Феликс Геннадьевич Меркулов

Он не хотел предавать

Март в Южном полушарии… Океан шумит, то затихая, то набирая силу. С катера хорошо видна выгоревшая желтая крыша пляжного ресторанчика, крытая белесым пальмовым листом. Молодая женщина в парео хотела сказать — соломой, что в итоге напомнило бы «тиха украинская ночь», но владелец катера Паскаль поясняет, что это сухой пальмовый лист, la feuille séche du palmier.

Под пальмовой крышей бара голландка с волосами такого же соломенною цвета, в синем прозрачном козырьке, флегматично замешивает в серебристом цилиндре пины-колады. Голландку зовут Ана. За ее спиной висит фотография Аэртона Сенны, снятого в одних трусах на белоснежном песке пляжа Baie Orientate, что простирается перед ними. На пляже вразброс выгорают красные мягкие шезлонги и зонты. Вяло шевелят жидким листом низкорослые пальмы, повернувшиеся спиной к океану. Аэртон Сенна еще жив и улыбается, не подозревая, что всего через пару месяцев сгорит в своем болиде.

Женщина в парео сходит на берег, садится за стоику бара, разглядывает в подзорную трубу четкие зеленые холмы острова Ангуиллы и ныряющих со скал пеликанов. Для голландки она просто «леди в парео». Леди здесь на отдыхе без семьи, расслабленна и равнодушна ко всему, кроме ночных игорных домов в Филипсберге. Со своими немногочисленными знакомыми она общается по-французски. Все думают, что она чистокровная француженка.

Когда-то ее первый муж, поганец, сказал:

— Как отличить русского туриста? Возле бассейна пятизвездочного отеля висит табличка, на которой на всех языках мира, в том числе и на русском, написано, что бассейн открыт с 8 до 23. И каждую ночь русские с гоготом и визгом лезут в бассейн, причем прыгают в него непосредственно задницами, очевидно, для усиления эффекта. Призывать их к порядку бесполезно. Скандалить бессмысленно. Уезжают старые и приезжают новые русские, и все они по ночам задницами прыгают в бассейн… Почему?

Так вот, она русская, но с теми земляками, которые по ночам шлепаются задницами в бассейн, у нее нет ничего общего.

Голландка выставляет на стойку бара ледяные коктейли.

— Черный кофе и негазированную минеральную воду, — не заказывает, а приказывает леди в парео.

Пятикаратовый бриллиант на ее пальце достаточно убедительный аргумент в пользу того, что она имеет право приказывать.

— S'il vous plaot, madame, — улыбается голландка, подавая ей кофе и зеленую запотевшую бутылочку с водой.

Леди в парео покупает пачку французских и американских газет и сразу же внимательно пролистывает «Вашингтон пост» и «Ле Монд», словно выискивая в них что-то. Но затем, будто вспомнив, что она на отдыхе, откладывает газеты в сторону.

Роскошная, благодатная скука. Чем она займется после обеда? Может, будет гулять по улочкам Мариго, заходя из бутика в бутик. А может, отправится в деревню фотографировать архитектурные достопримечательности колониального стиля. А когда устанет, будет лежать на шелковистом песке, плавать в бирюзовой воде, снова валяться на песке. Потом поднимется в свой номер, примет душ, чтобы смыть соль, нанесет макияж и уже в вечернем платье отправится в Филипсберг, готовая к ночной жизни. В конце концов, для этого она здесь, на этом острове, в существование которого невозможно поверить в камере Бутырской тюрьмы.

Там единственная реальность — это тесное пространство между нарами от стены к стене, желтый коридор, конвоир — «разводящий», желтая решетка, сеткой обтянутая железная лестница, а также грязь, вонь, запах человеческого тела — собственного тела, к которому испытываешь отвращение, и боль, тошнота, усталость, холод.

Здесь единственная реальность — это неустанно рокочущий океан и невозможность представить, что где-нибудь в мире может существовать что-то кроме бирюзового простора пляжа и медных, как боги, скал… Алые маркизы на окнах, кричащие флаги с двуглавыми бородатыми львами, из хищно разинутых пастей которых торчат змеиные языки… Террасы ресторанчиков нависают над песчаным берегом. Кругом пальмы, буйные экзотические цветы, белые точки яхт в заливе Oyster-pond, которые она видит каждый день из окон своего номера. Запахи кофе и свежих моллюсков — ими пропитаны улицы. Опьяняющий аромат подстриженных газонов в парке отеля. Шум прибоя, звуки меренге и сальсы. Черные ромовые бочки фабрики Guava-berry, стоящие прямо на краю тротуара, через каждые пять метров призывают: «Выпей меня!» — как в сказке про Алису…

Над крышей ресторанчика, низко-низко, с тяжелым ревом проносится набирающий высоту «боинг». Взлетно-посадочная полоса на острове такая короткая, что кажется, будто взлетаешь с песчаного пляжа. Смуглые подростки прыгают в воде, машут вслед уносящемуся самолету светлыми, незагорелыми ладонями.

Март в Южном полушарии…

В восьмичасовых поясах от острова Сен-Мартен на восток — метель с мокрым снегом и минус три, слякоть. На часах — половина шестого вечера скучного буднего дня. В электричке сутолока и давка, но это и хорошо — Юрию Малышеву хочется затеряться в толпе.

Подмосковный дачный поселок в километре от станции. Контуры старых елей и берез сливаются с высокими дощатыми заборами. В окнах дач горят редкие оранжевые огни. Пахнет дымом от печек. Лают вдалеке собаки.

…В темноте он прошел по тропинке к знакомой калитке, нашарил рукой задвижку и отпер ее. Никто не видел, как он вошел. Никто не услышал выстрела. Тело обнаружили только на вторые сутки.

Его похоронили тихо и скромно, без военных почестей. Никто из сослуживцев не пришел на его похороны.

Это произошло в начале марта, когда на Сен-Мартене начинался лучший сезон.

Прошел еще целый месяц. В России кончилась зима.

Его мать выписалась из больницы после тяжелого криза и впервые после месячного отсутствия переступила порог своей квартиры на Большой Полянке.

Там все было по-прежнему, как и при жизни сына.

В мире тоже все осталось по-прежнему.

И только Юры уже не было.

Мать стояла у двери его комнаты, не решаясь ее распахнуть. Если не заходить, если никогда-никогда не переступать порог этой комнаты, то будет казаться, что сын там, живой и здоровый, обычный домашний Юра — не такой, каким стал за несколько дней до того, как это случилось, а такой, каким он был год, два, пять, двадцать лет назад.

Ее единственный Юра…

В гостиной зазвонил телефон. Звонил долго, настойчиво. Мать подумала: зачем подходить, если Юра все равно никогда уже не позвонит?

Как обычно, не хватило нескольких секунд, чтобы успеть. Когда она подняла трубку, телефон ответил длинным гудком. Но едва она положила ее на рычаг, как телефон снова зазвонил: раз… другой… третий…

Мать подняла трубку.

— Да, я вас слушаю.

Глава первая

Юрьев день

1

Старший оперуполномоченный по особо важным делам Национального центрального бюро Интерпола в России майор Георгий Гольцов вот уже десять дней как, приходя на работу, исполнял одно и то же доведенное до автоматизма действие. В девять утра войдя в тесный кабинет, заставленный картонными коробками с документами, Георгий снимал плащ, вешал его в стенной шкаф рядом с парадной милицейской формой с майорскими звездами на погонах и медалью «За отвагу». Форму Георгий надевал редко. Затем он отстегивал кобуру, прятал в сейф табельный ПМ, садился за стол и привычным жестом включал компьютер, чтобы проверить электронную почту.

На это уходило минут пятнадцать.

Если никаких срочных сообщений не поступало, Георгий придвигал телефон и набирал номер Юры Малышева. За десять дней он успел выучить этот номер наизусть. Квартира Малышева отвечала мертвыми гудками…

Этот ритуал возник десять дней назад, когда на стол Гольцову попал документ из Таганской межрайонной прокуратуры.

Следователь прокуратуры просил уточнить данные, полученные из Российского национального центрального бюро Интерпола в начале февраля нынешнего года. Речь шла о неустановленном гражданине Франции, подозреваемом в совершении преступления на территории Российской Федерации. Преступник был необычным: в результате (предположительно) имитации катастрофы автомобиля, за рулем которого находился сам француз, погиб известный российский предприниматель Завальнюк. Из-за того что подозреваемый оказался иностранцем, следователь направил запрос в Интерпол. Идентифицировать подозреваемого француза было несложно. Им оказался некий Пьер Луи Леже, 1968 года рождения, уроженец департамента Марна. Труднее дело обстояло с его поимкой, но эта проблема Гольцова уже не касалась. Следователя прокуратуры также интересовало, не отыщутся ли в архиве Интерпола данные о похожих преступлениях? Насколько помнил Георгий, никаких данных о похожей автокатастрофе в архивах Генерального секретариата Интерпола не обнаружилось.

На этот раз следователь обращался в НЦБ с просьбой выяснить, не о том ли же самом французе идет речь в информации, которую он самостоятельно выловил в Интернете на сайте «Auto-press»?

«Гран-при Бельгии 1995 года.

Трасса Спа-Франкоршам. Команда Arrows, обещавшая пропустить лишь первую половину пятничных свободных заездов, не показала носа из боксов и на второй сессии. Как позже выяснилось, мотористы Cosworth не получили от «конюшни» платы за свои двигатели и отказались предоставить ей электронные блоки управления. В результате Том Уокиншоу был вынужден отказаться от участия в Гран-при Бельгии. Лишь спустя пятнадцать минут после начала квалификации первый пилот, а именно Пьер Леже, покинул боксы и отправился на первый быстрый круг. Следом за ним на трассе появился Кими Райкконен, который, пройдя круг более чем на 3,5 секунды быстрее, сразу показал, насколько сегодня его McLaren превосходит Minardi француза».

Но если речь идет о том самом Пьере Луи Леже, то почему сих любопытных сведений о прошлом подозреваемого не содержалось в ответе на их запрос?

Гольцов пролистал копию ответа французов. Действительно, в графе «Род занятий, имеющиеся навыки, профессии, виды трудовой деятельности» ни слова не упоминалось о спортивной карьере Леже. Лишь значилась скромная запись: «Автомеханик, с 1991 г. работает на себя».

Запрос Таганской прокуратуры в принципе был рутиной. Таких в НЦБ Интерпола приходит сто на дню. Вероятность, что на него был дан неверный ответ, сводилась к минимуму.

Георгий проверил, кому в феврале было расписано исполнение ответа.

Старшему лейтенанту Юрию Малышеву. Никаких претензий к исполнению при первом взгляде на копию ответа у Георгия не возникло.

И тогда Гольцов не стал никому расписывать исполнение, а перепроверил информацию лично.

Компьютер выдал справку:

«Пьер Луи Леже, 1968 года рождения. Гражданство: Франция. Разыскивается Интерполом. Объявлен в международный розыск в августе 2000 года на основании уголовного дела № 27/317611–00 по статье Уголовного кодекса РФ 105–2 (убийство).

Фамилия, имя, отчество отца — Иван Петрович Леже (Лежнев).

Фамилия, имя, отчество матери с указанием девичьей фамилии — Анна Никодимовна Суше, в первом браке Лежнева, в девичестве Нелюбович. Вдова после второго брака.

Словесный портрет, особые приметы, характеристики (манеры, речь, походка, стиль одежды) разыскиваемого Пьера Луи Леже: по характеру горд, независим, заносчив, ярко выраженный холерик. Особые приметы: шрам 2 см над левым глазом, шрам 15 см на левой голени, цветная татуировка в виде кельтского креста на правом предплечье, пирсинг: проколот язык, оба уха, правая бровь и пупок. Волосы предпочитает длинные, до плеч, может отпустить бородку-эспаньолку. Стиль одежды — спортивно-элегантный, предпочитает марки «Хьюго Босс», «Черутти», «Джанфранко Ферре», цвет — черный…»

(К словесному портрету прилагались цветная фотография и дактилоскопическая карта, переданная французским архивом криминальной полиции Ниццы.)

«Сведения о других Ф.И.О., которые может использовать лицо, с указанием дат рождения и паспортных данных отсутствуют.

Клички неизвестны.

Паспортные данные…

Род занятий, имеющиеся навыки, профессии, виды трудовой деятельности…»

Сначала Гольцов зрительно отметил, что запись в этой графе длиннее, чем в ответе на запрос прокуратуры. Только потом до него дошел смысл:

«Профессия — автомеханик. Спортсмен-автогонщик.

1085 г. — работал в частном авторемонтном предприятии.

1986 г. — золотой кубок молодежного авторалли в Париже.

1986 г. — входит в молодежную национальную сборную по автоспорту.

1991 г. — входит в Международную федерацию пилотов F-1 в составе команды «Феррари».

1994 г. — выступает в составе команды «Эрроуз». Лучшее достижение — третье место на Гран-при Бельгии в 1995 г.

1995 г. — дисквалифицирован пожизненно.

Возможные места (районы, конкретные адреса) появления либо страны, которые может посетить, — департамент Марна, Франция. Марракеш, Республика Марокко.

Языки, которыми владеет лицо, — французский, русский».

На этом сведения о Пьере Луи Леже исчерпывались.

Официальный сайт Международной федерации пилотов «Формулы-1» содержал только самую свежую информацию. Запрос о Пьере Луи Леже результатов не принес — его имя не значилось в списке пилотов «Формулы». Однако это не означало, что ее там никогда не было. Информация устаревает быстро. То, что сегодня — сенсация, завтра — вчерашний день.

А из-за чего могли пожизненно дисквалифицировать пилота? Допинг-тесты не прошел? А проходят ли пилоты «Формулы-1» допинг-контроль?

Георгий вошел в официальный сайт команды «Эрроуз», узнал имя спортивного директора команды: Алан Тодт, имя директора по связям с общественностью «Эрроуз» — Сара Перриш.

Пальцы привычно забегали по клавишам.

«Многоуважаемая мадам Перриш!

Буду исключительно признателен Вам за информацию о причинах дисквалификации бывшего пилота вашей команды Пьера Луи Леже, который в настоящее время разыскивается Интерполом…»

«Стоп, — остановил себя Гольцов. — Что ты делаешь? Проводишь расследование… Зачем? Плевать сейчас на Леже. Не в нем дело. А дело в том, почему до прокуратуры не дошли данные о том, что Леже — бывший гонщик».

Как там было сказано в ответе? Автомеханик, с 1991 года работает на себя?

О спортивной карьере ни гугу. Почему? Странно.

Следуя привычке доводить дело до конца, Георгий в соответствии с пожеланием следователя запросил архив Интерпола о наличии информации о сходных автопроисшествиях. Результат проверки почти его не удивил. Дело слишком плохо начиналось, чтобы ожидать хорошего продолжения.

В базе данных второго директора Генерального секретариата Интерпола, содержавшей сведения о преступлениях против личности и собственности, хранилась информация об автокатастрофе, произошедшей в 1994 году во Франции, неподалеку от курортного местечка Канн. Описание ДТП по большинству параметров совпадало с параметрами, указанными в запросе Таганской прокуратуры. В обоих случаях автомобиль на большой скорости совершил наезд на препятствие; в обоих случаях пассажир погиб, а водитель отделался легким испугом; в обоих случаях пробы на алкоголь и наркотики в крови водителя не дали положительных результатов… Но даже если бы описание катастрофы не совпало ни с одним из перечисленных пунктов, одного имени водителя было бы достаточно.

Имя водителя было Пьер Луи Леже…

Оставалось загадкой, почему лейтенант Малышев не уведомил об этом Таганскую прокуратуру.

Ответить на этот вопрос мог только сам Малышев. Однако спросить его было нельзя — еще в феврале лейтенант уволился из НЦБ по собственному желанию.

Все это, вместе взятое, означало, что и у них, в главном офисе Российского бюро Интерпола, творится такой же бардак, как и везде.

И вот уже десять дней Гольцов упрямо разыскивал Малышева по телефону и каждое утро слышал в телефонной трубке бесконечные длинные гудки. Квартира Малышева не отвечала.

И все эти дни Георгий гнал от себя мысль, зачем Малышев так поступил? Когда творишь «зачем?», невольно подыскиваешь вероятные оправдания. Затея неблагодарная. Сначала нужно выслушать Малышева. Потом делать выводы. А уж затем идти на доклад к директору НЦБ.

А это самый смертельный номер в программе…

Мысленно сосчитав до десяти, Георгий нажал «отбой» и тут же, как делал всегда для подстраховки, снова набрал тот же номер. Второй гудок… Третий… Четвертый…

И вдруг женский голос негромко ответил:

— Да, я вас слушаю.

От неожиданности Георгий слегка растерялся.

— Алло, я вас слушаю, — нетерпеливо повторил женский голос.

— Доброе утро. Пожалуйста, пригласите к телефону Юрия.

— Кого? — удивленно переспросила женщина.

Георгию даже показалось, что он ошибся.

— Простите, должно быть, я не туда попал, — извинился он. — Это квартира Малышева?

Но голос ответил:

— Да, вы не ошиблись.

— С вами говорит Георгий Гольцов, Российское центральное бюро Интерпола. Мне нужно поговорить с Юрой. Пригласите его, пожалуйста.

— Его нет.

— Тогда не могли бы вы передать Юре, когда он вернется, чтобы он срочно перезвонил. Мне нужно уточнить у него кое-какую информацию. Срочно!

— Он не сможет, — стертым, безжизненным голосом ответила женщина.

— Нет? — переспросил Георгий. — Почему?

— Не звоните нам больше.

— Почему? Что случилось?

Георгий сам не заметил, как пальцы начали выстукивать дробь по столешнице. Так всегда бывало, когда он торопился или нервничал. Он не любил длинных расспросов по телефону.

— Юра был вашим другом? — задала вдруг женщина странный вопрос.

Что в нем странного? Тревожное слово «был». У Гольцова засосало под ложечкой.

— Простите, с кем я говорю? — уточнил он.

— Вероника Николаевна, его мама, — представилась женщина.

— Очень приятно. Вероника Николаевна, у вас что-то случилось?

— Он умер.

— Кто?

Георгию показалось, что Малышева сейчас повесит трубку.

— Алло, алло, вы меня слушаете? Подождите, кто умер?

— Юра.

— Когда?

А в голове пронеслась целая вереница мыслей: должно быть, недавно, на днях, раз на работу не успели сообщить… Мать, должно быть, в шоковом состоянии, он ведь совсем мальчишка…

— Простите! Примите мои соболезнования. Я ничего не знал. Когда это случилось?

— Вы не знали? — дрожащим голосом переспросила Малышева и вдруг выплеснула, словно ушат ледяной воды: — Вы ничего не знали?! Юра умер два месяца назад, третьего марта, а вы никто, никто, ни один человек не были на его похоронах! А теперь, мертвый, он вам понадобился? — Она еле сдерживала рыдания. — Чем мы заслужили такое бессердечное отношение к нашему сыну?

Женщина выплескивала в крике накопившуюся горечь, и Георгий боялся лишь одного: что мать Малышева бросит трубку.

— Простите, ради бога, — перебил он, — простите, я в самом деле ничего не знал. Объясните мне, что случилось?

«Разбился», — промелькнула догадка.

— Он застрелился! Юра застрелился! — рыдающим голосом выкрикнула женщина. — И не звоните нам больше никогда, никогда!

Вот теперь она бросила трубку.

2

Ольга шла, спрятавшись от дождя под широким зонтом, и думала о том, что до сих пор ее не покидает чувство, будто в любой момент ей может повстречаться Юра, просто идущий навстречу по улице.

Она шла и вспоминала, вспоминала.

…Все стало очень плохо в декабре, незадолго до Новогодних праздников. Оля готовилась к ним с замиранием сердца. В последнее время она замечала, что Юра стал относиться к ней сдержаннее, чем раньше. И даже придумала причину: решила, что Юру перестали устраивать их исключительно дружеские отношения, но он не решается первым заговорить о том, что их дружбе пора перейти в другую фазу.

Они встречались так давно, что, хотя о свадьбе речи пока не шло, это событие само собой подразумевалось в ближайшем будущем, когда они оба встанут на ноги. Они с Юрой познакомились на вечеринке у ее школьной подруги. Задумчивый сероглазый парень понравился ей с первого взгляда — он показался ей единственным взрослым человеком среди сверстников. Чувствовалось, что Юре скучно, но из вежливости, чтобы не портить праздник, он старается не показывать это.

Примерно то же испытывала Оля, только что вернувшаяся из Штатов после двухмесячной стажировки в Калифорнийском университете. Чувствуя себя ужасно взрослой и умной, она захотела продемонстрировать эти качества замкнутому сероглазому молодому человеку, одиноко сидевшему в кресле с книгой. Она подошла к нему, присела на подлокотник кресла и загадочным тоном роковой красавицы произнесла:

— Представьте, что вы идете по лесу и вдруг перед вами высокая стена. Ваши действия?

Юра поднял голову и, внимательно посмотрев на нее, ответил:

— Стена — это мое отношение к смерти. Вы пропустили начало теста Монро. Там еще спрашивается о дороге, доме, стакане с напитком и озере. Но это неважно. Вам действительно интересно узнать мое отношение к смерти?

Не зная, что ответить, умирая от стыда, Оля неопределенно кивнула.

— Бояться неизбежного глупо, поэтому я ее не боюсь, — ответил молодой человек. — Считать смерть началом новой жизни мне лично не хватает веры. Вообще не думать о ней, как делает большинство, не позволяют обстоятельства. — Он на мгновение умолк, словно задумался. — Поличным наблюдениям могу сказать, что перед смертью в человеке проявляется какая-то сила. Эта сила помогает достойно умереть или, наоборот, неожиданно ломает человека, низводит до уровня червя, заставляет корчиться от страха, ползать в собственном дерьме. Эта сила никак не связана с внешними обстоятельствами смерти, а является продолжением душевных качеств личности. Но мне кажется, сам-то человек до последней своей минуты не подозревает о том, что в нем эта сила есть. Поэтому совершенный с виду хлюпик неожиданно перед смертью может вести себя как герой.

Оля слушала его, широко раскрыв глаза.

— Я знаю случай, — продолжал Юра, серьезно глядя на собеседницу, — когда трое подростков-сатанистов, все в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет, решили принести в жертву своего приятеля. Выбрали его, потому что он был с виду хлипким, слабым. Отвели его в лес, стали истязать, раздели, увидели у него на шее крест и начали требовать, чтобы он отрекся от Христа. Самое странное, что до той минуты никто из них про этого Христа ничего толком-то и не знал, и требование у них было киношное, потому что «так надо». И вот этот пацаненок неожиданно уперся и сказал: нет. Они его истязали зверски, резали, сдирали кожу, затем примотали проволокой к дереву, облили бензином и заживо сожгли.

— Где это произошло? — шепотом спросила Оля.

— В Пушкинском районе, — ответил Юра.

Оля молчала, не зная, что сказать. Он тоже помолчал и, не найдя темы для продолжения разговора, снова уткнулся в книгу.

Весь вечер Оля стыдилась показаться ему на глаза и почувствовала себя совершенно несчастной, когда неожиданно Юра вызвался проводить ее до метро…

Так они начали встречаться.

Юра доверял ей, прислушивался к ее мнению. Сдержанный и замкнутый с остальными, с ней он становился остроумным, много шутил. Он познакомил ее со своими родителями, сначала с мамой, затем — с отцом, Ольга познакомила его со своими профессорами МГУ. Постепенно Оля стала в семье Малышевых своим человеком, почти родственницей. Перспектива будущей совместной жизни представлялась ей само собой разумеющейся. Юра со временем найдет высокооплачиваемую работу, она закончит свой физико-математический и тоже устроится на работу. За пару лет они соберут деньги на собственную квартиру. Когда родится первенец, его назовут Андреем — в честь Юриного отца. Жизнь казалась определенной и логичной, как теорема.

И вдруг…

Ее словно вели, вели за руку и неожиданно со всего размаха ткнули носом в стену! Жизнь перевернулась в один день.

«Между нами все…» — произнес Юра, не глядя ей в глаза. Он хотел сказать «все кончено», но не договорил. У него была такая манера: проглатывать окончание фразы, словно он разочаровывался видом собеседника и на полуслове решал, что говорить бесполезно, все равно его не поймут.

Ольга и не поняла. Ее первая реакция была — столбняк, шок. Она буквально окаменела. Одна мысль пульсировала в висках: «Это все, это все…» После того что она пережила в день разрыва и наутро, когда, проснувшись, все вспомнила и осознала свою будущую жизнь без Юры, — после этого даже его внезапная смерть показалась ей ситуацией дежа-вю, повторением уже виденного. И хотя Ольга сильно горевала и плакала о нем, но настоящего шока потери она не пережила — она потеряла Юру гораздо раньше. Еще в декабре.

Но тогда, сразу после разрыва, она долго не могла смириться с потерей. Металась, не понимала, в чем дело. Искала причины. Винила себя, Юру, снова себя. Выискивала недостатки в своей внешности. Бегала то в косметический салон, то к гадалке, едва не решилась на пластическую операцию… Презирала себя зато, что в душе она оказалась банальной истеричкой и бабой. Весь ее эгоизм встал на дыбы: как это — меня, такую милую и хорошую, и вдруг не любят? Он должен меня любить!

Она досаждала Юре якобы случайными встречами, ведь она была вхожа в их семью. Ольга быстро поняла, что его родители ничего не знают о разрыве. Это вселило в нее робкую надежду: может быть, еще не все потеряно, Юру еще можно вернуть?

Юра прекрасно понимал, что с ней творится, и сам от этого мучился, но ничего не мог с собой поделать. Казалось, он больше не принадлежал себе.

Несколько раз Ольга пыталась с ним поговорить, но он уходил от откровенного разговора, замыкался. Нет, она не досаждала ему упреками, не навязывалась, наоборот, разыгрывала из себя «мисс дружелюбие», всячески демонстрируя, что они были и останутся хорошими друзьями, что он может ей доверять по-прежнему. На самом деле она, как хищница, следила за каждым его движением, ловила каждое его слово по телефону, надеясь выведать его тайну. В том, что эта тайна существует, Ольга не сомневалась. По всем признакам Юра полюбил другую женщину, вот в чем все дело.

Но кто она?!

Наступил Новый год. Тридцать первою декабря утром Юра позвонил ей и пригласил приехать, чтобы встретить Новый год вместе. Ольга воспрянула духом, но, когда приехала к Малышевым, оказалось, что это инициатива его родителей. Она все еще обязана была постфактум разыгрывать передними роль невесты сына.

Юра встретил ее в прихожей. Помогая снять шубу, тихо попросил:

— Не говори им пока ничего, ладно?

Впервые ей захотелось завизжать от злости, надавать ему оплеух, закатить истерику… Но она сдержалась. Заговорщически подмигнула:

— Да ладно! Стариков надо беречь. Справимся!

Юра грустно и благодарно улыбнулся.

Когда они остались на минутку наедине, она с наигранной беспечностью спросила:

— Чего ты мучиться? Представь скорее ко двору вариант номер два. Думаешь, она им не понравится? Брось ты, не такое уж я сокровище…

А сама следила за его реакцией.

Юра только головой покачал, ответил односложно:

— Потом… — и, как обычно, оборвал конец фразы.

Ольга так и не поняла, что он имеет в виду: «потом договорим на эту тему» или «потом представлю»?

И тут она подумала: а почему он не встречает Новый год с той, другой?

Объяснений могло быть сколько угодно, но все же… Почему? По всем правилам, он должен был бы сейчас быть вдвоем с той, другой.

Ольга прекрасно помнила их первый Новый год: они с Юрой сбежали от всех и отправились к нему на дачу, мечтая просто побыть наедине. Растопили печку, зажгли свечи, закопали в саду шампанское в снег… «Я закопал шампанское под снегопад в саду, выйду с тобой с опаскою: вдруг его не найду? Нас обвенчает наскоро сказочная метель…» Да-да, все было как в сентиментальной песне восьмидесятых: ночь, они в полутемной комнате рядышком на диване, огонь, полыхающий в печке. Говорили, говорили, не могли наговориться, словно истосковались друг по другу, хотя виделись почти каждый день. Смотрели на огонь, слушали, как потрескивают стены деревянного дома… И танцевали, обнявшись, под тихую музыку…

Господи, господи, господи!..

При одном воспоминании о былом счастье все переворачивалось у нее в душе.

Да, по всем правилам, Юра обязан встречать Новый год со своей новой дамой сердца. Почему же не встречает?

Ольга, конечно, читала романы Агаты Кристи. Напряженные нервы и жгучая ревность пришпорили работу «маленьких серых клеточек». Почему? Почему? Что, соперницы сейчас нет в Москве? Но как-то же они общаются? Перезваниваются? Но по телефону многого не скажешь, да и неудобно звонить — кто-нибудь вечно трется рядом… Переписываются?

В новогоднюю ночь, думала она, Юра наверняка захочет поздравить ту, другую. Он романтик. Он тоскует, это видно по его взгляду, по его печальным, усталым глазам.

Ревность превратилась в охотничий азарт. Ольга решила: сегодня во что бы то ни стало узнаю, кто она!..

Решение родилось внезапно, словно кто-то подсказал ей его, шепнув на ухо волшебное слово: «Письма!» Ольга сказала, что хочет отправить по электронной почте поздравления знакомым. Юра отвел ее в свою комнату, где стоял компьютер. Как только они остались вдвоем, Ольга с наигранным весельем обратилась к нему с вечным, как мир, вопросом, которого боятся все мужчины:

— Пожалуйста, скажи… Я не буду плакать, устраивать истерики, я просто хочу знать: что тебя во мне не устраивает? Чем она лучше меня?

Реакция прогнозируемая: Юра бежал, оставил ее одну в своей комнате. И это было бы смешно, если бы не было так грустно… Потому что теперь она устроила в его комнате самый настоящий шмон. Времени было предостаточно, она знала — Юра не войдет. Она слишком хорошо его изучила…

Листок бумаги лежал между страницами книги «Динамика айкидо», стоящей на нижней полке компьютерного стеллажа. Сидя за столом, Юра мог дотянуться до нее рукой. Учебник по боевым искусствам — эта книга точно никогда не понадобилась бы его родителям, он мог быть спокоен за сохранность своего тайника. Бумага с зеленоватым оттенком, в верхнем углу страницы в синей плашке — белым шрифтом по-французски «ноябрь». Оля спрятала бумагу в рукав, ушла в ванную и там спокойно ее рассмотрела…

Впрочем, спокойно — не то слово. Странно, как она взглядом не прожгла дыру в бумаге. Это был рисунок ручкой, любительский портрет Юры в профиль, голова немного опущена — в такой позе обычно он читал. Рисунок очень грамотный. Видна хорошая школа. Под рисунком внизу дата и размашистая подпись художницы. (Ольга абсолютно не сомневалась, что автором рисунка была та женщина.) Еще ниже стихи:

На солнце загляделся я,

Мне солнце очи ослепило.

Затем, что сердце свет любило,

На солнце загляделся я.

На ощупь шел я, но была

Не в стыд мне слепота моя:

На солнце загляделся я,

Мне солнце очи ослепило.

И наискосок бегущая подпись: «Не думайте обо мне слишком плохо. Л.»

Эти стихи и прощальная фраза врезались Ольге в память, чтобы мучить ее во время бессонницы: «На солнце загляделся я…» Почему Юра увлекся той женщиной? Что в ней такого особенного?

Но если раньше Ольга с ума сходила от ревности, то теперь ревность исчезла, осталась только острая жалость к Юре. Она чувствовала, что он попал в беду. Это ведь не любовь, а беда, настоящее наваждение. Когда любят, выглядят счастливыми, даже если пытаются это скрыть от посторонних глаз. А Юра, наоборот, выглядел усталым, измученным.

Ольга потихоньку вернула рисунок на прежнее место и подавила в себе желание признаться Юре, что проникла в его тайну.

После Нового года они увиделись еще раз — случайно, мимоходом, в метро. Оля торопилась на лекцию, вошла в вагон на «Чистых прудах» и сразу увидела его. Он сидел с задумчивым видом, понурившись. Ольга заколебалась: стоит ли к нему подходить? Но в это время Юра поднял голову и увидел ее. Лицо его осветилось неподдельной радостью. Он встал, протиснулся к ней. Сказал, широко улыбаясь:

— Привет!

— Привет.

Он спросил, как дела. Она ответила, что все в порядке.

— Как учеба?

— Очень хорошо. На лето предлагают стажировку в Штутгарте.

— Соглашайся.

— Я подумаю.

— Мама спрашивает, куда ты пропала? — сказал он, умолкнув на полуслове.

Ольга так и не поняла, что он имел в виду: то ли просил навестить его родителей, то ли что-то еще.

— Скажи, что у меня грипп, — ответила она. — Тебя что, в детстве врать не учили?

Юра рассмеялся как раньше, когда они часто подтрунивали друг над другом. Но Ольга видела, что все не так, все не как раньше и прежнее никогда не вернется.

— А ты как поживаешь? — спросила она.

Юра пожал плечами. Вдруг признался с ироничной полуулыбкой, словно стыдясь:

— Тяжко…

— Жить тяжко или так на душе? — в той же шутливой манере уточнила она.

— И так и сяк.

— Может, поговорим?

Он упрямо помотал головой, а на словах так ничего ей и не ответил. Помолчали, глядя друг другу в глаза, словно смотрели и не могли насмотреться. Оле даже показалось, он хочет запомнить ее такой, какая она сейчас, и ловила себя на недостойной мысли: ага, миленький, значит, прижала тебя та, другая?

— Я выхожу, — невесело сказал Юра, когда объявили название следующей станции.

Все с тем же внутренним торжеством Оля подумала, что с ней Юра вернулся в свое беззаботное прошлое, в те времена, когда у него было легко на душе.

— Хочешь, я выйду с тобой? Посидим в кафе? — быстро предложила она.

Юра посмотрел на часы. Сейчас он был похож на человека, которому объявили об отсрочке казни.

— Хорошо, у меня еще есть полчаса.

Они вышли из метро, зашли в первое попавшееся на глаза бистро. Есть не хотелось. Хотелось взять его за руку и держать, не отпуская, сжимать его руку так, чтобы белели косточки пальцев.

— Когда молчишь, время тянется медленнее, — улыбнувшись, заметил Юра.

Ей хотелось сказать: «Не уходи!» — но сразу вспомнилась пошлая фраза из цыганского романса, который поют надрывным контральто: «Не уходи-и, побудь со мно-о-ю!» — и слова застряли в горле.

— Ты хочешь чего-нибудь? — спросил Юра. — Хочешь мороженого?

Она не любила мороженое, но Юра оживился:

— Надо же, а ведь я тебя ни разу еще мороженым не угощал!

Сбегал к стойке и принес ей мороженое с дыней.

Она обиженно подумала: ему кажется, что я маленькая девочка, люблю мороженое, а я не маленькая девочка, я женщина, и мне не нужно мороженое, мне нужен он! Но сказать это вслух казалось невозможным. Она ковыряла ложечкой сливочную горку, а Юра сидел напротив и смотрел на нее. Но время от времени он поднимал глаза и устремлял взгляд куда-то поверх ее головы. Оля знала: это он смотрит на часы над входной дверью.

— А ты не можешь никуда не ходить? — едва слышно спросила она, не поднимая глаз.

— Извини. Я должен… — Юра оборвал на полуслове, помолчал и повторил, словно про себя: — Я обязан.

— Это из-за твоей работы?

— Да, это работа.

— А как у тебя в личной жизни? — умирая от стыда, смогла выговорить она.

Юра усмехнулся и с наигранной бодростью, пресекающей любые поползновения вторгнуться на его личную территорию, ответил как отрубил:

— Все просто замечательно!

Оля оскорбленно замолчала. А потом Юра решительно встал и вдруг попросил ее:

— Не забывай мою мать. Она тебя очень любит.

Она удивилась такой просьбе. Юра положил свою руку на ее ладонь, сказал:

— Пока! — улыбнулся на прощание и вышел из кафе.

А через два дня она узнала о страшном…

Она не ведала о том, что между ними произошло — между Юрой и той, другой женщиной. Не любила она его? Но как можно не любить такого, как Юра? Это просто невозможно…

На похоронах Ольга всматривалась в лица всех молодых женщин, выискивая: кто же из них JI.?! Кто она такая?!

Никто. Ни одна из присутствующих не могла быть автором того послания. Все они были или слишком стары, или слишком некрасивы, или приходились Юре ближайшими родственницами… Той женщины среди них не было. И после похорон никто посторонний не навещал могилу Юры. Никто здесь не бывал, кроме родителей и ее, бывшей невесты. Так что, если бы Ольга не знала о существовании той загадочной Л., ей бы и в голову не пришло, что был кто-то еще в его жизни. И в комнате Юры не оставалось больше никаких следов существования той, другой. Тайник в «Динамике айкидо» оказался пуст. Если и были письма, Юра их уничтожил. Он никого не захотел впустить в свою жизнь.

3

Во второй половине дня над Новыми Черемушками разразился настоящий весенний ливень с раскатами молодого грома. В кабинете генерал-майора Полонского стало темно. Пришлось зажечь режущий глаза верхний свет. Вода мутными потоками бежала по оконным стеклам — словно волны накрывали капитанскую каюту. Казалось, еще немного — и смоет весь восемнадцатый этаж здания Главного информационного центра МВД, на котором располагался офис Российского национального центрального бюро Интерпола.

Директор НЦБ генерал-майор Владимир Сергеевич Полонский, откинувшись на спинку кресла, изучал документы. Выражение его лица оставалось загадкой для Гольцова. В тишине шуршали перелистываемые страницы. Наконец шеф сдвинул на кончик носа очки для чтения и поверх них взглянул на собеседника.

— М-да… — протянул он. — Ты понимаешь, Георгий, что все это для нас значит?

Вопрос чисто риторический. Ответить «да» — показать, будто ты умнее шефа. Ответить «нет» — показать, будто вовсе дурак. Вернее всего промолчать. Вроде есть кое-какие мысли, но хотелось бы узнать ваше мнение…

— Это значит, что всем нашим бумажкам теперь грош цена!

Генерал-майор хлопнул по столу плотной стопкой запросов.

— Где гарантия, что это единственный наш прокол? А если таких липовых ответов мы отослали не один, а три, пять, двадцать пять? Годы работы, годы — псу под хвост, если нет к нам доверия. А откуда оно возьмется, если у нас и далее будут такие вот мелкие, досадные, а главное — на пустом месте, проколы!

— Как вы думаете, может, стоит на всякий случай перепроверить и остальные дела, с которыми Малышев работал перед увольнением?

— Да, перепроверь лично. Не привлекая особого внимания. Незаметно.

— За какой срок? То есть я хотел сказать, какой давности дела перепроверять? За месяц до его увольнения, за три, за полгода?

Полонский задумался. Его большая, как у ротвейлера, голова склонилась над документами. Короткие, крепкие пальцы по привычке взъерошили жесткую щетку седых волос надолбом. Словно вспомнив что-то неприятное, шеф с досадой повертел шеей в тугом воротничке светлой рубашки и, расслабив галстук, расстегнул верхнюю пуговицу.

— Февраль, январь, декабрь, — пробормотал он, машинально загибая пальцы. — Давай пока за три месяца. Если все нормально, то отбой, и слава богу. А если вскроется еще хоть один ляп, доложишь мне — и будем проверять дальше… Надо же знать, в конце концов, что у нас тут творится? Чтобы больше никаких сюрпризов.

— Владимир Сергеевич, а почему никто не знает о смерти Малышева? — спросил Георгий то, о чем давно собирался спросить.

— Почему — никто? Я знал.

— А мне вы не могли сообщить?

— Ты что, Гольцов, обиделся?

— Нет, но, согласитесь, не очень красиво получается, когда вот так звонишь родителям и узнаешь…

— Да, действительно, — не возражал Полонский. — Извини. Как-то так вышло… Сразу не хотелось тебя впутывать, а потом к слову не пришлось. Не обижайся, Гольцов, не сказал не потому, что тебе не доверяю. Дело — дрянь.

— А что такое?

— Да ничего особенного, просто, когда людям охота найти виноватых, козел отпущения всегда найдется.

Георгий не понял, что шеф имеет в виду, но задавать вопросы посчитал лишним.

— Известно, почему Малышев это сделал? — спросил он.

— Неизвестно.

— Он что, записки никакой не оставил?

Полонский подошел к сейфу, нашел среди аккуратно сложенных папочек одну, черного цвета, и подал Гольцову лист ксерокопии:

— Читай.

Рукой Юры на листе было написано: «Никого не винить, я сам».

Гольцов нахмурился:

— И все?

— Все.

— А причины?

— Дурь в голове завелась, вот и все причины! — гаркнул в сердцах Полонский. — Сплошные обиды на жизнь — что у него, что у его папаши. Все им жизнь не угодила, и кругом все мерзавцы и негодяи. Знаю я эту касту обиженных новой властью. Упиваются своим несчастьем.

Георгий кашлянул.

— Все-таки перед семьей неудобно, Владимир Сергеевич. Могли бы им помочь, поддержать… Должны были…

Полонский уставился на Гольцова неподвижным, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

— Чем ты лично собирался помочь семье в такой ситуации?

— Чем обычно, — пожал плечами Георгий. — Похороны, венки… Проводить в последний путь. А то ведь никто из наших даже не пришел на похороны.

— Это кто тебе сказал, что никто из наших не был на похоронах?

— Мать его сказала.

Полонский усмехнулся: ну и люди!

— Я самолично был на Троекуровском, — объявил он. — И венок от имени Интерпола принес, и некролог в ведомственную малотиражку послал. Соболезнование выразил.

У Гольцова брови поползли вверх.

— Тогда почему?..

— Потому что есть такое гнилое чувство, Гольцов, — обида называется. Обидишься на весь свет и сидишь, гордый, и все перед тобой чем-то виноваты. Короче, не стоило тебе на похороны соваться, только нервы себе трепать. Хватит и того, чего я наслушался. Давай на этом поставим точку. И не говори никому. Понял ты меня?

— Так точно, Владимир Сергеевич.

— Да и не работал уже у нас Малышев к тому времени.

— Да, я знаю…

Полонский посмотрел на Гольцова:

— Расстроился?

Георгий неопределенно повел плечом. Ему вспомнился тот день в середине февраля, когда Малышев неожиданно, когда и так не хватало рабочих рук и ног, положил перед ним на стол заявление об уходе. Георгий пробежал его глазами и удивленно уставился на Малышева:

— Юра, совесть-то имей! Может, потерпишь? Сам видишь, какая у нас запарка…

Малышев коротко ответил:

— Нет.

Выглядел он как обычно: такой же спокойный, замкнутый. Только в глаза старался не смотреть.

— Что случилось? — спросил Георгий.

— Ничего.

— Что-то произошло?

— Нет.

— Дома?

Юра отрицательно мотнул головой.

— Тогда в чем дело? К чему такая спешка? Да говори ты, не телись!

Юра поднял глаза, во взгляде светилась обида и… ненависть.

— Вы подпишете заявление, товарищ майор?

Гольцов, стараясь казаться равнодушным, сухо ответил:

— Это не ко мне. Это в приемную к Полонскому.

— Слушаюсь!

Юра забрал заявление и вышел. Ни объяснений, ни оправданий… Гордый.

За то годы, что Гольцов проработал в Интерполе, личный состав сотрудников здорово поменялся, и редко кто уходил без объяснения причин, разве когда гнать надо было такого работничка в шею. При увольнении все чувствовали себя немного виноватыми перед коллегами и напоследок старались расшаркаться. Бросаю, мол, работу, но не родной коллектив. Малышев отличился. Взял и ушел, не сказав никому ни слова. А мог бы и объясниться: так, мол, и так, хорошая работа подвернулась, жаль упускать шанс, войди в мое положение… Ведь знал, что у Гольцова к нему отношение скорее дружеское, чем деловое. И тем не менее…

В бюро на его увольнение никто не обратил особого внимания. Исчез человек и исчез, нашел какое-то другое место. Всем известно: рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше — и за это не осуждают. А Георгий тогда обиделся на Малышева, хоть виду и не подал. Да, было обидно, потому что Малышев бросил не просто работу, а именно — людей.

Вот и все, что знал Гольцов до сегодняшнего утра.

— Не подписал я тогда его заявление, — объяснил Полонский. — Дал время подумать до конца февраля, пока догуляет очередной отпуск. Я так понял, что у него что-то случилось. Может, конфликтовал с кем-то из наших? Поссорился? Ты ничего такого не замечал?

— Нет, — подумав, ответил Георгий. — Не припоминаю. Не похоже на Малышева.

— То-то и оно, что непохоже. Хотя в тихом омуте, сам знаешь… Как он того хмыря из министерства осадил?

— «Не надо путать хамство с принципиальностью»! — процитировал Георгий. — Как же, классика.

Эта Юрина фраза, произнесенная тихим, спокойным тоном, когда на него попытался повысить голос кто-то из министерских чинов, вошла в словарный фонд сотрудников НЦБ. Ее теперь часто повторяли. А Полонский между тем продолжал:

— В положенный срок Малышев на службу не вышел. По моей просьбе Зиночка, секретарша, звонила ему домой, но Юра к телефону не подходил. Честно скажу, Гольцов, разозлился я на него и первого числа подмахнул заявление. А второго утром мне сообщают, что Малышев застрелился. Нашли его на даче. Стрелялся из наградного пистолета отца. В рот… Обнаружили тело на вторые сутки. Приезжал ко мне следователь, брал показания. Ну что тут скажешь?!

Полонский тяжело вздохнул, взъерошил двумя руками короткий, с сильной проседью, ежик волос, как всегда делал в те минуты, когда мысли были заняты чем-то неприятным и беспокойным. Черное офисное кресло скрипнуло под его грузным телом.

— Совсем еще мальчишка, двадцать шесть лет. Единственный сын. Разделяю родительское горе, понимаю, сам это пережил… Но нельзя же, как его мать, на всех набрасываться с обвинениями. Нет в этой истории виноватых, Гольцов, понимаешь? Нет.

— Согласен, Владимир Сергеевич. Но и мать понять можно.

— Прямо беда… Ладно, ты иди, срочно с Таганской прокуратурой разберись. Съезди к ним, лично поговори со следователем. Ну ты меня понимаешь? Потом доложишь.

Георгий утвердительно мотнул головой: есть!

На выходе из кабинета Гольцов поймал на себе взгляд Зиночки. Секретарша Полонского обладала сверхъестественной способностью знать обо всем, что происходит за дверью кабинета шефа. Георгий кивнул ей и вышел из приемной.

Проходя мимо знакомой двери, Гольцов не удержался и заглянул внутрь. В кабинете, где раньше работал Малышев, за столом теперь сидел другой сотрудник. Здесь все оставалось так же, как и при жизни лейтенанта. Только со стола исчезла красная пластиковая кружка с надписью «Юрий» и керамическая пепельница в виде бравого солдата Швейка, которую Юра привез из Праги и всегда держал на своем столе, хотя и не курил. Его часто отправляли по работе в Чехию. Юра Малышев знал немецкий, французский и чешский. И всегда удивлялся, почему в Праге так гордятся домом Франса Кафки, но нет экскурсий по пивнушкам, которые посещал жизнерадостный Йозеф Швейк.

Как обычно, Полонский принял на себя основной удар, подставился как щит, оберегая своих людей от неприятных эмоций. Не отправил никого вместо себя (а ведь мог бы!) — нет, лично поехал на кладбище. Добровольно взвалил на себя кошмар материнских рыданий, незаслуженных обвинений. А теперь, пережив это, перетерпев, хочет, чтобы на этом все и закончилось.

Что ж, он имеет на это право…

Над Юриным столом, рядом с фирменным календарем Росвооружения, висели цветные любительские фотографии, на которых все обычно выходят с кроличьими глазами. Ба, знакомые все лица! Георгий подошел ближе и сразу вспомнил, когда и где это было снято: 13 января сего года в баре «Лес», где они по чистому совпадению коллективно отметили старый Новый год. На одном из снимков он узнал самого себя в обнимку с Зиночкой. У него на голове прицеплены уши Микки-Мауса, на Зиночке — очки с красным носом, страшна как смерть. Вот и Юра. Как всегда, задумчиво повесил голову и смотрит в никуда, словно в эту минуту мыслями далеко-далеко.

Георгий отколол фотографию, поднес к глазам. Ему хотелось разглядеть что-то такое в Юре, что дало бы понять, каким он был на самом деле. Высокий, красивый темноволосый парень. Но о чем он думал, когда сидел на ночных дежурствах вот за этим столом или когда веселился тогда в «Лесу» на староновогодней гулянке?

Уж наверняка не о том, что скоро будет лежать в могиле на Троекуровском кладбище…

Почему, ну почему он это сделал?

Ведь должна быть причина. Ни с того ни с сего люди не стреляются. Узнал, что смертельно болен? Бред, он был здоров. Занимался спортом, регулярно проходил медкомиссии.

Георгий рассматривал фотографии одну за другой, и ему вспоминались различные моменты жизни, связанные с Юрой Малышевым. Как-то вскоре после Юриного увольнения он спускался в лифте с одним из сослуживцев, и разговор у них случайно зашел о Малышеве.

— Если честно, мне он не нравился, — признался сослуживец. — Слишком тихий. Такие люди всегда вызывают подозрение, особенно мужики. Они или педики, или…

— Или кто?

Сослуживец пожал плечами, видимо не найдя подходящего сравнения. «А что, — сказал Георгий — если бы он морально разлагался и сморкался в два пальца, то тем самым был бы ближе народу?» Сослуживец, понятное дело, обиделся.

Оба они тогда даже предположить не могли, что Юры уже нет в живых.

После увольнения Малышева многие отзывались о нем нелестно. Тем, кто его плохо знал, он казался даже туповатым. Если открывал рот, то говорил тихо, как мямля, иной раз приходилось на него прикрикивать. А Гольцову Юра был симпатичен как раз теми чертами, которые отталкивали других: замкнутостью, сдержанностью, умением молчать. Несколько раз они вместе занимались решением кое-каких проблем, и Малышев никогда не подводил. Это был очень надежный человек, в любых ситуациях остающийся ровным, спокойным, немногословным. Казалось, он начисто лишен эмоций. И с коллегами никогда не прибегал к повышенным тонам. «Не надо путать хамство с принципиальностью»…

И еще Юра умел жертвовать личными интересами, что особенно ценно в коллективе, где небольшие зарплаты, ненормированный рабочий день, а задача — ни больше ни меньше как спасать мир…

Выйдя из кабинета, Георгий столкнулся с Зиночкой. Она будто ждала его, спросила грустно:

— Переживаешь?

— Переживаю.

— Хороший он был мальчик, правда?

Для Зиночки все они были «мальчиками», даже усатые дядьки, обремененные детьми и долгами. И всех их она любила как своих младших братьев, заботилась о них, считала своим долгом смягчать отношения между «верхами» — шефом, и «низами» — коллективом.

Зиночка была из числа немногих сотрудников, пришедших в НЦБ почти с момента его создания. Пришла, да и прикипела к месту, к людям — и осталась здесь навсегда. Сменялись директора, менялась внутренняя и внешняя политика бюро, приходили и уходили молодые офицеры, а Зиночка оставалась такой же, как в первый свой рабочий день…

Нет, конечно же не такой. Более умудренной и опытной. И потому немного грустной.

— Да, правда, — согласился с ней Гольцов.

— А для родителей его какая трагедия!

Она сказала так, будто смерть Юры Малышева стала и ее личной трагедией. Зиночка о своих чувствах никогда не рассказывала, но почему бы не допустить, что Юра нравился ей самой. Это они, молодые офицеры, привыкли видеть в Зиночке только товарища, собрата, так уж «исторически сложилось», как пишется в учебниках по истории. Зиночка сама могла бы написать учебник по истории Российского бюро Интерпола.

— Прямо беда, — повторила она слова Полонского. — Все-таки вы, мужчины, такие ранимые, хоть и хорохоритесь, и притворяетесь циниками. А на самом деле…

— Что?

— А на самом деле вам надо бы поучиться плакать, вот что!

— Это еще зачем?

— А затем, — серьезно глядя на Гольцова, ответила Зиночка. — Меньше всякой дряни будете накапливать здесь. — Она похлопала себя ладонью полевой стороне груди. Добавила: — Женщинам легче. Поревешь, вот и отлегло от сердца. А вы всё в себе держите. Держите, держите, а потом — вот. Зиночка кивнула на дверь кабинета, в который больше никогда не войдет Юра Малышев. — Как натянутая струна, — объяснила она. — Однажды обрывается.

— Не понимаю, зачем он это сделал? — сказал Георгий. — Ведь не психопат. Нормальный, здоровый парень. Уж кто-кто, но Малышев!.. Никогда бы не подумал. Как считаешь, почему он это сделал?

Зиночка покачала головой, глядя на Гольцова почти с упреком:

— А то ты не знаешь, из-за чего стреляются в двадцать шесть лет.

— Не знаю.

— Правда не знаешь?

— Правда не знаю.

— Гоша! В двадцать шесть лет стреляются из-за любви.

— Ты точно знаешь или это так, женская интуиция?

Зиночка сердито тряхнула светлыми кудряшками:

— Не прикидывайся старым циником, Гольцов. Тебе это не идет.

Повернулась и пошла по коридору, сердито постукивая каблучками.

Георгий и не притворялся. Он вправду не верил.

В двадцать шесть лет разве думаешь о смерти? Да, кажется, скорее мир перевернется, чем ты перестанешь существовать!

Сколько раз Гольцов встречал рисковых парней, на которых, что называется, шкура горит. И все они были уверены, что уж с ними-то точно ничего не случится. Жизнь фонтанировала в них, била ключом, они просто не могли умереть и чувствовали это. В двадцать шесть легко бравировать и рисковать жизнью, потому что ты уверен — на самом деле все это только игра и жить ты будешь долго и счастливо. В эту пору легко забываются проблемы, легко прощаются обиды, легко принимаются ответственные решения, и в будущее смотришь с оптимизмом, потому что веришь: в любой момент все можно повернуть вспять, начать сначала. Судьба лепится пальцами, как жирная глина, в любой момент ее можно смять и начать лепить заново.

Елки-палки, до чего же здорово живется в эту пору, с какой силой страдается, любится, дышится, не спится по ночам!..

Ну из-за чего, из-за чего можно в двадцать шесть лет пустить пулю в рот, если даже в трагедии наслаждаешься собственными страданиями, потому что по-щенячьи уверен: никто до тебя ничего подобного не переживал!

Вообще, из-за чего люди добровольно уходят из жизни?

Из-за опустошенности, разочарования, отчаяния? Но откуда было всему этому взяться у молодого, здорового, красивого, благополучного во всех отношениях парня, откуда?

4

Яцек Михальский, друг и коллега еще по КГБ Литвы, а теперь глава частного охранного агентства «Кондор», ожидал Георгия в Центре ветеранов ВДВ. Друзья давно не виделись. Михальский по делам на месяц уезжал в Южную Америку и теперь — здоровенный, бритоголовый — выделялся на фоне бледнолицых москвичей колониальным загаром.

— Привет! — Яцек поднялся навстречу Георгию, жестом представил своего собеседника: — Подполковник Исидро Карпентер, наш человек в Гаване. А это мой друг майор Георгий, стало быть, по-испански Хорхе Гольцов.

— Комо эстас? — спросил Георгий, протягивая кубинцу руку.

Исидро рассмеялся. Ответил по-русски:

— Неплохо.

Судя потому, что на столе стоял ром «Гавана-клаб», хозяином застолья был кубинский подполковник.

Яцек мимоходом объяснил:

— Кубинцы предлагают свою базу в районе Кайо-эль-Буканеро для очередного тренинга. Не знаю. Надо подумать.

— Что означает «буканеро»? — поинтересовался Георгий.

— Пират. Корсар, — объяснил подполковник. — А «кайо»…

— Остров, я знаю.

— Вы бывали на Кубе, Хорхе?

— Бывал.

— Где?

— В Гаване.

— Мне знакомо ваше лицо. Мы с вами не встречались?

— Не знаю. У меня плохая память на лица, — слукавил Георгий. — А что, кубинцы заинтересованы в участии в антитеррористическом тренинге?

— О да, конечно, — растягивая гласные, ответил подполковник. — Проблема международного терроризма очень остро стоит перед нашим народом уже более сорока лет. Начиная от попыток физического устранения главы нашего правительства Кастро Руса…

— О да, это классика, — с едва уловимой иронией вставил Яцек.

— …До международной торговли наркотиками, в чем нас обвиняют американцы.

— Разве генерал Очоа не торговал наркотиками? — наивным тоном спросил Георгий.

— Генерал Очоа был предателем, — очень серьезно ответил кубинец.

— Насколько я помню, его расстреляли?

— Да, он был приговорен к смертной казни, — еще серьезнее сказал кубинец и пошел к барной стойке.

Георгий вспомнил, где он встречался с подполковником Карпентером. Год назад на американской военной базе в Гуантанамо, куда Гольцов летал в составе делегации на опознание одного из арестованных американцами афганских террористов — по данным Интерпола этнического татарина родом из-под Казани. Подполковник Карпентер сопровождал делегацию от гаванского аэропорта Хосе Марти до городка Гуантанамо в восточной, беднейшей части острова, где под палящим солнцем ржавыми маскировочными сетками тянутся плантации табака.

— Ты чего, не в настроении? — шепнул Яцек. — Проблемы?

— Как всегда, все просто замечательно. Слушай, может, оторвешься от своего кубинца, съездишь со мной кое-куда?

— Что, прямо сейчас?

— Да.

— Поконкретнее можешь сказать, куда именно?

— На Троекуровское кладбище.

Привыкший ко всякому, Яцек не стал больше задавать вопросов. Посмотрел на часы и шепнул:

— Жди на выходе. Я сейчас.

После дождя небо над Москвой поднялось высоко-высоко, словно с города сорвало крышу. По ультрамариновому фону быстро бежали лиловые гряды облаков, отражаясь в темных водах Сетуни. Над голыми кронами кладбищенской рощи высоко возносился шпиль колокольни церкви Николы Чудотворца.

Из всех людей, которых знал Георгий, только с Яцеком Михальским можно было вот так внезапно взять и приехать на кладбище к погибшему другу.

Не другу, поправил себя Гольцов. Сослуживцу. Они просто не успели ближе сойтись. Всегда так, пока человек жив, многое откладываешь на потом. Это вроде как со знакомой красивой девушкой: думаешь пригласить ее на свидание, но все откладываешь и откладываешь, пока однажды не узнаёшь, что она вышла замуж…

В конторе администрации они спросили номер участка. Наглый кладбищенский чиновник, гладкомордый, словно пользовался не бритвой, а дамским кремом для депиляции волос, выпучив глаза, орал при них на пожилую просительницу: «За что я вам дам место? За ваши красивые глаза?»

«Если он сейчас повысит на меня голос, я не выдержу и его придавлю», — подумал Георгий. Покосился на Яцека и понял: друг думал о том же. Но, вопреки ожиданиям, кладбищенский паук остался жив и даже начертил им на самоклеющемся листке схему, как пройти к нужному участку.

Малышев был похоронен в старой части кладбища, на семейном участке за кованой чугунной оградой. На иссиня-черном мраморном кресте вызолоченными литерами была запечатлена печальная хроника одной семьи:

Аполлинарий Поликарпович Малышев 1887–1959

Елизавета Андреевна Малышева (Спасская) 1913–1979

Виссарион Аполлинарьевич Малышев 1910–1995

Юрий Андреевич Малышев 1975–2001

Со стороны реки дул пронизывающий ветер. В воздухе висела изморось. Было сыро и холодно. Георгий достал из внутреннего кармана плаща плоскую бутылку, разлил водку в пластиковые стаканы:

— Давай помянем хорошего парня.

Яцек взял стакан.

— Кого поминать будем? — спросил осторожно.

— Вот его, — Георгий кивком указал на крест, — Юрия.

Опустив глаза. Яцек смотрел в свой стакан:

— Сослуживец?

— Да.

— Погиб?

— Да. Глупо так. Двадцать шесть лет…

— Как?

— Сам…

— Сам?

— Да. Застрелился.

Яцек поднял глаза. Посмотрел на Георгия, на могилу.

— Когда?

— Месяц назад. А я узнал только сегодня. Такая вот хреновина, — вздохнул Георгий. — Ну, как говорится, пухом ему земля!

Они выпили. Яцек спросил:

— Так, у вас теперь шухер из-за него?

Он вообще умел ловить ситуацию с полуслова.

— Нет, — ответил Георгий. — Кроме меня и шефа, никто ничего не знает. В принципе и не обязаны. Он уволился незадолго до того…

— Странно, — заметил Яцек. — Что-то произошло?

Георгий пожал плечами: не знаю.

За могилой с любовью ухаживали. У подножия креста в вазе стояли свежие гвоздики. Деревянная скамейка в ограде недавно была окрашена в цвет ранней зелени. Георгий просунул руку сквозь прутья решетки, положил на край каменного бордюра свой букет.

Все равно в голове не укладывается, что Юра — там. Еще недавно Георгий мог, не кривя душой, заявить: я хорошо знал Юру Малышева. Сегодня — нет. Нет, он плохо знал Юру! Очень плохо, ведь если бы знал хорошо, то заметил бы, что с Юрой что-то происходит. Человек не стреляется без причины. Юра работал с ним бок о бок и ничем не вызвал подозрений. Может быть, в ту минуту, когда они молча доигрывали отложенную партию в шахматы, Малышев думал о том, что позже совершит?

И этого Георгий тоже не мог себе простить.

Неужели Малышев правда застрелился из-за любви? «Из-за такой ерунды? — подумал Георгий и сам себе подтвердил: — Именно из-за ерунды и стреляются в двадцать шесть лет». Сейчас ему самому тридцать пять… Каким он был девять лет назад?

И как всегда, когда пытаешься вспомнить не событие, а свое внутреннее состояние в то время, оказывается, что не можешь. Кажется, что всегда ты таким и был, как сейчас, — тертым калачом, стреляным воробьем, которого на мякине не проведешь. И уж тем более на такой ерунде, как большая, но чистая… Господи!

Только это было не девять лет назад. Девять лет назад он попал в свою первую командировку в Чечню. А Чечня — это не то место, где пробивает на любовь. Возвращался из командировки в Москву к жене — она радовалась, что живой, он радовался, потому что видел сына. Сын — бутуз с соской, в голубых штанишках на лямках, хлопал глазенками, не понимая, кто это хватает его из теплой кровати и тянет подбрасывать под потолок.

— Осторожно! Уронишь!

— Не уроню.

— Он недоспал, опять будет капризничать.

— Я же его сто лет не видел!

— Ну видишь? Он уже ревет. Не пугай ребенка.

— Он меня не боится. Ну, не боишься, правда? Я твой батя, узнаёшь?

Сын улыбался, роняя соску.

Потом снова отъезд в Чечню и слезы жены перед расставанием, а потом — уже ее тихая злость, и сквозь зубы процеженные слова, и кто знает, что еще… Это когда уже все стало плохо.

А ведь когда-то любил. И сейчас любит, наверное.

Ведь было когда-то то самое большое чувство, жгучее, щемящее, тревожащее, не дающее спать по ночам?

И стоило только об этом подумать, как сразу же в памяти всплыл образ Ройзен — рыжеволосой ирландки с очень нежной молочно-розовой кожей. Вспомнились ее зеленые с коричневой крапинкой глаза… Лондон, бар в районе порта, куда он заходил… Запах сигаретного дыма, гудки, доносящиеся из дока… Все вместе это составляло образ Ройзен — официантки в белых носках и высоких солдатских ботинках, которая легко разносила между столиками тяжеленные бокалы портера. Только было это не девять лет назад, а чуть раньше, и он не любил Ройзен, и всегда знал, что не любит ее… Но вот сколько лет уже прошло, а стоит подумать о ней — и встает перед глазами, словно вчера было. И кажется — окажись сейчас в районе Лондонского порта, зайди в тот бар, и увидишь ее, все такую же…

А тогда он рвался из Лондона домой, к жене, оставшейся в Вильнюсе. Ей в те дни довелось испытать на себе все прелести роли жены «опасного государственного преступника»! Вильнюс после августовского путча… «Оккупанты, вон!» Бежать пришлось внезапно, спасибо Михальскому, по-дружески предупредил: литовцы отдали приказ о его аресте. Хотя Георгий, собственно, к штурму телецентра и гибели гражданских лиц никакого отношения не имел, но так уж обстоятельства сложились — срочно требовались козлы отпущения, и он подвернулся под руку… Тогда судьба и закинула его на гостеприимные берега туманного Альбиона. Насчет «туманного» — давно вранье. Климат в Британии, как и во всей Западной Европе, за последний век сильно изменился, и никаких «лондонских туманов» за свое почти годичное пребывание Гольцов не припомнит.

Мыл посуду, ишачил грузчиком, неплохо овладел английским — языком, далеким от оксфордского, но для общения сходило. Зарабатывал восемь фунтов за смену плюс питание — по его тогдашним представлениям, огромные деньги! Обитал в дешевой эмигрантской гостинице, по сравнению с совковыми общагами — почти комфорт, если бы не соседи-арабы. Вот когда на своей шкуре прочувствовал, что «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись», а он — русский — тяготеет все же к Европе. Арабские представления о гигиене: в каждом сортире вместо рулона привычной туалетной бумаги — бутылка с водой. Поначалу он не врубался. Пару раз, наткнувшись и опрокинув бутылку, выставлял ее за дверь, но бутылка появлялась снова. Потом объяснили: это вместо туалетной бумаги, средство личной гигиены. Его перекорежило — сколько раз он пожимал соседям руки!

Но как не подать руки?

На него тоже смотрели как на дикаря: как можно протягивать гостю чаи левой рукой?! Левой — не правой. Значит, не уважаешь…

Восток — дело тонкое…

Но ведь он же не на Востоке! И, одурев от его избытка. Гольцов выходил подышать Европой — в бар, где у официантки зеленые кошачьи глаза и медные проволочные кудри… Жене он старался регулярно звонить, хотя понимал, что телефон прослушивают. «Экономь деньги!» А он тосковал по ней, как щенок, оторванный от теплого материнского живота. Наверное, никогда — ни раньше, ни потом — он так крепко не любил жену, как в то время, когда встречался с Ройзен. И как только стало возможным вернуться в Россию, он собрался моментом, в один день, и уехал без сожалений, без объяснений, не простившись. Ему казалось, что ему нечего Ройзен сказать.

Что говорить? Как в песне Челентано: «Чао, бамбино, сорри…»?

И оттого что Георгий никогда никому о ней не рассказывал, образ Ройзен спустя годы остался непотускневшим. Хотя он знал, что в его теперешней тоске по ней огромная доля тоски по самому себе прежнему и по своей прежней любви к жене.

Из-за чего стреляются в двадцать шесть лет? Из-за любви.

«И я бы мог?»

«Да, мог бы», — не дала соврать совесть.

Яцек тихо захрипел голосом Высоцкого:

У наших могил нет заплаканных вдов,

И дети на них не р-рыдают,

К ним просто приносят букеты цветов

И вечный огонь зажигают!

— Однако не вижу ни заплаканных вдов, ни вечного огня, — мрачно пошутил он, трогая острые пики чугунной ограды. — Хотя все остальное по высшему разряду. Шикарно хоронят в нашем ведомстве, а, Гольцов? Ты уже думал о том, что благодарные потомки напишут на твоем памятнике?

— Нет.

— Тебя оденут в серый гранит, — с чувством произнес Михальский. — Суровая мужественность гранита тебе к лицу. На твоей плите будет высечено: «Бонд, запятая, Джеймс Бонд». И ни слова больше.

— Ну спасибо.

Гольцов постучал по деревянной скамейке, спросил:

— А себе что напророчишь?

Яцек взмахнул руками, как птица крыльями.

— О, меня вполне устроит что-то скромное…

— …Что-то беломраморное, — язвительно уточнил Георгий.

— Что-то скромное, — настоял на своем Михальский. — И мелким шрифтом неброская надпись: «Яцеку М. — благодарное человечество». Смерть, между прочим, придает осмысленность человеческой жизни. Если бы смерти не было, жизнь была бы бессмысленной.

Этот цинизм Михальекого иногда был просто необходим, как необходим, к примеру, рыбий жир: отвратительно, но укрепляет кости скелета, не давая прогнуться под тяжестью жизненных катастроф.

А вот покойному цинизм не был свойствен. Ни в малейшей степени, ни при каких обстоятельствах. Он пропускал сквозь себя чужие эмоции как стекло: сочувствовал, огорчался, радовался, сопереживал, но при этом оставался самим собой, не теряя внутренней цельности.

— Скажи тогда, раз ты такой умный, какой смысл в смерти этого парня?

— Во-первых, я неумный, — ответил Яцек. — Во-вторых, ты его лучше знал.

— Вот именно. Потому и не вижу никакого смысла в его смерти.

Георгий усмехнулся:

— Обычный, нормальный парень, как ты да я. Без отклонений в психике, не истерик, не психопат, с таким я лично хоть в разведку.

— У всех свои тараканы в голове, — заметил Яцек.

— Да, у всех, но не все стреляются!

— Согласен.

— Тогда почему?

— А почему один спивается, другой нет? Нервы покрепче? Пофигизма больше? Совесть не мучит или, наоборот, живет по совести и спит спокойно? Хотя таких я, честно говоря, не видел. Не знаю, Гошка, не знаю! Это из разряда вечных проблем. А я недостаточно пьян, чтобы спорить о смысле жизни.

— Еще по одной? — предложил Георгий.

— Давай.

В это время в конце аллеи появились люди. Мужчина вел под руку пожилую даму в черной шляпе. Дама двигалась осторожно, как человек, выздоравливающий после тяжелой болезни. Рядом с ними шла девушка в темпом пальто, она несла букет белых роз.

— Кажется, гости к нашему покойнику, — заметил Яцек, и не ошибся.

Это были Малышевы. Не в силах привыкнуть к жизни без сына, они бывали «у Юры» почти каждый день.

Никогда и никого они не встречали у его могилы, а сегодня — вот неприятность! — какие-то жлобы, хоть и приличные с виду, не нашли лучшего места, чтобы «раздавить» бутылку водки, как это у них говорится.

Вероника Николаевна занервничала в ожидании неизбежного в таких случаях скандала. Андрей Виссарионович не выдержит, заведется, и неизвестно еще, как все обойдется. Господи, какая пошла страшная жизнь! Даже на кладбище нет покоя…

Третьей с ними была Ольга, Юрина девушка, на которой Юра собирался жениться, что делало ее сейчас человеком если не родным, то очень близким.

Ольга тоже рассматривала мужчин, стоявших у знакомой ограды с пластиковыми стаканчиками в руках, с неприязненным любопытством. У одного, рослого и плечистого, физиономия совершенно бандитская: бритая голова и очень смуглая кожа. Другой ничем особо не выделялся, разве что одет как-то уж слишком для алкаша прилично. Да разве сейчас отличишь по внешнему виду приличного человека от отморозка?

К счастью, «отморозки» сообразили, что заняли неудачную позицию, и ретировались, забыв на бордюре аллеи недопитую бутылку. Оля покосилась на Веронику Николаевну. Юрина мать заметно успокоилась. Слава богу, кажется, обошлось без скандала…

Они поравнялись с чугунной оградой. Андрей Виссарионович специально задел носком туфли водочную бутылку, и она заскользила по каменной плитке аллеи с режущим нервы, дребезжащим звуком. Взглядом победителя Андрей Виссарионович окинул коротко стриженных парней и громко заметил: «Нашли место!..»

— Не связывайся, — умоляюще одернула супруга Вероника Николаевна.

Юрин отец открыл калитку в ограде своим ключом. У подножия памятника лежали свежие цветы. Чужие… Оля внутренне содрогнулась. Кто?! Неужели та, другая, которая разлучила их с Юрой? Букет совсем свежий, белый гофрированный креп не успел испачкаться, на цветах остались капельки влаги.

Ольга резко огляделась по сторонам, ожидая увидеть загадочную разлучницу. Но поблизости не увидела никого постороннего, кроме ретировавшихся незнакомцев.

Георгий никак не ожидал встретить сегодня родителей лейтенанта и теперь пребывал в нерешительности: стоит ли подойти, поговорить, или лучше тихо уйти, сохраняя инкогнито?

Яцек вопросительно взглянул на друга: ну что? уходим?

Неожиданно девушка в темном пальто сама подошла к ним:

— Простите, это случайно не вы цветы принесли?

— Мы, — ответил Георгий.

— Вы знали Юру?

— Мы вместе работали.

— Где?

— В Интерполе.

— А!

Девушка кивнула и, вернувшись к родителям Малышева, о чем-то с ними заговорила. Судя по реакции, вряд ли она их обрадовала своим сообщением. По лицу Юриной матери пробежало темное облачко. Ни слова не говоря, она отвернулась, опустилась на скамейку.

— Я подойду, — сказал Георгий.

Яцек засомневался:

— Стоит ли?

— Я подойду.

Он решительно подошел к Малышевым:

— Здравствуйте. Это я вам сегодня звонил. Примите мои соболезнования. Я понимаю, как вам больно.

Он протянул руку Малышеву-отцу. Тот сделал вид, будто не замечает протянутой ему руки. Вероника Николаевна, сглотнув комок, прошептала:

— Вы ничего не понимаете…

— Да, — повернувшись к ней, согласился Георгий, — вы правы. Я ничего не понимаю, но от всей души вам сочувствую. Юра был замечательным человеком и, наверное, таким же замечательным сыном. Если нам больно потерять его как товарища, то каково же вам?..

Отец Малышева поднял с земли принесенный Гольцовым букет, с яростным хрустом стал комкать бумажный креп и целлофановую обертку вместе с цветами, словно вымещая на них накопившуюся злость.

— Нам от вас ничего не нужно! Ничего! От вас! Не нужно! Запомните это навсегда!

На землю осыпались листья и лепестки цветов. Малышев-старший с сердцем швырнул цветы в урну для мусора.

— Ни от вас, ни от вашего иуды Полонского! — выкрикнул он, вызывающе глядя на Гольцова. — Так ему и передайте!

Казалось, он ждет, чтобы ему набили морду, и разочарован неожиданным спокойствием врага.

— Это не вам. Это Юре, — сказал Георгий.

Лицо Малышева исказилось.

— Не нужны моему сыну ни вы, ни ваши цветы, ничего ему от вас не нужно! Это наша беда, наша боль, а вы здесь зачем? Водку пить? Больше выпить негде? Забирай свою бутылку и катись, гаденыш, чтобы я тебя здесь не видел!

Обычно вскипавший при малейшем ущемлении самолюбия, сейчас Георгий не чувствовал ни злости, ни желания оправдаться. Пусть его! Несчастный старик… Выговорится — легче станет. Наверное, он бы не разозлился, если бы даже отец Юры набросился на него с кулаками.

— Зачем вы так? — только и сказал он.

— Вы отняли у меня сына, вы и такие, как вы, и еще спрашиваете — зачем?!

— Я не знаю, что вы имеете в виду. Я только хотел сказать, что разделяю вашу боль…

— А я говорю: убирайся со своей холуйской демагогией! Хватит заливать, хватит! Я не этот двадцатилетний мальчик, — Малышев потряс указательным пальцем в сторону памятника, — который поверил в красивые слова, красивые идеалы. Вы поломали ему жизнь, вы изуродовали его, понимаете вы это или нет? Вы его погубили, и у вас еще хватает совести приходить на могилу, соболезновать семье? Какая чудовищная наглость! Что прячете глаза? — злорадно воскликнул Андрей Виссарионович, заметив жест Гольцова. — Стыдно? Бросьте, холуям стыдно не бывает. Идите, холуйствуйте дальше, а нашу семью оставьте в покое! Больше у нас отнимать нечего!

Мать Юры сидела молча, обхватив голову руками. Девушка в темном пальто кусала губы.

Георгий вспомнил солдатских матерей, встречавших гробы из Буйнакска. Они набрасывались с воем и проклятиями на всех стоявших поблизости офицеров. Даже на тех, кто вытаскивал тела их погибших сыновей из-под обстрела. Кто, рискуя быть сбитым, в вертолетах перевозил тела в Буйнакск, чтобы их могли опознать и похоронить, а не просто «зарыть в шар земной», что очень пафосно звучит, но очень подло выглядит в реальной жизни.

— Простите, — сказал Георгий. — Не продолжайте. Мы уже уходим.

Яцек, не вмешиваясь в разговор, прогуливался поодаль. Когда Гольцов поравнялся с ним, он не выдержал, съязвил:

— Что, сходил в народ?

— Отвали.

Яцек не обиделся, хотя ему вовсе не был чужд, как он говорил, панский гонор. Панский гонор имел порой место быть, но, кроме всего прочего, Яцек еще умел по-настоящему быть другом.

В молчании они возвращались к выходу с кладбища, когда сзади послышался стук каблучков и девичий голос окликнул их:

— Подождите! Пожалуйста, подождите!

Девушка подбежала к ним. Запыхавшись, произнесла:

— Подождите. Я хочу извиниться.

Георгий с Яцеком переглянулись.

— Извиниться? За что? — сказал Георгий. — Ничего не произошло. Все в полном порядке.

— Да, все нормально, — подтвердил Яцек.

Девушка закинула на плечо сползающий ремешок сумочки.

— Нет, то, что произошло сейчас, несправедливо. Ужасно! Андрей Виссарионович наговорил ерунды. Он стал невыносимым, с тех пор как умер Юра. Себя мучит и всех измучил. Простите его, не принимайте его слова на свой счет.

— Это он вас послал? — спросил Георгий.

— Он? Нет, конечно. Это Вероника Николаевна, Юрина мама. — Девушка вспыхнула, словно невольно проговорилась о том, о чем ее просили умолчать, и постаралась исправить оплошность: — Но я бы и сама… Простите, так уж вышло. На самом деле Вероника Николаевна рада, что вы пришли. Она мучилась от мысли, что ее сына все забыли. Почему никто из вас не приходил к Юре раньше?

В голосе девушки, во взгляде темных глаз под строго сведенными бровями было горестное недоумение.

— Вы очень хорошие слова сказали про Юру, — обратилась она к Гольцову, откидывая непослушную челку со лба. — Вы были его другом?

— Не таким близким, как хотелось бы, — ответил Георгий.

— У всех у нас такое же чувство, у всех, кто близко знал Юру. Он был таким человеком, которого до конца узнать невозможно. Я знаю, некоторых это отталкивало. У него было мало друзей, но были люди, которые его любили… Вот вы, сразу видно, его любили.

— И вы, наверное, тоже?

Девушка просто кивнула: да.

Они стояли посреди аллеи. Начал накрапывать дождь. Георгий рассматривал подругу Малышева: красивая, серьезная… Когда она смотрела на свет, ее темные глаза становились золотистыми, как густой гречишный мед.

— Вы уже уходите? — спросила она.

— Да, — кивнул Георгий. — А вы?

— Пожалуй, я тоже пойду. Не хочу туда возвращаться. Когда вы ушли, они стали ссориться. Как всегда… Постороннему присутствовать при этом тяжело. Не понимаю! Два самых близких Юре человека, каждый его по-своему любил, а почему-то общее горе их не сблизило, а только разделило.

Они медленно пошли по аллее к выходу.

— Скажите, почему Юра уволился с работы? — неожиданно спросила девушка.

— Не знаю, — честно ответил Гольцов. — Просто взял однажды и уволился.

— Юра не делал ничего просто так, — сказала она, задумчиво глядя себе под ноги.

— Простите, я не спросил, как вас зовут…

— Меня? Ольга.

— Георгий.

Яцек, не вмешиваясь в разговор, молча шел рядом, но Гольцов знал, что он не упускает ни одного слова.

— Вы были его невестой?

— Была.

Ольга опустила голову. Темная челка упала на глаза.

— Мы с Юрой встречались три года и расстались несколько месяцев назад, — сказала она, поправляя на плече сумочку. — Его родители не в курсе. До того как Юра умер, я не считала нужным им рассказывать. Я так долго числилась в невестах, что привыкла считать Веронику Николаевну своей свекровью. А теперь… Теперь тем более не могу ничего им рассказать. Как-то двусмысленно получается, да? Мы расстались, и Юра покончил с собой. Логично подумать, что из-за меня. Хотя на самом деле инициативу в нашем разрыве проявил он.

— Что-то случилось?

— То, что обычно: появилась другая. Юра был такой человек, он не мог долго скрывать, лгать. Однажды он просто сказал: «Между нами все…» И вернул мне свой билет — мы должны были вместе куда-то пойти, я купила билеты, — он вернул мне билет и сказал, что я могу вместо него пригласить кого-нибудь другого…

Ольга вытерла набежавшие на глаза слезы. Голос ее сорвался в хрип.

— Порой мне хочется отыскать ее. Узнать, кто она. Увидеть ее своими глазами. Знаете, что бы я сделала, если бы ее нашла? — Во взгляде Ольги загорелся мстительный огонь. — Если бы я ее нашла, то за волосы приволокла бы на Юрину могилу и колотила, колотила башкой о постамент: смотри, любуйся, что ты наделала… Потому что, я уверена, Юра застрелился из-за нее. Это она довела его. Понимаю, нельзя винить человека, если он кого-то не любит. Но тогда почему она сразу прямо не сказала ему: нет! Юра очень искренний, прямой человек, он бы все понял, смирился, переболел, перемучился — но это было бы лучше. Нет, она его держала при себе, не любила, но держала, как вещь… Может, вам тяжело представить, как такое возможно, но женщине легко понять другую женщину, у нас одинаковые змеи в сердце живут. Она его не любила и в то же время держала при себе, не отпускала. Он истерзался весь, я это видела. Это она виновата в его смерти!..

Гольцов и Михальский смотрели вслед уходящей девушке в темном пальто.

— Ну что скажешь? — первым нарушил молчание Георгий.

— А что я должен сказать?

— Ты ей веришь?

— В смысле?

— В смысле «шерше ля фам». Что здесь замешана женщина?

— Я верю, — кивнул Михальский. — А ты что, нет?

— Не знаю. Застрелиться из-за бабы?!

— А чем тебя не устраивает такое объяснение?

Георгий молчал.

— Что, для тебя это недостаточно веская причина?

— Лично для меня — нет, — сухо ответил Гольцов, глядя в сторону.

Михальский посмотрел на друга, хотел сострить в ответ, но вовремя вспомнил, что в доме повешенного не говорят о веревке. Больное место Гольцова — его семейные неурядицы — не тема для дружеских подначек. Он посмотрел на часы.

— Слушай, Гошка, мне пора бежать. Дон Горец Альварец Быстрый ждать не будет.

Георгий понял, что он имеет в виду кубинца.

— Я вспомнил этого подполковника Карпентера. Сволочь. Тебе он нужен?

— Не знаю, пока думаю.

— Не верь ему.

— Ты же знаешь, Гольцов, я никому не верю, — сказал Яцек и, выдержав паузу, добавил: — Кроме тебя…

— И на том спасибо, — усмехнулся Георгий.

— Так ты едешь или нет?

— Нет. Побуду еще немного.

— Только не мучься над вечными вопросами жизни на трезвую голову, понял?

— Ты что советуешь мне, напиться?

— Не совсем так. Советую не пить в одиночестве. Я свободен после семи. Звони!

Глава вторая

Зеленые глаза беды

1

Когда журнал «Форбс» включил фамилию Завальнюка в список «Сто самых богатых людей России», ее обладатель пережил нечто вроде кризиса среднего возраста. Так уж случилось, что за шумом жизненных битв сорокалетний миллионер — основатель холдинга «Угра» — Егор Ильич Завальнюк так и не успел расслышать нежный шепот любви, первый лепет ребенка, зов бескорыстной дружбы… Вскарабкавшись на вершину мира, он вдруг с разочарованием увидел, что стремиться, кроме как вниз, больше некуда, а неутоленная жажда получить все то, чем обделила жизнь в юности, в до отказа заполненной делами зрелости, с каждым днем нарастала, требуя неких сильных решений.

И ключиком к таким решениям оказался Стас Беняш. Литсекретарю Завальнюка отводилась роль Санчо при Дон Кихоте и Лепорелло при Гуане, хотя на самом деле он, скорее, исполнял роль блудного сына, которого у Егора Ильича на самом деле никогда не было.

Нельзя сказать, чтобы эти двое понравились друг другу с первого взгляда. Некоторое время литературный секретарь был для хозяина всего лишь «странной игрушкой безымянной», безличным существом, про кого в очереди говорят: «Я вон за тем мужчиной в пальто». Впрочем, в день их встречи он был вовсе не в пальто. Это был молодой человек в голубых вельветовых брюках, который сидел в кожаном кресле, по-ребячьи болтал ногой, и на острых носах его лакированных туфель играли отсветы пламени в камине.

Стас Беняш очутился в загородном имении Завальнюка в Жуковке специально ради интервью с хозяином. Был понедельник, а уже в четверг интервью кровь из носу должно было появиться в журнале, с которым Стас в ту пору сотрудничал. Его редакторша месяц договаривалась и утрясала время и дату интервью, но в конце концов произошло именно то, чего больше всего не любят в своей работе репортеры: все в сборе, а персона грата неожиданно заявляет, что у нее внезапно изменились планы и сегодня интервью не состоится. И чего ради, спрашивается, они перлись в тмутаракань, в Жуковку, когда Стас мог бы сидеть в теплой квартире перед своим любимым «ньютоном» и писать заметку о доме Майкла Джексона на острове Сен-Мартен в Антильских Нидерландах? Там поп-звезда и домище на берегу залива с пеликанами, а тут какой-то Завальнюк и какая-то Жуковка. Как говорится, что он Гекубе, что ему Гекуба? Сижу и плачу…

Фотограф и редакторша из отдела оформлений рассредоточились по усадьбе в поисках диковинок, достойных внимания своих читателей. Хозяин дома, не обращая на Стаса ни малейшего внимания, перебирал бумаги на своем столе. Глядя в лицо Завальнюка, лишенное всякого выражения (если не считать сосредоточенно сдвинутых бровей), репортер думал: «Вот передо мной тип, которому неведома мучительная проблема выбора. Он всегда знает, как следует поступить и что для него на первом плане, что на втором, а что на последнем… Ничего против не имею, вообще-то я даже уважительно отношусь к таким людям, если бы не одно «но»: в данный момент для него на последнем месте нахожусь именно я со всеми своими мелкими и незначительными (по масштабам глыбищи Завальнюка!) личными интересами».

И от этих мыслей Стасу захотелось вывести «радушного» хозяина из равновесия. Словом, в кабинете миллионера Завальнюка назревал «бунт «маленького человека».

Метод для своего бунта Стас выбрал неоригинальный, хрестоматийный. Зацепившись взглядом за первое попавшееся — за картину в багетной раме, висевшую за спиной хозяина, молодой человек в голубых вельветовых брюках задиристо спросил:

— Что это за мазня там у вас за спиной?

Завальнюк всем корпусом по-медвежьи грузно развернулся в кресле. Несколько секунд Завальнюк смотрел на картину, затем, мельком взглянув на репортера, занял прежнее положение. Хотя теперь он все так же перебирал бумажки, но видно было, что тон вопроса его покоробил.

— То есть я хочу сказать, что на измайловском вернисаже подобной халтуры навалом, — нагло продолжил Стас, — но если это память о вашем покойном обожаемом дядюшке, тамбовском живописце-самоучке, то миль пардон. Чувствуется влияние парижского модерна с примесью арт-нуво, но в провинциальном преломлении это звучит девственно-свежо, как девушки у пруда Борисова-Мусатова… Кстати, как вы относитесь к творчеству представителей русского модерна?

Завальнюк посмотрел на краснобая долгим взглядом, наверняка не предвещавшим ничего хорошего.

Не выдержав этого прищуренного, стального взгляда, Стас отвел глаза от его лица и переключился на дальнейшее изучение интерьера кабинета, не отказав себе в удовольствии разбомбить кабинет в пух и прах (в переносном значении), обозвав его купеческим гнездом и темным царством и ехидно заметив, что в углу не хватает только портрета предка — купца первой гильдии, написанного каким-нибудь ярославским богомазом.

Затем, не сбавляя темпа, он поделился сплетнями о распределении наград Русского Пен-клуба. Попутно вкратце пересказал содержание новой книги Эдички Лимонова, автора, как оказалось, абсолютно неизвестного Завальнюку. На бойкий вопрос репортера: «Читали?» — Егор Ильич буркнул: «Не слышал, нет»…

Засим он разругал Лимонова за претенциозность и заигрывание с плебсом и заявил, что слово «убогость» имеет слишком положительную окраску для того, чтобы употреблять его преимущественно к новому мюзиклу «Норд-Ост».

— Смотрели?

— Послушайте, сколько вы получаете в месяц? — перебив его, неожиданно задал не вполне тактичный вопрос хозяин кабинета.

Вообще-то вопрос нельзя было назвать неожиданным — Стас сам его спровоцировал.

Решив, что отныне он обречен искать место подметальщика в метро, Стасик хотел остановиться, но уже не мог: Остапа, что называется, несло. Мысленно простившись с насиженным стулом в редакции журнала и коллегами по перу, он назвал сумму, вполне соответствующую скромной должности репортера светской хроники, и с любопытством висельника стал ждать, что будет дальше.

И тут Завальнюк впервые его удивил, снизойдя до нормальных человеческих эмоций. Неожиданно улыбнувшись, Егор Ильич сказал, что ни купца первой гильдии, ни его портрета не существует, зато есть дагеротип 1863 года, который на стену вешать жаль — выгорает, поэтому семейная реликвия хранится под спудом.

— Завальнюки — польский дворянский род. Под Тобольском они очутились при Николае I за участие в вооруженном восстании. Кого расстреляли, кому-то удалось бежать за границу, а мой прадед после семилетней каторги осел в Тобольске. Работал земским врачом… Когда-нибудь я вам покажу его дагеротип.

Станиславу Беняшу впервые за многие годы репортерства стало стыдно.

— У меня к вам предложение, — сухо добавил Завальнюк.

Предложение оказалось по-деловому кратким: ему было предложено занять должность литературного секретаря господина Завальнюка с окладом, почти в два раза превышающим месячный заработок в журнале.

— При условии никогда не говорить со мной в подобном тоне, — добавил хозяин.

Придерживая рукой слегка отвисшую челюсть, Стасик все же нашел в себе силы ответить, что иным тоном разговаривать с людьми у него не получается. От дурной привычки дерзить старшим по званию его не отучили ни слезы матери, ни зуботычины армейского прапора, так что вряд ли это сделают тридцать сребреников Завальнюка.

Тот сдержанно усмехнулся и кивком выразил свое согласие терпеть литсекретаря таким, каким он уродился. Сунув руки в карманы, Стас поинтересовался, чем конкретно он должен заниматься в новом качестве:

— Писать за вас доклады о состоянии целлюлозной промышленности на данном этапе развития мировой экономики?

Завальнюк, продолжая усмехаться, спросил:

— Вы разбираетесь в вопросах мировой экономики?

— Ни черта! — гордо признался новоиспеченный литсекретарь.

— Тогда не садитесь не в свои сани. Доклады напишут и без вас. К четвергу составьте план культурной жизни Москвы. Когда и что происходит. Выставки, концерты, спектакли… Что стоит посетить. Что стоит почитать.

— Попса, классика, авангард? — деловито осведомился литсекретарь, делая быстрые пометки в блокноте. — Музыка, живопись, литература, театр? В каком жанре будем повышать культурный уровень?

Завальнюк на мгновение запнулся, и Стас с удивлением увидел, как этот большой во всех смыслах человек, огромный, тяжеловесный и сильный, может быть застенчивым и сомневающимся.

— Во всех, — наконец ответил хозяин.

Деньги как стимул давно утратили в его глазах свою ценность. Политических амбиций Завальнюк был начисто лишен, и слава богу! Семья… Все эти годы он привык задвигать семью на задний план — и добился своего: жена и дочь давно научились обходиться без него. На периферии мировых экономических катаклизмов они выстроили свой мирок и жили в нем своей мелкой, тихой, кухонной жизнью, не мешая отцу жить своей. Московская квартира и загородная резиденция были устроены ими на свой вкус и лад. Пока рабочий день Егора Ильича составлял десять-двенадцать часов, он этого не замечал, как не замечал и того, что дочь незаметно выросла, а жена постарела. За двадцать лет совместной жизни Егор Ильич настолько привык к облику подруги жизни, что не испытывал к ней никаких волнующих чувств. Случайные связи не заполняли пустоту, потому что были бессодержательны. Но и заполнить внутренний вакуум приобщением к великому и вечному оказалось делом непростым. Поначалу Стасу казалось, что Завальнюк вообще лишен каких-то эмоциональных переживаний. Бывают же люди, начисто лишенные музыкального слуха, про которых говорят, что им медведь на ухо наступил, или дальтоники, которым что на Сикстинскую мадонну смотреть, что на плакат «Не болтай!»

После двух-трех выходов с Завальнюком в свет литсекретарь даже возроптал на судьбу, решив, что Завальнюку медведь не то что на ухо, а на всю душу наступил и здорово по ней потоптался. Как в народной песне поется «убита дорожка каблучками», так у него «убита» душа, вытоптана, выжжена, и ничего на ней не растет и не всходит.

Тем не менее Стас составил ему культурную программу, и Егор Ильич начал обстоятельно, как все в своей жизни делал, «повышать культурный уровень».

Доповышался до того, что однажды Стас увидел, как этот человек плачет…

Они ездили в «Иллюзион» на итальянский фильм «Кинотеатр «Парадизо». Стас не сразу уговорил Завальнюка посетить кино — почувствовать разницу между фильмом, посмотренным по видео, и фильмом, увиденным на большом экране. Как раз незадолго перед тем между ними произошла баталия по поводу того, как отсматривать программную киноклассику: Егор Ильич настаивал на том, что будет смотреть фильмы дома на видео, в свободное от работы время, по методу: «Полчасика перед ужином, завтра досмотрю конец». Стас доказывал, что это так же неприемлемо, как питаться «Завтраком туриста» и уверять, будто знаешь вкус настоящего шницеля по-венски. И говорить не стоит, кто вышел победителем из баталии: Егор Ильич, кто же еще! Спорить с ним то же самое, что добровольно кинуться под танк, удовольствие не из приятных. Но на посещение «Иллюзиона» Завальнюк все же согласился — продемонстрировал снисхождение победителя к проигравшему.

Шеф не был в кино с той самой поры, когда еще студентом ухаживал за своей будущей женой. Оказавшись в зале, он почувствовал знакомое каждому с детства волнение: когда же погаснет свет? Фильм оказался длинный, и Стас запереживал, что история про маленького мальчика из послевоенного итальянского городка не удержит Завальнюка от дум о работе. Когда шеф ерзал в кресле, литсекретарь опасался, что сейчас он поднимется и по ногам зрителей попрется к выходу, — с него станется!

Наконец — финал. Знаменитый финал «Кинотеатра «Парадизо». Главный герой получает в наследство от старого киномеханика обрезки пленок со сценами поцелуев, вырезанных по соображениям морали из послевоенных кинофильмов. И вот, сидя в кинозале, герой смотрит фильм, склеенный из одних поцелуев, фильм со старыми, давно забытыми послевоенными кинозвездами, и жалеет о своей внешне успешной, но духовно загубленной жизни.

Стас осторожно покосился на Завальнюка, проверяя, не уснул ли шеф в кресле? Что-то подозрительно тихо он себя ведет, не пыхтит и не ерзает. И совершенно неожиданно для себя в отсвете экрана он увидел, что по щекам Егора Ильича бегут слезы.

По пути домой они молчали. Стас старался угадать, о чем шеф думает. Наверняка переживает собственный грустный опыт первой любви (у каждого есть такой опыт), и ему, как и главному герою фильма, кажется сейчас, что в своей жизни он не нашел самое главное. Нечто вечное, чистое, прекрасное и невинное, как поцелуи Греты Гарбо и Ингрид Бергман…

Когда Завальнюка не стало, Стасик не раз, думая о причине его трагической смерти, приходил к выводу, что тот вечер в кино в каком-то смысле определил ход дальнейших событий. И таким образом он сам стал невольным виновником и участником смерти своего хозяина Егора Ильича.

2

В галерее Марата Гельмана выставлялись работы питерской «Мастерской речников». Случай эксклюзивный. Обычно эти ребята выставляются в Роттердаме или в школе Баухауз, а их шедевры разбросаны по многочисленным клубам обеих столиц. Тимофея Арамова Стас знал лично, работы Тимы всегда ему нравились. Среди них по каталогу проходила «Любовь», которую Стас видел раньше на передвижной выставке в клубе «Титаник» и знал, что это — вещь. За качество остальных Тимофей ручался, и Стас уговорил Завальнюка поехать посмотреть, хотя предполагал, что шизофреническое творчество ребят в стиле low-tek дорогому шефу пока не по зубам.

Выбираясь из Питера в Москву на перформанс к Гельману, Тима Арамов и не предполагал, что этот вечер станет в его жизни роковым.

«Ну вот, — сокрушался Стас год спустя, — еще одному человеку я сломал жизнь. Наследственность у меня тяжелая, что ли?»

Жена, Любовь наверняка не желала ехать, но Тимофей привел железный довод:

— Ты должна быть рядом, иначе я пропью все деньги.

«Речники» проповедовали «берлинский стиль» — слегка ржавое железо и простые материалы. Для московской модной публики они припасли пиротехническое кибер-шоу с участием кинетических скульптур — жутковатую оргию двигающихся монстров, слепленных из остатков самолетов, подводных лодок, пылесосов и старинных мотоциклов. Все эти выходцы с того света лязгали, жужжали, двигались и в некоторых случаях сражались между собой и со своими создателями. В шоу были задействованы огнеметы, кроме того, для пущего эффекта все художники научились изрыгать огонь, как средневековые жонглеры.

Завальнюк с секретарем приехали к финалу огненной феерии, потому что Стас мечтал затянуть шефа на аукцион, а сразу угробить такую массу времени — сначала шоу, потом еще и аукцион — Егор Ильич не мог. Стас долго колебался, на чем остановиться, но выбрал все же аукцион, и правильно сделал, потому что киберпанк-шоу Егора Ильича абсолютно не взволновало. Он брезгливо обошел стороной плотную толпу фанатов и двинул в сторону более понятных работ, выставленных в сторонке на планшетах. Для Егора Ильича слово «художник» упорно ассоциировалось с холстом в раме.

На планшетах было выставлено родное, до боли знакомое: Тима Арамов в свободное от заказов время, когда не работал над интерьером какого-нибудь элитного ночника, баловался кистью и красками. Это у него здорово получалось, не зря человек протирал штаны в Строгановке и Парижской национальной школе искусств. Свое творчество Тимофей скромно называл «безотходным производством»: всегда имел возможность любую, самую отмороженную работу удачно вписать в им же самим придуманный интерьер, так что заказчик только изумлялся и ахал, хоть первоначально плевался.

Стасик подпрыгнул пару раз, пытаясь рассмотреть, что происходит за спинами зрителей. Увидел самого Тимофея, самозабвенно рубившегося бошевской пилой с железным монстром, и понял, что шоу близится к концу. И пошел взглянуть на картины до начала аукциона.

Любовь появилась в галерее в белом платье от Армани. На фоне Тиминых металлических бестий она выглядела ласточкой, случайно запорхнувшей в самолетный ангар. Кибер-шоу ее абсолютно не интересовало. Она лениво прогуливалась по залу с бокалом шампанского, ожидая начала аукциона. Зал постепенно наполнялся ценителями.

Завальнюк медленно прошел мимо ряда планшетов, не задерживаясь на них взглядом, и остановился напротив Любови. Она стояла к нему спиной. Он видел только пышные рыжеватые волосы над тонкой шеей и беззащитно обнаженную спину с изящным изгибом тонкой талии, обтянутой шелком. Почувствовав на себе его взгляд, Любовь оглянулась, окинула Завальнюка равнодушным взглядом и устремила взор куда-то в сторону, сквозь него, словно он был прозрачной витриной модного бутика. Пригубила шампанское из длинного узкого бокала, кому-то приветливо кивнула, кому-то помахала рукой, и все это глядя сквозь…

Завальнюк медленным шагом проследовал далее, сложив руки за спиной, как каторжанин на прогулке. С ничего не выражающим лицом он обошел зал галереи кругом, вернулся к исходной точке и надолго задержался перед картиной Арамова «У беды глаза зеленые…».

Завальнюк созерцал картину минуты три, раскачиваясь на носках. Затем перевел взгляд на Любовь и некоторое время созерцал ее спину. Стас знал, что она чувствовала на себе этот взгляд и наверняка думала: «Ни за что не обернусь!»

Неопределенно усмехнувшись, шеф неожиданно подал голос, проревел, явно обращаясь к жене Арамова (а голос у него был низкий, басовый — точно медведь!):

— Скажите, как называется эта картина?

Стасик хотел было встрять со словами, что название крупным шрифтом фигурирует на этикетке рядом с рамкой, но Завальнюк, не оборачиваясь, двинул его так, что надолго отбил охоту общаться.

Любовь неспешно обернулась, посмотрела на Егора Ильича внимательным, все подмечающим взглядом прищуренных зеленых глаз, в которых прыгали веселые бесенята, и особенным воркующим голосом (таким красивые женщины умеют разговаривать с интересным мужчиной) ответила:

— Она называется «У беды глаза зеленые…».

Завальнюк кивнул, не придумал, что еще спросить, некоторое время постоял, тупо рассматривая картину, и неторопливо двинулся дальше.

— Она вам нравится? — остановила его Любовь.

Шеф запнулся на полушаге, повернулся к жене Арамова и ответил:

— Не могу сказать… Я не разбираюсь.

Любовь молчала, явно ожидая продолжения, и Стасик с отчаянием увидел, что шеф катастрофически не умеет разговаривать с женщинами. Просто англичанин какой-то! Помолчав некоторое время и так и не придумав, что сказать, Егор Ильич снова хотел идти, но стоило ему сделать одно движение, как Любовь тут же снова остановила его:

— Зачем же вы приехали сюда? Скучать?

Стас невольно восхитился ее искусством. Так кошка играет с мышкой: то придержит бархатной лапкой, то отпустит, но стоит мышке сорваться с места и побежать, как снова бархатная лапка подгребает ее к себе, и, уж поверьте, не упустит!

— Нет, мне не скучно, я люблю узнавать что-то новое, — нашелся наконец Егор Ильич, но не успел договорить.

К Любови подвалила парочка западных дипломатов: похожие на однояйцевых близнецов герр и фрау с одинаковыми короткими седыми стрижками, в одинаковых черных брюках и лакированных штиблетах, только у фрау пиджачок в клеточку поярче и покрупнее, а у герра — потусклее и помельче. Они заговорили с Любовью по-французски, и Завальнюк, почувствовав себя лишним, снова сделал движение в сторону. Но Любовь жестом остановила его, представляя швейцарской паре, да так запросто, словно сто лет была с ним знакома:

— Господин Егор Завальнюк, генеральный директор холдинга «Утра»… Господин консул Френтцен с супругой.

Скудных познаний Стаса в языке Дюма и Бальзака не хватило, чтобы понять, о чем они там щебечут. Завальнюк немного пообщался с консулом по-немецки. Вечер, как говорили классики, переставал быть томным.

На Стаса налетел запаренный Тимофей, дрожа мелкой дрожью. Заорал в ухо (за грохотом музыкальных спецэффектов в зале ничего не было слышно):

— Привет! Слышал? Сам Завальнюк приехал!

Нашел кому сообщить. Стас скромно ответил, что в курсе.

— Видел? Где он?

Стас кивком указал траекторию полета: вон треплется с твоей женой.

Тимофей крикнул «Ага!», подлетел к буфету, выпил стакан коньяка и исчез за дверью мужского туалета. Ему требовалась подзарядка. Выглядел художник свежо, как майская роза, с первого взгляда не скажешь, что он всю ночь гасил водку в «Стреле». Поклонники Арамова давно подозревали, что с водки Тима постепенно съезжает на кокаин. Продолжительное житье в Роттердаме человека его склада до добра не доводит.

Киберпанк-шоу благополучно завершилось. Зажегся верхний свет, утих грохот, публика очнулась и, придя в себя, расползлась по залам. Организаторы объявили пятнадцатиминутный перерыв, после которого начнется аукцион.

Краем уха Стас услышал вопрос фрау консульши, обращенный к Любови: «Il est impossible, это невозможно, но я увидела первый советский спутник на шоу вашего мужа, где он отыскивает эти невероятные вещи?»

— О, очень просто, — глядя на Завальнюка, словно ответ предназначался ему, ответила Любовь. — На конверсионных свалках.

Европейцы пришли в восторг и спросили:

— А можно ли устроить съемку на одной из таких свалок?

— Можно, — улыбнулась Любовь. — Только заезжих фотографов и их модели там обычно отстреливают.

Завальнюк подошел к литсекретарю и шепотом поинтересовался, кто она.

— «Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит»? — подхихикнул немного обиженный Стасик.

Завальнюк посмотрел на секретаря так, что у того мгновенно пропала охота шутить и он ответил сухо и четко, как подобает человеку подневольному:

— Любовь Кричевская, в настоящий момент Арамова, жена вон того маньяка.

Шеф не удосужился посмотреть в сторону маньяка. Для него Тимофея Арамова просто не существовало.

— Я хочу иметь эту картину у себя в офисе, — сунув руки в карманы и покачиваясь на носках, сказал он. — Это возможно?

Он имел в виду работу «У беды глаза зеленые…». Это была гениальная вещь. Тимофей писал ее с жены сразу после их женитьбы. Все еще было хорошо, но душа художника уже как бы чувствовала приближение беды. Стасик раскритиковал название. Оно казалось ему вульгарным, примитивным, несоответствующим…

Тимофей долго ломался, как всякий художник, пока наконец не выдал тайну названия: это фраза из «жестокого романса», который он слышал однажды в электричке, когда еще был бедным и никому не известным мазилой из Строгановки и «на собаках» по студенческому добирался из Москвы в родной Питер. Он услышал этот романс в исполнении инвалида-«афганца», а может, и не «афганца», а просто примазавшегося мужика в камуфляже и с гитарой, который ходил но вагонам и сшибал деньги.

Картина Завальнюка зацепила, хоть и нарисована была не в близком ему реалистическом стиле, а в полуабстрактной манере, но все же — зацепила, и даже крепко. Завальнюк почувствовал что-то вроде ревности оттого, что эта картина может принадлежать другому. Он хотел постоянно иметь ее перед глазами.

— Возможно ли ее купить? Да запросто, — ответил литсекретарь, стараясь выглядеть выше ростом. — Через пять минут начинается аукцион.

— Сколько она может потянуть?

— Тысяч десять, — не задумываясь, ответил Стас, оборачиваясь на картину с видом знатока.

— Тысяч десять чего? — уточнил Завальнюк.

— Шеф, о чем вы говорите? Ну неужели рублей? Долларов, разумеется. И это только стартовая цена.

Завальнюк отправил его следить за началом торгов, а сам стался в зале. Любовь стояла у стойки и обворожительно говорила с кем-то по-французски. На мгновение взгляды их встретились. Любовь, не сводя с него глаз, слегка пригубила свой бокал, Завальнюк пригубил свой, хотя пил редко, и жестом показал красавице: «Пью за вас!» Она зажигательно сверкнула изумрудными глазами и тут же скромно потупилась. Это произошло так быстро, что никто, кроме Завальнюка, ничего не заметил. Женщина больше в его сторону не смотрела, продолжала разговаривать с собеседниками. Завальнюк едва не расхохотался. Вот это да! Пожалуй, наклевывалось приключение…

За ним прибежал Стасик:

— Егор Ильич, следующий лот ваш!

— Что она любит? — кивком указывая на Любовь, спросил Завальнюк.

Неожиданно этот вопрос литературного секретаря покоробил. Стас вкратце попытался втолковать хозяину, что муж сей интересной особы некоторым образом является его другом и роль сводни ему лично не по нутру… К его удивлению, шеф на вопль благородной души не прореагировал, жестко приказал:

— Узнай, — и направился в аукционный зал.

Наступая на ноги зрителям, Завальнюк пробрался к своему креслу в середине третьего ряда. Сел, не заботясь о том, что заслонил своей широченной спиной обзор тем, кто оказался сзади. По залу пронесся легкий шепоток — как обычно бывает там, где он появлялся. Завальнюку этот шепоток льстил.

Наконец выставили его лот:

— Автор — Тимофей Арамов, Санкт-Петербург, член ассоциации художников-дизайнеров «Мастерская речников». Картина «У беды глаза зеленые…». Холст, акриловые краски. Стартовая цена — десять тысяч условных единиц.

Не успел Завальнюк поднять руку, как его опередила жена консула Швейцарии:

— Пятнадцать тысяч.

— Пятнадцать — дама в третьем ряду… Двадцать тысяч. Спасибо. Двадцать пять тысяч… Тимофей Арамов, известнейший петербургский дизайнер, автор проектов интерьеров, в том числе ночного клуба «Футурама». Лауреат премии фестиваля DEAF в Роттердаме, Нидерланды. Абстракционист по убеждению, оригинальная манера исполнения… Тридцать пяль тысяч! Поздравляю, удачное решение! Тридцать пять тысяч — раз!

— Сорок!

— Сорок — по телефону… Повторяю нашу информацию, торги происходят в Интернете на сайте галереи в режиме онлайн. Мне сообщают: сделана ставка пятьдесят семь тысяч…

Завальнюк не успевал и рта открыть. Его буквально затерли. Тем более, что он не понимал, как аукционист ведет торги — соседи по партеру вроде бы только успевали поднять руку, а суммы никто вслух не называл. Ни разу в жизни не участвовавший в подобных аукционах, Завальнюк подозревал, что народ обменивается с аукционистом, ведущим торги, условными знаками. К тому же его крайне раздражал литературный секретарь, повисший на спинке его стула и дувший в ухо: «Шеф, вы что? Из-под носа уводят. Пошевеливайтесь, не тяните, сейчас перехватят! Картина стоящая! Не сомневайтесь».

Как будто он сомневался.

— Пятьдесят семь тысяч! — выкрикнул аукционист.

Легкий гул азарта пронесся над головами покупателей.

— Шестьдесят!

— Семьдесят!

— Семьдесят пять!

Завальнюк молчал.

— Семьдесят две!

— Семьдесят две с половиной!

По рядам пронесся нервный смех. Атмосфера накалялась. Сумма, казалось, достигла своего потолка, дальше счет шел на тысячи, и никто не хотел прогадать — ни аукционист, ни зрители.

— Семьдесят три!

— Прекрасное полотно, полное искреннего чувства и настоящей чувственности, — подзадоривал аукционист, убедительно прикидываясь знатоком живописи.

— Семьдесят пять тысяч — раз… Семьдесят пять тысяч — два…

Завальнюк поднялся во весь свой могучий рост, поднял руку (что было уже совершенно лишним, он и так приковал к себе внимание всего зала) и весомо заявил:

— Сто!

Аукционист сделал паузу, достаточную для того, чтобы предложенная грандиозная сумма дошла до сознания потенциальных соперников. Затем повторил:

— Сто тысяч — раз…

Он выдержал паузу, как хороший актер.

— Сто тысяч — два!

В зале наступила мертвая тишина.

— Сто тысяч…

Других претендентов на шедевр Арамова не нашлось.

— Три! Продано! — звонко ударив молотком, объявил аукционист.

После торгов Завальнюк выписал чек и приказал доставить картину в свой офис. К нему подвели бледного, обалдевшего от счастья художника, который что-то бормотал. Со всех сторон их окружили люди, которые поздравляли, хвалили приобретение, пожимали художнику руку, хлопали по плечу, совали визитки. Завальнюк хотел вырваться и уйти, но Стас его остановил, прошептав на ухо:

— Что вы, шеф! Хозяин галереи дает фуршет, обязательно надо остаться.

Завальнюк озирался по сторонам, как медведь, обложенный собаками, ища кого-то в толпе… Но Любовь исчезла, и шефу в наказание за благородно потраченные сто кусков довелось провести час в обществе кибер-речников. Для людей, исповедующих стиль панк, питерские художники неплохо разбирались в итальянских винах и индийской кухне.

3

Их первая встреча в тесном кругу состоялась в ночь после аукциона.

Завальнюк пригласил Тимофея Арамова на ужин. Не ошибся: Любовь поехала с ними. Отправились вчетвером: шеф, его литсекретарь и чета Арамовых.

Завальнюк по дороге шепотом поинтересовался у Стаса, куда следовало бы отвезти народ с учетом дамских вкусов? Пораскинув мозгами, Стас предложил клуб «Джет-Сет». Завальнюк кивнул и приказал шоферу ехать в «Рэдиссон-Славянскую». Это напоминало поговорку: «Послушай, что говорит женщина, и сделай наоборот».

В ресторане «Славянской» все столы были оккупированы заранее, но для Завальнюка, естественно, место нашлось. Стас презрительно скривился — ему показалось, что хозяин хотел продемонстрировать Любови свою влиятельность. Нашел перед кем метать бисер… В Париже жена Арамова бывала в местах и получше, где клубнику не сервируют горкой, а ставят отдельную серебряную тарелочку в виде листка, на которую следует класть не больше одной ягоды. Это в России привыкли брать количеством, а в голодной средневековой Европе родилась идея компенсации качеством: прожевал единственную клубничку с серебряного листка, запил глоточком шампанского, промокнул губы льняной салфеточкой — и доволен!

В «Славянской» перед Завальнюком все ползали на брюхе, и, как Стас с неудовольствием про себя отметил, на Любовь это произвело нужное впечатление.

Тимофей при виде унылой классики: белые скатерти, зеркала и кадки с зеленью — выпал в осадок и практически весь вечер общался только со старым знакомым Стасиком. Судя по тому, что шеф не супил бровь, это также входило в его планы: не был бы он гениальным бизнесменом, если бы с первого взгляда не соображал, каким методом возможно нейтрализовать соперника. Пока Тимофей расписывал Стасу оригинальность авторского проекта мебельной галереи «Жукоффка Плаза», недавно открытого в Жуковке (розовые стены, черные консоли и серебряный потолок в сочетании с коллекционной мебелью, — все эти нувориши выпадают в осадок, когда входят и видят!), литсекретарь краем уха прислушивался к негромкому разговору на другой стороне стола. Сбывались его худшие опасения: Завальнюк решительно приступил к осаде.

— Почему я вас раньше нигде не видел? — не сводя глаз с Любови, спрашивал он.

Она, тихо смеясь, ответила, поводя обнаженными плечами:

— Потому что я домоседка.

Может быть, эта фраза все и решила? Завальнюк подумал: ба! вот это сокровище! Красавица, фигура, мозги, да еще любит сидеть дома и ждать возвращения мужа-добытчика. Неужели такое редкое сочетание качеств возможно в природе?..

Интерес друг к другу у них вспыхнул и загорелся, как сухой хворост, который только ожидал, чтобы на него упала искра.

Несколько дней Завальнюк, в наказание за строптивость, совершенно игнорировал предателя Стасика. Оскорбленный в лучших чувствах литсекретарь тоже делал онегинское лицо. Однако вокруг что-то происходило, и это что-то явно касалось жены Арамова. Стас никогда еще не видел шефа в таком возбужденно-приподнятом состоянии духа, он явно что-то замышлял. Наконец, когда от любопытства стало невмоготу, Стасик будто невзначай заговорил с хозяином о Любови, о ее семье, о ее жизни в Париже, то есть обо всем том, что слышал о ней от Арамова. Завальнюк выслушал Стаса внимательно, а затем сделал такое лицо, будто понятия не имел, о ком это он говорит.

Внезапно шеф сообщил Стасу, что пару дней его не будет в Москве, так как он собирается в Париж. Перемещаясь по офису, Стас слышал, как референт Егора Ильича заказывала чартер, а в соседнем кабинете велись длинные переговоры по телефону на французском языке с агентствами по продаже-аренде недвижимости. Провалы в школьном образовании не позволяли Стасу вникать в подробности разговора, он только и различал, что «Уи, уи, усётрув?», и вспоминал, что это означает: «Где находится?»

Тем временем происходило следующее: Любовь после долгих колебаний согласилась с предложением Завальнюка вместе поужинать. Вечером назначенного дня Егор Ильич послал за Любовью свой лимузин. В машине ее ожидал букет роз и записка. Поскольку Любовь опоздала почти на час, водитель на бешеной скорости домчал ее до Шереметьева и высадил у трапа малогабаритного Яка. Еще ничего не понимая, Любовь поднялась в салон. Стюардесса подсказала ей, куда пройти, а навстречу уже выходил Егор Ильич. До вылета оставалось несколько минут, но Завальнюк держался спокойно, словно не сомневался, что Любовь приедет.

Присев на бархатный диван в отдельном кабинете, она положила рядом цветы и поинтересовалась: «Куда летим?»

Принесли шампанское. Завальнюк ответил:

— В ресторан. Вы не против?

Она только пожала плечами.

Насколько Стасик успел изучить характер супруги своею друга, Любовь не любила сюрпризов. В непредвиденной ситуации трудно оставаться на высоте положения, а именно это Любовь ставила превыше всего. Вечер сразу пошел не так, как она запланировала, но ей приходилось сдерживаться. Завальнюк даже не догадался, что, выходя из машины, она вся кипела от гнева. Она не умела владеть собой, но хорошо умела притворяться.

Самолет оторвался от посадочной полосы. В салоне заиграла приятная музыка.

— У вас есть часы? — спросил Завальнюк.

Она показала ему свои часики.

— Вы можете мне их отдать на время?

— Счастливые часов не наблюдают? — засмеявшись, спросила Любовь, но расстегнула ремешок и передала ему часы.

Принимая их, Завальнюк на мгновение задержал ее руку в своей. Элегантные, крошечные часики утонули в его огромной ладони.

— У вас музыкальные пальцы, — сказал он.

— Моя мать была пианисткой.

Он стал рассказывать ей о своих родителях, о детстве, проведенном в далеком сибирском городе, где зимой дуют такие ветры, что по воздуху носятся шапки. Идешь, вдруг — бах! — сорвало с головы и унесло песца. Пока стоишь и растерянно озираешься, прямо в лицо тыкается прилетевший соболь. Он вспомнил стихи, которые в детстве слушал с мамой на пластинке, это были стихи Агнии Барто: «Синенькая юбочка, ленточка в косе. Кто не знает Любочку? Любу знают все…»

Люба описала дом, в котором прошло ее детство: огромная квартира в одном из лучших районов Парижа: квартале Сен-Жермен-де-Пре, на левом берегу Сены. Квартира полупуста, потому что денег на меблировку не хватает и мебель самая элементарная: столы, стулья, диваны, стеллажи из досок… Ее отец — потомственный дипломат. Мать родом из провинции, но чрезвычайно одаренная женщина, выпускница Московской консерватории. Она устраивала в посольстве литературно-музыкальные вечера, играла на рояле, пела русские романсы.

Однажды, накануне Нового года, Кричевские готовились к приему гостей. Детям — Любе и ее младшему брату Сергею — поручили протереть полы. Пока она вместе с братом носилась с мокрой тряпкой по огромному коридору и распевала во всю мочь песенку из оперетты Дунаевского:

«Это не ребенок, это дьяволенок!» —

восклицала вся моя родня.

«Это не ребенок, это дьяволенок!» —

про чертенка, то есть про меня! —

в прихожей раздался звонок — и первый гость в смокинге и с шампанским вошел в открытую дверь. Вошел и застал Любочку в старой юбке и рваных на пятках колготках, со шваброй в руках.

Увидев гостя, Люба в первую минуту смутилась и покраснела, но быстро сориентировалась, присела в глубоком реверансе и, опираясь на швабру как на посох, гордо допела до конца:

«..Да, я всегда была

каким-то дьяволом,

каким-то дьяволом,

а дьяволы не любят унывать!

А дьяволам на все плевать!»

На последней фразе она со всего размаху опустила швабру в ведро с мыльной пеной. Вода из ведра фонтаном полетела в стороны, на парадный смокинг опешившего гостя! А очаровательная ведьмочка с дырами на пятках невозмутимо раскланялась и удалилась, таща за собой по полу швабру с такой грацией, словно это был шлейф королевского платья…

Завальнюк улыбался. Она знала, как ему себя преподать, какую историю рассказать о себе: милая девочка-сорванец, такой она была, такой и осталась.

— Почему вы развелись с первым мужем? — спросил он.

Любовь печально округлила глаза… («Ах, это шампанское такое пьяное, от него развязывается язык, сейчас я, наверное, выгляжу просто ужасно!»)

— Бедный Рауль. — Вздохнув, она забралась с ногами на диван. — Я сломала ему карьеру. Он был старшим сыном посла Испании в Париже. В его семье все старшие сыновья шли по дипломатической линии, а младшие становились офицерами. В общем, Раулю прочили блестящее будущее, но он все забросил. Когда мы поженились, я хотела, чтобы он все время находился рядом. Я была эгоистична, но ведь мне было всего девятнадцать, откуда мне было знать, что нельзя требовать от мужа вечной преданности?.. Слава богу, у нас хватило ума понять, что мы совершенно не подходим друг другу, ему нужен другой тип женщины. Мы расстались и до сих пор сохраняем прекрасные отношения. Хотя, конечно, это труднее пережить, чем рассказать.

Ложь — это предложение с нерасставленными знаками препинания: «Действовать нельзя медлить!» Ложь — это правда, в которой смещены акценты: вместо «Действовать, нельзя медлить!» — «Действовать нельзя, медлить!». Любовь рассказала о себе правду. Чистую правду. Почти… Она не упомянула о том, что Рауль не оправдал не только надежд своего отца, потомка грандов, прежде всего он не оправдал ее собственных ожиданий, потому что оказался слабохарактерной амебой. В дипкорпусе он кое-как держался на папиных плечах, и уж никакая дипломатическая карьера точно ему не светила. Как только Любовь это поняла, она немедленно с ним рассталась. Не для того она подцепила наследника древних аристократов, чтобы оказаться у разбитого корыта где-нибудь на Каймановых островах. Рауль в конце концов именно там и оказался. Живет с какой-то юбкой, счастлив по уши, ловит рыбу, пишет маслом пейзажи. И это потомок конкистадоров! Инфузория…

Но об этом не стоит упоминать вслух, неправда ли?

Завальнюк внимательно слушал ее, не забывая подливать шампанское. Два часа пролетели незаметно. Приземлились в Орли.

— Можно, я угадаю, где мы? — как ребенок, замерший с закрытыми глазами над коробкой с рождественским подарком, спросила Любовь.

Завальнюк снисходительно кивнул.

— Завяжи мне глаза.

Он завязал ей глаза батистовым носовым платком и взял Любовь под руку. Она рассмеялась:

— Надеюсь, меня не примут за заложницу, а тебя за похитителя?

Незаметно она первая перешла на «ты». Они стояли на площадке самолетного трапа, Егор держал ее под руку. Любовь вдохнула полной грудью ночной туман. Прислушалась к шуму.

— Мы не в России, да? Или это мне кажется? Я не знаю, — призналась она.

Завальнюк развязал ей глаза. Она огляделась по сторонам. В темноте малиновым неоном сияли буквы «Orly» над зданием аэропорта. Люба тихо воскликнула: «О!»

Они вышли через зеленый коридор VIP-терминала, таможенные формальности заняли несколько минут. У выхода Завальнюка ожидала машина. Любовь уже ничему не удивлялась, заранее предвкушая дальнейшее. (Эти мужчины такие предсказуемые, особенно когда пытаются потрясти твое воображение!) Но Егор снова ее удивил: он не повез ее в ресторан. Все парижские рестораны грешат одним недостатком — из них невозможно увидеть весь Париж целиком.

Ожидавшая их яхта была иллюминирована, словно праздновалась свадьба. Квартет музыкантов на палубе играл вальсы Штрауса.

Любовь и Завальнюк ужинали вдвоем за столиком в стеклянной каюте. Яхта медленно плыла по Сене. Арками наплывали сверху и исчезали над ними мосты.

— Который час? — спросила Любовь.

— Где? В Москве или в Париже?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Пожалуй, в Париже.

— Посмотри на часы.

— Ноты их забрал.

— Да? Значит, пора вернуть.

Егор полез во внутренний карман пиджака и, как фокусник в цирке, неожиданно достал шелковый футляр. Открыл его. В нем лежали золотые дамские часы «Патек Филипп», обсыпанные бриллиантами. Завальнюк вынул их за браслет и протянул Любови.

— Но это не мои, — играя, отказалась она.

— Твои.

Он надел часы на ее запястье, задержал ее руку в своей и больше не отпустил. Волшебная ночь длилась долго, дольше чем московская, дольше ровно на два часа. Когда над Сеной серел рассвет, яхта причалила к набережной на левом берегу.

— Ты не против немного пройтись пешком?

Они углубились в узкие улочки. Завальнюк шел уверенно, словно знал этот район назубок, хотя на самом деле был здесь только однажды — позавчера, когда оформлял покупку недвижимости.

Они вошли в подъезд дома, поднялись в старинном лифте на пятый этаж и вышли на площадке, облицованной майоликой. Завальнюк открыл дверь единственной на площадке квартиры своим ключом. Любовь не удивлялась — почему бы ему и не иметь собственной квартиры в Париже? Они вошли внутрь. Римские шторы на окнах были опущены. Взяв Любовь за руку, Завальнюк подвел ее к окну спальни, сказал:

— Смотри. — И дернул ролик.

Серая льняная ткань шторы взметнулась вверх. Любовь увидела напротив окна розовую в лучах восходящего солнца колокольню церкви Сен-Жермен-де-Пре.

— Какая красота, — выдохнула она. — Это твоя квартира?

— Нет, — ответил он, и в ее ладонь легла тяжелая связка ключей. — Это твоя квартира.

Она подняла глаза и смотрела, не отрываясь, в его лицо. Жить неподалеку от Латинского квартала, от Сорбонны и кафе «Deux Magots», где назначали встречи Сартр и Симона де Бовуар? Уже за это Завальнюка можно было полюбить.

— Нет, — отрицательно покачав головой, ответила она. — Я так не могу…

И, выдерживая паузу, залюбовалась силой его выдержки: ни один мускул не дрогнул на этом волевом лице.

— Пусть это будет наша квартира, — закончила она, и, когда его лицо осветила улыбка, стало заметно, как сильно Егор нервничал до того, как она произнесла эти слова, и как хорошо ему стало сейчас.

Они вернулись из Парижа через педелю мужем и женой. Официальные формальности заняли гораздо больше времени.

С Тимофеем осложнений не возникло. Вернувшись домой после недельной отлучки, Любовь застала мужа в мастерской за творческим процессом приготовления гипсоцементного раствора. Она присела за стол, подперла рукой щеку и долго наблюдала за ним. Тимофей не задавал ей дурацких вопросов типа «Ты где была?», хотя имел на это право, — в конце концов, она ушла неделю назад на вечеринку и с тех пор не звонила и не объявлялась. Но Тимофей стоически возился в грязи. Глядя на него, Любовь даже его пожалела.

— Тима, — сказала она, — ты знаешь, нам нужно развестись.

Он отложил в сторону мастерок, вытер руки. Оглянулся на нее, утирая локтем пот со лба. Кивнул:

— Хорошо.

Даже не сильно удивился. Наверное, давно знал, что рано или поздно это произойдет. Такие женщины надолго не задерживаются в жизни одного мужчины. Они слишком прекрасны, чтобы принадлежать одному.

— Вещи сейчас заберешь?

— Попозже. Сейчас только самое нужное.

— Ночевать не останешься?

— Нет. Я уже ухожу.

— Где ты будешь жить?

— В «Агаларов-хаузе». Вот мой номер телефона.

Она записала его карандашом на стене рядом с телескопным аппаратом. Вся стена в радиусе телефонного шнура была испещрена подобными иероглифами.

Тимофей полез в холодильник и достал бутылку «Мартеля»;

— Надо же нам отпраздновать наш развод.

Он даже не спросил, откуда у нее деньги на апартаменты в «Агаларове». Он был очень тактичным человеком.

— Ведь у нас не все было так плохо? — спросил он, наливая бывшей жене коньяк. — Вот странно, такая удача вдруг привалила: продал картину за сто тысяч и получил заказ на интерьер бутика «Эсти Лаудер» в ГУМе, и еще подумал — не может быть, чтобы взамен ничего не потерял. Всю неделю мучился, думал: что плохого может со мной произойти? Неужели кто-то умрет? И вот ты говоришь, что уходишь.

Он говорил это таким спокойным тоном, каким человек говорит о желании покончить с собой. Люба пригубила коньяк.

— Но все-таки это лучше, чем чья-то смерть? — осторожно спросила она.

Тимофей покивал головой: ну конечно, конечно…

Теперь, когда все было улажено, Любови стало его жаль. Действительно, между ними все шло неплохо, и если бы не деньги… Денег не стало как-то внезапно. Погруженная в личную жизнь, Любовь даже не успела заметить перемен, произошедших в стране. Со сменой кабинета Козырева в отставку отправили ее отца. Следом отняли ведомственную дачу на Николиной Горе… Однажды Любовь с тревогой заметила, что в доме начали считать деньги. Тимофей при всех своих талантах не мог обеспечить ей прежнего уровня жизни. Нужно было что-то срочно предпринять.

…Когда Любовь одевалась, бывший муж приподнялся на локте на постели и убитым голосом спросил:

— Значит, ты все же уходишь?

Она ответила:

— Да, но ты же знаешь, что это ничего не меняет.

Он закурил, вздохнул:

— Да, знаю.

Она сказала ему «не провожай», взяла чемодан с бельем и спустилась во двор. У подъезда ее три часа ожидал в машине водитель Завальнюка.

— Ну как? Все устроилось? — сочувствующим тоном поинтересовался он, принимая из рук Любови чемодан.

Водитель был тот самый, что возил ее в аэропорт. По тону вопроса Любовь поняла, что шофер подсчитал каждую минуту ее трехчасового отсутствия и готов поделиться с хозяином своими впечатлениями. Она села в машину и сухо приказала:

— Давай двигай.

Про себя она решила, что этот сплетник задержится у нее недолго.

Накануне второго брака Завальнюку, как и многим людям в его ситуации, казалось, что образ будущей жены ясен, чист и не таит в себе никаких подводных камней. С Любовью его ожидал добротный, спокойный брак. Егор Ильич не обольщал себя пустыми надеждами и не задавал избраннице наивных вопросов типа «А ты меня любишь?». Он знал, что при соблюдении взаимных интересов их брак будет удачным. Он будет давать Любови то, что ей нужно, и это залог их семейного счастья. Что же было нужно? Королеве — свита, бриллианту — оправа, а Любови нужны блеск и внимание. Она желала быть центром прекрасного мира. Ну что же, каждый имеет право на невинные жизненные удовольствия.

— Что тебе подарить? — поинтересовался он накануне свадьбы, когда они вернулись домой после примерки в свадебном бутике на Тверской.

— Радиостанцию, — шутливым тоном ответила невеста.

— Зачем она тебе?

— Люблю хорошую музыку.

Завальнюк пожал плечами. Пожалуйста. В виде свадебного подарка он преподнес ей контрольный пакет акций FM-станции «Звездопад». И тем собственноручно удушил на корню скудные ростки возможного семейного счастья. Счастья не было и в помине. Почему?

Сколько обобщающих выводов он ни делал, ответ лежал в плоскости «каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Глава третья

Ватерлоо

1

Георгий встретился со следователем Олегом Мочаловым наследующий день, накануне Майских праздников, грозивших парализовать жизнь Москвы на всю будущую неделю. Улицы были уже увешаны праздничными флагами и транспарантами. На бульварах, под сенью еще голых лип, расставляли первые пестрые тенты летних кафе. Из динамиков доносились бодрящие душу песни:

Москва! Звонят колокола…

Москва! Златые купола…

Григорий исподволь разглядывал следователя. На вид Мочалову казалось меньше тридцати. На его правой руке симпатично поблескивало узкое обручальное кольцо, которое в минуты волнения следователь начинал вертеть на пальце, из чего Гольцов сделал вывод: не привык носить, женат недавно.

Они сразу перешли на «ты». Сидя за круглым столом в тени тента с эмблемой пивного концерна «Балтика», они говорили о Кричевской. Следователь уже отошел от пережитого поражения и вспоминал кошмар суда над «черной вдовой» с чувством юмора. Правда, Георгию казалось, что у Мочалова после всего случившегося возникла по отношению к главной героине какая-то личная озлобленность. Не простил, что выставила его на суде дураком. Такое не скоро забывается…

Как бы то ни было, Олег Мочалов работал следователем прокуратуры пять лет, и было видно, что он еще не растерял молодого задора и веры если не в торжество закона, то хотя бы в элементарную справедливость, которая для него вмещалась в короткую фразу: за все надо платить. На его счету было несколько важных раскрытых дел. Олег Мочалов привык к мысли, что работа ему дастся, он доверял своему мнению и своему чутью.

Вот почему, вероятно, он описывал Кричевскую даже излишне жестко, во многом предвзято.

Если бы у нее было детдомовское детство, родители алкаши, сестры — проститутки, братья — по тюрьмам, я бы ее понял. Повидал я таких: по трупам идут, потому что с детства знают — за кусок хлеба с маслом надо платить собой. Она руки будет лизать, но не моргнув глазом удушит клиента, если есть возможность украсть кошелек. И это норма!

— По-твоему, норма? — спросил Гольцов.

— А ты несогласен?

— Нет.

Мочалов стал спорить, почему дочь дипломата Кричевская вызывает меньше сочувствия, чем полуголодная, избитая проститутка из украинского шахтерского поселка, убившая в турецком борделе клиента за пару сотен баксов. Кричевская никогда не голодала!

— Чикатило тоже оправдывался голодным детством, — заметил Георгий.

Мочалов насупился, но не нашелся что ответить и протянул обиженно:

— Ну ты сравнил!

Георгий пояснил, что с точки зрения психологии разницы между Кричевской и вымышленной турецкой шлюхой нет никакой. Для обеих мотивом убийства стало стремление обрести свободу и независимость. Но поскольку возможности у них были разные, то и сумма выигрыша отличалась количеством нулей…

Мочалов презрительно отмахнулся:

— Количество нулей — это фигня. А правда жизни в том, что голодная шлюха без этих нулей не сможет прожить, то есть выжить как биологический организм, а Кричевская могла. Она с самого детства имела все! Родители — дипломаты, обеспеченная семья, детство в Париже, Сорбонна, Ривьера… Чего еще человеку надо?! Красавица. Фигура как у модели: волосы, глаза, грудь, ноги, все параметры. Толпы поклонников, шмотки от кутюр… Только она пользовалась своими внешними данными как опытный десантник-диверсант пользуется ножом. Трижды была замужем: первый раз за испанским дипломатом, сыном посла Испании во Франции. Развелась с ним! Вышла замуж за модного питерского художника Арамова, не слышал о таком? И с ним развелась. В третий раз вышла за Завальнюка. Ну с этим знаешь что случилось. После знакомства с ней от мужиков оставались пустые, высосанные оболочки, как от раков. Как поживает ее первый муж — не совру, не знаю, может, испанцы покрепче? Но Арамов после развода спился. То есть вконец, за какие-нибудь полгода допился до наркологической клиники. Насколько я понял Кричевскую, она всегда искала роскоши, удовольствий и власти.

— «Глаз не насытится зрением, и ухо не наполнится слухом», — заметил Георгий, не глядя на собеседника. — Человеку всегда мало того, что есть, он стремится к большему. — И, помолчав, добавил: — Некоторые считают это доказательством существования Бога.

И тут же пожалел о сказанном.

— Ты что, баптист? — на всякий случай поинтересовался Мочалов.

Получив отрицательный ответ, следователь, видимо, успокоился и подвел жирную черту под разговором:

— Кричевская — бездушная, лицемерная хищница. Завальнюк стал ее очередной жертвой. На свою беду, он оказался слишком богат. Кричевская решила избавиться от него и для этого выбрала в соучастники своего любовника Леже. И им это удаюсь.

2

Владимир Петрович Бурмин, заместитель генерального директора холдинга «Угра», вернулся домой с работы в смятенном состоянии духа. И неудивительно. Все изменилось в могучем холдинге, с тех пор как в неожиданной автокатастрофе (а когда она бывает «ожиданной»?) погиб генеральный директор и основатель холдинга знаменитый миллионер и предприниматель Егор Ильич Завальнюк. И главной причиной этих перемен была молодая вдова Егора Ильича, Любовь Сергеевна, решившая любыми правдами и неправдами прибрать холдинг к своим не по-женски жестким ручкам.

«Мелкая сошка»! — повторял про себя Владимир Петрович, срывая и комкая мокрую от пота рубашку. — Я тебе покажу мелкую сошку, ведьма! Я не из тех, кто позволяет на себя давить!»

Он раздраженно хлопнул крышкой бака для белья в ванной, крикнул:

— Даша! — но вспомнил, что жена на даче и кормить его ужином будет домработница Варвара Степановна.

«Вар-вара! — сам собой возник в мозгу популярный мотивчик, который день и ночь крутит молодежная радиостанция «Звездопад». — Вар-вара!..» Тьфу, бред! — отмахнулся от мотивчика Владимир Петрович и мысленно ответил неприятной собеседнице: — Нет, Любовь Сергеевна, вы меня не запугаете, не на того напали. Я честный финансист. И нечего мне Бутыркой грозить!»

Переодевшись, он вышел в столовую и сел обедать, но расстроивший его разговор не выходил из головы.

Владимир Петрович включил телевизор, чтобы послушать новости, и через несколько минут со злостью нажал на пульт: нечего смотреть! Сплошные трупы: там взрыв, там захват заложников, там снова кого-то пристрелили в собственном подъезде… Нечего смотреть!

— Ваша жена звонила, — оповестила Варвара, подавая суп. — Просила приехать, забрать их в Москву.

— Угу, — пробурчал Владимир Петрович.

«Ты мне свои акции из Бутырки предлагать будешь, — стоял в ушах змеиный шепоток вдовы. — Но тогда я их у тебя не по такой цене возьму, а задаром! Ты мне их сам отдашь, еще и умолять будешь, только чтобы на свободу выйти…»

«Пашешь как вол, — думал Владимир Петрович, вяло прожевывая лазанью. — Чего ради? Ради денег? А сколько их нужно для жизни? Квартира есть, частная школа для бездельников — пожалуйста. Одна машина, вторая машина. Дача… Что еще? И все это ради того, чтобы потом какая-то склочная баба обзывала тебя в глаза мелкой сошкой и грозила упечь? Истеричка!»

Он ударил кулаком по столу так, что зазвенел серебряный прибор для специй. Испуганная Варвара покосилась на него и бочком-бочком уплыла на кухню.

Владимир Петрович сам не понимал, что сильнее всего расстроило его в этом разговоре: угрозы? Но к угрозам он привык. В бизнесе Владимир Петрович не первый год, и не из овечьей какой-нибудь Новой Зеландии в Москву прибыл. Знает, что в России бывают и угрозы, и моральное давление, и физическое… Он с такими вещами сталкивался, и не раз. Знал, что это часть его работы, умел где-то уступить, а где-то принять, как говорится, «превентивные меры» безопасности.

Но сегодня он столкнулся с чем-то абсолютно для себя новым: осатанелой наглостью, невероятной и, главное, неожиданной, беспардонной самоуверенностью бабы, которая перла на него тараном.

Владимир Петрович без малого пять лет занимал пост заместителя генерального директора холдинга «Угра».

Угра — так называется речка в далеком таежном краю. Оттуда, из Сибири, с Угры-реки, был родом основатель холдинга — покойный Егор Завальнюк, царство ему небесное. Завальнюк познакомился с Владимиром Петровичем в Германии на стажировке, оценил его опыт маркетолога и переманил на работу в свою компанию. Пять лет верой и правдой, и что в результате? Услышать от какой-то… прости господи: «Мелкая сошка!»

От обиды все переворачивалось в душе.

Поужинав, Владимир Петрович перезвонил жене. Еще утром она говорила, что не собирается возвращаться в Москву раньше следующей недели.

— Случилось что-нибудь? — обеспокоенно спросил он.

— Никиту завтра на восемь вести к зубному, — объяснила жена. — А я только вечером вспомнила. Приезжай.

— Ладно, собирайтесь.

Всю дорогу из Москвы до дачи Владимир Петрович перемалывал в уме неприятный разговор, но смятенное состояние духа не проходило, наоборот.

После смерти генерального директора холдинга Егора Завальнюка (восемь месяцев назад он разбился в автокатастрофе) его акции и место в правлении перешли к его вдове. В генеральном офисе «Угры» на Ленинском проспекте вдову Завальнюка в шутку прозвали «молодая хозяйка». Кто первый подкинул идею — тайна, но, скорее всего, женщины, любительницы сериалов.

От словосочетания «молодая хозяйка» так и веяло зноем бразильских фазенд и воплями чернокожей прислуги: «Молодая хозяйка приехала!» Сегодня, во второй половине дня, эта фраза прозвучала по селектору на его столе. Секретарша предупредила:

— Владимир Петрович, молодая хозяйка приехала, хочет вас видеть.

— Так веди ее ко мне, — ответил он.

Секретарша запнулась, думая, как бы вежливее передать ему приказ.

— Нет, она хочет, чтобы вы зашли к ней.

— А где она?

— В кабинете, — с нажимом сказала секретарша, из чего Владимир Петрович сразу понял, что речь идет о кабинете покойного гендиректора. И это ему не понравилось… совсем.

После гибели Завальнюка его кабинет пустовал. Новый гендиректор, назначенный на совете директоров, в его кабинет переезжать не стал, предпочел остаться в собственном. Может, был суеверен, может, еще что. Но с тех пор кабинетом Завальнюка пользовались в исключительных случаях, в остальное же время он пустовал. Вернее, играл роль красного уголка — это было что-то вроде смеси музея и комнаты отдыха. Там хранились трофеи — призы и дипломы престижных выставок, благодарственные листы. Туда приводили почетных гостей.

Конечно, в том, что вдова Завальнюка зашла в кабинет мужа, не было ничего плохого. Однако то, что вдова не зашла сначала к нему, не поздоровалась, не пригласила лично, а передала приглашение — почти приказ! — через его секретаршу, да как бы на правах человека более высокого положения, настраивало Владимира Петровича на нехорошие предчувствия.

Соблюдая достоинство, он позволил себе помедлить, не помчаться немедля по первому зову, немного выждал у себя в кабинете, собираясь с мыслями. Затем встал, заправил выехавшую на животе рубашку, надел пиджак, обычно болтавшийся на спинке кресла, взял со стола свой ежедневник и неторопливо вышел в коридор.

Вдова покойного гендиректора, Любовь Сергеевна Кричевская-Завальнюк, была молода, красива и умна — это признавали все, кто ее знал. Владимир Петрович, встречавшийся с ней раньше на приемах и на собраниях директоров, был даже ее тайным обожателем.

До того как стать совладелицей холдинга, Любовь Сергеевна заправляла делами собственной радиостанции. После смерти мужа, заняв его место в управлении, она переехала на Ленинский проспект и заняла в главном офисе небольшой кабинет, который ей предоставили. В том, что к ней не перешел по наследству кабинет покойного мужа, прослеживалась определенная знаковость: Завальнюк занимал пост гендиректора холдинга, потому что был его отцом-основателем. Любовь же Сергеевна унаследовала лишь акции мужа, но не пост генерального директора, и скромный кабинет подчеркивал ее место в иерархии управления холдингом. До сих пор Любовь Сергеевна являлась всего о лишь крупным акционером. И не более.

Владимир Петрович остановился перед знакомой ореховой дверью, с которой так и не была снята табличка с фамилией покойного хозяина кабинета. Остановившись, он поправил галстук, заколебался — стучать или нет? — решил не стучать, нажал на ручку и открыл дверь.

Первое, что поразило его, едва он переступил порог, — это царящий в кабинете холод. Кондиционер работал на полную мощность, выдувая струю морозного воздуха, как из распахнутого зимой окна.

— А вы знойная женщина, Любовь Сергеевна, — пошутил Владимир Петрович, пересекая кабинет и подумав про себя, что покойный Завальнюк любил тепло. — Не боитесь простудиться?

Вдова сидела за столом в кресле покойного гендиректора и рассматривала коллекцию Завальнюка: колечки срезов древесины различных пород — в рамках под стеклом. Дуб, кипарис, палисандр, бамбук, ротанг, кедр различных пород, береза, баобаб, пробковое дерево, атласное, железное, хлебное… Застекленные коробочки со срезами занимали пространство целой стены.

— Красивые штучки, — сказал Владимир Петрович. — Егор Ильич увлекался.

Вдова медленно развернулась с креслом лицом к вошедшему, и Владимир Петрович почувствовал знакомое волнение, которое охватывало всех мужчин, от пионера до пенсионера, в обществе Любови Кричевской-Завальнюк.

В красоте вдовы было что-то невообразимое, фантастическое, чего в жизни не бывает. В красавицах с глянцевых обложек при желании можно было найти изъяны: слишком тоща, слишком широка в кости, грубоватая форма носа, пальцев, короткие ногти, торчащие уши… Вдова Завальнюка, казалось, не имела видимых изъянов.

— Здравствуйте, Владимир Петрович, — кивнула вдова, без улыбки глядя на замдиректора. — Присаживайтесь.

Во взгляде ее огромных изумрудных глаз читалась затаенная грусть.

Владимир Петрович сел в молодцеватой позе, стараясь скрыть выросший за последнее время живот. В обществе Любови Кричевской самый порядочный семьянин жалел, что природа обделила его внешними данными Жан-Клода Ван Дамма.

— Владимир Петрович, я приехала сегодня для того, чтобы поговорить лично с вами. Прошу отнестись к моему предложению с пониманием.

— Да, я вас слушаю, — слегка подаваясь вперед, кивнул замдиректора.

— Владимир Петрович, сколько процентов акций холдинга принадлежит лично вам?

Тема разговора показалась заместителю директора несколько неожиданной.

— Немного. Всего шесть, — недоуменно ответил он.

— Мне достаточно, — сказала вдова.

Владимиру Петровичу показалось, что он ослышался.

— Простите?..

— Я готова их у вас купить, — спокойно глядя ему в глаза, сказала Любовь Сергеевна.

Владимир Петрович развел руками, ответил в тон ей, стараясь обратить дело в шутку:

— Но я не готов их продать.

— Готовы, — ответила хозяйка.

— Нет, нет…

— Да, да! Я их у вас покупаю.

— Но я не собираюсь их продавать. Они мне самому нужны, — стараясь свести разговор к шутке, рассмеялся заместитель директора.

— Меня не интересует, что вы собираетесь или не собираетесь делать. Я их у вас покупаю, — отчеканила Любовь Сергеевна.

Владимир Петрович опешил:

— Простите, мне кажется, я вас не понял…

— Все вы прекрасно поняли. Мне нужны ваши акции. Я их покупаю.

Владимир Петрович посерьезнел.

— Это беспредметный разговор, — становясь угрюмым, жестко сказал он. — Я ничего не продаю. Считайте, что этих акций нет. Не понимаю, что вам взбрело в голову. Эти акции не продаются.

— Не тяните время. Завтра, поскольку сегодня банк уже закрыт, — с самого утра, у вас будет мой финансовый директор. Спасибо, что пошли мне навстречу.

— Нет, нет, нет, стойте! — запротестовал Владимир Петрович. — Я с вами говорю абсолютно серьезно. Нет значит нет! Я даже не готов обсуждать эту сделку.

— А я ничего с вами не обсуждаю. Я ставлю вас перед фактом. Я покупаю ваши акции.

Любовь Сергеевна говорила тихим, каким-то даже ленивым голосом. Казалось, ей было скучно смотреть на толстого, пожилого, бородатого заместителя гендиректора. Он интересовал ее не больше, чем бегемот в зоопарке, который барахтается в мутной воде и время от времени зачем-то разевает пасть. Какая разница посетителям, хочет бегемот есть или не хочет? Они бросают морковку в открытую пасть, потому что им хочется, чтобы бегемот ее съел…

Спокойным, скучающим голосом Любовь Сергеевна выдвинула свой ультиматум:

— Я покупаю твои акции, это свершившийся факт.

— Попрошу мне не тыкать, я с вами свиней не пас!

— Мне наплевать, с кем ты пас свиней, мелкая сошка! Решай, хочешь получить деньги за свой пакет или отдашь мне его даром?

— Даром? — нервно усмехнулся замдиректора. — Вот как?

— Да, именно даром. У тебя два варианта… И не говори потом, что я не оставила тебе выбора. Выбор всегда есть. Первый вариант: я покупаю у тебя эти акции по нормальной цене…

— А второй?

— А второй — ты оказываешься на нарах в Бутырке и меняешь свои акции на свободу. Со слезами, на коленях будешь умолять, чтобы я согласилась взять их. Перспектива ясна? Не понимаю, о чем тут думать, дураку ясно. Напряги мозги, ты же финансовый гений: вот один вариант, вот второй. Я пока предлагаю первый, но ты упорно настаиваешь на втором. Да что у тебя с мозгами, совсем жиром заплыли?.. Не о чем тут думать!

Владимир Петрович слушал молодую хозяйку и буквально не верил своим ушам. У него на глазах совершилась страшная метаморфоза: златокудрая фея, красивая, нежная, с тонкими чертами лица, греческая богиня, в присутствии которой мужчины впадали в состояние столбняка, эта речная нимфа с зелеными сияющими глазами на глазах у него превратилась в безобразное чудовище…

— Да это полная чушь! — воскликнул Владимир Петрович. — Какая Бутырка, какие нары? Чем вы меня пугать вздумали, опомнитесь! Я честный человек и не позволю…

Ведьма раскрыла перед его носом и пролистала панку с документами, сунула ему под нос:

— С тебя достаточно? Да за это налоговая полиция тебя сожрет.

— Не станете же вы натравлять налоговиков на собственную компанию? — вяло усмехнулся Владимир Петрович, чувствуя, как сдавил горло шелковый итальянский галстук. — Это же нелогично! Вы не станете под собой рубить сук…

— Пока что сук под тобой трещит, — улыбнулась хозяйка.

— Вы блефуете. Вы что, сами себя разорить решили? Это же ваша собственная компания.

Любовь Сергеевна закурила.

— Пока это еще не моя компания, — сказала она, с ударением на слове «пока». — Но когда у меня будут твои шесть процентов, тогда я стану здесь настоящей хозяйкой.

— Никогда, — устало ответил Владимир Петрович. — Если вам нужен контрольный пакет, скупайте у мелких акционеров. Я свои акции не продаю.

— Продаешь.

— Нет.

— Продаешь!

— Прекратите это давление.

Любовь Сергеевна прищурилась, как кошка перед прыжком.

— Неужели ты не понял, что я всегда добиваюсь своего! С твоей помощью или нет, но я буду здесь хозяйкой! Подумай теперь своей тупой головой, что для тебя лучше: иметь со мной хорошие отношения или плохие? Что ты вцепился в свои акции, как куркуль! О семье подумай, дети небось есть, жена? А то ведь не только акции потеряешь, но и работу, и здоровье. Я тебя нищим отсюда вытряхну. А хочешь, тебя в наручниках выведут из твоего уютненького кабинета, и это покажут в новостях по всем каналам? Иди-ка сюда, — поманила она пальцем Владимира Петровича.

Он подумал, что вдова хочет что-то ему сказать или показать, безвольно встал и наклонился вперед. Между ним и Любовью Сергеевной теперь был лишь массивный директорский стол.

— Ближе, ближе, — одобрительно кивнула «молодая хозяйка».

Владимир Петрович подался всем корпусом вперед. Любовь Сергеевна схватила его за галстук и с силой потянула на себя. Шелковая удавка сдавила шею. С металлическом лязгом звякнули ножницы, и замдиректора в ужасе отпрянул от стола, хватаясь руками на галстук.

— Да мы… вы сумасшедшая!

Тихо смеясь, хозяйка помахала отрезанным лоскутом шелка:

— Я же говорила, я всегда добиваюсь своего!

Владимир Петрович в ярости сорвал с шеи бесполезный обрубок, посмотрел на него, на смеющуюся пифию, швырнул обрубок ей в лицо:

— Ведьма!

Любовь Сергеевна захохотала в голос, словно ей сказали изысканный, остроумный комплимент.

— Повеселил ты меня сегодня. Ладно, пошел вон, разрешаю подумать до завтра.

— Шизофреничка!

— Вон пошел, вон, — лениво отмахнулась от него хозяйка как от надоедливой мухи и позвонила по внутреннему телефону секретарше: — Не надо кофе, я уже уезжаю.

В прекрасном настроении она прошлась по коридорам управления холдинга, раздавая направо и налево обаятельные улыбки.

— Мне очень нравится ваш костюм… А вы, Галя…

— Таня, — поправила секретарша.

— Вы, Таня, готовите чудный капучино. У вас талант, да-да, не скромничайте. Хотите, я вас отправлю на курсы в Италию?

Полюбезничав с каждым, Любовь Сергеевна отправилась к выходу. До машины ее провожали пять человек.

Владимир Петрович вбежал в свой кабинет и захлопнул дверь. Давно он не испытывал такого состояния бессильной ярости и возмущения. Его просто выворачивало наизнанку, перед глазами плыли зеленые пятна. Он схватился за запястье, попытался сосчитать пульс, рванул на себя ящик стола, нашел валидол и бросил в рот сразу несколько таблеток. Посидел немного, бессмысленно пялясь в документы, затем махнул рукой и решил отправиться домой.

…На дачу Владимир Петрович приехал не раньше восьми часов вечера, и хотя семейство знало, что он приедет, оказалось, что, как обычно, еще не все собрались, а старший ребенок вообще ушел играть к соседям. Злясь и нервничая, Владимир Петрович всех поторапливал, так что жена в суматохе забыла перекрыть газ на кухне и вспомнила об этом минут через пятнадцать после того, как они выехали, и пришлось возвращаться. Таким образом, как ни старался Владимир Петрович, а добираться домой пришлось поздно, в сумерках, а когда они выехали на Загородное шоссе, и вовсе стемнело.

Жена трещала как сорока, пересказывая скучные дачные новости и сплетни о соседях. Дети вдруг вспомнили, что остались без ужина, и попросили бутерброд с колбасой. В машине поднялась возня, которую Владимир Петрович всегда не любил.

— Дома будете есть! — попытался он приструнить детей, но жена уже совала им бутерброды с помидорами.

— Конечно, добренькая мамочка, — с отвращением буркнул он и прикрикнул, оборачиваясь к детям: — Только попробуйте мне заляпать сиденья. Всегда после вас в машине свинарник!

Что произошло в следующее мгновение никто не понял. Раздался грохот, скрежет металла, машина перевернулась несколько раз и, вылетев на обочину, свалилась в кювет.

Владимир Петрович пришел в себя от истеричного крика жены:

— Никита! Максим! Вы живы?!

И испуганный вопль младшего сына:

— Мама!

Владимир Петрович, чувствуя, что с трудом может повернуть голову, кое-как выбрался из машины. Хотя ни он, ни жена не были пристегнуты, подушки безопасности спасли их от удара. Дети выкарабкались из машины через разбитое заднее стекло, на четвереньках, задом наперед.

— Володя, что это было?! — кричала жена.

Машина, которая подрезала их, скрылась, Владимир Петрович успел запомнить только красные габаритные огни, выскочившие на обгоне перед самым носом его «сааба».

Никиту стало рвать только что съеденными бутербродами. Жена, перепугавшись, что у ребенка сотрясение мозга, рыдала и набрасывалась на мужа:

— Ну что ты стоишь? Что ты стоишь, сложив руки?

А на Владимира Петровича нашло какое-то сонное оцепенение. Только в мозгу сверлила одна мысль: «Несчастный случай… Несчастный случай…» И сердце леденело от одного навязчивого воспоминания, которое вдруг некстати пришло в голову…

Домой они прибыли только в третьем часу ночи. Пока дождались милицию, пока составили протокол, пока приехал буксировщик, а потом еще Владимиру Петровичу пришлось ехать с детьми в институт Склифосовского, чтобы проверить, все ли с ними в порядке… И только в третьем часу ночи они переступили порог собственной квартиры — измученные, побитые и притихшие. Детей уложили спать, жена приняла успокаивающее и тоже легла, а Владимир Петрович сел за свой рабочий стол и начал думать.

Леденившее сердце воспоминание пришло ему в голову не иначе как по ассоциации: он вспомнил, как полгода назад, нет, чуть больше, через пару недель после гибели Завальнюка, он встретил Любовь Кричевскую в ресторане «Старый Токио» на Петровке. Вдова была не одна, а с бывшим водителем мужа, и они беседовали хоть и шепотом, но на повышенных тонах, и, что особенно поразило Владимира Петровича, беседовали по-французски.

Владимир Петрович пригласил в «Старый Токио» на обед делового партнера из Финляндии, они уже сидели за столиком и обсуждали проблемы, когда Кричевская с водителем вошли в ресторан и сразу же попросили официанта провести их в одну из VIP-кабинок. Владимира Петровича вдова, кажется, не заметила, а он обратил на нее внимание, потому что видел ее впервые после трагедии и испытывал здоровое человеческое любопытство: как выглядит женщина, пару недель назад потерявшая мужа. Вдова выглядела нормально, если не считать, что ее лицо скрывали дымчатые очки, а роскошные волосы были собраны на затылке в бесформенную гулю. Она проскользнула через зал, втянув голову в плечи, словно опасалась быть узнанной. Водитель же, показалось Владимиру Петровичу, нарочно замешкался, обозревая интерьер ресторана, и Кричевская зашипела на него по-французски:

— Bouge! (Шевелись!)

Эта встреча показалась Владимиру Петровичу очень странной, но через некоторое время он о ней забыл, как забываются все события, прямо к тебе не относящиеся. Но сегодня он все вспомнил. И стоило взглянуть на эту встречу в «Старом Токио» немножко под другим углом зрения, как все события выстраивались в логическую цепочку: стремление Кричевской завладеть контрольным пакетом акций, ее угрозы, шантаж, оскорбительные требования, отрезанный галстук…

Все вдруг встало на свои места и получило нужное завершение — в том числе и сегодняшняя авария на шоссе. Владимир Петрович был грамотным человеком и хорошо знал основополагающий принцип римского права: «Ис фэцит куи продест» — «Сделал тот, кому выгодно». Его не собирались сегодня убить, но ему хорошенько намекнули, что неприятности ожидают всю его семью.

И вот тут Владимиру Петровичу стало страшно по-настоящему. Пока дело не затрагивало его самого, жену, сыновей, он мог с равнодушием относиться к сплетням, слухам, ходившим но управлению из кабинета в кабинет. Он мог снисходительно пожимать плечами: мол, кому какое дело? Мог отделываться философскими фразами в личном, с глазу на глаз, разговоре с коллегами: «Не пойман — не вор. Муж да жена — одна сатана. Чужая душа — потемки…» Мог, потому что дело не касалось напрямую его интересов.

Сегодня вдруг это стало его личной проблемой.

«Я не трус, но я боюсь», — говорил герой старой доброй комедии. Владимир Петрович, который готов был сказать про себя то же самое, умел принимать быстрые правильные решения. Он опустил на окне плотную полотняную штору-роллекс (ему казалось, что за ним уже следят), закрыл дверь комнаты на ключ, чтобы случайно не вошла жена, и включил компьютер.

«Начальнику межрайонной Таганской прокуратуры.

Довожу до вашего сведения факты, имеющие отношение к убийству гражданина Завальнюка Егора Ильича, генерального директора холдинга «Угра». Мой гражданский долг не позволяет скрывать от правосудия факт совершившегося преступления, но по понятным причинам я не могу назвать себя и источники информации…»

Пальцы Владимира Петровича быстро бегали по клавиатуре. Кабинет постепенно наполнился табачным дымом. К семи часам утра документ длиной в несколько страниц печатного текста был готов и распечатан на лазерном принтере. Владимир Петрович перечитал его, предварительно надев резиновые перчатки, в которых его домработница мыла посуду. Затем нашел чистый конверт, наклеил на него напечатанный на принтере адрес Таганской прокуратуры, вложил анонимку и заклеил конверт клеящим карандашом.

Бомба была готова.

Вдова Завальнюка спала в эту ночь сном праведницы, не подозревая, как случайная авария на шоссе повлияет на ее жизнь. Неисповедимые пути Господни столкнули на Загородном шоссе серебристый «сааб» Владимира Петровича с только что угнанным джипом «чероки». В результате этой аварии слегка помятый «сааб» был отбуксирован на стоянку; угонщик же джипа преспокойно добрался до арендованного гаража на территории военной части и был оштрафован на половину своей доли за вмятину на машине; а в руках следователя Таганской прокуратуры Олега Мочалова оказалось анонимное письмо следующею содержания:

«Довожу до вашего сведения факты, имеющие отношение к убийству гражданина Завальнюка Егора Ильича, генерального директора холдинга «Угра». Мой гражданский долг не позволяет скрывать от правосудия факт совершившегося преступления, но по понятным причинам я не могу назвать себя и источники информации.

Генеральный директор холдинга «Угра» Егор Ильич Завальнюк погиб в результате автомобильной аварии в августе прошлого года. Это происшествие было квалифицировано как ДТП, повлекшее человеческие жертвы. Уголовное дело против водителя гр-на Завальнюка, находившегося в момент аварии за рулем автомобиля, возбуждено не было. От следствия ускользнул тот факт, что водитель — некто Лежнев Петр — в то время был любовником жены гр-на Завальнюка.

Вдова гр-на Завальнюка стала наследницей 45 % акций холдинга и заняла место в совете директоров. Там она сразу же стала вести борьбу за обладание контрольным пакетом акций, не останавливаясь при этом перед самыми грубыми методами, вплоть до угроз физического устранения недовольных. Многие сотрудники холдинга подверглись с ее стороны моральному давлению, были запуганы или отстранены от работы. В коллективе сложилось устойчивое мнение, что смерть гр-на Завальнюка неслучайна.

К сожалению, не была проведена самая элементарная прокурорская проверка факта ДТП, дело было замято, списано как несчастный случай…»

И далее и том же духе еще на двух с половиной страницах.

К анонимкам у милицейского руководства во все времена отношение было двоякое. С одной стороны, официально на анонимные сигналы реагировать запрещалось. Эдак ног не хватит бегать и проверять каждый факт. С другой — известный принцип «дыма без огня не бывает» заставлял прислушиваться и к анонимной информации. Анонимка Владимира Петровича привлекала к себе внимание. По всему видно, писал ее человек солидный, грамотный, хорошо понимающий, что делает. Сам оборот речи анонимщика выдавал в нем кабинетного работника, поднаторевшего в составлении официальных бумаг.

Самым простым было предположить, что кто-то сводил со вдовой личные счеты. Провести проверку по факту было поручено молодому, но опытному следователю Олегу Мочалову.

Мочалов начал проверку с уточнения основных фактов. Он поднял архивы, отыскал следственные материалы проверки ДТП и сверил их с информацией, сообщенной в анонимке. Информация в общих чертах совпадала: даты, имена действующих лиц, обстоятельства катастрофы. Это говорило о том, что автор письма был человеком осведомленным. Он знал многое, кроме одного: водитель покойного Завальнюка был иностранцем. Он был французом. При первом допросе в больнице, когда следователь удостоверял личность водителя, Лежнев показал ему паспорт на имя Пьера Луи Леже, жителя города Парижа.

Пьер Леже, 1968 года рождения, судя по приложенной фотографии, брюнет неприметной наружности, в абсолютно трезвом состоянии находился за рулем дорогостоящей иномарки гр-на Завальнюка в тот момент, когда на скорости сто двадцать километров в час машина врезалась правым бортом в нож бульдозера, брошенного дорожными строителями на обочине Рублево-Успенского шоссе.

От удара нож бульдозера вспорол правую сторону бампера, чуть дальше фары, и почти разрезал машину надвое, как консервную банку. Завальнюк, сидевший на пассажирском сиденье, погиб на месте. Пьер Леже, судя по всему, родился под счастливой звездой, ибо вышел из мясорубки с телесными повреждениями средней тяжести, нож бульдозера прошел немного правее водительского сиденья. Чуть левее — и водитель бы погиб, чуть правее — пассажир остался бы в живых…

Эта катастрофа действительно произошла в августе прошлого года, восемь месяцев назад.

Каким образом иностранец оказался в водителях у русского магната, история умалчивала. В конце концов, какой же русский не любит быстрой езды?

Доездился…

Никаких особо вопиющих ляпов в работе следственной комиссии следователь Олег Мочалов не обнаружил. Судя по архивным документам, все было сделано как положено: составлены протоколы, опрошены свидетели и потерпевшие: вдова Завальнюка — Любовь Сергеевна Кричевская-Завальнюк, водитель Леже, сторож из строительного вагончика, начальник ремонтно-строительного участка и другие… На месте аварии работала экспертная группа, и вывод комиссии ни у кого не вызвал подозрений: произошел несчастный случай. Бригадира ремонтно-строительного участка обвинили в нарушении правил хранения техники, и на том дело за отсутствием состава преступления закрыли, а материалы сдали в архив.

Уточнив все это, Мочалов отправился в офис генерального управления «Угры» на Ленинском проспекте. Свой обход следователь начал с кабинетов «верхов». Он представлялся, говорил, что разыскивает некоего Пьера Луи Леже, который работал здесь водителем. «Верхи» округляли глаза: какой еще Леже? Впервые слышим. Нет, такой здесь никогда не работал. Иностранец? Француз? Нет-нет… Никогда.

— А как звали водителя Завальнюка?

— Как звали его водителя? — «Верхи» хлопали глазами и морщили лбы. — А как его звали? Оля (Юля, Даша… Секретарши оказывались осведомленнее руководителей), ты не помнишь, как звали последнего водителя Егора Ильича? Да, того, Француза… Петр? — И утомленно — в сторону следователя: — Петр, а фамилия… Кто помнит фамилию?

— Вроде бы Лежнев, — подсказывал референт.

— Да, точно, Петр Лежнев.

— А почему вы его Французом назвали? — удивился Мочалов.

— Да это так, прозвище. Почему Француз? А кто ж его знает… Вы поговорите с народом…

И отсылали следователя к «низам», что и требовалось.

Это было первое любопытное открытие Мочалова: никто в управлении понятия не имел, что Лежнев — иностранец.

Больше информации Мочалов почерпнул, общаясь с женщинами из бухгалтерии и отдела кадров, а также покуривая в гараже в обществе других водителей. Там Олег узнал, что Лежнев проработал у Завальнюка недолго: месяц — от силы два. Никаких документов — трудовой книжки или трудового договора — в бухгалтерии не оказалось, кроме написанной от руки бумажки — заявления Лежнева о приеме на работу. Эту бумажку Олег отксерокопировал, хотя в ней не было ничего интересного: «Я, Лежнев Петр Иванович, прошу принять меня на работу водителем…» и так далее. Судя по этой бумажке, Лежнев настаивал на отечественной версии своего происхождения.

Мочалов, смекнув, как следует общаться с народом, давить на иностранное происхождение Лежнева не стал и тут же узнал такие факты: зарплату водитель получал в бухгалтерии по личной записке Завальнюка. Зарплата была небольшая — триста долларов, но в деньгах Лежнев себя не ограничивал, явно жил не на одну зарплату. Например, он обедал в столовой для сотрудников управления, в то время как все рядовые работники — бухгалтеры, секретари, водители, курьеры — ходили обедать в ближайшую пельменную.

О его личной жизни никто ничего не знал, но по неким своим приметам женщины определили в нем человека неженатого. В Москве Лежнев снимал квартиру, ездил на иномарке, хорошо одевался. Да, квартиру он точно снимал, и вот как это выяснилось. Лежнев попал в аварию в начале августа, не успев получить зарплату за июль, и его деньги долго лежали в отдельном конверте в ящике стола бухгалтера Софьи Павловны. Но Лежнев за зарплатой так и не явился. Его вообще никто не видел с того дня, когда около десяти часов вечера они с хозяином сели в «лексус» Завальнюка и уехали.

Софья Павловна долго звонила Лежневу по номеру, указанному в его заявлении о приеме на работу.

— И что? Не дозвонились?

— Дозвонилась. Но ответили другие люди. Сказали, что они снимают эту квартиру и никакого Лежнева никогда в глаза не видели.

— Ясно… А как Лежнев попал на работу к Завальнюку?

Женщины в бухгалтерии пожимали плечами. Кое-какие подробности Мочалов смог вытянуть из бывшей помощницы покойного Завальнюка.

— Я слышала, что Лежнев до этого возил его жену, — сказала она. — Но только не говорите ей, что это я вам сказала. Она меня съест.

— Что, стервозная?

Помощница вздохнула: еще какая!

— А где она сейчас? Я хотел бы и с ней встретиться.

— Любовь Сергеевна уехала. Может быть, будет в течение дня.

— А не подскажете, куда она уехала?

— Что вы! — усмехнулась девушка. — Любовь Сергеевна никогда не сообщает, куда едет и когда вернется!

— А не знаете, долго этот Лежнев работал у нее?

— Не знаю. Любовь Сергеевна появилась здесь всего пару месяцев назад. При жизни Егора Ильича она здесь не работала.

— А где она работала?

— У нее своя FM-радиостанция. «Звездопад» слушаете?

— Это ее? — с уважением покивал Мочалов. — Солидно. Это где реклама такая смешная: «Пиво — это то, что надо для здоровья мужиков», — не в тональности напел он, прищелкивая в ритм пальцами.

Но помощницу расшевелить не удалось, она сидела с кислым лицом, словно одно воспоминание о «молодой хозяйке» вызывало у нее зубную боль.

— А правда, будто Лежнев был ее любовником?

Девушка криво усмехнулась:

— Не знаю, но сомневаюсь. Вы бы видели этого Лежнева…

— Что? Замухрышка?

— По крайней мере, для такой, как она…

— Но слухи-то о них ходили?

— При жизни Егора Ильича — нет, ничего подобного я не слышала. А когда он погиб и Лежнев уволился, тогда, правда, у народа языки развязались. Поговаривали, что Лежнев по пьянке хвастал… Но такому человеку разве можно верить? Я думаю, он сам о себе слухи распускал, чтобы перед остальными выпендриться. Болтун этот Лежнев был, второго такого поискать!

Такого же мнения о Лежневе, он же Пьер Луи Леже, придерживались и другие женщины: внешне непримечательный, невысокого роста, но холерик, с темпераментом.

Мужчины-водители отзывались о Лежневе как о хорошем механике, правда, говорили, что он в отечественных машинах был полный ноль. Одни раз мужики попросили его посмотреть движок в «Жигулях», так этот Лежнев такого наворотил — они даже подумали, что он специально идиотом прикинулся, чтобы им не помогать. Но в иномарках Лежнев сек, это точно. Лучше его никто не разбирался. По звуку движка определял уровень масла, знал все тонкости двигателей.

Чисто как человек был сволочью, на этом мнения сходились, но сволочью своеобразной. «Любил строить из себя папу римского», — охарактеризовал его один водитель. В гараже тоже все были уверены, что Лежнев — свой, русский, но кликуху Француз дали ему именно водители. Оказывается, Лежнев хвастал, будто пару лет работал во Франции таксистом, гонял на таких скоростях, какие никому из местных там и не снились, имел собственный спортивный «феррари».

Вел себя Лежнев заносчиво, считал себя белой костью, но в его манерах и ухватках было нечто такое, что позволило мужикам из гаража выдвинуть собственную версию его прошлого. Между собой они решили, что Лежнев, скорее всего, отсидел пару лет за границей, может и во Франции, и научился разбираться в иномарках в тюремной мастерской. Эта версия больше вязалась с характером Петра Лежнева.

Мочалов уже собирался уходить, когда по кабинетам разнеслось: «Приехала!» Выглянув в окно, Олег увидел черный лимузин, остановившийся напротив здания управления с таким расчетом, чтобы задняя дверца оказалась точно напротив двери подъезда. Из лимузина вышел водитель в черном костюме и синей рубашке с галстуком, похожий на пилота международных авиалиний. Обойдя машину кругом, он открыл заднюю дверцу.

Сначала появились две стройные ножки в летних туфлях. Они опустились на асфальт, и из лимузина не вышла — появилась, возникла! — изящная блондинка в меховой накидке. Взяв из рук водителя предупредительно открытый зонт, вдова поспешила в вестибюль здания.

«Явилась!» — вздохнул кто-то с нескрываемым раздражением.

— Кто это? — спросил Олег, хотя уже догадывался, какой последует ответ:

— Любовь Сергеевна Кричевская-Завальнюк. Молодая хозяйка.

Приезд вдовы Завальнюка сопровождался суматохой, достойной визита королевы.

— Ее всегда так встречают?

Сразу несколько голосов ответили со вздохом:

— Всегда.

Работа, прерванная визитом царственной особы, медленно стала входить в колею, когда в отдел кадров вбежала испуганная, запыхавшаяся помощница покойника Завальнюка. Увидев Мочалова, она обрадовалась, что не упустила его, замахала руками:

— Скорее поднимитесь наверх, вас Любовь Сергеевна вызывает!

Она шла, почти бежала по коридору к лифту, оглядываясь на медлящего Мочалова:

— Пожалуйста, скорее! Мне и так из-за вас уже влетело!

В ее голосе дрожали сдерживаемые слезы.

— Из-за меня? — улыбнулся Олег. — А что я такого сделал?

Девушка фыркнула что-то в ответ и побежала вперед по коридору.

Следователь с интересом вошел в приемную вдовы.

— Любовь Сергеевна, он уже здесь, — дрожащим голосом говорила в телефон помощница. — Хорошо, передам. — И, подняв голову, строго обратилась к Олегу: — Ждите, вас сейчас вызовут.

Мочалов усмехнулся про себя: вдова набивает себе цену! Минут пятнадцать он переминался с ноги на ногу, разглядывая интерьер приемной, включавший кадку с пальмой — драценой. Наконец на столе брякнул телефон: высочайшая особа изъявила желание видеть следователя.

— Проходите, — кивком указала помощница, распахивая перед ним дверь.

Следователь вошел в кабинет. Напротив него, за широким офисным столом в высоком кресле восседала (не сидела, а именно восседала, как на троне) элегантная, красивая светловолосая женщина. На ней был черный костюм, и Мочалову невольно пришла на ум дурацкая реклама шампуня от перхоти… Он улыбнулся. Ни одна жилка не дрогнула в лице красавицы, она смотрела на следователя в упор и молчала.

Когда на вас пристально смотрит молодая, очаровательная дама, вы невольно чувствуете себя провинившимся. Мочалов развел руками:

— Здравствуйте, Любовь Сергеевна, я следователь межрайонной Таганской прокуратуры Мочалов, рад с вами познакомиться. — Он полез было в карман за удостоверением, но вдова его перебила:

— Ваша фамилия от слова «мочалка» очень вам идет! — с уничижительной любезностью заявила она.

Следователь опешил. Он ожидал прохладного приема, но вдова как-то уж чересчур лихо рванула с места в карьер. Теперь Мочалов был уверен, что она специально дожидалась, когда он первым начнет говорить, чтобы оборвать его.

— Да я не… — хотел ответить он, но Любовь Сергеевна снова осекла его:

— Как вы посмели распускать сплетни у меня за спиной? Для чего вы сюда явились? Третировать моих сотрудников своими сексуальными фантазиями? Вас надо обследовать у психиатра! Кто вас подослал сюда с ворохом грязных бредней обо мне? Отвечайте! — прикрикнула она.

Мочалову стало смешно:

— Извините, вы немного перегибаете палку…

Она снова заткнула ему рот:

— Вы приставали к девушкам, запугивали их, вы посмели расспрашивать моих сотрудников о моей личной жизни! Имейте в виду, это вам даром не пройдет. Если вы продолжите проявлять интерес к моей персоне, в следующий раз вы будете говорить не со мной, а в суде с моим адвокатом! Извращенец! Я никогда не позволю вмешиваться в мою личную жизнь и распускать обо мне грязные сплетни сексуального характера. Советую вам держаться от меня подальше. Я все сказала, можете быть свободны.

Она жестом указала ему на дверь.

Мочалов рассмеялся.

— Да-а, я многое слышал за свою жизнь, но такого еще никогда, — качая головой, признался он. — Любовь Сергеевна, только один вопрос: где сейчас можно найти бывшего шофера вашего мужа?

Ее глаза полыхнули огнем.

— Вы, я вижу, меня не поняли? — угрожающе сказала она.

— Любовь Сергеевна! Это вы не понимаете, что происходит. Мы здесь не в игрушки играем. Я провожу официальное расследование…

— Моей личной жизни? — усмехнулась вдова.

— …И у меня складывается впечатление, будто вы от меня что-то скрываете. А когда женщина что-то скрывает, это уже подозрительно.

— А у меня складывается впечатление, будто вы меня преследуете, — ответила она с наигранной любезностью.

— Ну такая великолепная женщина, как вы, должна привыкнуть к преследованию, — пошутил Мочалов. — Меня интересует бывший водитель вашего мужа. Вы знаете, как его зовут?

Любовь Сергеевна пожала плечами:

— Разумеется.

— И как?

— Петр. Кажется, Лежнев.

— Он ведь работал на вас, до того как стал работать у вашего мужа?

— Вы так хорошо информированы обо всех моих делах, что вполне можете обойтись без моей помощи, — с издевкой ответила Кричевская.

— А вас не удивляет, почему я разыскиваю Лежнева?

— Меня трудно чем-либо удивить.

Мочалов подумал, что тут она, пожалуй, сказала правду.

— Значит, вы не знаете, где сейчас Лежнев?

Вместо ответа Кричевская отодвинулась вместе с креслом назад и положила ноги на стол. Покачивая вправо-влево узкими, маленькими ступнями, она рассматривала следователя с издевательской улыбкой и молчала. Она знала, что у нее великолепные ноги и что, когда она сидит вот так, откинувшись назад, собеседнику напротив видны ажурные резинки ее чулок.

Мочалов опустил глаза. Стараясь не смотреть в ее сторону, спросил:

— Как долго Лежнев работал у вас? Я имею в виду, вашим личным водителем?

— Не помню, это было давно, — с издевательской любезностью ответила вдова.

— Как он попал к вам на работу? Вам его кто-то порекомендовал?

— Мне его порекомендовала Алсу.

Мочалов поднял глаза, уставился, как загипнотизированный кролик, в ажурные резинки ее чулок, наконец нашел в себе силы поднять глаза выше и посмотреть на развалившуюся в кресле зеленоглазую валькирию.

— Это какая Алсу? Та самая, певица?

— Угу, — подтвердила Кричевская. — Можете ей позвонить и спросить.

— И ее номер вы мне можете дать?

— Конечно. Спросите у моей помощницы Аллы, она вам его даст.

— Хорошо, я ей позвоню.

Вдова кивнула: звони, звони…

— Значит, вы не знаете, где сейчас ваш бывший водитель?

Она отрицательно покачана головой.

— Вы видели его после смерти вашего мужа?

— Нет.

— А когда вы его видели последний раз?

— Утром в день аварии. Он заехал за мужем, как обычно, в восемь утра.

Мочалов подумал: она врет. В анонимке сообщалось, что ее видели с водителем через пару недель после смерти мужа.

— Вы говорите по-французски? — спросил он.

— Это что, тоже входит в ваше расследование? — удивилась вдова. — Мне этот вопрос кажется лишним. Какое отношение он имеет к водителю моего мужа?

— Вы не станете отвечать?

— Нет, не стану.

— Почему Лежнев перестал работать у вас и стал работать у вашего мужа?

— Спросите об этом его самого.

— Лежнев работал у вас по официальному трудовому договору?

— Этот вопрос к моему бухгалтеру.

— Вы видели его документы?

— Чьи, Лежнева? Это все вопросы к бухгалтеру, меня это не касается.

— Вы знали, что он гражданин Франции?

Кричевская запнулась.

— Не поняла вопроса. Лежнев — гражданин Франции? Откуда вы взяли?

— Знали или нет?

— Нет.

— А ваш муж?

— Не знаю! — с раздражением ответила она, выпрямляясь в кресле и садясь по-человечески. — Спросите мужа. Он мне не отчитывался в своих делах.

— Ни вы, ни ваш муж не знали, что Лежнев — иностранец?

— Нет!

— А ваша подруга Алсу тоже не знала?

— Спросите у нее.

— Это странно, согласитесь. Или, может, вы знаете, но не желаете говорить?

— А как хотите, так и понимайте, мне наплевать, что вы думаете.

— Очень жаль. — Мочалов пожал плечами.

Вдова взяла со стола длинный карандаш.

— Можно мне тоже задать вам один вопрос? — сказала она.

Следователь кивнул, обрадовавшись, что Кричевская неожиданно пошла на контакт:

— Да, задавайте.

Она показана ему карандаш:

— Скажите, что это?

Олег растерялся. Недоуменно ответил:

— Это? Карандаш.

— Нет, это я. А вот это, — вдова взяла из подставки обломок старого карандаша и продемонстрировала его Мочалову, — вот это ты.

Она сравнила оба карандаша, новый и старый.

— Чувствуешь разницу? — Она отложила длинный карандаш, сжала обломок старого карандаша в длинных красивых пальцах, с треском переломила его и бросила в корзину для мусора, присовокупив: — Туда тебе и дорога. Пошел вон, мусор…

И уставилась на Мочалова зелеными, бедовыми глазами, ожидая его реакции.

Наверное, по такому же принципу действовали мифические сестры с Лысой Горы, когда тыкали булавками в живот восковому человечку и наговаривали вполне конкретные проклятия. Ритуал бессмысленный, но небезвредный.

Чувствуя, как кровь прихлынула к лицу, Мочалов мысленно сосчитал до десяти, но мысли прыгали, а сердце бешено стучало от желания съездить по морде этой наглой, холеной, самодовольной бабенке.

Съездить так, чтобы в ушах у нее зазвенело.

Наверное, именно этого она и хотела добиться. Отличная бы вышла сенсация: сотрудник прокуратуры нападает на женщину в ее кабинете. Как раз для желтой прессы.

— Пройдемте, — произнес за спиной Мочалова верзила в униформе охранника.

Мочалов даже не заметил, когда верзила вошел в кабинет. Он поднялся и, чувствуя звон в ушах, сказал, повернувшись к вдове:

— Вы, я вижу, женщина без комплексов. Зачем же тогда скрывать, что водитель вашего мужа Лежнев был вашим любовником и вы встречались с ним и до, и после смерти мужа? Победа вам к лицу! Вы встречались с Лежневым в ресторане «Старый Токио» и щебетали с ним по-французски, но при этом, оказывается, не знали, что простой русский шоферюга — парижанин Пьер Луи Леже? А может, вы и сейчас еще с ним встречаетесь?

Кричевская стала белее мела, словно ей врезали под дых, а еще через мгновение стала пунцовой. Ноздри ее задрожали от ярости. Вскочив, она запустила в следователя подставкой для ручек и закричала, топая ногами: «Оставьте, оставьте меня в покое, я не хочу обсуждать с вами мою личную жизнь! Вы мне омерзительны, отвратительны, я не хочу вас видеть, не хочу слышать ваш голос! Вы не имеете права давить на меня. Ничтожество, хам, извращенец…» Кажется, она даже угрожала.

— Пройдемте! — на этот раз злобно сказал ему верзила в униформе.

На ее крик сбежались сотрудники из соседних кабинетов. Все стояли с испуганными лицами и не знали, как себя вести, а она кричала и кричала. Врач дал бы ей пощечину, но в этих коридорах никто не посмел бы этого сделать.

Воспользовавшись суматохой, Мочалов ретировался, подчинившись верзиле, мягко, но настойчиво подвигавшего его к выходу.

Выйдя на воздух после разговора со вдовой, следователь испытывал одно желание: пойти выпить пива, что он и сделал.

3

Еще накануне, отправляясь с проверкой в управление «Угры», он не имел собственного мнения по поводу анонимки. Сейчас, после знакомства с Любовью Кричевской, следователь был уверен, что в анонимке правда: произошло преступление.

Мочалов еще не мог сказать, какое именно преступление, ведь вполне возможно, что гибель гендиректора в автокатастрофе использовалась лишь в качестве «шумовой шашки», чтобы привлечь внимание прокуратуры к делам, творящимся в «Угре». Очень даже могло быть, что речь шла о финансовых махинациях. Но и версию убийства исключать было нельзя.

Для начала Олег встретился с руководителем следственной комиссии, изучавшей ДТП на Рублево-Успенском шоссе. От руководителя комиссии потянулись ниточки в разные стороны: к молодому следователю, который первым допрашивал водителя Леже в больнице, к медперсоналу больницы, к сторожу строительного участка… Олег встретился и побеседовал с каждым.

Следователь рассказал Мочалову мелкие подробности, не вошедшие в протокол: что Леже говорил по-русски без акцента и, если бы не паспорт, он бы никогда не подумал…

Паспорт!

К сожалению, следователь не догадался сделать ксерокопии страниц, только переписал паспортные данные Леже, да и то — со слов самого Леже, ибо в паспорте, разумеется, ни слова по-русски, все на французском. А следователь в школе изучал английский. И оригинальное написание имени-фамилии водителя на французском языке он тоже не догадался списать, а только по-русски: Пьер Луи Леже. И не запомнил, каким числом была открыта виза. Что виза была, это следователь помнил хорошо, ему любопытно было самому взглянуть, как выглядит виза Российской Федерации.

— Ну и как?

— Мощно! Двуглавый герб, все дела…

Заведующая отделением травматологии районной больницы предоставила Мочалову выписку из медицинской карты больного, по счастью не уничтоженной по истечении срока: обычно такие карты хранятся не больше полугода, ведь архив больницы не резиновый. Мочалов с интересом изучил перечень травм, полученных Лежневым-Леже: сотрясение мозга средней тяжести, множественные ушибы, ссадины, перелом правой ключицы… Учитывая, что машина превратилась в груду металлолома, водитель отделался царапинами.

— Его спас ремень безопасности, — сказала врач. — Перелом ключицы, кстати, произошел оттого, что ремень во время удара буквально врезался в плечо водителя.

— А если бы он не был пристегнут?

Врач красноречиво развела руками.

Мочалов внимательно изучил отчет эксперта. Оказалось, сидевший на пассажирском сиденье Завальнюк пристегнут не был.

— Водитель тогда сказал, что шеф никогда не пристегивался, — объяснил молодой следователь.

— А родственники? Родственников, надеюсь, не забыли спросить, пристегивался он обычно или нет?

В качестве показаний родственников фигурировали только показания жены Завальнюка — Любови Кричевской. Она подтвердила, что муж никогда не пользовался ремнями безопасности.

Мочалов пошел дальше. Он узнал, что Завальнюк был женат на Кричевской вторым браком и что в Москве проживают его первая жена и дочь. Олег наведался к ним, но обе женщины сказали то же самое: Завальнюк по русской привычке полагался на авось, о такой ерунде, как ремни безопасности, не думал. Правда, заметила жена, Егор Ильич ездил всегда аккуратно.

— Что вы имеете в виду? Гонки не любил?

— Не любил пустой риск, ездил осторожно. Водителей выбирал.

— А с какой скоростью он обычно ездил?

— Сто — сто двадцать. Для него это нормально, но водители у него всегда были профессионалы.

Все вышесказанное внешне не противоречило обстоятельствам катастрофы, и все же оставались мелкие нюансы… Если Завальнюк всегда осторожно подходил к выбору шоферов, как мог к нему затесаться Лежнев-Леже? Вообще кто он такой?

По телефону певицы, предоставленному помощницей Кричевской, женским голосом отвечал автоответчик: «Спасибо за звонок, к сожалению, не могу вам ответить. Слушайте мои песни, и в них найдете ответ. Тоже вас люблю. Ваша Алсу». Прослушав эту запись с десяток раз, Мочалов раз и навсегда возненавидел творчество модной певицы. Разыскать ее следы в Москве оказалось труднее, чем попасть на прием к президенту. С точки зрения алиби Кричевская использовала стопроцентный вариант: следователь мог потратить год на поиск свидетельницы…

Никакой информации на Лежнева-Леже найти не удавалось. Переписка с консульским отделом посольства Российской Федерации в Париже отняла у Мочалова почти месяц. Он отправил запрос, когда и на какой срок посольство РФ в Париже выдало в прошедшем году визу французскому гражданину Пьеру Луи Леже. Ответа пришлось ждать так долго, словно адресат находился на Марсе. Наконец долгожданное письмо за подписью секретаря посольства дотелепалось до Таганской прокуратуры. Мочалов с нетерпением вскрыл его и, что называется, обломался: посольство РФ в Париже сообщало, что не выдавало в минувшем году визу упомянутому гражданину Франции. Правда, в письме содержалась подсказка: секретарь посольства напоминал следователю, что подобную визу гражданин Франции теоретически мог получить в любом консульском отделении посольства РФ за границей, и не только во Франции, но и в других странах мира.

Это, конечно, было здорово: писать во все консульские отделения РФ, рассеянные по глобусу!

А если этот Леже открыл российскую визу на атолле Токелау?

Ладно! Мы пойдем другим путем, как говорили деды… Мочалов сделал запрос в Российское отделение Интерпола, прося помощи в установлении личности человека, о котором было известно немногое: гражданство, иностранное имя-фамилия в русской транскрипции да внешние данные. Ну и еще примерные сроки пребывания в пределах нашего отечества. Он сам удивился тому, что ответ пришел неожиданно быстро. Леже был идентифицирован.

Им оказался тридцатитрехлетний владелец автосервиса в пригороде Парижа — Бобиньи, прибывший в Россию в статусе бизнесмена в мае, а убывший обратно во Францию в сентябре минувшего года. Стало быть, приехал, поработал шофером, попал в аварию и — уехал.

И тут Мочалову пришла в голову одна безумная идея…

Над Дмитровским полигоном висел густой весенний туман. Пахло свежевспаханной землей и бензином. Мимо мокрых, пустых трибун с тракторным ревом проносились лишенные глушителей автомобили.

— Как мне найти Аксенова? — перекрикивая шум, спросил Мочалов у проходившего мимо человека.

Человек в грязном комбинезоне неопределенно махнул рукой в сторону полукруглого ангара:

— В гараже спросите!

Мочалов кивнул.

Испытательный полигон научно-исследовательского института автомобильной промышленности был похож на поле танкового сражения, всхолмленное буграми и иссеченное буераками. В тумане там и сям пестрели среди поля красно-белые полосатые тумбы. Мочалов хотел было пройти через поле напрямки, но тут же едва не угодил под колеса невесть откуда выскочившей «Нивы» и был обруган свирепым водителем в защитном шлеме. Получив массу впечатлений, Олег дал кругаля, обошел поле вдоль трибун и добрался наконец сразу до гаражей. На синей металлической двери висела аккуратная, написанная маслом от руки табличка: «Толкни меня». У людей, обретавшихся за этой дверью, имелось чувство юмора, что вселяло оптимизм.

Мочалов последовал их доброму совету — толкнул дверь.

Человек, которого он искал, стоял над открытым капотом автомобиля, состоящего из металлического скелета и двигателя, и с видом хирурга обтирал руки ветошкой.

— Здравствуйте! — окликнул его следователь.

Тот обернулся и неопределенно кивнул. Подойдя ближе, Мочалов рассмотрел на лице Аксенова сеточку белесых мелких рубцов — следов старой аварии.

— Валентин Петрович? Это я вам звонил вчера, — протягивая руку, представился он.

Аксенову на вид было лет шестьдесят. По-цыгански кудряв, черноволос и кареглаз и, как рассказывали о нем, вспыльчив и горяч тоже по-цыгански. Родом он был с Кубани, из казацкой станицы под Армавиром, за свою жизнь сменил много профессий: был гонщиком, каскадером, тренером, работал в кремлевском гараже, водил «Чайку», на сочинской даче Брежнева заведовал личным гаражом генсека. Мочалову его посоветовали как лучшего специалиста в своей области.

— Можем мы с вами в каком-нибудь спокойном месте поговорить? — надрывая горло, прокричал следователь.

Рядом с оглушительным визгом работала электродрель, рассыпая во все стороны бенгальские искры.

Аксенов огляделся по сторонам, бросил ветошку в ящик с инструментами и кивком пригласил следователя идти за ним. Они вышли из гаража, прошли сотню метров, снова вошли в гараж, но уже с другой стороны ангара, и поднялись по металлической лестнице в стеклянную будку, похожую на кабинку спортивного комментатора. Отсюда был виден весь полигон.

Мочалов расстегнул папку и разложил на столе перед Аксеновым фотографии с места аварии:

— Иван Сергеевич порекомендовал мне обратиться именно к вам. Он помнит, как вы ему тогда помогли. Привет вам передает.

— Спасибо, и вы ему от меня передавайте.

Аксенов пошарил в кармане серой спецовки, нашел очки и с интересом стал рассматривать снимки. При виде груды обломков, оставшихся от «лексуса» Завальнюка, он сочувственно покивал головой:

— М-да…

— Валентин Петрович, вот вы самый опытный человек, скажите, на ваш взгляд, могла эта авария произойти неслучайно? Мог водитель совершить такой наезд с целью убийства пассажира?

Аксенов молча рассматривал фотографии. Мочалов не торопил его.

— Трудно сказать, — наконец произнес механик. — А где сейчас обломки машины?

— Ржавеют на стоянке, коли уже не попали в металлолом. Если нужно, я постараюсь их вам сюда доставить.

— Автогеном резали?

— Пришлось. Иначе тело никак не могли извлечь.

— Комиссия на месте аварии работала?

— Да. Вот их отчет, я вам могу оставить копию. Я, знаете, не специалист…

Аксенов взял из рук следователя папку, внимательно прочитал экспертный отчет. Отложил папку в сторону. Подумал.

— Нет, — сказал он. — Я думаю, вряд ли.

— Что — вряд ли?

— При таких условиях совершить умышленный наезд? При почти нулевой видимости, ночью?.. Чистое самоубийство.

— Но теоретически? Хотя бы чисто теоретически?

Аксенов снял очки. Потер переносицу.

— Ну не знаю. Чисто теоретически многое можно допустить. Чисто теоретически вон ученые говорят, что через пятнадцать лет на нас метеорит упадет и Земля погибнет. Так что, думаете, он упадет? Навряд ли. А почему? Потому что вероятность напрямую зависит от количества аналогичных случаев. Вы мне можете привести аналогичный пример катастрофы?

Мочалов отрицательно покачал головой.

— Вот и я тоже, — подтвердил Аксенов.

— То есть вы уверены на все сто, что это несчастный случай?

— На девяносто пять, — поправил Аксенов. — Еще процентов пять — серая зона. Как на детекторе лжи. Может, так, а может, и эдак… Трактовать можно по-разному.

— То есть в принципе в порядке бреда можно допустить, что нашелся такой водитель, который согласился за огромную сумму рискнуть здоровьем и совершить такой наезд? — упрямо гнул Мочалов.

Аксенов, глядя на него, даже рассмеялся.

— Я свое, а вы свое?.. Говорю же, допускать можно всякое, но в жизни такого не могло быть. Жизнь — это жизнь.

— Почему не могло быть?

— Во-первых, водитель рисковал нездоровьем, он жизнью рисковал.

— Допустим, нашелся такой.

Аксенов скептически покачал головой:

— Ну тогда он бы там и остался.

— То есть?

— Не выжил бы. Рисковать мог кто угодно, любой дурак, самоубийца, шизофреник, дай ему денег, мог бы пойти на такое. Если, как вы говорите, допускать в порядке бреда…

— Ну?

— Ну пошел и погиб… Это обязательно. Но весь фокус в том, что он выжил. Вот что странно. Выжил, и даже не в инвалидном кресле остался, остаток жизни через трубку лекарства сосать, а даже остался здоров. Что такое перелом и сотрясение мозга? То же самое, что с велосипеда упасть. А он вышел из-под ножа. Выскользнул, как глист. Вот в чем фокус! Да если бы такой водитель нашелся, я бы его вам по имени назвал. Но я вам повторяю: таких нет. Вот здесь у нас все лучшие водители, чемпионы собрались, и что? Ни один из них на такое неспособен, ни-ни!

— Какая же тогда квалификация должна у водителя быть?

Аксенов с досадой хлопнул себя рукой по колену:

— Да не квалификация у него должна быть, а фамилия!

— Какая?

— Шумахер! Микки Сало! Вильнев! Один хрен, главное, что фамилия! А у нас таких фамилий нет.

— То есть он гонщиком профессиональным должен быть?

Аксенов неохотно кивнул: да, мог быть гонщиком.

— У нас таких нет, — повторил он. — На всю страну два нашлись: Коля Фоменко, который на телевидении, и с ним еще другой… И те катают на свой страх и риск за германскую команду, и те на подхвате, а не в основном составе, и не на «Формуле», а в классе «жэ-тэ». Вот я вам двоих назвал, можете их проверять.

Мочалов усмехнулся:

— Проверять я их не буду, за рулем не они были. Ну, а если гонщика нашли за границей? Профессионала? Тогда можно предположить?

— Иностранец? — Аксенов поморщился. — Ну-у это уже полный бред. Можете себе предполагать что хотите, но это то же самое, что нанять Роналдо, чтобы он зафутболил мяч со взрывчаткой вам в окно.

Мочалов рассмеялся, представив себе бразильца за этим неблагодарным занятием. Аксенов тоже усмехнулся. Сравнение с Роналдо ему самому понравилось.

— Вот он, наш чемпион, — показал он Мочалову на выходе из ангара парня в оранжевом комбинезоне, того самого, что обложил следователя трехэтажным матом на полигоне.

Теперь парень грыз яблоко с таким видом, будто ничего не произошло.

— Эй, Костя, — окликнул его механик, — пятьсот тысяч баксов хочешь заработать?

Костя недоверчиво ухмыльнулся.

— На «лексусе» ночью в бульдозер на скорости сто двадцать кэмэ врежешься? С условием, чтобы пассажиру крышка на месте, а ты как огурчик.

Костя добродушно отправил механика на три буквы.

— Что? Пол-«лимона» не хочешь заработать? — подколол Аксенов.

— А на хрена они мне в могиле?

Аксенов проводил Мочалова до конца трибун.

— Скажите, а какие приготовления мог делать водитель, если все же он решил совершить такой наезд? — спросил следователь.

Пожилой механик ответил:

— Как каскадер, он должен высчитать траекторию до миллиметра.

— Место аварии должен досконально изучить? — подсказал Мочалов.

— Да, и место, и время, все рассчитать… Условия видимости, скорость и направление ветра.

— А вы мне можете теоретически такой расчет составить?

Аксенов махнул рукой:

— Нет, ну Иван Сергеевич знал, кого мне подсунуть! Неугомонный ты парень, я вижу!

— Есть немного, — согласился Мочалов. — Так договорились? Я вам подробный план местности, метеосводку на то число, время захода солнца… Что там еще? А вы поставьте себя на место водителя.

Аксенов только головой покачал:

— Как хочешь, я тебе все составлю, но учти: за руль никто из моих парней не сядет. А без имитации грош цена всем теоретическим выкладкам. Ты мне экспериментально докажи, тогда поверю.

— А у вас тренажерного манекена разве нет? — поинтересовался следователь.

В его представлении эксперимент должен был проходить примерно так: напичканные датчиками манекены запихиваются на пассажирское и водительское сиденья, разгоняются до нужной скорости и врезаются в бульдозер. При этом датчики фиксируют, какой силы удар приходился на разные точки манекенов… В чем там по физике измеряется сила? В килоджоулях, что ли…

Аксенов захохотал, словно ему анекдот рассказали:

— И что, ты мне джип «лексус» девяносто девятого года выпуска предоставишь, чтобы мы его тут всмятку?.. Какие манекены? Брось ерунду пороть, ребята своими же костями будут твои килоджоули измерять. Потому-то я тебе и говорю: за руль никто из них не сядет.

Махнул Мочалову на прощание и направился обратно к ангару.

4

Ремонтные работы на отрезке шоссе, где разбился «лексус» Завальнюка, давно завершились. Место происшествия изменилось до неузнаваемости. Шоссе расширилось, сгладились кюветы, исчезли росшие по обочинам кустарники. Трудно было даже в памяти восстановить ландшафт местности, где произошла катастрофа. Там, где стояли строительные вагончики, теперь возвышался рекламный щит компании, выпускающей моторное масло. Багровый диск солнца опустился за горизонт. Мокрое после дождя шоссе отливало кровью. Мочалов остановился под щитом, вышел из машины, огляделся. Мимо на большой скорости с воем проносились грузовые фуры. На противоположной обочине шоссе, на том месте, где страшный удар разорвал «лексус» Завальнюка почти пополам, Мочалов приметил слева на обочине металлическую оградку с корзиной живых цветов. «Явно не веселая вдова их принесла, — подумал он. — Может, первая жена или дочь? Вряд ли у покойного оставались другие поклонники».

Значит, бульдозер стоял немного впереди, где-то вон там, сразу за поворотом… И какой олух царя небесного там его бросил? («Олух» — хорошее слово, оно означает «ослух», то есть неслух, то бишь личность, которой закон не писан, ослушника…)

Полтора года назад на развилке четырехрядного шоссе, откуда начинается разделительный барьер, стоял знак — ограничитель скорости до сорока километров в час. Трехкилометровый участок шоссе был закрыт, и поток машин, идущих со стороны Москвы, перестраивался на встречную полосу, что в принципе создавало потенциально аварийную ситуацию. В момент столкновения с бульдозером «лексус» Завальнюка превышал допустимую скорость в четыре раза. Водитель этого и не отрицал, ссылаясь на требование погибшего хозяина: «А мы что? Мы люди подневольные…»

Первым на место аварии прибежал сторож. От его вагончика до места катастрофы было метров сто. Сторож вызвал медиков и милицию, он же по горячим следам давал показания. Собирая данные для составления расчетного плана катастрофы, Олег Мочалов решил уж заодно наведаться и к сторожу, живущему в соседнем дачном поселке, километрах в двух от места аварии. Сторожа Мочалов застал на приусадебном участке за оздоровительным занятием: сторож колол дрова. Деревянный дом, стоявший на краю деревни, выгодно отличался от соседних развалюх: крепкий, ладный, с банькой в яблоневом саду, с резной деревянной беседкой, в которой летом одно удовольствие пить чай с вареньем или спать на раскладушке, накрывшись байковым одеялом. В конце сада виднелись крыши аккуратных ульев — отставник держал пчел.

По талым сугробам возле сарая гуляли хохлатые рыжие куры, каких Мочалов никогда раньше не видел.

— Это порода такая? — спросил он, кивая на хохлушек.

— Порода, — нехотя процедил сторож, но по-кулацки не стал делиться информацией: что за порода и какой с нее доход, мясом или яйцами…

Судя по защитному френчу, сторож был военным пенсионером. Мочалов поинтересовался его званием, — оказалось, полковник.

— Сельским хозяйством на пенсии занялись?

— Э, — отмахнулся полковник, — пошло оно все!.. Проживи попробуй теперь на одну пенсию.

— Чего жаловаться? — обводя взглядом просторы, сказал Мочалов. — Красота кругом. Свежий воздух, тишина, петухи поют. Живете барином.

Но отставника не привлекал образ жизни философа.

— Э! — с еще большим раздражением повторил он, сплевывая себе под ноги. — Колхоз и есть колхоз! В Америке полковник армии в отставке знаете как живет? Дом на выбор в любом штате, хоть на берегу океана, на Гавайях. Катер свой, его мать… А тут всю жизнь как собака, и на старости лет в говне приходится возиться. Ни кола своего, ни двора!

«Допустим, насчет «ни кола ни двора» — это ты, дядька, загнул», — подумал про себя Мочалов, но с людьми, которые считают себя несправедливо обиженными судьбой, долго спорить о жизни он не любил.

Отставник приглашать гостя в дом не стал. Говорили, сидя на бревнах.

Полковничья жинка, услышав лай собаки во дворе, выглянув в окно, увидела незнакомца и, заподозрив нехорошее, вышла во двор, якобы подсыпать курам зерна. Не здороваясь, остановилась шагах в трех от мужчин, бросила под ноги в грязь горсть крупы:

— Цып-цып-цып! — а сама ловила на лету каждое слово, исподлобья поглядывая то на мужа, то на Мочалова.

Полковничиха была худая, дерганая, в брюках в обтяжку, с подведенными синей тушью глазами, что делало ее лицо еще злее и непривлекательнее.

— Значит, прошлым летом вы работали охранником на дорожном участке? — спросил Мочалов. — Один?

— Нет, на пару с одним местным. Ночь я, ночь он. Он-то по характеру бывший спортсмен и отсидеть успел, но вот устроился же в охрану. — Полковник развел руками. — Связи иметь надо. Это честному человеку работу не найти, а такой гниде… Запросто!

— А помните день, когда авария произошла? Когда человек погиб, помните?

— Еще бы! Я дежурил. В девять вечера заступил, а около одиннадцати ка-ак громыхнет! Я подумал: взорвалось. Там у нас газовый баллон был, так я подумал: ну, блин, баллон взорвался! Выскочил, гляжу, а это на дороге.

Отставник помолчал.

— Покойника, Завальнюка, здесь многие знали, — сказал он. — Как он приехал в соседнюю Жуковку жить, так сразу нам и воду подвели, и газ, и дорогу заасфальтировали… Такие люди просто так не погибают, — философски добавил полковник.

Мочалов прикинулся шлангом:

— Думаете?

— Конечно, убили его, — хмыкнул отставник.

— Да кто?

— Понятно кто… Известные силы…

Полковничиха закашлялась, словно подавилась костью. Мочалов понял: это она сигнализирует супругу, чтобы меньше трепался.

— А что, может, видели что подозрительное на дороге, а? — опросил Мочалов.

— Может, и видели, — уклончиво ответил полковник.

— А поконкретнее? Что?

Полковник усмехнулся:

— Приходил уже ко мне один следователь. Салажонок… Протокол составлял. Что попусту трепаться? Дело-то закрыто…

Он сплюнул себе под ноги. Гаркнул на собаку: «Пшла!» — и псина, поджав хвост, замолкла и юркнула в будку. Испуганно поглядывала, высунув нос, на хозяина и подозрительно — на следователя.

Мочалов понял, что полковник что-то знает и недоговаривает. Может, желает, чтобы его поуламывали. Шишкой на ровном мечте себя почувствовал.

— Так что? Замечали что-то подозрительное? — повторил Мочалов.

Полковник еще думал, говорить или нет. Следователь посмотрел на часы, поднялся:

— Вы извините, некогда мне ждать. Если что-то вспомните, звоните, а мне еще сегодня к вашему напарнику заехать надо.

Это решило дело: полковник не захотел упустить роль свидетеля.

— Э, да чего вам к нему ездить, разве он что скажет? Да и не видел он ничего…

— А кто видел? Вы?

Полковник утвердительно кивнул:

— Я.

Мочалов снова сел рядом с ним на бревно. Полковничиха придвинулась ближе на шаг, уже не скрывая своего интереса к разговору.

Отставник рассказал: за пару дней до того, как произошла авария, вечером — чуть позже девяти, едва он заступил на свое дежурство, — приехал шофер Завальнюка на хозяйском джипе. Поставил машину впритык с бульдозером, сам вышел и на четвереньках стал ползать по земле, будто что-то искал. Сторож заметил его, высунулся из вагончика, крикнул: «Эй! Чего надо? Не положено здесь находиться посторонним!» Шофер Завальнюка крикнул в ответ: «Визитку выронил, на глаза не попадалась?»

В принципе машину Завальнюка в округе знали, как знали и то, что почти каждый день ее хозяин курсирует мимо по маршруту Москва-Жуковка-Москва.

Сторож вышел из вагончика, подошел к джипу, огляделся по сторонам, потрепался с водителем, даже покурили вместе… Водитель Завальнюка объяснил, что проезжал здесь сегодня днем, останавливался и обронил где-то в этом районе сумку-визитку, а в ней документы, деньги. Вдвоем они обшарили обочину. Никакой визитки не нашли. Сторожу в конце концов надоело, он ушел в вагончик и только время от времени выглядывал и видел, как шофер Завальнюка на карачках исследует рытвины вдоль шоссе. Часа два он там провозился, пока не стемнело. Когда сторож услышал, что хлопнула дверца машины, он высунулся из вагончика, крикнул: «Ну что? Нашел?» Водитель ответил: «Нет, чтоб его черт!» — сел в джип и уехал в сторону Жуковки.

На этом бы все странности и закончились. В следующее дежурство полковника произошла авария. Ночь прошла в суматохе. Сторож раз пять рассказывал разным чинам о том, что случилось, потом до него добрались журналисты… И как-то так вышло, что полковник уже только дома, придя в себя после пережитых волнений, вспомнил о том, как накануне перед аварией на том же самом месте водитель Завальнюка ползал на коленках в поисках сумки-визитки. Полковнику это показалось зловещим совпадением. Мысли его двигались примерно следующим образом: «Так вот живешь-живешь и не знаешь, когда конец…»

Еще вчера на этом месте стояла новенькая машина стоимостью в три таких, как у полковника, дома. А сегодня ее режут на металлолом и по кускам извлекают из обломков железа то, что еще накануне было хозяином… Брр!

Само собой, слух о несчастье быстро облетел всю округу, и несколько дней смерть Завальнюка была главной новостью.

— Так вот, — продолжал отставник, — я бы ничего такого и не подумал, но пришел ко мне в вагончик вечером этот спортсмен, мой напарник. Я еще подумал, что он песок красть приехал. Сели мы с ним, заговорили про аварию. И тут он взял и проговорился под этим делом, — подполковник щелкнул себя по шее, — что за неделю — за две до аварии видел кого-то ночью на шоссе, на том месте, где все произошло. Приезжал, говорит, раза три ночью кто-то. Свою машину оставлял с выключенными фарами вдалеке, пешком возвращался назад и ходил взад-вперед, взад-вперед. Будто мерил что-то шагами, говорит. А этот спортсмен, конечно, не такой, чтобы выйти к нему, подойти, поинтересоваться: так и так, товарищ, что ты тут ошиваешься?

— И он не знает, кто приезжал?

Полковник покачал головой:

— Нет, не знает. Сидел, как мышь под метелкой, только в окно выглядывал, боялся носа высунуть.

— Ясно, — кивнул Мочалов. — Ну, а вы что же? Почему не сообщили сразу?

— А никто меня и не спрашивал, — пожал плечами полковник с таким видом, словно хотел сказать: вам надо, вы и приезжайте.

— Вот и теперь нечего языком ляпать! — сварливо бросила в их сторону полковничиха, вытирая руки о бока заношенной кофты. — Ничего мы незнаем. Сами пускай разбираются, а ты в это дело не суйся. Кто тебя вечно за язык тянет?

Полковник отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи.

— Вы со мной можете сейчас подъехать на место аварии? — попросил следователь. — Уточнить бы кое-что…

— Беды на нашу голову захотел! — всплеснула руками полковничиха, увидев, что муж садится в машину следователя.

Мочалов высадил его на шоссе под рекламным щитом.

— Все теперь поменялось… Можете вспомнить, где примерно тогда кончался асфальт и начиналась грунтовая дорога?

Полковник обладал профессиональной памятью на такие детали. Он без колебаний определил, где и что находилось на этом месте год назад. В руках Мочалова был план дорожно-строительных работ на этом участке, полученный им в РСУ. Полковник, глядя то на план, то на шоссе перед собой, рассказал, как выглядело в то время дорожное покрытие, где был асфальт, где — несколько метров гравиевой щебенки, откуда начинался отрезок песчаного грунта. Мочалов помечал все на плане. Бульдозер он отметил жирным крестом. Он стоял с краю на грунтовой дороге, которую и дорогой нельзя было назвать.

— А что, объездного пути в сторону Москвы не было? — поинтересовался следователь. — Почему не закрыли участок для транспорта?

Оказалось, объезд был, да очень неудобный: почти двадцать пять километров крюка в противоположную от Москвы сторону. Этим объездом пользовались только грузовики, а водители на легковушках, да если еще кто торопился, ехали напрямую. Порой ползли прямо под колесами строительной техники. Именно для них и знак — ограничитель скорости поставили. Дорожникам это не нравилось, автоинспекторам тоже, все злились, но поскольку другого пути из Жуковки не существовало, а жили в дачном поселке сплошь одни шишки, то с этой ситуацией приходилось мириться.

Мочалов возвращался в Москву окрыленный. Через пару дней он отправил в Дмитров Аксенову необходимые данные для составления расчетного плана движения автомобиля в момент аварии. Он раздобыл все исходные данные: массу джипа, его скорость, метеосводку погоды со скоростью и направлением ветра, план местности с привязкой к сторонам света, в какой точке в этот момент находилось солнце, и еще многое другое…

5

Дело по факту гибели гендиректора «Угры» обрастало, что называется, мясом. Мочалов торопился, его подстегивал охотничий азарт.

Он побывал на радиостанции «Звездопад» и там собрал информацию о Лежневе: возник из ниоткуда, как черт из табакерки, и провалился в никуда. Возил хозяйку, был ее личным водителем. Кто, откуда? — тайна, покрытая мраком. Зеленоглазая мадам не из тех, кто позволяет своим подчиненным задавать себе вопросы. Единственное, что уточнил Мочалов: новый водитель появился у хозяйки в мае, а исчез в июне. А на Ленинском проспекте Лежнев объявился за пару месяцев до катастрофы… Июнь, июль…

А Завальнюк разбился девятого августа.

Мочалов не поленился и разыскал квартирную хозяйку, в чьих апартаментах обитал скромный водитель Лежнев. Выяснилось, во-первых, что за двухкомнатную меблированную квартиру на Новом Арбате скромный водитель платил в два раза больше, чем зарабатывал. Во-вторых, квартирная хозяйка была уверена, что сдает свою квартиру семье москвичей. Семья сняла квартиру на полгода в мае, но выехала в конце августа. Респектабельная пожилая еврейка не поленилась аккуратно переписать данные паспорта своей квартирантки, которая приходила к ней договариваться о найме квартиры. Мочалов долго ломал голову, думая, какая связь может быть между Леже и двадцатипятилетней замужней москвичкой Анной Григорович, имеющей трехлетнюю дочь?

Он разыскал эту Григорович по месту постоянной прописки. Когда ему открыла дверь знакомая с виду девушка в розовом халате и бигуди, он с первого взгляда не вспомнил, где с ней встречался.

— Это опять вы? — удивленно протянула девушка, и он вспомнил ее по голосу.

Анна Григорович работала на радиостанции «Звездопад» музыкальным редактором. В то время когда «Звездопадом» руководила Кричевская, Аня совмещала свою должность с обязанностями секретаря-референта хозяйки.

Однажды Кричевская вызвала ее в кабинет. Для острастки отчитала за какую-то провинность, как обычно. Затем подала ей газету «Из рук в руки», велела обзвонить подчеркнутые маркером объявления о сдаче квартир и срочно снять на полгода двухкомнатную квартиру в центре. Вопросы типа: а зачем?.. а как?.. — отметались как неприемлемые.

Аня потратила три личных свободных вечера на поиски подходящего варианта. Наконец решила, что квартира на Новом Арбате подойдет, только сомневалась, устроит ли Кричевскую запрошенная хозяйкой сумма. Она позвонила Кричевской домой. Та быстро согласилась со всеми условиями. Аня не посмела спросить: как быть с документами? Она подумала: у хозяйки, наверное, завелся любовник, иначе зачем ей эта квартира?

Вот так вышло, что она сняла квартиру на свое имя. Когда на следующий день Аня отчиталась Кричевской «о проделанной работе», та перебила ее:

— Я все поняла, достаточно. Сегодня передайте деньги хозяйке, а мне привезете ключи от квартиры.

Она протянула Ане два конверта:

— Это за аренду. А это ваша премия. Можете быть свободны.

Выйдя в коридор, Аня заглянула в конверт с премиальными и тихо ахнула: да-а, хозяйка умела преподносить сюрпризы!

Стоит ли удивляться, что все, кто знал Кричевскую, делились на два лагеря: ее горячих обожателей и не менее горячих ненавистников. Любовь Кричевская была омерзительной, но, когда нужно, умела притвориться приятнейшим человеком.

Станислав Беняш разыскал следователя самостоятельно. О существовании в орбите Завальнюка такой любопытной фигуры, как Стасик, Мочалов даже не догадывался, но на ловца и зверь бежит.

Стас сильно огорчился, узнав, что пропустил феноменальное зрелище: мадам Любовь в приступе дикой ярости… В тот день, когда следователь нанес визит на Ленинские горы, он не присутствовал в управлении и не мог воочию лицезреть эту картину. Когда Стас появился в офисе «Угры», коллектив из уст в уста полушепотом передавал впечатления от этого потрясающего спектакля. Стас, разумеется, огорчился, но ненадолго, взял судьбу в свои руки и отправился на поиски Мочалова.

Собственно, Стасик вообще не имел никакого отношения к управлению «Угры», ибо по профессии был кинокритиком, закончившим киноведческий факультет ВГИКа. Он вел свободный образ жизни, подвизался в нескольких журналах, тусовался в Останкине и на «Мосфильме», что-то писал, жил в основном по ночам, всех звезд называл по имени, со всеми был знаком, и с ним все здоровались за руку. С управлением «Угры» Стаса роднило канувшее в Лету счастливое прошлое. При жизни гендиректора Завальнюка он исполнял при нем роль литературного секретаря, а попросту говоря — живого путеводителя по богемной Москве.

Роль Вергилия Стасу очень импонировала, он исполнял ее с рвением, благодаря чему исковеркал Завальнюку жизнь, сам того не подозревая. После смерти хозяина синекура прекратила свое существование, и Стасу снова пришлось зарабатывать хлеб свой насущный в поте лица, но за время его службы в управлении «Угры» к фигуре Стаса Беняша привыкли настолько, что и спустя долгое время считали его своим. Стасик и там сумел со всеми сойтись, называл директоров по имени, здоровался за руку с охранниками, с видом сноба рассуждал о ценных породах древесины… И хотя за глаза над Стасиком подшучивали и считали идиотом, но без него скучали и искренне оживлялись, когда он время от времени забегал потрепаться и поделиться новостями.

Когда в кабинете Мочалова появился молодой человек в розовых джинсах, с пронырливыми глазами и экспрессивной жестикуляцией, Олег с первого взгляда принял его за «голубого» — и ошибся. Это был имидж, а не образ жизни. Розовые джинсы развалились на стуле, закинув одну руку за спинку, и принялись трепаться. Мочалов, слушая Стаса, думал: «Психопат и прилипала, надо гнать его в шею» — и снова ошибся.

Стасик преподнес ему такое, до чего сам следователь не докопался бы во веки веков. Стасик преподнес сенсацию.

С небрежностью заматерелого ньюсмейкера, рассматривая свои отполированные ногти, он бросил между делом, что делишки у супругов (имелись в виду Завальнюк и Кричевская) шли не очень, что Кричевская шпионила за мужем, а Завальнюк своей красавице жене, грубо говоря, изменял, чему сам Стасик не раз лично был свидетелем и, так сказать, «наперсником разврата».

Стасик знал все, назвал даже фирму, куда обращалась Кричевская с просьбой проследить за поведением негодяя мужа. Он рассказал, что Егор Завальнюк развелся со своей старой женой (Стасик ее называл мадам Завальнюк Первая) всего пару лет назад, когда у него завертелся бурный роман с Любовью Кричевской. Со старой женой он прожил душа в душу почти двадцать лет.

— Ну не стану утверждать, что Завальнюк не ходил на сторону, — доверительно сообщил Стасик, раскачиваясь на казенном стуле, — но с мадам Завальнюк Первой он был знаком еще с института. Плечом к плечу, как говорится, прошли огонь и воду, родили и вырастили дочь. Первая помогала Завальнюку сколачивать капитал, значит, что-то общее все же между ними было. Понятно, с возрастом она расплылась и постарела. Она из тех теток, что лишнюю деньгу постараются запрятать в чулок, а не потратить на пластического хирурга. В общем, Завальнюк бросил ее и женился на Кричевской.

Стас Беняш сделал смысловую паузу. Наклонившись вперед, понизив голос, проныл на одной ноте:

— Я вам скажу по секрету то, что мне рассказывала сама Завальнюк Первая: незадолго перед их свадьбой она приходила на смотрины к Кричевской. Могу себе представить! Вы же видели первую жену Завальнюка? Верка Сердючка в бриллиантах, а? Верно?

Мочалов усмехнулся: сравнение грубое, но суть верна.

— А Кричевскую видели? Кстати, вы в курсе, что она из тех самых Кричевских? — толсто намекая на тонкие обстоятельства, сказал Стасик.

— Из каких — тех самых?

— Ну-у… — разочарованный элементарной неосведомленностью следователя, протянул Стасик. — Кричевские! Это же потомственная номенклатура, МГИМО, Смоленская площадь, дипломатический корпус… Дядя работал с Громыко, а отец был послом во Франции, так что свое детство мадам Завальнюк Вторая провела на Елисейских полях.

— Так вот, не хочу уклоняться от темы, — сам себя перебил Стасик, — бывшая жена поехала на смотрины. Это, скажу вам, нечто. Кричевская в то время жила в специально снятой для нее квартире в «Агаларов-хаузе». Вы знаете, что такое «Агаларов-хауз»? — спросил он и, уже не надеясь на осведомленность Мочалова, сразу же прокомментировал: — Самые шикарные меблированные апартаменты в Москве. В миллион раз круче пятизвездочной гостиницы, даже ни в какое сравнение не идет. Тропический бассейн на первом этаже, сауна, турецкая баня, зимний сад, салон красоты… Живые цветы в холле, портье в черном костюме подает вам свежие газеты. Лифт поднимается прямо в квартиру — никаких лестниц, никаких встреч с соседями. Кстати о соседях: там живут Зураб Церетели, Борис Йордан, сам Арас Агаларов, банкиры, дипломаты… Однако я отвлекаюсь.

Так вот, мадам Завальнюк Первая приехала на смотрины молодой. Придирчиво осмотрела саму молодую, оценила интерьер ее квартиры, проинспектировала содержимое ее гардероба, холодильника — честное слово, не вру, заглянула даже в духовку! — и изрекла свой приговор: «Нехай женятся, Егор с ней долго не заживется! Очень скоро его потянет домой». Уходя, она напророчила: «Даю тебе год от силы!»

Мочалов усмехнулся. Стас подхватил его настроение:

— Вот-вот! Казалось бы, их даже на одну доску ставить нельзя. Но что вы думаете? Не проходит в законном браке и трех лет, как Завальнюк демонстрирует все признаки разочарования. Его потянуло назад в семью! Его потянуло к родной старой жене, к дочери и внучке! Он мечется, как мартовский заяц, между офисом и Большой Никитской, и у молодой жены возникают жуткие подозрения: а что, если ее благоверный бросит ее и со всеми своими миллионами вернется к прежней жене? Конец тогда роскошной, беззаботной жизни. А ведь она к ней так привыкла! Кричевская даже нанимает частного сыщика, и тот преподносит ей угрожающие факты: муж бывает в своем прежнем доме, а иногда даже остается там ночевать. Запахло разводом.

Мочалов сделал стойку:

— Что, все было так серьезно?

Стасик закатил глаза и покачал головой: очень, оч-чень серьезно.

— Скажите, Стас, а как вы лично относились к Любови Кричевской?

Стас ответил без раздумий:

— Сначала хорошо, затем нейтрально, затем она меня возненавидела, уж не знаю за что…

— То есть плохо?

Стас кивнул неопределенно.

— Любовь Кричевская вообще не из тех, за чье здоровье молятся, — добавил он. — Людей, которые к ней хорошо относятся, она размазывает по стенке. А тех, кто оказывает сопротивление ее чарам, она люто ненавидит и уничтожает. Вся жизнь — борьба. С ее характером на ринге выступать. Это страшный человек. Ее даже женщиной язык не поворачивается назвать.

Выслушав эту тираду, Мочалов спросил у Стаса о Лежневе, надеясь узнать от пронырливого парнишки что-то новенькое о водителе, но тут всезнающий Стасик сплоховал. О водителе он знал не больше и не меньше остальных. Следовательно, автором анонимки тоже был не он.

После встречи с литературным секретарем покойника Мочалов выстроил для себя логическую последовательность событий.

Итак, дано, как пишут в учебнике по алгебре: красивая, балованная, наглая, привыкшая жить на широкую ногу мадам. Умная и с характером. У нее есть муж: старый мерин Завальнюк. Старше ее на двадцать лет, но с деньгами. Большими деньгами! А зеленоглазой мадам всего двадцать пять — двадцать восемь. И у нее темперамент, и она обожает жить в свое удовольствие. Эти удовольствия стоят денег и больших затрат времени и сил. Старый мерин муж за ней не поспевает, потому что привык вкалывать по десять часов в день без продыху, и времяпровождение супруги ему, мягко говоря, чуждо…

У него: деловые совещания, контракты, обеды, командировки, целлюлоза и древесина.

У нее: радиостанция, тусовки, звезды, пати, ночные клубы…

Супруги живут в разных временных режимах: муж днем работает, жена просыпается в двенадцать и рабочий день начинает с обеда. Муж с работы домой — жена навстречу ему в вечернем платье, готова к выходу в свет.

— Привет, дорогой! — чмок в щеку. — Пока, дорогой!

(Интермедию Стасик живописно набрасывал в лицах…)

В один прекрасный момент такая жизнь начинает действовать Завальнюку на нервы. Может, он узнал о любовных похождениях своей жены (не исключено, что таковые были), может, просто устал от сумасшедшего темпа жизни, который задала молодая жена. Но факт ест факт: Завальнюка начинают часто замечать на Большой Никитской, где проживает его первая жена со взрослой дочерью и внучкой.

О разводе пока речи не шло, это Стас знал вполне определенно. Но Кричевская была бы дурой, если бы не предусматривала такого варианта развития событий. А дурой она не была. Она не могла не думать о разводе и о последствиях, которыми грозил ей развод. Она вполне могла проконсультироваться у юриста. По закону в случае развода при разделе имущества Кричевская не получила бы ни шиша! Потому как «совместно нажитого в браке имущества» не существовало. Все, чем владел Завальнюк, он нажил до брака с нею.

А вот что было дальше…

Дальше реальность заканчивалась, начиналась серая зона домыслов, намеков, сплетен и подозрений.

Могло ли случиться так, что однажды в голове Кричевской родилась мысль: ах, если бы несчастный случай избавил ее навек от общества супруга! Она осталась бы богатой вдовой и наследницей состояния. На всякий случай она могла посоветоваться с юристом: какая доля имущества причитается ей по закону в случае безвременной кончины мужа? Оказалось, в случае смерти супруга вдова становится наследницей первой очереди — наряду с дочерью Завальнюка. А это половина всего состояния. По официальному списку «Сто самых богатых людей России» состояние Завальнюка оценивалось в девятнадцать миллионов долларов. Половина — это девять с половиной миллионов. Неплохо…

Мечта превратилась в конкретную цель: устранить мужа, но так, чтобы все выглядело как несчастный случай, ибо сидеть пятнадцать лет за убийство Кричевская не намерена, а искать киллера при отсутствии криминальных связей дело хлопотное. Что в таком случае делает потенциальный убийца?

Во-первых, штудирует все доступные криминальные источники: статьи в газетах, книги, документальные фильмы, сводки происшествий, выискивая подходящий метод. Идеальный несчастный случай… В мае прошлого года рядом с Кричевской появляется некий Лежнев-Леже. Этот международный человек-загадка с быстротой своего тезки Остина Пауэрса попадает в личные водители Завальнюка. В августе Завальнюк погибает в автокатастрофе.

Все оказалось просто, как звуки «му». Оставалось найти доказательства.

6

Следователю не подпортила настроения информация, что за рулем машины Завальнюка должен был сидеть по меньшей мере горячий финский парень Микки с украинской фамилией Сало.

Говорят: «Все, что нужно, — легко, а что трудно — не нужно», но Мочалов относился к типу людей, которых трудности не смущают, а лишь убеждают в своей правоте. Вот если бы все шло гладко — это скорее вызывало бы у него приступ уныния как верный признак того, что двигаешься не в том направлении. А так — отлично! Чем сильнее сопротивление, тем ближе победа. Время от времени Мочалову приходило на ум сравнение Аксенова: а пригласили бы Роналдо зафутболить мяч со взрывчаткой в окно? С одной стороны, овчинка выделки не стоит… Анискин и Фантомас, Роналдо — и село Гадюкино… Хотя, с другой стороны, стоит вспомнить зеленоглазую мадам в кресле директорского кабинета на седьмом этаже генерального управления холдинга «Угра» (Мочалов выяснил не поленился — годовой оборот холдинга только по официальным данным был равен московскому бюджету!), и фигура бразильского «золотого мальчика» уже не казалось такой фантастической.

Мочалов лицезрел зеленоглазую мадам двадцать минут своей жизни, но впечатление она произвела на него сильное. Такая женщина, думал он, способна на все. Сам метод: змеиная изворотливость в сочетании с самой грубой, бесшабашной беспечностью — тоже вполне подходил ей. Так действуют люди, привыкшие к легким победам: им лень тщательно заметать следы. Это Мочалов знал по личному следовательскому опыту.

С самоуверенностью генерала, никогда не нюхавшего пыли отступлений, Мочалов подключил к своей работе сотрудников ГУБЭП. Он знал, что искать. Если Кричевская оплатила убийство мужа, то сумма оплаты не могла проскользнуть мимо финансовых документов. Международный человек-загадка Лежнев-Леже предопределял форму оплаты: не наличка. Наличку он элементарно не вывезет из России в чемоданчике. Значит, безнал. Перевод крупной суммы на зарубежный счет… Водитель эту сумму должен был обналичить уже на «нейтральной территории». Перевод суммы должен был быть осуществлен до аварии — водитель понимал, на какой риск идет, понимал, что может отбить мозги и остаться инвалидом с провалами в памяти, он должен был требовать утром деньги, чтобы вечером стулья…

Сколько стоит такая работа?

Мочалов посоветовался со знающими людьми из ГУБОП и выяснил среднестатистическую сумму заказного убийства человека масштаба Завальнюка: полмиллиона долларов. До смерти мужа в распоряжении Кричевской были только деньги ее радиостанции «Звездопад». Сумма в полмиллиона долларов не могла исчезнуть незаметно, не такой уж гигантский оборотный капитал у «Звездопада». Значит, надо трясти бухгалтерию радиостанции.

Мочалов постарался. Клиент был обслужен по первому разряду: автоматчики в черных масках у подъезда здания, выемка документов, временная конфискация системных блоков компьютеров — до выяснения. Разумеется, сюжет «налет на офис радиостанции «Звездопад» был обглодан журналистами до костей, а уж сами «звездопадчики» должны были бы Мочалову руки целовать — такой промоушн по всем телеканалам дорогого стоит. Трое суток ежечасовые блоки новостей спрягали в эфире на все лады факт обыска в офисе радиостанции. Мочалов выдерживал многозначительную паузу. Когда он проходил мимо журналистов и с улыбкой отвечал на все вопросы: «Без комментариев…» — он имел самоуверенный вид человека, который все знает.

— Выемки документов связаны с переделом собственности в столице?

— Без комментариев.

— Обыск в офисе связан с финансовыми махинациями радиостанции?

— Без комментариев.

Мочалов нравился самому себе, когда в ответ на очередной вопрос похвалил блузку задавшей вопрос журналистки: «Вам идет этот цвет». Журналистка написала по этому поводу пространный комментарий, обозвав следователя «сексуальным шовинистом».

Мочалов был доволен собой, когда подписывал повестку о вызове Любови Кричевской в прокуратуру — пока еще в качестве свидетельницы. Разумеется, в назначенное время она не явилась. Он и не ожидал ничего иного. Он был доволен своим хладнокровием. Ожидание затягивалось, а доказательств все еще не было, но Мочалов оставался спокоен и добился своего: доказательство было найдено, и какое!

Среди финансовых документов был найден один — платежное поручение на перевод шестисот тысяч долларов на счет фирмы-однодневки, зарегистрированной в офшорной зоне Гибралтара. Генеральным директором этой фирмы оказался… Пьер Луи Леже! Среди бурной радости, охватившей всех, один Мочалов сохранял самоуверенное спокойствие.

Ему нравилось собственное хладнокровие, с каким он вновь встретился лицом к лицу с зеленоглазой мадам уже в своем кабинете, в здании Таганской прокуратуры, и она сидела перед ним на шатком казенном стуле — молчаливая, сдержанная и, хотелось бы верить, испуганная…

Любовь Кричевская приехала на допрос не одна, а со своим адвокатом. На протяжении получасовой беседы она почти не открывала рта, только курила и не сводила с Мочалова тяжелого, пристального взгляда. Право отвечать на вопросы она предоставила адвокату. Только однажды она не выдержат: когда Мочалов стал напрямую обвинять ее в соучастии в убийстве. Кричевская усмехнулась, сказала низким, с хрипотцой, голосом:

— Это просто смешно. Сразу видно, что вы ничего не знаете о моей жизни, а пользуетесь сплетнями, слухами и прочими… грязными источниками. Да если бы мне понадобилось избавиться от мужа, достаточно было бы подсыпать ему одну ложку сахара в суп ежедневно… Мой муж болел диабетом. А вы этого не знали? Однажды от стакана малины он попал в реанимацию в предкоматозном состоянии.

— А кто накормил его малиной? — спросил Мочалов.

Кричевская растерялась:

— Никто. То есть как — кто? Сам наелся. Я нарвала малины и поставила на стол…

— Зачем? — снова спросил Мочалов.

Любовь перестала улыбаться. Ответила раздраженно:

— Как — зачем? Мы обедали. Я собрала малину и поставила тарелку на стол.

— Но если вы знали, что от малины ваш муж может умереть, зачем ставили? — настойчиво допытывался Мочалов.

— Но я же не знала.

— Да? В самом деле не знали? Насколько мне известно, жены знают про своих мужей все, даже то, что те хотели бы от них скрыть.

Мочалов сказал это намеренно. Он хотел намекнуть Кричевской, что знает о нанятом ею частном детективе. Кричевская переглянулась со своим адвокатом: «Сами видите, он выворачивает наизнанку каждое мое слово!» И замолчала с видом оскорбленной невинности. Мочалов же дал себе слово к следующему допросу вызубрить всю подноготную обоих супругов, Завальнюка и Кричевской. Он действительно не знал, что покойник страдал диабетом. Сколько еще таких значительных мелочей он упустил?

И все-таки он был доволен тем допросом. Кричевскую бил озноб, когда она покидала кабинет в Таганской прокуратуре. Все оборачивалось против нее! Мочалову казалось, что клиент созрел, то бишь дошел до такого состояния, когда готов частично признать свою вину. Не целиком и полностью, конечно! Но частично признать, что да, косвенно, подсознательно, или как там еще, но она желала смерти супруга.

— Ну признайтесь, Любовь Сергеевна, с глазу на глаз, кроме нас двоих в кабинете ведь никого больше нет — ты, да я, да мы с тобой… Вашего адвоката в расчет не беру, адвокат и исповедник знают все. Признайтесь, Любовь Сергеевна, что подсознательно вы допускали мысль: вот если бы избавиться от мужа! И ваше тайное желание исполнилось. Нашелся Леже, который прочел ваши желания в ваших глазах и исполнил их. Он ведь был вашим любовником, не так ли? Он вас любил… Разве благородно с вашей стороны теперь сваливать на него вину? Вы замыслили преступление в тайниках души, выносили план, а Леже прочел ваше подсознательное желание и осуществил его… Признайтесь, Любовь Сергеевна, ведь так все было? А? Так?

Ее бил мелкий озноб. Она курила сигарету за сигаретой и молчала. Ни звука. Ни движения бровью. Только позванивали золотые браслеты на тонком запястье, когда она стряхивала пепел в пепельницу.

Мочалов выдерживал паузу. Кричевская тоже. Адвокат, незаметно взглянув на часы, кашлянул и подытожил:

— Нам нечего сказать.

— Хорошо! — Мочалов вскочил, прошелся по кабинету, взял с сейфа чистый бланк, что-то быстро черкнул на нем и протянул Кричевской:

— Распишитесь.

Она взглянула на бланк.

— Что это?

— Подписка о невыезде.

Мочалов посмотрел на адвоката.

— Объясните вашей клиентке, если она не знает, что это.

Не знает! Кричевская изменилась в лице. Взглядом спросила у адвоката: «Мне нужно это подписать?» Солидный, лощеный адвокат медленно закрыл и открыл глаза, говоря: да.

Кричевская взяла ручку, долго колебалась, думала, кусая губы, но подписала.

— Благодарю.

Мочалов одной рукой взял у нее подписанный бланк, а другой протянул следующую повестку на допрос.

— Это что? — одними губами спросила Кричевская.

— А это следующая повестка, Любовь Сергеевна, — улыбаясь, объяснил следователь. — Теперь мы с вами будем ча-асто встречаться! — И посмотрел на нее с ласковым, как у Ильича, прищуром.

Если бы Кричевская после всего вышесказанного устроила в кабинете следователя сцену с битьем посуды (никакой посуды, правда, под рукой не имелось, разве что можно было грохнуть об пол казенный графин с протухшей водой)… если бы она стала с пеной у рта повторять, что сотрет Мочалова в порошок и затаскает по судам за клевету, — Мочалов мог бы еще поколебаться в своей правоте. Но Кричевская молчала. И ее молчание казалось красноречивее признаний. Мочалов уже ни секунды не сомневался, что обладательница этих прекрасных зеленых глаз провернула хладнокровное убийство.

На следующий допрос Кричевская не явилась, но уже по другой причине: у нее сдали нервы. Она сбежала.

К розыску был подключен Интерпол. Кричевскую объявили в международный розыск. Это случилось в июне, спустя десять месяцев после смерти Егора Завальнюка. В августе из Франции на офис Российского центрального бюро Интерпола пришло сообщение, что Любовь Сергеевна Кричевская-Завальнюк задержана французской полицией. Еще четыре с половиной недели длилась судебная тяжба. Кричевская всеми силами пыталась избежать экстрадиции в Россию, напирая на то, что у себя на родине подвергается преследованию по политическим мотивам. Четыре с половиной недели парижскому суду первой инстанции («французской Фемиде» — как напишут об этом замыленные московские репортеры) потребовалось, чтобы выяснить чисто уголовный характер обвинений, выдвинутых против мадам Кричевской-Завальнюк. В начале октября суд вынес постановление о передаче обвиняемой в руки российских правоохранительных органов. В октябре Кричевская была экстрадирована из Парижа в Москву и помещена в Бутырский следственный изолятор.

Мочалов считал дело сделанным. Он и вообразить не мог, что суд над Кричевской превратится в его Ватерлоо. Две недели позора, а в финале — оглушительный разгром.

7

Осунувшийся, постаревший за две недели с начала суда Олег Мочалов вышел из здания Таганского районного суда и остановился на крыльце покурить, даже не стараясь выглядеть молодцом перед объективами телекамер. После драки кулаками не машут. Сегодня он проиграл.

Новизна ощущения притупляла боль. Шел мелкий снег, но Мочалов не чувствовал холода. Голова горела, под пиджаком взмокла на спине рубашка…

Только что в зале судебных заседаний судья зачитала решение: Любовь Кричевская была полностью оправдана. По первому пункту обвинения — соучастие в убийстве — ее оправдали за отсутствием состава преступления. По второму пункту — финансовые махинации (пересылка в офшор на счет липовой фирмы-однодневки шестисот тысяч долларов) — судья согласилась признать правонарушение, однако Кричевской дали всего год условно по статье, подпадающей под амнистию, и немедленно амнистировали в зале суда.

После четырехмесячного заключения в Бутырке Любовь Кричевская покидала зал суда с гордо поднятой головой.

Мочалов курил на крыльце в компании прокурорских работников, которые даже не пытались его утешать — настолько все в тот день чувствовали себя оплеванными. Мимо них хлынула из дверей возбужденная толпа — это выходили победители, Кричевская и ее адвокат. Навстречу им, сдерживаемые оцеплением милиции, устремились журналисты и просто добровольные болельщики. Адвокат Кричевской воздевал вверх руки, демонстрируя победу, как судья на ринге. Прокурорские работники стыдливо отворачивались от камер.

Перед зданием суда Кричевская устроила для ожидавших ее журналистов импровизированную конференцию. Мадам Любовь была в ударе, много острила, отвечала на телефонные звонки, попутно вела деловые переговоры, чтобы войти в курс дела. Журналистам Кричевская заявила, что ни на кого не держит зла. Что время в тюрьме она использовала для чтения и отдыха, как возможность подумать о жизни… Что ее любимыми книгами в тюрьме были Библия и «Приключения Робинзона Крузо»… Что из всех блюд, которых ей не хватало, она больше всего соскучилась по блинам с икрой, да-да, и наплевать на фигуру… И что в самое ближайшее время она намерена вернуться к работе в руководстве холдингом «Угра», и на конец марта уже назначены деловые совещания и встречи.

Мочалов слышал все до последнего слова, и от чувства бессилия щекотало в глазах.

— Вы довольны решением суда? — дергали его журналисты.

Он огрызался:

— Без комментариев!

Сотрудники «Угры» прислали к зданию суда белый свадебный «линкольн». Они встречали свою госпожу и повелительницу цветами и шампанским, словно первую женщину-космонавта. Кричевская села в белый «линкольн», и кортеж машин помчался за нею через всю Москву в клуб на пятидесятом километре Загородного шоссе, на банкет, устроенный в ее честь в Охотничьем зале клубного ресторана. Мочалову шепнули «осведомленные источники»: полтораста человек приглашенных, семь перемен блюд, Муслим Магомаев в качестве почетного тамады…

Живут же люди!

Но прежде чем это случилось, Любовь Кричевскую встретил у здания суда молодой человек со скромным букетом орхидей. Когда охрана оттеснила журналистов и мадам Любовь, в норковой шубе нараспашку, возбужденная, сияющая, с охапкой роз в руках, подошла к белому «линкольну», молодой человек сделал шаг ей навстречу и протянул цветы.

Мочалов, наблюдавший за Кричевской с крыльца, невольно подумал, что так вот и происходят все неожиданные убийства: сейчас следом за цветами парень достанет пистолет и выстрелит в упор в зеленоглазую женщину… (Глупая ассоциация, с чего бы ей взяться?)

Нет, старший лейтенант Интерпола Юрий Малышев и не думал стрелять в Кричевскую. Он просто подал ей орхидеи и что-то сказал. Наверное, поздравлял, как и все. Любовь распахнула дверцу своего лимузина, приглашая Малышева садиться. Юра помотал головой.

Мочалов, глядя на них сверху, гадал: что, черт возьми, эта встреча значит? Куда это она его зовет?

До него долетали обрывки фраз. Кричевская, прижимая к лицу орхидеи, громкой и возбужденно говорила:

— Никогда не забуду твоей помощи! Спасибо тысячу раз! Смогу ли я когда-нибудь тебя отблагодарить?

В ответ Юра что-то тихо ей сказал.

И тут…

И тут до Мочалова дошел смысл этой сцены. Он все понял… Следователь испытал шок, какой испытывает верный муж, внезапно догадавшийся об измене горячо любимой жены. Словно черная пелена была сдернута с его глаз. Словно он был слеп — и вдруг прозрел, был глух — и вдруг стал слышать. Оглушенный своим открытием, Мочалов не расслышал слов Юры, зато услышал звенящий голос Кричевской:

— Сейчас мне не хочется думать о проблемах, ведь я заслужила роскошный отдых! Поговорим о них позже. Едешь со мной?

Юра отрицательно покачал головой.

— Буду о тебе думать, — пообещала Любовь, усаживаясь в машину. — Когда и где мы увидимся?

Мочалов мог бы поклясться, что не ослышался, хотя Юра Малышев говорил очень тихо. (Он всегда говорил очень тихо, этот интеллигентный парнишка.) Мочалов, переживший сегодня свое Ватерлоо, всеми пятью обострившимися чувствами уловил тихий, едва слышный ответ Малышева:

— В аду, любимая.

Когда кортеж автомобилей во главе с белым «линкольном» понесся мимо по проспекту, разбрызгивая февральскую грязь, Юрий Малышев повернулся и ушел.

Он шел, скользя на мокром снегу, втянув голову в плечи, делая вид, будто не замечает Мочалова (а может, вправду его не замечал, погруженный в свои мысли?). Он ушел, а Мочалов, в растерянности от своей догадки, заколебался и не успел его догнать.

Юрий Малышев подключился к расследованию этого дела на самом последнем этапе, когда Кричевская уже сидела в Бутырке, а ее подельник Леже пребывал в бегах. Мочалов не удивился, когда однажды к нему пришел скромный, приятный в общении молодой человек, представился, сказал, что у Интерпола есть своя заинтересованность в поимке Лежнева-Леже и что в связи с этим он, старший лейтенант Юрий Малышев, подключается к расследованию этого дела. В связи с чем согласовал с Мочаловым свой визит в следственный изолятор к Любови Кричевской.

Но ни тогда, ни позже — когда во время суда над Кричевской обвинение стало разваливаться, а свидетели вдруг резко стали менять показания — Мочалову не приходило в голову заподозрить лейтенанта Малышева в предательстве. И только когда все уже было кончено, битва проиграна, Мочалов впервые взглянул на персону Малышева под другим углом…

«Встретимся в аду, любимая»?

Через два дня Малышев застрелился. Следователь этого не знал, как не знал и того, что Малышев во время своего активного расследования числился в отпуске и никакого поручения руководства НЦБ Интерпола на вмешательство в дело Кричевской не имел. Мочалов узнал эти факты от Гольцова только сейчас, сидя в тени синего тента.

— М-да, — только и сказал Мочалов, вздохнув и зябко поежившись при мысли, что сам бы мог оказаться сейчас на месте Малышева (тьфу-тьфу!). — Такая кому хочешь запудрит мозги.

Он вспомнил зеленоглазую ведьму, закинувшую ноги на стол. Всплыли перед глазами черные ажурные резники ее чулок и обнаженная тыльная сторона ее бедер, наверняка нежнейших, шелковистых, а если по ним провести рукой, то в мелких пупырышках наэлектризованной кожи…

Следователь даже слегка дернулся от воспоминания. Если бы мадам Любовь сразу не выплеснула ему на голову ушат с помоями (да что там помои! со змеиным ядом!), кто знает — не украшал ли бы теперь траурный портрет самого Мочалова фойе родного казенного дома на Таганской?

— Одного не понимаю, — чтобы отвлечься от соблазнительного образа, спросил Мочалов, — как они могли так быстро сойтись? Неужели за один допрос? Все-таки она в тюрьме и поле для маневра у нее не то, да и внешние данные проигрывают — это же Бутырка, а не ночной клуб… Черт, в самом деле — как?

Гольцов опустил глаза. Мочалов ничего не заметил по лицу собеседника — открытому и простому, и Георгий надеялся, что следователь ни о чем не догадался.

— Так что свидетели? — напомнил Георгий, переводя разговор на другую тему. — Отказались от показаний?

— А то как же! Все до единого. В один голос пели Кричевской здравицы, — хмыкнул Мочалов.

Свидетелей, рассказал он, было трое: сторож из строительного вагончика, начмед станции «Скорой помощи» и домработница Завальнюка. Первым сюрприз преподнес сторож, кулацкая морда, хоть и полковник. На суд явился при параде, в военной форме, на вопросы отвечал — словно присягал на червленом стяге, как такому не поверить?

Ситуация со сторожем выглядела следующим образом: водитель Завальнюка, когда его спрашивали, как он мог не заметить на дороге бульдозер, отвечал, что внезапно перед машиной на дорогу выскочили мальчишки на велосипедах. («Это в одиннадцать-то часов ночи?» — иронично заметил Мочалов.) Водитель успел увидеть оранжевые огни перфораторов, резко повернул руль вправо — и это все, что он помнит…

Первым на место аварии прибежал сторож. По идее, если бы вправду какие-то сопляки на велосипедах катили по шоссе, сторож должен был бы их увидеть, далеко они смыться не могли. Но никогда, ни разу до суда над Кричевской, сторож ни словом не обмолвился о том, что в ночь аварии видел кого-то на дороге. А во время суда — бац! — сторож неожиданно заявляет, будто видел двух пацанят лет двенадцати-четырнадцати, которые с велосипедами в руках бежали со стороны шоссе через поле к кустам. Почему раньше не сказал? Не придавал этому факту значения, а теперь вот решился обнародовать.

Это свидетельское показание сильно сыграло на руку защите. Защита ведь пользовалась на суде показаниями Леже, которые взяли с него в больнице сразу после аварии. Ввиду промелькнувшей информации, будто между водителем и Кричевской существовали любовные отношения, у суда к показаниям Леже доверия и быть не могло. И вдруг — заявление незаинтересованного лица! Подтверждение показаний Леже! Даже если аварию на шоссе в самом деле спровоцировали неизвестные гавроши, то разыскать их спустя год не представлялось возможным. Были — не были? Информация из разряда недоказуемой.

Другой нож в спину обвинения: на суде домработница насмерть встала на защиту морального облика своей работодательницы, хотя прежде кое-какие интересные факты о любовных отношениях между Леже и Кричевской следователь из нее вытянул.

Остальные свидетели в ту же дуду дудели…

— Хотя, — добавил Мочалов, немного поколебавшись, — я более чем уверен, что этим соучастие Малышева не ограничилось.

Гольцов вскинул брови.

— Что еще?

— У меня нет доказательств, но я чувствую: Малышев предупредил подельника Кричевской об аресте. И Леже упорхнул.

Георгий повел плечами. Он чувствовал себя физически неловко оттого, что они вслух обвиняют покойника в подобном преступлении.

— Не-ет, — растерянно протянул он, — это ты уже слишком. Я знал Малышева…

Мочалов сразу стал суше и строже. Бросил резко:

— Я тоже его знал.

Георгий не стал спорить, и разговор иссяк.

Глава четвертая

Свидетели и лжесвидетели

1

Став владелицей собственной радиостанции, Любовь почувствовала себя окрыленной. Все вернулось на круги своя: свобода, роскошь, самостоятельность… Она с головой ушла в работу. Женившись, Завальнюк меньше всего ожидал заполучить в жены «акулу бизнеса».

Идея обзавестись личным шофером, — личным на все сто, чтобы ел у нее с руки, — появилась у Любови с первых дней супружества. Ей казалось, что водители мужа шпионят за ней. Она устраивала им скандалы и постепенно изживала, но они, как стойкие оловянные солдатики, появлялись снова. Ей был нужен кто-то свой… Свой собственный. Она попробована было приручить одного, но он оказался обыкновенным идиотом, понял ее домогательства по-своему и сразу полез под юбку.

Идеально было бы вообще пригласить на работу иностранца, чтобы по-русски ни бельмеса… Но нет, как же он, дуб дубом, будет с нашими ментами разговаривать? Вариант хороший, но абсолютно непроходной.

Однажды, устраивая себе гнездышко в Жуковке, она перебирала позволенные от Тимы вещи и в кармане чемодана нашла пачку французских газет, купленных в Париже год назад, во время их с Егором недельного «медового месяца». По тем относительно счастливым парижским дням она ностальгировала: все же Париж совсем не то что Москва, там другой дух, там хочется жить.

Любовь сварила себе кофе, чтобы хоть отдаленно представить атмосферу кафе, и развернула газеты. Как обычно, первая страница помешала фотографию сенсации номера: «Ужасное происшествие на шоссе Ницца-Канн. Пассажирка «феррари» погибла. Водитель клянется в невиновности».

Экспрессивные фотографии с места происшествия (диву даешься, как эти папарацци успевают туда раньше полиции и медиков?).

«Осведомленный источник раскрыл нашему репортеру, что в смерти 50-летней Селин Д. виновен пилот «Формулы-1».

«Команда «Эрроуз» просит жандармерию не раскрывать прессе имя подозреваемого в катастрофе на шоссе Ницца-Канн, повлекшем человеческие жертвы». (Эти иноязычные тексты, если их переводить дословно, вечно кажутся такими наивными!)

Гонками Любовь никогда не интересовалась, поэтому имя пилота ничего ей не говорило: Пьер Луи Леже. Журналисты называли его вторым Вильневом. Колонки спортивных новостей наперебой делились информацией о Леже: пилот «Формулы-1», выступал за команду «Феррари», затем его перекупила команда «Эрроуз». Главная победа — третье место на Гран-при Бельгии в 1995 году.

Любовь пролистала «Монд», «Паризьен», «Трибьюн»… Интервью с матерью гонщика, помещенное в «Паризьен», заинтриговало ее. Оказалось, у этого Леже русские корни, оба его родителя — советские эмигранты послевоенной волны. Вот уж действительно, «распространение наше по планете особенно заметно вдалеке…».

Погибшая пассажирка «феррари» оказалась его любовницей. Судя по фотографии — немолодой. Судя по сплетням — богатый. Газетчики состряпали целый роман: «Она его боготворила и завещала все свое состояние. Несчастливая звезда «звезды» трассы Спа-Франкоршам. Читайте подробности на тридцать второй странице!»

Любовь сама еще не знала, почему не выбросила эти газеты вместе со старым хламом, а сложила в коробку из-под обуви и спрятала в гардеробной. Ей казалось, что вскоре она совершенно позабыла эти статьи и имя гонщика, но через полгода она случайно оказалась вместе с Завальнюком во Франции. Обедая в «Амбассадоре», она увидела выставленные за стеклом на стойке свежие газеты и вспомнила гонщика, которого обвиняли в убийстве. В свежих новостях о нем уже не вспоминали. После обеда муж отправился на деловое совещание. Любовь сказала, что прокатится по магазинам, взяла такси и попросила отвезти ее на площадь Карэ.

В UGC World Net Cafe знаменитого Дома Собраний на площади Карэ Любовь пробыла до закрытия. На сайтах «Паризьен», «Суар» и «Монд» она нашла нужную информацию. Обвинение против Леже так и не было выдвинуто, дело до суда не дошло, зато он вылетел из команды и был пожизненно дисквалифицирован. Журналисты намекали на различные скользкие моменты, но в конце концов все газеты поместили интервью с самим Леже. Пилот с истинно галльским пафосом клялся, что чист перед Богом и перед законом.

Любовь с интересом рассматривала фотографии Пьера Леже. Мстительная пресса разместила его фотобиографию в хронологическом порядке: от первой серьезной победы до триумфа на Гран-при Бельгии в Спа-Франкоршам, затем — потерянная физиономия Леже сквозь решетку полицейского участка и, наконец, печальный и поучительный итог: Леже с решением о пожизненной дисквалификации в руках… Хороший кадр: за спиной Леже в туманную даль уходит изгиб трассы, сам пилот снят в профиль, с поникшей головой в духе вещего Олега, наступившего ногой на череп любимого коня.

Никакой конкретной идеи у Любови по-прежнему не было, но первую половину следующего дня она провела у телефона, делая множество звонков. Ближе к вечеру она договорилась о встрече, в семь взяла такси и попросила отвезти ее в аэропорт Шарль-де-Голль. Человек, с которым она договорилась встретиться, ожидал ее в баре аэропорта. Знакомясь с ним, Любовь показала журналистскую аккредитацию собственной радиостанции. О том, что ее радиостанция не занимается другими новостями, кроме музыкальных, она умолчала.

Ее собеседника звали Тораньян. Он только что прилетел из Ниццы. Расходы на поездку ему оплатила Любовь. Отставной комиссар жандармерии был немного сбит с толку напором русской журналистки. Они познакомились всего пару часов назад по телефону, Тораньян прилетел в Париж по ее требованию и не мог прийти в себя от неожиданности и перемены климата. Для Парижа он был слишком прохладно одет.

— Спасибо за сотрудничество. Сейчас я отвезу вас в гостиницу, там мы и поужинаем, — на ходу сообщила Любовь. — Обратно, бульвар Капуцинов, пожалуйста, — бросила она водителю такси и снова обернулась к комиссару: — Я разыскиваю любую эксклюзивную информацию о Леже. Я готова ее купить. Что у вас есть? Вы привезли с собой оригиналы, как я вас просила?

Пожилой собеседник с интересом рассматривал сексапильную журналистку. В Ницце комиссар много слышал о рокфеллеровском размахе жизни «новых русских», оккупировавших Лазурный Берег, но лично сталкиваться с ними ему не доводилось. И вот — все как рассказывали: бешеный темп, огромные суммы, властный тон. Хуже американцев, те по крайней мере улыбаются.

Комиссар обратил внимание на бриллиантовое кольцо на руке журналистки. Слишком дорогая вещь. Во Франции журналистки таких колец не носят. Но она русская, а черт их разберет, этих русских, там у них все не как у людей, разве поймешь?

— Нет, я привез копии. Оригиналы хранятся у меня дома. Брать их с собой в дорогу… — Комиссар многозначительно развел руками.

Любовь досадливо поморщилась.

— Жаль. Скажите вашей жене, пусть вышлет почтой на адрес отеля. Копии в этой папке? Покажите.

Дело Леже стало последним в двадцатипятилетней карьере Тораньяна. Он знал, что щенка выгородили. Леже должен был сесть за убийство. Тораньян говорил с ним в участке сразу после катастрофы, когда Леже трясущимися губами давал показания. Он не был опытным преступником, смерть любовницы произвела на него впечатление. Она умирала у него на руках, и сознании, испытывая страшные боли. Наверное, он рассчитывал, что все произойдет иначе, просто, как в компьютерной игре: ты убиваешь, но не испытываешь никакой ответственности. А тут — изувеченные куски человеческого тела, крики о помощи, кровь. Леже все рассказал и подписал признание. Через несколько часов, как только слух об аресте Леже разлетелся по Ницце, в участок примчался владелец команды со сворой адвокатов и окружным комиссаром. Леже, увидев своих, разнюнился. Его, жертву катастрофы, не отвезли в больницу для оказания медицинской помощи, а, раненного и контуженного, приволокли в участок, где он в состоянии невменяемости наговорил лишнего и подписал какую-то бумажку.

Тораньян сделал круглые глаза: «В самом деле? При мне вы ничего не подписывали». Этого ответа ему не простили. Окружной комиссар приказал Леже немедленно выпустить, а Тораньяну велел сдать все документы по происшествию на шоссе Ницца-Канн.

Через месяц Тораньяна выпроводили на пенсию. Но три страницы собственноручных признаний Пьера Леже комиссар так никому и не отдал. Сначала думал: вдруг однажды еще понадобится? Не понадобилось. Против Леже так и не выдвинули никаких обвинений. О катастрофе быстро забыли. Журналисты не интересовались подробностями. Казалось, о смерти Селин Дюпон вообще все забыли, как вдруг в одно обычное утро из Парижа Тораньяну позвонила русская журналистка…

Любовь выкупила у комиссара признания Леже за пять тысяч долларов. Ни одна сторона во время сделки не знала, кто из них выиграл, кто — проиграл. Комиссар вернулся к себе в Ниццу. Любовь вместе с мужем вернулась в Москву. В обувной коробке от Фаби, где хранились старые номера газет, появился желтый почтовый конверт. В конверте лежали три страницы текста, написанного от руки, что подтверждало приверженность комиссара Тораньяна полицейским традициям. Любови доставляло удовольствие время от времени извлекать из тайника эти страницы и за чашкой кофе перечитывать уже знакомые закорючки нервного, ломаного мужского почерка, отмечая орфографические ошибки. Пожалуй, даже она писала по-французски грамотнее. Что удивительного? Ведь Леже, в отличие от нее, не учился в Сорбонне…

Постепенно Любовь узнавала о нем все больше. Читала старые спортивные комментарии, интервью, рассматривала фотографии. Их встреча стала лишь логическим продолжением заочного знакомства…

Жизнь не научила Любовь откровенности, но Леже с первого взгляда показался ей родственной душой. Во-первых, он был парижанин! Уже одного этого было достаточно. Ей как кислорода не хватало в Москве парижских воспоминаний: улочки, магазинчики, рестораны, сплетни, имена случайно оказавшихся общими знакомых… С Леже можно было просто болтать по-французски, наслаждаясь журчанием этого языка. Он был весел, но немногословен, с ним было просто общаться — гораздо проще, чем с кругом новых знакомых, кругом Завальнюка.

Любовь тщательно срежиссировала их «случайное» знакомство: дамочка на шикарной машине застряла поперек улицы в десяти метрах от калитки его дома. Леже вызвал по телефону из собственной автомастерской транспортировщик и отогнал ее машину в сервис. Пока мастера в гараже устраняли неполадки, Любовь пригласила своего «спасителя» выпить глинтвейн. В ресторане она «узнала» Леже, выразила свое восхищение его победой в Спа-Франкоршам.

— Вы там были?

— Разумеется, я там была. Обожаю гонки! Когда Райконен обошел вас на последнем круге, я скрестила пальцы и сидела так с закрытыми глазами до конца заезда, так мне хотелось, чтобы вы победили.

Пока Любовь не поняла, с кем имеет дело, она разыгрывала с ним роль красивой и богатой поклонницы. Леже польщенно улыбался.

Через полгода она предложила ему стать ее личным водителем и переехать в Москву. Только Леже знает, почему он согласился.

В Жуковке они тайно встречались в комнате водителя над гаражом. Любовь приходила к Леже, когда муж засыпал. С Леже она чувствовала себя свободно, с ним можно было не лгать и не притворяться. Зная натуру Любови — импульсивную, нетерпеливую и своевольную, — можно лишь поражаться, с каким долготерпением ожидала она момента, когда водитель дозреет. Леже догадывался, что его пригласили в Москву не просто так и не за красивые глаза жена хозяина таскает ему в постель тарталетки с черной икрой. Но Любовь ничего не открывала ему долго, достаточно долго, для того чтобы испытать его выдержку и самообладание. Однажды, лежа рядом с ней, Леже спросил: «Если бы я был на месте Завальнюка, ты бы стала моей женой?» — «Слишком много «если», — засмеялась она в ответ. Это был первый звонок: клиент дозревал. В другой раз Леже продемонстрировал ей видеокассету, на которой они были сняты в постели. Люба сделала удивленное лицо: «Ты что, собирался показать это моему мужу?» Он ничего не ответил, но было ясно: нечто подобное приходило ему в голову.

Любовь хорошо понимала, что Леже еще присматривается, с кем в сложившейся ситуации ему выгоднее сотрудничать? Завальнюк имел огромный капитал, но Леже скоро узнал крутой характер своего хозяина и понимал, что таким медведем невозможно манипулировать. Завальнюк может ничего не заплатить, а просто дать по зубам и вышвырнуть вон.

Любовь разыгрывала с Леже роль несчастной, слабохарактерной дамочки, которой мужчина с характером может вертеть. Леже должен был понять, что выгоднее сделать ставку на нее.

Любовь вела себя так, чтобы план устранить Завальнюка родился у Леже, чтобы он сам первым заговорил с ней об убийстве. Ни в коем случае Леже не должен был догадываться, что ему с самого начала отводилась роль наемника… Парень был с гонором.

Однажды Леже рассказал ей, что Завальнюк часто ездит на Большую Никитскую к своей бывшей жене. Иногда даже остается там ночевать. Это не стало для Любови новостью, еще в прошлом месяце, до приезда Леже в Москву, она наняла частного детектива, который разложил но полочкам все мерзкое поведение ее супруга за истекший период: Завальнюк ездил в мужские клубы, из клубов «блудный папаша» ездил к своей толстой жене, которая гладила его по головке, журила и прощала, ибо изменял он не ей, а той молодой гадине, с которой Егор сошелся недавно. Так что Любовь не узнала ничего нового, кроме одного: этим признанием Леже сообщал, что принял решение и делает ставку на нее, а не на Завальнюка. Теперь наступала пора немного приоткрыть занавес.

Любовь не стала скрывать, что обеспокоена поведением мужа.

— Почему ты так боишься его потерять? — спросил он. — Только из-за денег?

Люба ответила: причин много, и деньги в том числе, но не главное, просто сколько еще она может выходить замуж и разводиться? За ней и так тянется шлейф сплетен. А ведь она не какая-нибудь голливудская «роковая красавица», чтобы иметь пять мужей… Надо же в конце концов успокоиться, иметь тихую гавань. Завальнюк для нее — такая вот тихая гавань.

— Тогда почему ты не родишь ему ребенка? — на полном серьезе спросил Леже.

Она ответила, что если бы была уверена, что ребенок вернет ей мужа, — почему бы и не родить? Но уже поздно. Когда пахнет разводом — не лучшее время обзаводиться толстым животом и отечными ногами. Леже заявил, что она плохо знает мужчин. Сразу видно, у нее не было ни одного нормального мужика. Вот Завальнюк — это нормальный мужик, и он пускает сопли при виде подгузников. Леже сам был свидетелем того, как Завальнюк нянчился с младшей внучкой, и это надо было видеть! Девчонка драла его за волосья, а дед блаженно улыбался… А если бы это был его собственный ребенок?

Любовь качала головой — нет-нет, это слишком ответственный шаг, ребенка нельзя превращать в орудие шантажа. «Кто говорит о настоящем ребенке? — парировал Леже. — Тебя что, в детстве врать не учили? Ты ему скажи, что беременна, и вот увидишь, что я прав».

Он действительно оказался прав.

Медлить было нельзя. Любовь видела, что некогда солнечные отношения с супругом охлаждаются с космической скоростью, угрожая ужаться до размеров черного карлика. Она занервничала. Если пройдет слушок, что Завальнюк перед самой своей трагической кончиной намеревался развестись, — логично будет заподозрить вдову. Этого нельзя было допустить любой ценой. Когда-то Любовь позволяла себе бесшабашные поступки: гулянки в обществе поклонников (несмотря на замужество, у нее, как у всякой красавицы, оставались преданные обожатели), пляски до утра в ночных клубах, кокетливые рукопожатия, манящие взгляды. Тогда ей было наплевать, что о ней скажут. Тогда было можно. Теперь она стала нервной и подозрительной. Теперь она всюду появлялась с мужем, повиснув у него на локте, как брелок, и демонстрируя направо и налево свое безоблачное семейное счастье. Никто не должен был догадаться, что счастья нет и в помине.

Чтобы развеять среди знакомых даже тень сомнений в прочности их брака, она посетила клинику для будущих мам. «Совершенно случайно» в холле приемной она столкнулась с Лелькой.

— Привет! — вытаращилась Лелька. — Ты-то что здесь делаешь?

Для Любови, как для кукушки, забота о потомстве была органически чужда, и она этого не скрывала, наоборот, бравировала своим презрением к традиционным женским ценностям. И вдруг — она признается, что ожидает ребенка.

— Только это пока секрет.

В глазах Лельки зажглись две лампочки.

— Поздравляю! Это просто чудесно! — неискренне произнесла она, зато со всей искренностью выклянчила эксклюзив на первые фотографии счастливой мамаши с ребенком на руках для журнала, в котором работала.

Поскольку никакого ребенка в действительности не предполагалось, Любовь щедро уступила ей эксклюзив.

— Ты прелесть! — объявила Лелька, чмокнув ее в обе щеки жирными от помады губами. — Никому не скажу. Чао!

Через пару дней все знакомые втихаря переваривали стопроцентный слух о том, что Любовь ждет малыша. Что и требовалось доказать. Ибо беременных не бросают. Точнее, бросают, но не в ее ситуации. В ее — носят на руках и всячески лелеют.

До Завальнюка эта новость дошла всего с месячным опозданием. Ошеломленный муж нанес молниеносный визит в Жуковку. К его удивлению, Люба оказалась дома. Она спала, закутавшись в пушистый белый плед. Если бы на столике рядом с ней стоял «дринк» и полная пепельница, Завальнюк решил бы, что она напилась. Но пепельница отсутствовала, а вместо «дринка» на столе обложкой вверх лежал развернутый журнал «Хэппи парентс» с круглолицым бутузом на обложке. Если бы Завальнюк увидел жену лежащей в гробу, он не пережил бы большего потрясения.

Несколько минут он сканировал взглядом ее тело, надеясь обнаружить какие-либо визуальные признаки «интересного положения». Убедившись, что на собственные силы рассчитывать в таких вопросах не приходится, он решил нарушить молчание:

— Что с тобой?

В его голосе, как в дорогих духах, звучал сложный эмоциональный букет: раздражение, удивление, недоверие, сомнение и надежда с оттенком восторга.

Люба открыла глаза и посмотрела на него таким взглядом, словно не до конца проснулась.

— Ты?! — Следовало изображать из себя покинутую и несчастную женщину, изумленную приездом мужа. — Надолго?

— Что с тобой? — повторил муж. — Чего валяешься?

Ее всегда раздражала манера Завальнюка выражаться грубо и примитивно. Она отвернулась, ответила:

— Устала.

— Меньше шляйся по кабакам, — посоветовал муж.

Люба не прореагировала.

— Ты ничего не собираешься мне сообщить? — ехидно спросил муж, сверля взглядом ее спину, но ответа не получил.

— Почему я, как дурак, обо всем узнаю последним? — крикнул он.

Она не ответила.

— Это правда, что ты беременна? — прямым текстом заорал он.

— Тебя это интересует? — голосом умирающего не лебедя даже, а колибри простонала жена.

— А ты как думаешь?!

Она молчала, пока Завальнюк не затрубил, как бешеный слон:

— Ну-у-у?

Скорбно сложив руки на животе, Люба поднялась и прошла мимо него, не удостоив даже взглядом, и скрылась в ванной. Имитировать тошноту — дело плевое.

— Ты будешь со мной говорить или нет? — бушевал слон под дверью санузла, но уже менее убедительно.

— Умоляю, оставь меня в покое, — простонала она через дверь. — Мне плохо.

Слон побушевал немного, требуя, чтобы она открыла. В характере Завальнюка вполне логично было бы взломать дверь. То, что он отступил, говорило: он поверил!

Муж удалился в свой кабинет и до ночи провозился в нем. Люба слышала, как Завальнюк тяжело ходит взад-вперед, натыкаясь на мебель. Он швырял тяжести на пол и громко чертыхался. Люба догадывалась, чем благоверный там занят: как всякий нормальный идиот муж, он пытался по памяти восстановить ход прошедших событий и высчитать, могла ли она быть беременна.

Ха-ха! Со времен Адама эта процедура мужскому уму непосильна. Мерзни, мерзни, волчий хвост!

Замысел с ребенком оказался гениальным. Надо отдать должное мерзавцу Леже, совет он подкинул дельный. Завальнюк снова стал оставаться дома ночевать. Первое время он донимал Любу, жестким тоном требуя медицинских доказательств ее «интересного положения». Как бы не так! Она фыркала, куталась в шаль и массировала виски ароматическим маслом. На требования отвечала обиженным молчанием, в котором читались обвинения: это он первый бросил ее, это он проводил ночи неизвестно где, в то время как она носила под сердцем их будущего малыша… Это он должен ползать перед ней на коленках с объяснениями! А он вместо этого оскорбляет жену недоверием, когда она, можно сказать, умирает!

Любовь добилась своего: Завальнюк притих и прекратил домогаться справок от врача.

Любовь проштудировала пособие для будущих мам и узнала, какие опасности подстерегают беременную на разных этапах. Ей очень понравилась высказанная авторами концепция, что беременная женщина имеет в три тысячи больше шансов умереть, чем не беременная. Эту фразу она выделила желтым маркером и как бы невзначай забыла пособие на кухонном столе, раскрыв его на нужной странице. Когда она снова решила его «найти», страница оказалась закрыта. Завальнюк не умел заметать следы. Он прочитал и задумался.

Вечером он приехал домой раньше обычного и впервые за продолжительный период охлаждения, пересилив себя, спросил:

— Ты! Как себя чувствуешь?

Выдержав паузу (нужно же наказать болвана за безличное «ты!». Мог бы жену и по имени назвать!), Любовь соизволила ответить (со вздохом):

— Спасибо. Просто прекрасно.

При этом ее вид демонстрировал полную потерю сил, энергии, аппетита, кальция и всего, что только следует терять беременной.

— Это… Ты… Того… Может, надо отвезти к врачу? — выдавил Завальнюк.

Люба взглянула на него особенным взглядом — мягким, загадочным и, как говорил ее первый муж Рауль, «освещенным изнутри». Этим взглядом она пользовалась в особых случаях, когда мужчину следовало не грубо соблазнить, а мягко покорить, признав себя побежденной: упасть к ногам властелина и повелителя, приставить его кинжал к своему горлу и сказать одним взглядом: «Я в твоей власти! Можешь меня убить, но… умоляю, умоляю!»

— Егор, я же не больна, — нежным голосом произнесла она. — Я просто беременна!

И погладила его по голове как несмышленыша.

В тот вечер он впервые предложил ей вместе поужинать. На кухне. Она отказалась.

— Если хочешь, я посижу с тобой, — предложила она, — но есть не буду. Разве что овсяный отвар с ржаными сухариками?

Кончилось тем, что Завальнюк с подносом на коленях переместился к ней в спальню и, усевшись в ногах ее постели, жевал и не сводил с жены преданного взгляда.

Так стало повторяться часто, но не слишком — чтобы это не вошло у него в дурную привычку! Иногда, сославшись на сонливость и головную боль, она выпроваживала его есть на кухню.

Ребенок, ребенок… Это жуткое, орущее, срыгивающее, ноющее, слюнявое и сопливое существо, от которого все почему-то сходят с ума! Только его не хватало ей для полного счастья.

Любовь заточила себя на все лето в Жуковке, не появлялась на работе — благо в Москве царило летнее гастрольное затишье. Ее комната превратилась в кунсткамеру фарфоровых кукол и ангелочков. Неделю она провела с Завальнюком в Биаррице и там накупила тошнотворных дамских журналов по пэчворку и фитодизайну, бюргерских корзиночек для рукоделья и вообще всячески демонстрировала мужу открывшийся в ней талант наседки. Забыв про свой привычный гардероб от Донны Каран, на этот месяц она облачилась в цветочно-воздушные тряпки от Живанши, женственность которого всегда вызывала у нее внутренний протест.

Леже все еще ни о чем не знал, но о многом догадывался. Несуществующий ребенок стал их первой общей тайной, тем цементом, который сплотил их в одну команду. По ночам Любовь ненадолго забегала к нему в комнату. На нежности не хватало времени, она шипела: хватит, оставь, не до того!

— Можно подумать, ты и вправду беременна, — ухмылялся он.

Она смешивала себе джин-тоник и с наслаждением затягивалась сигаретой.

— Весь день притворяться беременной — это выше сил человеческих. Не понимаю, откуда берутся дуры, готовые терпеть это девять месяцев?

Леже смотрел на нее и ухмылялся.

И вот однажды все карты были открыты, все слова сказаны.

Они приступили к выработке плана убийства с такой тщательностью, будто готовили военную операцию. Любовь жутко паниковала. Ее раздражала самоуверенность Леже, его снисходительный тон: он лучше ее разбирался в технических деталях, походя бросался «умными» словечками из жаргона профессионального автомеханика. Любовь привыкла доверять только себе. Ей очень, очень не нравилось, что в самый решающий момент своей жизни она вынуждена полностью довериться постороннему. Доверие! Этого слова не существовало в ее словаре!

Леже раскладывал на столе свои чертежи и план Рублево-Успенского шоссе. Теоретический замысел требовал точной привязки к местности. Подходящие ремонтные работы шли только на одном отрезке шоссе. Любови не нравилось, что там при обочине стояли строительные вагончики, в которых днем и ночью кто-то находился. Леже убеждал ее, что лучшего места не придумаешь. Есть другой вариант, похуже, — мост. Но там прямая как стрела трасса, а бетонную опору моста трудно не заметить.

— А бульдозер не заметить легко? — парировала Любовь.

— Он стоит за поворотом.

— А если в ту ночь его откатят на сто метров?

— Тогда и будем искать другой вариант.

Наступили темные, густые, чернильные августовские ночи. По ночам звезды сверкали высоко в небе миллиардами точек, не отдавая света земле.

— Сейчас или никогда, — заявил Леже.

Дешевый шоферский пафос! По существу, он так и остался дешевкой, тупым механиком, которого раз в жизни волна случая вынесла наверх. Если бы неудача, Леже до сих пор подкручивал бы гайки в чужих лимузинах, вытирал руки о грязную майку, рыгал, ругался, пил молодое виноградное вино и разбивал сердца продавщиц в окрестных барах. Из какого городишки он был родом? Департамент Марна… Он говорил, да она путала названия.

Но сейчас выяснять отношения казалось поздно. Они все задумали. Оставалось осуществить.

— На этой неделе, — предупредил Леже. — Оттягивать некуда, он опять уезжает.

Любовь сама рассказала о предстоящей поездке Завальнюка в Италию. Все вдруг становилось серьезно.

Леже принес из холодильника бутылку своего любимого рома «Guavaberry», плеснул в стакан, ножом надрезал себе палец и выдавил в стакан каплю крови.

— Что ты делаешь? — удивилась Любовь.

— Дай свою руку, — приказал он.

— Ты что, свихнулся?! — Она спрятала руки за сипну. — Отстань! Нет!

Леже силой вырвал ее руку. Она затрепыхалась, но кричать не могла — их могли услышать, окна спальни Завальнюка выходили на гараж. Леже заломил ей руку за спину.

— Видишь? — сказал он. — Я сильнее тебя.

Он сжал ее руку так, что она не могла шевельнуться, и только вздрогнула, почувствовав лезвие ножа на своем пальце. Он выдавил несколько капель ее крови в стакан:

— Пей.

— Ты рехнулся.

— Пей!

— Ни за что!

Он схватил ее за горло. Люба стиснула зубы и вертела головой, но Леже сумел силой влить ей в рот несколько капель. Остальное он осушил одним глотком и сразу отпустил ее руки.

— Дебил! — крикнула она, потирая затекшие запястья.

Леже снисходительно ухмыльнулся.

— Без жертвы нет удачи.

Люба отхлебнула ром из бутылки. Ей мерещился во рту металлический привкус крови, хотелось его перебить.

— Когда? — спросила она.

— Ты не должна знать, — хладнокровно ответил Леже.

— Как это — не должна знать? Говори — когда!

— Когда я решу.

Люба задохнулась от ярости:

— Здесь я решаю! — и наотмашь влепила ему пощечину.

И тут же пожалела, что не сдержалась.

Леже рассеянно провел ладонью по покрасневшей щеке, поднялся с кресла. Любовь испугалась, что он собирается уйти. Но он внезапно развернулся и залепил ей такую оплеуху, что у нее зазвенело в ушах, а из глаз брызнули слезы.

— Запомни, что здесь решаю я.

— Скотина, я тебя убью, — прошептала Люба.

— Сначала убей своего мужа.

Это было так грубо! Она никогда не называла предстоящую смерть Завальнюка убийством, она говорила: «несчастный случай», «катастрофа», «авария». «Мой муж попадет в аварию»… «Когда произойдет этот несчастный случай»…

Леже впервые назвал вещи своими именами. Ее продрал мороз.

Видимо, он пожалел, что переборщил с ударом, сходил на кухню и принес из морозильника лед в полотенце. Заставил ее приложить лед к распухшей щеке.

— Если завтра он увидит синяк, что я скажу? — глядя на себя в зеркало, крикнула Любовь.

Он небрежно отмахнулся:

— Ты выкрутишься.

В тот вечер они больше не ссорились, а обсуждали план во всех подробностях.

— Я позвоню тебе и скажу: «Мы выезжаем через сорок минут» или «Мы выезжаем через полчаса». Это сигнал, — инструктировал ее Леже. — Через столько минут ты должна позвонить Завальнюку на мобильный и сказать что?..

Любовь кивнула, продолжила:

— Сказать, что у меня началось кровотечение. Чтобы он поскорее приезжал. Что мне нужно в больницу.

— Потом ты позвонишь в «Скорую», — подсказал Леже.

— Я позвоню по ноль три и пожалуюсь на плохое самочувствие. Посоветуюсь, что принять. А если они все же отправят машину?

— А ты говори с ними так, чтобы не отправили! — резко оборвал Леже. — Пусть посоветуют выпить аспирин! Я не обязан за тебя думать.

— Тогда они не зарегистрируют вызов.

— Дура, ты же в своей стране живешь, должна такие вещи знать…

— Какие?

Леже ответил не сразу. Налил себе рома, медленно сделал глоток.

— Что знать?! — взъярилась она. — Должна знать, что давно везде стоят компьютеры. Диспетчер не регистрирует вызов, если не отправляет машину, но компьютер все регистрирует: время звонка, номер телефона, и главное — разговор. Плевать тебе на регистрацию. Пусть зафиксируют звонок.

Любовь задумалась.

— Они же не вечно будут хранить эти разговоры? Сколько?

— Две недели. Их прослушивает начальник медицинской части, или как он там называется. Две недели, потом стирают. С тебя вот так хватит. Говори долго. Жалуйся наболи, на кровотечение…

Версия такая: у нее открылось кровотечение, она в панике позвонила в «Скорую». Разумеется, все машины оказались на вызовах. Тогда она позвонила мужу и стала его торопить…

— Что мне делать потом?

— Мужа долго нет. Ты в панике. Ты звонишь домработнице и просишь ее приехать. Алена приедет и побудет с тобой до утра. К тому времени твое состояние резко улучшится. Медицинские подробности придумай сама.

— Например? — огрызнулась она.

— Например, оказалось, что ты вовсе не беременна. Почитай справочник фельдшера-акушера.

Уходя, она позволила ему обнять себя.

— Не бойся. Я нее сделаю, — целуя ее, сказал Леже.

— Хотя бы скажи, в какой день.

— На этой неделе. Будь готова.

Все случилось тринадцатого августа, в пятницу, на третий день.

Завальнюк допоздна задержался в Москве. В начале десятого Леже позвонил:

— Минут через пятьдесят мы выезжаем.

Любовь заволновалась так, что задрожали колени. А ведь думала, что не паникерша! В голове действительно паники не наблюдалось, а вот ноги, ноги… Страх сотрясал тело, как осенний ветер трясет дерево, и она не могла с этим совладать. Во всем доме не оказалось валерьянки! Ведь она никогда не болела.

Времени было достаточно. Она должна позвонить мужу не раньше, чем через пятьдесят минут.

Люба пошла на кухню и заварила кофе, но, когда сняла с плиты кофеварку, сама не поняла, почему осколки чашки лежат на полу. Не выпуская кофеварки, она наклонилась, чтобы собрать осколки, и выплеснула весь кофе на пол, едва не обварив ноги… В полной прострации смотрела она на залитый коричневой гущей пол. Затем открыла верхний шкафчик кухонного гарнитура, где хранилась домашняя аптечка. Высыпала содержимое аптечки на пол. Получилась оригинальная абстрактная картина в стиле ее второго мужа. Она бы назвала ее «Паника».

Не став ничего убирать, Люба напилась томатного сока из холодильника, закурила, немного успокоилась и отправилась в свою спальню. «Умирать» следовало там.

Она сгребла подушки и бросила их горой в ногах кровати. Накрыла сверху одеялами. Открыла гардероб, вытряхнула на пол ящики с бельем, оставила все, как есть. Переоделась в халат, легла в постель, включила телевизор и стала щелкать с канала на канал. Наконец прошло сорок минут. Она выключила телевизор, мысленно сосредоточилась и набрала ноль три. Единственное, что радовало: зубы стучали по-настоящему. Она жутко боялась.

В диспетчерской приняли вызов, но предупредили, что свободных машин нет, врач сможет выехать минут через двадцать. Люба в свою очередь предупредила, что с минуты на минуту вернется ее муж и отвезет в больницу, поэтому присылать машину через двадцать минут нет смысла. Ей посоветовали лечь, подняв повыше ноги, и не двигаться. Она сказала, что так и сделает.

Сразу после этого она позвонила на мобильный мужу… Ей даже не пришлось притворяться — Завальнюк по ее голосу понял, что случилось что-то ужасное. Он ее успокаивал: «Не волнуйся, Люба, только не волнуйся, я уже еду! Ты лежи, не шевелясь, и не думай ни о чем».

Леже инструктировал ее, что она должна произнести «волшебные слова»: скорее, прибавьте скорость! Слова застряли у нее в горле. Их не пришлось произносить, Егор сам крикнул водителю: «Лежнев, прибавь газу, жене плохо». Он, как и все остальные, называл водителя не по имени, а по фамилии. «Да-да, — еще могла думать о чем-либо постороннем Люба, — все его называют по фамилии, потому что Лежнев звучит солиднее, чем просто Петя… Какое у него скучное имя!»

— Люба, не молчи, говори, как ты себя чувствуешь? — просил муж.

— Мне холодно, — ответила она, говоря чистую правду. — Ты тоже не волнуйся. И осторожнее на дороге! Там у вас идет дождь?

— Нет, только накрапывает. Ты лежи, лежи.

Ей стало страшно при мысли, что вдруг этот разговор где-то кем-то записывается на невидимую ей пленку?

— Егор, только не гоните, осторожнее!

— Не беспокойся, Лежнев справится, он молодец. Мы скоро приедем.

— Вы где сейчас?

— Темно. Я не слежу. Мост проехали? — Это он у водителя. — Люба, мы уже за мостом. Не волнуйся, дорогая, лежи. Минут через двадцать буду дома. Ты говори со мной.

— Егор, я не волнуюсь, — ответила она и представила: мост… за мостом три километра… дерево, поворот и бульдозер… Конец.

— Егор! — Ей захотелось сказать человеку что-то приятное, перед тем как они расстанутся навек. — Спасибо тебе за все. Я хочу тебе сказать, что… я тебя очень люблю. У нас все будет хорошо.

Время тянулось ужасно медленно, так что вдруг ей показалось: Леже передумал — не сегодня, это репетиция! И на мгновение у нее отлегло от сердца.

— Я тебя жду. Ты только не волнуйся, мне кажется, мне уже лучше…

Она говорила, говорила, пока не поняла, что говорит с пустотой.

— Алло? — тихо переспросила она и отключила свой мобильный.

Все было кончено. Она суеверно покосилась на часы. Было четверть одиннадцатого.

Алена прибежала минут через десять. Из-под юбки, одетой прямо на ночную сорочку, на пядь торчали розовые кружева, — домработница была в постели, когда Люба ей позвонила.

Алене было за пятьдесят. До пенсии она работала учительницей. Отпечаток профессии лежал на ней несмываемым клеймом: Алена категорически не умела говорить тихим голосом, признавать свою неправоту и одеваться как нормальные люди. Особенно смешила Любу одна ее шляпа — лет десять назад Алена связала ее на спицах из зеленого мохера. Шляпа привела бы в восторг ростомана с Ямайки, но в пределах Жуковки вызывала истеричный лай собак. Недостатков в домработнице было гораздо больше, а достоинств всего два, зато они сверкали, как бриллианты чистейшей воды: Алена не крала и не разносила сплетен. До знакомства с Завальнюками она вела хозяйство в других богатых семьях Жуковки, но, как Люба ни пыталась вытянуть из нее подробности жизни соседей, Алена отделывалась шутливыми жалобами на склероз.

Домработница примчалась в туфлях на босу ногу, из-под платья торчали воланы ночной рубашки в мелкий цветочек. Она уложила Любу в постель, приготовила липовый отвар, прибрала на кухне. Потом они поговорили о мужьях, о детях, об особенностях женского организма и о том, что сейчас вся природа отравлена: пьешь всякую гадость, ешь неизвестно что — и потому болеешь. Время от времени Люба посматривала на часы и взволнованным голосом восклицала: «Не понимаю, почему они так задерживаются?» Ее неподдельная тревога передалась Алене. Она тоже стала поминутно посматривать на часы и выглядывать в окна.

Выпив липового чаю с медом, Люба признала, что чувствует себя гораздо лучше. Разумеется, ее «кровотечение» прекратилось само собой, к тому же она прозрачно намекнула, что сомневается — «а был ли мальчик?», вполне возможно, тревога оказалась ложной из-за перелетов и смены часовых поясов. Домработница мелко закивала: понимаю, понимаю, нарушился биологический ритм организма… Она любила блеснуть своей интеллигентностью и часто вворачивала в разговор ученые словечки кстати и некстати.

Люба предложила домработнице вернуться домой, но Алена сказала, что дождется возвращения Егора Ильича.

— Я почитаю в соседней комнате, Любовь Сергеевна. Дверь я оставлю открытой. Если что-то понадобится, позовите меня.

Через несколько минут Люба услышала доносящееся из соседней комнаты похрапывание. Домработница постоянно жаловалась на бессонницу, но отключилась, едва присела на диван. Завтра наверняка скажет: «Ох! опять всю ночь проворочалась и не уснула». А вот она точно не уснет без снотворного, а спать необходимо, потому что, во-первых, завтра предстоит тяжелый день, а во-вторых, человек с чистой совестью должен спать крепко. Например, Завальнюк спал как убитый, даже не шевелился, а Леже спал нервно, метался во сне и болтал то по-русски, то по-французски.

Люба пошарила в ящике тумбочки, вытряхнула на ладонь круглый шарик, не имеющий ни вкуса, ни запаха. Но даже французское снотворное действовало плохо. Она выключила свет, накрыла глаза рукой и стала ждать, когда подействует лекарство, а перед глазами проносились ужасные картины: шоссе, бульдозер, машина Завальнюка… Она уснула, но спала некрепким, нервным сном, наполненным мучительно-бессмысленными картинами сновидений, о которых сквозь сон думала: «Что за ерунда!» Даже во сне Люба ощущала, как тяжело стучит сердце, а по всему телу проходит покалывание, словно волны электрического тока.

В четыре часа утра у ворот усадьбы резко просигналила машина. Люба резко вскочила, села на постели и невидящим взглядом уставилась на окно. За светлыми гардинами колебался утренний свет. Сигнал повторился. Люба поняла, что это к ней… Домработница тоже проснулась и побежала, спросонья наткнувшись на горшок с араукарией, стоящий на лестничной площадке. Судя по звуку, она перевернула его и расколотила вдребезги. Когда Алена пыталась сделать что-нибудь тихо, грохот слышался по всему дому. Люба услышала, как внизу хлопнула стеклянная входная дверь. Как застучали металлические подковки на туфлях Алены, когда домработница торопливо семенила к калитке.

Люба накинула халат и подошла к окну. Раздвинула жалюзи и посмотрела на улицу. Утро выдалось туманное, серое, как непогожий осенний день. Наверное, рассвело недавно. В березовых кронах шипел ветер, как пузырьки в шампанском.

Алена, ежась от холода, разговаривала у калитки с людьми, приехавшими на белой «Волге» с проблесковым маячком на крыше. До Любы донесся ее тихий испуганный вскрик:

— Ах!

Домработница прижала руки к лицу в немом выражении ужаса, затем отперла калитку и пропустила приезжих. Пока они шли по каменной тропинке между газонами к дому, Люба посмотрела на себя в зеркало и приготовилась отвечать на вопросы. Она собрала волосы в жгут и небрежно заколола на затылке. Закуталась в длинную шаль и вышла на лестницу:

— Алена, кто там?

— Любовь Сергеевна… Это к вам, Любовь Сергеевна, — лепетала домработница.

Официальные лица переминались с ноги на ногу в прихожей. Им предстояло сообщить овдовевшей женщине страшную новость…

Еще несколько дней Любовь не могла поверить, что все позади. Все кончено. И все сошло им с рук. Ей казалось — не может быть, они должны о чем-то меня спрашивать, подозревать, задавать разные вопросы с уловками, как это бывает в кино.

Никто не задавал ей вопросов. В Жуковку и на адрес офиса в Москве на имя Любы стали приходить письма и телеграммы со стандартными фразами соболезнований: «Сочувствуем. Переживаем. Скорбим».

Ей хотелось спросить: как, и это все?!

Но спросить было не у кого.

Леже находился в больнице. С ним разговаривал следователь. Любе об этом кто-то донес. Она не запомнила — кто… После похорон Завальнюка она навестила Леже в больнице. Ей хотелось поговорить с ним с глазу на глаз, но, как только она переступила порог хирургического отделения, сразу поняла — это невозможно. Водитель лежал в общей палате на десять человек. Его перевели туда из реанимации, где он провел первые сутки после аварии.

Люба с трудом его узнала. Если бы медсестра не указала… У Леже было черное, опухшее лицо, как у больного проказой. Фу! Какая гадость. Она видела шокирующие снимки южноамериканского лепрозория в каком-то французском журнале. Врежется же такое в память!

Она сказала Леже:

— Как вы себя чувствуете?

Леже ответил ей, она не поняла, что именно он сказал. У него был сломан нос и выбиты передние зубы.

«Какой ужас, — думала она. — Какой ужас!»

— Поправляйтесь, — произнесла она, чувствуя, что ноги подкашиваются, и поставила на тумбочку рядом с его кроватью пакет с минеральной водой и фруктами.

Оказалось, это чужая тумбочка. У Леже не было своей. На десять коек в палате стояло всего три тумбочки, и между больными за них шла война. Люба извинилась и забрала пакет. Кто-то шепнул ей про подоконник. Она догадалась поставить пакет на подоконник в изголовье кровати Леже.

Ее тошнило от тяжелого запаха разлагающейся человеческой плоти. На соседней кровати лежал умирающий от рака старик в сером больничном халате. Из его живота торчали трубки, к которым были привязаны обыкновенные бутылки из-под молока. Через трубки в них из тела старика выводились физиологические отходы организма.

— Поправляйтесь, — машинально сказала старику Люба, покидая палату.

За ее спиной перешептывались больные: «Это вдова!»

Они уже знали, что Леже был личным водителем Завальнюка, что он попал в аварию и что его хозяин погиб.

С тяжелой головой Люба вышла во двор. Ей дали понюхать нашатыря. Больше она в больнице у Леже не бывала. Сразу после похорон она уехала в Ниццу, затем — в Неаполь, но почувствовала себя одиноко и вернулась в Париж. Это был ее родной город, единственный, где она чувствовала себя дома, гораздо роднее Москвы. В Париже у нее была своя квартира. На седьмом этаже, практически на чердаке старинного дома в Сен-Жермен-де-Пре гениальный проектировщик-англичанин устроил по заказу Завальнюка настоящее любовное гнездышко для отдыха и свиданий. Студия оказалась забавной. Например, широкую кровать под прозрачным балдахином из органзы проектировщик интерьера поместил на подиуме, словно на сцене. Над кроватью висело венецианское зеркало. К кровати вела широкая дубовая лестница с низкими ступенями. На ступенях, будто фрейлины, сопровождающие в опочивальню свою королеву, стояли старинные портновские манекены на гнутых ножках, обряженные в старомодные шляпы с вуалями и платья на обручах… Только сейчас Люба обратила внимание, что все ее манекены носят траур. Эти черные шелковые платья и соломенные шляпы скупались, должно быть, на блошиных рынках провинциальных городков, где вдовы долго хранят верность черному цвету.

Люба примерила один наряд, покрасовалась в нем перед зеркалом и вздохнула, что совершенно некуда в этом пойти. Но ночью, когда дождь забарабанил по жестяной крыше, а по стенам студии потекли черными полосами струи воды, отраженные от оконного стекла, у Любови не хватило нервов уснуть в окружении траурных дам. Она зажгла свет, раздела манекены и заперла их наряды в индийский сундук. Обнаженные манекены смотрелись непрезентабельно и были сосланы до лучших времен в ссылку в чулан.

На Рождество она навестила семью брата, работавшего секретарем российского посольства в Найроби. Впервые она встречала Новый год в Африке. Они сидели на лужайке перед домом под пальмами. На гриле жарились свиные ребрышки. Пили шампанское, которое Люба привезла из Франции. Лед в ведерке таял так быстро, что его не успевали приносить из морозильника. Племянникам Люба подарила на Новый год гигантскую железную дорогу.

— Ты уже немного пришла в себя, — определила жена брата, внимательно разглядывая новое Любино платье. — На похоронах ты выглядела просто жуть.

Жена брата приперлась в августе в Москву, «поддержать Любу от имени семьи в скорбную минуту утраты». Вот дура! Втайне они всегда друг друга недолюбливали. Люба училась с женой брата в русскоязычной школе при посольстве и уже в детстве терпеть не могла эти жиденькие белобрысые косы и писклявый голосок: «Ага-а! Я все расскажу твоей маме!» Они недолюбливали друг друга и теперь, хотя явных причин для неприязни не находилось. Люба догадывалась почему: ее непутевая личная жизнь таила угрозу для прочного семейного очага. Глядя на нее, жена брата начинала подозревать в своем муже тайные страсти и пороки, хорошо скрываемые за маской добропорядочного семьянина. «Яблоко от яблоньки недалеко падает» и тому подобная чушь… Люба же считала свою невестку просто занудной клушей с претензией на аристократичность. Брат нашел себе подходящую пару!

В Найроби за ней все ухаживали как за больной или человеком, пережившим тяжелую моральную травму. Ей подавали чай с молоком в постель и уступили лучшую комнату в доме — самую прохладную. Из Африки она привезла в Париж деревянных жирафов, заменив ими манекенов на лестнице.

В конце февраля Любовь вернулась в Москву, потому что адвокат бомбардировал ее сообщениями: приближалось ответственное время сбора урожая. Наследство покойного Завальнюка было взвешено, сосчитано и разделено, как вавилонское царство: мене, текел, фарес.

2

После ссоры с мужем Вероника Николаевна возвращалась домой одна. Сколько раз повторялось одно и то же: они приходили к Юре вдвоем, а уходили порознь, словно чужие.

Чужие… Хуже! Ольга тоже чужая, но с ней Веронике Николаевне легче. С ней можно говорить о Юре, забыться в воспоминаниях. Плохо, что Ольга так редко к ней заезжает. Вертихвостка… Хотя чего от нее требовать? Что Ольга? — ни жена, ни сестра. Вывшая невеста. Сколько еще она будет помнить Юру? Год, от силы два, а потом выйдет замуж и исчезнет из жизни Малышевых и оставит Веронику Николаевну совсем одну.

Одиночество — вот чего страшилась мать. Пустоты, которую нечем заполнить. Двое чужих друг другу, старых людей в одной квартире, как в клетке. Говорить им не о чем, и, чтобы не ругаться, они молчат, разойдясь по разным комнатам. Был жив сын — было связующее звено, тема для разговоров, общий повод для беспокойства… Теперь Юры нет.

По дороге с кладбища Вероника Николаевна зашла в церковь Николая Чудотворца, поставила свечи, думая о своей беде, своем непоправимом горе и своем одиночестве. Выйдя из храма, она пошла в сторону метро, без всякого желания возвращаться домой просто потому, что идти больше некуда.

Молодой человек с короткой стрижкой, один из тех двоих, что приходили к Юре на кладбище, сидел на скамейке в парке. Вероника Николаевна сначала прошла мимо, но вернулась, подошла к нему и села рядом. Ей было необходимо с кем-то говорить о сыне.

— Осторожно, скамейка грязная, — предупредил молодой человек.

— Как вас зовут? — спросила мать.

— Георгий.

— Спасибо за цветы, Георгий, — глухим, словно охрипшим голосом сказала она. — Юра любил цветы. Когда он был маленьким, у него была своя грядочка на даче, где мы проводили лето. Когда Андрей Виссарионович приезжал на выходные из Москвы, он просил: «Папочка, привези мне из города маленькую тяпочку, я буду цветы тяпать»…

Голос ее сорвался. Она замолчала, потом снова заговорила о сыне, словно не могла остановиться:

— А пионы Юра не любил, особенно красные. Вообще все огромные, с тарелку размером, цветы он не любил, а только маленькие, самые незаметные: фиалки, подснежники, незабудки, колокольчики… Он и сам был такой по характеру — нежный, незаметный. Несовременный, я бы сказала.

— Я вас отвезу домой, если хотите, — предложил Георгий.

Вероника Николаевна кивнула.

За Малым Каменным мостом через Москву-реку Вероника Николаевна попросила свернуть с Большой Полянки в одну из прилегающих тихих улиц.

— Здесь можете остановиться.

Георгий притормозил возле арки.

— Поднимитесь со мной, выпьем чаю? — предложила Вероника Николаевна, и по тону ее можно было догадаться, каким кошмаром кажется матери возвращение в пустую квартиру.

— Спасибо. С удовольствием.

Она благодарно улыбнулась. На мгновение ее сходство с Юрой усилилось.

Во двор крупноблочного дома послевоенной постройки вела арка, украшенная памятными мемориальными досками. Гольцов успел прочесть надпись на одной из них: во время революции 1905–1907 годов на этом месте участвовали в боях рабочие типографии Кирстена и Латкова.

Вероника Николаевна вошла в подъезд, Георгий за ней. В молчании они поднялись в кабине антикварного лифта на пятый этаж.

— Проходите, — сказала хозяйка.

Двустворчатая деревянная дверь, окрашенная облупившейся коричневой краской, вела в квартиру с номером 35. Вероника Николаевна открыла дверь своим ключом и пропустила гостя вперед.

Георгий вошел в обширную полутемную прихожую.

— Не снимайте обувь, ни в коем случае! — жестом удержала его хозяйка. — Подождите меня в гостиной. Я сейчас приготовлю нам чай.

Вероника Николаевна провела гостя через темный и пыльный холл. Вдоль стен возвышались застекленные стеллажи с книгами, поблескивавшими тиснеными корешками. Хозяйка распахнула перед Георгием двери полукруглой гостиной, расположенной в эркере, тремя окнами выходящей на набережную Водоотводного канала. Сдернула со спинки стула забытую шаль, кивнула Георгию:

— Присаживайтесь, обождите меня.

Гольцову показалось, будто он оказался в доме-музее. Пока Вероника Николаевна гремела на кухне чашками, Георгий переходил от стены к стене, рассматривая картины и фотографии в рамках под стеклом. Обои на стенах были старые, из эпохи соцреализма: тисненые, темно-бордовые с позолотой. Кое-где на обоях выступали яркие прямоугольники, — там когда-то висели картины. Можно представить, какой роскошной казалась эта комната лет пятнадцать назад.

«Куда исчезли картины со стен?» — думал Гольцов.

Он поднял голову и посмотрел на тусклую единственную лампочку в шестьдесят ватт, горевшую в массивной бронзовой люстре с хрустальными подвесками.

На одном рисунке, напоминавшем театральный задник, стояла размашистая подпись, соответствующая звучной фамилии: «Мессерер». Это имя ничего Гольцову не говорило. Георгий вовсе не причислял себя к знатокам живописи, просто за долгие годы работы в Интерполе пришлось понемногу овладеть «смежными специальностями». Тем более в одном кабинете с ним, за соседним столом, работала сотрудница-искусствовед, занимавшаяся преступлениями, связанными с хищениями культурных ценностей.

Зато человека на фотографии в другой рамке под стеклом он сразу узнал: Высоцкий! Да, точно он. А рядом, в шляпе с обвислыми полями по моде семидесятых годов, — молодую Марину Влади. А вот еще любопытная фотография: Элизабет Тейлор в Москве на Красной площади, в компании с кем-то из наших артисток, имени которой Георгий с ходу не мог вспомнить, хотя когда-то очень даже ее любил. (В смысле — платонически.)

А вот фотография молодого Марчелло Мастроянни с его автографом. А этот парнишка в белых колготках — знаменитый танцор балета, как же его фамилия? Сбежал из Советского Союза… Нуриев! Точно, Рудольф Нуриев…

М-да!

«А из нашего окна — площадь Красная видна! — А из нашего окошка — только улица немножко…» — подумал Гольцов, выглядывая в окно.

Сквозь плотную подушку облаков пробились лучи алого, предзакатного солнца, осветив дома напротив и голые кроны деревьев на бульваре насыщенным ярким светом. Темное зеркало Водоотводного канала порозовело, в нем мелькали облака.

— Вы меня заждались, — входя, сказала Вероника Николаевна. — К нам сейчас редко кто приходит. И сахара в доме не оказалось, вы уж извините.

— А я пью без сахара, — солгал Гольцов.

— Да? Что ж, но у меня нашлось вишневое варенье. Будем пить чай с вареньем.

Георгий взял из ее рук поднос. Вероника Николаевна смахнула пыль со стола, вздохнула, но не стала оправдываться перед гостем за беспорядок в доме. Как есть, так есть… Все это мелочи.

Они сели за стол.

— Может быть, вы голодны? — спохватилась Вероника Николаевна. — Хотите пообедать?

— Нет-нет! — наотрез отказался Георгий.

Они оба замолчали. Лишь слышно было, как тихо звякают чанные ложечки о тонкие стенки фарфоровых чашек. Наверное, Вероника Николаевна использовала чашки из парадного, а не будничного сервиза. На чашке Вероники Николаевны глазастый Гольцов приметил ломаную ниточку-трещинку.

И чтобы нарушить неловкую тишину, оба одновременно заговорили и запнулись на полуслове, уступая друг другу:

— Продолжайте, продолжайте!

— Нет, вы что-то хотели спросить?

— Ничего важного.

— Нет-нет, говорите!

Георгий спросил, указывая на одну из картин:

— Похоже на Левитана.

Вероника Николаевна оглянулась, кивнула:

— Это и есть Исаак Левитан. Вы разбираетесь?

Георгий отрицательно покачал головой:

— Случайно угадал. Просто похоже…

— У вас цепкий взгляд, — похвалила Вероника Николаевна.

Георгий зачерпнул ложкой варенье.

— Знаете, я вас вспомнила, — неожиданно призналась Вероника Николаевна. — Юра о вас говорил. Вы были его непосредственным руководителем на работе, так?

Георгий смутился:

— Так.

— Я вспомнила. Юра отзывался о вас с большим уважением. Мне кажется, он вами восхищался.

— В самом деле? — пробормотал Георгий, чувствуя себя неловко.

— Я привыкла доверять мнению сына. Он сходился с людьми только близкими ему по духу.

Георгий покачал головой:

— Надо же… Юра мне тоже нравился, и… М-да, нечего добавить.

Он умолк.

В прихожей хлопнула входная дверь, послышалось шарканье шагов по коридору. Вернулся Малышев-отец. Вероника Николаевна молча прислушивалась к его шагам. Не заглядывая в гостиную, он скрылся в своей комнате, раздраженно хлопнув дверью. Снова стало тихо.

— Он сюда не зайдет, — сказала Вероника Николаевна, успокаивая неизвестно кого, то ли гостя, то ли саму себя.

Не называя имени, негромко заговорила о муже в третьем лице:

— У него всегда был тяжелый характер. Порой жалею, что в молодости не разошлась с ним. Время было такое, человеку с его положением нельзя было разводиться, а я не хотела ломать ему жизнь. Если бы тогда я проявила характер, может быть, все было бы теперь по-другому и Юра сейчас был жив? — И добавила: — Он застрелился из наградного пистолета отца…

Наверное, эта мысль ни на минуту не оставляла несчастную женщину.

— А кто… ваш муж? — спросил Георгий.

Вероника Николаевна смахнула прядь со лба:

— Бывший министр культуры. До девяносто первого года…

Гольцов не сразу соотнес эту дату с вехами современной отечественной истории, но для семьи Малышева она казалась красноречивее любых пояснений.

Девяносто первый год! Август… Горбачев в Фаросе. По телевизору идет балет «Лебединое озеро». Кто-то из жильцов их дома — наверняка молодежь! — выставил на подоконник открытого окна радиоприемник, принципиально настроенный на волну «Голоса Америки», включенный на полную громкость. Весь двор слушает свежие новости, прорывающиеся в эфир сквозь треск и шипение глушилок. Весь мир застыл в ожидании: что происходит сейчас в Москве?

В Москве — три дня великой истории.

Юра со школьным приятелем забежали на несколько минут домой, взять бутерброды. Они перемазаны землей и какой-то машинной смазкой, радостно возбуждены и полны впечатлений.

С порога кричит:

— Мама! На улицах танки! Мы с ребятами помогали строить баррикаду, пришлось разбирать тротуарную плитку.

Она сунула ему в карман куртки кулек с бутербродами.

— Мама, я не приду сегодня ночевать, — сообщает Юра. — Дай мне куртку. Мы будем дежурить на баррикаде.

Она в растерянности всплеснула руками:

— Ни в коем случае! Я сойду с ума, если тебя не будет дома.

— Я же не один! Нас там тысячи!

У Юры горели глаза. Танки на улицах Москвы… Она не стала его останавливать.

Целых три дня — у каждого! — ощущение личной причастности к Истории. У них на глазах происходила гибель империи. Три исторических дня: Ельцин на танке, гибель людей, эйфория победы и радостное ожидание перемен.

Двадцать первого августа Андрей Виссарионович вернулся домой пьяным в стельку. Таким Вероника Николаевна не видела мужа давно.

Мать с сыном обедали. Юра взахлеб делился впечатлениями, что ему довелось пережить и увидеть за три дня, проведенные на баррикадах возле Белого дома. Андрей Виссарионович остановился в дверях столовой. Слушал Юру, тяжело дыша, и лицо его наливалось свекольным румянцем. Вдруг он подошел к сыну и со всего размаха влепил ему пощечину. От неожиданности Юра уронил на пол ложку и замолчал на полуслове. Вероника Николаевна обомлела.

— Чему радуешься, щенок? — крикнул Андрей Виссарионович, зло глядя на сына.

Юра стал бледен, только на левой щеке алел отпечаток отцовской ладони. Он молчал, глядя в пол.

— Андрей, — вмешалась мать.

— Заткнись! — рявкнул он на жену и, обращаясь к сыну, повторил: — Чему ты радуешься?!

Юра молчал, но не опускал глаза, смотрел прямо на отца. Алый отпечаток пятерни на его щеке побледнел, щеки порозовели. Он закусил губы и молчал.

— Бестолочи, чанкайшисты! Сами под собой рубите сук! Не понимаете, что вот этого всего у вас уже не будет! Вот этого всего, — широким жестом Андрей Виссарионович обвел рукой столовую, — больше не будет!

— И не надо, — тихо прошептал Юра.

— Что?! — повернулся к нему отец. — Не надо, говоришь? Тебе ничего этого не надо?

Юра упрямо молчал.

Одним бешеным взмахом руки Андрей Виссарионович смел посуду со стола. С жалобным грохотом разбились, упав на плитку, тарелки с бутербродами, чашки, блюдца, тоскливо зазвенели ложки и серебряная сухарница, рассыпаясь в разные стороны, словно разбегаясь от хозяйского гнева.

— Андрей! — ахнула Вероника Николаевна.

— Что, зажрались? Жить по-старому надоело? Валите вон! Новая власть накормит, только рот подставляй!

Хрустя осколками битой посуды, Андрей Виссарионович ушел к себе, хлопнул дверью. Вероника Николаевна сдерживалась, чтобы не расплакаться при сыне. Натянуто улыбнулась, встала из-за стола и стала подбирать осколки. Юра остановил ее:

— Не надо. Пускай лежит. Пусть видит, нам от него ничего не надо.

— Нельзя так говорить, это твой отец.

— Да, и я его люблю не за сервелат из спецзаказа. Пусть не думает, что купил мою любовь. На свое мнение я имею право.

Вероника Николаевна растерянно смотрела на осколки посуды, подумала: и в самом деле, надоело! — и бросила все на пол.

Пусть убирает тот, кто это сделал.

— Идем в кино? — предложил Юра.

Она улыбнулась:

— Идем.

И они поехали в маленький кинотеатр у Никитских ворот. А потом гуляли пешком по бульвару от Никитских до Арбата, и Веронике Николаевне нравилось, что ее сын — такой взрослый, красивый, что на него уже посматривают девушки, — не стыдится гулять под руку со своей мамой.

В октябре девяносто первого министр культуры Малышев был отправлен в отставку. Он не стал принимать предложений о новой работе, гордо написал заявление о выходе на пенсию по состоянию здоровья — и в пятьдесят лет остался не у дел. Может быть, ему казалось, что о нем еще вспомнят, еще придут и попросят, но никто не вспоминал, не приходил и не просил. О нем все забыли.

Вероника Николаевна заставила сына первым подойти к отцу, попросить прощения, и формально они примирились… Но это была такая же видимость, как у нее — видимость счастливого брака…

Андрей Виссарионович не скрывал раздражения новой властью. Казалось, ему доставляло удовольствие при сыне издевательски бросить мимоходом:

— Слышала, Вера? Поляков стал банкиром. Банкир! Сука продажная. Я этого банкира узнал, когда он в зале для делегаций в аэропорту Гандера, на глазах у всех, сгреб в свою сумку со стола все пакеты с орешками. Это то же самое, что тебя запустить в зал для заседаний, а ты первым делом собираешь в свою сумку бутылки с минеральной водой. Называется, пусти свинью за стол, а она и ноги на стол… Банкир! Его папаша — директор химкомбината в Воронеже. Сидел в середине восьмидесятых за взятки. Его жена в Комитет советских женщин к Терешковой обращалась, чтобы амнистировали старого хрена. Вот сейчас у таких людей в руках власть…

Юра молчал и никогда не вмешивался в разговор, но Вероника Николаевна чувствовала, что у сына свое мнение, свои взгляды. И когда после окончания института он пошел на работу в милицию, а затем в «Интерпол», она не удивилась — Юра поступал согласно со своими принципами.

Андрей Виссарионович, узнав о решении сына, издевательски заметил:

— Вор у вора палку украл. Кого защищать будешь?

Юра промолчал.

— В нашей семье ментов не было, — бросил провокационное замечание отец.

— Так что, предлагаешь мне сменить фамилию? — ответил Юра.

Андрей Виссарионович, казалось, только этого и ждал.

— Раз ты так решил — пожалуйста! — заявил он. — Продался с потрохами, так зачем же имя марать?

— И чем же я твое имя замарал? — сжав губы, спросил Юра.

— Перестаньте! — со слезами крикнула Вероника Николаевна, чтобы прекратить этот дурной разговор. — Вы оба с ума сошли! Хватит, замолчите, за что вы мучите меня?! Перестаньте!

Мужчины замолчали, разойдясь по своим комнатам, но что это меняло, что?!

Мира в доме не было. Была вражда с мелкими уколами и подковырками, ядовитыми замечаниями при напускной и подчеркнутой вежливости. Юра молчал, терпел, но любил ли он отца, как любил его в детстве? Нет. В нем тоже что-то умерло, очерствело, и Вероника Николаевна с болью наблюдала, как отдаляются друг от друга муж и сын, и все ее попытки сблизить их разбивались, как волна о каменный мол.

— Не понимаю, за что он меня так ненавидит? — спрашивал порой Юра и не верил, когда она убеждала его, что отец его по-прежнему, и даже сильнее, чем в детстве, любит и переживает за него.

Юра иронично улыбался:

— Ну если это называется любовью!..

И не верил.

Между тем Андрей Виссарионович действительно любил сына и по-своему переживал за него.

— Вырастил — и кого?! Хама! — часто сокрушался он. — Ни уважения к отцу, ни благодарности. Что я ему плохого сделал? Кормил, учил, растил, одевал, обувал… А теперь отец у него плохой, теперь отец у него дурак?

Все переломилось. Словно были две жизни — жизнь до и после.

Вот что такое был для Малышевых девяносто первый год…

Георгий окинул взглядом комнату.

— Надо же, министр, а я и не знал. Юра никогда ничего о себе не рассказывал.

Вероника Николаевна кивнула — да, сын не любил выставляться родством.

— А сейчас он чем занимается?

Вероника Николаевна ответила со вздохом.

— Теперь? Ничем.

— А как же вы живете?

— Пенсия, — развела руками Вероника Николаевна.

И, смутившись, поспешно добавила:

— Конечно, маленькая, но нам хватает. Какие у стариков особые расходы? Дети, внуки, но у нас их нет.

Голос ее осекся. Она улыбнулась через силу.

— Вы пейте чай, Георгий, совсем остыл. Может, подогреть?

Прикасаться к чужой беде порой просто невыносимо. Бессмысленны слова, и любые утешения не приносят облегчения душе. Да и что сказать?

— А кто это на той фотографии, рядом с Элизабет Тейлор? — спросил Гольцов первое, что пришло в голову. — На Красной площади?

Вероника Николаевна повернула голову и посмотрела на снимок в рамке. Усмехнулась:

— А вы в детстве в кино бегали?

— А как же, — подтвердил Георгий. — Я помню эту актрису, только имя… Вера Кадочникова?

— Она самая.

— Вы на нее похожи.

— В самом деле? — неестественно натянутым тоном произнесла Вероника Николаевна, дернула бровью, и вдруг до Георгия дошло — так вот почему ее лицо казалось ему знакомым! Не только потому, что она похожа на Юру.

— Это вы?!

— Что, не похожа?

— А я голову ломаю весь вечер, ну кого же вы мне напоминаете! А почему Кадочникова, и Вера, а не Вероника?

— Кадочникова — это моя девичья фамилия, а имя… В ту эпоху было модно бороться с космополитизмом, а имя Вероника звучало для наших чиновников из Минкульта слишком по-западному. Видите, какая я древняя старуха? Пора в музей восковых фигур.

— Вы ничуть не изменились! — хотел сказать приятное Георгий и поздно понял, что сморозил глупость.

Вероника Николаевна добродушно рассмеялась:

— Вы хотите сказать, что я и в молодости выглядела не лучше? Бедные мои зрители.

— Нет-нет, вы красавица!

Вероника Николаевна порозовела.

— Хватит врать.

— Честное слово!

Она отмахнулась от комплимента, но с искренним интересом спросила:

— А и детстве на мои фильмы бегали?

— Еще бы!

— А на какие?

В пионерский лагерь кино привозили раз в неделю, по воскресеньям, и показывали на открытой эстраде, когда темнело, и потому — очень поздно. Тогда имя актрисы ничего не значило для них, десятилетних мальчишек. Они запомнили название фильма, написанное наискось на листе ватмана: «Крутой вираж». Вожатая трудилась над плакатом все утро, и теперь вывешенный на доску объявлений шедевр каллиграфии потрясал воображение. Выведенные тушью и сухой кисточкой буквы казались острыми, шероховатыми и… опасными. Сразу чувствовалось — привезли фильм не хуже, чем «Пираты XX века», который они смотрели на прошлой неделе.

Это был детектив с назидательным сюжетом: о подростках, попавших под влияние матерых уголовников. Но не назидание интересовало их, десятилетних зрителей, а лихо закрученное действие с гонками по горному серпантину, разбитыми автомашинами, фальшивыми рублями и не фальшивыми алмазами. Они не запомнили имени актрисы, игравшей главную роль, но запомнили ее героиню — Лялю.

Возвращались они после просмотра в спальный корпус притихшие, обалдевшие от впечатлений, а главное — от Лялиной преданности и любви, какая бывает только в кино. Огромная, как подсолнух, луна скользила вдоль тропинки над озером, провожая их от эстрады до лагеря. И долго они не могли уснуть той ночью, жгли карманные фонарики, шушукались на всю палату, обмениваясь впечатлениями.

…Узнав об этом, Вероника Николаевна рассмеялась.

— Да, помню тот фильм. Съемки в Крыму… Мне было двадцать шесть, а играла я восемнадцатилетнюю девчонку. Со мной снимались Женя Жариков и Джигарханян.

— Точно, бандита играл.

— После этой роли мне письма мешками приходили от поклонников. Одно письмо, помню, написал весь личный состав подводной лодки.

— В любви объяснялись?

— И в любви, и замуж звали.

— А почему вы сниматься перестали?

— Снималась, но редко. Семья, дом, ребенок… Быт заел, а может, ролей интересных не предлагали… Не знаю. Все это было так давно. В другой жизни.

— Юра вами гордился?

— Нет.

— Нет? — не поверил Георгий.

— Он не любил смотреть мои фильмы. Говорил: я не люблю, когда ты целуешься с другим мужчиной, а не с папой. Я ему объясняла, что это только понарошку, но он все равно ревновал. Юра с детства был очень преданный и однолюб… Скажите, у Юры были на работе девушки? — резко поменяв тему, вдруг спросила Вероника Николаевна.

— Да, — ответил Гольцов. — Коллектив у нас почти наполовину женский.

— Нет, я не это имею в виду. Юре нравился кто-нибудь с работы?

— Не знаю. Не замечал. А что?

— Почему он уволился?

— Не задавался этим вопросом. У нас часто бывают увольнения. Сами знаете, работы много, денег мало, вот и бегут.

Вероника Николаевна сделала жест рукой, означающий, что она намерена сказать нечто очень важное и просит собеседника выслушать ее внимательно.

— У Юры была невеста, вы ее видели на Троекуровском. Милая, интеллигентная девушка из приличной семьи. Они собирались пожениться. Я была рада… Но…

Вероника Николаевна сделала паузу, словно подбирала нужные слова.

— В последнее время между ними что-то произошло. Сначала я думала, что Ольга виновата. Знаете, девушкам иногда надоедает ждать. Думала, может, ей подвернулось удачное замужество? Юра сильно переживал, но все держал в себе. Потом, когда он умер, я многое узнала, но было уже поздно.

— Что?

— Почему Юра ушел с работы? — вопросом на вопрос ответила Вероника Николаевна. — Он ведь нам не сказал, мы так и не знали… Что за причина? После его смерти я разбирала его вещи и нашла письмо. Хотите, я дам его вам прочитать?

— Разумеется.

Вероника Николаевна вышла в соседнюю комнату и вернулась, держа в руках изрядно помятый лист, сложенный втрое. Протянула его Гольцову:

— Прочтите и скажите свое мнение.

Он взял лист, развернул.

«Милый мой, милый Юра! Имею ли я право вторгаться в вашу жизнь? Но любви никакого права не требуется, она сама диктует права. Мне необходимо вас видеть. Я не знаю, что вам написать, но очень хочу поговорить с вами. Вернее, продолжить говорить с вами вслух, потому что со дня нашей последней встречи я не прекращаю вести в уме бесконечный диалог с вами…»

Властный, но завораживающий тон! Подписи нет, только дата.

«Я слышу ваш голос, ваши ответы, так осязаемо вижу ваше лицо с малейшими изменениями черт, когда вы улыбаетесь или хмуритесь, но… это только мечта. Мне нужно многое вам объяснить. Не знаю, что вы сейчас обо мне думаете, но умоляю: ради самого светлого воспоминания, которое у вас связано со мной, не думайте обо мне плохо, просто — приходите. Я буду держать вас за руки и рассказывать вам о себе, и клянусь, что буду говорить только правду и ничего, кроме правды. Я хочу услышать ваш голос».

— Что вы об этом думаете? — не дождавшись мнения Гольцова, нервно спросила Вероника Николаевна. — Кто эта женщина?

Георгий пожал плечами:

— Не знаю. А почему вы думаете, что это кто-то с работы?

Вероника Николаевна болезненно нахмурилась, словно превозмогая боль.

— Я думала, почему он уволился… — объяснила она. — Это было похоже… Как если бы он оттуда бежал. Вот почему я думала о женщине. Юра словно разрывался между нами, невестой и какой-то тайной жизнью, которая вдруг появилась. Скажите, Георгий, у него были неприятности по службе?

Георгий постарался ответить без запинки:

— Нет. На работе Юра всегда был на хорошем счету. Я был огорчен, когда он увольнялся, и наш директор, Полонский, тоже. Я знаю, что он пытался Юру отговорить.

— Да? А почему вы тогда звонили Юре? Вам нужна была какая-то информация?

— Ничего особенного, — ответил Георгий. — Обычная рабочая неразбериха. Затерялся один документ, который проходил через Юру, и я подумал: может быть, Юра вспомнит.

Услышав о документах, мать сразу утратила интерес. Что ей до скучных деталей работы сына? Ее мучило другое:

— Юра не был карьеристом. Некоторое время мы с отцом даже переживали, что сын не по-мужски равнодушен к карьере, не стремится достичь чего-то, горы своротить… Я хорошо знала своего сына, — сказала Вероника Николаевна. — Для него даже отставка с позором не могла стать ударом. Если бы он чувствовал, что поступил правильно, — ему не страшны были бы никакие карательные санкции. Он бы мог преспокойно уехать в деревню и чувствовать себя счастливым.

— А если неправильно? — спросил Георгий.

— Если Юра осознал свою неправоту, то чувство справедливости перевесило бы личные эмоции, — твердо сказала мать. — Когда Юра понимал, что поступил неправильно, он просто признавал: да, я был не прав, извини. Для него правда была важнее всего. Знаете, когда он учился в шестом классе, его классная руководительница показала мне заметку, которую он написал для школьной стенгазеты «Барабанщик»: «Человек, у которого нет чести, может пройти мимо несправедливости».

Георгий думал о Юре, и каждое слово Вероники Николаевны находило подтверждение в его воспоминаниях: да, Юра был именно таким, каким описывала его мать. Он слушал ее и поражался почти дословному совпадению ее слов с тем, что рассказывала Ольга. Две женщины наблюдали за Юрой неравнодушным взглядом и заметили то, что осталось скрытым для посторонних.

Юра неожиданно изменился. Это произошло в конце прошлого года, в начале зимы… Юра стал задумчивее, чем обычно, загрустил. Затем стал исчезать без объяснений, куда и с кем уходит. Его разрывало надвое, он метался. Он стал похож на одержимого. Казалось, он себе не принадлежит.

— И еще… он снова сблизился с отцом. Это, конечно, хорошо. — Вероника Николаевна вздохнула. — Но мне это показалось странным. Я чувствовала, что Юра разочаровался в чем-то жизненном, главном… Принял точку зрения отца? Ему вдруг стали нужны деньги. Однажды я заметила, что он не ездит на своей машине. Юра сказал, что оставил ее в автосервисе. Тогда я ему поверила, но теперь знаю, он солгал, машина пропала. В другой раз я заметила, что из дома исчез тренировочный японский меч «катана», который висел у него в комнате, довольно дорогой. Я не задавала ему вопросов, только сказала: «Юра, если ты захочешь со мной поговорить, я готова тебя выслушать и помочь».

— Что он ответил? — спросил Георгий.

— Ничего. Только грустно улыбнулся и поцеловал меня. Сказал, что я самая лучшая мать в мире и он меня любит…

— Он не был наркоманом?

— Я думала и об этом!

По щекам Вероники Николаевны покатились слезы. Она взяла себя в руки, решительно вытерла глаза салфеткой.

— Я думала и об этом, — уже спокойнее добавила она. — Теперь знаю точно, что нет. Ведь было медицинское обследование после того, что он сделал… У вас есть дети?

— Есть, — кивнул Георгий. — Сын.

— Единственный? — констатировала Вероника Николаевна и безапелляционным тоном потребовала у Гольцова как можно скорее завести второго, а лучше — и третьего ребенка.

— Вы не понимаете, как это страшно: потерять единственного сына, взрослого, красивого, умного, порядочного. Какая пустота возникает потом. Жизнь прошла, а для чего она была? И для чего теперь жить?

Георгий молчал.

— Знаете, Георгий, я никого не обвиняю, не ищу виновных, чтобы они понесли наказание, и никого не осуждаю. Я только хочу знать, что произошло с моим сыном. Мать имеет на это право. Я не могу успокоиться, все думаю, думаю: где моя вина, где, может быть, вина отца?.. Почему мы упустили Юру?

Она промокнула салфеткой сухие глаза.

— У Андрея Виссарионовича другое мнение, он всех обвиняет, но не обижайтесь на него. То, что он пережил, врагу не пожелаешь. Никто не знает, что значит найти сына так… Отец нес его на руках к машине, вез в больницу. Не мог поверить, что все кончено. Надеялся, что еще можно помочь. Не дай бог кому-то пережить то, что нам довелось… Что случилось с Юрой? У меня нет ответа. Помогите мне узнать правду. Ради Юры… Поможете?

Ответ она прочла по лицу Георгия.

Вечером того же дня ему позвонил Яцек Михальский. Как чувствовал:

— Куда пропал?

— В гостях пил, — оговорился Гольцов.

Хотел сказать «был», но получилось прямо по Фрейду.

— Пил? — развеселился Яцек.

— Да. Чай.

— Интересно, с кем?

— Ты фильм «Крутой вираж» смотрел в детстве?

— Раза четыре. А что?

— Лялю помнишь?

— Гошка, ты пьян, я не пойму?

— Да в порядке я, в порядке. Отвечай, когда спрашивают. Помнишь героиню — Лялю?

— Помню, конечно. Что ты хочешь сказать, ты с ней чаи гонял?

— Поверишь, если скажу?

На Михальского это не произвело особого впечатления.

— Ну, — промямлил он, — не вижу в этом ничего особенного.

— Это его мать, представляешь?

— Чья?

— Юры Малышева! Парня того, к которому мы на кладбище ездили. Она жена последнего министра культуры СССР. А Юра — их единственный сын.

— А! — вежливо ответил Яцек.

Георгий усмехнулся:

— Помнишь, как в Европарламенте вопрос нашим задали: «Who is mister Putin?» Вот я думаю: ху из Юрий Малышев?

Яцек немного помолчал.

— Ты все-таки малость пьян, — уточнил он.

Гольцов согласился — есть немного.

— Ты дома сейчас? — Яцек звонил на мобильный.

— Да, уже дома.

— Иди спать, — посоветовал Яцек. — Завтра созвонимся.

Гольцов сказал — иду, иду, и остался сидеть на кухне, упершись взглядом в окна дома напротив — унылой пятиэтажки военного городка.

«А из нашего окна площадь Красная видна», — повторил он. — «А из нашего окошка — только улица немножко…»

3

Журнал «Частный интерьер России», майский номер за позапрошлый год, отводил четыре страницы подробному описанию усадьбы тогда еще живого и здравствующего, а ныне покойного Егора Завальнюка. Подобным чтивом Гольцов никогда не интересовался, и вряд ли оно бы попало ему в руки, если бы не Зиночка.

— Держи, — хлопнув по столу тяжелым фолиантом в глянцевой обложке, сказала она. — Нужную страницу я заложила. Не потеряй, не мой. Клятвенно обещала вернуть подруге в целости и сохранности.

Между страниц мелькала оранжевая закладка — листок самоклеящейся бумаги. Георгий посмотрел на обложку:

— Не понял. Это зачем?

— Тебя ведь интересует дело Завальнюка?

— Нет.

— Гоша, научись врать.

— Обязательно.

— Могу предложить пару бесплатных уроков.

Георгий сухо поблагодарил Зиночку за проявленную инициативу. Когда секретарша вышла, он бросил журнал в ящик стола. Очевидно, Зиночкина способность знать о том, что творится за плотно закрытыми дверями кабинетов, распространилась за пределы приемной.

Потом «Частный интерьер» по уже забытой причине перекочевал из стола в машину. Порой Георгий собирался полистать тонкие, шуршащие страницы, но только открывал журнал — сразу что-нибудь отвлекало от чтения, так что дальше рекламы душевых кабин и кровельных материалов он не продвинулся.

— …Осторожнее, осторожнее! Плитку мне побьете! У-у, паразиты, пить только вам подавай. Ну чего вылупился? Работай, работай.

Наследница миллионера стояла посреди перекопанного газона и переругивалась с рабочими, рывшими котлован для бассейна. Дочь Завальнюка унаследовала все черты отца: кустодиевские формы, невысокий рост, нос картофелиной. Наследница была молода, — не старше двадцати пяти, но могучее телосложение придавало ей солидности. С рабочими она переругивалась со знанием дела. У ног хозяйки заливисто лаяла уродливая собачонка с приплюснутым носом и выпуклыми глазами. Ее пугал рев мотора экскаватора.

Хотя визит в Жуковку Георгий согласовал заранее, наследница посмотрела на прибывшего гостя с удивлением, потом порылась в памяти, с досадой припомнила уговор, тем не менее сказала:

— Ждите, я сейчас занята.

И ушла, не объясняя, чем занята и скоро ли освободится, предоставив Гольцову полную свободу действий.

Он сходил в машину за журналом и удобно расположился в кресле в одной из комнат первого этажа. Равнодушно пролистал журнал до оранжевой закладки, добрался-таки наконец до усадьбы Завальнюка и… Пожалел, что так сдержанно поблагодарил Зиночку за инициативу. Недооценил. А Зиночка, между прочим, честно заработала шоколадку. (Не забыть бы презентовать ей какой-нибудь «Твикс» — редкий вид…)

Судя по журналу, усадьба внешне напоминала промежуточный вариант между перевернутым вверх днищем Ноевым ковчегом и средневековым замком. Неохватные мореные бревна, белая штукатурка, красный кирпич, чугунная ковка, каменная кладка… Этот диковинный архитектурный шедевр, оказывается, входил в копилку достижений отечественного частного интерьера, о чем авторы писали без ложной скромности, уверяя потенциальных заказчиков, что «на пути к его воплощению прошли через собственную стилистическую эволюцию, а также эволюцию вкусов хозяев»… «В интерьере нет парадного величия, скорее, ставка сделана на простоту и комфорт, способствующие расслаблению и отдыху». Фотографии, снабженные пояснительными ярлыками-подписями, помогали совершить виртуальное путешествие по усадьбе: «Двери в гостиной — оригинальный авторский объект», «камин — центр композиции всего первого этажа», «аскетичную кухню «хай-тек» удачно оживляет большое количество полезной кухонной утвари», «отделанный состаренной керамической плиткой сводчатый потолок и стены, мастерски покрытые венецианской штукатуркой с фактурой мрамора, навевают ассоциации с римскими термами. Столешница из уральского камня — достойное драгоценное дополнение».

При всех драгоценных дополнениях у Георгия от личного знакомства с усадьбой сложилось стойкое ощущение, что далекого от искусства Завальнюка жестоко облапошила шайка модных архитекторов.

В комнату вошла домработница, поставила на столик рядом с Георгием серебристый поднос с чашкой кофе и тарелочкой коричневого сахара. Вообще-то Гольцов кофе пил редко, но сейчас решил не отказываться.

— Скажите, а Алена Ивановна здесь еще работает? — спросил он, размешивая ложечкой сахар.

Но оказалось, новая прислуга даже не была знакома с предыдущей. Видимо, домработница Завальнюков у новых хозяев не прижилась. Где ее сейчас можно найти?

Наконец о нем вспомнили. Наследница вошла в комнату тяжелой поступью, шурша широкой шифоновой юбкой.

— Идемте, мы уже закончили.

Георгий встал и пошел за ней. Благодаря журнальному экскурсу в прошлое, он заметил, что усадьба Завальнюка подверглась генеральному переустройству. Не только двор и фасад, но и внутренние помещения дома приспосабливались под вкус новой владелицы. Часть вещей, признанных ненужными, горестно ожидала своей участи на застекленной веранде. Среди них, накрытые простынями, стояли на полу картины.

— Можно полюбопытствовать? — замедлив шаг, спросил Георгий.

Наследница махнула рукой.

— Смотрите. Не знаю, что с ними делать? — пожаловалась она, равнодушно разглядывая живописные полотна. — Продать, наверное, надо. Ух, сколько возни!

Большинство полотен, на взгляд Гольцова, ничего интересного не представляли: пейзажи, натюрморты… Живописные поделки уровня Арбата и измайловского вернисажа. Одна так и вовсе шедевр в своем роде: и береста, и янтарь, и рамка сплетена из лозы… Видимо, поначалу Завальнюк большим художественным вкусом не отличался, но постепенно научился отличать шедевры от поделок, потому что в доме Георгий видел вещи интересные. А может, их привезли с собой новые хозяева?

— А это… Это ведь Арамов? — спросил Георгий, сняв чехол с последней картины и с удивлением обнаружив там очень любопытный женский портрет.

Наследница молча кивнула, глядя на портрет со смешанным чувством.

— Вернисажная вещь, — забросил удочку Гольцов. — Почему вы не хотите ее оставить у себя?

Он не разбирался в живописи, но, с тех пор как Мочалов просветил его насчет личной жизни Любови Кричевской, Георгий заинтересовался творчеством спившегося питерского гения.

— Потому что это портрет второй жены моего отца, — объяснила наследница, посчитав вопрос исчерпанным.

Георгий поднял портрет за тяжелую багетную раму. Картина была выполнена в свободной манере. (Когда далекие от искусства люди используют словосочетание «свободная манера», это значит, что соответствие оригиналу меньше, чем у Карла Брюллова, но больше, чем у Пикассо.) Еще не зная, какую роковую роль сыграл этот небольшой, пятьдесят на семьдесят, портрет в жизни его покойного владельца, Георгий поставил его на стол и, отступив на пару шагов, издали стал рассматривать изображенную на портрете женщину.

Любовь Кричевская на портрете была совсем не та, какую он успел запомнить со встречи в Шереметьеве-2. С портрета на Гольцова смотрела, грациозно повернувшись вполоборота назад, необыкновенной красоты женщина в серебристо-голубом вечернем платье с глубоко обнаженной спиной. Левая рука ее небрежным жестом касалась щеки. Точеные, мраморные пальцы скользили по губам — то ли женщина откидывала прядь волос, то ли говорила: «Тсс!» — прикладывая палец к губам. На безымянном пальце сверкал драгоценный перстень. С обнаженного плеча соскальзывал искрящийся мех черно-бурой лисицы. Осанка королевы, взгляд чарующий, нежный, губы трогательные. По этим трогательным губам и глазам с поволокой с трудом, но можно было угадать ту гриппующую блондиночку с косичкой, которой Малышев в аэропорту подарил упаковку бумажных носовых платков.

И все-таки между ними была огромная разница… Эта, на портрете, казалась мудрее и старше.

Снимая картину со стола, Георгий заметил на обороте подрамника бумажку с именем художника, датой и названием картины. Название показалось Гольцову неожиданно пошлым, не соответствующим ни роскошной женщине, ни роскошной раме: «У беды глаза зеленые…» Георгий невольно сверился с портретом, действительно ли зеленые, и убедился — да, у женщины с портрета были зеленые глаза, хотя у блондинок чаще встречаются голубые.

— А вы предложите выкупить его бывшей жене вашего отца, — посоветовал Георгий, накрывая картину простыней.

Наследница поморщилась:

— Я предлагала, но она ответила, что портрет ей не нравится. А мне он на что?

— А художник? Может, Арамов захочет выкупить свое творение?

Дочь Завальнюка пренебрежительно отмахнулась. То ли ее не волновала судьба портрета, то ли и этот вариант был испробован — и безуспешно.

С веранды они вышли во внутренний двор, откуда дорожка вела в сад. Вокруг подстриженного газона с визгом носились внуки покойного Завальнюка. Мальчишка лет пяти-шести обстреливал из водяного автомата собачонку с выпуклыми глазами. За ними едва поспевала бегом трехлетняя девочка. Собачонка визгливо лаяла, девочка заливалась хохотом, мальчик издавал устрашающие вопли, соответствующие, но его мнению, военным действиям. Из-за угла дома доносился рокот бульдозера.

— Сумасшедший дом! — энергично закричала наследница, оборачиваясь к Гольцову.

С этим он мысленно согласился.

Наследница проводила Георгия до живой беседки, где уже сидел один гость.

— Станислав Беняш, — представился молодой человек, чуть приподнявшись из ротангового кресла-качалки.

Судя по простоте общения, вездесущий литературный секретарь покойника и здесь успел прижиться. Когда наследница хотела сходить в дом за фотографиями, предупредительный Стасик ее опередил:

— Я сам принесу.

И обернулся в момент, еще и пару баночек пива из холодильника притащил, и все это без подхалимажа и заискивания, а очень искренне и между прочим…

Георгий, уютно откинувшись на спинку кресла-качалки, рассматривал фотографии. Рядом журчал рукотворный дождик: из трубок перголы бисерными нитями струилась вниз вода, орошая первые зеленые побеги. Летом, думал он, побеги поднимутся высоко, завьют всю беседку, отгородят уединенный уголок. Красивый дом, красивый сад. Кто поверит, что это райское спокойствие можно добровольно поменять на бешеную круговерть: работа — офис — работа?

Мирно ли была поделена империя покойника? По доброй ли воле дочь Завальнюка согласилась ограничиться папиной недвижимостью и банковскими сейфами? По доброй ли воле мадам Кричевская-Завальнюк лишила себя роскошной квартиры в Москве, дома в Жуковке, виллы в Биаррице и поместья в Тоскане, на берегу Тирренского моря. Не поместья даже, а небольшого замка с названием Галло-Неро — Черный Петух.

Что делает теперь наследница с этим Черным Петухом? Может, то же, что и с картинами: разводит руками и вздыхает: «Ух, сколько возни!» Разве что Стасик подскажет, Стасик присоветует, и сам с удовольствием в Тоскану слетает, и за хозяйским добром приглядит?

Однако дочь Завальнюка выглядела вполне довольной своей участью.

— Меньше денег — меньше проблем, — развила эту тему наследница. — Я вовсе не хочу, чтобы меня пришили где-нибудь в подъезде.

Она постучала сначала себе полбу, потом по столу, приговаривая: «Дерево об дерево».

— Вы думаете, мне бы удалось удержать в руках папину компанию? В нашей стране? Да никогда. У меня двое детей. Я хочу спокойно жить. Надо быть реалистом. Любе нравилось управлять, она в этом как рыба в воде — ну и отлично, и пусть управляет, а мне лучше синица в руке, чем журавль в небе.

К молодой вдове Завальнюка наследница испытывала смешанные чувства. С одной стороны, при жизни отца врагами эти женщины не были. Дочь Завальнюка никогда не осуждала Кричевскую за то, что она увела отца из семьи.

— Знаете, мама тоже не подарок, — изрекла она. — Я отца прекрасно понимаю.

Да, после развода дочь общалась с отцом и с его молодой женой, хотя мать принципиально бойкотировала бывшего супруга. «Согласна, для мамы отец никто, всего лишь бывший муж. Но мне-то он самый близкий кровный родственник, не так ли? Как я могла с ним не общаться?» Дочь навещала отца, и вскоре познакомилась с его новой женой — Любовью Кричевской. Относились обе женщины друг к другу нейтрально, скорее даже положительно. Это понятно — ведь между ними разница в возрасте была небольшая, и они понимали друг друга с полуслова. После смерти Завальнюка они смогли найти общий язык и поделить имущество без дрязг. После раздела материальных претензий друг к другу также не возникало.

— Вопросы надо решать цивилизованно, — поддакнул Стасик, раскачиваясь в кресле, закинув ногу на ногу и обхватив колено длинными пальцами.

Георгий покосился на его эпатажные голубые вельветовые брюки и стильные лакированные штиблеты с узкими носами.

— Наши адвокаты сумели договориться, — более сдержанно пояснила дочь Завальнюка.

— А как вы относитесь к обвинению против Кричевской? Вы верите, что она причастна к смерти вашего отца?

Наследница подняла брови и развела руками, изображая двусмысленность своего положения.

— Ну, а как я могу к этому относиться? — ответила она вопросом на вопрос. — С одной стороны, не пойман — не вор. Суд Кричевскую оправдал. А виновна она на самом деле, или не виновна?.. Я не Господь Бог. Я не знаю.

Она пожала плечами.

Тем не менее, подумал Гольцов, портрет второй жены держать в доме она не намерена.

— А почему вы отказались от первоначального желания выступать свидетельницей на суде?

Стасик посмотрел на наследницу, с упреком сказал:

— Я ее убеждал.

Наследница тоже повернулась к Стасику и, словно они здесь были вдвоем, ответила ему:

— Не надо меня ни в чем убеждать, я сама в состоянии принять решение.

— Я сама? — хмыкнул литературный секретарь.

— Именно.

— А что здесь делал этот прощелыга?

— Какой прощелыга? — хором задали вопрос Георгий и дочь Завальнюка, только в разной тональности: Гольцов — тоном заинтересованным, наследница — истеричным.

— Теперь мы спрашиваем, какой прощелыга, — с удовольствием попрекнул Стасик, и хотя он говорил «мы», было ясно, что обращение во множественном лице адресовано одной наследнице. — А когда он курским соловьем разливался, слушала развесив уши?

— Ничего я не слушала, во-первых, — покраснев, ответила она, — а во-вторых, ну и что из того? Между прочим, он говорил правду.

— Правду? Просто смешно!

Георгий не встревал в перебранку. Глядишь, так и брякнут что-нибудь интересное.

— Да, правду! — подбоченясь, заявила дочь Завальнюка. — Между прочим, мы с Кричевской родственники, если хочешь знать. Пусть не кровные, но все-таки, с точки зрения человеческой морали…

— Да она гибрид ужа и ежа, а ты о человеческой морали…

— Не смей так при мне о ней отзываться. Она член моей семьи, и он совершенно правильно заметил, что, если суд не докажет виновность Кричевской, я попаду в идиотское положение — вроде как хотела родственницу засудить, а когда не вышло — что, снова в дом на семейные праздники стану ее приглашать?

— Давай приглашай, — иронично поддакнул Стасик, — жди, когда она тебе цианида в чай подсыплет.

— Ты ее просто ненавидишь!

— А ты просто зомби. Тебе профессионально промыли мозги.

Дочь Завальнюка изменилась в лице.

— Сам ты зомби! — по-детски крикнула она обидчику.

Стасик цинично протянул:

— Этот лейтенант сделал тебе настоящую клизму для мозгов, а ты и не заметила.

— Знаешь что… — Наследница набрала воздуха, чтобы выпалить что-нибудь оскорбительное, но у нее предательски задрожали пухлые губы, и голосом, готовым сорваться в плач, она выкрикнула банальнейшее: — Заткнись!

Стасик жестом показал: все-все, молчу, пока не разразилась буря. Встал и демонстративно ушел в дом. Наследница, сделав обиженное лицо, осталась сидеть в кресле, сложив руки на груди, и, насупившись смотреть в одну точку. Может быть, она ждала, что Стасик поспешит перед ней извиниться, но литературный секретарь с невозмутимым видом прогуливался по аллее вдоль дома и даже не глядел в ее сторону.

Георгий, ставший невзначай свидетелем почти семейной сцены, поинтересовался, о каком прощелыге, сумевшем профессионально промыть мозги, шла, собственно, речь? Но наследница на прямой вопрос прямого ответа не дала, зато поподробнее изложила свои аргументы:

— У меня вообще от всей этой истории ощущение, будто мной хотят воспользоваться! Как будто кто-то сознательно захотел клин вбить между мной и Кричевской.

Значит, она не верит в виновность Кричевской?

— Понятия не имею, — заявила наследница.

Исходя из материалов следствия, с которыми ее ознакомил некий доброжелатель, вот какой лично она для себя сделала вывод: отец изменял Кричевской — раз! (Наследница загнула один палец.) Кричевская ревновала отца и следила за ним — два! (Она загнула второй палец, покачала головой.) Ничего больше. Из этого нельзя сделать вывод, что Кричевская убила ее отца.

— Я решила не вмешиваться и дала суду возможность установить истину. Хотя я прекрасно понимаю, в какой стране мы живем. И не верю, что суд устанавливает истину! Но и иного пути я тоже не знаю. Вот вы скажите, что я должна была еще сделать?

Наследница, сложив на груди могучие загорелые руки, уставилась на гостя.

— Вы все сделали правильно, — подтвердил Георгий.

Дочь Завальнюка рассказала, что ездила со следователем Мочаловым на Дмитровский полигон, где эксперты пытались воспроизвести сценарий катастрофы.

— Я ничего в этом не понимаю, — призналась она. — Все, что я знаю о катастрофах, это что должен быть тормозной след. Все!

Но скромных знаний и природной смекалки наследнице хватило, чтобы заметить: ни один опытный водитель не взялся повторить лобовой удар о бульдозер на такой скорости. В точности картину происшествия так и не удаюсь воспроизвести. Она говорила с водителями-испытателями, они мычали и отводили глаза: мол, в такой катастрофе выжить — один шанс на сто тысяч, и то полгода в больницах потом валяться.

— Еще один вопрос, последний. Вы знали человека, который работал водителем у вашего отца?

— Лежнева, что ли? Того, что попал с отцом в аварию? — безразлично переспросила дочь. — Знала. Отец заезжал с ним к нам домой пару раз. В последнее время даже довольно часто.

— Какое он производил впечатление?

— Водитель? Не знаю. Нормальное впечатление.

— Вы знали, что он иностранец?

— Он? — Наследница перестала хмуриться и посмотрела на Гольцова широко открытыми глазами. — Иностранец? Не знала. Избывших республик, что ли?

— Француз.

— Понятия не имела.

Но на этом ее интерес к водителю иссяк. Его фигура, будь он хоть королем Мавритании, сугубого интереса для дочери не представляла.

Литературный секретарь покойника изъявил желание вернуться в город вместе с Георгием. Видимо, в отместку за «зомби». Уехал, не прощаясь. Наследница сделала вид, будто не обратила на это внимания. Из чего дальновидный Гольцов сделал вывод, что Галло-Неро в скором времени очень даже может обзавестись новым управляющим.

По дороге в Москву Стасик посвятил Георгия во все подробности взаимоотношений наследницы с Любовью Кричевской.

Оказывается, дочь Завальнюка к персоне вдовы Завальнюка не всегда была так либерально настроена. Поначалу, после первых встреч со следователем, наследница на полном серьезе намеревалась выступать свидетельницей на суде. (Судя но всему, с поддержки Стасика.) Но незадолго до суда, когда Кричевская, по образному выражению Стаса, «куковала на нарах», дочь Завальнюка попала под сильное влияние некоего человека по имени Юрий Малышев, который «за два сеанса» сумел вправить наследнице мозги, да так лихо, что она полностью переменила диспозицию по отношению к подозреваемой.

Стас в то время отсутствовал в столице, выезжал в Локарно на кинофестиваль короткометражных фильмов, чего себе простить не может, ибо, когда приехал, столкнулся с таким ожесточенным сопротивлением со стороны наследницы, что просто диву дался.

— Вот был человек, и нет человека, — описал состоявшуюся подмену Стасик. — Результат покруче чем у секты Хаббарда. Ее словно подменили. О Кричевской плохого слова не то что сказать, слышать не желала! Все твердила как заведенная: она моя родственница, она моя родственница. Да какая она тебе родственница, идиотка? Она тебе никто!

Больше всего Стасика задело, что он со всем своим профессиональным краснобайством потерпел полный провал. Обратить дочь Завальнюка в старую веру он не смог. И хотя со временем лучезарный образ Любови-мученицы потускнел (не без усилий со стороны Стаса), однако окончательно «прийти в себя» дочь Завальнюка не смогла до сих пор, свидетелем чего стал сам Гольцов.

— А вы-то почему так уверены, что Кричевская подстроила убийство мужа? — полюбопытствовал Георгий.

Стасик сильно удивился:

— А кто же еще? Разве вы материалы дела не читали?

— А вы читали?

— Читал, — подтвердил Стас. — Мне Олежек Мочалов устроил. Вообще, я сейчас книгу пишу о Завальнюке. Неплохая идея, да? — сам себя похвалил он. — Уже пара издательств заинтересовалась. Матерый человечище был Завальнюк. Но, сами понимаете, без мощного финала, без истории убийства, если я напишу, что Завальнюк банально погиб в автокатастрофе, вместо бренда выйдет пшик.

— Бренда? Это что такое?

— Бренд-нейм — это имя. Акунин — это бренд, Незнанский — бренд, Маринина — бренд. А Станислав Беняш пока не бренд. Но если я напишу книженцию о Завальнюке, будет бестселлер покруче идиотского «Олигарха». Смотрели? Хотя вы же на закрытые просмотры не ходите… Киношку такую сняли по мотивам трудовой биографии Бориса Абрамыча. Бред собачий, между нами. Одна мочиловка, никакого полета воображения. С Завальнюка образ списать — куда мощнее получится. Короче говоря, в настоящий момент я не могу написать в книге всю правду о Кричевской, она меня за клевету сотрет в пыль.

— Значит, вы лицо заинтересованное? — заметил Гольцов.

Стас невесело рассмеялся:

— Да уж, подозреваемый номер один.

— А вы знали, что водитель Завальнюка по национальности француз?

Стас отрицательно покачал головой:

— Узнал только от Мочалова.

— А подробности?

— Табула раса.

— Не понял?

— Это по-латыни, чистая доска. В смысле — ничего не знаю, полный ноль.

— Кто из вас раньше возле Завальнюка появился, вы или Лежнев?

— Конечно, я, — даже обиделся за свою персону Стасик. — Я работал на шефа, когда он еще Кричевскую не знал. Можно сказать, это я их сосватал.

Георгий подумал, что этим Стасик оказал покойнику медвежью услугу.

— А когда появился Лежнев?

— Не помню, кто ж на него внимание обращал? Ну однажды появился.

— У Кричевской до него были другие водители?

— Ага.

— А почему она сама не водила машину?

Стасик ответил голосом Джигарханяна из фильма про тетку Марли:

— «Мне кажется, она любит выпить!» То есть не кажется, а точно. Этот божий одуванчик на самом деле гасит коньячище, как здоровый мужик, и хоть бы хны. Я поражаюсь ее здоровью: ни морщин, ни мешков под глазами, цвет лица — чистый персик, а каждое утро начинает с «дринка» и сигареты. Куда в таком виде за руль?

— Значит, у Кричевской однажды появился новый водитель?.. — напомнил Георгий, на чем они остановились. — Муж не удивился?

Стасик захохотал.

Муж? А когда она отчитывалась мужу в своих делах? Это во-первых. А во-вторых, водителей Кричевская меняла как перчатки, потому что в силу стервозности характера третировала водителей так, что они долго не задерживались.

— У нее патологическая придирчивость, — живописал Стасик. — Один водитель ей не угодил, потому что пользовался каким-то не тем лосьоном после бритья. Она его за это вышибла. Другие сами уходили, потому что никаких нервов не хватит вести машину, когда такая змея шипит на тебя сзади: не туда свернул, идиот! не туда поехал, кретин! не тут притормозил, козел! — ну и словечки похлеще.

— Ясно, — кивнул Георгий. — Как Лежнев перекочевал к Завальнюку?

— Это я знаю, сам был свидетелем! — радостно заявил Стас. — Как-то за завтраком Кричевская брякнула, что хочет избавиться от водителя, потому что давно получила права, и если не сядет за руль, то разучится ездить вообще. «Я думал, он тебе нравится», — ответил Завальнюк таким тоном, каким говорят: «Тебе нравится этот ковер?»

— Нет. Он слишком быстро ездит, — отрезала мадам.

Завальнюк в ответ только буркнул что-то, но когда Стасик вышел во двор, то увидел, что хозяин сажает новичка за руль своего «лексуса». Для пробы Завальнюк взял Лежнева в тот день с собой в Москву. Водитель Лежнев был от Бога. Вечером Завальнюк сказал жене:

— Не знаю, чего ты хочешь? Он классный шофер.

— Вот и оставляй его себе, — огрызнулась мадам.

И Завальнюк оставил.

Наследница оказалась не единственной жертвой профессиональной промывки мозгов. Благодаря литературному секретарю покойника Гольцов узнал самое ценное: метод, каким воздействовал Юра Малышев на «неокрепшие умы», как пишется в учебно-воспитательной литературе по психологии. Не столько неокрепшие умы, сколько неокрепшие мнения… С наследницей Завальнюка лейтенант Малышев разделался за два сеанса, по ревнивому выражению Станислава Беняша. Всего два визита в Жуковку.

Гольцов представлял, как это происходило. В усадьбу приезжал интеллигентный представитель Интерпола — структуры, чье название звучит для обывателей куда благороднее, чем МУР, ГУБОП и так далее. Молодой человек с убедительно-интеллигентными манерами присаживался в ротанговые кресла (ах да, какие кресла, зима ведь была, февраль. Но какая разница?). В гостиной, в зале, в зимнем саду — не суть важно где — приезжий вел неторопливую, очень обстоятельную беседу.

Психология… Это профессиональное. Правду Стасик подметил: «клизма для мозгов» — грубо, но точно. Наследница — она что, дура? Как могла так быстро переменить мнение в пользу Кричевской? Не дура, но… Зимой в Жуковке жуткая скука. Хозяйка рада возможности узнать из первых рук то, что на устах у всех знакомых ее круга: правда ли, что Кричевская убила своего мужа, или же это сплетни и роковое стечение обстоятельств? А Малышев говорил ей то, что она хотела слышать. Человек она нерешительный, любит комфорт и уют, это же сразу видно. Ссориться ни с кем не любит, вот и с мужем мирно разошлась, и всегда со всеми мирно уживалась — так ли уж трудно по двум-трем наводящим вопросам уяснить характер человека, «схватить типаж»?

4

Бедную старушенцию — бывшую домработницу Завальнюка — лейтенант Малышев перевербовал даже не за два сеанса, а за один. Тоже очень тактично и вежливо, без угроз — упаси господи! — а все больше нажимая на сочувствие и понимание. А также на инстинкт самосохранения, присущий каждой живой твари: ну упекут хозяйку в кутузку, ну а ты-то, карга старая, кому в шестьдесят лет нужна будешь? Кто тебя на работу возьмет?

Никто.

На пенсию проживешь?

Не проживешь, той пенсии кот наплакал.

А чем тебе такая хорошая хозяйка, как Кричевская, насолила? Сидела ты в ее усадьбе в тепле, в сытости, цветы поливала, и что, плохо тебе было? Хорошо. А новая наследница тебя первым делом на заслуженный отдых спихнула? Спихнула. Без выходного пособия? Естественно, и отвечать не надо. Наверняка сунула в зубы сто баксов и выставила за дверь. А Кричевская добрая, разве она бы так поступила?

У старушенции закружилось в голове и помутилось в уме. Да видела ли ты своими глазами то, что видела? Кстати, а что она такого видела, собственно говоря? Ровным счетом ничего. Ну однажды летом черт ее зачем-то понес в комнату водителя над гаражом — и там она наткнулась на хозяйку и шофера, Лежнева… Чем они там занимались? Разговаривали. Просто разговаривали! Даже не целовались, и уж конечно ничего похуже между ними не было.

А о чем разговаривали? Ну о какой-то схеме, о дороге, это все, что бабка поняла.

Все?

Все.

Милая вы моя Алена Ивановна, но вы-то сами понимаете, что об этом просто смешно говорить? Люди сидят, разговаривают, а вы подслушиваете, да еще делаете из этого такие далеко идущие выводы, что… Кстати, вы ведь уже в таком возрасте, когда у женщин начинается старческий маразм с параноидальными симптомами. Вы не боитесь, что вас отправят в Кащенко на психиатрическую экспертизу? Адвокат Кричевской (между нами говоря, очень гадкий тип!) обязательно потребует экспертизы. А это очень неприятно. Даже если обследование покажет, что вы в трезвом уме и здравой памяти, вам придется провести четыре недели в сумасшедшем доме, вместе с психами и придурками всех мастей. Вы готовы на это?

Гольцов встретился с Аленой Ивановной в ее доме на краю поселка километрах в трех от престижной Жуковки. Пенсионерка, судя но всему, жила неплохо: в комнате на столе в красном углу стоял огромный телевизор «с суперплоским экраном», настойчиво рекламируемый по всем каналам. На одну пенсию таким ящиком не разживешься. Герои любимого бразильского сериала на суперплоском экране казались ярче и живее реальных людей. Разговаривая с Георгием, бывшая домработница покойника сжимала в руках огромный пульт дистанционного управления (для сохранности замотанный в кусок целлофана и заклеенный скотчем).

— Хозяйка подарила? — спросил Георгий.

— Любовь Сергеевна очень добрый, отзывчивый человек, и слава богу, что у нее все так благополучно закончилось, — непререкаемым тоном ответила женщина.

В голосе бывшей домработницы не прозвучало ни нотки фальши. Она искренне верила в то, что говорила.

Георгий представил Алену Ивановну на суде: трикотажный учительский костюмчик «прощай молодость», скромная сумочка из кожзаменителя, седые волосы со следами химзавивки, резкий учительский голос, вздернутый острый подбородок… Стопроцентная бывшая училка, хоть в рекламу шоколада «Шок — это по-нашему».

— …Любовь Сергеевна просто обожала мужа! За все время я не слышала, чтобы они ругались, ссорились, а ведь я проработала у них более трех лет. Конечно, в семье бывали размолвки, но не более. Любовь Сергеевна хотела иметь ребеночка, жить счастливой семейной жизнью.

И с рыданием в голосе, как описывал Мочалов, свидетельница на суде воскликнула, поворачиваясь к сидящей в клетке Кричевской: «Дай Господи вам счастья, Любовь Сергеевна!»

В зале зааплодировали… Бедный Мочалов. То-то у него отвисла челюсть.

Георгий даже поежился при мысли: не хотелось бы мне в ту минуту оказаться на его месте. Как с такой Аленой Ивановной спорить?

— А про записку? — напомнил Георгий. — Что вам про записку Малышев сказал?

Алена Ивановна сдвинула очки на кончик носа, посмотрела на собеседника невинными выцветшими глазами деревенской интеллигентки. Малышев? — постойте, это тот приятный молодой человек из Интерпола? Слава богу, дожили-таки до тех времен, когда у представителей наших сыскных органов не только в кино, но и в жизни встречаются интеллигентные лица, как у Кирилла Лаврова. Вы знаете, кто такой Кирилл Лавров? Георгий кивком подтвердил, что знает.

Про записку приятный молодой человек ничего не сказал, только лицо у него стало такое… Перекошенное, словно он через силу сдерживался. Алене Ивановне даже страшно стало: может, то, что она сделала, как раз и является самым страшным преступлением?

В тот день она пришла на работу как обычно, к половине седьмого утра, потому что с вечера поставила тесто, а на завтрак хотела испечь пирожки с протертой смородиной. Завальнюк спустился к завтраку в половине восьмого. Любовь Сергеевна в это время еще спала и никогда не выходила так рано из своей комнаты. Хозяин завтракал в столовой, водитель Лежнев пил чай на кухне. В восемь они обычно уезжали в Москву. В то утро Лежнев передал Алене Ивановне записку со словами: «Отдайте это хозяйке, когда будете уходить домой». Алена Ивановна положила записку на холодильник. В восемь утра Завальнюк уехал на работу. Любовь Сергеевна провела день дома, никуда не поехала. В седьмом часу вечера домработница стала собираться домой. Перед уходом она, постучав, зашла в спальню к хозяйке. Любовь Сергеевна читала в постели. Алена передала ей письмо.

— От кого? — удивилась Люба, рассматривая сложенный пополам лист.

— От Петра.

— От кого? — переспросила она, забыв, как зовут Лежнева.

Домработница объяснила. При этом у Алены Ивановны был такой несчастный вид, словно она хотела сказать: «Я ничего не знаю и не хочу знать, мое дело просто передать вам письмо, и пожалуйста, ничего мне не объясняйте». Люба сразу поняла, что старая обезьяна не удержалась и сунула нос в чужую жизнь. Когда Алена ушла, она развернула лист и прочитала записку, которую немедленно сожгла в пепельнице.

В этой записке не было инструкций, как утверждал позже следователь Олег Мочалов. Лежнев писал: «На всякий случай, если мне сегодня отобьет мозги, вот адрес моей матери. Не скучай!»

— Зачем вы прочитали чужое письмо? — с искаженным от гнева лицом тихо спросил Малышев у испуганной Алены Ивановны.

Учительница-пенсионерка покраснела до корней седых волос, как нашкодивший семиклассник. Залепетала неуверенным голосом:

— Я… Случайно. Я не хотела.

Как одинаково неубедительно всегда звучат любые объяснения!

— Вы понимаете, что вы наделали?

Алена Ивановна не понимала, но чувствовала: она сделала нечто ужасное.

— Зачем вы рассказали об этом следователю?

Странный вопрос. Алена Ивановна подняла голову и удивленно посмотрела на приятного молодого человека. Вид у него по-прежнему был строгий, но уже менее гневный, скорее — сострадальческий.

— Вы сами себя поставили в ужасное положение. Зачем вы прочитали чужое письмо? Теперь вы будете мучиться до конца своих дней.

— Я? — испугалась домработница. — Почему?

Малышев доходчиво изложил причины. Читать чужие письма, подглядывать и подслушивать за чужой жизнью свойственно людям лживым и завистливым. За достоверность показаний таких людей поручиться нельзя. Скорее всего, суд даже не примет их во внимание. Но Алена Ивановна себя скомпрометировала ужасно и непоправимо. Работу, подобную прежней, ей уже никогда не найти. Кто захочет держать в собственном доме шпиона?

…Бедная курица, глядя на Алену Ивановну, думал Гольцов, и сочувствие к Юре Малышеву убывало, убывало, как воздух из проколотой шины. Еще немного — и появится досада на лейтенанта: ах ты мразь, что же ты с людьми-то делаешь? Делал…

На суде Алена Ивановна отказалась от своих прежних показаний. Сказала, что никакой записки не читала и передала все хозяйке в целости и сохранности, в свернутом виде.

— Поверьте, я случайно ее прочитала, — жалобным голосом объяснила она Георгию, — до вечера я и забыла, что за записка на холодильнике лежит. Думала, это список продуктов. Когда развернула и прочитала — тогда только и поняла, но уже поздно было, там всего-то и было, две строчки и адрес его матери. По-французски.

Думая о своем, Георгий рассеянно кивнул:

— Да, адрес по-французски.

— Нет, — поправила Алена Ивановна. — Вся записка.

До Георгия медленно дошел смысл сказанного.

— Что? Лежнев писал по-французски?

— Разумеется, я же вам говорю! — очень по-учительски заявила пенсионерка.

Действительно, как он сразу не подумал! Не идиот же Лежнев, не мог он такую записку, написанную по-русски, свернуть пополам и запросто сунуть первому встречному: на, мол, передай по назначению! Другое дело — никому не понятная фраза на иностранном языке. Лежнев хоть и прикидывался русским на все сто процентов, а не заподозрил в деревенской домработнице из народа бывшую француженку. Не по паспорту — по профессии…

— Вы в школе иностранный язык преподавали? — догадался Георгий. — Французский?

Алена Ивановна горько усмехнулась.

— Нет, я двадцать пять лет преподавала английский, но в институте заканчивала факультет английского и французского. Конечно, французский я подзабыла, но помню достаточно, чтобы понять смысл записки… Он написал ей: «Если мне сегодня отобьет мозги, вот на всякий случай адрес моей матери. Не скучай!» У меня сразу появилось такое дурное предчувствие, что когда поздно вечером мне позвонила Любовь Сергеевна и попросила прийти…

Георгий смотрел на Алену Ивановну. Зачем она теперь все это говорит? Если бы то же самое она рассказала зимой на суде, Юра Малышев сейчас был бы жив.

— А адрес? Помните?

Алена Ивановна пожала плечами:

— Нет, конечно, ведь у них адреса состоят почти из одних цифр.

— А хотя бы название города?

— Пожалуй, если бы вы мне его назвали, я бы вспомнила, а так…

Она отрицательно покачала головой.

Начмед районной станции «Скорой помощи» — еще одна лжесвидетельница, при воспоминании о которой следователь Олег Мочалов скрежетал зубами, — жила в райцентре Партизанский. Ассоциации с Великой Отечественной войной при ближайшем ознакомлении с местной историей и географией оказались неуместными. Своим именем бывший поселок, в эпоху застоя получивший статус города, был обязан партизанам 1812 года. До эпохи развитого социализма поселок назывался деревня Гусаровка, позже — поселок городского типа Гусаровка. Вместе со статусом районного центра идеологически не выдержанное название было заменено родственным, но уже идеологически нейтральным.

Проезжая по главной улице (разумеется, Советской), Гольцов приметил справа, в глубине кленового сквера, бревенчатую усадьбу с белыми резными ставнями и колоннами у крыльца. Во дворе усадьбы сиротливо мок под дождем бронзовый бюст офицера в гусарском ментике с эполетами. Логично предполагалось, что усадьба в глубине сквера некогда была родовым гнездом, а ныне служили историко-краеведческим музеем.

Начальница отделения «Скорой» оказались грузной, уставшей от жизни теткой с короткой стрижкой и отечными ногами. Такие обычно тянут на себе семью, состоящую из вечно не бритого, пьющего мужа-бездельника и сына-подростка, лоботряса. И предел их мечтаний — получить новую квартиру или устроить сына в институт.

Начмед оказалась твердым орешком: не выдала своей тайны. Как ни старился Гольцов… (Да не так уж он и старался, потому что после общения с бывшей домработницей Завальнюка потерял вдохновение.) Собственно, плевать, чем конкретно взял на крючок эту тетку старший лейтенант Юрий Малышев, к которому у Гольцова оставалось все меньше сочувствия. Главное — взял. Разумеется, теперь тетка отбрыкивалась с грациозностью старой коровы, уверяя, что не лгала на суде, а говорила сущую правду.

На суде начмедшу спрашивали, что дословно сказала Кричевская, когда позвонила по телефону 03 в ночь смерти мужа? Говорила ли Кричевская, что беременна и что у нее внезапно открылось кровотечение? Или же вовсе не упоминала про беременность, а говорила лишь о кровотечении? (В этом крошечном нюансе таился большой подвох, а поскольку запись ночного звонка Кричевской на подстанцию «Скорой помощи» давно была стерта, приходилось надеяться только на человеческую намять.) Сама Кричевская уверяла следователя, что в ночь смерти мужа звонила на «Скорую» именно потому, что испугалась за жизнь ребеночка, и вопила от ужаса, что опасается выкидыша, и умоляла спасти.

У Мочалова же была совсем другая версия, попроще: никакого выкидыша у Кричевской не было. Она его придумала, чтобы заставить осторожного Завальнюка сломя голову мчаться по шоссе, где знак — ограничитель скорости днем при хорошей видимости предписывал не разгоняться больше сорока километров в час. Судя по тому что через год после гибели мужа веселая вдова не предъявила суду младенца-наследника, вся история с беременностью могла оказаться липой от начала до конца. Лично Мочалов в этом не сомневался.

Диспетчерша «Скорой», дежурившая в ту ночь и принимавшая звонок Кричевской, дала Мочалову путаные показания. Она утверждала, что Кричевская просто жаловалась на кровотечение, но в то же время диспетчер поняла, что Кричевская вроде бы ожидает ребенка. А что дословно говорила звонившая, разве можно вспомнить? Ведь столько времени прошло!

Начмед подолгу профессии обязана была прослушивать записи всех поступавших за сутки звонков в «Скорую». Ее первоначальные показания следователю оказались очень конкретными: тетка вспомнила слова Кричевской дословно, и в них никаких упоминаний о беременности действительно не было. На суде же внезапно все переигралось с точностью до наоборот. Начмед прекрасно помнила звонок Кричевской и смогла воспроизвести его по памяти. Кричевская говорила, что у нее беременность на ранней стадии. Это абсолютно точно.

Почему начмед так хорошо это запомнила? Да потому, что накануне с ее племянницей произошло то же несчастье: утром племянница принесла с базара сумку огурцов, а ночью попала в больницу, и ей не смогли спасти ребенка. Слушая звонок Кричевской, начмед вспомнила свою племянницу, вот и все…

— Вы знаете этого человека? — спросил Георгий, показывая тетке фотографии Юры Малышева.

Она отпиралась — не знаю. Пришлось дуру припугнуть: вас вместе видели, а за дачу ложных показаний на суде знаете что бывает? Тетка тут же поменяла тактику: да, знаю, просто сразу не вспомнила, ведь давно было, и вообще, видела человека раз в жизни, всех не запомнишь. С Малышевым она никогда ни о каком уголовном деле не говорила и даже не знала, что он работает в Интерполе. (При этом несчастная тетка лгала, суетилась и потела, как вокзальная цыганка, но упорно гнула свое.) Познакомилась она с ним случайно, в электричке. Приятный молодой человек, очень вежливый. Помог ей дотащить до дома санки с продуктами, закупленными в Москве на оптовой ярмарке. Никогда с ней Малышев не говорил на тему суда над Кричевской. Он помог ей, распрощался и был таков.

После этого и верь в женскую болтливость!

Решив, если сразу не выйдет, плюнуть и не докапываться (и без того дел по горло, чтобы на несчастную подкупленную дуру терять целых два дня), Гольцов с подстанции «Скорой помощи» поехал на улицу Генералов 1812 года. По данным Мочалова, лжесвидетельница проживала на улице Генералов в старой квартире, в доме хрущевской застройки. Гольцов навестил начмеда на ее рабочем месте, заткнуть рот соседям тетка не успела, так что имело смысл познакомиться с ее соседями.

Как бы не так! Оказалось, данные следователя безнадежно устарели. В квартире на первом этаже Гольцов застал только небритого, лохматого и изрядно побитого бывшего мужа лгуньи, правда, не в одиночестве, а в компании себе подобных. Гольцова алкаши приняли за участкового и мигом рассосались. От соседей, возмущенных образом жизни бывшего мужа бывшей соседки, Георгий узнал, что лжесвидетельница давно выехала отсюда. Куда? В новую квартиру, конечно.

Давно, бедная, мучилась, проживая с бывшим мужем-алкашом под одной крышей, а поделить жилплощадь не могла: двухкомнатная старая хрущевка при продаже никак не тянула на две отдельные квартиры. Сын-лоботряс в наличии тоже имелся, и не один, а в количестве двух. Как же «бедная» вышла из затруднительного положения? А повезло. Наследство получила. Этой зимой умерла у нее где-то в Саратове дальняя родня, оставила тетке в наследство квартиру. Та саратовскую квартиру продала, свою тоже продала, мужу в том же доме купила однокомнатную, а себе и детям — новую, трехкомнатную, на Малахитовой улице. Когда переехала? А вот недавно совсем, пару месяцев назад. В марте.

Улицы в новом микрорайоне Партизанского носили исключительно романтические названия: Бажова, Малахитовая, Медная Гора, Бирюзовая… Кирпичный дом под красной современной крышей Георгий зрительно определил сразу, и не ошибся: адрес, подсказанный соседями, совпадал. Поднялся пешком по чистой лестнице розового подъезда на третий этаж, звякнул в металлическую дверь, обитую добротным глянцевым кожзаменителем. Открыл подросток лет четырнадцати, копия тетки, только худой и длинный, даже имени спрашивать не надо.

Георгий спросил:

— Михальский здесь живет?

Подросток пожал плечами. Предположил:

— Может, в соседнем подъезде?

Гольцов поблагодарил за подсказку и пошел вниз по лестнице.

Выйдя из подъезда кооперативного дома по Малахитовой улице, Георгий сунул руки в карманы и огляделся по сторонам. Асфальт кончался за соседней многоэтажкой. Дальше через поле тянулась размытая дождями колея. Справа высились уродливые коробки коттеджей провинциальных «новорусских». На пустыре одиноко стоял вагончик. Георгий присмотрелся — не вагончик, а церковь, вот и крест над входом, и рядом, в деревянной ограде, другой крест — большой. Полюбопытствовал, подошел ближе, прочитал табличку: «На этом месте в 1997 году заложен фундамент храма в честь иконы Богородицы «Нечаянная Радость». К кресту прибита икона в киоте, та самая — «Нечаянная Радость».

Георгий представил себя на месте лгущей тетки: двое сыновей, муж-алкаш и никакого просвета в будущем. И вдруг… Приходит Малышев. Вот уж в самом деле нечаянная радость.

Интересно, думал он, глядя на размытую дождем рыжую глину под ногами, как Малышев этим страждущим лгунам от Кричевской дары волхвов преподносил? Пока она сидела в Бутырке, ее деньгами кто распоряжался? Может, адвокат? Может, Кричевская дала своему адвокату такую указявку: придет к тебе молодой человек, сколько попросит — дай.

Куда в таком случае исчезла машина Юры Малышева и подарочный японский меч «катана» — напоминание о визите бывшего министра культуры бывшей Советской империи в Страну восходящего солнца? Выходило, Малышев их продал. О материальной компенсации ущерба речи, кажется, не шло, судя по тому, как сейчас живут родители Малышева.

Оставался открытым и другой вопрос: а зачем, собственно говоря, Малышев все это проделал? Зачем вытаскивал Кричевскую? Вообще — когда они, говоря языком протокола, «вступили в преступный сговор»?

И как только ситуация из плоскости «что?» перепрыгнула в плоскость «когда?», Гольцов вспомнил: дело было осенью минувшего года. В тот день испортилась служебная машина, а нужно было срочно ехать в Шереметьево встречать Малышева: Юра возвращался с экстрадиции. Георгий поехал в Шереметьево-2 на своей «шестерке». Почему-то он хорошо запомнил тот день — сырой, дождливый и ветреный. Высоко в небе бежали рваные свинцовые облака, то хлестал дождь, то выглядывало слепящее солнце, и тогда надвигавшаяся зима казалась обманчиво далекой, а ушедшее лето — близким. Еще зеленели пригорки, еще желтели кроны далеких лесов…

Парижский рейс из-за непогоды задерживался, было даже предположение, что диспетчеры прикажут ему садиться в Пулкове, что оказалось бы весьма некстати. Гольцов больше часа прослонялся по зданию аэровокзала, рассматривая в витринах хохлому и посадские платки. Наконец на табло прибытия высветился номер парижского рейса, совершившего посадку, и к тамбуру таможни потянулись немногочисленные встречающие. Малышев с арестованной вышел через служебный выход. Женщина была в наручниках, которые, чтобы не привлекать внимания, прикрыли кожаным плащом. Кроме Гольцова парижский рейс встречали двое работников ГУБЭП, которым следовало передать арестованную. Георгий заметил губэповцев в последний момент: двое мужчин плотного телосложения быстрым шагом пересекали зал.

— Все в порядке? — кивком поздоровавшись с Малышевым, спросил Георгий.

Лейтенант ответил односложно: да.

Что характерно: обладая цепкой памятью на физиономии, Гольцов арестованную с первого раза не распознал. Женщина не привлекла его внимания: высокая, европейские черты лица, белокурые прямые волосы заплетены в короткую тугую косу. На вид лет двадцать пять. Она была простужена и время от времени кашляла, уткнувшись носом в плащ. Гольцов еще подумал: «Не столько больна, сколько чувствует себя неловко и прячет лицо». Обратил внимание на ее руки: ногти коротко подстрижены, без маникюра, пальцы длинные, без украшений. Руки работающей женщины.

Формальности с передачей арестованной заняли не больше двадцати минут. За это время Малышев успел сбегать в ближайший аптечный киоск и вернулся, держа в руках упаковку бумажных носовых платков. Отдал их арестованной, она кивнула, прошептала едва слышно глухим голосом: «Спасибо». Гольцов отметил про себя этот жест лейтенанта и заметил, что губэповцы тоже обратили на него внимание, но все сделали вид, будто ничего особенного не произошло. После передачи арестованную посадили в зеленый бронированный «уазик» и увезли. Гольцов и лейтенант пошли на автостоянку.

По дороге в Москву Юра сидел как в воду опущенный. Видно было, что лейтенант чем-то крепко расстроен.

— Что с тобой? — поинтересовался Георгий.

— Ничего.

— Устал?

Малышев промолчал.

— Как все прошло?

— Нормально.

— Как погода в Париже?

— Тепло.

— Знаешь, никогда так больше не делай, — не столько упрекнул, сколько посоветовал Георгий. — Это запрещено. Я о подарках.

Малышев мотнул головой, усмехнулся: так, мол, и знал, что об этом будет разговор.

— Это же не подарок, — буркнул он.

— Я знаю. Но так больше никогда не делай. Понял меня?

— Есть.

— Хорошо, что попались нормальные мужики. Вообще-то могли придраться.

— Понял.

Георгий подумал, что лучше было бы дать лейтенанту остыть, а потом пропесочить его на свежую голову. Что поделаешь, характер такой.

— Эту женщину обвиняют в убийстве мужа, — сказал Малышев, рассматривая далекий лес на горизонте.

Взгляд у него был сосредоточенный.

— Ну и что? — спросил Гольцов.

— Она его не убивала.

Георгий спросил, не глядя на Малышева:

— Ты откуда знаешь?

— Она не может быть убийцей.

— Почему?

Юра ответил не сразу. Произнес тихо, устало:

— Я в это не верю.

5

Вернувшись из Партизанска в Москву, Гольцов поднял архив НЦБ, чтобы лишний разубедиться в том, что в октябре прошлого года старший лейтенант Юрий Малышев выезжал во Францию на экстрадицию не кого иного, как Любови Кричевской-Завальнюк. Малышев и Кричевская провели наедине в самолете четыре часа. Этого времени Кричевской хватило, чтобы запасть несчастному лейтенанту в душу. Она спела ему песенку о своей несчастной жизни и о том, как роковые обстоятельства сделали ее невинной жертвой.

Но ладно Юра, мальчишка, но где были мои глаза? — злился на себя Георгий. Ведь видел Кричевскую в тот день, рядом стоял — и ничего не почувствовал. Ладно, допустим, в тот день она предстала перед ним не в соболях и бриллиантах, как перед обалдевшим Мочаловым. Но ведь фигура, походка, осанка, блеск глаз — все то, что отличает очень красивую женщину от просто смазливой мордашки, — вое это оставалось при ней?! Так почему же он прозевал, прошляпил, не заметил? Потому что она сама так захотела. Она хотела остаться незамеченной. Серой мышкой, шмыг-шмыг. Мышка бежала, хвостиком махнула…

Юру она раскусила как семечку, да и что там было раскусывать, если у парня на лбу написано: порядочный человек. А порядочных не ловят на блеск бриллиантов. Порядочным подавай кротость, милосердие, смирение, терпение и прочие душевные качества чистейшей пробы… «Человек, у которого нет чести, может пройти мимо несправедливости»… При мысли о том, что в тот день у него был шанс повлиять на ситуацию, Гольцова охватывало тошнотворное ощущение собственной вины.

«Этот День Победы порохом пропах!.. — разносилось над Москвой. — Это праздник с сединою на висках! Это радость со слезами на глаза-а-ах!»

Проникновенный баритон Лещенко заполнял улицы. На свежевымытой, залитой солнцем Тверской чувствовалась бодрящая атмосфера военного парада.

— Там, там, там! Тарара-там-там, та-ра-ра… — Георгий машинально выстукивал дробь на руле старого «жигуля», ожидая на перекрестке, когда загорится зеленый.

Радиостанции с утра наперебой заполняли эфир военными песнями. «Мы пол-Европы, пол-Европы прошагали и наконец, и наконец пришли домой!..»

«Еще немного, — машинально подхватил про себя Георгий, — еще чуть-чуть… Последний бой, он трудный самый…»

Рядом с ним в машине сидел отставник полковник. Грудь парадного мундира полковника отливала металлом наград. Отставник выглядел бодро и подтянуто, даже брюзгливое выражение обиды на жизнь сошло с его лица. Полковник будто помолодел еще тогда, когда Григорий предложил отвезти в праздничную Москву. Еще не догадываясь, куда Георгий его везет, он глазел по сторонам, против воли зачарованный новой Москвой — блестящей, западной.

Куркуль-отставник оказался самым несловоохотливым из всей братии лжесвидетелей. Смотрел на Гольцова волком, отвечал на вопросы так уклончиво, что придушить хотелось. От своих слов на суде не отказывался: да, видел в ночь аварии на лугу мальчишек, драпали с велосипедами в руках в сторону близлежащих зеленых насаждений. Сразу не придал этому факту значения. Позже вспомнил и на суде сообщил. От знакомства со старшим лейтенантом Малышевым открестился. Знал, что свидетелей нет, единственная свидетельница этому — жинка, а она будет молчать.

…На Троекуровском кладбище царило странное оживление (если только слово «оживление» можно применить в разговоре о таком месте). Георгий с запоздалым сожалением вспомнил, что 9 Мая теперь — это еще и день поминовения воинов. И подумал: хоть бы снова на родителей Юры Малышева не наткнуться, все испортят.

— Куда это мы идем? — вертя головой, спросил отставник, разглядывая купола храма Николы Чудотворца.

— Сейчас, — неопределенно ответил Георгий. — Это недалеко. Рядом.

Рядом-то оно рядом, а идти пришлось минут пятнадцать. Отставник молча шел, не задавая вопросов, хотя и огорчался оттого, что парад на Поклонной горе они по всем статьям пропустили. Вытащить старого крота из его норы удалось только под этим соусом. В такт шагам на груди полковника позвякивали медали. А еще вчера, по-мужицки матерясь, полковник месил ботами навоз на своих сотках, раскидывал вилами природное удобрение по борозде, и, глядя на него, Гольцов, как ни старался, не мог представить отставника в роли командира танкового взвода под Кандагаром…

Теперь Георгий знал про полковника ровно столько же, сколько знал о нем прошедшей зимой Юра Малышев. Знал, что служака, что звезд с неба не хватал, по солдатским костям в генералы не выполз, хотя возможности такие представлялись. Перед пенсией дослуживал в 14-й армии под командованием генерала Лебедя в Приднестровье. Там и сошелся с генералом и уже в Москве вместе с ним некоторое время поиграл в большую политику. Потом генерал Лебедь поменял тактику, сменил мундир на итальянский костюм с галстуком, а бывших сослуживцев стал понемногу менять на гражданских лиц, привычных к кабинетным маневрам, что в общем и целом понятно: подковерная борьба и танковый бой не одно и то же. Хотя и обидно.

Полковник хлопнул дверью, заполз в свою нору. Сидел там, плюнув на всех. Остервенело грыз свои тридцать соток. Гордился тем, что знает, кто на самом деле правит в России. Слушал новости, любил за бутылкой собеседнику «раскрыть глаза» на то, «кто есть ху». Соседи его уважали.

Что еще раскопал про него Малышев?

Ничего в ночь аварии отставник не видел. Он вообще в свидетели не годился. К нему на объект, мягко говоря, ходила баба, и хотя сторож и прибежал на место аварии первым, но не за минуту, как можно было предположить, исходя из расстояния от вагончика до места аварии. Когда, услышав шум, полковник выглянул в окно и издали увидел, что произошло, он по-военному четко сориентировался. Поняв, что сейчас понаедут и станут разбираться, он сначала выпроводил из вагончика спою бабенцию и уже только после этого рванул на место происшествии. Значит, никого он видеть на шоссе не мог. Это первое.

Второе: то, что полковник рассказал Мочалову про потерянную визитку Лежнева, вообще оказалось враньем, — то сеть не совсем враньем: свидетелем ползаний Лежнева на коленках вдоль дороги был не сам отставник, а его напарник. Но каким причинам полковник приписал себе ого показания — трудно сказать. Можно лишь предположить, что напарник, как человек уже один раз отсидевший, с ментами ни за что на контакт бы не пошел, даже если бы видел своими глазами, как Лежнев фугас на дороге закапывает. Полковник ничем не рисковал: какая, по сути, разница, кто видел — он, другой? Главное — видел.

Можно еще предположить: полковник наверняка рассчитывал, что семья Завальнюка за ценную информацию может и раскошелиться. Тем более ему было вы годно завладеть монополией на бесценные сведения. Мочалов же поверил отставнику с первого взгляда, и к напарнику его с вопросами своими даже не совался. А Малышев, не будь дурак, съездил.

Но это все дела давно минувших дней, и не было в них Гольцову никакой пользы, петому что полковник в ответ на его разоблачения только презрительно усмехался. Когда Георгий попытался надавить на него сильнее, отставник рявкнул, что от своих показаний на суде не отказывается, что сказал — то сказал, и всякому дерьму отчитываться не собирается.

И понять, почему Малышеву удалось уложить отставника на лопатки, а ему это никак не удается, Георгий так и не смог.

На Троекуровское сегодня Гольцов приехал, как и полковник, при полном параде — хоть на кремлевский прием. Кроме прочих регалий на парадной форме Гольцова поблескивала медаль «За отвагу», полученная в Чечне. Идя по аллее к участку Малышевых, он слышал тихое клац-клац-клац в такт их шагам и замечал, как на них с полковником оборачиваются люди. Странное это ощущение, когда твоя трудовая биография вывешена на груди, на всеобщее обозрение. Вот взять, например, хирурга, если бы он…

— Так все-таки куда мы идем? — нарушил молчание полковник.

Георгий объяснил: два месяца назад здесь похоронили его сослуживца. Полковник с пониманием спросил:

— Чечня?

— Нет. Москва.

— Бандиты?

— Нет. Его ты убил.

Полковник дернулся всем телом, словно налетел на камень, обернулся на Гольцова.

— Выбирай выражения, — зло бросил он. — Кого это я убил?

Гольцов кивнул на мраморный крест в знакомой ограде, ответил:

— Вот его. Старшего лейтенанта Юру Малышева.

Отставник посмотрел на крест, побагровел и, сжав кулаки, двинулся на Гольцова.

— Слуш-шай, майор, — он сгреб Георгия за грудки, так что затрещала ткань, — не знаю, за какие такие дела ты цацками обвешался, но я тебе скажу: ни на земле, ни под землей никто не скажет, что полковник Кутепов виноват в смерти хоть одного русского офицера или солдата! Я на крови карьеры не делал и перед Богом чист. Слово офицера!

Георгий спокойно отвел его руку.

— Вот цена твоему слову офицера, — кивнул он на могилу Малышева. — Матери его хочешь в глаза посмотреть?

На скулах полковника заходили желваки.

— Я не одной матери в глаза смотрел!

Гольцов отпустил его руку:

— Что ж, гнида, живи и помни: ты помог убить русского офицера.

Удара Георгий не почувствовал, но в следующую минуту его подбородок занемел, как после укола в стоматологическом кабинете. Полковник потряс ушибленной рукой, с невольным уважением глядя на Гольцова. Тот спокойно поймал его руку за запястье, отвел в сторону и предупредил:

— В следующий раз сломаю руку.

Полковник усмехнулся.

— Ну знал я твоего лейтенанта, — с вызовом сказал он. — Ну и что? Хочешь знать, почему я на суде солгал? Этого я тебе не скажу. Это наше с ним дело.

Он кивком указал на крест.

— Малышев тебя попросил, я знаю, — ответил Георгий. — Малышев не одного тебя просил, а еще… пару человек.

Полковник нервно дернул щекой. Наверное, о существовании других он не догадывался. Гольцов продолжал:

— Я не знаю, почему ты согласился. Но те, другие, кого Малышев просил, те просто продались.

Отставник зверем посмотрел на Гольцова, но, помня об обещании сломать руку, от физических аргументов на этот раз воздержался.

— Полковник Кутепов не б…, собой не торгует! — И уже тише добавил: — Твой лейтенант слово ей дал, что вытащит ее из тюрьмы. Он любил ее. Крепко любил, без памяти, поклялся, что спасет, а сам ничего не мог сделать. От бессилия он с ума сходил.

— И ты решил ему помочь? — усмехнулся Гольцов.

— Понимай как хочешь. Я все сказал.

— Если бы ты не солгал на суде, Кричевская получила бы срок за убийство мужа, и Малышев сейчас был бы жив.

— Как он умер? — спросил полковник. — Застрелился?

Георгий не успел ответить — Кутепов утвердительно кивнул сам:

— Я так и понял. Из-за нее. Я видел ее на суде. Такая, как он и рассказывал: красивая, нежная, настоящая женщина. Таких мало. Редкая порода.

— Редкая сука! — не выдержал Гольцов. — Если бы ее посадили…

Полковник перебил его:

— Если бы ее посадили, Юра бы все равно застрелился. Он так мне и сказал: твои показания все равно ничего не изменят, а я для себя все решил. Он жизни без нее не представлял, жил только ради нее, словно бредил. Хотел лишь одного — чтобы она вышла. Мучился, что не может даже поговорить с ним. Письма ей часто писал. Он не трепач, о своем личном не рассказывал. Пришел однажды, представился и выложил все напрямую как есть. Сказал: люблю человека, которому грозит приговор, а я знаю, что ее подставили. Поклялся, мол, ей, что спасу, а если не смогу ей помочь и ее посадят — покончу с собой.

— И ты ему сразу поверил?

— Да.

— Почему?

Полковник молчал.

— Почему?! — повторил Георгий.

Полковник пожевал губами, словно пробуя слова на вкус. Ответил:

— Не знаю. Наверное, потому что видел: он правда любит. Не блефовал твой лейтенант. Да такое разве можно придумать? Вот ты поставь себя на его место. Едешь к незнакомому человеку и должен всю душу перед ним наизнанку вывернуть. Рассказать о таком, что для него — святыня. Слышал бы ты, майор, как он имя ее произносил! Как у него кровь к лицу приливала, когда он говорил, как губы кусал от бессилия. Я для него в ту минуту был судьей и Господом Богом! Я для него в ту минуту решал, жить ему или нет. Ты это понимаешь, майор? Хотел бы ты оказаться на моем месте в ту минуту, а? А если бы Малышев к тебе пришел? Что бы ты ему ответил? О своих высоких принципах в ту минуту думал бы? Когда он с побелевшим лицом всего себя перед тобой наизнанку…

Георгий проглотил комок. Ответил тихо:

— Я думаю, если бы ее посадили, Юра был бы жив. Он бы перестрадал, переболел, но у него осталась бы надежда. Он бы пытался спасти ее, а так… Она вышла на свободу по его костям.

— Он сказал, что ее подставили! Что она невиновна.

Георгий жестко оборвал оправдания:

— Кричевская — убийца. И Юра узнал это. И не смог пережить…

Глава пятая

Устричный пруд

1

Любовь сидели в кресле с ногами, читала книгу и грызла зеленое прованское яблоко. Видимо, книга казалась ей увлекательнее действительности, потому что ни звук шагов, ни стук двери не отвлекали Любовь от чтения. Зато она, сидевшая молча и неподвижно, привлекала к себе внимание тех, кто находился в помещении.

Входя, все по привычке смотрели в ту сторону, где обычно подозреваемые дожидались выдачи представителям Интерпола. В этом кресле женщины сидели редко. Такие, как Любовь, — никогда. Взглянув на нее, мужчины поспешно отводили глаза, словно в лицезрений такой женщины уже было нечто запретное, осуждаемое. Менестрели и прочие воспеватели прекрасных дам не с потолка взяли выражение «ослепительная красота»! Умели, шельмецы, называть вещи своими именами… Быстро отведя взгляд, словно боясь ослепнуть, вошедшие обращались к своим коллегам и некоторое время оживленно болтали, одновременно приглаживая волосы и поправляя галстук, словно приходили в себя, осмысляя произошедшее с ними чудо, а затем… Затем их взгляд снова, будто невзначай, натыкался на женщину, сидящую с книгой в кресле. Любовь чувствовала себя под перекрестным огнем мужских взглядов совершенно естественно. У нее была такая спокойная, какая-то особо уютная поза, словно женщина находилась у себя дома, словно она присела в это кресло отдохнуть и вольна встать и уйти когда ей вздумается.

Некрасивая, мужеподобная женщина-комиссар наблюдала за происходящим с критической усмешкой, означавшей: ну конечно, мужчины есть мужчины!

В помещение наконец вошли сотрудники Интерпола, которых давно ожидали присутствовавшие, — несколько французов и русский. Голоса зазвучали громче. Женщина-комиссар прикрыла стеклянную дверь на ту половину помещения, где собрались официальные лица.

Доев яблоко, Любовь поднялась выбросить огрызок в корзину для бумаг и поздно вспомнила, что ее правая рука прикована к ручке кресла, которое в свою очередь привинчено к полу. От рывка стальной браслет наручника больно врезался в запястье. Любовь ойкнула от боли и неожиданности, обратив на себя внимание. Все замолчали и посмотрели в ее сторону. Она виновато улыбнулась и развела свободной рукой (хотя разводят обычно обеими руками): простите, совсем забыла.

— Я хотела выбросить… — объяснила она по-французски, обращаясь к мужчинам.

Женщина-комиссар, ни слова не говоря, подошла к ней, что-то сделала с наручниками, и стальное кольцо немного расширилось, освободив запястье. Любовь поблагодарила ее и снова опустилась в кресло. Подула на запястье — на коже краснела большая ссадина. Завтра на этом месте будет синяк.

В комнате, где ее содержат, окон не было, но Любе казалось, что снаружи идет дождь. С самого утра хотелось спать. Хотелось принять ванну с лавандовым маслом! Хотелось крепкого кофе с коньяком и сигарет! Кофе в тюрьме готовили отвратительный — не кофе, а коричневая жижа. И это во Франции, с тоской сказала она себе, а что будет в России? Но об этом она старалась не думать. От тяжелых мыслей появляются морщины. И какой смысл переживать из-за того, что еще не произошло и что ты не в силах ни исправить, ни изменить? Раньше надо было думать! — раздался в душе гаденький шепоток, но Любовь его старательно задавила. Не время паниковать. Поздно. Сейчас надо думать, как выбраться.

В той книжке, по которой она в детстве учила французский язык, была басня про двух лягушек, упавших в кувшин молока. Одна лягушка сложила лапки — все равно ведь не выбраться! — и утонула, а другая лягушка (оптимистка, наверное) хоть и знала, что не выбраться, но продолжала упрямо дрыгать лапками. И сбила из молока масло! И выкарабкалась из кувшина. Отсюда мораль… В память с детства запала картинка из той книги: на краю глиняного кувшина сидит зеленая лягушка, и девочка в средневековом платьице и деревянных башмачках удивленно всплескивает ручонками.

Стало быть, все ясно… Будем упрямо дрыгать ножками.

Любовь перевернула страницу и, рассеянно улыбаясь своим мыслям, посмотрела поверх голов мужчин. Приехали. Кто из них по ее душу? Надеюсь, не этот лысый карлик, похожий на Мишеля Клана?.. Брат не поможет. Побоится связываться. Жена ему не даст портить карьеру из-за взбалмошной сестрицы. Родители… Они ничего не понимают, какой от них толк? Им даже ничего не расскажешь. Если бы они знали, то с ума бы сошли. Нет, от них только лишняя суета и пустые истерики. Попросить Тимофея? Безнадежно, Арамов совсем спился, пользы теперь от него что от козла молока.

Никого нет, подумать только, до чего докатился этот мир! То отбиться невозможно от преданных обожателей, а то и руку подать попросить некого. У-у, какая тоска! Только не поддаваться эмоциям, спокойно, Любочка, спокойно…

Она всегда смотрела на людей с точки зрения своей корысти: выгоден ей лично этот знакомый или нет? Знакомый «или нет» моментально отпадал. Надо признать, что в своих отказах Любовь была демократична и вполне могла сказать «нет» королю, если сию минуту ее интересам отвечал какой-нибудь кровельщик. Она привыкла никого ни о чем не просить. Того, кого все равно не упросишь, бесполезно упрашивать, а тот, кто готов прийти на помощь, сам придет, и просить его не надо. Так было всегда.

В восемнадцать ей захотелось поскорей вырваться из дома, обрести самостоятельность и повидать мир, и тогда она ответили «да» Раулю Алькальде. В двадцать Рауль ей осточертел. Не мужчина, а клуша навозная, кто бы мог такое подумать о широкоплечем, двухметровом брюнете с чеканным галльским профилем? В Рауле был лишь один плюс: на нем шикарно сидел смокинг, как ни на одном другом ее знакомом. Проклятая врожденная аристократичность. А ей пришлось намучиться, пока она научилась небрежно носить вечерние платья за пять тысяч долларов. Сеньора свекровь, оценивая Любовь с ног до головы, уничижительно-любезным тоном цедила сквозь фарфоровые зубы:

— Керида, ты не должна двигаться так, словно боишься поставить на платье пятно.

Наверное, эта мысль читалась у нее палице.

А ее еще обвиняют, что она превратилась в лицемерку! Было у кого поучиться. Ни одной мысли напоказ.

— Керида, твоя непосредственность очень мила, но не нужно комментировать каждый свой шаг мимикой. Твои действия не должны отражаться на лице. Следи за собой. Если ты шла и вдруг вспомнила, что тебе нужно зачем-то вернуться в свою комнату, не нужно поднимать брови, морщить нос и делать такое лицо. Невозмутимо повернись и возвращайся, и пусть остальные не понимают, зачем и почему ты это делаешь.

Нет, не ради этого она выходила замуж… Атмосфера посольских приемов и коктейлей: «О да!» «О нет!», «Как мило!», «Неужели?».

Обрыдло! Хотелось расслабиться. Не думала она, что быть женой дипломата так утомительно скучно. Если бы только скучно… А то еще и утомительно. Устала. Хотелось жить полной жизнью. На всю катушку.

Тимофей Арамов увидел ее на парижской вечеринке, куда Любовь случайно попала часа в три ночи вместе с компанией, с которой проводила вечер после театра. Компания была шумная, свободная и типично французская, поэтому ее тоже приняли за француженку. Вечеринка, куда ее случайно привели, происходила у Шарля. Пили мартини с водкой, закусывали тартаром из лангустин с черной икрой и сашими из лосося. Танцевали, галдели на трех языках, веселились до упаду. В центре фуршетного стола, утопавшего в цветах и яствах, возвышалась ледяная фигура обнаженной женщины. Над ней вдохновенно трудился ваятель в черном свитере. Не обращая внимания на толпу гостей, он наводил последний глянец на ледяную бабу. Это и был Тима Арамов, хозяин бала, которого никто, кроме Шарля, не знал по имени.

К пяти утра вечеринка сошла на нет. Любовь решила, что пора возвращаться. Покидая квартиру, она столкнулась на крыльце с тем самым парнем в черном свитере. На жутком французском языке он пытался выпросить у Шарля в долг до утра пятьсот франков. Разумеется, Шарль качал головой и разводил руками: увы, увы, ни сантима. Посыльный из ресторана переводил взгляд с шикарного Шарля на богемного иностранца и не понимал, с кого ему требовать деньги по счету.

Люба простилась с хозяином, подставив ему щеку для поцелуя, и пошла через двор к своей машине. Воспользовавшись заминкой, Шарль улизнул за дверь. Парень в черном попытался на своем странном французском объясниться с посыльным, но тот ничего не понимал и только твердил как заведенный: «С вас пятьсот тридцать один франк, мсье». Тимофей швырнул под ноги посыльному собранную по карманам последнюю мелочь и сочно выматерился, обращая к серому небу свои мысли по поводу тупости и жлобства местного населения.

Люба остановилась как вкопанная. Вернулась к дому, достала из сумочки кредитку и расплатилась, накинув посыльному щедрые чаевые. Тимофей смотрел на свою спасительницу в немом восторге.

— Мерси боку! Жё вёдир кё… — Он запнулся, взъерошил волосы, воскликнул: — Черт, да как же это сказать?!

— Не напрягайся, я все понимаю, — по-русски ответила она. — Ты откуда?

Он просиял.

— Из Питера. А ты?

— Местная, — уклончиво ответила она. — Как тебя зовут?

— Тимофей.

Он пожирал свою спасительницу восхищенным взглядом:

— А тебя?

— Любовь.

Так начался их роман, трогательный и красивый вначале, когда встречи были редки, а расставания длительны.

Тима прилетал к ней в Париж. Любовь летала в Санкт-Петербург, чувствуя себя героиней романа «Соль на нашей коже». Когда ей нужны были деньги, она без зазрения совести переводила через оконное стекло подпись Рауля на банковском чеке и снимала деньги с его счета. Однажды вышла неприятность — банковский служащий заподозрил подделку и задержал ее. Но Любовь сумела выкрутиться. Хуже то, что пришлось объясняться с семейкой Алькальде. Судя по их вытянутым физиономиям, она совершила нечто выходящее за все границы, и их приводило в смущение, как объясниться с человеком, который искренне не понимает, что плохого он совершил. Сделали скидку на загадочность славянской души и не стали досаждать ей долгими нотациями, но Рауль с того дня стал прятать чековую книжку в сейф.

А в Питере Тимофей дарил ей картины и розы. Называл ее своей музой, своей Галой, и рисовал ее как сумасшедший. Любины анфасы и профили заполняли стены его мастерской на шестом этаже дома на Литейном. А главное — с ним она проникла в тот мир, который завораживал своим блеском. За короткое время она познакомилась с массой знаменитостей. Это было счастливое время, и Любовь не собиралась ничего менять в своей жизни. Но однажды все изменилось само собой. Она поняла, что беременна. Никому ничего не сообщая, она самостоятельно решила, что ребенок ей не нужен. Врач, просматривая накануне операции ее медицинскую карту, спросил, приняла ли она это решение вместе с мужем? Разумеется, Любовь без запинки ответила: «Да», сочтя вопрос чисто риторическим, а согласие или несогласие Рауля — его проблемой.

Скандал разразился внезапно. Проклятии эскулап проговорился мужу. Вообще-то во Франции врачебная тайна нерушима, но врач действительно поверил, что Любовь не солгала и решение об аборте принято с обоюдного согласия супругов. Именно поэтому врача нельзя было привлечь к суду за разглашение служебной тайны, а уж как ей хотелось сорвать на ком-нибудь злость! Узнав обо всем, Рауль впал в прострацию. Для него, хоть и нерадивого, но все же католика, аборт казался воплощенным убийством. Он изменился. Он стал смотреть на жену как смотрят на красивую, но опасную змею: со смесью отвращения и любопытства. И все допытывался:

— Но как ты могла? Как ты могла?

Она думала: день-два, и Рауль успокоится, но прошел месяц… Часто, особенно когда она ела, или пила, или смеялась, Любовь ловила на себе его осуждающий взгляд и догадывалась, о чем он думает: он думал, как она может есть, пить, и смеяться после того, что сделала?

У-у, как он достал ее этими взглядами. К тому же он внезапно охладел к ней как к женщине.

— Да что ты все ноешь?! — однажды выкрикнула Любовь в сердцах, забыв об осторожности. — Это был даже не твои ребенок!

Рауль молча смотрел на нее минут пять. После чего жалобным голосом сказал:

— Давай разведемся.

Любовь подумала и ответила:

— Нет.

Через год, когда ее брат Сергей женился, получил место в русском представительстве в Найроби и улетел в Африку с женой и двухмесячным ребенком, они все же развелись. Инициатором бракоразводного процесса был Рауль, И ему пришлось выплатить бывшей жене приличную компенсацию.

После развода Любовь получила полную самостоятельность.

Потомок конкистадоров напоследок удивил Любовь своим благородством, сделав ей роскошный прощальный подарок — брошь из белого золота в виде стрекозы со вставками из модных самоцветов. Вручая подарок, он по-отечески поцеловал Любу в лоб. Раулю это шло — он был выше ростом почти на голову и старше ее на десять лет. Больше они не встречались. Теоретически он мог бы ей помочь, но практически к нему бессмысленно даже обращаться.

Парадокс: первый муж может помочь, но не захочет, второй наверняка захочет помочь, но не сможет. Значит, бессмысленно просить обоих. Значит, остается надеяться на себя.

Как хочется кофе!

…Наверняка по-русски это звучало бы как «Мадам, пройдемте!». Любовь сразу поняла, что это обращаются к ней. От усталости черты ее лица разгладились и стали мягче, беззащитнее, нежнее.

Чувствуя это, она с кротким вздохом закрыла книгу и поднялась. Казалось, все находящиеся в комнате провожали ее взглядами сожаления. Даже мужеподобная комиссарша ободряюще кивнула ей на прощание.

На своих спутников Любовь специально не смотрела. Она шла понурив голову, утомленно глядя под ноги. Само собой вырвалось легкое покашливание, как у сиротки из приюта, и совершенно натурально закололо в правом виске.

Она ничего не придумывала, просто исходила из ситуации. Еще четыре часа — и она окажется в Москве. Говорят, там просто ужас. Разумеется, ей не грозит попасть в общую камеру, но… Ладно, об этом лучше не думать, сопливый нос и красные от слез глаза не лучшие союзники. Подумать только, четыре часа относительной свободы, неужели судьба не пошлет ей ни одной соломинки, за которую можно ухватиться?

О том, как вести себя во время полета, ее проинструктировал француз — сотрудник Интерпола. Любовь кивала с серьезным видом, глядя ему прямо в глаза до тех пор, пока француз, дрогнув, не стал смотреть куда-то в сторону. «Потому что нельзя… Потому что нельзя… Потому что нельзя быть красивой такой»…

Ха-ха, черный русский юмор.

Француз удивленно посмотрел на арестованную, не понимая, отчего она вдруг заулыбалась.

— Простите, — кашлянув, сказала Любовь. — Я задумалась. Продолжайте, продолжайте.

Француз не сразу нашелся что ответить.

Чем дальше от дома ушел, тем труднее возвращаться. Чем выше вскарабкался, тем головокружительнее кажется спуск…

2

В отделе технического развития горел нижний свет. В приятной для глаз полутьме Эдик (для своих — Винчестер) играл в компьютерную игру со сложной трехмерной графикой и реалистическими спецэффектами. Любого другого сотрудника, застуканного в рабочее время на рабочем месте за таким занятием, ожидали бы неприятности. Винчестеру все прощалось, потому что — голова.

На вид Эдику можно было дать лет двадцать, не больше: тощий, длинный, нескладный подросток с гнездом вьющихся белокурых волос на голове. Взгляд отсутствующий, реакция замедленная, осанка разболтанная, одет как огородное пугало. Но — гений…

— Ты дома хоть иногда ночуешь? — спросил Гольцов, разглядывая его хорошо поношенную джинсовую куртку.

Эдик скривился, словно воспоминание о доме навевало на него уныние и тоску.

— А родители?

Вопрос наугад. Подозрение о существовании у Эдика какой-нибудь семьи было чисто теоретическим, по принципу: ну какая-то семья у человека все же должна быть? Сам Винчестер о своих предках не распространялся.

— У других в твоем возрасте дискотеки, девушки, — намекнул Гольцов.

Эдик пренебрежительно хмыкнул.

— Ты говорить еще не разучился?

Вместо ответа Эдик предложил:

— Хотите анекдот? — И, не дожидаясь реакции потенциального слушателя, рассказал: — Сегодня мама грохнула об пол мой любимый компьютер. Горестно гляжу на разлетевшиеся детали: «Вот она, материнская плата за сыновнюю любовь!»

Аплодисментов он не дождался.

— Тупой, — определил Георгий характер анекдота.

— Вы не поняли, — печально покивал головой Винчестер.

Гольцов перешел к делу:

— Держи, это список координат, по которым ты должен проверить разыскиваемого.

Георгий вручил ему запрос и свой сводный лист, в котором суммировал исходные данные водителя Лежнева-Леже. Винчестер просмотрел листы. Взял маркер и пометил кое-что желтым цветом.

— Да, это срочно, — согласился Георгий, читая ход его мыслей.

Винчестер написал на полях: «2 ч.» и обвел кружком. Почерк у него был корявый, как у двоечника. Георгий понял, что его задание будет выполнено в течение двух часов.

Винчестер пометил информацию о водительских правах, номере кредитной карточки и других документах водителя красным маркером. Написал: «7 с.» и тоже обвел.

— Я понял, в течение семи суток, — кивнул Георгий, — но ты не забывай, это надо обязательно сделать. И еще: обрати внимание на транспорт.

Винчестер поднял на Гольцова затуманенный взгляд серых глаз.

— Я еще не знаю, по каким параметрам делать перекрестный анализ, — ответил на немой вопрос Гольцов и раздраженно прикрикнул: — Слушай, Эдик, общайся по-человечески! Если что не ясно — я не обязан читать твои мысли!

— Нету, — произнес Винчестер.

— Чего нету?

— Мыслей.

— Что, вообще? Не телись, говори нормально!

— Нету мыслей по поводу… — Эдик кивком указал на запросы.

— Ладно, может, потом что в голову придет. Я подожду. Как только что разыщешь — звони, я подскочу.

Эдик утвердительно кивнул.

Столовая в соседнем здании уже не работала, был открыт только бар, прозванный в пароде «Лес», за то что располагался под одной крышей с редакцией «Лесной газеты». Георгий заказал яичницу с жареной картошкой. Про Малышева он старался не думать.

В баре было тесно и шумно. В табачном дыму витал дух необременительного общения, застольного братства. «Победить вампиров может только Баффи! — вызывающе вещал голос из телевизора в углу над стойкой. — Она избранная. Днем она обычная школьница, а ночью — победительница вампиров…»

— Пачку «Парламента» и стакан боржоми, — услышал он рядом знакомый голос.

Повернул голову и увидел секретаршу генерала Полонского Зиночку. Она тоже пришла в «Лес» проветриться. Села рядом на вертящийся табурет, спросила:

— Бдишь?

— Бдю, — подтвердил Георгий, забирая у бармена сдачу.

Зиночка кивнула и уставилась в ящик. В баре о работе говорить не принято. Георгий рассматривал ее с минуту — она не повернула головы. Она привыкла привлекать взгляды и не замечала их.

Хорошо, думал Гольцов, быть журналистом «Лесной газеты» — собралось вон в углу полредакции, пьют без отрыва от производства. «Нет, постой! Я тебе докажу, что к органике новейшего времени подмешан здоровый цинизм: современные демиурги моды играют категориями «мягкий — твердый»! — доносилось из того угла.

— Это что, подкуп? — засмеялась Зиночка, когда Георгий протянул ей шоколадку.

— Журнал верну позже.

— А! — кивнула она, забирая шоколад. — Пригодился?

Она развернула фольгу и протянула плитку — угощайся. Георгий отказался — и так в последнее время стал набирать вес.

— О Юре что-нибудь слышно? — спросила Зиночка.

— А что, в его биографии возможны изменения? — цинично пошутил Георгий и тут же пожалел, что ляпнул глупость.

Но Зиночка не возмутилась и не расстроилась, только пожала плечами.

— Все возможно, — серьезно ответила она. И без видимой связи добавила: — К Полонскому приехал его отец.

— Чей отец?

— Юрин.

— Андрей Виссарионович?

Зиночка удивилась:

— Ты его знаешь?

— Встречались. Когда приехал?

— Да минут сорок назад. Когда я уходила, он еще оставался в кабинете у шефа.

Георгий задумался. Ему показалось, что визит старшего Малышева в НЦБ имеет отношение к нему лично. Зиночка делилась впечатлениями: ее потрясло, что на пиджаке Малышева посверкивала Звезда Героя и была широкая орденская планка.

— А мне почему-то казалось, что Юра не из военной семьи.

Георгий объяснил, что у Малышева-отца Звезда Героя Социалистического Труда, то есть мирная, а не военная.

— Оказывается, Владимир Сергеевич его хорошо знает, — перейдя на шепот, сообщила секретарша. — Когда я доложила, что приехал Малышев и просит принять, шеф даже вышел в приемную, говорит: «А, Андрей, заходи-заходи!» А тот… Просто трясся весь от гнева. Едва вошли в кабинет и закрыли дверь, такой крик поднялся.

— Из-за чего крик?

Зиночка всегда была в курсе, о чем говорят за закрытой дверью, но на этот раз она не смогла ответить.

— Честно признаться, я сбежала.

Георгий вышел на улицу. Уже темнело. Стало свежо, как ранней весной. Обещали заморозки — и не соврали. Георгий на ходу застегнул плащ. Посмотрел на часы, подумал, что надо бы позвонить жене, предупредить, что задержится. Он набрал на мобильном домашний номер. Жена ответила сразу, — наверное, смотрела телевизор, сидя в кресле рядом с телефоном.

— Привет, это я, — сказал Георгий. — Часа через два буду дома. Тут кое-что случилось, надо срочно разобраться.

Жена вздохнула и, ни слова не говоря, повесила трубку. Это было в ее манере, но всякий раз действовало на Георгия одинаково: казалось, если бы в ту минуту жена оказалась перед ним, он размозжил бы ей голову телефоном.

Как всегда бывает вечером, в холле высотного здания гулко раздавались звуки шагов. Все лифты оказались заняты. Наконец двери одной кабины разъехались в стороны — и из лифта вышел отец Малышева. Георгий поздоровался. Андрей Виссарионович, не отвечая на приветствие, прошел мимо, посмотрев сквозь Гольцова ледяным взглядом.

Отчего-то эта встреча Георгия расстроила. В общих чертах он представлял себе разговор Малышева-отца с Полонским: проходимец врывается к ним в дом, терроризирует его жену, копается в личной жизни их сына… А все из-за того, что вчера вечером Георгий снова был у Малышевых и говорил с Вероникой Николаевной, но на этот раз беседа у них вышла не такая задушевная и чаем с вареньем Юрина мать его не угощала. Плохой у них вышел разговор, что скрывать…

А теперь, после визита Малышева-старшего к Полонскому, не избежать еще и плохого разговора с шефом. Можно только оттянуть — до завтра…

Винчестер спал сном младенца на составленных в ряд стульях, накрыв курткой голову. Тяжелые ботинки, которые он забыл сменить с наступлением теплого сезона, валялись под столом. Свежевыстиранные носки сохли на радиаторе батареи. Георгий карандашом пощекотал его босые ступни. Эдик вздрогнул, вскочил и сел, соображая, где он и что с ним.

— Ехал бы домой, — подсказал Георгий.

— А! — отмахнулся Винчестер. — Возьмите что успел настричь. Остальное — завтра.

Он зевнул и потянулся так, что захрустели суставы.

— Ладно, пусть завтра, — согласился Георгий. — Езжай домой, полуночник.

Неприметное двухэтажное строение на пересечении двух старинных переулков в районе Якиманки принадлежало военному ведомству, посему на городских планах не значилось. Каким образом Яцеку удалось оформить это строение в долговременную аренду — секрет, но, зная Михальского, удивляться не приходилось. Яцек, в отличие от Гольцова, умел проворачивать многие такие вощи и потому ездил на джипе, а Гольцов довольствовался старой «шестеркой».

На первом этаже здания размещалось частное охранное агентство «Кондор» — детище и вотчина Михальского. На второй этаж вела крутая железная лестница, прилепившаяся к внешней стене здания. Лестница, похожая на корабельный трап и заканчивавшаяся балконом, с высоты которого открывался вид на памятник Петру Первому, купола храма Христа Спасителя и вообще — московский пейзаж. Гостей Яцек уверял в том, что поэтесса Марина Цветаева некогда жила рядом, в доме, на месте которого сейчас высился трехметровый бетонный забор и коробка засекреченного военного объекта. На самом деле Яцек выдумывал. Дом Цветаевой стоял не здесь, а в арбатских заулках, в районе Тверской.

В окнах первого этажа горели огни — рабочий день в агентстве кончался за полночь. Именно поэтому Яцек оборудовал себе холостяцкую берлогу прямо над офисом. Удобно: можешь одновременно быть и дома, и на работе. Мечта!

«Хороший дом, верная жена — что еще нужно мужчине, чтобы спокойно встретить старость?» — любил Яцек с пафосом цитировать слова Черного Абдуллы, вводя новичка к себе в дом. Насчет верной жены он заливал, но хорошим домом мог хвастать с чистой совестью: квартира, занявшая второй этаж и мансарду, и вправду того стоила.

Георгий поднялся по лестнице, открыл незапертую металлическую дверь и поздоровался с Альмой. Альма грустно посмотрела на него снизу вверх и шевельнула хвостом. «Яцек дома?» — спросил у нее Георгий. Альма по-собачьи ответила (одними бровями), что хозяин наверху, в мансарде. Ладно хоть дома. С Яцека вполне станет отправиться за сигаретами в ближайший киоск, оставив дверь квартиры открытой. Он гордился тем, что красть в его берлоге нечего. Самые ценные предметы принадлежали к «недвижимому имуществу»: джакузи и чугунные радиаторы парового отопления. Всем остальным Яцек готов был пожертвовать.

— Witaj! — крикнул Георгий снизу. — Co porabiasz?

— Teraz! — ответил сверху Яцек. — Czekaj.

Языком шляхетных предков Яцек овладел уже в зрелом возрасте, когда работал в Комитете госбезопасности Литовской ССР. С тех пор Гольцов — полиглот по природе — соревновался с другом в чистоте произношения.

Ожидая, когда Яцеково «Сейчас!» претворится в жизнь, Георгий подогрел в микроволновке пиццу и открыл бутылку пива. В мансарду Георгий подниматься не стал. Особенностью Яцековых апартаментов было полное отсутствие стен, перегородок и вообще всего, что призвано скрывать личную жизнь от посторонних глаз. Единственной уступкой общественной морали была кубическая конструкция из стеклоблоков, скрывающая в себе санузел, а так — и внизу, где располагались прихожая и кухня, и наверху, где помещалась гостиная и спальня, — стены отсутствовали. Однажды, открыв незапертую дверь квартиры и услышав обычное Яцеково: «Proszk wejњж» — Георгий легкомысленно поднялся наверх и… быстро сбежал вниз, чертыхаясь про себя и злясь на Михальского, ибо роль третьего лишнего в некоторых житейских ситуациях не доставляет удовольствия нормальным людям. Но особенно испугалась девушка. Она обиделась и ушла, хлопнув дверью. Сердилась она на Михальского, но виноватым-то себя чувствовал Георгий. С тех пор он, как в басне про уху, наверх «к Демьяну ни ногой».

Яцек спустился вниз в халате, дал пять и развалился на диване в позе крайне утомленного человека. Шорохи, доносящиеся сверху, свидетельствовали о пребывании там очередной пассии.

— Молоток, что заехал, у меня к тебе дело, — сказал Яцек.

— У меня к тебе тоже.

— Выкладывай.

Георгий вынул из пакета винчестер:

— Могут твои ребята покопаться в нем и сказать, что там есть?

— Срочно?

Георгий развел руками: как обычно!

Яцек взял с пианино мобильник, позвонил вниз, в агентство. Через минуту поднялся программист. Однако, поскольку компьютер стоял наверху, пришлось ждать, пока пассия не спустится вниз. Яцек отправился проводить ее до машины. Очаровательное существо удалилось, покачиваясь на высоких шпильках, как тростинка, колеблемая ветром. Георгий невольно проводил ее взглядом.

На винчестере Юры обнаружился скрытый каталог. При обращении к нему через Windows компьютер выдавал корректную фразочку: «You do not have permission to open this file», что в переводе с буржуйского означало «валите вы куда подальше». Ожидание затягивалось. И хотя ни один спец — от сантехника до квантового механика — не любит давать прогнозов, Георгий рискнул поинтересоваться, надолго ли затягивается возня.

— В принципе любительщина, — отозвался программист. — Но… построил любитель ковчег, а профессионалы построили «Титаник». Надо повозиться.

Яцек вскоре вернулся, открыл себе бутылку пива и сел рядом с другом на диван.

— Когда ты поменяешь машину? — спросил он. — Это просто позор, ездить на таком драндулете.

Георгий понял, что сейчас речь зайдет о каком нибудь финансовом предложении, и заранее настроился ответить «нет». Михальский не унимался долго. Он убеждал, уговаривал, обольщал, рисовал блестящие перспективы, прикидывался обиженным и использовал еще тысячу и один грязный метод. Гольцов невольно посочувствовал тем женщинам, которых угораздило понравиться Яцеку: устоять перед его напором казалось невозможным.

У входа раздался звонок.

— Это ко мне, — вскочил Георгий. — Извини, забыл предупредить.

— Ничего, — не удивился Яцек, — я привык, все чувствуют себя здесь как дома.

На правах хозяина он все же сходил к двери и впустил гостя.

— Знакомьтесь, — представил вошедшего Гольцов. — Олег Мочалов, я тебе о нем рассказывал. А это мой друг Яцек Михальский. Хозяин этого вертепа.

— Очень приятно, — пожимая Яцеку руку, ответил следователь.

— Военный совет в Филях? — хмыкнул радушный хозяин. — Чем могу быть полезен?

— Тем, что заткнешься и предложишь человеку сесть.

— Заметь, Гольцов, в твоих словах кроется логическое противоречие. Если я заткнусь, то как смогу предложить ему сесть?

— Не обращай внимания, — посоветовал Георгий немного обескураженному следователю. — Он на самом деле не такой придурок, только прикидывается.

— Да, на самом деле я белый и пушистый, — подтвердил Яцек. — Ну хоть выпить-то твоему следователю можно предложить?

— Можно? — переспросил гостя Георгий.

Олег Мочалов смущенно мотнул головой: валяйте, не сахарный.

— Это другой разговор, — подобревшим, тоном отреагировал Михальский.

Расположились на диване. Через пару минут спустился программист, сказал, что все поставил, компьютер качает, если что — зовите, и убрался восвояси.

— Итак, господа, — начал Гольцов, когда они остались втроем, — у меня две новости. Хорошая и плохая. С какой начнем?

Яцек и следователь ответили одновременно.

Мочалов:

— С плохой.

Михальский:

— С хорошей.

— Надеюсь, информация пока останется между нами, — глядя на следователя, предупредил Гольцов.

Мочалов утвердительно кивнул:

— Ладно, тогда начну по порядку. Это письмо от директора по связям с общественностью команды «Эрроуз». — Он протянул следователю распечатку.

«Уважаемый мсье Г. Гольцофф!

В ответ на Вашу просьбу предоставить Вам информацию о причинах пожизненной дисквалификации нилота «F-1» нашей команды Пьера Луи Леже сообщаю, что подобное решение принято на спортивном совете Федерации автоспорта в связи с выдвинутыми против Леже обвинениями в поведении, несовместимом с членством в рядах Федерации.

С глубоким уважением… мадам

С. Перриш».

— Три раза перечитал и ничего не понял, — честно признался Мочалов. — Что-то сильно скользко написано.

— Это не все. У Гошки главный козырь всегда в рукаве, — буркнул Яцек. — Не тяни кота за хвост. Гольцов, выкладывай!

— А это информация из банка данных Интерпола, — положил Георгий на стол следующую бумажку. — В феврале девяносто пятого года на шоссе Ницца-Канн наш Лежнев попал в аварию. Женщина, сидевшая с ним в машине, погибла. Факт преступления доказан не был, и все же случай попал в архив полиции как прецедент. Опытный гонщик на новеньком спортивном «феррари», в котором не было никаких механических неполадок, просто не справился с управлением и врезался в бетоноукладчик. Странно, согласитесь.

— Наркотики? — быстро сообразил Мочалов. — Колес нажрался?

— Чист как младенец. Ни грамма алкоголя, ничего. Именно поэтому и подозрительно. А через два месяца на совете Федерации Леже пожизненно дисквалифицировали. Спрашивается, за что?

— Значит, было что-то еще, что не вошло в официальные релизы, — предположил Михальский. — Они решили на всякий случай умыть руки.

— Логично, — подтвердил Мочалов.

— Вчера я позвонил в субрегиональное бюро Интерпола в Марселе, — продолжил Гольцов. — Они контролируют тот регион. Сегодня мне переслали официальную информацию, ну и кое-что удалось выяснить неофициально. Короче говоря, у нашего Лежнева была богатая поклонница. Немолодая. Правдивее сказать, старая. На двадцать лет его старше…

— Лихо!

— Незадолго до смерти старуха изменила завещание в пользу Леже. Доказать, что он ее убил, не смогли. Из приватного разговора со знакомым интерполовцем из Марсельского бюро я, между прочим, выяснил, из-за чего Леже сначала оправдали, а потом вышибли из команды. В двух словах расклад такой: накануне всей этой заварухи генеральный спонсор команды «Эрроуз» — французский мультимедийный концерн — должен был продать тридцать пять процентов своих акций «Лионскому кредиту». По совместительству президент концерна является руководителем команды. Он сильно протежировал Лежнева. Все скандалы в деловом мире имеют свойство вымещаться в дензнаках. Поэтому, как только Лежнев позвонил адвокату команды, тот связался напрямую с президентом…

— Шираком? — округлил глаза Мочалов.

— С президентом концерна. Тот понял, что, если утром разразится скандал, акции пойдут вниз, сделка не состоится… В общем, он ночью лично прибыл в отделение жандармерии, забрал Леже, договорился с родственниками покойницы — они не стали подавать в суд… Дело замяли. Но Леже так облажался, что делать ему в спорте стало нечего. Через два месяца ему вынесли приговор на Федерации о пожизненной дисквалификации.

— Однако, — заметил Мочалов, — дешево отделался.

— И наследство не оспорили? — спросил Яцек.

— Нет. Получил все сполна. Дом в Марракеше она ему оставила и еще что-то.

— Скотина…

— У меня возникает вопрос, — сказал Яцек, — а кто был инициатором убийства Завальнюка? Леже или Кричевская?

— Она, конечно! — воскликнул Мочалов. — Только она.

Михальский воздержался от высказываний. Вопросительно посмотрел на друга.

— А мне все же кажется, что Леже, — сказал Гольцов. — У него был криминальный опыт. У Кричевской такого опыта не было.

— А за что она ему отвалила шестьсот тысяч долларов? За красивые глаза? Именно его криминальный опыт и был ей нужен, поэтому она его и наняла, — горячился Мочалов. — Это хитрая, коварная бестия, хоть с виду ангелочек. Вы ее просто не знаете! Вы рассуждаете, как Малышев. Наверняка она ему тоже навешала лапши, рассказала о своей горькой бабьей доле, как ей в жизни попадались мужики все сплошь мерзавцы. Знаю, слышал! Все они, когда попадутся, говорят одно и то же.

— Кто — все?

— Да суки вот такие.

Яцек переглянулся с Георгием.

— Меня уже разобрало любопытство, что за штучка такая? — сказал Яцек.

— Если бы мы нашли Леже, — мечтательно протянул Мочалов, — дело было бы сделано!

— Допустим, нашли. Толку? — спросил Михальский. — Он валит на нее, она на него. Ее слово против его слова. При этом у нее — первоклассный адвокат, связи, бабки, а у него — криминальное прошлое плюс лицо нерусской национальности. Переживешь еще одно оправдание Кричевской? Она тебя в порошок сотрет, как обещала.

Мочалов слегка скис.

— А как Кричевская будет реагировать, если узнает, что Леже взяли? — нарушил молчание Гольцов.

— Ну если она заказчица убийства, то эта новость ее огорчит, — ответил следователь.

— А если она невиновна, то…

— Да виновна она!

— «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», — заржал Яцек, а следователь густо покраснел.

— А если она невиновна, то вздохнет с облегчением и постарается свести с Леже личные счеты, — закончил свою мысль Георгий. — Одну минуту подождите.

Он пошел наверх, где все это время работал компьютер, считывая информацию с Юриного винчестера. Он решил ничего не говорить Мочалову и Яцеку, пока не убедится, что на винчестере есть или, наоборот, нет того, что он искал.

Поняв, что оказался прав, Георгий не испытал радости. Он почему-то сразу вспомнил, что Вероника Николаевна стояла рядом и смотрела, как он вывинчивает мелкие шурупы и снимает корпус системного блока с компьютера, стоящего на столе в комнате ее сына. Она не понимала, зачем он это делает. Георгий объяснился туманно: потерялся документ, возможно, у Юры на винчестере сохранилась копия. Мать ничего не понимала ни в компьютерах, ни в работе сына. Она доверяла Гольцову. Он воспользовался этим.

Георгию запомнилась маленькая крестообразная отвертка Юры, которая торчала в подставке для канцпринадлежностей, а рядом — карманный календарь с иконой Георгия Победоносца. На книжном стеллаже рядом с рабочим столом — подписное собрание сочинений Чехова с потертыми, зачитанными корешками, и другие книги…

Когда он спустился вниз, оказалось, что Яцек и следователь ведут оживленную беседу о качестве выпивки.

— Название «джин» произошло от голландскою слова «дженевер» — можжевельник, — просвещал Яцека скромный следователь. — Ученый из Лейденского университета в семнадцатом веке искал средство от бессонницы и настаивал на спирту ягоды можжевельника. А джин «Бомбей Сапфир» уже английский. В его состав входят всякие экзотические снадобья, например «райские зерна», флорентийский касатник, ягоды кубебы.

Яцек недоверчиво принюхался к своему стакану, словно пытался по запаху вычислить аромат «райских зерен». По лицу Гольцова он догадался, что случилось что-то плохое, и спросил:

— Ну? Что?

— Олег был прав. Малышев предупредил Лежнева об аресте, — оказал Георгий.

Наступила тишина. Все посмотрели в его сторону.

— Он отправил сообщение по Интернету со своего домашнего компьютера, — объяснил Гольцов.

— Как ты узнал? — спросил Мочалов.

— Забрал его винчестер и подключил к машине Яцека. К счастью, а может, к несчастью, но Юра сохранил текст письма. Вот, можете читать.

Он положил на стол лист бумаги.

«Здравствуйте!

Вы меня не знаете. Я офицер Российского бюро Интерпола, пишу вам по просьбе Л. К. Ваше местонахождение установлено полицией, вы взяты под наблюдение. Со дня на день будет издано международное уведомление о вашем аресте и экстрадиции в Россию. Ваше появление в Москве крайне нежелательно и тяжело для Л. К. Без вас ее ситуация решится быстрее в ее пользу. Постарайтесь исчезнуть! Это просьба Л. Со своей стороны, рекомендую немедленно уехать арендованным автомобилем в Италию, оттуда паромом в Грецию, оттуда сразу же самолетом в Дамаск или Амман. Оттуда можете лететь куда угодно, кроме стран Европы и Северной Африки. Передаю вам слова Л. К.: «Без жертвы нет удачи», чтобы вы поверили, что я пишу по ее поручению.

Поторопитесь!»

— Дурак! Какой дурак! — простонал Яцек, качая головой.

— Любопытно, что Кричевская плела Юре на этот раз? Ведь все улики, казалось, оборачивались против нее: подсунуть мужу водителя-профи, гонщика с темным прошлым, — это высший пилотаж наглости.

— Она такая и есть, — заметил Мочалов, — наглая и самоуверенная. Даже не заметает как следует следы, действует в открытую. Что бы она ни наплела, но Юра ей поверил.

— Интересно, а когда Малышев понял, что Кричевская его дурит? — вслух подумал Яцек.

Простой на первый взгляд вопрос вызвал легкое замешательство в рядах бойцов.

— Как — когда? Ну… Понятно, что незадолго до того, как застрелился, — ответил Мочалов.

— Понятно, что не после, — в тон ему съязвил Михальский.

— А если без ерничанья?

— А если без, — посерьезнел Яцек, — смотрите: вот Малышев летит с Кричевской в самолете. Она ему бает о своей несчастной доле, он сочувствует, дальше — больше, туман в мозгах и так далее… Верю! — воскликнул он тоном Станиславского. — Убедительно. Допускаю, что так оно было. Затем что? Затем Малышеву совершенно случайно вот этот дурень Гошка поручает навести справки о похожей автокатастрофе. И Малышев узнаёт, что наш любимый друг Петя Лежнев уже однажды вляпался по самое не могу в идентичную аварию. Малышев моментально понял, что эту информацию можно использовать как дышло. Смотря к кому она попадет.

— Да уж, попала бы она тогда ко мне! — мечтательно протянул следователь.

По тону его читалось, что, если бы до суда над Кричевской ему попала эта бумага, Мочалов мог бы с полным правом воскликнуть: «Полцарства за коня!» — если коня приравнять к трудовой биографии «простого русского парня» Пьера Луи Леже.

— С этим моментом мне все тоже более-менее ясно. Допускаю, что в самолете Кричевская взрыхлила почву…

— И полила ее французскими духами, — вставил Георгий.

— Да хоть бы и слезами. Она валила все на шофера, а себя выставляла жертвой обстоятельств. Ты, Гошка, правильно сказал. Если смотреть предвзято, то улики все против Лежнева: это у него одно недоказанное убийство в прошлом, а у Кричевской все в ажуре. Малышев принимает соломоново решение: ни вашим, ни нашим. После этого он навещает Кричевскую в Бутырке. Так?

— Так, — подтвердил Мочалов.

— Она убеждает Малышева предупредить Леже, чтобы его не сцапали. Неважно, что плела, но логично все укладывается, не так ли?

— Так.

— Кстати! — неожиданно осенило Мочалова. — Если Кричевская знала контактные координаты Лежнева… Значит, они поддерживали связь? Значит, и у него должны были иметься ее контактные координаты?!

Георгий чуть дернулся на стуле, покосился на следователя: молодец, дело говоришь, но подожди пока, не перебивай.

— Ну? — поторопил он Яцека.

— Баранки гну. Повторяю вопрос: как Малышев понял, что его, откровенно говоря, поимели? Что произошло?

Молчание было ему ответом. Сам же Яцек и продолжил:

— Допустим, Малышев ее любил и поверил ей. На суде Кричевскую оправдали. Зачем стреляться? Впору шампанское пить. Впору на Сейшельских островах проматывать миллионы покойника, если Малышев верит, что Кричевская их честно унаследовала. А он вдруг бах — и застрелился. Не находите в этом маленькой логической неувязочки?

Яцек обвел присутствующих взглядом победителя.

— Можно допустить, что у Малышева были другие мотивы кроме личных симпатий к Кричевской, — глядя в сторону, ответил Георгий. — Допустим, Кричевская посулила Малышеву золотые горы, а у Юры — невеста. Семью заводить — нужны бабки, своя квартира нужна, да мало ли что еще! Заела человека нищета.

— Что ж, по-человечески очень даже понятно, — оценил Михальский.

— А застрелился Малышев потому, что Кричевская его обула. Обманула, исчезла и гроша ломаного за труды не дала. Вот он и впал в тоску. Тоже понять можно: таких дров наломал, служебный подлог совершил, знал, что рано или поздно все всплывет. Да и совесть, наверное, стала мучить…

— Ага, — процедил Яцек. — Натощак это особенно часто случается.

Гольцов нахмурился, замолчал.

— Тебе как эта версия? — задал Яцек вопрос следователю.

Мочалов скривился. Молча порылся в черной прокурорской папке и извлек позапрошлогодний, изрядно помятый и надорванный на корешке номер журнала «Медведь».

Покраснев, объяснил:

— Взял с собой на всякий случай.

Журнал открылся на развороте, и все сразу стало очевидно без слов и философских выкладок.

— Это Любовь?

При одном взгляде на женщину, раскинувшуюся в смелой позе на медвежьей шкуре перед горящим камином, любые финансовые доводы казались оскорбительными.

— Только кастрат может служить такой женщине за деньги, — резюмировал Михальский. — Что-то произошло в промежутке между этим письмом и судом над Кричевской. Ты знаешь, когда Малышев отправил это письмо?

— Знаю, — кивнул Георгий. — Одиннадцатого февраля.

— А вышла Кричевская на свободу когда?

— Двадцать седьмого, — с содроганием вспомнил Мочалов. — Никогда этот день не забуду.

— Действуй, — кивнул другу Михальский. — У тебя есть отрезок в шестнадцать дней. Что произошло с Малышевым в это время?

В три часа ночи было принято решение разойтись. Уже в прихожей, пожимая руку новоиспеченным коллегам, Мочалов вдруг задержался и, вежливо кашлянув, сказал:

— Я только одного не понял. Какая из этих хреновых новостей была хорошей?

Георгий хлопнул себя рукой полбу:

— Идиот!

И, виновато улыбнувшись, сообщил друзьям, едва не рухнувшим от подобной забывчивости:

— Совсем из головы вылетело. Полиция Нидерландов вышла на Леже. Он взят под наблюдение.

3

Просыпаться не хотелось. На самом дне глубокого сна шевелила щупальцами мысль: «Спать… Спать… Не надо просыпаться». В начале шестого солнце залило апельсиновым цветом шторы. Любовь на ощупь нашла в ящике прикроватной тумбы черную повязку для глаз — непременный атрибут спокойного сна в тропиках. Натянула повязку на лицо и зарылась в шелковые подушки. Спать… Спать…

Ночь здесь гораздо короче необходимых для сна восьми часов. Точнее, ночь наступает слишком рано — в восемь вечера. Здесь нет заката. Раскаленный солнечный шар висит, висит над пляжем — и вдруг срывается, падает и тонет в океане, и наступает тьма — призыв к веселью, магии искусственного освещения ночных клубов. В два часа ночи возвращаешься из ресторана, а в пять утра белый день уже слепит глаза, врывается под закрытые веки, будит, тормошит, требует: подъем, подъем!

О господи, как болит голова!

Она пошарила рукой по тумбочке, отыскивая коробочку со снотворным, но под руку попадалось все что угодно, кроме таблеток. Сон между тем улетучился. Теперь даже со снотворным она не сможет уснуть. Нужно подняться, сесть, заказать завтрак: кофе, воду и блины с икрой, — действия, доведенные до автоматизма. Пока жуешь, можно временно не думать о главном. Но сколько ни оттягивай, возвращение к реальности неизбежно.

Этой ночью Леже устроил драку в казино и размахивал пистолетом под носом у опешивших американцев. Во время ареста в его кармане был обнаружен пакет с кокаином. Эту ночь он провел в тюрьме. Из-за него сегодня ей предстоит отправиться вместо пляжа в Филипсберг и провести часа три в сером двухэтажном здании Court House, похожем на молитвенный дом, с часами и колоколом на башне.

На лице Лежнева не осталось и следа от пережитой аварии. Белоснежные зубы снова хищно обнажались в улыбке. Он сделал пластическую операцию носа, и теперь его римский профиль завораживал четкостью контура. В сочетании с азиатским разрезом глаз — ни дать ни взять Киану Ривз собственной персоной. Жаль, ни один пластический хирург не может прибавить Лежневу роста хоть на пядь, а то бы стал неотразимым.

Когда позавчера Любовь увидела его в холле отеля, то не смогла сдержаться от яростного выкрика:

— Ты?! Что ты здесь делаешь?

Он заржал:

— Полегче на поворотах, милая, и не верти так головой, вывихнешь шейный сустав. А это очень неприятно, знаю по личному опыту.

— Чего тебе? Говори быстрее, мне некогда.

Лежнев повысил голос, чтобы слышали вокруг, но сказал по-русски:

— Ты мне немного недоплатила за убийство твоего мужа.

Любовь позеленела.

— Я сейчас позову охрану. Я тебя впервые вижу!

Он разозлился:

— Зови! Мне плевать. Меня ищут, а ты выкрутилась. Тебе не кажется, что это несправедливо? Ты мне что обещала? Что никто не узнает. Я свою часть работы выполнил, а ты? Ты меня завалила. Плати!

И хотя разговор на повышенных тонах велся по-русски, в их сторону уже косились любопытные американские миллионерши «элегантного возраста», как говорят галантные французы.

К ним подошел секьюрити в белом костюме и темных очках. Обратился к Любови по-французски:

— Вам нужна помощь?

— Спасибо, нет.

Он смерил Леже рентгеновским взглядом:

— Вы уверены?

Но Любовь уже пришла в себя после неожиданной встречи с Лежневым и придумала, как себя с ним вести. Она очаровательно улыбнулась охраннику:

— Все хорошо. Небольшая семейная ссора.

Секьюрити кивнул и отошел на исходную позицию. Стал в нише меж малахитовыми колоннами и замер, как его двойник — фальшивый рыцарь в доспехах в нише напротив. Дети любили постучать этого рыцаря по кирасе и, услышав гулкий, пустой звук внутри, с хохотом броситься наутек…

— Ладно. Ты нрав, нам нужно поговорить. — Любовь протянула Лежневу руку. — Идем обедать, я приглашаю.

— Нет. — Он высвободился, посмотрел на часы. — Сейчас я занят.

— Чем ты занят? — рассмеялась она, глядя на его пеструю рубашку в пальмах.

— Договорился с Паскалем поехать понырять с масками.

Паскалем звали хозяина катера, который возил туристов на острова. Значит, Леже здесь давно, раз успел с ним познакомиться. Следил за ней?

— Встретимся впять, — сказал он.

— В пять у меня массаж.

— Значит, отменишь его, — приказал он.

Скот! Он еще смеет командовать.

— Возле ресторана «Ранчо».

— Нет, — возмутилась она. — Меня там все знают.

— Вот и отлично, а меня здесь еще никто не знает. Будет повод познакомиться.

Любовь молча развернулась. Леже на ходу поймал ее за локоть:

— И помни, детка. Мы с тобой повязаны.

Он нажал ей на кончик носа, как ребенку.

Хам, скот, вонючий шоферюга, ничтожество, неудачник! Неужели теперь ей не отделаться от него до конца жизни?

Леже опоздал на полтора часа. Ни разу в жизни никого она не ждала полтора часа! Явившись, он сразу заявил, что дико голоден, и потребовал вести его ужинать в «Ранчо». Напрасно она упрашивала его поехать в другое место. Лежнев настоял на своем. Он умел настаивать. Усевшись за столиком и потягивая аперитив, он с наглым видом рассматривал официанток в бикини со страусовыми перьями, словно они только что сошли со сцены «Лидо».

— Где ты теперь? — спросила Любовь, разглядывая его стильный пиджак от Ферре.

Судя по внешнему виду, Лежнев не бедствовал.

— Неважно, — ответил он.

— Чем занимаешься?

— Не твое дело.

Любовь поняла: он ей мстит — и в знак примирения заказала шикарный обед. Пока Леже ел, она рассказала о своих злоключениях — о тюрьме, о суде, стараясь давить на жалость. Он презрительно ухмыльнулся, демонстрируя полное отсутствие сочувствия к ее проблемам. Отхлебнул предложенный Любой скотч, поморщился:

— Дрянь! — выплеснул скотч в кактус.

Потребовал:

— Хочу пива.

Не дождавшись от Лежнева сочувствия, Любовь перешла к делу:

— Сколько ты хочешь?

Ковыряя во рту зубочисткой, он небрежно бросил:

— Двести кусков и ту бумажку, которую ты выкупила у козла комиссара, чтоб он сдох.

— Хорошо.

Любовь решила не торговаться, чтобы не раздражать его. Потом что-нибудь придумает. Сейчас с ним надо по шерстке, по шерстке…

— Двести тысяч долларов при условии, что больше я тебя не увижу.

Лежнев кивнул.

— Мне твоя рожа тоже не доставляет удовольствия, — нагло заявил он.

Лучше бы он снова дал ей оплеуху!

— Бумажку, как ты говоришь, я не отдам. Это будет моя гарантия, что ты снова не станешь меня преследовать.

— «Гарантия», «преследовать»! — с издевкой повторил он. — Детка, будь проще. Гони все. Иначе…

— Иначе?

— Мне терять нечего. И если придется выбирать, где сидеть, то лучше я сяду за убийство в тулонскую тюрьму, чем еще раз окажусь в твоей сраной Москве. Сыт я по горло родиной предков. А Франция меня России не выдаст. На родине я раньше засветился, так что лет семь посижу спокойно в Тулоне в камере с телевизором. А вот тебе за убийство мужа придется сидеть в ГУЛАГе.

Любовь подумала, что кретин свою выгоду знает.

— ГУЛАГа давно нет.

— Да? А Сибирь осталась? От бумажки Тораньяна тебе ведь никакой выгоды.

— А тебе?

— А мне она дорога как память.

Любовь пересилила свое отвращение к нему, притворилась лапочкой:

— Дорожные чеки «Томас Кук» тебя устроят?

— Ни хрена. Гони наличность.

Через час Леже встал без объяснений и ушел, предупредив ее на прощание:

— Даю день на обналичку. Завтра я тебя сам найду.

Он ушел, а она так и не узнала, чем он теперь занимается и в каком отеле живет. Впрочем, его судьба не повод для головной боли, о себе бы подумать.

И как чувствовала, что Лежнев еще доставит ей неприятности. Не успела выплатить ему и половины, как этот придурок вляпался в скандал…

Лениво шевелящиеся щупальца мысли подсказывали Любови единственно верное решение: немедленно собрать чемоданы, выкупить билет на сегодняшний рейс и улететь, оставив Лежнева там, где ему и следует находиться ближайшие сто лет.

Несколько минут она наслаждается воображаемой свободой, но ощущение радости тает, сменяется чувством опустошенности и страха. Любовь прекрасно понимает, что, выйдя на волю, он ее разыщет.

«Малышка, запомни, мы с тобой повязаны», — скажет он с кривой усмешкой, нажимая на ее нос, как на кнопку.

Проходя через малахитовый холл отеля, Любовь задержалась у стойки портье. На стойке разложены соблазнительные каталоги авиакомпаний, обещающих перенести вас моментально в любую точку земного шара.

— Писем для мадам Алькальде нет? — спросила она.

В отеле она зарегистрировалась под своей первой фамилией по старым водительским правам, в которых подделала срок действия. Портье неожиданно ответил: есть. Для леди в парео (хотя сейчас на ней деловой белый костюм) есть письмо.

Любовь взяла протянутый голубой конверт без обратного адреса, с французским штемпелем и логотипом экспресс-почты. У нее упало сердце: такие письма присылал ее московский адвокат. Между ними был уговор: никаких фамилий, никаких подписей, никаких личных адресов. Адрес отеля, фамилия ее первого мужа… Она не понимала, что могло заставить адвоката написать ей, но само собой разумеется: не с днем ангела он хотел ее поздравить. Обязательно в письме какая-то неприятность. Она это физически ощущала сквозь шелковистую бумагу конверта.

Любовь вскрыла письмо и пробежала глазами несколько строчек. Попыталась улыбнуться, хотя больше всего ей хотелось заплакать.

Неужели все повторится? Неужели снова начнется ад, как тогда, и все из-за пронырливого карьериста с фамилией от слова «мочалка»? Ну почему ей так не везет? Сколько кругом бандитов, почему этот следователь зациклился на ней? Что, кроме нее, ловить больше некого? Да по сравнению с другими она просто невинный младенец.

Наметанный глаз портье подметил гримасу, исказившую ее лицо.

— Вам сообщили печальное известие?

Она ухватилась за эту мысль. Да, конечно, если начнут расспрашивать, почему леди из сто двадцатого номера неожиданно выехала, ей пригодится приличное объяснение.

— О да, мама пишет, что моя сестра попала в больницу. О боже, какое несчастье… Ей всего восемнадцать. Мне нужно срочно уехать. Пожалуйста, подготовьте счет и позовите носильщика.

Портье скорчил сочувственную мину.

От волнения Любовь забыла, куда шла, и вернулась к себе в номер. Машинально разделась и включила кондиционер на полную мощность. Через несколько минут почувствовала озноб и, забыв, что можно отключить акклиматизационную установку, накинула на плечи вязаное одеяло.

В прошлый раз все было точно так же. Только она недооценила рвение того карьериста из прокуратуры.

Визит следователя поначалу просто ее озадачил.

— Как его фамилия? Мочалин?

— Мочалов, — посмотрев на визитку, поправила помощница.

— Идиотская фамилия, как раз для следователей!

Тогда она поначалу легкомысленно отреагировала на его просьбу явиться в прокуратуру. Пришлось…

Следователь задавал вопросы, очень ненужные и несвоевременные. Она так устала! Она все перезабыла, ведь с момента аварии прошло столько времени. Если бы эти вопросы ей задавали на другой день после того, как это произошло! Тогда она была готова, а теперь она растерялась и запуталась. У нее сложилось впечатление, что Мочалов о многом знает, а об остальном догадывается. Впервые за все время после смерти мужа она растерялась. Ей было необходимо с кем-то посоветоваться.

С кем?

Разумеется, с адвокатом.

Еще готовясь к той автокатастрофе, не доверяя Лежневу и опасаясь, что все может пройти совсем не так, как планируется, Любовь подстраховалась и заручилась поддержкой одного из лучших российских адвокатов. Вот теперь пригодилось.

— Вы знаете, какое у меня условие, — заявил респектабельный юрист, сложив руки в замок на округлом поповском животике. В манжетах его рубашки поблескивали золотые запонки.

— Говорите.

— Вы должны рассказать мне всю правду. Всю. Понимаете? Какой бы она ни была неприятной для вас… Это останется в тайне, но я должен знать все. Иначе я не смогу взяться за вашу защиту.

Правду? Разумеется, она готова все-все ему рассказать…

Все-все…

— Подумайте, — предупредил адвокат. — Я вас не тороплю. Можете поехать домой, все обдумать. Когда решитесь, позвоните мне. Но я должен все знать. Как врач. Чтобы помочь вам, я должен просмотреть рентгеновские снимки. Иначе я могу вас зарезать, милая, сам того не желая.

Любовь кивнула. О, она отлично умела притворяться хорошей девочкой, внимательно ловящей каждое слово учителя.

— Нет, зачем же, я все обдумала, — краснея и запинаясь, пробормотала она и разразилась долгим плачем. — Я ужасная, мерзкая, отвратительная сама себе. Господи! Я такая несчастная. Мой первый брак был ошибкой. Второй — кошмаром жизни под одной крышей с алкоголиком и психопатом… А третий… О господи! Но я не желала смерти Егору, я не желала ему смерти, поверьте!

И, то бледнея, то пылая от стыда, поминутно промокая глаза салфеткой, она выдавила из себя ужасное признание:

— Ужас в том, что водитель был моим любовником.

Адвокат слушал, не перебивая. Любовь лгала вдохновенно. Версия крепла. Адвокат кивал. Слово «убийство» ни разу не прозвучало.

Странный все же человек оказался этот адвокат с мировым именем. Любовь так и не поняла по его ответу, поверил он ей или нет? Когда она замолчала, исчерпав все свои «ужасные тайны», адвокат некоторое время молчал, словно не верил, что на этом излияния кончились. Молчание затягиваюсь. Любовь промокнула салфеткой мокрые от слез глаза. Ей ужасно хотелось зевнуть и закурить, но как первое, так и второе никак не соответствовало образу невинности, убитой горем.

Наконец адвокат как-то странно крякнул, словно выражая досаду на нее, и небрежно, почти с раздражением, бросил:

— Ну хорошо-хорошо, я возьмусь за ваше дело.

От неожиданности Любовь даже перестала всхлипывать. Он еще выбирает? Она пообещала ему такой гонорар, который не платила даже Жаклин Кеннеди-Онассис, а он еще вертит носом! И тут же другая мысль со скоростью калькулятора сложила в уме кругленькую сумму: это во что же ей встало в итоге освобождение от цепей Гименея? Сначала Лежневу, теперь адвокату…

Обоюдного доверия между ними так и не возникло. После того памятного визита в прокуратуру, когда следователь стал угрожать ей, Любовь вернулась домой в полном смятении чувств. Ее бил озноб. Этот Мочалов оплел ее, как паутиной, домыслами, сплетнями и откровенной ложью. Все оборачивалось против нее! Каждое ее слово… Не зная, что делать, она собрала чемоданы, попросила по телефону своего секретаря-референта отменить все ближайшие встречи и улетела в Париж.

Все же адвокат ей здорово помог. Тогда между ними и появился уговор: отправлять письма-экспресс из Франции в конверте без обратного адреса…

На этот раз адвокат посчитал своим долгом уведомить клиентку о том, что десятого мая сего года (три дна назад — мысленно отметила Любовь) к нему в офис приходил молодой человек, представившийся сотрудником российского Интерпола, и сообщил некую конфиденциальную информацию. Как все адвокаты, мировая знаменитость писал крайне обтекаемо, но в конце следовала вовсе не обтекаемая рекомендация Любови как можно скорее и незаметнее вернуться в Европу, чтобы встретиться лично и обсудить сложившуюся ситуацию.

Значит, у нее возникли серьезные проблемы. Время знаменитого адвоката расписано на год вперед. Если он предлагает встречу — дело плохо. Очень плохо…

Щекочущее чувство опасности пузырилось в крови, как шампанское. Любовь впервые обнаружила, что в чувстве страха есть и своя привлекательная сторона.

…Неназванным молодым человеком был майор Георгий Гольцов.

Адвокатская контора «Певчий — Дрозд» занимала двухэтажный офис в старинном особняке на Садово-Кудринской. Под кованым чугунным козырьком на крыльце курил охранник, сунув руки и карманы черного костюма. Охранник был профи — издали выделил из толпы фигуру Гольцова, по пружинистой, пластичной походке последнего безошибочно угадал в нем «представителя смежной профессии», загасил сигарету, вынул руки из карманов и внутренне приготовился к встрече. Взбежав на две ступеньки, Георгий развернул перед охранником свое удостоверение.

Приятно, думал Гольцов, поднимаясь по лестнице на второй этаж, когда партнеров объединяет нечто большее, чем место работы. Что послужило толчком к деловому союзу Певчего с Дроздом? Давняя дружба, общность взглядов или, возможно, фамилии? Но тот, кто однажды услышал в телефонной трубке милый голосок секретарши: «Адвокатская приемная Певчего — Дрозда слушает», — вовек не забудет произведенного эффекта. Респектабельные адвокаты работают на эффект. Разве что выйдет казус, как в истории с лошадиной фамилией, и клиент потратит жизнь, перебирая в памяти всевозможные «птичьи» фамилии, чтобы отыскать адвокатскую контору Курского — Соловья или Пернатого — Чижа…

Защиту Кричевской осуществлял Дрозд, задействовав пятнадцать человек личного состава бюро. Но на суде выступал один Александр Яковлевич.

Пробиться на аудиенцию к знаменитости оказалось почти невозможно. Выручил Яцек, обладавший самыми неожиданными связями. Он попросил супругу одного из своих VIP-клиентов, та позвонила своей знакомой, знакомая — своему мужу… Так выстроилась довольно длинная цепочка, в начале которой стоял никому не известный майор Гольцов, в самом конце — человек, чье лицо в последние пять лет не сходило с экранов почти всех выпусков политических новостей. Отказать в просьбе этому лицу Дрозд не мог. Читая подсунутый помощником текст, лицо промямлило в телефонную трубку:

— Александр Яклич?

Называл фамилию майора, известное лицо ошиблось и сказало:

— Майор Кольцов. От меня. Прими его.

Так Гольцов побывал в шкуре поручика Киже.

— Чем могу быть полезен?

— Слава богу, мне — ничем, — ответил посетитель в штатском и постучал по столешнице кабинетного гарнитура карельской березы.

Адвокат удивленно поднял седые брови.

— Кажется, это я могу быть полезен вам. Точнее, не вам. Другому человеку, который связан с вами.

Адвокат еще сильнее удивился:

— Любопытно.

— Крайне. У меня есть информация для Любови Кричевской. Очень важная. Я не знаю, как ей передать. Поэтому обратился к вам. Следователь, который вел ее дело, Мочалов Олег, узнал, что защита пользовалась неверной информацией. Открылись новые факты по делу: информация о прошлом водителя и об автокатастрофе, в которую он попал раньше. На днях будет официально объявлено о повторном возбуждении дела против Кричевской. Ей понадобится ваша помощь.

— Вы кто? — перебил адвокат.

— Офицер Интерпола. Бывший, — поправился молодой человек. — Любовь меня знает. Мне кажется, вы тоже обо мне слышали. От нее…

Дрозд действительно был адвокатом высшей пробы. Он умел держать совершенно непробиваемую паузу. Гольцов так и не понял по его лицу: знал адвокат о Малышеве или впервые услышал?

— Мне вас представили как майора Кольцова.

Георгий улыбнулся про себя: хоть горшком назови, только в печку не ставь.

— Это другой человек, — уклончиво объяснил он. — Передайте Любе слова: «Без жертвы нет удачи». Она поймет, кто я. Это я оставляю вам. — Он положил на стол папку с документами.

— Всего хорошего.

Молодой человек в штатском поднялся и пружинистой, легкой походкой направился к двери.

Когда он ушел, адвокат двумя пальцами приподнял пластиковую обложку папки и увидел ксерокопии документов. Это было досье Леже.

Рабочий день в Интерполе начинался с девяти утра. Генерал-майор Полонский всегда приезжал на час раньше, чтобы в тишине поработать с документами, поступившими за истекшие сутки из Лионской штаб-квартиры Интерпола. Зиночка обычно приходила минут за десять до появления шефа. В то утро она едва успела провести расческой по волосам, как дверь приемной отворилась, и Зиночка торопливо перешла на свое рабочее место, впопыхах пряча расческу.

— Доброе утро, Владимир Сергеевич.

Судя по виду генерала, это утро для него не было добрым. Казалось, он провел бессонную ночь. Лицо Полонского потемнело, под глазами набрякли мешки. Поздоровавшись с секретаршей, он предупредил:

— Вызовешь ко мне Гольцова, как только появится.

У Зиночки сжалось сердце.

В половине одиннадцатого Полонский снова напомнил о своей просьбе.

— Он еще не приехал, — ответила Зиночка.

— Хорошо. Когда появится — сразу ко мне.

Георгий появился к двенадцати. Зиночка перехватила его в коридоре у лифта.

— Я не знаю, Гоша, что ты опять натворил, но шеф в жутком настроении. Если хочешь, я могу сказать, что ты ушел на стрельбы. Может, лучше явиться к нему после обеда?

У нее имелось ничем не оправданное убеждение, что после обеда начальство добреет.

— Нет, мне надо сейчас, — мягко отстранил ее Гольцов.

Генерал-майор разговаривал по телефону. Дождавшись, когда за дверью, обитой коричневым кожзаменителем, наступит тишина, Георгий заглянул в кабинет:

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич. Вызывали?

Полонский хмуро взглянул на него:

— Входи. Садись.

Начало не предвещало ничего хорошего. Георгий вошел и сел. Молчание затягивалось. Гольцов ждал, что Полонский заговорит первым. Казалось, шеф не знает, с чего начать. Он встал из-за стола и прошелся по кабинету:

— Ну докладывай.

— О чем? — не понял Гольцов.

— А разве не о чем доложить?

Гольцов посмотрел в пол, на вытертый ногами, но еще вполне приличный азербайджанский ковер со сложным растительным узором.

— Вчера у вас был Малышев, так что, думаю, вы обо всем знаете.

— Не знаю! Понятия не имею, что ты вытворяешь! — рявкнул Полонский. — Совсем охренел? Ты на каком основании проводил обыск у Малышева? На каком основании конфисковал компьютер? Про какие счета плел? Чем ты вообще занимаешься в последнее время, я тебя спрашиваю!

Расхаживая по кабинету и ероша жесткую щетку стальных волос, с каждой гневной фразой Полонский все больше становился похожим на ежа.

Георгий едва сдержался от улыбки. Вот было бы некстати. Кашлянув, он осторожно заметил:

— Не совсем так, Владимир Сергеевич. Про обыск, и остальное.

— Неважно как. Почему меня не поставил в известность? Почему ковбойщиной занимаешься?

— Виноват, Владимир Сергеевич. Хотел сначала удостовериться… Иначе нечего было бы вам докладывать.

— Удостоверился?

— Так точно.

— Хорошо. Слушаю.

Полонский вернулся за стол. Кресло сердито скрипнуло под его грузным телом. Насупленные брови сошлись на переносице, на лбу залегла глубокая складка.

— Вы просили разобраться с Таганской прокуратурой. Я разобрался. Выяснилось, что Малышев незадолго до увольнения… точнее, за месяц… совершил служебное… серьезный проступок. Вот здесь все изложено в письменном виде.

Георгий положил на стол подборку документов. Полонский надел очки, вчитался. Руки его начали заметно подрагивать. Наконец генерал снял очки, закрыл глаза и потер переносицу. Коротко спросил:

— Мотив?

— Судя но всему, Юра Малышев любил эту женщину и пытался вытащить ее из тюрьмы. Кажется, он был убежден в ее невиновности. Я говорил с его матерью. После смерти Юры не осталось никаких неожиданных счетов или крупных денег. Он помогал бескорыстно. Даже продал свою машину. Доказательств невиновности Кричевской ему не требовалось, он ей доверял, и, чтобы спасти, Юра стал разыскивать свидетелей и убеждать их дать на суде нужные показания… Может быть, он надеялся со временем найти настоящие факты: если смерть Завальнюка и не была несчастным случаем, то он, вероятно, надеялся узнать, кто ее «автор». Но времени у Юры уже не осталось. И еще… По просьбе Кричевской Малышев предупредил водителя Леже, Лежнева, об аресте и попросил его скрыться. Это произошло уже после его увольнения. То есть официально он тогда еще находился в отпуске.

Генерал-майор тяжело выдохнул:

— О господи.

— Кричевская всегда настаивала на политической подоплеке своего дела. Еще когда была задержана во Франции и в Министерстве юстиции решалось дело об ее экстрадиции, Кричевская пыталась представить все как политическую разборку. Юра ездил на ее экстрадицию. Вот так они и познакомились. Судя потому, что о ней рассказывали, Кричевская женщина обаятельная. Не удивлюсь, если она выставила себя жертвой политических интриг, а обвинение в убийстве мужа объяснила борьбой за власть на рынке медиа-услуг.

Генерал-майор Полонский уже не слушал Гольцова. Уставившись в одну точку, словно продолжая вчерашний разговор с невидимым собеседником, Полонский пробормотал вслух:

— Ты сам убил своего сына!

Георгий умолк.

— Простите?

Генерал-майор очнулся:

— Ничего, Гольцов, ничего. Это я не тебе… Ты не знаешь.

— Вы про его отца?

Полонский запустил в волосы твердую пятерню.

— Да, Гольцов, да! Про его отца. Друзья мы были с Андреем. Раньше, лет пятнадцать назад. Потом жизнь развела. Вчера он ко мне приезжал. Я ему говорил, я ему всегда говорил, что зря он так с мальчишкой… Эх, слова даже такого нет! Зря он его, как говорил наш секретарь парткома, «морально растлил». Нельзя лишать человека нравственного стержня. Человек во что-то должен верить. В Бога, в социализм, в человечество, в то, что следующее поколение будет жить при коммунизме или капитализме — один хрен. Но верить. Твердо! Понимаешь? А Малышев только и делал, что эту веру в парне подрывал. Да не просто так, а с издевочкой, с подковыркой, чтоб задеть за живое.

Полонский провел ладонью по лицу. С ожесточением добавил:

— И вот результат! Вырос человек без морального стержня. Служил абстрактному добру и справедливости. А добро абстрактным быть не может. За абстрактное добро в атаку из окопа никто не поднимется. Надо конкретно: «За Родину, за Сталина!» Строчи, пулеметчик, за синий платочек, — вот что надо, понимаешь ты меня, Георгий? А если нет этого конкретного образа, если с детства тебе в мозги втюхивали, что вокруг все предатели и воры, — то вот и получите результат!

Тяжелый кулак Полонского громыхнул по массивному столу так, что задрожал и зазвенел стеклянный колпак настольной лампы.

— Согласен с вами, Владимир Сергеевич. Но и Кричевская ему здорово мозги запудрила.

Полонский рассеянно кивнул:

— Ладно, Георгий. Спасибо за проделанную работу. С его родителями я сам разберусь. Остальные дела Малышева ты проверил, никаких нарушений нет?

— Никаких, Владимир Сергеевич. Только в деле Кричевской.

— Тогда можешь идти.

Георгий помедлил.

— Чего тебе еще?

— Разве на этом все?

Полонский насупил седые брови.

— А что еще?

— Разве мы это дело так и оставим?

— А ты чего добиваешься? Публичного разоблачения? Объявления, что Малышев — преступник?

— Да какой же он преступник, Владимир Сергеевич! — горячо воскликнул Георгий. — Вы сами посмотрите. Кто выиграл от его действий? Выиграли лжесвидетели, наследница, Лежнев, Кричевская, адвокат Кричевской, все что-то поимели, а преступник ничего не поимел — пулю! Мне лично это сильно напоминает убийство. Отличный способ убрать лишнего свидетеля — заставить его покончить с собой.

— Погоди. Ты все-таки считаешь, что главной причиной его смерти была Кричевская?

— Да.

— Но при чем здесь она? Человек может влюбиться в кого угодно. Любовь зла — полюбишь и козла. Если я завтра, не дай бог, покончу с собой, оставив записку, что решил уйти из жизни из-за Аллы Пугачевой, ты что, обвинишь Пугачеву в моей смерти?

Полонский выжидательно смотрел на Георгия.

— Нет, — ответил Гольцов. — Если только вы из-за нее не совершите два служебных преступления…

— Но что ты можешь ей предъявить? Кричевская использовала Малышева? Это еще поди докажи. Малышев укрыл от прокуратуры важную информацию? Но ведь никто его об этом не просил. Малышев подкупил свидетелей? Вряд ли они пойдут сами на себя докладывать, отопрутся как миленькие, и ты ничего не докажешь. Сам дурак Малышев без санкции руководства ходил в Бутырку к Кричевской? Так «не виноватая я, он сам пришел!». Что ты собираешься ей предъявить, а, Гольцов?

— Ей? Убийство мужа.

— А это не твоя забота. Есть прокуратура, есть следователь, вот пусть они и предъявляют.

— Но Малышев был нашим…

— Кем? — повышая голос, спросил Полонский. — Кем — нашим? Только не устраивай мне здесь вендетту по-корсикански! Юный мститель нашелся! У Малышева должна была быть своя голова на плечах, и он должен был соображать, что делает. А у тебя должна быть своя…

— Холодная голова, горячее сердце и чистые руки?

— Вот именно! И все, разговор окончен. Шагом марш! Дело закрыто. Да и не было никакого дела, слышишь меня?

— Так точно, — вставая, сказал Георгий. — Можем теперь и отмахнуться от Малышева, как отмахнулась от него Кричевская. Можем сказать: «Так ему, дураку, и надо». Но имейте ввиду: Кричевская — убийца. Мне наплевать, убивала она своего мужа или нет, но чтобы вывернуться, ей пришлось растоптать жизнь Юры Малышева. На свободу она вышла по его костям. И даже если прокуратура ее разыщет, эта дрянь так никогда и не узнает, что платить ей придется и за Юру Малышева тоже! Она будет думать, что Юра ей сошел с рук, и найдет другого такого мальчишку, и третьего, и по их костям выкарабкается, уверенная, что никто никогда ничего не узнает. А я хочу, чтобы она знала: за Юру Малышева ей пришлось расплатиться!

Повисла тишина.

— Милиционер родился, — неожиданно усмехнулся шеф. — Что ты предлагаешь? Конкретно?

— Есть одна идея.

— Опять ковбойщина? От твоих, Гольцов, идей меня когда-нибудь на рабочем месте кондратий хватит. Выкладывай.

— Отделение Интерпола в Антильских Нидерландах засекло Леже. Он попал в кутузку на Сен-Мартене.

— Это где?

— Рядом с Кубой. Если точнее, между Атлантикой и Карибским морем.

— Твои действия?

— Требовать его экстрадиции в Россию.

Полонский пожевал губами:

— Долгая песня.

— Да. Поэтому прошу вас командировать меня на Сен-Мартен для следственных действий. Мне нужно только допросить Леже, а там пусть он хоть до второго пришествия сидит где сидел.

— Я этого не слышал! — перебил Полонский. — Ты мне этого не говорил! Ты чиновник, а не… — Он немного помолчал и закончил: — Как туда добираться?

— Я узнавал. Только через Париж самолетом Эйр Франс. Три с половиной часа до Парижа, час в Париже и восемь часов до Сен-Мартена.

— Значит, одни авиабилеты потянут на полторы тысячи долларов. За двое суток обернешься?

— Трое. Приплюсуйте восемь часов на разницу во времени.

— Хорошо. Если замминистра подпишет командировку…

Георгий задержался на пороге кабинета. Оглянулся:

— Спасибо, Владимир Сергеевич.

Генерал-майор нетерпеливо дернул большой, как у ротвейлера, головой:

— Рано благодаришь. Еще ничего не известно…

Но Георгий знал: шеф ни одного слова не бросает на ветер.

4

Леже проснулся в камере. Обвел взглядом стены. Сквозь пятна вытертой побелки проступали красные кирпичи, испещренные надписями, процарапанными заключенными от скуки. При воспоминании о причине такой перемены места Леже не испытал ни сожаления, ни страха перед законом, только нетерпеливое ожидание, когда наконец его выпустят под залог.

В камере было жарко и влажно. Акклиматизационных устройств в тюрьме туземцы не держали. Леже расстегнул рубашку, затем снял ее, лег на пол, на прохладную каменную плитку пола, и затолкал мятую куртку под голову. Он лежал и смотрел в белый потолок в желтых потеках сырости и вяло пытался представить, что это камера смертников и любой шум решетки в коридоре может означать, что за ним пришли… О чем думают, сидя в одиночке, ожидая смерти? Надеются на помилование? На чудо? Или отупело, как он сейчас отупел от жары, сидят, лежат, жрут — и больше ничего?

Все-таки, думал он, это правильно — не сообщать заранее дату казни, иначе можно взбеситься, видя, как каждый прожитый миг приближает тебя к смерти. Вот, например, солнечная тень на стене камеры — отраженный свет от стекла в коридоре, — передвинулась за это время вправо на целый локоть. Если бы он был приговоренным к смертной казни, это значило бы, что он на целый локоть стал ближе к смерти. А так, хоть и знаешь, что рано или поздно умрешь, смерть кажется чем-то нереальным, далеким. И по сути, смертник мало чем отличается от магната, который сидит в офисе, пьет «Мартель», говорит с женой по телефону, понимает, что, конечно, умрет, все умирают, но у него впереди еще много времени… А потом он садится в свою машину и умирает в автокатастрофе, не доезжая до дома…

Нет, не знать заранее о дне и часе своей смерти — это гуманно. В камере время течет медленно. Если не следить за календарем, то можно поверить, что впереди еще целая жизнь.

…Время остановилось.

Он то лежал, то ходил взад-вперед по камере, то садился, то стоял, облокотившись о решетку, и разглядывал коридор. Никаких изменений во внешней жизни от этого не происходило.

— Эй, макака! — покрикивал он, завидев в конце коридора полицейского-креольца, но тот не реагировал на русские фразы, а чтобы выкрикнуть подобное по-французски, Леже еще не окончательно слетел с катушек.

Он не представлял, как долго здесь находится. Часы у него изъяли вместе с галстуком, шнурками и запонками, и теперь оставалось только гадать, сколько времени он провел в туземном обезьяннике, будучи его единственным клиентом. Когда чернокожий полицейский, гремя решетками, подал в камеру пластиковый поднос с завтраком, можно было предположить, что за стенами заведения наступил полдень. От еды арестованный отказался. Через определенное время поднос с завтраком убрали, не интересуясь состоянием здоровья и аппетитом арестованного.

Отупев от жары и скуки, Леже стал выкрикивать то по-французски, то по-русски всякую чушь, требуя позвать адвоката, принести холодного пива, позвонить по телефону, требовал судью, президента Антильской конфедерации и защитника прав человека… Чернокожий бородатый страж правопорядка, привыкший к пьяному бреду распоясавшихся европейцев, и ухом не вел.

Наконец о нем вспомнили. Загремели ключи, отъехала в сторону решетка, и чернокожий охранник, вооруженный дубинкой и газовым пистолетом, красноречиво показал: на выход!

Решив, что час освобождения пробил, арестованный сделал прощальный жест «фак'ю» в сторону своей камеры и, сунув руки в карманы брюк и насвистывая, пошел танцующей походкой по коридору впереди полицейского. Но вместо желанной свободы его неожиданно провели и втолкнули в тесную кабинку для свиданий.

За двойной стеклянной перегородкой в дырочках для улучшения акустики (переговорных устройств в комнатах для свиданий макаки тоже не держали) он увидел бледнолицего европейца в светлом костюме. Судя по отсутствию тропического загара, прибыл он на Сен-Мартен недавно.

Так оно и было. Не прошло еще и трех часов, с тех пор как «боинг» французской авиакомпании Эйр Франс приземлился на короткой взлетно-посадочной полосе, отгороженной от пляжа забором из рекламных щитов. Пассажиры, одуревшие от восьмичасового перелета и смены климата, разбрелись по пляжу. По пути из самолета в гостиницу всем предлагался ледяной welcoming drink — «приветственный напиток».

Одним из бледнолицых, вывалившихся на белоснежный песчаный пляж и на мгновение ослепших от солнца, был Георгий Гольцов. Рядом с ним широко шагал здоровенный бритоголовый парень, как пушинку неся на плече огромную спортивную сумку, в которой сама собой подразумевалась доска для серфинга, маска и ласты для занятий сноркелингом и целый набор спортивных принадлежностей, с которыми парни такого типа отправляются на край света для беззаботного времяпровождения.

— Смотри, — кивнул парень, указывая Гольцову на надпись под соломенной крышей пляжного бара. — Topless served free. Дамы без лифчиков обслуживаются бесплатно. Ты как хочешь, Гошка, а мне это место нравится.

Жизнелюбом со спортивной сумкой был Михальский. Он считал, что поработал достаточно, чтобы заслужить трехдневный экскурс на Антильские острова.

Навязав Яцеку свой багаж, Гольцов налегке отправился на такси в голландскую часть острова с единственным крупным поселением Филипсберг. Именно там располагалась единственная на Сен-Мартене каталажка и старинное здание суда, напоминавшее лютеранскую кирху. Там его уже ожидали представители полиции, уведомленные о приезде.

В Москве было десять часов вечера…

На Сен-Мартене — разгар рабочего дня, если только возможно поверить в то, что на этом райском клочке суши, где с утра до ночи не прекращается беззаботное веселье, кто-то всерьез работает.

Увидев незнакомого молодого мужчину, Леже насторожился.

— Добрый день, господин Лежнев, — по-русски обратился к нему неизвестный, — я представляю Российское центральное бюро Интерпола. Следователь по особо важным делам Георгий Гольцов.

Леже занервничал. Ответил по-французски:

— Я вас не понимаю. Говорите по-французски, если можете, или позовите переводчика.

— Все ты прекрасно понимаешь. Не прикидывайся шлангом. В Москве ты трепался по-русски не хуже местного, — снова по-русски ответил Гольцов.

Леже промолчал. Выбирал позицию.

— Меня интересуют обстоятельства гибели вашего московского хозяина Егора Ильича Завальнюка. Если вы будете с нами сотрудничать, Московская прокуратура не станет требовать вашей экстрадиции в Россию. Вы объявлены в международный розыск как основной подозреваемый по факту убийства Завальнюка. Но мы готовы пойти вам на встречу.

— Я ничего не понимаю! — выкрикнул по-французски Леже, решивший валять ваньку до конца.

Он вскочил со стула и, энергично жестикулируя, зашагал по комнате для свиданий. Подойдя к двери, раза два резко хлопнул ладонью по металлу:

— Эй! Позовите переводчика! Я ни черта не понимаю. Чего этот мудак от меня хочет? Кого вы ко мне привели? Эй!

Чернокожий охранник не спешил к нему на помощь. Немного повозмущавшись, Леже вернулся на прежнее место, сел нога на ногу, демонстративно отвернувшись от Гольцова, насколько позволял привинченный к полу стул с вертящимся сиденьем. Закурил «Житан».

— Молодец, что сел, — спокойно сказал Гольцов. — А теперь слушай меня внимательно. Московской прокуратуре ты не нужен. Им нужен твой заказчик. Согласись ответить на мои вопросы, и мы расстанемся друзьями. А иначе… Она тебе не рассказывала, какие условия в Бутырской тюрьме? А ведь ей сделали скидку, она богатая женщина, у нее связи, у нее был опытный адвокат, она не узнала и половины проблем. А ты попадешь в общую камеру для иностранцев. Где сидят арабские наемники, воевавшие в Чечне. Где сидят африканцы, перевозившие героин и больные СПИДом. Где кишат вьетнамцы, пакистанцы и афганцы… Где спят на нарах и ходят на парашу. Уже через год ты заболеешь туберкулезом. Через два у тебя начнется дистрофия. Хочешь там оказаться?

Леже вскочил и яростно заколотил в дверь:

— Я хочу отсюда уйти! Эй, отведите меня в камеру!

Гольцов тоже встал:

— Подумай, Лежнев! Ты будешь сидеть семь лет в России. Шестьсот тысяч баксов за семь лет — это мало, это ничего! Ты никогда уже не сможешь жить как раньше. Ты выйдешь никому не нужным, больным стариком!

Чернокожий охранник вывел Леже в коридор. Леже так и не обернулся.

— Он не идет на контакт, — сказала по-французски мадам Бовье, адвокат Лежнева.

Она следила за тем, что происходило в комнате для свиданий, по монитору охраны.

— Поговорите с ним вы. Убедите его сотрудничать, — попросил Георгий.

Мадам Бовье едва заметно повела плечом:

— Я попробую, но оказывать давление на клиента я не имею права.

— О давлении не может быть и речи. Попробуйте объяснить ему все по-хорошему. Он вас знает, доверяет вам. У вас найдется полчаса свободного времени?

Адвокат посмотрела на часы:

— Да.

— Давайте где-нибудь посидим, выпьем коктейль, а я вам расскажу, кто такой Лежнев и что мне, собственно, от него надо.

— Хорошо.

После обеда Гольцов предоставил Лежнева попечительству его адвокатши, а сам поехал в гостиницу и лег спать: по московским меркам стояла глубокая ночь. Проснулся он от блаженного ощущения, что выспался. Часы на столике гостиничного номера показывали без четверти четыре. Часы на руке — без четверти одиннадцать. Значит, в Москве разгар трудового дня, а здесь — святое предутреннее затишье. Умолкла музыка, закрылись ночные клубы и игорные дома, рестораны и кафе. На пляже ровняют граблями белоснежный песок, приводят в порядок шезлонги и зонты.

Яцек, спеленутый москитной сеткой, спал сном младенца на соседней кровати. Его бритая голова покоилась на плоской подушке. Гольцов подошел к окну и потянул на себя деревянную ставню. В десяти шагах перед ним расстилалась спокойная бирюзовая гладь Атлантического океана. В реальность картинки верилось с трудом.

Он выбежал к воде, с головой кинулся в теплые волны. Кожа почти не ощутила смены сред, словно Георгий окунулся в парное молоко. Он нырнул поглубже и открыл под водой глаза, чтобы увидеть, как от него врассыпную бросились серебристо-прозрачные крохотные мальки неизвестных рыб.

Потом, лежа на мелком белом песке, Гольцов смотрел в небо. Откуда ни возьмись на голубой скатерти океана появился жемчужный барашек. Закапал мелкий теплый дождь. От такого дождя не стоило даже прятаться под крышу. Ровно через пятнадцать минут дождь кончился, и над океаном дугой выгнулась радуга. В дорожной сумке где-то под вещами осталась лежать кодаковская «мыльница», но бежать за фотоаппаратом ради эффектного снимка теперь казалось так глупо…

— Привет! Оказывается, и в нашей работе есть приятные моменты, — поприветствовал его Яцек.

Он плашмя упал рядом на песок и сделал двадцать пять утренних отжиманий. На его мускулистых, загорелых руках подрагивали татуировки.

— Хватит валяться, Гошка! Что может быть лучше утренней пробежки по пляжу? Проигравший угощает завтраком.

Георгий вскочил на ноги и, чувствуя себя сорвавшимся с привязи щенком, весело засеменил следом за Михальским по самой кромке воды. Волны лениво слизывали цепочку их следов.

Рабочий день во всех официальных учреждениях острова начинался в восемь утра. Ровно без пяти восемь свежий и подтянутый молодой человек со следами первого загара на лице появился у здания суда в Филипсберге, где у него была назначена встреча с мадам Бовье.

Адвокат пришла без опозданий:

— Доброе утро. У меня никаких новостей.

— Лучшие новости — никаких новостей, — ответил Георгий английской поговоркой.

Мадам Бовье даже не улыбнулась.

— Мой клиент отказывается говорить. Я предлагала ему встретиться с вами в моем присутствии и в присутствии переводчика, но он упорствует. Я ему объяснила все последствия его отказа. Но… — Она развела руками. — Больше я ничего не смогу для вас сделать.

— Ясно.

Новость была плохая, но Гольцов воспринял ее спокойно.

— Мне позволят сегодня еще раз увидеться с Леже?

Мадам Бовье ответила неуверенным жестом:

— Попробуйте. Боюсь, это приведет к тому, что мсье Леже еще сильнее замкнется в себе. Я говорила с ним по телефону сегодня утром. Он крайне раздражен.

— Мне очень жаль, — дипломатично ответил Георгий.

Разрешения на свидание с Леже пришлось дожидаться до десяти утра. Комедия повторилась, только на этот раз в присутствии переводчика и мадам Бовье. Леже категорически отказался говорить по-русски. Георгий перешел на французский, но Леже нагло потребовал переводчика. Поиски переводчика затянулись до часу дня по местному времени. Наконец в одном из отелей Филипсберга отыскали студентку из Соединенных Штатов, которая подрабатывала на Сен-Мартене экскурсоводом в фирме «Антиллес ист-вест тревел». Студентка была родом из Эстонии, что подразумевало знание ею русского языка, но при знакомстве Георгий с сожалением отметил, что эстонка принадлежит к постперестроечному поколению, которое по-русски объясняется с трудом. Узнав, что ее приглашают к подозреваемому, бедняжка так разволновалась, что начала путаться в падежах и временных окончаниях, отчего волновалась еще сильнее.

— Не переживайте, вы тут для ширмы, — шепнул ей на ухо Гольцов. — Этот парень говорит по-русски лучше меня.

Эстонка неуверенно улыбнулась.

— Что такое «чирма»? — также шепотом переспросила она.

Леже нес полную околесицу о цели своего пребывания в России два года тому назад. Двухчасовой допрос довел Гольцова до белого каления, после чего подозреваемого увели на обед, состоящий из трех блюд и ананаса на десерт. Расстроенная студентка отправилась на велосипеде в свой отель.

— Не переживайте, вы тут ни при чем, — утешил ее как мог Георгий.

После оплаты двухместного гостиничного номера в недорогом бунгало на окраине Мариго — французской столицы острова, расходы на питание пришлось урезать до минимума. Впрочем, на рационе двух ковбоев из страны медведей и балалаек это никак не отразилось. В пляжных забегаловках, крытых порыжевшим от солнца пальмовым листом, кормили на убой креольскими блюдами на основе риса и разнообразных даров моря. После обеда можно было вдоволь выпить дешевого местного пива с острыми, пряными мидиями, от которых с непривычки слегка распухали губы.

Сменив деловой костюм на необременительные шорты и рубашку с короткими рукавами, Георгий понуро сидел в шезлонге на веранде пляжного бара. Компанию ему составлял Яцек, уже успевший побродить по рынку и ознакомиться с местными достопримечательностями.

— Это что?

— Это? — Яцек с любовью повертел ярко раскрашенную деревянную фигурку птицы. — Тукан. А тебе я купил попугая. Обрати внимание, ручная работа, они все разные.

— И что мне с ним делать?

— Гошка, ты человек без фантазии. Подаришь жене.

— Вы служили в Иностранном легионе? — вдруг с уважением в голосе обратился к Яцеку пожилой француз.

Он неторопливо прогуливался по пляжу. Георгий и Яцек разом повернулись в его сторону.

— Я заметил у вас татуировку, — объяснил француз.

— А… Было дело, — кивнул Михальский, косясь на свое предплечье, где красовалась фирменная эмблема легиона.

— Вы ведь не француз? Иностранец?

— Да.

— Я тоже когда-то приехал сюда в командировку на три дня. И вот уже пятнадцать лет моя командировка никак не закончится. Если захотите съездить на острова, мой катер к вашим услугам. Меня зовут Паскаль.

Француз взмахом руки попрощался с друзьями и расслабленной, неторопливой походкой пошел дальше.

Георгий посмотрел ему вслед.

— Натянуть бы ему задницу на самые уши, — мечтательно протянул Михальский.

— Ему? — удивился Георгий. — За что?

— Да не этому. Я про Лежнева.

Георгий улыбнулся. Ему в голову пришла неожиданная идея.

— Могу тебе это устроить. Если не побоишься запятнать свою репутацию.

— Как это?

— Что — как? Не знаешь, как пятнают репутацию?

— Гошка, не хами. Как ты мне устроишь свидание с нашим общим другом Петей?

— А вот врежу тебе сейчас по твоей лысой башке. А ты меня зашвырнешь вместе о этим креслицем прямо вон на ту терраску…

— Постой-постой… У них на островке одна тюряга?

— Громко сказано. Скромный ведомственный санаторий в Крыму. Настоящих буйных мало. Их просто сразу же депортируют с острова. И больше никогда не открывают визу.

— Это минус.

— Ага. Так что подумай.

— Подумал. Мне твоя рожа никогда не нравилась.

— Взаимно.

— Так чего мы ждем?

— Приступаем…

…Лежнев забылся тяжелым сном и тут же увидел погибшую на шоссе Ницца-Канн Селин Дюпон. Во сне он приник лицом к прутьям стальной решетки.

— Селин! Ты что здесь делаешь?!

— Пришла забрать тебя, но пока окончательно не решила, — ответила она. — Я еще думаю.

— Господи, Селин, — повторил он, подвигаясь к ней насколько позволяла решетка. — Я просто не верю своим глазам. Чудесно выглядишь.

Она кивнула, глядя на него со смесью грусти и недовольства во взгляде. Она была чем-то расстроена. Он знал — она расстроена из-за него. Они замолчали, глядя друг на друга, он — умоляюще, она — загадочно.

Костюм шафранового цвета красиво оттенял ее белую, не поддающуюся загару кожу, немного неестественную на скулах из-за регулярных подтяжек лица. Селина вертела в пальцах кожаный портсигар, постукивая им о сумочку.

Селин Дюпон было пятьдесят, натри года больше, чем его матери, на двадцать больше, чем ему. Он знал, что у нее есть взрослые дети и внуки. Однажды она летала на похороны своего сына, убитого в драке. О себе Селин рассказывала мало. Например, он не знал, разведена ли она или овдовела, и на какие средства живет. Она упоминала, что раньше работала в юридической фирме, но кем — адвокатом или просто секретаршей, — он так и не узнал. Полгода Селин проводила во Франции, полгода путешествовала по разным экзотическим местам, где, кроме грязи и нищеты, и смотреть-то не на что… Но время, которое она проводила в Европе, она в основном просиживала в казино. Как и Леже, Селин предпочитала рулетку. В ночном освещении, когда свет падает на руки, а лицо остается в тени, Селин невозможно было дать больше тридцати пяти.

«Я вампир. На меня нельзя смотреть при дневном освещении». — шутила она, всегда выставляя его среди ночи вон, за дверь своего номера.

Утром ее лицо без косметики напоминало сырую акварель. Тонкие, бескровные губы, бледная, мятая кожа цвета жухлой розы. Утро она проводила в постели и только к вечеру, к пяти часам, опускалась позавтракать, а потом отдыхала в шезлонге под пальмой у бассейна. «Мой плохой-плохой мальчик», — называла она Леже, ласково проводя рукой по его щеке.

Они познакомились в Монако. Леже сам не мог попять, почему польстился на старуху? Ведь вокруг него в то время вились молоденькие поклонницы с телами, как у кошек, шелковистыми ляжками и упругими ягодицами. В первое время ему нравилось, возвращаясь в номер, находить в своей постели новую фанатку, уже раздетую и готовую на все; уходя, все они просили его расписаться на память — кто на груди, кто на заднице… Потом он понял, все эти девки — прилипалы, уличная шваль; по-настоящему крутые телки спят не с победителем, а с владельцем команды.

Селин его понимала. На нее не нужно было тратить денег — она сама тратила их на него. Она не требовала от него романтических ухаживаний, всей этой мути с цветами, любовными записками и приглашениями на ужин, от которых балдеют молодые красивые дуры. Вернувшись из спортзала, он мог стиснуть Селин в объятиях, прижать ее лицом к своей липкой от пота груди. Ни одна из длинноногих телок не позволила бы это сделать, их лица перекашивались от отвращения. Селин он нравился весь, целиком…

Несмотря на то что годовой контракт с «Эрроуз» был подписан, Леже пришлось пропустить первые две гонки сезона. Генеральный спонсор «Эрроуз» по-прежнему хотел видеть в составе команды француза, но у Леже после увольнения из «Феррари» остались не завершены финансовые расчеты со старой командой. Он психовал. Время уходило. Денег, чтобы рассчитаться с командой, тоже не было. Его менеджер попробовал договориться с директором «Эрроуз» выплатить за Леже долг в счет его будущих победных гонораров, но директор дал понять, что ни на какие будущие победы Леже в составе его команды не стоит и рассчитывать. Финансовые трудности Леже — это финансовые трудности Леже. И сначала он должен их решить, а лишь потом участвовать в состязаниях.

Для Лежнева это заявление стало неприятным открытием: под ним шаталась земля. В любую минуту его могли вышвырнуть из команды и заменить другим, таким же молодым, наглым и удачливым, каким он сам был пять лет назад. А теперь его выбросят, как использованную и ненужную вещь.

В довершение всего его менеджер заявил, что не сможет в дальнейшем работать с ним. Крысы бежали с тонущего корабля…

— …Ты что, сошел с ума? Пьер Луи, зачем ты это сделал? — с болью в голосе спрашивала Селин. — Ведь об этом могли узнать. Твоя карьера была бы загублена!

Леже молчал, опустив голову. Селин не злилась, не орала на него, не впадала в истерику. Кажется, до денег ей не было дела. Она хотела понять сам факт: зачем он пытался снять деньги по ее кредитной карточке?

— У тебя нет денег?.. Но ведь я бы все равно рано или поздно узнала, что с моего счета исчезли деньги. Пьер Луи, ты что, не мог мне сказать? Я бы тебе одолжила.

Выслушивать ее было так унизительно.

— Потом поговорим. Забери меня отсюда, — сжимая руками голову, бормотал он, не глядя на Селин.

Она не стала выдвигать против него обвинения. Его выпустили и даже извинились. Селин подтвердила факт обналички крупной суммы, и проклятый агент-перестраховщик, заметивший, что клиент обналичивает деньги по чужой кредитной карте, был вынужден перед ним расшаркиваться и извиняться.

— Скажи, почему ты хотел меня обворовать? Тебя волнуют мои деньги? — спросила Селин по дороге домой.

Леже сидел за рулем только что купленного нового «феррари», обладание которым теперь не доставляло ему никакой радости — скорее, вызывало отвращение.

— Мне срочно нужны деньги. До зарезу. Иначе я пропущу Гран-при Бельгии. После этого меня вышибут из команды. А!.. Все дерьмо!

— Сколько тебе нужно?

— Забудь об этом. Я тебя ни о чем не просил.

— Сколько?

— Я не хочу брать у тебя деньги.

— Ты только что попытался их у меня украсть.

— Нет! — резко выкрикнул он. — Нет. Я бы их вернул. Клянусь Богом, я стану чемпионом в Спа. Я это чувствую, я знаю! Мне нужно только, чтобы меня допустили. Я надеялся, что ты ничего не заметишь за оставшееся время, а потом я бы их незаметно тебе вернул.

— Пьер Луи! Господи, какой же ты еще ребенок!

— Не надо! — Он уклонился от ее ласкающей руки в тяжелых золотых перстнях.

Селин любила все крупное, яркое, массивное.

— Скажи, глупенький, сколько тебе нужно? Я одолжу.

— Нет. Не могу. Не надо.

— После моей смерти все и так достанется тебе, — спокойно, как ни в чем небывало продолжила Селин.

Он не повернул головы. Не издал удивленного восклицания. Словно не расслышал.

— Я одинока, — продолжила она, садясь к нему вполоборота и не спуская с него пристального взгляда. — Мои дети устроены и не нуждаются в моих сбережениях. Ты мне дорог. Мы вместе приятно проводим время. Ты нежен со мной. Мы можем пожениться. Если хочешь, мы можем уехать из Франции и жить в другом месте. У меня есть свой дом в Марракеше. Я могу помочь тебе открыть свое дело, ведь спорт — это занятие временное, сегодня ты на коне, завтра о тебе все забыли. Ты должен подумать, чем собираешься заниматься дальше…

Она говорила, говорила и говорила…

«Давай, сейчас или никогда! Ты же не трус. Ты можешь. Никто ничего не узнает. Это идеальный несчастный случай, не тяни, второго такого не будет, давай!» Этот голос в его голове становился все громче и громче. Он уже перебивал голос Селин. «Она же сказала: все достанется тебе. Чего ты тянешь? Она ничего не почувствует».

За все годы, прошедшие со дня катастрофы, Селин ни разу ему не снилась. Она умерла в больнице Канна в страшных муках. У нее был болевой шок. Говорят, она с нечеловеческой силой вырывалась из рук врачей, пытавшихся наложить гипс, и срывала повязки. Леже мог вытерпеть боль, но боялся потерять над собой контроль и в бреду сболтнуть что-то лишнее. Он всегда разговаривал во сне. «Теперь я знаю все твои тайны», — целуя его, говорила Селин. И еще его подвел страх. В последнюю секунду руки дрогнули, он запаниковал, сделал попытку увернуться от удара, повернул руль. Машину развернуло, бросило на каток бетоноукладчика и протаранило насквозь. Новый «феррари» разорвало надвое, и обломки разметало по шоссе.

Селин действительно завещала ему все свое состояние. Она была небогата.

Леже вздрогнул от шума отодвигаемой решетки и окончательно проснулся. В камеру привели еще одного арестованного. Огромный бритоголовый бугай с видом знатока огляделся по сторонам. Бровь у вновь прибывшего была залеплена свежим пластырем, на скуле и подбородке краснели пятна от ударов. Вид у парня был такой, словно его привели в камеру прямо с ринга. Чернобородый охранник снял с него наручники и вышел, заперев решетку на замок.

Леже сел на кровати, не зная, как себя вести с сокамерником. Стоит ли поздороваться? А что сказать? «Бонжур»? «Салют»? Пока он размышлял, бугай вразвалочку прошелся вперед-назад по камере. Разок подтянулся на решетке окна, высунув нос наружу. Леже невольно восхитился, с какой легкостью сокамерник проделал этот номер. Вернувшись, бугай осмотрел двухъярусную кровать, хлопнул по верхней постели рукой и вдруг, ни слова не говоря, сгреб субтильного Леже в охапку и, как мешок, забросил на верхнюю полку.

— Как это называется, э-э! — только и успел пролепетать опешивший француз.

Но самым неприятным было не это. В ответ на протестный вопль: «Comment l'appelle-t-on?» — сокамерник заржал по-русски:

— Камон ляпельтон, говоришь? А ляпельтон по-нашему, по-бразильски, не хочешь?

Он сгреб подушку и наклонился над Леже. Француз прижался к стене, думая, что бугай сейчас примется его душить. Однако он ошибся. Сокамерник всего лишь пару раз коротко врезал ему через подушку огромным кулачищем по ребрам, так что Леже услышал внутри себя глухой звук. Он пискнул и затих, закрывшись руками.

— Ну как тебе ляпельтон? Понравился? Добавки просишь?

Леже молчал, боясь, что его неверный жест может быть истолкован как просьба о добавке. Русскоязычного бугая убедило красноречивое молчание жертвы.

— Вот так-то! — поучительно сказал он.

Бросил подушку обратно на нижнюю койку и отошел к стене, напевая себе под нос: «Ален Делон, Ален Делон не пьет одеколон…» И это чудовище в человеческом облике еще может петь сентиментальные песни? — с ужасом подумал Леже.

— Чего буркалы вылупил?

Сокамерник сделал ему «козу», но бить не стал. Затравленный Леже боялся даже покоситься в его сторону. Бугай же, наоборот, проявлял к нему повышенное любопытство. Время от времени он хмурился, словно пытаясь вспомнить:

— Где-то я этот интерфейс уже видел, — и с сомнением покачал головой. — Не, неон.

Оправившись от первого шока, Леже обрел способность соображать. Вот оно, началось. Настоящий русский бандит, таких называют «otmorozok», сидит в одной с ним камере. Про таких он слышал. А у этого еще на руке татуировка Иностранного легиона. Бывший наемник, теперь работает на того, кто больше заплатит. На его счету наверняка не одно убийство. С таким лучше сойти за своего. Эх, жаль, что он сразу не заговорил с ним по-русски, но кто бы мог подумать? А как теперь «денационализироваться»? Заговорить первым? Или ждать, пока это чудовище снова что-то скажет?

Насколько Леже знал русский уголовный этикет (а знал он его в основном понаслышке от своего отца, отсидевшего три первых послевоенных года в следственном изоляторе НКВД в Вильно), бандиты не любят, когда с ними заговаривают первыми. У них психология средневековых князьков: неограниченная власть над всеми, кто ниже, и постоянные междоусобицы… Да о чем это он! Какая тут может пригодиться психология, когда перед тобой машина для убийства, тупой биоробот? Леже испытывал по отношению к сокамернику только одно чувство: неподконтрольный сознанию дикий, животный страх. И бугай это чувствовал.

— Собака лаяла на дядю фраера… — пропел он с удовольствием. — Че, лягушка, зажался? Боишься? Правильно, ты должен меня бояться.

Что делать? Ответить по-русски? Заговорить с ним? И чем скорее, тем лучше. Иначе отморозок решит, что он специально прикидывался «безъязыким».

Но что сказать? От волнения все в голове смешалось.

— Э… Я… — промямлил Леже, покрывшись холодным потом.

Стальной взгляд бандита теперь был прикован к нему как дуло пистолета.

— Ну я, я, — передразнил сокамерник с немецким акцептом. — Немец, что ли?

Леже не понял ни бельмеса, но оживился. Чудовище, кажется, убивать его не собиралось.

— Вообще-то я русский, — с запинкой выговорил он.

Бугай земляку не удивился и не обрадовался.

— А, — равнодушно бросил он.

Разговор выходил не таким, как хотелось Леже. Следовало срочно прояснить ситуацию, пока бандит не принял его за «нового русского» со всеми вытекающими отсюда неприятностями.

— Откуда мне твоя морда знакома? — неожиданно спросил сокамерник, подозрительно разглядывая Леже.

Леже схватился за соломинку:

— Автогонками не увлекался?

— Я? — переспросил бугай. — Лично нет, но посмотреть, как другие гоняют, люблю.

— «Формулу» смотрел когда-нибудь?

— Спрашиваешь. Конечно!

— В девяносто пятом я выступал за конюшню «Эрроуз».

Бугай скривился:

— Ты? За «Эрроуз»?

Леже кивнул с плохо скрываемой гордостью.

— Подожди, сейчас скажу. Девяносто пятый, говоришь? — Бугай задумался. — Так, в девяносто пятом я смотрел Гран-при Бельгии.

— В Спа-Франкоршам? С фламандского название трассы переводится как «Красная вода», — не то спросил, не то подсказал Леже. — Я занял в Спа третье место.

— Кончай понты! Третье место там занял француз.

Леже улыбнулся:

— Это был я.

Сокамерник смерил его недоверчивым взглядом:

— Я че-то не врублюсь. Так ты кто, русский или француз?

— Француз. Но русский.

— Пилот? «Формулы»?

— Пьер Луи Леже. Может, слышал?

— Кончай фуфло гнать!

— Клянусь. Можешь спросить у черножопого, он подтвердит.

Бугай выглядел озадаченным.

— Ну-ка слезай.

Он сдернул Леже с верхней полки и усадил рядом с собой:

— Че куришь?

— «Житан».

— Угощаю.

Бугай широким жестом протянул Леже коробку тонких кубинских сигар с профилем индейца на бумажном медальоне.

— Значит, ты обошел в Спа Кими Райкконена? Ну-ну. Рассказывай.

— Да что там рассказывать, — пожал плечами Леже. — У меня не было никаких проблем, в том числе с трафиком и с резиной. На получасовой сессии мы просто обкатывали основные и запасные машины. На повороте Stavelot Физикелло слишком широко вошел в поворот и залетел на гравийную подушку безопасности. После схода Физико у меня не было ориентира, и я просто ехал с максимальной скоростью, чтобы удерживать интервал с Райкконеном. Я видел его впереди. На прямой Kemmel меня опередил Вильнев, вынырнув из аэродинамического мешка. Через пару кругов неожиданно прямо перед моей машиной на болиде Вильнева взорвался мотор, и я попал в дымовую завесу. Быстренько связался с боксами, и команда подсказала мне, по какой траектории проехать в этом месте, так что в белое облако я вошел, не снимая ногу с педали газа. Это было страшно. Приходилось следить, нет ли на трассе масла. Примерно в этот момент сошел с трассы Монтойя — у него отказал двигатель. Так вот и оказалось, что по зачету пилотов я стал третьим. Это уже придало надежды, а когда объявили результаты Гран-при, оказалось, что я на третьем месте.

— Круто! — оценил бугай, внимательно слушавший рассказ. — Класс. Уважаю. А за что тебя дисквалифицировали?

— Авария, — небрежно пояснил бывший пилот.

— Жалко. Ты мне нравишься. Будем знакомы. Михалок, — протянул он широченную лапищу в нетрудовых мозолях от тренировочной груши.

— Очень приятно. Пьер. Можно просто Лежнев. Мне все равно.

— Хорошо говоришь по-русски. Совсем без акцепта.

— Да. Мои предки развелись, когда мне было семнадцать. Дома мы говорили только по-русски.

— Я сейчас тоже во Франции осел. Работы — зашибись, успевай башлять бабки.

Сокамерник с охотой рассказал пару эпизодов из своей бурной биографии: «От Москвы до Бреста нет такого места…» — если под Брестом подразумевать город в Нормандии. Пара похищении, покушение на убийство — и это только из того доказанного, за что бритоголовый успел отсидеть. Об остальном бугай повествовал намеками.

— Ну ладно, а теперь ты расскажи, за что на тебе красная пижамка? — Неожиданно сменил тему сокамерник. — За травку и малолеток такой фасон на Антилах не дают.

Леже посмотрел на свою красную тюремную робу и подумал, что в глазах бритоголового «bratka» то, что случилось с ним, выглядит всего лишь хулиганской выходкой.

— Меня обвиняют в убийстве, — тихо признался он.

— Это я понял. Иначе на тебе была бы матроска.

Леже шутки не оценил.

— Дали бы синюю спецовку, — пояснил бритоголовый.

— А… Да.

— Не кисни. По сравнению с Россией здесь сидеть одно удовольствие. — Бугай похлопал его по плечу. — Я первый раз попал на зону в семнадцать и сидел в Магадане. Зимой минус сорок, летом плюс сорок, — вот это я понимаю. А тут — бабки есть, адвокат есть, больше трешки не дадут. Сколько трупняков, один, два? — уточнил он с видом знатока.

— Один. Но только… Это произошло не здесь. Это произошло в Москве.

Бугай присвистнул и длинной матерной фразой оценил по достоинству всю серьезность положения.

— Мужик? Баба?

— Мужик.

— С плечами? Крутой мужик? Ну кто он, я спрашиваю, мент, бомж, сосед по квартире?

— Бизнесмен. Очень богатый.

— А какого хрена тебя угораздило?

— Так уж вышло…

— Ну, корешок, тебе крупно не повезло, — подытожил сокамерник и минут десять терзал поникшего Леже страшными подробностями лагерного быта.

— Но на зоне легче, хуже всего в предвариловке. Будешь сидеть в СИЗО в Бутырке или в Матросской Тишине. До суда года полтора можешь отсидеть. А там, если ты болеешь СПИДом, то тебя мажут зеленкой, а если открытой формой туберкулеза, то дают аспирин.

— Меня обещают выдать России. Я, кажется, влип, да?

— По самые уши. Если нужна помощь, говори. За мной скоро приедет «лоер», выкупать меня под залог.

— Тебя выпускают? — удивился Леже. — Так скоро?

— Такие, как я, надолго не задерживаются. Работа ждать не может. Я здесь и так, можно сказать, на отдыхе. Так что говори, если надо решить какие-то проблемы…

Леже с надеждой посмотрел на бритоголового. Подходящая кандидатура для серьезного разговора с должниками.

— Мне нужно найти одну женщину, — торопливо заговорил он. — Она была здесь неделю назад, но теперь могла уехать. Она должна вернуть мне один важный документ.

Если бы Леже был внимательнее, он бы поразился неожиданному изменению, произошедшему в лице его сокамерника. Бугай стал так серьезен, что, казалось, он не дышат.

— Я не хочу ехать в Россию.

— Да уж, в Россию тебе нельзя, — тоже шепотом подтвердил сокамерник. — Не выдержишь. Я тебе точно говорю.

— Я слышал. Там ад. Лучше я покончу с собой. Я придумал, как мне выпутаться. Я сознаюсь в одном преступление, которое совершил раньше, во Франции. Оно осталось нераскрытым. Та женщина, о которой я говорю, шантажировала меня. Она русская. Настоящая русская из Москвы. Ее зовут Любовь. Она разыскала меня и предложила убить ее мужа. Она меня шантажировала. Она выкупила у полицейского комиссара мое признание, которое я сделал в ту ночь, когда меня арестовали, сразу после первого убийства. Она обещала мне деньги, но только ради денег я бы не согласился. Она пообещала вернуть мне ту бумагу, которую купила у комиссара, и обманула…

У Леже нервно дрожали руки. Шепот его становился все тише и тише. От табачного дыма в камере стало сизо. Они сидели на полу, прислонившись спинами к прохладной стене. Даже на расстоянии от Леже бритоголовый ощущал, как бывшего пилота трясет мелкий озноб, когда он рассказывал о Кричевской.

— Она страшный человек. С виду такая невинная. Если бы ты ее видел! Светлые волосы, бархатистая, как персик, кожа и зеленые глаза. Пронзительно зеленые, как утренний океан. Найди ее. Я хочу, чтобы она узнала, что такое боль. Пусть ей будет больно. Мне кажется, она из тех, кто никогда в своей жизни не страдал. Не надо ее убивать, пусть живет. Я бы ее просто изуродовал… Изуродовал лицо, тело. Почему сейчас не клеймят преступников? Во Франции раньше преступниц клеймили. Это негуманно. Да, я лично не хотел бы ходить с клеймом на лице. Но в природе у хищников есть предупреждающая раскраска. У змеи — яркие пятна. В природе гуманнее. А у нас? Эта змея лежит с тобой в постели, и ты ее греешь и не знаешь, что это не человек. Она страшнее мамбы, которая должна ужалить, чтобы не отравиться собственным ядом. Страшнее галапагосского варана. Я преступник. Я убийца. Я убил двоих людей, которые мне ничего не сделали. Не думаю, чтобы я раскаивался в этом. Но я хотя бы осознаю, что сделал. А она абсолютно не сознает!

Расширенные зрачки Леже, темные, пьяные от крепкого табака, уставились на сокамерника.

— Порой она мне снится. Я держу ногу на педали газа… Она рядом. Я хочу ее размазать по стенке, а она смеется, и у меня ничего не выходит. Я бы хотел, чтобы она оказалась в инвалидном кресле, без ног, уродиной, чтобы ни один пластический хирург за нее не взялся. Когда ты найдешь ее, не слушай ни одного слова! Она обязательно будет лгать. Она лжет, как дышит. Два раза во Франции ее тестировали на детекторе лжи, и она обманула детектор. Потому что она уверена, что ни в чем не виновата. Она так часто лжет, что сама в это верит. Когда я встречался с ней в Москве после смерти ее мужа, она мне стала рассказывать про несчастный случай! Мне! Тому, кто сидел за рулем!

Леже истерично потряс себя за воротник красной робы.

— Я был потрясен. Я такого еще не видел. Я знал парней, которые жрали колеса и мазались всякой дрянью, так что жили в двух реальностях, но она была чистой! И она мне рассказывала про несчастный случай! А когда я ей напомнил, как все было, она посмотрела на меня так, будто я только что ее разбудил и она не понимает, где она находится и что я здесь делаю.

Леже умолк. Трясущимися руками поднес к губам кончик сигары и глубоко затянулся. Бритоголовому показалось, что в уголках глаз бывшего гонщика блестели капли. Слезы? Леже резко провел рукавом робы по лицу.

— Когда Улисс плыл мимо острова сирен, он приказал привязать себя к рулю и залепить уши воском. Когда эту женщину взяли, она заплела мозги одному молодому офицеру Интерпола, и он помог ей выпутаться. Он прилетал ко мне.

Бритоголовый сокамерник сжал мальцы так, что хрустнули костяшки.

— Как это — прилетал?

— Сначала я получил от него письмо. У нас с той женщиной осталась связь. Через контору ее адвоката в Париже. Сначала нужно отправить письмо из Франции без обратного адреса на адрес офиса. В письме никаких имен. Адрес электронной почты. Каждый раз для рассылки создавался новый ящик. В письме — инструкция по месту встречи.

— Как у шпионов, — буркнул бритоголовый.

— Ее отец был советским дипломатом. Этим все сказано. На месте я должен был найти заложенную капсулу в банке из-под кофе или в смятой пачке сигарет «Житан». Так мы договаривались о свидании. Вместо нее явился русский интерполовец. Мы встретились с ним в кафе на левом берегу.

Леже затянулся со всхлипом. Огонек сигары едва не обжег ему руку.

— Когда он мне все рассказал… Про нее… Я все понял. Она задурила ему голову. Все свалила на меня. Естественно! Этот офицер смотрел на меня как… Как на своего личного врага.

— Как его звали?

— Он не представился. Не помню.

— Документы?

Леже наморщил лоб.

— Да-а, он показывал мне свои корочки, как я забыл? Но я плохо читаю по-русски. Смешно, да? Говорю свободно, а когда приехал в Москву, то с трудом читал названия улиц. Интерполовец не мог этого предположить. Он сунул мне под нос корочки, но я ничего не разобрал. Увидел только эмблему. Он предупредил меня, чтобы я немедленно исчез. Меня, оказывается, искали и уже взяли под наблюдение. Он подсказал мне, как выехать из страны. Сам довез до итальянской границы. Я все понял. Он ей поверил. Он думал, что я убил ее мужа, потому что спал с ней. Мне стало смешно. Мы ехали на арендованной машине через Дижон до Гренобля. Он не разрешил мне зайти домой взять вещи, собраться — прямо из кафе мы поехали на метро в компанию «Hertz», где у него заранее был заказан автомобиль. Мне он велел сесть рядом. Глаз не спускал. В туалет по дороге ходили вместе. Когда доехали до Фонтенбло, он свернул в лесопарк, замаскировал белой клеящей лентой фирменные знаки и телефоны компании «Hertz» и сменил номера. Вблизи смотрелось грубо, но на скоростной автостраде, на скорости сто тридцать, можно было проскочить незаметно.

— Когда это было?

— В феврале. Весело для меня начался Миллениум, ничего не скажешь! — усмехнулся Леже. — Я не знал, куда он меня везет, и даже думал, не собирается ли он меня прикончить? И тогда я ему стал рассказывать про нее, кто она на самом деле. Я боялся. Я в самом деле жутко его боялся. Я ему рассказал, как все было на самом деле, и, как дурак, через каждое слово повторял: «Ты видишь? Откуда я мог это узнать? Это Любовь сама мне рассказала». Я молился, чтобы он мне поверил.

— А он?

— Не знаю, но до итальянской границы я добрался живым. Он перевез меня на ту сторону, мы добрались до Сузы, и там он меня оставил. Отдал мне машину, деньги, только приказал не пользоваться кредитными картами, пока не доберусь до Африки. Сказал, чтобы в объезд Турина я добирался до Генуи и там нелегально постарался сесть на любой сухогруз до Палермо, а оттуда прямиком до Туниса. Так я и сделал.

Бритоголовый слушал, то сжимая, то разжимая кулаки. На руках вздувались мощные мышцы.

Леже истерично вздрогнул, когда неожиданно о стальные прутья решетки загремели ключи.

— Это за мной, — сказал бритоголовый.

Леже вскочил и начал торопливо диктовать связной адрес адвокатской конторы в Париже:

— Ты запомнил? Повтори!

— Запомнил.

Бритоголовый повторил слово в слово.

— Такты все сделаешь? Обещаешь?

Чернокожий страж флегматично застегнул на запястьях бритоголового наручники.

— Слушай вот что, — торопливо крикнул он на прощание Леже. — Делай, что тебе говорят. В Россию не суйся. Там таким, как ты, не место. Пойди на сделку с судьей, придумай как. А эту суку я для тебя разыщу. Обещаю. Ты узнаешь об этом.

Охранник вытолкнул его в коридор.

— Как? — крикнул Леже, приникая к решетке. — Как я узнаю?

— Из газет, — услышал он из коридора. — Читай криминальную хронику «Ле Монд»! Адьё!

Через полчаса мадам Бовье, ужинавшая в аргентинском ресторане «Ранчо» со своим бойфрендом, с удивлением узнала в трубке мобильною телефона голос своего клиента.

— Мсье Леже? Что случилось?

— Вы должны срочно приехать. Я готов признаться в убийстве французской гражданки Селин Дюпон.

— Мсье Леже? Вы в порядке?

— О да! В полном! В трезвом уме и светлой памяти! Вы едете?

— Буду через десять минут.

В Ницце была полночь, когда в доме комиссара Тораньяна раздался телефонный звонок. Определитель номера не смог установить, откуда звонок поступил. Номер был слишком длинный, звонили из-за границы. Тораньян уже лег, но телефон по старой полицейской привычке стоял на тумбочке рядом с кроватью. Он услышал тяжелый вздох разбуженной жены:

— Ведь ты уже не работаешь!

Зажег торшер, надел очки, поднял трубку и ответил:

— Алло.

Гольцов звонил из автомата на пляже. Слышимость была такая, словно Ницца находилась в двух кварталах отсюда.

— Добрый вечер, — произнес по-французски Георгий. — Простите, что так поздно. Я знаю, во Франции уже одиннадцать вечера.

— Двенадцать, — поправил комиссар, любивший во всем точность. — Представьтесь, пожалуйста.

— Я тот самый молодой человек, который приезжал к вам в феврале этого года.

Тораньян откашлялся. Ответил:

— Так. Слушаю.

— Вы поняли, о ком идет речь?

— Да, понял. О молодом человеке из России, не так ли?

— Да. Помните, в феврале мы с вами говорили о прошлом одного бывшего гонщика? Вашего старого знакомого? — спросил Георгий.

Тораньян ответил сразу:

— Я пока не дожил до старческого маразма. Конечно, помню!

— Я спрашивал вас, передавали ли вы эксклюзивные материалы о биографии этого гонщика кому-то из русских журналистов.

— Да, вы спрашивали, и я ответил. Что еще вам угодно?

— Одну минуту, сейчас я все объясню. Мсье Тораньян, я не помню, показывал ли я вам фотографию той женщины, журналистки, которой вы передали материалы?

— Показывали. Я хорошо помню. Вы показывали ее фото в каком-то русском журнале. Я ее сразу узнал. Такую женщину легко узнать.

— Я хочу вам сообщить новость, которая, скорее всего, вас обрадует, — сказал Георгий.

— Да? Наше правительство с завтрашнего дня снижает налоги? — расхохотался комиссар.

— Нет. Пьер Луи Леже сознался в умышленном убийстве Селин Дюпон.

Георгий улыбнулся, услышав на другом конце экспрессивное восклицание Тораньяна и возмущенный женский голос: «Шарль, прекрати сквернословить или отправляйся спать на диван!»

— Я так и знал! Я так и знал! Где он теперь?

— В тюрьме на территории Антильских Нидерландов. Возможно, скоро его экстрадируют во Францию.

— Жаль, что законы у нас не так изворотливы, как адвокаты, — проворчал Тораньян. — Боюсь, сукин сын снова выпутается. Но это от нас уже не зависит, не так ли? Все равно, спасибо за хорошую новость. Вы имели к этому отношение, сознайтесь.

— Немного. Совсем немного, — почти честно ответил Гольцов.

— Отлично! Успехов, сынок.

— Всего хорошего. Спокойной ночи.

Яцек ожидал его на террасе ресторана, сидя в шезлонге лицом к океану. Георгий сел рядом. Закинул ногу на ногу, взял со столика запотевшую бутылку пива. Посмотреть со стороны — отдыхающий бледнолицый европеец, сотрудник фирмы среднего звена.

— Ну как?

— Как мы и думали. Юра был у него, — ответил Георгий. — Если Леже не врет (а я думаю, что он не врет), Юра распрощался с ним в Сузе. Оттуда сразу отправился в Ниццу на поиски комиссара. Мог вернуться во Францию, а мог из Сузы доехать до Сан-Ремо и через Монако напрямую до Ниццы.

— Не суть важно, — кивнул Яцек.

— Комиссар ему рассказал о своей встрече с Кричевской. Как и когда он летал к ней в Париж, как она интересовалась показаниями Леже. Думаю, Малышев соединил в уме все даты. Во время встречи с комиссаром Кричевская уже была замужем за Завальнюком, значит, замысел избавиться от мужа уже зрел у нее в голове.

— Что доказывает, что инициатором убийства была она, а не Леже, — кивнул Яцек. — Потому что Леже в то время с Завальнюком даже знаком не был.

— Вот и мотив.

— Да, это мотив…

Они замолчали. Над океаном с ревом пронесся спортивный самолет, едва не задев лыжами бирюзовую поверхность. На горизонте клубились розовые облака, поглотившие солнце. Прошло еще несколько минут, и наступила темнота.

Вернувшись в отель, они увидели на двери своего бунгало белый прямоугольник записки. Георгий поднес ее к глазам:

— Меня искала мадам Бовье. Я должен ей перезвонить.

Ближайший телефон находился в офисе администратора отеля. Мадам Бовье ответила сразу:

— Мсье Гольцов? Вероятно, вы будете удивлены, но мой клиент просит вас немедленно приехать. Он хочет с вами встретиться. Буду ждать вас в машине на стоянке у здания суда. Темно-синий «пежо-кабриолет».

У Гольцова хватило иронии ответить удивленным «О-о!».

В Филипсберг он попал через сорок минут. Адвокатша Леже была на месте.

— Допросы свидетелей ночью обычно не проводятся, это запрещено законом. Но на этот раз, учитывая обстоятельства и просьбу моего клиента, возможно, судья пойдет нам навстречу, — сказала мадам Бовье. — Едем к нему домой.

Дом председателя суда поразил Гольцова размерами бассейна, дно которого было выложено мозаикой на морокой сюжет. Спрашивается, к чему вое это, если в двух шагах от дома все то же самое в первозданном виде?

На крохотном Сен-Мартене вое местные жители относились друг к другу почти по-родственному. Судья долго беседовал с мадам Бовье о детях, о предстоящем карнавале, обсуждали костюмы и концепцию декора платформ, потом как-то внезапно вспомнил о деле и подписал все необходимые бумаги.

…Леже выглядел утомленным. Он попросил принести ему кофе и бутылку минеральной воды. Давая показания, он много курил.

Через час и пятнадцать минут миссия Гольцова на Сен-Мартене могла считаться завершенной.

Глава шестая

Вечер трудного дня

1

Любовь не могла одержать улыбку, читая и перечитывая статью на развороте «Ле Монд»: «Новый поворот в судьбе пилота «F-1» Пьера Луи Леже».

«Неужели мне наконец-то повезло?» — думала она, легко шагая по улицам городка к железнодорожному вокзалу.

В руках у нее была небольшая сумочка. Чемоданы, с которыми она прилетела с Сен-Мартена в Париж, остались в камере хранения аэропорта, и Любовь не знала, стоит ли за ними возвращаться. Она испытывала отвращение ко всему, что напоминало ей прошлое. Она сменила даже духи, a те, которыми пользовалась на Антилах, без сожаления оставила в гостинице, на радость какой-нибудь горничной.

Итак, судя по статье в «Монд», от Лежнева она избавилась, и кажется — навсегда. Хорошо, что не успела выплатить ему всю сумму. А бумажка с его признаниями теперь ей совершенно ни к чему. Что с ней делать?

Ей пришла в голову забавная шутка: отправить Лежневу в тюрьму упаковку его любимой мужской косметики «Old Spice» и желтый конверт, содержимое которого принесло комиссару Тораньяну пять тысяч долларов прибавки к пенсии. Только представить лицо Леже, когда он откроет этот подарок! Со смеху умереть. Любовь закрылась журналом, чтобы не выдать своей улыбки, хотя в купе первого класса, кроме нее, не было других пассажиров.

В поезде с билетом, оплаченным до Парижа, она думала, глядя в окно на пробегающий мимо пейзаж, на какой станции ей выйти. Щекочущее чувство опасности будоражило кровь, как шампанское. Опасность была связана с письмом адвоката. Опасность ниточкой тянулась за ней от мрачного особняка в Жуковке до ее квартиры на левом берегу и оплетала паутиной ловушек весь город, в котором ее слишком многие знали.

Нет, в Париж ей возвращаться нельзя.

Она вышла на промежуточной станции, в городке, который привлек ее внимание готическими силуэтами крыш на фоне догоравшего неба. На станции она купила сигареты и мороженое. Прогуливаясь взад-вперед по платформе, она облизывала плитку замороженного фруктового сока на палочке, совершенно не думая о том, что намерена делать. Затем она выбросила оберточную бумагу в урну для мусора и решительно направилась к выходу с вокзала.

«Александр Яковлевич! Добрый день!

Получила ваше письмо. Оно меня крайне встревожило. Что случилось? Я уже во Франции. Буду рада нашей встрече в любое удобное для вас время.

С признательностью, ваша Л. К.».

Лил дождь. Любовь допила кофе и перечитала набранный текст. Сняла наушники и прислушалась к стуку дождевых капель. Небольшое Интернет-кафе, как и большинство таких заведений, было заполнено под ростками-геймерами. Со стены на Любовь смотрел черно-белый меланхоличный Курт Кобейн с мелированной челкой и подведенными глазами. Хозяйский доберман, лежавший у кассы, оглушительно зевнул и положил морду на вытянутые лапы. От дождя пса клонило в сон. Любовь достала из портмоне визитную карточку своего адвоката и набрала нужный адрес электронной почты.

«Ваше письмо отправлено», — сообщил ей баннер рассылки.

Она взяла зонт и вышла из кафе под дождь.

Адвокат Кричевской появился в Париже в конце рабочей недели. Он прилетел налегке, с видом человека, решившего приятно провести последний майский уик-энд. В руках у адвоката был только атташе-кейс. Пройдя через «зеленый коридор», адвокат первым делом направился к газетному киоску и скупил пачку солидных французских изданий.

— О, сразу чувствуется человек дела, — заметил Яцек, наблюдавший за адвокатом через объектив цейссовского военно-полевого бинокля. — Вижу «Паризьен», «Монд»… Гошка, тебя не терзает смутное сомнение, что его тоже волнует судьба нашего общего друга Пети Лежнева?

Гольцов утвердительно кивнул.

Он сам не знал, почему не разделяет радостного охотничьего азарта Михальского. Деловая командировка Гольцова на Антилы была закончена, во Франции он находился уже как лицо неофициальное. Вся необходимая информация была передана французской полиции, и адвокат Кричевской наверняка взят под наблюдение с первых шагов по самолетному трапу. Так что их с Яцеком дежурство на арендованном микроавтобусе в аэропорту Орли осуществлялось на их страх и риск. Арест Любови Кричевской входил в обязанности французской полиции. Оставалось сидеть и ждать. Никаких сомнений, что арест осуществится в течение ближайших часов.

Несмотря на все игры и шпионов, Кричевская не такая уж важная птица… Ее арестуют. Дальше, как говорят французы, дежа-вю.

Генерал-майор Полонский в телефонном разговоре выразительно намекнул Гольцову, что пора закругляться с «европейскими каникулами» и возвращаться к трудовым будням, предоставив всему идти своим чередом.

Георгий его уговорил:

— Владимир Сергеевич, еще день-два! Я хочу увидеть финал своими глазами!

— А если она пять дней не выйдет на связь?

— Обещаю, что в любом случае тут же вернусь в Москву.

— И прошу вас. Гольцов, никакой самодеятельности, все предоставьте французской полиции.

— С каких пор вы со мной на «вы»? — опешил Георгий.

— Это я к тебе и к Михальскому обращаюсь, будьте вы оба неладны. Не стройте из себя Джеймсов Бондов. Раз уж занесло в Париж, в музей лучше сходите. В Лувр! А то знаю я вас… Будете путаться под ногами у французов — в случае неудачи все свалят на вас.

Хотя Георгий не ставил шефа в известность о том, что к делу присоединился Яцек, отрицать очевидное не имело смысла: Михальский стоял рядом с телефоном-автоматом и блаженно улыбался, слушая доносящийся издалека голос генерал-майора. Нужно было как-то реагировать.

— Хорошо, Владимир Сергеевич, обещаю не путаться у французов под ногами, — ответил Гольцов на всякий случай в единственном лице.

Яцек, собака, не преминул воспользоваться этой лазейкой. Заявил, что никаких обещаний никому не давал и что он лично намерен присоединиться к слежке за Дроздом. Пришлось и Гольцову отправиться с ним за компанию, но настроение было препаршивое. Никакого вдохновения.

Уже на пути из Орли их арендованную машину остановила дорожная полиция. Сидевший за рулем Яцек чертыхнулся. Георгий понял, что их небольшой любительский спектакль стал действовать французам на нервы.

— Нас засекли.

Из подъехавшего следом белого «мерседеса» без полицейских опознавательных знаков к ним подбежал человек в штатском. После проверки документов он нервно обратился к ним с просьбой не вмешиваться в ход полицейской операции, иначе он будет вынужден их задержать. Для подстраховки водительское удостоверение Яцека изъяли и вернули минут через пятнадцать, когда такси Дрозда успело исчезнуть в потоке машин.

— Ты как хочешь, а я возвращаюсь в гостиницу, — сказал Гольцов, потерявший всякое желание дальше участвовать в комедии.

Яцек высадил его у станции скоростного метро, а сам с таинственным видом отправился дальше, пообещав держать связь.

Пройдя турникет, Георгий в нерешительности задержался перед светящимся табло с картой метрополитена. Может, прав Полонский? Может, правда съездить во всемирно известный музей, почувствовать себя на один день туристом? И пусть все идет своим ходом. Все равно ни повлиять, ни изменить, ни поправить что-либо он уже не может. Та ситуация, когда нужно отступить в сторону и предоставить дело специалистам.

Куда отправиться? Все туристы мечтают побывать в Лувре. Посмотреть на Венеру Милосскую и Джоконду. Но «мюзе дю Лувр» находится на станции метро «Пале-Рояль». А по линии скоростного метро можно попасть либо в Диснейленд, что загодя отметается, либо в Люксембургский сад, что тоже не вдохновляет. Можно также попасть к Эйфелевой башне, но это уже вовсе пошлятина, моветон. Это как начинать экскурсию по Москве с Мавзолея.

Гольцов внимательно проштудировал карту и обрадовался единственной зацепке: Музей д'Орсе на улице Bellechasse, название которой он вольно перевел как «Красивая Охота». Добрый знак — красивая охота! Чем он, собственно говоря, и занят. Стало быть, туда.

— …Настоящий символ промышленной эры, Музей д'Орсе является также местом, откуда открывается великолепный вид на Сену и ее набережные! — звучал хорошо поставленный голос экскурсовода.

Георгий пристроился в хвост группы экскурсантов из Японии, глупо чувствуя себя в роли школьника. Услышав от экскурсовода о Сене и ее набережных, японцы дисциплинированно повернулись и посмотрели назад, хотя только что, стоя в длинной очереди к кассам, все могли обозревать Сену и ее набережные самостоятельно, в ненормированной дозе. В кармане Гольцова пронзительно запищал телефон. В его сторону зашикали. Чтобы не мешать остальным слушать о прошлом и настоящем музея, Гольцов был вынужден легкой рысцой отбежать в сторону.

— Я на площади Согласия, — сообщил Яцек. — Кричевская назначила встречу. Сегодня в девять вечера возле Драматического театра в Бобиньи. Это в пригороде. Я выезжаю. Присоединишься?

Георгий взглянул на часы. До назначенной встречи осталось три часа. Вот искушение!

Издалека доносился голос экскурсовода:

— Открытие вокзала д'Орсе состоялось четырнадцатого июля тысяча восемьсот девяностого года и было приурочено к Всемирной выставке. В тысяча девятьсот семьдесят седьмом году французское правительство приняло решение преобразовать здание вокзала в музей для произведений искусства второй половины девятнадцатого века…

Следом за экскурсоводом группа японцев удалялась в глубь музея.

— Заезжай за мной, — с сожалением выдохнул Георгий. — Сейчас скажу ориентиры: линия скоростного метро «С», я буду ждать возле станции «Музей д'Орсе» наверху, на набережной, возле рядов букинистов. Вижу отсюда красную вывеску «Les livres anciens et les cartes» — старинные книги и карты. Буду там.

— Понял. Жди.

Любовь проснулась в номере мотеля на мятых, пахнущих пролитым коньяком простынях. Парень, которого она вчера вечером подцепила в баре, спал, повернувшись к ней коротко стриженным затылком. Его загорелая, мускулистая спина и татуировки на предплечье вчера напомнили ей Лежнева. Только, в отличие от Лежнева, парень во сне храпел. Любовь выбралась из номера босиком и на цыпочках, боясь его разбудить.

Она приехала в Бобиньи вчера вечером на велосипеде. В белых хлопчатобумажных брюках и блузке, с рюкзачком за спиной, она казалась совсем молоденькой девчушкой-студенткой Высшей школы. Часы на театральной башне показывали восемь часов вечера. До встречи с Александром Яковлевичем оставался час. Любовь волновалась, потому что шестое чувство нашептывало об опасности. Все последнее время она жила с этим чувством.

Александра Яковлевича Дрозда сегодня она уже видела. Издали. Почтенный адвокат с невозмутимым видом прогуливался по аллее Люксембургского сада, как и было условлено. Вокруг на зеленых газонах отдыхали студенты, рядом находился Латинский квартал. Этот район Любовь знала как свои пять пальцев. Она жила неподалеку. В толпе студентов и туристов всех рас и оттенков кожи она чувствовала себя невидимкой. Она сама предложила Дрозду устроить встречу возле фонтана Медичи.

Александр Яковлевич появился у фонтана на десять минут раньше запланированного и уже в третий раз неторопливо прошел мимо, не замечая Любови. Наконец он нашел свободное место на скамейке и пристроился с газетой в руке. Читал вчерашнюю «Суар».

Любовь закончила писать записку, сложила листок вчетверо и сунула в пустую коробку от сигарет «Житан». Посмотрела на мальчишку на роликовых коньках, возившегося неподалеку с баллончиком краски. Он изобразил на металлическом мусорном бачке в начале аллеи алое сердце и быстро прикатил обратно. Получил от Любови бумажку в двадцать евро и коробку «Житан».

— Comme s'accordaient!

Как договаривались…

И снова мальчишка с независимым видом помчался в конец аллеи, где, выписав коньками хитроумную петлю, лихо развернулся, бросил на крышку бака коробку «Житан» и покатил дальше.

И тут же Александр Яковлевич Дрозд, покинув скамейку, медленно направился в конец аллеи. Проходя мимо мусорного бака, почтенный мэтр с видом человека, неравнодушного к нарушению общественного порядка, взял коробку и, подняв крышку бака, незаметно вынул из коробки записку и бросил «Житан» в урну. Не удержался, воровато огляделся по сторонам. Вроде бы никто не смотрел в его сторону. Вытирая руки белоснежным носовым платком, адвокат зашагал к выходу из сада. Чем дальше он удалялся от фонтана Медичи, тем шире становился его шаг. Со стороны это напоминало классическое «и тут «Пух» неожиданно вспомнил об одном важном деле»… Представляя, какие чувства довелось испытать почтенному мэтру в роли бомжа, Любовь охватил истеричный смех.

Ни один человек из службы внешнего наблюдения, следившей за передвижением Дрозда по Парижу, не вычислил Кричевскую в толпе молодежи, традиционно тусовавшейся в Люксембургском саду. Любовь просто растворилась. Александра же Яковлевича довели до дверей его номера в гостинице на Пляс Бобур. Когда адвокат пожелал принять душ и скрылся в ванной, в его номер бесшумно вошла горничная и обыскала карманы его пиджака и плаща. Записка Кричевской лежала в портмоне во внутреннем кармане пиджака. Через несколько минут полиция знала, где назначена встреча.

Любовь оставила велосипед на стоянке возле универмага и вышла на театральную площадь Бобиньи. Напротив здания театра сидели рисовальщики всех возрастов. Любовь вытащила из рюкзака складной стул и планшет для рисования, примостила планшет на коленях, на брусчатке у ног разложила коробки с пастелью и карандашами.

— Солнце уже ушло, — заметил ее сосед, старый художник, складывая свой этюдник. — Приходите рисовать завтра.

Она поблагодарила за совет.

Солнце действительно опустилось за крыши. Исчезли длинные, вытянутые тени, похожие на наскальные рисунки. Площадь погрузилась в тень. Скоро должны были наступить сумерки. Большая стрелка на часах на здании Драматического театра медленно перемещалась по кругу. Люба рассеянно водила мелками по листу бумаги, не отрывая взгляда от театрального подъезда. Мимо проходили люди, рассматривали работы художников.

Чем больше время приближалось к девяти, тем сильнее Любовью овладевало чувство страха. Она вытирала о колени мокрые от пота, ледяные ладони. На светлых брюках оставались следы цветных пастельных мелков. В девять часов вечера из театра потекла публика. Закончился вечерний спектакль. На несколько минут между колонн образовалась толкучка. Любовь смотрела в ту сторону. Фигуру Дрозда она заметила сразу. Он никогда не опаздывал — не в его характере. Он часто повторял: «Точность — вежливость королей». Мелок выпал из ее дрожащих пальцев. В этот по-летнему жаркий майский вечер ее бил озноб. Теперь уже было почти физическое ощущение, что за ними следят.

Дрозд терпеливо прогуливался перед подъездом театра, поглядывая то на свои часы, то на часы на башне.

Подойти к нему или нет? Подойти или нет?

А если нет, то что делать? Дрозд — деловой человек. Ему претят ее игры. Он не любит отложенных свиданий. Он может вернуться в Москву. Ведь он ясно намекал ей, что крайне ограничен во времени.

Любовь услышала рядом девичий лепет:

— Salut! — и чмоканье поцелуя.

Покосилась на сладкую парочку, увидела в руках кавалера букет цветов и мгновенно поняла, что делать.

На площади затеплился свет в круглых чашах витых фонарей. Теперь по мере наступления темноты огни будут набирать яркость. Казалось, все обитатели Бобиньи вышли на променад. Дрозд с раздражением заметил, что Любовь опаздывает уже на двадцать минут. Повсюду гуляли пары, раздавался смех. Подростки, стуча роликами, скатывались по длинной каменной лестнице, ведущей от театральной площади мимо галереи магазинов к старому рынку.

Вдруг к адвокату подбежал рассыльный в зеленой форменной безрукавке со значком цветочного магазина и протянул букет. Прежде чем полиция смогла сориентироваться, адвокат прочел на приложенной к букету записке несколько строк, написанных по-русски. А прочитав, сразу же покинул площадь перед Драматическим театром.

Любовь так и не появилась.

— Не пришла! — бросил с порога Яцек, входя в номер.

С шумом упал в кресло, с шумом напился минеральной воды из мини-бара. Остатки воды вылил на голову и, неудовлетворенный результатом, заявил, что намерен принять душ. Денек выдался жаркий во всех смыслах.

Дверь в ванную он оставил открытой. За плеском воды Георгий мог расслышать эмоциональные реплики друга, описывавшего подробно свои впечатления от действий французской полиции в Бобиньи. С семи вечера площадь перед театром взяли под наблюдение. Сняли посты только в десять. Никого похожего на Кричевскую так и не заметили!

Яцек и Георгий шмыгали по окрестным улочкам, магазинам и кафе, словно терьеры по кроличьим норам. У каждого театрального контролера была фотография Кричевской, но, похоже, в театре ее тоже не было.

Георгий сидел за столом и, подперев рукой голову, о чем-то думал.

— А у тебя какие мысли? — поинтересовался Яцек, выходя в халате. — Почему Кричевская не появилась? Что могло случиться? Продинамила?

— Она там была и сейчас выжидает, — сказал Георгий.

Яцек посмотрел на друга как на пифию, вещавшую из клубов дыма.

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Простоя подумал: если нет причин не приходить, значит, Кричевская там была. Мы ее просто не узнали. Кричевская сейчас нервничает. Она назначила Дрозду встречу в другом месте.

Люба бесцельно брела по улицам Бобиньи, не зная, что делать дальше. Вдруг она почувствовала, как ей не хватает Леже. Если бы он был сейчас рядом, он вывел бы ее из себя каким-нибудь идиотским замечанием типа: «Смотри, какая задница у той телки!» (Вот бы никогда не подумала, что станет по нему скучать!) Если бы Лежнев встретил ее сейчас, он сделал бы удивленное лицо, даже если бы специально шел ей навстречу.

— Куда прешься? — спросил бы он и немедленно сделал бы замечание насчет ее «кислой рожи».

Затем схватил бы ее за руку и, не слушая никаких отговорок, поволок за собой в какую-нибудь дешевую забегаловку, где подают ирландское пиво с улитками по-тоскански. И там бы они провели вечер, глядя футбол по каналу «Евроспорт».

Лежнев, так же как и она, не любил вспоминать прошлое. Например, он никогда не смотрел гонки. Когда она пару раз включала Гран-при Канады, он дико ревел на нее:

— Убери, я сказал! — и приходилось переключать на другой канал.

Странно, что только теперь она заметила, как мною между ними было общего…

«Собственно, это объясняет, почему мы с ним ненавидели друг друга», — подумала она.

Любовь увидела вывеску спортивного бара во вкусе Леже и зашла внутрь. Там сидели похожие на Лежнева парни, пили пиво и смотрели канал «Евроспорт». Только по телевизору шел теннис. Махала ракеткой толстозадая Венус Уильямс. Глядя на нее, Леже бы обязательно прокомментировал ширину и объем ее ляжек. На втором этаже, прямо над баром, был мотель. После третьего джин-тоника к Любови подсел похожий на подгулявшего матроса бритоголовый парень. С ним было легко и приятно. С ним она и поднялась на второй этаж.

…Проснувшись через несколько часов. Любовь выскользнула в коридор и танцующей походкой, повиливая бедрами, пошла по мягкой ковровой дорожке, как по подиуму. «Раз, два, три, поворот! Ножки в третьей позиции!» Вчерашнее состояние панического страха исчезло. Может быть, ей только померещилось? Стоило расслабиться, почувствовать себя желанной и свободной женщиной, чтобы ночные кошмары рассеялись как дым. Зря она вчера запаниковала, стыдно. Александр Яковлевич будет недоволен.

В противоположном конце коридора открылась дверь. Из номера вышел темноволосый молодой человек в спортивном костюме и пошел навстречу Любови к лестнице, ведущей на первый этаж. У молодого человека была атлетическая походка, но ей недоставало чуток разболтанности. Слишком затянут в струнку. Похож на одного из тех маньяков, что любят ни свет ни заря и в любую погоду семенить трусцой. Без сожаления покидать постель в четыре утра может лишь тот, в чьей постели не лежит желанная женщина, с которой страшно расстаться и на минуту. У него и женщина наверняка поджарая, мускулистая, коротко стриженная…

Кокетливо сбегая вниз по лестнице впереди спортсмена, Любовь всем охватом спины ощущала на себе его теплый взгляд. Остановившись в конце лестницы, она наконец надела туфли и, наклонившись в весьма дразнящей позе, застегнула на щиколотке тоненькие ремешки туфель. Сначала на одной ноге, затем на другой. Спортсмен вежливо посторонился, обходя ее стороной, по лицу Любови прошла волна аромата гостиничного мыла. Она подняла голову и улыбнулась темноволосому молодому человеку скромной и обаятельной улыбкой женщины, знающей себе цену. В это время наверху хлопнула дверь номера, кто-то свесился с верхних перил и громким шепотом, чтобы пе разбудить народ, крикнул по-русски:

— Гошка! И кофе!

Любовь не испугалась, услышав родную речь, но, видимо, что-то дрогнуло у нее в лице. Незнакомый темноволосый молодой человек в спортивном костюме вдруг посмотрел на нее таким взглядом, словно с нее упала шапка-невидимка. Любовь вдруг поняла, что он ее знает. Ей снова стало страшно.

Ничего не понимая, зная только, что надо бежать, она боком проскользнула мимо спортсмена и почти бегом бросилась через бар к выходу. Бар еще работал, значит, было не позже пяти утра. Она вошла в зал через заднюю дверь и, стуча каблучками, пошла мимо столиков к двери, ведущей на улицу. Спортсмен догнал ее и, забежав вперед, преградил путь.

— Me manquez! Que vous de moi demandez? — срывающимся от волнения голосом крикнула Любовь, пытаясь обойти его.

В баре было немноголюдно. Кроме хозяина за стойкой сидели два-три подвыпивших болельщика, обсуждавших какой-то футбольный матч. Темноволосый молодой человек смотрел на Любовь в явном замешательстве, не зная, что предпринять. Для начала он по-русски негромко сказал:

— Любовь Сергеевна, успокойтесь и не поднимайте шума. Вам ни к чему лишнее внимание. — И попытался взять ее за руку.

Любовь оттолкнула его и завизжала, явно намереваясь перебудить целый квартал:

— Cessez de poursuivre! J'appellerai la police! (Прекратите меня преследовать! Я позову полицию!)

Она добилась своего: бармен за стойкой и подвыпившие кутилы с явным неодобрением посмотрели в сторону спортсмена.

— Любовь Сергеевна, полиция будет рада вас видеть. Вам лучше спокойно пойти со мной.

В голове у Гольцова лихорадочно метались мысли. Первое: телефон остался в комнате! Как позвонить? Второе: какое право я имею задерживать ее на территории чужой страны? Никаких официальных полномочий. Частное лицо на отдыхе. Вышел, называется, за сигаретами…

Из-за смены часовых поясов никак не удавалось подстроиться под европейский ритм день-ночь. В два часа ночи решительно не хотелось спать. С Яцеком обсудили все дела — и общественные, и личные. От выпусков новостей канала CNN гудело в голове. В половине пятого Яцек правильно сообразил, что скоро закроется бар, а неплохо было бы позавтракать, иначе придется ждать до девяти утра.

Они заночевали в Бобиньи, потому что после неудачного дня у них не оказалось сил возвращаться в Париж. Выйдя из своего номера, Гольцов заметил в конце коридора девушку лет двадцати, босую, с туфлями в руке. Она была похожа на студентку, которая провела ночь вне дома и торопится вернуться, пока мама с папой не проснулись. Девушка свернула на полукруглую витую лестницу и пляшущей легкой походкой сбежала вниз, перебирая пальцами по перилам, словно по клавишам. Кокетливо оглянулась на Гольцова. Задержалась внизу лестницы, чтобы надеть туфли, изящно застегнула на тонких щиколотках ремешки туфель. И покосилась снизу вверх на проходящего мимо Гольцова, проверяя его реакцию. Этот поворот головы, этот взгляд из-за плеча… Где-то он уже их видел, но где?

— Гошка! И кофе! — громким шепотом крикнул сверху Михальский.

И тут с лица девушки сбежала легкомысленная улыбочка. Оно стало старше, умнее и… Более знакомо.

Гольцов вдруг понял, где он видел это лицо. На портрете в доме наследницы. Жена Арамова… «У любви глаза зеленые…» Кричевская!

И еще одна «говорящая» деталь вдруг бросилась в глаза: на плече у девушки болталась модная холщовая сумка-мешок. А на площади перед Драматическим театром вчера вечером полиция обнаружила брошенные складной стул, планшет и принадлежности для рисования, хозяин которых и не объявился… Это она их принесла! В своей сумке! И потом бросила, когда побежала заказывать цветы для адвоката. Она все это время была там!..

Кричевская изменилась в лице. Прижалась спиной к стене, бочком проскользнула мимо него в коридор и бросилась через холл к двери, ведущей в бар…

— Любовь Сергеевна, полиция будет рада вас видеть. Вам лучше спокойно пойти со мной.

Кричевская мгновенно оценила ситуацию и покорно села за столик, спиной к двери на улицу, лицом к Гольцову и стойке бара. Настороженно смотрела на Гольцова.

Георгий тоже сел напротив. Он лихорадочно соображал, как вести себя с Кричевской. Телефон остался в номере. Хоть бы Яцек сообразил выйти узнать, почему он задерживается…

— Любовь Сергеевна, вы задержаны. Сидите смирно. Сейчас за вами приедет полиция. Там вам все объяснят.

На всякий случай он использовал нейтральное слово «задержаны», а не «арестованы», чтобы избежать правовых нюансов. Сейчас она наверняка навскидку оценивает его права и полномочия. А с последним как раз туговато. Оставалось изо всех сил строить из себя лицо официальное, обладающее всеми необходимыми возможностями.

— Кто вы такой и что вам от меня нужно? — нахмурившись, спросила Кричевская, упорно не желая переходить на русский.

Она наблюдала за ним настороженно и оценивающе. Гольцов оглянулся на стойку бара: там висел телефон, всего в трех шагах, но, если встать, она уйдет!

— Бармен, наберите номер полиции! — крикнул он по-французски. — Скорее!

Бармен уставился на него непонимающим взглядом. Наверное, решил, что парень шутит.

— Мсье, не слушайте его! — возвысив голос, крикнула Любовь. — Этот человек просто собирается сообщить моему мужу, с кем я провела ночь. А это не его собачье дело!

Хозяин быстро принял соломоново решение:

— Идите к черту оба! Бар закрывается. Отправляйтесь шутить в другое место.

Хоть бы Яцек высунулся! Вот идиотская ситуация.

Мимо столика к выходу прошагали пахнущие пивом клиенты. Один из них похлопал Гольцова по плечу и приложил палец к губам: мол, ничего, парень, не шуми, все образуется. Звякнул на двери колокольчик. Бармен скрылся в подсобке. Погас верхний свет. Бар готовился к утреннему затишью.

Любовь наклонилась к Гольцову.

— Кто вы такой? — спросила она тихо по-русски. — Зачем вы преследуете слабую, несчастную женщину, что я вам сделала? Оставьте меня в покое. Неужели вам больше некого ловить?

— Любовь Сергеевна, сидите и не двигайтесь.

Гольцов встал и подошел к двери, ведущей на улицу. Закрыл ее на защелку, но как только Кричевская услышала щелканье замка, она вскочила и с проворством мыши ринулась к двери, ведущей в холл отеля. Гольцов едва успел ее догнать и схватить за руки. Сцепил их замком у нее за спиной, крепко держа.

— Бармен! Эй, кто-нибудь! Наберите один семь!

Семнадцать — французский аналог отечественного ноль два.

В ответ — тишина. Куда все провалились?

Кричевская не вырывалась. Наоборот, прижалась к Гольцову всей спиной, искоса поглядывая вполоборота назад. Георгий невольно попятился от нее на шаг. Женщина улыбнулась. В ее глазах зажглись зеленые бедовые огни.

— А что вы со мной сделаете, если я сейчас закричу? — шепотом спросила она. — Станете со мной драться? Вы же не будете в меня стрелять?

Гольцов смотрел на телефонный аппарат, висевший на стене всего в двух метрах от него. Только бы дотянуться до трубки и бросить в прорезь монету. В кармане спортивной куртки завалялась мелочь. Но для этого нужно обшарить карманы. Не просить же Кричевскую залезть к нему в карман и найти один франк?

Глупо до смешного!

Крепко сжимая Кричевскую так, чтобы она не могла пошевелиться, Георгий попытался дотянуться до трубки. Кричевская мягко подалась вперед, словно и не думала сопротивляться, но, когда Гольцов обернулся к телефону, она вдруг резко лягнула его, угодив острым каблуком туфли в пах. Гольцов, не успевший закрыться от этого удара, согнулся, глотая ртом воздух. Кричевская истошно завизжала, как визжит женщина, увидев мышь или змею. Бармен выскочил откуда-то из подвала с картонными ящиками в руках, свирепо заревел:

— Заткнитесь и убирайтесь, пока я не вызвал полицию!

— Он пытался меня изнасиловать! — визжала Кричевская, вырываясь из рук Гольцова. — Помогите!

— Звони один семь, урод, быстро! — хрипло крикнул Георгий бармену.

Из-за боли ему было не до любезностей.

Хозяин бросил под ноги коробки, зазвеневшие пустым бутылочным стеклом, извлек из-под стойки бейсбольную биту и пообещал:

— Я и без полиции с тобой разберусь.

Кричевская вырвалась-таки из рук Гольцова, подбежала к двери, открыла защелку и выскочила в безлюдный переулок. Гольцов хотел броситься за ней, но хозяин схватил его за плечо:

— Оставь женщину в покое!

— Ее ищет полиция.

— Убирайся вон, и чтобы я тебя здесь больше…

Для острастки бармен взмахнул битой. Договорить он не успел, так как вовремя подоспевший Михальский сначала действовал, а затем уж задавал вопросы.

— Гошка, что тут происходит? Глядя на рухнувшего под стол бармена, Георгий ответил:

— После твоего появления — международный конфликт.

— А кто визжал? Неужели ты?

— Очень смешно, — скрипнул зубами Гольцов, падая на стул. — Звони в полицию. Здесь только что была Кричевская. Я ее упустил.

Ее велосипед по-прежнему стоял на стоянке возле универмага. Через несколько минут Бобиньи остался позади. Она ехала мимо полей, залитых холодной росой. Ярко светило солнце, обещая знойный день. В ложбинах еще лежал туман. Любу бил озноб — то ли от утренней сырости, то ли от волнения.

Когда она приехала домой — на хутор, который сняла на месяц, соблазнившись идиллическими пейзажами и близостью Парижа, то набросила на плечи вязаный плед и сделала себе горячий какао. Потом растопила углем чугунную ирландскую печь, согрела в бойлере воды и приняла душ, тщательно смывая с себя следы ночного разгула. Поднялась наверх, упала на деревянную кровать, на льняное накрахмаленное белье, и проспала до обеда мертвым сном.

Проснувшись, она почувствовала волчий аппетит. Спустилась в столовую, где стол со вчерашнего дня ожидал встречи гостя: хрусталь и серебро, цветы и белые свечи в подсвечниках. Она зажгла свечи, отрезала кусок окорока и откупорила бутылку кьянти, после чего почувствовала, что слезы бегут по лицу ручьем. Упала на стул, уронила голову на руки и разревелась, лежа лицом на белоснежной скатерти. Снаружи снова полил дождь. Началась гроза. В открытые окна столовой потянуло сырым сквозняком, заколебались язычки пламени. За шумом дождя она не слышала шагов.

— Мир тесен! — со смешком в голосе произнес господин Дрозд, входя в столовую.

Люба подняла голову и тупо уставилась на вошедшего, не понимая, как он здесь оказался. Затем она резко выпрямилась, вытерла салфеткой мокрое лицо.

— Здравствуйте, Александр Яковлевич. Проходите. Садитесь. Как хороню, что вы приехали! Мне нужно с вами посоветоваться, очень нужно.

Господин адвокат мельком окинул взглядом столовую. Он был очень осторожен. Взяв со стола салфетку, гость смахнул невидимую грязь со стула и подсел, не ожидая повторных приглашений к столу, постелив салфетку под себя.

— Итак, я приехал. Что хорошего вы мне скажете?

Он хотел улыбнуться. Вместо улыбки лицо его исказила страшноватая гримаса — господин Дрозд не умел улыбаться.

Люба уже почти оправилась. На правах хозяйки налила гостю вина и защебетала весело о том, какое странное и неприятное происшествие с ней только что произошло: какой-то незнакомый русскоязычный парень на улице в Бобиньи попытался напасть на нее!

Дрозд выпил вина, с удовольствием съел кусок вишневого пирога со взбитыми сливками. Покончив с пирогом, промокнул губы салфеткой и, не глядя на Кричевскую, сказал:

— Любовь Сергеевна, скажите честно, это вы убили своего мужа?

Любовь задохнулась на полуслове. Рассмеялась. Побледнела.

— Александр Яковлевич, что за вопрос? Разумеется, нет.

— Нет? — Адвокат посмотрел ей в глаза.

Любовь выдержала его взгляд, не моргнув:

— Нет!

— И вы не знали о том, что он погибнет?

— Нет. Я ничего не знала.

— И вы не были знакомы с Леже до его появления в Москве?

— Никогда. Нет.

— И не знали о его прошлом?

— Откуда?! — со слезами в голосе произнесла Кричевская.

— И вы не встречались с ним после аварии?

— Один-единственный раз! — крикнула, теряя терпение, Любовь. — В больнице. На глазах у двадцати человек!

— И вы с ним не поддерживали отношений ни до суда, ни после суда?

— Александр Яковлевич, вы меня унижаете. Я вам не лгу!

Она казалась искренней.

Дрозд тяжело вздохнул и опустил голову:

— Хорошо, Любовь Сергеевна, поговорим начистоту. Когда я брался за ваше дело, у меня с самого начала были сомнения…

Любовь удивленно округлила глаза и, выразительно подняв брови, кивнула, словно соглашалась: да-да, расскажите мне о своих сомнениях, и я вам все объясню…

Дрозд старался не смотреть в ее сторону. Он: знал, что перед ним сидит женщина, способная объяснить все на свете. Все, кроме одного или двух моментов… Нет, больше. Вопросы громоздились, как камни на кургане Тамерлана.

— И вы не знаете, кто был тот молодой человек, который приходил ко мне в офис в Москве и представился как сотрудник российского Интерпола? Бывший сотрудник, — поправился Дрозд, внимательно глядя на Кричевскую.

Она не реагировала. Взгляд ее зеленых глаз был чист и ясен.

— Этот молодой человек передал вам что-то вроде пароля: «Без жертвы нет удачи».

Дрозд сделал паузу. Любовь улыбнулась и пожала плечами:

— Понятия не имею, о ком вы. Уверены, что он приходил из-за меня?

Дрозд кивнул. Любовь нервно рассмеялась:

— Мистика. Не знаю. Представления не имею!

Дрозд покачал головой:

— Любовь Сергеевна, вы можете мне честно и откровенно сказать, с какого момента в вашей жизни начались мистические явления и роковые стечения обстоятельств?

Любовь похлопала глазами:

— Не поняла?

Адвокат повторил вопрос. До Любови дошло, что он иронизирует. Он просто стал терять терпение.

— Зачем вы об этом спрашиваете? — жалобным голосом спросила она.

— Потому что я не специалист в области мистики. Я специализируюсь в юриспруденции. А ваше дело, вынужден с сожалением признать, с каждым днем скатывается в область необъяснимых явлений.

Она молча смотрела на Дрозда, не зная, как себя вести.

В эту минуту Дрозд сильнее всего напоминал ее покойного мужа Егора Ильича Завальнюка в период их отношений, когда им стало неинтересно друг с другом. Чтобы она ни делала или ни говорила, Завальнюк смотрел на нее взглядом человека, знающего ее насквозь… От этого взгляда ей становилось тяжело.

Так смотрел на нее Рауль, когда она смеялась или с аппетитом ела: «Как ты можешь после всего, что сделала?»

Так смотрят на ядовитых тварей в террариуме. Завороженно и брезгливо.

— И вы, конечно, не сможете мне объяснить, почему этот молодой человек, бывший сотрудник Интерпола, принес мне вот эту папку?

У Любови упало сердце. Она не могла пошевелиться. «Я не буду бояться, я не буду бояться», — твердила она про себя, стискивая зубы.

— Что это? — одними губами произнесла она.

— Настоящие сведения о прошлом вашего любовника, водителя вашего мужа Пьера Луи Леже, пилота «Формулы-1», который за несколько лет до вашего с ним знакомства убил свою любовницу точно таким же способом, каким два года назад отправился на тот свет ваш супруг!

Дрозд бросил на стол пачку газет:

— Не говорите, что не читали статью в «Ле Монд».

У Любы задрожали ноги. Умом она приказывала себе успокоиться, и что странно: в голове она не ощущала ни страха, ни сумбура. Слова адвоката она выслушивала хладнокровно и даже могла думать… но тело содрогалось от страха, и она ничего не могла с собой поделать! Ничего!

— Только не говорите, что ничего не знаете.

По щекам Любови лились слезы. Она обеими руками сжимала колени, и от этого дрожь передалась всему телу.

— Неправда, — прошептала она, глядя на газеты, не в силах отвести от них взгляд.

— Вас собираются арестовать за убийство вашего мужа в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Вы по-прежнему ничего не хотите мне рассказать?

— Ничего. Я говорю правду! Я не убивала! — солеными губами прорыдала Любовь.

— Что ж!

Господин Дрозд поднялся со стула.

— Ничем больше не могу вам помочь. Когда я брал на себя обязательства вашего защитника, я выдвинул только одно условие: быть со мной максимально честной. О честности у вас своеобразное представление, но я на многое закрывал глаза. До сего дня. Ибо с этого часа можете считать себя свободной от любых финансовых и иных обязательств передо мной. Из уважения к вашим родителям даю вам последний совет, Любовь Сергеевна: потратьте оставшееся до ареста время на поиски хорошего адвоката по уголовным делам. Признайтесь ему хотя бы в частичной осведомленности о планах Леже убить вашего мужа. Всегда можно будет сослаться на то, что муж с вами плохо обращался. Опытный адвокат может что-то посоветовать. Если хотите, могу вам порекомендовать моего друга…

— Пошел ты к чертовой матери со своими советами!

Любовь сделала какое-то движение — то ли хотела удержать его, то ли дать адвокату оплеуху, но не смогла — руки опустились, силы ее покинули. Она, уже не сдерживаясь, разрыдалась. Дрозд постоял минутку, словно вспоминал, не забыл ли что-нибудь. Взял со стола папку с документами, спрятал в кейс:

— Всего хорошего.

Адвокат направился к двери.

— Вам меня не жаль! Вы не любите меня, я вам никогда не нравилась! — крикнула Любовь ему вслед.

Дрозд не ответил. На Любовь накатила волна яростного бешенства, душащей злобы. Она заорала, осыпая адвоката намеками на его мужскую и профессиональную несостоятельность. Затем упала на стул и снова зарыдала.

Она не знала, сколько просидела на стуле, боясь пошевелиться. Слезы высохли. Душа пересохла, как колодец. Казалось, все чувства вылились со слезами, не осталось ни страха, ни отчаяния, ни надежды. Одна пустота. Из состояния прострации ее вывела хозяйка, заглянувшая проведать, все ли в порядке. Люба ответила: «Да». Хозяйка привезла со станции пачку свежих газет. Люба сказала: «Оставьте, я потом почитаю». Хозяйка спросила: «Ваш гость так быстро уехал?» — «Он и не приезжал», — машинально ответила Люба. Хозяйка недоуменно посмотрела на нее: «А мне показалось, будто подъезжала машина. Я видела из окна моего дома машину». Люба ответила: «А-а, я и забыла. Это был не он, другой».

Затем она выпила залпом бокал вина, забрала с собой наверх бутылку, заперлась в спальне, села по-турецки на кровать и открыла ноутбук.

Ей не нужен адвокат! Кто сказал, что ей нужна помощь адвоката? Много он понимает, этот жирный Дрозд. Ей нужна помощь человека, который безоговорочно и безоглядно ей верит.

Все бросили, все предали, все отреклись. Один он не предавал ее никогда. Юрий Малышев. Вот кто нужен ей.

Срочно!

2

— Владимир Сергеевич, можно?

Генерал-майор разговаривал по телефону и сделал Гольцову жест: обожди.

Георгий извинился и закрыл дверь. Нетерпеливо помыкался перед кабинетом, прошелся вперед-назад по приемной.

— Что случилось? — подозрительно спросила Зиночка, изучив радостно-взволнованную физиономию Гольцова. — Хорошие новости?

Ко всяким новостям она относилась с опаской.

— Неплохие… Кстати!

Георгий поставил на стол перед Зиночкой зеленого деревянного попугая:

— Забыл отдать. Это тебе сувенир с Сен-Мартена. Ручная работа.

— Ой, какая прелесть.

— Тебе нравится?

— Честно? Нет. Но ценю как память.

Гольцов не прореагировал, и Зиночка встряхнула кудряшками:

— Так и знала, что не поймешь! Не о Сен-Мартене, дубина! Память о тебе.

— А чего — обо мне? — удивился Гольцов. — Обо мне вечную память справлять пока рано. Вроде.

— Ну и шутки, — обиделась Зиночка. — И твой попугай такой же наглый и самоуверенный.

На ее столе брякнул телефон.

— Иди, вызывает, — кивнула она на дверь шефа.

Полонский взглянул на сияющую физиономию Гольцова и сразу помрачнел:

— Что еще случилось?

— Вы не поверите! Кричевская разыскивает Малышева!

Брови Полонского поползли вверх.

— Как — разыскивает? Она что, не в курсе, что…

— В том-то и дело, оказывается, нет! Ничего о нем не знает! Читайте, вчера пришло на электронный ящик Юры.

…Не прошло и пяти часов, как они с Михальским распрощались после посадки в Шереметьеве, как Яцек позвонил на мобильный и попросил Гольцова немедленно приехать в «Кондор». Дело, мол, такое, что нужно видеть все своими глазами, никакие объяснения не помогут.

Георгий примчатся как на пожар. Торжествующий Михальский потащил его за собой наверх. С той ночи, когда они втроем с Мочаловым устроили у Яцека «совет в Филях», винчестер Малышева оставался подключенным к компьютеру Яцека. Вернувшись из Франции, Яцек не сразу, но залез забрать свою почту: попутно открылась и почта Малышева. Яцека удивило, что на адрес покойника пришло одно непрочитанное сообщение. Полюбопытствовал, открыл. А когда открыл…

— Минуту протирал глаза, потом рванул звонить тебе.

Любовь Кричевская писала Юре:

«Милый друг! Я помню нашу последнюю встречу и те слова, что вы сказали мне на прощание. Я знала и боялась, что вы станете ненавидеть меня за то, что сломали из-за меня свою жизнь. Простите. Мне необходимо многое вам объяснить. Приезжайте! Приезжайте! Наконец я по-настоящему распрощалась со своим прошлым, я свободна. Мы будем вместе, только вы и я.

Милый Юра! Если вы не приедете, это будет означать, что вы потеряны для меня навек, как несбывшаяся мечта. Это очень больно. Но даже если вы решите не приезжать, знайте: ваш светлый образ останется единственным прекрасным воспоминанием, которое у меня есть.

Я не в Париже и не хочу туда возвращаться. Я сама не знаю, что со мной и где я. Как лодка, которую несет по волнам, никаких ориентиров поблизости. Вы — мой далекий маяк, которого я не вижу, но знаю, что он где-то есть. Стоит на скале в бурном море и спасает таких непутевых мореходов, как я. Не волнуйтесь, я вас жду, и буду вас ждать, как и обещала. Но все же постарайтесь приехать скорее. Ваша Л. К.».

— Гадина! — не выдержал Георгий. — Смотри, как пишет: «вы… сломали из-за меня свою жизнь». Будто он сам сломал, никто его об этом не просил!

— Как ты думаешь, если бы Малышев получил это послание раньше. Он бы ответил?

— Думаю, да… Не знаю…

— Даже если бы ненавидел ее?

Георгий промолчал.

— И смотри, она ему не доверяет, — сказал Яцек. — Говорит «приезжай», а координаты не дает. Она не такая наивная.

— Это наглая, самоуверенная и очень хитрая дура.

Яцек рассмеялся.

— Заговорил как Мочалов, — сказал он, похлопав Гольцова по спине.

— Она где-то на море, — вслух подумал Георгий.

— Почему ты так решил?

— Ассоциации с морем. Лодка, маяк, мореход…

— Может, ее даже нет во Франции, — предположил Михальский. — Может, она из Лихтенштейна пишет?

Эта версия выглядела настолько вероятной, что не возникало желания даже обсуждать ее: зачем в самом начале игры портить настроение?

…Дочитав письмо Кричевской, генерал-майор снял очки, потер переносицу.

— Выкладывай свои мысли, — обратился он к Гольцову. — По глазам вижу, что уже чего-то напридумывал.

Стараясь казаться объективным и не выдавать нетерпеливую дрожь в голосе, Георгий сухо изложил свои доводы. Кричевская думает, что Малышев жив. Это первое. Кричевская предполагает, что Малышев захочет с ней встретиться, — это второе. Что из этого следует? Назначить Кричевской встречу от имени Малышева и взять ее — это третье. А чтобы не вышло, как в прошлый раз с адвокатом, подстраховаться, правда, он еще не придумал как. Это четвертое…

Полонский слушал внимательно.

— Невозможно установить, откуда писала? — спросил он.

— Бессмысленно. Могла отправить из любого Интернет-кафе. Но я думаю, что Кричевская еще во Франции.

— Почему?

— В прошлый раз ее арестовали в аэропорту. После встречи со мной в Бобиньи она в панике. Вряд ли захочет дважды наступить на одни грабли. Я думаю, она сидит в провинции и не высовывается. По-французски она говорит свободно, так что ее можно принять за свою.

— Ты же говорил, она наглая. Неужели не рискнет выехать из страны? Границ нет.

— Она ждет Малышева. На островах его ждать неудобно. Вдруг объявится во Франции — снова мотайся туда-сюда.

Полонский взъерошил волосы, сжал ладонями седые виски.

— Значит, думаешь, она во Франции?

— По крайней мере, в Европе точно.

Шеф о чем-то размышлял.

— Как вы думаете, Владимир Сергеевич, стоит ей ответить? От имени Малышева?

Казалось, шеф не расслышал вопроса. Постукивая ручкой о стол, он спросил:

— Гольцов, ты случайно в живописи импрессионистов не разбираешься? Не ходил в детстве в детскую художественную школу?

— Нет. Я на барабане играю. Вы же знаете.

— Точно, — вспомнил Полонский. — Но барабанов у нас нет, зато есть импрессионист. «Охотник с собакой». Выучишь наизусть экспертный отчет — и вперед.

Кашлянув, Георгий попросил генерал-майора изложить идею чуть подробнее.

Полонский изложил следующее: в конце прошлого года московский ГУБОП сделал находку, которая потрясла видавших виды искусствоведов. В подвале на подмосковной даче одного из главарей банды, «специализировавшейся» на культурных ценностях, в хорошо оборудованном тайнике среди прочего добра обнаружилась работа французского импрессиониста Огюста Шабо «Охотник с собакой в Камарге», написанная не то в 1908, не то в 1909 году. По каталогам картина числилась в коллекции парижского Музея д'Орсе. Поначалу искусствоведы сочли «Охотника» мастерски выполненной копией. Но эксперты Эрмитажа установили: подлинник. Ситуация между тем сложилась странная: Музей д'Орсе не предавал огласке факт пропажи картины и, следовательно, не претендовал на ее возвращение. С другой стороны, присовокупить бесхозного импрессиониста к коллекции Пушкинского музея рука не поднималась: все-таки краденое… Пока наверху искали подходящее решение, «Охотник с собакой» почивал в хранилище.

Генерал-майор Полонский выложил идею: творение Огюста Шабо по линии Интерпола следовало вернуть Франции.

— …Ты меня понимаешь, Георгий? Провернуть это дело надо тихо, изящно и в то же время с помпой. Избежать грубого скандала, но сделать изящную сенсацию. И главное, чтобы во всех газетах, хоть одной строкой: народу Франции вернул картину старший лейтенант Российского бюро Интерпола Юрий Малышев. И фотографию Малышева в какой-нибудь популярной французской газете на первой полосе. Улавливаешь мою мысль?

Георгий кивнул: улавливаю.

Поначалу идея шефа показалась ему простой, но неосуществимой, как все гениальное. За пару дней согласовать все нюансы и вывезти импрессиониста из России? Причем тихо? Да обязательно какой-нибудь баран упрется, потребует справку из Музея д'Орсе, удостоверяющую, что наш Шабо — это действительно их Шабо. Или что-нибудь еще в том же роде. Но Полонский был не только замечательным теоретиком, но и практиком. Не прошло и недели, как несбыточный план вдруг начал осуществляться.

— Под твою персональную ответственность, — предупредил генерал-майор, передавая Георгию из рук в руки увесистый опломбированный пакет. — Если, не дай бог, с ним что-нибудь случится, лучше живым не возвращайся.

— Ладно, вернусь мертвым, — пообещал Георгий, забирая пакет.

— И без дурацких шуточек! — Полонский трижды постучал по столу.

И вот опломбированный Шабо у Георгия в руках, он едет с ним в лифте, выносит из здания Главного информационного центра МВД, укладывает пакет в багажник своей видавшей виды «шестерки» и невольно ежится при мысли, что под рулонами коричневой оберточной бумаги и картона находится вещь стоимостью двести пятьдесят тысяч евро. Хотя как-то раз в приемной начальника Главного управления уголовного розыска (ГУУР) Гольцов чуть было не наступил на огромный портрет в раме, который стоил полмиллиона долларов. Портрет дожидался передачи Третьяковке, а для гууровцев, выполнявших свой долг, уже интереса не представлял.

«Здравствуйте!

Я прилегаю в Париж 11 июня и пробуду дня два или три, в зависимости от обстоятельств командировки. Если вы в самом деле хотите встретиться, скажите, где и когда. Я даже не знаю названия гостиницы, в которой остановлюсь. Во времени я буду крайне ограничен, потому что приезжаю с коллегами. Скорее всего, у нас будет всего несколько часов. Этого так мало, что я заранее боюсь не успеть сказать вам главное из того, о чем передумано за это время».

Ответное письмо Юры Малышева рождалось в муках. Это напоминало шпионскую радиоигру: «Коля пишет Оле. Оля пишет Коле». Из потока дезинформации, идущей с обеих сторон, надо суметь выудить крупицу правды. А что правда кроется в любой лжи — Георгий не сомневался.

— Не нужно разводить сопли в сахаре! — перечитывая составленный Яцеком текст, сердился он. — Это мужик пишет, понимаешь? Мужик!

Яцек парировал:

— Гольцов, ты ни хрена не разбираешься в женской психологии. Доверься профессионалу! Твою лабуду она даже читать не станет.

— Это не моя лабуда, а Малышева. Я лучше тебя Юру знал. Вычеркни сопли!

— Слушай, ты любовное письмо пишешь, а не телеграмму министру обороны. Что писать? Есть, так точно, докладываю? — злился Яцек.

В день, когда Любовь Кричевская получила по электронной почте это письмо, старший лейтенант Юрий Малышев прибыл в Париж. Вместе с ним в аэропорт Орли из Москвы прилетел внештатный сотрудник польской «Газеты Выборчей» Яцек Михальский. Двое не знакомых между собой попутчиков в аэропорту сразу же разделились: внештатник-журналист, закинув на плечо видавшую виды спортивную сумку, отправился на станцию скоростного метро, которое доставило его из Орли на линию «С» парижского метро: Малышев уехал на такси.

Прибыв в гостиницу, Гольцов спросил у регистратора ключ от заранее зарезервированного двухместного номера и попросил разрешения оставить в сейфе гостиницы ценный сверток. Войдя в номер, он первым делом извлек из дорожной сумки ноутбук и проверил электронную почту Юры. Его ожидало письмо от Кричевской.

«Милый Юра, ваше письмо меня убило. Несколько часов? Всего несколько часов? Нет, это невозможно. Мне так много нужно вам сказать! Я думала, мы с вами проведем вместе хотя бы неделю. Я так долго мечтала о нашей встрече, так ее ждала, что сейчас чувствую себя обманутой. Не вами, нет! Вы — самый благородный человек, кого я знаю. Неужели вы не можете подарить мне хотя бы один день? Я заслуживаю того, чтобы вы пожертвовали одним днем, только одним днем! Я расплакалась, читая ваше письмо. Не надо меня мучить наспех сказанными словами и скомканными рукопожатиями где-то в ресторане на виду у всех… Правильнее не встречаться совсем. Так будет лучше для нас обоих. Простите меня. Л.».

Яцек приехал в гостиницу с разницей во времени полтора часа, где был, не рассказывал, зато успел прихватить по дороге воды и бутербродов. Теперь он ходил по комнате, на ходу жевал сандвич с салатом и ворчал:

— Ну молодец! Настоял на своем, показал железные принципы. Я говорил тебе, что не надо перегибать палку? Сейчас она плюнет на твоего Малышева, махнет хвостом и укатит в Южную Африку на Лимпопо. Все-таки зря я тебя слушал.

— Она торгуется, — ответил Георгий. — Это такой тип баб. Если Малышев сразу на все согласится, она начнет водить его за нос, по сто раз менять место встречи…

— Ладно, не буду вмешиваться, — самоустранился Яцек. — Мне пора идти, рыхлить почву для сенсации. Только имей в виду, нормальный человек, получив такое письмо от Кричевской, если он любит ее, — сразу должен написать ответ. Могу поспорить, она сейчас сидит и ждет. Смотрит на часы, — в лицах изобразил Яцек. — Смотрит на облака. Вздыхает… И наверняка загадала какую-нибудь глупость: вот, когда это облачко, похожее на слоника, переместится за линию горизонта, а он до той поры не пришлет ответ, — значит, он меня не любит и мне пора его забыть. И все! — Яцек махнул руками, как отрезал. — Никаких разумных доводов! Она уже себя накрутила. Хоть бы ты пришел к ней с папой римским в качестве свидетеля, что ты в это время в коме лежал, — бесполезно! Женщине ничего не докажешь.

Георгий, улыбаясь, слушал обогащенный бесценным личным опытом монолог Михальского. Выговорившись, Яцек повесил на плечо сумку с фотокамерами, прицепил на лацкан жилета липовую аккредитацию «Газеты Выборчей» и, приняв вид заправского папарацци, уехал в неизвестном направлении.

Оставшись один, Георгий сел за стол и быстро написал ответ.

«Быть рядом с вами, говорить с вами, прикасаться к вашей коже, зная, что это счастье надень, а потом мы расстанемся и вы уйдете своей дорогой, а я — своей? Это пытка, но я готов. Скажите, где и когда? Неужели вам нужны еще слова? Не хочу загадывать наперед, что принесет эта встреча. Мне почти неважно, увижу ли я вас потом еще. Примете ли вы такое чувство? Как пожелаете… Я буду ждать вас».

Это было истинное письмо Юры Малышева, взятое из его дневника. Точнее, это был сам дневник, обнаруженный в одной из папок скрытого каталога на винчестере Юры. Гольцов вписал от себя только одну фразу: «Скажите, где и когда?» — но теперь, перечитывая письмо, почти не мог отделить мысли и чувства Юры Малышева от своих собственных… Отправив письмо, он вышел из гостиницы, пешком дошел до станции метро и отправился на улицу Красивая Охота. Ценный сверток он оставил в сейфе отеля.

По средам Музей д'Орсе принимал посетителей до 21:45, чтобы наверстать упущенный выходной — вторник. Георгий купил входной билет и, отказав себе в соблазне увидеть шедевры Гогена и Ван Гога, направился прямиком в зал французской живописи начала XX века. Мимо проплыли залы «фовистов», символистов, импрессионистов и постимпрессионистов. Имена, стили и сюжеты смешивались в одно сплошное яркое пятно. Взгляд упал и задержался на знакомых с детства «Голубых танцовщицах» Дега.

Безвестный современник носителей всех этих великих имен: Сезанна, Матисса, Моне — художник Огюст Шабо, о существовании которого Гольцов узнал всего несколько дней назад, не получил при жизни заслуженной славы. Его имя больше говорило экспертам и искусствоведам, чем публике. Перед отъездом в Париж Гольцов посвятил ночь изучению экспертного отчета о картине «Охотник с собакой». Из личной беседы с художником-реставратором Пушкинского музея он узнал, что Шабо в молодости прочили славу великого художника, но стоило Огюсту Шабо уехать из Парижа в Прованс, как о нем все забыли.

Георгий рассматривал «Охотника с собакой в Камарге» и честно признавался себе, что не находит никаких отличий копии от оригинала. Хотя оригинала он не видел, а только держал в руках опломбированный пакет. Репродукции оригинала Гольцов видел — на фотографии в отчете и на иллюстрации в каталоге живописи, который показал ему искусствовед из Пушкинского.

Картина Шабо «Охотник с собакой» Георгию понравилась. Симпатичная и очень русская по духу. Вечер, осень, закат над болотами. Идет охотник, эдакий Иван Тургенев, с ружьем на изготовку, собачонка семенит у его ног, чуть впереди. А на горизонте — утиный клин едва заметным пунктиром… И чувство какое-то щемящее в груди появляется, и чем дольше смотришь, тем сильнее — «осенняя пора, очей очарованье», и что-то там еще про печальную красу… А всего-то художник две краски использовал: желтую и темно-коричневую. Вернее говоря, не две, это только на глаз кажется, будто две. Искусствовед из Пушкинского долго Гольцову объяснял про слои и эффект солнечного заката. Но когда смотришь на картину — про все слои забываешь. Так и кажется, что солнце только что село за горизонт, потому и свет такой, и фигура охотника и собаки — сплошным коричневым силуэтом, расплывчатым…

Сейчас Георгий любовался шедевром Шабо вблизи и с расстояния, садился перед ним на корточки и заглядывал снизу вверх под каким-то странным углом. Своей цели он добился: служитель уже давно не сводил с него глаз. Отряхнув брюки на коленях, Гольцов прекратил занятия акробатикой, выпрямился, подошел к служителю и задал идиотский вопрос:

— Est-ce l'original où une copie? (Сиречь: оригинал ли я вижу перед собой или презренную копию?)

Привыкший к странностям посетителей, служащий Музея д'Орсе сдержанно улыбнулся и разъяснил туристу, что, разумеется, перед ним оригинал. Здесь кругом все оригиналы. В последнее время творчество Огюста Шабо пользуется большим интересом у зрителей и аукционистов. Почему-то в конце века в Европе стало модно его начало, и буквально все бросились скупать и выставлять югендстиль, арт нуво и «фовистов». Очень приятно, что вспомнили о незаслуженно забытом Огюсте Шабо. Этот зал полностью посвящен парижскому периоду творчества художника, когда он колебался между фовизмом и экспрессионизмом. Коллекция недавно объехала пол-Европы и пользовалась огромной популярностью.

«Скорее всего, на вашей передвижной ретроспективе «Охотника» и подменили», — решил про себя Гольцов.

Поблагодарив музейщика за исчерпывающую информацию, он уселся на банкетке лицом к шедевру с явным намерением пробыть как можно дольше в общении с любимым художником. Время от времени он подносил к глазам цейссовский бинокль Яцека и делал пометки в блокноте. Он отлучился из зала только один раз — сделать телефонный звонок по мобильному, пользование которым в залах экспозиции запрещалось.

— Как твой земляк? Созрел?

Яцек снисходительно бросил в ответ:

— Дозревает!

Сегодняшний день с пользой для общего дела Яцек провел на улице Пикарди в кибер-кафе «Web-bar». Компанию ему составил «земляк», фоторепортер газеты «Ле Монд». Почвой для братания послужило общее историческое прошлое и деловое настоящее. «Земляк» из «Ле Монд» был родом из Миколаек, а начинал свою карьеру фотокорреспондентом в «Газете Выборчей», где, судя по аккредитации на лацкане, ныне ишачил Яцек (согласно аккредитации — пан Дариуш Камоцкий). Аккредитация завалялась у Михальского со времен новогодней попойки в компании польских коллег. Разузнать через Интернет, в какой из французских газет работает выходец из Польши, особого труда не составляло. Мелкие подробности из биографии нового знакомого Яцеку подкинули те же польские коллеги.

В первые минуты знакомства фоторепортер «Ле Монд» проявил к варшавскому коллеге сдержанные чувства, опасаясь, что Яцек чего-нибудь у него попросит. Но Михальский ничего не просил, и лемондовец расслабился. Яцек щедро угощал земляка пивом и побрехушками из варшавской жизни. Послушать его, так в «Газете Выборчей» лемондовского перебежчика до сих пор считают лучшим фотокором всех времен и народов. Ни один коллективный сабантуй не обходится без здравиц в его адрес, а его старые снимки до сих пор украшают кабинет редактора отдела информации, и на них равняется молодежь.

Узнав о своей невероятной «посмертной» славе на родине, лемондовец едва не зарыдал. А уж к Яцеку проникся такой симпатией, что, обняв его одной рукой за плечо, а другой ударяя себя в грудь, громким шепотом принялся честить своих нынешних работодателей:

— Лягушатники, холера! Нас прямо за людей не считают. Правду тебе говорю! Жалею порой, что уехал. Работать не дают, холера! За все время редактор, чтоб его разорвало, ни одного моего снимка на первую полосу не выпустил.

Часа через три приятели решили покинуть виртуальный мир кибер-кафе и вернуться в реальность, тем более что Яцек прозрачно намекнул на одно очень важное дельце, ради которого он, собственно говоря, и очутился на родине Бальзака и Депардье. Поклявшись хранить верность дружбе до гробовой доски, земляки разошлись, чуть пошатываясь и обменявшись на прощание телефонами и адресами.

На языке Яцека это и означало — «дозревать».

На следующее утро русский постоялец сорок пятого номера позвонил по телефону в фирму «Avis», назвал номер своей кредитной карточки и международной страховки и договорился взять напрокат автомобиль.

Затем он забрал из сейфа отеля свой ценный пакет и уехал на такси. Однако на набережную Сены к Музею д'Орсе русский прибыл на арендованной машине. Он припарковался на стоянке ровно в 9:30 — время открытия музея. Опломбированный пакет с шедевром Шабо запер в багажнике.

Оглядевшись по сторонам, Георгий увидел на противоположной стороне улицы, под полосатой маркизой букинистической лавки, Яцека Михальского. Тот со скукой во взгляде изучал старинные книги и карты, переходя от лотка к лотку.

Георгий позвонил ему на мобильный.

— Карауль охотника с собакой, — сказал он. — Я пошел.

— Ни пуха ни пера, — пожелал Яцек.

— Земляк уже здесь?

— С минуты на минуту прибудет. Успеешь.

— Как он хоть выглядит?

— Я его приведу. Ты узнаешь.

— Смотри в оба за машиной!

— Ты же знаешь, у меня глаза на затылке, — ответил Яцек, в эту самую минуту провожая взглядом шикарную мулатку в леопардовом пальто.

— Куда ты сейчас смотришь?

— Мне показалось, что это Кричевская.

— Очень смешно.

Георгий сунул мобильный в карман и пошагал к кассам музея, а Яцек набрал номер своего лемондовского знакомого:

— Хочешь получить эксклюзив?

— Ну? — недоверчиво буркнул земляк.

Со вчерашнего дня он мучился головной болью от излишеств, употребленных в обществе коллеги из «Выборчей».

— Возвращение картины Огюста Шабо «Охотник с собакой в Камарге» Музею д'Орсе.

— А что, «Охотник» был на реставрации? — лениво поинтересовался лемондовец, постукивая карандашом о стакан с алка-зельцер.

То, что он услышал в ответ, пахло первой полосой и огромными гонорарами. У земляка из «Ле Монд» волосы на голове встали дыбом.

— Я сейчас напротив музея, — небрежно сообщил Яцек. — Дежурю тут со вчерашнего вечера. Приезжай немедленно, если хочешь успеть!

Земляк легким галопом бросился в кабинет редактора. Однако слезная мольба отпустить его сию минуту не нашла отклика в сердце врага номер один. Редактор заявил, что не может отменить давно запланированную съемку открытия нового ресторана Филиппа Старка, на котором обещал присутствовать сам мэтр. Дамский писсуар от Старка гораздо интереснее читателям, чем Музей д'Орсе. И вообще, к чему такая спешка?

Но несчастный фоторепортер молчал как партизан, иначе какой же это эксклюзив? Стоит только рот открыть, и через полчаса на набережной Сены яблоку негде будет упасть от репортеров.

— И не забудь принести снимки дамского писсуара от Старка! — догнал его на лестнице вопль редактора.

Земляк что-то тихо буркнул под нос. Хорошо, что редактор не понимал по-польски.

— Вижу, мсье заинтересован творчеством Огюста Шабо? — вопросом встретил Гольцова на пороге зала французской живописи начала прошлого века вчерашний его знакомый.

— О да, — подтвердил Георгий. — Крайне.

Сегодня он занял прежнюю диспозицию: на банкетке в центре зала, лицом к «Охотнику», спиной к остальным посетителям. На коленях — блокнот и цейссовский бинокль. Группы экскурсантов дефилировали из зала в зал с регулярностью парижских электричек. Не успевал хвост предыдущей группы скрыться в дверях зала, где выставлялись скульптуры, как ему на пятки наступала следующая группа. Один и тот же текст экскурсоводы произносили на различных языках, но чаще всего по-английски.

— Шабо интересен прежде всего своими зарисовками Парижа, — заметил служитель, снова подходя к Гольцову и незаметно заглядывая через плечо в его блокнот.

Уж не систему ли-охраны пытается зарисовать любопытный турист? Музейщика ожидало разочарование: от скуки Георгий пытался намалевать охотника с собакой.

— Я заметил, вы не сводите глаз с «Охотника»?

Любитель Шабо, оторвавшись наконец от цейссовского бинокля, взглянул на служителя:

— Да.

Краем глаза Георгий заметил в конце зала двух отбившихся от стада экскурсантов. Один из них, загорелый верзила со сверкающим, бритым черепом, без сомнения, Михальский. Другой, незнакомый, наверняка его лемондовский «земляк».

— Ваша работа связана с искусством? Судя по акценту, вы иностранец? — допытывался у Гольцова служитель.

— Я из России. Не хочу вас огорчать, но я обратил внимание, что «Охотник с собакой» Огюста Шабо — отличная копия. А где подлинник? На реставрации?

От такой реплики у музейщика брови поползли на затылок.

— Могу вас уверить, это подлинник.

— Нет, это копия, — чуть возвышая голос, настаивал на своем Георгий.

— Мсье, это абсурд. У нас не выставляются копии!

— Мсье, я очень хорошо знаю эту работу Шабо и смею вам заявить: это копия, хорошая копия, просто отличная копия, но она отличается от оригинала!

— Чем?

На оригинале фигура собаки — не та, которую хорошо видно в отражении воды, а бегущая в тени — видите? — нарисована с тремя лапами. А у отраженной в воде собаки их две. Она застыла на изготовку, напряглась. Видите? Две, а в тени, почти незаметно для невооруженного глаза, — три. Шутка гения. Почему так, спросите у Шабо. Но любой искусствовед вам это подтвердит. Да взгляните же сами!

Георгий предложил музейщику свой Цейсс. Служитель скорее из вежливости, чем из любопытства, посмотрел в окуляр бинокля.

— Ну видите? Вот здесь, где тень собаки у самой кромки воды, — пальцем водил по воздуху Георгий, — видите эти едва заметные темные пятна? Это ее лапы. На оригинале их три. А на этой картине их всего две. Две у настоящей собаки и две у отраженной. Копиист не знал о третьей лапе. Он копировал с иллюстрации. Это не оригинал. Это подделка.

Музейщик глупо улыбнулся и ответил:

— Мсье, этого не может быть!

Георгий поднялся с банкетки.

— Когда последний раз картину изымали из экспозиции? — спросил он.

Служитель ответил, что года полтора назад, перед европейской ретроспективой художника.

— И вы действительно не знаете, что у вас в музее висит подделка? Может быть, руководство музея просто не поставило вас в известность?

В конце зала послышалась отрывистая азиатская речь переводчика — в зал вошла группа студентов из Китая. Двое отбившихся от стада экскурсантов активно обменивались репликами по-польски, рассматривая висевшую рядом с «Охотником» Шабо картину Мориса Вламинка «Пейзаж вблизи Шату».

— А как часто в музее происходят кражи?

Пожав плечами, служитель назвал несколько хрестоматийных примеров, уже ставших частью истории музея. Самому свежему из них пять лет. Похитителя успели задержать на выходе.

— А кто-нибудь удостоверял подлинность картин, возвратившихся с ретроспективы обратно на экспозицию?

Служитель начал заметно нервничать. Обернувшись, он сделал едва заметный знак в сторону камеры слежения — сигнал охране взять на заметку молодого человека спортивного телосложения, с короткой стрижкой, проявляющего нездоровое любопытство. Через несколько минут к ним подошел вежливый тип в черном костюме, с «жучком» в ухе. Остановился рядом с Гольцовым. Спросил:

— В чем дело?

— Я обратил внимание, что в зале висит подделка…

— Что дало вам основания утверждать, что эта картина — подделка?

— Я хорошо изучил оригинал.

Самым трудным оказалось пробить психологическую брешь. Георгий объяснил все про собачьи ноги и про то, что если смотреть на картину Шабо в ультрафиолетовом излучении, то видны семь слоев краски…

— Хорошо-хорошо, успокойтесь, — приговаривал служитель, явно не соображая, как реагировать на скандальное происшествие.

— Вы иностранец?

— Да. Я русский.

— Позвольте ваши документы.

Секьюрити пролистал паспорт Гольцова:

— Вы искусствовед?

— Нет, что вы! Я офицер Российского национального центрального бюро Интерпола.

Ответ произвел впечатление.

Охранник отошел в сторону и, прижав пальцем «жучок», что-то тихо пробормотал в лацкан пиджака. Краем глаза Гольцов заметил едва заметное шевеление в рядах китайцев — свидетелей возможного скандала экскурсоводы срочно уводили в соседние залы. Делая вид, что происходящее их не касается, двое поляков — ценителей Вламинка — придвинулись ближе.

Видимо, охраннику передали по рации инструкции. Прижимая «жучок» к уху, он утвердительно кивнул, сказал: «Bien!» — вернулся к Гольцову и первым делом сгреб под руки двух «заблудших овец», изо всех сил прикидывавшихся, что не понимают по-французски.

— Зал закрыт! Пожарная инспекция! — подталкивая их к выходу, объявил охранник.

Разводя руками, служитель все еще растерянно повторял:

— Этого не может быть. Просто не может быть…

Гольцов сидел на стуле в коридоре помещения реставрационной мастерской музея. За дверью эксперты колдовали над картиной Огюста Шабо. В коридоре под дверью, на жестких вольтеровских креслах, ожидала приговора бледная и неподвижная, как восковая фигура, хранительница фондов. Высшее руководство музея должно было прибыть с минуты на минуту. Рядом с хранительницей сидел Гольцов. Ввиду чрезвычайных обстоятельств его допустили в святая святых Музея д'Орсе. Впрочем, не одного, а под опекой секьюрити. К тому же у него вежливо изъяли документы и мобильный.

В конце коридора послышалось суматошное движение. Судя по обилию каменных лиц, прибыло самое высокое начальство. Ни на кого не обращая внимания, начальство проследовало по коридору прямиком в лабораторию. Георгий услышал рядом с собой какие-то сдавленные звуки. Это разрыдалась хранительница фондов. Странно, но Георгий тоже волновался, хотя заранее знал, каков будет ответ. Общее нервное напряжение передавалось по воздуху, как магнитные волны. Напряжение сгущалось, как тучи перед грозой, даже воздух в помещении мастерских казался густым.

«Как в фильме, который уже смотрел, — думал Георгий. — Знаешь конец, но все равно переживаешь».

Все непроизвольно вздрогнули, когда дверь лаборатории с шумом распахнулась и толпа экспертов вместе с руководством музея высыпала в коридор. Гольцова окружили и затормошили вопросами. Вернули документы и мобильный и попросили, с его согласия, отметить на несколько вопросов комиссара полиции, который прибудет в музей с минуты на минуту. Как ни прискорбно это признавать, но мсье с труднопроизносимой фамилией Гольцофф оказался прав, картина Огюста Шабо — подделка, и где находится подлинник — утверждать сейчас никто не берется.

Георгий сочувственно кивал: да, да, вопросы комиссара полиции — сколько у годно, помогать полиции его святая обязанность.

— Но не хотите ли сначала осмотреть оригинал? — спросил он, не меняя идиотски-спокойного тона.

Пауза. Начальство музея превратилось в соляные столпы. Затем соляные столпы начали медленно оттаивать, моргая и усиленно стараясь понять:

— Правильно ли я вас понял? Вы хотите сказать, что оригинал у вас?

— Да, да, «Охотник с собакой», оригинал.

— Он находится у вас?

— Именно. Совершенно верно, — кивая, как китайский болванчик, твердил Гольцов.

— Здесь, во Франции? В Париже?

— В багажнике моей машины, — показывая пальцем на окно, пояснил Георгий.

Это их добило.

Коллективный обморок, не предусмотренный программой.

— Огюст Шабо сейчас лежит в багажнике вашей машины?!

— Нет, боюсь, что Огюст Шабо уже лет сорок как лежит в своей могиле на кладбище в Провансе. У меня в багажнике всего лишь его картина.

— Подлинник? Вы утверждаете, что у вас подлинник?

— Да, да, завернут и завязан.

Жаль, они не понимают русского рекламного юмора!

— Какал машина? — зачем-то поинтересовался шеф секьюрити.

Наверное, нарисовал в своем воображении бронированный инкассаторский автомобиль.

— «Рено» бежевого цвета, седан, — развел руками Георгий. — Взял сегодня напрокат.

Дальнейшее напоминало соревнование по спортивной ходьбе среди работников сферы культуры. Почтенные седовласые искусствоведы, буржуа от искусства, дамы и мсье, двухметровые охранники и эксперты в зеленых хирургических робах высыпали во двор и наперегонки, едва сдерживаясь, ринулись на парковку перед музеем.

— В багажнике машины? Господи, Огюст Шабо в багажнике машины! — подворачивая каблуки, лепетала хранительница, растирая по щекам расплывшуюся тушь.

— Вон они! — заорал Яцек, завидев издали эту уморительную компанию. Лемондовский земляк, плюнувший на редактора и на дамский писсуар от Филиппа Старка, лихорадочно защелкал камерой. Яцек тоже приложился к ремеслу фотокора и сделал пару кадров уже для себя лично, на память.

— Смотри, как резво бегут, — радовался он.

На парковке народ в деловых костюмах обступил бежевый «рено-седан». Молодой человек с короткой спортивной стрижкой и в темных очках открыл багажник машины, извлек из него опломбированный коричневый пакет и передал его директору музея. Что и было увековечено на пленке фотокором «Ле Монде».

— Никаких снимков! Никаких снимков! Съемка запрещена!

Стараясь выбить из рук папарацци фотокамеры, секьюрити Музея д'Орсе налетели на Яцека и его земляка, так что пришлось давать деру. В это время музейщики с опломбированным пакетом в обнимку, не чуя под собой ног, летели обратно к музею.

История повторилась с точностью до наоборот. Волнующее ожидание в коридоре помещения реставрационных мастерских в ожидании приговора экспертов, затем возбужденный гул и общий вздох облегчения. Гольцов с улыбкой подумал: это напоминает предбанник роддома. Сейчас выйдет медсестра в зеленой форменной одежде и объявит обалдевшим от переживаний членам семейства:

— Поздравляю, у вас мальчик.

Вышел руководитель мастерских:

— По предварительным оценкам экспертов, музею только что действительно возвращен утраченный Шабо.

— …Эх, жаль, ни одного крупного плана, — сокрушался земляк пару минут спустя, отдыхая в тени лип в кафе на бульваре, перед тем как вернуться в редакцию. Яцек тяжко вздохнул. Порылся в своей сумке. Извлек из нее плотным желтый конверт. И со словами: «Имей в виду, ты мне обязан по гроб жизни!» — высыпал на стол фотографии.

Лемондовец бросился на них, дрожа от предвкушения.

— Откуда?!

— Оттуда…

Это были подлинные снимки из архива московского ГУБОП: «Охотник с собакой» Огюста Шабо, извлекаемый из мафиозного тайника в числе прочих украденных шедевров. И среди них — фотография Юры Малышева с «Охотником» в руках. Это изображение смонтировал из двух различных фотографий профессиональный художник компьютерных спецэффектов. Изображение было выведено на обычную кодаковскую фотобумагу и ничем не отличалось от других фотографий.

— И ты знаешь, как зовут того интерполовца из Музея д'Орсе?

— Это сотрудник Российского Интерпола лейтенант Юрий Малышев, сын бывшего министра СССР.

— В Интерполе Малышев курирует культурные ценности?

— Все может быть, — уклончиво согласился Яцек.

— Я могу воспользоваться твоей информацией? — дрогнувшим голосом спросил «земляк».

Яцек щедро развел руками:

— Бери! Когда-нибудь отблагодаришь.

Через три часа, после того, как свежий тираж «Ле Монд» разошелся по газетным киоскам, в редакции газеты раздался звонок. Звонила женщина. Она спросила, где состоится торжественная церемония передачи картины Огюста Шабо, на которой будет присутствовать офицер Российского Интерпола?

— Одну минуту, — равнодушно ответила сотрудница полиции, исполняющая роль секретаря редакции. — Я соединюсь с отделом информации.

В трубке заиграла мелодия из «Шербурских зонтиков».

Полиция пыталась засечь, откуда поступил звонок. Звонили с мобильного телефона. Через двадцать секунд женщина отключилась и через минуту позвонила снова.

— Добрый день, редакция «Ле Монд», — равнодушно ответила «секретарша».

— Я просила вас узнать, где будет проходить церемония передачи картины Шабо дирекции Музея д'Орсе.

— В мэрии.

— На этой церемонии будет присутствовать представитель российского Интерпола Юрий Малышев?

— Одну минуту, я смотрю в список.

— Скорее! Вы хоть что-нибудь знаете наверняка?

«Секретарша» скосила глаза на шефа полиции, который изо всех сил делал ей знаки: говори, говори, не задерживай, пока она не бросила трубку.

— Как вы сказали? Ма-лы-шев?

— Да, Юрий Малышев. Вам продиктовать по буквам?

— Не нужно. Фамилия Малышев есть в списке приглашенных.

— В каком отеле остановилась русская делегация?

— М-м…

Шеф полиции отчаянно замотал головой.

— Этой информации у нас нет, — ответила «секретарша».

Она не успела договорить, как в трубке послышались гудки.

— Ну все, — пожимая Гольцову руку, взволнованно сказал комиссар. — Теперь нам всем остается только ждать.

…Любовь Кричевская опоздала к началу церемонии и не смогла попасть в актовый зал мэрии. Площадь перед зданием была оцеплена охраной. В ожидании, когда церемония закончится, Любовь сидела на бордюре газона. Внешне она ничем не выделялась из толпы журналистов, оккупировавших газон перед мэрией. Такая же сумка с видеокамерой на плече, на шнурке — пластиковая карточка аккредитации радиостанции «Звездопад». Если не пытаться пройти мимо охраны внутрь здания, издали ее невозможно отличить от настоящих журналистов.

«Ничего, ничего, еще немного — и Юра будет здесь».

Кричевская закурила. Сидевший неподалеку журналист «Газеты Выборчей» подошел и попросил прикурить. Люба протянула ему зажигалку и спросила: не знает ли он, когда закончится церемония? Журналист посмотрел на часы. С минуты на минуту, ответил поляк. Они уже час как заседают. О чем, спрашивается, можно говорить в течение часа? Неужели у мэра нет других важных дел? Ну обменялись рукопожатиями, ну поклялись в дружбе до гроба, сфотографировались с картиной в руках… Выпили по глоточку шампанского… И пора бы им разойтись.

Любовь кивнула и закрылась от назойливого собеседника газетой, на первой странице которой жирно были набраны строки: «Сенсационное возвращение шедевра Огюста Шабо… Представитель Российского Интерпола Юрий Малышев сегодня утром передал представителям Музея д'Орсе считавшуюся утраченной картину художника «Охотник с собакой в Камарге». Сотрудники Интерпола, осуществившие эту грандиозную операцию по возвращению культурных ценностей народу Франции…»

Сердце стучало быстро, до тошноты. Наконец все вокруг сорвались с мест и бросились вперед, к подъезду мэрии. Любовь тоже вскочила и, вытягивая шею, стала протискиваться сквозь толпу. Поодаль от мэра и других официальных лиц она увидела единственного офицера в парадной форме офицера российского МВД. Юра Малышев стоял к ней боком, и Любовь не видела его лица.

Любовь крикнула по-русски:

— Юра!

Он посмотрел куда-то поверх голов, поправил темные очки и что-то ответил стоявшему рядом представителю французского Интерпола.

— Юра! Я здесь! — крикнула Любовь, вдруг испугавшись, что он уйдет.

Он не услышал. Любовь оттолкнула с дороги польского верзилу журналиста, широченной спиной перекрывшего ей подступы к Юре, и, задыхаясь от радости, бросилась к нему, крича:

— Юра, это я!

Она держалась за него так крепко, что ее руки пришлось отрывать силой. Когда их заломили за спину и надевали наручники, Кричевская непонимающе озиралась по сторонам и выкрикивала по-французски только одну фразу: «Где Юрий Малышев? Где Юрий Малышев? Я хочу его видеть!»

Ее быстро повели к машине, и теперь она вырывалась и кричала по-русски: «Где Юра?!» — и оглядывалась на Гольцова.

Георгий стоял на прежнем месте, не двигаясь, не снимая темных очков, и старался не смотреть в ее сторону. Все было кончено.

3

— Что это? — спросил в самолете Яцек, разглядывая тарелку с видом Эйфелевой башни.

— Сувенир.

— Что ты будешь с ней делать?

— Отдам жене.

— На память о Париже? Лучше бы ты ей духи купил.

Георгий почувствовал себя сметным:

— Наверняка она так и скажет.

Он повертел ненужную тарелку в руках и, уже жалея о выброшенных на ветер деньгах, сунул в сумку.

— Глупо, да?

Но Яцек, вопреки обыкновению, был серьезен:

— Гошка! Это твой самый умный поступок за последнее время. Обязательно отдай ей. Слышишь?

Оставшиеся три часа до Москвы они молчали.

4

Юрий Малышев в самолете делал вид, будто читает книгу. Женщина, сидящая вполоборота к нему, водила гелевым стержнем по бумаге, время от времени глядя то на модель, то на рисунок — бывшая невеста Юрия Ольга сразу бы узнала этот рисунок…

С начата полета они еще не сказали друг другу ни слова.

На солнце загляделся я,

Мне солнце очи ослепило.

Затем, что сердце свет любило,

На солнце загляделся я.

На ощупь шел я, но была

Не в стыд мне слепота моя:

На солнце загляделся я,

Мне солнце очи ослепило…

— Que lisez vous? (Что вы читаете?) — первой заговорила она.

Content

Феликс Геннадьевич Меркулов
Он не хотел предавать

Глава первая Юрьев день

1

2

3

4

Глава вторая Зеленые глаза беды

1

2

3

Глава третья Ватерлоо

1

2

3

4

5

6

7

Глава четвертая Свидетели и лжесвидетели

1

2

3

4

5

Глава пятая Устричный пруд

1

2

3

4

Глава шестая Вечер трудного дня

1

2

3

4