил их на премьеры и презентации, то все были очень довольны. В наше время в Москве почти каждый день что‑то презентуется — то дорогущий бутик, то магазин–салон, торгующий эксклюзивными ювелирными изделиями или автомобилями престижных марок, стоимость которых сравнима с годовым бюджетом иного областного центра. На подобные мероприятия как мухи слетаются всевозможные звезды и звездочки шоу–бизнеса в надежде на халяву вкусно поесть, попить да и подарок какой‑нибудь получить. Иногда сбывается.

Непыльная работка замещать представителя Долоновича в Москве не требовала, конечно, того напряжения мозгов, как прошлая работа «при Ельцине». Можно было бы сказать, что Позин вполне наслаждался происходящим, если бы не сидели глубоко в нем две занозы. Первой была гибель Ленки Шестаковой, которую демонстративно застрелили в ее съемной квартире. Ему не хватало ее искреннего, доброго к нему отношения, и потом — он переживал, что ему так ничего и не удалось выяснить об обстоятельствах ее убийства.

Чудо–сыщик, обещанный Миленой, был все время чем‑то занят и даже не нашел времени, чтобы встретиться, а делиться своими подозрениями по телефону осторожный Позин счел излишним. Милена предлагала ему какую‑то потрясающую пожилую даму, причем из «бывших», что до некоторой степени гарантировало, что это не откровенный обман, но Александр как человек здравомыслящий от подобного эксперимента отказался. Вторая заноза была, возможно, и поострее. Позин периодически укорял себя за то, что опять потерял Савелия.

Не напейся он тогда в Барселоне как свинья, может, они с Савелием договорились бы о новой встрече, хотя бы в Москве. Почему‑то Позин был убежден, что Бешеный в Москве время от времени появляется.

Александр видел в Савелии того самого идеального друга, которого у него никогда не было. Иногда Позин про себя сравнивал Савелия и Сашу Долоновича — по основным чертам характера они были полными противоположностями, но их объединяло одно: в жизни Позина и тот и другой играли, скорее, виртуальную роль.

Бешеный появился буквально на несколько, часов, обаял, привлек и исчез…

А Санька, с которым вместе росли, с каждым днем превращался в какую‑то мифическую фигуру — олигарх, губернатор, «владелец заводов, газет, пароходов». Его отношение к Позину ничуть не изменилось, но встречались они только вдвоем, как прежде, крайне редко, и Долонович при этом украдкой поглядывал на часы. Словом, приятель неудержимо отплывал в глубоко чуждую Позину даль международного бизнеса. Бешеный же, со своей стороны, канул в какой‑то загадочной и секретной дали.

Александр всегда с почтением относился к деятельности спецслужб и всегда немного переживал, что его туда не приглашали, хотя он и сам понимал почему. Ну как можно доверять гуляке, бабнику, да к тому же еще и заядлому игроку?

Под Новый год Позин собрался с духом и позвонил Богомолову как бы с поздравлением, а на самом деле что‑нибудь узнать о Савелии. Богомолов с подобающей печалью в голосе сообщил, что Савелий Кузьмич Говорков убит в Москве в перестрелке и похоронен и он, Богомолов, был на похоронах.

— Но я определенно видел его в Барселоне много месяцев спустя! — воскликнул Позин.

— Вы наверняка обознались, Александр Викторович, — сухо сказал генерал и положил трубку…

Разведчик из Позина был никакой. Он пошел по неверному пути и стал расспрашивать о Бешеном людей, как говорится, осведомленных, которых он периодически встречал в разных местах и по своей прошлой работе знал, что они так или иначе связаны со спецслужбами. Подавляющее большинство в недоумении качали головами и утверждали, что ни о каком Бешеном и слыхом не слыхивали. Кто‑то однозначно заявлял, что Бешеный погиб, некоторые с показным дружелюбием обещали кое‑что выяснить и перезвонить, но никогда не перезванивали.

В общем, тупик. И в том и в другом случае глухая стена. И Александра Позина, привыкшего получать от жизни все, что хотел, и без особых усилий, это крепко раздражало. Он стал даже чаще ходить в казино.

Однажды Александр проигрался в пух и прах. Сначала ему везло, и он крупно выиграл. Разум подсказывал: «Самое время уйти». Но азарт игрока, как всегда, оказался сильнее. Он спустил за полчаса не только свой выигрыш, но и буквально всю предварительно снятую с карточки наличность. Вышел в прохладную московскую ночь с отвратительным чувством, что везение по большому счету уже покинуло его навсегда. Типичная российская меланхолия охватила его: он подумал о том, что в его жизни ничего не происходит и уже вряд ли что‑либо значительное произойдет. «Кризис среднего возраста» — так определяет это состояние современная психологическая наука. Позин решил пройтись пешком, да у него и выбора никакого не было.

В рядах многочисленных московских автомобилистов он никогда не состоял. Будучи на государевой службе, имел привилегию вызывать машину с шофером из кремлевского гаража, а теперь в случае необходимости пользовался машиной представительства, однако никогда не злоупотреблял служебным положением и не заставлял водителей часами дремать у входа в казино.

Он не спеша двигался к центру по Тверской, с завистью думая о Бешеном, который наверняка в настоящий момент занят каким‑то полезным и опасным делом, а он, Позин, мог бы ему чем‑нибудь помочь, вместо того чтобы убивать время в казино или бродить по ночной Москве.

Погруженный в свои мысли, Александр шел вблизи проезжей части и от неожиданности вздрогнул, когда остановившаяся немного впереди небольшая машина посигналила ему — никаких других прохожих поблизости не было. Он видел, что в машине занято только место водителя, и без колебаний подошел.

Стекло опустилось, на него с улыбкой смотрела привлекательная брюнетка лет тридцати.

— Добрый вечер, господин Позин, — мило произнесла она.

Позин мучительно пытался вспомнить, где он мог ее видеть, но так и не сумел, что при его беспредельном количестве знакомых было неудивительно. Однако как человек благовоспитанный улыбнулся в ответ и с наигранной скорбью произнес:

— Вечер этот ко мне был не слишком добр.

— Увидела я, как вы уныло бредете, и подумала: не подвезти ли такого известного человека? — Владелица голубого «Пежо» продолжала дружелюбно улыбаться.

— От всей души благодарен вам за предложение.

Позин открыл дверцу и уселся рядом с водительницей. Девушка продолжительно посмотрела на него, но заговорить не решилась. Или не захотела?

— Честно говоря, не могу вспомнить, как вас зовут и как мы познакомились, — без всякого стеснения признался Позин.

— Зовут меня Лола, но мы с вами лично не знакомы, хотя и неоднократно встречались на разных светских мероприятиях.

— И откуда вы, меня знаете? — настаивал любопытный Позин.

— Ну кто же в светской тусовочной Москве не знает самого знаменитого плейбоя и одного из наиболее завидных женихов Александра Позина! — с некоторым пафосом воскликнула Лола. — Вам меня знать совершенно не положено, а для меня знание таких персонажей, как вы, — хлеб. Я работаю в журнале «Вог» и отслеживаю жизнь московского бомонда.

Глянцевые иллюстрированные журналы типа «Вог» и «Космополитен» никогда не привлекали Позина, но, хорошо зная общую журналистскую ненасытность и умение любое событие вставить в какой‑нибудь текст, он почувствовал себя несколько не в своей тарелке и, тем не менее, мирно сказал:

— Как человек, понимающий значение паблисити, не буду возражать, если вы отразите, нашу ночную прогулку на страницах вашего популярного журнала. Не думаю, что «Вог» когда‑нибудь обо мне писал.

— Писал–писал, — заверила Лола, — я могу прислать вам номер.

«Писать она может что угодно, но вот уж интервью в данный момент не получит», — злорадно подумал Позин.

— Пустив двигатель, Лола заботливо поинтересовалась:

— Вы опять проиграли?

Позина такая осведомленность не удивила, а даже позабавила:

— В пух и прах, даже денег на такси не осталось!

— Следовательно, вы хотите поскорее вернуться в свою уютную холостяцкую квартиру.

— Было бы наглой ложью это отрицать. — Произнеся эти слова, Александр встал вспоминать, что у него имеется в холодильнике и в баре и чем он будет угощать свою новую знакомую.

— У меня есть к вам другое предложение, — не отрывая взгляда от дороги, сказала Лола.

— Поехать к вам? — Позин с ужасом подумал, что в таком случае придется выбирать между задушевной беседой–интервью и сексуальными утехами, и не мог прийти к определенному выводу, что окажется хуже.

— А вот и не угадали, — засмеялась Лола, — я не ставила задачи соблазнить вас или сделать с вами интервью. Я предлагаю вам сейчас поехать в Петербург.

— Какой, к черту, Петербург? Мне туда не надо! — грубовато выкрикнул Позин. — Я спать хочу! Остановите машину!

Лола послушно свернула к тротуару, затормозила, но мотора не выключила.

— А почему вы так уверены, что в город Петербург. вам не надо? — неожиданно строгим и серьезным тоном спросила Лола. В ее голосе ощущался явный намек на что‑то.

— Да потому, что мне там нечего делать. — Позин уже стал открывать дверцу, чтобы выйти, не желая обращать внимания ни на какие намеки.

— Вот тут вы глубоко не правы, господин Позин, — сказала Лола. — В Петербурге у вас есть одно очень важное дело. Если вы поедете со мной, вам представится реальный шанс узнать, как и из‑за чего погибла ваша подруга по фамилии Шестакова.

Услышав последнюю фразу, Александр мгновенно оставил попытку выбраться из машины. Осведомленность этой девицы выходила за границы объяснимого.

— Позвольте спросить, а вы‑то каким боком влезли в эту историю? — с откровенным подозрением спросил Позин.

— Я хорошая знакомая человека, который может и хочет рассказать вам правду, — ничуть не обижаясь на его тон и вопрос, ответила хозяйка машины.

— А почему бы нам не встретиться с ним в Москве? — рассуждая логически, спросил Александр.

— По ряду обстоятельств. Первое — этот человек живет под Питером, а второе и самое главное — встреча с вами опасна для его жизни и в любом случае грозит ему огромными неприятностями. Поэтому мы сделали все возможное, чтобы ваша встреча выглядела случайной.

Девушка замолчала. Логика в том, что она сказала, очевидно, имелась. Позин по натуре не слыл смелым человеком, но он был игрок, который никогда не упускал хоть самого малого шанса.

«А чего мне, собственно, бояться? Кому я‑то нужен?» — подумал он, а вслух решительно произнес:

— Едем!

Лола вставила в магнитолу кассету; с какой‑то спокойной, убаюкивающей музыкой и заботливо сказала:

— Вам надо поспать.

— А вы готовы провести всю ночь за рулем? Ради чего? — поинтересовался Александр.

— Есть такое понятие, как женская солидарность, — с вызовом ответила Лола. — Вам, мужчинам, этого не понять. Девчонка же погибла не по своей вине…

— А вы знали ее? — осторожно спросил Позин.

— Нет. И вообще хватит вопросов. Вы все их зададите завтра. А обо мне не беспокойтесь. Считайте, что я просто люблю ездить на машине по ночам и из чистой любезности оказываю вам транспортную услугу.

— Вы слишком великодушны, — сыронизировал Александр.

Девушка ничего не ответила. Машина набирала скорость, вот уже проскочили Химки, где на тротуарах маячили одинокие девчонки в ожидании припозднившихся клиентов, потом поворот на Шереметьево.

Новоиспеченная знакомая Позина сосредоточенно смотрела на дорогу, легко обходя редко попадавшиеся грузовики. Александр счел нужным последовать ее совету и под мерный гул мотора и тихую спокойную музыку уснул.

Стоило девушке услышать, как он тихо посапывает, склонив голову на правый бок, она достала из сумочки мобильный телефон, набрала номер и коротко бросила:

— Мы в пути…

Позин открыл глаза, когда они проезжали пригороды Петербурга. Он потянулся и сказал:

— Доброе утро, Лолочка!

— С пробуждением, Александр! Хотите кофе?

Девушка вынула из бардачка небольшой термос и пачку крекеров.

— Обслуживание, как в лучших домах, — наливая в крышку дымящийся напиток, игриво заметил Позин.

— Я же готовилась к нашему путешествию, — как о чем‑то само собой разумеющемся сообщила Лола. — Так вы меня специально подкарауливали? — Эта мысль показалась Александру забавной.

— Я опасалась звонить вам по телефону и приглашать в эту поездку. Ведь теперь любые телефоны прослушивают все кому не лень.

Уж это‑то государственный человек Позин знал получше других, потому и спорить не стал.

— Где мы остановимся? — спросил Позин. — В «Гранд Юроп» или в «Англетере»? — Но тут же вспомнил, что денег‑то у него и на карточке нет.

Можно, конечно, позвонить друзьям и занять, но не в девять же утра обращаться с такими просьбами. Не его стиль. А своим стилем и имиджем независимого и всегда шикарного гуляки Александр в высшей степени дорожил.

С добродушной усмешкой глядя на прикусившего губу Позина, Лола безо всякой подковырки сказала:

— Боюсь, ни «Гранд Юроп», ни «Астория», ни «Англетер» нам сегодня не грозят. Тем более как девушка, выросшая в простой советской трудовой семье, где считали каждую копейку до зарплаты, полагаю непростительным и нелепым пижонством тратить деньги на такие дорогущие отели.

Вступать в дискуссию по этому поводу в сегодняшнем положении Позина было по меньшей мере несвоевременно, и потому он промолчал.

Тем временем девушка продолжала:

— Мы остановимся в гостинице, куда вечером придет человек, который все вам и расскажет. Она расположена прямо на берегу Финского залива в очень красивом месте, которое называется Репино. Вы там бывали?

— Не довелось, но из общего образования знаю, что где‑то там находится усадьба великого художника под названием «Пенаты», — проявил эрудицию Позин.

— Усадьба в одной автобусной остановке от гостиницы, если захотите, мы можем туда прогуляться.

Творчество Репина не входило в ближайший круг интересов Позина, и он ничего не ответил.

Центральную часть Петербурга они миновали какими‑то довольно запущенными улицами, названия которых ничего Позину не говорили, и выехали на трассу. Александр заметил табличку «г. Сестрорецк», по левую сторону начали просматриваться воды залива.

— Летом здесь очень красиво — курортная зона, а осенью красиво, пустынно и душу охватывает печальная грусть, — с чувством произнесла Лола. — Чуть дальше по трассе знаменитое Комарово, где жила на даче великая и всегда, по существу, трагически одинокая поэтесса Ахматова.

— Откуда вы так хорошо знаете Петербург и его окрестности? — из чистого любопытства поинтересовался Позин.

— Мой первый муж, неудавшийся художник, был родом из Сертрорецка; я с ним здесь несколько лет прожила, и мы облазили все окрестности.

Она, казалось, готова была рассказывать и дальше о своей семейной и личной жизни, но Позин счел разумным воздержаться от дальнейших расспросов. Перед гостиницей были клумба и небольшая стоянка для машин. Позин вышел и только тут хорошенько рассмотрел машину — это был уютный «дамский» «Пежо-307», явно купленный в салоне, а не на рынке.

«Любопытно, сколько платят редакторам в этом самом «Воге»? — подумал Позин. — А может, у нее богатый любовник? Да какая мне, в сущности, разница?»

Никаких подозрений у него не возникло, и он бодро прошагал за Лолой в огромный и пустой холл гостиницы. Судя по тому, что номер им дали без проблем, наплыва постояльцев не наблюдалось.

Номер был на шестом этаже и, на вкус Позина, выглядел довольно неказисто. Видно было, что мебель там не меняли с советских времен. На письменном столе, очевидно, постоянно выпивали и закусывали, оба стула были расшатаны, низкие деревянные кровати стояли впритирку друг к другу. Позин подумал, что при активных занятиях сексом они, должно быть, издают ужасающий скрип. В общем, идеальное убежище для молодых отдыхающих со скромными средствами.

Лола раздвинула шторы, и за ними открылся балкон, куда Позин и устремился.

— Я пойду в душ, — сообщила Лола.

На балконе стоял еще более рассохшийся и пропыленный стул. Позин смахнул с него пыль каким‑то клочком газеты, лежащим на полу, осторожно уселся на стул и осмотрелся вокруг. Верхушки деревьев, что отделяли гостиницу от залива, трепал и гнул сильный ветер. Справа тянулся длинный, абсолютно' пустой песчаный пляж, на который равномерно накатывались седые буруны морского прибоя.

Могущество морской стихии всегда навевало на Позина мысли о вечности. Вот оно перед тобой — вечное то бурлящее, то спокойное море, оно — навсегда, а ты?

«Так мы с Ленкой никогда и не выбрались вместе ни в Египет, ни в Таиланд. И вот теперь я на этом самом Финском заливе словно с ее тенью общаюсь…»

От этих мыслей его отвлекла Лола. Завернувшись в полотенце, она выглянула на балкон.

— Вот вы где затаились, а то я вас потеряла. По–моему, мы заслужили поздний завтрак или ранний обед. Сейчас я быстро оденусь и приведу себя в порядок.

Позин, как вежливый джентльмен, остался на балконе. По правде говоря, ему уже давно хотелось есть. Но и в этой ситуации он полностью зависел от Лолы, которая буквально через пять минут в скромных, но, очевидно, не дешевых брючках и в спортивной курточке вышла на балкон. Она взяла Позина за руку и, глядя ему в глаза, предупредительно сказала:

— Александр, прошу вас, сегодня забудьте о деньгах. Поскольку я безо всякого упреждения втравила вас в эту историю, то позвольте взять мне текущие расходы на себя, тем более они не столь велики и мой бюджет их вполне выдержит. А по возвращении в Москву вы меня пригласите в какое‑нибудь шикарное заведение и купите ценный подарок на память о нашей поездке.

Возникшая ситуация смущала и одновременно забавляла Позина: он мучительно пытался припомнить случай, когда женщина за него платила в гостинице или в ресторане, но так и не смог.

— В ресторан мы пойдем вечером, а сейчас немного пройдемся. Тут недалеко есть милое и недорогое придорожное кафе, — сообщила Лола.

— Слушаюсь, мой капитан, — шутливо вытянулся во фрунт Позин и резво двинулся за девушкой.

Кафе действительно оказалось уютным и выдержанным в северном русском стиле: темные деревянные лавки и столы без скатертей. Они заказали по паре салатов и по огромной миске наваристых щей с грибами. так что второе даже и не стали выбирать.

На улице уже накрапывал противный мелкий, типично питерский дождик.

— Видно, не судьба нам осмотреть репинскую усадьбу, — вздохнула Лола. — А может, это и к лучшему, я бы не отказалась крепко придавить пушистого друшлика — все‑таки я всю ночь просидела за рулем.

— Откуда вы знаете жаргон ресторанных лабухов? — искренне изумился Позин.

— Мой второй муж в молодости играл на саксофоне в самых шикарных московских ресторанах.

— А сейчас где он играет? — Позин любил хороший джаз и лично знал некоторых джазменов.

— Если в аду есть оркестр, то, наверное, там сейчас играет, — без тени ироний сказала Лола. — Он был намного старше меня и три года назад умер.

В номере Лола задернула шторы и, оказавшись в полумраке, совершенно не стесняясь Позина, разделась до трусиков, юркнула под одеяло и уже через мгновение спала сладким сном младенца. Позин отправился в душ, кабинка которого оказалась на возвышении по сравнению с умывальником и унитазом. В чем заключалась сверхидея творца сего сантехнического чуда осталось загадкой — ни в одной западной стране он ничего подобного не встречал.

В ванной Позин заперся и стал изучать содержимое Лолиной сумочки, которую предусмотрительно прихватил с собой. Это была нехорошая привычка, но так он поступал с юношеских лет, особенно внимательно изучая телефонные книжки на предмет наличия общих знакомых, которые тогда именовались «спермобратия».

Записной книжки не оказалось — все по–современному, необходимые телефоны «вбиты» в память мобильника, паспорт: Мыльникова Лола Алексеевна, 1973 г. р., г. Москва, проживает на 6–й Парковой улице. Паспорт нового образца, отметок о наличии мужей и детей не имеется. Десять тысячных купюр и триста долларов, косметичка, упаковка презервативов. Словом, ничего интересного и подозрительного–Выйдя из ванной освеженным, Позин аккуратно поставил сумочку на место, лег в постель и вскоре заснул…

Глава 2

НОВОЕ ДЕЛО РОКОТОВА

В ожидании информации от Савелия о заграничных банковских счетах покойного Алексея Павловича Стельникова Константин Рокотов много думал о той череде загадочных смертей, что имела место за последнее время.

После нескольких неудач Рокотов вынужден был признаться самому себе, что у него нет никаких идей, как продолжать расследование причин и обстоятельств смерти Мордковича. Он был твердо уверен только в одном: гибель предпринимателя и смерть супругов Мордасовых связаны между собой и рано или поздно ему удастся поймать в свои сети убийцу или убийц.

Клиенты не давали ему покоя, и приходилось заниматься делами, не имеющими к таинственным смертям никакого отношения. Благо, дела подворачивались занятные и нескучные.

На днях Рокотов завершил расследование любопытного случая.

К нему обратились представители некой общественной организации «Светлый путь». Официально заявленной в уставе целью этой благотворительной конторы было оказание помощи детям, страдающим от врожденной лейкемии. Организация была связана с крупнейшими западными медицинскими центрами и филантропическими обществами, обладала большим авторитетом среди россиян, и ничто не указывало на преступный характер деятельности ее руководства.

К Рокотову обратился помощник руководителя этой конторы, некоего Зиновия Бенционова, который исчез в неизвестном направлении, предусмотрительно переведя все фонды общества на оффшорные счета за час до своего исчезновения. Подобное совпадение наводило на вполне конкретные мысли. В этом направлении Константин старательно поработал, и его труды не замедлили принести плоды.

Главное — ему удалось не только вычислить местопребывание господина Бенционова, загоравшего под жарким солнцем на одром из островов Карибского моря. Константину удалось хитрым путем, через многоходовую комбинацию, заманить этого субъекта обратно на родину. Где его давно и с понятным нетерпением поджидали бывшие коллеги по благотворительному бизнесу.

В аэропорту «Пулково», сдав с рук на руки дрожащего, как лист, Бенционова мрачным людям из «Светлого пути», Константин убедился, что гонорар за работу переведен на счет агентства «Барс», и отбыл в Москву, где его уже поджидало известие, вновь пробудившее массу воспоминаний и заставившее пожалеть, что рядом нет Савелия, который наверняка давно бы уже разрешил мучившую Рокотова загадку.

Вероника Добролюбова, выпускница юрфака МГУ, а ныне — секретарь–референт частного детективного агентства «Барс», еще не появилась на работе. Не потому, что устроила себе отгул, пользуясь отсутствием шефа. Просто ей было далеко добираться на своей старенькой «девятке» из Митина до центра города сквозь бесконечные пробки. Принимая во внимание усердие, с которым эта красавица двадцати трех лет, с длинными черными волосами, роскошной грудью и ярко–синими глазами, относилась к работе, Рокотов–младший прощал ей пятиминутные опоздания.

На автоответчике агентства было записано сообщение. Забыв снять с плеча дорожную сумку, Константин замер и прислушался к взволнованному женскому голосу:

— Господа из детективного агентства! Прошу срочно, очень–очень срочно…

Голос сорвался на плач, последовали продолжительные всхлипывания, во время которых Константин успел бросить сумку в угол, включил кофеварку и свернул в рулон длинную ленту, выползшую из факса.

Всхлипывания прекратились, и немного окрепший женский голос продолжил:

— Мое дело не терпит отлагательства. Если вы мне не поможете, я наложу на себя руки — не вижу другого выхода. Умоляю, позвоните мне по телефону…

Было названо несколько цифр. Немного помедлив, женщина опять сквозь рыдания произнесла:

— Заранее благодарю. До свидания…

Отхлебывая огненный кофе, Константин просмотрел бесконечную факсовую ленту, проверил сообщения электронной почты и перебрал конверты, которые извлек из почтового ящика на первом этаже офисного здания. Затем походил по комнате, прислушиваясь к внутреннему голосу. И только убедившись, что важных и срочных дел у него в настоящее время нет, а усталости после относительно легкого дела «Светлого пути» он не ощущает, Константин поднял трубку и набрал номер, оставленный на автоответчике. Уже примерно через час после звонка детективное агентство «Барс» в лице его директора Рокотова, успевшего принять душ и переодевшегося, принимало посетителя.

Давненько порог агентства не переступала такая шикарная особа, словно срисованная с цветной фотографии модного журнала «Мари Клер». Туфельки из крокодиловой кожи, стройные ножки в чулочках, отливавших вороненой сталью, светло–серый костюмчик- букле и маленькая пикантная шляпка с черной вуалью. Общее впечатление богатства, уверенности и благополучия завершал комплект сверкающих драгоценностей в ушах, на пальцах и на шее. Суммарная стоимость всего добра на дамочке составляла пятизначную сумму в твердой евровалюте.

Правой рукой Константин сделал приглашающий жест, указав даме на кресло около стола. Левой рукой потрогал подбородок и понял, что забыл побриться. Это его ужасно расстроило. Все‑таки внешность является визитной карточкой всей детективной фирмы.

Дама устроилась в кресле. Константин очень хотел бы рассмотреть ее лицо, но оно было скрыто вуалью. Рокотов чувствовал себя неловко. Все это было похоже на…

«На что же это похоже?» — подумал он.

Дама щелкнула замочком изящной сумочки, также изготовленной из крокодила, извлекла крохотный кружевной платочек и плавным жестом поднесла его к носику. Для этого ей пришлось приоткрыть вуаль, но лица ее Рокотову разглядеть так и не удалось.

— Впервые в жизни прихожу к частному детективу.

Голос у дамы оказался чистый и очень приятный, не такой взволнованный, каким он звучал на автоответчике.

— Я долго думала, что надеть… — продолжила тем временем женщина. — Пришлось даже почитать Конан Дойла. Ну, про Шерлока Холмса…

Так вот откуда эти таинственность, шляпка и вуаль! Рокотов хотел было рассмеяться, но сделал над собой усилие и все‑таки сдержался.

— Я обратилась к вам по рекомендации одной из подруг… Уверена, что вы помните ее: это Лика… Симпатичная такая брюнетка… мы обе делаем прически у Зверева, маникюр — у Савельевой, а массаж — у Брянцева.

Дама с легкостью перечислила фамилии людей, которые брали за визит столько, сколько зарабатывает за неделю рабочая смена небольшой московской стройки. Все говорило за то, что Константину попался клиент из разряда «крупная рыба». По своему опыту Рокотов знал, что с такими людьми ни в коем случае нельзя начинать разговор с обсуждения суммы гонорара. Это вызывает обиду у клиента, который считает себя оскорбленным подозрением в неплатежеспособности.

— Так вот, Лика как‑то рассказала мне, — продолжила дама, элегантно откинувшись в кресле, — как вы помогли ей в деле с пропавшим фамильным кольцом. Ну, в центре крупный рубин, а вокруг бриллианты каратов на пятнадцать, а еще…

Константин понял, что тема драгоценностей сильно волнует его клиентку. Если разговор будет продолжаться в таком ключе и дальше, они едва ли доберутся до сути дела и за час.

Что касается истории с рубиновым кольцом и его хозяйкой Ликой, то Рокотов мгновенно вспомнил, как поднял на ноги всех московских ювелиров, кому это кольцо могли бы принести для продажи. Дельце оказалось простеньким, виновник обнаружился через два дня. Константину позвонил еврей ювелир Моня Злоткин, кстати давний клиент заведения мадам Милены, и сообщил, что у него сидит некий тип и пытается всучить ему то самое кольцо. Константин тут же связался с Никой и вместе с ней нагрянул к Бергу.

Там‑то и выяснилось, что виновным в краже кольца оказался родной брат Лики, проигравшийся в пух и прах на собачьих бегах, только начинавших входить в моду среди высшего столичного общества. Уж как они там по–семейному разобрались, Рокотов не знал. Его вполне устроили двадцать процентов от стоимости драгоценности, предложенные в качестве платы за услуги…

Рокотов заерзал на стуле, и дама наконец поняла, что надо переходить к делу. Она решительно вытерла носик еще раз, всхлипнула и произнесла:

— Муж пропал… Пропал мой муж. Константин насторожился.

— Милиция ничего не делает. Милиционеры сказали, что мой муж сам найдется: либо живой, либо мертвый. Так для чего нам тогда милиция?!

Константин не стал вступать в дискуссию, хотя многое мог бы добавить, исходя из личного опыта общения с правоохранительными органами страны.

— Изложите подробности. Но для начала представьтесь, — добавил он, чуть смягчив тон.

Дама подняла голову. Даже сквозь вуаль Рокотов видел, что она довольно молода, необыкновенно красива и прекрасно это знает.

— Меня зовут Елизавета Шмелева. Но можно и просто Лиза. Когда меня так называют, мне кажется, что я не такая старая…

— Меня зовут Константин Михайлович Рокотов, но можно просто по имени. Прошу вас, изложите суть дела в общих чертах. Не заостряйте внимания на деталях. Когда это понадобится, я вас попрошу описать ситуацию подробнее.

Елизавета оказалась понятливой и немедленно приступила к рассказу. В ходе беседы она неоднократно меняла позы, стараясь поудобнее устроиться в кресле. При этом ее крохотная юбочка поднималась так высоко, что длиннющие ноги оказывались видны во всей своей красе. И не только ноги… Константину приходилось отводить взгляд в сторону, чтобы в голову не лезли праздные мысли, отвлекающие от работы.

Елизавета Шмелева и ее супруг проживали в самом центре Москвы. «Центрей не бывает», как сказала Лиза: на Тверской, в доме рядом с Центральным телеграфом, в том самом подъезде, где сейчас проживает популярный режиссер и актер Александр Панкратов–Черный. Супруги въехали в новую квартиру сравнительно недавно, только начали обживаться и…

— …и случилось ужасное! — Лиза всхлипнула и снова полезла в сумочку за миниатюрным, кукольным платочком. — Я ждала Сережу к ужину, а он не пришел.

— Когда это случилось?

— Четыре дня назад…

— А почему же вы раньше ко мне не пришли? Бывало так, чтобы Сергей пропадал из дома на день–два? Ну, понимаете… Бывает такое с некоторыми мужчинами…

У Лизы мгновенно высохли слезы.

— Да вы что! С кем угодно — только не с ним! — воскликнула женщина.

И тут выяснились любопытнейшие подробности об этой семье.

Во–первых, оказалось, что Сергей не так уж и молод. Точнее, он на тридцать лет был старше своей молодой супруги. А во–вторых, Сергей Шмелев — тот самый известный ученый–генетик, профессор одного из ведущих российских вузов, директор института и без пяти минут академик, о котором неоднократно писали все столичные газеты.

— Лиза, а вам не кажется, что это дело в компетенции более солидной организации, называемой ФСБ?

Лиза махнула рукой так, словно ее спросили о чем- то абсурдном. Константин сразу обратил внимание на то, какие красивые у Лизы руки — белые, словно вырезанные из слоновой кости.

— ФСБ у нас дома все вверх дном перевернула. — Голос Лизы предательски задрожал. — Я их спросила: «Вы что, хотите Сережу найти под письменным столом?» Так они на меня посмотрели такими взглядами, словно это я его… я его…

Константин принес из холодильника пластиковую бутылочку минералки. Лиза благодарно улыбнулась, отпила глоточек, не забыв заметить, что вообще‑то она пьет только «Эвиан».

— «Святой источник» — это для тех, кто водку запивает, — с небольшой усмешкой заметила она и тяжело вздохнула. — Я так расстроилась, что пропустила массаж.

По голосу Лизы было непонятно, что ее расстроило больше: пропажа мужа или пропуск сеанса массажа.

— Вот тогда мне и позвонила Лика, — продолжила женщина. — Она волновалась: почему меня не было в салоне? Я ей все рассказала, и она тут же дала мне ваш телефон, сказав, что вы настоящий волшебник сыска.

А «волшебник сыска» Рокотов в это время размышлял: сразу отправить дамочку домой или дать ей возможность еще минут пять заниматься демонстрацией длины ее чудесных ног.

— Тут еще вот что…

Рокотов очнулся от мыслей и прислушался к голосу Лизы.

— Эфэсбэшники, когда шарили у меня по комнатам, друг с другом много говорили. И я услышала странную вещь. Оказывается, не один известный ученый пропал в Москве или умер внезапно. Говорят: «Прямо мор пошел среди ученых людей». Основная причина смерти — инфаркт, хотя мало кто болел. Мой Сережа никогда на сердце не жаловался. Он спортом много занимался, чтобы быть в форме.

Рокотов еще раз окинул взглядом шикарную фигуру Лизы, ноги, высокую грудь и понял, что господин профессор Шмелев прилагал много усилий, чтобы быть в форме и соответствовать своей молодой супруге. Может, от этого и умер? И лежит сейчас на столе в морге с биркой на ноге, никем не опознанный, потому как упал на асфальт по дороге домой?

Что‑то услышанное от Лизы не давало ему покоя. Он никак не мог сосредоточиться. А когда сумел собраться с мыслями, то вспомнил слово «инфаркт».

Черт побери! Моментально память подсказала непонятную смерть здоровяка Стельникова, невероятный случай с Синеоковым и прочие события недавнего прошлого.

Константин взглянул на Лизу и понял, что отказать ей не сможет. Хотя бы из‑за того, что есть смутная надежда связать воедино множество разрозненных нитей. А еще потому, что Лиза ему понравилась, да и до боли жалко вдруг ему стало эту молодую женщину. Такие, как она, созданы лишь для того, чтобы купаться в роскоши, скрашивая приближающуюся старость знаменитым и богатым мужьям.

Была и еще одна причина. Очевидно, Лиза проявляет такую заботу о поисках хотя бы тела мужа для того, чтобы вступить в законные права обладания наследством. А пока тело не найдено, решение проблемы наследования будет оставаться под вопросом. Особенно это касается банковских счетов пропавшего, если таковые имеются. Но когда труп найдется, множество вопросов снимутся сами собой.

— Я возьмусь за ваше дело, — произнес Рокотов. И поспешно добавил, увидев сияющее лицо молодой женщины: — Но учтите, надежда на положительный результат очень небольшая. Шансы отыскать вашего мужа невелики, раз уж он не нашелся сразу. Поэтому на всякий случай приготовьтесь к самому худшему.

— Да, я понимаю… — вздохнула женщина и обреченно что‑то прошептала в пустоту.

Прощаясь, Лиза приподняла вуаль, и у Константина екнуло сердце, когда он увидел огромные и влажные глаза чудесного карего оттенка. Лиза взяла его за руку, робко сжала ее и тихо произнесла:

— Я надеюсь на вас, Константин. Мне почему‑то кажется, что именно вы разрешите все мои проблемы.

Остаток дня Константин посвятил сбору материалов по делу. Выяснились любопытнейшие подробности.

Начать с того, что за последний год, словно чума пронеслась по городу, выбив из строя исключительно ученых, видных специалистов, даже академиков. Единицы скончались естественной смертью. Во всех остальных случаях имело место то, что можно с уверенностью назвать насильственной смертью.

Директор Института клинической психиатрии был найден в подъезде собственного дома, забитый насмерть пустыми бутылками. Крови натекло столько, что ее отмывали полдня…

Ученый–психиатр никогда не был богатым человеком. Жил скромно, как и многие его коллеги. Ходил со старым портфелем, набитым специальными журналами и рукописями статей. Следствие склонялось к тому, что он стал жертвой спонтанного насилия. Вероятнее всего, ученый погиб от рук наркоманов. О чем свидетельствовали найденные тут же в подъезде предметы, которыми пользуются наркоманы: резиновый жгут, ложка, покрытая гарью. Именно так наркоманы разогревают наркотический состав, прежде чем ввести его в вену.

Приблизительно такой же смертью погибли известный академик–словесник, специалист по раннему Пушкину, а также профессор–офтальмолог из Третьего медицинского института, автор революционных изобретений в области медицины глаза. Их обоих забили насмерть. Одного долго и садистски били железной трубой около автостоянки, где он припарковал свою «Тойоту».

Как выяснилось, он умер сразу. И было абсолютно непонятно, почему и после смерти ему было нанесено около сорока ударов только по голове. В последний путь погибшего провожали в закрытом гробу.

Другого убили у продовольственного магазина, куда он спустился, чтобы приобрести кое–какую выпивку для продолжения семейного праздника. Его толкнули (вряд ли случайно), он упал грудью на металлическую решетку низкого забора и остался некоторое время в таком положении, взывая о помощи. Прохожие испуганно пробегали мимо, а какие‑то мальчишки, а возможно, и наркоманы обшарили его карманы и выгребли те деньги, что он имел для приобретения коньяка.

В обоих случаях преступников не нашли, что понятно. Эти наркоманы едва ли помнили, что натворили.

Но если с этими преступлениями было все относительно ясно, то полтора десятка других никак не укладывались в привычные рамки. Практически все ученые погибли от инфаркта. Причем до этого они все исчезали на некоторое время, словно проваливались в неизвестность. Затем их тела находили в самых неожиданных местах: под Каменным мостом, на аллее Измайловского парка, в зоопарке и даже в котловане здания, воздвигаемого на месте бывшего Военторга, что на Воздвиженке.

Это произошло с физиком–ядерщиком Дунаевым, химиком Погосовым, микробиологом Башкиным и многими другими. Сходство обстоятельств смерти наводило на мысль о том, что за всем этим стоит некая неведомая сила. Но что это за сила и на кой ей понадобилось лишать жизни ученых мужей таким мудреным способом — оставалось загадкой.

Все эти случаи никак не смахивали на привычную уголовщину, потому что личные вещи и деньги оставались в карманах погибших. Если бы пропадали ключи от квартир и машин, можно было бы предположить, что убийства совершены с целью ограбления жилья или угона автотранспорта. Ничего подобного! Ключи оставались в карманах покойных. Получалось, что неведомого убийцу (если это был убийца) деньги и вещи покойных не интересовали. По–видимому, у него были гораздо более серьезные замыслы.

Как он обычно всегда и поступал в таких случаях, Константин решил составить для себя более точное представление о личности пропавшего. С этой целью он и договорился с Лизой о посещении ее квартиры. Константин звонил с некоторым трепетом: все‑таки Лиза почти вдова и еще неизвестно, как она отнесется к просьбе покопаться в вещах ее мужа, особенно после того как ее дом перевернули вверх дном асы шмона из ФСБ.

— Приезжайте, Константин! Прямо сейчас приезжайте! Я вас жду…

В голосе Лизы чувствовалась искренняя радость, что в таких обстоятельствах могло показаться странным. Пробиваясь в машине сквозь бесконечные московские автомобильные пробки, Константин раздумывал над этим и решил, что Лизе просто страшно одной в огромной квартире. И он оказался прав.

С трудом найдя место для парковки на забитой машинами Тверской, Константин не без усилий открыл высоченную резную дверь парадного. Миновав консьержку — бабку с колючим взглядом, — он поднялся на лифте и позвонил в дверь, которая тут же распахнулась, словно Лиза сторожила его у входа. Вероятно, так оно и было.

— Проходите, Константин! — Лиза радостно прыгала вокруг детектива. — Кофе, чай или что покрепче?

Константин впервые увидел Лизу без вуали и шикарного наряда. Он поразился, до чего же эта женщина хороша в простых голубеньких джинсах и желтой маечке, плотно облегавших ее идеальную фигуру. От спиртного он вежливо отказался, но перед кофе устоять не смог. Кофе пили в большой комнате, которую Лиза кокетливо называла столовой. Вдоль стен выстроились высоченные шкафы на гнутых ножках и с резными дверцами. За стеклом шкафов матово отливал старинный фарфор, фантастическую стоимость которого Рокотов даже и не пытался определить.

Лиза прикатила из кухни столик на колесиках. Она расставляла чашечки, пододвигала вазочки с джемом и тарелочки с бисквитами, раскладывала изысканные льняные салфеточки с вышитой на них монограммой «Л&С» — подарок на свадьбу Лизы и Сергея. Сама хозяйка трещала без умолку. Рокотов понял, что оказался прав. Бедная женщина едва с ума не сошла от ужаса в огромной квартире. Богатым мало кто сочувствует в их горе. В народе принято считать, что деньги решают все. Вот и приходится богатым куковать в одиночестве.

Рокотов пил кофе такого замечательного вкуса, который не мог ни с чем сравнить, потому что никогда ничего подобного в жизни не пробовал. Заодно он просматривал гору толстых альбомов с фотографиями, которые Лиза притащила из соседней комнаты, роняя снимки и подбирая их на ходу. Родители, дача, коллеги, свадьба, свадебное путешествие, отпуск в Коста–Брава, отпуск в Финляндии, отпуск на Сейшелах.

Видно было, что Сергей, — супруг Лизы, не бедствовал и не скупился, компенсируя разницу в возрасте тем, что честно тратил на молодую жену все, что зарабатывал. А зарабатывал он немало.

Это Рокотов понял. Когда сумел уединиться в кабинете таинственно исчезнувшего генетика, Лиза оставила Константина в покое, принеся вазочку с фруктами и пожелав сыщику «не перетрудиться».

Перелистывая бумаги Сергея Шмелева, из тех, что ФСБ оставила, не посчитав нужным забрать с собой, Константин пришел к выводу, что напал на след. Как говорится, в конце тоннеля забрезжил свет.

Сергей Шмелев был ученым–генетиком, вплотную подступившим к практическому разрешению задачи, над которой билось уже третье поколение его коллег. Эта задача заключалась в разработке того, что называют «оружием избирательного применения», «милитаризацией ДНК–технологий», или «клонированной опасностью». Журналисты изобрели для этого не совсем точный, но красивый термин — «этническое оружие».

В получении результатов работы Сергея Шмелева были заинтересованы слишком многие: правительства и спецслужбы всех стран мира, лидеры мирового террора, религиозные фанатики, полоумные миллиардеры — короче, все, у кого уже были намечены цели, как использовать эту ужасную штуку, и имелись в наличии деньги, чтобы это оружие создать и потешить свое тщеславие, претворив теорию в практику.

Пока в научных и околонаучных кругах велись Ожесточенные дебаты о том, насколько вероятно создание подобного оружия, Сергей Шмелев, будучи также старшим консультантом одной биотехнологической компании с государственным участием, решил взглянуть на проблему истребления людей по расовому признаку с несколько другой стороны. И достиг поразительных результатов.

Более тридцати лет назад, в 1970–е годы, во многих университетах и научно–исследовательских центрах США велись исследования в области биотехнологии и генной инженерии. Одним из таких центров был Стэндфордский университет. Летом 1973 года его сотрудник П. Берг решил провести следующий эксперимент: перенести ген ракового вируса СВ-40 в клетки кишечной папочки.

Во время подготовки к этому эксперименту мистеру Бергу с другого конца Америки позвонил мистер Поллак, в то время возглавлявший лабораторию в Колд–Спринг–Харборе, в которой также проводились исследования в области молекулярной биологии и генетики. Он узнал о готовящемся эксперименте Берга и, поскольку кишечная палочка обитает в кишечнике всех людей, решил высказать ему свои опасения:

«Где гарантия, что такая «переделанная» бактерия не вырвется из лаборатории и не заразит все человечество, породив при этом вселенскую опасность неудержимой эпидемии рака?»

Это предположение так поразило Берга, что он решил отказаться от своего эксперимента, да еще и направил в редакцию журнала «Science» открытое письмо, которое было опубликовано в июле 1974 года. В этом письме он призвал биологов не проводить рискованных экспериментов, которые могут привести к появлению бактерий с повышенной устойчивостью к антибиотикам.

Берг решил еще и организовать научную конференцию в городке с названием Асиломара, расположенном на берегу Тихого океана, недалеко от родного Бергу Стэндфорда. В конференции приняли участие многие авторитетные ученые и руководители фирм в области биотехнологии, а ее результатом стало единогласное принятие решения о том, чтобы различные эксперименты с рекомбинантными (то есть составленными из генов разных организмов) ДНК проводить только в специально оборудованных лабораториях, чтобы оградить окружающую среду от возможной биологической опасности.

Что же творится сейчас? Сложнейшие биотехнологические разработки выплеснулись за пределы Стэндфордского университета, лаборатории в Колд–Спринг- Харборе и других научных центров. Множество никому не известных компаний, таких как Advanced Cell Technology, Dream Technologies International, заявили о проведении опытов по клонированию человека, последняя же вообще заявила о наличии в ее распоряжении неких лабораторий в Коста–Рике и в Африке, где уже давно ведутся эксперименты по клонированию животных и человека.

Также ярким примером является и компания «Clonaid», тесно связанная с так называемой сектой раэлитов. Сектой, открыто заявившей всему миру о намерении клонировать Иисуса Христа, обеспечить, опять же путем клонирования, вечную жизнь своим членам и прославившейся другими, не менее громкими заявлениями.

Пока мир шумит и обсуждает, что необходимо сделать в области генной инженерии, а что недопустимо и нечеловечно, потому что противоречит закону, установленному божьей милостью, Сергей Шмелев и его незаметная компания в условиях полной изоляции проводили эксперимент за экспериментом в области биотехнологий.

Константин листал толстые подшивки лабораторных исследований с вклеенными фотографиями людей в гермокостюмах и не верил глазам своим.

«Этническое», а точнее, «генетическое оружие» оказалось не плодом фантазии писателей. Это практически осуществленная реальность. Могут быть созданы новые штаммы бактерий и вирусов, устойчивых к воздействиям антибиотиков и противодействию естественного человеческого иммунитета. Могут быть созданы вирусы, несущие опасность только для определенных категорий людей, например штамм, действующий только на людей, принадлежащих к определенному этносу или имеющих определенный цвет кожи, причем вредоносное воздействие будет проявляться не обязательно в виде смерти человека.

Действие этого штамма вполне может повлечь бесплодие или привести к тому, что следующие поколения будут рождаться с тяжелыми наследственными болезнями.

Среди прочих бумаг Сергея Шмелева Константин обнаружил листок, на котором рукой Сергея была сделана выписка из документов Британской медицинской ассоциации.

«В ближайшее десятилетие может быть создано генетическое оружие массового уничтожения. Быстро прогрессирующее развитие генетики способно уже в ближайшие годы стать причиной проведения невиданных по масштабу этнических чисток», — говорилось в отчете БМА.

«Понятно, что человечеству не привыкать к соседству со смертоносным оружием, но, пожалуй, еще не бывало такого, чтобы технологии по его созданию в таком количестве и качестве оказывались в руках частных и весьма слабо контролируемых компаний», — так думал Шмелев.

Особое его внимание привлекли материалы о сложностях анализа определенных генетических последовательностей, взятых из тканей подопытных животных.

Здесь активно использовались так называемые генетические чипы — электрохимические устройства, способные определять состояние множества генов одновременно. Результатом стало то, что ученые сумели клонировать свиней, генетический набор которых содержал человеческую ДНК, что вплотную приблизило Сергея к тому, чтобы стать родоначальником промышленной генной инженерии.

У Константина постепенно складывалось впечатление, что в своих исследованиях Сергей Шмелев вплотную приблизился к созданию «цифрового человека», настолько глубоко его лаборатория занималась исследованиями в области планирования сознания и контроля за поведением человека. Главная сложность заключалась в том, как совместить возможности человеческого мозга и компьютера.

Константин попросил у Лизы несколько фотографий Сергея Шмелева. Сейчас Рокотов сидел и задумчиво рассматривал фото моложавого седовласого мужчины с искорками в глазах. Рокотов думал о том, что этот человек, по сути, является одним из вождей биотехнологической революции. И у него должно было быть немало врагов. Но сначала требовалось разрешить самые простые сомнения.

Сомнения развеяла сама Лиза. Она рассказала Рокотову, что познакомилась с Сергеем на ежегодном балу, который устраивает Дворянское собрание Санкт- Петербурга, Оказалось, что сама Лиза родом из Питера, а на бал ее затащила подружка, которая уже нашла себе именно здесь богатого мужа. Лизе не нравились подобные сборища, на которых шиковали российские скоробогачи, швыряя деньги направо и налево. Но и в девках засиживаться не устраивало.

Сергей Шмелев произвел на нее впечатление своим умением красиво ухаживать. Когда они познакомились поближе, Лиза узнала, что Сергей — известный ученый, несколько лет назад потерявший жену, погибшую в автокатастрофе. Все это только укрепило девушку в мысли, что она нашла того человека, которому сможет доверить себя.

Короче, Рокотов понял, что у Лизы и в мыслях не было ускорить процесс своего превращения во вдову. С мужем они жили душа в душу и даже подумывали о потомстве.

Прощаясь с Константином, Лиза после секундного колебания прижалась к нему и неловко поцеловала в щеку, как клюнула. И тут же захлопнула дверь. Константин постоял некоторое время, прислушиваясь к тому, как она тщательно закрывает многочисленные замки, отчаянно гремя на весь подъезд. В какой‑то момент Рокотову показалось, что Лиза видит в нем не только умелого сыщика.

Дело требовало срочного решения. И не только потому, что Лизе надо было вступать в права владения богатым наследством. А еще и потому, что Рокотову не терпелось положить конец длинной череде загадочных смертей, как косой выкашивавшей цвет российской ученой мысли. Со своими проблемами он решил обратиться к тому, к кому редко обращался за помощью, не желая показать, что и он сам может испытывать непреодолимые затруднения…

Бывший генерал ФСБ Константин Иванович Богомолов, в настоящее время ответственный сотрудник Администрации Президента, занимающийся проблема- ми национальной безопасности, а для Рокотова просто дядя Костя, согласился принять частного детектива, тем более что имелся не служебный повод — день рождения супруги генерала, Ангелины Сергеевны, приходившейся Рокотову–младшему родной теткой.

— Геля, Костик прибыл! — довольным голосом прогудел генерал Богомолов, обращаясь в сторону кухни. — А Рокотов–старший еще в пути, только что звонил, извинялся, что задерживается.

Отец Константина, Рокотов Михаил Никифорович, полковник, помощник Богомолова, как всегда, выполнял одно из многочисленных поручений генерала.

Ангелина Сергеевна выглянула из кухни, махнула племяннику рукой в знак приветствия и исчезла. Несмотря на то что день рождения был у нее, вся подготовка, как водится, легла на женские плечи.

— Ну, Костик, рассказывай, сколько жулья отловил? — Богомолов говорил громко и раскатисто, как и положено человеку с положением. — Все бегаешь по задворкам, покою тебе нет? И что тебя так влечет бросать город и мчаться за тридевять земель разыскивать девчонок, украденных колдунами?

Богомолов, вероятно, вспомнил одно из недавних рокотовских дел. Константин не хотел зря терять время, да и Ангелина Сергеевна уже звенела посудой, собираясь подавать на стол. Излагая свое дело Константин с тревогой замечал, как постепенно мрачнеет лицо генерала. Когда Рокотов–младший закончил, Богомолов хмыкнул, хлопнул ладонью по столу и встал. Он ходил по ковру, а Рокотов–младший наблюдал.

— Мой тебе совет: не лезь ты в это дело. — Богомолов взглянул Константину прямо в глаза. — Не твоего уровня эта история. Если хочешь знать, в данный момент ФСБ перетряхивает весь мир на предмет поиска тех, кому нужны Шмелев и его научные исследования.

— А что, если он перебежал? — предположил Рокотов–младший. — Ну, предложили ему большие деньги, то да се…

Богомолов отмахнулся, словно ему была неприятна даже такая мысль.

— Не тот это человек. Да и не доверили бы ему лабораторию, в которой решается, вероятно, судьба страны и ее места в будущем мировом устройстве.

— Тогда что же?

— Думаем, размышляем, ищем, — осторожно ответил генерал. — А тебе еще раз советую: брось это дело и занимайся своей бытовухой. Оставь политику, особенно такую опасную. Даже за упоминание имени Шмелева не в том месте и не в то время можно запросто голову потерять.

Богомолов подошел к Константину и хлопнул его по плечу. Давно знавший генерала Рокотов–младший понял, что ничего от него не добьется, а похлопывание по плечу — знак окончания беседы.

Остаток вечера посвятили исключительно разговорам за столом о кулинарных способностях Ангелины Сергеевны, которая на этот раз превзошла саму себя, поразив мужчин дивным столом в традиционном русском стиле — расстегаи, черная икра по–егорлыкски, стерлядь в топленом масле и рыжики в сметане.

Глава 3

УБИЙСТВЕННЫЙ КОМПРОМАТ

Пробудился Александр, когда в комнате царила тьма, посмотрел на светящийся циферблат часов — почти девять вечера.

— Как бы не проспать намеченную встречу, — проговорил он вслух и, потянувшись до хруста, быстро встал.

Скорее машинально, чем осознанно, дернул несколько раз руками, изображая для собственного самоуспокоения, что делает гимнастику. Затем крякнул удовлетворенно и отправился в ванную комнату. Водные процедуры заняли не очень много времени, и вскоре Александр, обернувшись внушительных размеров полотенцем, вернулся в комнату, подошел к спящей девушке, нагнулся к ней и легонько погладил ее по голове. Лола тут же проснулась, обхватила его за шею, привлекла к себе и впилась в его губы страстным поцелуем. Однако Позин никакого желания не ощутил, хотя рефлекторно ей ответил. Ее рука бесстыдно скользнула под полотенце.

— Вы меня не хотите? — громким шепотом спросила Лола, исследовав состояние его «приятеля».

— Уже почти девять часов, нам бы не опоздать на встречу, — невпопад ответил Александр, понимая, что говорит совсем не то, что девушке хотелось услышать.

— Если бы хотели близко пообщаться, могли бы меня разбудить пораньше.

Капризный тон Лолы, признаться, несколько удивил Позина.

— А знаете, как может быть опасна отвергнутая женщина? — лениво потягиваясь на постели, спросила Лола.

— Честно говоря, нет, — немного растерянно ответил Позин.

За всю его долгую и довольно беспорядочную жизнь женщины не делали ему ничего дурного, если не считать специфических болезней, которые передаются при занятиях сексом. Но к этим вещам он с ранней юности относился вполне терпимо, философски замечая: «Не знаешь, где найдешь, где потеряешь». Впрочем, уже лет пятнадцать у него был свой доверенный врач–венеролог.

— Вы, конечно, правы, Александр. Заниматься сексом в спешке нам с вами не пристало. Пора пообедать. Ведь я обещала, что после десяти часов мы с вами будем в баре.

Ресторан был абсолютно пуст, и обслужили их достаточно быстро. Александр, наверное, от волнения, в котором сам себе не признавался, ел без аппетита заказанные Лолой миноги, угри и роскошную уху из осетрины. Не спрашивая Позина, девушка заказала триста граммов водки. Он выпил свою порцию, как будто это была вода.

— Волнуетесь? — заговорщическим шепотом спросила Лола, хотя вокруг никого не было.

— Наверное, — неопределенно ответил Позин.

Похоже, водка развязала Лоле язык, потому что она задала естественный, хотя и довольно глупый вопрос:

— Простите за бестактность, но что могло связывать вас, такого рафинированного джентльмена, с придурковатой проституткой?

Позин внутренне возмутился — какого черта эта мымра лезет в его личную жизнь? Тем не менее вида не показал и спросил ледяным тоном:

— Ваш вопрос продиктован профессиональным журналистским интересом?

Ничуть не смутясь, Лола игриво улыбнулась:

— Исключительно обычное женское любопытство.

— Есть вещи, милая Лола, которые трудно выразить словами. — Позин поймал себя на том, что произнес до тошноты пафосную фразу.

— И вы всерьез надеетесь отомстить?

Ему надоел этот вкрадчивый допрос.

— Давайте закроем эту тему и поговорим о чем‑нибудь более приятном, например о том, как проведем завтрашний день, — сухо предложил Позин.

— У нас впереди еще долгая ночь, — недвусмысленно ухмыльнулась Лола. — Ваша беседа с моим приятелем вряд ли отнимет больше часа, а потом я все- таки попытаюсь вас соблазнить и постараюсь пообщаться с вашим «приятелем».

Это обещание в ее устах прозвучало удивительно вульгарно, и Позина едва не передернуло.

— А зачем вам это нужно? — с искренним недоумением спросил Александр.

— В смысле, переспать с вами? — Она постаралась мило улыбнуться.

«Мило явно не получилось», — отметил про себя Александр и чуть заметно улыбнулся.

Эту улыбку девушка расценила по–своему.

— Видите ли, Александр, я коллекционирую знаменитых мужчин. А раз уж вы. попали ко мне в лапы, я не пройду себе, если упущу такой шанс.

Решительный вид собеседницы насмешил Позина.

— А разве я достаточно знаменит?

— Для меня вполне.

— А потом, как Даша Асламова, вы напишете книгу, в которой дотошно отразите свои постельные занятия с известными личностями?

Либерал в области морали, Позин не видел в этом ничего дурного. В конце концов, каждый зарабатывает на прожитье как умеет, но стать одним из героев будущей книги Лолы ему никак не улыбалось.

— Описывать свои романы я вовсе не собираюсь, но согласитесь, хотя бы внешне я намного привлекательней этой Асламовой.

— Согласен всем сердцем и душой. — Александр послал Лоле через стол воздушный поцелуй.

Внешность Асламовой абсолютно противоречила представлениям Позина о женской привлекательности, и он, до некоторой степени мнивший себя эстетом, никогда бы не поддался ее чарам.

Бар, куда они спустились после ужина, находился в подвале и имел еще второй вход с той стороны гостиницы, что смотрела на море. Двери были широко распахнуты, и выглянувший наружу Позин почувствовал на губах вкус соленого ветра и успел заметить более обширную, нежели перед фасадом, автостоянку.

— Это место популярное, молодежь приезжает и приходит сюда танцевать, но это в выходные. Сегодня там будет пусто, — пообещала Лола и была права.

Они устроились за столиком недалеко от входа и почти напротив стойки, которая располагалась в глубине, за танцевальной площадкой. Недалеко от столика, который они заняли, был небольшой круглый подиум с шестом.

— По субботам и воскресеньям тут стриптиз, — перехватив его взгляд, пояснила Лола, проявляя завидную осведомленность.

За танцевальной площадкой в глубине зала тоже стояли столы, отгороженные от передней части бара перегородками. Хотя в баре совершенно никого не было, музыка гремела во всю мощь, а по залу метались разноцветные лучи прожекторов, мигала подсветка на стенах.

Александр остро почувствовал некую абсурдность происходящего. Если бы в баре было полно пьющих и пляшущих людей, эта звуковая и световая какофония смотрелась бы уместно, но когда народу не было, пространство бара, заполненное громкой музыкой и мигающим светом, производило впечатление какого‑то странного организма, работающего вхолостую. Судя по всему, партитура света была настроена раз и навсегда: время от времени бар погружался в кромешный мрак и только два ярких прожектора освещали площадку для стриптиза.

«Наверное, такое освещение необходимо для финальной части представления», — логически предположил Позин.

— Вы будете что‑нибудь пить? — спросила Лола.

Александру показалось, что ее чуть смуглое лицо побледнело, а может, виной тому был бликующий свет?

— Пожалуй, от большой чашки капуччино не откажусь, — ответил Позин.

Лола отправилась к стойке и сделала заказ. Через несколько минут юная официантка с веселыми блудливыми глазками, в коротенькой юбчонке принесла на подносе бутылку «Русского стандарта», две рюмки, большую чашку капучино и на тарелке Несколько ломтиков сыра. Позин вопросительно взглянул на свою собеседницу.

— Мы же должны угостить моего приятеля, а он — человек выпивающий. А пока составьте мне компанию!

Позин составил. Она выпила свою рюмку до дна, потом налила вторую и с коротким перерывом опрокинула третью. Сыр остался нетронутым. Только тут Позин понял, как она нервничает.

— При таком ритме вы быстро войдете в состояние, когда и знакомых не узнают, — неловко пошутил он.

— Не волнуйтесь, он сам нас узнает, — безразлично откликнулась Лола, наливая очередную рюмку, — а я хочу танцевать!

Позин с некоторым изумлением увидел, как она решительно поднялась из‑за стола, взошла на круглый подиум и весьма профессионально начала извиваться вокруг шеста, делая в его сторону недвусмысленные призывные жесты. Зрелище было не слишком аппетитное, и Позин отвел взор. Он никогда не любил бьющей по барабанным перепонкам современной музыки и мечущегося по полу, стенам и потолку света. Лично его это сочетание раздражало и отупляло. Чтобы отвлечься, Александр подумал о том, что если бы кому‑то надо было его похитить или убить, то именно так и следовало сделать. Ведь никто не знает, что он в этой гостинице: паспорта у него с собой нет и Лола сняла номер на свой. Достаточно тюкнуть по башке и утопить в заливе. Все концы в буквальном смысле в воду. Воображаемая картинка даже несколько развеселила Позина своей нереальностью. Он много лет следовал непреложному закону: ни с кем не конкурировать, не конфликтовать и никому не переходить дорогу.

И в самом деле, кому он нужен? Легкое дуновение опасности коснулось его, когда он подумал о гибели Ленки.

«Может, зря я вообразил себя частным детективом?» — промелькнуло в голове.

Но он тут же отогнал эту недостойную мысль. В конце концов, он был ее единственным другом и имеет право хотя бы выяснить, что на самом деле произошло.

Лола продолжала без признаков усталости выделывать какие‑то движения на стриптизной площадке, ко гда в бар вошел высокий, очень худой человек с пышной гривой черных волос, в темных очках и с черным футляром, в котором, скорее всего, была гитара. Двигался он странно, как будто на шарнирах. Своей походкой он напомнил Позину Волка из незабвенного мультика «Ну, погоди!».

Человек заметил извивавшуюся Лолу, бесцеремонно хлопнул ее по попке, и они оба подошли к столику, где сидел одуревший от музыки и света Позин.

— А вот и Вадим, — представила Лола прибывшего.

— Александр, — привстав и протягивая руку, назвался Позин.

Рука Вадима была сильная, но холодная и потная. Едва поставив футляр на пол, Вадим наполнил обе рюмки, вопросительно взглянул на отрицательно качнувшего головой Позина, пробормотал нечто вроде «за успехи» и залпом выпил. Лола резво последовала его примеру.

— Ты сегодня рано закончил работать, — констатировала она, опрокинув водку в рот.

— Можно сказать, играл для себя, — зло объяснил Вадим. — У нас в кабаке вообще глухо было сегодня: за весь вечер человек пять, да и те только кофе пили с коржиками. Хозяйка закрыла в десять, и я тут же рванул к вам. — Вадим уже опрокинул вторую рюмку и наливал третью.

— Поиграешь нам? — спросила Лола и, обращаясь к Позину, добавила: — Он блистательный гитарист.

— Не вопрос, с удовольствием поиграю, — согласился Вадим и тут же кивнул гривой в сторону. — Только пусть они вырубят эту долбозвонскую фигню.

— Кстати, нельзя ли сделать музыку немного потише? — поддержал Александр.

Лола нетвердой походкой направилась к бару, а вернувшись, доложила:

— Потише они сейчас сделают, а совсем выключить не хотят, потому что там, — она махнула рукой в глубину бара за перегородки, — веселится молодая компания, которая танцует прямо у столиков. — Девушка фыркнула. — Наверное, день варенья отмечают…

Действительно, сквозь шум и грохот доносились отдельные нечленораздельные выкрики. Все та же блудоглазая официантка принесла еще бутылку водки, три стакана апельсинового сока и неизменный капуччино. Лола быстро заглотнула еще пару рюмок водки, запила соком. Потом они перемолвились с Вадимом о каком‑то Митяе, которого оба давно не видели.

Позин откровенно заскучал.

Словно почувствовав это, Лола встала и объявила:

— Не буду вам мешать, мальчики. Когда поговорите, поднимайтесь в номер, там Вадим нам поиграет и попоет… — Она уже двинулась прочь, но остановилась и кивнула на стол. — Да не забудьте бутылку захватить. Я за все уже заплатила.

Вадим махнул еще дну рюмку, словно для храбрости, и уставился своими черными очками на Позина, то ли изучая своего визави, то ли собираясь с мыслями. Потом заговорил тихо и скороговоркой, и то, что Позин услышал, показалось ему совершенно невероятным.

— Все началось с того, что ваша подружка последнее время довольно активно и успешно приторговывала наркотой, в частности афганским героином, который поставлял ей один крупный делец, таджик по имени Мирзо. Имя вам что‑нибудь говорит?

Позин отрицательно покачал головой. За калейдоскопом «знакомых» Лены он при всем желании уследить был не в силах, среди них попадались представители и кавказских, и среднеазиатских народов, случа–лись и охочие до белых женщин обеспеченные африканцы, но чтобы Ленка могла торговать чем‑нибудь иным, кроме собственного тела? Да у нее на это просто мозгов не хватило бы!

— Сильно сомневаюсь, что Шестакова имела дело с наркотиками, — отрезал Позин. — Да, Ленка любила выпить и иногда нажиралась до вполне свинского состояния, но наркотиками никогда не баловалась.

— Наивный вы человек, Александр, — снисходительно прошептал гривастый. — Наркота включается в систему, в эти так называемые садомазохистские забавы, в которых ваша подруга была выдающаяся умелица. Если участники под наркотиками, идет особый кайф, — со знанием дела объяснил он.

— Но сама‑то она не принимала? — с надеждой спросил Позин, как будто теперь это имело какое‑то значение.

— Ничего определенного сказать не могу. Зато клиентов щедро потчевала по потребности, причем клиентов, чьи имена у всех на слуху, — прошептал он зловеще и напряженно зыркнул по сторонам: не подслушивает ли кто?

— А откуда вы‑то так хорошо осведомлены? — шепотом же спросил Позин.

— А я, знаете ли, неоднократно принимал участие в мероприятиях под руководством госпожи Шестаковой. Грешен, признаюсь, в том, что я — отпетый мазохист. Люблю, чтобы меня крепко привязывали, лупили хлыстами. А какой у покойной был набор вибраторов! — воскликнул он и мечтательно вздохнул. Позин промолчал, ибо тут возражать было нечего. К своей деятельности покойная относилась серьезно и весьма основательно: регулярно посещала секс–шопы и приобретала все новинки, иногда с гордостью демонстрируя свои покупки Александру. Он еще тогда про себя посмеивался — ну точь–в-точь ребенок, получивший новую желанную игрушку. Вот и доигралась.

— Допустим, вы говорите правду, но что все‑таки произошло? — Позину был неприятен этот гривастый мазохист и пьяница, и он стремился к финалу.

— Подруга ваша однажды попыталась кинуть Мирзо — то ли не заплатила в срок, то ли заявила ему, что товар негодный, от него получила. В общем, Мирзо в своем обычном стиле наехал на нее с реальными угрозами и через день, чисто конкретно, получил пулю в затылок в подъезде собственного дома. Слыхал я, что он шантажировал ее по телефону какой‑то видеосъемкой, где были она и кто‑то очень известный.

— Уж не человек ли, похожий на прокурора? — попытался пошутить Позин.

Но собеседник шутки не принял:

— Точно, не с прокурором, а с кем‑то и того хлеще.

Александр не счел нужным гадать с кем.

— Вы видели эту кассету? — спросил он.

— Конечно, нет. Но предполагаю, где она может быть.

Его «предполагаю» прозвучало как «знаю наверняка».

— Так вы думаете, что все дело в той злополучной кассете? — Позин все еще не видел логической связи между гибелью Мирзо и убийством своей подруги.

— Уверен. Ее застрелили через три дня после Мирзо. Он перестал звонить, пропал, она и думать о нем забыла, а тут — хлоп. — Гривастый стукнул себя по голове.

«В этом он прав, — подумал Позин, — Ленка обладала удивительной способностью жить исключительно настоящим моментом».

— Как я понимаю, вы готовы помочь мне достать эту кассету? — вслух сказал он.

— Денег больших будет стоить, потому как дело опасное, — мрачно выдал Вадим.

— Я заплачу, сколько скажете. — Позин никакой опасности для себя не видел: в крайнем случае, ничего не стоило подключить службу безопасности Доло- новича Ребята там работали профессиональные и ушлые. — Кассета в Питере?

— В Москве.

— А почему вы туда не приехали?

— Опасно, — пробурчал Вадим и вновь оглянулся по сторонам. — Даже здесь, где все меня знают, опасно.

Позин тоже посмотрел вокруг. У бара стоял какой- то человек, оживленно беседовавший с барменом, блудоглазая официантка проплыла в глубь бара с полным подносом. Там продолжались шумные танцы.

— На той неделе приеду в Москву, и мы встретимся как будто случайно и очень ненадолго. О месте и времени встречи надо договориться сейчас.

Позин уже утратил логику в рассуждениях Вадима, когда в Москве опасно, а когда нет. Но ему была нужна кассета любой ценой.

— Сколько хотите за кассету? — спросил он.

— Тридцать тысяч баксов! — выдохнул Вадим. — Ради такой суммы я пойду на риск. Большой риск.

— Согласен, — без колебаний ответил Александр. В этот момент световая система в очередной раз осветила стриптизный подиум, освещение в зале потухло. Когда свет зажегся, Позин увидел, что гривастый уронил голову и уперся подбородком в стол.

«Здорово же он наклюкался», — брезгливо подумал Александр и слегка тряхнул собеседника за плечо. Неожиданно тело Вадима медленно сползло со стула и ухнуло на пол.

Потрясенный Позин в бликующем свете явственно разглядел массивную рукоятку ножа, торчащую над спутанной гривой черных волос. Музыка играла все так же громко, из глубины бара раздавались какие‑то не стройные выкрики. Александр вскочил. Человек, до того стоявший у стойки, медленным шагом направился в его сторону, у него в руке был пистолет с глушителем, нацеленный на Позина, который застыл как истукан.

— Не бойтесь, Александр Викторович, стрелять он не будет, — кто‑то дружески шепнул ему на ухо.

Позин хотел обернуться, но его уже держали четыре крепкие руки. Ему на лицо легла влажная повязка, нечто вроде маски, спускавшаяся до подбородка. Тряпка была влажная и пахла вполне приятно. Александр несколько раз вдохнул этот запах и почти тут же отключился.

Пришел он в себя от резкого света лампы, какие бывают в операционных. Она была направлена прямо ему в лицо, и он зажмурился. От рук и ног тянулись какие‑то проводочки, как при съеме кардиограммы.

— Не хотите ли пить? — спросил низкий мужской голос.

— Не отказался бы, во рту пересохло, — сразу ответил Александр: во рту было не только гадко, но и действительно сухо.

Голову Позина аккуратно приподняли и подали большой стакан прохладного сока. Жажда была утолена, и теперь он чувствовал только легкость и приятное утомление, какое бывает после изрядной физической нагрузки. И тут он услышал хорошо знакомый ему голос — сочный баритон, привыкший командовать.

— Не волнуйся, Саня, никакого вреда тебе не причинят, — предупредительно заверил тот.

— А я и не волнуюсь… — Ответ вышел как бы сам собой.

— Вот и прекрасно! — одобрил баритон.

— Не вполне согласен, — возразил Александр, но тот продолжил, не среагировав на его замечание:

— Я задам тебе несколько вопросов, на которые ты ответишь правду, поскольку я задаю эти вопросы в интересах безопасности нашего общего с тобой государства. Ты ведь всегда был государственным человеком? Не так ли?

— Так. Был и есть. — Позину было легко и приятно соглашаться с этим знакомым бодрым, уверенным з себе и в нем баритоном.

— Вот и чудненько! Скажи, почему тебя так интересует, кто убил девицу Шестакову?

— Она была моей подругой.

— Ты что, хочешь отомстить ее убийцам?

— Хочу.

— Похвально. А ты готов ради этого пожертвовать собственной жизнью?

— Нет.

— Молодец, — одобрил баритон.

Позину показалось, что какой‑то тяжелый камень свалился с его души.

— А теперь прошу отвечать четко и односложно. Договорились?

— Насколько смогу.

— Волосатый тип сообщил тебе, где находится кассета, из‑за которой убили Шестакову?

— Нет.

— Твой друг Долонович никогда не говорил тебе о каких‑нибудь кассетах с компроматом, которые он разыскивает?

— Нет.

— А другой твой друг Савелий, по прозвищу Бешеный, говорил тебе о каких‑нибудь кассетах, которые его интересуют?

— Нет.

— Ты знаешь человека, которого зовут Феликс Ар–тамонов?

— Нет.

— Ты знаком с человеком по имени Широши?

— Да. Видел его раза два или три.

— Какое у тебя о нем впечатление? — задал баритон очередной вопрос и добавил: — Здесь можно поподробнее.

— Отпетый мерзавец, умный и жестокий. Хотел убить Савелия на одном острове.

— Не могу не похвалить тебя за умение разбираться в людях, — удовлетворенно сказал баритон.

— А ты кто? — для самого себя неожиданно спросил Позин. — Мне знаком твой голос.

— Ты меня хорошо знаешь, как знаешь и то, что я желаю добра тебе и нашей многострадальной России, но свое имя тебе по определенным причинам назвать не могу. — Баритон звучал еще увереннее, чем прежде.

— Понимаю, — согласился Позин, хотя если бы его спросили, что именно он понимает, то никакого ответа не получили бы.

— Ты уверен, что не ошибся и в Барселоне видел именно Бешеного и, следовательно, он был жив после собственных похорон?

— Уверен.

— Что тебе известно о ближайших коммерческих планах твоего старинного друга Долоновича?

— Ничего. Я давно его не видел. Он то на Чукотке, то в Лондоне. — Как примерный ученик перед строгим учителем, Позин чувствовал, что его ответ не удовлетворил собеседника. — У Саньки каждый день новые планы…

— Например, связанные с футболом? — перебил баритон.

— Футболом он увлекается с детства, так что все может быть, — пожал Александр плечами.

— Знаешь ли ты что‑нибудь о смертях богатых и известных людей, которые в последнее время участилась?

— Вероятно, от больших нервных нагрузок, стрессов. и в результате — инфаркт.

— Последний вопрос. Долонович не жаловался тебе, что ему в России не дают работать, не называл ли имен своих деловых противников?

— Нет. Он только всегда говорил, что в России ему тесно и он хочет делать бизнес на мировом уровне.

— Прекрасно, Александр. Благодарю тебя за помощь.

Свет погас, и Позина куда‑то повезли на каталке. Последнее, что ему довелось услышать, был приказ баритона:

— Стереть все начисто…

Только Александр совсем не понял, кто, что и где должен был стереть…

Где‑то громко и заливисто залаяла собака. Было даже слышно, как гремит ее цепь. Фоном лаю служил какой‑то мерный, рокочущий шум.

Позин осторожно открыл глаза. Он лежал на земле, согнувшись во сне от предрассветного холодка. Вокруг были какие‑то кусты. Он поднялся и осторожно выглянул из‑за них. Собачья будка стояла метрах в пятидесяти от деревянного двухэтажного дома. Дальше открывался пустынный песчаный пляж.

«Как это меня угораздило очутиться тут и что это за место?» — первое, что промелькнуло в голове Позина.

Скорее всего, Прибалтика, какая‑нибудь Юрмала, решил он, нет только низких, кривоватых от ветра сосен. Еще ближе, чем собачья будка, возвышался шестиэтажный дом, похожий на гостиницу. Дом этот гостиницей и оказался, и называлась она «Репинская», в чем Позин убедился, выйдя к фасаду.

Но прежде чем показаться на люди, он придирчиво осмотрел себя. Куртка выглядела довольно прилично. А вот брюки… Не то что бы на них налипли комья грязи, но они были волглые и выглядели так, будто их всю ночь сосредоточенно жевала корова. В пустом бумажнике сиротливо болталась карточка «Виза». Но откуда в этой очевидной сельской местности найдется банкомат?

Позин напряженно пытался вспомнить, как он здесь оказался. Вечером он, точно, был в казино, крупно проигрался, пошел домой. А потом? Полный провал памяти… При этом ощущал себя Александр свежим и бодрым, как будто провел ночь не в каких‑то кустах, а в уютной кровати. Попытался привести в какой‑то относительный порядок свои мысли, но они, как непослушные дети, разбегались в разные стороны.

Прежде всего следовало понять, где он находится и как отсюда выбираться, не имея в кармане ни копейки.

Позин посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Мимо гостиницы шла оживленная трасса, по которой интенсивно сновали машины, автобусы и маршрутные такси.

«У гостиницы обязательно должна быть остановка». Эта вполне тривиальная мысль была воспринята им как важное научное открытие.

Остановка и в самом деле имелась и представляла собой довольно уютный павильончик с лавочкой, на которую Позин уселся и стал наблюдать за проезжающими маршрутками. Конечная остановка одной из маршруток называлась «Старая деревня», то есть несла ноль информации.

Вторая шла до «Черной речки». Из общего образования он помнил, что именно у речки с подобным названием Пушкина смертельно ранил Дантес. Но названий таких на Руси может быть много.

Только когда он углядел конечную остановку третьего маршрутного такси «Финляндский вокзал», Александр окончательно понял, что находится где‑то под Питером.

Теперь встал вопрос: как добраться до города, где имелись хорошие знакомые? Где взять денег на дорогу? Просить милостыню Позин не умел. Объясняться с кондукторами или водителями маршруток на тему о том, что его ограбили, для него было принципиально невозможно. Оставалось одно — попытаться остановить попутку, объясниться, заехать за деньгами к кому- нибудь из знакомых и расплатиться. Но до этого следовало высушить брюки — под ним на деревянной лавочке расплылось темное и мокрое пятно.

Так и сидел себе Позин, пытаясь все же вспомнить, какая неведомая сила усадила его на остановку перед гостиницей «Репинская». И сколько бы он так просидел, неизвестно, если бы кто‑то его не слишком уверенно окликнул:

— Если не ошибаюсь, господин Позин?

Перед ним стоял человек средних лет с невыразительным лицом, неброско и аккуратно одетый, как одевались в советские времена начальники средней руки.

Лицо его показалось Позину знакомым, но где же он этого человека видел?

— Вы не ошиблись, я Александр Позин, — едва сдерживая радость, весомо произнес он. — А вот ваше имя не могу припомнить.

— Молоканов я, Аристарх Молоканов, в отделе писем Администрации Президента работаю. Вы, конечно, и знать меня не знали. Кто вы были при первом Президенте, а кто я… — Он завистливо вздохнул. — Мы тут с товарищем из администрации Сестрорецка по письму одному встречались. Вопрос решили быстро и немного по побережью покатались, а сейчас местечко, где бы перекусить, присматривали и поэтому ехали медленно. И вдруг я вижу — вы сидите, думаю, может, надо до города подбросить?

— Надо, — серьезно сказал Позин. — И до города подбросить, и накормить, и, если можно, дать денег взаймы на дорогу до Москвы. — Чисто интуитивно ему показалось, что он может рассчитывать на поддержку этого незнакомца.

Молоканов расплылся в широкой улыбке: ну как не порадеть такому известному и влиятельному человеку.

— Все сделаем, и в наилучшем виде сделаем. Он предупредительно взял под ручку Позина и повлек его к черной «Волге», ожидавшей их возле остановки…

Так и свела неумолимая и загадочная Судьба светского плейбоя Александра Позина и подпольного миллионера Аристарха Молоканова. Были у нее, у Судьбы то есть, какие‑то на то особые соображения.

* * *

На следующее утро в газетах Петербурга в разделе кри–минальной хроники промелькнуло два сообщения. О зарезанном в баре в пьяной драке известном гитаристе Вадиме Бокове и об автокатастрофе под Сестрорецком: тяжелый «КамАЗ», исчезнувший с места происшествия, буквально расплющил иномарку. Обгоревший труп женщины–водителя идентифицировать не удалось. Номера на машине стояли фальшивые, а сама она уже три дня как числилась в угоне. Но ни Позину, ни тем более Мо- локанову эти газеты на глаза никогда не попались…

А если бы и попались, то только Александр Позин мог бы проявить заинтересованность, но вряд ли ему удалось бы что‑то вспомнить…

Глава 4

ТУПИК ДЛЯ НАНОЧИПА

Мы вновь встретились с господином Молокановым, когда он подобрал на остановке у гостиницы «Репинская» потерявшегося Александра Позина.

Стоит напомнить, что Молоканов стал подпольным миллионером. Он работал в Администрации Президента — занимал скромную должность в отделе писем. Через его руки ежедневно проходили десятки жалоб, доносов, трогательных историй и просьб о помощи. Содержание большинства писем сводилось к одному и тому же — требованию денег, причем наличными и немедленно. Особенно раздражали Молоканова послания от изобретателей вечного двигателя и хлеба, со–творенного из азота, взятого из воздуха. Авторов таких идей он просто ненавидел и называл «Эйнштейнами недоделанными».

Главным инструментом в работе господина Молоканова являлась корзинка для бумаг, куда он бросал прочитанные и разорванные письма. Не многие послания удостаивались чести быть прочитанными до конца. И лишь единичные экземпляры отправлялись в папку с надписью «Для ответов».

Письмо, подписанное «И. Водоплясов», заинтересовало Молоканова, заставило сильнее биться сердце человека, давно мечтавшего о славе и богатстве.

Он ужасно завидовал успехам как знакомых, так и совершенно неизвестных ему людей. Одному перепало крупное наследство, другой сумел выгодно жениться, третий сорвал джек–пот на собачьих бегах. Каждый по–своему сумел ухватить за хвост синюю птицу счастья. Но что мог сделать незаметный чиновник, рядовой труженик отдела писем, давно и метко прозванного в среде чиновников «братской могилой».

Нельзя сказать, что Молоканова, человека внутренне холодного и безразличного к чужому горю, расстроила история парня из рабочей семьи, родом из небольшого сибирского поселка, выпускника факультета электроники политехнического института, по глупой случайности потерявшего ноги под колесами трамвая.

Молоканова заинтересовало открытие Водоплясова, которое тот сделал в пограничном состоянии между жизнью и смертью, лежа на больничной койке.

Идея открытия бывшего инженера–электронщика Иннокентия Водоплясова заключалась в том, что некий наночип (проще говоря — микроприбор), введенный в человеческий организм, может «дремать» внутри сколь угодно долго, хоть до самой смерти, — он совершенно не мешает жить и абсолютно безвреден. Кроме того, индивид, имеющий в своем теле этот наночип, никак его не ощущает. Наночип бездействует до тех пор, пока его не активизирует тот, кто владеет кодом «побудки» и умеет им управлять.

Идея наночипа, точнее — использования хитроумного прибора для личного обогащения, захватила Молоканова. Ценой значительных усилий он организовал переезд Водоплясова ближе к Москве и начал применять наночип для получения первых денег.

Введенный в организм бизнесменов прибор позволил контролировать их поведение и сознание, они слепо подчинялись указаниям Молоканова, передаваемым безропотным Водоплясовым. Бизнесмены исправно переводили все свои деньги на тайные счета Молоканова.

Некогда скромный служащий внезапно почувствовал вкус больших денег. Но, будучи человеком осмотрительным и бережливым, он сразу позаботился о том, чтобы максимально обезопасить молодой бизнес. При помощи своих связей Молоканов взял в аренду на чужое имя большой участок земли в живописном районе Подмосковья, на берегу красивого озера, окруженный сосновым лесом, на котором в самые короткие сроки и в строжайшей тайне от жены и сына возвел двухэтажный особнячок. Причем один этаж располагался под землей.

Домик внешне выглядел неказистым, и это было сделано неспроста. Молоканов не хотел привлекать к своей персоне пристальное внимание соседей и криминальных элементов. Никто и подумать не мог, что в ничем не примечательном снаружи доме находятся огромный бассейн с подогревом, тренажерный зал, бильярдная, сауна, вместительное джакузи, богатая итальянская мебель.

У пристройки, где располагалась лаборатория пригретого Молокановым Водоплясова, имелся отдельный вход. Лаборатория была оборудована по последнему слову медицинской техники. Кроме нее в пристройке насчитывалось несколько комнат: спальня изобретателя, кухня, столовая, гостевая и отдельные комнаты для охраны и прислуги.

Никто, даже Водоплясов, не говоря уже о прислуге и охранниках, понятия не имел о потайной двери, ведущей из кабинета Молоканова в лабораторию изо бретателя. Особняк и пристройки были набиты скрытыми видеокамерами, передававшими картинку в потайной кабинет Молоканова. Не выходя из кабинета, он мог наблюдать за всеми помещениями, изображение которых транслировалось на мониторы.

Территория вокруг дома была окружена внушительным бетонным забором, по его периметру установлены видеокамеры. Правда, изображение с этих видеокамер транслировалось не только в кабинет Молоканова, но и на пульт в помещении охраны.

Кроме самого Молоканова и изобретателя Водоплясова в доме постоянно проживал его личный помощник Боня — бывший спецназовец, прошедший Афган, крепко подсевший на героин, но сумевший завязать не без помощи оплатившего его лечение Молоканова. Молокановым двигало не чувство милосердия, а элементарный расчет: благодарный Боня был теперь по гроб жизни обязан человеку, вытащившему его с того света.

В доме Молоканова также постоянно дежурил охранник по кличке Рваный — двоюродный брат Водо- плясова, беспутный парень Федор, по глупости угодивший на зону, но выпущенный на свободу под условнодосрочное освобождение опять‑таки не без помощи Молоканова.

Постоянными обитателями этого странного дома являлись еще двое: Тимур Толкачев — начавший было спиваться «афганец», также подобранный «добрым» Молокановым, и еще Алевтина Сеновалова, молодая девка из тверской глубинки. Пострадавшая «через мужиков», перенесшая групповое изнасилование, девица нашла покой в молокановском особнячке. Она была приставлена к Водоплясову и стала ему кем‑то вроде матери и медсестры одновременно. Алевтина также присматривала за домом и готовила для его обитателей.

Но никто из них не знал главного: каждому Водо- пдясов по приказу Молоканова ввел в организм наночип под предлогом «прививки от всех болезней».

Таким образом Аристарх получил возможность кон–тролировать поведение своих подчиненных. Хозяин не хотел, чтобы его люди его же однажды и предали. Да и нравилось Молоканову ощущать себя рабовладельцем. Это неизменное чувство заставляло восторженно трепетать его жестокое сердце.

Надо заметить, что жена и сын Молоканова понятия не имели, каким богатым человеком в одночасье сделался их муж и отец.

Вытягивание денег из бизнесменов с помощью наночипа успешно продолжалось. Контроль за действием микроприбора осуществлял лично Водоплясов посредством дистанционного управления с компьютера, установленного здесь же, в лаборатории. Кстати, тайным кодом доступа к компьютеру владел лишь один Водоплясов, разумно опасавшийся за собственную жизнь. Он лишь сделал вид, что доверил Молоканову все тайны прибора. Самый главный ключик изобретатель держал в своих руках, то есть в своем мозгу.

Однажды произошло событие, круто изменившее плавный ход жизни Молоканова. Его вызвали в Управление геополитики — важнейший новообразованный государственный орган, во главе которого, как с изумлением убедился чиновник–миллионер, находился его бывший благодетель, в свое время пристроивший Молоканова в отдел писем Администрации Президента. Беседа с «благодетелем» оставила у Аристарха тяжелые воспоминания.

Обидно было видеть, что он. Молоканов, человек с огромными, неслыханными деньгами, не обладает и миллионной долей власти, которую имеет его бывший начальник. Аристарх отчаянно переживал эту, как ему казалось, несправедливость.

С огромным удивлением Молоканов обнаружил, что после того, как он получил власть над отдельными людьми и, как следствие, огромное богатство, в его душе мало что изменилось. Да, он мог позволить себе очень многое. Но Аристарх отчаянно бесился, понимая, что интересен людям лишь как источник денег, и не более того. Окружавшие Молоканова люди упорно не желали замечать в нем яркую личность, человека с размахом, злого гения, способного изменить ход времени.

Аристарх вдруг понял, что как был маленьким человечком, чиновником одной из многочисленных госконтор, так им и остался. В глазах тех, кто с благодарностью принимал от него деньги, он частенько ловил откровенное презрение. Да, он, Молоканов, мог в одно мгновение лишить человека разума и превратить его в марионетку, заводную игрушку для своих прихотей. Но вокруг находились сотни тысяч людей, и власть Молоканова на них никак не распространялась.

С такими тяжелыми мыслями Молоканов проводил конец недели в своем загородном доме.

На берегу тихого озера, в тени вековых сосен, стоял столик с богатой закуской и еще более дорогими напитками. В последнее время Аристарх начал замечать за собой страсть к вкусной еде и французским выдержанным винам. Он часами мог бродить по винным подвалам шикарных московских магазинов, чтобы выбрать всего две–три бутылочки, покрытые пылью. Зато цена этих бутылочек была такова, что магазин мог не работать неделю после его визита.

Владельцы винных бутиков молились на Молоканова и исполняли любую его прихоть. Аристарху это нравилось, и капризы его становились все более изощренными.

Вот и сейчас перед ним на столике среди прочих находилась бутылка красного вина «Шато–Икем» 1928 года, считавшегося счастливым для французских виноградарей. Именно в том далеком году был самый удачный урожай винограда, из которого сделали вино — ценнейшее достояние Франции. Когда Молоканов спросит о цене этой бутылки у владельца винного магазина, что на Кузнецком мосту, тот, зажмурясь, назвал пятизначную сумму, услышав которую Боня, маявшийся за спиной хозяина, изумленно присвистнул. Молоканов, ни секунды не колеблясь, тут же приказал Боне выплатить всю сумму до доллара.

Владелец магазина с большим огорчением понял, что продешевил, так как Молоканов мог бы легко заплатить и вдвое больше…

Около столика в плетеных креслах, которые Молоканову изготовили по особому заказу из пальмы ротанг искусные мастера с индонезийского острова Бали, сидели двое. В одном кресле расположился сам Молоканов. Он сидел забросив ногу на ногу и нервно постукивал себя по коленке ножкой бокала из богемского хрусталя. Молоканов сам не понимал причины своего беспокойства. И это злило еще больше.

В другом кресле находилась Малгожата, проститутка из конторы, которая давала в газетах объявления из одного слова «иностранки». Будучи человеком осторожным, Молоканов вызывал девушек из разных контор и вводил им наночип для того, чтобы они никогда уже не вспомнили ни имя и внешность клиента, ни расположение его тайного дома. Иностранок он предпочитал еще и потому, что они рано или поздно вернутся на родину и тем более забудут о нем.

Польская красавица Малгожата была необыкновенной дурой, лишенной даже намека на мозги, что очень нравилось Молоканову. Ему было не по душе, когда женщины пытались взять над ним верх. Он сразу давал понять, что ему это не нравится. Малгожата даже не пыталась проявлять женский норов и вела себя тихо и покорно, исполняя любую прихоть Аристарха.

То ли Малгожате ударило в голову розовое испанское шампанское «Фрейшат», то ли ветерок с озера унес у нее остатки осмотрительности, но сегодня случилось невероятное. Молоканов привычно хлопнул себя по коленке, что означало: «Быстро возьми в рот моего «приятеля»!»

Малгожата в ответ на предложение надула губки и умоляюще проговорила, нещадно путая русский с польским:

— Очень прошу пана, не сейчас. Я так устала, что двигаться не могу.

Молоканов был потрясен.

Малгожата не поняла, что сморозила глупость. Более того, она ленивым жестом дотянулась до бутылки бесценного «Шато–Икем» и плеснула себе в бокал. При этом пролив на стол несколько капель драгоценной влаги.

Это совсем вывело Молоканова из себя, и кровь ударила ему в голову.

— А мне надо, чтобы только язык твой двигался! Ты что, с ума сошла? Ты смеешь мне отказывать, ты, сучка! — взревел он, вскакивая с кресла.

До Малгожаты наконец дошло, что она сваляла дурака.

— Милый пан, прошу прощения, ищу к вам, иду! — испуганно воскликнула полька.

— Всякая блядь будет тут мной командовать! — разбушевался Молоканов. — Совсем нюх потеряла, шлюха поганая!

Его лицо побагровело. Долго копившаяся в Молоканове отрицательная энергия искала выход. Выход был найден в лице несчастной варшавской проститутки.

Малгожата торопливо выбралась из кресла, мгновенно скинула с себя коротенькое платьице, оставшись в одних ажурных трусиках, опустилась перед Молока- новым на колени, привычно распахнула его халат и устремилась губами к его плоти. Но Молоканов грубо оттолкнул проститутку. Она откинулась на землю, шлепнулась на упитанные ягодицы и, хлопая голубыми глазами, изумленно смотрела на обычно спокойного клиента, пытаясь понять, как ей исправить допущенную оплошность.

Аристарх наклонился, чтобы ударить девушку рукой, но передумал и ткнул ее ногой в лицо. Малгожата опрокинулась на траву, еще не успевшую просохнуть от ранней росы. Она подняла мокрое лицо, по которому растеклась тушь. Теперь было видно, что девушка не так уж и красива: нос длинноват, скулы слишком высоки. Остренький подбородок. Но клиенты обожали проститутку за умение обрабатывать мужское естество столь искусно, что даже самые безнадежные оживали у нее во рту, извергая сексуальный нектар, как огнетушитель — пену на пожаре.

— Ты — блядь, была блядь и будешь ею! — Молоканов продолжал заводить себя, остановить его было уже невозможно.

Он подскочил ближе к польке и вновь склонился над ней. Малгожата со страхом прикрыла лицо.

— Продажная тварь, а туда же — возражать вздумала! Да я с тобой такое могу сделать, такое, что…

Молоканов на секунду задумался. Действительно, а что бы такое придумать? Малгожата дрожала у его ног, и ощущение власти над трепещущей у его ног женской плотью с вздымающейся от страха грудью возбуждало Молоканова почище коллекционного вина. Он взял со стола трубку телефона.

— Боня!

— Да, хозяин!

— Бери чемоданчик — и марш ко мне.

— Какой чемодан? — не понял тот.

— Что значит «какой чемодан»? Ах, да, я же не сказал… Тот чемодан, что я купил месяц назад. Ну, тот, что через Интернет выписал. Вспомнил?

— Так точно, хозяин!

— Тогда хватай его и тащи сюда.

Молоканов бросил телефон на стол, взглянул на Малгожату и криво улыбнулся:

— Узнаешь сейчас, что значит ослушаться дядю Аристарха. Сейчас я тебе покажу, кто здесь хозяин. Ваши паны в Польше мало вас пороли, оттого такие говорливые получились у них холопы. Так я исправлю их ошибку.

Малгожата испуганно всхлипнула.

— Молю вас, пан, простите глупую бабу! — взмолилась она, догадываясь, что ее ожидает нечто страшное.

Но Молоканов ничего не хотел слушать и лишь что‑то бормотал себе под нос.

Через пару минут рядом со столиком как из‑под земли вырос преданный Боня. Осторожно положив чемоданчик на стол, он уставился на Молоканова собачьим взглядом. Глядя на верного Боню, Аристарх постепенно начал успокаиваться. Один только вид его рабов действовал на сознание Молоканова умиротворяюще. Однако Малгожату все равно требовалось поставить на место.

— Исчезни! — Приказал Аристарх своему покорному рабу, нервным движением открывая чемоданчик.

Боня словно растворился в воздухе.

Расширившимися от ужаса глазами Малгожата наблюдала, как Молоканов медленно, с наслаждением вытаскивал из чемоданчика и раскладывал на столе его содержимое: кожаную плеть–пятихвостку, кожаные плетеные шнурки, шипы, ножницы, иглы, крюки и зубастые зажимы. Проститутка начала дрожать от страха.

Месяц назад, сам не зная для чего, Аристарх приобрел через Интернет этот набор для садомазохистских игр. Просто увидел рекламу, и что‑то внутри его головы щелкнуло. Молоканов не пошел к психоаналитику, чтобы разобраться в причинах своих странных желаний, а просто отправил продавцу свой адрес и перевел с кредитной карточки «Виза» требуемую сумму. Через десять дней чемоданчик со страшными приспособлениями привез на машине какой‑то парень. Когда Молоканов увидел в натуре садистские прибамбасы кожано–металлической коллекции, он приказал Боне спрятать чемоданчик подальше.

А вот теперь о них вспомнил…

Аристарх рассматривал разложенное на столе со: держимое чемоданчика. На секунду он представил себе Малгожату с бильярдным шаром во рту, подвешенную за руки и за ноги на крюке между сосен. А сам Молоканов, в черной кожаной маске и кожаных шортах, стоит рядом и хлещет ее по бокам плеткой. Белая кожа с девичьих ребер содрана, кровь капает на зеленую траву, которая темнеет на глазах.

Аристарх брезгливо поморщился, встряхнул головой, отгоняя наваждение.

Вынимая один за другим внушающие ужас предметы, Молоканов понял, что не сможет ими воспользоваться, даже если очень хочется. Одно дело — внедрять в чужой организм наночип, который действует незаметно и бесшумно. Другое дело — пытать проститутку, вся вина которой — в полном отсутствии способности соображать.

Но наказать негодницу все‑таки надо, чтобы не показаться смешным. Молоканов взял в руки металлический стержень, усеянный острыми шипами, и уселся в кресло. Он стукнул металлическим стержнем по столу. Шипы с хрустом вонзились в полированную поверхность. Малгожата жалобно заскулила, как собачонка, и закрыла глаза ладошками. Аристарх отложил в сторону страшное оружие и взял в руки плеть. Затем снова хлопнул себя по коленке.

Полька тут же опустилась на колени и подползла к своему клиенту. Она почувствовала, что это ее последний шанс не стать калекой. Плетки проститутка не боялась: не раз встречались клиенты, которые взбадривали ее кожу. Не мешкая, она лизнула своим розовым язычком не проснувшуюся плоть Молоканова и ощутила, как она чуть заметно дрогнула. Пережитый страх настолько возбудил ее чувственность, что, когда его «приятель» пришел в боевое состояние, она завелась сама и принялась тереться своей «девочкой» о голень Молоканова.

Аристарх скинул с ноги тапочек и. резко вошел в нижние губки польской шлюхи, которые уже были мокрыми от желания.

Малгожата делала все настолько профессионально, что Аристарх вскрикнул от страсти и несколько раз прошелся плетью по спине проститутки. Но та, возбужденная опасностью, настолько увлеклась процессом, что даже не вздрогнула от стегания плеткой, несмотря на то, что на ее спине мгновенно взбухли ярко- красные полосы.

Наконец старания проститутки увенчались полным успехом, и она с трудом успевала проглатывать его сперму. А через мгновение и она облила пальцы его ноги своим нектаром. В исступлении женщина быстро наклонилась и старательно облизала их. Это окон чательно удовлетворило тщеславие Аристарха, и, только для острастки шлепнув плеткой по ее пышной ягодице, он тихо бросил:

— Ладно, достаточно!

— Я еще могу, пан! — страстно прошептала полька.

— Достаточно, я тебя прощаю, — великодушно бросил он. — И даже сделаю тебе успокоительный укол. И деньги я заплачу, как обычно, вычетов не будет за твою глупость…

— Спасибо, пан, ты так великодушен! — благодарно воскликнула девица и принялась целовать ему руки.

Сделав укол в ягодицу, Молоканов встал и пошел к дому, не обращая внимания на Малгожату. Полька сидела на мокрой траве, не веря своему счастью. Ей казалось, что сегодня она пережила один из самых страшных моментов в своей жизни, который, слава Богу, закончился всего лишь уколом, не более болезненным, нежели укол комара…

Молоканов ногой распахнул дверь в пристройку, в которой скрывалась лаборатория Иннокентия Водо- плясова. Сидевший в Комнате охраны Рваный вскочил и уставился на хозяина, поедая его глазами. Аристарху нравились проявления преданности, и он иногда снисходил до того, чтобы переброситься парой ничего не значащих фраз со своим слугой и рабом. Но сегодня настроение было не таким, чтобы опускаться до болтовни с прислугой.

В лаборатории находились двое.

Водоплясов сидел за компьютером. Его вдохновенное лицо было освещено голубым светом, струившимся с экрана большого монитора. Стол завален толстыми папками с бумагами, журналами «Параллельное программирование» и множеством книг, из которых торчали разноцветные хвостики закладок.

Водоплясов казался полностью погруженным в свои мысли. Трудно было представить, что этот обрубок человека и есть создатель необыкновенного наночипа.

За его спиной стояла Алевтина, готовая по первому сигналу Водоплясова кинуться выполнять любую его просьбу. Между нею и Водоплясовым установились самые теплые отношения. Он называл ее Аля, она его — Кеша.

Молоканов понимал, что без Водоплясова он так и остался бы незаметным сотрудником госконторы и перебирал бы письма, имея в перспективе лишь надежду стать начальником отдела и получить незначительную пенсию по выслуге лет. Впрочем, даже сейчас, несмотря на изменение своего материального положения и всю ту роскошь, которой он себя окружил, Молоканов так и остался простым конторским служащим. Разумеется, можно было бы уйти с работы, открыть (для вида) коммерческое предприятие и под его вывеской продолжать заниматься тем же самым: начинять наночипами богатых бизнесменов и превращать их в своих дойных коров.

Но всякого рода открытой коммерции Молоканов опасался, считая ее беспокойным делом. Он не хотел связываться с «крышами», налоговыми органами и числиться в государственных реестрах как бизнесмен. Однако и нынешняя вынужденно тихая жизнь надоела так, что хоть волком вой.

Молоканов стоял на пороге лаборатории и с тихой ненавистью разглядывал многочисленные компьютеры, рядами выстроившиеся вдоль стен, большую металлическую коробку Интернет–сервера и святая святых — стол с микроскопом на ядерных изотопах. На этом столе и происходила сборка наночипов. Подумать только: он, Молоканов, по–прежнему зависит от этого получеловека, прикованного к инвалидному креслу «Бош».

Как‑то Молоканов выписал Иннокентию инвалидное кресло особой конструкции.

«Оно разве что не летает», — так отрекомендовал чудо техники представитель немецкой фирмы «Бош», доставивший покупку в дом Молоканова.

Одна только инструкция к креслу выглядела как толстенная книжка. Водоплясов радостно изучил правила пользования креслом и теперь бодро передвигался по дому, с удовольствием прислушиваясь к мягкому жужжанию мощного электромотора.

Неутомимый изобретатель внес коррективы в конструкцию кресла, которое после переделки могло не только передвигаться по ровному пространству, но еще и уверенно подниматься по лестнице.

Молоканов перевел взгляд на парочку у стола. Он ревниво отметил, как нежно Алевтина наклоняется к Иннокентию и что‑то шепчет ему на ухо. Водоплясов счастливо улыбался и нежно гладил ее руку, не отводя взгляда от монитора. Это окончательно взбесило Молоканова.

— Чем ласкаться, лучше делом бы занялся, — буркнул хозяин, опускаясь на стул рядом с Иннокентием. — Для чего я тебя кормлю? На кой я тебе устроил такую распрекрасную жизнь, какая не у всякого нормального человека бывает? Да на тебя такое счастье обрушилось, что ты мне должен…

Молоканов замешкался. Так и не придумав, что бы такое сказать, ограничился издевательской просьбой:

— Ну, пол–инженера, показывай, что наворотил за последнее время.

Водоплясов скрючился в инвалидном кресле, став совсем маленьким и жалким. Алевтина с укоризной посмотрела на Молоканова, но открыто защищать Иннокентия не посмела. Только сжала плечо Водо- плясова, тайно продемонстрировав ему свою поддержку. Водоплясов благодарно взглянул на Алевтину. Затем обратился к Молоканову:

— Последний месяц я работал над усовершенствованием наночипа. К сожалению, пришлось столкнуться с очень большими проблемами.

Голос Водоплясова слегка дрожал от обиды и сознания собственной беспомощности.

— Сколько? — сухо поинтересовался Молоканов.

— Сколько чего? — не понял собеседник.

— Сколько денег тебе надо, чтобы избавиться от этих проблем? Десять тысяч? Сто тысяч? Миллион?

Водоплясов слабо улыбнулся. Нажав кнопку на ручке кресла, он развернулся лицом к Молоканову.

— Эх, если бы дело было только в деньгах… Решение этих проблем не купишь ни за какие деньги. Это решение находится где‑то там…

Водоплясов поднял руку и ткнул пальцем в потолок. Машинально Молоканов проследил за движением его руки. Потолок был белый и чистый. Молоканов побледнел от ярости, решив, что жалкое подобие человека над ним издевается. Он только было открыл рот, чтобы разразиться ругательствами, как Водоплясов снова нажал кнопку, развернул кресло в сторону монитора.

— Вот, пожалуйста!

Изобретатель увеличил яркость изображения на экране. Сам Водоплясов от сидячей жизни приобрел кучу новых недугов, включая сколиоз. Но больше всего он страдал от прогрессирующей близорукости. Иннокентий очень боялся однажды проснуться слепым, поэтому берег зрение, и яркость мониторов в его лаборатории всегда была ниже стандартной. Но для Молоканова он сделал исключение.

— Первая проблема: увеличившаяся вероятность отторжения наночипа организмом реципиентов, то есть тех. кому мы наш наночип вводим в кровь.

Молоканов насторожился. Это еще что за дела? И немедленно потребовал объяснений.

— А если поподробнее, — буркнул он.

— Взгляните на экран, — предложил изобретатель. — Здесь — изображение, транслируемое с микроскопа на изотопах. Экран разделен на три сектора. В секторе А вы наблюдаете многократно увеличенное изображение наночипа. Сейчас я погружаю его в кровяную среду…

Водоплясов осторожно передвигал рычажки на приборной панели, укрепленной перед ним на столе. Невидимый механический манипулятор осторожно ухватил наночип и перенес его в сектор В. Через секунду сектор начал заполняться жидкостью. Для удобства восприятия человеческим глазом Водоплясов специально не отключал цветное изображение. Сейчас наночип мирно покоился в секторе В, резко выделяясь на светлом фоне.

— На самом деле. Этот светлый фон — кровь, — пояснил Водоплясов и пошевелил другой рычажок. Наночип переместился в сектор С. Прошла секунда, другая, и Молоканов увидел, что изображение наночипа расплывается, становится все более мутным. Прошло еще несколько секунд — и наночип исчез.

— В настоящее время я не вижу большой угрозы для вашего бизнеса, — пояснил Водоплясов. — Вероятность отторжения наночипа — один к десяти. Иными словами, один из десяти имплантантов спокойно перенесет операцию по внедрению наночипа и останется полностью иммунным к его воздействию.

— И что произойдет с наночипом? — напрягся Молоканов. — Его можно обнаружить в крови этих, которые к нему иммунные?

— Никоим образом, — с профессиональной гордостью заверил Водоплясов хозяина. — Одно из двух: либо наночип растворится в организме, либо будет отторгнут им. Например, через поры на коже объекта.

— Да, но ведь все те наночипы, которыми мы начинали наши «объекты», не растворялись, — растерянно произнес Молоканов. — Что происходит? Ты мне сможешь объяснить по–человечески, а не на этом вашем птичьем языке?

«Как надо что‑то от меня — так сразу «по–человечески», — горестно подумал Водоплясов, — а как припрется злой, так сразу обзывает полчеловеком. Еще неизвестно, что из нас двоих на самом деле полчеловека».

Но вслух произнес:

— Мы с вами имеем дело с особой категорией клиентов. В основном — это бизнесмены или просто богатые люди. Будучи не стесненными в средствах, они могут позволить себе пользоваться самыми совершенными достижениями медицины, в том числе совершенными антибиотиками и препаратами, изготовленными при посредстве генной инженерии.

— Ну и что? — нетерпеливо перебил Молоканов.

— У таких людей слишком много денег, — терпеливо объяснил Водоплясов, не подозревая, что затронул весьма опасную для себя тему. — Они опасаются, что за свою жизнь не успеют потратить достаточно много и получить максимально возможное количество удовольствий.

Молоканов поморщился, но промолчал. Однако Водоплясов продолжал, делая вид, что не заметил, как скривилось лицо его благодетеля.

— Количество получаемых удовольствий такие люди напрямую связывают с количеством потраченных на их оплату денег. Да и просто хочется подольше пожить. А достигнуть этого можно лишь за счет новых достижений в области геронтологии, науки о возрасте. При помощи фармакологического комплекса в союзе с хирургическим вмешательством вполне можно обновлять состав крови, вымывая из нее посто- ронние и вредные вещества, накапливающиеся с возрастом. Можно производить замену органов, при этом организуя мощную атаку антибиотиков на весь организм в целом.

— Получается, что в результате всех этих атак, комплексов и воздействий…

— Наночип будет выведен из организма, и мы никак не сможем этому противодействовать, — подытожил Водоплясов.

Если бы Молоканов видел лицо Иннокентия, то заметил бы мелькнувшую на нем злорадную улыбку. Но Молоканову было не до того. Он напряженно размышлял.

— Черт! Черт! Черт! — внезапно молоканов разразился ругательствами. — Это что же такое получается? Значит, прежде чем вводить наночип, мы должны просить наших клиентов пройти диспансеризацию и предъявить медицинскую карту? Так, что ли? Да у нас в стране скоро каждый второй, кто с деньгами, начнет реконструировать свой организм и заменять кровь! Пока в нашей стране не выкачали всю нефть, у наших бизнесменов хватит «зелени» и евро на то, чтобы перекачивать себе здоровую кровь хоть ежедневно. По утрам вместо утренней зарядки они будут ложиться под кровяной насос.

Карандашик, который Водоплясов держал в руках, выпал из скрюченных пальцев инвалида и скатился под стол. Алевтина бросилась поднимать карандаш, а Молоканов соизволил обратить внимание на Иннокентия.

— Слушай, ты, изобретатель, Эдисон хренов! Что хочешь делай, а проблему эту мне реши, причем очень быстро. Не для того ты тут сидишь и мои деньги проедаешь, чтобы наше изобретение в сортир смывали какие‑то идиоты, желающие омолодиться! — Он все больше распалялся.

Водоплясов кивнул, отметив про себя, что Молоканов назвал его детище «нашим изобретением». Когда‑нибудь он ему это припомнит.

— Сейчас, сегодня есть у тебя какие‑то предложения? — потребовал Молоканов.

Иннокентий наморщил лоб.

— Скорее, не предложение, а совет, — осторожно проговорил он.

— Давай совет, если он будет дельный.

Изобретатель улыбнулся.

— Пока я буду искать способ навсегда зафиксировать наночип в организме реципиентов, постарайтесь сами поработать в другом направлении.

Аристарх насторожился. Это что‑то новенькое! Неужели Водоплясов принимает его за инженера–электронщика?

Но Иннокентий гнул в другую сторону:

— Надо выиграть время. А пока поищите другие способы использования наночипа. Скажем, придумайте способ массового его применения. Правда, с какой целью — ума не приложу. Это уж вы сами постарайтесь. То есть надо бы сделать так, что, проигрывая в качестве, мы временно компенсируем это выигрышем в количестве внедренных наночипов.

— Ничего себе задачка! — выдохнул Молоканов. — Да тут и Ньютон не управится!

— Для решения этой задачи потребуется не разум Исаака Ньютона, а больное самолюбие Адольфа Гитлера, — брякнул Иннокентий и прикусил язык.

Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. Молоканов дико взглянул на Водоплясова, но ничего не сказал и стремительно выбежал из лаборатории.

Водоплясов и Алевтина перевели дух. Иннокентий уменьшил яркость монитора и поцеловал руку Алевтины, покоившуюся на его плече. Девушка наклонилась и громко, от души чмокнула Кешу в щеку.

— Не уверен, что мы с тобой, Аля, проживем вечно, — задумчиво произнес Иннокентий, — но в том, что остаток жизни мы проведем в счастье, благополучии и спокойствии, уж будь уверена. Я об этом позабочусь…

Глава 5

ДЖУЛИЯ ЕДЕТ В МОСКВУ

Когда Джулия увидела по Си–эн–эн, как чеченские террористы–смертники захватили концертный зал на Дубровке, первым ее желанием было сорваться с места и тотчас лететь в Москву, не имея представления, как она сможет помочь несчастным заложникам. Главное — быть в этот страшный день рядом с соотечественниками и попробовать быть полезной.

Но Савелий все‑таки научил ее рассудительности. Прежде чем хватать телефонную трубку и заказывать билет в Москву, она взвесила все «за» и «против» и поняла, что реально вряд ли чем‑нибудь поможет захваченным в заложники.

Кроме всего прочего, интуиция подсказывала ей, что тот, кто стоял за убийцами Глаголичева, несмотря на заверения Костика, вряд ли окончательно успокоился и оставил ее в покое. Она и догадаться не могла, какую роль в том, что ее перестали преследовать, сыграли Савелий и Широши.

Нет, лететь пока никуда не следует. Она прежде всего должна думать о своем сыне, о своем удивительно талантливом и замечательном Савушке…

Время шло, и Джулия постепенно свыклась с мыслью, что опасность миновала. Иначе зачем она вдруг решила позвонить Константину Рокотову? Джулия надеялась, что ситуация в Москве могла измениться настолько, что ничто и никто не помешал бы ее приезду в Россию.

— Рад слышать тебя. — Голос Костика звучал суховато.

Джулия поняла, что ее звонок прозвучал для Костика не вовремя. Вероятно, он очень занят очередным расследованием, и ему явно не до нее с ее проблемами. Рокотов осознал, что невольно причинил подруге боль, и поторопился исправить ошибку.

Если хочешь развлечь женщину — поведай ей что- то интересное, что‑то такое, чего нет в ее повседневном, скучноватом существовании.

— Прости меня, дорогая… — Костик поторопился с извинениями. — Сейчас я занимаюсь таким сложным и запутанным делом, что иногда голова идет кругом.

Джулия не просила Костика рассказать о сути дела, он сделал это сам. Не вдаваясь в подробности, Рокотов рассказал о том, что по Москве прокатилась волна убийств известных ученых, в большинстве своем — людей пожилых и заслуженных.

Никто из этих людей в отличие от их молодых коллег не собирался покидать страну, которая дала им образование и доверила заниматься важнейшими научными исследованиями. Они продолжали работать скорее по привычке, чем за деньги. Потому что зарплата как была, так и осталась мизерной. Правда, сохранились многочисленные дипломы и награды, но при нынешнем отношении к ним они ничего не давали, оставаясь лишь свидетельством их прежних научных заслуг.

— Есть исключения. — Костик медлил, подбирая слова, понимая, что по телефону многого не скажешь, а поделиться с родным человеком (Джулию он считал родной) очень хотелось.

— Внимательно тебя слушаю, — серьезно проговорила Джулия.

— Я занимаюсь делом человека, который весьма преуспел в науке. Его заслуги оцениваются достаточно высоко, чтобы у него не было и мысли бросить страну и уехать. Тем не менее он внезапно погиб. Дело темное, грязное и осложняется массой посторонних деталей.

Джулия поняла, что сейчас все мысли Константина сосредоточены на том, чтобы отделить зерна от шелухи, и ему явно не до нее. Она не стала далее испытывать его терпение и распрощалась.

— И тебе всего самого–самого, — ответил Рокотов.

Повесив трубку, Джулия долго сидела в задумчивости. Вспоминалась Москва, покрытая снегом, с немытыми автомобилями, медленно ползущими по черному асфальту. Ей вдруг стало зябко, она передернула плечами и прошла в гостиную, где ярко пылал огонь в камине.

Прислуга знала, что вечера хозяйка проводит у камина, огонь в котором обязательно должен быть разведен к шести часам.

Джулия присела у огня, протянула руки к пламени и ощутила ладонями жар, исходивший от пылающих поленьев.

Удивительное дело: дрова в Нью–Йорке — большой дефицит. Нет, досок и брусьев много, их можно заказать в любой конторе, торгующей древесиной. Но вот настоящие дрова — круглые чурбачки с неровно присохшей корой — приходилось выписывать из лесной глухомани на канадской границе. Пока дровишки добирались до Нью–Йорка, они становились поистине золотыми. Но Джулия была готова заплатить за удовольствие ощутить аромат сырого леса: прели, увядшей листвы и еще какого‑то странного запаха, напоминающего сушеные грибы.

Она смотрела на огонь, и ее постепенно охватывало тоскливое чувство своей ненужности.

Савушка подрастал, — в нем уже начала проявляться та мужская самостоятельность, которую матери поначалу принимают за непослушание и очень обижаются. Однако с этим придется смириться: сын рос в отца. Это должно было бы радовать Джулию, но вместо этого причиняло ей большую боль. Она с горечью осознавала, что однажды наступит день, когда Савушка станет совсем взрослым и выпорхнет из гнезда и она останется совсем одна. Эти мысли мучили Джулию, заставляли грезить о совсем уж нереальных вещах. Лишь сильная боль заставила ее ойкнуть и отдернуть руки от огня.

Она смотрела на покрасневшие ладони и решала, что необходимо предпринять, чтобы не сойти с ума. Требовалось что‑то радикальное, что‑то решительное.

Вот было бы здорово, если бы она оказалась в Москве и нашла там Костика Рокотова! Он дал бы ей задание, и она занялась бы вместе с ним расследованием таинственных убийств ученых. Но Константин так далеко…

Далеко ли? Десять часов — и она в Москве. А там… Мысль заработала четко, когда мозг выбрал правильное направление.

Заказ билета на Москву, завершение текущих дел в Нью–Йорке и оформление документов заняли не более двух суток. Дом она могла смело доверить своему «маленькому интернационалу», как она называла небольшой, но дружный коллектив, обитавший под крышей ее дома.

Савушкина няня Холидей Полли, горничная–немка Амалия и неф Билли — шофер и телохранитель Джулии, — на них она вполне могла положиться во время своего отсутствия.

Холидей Полли, или Полечка, поражала своей добротой и заботливостью, которой хватило бы на десяток Савушек.

В горничной Амалии сочетались бережливость, граничащая с мелочностью, и умение тратить хозяйкины деньги с такой расчетливостью, что это вызывало зависть всех знакомых Джулии, неоднократно пытавшихся переманить к себе Амалию. Немка отказывалась, ругаясь по–немецки длинно и замысловато. Дородная и внушительная, редко улыбающаяся, бесконечно преданная, белокурая Амалия сменила не один дом, но лишь здесь, у Джулии, обрела, как она выражалась со швабским акцентом, «настоящий семья».

Что касается здоровенного Билли, так тот вообще был готов свернуть шею любому, кто сунется к Джулии или ее сыночку, которого водитель–негр просто обожал.

Приняв окончательное решение отправиться в Москву, Джулия не совсем четко представляла себе, зачем она это делает. Пожалуй, решила она, надо бы сначала предложить свою помощь Костику в его расследовании, а дальше жизнь сама укажет правильное направление.

«Главное в любом сражении — ввязаться в драку», — говаривал Наполеон.

Недавно Джулия перечитала переписку Наполеона с Жозефиной и сейчас находилась под большим впечатлением от книги.

Итак, Джулия подчинилась первому душевному порыву: отправиться в Москву. Постепенно порыв отходил на второй план и уступал голосу рассудка. Рассудок подсказал, что надо бы что‑то выяснить здесь, в Америке, прежде чем сломя голову кидаться в Москву. Следовательно, надо найти человека, который мог бы рассказать о той среде, в которой жили убитые.

Такой человек был: Владимир Васильевич Пегасов, главный редактор русскоязычной газеты «Русская душа», издающейся на Брайтон–Бич. Господин Пегасов знал всех, все знали господина Пегасова. Он водил дружбу с мафией, бродягами, полицией, ростовщиками, профессиональными боксерами и наемниками. Его газета пользовалась настолько большой популярностью, что среди ее подписчиков были даже государственные организации Америки, черпавшие с ее страниц ценные сведения о настроениях в русскоязычной общине США.

Джулия вспомнила, как генерал Джеймс со смехом рассказывал ей, что Государственный департамент США составляет свои сводки о состоянии дел в России, в частности, на основании материалов, собранных В. В. Пегасовым и его бандой шустрых журналистов, которые, как тараканы, проникали куда угодно.

Количество русских в Америке росло, росли тиражи «Русской души», Пегасов открывал представительства газеты по всем Соединенным Штатам, и даже на его исторической родине, в России, их было целых два — в Москве и Владивостоке.

Пегасов был не прочь иногда облить грязью своего противника. При этом он не стеснялся ни в средствах, ни в способах очернения противника. Случалось так, что после публикации его материалов то тут, то там люди кончали с собой, понимая, что на их карьере в Штатах поставлен жирный крест.

Джулию познакомили с Пегасовым на одном из приемов, организованных Лигой свободной прессы. Джулия не любила шумных сборищ, но, чтобы развеяться, посещала те вечеринки, где не ожидала встретить много знакомых лиц. Так уж случилось, что в тот день она и Пегасов оказались единственными русскими на приеме, чем не замедлил воспользоваться «голубой» Эмми, который и познакомил их, справедливо решив, что двум русским найдется, о чем поболтать.

Джулия и Пегасов действительно говорили тогда много и ни о чем — так, как умеют это делать только русские на любом празднике, тем более за границей.

Сегодня настал день возобновить знакомство. Джулия откопала среди бумаг на журнальном столике экземпляр «Русской души», нашла телефон редакции и позвонила.

Господин Пегасов был очень рад ее звонку. О чем прямо и сказал. Вероятно, он был немного нетрезв, но журналисту, тем более русскому и тем более находящемуся вдали от родины, это простительно. Джулия попросила о встрече, и ее просьба была немедленно удовлетворена. Договорились повидаться в «Кафе–Сентрал», знаменитом местечке, где еще Брюс Уиллис, ныне суперзвезда Голливуда, когда‑то вкалывал простым барменом–вышибалой, пока его не пригласили сниматься в массовке.

Шофер Билли подвез Джулию прямо к «Кафе–Сентрал». Она без труда нашла Пегасова. Он был во всех отношениях огромным человеком. Внушительная копна спутанных седых волос, баскетбольный рост, необъятный живот и просто громоподобный голос, про который говорят: от него люстры звенят и хрусталь лопается. И действительно, когда господин Пегасов смеялся, в окнах дрожали стекла, в люстрах звенели подвески, а с полок за спинами бармена падали бутылки.

— Садись‑ка, милая, рядом да выпей со мной. — Судя по красным глазам Пегасова, пил он давно и много.

Но Джулия знала, что пьянство никак не отражалось на работоспособности этого могучего человека.

От приглашения выпить Джулия вежливо отказалась, ограничившись чашечкой капуччино и малиновым пирожком «цветок Манхэттена».

Пегасов хмыкнул, обозрев эту, как он сказал, «девчачью еду», тут же заказал двести пятьдесят «Столичной» и тарелку жареных куриных крылышек «буффало». Щедро плеснув в стакан водки, он шумно влил жидкость в себя; казалось, что водка просто проскользнула прямо в желудок безо всяких глотков. Пегасов издал смачный звук губами и тут же захрустел жареными крылышками, которые поглощал вместе с костями, перемалывая их могучими челюстями.

— Если вы не возражаете, — осторожно начала Джулия, — то я хотела бы получить кое–какую информацию самого общего характера о положении русских ученых.

— О тех русских, которые здесь живут, или о тех, кто на нашей с вами родине прозябает? — тут же уточнил Пегасов.

— Желательно про тех и других.

Пегасов вытер губы, вытащил пачку папирос «Беломор» и прикурил от спички.

Сидевшая за соседним столиком парочка американцев недовольно поморщилась, быстро расплатилась и тут же исчезла из зала.

Пегасов с наслаждением выпустил им вслед струю тяжелого табачного дыма.

— Надо пользоваться шансом. Поговаривают, скоро нью–йоркская мэрия запретит курить везде, кроме своего собственного домашнего сортира. Вот паразиты! — ругнулся он, потом, спохватившись, повернулся к Джулии. — Извини, милая, отвлекся. Так вот, тебя я плохо знаю, но даже то, что я о тебе слышал, заставляет меня думать, что тебе все это надо для хорошего дела. Поэтому навостри уши и слушай внимательно, что тебе расскажет журналист дядя Пегасов.

И он поведал действительно интересные вещи.

Джулия и не предполагала, что так называемая проблема утечки мозгов стоит настолько остро для России.

— Еще год–другой — и русской научной мысли наступит каюк, — без всякого злорадства, даже с грустью сообщил Пегасов.

— Почему?

— А просто некому будет эти мысли думать! Только за прошлый год из России выехали сто тысяч специалистов в самых разных областях знаний. Остальные выехать не могут лишь потому, что или никому их устаревшие знания не нужны, или сами ученые такие старые, что никаких перспектив за рубежом у них нет. — Он покачал головой.

— А как же те двое русских физиков, которые получили Нобелевскую премию? — с недоумением поинтересовалась Джулия.

Пегасов с сожалением посмотрел на собеседницу.

— Ты имеешь в виду Гинзбурга и Абрикосова? Про первого ничего не скажу: я его плохо знаю — он засекречен с головы до ног. А вот Абрикосова знаю хорошо: он имеет второе гражданство — американское. Тот еще россиянин… — В голосе журналиста явно прозвучала ирония.

По словам Пегасова, за последние десять — двенадцать лет из России выехали практически все ученые, которые мало–мальски представляли интерес для западной науки. Дело дошло до того, что теперь стоит под вопросом само существование фундаментальной науки в России.

— Это все потому, что учить есть кого, а вот учить некому, — пояснил Пегасов, отхлебнув водки из стакана. — Разбежались все учителя по заграницам, подальше от русской безденежной тоски и пофигизма…

Он рассказал о том, что в иных американских университетах русских профессоров больше, чем преподавателей из других стран. В лифте университета штата Калифорния Пегасов видел бумажку, написанную по–русски крупными буквами и прилепленную к стенке скотчем:

«Ребята! Говорите по–английски, не пугайте американцев!»

— Но эти люди — русские в последнем поколении, потому что их дети уже не очень охотно говорят на языке предков. Причина банальна, — с болью говорил Пегасов. — На кой изучать язык страны, которая скоро станет такой пустой, что впору чукотскому олигарху и губернатору Долоновичу, который купил известную футбольную команду, сделать из нее одно большое футбольное поле…

Он грустно продолжил:

— Пока мне удается сохранить интерес к России и русскому языку здесь, в Америке. Тиражи газеты растут, на доходы не жалуюсь. Но все это до поры до времени… Все, кто смог, уже из России сделали ноги. А здесь теперь нам на пятки китайцы наступают. Настырный народец.

— А что вы думаете о серии убийств ученых в Москве? — осторожно поинтересовалась Джулия.

Пегасов ответил не сразу. Он прикрыл лицо большущей ладонью и внимательно посмотрел на Джулию сквозь щелку между пальцев. Словно изучал и думал: «Отвечать — не отвечать?»

— Я не знаю, на кой вам это нужно и почему вы интересуетесь всеми этими скорбными делами.

Пегасов произносил каждое слово осторожно, словно тщательно взвешивал, прежде чем открыть рот.

Джулия не торопила и внимательно слушала, мило оперевшись на левую руку.

— Но вам лично я выскажу свое мнение, — после небольшой паузы продолжил собеседник. — Мне кажется, что причины всех этих смертей банальны и просты. Все это — дело рук тех паразитов, которые в огромном количестве появились на теле матушки России после всех этих перестроек. Наркоманы, воры, хулиганье… Им все равно, у кого деньги отобрать, чтобы «закинуться» дозой героина.

Со слов Пегасова получалось, что общее число преступлений в Москве таково, что среди прочих пострадавших обязательно должны были оказаться и люди из мира ученых.

— А почему бы и нет? — Голос подвыпившего Пегасова гремел под сводами «Кафе–Сентрал» и заставлял оборачиваться барменов. — Три–четыре тысячи убитых в Москве ежегодно! Неудивительно, что среди них окажутся два–три профессора и пяток докторов наук.

На прощание Пегасов поведал Джулии интересную историю. Наклонившись поближе к ее уху, журналист шепотом рассказал:

— Жил такой английский писатель Честертон. У него был рассказ под названием «Сломанная шпага» о том, как во время давней войны генерал убил майора, который обвинил генерала в предательстве. Что было чистейшей правдой, к слову. Чтобы отвести от себя подозрения, генерал вернулся в лагерь, поднял войска и повел их в безрассудную, бессмысленную атаку. Бит–ва произошла на том месте, где лежал труп майора. Погибло много людей. Среди трупов затерялось и тело несчастного майора. Поначалу никто и не догадывался, что он погиб не в битве, а еще до ее начала.

Пегасов допил остатки водки, внимательно посмотрел на пустой стакан и закончил, с грустной улыбкой глядя на Джулию:

— Генерал правильно решил: камень лучше всего спрятать на берегу реки, среди гальки. Кто станет разбираться, какой смертью умер майор, если кругом горы мертвецов? Вы поняли меня?

Джулия отлично поняла, что имел в виду умудренный жизненным опытом Пегасов. Среди погибших ученых запросто мог оказаться тот, чья смерть носила далеко не случайный характер. Вероятно, это и есть та самая проблема, над которой сейчас корпит Константин Рокотов. Что‑то в глубине души Джулии подсказывало ей, что она может оказаться полезной в его расследовании.

И кто знает… А вдруг Савелий все‑таки жив и тоже где‑то там, в Москве?

Разум отказывался верить в то, что такая встреча может состояться, но душа рвалась туда, где оба они были так счастливы когда‑то…

Москва встретила Джулию дождем и известием об очередном теракте на одном из стадионов. Пока добирались до Тверского бульвара, в гостиницу «Восток — Запад», где Джулия заранее забронировала номер, радио в такси сообщало о жертвах, количестве взрывчатки в тротиловом эквиваленте, о том, что «круг подозреваемых сужается». Высшее милицейское начальство, как обычно, брало дело «под особый личный контроль» и считало раскрытие преступления «делом своей чести».

Услышав последнее, таксист, полный дядька лет пятидесяти, не выдержал:

— Все клянутся честью, что раскроют, кто теракты организовал! — Водила сплюнул в окно. — Да раз по горячим следам ни фига не раскрыли, значит, либо не знают, где искать, либо чести у ментов совсем не осталось!

Джулия молчала. Она смотрела в окно и удивлялась переменам, произошедшим в самом большом российском городе за время ее отсутствия. Сразу отметила, как похорошел город. Построили огромное количество красивых зданий, улучшились дороги. Появились шикарные дорожные развязки, которым могли позавидовать и иностранцы. Нет, не верна народная мудрость, что «один в поле не воин»! Стоило город возглавить Лужкову, как Москва стала меняться в лучшую сторону прямо на глазах. Кажется, в конце года очередные выборы. Уверена, что все москвичи отдадут свой голос именно за него. Ее мысли отвлеклись, когда она увидела специфических девушек, мелькающих за окном машины.

Вдоль трассы, от аэропорта «Шереметьево» до самого города, то тут, то там кучковались стайки проституток. Девчонки жались друг к дружке, мокли под дождем, не решаясь спрятаться под деревьями, опасаясь грозной «бригадирши». «Мамка» вертелась тут же неподалеку, вступая в деловые переговоры с клиентами, осматривавшими трясущихся от холода девиц, выстроившихся перед машинами.

«Где же милиция?» — подумала Джулия.

И тут же она увидела бело–голубую машину ДПС с проблесковыми маячками. Менты забились в теплую машину и оттуда лениво наблюдали за тем, как клиенты придирчиво отбирают девиц. Клиенты и милиция не обращали друг на друга никакого внимания.

Удивленная Джулия тихо присвистнула. Тренированное ухо водителя услышало свист. Он бросил взгляд за окно, все понял и широко улыбнулся.

— Видать, давненько вы в наших краях не бывали! Раньше проститутки тусовались напротив здания Государственной Думы. Разве что вместе с депутатами госу–дарственных решений не принимали. Потом Лужков их выпер на Ленинградское шоссе, затем — на Котельническую набережную. Теперь вот тут околачиваются.

— А куда смотрит милиция?

— У них тут все повязаны, — весело объяснил водила. — Разве что иногда СОБР нагрянет с проверкой. Но это только если какую‑то шлюху убитую нашли и разыскивают ее подруг. Или сама девица клиенту горло пилочкой для ногтей открыла. И такое бывает. Подумай сама: заработки у них не ахти — все «мамка» забирает. А что остается — едва хватает девчонкам на покупку теплых трусиков. Чтобы, значит, орудие труда не замерзло зимой. Ого! Как накликал! Вот и СОБР!

Водитель понял, что Джулию заинтересовали картинки местных нравов. Заметив, как роскошно одета пассажирка да какие у нее богатые перстенечки с бриллиантами, водила, надеясь на щедрые чаевые, притормозил. Он хотел, чтобы Джулия рассмотрела в деталях все происходящее.

Завидев стремительно приближающийся автобус «ПАЗ», «мамка» заорала так, что у Джулии едва уши не заложило. Девчонки отчаянно завизжали и, толкаясь и отпихивая друг друга на бегу, помчались к ближайшим кустам. Они бежали, ломая каблучки, падая на мокрую траву, пачкая свою небогатую одежонку и пища то‑то невнятное.

Автобус начал притормаживать, из него на ходу выпрыгивали огромные мужики в пятнистых комбинезонах, толстых бронежилетах и черных масках, сквозь прорези которых сверкали озверевшие глаза. Мужики рассыпались в цепь и принялись сгонять в кучу тех девиц, кто отстал и не успел скрыться в придорожных зарослях. Пойманные отчаянно лупили кулачками по бронежилетам и плакали, размазывая тушь по щекам. Собровцы, не обращая внимания на их страдания, хватали сразу по две девицы под мышки и тащили к автобусу.

Джулии стало противно, и она прерывисто вздохнула. Водила инстинктивно понял, что цирк закончен, и вдарил по газам.

Когда они отъехали, Джулия спросила:

— А как вы относитесь к Лужкову?

— Как можно относиться к человеку, который очень многое делает для людей? — рассудительно спросил водитель и сам ответил: — Его все любят — и старый и малый. Вон моя дочка, Юлька… Ей и пяти еще нет, а как только увидит в телевизоре Лужкова, тут же визжит: «Смотри, папка, смотри, Юрия Лужкова показывают!» И радуется так, словно родного человека увидела… Что ни говори, а Лужок дело свое знает, единственный из руководителей городов, кто о своих жителях думает… Настоящий хозяин! Да если бы каждый чиновник России относился к своей работе так же, как наш мэр, то наша страна быстро обогнала бы Америку во всем! А как о пенсионерах радеет! Мои родители еще живы, и на Лужка они Богу молятся!

— Голосовать за него будете? — провокационно спросила Джулия.

— Странная вы девушка… — Он бросил на нее нахмуренный взгляд. — За кого еще голосовать, коли не за Лужкова?

— Думаете, изберут?

— Ну вы… право! — Видно, он с трудом удержался, чтобы не ругнуться.

— Да шучу я, шучу! — весело рассмеялась Джулия.

— Ну и шутки у вас, мадамочка… — покачал головой водитель.

— Я знаю, что это его последний срок. А потом придется подыскивать новую кандидатуру…

— Придет время, тогда и будем думать, как сделать, чтобы Лужок остался на Москве, — серьезно ответил водитель на ее не заданный вопрос.

— Так по закону он и так идет на этот срок в порядке исключения, — подначила Джулия.

— Значит, закон поменяем! — уверенно заявил мужчина.

Джулия отметила, с какой нежностью и уважением этот простой россиянин говорит о «главном начальнике» города, ласково и нежно называя его — Лужок…

Гостиница «Восток — Запад» — тихое и уютное заведение с хорошей репутацией, расположенное в самом центре Москвы, но так незаметно и так ловко, что постояльцу кажется, будто он находится далеко за городом. Ни один звук большого города не проникал в номер Джулии. Переодевшись в любимый полосатый халатик, она позвонила по местному телефону в бюро обслуживания. Там нисколько не удивились, выслушав заказ.

Примерно через час в номер Джулии постучали. Она открыла, и симпатичный парнишка в коротенькой синей курточке с позолоченными пуговицами вкатил в комнату столик на колесиках. Наверху стояли кофейник, крохотная чашечка и тарелочка, на которой пирамидкой были сложены покрытые глазурью сердечки обожаемого Джулией «берлинского печенья». Внизу стопкой громоздились пачки газет.

— Как вы и просили, — сообщил юноша, услужливо улыбаясь, — главные московские газеты за последние два месяца.

Получив мелочь «на чай», юноша мгновенно исчез. Джулия перетащила газеты на кровать, забралась с ногами под одеяло и принялась листать газеты, не забывая попивать ароматный кофе и поглощать одно за другим вкуснейшие печенинки.

Среди описания многочисленных московских ужасов внимательный взгляд Джулии отыскивал сообщения о преступлениях, связанных с именами видных ученых. Стопка газет уменьшалась, записи в ее блокноте на глазах росли. Постепенно вырисовывалась ужасающая картина.

Цвет российской науки действительно вымирал на глазах. Точнее, его безжалостно истребляли. Трудно было отыскать во всем этом систему. Скорее всего, никакой системы и не было, и большинство ученых мужей пали жертвами уличных негодяев, охотников за легкой добычей.

Джулия решила побывать на местах преступлений. Она вспомнила те сладкие времена, когда она и Савелий проводили вместе целые дни и ночи напролет.

Савелий учил ее искусству проникать в глубь про–исшедшего, отделять важное от второстепенного и силой одного только разума раздвигать границы пространства. Как сейчас пригодились бы умение Савелия, его великий талант!

Но Савелий исчез в неизвестности и никакие усилия воли не помогли Джулии узнать, где он, что с ним и не может ли она силой своих возможностей помочь любимому. В его смерть сердце просто отказывалось верить.

Оставалось одно: начинать с малого, с расследования цепочки этих странных убийств. А затем… Интуиция подсказывала Джулии, что она на правильном пути.

* * *

«Движение — самое главное, движение — это все. Только если движешься, цель становится ближе, — постоянно говорил Савелий. — Только в движении живешь сам и даешь жить другим. Движение сокращает расстояния. Самые немыслимые цели покоряются тебе, если только ты беспокоен, если не сидишь на месте, если под держиваешь в себе жажду движения».

Джулия откинулась на мягкие подушки дивана. Воспоминания о Савелии заставили ее глубоко и часто дышать. Ей очень хотелось, чтобы он был рядом. Там, внизу своего прекрасного тела, она почувствовала знакомое томящее ощущение и застонала. Перед глазами возникло милое, родное лицо Савелия. Ей на секунду показалось, что это не видение, а явь. И что любимый не погиб, не сгинул в мрачном холоде могилы, а лежит рядом с ней. Ощущение было таким явственным, что ей показалось, будто ЕГО руки прикасаются к ее телу.

Вот он дотрагивается до ее лица, шеи, груди, живота и… По телу Джулии пробежала легкая дрожь. Напряглась каждая клеточка в ожидании дальнейших прикосновений… Перехватило дыхание…

— Еще, милый, еще! — выкрикнула Джулия.

Она чувствовала, как тяжелая рука скользнула вниз, а вторая рука задержалась на мгновенно набухших сосках. Джулия выгнула спину, подставляя себя волшебному прикосновению. Ей хотелось задержать это чувство, пусть оно длится дольше, целую вечность.

Вот рука скользнула еще ниже, и Джулия в буквальном смысле слова окаменела. Ее «девочка» стала влажной и нечувствительной ни к чему другому, кроме этой руки, руки любимого Савелия.

— Да, да, да–а-а! — простонала Джулия, извергаясь потоком любовного нектара.

Некоторое время она лежала неподвижно, не в силах пошевелиться. Казалось, все свои силы женщина отдала своему любимому.

— Боже, как же я давно не испытывала ЭТОГО, — шептала Джулия. — Милый, если бы ты знал, как мне тебя не хватает… Не хватает твоих нежных рук, твоих синих глаз, твоего удивительного запаха, который невозможно спутать ни с каким другим запахом, запаха сильного человека! Не знаю, как я живу без тебя, милый! — По ее щекам потекли слезы.

Резкий звонок заставил Джулию вздрогнуть. Она с недоумением посмотрела на правую руку, которую сжимала между ног. Джулия умиротворенно улыбнулась, сладко потянулась и недовольно взглянула на телефон, который вырвал ее из сладких грез.

— Как же ты не вовремя! — процедила недовольно Джулия.

Однако телефон трезвонил не переставая. Джулия нехотя поднялась с дивана, и листы газет слетели на пол. Она нервно подхватила трубку.

— Слушаю!

— Здравствуй, дорогая! Какой добрый, милый голос, несмотря на недовольные нотки! — Константин Рокотов тоже не скрывал своего удовольствия от того, что слышит Джулию. — А чем это ты там занимаешься? Я не вовремя? Как говорится, не успела чемоданы распаковать, а уже вся в делах?

— Да нет… так, женские причуды… — сдержанно ответила Джулия.

Она не умела сочинять небылицы. Да и не рассказывать же Костику, хоть он и родной человек, о том, что с ней творилось минуту назад.

— Бросай все, каким бы важным это ни было. — Константин позволил себе покомандовать на правах хозяина. — Я заказал столик в «Царской охоте».

— И на кого мы там будем охотиться?

— На вальдшнепов под брусничным соусом, на медвежий окорок с солеными груздями. Можем устроить рыбалку и поймать малосольного осетра с расстегаями.

Константин старался казаться веселым, и ему это неплохо удавалось, хотя особого повода для веселья у него не было. Дело «генетиков» продвигалось с трудом. Константину казалось, что он в тупике, из которого выхода нет. Поэтому Рокотов несказанно обрадовался приезду Джулии.

— Ты даже представить не можешь, как я рад видеть тебя! — искренне воскликнул Константин.

— Честно признаться, я тоже! — улыбнулась Джулия. — Ты один из немногих людей, с кем я могу обо всем говорить без купюр и недомолвок.

— В том числе и о Савелии? — осторожно спросил Рокотов–младший.

— В первую очередь о Савелии, — прямо ответила Джулия.

И в очередной раз Константин отметил ее завидную интуицию: ему тоже не терпелось поговорить о Савелии, которого ему так не хватает и в помощи которого он так нуждается.

— Очень здорово! — сказал Константин, с трудом отвлекаясь от своих мыслей. — Кроме того, приезд гостя — отличный повод отвлечься и вспомнить, что на земле существует масса интересных вещей, кроме засад, изуродованных трупов и холодных подъездов, в которых надо отыскивать затоптанные соседями улики.

Глава 6

НАПАДЕНИЕ НА КЛИЕНТКУ

Константина не покидало ощущение, что он что- то пропустил при осмотре квартиры Шмелева. По собственному опыту Константин знал, что человек такого ранга не может пропасть просто так, не оставив ни единого следа. Есть такой след, наверняка есть! Не может не быть! А когда Рокотова–младшего одолевали сомнения, то он думал не о том, как бы от них избавиться, а о том, какой способ их разрешения можно считать наиболее оптимальным.

Именно поэтому Константин решился вновь побеспокоить Лизу телефонным звонком.

— Константин! Как я рада вас слышать, вы не представляете! — В голосе Лизы не было ни капельки фальши, ее просто переполняла восторженность. — Расскажите, расскажите мне обо всем! Что у вас нового?

— Ничем новым пока порадовать не могу, — виновато произнес Константин. Мысленно поругал себя за то, что с такой очаровательной женщиной говорит суконным языком. Впрочем, для него она в первую очередь — клиент. — Но у меня есть к вам одна важная просьба, — добавил он.

— Просите что хотите! — воскликнула Лиза. — Я для вас на все готова! Мы отправляемся ловить преступников? — не без лукавства поинтересовалась она. — Тогда я оденусь потеплее и возьму термос с кофе.

— Пожалуй, это лишнее. — Константина немного позабавила готовность Лизы всюду следовать за ним.

— Как? — Лизе явно не хотелось переходить на официальный тон. — Неужели вам не понравился мой кофе? Я делаю его по ливанскому рецепту. Когда мы с Сережей были в Бейруте…

— Дело не в этом… — Константин решил, что лучше бестактно прервать словоохотливую Лизу, чем терять время попусту. — У меня есть серьезные основания полагать, что от моего внимания ускользнули важные улики, которые могут помочь в деле… — Он замолчал.

— Ну, и… — Лиза насторожилась.

Константин решительно произнес:

— Ия прошу вас позволить мне еще раз поработать в вашей квартире.

— Да? И что же это будет за работа? — Лизин голосок вновь стал игривым и несерьезным.

По–видимому, она заподозрила, что симпатичный детектив просто ищет повод дня более близкого знакомства.

Отбросив смущение. Рокотов заявил:

— Мне необходимо осмотреть квартиру, и сделать это надо немедленно.

— Ну, если так, то приходите… — Лиза поскучнела и бросила трубку.

Осуждая себя за вынужденную грубость, Константин вышел из кабинета.

— Вероника, вызови Ивана на завтра, часов на двенадцать дня, — распорядился Рокотов длинноногой секретарше. — Вероятно, для него будет много работы…

* * *

В профессорской квартире на Тверской Константина ожидал сюрприз.

К приходу сыщика Лиза все‑таки решила подготовиться по–своему, по–женски. Просто так, на всякий случай, мало ли как будут развиваться события. А вдруг сердце сурового детектива оттает и он соблаговолит обратить внимание на безутешную даму, почти вдову, к тому же такую интересную?

С этой целью она облачилась в полупрозрачный розовый халатик волнующего покроя. При каждом шаге его полы расходились, обнажая ноги до самого интимного места. Когда Лиза садилась, видно было, что трусики у нее — тоже розовые, в тон халатику, кружевные и совсем маленькие, задачей которых было не прикрывать наготу, а подчеркивать женские прелести. Наверху халатик едва сходился. Поэтому Лиза ежесекундно его поправляла, тем самым обращая внимание Константина на свою большую красивую грудь. На ногах у Лизы красовались смешные, почти детские тапочки с носами в форме забавных мордочек смеющихся поросят. Над лицом она работала явно не один час.

Когда Константин перешагнул порог ее квартиры, все вышеперечисленное произвело на него сногсшибательное впечатление. Лишь большим усилием воли он заставил себя думать только о работе. Рокотов осматривал дом, пока еще не зная, что же его может заинтересовать.

Лиза неотступно следовала за ним, и он ежесекундно ощущал ее присутствие. Константин слышал ее прерывистое дыхание, и до него доносился манящий запах ее духов.

— Вы разрешите мне еще раз заглянуть в ящики письменного стола?

Сейчас они оба находились в кабинете профессора Шмелева. Большой «наркомовский» письменный стол был покрыт зеленым сукном без единого пятнышка и стоял на массивных ножках в форме львиных лап. Вдоль стен выстроились книжные полки — множество полок по одиннадцать штук в высоту, до самого потолка, украшенного затейливой гипсовой лепниной в виде кистей винограда. Пол был покрыт дорогим ковром, в котором опытный глаз Константина признал так называемый текинец — ковер ручной работы, который вымачивают в студеной воде горных рек, чтобы краски остались на века.

— Разумеется! — Лиза обрадовалась возможности поболтать. — Вот вам ключи.

— У вас есть свои ключи от ящиков стола? То есть это ваши собственные ключи?

— Нет, Сергей их всегда оставлял на моем столике, когда куда‑то уезжал. — Лиза прерывисто вздохнула, вспоминая. — На тот случай, если вдруг ему понадобятся какие‑то бумаги. Тогда он присылал курьера, я отпирала стол, а Сережа мне говорил, что надо курьеру передать.

— Он вам во всем доверял?

— Еще бы! — Похоже, Лиза немного обиделась. — А кому еще он мог доверять, если не мне? У него ведь никого не осталось!

— Это как же?

Лиза присела за маленький журнальный столик, достала из кармана халатика пачку тоненьких дамских сигареток «Вог» и прикурила от изящной зажигалки «Данхилл». Скрестив ноги, она задумчиво пускала колечки дыма, глядя в потолок. Константин отвел взгляд в сторону и уткнулся в пачку бумаг, извлеченных из верхнего ящика стола.

— Его родители умерли от какой‑то тропической болезни. Очень давно, когда он был маленьким. Они были врачами и работали в Лаосе. Сережу воспитывала тетка, да и та скончалась от старости, когда он учился в университете. Так что всего в жизни он добился сам.

Константин перебирал бумаги, внимательно просматривая одну за другой.

— И у него не было от вас тайн?

Лиза пожала плечами.

— Разве что служебные… Так эти тайны меня нисколечко не интересовали. У меня ведь образование гуманитарное: я окончила Институт культуры. Именно я привела в порядок его огромную библиотеку. До меня все книги, — обвела она рукой громадное собрание литературы, — были свалены в кучи где ни попадя. Я лично разгребла эти Гималаи, даже каталог составила. Переписывала названия книг, хотя все это мне не нужно.

Она покачала ножкой, обутой в тапочек со смеющимся поросенком, и бросила на Константина игривый взгляд. В других обстоятельствах он, вероятно, отреагировал бы на этот взгляд так, как подобает настоящему мужчине. Но сейчас что‑то более важное отвлекло его внимание. Он повернулся к Лизе, держа в руке листок бумаги с эмблемой одной из ведущих российских телекоммуникационных компаний.

— Скажите, у вашего мужа ведь был мобильный телефон?

Лиза надула губки.

— Что за вопрос? Разумеется! Как у всякого циви–лизованного человека.

Они оба рассмеялись, но Рокотов–младший мгновенно посерьезнел.

— А где он сейчас?

— Муж всегда брал телефон с собой, — припоминая, произнесла Лиза. — И тогда, когда он исчез, трубка была при нем.

Только было Константин собрался положить бумажку обратно в стол, как Лиза словно между прочим произнесла:

— А вторая трубка где‑то здесь должна быть.

— Так у него было два мобильника? — насторожился Константин.

— Второй ему кто‑то подарил… — пробормотала Лиза, роясь в ворохе газетных вырезок, сваленном на широком подоконнике. — Он им пользовался от случая к случаю… Ага, вот и он!

Лиза торжествующе подняла маленькую пластмассовую трубку над головой. Затем с шутливой торжественностью и поклоном передала Константину. При этом ее грудь едва не вывалилась из халатика, и женщине пришлось запихивать ее обратно. Константин с трудом отвел глаза от розового соска и занялся телефоном.

Он положил его на стол, включил и проверил список исходящих и входящих звонков.

— Скажите, Лиза, а вы сможете точно назвать время ухода вашего мужа из дома в тот день, когда он пропал?

Лиза задумалась, наморщив лобик. Сейчас она напоминала старательную ученицу старших классов.

— Кажется, это было около часа дня… Да, точно, потому что сразу после его ухода я включила телевизор, а по REN‑TV начался венесуэльский сериал «Вино любви». Ну, это про то, как одна девушка…

— Не хочу показаться невежливым, — осторожно прервал Лизу Константин, — но у вас не сохранилась телепрограмма?

— Должна где‑то быть. — Лиза побрела в столовую, бормоча на ходу себе под нос: — Я ведь выписываю «Мир ТВ», а там пишут все самое интересное про сериалы. Про звезд…

Она принесла телепрограмму, и Константин убедился в том, что сериал действительно начинался ровно в тринадцать ноль–ноль. Еще раз взглянув на список входящих и исходящих звонков, Рокотов удостоверился в том, что ровно за пять минут до того, как исчезнуть из собственной квартиры, Сергей Шмелев звонил по некоему телефонному номеру. Причем и до этого он звонил по нему довольно часто. Но с того номера ему не звонили ни разу. Что наводило на размышления.

Мысли Константина прервал резкий звонок в дверь. Рокотов–младший вопросительно взглянул на Лизу.

Та сделала большие глаза и недоуменно произнесла:

— Я никого не жду, — и добавила, глядя с ехидцей на Константина, — разве что ФСБ тоже решила что- нибудь поискать…

Она направилась к двери. Замерла, рассматривая нежданного визитера в дверной глазок.

— Все в порядке! — донесся до ушей Константина веселый голос Лизы. — Это ребята из мастерской по реставрации мебели. Наверное, заказ Сергея принесли — ломберный столик…

И, прежде чем Константин успел крикнуть, чтобы она не отпирала, Лиза громыхнула замком и распахнула дверь.

Константин услышал, как Лиза громко пискнула и тут же умолкла, словно ей зажали рот. Рокотов по ковру устремился к двери кабинета. Здесь он задержался и осторожно выглянул.

В ярко освещенном коридоре стояли двое парней явно азиатской наружности: чернявые, носатые, волосатые. Парень в джинсовой куртке обхватил Лизу за талию и прижал к себе спиной, а второй, в майке с изображением Бивиса и Батхеда, зажав ее разинутый в крике рот, озирался по сторонам.

Исходя из наполеоновского принципа, что нападение — лучший способ обороны, Константин, ни секунды не размышляя, очертя голову рванул в коридор.

Появление постороннего стало для парочки нежданных визитеров большим сюрпризом. Они ожидали встретить здесь лишь слабую женщину, а теперь приходилось иметь дело еще и со здоровым русским мужиком с налитыми кровью глазами, который пер на них как танк.

Тот, что в майке с изображением двух мультяшных придурков, выхватил из кармана нож–бабочку, крутанул его над головой, раскрывая, и сделал резкий выпад в сторону Константина. Уклонившись, Константин перехватил руку с ножом, вывернул ее от себя и тут же резко опустил на поднятое колено. Тишину коридора прорезал резкий хруст ломающейся кости. Восточный любитель мультиков истошно заорал и выронил нож. Не теряя времени и не ожидая, пока второй придет к нему на помощь, Константин довершил дело, резким ударом ребра ладони перебив кадык противника. Парень упал на колени, схватившись за горло и хрипя, как неисправный унитаз.

Парень в джинсовой куртке как зачарованный смотрел на то, как расправились с напарником, продолжая крепко держать молча бьющуюся в его руках Лизу.

Человек с перебитым кадыком медленно наклонился и уткнулся головой в ковровую дорожку. Он так и умер в этой неприличной позе. Константин понял это, когда толкнул его ногой. Несчастный завалился на бок, уставившись в потолок остекленевшим взглядом.

Лизе удалось освободить одну руку, и она воспользовалась этим для того, чтобы стукнуть парня в джинсовке прямо по носу. От неожиданности тот ослабил хватку, и Лиза вырвалась из его рук. Опомнившись, он резко ударил ее по лицу. Удар был так силен, что Лиза отлетела на пару шагов, ударилась головой об огромное зеркало и медленно сползла на пол.

Константин понял, что надо завершать начатое.

Его второй противник резко сунул руку куда‑то за спину, под куртку.

Константин сразу догадался, что сейчас тот достанет пистолет и тогда детективное агентство «Барс» потеряет своего руководителя. Чего Рокотову совсем не хотелось. Нагнувшись, он с ревом, словно бык на красную тряпку, бросился на парня и ударом головы в торс сбил его с ног до того, как тот успел полностью вытащить пистолет из‑за ремня. Пистолет отлетел в сторону, а оба противника завалились на пол.

Первая мысль, которая пришла в голову каждому: «Нужно побыстрее добраться до оружия!»

В азарте борьбы Константин позабыл о собственном пистолете, да и не было у него времени его доставать. Пока он полезет под пиджак, пока расстегнет кобуру, этот южный гость успеет подхватить свое оружие и сделает в Константине несколько дырок. Поэтому за пистолетом бросились оба.

Они сцепились в смертельной схватке, молча сопели и пыхтели, нанося друг другу удары, и медленно, но верно подползали к вешалке, под которую залетел злосчастный пистолет. Неизвестно, как долго продолжалась бы возня на полу, если бы вдруг не раздались резкий звук и треск, вслед за которым противник Константин обмяк и замер. Константин не без труда спихнул его с себя и поднялся на ноги.

Напротив стояла Лиза и расширенными глазами смотрела на распростертое перед ней тело. Она и не замечала, что ее рука сжимает угловатый глиняный черепок — все, что осталось от тяжелого грузинского кувшина, до того украшавшего прихожую.

Оба тяжело дышали. Константин стоял, опершись одной рукой о стену. Лиза заметно дрожала всем телом.

— Реставраторы, значит? — нашел в себе силы по–интересоваться Константин. — Странные какие‑то реставраторы пошли…

— Нет, это они так сказали, что реставраторы, — оправдывалась Лиза, еще не пришедшая в себя окончательно. — Теперь‑то я вижу, кто они такие… — Совсем по–детски она надула свои пухлые губки. — Ой, мамочка! — воскликнула вдруг женщина.

И было от чего ойкнуть.

Парень, о голову которого Лиза разбила кувшин, внезапно ожил, вскочил на ноги и с гортанным криком бросился на Константина. Не ожидавший столь скорого его оживления, Рокотов–младший оказался прижатым к Лизе. Сзади на него навалился южанин, пытаясь свернуть Константину шею. Спереди Константин уткнулся в Лизу и ощутил, как сильно бьется ее сердце и какая у нее упругая грудь. Рука Константина шарила вокруг, пытаясь нащупать что‑то, что сгодилось бы в качестве оружия. К голове уже прилила кровь, и дышать становилось все труднее и труднее, глаза вот–вот выкатятся из орбит.

Внезапно Константин порезал руку обо что‑то острое. Не раздумывая, он схватил этот предмет, поднял над головой и резким движением ткнул назад, пытаясь попасть в голову парня, который продолжал душить Рокотова.

Раздался дикий вопль, и парень отскочил в сторону. Обернувшись, Константин увидел, что из глаза парня торчит глиняный осколок, который Рокотов-младший выхватил из руки Лизы. Парень крутнулся пару раз на месте и свалился на пол. Агония длилась недолго, но зрелище было весьма мерзопакостным. Еще мгновение — и на полу прихожей в квартире исчезнувшего профессора Шмелева лежал второй труп.

Только тут Константин понял, что до сих пор стоит, прижавшись к Лизе. А та уже положила ему руки на плечи и плакала, уткнувшись в его широкую грудь.

Остаток дня был посвящен беседам с сотрудниками милиции и ФСБ, подписыванию протоколов. Наконец трупы унесли, а у дверей Лизы парни из спецслужбы выставили охрану.

Оставшись наедине с Лизой, Константин помог ей добраться до дивана. Бедная женщина забилась в самый уголок, свернулась калачиком и, не в силах успокоиться, дрожала всем телом. Константин накрыл ее пледом, принес чай и успокоительное. Напоил ее с ложечки. Потом дождался, когда она уснет, и ушел, гадая: что же это за странные «реставраторы» и не связаны ли они каким‑то образом с исчезновением Шмелева?

— Никак не связаны! — резко, как отрубив, произнес генерал Богомолов, пожелавший увидеть Константина в своем кабинете утром следующего дня.

— Да, но это вторжение, попытка убийства…

Генерал был крайне недоволен и чувств своих не скрывал.

— Предупреждал же я тебя: не связывайся ты с этим делом! Мы сами разберемся. Это — по нашей части.

— Тогда я хотел бы услышать объяснения…

— Ты хочешь объяснений? — Богомолов задумался. — Пожалуйста! Вреда от этого никому не будет.

Он снял с полки толстую папку и открыл на нужной странице:

— Читай!

Перед Константином находился официальный пресс–релиз университета одной из исламских стран, где вакхабизм является официальной религией. В списке изучаемых дисциплин значились история ислама, изучение Корана, шариата, мусульманских обычаев и традиций. А еще, и это было большим сюрпризом для Константина, — исследования в области генетики.

— Что объединяет ислам с генетикой? — недоуменно спросил Константин.

— Это — очень долгий разговор, — устало произнес генерал и прикрыл ладонью покрасневшие от бессонницы глаза. — Скажу одно: когда не удается добиться своего путем внедрения религии в сознание, тогда появляется другой путь — заставить сознание принять религию искусственным путем.

— Значит, эти двое…

— …«шестерки», но на службе разведки этого исламского государства. Они получили задание вынести из квартиры Шмелева все, что хотя бы косвенно имеет отношение к его исследованиям.

— Но разве не могли именно они выкрасть самого профессора?

— Если бы это случилось — мы бы давно про это знали. — Богомолов улыбнулся. — Учитывая ошибки прошлого, мы научились бороться с исламистами, используя их самое слабое место — патологическую жадность и жажду власти. Теперь мы боремся с ними, покупая людей в окружении руководства исламских стран. Только вообрази: даже предатель чувствует себя там королем, если ощущает свою власть над другими. То есть: хочу — продам, хочу — нет.

— А как же религия? Получается, что деньги для таких людей важнее. Вот почему мне искренне жалко рядовых мусульман, которые и не представляют, что самые главные враги ислама находятся в руководстве самих этих государств, а не среди нас, кого они называют «неверные». И все равно я от этого дела не отступлюсь!

— Понравилась вдовица? — Генерал Богомолов подмигнул Рокотову–младшему. — Ладно, поступай как знаешь. В крайнем случае обращайся ко мне.

— Несомненно, — задумчиво ответил Константин.

— Ох, чует мое сердце, еще не одного покойника примет наш ведомственный морг, прежде чем мы докопаемся до сути этой дурно пахнущей истории, — со вздохом покачал головой мудрый генерал…

Вернувшись в агентство «Барс», Константин обнаружил там не только своего референта Веронику, но и одного из двух смышленых и опытных парней, работавших на него, которым директор «Барса» мог доверить не только самые опасные, но и весьма щекотливые поручения.

С Иваном Калугой его познакомил кода‑то Савелий. Иван тогда работал заместителем покойного президента Ассоциации ветеранов — «афганцев» «Герат» Олега Вишневецкого. Конторская работа не устраивала этого огромного — один метр девяносто три сантиметра — мужчину, прошедшего Кремлевский полк, морскую пехоту, спецназ ВДВ, войну в Афганистане, где он был дважды ранен. Случайно узнав, что Константин подыскивает себе помощников для оперативной работы, Иван, не задумываясь, предложил свою кандидатуру.

Правда, его ожидания оправдались наполовину. Опасностей в работе сотрудника частного детективного агентства было хоть отбавляй, но и бумажной работенки было столько, что поначалу здоровяк Иван постанывал и жаловался Веронике на трудности канцелярской работы, которая у него колом в глотке стояла. Постепенно Иван пообвык и воспринимал любое поручение с большой ответственностью, не задавая лишних вопросов.

— Держи, Иван, бумагу.

— А что здесь? Только номер телефона…

— Вот и выяснишь все про владельца этого номера. — Константин выписал номер с мобильника, а сам телефон оставил Лизе с просьбой немедленно сообщить ему, если кто‑то по нему будет звонить Сергею. — А заодно, чтобы не скучно было, выяснишь, какие такие отношения связывают владельца этого телефона с Сергеем Шмелевым, гением отечественной генетики и несостоявшимся отцом этнического оружия…

— Слыхал я про такое, — пробасил Иван, аккуратно уложив бумажку с номером телефона в записную книжку. — Вот бы нам такое в Афгане… Ну да ладно, размечтался я что‑то… Когда нужны результаты насчет этого номера?

— Вчера, — улыбнулся Константин.

— Понятно. Тогда я исчезаю.

Ближе к вечеру того же дня Иван с радостной улыбочкой ввалился в кабинет Константина и с порога отрапортовал:

— Дело — ерунда! Всего‑то смотаться в Измайлово и потрепаться со старухами у подъезда.

Судя по рассказу Ивана, ситуация с телефоном выглядела так. Номер был зарегистрирован на некую гражданку Моргунову Юлию Матвеевну, средних лет мать–одиночку, проживавшую с двухлетним ребенком в крохотной квартирке — «единичке» в одном из покрашенных в охряный цвет каменных домов, которые после войны понастроили немцы военнопленные на Парковых улицах в Измайлове. Что могло связывать гражданку Моргунову (незаконченное высшее, нигде не работает) с профессором Шмелевым — было не совсем ясно. Точнее — совсем непонятно.

Иван, тертый калач и общительный человек, тут же нашел общий язык с бабками, стайкой оккупировавшими скамейку у подъезда означенного дома. Их сблизила общая тема: пенсия низкая, что по возрасту, что за воинские заслуги, и жизнь оттого бедная, а виноват Горбачев, а тем более Ельцин, креста на нем нет. Постепенно разговор плавно переключился на тех обитателей дома, кому удается каким‑то образом сводить концы с концами. В числе прочих бабки упомянули и Юлию Моргунову, которая нигде не работает, прижила ребенка неизвестно от кого, а туда же — в магазине бананы покупает да ребенка в платной клинике прооперировала, удалив ему горошину на языке за «громадные деньги».

— Так уж и неизвестно, от кого у нее дите? — усомнился Иван, который незаметно стал своим в кругу приподъездных бабок. — Не от плотника же Иосифа?

— Ходит тут к ней иногда один, — оживилась одна из старушенций. — Приличный такой, на такси все приезжает и обратно такси берет. С сумками да пакетами все приезжает, и лицо доброе.

— Это они только с виду приличные, интеллигенция эта, — завел бабку Иван. — А присмотришься — так подлец записной.

Ход оказался верным. Бабка тут же в точности описала Ивану визитера, который оказался не кем иным, как Сергеем Шмелевым собственной персоной.

Константин задумался. По всему выходило, что профессор Шмелев имел пассию на стороне, да еще и ребенка, которого не успел завести с первой женой и не смог завести со второй.

«Сердцем чую — эта Юля здесь ни при чем, — раз–думывал Рокотов–младший. — Но наведаться к ней надо обязательно. Судя по всему, она — последняя, кто видел профессора Шмелева в добром здравии. Интересно, куда это он отправился после того, как нанес ей визит и повидал сыночка?»

— Простите, вы — Моргунова, Юлия Моргунова? — Константин позвонил тайной подруге профессора, не надеясь, что та вообще будет с ним разговаривать.

— Да, я — Моргунова, — раздался в трубке усталый женский голос. — У вас ко мне какое‑то дело?

— Я хотел бы поговорить с вами о Сергее Шмелеве.

— О чем именно?

Константин в двух словах описал ситуацию. Помедлив, женщина обреченным тоном произнесла:

— Приезжайте прямо сейчас. Иначе потом у меня пропадет желание говорить о Сергее с кем бы то ни было вообще…

Разговор с Юлией Моргуновой оставил у Константина в душе тяжелый осадок. Он всегда сочувствовал женщинам с трудной судьбой, а здесь — хуже некуда. Перед ним сидела измученная жизнью, не видящая никаких перспектив, обреченная на муки одиночества женщина.

Они разговаривали на крохотной кухоньке, потому что в единственной комнате, посапывая, спал единственный наследник профессора Шмелева — двухлетний Бориска. Юлия не знала об исчезновении Сергея, но догадывалась, что стряслось что‑то плохое.

— Мы познакомились с Сережей, когда я работала лаборанткой в его институте, неподалеку от Протвина. — Юлия спрятала руки под фартук, но и так было заметно, как они трясутся. — Он меня не замечал в упор. Да и кто я такая? Студентка–вечерница, да еще из детского дома. Эту вот квартирку мне дали сразу после того, как из приюта выбыла по возрасту.

Константин молчал. Он понимал, что в такой ситуации лучше помалкивать и слушать. Ему казалось, что и без его вопросов Юлия сама ему все расскажет, что знает.

— Видела я однажды его первую жену. Красивая дама, очень красивая. Такая же красивая она и в фобу лежала, когда ее хоронили. Удивительно: тело все по рублено, как сквозь мясорубку прошло, а лицо — словно живое.

Юлия выпростала руки из‑под фартука, отпила глоточек чаю из чашки и продолжила:

— Трудно ему было тогда. Очень переживал. У нас рядом с институтом парк есть, куда мы ходили в обеденный перерыв хвойным воздухом подышать. Однажды я иду по аллейке и слышу: словно стонет кто‑то. Подошла, смотрю — а это Сережа. Прислонился к сосне, царапает кору ногтями и плачет, страдает. Потом достал плоскую бутылочку из кармана и вылил в себя почти половину. Поняла я тогда: сломается мужик, как пить дать, сломается. А мы женщины — слабый народ, любим мужиков пожалеть. Подошла я к нему, обняла за плечи, а он ко мне потянулся, словно ждал этой ласки. Там наша первая любовь и произошла.

Константин напряженно слушал не перебивая.

— Стали встречаться, но тайно. Это я сама так решила. Чувствовала, что мы друг другу не ровня. Ему была такая нужна, чтобы можно было в свет вывести, показать. Когда Бориска родился, Сережа чуть с ума не сошел от радости, все предлагал пожениться, да я отказалась. И права была. Он хоть ко мне и заходил, но только из‑за сына. А женщина у него скоро появилась, красивая, Лизой зовут. Он ко мне каждую среду приходил: приносил подарки, деньги… Спасибо ему за это. Вот, в принципе, и все…

— Скажите, а в последний раз когда он у вас был? Юля подумала и назвала тот самый день, когда Шмелев исчез.

— А вы не помните, на чем он к вам приехал?

— Как всегда, на такси. — Юля горько улыбнулась. — Это я ему тоже подсказала. Не бери, говорю, служебную машину, чтобы сплетен не было и тебе не повредило.

— А обратно? Как он уехал от вас?

Юлия удивилась:

— Тоже на машине. У нас ведь дорога рядом — выходи и голосуй. Впрочем, в последний раз что‑то было не так…

Константин замер, боясь спугнуть свое сыщицкое счастье. Юлия напряженно думала и вдруг слабо улыбнулась.

— Вспомнила! Я ведь удивилась тогда: что за машина его подобрала? Эта машина у нас во дворе стояла еще до того, как Сережа приехал. А как он вышел из подъезда и обернулся, чтобы мне и Бориске в окно помахать рукой — это у нас традиция такая, — так машина радом с ним и остановилась. Словно ждала его.

— Что за машина? — осторожно поинтересовался Константин. — Наша, иномарка, цвет, номер?

— Да что вы! — не сдержала улыбки Юлия. — К чему мне было запоминать? Машина как машина. На четырех колесах. Но точно, что не такси, потому что не желтая.

Константин не смог сдержать вздох разочарования. Только–только забрезжил тот самый свет в конце тоннеля — и на тебе: снова облом.

Прощаясь с хозяйкой, Сергей пообещал ей сообщить, если что‑то узнает о Сергее. А сам спустился по лестнице, вышел в тенистый двор и остановился в задумчивости. Огляделся.

Обычный двор. На скамейках те самые бабки, с которыми беседовал Иван Калуга и с которыми можно было бы вступить в переговоры, но в крайнем случае. Фантазия у бабок богатая, они и приврать готовы, лишь бы их слушали. Это Рокотов–младший знал по опыту.

В дальнем углу клубилась группа подростков. Они пили пиво из бутылок, громко матерились и плевали во все стороны. Над подростками висел дым. Костик принюхался. Дым был не только табачный, отчетливо несло еще и марихуаной. Впрочем, это не его дело. Ясно: от ребятишек толку мало.

Точно так же мало толку и от распивавших бутылку водки двоих мужиков в синих рабочих спецовках. Судя по тому, как часто они оглядывались, работяги примчались сюда «раздавить банку» в обеденный перерыв с ближайшей стройки. Значит, и они ничего не знают, такие же гости в этом дворе, как и Константин.

Прежде чем идти к старушкам и пытаться выведать что‑нибудь у них, Константин еще раз окинул взглядом дома. Внимание привлекло одно из окон первого этажа. Над подоконником виднелась голова с мальчишеским вихром. Парнишка сидел, держа перед собой альбом для рисования, и старательно работал над невидимым Константину рисунком, изредка посматривая на двор. Что- то странное было в мальчишеской позе. Сидел он, на взгляд Константина, очень неудобно, не так, как все.

Мальчика кто‑то позвал из комнаты, он оглянулся, резко вывернул руку и альбом полетел вниз, на дворовый асфальт. Вихрастый художник вскрикнул и попытался подняться. Тут только Константин заметил костыли, на которые тот опирался.

«Церебральный паралич», — с горечью подумал Константин. Только он собрался подойти и подобрать альбом, как его опередил один из распивавших пиво пацанов.

Подобрав альбом, он небрежно листал страницы, громко ржал над каждым рисунком, а под конец вознамерился и вовсе разорвать его пополам.

Бедняга наверху молча смотрел на то, как издеваются над самым для него дорогим. Константин приблизился, молча отобрал альбом и посмотрел пацану прямо в глаза. Тот открыл рот, чтобы послать незнакомца куда подальше, но захлопнул пасть и живо убрался. Дворовый инстинкт подсказал, что лучше этого не делать. Иначе огребешь крупные неприятности на свой тощий зад.

Константин хотел было сразу передать альбом, но взглянул на страницы и замер. Удивительные бывают совпадения. Подмога пришла оттуда, откуда не ждешь. Прикованный к костылям мальчишка старательно изображал свой двор при помощи набора цветных фломастеров. Каждая страница соответствовала одному календарному дню. В правом верхнем углу стояла дата: день, месяц, год. Как на экране видеокамеры.

— Здорово рисуешь, — заметил Константин, возвращая альбом юному художнику.

— Я только учусь, — вежливо ответил тот, принимая альбом. — Большое вам спасибо.

— И что: каждый день вот так и фиксируешь фломастерами на бумаге?

— Да.

— И не скучно?

— Нет. Один день не похож на другой. Мне интересно видеть, как появляется что‑то новое там, где все всегда одинаково. — Мальчишка вздохнул. — Иногда, правда, в постели лежу, когда мне больно ходить. Тогда я не рисую, а только думаю.

Константин небрежно поинтересовался:

— А вот, скажем, неделю назад, в среду, ты как себя чувствовал? Рисовал или думал?

— Сейчас посмотрю. — Мальчишка протянул руку к стоявшему рядом столу и быстро отыскал другой альбом. — Хотите посмотреть?

— А как ты догадался? — с улыбкой спросил Константин.

Мальчик ничего не ответил, лишь молча протянул альбом Константину. Тот листал страницы, пока не нашел нужную дату. Рисунок того же двора, те же бабки на скамейке, а в углу из‑за кустов выглядывает бампер машины с номерным знаком, на котором четко видны цифры и буквы — все до единой. Машина — «Реногор», или «Рено-Святогор», который уже, кажется, и не собирают. Значит, найти будет вдвойне легче.

Не веря своему счастью, Константин записал номер и вернул альбом мальчишке, который внимательно наблюдал за незнакомцем.

Константин пошел к своей машине и вернулся через минуту. Пошарив в бардачке, он вытащил швейцарский перочинный ножик со множеством лезвий и приспособлений. Себе он всегда купит другой, а этот Рокотов молча протянул мальчишке, который так же молча взял его. При виде роскошного подарка юный художник потерял дар речи…

Глава 7

ТРИ ВЫСТРЕЛА НА ПОКРОВКЕ

Вернувшись в гостиницу поздно ночью на машине Константина, Джулия устало рухнула в кресло и задумалась. Размышлению мешала продолжавшая звучать в ушах навязчивая мелодия, которую наигрывал цыган скрипач, не отходивший от ее столика в «Царской охоте». И еще — громкие крики подгулявшей компании «новых русских»: десяток человек, все одинаково толстолицые и наглые. Купив столик в самом дорогом ресторане России, они решили, что купили и всю Россию в придачу. Особенно раздражал один, постоянно требовавший хором исполнить старую песню «Мы нефтяные короли, а это наше королевство».

Джулия внезапно ощутила страшную жажду. Она открыла дверцу холодильника, вытянула за горлышко бутылочку минеральной воды. Отвинтила пробку и жадно отпила несколько глотков. Ледяная влага моментально привела ее в чувство. Джулия подошла к окну и стояла, глядя на ночной город сквозь струйки дождя, бегавшие по толстому стеклу.

Машины выстроились в бесконечные линии; их желтые «глаза» рассекали пелену дождя. Московские пробки отказывались подчиняться ветрам перемен и упрямо тормозили движение по всему городу.

Взгляд Джулии упал на подоконник, на котором лежал ее блокнот с памятником президенту Аврааму Линкольну на обложке, в спешке купленный в нью- йоркском аэропорту в последние минуты перед вылетом. Джулия взяла блокнот, прошла к столику, уселась в глубокое кресло и включила настольную лампу.

В списке убитых ученых первой значилась фамилия Михаила Сигова, директора Института клинической пси–хиатрии. Член–корреспондент академии наук Сигов был найден в подъезде своего дома, забитый насмерть пустыми бутылками. Джулия нашла на столе вырезку из газеты, где описывались обстоятельства гибели ученого.

Она обратила внимание на адрес: ведь это совсем рядом, на Большой Бронной улице! Чтобы попасть на место преступления, достаточно перейти Тверской бульвар и повернуть налево. Сама она еще только размышляла, стоит ли в такое позднее время отправляться в темные переулки, а ее руки уже привычно открывали чемодан и доставали джинсы, ботинки на толстой подошве, кожаную куртку и темный платок–бандану — подарок байкера Арамиса, однажды спасшего ей жизнь. Где‑то он сейчас, этот байкер, рядовой «армии ночи»?

Прежде чем оставить портье ключ от номера, Джулия выслушала от него совет держаться поближе к людям, не ходить по слабоосвещенным местам и не общаться с незнакомыми.

Покидая отель, она подумала, что как раз собирается нарушить пожелания предупредительного портье одно за другим. Она даже не представляла, как быстро это произойдет.

Только покинув отель, Джулия почувствовала, как же мокро и зябко сейчас на улице, в этот поздний час.

Дождь утих, но ветер бил в лицо, забирался под куртку и вызывал мелкий озноб во всем теле. Он сдвинула молнию под самую шею и подняла воротник. Сразу почувствовала себя уютнее. Джулия старалась обходить лужи, но все равно иногда ноги утопали едва ли не по самую шнуровку ботинок.

Тверская была ярко освещена, и Джулия мысленно посмеялась над словами портье. Было светло как днем. Под яркими огнями ночных фонарей передвигались толы людей. Они словно дожидались, когда зайдет солнце, и покинули свои дома, чтобы совершить прогулку в ночи. Джулия мысленно подивилась этой странности москвичей.

Приглядевшись, поняла, что ошиблась. Гуляющие были вовсе не москвичи. Они‑то как раз в это время крепко спали. А ночными хозяевами улиц становились молдавские, украинские и белорусские проститутки, подольские сутенеры, белорусские продавцы в мелких лавочках и вездесущие «лица кавказской национальности», блестевшие в темноте золотыми зубами. Эти торговали наркотой, особо и не скрываясь. В это время на улице были все «свои».

Аккуратная и ладная фигурка Джулии выделялась среди разношерстной толпы. Пару раз к ней пытались приставать. Сначала из пивной под навесом, что в изобилии облепили фонтан на Тверской площади, вывалился какой‑то тип, схватил Джулию за руку и молча стоял, таращаясь на нее и дыша перегаром. Вероятно, просто не знал, что делать с неожиданной добычей.

От компании, сидевшей под тентом, отделилась фигура. Человек взял приятеля под руку и потащил обратно. Вероятно, просто не хотел шумного скандала. Вокруг шныряли патрули милиции в поисках мелких нарушителей спокойствия, с которых легко и просто можно содрать штраф в собственную пользу.

Второй инцидент оказался более серьезным. Джулия спускалась по Большой Бронной, когда ее окружили несколько парней, выросших словно из‑под земли. Они взяли женщину в плотное кольцо, и она поняла, что так просто ей не отделаться. Вот–вот ее побьют, оберут до нитки или потащат в темноту, чтобы изнасиловать всем коллективом.

Вот только было непонятно, почему парни молчали. Причину такого странного поведения Джулия поняла, когда подошел еще кто‑то — повыше и постарше. Он щелкнул зажигалкой, осветил лицо женщины, внимательно вгляделся и коротко бросил:

— Это не она. Та шалава была черная и в юбке кожаной. А эту отпустите. Вали отсюда, девка, пока цела!

Круг молчаливых парней разомкнулся. Джулия по–следовала совету старшего и быстрым шагом удалилась.

Дом, который она разыскивала, представлял собой кирпичную восьмиэтажку недавней постройки, втиснувшуюся между двумя старыми зданиями. Он производил впечатление плохо сработанного вставного зуба на вполне здоровой челюсти. Сходство с зубом дополняла темная арка посередине, напоминающая дупло, из которого несло омерзительной вонью.

На всякий случай Джулия не стала сразу заходить в арку и медленно прошла мимо. Предусмотрительность оказалась не лишней. В темноте арки раздавалось журчание и возня: кто‑то мочился на стену, громко матерясь и отрыгивая.

Джулия прошла мимо, встала у стены и закурила. Через несколько минут из арки вышел человек, сильно раскачиваясь, на ходу застегивая штаны и грязно ругаясь. Джулия смотрела ему в спину, пока он не свернул за угол, направляясь к Малой Бронной.

Войдя в арку, Джулия инстинктивно замедлила шаг, осторожно ступая, опасаясь задеть какой‑нибудь предмет в этой кромешной тьме. Миновав арку, Джулия оказалась во дворе, который освещала только луна. Поскольку ночное светило в эту ночь находилось на ущербе, света было мало. Посреди двора виднелись сооружения непонятного назначения. Только приглядевшись, Джулия опознала в этих конструкциях обычную детскую площадку. Темнота до неузнаваемости изменила контуры предметов.

Направо и налево от арки находились подъезды. Над одним из них слабо мерцала лампочка. Надо было отыскать номер подъезда, где произошло убийство, и начать разумнее всего с того, который был хотя бы как‑то освещен. Собравшись с духом, женщина вступила в темноту двора.

Подойдя к дверям подъезда, она с облегчением вздохнула. Это был тот самый подъезд, где был убит ученый. Оставалось придумать, как проникнуть внутрь. И это оказалось проще простого.

Наш народ смирился с тем, что на дверях подъездов появились кодовые замки. Но запоминать простую комбинацию мало кто был в состоянии. Особенно трудно было тем, кто возвращался в подпитии. Тогда открывание дверей превращалось в невыполнимую задачу. Чтобы не ломать двери и не будить весь дом, какой‑то умник додумался до того, чтобы крупно записать рядом с замком номер кода. Задача проникновения в дом облегчалась. Правда, никто не думал: а на кой тогда нужен кодовый замок?

Присмотревшись внимательнее, Джулия обнаружила справа от замка на кирпичной стене неровно нацарапанные, вероятно, ключами от квартиры, цифры «6382». Нажав кнопки замка, Джулия с облегчением услышала прерывистое попискивание и щелчок, означавший, что дверь открылась.

Войдя в подъезд, она поднялась на один пролет по лестнице и повернула направо. Лифт находился здесь, его исцарапанная дверь была перед ее глазами. Джулия прислонилась к стене, замерла и напрягла воображение. В сознании сразу промелькнули арка, луна, двор, дверь подъезда, лифт. Все это сложилось в некую картину преступления.

…Несчастный ученый возвращался после научного семинара, весь в мыслях о только что удачно сделанном докладе. Войдя в подъезд, он поднялся по лестнице и вызвал лифт. Но пока кабина медленно ползла, сверху по лестнице спустился первый преступник, а снизу поднялся второй. Только вот откуда он взялся?

Джулия вспомнила, что, когда открывала дверь, не обследовала, а что там, за ней. А там наверняка была ниша, в которой, вероятно, и прятался один из убийц.

Теперь было поздно размышлять, потому что по лестнице тяжело топал крупный мужик с характерной прической «стриженый ежик». Он был одет в спортивные штаны и темную куртку. Мужик улыбался, демонстрируя щербатый рот, и вертел в руке нож–бабочку.

— Прошлый раз дедушка, а теперь вот —девушка! — Мужик говорил тихо, но от его слов Джулию мороз по коже продирал. — Клево! Ты слышишь, Воблый?

Второй, которого мужик назвал Воблым, действительно походил на сушеную рыбу. Наркотики вытянули из него все мясо, оставив одни кости. Воблый, который и прятался в нише за дверью подъезда, сейчас стоял внизу. Вероятно, ждал указаний своего старшого, привычно перекрыв жертве путь к отступлению.

Не нужно быть особо сообразительной, чтобы понять, что это та самая парочка, которая и отправила на тот свет Сигова. А возможно, и не его одного. Ребята работали внаглую, решив, что едва ли кто‑то сообразит, что они могут вернуться на место преступления.

Бандиты отработали все до мелочей. Отрезав жертве путь к отступлению, они ее убивали и грабили. Главарь наверняка забирал себе основную долю добычи, оставляя Воблому мелочь на наркоту, и таким образом держал его на коротком поводке, заставляя ходить «на дело».

— То‑то я правильно сегодня сделал, что вазелин- чик в карман сунул, — ухмыльнулся мужик в спортивных штанах. — Сейчас мы твоей попкой займемся, красавица. А потом ты нам еще и денежки за полученное удовольствие выдашь. А ну, сюда пошла, сучка рыжая! Для начала лизника моего «приятеля» в штанах! Да гляди у меня. Хорошо поработай, по–настоящему! Для себя постарайся, чтобы в твоей заднице он не застрял.

Воблый подхалимски заржал. Видно было, что ему, наркоше–импотенту, такое развлечение уже давно недоступно и приходится ограничиваться тем, что быть простым зрителем.

Джулия не стала ждать, пока «стриженый ежик» извлечет на свет своего «приятеля». Она сделала в его сторону резкое движение рукой, и «ежик» замер, широко разинув рот и едва не задохнувшись от дикой боли в промежности. Он стоял, опасаясь сделать движение, расставив руки и боясь пошевелиться. Джулия держала его яйца железной хваткой, словно тисками.

Безумно вращая глазами, «ежик» понял, что запросто может лишиться своего мужского достоинства, столь дорогого его сердцу предмета.

Неожиданно для него Джулия дернула руку на себя, «ежик» с воплем полетел вниз по лестнице, споткнувшись о подставленную Джулией ногу. Воблый не успел увернуться и был сбит тяжелой тушей приятеля на каменный пол.

Сбегая вниз по лестнице, Джулия не стала спускаться до самого конца пролета, а перепрыгнула через перила. Она привыкла доводить начатое дело до конца.

Бандиты барахтались и пытались подняться на ноги. Конечно, Джулия легко могла покончить с ними одним из многочисленных приемов, которыми, слава Учителю, она владела. Но зачем метать бисер перед свиньями? На ступеньке валялся нож–бабочка, выроненный обезумевшим от боли бандитом.

«Победить врага его же оружием», — успела подумать Джулия, быстро подобрав нож.

Изрыгая дикие проклятия, «ежик», отдуваясь, поднялся на ноги, одной рукой держась за яйца, уже распухшие до размеров мичуринских яблок.

Джулия выждала, пока он поднимется в полный рост, выпрыгнула ему навстречу, молниеносно крутанула ножом в воздухе, выпуская наружу острое лезвие, и вонзила его прямо в глаз бандиту.

Его стокилограммовая туша снова рухнула на Воблого, когда тот пытался встать на ноги, опираясь на слабые, исколотые иглой руки. С коротким воплем Воблый погиб, когда тело мертвого напарника упало ему на голову и с мерзким хрустом переломило его хрупкую шею.

И это избавило Джулию от необходимости совершать сегодня еще одно убийство.

Второй случай в «хитром» списке Джулии показался ей настолько простым, что она хотела было сразу вычеркнуть его. Подобные происшествия в таком крупном городе, как Москва, случаются по десятку на день. Но какое‑то странное, необъяснимое чувство увлекло Джулию на то место, где случилось то, что стало предметом пересудов для множества людей. Ей казалось, что так она узнает больше об окружающих ее людях, терзаемых темными и скверными чувствами.

Сергей Сычев, профессор–офтальмолог из Третьего медицинского института, автор революционных изобретений в области медицины глаза, «убился насмерть» у продовольственного магазина на 3–й Фрунзенской улице.

В тот день он отмечал свой день рождения. Собрались многочисленные ученики и сослуживцы профессора, шумно праздновали. Было еще светло, когда алкоголь закончился, а продолжения праздника хотелось. И хозяин, невзирая на уговоры товарищей, решил сам спуститься в магазин, расположенный в том же доме, где он жил, за парой бутылок коньяка.

Что случилось у магазина, никто так толком и не смог рассказать подъехавшей милиции. Профессор висел грудью на острых штырях низенького металлического заборчика вдоль жидкого газона возле магазина. То ли его кто‑то намеренно толкнул, то ли он случайно сам оступился на скользком после дождя мраморе ступенек, которые вели в магазин, — это никому не известно.

Факт остается фактом: он мгновенно испустил дух, когда тридцатисантиметровый железный штырь вонзился между ребер, проткнул сердце и вышел из спины. Поначалу прохожие ничего не поняли и проходили мимо, приняв Сычева за обыкновенного пьянчужку, свалившегося от перепоя. Уличные мальчишки обшарили его карманы и выгребли пару тысяч рублей. То есть на убийство с целью ограбления это происшествие никак не проходило.

Списав все на несчастный случай, милиция шустро закрыла дело, чтобы не превращать его в безнадежный «висяк».

Отпустив такси на 3–й Фрунзенской и медленно приближаясь к месту происшествия, Джулия и подумать не могла, что ей придется пережить буквально через несколько минут.

У магазина сновали люди с озабоченными лицами. Пьяницы, покачиваясь, привалились к дверям, мешая женщинам с тяжелыми сумками и лениво отругиваясь, когда им делали замечания.

Несколько кавказцев сидели на корточках под витриной магазина, щелкали семечки и сосредоточенно плевали перед собой, превратив тротуар в помойку.

За углом разгружался грузовик с ранними арбузами.

Джулия подошла к тому месту, где нашел свою нелепую смерть ученый с мировым именем, остановилась и, нагнувшись, дотронулась до железной оградки. Штыри оставались все такими же острыми. Никто и не подумал убрать смертоносную изгородь. Джулия выпрямилась и застыла задумавшись. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточить все внимание на этом месте, мысленно отматывая ленту времени назад, к тому дню, когда несчастный Сычев встал из‑за праздничного стола и отправился навстречу смерти.

Дойдя в своих мыслях до того момента, когда Сычев показался у дверей магазина, Джулия внезапно испытала острую боль в правом виске. Что‑то упорно не давало сосредоточиться, словно нарочно мешая.

Она открыла глаза и взглянула направо.

В паре шагов от нее стоял невзрачного вида человек, по виду типичный московский интеллигент, мающийся от безденежья и угнетаемый глупым начальством. Он стоял и расширенными глазами смотрел туда же, куда недавно смотрела и Джулия, — на штырь, ставший смертоносным оружием. Человек внезапно схватился за сердце и застонал.

— Вам плохо? — участливо спросила Джулия. — Хотите, я отвезу вас домой?

— Нет! — Голос человека оказался таким громким, что воробьи, склевывавшие остатки семечек под ногами кавказцев, испуганно вспорхнули. — Оставьте меня все! Что вы понимаете…

Человек безнадежно махнул рукой и пошел прочь. Джулия смотрела ему вслед, и у нее в душе росло чувство, что здесь что‑то не так. Этот человек знает о гибели Сычева что‑то такое, что неизвестно никому. Единственный верный шаг — направиться за ним и выяснить, где он живет. А затем позвонить Костику: пусть приезжает и разбирается дальше.

Невероятно развитая интуиция подсказывала Джулии, что она на верном пути.

Идти пришлось недолго.

Человек добрел до моста через Москву–реку и остановился в самой высокой его части, посередине. Джулия стояла чуть поодаль. Мужчина внимательно смотрел на серо–коричневую воду. Он напряженно размышлял, и это, по–видимому, доставляло ему большие страдания. Вот он снова застонал и дотронулся до лба, словно пытаясь отогнать мысли прочь.

Странную ситуацию разрешило появление милицейской машины, остановившейся в нескольких шагах от незнакомца. Джулия видела, как из машины высунулась голова в милицейской фуражке и прозвучал вежливый вопрос:

— Вы Михайлов? Пожалуйста, садитесь в машину. Ваш товарищ уже здесь. Нам все известно!

Дальнейшие события развивались стремительно: человек дико взглянул на милиционера, выкрикнул что‑то невнятное, замахал руками, словно отгоняя от себя страшное видение. Затем перевалился через парапет моста и полетел в воду.

Менты только тогда поняли, какого сваляли дурака. Из машины высыпали трое сотрудников в форме. Они все разом орали и бестолково суетились. В машине остался мужчина, сидевший абсолютно неподвижно.

Джулия видела его лицо: с застывшими чертами и белое как лист бумаги. Воспользовавшись сумятицей, Джулия поспешно удалилась. Ей не улыбалось давать показания в милиции и оставлять о себе память в ментовском компьютере, хотя бы и в качестве свидетеля самоубийства.

Все выяснилось вечером, когда Джулия коротала время у телевизора, допивая свой обычный вечерний кофейник ароматного кофе.

Передача «Дорожный патруль», отличавшаяся особой страстью к смакованию картинок с выпотрошенными трупами и обгоревшими мертвецами, и в этот раз не подкачала. Оператор с маниакальной настойчивостью показывал, как из воды извлекают утопленника, в котором Джулия без труда опознала незнакомца на мосту.

Затем был показан тот, второй, из машины. История оказалась банально проста и ужасна одновременно.

Двое сотрудников профессора Сергея Сычева надумали открыть маленькую клинику для лечения глазных болезней. Учитывая, что таких клиник в Москве полным–полно, требовалось найти что‑то особенное, что привлечет клиентов. Профессор Сычев вел уникальные разработки, позволяющие дарить зрение едва ли не самым безнадежным слепым. А его «чудо–капли», если их применять с детства, могли сохранить зрение до глубокой старости.

Парочка будущих «бизнесменов» обратилась к офтальмологу с предложением использовать его препарат в клинике. Собственно, только под его изобретения «крутые» ребята с деньгами соглашались дать кредит, и никак иначе.

Ребятам было сказано, что дело в шляпе, и те дали деньги. Но Сычев неожиданно заартачился. Он заявил, что методика до конца не опробована и он не даст разрешение испытывать ее на ничего не подозревающих людях.

Зато его заместитель был готов уступить разработки за долю в прибылях. Что делать? Само собой пришло решение убрать Сычева. Поскольку нанять киллера ученые–бизнесмены не сумели, они решили сами пойти на «мокруху». К делу подошли по–научному основательно. Дождались праздника, подпоили Сычева. Один остался развлекать гостей, чтобы никто из них не бросился вслед за именинником. Другой спустился вслед за профессором и в подходящий момент столкнул его со скользкого мраморного порога магазина.

В глубине души коллеги Сычева рассчитывали на то, что профессор отделается сотрясением мозга и пару месяцев проведет на больничной койке. И этого времени будет достаточно, чтобы провернуть дело. Но сегодня уже трудно судить о том, какие именно мысли роились в их головах, разгоряченных ожиданием больших денег, которых они так и не дождались, исправно служа науке родной страны.

Смерть Сычева, постоянный страх разоблачения превратили жизнь обоих в адские муки. Один не выдержал и теперь, наверное, дожидается на том свете приятеля.

Однако более удивительная, чисто детективная и глубоко трагичная история приключилась с Джулией, когда она решила разобраться с еще более странной гибелью Матвея Курушина, всемирно известного академика–словесника, специалиста по раннему творчеству Пушкина и Гоголя.

Академик Курушин был человеком пожилым и очень осторожным. Его специальность едва ли могла заинтересовать новых «бизнесменов», в основном представленных «лицами кавказской национальности». Их интересовали нефть, газ и наркотики, а не творчество каких‑то давно умерших писателей и поэтов нации «неверных».

Другое дело — личные доходы самого академика. Если в родной стране его работой интересовались все меньше и меньше, то за рубежом, где всегда испытывали странную тягу к русской литературе, работы академика пользовались бешеным успехом.

Самого Матвея Курушина частенько приглашали читать лекции в Америку, Европу и Японию. У него были счета в зарубежных банках, загородный особняк, несколько автомобилей, среди которых «Ягуар». Он был лауреатом всех существующих премий в области исследования языка.

Знающие люди поговаривали, что ученый–словесник — наиболее вероятный кандидат на получение Нобелевской премии.

Жил он на широкую ногу, ни в чем не отказывая себе, а тем более молодой жене. В одной из газет на глаза Джулии попалась фотография вдовы профессора — эффектной особы средних лет, высокого роста и с неприятно–надменным выражением лица. Джулии показалось, что она догадывается, кто в доме академика был истинным хозяином.

В тот трагический вечер автомобиль академика подъехал к его дому на Покровке. По заведенному правилу водитель Марат открыл дверцу, выпустил академика и сопровождал своего ученого хозяина до самой двери подъезда. Убедившись, что консьержка встретила академика и закрыла за ним дверь, Марат сел в машину и поставил ее в гараж, находившийся в полукилометре от дома.

Запирая ворота, Марат услышал трель звонка мобильного телефона. В трубке звучал взволнованный голос Эльвиры, супруги академика. Она спросила, куда направился муж, потому что дома он не появился. Удивленный Марат сообщил, что доставил академика до подъезда, и предложил связаться с консьержкой.

Консьержка — пожилая, но крепкая особа — позже сообщила на допросе, что не поленилась подняться пешком по лестнице. Она‑то и обнаружила академика лежащим на лестничной площадке шестого этажа, одним пролетом ниже площадки его квартиры. О том, что случилось что‑то ужасное, консьержка догадалась, когда на ее светлую блузку упало сверху несколько капель крови.

Академика Матвея Курушина забили насмерть железной трубой, которую обнаружили рядом с трупом.

Как позже выяснила экспертиза, академик умер после второго удара, но и после смерти ему было нанесено около сорока ударов, причем только по голове. Фактически опознать его можно было лишь по одежде.

«Никто в нашем доме так богато и со вкусом не умел одеваться», — сообщила журналистам болтливая консьержка.

В последний путь академика провожали в закрытом гробу, установленном для прощания в главном здании Академии наук, что на Ленинских горах.

Следователи убойного отдела МУРа вывернули наизнанку все здание, докапываясь до самых мелких деталей в биографии его обитателей. Неудивительно, что это преступление переполнило чашу терпения российской общественности. Одно дело, если убивают бизнесменов, наркоторговцев и депутатов. В народе их всех давно считают одним миром мазанными и жалости к ним особой не испытывают.

Но другое дело, когда гордость российской науки, причем самой мирной и безобидной ее дисциплины — словесности, — находит смерть, да еще столь изуверскую.

Пресса строила предположения одно другого фантастичнее, но внятных версий, объясняющих нелепое убийство ученого, так и не появилось.

Джулия добралась до Покровки в полдень, когда обитатели многочисленных учреждений и банков выползли наружу из душных контор и оккупировали садовые скамейки на Покровском бульваре. Работать не хотелось. Служащие мечтали, чтобы никогда не кончался обеденный перерыв.

Джулия прошла по бульвару, ловя на себе восхищенные взгляды юных менеджеров, разглядывавших роскошную рыжеволосую красавицу. Нельзя сказать, что это ей не нравилось. Наоборот, в душе волной поднялись чувства, которые Джулия посчитала неуместными и постаралась их приглушить.

Миновав две огромные гипсовые статуи рабочего и крестьянки у входа в здание старой постройки, Джулия углубилась во двор.

Здесь царили тишина и спокойствие, как в любом старом московском дворе.

Дети играли в песочнице. За детьми приглядывали их бабушки, не забывая судачить о каких‑то важных делах.

Молодые мамы, не торопясь, прогуливались, толкая перед собой коляски.

Мужчина в замасленном комбинезоне копался во внутренностях старой «Победы».

Дворник в зеленой форме и черном фартуке лениво махал метлой, словно делал одолжение.

Слева от подъезда красовался оливкового цвета «Ягуар».

Рядом на стульчике сидела женщина и вязала, изредка поглядывая на машину. Иногда она взмахивала руками, отпугивая голубей, норовивших присесть на крышу дорогущего автомобиля.

Вероятно, он и принадлежал академику Курушину. А женщина у подъезда — та самая консьержка, которая обнаружила его мертвое тело.

Джулия выбрала скамейку напротив подъезда, где произошло кошмарное убийство, извлекла блокнот из кармана куртки. Она листала записи, освежая в памяти имеющую отношение к убийству информацию. Когда она перевернула лист блокнота, из него вывалилась газетная вырезка. На фотографии был тот самый подъезд, напротив которого сейчас находилась Джулия.

— Интересуетесь покойником?

Джулия вздрогнула, услышав над собой резкий голос. Она подняла голову и увидела девушку лет восемнадцати, среднего роста, с толстой косой каштанового цвета. Вероятно, от того, что волосы были забраны назад, глаза девушки казались огромными. От Джулии не утаилось то, что в глубине этих глаз поселилось глубокое горе, от чего они казались безмерно печальными.

— Вы из газеты? Или из милиции?

— Нет, я…

Джулия не успела закончить. Собственно говоря, она даже не знала, что и сказать, а поэтому замешкалась.

— Значит, из газеты, — решила почему‑то для себя девушка. — Очень кстати…

Она присела рядом, устроившись на самом краешке скамейки, словно собираясь в любую секунду сорваться с места. Во время всего разговора с Джулией она ни разу не взглянула на нее, а неотрывно смотрела на подъезд.

— Как называется самая главная журналистская премия? Не знаете? Пулитцеровская вроде… Да ладно, не важно! Зато я знаю, что вы ее точно получите.

— Откуда у вас такая уверенность? — Джулия решила не разочаровывать собеседницу, справедливо предположив, что та может оказаться бесценным свидетелем.

— В нашем роду все страдали избыточной самоуверенностью, — заявила девушка, не отводя глаз от подьезда. — Вот и отец мой, Матвей Курушин, тоже был страсть как уверен в себе и во всем, что делает.

— Академик Курушин — ваш отец?! — воскликнула Джулия.

Девушка уловила недоверие в голосе «журналистки» и рассмеялась странным, хрипловатым и нервным смехом. Ее словно душили спазмы, с которыми она отчаянно боролась, держась до последнего.

— Вы, разумеется, потом наведете справки, — сказала Курушина–младшая. — Мне некогда болтать, время идет.

Джулия хотела было уточнить, куда так торопится эта напряженная девушка, но Курушина–младшая сама продолжила свою исповедь.

Она говорила быстро, как в лихорадке:

— У отца было три жены, первую он бросил сам, потому что она не родила ему детей. Вторая, моя мама, родила меня, а сама умерла во время родов. Отец поклялся на ее могиле, что останется ей верен навсегда. Год назад, когда мне исполнилось семнадцать, он женился на этой… — Голос девушки сорвался, но она продолжила: — …На Эльвире.

— Сильно полюбил, наверное, — осторожно пред–положила Джулия.

— Вот именно! — саркастически откликнулась девушка. — У них оказалась взаимная любовь. Только папка любил ее, а она его деньги.

Девушка помолчала, а затем продолжила, говоря размеренно, словно в бреду:

— Мы с отцом хорошо жили. Я его в школе защищала. Меня там дразнили все. Говорили про него, что у меня сразу и отец, и дедушка. Он ведь пожилой уже был, когда я родилась. Так он меня с собой в горы брал, в путешествия всякие, на плотах плавали… Устроил в стрелковый клуб, у меня — первое место в Москве по стендовой стрельбе.

Беседа прервалась на самом интересном месте. Дальше события разворачивались стремительно.

Джулии даже показалось, что она присутствует на съемках фильма ужасов.

Хлопнула дверь подъезда, и на улицу вышли двое. Женщина — полная крашеная блондинка, увешанная таким количеством драгоценностей, что вполне хватило бы для витрины богатого ювелирного магазина. Мужчина — восточной наружности парень, моложе ее. Они оживленно и достаточно громко о чем‑то болтали. Слышно было, как он называл ее Эльвира, она его нежно — Маратик.

В откровенных взглядах, которыми обменивалась парочка, ясно читалось: постель. Было ясно, что оба только что ее покинули и собирались в ближайшее время снова туда нырнуть, чтобы предаться страсти.

Засмотревшись на парочку, Джулия позабыла о девушке. Когда она повернулась к ней, скамейка оказалась пустой. Ее недавняя собеседница стояла около красной «девятки» и открывала багажник. Достав из него пятизарядное помповое ружье крупного калибра, девушка автоматически захлопнула багажник и направилась прямиком к парочке. Ружье она несла открыто, нисколько не таясь.

Эльвира и Марат слишком поздно ее заметили. Она подошла к ним, когда Марат вставил ключ в замок дверцы машины.

Завидев девушку, Эльвира сначала растерянно улыбнулась. Она просто не сообразила что к чему. Лишь заметив большое черное ружье, женщина тонко, истошно завизжала.

Консьержка у дверей подъезда выронила вязанье и посмотрела на Эльвиру, близоруко сощурившись.

Отчаянный женский визг напоминал поросячий, когда животное ведут под нож мясника.

Марат оставил ключ в замке и кинулся на помощь своей даме. Вероятно, он хотел отобрать ружье у девушки, потому что сделал шаг в ее сторону.

Но девушка не стала дожидаться, пока он приблизится. Она резко повернула ствол в сторону Марата и, даже не целясь, нажала на спуск. Выстрел сбил парня с ног, отбросив на капот «Ягуара». Оказывается, патроны были заряжены картечью, и у бедняги не было никакого шанса остаться в живых — от верхней части головы Марата ничего не осталось. Мозги и кровь стекали по ветровому стеклу, а тело распласталось на капоте.

Консьержка вскочила и стояла хватая воздух ртом, не в силах что‑либо произнести.

Вспоминая позже обо всем случившемся, Джулия отметила, что ее поразила реакция Эльвиры. Женщина бросилась к мертвому телу, обняла его, перепачкавшись дымящимися мозгами. Она рыдала, называла мертвеца ласковыми словами и гладила его бездыханную грудь.

Эльвира не видела, как девушка подошла к ней и сделала второй выстрел в упор. Беспощадная картечь напрочь снесла голову женщины. Стекло машины разлетелось, и куски головы Эльвиры влетели в салон «Ягуара». Ее тело упало поперек трупа любовника, затем медленно соскользнуло по окровавленному капоту на землю.

Консьержка давно скрылась в подъезде. Прочие обитатели двора попрятались кто куда.

Девушка тряхнула косой, словно избавляясь от наваждения. Затем зацепила спусковой крючок ружья за выступ на бампере «Ягуара», посмотрела на Джулию, улыбнулась ей и махнула рукой, словно прощаясь. Быстро вставила дуло в рот и резко дернула ружье на себя.

Все произошло столь быстро, что Джулия не успела отреагировать. Собственно, первым двум выстрелам ей и мешать не хотелось, но о третьем она пожалела, хотя поправить ничего уже было невозможно.

Джулия даже не поняла, как очутилась в грязной пивной на Таганке. Вероятно, убежала и остановила такси. «Вероятно» потому что ничего этого она не помнила.

В пивной она попросила сто пятьдесят граммов водки и выпила одним махом, вызвав одобрительный гул стайки алкашей.

Не обращая внимания на предложение «треснуть еще по сто», она шатаясь вышла на улицу.

Больше всего Джулию поразило то, что солнце по- прежнему светило и день продолжался.

Ощущать это было странно…

Через несколько дней Джулия узнала из газет, что убийцей академика Матвея Курушина был Марат, любовник Эльвиры. С ним в сговоре была и консьержка, которая дала ложные показания. Марат привез академика домой, затем поднялся вместе с ним, забил его до смерти и спокойно ушел. А когда добрался до гаража, Эльвира позвонила ему, изображая беспокойство из‑за пропавшего мужа.

Прежде чем окончательно тронуться умом от страшной сцены у подъезда, свидетельницей которой она стала, консьержка во всем созналась.

Больше всего Джулии было жаль бедную девочку, которая так толком и не успела пожить и узнать, что не все так плохо в этом мире, как ей казалось.

Глава 8

«АБСОЛЮТНОЕ ОРУЖИЕ» ПРОТИВ БЕДНЫХ РУССКИХ

В переломный для Молоканова момент, когда Водоплясов нагрузил его неожиданной проблемой, как раз и подоспело неожиданное знакомство с Позиным, переросшее в некое подобие дружбы.

Познакомившись поближе с Аристархом, Позин ощутил к этому человеку не только естественную в его положении благодарность, но и сочувствие уверенного в себе, рафинированного интеллигента к закомплексованному разночинцу.

Будучи служащим Администрации Президента, Молоканов вроде бы принадлежал к «высшему слою» российского общества, но на самом деле оставался мелким чиновником, которому не суждено реализовать свои амбиции. А то, что они у Молоканова есть, Позин почуял сразу.

Знал бы он, как преступно и успешно реализует свои амбиции его новый приятель, наверняка поостерегся бы с ним общаться. Однако Молоканов был одаренным от природы лицедеем, да ему обычно и изображать‑то ничего не требовалось, поскольку маска маленького серого человечка настолько прилипла к нему, что стала его настоящим лицом, так сказать, для официальных нужд.

Второе свое лицо, истинное, неофициальное, он мог показать только таким, как Малгожата, или обитателям своего тайного убежища.

То, что знаменитый и блистательный Позин держится с ним на равных, страшно льстило Аристарху, и он был потенциально готов осыпать Позина богатством с ног до головы, но страшно боялся этого.

Первым делом Позин потащил Молоканова к Милене, которой такой тип мужчин всегда был отвратителен. Она подобных субъектов именовала тихушниками и со знанием дела утверждала, что от них никогда не знаешь, чего ждать. Но по личной просьбе Позина и за его счет Молоканова всегда ублажали лучшие из лучших.

У Милены Аристарх, как и все остальные клиенты, чувствовал себя в высшей степени комфортно и был искренне благодарен Позину за это знакомство — теперь не нужно было вызывать неизвестно кого в свою крепость и тратить на них дорогостоящие наночипы.

Позин, скорее в знак благодарности, нежели из чувства симпатии, стал таскать с собой Аристарха по разнообразным тусовкам, и он наконец‑то получил доступ в те круги, которые прежде для него были просто недосягаемыми. К нему там стали относиться с уважением, поскольку Позин представлял его несколько загадочно: «Ответственный работник Администрации Президента Аристарх Молоканов».

«Ответственный» — это всегда звучит, а за что именно отвечал скромняга Молоканов, никто спросить не решался. Молоканов настолько примелькался в «свете», что, если Позин приходил один, его спрашивали, не приболел ли его приятель. А знаменитый светский художник как‑то невзначай предложил писать его, Аристарха, портрет.

Случился у Молоканова и скоротечный роман с юной, начинающей, но уже довольно известной певичкой. Девушка была родом из Саратова, жила на съемной квартире и просто обожала заниматься сексом при возможно более ярком свете.

— Если нас снимают на скрытую камеру, то пусть все будет видно до любых подробностей! — с улыбкой восклицала она, вертя перед носом Молоканова соблазнительной упругой попкой.

— А кто нас тут может снимать? — встревоженно поинтересовался Аристарх.

— Да все кому не лень, — расхохоталась певичка. — Разве ты не знаешь, что теперь всех и везде снимают скрытыми камерами?

— Зачем? — только и спросил задохнувшийся от страха Молоканов.

— Да на всякий случай, — убежденно заявила девица. — Ведь ты большой начальник и к тому же давно женат. Сделаешь что‑нибудь не так — будет чем тебя шантажировать…

С этими словами она, как голодная тигрица, набросилась на вконец растерявшегося Молоканова.

В повседневной жизни Аристарх вовсе не ощущал себя большим начальником, а, скорее, загнанным в подполье тайным миллионером. Но убежденность девушки заставила его крепко призадуматься, и он постепенно положил их отношениям конец, ссылаясь на срочную работу. Благо, салон Милены функционировал круглосуточно и принимали его там хорошо, а он в свою очередь не давал воли своим комплексам, поскольку знал: о любом подобном инциденте будет незамедлительно доложено Позину. А потерять дружеское расположение этого человека он ни в коем случае не хотел.

Позин, со своей стороны, с удовольствием взял Аристарха под свое крыло. С самых их первых встреч в Москве для него не стало секретом, что комплекс неполноценности Молоканова буквально рвется наружу, в этом внешне как будто совершенно заурядном человеке Позин разглядел сильную натуру, острый и циничный ум и способность работать до последнего пота, если перед ним маячит серьезная и лично ему интересная цель.

Аристарх подвернулся Позину под руку удивительно вовремя. Александр находился на той жизненной стадии, когда ему уже было мало что интересно: механизмы и коридоры власти он изучил досконально и понял, что от них надо по возможности держаться подальше. Немало поездив по свету и в юные, и в зрелые годы, никаких иллюзий в отношении «развитых» стран Запада он не питал. Материально был вполне обеспечен и, к великому собственному сожалению, никаких амбиций не имел.

Пришла к нему как‑то шальная мысль писать мемуары. Но, усевшись за стол, он стал бы писать только правду, а за ту правду, которую он знал, могли ведь запросто и шею свернуть. А правдолюбом без страха и упрека Позин никогда себя не воображал.

В его положении и возрасте самое время было воспитывать детей. Но у него их не было, а если они где- то и бегали, то ему об этом было неизвестно.

Вот почему он с таким рвением и удовольствием занялся воспитанием и обучением своего нового знакомого, то есть Молоканова.

Подвернулась и еще одна кандидатура, которую он по трезвом размышлении отверг.

Как‑то в салоне у Милены он встретился с интеллигентного вида американским гражданином по имени Алексей Монин.

Лет двадцать назад тот окончил пединститут и, уверовав в свой литературный дар, начал писать. Однако печатать его никто не жаждал, и он, обидевшись на не оценившую его гениальность советскую власть, уехал в Америку, где, по его словам, вполне преуспел в страховом бизнесе. Женился там на бывшей одесситке, которая, как опять же он утверждал, выгнала его из дому и обчистила до нитки, более того, запретив общаться с детьми.

Позин знал, что при наличии хороших адвокатов в США все это возможно.

В общем, бедняга Монин выглядел невинно пострадавшим агнцем. Наслушавшись от Милены о Позине как о высоком интеллектуале, да еще с огромным кругом знакомств, Монин буквально всучил ему несколько своих книжек, изданных в России.

Из любопытства Позин пролистал их. Автор оказался откровенным эпигоном молодежной прозы шестидесятых — семидесятых годов двадцатого века.

Герой его произведений был молод, талантлив, но никем не понят и не оценен, а потому глубоко презирал тупой и обывательский мир, обязанный ему уже в силу появления его на свет. Неизменным было и его превосходство над женщинами — существами, безусловно, глупыми, низкими, корыстными, подлыми.

Особенно неприятно, до глубины его мужской души Позина поразила любовная связь героя, до боли напоминавшего самого Монина, с довольно известной молодой актрисой и при этом дочерью всенародного знаменитого актера и театрального деятеля. В финале романа выяснялось, что эта милая и нежная девушка наградила своего возлюбленного венерическим заболеванием.

Монин напрашивался в гости к Позину, его интересовало мнение видного московского интеллектуала.

Позин предложил встретиться у Милены и попить кофе. Перед началом разговора Монин снял очки, и его лицо стало еще более беззащитным и трогательным.

— Ну как, вам понравилось? — робко спросил он.

И только тут Позин, настраивавшийся на серьезный литературный разговор, понял, что этого человека ничему не научишь и ни в чем не убедишь.

Если все комплексы Аристарха были спрятаны глубоко и душили того изнутри, то в случае Монина было как раз все наоборот: он умело, даже, можно сказать, талантливо использовал свой образ всеми гонимого интеллигента с тонкой, ранимой душой, ищущего понимания в этом жестоком и несправедливом к нему мире. Странное дело, но он, скорее всего, таких людей находил, иначе кто бы издавал его опусы.

Позин подумал, что при данных обстоятельствах изображать литературного наставника более чем смешно и нелепо.

— Как читатель я не нашел в ваших произведениях ничего для себя нового, — жестко ответил Позин.

— Но вы такой эрудит! — закатив к потолку глаза, воскликнул Монин.

«Поистине броня его комплекса неполноценности непробиваема», — промелькнуло в мозгу Позина.

— А вот простому народу нравится: на последней книжной ярмарке ко мне за автографами стояла очередь, — с очевидной гордостью доложил Монин.

— Наверное, лучше всего продается ваша последняя вещь? — невинно поинтересовался Позин.

— Да–да. Она мне, очевидно, удалась. Только не понимаю, почему многие из театрального и литературного мира после этой книги перестали со мной здороваться. — Его близорукие печальные глаза светились искренним недоумением. — Ведь я же написал чистую правду.

Позин не знал, что ему ответить. Естественный разговор о том, что настоящий мужчина при любом раскладе не должен всенародно позорить свою возлюбленную, а кроме того, болезнь — это несчастье и ее надо просто лечить, в этом случае был бесполезен.

«Правдолюбец» вызывал у Позина некий интерес в причудливом сочетании с омерзением. Но интерес сразу пропал, когда он понял, какое животное Монин напоминает — американского скунса, небольшого, пушистого, на вид безобидного зверька, который при малейшей опасности испускает зловонную струю, запаха которой не выносят ни люди, ни крупные хищники.

Монин ненавязчиво искал продолжения знакомства с Позиным, понимая, что он может без особого труда помочь ему с изданием его бесконечных произведений и организацией рекламной кампании. Но Александр всякий раз ловко увиливал. А писатель гнул свое и продолжал жаловаться на обобравшую его жену, бросающих его женщин, на плохое здоровье пожилой мамы и свое собственное.

Однажды, выслушав его очередную получасовую жалобу на мир, Позин философски заметил:

— Алексей, дорогой, у вас есть проблемы, согласен, но нет на земле людей, у которых нет проблем. У меня, представьте, их навалом, но я же не жалуюсь.

— А вам на что жаловаться?! — неожиданно зло выкрикнул Монин. — У вас все было с самого рождения: престижный вуз, деньги, влиятельные друзья отца, прекрасная карьера и длинноногие секретарши.

— Заведите себе длинноногую секретаршу, — при–мирительно посоветовал Позин, — сегодня это не так дорого стоит. Хотите, я вам найду подходящую?

— Не издевайтесь надо мной! — еще больше раскипятился Монин.

Александру не терпелось закончить разговор и вообще прервать эти утратившие всякий смысл отношения, и он резко сказал:

— Двадцать лет, прожитые в Америке, только укрепили в вас, Алексей, классовый подход, внушенный вам в советской школе и институте. А писать книги из зависти к тем, у кого длинноногие секретарши, совсем пустое дело.

В результате того разговора Монин оставил Позина в покое, но всем общим знакомым да и незнакомым твердил, что Позин — неисправимый сноб, ничего не понимающий в литературе, и вообще подлец подлецом, с которым просто опасно иметь дело.

А вот с Молокановым было совсем по–другому. Тот относился к Позину, как к любимому старшему брату, хотя Александр был на несколько лет моложе. Позин же впал в состояние, когда ему захотелось кому- то покровительствовать, кого‑то выдвигать… И лучшую кандидатуру, чем неглупый мелкий чиновник Администрации, и специально придумать было нельзя.

Тайный парадокс их совместных гулянок состоял в том, что Аристарх был несравненно богаче Позина, который в подавляющем большинстве случаев платил за обоих. Робкие попытки Молоканова достать бумажник прерывались ироническим:

— Знаем–знаем, какие миллионы вам платят за верную государеву службу…

Молоканов по–настоящему переживал сложившуюся ситуацию; из всех людей, которые когда‑либо ему встречались на жизненном пути, больше всех ему нравился Александр Позин — образованный, остроумный, немного циничный, щедрый и доброжелательный. Аристарху хотелось быть таким, как его покровитель, — без заботным, раскованным, сорить деньгами, целоваться и трепаться со знаменитостями, которые держали его за своего, хлопать по попкам малознакомых роскошных девиц, которые не только на «милого Сашу» не обижались, но и почитали за честь, что он уделил им внимание, путь и в такой немного «нестандартной» форме.

Буквально через несколько месяцев после их странного знакомства Позин оказал Молоканову совершенно неоценимую услугу.

Чтобы не задеть чувства приятеля, Александр начал издалека:

— Знаю, что материально тебе приходится непросто, семья и все такое, и ты, как порядочный человек, каждый раз переживаешь, когда я за тебя плачу. Если ты готов уйти из Администрации Президента, есть один неплохой вариант.

— Готов уйти хоть сегодня, говори скорее, не томи! — тотчас ответил Молоканов: он понял, что наконец выпадает шанс, который упускать никак нельзя.

— Как ты, наверное, слышал, в одном крупном сибирском регионе поменялся губернатор и новый набирает свою команду. Я уже говорил кое с кем, расписывал тебя как опытного и толкового бюрократа с необходимыми связями. — Александр ехидно подмигнул. — Теперь дело только за тобой. Там и денег, и любого рода возможностей будет существенно больше, нежели ты сейчас имеешь.

— Так это в Сибирь придется переезжать? — Сердце Молоканова ушло в пятки.

Любой переезд если и не уничтожал, то страшно усложнял его вторую жизнь: что в этом случае делать с «крепостью» и ее населением? Под каким видом везти с собой Водоплясова? С таким переездом возникала куча непредвиденных и почти неразрешимых проблем.

Вся гамма чувств, охвативших Молоканова, отразилась на враз побледневшем лице.

Позин расхохотался:

— Ты испугался, что я хочу сослать тебя в Сибирь! Я не столь жесток. Должность, которую тебе предлагают, по статусу соответствует моей заместитель представителя региона в Москве. Твой начальник Петька Крылов — мой давнишний приятель, так что не волнуйся, будешь читать бумажки, писать ответы и запросы. Что‑что, а уж это‑то тебе знакомо, не так ли, друг мой?

Молоканов с трудом подавил в себе желание крепко обнять и расцеловать Позина, но только пожал ему руку и с чувством произнес:

— Спасибо тебе, Саша, ты действительно настоящий друг!

Вести двойную жизнь Молоканову было теперь много легче. Спокойно сообщив дома, что уезжает в командировку в Сибирь, он мог больше проводить времени в своей «крепости». С Позиным они стали встречаться даже чаще, поскольку Аристарху теперь понадобились его деловые связи, которыми он охотно с приятелем делился.

Время от времени Молоканова посещала мысль: а не признаться ли Позину, не открыть ли ему свою тайну? И тут же сам и отвечал: «Нет, нельзя!» Позин не только его не одобрит, но и не поймет всего этого. Несмотря на весь свой цинизм, а может, как раз благодаря ему Позин откровенно презирал властолюбцев, и эту свою черту Аристарху приходилось постоянно скрывать. Он знал, что, открыв Позину тайну, он сразу потеряет бескорыстного и доброго друга.

Скользкой змеей заползала в мозг Молоканова и подленькая мыслишка: «А что, если Позина тоже приручить?» Но он настойчиво отгонял ее. Конечно, ввести приятелю наночип при их близких отношениях особого труда не составит, и тогда Александр будет полностью в его власти. Но в таком случае Позин мгновенно перестанет быть тем, кто ему так симпатичен и дорог.

Месяца через три после перехода Молоканова на новую службу Позин в очередной раз проиграл крупную сумму, только что полученную от верного Доло- новича, которому и позвонил с просьбой перевести еще.

Долонович ничуть не удивился, но в первый раз в жизни отказал:

— Не обижайся, Санек, нет сегодня и десяти штук лишних — идет один серьезный международный проект, а я вынужден собирать всю возможную наличность, даже крепко стоящие акции продаю. Ты займи на месяц на прожитие, а через месяц, обещаю, все будет в порядке.

Позин послушался совета, но занял не на прожитие, а на попытку отыграться, поскольку обещал своей новой пассии — молоденькой, но хваткой и стервозной фотомодели — отпраздновать ее день рождения на Багамах. Однако снова не повезло: всю крупную сумму, взятую взаймы, он опять проиграл. Конечно, ему бы и в голову не пришло обратиться к Молоканову с просьбой одолжить денег. Он вообще никогда ни у кого ничего не просил.

Долонович был особый случай. Кто, кроме них двоих, знал, какие бесценные услуги оказывал Позин своему другу детства, когда был тайным советником Ельцина?

Как нарочно, Молоканов пригласил любимого товарища пообедать, они примерно неделю не виделись. Позин после недолгих раздумий согласился: было одинаково противно сидеть одному дома или же трепать ся о всякой чепухе с Аристархом. Во время обеда Позин был несколько молчалив и невесел. Аристарх поинтересовался, в чем дело.

И Позин с гусарской лихостью ответил:

— Проигрался в пух и прах, так что за обед сегодня платишь ты! — Такое было впервые, и Позин явно был не в своей тарелке. — И Багамы с моей красоткой тютю! — бодрясь перед другом, присвистнул Александр.

— А много ли тебе нужно, чтобы слетать с подружкой и отдать первоочередные долги? — деловито и со всей серьезностью спросил Молоканов.

Позин не любил откровенничать о своих финансовых делах, но сегодня ситуация была действительно аховая, если не сказать, критическая.

— Нужна мне довольно приличная сумма — тысяч сорок долларов, — нехотя признался он.

Молоканов понял, что пробил его звездный час. Если бы Позин сказал, что ему нужен миллион, он и тогда, нисколько не раздумывая, выдал бы этот миллион наличными. А тут какие‑то жалкие сорок тысяч! Да он мог бы запросто прямо сейчас выложить их на стол, как это бывает в кино, когда другу нужна помощь. Но с юности присущая ему осторожность, только укрепившаяся от двойной жизни, цепко держала его.

— Если ты не будешь возражать, я попробую достать требуемую сумму, — будничным тоном, словно речь шла о паре тысяч рублей, спокойно предложил Молоканов.

Позин воззрился на него с неподдельным изумлением.

— Ты? Где ты такие деньги сумеешь достать?

— Сказал — значит, достану! — твердо заявил Молоканов. — На дороге найду, — хмыкнул он. — Да и какая тебе разница?

— Разница в том, что мне не хотелось бы ввергать своего друга в какие‑либо неприятности, — нахмурился Александр.

— Спасибо за заботу, но я имел в виду занять эти деньги — мне дадут.

В этом у Позина сомнений не возникло: в крае, который представлял в Москве Аристарх, крутились огромные нефтяные и иные средства, а подсобить влиятельному московскому чиновнику считалось делом не только обычным, но и полезным.

— Но не надейся на скорое возвращение долга, — предупредил заметно повеселевший Позин.

— Не переживай, как‑нибудь обойдусь, — важно успокоил его Аристарх.

Позин не без удовольствия подумал, что вот так, почти незаметно он вырастил второго, пусть еще совсем маленького Долоновича. Молоканов же в свою очередь испытал истинное наслаждение от того, что наконец может потратить свои тайные капиталы на друга, не вызывая при этом никаких ненужных подозрений.

Получив на следующее утро пятьдесят тысяч долларов наличными, Позин сообразил, что его дружок наверняка занялся какими‑то полузаконными коммерческими играми, обнаружив в себе до сего момента скрытую хватку бизнесмена, но никакой зависти не испытал, поскольку это недостойное чувство было вообще ему не присуще.

Но и перемена места работы, и тесная дружба с Позиным не могли отвлечь Молоканова от поставленной перед ним Водоплясовым технической задачи.

Из беседы с изобретателем Молоканов понял главное: первый этап использования наночипа — чисто личное обогащение — уже пройдет и надо искать новые области его применения. Начальный капитал сколочен, теперь предстояло разобраться, что же с ним желать. Купить еще один дом? Еще десяток машин, яхту и прочий набор материальных благ, на которые так падки российские скоробогатеи? Одна мысль о том, что он, Молоканов, сумевший оплодотворить идею наночипа, в конечном итоге уподобится какому‑нибудь оптовому торговцу бананами, вызывала у него невыносимые мучения.

Поэтому рассказ Водоплясова о его технических проблемах пришелся как нельзя кстати.

Молоканову даже понравилось, что Водоплясов, которого он втайне опасался и потому стерег как зеницу ока, призвал его на помощь и предложил ему фактически научное сотрудничество.

Честно говоря, Аристарху за последнее время изрядно поднадоело все это пустое времяпрепровождение, вроде хождения по ресторанам, похожим один на другой, сексуальных развлечений с продажными красотками салона Милены и выбрасывания на ветер безумных сумм в казино. Предложение поработать серым веществом показалось весьма своевременным. И Молоканов с головой ушел в «научную работу». Поскольку он всегда был от науки далек — банальными средствами «повышения квалификации»: походил по книжным магазинам, записался в три библиотеки, а также побывал на лекциях видных московских профессоров.

От всего этого было мало толку, поскольку систематически работать Молоканов не привык, а длительный период пребывания в отделе писем отрицательно сказался на его возможности выдавать плодотворные идеи.

В ужасе, что может потерять многое из того, что с таким трудом нажил, Молоканов отбыл на отдых в подмосковные Снегири.

Еще со времен работы на низших должностях номенклатурной лестницы он мечтал побывать в этом оазисе партийной элиты. Но в силу того, что его должность была мелка и незначительна, ему приходилось довольствоваться рассказами о прелестях отдыха в заповедном уголке Подмосковья, где верхушка компартии поправляла нервы и желудок.

Решив теперь, что и ему не помешает немного подлечиться, Аристарх Молоканов немедленно уехал. Перед отъездом он сообщил изобретателю, что вернется через пару недель, а за время его отсутствия тот должен изобрести противоядие от современных антибиотиков, угрожающих наночипу. Иначе, добавил Молоканов с гнусной улыбочкой, Водоплясов может распрощаться не только с нижней, но и с верхней частью своего и без того короткого туловища.

Молоканов интуитивно ощущал, что стоит на пороге нового, неслыханного эксперимента над людьми. Но сути того, что ему предстояло построить, он никак себе пока еще не представлял, однако сердце учащенно билось в азартном предвкушении результата. Он был словно спортсмен перед решающим стартом.

А между тем такие эксперименты давно и небезуспешно проводились во всем мире, главным образом в так называемых цивилизованных странах развитого Запада.

Правительствам процветающих западных стран было мало привязать население дежурным набором материальных благ, кредитами и обещаниями. Требовалось еще что‑то, более убедительное и конкретное, что‑то такое «на всякий случай», что навсегда решит проблему революций, бунтов и народного недовольства.

Оружие массового поражения в привычном смысле этого слова для таких целей не годилось. Слишком велика опасность того, что оно погубит не только не–довольных, но заодно и тех, кого призвано защитить.

Отравляющие вещества, атомные бомбы, лучевое, термальное и бактериологическое оружие — все это объединял один общий недостаток: непредсказуемость последствий применения. Бактериологическое оружие было настолько дешевым, что кто‑то в шутку даже назвал его «ядерной бомбой для бедняков». Доза смертельно опасного вируса, способного уничтожить всех людей на площади в квадратный километр, стоила сорок долларов, столько же, сколько недорогой магнитофон.

И еще: на ликвидацию последствий применения такого оружия требовались огромные средства, которые в конечном итоге намного превышали бы ожидаемую выгоду. Грубо говоря, баланс получался не в пользу привычного ОМП.

И тогда под воздействием всех этих факторов на свет появилась программа «Brain Warfare», или исследование современных средств массового «промывания мозгов».

10 апреля 1953 года тогдашний директор ЦРУ Аллен Даллес выступил с речью, которая положила начало программе научных исследований в области разработки новейших систем психотропных и психотронных воздействий на человеческий мозг под эгидой ЦРУ. Тайная программа ЦРУ «Артишок» — позже «МК–Ультра» — обобщала разработки секретных служб США, которые можно обозначать как технику манипуляции, допроса и пытки, проводившихся при помощи гипноза, наркотического опьянения и электрошока.

Задолго до массового применения этих методов появились многочисленные жертвы в ходе проведения запрещенных опытов над людьми. Во время войны в Корее в 1951 году вооруженные силы США применяли запрещенное биологическое оружие, к примеру бактерии чумы и сибирской язвы. Совсем недавно всплыли доказательства, указывающие на разработку американцами программы биологического оружия в Кемп–Детрик, где велись испытания средств распыления бацилл сибирской язвы, ботулизма и чумы.

Что интересно, для участия и руководства опытами привлекались специалисты из бывшей фашистской Германии и Японии.

Размышляя над всем этим по дороге в Снегири и запивая грустные мысли «Мартелем» по четыреста долларов за бутылку, Молоканов простым путем пришел к выводу, что опыт немцев и японцев ему едва ли пригодится. И те и другие работали над созданием оружия физического уничтожения. Молоканов отдавал себе отчет в том, что мертвые люди его едва ли интересуют. Одно дело — убрать одного–двух неугодных людей, которых он считал лишними. Совсем другое — угробить тысячи.

Мысли о горах трупов пугали Молоканова, в душе оставшегося тем же трусоватым чиновником, как и до своего стремительного обогащения и чиновничьего взлета. Нет, ему необходимо нечто совсем другое. Молоканову хотелось получить уникальное средство, внушающее людям покорность.

Именно в таком направлении работали когда‑то американцы, осуществляя на практике теоретические пункты операции «Артишок» и так называемого Проекта ЛСЖ. Не секрет, что ныне живущие и активно действующие американские политики Ричард Чейни и Дональд Рамсфельд причастны к сокрытию результатов этих исследований.

Все основные документы «МК–Ультра» были уничтожены директором ЦРУ Ричардом Хелмсом по его личному решению, без согласования с конгрессом.

В мозгу Молоканова неотвязно вертелась фраза из книги о деятельности биохимиков из секретного научно–исследовательского отдела ЦРУ, который носил название «МК–Ультра» и занимался разработкой аэрозольной доставки бактериологического оружия, в состав которого входили стафилококковый энтеротоксин, энцефаломиелит и сибирская язва. Но этот отдел занимался еще и разработками абсолютно нового типа оружия, атакующего не тело, а мозг человека.

От размышлений на эту тему Молоканова пробил озноб, хотя в машине, мчавшейся по ровному шоссе, было тепло.

Боня сидел за рулем и насвистывал что‑то из репертуара Аркаши Северного.

Молоканову не нравилась эта простецкая привычка его подчиненного, но он не возражал. Молоканов считал, что надо позволять рабам иметь мелкие слабости. Однако сейчас Молоканов не услышал бы Бонина посвистывания, даже если бы захотел. Он внезапно понял, какого монстра выпустил на свободу с помощью Водоплясова. Впервые Молоканов осознал, что в его руках оружие сумасшедшей силы и невероятных возможностей. Так вот что имел в виду Водопля–сов, когда сказал, что «для решения этой задачи потребуется не разум Исаака Ньютона, а больное самолюбие Адольфа Гитлера». Есть от чего сойти с ума.

В еще больший ужас Молоканова привел документ ЦРУ, рассекреченный не так давно. Текст документа открыто распространялся через Интернет.

«22 ноября 1961 года.

Меморандум для архива.

Тема: Проект «МК–Ультра», субпроект № 94.

1. Цель данного субпроекта — продление активности особей выбранных видов животных. Миниатюрные стимулирующие электроды будут имплантированы в определенные мозговые центры.

2. Начальная стадия разработки биотехнологии и определения мозговых центров, необходимых для управления и контроля поведения животных, завершена. Возможность дистанционного управления активностью некоторых видов животных была успешно продемонстрирована. Текущие исследования направлены на улучшение техники и должны выявить точное расположение мозговых центров у подопытных животных. Конечная цель настоящего исследования — дать научное обоснование механизмов, участвующих в управлении активностью животных, и выработать практические системы, подходящие для применения в… (в оригинале дальнейшие слова вычеркнуты цензурой)».

Практическим осуществлением этой программы занимались психиатры–невропатологи и нейрохирурги, благодаря усилиям которых и был реализован хирургический метод «избавления объектов от стрессовых настроений».

Прямо говоря — избавления от социальной активности участников маршей протестов, оказавших сопротивление полиции. Предполагалось, что все они страдали «дисфункцией мозга» — расстройством, избавиться от которого помогает лишь нейрохирургическая операция.

Американские врачи предложили вживлять очень тонкие электроды в мозг, в участок скопления «вредных мозговых клеток», которые считаются причиной невоздержанного, социально опасного поведения. Эти клетки должны были впоследствии уничтожаться электрическим разрядом.

Несмотря на гневные протесты многих известных в мире медиков, заявлявших, что данная разработка, по сути, возврат к дискредитировавшей себя лоботомии, которую практиковали для контуженных солдат после Второй мировой войны, этот метод поддерживали правоохранительные органы.

Перспектива психохирургии особенно впечатлила Рональда Рейгана в его бытность губернатором Калифорнии: он готов был выделить миллион долларов на создание центра по лечению социально опасного поведения.

Остается надеяться, что другой актер, недавно ставший губернатором Калифорнии, Арнольд Шварценеггер, не последует примеру своего предшественника.

Психохирурги обосновались в тюрьме «Атмори» в Бирмингеме, штат Алабама, в которой было проделано пятьдесят таких операций, и в других тюрьмах. В результате многие подневольные «подопытные кролики» впали в полурастительное состояние.

ЦРУ провело колоссальную программу, которая обошлась налогоплательщикам в двадцать пять миллионов долларов и целью которой было программирование субъектов эксперимента любой ценой, даже за счет разрушения их физического здоровья.

В одном из меморандумов ЦРУ, направленных психохирургам, содержался вопрос:

«Возможна ли такая степень контроля, когда подопытные будут исполнять наши указания против собственной воли и даже вопреки основным биологическим законам, таким как закон самосохранения?»

Получилось так, что Молоканов на пару с Водоплясовым обставил самые совершенные спецслужбы мира. Ведь и сейчас все эти «стимулирующие электроды» громоздки, «управляются посредством кабельных соединений, а вживляются исключительно хирургическим путем. Бедные американцы»!

Кстати, но американцам больше всего ударила их собственная беззаботность. Вообразив, что исследования в области биологии эпидемий — это игра в бирюльки, они получили удар бумерангом в 2001 году. Еще не забыты истории с письмами, зараженными сибирской язвой, которые получили некоторые политики в Вашингтоне! Имеются веские основания полагать, что эта диверсия была проведена участниками одной из программ по разработке биологического оружия в Кемп–Детрике.

Молоканов не без злорадства вспомнил об этом промахе самодовольных американцев. Жестоко аукнулось им испытание биологического оружия на собственных солдатах в годы вьетнамской войны — все эти «эйджент оравдж» и «PJ-438», в огромных количествах распыленные над Северным Вьетнамом. Тогда американские парни дохли на вьетнамских рисовых полях, как мухи, от непонятных болезней. Военные списали все на малярию и решили, что дело закрыто.

Более всего Молоканову понравилось читать об исследованиях специалиста в области телевидения Герберта Кругманна из корпорации «Дженерал Электрик», который исследовал воздействие телевидения на человеческую психику посредством 25–го кадра и избирательной смены цветов и звуков.

Что поразительно, так это то, что сегодня субъектами программы «промывания мозгов» стали те мусульмане, кто охотно пополняет ряды террористов. Обладая примитивным черно–белым мышлением, они становятся безвольными марионетками в руках воинственных имамов.

Молоканов внезапно осознал, что сейчас он в состоянии создать отряд террористов, практически неуязвимых и не вычисляемых ни одной антитеррористической службой. Любой носитель наночипа мог в любую секунду из мирного гражданина превратиться в живую бомбу: нацепить на себя пояс с пластиковой взрывчаткой и проникнуть в любое, даже самое охраняемое помещение, а дальше — взрыв.

После некоторых раздумий Молоканов решил, что подобное использование наночипа ему лично не по душе. Но понял он и еще одно: необходимо усилить охрану Водогашсова. Только они двое знали о существовании наночипа, который мог стать «абсолютным оружием» в–руках того, кто им владеет.

Но что предпринять? В каком направлении двигаться? Да что вообще нужно Молоканову? Он задавал себе эти вопросы и пока не находил ответа.

Американцы занимались практикой воздействия на сознание во Вьетнаме и во время недавних событий в Афганистане.

Французы с легкостью жертвовали солдатами Иностранного легиона, полагая, что собранный со всего света уголовный сброд вполне достоин участи стать лабораторным материалом. Мало кому известны цели и результаты экспериментов, которые проводились французскими специалистами во время войны в Боснии.

Англичанам еще проще: они использовали вождей племен в своих многочисленных бывших колониях, которые только номинально числятся независимыми государствами. В обмен на приличную сумму в фунтах местные царьки закрывали глаза на случаи внезапной массовой гибели соплеменников в отдаленных районах.

В Японии добровольным инструментом для проведения подобных экспериментов стала секта «АУМ Сенрикё», превращавшая своих адептов в безмозглые, послушные воле лидера существа.

В своих размышлениях Молоканов добрался наконец до соотечественников–россиян и задумался.

С россиянами все не так. Ничего из вышеперечисленного в России не пройдет. Требуется что‑то оригинальное, основанное на нашей родной психологии среднего, простого человека, затурканного властями, обобранного олигархами, обманутого прессой и оглупленного телевидением.

С этими мыслями Молоканов и добрался до Снегирей, заповедного уголка, где отдыхают люди, которым ничего не стоит выбросить за день пребывания в этом раю несколько тысяч долларов.

Алевтина, как могла, по–женски успокаивала Водоплясова после его беседы с Молокановым.

— Все образуется, Кеша, — шептала она, обнимая Водоплясова за плечи, — поверь мне. У меня глаз верный. Я точно знаю. Я ведь в тебя верю сильно. А если я в кого верю — тому человеку точно счастье выпадает.

— Эх, Аленька, — вздыхал Водоплясов, уныло сгорбившись в своем чудо–кресле фирмы «Бош». — Твоими бы устами, как говорится, да мед пить. Тут не счастье требуется, а холодный расчет. Да только вот именно с расчетами у меня ничего и не получается.

Водоплясов не первый день бился над «проблемой сохранения наночипа в агрессивной среде». Но современная медицина умудрилась сотворить столь хитроумные и сильнодействующие препараты, что оболочка микроприбора не выдерживала и разрушалась. Прибор мгновенно приходил в негодность и просто растворялся в организме потенциальных «клиентов» Молоканова.

Время работало не на изобретателя. Разумеется, секретом прибора владел он один. Но кто мешает Молоканову в приступе раздражения, под горячую руку приказать охране избавиться от Водоплясова, а самому преспокойно проживать проценты с капиталов, уже полученных от носителей наночипа?

«Нет человека — нет проблемы», — любимое изречение Молоканова.

Иннокентий поежился и нервно передернул плечами.

От Алевтины не укрылось подавленное состояние Кеши. Она испытывала к нему почти материнские чувства. Но одновременно преклонялась перед силой его ма. Эта простая женщина обожала находиться в его лаборатории и видеть, как исследователь напряженно раздумывает, морщит лоб, потирает виски. Ей иногда казалось, что она вместе с Кешей «занимается ученым изобретательством». И не раз сердце ее радостно вздрагивало, когда она замечала довольную улыбку, озарявшую бледное лицо Водоплясова. Значит, что‑то ему удалось придумать совсем особенное.

Простая девка, Алевтина нуждалась в любви и объекте обожания. Водоплясов оказался идеальным кандидатом — умным и тихим мужиком. А что инвалид — так это даже кстати: никуда не сбежит.

Кроме того, Водоплясов, несмотря на отсутствие ног, сохранил мужскую силу.

Однажды Алевтина, протирая мониторы в лаборатории, поймала на себе напряженный взгляд Иннокентия, устремленный на ее ноги. В тот день она надела совсем коротенький халатик. Стоило Алевтине привстать на цыпочки, чтобы дотянуться тряпкой до самого верхнего монитора, как полы халатика задирались едва ли не до самой спины, обнажая ее пухлые ягодицы, чуть прикрытые сексуальными черными трусиками.

Водоплясов смотрел на ее стройные ноги, сжимая в руках папку с результатами экспериментов. Этой папкой он словно прикрывал свое неожиданное возбуждение.

Ни секунды не колеблясь, Алевтина подошла к нему и приподняла папку. Она увидела, что мужское достоинство Водоплясова готово вырваться наружу. Ее поразили его размеры, которые не могла скрыть даже толстая материя спортивных штанов. Ранее одна мысль, что можно заниматься с инвалидом ЭТИМ, смущала Алевтину. Но сейчас его возбуждение передалось ей самой, и она все сомнения отбросила.

Алевтина положила папку на стол и перекатила инвалидное кресло в спальню Водоплясова.

Иннокентий не возражал, молчал, но видно было, что он сильно напрягся от волнения. Они оба думали об одном и том же: нормальной половой жизни Водоплясов был лишен давно, с тех пор как лишился ног. Правда, несколько раз Молоканов в порыве благодарности приглашал для него проституток, но это было совсем не то, и сейчас он не был уверен, что у него что‑то получится.

Алевтина подкатила кресло к кровати и перенесла Водоплясова на простыни, как ребенка. Это доставило ей какое‑то особое, невиданное доселе удовольствие. Осторожно положив Водоплясова, она принялась снимать с него одежду. Водоплясов не сопротивлялся. Лишь пару раз неловко ткнулся губами в грудь Алевтины, пока еще прикрытую халатиком.

Освободив Иннокентия от одежды, Алевтина разогнулась и посмотрела на лежащего перед ней инвалида. Она не испытывала никакого отвращения, глядя на культи. Ее больше интересовало то, что находилось между ними, а там было не только на что посмотреть, но и пощупать.

Алевтина быстро сбросила халатик и предстала перед Водоплясовым абсолютно голая и без всякого стыда дала возможность вдоволь насмотреться на свое тело.

С волнением оглядывал Водоплясов ее высокую волнующуюся грудь с розовыми набухшими сосками, крутые бедра, сексуально подчеркнутые тонкой талией, очаровательный треугольный пушок, украшавший Алевтину не хуже дорогого украшения, и удивительно стройные ноги.

«Приятель» Водоплясова немедленно отреагировал на сигнал, поступивший из мозга, мгновенно очнулся после долгого отдыха и достиг размеров, о которых иные мужчины только мечтать могут.

Ни секунды не колеблясь, Алевтина взобралась на кровать, встала на колени и осторожно обхватила вздыбившегося «дружка» Водоплясова пальцами, затем медленно и нежно обнажила его головку, после чего вернула назад и так несколько раз: вверх–вниз, вверх–вниз.

Иннокентий застонал и прикрыл глаза. В его голове роились тысячи мыслей, и среди них билась одна, самая главная: ну когда же, когда?

Алевтина словно читала его мысли. Она нагнулась и ласково прикоснулась к его «приятелю» языком. По тому, как разом он отреагировал на ее ласку, еще более окрепнув в ее руке, она поняла, что Водоплясов давно не был с женщиной и готов извергнуться прямо сейчас.

— Не торопись, милый мой, — шептала Алевтина, в то же время успевая ловко обрабатывать его «сабельку» своим влажным языком. — Нам некуда спешить. Мы здесь одни, и никого нет рядом. Забудь ты о науке этой проклятой хотя бы сейчас.

Но Водоплясова и так не надо было уговаривать. Он уже давно забыл обо всем. Его захлестнула волна чувств, о существовании которых он давно позабыл.

Алевтина привстала над Иннокентием и нежным движением направила его «приятеля» в себя. Ощутив соприкосновение своих влажных нижних губ с нетерпеливой мужской плотью, Алевтина испытала необыкновенно возбуждающее чувство. Она уже не видела перед собой жалкого подобия человека. Нет, под ней находился самый настоящий мужик, способный составить счастье любой бабы. И это большая удача, что этой бабой оказалась она, Алевтина.

Закрыв глаза, вовсю отдавшись внутренним переживаниям, Алевтина медленно опустилась, принимая в себя плоть Иннокентия. Она радостно удивилась, когда поняла, что в боевом состоянии «клинок» Водоплясова оказался настолько велик, что даже полностью не уместился в ее влажном лоне. В этот момент Алевтина совершила свое женское, очень важное открытие: его размеры обещали новые и новые радостные мгновения в будущем.

Она ритмично вздрагивала, постепенно опускаясь, так, чтобы дать Иннокентию возможность дотянуться губами и руками до ее груди. Когда он нетерпеливо сжал ее в экстазе, Алевтина сладострастно и громко застонала, и в этот момент Водоплясов не выдержал: с криком он извергнул ей внутрь весь свой любовный эликсир, накопленный за долгое время воздержания.

Алевтина исступленно вбирала в себя его сок, изгибаясь и хрипя, как загнанная лошадка, и извергая ему навстречу свой бурный поток, которым поделилась не раз и не два.

Когда все кончилось, они еще долго лежали рядом. Водоплясов напряженно размышлял: а не приснилось ли ему все это? Алевтина просто отдыхала. Ее рука покоилась между культями Иннокентия, словно охраняя его мужское достоинство от посягательств других возможных претенденток…

Глава 9

НЕОЖИДАННАЯ УДАЧА

Вернувшись в офис агентства «Барс», Рокотов–младший обнаружил там Константина Колесникова, своего тезку и второго помощника. Когда‑то его привел в «Барс» Иван Калуга, снабдив наилучшими рекомендациями.

Константин Серафимович Колесников был круглым сиротой, как и Савелий. Закончил спецшколу со спортивным уклоном, прошел спецназ. Служил на границе, владел различными восточными единоборствами. Четыре года отвоевал в Афганистане, был ранен, имеет награды. Но по сравнению с простым и прямолинейным Иваном Колесников имел то преимущество, что закончил юридический институт и целый год проработал следователем в Московской городской прокуратуре, откуда его вычистили по причине ярко выраженной самостоятельности и независимости, что пришлось не по вкусу начальству.

В настоящее время Колесников любезничал с Вероникой, склонившись над ней и что‑то нашептывая ей в ушко. Вероника посмеивалась, отталкивала Колесникова и одновременно пыталась набирать на компьютере какой‑то большущий документ.

С появлением Константина Рокотова нерабочая обстановка в агентстве моментально улетучилась.

Вероника бодро затрещала пальчиками по клавиатуре, а Колесников выжидающе уставился на директора.

— Давай ко мне, — на ходу бросил Константин своему помощнику. — Дело есть.

Не раздеваясь, он упал в кресло, нажал на кнопку селектора и попросил:

— Вероника, сообрази‑ка нам кофейку, да покрепче.

Вжикнув молнией кожаной папки, Константин вынул из нее записную книжку, а из книжки — листок, который тут же перебросил через стол Колесникову. Тот взял в руки бумажку, прочитал и произнес:

— Задание понял: выяснить, что за машина, за кем числится, ну и так далее, по привычной схеме.

— Все правильно, — согласно кивнул Константин, — пробей этот «Реногор» через свои связи в автоинспекции. Сделай это немедленно. Как выяснишь — сюда не возвращайся, сразу позвони мне по мобиле.

Колесников вскочил, но Константин продолжил:

— И еще. Выясни, кто мог быть за рулем этой машины неделю назад, в среду.

Когда в кабинете появилась Вероника, держа чашечку кофе на крохотном металлическом подносике, ее едва не сбил с ног Колесников, соскучившийся по делу и потому стремительно метнувшийся к дверям.

Прошло полчаса. Константин допивал вторую чашечку кофе, когда раздался телефонный звонок от Колесникова.

— Шеф, дело совсем тухлое!

— Не говори загадками, — нахмурился Константин.

— Машина‑то оказалась прокатная, — едва переводя дыхание, доложил Колесников. — Есть в Москве одна контора, называется «Московская тройка», расположена невдалеке от станции метро «Беговая».

Ее хозяин когда‑то по дешевке прикупил партию «Светогоров». Ну, эти, собранные на работавшем то гда АЗЛК, с двигателями от «Рено». Они еще Лужкову очень нравились.

— Не отвлекайся, — вернул Константин помощника в правильное русло.

— Прошу прощения, — Колесников уже отдышался и теперь говорил спокойнее. — Так вот, все эти тачки в автоинспеции зарегистрировали так, что номера шли один за другим. Среди них — наша. Да она и сейчас стоит на площадке проката, никто ее не берет. Раздолбанная уже порядком, да и цвет «баклажан», типа детской неожиданности, не каждому по душе.

— Можно выяснить, кто ее брал в тот день, что я тебе назвал?

— Уже сделано, — бодро отчитался Колесников. — Того менеджера, что ее оформлял, сейчас нет на месте. Но объявится часа через два. Придет сменить напарника. Тот мне сказал, что парень задерживается, потому что вчера был свидетелем на свадьбе и, конечно, отмокает.

— О черт! — Константин не скрывал раздражения. — Только этого нам не хватало! Да он же не вспомнит теперь, как зовут его родную маму!

— Нет, говорят, парень серьезный.

— Будем надеяться. Оставайся на месте и докладывай сразу, как только что‑то узнаешь…

Ровно через два часа Колесников позвонил снова.

— Сижу в кафе «Ветерок», рядом с автопрокатом, — доложил Колесников, — поправляю пивом здоровье менеджеру Васе. Лицо у него здорово опухло, но мозги работают, как швейцарские часы. Будет лучше, если я ему трубку передам, а он сам расскажет все как есть.

В благодарность за пиво с похмелья, сочувствие и просто за хорошее отношение менеджер Вася хриплым голосом поведал Константину следующую занимательную историю:

— Каждый день мы сдаем в прокат десятка два машин. Понятное дело, запомнить нанимателей довольно сложно. После месяца работы в таком темпе все клиенты кажутся на одно лицо.

— И все‑таки, — оборвал Рокотов, — можешь вспомнить что‑нибудь по делу?

— Глаза бы мои их не видели, такие хамы попадаются, — разоткровенничался Вася, вероятно, оттого, что пиво начало действовать.

— Василий! — вновь оборвал рассказчика Константин.

— Я не помню, кто именно брал ту машину, но бумаги наши даже не смотрите, — посоветовал Вася. — Там все данные клиентов — липа сплошная.

Константин напрягся, уверенный, что и в этот раз они вытащили «пусто–пусто», однако неожиданно им сказочно повезло. Полоса удач, начавшаяся с обнаружения мобильного телефона с номером Юлии, продолжалась.

Василий с хитрой усмешкой добавил:

— Зато я отлично запомнил одного из пассажиров…

— Ну, слава Богу! — вздохнул Рокотов — Это уже кое‑что. Кто он?

— Интересный тип, — заявил Вася, — я его вижу уже не первый раз. И знаете, почему я его запомнил?

Константин, естественно, не знал.

— А потому, что у моих родителей садовый участок неподалеку от станции Дорохово, что по Белорусской железной дороге.

Константин никак не мог взять в толк, какая может быть связь между садовым участком под Дороховой и пассажиром взятого напрокат «Реногора».

— Я родителей сам вожу на фазенду на своей «девятке», — поделился Вася. — А рядом с Дороховом есть бензозаправка «Лукойл». Я там беру полный бак, чтобы утром, на обратном пути, не стоять в очереди. И я уже несколько раз видел, как этот мужик, здоровенный такой, там заправляется. И что интересно, каждый раз появляется на новой машине и все тачки, как одна, — из проката!

— Это точно? — усомнился Константин.

Вася обиделся:

— Да что я, не сумею отличить прокатное барахло от нормальной машины?

Константин обрадовано воскликнул:

— Спасибо тебе, Вася!

Заехав на Беговую за Колесниковым, успешно вы–полнившим свою часть дела, Константин выехал на Минское шоссе и устремился в сторону сто семнадцатого километра, где можно удачно свернуть направо и дальше, прямо к станции Дорохово. У него не было четкого плана, но самым перспективным казалось одно: попытаться выяснить у сотрудников бензоколонки. кто этот субъект, что появляется у них в разное тремя, но всегда на прокатных машинах.

По дороге Константин ввел Колесникова в курс тела, рассказав о цели их путешествия в Дорохово. Опытный Колесников задумался. И вдруг выдал совершенно здравую мысль:

— Шеф, а что для нас важнее? Найти водилу с прокатными тачками или же найти пропавшего Шмелева?

— Понятное дело, что Шмелев для нас важнее. — Константин вел машину быстро, стараясь не терять тремя. — Клиентка дала нам задание найти пропавшего мужа, а не его похитителей.

— Тогда есть такое предложение. — Сидевший на заднем сиденье Колесников подался вперед. — Если предположить, что его могли привезти сюда, в район того же Дорохова, да здесь же и грохнуть, то не лучше ли проехать дальше, до Можайска, и навестить тамошнее ГУВД, где у меня есть один знакомый, бывший однокурсник с юрфака. Если у них имеются неопознанные покойники, может быть, и наш среди них найдется? Чего время терять?

Подумав, Константин решил, что предложение Колесникова не лишено смысла. Дороховскую бензоколонку они всегда успеют навестить, а вот проведать коллег, которые смогут помочь, не помешает. На том и порешили.

Взаимоотношения московских и подмосковных ментов никогда нельзя было назвать дружескими. Дело даже не в духе соперничества, а в особом столичном статусе московских. Вроде бы рядом работают, а на тебе — столичные штучки, нос задирают да и вообще пижоны, а подмосковных держат за глухую провинцию, хотя у них работенки поболе случается, чем у московских.

Глухая недоброжелательность всегда разделяет две территориальные службы, не выражаясь явно, но и не способствуя нормальному сотрудничеству. Делом чести для тех и других было поймать противника за нехорошим делом, например подбрасыванием «своего» покойника на чужую территорию. То московские вывозили мертвецов за МКАД, то подмосковные подтаскивали неопознанные трупы поближе к Москве.

До прямых столкновений дело не доходило, но к тому шло.

Все это рассказал Константину знакомый Колесникова, милицейский майор, сортируя на столе бумаги, касающиеся неопознанных трупов. Рокотова не волновали взаимоотношения внутри милицейской среды, он хотел быстрее избавиться от дела, которое ему нравилось все меньше и меньше. Да и сидение в тесном майорском кабинете не доставляло удовольствия.

Майор словно в насмешку над «столичным сыщиком» оставил дверь открытой, и мимо постоянно шастали, громыхая ботинками на толстой подошве, группы подмосковных ментов. Они пересмеивались, поглядывая на московского сыщика. Константин чувствовал себя не в своей тарелке.

Только благодаря старому знакомству с Колесниковым майор смилостивился и соизволил собрать кое- какие нужные им документы.

Из документов следовало, что за определенный период неопознанные трупы были, даже целых десять штук.

— Но… — Майор насмешливо разглядывал расстроенное лицо Константина. В то же самое время на перегоне Дохорово — Можайск товарный состав врезался в автобус, в котором пьяный водитель вез победителей конкурса сельской самодеятельности. Погибли шестнадцать человек, трупы было некуда складывать, вот всех неопознанных быстренько и похоронили, чтобы освободить морг.

— Но протоколы осмотра трупов хотя бы остались? — с надеждой спросил Константин.

— Это есть. — Майор нахмурился. — Как же без протокола? Думаете, раз мы не в Москве, значит, у нас здесь полный бардак? Это у вас там в Москве от оборотней в погонах не протолкнуться. В каждом кабинете по оборотню сидит. Срам‑то какой! «Старший оборотень», «оборотень по особо важным делам»… А у нас все шик и блеск!

Майор еще что‑то говорил насчет «столичных штучек», но Константин лихорадочно перебирал составленные наспех протоколы. В одном из них он наткнулся на описание трупа мужчины, найденного случайно в лесу в окрестностях Дорохова. Описание стоило того, чтобы проделать весь этот долгий путь и терпеть ехидные насмешки усталого майора.

«…шрам в виде гусиной лапки на внешней стороне левой руки, ближе к запястью. Других особых примет нет», — прочел Рокотов.

И не надо! Константин прекрасно помнил, как Лиза упомянула в разговоре этот шрам от ожога. А получил его Сергей Шмелев еще в детском возрасте, когда родители приобрели маленькому Сереже на день рождения в «Детском мире», что на площади Дзержинского, большую коробку с надписью «Юный химик». Первый опыт будущего ученого закончился небольшим взрывом. Кислота брызнула из разлетевшейся вдребезги колбы и попала на руку.

Сергей Шмелев при жизни не мог и догадываться о том, какую пользу принесет эта маленькая отметина в виде гусиной лапки. Правда, весьма относительную и последнюю — посмертную пользу…

Два следующих дня Константин потратил на то, чтобы добиться разрешения на эксгумацию трупа, то есть извлечение покойника из земли, и доставку в Москву.

Бедный Рокотов–младший оказался меж двух огней. Московская и подмосковная милиция словно взяли его в качестве объекта для сведения каких‑то только им ведомых счетов. Преодолевая немыслимые сложности, но добившись того, чтобы покойник оказался на столе прозекторской одного из московских моргов, Константин заехал за Лизой.

Поднимаясь в лифте, Константин размышлял о том, как он сообщит Лизе плохие известия. В принципе, женщина уже давно морально была готова к тому, что мужа у нее больше нет. Но едва ли она представляет себе, что перед тем, как это окончательно подтвердится, ей придется пройти пренеприятнейшую процедуру опознания.

Константин всерьез опасался за здоровье своей нежной Клиентки, которое может подвести при виде мертвеца, десяток дней пролежавшего под землей в мешке из‑под минеральных удобрений.

Волнения Константина оказались напрасны. Едва увидев сыщика на пороге, Лиза все поняла по выражению его лица. Она зажала рот ладошкой и огромными глазами уставилась на детектива. Тот сделал единственное, что возможно в данной ситуации, — широко развел руки, а Лиза, отчаянно рыдая, упала в его объятия. После того как первая вспышка эмоций прошла, Константин в двух словах рассказал, в чем дело.

А затем ему пришлось еще добрый час сидеть в кабинете покойного, дожидаясь, пока молодая вдова (теперь уже точно вдова) накладывает макияж и одевается, как подобает случаю. Увидев Лизу в дверях кабинета, Константин чуть заметно вздрогнул: Лиза была одета так же, как в свой первый визит в агентство «Барс», включая ту же шляпку с вуалью.

Сопровождая вдову до машины, Константин размышлял о загадочной сущности женской души: даже в такой ситуации эти слабые создания не забывают, что, покидая дом, надо хорошо выглядеть.

В прозекторской районного морга было необычно много народа. Всюду мелькали белые халаты студентов профессора Криницына — ведущего столичного патологоанатома и хорошего знакомого Константина. Он пошел навстречу пожеланию детектива и согласился показать покойного его бывшей жене, свернув до минимума печальные формальности.

Представители органов внутренних дел находились здесь же, а неподалеку от них Константин заметил пару человек с незапоминающимися лицами, в которых безошибочно угадывались люди из бывшего ведомства генерала Богомолова.

ФСБ сочла необходимым присутствовать при процедуре опознания, поскольку никаких более существенных сдвигов в деле не было. Причины исчезновения профессора Шмелева оставались все так же неизвестны.

Константин надеялся, что профессиональное мнение Криницына окажет хоть какую‑то помощь в расследовании.

Как‑то само собой получилось, что Лиза вошла в прозекторскую, опираясь на руку Константина, и он не сказал бы, что ему это было неприятно.

Они подошли к одному из блестящих металлических столов, намертво прикрученных к полу. На столе лежал покойник, прикрытый белой простыней. Ассистент профессора привычным жестом отдернул белую материю, и Лиза увидела своего бывшего мужа. Точнее, она увидела то, что от него сталось. Константин ощутил, как разом потяжелело ее тело, и ему пришлось поддержать Лизу, чтобы она не упала на мокрый кафельный пол.

— Да, это он, — еле слышно произнесла женщина.

Ассистент Криницына понял это так, что можно накрыть покойного, что он и сделал. Останки профессора Шмелева исчезли под покрывалом, и Лиза немного успокоилась.

Константин отвел ее в соседнее помещение, где стоял стол и сотрудники милиции составляли протокол опознания. Поняв, что здесь смогут обойтись и без него, Константин незаметно выскользнул наружу и вернулся в прозекторскую.

— Послушайте, Чучулюкин! — Криницьш строго смотрел на невысокого паренька в очках. — Вы уже второй год приходите сюда, а все никак не возьмете в толк, что покойники — мертвые и вас никак не смогут укусить, даже если вы этого сильно захотите. Данилова! — Профессор обернулся к симпатичной девице, внешность которой не портило даже обилие веснушек. — Данилова, вместе с Чучулюкиным проведите вскрытие, ну, скажем, вон того покойного. И через час — ко мне, с полным диагнозом: что, как… ну, вы знаете…

Заметив Константина, Криницын широко улыбнулся, подошел к детективу и крепко обнял его, стараясь не касаться его спины окровавленными резиновыми перчатками. Объятия были совсем лишними, но Константин мужественно стерпел.

— Что скажете, профессор?

Криницын подошел к телу Шмелева, отдернул покрывало и, прищурившись, окинул его взглядом.

— Скажу так: при жизни покойный был очень здоровым человеком.

— Это шутка такая?

— Нет, действительно так. Тем более странно, что умер он от сердечной недостаточности.

— Вы хотите сказать…

— Да, да! Точь–в-точь как тот, как его… не помню. Не хватало мне еще трупы по фамилиям запоминать!

— Мордкович?

— Ну да! Все симптомы идентичны: здоровый сосуд, незначительное покраснение на внутренней стенке, а в результате— стеноз, недостаток кислорода… Словом. Пришлось повозиться. Те, кого вы привозили раньше, лучше выглядели.

— Внешний вид покойных, уважаемый профессор, от меня не зависит.

— Ну да, понимаю… Вернемся к новенькому. Итак, сосуд лопнул и вызвал обширное кровоизлияние в мозг, хотя был вполне дееспособным.

— То же самое вы говорили и про Дворыкина.

— Не помню такого… Но, раз говорил, значит, так оно и есть. Клиническая картина у всех покойных совпадает. То есть, молодой человек, вы повадились привозить ко мне абсолютно здоровых людей, каждого из которых внезапно хватил удар.

— Это может быть результатом психического воз–действия?

— Хотите сказать, что их кто‑то сильно напугал? Сомневаюсь… В этом случае головной мозг выглядел бы совсем иначе. Ищите причины скорее в медикаментозном или хирургическом воздействии.

— Но ведь в организме покойных не обнаружены ни лекарственные препараты, ни последствия хирургического вмешательства!

— То‑то и оно… Загадка…

Поблагодарив профессора за консультацию и попрощавшись с ним, Константин поспешил к Лизе. Не обнаружив молодой вдовы в канцелярии морга, выскочил на улицу.

Бедная Лиза стояла около машины сыщика и нервно курила свой неизменный «Вог». Перед ней на асфальте валялось не меньше десятка наполовину выкуренных тоненьких сигареток. Завидев Константина, Лиза не бросилась к нему, как можно было ожидать, а стояла и ждала, пока он приблизится. Она уже успокоилась, мужественно приняв случившееся, которое изменить уже невозможно. Приходилось привыкать к статусу вдовы.

Свою новую жизнь Лиза начала с того, что по–хозяйски распорядилась:

— Давай‑ка в машину, Константин, и поедем по магазинам. Купим кое‑что: водку–селедку… Сообразим поминки на скорую руку.

— К вам поедем?

Лиза внимательно посмотрела в глаза Константина.

— Пора бы уже называть меня на «ты». Как‑никак мы друг другу жизнью обязаны. Как юные пионеры, поймали двух шпионов. Правда, на линейке на утренней нас никто не благодарил. Сами себя поздравим. А поедем мы ко мне на дачу. Это неподалеку от Чапа- евки. Ты не против?

Константин был не против, но на всякий случай подстраховался. Позвонив в офис, он попросил Веронику срочно найти Ивана Калугу и сказать ему, чтобы тот ждал его в известном месте около Белорусского вокзала. Иван нужен был для прикрытия: на случай если кто еще попробует подобраться к вдове и ее богатому имуществу, среди которого может запросто оказаться сейф с государственными секретами.

Иван оказался точен и присоединился к Константину и Лизе в условленном месте и в условленное время. Он не без труда впихнул свой мощный торс в машину, по самую крышу набитую пакетами, коробками, кульками и свертками.

Лиза постаралась на славу. Закупленного ею про–довольствия и выпивки хватило бы на то, чтобы накрыть большой стол в банкетном зале. Видно было, что в качестве вдовы она решила жить на широкую ногу.

Дача Шмелевых располагалась в живописном местечке, на берегу лесного озера. Чтобы добраться до участка, пришлось миновать два шлагбаума и один пеший патруль охранников с собаками. Видно было, что жили в этих местах не совсем простые люди.

Константин даже пожалел, что сорвал Ивана из Москвы. Нужно быть ненормальным, чтобы лезть в столь охраняемый поселок, просматриваемый и прослушиваемый вдоль и поперек. Телекамеры наблюдения, прожектора, колючая проволока, искусно замаскированная в кустарнике, тут и там неприметные молодые люди в куртках с оттопыренными полами, за которыми находились явно не книги для чтения.

— Приехали, молодые люди! — сообщила Лиза.

Она не стала дожидаться, пока ее сопровождающие выберутся из машин. Сама открыла дверь, вышла из машины и по–хозяйски, широким шагом направилась по дорожке к трехэтажному строению, наполовину скрытому частоколом молодых елей.

Константин выбрался вслед за ней и стоял, прислушиваясь к пению птиц и далекому жужжанию мотопилы. За его спиной громко сопел Иван.

— Лепота! — Обычно сдержанный Иван не смог сдержать чувств. — Красотища‑то какая! А воздух! Чистый мед! Можно на хлеб мазать.

При слове «хлеб» Константин вспомнил, что не ел с самого утра. А ведь уже темнело. Вдоль дорожки внезапно вспыхнуло два ряда низеньких фонарей, едва поднимающихся над аккуратно подстриженной травой изумрудного газона. В доме тоже горел свет, и оттуда доносился громкий голос Лизы, отдающей приказы по телефону неведомому собеседнику.

Пока мужчины перетаскивали в дом покупки и загоняли машину в гараж, откуда‑то появились молчаливые люди. Они быстро и умело разожгли мангал, подмели листву вокруг него, протерли маленький стол и скамейки, находившиеся под диковинной резной крышей неподалеку от дома. Закончив, люди исчезли так же внезапно, как появились.

Лиза хлопотала на кухне, Иван занялся шашлыками, а Константин сидел под резным навесом и перечитывал записи в маленькой книжечке.

Как он ни старался, концы с концами не сходились. Смерть профессора Шмелева продолжила цепочку таинственных смертей, вызванных «естественными причинами», как сказал бы Криницын. И если бы нашлись какие‑то разумные объяснения: скажем, кто‑то решил свести счеты с надоевшими партнерами по бизнесу, или политическим противником на выборах, или из ревности. Но ведь это все были люди, никак друг с другом не связанные: Мордасов, Дворкин, а теперь еще и Шмелев… А сколько их на самом деле? Ведь Шмелева нашли с таким трудом, да и только потому, что приложили усилия. А многих ведь так не разыскивают. Пропал человек — ну и Бог с ним.

На грабеж не похоже. Похищение государственных секретов? Едва ли. Что бы мог рассказать похитителям Шмелев за одну неделю, если над проблемами генной инженерии он работает всю жизнь. Да еще используя усилия нескольких институтов, а не в одиночестве.

Попытку дурней из южной страны проникнуть в квартиру Шмелева в поисках спрятанных в ней «секретов» можно было бы списать на восточный менталитет склонных к фантазиям южан.

Чем больше Константин думал, тем отчетливее перед ним вырисовывалась фигура некой личности, стоящей за всеми этими смертями. Этот некто имеет свои собственные цели, никому не ведомые. И сердце подсказывало Рокотову, что реализация этих целей приведет к страшным последствиям, по сравнению с которыми несколько покойников, найденных в разных уголках Москвы и Подмосковья, покажутся ерундой, не заслуживающей внимания.

От тяжких мыслей Константина отвлек мелодичный Лизин голосок:

— Ребята, к столу!

Осматривая несметное количество еды и напитков, выставленных на деревянном столе под навесом, Константин подумал: «Если вдова так отмечает пробные поминки, то как она отметит настоящие? Напоит весь город?»

Лиза хлопотала над закусками. По ее оживленному поведению не было заметно особых переживаний по поводу утраты супруга. Лишь легкая тень недовольства омрачала ее искусно накрашенное личико. Да и это, вероятно, было вызвано тем, что купила не «Оливковый» майонез, а обычный «Провансаль».

По первой выпили под селедочку пряного посола, с зеленым лучком. Рядом дымилась молодая картошка в деревянной миске, щедро посыпанная укропом и заправленная неторопливо тающими ломтиками сливочного масла, выглядывающими из надрезов на картофелинах. В другой мисочке, глиняной, плавали в ароматном рассоле молодые огурчики.

Иван ловко вытащил огурчик и осторожно захрустел, не желая показаться жадным. Ведь он, так же как и Константин, маковой росинки не имел во рту с самого утра.

Когда выпили по третьей, напряжение немного раз–рядилось. Тут как раз подоспели шашлыки. Иван подносил по три шампура, снимал дымящееся мясо вилкой и нанизывал новую порцию. Над столиком витал одуряющий аромат поджаренной, с дымком, сочной баранины.

Константин ел все подряд и думал о том, что, очевидно, придется просить разрешение у вдовы заночевать на даче. Судя по красноречивым взглядам, которые раскрасневшаяся Лиза бросала на сыщика, тому перед сном предстояло немало потрудиться, чтобы доказать свою способность заниматься не только частным сыском, но и еще кое–чем.

Неприятности начались, как всегда, неожиданно.

Откуда взялись эти трое с опухшими от недосыпания лицами, в мятой одежде, со всклокоченными волосами и пистолетами в толстых, как боксерская перчатка, лапах? Словно из‑под земли выросли. Все потому. что штат агентства «Барс» позволил себе немного расслабиться после удачно выполненного задания.

Двое крепких парней с торсами, как бочонки, стояли чуть поодаль, держа на прицеле каждый свою цель — Константина и Ивана. Третий был, вероятно, главным, потому что вел себя по–командирски да и по возрасту был старше остальных.

Константин заметил, что пистолеты у всех были дешевые, «мейд ин косоглазия», китайские. Старший шагнул вперед, криво улыбнулся щербатым ртом и хрипло предупредил:

— Всем молчок! А то…

Он сделал красноречивый жест, резко проведя рукой по горлу, и добавил:

— Не злите моих ребят. Мы тут в кустах из‑за вас уже третий день паримся…

Яснее не бывает.

Лиза словно окаменела. Только выронила бокал, который упал на стол и разбился. Иван и Константин замерли. Они уже бывали в подобных переделках и знали, что теперь главное — ловить момент, когда один из незваных пришельцев на что‑нибудь отвлечется.

А тогда…

Сжимая пистолет в правой руке, старший подошел ближе. Левой рукой схватил Лизу за руку и вытащил из‑за стола.

— Со мной идешь, сучка! И не вздумай орать, пристрелю.

«Ну, это едва ли», — подумал Константин.

На пистолетах не было глушителей. Ребята так долго ждали появления Лизы на даче, что на радостях забыли привинтить глушители к китайским пукалкам. Или они просто отморозки тупые? Надо проверить.

Проверкой немедленно занялся Иван. Когда старший втащил слабо упиравшуюся Лизу по ступенькам на крыльцо дачи, а потом в дом, Иван обернулся к оставшимся двоим. С шумом втянув носом воздух, он озабоченно произнес:

— А что, пацаны, может, шашлычок‑то снять с огня? Сгорит ведь зазря. Как говорится, не пито, не едено…

Парочка переглянулась. Оба давно приглядывались к шашлыкам и к тому продовольственному изобилию, что царило на столе. Иван точно рассчитал. Ребята осатанели от голода, торча в засаде.

Один из парней нервно проглотил слюну. У второго уже давно сам собой двигался кадык. Но оба с опаской посматривали в сторону дачи. Опасались гнева старшого, не иначе. Наконец голод взял свое.

— Ладно, давай шуруй к мясу, — разрешил один из них, с большой родинкой над глазом. Он нетерпеливо махнул пистолетом и, уже не сдерживаясь, произнес вполголоса: — Кому сказал? Только спокойно.

— Ясен день, — согласился Иван.

Не торопясь привстав, он подошел к мангалу, стоявшему тут же, в паре метров от стола. Наклонившись над дымящимися углями, он перевернул шампуры раз, другой. Из‑за дыма донесся его рассудительный голос:

— Эй, тебе какой, с жирком или попостнее?

Парень не успел ответить. Да это было и ни к чему.

Из‑за дыма он все равно не успел бы заметить, какой шампур Иван взял в руку и сильным взмахом руки отправил прямехонько в горло голодному бандюгану. Шампур глубоко вошел в горло точно под кадыком. Только нанизанные на стержень куски баранины помешали острой железяке войти еще глубже в человеческую плоть.

Парень выронил пистолет и инстинктивно схватился одной рукой за горло, а другой попытался вытащить шампур. Но кровь уже хлынула в горло: заполняя его, она заставила парня громко и надрывно всхлипнуть с таким звуком, словно кто‑то вытаскивал сапог из болотной жижи. Бандит привалился спиной к столбу, поддерживавшему резную крышу над столиком. Вытаращив глаза, он смотрел, как Константин молча прыгнул на второго и схватил его руку, выворачивая кисть с зажатым в ней «тэтэшником».

Несмотря на усталость после ночного бдения в засаде, второй бандит не потерял способности соображать. Свободной рукой он так саданул Константина в ухо, что у того в голове раздался набатный звон.

Помог Иван. Он уже успел воткнуть шампур глубже в горло первому парню, намертво пригвоздив его к столбу, затем устремился на помощь начальнику. Не раздумывая, каким приемом пользоваться, он просто поднял свой громадный кулак и обрушил его точным ударом сверху на голову. Тело бандита мгновенно обмякло, и он рухнул на землю, по дороге крепко приложившись виском об угол скамейки.

Не раздумывая, Константин рванул в сторону дачи, откуда до его ушей уже во второй раз донесся женский вопль. Иван остался на месте, зная, что уж с одним‑то противником начальник управится сам. А у Ивана еще оставалась незавершенка…

Промчавшись по дорожке, посыпанной кирпичной крошкой, Константин, ни секунды не раздумывая, взле тел вверх по ступенькам и ввалился в дом. Он решил действовать сразу, потому что ему были неизвестны планы старшого этой бандитской тройки. И если у него задание убить Лизу, то его требовалось опередить хотя бы на мгновение.

В просторной комнате на первом этаже Рокотов застал такую сцену: Лиза сидела в плетеном кресле, бессильно опустив руки и склонив голову на грудь. Волосы закрывали лицо. Главарь стоял над ней и поднимал руку, чтобы нанести очередной удар, когда услышал за спиной шум и обернулся.

Константину повезло, что на время экзекуции над бедной Лизой бандит положил пистолет на столик, что стоял рядом с креслом. Секунды промедления оказалось достаточно Константину, чтобы навалиться на мужика и подмять под себя.

Падая, тот вцепился в скатерть, потянувшись к пистолету. И вместе с ними на пол свалилась хрустальная ладья, в которой лежали когда‑то собранные Лизой и Сергеем в лесу сосновые и еловые шишки.

Константин подхватил ладью и несколько раз ударил противника по голове. Вполне вероятно, что и одного удара было достаточно, потому что уже после первого тот неподвижно растянулся на полу.

Не вставая, Константин притронулся к его шее и убедился, что погорячился, прикончив того, кто мог бы рассказать, зачем была затеяна вся эта заваруха. Не без труда поднявшись на ноги, Константин подошел к Лизе, присел перед ней на колени и раздвинул ее волосы, открывая лицо. Лиза всхлип–нула раз, другой и по–бабьи заголосила так, то Константин понял: она в добром здравии. Визуальный осмотр подтвердил это. Остался только смутный синяк на виске — последствие так и не начавшегося допроса.

— Чего он хотел? — спросил Константин, открыв бутылочку минералки и передав ее Лизе.

Та отпила глоток и мотнула головой.

— Ничего.

— Как это ничего?

— Он меня только начал бить, когда ты… когда ты его…

Она со страхом взглянула на распростертое на деревянном полу неподвижное тело своего мучителя.

За последние сутки она уже в третий раз сталкивается с покойниками. Редкая женщина переживет это спокойно. Но Лиза держалась мужественно, и Константин восхищался ее душевной силой.

Однако надо было что‑то срочно предпринять.

Тут же решили, что Лиза немедленно отправится на соседнюю дачу к подруге и переночует у нее. Едва ли неведомый противник предпримет сегодня еще одну атаку. Он уже понес ощутимые потери. Заботу о том, куда девать покойников, Константин взял на себя.

Взвалив тело главаря на плечо, он вышел из дома, оставив Лизу собирать кое–какие вещи, прежде чем отправляться к подружке.

Подойдя к Ивану, он сбросил мертвое тело на землю.

Ивана он застал за любопытным занятием. Помощник Константина сидел на траве и держал на коленях голову того несчастного, которого сам же и отоварил кулаком по темечку. Склонившись над покалеченным, Иван замер.

— Ты что? — удивленно поинтересовался Константин.

Иван предостерегающе поднял руку. Затем разочарованно вздохнул, скинул с себя неподвижное тело и встал, отряхивая колени.

— Он не сразу умер, — пояснил Иван, указав на труп. — Что‑то все шептал.

— Ты разобрал хоть слово?

— Даже два. Но еле–еле. Я же его от души двинул. А услышал только пару слов, что‑то похожее на «жену Хайдара».

Константин пожал плечами. Эти невнятные слова ничего не значили. Мало ли в Москве Хайдаров? И каждый второй наверняка женат. Не будешь же опрашивать каждого: на кой черт его жене понадобилось подсылать сразу трех отморозков на дачу к молодой вдове профессора–генетика с мировым именем?

Они погрузили тела в багажник машины, простились с Лизой и покинули поселок, благополучно миновав все посты охраны. Отъехав с пару десятков километров, свернули в лес по извилистой дорожке. Нашли подходящую ложбину, куда и скинули тела, предварительно обыскав. Обыск ничего не дал. Завалив трупы ветками и прошлогодней листвой, покинули неприятное местечко.

Следующий день был самым важным во всей этой истории.

Константин не забыл, что остался один пункт, который не был выполнен: визит на бензоколонку около Дорохова. Ту самую, где заправлял взятые напрокат машины человек, причастный к похищению профессора Шмелева.

Это был удивительный визит. Такие совпадения бывают раз в жизни.

— Да помню я этого типа! — радостно заявил парень, одной рукой вгоняя «пистолет» в бензобак машины Константина, а другой отправляя в карман двадцатидолларовую бумажку. — Он к нам частенько приезжает.

— Может быть, ты знаешь также, куда он потом уезжает?

— Натурально, знаю! — За двадцать долларов парень был готов на все услуги. — Он же однажды к нам сюда звонил, на заправку, просил канистру подвезти к нему домой. Говорит, что совсем сухой стоит, ни капли в баке нет. Я у него был. Их дом во–он там.

Парень махнул рукой куда‑то в сторону горизонта. Этой информации было маловато, и Рокотов узнал почти точный адрес. Он уже было собрался уезжать, когда парень, которому не терпелось услужить еще больше, бросил вдогонку:

— Там несколько человек живут. А этого мужика зы сразу признаете. Мордатый такой, как Гайдар.

Константин остановился как вкопанный, не веря своему везению.

— Какой еще Гайдар? Писатель?

Парень посмотрел на Константина недоумевающим взглядом.

— Да нет же! На того, который бывший премьер- министр…

Константину сразу стал ясен смысл сказанного умиравшим на руках Ивана парнем. Разумеется, не «жена Хайдара», а «похож на Гайдара»! Парень едва шевелил губами, когда говорил, как выглядит тот, кто им заказал Лизу. Надеялся, наверное, дурачок, что за это его в больницу отвезут.

Итак, Константин узнал наконец. Кто непосредственно причастен к похищению профессора Шмелева. Болес того, теперь можно начать раскручивать дело по всей этой цепочке таинственных смертей «без особых видимых причин». Теперь‑то он узнает, каким образом умирают от инфаркта совершенно здоровые люди.

Одна мысль мучила Рокотова: сможет ли он управиться с этим невероятным делом один? Как же труд но без Савелия, как невероятно трудно! И будет еще труднее. Константин чувствовал, что только–только начал распутывать проблему, которая может оказаться гораздо значительнее и опаснее всего, чем он занимался раньше…

Глава 10

КИТАЙСКИЙ СИНДРОМ

С китайским профессором Чжао Бином Молоканов познакомился случайно в кремлевской больнице, где Аристарх проходил плановое обследование. В то время Чжао Бин с подачи высокопоставленного кремлевского чиновника обучал кремлевских врачей своей методике иглоукалывания и консультировал их пациентов. Этого чиновника профессор успешно, а главное, быстро излечил от какого‑то кожного недуга, подцепленного им во время командировки в Китай.

Никогда не упускавший случая подружиться с полезным человеком, Молоканов попал к целителю на прием и без особых усилий, запудрив ему мозги сказками о своих «исключительных связях», убедил профессора, что без него тому ну никак не обойтись. Они настолько сдружились, что Аристарх Петрович уговорил китайца открыть в Москве кабинет, пообещав свою помощь в организационных вопросах, заверив, что от богатых клиентов «просто отбоя не будет».

Многолетний опыт работы с письмами простых людей, которые Молоканов направлял чиновникам различных ведомств, показал, что «служилым людям» ничего не интересно, однако он не помнил случая, чтобы кто‑то из чиновников не проявил интереса к «учителям или учениям с Востока». А потому он быстро сообразил, что китайский профессор может оказаться «золотым» и совершенно беспроигрышным делом. И Молоканов всерьез взялся за воплощение новой идеи, которая — это он чувствовал интуитивно — вплотную пересекается с открытием Водоплясова. Как это можно будет использовать, он придумает позднее.

Аристарх лично придумал зазывное название «Волшебный укол дракона» и за это, естественно, «сел на процент», выделенный ему благодарным китайцем, который радовался наплыву престижных пациентов и ежемесячно растущим доходам.

Для «присмотра» за профессором Молоканов приставил к нему бывшую медсестру Глафиру, которую «застукал» на незаконной торговле наркотическими препаратами прямо в здании кремлевской больницы.

Поначалу главной задачей медсестры было регулярно сообщать Молоканову о наиболее важных господах, проходящих лечение или обследование в кремлевской больнице.

Спустя некоторое время Аристарх Петрович перевел Глафиру в заведение Чжао Бина. Та плохо понимала цель такого перевода, но умненько помалкивала, тем более что зарплата ее многократно увеличилась.

Молоканов любил наведываться в «Волшебный укол дракона». Здесь он проводил, по его выражению, «очистку организма от шлаков». А проще говоря, избавлялся от похмелья и восстанавливал силы после ожесточенных сексуальных битв.

Женщин Молоканов любил, но с возрастом любить становилось все труднее. Вот почему сеансы акупунктуры в китайском салоне оказались кстати. И если для большинства клиентов Чжао Бин особо не старался, ограничиваясь поверхностными процедурами, то для Аристарха Петровича он работал по высшему классу.

При появлении Молоканова в салоне Чжао Бин торопливо бросал пациентов, с которыми работал лично. и передоверял их вниманию двоих помощников, сам же устремлялся к Молоканову, преданно улыбаясь застывшей восточной улыбочкой.

— Задараствуй, дарагая Аристарха! — восторженно провозглашал Чжао Бин еще издалека. — Задараствуй, гостья милая!..

Русский язык Чжао Бину не особенно давался, хотя он и нанял себе учителя — безработного преподавателя филфака МГУ. Из‑за того, что основной контингент его клиентов составляли утомленные деньгами и развратом московские дамы полусвета, Чжао Бин поторопился выучить в первую очередь женский род русского языка. Видя, как все улыбаются, услышав его приветствия, профессор решил мужской род не учить вообще. Да и Молоканов как‑то в разговоре обронил, что в таком виде слова Чжао Бина звучат «по–настоя- щему, по–азиатски».

В душе Чжао Бин терпеть не мог самодовольного Молоканова. Китаец происходил из особой народности — хуа жэнь, или, как сегодня говорят, хань. Дело в том, что ханьцы составляют основу китайской нации.

От кого‑то Аристарх узнал, что название «китайцы» происходит от «кидане», и долго смеялся. А потом посерьезнел и предупредил Чжао Бина, что его, Молоканова, ему «кинуть» не удастся, уж он за этим лично проследит.

Чжао Бин по–восточному вежливо улыбался, даже не пытаясь объяснять невежественному русскому, что слово «кидане» происходит от Киданской империи Ляо, когда‑то занимавшей весь Северный Китай…

— Ну, Александр Викторович, как тебе вчерашняя презентация? — спросил Молоканов.

Аристарх Молоканов и Александр Позин устроились в крохотном летнем садике гостиницы «Савой» в центре Москвы. Именно здесь, по утверждению Пози- на, готовили самый замечательный кофе, отличавшийся удивительно бодрящим эффектом.

— Мне показалось, Аристарх, что замах устроителей был большой, а результат так себе, — откровенно признался Позин.

Он отпил глоточек и осторожно поставил крохотную фарфоровую чашечку на ажурный металлический столик.

— Что же навело тебя на такую мысль?

Молоканов изо всех сил старался поддерживать светскую беседу. Ему ужасно нравилось ощущать себя приобщенным к тайнам московского бомонда.

— Ну, во–первых, место было выбрано неудачно. Прогулочный теплоход «Александр Фадеев» не то место, где можно разместить такую огромную толпу. Даже если учесть, что теплоход шикарный и на нем четыре палубы.

Молоканов важно кивнул. Он моментально вспомнил, как ему пришлось пробиваться сквозь плотные ряды нарядно разодетой публики, запрудившей все пространство на палубах. Один раз у него даже случайно выбили из рук бокал шампанского. Хорошо хоть драгоценный костюм от «Хьюго Босс», из шерсти годовалого ягненка, не пострадал, а содержимое бокала угодило на платье какой‑то дамы с очень знакомым лицом. Позже Молоканов вспомнил, что дама сия есть ведущая программы «Сегодня» телеканала НТВ Ольга Чернова.

— Да, ты прав, Александр, для такого большого собрания требуются помещения совсем иного размера.

Позин прикрыл глаза рукой, словно защищаясь от слишком яркого света, чтобы Молоканов не заметил мелькнувших в них веселых искорок. Александр изо всех сил старался не показать, до чего ему смешны натужные попытки этого надутого господина выглядеть интеллигентным и образованным.

И продолжил:

— А во–вторых, для фирмы, которая старается казаться солидной, было странным и противоестественном приглашать на презентацию людей, которых в приличном обществе дальше передней не пустят. Вспомните хотя бы ту компанию, которая бросала за борт девчонок–супермоделей и стреляла по теплоходному вымпелу из бутылок с французским шампанским! А каждая бутылочка, между прочим, стоила три–четы- ре тысячи долларов!

Молоканов рассмеялся, но затем посерьезнел и задумался.

Те, о ком говорил Позин, были представителями сибирской нефтяной компании, люди в основном простые и неотесанные. Каким ветром их занесло на самые верхи отечественного бизнеса — тайна. Да лучше этим и не интересоваться, чтобы не нажить неприятностей.

«Но если вдуматься, они такие же выскочки, как и я. Тоже получили свои капиталы сразу и много, а теперь не знают, что делать со свалившимся на них денежным счастьем», — размышлял Молоканов.

Он с подозрением взглянул на Позина. А не смеется ли над ним его новый приятель? Может быть, он для того и возит его за собой, чтобы выставлять на посмешище перед своими знаменитыми и образованными друзьями? Да нет, Александр слишком много хорошего ему сделал!

Невинное выражение лица собеседника развеяло малейшие подозрения. Просто он, Аристарх, симпатичен Позину, да и деньгами иногда помогает. Ясное дело, Александр эти пятьдесят тысяч долларов пока не вернул, да и вряд ли даже помнит о них.

«Вот никогда тебе не стать истинным интеллигентом: был холопом, холопом и сдохнешь! — со вздохом констатировал Аристарх. — Нажил такие миллионы, а о каких‑то несчастных пятидесяти тысячах переживаешь! Окстись, господин Молоканов! Не позорься!»

Устыдившись собственных мыслей, Молоканов поспешил тут же загладить тайную вину перед любезным другом.

— А не посетить ли нам одно любопытное местечко? — обратился он к Александру, хитро улыбаясь. — Как ты относишься к шедеврам восточной медицины?

Позин сразу и не понял, что Молоканов имеет в виду, но на всякий случай оживленно закивал, показывая, что не прочь узнать о «шедеврах» побольше.

Не прошло и получаса, как оба находились на пороге «Волшебного укола дракона». На пороге их встречал лично сам профессор Чжао Вин, привычно улыбаясь и потирая сухие сморщенные ладошки…

— Лучшее средство, чтобы ощутить себя новым человеком, — произнес утомленно Молоканов, возлежа на простынях.

Он и Позин находились в небольшой комнате, заполненной ароматами восточных благовоний. По углам были расставлены серебряные курильницы, из которых к потолку устремлялись струйки ароматного дыма. От него у обоих слегка кружилась голова и в мозгу рождались необычные видения.

Стены были затянуты красным шелком с изображением непременных золотых драконов. Те же драконы извивались под ногами посетителей, инкрустированные на паркете из древесины разных сортов.

С потолка свисали тяжелые люстры, в которые были вставлены десятки разноцветных свечей.

Чжао Бин терпеть не мог естественного освещения. Да и посетители совсем иначе относились к процедурам при свечах. Будь здесь обычные лампы, чем бы тогда отличалась его клиника от стандартного больничного помещения?

Позин и Молоканов растянулись на простынях, отдав себя целиком во власть удивительно умелых массажисток. Чжао Бин выписывал этих девушек из Таиланда, где тонкое искусство тайского массажа передавалось из поколения в поколение.

— Вот ты, Александр, наверное, и не предполагаешь, что массаж разных участков тела способен вызвать определенные эмоциональные ощущения? — поинтересовался Молоканов, переворачиваясь на спину и подставив под руки массажисток свой белый пухлый живот. — Профессор мне неоднократно про это рассказывал, только вот я все запомнить не в состоянии. Уж очень мудреная это наука.

— Да уж, все неспроста, — в тон Молоканову откликнулся Позин и тоже перевернулся на спину. — Существует оригинальное китайское философское учение, которое называется «минь–го».

— И с чем его едят?

— Согласно этому учению, человек, которому делают массаж, сам должен участвовать в процессе. Именно тогда массаж достигает своей цели.

— Это как же? — не понял Молоканов. — Что, я должен сам себя массировать? А за что я тогда плачу всей этой банде узкоглазых девок, которые надо мной работают?

Он возмущенно махнул рукой и едва не свалился с кушетки на пол. Раскосые девушки, тискавшие его тело, умело подхватили Аристарха, помогли улечься поудобнее и рассмеялись мелким серебристым смехом.

— «Минь–го» в переводе с китайского — это «внутренний путь», — наставительно произнес Александр. — В соответствии с основными постулатами этого философского учения объект массажа должен в определенные моменты предаваться совершенно определенным мыслям. То есть идти «внутренним путем» навстречу волне удовольствия, которую излучают руки массажиста. Встречаясь, эти две волны образуют в теле маленький шторм, который заставляет человека совершенно иначе смотреть на мир.

— Вот как! — с интересом заметил Аристарх.

— Когда вы встаете с простыней после такого массажа, вы смотрите на мир совершенно другими глазами. Отныне вы обладаете феноменальной способностью смотреть сквозь стены и даже читать чужие мысли.

— Неужели это действительно возможно? — недоверчиво поинтересовался Молоканов.

Позин вздохнул.

— К сожалению, на изучение «минь–го» потребуются долгие и долгие годы. И даже если вы посвятите всю свою жизнь изучению этого чертова «минь–го», из этого совсем не следует, что вы обязательно овладеете этим искусством.

Молоканов разочарованно молчал.

«Впрочем, а на кой ляд мне это «минь–го», если по моему приказу любой, кому я вживлю наночип, для меня исполнит все, чего моей душе захочется? Придет в голову — и хоть голым по Садовому кольцу пробежит», — подумал Аристарх, заулыбался и подмигнул сам себе.

Хорошее настроение вновь вернулось к нему.

Тайские массажистки поняли его подмигивание совсем иначе. Одна из них осторожно запустила руку под простыню и с удивлением нащупала основательно увядший член Молоканова.

Ничего удивительного: после презентации, слегка во хмелю, он и Позин, прихватив пару девиц–моделей, сняли номер в гостинице «Марриотт» и активно предались там половым играм.

Молоканову досталась девица на две головы выше, но это его только раззадорило. За ночь она с ним перепробовала все возможные приемы сношений, включая несколько таких замысловатых, о которых Аристарх и не догадывался. Девица измочалила его полностью, а уходя и забирая приготовленную для нее пачечку стодолларовых купюр, игриво предложила встречаться почаще.

Молоканов вспомнил, что он вздрогнул от ее предложения. Эх, молодость, молодость! Вот когда сил полно… А ему приходится эту молодость покупать за деньги…

Молоканов ойкнул и очнулся от своих мыслей. Он недоуменно посмотрел вниз и расхохотался, увидев, как молоденькая девчонка–тайка осторожно прильнула к самому кончику его «приятеля» и нежно ласкала постепенно наливающуюся силами плоть медленными круговыми движениями языка. При этом она иногда покусывала его, предупредительно поглядывая на Молоканова: не больно ли клиенту?

Аристарх лишь только одобрительно кивнул, и тайка продолжила выполнять свои профессиональные обязанности. До тех самых пор, пока в мозгу Аристарха не завертелись какие‑то фантастические картины и он не извергнулся мощным потоком в рот другой тайке, незаметно сменившей первую.

В труде тайских массажисток использовался бригадный метод: одна начинала и подготавливала клиента, вторая подхватывала и доводила его до окончательной фазы…

На соседнем ложе постанывал от удовольствия Позин. Судя по всему, с ним была проделана та же операция, которой знаменовался каждый сеанс традиционного тайского массажа.

Молоканов находился на вершине блаженства, попивая дивный китайский чай «Тысяча ароматов реки Лэнь».

Чай был подан Молоканову и Позину на террасе, откуда открывался чудесный вид на Москву–реку. Позин пил аккуратно, маленькими глоточками. Молоканов жадно глотал раскаленную, как магма, жидкость, словно запасы чая у китайца Чжао Бина подходили к концу. Позин отнес торопливость Молоканова на счет его обычной невоспитанности и незнания китайских обычаев.

— Кстати, Аристарх, — начал беседу Позин, — а что тебе известно о китайцах, которые сейчас обосновались в Москве?

— Да ничего существенного, — с некоторой растерянностью отозвался Молоканов. — Мне хорошо знаком хозяин этой уникальной лечебницы профессор Чжао Бин. А что до его соотечественников, обосновавшихся здесь, в Первопрестольной, то до них мне и дела нет. Живут — ну и пусть живут… Знаю только, что соотечественников профессора в Москве уже довольно много…

— Даже не представляешь, КАК много! — оживился Александр. — Такое количество, что впору принимать экстренные меры. Впрочем, это не так просто…

— У тебя, вероятно, опять какие‑то проблемы, дорогой Александр Викторович? — напрямую поинтересовался Молоканов.

Надо отдать должное Аристарху, в деловых вопросах он разбирался хорошо. И по тону собеседника мог догадаться, что того мучает вопрос, решение которого представляется ему неразрешимым без посторонней гомощи.

— Вот всегда ты так! — шутливо откликнулся Позин. — Стоит проронить словечко, даже обмолвиться, а ты тут как тут со своей проницательностью… Как только это тебе удается? Неужели постигтаки глубинные основы философского учения «минь–го»? — добавил он льстиво.

— Все может, быть! — убежденно откликнулся Молоканов.

Ему нравилось, когда его хвалили люди, которых он считал умнее себя.

— От души поздравляю, дорогой Аристарх!

— Спасибо. Так что, уважаемый Александр Викторович, выкладывай все начистоту. Что там наболело?

Позин подумал, отпил немного чаю. Помолчал секунду–другую, наслаждаясь волшебным ощущением покоя и благополучия, и начал свой рассказ. Начал, как всегда, издалека.

— Про китайцев в Москве известно еще меньше, чем про домовых, барабашек и привидений. Их много, но они отличаются удивительно стойким чувством корпоративности, иными словами — коллективизма, воспитанного тысячелетней борьбой за выживание. А еще им на руку тот непреложный факт, что для европейского человека, а для русского тем более, все китайцы на одно лицо. И ничего обидного в этом этническом факторе нет. Так уж распорядилась матушка природа.

— С этим ничего не поделаешь, — важно констатировал Молоканов.

— Нежелание китайцев ассимилироваться, вступать в смешанные браки труднообъяснимо, — продолжил Александр. То ли здесь возобладали многовековые принципы, вдолбленные сотнями поколений, то ли просто чувство осторожности, как у зверька, угодившего в чужой лес.

— Как точно сказал!

— Об отношении китайцев к русским очень хорошо говорит следующий анекдот. Китайца, побывавшего в Москве, спрашивают:

— Как тебе показалась Москва?

— Хороший город! Тихий, а главное, людей мало!

— В Москве людей мало? — Молоканов явно не понял главной мысли анекдота.

— Дело в том, что по сравнению с любым перенаселенным китайским городом Москва запросто может показаться глухой деревней, — пояснил Александр.

В разговоре с Молокановым Позин упомянул занятный факт. Вступив во Всемирную торговую организацию в декабре 2001 года, Китай уже в январе 2002–го взял для анализа всю документацию по истории присоединения РФ к ВТО и запросил пакет российских предложений по доступу на рынок товаров и услуг.

— Наши отечественные бизнесмены, прослышав про это, взвыли в полный голос. Еще бы! Стоимость труда китайского работника известна. Она практически равна нулю, потому что в производстве участвует прорва народу.

— Естественно! — подхватил Молоканов.

— Знаешь, один китайский император династии Цинь сказал: «Чтобы понять, как велик мой народ, надо использовать не сложение, а умножение».

— Как это? — нахмурился Аристарх.

— Представь себе, если китайские работники действительно получат доступ на рынок товаров и услуг России, то вытеснят отсюда всех: азербайджанцев — с рынков, чеченцев и армян — из автосервисов, корейцев — из сельского хозяйства, а молдаван, украинцев я белорусов — с нелегального рынка строительных услуг. Согласен?

— Вероятно, — вздохнул Молоканов.

— В результате нам придется поменять таблички на государственной границе, заменив слово «Россия» на Маленький Китай», — сообщил Позин.

Аристарх слушал не перебивая. Он пока не понимал. куда клонит его собеседник.

Позин продолжил:

— Не так давно Пекин «размял мускулы», пригрозив начать антидемпинговое расследование против российских поставщиков каучука, капролактама, полиэтилена. Тогда проблему удалось перенести на уровень совместной комиссии, договорившись впредь устранять лротиворечия «в рабочем порядке», не доводя дело до торговых конфликтов. Но гарантий от повторения столкновений в этой сфере нет.

Позин размеренно, с чувством сделал несколько глотков душистого чая и продолжил:

— Китай активно развивает свою нефтехимию, опираясь на многомиллиардные инвестиции западных конлернов. Совсем скоро новые китайские производители начнут борьбу за свой собственный рынок с российскими нефтехимиками.

— Кошмар! — покачал головой Аристарх. Постепенно он начал понимать, к чему клонит его собеседник.

— Следующий момент — защитные пошлины на сталь, угрожающие и российским производителям. Тем не менее сам факт показателен: Китай все активнее и методичнее начинает защищать свой рынок, при этом усиливая натиск на рынки чужие.

— Да, ты всерьез занялся этой темой…

— Как заметил заместитель министра внешней торговли и экономического развития Лун Юнту: «ВТО — это важнее, чем набор правил, это состояние ума». Судя по всему, идеи ВТО начинают овладевать широкими китайскими массами.

— А наши что, ушами хлопают: просчитать не могут, что ли? — начал раздражаться Молоканов.

— Ответ на вопрос о выгодности или невыгодности вступления КНР в эту глобальную торговую организацию надо искать не в цифрах, а в области психологии, — заявил Позин. — В Пекине понимают, что ставят под удар архаичные госпредприятия и слабые фермерские хозяйства нашей страны.

— А ху–ху не хо–хо?

— В переданном России запросе китайцы требуют полностью снять барьеры, которые мешают доступу на рынок услуг, отменить экспортные и значительно снизить импортные пошлины, а также обеспечить свободный доступ в Россию китайской рабочей силы и применить льготные условия учреждения и функционирования китайских компаний.

— Губы раскатали! Надеюсь, наши ответили им достойно?

— Получив столь жесткие требования Китая, в Минэкономразвития надеялись, что китайцы просто «задирают планку», которая будет постепенно опускаться до приемлемого уровня. Однако ни в Москве, ни затем в Пекине китайцы на попятную не пошли. Они выразили поддержку вступлению России в ВТО. При этом, ссылаясь на свой трудный опыт присоединения, пообещали не отступать от своих требований.

— Да, Восток — дело тонкое, как сказал один из моих любимых киношных героев!

— Российским бизнесменам и политикам удалось продвинуться в согласовании импортных тарифов, смягчить требования по открытию нашего рынка услуг только для тех видов, которые Китай сам может экспортировать, соблюдая тем самым принцип коммерческого интереса. Даже пообещали «подумать» над изменением своего требования о неограниченном доступе рабочей силы в Россию.

Позин допил чай и отодвинул от себя чашку. Маленький китайчонок тут же налил ему другую.

— Судя по всему, на сегодняшний день конкретных достижений в переговорах явно недостаточно, в основном одни обещания. Наверное, отсюда и общие места в официальных отчетах о «позитивном и конструктивном» характере переговоров и их «важных позитивных результатах», правда, не названных. Постепенно проблема с министерского уровня перемещается на высший межгосударственный уровень.

— А не послать ли их?

— Посылать уже поздно. Вот тебе несколько цифр, — сказал Позин. — Сегодня фактически три миллиона китайцев живут на нашей земле, а никто никаких договоров на этот счет не заключал. Так что надо смотреть не на форму, а на реальные обстоятельства. Если их присутствие выгодно стране и за это можно получить хорошие деньги, чтобы освоить наш Дальний Восток с его миллионами гектаров неосвоенной земли, значит, нужно пойти на этот шаг.

— Да, тут нужно думать…

— Пока мы думаем, китайцы просто захватывают наши дальневосточные территории явочным порядком. Просто приходят, селятся и ставят таблички «Только для китайцев». Начинают выпускать собственные газеты, выращивают только те виды продовольствия, которые традиционно являются главной составляющей в их рационе, и категорически отказываются предоставлять работу исконно проживающим в этих местах русским.

— А мы что, сидим и ждем?

— В ответ Россия ужесточает въездные визы для иностранцев. Миграция китайцев на Дальнем Востоке, безусловно, приобрела массовый характер и очень пугает российские власти. Только легально на территории Сибири проживают триста тысяч китайцев. Нелегально же их еще больше, многие уже стали гражданами России.

— Так, может быть, не имеет смысла противодействовать этому потоку? — осторожно осведомился Молоканов. — Если это имеет естественные причины, если мы не в состоянии сами управиться с освоением этих территорий? За последние полтора десятка лет экономика там пришла в полный упадок. Так пусть китайцы ее и поднимают!

Позин тонко улыбнулся.

— Отчасти ты, разумеется, прав. Китайцы выполняют сегодня в России большую часть черновой работы, в то время как коренное население предпочитает пить и бродяжничать. Кроме того, нынешняя миграция китайцев на север является естественным фактором. На южном берегу Амура плотность населения в 50 раз больше, чем на северном. На российской стороне также имеется огромное количество невозделываемых плодородных земель. Миграцию на север, таким образом, можно было бы остановить только с помощью оружия.

— Только не это! — испуганно воскликнул Молоканов.

Он живо представил себе ворвавшиеся в Россию орды китайцев, до зубов вооруженных автоматами и ракетами, изготовленными по российским лицензиям, в форме, пошитой по советским лекалам, и во главе с командирами, обученными в советских военных училищах. Воображаемая картина так впечатлила его, что он побледнел.

От Позина не укрылся откровенный испуг Молоканова. И он решил подбавить жару.

— В условиях глобальной мировой экономики Россия сумеет сохранить Дальний Восток только при полной реализации его экономического потенциала, что возможно исключительно с помощью китайцев. Если же Россия закроется от своего южного соседа, Пекин, несомненно, начнет оказывать давление на Москву и в итоге, скорее всего, победит. «Рэнд корпорейшн», серьезная американская исследовательская организация, обладает довольно точным представлением обо всем происходящем. У них отличная разведывательная сеть. Корпорация уверена, что России выгодно было бы вернуть часть территории Китаю, как это сделала Великобритания, вернув Гонконг. Тем более что чис–ленность российского населения на Дальнем Востоке за последние пятнадцать лет сократилась в десять раз и продолжает снижаться.

— И к чему же это приведет? — недоверчиво поинтересовался Молоканов. — Это же катастрофа!

— Смотря для кого, — уклончиво ответил Позин. — Есть мнение, что, если бы Россия открыла дальневосточные границы для китайцев, это стало бы залогом процветания для региона. Хабаровский и Приморский края стали бы более привлекательными для россиян из других областей и из СНГ. С развитием инфраструктуры в регион потянулись бы инвестиции. Освоение богатейших природных ресурсов принесло бы прибыль в бюджет страны. Сами китайцы стали бы гарантом стабильности российского Закона на Дальнем Востоке. Именно такую роль китайцы выполняют во многих других странах, считаясь одной из самых дисциплинированных наций. Однако для реализации всего вышеизложенного России надо окончательно победить ксенофобию.

По выражению лица Молоканова Позин понял, что тот не знает, что такое «ксенофобия».

— Иначе говоря, — осторожно растолковал Позин, — надо найти способ заставить наших сограждан полюбить китайцев или хотя бы научиться терпеть их присутствие.

— И что же для этого требуется? — Молоканов понял, что Позин приближается к главному.

— Управление по делам миграции ГУВД Москвы располагает данными (и это официальная милицейская статистика), что в Москве проживает около ста тысяч китайцев. В то же время, по оценкам экспертов, численность китайской диаспоры в столице может в ближайшее время, за считанные недели, дойти до пятисот тысяч человек. Если разрастанию китайской диаспоры ничто не помешает, то за год–другой она сможет разрастись до миллиона человек. Если говорить о Москве, то здесь давно уже наблюдается экспансия китайцев. Можно говорить, что это отражает общемировую тенденцию, хотя «чайна–таунов», китайских этнических кварталов, в Москве пока нет, чего не скажешь о приграничных с Китаем городах. В целом на сегодня в России наблюдается региональная миграция, то есть приезд переселенцев на постоянное местожительство в приграничные районы. Это Нижнее Поволжье, куда приезжают мигранты из Таджикистана и Туркмении, Дальний Восток, где живет огромное количество китайцев.

— А что же городские власти? — едва не закричал Молоканов.

— Если незаконных мигрантов не начать выдворять за собственный счет, их число может превысить критическую массу. «Критическая масса» китайцев — это когда город будет не в состоянии обеспечивать исконных горожан водой, теплом и электричеством, которые начнут нелегально потребляться приезжими.

— Но это же означает… — начал было растерянно Молоканов.

— …бунты, восстания, резню и еще бог знает что за ужасы, — спокойно закончил Позин. — Если искать историческое сравнение, то Москва погибнет, как реальный Карфаген или мифический Вавилон, если библейские аналогии близки вашему сердцу. Если к тому времени Россия еще будет существовать, то столицу перенесут в Санкт–Петербург или еще куда‑нибудь, а наш несчастный город отдадут на поругание варварам.

— Ужасную картину ты нарисовал, Александр, — с чувством произнес Молоканов. — Неужели никто на самом верху, ни такие советники, как ты, не видите никакого выхода?

— Выход есть! — бросил Позин.

— Депортация? — предположил Молоканов.

При слове «депортация» Позин скривился так, словно ему в чае попалась горошина черного перца. Стоявший за его спиной маленький китайчонок, внимательно следивший за выражением лиц собеседников и не понимавший ни слова, тут же схватил чашку Позина и заменил ее другой, плеснув в нее свежего чаю.

— Посмотритека на него! — предложил Позин Молоканову, ткнув пальцем себе за спину, в сторону китайчонка в бело–синей сырцовой национальной китайской кофте.

Тот стоял и улыбался одними глазами. Едва ли Позин и Молоканов заметили бы, что оба они просто ненавистны китайчонку.

— Могу поспорить с тобой на любую сумму, что у этого ловкого парня не то что карточки мигранта, а даже паспорта нет. Я уверен, что выиграю. Поэтому на споре не настаиваю. Да и твоего профессора, как его…

— Чжао Бин.

— Ну, да… Вот его не хочется ставить в неловкое положение.

— Но существует же механизм штрафов, механизм принудительного выдворения за пределы страны! — Молоканов возмущался так, словно это не просто в его страну нагрянули миллионные толпы незаконных мигрантов, а у него в квартире и загородном доме поселились несколько китайских многодетных семей, требующих прописать их на его жилплощади.

Позин устало отмахнулся, словно этот вопрос его мало интересует.

— Все это липа. Игра на публику. Способ показать гражданам Москвы, что их налоги идут на «дело», хотя толку от этого ноль, уж поверь мне. В этих условиях единственной действенной мерой естественного сокращения числа нелегальных переселенцев остается их выдворение из страны. Но сам механизм выдворения работает плохо, тем более что, похоже, многим представителям правоохранительных органов «сотрудничество» с нелегалами крайне выгодно с финансовой точки зрения. Законодательство также крайне либерально. За нарушение порядка пребывания в России предусмотрена только административная ответственность. Если и говорить о гастарбайтерах, то меры воздействия на них — штраф от пяти до десяти минимальных месячных зарплат с последующим выдворением из страны. Кроме того, штрафуются лица, нанявшие незаконного мигранта, причем на более существенную сумму — от десяти до двадцати МРОТ.

— Ну и порядок! — оживился Молоканов. — Я слышал про чартерные рейсы, которые нанимаются специально для вывоза незаконных мигрантов, про запломбированные спецпоезда…

Позин замахал руками так, словно отгонял назойливых мух.

— Об этом невозможно говорить всерьез! Выдворить незаконного мигранта труднее, чем его выявить. Для выдворения мигранта из страны необходимо решение суда. По закону до вынесения судебного решения, а этот срок может занимать и два месяца, мигрант должен быть изолирован от общества. Кроме того, на протяжении всего времени изоляции от общества мигрантов нужно кормить, обеспечивать теплую камеру и так далее. На все это нужны деньги, которые выделяются как государственным бюджетом, так и бюджетами местных органов власти в федеральных округах. Но у России нет средств на экстрадицию всех нелегалов. Именно поэтому максимум, что можно сделать сегодня, — это выдворить мигранта за счет посольства его государства. Перед выдворением незаконного мигранта из страны уведомляется посольство страны, и если оно согласно взять на себя эти расходы, депортация происходит за их счет. Толку от этого мало. С января по июль 2003 года из России были выдворены всего семьсот человек. Фактически власти заявили о том, что проиграли войну с нелегальными мигрантами. .

Внезапно Молоканов хлопнул себя по коленкам. Ему в голову пришла некая мысль. Китайчонок понял это по–своему и кинулся к Аристарху с чайничком. Молоканов отогнал его раздраженным движением руки.

— Нечего им просто так по камерам прохлаждаться! — возбужденно крикнул Молоканов.

Он мог не стесняться в выражениях и говорить сколь угодно громко: терраса располагалась так, что легкий ветерок относил его слова далеко за реку, где они растворялись над крышами нового квартала домов–гигантов для элиты московского общества.

— Пусть зарабатывают себе на обратный билет сами! Надо создать специальные трудовые лагеря. Пусть желтолицые да косоглазые вкалывают на заводе, на поле или стирают засранное белье в прачечной. Так и заработают деньги на билет!

Молоканов был в восторге от собственной идеи. Позин посмотрел на приятеля с некоторым сожалением.

— Да, логично, если бы сами мигранты, после того как их незаконное пребывание в России будет установлено, выдворялись из страны за свой собственный счет, — согласился Позин, но тут же продолжил: — Данная мера будет тем более действенной, что у людей, отбывших определенный срок в подобных местах, вряд ли в будущем появится желание возвратиться в Россию. Особенно если лагеря организовать по принципу сталинских «зон». Однако при нынешнем законодательстве это сложно осуществить на практике: необходимы новые законы, решение суда. Поразительно, но факт: по закону мы не может разрешить им работать, так как незаконный мигрант этого права не имеет.

— Так где же выход? — растерянно спросил Молоканов. — Нанимать учителей китайского и самим становиться китайцами?

— Похоже, к этому идет, — уныло согласился Позин. — В конце горбачевской эпохи был популярен такой анекдот: «Оптимист учит английский язык. Пессимист учит китайский, а реалист осваивает автомат Калашникова». Только вот едва и китайцам понадобятся русские со знанием китайского, когда они по всем экономическим показателям нас уже обставили так, что нам за ними угнаться трудновато будет. Здесь нужно что‑то другое, более радикальное…

Молоканов понял, что Позин подошел к самому главному.

— С точки зрения конкретной политики, нужна крупномасштабная провокация, — произнес Позин, глядя на чудесный вид, открывавшийся с террасы, и попивая китайский чаек. — Такая, которая привлекла бы внимание всей нашей общественности, занятой решением сугубо личных проблем. Нужно, чтобы кто- то взялся за решение этой проблемы. Нам нужен не тонкий политик, а решительный хирург, который вскроет гнойник назревших проблем и безжалостно ткнет наш народ мордой в нужном направлении.

— И что же это может быть за… э–э-э… акция? — не веря своим ушам, спросил Молоканов.

— История доказала, что самое заметное действие, производящее впечатление, — это поджог, — спокойно сообщил Позин, глядя прямо в расширившиеся глаза Молоканова. — Вспомни грека Герострата, того, который спалил храм Артемиды в Эфесе, считавшийся одним из семи чудес света. Парень просто захотел славы, не более того. Но зато какой эффект! Наверняка сам не ожидал. Подпалил его, стервец, аккурат в ночь рождения Александра Македонского. Попытались было жители ионийских городов предать его имя забвению, да ни черта из этой затеи не вышло. А тот голландец Ван дер Люббе, который поджег немецкий рейхстаг? Тоже заметная вышла акция, если тебе нравится данный термин.

— А что же такое приметное есть в Москве, что сгодится для подобной акции? И как это связать с незаконными мигрантами? — всерьез спросил Аристарх.

— В Москве несколько десятков крупных общежитий для иностранцев, большинство которых нелегалы, — растолковал Позин Молоканову свою мысль. — У властей руки чешутся их позакрывать, да все никак не получается. А что, если однажды одна из таких общаг загорится ярким пламенем? Конечно, надо обойтись без больших жертв, — поторопился Позин, заметив, как изменилось лицо Молоканова. — Да и повод есть замечательный. На всю Россию был зарегистрирован лишь один случай заболевания атипичной пневмонией, в Благовещенске. Тогда же в Москве было отмечено тридцать пять случаев заболеваний острой респираторной вирусной инфекцией у лиц, прибывших из стран Юго–Восточной Азии. Диагнозы атипичной пневмонии, правда, не подтвердились. По словам главного санитарного врача Москвы, случаев атипичной пневмонии среди проживающих иностранцев в этих общежитиях не выявлено. Как заявил главный санитарный врач, из‑за несоответствующих санитарно–гигиенических условий и нарушений противопожарных правил треть общежитий иностранцев прекратит свое существование. Это называется «профилактические меры по недопущению распространения атипичной пневмонии».

— Кажется, я понял твою мысль, — задумчиво протянул Молоканов. — Ты намекаешь на то, что если вдруг найдется группа гражданских активистов, обеспокоенных невозможностью противостоять атипичной пневмонии, занесенной нелегалами, то эта самая группа должна в качестве превентивной меры организовать поджог одной из общаг.

— А разве ты не боишься атипичной пневмонии? — усмехнулся Позин, учуяв в голосе Молоканова сомнение. — У нас не Китай! Как мы сумеем вычислить заболевших, если они попрятались по подвалам в центре нашего города? Кто знает, какие еще эпидемии они нам могут принести? Какую еще заразу и инфекции? А что, если это будет чума?

Позин пожалел, что произнес последнее. После слова «чума» на Молоканова было жалко смотреть.

Александр закончил свой рассказ на спокойной ноте и простыми словами.

— Есть люди, которые весьма заинтересованы в том, чтобы такое происшествие имело место. Может быть, только это и требуется, чтобы проблему нелегальных мигрантов сдвинуть с мертвой точки. А каково твое просвещенное мнение?

Позин взглянул на Молоканова и поразился выражению его лица.

Молоканов был неподвижен, как каменное изваяние. Но по глазам было заметно, что сейчас в его мозгу идет интенсивная обработка полученной информации, разрабатываются некая идея и план ее осуществления.

Позин дорого дал бы, чтобы узнать, что творится в голове Молоканова, но осуществить это даже благодаря волшебному массажу Чжао Бина ему было не дано.

Зато Позин был рад, что подбросил Молоканову интересную мысль. Если вдруг Молоканов возьмется решать проблемы нелегальной миграции, то обязательно вспомнит того, кто ему эту идею подал. А Позину так нравилось быть учителем Аристарха.

Carpe diem— «лови момент», как когда‑то написал Гораций, гениальный гражданин Древнего Рима. Любимая поговорка Александра Викторовича Позина. Оба собеседника встали и направились к выходу с террасы, вежливо уступая друг другу дорогу. Никто из них и догадаться не мог, какой переворот в их жизни произведет эта беседа, какие ужасные последствия она повлечет за собой.

Глава 11

НЕОЖИДАННАЯ ПОМОЩЬ

Джулия брела по аллее Измайловского парка, размышляя о событиях последних дней.

Ее стойкое желание помочь Костику Рокотову, верному другу Савелия, обернулось вдруг жестоким испытанием для нее самой. Джулия стала свидетельницей двух убийств, двух самоубийств, да и ей собственноручно пришлось отправить на тот свет пару негодяев, промышлявших по подъездам грабежами одиноких и слабых пенсионеров.

Несколько раз она пыталась связаться с Константином, и все безуспешно. На ее звонки обычно отвечал автоответчик детективного агентства «Барс», вежливо предлагавший оставить сообщение для сотрудников.

Поначалу Джулия послушно подчинялась предложению и оставляла два–три сообщения. Но никто ей не перезвонил, и она перестала наговаривать текст бездушному автосекретарю.

Правда, иногда на ее звонки отвечал еще более вежливый женский голос. Джулия уже знала, что голос принадлежит Веронике — секретарю агентства «Барс».

На просьбу отыскать хозяина агентства и передать ему, чтобы он связался с Джулией, Вероника меняла вежливый тон голоса на официальный и отвечала, что Константин Михайлович «в командировке».

Один–единственный раз Джулия застала Рокотова на рабочем месте. Костик поднял трубку, но голос его был сух и тороплив. Она поняла, что ее приятель разрывается между необходимостью заниматься важным делом и желанием не обижать вдову лучшего друга невниманием. Джулия не стала настаивать и предложила связаться с нею позже. Константин согласился и повесил трубку.

Джулию начали мучить сомнения, что она зря прилетела в Москву, бросив в Нью–Йорке сына и дом. Если вдуматься, довольно глупая выходка, да и только. На что она надеялась, сорвавшись из уютного особняка и проводя сейчас время в прогулках по мокрой от нескончаемых дождей Москве?

Этим Савелия не воскресишь.

Подобные размышления приводили ее в полное отчаяние. Джулия даже плакала несколько раз, оставив на гостиничной подушке мокрые пятна от слез. Слезы не помогли, и она каждый день названивала в Нью–Йорк, чтобы поговорить с маленьким Савушкой. Вслушиваясь в его голосок, она ругала себя за то, что оставила его одного.

После долгих раздумий Джулия пришла к выводу, что пора собираться назад, домой. Она произнесла про себя слово «дом» и едва не рассмеялась горьким смехом. И где же он, ее дом?

Дом должен быть там, где живет любимый Савелий. Но Савелия давно нет, и любой дом без него пуст. Единственное, что осталось от любимого, — его маленькая частичка, его гены. Савушка настолько был похож на своего отца, что всякий раз при взгляде на него у Джулии сжималось сердце от необъяснимого волнения. Сын Савелия — единственное, ради чего ей хотелось жить.

Джулия еще долго терзала себе душу, сомневаясь и колеблясь. Но однажды ночью ей в очередной раз явился во сне Савелий и одарил ее странным, тревожным взглядом. В первый момент Джулии показалось, что отъезд откладывать не следует: на это ей намекает любимый. С такими мыслями она потянулась к нему, но видение внезапно исчезло.

Женщина проснулась среди ночи и долго лежала, открыв глаза, пытаясь понять, что означает неожиданное явление Савелия во сне. Джулия понимала, что это неспроста. Всякий раз, когда он хоть как‑то проявлял активность, это что‑то означало, и означало порой архиважное.

Она встала, набросила на плечи халатик, присела у окна, всматриваясь в ночную улицу и пытаясь отвлечь себя от терзавших ее сомнений.

Тем не менее взгляд Савелия продолжал неотступно следовать за ней, словно на чем‑то настаивал.

Джулия закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Что бы могло означать это пристальное, беспокойное выражение любимых глаз? Она изо всех сил старалась понять, однако все было напрасно. А тем временем образ Савелия медленно растворился на фоне окна, как всегда, покрытого сеткой дождевых струек. Ее взгляд неожиданно наткнулся на оранжево–зеленый кленовый листочек, который прилип к стеклу гостиничного окна. Он трепыхался на ветру, словно стремился отделиться и продолжить свой путь. Но что‑то удерживало его, и он никак не мог оторваться от стекла даже при сильных порывах ветра.

«Вполне возможно, имеет смысл не торопиться с отъездом… Может быть, не стоит бросаться сломя го лову выкупать билет и сдавать гостиничный номер?» — подумалось ей вдруг.

И после некоторых размышлений Джулия решительно произнесла вслух:

— Да, надо несколько дней подождать!..

* * *

Вот ведь как обычно бывает: торопишься все бросить и умчаться вдаль. А самое важное, по закону подлости, происходит немедленно после твоего отъезда.

Нет, она не станет торопиться. В конце концов, ее дела в Нью–Йорке в миллион раз благополучнее, чем в Москве. Джулия сердцем чувствовала приближение большой беды. Большая беда, как известно, исходит от маленьких и незаметных людей. И этого маленького зачинщика большого зла ей следовало отыскать. Почему‑то она была уверена, что именно он как‑то связан с делом, которым занимается сейчас Константин.

Интуиция никогда не подводила Джулию. Но не меньше, чем в интуицию, она верила в мистические знаки.

Ее сон, в который ворвался Савелий. Его странный, предупреждающий и тревожный взгляд. И еще этот жалкий листок, посланник неведомой воли, трепещущий за окном, изо всех своих слабых силенок упрашивающий Джулию повременить с отъездом. Бросив взгляд на окно, Джулия убедилась, что злополучный листок так и остался на стекле. Но теперь он был недвижим, прочно удерживаясь всей своей поверхностью на мокром стекле.

Утром Джулия первым делом бросилась к окну.

На этот раз листка не было.

Она облегченно вздохнула: листок выполнил свою миссию, а теперь его ждут в другом доме, решила Джулия.

Позвонив в представительство авиакомпании «Дельта», она отменила заказ на авиабилет до Нью–Йорка.

Пасмурная погода не делала жизнь Джулии в Москве радостнее. Зарядившие надолго дожди. Серое небо с низко нависшими облаками, мрачные лица москвичей и еще более недовольные лица приезжих — от всего этого на душе Джулии сделалось совсем скверно.

Сегодня она долго бродила по городу, предавшись грустным размышлениям. И не заметила, как забрела в Измайловский парк. Ей понравились тихие тенистые аллеи, прикрытые сверху густыми кронами деревьев. Джулии казалось, что она пробирается по мокрому зеленому лабиринту.

Поначалу было интересно, но вскоре бессмысленное гуляние наскучило. Остановившись, Джулия поняла, что потерялась в лабиринте аллей и без посторонней помощи едва ли сумеет быстро выбраться к главному выходу. Кроме того, начало смеркаться, на парк быстро наваливалась темнота. Следовало поторопиться. В планы Джулии не входило оставаться в этом городском лесу и ночевать, сидя на мокром пне.

Джулия остановилась там, где сходилось вместе несколько тропинок. Задумалась, решая, какую из них выбрать. Советоваться было не с кем, к этому времени парк окончательно обезлюдел.

И тут ее внимание привлек слабый шум, исходивший из зарослей боярышника, густо облепившего скользкие берега узенького ручейка. Этот шум могла издавать просто птица, склевывавшая последние ягодки с веток. Но отчего‑то Джулия ощутила холодок, пробежавший по спине. Только сейчас она поняла, что осталась одна и на многие сотни метров вокруг нет ни единой живой души.

Впрочем, как сказать. Вон там из‑за кустов показалась чья‑то фигура. Мужчина вертел головой, бросая настороженный взгляд по сторонам. Джулии показалось, что он кого‑то высматривает. И затем вдруг чет ко осознала, что неизвестный просто убеждался в том, что она здесь совершенно одна.

Дальнейшие действия незнакомца можно было легко предугадать, он болтался здесь ясно не с добрыми намерениями.

Джулия отказалась от мысли закричать во все горло. В таких местах, как этот мрачноватый парк, стоит только позвать на помощь, как те, кто услышал, бегут куда угодно, но только не туда, откуда исходил призыв о помощи.

Рядом с фигурой неизвестного появился второй человек, затем еще и еще один. Обычно решительная, Джулия стояла, опасаясь тронуться с места. Что‑то ее останавливало. Когда заросли вокруг зашевелились и наполнились людьми, она поняла, что ее окружили со всех сторон. В принципе, теперь было все равно, в какую сторону бежать. Все равно наткнешься на людей, от которых явно исходила агрессия.

Джулия глубоко вздохнула и задержала дыхание. Она уловила запах, исходивший от этих мужчин: смешанный запах олифы, краски, свежего цемента и известки. Можно было с уверенностью предположить, что перед ней строители.

Присмотревшись, она увидела, что медленно приближавшиеся к ней люди одеты во что попало, но у всех одежда заляпана пятнами краски и извести.

У людей были странные лица, загорелые, широкие, неподвижные. Но их глаза пылали жаждой насилия.

Вероятнее всего, это были рабочие с ближайшей стройки. Сборище представителей среднеазиатских республик плюс значительное количество молдаван и украинцев. Люди, приехавшие в Москву за деньгами. Москва могла предложить им единственный вид заработка — с утра до вечера корячиться на стройке за мизерную плату.

Джулия читала ненависть в их глазах. Это была ненависть ко всем москвичам, которых обойденные жизнью работяги считали богатеями. Их судьба — горбатиться на строительстве жилья для таких вот, как эта рыжая красотка, которая бездельничает, бродит здесь по пустому парку.

Вероятно, компания строителей не впервые отмечала таким образом окончание рабочей смены. Они знали, что делают. Взяв Джулию в кольцо, мужики радостно гоготали, обменивались на ходу гнусными репликами на разных языках в предвкушении того момента, когда сдерут одежду с молодого тела и будут насиловать его, ссорясь из‑за очереди. Они будут терзать ее до тех пор, пока дух не покинет ее сам, либо оттащат в кусты и там задушат. Милиция вновь спишет преступление на загадочного маньяка. Через месяц–другой труп в морге вынут из холодильника, засунут в брезентовый мешок с биркой и похоронят неопознанное тело в одной яме с вонючими спившимися бомжами.

Джулия очнулась от забытья. Да что же это с ней? Куда девалась ее отвага? Неужели она забыла о сыне, о Савелии, обо всех тех, кто ее любит и ждет? Эти мысли придали ей сил. Мозг заработал, как счетная машинка.

Для начала Джулия вспомнила уроки Савелия.

«Хочешь справиться с толпой — найди в ней слабое звено, — говорил ей ласковый родной голос. — И тут же, не раздумывая, разбей его. Пока толпа придет в себя, ты уже будешь далеко, и у тебя появится время подумать, что делать дальше».

Мужчины подошли на расстояние десяти — пятнадцати метров. Их было человек двадцать, грязных и страшных. Работяги облизывались, вытирали о брезентовые штаны трясущиеся от возбуждения руки и не отводили от женщины глаза. Они взглядами ощупывали ее фигуру, грудь, принюхивались к волнующему запаху между ее ног. Пока они не принялись за дело, надо действовать.

Глаза Джулии моментально вычислили «слабое звено». Худой таджик, успевший после смены переодеться в пестрый халат и нацепить на голову тюбетейку, приближался вразвалочку, почесывая редкую бороденку и гнусно оскалясь. Его так захватило сладострастное предвкушение мужской радости, что он не замечал, как из его рта капает слюна. Он сейчас думал не головой, а тем, что у него в штанах. Этим и следовало воспользоваться.

Никто из строителей так и не понял, что же произошло. Словно молния мелькнула в воздухе. Прошла буквально секунда, и в центре круга было пусто. Работяги обменивались недоуменными взглядами. Вдруг тишину парка прорезал резкий хрип. Строители разом обернулись и увидели, как один из их товарищей, тот самый таджик, стоял, раскачиваясь, схватившись руками за горло и глядя на приятелей остекленевшим взглядом.

Между его пальцами струилась кровь, которой становилось все больше. Кровь залила восточный халат. Таджику было трудно дышать. Он со свистом вдохнул. Это был его последний глоток воздуха. Руки бессильно опустились, и окружающие с ужасом увидели на месте кадыка глубокую дырку с рваными краями.

Вероятно, раньше они такого не видели, потому что шарахнулись в стороны. Таджик безмолвно протянул к ним руки, словно прося о помощи. Но никто к нему не бросился. Из дырки в горле хлестал настоящий поток крови.

Несчастный таджик резко крутнулся на месте, и кровь брызнула во все стороны, заливая одежду тех, кто стоял ближе.

Строители с проклятиями отпрыгивали. Таджик рухнул на землю, покрытую первой опавшей листвой. Он дергался на земле, сучил ногами и выгибал тощее тело, пока окончательно не затих, уставившись в небо стеклянными глазами и высоко задрав бороденку.

Первым пришел в себя тот, кто был старше всех по возрасту и, вероятно, по должности. Возможно, он был бригадиром, о чем говорил его начальственный голос.

— А ну, живо в цепь! — заорал он. — Поймаем рыжую блядь! Кожу с нее сдерем!

Его голос моментально привел в чувство остальных мужиков. Подбадривая себя громкими криками, они ринулись в сторону кустов, туда, где раскачивались ветки, за которыми скрылась Джулия.

Уроки Савелия не прошли даром. Все вышло так стремительно, что, лишь удалившись от компании насильников, Джулия сообразила, что еще сжимает в руках окровавленную плоть дурака таджика, который так беспечно позволил вырвать свой кадык. Джулия с омерзением швырнула теплый кусочек человечины в кусты.

Строители опомнились быстро, к тому же их было много. Они отлично знали, что в это позднее время парк принадлежит им. Поэтому мужики без всякой опаски растянулись в цепь и обшаривали кустарник.

Джулию обложили, как лесную зверюшку. Что в такой ситуации сделал бы Савелий? Вероятно, то, чего противник меньше всего ожидает.

Джулия остановилась, прислушалась. Толстый ствол старой липы служил для нее надежным укрытием, но только на время. Она слышала звук разъяренных голосов и треск раздвигаемых веток. Шум и треск стремительно приближались.

Строители сейчас уже не думали о том, как побыстрее расстегнуть молнию на ее джинсах. Похоть отошла на второе место — сейчас они жаждали ее крови.

Подождав, пока голоса приблизятся на расстояние нескольких метров, Джулия метнулась им навстречу.

Преследователи явно не ожидали такого маневра. Они шли редкой цепью, громко переговариваясь, потому что в сумерках едва различали друг друга.

Джулия прокляла себя за то, что так ярко оделась. И еще ее яркий красный шарфик… Она захотела его снять, свернуть и засунуть в карман, но шарфика на шее не оказалось. Вероятно, потеряла на перекрестке.

Прямо перед Джулией из кустов вынырнул крупный кудрявый парень. Заметив женщину, он радостно осклабился и раскрыл рот, чтобы позвать остальных. Его прямотаки распирало от гордости, что именно он нашел «стремную девку».

Но парень не успел произнести ни слова. Нога Джулии на время превратилась в бетонную балку и с силой врезалась в парня чуть пониже пряжки на ремне его штанов. Парень выпучил глаза так, что они почти выскочили из орбит. Громко икнув, он согнулся пополам. В тот момент, когда его голова опускалась, правая рука Джулии, крепко сжимавшая подобранный на земле сук, разогнулась. Острый сук вошел точно в левый глаз кудрявого, пробив роговицу, добравшись до зрительного нерва и войдя точно в основание головного мозга.

Раздался чмокающий звук, словно путник вытаскивал ногу из болота. Это лопнула роговая оболочка, и содержимое глаза вытекло наружу.

Кудрявый умер не сразу. Он еще постоял какое‑то мгновение в согбенной позе, схватившись за разбитые в лепешку яички. Затем беззвучно упал, уткнувшись головой в землю, да так и остался лежать.

Наблюдая смерть кудрявого, Джулия слегка отвлеклась. И не заметила, как слева на нее бросилась широкая тень.

Это оказался невысокого роста, но очень крепкий мужчина, на каждом шагу изрыгавший потоки мата.

Врезавшись в Джулию, он обхватил ее руками, дыша ей в лицо застарелым перегаром, чесноком и салом. Джулия попыталась вывернуться из его объятий. Оба не удержались на ногах и рухнули наземь.

Рядом в небольшой низине протекал безымянный ручей, настолько мелкий, что в нем, если бы захотела, не смогла бы утопиться даже белка. Джулия и ее противник скатились по склону прямо в ручей.

И на этот раз судьба улыбнулась Джулии. Она оказалась сверху, а крепенький противник лежал спиной в ручье. Он продолжал крепко сжимать Джулию, при этом не переставая громко, с малороссийским акцентом звать своих товарищей.

Меньше всего Джулии хотелось погибнуть именно здесь. Изо всех сил пытаясь вырваться из цепких объятий мужика, она отчаянно шарила руками по сторонам, пытаясь во что‑нибудь упереться. Рука нащупала круглый булыжник. Джулии не сразу удалось его ухватить. Булыжник был мокрый, покрыт слизью и выскакивал из ладони.

Но когда он оказался у нее в руке, Джулия без промедления подняла его высоко над собой и обрушила на голову своего цепкого противника.

Удар пришелся тому посредине лба. Мужик действительно оказался на диво крепенький. Он даже издал недоуменный крик, словно обиделся. Джулия тут же нанесла ему еще один удар, потом еще и еще.

Череп противника никак не поддавался, но зато Джулия сумела хотя бы оглушить этого настырного типа.

Наконец тот ослабил объятия. Джулия немедленно воспользовалась этим: бросив булыжник, она сдавила насильнику горло и погрузила его в холодную воду.

Дно ручейка оказалось илистым, и голова вошла в мягкое дно. На поверхности оставался лишь широко раскрытый рот, в который хлынула темная вода.

Джулия удерживала отчаянно трепыхавшегося противника за горло, не давая ему поднять голову. Мужик бился под ней, вода заливала его глотку, булькала в ней. Иногда ему на мгновение удавалось приподняться, и тогда Джулия могла рассмотреть его безумно расширившиеся глаза.

Мужик не был готов умереть именно сегодня. Но после того как Джулия еще раз оглушила его ударом булыжника по голове, он затих и остался лежать в воде, широко раскинув руки, омываемый медленным течением. Его труп перегородил узкое русло ручейка, образовав что‑то вроде запруды, и уровень воды поднялся.

Джулия со злостью похлопала мужика по лбу и устало поднялась на ноги. Она сама вымокла до нитки в процессе борьбы. Сейчас ее била дрожь, и больше, чем насильников, молодая женщина опасалась подхватить воспаление легких.

Выбравшись из низины, Джулия с трудом разглядела в темноте что‑то похожее на тропинку. Выбирать было не из чего. Дрожа от холода, Джулия двинулась по тропинке, надеясь только на везение. Поначалу казалось, что удача сопутствует ей. Метров через пятьдесят она вышла на асфальтовую дорожку, вьющуюся между белеющими в темноте березками.

Джулия обрадовалась и смело ступила на дорожку, надеясь вскоре выбраться на главную аллею парка.

Но на этот раз ей отчаянно не везло. Раздался какой‑то странный, угрожающий шум. Что‑то неприятное резало слух. Она остановилась и замерла.

Собачий лай. Лай приближался. Помимо лая, все отчетливее были слышны голоса множества разозленных мужчин.

Гораздо позже, когда прошло время, Джулия узнала, что кто‑то из работяг обнаружил на ветках бузины ее красный шарфик. Он и притащил его бригадиру, не зная, как поступить с находкой.

Бригадир оказался толковым малым. Он тут же отрядил пару ребят обратно на стройку, за сторожем, который охранял стройплощадку вместе с парой злых легавых псов. Сторож был охотником и удачно совмещал работу и увлечение. Собаки служили ему и на охоте, и на работе.

Узнав о просьбе бригадира, сторож не отказал в помощи. К тому же он и сам был рад возможности проверить собачек в деле. На охоту ему давненько не удавалось выезжать, и его собачки начали скучать.

Легавым сунули под нос шарфик Джулии. Собаки немного посуетились, затем взяли след. Сторож едва удерживал возбужденных собак на поводках.

Строители мчались следом, успевая на ходу льстиво восхищаться умом и сообразительностью своего бригадира.

Джулия поняла, что у нее нет другого выбора — только бежать. И со всех ног она помчалась по дорожке, стараясь не задеть едва видные в темноте деревья и не свалиться на обочину.

Лай стремительно приближался. Все отчетливее слышались яростные крики работяг. Джулия уже разбирала отдельные голоса. Мужики на ходу решали, как поступят с «этой стервой». К преследователям присоединился еще кто‑то. Захлебывающийся голос поведал им на бегу о печальной судьбе кудрявого и его коротенького приятеля.

Преследователи буквально взвыли, и их ярость удесятерилась. Джулия не сомневалась, что они уже определили, что с ней сделают. Она также понимала, что против такой толпы абсолютно бессильна. Оставалось надеяться на ноги и на случай. Если бы не эти проклятые собаки!

Джулия услышала за спиной взрыв восторженных воплей. Судя по всему преследователи ее заметили. Из всех голосов выделился резкий голос бригадира, приказавшего спустить собак с поводков. Она поняла, что развязка приближается, и сделала отчаянный рывок вперед.

К тому же где‑то справа замелькали огни, раздался грохот, словно танковая колонна шла в атаку. Не разбирая дороги, Джулия устремилась на спасительный, как ей показалось, звук.

Ветви деревьев хлестали ее по лицу, ноги цеплялись за корни деревьев, лицо облепила паутина. Рывок, еще один отчаянный рывок — Джулия буквально вывалилась на довольно широкую аллею с асфальтовым покрытием.

И тут же едва не погибла, чуть не угодив под колеса колонны мотоциклов, двигавшейся в полной темноте с включенными фарами. Громко орал невидимый динамик, выдавая в эфир что‑то роково–металлическое.

Оглушенная светом и грохотом, Джулия застыла на месте, инстинктивно закрыв глаза, ослепленная и оглушенная. Грохот постепенно стих, и в навалившейся на Джулию тишине был слышен лишь приближающийся лай собак. Она опустила руки и попыталась рассмотреть, с кем имеет дело.

Их было человек сорок, затянутых в кожаные доспехи байкеров, на огромных черных мотоциклах.

В лучах фар сверкали шлемы, очки–консервы, хромированное покрытие рулей, вилок и спиц. В давящей тишине байкеры молча смотрели на рыжеволосую молодую женщину, одиноко застывшую перед ними. Минуту назад они бы просто раздавили ее, даже не заметив.

Напряжение разрядил спокойный голос, произнесший:

— Ха! Да это же Юлька! Какими судьбами тебя сюда занесло?

Голос показался Джулии знакомым.

— Эй, братва, кто помнит Юльку? Ну, мы еще в прошлом сезоне изрядно вместе с ней почудили!

Раздались одобрительные голоса. Судя по всему, Джулию узнали, но ей от этого не стало легче. Ее бил озноб, а в уши врезался лай.

А вот и собаки. Они возникли у нее за спиной, как призраки. Юлия инстинктивно бросилась вперед и попыталась затеряться среди мотоциклов. Собаки сунулись было за ней, но сообразительные байкеры живо разобрались, что к чему.

— Собачек испугалась? — К Джулии наклонился здоровый байкер с толстой серебряной серьгой в ухе. — Так мы их сейчас враз уделаем! Говно вопрос!

Байкер привстал на сиденье мотоцикла, чтобы сдернуть с пояса тяжелую мотоциклетную цепь. Отведя руку, он с оттягом нанес удар между ушами ближайшего к нему пса, отчаянно пытавшегося добраться до Джулии. Несчастное животное пронзительно взвизгнуло и отпрыгнуло в сторону, ударившись о мотоцикл. Сидевший на нем байкер выругался, поднял ногу в сапоге с кованой подметкой и опустил ее на собачий хребет. Предсмертный визг животного был ужасен. Пес бился на асфальте между мотоциклами, байкеры радостно ржали, наблюдая за ним.

Второй пес отважно бросился на помощь другу. Но был подхвачен за ошейник и поднят вверх лапой какого‑то совсем уж звероподобного байкера. Огромный детина выхватил длинный нож. Широкое лезвие блеснуло в свете фар.

— Не надо, прошу вас! — закричала вдруг Джулия, желая спасти хотя бы одну собаку, которая виновата лишь в том, что отлично служит своему хозяину.

— Как скажешь, красотка! — невозмутимо отозвался верзила, небрежно откинул собаку в заросли кустов и сунул нож за пояс.

Собака обиженно взвизгнула, вскочила на ноги и тут же устремилась на зов испуганного хозяина, рыдавшего от горя из‑за погибшего любимца.

Оказалось, что компания преследователей уже при–близилась к байкерам почти вплотную. Судя по угрожающему виду строителей, они не намеревались просто так покинуть поле боя.

— Короче, братва! — громко произнес бригадир, сделав шаг вперед. — Отдавайте нам бабу и валите отсюда подобру–поздорову. А то мы со всех окрестных строек народ приведем.

В ответ раздались радостное жеребячье ржание, и оскорбительный свист. Байкеры хохотали, вытирая слезы бородами. Девчонки, пристроившиеся за их спинами, звонко хихикали, разделяя всеобщее веселье.

Тот же знакомый Джулии голос рассудительно произнес:

— Ступай себе назад, мужик. У тебя поди бетон застыл. Завтра придется отбойными молотками снимать.

— Да я тебе сейчас сам башку сниму! — заорал бригадир, мужик по виду суровый и крутой. — Выходи на свет, подлюга!

Так мог сказать только тот, кто незнаком с байкерской тактикой в драке. Чья‑то сильная рука затащила Джулию на сиденье мотоцикла. Тот же голос весело предложил держаться покрепче. Повинуясь невидимому сигналу, двигатели мотоциклов разом взревели. И колонна из походной моментально превратилась в боевую. Ни секунды не раздумывая, байкеры двинули машины на преследователей Джулии.

Те явно не ожидали такого маневра и смешались. Этого момента замешательства было достаточно, чтобы мотоциклы рассекли группу строителей. Теперь каждый из них оказался окружен байкерами.

Это была не драка. Это было просто избиение. Строителей молотили ногами, кулаками, шлемами, цепями. Кому‑то достался удар ножом, кого‑то переехали на полном ходу, оставив за собой хрипло плюхающееся кровью тело. Мимо Джулии с воем промчался парень в синей рабочей куртке, прикрывая голову руками. У него были выбиты почти все зубы.

Впереди отчаянно дрался бригадир строителей. У него из бока торчал ребристый металл заточенного арматурного прута, но крепкий мужик отчаянно сопротивлялся, пока не свалился наземь, не выдержав удара кастетом в висок. Из головы хлынула кровь, и на асфальте образовалась липкая лужа, в которой покоился непутевый бригадир.

Джулия осмотрелась, в свете фар тут и там валялись тела. Кто‑то стонал и пытался встать, но большинство лежали на земле неподвижно.

— Славно отделали, — удовлетворенно произнес все тот же до боли знакомый голос. — А теперь сваливаем отсюда, братва! По коням!

Второй раз повторять не пришлось. Было заметно, что в байкерской толпе обладателя голоса уважают и слушаются.

— Подвезите меня до такси, — слабым голосом попросила Джулия.

Парень, сидевший впереди, обернулся. Широко улыбнувшись, он произнес:

— Да ты и впрямь меня не узнала! Я Арамис. Ну, помнишь, прошлый год, машины разбитые, концерт за городом?

Джулия вспомнила. Но слишком устала, чтобы радоваться.

Арамис потрогал ее курточку и нахмурился.

— Э–э-э, да ты мокрая совсем…

Он встал, снял с себя кожаную «косуху» и заставил Джулию надеть ее. Тяжелая куртка оказалась на удивление теплой.

— Значит, так, — размышлял вслух Арамис, натягивая перчатки. — Сейчас едем в наш клуб. Там ты обсохнешь, а мы выпьем. Потом у нас есть одно дельце любопытное. Хочешь — присоединяйся. Спорим, ты такого никогда не видела?

Джулии хотелось только одного — покоя. Она просто кинула рыжей копной волос. Арамис прыгнул на мотоцикл и завел двигатель. Джулия крепче прижалась к широкой байкерской спине, и мотоцикл сорвался с места.

Приключения продолжались…

Байкерский клуб «Дыра в асфальте» располагался в уютном местечке между Третьей кольцевой дорогой и железнодорожными путями. До ближайшего жилого дома было несколько сотен метров. Поэтому никто из разгневанных жильцов не смог бы пожаловаться на нарушение тишины, чтобы под этим предлогом клуб закрыть.

Когда колонна байкеров свернула направо, уйдя с Третьего кольца и оказалась у входа в «Дыру», Джулия была буквально оглушена. Пока она слезала с мотоцикла, а затем шла по направлению ко входу, она увидела немало интересного.

У входа в одноэтажный огромный дом выстроились в несколько рядов сотни разнообразных мотоциклов, начиная от грубых отечественных «Уралов» и заканчивая японским чудом техники — шестицилиндровым «Хонда — Голд Уинг». Рядом шатались сотни байкеров в разной степени подпития. Кое‑кто уже валялся на земле в собственной рвоте, но большинство еще держались на ногах и продолжали регулярно прикладываться к большим пластмассовым стаканам.

В стаканах, как позже узнала Джулия, находилась смесь пива, водки и рома — коктейль, именуемый в байкерской среде гордым именем «Пик Коммунизма».

Уже достигшие «пика» громко матерились и выясняли отношения. Тут и там вспыхивали драки, которые умело гасились охраной заведения. Охраной были те же самые байкеры, но трезвые.

От мангалов несло жареным мясом. В воздухе витали аромат марихуаны и вонь выхлопных газов. Постоянно кто‑то подъезжал и отъезжал, из‑за чего вся округа была затянута легкой дымкой. Непривычная к такой атмосфере, Джулия зашлась кашлем.

Арамис не понял причины кашля и сочувственно произнес:

— Простудилась, бедная? Ничего, сейчас тебя в момент на ноги поставят! Эй, Сорока!

На голос Арамиса тут же отозвалась тоненькая хло–потливая девушка. Она буквально подлетела к нему и громко заверещала, действительно полностью оправдывая свое прозвище:

— Слышала, слышала! Ну и махаловка там у вас была! А чего это вы со строителями сцепились? Кирпичи не поделили? — Она звонко рассмеялась.

Арамис важно ткнул пальцем в сторону Джулии.

— Вот из‑за нее. Те ублюдки хотели ее «на хор» поставить.

— Бедняжка! Бедняжка! — застрекотала Сорока. — Ну, тебе и досталось!

Тут она заметила, что Джулия дрожит всем телом, и выражение лица Сороки поменялось. Она схватила Джулию за руку и повлекла в сторону распахнутых дверей клуба.

Арамис попытался что‑то сказать, но Сорока досадливо отмахнулась.

— Да знаю я, что делать! Мне не впервой людей в чувство приводить!

Она потащила Джулию сквозь плотную орущую и танцующую толпы и втолкнула в маленькую комнатку.

— Раздевайся! — крикнула Сорока, а сама принялась копаться в стенном шкафу, извлекая из него одежду и бросая на стол. — Думаю, тебе это подойдет. А свои шмотки можешь оставить здесь, если не жалко. Их почистят, и они пригодятся другому бедолаге, кто окажется в таком же трудном положении, как ты.

Джулия согласилась, что это разумно. Она взяла вещи, но Сорока, маленькая остроглазая девчонка, уже звенела ключами, открывая еще одну комнатку, с ду- щем и полотенцем.

— Мойся, приводи себя в порядок. Я забегу минут через пятнадцать.

И Сорока упорхнула, словно ее и не было.

Джулия разделась и с удовольствием подставила тело под горячие струи воды. Смывая напряжение после минувшего происшествия, она старалась не задумываться над тем, зачем оказалась в этом странном месте и что с нею будет дальше. В любом случае она среди людей, немного похожих на друзей, хотя, конечно, внешне они выглядят пострашнее тех мерзких строителей из парка.

Как и обещала, Сорока влетела к Джулии через пятнадцать минут. В руках она держала добытый неизвестно где фен.

— Сушись, сестренка! — привычно затрещала девчонка. — Вот тебе фен. А у тебя красивые волосы! Настоящие? — спросила она и сама же ответила: — Самые что ни есть настоящие!

Минут через десять Джулия окончательно пришла в себя. Вещи, предложенные Сорокой — джинсы, полосатый свитерок и теплая коротенькая курточка, — оказались почти впору. Свои, купленные в дорогом нью–йоркском магазине «Блумингдейл», Джулия без сожаления оставила для того, кому «придется еще хуже», чем ей.

Вместе с без умолку что‑то верещавшей Сорокой Джулия вышла в зал. В клубе царил полный угар.

Там не было свободного места. Все пространство было забито огромными мужиками в кожаных куртках и байкерскими подружками, наряженными в яркие тряпки. На возвышениях извивались стриптизерши, обвиваясь вокруг блестящих шестов. Они снимали с себя отдельные предметы туалета и швыряли в разогретую водкой и пивом визжащую толпу.

На Джулию обрушилась волна звука. Она не разбиралась в тяжелой металлической музыке, и поэтому ей ничего не сказало название группы, которое ей выкрикнула на ухо неутомимая Сорока: «Антракс». Но уши заложило так, что Джулия даже испугалась, что оглохнет навсегда.

Она бывала в американских барах для дальнобойщиков и рокеров. Везде одно и то же, в любой стране байкеры похожи, как члены одного клана, и по одежде, и по привычкам.

Интерьер заведения «Дыра в асфальте» напоминал склад автозапчастей после взрыва мощной бомбы. На стенах висели половинки мотоциклов, двигатели, колеса, вилки, цветастые флаги американских конфедератов и еще черт знает что, названия чего Джулия не знала.

Пара взмыленных барменов за стойкой не успевала обслуживать толпу разгоряченных клиентов. Публика орала и требовала поторопиться, ссылаясь на то, что в глотке пересохло. Кто‑то танцевал посередине зала. Впрочем, танцем это едва ли можно было на- звать. Просто огромные туши с пивными животами переваливались из стороны в сторону, не выпуская кружек с пивом из рук и периодически отхлебывая из — их с громким шумом.

Не стесняясь окружающих, желающие трахались по всем углам, как кошки. Просто из толпы выхватывалась приглянувшаяся девица и уволакивалась в уголок. Все совершалось по общему согласию, С большой охотой и ко взаимному удовольствию.

На сношающихся никто не обращал внимания, если только парочка не выбирала для своих половых игр бильярдный стол. В таком случае их прогоняли с громким криком.

Бильярд считался у байкеров делом святым, и стол даже ради половых утех поганить не следовало. Из толпы вынырнул Арамис и направился к Джулии. Та только было собралась поблагодарить за счастливое избавление, как Арамис произнес:

— Мы тут с ребятами намылились одно дельце про–вернуть. Желаешь — присоединяйся к нам. А нет — оставайся здесь и приходи в себя.

Джулию мало интересовало, что за «дельце» наклюнулось у этих страшноватых на вид ребят. В любом случае с ними безопаснее, чем одной в неприветливой Москве.

— Я поеду с вами, — решительно заявила Д жулия. — Может быть, окажусь полезной.

Арамис окинул ее недоверчивым взглядом, затем задумался и произнес:

— Может, и сгодишься, — и добавил совсем уверено. — Я даже уверен, что сгодишься.

Джулия поняла, что в отношении ее у Арамиса созрел некий план. Что ж, посмотрим, что задумали эти занятные парни.

— Для начала, — осторожно растолковывал Арамис Джулии свой план, — нам надо устроить небольшой шум. Пусть на шум соберется побольше ментов. А мы тем временем займемся главным. Вот увидишь, сестренка, будет весело. Фейерверк такой будет, как на Рождество!

Джулия вспомнила, какой был фейерверк на последнее Рождество в Нью–Йорке, и поежилась. Если обещанный Арамисом фейерверк составит лишь одну сотую долю оттого, что она наблюдала в Америке, то и этого будет достаточно, чтобы назавтра об этом писали все газеты.

У выхода Арамиса уже поджидала сплоченная компания единомышленников, таких же, как он, отвязных байкеров. Все были настроены по–боевому.

Арамис возглавил колонну на своем мотоцикле. За его спиной устроилась Джулия. Она решила, что в такой ситуации самое безопасное место — за спиной этого крепкого парня, слово которого что‑то значило среди этой разношерстной толпы.

Небольшая колона вырвалась на Третье кольцо и проехала километра полтора.

Арамис свернул налево, колонна последовала за ним. Остановились в темноте, лишь вдалеке мелькали огоньки круглосуточного магазина.

— Слезаем и вперед! — тихо скомандовал Арамис.

Его «братья по колесу» послушно покинули сиденья байков и тесной группой двинулись в темноту. У мотоциклов, видно, для охраны остались двое.

Джулия шла рядом с Арамисом. Странно, она совсем не боялась.

Через минуту они приблизились к охраняемой стоянке шикарных автомобилей. Крыши дорогих авто поблескивали под огнем фонарей, освещавших вход в шикарное казино. Напротив входа в казино высилась бетонная статуя громадного носорога, угрожающе склонившего рог едва ли не до земли.

— Ну, братва, поехали, — так же тихо произнес Арамис.

Из рук в руки по группе передавались бутылки с жидкостью. Одну из них Джулия хорошо рассмотрела. В бутылке находились масло и бензин, из горлышка торчала тряпка.

«Обычный вид «коктейля Молотова»», — подумала Джулия.

В группе защелкали зажигалки, тряпки затлели и вспыхнули.

— Давай! — крикнул Арамис и первый бросил бутылку в сторону парковки.

Переворачиваясь в воздухе и рассыпая искры, бутылка пролетела метров пятнадцать и упала на крышу длинного серого лимузина. Бутылка со звоном разбилась, и огненный поток разлился по крыше несусветно дорогой тачки.

В воздухе обозначились огненные траектории от других бутылок. Как маленькие метеориты, они падали на машины, разбивались и поджигали все вокруг.

Уже пылали три машины и занимались еще две. От их огня постепенно разгорались соседние автомашины, и вскоре вся автостоянка превратилась в одно огромное пылающее озеро.

Джулия, как зачарованная, смотрела на праздник огня.

— Это и есть твой фейерверк? — спросила она Арамиса.

— Тот рассмеялся:

— Нет, это так… цветочки. Главное — впереди. — И громко приказал: — Кончай глазеть, братва! Валим отсюда, пока не замели!

Обратный путь до мотоциклов проделали в два раза быстрее. Байкерам не терпелось побыстрее умчатьея и не получить в спину пулю от разъяренных охранников. Их громкие вопли уже доносились со стороны парковки.

Над домами занималось яркое зарево, в окнах соседних зданий вспыхивал свет. Где‑то вдалеке взвыли сирены машин дорожно–постовой службы.

— Очухались, менты сонные! — радостно крикнул кто‑то.

— Все идет по плану, — удовлетворенно подытожил Арамис. И деловито приказал: — Айда дальше!

Следующей остановкой оказался угол площади неподалеку от станции метро. Здесь в огромных металлических клетках хранилось большое количество арбузов и дынь. Рядом с клетками на деревянных ящиках в ленивых позах раскинулись представители южных республик. Они громко перекрикивались гортанными голосами, привычно щелкали неизменные семечки и громко плевали под ноги прохожим. Торговля шла плохо в этот поздний час, и южане находились в полудремотном состоянии.

Из состояния сонной комы их вывел грохот целого взвода мотоциклов, на большой скорости влетевших на площадь. Не останавливаясь, словно по заранее обговоренному плану, мотоциклы проследовали прямо к арбузным клеткам.

Южане, носом чующие любую беду, повскакали на ноги. Кое‑кто не успел подняться, и его вместе с ящиком сбили мотоциклисты, даже не подумавшие снижать скорость.

Спешившись, байкеры накинулись на южан. Джулия осталась сидеть на мотоцикле, так же как и еще несколько девчонок, среди которых оказалась и шустрая Сорока.

Силы были примерно равны. Но байкеры разделились на две группы. Несколько человек очертя голову кинулись в драку с продавцами. Другие подбежали к стоявшему неподалеку грузовику, вытащили из кузова металлические тросы и теперь цепляли крюками клетки с арбузами.

Продавцы и байкеры сцепились всерьез. С той и с другой стороны уже были легкие порезы от ножей, кому-то вышибли зубы, кому‑то надорвали ухо. Озверев, байкеры сняли с поясов мотоциклетные цепи и принялись охаживать ими продавцов по черным головам. Площадь наполнилась воплями на разных языках, щедро перемежаемыми русским матом, понятным всем.

К этому времени байкеры управились с тросами, попутно надавав по морде тем продавцам, кто пытался крюки отцепить.

Один из них вытащил нож. Но парня оттолкнули в глубь клетки. Он свалился спиной на горку арбузов, неловко повернулся, и его собственный нож, крепко зажатый в руке, прорезал его живот от груди до пупка. Арбузы перемешались с человеческими внутренностями.

Продавец стоял на коленях, выпучив глаза. Судорожными движениями он подбирал с деревянного подцона кишки, облепленные грязью, и запихивал их обратно в живот, пока не свалился и не затих, потеряв почти всю кровь.

Грузовик, управляемый одним из байкеров, рванул с места под восторженные крики байкеров и горестные вопли продавцов. Клетки дрогнули, но не подались с первого раза. Со второй попытки удалось свалить одну клетку, а после третьей завалились и все остальные.

Арбузы раскатились по площади. Грузовик крутился на одном месте, превращая арбузы в красно–зеленую кашу, забрызгивая байкеров и мотоциклы.

Джулия и не заметила, как мотоцикл, на котором она сидела, сорвался с места. Оказывается, все байкеры уже расселись по своим байкам и теперь спешно уносили ноги, оставив после себя картину полного разорения.

Мотоциклисты мчались по темным улицам, не включая фар, повинуясь лишь им одним известным знакам. Им предстояло уйти от преследования, которое наверняка уже началось. После того что они натворили на площади у станции метро, едва ли от них так просто отстанут.

«Если Арамис хотел устроить отвлекающий маневр, то это ему с блеском удалось», — подумала Джулия, крепче прижимаясь к спине байкера, когда тот уж очень круто закладывал мотоцикл на поворотах.

Что касается грузовика, то ясен день, он заранее был туда поставлен кем‑то, кто помогал байкерам в проведении этого «арбузного рейда». Тот же человек и крюки с тросами оставил в кузове. Или это сами байкеры все подготовили?

«Едва ли…», — подумала Джулия.

Вероятнее всего, кто‑то более разбирающийся в стратегии разработал план, а байкерам доверил его тактическое исполнение.

Джулию поджидало еще одно испытание, к которому она была явно не готова.

На одном из поворотов байкеры должны были пересечь перекресток и уйти дальше. Но тут, как назло, из ворот работающей даже ночью стройки вывалился большегрузный «КамАЗ». Грузовик был забит листами кровельного железа, которые не уместились в кузове и сейчас торчали сзади на добрых полтора метра.

На повороте водитель «КамАЗа» резко дернул, и его тяжелая машина вильнула. Именно в этот момент один из байкеров пытался обойти его сзади. Листы жести, как бритвой, срезали голову байкеру и его подружке, сидевшей за его спиной. Все это произошло мгновенно. Никто и глазом не успел моргнуть.

Какое‑то время мотоцикл еще двигался по инерции и проехал мимо Джулии. У нее навсегда в памяти сохранилась эта страшная картина: два безголовых тела на движущемся мотоцикле, девчонка все еще крепко держалась за парня.

Когда остановились и пришли в себя, Джулия огляделась. Были все, кроме Сороки.

У Джулии подкатил комок к горлу. Арамис заметил ее состояние.

— Такая у нас жизнь, — философски заметил он, достав тряпочку и стирая со спиц и обода переднего колеса красно–зеленую арбузную кашу. — Сегодня они, завтра — мы. Чего расстраиваться: все равно встретимся на том свете!

Глава 12

СЛЕД ШАКАЛА

Видя, как ее дорогой «Барсик» мучается и не может найти никакой мало–мальски серьезной зацепки в деле, которое ему приходится расследовать, Милена в очередной его визит к ней сказала:

— Милый, посмотри на себя в зеркало! На кого ты стал похож — лицо осунулось, глаза воспаленные… Ты плохо спишь?

— Да вообще почти не сплю. Все думаю, думаю, ломаю голову. Но так ничего толком и не придумал. Совершена целая серия преступлений, более того, убийств! Но кем? И как конкретно? — Костик безнадежно пожал плечами. — Голова от напряжения в буквальном смысле раскалывается, а никакого результата нет. И самое противное в этом то, что не знаю, с какой стороны зацепиться.

Милена, добрая душа, всегда готовая прийти на помощь любому из близких людей, а уж тем более Костику, немного поколебавшись, вдруг предложила:

— А что, если тебе сходить к колдунье, ясновидящей или экстрасенсу, наконец?

— Ну ты и скажешь иногда, родная! — Костик воззрился на Милену в полном недоумении. — Хоть стой, хоть падай! Это я‑то попрусь к тем аферисткам, которые в газетах рекламу печатают: «Потомственная колдунья, сниму порчу, приворожу и так далее». Так что ли?

Вероятно, Костик решил, что девица над ним издевается, и едва не задохнулся от возмущения.

Милена поспешила объясниться:

— И все‑таки ты меня за полную дуру держишь, что обидно. Дама, о которой я хотела тебе рассказать, никогда не давала никаких объявлений, она практически никого не принимает, да и денег за свои услуги не берет. А что ее можно назвать настоящей колдуньей и ведьмой, это точно. Женщина довольно хорошо известна — правда, в очень узких, можно сказать, элитарных кругах. Зовут ее Эльзевира Готфридовна, сколько ей на самом деле лет, никто не знает, но точно из каких‑то бывших — дворян или что‑то в этом роде.

Костик с его скептическим, рациональным умом, конечно, не мог поверить в существование какой‑то ведьмы, но любопытство все же проявил:

— А ты‑то как с ней познакомилась? И почему я раньше о ней ничего не слышал?

Милена нашлась сразу:

— Да как‑то не было подходящего случая о ней упомянуть. И самое смешное, что я‑то с этой колдуньей лично не знакома.

— Не понял, — окончательно запутался Константин.

— Не спеши, сейчас все поймешь. — Милена нежно обняла его. — Года два назад умер один наш давний клиент, в прошлом высокопоставленный советский разведчик, ставший в последние годы удачливым бизнесменом. Человек он был очень старый, но похотливый до беспредела — молодые столько не могут.

Девчонки мои шутили, что это у него потому, что он Ленина видел и успел послужить под началом самого «железного» Феликса. Кого он там видел на самом деле, черт его разберет, но рассказывал про годы после революции складно. Мы звали его «дедушка Паша — железный член», ему это страшно нравилось.

Костик знал, что про своих «удивительных» клиентов Милена может рассказывать часами, и сделал попытку жестом прервать ее.

— Подожди, я уже подхожу к самому главному. Ко мне «дедушка Паша» испытывал необычайную привязанность…

— Ясное дело, а как иначе, — не без издевки вставил Костик.

Милена шутливо шлепнула его по щеке:

— Ты же мне не муж законный и венчанный, так что спрячь свою ревность подальше, — посоветовала она. — Так вот, «дедушка Паша» в один из последних своих визитов к нам под большим секретом признался мне, что именно Эльзевира Готфридовна поддерживала его потенцию на уровне двадцатилетнего парня. И еще он сказал, что получил разрешение от этой почтенной дамы сообщить мне ее телефон, но строго предупредил, что беспокоить ее можно только в самом крайнем, безвыходном, случае, ибо дама она пожилая, капризная, привередливая и ни в чем не нуждающаяся. А поскольку случая такого как‑то не выпадало, я ей и не звонила. Может, она вообще про меня забыла. Ну что, попробуем?

По ходу рассказа Милены Костик подумал, что в любом случае ничего не теряет, поощряюще кивнул и сказал:

— Звони.

Милена с некоторой опаской набрала номер.

Густой низкий голос переспросил:

— Милена? Как же, как же, нет, я не забыла и вообще ничего не забываю. Покойный Поль, то есть Павлу- ша, просил всегда оказывать тебе помощь по мере моих сил. Он часто говорил о тебе, признавался, что любит как дочь.

Милена чуть не прыснула в трубку, живо вспоминая, какие причудливые позы из «Камасутры» заставлял ее принимать этот дохленький на вид, но ненастный старикашка.

— Да–да, он практически заменил мне отца, — про–шелестела она в ответ своим самым нежным голоском.

— Так чем могу служить? — доброжелательно про–рокотало в трубке.

Не излагая сути дела, Милена попросила принять ее близкого друга, молодого человека, оказавшегося в затруднительном положении.

— Молодого человека я с удовольствием приму, — последовал незамедлительный ответ. — Честно вам скажу, милочка, терпеть не могу работать с бабами: они все такие суетливые и занудные. — Немного подумав, добавила: — Пусть ваш друг приходит завтра, часов в двенадцать. — И продиктовала адрес.

«Ведьма» выглядела совсем не так, как Костик пред–полагал, хотя, что именно ему хотелось увидеть, вряд ли он сам мог сформулировать конкретно.

Словом, внешне она его никак не впечатлила. Небольшого роста, в длинном черном платье с воротничком из старинных кружев. Темные волосы с проседью гладко зачесаны назад и скреплены на затылке большим старинным гребнем с россыпью каких‑то блестящих камешков.

Костик не был знатоком антиквариата, но тут интуитивно почувствовал, что вещь эта очень старая и, наверное, очень дорогая.

Однако и это не убеждало его в правильности пред–принятого им шага.

Эльзевира Готфридовна обитала в трехкомнатной квартире на третьем этаже пятиэтажной хрущобы недалеко от станции метро «Водный стадион». Костик же почему‑то был убежден, что настоящая колдунья, да еще из «бывших», непременно Должна жить либо в районе Старого Арбата, либо, на худой конец, где‑нибудь на Чистых прудах.

Обнажив в приветливой улыбке белоснежные зубы, хозяйка провела его в гостиную, где было довольно светло.

На вид Костик дал бы Эльзевире Готфридовне лет пятьдесят с небольшим. Красивое, классических пропорций, лицо, белая кожа без единой морщинки. Словом, приятная во всех отношениях дама не первой молодости. Несколько контрастировал с ее довольно хрупкой внешностью низкий и немного хрипловатый голос.

«Наверняка курит», — подумал почему‑то Костик.

И оказался прав: усаживая его в низкое кожаное кресло, хозяйка дома подвинула ему пепельницу в виде ладьи, нос которой венчала обнаженная женская фигура, а сама закурила папиросу с длинным мундштуком, вынув ее из резной деревянной шкатулки.

По комнате поплыл неведомый Костику сладкий и пьянящий аромат, от которого у него немного закружилась голова.

Едва Костик подумал, что это, возможно, какая‑то разновидность гашиша, как Эльзевира Готфридовна, внимательно за ним наблюдавшая, со снисходительной улыбкой произнесла:

— Я просто привыкла за много лет к этому сорту восточного табака. Мне его привозят издалека, но не беспокойтесь, Константин, наркотическим воздействием он не обладает.

Воцарилась пауза, во время которой хозяйка бесцеремонно разглядывала Костика, который в свою очередь изумленным взором оглядывал комнату, заставленную затейливыми старинными предметами: какие-то столики на гнутых ножках с инкрустированной столешницей, этажерки, бюро, бесчисленные статуэтки; в древнем дубовом буфете светилась старинная посуда из фарфора и хрусталя.

Костик сразу понял, что все это стоит баснословных денег. А между тем дверь квартиры была типовой — деревянной — и выглядела довольно хлипко.

— А вы не боитесь грабителей? — Профессиональный вопрос сорвался у Рокотова с языка помимо его воли.

— Милый мальчик, я уже давно ничего и никого не боюсь, — последовал ответ.

Темные, цвета спелой вишни, глаза с откровенным любопытством изучали Костика.

«Интересно, — подумал Костик, — сколько же все-таки ей лет?»

Он вспомнил, как когда‑то Савелий рассказывал ему про пожилых американок, реальный возраст которых определить невозможно: по фигуре и по лицу можно дать лет сорок с небольшим, а на самом деле они раза за два старше. Савелий говорил, что возраст женщины выдают шея и руки, но шея хозяйки была прикрыта кружевным воротничком, напоминавшим жабо, которое он видел на старинных картинах, а на руках были длинные, до локтей, телесного цвета перчатки.

На чуть подкрашенных губах хозяйки заиграла полуулыбка — то ли доброжелательная, то ли снисходительная.

— Не пытайтесь решать вопросы, которые вам не под силу, а лучше поделитесь-ка со мной поскорее той жизненной драмой, которая вас ко мне привела, милый молодой человечек, — пробасила Эльзевира Готфридовна.

Костика неприятно задело слово «человечек», и он по возможности кратко изложил суть своего дела.

Внимательно выслушав его, пожилая дама переспросила:

— Если я правильно поняла, вы убеждены, что все эти люди умерли насильственной смертью, и я должна вам помочь найти убийц?

В вопросе звучал очевидный подтекст: «Вы хотите перепоручить свою работу мне?»

Костик заметно стушевался, но все же вымолвил:

— Не найти, но, может, идею какую‑то подать… Милена говорила…

Эльзевира Готфридовна расхохоталась настолько громоподобно, что в буфете зазвенели рюмки.

— Наивная девочка сильно преувеличивает мои сегодняшние возможности. Это покойный Павел, я всегда звала его Поль, изображал меня какой‑то всесильной волшебницей. Он был неисправимый романтик, а потому так доверчив, бедняга. Но ему я и правда много помогала. Лет двадцать — тридцать назад я, наверное, и вам могла бы помочь, но я теперь очень стара и с каждым днем теряю силы. А многое из того, что сейчас происходит на земле, я просто не понимаю, — печально закончила она.

Костик уловил, что в помощи ему отказано, и уже собирался было вежливо откланяться, как Эльзевира Готфридовна спросила:

— У вас есть фотографии ушедших?

Костик чутко уловил, что она сказала «ушедших», а не «умерших» или «усопших». Это явно что‑то значило, но что именно — понять ему было не дано.

Он молча передал ей два набора фотографий, которые предусмотрительно захватил с собой. Первый на бор состоял из фотографий живых людей, второй — из снимков, сделанных после смерти.

Эльзевира Готфридовна взяла фотографии и прошла в дальний угол гостиной, где села за бюро красного дерева. Зажгла висевшую прямо над ним яркую лампу, какие бывают в операционных, и принялась внимательно изучать снимки, негромко напевая какую‑то странную заунывную мелодию на неизвестном Костику языке. Потом она вынула из бюро старинные карты и стала раскладывать их, смешивать, тасовать и снова раскладывать. Продолжалось все это минут пятнадцать.

После чего хозяйка квартиры подняла голову от карт и, устремив в сторону Костика совершенно отсутствующий взгляд, спросила:

— Вы можете оставить мне эти фотографии дня на три? Мне надо серьезно собраться с силами. Ничего обещать не имею права, но попробую.

И давая понять, что аудиенция закончена, встала и повелительным тоном сказала:

— Позвоните мне в конце этой недели! — Хозяйка решительно направилась к Костику, чтобы проводить его.

Следуя за ней, Костик обратил внимание на странность ее походки: она двигалась вперед не по прямой, а по кривой, выписывая на ходу какие‑то полукруги. Костику пришло на ум, что в детстве эта дама обучалась балету. Но это к делу отношения не имело. А имело вот что. Еще только войдя в квартиру, Костик спохватился, что не спросил у Милены, как с Эльзевирой Готфридовной расплачиваться. И в момент прощания чувствовал себя до жути неловко, но все‑таки, смущаясь, спросил:

— А сколько я вам должен?

— Милый мальчик, неужели я произвожу впечатление бедствующей старушки, нуждающейся в деньгах? — спросила Эльзевира почти шепотом.

Костик замялся и покраснел.

— Отвечайте! — повелительно воскликнула она.

— Конечно, нет, но вы потратили на меня время и… силы, а кроме того, всякий труд, ну, в общем, должен быть оплачен, — невразумительно излагал Костик прописные истины.

— Мне, увы, почти уже ничего не нужно, Костантэн, — она произнесла его имя на французский манер. — Свободного времени у меня много, даже очень много. А вот сил уже мало, и их не купишь ни за рубли, ни за доллары, ни за золотые соверены или дукаты. Меня уже ничто не радует и почти ничто не забавляет, хотя как женщина, которая знала многих мужчин, я понимаю, почему Милена так к вам привязана. — Она потрепала вконец растерявшегося Костика по щеке и слегка ущипнула — пальцы у нее были сильные и цепкие.

Эльзевиру Готфридовну посещали не так уж часто — большинство ее друзей и знакомых уже умерли, а новых друзей она принимала исключительно по солидным рекомендациям. Но вечером того же дня к ней без всякого предупреждения пожаловал еще один гость. Когда она уже собралась всерьез заняться делом Костика, в дверь позвонили условным звонком.

Так мог звонить только один человек, которого она знала давно и очень давно не видела.

Прежде чем открыть дверь, хозяйка долго смотрела в глазок, чтобы разглядеть знакомое лицо, но воротник поношенного, совершенно затрапезного плаща гостя был высоко понят, а на лоб надвинута какого‑то немыслимого фасона шляпа, какие носили в Москве в пятидесятые годы прошлого века.

За долгие годы знакомства она привыкла к его маскарадам. В каком только обличье он не являлся к ней — и венецианского патриция, и левантийского купца, и офицера наполеоновской гвардии.

Наконец она распахнула дверь. Вошедший мгновенно сдернул шляпу и склонился перед ней в почтительном поклоне. Она величественно протянула ему руку, которую он церемонно поцеловал, после чего заключил ее в объятия.

— Эли!

— Феликс!

Если вы, уважаемый читатель, еще не догадались, то пришедший был именно он, наш старый знакомец — вездесущий и таинственный Широши.

— Сколько лет мы не виделись? — воскликнул Широши. — А ты, как всегда, великолепно выглядишь!

— Спасибо за дежурный комплимент. С тобой мы не виделись лет десять, а мне уже дают, особенно молодые люди (она припомнила потуги Костика определить ее возраст), лет под пятьдесят.

— Совсем даже неплохо, — одобрительно откликнулся Широши.

И тут они оба расхохотались только им одним понятной несуразице.

— Садись, отдыхай, ты ведь как всегда в пути из точки «А» в точку «В». — Она зажгла ароматические свечи в небольших серебряных подсвечниках.

Столик с гнутыми ножками, за который уселся Широши в низкое кожаное кресло с высокой спинкой, стал заполняться какими‑то небольшими фляжечками разных форм, и среди них выделялась плоская, из потемневшего от времени серебра бутылка с затейливым вензелем «Э. М.». На, казалось бы, небольшом столике уместились и большая ваза с фруктами, и еще одна ваза поменьше с какими‑то брикетиками трав и облатками. Две маленькие серебряные рюмочки, вместимостью граммов по двадцать пять, стали последним украшением этого удивительного стола.

— Твои настойки не только целебны, но и вкусны, — заметил Широши, пробуя буквально по капельке из разных фляжек.

— Но все труднее становится добывать ингредиенты: многие травы и растения уже просто не существуют — в погоне за техническим прогрессом глупое человечество так загадило землю, что они исчезли или переселились высоко в горы. Представь себе, я теперь руковожу мощной контрабандной сетью. Травы мне везут нелегально со всего Востока. Слава Всемогущему! Таможню интересуют исключительно наркотики, а мои травки выглядят на редкость безобидно, да их и надо немного. Так что на гербарий начинающего любителя–ботаника внимание почти не обращают.

Пришел черед и бутылки с вензелем. Из нее хозяйка отмерила ровно по семь капель ярко–красной жидкости.

— У тебя этого средства еще много осталось? — деловито поинтересовался Широши.

— На мой век хватит, — неопределенно ответила Эльзевира.

— Не понимаю, что ты так упрямишься! — с видимым раздражением воскликнул Широши. — Мои химики творят настоящие чудеса, и они давно бы вычислили рецепт твоего великого деда. Согласись, средневековые алхимики, несмотря на всю их гениальность и провидческий дар, не обладали современными знаниями и способами синтеза.

— Пусть этот секрет умрет вместе со мной, — строго произнесла Эльзевира. — Так завещал дед, и я не смею нарушать его завет. Кому как не тебе известно, как безнравственно и опасно нарушать завет предков, сэр Малколм Макфей!

Женщина назвала старого друга одним из его имен, ибо хотела напомнить, что он‑то сам строго соблюдал все старинные заветы семьи, вычитанные им в древних книгах библиотеки родового замка.

— Ладно, — примирительно согласился Широши, — эликсира нам с тобой хватит еще лет на триста, а может, и подольше. Я не прав?

— Ты прав, как всегда, дорогой Феликс, — уголками губ улыбнулась Эльзевира.

— Но, как ты понимаешь, я пришел к тебе совсем по иному поводу, — с нескрываемой озабоченностью сказал Широши. — Ты не замечала в последнее время, что за тобой следят?

— Нет. — Эльзевира с явным недоумением покачала головой. — Из дома я практически не выхожу и всю связь с внешним миром осуществляю через хорошо известную тебе Марту.

Марта была женщиной огромных размеров и туманного для всех соседей происхождения, ибо по–русски говорила с сильным акцентом и много лет состояла при Эльзевире в качестве домоправительницы и доверенного лица. Жила она в соседней квартире. Обе квартиры соединяла тайная дверь.

— Последнее время у меня никто не бывает, — продолжала Эльзевира. — Правда, именно сегодня утром меня посетил один милый молодой человек.

— Зачем? — отрывисто спросил Широши.

Эльзевира в двух словах объяснила суть дела.

— Звали этого молодого человека Константин Рокотов, — уверенно сделал вывод Широши.

Эльзевира привстала с кресла и погладила своего нежданного гостя по голове:

— Ты в своем репертуаре, мой верный друг. Ты, как всегда, все знаешь!

— В данном случае ничего удивительного, — без ложной скромности объяснил Широши. — Константин Рокотов — один из самых молодых и подающих надежды частных детективов России. А такие люди у меня всегда на примете.

— Ты все‑таки еще очень юн, дорогой Феликс, — в словах Эльзевиры звучала не насмешка, а, скорее, удивление и печаль. — Неужели тебе не надоела эта бесконечная погоня за разбойниками? Ты все еще мнишь себя благородным рыцарем, вызвавшим на смертный бой все зло мира?

Широши немного виновато улыбнулся в ответ.

— Ты права. И именно ты, и только ты имеешь право шутить по поводу моих, часто безрезультатных, усилий… Впрочем, сейчас не до шуток. Позволь мне проверить твою квартиру. — Виноватая улыбка Широши мгновенно сменилась деловитой озабоченностью.

— Проверить квартиру? На предмет чего? — недоуменно подняла брови Эльзевира.

— На наличие очередных чудес современной техники — хитрых подслушивающих устройств.

— Ты стал таким подозрительным, Феликс. Ну подумай сам, кому я, старая, больная женщина, нужна? Да я даже для тех, кто грабит антикваров, не представляю интереса.

— Не говори чепухи! — резко оборвал ее Широши. — Понимающие люди выложат за то, что у тебя есть, сотни миллионов долларов.

— Вот именно, понимающие… А где они теперь, — не без иронии произнесла Эльзевира. — А теперь — смотри!

Она сделала резкое движение рукой сверху вниз, а потом в сторону. Яркий свет померк, картины на стенах поблекли, краски оказались выцветшими и размытыми, скульптуры и статуэтки вдруг утратили классические формы и причудливо искривились, мебель покосилась и жалобно заскрипела. Даже кресло, в котором уютно устроился Широши, глубоко вздохнуло и обмякло, его ножки разъехались в стороны. Широши инстинктивно привстал, чтобы кресло под ним не развалилось окончательно.

— Ну посуди сам, — весело сказала Эльзевира, — кому нужна эта жуткая рухлядь? А мастеров, которые могли бы это отреставрировать как надо, теперь днем с огнем не сыскать!

— Милая моя, ты в великолепной рабочей форме, — удовлетворенно констатировал Широши, целуя в лоб свою давнюю подругу. — А теперь поправь хотя бы мое кресло, а то оно и правда развалится от моего скромного веса.

Довольная, как юная фокусница бурными аплодисментами публики, Эльзевира плавным круговым жестом вернула обстановку гостиной в прежнее состояние.

— Кстати, а почему ты переехала с Патриарших прудов? Там и квартира была побольше, и район поуютнее, — поинтересовался Широши, который в этой квартире был впервые.

— Причина проста. Странно, что ты сам не догадался. Там мой дом и все соседние заполонили внезапно разбогатевшие люди непонятного происхождения. Негоже мне с моей родословной жить среди этого откровенного сброда! — Эльзевира Готфридовна выпрямила спину и сделала строгое, неприступное лицо. — Тупые консьержки, отвратительной внешности охранники, невоспитанные крикливые дети. Я просто не могла этого вынести. А кроме того, мучившиеся бездельем жены этих нуворишей, по большей части за–конченные идиотки, стали проявлять нездоровый интерес к моей скромной персоне. Вот и пришлось им сообщить, что выезжаю на постоянное жительство к родственникам в Германию.

— Понятно–понятно. — Объяснение Эльзевиры никак не подействовало на его озабоченность. — Так сколько лет ты здесь обитаешь?

— Скоро будет три года, — ответила так толком и не понявшая его тревоги Эльзевира.

Широши вынул из кармана пластмассовую коробочку с короткой серебристой антеннкой и стал медленно водить ею по стенам, потом по этажеркам и креслам. Не избежали тщательной проверки также буфет и бюро.

Эльзевира с недоверчивой улыбкой наблюдала за старинным другом.

Когда Широши приблизил антеннку к мраморной статуе Купидона с натянутым луком, раздался резкий неприятный звук. Широши многозначительно взглянул на Эльзевиру, с лица которой исчезла улыбка. Он тщательно осмотрел Купидона с ног до головы, пока наконец в небольшой выемке в верхней части лука не обнаружил искомое — овальную, под цвет мрамора, капсулу, размером с кедровый орешек. Широши извлек ее с помощью зубочистки и положил в верхний карман пиджака.

— Подслушивающее устройство самого новейшего образца. Отдам его своим умельцам на изучение.

— Но оно же продолжает работать и у тебя в кармане, — предостерегла Эльзевира.

— Всегда преклонялся перед твоей способностью увязывать причины и следствия, — добродушно улыбнулся Широши, — но подумай сама, разве у нас есть с тобой секреты, которые могут интересовать кого‑то еще?

С этими словами он взял свою коробочку с антеннкой, оставленную им на полке, и поднес к карману, где было устройство — буквально за несколько секунд резкий звук сошел на нет.

— Устройство уже в нерабочем состоянии. Выведен из строя микроблок питания, — не без гордости сообщил Широши.

— Кто же посмел мне эту гадость подложить? — Всем своим видом Эльзевира воплощала оскорбленную добродетель.

— Пойдем методом исключения, — невозмутимо начал Широши, — Константин мог?

— Нет. Точно не он, — резко возразила Эльзевира.

— Маловероятно, — задумчиво согласился Широши. — Хотя он и профессиональный сыщик, дорожащий любым источником информации, в данном случае я бы его не подозревал. Думай, Элечка, думай и вспоминай.

— Вспоминать особенно нечего. Новых клиентов я почти не принимаю, а старые, которых знаю не один десяток лет, вне подозрений.

— Кто был здесь из новых, кроме Константина?

— Был один очень большой человек. Не лежала душа у меня его принимать, но уж очень умоляли двое моих старых друзей, видно, они от него сильно зависят.

— Кто? — отрывисто спросил Широши.

Как он и подозревал, этим новым оказался «Икс», что и подтвердила его старая подруга.

— Что же интересовало этого в высшей степени по–чтенного джентльмена? — скрывая свой жгучий интерес за игривой фразой, спросил Широши.

— Ты будешь смеяться, — в тон ему ответила Эльзевира, — перспективы американской экономики, динамика курсов доллара и евро, реальность угрозы исламского терроризма, имеет ли смысл Америке воевать с Россией, и если «да», то когда именно? Спрашивал, существует ли мировое правительство.

— Ты смотрела в..? — нервно спросил Широши.

— Как ты мог подумать, дурачок, — успокоила его Эльзевира. — Работала исключительно с картами. Была загадочна и уклончива. Толковала ему варианты и вероятности.

— Клиент остался доволен? — насмешливо поинтересовался Широши.

— Судя по сумме, которую пытался заплатить, вполне. Денег с него, естественно, я не взяла.

— Был удивлен?

— Скорее, растерян. По–моему, он из тех счастливых людей, которые никогда не сомневаются, что за деньги можно купить все. — Хозяйка вздохнула.

— Ты права, Элечка. Он слишком хорошо усвоил мои уроки азов рыночной экономики, — с видимым сожалением вздохнул Широши.

— Твои уроки? — изумленно переспросила Эльзевира. — Так ты этого типа знаешь?

— Увы, он оказался самым лучшим учеником, из тех, что идут до конца. — Широши сухо констатировал факт.

— Как тебе не противно якшаться с этими беспородными аморальными людьми, мой могучий, но наивный рыцарь?

— Сказать по правде, довольно противно. Но ты же и сама заметила, как измельчал род людской. Осталась только горстка таких, как мы с тобой, неверующих во всемогущество золотого тельца. Кстати, я тебя собираюсь познакомить с еще одним таким же клиентом. — Широши хитро улыбнулся.

— Буду очень рада, — без колебаний согласилась Эльзевира.

— Он приедет завтра вечером и остановится у Марты — если, конечно, ты не возражаешь.

Широши был уверен, что никаких возражений не последует, но правила приличия…

— Не помню случая, чтобы я тебе когда‑нибудь в чем‑нибудь отказывала, мой верный Феликс, — кокетливо вымолвила Эльзевира. — Марта с удовольствием будет заботиться о мужчине. Боюсь, я со своими капризами ей порядком надоела.

— Зовут этого замечательного человека Серафим Кузьмич Филимонов. Ходить ему по улицам в Москве довольно опасно. Так что большую часть времени он, надеюсь, будет проводить в квартире. Ты пока с ним не встречайся. Я загляну в ближайшие дни и тогда вас представлю. Меня очень интересуют эти странные смерти, чувствую, что между ними и тем, что произошло с одним моим человеком, есть некая связь, — поделился своими размышлениями Широши.

— Твоего человека тоже убили? — озабоченно спросила Эльзевира.

— Нет. Но случился полный абсурд: вместо того чтобы лететь на встречу со мной в Вену, он оказался в Ярославле массажистом в футбольной команде, причем совершенно не помнит, почему и как это случилось. — В голосе Широши прозвучало глухое раздражение.

— Похоже на шуточки Шакала, — задумчиво произнесла Эльзевира, — хотя я слышала, что его казнили.

— Но ты не представляешь, сколько «шакалят» он оставил на Земле продолжать свое черное дело. Впрочем, сейчас не время обсуждать. Мы отвлеклись, и я не задал тебе главный вопрос: твой высокий гость посетил тебя один?

— Нет.

— Так что же ты молчишь? — почти выкрикнул Широши.

— Ждала, пока ты спросишь, — с кокетливой улыбкой невозмутимо произнесла Эльзевира. — Вспомни, сколько лет ты внушал мне, что женщине не пристало вылезать со своими глупыми соображениями, пока, ее не спросят.

— Не валяй дурочку, — грубовато прервал ее Широши, — в данном случае ты не поделилась важнейшей информацией. Так с кем он был?

— С довольно привлекательной юной девицей в кожаных штанах с какими‑то дурацкими нашлепками, представил ее как свою секретаршу и одновременно охранницу. Я где‑то читала, что среди так называемого современного российского бомонда, — Эльзевира брезгливо сморщила нос, — вошло в моду использовать привлекательных девиц в качестве охраны…

— Скорее всего, именно девица и уделила особое внимание статуе твоего Купидона, — сделал логичный вывод Широши.

— Не пойму только, зачем ему потребовалось прослушивать мою квартиру? — искренне недоумевала Эльзевира.

— Вот и я тоже пока не пойму, — согласился Широши.

— Он, однако, покривил душой, поскольку у него на этот счет имелись свои соображения, которыми он не считал нужным делиться с давней подругой, чтобы лишний раз ее не тревожить.

— Феликс, но тот человек все равно поймет, что его устройство обнаружено, и тогда они вновь попытаются проникнуть ко мне, — резонно предположила хозяйка.

— Пусть тебя это не волнует, больше они не сунутся. Я в ближайшее время с этим типом буду встречаться и как следует осажу его! — Широши принял важный вид.

— Ради меня? Как ты заботлив, мой милый Феликс! — Эльзевира и не попыталась скрыть свою радость.

— Конечно, во многом ради тебя. Впрочем, у меня есть к нему и другие, правда, Менее важные вопросы. — Лаже в таких, казалось бы, ничтожных мелочах Ши- гоши всегда оставался джентльменом.

В этот момент пронзительной трелью подал о себе знать сотовый телефон в кармане Широши.

— Выезжаю, — отрывисто бросил он в трубку.

— Ты всегда так спешишь, Феликс, — грустно заметила Эльзевира.

— Не сердись, срочная встреча, я появлюсь буквально на днях. Не забудь предупредить Марту по поводу Серафима Кузьмича. Он будет завтра к вечеру. На прощание старые друзья нежно расцеловались.

Так Савелий обрел надежное убежище в Москве. В силу обстоятельств надолго оторванный от родины, он теперь жадно смотрел телевизор, особенно, конечно, новости, внимательно изучал ворох разнообразных газет, которые Марта приносила ему каждый день, а по вечерам, скромно и неприметно одетый, прогуливался от «Водного стадиона» до «Речного вокзала», с удовольствием погружаясь в атмосферу Москвы, которую очень любил. И ждал, когда появится Широши…

Глава 13

ЧИП ДЛЯ ЧЖАО БИНА

Профессор Чжао Бин отличался маленьким ростом, но его огромный лоб всегда производил впечатление на собеседника. Особенно если это был богатый, перспективный клиент.

Молоканов и Позин услышали голос профессора, доносившийся из‑за покрытых черным лаком резных дверей с изображением героев классического произведения китайского фольклора «Сон в красном тереме». Голос Чжао Бина был тих, но внушителен.

Осторожно приоткрыв дверь, Позин заглянул внутрь, а затем обернулся и поманил пальцем Молоканова. Оба тихо вошли в небольшое помещение с приглушенным светом и присели на низенькие скамеечки в самом последнем ряду небольшого амфитеатра. Этот амфитеатр служил чем‑то вроде лекционного зала для Чжао Бина и его помощников.

Именно здесь профессор «обрабатывал» первичных клиентов, рассказывая им об искусстве китайской народной медицины.

— История китайской медицины насчитывает около трех тысяч лет… — со странным акцентом неторопливо вещал профессор Чжао Бин.

Он медленно прохаживался около столика, на котором лежал огромный том, явно древнего происхождения, с рукописными картинками и текстом.

— Основы китайской медицины изложены в книге «Хуанди Нэй цзин», что по–русски значит «О природе и жизни». — Профессор с благоговением прикоснулся к странице открытой книги, лежавшей перед ним.

Сам профессор по–русски говорил не очень хорошо, но старался правильно использовать те немногие слова, что знал.

— По преданию, эту книгу написал врач Бянь Цяо две с половиной тысячи лет назад. Это ему принадлежат мудрые слова: «Рана от ножа залечивается, перед раной, нанесенной языком, врач бессилен…»

Кроме Молоканова и Позина в полутемном помещении находились еще несколько человек, но их лиц при всем желании рассмотреть было невозможно, поскольку слушатели сидели к ним спиной. Вероятно, это и были новые ученики и клиенты профессора Чжао Бина…

Китайский ученый прервал восхищенное созерцание книги и поднял голову. Острый взгляд лектора выхватил из темноты Молоканова и его друга. В знак особого уважения профессор прижал к сердцу правую ладонь и склонился в почтительном, хотя и неглубоком поклоне.

В ответ Молоканов ограничился слабым кивком, но Позин никак не отреагировал.

— «Нэй цзин» — это энциклопедия медицинских знаний, касающихся распознавания болезней и лечения их, — веско произнес профессор Чжао. — Лечение болезней осуществляется главным образом воздействием на больной орган путем иглоукалывания, или акупунктурой, или прижиганием сигаретами из полыни, или чжень–цзю–терапией. Сущность этого метода заключается в раздражении определенных участков кожи или точек в зависимости от характера и симптомов болезни. Число таких точек около семисот, из которых около ста точек — самые важные. Главное — знать точно, где эти точки находятся, чтобы не совершить роковой ошибки. Как говорил мудрый Бянь Цяо, «прежде чем рассердиться, досчитай до ста, прежде чем ударить — до тысячи».

Профессор прервался лишь затем, чтобы перейти к другой книге, также лежавшей раскрытой, но уже на другом столике.

— Перед вами уникальный источник знаний, — торжественно и строго произнес профессор. — Более двух тысяч лет назад ученый Жун Фень написал этот справочник по фармакологии, содержащий сто тринадцать рецептов и описание приготовления и действия ста семидесяти видов лекарств. Кстати, а известно ли вам, что еще полторы тысячи лет назад в Китае научились проводить операции с использованием усыпляющих средств?

Позин чуть вздохнул и раздраженно поморщился. Молоканов понял, что его друга начинает утомлять эта неожиданная лекция. Да и он сам был бы рад покинуть это скучное местечко. Он уже прослушал как- то это выступление профессора, нашел его довольно занимательным, но во второй раз выслушивать то же самое большого желания не ощущал.

Аристарх осторожно дотронулся до плеча Позина. Тот понял это как приглашение покинуть аудиторию. Через минуту они бодро шагали по коридору, направляясь в сторону манящего запаха, шедшего из небольшого ресторанчика, который мудрый и расчетливый профессор содержал здесь же для клиентов. Недаром же он говорил, что еда для китайца — то же лекарство. А что хорошо для китайца, по мнению профессора, должно быть хорошо и для всех остальных представителей человечества.

Чжао проповедовал медицину тела, духа и мозга. И поэтому придавал особое значение целительным свойствам массажа, еды, секса и азартных игр.

Молоканову полюбилась здоровая и загадочная китайская кухня.

Поначалу раздражало то, что китайцы, как оказалось, напрочь избегали использовать молоко при приготовлении кушаний. А без молока Молоканов себе жизнь не представлял. Ему казалось, что раз у него такая «говорящая» фамилия, то его с молоком связывают особые, мистические, узы.

Решив по–своему отблагодарить Позина за интересный рассказ о нелегальных иммигрантах, Молоканов пустился в рассуждения о национальных особенностях китайской кухни. В этом вопросе он считал себя знатоком, что, впрочем, соответствовало действительности.

После того как у него появились деньги, Молоканов обошел множество национальных ресторанчиков в Москве и за рубежом. И решил, что китайская еда для его желудка — сама полезная. Поэтому и постарался узнать об этом предмете все, что было доступно его пониманию.

Невольно подражая профессору Чжао Бину, Молоканов начал с того, что сообщил собеседнику о том, что примерно полторы тысячи лет назад была составлена подробная кулинарная книга. Уже в то время кулинарное искусство являлось предметом серьезного изучения, что отчасти объясняется особым отношением китайцев к приготовлению пищи. Кулинарные каноны Китая требуют от повара, чтобы пища была не только вкусной, но и полезной, а иногда и лечебной.

В рецептуру почти всех блюд входит множество пряных трав, причем в определенном наборе и соотношении, большинство из которых являются одновременно и лекарственными. Неудивительно, что в древности профессии повара, лекаря и фармацевта обычно совмещались, а диетическая китайская кухня уходит корнями в ту же седую древность, что и обычная.

— Некоторые южно–китайские блюда отличаются особой остротой, — заметил Молоканов, после того как он и Позин расположились за круглым вращающимся столиком. — И эти блюда способствуют повышению потенции. Считается, что рисовые настойки на южно–китайских змеях не только укрепляют мужскую силу, но и помогают от многих недомоганий — например, от кашля или головной боли.

Позин отметил про себя, что после того как Молоканов начал с ним общаться, в речи Аристарха появились сложные слова, которых тот раньше просто избегал, опасаясь произнести неправильно и опозориться в глазах собеседников.

— В Китае считается, что пища людям дается небом, вследствие чего китайцам не знакомо понятие «перекусить», — веско заметил Молоканов, вероятно, цитируя по памяти какую‑то книгу. — Принятие пищи всегда расценивается как момент приобщения к культуре нации.

Выросший как из‑под земли официант–китаец, в неизменной сырцовой кофте, притащил на блюде паровые пресные пампушки «маньтоу», две пиалы с пресным вареным рисом и палочки.

Трапезу начали по–китайски — с зеленого чая без сахара. Затем перед едоками выстроилось множество сине–белых мисочек дорогого фарфора с холодными закусками — мелкими кусочками печени, мяса, рыбы, квашеных и вареных овощей.

Блюда состояли из виртуозно нарезанных продуктов в виде зернышек, соломки, в форме колосков пшеницы, лепестков хризантемы, образуя в целом изящные фигурки птиц, рыб, цветов, фруктов, драконов. Молоканов и Позин ели не торопясь и понемногу. Им доставляло удовольствие наслаждаться процессом поглощения блюд. Позин не преминул воспользоваться возможностью подчеркнуть свое превосходство над Молокановым, обучив его китайскому обычаю: гостю, в знак особого внимания, высшей заботы и уважения, принято подкладывать в пиалу угощение своими палочками.

Приятели долго спорили, решая, кто из них сегодня гость, а кто хозяин. Помирились на том, что стали подкладывать друг другу кусочки, соревнуясь в том, чтобы услужить соседу.

Их, познавших толк в китайской кухне, нисколько не смущала кажущаяся несовместимость компонентов, вкусов и ароматов — еще одна особенность китайской кухни. Поэтому они с одинаковым аппетитом поглощали свинину «с ароматом рыбы», говядину — с фруктовым вкусом», кисло–сладкие огурцы и еще множество рыбных кушаний, похожих на что угодно, но только не на рыбу.

Позин попытался рассказать китайскую поговорку, но забыл, как она точно звучит. Во всяком случае, смысл сводился к тому, что «правильно, по–китайски», приготовленная рыба не может иметь вкуса рыбы, иначе непонятно, зачем с ней что‑то делали.

Оба приятели, уже успевшие выпить приличное количество крепчайшей водки «маотай», пришли к выводу, что в этой поговорке «что‑то есть».

Официанты появлялись, словно из воздуха, и исчезали, оставляя после себя на столе очередную смену блюд: суп из ласточкиных гнезд и акульих плавников, голотурий, «пьяную рыбу», морских гребешков, вяленых медуз и каракатиц, маринованные утиные языки и яйца, а также саму утку, тушенную в рисовой водке, варенье из апельсинов и любимое блюдо китайских императоров: илангиланг — вяленые листья хризантем.

Процесс насыщения занял у Позина и Молоканова около двух часов. Время летело быстро, но у обоих не было тех ограничений, которые есть у простых людей: семья, работа, долг, обязанность жить по распорядку.

Позину было легко в обществе Молоканова, которого он считал своим преданным учеником, что позволяло не обращать особого внимания на его очевидные недостатки.

Молоканову же доставляло огромное удовольствие общество Позина. Александр был для него чем‑то вроде маяка в бурных водах жизни высшего московского света.

Постепенно Аристарх научился носить одежду от «правильных» модельеров, следить за модным цветом сезона и удачно подбирать себе галстук. Прислушиваясь к разговорам за столом в модном ресторане, он постепенно начал и сам время от времени вставлять реплики в разговор и с удивлением обнаружил, что к его мнению прислушиваются. Он не всегда отдавал себе отчет в том, что главным критерием здесь выступали его деньги, а не его ум.

Что касается интеллекта Молоканова, то его собеседник был достаточно тактичен и расчетлив, чтоб тот никогда не услышал смешки, которые раздаются у него за спиной. Плохо пришлось бы тому, кто посмел бы над ним смеяться. Люди инстинктивно понимали это и старались не задевать его больного самолюбия.

— А не настало ли время проверить свою удачу, милейший Аристарх? — лениво поинтересовался По зин, ковыряя в зубах кедровой зубочисткой и развалясь на вышитых парчовых подушечках в курительной комнате.

Молоканов извлек изо рта мундштук турецкого кальяна, к которому пристрастился в последнее время, и с воодушевлением поддержал идею.

— Удачу всегда надо проверять! Потому что, если удачу не проверять, она решит, что про нее забыли и покинет навсегда, — с пафосом провозгласил он.

— Так вперед, мой друг!

— Вперед!..

Покинув ресторан, они спустились по узенькой лестнице в подвальное помещение. Пройдя по тоннелю, стены которого были выложены кирпичом, друзья оказались перед глухой стеной.

Позин дотронулся до нее. Она оказалась влажной. Известка, прослоившая кирпичную кладку, осыпалась от легкого прикосновения.

— Этой кладке не меньше пятисот лет, — почти прошептал Молоканов, словно опасаясь вызвать духов тех, кто это подземелье соорудил.

— Мы находимся под Москвой–рекой, — отозвался Позин беззаботным голосом: судя по всему, его не трогала мрачная обстановка подземелья.

— Прямо под ней? — с некоторым страхом переспросил Аристарх, невольно взглянув вверх.

— Считается, что где‑то здесь спрятана знаменитая библиотека царя Ивана Грозного. Было бы интересно найти ее и узнать, что почитывал перед сном царь–изувер.

Молоканову эта идея категорически не понравилась. Ему захотелось поскорее выйти из‑под мрачных сводов. Он протянул руку и нажал на выступ в стене.

Часть ее отошла в сторону, открыв их глазам помещение огромных размеров.

Вероятно, это были подвалы какого‑то монастыря, чье название затерялось во тьме веков. Полукруглые своды, низко нависшие потолки, толстые квадратные колонны, расширяющиеся у основания, как корни мощных дубов. Все это внушало почтение.

Однако это было единственным, что осталось от старины. Все остальное принадлежало нашему времени.

Следуя одному из принципов своего подхода к медицине, Чжао Бин расположил под стенами древнего монастыря обитель самого разнузданного порока — игрового азарта, — игорный дом, который можно было считать в буквальном смысле слова подпольным, и попасть в него можно было только по протекции постоянных членов клуба. Это был элитный клуб.

Под древними сводами перемещались несколько сот человек, игравших в самые разнообразные азартные игры — от простых и известных до более замысловатых, название которым придумал сам профессор Чжао Бин, потому что лично их изобрел для удовольствия публики.

Здесь делались такие ставки и проигрывались такие суммы, какие не снились тем, «наземным», казино, где стараются привлечь внимание игроков зазывным светом разноцветных неоновых огней и выставленными у входа призами в виде машин и бутафорских мешков денег.

Позин и Молоканов остановились у входа, примеряясь, куда направиться. Они бывали здесь не раз и теперь доставляли себе особое удовольствие, дразня нервы ожиданием игры.

Справа расположились несколько столов с рулеткой, «калифорнийским» покером, столы для игры в «блэк–джек» и канасту, кости и «чак–олак» — игру, которую у нас принято называть «колесом фортуны».

Было даже отдельное местечко для любителей простецких игр вроде «буры» и «двадцати одного», но здесь места почти всегда пустовали. Даже те, кто прошел тюремные «университеты», предпочитали играть в другие игры, которые не напоминали бы им о темном прошлом.

В центре зала группа богато одетых китайцев ожесточенно резалась в азартнейшее китайское домино — маджонг. Игра прерывалась истошными воплями. Игроки иногда бросали кости и с криком накидывались друг на друга. Тогда вмешивалась охрана — здоровенные парни, появляющиеся из темноты, как призраки.

До поры до времени они оставались в тени, выстроившись вдоль стен и отделяясь от холодных кирпичей лишь для того, чтобы разнять спорщиков.

Ссора мгновенно затихала, и начинался новый раунд игры, за которой напряженно следили десятки горящих от азарта глаз.

Ту же картину игрового безумия можно было наблюдать рядом, где резались в еще более азартную китайскую игру — «фэнтай». Здесь охрана находилась постоянно рядом с игроками, чтобы умерить их пыл и вовремя выхватить из руки разошедшегося игрока цаор — кривой, со специальными зазубринами, нож, который оставляет навеки отметки даже на костях неприятеля.

Особо рьяных уводили в темноту, откуда они воз–вращались тихими и присмиревшими.

Здесь же играли в китайскую рулетку. Все отличие от обычной рулетки заключалось в том, что в китайской было в два раза больше номеров, шесть цветов вместо двух и два колеса, вращавшиеся одновременно. От этого игра делалась такой азартной, что вокруг стола стоял непрерывный гул, как на рынке во время внепланового налета сотрудников ОМОНа на нелегальных иммигрантов.

По залу перемещались астрономические суммы в долларах, исчезавшие в отверстии, проделанном в центре стола. У некоторых игроков карманы распухли от фишек, другие отходили от стола с дикими глазами и старались побыстрее исчезнуть, чтобы вернуться через час с новой пачкой денег.

Слева располагались совсем уж экзотические виды развлечений. К ним и направились Молоканов и Позин. Им уже изрядно надоел обычный набор азартных игр, предлагаемых в Москве. Поэтому игорный дом Чжао Бина, действовавший под вывеской Центра народной медицины, оказался как нельзя кстати.

Сначала приятели постояли около огромного круглого лабиринта. В центре его пищали сбившиеся в шевелящийся комок белые мыши, а сразу с нескольких точек в лабиринт одновременно запускались несколько черных страшно ядовитых змей — мамб. Голодные рептилии шипели и ползли на мышиный писк.

Игроки делали ставки на ту змею, которая, по их мнению, первой приползет в центр круга и проглотит мышку.

Зрелище показалось Позину отвратительным. В равной степени ему не нравились и прочие китайские забавы, организованные Чжао Бином для пробуждения в человеке самых низменных чувств — вроде запускания голодной крысы внутрь живого поросенка.

Визг несчастного животного, внутренности которого жадно прогрызала голодная зубастая тварь, доводил игроков до яростного исступления, но вызвал у Позина лишь позыв к рвоте. Он хотел уйти, но, взглянув на Молоканова, изменил решение.

Аристарх смотрел на громадных черных змей расширенными глазами. Ноздри его раздувались, и он хрипло дышал, словно это он сам полз к несчастной мыши, полный желания проглотить теплое существо, покрытое короткой белой шерсткой.

В какой‑то момент Позину показалось, что он очень мало знает Аристарха Молоканова, несмотря на то, что общаются они уже не первый месяц.

Впрочем, он до сего дня так и не знал об источнике денег Молоканова. Глядя на то, с какой легкостью его новый знакомый спускает безумные суммы на всякую ерунду, Позин временами верил, что Аристарх открыл секрет изготовления денег из воздуха.

Александру удалось привлечь внимание Молоканова тихим покашливанием. Пришлось сослаться на легкое недомогание, вызванное простудой.

— Это все от подземелья, — жаловался Позин, увлекая Молоканова подальше от шипящих змей и жадно пищащих мышек. — Надо же такое придумать: храм азарта — под водами Москвы–реки! Едва ли инспекция по игорным заведениям додумается до того, чтобы бурить дно реки посреди фарватера!

Молоканов согласно кивал, но глаза его уже были устремлены на новый объект.

Перед друзьями находился огромный аквариум, в котором было не меньше тонны воды. На дне аквариума тут и там были разбросаны причудливой формы раковины, миниатюрные копии рыцарских замков, белоснежная галька и мелкий песочек. Со дна аквариума к его поверхности устремлялись ажурные кружева водорослей. Они слегка покачивались, едва колеблемые пузырьками воздуха, который нагнетался в аквариум невидимым, но мощным компрессором.

Но главное заключалось в другом.

Подчиняясь невидимому сигналу крупье, десятки разноцветных рыбок выпускались в аквариум. Они сновали по всему пространству, ограниченному толстыми стеклами. Постепенно рыбки успокаивались, и наступало время битвы.

Водоплавающие оказались каледонскими меченосцами. В их хвостах виднелись острые лезвия, вживленные еще в мальковом возрасте. К жабрам каждой из рыбок были прикреплены крохотные номерки, по которым их можно было различать. Как известно, каледонский меченосец на дух не переносит присутствие рядом с собой мужской особи своего вида. И немедленно вступает с ним в смертельную схватку, отчаянно молотя хвостом по его бокам.

В природе дело заканчивается простым изгнанием противника со своей территории. Здесь, в аквариуме, превращенном в поле грандиозной битвы, драка шла не на жизнь, а в полном смысле на смерть.

Рыбки разделились на пары и бросились друг на друга, нанося жестокие удары своими удлиненными хвостами. Откуда рыбкам было знать, что они наносят смертельные раны?

Вода в аквариуме потемнела от крови, количество бойцов на глазах уменьшалось по мере того, как погибшие рыбки, одна за другой, либо всплывали на поверхность воды брюшком вверх, либо, если повреждался воздушный пузырь, опускались на дно.

Группа игроков напротив аквариума прыгала от восторга. Ставки росли. Проигравшие торопились сделать решающие ставки на фаворитов смертельной схватки.

Позин и Молоканов сочли, что зрелище дохлых рыбок слишком неаппетитное, и удалились.

Рядом с аквариумом находилось продолговатой формы подобие маленькой теплицы со стеклянными стенками. Внутри, в свете сильных ламп, выстроились ряды маленьких коробочек с землей, откуда пробивались слабые побеги соевых бобов.

Это тоже была азартная игра и называлась она «Вечное терпение». Выигрывал тот, кто поставил на побег, который к определенному, заранее оговоренному, сроку вырастал выше остальных.

Теплица тщательно закрывалась, опечатывалась, чтобы недобросовестный игрок не смог подбросить в «свою» коробку какой‑либо стимулятор для увеличения длины побега.

В этом состязании заключались самые большие ставки, и здесь играли те, кто обладал поистине железными нервами.

Участвующие игроки навещали свои растения каждый день, терпеливо ожидая заветного момента, когда будет подведен итог игры и объявлен победитель.

Посещение игорного заведения, к удивлению Позина, не произвело на Молоканова обычного эффекта. Вместо того чтобы привычно сорить деньгами и стремясь поразить окружающих безумными ставками, Молоканов как‑то быстро погрустнел и задумался.

— Что за мысль тебя гнетет, любезный Аристарх? — Позин позволил себе задать приятелю осторожный вопрос.

— Да все не дает мне покоя рассказ об этой ужасной болезни, — рассеянно ответил Молоканов, глядя на Позина затуманенным взглядом. — Я много слышал о ней ранее, но не представлял, насколько это опасный бич. Расскажи мне об этом подробнее.

— Боюсь, моя компетенция исчерпана, — нарочито официально ответил Позин. — Тебе бы со специалистом посоветоваться.

— А где его взять, такого специалиста?

— Кажется, специалист по атипичной пневмонии находится здесь, в этом зале.

Молоканов обвел помещение игорного заведения изумленным взглядом:

— Где же он?

Позин расхохотался:

— Да вот же!

Александр указал на профессора Чжао Бина, гордо восседавшего на специальном, с высокой спинкой, стуле, установленном посередине зала на возвышении, убранном цветастыми коврами. Он, видимо, закончил свою лекцию и теперь наблюдал за событиями здесь.

Молоканов хлопнул себя по лбу:

— Я идиот! Подумать только: вот он, рядом, настоящий китаец, человек из страны, где эта болезнь появилась и где с ней так успешно управились! А я‑то думал об Академии медицинских наук, о наших профессорах… Как говорят у нас в народе: «Искал рукавицы, а они — за поясом!»

Молоканов быстро и как‑то нервно оживился. Глаза его заблестели, движения сделались суетливыми и беспорядочными. Он то потирал лоб, то принимался насвистывать что‑то невнятное, то вдруг резко дергал подбородком.

От Позина не укрылось возбужденное состояние приятеля. Ему стало крайне интересно: что же такое Молоканов нашел в словах Позина, что заставило его столь быстро потерять контроль над собой? А может, это касается того таинственного источника огромного состояния Молоканова, о происхождении которого ему так до сего дня ничего и не известно?

В сущности, Александру было безразлично, где Молоканов берет свои капиталы, но обычное человеческое любопытство время от времени давало о себе знать, особенно когда Аристарх щедро и без видимых эмоций оплачивал его очередные, иногда достаточно крупные, проигрыши.

Молоканов не скрывал своего намерения как можно быстрее покинуть заведение Чжао Бина, неожиданно сославшись на головную боль.

Позин не стал ему указывать на то, что, по меньшей мере, странно уходить из лечебницы по причине болезни. Наоборот, он предложил Молоканову не медлить, а тут же отправиться домой и отдохнуть хорошенько.

— Неужели вы покидаете нас, дарагая Аристраха? — с огорчением воскликнул профессор Чжао Бин, когда друзья подошли к нему попрощаться и поблагодарить за гостеприимство. — А как же мой «Домик утех»? Я привез для вас новые развлечения.

Поколебавшись, Молоканов отказался от приглашения, хотя был и не прочь посетить еще одну «лабораторию» китайца.

«Домик утех» представлял собой что‑то среднее между стриптиз–салоном и цирком. Представления, которые там давались, профессор Чжао Бин считал важным элементом в программе психоэнергетического воздействия на клиента. Зрелище должно одновременно возбуждать и лечить, полагал хитроумный профессор.

С этой целью он привозил из отдаленных азиатских районов женщин, которые демонстрировали приемы половых сношений с самыми разнообразными животными: змеями, свиньями, обезьянами. Зрелище было столь диким, если не сказать похлеще, что заставляло особо нервных зрителей действительно падать в обморок.

Сегодня Молоканова занимали иные мысли, чем желание смотреть на то, как крохотная вьетнамка сношается с енотом. Также ему было неинтересно представление с участием секс–мастера из провинции Гуаньдун, умудряющегося одновременно ублажить сразу десять женщин. И уж вовсе его не интересовала дама из Лаоса, которая на глазах у публики засовывала в свое влагалище грецкий орех и раскалывала его одним лишь сокращением мышц нижних губ.

На следующий день Аристарх связался с Глафирой.

— Надо бы тебе потрудиться, любезная моя, — с обычной своей нагловатой требовательностью заявил Молоканов. — Что‑то за последнее время от тебя совсем мало толку.

Глафира испуганно заверещала:

— Да что вы, Аристарх Петрович, я изо всех сил стараюсь! Вот и сегодня уже отправила вам по факсу сведения на клиентов. Неужели не получили?

— Получил, — неохотно подтвердил Молоканов. — Но это все — ерунда, семечки, так сказать. Требуется кое‑что посерьезнее и поконкретнее.

Глафира напряглась.

— Сегодня сделаешь наш специальный укол профессору, — сухо произнес Молоканов, поставив ударение на слове «специальный». — И не позже, чем через час.

— Но как же я это успею? — растерянно воскликнула Глафира.

Видно было, что ей жаль маленького китайца, который теперь станет одним из овощей на огороде Молоканова.

— Это уж твои проблемы, — отрезал Молоканов. — Нашла же ты способ обчищать больничные сейфы и торговать наркотой прямо в «кремлевке». Или забыла уже?

Аристарх бросил трубку.

Глафира посидела немного, успокоилась и пришла к выводу, что ничего страшного, в принципе, не происходит. Ну подумаешь, профессор. И посолиднее людям уколы делала. И вроде бы ничего. Живы все и здоровы. Некоторых она видела и после того, как они эти уколы получили. Ходят к профессору на процедуры, как ни в чем не бывало. Значит, и профессору инъекция ничем не повредит, уговаривала она себя.

Глафира отомкнула свой персональный сейф, открывавшийся при наборе только ей известного кода, и достала маленькую металлическую коробочку. По виду — обычный никелированный стерилизатор, в котором медсестры держат шприцы. В коробочке действительно находился шприц, уже заряженный наночипом и готовый к употреблению.

Как сделать укол китайскому ученому, чтобы тот ничего не заподозрил, Глафира знала наперед.

Дело в том, что профессор страдал от сильной наркотической зависимости. «Грехи молодости», как говорил он сам, доверив Глафире самую большую свою тайну.

Когда он был еще совсем молодым студентом, то решил поэкспериментировать на себе с наркотиками. Вот и довел себя до того, что зависимость стала почти необратимой.

Профессору стоило больших трудов побороть самого себя. Но время от времени он вводил себе состав собственного изобретения, который снижал тягу к наркотикам. Так, на всякий случай. Профессор верил в силу разума, но и от фармакологических средств не отказывался.

Только одна Глафира, за короткое время сделавшаяся доверенным лицом профессора, знала эту его тайну. Едва ли к нему пришли богатые клиенты, про ведай они о том, что их лекарь сам испытывает тягу к наркотикам.

— Глафира–сан, ты мой спаситель, — довольно приветствовал профессор Глафиру, появившуюся на пороге его кабинета с коробочкой в руках.

Заговорщицки подмигнув Глафире, он закатал рукав и присел на стульчик. Глафира протерла точку на плече спиртом и сделала укол. Она давно догадывалась, что уколы оказывали на профессора, скорее, психологическое воздействие, чем медикаментозное. Поэтому он не должен был почувствовать, что ему вводят совсем не то, что ожидал.

Не прошло и получаса, как профессор вышел из кабинета и прошел мимо Глафиры, сидевшей за столом в его приемной.

Глафира внимательно посмотрела на лицо китайца. Вроде бы все, как обычно. И голос тот же.

Профессор произнес, как всегда, вежливо?

— Глафира–сан, я еду в магазин Ло Хэя. Буду отсутствовать два часа. Проведите прием первичных больных без меня.

— Хорошо, профессор.

Магазин Ло Хэя — тайный притон, где продавались травы, контрабандой привезенные в Россию из стран Азии. Использование многих из них даже в Китае официально не разрешалось, потому что эти травки имели множество побочных эффектов. Но профессор Чжао Бин применял их осторожно — в допустимых, как он считал, дозах. Вот почему никто из его клиентов не скончался раньше отведенного ему судьбой времени.

Глафира проводила профессора до дверей и тут же позвонила Молоканову:

— Я сделала все, как вы просили.

— Не просил, а приказал! — крикнул раздраженный Молоканов. — Когда ты, наконец, поймешь, что по гроб жизни мне обязана!

Глафира опустила трубку и долго сидела с заплаканными глазами. Это же надо было тогда так влипнуть!

Но больше этих личных проблем ее интересовал еще один вопрос. Профессор сказал, что направляется к Ло Хэю. Но ведь сегодня «Праздник тысячи лун», и магазинчик контрабандиста закрыт.

Китайцы, в том числе и преступники, свято соблюдают национальные традиции, находясь даже за многие тысячи километров от дома.

Интересно, куда же в действительности уехал профессор Чжоу Бин?..

О том, куда направился профессор, знали лишь Молоканов и Водоплясов. Иннокентий, по приказу Аристарха, заставил несчастного профессора подчиняться инструкциям Молоканова. Теперь маленький китайский ученый Чжао Бин находился в полной власти Молоканова. Вживленный в его организм наночип превратил его в самого настоящего робота, мгновенно исполняющего любое приказание хозяина.

Прошло полтора часа после того, как он покинул собственный кабинет. В настоящий момент китаец находился в загородном доме Молоканова, куда его доставил на машине верный Боня.

Когда профессор покинул здание своей клиники, Боня уже поджидал его в условленном месте.

Повинуясь указаниям Водоплясова, профессор безропотно свернул за угол, уселся на заднее сиденье машины. Автомобиль сорвался с места и вскоре доставил Чжао Бина с тщательно завязанными глазами к хозяину.

Через пару минут профессор сидел перед Молока- новым, пристроившись на краешке стула, который был для него слишком высок. Сам Молоканов развалился в глубоком кожаном кресле. На столе лежал включенный диктофон.

Чжао Бин с остановившимся взглядом рассказывал Молоканову все детали своей богатой биографии. Эти подробности были столь захватывающими, что Молоканов слушал их, как детективный рассказ.

— Председатель Мао был мудрый человек. Он понимал, что одним лишь сборником цитат из его великих произведений войну не выиграешь. Требовалось нечто более серьезное. Нас, молодых студентов химического и биологического факультетов Пекинского университета, собрали однажды и привезли лично к нему. Председатель Мао разговаривал с каждым из нас. Он дал нам наказ и мы поклялись, что претворим в жизнь этот наказ самого великого человека Вселенной.

Молоканов не перебивал. Любая подробность могла оказаться важной.

— Великий Председатель Мао поручил нам разработать методику бактериологической и биологической войны. По его приказу для нас выделили помещение в горах, много денег, приборов, реактивов. Привезли подопытный материал: представителей городской интеллигенции, которых в годы «культурной революции» во множестве высылали в деревню на «трудовое перевоспитание». Там‑то они и пропадали. Никто не интересовался после их судьбой. Родственники боялись, а друзей у них не было. Объявить себя другом «врага народа» — чистое самоубийство!

Аристарх слушал его совершенно бесстрастно: ни капельки сочувствия к «подопытным» не отразилось на его лице. Оно выражало не ужас, а, скорее, простое любопытство.

— Сначала — несколько исторических фактов, — продолжал меж тем Чжао Бин. — В середине восемнадцатого века англичане–колонизаторы Северной Америки всерьез планировали распространить оспу в индейских мятежных племенах. История умалчивает, было ли это сделано на самом деле или индейцев досконало обычное пьянство. Во время Первой мировой войны немцы заражали сапом и сибирской язвой лошадей в кавалерии противника, в частности французов. В девятьсот пятом году прошлого столетия в Петрограде был задержан германский агент с бациллами чумы. Чистая случайность спасла Россию от страшной эпидемии. А уже в шестнадцатом году турецкий врач Гамид Осман при участии немецких медиков заразил полтысячи русских военнопленных сыпным тифом.

— Это каким же образом? — поразился Молоканов.

— Турок заявил, что проводит прививку от малярии. Русские ему по наивности поверили, потому что он все‑таки врач.

— Эти события очень важные, — нетерпеливо заерзал в кресле Молоканов. — И конечно же, все они весьма интересны. Но не пора ли переходить к нашим дням, профессор?

— Извините меня, я стараюсь ввести вас в суть вопроса, — поспешил оправдаться профессор и продолжил: — Во время Второй мировой войны, по заданию военного министерства и генерального штаба Японии были созданы специальные базы по производству смертоносных бактерий чумы, тифа и холеры — особые секретные формирования Квантунской армии. Эти части именовались номерами: «Отряд 731», «Отряд 100» и «Отряд «Эй-1644»». Полученное оружие применялось против войск и гражданского населения Монголии и Китая. Во время смертоносных экспериментов погибли тысячи и тысячи людей. Захваченная после войны документация частично попала в руки народной армии Китая.

Профессор закашлялся. Он вынул из кармана большой красный платок и вытер им вспотевший лоб. Казалось, у него начался приступ лихорадки. Молоканов понял, что до этого дня Чжао Бин старался изо всех сил забыть свое прошлое, а эта сегодняшняя исповедь заставила его заново пережить страшные дни в лабораториях Председателя Мао.

— Сотрудники японского «Отряда 731», руководимого Исии Сиро, изучали на американских военнопленных степень восприимчивости организма человеке к разным инфекциям. Японцев интересовал иммунитет англосаксов к заразным болезням. Делалось это для того, чтобы подготовить наиболее эффективное бактериологическое оружие против США и Великобритании. Затем последовали испытания на населении Китая, когда над городами Нимбо и Чандэ были распылены бактерии чумы, нанесенные на маленькие кусочки ваты и рисовые зернышки. Точное число умерших от эпидемии чумы не установлено до сих пор.

— Значит, вы использовали опыт японцев в своих разработках? — уточнил Молоканов.

На тот день это был единственный материал, который прошел испытания на людях, — терпеливо объяснил Чжао Бин. — Но мы не стали останавливаться на том, чего достигли японские ученые. Китайские ученые пошли дальше. Мы усовершенствовали методы доставки бактериологического оружия, добились того, что материал из одной только бомбы распылялся над огромной территорией. Успехи нашей группы были столь велики, что после успешных испытаний меня назначили начальником лаборатории бактериологической защиты.

— Давайте‑ка ближе к теме атипичной пневмонии, — нетерпеливо перебил Молоканов профессора.

Чжао Бин слабо улыбнулся:

— Партия и Председатель Мао поставили передо мной и сотрудниками моей лаборатории новую грандиозную задачу. Дело в том, что способы производства и использования бактерий чумы, холеры, оспы, малярии известны всему миру. В случае обнаружения подобных производств на территории коммунистического Китая мы могли бы подвергнуться ядерной атаке наших тогдашних врагов — СССР и США. Да и идеи коммунистического строительства в Китае были бы окончательно дискредитированы в глазах мировой общественности.

— Оставьте вы всю эту политику в покое! — обозлился Молоканов. — Не испытывайте мое терпение, милейший профессор!

Чжао Бин торопливо продолжил:

— Теперь мы должны были найти способ сделать так, чтобы любую, самую легко переносимую болезнь, быстро излечиваемую современной медициной, превратить в грозное оружие. Для этого требовалось в возбудителе этой болезни обнаружить компоненты, при воздействии на которые многократно усилился бы болезнетворный эффект. В медицине это называется «катализатор отрицательного действия».

— А если попроще? — буркнул Молоканов.

— Представьте себе, что вы подхватили простуду, — терпеливо объяснил профессор. — Раньше вам было бы достаточно принять аспирин и держать ноги в тепле. Болезнь прошла бы сама собой. Но если бы это была простуда, которая вызывает тяжелейшие, необратимые последствия, то ваша гибель стала бы неминуемой. И никто никогда не докажет, что вы умерли в результате применения биологического оружия, потому что налицо все симптомы классического осложнения, давно описанного в научной медицинской литературе.

После некоторого перерыва, вызванного тем, что Молоканов менял пленку в диктофоне, профессор продолжил:

— Наша лаборатория изобрела такие катализаторы. Теперь мы могли сделать смертельной даже сенную лихорадку, даже зубную боль или элементарный насморк. Мы пошли дальше: никто и никогда не смог бы доказать, что осложнения после этих болезней вызваны искусственно полученными средствами. Никто и никогда, — повторил профессор.

— И во что же все это вылилось? — вырвалось у Молоканова.

— Наступили годы перемен, — с сожалением произнес профессор. — Я и мои люди оказались не у дел. Финансирование нашей работы было свернуто, нас распустили по домам, приказав держать язык за зубами.

— А что произошло с вашими «катализаторами»? — В голосе Молоканова звучала явная заинтересованность.

— Произошло ужасное, — прошептал профессор, и глаза его округлились. — Наши препараты должны были быть захоронены в пустыне, на севере страны. Но в результате чьей‑то преступной халатности часть биологического материала была направлена для исследований в самую обычную гражданскую лабораторию, где не было никаких средств защиты от биологической опасности.

— Ну и…

— Результат — эпидемия атипичной пневмонии. Профессор произнес это с явным облегчением.

Словно сбросил камень с души.

— Вирус вырвался на свободу, — продолжил он. — Мир оказался на грани гибели. Мы опровергли утверждение, что пневмококк не может вызвать поражение легких без дополнительных факторов, и доказали, что токсоплазма может распространяться воздушным путем. Пневмококк в соединении с токсоплазмой и есть биологическое оружие…

Молоканов ощутил тяжелейший озноб по всему телу. Он поймал себя на мысли, что с огромным облегчением съездил бы по морде этому придурошному ученому, создавшему нечто похлеще атомной бомбы…

И впервые задумался о том, какого страшного джинна он сам, Молоканов, выпустил из бутылки…

Глава 14

РАЗБОРКА С КИТАЙЦАМИ

Дальше события, на которые намекал Арамис, развивались стремительно.

Джулия слезла с мотоцикла и огляделась. Она плохо знала новую Москву. Вокруг нее — нагромождение домов, какие‑то постройки с покатыми крышами из блестящего металла, похожие на гигантские склады. Трудно было определить, то ли это окраина огромного города, то ли она находилась в одном из старых кварталов, застроенном и перестроенном в соответствии со вкусами новых владельцев здешней земли.

Мотоциклы стояли прямо напротив шестиэтажного здания, построенного в первой половине прошлого века. Об этом можно было догадаться по толстым, едва ли не метровой толщины, стенам, сравнительно небольшим окнам и затейливым украшениям в виде колосьев пшеницы и кистей винограда, разбросанных тут и там по всему фасаду.

Желтое покрытие стены основательно облупилось. По стенам побежали широкие трещины, местами штукатурка отвалилась, обнажив большие участки кирпичной кладки.

В целом создавалось впечатление, что у здания нет хорошего хозяина. Он не довел бы добротное строение до такого безобразного состояния. А вот месторасположение дома Джулии понравилось.

В его многочисленных окнах горели яркие огни. Даже отсюда, с улицы, было видно, что комнаты до самого потолка заставлены картонными коробками и клетчатыми клеенчатыми баулами. Иногда в окнах появлялись лица, но разглядеть их в темноте было практически невозможно.

До ушей Джулии доносилась незнакомая речь. Впрочем, прислушавшись, она поняла, что обитатели этого грязноватого муравейника общаются только по- китайски.

Джулия обожала китайскую еду и частенько заказывала в Нью–Йорке что‑нибудь вкусненькое из ближайшего к ее дому китайского ресторанчика. Как правило, еду приносил желтолицый субъект, с трудом говоривший по–английски. Поэтому Джулии волей–неволей пришлось выучить несколько слов по–китайски, чтобы хоть как‑то общаться с разносчиком восточных блюд.

— Китайское общежитие, — пояснил Арамис, перехватив недоумевающий взгляд Джулии, и со вздохом добавил: — Какой только заразы там нет! Крысы, слизни длиной с карандаш, какие‑то странные зеленые тараканы, которые кусают и оставляют у человека под кожей червяков… Впрочем, тебе это известно. У вас, там, в Америке, есть свои китайские кварталы.

Разумеется, Джулия знала о «чайна–таунах» или «китайских городках».

Это целые районы американских городов, заселенные в подавляющем большинстве этническими китайцами. Там свои правила, свои законы.

Американская городская полиция боится туда нос сунуть. Поэтому городские власти открывают в этих «чайна–таунах» полицейские участки, в которых штат состоит из одних китайцев. Чтобы, значит, хоть какая- то власть в районе все‑таки была.

Правда, «чайна–таун» в Америке — это еще и довольно интересный и яркий с виду уголок огромного города, отличающийся от общей серой массы домов, в которых проживают рядовые белые и черные граждане США. И если найдется толковый провожатый, у которого есть надежное прикрытие, прогулка по «чайна–тауну» может Оказаться весьма интересной и увлекательной.

Множество лавочек с восточными травами, едой, ароматическими веществами, керамикой и деревянными фигурками. А главное — красочные праздничные шествия, которые организуются едва ли не каждый день. Святых у китайцев множество, так почему бы и не отпраздновать день рождения каждого? Однако за праздниками китайцы не забывают еще и трудиться, как муравьи, откладывая часть денег на счастливую жизнь.

Но эта громадная каменная махина, грязная и обшарпанная, никак не походила на привычное для Джулии строение в американском «чайна–тауне». Мрачное здание, скорее, напоминало тюрьму или укрепленный замок, обитатели которого каждую минуту готовы отразить нападение врага.

— Все здесь? — Арамис обежал быстрым взглядом байкеров, сгрудившихся рядом. — Значит, так, братва. Каждый знает, что ему делать. Никаких изменений в плане нет и не будет. Мы китайцев хорошо изучили, не так ли? Вопросы есть?

По дружной группе байкеров пронесся одобрительный гул и ругательства в адрес «желторожих». Никаких возражений и вопросов не последовало.

Арамис одобрительно кивнул и продолжил:

— Сейчас я и вот она, — он ткнул пальцем в опешившую от неожиданности Джулию, — пойдем на переговоры. Из меня парламентер хреновый, поэтому, если что, она меня поддержит. Юлька — девка сообразительная, фишку сечет и сразу скумекает, что к чему. Вопросы есть?

И снова вопросов не последовало. Байкеры разбрелись, кто куда.

Арамис обернулся к Джулии:

— Это ничего, что я с тобой не посоветовался?

— Все нормально, — не очень уверенно ответила она.

— Тебе нужна разрядка, не так ли? А мне — поддержка. Короче, двинули к общаге, а по дороге я тебе все объясню в двух словах. — Он быстро пошел вперед, Джулия последовала за ним.

По словам Арамиса, в Москве насчитывалось около тридцати общежитий, заселенных китайцами, вьетнамцами и прочими выходцами из Южной и Юго–Восточной Азии. В подавляющем большинстве вся эта «желтожопая», как презрительно бросил Арамис, братия не имеет никаких документов на право проживания, а тем более на право работать в России. Все эти здания были захвачены лет десять назад и за это время успели превратиться в натуральные крепости. Точнее, в бронированные склады товара без накладных. Все попытки выставить оттуда настырных китайцев ни к чему не привели.

— Представь себе такую общагу после генеральной чистки милицейскими властями. Вроде бы ОМОН выгнал всех, — рассказывал на ходу Арамис, — все двери опечатаны, охрану сменили. А поутру оказалось, что дом опять полон китайцами. Словно они из стен вышли!

— Как же это получается? — поразилась Джулия.

— До московских китайцев, понятно, ей и дела нет, но просто интересно найти объяснение этому феномену.

— Да очень просто! — развеселился Арамис. — У них есть специальные приспособления, чтобы забираться с улицы через окна. А еще — они излазали все подземные коммуникации вокруг здания. И знают, через какие люки проще проникнуть внутрь, минуя главный вход. Вот так.

— И в чем будет наша задача?

— Сейчас мы зайдем внутрь здания, — деловито сообщил Арамис, — поговорим со «старшим». Есть там у них такой — Ван, так, «деловая колбаса», — презрительно отозвался он о предводителе китайцев. — Его как огня боятся остальные китаезы. Он их вроде как крышует. Мы предложим ему в течение пары–тройки часов убраться из здания. Товар пусть выкидывают в окна. В основном в здании хранятся шмотки: спортивные костюмы, кроссовки и прочая мутотень — все подпольного изготовления и дерьмового качества. Так что ни–чего не разобьется, даже если с крыши сбросить.

— А если китайцы не согласятся уходить?

— Разумеется, не согласятся! — воскликнул Арамис. — Но у нас есть аргумент. Мы их оттуда выкурим. Но для приличия надо же предложить им самим покинуть помещение, чтобы потом не было претензий к московским байкерам, будто мы звери и заживо людей сожгли.

У Джулии оставался только один вопрос:

— А зачем вам это надо, вы что, боретесь за этническую чистоту родного города?

— Пока нет, — отмахнулся Арамис. — До этого дело пока не дошло. Если бы только ради этнической чистоты — так этот домишко еще до нас кто‑нибудь поднял бы на воздух при помощи пары сотен килограм мов тротила. А нам заплатили, чтобы мы очистили здешнее пространство. Кто‑то выкупил эту землю, а «маленький Китай» новому хозяину ни к чему.

Выселять всю эту азиатскую банду обычным путем, официально, — долгий и муторный процесс. А мы взялись провернуть все дело часа за два, причем за умеренную плату.

— А почему за умеренную плату?

— А потому, что нам это дело самим по кайфу.

За разговорами не заметили, как подошли к главному входу в здание.

Арамис нажал кнопку переговорного устройства и уверенным голосом произнес:

— Мы к Вану. Открывай ворота.

В домофоне зашуршало, и хриплый голос недовольно спросил с акцентом:

— А ты с ним дагаварилася?

— Открывай дверь, козел драный! — заорал мгновенно взбешенный Арамис и с силой засадил кованым носком байкерского ботинка по тяжеленной металлической двери. — Не зли меня, жополиз китайский!

Вероятно, за дверью сообразили, что дешевле под–чиниться: загремели мощные засовы, и дверь со скрипом приоткрылась, как ворота старинного замка.

Арамис скрылся за дверью первым. Затем оглянулся и позвал Джулию. Она вошла и увидела столик, вокруг которого расположились несколько мужчин, часть из которых, по крайней мере на вид, — славяне, все в черных комбинезонах — униформе охранников. За их спиной начинался коридор, уходивший в глубь здания.

— Ведите нас к Вану, — потребовал Арамис, не дожидаясь вопросов. — У нас договоренность с ним есть. Живо поворачивайтесь, хомяки желторожие!

Видно было, что охрана не привыкла к такому обращению. Самый крупный из мужиков открыл было рот, но, взглянув на выражение лица Арамиса, решил, что разумнее промолчать. Только кивнул одному из сидевших за столом, рябому и маленького роста парню. Тот вскочил и устремился в коридор.

Арамис и Джулия последовали за ним.

В здании кипела своя, особая жизнь. Справа и слева в стенах имелось множество дверей, еще более прочных, чем входная, — металлических или даже бронированных. Из комнаты в комнату через коридор сновали китайцы. Одни перетаскивали громадные тюки и коробки. Другие осторожно несли в кастрюльках еду, распространявшую неприятный запах.

Мимо Джулии проскочил крохотный китайчонок, прижимавший к груди две пачки паспортов — китайских и российских. От тех и других исходил запах свежей типографской краски.

— Так и живут, — пояснил Арамис, провожая взглядом «паспортиста».. — У него в лапах — полсотни паспортов. Это на тысячу китайцев. По двести китайских морд на один паспорт. Они ведь на наш, русский взгляд, все похожи друг на друга, как фасолины. Кто там разберет, чей в действительности этот паспорт? Если так дело пойдет дальше, можно Москву вскоре переименовать в «Пекин-2».

Рябенький провожатый подошел к деревянной дверце, толкнул ее плечом и пригласил спуститься за ним вниз, в подвал.

Джулия осторожно передвигалась позади Арамиса, опираясь рукой о его сильное плечо: она боялась оступиться. Лестница была слабо освещена, словно специально, для того, чтобы здесь кто‑то свернул себе шею.

Зато в подвале была совсем иная картина. Море огней, красок и музыки. Создавалось впечатление, что они попали на праздник.

— Вот–вот, — вздохнул Арамис. — Нам кажется, что бедно они живут, в ободранном домике, а оказывается, совсем не хило. Вот и верь им после этого!

Они долго шли по извилистому лабиринту. Вероятнее всего, здесь раньше размещалось бомбоубежище. Вдоль коридоров расположились многочисленные отсеки с мощными дверями, в которых шла своя жизнь.

В одной большой комнате стрекотали сто или более швейных машинок, за которыми беспаспортные и безвизовые китайцы изготавливали поддельные штаны «Адидас» и майки «Найк». Грохот от машинок стоял такой, что можно было оглохнуть.

Пока Арамис и Джулия шли мимо, никто из китайцев не оторвал голову от работы и не бросил на них взгляд. Вдоль рядов швейных машинок ходили надсмотрщики со злыми лицами. Не хватало только хлыстов.

— Прямо как на галере, — ухмыльнулся Арамис. — Плохо работаешь — ступай за борт! Худшее наказание — это когда провинившегося выбрасывают за ворота дома. Такие живут не больше суток. Помирают от страха в незнакомом городе. Кстати, кладбище у них здесь тоже свое. Отрыли под бетонным основанием подвала и там хоронят трупы умерших от старости и болезней, причем в вертикальном положении, чтобы больше влезало. Рационально мыслят, желтозадые!

Еще Джулия увидела комнатки, в которых расположились на деревянных топчанах совсем маленькие девчонки–проститутки. На вид они выглядели лет на десять–одиннадцать. Девчонки сидели рядком, тупо уставившись перед собой в ожидании очередного клиента.

Помимо девочек, имелись и мальчики, еще более маленькие и едва понимающие, что такое с ними проделывают на кушетке взрослые дяди.

Тут же, рядом, гостеприимно распахнули свои двери крохотные, на два–три столика каждый, ресторан чики с национальной китайской едой. Не той едой, которой кормят европейцев и американцев, выдавая за китайскую пищу, а «настоящей», в которой имелись их «деликатесы» — змеи, жабы, колодезные мокрицы, фаланги и скорпионы — живность, от которой европейца с души воротит.

Вот один из клиентов заказал кобру, которую на его глазах повар полоснул по брюшку острым ножом, выпустив кровь в подставленный стакан. Клиент жадно прильнул губами к краю стакана и сладострастно сощурил и без того узкие глаза.

Джулию едва не стошнило, но Арамис вовремя увлек ее дальше.

— Нечего смотреть — вырвет! — вернул он ее на землю. — Мы почти пришли.

Оказалось, что осталось миновать еще только один отсек, где размещался нелегальный переговорный пункт. Здесь ловкие китайцы подключались к номерам ничего не подозревающих москвичей и наговаривали по телефону на десятки тысяч долларов.

В одном только месте Арамис остановился сам. У большой площадки на перекрестке нескольких коридоров. Его явно заинтересовали ряды бочек с бензином и с красной надписью «Огнеопасно!»

Арамис задумчиво посмотрел на бочки, покачал головой, но ничего не сказал.

— Пришли, — произнес рябой провожатый и услужливо распахнул перед Арамисом резную деревянную дверь, выполненную из драгоценного черного дуба.

Арамис шагнул внутрь, за ним Джулия.

Этот ярко освещенный зал, казалось, состоял из множества ковров, подушек и низеньких столиков, тут и там расставленных под высокими бетонными сводами подвала.

Владелец помещения попытался, как видно, максимально скрасить суровую простоту бывшего бомбоубежища и превратил его в довольно уютное местечко.

В центре комнаты развалился на подушках узкоглазый мужчина в черном шелковом халате, подпоясанный толстым желтым шнуром. Китаец был не стар, но определить его возраст сразу было невозможно, — зпрочем, как и у большинства выходцев из Азии. Длинная, но жиденькая бородка, подведенные черной тушью узкие глазки, бритая наголо голова.

Рядом с китайцем, по всей вероятности хозяином этого своеобразного «чайна–тауна», расположились несколько девушек и парней, все тоже азиатского типа. Парни были наряжены в черные дорогие костюмы от «Армани», ослепительно–белые рубашки и черные галстуки. И все — в темных очках.

По–видимому, они считали себя ужасно крутыми: старательно хмурили брови и недобро двигали челюстями. В зубах у каждого торчала сигарета. Все вместе они напоминали персонажей старых американских гангстерских фильмов, но очень смешных и неестественных, да к тому же узкоглазых.

Джулия с большим трудом удержалась, чтобы не расхохотаться во весь голос.

Человек в черном халате, судя по всему, и был тот самый Ван, к которому они пришли. Он высокомерно и презрительно обращался к своему окружению.

— Ну что, говорить будем? — Ван поднял руку, картинно щелкнул пальцами и крикнул что‑то по–китайски.

Одна из девушек вскочила и поставила на столик перед Ваном небольшой серебряный поднос стремя чашечками, в которых дымился ароматный чай.

Арамис невежливо отмахнулся от предложенного чая. Он также отказался и от предложения сесть на указанный ему низенький стульчик.

Ван нахмурился: он сразу почувствовал, что разговор предстоит неприятный.

— Ты и есть Ван Сюй–чэн? — поинтересовался Арамис и продолжил, не дожидаясь ответа: — Мне сказали, что ты в этом крысятнике, — Арамис пренебрежительно ткнул пальцем вверх, — самый главный.

Прихлебатели Вана заволновались. Кое‑кто вскочил на ноги и принялся грозно размахивать руками.

Джулия подумала было, что дело плохо, однако реакция Арамиса ее успокоила.

Он не только не обратил никакого внимания на угрожающее поведение китайцев, но даже с невозмутимой небрежностью продолжил:

— Меня попросили передать тебе, что ровно через три часа земля под этим зданием и соответственно само здание перейдут в собственность одного уважаемого господина. Этот хороший человек не намерен оставлять здесь питомник, чтобы заниматься разведением китайцев. Поэтому к концу озвученного срока помещение должно быть очищено от людей и барахла. Если это мирное предложение не будет выполнено, последствия будут, поверь мне, ужасны.

Видимо, устав от слов, Арамис повернулся к Джулии.

Она не замедлила поддержать своего дважды спасителя:

— Короче, господа, дело обстоит просто: собирайте свои вещи и уходите. Уверяю, это в ваших же интересах. Не осложняйте ситуацию. Если не согласитесь, ответственность за возможные жертвы среди ваших соотечественников ляжет целиком на вас, господин Ван, и на ваших сотоварищей.

— Вот и все, — с облегчением подытожил Арамис.

Он взял Джулию под локоть. Байкеру было крайне неприятно находиться под землей в обществе десятка обозленных китайцев, готовых накинуться на него и Джулию в любую секунду.

— Больше нам здесь делать нечего, — сказал он. — Мы свою миссию выполнили.

Ван устало улыбнулся.

— На моей памяти было уже двенадцать попыток выбросить нас из здания. — Он усмехнулся. — Уверяю — ничего у вас не получится. Это здание будет стоять так же долго, как Великая Китайская стена на земле Поднебесной империи.

Окружавшие Вана китайцы разразились восторженными криками, поддержав своего предводителя. Они бросали на Арамиса и Джулию высокомерные и гордые взгляды.

Арамис сплюнул на роскошный ковер и заметил:

— Значит, сегодня будет тринадцатая попытка. Она же, прошу заметить, последняя. Кстати, а как там, в Китае, число тринадцать тоже считается несчастливым, как везде, или как? — подначил он с ехидной улыбкой.

Китайцы раздраженно закричали. В воздухе раздавались щелчки пружинных ножей и лязг передергиваемых пистолетных затворов.

— Мне кажется, что вы, господин Ван, чего‑то недопоняли, — со всем спокойствием, громко, чтобы перекричать гвалт, заговорила Джулия. — Мы пришли не угрожать вам, а честно предупредить о грядущих последствиях. — Сконцентрировавшись, она подняла руку раскрытой ладонью в сторону Вана.

И тот вдруг вздрогнул, а в его глазах промелькнул, хотя и на мгновение, некий страх. Он что‑то резко выкрикнул по–китайски, предостерегая, видимо, своих помощников от немедленных действий против парламентеров. Затем, немного помолчав, словно собираясь с духом и приходя в себя после воздействия странной русской женщины, он произнес, глядя прямо в глаза Арамису:

— Передай тому, кто тебя прислал. Нас невозможно убрать оттуда, куда мы приходим. Если мы приходим на чью‑то землю, то это навсегда. Почитайте Конфуция.

Арамис невозмутимо усмехнулся и спокойно пошел прочь, но остановился на полдороге, повернулся и бросил на прощание:

— Смотри, Ван, не говори потом, что мы тебя не предупреждали…

— Ты сказал — я услышал! — высокомерно ответил тот, полностью оправившись от мимолетного страха.

Впервые столкнувшись с чем‑то необъяснимым, он ушел в свои мысли. С одной стороны, Ван действительно был напуган, но с другой — он должен был держать «масть» перед своими соплеменниками. Однако для себя решил, что обязан подстраховаться и потому приказал своим самым доверенным людям приготовиться к отходу по запасному пути — подземным коммуникациям.

Ему и в голову не могло прийти, что об этом маршруте байкерам известно и ими приняты должные меры…

Джулия была очень рада покинуть подвал и с облегчением вздохнула. На нее отрицательно действовала напряженная, гнетущая и холодная атмосфера бывшего бомбоубежища.

Но едва они оказались на свежем воздухе, Арамис озабоченно спросил:

— Послушай, Юля, а чего Ван так встрепенулся, когда ты показала ему свою ладошку?

— Непонятное всегда пугает, — уклоняясь от прямого ответа, — многозначительно заметила Джулия.

— Ну ты даешь! — восхищенно воскликнул Арамис, по–своему расценив сказанное спутницей.

Расположившись на мотоцикле Арамиса, Джулия с интересом наблюдала за тем, что происходило на ее глазах.

Вероятно, байкерам была досконально известна схема, по которой китайцы проникают к себе в общагу, несмотря на ОМОН, опечатанные двери и запломбированный главный вход.

— У них там, в здании, все комнаты соединены дырами, — успел рассказать ей Арамис, пока они возвращались обратно к байкерам. — А между этажами в каждой комнате — люк с лестницей.

— Да это же огромный муравейник получается! — воскликнула Джулия.

— Именно так, — согласился Арамис. — У них еще есть система сигналов. В каждой комнате установлен динамик местной радиостанции. Если по нему гоняют китайскую музыку, все, значит, нормально. Но если начинают играть песню «Нас не догонят» из репертуара группы «Тату», значит, приближается облава.

— А что вы будете делать?

— Для начала сделаем так, чтобы китаезам не было пути назад в общагу, — растолковал ей Арамис. — Заколотим все дыры. Они ведь такие идиоты, что могут запросто в огонь броситься, когда увидят, что их товар горит. И еще, когда они все оттуда смоются, надо сделать так, чтобы они никогда туда не вернулись.

— И как же вы это сделаете?

— А так, чтобы просто некуда было возвращаться. С ментами договоренность имеется. Мы специально для них нашли работу в другом месте: собирать улики среди сожженных тачек около казино и собирать ар бузы, что по площади раскатились. Им же нужен предлог, чтобы опоздать. Вот мы им и поспособствовали. Поэтому они сюда не скоро доберутся. А вот и наш грузовичок!

Из‑за угла вынырнул уже знакомый Джулии грузовик, при помощи которого были попорчены клетки с арбузами. Машина остановилась рядом с байкерами.

Из кузова, прикрытого тентом, выпрыгнул высокий парень и деловито осведомился:

— Где клиент?

Арамис отошел с ним в сторону. Они недолго поговорили, при этом Арамис периодически показывал пальцем куда‑то в сторону «китайского дома». А в заключение передал листок бумаги с какой‑то схемой.

Все оказалось на удивление просто. Джулия смотрела и поражалась тому, с какой оперативностью работали байкеры.

Грузовик подкатил к колодезному люку. Высокий парень принял переданные ему из кузова какие‑то предметы и по очереди нацепил на себя. Оказалось, это аппарат для сварки термитом. Это доходчиво объяснил Джулии один из байкеров.

Парень надвинул на глаза специальные очки для сварочных работ и побрел к люку. Аппаратура была тяжелой. Обойдя люк, сварщик остановился, выбрав нужную точку. Затем включил аппарат и направил термитный стержень на выбранную точку. Во все стороны посыпались искры. Байкеры шарахнулись в разные стороны и с восторгом наблюдали за аккуратной работой специалиста.

Джулия подумала о том, что такая штука, как термитный сварочный аппарат, стоит немалые деньги. Значит, заказчик «выселения» — весьма обеспеченный человек. Любопытно было бы на него взглянуть. Просто так, ради спортивного интереса.

Джулия внимательно посмотрела на Арамиса. Тот наморщил лоб, обдумывая план дальнейших действий. Она не решилась обратиться к нему с просьбой. Да и едва ли он согласился бы открыть имя заказчика.

Между тем в общежитии явно происходило какое-то движение.

До ушей Джулии донеслись звуки песенки «Нас не догонят». Она ее сразу узнала, потому что за то время, что она находилась в Москве, прилипчивая мелодия песенки успела ей изрядно надоесть. Ее передавали по волнам всех радиостанций, крутили в автомобилях, в кафе и барах.

Грузовичок стоял так, что из здания едва ли заметили бы, что на самом деле происходит. Намертво заварив один люк, сварщик двинулся ко второму. Аналогичную операцию он проделал еще с тремя люками. Затем покидал инструменты в кузов, и грузовичок так же стремительно исчез, как и появился. Теперь запасной путь, на который надеялся Ван, был наглухо заварен.

Все, что случилось потом, превзошло любые предположения Джулии.

Арамис указал своим товарищам на окна самого последнего этажа здания: именно там располагались склады готовой одежды, которую поднимали из подвала, где ее шили подпольные умельцы. Поднявшись на крышу соседнего дома, стоявшего почти вплотную к «муравейнику», байкеры закидали его верхние окна бутылками с горючей смесью.

Огонь занялся сразу и распространился по всему этажу. Одежда была изготовлена из ткани отвратительного качества, но зато очень хорошо горела.

Попытки обитателей общаги погасить огонь ни к чему не приводили.

— Ничего у них не выйдет. — За спиной Джулии раздался голос Арамиса. — Вот, посмотри туда.

Джулия взглянула по направлению руки Арамиса. Из колодезного люка — одного из немногих, что не был напрочь заварен, — вылезал мокрый и грязный байкер. Отчаянно матерясь, он встал, с кряхтением выпрямил затекшую спину и бросил наземь комплект разводных ключей. Заметив Арамиса, парень помахал руками над головой.

— Все в порядке, воду отключили, — сообщил Арамис. — Теперь у китаез осталась лишь та вода, что в чайниках, да еще кастрюльки с супом. Смотрим дальше.

Верхний этаж уже пылал вовсю. Из всех окон валил густой дым и временами вырывались длинные языки пламени, освещая все вокруг на сотни метров.

— Коптит потому, что синтетических тряпок полно, — пояснил Арамис. — А огонь это оттого, что эти азиатские недоумки пытаются через открытые люки спустить товар вниз. Открывать люки и двери при пожаре и запускать кислород в горящее помещение — все равно, что лить в огонь керосин. Сейчас огонь пойдет ниже и не остановится, пока не доберется до подвала. А после этого будет бо–о-льшой бум!

Слова Арамиса тут же подтвердились. Пламя стремительно распространялось по всем этажам.

Байкеры носились вокруг здания и криками предлагали людям немедленно покинуть здание.

Многие обитатели «муравейника» выбежали на улицу и сейчас с отчаянием смотрели, как гибнет в огне их добро. Они даже не пытались помочь соплеменникам, напрасно взывавшим к ним о помощи с карнизов здания. За их спинами полыхали коридоры и рушились оказавшиеся деревянными перекрытия.

Наконец, кто‑то догадался сложить под окнами те тюки с товарами, что успели вынести. Тогда из окон начали выпрыгивать самые отчаянные. Они ломали руки, ноги и ребра, разбивали в кровь головы и сворачивали себе шеи, но все равно это было лучше, чем задохнуться в угарном дыму.

На разбившихся никто не обращал внимания — мысли тех, кто уцелел, были заняты одним: как бы спасти то немногое, что еще можно вытащить из огня.

— А где же пожарные? — удивлялась Джулия.

— Все на выезде, — с хитрым прищуром сообщил Арамис: его лицо, освещенное заревом пожара, не выражало ничего хорошего. — За пять минут до того, как загорелся верхний этаж этой конторы, пожарные получили по телефону два десятка ложных вызовов.

— И тебе не жалко людей? — осторожно спросила Джулия.

— Это тебе кажется, что они — люди, — помедлив, произнес Арамис. — Документов у них нет. Если кто и сгорит, то неизвестно, кто это. Нет документов — нет человека. Да и сами китайцы никаких исков предъявлять не станут. И тем более требовать компенсацию за сгоревший подпольный товар — это все равно что просить деньги за отобранный на границе контрабандный героин.

— Как ты можешь быть таким жестоким!

— А я не хочу, чтобы однажды приехавшие сюда незваные гости точно так же подожгли мой дом, — тут же отреагировал Арамис. — Либо мы их, либо они нас. Ты знаешь, сколько преступлений они совершают на нашей земле? За многие эти преступления у них на родине отрубают руки и приговаривают к расстрелу. Почему мы на собственной земле должны терпеть такое от иноземцев? Ты помнишь, что говорил этот идиот Ван? Напомнить?

— Нет, я отлично помню: «Передай тому, кто тебя прислал. Нас невозможно убрать оттуда, куда мы приходим. Если мы приходим на чью‑то землю, то это — навсегда!» — дословно повторила Джулия слова китайца.

Раздался вой пожарных машин. Наконец‑то прибыли борцы с огнем. Но прошло еще минут двадцать, прежде чем пожарные сумели оттащить в сторону автомашины китайцев, плотно забившие площадь перед зданием и мешавшие подкатить ближе к дому пожарные лестницы. Байкеры предусмотрительно прокололи шины большинства автомобилей.

С грохотом провалилась крыша. В небо поднялся высоченный столб искр и пламени. В дополнение ко всему раздалось несколько мощных взрывов. Во все стороны полетели обломки. Китайцы разом завопили и принялись оттаскивать тюки подальше от огня.

Джулия вспомнила о бочках в подвале, где предусмотрительные и экономные китайцы хранили горючее для своего транспорта на случай повышения цен. Только теперь она поняла, почему с таким интересом Арамис смотрел на те бочки.

Вокруг с потерянными лицами бродили бывшие обитатели здания, которое еще недавно казалось неприступной крепостью. Враз потеряв все, они снова оказались перед необходимостью как‑то выживать в стране, в которой были лишними, никому не нужными.

— Нельзя пренебрегать известными любому ребенку правилами противопожарной безопасности, — нравоучительно заметил Арамис и хитро улыбнулся. — Теперь менты пожар спишут на эти самые бочки. И в чем‑то будут правы.

Он хотел еще что‑то сказать, но тут его внимание привлек крутой джип, затормозивший метрах в двадцати от стоянки мотоциклов. Застегивая на ходу куртку и вытирая рукавом лицо, Арамис направился к машине.

Не торопясь и стараясь не привлекать внимание, Джулия пошла за ним: почему‑то ей показалось, что это необходимо сделать.

Стекло на дверце опустилось, и Арамис нагнулся.

Джулии не было слышно, о чем он говорил, и она подошла поближе.

Забрав протянутый ему из машины толстый конверт, Арамис выпрямился.

Одного мгновения оказалось достаточно, чтобы Джулия запомнила бледное лицо человека, мелькнувшее перед ней и тут же скрывшееся за тонированным стеклом. И еще она запомнила номер шикарного джипа, когда тот медленно проезжал мимо нее.

— Хороший человек, не обманул, — донеслось до нее бормотание Арамиса, пересчитывавшего толстую пачку долларов. — Зачем только родители дали ему такое чудное имя — Аристарх?

Глава 15

«АТИПИЧНАЯ ИСТЕРИЯ»

План Аристарха Молоканова оказался на диво прост. Обдумывая вновь и вновь его основные положения, Аристарх внутренне восхищался собой, но и удивлялся тоже: откуда только взялась у него эта смелость? Никогда ранее он не мыслил такими масштабами.

Размах задуманного ободрял, но и пугал одновременно. А ну как не пройдет? Гореть тогда ему синим пламенем. Никакой наночип не спасет. Но надежда на русское «авось» возобладала, и Молоканов решил действовать.

Главная идея заключалась в следующем.

Пункт номер один.

Предстояло основательно запугать население ужасом грядущей эпидемии атипичной пневмонии. Собственно говоря, народ России и так уже был готов бояться, натерпевшись изрядно страху за время напряженного ожидания: проникнет смертоносный вирус в Россию или нет?

Пока помирали китайцы на юге Китая и индонезийцы, российское население сохраняло относительное спокойствие. Но по мере продвижения эпидемии к границам России тревога нарастала.

Как только население будет основательно запугано. можно переходить к «пункту номер два».

Его суть заключалась в том, что некий ученый, азиатский специалист, изобретет вакцину от атипичной пневмонии. Неважно, что этот препарат не пройдет долговременного испытания. Встревоженный народ ухватится за эту вакцину, как за спасительную соломинку. О существовании такой вакцины народ узнает из публикаций услужливых СМИ, купленных Молока- новым.

Пункт номер три.

Необходимо добиться разрешения на создание лаборатории, где и будет проходить испытание этой самой «вакцины». Свои услуги государству предложит некий «радеющий за страну» бизнесмен, которому Молоканов заранее введет наночип и вынудит оплачивать все расходы по содержанию этой самой лаборатории.

Работы над вакциной будут продвигаться очень быстро, и СМИ примутся чуть ли не ежедневно рапортовать о неслыханных успехах в деле борьбы с атипичной пневмонией, не забывая одновременно рассказывать о колоссальных темпах распространения смертельного вируса по всему миру.

Пункт номер четыре — самый сложный.

Следует добиться решения на уровне Министерства здравоохранения о проведении поголовной вакцинации населения от атипичной пневмонии. Или хотя бы о том, что данная вакцина настоятельно рекомендована как единственное на сегодняшний, день средство борьбы с атипичной пневмонией.

Наконец, пункт номер пять — самый занятный. Под видом вакцины гражданам будет вводиться вполне безобидное вещество, но с наночипом. Таким образом, Молоканов добьется того, о чем мечтал: массового контроля над населением.

Зачем ему все это?

Такой вопрос он сам себе неоднократно задавал. И пришел к сногсшибательно простому выводу.

Он, Молоканов, вполне в состоянии управлять всей страной. Или хотя бы какой‑то ее частью. Для этого создается своя, «карманная» политическая партия, которая будет поддержана на выборах «привитыми» избирателями.

Поначалу затея походила на бред сумасшедшего, и Молоканов сам ее испугался. Но, поразмыслив, пришел к простому выводу: о том, что именно он стоит за этой партией, никому и в голову не придет. Партия станет партией большинства, и он, Молоканов, словно кукловод, примется лишь дергать за ниточки, управляя послушными ему законодательными органами.

Помня старый принцип большевиков, заключавшийся в том, что «начинать надо с общерусской политической газеты», Молоканов тщательно изучил издаваемую в Москве прессу. Выделил несколько наиболее влиятельных изданий, и в них — имена конкретных авторов.

Каким‑то внутренним чутьем, которое редко его подводило, Молоканов уловил, что вплотную приблизился к нужному человеку. Естественно, Аристарх не хотел поднимать много шума. Ему нужен был один газетчик, который взял бы на себя «все». Таким и оказался не очень известный политический обозреватель Сергей Дрокань.

Читая его статьи, Молоканов понял, что нашел нужного партнера. И не ошибся. Журналист был именно тем, кто мог претворить в жизнь каждый пункт плана Молоканова, не задумываясь особенно, зачем это нужно.

Молоканов восхищался умением этого ловкача держать нос по ветру и чутко улавливать витающие в воздухе слухи об изменениях в правительстве, новых законах, перестановках в правлении крупных корпораций.

Сводя все это воедино, Дрокань предлагал любой вывод. Более того, из одного и того же события он мог сделать совершенно противоположные выводы, в зависимости от того, для какого органа и зачем он писал, его рукой двигал самый мощный стимул: твердая конвертируемая валюта.

Дрокань обожествлял деньги.

Молоканов понял это, вчитываясь между строк и улавливая нотки восторга и то особое сладострастное придыхание, с которым журналист говорил о деньгах. Несмотря на то, что сам Сергей Дрокань не стремился мелькать на «круглых столах» в телепрограммах, да и печатался он не сказать, чтобы часто, тем не менее его авторитет среди пишущей братии был огромен, поскольку он считался человеком «информированным». К нему за советом обращались все, кому ни лень, оплачивая консультации по жесткому тарифу, установленному самим Дроканем.

Учитывая, что весна не за горами, а эпидемию лучше всего приурочить к началу обычных сезонных респираторных заболеваний, признаки которых легко спутать с симптомами атипичной пневмонии, Молоканов решил, что пора» всерьез браться за дело.

У Молоканова состоялся откровенный разговор с Сергеем, который моментально учуял, что дело пахнет сумасшедшими деньгами.

Знаток всевозможных афер на российском рынке, Дрокань вообразил, что Молоканов стремится погреть руки на государственном заказе. В глубине души он восхищался широким размахом и просто звериным чутьем своего нового заказчика.

Будучи человеком разумным, о разговоре с Молокановым он помалкивал, но развил бурную деятельность. В его кабинет на Пушкинской площади толпами ходили журналисты, которым он щедро «сплавлял» информацию, полученную «из надежных источников».

Журналисты покидали его кабинет с очумелыми глазами и тут же мчались творить сенсационные материалы о грядущей эпидемии атипичной пневмонии, о том, что государство скрывает от своих граждан эту самую опасность, искусственно ее преуменьшая.

Пишущая братия ссылалась на мнение «авторитетных специалистов», ученых, имена которых никому ничего не говорили, но звания звучали многозначительно: доктор, профессор, академик. Персонажи, придуманные Дроканем, заработали вовсю.

Газеты публиковали обычные материалы о печальном состоянии дел с вакцинацией населения на случай заразных болезней. Журналы помещали исторические репортажи об эпидемиях чумы, холеры, сибирской язвы и «черной испанки». Богато иллюстрированные страшными картинками, эти репортажи донельзя взбудоражили общественное мнение.

Газеты разбухли от возмущенных писем читателей, сектанты всех мастей пророчили конец света. Телевидение выпустило продолжение сериала «Бригада», в котором главный герой Саша Белый передает все наворованные деньги на святое дело борьбы с новым злом, угрожающим уничтожить нацию.

Молоканов возбужденно потирал руки. Дело не просто пошло — оно побежало, полетело.

Как это всегда водится, у Молоканова тут же появились ярые противники. Это были опять же журналисты, причем многие из них — из окружения того же Сергея Дроканя. Кто‑то из них просто не поверил в панические слухи и заявлял, что все это — откровенное вранье, а кто‑то призывал повременить и проявить выдержку и терпение. Однако нашлись и такие, для которых работа на противоречиях — настоящая возможность поднять свой рейтинг.

Самое неприятное заключалось в том, что настырные журналисты принялись настойчиво «копать». Это совсем не понравилось Молоканову. Не хватало еще, чтобы кто‑то из этих шустрых щелкоперов вышел на его персону: тогда пиши — пропало. В качестве предупредительных, или, как любил теперь выражаться Молоканов, «превентивных» мер, было избрано банальное запугивание.

Молоканов определял жертву, а исполнение поручал верному Боне.

Нужна была акция, которая заставила бы всех противников содрогнуться. Они должны были думать, что их может ожидать то же самое. Вскоре Аристарх придумал. «Правдивое слово» — именно та газета, которая идеально подходит для этой акции.

Трехэтажное здание, в котором размещалась редакция газеты «Правдивое слово», стояло особняком в районе Лесной улицы. Справа и слева от здания находились огромные пустыри — будущие новостройки, где только–только начали копать фундаменты под строительство. Позади редакции вытянулись бетонные коробки гаражей, а фасад здания упирался в кирпичный забор завода керамических изделий.

Молоканов трусил и не хотел, чтобы пострадало слишком много людей. Используя лексикон американских военных, он желал наносить исключительно «точечные» удары, при которых пострадает не очень много газетчиков.

Выбор на «Правдивое слово» пал потому, что эта газета стала самым яростным противником нагнетания слухов о возможной эпидемии атипичной пневмонии в России. И неудивительно: в редколлегии оказались бывшие сотрудники «Медицинской газеты», хорошо осведомленные об истинном положении дел.

Статьи в газете били точно и метко, в пух и прах разбивая аргументы паникеров. Сотрудники издания довольно быстро стали популярны, их лица мелькали в программах на телевидении. Попытка посланцев Молоканова купить их молчание за деньги ни к чему не привела. В редакции газеты сказали «нет» хотя переживали не лучшие времена.

В тот злосчастный для непокорной редакции день в здании находилась охрана в лице двух пожилых вахтеров, дежурные по номеру, главный редактор и многочисленные компании журналистов, среди которых было много молоденьких женщин, засидевшихся за бутылочкой вина в кабинетах, отмечая полученный днем гонорар.

Около семи часов вечера около здания остановились три машины: серебристая «Ауди» и два микроавтобуса.

Боня провел полтора часа в ближнем Подмосковье, вербуя на привокзальных площадях всякое отребье. Ребята были готовы на все, причем за не очень большие деньги. Тем более что многим из них пришлась по душе возможность отвести душу на беззащитных москвичах, раздражавших их своим показным «богатством» и нежеланием делиться.

В «Ауди» находился Боня, а микроавтобусы были полностью забиты крепкими парнями, выросшими на задворках городской цивилизации.

За несколько дней до часа «икс» Боня провел предварительную разведку. Поэтому, когда он вышел из «Ауди», то знал, что ему делать, и сразу же махнул рукой, подавая знак находившимся в машине.

Парни высыпали наружу, как картошка из прохудившегося мешка. Одни держали в руках обрезки труб, другие арматурные пруты, третьи — ржавые монтировки или разводные ключи.

Боня оглядел здание газеты. Во многих окнах горели огни и видны были головы сотрудников. Кто‑то склонился над столом, заканчивая материал к следующему номеру, а кто‑то оживленно беседовал, разгоряченный купленной за «гонорарные» деньги водкой. Короче, все были при деле, и никто не подозревал о нависшей над ними опасности.

От стены здания отделилась тень и двинулась к Боне. Тихий голос сообщил:

— Шеф, с телефонами все в порядке, отрубил напрочь, а мобильники сами поразбивайте.

Оглядев свое «войско», Боня удовлетворенно хмыкнул и оглянулся на «ауди». Убедившись, что номер тщательно замазан грязью, он вставил два пальца в рот и пронзительно свистнул в сторону своей банды.

Парни радостно заорали, загоготали и засвистели в ответ. И через секунду стая озверевших от предвкушения крови парней ворвалась в здание, все сметая на своем пути.

Охрана полегла первой. Старички–вахтеры не успели привстать с шатающихся стульев, как тут же оказались под ногами улюлюкающей толпы, которая моментально затоптала их. По телам бедных пенсионеров прошлось множество ног. Старички даже не пытались что‑либо предпринять и остались лежать на полу недвижимые. Лишь один из них тонко и жалобно скулил.

А толпа понеслась дальше, растекаясь по этажам и далее — по кабинетам.

Кто‑то из журналистов выскочил в коридор, но тут же упал под ноги толпе, забитый железными трубами.

Люди пытались уклоняться от ударов, но тем самым лишь возбуждали ярость нападающих. Сила ударов утраивалась.

По всем этажам валялись тела, люди плавали в лужах крови, в последнем усилии пытаясь защититься, прикрывая головы, которые все равно пробивали ржавым железом.

Из кабинетов доносились вопли избиваемых сотрудников, напрасно пытавшихся соорудить подобие баррикад из столов и шкафов, но жалкая фанерная мебель не могла противостоять дикой, тупой силе. Все двери были выбиты, по зданию летали листы бумаги, доносился грохот разбиваемых компьютеров и прочей оргтехники.

Боня, не торопясь, брел по зданию и довольно улыбался. Убедившись, что вся техника приведена в полную негодность, а сотрудникам обеспечено долгое пребывание на больничных койках, Боня отдал приказ к отступлению.

Поначалу его не послушались. В здании еще оставались три–четыре группы насильников, которые уже несколько раз «пропустили» по кругу молоденьких сотрудниц газеты и все никак не могли остановиться.

Боня молча вытащил пистолет и пару раз пальнул в потолок. Насильники поняли, что с ними никто не собирается шутить и поспешили смыться, на ходу застегивая штаны и оставляя после себя истерзанные тела молодых сотрудниц…

Эта акция наделала такого шума, что несколько дней подряд только о ней и трубили во всех средствах массовой информации, всерьез заставив призадуматься скептиков.

Страх перед эпидемией продолжал успешно раскручиваться в прессе и на телевидении. Молоканов видел, что его денежки расходуются не зря.

Население бросилось к народным целителям, атаковало поликлиники, люди обрывали телефоны Министерства здравоохранения. Все хотели знать одно: когда же государство примет меры, чтобы обуздать грядущую эпидемию? Никто не хотел умирать.

Молоканов уже подумывал о том, что пора переходить к осуществлению следующего пункта плана и запускать информацию о Чжао Бине и его «чудесном» восточном средстве, которое поможет «от всего».

Но неожиданно появилась проблема, с которой нужно было срочно разобраться. И появилась с той стороны, с какой вовсе и не ждали.

Бывший приятель Сергея Дроканя Семен Бергис, с которым они вместе трудились когда‑то в агентстве «Факсинтер», был смертельно обижен невниманием со стороны своего друга. При распределении заказов на статьи о «чуме двадцать первого века» Дрокань то ли забыл о Бергисе, то ли специально обошел его с выгодной халтурой. Факт остался фактом — деньги прошли мимо Бергиса.

Все можно было бы повернуть назад, и Дрокань готов был подкинуть Семену работенку — две–три статьи, пару интервью, даже дать ему целую полосу, что тоже стоило немалых денег. Но Бергис заартачился, встал на дыбы, пошел на принцип, и Дрокань разозлился не на шутку: он просто послал бывшего друга к известной матери.

Бергис был из породы тех, кто мстил незамедлительно и как можно больнее. Он начал с того, что быстренько сварганил и опубликовал материал, в котором намекнул на то, что вся эта «атипичная истерия» финансируется из некоего таинственного источника. А лицом, являющимся распорядителем кредита и уполномоченным по средствам массовой информации от этого таинственного источника, был небезызвестный Дрокань, гений «желтой» журналистики.

Поняв, что ему одному не справиться, Дрокань кинулся за помощью к Молоканову. Сразу догадавшись, чем это может грозить, Аристарх, не раздумывая, тут же вызвал Боню и дал ему приказ немедленно «решить вопрос».

По своему спецназовскому опыту Боня знал единственный способ «решения вопросов». Поскольку самому мараться не хотелось, то дело это он поручил Рваному, решив, что того совсем не лишним будет повязать кровью. Да и сам Рваный был не прочь «тряхнуть стариной» и вспомнить армейские навыки.

Рваный знал по опыту, что «гнилая интеллигенция» всегда пытается себя обезопасить и прячет на всякий случай где‑то бумажки с компроматом. Поэтому первоначальный план — банально шлепнуть Бергиса в подъезде — не годился.

Боня сразу согласился с Рваным. Но и вломиться в Дом журналистов как заурядные громилы они не захотели. В его квартире постоянно находились жена и двое маленьких детей. Брать на себя убийство детей у Рваного рука не поднималась, несмотря на всю его кровожадность. Что‑то такое оставалось у него в душе, что не позволяло ему лишать жизни невинные создания.

Боня сумел разговорить живущего на одной площадке с Бергисом пьянчужку–пенсионера. Тот поведал немало интересного про своего соседа «журналистика». Из всего мусора Боня выделил одно. Подумал и собрался сыграть на этом.

На следующий день в квартире Бергиса раздался телефонный звонок. Радостный женский голос сообщил ему, что его семья, которая является постоянным покупателем товаров в сети универмагов «Седьмой континент», выиграла по номеру своей льготной карточки билеты в дорогой аквапарк.

Надо сказать, что Семен терпеть не мог большой воды — озер, морей, даже бассейнов. И поэтому никогда не ездил с семьей на море. Об этом поведал Боне пьяненький пенсионер. Понятно, что глава семейства категорически отказался посетить аквапарк даже бесплатно, однако не захотел отказать в этом удовольствии своей жене и детям.

Не успели члены его семейства прыгнуть в бурлящую воду бассейна с искусственной волной, как Рваный уже входил в квартиру Бергиса, выдав себя за курьера журнала «Огонек». Других журналов Рваный просто не знал, а этот обожал за красивые фотографии.

Ничего не подозревающий Семен открыл дверь и тут же был оглушен ударом по голове, умело нанесенным при помощи молотка для отбивания мяса. Еще несколько минут ушло у Рваного на то, чтобы подтащить Бергиса к тяжелому креслу в кабинете, усадить и привязать при помощи мотка упаковочного скотча. Рот его он также предусмотрительно заклеил, потому как знал, что от «интеллигенции» можно ожидать любую пакость: не дай бог, заорет во весь голос.

Затем Рваный привел Бергиса в чувство с помощью ватки, смоченной в нашатыре. Нашатырь, равно как молоток и скотч, Рваный предусмотрительно захватил с собой. Их беседа длилась недолго. Точнее, это был монолог громилы.

Его интересовал ответ на один–единственный вопрос:

— Отвечай, гадюка, где бумажки, что ты насобирал про пневмонию?!

При этом Рваный предложил Бергису показать глазами на место, где спрятаны «бумажки».

Поначалу Семен лишь таращил безумные глаза и что‑то мычал. Рваный немного прижег ему руки зажигалкой, но бедняга словно очумел и не реагировал на пытку.

Рваный подумал, щелкнул зажигалкой и поднес ее к носу несчастного. Когда зажигалка оказалась прямо напротив лица, он резко увеличил высоту пламени, которое попало точно в ноздрю и подпалило там волосы.

Под Бергисом словно бомба взорвалась, так высоко он подпрыгнул. Но Рваному, разозленному оттого, что тот не сразу сдался, захотелось наказать строптивого журналиста. Он вытащил из кармана опасную бритву, раскрыл ее, медленно отрезал у Бергиса кусочек уха и на глазах своей жертвы тут же съел, жмурясь от удовольствия.

Удовольствие было так себе, но Рваного когда‑то учили, что такие штуки действуют на людей безотказно. Сработало и на этот раз. Бергис напрягся, замычал от страха и уставился куда–то в угол, на полки с папками.

Вскоре Рваный собрал все бумаги, на которые указал ему Бергис, и сложил в заранее принесенный черный мешок для мусора.

Бергис с надеждой во взоре, с залитым кровью лицом, смотрел на своего мучителя и молчал, полагая, что, выполнив требование бандита, сохранит себе жизнь.

Но Рваный решил по–своему «отблагодарить» покладистую жертву, то есть умертвить журналиста быстро и безболезненно, не травмируя его психику перед смертью.

Зайдя за спину Семена и ухватившись обеими руками за его подбородок, Рваный одним мгновенным движением сломал ему шейные позвонки.

Ликвидировав возможные препятствия к осуществлению своего плана, Молоканов приступил к распространению информации о «чудо–вакцине», якобы изобретенной профессором нетрадиционной медицины Чжао Бином.

Ясно, что информация пошла через каналы все того же Сергея Дроканя. Он лично постарался сделать так, чтобы этой информации был придан таинственный, мистический восточный колорит.

В статьях о вакцине и Чжао Бине вспоминали к месту и не к месту о далай–ламе, тибетских монахах, монастыре Шаолинь, магических знаках «муонг», периодически появляющихся в пустыне Гоби на песке и занимающих громадные пространства.

Публиковалась придуманная лично Молокановым биография Чжао Бина, в которой, разумеется, были опущены эпизоды, связанные с его работой над биологическим оружием во времена тоталитарного режима председателя Мао.

Из вновь испеченной легенды следовало, что Чжао Бин «учился у самого Ли Чжэня, верховного хранителя божественных знаний», доставшихся ему от таинственных «путешественников в вечности», которые якобы посетили нашу планету много веков назад. Получалось, что знания Чжао Бина многократно превышают все знания, накопленные до него в области медицины.

В биографии также разъяснялось: целитель потому не был до сих пор никому известен, что лишь сейчас, в двадцать пером веке, получил разрешение открыть человечеству тайну достижения совершенства и исцеления от самых злых недугов, поскольку «21» — число «морового поветрия», то есть — вселенской гибели и Армагеддона.

Молоканов так увлекся сочинительством, что временами сам всерьез начинал верить во всю эту чушь.

Наступил самый сложный этап. Предстояло убедить власти, что без помощи Чжао Бина государству никак не обойтись. На этот счет у Молоканова имелись кое- какие соображения.

Для начала он встретился с Позиным и поведал тому (под большим секретом, разумеется), что Чжао Бин — потенциальный спаситель человечества. Аристарх изо всех сил старался быть осторожным и не переигрывать. Он ни в коем случае не хотел показаться Позину человеком, склонным к мистике и оккультизму. Зная Позина, он понимал, что тот, будучи человеком «реальным», предпочитал иметь дело с такими же.

Внимательно выслушав приятеля, Позин заявил, что ему нужно взять день–другой на размышление. Как известно, Александр всегда старался избегать крупных изменений в своем давно устоявшемся распорядке жизни.

Предложения, полученные от Молоканова, естественно, привлекали его, но, поскольку Позин всегда гордился своей абсолютной лояльностью к старому другу Долоновичу, с которым давно не виделся, и потому счел бы своего рода предательством неожиданный переход в команду Аристарха. Во всяком случае, следовало согласовывать все это с Долоновичем. Интересная работа есть интересная работа — это Доло- нович всегда понимал и уважал.

Все эти дни Молоканов провел, как на иголках. Хуже всего было то, что он не знал, что ему предпринять в случае отказа Позина сотрудничать. Он старался об этом не думать, что получалось плохо, и топил волнение в бутылке дорогого виски «Чивас Ригал» двадцатилетней выдержки.

Позин позвонил ровно через день и спокойным тоном сообщил, что Аристарх может смело приказать своему другу, китайскому профессору, готовить документы для Министерства здравоохранения.

Молоканов едва сдерживал радость, вслушиваясь в голос Позина. Он только было задумался, каким же это образом Позину удалось протолкнуть его идею в министерство, как тот сообщил интересную деталь. Он предложил Молоканову («для ускорения процесса») внести в список тех, кто имеет отношение к разработке и созданию вакцины, одного из ответственных работников министерства.

Молоканов мгновенно все понял и внутренне восхитился Позиным. Из всех возможных вариантов тот выбрал самый безошибочный, последовав принципу «чтобы решить проблему — надо найти человека».

На прощание Александр уверил приятеля, что у того не будет трудностей в министерстве, но если возникнут «сопутствующие проблемы», их ему придется решать самому. Позин прекрасно видел всю перспективность ситуации, но собирался подключиться к ней, когда она достигнет своего пика.

Что такое «сопутствующие проблемы», Аристарх понял через неделю, когда получил сообщение от проныры Дроканя, который знал все на свете, что депутат Государственной Думы Апотенков подготовил запрос в правительство и намерен подать его на ближайшем заседании. С неимоверным трудом и за большие деньги, полученные от Молоканова, Дрокань раздобыл черновик запроса.

Запрос был составлен тем чудным канцелярским языком, который понимают только чиновники. Продравшись сквозь странные обороты речи и длиннющие предложения, Молоканов дочитал текст до конца. Депутат желал, узнать: на каком основании, да еще на государственные средства, создается лаборатория, руководить которой будет китаец?

Апотенков негодовал по поводу подрыва авторитета российской науки, которая и так в загоне. Он обильно цитировал российскую прессу, взахлеб обсасывающую научный «подвиг Чжао Бина». Депутат иронично заявлял, что «этот китаец», похоже, становится при Российском правительстве кем‑то вроде Гришки Распутина. Если так дело дальше пойдет, к нему начнут бегать за советом по любому вопросу государственной политики. И тогда получится, что граница с Китаем у России не на Дальнем Востоке, а в Москве.

Нетрудно было догадаться, что Апотенков действовал от имени неких сил, которые сами были бы не прочь погреть руки на истерии вокруг атипичной пневмонии. Но для начала требовалось ликвидировать непосредственную угрозу в виде китайца, которого никто и в глаза не видел (Молоканов предусмотрительно приказал тому «залечь на дно»). А затем можно перехватить инициативу и доить государственный бюджет, сколько душе угодно, благо народ уже изрядно напуган призраком эпидемии.

Аристарх страшно обозлился. Ведь это он, Молоканов, подготовил почву для вакцинации населения. А теперь его хотят нагло «выставить из дела», словно он — владелец конкурирующего ларька на привокзальной площади!

Узнав, что ближайшее заседание Госдумы произойдет через десять дней, Молоканов приказал Боне немедленно действовать.

Привычный ко всему, Боня задумался. Одно дело — газетка под защитой двух инвалидов или проживающий в собственной квартире журналист. И совсем другая история — депутат, государственные человек, с которого глаз не спускают секретные службы. Можно, конечно, бросить на крышу его машины мину или пальнуть из гранатомета с обочины дороги. Но очень вели ка вероятность облажаться, а тогда депутата упрячут глубоко и тогда его уже не достать. А хозяин сроки дал жесткие.

Поразмыслив, Боня понял, что надо действовать нагло, но расчетливо. На этот раз он решил задействовать Тимура. Что‑то тот совсем грустный последнее время ходит, да и вид у него для этого дела подходящий, простецкий.

Боня обратился к одному знакомому мелкому аферисту, который за небольшую мзду выполнял для него разные задания. Аферист работал «на доверии», а значит, вид имел весьма представительный. Получив задание от Бони, он под видом покупателя недвижимости немедленно отправился в элитный коттеджный поселок, где проживал депутат Апотенков с семьей.

«Покупателю» ничего не стоило ознакомиться с расположением домов в поселке и расписанием работы местных служб обеспечения. Бумаги, где все это было старательно расписано, ему вручили тут же, в конторе поселка. Когда он, барским жестом вынимая авторучку, «случайно» выронил «платиновую» кредитную карточку «Америкэн Экспресс». Карточка была краденая и «пустая», что на расстоянии заметить было невозможно. «Покупателя» проводили до поселковых ворот с большими почестями.

Так Боня узнал, что поселок стерегут не хуже Алмазного фонда Гохрана. Впрочем, для изобретательного Бони никаких помех не существовало.

Хотя поселок и считался элитным, его хозяева не брезговали услугами дешевых гастарбайтеров из ближнего зарубежья. Боня без труда выяснил, где проживают строители. Это было несколько неряшливых и запущенных с виду домиков на окраине, расположенной поблизости опустевшей деревни.

Строители жили группой, в которой хватало представителей разных народов: молдаван, белорусов, украинцев, неизменных таджиков и прочих искателей счастья и куска хлеба для семьи на русских просторах.

Крепко подумав, Боня все‑таки поручил провести операцию Рваному и Тимуру. Рваного он назначил старшим, прекрасно зная, что Тимур еще тупее, чем его напарник. При этом Боня приказал им три дня не мыться и не бриться, чтобы среди строителей сойти за своих.

Парочка охранников Молоканова быстро сошлась с обитателями домиков, просто завалившись к ним однажды вечером. Рваный объяснил работягам, что они получили деньги за работу от прежнего хозяина и теперь им захотелось угостить коллег. В желающих выпить за чужой счет отбоя не было. Рваный и Тимур наметили себе двоих, которые более–менее походили на них ростом и телосложением. Основательно напоив бедолаг водкой с клофелином, Рваный и Тимур до–бились своего: бригадир поутру не смог разбудить мертвецки пьяную парочку.

Тут‑то они по–рыцарски и предложили выручить бригадира и вызвались поработать за этих двоих, чтоб бедняг не выкинули с работы, да и бригадиру может влететь за то, что привел на двух человек меньше.

Старшой был только рад неожиданному выходу из затруднительного положения.

Так посланники Бони проникли на территорию поселка.

Дальше было проще. Кинув в тачку три мешка цемента, пару лопат, лом, несколько мешков и веник, «работнички» двинулись по поселку. Отыскав дом Апотенкова, они вошли на его территорию, сообщив охраннику, что им поручено выровнять бордюр на садовых дорожках. Стоило охраннику отвернуться, как тот уже лежал на земле с проломленным черепом, без признаков жизни.

Самого депутата Рваный и Тимур обнаружили в ломе. Тот сначала и не понял, что делают двое чумазых мужиков в его роскошном кабинете, обставленном мебелью карельской березы. Однако «покачать» права ему не дали: запихнули в рот рабочую рукавицу и без труда преодолев слабое сопротивление депутата, связали руки веревкой. Рваный и Тимур спешили: у них было еще много дел.

Притащив Апотенкова в гараж, они бросили его наземь и руками откатили стоявшую в гараже машину на пару метров вперед, к воротам. Затем ломом отковырнули одну из небольших квадратных бетонных плит, которыми был выложен пол. И тут же принялись шустро выкапывать узкий колодец, а землю засыпать в мешки.

Решив, что яма достаточно глубока, они схватили упирающегося депутата и затолкнули его в яму головой вниз, чтобы недолго мучился. Затем высыпали цемент и залили водой из пластикового шланга, который обнаружили тут же, в гараже. Не дожидаясь, пока цемент затвердеет, они поставили на место бетонную плиту, тщательно подмели пол и поставили на место машину.

Мешки с землей погрузили в тачку и сверху присыпали цементом. Спокойно пройдя по поселку и не вызвав ничьего интереса, они опорожнили тачку рядом с котлованом, где строился бассейн. Инструмент бросили здесь же и неспешно удалились.

Глава 16

ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО

Между тем Широши, покинув Эльзевиру Готфридовну, поспешил на встречу с Иксом.

По телефону ему сообщили, что тот уже выехал. Их свидание было назначено с помощью электронной почты, где все названия и имена были закодированы так, что несведущему человеку ничего понять было невозможно — обе стороны старались утаить от нескромных глаз свое общение.

Наиболее удобным местом Широши счел фактически принадлежащий ему небольшой японский ресторан в центре Москвы. Ресторан был недорогой и потому немодный. А главное, в нем имелось несколько отдельных кабинетов, в которые посторонние не допускались. В одном из этих кабинетов, меланхолически попивая зеленый чай, Широши и поджидал своего гостя.

— Тот, кого вы ждете, приехал, шеф, — церемонно сообщил по внутренней связи метрдотель–китаец.

— Проводите его ко мне, — откликнулся Широши.

Он даже не встал, чтобы поприветствовать вошедшего, и не без иронии сказал:

— Привет, Кролик. Ты здорово растолстел с тех пор, как мы виделись последний раз.

— Долгих лет жизни тебе, мудрейший из мудрых… Должен не без сожаления признать, что ты ничуть не постарел и выглядишь просто великолепно, — в тон хозяину ответил человек, названный Кроликом.

Тут необходимо небольшое пояснение. В последние годы советской власти, когда Широши, он же Феликс Андреевич Артамонов, работал средней руки начальником в Госплане СССР, он организовал кружок из молодых и талантливых экономистов, политологов и социологов.

Основной целью Широши в этом неофициальном кружке было восполнить недостатки советского образования в области современной западной экономики, политики и философии. Широши, с присущей ему наивностью, полагал, что широта знаний, которую приобретут его ученики, поможет им выбрать верный путь развития для будущей России. Он верил, что воспитывает и учит интеллектуальную элиту общества, которой предстоит в дальнейшем работать ради процветания родины.

Атмосфера в кружке была вольная и раскованная. Все, включая Широши, получили клички: Хрюша, Питон, Кролик, Крыса, Макака и т. д. Широши единогласно получил кличку Мудрец.

Работа семинара была запланирована на десять лет — срок, по мнению руководителя, достаточный, чтобы сформировать объективный и трезвый взгляд на то, что происходит в мире. Но, как это часто случалось с благородными идеями и планами Широши, вмешательство неких неподвластных ему СИЛ, воспрепятствовали их осуществлению.

В 1991 году распался Советский Союз, к власти в России пришел Ельцин, и большинство недоучивших ся семинаристов как раз и вошли в первое так называемое правительство молодых реформаторов. И они, только что познавшие самые азы рыночной экономики, бросились рьяно внедрять ее на бескрайних российских просторах.

Что из этого вышло, мы все испытали на своей шкуре. Разочарованию Широши не было предела, он пытался увещевать своих учеников, умолял их не ломать все и сразу, однако его усилия пропали даром. Вообразив, что уже познали Истину, и почувствовав вкус власти, эти молодцы просто порвали все отношения со своим учителем, которого совсем недавно с искренним и глубоким почтением именовали Муд–рецом.

И вот по прошествии стольких лет они сидели напротив друг друга: учитель и ученик, Мудрец и Кролик.

Мы, конечно, не обладаем правом Широши именовать высокопоставленного и известного человека таким обидным для солидного государственного мужа прозвищем, а потому будем, как и прежде, придерживаться уже известного читателю «господин Икс».

Икс с вызывающей усмешкой, пристально смотрел на Широши, который невозмутимо спросил:

— Ну, что тебе заказать, Кролик? Может, ты теперь стал придерживаться особой диеты или вообще предпочитаешь вегетарианскую кухню?

— Закажи мне салат из авокадо и порцию королевских креветок. — Икс не стал делиться с собеседником своими диетическими правилами.

Все по той же внутренней связи Широши отдал распоряжение, заказав себе салат из молодых побегов бамбука и жареные лягушачьи лапки.

Наливая себе чай из индивидуального чайничка, Икс как бы невзначай спросил:

— Зачем ты хотел меня видеть, Мудрец?

Широши прекрасно понимал, что предстоящий тяжелый разговор по большому счету, скорее всего, абсолютно бессмыслен: он ничего не добьется. Не предотвратит того, что грядет, ибо этого индивида остановить нельзя. Он все же считал, однако, человеческим долгом дать Иксу понять, что будет стоять до конца и противодействовать, по мере своих сил, всем его устремлениям, которые он не одобряет.

Не отвечая на вопрос, Широши решил провести разведку боем. Он, не торопясь, вынул из кармана пиджака серенький, неприметный предмет, который обнаружил в квартире своей приятельницы, положил его на стол и аккуратно подвинул его к Иксу так, чтобы тот мог хорошенько его рассмотреть.

— Что это такое? — с неподдельным изумлением вопросил Икс.

— Очень совершенное подслушивающее устройство, появившееся в частной квартире после того, как ты со своей сотрудницей эту квартиру не так давно посетил, — бесстрастно сообщил Широши.

— Ах ну да, вспомнил, это была инициатива руководителя моей аналитической службы. Ты же понимаешь, мы собираем информацию по крупицам. Так теперь все делают. — Безмятежное лицо Икса не выразило и тени смущения.

— Ты, Кролик, совсем разнуздался, а ведь был когда- то интеллигентным молодым человеком, — с явным осуждением проговорил Широши. — Как ты, известный и респектабельный человек, мог позволить себе поставить «жучок» почтенной немолодой женщине, никак не связанной ни с бизнесом, ни с политикой?

— К этой даме запросто могли прийти люди, мнения и планы которых меня крайне интересуют. — Икс был непоколебимо убежден в своем праве делать так, как считал нужным. — Репутация дамы при этом никак не пострадала бы. Я с женщинами не воюю…

— Врешь, Кролик, притом нагло врешь, — зло прервал его Широши. — У тебя всегда была короткая память на совершенные тобой подлости. Ты давно забыл о том, как только мое вмешательство спасло жизнь девчонке, которую дурила Глаголичев сделал своей наследницей?

— Кстати, Мудрец, не хочешь ли ты продать мне эту кассету? — с наглой деловитостью спросил Икс.

— Кассета не продается, — твердо ответил Широши, но чтобы собеседник, верящий в безграничную силу денег, не потерял надежду, добавил: — Пока не продается.

— Ты, Мудрец, всегда был не только крупным тео–ретиком бизнеса, но и блестящим практиком, — уважительно заключил Икс.

Этим вполне искренним комплиментом он хотел уйти от неприятной темы «охоты на Джулию».

Широши не видел смысла продолжать эту тему хотя бы потому, что Джулия, не видевшая кассету, была в полной безопасности. Его волновало другое.

— Признавайся, Кролик, смерти богатых людей в Москве будто бы от инфаркта — твоя работа?

— Если ты намерен вести беседу в таком тоне, я откажусь отвечать на твои вопросы в отсутствие своего адвоката, — не без издевки проговорил Икс.

— С огнем играешь, мальчик! — Тон и взгляд Широши были свирепыми.

— Догадываюсь, не дурак, у тебя же учился. — На этот раз в голосе Икса прозвучал не вызов, а скорее, показное дружелюбие. — А почему тебя так волнуют эти смерти? Думаю, всему виной стресс по разным причинам — переутомление, нелады в семье, неудачи в каких‑то бизнес–проектах.

— В этих странных смертях и исчезновениях разнообразных людей серьезно пострадали и мои интересы, — мрачно сообщил Широши.

— Так бы сразу и сказал. А то затеял форменный допрос, как в прокуратуре, — примирительно заметил Икс. — Сознаюсь, что кое–кому я поддал крепкую порцию стресса, но эти люди точно с тобой никак не пересекались. Ты же знаешь, я всегда стараюсь тебе дорогу не переходить.

— Знаю, — коротко ответил Широши, а про себя подумал: «Пока старается не переходить, но ждет не дождется, когда сможет это сделать. Вот как обнаглел и осмелел!»

Подали горячее, Икс принялся задумчиво жевать розовое мясо креветки.

— Не понимаю, почему ты так агрессивно ко мне относишься, Мудрец, — подняв глаза к расписанному в восточном стиле потолку, спросил он. — Из российского бизнеса ты ушел, хотя никто тебе не мешал, а даже и помогли бы сделать по–настоящему большие деньги. В России бываешь редко, а как приедешь, так обязательно ворчишь и наезжаешь.

— Не скажу, что ты был самым талантливым из тех, кто участвовал в моем семинаре, — уходя от ответа на вопрос, будто бы углубился в воспоминания Широши, — ноты был самый прыткий и ушлый, а уж туману напустить и мозги запудрить — так и просто тебе равного не было! Кстати, важнейший дар скорее даже не Для бизнесмена, а для политика.

Широши в упор, испытующе поглядел на собеседника.

— В политику двинуть не собираешься? — на полном серьезе поинтересовался он.

Икс мило улыбнулся и стал снимать панцирь с очередной креветки.

— Пока не собираюсь. А с другой стороны, чем я хуже Долоновича, который избирался‑таки губернатором и беднее от этого не стал? Или Хлопотина? Из менеджеров — в государственные мужи, а потом обратно — обычный западный путь. Разве не этому ты нас учил, Мудрец? Обустраивать Россию, исходя из стандартов цивилизованного западного общества…

— Вот именно обустраивать, а не ломать, — мрачно буркнул Широши. — А вы все, даже хуже, чем большевики в семнадцатом году, разломали, а сами при этом бесстыдно разбогатели. Разве я вас этому учил?

— Мудрец, ты, как все мудрецы, наивен! — ехидно ухмыльнулся Икс. — Человеческую природу не переделаешь даже с помощью твоих лекций и семинаров. Эгоизм человека непобедим, а так называемый альтруизм всего лишь извращенная форма того же самого эгоизма. Человек хочет возвыситься над другими своей щедростью, добротой, даже самопожертвованием, но в основе все тот же эгоизм — растолкать всех и вылезти вперед! Разве я не прав? Скажи, Мудрец!

— Я всегда восхищался твоим цинизмом, Кролик, — печальным голосом произнес Широши, — ведь это твои ученики и последователи нисколько не скрывают, даже в интервью, что в России слишком много бесполезного народа, а оптимальное количество населения не сто сорок семь миллионов человек, как сейчас, а миллионов пятьдесят. Такую страшную участь ты и твои приспешники готовят некогда великой России. Вы вызываете восхищение своей последовательностью — отключаете свет в больницах за неуплату, хотя там в это время идут операции, выключаете отопление в жилых домах, где старики–инвалиды буквально мрут от холода… Разве этому я вас учил, Кролик? — в голосе Широши звучала неподдельная горечь.

— Система должна быть эффективной. Все, что препятствует оптимизации ее, должно быть отсечено, — тоном студента–отличника, отвечающего урок, отчеканил Икс. — Неужели твоя бизнес–империя, Мудрец, раскинувшаяся по всему земному шарику, построена на других принципах? — В вопросе звучал откровенный сарказм.

Широши молчал, уткнувшись взглядом в стол.

Икс счел момент подходящим, чтобы добить оппонента.

— Вот ты осудил меня за сребролюбие и жестокость, а я обвиню тебя в двуличии: когда тебе нужно и удобно, ты — благородный филантроп, а во многих других случаях — жестокий и безжалостный бизнесмен. Ведь все зависит от обстоятельств, иногда от цепочки случайных совпадений. Ты же сам давно убедился, что абсолюта нет? Скажи, Мудрец, ведь его нет? — настаивал Икс.

Широши поднял тяжелый взор от стола, и, глядя на собеседника, глухо проговорил:

— Если бы я знал точный ответ на твой вопрос, Кролик… Я не Бог, чтобы кого‑то судить или оправдывать. Но, как любой человек в свободной стране, я имею свое мнение и право его высказать.

Икс был приятно поражен тем, что Широши явно не намеревался продолжать полемику. Может, все‑таки получится наладить отношения? Такой человек, как Мудрец, пусть и не в активных союзниках, никогда не помешает.

И Икс сделал, по его мнению, беспроигрышный ход.

— Ты ведь прилетел в Москву не только ради встречи со мной. Я могу помочь тебе в любом деле, — без ложной скромности заявил Икс.

— Не сомневаюсь, — подчеркнуто уважительно сказал Широши, а про себя подумал: «Дело, видать, серьезное, если Кролик протягивает руку помощи».

А вслух продолжил:

— Я знаю, как много ты можешь, и чем конкретно поможешь мне. Но одну мою просьбу ты никогда не выполнишь…

— Какую? — удивленно поднял брови Икс.

— Перестань выдавливать из России Долоновича и других так называемых олигархов. Ведь дело «Югнефти» твои происки, мне ли не знать твой почерк — вовремя подкинул информацию, разгорелся скандал, а ты — в сторонке.

Такого оборота разговора Икс явно не ожидал.

— Конечно, спасибо за уважение, но ты явно пре–увеличиваешь мою скромную роль в современной российской политике…

— Ничуть, — резко перебил его Широши. — Кому как не тебе известны все нарушения законов в процессе приватизации. Покойный Глаголичев тоже слишком много знал… — Широши выжидательно замолк.

— Глаголичев не только слишком много знал, но и любил поговорить, — с презрением подвел Икс итог жизни своего бывшего верного соратника.

— Смешно представить себе, что людей типа Долоновича или ребят из «Югнефти» ждет аналогичный печальный конец, — охотно подхватил Широши. — Они тебе не по зубам, а тем более пока разумно помалкивают. А ты делаешь все, чтобы дискредитировать их в глазах общественного мнения.

Икс, насупившись, молчал.

Широши, как опытный актер старой школы, умело выдержал паузу, после чего мягким и вкрадчивым голосом спросил:

— В 2008 году ты хочешь стать Президентом России? Только не блефуй со мной, Кролик, я ведь знаю тебя, как облупленного.

— Хочу! И стану! — с откровенным вызовом ответил Икс.

— Сильно сомневаюсь, — покачал головой Широши. — Для простого народа одно твое имя, как красная тряпка для бешеного быка.

— Народом легко манипулируют даже на Западе, а тем более у нас, — с очевидной убежденностью проговорил Икс. — Народ — как легкомысленная девушка, у которой от ненависти до любви один шаг.

— Но на это потребуются деньги, много денег, — охотно включился в дискуссию Широши, — и откуда ты их возьмешь? Российские олигархи, скорее удавятся, нежели дадут на твою кампанию хоть ломаный грош.

— Деньги будут, уже есть люди, готовые их дать, уверенно заявил Икс и не без откровенной подначки добавил: — Мог бы и ты дать — не у всякого учителя ученик имеет реальный шанс стать Президентом.

— Я подумаю, — чуть усмехнулся Широши. — Но ты вряд ли понимаешь, какую опасную игру затеял, Кролик.

— Для кого — опасную? — нетерпеливо перебил Икс. — Для меня?

— И для тебя самого, а главное — для страны. Став Президентом на деньги людей, которые сейчас льстят тебе и подталкивают в Кремль, ты не станешь им равным, а окажешься их рабом. Советую крепко подумать над этим.

— Не пугай меня, Мудрец, — заносчиво ответил Икс. — Ты же знаешь, какой я бесстрашный…

— Именно потом и считаю своим долгом предупредить. В любом случае, желаю тебе ухватить за хвост птицу удачи.

— Спасибо, Мудрец, на добром слове. — Лицо Икса было непроницаемым.

На том они и расстались.

* * *

Буквально на следующее утро после тайной встречи Широши с Иксом Позину позвонил из Лондона Долонович и сообщил, что завтра прилетает в Москву на несколько дней и очень хочет повидать старого друга и подчиненного.

Точно в назначенный час Позин явился в представительство, где в уютном небольшом кабинете его уже ждал Долонович — как обычно небритый и небрежно одетый в какой‑то довольно затрапезного вида свитер и потертые брюки. Он быстрее большинства олигархов и вообще новых русских усвоил неписаное, но тем не менее почти нерушимое правило капиталистического Запада: только истинно богатый человек может себе позволить не обращать внимания на повседневную одежду.

Старые друзья тепло обнялись и уселись друг против друга.

Прихлебывая кофе, Долонович как бы между прочим сообщил:

— А футбольную команду я все‑таки купил.

— Зачем? — с искренним недоумением спросил Позин, до которого слухи об этом уже доходили.

— Ты верно забыл, что я просто люблю футбол, а у этой команды давняя и славная история, но в настоящий момент тяжелое финансовое положение. У меня же, кроме любви к футболу, есть еще и деньги, видишь, как все просто, — немного застенчиво объяснил ситуацию Долонович.

— А что, деньги некуда больше потратить? — подколол его Позин.

— Конечно, нашлось бы на что, — не остался в долгу Долонович. — К примеру, дал бы я их тебе, а ты бы просадил в казино.

При всей его коммерческой изворотливости и не–преодолимой склонности к деловым и финансовым операциям, находящимся на самой грани закона, а иногда и за его гранью, Долонович по жизни был строгий моралист: не одобрял внебрачных связей, пьянства, азартных игр и т. д.

Позину по старой с детства дружбе он все прощал, но справедливости ради заметим, что никогда не отказывал себе в удовольствии прочитать другу строгую нотацию.

Предвидя очередное нудное поучение, Александр поспешил перевести разговор на волновавшую его тему и спросил:

— В газетах пишут, что ты намерен перебраться на постоянное жительство в Англию. Это правда?

— Честно говоря, окончательно пока не решил. — Долонович задумчиво пожевал губами. — Но в таком переезде есть свои определенные плюсы. Здесь я навсегда останусь евреем, проявившим нездоровый интерес к чукчам. Атам, особенно после приобретения футбольной команды с большими традициями, я — респектабельный бизнесмен, и даже немножко джентльмен. — Произнеся последнее слово, Долонович невесело улыбнулся. — А если я все‑таки отважусь на переезд, ты не хочешь заняться моими связями с общественностью в Лондоне? По–моему, ты когда‑то любил этот город. Не сомневаюсь, у тебя получится: языками ты владеешь превосходно, и вообще парень-обаяшка. Англичане таких любят. А казино в Лондоне не меньше, чем в Москве. — Долонович вопросительно посмотрел на старого приятеля.

От такого лестного предложения Позин, прямо сказать, опешил. Любой разумный человек согласился бы немедленно. Но быстрый умом Александр мгновенно сообразил, что уж там‑то Долонович точно за ставит его работать с утра до вечера, а жить в таком ритме он не привык, да и вряд ли долго выдержал бы.

Однако отказаться сразу было бы откровенным хамством, а потому вслух Позин с чувством произнес:

— Спасибо, Саня, за очень лестное предложение. Вот уж не думал, что ты так высоко ценишь мои деловые качества. Не уверен, что сумею потянуть, но обещаю крепко подумать над твоим предложением.

— Не спеши, обдумай все хорошенько, это ведь пока самый предварительный разговор. Для меня самого уехать из России — решение трудное, — несколько успокоил приятеля Долонович.

— А что бизнес тут идет не шибко? — с деланной озабоченностью поинтересовался Позин, который никогда толком не вникал в коммерческие проекты товарища и босса, хотя приличную зарплату получал регулярно.

— Никаких серьезных провалов пока нет и вроде не предвидится, но мой чувствительный еврейский нос подает сигналы надвигающейся опасности, — признался Долонович, глядя на Позина взором, в котором сквозила традиционная вековая скорбь еврейского народа. — Ты же прекрасно знаешь, как он всех нас ненавидит. И если не сумеет прижать, то развернуться толком обязательно помешает.

Пояснять, кто такой «он», Позину не требовалось. И это вовсе не был, как полагают наивные или неинформированные люди, второй Президент России.

— Честно признаться, я его просто боюсь, да и не я один. — Долонович перешел на шепот, хотя его уютный кабинет каждый день утром и вечером специалисты проверяли на наличие подслушивающих устройств.

Позин, естественно, давно знал человека, которого имел в виду Долонович, но никогда близко с ним не сталкивался, находясь у Ельцина на особом положении.

Тут надо сказать, что Позин давно не видел своего рта таким испуганным и растерянным, и, искренне не понимая, что происходит, наивно спросил:

— Но вы же, вроде, все вместе начинали и как будто дружили, и ведь именно он вам помог подняться и разбогатеть?

— Верно. Так и есть, — охотно подтвердил Долонович. — А теперь подумай, что он сам получил?

— Ну уж он‑то и сам человек небедный! — со знанием дела воскликнул Позин.

— Именно не бедный по сравнению со средним российским тружеником, месячная зарплата которого редко достигает ста пятидесяти долларов, — уточнил обожавший конкретные цифры Долонович. — Потому нас, два десятка по–настоящему богатых людей России, он и ненавидит, побольше, чем даже простые люди, рассказывающие про Олигархов анекдоты. От лютой ненависти и зависти небось по ночам зубами скрежещет.

— А тебе‑то чего его бояться? Ты как–благородный рыцарь на белом коне, бедным чукчам из своего кармана помогаешь? — недоумение Позина было вполне искренним.

—Ты забыл, Сашок, — тут Долонович и вовсе перешел на еле слышный шепот, — что на всех нас у него ест убойный компромат, я готов держать пари, что вся эта кампания вокруг «Югнефти» и заключение под стражу ее руководителей — именно его штучки. Он нам показывает, кто в доме хозяин, а вовсе не Президент, который так и не может через Думу в правительстве пробить закон о ренте за использование природных ресурсов, чтобы народу хоть немного деньжат подкинуть.

Сейчас Позина интересовало именно это.

— Ты‑то сам предполагаешь, какова коечная цель твоего недоброжелателя? Может, он в президенты намылился?

— Здорово сечешь, башковитый, — одобрительно кивнул Долонович, — не зря тебя Дед ценил. Только ему этого мало. Он видит себя во главе Мирового правительства…

— А ты веришь, что оно существует? — нетерпеливо перебил Позин, который хотя, конечно, слышал и о трехсторонней комиссии, и о масонах, и иных клубах богатых людей, все же не верил, что мировые богатеи смогут наконец договориться.

— Боюсь, к этому идет, — удрученно прошептал Долонович. — Сбывается заветная мечта коммунистов о едином Мировом правительстве, только вот им‑то самим там места не будет.

— А кому будет? — полюбопытствовал Позин.

— Пес их знает, я еще не разобрался. — Долонович поскреб щетину. — Если не хочешь заниматься пиаром, может, тогда сядешь на аналитический отдел? Я его как раз создаю, чтобы хоть чуть–чуть представить себе, в самом первом приближении, реальную картину того, что происходит в мировой экономике и политике. Задача, сам видишь, грандиозная.

— Иными словами, ты сам хочешь понять, почему кому‑то позволяют воровать на мировом уровне, а кому‑то нет?

— В сильно упрощенном виде — можно сказать и так. Согласись, интересно же, почему одним многонациональным компаниям все сходит с рук, а других банкротят, руководителей судят и сажают. Процессы эти носят общемировой характер, только в России они почему‑то нагляднее.

— Идея лихая, — мечтательно протянул Позин, в котором немедленно проснулся инстинкт заядлого игрока. — Но ведь охотясь за столь секретной информацией, недолго и голову потерять.

— То‑то и оно, — сокрушенно подтвердил Долонович. — Вот я и рассуждаю, исходя из своей национальной логики: а оно мне надо? В общем, если будут какие‑то соображения, перебрось мне их только с нарочным. Курьер ко мне каждую неделю летает. — Долонович украдкой посмотрел на часы. — Извини, Санек, мне пора на важную деловую встречу.

Через несколько дней Позин к своему немалому удивлению получил с курьером толстый конверт, в котором был договор на его, Позина, имя на оказание консультативных услуг по приобретению господином Долоновичем известной футбольной команды. Сумма, обозначенная в контракте, была очень солидной. Собственно, от Позина требовалось поставить визу под этим контрактом, что он и сделал, тут же отослав его обратно. А уже через неделю его счет пополнился так весомо, что позволил Позину без волнения отдать свой давний долг Аристарху.

После известной встречи с Иксом Широши провел два страшно суетливых дня. С утра до позднего вечера он встречался с разными людьми в отдельном кабинете принадлежавшего ему восточного ресторана, в каких‑то совсем непрезентабельных забегаловках и частных картинных галереях. Сквозь плотные московские автомобильные пробки возили его в знаменитую Жу- ковку, что на Рублевском шоссе, где за глухими высокими заборами громоздятся довольно безвкусные на его, Широши, вкус особняки деловой политической элиты России.

С кем конкретно он встречался, о чем говорил, нам пока доподлинно неизвестно. Знаем мы только, что он бы очень занят и попал в квартиру своей давней подруги близ станции метро «Водный стадион» существенно позже, нежели рассчитывал.

На пороге обняв и поцеловав Эльзевиру Готфридовну, Широши отрывисто спросил:

— Ты пыталась выполнить просьбу Константина?

— Пыталась, — без всякого энтузиазма ответила Эльзевира. — Карты показывают, что за всем этим стоит какой‑то один человек. Так я мальчику и сказала, когда он позвонил.

— Вряд ли эта информация существенно поможет ему в расследовании, — скептически заметил Широши.

— Я это почувствовала по его разочарованной реакции, — согласилась Эльзевира.

— Ладно, не будем терять времени и воспользуемся моим давним подарком, — деловито предложил Широши.

— Только вместе с тобой, — поспешила вставить Эльзевира.

— Конечно, вместе. А ты сама давно им не пользовалась? — спросил Широши.

— Очень давно.

— Почему? — не без интереса спросил Широши.

— Оттуда такая черная энергетика идет и таким плотным потоком, что мне бывает плохо, а однажды я даже в обморок упала, — стыдливо призналась Эльзевира.

— Ничего удивительного, — подбодрил ее Широши. — Можешь себе представить, сколько информации о всевозможных злодеяниях там накапливалось веками. Надеюсь, общими усилиями мы справимся. Кстати, а позовем‑ка мы Серафима Кузьмича — его энергетика нам не помешает.

Эльзевира взяла трубку детского телефона — когда- то в советские времена они свободно продавались в Детском мире» — и нажала кнопочку. Это был на удивление удобный способ связи между двумя соседними квартирами на одной площадке. Марта тут же откликнулась.

— Марточка, дорогая, приведите вашего постояльца ко мне. Его друг хочет видеть. — Сама Эльзевира, л о указанию Широши, еще не познакомилась с Савелием, который был полностью на попечительстве Марлы. — Его нет? Понятно. Как только появится, проводите его ко мне, но сами не заходите — мы будем работать, — приказал Эльзевира.

— Так где же Серафим Кузьмич? — несколько встревожено спросил Широши.

— Пошел на прогулку, обещал скоро вернуться, — ответила Эльзевира.

— Попробуем без него, — твердо сказал Широши.

Крошечным ключиком Эльзевира открыла хорошо замаскированный в стене гостиной сейф, вынула оттуда тяжелый, резной деревянный ларец, который отомкнула другим ключом и достала из ларца серебристый предмет, довольно странной формы, напоминавшей анатомическое строение человеческого глаза. Предмет был, очевидно, тяжелый, ибо дама с видимым усилием пристроила его на один из самых крепких старинных столиков.

Странный этот предмет был куплен Широши очень много лет назад чисто случайно в маленькой антикварной лавке на Портобелло–роуд, в знаменитом лондонском районе Челси, за двадцать фунтов (тогда это были очень большие деньги).

Антиквар, знавший только, что вещь старинная и привезена из Персии, а притащил ее к нему в лавку капитан королевской конной гвардии, нуждавшийся в деньгах, просил тридцать фунтов. Но вездесущий Широши, как раз знавший об истинном назначении данного предмета, торговался до посинения, объясняя, что вещь эта совершенно бесполезная и на каминной полке в английском доме смотреться никак не будет, а он приобретает ее исключительно из любви к Востоку, где провел много лет в колониальной администрации, и сбил‑таки цену.

Самое смешное, что Широши действительно не лгал: предмет этот был для человека непосвященного абсолютно бесполезен, а глазоподобная форма ему была придана вовсе не для красоты.

Еще задолго до этого памятного визита к антиквару, разбирая богатую коллекцию книг по магии и эзотерике, собранную его далеким предком сэром Квентином Макфеем, почтенным казначеем ордена тамплиеров, и веками хранившуюся без особого спроса в библиотеке родового замка в Шотландии, Широши, в тот момент, конечно, сэр Малколм Макфей, обнаружил рисунок и описание этого странного предмета, который именовался «Око Ахура Мазды».

Ахура Мазда, или Ормузд, был верховным божеством зороастрейцев, который всегда находился в постоянной битве с божеством Тьмы и Зла Ариманом. Жрецы культа Ахура Мазды использовали это Око, чтобы предвидеть постоянные козни и происки Аримана и его приспешников, демонов поменьше рангом. Там же, в библиотеке предка, алхимика и чернокнижника, сэр Малколм обнаружил набор заклинаний, необходимых, чтобы привести Око в действие.

Широши тогда удивился, что заклинания были на арамейском языке, но потом понял, что это, скорее всего, для того, чтобы похитивший Око простолюдин не мог им воспользоваться.

— Положи фотографии перед ним веером, — сосредоточиваясь, распорядился Широши.

Он подошел к Оку, вытянул руки так, чтобы они покрывали оба конца предмета. Эльзевира встала в ту же позу с другой стороны стола.

Широши напряг все мышцы, сосредоточился, наклонил голову, как будто готовясь поднять какую‑то тяжелую ношу, и вполголоса забормотал древние заклинания.

Эльзевира своим низким голосом, как эхо, вторила ему.

Через несколько мгновений Око засветилось, в комнату хлынул жар, а воздух стал густым и тяжелым. Широши продолжал бормотать, иногда громко выкрикивая, а иногда переходя на чуть слышный шепот.

В глубине Ока появились неясные очертания каких- то туманных фигур, изображение постепенно обретало необходимую четкость, и в Оке отразились лица, запечатленные на фотографии.

Они беспорядочно перемещались внутри Ока, как рыбки в аквариуме. Потом движения несколько упорядочились, и картины обрели некую последовательность: люди, чьи лица были на фотографиях, ели и пили, с кем‑то встречались, о чем‑то разговаривали, а потом падали и, очевидно, умирали. Но ритм, в котором двигались картинки, был рваный: изображение то застывало на минуту или две, то мелькало в таком быстром темпе, что ничего нельзя было разобрать.

Вспотевший и тяжело дышавший Широши издал резкий гортанный крик.

Изображение пропало, но Око продолжало светиться.

— Мне надо немного передохнуть, — нехотя признался Широши. — Ты же понимаешь, Эля, когда жрецы Ахура Мазды боролись с Ариманом, фотографий и в помине не было, так что я не уверен, что Око правильно понимает, чего мы от него требуем.

И тут в гостиной появился Савелий, с некоторым изумлением оглядываясь по сторонам.

— А мы вас уже заждались, Серафим Кузьмич, голубчик, — приветливо заворковал Широши. — Пожалуйста, прежде всего познакомьтесь с нашей очаровательной хозяйкой. Эльзевира Готфридовна — верный друг моей долгой и порочной жизни! Серафим Кузьмич — человек, перед силами и знаниями которого я действительно преклоняюсь со всей искренностью, — с пафосом представил он их друг другу.

Бешеный чинно поклонился даме, которая улыбнулась в ответ и сказала:

— Я впервые слышу, чтобы самовлюбленный и злобный Феликс так о ком‑нибудь говорил!

Широши незаметно подмигнул Савелию, как бы давая понять, что женщины — всегда женщины, и что, мол, с них взять.

Бешеного всегда раздражали расточаемые ему комплименты — он сам хорошо знал свои возможности и в опеке других не нуждался, и потому попросил:

— Объясните мне толком, чем вы здесь занимаетесь, Феликс Андреевич!

Широши доходчиво объяснил.

— А что вместо фотографий жрецы Ахура Мазды подкладывали под… — Савелий чуть запнулся, а потом нашел подходящее слово, — под этот прибор?

Широши не замедлил с ответом.

— Как вы точно, Серафим Кузьмич, определили: именно «прибор»… — Он задумчиво покачал головой. — Этот прибор располагался высоко в горах, обычно на небольшом расстоянии от храма Ахура Мазды и возвышался на широком каменном постаменте, в особом гнезде, а на постамент, то есть под этот прибор.

раскладывались вещи, принадлежащие либо погибшему. либо потенциальным преступникам, если таковые имелись в наличии.

— Вот видите, сколько условий вами нарушено: нет гор, нет каменного постамента, нет предметов, а какиe–то непонятные прибору бумажки с отпечатанными на них лицами. И вы еще требуете от системы, что- бы она запустилась и давала качество?

Савелий логически выстроил цепь аргументов в защиту древнего прибора, а в конце спросил:

— И вообще, у вас с ним когда‑нибудь что‑то получалось?

— Получалось, получалось, — не вдаваясь в подробности, ответил Широши.

— А что вы от меня хотите? — с нетерпеливым интересом спросил Савелий, которому было любопытно попробовать себя в незнакомом деле.

— Мои заклинания призывают Око показать нам убийцу невинных людей, чьи изображения видит Око. Сами понимаете, в арамейском языке слово «фотография» попросту отсутствует, а жрецы теоретически могли использовать фигурку убитого, если конечно, это был богатый человек и с него лепили соответствующие фигурки или маску. Вас же я попрошу максимально энергетически поддержать мою просьбу прибору. Объяснять вам, как именно это делается, надеюсь, не надо.

Широши и Савелий встали по обе стороны стола напротив друг друга и приняли нужные позы. Эльзевира Готфридовна пристроилась по левую руку от Широши, который начал бормотать заклинания.

От шара вновь пошел жар, и вновь стало трудно дышать. На этот раз изображения убитых в глубине Ока появились быстрее, словно прибор начал осваиваться с непривычным заданием.

Савелии бегло глянул на Широши, который с закрытыми глазами произносил непонятные слова, и увидел, как тот напряжен.

«Пора и мне вступать!» — подумал Бешеный и мгновенно сконцентрировался.

Он вспомнил уроки Учителя и послал сгусток энергии в самую сердцевину прибора. Изображение стало не только более четким, но и последовательным.

Не переставая бормотать, Широши приоткрыл глаза и послал Бешеному мысленную просьбу: «Еще, дорогой, Савелий, еще немного — и мы у цели».

Савелий, как всегда в такие моменты, попросил Учителя о помощи и послал один за другим два могучих сгустка энергии опять же в самый центр прибора.

И тут для Бешеного произошло нечто совершенно неожиданное: Око задергалось на столе вверх и вниз, из него повалили клубы густого горячего пара и донеслись какие‑то странные звуки, напоминавшие клекот больших птиц.

Широши издал несколько гортанных воплей явно повелительного характера, а потом, вытирая обильный пот со лба, удовлетворенно сказал:

— Получилось. Именно вашими молитвами, милейший Серафим Кузьмич, как ни странно это звучит, поскольку вы не молились, но именно ваша энергетика и помогла нам привести прибор в то состояние, которое современным языком можно определить как «рабочий режим».

— И что теперь будет? — полюбопытствовал Савелий.

— Око теперь само будет искать преступника, а нам остается только наблюдать и слушать. Как только этот клекот прекратится, нам будет предъявлен образ преступника.

Все трое внимательно всматривались в Око.

Наряду с лицами погибших там стало часто появляться изображение невзрачного мужичка, одетого в простецкий костюм, с галстуком и в белой рубахе. Среди принесенных Костиком фотографий, его лица точно не было. Этот любопытный факт сообщила Широши и Савелию Эльзевира.

— Может, он и есть убийца? — предположил Савелий.

Но клекот аппарата продолжался. В Оке было хорошо видно, как неизвестный невзрачный мужчина беседует с убитыми потом людьми, приносит им какие‑то бумаги, которые те подписывают, но отсутствовал сам момент преступления. Ясно было одно: все имевшие контакты с этим неизвестным и невзрачным человеком умирали, но умирали как бы сами по себе, момент конкретного преступления Око не фиксировало, а мерный клекот продолжался. Потом в Око появилось какое‑то узкоглазое лицо.

— Ха, а этот как тут оказался? — вглядываясь пристально в Око, воскликнул Широши.

— Кто «этот»? — немедленно отреагировал Савелий.

— Китаец. Профессор. Очень известный врач, по имени Чжао Вин, давно связанный с китайскими спецслужбами. Я его прекрасно знаю. Интересно, чем он занимается в Москве? Я думаю, легко это выясню завтра утром.

Скоро выпал черед удивляться Савелию.

— Господи, посмотрите, Позин, сам Александр Позин! — закричал он. — И вместе с этим невзрачным мужичком! И где же это они? — Обстановка комнаты показалась ему знакомой. — Так это же салон Милены! А вот и сама наша красавица!

Картинки в Оке начали повторяться под непрестанный клекот.

Чаще всего там появлялись изображения невзрачного мужчины, Позина и китайца.

Вдруг, не переставая клекотать, Око резко погасло.

— Энергетический ресурс исчерпан, — прокомментировал Бешеный.

— И сегодня нам его не восстановить, — устало откликнулся Широши, усаживаясь в глубокое кожаное кресло.

— Давайте подведем предварительные итоги, —предложил Савелий, выглядевший наиболее бодрым из всех троих. — Этот чудо–прибор чаще всего показывал нам трех человек: невзрачного мужчину, китайца и Позина. Вполне естественно предположить, что один из них и есть искомый преступник.

— Логично, — отозвался Широши.

— Позина я исключаю, однозначно, — твердо сказал Савелий, — я этого парня знаю — он гуляка, мот, бабник, но на убийство по натуре не способен.

— Полностью с вами согласен, Серафим Кузьмич: Позин не преступник и человек далеко не глупый. Не понимаю только, почему он вообразил, что именно я строю козни его дорогому другу Бешеному. — Широши открыл глаза и невинно улыбнулся. — Впрочем, к делу, которым мы занимаемся, все это никакого отношения не имеет.

— Остаются китаец–профессор и невзрачный мужичонка, — продолжил свою речь Савелий.

— Китайца я беру на себя, — охотно предложил Широши. — Строгие правила Востока не позволят ему отказаться от встречи и краткой беседы со старым приятелем.

— А невзрачным мужиком суждено, значит, заниматься Костику, — подвел итог Савелий и немедля вынул из кармана трубку мобильного телефона.

— Привет, примерный ученик!

— Господи, это ты! — Костик всегда узнавал голос Бешеного и, как было у них заведено, не называл его ни по имени, ни прозвищем. — Ты где? Далеко?

— Нет, совсем близко.

— Неужели в Москве?

— Представь себе, именно в ней, в Первопрестольной.

— Когда увидимся?

— Думаю, очень скоро. А пока занимайся делом, нечего дурака валять. — Тон Савелия стал строгим. — Нашел убийцу своих «инфарктников»?

— Пока нет, — печально признался Костик.

— Даю тебе одну точную наводку: тщательно последи за человеком, которого привел в салон Милены Александр Позин. Я не знаю его имени и фамилии, а Милена знает наверняка. — И пояснил: — Невзрачный такой мужичок, похожий на чиновника средней руки… Все понял?

— Еще как! — воскликнул изумленный Костик. — Тогда конец связи. Надеюсь, что вскоре отзвонюсь. — Савелий отключился.

— Меня занимает теперь только один вопрос: как именно наш предполагаемый убийца достигал своей цели? — размышлял вслух Широши. — Подобные манипуляции известны китайским врачам с древних времен: кое–какие я и сам знаю… Уверен, что Око обязательно бы нам их показало. Из этого следует, что китаец выступает в роли подручного, так сказать, в роли второй скрипки.

— Значит, первая скрипка — этот невзрачный мужичок, который воздействует на людей какими‑то нетрадиционными способами, — высказал свою точку зрения Савелий. — Вы же сами, уважаемый Феликс Андреевич, превосходно знаете, каким могучим арсеналом психологического воздействия обладают крупные спецслужбы некоторых стран.

Широши важно кивнул.

И Савелий продолжил:

— Используется гипнотическое кодирование, иногда с добавлением в пищу жертвы особых наркотических препаратов, электрошок, воздействие токами особой низкой частоты, не говоря уже о специфических ядовитых веществах, воздействие которых на организм может выглядеть как обычный инфаркт.

— Пока непонятно мне только одно: как этот невзрачный тип практически в одиночку сумел использовать нечто в этом роде и притом в достаточно широком масштабе?

— Вы забыли про китайца, — вставил Широши, — который запросто мог снабжать этого мужичка известными ему препаратами, даже и не представляя себе, как и для чего они могут быть использованы.

— Роль китайца я действительно недооценил, — признал Савелий, — но общая картина преступления обретает определенную логику и стройность…

Так Бешеный и Широши практически подошли к разгадке преступных деяний Молоканова. Удовлетворенные, они отправились спать — Савелий в уютную квартиру Марты, а Широши безмятежно заснул в гостевой комнате своей старой подруги.

Глава 17

НОВОИСПЕЧЕННАЯ ПАРТИЯ

После ликвидации основных препятствий на пути к осуществлению своего плана Молоканов подошел к самому сокровенному — к созданию собственной, «карманной», партии.

Аристарх не обладал никаким опытом в этом деле. Будучи всегда бесконечно далеким от большой политики, Молоканов понятия не имел о принципах партийного строительства. Зато у него был главный движущий механизм большой политики — деньги. За деньги можно было нанять любого, самого дорогостоящего, консультанта, чтобы он взял на себя все, что касается создания партии.

Такого партнера пришлось поискать. Выдвигая других на передовые посты в политике, этот человек всегда стремился оставаться в тени. Причем тень эта была столь густа, что для поисков консультанта Молоканову пришлось основательно потратиться. И опять же имя специалиста впервые назвал всезнающий Позин, наблюдавший не без интереса со стороны за активностью Аристарха, которому время от времени подбрасывал ценные советы.

Встреча с консультантом состоялась в ресторанчике среднего класса, какие Молоканов уже отвык посещать.

Чтобы не бросаться в глаза, Аристарх постарался одеться попроще. Для этого пришлось заехать домой и взять кое–какие вещи из своего прежнего гардероба. Простая пиджачная пара, белая сорочка и невзрачный галстук — вот и весь комплект. Молоканов не хотел производить впечатление человека, который сорит деньгами. И оказался прав.

Первым делом консультант предложил Молоканову называть его Севой. Сева был в очках, одет в обычный костюм, светлую сорочку и еще более безвкусный галстук, чем у Молоканова. Они оба присмотрелись к одежде друг друга и остались довольны.

Новознакомцы интуитивно почувствовали, что поймут друг друга с полуслова.

Сева внимательно выслушал путаную речь Молоканова. Для себя он моментально сделал главный вывод: его собеседник столь же невообразимо богат, сколь совершенно несведущ в деле, которым намерен заняться. Чуткий нос Севы, съевшего собаку на политике и создании «общественных деятелей», моментально учуял поживу.

Когда Молоканов попросил просветить его и рассказать о формировании политических партий, Сева обрушил на Аристарха гору информации. При этом он периодически «стрелял» словами типа «рейтинг», «коэффициент», «сегмент», «имиджевая составляющая», «фактор», «целевая группа», «ведущий электорат», «информационный повод».

Молоканов чувствовал себя, словно школьник, который долго болел, пропустил много уроков и теперь хлопает ушами в классе, силясь понять объяснение учителя. Но это длилось недолго.

Опытный чиновник, Молоканов сразу понял, что Сева нацелился вытянуть у него как можно больше долларов, а для этого и пытается сложить египетскую пирамиду из терминов и понятий. Аристарх не стал возражать — ему нужен был результат.

Поэтому он согласился с главным тезисом Севы:

— Вам не нужно ничего понимать, доверьтесь специалисту!

Он даже согласился с тем, что надо «научно исследовать ситуацию», а это — очень дорого. Безоговорочно принял и то, что необходимо создавать «фокус–группы», проводить социологические опросы, маркетинговые и имиджевые исследования, контент–анализы и прочее.

Когда Сева закончил и уставился на заказчика, Молоканов секунду подумал, а затем прямо заявил консультанту:

— Мне не нужна «сильная партия», однако партия должна быть уже через две недели.

Сева вздохнул, поняв, что втереть очки заумными терминами вроде «корреляции» и «сегмента электората» не получится. Но и в таком виде задание стоило того, чтобы за него взяться.

Консультант Молоканова предложил использовать то, что он назвал «бланком».

«Бланк» — это уже существующая партия, которая прошла регистрацию, но выдохлась и сейчас влачит жалкое существование на задворках политической жизни России. Кто‑то из партийцев запустил руку в партийную кассу и сейчас находится под следствием. Кто‑то угодил в скандал по поводу растления несовершеннолетних мальчиков и уже отправился «мотать срок».

Партийное руководство стерло подошвы в коридорах власти, обивая пороги ведущих партблоков и пытаясь предложить свои услуги. От них небрежно отмахивались. Все политики знали, что эта партия лишена поддержки населения.

Партия называлась просто и гордо: «Партия здоровья».

Молоканову понравилось предложение Севы. Он был рад слышать, что можно обойтись без возни и лишней волокиты и прикупить партийцев сразу всех, оптом. Однако от предложения немедленно посетить штаб–квартиру партии Молоканов категорически отказался.

Сева сообразил, что его клиент не из тех, кто желает «светиться» на российской политической арене, и проникся к нему еще большим уважением. И с удовольствием принял предложение стать посредником в партийных делах Молоканова. Ударили по рукам.

Аристарх оставил Севе приличный аванс на первичные расходы и поспешил распрощаться. Его стесняла обстановка небогатого кабака, где звенела посуда на кухне, пахло дешевой едой, а люди шумели, и каждый второй надрывно кричал в мобильный телефон.

Вернувшись к себе в особняк, Молоканов первым делом позвонил Позину и поблагодарил его за Севу. Аристарх мечтал подтянуть к партийной работе «друга Сашу», но тот пока под всякими благовидными предлогами от непосредственного участия уклонялся.

«Выжидает», — с уважением подумал Молоканов.

Откуда было новоиспеченному консультанту Молоканова знать, что политическая власть необходима его новому работодателю на первое время. Возможности компьютерной системы контроля, несмотря на все усилия Водоплясова, пока были сравнительно невелики. Дистанционный радиус охвата аппарата слежения за «инфицированными» оставлял желать много лучшего. Для этого и была затеяна афера с вакцинацией.

Политическая партия необходима, чтобы за нее проголосовали те, кто подвергнется вакцинации. Таким образом, все «уколотые» будут заорганизованы в единую систему. Это необходимо, чтобы люди–роботы не разбредались кто куда и находились под командованием передового отряда вождей из числа таких же носителей наночипа.

Молоканов не собирался становиться еще одним фюрером. Им владела лишь мысль о том, как бы разумно израсходовать свои деньги, да при этом еще получить большую власть не над единицами, а над огромным количеством людей.

Через пару дней позвонил Сева и сообщил, что для улучшения организации работы требуется создать авангард партии. Авангард составят навербованные в нее активисты различных общественных движений и те, кому не сидится на месте.

— Многие из них выглядят полными идиотами, — сказал Сева извиняющимся голосом и поспешил добавить: — Но большинство партийных активистов всегда и везде таковыми и являются.

Через несколько дней молодежный «авангард» был сколочен, получил оптимистическое название «Идущие впереди» и начал действовать. Партийное руководство Партии здоровья к тому времени уже побеседовало с Севой, получило от него приличные деньги, соответствующие инструкции и было готово по первому сигналу идти на баррикады или захватывать почту, телефон и телеграф.

От «Идущих впереди» требовалось совсем немного: заявить о Партии здоровья, чтобы ее название снова попало во все центральные газеты. Партия должна стать мало–мальски популярной, пусть даже популярность носит откровенно скандальный характер.

Тогда победа на выборах не будет казаться ошеломительно странной, и истоки побед начнут искать не в тайном финансировании, а в том, что были задеты сокровенные стороны души электората.

Первой акцией «Идущих впереди» стало забрасывание пакетами с чернилами светлых стен посольств Прибалтийских государств. Таким образом «молодежный актив» выражал свой протест против притеснения русскоязычных в странах Балтии. Всех протестующих моментально повязали сотрудники милиции, но они еще успели расколотить с десяток окон и разбить в кровь лица нескольким бизнесменам из Латвии.

Адвокаты, нанятые Молокановым, превратили процесс над молодыми членами Партии здоровья в политический. До суда дело не дошло — всех арестованных втихую выпустили под разными благовидными предлогами, что моментально прибавило партии популярности.

Ободренные первыми успехами, активисты Партии здоровья под видом журналистов проникли на встречу с представителями Совета Европы и закидали последних тортами. При этом пострадал глава подкомитета Думы по правам человека, пытавшийся грудью заслонить европейских чиновников от летящих в них кремовых изделий.

Торт, пущенный здоровой молодой рукой, сбил депутата с ног и он еще долго ползал под столом в поисках слетевших с носа очков.

Присмотревшись к активистам «Идущих впереди», Молоканов понял, что они все как один — наркоманы, «голубые», свободные художники, маргиналы и просто панки, жаждущие официального повода набить кому‑нибудь морду, да еще и получить за это приличные деньги.

Аристарх сделал широкий жест. Поначалу он хотел, чтобы у каждого члена «Идущих впереди» был свой пейджер — «Идущие впереди» должны собираться по первому сигналу. Но затем приказал раздать каждому по мобильному телефону, чем изрядно укрепил свой авторитет и умножил ряды партийцев.

За мобильный телефон они были готовы порвать глотку любому, кто выступит против генеральной линии «любимой» Партии здоровья.

Кстати, линия, Устав, кодекс партии — все это было в наличии. Ловкий Сева переписал заново основные партийные документы, и теперь они выглядели столь же размыто и непонятно, как труды философа Карла Маркса. При желании партийную линию теперь можно было направлять в любую сторону — от ультраправой до ультралевой.

Изучивший партийные документы Позин, был буквально потрясен уровнем бесстыдного словоблудия, которого достигли лучшие умы молодого поколения «тайных советников» вождей. Ему, опытному царедворцу, было до них далеко.

Активисты Партии здоровья не дремали. По всей стране открывались все новые отделения. Скандальные выходки ее членов стали притчей во языцах для всех средств массовой информации. Дня не проходило, чтобы не поступало новое сообщение.

В Челябинске прошел «марш пустых кастрюль». Домохозяйки, ведомые активистами Партии здоровья, обозленные нуждой женщины, в кровь избили теми же кастрюлями мэра города, который легкомысленно решил «пойти в народ».

В Саратове партийцы провели общероссийский конгресс проституток и призвали правительство вынести на всенародное обсуждение предложение о внесении в Конституцию страны пункта о защите права человека распоряжаться собственным телом по своему усмотрению.

Последний день конгресса ознаменовался скандальной акцией: все городские шлюхи объявили, что сегодня они обслуживают клиентов бесплатно, невзирая на угрозы сутенеров.

В Санкт–Петербурге состоялась многотысячная демонстрация подростков, организованная все теми же «Идущими впереди». Главное требование к городским властям — выделить в каждой школе специальное помещение с койками и презервативами для учащихся, желающих заняться сексом на переменке. Главным аргументом было то, что таким образом учащиеся отвлекаются от курения и пьянства, сохраняя здоровье…

Неприятности начались тогда, когда Молоканов посчитал дело сделанным.

Некий чиновник Центризбиркома, по фамилии Зубаткин, проявил завидное служебное рвение и начал активно копаться в документах «Партии здоровья». При этом Зубаткин не скупился на многочисленные интервью, которые раздавал газетчикам направо и налево.

По его словам, выходило, что при регистрации партии были допущены серьезные просчеты. Всплыли вдруг дела трехлетней давности, когда данную партию подозревали в представлении фальшивых списков. Зубаткин утверждал также, что у Партии здоровья никогда не было отделений во всех субъектах Федерации, как это требовалось по закону, а были лишь «номинальные», то есть фальшивые.

Сева встретился с бледным Молокановым и объяснил, что действия Зубаткина — «чистой воды заказуха». Просто кто‑то в политических верхах страны посчитал, что партия становится излишне популярной.

Требовалось подобрать компромат и уничтожить в зародыше появившееся движение.

Баланс политических сил, растолковал Сева, дело крайне щекотливое. Там, «наверху», все давно поделено. Каждая партия знает, что и в каком объеме ей причитается от крупного финансового капитала нефти, от продажи газа, алюминия, леса и так далее, вплоть до распределения прибыльных госзаказов. Тот, кто решится нарушить этот баланс, рискует немногим — всего лишь жизнью.

Стоит появиться новой политической силе, которая может оказаться потенциально опасной для прочих, — остальные тут же забывают о политических дрязгах и дележке государственной собственности между собой и остервенело накидываются на соперника, чтобы порвать его, как Бобик — тряпку.

Зубаткин из Центризбиркома — человек, несомненно, купленный одной из устоявшихся партий. Но вероятнее всего — ему платят все партии «устаканенного круга». В случае с Партией здоровья чиновнику не придется выбирать, на кого работать. Все хотели одного — ликвидации неизвестно откуда появившегося политического соперника.

Приближались выборы. Партийная активность усилилась многократно. Понятное дело, что нашлись те, кто не хотел, чтобы кандидаты от Партии здоровья были внесены в избирательные бюллетени.

Молоканов близко к сердцу воспринял известие Севы. И решил действовать более тонко. В этот раз грубый вариант ликвидации Зубаткина не устраивал Молоканова. К этому уже это было не так просто. Имитировать нападение грабителей, которые пырнут его ножом на пороге собственного дома, не получалось. Дом Зубаткина — настоящая крепость на Кутузовском проспекте. А передвигался чиновник исключительно в бронированном «Мерседесе».

Стрелять в него с крыши — значит, дать четко понять, что это — заказное убийство. Убийц не найдут, но могут докопаться до причины убийства человека из Центризбиркома. И тогда на выборах конкуренты получат «плюс», свалив убийство на Партию здоровья.

Дело требовалось провернуть элегантно и без последствий.

После недолгих раздумий Молоканов решил остановиться на Глафире, для чего и вызвал ее к себе.

Медсестра уже который день проводила в обществе Чжао Бина, прятавшегося в одном из помещений подземелья под своей клиникой.

Таков был приказ Молоканова: до времени не высовываться!

Глафира таскала китайцу еду и выслушивала его бесконечные жалобы на то, что русский народ очень странный и непонятный. Поэтому она обрадовалась возможности сменить обстановку и примчалась к Молоканову по первому приказу.

Получив задание, медсестра, не мешкая, отправилась домой и оделась поярче. Глафира выглядела как дамочка в самом соку, а в ярких цветастых тряпках производила и вовсе сногсшибательное впечатление.

Она вышла из своей машины в центре города и остановилась в задумчивости. Затем ей на глаза попался плакат мебельного магазина «Гранд», и лицо женщины озарила улыбка. Решение было найдено. Глафира уселась обратно в машину и резво сорвалась с места.

У «Гранда» столпилось целое стадо разномастных фургонов. Глафира поставила машину в стороне и некоторое время сидела, не выходя из салона.

Женщина внимательно присматривалась к машинам и водителям. И еще — она ждала сигнального звонка от Бони, который в настоящий момент находился напротив здания Центризбиркома.

Глафира наметила несколько подходящих кандидатур, но звонка от Бони все не было. Наконец, мобильник издал веселую мелодию. Женщина схватила трубку и нервным жестом нажала кнопку.

Боня сообщил, что «клиент» только что вышел и сейчас садится в машину.

Глафира швырнула трубку на сиденье и выскочила из машины. После секундного колебания она устремилась к многотонному фургону.

Водитель слонялся тут же рядом, наблюдая за погрузкой большой партии дорогой мебели, судя по всему, предназначенной для чьего‑то шикарного офиса. Погрузка уже заканчивалась, и грузчики захлопывали двери огромного фургона. Номера у машины были московские, и она могла свободно перемещаться по центру города, не привлекая внимание постовых. Проходя мимо водителя, Глафира громко охнула и сделала вид, что оступилась. Водитель тут же бросился на помощь симпатичной женщине, предложил помочь и проводил до ее машины. Он даже не почувствовал, как в руку ему впилась микроскопическая иголка из перстенька Глафиры. Еще миг — и водила стал послушным роботом, управляемым Молокановым.

Подчинившись сигналам, поступающим прямо в мозг, водила послушно вернулся к своему фургону, убедился, что погрузка завершена, забрался в кабину и тронул машину с места. Фургон скатился с площадки перед магазином, выбрался на шоссе и на приличной скорости ушел в сторону центра. Водитель сменил маршрут. Теперь его мозг работал на цели, поставленные Молокановым.

На проспекте Мира водитель фургона притормозил за сотню метров до въезда на Рижскую эстакаду. Он сидел, тупо глядя перед собой и ждал приказа, который отдаст ему наночип.

Приказ поступил, когда мимо фургона, не торопясь, поплыл черный «Мерседес» с тонированными стеклами, мигалкой и спецномерами Центризбиркома. Водитель выкинул в окно окурок и тронул фургон с места.

На эстакаде водитель пристроился позади «Мерседеса». Когда машины приблизились к самому высокому участку, водитель фургона пошел на обгон, встал слева от «Мерседеса», а затем принял руль резко вправо и впечатал «мерс» в бордюр. Какое‑то время обе машины продолжали движение по инерции. Борт «Мерседеса» высекал шлейф искр при соприкосновении с металлической оградой эстакады. Затем водитель притормозил, подал назад и врезался в левый борт «Мерседеса».

На этот раз удар оказался достаточно силен. «Мерседес» пробил правым бортом дорожное ограждение. Видно было, как из разбитого стекла высунулась чья- то окровавленная рука и отчаянно замахала, словно пытаясь защититься от надвигавшейся громадины фургона, под самую крышу забитого тяжелым грузом.

На секунду задержавшись на краю эстакады, «Мерседес» рухнул вниз. Пролетев два десятка метров, машина с грохотом ударилась бортом о железнодорожные рельсы. В тот же миг на нее сверху свалилась махина фургона и раскатала «Мерседес» до толщины листа жести…

Лаборатория, создания которой Молоканов добился, начала работать. Собственно говоря, ничего нового делать не приходилось. В решении Министерства здравоохранения говорилось, что «экспериментальная лаборатория по разработке эффективных методов борьбы с вероятными проявлениями атипичной пневмонии на территории России будет создана на базе уже существующей научной клиники профессора Чжао Бина».

Иными словами, массажный салон и клиника Чжао Бина официально превращались в форпост отечественной науки — правда, только на бумаге.

Наконец, Молоканов разрешил Чжао Бину покинуть свое убежище, где тот прятался от пронырливых журналистов.

Поднявшись к себе, профессор увидел в кабинете по–хозяйски расположившегося Молоканова и незнакомого субъекта, которого Аристарх представил как известного журналиста Дроканя.

Обо всем договорились быстро. Чжао Бину надлежало хранить надменное молчание и держать рот на замке. Сергей Дрокань получал ответственную должность помощника профессора по связям с общественностью, которому и поручалось сообщать средствам массовой информации о том, как продвигается работа по созданию чудодейственного препарата профессора Чжао Бина.

Охрана клиники Чжао Бина была многократно усилена. Боня заключил договор с охранной фирмой, выделившей для этого дела самых крепких и надежных своих сотрудников. Так что и чужая муха в клинику не пролетит. Кроме того, статус лаборатории давал профессору Чжао Бину основание посылать куда подальше любые проверки из государственных органов, направляя их прямиком в министерство.

Желающих проверить работу китайца встречал в министерстве старый приятель Позина, который ласково улыбался и говорил, что невозможно проверить то, что существует пока в виде теоретической разработки. Вот когда дело дойдет до практического применения — милости просим, проверяйте.

Из министерства комиссии уходили несолоно хлебавши, и лишь удивлялись, как это удалось за столь короткий срок развернуть столь серьезное дело.

Сева, неутомимый партийный консультант Молоканова, сообщил своему боссу, что наступает критический момент. До выборов остается не так уж и много времени. Именно сейчас, как никогда, требуется подстегнуть общественное мнение какой‑то громкой акцией, чтобы на выборах настроить электорат в пользу кандидатов от Партии здоровья.

Кандидаты от Партии здоровья активно использовали в своей предвыборной агитации истерию вокруг атипичной пневмонии и осторожно подводили общество к мысли о том, что пора бы уже начать пользоваться достижениями восточной медицины на государственном уровне, раз наша медицина оказалась бессильна. Понятное дело, что само собой тут же выныривал профессор Чжао, хотя о нем прямо и не говорилось.

Хитроумный Дрокань организовал «утечку информации» из «кругов, близких к правительству». Так люди узнали о профессоре Чжао Бине и его «чудо–сыворотке». Окончательно перетащить на свою сторону значительную часть электората удалось, когда профессор Чжао Бин выступил по телевидению.

Интервью шло в записи и длилось не более двух минут. Но за это время профессор Чжао Бин успел поблагодарить Партию здоровья, которая оказала «неоценимую услугу» лично профессору в его исследованиях и, таким образом, — всему российскому народу, который будет спасен благодаря усилиям этого «мощного политического движения».

Отныне активисты Партии здоровья и наркоманы из числа «Идущих впереди» могли вытворять, что угодно на улицах и площадях, потому что именно их партия оказалась теперь в центре внимания.

Консультант Сева сообщил Молоканову, что в этот момент, как никогда, Партии здоровья требуются герои. Нет, не обязательно кому‑то бросаться в огонь на помощь пенсионерам или спасать детей из проруби. Требуется нечто более сильное, многогранное, что крепко ударит по чувствам избирателя и поможет закрепить проделанную работу.

Сева взялся лично разработать «акцию». Местом ее проведения была избрана окраина одного из сибирских городков, где подавляющее большинство молодежи загибалось от поголовной наркомании.

Наркотой в тех местах, как и по всей стране, промышляли большие цыганские семьи. Не особенно скрываясь, они продавали дозы в любое время суток. Цыгане построили себе огромные кирпичные дома- дворцы в три–четыре этажа, в которых разместились многочисленные чада и домочадцы.

Любая попытка привлечь цыган к ответственности ни к чему не приводила. Наркотики если и находили, то у малолеток или старух–цыганок, и привлечь их к ответственности было невозможно. Да еще после обысков сыпались жалобы в тот же Совет Европы на «бесчеловечное обращение с гонимым народом», вплоть до обвинений милиции в «геноциде цыганской нации».

Молодые цыгане и цыганки откровенно смеялись над своими клиентами и жалкими усилиями местной милиции обуздать волну наркомании, захлестнувшую сибирские города.

Этот городок ничем особенным не отличался от других. Это был даже не город, а поселок. Когда‑то здесь работал мощный завод, теперь он высился мертвой остывшей громадой, похожей на могильный склеп. Население промышляло мелкой торговлей, воровством и продажей имущества, которое еще оставалось в домах у самых бережливых. Все вырученное уходило на покупку наркотического зелья.

Желающий прибегал в любое время к чугунным воротам огромного цыганского дома, что возвышался на окраине поселка. После условного стука открывалось окошко.

Тощая исколотая иглой рука наркомана просовывала в окошко деньги. Обратно в окошко цыгане швыряли дозу, завернутую в алюминиевую фольгу.

Торговля шла бесперебойно. Попытки матерей и отцов юных наркоманов поговорить с цыганами и усовестить их, а затем и просто отлупить, ни к чему не приводили. Кое‑кто даже угодил в тюрьму за то, что избил какого‑то цыгана. У них нашлись могущественные защитники.

После этого город застыл, словно в ожидании медленной смерти. Лишь в цыганских домах до утра горели огни. До ушей озлобленных горожан доносились музыка и задорные песни, распространялись ароматы жареного мяса и острых приправ. По улицам сновали дорогие машины, за рулем которых сидели наряженные в атласные рубахи черноусые молодцы. Они презрительно поглядывали на бедно одетых людей, растерянно смотрящих на них с обочин.

Но однажды в жизни городка все переменилось.

Как‑то вечером со стороны шоссе федерального значения, что проходит в полукилометре от центра поселка, раздался мощный и ровный гул сильных двигателей. Горожане высыпали на улицу и недоуменно прислушались.

Вскоре на окраину тяжело въехала первая машина — огромный колесный тягач, который тащил за собой платформу с большим механизмом. В них кто- то признал приспособление для разрушения стен при сносе ветхих строений. Это вызвало всеобщее удивление. В поселке давно никто ничего не строил — денег не было.

За первой машиной проследовали вторая и третья. На бортах строительной техники красовались яркие эмблемы Партии здоровья и значок объединения молодых активистов партии «Идущие впереди». Из динамиков лилась мелодия партийного гимна, сочиненного известнейшим композитором, который содрал с Молоканова огромный гонорар.

Без остановки техника проследовала до окраины поселка, где на манер средневекового замка торчал дом многочисленной цыганской семьи.

Пока технику сгружали на землю, откуда ни возьмись появились неопрятные цыганята. Они сновали среди толпы и пытались выяснить, что происходит. Ничего не добившись от горожан, которые сами были не в курсе, цыганята исчезли в доме.

Молчаливые люди сгрузили технику, и только тогда на крышу грейдера взобрался некий субъект, который представился Петром.

— От имени Партии здоровья разрешите поздравить жителей вашего поселка с началом новой эры в вашей жизни — эры жизни без наркотиков! — с пафосом провозгласил Петр.

Ничего не понимавшие посельчане лишь переглядывались, недоуменно пожимая плечами.

Петр говорил еще минут пять, обличая наркоманию и призывая голосовать на выборах за Партию здоровья. Затем он спрыгнул на землю и подал знак рукой.

Двигатели строительных агрегатов разом взревели. У присутствующих заложило уши. Затем, ни секунды не медля, строительная техника двинулась на приступ.

Только когда цыганский дом был окружен со всех сторон, до присутствующих жителей дошел тайный смысл слов Петра. Народ радостно оживился в предвкушении невиданного до сего дня зрелища. Люди аплодировали и подбадривали водителей восторженными криками.

Пара мощных бульдозеров с ходу врезалась в трех–метровой высоты кирпичную стену и тут же проделала в ней основательную брешь.

Цыгане попрятались в доме. Оттуда доносились испуганные истошные крики женщин, визг детей и грубые голоса мужчин. Один смельчак даже вылез на красивое крыльцо с охотничьим ружьем, но стрелять не решился.

Неудивительно: прямо на него, через брешь в кирпичном заборе, проделанную бульдозерами, двигалось огромное стенобитное устройство. Уничтожая клумбы с цветами и подминая под себя дворовые постройки, откуда разбегались в разные стороны домашняя птица и свиньи, механизм остановился в нескольких метрах от дома.

Наступило минутное молчание. Молчали люди вокруг дома, притихли и его обитатели.

Все ждали чего‑то ужасного.

Не видимый никому водитель стенобитного механизма привел в действие грозную машину. Висевшее на цепи большущее чугунное ядро описало дугу на земле и со всего размаху врезалось в стену дома. Во все стороны полетели осколки красного кирпича, оконные стекла и узорчатые решетки.

В доме вновь истошно завопили. Вероятно, там до последней секунды были уверены в своей неприкосновенности.

Водитель подтянул ядро повыше, примерился и нанес еще один, более мощный, удар.

Кирпичное строение содрогнулось от фундамента до крыши, крытой дорогим оцинкованным железом.

Удар оказался столь сильным, что из огромного дома, как тараканы, стали разбегаться цыгане. Они тащили за собой вещи и пытались добраться до своих лимузинов. Но машины не могли покинуть двор, окруженный толпой горожан, молча наблюдавших паническое бегство тех, кто медленно убивал их детей на протяжении нескольких лет.

Цыгане дико верещали, хватали людей за руки и показывали на гибнущее жилище. Они полагали, что люди придут им на помощь, ведь беда — сближает.

Никто не подавал никакого сигнала. Все присутствующие одновременно набросились на цыган, и те исчезли в водовороте тел.

Цыган жестоко и молча рвали на части, топтали, ломали и терзали. Мало кто из них уцелел, чудом выйдя живым из побоища.

Когда толпа разбрелась по домам, на земле остались лежать тела главы семейства, пожилого седоусого цыгана, его жен и старших детей. Младших пощадили, да те и сами поспешили первыми смыться.

Строительная техника уже заканчивала снос дома. Ядро крушило стены, которые падали одна за другой, вздымая облака пыли и образовав холм из ломаного кирпича. Бульдозеры завершили снос забора и заодно подмяли под гусеницы, шикарные автомобили членов цыганского клана.

Завершив разрушение, неизвестные мстители быстренько погрузили технику на платформы и исчезли так же внезапно, как появились.

Петра задержали через несколько дней в Москве, на партийном съезде. Его взялись защищать самые видные московские адвокаты. Перед следственным изолятором дежурили толпы людей, выражавших сочувствие Петру и шумно одобрявших его поступок. Поскольку никто не предъявил Петру иск, он был освобожден из‑под стражи.

Сева оказался прав. Акции партии взлетели так высоко, что «подмочить» их мог теперь разве что всемирный потоп.

Молоканов понял, что пора приступать к выполнению очередного этапа своего коварного плана…

Глава 18

ДЕМОНСТРАЦИЯ МУСКУЛОВ

Сергей Дрокань сообщил Молоканову, что наступило время предъявить народу хоть какие‑то результаты работы над вакциной.

— Иначе, — пояснил Сергей, — народ найдет себе других героев.

Дрокань предложил немедленно организовать демонстрацию лаборатории и ее достижений.

Молоканов недолго ломал голову над тем, кому поручить столь щекотливое дело. Кандидатура профессора Чжао Бина стояла на первом месте.

«Засиделся мой лекарь без настоящего дела», — подумал Молоканов и навестил китайского специалиста.

Профессор Чжао с полуслова понял, что от него требуется. Выпросив у Молоканова два дня на подготовку, он немедленно принялся за дело.

Помощники профессора Чжао Бина сбились с ног, мотаясь по Москве и скупая бесчисленное количество сложной аппаратуры, стеклянной химической посуды и даже клетки с белыми лабораторными мышами.

В клинике «Волшебный укол дракона» стучали молотки и визжали пилы. Шло строительство, в смысл которого были посвящены лишь Молоканов, Чжао Бин и Дрокань.

Утром третьего дня крупнейшие газеты города и центральные телеканалы получили приглашение на пресс–конференцию, которая должна была состояться в лаборатории «видного китайского специалиста по эпидемическим заболеваниям, профессора восточной медицины Чжао Бина».

Журналистов заинтересовала не столько сама пресс- конференция, сколько содержавшееся в приглашении обещание показать лабораторию, где создается «чудо- вакцина» от атипичной пневмонии.

Пресс–конференция длилась минут пять. Собравшимся в холле клиники журналистам был роздан бюллетень, подготовленный Дроканем и подписанный Чжао Бином. В бюллетене было много слов, но ни одного — посуществу.

В толпе журналистов поднялся ропот. Они решили, что их просто надули. Но расторопные помощники Чжао Бина тут же распахнули перед ними двери и вежливо предложили проследовать в лабораторию. Недовольно переговариваясь, пресса двинулась по коридору. В конце коридора их ожидало потрясающее зрелище.

Лаборатория не просто потрясла журналистов, она их убила и уничтожила. В переносном смысле, конечно.

Редкий академический институт мог позволить себе собрать под одной крышей такое изобилие совершеннейшей компьютерной техники и лабораторного оборудования. Перед мониторами сидели люди с серьезными лицами и производили какие‑то мудреные вычисления. Столы были заставлены лабораторной посудой, в которой булькали и кипели разноцветные жидкости, из горлышек реторт струился пар, а из колб вываливалась пена всех цветов радуги.

Более всего журналистам понравилось то, что на них никто не обращал внимания. Сотрудники лаборатории были настолько поглощены своим благородным делом, что не желали тратить и секунды драгоценного времени на пустую болтовню.

Откуда было знать журналистам, что всем этим «сотрудникам» было строго–настрого приказано держать язык за зубами.

С журналистами побеседовал сам Чжао Бин. Телекамеры уставились на него. Со всех сторон к нему тянулись руки с микрофонами и диктофонами.

Профессор говорил размеренно, тщательно подбирая слова и неукоснительно следуя инструкциям Молоканова и Дроканя. Он дал понять прессе, что работа приближается к концу, что прототип вакцины уже получен и закончено его испытание на лабораторных животных.

Этих подопытных зверей тут же показал и любопытным газетчикам. В соседнем помещении, за стеной лаборатории, расположился целый зверинец: белые мыши, морские свинки, мартышки, собаки, крысы и поросята. На каждой клетке висели таблички, на которых были расписаны по датам этапы экспериментов и полученные результаты.

Профессор водил журналистов вдоль клеток и демонстрировал им веселых, жизнерадостных зверей. Те поначалу были «заражены» возбудителем атипичной пневмонии, болели, но затем им привили сыворотку, и теперь животные находятся в прекрасной форме.

Оставалось главное — добиться разрешения на пробное испытание вакцины в пределах небольшого региона страны. В случае «успешного испытания» вакцину тут же запустили бы во все клиники России для поголовной вакцинации населения.

А туг и случай подвернулся подходящий. В Амурской области, где когда‑то был отмечен единичный случай атипичной пневмонии в России, задержали китайцев, у которых обнаружили первичные признаки этого заболевания. Граждане Китая находились на территории России без документов и виз.

Поначалу их пытались выдворить за пределы страны, но вмешались областные власти. Узнав из прессы о появлении «чудо–вакцины», они решили, что недурно было бы проверить действие этого спасительного средства на нарушителях визового режима. Угроза страшной эпидемии вынуждала пойти на крайние меры.

Не дожидаться же, пока симптомы атипичной пневмонии проявятся у граждан России! Тогда уже будет поздно что‑либо предпринимать.

Областные власти обратились в Москву, в Министерство здравоохранения. Человек Позина в министерстве обнадежил своего друга, что будет получено «добро». Однако ошибся. Главный эксперт министерства «зарубил» поданные бумаги, заявив, что «эта чудо–вакцина» попадет к населению только через его труп.

Михаил Курсовицкий был главным экспертом министерства и возглавлял разрешительный отдел. Без его визы не проходило ни одно решение о применении новых лекарств. Стоило ему захотеть — и бумаги летели в корзину, труд многих серьезных ученых объявлялся бесполезным, а предложенные ими новые средства — вредными для здоровья.

Все попытки «подкатить» к Курсовицкому заканчивались провалом.

Взяток он не брал. К женскому полу был равнодушен, оставаясь верен жене, с которой прожил более двух десятков лет. Дорогие подарки гневно отвергал.

Казалось, это был человек, для которого честь — дороже всего. Но это только казалось.

Курсовицкий был очень больным человеком, но он умело скрывал это. Болезнь досталась ему в наследство от деда, передавшись по закону генетики через поколение.

Его дед работал охранником на женской «зоне. По долгу службы ему приходилось сопровождать на кладбище трупы скончавшихся «зэчек». Дело это было крайне неприятное, но он сам охотно вызывался подменять коллег. Никто не догадывался о причине: а чего это он с такой охотой тащится на кладбище вслед за гробом, да еще и соглашается сам копать могилы?

Все выяснилось, когда вслед за одним гробом пришлось экстренно отправить еще и второй. Лагерный врач приказал срочно захоронить тело, потому что подозревал дифтерит.

Когда вторая процессия добралась до кладбища, то обнаружили открытую могилу, рядом с ней пустой гроб, а неподалеку — охранника Курсовицкого, яростно насилующего мертвое женское тело.

Некрофила хотели порешить тут же на месте, но лагерное начальство сжалилось и направило психопата на принудительное лечение.

Когда Курсовицкого–старшего конвоировали до железнодорожной станции, его бывшие товарищи нарушили приказ и закопали его живьем в лесополосе, договорившись держать это в тайне.

Через пару дней один из них, приняв «на грудь» лишка, сболтнул об этом в присутствии «стукача». Так эта история получила огласку, и о ней узнала семья Курсовицкого.

Родня поспешила отречься от жуткого родственника, но воспоминание о деде, как позорное клеймо, преследовало его потомков.

Эту зловещую тайну Михаил Курсовицкий оберегал с безумным старанием. Он с отличием закончил медицинский институт, ординатуру и получил направление на престижную работу в НИИ эпидемиологии. Успешно преодолевая одну планку за другой, Курсовицкий добрался до должности заместителя директора института по научной работе. А когда пришло предложение занять ответственный пост в Минздраве — Михаил согласился, не колеблясь ни секунды.

Дело в том, что в научном плане он мало что из себя представлял, в основном заставляя трудиться на себя своих задавленных нуждой сотрудников. Те «сделали» Курсовицкому докторскую степень, которая дала ему возможность гордо называть себя «ученым».

На Курсовицкого, с одной стороны, давило воспоминание о страшном деде–некрофиле, у него появились многочисленные страхи, постепенно перераставшие в манию. С другой — он ненавидел настоящих ученых, которые своим талантом «сделали» себя. И не упускал случая, чтобы подгадить им, «зарубив» результаты исследований или запретив применение изобретенного лекарства.

О страшной тайне Курсовицкого знал лишь один человек в министерстве. Тот, кому это полагалось знать по должности, — представитель ФСБ. Он оказался хорошим знакомым приятеля Позина. И он же поведал позинскому другу о том, что Курсовицкий страдает редчайшей формой фобии — тафофобией — страхом быть похороненным заживо. Сказывались дедовские гены.

Молоканов вызвал Боню и приказал ему «разобраться с экспертом».

Боня задумался. Дело предстояло не из легких. Эксперта нельзя было просто прикончить. Его следовало сильно напугать и добиться от него положительного ответа. То, с чем Курсовицкий должен был согласиться, доходчиво изложили на одном листке бумаги. Аристарх передал листок Боне. Молоканов опасался, что не очень умный помощник все напугает, если попытается сам говорить с Курсовицким.

Следующий день оказался самым страшным в жизни Михаила Курсовицкого. Он покинул здание министерства вечером, когда уже смеркалось. Выйдя из подъезда, Курсовицкий небрежно кивнул на прощание охраннику и неторопливо направился вниз по широкой каменной лестнице. Служебная машина, как всегда, ждала его внизу. Вот она, третья справа.

Чиновник Министерства здравоохранения безошибочно выделил взглядом свою служебную «Вольво» среди других машин по ярко–красному ободку на колпаках. В навалившейся на город темноте эти приметные ободки едва были заметны:

Курсовицкий важно подошел к машине и подождал, пока водитель услужливо откроет дверцу. Затем уселся на заднее сиденье.

Дальнейшее Курсовицкого удивило: водитель не торопился захлопнуть дверцу! Чиновник только было открыл рот, чтобы отругать нерадивого шофера, как вдруг в машину ввалились двое посторонних.

Один бесцеремонно и грубо запихнул Курсовицкого в глубь салона, плюхнулся рядом сам и захлопнул дверцу. Второй уселся на место водителя, завел двигатель и резко сорвался с места.

Курсовицкий молчал, будто воды в рот набрал. Он не задавал вопросов и лишь с ужасом косился на блестящий ствол большого пистолета, упершегося ему в бок чуть повыше кармана его роскошного кашемирового пальто.

Неизвестные тоже молчали. Они действовали по заранее составленному плану.

Краем глаза Курсовицкий заметил, что машина приближается к улице Вавилова. На ней проживали его престарелые родители, а дальше, через дом, находился громадный котлован. Здесь заложили здание новой гостиницы, но стройка была заморожена и за пару лет успела зарасти кустарником. На дне котлована образовалось маленькое озерцо из дождевой воды.

Машина, управляемая Рваным, свернула направо и въехала на территорию стройки через ворота, распахнутые Тимуром. Два сторожа лежали, связанные, в вагончике.

Боня выбрался из машины и жестом предложил своему пленнику следовать за ним. Курсовицкий замешкался, и тогда Боня, сунув пистолет в карман, схватил «медика» за шиворот и выдернул из машины, как морковку из грядки.

Курсовицкий не удержался на ногах и с размаху упал наземь, уткнувшись лицом в размокшую глину.

Мучители не стали дожидаться, пока он сам встанет на ноги. Подхватив чиновника под руки, они потащили его в глубь стройплощадки. Остановились почти в центре котлована, где из‑под земли торчали сваи и горловины огромных труб, прикрытые листами железа.

Вероятно, стройку решили все‑таки расконсервировать. Рядом застыл автокран с поднятой стрелой и тросом, на котором, покачиваясь, висел тяжеленный крюк.

Тимур и Рваный поставили Курсовицкого на ноги. Боня вытащил из кармана бумажку с текстом от Молоканова и сунул под нос Курсовицкому. Из другого кармана он достал пистолет.

Затем Боня предложил Курсовицкому:

— Либо ты соглашаешься выполнить то, что написано на бумажке, либо получишь пулю в лобешник.

Курсовицкий словно одеревенел от страха. Он тупо смотрел на текст и молчал.

Боня хмыкнул и с сожалением развел руками:

— Понимаю, трудно решить! Но что поделаешь, братан, придется решать!

Тот не ответил. Боня молча кивнул Рваному.

Пока тот приматывал к голове Курсовицкого небольшое переговорное устройство с микрофоном, Тимур взобрался в кабину автокрана и поставил стрелу прямо над головой Курсовицкого. Боня принес из вагончика широкий монтажный пояс и нацепил его на талию Курсовицкого. Тот настолько очумел, что уже потерял всякое, соображение и не сопротивлялся.

— Вот эта штука, — Боня ткнул пальцем в торчащую из–земли трубу, — уходит в землю на двадцать метров вглубь. Там, внизу, темно и страшно. Завтра сюда придут строители. Перво–наперво они засыпят трубу — слой гравия, слой песка, слой гравия, слой песка. А сверху забетонируют. Сейчас мы тебя опустим вниз. Текст ты видел. Если согласен — только скажи, мы тебя услышим и поднимем. Учти: ждем пять минут, не больше. Ты все понял? — повысил он голос. — Скучно тут торчать.

И вновь пленник не ответил.

Боня не привык трепаться так много. Несчастный молчал, и Боня раздраженно взмахнул рукой и отошел.

Тимур, управлявший автокраном, опустил крюк. Рваный поддел крюком монтажный пояс на Курсовицком. Тимур моментально поднял главного эксперта Минздрава в воздух и осторожно поднес к зияющему отверстию трубы.

Курсовицкий попробовал брыкаться, но Рваный слегка дал ему поддых и направил ноги Курсовицкого прямо в дыру. Через секунду человек пропал из виду, лишь голова торчала наружу. Тимур выпрыгнул из кабины и присоединился к товарищам. Они закурили.

Боня пристроил приемопередатчик в нагрудном кармане и посматривал на часы.

Эксперту в трубе стало худо. Едва он коснулся ногами дна, как моментально обделался от страха. Курсовицкий находился в полной темноте. Чиновник понял, что это — могила, та самая, которой он так боялся всю жизнь. И страх быть похороненным в этой холодной дыре парализовал его полностью. Он представил, как простоит здесь до утра, затем ему на голову насыпят песок. Песок забьет рот и ноздри, он лихорадочно будет выплевывать его, пока не задохнется. И навеки останется стоять здесь, рядом с родительским домом. И его несчастным родителям даже в голову не придет, что их без вести пропавший сын похоронен в двух шагах от них.

Представив эту страшную перспективу, Курсовицкий заорал во весь голос. Его тут же оглушило эхо. Чиновник крикнул еще раз и еще. Он кричал одно и то же слово:

— Да! Да!

Повторяя и повторяя, он ждал, колотясь головой о склизкое железо. Чиновника охватила дикая радость, когда он почувствовал, что его волокут наверх.

Грязный, вонючий, но счастливый, пленный валялся у ног своих мучителей, готовый на все. От него воняло испражнениями.

Зажав нос и морщась, Рваный брезгливо снял с его головы переговорное устройство.

Курсовицкий некоторое время сидел в грязи, глядя в спины удалявшихся палачей. Покачиваясь, он с трудом встал и побрел на огни родительского дома…

Следующим утром несчастный чиновник написал восторженный отзыв на предложение провести пробную вакцинацию населения Амурской области. А через два дня покончил с собой, выбросившись из окна собственного кабинета.

* * *

Возня вокруг новой вакцины вызвала живой интерес «аптечной» мафии. «Аптечной» ее прозвали за то, что в сферу интересов организации входило производство и торговля лекарствами и всем прочим, имеющим отношение к здоровью граждан.

Страну давно поделили между собой несколько крупных «семей». Они решали свои споры на «семейных советах», которыми по очереди руководил босс одной из «семей».

В это время общий контроль и надзор за деятельностью «аптечников» осуществлял господин Звенцалов — хозяин крупной фармацевтической фабрики «Верный целитель».

Звенцалов славился своей жестокостью и беспринципностью. Он мог, не моргнув глазом, приказать отправить на тот свет любого, кто стоял на его пути.

Прослышав про лабораторию Чжао Бина, Звенцалов отдал приказ своим «мальчикам» собрать информацию о том, что за хрень такая — эта «чудо–вакцина».

«Мальчики» постарались на славу и через пару дней притащили хозяину богатый материал на профессора Чжао Бина и его клиентов. В бумагах пару раз мелькнуло имя Молоканова. Но Звенцалов не обращал внимания на мелочи. Он мыслил масштабно.

Звенцалов моментально сообразил, каким наваром попахивает дельце с вакцинацией населения России. Его мозг умножил количество жителей страны на сумму, которую государство выплатит за одну инъекцию. Цифра получилась огромная.

Звенцалов представил, что произойдет, если вакцина окажется действенной и именно у него будут все права на нее. Он мысленно умножил численность населения Европы и Северной Америки на стоимость одной инъекции в долларах и евро. От множества нулей перехватило дыхание. Звенцалов вызвал к себе начальника личной охраны и потребовал немедленно доставить к нему «этого ученого китаезу».

Начальник охраны вернулся через несколько часов с бледным лицом и беспомощно развел руками. Он не сумел выполнить приказ. Подступиться к Чжао Бину невозможно: его охраняет целая армия сотрудников чопов. Здание клиники опутано системами сигнализации и слежения. Сам профессор Чжао Бин вообще не покидает помещение клиники.

Раздраженный Звенцалов предложил поджечь дом и перехватить «этого Сраного Чжуя», когда тот выбежит из огня. На что начальник охраны ответил, что клиника находится в старом квартале города и под ней — множество подземных ходов. Велика вероятность того, что профессор при пожаре воспользуется одним из них.

Делать было нечего. Пришлось Звенцалову скрепя сердце снизойти до того, что пойти на поклон к профессору лично. Профессор отказал ему во встрече, но Звенцалову удалось переброситься парой слов с его пресс–секретарем по фамилии Дрокань.

Звенцалов ясно дал понять Дроканю, что стоит лишь одной ампуле вакцины покинуть здание клиники — и профессор больше не жилец на этом свете. Разъяренный Звенцалов пообещал, если понадобится, взорвать к едрене матери весь квартал, чтобы уничтожить «эту гребаную клинику». А лично пресс–секретаря Дроканя за то, что он «лыбится, как падла», Звенцалов обещал подвесить за яйца на пепелище клиники, чтобы он хорошенько подкоптился, прежде чем его бросят на съедение бродячим городским собакам.

Когда Звенцалов отбыл восвояси, Дрокань тут же стер улыбку с лица и бросился к Молоканову жаловаться. Дрокань был в истерике. Он знал, что с «аптекарскими» шутки плохи. И ему не улыбалось висеть подвешенным за яйца, которые ему весьма дороги и не раз еще пригодятся.

Молоканов долго сидел в своем кабинете и напряженно размышлял.

Первое, что пришло в голову, — ввести наночип Звенцалову в кровь и заставить его броситься под поезд. Но из рассказов Дроканя Молоканов узнал, что на смену Звенцалову придет другой босс «аптекарской» мафии и продолжит его дело. Заниматься каждым мафиози в отдельности у Молоканова не было ни желания, ни времени.

Чтобы отвлечься, он включил огромный, метра полтора по диагонали, телевизор. Пощелкал кнопками пульта, выбрал НТВ. Показывали крутой американский гангстерский боевик «Синдикат убийц».

Молоканов восторженно наблюдал, как гангстеры расстреливают друг друга из автоматов и калечат бейсбольными битами своих противников. И к концу фильма в его голове окончательно созрел план действий.

Для начала он вызвал Глафиру и предложил ей еще разок «поработать с людьми».

Глафире смерть как не хотелось снова заигрывать с живым человеком, а потом колоть его перстеньком. Но узнав, что это предстоит сделать в шикарном банкетном зале ресторана «Максим», немедленно согласилась. Жизнь с профессором Чжао была сытной; но скучной, и Глафире хотелось повеселиться.

В тот день фабрика «Верный целитель» отмечала свой десятилетний юбилей.

Чтобы показать гостям, насколько хорошо идут его дела, Звенцалов выбрал для празднования один из самых дорогих ресторанов. В «Максиме» накрыли столы на пару сотен персон. Среди приглашенных далеко не все знали друг друга. Поэтому Глафире, всучившей швейцару у входа пятидесятидолларовую бумажку, удалось проникнуть в ресторан и смешаться с публикой.

После того как Звенцалов произнес речь, он спустился с возвышения к гостям и принялся пожимать руки. Он лишь слегка поморщился с досады, ощутив небольшой укольчик. Ох уж эти женщины! Они обожают дорогие и затейливые украшения, сережки, перстеньки…

Следующие несколько дней стали настоящим адом для «аптекарской» мафии и превратились в подлинный праздник для сотрудников милиции, которые едва успевали проводить опознания трупов в моргах.

Вернувшись после банкета в «Максиме», Звенцалов немедленно взывал к себе начальника охраны и заявил, что намерен «разобраться» с компанией, которая осмелилась с ним конкурировать. Поэтому он решил вступить на тропу войны, а посему поручает начальнику охраны сегодня же организовать демонстрацию силы.

Той же ночью в Митино заполыхал огромный фармацевтический склад. Несколько десятков компаний хранили здесь свои товары на сотни миллионов долларов. Склад выгорел дотла, разорив его владельцев. На пепелище они поклялись жестоко отомстить тому, кто это сделал.

Найти виновника было нетрудно. Звенцалов сам открыто похвалялся, что поджог — его рук дело.

На следующий день неизвестные расстреляли четверых экспедиторов фабрики «Верный целитель» и взорвали цех по расфасовке инсулина.

Звенцалов примчался на место взрыва и сумасшедшими глазами наблюдал за тем, как из‑под обломков выносят трупы — около десятка.

По всей стране заполыхали пожары и загрохотали выстрелы. «Аптекарские» всерьез взялись за передел рынка, ни с того ни с сего начатый Звенцаловым.

Нашлись трезвые головы. Эти люди предложили решить дело миром. Звенцалов согласился с тем, что в предложении есть смысл. Он даже предоставил для собрания свой офис.

Со всей страны съехались боссы «аптекарских» и привезли с собой охрану. Когда все расселись за огромным круглым столом, распахнулись двери и появился Звенцалов, а с ним — еще несколько человек с автоматами. Не успели боссы мафии опомниться, как уже валялись в лужах крови под столом.

А в это время во дворе звенцаловские ребята расстреливали охрану боссов, с азартом охотясь за теми, кто пытался укрыться за машинами.

Звенцалов бродил среди трупов и лично достреливал из пистолета тех, кто еще подавал признаки жизни.

Прикончив последнего, Звенцалов уединился в кабинете и пустил себе пулю в рот.

Глава 19

«ТОПОР» ДЛЯ АРИСТАРХА

Необычайная активность Молоканова в сфере партийного строительства и популярность, быстро и легко завоеванная еще недавно никому не известной партией, естественно, не могли не привлечь внимания самых разных людей, отслеживающих политическую ситуацию в России.

Ничего удивительного, что среди этих людей оказался хорошо нам знакомый господин Икс, в планы которого вовсе не входило получить в будущей Думе влиятельную и взявшуюся невесть откуда силу. Он начал собирать информацию о Молоканове — происхождение очевидного богатства этого человека его озадачило: в обширных досье, где фигурировали все российские олигархи, ничего на Аристарха Петровича не оказалось. Более того, было совершенно непонятно, каким конкретно бизнесом он занимается.

Первой мыслью Икса, надо отметить, вполне логичной, было следующее соображение: Молоканов — фигура подставная, созданная и финансируемая его, Икса, тайными врагами. Но абсолютно поражен был Икс, когда ему доложили, что в ближайшем окружении Молоканова замечен Александр Позин.

«Неужели я дал промашку, и эта падла Долонович, как всегда скрытничая, подключил своего дружбана к «проекту Молоканова» уже после нашей милой беседы с Санькой Позиным, о которой он никогда не вспомнит», — мучительно размышлял Икс.

Ему, конечно, нередко приходилось жестоко расправляться с людьми, вставшими у него на пути. Но в его политическом пасьянсе никак не стыковались смерти нескольких богатых людей от инфаркта и появление на политической арене России Молоканова и его Партии здоровья.

Концы с концами связались с совершенно неожиданной стороны. Безжалостный властолюбец Анри Гиз, кстати, в прошлом еще один талантливый ученик Широши, как и Икс, предавший своего учителя, заинтересовался Молокановым и его сотрудничеством с Чжао Бином существенно раньше, нежели Партия здоровья заявила о своем существовании.

Дело в том, что Гиз был неплохо знаком с биографией Чжао Бина, а кроме того, с уважительной подозрительностью относился к тем, кого именовал «русскими умельцами», не без оснований полагая, что эти самые «умельцы» возьмут да и изобретут нечто такое, что лично ему, Гизу, может здорово пригодиться. Неудивительно, что альянс Чжао Бина с непонятно откуда взявшимся богачом Молокановым вызывал у него живейший интерес.

«Мировое правительство», в ближайшем резерве которого состояли и Гиз, и Икс, имело в России многочисленную агентуру, внедренную в разные благотворительные фонды и консультационные фирмы. Эти неприметные люди тщательно отслеживали все, что происходило в России: от цен на водку или бананы до сплетен в кремлевских и думских кулуарах, Информация со всего мира поступала в Центр, где ее сортиро вали, анализировали и принимали решения. К примеру, продолжать ли террористическую деятельность в Чечне или нанести удар по Ираку?

Остальное было делом техники: в первом случае — найти средства для финансирования чеченских боевиков, во втором — убедить простодушного президента США в том, что именно Ирак является главной угрозой мировой свободе и демократии.

Гиз давно внедрил в агентурную сеть, действующую на территории России и бывших советских республик, своих людей, которые за хорошую плату присылали ему информацию до того, как она передавалась в Центр, а иногда, по его просьбе, сопровожденной солидным чеком, просто утаивали ее. Так, в частности, произошло и с сообщением об альянсе Чжао Бина и некоего Молоканова.

В мире глобальной политики эти фигуры практически не были известны, посему отсутствие информации о них никто и не заметил. Все были озабочены непредсказуемыми ходами российской прокуратуры. А вот Анри Гиза реальные или вымышленные угрозы дикому русскому капитализму интересовали меньше всего. Он много лет собирал любые материалы, появлявшиеся в популярной и научной прессе, посвященные контролю за человеческим сознанием и управлению им, и не жалел денег, когда ему удавалось добыть информацию о том, каких успехов в этом направлении достигли, к примеру, спецслужбы США. Он точно знал, что аналогичные исследования велись и в бывшем Советском Союзе.

Именно поэтому массовый психоз по поводу атипичной пневмонии и параллельное создание какой‑то непонятной Партии здоровья, которая обещала скоро превратиться в реальную политическую силу, не могли не привлечь его самого пристального внимания.

«Неужели «русские умельцы» все‑таки опять опередили Запад и нашли дешевый способ контролировать большие мессы людей и управлять ими?» — озабоченно думал Гиз.

Пока ясно было одно: приблизиться к истине можно, только находясь на месте событий. И Гиз под именем Жюля Дюбуа, специального корреспондента влиятельной французской газеты «Монд», отправился в Москву официально для написания цикла статей о политической ситуации, сложившейся в России перед грядущими выборами в Думу.

Первым, к кому он напросился на обширное интервью, естественно, был Икс, имевший на Западе устойчивую репутацию завзятого демократа и непоколебимого приверженца рыночных реформ. Они были шапочно знакомы, встречаясь на различных международных форумах — например, в швейцарском Давосе.

Гиз и Икс знали главное — оба входят в ближайший резерв той тайной международной структуры, о которой много писали, а еще больше говорили, но о которой толком почти никто ничего не знал. Именовалась она — Мировое правительство.

Относились они друг к другу, с одной стороны, как соратники — предупредительно и уважительно, а с другой — настороженно, ибо понимали, что на самом деле являются конкурентами. При этом у Гиза было одно небольшое преимущество: он знал, что Икс — активный участник семинара, которым когда‑то руководил Широши, а Икс в свою очередь не имел понятия о том, что Гиз с детства был одним из самых талантливых учеников все того же Широши.

Беседовали Икс и Гиз на английском языке, который оба знали превосходно.

Когда с общим анализом политического положения в России было покончено, Гиз выключил диктофон и, немного понизив голос, спросил:

— А теперь не для печати. Что вы думаете о так называемой Партии здоровья? И что это за фигура — Молоканов? Откуда он взялся? В наших досье ничего о нем нет.

— И неудивительно, — с обычным апломбом заявил Икс. — Этот тип, Молоканов, чисто подставная фигура. Сам он ничего из себя не представляет.

— А кто стоит за ним? — осторожно поинтересовался Гиз.

— Думаю, Долонович или какой‑то другой олигарх, — уверенно ответил Икс. — Им быстро наскучило неожиданно привалившее богатство, и, взбесившись от безделья, они всеми доступными способами рванулись в политику.

— А не может за этим Молокановым стоять ваш старый ментор? — вкрадчиво и еще более тихим голосом спросил Гиз.

— Какой такой ментор? Бывший президент? Он с подобной шушерой никогда связываться не будет! — До Икса не сразу дошло, кого имел в виду его прекрасно информированный собеседник.

— Вы, как и я, равно как й все высокообразованные люди современности, — откровенно польстил Иксу Гиз, — имели множество учителей. Всех и не упомнишь! Но вы, конечно, не забыли Феликса Андреевича Артамонова? Ведь, согласитесь, личность яркая и неординарная!

Ненавидя Широши, Гиз все равно не мог не восхищаться им и всегда завидовал ему самой черной завистью.

Икс прикусил губу. А ведь этот слишком хорошо информированный и далеко не глупый парень, возможно, прав. Как ему самому не пришло это в голову!

Тогда все становится на свои места — и неожиданное приглашение на обед, и светская беседа как бы ни о чем. Икс не питал никаких иллюзий по поводу того, как Феликс отнесется к выдвижению его кандидатуры в президенты. Теплилась маленькая надежда на то, что он хотя бы не будет активно мешать…

Да, увлекся он вытеснением равноудаленных олигархов и, видно, проморгал хитрый ход Мудреца. Партия здоровья, неизвестно откуда взявшийся лидер и Сашка Позин рядом. Стоп! Но Сашка никак не может быть человеком Феликса… Он же своими ушами слышал, как Позин относится к Широши, а врать он заведомо не мог… Нет, и тут концы с концами явно не сходятся.

Пауза неприлично затягивалась.

Гиз пристально и немного насмешливо изучал пухлые щеки Икса — искусству читать мысли собеседника Широши предусмотрительно его не обучил, а по спокойному, задумчивому взгляду стального цвета глаз Икса понять, о чем он думает, было трудно.

— Этот вариант, признаюсь, не приходил мне в голову, — ответил наконец Икс. Легким наклоном головы он подчеркнул уважение к интеллекту собеседника. Но Икс не мог признать чье‑то превосходство даже в такой, казалось бы, мелочи. — Не приходила, скорее всего, потому, что я и теперь, подумав над ним, не вижу, зачем это Феликсу нужно, — сказал Икс.

— Вы — великолепный стратег и тонкий тактик, — в очередной раз польстил будущему конкуренту Гиз, — но иногда, превосходно видя перспективу и четко зная пути к ней, упускаешь досадную мелочь. Лично я рассматриваю этот вариант в качестве возможного, — Гиз намеренно подчеркнул, что это его личное мнение, — в частности, потому, что господин Артамонов, как вам известно, крайне недоволен тем, как пошли в России реформы, и потенциально может, сам оставаясь в тени, попробовать создать новую политическую силу.

— Но насколько я слышал, этот Молоканов начисто лишен харизмы, без которой политическому деятелю не обойтись, — возразил Икс, свято веривший в собственную харизму и втайне ею гордившийся.

— Тут вы, пожалуй, правы, — охотно согласился Гиз, — но в данном случае может сработать не личная харизма Молоканова, а образ народного радетеля и заступника, всегда для России привлекательный. Впрочем, мы заболтались, — неожиданно оборвал он сам себя. — Ваше время столь драгоценно, что вы не должны так щедро тратить его на заезжих иностранных журналистов! Ведь нас много, и все мы жаждем информации, а вы — один, и столько проблем на ваших плечах.

Гиз встал с благодарной улыбкой.

— Если вы что‑нибудь узнаете о Партии здоровья, в высшей степени был бы вам признателен за любое сообщение. Читатели всегда ждут от нас рассказов о чем‑то новом, малоизвестном, — сказал он.

Икс прекрасно понял, что человек, называвшийся Жюлем Дюбуа, произнося слово «читатели», вовсе не имел в виду читателей газеты «Монд», и важно кивнул.

— Можете на меня рассчитывать, — пообещал хозяин кабинета, прощаясь с несколько озадачившим его гостем.

Собственно, единственной целью Гиза было побудить Икса начать собирать информацию о Молоканове и его партии, отправляя ее в Центр по соответствующим каналам, а уж Гиз, своевременно получив эти сообщения, сам бы разобрался что к чему. Но один предатель–ученик Широши не оценил другого, столь же неверного ученика.

Теперь всерьез озабоченный Молокановым и его непонятной партией, Икс решил не тратить время на кропотливый сбор информации, а просто «изъять» на несколько часов Молоканова из обращения и поговорить с ним, как это называл Икс, «по душам». А потом Молоканов забудет о состоявшемся разговоре.

Иными словами, Икс с присущей ему четкостью и осторожностью стал планировать похищение Молоканова.

События начали развиваться стремительно.

Аналогичную задачу поставил перед собой и Гиз после личной встречи с Молокановым, которой он с трудом добился, чтобы якобы написать литературный портрет нового политического деятеля России.

Чисто для проформы Гиз попытался взять интервью у Чжао Бина, хотя и понимал, что от многомудрого китайца ничего не добьется. Но пресс–секретарь китайского профессора и одновременно Партии здоровья Сергей Дрокань ему отказал, сославшись на необычайную занятость ученого, завершающего создание своего чудо–лекарства.

Выразив полное понимание невозможности встречи с Чжао Бином, Гиз попросил Дроканя организовать хотя бы получасовую беседу с самим Молокановым. Дрокань обещал узнать, найдет ли Молоканов время на встречу с корреспондентом известной французской газеты, и попросил перезвонить ему через час.

Узнав о том, что иностранный корреспондент жаждет взять у него интервью, Молоканов растерялся, если не сказать, впал в панику.

Надо заметить, что иностранные журналисты, аккредитованные в Москве, никакого интереса к нему и его партии не проявляли. Поскольку с профессиональным цинизмом наблюдали за тем, как в России перед каждыми выборами рождалась примерно дюжина партий, вокруг которых отечественные средства массовой информации поднимали изрядный шум, очевидно, кем‑то щедро оплаченный. Потом эти партии не преодолевали пятипроцентный барьер, необходимый для попадания в Думу, и благополучно исчезали.

Поэтому настойчивый интерес, проявленный заезжим французским корреспондентом, застал Молоканова врасплох. Он никогда еще не давал интервью, тем более иностранным журналистам, а потому просто не представляя, что это такое, Но у него был верный друг, Сашка Позин, говоривший на всех европейских языках и общавшийся с иностранными журналистами с детства в доме своего отца, крупного советского журналиста–международника.

Аристарх бросился звонить Позину, который отсыпался после, на редкость, удачной ночи в казино.

— Говоришь, из газеты «Монд»? — спросонья не сразу врубился Позин. — Да хоть из чертовой «Нью- Йорк тайме»! В гробу мы этих жмуриков видели. Они все тупые, малообразованные и самонадеянные мудаки! — постепенно просыпался и сам Позин, и его азарт игрока. — Слушай меня, Аристарх, ничего не бойся и назначай интервью на любое удобное для тебя время. Я буду рядом с тобой, и мы этого лягушатника кинем в самый заболоченный пруд, где ему и место.

Успокоенный Аристарх сообщил Дроканю, что интервью состоится.

Гиз жил в «Гранд Мэрриот отеле» на Тверской, где в свой первый приезд в Москву останавливался нынешний президент США. По предложению Позина Дрокань передал приглашение господина Молоканова отобедать в ресторане, расположенном справа от входа. Цены там были ломовые, но Позин считал полезным сразу дать понять французу, что они не лаптем щи хлебают.

Гиз, специально выбравший столик, дававший широкий обзор, сразу узнал Позина, о котором слы шал много, но лично с которым не был знаком. Они представились друг другу. Молоканов, чувствовавший себя крайне скованно, в очередной уже раз страшно позавидовал Позину, весело зачирикавшему по–французски.

— Насколько я знаю, господин Молоканов французским языком не владеет, а я очень нуждаюсь, чтобы — как это? — практиковать моего русского языка.

Гиз медленно и аккуратно выговаривал слова, нарочно делая мелкие ошибки и паузы, будто подбирал подходящие слова. На самом деле он русским владел в совершенстве с детства, о чем позаботился Широши, пытавшийся привить воспитаннику любовь к стране, которой сам был много лет назад очарован.

Первой учительницей русского языка у Гиза стала одна из представительниц рода князей Голицыных. Русская аристократка в эмиграции во втором и в третьем поколении старалась сохранить родной язык и культуру.

— А в конце обеда мы можем с Аристархом даже устроить вам маленький экзамен по русском языку, — пошутил чувствовавший себя совершенно свободно Позин, — особенно если примете много доброй русской водки, язык и развяжется.

— Тогда уже вам придется брать у меня интервью, — в тон ему ответил Гиз. — Я вообще‑то плохой пьяница, после выпивки совсем глупый становлюсь… Разве вы не помните, Александр, как однажды… в каком это было году? В одна тысяча девятьсот девяносто седьмом, кажется… Мы с вами в одной фешенебельной компании жутко напились на Лазурном берегу, там еще был ваш непьющий друг Долонович. Помните?

Убей бог, Позин не помнил. На Лазурном берегу он бывал неоднократно и с Долоновичем, и без оного.

«Новые русские», облюбовали это райское местечко во Франции, следуя традиции старой русской аристократии, и отрывались там на полную катушку, покупая или снимая самые дорогие яхты и катера, заказывая самое дорогое шампанское и самых дорогих девочек.

Все это Позин прекрасно помнил, а вот был ли там Жюль Дюбуа, вспомнить не мог. Наверняка был. Французские журналисты — а Позин ни на секунду не усомнился в том, что Гиз именно журналист, — охотно пользовались гостеприимством русских богатеев, пополняя репортажами об их экстравагантных выходках колонки светской хроники.

— Припоминаю, конечно, — сделав задумчивый вид, соврал Позин. — Во всяком случае, лицо ваше мне точно знакомо, господин Дюбуа!

Так, умело использовав широко известную светскость Позина, Гиз без особого труда растопил ледок настороженности у своих собеседников.

Немного расслабился и Аристарх.

«Ну раз Сашка с ним уже где‑то встречался, видно, этот журналюга — парень свойский», — подумал он.

После приятных и смутных воспоминаний о прошлых совместных загулах все трое дружно решили не заказывать даже вина, а ограничиться минеральной водой, салатами из морепродуктов и хорошо прожаренными стейками.

Опытным глазом заметив напряженность Молоканова, Гиз счел разумным начать со словоохотливого Позина:

— Если я правильно понимаю, вы, господин Позин, вторая по значимости фигура в Партии здоровья — главный политический советник лидера?

Последующий ответ Позина совершенно обескуражил лжежурналиста:

— Вовсе нет. Я не только не вхожу в штаб партии, но даже в ней не состою, поскольку при моем образе жизни, откровенно и последовательно нездоровом, было бы ложью, с моей стороны, агитировать за эту партию, — заявил он. — Я просто чисто по–дружески помогаю Аристарху Петровичу необходимыми ему советами.

— А сам господин Молоканов ведет здоровый образ жизни? — не без скрытого ехидства поинтересовался Гиз.

— Во всяком случае, под его руководством многие члены партии к этому сознательно стремятся, а я, к сожалению, даже и не стремлюсь — не без самоиронии объяснил Позин.

Гиз посмотрел на молчавшего Молоканова, который важно кивнул в знак согласия и одобрения.

Бедняга Гиз оказался неожиданно в сложной для себя ситуации. Мнение словоохотливого Позина его нисколько не занимало. В узком кругу международных магнатов, к которому Гиз принадлежал, Позин проходил под кличкой Балабол и Гуляка. Еще с ельцинских времен Александра там никго не воспринимал всерьез, считая его особое при «дворе царя Бориса» положение очередной прихотью непредсказуемого первого Президента России. Так что на Александре Позине, как на политически значимой фигуре, в тайных анналах был поставлен жирный крест, в справедливости чего Гиз только что имел возможность убедиться лично: балаболить Позин мог буквально часами и практически на любую тему, но толку от этого не было никакого.

Гиз попробовал разговорить все еще настороженно молчавшего Молоканова:

— Аристарх Петрович, не могли бы вы, хотя бы кратко, рассказать французским читателям о программе вашей Партии здоровья?

Подобный вопрос Аристарх и Дрокань предвидели и даже заготовили вполне вразумительный ответ, но Молоканов никогда не отличался ораторскими способностями, да и не слишком вчитывался в эту самую программу, враз сочиненную блудописцем Дроканем совместно с политтехнологом Севой.

«Не царское это дело программы дурацкие озвучивать. Вот и Ельцин тоже никакой программы не имел, а страной руководил — дай Боже!» — заявил он.

Самонадеянный Аристарх видел себя в ближайшее время на самой вершине масти, не без учета собственного опыта полагая, что писать бумаги и вникать в них обязаны чиновники. Он ведь им за это зарплату платит. Однако за чисто дружеским, на первый взгляд, столом что‑то нужно было отвечать. Услужливый Дрокань заготовил шефу соответствующую бумажку, но читать ее проныре журналисту было бы откровенным провалом. Кем–кем, а дураком‑то Молоканов не был и, пошевелив мозгами, нашел, как ему показалось, оптимальный выход:

— Я не думаю, что за дружеским столом стоит излагать подробно такую сухую и скучную материю, какой является программа любой политической партии в любой стране. Вам это наверняка известно лучше меня, ибо вы — журналист опытный и знаменитый, а я — политик молодой, — тут Молоканов счел необходимым чуть смущенно хмыкнуть, — можно сказать, начинающий и, извините за прямоту, птичий язык политиков и бюрократов еще не освоил. Мой пресс–секретарь отправит вам экземпляр программы по электронной почте, если вы оставите ему свой адрес. Цитируйте ее в вашей газете сколько душе угодно, договорились?

Гиз торопливо кивнул в знак согласия и только раскрыл рот, чтобы задать следующий вопрос, как Молоканов, входя в роль простоватого рубахи–парня, которая ему самому очень нравилась, несколько повысив голос, заявил:

— Главная цель нашей партии для простых людей ясна и привлекательна — положить конец тому безобразию в сфере здравоохранения, которое творится сейчас в нашей стране. Рождаемость падает, детская смертность растет, всю жизнь честно отработавшие пенсионеры не получают необходимой медицинской помощи и довольно часто не могут позволить себе купить нужные лекарства.

— Какими же методами вы собираетесь достичь своей благородной цели? — вежливо перебил красноречие Молоканова Гиз.

— Исключительно с помощью законов, принятых будущей Думой. — В памяти Молоканова всплыла фраза, неоднократно повторенная ему Дроканем.

— Иными словами, вы считаете, что здравоохранение в России должно быть бесплатным, как в Советском Союзе? — с любопытством спросил Гиз, ни на секунду не переставая прикидывать, прав ли Икс, считая Молоканова подставной фигурой.

Тонкий психолог, умный и образованный человек, Гиз почувствовал за внешней неуверенностью и напряженностью Молоканова какую‑то могучую силу, природу которой пока не мог разгадать. Это вызывало в нем смутное беспокойство.

Молоканов не замедлил с ответом:

— Наша партия выступает за социальную справедливость, которой явно не хватает в современной России. В области здравоохранения справедливость состоит в том, чтобы богатые платили за лечение, а бедные не платили. Просто и разумно.

— А каким путем конкретно вы намерены достичь столь замечательного результата? — полюбопытствовал Гиз.

— Когда пройдем в Думу, будем принимать соот–ветствующие законы. Так, по–моему, делается во всех цивилизованных государствах. — Молоканов как будто даже удивился непонятливости француза.

Гиз, как хищник, начал готовиться к решающему прыжку, чтобы полностью деморализовать намеченную жертву. Он открыто пошел в атаку на Молоканова:

— Да уже и на Западе известно, что вы, Аристарх Петрович, человек богатый. Как вам удалось так быстро разбогатеть? Ведь еще не так давно вы были средним чиновником.

— А вы, часом, не из российской ли прокуратуры? — изображая испуг, спросил Молоканов.

Подобного вопроса, о неожиданном богатстве он ждал, и они с Дроканем подготовили на него исчерпывающий ответ.

— Стартовый капитал я заработал на посредничестве и консультационных услугах, а потом удачно играл на бирже. Признаюсь, мне повезло — как раз перед обвалом, наступившим после дефолта тысяча девятьсот девяносто восьмого года, я с немалой прибылью продал многие ценные бумаги…

— Которые потом, практически обесценились, — нахально вставил Гиз.

— Что поделаешь, волчьи законы капитализма, которые мы с вашей западной помощью по мере своих скромных способностей усваиваем, — добродушно улыбнулся Молоканов, уверенный, что благополучно отбился.

Гиз не стал его в этом разубеждать и переключился на Позина, что было лишь хитрым отвлекающим маневром:

— Извините, Александр, но у меня к вам очень деликатный вопрос.

Позин насторожился и приготовился резко ответить, что в делах Долоновича ничего по тупости своей не понимает.

Однако Гиз спросил совсем о другом:

— Когда вы работали с Ельциным, у вас ведь был доступ к совершенно секретной информации, поступавшей на стол президента… — Гиз намеренно сделал провокационную паузу.

Позин громко расхохотался:

— Ну, Жюль, вы даете! Пользуясь нашей случайной встречей, вы откровенно пытаетесь склонить меня к предательству? Во–первых, я — патриот и Родину не продаю, а во–вторых, как чиновник высшего ранга я давал соответствующую подписку о неразглашении. Так что не валяйте, монами, дурака и не задавайте неэтичных вопросов.

Позин был до глубины души возмущен наглостью француза, что и было нужно Гизу.

Молоканов окончательно расслабился и с любопытством наблюдал за начинающимся скандалом.

«Сашка так раскипятился, что и по морде этому гаду может дать», — подумал Аристарх.

Вид у Гиза был донельзя сконфуженный.

— Как вы могли подумать, что я хочу выведать у вас какие‑то государственные секреты, дорогой Александр? Я Не шпион, а простой журналист. Я довольно давно и глубоко занимаюсь очень опасной темой — международной торговлей донорскими человеческими органами для пересадки. У меня есть данные, убеждающие в том, что этим занимается международная мафия, по своему богатству и могуществу сопоставимая с печально известными наркобаронами. Оперирует она, естественно, и в России. Я надеялся, что вы, Александр, что‑то об этом знаете. Если бы вы дали мне хоть какую‑то ценную информацию по интересующей меня теме, то помогли бы благородному делу борьбы с международной организованной преступностью.

Услышав пространные объяснения француза, Позин успокоился и, не углубляясь в детали, ответил:

— Боюсь, не могу быть вам полезен, Жюль, поскольку подобного рода информация ко мне никогда не поступала.

Приближался момент решающего удара.

Гиз повернул растерянное лицо к Молоканову и задал совершенно невинный вопрос:

— Аристарх Петрович, как вы думаете, не может ли ваш пресс–секретарь быть мне в этом вопросе полезным? Ведь он достаточно известный и информированный журналист?

Не ожидая никакого подвоха, Молоканов ответил так, как на его месте ответил бы любой:

— Спросите его об этом сами. Вы же знаете его телефон.

Пришло время решающего удара.

Начал Гиз тоном бедного просителя:

— Передайте, пожалуйста, Дроканю, Аристарх Петрович, что если он найдет время со мной встретиться и хоть как‑то поможет мне, то я, в обмен на его любезность, снабжу его совершенно сенсационным материалом о том, какие ведутся секретные исследования по управлению сознанием человека по всему миру, в том числе и в России производятся в настоящее время. Вы что‑нибудь о таких работах слышали, Аристарх Петрович? Они особенно интересны для политических деятелей.

С самым невинным видом Гиз внимательно наблюдал за реакцией Молоканова, который никак не был готов к подобному повороту разговора.

— Я? Про что? — хрипло переспросил Аристарх.

— Про исследования по управлению человеческим сознанием, которые ведутся в России, — совершенно нейтральным тоном повторил Гиз. — Кстати, результатами этих исследований вполне могут воспользоваться ваши конкуренты на выборах в Думу.

— Я ничего про такие исследования не знаю, — смахивая со лба невольно появившиеся капельки пота, глухо буркнул Молоканов. — В России все эти умные западные штуки плохо проходят. Народ у нас голосует сердцем.

— Во всяком случае, замолвите за меня словечко Дроканю, — просительно напомнил Гиз, который, естественно, никому звонить не собирался.

— Обещаю не забыть, — натянуто улыбнулся Молоканов.

А сам подумал: «Первым делом запретить Дроканю и к телефону подходить, когда этот жмурик будет звонить. Неужели сам дал какую‑то промашку и кто‑то сумел пронюхать про наночип? Но каким образом? В загородном доме никто не бывал, даже Позин. Во- доплясова никто, кроме домашних, снабженных наночипами и полностью управляемых, никогда не видел… За это я могу поручиться».

Путаные мысли роились в мозгу Молоканова, когда он ехал домой с верным Боней за рулем. Перебрав в уме все возможные варианты утечки информации о своей тайной деятельности, Аристарх пришел к выводу, что ничего подобного быть просто не могло. А то, что француз задал ему такой вопрос, наверняка чистая случайность. Эта мысль его окончательно успокоила. А зря…

В своем просторном и шикарном номере в отеле «Марриот» Гиз радовался, как школьник, без особых усилий решивший казавшуюся очень сложной задачу.

— Я ничего про такие исследования не знаю, — вслух произнес он, пытаясь подражать голосу Молоканова. — Знаешь, голубчик, знаешь, и существенно больше, чем я подозревал… — почти пропел он уже своим собственным бархатным баритоном.

У Гиза не было ни малейшего сомнения в том, что он нашел того, кого искал. Вряд ли обычный человек сумел бы увидеть в реакции Молоканова нечто большее, нежели простое признание в собственной неосведомленности.

Но Гиз был прилежным учеником Широши и зафиксировал в реакции Аристарха полную растерянность и откровенную ложь. Это подтверждали и непроизвольное подрагивание век, и несколько капелек пота, выступивших на лбу, и пальцы обеих рук, которые Молоканов бессознательно сплел и опустил к животу, как бы защищая уязвимое место, и многое другое. Все свидетельствовало в пользу того, что Аристарх не только знал, но и пытался утаить свое знание.

Молоканова нужно было захватить, и как можно быстрее. Для допроса с пристрастием. Но как? В Москве Гиз был один, а справиться с громилами, круглосуточно охранявшими Молоканова, даже ему, такому опытному бойцу, было не под силу. Тем более что за последнее время он подрастерял форму. Для операции понадобится, как минимум, десять хорошо подготовленных людей. Конечно, можно вызвать ребят, до сих пор базирующихся в Грузии, или из школы в Индонезии, в конце концов, из той же Франции. Но это потребует времени — визы и прочее. Туристская группа, состоящая из десятка специфического вида молодцов, наверняка вызовет подозрение на границе, и за ними, конечно же, будут следить.

Кроме всего прочего, среди людей Гиза практически не было никого, кто хотя бы сносно владел русским языком и прилично знал Москву и ее окрестности. Поэтому операцией пришлось бы руководить непосредственно ему. А вот этого Гиз не любил и никогда не участвовал лично в подобных акциях. Он всегда предпочитал командовать, оставаясь в тени. Правда, в Москве немало людей бен Ладена. Но они подчиняются только приказам вождя. А сам бен Ладен с некоторых пор отказался от всех современных средств связи — сотовых телефонов, электронной почты и т. д., справедливо опасаясь, что американцы без труда засекут его убежище. Теперь он поддерживал отношения с внешним миром исключительно с помощью особо доверенных курьеров.

Следовательно, оставалось одно — самому добраться до логова бен Ладена.

«Тем более что мы давно с ним не виделись, а это не есть хорошо!» — отметил он про себя.

И уже на следующий день Гиз вылетел в столицу Таджикистана — Душанбе, где без труда нашел своего старого знакомого Рахматулло, дед которого был одним из вождей басмачей, боровшихся с советской властью в Средней Азии, а потому пользовался абсолютным доверием бен Ладена.

Рахматулло был человек воспитанный и широко образованный. Он заведовал кафедрой истории Востока в местном пединституте, и никто из окружающих не подозревал, что он и есть главный координатор всех интересов и деяний бен Ладена на территории Таджикистана.

Рахматулло изредка бывал в мечети, но назвать его ревностным мусульманином, а тем более фундаменталистом не решились бы даже заклятые враги, которых у него не было.

Рахматулло тут же послал гонца сообщить, что Гиз направляется к Бен Ладену, и, не дожидаясь ответа, поскольку был в курсе их товарищеских отношений, снабдил своего французского гостя расторопным и молчаливым провожатым по имени Давлетьяр, который числился в заочной аспирантуре и под руковод ством уважаемого профессора действительно писал диссертацию по истории Афганистана.

Давлетьяр был неоценим как проводник не только потому, что свободно знал два главных языка Афганистана — дари и пушту, — но и потому, что выступал главным связником между Рахматуллой и бен Ладеном, регулярно бывая в Афганистане, где имел множество друзей и хороших знакомых.

Таджикско–афганскую границу они пересекли ночью без всяких сложностей.

— Шурави — так называли русских во время войны в Афганистане, — пояснил Давлетьяр, имея в виду пограничников из 201–й дивйзии, по просьбе таджикского правительства охранявших границу, — следят за теми, кто идет оттуда, потому что наркотики тащат. А туда, — он махнул рукой в сторону афганской территории, — пусть идут, кто хочет, им меньше хлопот.

На той стороне их уже ждала «Нива» с бородатым шофером, и они не мешкая отправились в путь. На третий день, без задержек и приключений, прибыли к месту своего назначения: в маленькую деревушку в провинции Кунар, расположенную на самой границе с Пакистаном.

— Мы остановимся у очень уважаемого человека, и он уже предупрежден, — сообщил по пути Давлетьяр.

Деревушка оказалась унылой и довольно грязной. В пыли рылись тощие куры. «Уважаемый человек» обитал в обычном глинобитном приземистом домике, за которым располагался огород с чахлой зеленью. Он был совершенно беззубым седобородым старцем и отзывался на имя Хан Кака. Основным его времяпрепровождением, как показалось Гизу, являлось постоянное жевание голыми деснами табака и регулярное оплевывание желтой пенистой слюны прямо на пол; Зрелище было не из самых привлекательных.

К слову сказать, и весь небольшой дом особой чистотой не отличался.

Заметив тень неудовольствия на лице Гиза, Давлетьяр по–русски почтительна объяснил:

— В деревне есть дома почище и получше, но все гости того, к кому вы направляетесь, останавливаются обязательно в этом доме, потому старик — самый уважаемый человек не только в этом селении, но во всей долине реки Пех. — И добавил: — Не забывайте — это Восток.

В глубине души Гиз, аристократ и эстет, терпеть не мог свойственные многим восточным городкам грязь и убожество. Раздражало его и обязательное следование дурацкому этикету и каким‑то неписаным законам и правилам.

— А чем наш хозяин заслужил такое глубокое уважение всей округи? — тоже по–русски спросил Гиз.

— Это он сам вам с удовольствием поведает, — почтительно ответил Давлетьяр и, низко поклонившись, обратился к старику на его родном пушту.

Старец с нескрываемой гордостью задрал костистый подбородок, просматривающийся сквозь редкую седую бороденку. Наверное, от волнения задвигался острый кадык на худой жилистой шее, и «уважаемый человек» зашепелявил, брызгая в разные стороны желтой от табака слюной. Шепелявил старик, как показалось Гизу, целую вечность, при этом сверля Гиза угольночерными глазами.

Судя по всему, Давлетьяр слышал эту речь неоднократно, потому что заученно и вкратце изложил ее суть:

— Хан Кака благодарил Всемогущего и Всеведущего Аллаха за то, что он надоумил одного из своих воинов — прекрасного и отважного — выбрать в жены его дочь, и этот заключенный по воле Аллаха союз подарил ему внуков.

Давлетьяр указал рукой на кучку чумазых ребятишек, возившихся во дворе.

Старец разинул беззубый рот в подобие улыбки и радостно закивал.

— Он говорит о своем зяте. Этот «воин Аллаха» — алжирец Абу Хамза — один из самых доверенных охранников шейха бен Ладена, — уважительно пояснил Давлетьяр.

Старец, очевидно, ждал реакции непонятного пришельца, по виду и манерам — чистого гяура.

Не без внутреннего содрогания Гиз обнял худосочное тело старика, который впал после этого знака дружеского расположения в полный восторг и зашепелявил, указывая смуглой рукой на видневшуюся неподалеку горную гряду, поросшую густыми кустарниками.

— Он говорит, что великий шейх — там и скоро окажет честь его высокому гостю и даст ему аудиенцию.

Гиз вежливым поклоном поблагодарил хорошо информированного хозяина.

Французский журналист, ищущий возможности взять интервью у бен Ладена, обязательно должен был посетить кого‑нибудь из официальных лиц, представляющих проамериканское правительство в Кабуле и в теории денно и нощно охотившихся за главным и самым опасным террористом нашего времени.

Гиз выбрал самого шефа полиции провинции Кунар, который без всяких проволочек согласился его принять.

Полковник Абдул Саффа Моманд оказался усатым, подвижным и на редкость словоохотливым толстячком, заявившим, как только Гиз переступил порог его довольно тесного и обшарпанного кабинета, на хорошем английском языке:

— Мне известно, конечно, мсье Дюбуа, о цели вашего визита в наш отдаленный от центров цивилизации рай, но, боюсь, ничем не смогу вам помочь.

От такой откровенности высокого полицейского чина Гиз немного опешил.

— Но я пришел к вам не за помощью, а за советом, — вежливо сказал Гиз.

Полковник с облегчением вздохнул и вопросительно уставился на француза.

— Вы в силу своей должности лучше кого бы то ни было обязаны знать, где скрывается бен Ладен. Я прошу вас раскрыть мне эту служебную тайну и посоветовать, как мне туда добраться. — С этими словами Гиз вынул из кармана незапечатанный конверт и положил его на стол так, чтобы полковник смог разглядеть зеленый цвет американских купюр.

Благодарно кивнув, полковник смахнул конверт в бесшумно открытый им ящик стола и весело сказал:

— Естественно, я знаю, где находится бен Ладен, никакой тайны в этом нет, ибо любой мальчишка на улице даст вам информацию о том, где его убежище.

— И все‑таки где же? — настаивал Гиз.

Полковник подошел к окну и жестом пригласил Гиза к нему присоединиться.

Из окна была прекрасно видна горная гряда, поросшая зеленью.

— Вон там, в этих горах. — Полковник буквально повторил то же движение рукой вверх, что несколько часов назад сделал беззубый уважаемый старец.

— Раз вы знаете его местонахождение, наверняка ваши шефы в Кабуле требуют, чтобы вы его схватили? — изображая недоумение, спросил Гиз.

— Приказы они присылают регулярно, — охотно подтвердил полковник, — однако не объясняют, как именно это сделать. Мои офицеры получают оклад, равный четырнадцати долларом в месяц, по всей провинции полиция не имеет радиосвязи, автомобили изношены, бензин доставляют нерегулярно. А с вертолета видны только горы, деревья, ущелья и скалы… И потом, полиция не может конфликтовать с населением, а наше население, честно сказать, боготворит бен Ладена и поклоняется ему. Я не имею права посылать своих людей на верную смерть, — твердо заключил оправдательную речь полковник.

— А что же американцы? Если любой мальчишка знает район, где скрывается бен Ладен, то и для американского командования это не может быть секретом, — сделал само собой напрашивающийся вывод Гиз. — Почему они ничего не предпринимают?

Полковник громко расхохотался и посмотрел на Гиза с откровенным изумлением.

— Шайтан их поймет, этих американцев! Со мной они своими планами не делятся. Поезжайте в Кабул, где они сидят, и там их и спросите. — И после недолгой паузы добавил: — Может, кому‑то нужно, чтобы бен Ладен был жив, здоров и свободен? Вы спросили у меня совета — и я вам его дам: уезжайте отсюда, пока целы, официально заявляю, что вашу безопасность гарантировать не могу. Этого вам даже ваш хозяин, уважаемый Хан Кака, гарантировать не сможет.

В том, как полковник произнес слово «уважаемый», Гиз не уловил никакой иронии.

— Спасибо за откровенную беседу и за совет, думаю, я им воспользуюсь.

И «воспользовался».

На следующее утро полковнику доложили, что «Нива», на которой приехал настырный французский журналист, отбыла в направлении Кабула.

Полковник Абдул Саффа Моманд с облегчением вздохнул. Француз оказался неожиданно щедрым и понятливым парнем, и полковник искренне не хотел, чтобы с ним случилось что‑нибудь плохое, особенно на подотчетной ему территории.

Но никто не обратил внимания на то, что Гиза‑то в «Ниве» не было — в его европейском костюме там сидел совсем другой человек.

А Гиза, переодетого в местную одежду, молчаливый проводник повел в горы только ему одному ведомыми тропами. Проводник доставил его в пещеру, освещенную электрическими лампами, где два бородатых человека в масках тщательно обыскали его, отобрали дорогие часы, кольца, диктофон и даже авторучки. Они внимательно исследовали все пуговицы на одежде, которой Гиза снабдили в доме Хана Кака. — Извини, брат, — на прекрасном литературном арабском языке сказал один из обыскивающих, — этой неприятной процедуре подвергаются все без исключения. Мы не можем рисковать безопасностью нашего великого шейха.

После этого заявления Гиз безропотно снял свои туфли и позволил их тщательно исследовать. Затем его проводили в небольшую глинобитную хижину, крытую соломой, одной стеной прилепившуюся к скале. Над хижиной нависал отрог скалы, заросший зеленым кустарником. В хижине было светло и чисто. Ее пол покрывали ковры, больше ничего в ней не было.

«Дом приемов важных посетителей», — не без сарказма подумал Гиз, удобно устраиваясь на ковре.

Примерно через полчаса появился тот, встречи с кем он так настойчиво искал.

Старые соратники крепко обнялись и поцеловались.

Гиз сразу заметил, что бен Ладен выглядит довольно плохо — лицо сероватое и усталое, а передвигаясь, он немного прихрамывает. Но расспросы о самочувствии оба считали дурным тоном — они же не ноющие старые женщины, а деловые люди, более того — бойцы.

— Что заставило тебя проделать такой нелегкий путь, брат, чтобы встретиться со мной? — излучая искреннюю доброжелательность, спросил террорист № 1.

— Хотел повидать тебя, чтобы просто поговорить о том о сем, может, обсудить дальнейшие планы. Ведь никакая связь с тобой невозможна, — с некоторым упреком ответил Гиз.

— Ты же прекрасно понимаешь, что я вынужден быть предельно осторожным, — без всякой рисовки сказал бен Ладен. — А кроме того, я очень занят: принимаю гонцов, провожу совещания с доверенными людьми, стараюсь объединить весь мусульманский мир — от Чечни до Албании — и поднять его на борьбу с американским шайтаном.

— Могу ли я чем‑нибудь помочь тебе, брат? — Гиз знал, что бен Ладен всегда высоко ценил сотрудничество с ним.

— Пока нет, — устало проговорил бен Ладен. — К сожалению, я и мои командиры еще не пришли к общему мнению по поводу дальнейшей тактики. Как только придем, я немедленно тебя извещу. Я очень рассчитываю на твою помощь, особенно в сфере применения биологического оружия.

— Обещаю, что сделаю. Все, что в моих силах, — охотно согласился Гиз, сообразивший с ходу, как можно перейти к похищению Молоканова. — Кстати, я обнаружил в Москве человека, который, по–моему, каким‑то образом связан с подобного рода исследованиями.

— Ты его купил? — живо заинтересовался бен Ладен.

— Это невозможно: он сам достаточно богат, — последовал ответ Гиза, который счел момент подходящим, чтобы раскрыть карты. — У тебя ведь есть в Москве верные и подготовленные люди?

— Конечно, — утвердительно кивнул бен Ладен. — А сколько тебе нужно?

— Человек десять, чтобы этого типа похитить. Охранники у него серьезные, я видел. У меня есть схемы, как добраться до его загородного дома, где он в основном проводит свое время, но плана самого дома нет. Дом очень хорошо защищен от чужих глаз.

— Пусть такие мелочи тебя не волнуют, брат, — важно сказал бен Ладен. — Мои люди во имя Всемогущего Аллаха преодолеют любые преграды и трудности. Я именно этому их и учу.

— Знаю и ценю твои усилия…

— Когда тебе надо провести акцию? — бен Ладен был сама деловитость.

— Чем скорее, тем лучше. Пусть доставят его в мой дом в Тбилиси, там за ним присмотрят, пока я не появлюсь.

— Все будет так, как ты пожелаешь, дорогой брат, услужить тебе большая честь для меня, — не мог преодолеть восточное красноречие бен Ладен.

— Я переведу полмиллиона долларов в Фонд постройки мечетей в странах Восточной Европы, — подвел итог Гиз.

— Аллах никогда не забудет твоей щедрости, брат, — поблагодарил бен Ладен.

О чем они говорили дальше, к настоящей истории отношения не имеет. Переночевав во вполне комфортабельных условиях, на следующее утро Гиз простился с гостеприимным хозяином. В конце дня в заранее условленном месте его встретил Давлетьяр, и Гиз снова стал французским журналистом Жюлем Дюбуа, путь которого теперь лежал в Ирак.

Так, в афганских горах, недалеко от границы с Пакистаном, была раз и навсегда решена судьба Аристарха Петровича Молоканова, который в своих радужных мечтах уже видел себя владыкой мира…

Глава 20

ТЕНЬ БЕШЕНОГО

Этот день стал последним для многих.

Солнце не успело позолотить верхушки сосен, окружавшие озерцо на участке Молоканова, а хозяин в сопровождении верного Бони уже умчался в Москву. Аристарх был целиком поглощен заботами. Близился день, когда его «вакцину» начнут применять в масштабах целого региона. До этого надо было сделать еще очень много.

Нужно проследить затем, чтобы Чжао Бин изготовил требуемое количество безвредного вещества и доставил его к себе домой, где Водоплясов введет в вещество заранее изготовленную партию наночипов. Затем «лекарство» пропутешествует обратно в лабораторию Чжао Бина и будет расфасовано по ампулам.

А дальше, дальше…

Молоканов дрожал от возбуждения, предвкушая необыкновенные события, которые потрясут страну и докажут, что он, Молоканов—тайный гений, способный вершить судьбы множества людей.

Сам изобретатель, как всегда, работал в лаборатории. Он трудился над очередным наночипом, уставившись в микроскоп. Изредка он отрывался от окуляра, чтобы бросить взгляд на мониторы. Он видел, как спит Тимур, развалившись на койке в комнате охраны. Рваный сидел за столом напротив пульта управления. системой сигнализации, уронив голову на руки. Вероятно, оба уже приложились к бутылке, едва дождавшись отъезда хозяина.

Водоплясову пришла в голову мысль: а ведь он никогда не исследовал воздействие алкоголя на наночип! Над этим стоило подумать. Но тут что‑то отвлекло его от размышлений. Иннокентий внимательнее присмотрелся к экрану монитора.

Что‑то темное, похожее на тень, мелькнуло вдоль забора, окружавшего участок. Это могла быть низко летящая птица. Или ветер качнул ветку сосны, и та отбросила тень на освещенный солнцем забор.

Водоплясов досадливо махнул рукой, отогнал посторонние мысли и снова уткнулся в микроскоп.

Однако беспокойство не покидало его. Иннокентий вновь оторвался от микроскопа и бросил взгляд на монитор. Увиденное изумило его. Он едва не вскрикнул.

На крыльце пристройки стоял человек. Неизвестный замер, словно размышляя: звонить в дверь или нет? Водоплясов понял, что если человек попытается самостоятельно проникнуть в дом, то его неизбежно встретит охрана в лице Рваного и Тимура.

Сам не зная почему, охваченный мистическим пред–чувствием, Водоплясов опустил руку под стол и нажал кнопку, отпиравшую дверь.

Дело в том, что Молоканов когда‑то приказал оборудовать лабораторию системой отпирания дверей: так, на всякий случай. Он нисколько не опасался, что Водоплясов попытается удрать от него. Для этого ему пришлось бы нейтрализовать охрану. А что способен безногий инвалид противопоставить двум хорошо питающимся здоровенным парням, находящимся в отличной физической форме?

Сейчас Водоплясов молча наблюдал за тем, как работает профессионал.

Неизвестный даже не удивился, что дверь приоткрылась. Ни секунды не медля, он вошел в дом. Оказавшись в комнате охраны, «гость» мгновенно оценил ситуацию.

Первым получил свое Рваный, недоуменно обернувшийся на звук шагов. Он и представить себе не мог, что кто‑то так просто проникнет на охраняемую территорию. Рваный с грохотом отбросил стул, на котором сидел, но так и не успел принять боевую стойку. Кулак неизвестного с тяжелым свинцовым кастетом со свистом рассек воздух и врезался прямо в лоб Рваного. Удар отбросил охранника назад, и он с грохотом свалился на пол, инстинктивно схватившись за стол. Стол покачнулся и тоже рухнул, накрыв тело. Из раны на лбу текла струйка крови, довольно быстро на полу образовалась лужа.

Неизвестный переключился на Тимура. Проснувшись от резкого звука отодвигаемого стула, тот недовольно разлепил глаза, собираясь покрыть матюгами напарника, грубо нарушившего его сон. И увидел, как Рваный летел на пол после удара кастетом. Он попытался было вскочить с койки, но получил быстрый и жестокий удар в грудь носком тяжелого ботинка.

Закашлявшись, Тимур перевернулся и свалился с койки. Он попробовал снова встать, но неизвестный не стал дожидаться, пока противник придет в себя. Ботинок опять с хрустом врезался в тело Тимура, на этот раз, к счастью для него, в правый бок. Парня отбросило — удар был настолько силен, словно его сбил локомотив. Но нападавший посчитал это недостаточным и нанес Тимуру еще один удар, под подбородок, отправив его в тяжелый нокаут.

Охранник окончательно затих, распластавшись на полу рядом с напарником, едва подававшим признаки жизни.

Водоплясов следил за происходящим. Ему казалось, что это кино, а не реальность. Он смотрел, как неизвестный выдирает кабели из аппаратуры систем наблюдения и связывает руки и ноги Рваному и Тимуру. Затем он широким шагом подошел к двери лаборатории и распахнул ее.

Константин Рокотов (а это был именно он) замер на пороге, с удивлением осматривая комнату, которая значительно отличалась от той, где он только что был. Рокотов и представить себе не мог, что в загородном доме может обнаружиться такое количество современнейшей компьютерной техники. Интересно, для чего все это?

Неожиданно он услышал слабый голос из дальнего угла:

— Заберите меня отсюда, прошу вас, — простонал безногий инвалид с ужасом. — Я для вас все сделаю, только не убивайте, заклинаю всеми святыми. Я могу сделать вас очень богатым. Вы даже не представляете, что я могу для вас сделать.

Однако Константин не успел ничего сказать в ответ. Он настолько увлекся преодолением хитроумных систем охраны, дракой и связыванием охранников, что даже не услышал, как ворота в заборе, окружавшем участок, открылись, и на территорию медленно въехала машина. Отличный двигатель работал практически бесшумно.

Находившиеся в ней двое мужчин вышли из машины и уверенно направились к дому. Вдруг один из них — тот, что повыше и покрепче, — резко остановился: он заметил приоткрытую дверь в пристройку, откуда доносились стоны и какие‑то странные звуки.

Он схватил второго, который был пониже, за руку и прижал палец к губам. Тот сжался — было заметно, что он изрядно струхнул.

Первый осторожно прокрался к комнате охраны, а затем махнул рукой напарнику. Осторожно ступая, низенький вошел в помещение вслед за ним. Увидел разгром и едва не охнул, но крепыш снова дал ему знак сохранять молчание. Он осторожно и быстро развязал охранников, вытащил из кармана пистолет и навинтил на ствол глушитель. Оставив напарника рядом с приходящими в себя Рваным и Тимуром, крепыш подошел к двери в лабораторию, приложил ухо к замочной скважине и прислушался. Затем отошел на цару шагов, взял пистолет в обе ладони стволом вверх и резко ударил в дверь ногой. Она распахнулась, он ввалился внутрь.

Константин и Водоплясов обернулись и увидели Боню с пистолетом в руке.

Довольный Боня улыбался одними губами, словно успокаивая всех присутствующих и обещая, что не сделает им больно.

Тем не менее Константину не понравилась эта гнусная улыбочка. Он только было изготовился сделать рывок вправо, как Боня, быстрый, как молния, тут же выстрелил, вдребезги разнеся девятимиллиметровой пулей экран монитора, стоявшего справа от Константина. Тот попытался дернуться влево, но старший охранник Молоканова вторым выстрелом разнес монитор слева от него.

Константин понял, что теперь находится во власти этого человека.

За спиной Бонн, в дверях, показались побитые охранники и сам Молоканов.

Тимур и Рваный держались за головы и старались не стонать, с ненавистью посматривая на Константина. Аристарх с бледным лицом и испуганными глазами маячил за их спинами.

— Возьмите, его, — кивнул Боня на Рокотова, не дожидаясь приказа хозяина. — Привяжите вон к той балке.

Охранники бросились выполнять приказание, предварительно обшарив карманы Константина. Они вытащили пистолет и швырнули его на стол, рядом с микроскопом. Затем привязали Рокотова к вертикально стоявшей балке; подпиравшей деревянный потолок лаборатории, теми же кабелями, которыми были до этого связаны сами. Охранники не удержались от того, чтобы не нанести Константину несколько болезненных ударов по почкам и в поддых, заодно разбив нос и выбив зуб.

— Что делать с ним, хозяин? — поинтересовался Боня, когда охранники выполнили приказ и отступили, предъявив на обозрение связанного Константина. — Может, вывезти в лес да там и грохнуть? И закопаем его там же!

Аристарх уже успел прийти в себя и к нему вернулось самообладание. Теперь это был прежний Молоканов, а не трясущийся от страха жалкий человечек.

— Так и сделайте, — с явным облегчением сказал он.

Тимур и Рваный рванулись к Константину, но остановились, как вкопанные, вновь услышав голос шефа.

— Стоп! Прежде чем отправлять его на тот свет, узнайте, что это за тип и какого черта ему здесь было нужно: едва ли это простой вор. — Молоканов смерил взглядом профессионально изувеченных охранников. — Потом делайте с ним, что хотите. Но только не в доме. Отвезите его подальше в лес. А этот, — Молоканов кивнул на сжавшегося в углу Водоплясова, — пусть сидит здесь и смотрит. Хороший урок для него будет. Потом мы еще разберемся, как этот тип сюда проник.

После этих слов Аристарх удалился, забрав с собой верного Боню, несмотря на то, что ему тоже хотелось принять участие в пытках.

Охранники радостно принялись за дело. Давненько им не выпадал случай замучить человека до смерти.

Тимур притащил из чуланчика ящик с инструментами, и оба по очереди принялись проверять Константина на прочность.

Рваный выбрал плоскогубцы, пощелкал ими в воздухе и осторожно сжал большой палец руки Константина. Острая боль пронзила Рокотова, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Рваный садистски хохотнул и начал сжимать плоскогубцы, не отрывая глаз от лица Константина, желая застать тот миг, когда лицо жертвы исказит гримаса боли.

Боль действительно стала невыносимой. Но показать этим мерзким тварям, что он, Рокотов, ученик Бешеного, боится боли, было ниже его достоинства.

Не добившись заметного результата, Рваный расстроился. Ему не терпелось услышать крики боли и мольбы о пощаде. Ничего этого не было. Тимур тут же протянул ему обнаруженный в инструментальном ящике коловорот.

Водоплясов, до этого сидевший смирно, при виде инструмента с угрожающе торчащей змейкой металла, тихо, как собачонка, заскулил.

Рваный задумчиво посмотрел на коловорот и отбросил его на пол.

Константин перевел дух. Эта пытка отменялась. Но надолго ли? И что еще задумала эта жутковатая парочка?

Рваный внезапно широко осклабился и хлопнул себя по лбу. И тут же взвыл от боли, угодив ладонью туда, куда врезался кастет Константина. До этого кровь свернулась и перестала заливать его лоб, но после удара вновь хлынула из раны, а боль вернулась.

Матерясь на каждом шагу, разъяренный Рваный метнулся в чуланчик и вернулся со старой, покрытой пылью, электроплиткой. Откуда она взялась, было непонятно — такие штуки промышленность уже давненько не выпускала, перейдя на производство микроволновок.

Тимур недоумевающим взглядом посмотрел на приятеля. Нервными движениями Рваный вытащил из плитки спираль и потряс ею в воздухе.

— Ты, друг, верно, голодный? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил Рваный Константина. — Так мы сейчас тебе сварганим особое блюдо. Называется — «хер жареный». А ну, Тимурка, спускай ему штаны и обмотай‑ка этой спиралью его член, а я вилку в розетку суну.

— С чего это я должен его балдой заниматься? — вдруг заартачился Тимур. — Ты что, хочешь сказать, что мне не впервой с мужскими членами возиться? Я что, пидор, по–твоему? Ах ты подлюга! Сам штаны ему спускай, если тебе такая идея в башку пришла!

— Ты чо, мразь, буровишь? Если я такое дело предложил, то, выходит, я — пидор? — с недоброй улыбкой, очень вкрадчиво поинтересовался Рваный.

Тимур не успел ответить достойной руганью.

Все, что произошло далее, в деталях разглядел только один Водоплясов, замерший в своем углу.

В воздухе мелькнула тень, похожая на тень хищного животного из семейства кошачьих, типа пантеры. Тимур и опомниться не успел, как эта черная тень оказалась перед ним, нечто ударило его в грудь, от чего перехватило дыхание, резкая боль пронзила грудь. Коротко вскрикнув, он снопом откинулся на спину. Падая, Тимур приложился затылком об окованный железом угол лабораторного стола и мгновенно затих, временно выбыв из строя.

Рваный кинулся прямо туда, где только что была тень, и в недоумении остановился.

Перед ним зияла пустота. Никого и ничего не было. Неужели ему почудилось? Рваный растерянно огляделся — никого, лишь болезненный стон очнувшегося Тимура дал понять, что кто‑то здесь действительно только что был!

Рваный заревел от ярости и резко обернулся, почуяв чье‑то ровное дыхание за спиной. Но его скорости оказалось явно недостаточно: он даже не успел поднести руку к кобуре, висевшей на поясе.

Тень оказалась с руками, в которых мелькнуло зубастое острие коловорота, только что валявшегося на полу. Сверло с растопыренными зубьями врезалось в горло Рваного и яростно завращалось, приводимое в действие сильной и безжалостной рукой.

Рваный отшатнулся и оказался пришпиленным к стене. Он вцепился в сверло обеими руками, но лишь содрал кожу ладоней до костей. Кровь брызнула во все стороны.

Сверло вращалось стремительно, углубляясь в деревянную стену дома.

Гортань Рваного вывернулась наружу, кровь залила ему грудь. Еще секунда — и его тело бессильно обвисло на стене, пришпиленное коловоротом, как насекомое иголкой. Последнее, о чем он подумал, было: «Господи, неужели это сама смерть?»

Но ответа на свой вопрос так и не получил: затих навсегда.

Развязывая Константина, Джулия в двух словах поведала ему, как оказалась здесь и чему он обязан своим чудесным избавлением от пыток.

Пообщавшись вволю с байкерами, молодая женщина заскучала и решила с помощью верного Арамиса проследить за Костиком чисто из любопытства. К сожалению, вознамерившись проникнуть за Рокотовым в таинственный дом, она отпустила байкера, который им сейчас ох как пригодился бы!

Не тратя времени на лишние разговоры, Джулия и Константин покинули пристройку. Водоплясова им пришлось захватить с собой. Увидев, что они направляются к выходу, Иннокентий покинул свой угол, в буквальном смысле слова выкатился на середину комнаты и просто заскулил, умоляя, чтобы его забрали отсюда. Он с ужасом косился на растерзанные трупы Тимура и Рваного.

Константин и Джулия переглянулись. Отказать запуганному инвалиду было нельзя. Константин покатил коляску вслед за Джулией, шедшей впереди.

Они тихо выбрались из пристройки и направились к дому, стараясь держаться в тени высокой кирпичной стены. Пригнувшись, чтобы их не заметили из окон первого этажа, они вкатили коляску с Водоплясовым по специально сооруженному для него каменному пандусу.

— Давайте лучше уйдем отсюда: у хозяина еще есть вооруженные охранники, — взмолился Водоплясов.

Но его никто не слушал.

Осторожно заглянув в дом, Джулия убедилась в том, что на первом этаже тихо. Лишь издалека доносились чьи‑то возбужденные голоса. Решив, что именно сейчас можно проникнуть в дом без всякой опаски, она оглянулась, поманила пальцем Константина и шагнула внутрь.

Константин вкатил коляску с замершим в ожидании очередной беды Водоплясовым.

Они оказались в большом холле, заставленном мягкой мебелью. Пол был устлан дорогими коврами, скрадывавшими шаги.

Джулия сделала шаг, но ее остановил насмешливый голос:

— Стоять, дамочка! А то я вам лишних дырок понаделаю в вашем очаровательном теле.

Боня появился из‑за большого чучела медведя, за которым прятался, поджидая незваных визитеров. В каждой руке он держал по пистолету. Один ствол бы направлен на Джулию, другой — на Константина.

Рокотов сразу понял, что перед ним профессиональный военный, но решил испытать судьбу. Он успел выхватить свой пистолет, однако не выстрелил. Исход такого поединка был непредсказуем.

В комнату вошел Молоканов и окинул высокомерным взглядом всех присутствующих. При виде живого Константина он поморщился, но ничего не сказал.

Подойдя к креслу Водоплясова, Аристарх произнес:

— Разрешите мне поухаживать за инвалидом — это моя собственность.

После чего кивнул Боне и удалился, толкая перед собой кресло.

Судя по обреченно вытянувшемуся лицу Водоплясова, тот окончательно пал духом.

Боня продолжал улыбаться, глядя на стоявших перед ним незваных гостей. Раз хозяин не настаивал на том, чтобы выведать у них цель столь внезапного и кровавого появления, значит, с ними можно покончить прямо сейчас. Боня стер с лица улыбку.

У Джулии промелькнула мысль, что если она что- то срочно не предпримет, то это может оказаться ее последним часом. Она прикрыла глаза, сконцентрировалась и уже хотела направить мощный сгусток энергии в вооруженного врага, но не успела.

В тот же миг в распахнутые окна ворвался грохот падающего металла, вой автомобильных двигателей и визг тормозов. Во дворе творилось что‑то невообразимое.

Подумав, что с двумя пленниками он еще успеет разобраться, Боня подскочил к окну и, косясь на пистолет в руке Константина, метнул быстрый взгляд наружу. И уже через мгновение оказался лежащим на полу.

Не раздумывая, Константин последовал его примеру: он прыгнул в сторону Джулии и сбил ее с ног.

Почти одновременно с его падением треск автоматной очереди разорвал воздух. Висевшие на противоположной от окна стене старинные фарфоровые блюда разлетелись на мелкие осколочки. Вторая очередь разнесла стеклянную дверцу шкафчика и разбила вдребезги стоявшие на полочках изящные статуэтки. Стрельба продолжалась непрерывно.

Джулия и Константин лежали на полу и прикрывали руками головы, спасаясь от осколков, сыпавшихся по всей комнате.

Боня уже не обращал на них никакого внимания, он думал только о том, как спасти жизнь своему хозяину: именно на это и был закодирован его наночип.

Он прополз под подоконником, встал на колени и открыл ящик стола. Вытащив оттуда бинокль, Боня осторожно выглянул наружу.

Пальба временно прекратилась. Вероятно, нападавшие совещались.

— Влипли по самое «не балуйся», — заявил Боня, не отрывая глаз от бинокля. — Эти сволочи снесли ворота. Та–а-к: две машины, восемь человек. Ага, этого я знаю! Он из спецназа ГРУ — того, что расформировали, их еще называли «ликвидаторы». Еще одни. Еще. Знакомые рожи, мать честная, язви их в душу… — Он грязно ругнулся матом. — Попали, мать твою… Эти нас живыми не выпустят. Серьезные ребята.

Он произнес это даже с восхищением. Боня оторвался от бинокля, положил его на пол и ногой подтолкнул к Константину.

— На, посмотри… Может, это твои приятели?

Константина не надо было уговаривать. Он схватил бинокль и осторожно выглянул. За стоявшими во дворе машинами мелькали люди. Они передвигались почти не таясь, вероятно, предполагая, что у осажденных уже не осталось сил для обороны. Константин увеличил резкость, и тут же ему в глаза бросилась знакомая физиономия.

Жорка–Шар, первый бильярдист на все Сокольники и самый безжалостный налетчик на всю Северную Москву. Такого нанять — немалых денег стоит. Если Жорка и пойдет кому‑то в наем, то за очень приличные бабки.

— Короче, кранты нам настали, — опечалился Боня, когда Константин поведал ему о Жорке. — Только блатных нам здесь не хватало для полной коллекции! А раз так, то, как в песне поется, «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…»

С этими словами Боня подполз к стене, встал и открыл стоявший в нише узкий железный ящик. В глубине его матово блеснули вороненые стволы. Старший охранник вытащил пару автоматов, осторожно положил на пол и подтолкнул к Джулии и Константину, тем самым давая понять, что заключает с ними временное перемирие. Вслед за автоматами он толкнул им еще несколько полных магазинов. Себе Боня забрал автоматический карабин.

— Патроны экономьте, у нас их маловато, — проговорил он с горечью, прилаживая магазин к карабину. — Хозяин сэкономил… Ну, как говорится, с Богом!

Боня высунулся из окна и несколько раз беспорядочно пальнул в сторону противника.

Константина не пришлось упрашивать дважды. Он пристроился у большого окна, прицелился и выпустил длинную очередь по стоявшим во дворе машинам.

Джулия отползла к другому окну, прислонилась спиной к стене и осмотрела автомат. Это оказался «Хеклер–Кох», с устройством которого она была немного знакома. Пришлось повозиться с затвором, пока вспоминала, как обращаться с оружием. Затем приподнялась на колени, выставила ствол над подоконником и, не глядя, шарахнула очередью прямо перед собой. До ее ущей донеся резкий крик, и все мгновенно стихло.

Тишина затягивалась. Боня, Константин и Джулия обменялись непонимающими взглядами. Что там еще задумала эта странная компания нападавших?

Джулия осторожно выглянула и окинула взглядом двор. Отсюда ей было лучше видно, чем мужчинам. Увиденное ее потрясло.

Из‑за борта машины вышел человек с помповым ружьем. Он сделал несколько неверных шагов, выронил ружье и неожиданно свалился лицом в траву. Из его спины торчал нож, вошедший в тело по самую рукоятку. За другой машиной тоже творилось нечто непонятное. На земле лежал человек, у которого мелко дергались ноги. Верхняя часть его туловища скрывалась за автомобилем. На какую‑то долю секунды голо–ва человека показалась над багажником и тут же пропала. Но и этого мига было достаточно Джулии, чтобы разглядеть тонкий стальной трос, наброшенный на шею несчастного. Трос глубоко вдавился ему в шею, и человек напрасно пытался продеть под него пальцы и освободиться.

Из его рта свисали клочки серой пены. Посиневший язык вывалился, а глаза закатились так, что были видны одни белки, налитые кровью. Кто‑то, неожиданный и невидимый, друг или враг, пришедший вовремя, медленно и хладнокровно затягивал трос на шее их противника. Секунда–другая — и перестал дергаться.

Еще несколько трупов валялось вокруг машин. Отчаянных стрелков, затеявших штурм дома Молоканова, лишили жизни быстро и бесшумно. Внутри у Джулии все похолодело. Она поняла, что неизвестные будут пострашнее тех, кто попытался взять дом приступом.

И в это мгновение в дверь постучали.

Стук был тихий, но обитатели дома, только что пережившие осаду, вздрогнули, как от внезапного раската грома.

Константин и Боня взяли дверь на прицел. Константин махнул рукой Джулии, оказавшейся ближе всех к входу. Стоило ей приоткрыть дверь, как та сама широко распахнулась и прямо на нее повалилось тело молодого парня.

Умирающий повис на женщине и прежде чем сполз на пол, выдохнул:

— Аллах Акбар!

Джулия не расслышала, да, честно говоря, и не особо прислушивалась, поскольку внимание ее было приковано не к трупу у ее ног, а к тем, кто стоял за порогом.

Их было трое. Одеты во все черное, даже в черных очках. В руках Джулия не заметила никакого оружия, но она поняла, что именно они только что отправили на тот свет восемь человек.

Один из них, узкогубый, с тонкой полоской черных усов, вежливо поклонившись, спокойно произнес:

— Здравствуйте. Простите, пожалуйста, но нам нужен хозяин дома. Вы не могли бы проводить нас к нему? — Он был даже галантен, в голосе слышался явный прибалтийский акцент.

Джулия молчала, потому что не знала, что отвечать.

Усатый молча отстранил ее и вошел в дом. Он и его спутники проследовали по холлу и скрылись в глубине здания.

Боня и Константин смотрели им вслед, не проронив ни слова. От этих людей веяло холодом могилы, и вступать с ними в конфликт совсем не хотелось. К тому же неизвестно, сколько таких «черных» собралось вокруг дома.

Раздался шум, затем плач, очень похожий на детский, и усатый «черный» втащил в холл упирающегося Молоканова. За ними появилась Алевтина, толкая перед собой коляску с Водоплясовым. Судя по всему, инвалид абсолютно не интересовал людей в черном. Все их внимание было сосредоточено на Молоканове.

У Константина был чуткий слух. Он уловил короткую фразу, брошенную одним из «черных», который спросил усатого:

— А что делать с остальными?

— На их счет указаний не было: нам нужен только хозяин, — бросил тот и добавил: — Таков приказ шейха.

Оказалось, не только у Константина чуткий слух.

Боня насторожился и привстал, не выпуская карабин из рук. Он явно хотел принять бой: наночип не позволял ему забыть о своих обязанностях.

Это движение не укрылось от внимания людей в черном. Один из них присел, и в его руке через мгновение оказался блестящий металлический диск с зазубринами, похожий на диск циркулярной пилы. Неуловимым движением человек метнул снаряд, но не прямо в Боню, а ему под ноги. С мягким шелестом диск пролетел в воздухе, ударился об пол и взлетел вертикально вверх.

Боня и опомниться не успел, как диск раскроил его от пупка до шеи. Старший охранник Молоканова выронил оружие и обхватил себя руками. Словно ему стало холодно. Из‑под рук текли потоки крови, заливая дорогой ковер на полу в холле. Перед смертью Боня издал пронзительный клекочущий звук, как подбитая птица. Не разжимая рук, он упал на пол и остался лежать недвижимым, не успев ничего понять.

В этот же момент внимание Константина, Джулии и неизвестных в черном, которые продолжали цепко удерживать трясущегося Молоканова, привлек шум, ворвавшийся в окна.

Сегодня в доме Молоканова не было недостатка в гостях — еще кто‑то прибыл.

Узкогубый подошел к окну, внимательно посмотрел во двор. Шум усиливался. Уже можно было различить рев не менее десятка моторов. Джулии этот звук показался знакомым. Ну да, ведь это звук мотоциклетных двигателей!

— Ваши знакомые? — поинтересовался усатый, подтолкнув Молоканова к окну.

Аристарх посмотрел и отрицательно мотнул головой, не в силах что‑либо произнести от обуявшего его животного страха. Сейчас он проклинал тот миг, когда ему в голову пришла шальная мысль овладеть умами людей. Он не предполагал, что путь к власти и влиянию окажется дорогой по пояс в крови.

— Я их знаю, — донесся до ушей усатого женский голос.

Мужчина обернулря и посмотрел на Джулию.

— Нам бы хотелось обойтись без лишних жертв, — мягко произнес он. — Если вы дорожите вашими друзьями и желаете им остаться в живых, то поговорите с ними: пусть они нас пропустят без промедления. Согласны?

— Попробую, — вздохнула Джулия.

— Мудрое решение, — удовлетворенно отметил тот. — Прошу, — кивнул он на выход.

Джулии ничего не оставалось, как выйти из дома и направиться по дорожке. Извивавшейся между клумбами, машинами и разбросанными тут и там трупами, к большой группе байкеров, собравшейся у ворот. Ей в глаза бросился Арамис, в недоумении чесавший бороду. Заметно было, что он в замешательстве от картины побоища.

Увидев Джулию, приятель обрадовался.

— Здорово, Юлька! — весело заорал он и озабоченно поинтересовался: — С тобой все в порядке?

Позже Джулия узнала, что Арамис, возвращаясь в город, встретил группу байкеров, и они все согласились прокатиться с вожаком до поселка, где находился дом Молоканова, чтобы забрать девушку с собой.

Арамис, сердцем почуяв беду, торопил своих «братьев по колесу», и они добрались быстро. Ему ничего не стоило–вспомнить дом, куда направилась Джулия, а звуки перестрелки, переполошившие всю округу, подтвердили его догадку.

— Скоро сюда ментов подвалит целый полк! — жизнерадостно заявил Арамис. — Надо ноги уносить. Ты с нами?

— Прошу тебя, ничему не удивляйся и ни о чем не спрашивай, — помня его строптивый и заносчивый характер, ответила Джулия. — Поговорим как‑нибудь потом, а сейчас освободи проезд и пропусти машину незнакомцев.

— Ба, смелая Юля чего‑то боится? — удивился Арамис.

— Не хочу, чтобы еще пролилась кровь, — уклончиво ответила она, не уточняя, о чьей крови заботится.

Не дожидаясь результата переговоров Джулии и байкеров, люди в черном затолкали Молоканова в машину и сейчас медленно выруливали на дорожку. Их черную «Ауди» и байкеров разделяло не более трех десятков метров.

Немного подумав, не отрывая взгляда от озабоченных глаз Джулии, Арамис решительно взмахнул рукой.

Повинуясь приказу Арамиса, байкеры неохотно освободили проезд. Черная «Ауди» прибавила скорость и проскочила мимо них. Пассажиры сидели неподвижно, глядя прямо перед собой. Лишь Молоканов повернул к Джулии испуганное лицо. Словно хотел что- то сказать, но не решился.

Вдалеке раздался знакомый вой сирен милицейских машин. Байкеры зашевелились, натягивая шлемы и заводя двигатели. Им не улыбалось оказаться впутанными в темное дело, да еще. с таким количеством трупов.

Арамис выругался и посмотрел на Джулию:

— Будем сматываться, сестричка. Ты с нами или как?

Джулия оглянулась. На пороге дома стоял Рокотов и махал ей призывно рукой.

Она не могла бросить его.

— Спасибо тебе за все: я остаюсь! — сказала она Арамису.

Тот с улыбкой подмигнул и взмахнул рукой:

— Валим отсюда, братишки!

Байкеров не нужно был уговаривать, взревели мощные моторы их железных коней и они помчались прочь.

Джулия со всех ног устремилась к дому.

Константин встретил ее словами:

— Наш инвалид пропал вместе с коляской и той высокой женщиной.

Действительно, Водоплясова как корова языком слизнула вместе с его необыкновенной коляской и преданной Алевтиной.

Пока Джулия разговаривала с байкерами, Константин успел обежать весь дом. Сами они скрыться не могли, разве что через окна на втором этаже. Это казалось просто невероятным.

Рокотов внезапно остановился и сказал:

— Ну и осел же я! Посмотри сюда!

Джулия проследила за его рукой и увидела зрачок камеры видеонаблюдения.

— Эти штуки здесь по всему дому расставлены, — пояснил Константин на бегу, таща за собой Джулию. — А там, в пристройке, у них пульт наблюдения. Бегом! Через пару минут здесь будет ментов, как на концерте в честь Дня милиции!

Ровно минуту занял путь до пристройки и перемотки пленки с видеозаписью. Затаив дыхание, Константин и Джулия наблюдали на экране монитора необыкновенную картину.

В опустевшем холле оставались только Водоплясов и Алевтина. В центре помещения стоял громадный глобус, который крутанул инвалид. Изображения материков сместились. Глобус медленно начал вращаться. А за ним и мраморный камин в глубине холла вдруг дрогнул и неспешно сдвинулся в сторону, открыв темный вход в коридор, откуда выскользнула какая‑то тень, похожая на человеческую.

Широко раскрытыми глазами Джулия смотрела, как тень медленно подобралась к Водоплясову и Алевтине, на которых словно столбняк нашел.

В движениях тени, в ее очертаниях смутно угадывалось что‑то до боли знакомое, родное, во что невозможно был поверить.

Алевтина и Иннокентий, подчинившись неслышному приказу, безмолвно исчезли в темноте провала. А тень, метнувшись в сторону лаборатории, через некоторое время вернулась и удалилась следом. Через мгновение мраморный камин вернулся на прежнее место.

Рокотов выхватил из видеомагнитофона кассету с записью, после чего, не сговариваясь, Константин и Джулия выбежали из пристройки и помчались к строению. Милицейские сирены раздавались все ближе и ближе.

Оказавшись в холле, Константин немедленно бросился к глобусу и крутанул его против часовой стрелки. Потайной вход за камином открылся, и Джулия нырнула туда, не думая о возможной опасности. В ее голове была только одна мысль, которая затмила все остальные, и ей до боли хотелось убедиться, что она ошиблась насчет тени.

Константин проследовал за ней. Оказавшись внутри, он догадался надавить на красную кнопку подобия пульта справа от проема, и камин немедленно встал на место. Теперь тайный проход не скоро найдут, если найдут вообще: именно поэтому Константин прихватил кассету с записью.

Они помчались по слабо освещенному подземному коридору. Свет исходил от редких лампочек, укрепленных под потолком. Следовало быть внимательными, чтобы не наткнуться на укреплявшие стены деревянные балки.

Через пару сотен метров они оказались у короткой деревянной лестницы, ведущей вверх. Константин поднялся по ней и, осторожно откинув деревянный люк, выбрался наружу, затем помог подняться Джулии.

Они оказались в рыбацком сарайчике, судя по удочкам и сетям, развешанным на стенах. Сквозь щели между досками пробивался дневной свет.

Джулия распахнула дверь.

Это был берег реки. Прямо к ней уходил широкий деревянный помост. У его противоположного конца стоял на воде, едва покачиваясь, роскошный белоснежный катер. На палубе находился маленький столик с бутылкой шампанского и высокими хрустальными бокалами.

За столиком сидели трое: Водоплясов в своей коляске, улыбающийся человек средних лет с восточным типом лица и человек, сидевший спиной, лицо которого рассмотреть было невозможно.

Ничуть не удивившись появлению Рокотова и Джулии, улыбающийся человек поднял бокал, словно приветствуя их. Вслед за его жестом взметнулась рука и того, кто сидел спиной. В ней был виден какой‑то пульт. Через мгновение раздался мощный взрыв в том месте, где находился дом Молоканова. От лаборатории, которой так гордился Аристарх, не осталось и следа.

К счастью для милиционеров, взрыв раздался в тот момент, когда они только подъезжали к воротам и из них никто не пострадал.

В тот же момент мощный двигатель катера взревел, резко сорвался с места и исчез за речным поворотом, подняв большую волну, которая подкатила к самым ногам Джулии.

Костик сразу догадался, что этим третьим был его учитель Бешеный, только что преподавший ему очередной урок. Но Джулии, держа слово, данное Савелию, он, естественно, ничего не сказал…

Когда‑нибудь Константин узнает, что Бешеный оказался в доме Молоканова не случайно. Во всем разобраться помог наночип, обнаруженный Савелием в теле китайского профессора, на которого они вышли благодаря всеведущему Широши. Но обо всем этом когда‑нибудь в другой раз… А сейчас оставим наших героев в покое: им нужно отдохнуть, чтобы с новыми силами бороться со Злом, которого еще очень много на нашей маленькой Земле…

Content

Виктор Доценко
«Тень Бешеного»

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20