Чарльз Уайтинг

БИТВА В АРДЕННАХ

ИСТОРИЯ БОЕВОЙ ГРУППЫ ИОАХИМА ПЕЙПЕРА

Я предпочел бы встретиться

С ним за одним столом,

Где мы сидели б как друзья

За пивом, за вином.

Но нет — мы в разных армиях,

Стреляли наповал.

Как он в меня — так я в него,

Но только я попал.

Томас Харди

ВСТУПЛЕНИЕ

На рассвете 17 декабря 1944 года первые немецкие танки, выкрашенные в маскировочные цвета, вошли в маленькую приграничную бельгийскую деревушку Бюллинген. Было тихо. Никаких признаков противника, даже часовые не выставлены. Убедившись, что в этой арденнской деревушке у американцев нет ни танков, ни противотанковых орудий, немецкие командиры стали выкрикивать короткие приказы своим водителям и наводчикам: «К бою! Вперед!»

«Пантеры» быстро набирали скорость. Наводчики пригнулись у пулеметов. Вот танки уже катятся по мощеной улочке. По обеим сторонам в маленьких беленых домиках в окнах вспыхивает свет. Приказы насчет светомаскировки вылетели из головы. Раздаются крики — тревоги, ярости, страха. Первый немецкий танк открыл огонь из пулемета, пули заплясали по стенам одного из домов, во все стороны полетели камни и штукатурка. Из дома выскочил полуодетый янки и упал застреленный, не успев поднять карабин. За ним второй выпрыгнул навстречу пуле и тяжело рухнул на булыжники мостовой. Третий поднял руки вверх.

В течение нескольких минут все было кончено. Около двухсот американцев сдались, другие бежали на запад, не в состоянии противостоять стальному монстру, внезапно появившемуся среди них. Бюллинген оказался в руках немцев. После двадцати четырех часов тщетных попыток оберштурмбаннфюрер Йохен Пейпер, командир лучшего полка первейшей дивизии германской армии — дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер»,[1] наконец-то прорвал американскую линию фронта в Бельгии. Началась настоящая Битва за Арденны.[2]

В то серое туманное утро полковник Пейпер, в свои 29 лет — наверное, самый молодой командир полка в немецкой армии, начал одну из самых дерзких и в то же время самых впечатляющих операций за всю войну. Ему удалось провести свое отборное подразделение из 5 тысяч элитных солдат глубоко в тыл союзников, угрожая не только жизненно важным центрам коммуникаций и складам снабжения, но и жизни самого командующего 1-й армией США, генерала Кортни Ходжеса, которому пришлось вместе со своим штабом, откуда он командовал почти полумиллионной армией, бежать, спасаясь от быстроходных танков Пейпера. В конце концов Пейпер был окружен и разбит объединенными силами двух с половиной элитных американских дивизий.

Но фронтовая история Пейпера не заканчивается его последней обороной в окруженной деревушке Ла-Глез. Эта история продолжалась еще много лет после войны и закончилась лишь тогда, когда дети, рожденные в последний год сражений, сами пошли в армию. Дело в том, что Пейпера и его солдат обвиняли в одном из самых крупных массовых убийств Второй мировой войны. Речь идет об известной «бойне в Мальмеди», которая в течение многих лет была предметом внимания тысяч людей, никогда не слышавших названия «Мальмеди» до декабря 1944 года. Пейпер со своей горсткой солдат, выживших в бою у последнего рубежа — деревни Ла-Глез, стали персонами международного значения, предметом внимания архиепископов, журналистов, историков, сенаторов и президентов, а в конечном итоге — и поводом для дискредитации американского военного правосудия.

Итак, перед вами хроника тех кровавых дней на третьей неделе декабря 1944 года, когда Пейпер и пять тысяч его людей дерзали изменить ход войны на Западном фронте. Но это также и рассказ о долгих годах судебных мытарств, которые стали последствием тех дней. Эта история не содержит морали — за исключением того факта, что все мы в той или иной степени виновны.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАСТУПЛЕНИЕ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Суббота, 16 декабря 1944 года

Прощайте, герр лейтенант, увидимся в Америке!

Неизвестный солдат 1-й дивизии СС — офицеру группы Пейпера, 5:30 утра.

1

Скоро рассвет. Небо то тут, то там озаряют красно-желтые вспышки над северной стороной горизонта. Но новое наступление проходит слишком далеко отсюда, чтобы можно было расслышать звуки орудийных выстрелов. Здесь на фронте царит тишина и задумчивое зимнее молчание.

Время от времени красные вспышки над горизонтом бросают на все окружающее ледяной отсвет. Часовые глядят вверх из своих одиночных окопов. Замерзшими ногами они топчутся на месте, помня предупреждения по поводу обморожения стоп, которые вбивали солдатам в голову последние несколько дней. Офицеры объявили обморожение стоп наказуемым проступком, потому что в боевых частях некоторые сознательно добивались обморожения, лишь бы убраться с передовой. Но одинокие часовые не ждут никаких боев здесь, на извилистой линии фронта, проходящие то по немецкой, то по бельгийской земле, следуя изгибам горного массива Арденны — Западный Эйфель. Солдаты знают, что пока их задача — тренироваться и готовиться к тому дню, когда их с этого «призрачного фронта» перебросят на один из «горячих» фронтов к северу или югу отсюда.

За передовой спит второй эшелон. Всего девять дней до Рождества, которое, как все абсолютно уверены, станет последним Рождеством войны. Все, фрицам капут, и волноваться уже не о чем. В хижинах посреди замерзших хвойных лесов, в грязно-белых домиках, где под кухонным окном возвышаются кучи навоза, а в каждой комнате стоит по распятию, во сне ворочаются молоденькие необстрелянные солдаты «призрачного фронта».

Но кое-где и за передовой солдатам приходилось и просыпаться, и волноваться. На командном пункте 99-й пехотной дивизии в маленькой приграничной бельгийской деревушке Бутгенбах в то субботнее утро штабные офицеры не спали, беспрестанно подбадривая себя сигаретами и чашками крепкого черного кофе. Молодые капитаны и майоры этой зеленой дивизии, которая и в Арденнах-то стояла только с ноября, понимали, что рассвет может оказаться невеселым. Чуть дальше к северу закаленная германская 2-я пехотная дивизия прорвала линию фронта 99-й американской, пробиваясь в район Рура. Разведка предостерегала, что прорвавшиеся немцы устроят рейд по тылам где-нибудь «на некоторых участках» растянувшегося на тридцать с лишним километров фронта дивизии. Где же именно? Фронт дивизии шел вдоль линии Зигфрида, по обращенной к Бельгии ее стороне, до деревушки Ланцерат, представлявшей собой горстку беленых каменных домиков да несколько ферм. Обитатели деревушки говорили по-немецки, и считалось, что они полностью на стороне нацистов. Здесь, на южном фланге дивизии, на 8 километров растянулись позиции 394-го пехотного полка. Полк прикрывал одну из главных дорог из Германии в Бельгию и поддерживал связь с 14-й кавалерийской группой, которая выполняла — не особенно, впрочем, надежно — задачу по прикрытию промежутка территории между 99-й и соседней 106-й пехотными дивизиями.

Тем, кто учился в Вест-Пойнте,[3] известно, что лосхаймский коридор — узкая долина, которую занимали кавалеристы полковника Марка Дивайна, представлял собой классический путь вторжения на запад. Поколениями курсанты Сен-Сира, Намюра, Шпандау, Сандхерста и Вест-Пойнта изучали вторжения немцев в Арденны через этот двенадцатикилометровый коридор в 1870, 1914 и 1940 годах. Теперь же всю защиту этого участка представляли собой лишь правый фланг 394-й пехотного полка да девятьсот спешенных кавалеристов полковника Дивайна, разместившихся в шести укрепленных селениях возле границы. В их позициях были бреши шириной до километра. Поговаривали, что бельгийцы из рядов вермахта ходят через линию фронта домой на увольнение, а недавно немецким лазутчикам удалось даже незаметно выкрасть сквозь нее танк «Шерман».

Первый лейтенант Лайл Бук волновался, сидя в окопе, вырытом на холме возле деревни Ланцерат. Этот офицер разведвзвода 39-го полка уже полтора дня слышал необычный шум на своем участке фронта. Бук уже шесть лет служил в армии и не разделял легкомысленного настроя офицеров из противотанкового отделения 14-й кавалерийской группы, которые располагались перед ним, непосредственно в деревне Ланцерат. 15-го числа он заставил своих солдат всю ночь простоять на карауле, и теперь почти все они отсыпались — но сам Бук заснуть не мог. Что-то происходило, но он не мог понять что.

Сержант Баннистер из взвода лейтенанта Фарренса 14-й кавалерийской группы, тоже волновался. Но у него для того были и видимые причины. Уже два раза перед рассветом он вылезал из спального мешка и выглядывал в окно маленького бельгийского домика, в котором расположился. За день до того он заметил немецких солдат, которые тащили тяжело груженные сани к дому на его участке линии фронта. Что было в тех санях — сержанту установить не удалось, но сам факт его очень беспокоил.

Но если на местах кто-то и волновался, чем обернется завтрашний день, то Верховное командование было уверено, что 16 декабря 1944 года ничем не будет отличаться от 15-го. Генерал Ходжес, командующий 1-й армией, под чью ответственность были вверены Арденны, не волновался за «призрачный фронт» — его занимала атака 2-й германской дивизии на дамбы Рура, являвшиеся жизненно важным участком для его стратегических планов. Надо признать, что более пессимистически настроенный его начальник разведки, полковник Диксон по прозвищу Монк, в штабе, расположенном в отеле «Британика» в курортном бельгийском городке Спа, сказал генералу, что, «возможно, противник предпримет ограниченное наступление с целью создания рождественской иллюзии победоносности своих войск у гражданского населения». Но похоже, что и сам полковник не слишком серьезно отнесся к своему прогнозу, поскольку в тот же день он улетел, с одобрения генерала Ходжеса, на четыре дня в Париж, получив первое увольнение с тех пор, как шесть месяцев назад 1-я армия высадилась в Нормандии.

Генерал Омар Брэдли, командир 12-й группы армий, был еще спокойнее, находясь глубже в тылу, в отеле «Альфа» в Люксембурге. За несколько дней до того он заявил журналистам:

— Хорошо бы они сами на нас полезли! Гораздо легче было бы поубивать их всех, если бы они только выбрались из своих нор!

А сейчас, перед рассветом 16 декабря, он готовился к долгой поездке из Люксембурга в штаб Верховного командования в Версале, чтобы обсудить там проблемы смены личного состава, особенно стрелковых частей, в которых этот вопрос стоял особенно остро в свете тяжелых потерь предыдущего месяца.

В самом же Версале царил дух непоколебимой уверенности в себе. С немцами было покончено. Уже стояли наготове две «Летающие крепости»,[4] оснащенные специальной радиоаппаратурой, в ожидании того момента, когда Берлин падет, чтобы послужить тогда мобильными центрами связи.

Итак, 75 тысяч солдат и офицеров 1-й армии США спали предрассветным сном, начиналось утро нового дня, такое же, как и предыдущие, — холодное, тоскливое и все же безопасное. Они не слышали приглушенных шагов четверти миллиона немецких солдат, формирующих фронт атаки, не слышали шума заводящихся моторов «Пантер», не чувствовали, что на них смотрят жерла 2 тысяч орудий всех калибров, у которых уже стоят артиллеристы, а штурмовые батальоны в маскхалатах пробираются по предрассветному хвойному лесу к позициям американцев.

2

В 5:30 утра за дело взялась немецкая артиллерия. Первой открыла огонь огромная пушка, укрепленная на железнодорожной платформе далеко за передовой в районе городка Прюм. Вслед за ней ударили сотни других орудий всех калибров. Лейтенант Бук в ужасе видел со своего наблюдательного пункта над Ланцератом, как весь горизонт полыхнул яростной вспышкой желто-красного огня. Бойцы из взвода лейтенанта съежились на дне своих промерзших окопов, прикрывая голову.

Чудовищный артиллерийский огонь обрушился на каждого из американцев, занявших позиции в лос-хаймском коридоре. Солдаты, вскочив с постели, хватали оружие и бежали в подвалы и укрепленные пункты, вырытые в каменистой горной земле. Мирные жители прятались в подвалах. В Мандерфельде, в штабе 14-й кавалерийской группы, офицеры хватали телефонные трубки и сыпали приказами. Связные разбегались по машинам, моторы ревели и кашляли, и все это заглушали непрекращающиеся разрывы снарядов. С обеих сторон коридора, и с территории 106-й, и с территории 99-й дивизии, хлынули потоки рапортов:

5:50 — 423-я, 106-я дивизии: противотанковое отделение с 5:30 под артобстрелом;

6:32 — 99-я дивизия: по всему сектору дивизии ведется интенсивный артобстрел…

Канонада продолжалась целый час. Потом обстрел прекратился так же неожиданно, как начался. Что же творится, черт возьми? Солдаты высунулись из окопов, потными ладонями крепко сжимая оружие и возбужденно вглядываясь перед собой, пытаясь что-то увидеть в густом тумане, окружавшем их со всех сторон.

Немцы шли, даже не пытаясь скрываться. Три дивизии, тысячи солдат, надвигались из окрестных гор на американские позиции как на параде, выказывая полное презрение к ничтожным попыткам обороняющихся остановить их.

Сержант Джон Баннистер увидел немцев через окно. Они маршировали по дороге по четыре-пять человек в ряд, насвистывая и напевая, как будто никаких американцев не было на несколько километров вокруг. «Они, должно быть, не знают, что мы здесь, — подумалось сержанту. — А может, они просто слишком чертовски самоуверенны?»

Солдаты отделения быстро установили на втором этаже дома пулемет и, дождавшись, пока немцы подойдут на двадцать метров к проволочным заграждениям, которыми бойцы взвода огородили деревню, открыли огонь из всего оружия, которое у них было. Передние ряды немцев рухнули. Их тела лежали тут и там, воздух наполнили ярость и отчаяние. Но немцы не отступали. От основных сил отделилась группа солдат, бросившихся вперед, чтобы перерезать проволочное заграждение. Раздалось несколько взрывов, и тела смельчаков отлетели обратно — они нарвались на расставленные кавалеристами мины.

Другая группа из трех человек под прикрытием двух стрелков выдвинулась правее, где они установили минометы и принялись обстреливать позиции американцев. Пока обороняющиеся лежали на соломенном полу, в деревню ворвались пятьдесят немцев, но позиция, занятая американцами, была идеальной — она позволяла держать под полным контролем снежный вал, через который нападающим пришлось бы перебираться.

Вскоре после рассвета немцы временно отошли. Один из них, уходя, сложил руки рупором и злобно крикнул:

— Передохните минут десять! Мы сейчас вернемся!

Командир Баннистера, лейтенант Фарренс, крикнул ему в ответ:

— Давай-давай, мы уже ждем, сукин ты сын!

Час спустя из Рота, первой укрепленной деревни в зоне 14-й кавалерийской группы, поступил рапорт, что в деревню вошел противник и что танк «уничтожает нас прямой наводкой» с расстояния семидесяти метров. Полковник Дивайн спешно выслал на помощь защитникам легкие танки, они успели проехать лишь небольшое расстояние, как их продвижение прервал огонь батареи 88-миллиметровых орудий.

Рот продержался еще два часа. Потом капитан Стенли Порч, ответственный за оборону Рота, дал радиограмму своему ближайшему соседу, лейтенанту Хердричу в Кобшайде: «Мы отходим! Ваши южные друзья (106-я пехотная дивизия) — тоже. Решайте сами, отступать пешим ходом или на машинах, — я советую выдвигаться пешими». Однако уйти Порч и его солдаты так и не смогли — два часа спустя их взяли в плен.

Хердрич решил отбиваться дальше. Рядовой Склепковский из его минометного расчета схватил несколько гранат и принялся кидать их в наступающих немцев сквозь щель в стене командного пункта Хердрихи. Гранаты взрывались на уровне груди, нанося нападающим страшные раны, и атака сразу же захлебнулась. Противник бежал.

Позиции лейтенанта Бука пока никто не атаковал. Через десять минут после окончания артобстрела лейтенант увидел, как противотанковое подразделение 14-й кавалерийской группы уходит из Ланцерата. Он позвонил в штаб полка и запросил указаний — из штаба приказали послать разведку в Ланцерат и выяснить, что происходит. Отобрав троих солдат, Бук возглавил их лично, и группа осторожно подобралась к опустевшей деревне. Крадучись, он подобрался к дому, который служил командиру противотанкового подразделения наблюдательным пунктом. Дверь была распахнута настежь — признак того, что кавалеристы поспешно бежали. Лейтенант высунулся из канавы, в которой пряталась разведгруппа, — ни малейшего признака неприятеля. Стоит рискнуть. Крепко сжав карабин, Бук махнул рукой солдатам, они вскочили и перебежкой по вымощенной камнем дорожке бросились к дому.

Разведчики вбежали на первый этаж, где повсюду валялись вещи американцев, и поднялись по лестнице в спальню, откуда можно было увидеть немецкие позиции. В дверях Бук замер — в комнате сидел лицом к окну крупный мужчина и разговаривал по домашнему телефону по-немецки. Первым из разведчиков опомнился рядовой Цакаинкас по прозвищу Сак, самый агрессивный солдат во всем взводе. С криком «Руки вверх!» он наставил на незнакомца штык. Тот по-английски не понимал, но быстро поднял руки. Бук лихорадочно соображал. Он знал, что местное население настроено преимущественно прогермански. До 1919 года это была немецкая территория, а когда немцы вернулись сюда в 1940-м, 8 тысяч местных жителей записались в немецкую армию. Те же, кто остался здесь, по мнению американских солдат, представляли собой скопление немецких шпионов, предоставляющих информацию вражеским разведчикам, в изобилии сновавших в округе. Если перед нами шпион, думал лейтенант, его надо убить на месте. Но если это просто мирный житель, которого наступление застало врасплох, то убивать его было бы не лучшим делом.

— Отпустите его, — принял спешное решение лейтенант.

Сак кивком указал мужчине на выход, и тот, оскалившись, вылетел прочь.

Бук через секунду забыл об этом происшествии — из окна было видно, что сюда движутся сотни немцев.

— Сак, — приказал лейтенант, — ты идешь со мной. Робинсон, — обратился он к самому старому и опытному бойцу во взводе, — вы с Грегером остаетесь здесь и следите за дорогой. Когда немецкая колонна вытянется на километр, возвращайтесь в расположение взвода.

Вдвоем разведчики вернулись на свои позиции и попытались по телефону связаться с полком, но эта связь не работала. Тогда лейтенант воспользовался радио, и тут ему повезло, но принимающий сообщение офицер не поверил донесениям о массированном наступлении немцев.

— Черт вас побери, — кричал Бук, — не говорите мне, что я не видел того, что я видел! У меня стопроцентное зрение! Пусть артиллерия, вся артиллерия, какая есть, обстреляет дорогу южнее Ланцерата! Оттуда подходит колонна немцев!

Но ожидания лейтенанта оказались тщетными. Артобстрела так и не произошло. Поразмыслить о причинах этого Бук не успел — сразу же после разговора со штабом по полевому телефону, брошенному кавалеристами при отступлении, позвонил Робинсон:

— Немцы уже на первом этаже. Что нам делать?

К полудню все стратегически важные деревни в двенадцатикилометровом коридоре немцы либо уже заняли, либо упорно атаковали. Дороги вокруг района боевых действий были забиты транспортом — некоторые машины ехали на фронт, но большая часть удирала в тыл.

В Мандерфельде все пришло в смятение. Немецкие минометы обстреливали окраины города. На улицах царила паника, мирные жители, сочувствующие американцам, стремились убраться поскорее, пока на них не обрушился гнев немцев. В самом штабе спешно паковали документы перед отступлением. Незадолго до того полковник Дивайн патетически заявил: «Мы останемся здесь!» Теперь же и у него сдали нервы.

В 11:00 полковник отдал приказ об отступлении. Это был только первый из подобных приказов, которые ему пришлось отдать в тот день. На большую часть из них у полковника не было разрешения от вышестоящего командования; в результате позже он будет смещен с должности, а генерал-инспектор возбудит расследование деятельности его штаба во время начальных этапов битвы.

Хердрич в Кобшайде попал в окружение со всех сторон, путь к отступлению был для него отрезан. Но он не сдался. Бойцы его взвода привели в негодность все тяжелое вооружение и разбрелись по окрестным лесам по трое и по четверо — так начался их трехдневный выход из окружения.

Бойцы взвода Баннистера в Кревинкеле, когда у них кончились боеприпасы, погрузились в три бронетранспортера и пять джипов и бросились прочь. Только они успели уйти, как из лесов со всех сторон в поселок вошли немецкие пехотинцы в маскхалатах. В Мандерфельде на беглецов обрушились насмешки и обвинения в трусости со стороны солдат подходящих с запада подкреплений.

Но и подкреплений хватило ненадолго. Днем некоторые дома в Мандерфельде уже горели, и дороги на запад были забиты потоками отступающих — пешком и на машинах. Боевой дух упал, и это было заметно. Солдаты бросали оружие. Одни срывали каски и военную форму, другие апатично сидели в наскоро загруженных машинах, уткнувшись лицом в ладони. Вскоре и полковник Дивайн со своим штабом умчался в тыл, чтобы больше никогда не вернуться.

В деревнях, брошенных американцами и ждущих прихода немцев, местные жители спешно вычищали следы американского присутствия. Звездно-полосатые флаги, портреты Рузвельта и Черчилля, прочие принадлежности американцев — все вылетало в окна на булыжники мостовой. «Unser Jungs kommen wieder!»[5] — кричали друг другу местные.

3

К позициям лейтенанта Бука немцы подошли обычным маршем. Они двигались из Ланцерата двумя колоннами, по обеим сторонам дороги; оружие висело у солдат на плече, шли кучно, не подозревая о присутствии противника.

Бук, два года отслуживший инструктором в Форт-Беннинге, распознал в них по длинным бесформенным камуфляжным комбинезонам и шлемам без ободка воздушных десантников. Он сразу же передал информацию в штаб и задумался, что теперь делать. Немцев было несколько сотен, а у него — шестнадцать человек, но хорошо вооруженных и находящихся на замечательной оборонительной позиции. Открывать ли огонь по наступающим? Лейтенант решил подождать основных сил немцев, а пока наблюдал, как колонны немецких десантников идут мимо и уходят направо — в направлении деревни Лосхаймерграбен. Бук постарался примерно подсчитать их численность — вышло что-то около трехсот человек. Потом на дороге появились три отдельно стоящих человека. Горячему парню Саку показалось, что это командир десантников со своим штабом и что вот тут-то как раз стоит стрельнуть. Не предупредив лейтенанта Бука, он поднял оружие и прицелился в первого. И в этот момент из ближайшего дома выскочила девочка. Сак заколебался. Если бы он выстрелил, то мог бы попасть в нее.[6]

А потом было уже поздно. Девочка явно симпатизировала немцам. Она схватила немецкого офицера за руку и стала активно показывать в сторону позиций американцев. Офицер отреагировал моментально — он что-то крикнул, и десантники попрыгали в канаву по обе стороны дороги, сразу же открыв оттуда огонь. С этого момента стрельба продолжалась весь день. Сак принимал в этом процессе активнейшее участие, поливая канавы и лес за ними свинцом из пулемета 50-го калибра. Он был уверен, что к попавшим в ловушку на дороге немцам никто не придет на помощь. Бук тем временем припал к рации и снова просил артиллерийской поддержки. Тщетно. В отчаянии он снова вызвал штаб полка.

— Что же нам делать?

— Держаться любой ценой! — лаконично ответили в штабе, после чего в рацию попала пуля и связь со штабом полка прервалась навсегда. Последнее связующее звено между 106-й и 99-й пехотными дивизиями было разорвано.

В полдень немцы запросили прекращения огня, чтобы забрать раненых, лежащих перед позициями Бука. Внимательно наблюдая за немецкими санитарами, Бук согласился. Для него это была возможность отдохнуть и оценить свое положение. А оно было безрадостным. Потери, правда, были на удивление малы — только один из солдат оказался тяжело ранен, — но все устали и были встревожены. Бойцы понимали, что они окружены и что командование не сможет вытащить их из этой заварухи.

Как только немецкие санитары спустились вниз, из-под Ланцерата снова начали стрелять минометы. Вокруг американских позиций грохотали разрывы. Десантники снова лезли на холм! Трое из них подползли на расстояние выстрела к рядовому Милошевичу, который прикрывал левый фланг с легким пулеметом 30-го калибра. Сак схватил автомат и выпустил по ним очередь. Все трое упали на спину, как будто их снес некий огромный металлический кулак. Сак не мог остановиться, казалось, что его палец прирос к спусковому крючку — он выпустил весь магазин в уже мертвые тела, так что одно из них даже перевернулось от пуль.

К вечеру трупы молодых десантников кучами валялись перед позициями американцев, а Бук стал думать, что пора спасать людей. Улучив момент затишья, он подозвал Сака и сказал, чтобы тот уводил солдат — тех, кто хочет уйти.

— А вы идете? — спросил Сак.

— Нет, у меня приказ держаться любой ценой.

— Тогда мы тоже остаемся, — ответил Сак.

Не успел Бук вступить в спор, как немцы возобновили атаку. Но чуть позже, когда стало темнеть, лейтенант послал капрала Дженкинса и рядового Престона к своим с приказом привести подкрепление. Оба не вернулись.

Под покровом темноты первого вечера операции, которую вскоре Уинстон Черчилль назовет «Битвой за выступ», немцы стали украдкой пробираться на американские позиции. Отказавшись от тактики грубого наскока, они перебегали от окопа к окопу, уничтожая каждого из обороняющихся по отдельности.

Очередь 9-миллиметровых пуль из автомата попала Саку в лицо. Повернув его на бок, Бук ужаснулся — солдату отстрелило всю щеку, и правый глаз лежал посреди кровавого месива, как огромная жемчужина в раковине.

— Я вытащу тебя отсюда! — закричал Бук, поднимая раненого из окопа.

В этот момент к ним уже подбежали нападающие. Немецкий офицер с пистолетом в руке взглянул на лицо Сака и вскрикнул от ужаса. Двое подбежавших солдат, вне себя от сегодняшней бойни, хотели добить раненых (Бук тоже был ранен, в ногу), но офицер заслонил их собой, громко крикнув: «Найн!»

Хромая, Бук с помощью одного из немецких солдат потащил теряющего сознание Сака вниз, в Ланцерат. Так начался их долгий путь военнопленных.

К полуночи эти двое уже находились в смешанной компании немцев и американских военнопленных в единственном кафе Ланцерата. Вдоль одной из стен тянулась стойка бара, покрытая цинком, сейчас пустая, а обычно уставленная отвратительным сливовым бренди местного разлива. На стене напротив висели дешевые часы с кукушкой, непонятным образом пережившие четыре года грабежей солдатни, и кажущаяся чем-то нездешним кукушка добросовестно отсчитывала часы.

Немцы закончили допрос пленных. Теперь все пытались хоть немного поспать, за исключением Бука, который не оставлял безуспешных попыток остановить кровь, сочившуюся из ужасной раны Сака, пропитывая кровью его китель. В воздухе стоял резкий запах мужского пота, оружейной смазки и дешевого черного табака немецких сигарет. Бук не давал себе уснуть.

Дверь в кафе внезапно открылась. Внутрь ворвались клубы морозного воздуха, и вошел высокий худощавый мужчина. На секунду он замер в дверях, явно не заботясь о том, что свет из незакрытой двери выдаст расположение позиций вражеским летчикам, и с неприкрытым презрением оглядел открывшуюся ему сцену.

Потом вошедший захлопнул дверь и прошел через всю комнату туда, где отдыхал полковник — командир 9-го парашютно-десантного полка, который весь день атаковал позиции Бука. Сам Бук смотрел на вновь прибывшего с интересом. В желтом свете ламп на воротнике его камуфляжной куртки серебристо сверкнули руны SS. Это был эсэсовский полковник.

4

Вошедший молодой офицер был не кто иной, как Иоахим (или Йохен, как он сам предпочитал, чтобы его называли) Пейпер, один из самых молодых командиров полка в немецкой армии. В его подчинении находился первейший полк лучшей дивизии немецких вооруженных войск — дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер».

Пейпер родился в семье потомственных военных, и вполне естественным казалось, что и он, получив образование в 1933 году в высшей школе в Берлине, должен был пойти служить в армию. Его отец хотел видеть сына офицером элитного «кавалерийского полка номер четыре» и с этой целью принял предложение полковника фон Райхенау о том, чтобы Йохен вступил в ряды местного СС-райтерштурм — добровольного кавалерийского подразделения СС, которому покровительствовали высшие слои берлинского общества и в рядах которого состояла даже пара принцев. По мнению фон Райхенау, Йохену предстояло пока что научиться всем кавалерийским премудростям, а по завершении образования, уже владея всеми необходимыми навыками, поступить на службу в кавалерию. Отцу Пейпера эта идея пришлась по душе, и так юноша попал в эсэсовское подразделение.

Но когда пришло время переходить в кавалерию, интереса к ней у Йохена уже не было. В отличие от большинства своих сверстников из старинных офицерских династий, он мечтал только о том, чтобы попасть в новое формирование — «Черную гвардию». И молодой человек вступил в ряды нацистской элиты — СС, — хотя это и подразумевало, что, несмотря на диплом высшей школы, ему придется послужить сначала рядовым. (Если бы он пошел на службу в рейхсвер, то благодаря своему образованию автоматически сразу стал бы курсантом офицерской школы.)

По истечении некоторого времени службы в Берлине Пейпера направили на обучение в офицерскую школу в Брюнсвик. Закончив обучение через год, он сразу же был назначен адъютантом в штаб рейхсфюрера Генриха Гиммлера. В штабе молодой человек зарекомендовал себя полезным и образованным офицером — он свободно говорил по-французски и по-английски и всем своим существом опровергал распространенное в берлинском обществе и среди офицеров регулярной армии представление об эсэсовцах как о выскочках с претензиями.

Однажды Гиммлер обнаружил, что его красавчик адъютант до сих пор беспартийный. Удивленный отсутствием на форме Пейпера партийной булавки со свастикой для галстука, рейхсфюрер напрямую спросил адъютанта, член он партии или нет, и тот ответил, что в свое время не вступил, а теперь уже не хочет иметь партийный билет с длинным номером. Гиммлер тотчас же позвонил Мартину Борману и попросил его, как только освободится какой-нибудь из коротких членских номеров в партии, выделить этот номер его адъютанту. Однако короткий членский номер так никогда и не освободился, и вышло, что Пейпер, воплощение и идеал нацистского солдата, так никогда и не вступил в партию.[7]

Когда началась война, Пейпер тут же подал рапорт о переводе в «Лейбштандарт Адольф Гитлер», в Польскую кампанию командовал ротой и заслужил Железный крест. Его заслуги были отмечены, и по окончании кампании Пейперу доверили командование батальоном. На тот момент, к возрасту двадцати пяти лет, у него уже сложилась репутация способного и очень перспективного молодого офицера.

Шли годы. Завершилась Французская кампания, а за ней — Балканская. Пейпер сражался везде, но полностью его командирский талант проявился в России, в 1942–1943 годах, когда немецкий «натиск на восток» стал очевидно выдыхаться.

В феврале 1943-го, когда на Донце русские неожиданно перешли в контрнаступление, Пейпер получил приказ пробиться со своим танковым батальоном к окруженной 320-й пехотной дивизии немцев, которая тщетно пыталась вырваться к своим, имея на руках 1500 раненых. Русская зима была в разгаре, а окруженная дивизия находилась в тридцати километрах за линией фронта, в плотном кольце советских войск.

К окруженной дивизии Пейпер прошел, не встретив особого сопротивления русских. После того как была организована охрана конвоя из вереницы машин и повозок с ранеными, он скомандовал отбой, чтобы солдаты отдохнули перед тяжелым маршем назад.

На следующее утро колонна вышла рано, но русские откуда-то уже знали о планах немцев, и везде было полно партизан. За ночь подошел лыжный батальон и расположился в деревне, лежавшей на пути. Времени на раздумья у Пейпера не было — его танки сошли с дороги, объехали деревню и вошли в нее с другой стороны. В ходе короткой, но ожесточенной схватки русские были частью перебиты, частью бежали обратно в лес, и тихоходная колонна продолжила путь.

Ближе к вечеру добрались до реки. Под прикрытием танков нашли два места, где лед показался достаточно толстым, чтобы выдержать машины и повозки. После того как раненых переправили на тот берег, сам Пейпер повернул свой батальон и поехал обратно. Для его тяжелых машин лед был все же слишком тонок, надо было искать более надежное место для переправы. Другой командир на месте Пейпера решил бы, что уже сделал все, что мог, уничтожил бы свои машины и отправился на ту сторону реки пешком. Но Пейпер был полон решимости спасти танки — и ему это удалось. Когда несколько дней спустя немцы перешли в наступление, именно майор Пейпер захватил два предмостных укрепления, имевших решающее значение. Так что никто не удивился, что за свои февральские подвиги он был удостоен высшей награды Германии — Рыцарского креста.

Но Пейпер был не из числа тех «коллекционеров наград», которых хватает в любой армии и которые ради своих амбиций жертвуют жизнью солдат направо и налево. Пейпер и сам, нисколько не колеблясь, мог с оружием в руках сражаться наравне с рядовыми, когда того требовала ситуация. Летом 1943-го, когда на его позиции внезапно выскочили советские танки, он схватил винтовку, снаряженную надкалиберной гранатой, и, в то время как солдаты сочли более уместным схорониться на дне окопов, подпустил Т-34 на расстояние нескольких метров и выстрелил. Русский танк исчез во вспышке желто-красного пламени, а когда солдаты со стыдом показались из окопов, Пейпер, ухмыляясь, сказал только:

— Ну что, заслужил я значок боевого пехотинца, а?

В ноябре 1943 Пейпер получил под командование 1-й танковый полк дивизии «Лейбштандарт». Это была очень высокая честь, если учесть возраст новоявленного командира полка в дивизии, где хватало храбрых воинов с многолетним боевым опытом. Но уже месяц спустя Пейпер доказал, что достоин оказанного доверия. В декабре он провел свою боевую группу глубоко в тыл противника, разгромил штабы четырех советских дивизий, разбил несколько подразделений русских и захватил или уничтожил 100 танков и 76 противотанковых орудий. Этот рейд, проведенный в сорока километрах за линией фронта, принес ему желанные дубовые листья к Рыцарскому кресту и репутацию офицера, которому, возможно, предстоит стать самым молодым генералом войск СС.

Но Россия оставила Йохену Пейперу много шрамов, как физических, так и психологических. Его некогда красивое молодое лицо стало жестким и безжалостным. За несколько русских зим он насмотрелся смертей сверх всякой меры — и теперь в глубине души понимал, насколько жестокой будет его собственная смерть. Это понимание вкупе с опытом неестественной фронтовой жизни отвратили его от стремлений к дому и семье, свойственных нормальному человеку, — хотя у него были и жена и дети. Единственной семьей стала для Пейпера дивизия «Лейбштандарт». По мере того как ряды этой семьи редели в жестоких боях на Восточном фронте, она пополнялась новыми членами в виде восемнадцатилетних юношей с невинными детскими лицами, которые сотнями стекались в полк Пейпера, словно стремясь скорее заплатить за идеалы Гитлера собственной кровью.

К 1944 году молодой полковник — в это звание он уже был произведен — сделался человеком грубым, жестким, временами до бесцеремонности, но все же, в отличие от большинства своих коллег, у него оставались спасительное изящество, по крайней мере — в англосаксонских глазах, и великолепное чувство юмора.[8] К пятому году войны в его характере сформировалось типично немецкое сочетание наивного, почти мальчишеского идеализма и дикости жестокого солдата удачи, которому известен только один вид истинной преданности — не Богу, не своей стране, даже не своей семье, а лишь своему воинскому соединению — «Лейбштандарт Адольф Гитлер».

История дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» как самостоятельного подразделения началась в 1933 году, когда Гитлер, боясь угрозы заговора, отдал после поджога Рейхстага приказ об учреждении личной охраны, которая оберегала бы его жизнь. Руководить этой личной охраной фюрер поручил своему старому товарищу по партии и бывшему шоферу Зеппу Дитриху. Дюжий баварец взялся за дело с присущей ему энергией, отобрал 120 солдат ростом выше ста восьмидесяти сантиметров, которые тройным кордоном окружили Гитлера и рейхсканцелярию и через которых обязан был теперь проходить каждый посетитель диктатора. Помимо несения охранной службы, здоровяки обязаны были также и прислуживать Гитлеру за столом, неуклюжие и неловкие в роли официантов в белых кителях. А когда Гитлер отправлялся куда-то в своем большом черном «Хорьхе», машина всегда была полна остроглазых великанов, одетых в черное и вооруженных до зубов.

Год спустя, когда рейхсканцелярия была заново отстроена в соответствии со вкусами Гитлера, личная гвардия отделяла парадный вход от солдат регулярной армии. Вскоре фотографии и кинокадры с изображением двух облаченных в черное великанов с белыми ремнями двойных портупей и начищенными до блеска винтовками обошли весь мир. Для многих они стали символом жестокой эффективности нового режима Германии.

В сентябре 1933 года, на нюрнбергском съезде партии, Гитлер провозгласил новое название для подразделения своей охраны. До тех пор оно именовалось «штабной охраной», теперь же вошло в историю под названием «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Два месяца спустя, 9 ноября, в десятую годовщину подавленного мюнхенского путча, бойцы «Лейбштандарта» дали особую присягу, обязавшись телом и духом служить лично Адольфу Гитлеру. Этот факт не удостоился особого внимания большинства немцев. Церемония выглядела внушительно, а солдаты были превосходно вышколены — вот и все, что увидела общественность. Никто не понял, что Гитлер создает новую преторианскую гвардию, по древнеримскому образцу, которая должна хранить верность не государству, а его правителю.

Но Зепп Дитрих, хоть и служил в прежней баварской армии сержантом с 1911-го по 1918 год, мало понимал в современном военном деле. Он, несомненно, обладал стойкостью, отвагой, боевым духом и авторитетом среди солдат, но командиром он не был. Как рассказывал один из командовавших им на войне, генерал Биттрих: «Я как-то раз полтора часа пытался объяснить Зеппу Дитриху положение дел с помощью карты. Бесполезно. Он так ничего и не понял».

Геринг говорил: «Максимум, на что способен этот человек, — командовать дивизией», а Рундштедт описывал его как человека «достойного и тупого». В общем, в итоге обучение «Лейбштандарта» возложили на 9-й пехотный полк, из которого когда-то набиралась охрана рейхсканцелярии.

Но Дитрих хоть и позволил армейским тренировать своих солдат, но в целом не терял строго личного контроля над своим спецподразделением. Доходило до того, что в 1935 году Гиммлер, глава СС, писал ему: «Уважаемый Зепп, это просто невозможно! Ваши офицеры все-таки должны признавать хотя бы лично меня. Иначе „Лейбштандарт“ становится совершенно неуправляемым. Вы творите что хотите, не обращая никакого внимания на приказы вышестоящих».

Таким образом, «Лейбштандарт» вскоре превратился в замкнутое самодостаточное элитное образование, члены которого готовы были драться как с армейскими, так и с представителями других подразделений СС по малейшему поводу, сохраняя лояльное отношение лишь к собственным офицерам и собратьям по части.

К концу тридцатых годов, в свете приближающейся войны, «Лейбштандарт» разросся до масштабов полка, но все еще претендовал на отбор лучших из лучших. Разумеется, пополнение формировалось на добровольческой основе — для этого в стране хватало фанатичных идеологически обработанных молодых людей, прошедших через гитлерюгенд и «Арбайтсдинст». Действовали строгие правила отбора. Во-первых, кандидат, в возрасте от 17 до 22 лет, должен был доказать, что начиная с 1760 года его род не осквернен еврейской кровью. Во-вторых, производился строгий отсев по физическим данным — рост кандидата не мог быть меньше 180, позднее 184 сантиметров, и наличие одного-единственного запломбированного зуба становилось причиной для отказа. Если эсэсовец хотел стать офицером, сначала он должен был два года прослужить рядовым, хотя, в отличие от регулярной армии, в «Лейбштандарте» от кандидатов в офицеры не требовалось свидетельства об окончании высшей школы.

Курсанты офицерской школы становились элитой внутри элиты. После двухлетней службы рядовыми, в ходе которой они приобретали гораздо более глубокое знание жизни солдат, чем армейские офицеры, курсанты отправлялись на обучение в юнкерскую школу СС либо в Бад-Тёльц, либо в Брауншвейг. Режим в обоих заведениях был жестким, упор делался на физическую подготовку и стойкость к тяготам. Само обучение тоже было гораздо более реалистичным, чем в армейских учебных заведениях, на занятиях широкомасштабно применялось боевое оружие. Так, например, перед войной будущим офицерам раздавали саперные лопатки и приказывали окопаться. По окончании выделенного на это времени на позиции выпускали взвод танков. Участь тех, кто окопался недостаточно глубоко, была незавидной. Имеются свидетельства и такого подхода к обучению: курсантам приказывали положить себе на голову — на каску, разумеется — гранату. После того как граната была приведена в равновесие, инструктор, находясь на должном расстоянии, приказывал выдернуть чеку и оставаться в стойке «смирно», пока та не взорвется. Если курсант четко замирал, то энергию взрыва рассеивала стальная каска и испытание проходило для него безвредно. Но вот если он начинал нервничать, дергаться и граната падала…

К 1939 году энтузиазм и фанатичная преданность собственному знамени помогли «Лейбштандарту» с лихвой восполнить нехватку военных традиций. Чувство превосходства аристократического меньшинства над массами обычных солдат и отгороженность от этих масс сводом собственных законов заставляли бойцов «Лейбштандарта» становиться хозяевами на поле боя.

Боевое крещение «Лейбштандарт» принял в Польской кампании, в которой участвовал в качестве полка мотопехоты. Потери этого полка оказались выше, чем у любого из армейских подразделений, и особенно высокими — среди офицерского состава. В последовавший затем период позиционной войны численность личного состава «Лейбштандарта» была восстановлена, и к следующей своей боевой задаче, нападению на нейтральную Голландию, это был уже усиленный полк. Совершив эффектный бросок в 120 километров за один день, полк успел принять участие в завершающих боях за Роттердам. Солдаты одного из подразделений полка ухитрились при этом прославиться тем, что серьезно ранили генерала Штудента, командира немецких ВВС, через два часа после приказа о прекращении огня.

Из Голландии «Лейбштандарт» был переброшен во Францию, а оттуда — в Россию, с недолгим «заездом» в Грецию по дороге. Именно в России «Лейбштандарт», к тому времени уже танковая дивизия, проявил себя в полной мере. В первые годы Русской кампании дивизия была везде, начиная каждое наступление, прикрывая каждое отступление, сражаясь отчаянно и храбро, порой до театральности, становясь надеждой каждого немецкого командира и кошмаром каждого русского, на чьем участке фронта появлялась. Именно «Лейбштандарт» захватил ключевое предмостное укрепление на Днепре, прорвал оборону русских в Крыму, взял Ростов, отвоевал Харьков, пытался пробиться к окруженной 6-й армии под Сталинградом. В затяжных битвах за незаметные деревушки снежных просторов Советского Союза сломалось немало элитных армейских немецких частей, и не один командир предпочел бы застрелиться зимой 1942/43-го, лишь бы уйти от необходимости снова поднимать в бой горстку посеревших скелетов, когда-то представлявших собой славный полк.

Но только не «Лейбштандарт». Зимние кампании, напротив, закалили дивизию и превратили в подразделение, не знающее поражений. Но принятая дивизией роль «пожарной бригады фюрера», выполняя которую приходилось носиться с одного фронта на другой, спасая безвыходные положения, приводила к большим потерям. И к концу 1943 года в священные ряды эсэсовской дивизии номер один набирались уже солдаты из десятка европейских стран, включая даже французов, противников двухлетней давности.

Со всей Европы стекались они — наивные и испорченные, храбрые и трусоватые. Все — молодые, все — верящие лживым обещание вербовочных плакатов, развешанных по вымершим европейским городам. Для них серебряный эсэсовский значок означал лишь приключения и славу в сражениях «за единую Европу против советских недочеловеков». Теперь, когда немцев в России загнали в угол, «германская» и «великогерманская» идеология почти исчезла из учебного процесса, уступив место «европейской» концепции. В Бад-Тёльце обучались будущие офицеры СС из столь разных стран, как, например, Норвегия и Литва. Эсэсовские офицеры-датчане учили курсантов-немцев. Бельгиец Лео Дегрелль стал командиром полка СС и кавалером Рыцарского креста. Выдвигались даже предложения приглашать английских и американских военнопленных к участию в учебном процессе СС, чтобы и они проникались идеями Новой Европы.

Но нетерпеливые «волонтеры» разительно отличались от представителей предыдущего поколения. Они безоговорочно приняли всю абсурдную антисоветскую пропаганду своих учителей. Реальностей русского фронта они не знали, русские были для них ублюдочными недочеловеками, которых необходимо «ликвидировать» (излюбленный термин) без тени сомнения, как и представителей любой другой нации, мешающей достижению великой цели. Действия групп этих новобранцев совместно с представителями старшего поколения СС, чей характер огрубел за два года войны в нечеловеческих условиях русского фронта, отличались скорой и подчас бессмысленной расправой.

Военные преступления совершались эсэсовцами и до появления каких бы то ни было европейских добровольцев. Например, в 1940 году, когда сотня солдат 2-го Норфолкского полка отказалась сдаться в Ле-Паради во время отступления к Дюнкерку, эсэсовцы из полка «Мертвая голова» перебили всех, кто выжил после боя. Это массовое убийство имело некоторый резонанс в немецкой армии, и ответственного за это командира грозились отдать под трибунал.[9] Два года спустя солдаты и самого «Лейбштандарта», узнав о том, что шестеро их товарищей, взятых в плен русскими, убиты в ГПУ, на протяжении трех дней не брали пленных; один из немецких полковников подсчитал, что за этот период было убито около 10 тысяч русских.

Но с притоком европейских добровольцев в СС количество подобных случаев резко возросло. В Италии были массовые казни в Бовесе, к югу от Кунео, — в ответ на нападения партизан на немецких солдат. В деревне Орадур-сюр-Глен, на юго-востоке Франции, эсэсовцы разрушили все дома и расстреляли почти всех жителей после того, как «маки» застрелили одного из их офицеров. В Нормандии солдаты полка СС расстреляли 64 человека из числа английских и канадских пленных. Перечень подобных преступлений до отвращения велик.

Войска СС стали бичом Европы — жестокое, бессердечное сборище первоклассных солдат, сражающихся за утратившую смысл идею и давно исчезнувшую славу. И не было к концу 1944 года эсэсовского подразделения крепче закаленного в боях, более жестокого и беспощадного, чем первенствующая во всем СС — 1-я танковая дивизия «Лейбштандарт Адольф Гитлер».

5

В декабре 1944 года перед «Лейбштандартом» была поставлена самая грандиозная задача, какую дивизии когда-либо приходилось выполнять. Ей предстояло возглавить новое наступление на Западе, призванное разгромить англо-американские армии и переломить ход войны.

В задачу дивизии, вошедшей в состав 6-й танковой армии СС под командованием Зеппа Дитриха, входило прорваться за узкую линию фронта американцев на участке от Рётгена до Лосхайма, удерживаемую силами девяти дивизий. Осуществление самого прорыва возлагалось на две пехотные дивизии — 3-ю парашютно-десантную и 12-ю фольксгренадерскую дивизию. Их задачей было проделать брешь в обороне американцев в лосхаймском коридоре, через которую предстояло пройти 1-й танковой («Лейбштандарт») дивизии СС под командованием генерала Монке. Затем эсэсовские танкисты должны были быстро добраться до реки Маас и захватить мосты в районе Юи. Оттуда наступление четырех танковых дивизий СС 6-й танковой армии должно было продолжиться на Антверпен, основной порт снабжения сил союзников на континенте. Стратегические и политические цели этого дерзкого предприятия заключались в том, чтобы разделить английские и американские силы, оседлать главный путь их снабжения и поставить под угрозу способность Англии продолжать войну в Европе. Даже если последняя цель и осталась бы недостигнутой, все равно война затянулась бы, и Гитлер явно ожидал, что тогда англо-американо-советская коалиция распадется. В результате войны бы он все равно не выиграл, но мира мог бы добиться на более благоприятных условиях, чем требуемая союзниками «безоговорочная капитуляция».

Кроме того, Гитлер решительно хотел, чтобы ту великую победу, которой он ждал от наступления на Западе, одержали его войска — СС, не предавшие его, в отличие от служащих вермахта, устроивших июльский заговор. СС следовало предоставить лучшее оружие, лучшие танки, лучшее снаряжение; они должны были принести фюреру победу, а возглавить наступление должна была его именная дивизия — «Лейбштандарт Адольф Гитлер».

Командовать броском «Лейбштандарта» к Маасу предстояло Йохену Пейперу. Как только 12-я и 3-я дивизии прорвут оборону противника, Пейпер должен был броситься в образовавшуюся брешь силами боевой группы из 5 тысяч солдат на «Тиграх», «Пантерах» и «Королевских тиграх», с группой САУ и зениток на шасси танков и БТР, саперами и батальоном мотопехоты.

Маршрут наступления Пейпера шел на запад от места прорыва — через деревню Хонсфельд на Бонье. Там он должен был повернуть в направлении Линьевиля, а оттуда двигаться на город Ставло на реке Амблев — это была первая река, которую Пейперу предстояло форсировать. Из Ставло дальнейший путь лежал в стратегически важную деревню Труа-Пон, где надо было форсировать следующую реку — Сальм. Переправившись, по узким арденнским долинам группа должна достичь Вербомона, а там выйти на хорошее шоссе и дойти по нему до Мааса.

Изучая подробную карту — составленную для предыдущего, 1940 года, наступления по тому же маршруту, — Пейпер буркнул командиру своей дивизии Монке, что это путь для велосипедов, а не для танков. Маршрут, правда, имел то преимущество, что на нем было не очень много мостов, которые могли бы взорвать, но на большой протяженности дорога была чересчур узка или извилиста, а на некоторых участках — например, от Линьевиля до Ставло — и узка, и извилиста одновременно, к тому же склоны местами чертовски круты. Танкам, особенно гигантским 72-тонным «Королевским тиграм», невозможно двигаться по такой дороге быстро, а Пейпер прекрасно понимал, что именно скорость передвижения способна обеспечить успех операции, что для победы необходимо действовать, пока янки не оправились от неожиданного удара.

Чем больше Пейпер думал о предстоящем пути, тем меньше он ему нравился. Разработанный Дитрихом план броска к Маасу предусматривал день на прорыв, день на то, чтобы пробраться через Арденны, и день — на окончательный бросок до реки. Вечером третьего дня уже следовало начать подготовку к форсированию Мааса, на четвертый день — захватить плацдарм на другом берегу. Пейпер сразу указал на нереальность этих сроков, но его никто не слушал. Ему объяснили, что маршрут выбран самим фюрером и обсуждению не подлежит. Пейпер умел держать удар, поэтому больше не поднимал эту тему и углубился вместе со своими офицерами в работу над картами. Однако он лично потратил ночь на пятидесятимильный бросок в «Тигре», чтобы убедиться, способен ли танк физически в означенное время пройти это расстояние. Удостоверившись, что это так, Пейпер перешел к другим делам.

На совещании 14 декабря с участием корпусного командира Германа Присса, который два месяца успешно оборонял Мец от генерала Паттона, и Монке, командира дивизии, оба этих командующих дружно уверяли Пейпера, что тот не должен беспокоиться о своих флангах. Его цель — Маас, и задерживаться для подавления какого бы то ни было местного сопротивления — не его задача. Полностью понимая свою миссию, воспитанный на гудериановской доктрине мобильной войны Пейпер был вполне готов оставить проблемы с местным сопротивлением или угрозой с флангов следующей за ним пехоте.

Однако на следующий день после совещания он услышал, что два состава с горючим для корпуса так и не прибыли. Это означало, что топлива не хватит и, несмотря на приказы двигаться на запад как можно быстрее и нигде не останавливаться, все же придется задержаться, чтобы где-нибудь горючее найти. Иначе как добраться до Мааса? Разведка, которой в изобилии поставляли информацию как шпионы, так и сочувствующие жители с той стороны фронта, сообщала о возможности наличия у американцев складов горючего в Бюллингене, Ставло и Спа. Соответственно, эти три населенных пункта, расположенные чуть севернее оси наступления, приобретали для Пейпера особое значение. Но эти соображения он пока держал при себе.

Чем ближе подходил намеченный срок операции, тем больше появлялось у Пейпера сомнений в успехе. Перед его глазами все чаще возникала карта, на которой синими стрелочками были отмечены американские части, расположенные в Арденнах. Каким образом он должен был пробиваться сквозь них силами одной боевой группы? Вспоминался разрушенный Дюрен, куда его полк на несколько дней посылали помочь в расчистке города после бомбардировки союзниками очевидно невоенных объектов. Тела убитых приходилось чуть ли не соскребать со стен, и Пейпер готов был «кастрировать совершивших это свиней розочкой от бутылки». Его решимость во что бы то ни стало довести операцию до успешного завершения от этого только возросла. Кремер тоже, должно быть, разделял сомнения Пейпера в успехе операции, потому что незадолго до ее начала позвонил Пейперу и сказал:

— Мне плевать, что и как вы будете делать. Только дойдите до Мааса — даже если у вас останется к тому времени только один танк. Хоть одним танком доберитесь до Мааса — это все, что я прошу.

Пейпер сделал из этого только один вывод — Кремер сам не верит в то, что удастся добраться до Антверпена, и стремится лишь успокоить фюрера, что его указания выполнены и танки дошли до Мааса — что само по себе было бы достижением.

15 декабря пришли плохие новости по поводу отсутствия ожидаемых составов с горючим. Для Пейпера это было ударом. Но первый день великого наступления оказался еще хуже: казалось, все не так. Пехота с обоих флангов не сумела вовремя достичь своих целей. 3-я парашютно-десантная дивизия, хорошо зарекомендовавшая себя во Франции и оснащенная лучше любой другой пехотной дивизии в 6-й армии, оказалась укомплектованной плохими офицерами и зелеными солдатами. И вот на дороге в лосхаймский коридор в грязи и снегу стояло множество бронированных машин, забивших всю дорогу в ожидании сигнала к наступлению. В полдень пришло срочное сообщение из штаба корпуса: «Повернуть на запад, в Ланцерат. Наступление 3-й парашютной дивизии захлебнулось. Прибыть туда и обеспечить продолжение наступления».

Пейпера не было необходимости торопить — первые танки вскоре уже двигались в указанном направлении. На дороге постоянно попадались машины, принадлежащие наступающим пехотным дивизиям. По обе стороны дороги тянулись печальные колонны раненых, которые пешком двигались в тыл, к медпунктам. Внезапно впереди на дороге показалась колонна артиллерии на конной тяге. Пейпер, ни секунды не колеблясь, промчался прямо сквозь них, оставляя за собой бросившихся врассыпную лошадей и зависшие над кюветом повозки.

Наконец эсэсовцы приблизились к арене боевых действий. Над темной стеной соснового леса полыхали желтые вспышки, от которых во все стороны расходились клубы дыма. По обеим сторонам дороги валялось брошенное имущество, и американское, и немецкое. В сыром поле справа от дороги догорал американский полугусеничный вездеход.

Внезапно колонна остановилась. Пейпер выпрыгнул из своего джипа, в котором ехал вслед за головными танками, чтобы выяснить, в чем дело. Посреди дороги под странным углом стояла «Пантера», одна из ее гусениц была разорвана, а водитель танка сидел на броне, обхватив руками окровавленную голову.

— Мины, господин полковник! — доложил командир.

Пейпер кивнул — он понял. Десантники не разминировали дорогу, и немцы нарвались на одну из собственных мин! Саперы находились в самом хвосте колонны — на то, чтобы им добраться сюда со своими металлоискателями, потребовалось бы не меньше часа. Пейпер на секунду задумался, затем приказал:

— Ехать вперед прямо по минам! — и вернулся в свой джип, не успел командир и слова сказать.

Колонна рванулась дальше, периодически отмечая свое продвижение взрывами, когда очередной танк или полугусеничный вездеход наезжал на мину. Этот маленький участок пути стоил Пейперу шести бронемашин, но группа неудержимо продвигалась на запад.

К полуночи они подъехали к Ланцерату, и колонна стала замедлять ход. На единственной улочке поселка валялись обломки — следы сегодняшних боев, на которые машины то и дело натыкались в темноте. Пейпер все больше злился. Где эти чертовы десантники? Ни часовых, ни патрулей — вообще никого!

Один из солдат обратился к нему:

— Их командный пункт здесь, господин полковник!

Джип остановился возле кафе с затемненными окнами, ставшего командным пунктом 9-го парашютно-десантного полка. Пейпер с трудом выбрался из машины и встал на грязную мостовую.

Он устал, но в голове его крутились слова Кремера: «Хоть одним танком доберитесь до Мааса».

Пейпер открыл дверь и вошел в кафе.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Воскресенье, 16 декабря 1944 года

Торопитесь, Пейпер, и не сдерживайте себя.

Генерал Кремер, начальник штаба 6-й танковой армии СС

1

Пейпер оглядел еле освещенный зал и остановил взгляд на полковнике — командире десантников. Он выглядел как типичный «этапенхенгст» — «тыловой жеребец», а его солдаты — как будто собирались спать, а не воевать. Пейпер был в ярости. По вине 3-й парашютной дивизии, частью которой было и подразделение полковника, график наступления был сорван. Если бы они прорвали оборону союзников согласно плану, сейчас Пейпер мог бы быть уже на Маасе, а не в этом захолустном бельгийском кафе.

Не считаясь с тем, что по рангу командир десантников занимал более высокое положение, Пейпер начал требовать от него ответов, как от рядового. Каково положение на фронте? Есть ли еще янки в лесах за Ланцератом? Почему полк так медленно продвигается?

Полковник рассыпался в извинениях. Здесь повсюду полно американцев… Деревня тщательно укреплена, повсюду минные поля и вражеские доты… да и танки было слышно… в таких условиях десантники просто не могли успешно действовать без помощи бронетехники.

— Вы лично осуществляли разведку американских позиций в лесах? — настаивал Пейпер.

Полковник замялся. Нет, не лично. Пейпер прекрасно знал из собственного опыта, что молодые солдаты, которых посылают на разведку вражеских позиций, дружно признают позиции «тщательно укрепленными», не подойдя к ним и на километр. Не спрашивая на то разрешения, Пейпер взял полевой телефон и связался с командиром батальона, окопавшегося напротив Ланцерата. Тот признался, что данные о состоянии американских обронительных укреплений получил от одного из своих капитанов. Вызвали капитана — тот тоже лично не приближался к позициям американцев, а информацию получил от одного из своих подчиненных. Пейпер в ярости бросил трубку и приказал перепуганному полковнику выделить передовой батальон, чтобы тут же бросить его в бой на броне танков. Выставив вперед два трофейных «Шермана» в надежде ввести янки в заблуждение, Пейпер собирается лично выехать вслед за ними с отрядом десантников и смешанной группой «Тигров», «Пантер» и полугусеничных вездеходов, в которых будет сидеть его собственная мотопехота, на которую можно возложить задачи стрелков, если десантники, как, скорее всего, и случится, не справятся. Атаку Пейпер начнет с удара по станции Бухгольц в 4:00. «Полковник все понял?»

Да, полковник понял все. Сонное маленькое кафе мгновенно вскипело. Все бросились готовиться к наступлению.

В 4 утра по деревушке Хонсфельд под Бухгольцем медленно, бампер к бамперу, катились американские танки. Это были машины, уцелевшие во вчерашних боях, а теперь — отчаянно пытающиеся спастись. Джипы, артиллерийские установки, грузовики, полевые кухни, полугусеничные вездеходы, набитые изможденными кавалеристами и перепуганными поварами, — все они двигались в первом эшелоне «большого бегства», как назвали это отступление американские солдаты.

За последним из танков посреди дороги появился солдат в непонятно чьей форме. В руке у него был затемненный фонарь. Два раза махнув фонарем — очевидно, это был сигнал, — он пристально посмотрел в темноту, в сторону, противоположную движению танков. Из тьмы показались два темных силуэта, чуть заметные на фоне ночного неба по отблескам на стволах повернутых назад орудий. Человек с фонарем повернулся и медленно и осторожно пошел в деревню, держась метрах в ста за последним из американских танков. За ним катились «Шерманы», в которых наводчики приникли к прицелам, а командиры — сидели в своих башнях, готовые в любой момент захлопнуть люки и начать бой. А за «Шерманами» в фольксвагеновском джипе сидел Пейпер, злясь, что потратил столько времени на планирование захвата станции Бухгольц, а она оказалась абсолютно незащищенной. Теперь он хотел взять Хонсфельд хитростью. Через три-четыре часа рассветет, и у Пейпера не было времени, чтобы тратить его на все эти бестолковые деревушки.

В самом Хонсфельде в это время пытался заснуть на жестком стуле лейтенант Роберт Реппа из подразделения «Черная лошадь», чьи солдаты только вчера смеялись над солдатами Баннистера, бежавшими из Кревинкеля. С улицы доносился непрестанный лязг и шум моторов отступающих колонн. Лейтенант не сразу заметил неладное. Звук стал определенно другим! Вскочив, он выпалил старшему сержанту Уильяму Лавлоку:

— Наши машины шумят не так!

Он бросился к двери и распахнул ее. Мимо тянулась длинная вереница техники, как и всю ночь до того. Но — другой техники. Лейтенанту бросился в глаза полугусеничный вездеход, совершенно не похожий на принятый на вооружение в американской армии «Уайт», затем — огромный танк, в два раза больше «Шермана».

— Господи, — прошептал он, захлопнув дверь, — да это же немцы! — Реппа повернулся к старшему сержанту: — Почему Крил не предупредил нас?

Крилом звали солдата, которому поручили охранять дорогу к югу от города. В этот момент в дом вошел и сам Крил.

— Я сидел в бронеавтомобиле, — начал рассказывать он. — Мимо прошел парень, сигналивший фонарем, а за ним ехал огромный танк, я таких еще никогда не видел; на нем была свастика.

— Какого же черта ты не стрелял?

— Я решил, что правильнее будет всех известить, вот я и здесь.

Реппа не стал тратить времени на спор. Он понял, что, если не выбраться отсюда сейчас же, они окажутся в ловушке.

— Поднимайте солдат, — приказал он, — мы уходим. Сейчас темно, мы можем просто встроиться в их колонну. А на перекрестке — уйдем направо.

Но Реппе не повезло. Только он собрался выходить, как перед домом остановился танк с десантниками. Они окружили дом с оружием на изготовку. Один из них закричал по-английски: «Выходите!»

Реппа посмотрел на своих солдат, взглянул на лестницу на второй этаж, где лежали раненые.

— Не сможем, — прошептал он. — Черт, нельзя.

И медленно подошел к двери, открыл ее и вышел наружу с поднятыми руками и криком «Камарад!»[10]

Мало кто из американцев оказал в то утро в Хонсфельде сопротивление. Местами солдаты пытались вырваться из деревни в одиночку, но со всех сторон их ждали эсэсовцы и десантники, и попытки эти были большей частью обречены. Противотанковую группу, которая по идее должна была защищать город, быстро одолели десантники, а тыловые служащие — повара, шоферы, клерки — разбегались во все стороны. Все дороги из города намертво забили брошенными орудиями и машинами. Снаряжение — противогазы, каски, кители, винтовки — все было брошено, умами владела единственная мысль: «Спасайся, кто может!»

За шесть тысяч километров от происходящих событий, в Нью-Йорке, читатели утренних воскресных газет к тому времени, как Йохен Пейпер занял Хонсфельд, еще мало что знали о новом немецком наступлении в бельгийских Арденнах. В «Нью-Йорк таймс» новость о наступлении была опубликована только на 19-й странице. Но даже те, кто до этой страницы дошел, вряд бы обратили внимание на сообщение с не особенно сенсационным заголовком «Немцы двинулись на 1-ю армию» и подзаголовком «Дорого даются противнику тщетные попытки задержать наступление Ходжеса».

В штабе генерала Эйзенхауэра царили столь же спокойные настроения, хотя штаб этот находился в Версале, на тысячи километров ближе к месту действия. Начальник разведки Эйзенхауэра генерал Стронг прервал совещание по вопросам замены личного состава в войсках для того, чтобы сообщить Брэдли и Эйзенхауэру о наступлении и о том, что этой ночью разведка насчитала в районе прорыва около семнадцати немецких дивизий, но сам же английский генерал заявил, что «не видит причин для особого беспокойства, и тем более — для паники, и что Брэдли (на чью группу армии было совершено нападение), как и другие офицеры Верховного штаба, убежден, что немецкое наступление вскоре захлебнется из-за нехватки ресурсов».

Эйзенхауэр был настроен не столь оптимистично. Он напомнил офицерам своего штаба об успешном наступлении немцев через Кассеринский перевал в Северной Африке, случившемся сразу же после его повышения. В результате американцы были отброшены далеко назад. И вот Эйзенхауэр снова получил повышение, став пятизвездочным генералом, и немцы снова пускаются в контрнаступление против него. Вообще-то и он склонялся к тому, чтобы последовать совету Брэдли и не раздувать проблему, но Кассерин еще не стерся из памяти главнокомандующего. Поэтому Эйзенхауэр принял решение послать генералу Миддлтону, на чей VIII корпус явно пришелся самый сильный удар, все подкрепления, какие только возможно. В любом случае Эйзенхауэр хотел подстраховаться. Было приказано привести в боевую готовность две воздушно-десантные дивизии — 82-ю и 101-ю, которые восстанавливались после тяжелых потерь, понесенных в Голландии. Несмотря на то что потери дивизий ни в технике, ни в людях до сих пор не были восполнены, а часть личного состава находилась в увольнении в Лондоне или Париже, обе они получили приказ перебазироваться в Бельгию.

Командир 1-й армии США генерал Ходжес тоже оставался спокоен, сидя в своем штабе — гостинице в Спа. Известия о наступлении достигли его с запозданием, а когда все же достигли, он решил, что это ложная атака, призванная отвлечь его от броска на Рур, который севернее осуществлял V корпус генерала Джероу.

Сам генерал Джероу, дотошный пехотинец, командующий V корпусом, год учившийся вместе с Эйзенхауэром в командно-штабной школе перед войной, понял всю значимость наступления 16-го числа раньше своего начальника. Он попросил у Ходжеса разрешения защищать фронт своего корпуса любыми средствами, которые сочтет необходимыми.

Утром 17-го числа, незадолго до рассвета, он получил желанное разрешение и тут же приказал потрепанной 99-й дивизии отходить на более благоприятные оборонительные позиции — к хребту Эльзенборн километрах в десяти от арены боевых действий. Одновременно с этим генерал отменил наступление 2-й дивизии на Рур и взялся за переброску ее вместе с 1-й пехотной дивизией туда же, на линию хребта Эльзенборн, в поддержку необстрелянной 99-й дивизии. По его мнению, помощь ветеранов позволила бы 99-й удерживать линию обороны против любых сил наступающих немцев.

Отвод войск на линию хребта Эльзенборн, самый северный край американского фронта, позднее известный как выступ, в итоге оказался одним из самых важных маневров всей битвы, но в тот момент этого пока еще никто не понимал. Именно это перемещение привело в конце концов к разгрому боевой группы Пейпера; однако в то утро он увидел в происходящем лишь исчезновение угрозы для своего северного фланга и возможность свободно продвигаться дальше, практически не встречая сопротивления.

К рассвету Пейпер оказался перед лицом необходимости нарушить приказ фюрера, предписывавший ему не сворачивать с пути. Система снабжения оказалась неработоспособной, и у наступающих стало заканчиваться горючее. На исходе ночи разведка донесла Пейперу,[11] что в Бюллингене неопределенно имеется склад горючего союзников, но Бюллинген находился на маршруте, отведенном 12-й бронетанковой дивизии СС, и полковнику было хорошо известно, что за самовольное отклонение от маршрута любой может поплатиться жизнью.

Но это был не «любой» — это был Пейпер! Он и прежде нарушал приказы, и сделать это лишний раз для него не составляло труда. К тому же особого уважения к влиятельным лицам он не испытывал, будь то начальство партийное, армейское или эсэсовское. Чтобы продвигаться дальше к Маасу, ему необходимо было горючее, и именно сейчас. Так что Пейпер приказал свернуть на маршрут С и вскоре был уже в Бюллингене, одолел небольшой американский гарнизон, состоявший из саперов, уничтожил на земле двенадцать вражеских самолетов-разведчиков и получил в качестве трофея сто девяносто тысяч литров топлива, которые тут же заставил взятых в плен американцев закачивать в танки, нервно поглядывая при этом на восток, откуда в любой момент могли показаться танки 12-й дивизии СС. Впрочем, он зря волновался — 12-я дивизия увязла в боях с остатками 99-й пехотной в приграничной деревушке Лосхаймерграбен.

К полудню Пейпер вернулся на свой маршрут, лежавший далеко к западу от Бюллингена. За ним на расстоянии полутора часов езды следовали основные силы его группы. Сам же полковник, как всегда, находился в самом передовом отряде, сидя в своем джипе «фольксваген», который вел рядовой Цвигарт, рядом с командиром мотопехоты майором Дифенталем. Вот они подъехали к перекрестку, на котором стояла Бонье — деревушка из шести домов. Дорога из Бюллингена вела прямо, вниз по крутому склону, и километра через три приводила в небольшой городок Мальмеди; другая же дорога уходила резко влево, на Линьевиль, а оттуда — на Сен-Вит, один их важнейших транспортных узлов в Арденнах.

Сам Сен-Вит, который скоро станет ключевым пунктом предстоящей битвы, был Пейперу не нужен. В его задачи входило проехать восемь километров по дороге на Сен-Вит, до деревни Линьевиль, а там — повернуть и начать крутой подъем по проселочной дороге до городка Ставло, затем — по мосту пересечь реку Амблев, первую водную преграду по пути к Маасу.

Пока Пейпер обдумывал ситуацию, колонна вдруг остановилась. Цвигарт по приказу полковника объехал передовой танк и направил машину вперед, к месту происшествия. Оказалось, что передовой отряд пехоты поймал хорошую добычу. По дороге спокойно ехал американский подполковник, не подозревая о наличии в окрестностях немцев. Теперь он стоял на дороге с поднятыми руками.

Пейпер выпрыгнул из автомобиля и тут же начал задавать не успевшему опомниться пленному вопросы — по-английски. Главное, что хотел выяснить полковник: кого ждал американец на перекрестке в Бонье.

В это время, скрытый от Пейпера за поворотом, вниз по склону из Бонье в направлении Мальмеди неторопливо двигался еще один американский джип. В нем сидел представитель военной полиции — он только что проводил колонну 7-й бронетанковой дивизии США на защиту транспортного узла в Сен-Вите и теперь возвращался обратно. До отправления следующей колонны оставался еще целый час.

Перекресток был пуст. В домиках по правую сторону дороги крестьяне и их «гости» — беженцы (в основном немцы с границ или из Рейнской области) садились за свою скудную трапезу. Мадам Бодарве стояла у себя в кафе «Бодарве» на кухне у раковины и болтала со своим соседом Анри Ле Жоли. Без нескольких минут час они услышали шум двигателей техники, медленно поднимавшейся по дороге из Мальмеди. Ле Жоли выглянул из окна кухни и коротко бросил мадам Бодарве: «Янки». Та рассеянно кивнула. Оба наблюдали за тем, как американская колонна приближалась к вершине холма. Это была батарея В 285-го батальона полевой артиллерии, направлявшаяся из Хюргтенского леса в город Виельсальм. Подразделение было необстрелянное, еще не приписанное ни к одной дивизии; впрочем, вскоре ему предстояло обрести славу ценой собственной смерти. Каким-то непонятным теперь уже образом этот батальон затесался между колонн 7-й бронетанковой дивизии и пытался найти дорогу к боевым действиям, которые, по поступившей информации, начались на так называемом «призрачном фронте».

На перекрестке один из передовых джипов остановился, и солдат, показавшийся Ле Жоли офицером, вошел в кафе в сопровождении двух своих товарищей.

— Виельсальм? — спросил он, указывая на дорогу.

Мадам Бодарве кивнула.

— Avez-vous vu les Allemands?[12] — обратился вошедший к Ле Жоли.

Крестьянин сделал вид, что не понимает по-французски, хотя до того, как вошли американцы, они с мадам Бодарве разговаривали именно на валлонском диалекте французского. Ле Жоли был немец по национальности. Он, как и его отец, родился в Германии, еще до того, как по условиям Версальского мира эта территория отошла к Бельгии. Ле Жоли и не пытался скрыть своих надежд на то, что войну выиграет Германия. Поэтому он только сердито покачал головой. Американцы пожали плечами и собрались обратно на улицу.

В этот момент с восточной стороны показался первый полугусеничный вездеход группы Пейпера. Сразу же раздались выстрелы. Американский грузовик вспыхнул. Колонна остановилась. Какой-то джип несся вперед без водителя, который выпал в кювет. Американцы разбегались во все стороны, а Ле Жоли пытался успокоить мадам Бодарве.

— Может, спустимся в погреб? — спрашивала она.

— Нет, если куда-то прятаться, то только в сарай, — качал головой Ле Жоли. — Если дом сгорит, из погреба нам не выбраться.

Но и до сарая добраться они не успели. Стрельба прекратилась так же внезапно, как началась. На улице американцы выбирались из придорожных канав, бросали оружие и поднимали руки над головой. Кухня же наполнилась восемнадцатилетними немецкими солдатами в вымазанных грязью камуфляжных комбинезонах.

Тут подъехал и сам Пейпер с криком «Прекратить огонь!». От пленного американского подполковника он узнал, что в Линьевиле в отеле «Дю Мулин» расположился генерал-янки. Его нельзя было спугнуть.

Прекратив стрельбу, молодые эсэсовцы занялись окружением пленных, которые выбирались на дорогу, болтая и переругиваясь, как будто в их судьбе только что не произошло ничего страшного.

Пейпер бросил несколько приказов, сел обратно в джип и выехал в направлении Линьевиля вслед за головными «Тиграми». За ним отправились и солдаты, вновь рассевшись по машинам.

И вот перекресток снова пуст — если не считать пленных американцев и горстки молодых солдат с двумя танками, оставленных для охраны пленных. Любопытство вывело обоих бельгийцев из мрачного кафе, чтобы поглазеть на янки; вслед за ними вышел и пятнадцатилетний мальчишка — беженец с границы по имени Пауль Пфайффер.

Немцы находились в злобном и мстительном настроении. В Бюллингене они тоже взяли с сотню пленных, часть из которых заперли в подвале — так трое из них бежали, зарезав охранника карманным ножом. Теперь молодые эсэсовцы жаждали мести. Анри Ле Жоли, как ни рад он был возвращению немцев, на которое всегда надеялся, сразу почувствовал это и волновался, как бы чего не случилось.

Генерал Тимберлейк, командующий 49-й бригадой ПВО, на которую была возложена обязанность охранять город Льеж, находящийся в тылу, в тридцати километрах от линии фронта, только что закончил трапезу в отеле «Дю Мулин» в Линьевиле. Было два часа дня.

Но вот жители деревни чувствовали себя не столь уверенно, как генерал Тимберлейк и офицеры его штаба. Все утро через деревню по направлению к Виельсальму шли отбившиеся от своих частей солдаты — кто с оружием, кто без него, но все выглядели пристыженными и крайне стремящимися поскорее оказаться в тылу.

Незадолго до того в деревне остановилась колонна 7-й бронетанковой дивизии, что на некоторое время успокоило жителей, но потом она ушла дальше, и на защите деревни снова остались лишь зенитчики генерала Тимберлейка и горстка снабженцев 9-й бронетанковой дивизии, которые приехали на грузовиках вчера поздно вечером и встали на постой по приказу своего командира капитана Сеймура Грина. На все вопросы о том, что происходит, он лишь пожимал плечами и говорил, что все, что он знает, — это приказ остановиться в Линьевиле и дождаться появления двух остальных колонн снабжения.

Время текло медленно. Стрельба с востока слышалась все громче. Жителям деревни в целом нечего было бояться возвращения немцев, но все равно некоторые паковали свой нехитрый скарб в холщовые сумки и отправлялись вверх по дороге в Ставло. Большинство же не трогались с места. Месье Юбер Лемер, деревенский казначей, продолжал работать у себя в кабинете. Мадемуазель Лоше пошла в сарай доить коров. Герр Рупп, владелец крупнейшей в деревне гостиницы, тоже не собирался убегать, несмотря на то что был, вопреки своему немецкому имени и тому факту, что родился 69 лет назад, ярым бельгийским патриотом. Однако он нервно посматривал в окно, беспокоясь за дочь и жену, да и за свой отель.

Ровно в 2 часа звуки выстрелов стали гораздо громче. Стреляли теперь совсем рядом. В окно Рупп видел «Шерман», которому экстренно чинили разорванную гусеницу, пока он активно отстреливался вверх, в направлении Бонье. Из-за отеля в перестрелку вступила зенитная батарея генерала Тимберлейка. Дом стал сотрясаться от звуков стрельбы, и Рупп инстинктивно пригибал голову.

Дребезжа на ухабах, с горы съехал бульдозер.

— Там танки! Немецкие! Много! — прокричал водитель капитану Грину, который выскочил из отеля на звуки стрельбы. — В меня стреляли немецкие танки!

Капитан отреагировал тут же.

— Приготовиться к выходу! — приказал он своему старшему сержанту,[13] вскочил в джип и скомандовал водителю ехать в гору, в направлении немцев. Медленно, на второй передаче, они скрылись за холмом.

Отель охватила паника. Офицеры штаба генерала Тимберлейка не задерживались даже для того, чтобы собрать личные вещи. Хватая оружие и каски, они прыгали по машинам и уносились в сторону Виельсальма. Через несколько минут появился и сам генерал Тимберлейк, с ним — три офицера и женщина с ребенком, и тоже в спешке уехали. Отель опустел, остались только грязная посуда на столе в столовой, карты на стенах с обозначениями подразделений Тимберлейка да форма генерала в шкафу в спальне.

Отель «Дю Мулин» ждал новых постояльцев.

2

Капитан Грин крепко сжал карабин и приказал водителю остановиться наверху, перед резким поворотом горной дороги. Было понятно, что шоферу не по душе задача, и дальше Грин собрался идти один.

— Я пройдусь вперед, посмотрю, что там творится. Если что — возвращайся, — приказал капитан благодарно вздохнувшему водителю, медленно повернул за угол и сразу же увидел, менее чем в пятидесяти метрах, разведывательный автомобиль с большим черным крестом на боку. За ним двигалась колонна полугусеничных транспортеров, набитых тяжеловооруженными пехотинцами. Грин замер как вкопанный, не в силах пошевелиться. Он не шелохнулся, даже когда немцы заметили его. Наконец, капитан выронил карабин и поднял руки вверх. Офицер с пистолетом в руке жестом приказал ему отойти на обочину.

И колонна продолжила движение. Некоторые солдаты из бронетранспортеров, проезжая мимо Грина, пугали его, наставляя автоматы и смеясь над выражением страха, которое появлялось на лице молодого американского капитана.

Повернув, танки быстро скатывались вниз, стреляя на ходу. Немецкий бронетранспортер подбили, он остановился и через секунду вспыхнул. Из него посыпалась мотопехота в горящем камуфляже. Один из «Тигров» остановился и стал целиться в «Шерман». Стрелок американского танка отчаянно осыпал приближающуюся колонну снарядами и успел подбить еще один бронетранспортер; умудренные предыдущим опытом пехотинцы тут же попрыгали с металлических бортов и бросились под прикрытие. Но вот уже «Тигр» подошел к «Шерману» на расстояние выстрела. С первого раза попасть не удалось, со второго раздался гулкий звук лопнувшего металла, «Шерман» зашатался и больше уже не стрелял. Немецкая колонна продолжала движение и проехала за отель «Дю Мулин», стреляя по последним из грузовиков Грина, которые стремительно удирали вверх по холму от более медленных танков.

Американских пленных оказалось двадцать два человека, среди них раненые. Всех их грубо затолкали в холл отеля. Немцы заполонили всю гостиницу — шумные, торжествующие, с автоматами наперевес, они смеялись, показывая друг другу брошенные в шкафах форменные костюмы американских офицеров.

Тем временем сержант Пауль Охманн из штабной роты Пейпера шагал по грязной деревенской улице вместе с двумя своими солдатами в поисках места для размещения восьми американских пленных. Те шли впереди, заложив руки за голову, со стыдом поражения на лицах. Это были сержант Абрахам Линкольн и семь других солдат из 843-го танкового дивизиона, которых Охманн выгнал из отеля под дулом автомата. Ни один из деревенских домиков сержанта не устраивал. Внезапно он остановился перед зданием пекарни. Американцы тоже остановились, глядя на своих охранников. Позади них, на холме, поднимались клубы густого черного дыма от подбитых немецких машин. Стрельба затихла, если не считать орудийных выстрелов где-то за деревней. Мадемуазель Лоше, пересидевшая перестрелку, спрятавшись среди коров в сарае, теперь с любопытством рассматривала улицу через щель между досками. Вдруг глаза ее округлились от страха, а рот раскрылся от ужаса: грузный немецкий сержант поднял пистолет и направил на первого из пленных. Раздался выстрел, и американец упал. Второй пленный закрыл лицо руками, как будто это могло защитить его от свинца. Пистолет стрелял снова и снова; через несколько секунд все было кончено. Рядовые Картер, Саливан, Питтс, Пенни, техники Каспер Джонсон и Джон Борсина, сержант Джозеф Коллинз упали на мостовую вслед за сержантом Линкольном.

Петер Рупп, который все видел, забыл и про жену, и про дочь, и про свой отель — плод тридцатилетнего труда. Он бросил свой наблюдательный пункт возле окна и бросился на Охманна, как только тот вошел в отель:

— Убийца! Я видел, как ты совал пистолет им в рот!

Немецкий сержант, имевший среди товарищей репутацию человека сдержанного, даже не стал спорить — если верить послевоенным свидетельствам господина Руппа, сержант просто ударил его в челюсть, и хозяин гостиницы отлетел назад, сплевывая зубы и кровь.

Прошло, наверное, с четверть часа, когда Юбер Лемер выбрался из подвала, где прятался всю перестрелку. Его глазам предстали восемь тел, сваленных в канаву. В это время с горы скатился немецкий танк и тоже остановился перед трупами.

— Что случилось? — обратился к Юберу, который прекрасно говорил по-немецки, командир танка. Не успел Юбер ничего сказать, как один из членов экипажа сам ответил своему командиру:

— Да и так понятно, разве нет?

— В общем, да, — согласился командир и вновь обратился к Лемеру: — Эй, ты! Закопай их немедленно!

Лемер кивнул, и командир танка приказал двигаться дальше, не в силах при этом оторвать взгляд от трупов.[14]

Пейпер решил немного отдохнуть в отеле. Событий за день действительно было предостаточно. Триуфмальное взятие Бюллингена, когда американцы ударились в панику при виде его машин, породило в нем надежду на то, что операция все же может оказаться успешной — если американцы и дальше окажутся неспособными на какое бы то ни было сопротивление. Но потери и нехватка подкрепления, особенно пехоты поддержки, уже начали чувствоваться. Всего час назад Пейпер потерял одного из лучших своих командиров — Арндт Фишер превратился в живой факел, пытаясь выбраться из горящей «Пантеры». Все произошло на глазах у Пейпера, и увиденное так разъярило его, что он схватил фаустпатрон и бросился на вражеский танк, но этот одинокий «Шерман» подбили раньше, чем Пейпер успел до него добраться. Фишер выжил, но Пейпер не мог позволить себе и дальше терять своих лучших людей. Авангард его группы скоро достигнет реки Амблев, и командиру следует быть там, чтобы убедиться, что все идет по плану. Полковник поднялся на ноги и вышел из отеля.

Жена Петера, фрау Бальбина Рупп, была набожная и работящая швейцарка. Когда много лет назад она вошла хозяйкой в отель, в кассе было двадцать пфеннигов, а в сейфе — долговых обязательств на шестьдесят четыре тысячи марок. Ее это не обескуражило, и под ее управлением отель постепенно дошел до трехзвездочной категории и приобрел репутацию гостиницы с самой лучшей винной картой во всей Бельгии. Мадам Рупп была женщиной упорной, которую нелегко запугать и сбить с толку. Но в тот мрачный декабрьский день она действительно испугалась, хоть и не подавала виду. На улице лежали восемь трупов, и ее мужу грозила та же участь. Как только Пейпер ушел, она бросилась в отель, втолкнула мужа в подвал и закрыла за ним дверь. Только она успела это сделать, как вошел офицер в поисках Петера. Впоследствии Бальбина Рупп ходила к священнику каяться в том, что солгала, но в тот момент она не колебалась.

— У моего мужа не все в порядке. — И она многозначительно постучала пальцем по лбу. — Мы никому не говорили об этом, чтобы не повредить репутации нашего отеля. Не принимайте его всерьез.

Офицер ухмыльнулся, козырнул и ушел. Теперь на какое-то время Петер был в безопасности. Но Бальбина Рупп еще не закончила своих дел — теперь предметом ее заботы стали пленные. Она не могла позволить себе отдыхать, пока не позаботится об их безопасности. Она должна поговорить с командиром немцев. Это оказалось на удивление легко. Через несколько минут она уже разговаривала с ответственным офицером.[15] Офицер внимательно и не перебивая выслушал ее со стаканом шампанского в руке, а женщина уверяла его, что является представительницей швейцарского Красного Креста (в этой лжи ей тоже пришлось потом каяться перед священником) и что ей приказано «заботиться обо всех пленных и следить, чтобы их кормили».

Немец согласился.

— Но и о наших раненых вы тоже должны позаботиться! — назидательно добавил он.

Она поспешила согласиться и, окрыленная успехом, отправилась на поиски еды для американцев.

Тем временем Петер Рупп пришел в себя. Он позвал дочь.

— Мари, — шепнул он ей, — дай-ка охраннику коньяка получше, чтобы я мог зайти и поговорить с пленными.

Дочь сделала то, что просил отец, и Рупп проскользнул в комнату к пленным, держа в каждой руке по бутылке бренди.

— Секундочку, — подозрительно спросил капитан Грин, — вы бельгиец или немец?

— Бельгиец, — ответил Рупп.

Пока американцы по очереди прикладывались к бутылке, Рупп поделился с Грином своими опасениями за безопасность пленных после увиденного на улице. Петер пообещал американцу сделать все возможное для того, чтобы подобное не повторилось, ушел в холл, где уселся среди принесенных Мари из погреба бутылок вина и коньяка, и весь остаток вечера раздавал по бутылке каждому немецкому солдату.

Тех не приходилось упрашивать — не утруждая себя поиском стаканов, они опустошали бутылки одну за другой.

В темном холле обстановка становилась все более теплой и веселой. Стальные эсэсовцы сбрасывали напряжение и оказывались дружелюбными, порой даже немного сентиментальными парнями. Наконец многие начали просто засыпать прямо на полу возле стен, к которым пытались прислониться, чтобы удержаться на ногах.

Рупп с женой таким образом предотвратили трагедию. Пленные американцы представляли собой обузу для немцев, точно так же, как те восемь человек, которых застрелил Охманн, потому что это был самый простой для него способ решить проблему. Несколько часов назад эсэсовцы вполне могли расстрелять и остальных. Теперь желания убивать ни у кого не осталось — молодые немцы, которых Пейпер оставил на охрану, были для этого слишком усталыми и слишком пьяными. В отеле «Дю Мулин» воцарилась тишина. На улице застывали тела восьмерых застреленных американцев.

3

Но если в отеле «Дю Мулин» все остались живы благодаря усилиям месье и мадам Рупп, то на пустынном перекрестке в Бонье не оказалось подобных храбрых бельгийцев, которые предотвратили бы разыгравшуюся там трагедию.

Примерно в то же время, когда капитан Сеймур Грин наткнулся на авангард Пейпера, основные силы боевой группы начали подходить к Бонье со стороны Бюллингена на глазах у троих зевак из кафе «Бодарве» и у американских пленных, сбившихся в кучу на поле метрах в пятидесяти от дороги. Немцам с трудом удалось заставить свои чудовищные шестидесятитонные «Тигры» совершить крутой поворот в направлении Линьевиля. Один из немецких солдат весело крикнул пленным, стоя на башне «Пантеры»:

— Ну что, парни, путь далек до Tunnepepu?[16]

Позже установили, что это был сам Пейпер. Впоследствии он сильно пожалел об этом эпизоде, поскольку именно этим обратил на себя внимание, что позволило в ходе послевоенного судебного процесса идентифицировать его как одного из «убийц в Мальмеди».

Ни один из военнопленных ничего не ответил. Немец пожал плечами и пинком в плечо приказал водителю трогаться. Затем возле пленных остановилась самоходка, направив прямо на них ужасную 88-миллиметровую пушку. Молодой второй лейтенант[17] Вирджил Лэри, стоявший в переднем ряду, тяжело сглотнул, когда орудие опустилось в их сторону. Ему показалось, что дуло смотрит прямо на него. Немец собирался стрелять?

Выяснить это не удалось — остановившись, самоходка перегородила дорогу на Линьевиль, что тут же вызвало гнев офицеров. Машина лязгнула гусеницами, повернулась и проследовала на юг. Потом появился обескураженный американский подполковник за рулем собственного джипа, под охраной двух ухмыляющихся юнцов-эсэсовцев. Всего на поле собралось около 150 человек, включая большое количество военных медиков с красными крестами на рукавах.

Прошло еще несколько минут. На юг проходили машина за машиной, поднимая фонтан грязи на повороте. Вдруг перед пленными без какой-либо причины остановились две бронемашины. В первой, находившейся под командованием сержанта Ганса Зиптротта и относившейся к 7-й танковой роте, молодой румынский солдат достал пистолет и уставился на пленных.

Это был ефрейтор Георг Флепс, один из тех самых иностранных солдат, которых тысячами принимали в СС в 1942-м и 1943-м, чтобы восполнить потери, понесенные в России. Предки Флепса еще в Средние века покинули родные швабские земли и перебрались в румынское Семиградье, где основали процветающие фермерские сообщества, четко отграничив себя от менее продвинутых соседей немецким языком и немецкой техникой. Когда Румыния присоединилась к нацистскому блоку, Гиммлер, глава СС, сразу увидел в этой стране источник рекрутов. Немецкоязычных жителей Румынии тут же объявили «фольксдойче» — этническими немцами, что открыло им двери даже в самое элитное подразделение СС — в «Лейбштандарт».

Служившие в дивизии «исконные» немцы презрительно называли их за глаза «трофейными немцами», но и они понимали, что без этого пополнения «Лейбштандарт» обойтись не может. Так что их принимали — румын, венгров, эльзасцев, бельгийцев, даже «расово неполноценных» французов, а они, стремясь компенсировать свое происхождение, вели себя еще более фанатично и безжалостно, чем их товарищи-немцы. Таким «трофейным немцем» был и Георг Флепс, 21-летний рядовой из Семиградья.

Подняв пистолет, он прицелился и выстрелил. Один выстрел, два… Он не промахнулся. Шофер Лэри, тоже стоявший в первом ряду, громко застонал, схватился за грудь и упал. Пленники, казалось, целую вечность с ужасом смотрели на лежащего на земле человека, из груди которого хлещет кровь, не в силах поверить, что такое может произойти с американским солдатом. Анри Ле Жоли с таким же ужасом наблюдал эту сцену из дверей кафе.

А потом открыли огонь автоматы. Бойня началась.

Казалось, немцами овладела какая-то первобытная ярость. Танкисты и саперы боевой группы со всех сторон стреляли по американцам. «Стойте!» — отчаянно крикнул какой-то офицер, в последних попытках не допустить давки, и в ту же секунду сам упал замертво.

В стрельбу вступало все больше автоматов, и пленные валились целыми рядами. Они были полностью беззащитны. Некоторые пытались вырваться и убежать, но их скашивали, не давая пройти и полдюжины метров. Кто-то закрывал глаза руками, как будто это могло помочь… Повсюду валялись мертвые, раненые и умирающие, а автоматы продолжали стрелять.

Некоторые из американцев поняли, что это расстрел, с первыми автоматными очередями. Лэри, раненный первым же залпом, упал на землю и притворился мертвым. Он в страхе затаил дыхание и ждал, когда прекратится огонь. Так же поступили и военный полицейский Хоумер Д. Форд, Кен Эренс, военный врач Сэмюэль Добинс, прошедший Нормандию и вытащивший там из-под огня раненого немца — всего, наверное, человек двадцать лежали среди окровавленных тел в ожидании, когда прекратится стрельба.

Наконец, она прекратилась. Сперва замолчали автоматы, за ними — винтовки, последними звучали отдельные пистолетные выстрелы. Наступила тишина. Выжившие затаились в напряженном ожидании с потными от страха лицами.

Ждать пришлось недолго. Вскоре Лэри услышал рядом с собой пистолетный выстрел и шаги ботинок среди трупов. Он закрыл глаза и задержал дыхание, чувствуя шаги все ближе и ближе. Вдруг шаги прекратились, и Лэри решил, что его заметили. Но нет — шагающий прошел мимо.

Лэри приоткрыл один глаз. К нему шел еще один немец, пиная каждое тело — методично, как будто он занимался этим каждый день, метя ботинком с окованным носом в лицо лежащему. То один, то другой «мертвый» дергался, и тогда немец всаживал в лежащего пулю. Остальные немцы тоже взяли на вооружение подобный метод проверки, сопровождая его идиотским смехом. Много лет спустя Лэри будет описывать этот звук как «смех маньяка».[18]

Сэмюэль Добинс не хотел покорно умирать. Собрав все силы, он вскочил и бросился бежать. Раздались крик и очередь из автомата, которая настигла его метрах в двадцати от места бойни. Тело Добинса пробили четыре пули, еще восемь — разнесли в клочья его одежду. Он тяжело рухнул наземь, обильно обагряя землю кровью. Эсэсовцы направились к нему, но потом повернули назад. Возможно, они решили, что он и так уже мертв, — Добинсу было все равно. Он чувствовал, что умирает.

В живых остались немногие. Некоторые из раненых сумели переползти через дорогу в надежде укрыться в домах местных жителей; но эсэсовцы не позволили им войти. Пауль Пфайффер, пятнадцатилетний мальчишка, нашедший приют в доме Перре, видел, как тем, кто еще мог ползти, разрешили забраться в сарай, остальные остались на дороге.

Из дома Манте, у которых по злой иронии судьбы один из сыновей служил в СС, а другой — сидел в концентрационном лагере, видели, как танки из Бюллингена ехали прямо по распростертым на дороге телам. Были ли американцы в тот момент еще живы, местные не видели. Они в ужасе смотрели на то, как очередной танк выезжает из-за угла и прокатывается по телам.

Избиение практически завершилось. На перекрестке почти не осталось немецких машин. Стоны затихли. На окровавленной траве и в грязи вокруг кафе лежали сто пятьдесят человек, восемьдесят четыре из них были мертвы, остальные — тяжело ранены.

Вот последний из немцев покинул место бойни, крича своим товарищам, чтобы подождали, и над полем повисла тишина.

Кафе «Бодарве» было объято пламенем, сама мадам Бодарве исчезла, и больше ее никто никогда не видел.[19] Анри Ле Жоли убежал. Он вовремя понял, что очевидцам всего произошедшего жить осталось недолго. Стрельба еще не закончилась, а он уже перебежал через дорогу к себе на ферму.

Но примерно через полчаса после бойни он снова оказался в беде. На дороге из Бюллингена напротив тропинки, ведущей к нему на ферму, остановился немецкий танк. Ле Жоли неуверенно вышел навстречу. Вдруг один из восемнадцатилетних мальчишек, сидевших на башне, достал пистолет и направил на фермера. Тот сразу же вспомнил жест Флепса и закричал:

— Ich bin doch deutsch![20]

Солдат, казалось, вообще не слышал его. Он выстрелил с двадцати метров — и промахнулся. Ле Жоли развернулся и бросился бежать в дом. Там он слетел вниз по каменной лестнице в подвал, где уже сидели старик немец, ветеран Первой мировой войны — беженец из Кельна и какой-то незнакомый восемнадцатилетний юноша бельгиец.

Знакомиться было некогда. Только захлопнулась дверь подвала, раздался рев, а за ним — чудовищный взрыв. Подвал заходил ходуном. На троих укрывшихся в нем посыпалась пыль и штукатурка. Снаряд, выпущенный из танка, разрушил кухню над подвалом.

— Почему они стреляют?! — закричал старик. — Мы же немцы! — Он повернулся к Ле Жоли: — Скажи им, что мы немцы и они еще в Германии!

Анри послушно сделал то, что ему сказали. Он взобрался по лестнице и выбрался из развалин своей бывшей кухни. Теперь на башне танка стоял сержант и смотрел прямо на развалины. Увидев Ле Жоли, он пальцем поманил его к себе. Тот отрицательно помотал головой и сам поманил к себе солдата. Сержант спустился с танка и осторожно пошел по тропинке в сопровождении двух солдат.

— Почему вы стреляете в нас? — набросился на него Анри, когда те подошли ближе. — Мы такие же немцы, как и вы! Мой отец сражался в Первую мировую, а мой дед — в войну семидесятых!

За спиной фермера выбрался наверх и беженец из Кельна и подтвердил:

— Так и есть. Я немец. Я воевал в Первую мировую, — и протянул свою учетную книжку, где перечислялись битвы, в которых он участвовал.

Унтер-офицер СС бегло просмотрел ее и вернул владельцу.

— Мы видели, как кто-то бежит через поле в дом. Мы решили, что это или янки, или партизан.

Анри понял, что речь идет о том самом незнакомом парне в подвале. Он никак не отреагировал на замечание, но быстро сменил тему. Указав на горящее кафе, он спросил:

— Почему вы не тушите огонь?

— Некогда, — помотал головой сержант. — Нам надо воевать.

Молодые солдаты начали вести себя угрожающе. Один из них крикнул:

— Я тебя сейчас выведу в поле и пристрелю!

— Но я такой же немец, как и ты!.. — начал было Ле Жоли.

Но солдат оборвал его:

— Вы все здесь на границе шпионы и предатели!

Сержант быстро встал между бельгийцем и своими подчиненными.

— Быстро обратно в подвал, — прошипел он Ле Жоли, — я их долго не продержу!

Анри тут же исчез.

Кен Эренс получил две пули в спину, но был еще жив. От долгого неподвижного ожидания, пока немцы уйдут, он промерз с головы до пят. Но боль в раненой спине чувствовал.

Лэри тоже остался жив. Пуля раздробила ему пальцы ноги, и боль была адской, но по крайней мере он выжил. Вокруг раздавался шепот: «Они ушли?» — «Что делать?» — «Можно бежать?» — «А тяжелораненые?» — «Увы. Сейчас — каждый за себя». — «ВПЕРЕД! ПОШЛИ!»

Пятнадцать-двадцать человек поднялись на ноги. Кажется, немцев уже нет. Раненые побежали, и вдруг раздалась ружейная пальба. Вставшие опять падали. Несколько человек бросились к дому, где их накрыла пулеметная очередь.

Лэри перелез через забор и бежал по грязной дороге, пока не добрался до какого-то полуразвалившегося сарая. Он распахнул дверь и стал всматриваться в темноту в поисках укрытия. В углу валялась куча кольев — Лэри торопливо зарылся в них и затаился.

Эренс бежал в лес, до которого было метров двести. Сердце вылетало у него из груди, а дыхание сделалось судорожным, пока он добрался до опушки. На секунду беглец задержался, прислонившись к дереву и стараясь отдышаться. Но было понятно, что останавливаться нельзя. Немцы наверняка найдут его здесь. Поэтому Эренс собрал остаток сил и стал продираться через мокрые кусты, оставляя за собой кровавый след, к городу, имя которого вскоре станет для всего западного мира символом бойни, — к Мальмеди.

4

Весь день бесконечные танки и грузовики шли бампер к бамперу по мощеным улочкам средневекового города Ставло, полные канистр, запасных траков для гусениц, оружия, солдатских скаток и самих спящих солдат. Это была 7-я бронетанковая дивизия США, и направлялась она в небольшой бельгийский городок Сен-Вит.

Стоило колонне остановиться в ожидании, пока какой-нибудь из «Шерманов» пытается повернуть под достаточно острым углом, как на солдат набрасывались толпы встревоженных местных с расспросами, но они неизменно получали один и тот же ответ: «Не волнуйтесь, мы просто передислоцируемся».

К полудню по Би-би-си и по брюссельскому радио передали информацию о том, что немцами осуществлен прорыв у Эхтернаха в Люксембурге и что этот прорыв успешно сдерживается американскими войсками. Но эта информация не могла успокоить горожан, с тревогой наблюдавших за установкой американскими военными инженерами пулеметной точки напротив узкого каменного моста через реку Амблев.

Тревога возросла, когда группа молодежи, отправившаяся на восточные холмы, чтобы осмотреть дорогу из Линьевиля, около 3:30 прибежала обратно с известием о том, что они видели густые клубы черного дыма над деревней Вэм, что под Линьевилем. Полчаса спустя по городу прошел слух, что в Мальмеди начинается плановая эвакуация.

В сентябре, когда немцы бежали через город от наступающих американцев, один из бошей крикнул ухмыляющимся местным:

— Через пару месяцев мы вернемся, вот увидите!

Похоже, что немцы взялись за выполнение своей угрозы.

Бывшие бойцы Сопротивления собирались на своих душных кухнях и обсуждали, что теперь делать. В сентябре они изо всех сил помогали американцам, сновали по немецким позициям и передавали наступающим всевозможную информацию. Теперь же, благодаря шпионам и сочувствующим, немцы будут знать их всех поименно — может, лучше бежать отсюда, пока есть такая возможность? Анри Дэзомен, в сентябре активно помогавший американцам, категорично заявил:

— Если мне суждено умереть, я умру здесь. Я не хочу пережить еще один май 1940-го.

Вскоре его расстреляют вместе с женой и двумя дочерьми.

В 4:30, вместе с вечерними сумерками, в городе появились и первые беженцы из Линьевиля. В 5 часов к ним присоединились и беженцы из Мальмеди. Слухи подтвердились. В Мальмеди шла эвакуация. В 6 часов все уже знали, что сюда идут немцы — третий раз за столетие, и бургомистр приказал звонарям подать сигнал о затемнении. С первыми ударами колоколов перепуганные горожане в темноте заторопились по домам, запирая за собой двери и окна. Пищу и воду перетаскивали в глубокие, сохранившиеся со Средневековья, подвалы, вырубленные в скале западного берега реки. И вот, при дрожащем пламени свечей, отбрасывавшем огромные тени на стены, по которым сочилась вода, перепуганные жители Ставло ждали дальнейшего развития событий. А по пустым улицам продолжали катиться танки 7-й дивизии.

Ставло расположен в долине реки Амблев и окружен высокими, поросшими редколесьем горами. В то время основная часть города находилась на северном берегу реки, на склоне горы. На южном стоял только один ряд домов. Как и большинство других рек этой части Арденн, Амблев не представлял собой особой преграды для пехоты, если не считать того, что вода зимой была ледяной. Но вот для танков, особенно для 60-тонных монстров, которых у Пейпера было немало, Амблев становился труднопреодолимым препятствием, учитывая глубину долины и неудобный подход — вниз по крутой дороге с резким поворотом в конце. Однако, несмотря на трудности ландшафта, Ставло со всем своим населением в пять тысяч человек и стратегическим мостом, который Пейперу необходимо было захватить, чтобы двигаться дальше на Маас, с наступлением ночи 17 декабря был практически беззащитен. Весь гарнизон его составляло одно отделение 291-го саперного батальона. За один вечер Ставло мог оказаться в руках Пейпера.

К вечеру Пейпер догнал свой авангард и, как обычно, поехал неподалеку от первого танка, который к тому моменту уже поворачивал за большую скалу, за которой находится собственно сам мост.

Пока танк одолевал сложный для такой махины поворот, Пейпер остановился и посмотрел на город. Ставло, со своими домиками из красного кирпича постройки XVIII века и складами, возвышавшимися над рекой, как крепостная стена, показался ему маленькой крепостью. Но колебания были чужды Пейперу. Три танка уже повернули за угол и въехали на мост. Вдруг под первым из них полыхнула фиолетовая вспышка. Танк закачался и остановился. Он наехал на первую из спешно заложенных военными инженерами противотанковых мин. Казалось, это был сигнал — из первого ряда домов на северном берегу начали стрелять снайперские винтовки, а через секунду к ним присоединился пулемет 50-го калибра, осыпая атакующих бело-зелеными в темноте очередями.

Пейпер нахмурился и почесал подбородок. Кажется, американцев в Ставло немало. В прибор ночного видения он мог наблюдать, как через главную площадь движутся грузовики 7-й бронетанковой дивизии, направляющиеся в Сен-Вит. Решение было принято мгновенно. Приказав лейтенанту Штернбеку отводить танки с моста, Пейпер отправил одну танковую роту на разведку дороги, которая вела вдоль реки Амблев южнее, к мосту в Труа-Пон. Если удастся овладеть тем мостом, то можно будет обойтись без захвата моста в Ставло.

Танки отправились на выполнение задачи, а Пейпер посмотрел на своих солдат. Большинство из них спали — им не удавалось этого сделать уже почти три дня, да и поесть за это время толком получилось не у многих. Внезапно усталость накатила и на самого Пейпера. Как и солдатам, ему захотелось только одного — спать. И именно в этот момент он принял решение, которое оказалось фатальным для всей операции. Пейпер решил дождаться сведений о дороге на Труа-Пон и отложить штурм Ставло до утра. Обессиленный, он отдал офицерам приказ об отбое.

Звуки стрельбы с перекрестка в Бонье взволновали подполковника Перегрина, командующего военно-инженерным батальоном, дислоцированным в Мальмеди. Он знал, что туда недавно отправилась батарея 285-го батальона полевой артиллерии, и решил, что артиллеристы попали в беду. Подполковник взял с собой сержанта Билла Крикенбергера с автоматом, и они вдвоем выехали на высотку, чтобы осмотреть оттуда перекресток. Оставив джип возле дороги, офицеры осторожно направились пешком в лес рядом с перекрестком.

Внезапно из кустов навстречу им выскочили три американца. Крикенбергер тут же поднял автомат, но Перегрин мгновенно опознал их.

— Не стрелять! — бросил он. — Свои!

Крикенбергер открыл рот от изумления. Он никогда раньше не видел американских солдат в таком виде. Одежда их висела лохмотьями, и, согласно позднейшим воспоминаниям полковника Перегрина, «они что-то кричали про какое-то избиение». Это были Вирджил Лэри, Хоумер Форд и еще один солдат. Потрясенный полковник бросился вместе с сержантом к этим троим, и их повели в джип, стараясь успокоить на ходу. Джип тут же выехал к медицинскому пункту в Мальмеди.

К тому времени, как они прибыли туда, из расположенного в Спа штаба 1-й армии выехали два корреспондента журнала «Тайм» — Хэл Бойл и Джек Бельден. Эти двое проснулись поздно, потому что всю ночь гуляли на вечеринке. Другие корреспонденты уже давно были «на передовой» — то есть колесили по окрестным дорогам в направлении немецкого прорыва, о котором столько говорилось. Бойл и Бельден не спеша позавтракали и тоже отправились в путь. Бойл был в Северной Африке во время битвы за Кассеринский перевал и кое-что знал о том, с какой скоростью продвигаются немецкие танки. Поэтому несмотря на то, что в штабе ему сказали, будто немцы не могли добраться так далеко, он убедил напарника, что, вероятнее всего, найти какой-нибудь материал удастся на перекрестке в Бонье, и журналисты направились именно туда.

Какими бы закаленными и привычными ни были военные корреспонденты, но и они слушали рассказы троих спасенных — «полузамерзших, окоченевших, рыдающих от бессильной ярости», как описал их Бойл, — в потрясенном молчании. В то время как врачи пытались оказать им посильную помощь, а кто-то поспешил приготовить кофе, молодой лейтенант Лэри вытряс из ботинка пулю вместе с кровавыми ошметками пальцев.

— У нас не было ни единого шанса, — рыдал он, — ни единого!

Вот корреспонденты и получили свой военный репортаж. Записав все, что можно было вытянуть из троих спасенных, они бросились обратно в Спа, чтобы отправить полученные материалы. К 6 часам вечера репортаж попал в руки генерал-инспектору 1-й армии. История о массовом уничтожении привела его в ярость, и он приказал распространить эту информацию как можно шире. Известия дошли и до начальника штаба 1-й армии, генерал-майора Уильяма Кина, который отметил это в своем дневнике: «Никаких сомнений в правдивости этих рассказов нет. Вся история получила немедленную огласку. Генерал Квесада[21] уже рассказал ее всем своим летчикам на сегодняшнем совещании».

В военной газете «Звезды и полосы» пообещали посвятить этому событию всю первую полосу ближайшего номера. Радиостанция «Зольдатензендер Кале», формально — немецкая, а на самом деле — орган беженцев из Германии и бывших военнопленных, руководимый Сефтоном Делмером, пообещала ретранслировать информацию о бойне обратно в Германию. Повсюду начала раскручиваться пропагандистская кампания о жестокости наступающих немцев — произошедшее окрестили «европейским Пёрл-Харбором» с целью укрепить ослабевший боевой дух солдат.

К ночи слухи о том, что эсэсовцы расстреляли американских военнопленных, дошли до передовой. Командиры по всей линии фронта говорили солдатам: «Ребята, пленных мы теперь не берем. Особенно эсэсовцев».

Местами подобные указания получали даже официальную письменную форму, так, например, в 328-м пехотном полку в приказе о наступлении, планируемом на следующий день, содержались такие строки: «Солдат и десантников, принадлежащих к частям СС, в плен не брать, а убивать на месте…»

А в огромном здании Верховного штаба экспедиционных сил союзников в Версале началась работа по сбору имен, дат и прочих данных, относящихся к массовому убийству неизвестного количества американских солдат неизвестно каким подразделением СС.

Именно с этого началось плетение петли, которой предполагалось захлестнуть горло Йохена Пейпера, а вместо этого переживут потрясения сами основы американского военного правосудия, не оставив в стороне и Верховного главнокомандующего, который станет к тому моменту президентом Соединенных Штатов.

А далеко оттуда, на пустынном перекрестке в Бонье, начал падать снег, который вскоре скрыл мертвых солдат под белым покрывалом. К полуночи трупов было уже не видно.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Понедельник, 18 декабря 1944 года

Генерал, если вы не хотите попасть в плен, то лучше бы вам уехать из города! Немцы всего в миле отсюда.

Полковник Диксон — генералу Ходжесу, командиру 1-й армии США

1

Полковник Монк Диксон без сил рухнул в постель в час ночи 18 декабря. После пророческого прогноза разведки от 15 декабря он только денек успел побыть в Париже. Вчера вечером, когда полковник, к собственному изумлению, узнал о том, что его прогнозы сбываются, ему сообщили, что он должен срочно прибыть в штаб генерала Брэдли в Люксембурге, на встречу с бригадным генералом Эдвином Сибертом. Касательно происходящего информатор сообщил мало толкового, но достаточно, чтобы Монк оценил всю тяжесть положения.

К утру он был уже на месте. Отель, где располагался штаб, находился прямо напротив вокзала. Полковника сразу же проводили к Сиберту и показали ему оперативную карту. Диксон тотчас понял, насколько плохи дела.

Оттуда он направился в Бастонь, в штаб генерала Миддлтона. Там дела обстояли еще хуже. VIII корпус генерала понес серьезные потери, и по настроению личного состава, как солдат, так и офицеров, было видно, что повсюду царит смятение. После совещания с Миддлтоном Диксон отправился дальше, по главной дороге в Льеж. Стемнело. Американских солдат по дороге попадалось немного, а те, кого полковник встречал на перекрестках и контрольных пунктах, были явно на взводе и держали на спусковых крючках подрагивающие пальцы. Диксон откинулся назад на сиденье и попытался поспать, но заснуть не удавалось. Миддлтон потерял 106-ю дивизию, два полка которой попали в окружение в горах Эйфель. 14-й кавалерийской группы больше не существовало. Стратегически важный город Сен-Вит уже штурмовали немцы, и понятно, что та же судьба в ближайшем будущем угрожала и Бастони. Диксон в задумчивости прикусил нижнюю губу. Ему будет что поведать Ходжесу в Спа.

Машина проехала Вербомон, которому назавтра предстояло стать следующей целью Пейпера после взятия Ставло и Труа-Пон, о чем Диксон не знал. В Эйвиле, где полковник собирался свернуть на Спа, на дороге появился патруль и остановил машину. Это были солдаты из отряда «Т» — специального подразделения разведки, куда вошли триста отборных солдат, чтобы стать глазами и ушами 12-й группы армий.

Командиром отряда «Т» был полковник Томми Томпкинс, старый друг Диксона. В разговоре с ним выяснилось, что отряд «Т» получил задачу охранять Спа от бронетехники немцев, которую видели то ли в Мальмеди, то ли в Ставло.

— На твоем месте, Монк, — сказал Томпкинс, — я бы проехал дальше на север и свернул на Спа по дороге на Тойс. Это дольше, но определенно безопаснее.

Диксон знал, что его друг не имеет привычки переоценивать опасность. Поблагодарив его за сведения, полковник последовал совету и направился в объезд, думая при этом: «Если в 12-й группе армий больше некому поручить такую работу, кроме отряда „Т“, то, видать, у них совсем плохо с людьми».

Наконец Диксон добрался до Спа. Когда-то это был курорт, куда приезжали лечиться на водах, но сейчас город заполняли военные грузовики снабжения, которые уходили из города до отказа заполненными. Шла эвакуация. Несмотря на позднее время, на улицах было полно народу, как военных, так и гражданских; все лихорадочно загружали машины. Прорвавшись сквозь толпу, водитель Диксона остановил машину перед отелем Ходжеса, где четверть века назад кайзер Вильгельм II подписал отречение, положив тем самым конец Второму рейху. Диксон поторопился предстать перед генералом Ходжесом и рассказать ему обо всем, что видел и слышал сегодня. В штабе его считали неисправимым пессимистом, но было понятно, что в этот раз его мрачные предсказания сбылись. Закончив свой рапорт, Диксон дал Ходжесу секунду на раздумье и выдал последнюю рекомендацию:

— Генерал, я полагаю, что командный пункт, где мы сейчас находимся, следует завтра же переместить в другое место.

После этих слов полковник отправился спать.

Генерал Ходжес, командующий 1-й армией США во Второй мировой войне, был и остается поныне личностью в некоторой степени загадочной. Имидж этого компетентного, но застенчивого человека приходилось исправлять чуть ли не в приказном порядке — так, например, командир Батчер, начальник управления по связям с общественностью при Эйзенхауэре, официально указывал своим сотрудникам не увлекаться афишированием успехов генерала Паттона, а стараться вместо этого обеспечить хоть какую-нибудь известность Ходжесу, но все равно каким-то образом Паттон всегда затмевал замкнутого командира 1-й армии.

Пожалуй, ключ к личности Ходжеса можно было отыскать в неудачах прошлого, в которых главную роль всегда играл Паттон. В начале 1944-го Ходжес командовал 3-й армией в Англии, и Паттон вытеснил его оттуда. Позже, во Франции, снова предпочтение оказывалось Паттону, поскольку (по крайней мере, так казалось никогда прежде не командовавшему полевыми подразделениями Ходжесу) Брэдли больше симпатизировал своему бывшему начальнику — колоритному генералу Паттону. 1-я армия честно сражалась летом и осенью 1944-го, а потерь на ее долю выпало гораздо больше, чем на 3-ю армию Паттона, но почему-то на передовицы газет попадали достижения именно последней. В результате Ходжес еще больше замкнулся, стал еще осторожнее, в общем — превратился в пехотинца во всем, что представляло разительный контраст с кавалерийским подходом Паттона, девизом которого было «Ľaudace, ľaudace, toujour ľaudace!»[22]

Теперь же Ходжес начал понимать, что вчера был слишком осторожен. За весь день 16 декабря он ничего не предпринял. На следующий день — дважды отверг просьбы командующего V корпусом генерала Джероу о прекращении наступления на дамбы Рура с целью успеть вовремя отступить к хребту Эльзенборн. Немцы пробили на его участке две бреши, обе — в зоне VIII корпуса. Северная брешь образовалась между флангом 2-й и 99-й дивизий и двумя полками 106-й дивизии, оказавшимися отрезанными в горах Эйфель. Вторая брешь, протяженностью пятнадцать-тридцать километров, лежала южнее, в секторе 28-й дивизии. Но северная волновала генерала больше: сколько немецкой бронетехники, атаковавшей Бюллинген 17 декабря, прорвалось сквозь линию фронта и куда теперь направлялись эти части, на Спа или на Мальмеди?

Теперь стало ясно: немцы застали Ходжеса врасплох, и никто в американской армии не знал, чего хочет противник и куда направляется. Даже могучая 9-я воздушная армия ничем не могла помочь — все два дня стояла плохая погода. Ходжес чувствовал себя, как боксер, которого выпихнули на ринг с завязанными глазами.

Генерал снова прошелся по своим позициям. Утром он привел в состояние готовности 30-ю пехотную дивизию, находившуюся на восстановительном отдыхе в районе Аахена. С вечера она была уже в пути, первым двигался 117-й полк под командованием полковника Уолтера Джонсона, направлявшийся в стратегический район Ставло — Мальмеди. 1-й батальон получил приказ удерживать Ставло, 2-й — оборонять мосты между Ставло и Мальмеди, а 3-й — защищать сам город Мальмеди.

82-я воздушно-десантная дивизия, которой командовал 37-летний генерал Гейвин, выдвигалась из Франции в место базирования. Недоукомплектованная после тяжелых боев в Голландии, дивизия была не в лучшей форме, но тем не менее боеспособность ее оставалась на уровне. Ей предназначался район вокруг города Вербомон к югу от Спа.

Обе дивизии вполне заслуживали доверия, но Ходжеса волновало, вовремя ли они успеют прибыть. Если нет — то что будет с территорией севернее реки Амблев, где расположены важные объекты 1-й армии?

И в Ставло, и в Мальмеди расположились важные армейские склады, но куда значительнее представлялся тот факт, что захват мостов, расположенных в этих городах, позволил бы неизвестным танковым частям немцев, прорвавшимся под Бюллингеном, добраться до крупнейших в Европе складов с горючим. 9 500 000 литров топлива находилось на небольшом участке сосновых лесов между штабом Ходжеса в Спа и рекой Амблев. По опыту Ходжес знал, что немецким танкам всегда не хватает горючего, но если в их распоряжении окажутся эти склады, то топлива хватит, чтобы добраться до самого Мааса!

В первые часы 18 декабря Эйхенхауэр изыскивал любые резервы, чтобы укрепить оборону на линии реки Амблев. Он уже начал оголять фронт 9-й армии, перебрасывая оттуда сначала 30-ю, а потом и 9-ю дивизии, и пустил в ход свои последние на континенте резервы — 82-ю и 101-ю воздушно-десантную дивизии, что весьма порадовало перехвативших радиограмму с приказом немцев. Те и не подозревали, что положение американцев столь плачевно.

Подкрепления прибывали на линию обороны по частям и без какого бы то ни было централизованного управления. Поэтому Эйзенхауэр послал срочное сообщение генералу Мэттью Риджуэю, командиру XVIII воздушно-десантного корпуса США, в командный пункт 17-й воздушно-десантной дивизии в Уилтшире, Англия.

Риджуэя быстро ввели в курс дела: немцы ломятся сквозь Арденны, Эйзенхауэр высвободил две воздушно-десантные дивизии и передал их в распоряжение 1-й армии, так что обе они сейчас направляются на фронт.

Ситуация требовала срочных действий, и Риджуэй это понял. Две его лучшие дивизии находятся во Франции, а офицеры штаба — в Англии, готовятся к встрече Рождества! Необходимо срочно перебираться в Бельгию вместе со всем своим штабом. Он связался с военно-транспортным командованием ВВС и потребовал все свободные самолеты С-47. Ближайший час на командном пункте творилось столпотворение, всех офицеров поднимали с постели приказом подготовиться к вылету в течение часа.

С первыми лучами рассвета 55 самолетов С-47, в которых разместился весь штаб Риджуэя с самим генералом во главе, начали подниматься со взлетных полос. За их спиной с Ла-Манша наползал густой туман. Через несколько минут после вылета последнего самолета туман закрыл всю базу. Аэродром объявили официально закрытым для взлета и посадки. Риджуэй со своим штабом оказались последними, кто смог покинуть Англию, на ближайшие сорок восемь часов. Больше никакой помощи извне размещенные на материке части союзников не получат.

2

По окончании отдыха эсэсовцы, как серые тени, заскользили вниз с высот вокруг Вье-Шато, возвышавшихся над Ставло и стратегическим мостом, скрытым темнотой где-то внизу. Маленькими группами по четыре-пять человек они перебегали между тихими домиками, стараясь держаться в тени и нарушая тишину лишь отдаваемыми шепотом приказами. Было 4 часа утра. Пейпер начал штурм Ставло.

Единственный ряд домов на пути к мосту начал принимать немецких гостей. Перепуганная домохозяйка слышала стук в дверь.

— Кто там?

— Четверо солдат.

— Убирайтесь! Ночь на дворе!

— Или ты откроешь дверь, — раздалось снаружи, — или я кину гранату.

В страхе женщина выполнила требование. Вошли четверо молодых эсэсовцев, подозрительно вглядываясь в еле освещаемую свечкой комнату.

Командир в фуражке с серебряными черепом и костями ткнул пистолетом в направлении Ставло:

— Там есть американцы?

— Понятия не имею, — ответила перепуганная женщина, и немцы ушли.

Разведчики проверяли каждый дом, находившийся на пути, по которому скоро пойдут танки, на предмет наличия американцев и сведений о них. К 5 часам они пришли к выводу, что в домах, расположенных на подходе к мосту, американцев нет. Длинная колонна стоящих на крутом спуске танков ждала сигнала к атаке.

Пейпер был на ногах уже задолго до рассвета. При всей усталости нормально поспать ему не удалось. В полночь появился неожиданный гость, военно-морской лейтенант из бригады Скорцени, на попутках добравшийся до 1-й дивизии СС. Он принес плохие новости — основные силы дивизии застряли в грязи арденнских лесов, продвигаясь там по второстепенным дорогам и на каждом шагу встречая ожесточенное сопротивление американцев. Следовательно, ни на какое подкрепление в этот день Пейпер рассчитывать не мог. У полковника появилось ощущение, что все проиграно.

Но то было вчера. Утром же к Пейперу вернулась свойственная ему энергия. Глядя на бодрые лица своих солдат, он понимал, что не имеет права подвести их. Они все так же полны энтузиазма и уверенности в том, что погнали янки и скоро дойдут до Мааса, а может, и еще дальше.

Пейпер бросил последний взгляд на карту. Захватить мост, потом — по городу до рыночной площади, там надо будет повернуть на запад, на Труа-Пон. Там танки смогут переправиться через Сальм для броска в западном направлении — через Вербомон до Мааса. Если немцам повезет, они форсируют реку до темноты. В голове полковника не затихали напутственные слова Кремера: «Торопитесь, Пейпер, и не сдерживайте себя».

Так и следовало делать. Он запрыгнул в свой автомобиль и приказал Цвигарту ехать. Одновременно с ним тронулись и все бронемашины и танки. Рассветную тишину разорвал рев дизелей. Воздух наполнился густым синим дымом. Наступление началось.

Американцы внизу, в городе ждали этого момента. Ночью на поддержку горстки саперов прибыло одно из подразделений, которые генерал Ходжес «наскреб» накануне вечером. Это была рота 526-го батальона мотопехоты под командованием майора Пола Солиса со взводом 3-дюймовых противотанковых «Шерманов» — истребителей танков. Незадолго до рассвета люди Солиса заняли позиции: два взвода на южном берегу реки, одно отделение истребителей танков — на дороге, а второе вместе со взводом и тремя 57-миллиметровыми противотанковыми орудиями пока оставались в резерве и находились в районе городской площади, к северу от реки. И вот все они ждали, пригнувшись у орудий и нервно глядя вверх, откуда вот-вот должен был появиться враг.

Наконец послышался рев танковых моторов, за ним — лязг гусениц. Эти звуки становились все громче и громче, эхом отдаваясь в горах.

Во главе наступающей колонны Пейпер поставил 1-ю танковую роту и 3-й мотострелковый батальон Дифенталя. Перед командиром роты Крензером стояла задача обрушиться своими «Пантерами», самыми легкими из имевшихся в распоряжении Пейпера танков, на мост, а гренадеры Дифенталя должны были подавить любое сопротивление американской пехоты.

Авангард наступающих достиг поворота, за которым открывался панорамный вид на город внизу. Но эсэсовцам некогда было любоваться пейзажем. Только они начали поворачивать, как вокруг стали рваться тяжелые снаряды. Обстрел почти сразу же накрыл передовые машины. Крензера тяжело ранило, некоторых из его солдат — тоже. Пейпер, который находился, по своему обыкновению, в авангарде, распорядился, чтобы раненых отнесли в ближайший дом, а место командира занял лейтенант Хеннеке, и атака продолжалась.

Американцев уже можно было разглядеть. Хеннеке, не колеблясь, приказал двум передовым танкам на полном ходу ворваться на мост, в глубине души понимая, что посылает их на смерть, ибо мост наверняка подготовлен для взрыва. Молодые командиры танков, вполне в духе «Лейбштандарта» слепо преданные командованию, немедленно на всей скорости понеслись вниз. Вот первый танк повернул за угол. Считаное количество метров отделяло его теперь от расчёта американского противотанкового орудия. Артиллеристы сперва опешили, но, опомнившись, открыли огонь с расстояния, с которого не промахиваются. Даже острый угол, под которым были расположены плиты лобовой брони «Пантеры», не спасли танк. Раздался громкий взрыв, и подбитую машину охватило пламя.

Но танк не остановился — он уже успел набрать скорость. Многотонная махина успела проломить заграждение и повредить два «Шермана» и только потом остановилась, продолжая ярко гореть. Никто не выбрался из «Пантеры». Однако эта жертва не была напрасной.

Второй танк влетел на маленький каменный мост. За ним неслись гренадеры в полугусеничных вездеходах. Как только их машины оказывались на другом берегу, солдаты прыгали с брони и бросались, стреляя от бедра на бегу в дома, занятые американцами.

Завязался яростный бой, мотопехота теснила американцев по узким извилистым улочкам к центру города. С закрытыми люками в город вкатывались танки Хеннеке, прогрохотав мимо брошенных артиллеристами противотанковых орудий.

К 10 часам утра немцы пробились сквозь город и направлялись уже к Труа-Пон. Майор Солис пару часов еще удерживал городскую площадь с помощью еще нескольких американских частей, подтянувшихся уже во время сражения, но, какие бы тяжелые потери ни несли солдаты майора, остановить немцев им было просто не под силу. В замешательстве боя Солис отвел остатки своих сил по дороге на Мальмеди вместо того, чтобы отойти в горы над Ставло, и теперь ему приходилось, вопреки собственному желанию, отступать по направлению к гигантским топливным складам во Франкошампе.

Йохен Пейпер не стал задерживаться для полного подавления сопротивления американцев в Ставло. Несмотря на затор, о котором поведал вчерашний военно-морской лейтенант, Пейпер был уверен, что 3-я воздушно-десантная дивизия скоро нагонит его и возьмет Ставло под контроль. Воодушевления придавала и та легкость, с которой удалось захватить мост, — по представлениям полковника, американцы должны были бы давно подготовить его для взрыва. Не стоило больше терять время в Ставло, мысли Пейпера устремились уже к следующему пункту его маршрута — Труа-Пон и к мосту через Сальм, который должен стать для колонны воротами на превосходное шоссе до Вербомона.

Находясь в авангарде, сразу же за танками Хеннеке, Пейпер услышал впереди выстрелы. Судя по звукам, где-то впереди стреляли из американской базуки. Полковник бросил отрывистый приказ, и несколько танков, отделившись от основных сил, отправились на поиски источника беспокойства.

Хеннеке же продолжал бросок на Труа-Пон. Когда его танки появились на улицах города, местные жители прильнули к окнами, завороженно глядя на то, как танки маскировочной расцветки катятся на запад. Солдаты Хеннеке не колебались ни минуты. Возможно, они приняли мирных бельгийцев за американских солдат, которыми, как казалось немцам, кишели узкие кривые улочки старинного города. А возможно, в эсэсовцах просто возобладала жажда крови. Причины мы никогда уже не узнаем, а факты таковы, что раздался пулеметный огонь, и, когда он затих, четырнадцатилетний Жозе Жангу лежал на полу в луже крови с пулей в животе, а его сестра Жермен на кухне в оцепенении смотрела на свою искалеченную руку, которую впоследствии пришлось ампутировать. Так начались первые убийства, которым предстояло вскоре в десять раз сократить население этого маленького бельгийского городка.

Два уцелевших противотанковых «Шермана» Солиса держали путь на восток по главному шоссе на Мальмеди, километрах в двенадцати отсюда, а Солис с остатками своей пехоты в это время направлялись примерно туда же по крутой извилистой горной дороге. Отряд прошел несколько километров, и вдруг из окопа прямо перед ними выскочил бельгийский офицер.

Бельгиец рассказал Солису о том, что здесь находятся огромные склады горючего, которые охранять некому, кроме него и горстки гражданских рабочих. В этот момент сзади раздался рев танков. У подножия горы показались первые «Пантеры». Решение пришло мгновенно. Солдаты устали, противотанкового оружия не было, даже ни одной базуки — зато полно горючего.

Американцы вместе с бельгийцами вытащили наружу двадцатилитровые канистры и расставили их на резком повороте дороги. Через несколько минут вся дорога была уже перекрыта внушительной баррикадой емкостей с горючим, подготовленных к подрыву при появлении немецких танков.

Но до этого не дошло. Танки так и не появились. Вместо этого они обогнули подножие горы и направились дальше на запад. Кучка защитников никак не могла поверить своему счастью. Неприятель не заметил их, и склад горючего оставался в безопасности.

После войны придумают легенду о том, что атака немецких танков все-таки состоялась, но стальные машины встали как вкопанные перед огромной стеной пламени. Эту легенду взяла на вооружение официальная история войны, принятая в США, и как минимум в двух фильмах, посвященных Арденнской битве, этот эпизод нашел весьма красочное воплощение.

Итак, Пейпер, оставаясь в неведении, что его солдаты только что пропустили склад, на котором могли бы захватить вполне достаточно топлива, чтобы добраться до Мааса и дальше, был поглощен подготовкой к битве за мост в Труа-Пон.

Названием Труа-Пон — «Три моста» — деревня была обязана двум находящимся в нем мостам через Сальм и одному — через Амблев. Автотрасса из Ставло проходила под железной дорогой, потом круто уходила на юг, по мосту через Амблев, оттуда — пару сотен метров шла по узкой долине, а после нее под прямым углом поворачивала на запад, по мосту через Сальм, и, наконец, приводила в основную часть деревни. Именно этой дорогой предстояло было овладеть, чтобы попасть на шоссе на Вербомон. Путь дальше на Маас был практически открыт. Пейпер не знал, что его ждут четыре американских солдата, которых звали Мак-Коллам, Холленбек, Баченен и Хиггинс.

В декабре 1944 года 51-й военно-инженерный батальон получил задачу нарубить леса для наведения мостов и прочих зимних нужд 1-й армии. Это была явно мирная задача, которую солдаты выполняли, днем сталкиваясь только с такими проблемами, как поломка оборудования или перебои с транспортом, а по вечерам — назначая свидания длинноволосым кудрявым бельгийским девушкам, цокавшим деревянными каблуками и проявлявшим подчас пугающее радушие к своим освободителям.

Это была хорошая жизнь вдалеке от тягот фронта, и вскоре каждый из солдат обзавелся подружкой, к которой ходил по вечерам, пряча под шинелью большой пакет, который торжественно разворачивали в доме под восхищенные вздохи всей семьи. Потом следовала долгая вечерняя беседа с бесконечными паузами из-за языкового барьера, изредка прерываемая выпусками новостей ВВС и стаканчиком-другим слабого бельгийского пива. Затем, наконец, родственники оставляли молодых людей наедине, а поутру солдаты лихорадочно торопились обратно в часть, чтобы успеть к началу очередного дня службы.

Эта идиллия была разрушена 17 декабря в 17:30. Батальон подняли по тревоге для переброски на прикрытие линии Амблева, взрыва мостов и обеспечения мер по задержке продвижения противника. Рота C под командованием майора Роберта Ейтса, который недавно вернулся в батальон после трех месяцев, проведенных в госпитале, получила приказ выдвинуться в Труа-Пон и приготовиться к подрыву мостов.

Сам Ейтс прибыл на место назначения вместе с авангардом своих частей незадолго до полуночи и немедленно приступил к работе по подготовке мостов к подрыву. По счастливой случайности, когда Ейтс выглянул из окна своего командного пункта на железнодорожной станции, на глаза ему попалось одинокое противотанковое орудие, которое куда-то тащил тягач. Выяснилось, что экипаж орудия отбился от своего основного подразделения, роты В 526-го батальона мотопехоты 7-й бронетанковой дивизии. Ейтс, не утруждая себя размышлениями о правомочности своих действий, взял на себя командование неожиданно появившимся в его распоряжении орудием и приказал экипажу занять позицию перед мостом через Амблев.

К тому времени, как части Пейпера пересекли реку в Ставло, небольшой отряд майора Ейтса уже находился в полной боевой готовности: 120 саперов с базуками, четырьмя пулеметами 50-го калибра и одним 57-миллиметровым противотанковым орудием, экипаж которого составляли Мак-Коллам, Холленбек, Баченен и Хиггинс. Давид приготовился и ждал Голиафа.

Немцы появились незадолго до полудня — девятнадцать «Пантер», авангард боевой группы Пейпера. Перед самым подходом к Труа-Пон несколько саперов все еще закладывали мины на дороге. Танки остановились. Вперед выбежала горстка солдат, они разминировали дорогу, и стальные машины покатились дальше. Вот первая из них проехала под железнодорожным мостом и повернула за угол. Там стояло противотанковое орудие. Командир танка отдал приказ стрелять, но танк промахнулся. В ответ из ствола орудия тоже вылетел сноп красно-желтого пламени. Передний танк завертелся на месте. Потом он остановился — гусеница была разорвана.

Второй танк проехал мимо подбитого и тоже открыл огонь. Американцы отчаянно отстреливались. Снаряды лязгали в затворе орудия, глаза наводчика были прижаты к прицелу, артиллеристы раскрывали рты, когда отдача отбрасывала ствол назад и в лицо заряжающему ударяла горячая едкая взрывная волна. На булыжник падала гильза от снаряда, а в затвор погружался новый снаряд, и командир расчета хлопал солдата по плечу, отдавая команду стрелять.

За спиной у вспотевших артиллеристов саперы спешно завершали подготовку к взрыву моста. Несмотря на холод, им было жарко, когда они торопились успеть соединить все провода до того неизбежного момента, когда противотанковое орудие будет подбито.

И вот мост готов. Ейтс проорал приказ, и середина моста провалилась в воду в желтой вспышке. Все это произошло как раз вовремя: передняя «Пантера» сумела подойти к американскому орудию на расстояние нескольких метров, тщательно прицелилась, несмотря на огонь последнего, и выстрелила. Снаряд попал аккуратно в самый центр противотанкового орудия. Все четверо погибли мгновенно, и само орудие было уничтожено.

Стоя на переезде, Пейпер смотрел на дорогу и от всей души ругался в адрес тех четверых, что лежали сейчас неподвижно возле уничтоженного орудия. Если бы не они, немцы взяли бы мост и сейчас продолжали бы путь по плану.

— Если бы нам удалось захватить целыми мосты в Труа-Пон и найти достаточно горючего, нам бы осталось просто доехать до Мааса в тот же день, — скажет Пейпер позже. А теперь ему оставалось только сдержать ярость и сосредоточиться на карте.

А его солдат тем временем теснили обратно американские саперы, занявшие активную оборону слева от переезда, пока их товарищи обрабатывали второй мост через Сальм, который тоже будет взорван через несколько секунд. Теперь Пейперу оставался только один маршрут: направо от переезда, по долине Амблева до горной деревушки Ла-Глез, где могут оказаться достаточно прочные мосты, чтобы выдержать 72-тонные «Королевские тигры». Если Пейперу повезет, он сможет там переправиться через реку и вернуться к магистральному направлению на Вербомон. Факт взрыва моста здесь заставлял несколько усомниться в везении, но в лучшем случае бросок на Маас откладывался только на пару часов. Пейпер убрал карту и приказал выдвигаться. Танки на всех парах покатились на север. Мак-Коллам, Холленбек, Баченен и Хиггинс, устремившие невидящий взор в небо, так и не узнали, что благодаря их жертве Пейпер угодил в ловушку, из которой уже не выберется. Ему придется возвращаться обратно этим же путем — и это будет уже ночной беглец, усталый и голодный, проигравший свою битву.

3

Сразу же после завтрака 18 декабря генералу Ходжесу сообщили о том, что некая колонна немецкой бронетехники, прорвавшаяся в американский тыл в Бюллингене, миновала Ставло и направляется к Спа. В штабе 1-й армии эти новости вызвали переполох. Генерал Гейвин, первый из ряда важных гостей штаба Ходжеса, немедленно отметил это общее настроение.

Встреча с самим генералом Хождесом, на которую Гейвин прибыл за новыми приказами для своей дивизии, не разубедила его. Командир 1-й армии перешел к делу с самого начала. Прибывший без проволочек узнал о том, что о положении к югу и западу от Ставло ничего не известно, за исключением того, что противник точно находится где-то в тылу американцев.

Изначально Ходжес планировал использовать 82-ю дивизию в Уффализе для того, чтобы заполнить промежуток между Сен-Витом и Бастонью. Но теперь возникла срочная необходимость остановить силами этого подразделения бросок немцев на запад вниз по долине Амблева по направлению к Спа. Гейвин посмотрел на большую карту, висевшую за спиной Ходжеса, и понял, что если он расположит свою дивизию так, как ему предписывают, то выход в северном направлении окажется для немецких танков действительно блокированным, но вот южный коридор между Сен-Витом и Бастонью останется при этом совершенно свободен. Однако Ходжес заметно нервничал и волновался, так что Гейвин предпочел поскорее уйти и вернуться к более привычной обстановке боевого руководства.

К середине утра в Спа услышали звуки стрельбы из Труа-Пон. Тут же возникла небольшая паника. Гражданские, кто предыдущей ночью еще колебался, принялись собирать пожитки и стали покидать город. Вскоре длинная дорога, ведущая на Запад меж двух рядов гостиниц в псевдоготическом стиле, была заполнена толпами беженцев, везущих кучи барахла в тачках перед собой.

Ощущение паники овладело и гостями отеля «Британика». «Консервные командос», как фронтовики именовали тыловых клерков, бросали опасливые взгляды сквозь высокие окна отеля, как будто уже ожидая с минуты на минуту появления в городе вражеских танков.

Следующим к генералу Ходжесу явился генерал-майор Лоутон Коллинз, командир 7-го корпуса.

— Рад тебя видеть, Джо, — сказал он. — Большой Симп[23] одолжил мне тебя до тех пор, пока мы не наведем тут порядок. Немцы прорываются по всему фронту.

В этот момент в дверь постучали. Вошел Монк Диксон, быстро поздоровался с генералом Коллинзом и сказал:

— Генерал, если вы не хотите попасть в плен, то вам лучше покинуть город. Немцы всего в двух километрах отсюда.

Ходжес усмехнулся.

— Успеется, — неуверенно сказал он.

В повисшей тишине был слышен далекий артиллерийский огонь и слабый треск стрелкового оружия.

Диксон попробовал еще раз:

— Но, генерал, нельзя терять время!

Ходжес жестом руки приказал начальнику своей разведки покинуть комнату.

— Так вот, Джо, — он прочистил горло, — ты составишь мой стратегический резерв…

К середине дня 18 декабря эта шутка оказалась почти пророческой. На континенте были собраны все до последнего, и в версальском штабе Эйзенхауэра только что узнали, что Англия окутана туманом, так что бессмысленно ждать как поддержки авиации, так и доставки подкреплений, находящихся в Великобритании.

В то утро боевой дух упал до нуля не только в Спа, но и версальском дворце Малый Трианон. Наступление немцев продолжалось уже сорок восемь часов, и 5 тысяч сотрудников Верховного штаба начали догадываться, насколько самоуверенно было с их стороны считать противника уже в принципе не способным набраться сил для ответного удара после прорыва во Франции летом 1944 года. А теперь разведка говорила примерно о двух десятках немецких дивизий, больше трети из которых оказались танковыми.

Генерал Эйзенхауэр, который, как и его подчиненные, тоже не мог представить, что немцы окажутся способными хотя бы на попытку наступления на американский фронт, и, соответственно, не посчитал нужным создание на этот случай хоть какого-нибудь резерва, теперь пришел к выводу, что это полномасштабное наступление. Его первоначальное решение об удержании флангов по обе стороны от точки прорыва неприятеля оставалось твердым. Фланги держались, и стратегически важные пункты стойко оборонялись. Но слишком поздно Эйзенхауэр сумел оценить в полной мере ущерб, нанесенный армии Ходжеса. Теперь на месте бывшего VIII корпуса Миддлтона образовался открытый участок, куда все резервы, какие только удавалось найти, бросались по частям без единого общего плана.

Эйзенхауэр сидел в одиночестве в своем просторном кабинете с видом на двор, где примерно за четверть века до того расхаживали «европейские старики», планируя свои версальские решения, которые в результате послужили причиной новой войны. Наконец к Эйзенхауэру пришло решение. Надо отменить назначенное на 19 декабря саарское наступление генерала Паттона, чтобы вместо него части Паттона контратаковали немцев в Арденнах. Тогда завтра предстоит встретиться с Брэдли и Паттоном в Вердене и обговорить все детали.

К тому времени, как Эйзенхауэр принял решение о встрече с Паттоном, по немецкому радио начали передавать первые важные подробности касательно нового наступления. Первый раз за многие месяцы из громкоговорителей снова раздавались звуки литавр военного оркестра, чем в старые добрые времена начала сороковых знаменовались сообщения о значительных военных успехах, происходивших через день. Теперь эти победные нотки вернулись в сообщения комментаторов, голоса которых дрожали от избытка чувств, сообщая людям, собравшимся вокруг радиоточек на заводах, в гостиницах, школах и просто дома:

«Наши войска продолжают движение! На Рождество мы преподнесем фюреру Антверпен! Англо-американцы повсюду бегут! Мы прорвали Арденнский фронт!»

Гитлер как-то сразу ожил и пообещал из своего штаба, что Пейпер получит за это наступление дубовые листья к Рыцарскому кресту. Молодой эсэсовский полковник в полной мере оправдывал возложенные на него фюрером надежды.

Если некоторые в штабе союзников и дрогнули в тот день сердцем, то генерал Мэттью Риджуэй к ним никак не принадлежал. Несмотря на плотный туман, он в целости и сохранности приземлился в реймском аэропорту и, узнав там, что обе воздушно-десантные дивизии отправились в Арденны, приказал водителю ждавшей машины следовать за ними в направлении Бастони, где находился штаб Миддлтона. В Реймсе никто ничего толком не знал о ситуации, кроме того, что вокруг полное смятение. Риджуэя смятение не пугало. Командир десантников, прошедший через кошмар предрассветной высадки в Нормандии, уже привык ко всеобщему смятению.

К вечеру 1-я армия начала эвакуацию Спа. Звуки стрельбы доносились все громче. Среди спешно собиравшихся солдат прошел слух, что немцам осталось до них всего пара километров. Невысоко, чтобы не попасть в слой облаков, в воздух поднялся легкий самолет, с которого заметили первые машины неприятеля. За этим слухом прошел второй, еще более пугающий — немцы оказались эсэсовцами. С одного из убитых в Ставло сняли расчетную книжку, что позволило четко установить подразделение, к которому он был приписан. Штабные офицеры тяжело сглотнули, лишний раз вспомнив о произошедшем днем ранее в Мальмеди, и принялись собираться еще быстрее.

Когда пала темнота, Ставло покинули все, за исключением нескольких офицеров штаба. Ходжес у себя в офисе собрал в чемодан последние документы и неторопливо пошел через салон второго этажа, в котором двадцать пять лет назад кайзер Вильгельм II признал поражение и подписал отречение, вниз, где уже ждал штабной автомобиль. Генерал сел в него, и автомобиль сразу же тронулся.

Вот и все, американцы ушли. Командир трехсоттысячной армии вынужден был бежать от горстки немецких солдат. Город остался открыт и беззащитен.

4

Путь Пейпера до Ла-Глез оказался легким. Не встречая практически никакого сопротивления, танки быстро добрались до деревни по извилистой горной дороге. Ла-Глез представляла из себя сборище маленьких каменных домиков вокруг церквушки, и самым выдающимся зданием деревни был грандиозный замок Шато-дю-Фруад-Кур. Пейпер выслал вперед разведгруппу. Разведчики вернулись очень быстро и доложили, что им удалось занять мост примерно в полутора километрах к юго-западу от Ла-Глез, в деревне Шене. Перебравшись на другой берег по этому мосту, танки могли бы снова попасть на дорогу на Вербомон, чего не удалось сделать в Труа-Пон.

Пейпер поспешил снова вывести свои машины на дорогу на Шене. Но в этот момент удача снова изменила ему. Только он сам успел съехать с моста, как на бреющем полете, почти касаясь верхушек деревьев, появились четыре американских истребителя-бомбардировщика «Тандерболт». По крыльям самолетов потрескивали фиолетовые огоньки. Рев их моторов раздавался по всей долине. Немцы выскакивали из машин и бежали в поисках убежища. Начали падать двухсоткилограммовые бомбы. Пейпер отчаянно ругался, лежа в канаве, пока земля, взлетавшая в воздух при падении каждой бомбы, не залепила ему рот.

Американские самолеты бомбили всю растянувшуюся на сорок километров колонну — от Лодемеца на дороге от Линьевиля через Ставло и Труа-Пон до Шене. По наводке истребителей 109-й эскадрильи тактической разведки самолеты 365-й истребительной группы налетали на беззащитных зажатых на извилистых горных дорогах немцев со стороны Ла-Глез. Колонну бомбили целых два часа. Время от времени самоходная зенитная установка открывала огонь и пыталась вести бой, но ее хватало ненадолго, расчет скрывался в лесу или в подвалах близлежащих домов.

Этот первый бомбовый удар нанес колонне серьезный урон. Особенно пострадали те солдаты, которые имели опыт сражений только в России и никогда не попадали под авианалет союзников в Нормандии. Вернувшись к своим машинам, они еще долго нервничали, двигаясь дальше и опасливо глядя в темнеющее небо. Самое сильное впечатление бомбардировка произвела на солдат 7-й танковой роты, которая двигалась в это время через Ставло. Проезжая по извилистым улочкам, они открывали пулеметный огонь по всему, что движется. Уже на самом выезде из города один из огромных 72-тонных «Королевских тигров» остановился возле дома месье Ламбера под названием «Ле Картье» (стоянка). Из танка вылезли двое эсэсовцев с пистолетами и постучали в дверь. Ламбер открыл им дверь, и его тут же застрелили без единого слова. Затем, переступив через мертвое тело, эсэсовцы вошли в дом с громким вопросом:

— Американцы есть?

Мадам Ламбер слышала выстрел, но ей и в голову не пришло, что это убили ее мужа. Она вышла из кухни навстречу убийцам вместе со своей дочкой Клодин. Солдаты потребовали пива, и мадам Ламбер, дрожа от страха, поспешила выполнить заказ, оставив дочь наедине с вошедшими. И лишь вернувшись с выпивкой, она увидела, что ее муж лежит неподвижно в луже крови поперек порога.

Убийца проследил за ее взглядом, гоготнул, выхватил кружку из ее руки и осушил одним глотком. После этого оба вразвалку покинули дом, даже не взглянув на убитого, когда перешагивали через его тело.

Это было второе убийство, произошедшее в Ставло, предвестник того, что произойдет позже.

Бомбежка стоила Пейперу двух часов времени и десяти машин. Полковник кипел от злости и нетерпения. Прозвучал приказ, и колонна снова тронулась. Целью их движения был Вербомон. Город находился всего в восьми-девяти километрах, но на пути к нему протекала Льен, маленькая, но тем не менее непереходимая вброд река. Пейпер рассчитывал, что ему удастся застать целым мост в деревушке Нефмулин.

В кафе напротив моста солдаты 291-го саперного батальона торопливо разбирали взрывчатку. Снаружи для этого было уже слишком темно. Когда они вышли из кафе и побежали к мосту, с другой стороны холма уже слышен был лязг приближающихся танков. Сержант по пояс вошел в ледяную воду и принялся крепить взрывчатку. Еще один солдат перебежал по мосту реку и занялся тем же самым с другой стороны. Шум приближающихся танков становился все громче.

Колонна опоздала совсем немного. В тот момент, когда первая машина уже показалась на верху холма, мост взлетел на воздух в облаке дыма, обломков и огня. Пейпер снова выругался. Его путь на запад опять стал непроходимым. Оставалось только повернуть обратно.

Примерно в то же время, когда саперы взорвали мост в Нефмулине, по дороге справа от речки Льен осторожно пробиралась колонна немецких полугусеничных вездеходов. Им достался нетронутый мост — недостаточно надежный, чтобы выдержать вес «Королевских тигров», но вполне прочный для полугусеничных вездеходов. Теперь же им предстояло найти другой мост, по которому все же могли бы переправиться 72-тонные монстры.

Экипажи растянувшейся метров на сто колонны смотрели только на реку слева от себя. Солдат, притаившихся на холме справа, немцы не заметили, пока не оказалось слишком поздно. Раздался выстрел из базуки, и первый из вездеходов охватило пламя.

Тут же с холма раздался и треск стрелкового оружия. Выстрелила еще одна базука, и второй вездеход тоже остановился, охваченный пламенем. Экипаж быстро выбрался наружу и сумел загасить огонь, но ненадолго. Вслед за двумя первыми машинами подбили и третью, и четвертую, и пятую, так что остаткам немецкой колонны пришлось развернуться и броситься обратно.

Среди солдат на холме царил подъем, несмотря на то что их измотал целый день дороги в открытых грузовиках. Они радовались результатам своего первого удара, нанесенного противнику, и весело перешучивались, лежа в своих неглубоких окопах, второпях вырытых где-то за час до описываемых событий. Теперь они отдыхали, сняв тяжелые каски и впервые за день закуривая.

Командир с гордостью смотрел на своих солдат, стоя на вершине холма. Это был первый батальон, доверенный в его командование, и майор Мак-Каун, выпускник Вест-Пойнта, изо всех сил старался не обмануть доверия. До сих пор командир не был до конца уверен в своем батальоне, но теперь он видел, что солдаты хорошо поработали. Глядя на них, Мак-Каун чувствовал, что на 2-й батальон 119-го пехотного полка можно положиться. Потом майор вернулся к прерванной работе — допросу единственного имеющегося у них пленника, хмурого юноши из мотопехоты 2-й дивизии СС. По мнению майора, в штабе полка, торопливо разворачивавшемся где-то в тылу, будут рады любой информации. Солдаты тем временем докурили и принялись устраиваться на ночлег.

5

30-я пехотная дивизия, которая только что вступила в первый бой с частями Пейпера, носила название «Олд Гикори»,[24] поскольку была сформирована в Южной Каролине, на родине Эндрю Джексона, прозванного так за стойкость и выдержку. 30-я дивизия была ветеранской. Под руководством своего 52-летнего командира генерала Лиланда Хоббса, принадлежавшего к знаменитому «Классу 15» Вест-Пойнта, членами которого числились Эйзенхауэр и Брэдли, дивизия уже успела проявить себя в Нормандии в августе 1944-го. Тогда она встала на пути отчаянной контратаки четырех немецких дивизий, которые пытались прорваться к побережью и отрезать 3-ю армию Паттона, быстро продвигавшуюся по Бретани через узкий авраншский коридор. В ходе мортенского контрнаступления потери дивизии составили чуть ли не девять десятых личного состава, но и дивизия показала, чего стоит, особенно в ходе боев вокруг высоты 617, и заслужила тем самым себе новое прозвище, на этот раз от немцев — Мясники Рузвельта.

Во время мортенского контрнаступления одним из немецких подразделений, ударивших по тонкой и чрезмерно растянутой линии 30-й дивизии, был и «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Теперь же Мясникам Рузвельта предстояла встреча с тем же самым противником, и борьба на этот раз предстояла насмерть.

События сегодняшнего вечера Хоббс воспринял как признак того, что его дивизия может с не меньшим успехом защитить линию реки Амблев, чем четыре месяца назад — мортенскую линию.

За первыми обнадеживающими новостями об успехах Мак-Кауна на Льене поступили и рапорты из 1-го батальона 117-го пехотного полка с высот вокруг Ставло. Осторожно огибая город по франкошампской дороге, этот батальон под командованием полковника Эрнеста Фрэнкленда наткнулся на отступающие противотанковые самоходки 526-го пехотного батальона. Перепуганные члены экипажей сообщили, что они «последние, кто выжил» и что Ставло «кишмя кишит немцами». Фрэнкленд пренебрег предостережениями и продолжил двигаться вперед, пока во второй половине дня не встретился с майором Солисом. Там он ссадил с грузовиков свою пехоту возле топливных складов.

Фрэнкленд, зная, что артподдержки у него нет, собирался взять Ставло внезапным штурмом. Правда, у него был взвод 3-дюймовых противотанковых самоходок. Что ж, чем богаты, тем и рады.

Его передовые роты A и B ринулись вперед. Добравшись до окраины города, они уже собрались было вступить в бой, как их атаковали десять немецких танков, возвращавшихся из Труа-Пон. Но удача оказалась на стороне американцев. Именно в этот момент в воздухе снова появились истребители-бомбардировщики 9-го тактического авиационного командования.[25] «Тандерболты» пошли на снижение, и немцы сочли за благо скрыться.

Фрэнкленд скомандовал своим солдатам наступать дальше, воплощая в жизнь технику боя «от дома к дому», которую они столь упорно изучали в военной школе: быстро перебежать под прикрытием пулеметного огня — остановиться у двери дома — бросить гранату в окно — пригнуться в момент взрыва, выплескивающего из окон битое стекло, — ворваться внутрь, выбив дверь ногой, с автоматной очередью. Потом — быстро промчаться по еще дымящимся комнатам, засыпанным обломками домашней утвари мирного времени и иногда — трупами немецких солдат.

К вечеру люди Фрэнкленда очистили полгорода и соединились со 2-м батальоном 117-го пехотного полка, расположившегося между Ставло и Мальмеди. Но немцы все еще удерживали мост и подходы к нему. На дальнем берегу реки стоял «Тигр», спрятанный за домом, и все попытки подбить его оказывались тщетными. В конце концов, ближе к полуночи, 1-й батальон прекратил свои усилия. Воцарилась тишина, нарушаемая время от времени только стрельбой пулеметов упрямого «Тигра». 1-й батальон достаточно сделал на сегодня.

Чуть выше по крутой дороге из Ла-Глез, в горной деревне Стумон, Пейпера ждал еще один батальон 30-й пехотной дивизии. Это был 3-й батальон 119-го пехотного полка под командованием полковника Роя Фитцджеральда, командный пункт которого разместился в здании маленькой сельской школы рядом с церковью. Полковник Фитцджеральд понимал главную задачу, стоявшую перед его полком. Необходимо было пресекать все попытки противника вырваться из долины Амблева на запад. Сейчас единственный оставшийся немцам выход лежал через Стумон, и только что поступили донесения, что противник сосредотачивается всего в двух с небольшим километрах отсюда, в Ла-Глез.

Фитцджеральд изучал карту в старом однокомнатном школьном здании. Его батальон растянулся по наскоро определенной линии севернее, южнее и восточнее деревни. Единственную артиллерийскую поддержку на случай танковой атаки составляли несколько 3-дюймовых самоходок и три 57-миллиметровых противотанковых орудия да две 90-миллиметровые зенитки, которые можно было в крайнем случае тоже использовать как противотанковые орудия. Не слишком подходящий набор для того, чтобы остановить танковую дивизию. Но что было, то было. Больше ничего не отделяло немцев от солдат 82-й воздушно-десантной дивизии, которые, по словам Сатерленда, должны были прибыть этой ночью в района Вербомона. В общем, положение не из лучших.

Месье Эрнест Натали, тощий и высокий человек лет под пятьдесят со следами усиков под длинным носом, с почти академическим интересом наблюдал за происходящим из угла комнаты, в которой долгие годы учил стумонских детей. Месье Натали, деревенский учитель, всегда жаждал новой информации, стараясь развиваться, несмотря на то что прочно занимал положение, при котором, собственно, никаких новых знаний уже не требуется. Помимо родных французского и фламандского языков, он бегло говорил по-немецки, по-английски и еще на трех-четырех языках. Сейчас же, отрешившись от значения происходящего, он с интересом прислушивался к английскому языку американских офицеров, отмечая грамматические ошибки и жаргонные словечки, как будто собирался исправлять ошибки одного из своих учеников, который вставляет обороты из валлонского диалекта в литературную французскую речь.

Но чем дальше, тем больше Натали терял интерес к лингвистике, увлекаясь новым для себя процессом. Он наблюдал, как ведут себя военные в ухудшающейся обстановке, как туда-сюда снуют курьеры с оружием за плечами, принося все более удручающие рапорты. Вот в горах к северу от города обнаружены вражеские парашютисты. Вот в Ла-Глез замечено перемещение танков. Вот уже на самой дороге вверх в Стумон видели патрули противника… На карту наносилось все больше и больше красных отметин, и настроение присутствовавших в маленьком командном пункте становилось все более и более мрачным.

Наконец полковник Фитцджеральд оглядел всех присутствующих и произнес тихо и спокойно, на правильном английском, каждое слово которого четко расслышал и понял субтильный человек в поношенной гражданской одежде:

— Похоже, господа, что завтрашнее утро мы встретим уже в плену.

На поле боя за реку Амблев опустилась тишина. На всем протяжении от Ставло до Стумона затихла стрельба. Время от времени поднималась в воздух осветительная ракета — и все.

Пейпер в своем штабе в замке Шато-дю-Фруад-Кур перебирал в голове события дня. День принес много горьких разочарований, начиная со взорванных прямо у него перед носом мостов по всей линии Амблева и кончая вечерним сообщением о том, что у колонны опять кончается топливо. Но все же сегодняшние бои обошлись без особых потерь как по части людей, так и по части техники. У него все еще оставался практически целый смешанный батальон «Пантер» и T-IV в окрестностях Ла-Глез, с ним были пехотинцы Дифенталя и рота парашютистов 3-го батальона. Кроме того, недалеко в тылу у него имелся еще батальон «Тигров», батальон ЗСУ и батарея 105-миллиметровых самоходных орудий. Всего получалось внушительное соединение в две тысячи человек и двести бронемашин.

Боевой дух солдат оставался, несмотря ни на что, высоким. Пейпер прошелся по позициям и поговорил с бойцами о предполагаемом на завтра наступлении на Стумон — все выражали полную готовность, и полковник понял, что может на них положиться. Все эти солдаты полдюжины разных национальностей, но все — чистых арийских кровей, выглядели, конечно, усталыми, но оставались молодыми, сильными, а главное — уверенными в ценности своей миссии для фатерланда. Завтра они выйдут к Маасу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОБОРОНА

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Вторник, 19 декабря 1944 года

Вы все здесь террористы!

Йохен Пейпер — месье Натали, Стумон

1

Генерал Риджуэй в Бастони встал утром 19 декабря рано и очень быстро оделся и умылся. Штаб VIII корпуса произвел на него накануне вечером не самое лучшее впечатление. Миддлтон был все тот же — немного медлительный, спокойный и усидчивый, типичный пехотинец. Но вот его офицеры были явно заражены пессимизмом и плохими предчувствиями. 106-я дивизия корпуса была разгромлена, так же как и 14-я кавалерийская группа; 28-я пехотная дивизия несла тяжелые потери, и теперь корпус оказался отрезанным от фронта, так что Верховное командование оставалось теперь в полном неведении относительно происходящего. Все обсуждения дел со штабными офицерами проходили в мрачном настроении, и Риджуэй был рад, что наконец-то покидает Бастонь и возвращается в свой корпус. Осталось только выпить кофе, поговорить еще раз с Миддлтоном, и можно уезжать отсюда, не важно, туман там или не туман, и заняться установкой собственного командного пункта где-нибудь чуть южнее Вербомона с его 82-й воздушно-десантной дивизией Гейвина — может быть, в Труа-Пон?

Отправившись по темному коридору в поисках завтрака, генерал случайно услышал разговор двух рядовых за своей спиной.

— Убраться бы отсюда к черту, — говорил один.

— Не получится. Мы окружены, — решительно возражал второй.

В то туманное декабрьское утро настроение рядовых солдат — участников этого диалога в штабе Миддлтона полностью соответствовало настроению всего высшего командования союзников. Контрнаступление в Арденнах застало ошеломленных союзников «со спущенными штанами». В течение нескольких месяцев они уверяли себя, что с немцами теперь покончено, что они на грани краха. Победа ждет уже за ближайшим углом, твердили офицеры друг другу. А теперь, к 19 декабря, самоуверенность сменилась паникой и страхом.

Все коммуникации были разорваны. Слухи разлетались с быстротой молнии. Пространство за линией фронта с американской стороны кишело саботажниками и вражескими парашютистами. Фронт разлетался вдребезги. В тылах царили сомнение и озадаченность. Поварам и писарям выдавали оружие и выставляли их на оборудуемые в спешке укрепленные пункты. Негры из тыловых служб с изумлением узнавали, что теперь они — стрелки боевых частей. Центрам подготовки приказали формировать временные полки для немедленного противостояния немецким танкам, которые вот-вот появятся. И по всему тылу писари и управленцы жгли секретные документы и готовили караваны грузовиков для броска к французскому побережью.

И вот в обстановке этих пораженческих, почти панических настроений Верховный главнокомандующий генерал Эйзенхауэр мчался утром по северу Франции, чтобы к одиннадцати часам прибыть в Верден. Там он вошел в промерзшую комнату бывшей французской «казармы Мажино», а за ним — некоторые из высших американских военачальников: Брэдли, Паттон, Диверс и начальник собственного штаба Эйзенхауэра, угрюмый генерал Беделл Смит. Шаркая по полу деревянными стульями, все расселись по местам.

Эйзенхауэр начал совещание без своей обычной улыбки.

— В сложившейся ситуации мы должны видеть не опасность, а в первую очередь открывающиеся перед нами возможности, — с ложным оптимизмом приступил он. Затем генерал замолчал, и лицо его озарилось той самой знаменитой улыбкой, которая принесла ему симпатию тысяч жителей стран союзников, а в конце концов — помогла выиграть выборы. — За этим столом должны быть только бодрые лица!

Потом выступил генерал Стронг, начальник разведки Эйзенхауэра, с докладом о положении дел в Арденнах на 9:00.

Подробности совещания в Вердене хорошо известны. Общепринято считать, что именно оно стало переломным событием Арденнской битвы, поскольку именно на нем Верховное командование признало наконец всю серьезность угрозы и приняло меры для противостояния ей. Когда в начале второй половины дня совещание закончилось, было решено вывести 3-ю армию генерала Паттона из битвы за Саар и бросить ее в атаку на южный фланг немецких сил в Арденнах самое позднее к 23 декабря.

Выходя из комнаты одновременно с Паттоном, Эйзенхауэр сказал ему, показывая на свою пятую звезду:

— Забавно, но каждый раз, стоит мне получить очередную звезду, как я попадаю под очередную атаку.

— Ага, — ответил Паттон, — а каждый раз, когда вы попадаете под атаку, мне приходится вас спасать.

Вот так, с шутками-прибаутками, они расстались, пребывая в полной уверенности, что теперь-то ситуация под контролем.

Но уверенность их сильно поколебалась бы, имей они возможность видеть в тот момент фронт в районе реки Амблев. Из конца в конец все полыхало. В Ставло шел штурм силами всех немецких соединений, и батальону пехоты Фрэнкленда приходилось обороняться от целого полка панцергренадеров. 2-й панцергренадерский полк СС под командованием обер-штурмбаннфюрера Зандига, давнего друга Пейпера по «Лейбштандарту», отчаянно пытался занять Ставло и пробиться к авангарду дивизии в Ла-Глез.

Штурм начался в полдень. Под прикрытием интенсивного огня минометов и пулеметов, который вынудил солдат Фрэнкленда укрыться в развалинах домов возле реки, к стратегическому мосту подошли шесть «Тигров». Одновременно с ними в сотне метров от моста в реку вошла дюжина машин-амфибий.

Но ночью в подкрепление к солдатам полковника Фрэнкленда прибыла артиллерийская батарея. Орудия расположились на доминирующих высотах и вступили в бой в самый необходимый момент. Первый залп лишь зря поднял фонтаны воды на высоту десять метров. Но второй пришелся точно в цель. Несколько судов исчезли, еще несколько — стали тонуть. В воде появилось множество мертвых тел и умирающих людей; перепуганные тяжело снаряженные эсэсовцы отчаянно пытались выгребать на быстрине. Третий залп тоже попал в цель, и последние оставшиеся амфибии пошли на дно. Переправа сорвалась.

Но «Тигры» полковника Зандига тем временем продолжали движение. Американские солдаты в ужасе смотрели на то, как первый из них въезжает на мост. Самым тяжелым имевшимся в их распоряжении вооружением был пулемет 30-го калибра. Но тут в происходящее вмешался расчет одной из противотанковых самоходок взвода Фрэнкленда. Тяжело грохоча, машина подъехала к повороту дороги за мостом и остановилась. Наводчик поймал в прицел немецкий танк, и не успел экипаж «Тигра» ничего предпринять, как 90-миллиметровый снаряд попал танку точно под башню. В танке раздался глухой взрыв. Потом люки вылетели, а из отверстий полыхнула желто-красная вспышка. Из башни повалил дым, и машина остановилась на немецком берегу реки, так и не достигнув моста. Никто из экипажа не выжил. Оставшиеся «Тигры» на всей скорости бросились наутек. На какое-то время штурм был окончен.

Одной опасности удалось избежать, но чуть западнее уже маячила вторая. Рано этим же утром Пейпер узнал о том, что его коммуникации под угрозой, поскольку в Ставло появились американцы. Он вызвал к себе майора Книттеля, командующего тылом в Ла-Глез, и приказал ему атаковать Ставло силами своего разведывательного батальона. Книттель, под командованием которого находилось несколько танков, легких бронемашин и САУ, понимающе кивнул. Перед выходом он коротко бросил:

— Die haben'n ganze Menge auf der Kreuzung umgelegt.[26]

— На перекрестке? — переспросил Пейпер, оторвавшись от карты.

— Да, на повороте на Энгельсдорф (Линьевиль). Там теперь куча трупов янки.

Так Книттель донес до Пейпера первую весть о событии, которое позже назовут «бойней в Мальмеди».

К полудню разведывательный батальон Книттеля передислоцировался в район к западу от Ставло. Майор расположил свой штаб в сожженной ферме на окраине Труа-Пон. Здесь он быстро разделил своих людей на две команды. Одной под началом капитана Кобленца предстояло наступать на Ставло вдоль дороги, тянувшейся к северу от реки Амблев, а второй, под командованием капитана Гольца, — двигаться по крутой извилистой проселочной дороге к горным деревушкам Стер, Парфондрю и Ренармон, где высота местности наконец-то позволила бы накрыть огнем американскую батарею, расположившуюся за Стумоном.

Передовые артиллерийские наблюдатели американцев очень быстро заметили колонну Кобленца на дороге в тот момент, когда немцы были зажаты между рекой и горным склоном. На беззащитную колонну обрушили град снарядов и за несколько минут покончили с наступлением.

После этого все внимание американцев обратилось на Гольца, который успел к тому времени уже добраться до деревень. Удивленные местные жители с улыбками выбежали встречать солдат, думая, что это американцы. Улыбки быстро исчезали с их лиц.

И снова артобстрел. Первые же залпы угодили точно в цель. Немцы повсюду валились мертвыми и ранеными, потом один снаряд угодил в ящик с боеприпасами и раздался оглушительный взрыв. Так наступление Гольца тоже резко оборвалось.

Во второй половине дня в подвалы сожженной фермы, где разместился штаб Книттеля, начали поступать донесения. Его полк понес очень большие потери: три сотни человек — больше трети всего личного состава полка — убиты или ранены. Обстрел и Кобленца, и Гольца все еще не прекращался. Вместе с донесениями о потерях приходили горечь и отчаяние.

2

Убийства начались внезапно. Месье Тони Ламбер-Бок решил побриться, несмотря на бушующую снаружи битву и лязг немецких танков на дороге перед домом. Все утро он просидел в подвале со своей семьей и всеми остальными, кто прятался в их доме. Пробило уже два часа дня, а он все еще не умылся и не побрился. Надо сказать, что для месье Ламбер-Бока было очень важно опрятно выглядеть. И вот, несмотря на уговоры всей семьи, он решил, что пора заняться своим туалетом. Бреясь над тазом с холодной водой, он услышал, как распахнулась входная дверь. Хозяин решил, что она открылась от взрыва, и вышел из ванной с мыльной пеной на лице, чтобы закрыть дверь. Однако тут же бритва выпала у него из рук: перед ним стояла группа вооруженных эсэсовцев. Один из них молча прошел через холл и выстрелил месье Ламбер-Боку в голову. Тот упал без единого звука, и эсэсовцы ушли прочь.

Сидящие в подвале слышали выстрел, но никто не решился выйти посмотреть, что произошло. Наконец сын месье Ламбер-Бока поднялся по ступенькам; через несколько секунд он вернулся с криком:

— Us ont tué mon papa![27]

Убийства шли волной.

Час спустя пятеро немецких солдат вошли в дом, где проживали месье и мадам Жоржин, мадам Куне и семья Николе. Двое вошедших без единого слова направились вверх, а остальные трое согнали жильцов под дулами автоматов на кухню. Один из эсэсовцев крикнул:

— Вы прячете бандитов!

Перепуганные бельгийцы поняли, что он имеет в виду.

— Нет! — закричали они. — Здесь нет ни одного американца! Вообще ни одного!

Солдаты не успокоились. Один из них приказал Луи Николе выйти вместе с ним на улицу. Николе подчинился. Несколько секунд было тихо, а потом тишину разорвал одиночный выстрел. Мадам Николе зарыдала.

Теперь один из оставшихся на кухне немцев приказал выходить месье Жоржину. Тот послушно отправился вместе с немцем к двери, но мозг его лихорадочно работал. Он не собирался покорно умереть, так, как Николе. Немец жестом приказал Жоржину следовать за собой. Автомат лязгнул; Жоржин глубоко вдохнул, собрал все силы и рванулся к реке по булыжникам мостовой. Немец оторопел, казалось, на целую вечность. За оторопью последовала вспышка ярости, сопровождаемая градом пуль. Жоржин тут же тяжело рухнул на мостовую. Он затаил дыхание, пытаясь скрыть дрожь, в надежде, что его посчитают мертвым. Видимо, солдат, стоявший на крыльце с автоматом, именно так и решил, потому что повернулся и ушел обратно в дом.

Жоржин отсчитал в уме пять минут. Потом, осторожно, сантиметр за сантиметром, он начал ползти к реке. Наконец, добравшись до воды, он свалился в нее и поплыл. Но когда он уже выбирался на противоположный берег, раздалась пулеметная очередь, и он тяжело рухнул, на этот раз уже не понарошку. Немецкая пуля чуть не оторвала ему руку.[28]

Стреляли уже в каждом доме по всей дороге от Ставло до Труа-Пон и в деревушках, расположенных в горах над дорогой. В Стере было убито четверо, и еще пятнадцать — за околицей деревни. В Ренармоне — девятнадцать человек, их дома подожгли, чтобы скрыть следы. В Парфондрю убили двадцать шесть человек. На ферме Юрле, что находилась на окраине деревни, эсэсовцы скосили из пулемета двенадцать человек. Когда немцы ушли, жители деревни выбрались из укромных мест. Среди убитых они узнали земляков всех возрастов — от девятимесячного Бруно Клейн-Терфу до семидесятивосьмилетней Жозефины Грожен-Урон. Только один человек из расстрелянных выжил — двухлетняя Моника Тонон. Вся в крови, она лежала рядом с матерью.

Убийства продолжались весь день, не прекратились с наступлением темноты. Молодые эсэсовцы (убийства были делом рук в основном вояк до двадцати лет), которым не дали пробиться на запад и которых весь день обстреливала американская артиллерия, врывались в домики на берегу реки с двумя фразами, призванными оправдать последующие действия:

— Вы прячете американцев! Они стреляют по нам!

С этими словами они открывали огонь. Количество убитых мирных жителей горных деревушек и местности вдоль дороги от Ставло до Труа-Пон быстро увеличивалось.

Незадолго до того, как Кобленц отправился в наступление по дороге на Ставло, мадемуазель Регина Грегуар, урожденная Регина Хойзер из приграничного Мандерфельда, женщина, бегло говорившая по-немецки, решила укрыться вместе с двумя детьми в подвале дома месье Легая, напротив ее собственного дома. Там уже собралась толпа перепуганных беженцев. С тремя новоприбывшими — двадцать шесть человек, по большей части — женщины и дети.

Весь день ничего не происходило, только один американский солдат спустился в подвал, осмотрел перепуганные лица, как будто искал кого-то, и так же молча вышел.

Темнело. Женщины кормили детей хлебом и особым местным копченым беконом. В подвал спустился еще один американский солдат с винтовкой. С помощью жестов, нескольких французских и четко произносимых английских слов он донес до собравшихся мысль о том, что немцы атакуют соседний Стер и лучше всего пересидеть в подвале, пока все не закончится. На этом американец ушел, и женщины принялись укладывать малышей спать в корзинки в углу подвала. Было 6 часов вечера.

Вдруг прямо у них надо головой раздался выстрел, потом — залп. Ему ответил еще один залп, подальше. Стреляли все интенсивнее, наконец, перестрелка стала непрерывной. Стреляли у них над головой, потом — в отдалении. Застрочил пулемет, за ним — еще один. Над собравшимися в подвале шел жестокий бой.

Примерно час спустя бой прекратился так же внезапно, как начался. Стрельба затихла, и перепуганные жители замерли в ожидании дальнейших ударов. Они не замедлили явиться. Дверь подвала распахнулась, и по ступенькам скатился какой-то предмет. Секунду собравшиеся смотрели на него, не веря собственным глазам, — это была граната! Полыхнула вспышка, и по подвалу разлетелись металлические осколки. Только чудом никого не задело.

Через несколько секунд влетела еще одна граната. Мадам Грегуар почувствовала резкую боль в ноге. Она посмотрела вниз — кусок металла пропорол ее чулок из темной шерсти. Из раны текла кровь.

Резкий голос сверху крикнул:

— Hieraus![29]

В подвале началась паника. Кто-то вспомнил, что мадам Грегуар говорит по-немецки, и бросились к ней:

— Скажите им, что здесь только мирные жители!

Она так и сказала, но в ответ сверху снова крикнули:

— Aus!

Она крепко взяла детей за руку и вскарабкалась по ступенькам. Наверху ее ждали с полдюжины эсэсовцев. Мадам Грегуар посмотрела на их ожесточенные молодые лица и поняла, что одно неверное движение — и они начнут стрелять. Она торопливо повторила, что в подвале только женщины, дети и два старика.

Подходили еще эсэсовцы. Женщину подвергли быстрому перекрестному допросу на смеси французского и немецкого языков, после чего командир молодых солдат, сержант ненамного старше юнцов, поставленных ему под начало, приказал ей выводить из подвала остальных.

Она подчинилась. Перепуганные женщины и дети выходили из подвала, и мадам Грегуар переводила им приказы немцев — собраться в саду и расположиться в ряд вдоль изгороди. Бельгийцы торопливо выполняли полученный приказ.

Сержант повернулся к мадам Грегуар и приказал ей оказать медицинскую помощь своему товарищу, раненному в бою, который проходил над головами собравшихся в подвале. Не отпуская от себя детей, она пересекла комнату и осмотрела раненого солдата, лежащего на кровати. В него попали из винтовки, и он истекал кровью. Солдат, бросавший в подвал гранату, протянул ей перевязочный пакет.

— В нас стрелял кто-то из местных, — злобно добавил он.

— Неправда! — горячо ответила женщина. — Это вы ранили нас своей гранатой!

— Не ори на меня! — завопил немец и ударил ее ногой.

Потом он ушел, и женщина занялась перевязкой, но ненадолго. Снова вдруг зазвучали выстрелы. Мадам Грегуар оторвалась от своей работы и увидела, что двое молодых солдат, один с револьвером, а второй — с винтовкой, расстреливали сидящих вдоль изгороди. Одного за другим палачи поднимали и убивали: Проспера Легая (66 лет), его жену Мари Крисмер (63), их дочерей Жанну (40) и Алису (39), их внучку Мари-Жанну (9), Октавиеля Лекока (68), Анри Дезомона (52), который всего два дня назад поклялся, что не бросит больше родной деревни, его жену и двух дочерей, Анну-Марию (18) и Марию-Терезу (14), Русе (41), ее детей Ролана (14), Марка (12), Монику (9) и Бруно (7).

За ними последовали мадам Пранс (42), успевшая перед смертью выкрикнуть: «Как же мои дети без матери!», а после нее и детей — Ивон (14), Элизу (12) и Пола (4). Одного за другим убивали всех — мадам Лекок (60), ее дочь Жанну (20), мадам Реми (32), ее сына Жана (8)…

Наконец, стрельба прекратилась, и мадам Грегуар с болью повернулась к стоявшему за ее спиной солдату.

— Но там же были только невинные мирные жители! — воскликнула она.

Солдат пожал плечами:

— Значит, невинные поплатятся за виновных. Жители Ставло укрывали американских солдат.

С этими словами женщину увели в подвал другого дома, где она и оставалась, пока несколько дней спустя ее не освободили. Она оказалась единственной выжившей из тех, кто спрятался в подвале дома месье Легая.

К вечеру в Ставло и округе было убито сорок семь женщин, двадцать три ребенка, шестьдесят мужчин. К вечеру 19 декабря в городе не осталось ни одной семьи, в которой никто бы не погиб.

Что можно об этом сказать? Предположительно, причиной некоторых из этих убийств послужила уверенность в том, что местные жители стреляли в немцев, хотя полковник Пейпер свидетельствовал после войны, что ни одного вооруженного противника из числа бельгийцев его солдаты не встречали за всю операцию.[30] Возможно, несколько смертей, причиненных артиллерийским огнем, позже и приписали пехоте. Но достаточно взглянуть на фотографии убитых, снятые непосредственно после битвы, чтобы стало ясно: они погибли от огня из легкого стрелкового оружия с близкого расстояния.

3

Штурм Стумона немцы начали с рассветом. Три «Тигра» на полной скорости катились по дороге, стреляя на ходу. За ними по обе стороны двигались небольшие отряды пехоты. Не успели американцы сделать ни единого выстрела, как передовой танк преодолел первое заграждение, за ним — следующее и еще одно, и вот пехота вошла в город.

Оборона была подавлена практически мгновенно. Никто не пытался затаиться, все выскакивали из укрытий и бросались по мощеной улице в деревню. Немцы без особого труда сломили защитников, и те десятками сдавались в плен.

Два зенитных орудия отчаянно пытались остановить наступающих немцев, но в густом тумане видимость составляла метр пятьдесят, не больше. Артиллеристы по радио требовали запуска осветительных ракет, но так и не дождались их. Пришлось оставить все попытки.

Теперь немцы обратили свой натиск на роту, занимавшую восточную часть деревни. Американцы дрогнули и потихоньку стали отступать, оставляя без прикрытия восемь своих противотанковых орудий. Расчеты орудий бежали вместе с пехотой, и через несколько минут все восемь были уже в руках немцев, не сделав ни единого выстрела. После этого эсэсовцы двинулись вниз по склону в саму деревню. Двое артиллеристов-зенитчиков, рядовые Симон и Дараго, прошедшие непосредственно перед началом штурма пятиминутный инструктаж по обращению с базукой, заняли позиции с выданным им незнакомым оружием в ожидании приближения немцев. Ждать пришлось недолго. Из тумана прямо перед ними вынырнуло несколько «Тигров». Артиллеристы выстрелили и промахнулись. Они выстрелили снова. Раздался лязг металла о металл, и один из танков остановился и загорелся. Солдаты выстрелили еще раз и остановили еще один танк.

Но подобные проявления индивидуального героизма не могли остановить наступления в целом. Стрелковая рота Фрэнкленда, стоявшая к югу от деревни, оказалась отрезанной, а та, что была в самой деревне, — разгромлена. 3-я рота, не дожидаясь приказов, под дымовой завесой спустилась вниз, к 3-му батальону.

К полудню Стумон оказался в руках немцев, а батальон Фитцджеральда бежал со своих позиций. Большая часть тяжелых вооружений батальона была брошена или уничтожена, а 267 человек — убиты или взяты в плен.

Немцы ходили по домам в поисках американцев. Месье Натали, своими глазами наблюдавшего, как воплощаются в жизнь вчерашние мрачные прогнозы полковника Фрэнкленда, поведение победителей пугало. Выйдя из дома своего друга доктора Робинсона, где он прятался во время штурма, Натали увидел в канаве умирающего американского солдата. Он подошел к ближайшему офицеру СС и спросил, нет ли доктора. Тот стал орать на учителя, и мгновенно они оказались в кольце вооруженных солдат. Кто-то приставил ствол пистолета к затылку Натали. Потом раздался окрик на немецком языке, и пистолет убрали. Подошел сам Пейпер, и Натали обратился к нему с просьбой предоставить врача для детей. «Найти бы врача, а там я уговорю его посмотреть американца», — думал учитель. Но Пейпер жестко покачал головой.

— Вы все здесь террористы, — отрезал он.

Однако Натали показалось, что он сможет убедить Пейпера. В его голосе зазвучали профессиональные учительские нотки.

— Известно ли вам, что за люди здесь живут? — Он задал этот вопрос тем же тоном, каким говорит школьный учитель, когда хочет подловить на чем-то ученика.

Пейпер ничего не ответил. Натали достал из кармана карманный ежедневник на 1944 год. Перелистывая страницы, он добрался до 21 января и показал эту страницу Пейперу. Там был схематично изображен самолет.

— Я сделал этот рисунок на память, — объяснил учитель. — В тот день в нескольких километрах к северу от Стумона разбился немецкий самолет, летевший из Бремена в Шевре. На борту было тридцать пять немецких солдат; к месту катастрофы бросился весь Стумон! Самолет был объят пламенем, но мы спасли всех, кого смогли, и доставили их в госпиталь в Спа. — Учитель на секунду замолк и добавил: — Мы здесь гуманисты, а не террористы.

Пейпер задумался, потом кивнул, повернулся и приказал молодому офицеру проследить за тем, чтобы жителей Стумона не трогали.

Немцам надо было двигаться дальше. Солдаты добились этим утром больших успехов. Если Пейперу удастся занять Тарнён, городок, находящийся примерно километрах в полутора на запад отсюда, там, где Льен впадает в Амблев, то оттуда можно будет повернуть на юго-запад по сравнительно хорошей дороге вдоль западного берега Льена и занять Шеврон. А тогда Пейпер окончательно сможет вырваться из долины Амблева.

Но для всего этого предстояло выбить американцев с железнодорожной станции Стумон, до которой от самой деревни было два километра крутой извилистой дороги. Внезапная мысль омрачила настроение Пейпера, когда он был уже готов к выходу. Как он скажет позже, «становилось ясно, что топлива нам не хватит даже на то, чтобы переехать мост к западу от Стумона».

Но если у Пейпера только появлялись мучительные сомнения в предстоящем успехе, то у готовящихся встречать его американцев уверенности в себе не было вообще. Полковник Сазерленд из 119-го пехотного полка 30-й дивизии знал, что между его командным пунктом на станции Стумон и Льежем находятся лишь десять изношенных «Шерманов», которые удалось вывести из Стумона. Боеприпасов в этих танках оставалось по нескольку снарядов, а экипажи их были составлены из ремонтников. И этому воинству предстояло остановить немецкую бронетанковую боевую группу! Сазерленд обратился к командиру дивизии генералу Хоббсу. Тот немедленно связался с командованием 1-й армии и описал ситуацию, указав на то, что, по его сведениям, на континент только что должно было прибыть некое новое подразделение, танки которого ждали в депо под Спримоном, что в пятнадцати километрах к северу от командного пункта 119-го полка. Нельзя ли использовать эти танки? Командование ответило, что можно. Хоббс повернулся к обеспокоенному командиру полка. Скоро будут танки.

4

В Париже на рутинном ежевечернем брифинге для нескольких десятков журналистов, аккредитованных при Верховном штабе экспедиционных сил союзников, разгорался скандал. Газетчики, уже три дня ждавшие какой-то определенной информации о прорыве немцев в Арденнах, решили, что с них довольно. Они требовали фактов, и немедленно. Распорядитель брифинга майор Джеймс Хьюджес пытался успокоить их, объясняя отсутствие конкретной информации вопросами военной тайны, но тщетно.

— Уйдите и дайте нам поговорить с генералом Алленом! — крикнул кто-то. — Это он должен отвечать на такие вопросы!

Бригадный, генерал Аллен, пресс-секретарь Верховного штаба, принял адресованный ему вызов.

— Мы не распространяем новости, — начал объяснять он, — потому что не хотим подсказывать неприятелю, который сам не знает, где находятся его передовые части…

В первую очередь имелось в виду подразделение Пейпера, который был полностью отрезан от остатков своей дивизии из-за плохих коммуникаций.

Джорджу Лайонсу, представителю Службы военной информации в Верховном штабе, этот ответ показался недостаточным. Он крикнул:

— Можно я скажу, что это идиотская политика? Здесь и так все все знают; американский народ тоже имеет право знать, что происходит!

Генерал Аллен ничего на это не ответил, и встреча завершилась безрезультатно.

Такое же настроение, как и в комнате для брифингов, царило в тот вечер и по всему штабу союзников. День начался сравнительно спокойно, но к вечеру стал кошмаром. Немцы наступали повсюду. Казалось, их ничто не остановит, и некоторые из американских частей, судя по донесениям, повели себя в боевых условиях не лучшим образом.

Верховный главнокомандующий сидел один в своей комнате на вилле в глубоких раздумьях. Получалось, что совещание в Вердене, на котором, казалось, все проблемы были разрешены, на самом деле ничего не дало. По возвращении начальник разведки, генерал Стронг, сообщил новые данные о наступлении немцев на запад. Сен-Вит и Вильц почти пали. Бастонь, похоже, не продержится и ночи. Связь между штабом Брэдли в Люксембурге и штабом Ходжеса в Бельгии становилась час от часу все хуже. Скоро она вообще прервется. Что тогда останется делать Ходжесу, отрезанному от командования своей группы армий? Более того, и собственные коммуникации Эйзенхауэра с новым штабом Ходжеса в Щодфонтене были частично нарушены. Теперь же, по последним данным Стронга, немцы под командованием Пейпера рвались на Намюр и севернее. Как мог в таких обстоятельствах Брэдли, решительно настроенный не покидать Люксембурга, обеспечить необходимый надзор за северным флангом?

В тот вечер Эйзенхауэру предстояло принять самые важные решения за всю свою карьеру. Решения, принятые несколько часов назад, уже потеряли ценность. Что же теперь делать?

Генерал Стронг вернулся в штаб в 8 часов. К этому времени ситуация в Арденнах стала еще серьезнее. Мало того что немцы усилили натиск, так вдобавок к этому 1-я танковая дивизия СС, теперь уже идентифицированная, подобралась вплотную к стратегическим топливным складам союзных армий. Даже еще не добравшись до этих складов, немцы все равно обладали большим запасом топлива, чем прогнозировала разведка. Их наступление зашло дальше, чем ожидалось, и, видимо, сможет продолжаться еще дальше, даже если они не овладеют топливными складами. Генерал Стронг, как и Эйзенхауэр, сильно сомневался, получая все более тревожные донесения, что принятых сегодня в Вердене решений будет достаточно.

Докладывали о появлении к западу от Бастони немецких частей, движущихся к Маасу… На совещании в Вердене упустили один важный момент — не поставили вопрос об общем командовании на севере, на находившемся под угрозой участке Мааса. Теперь же этот вопрос приобретал наибольшую важность.

Наконец Стронг принял решение. Он призвал на помощь генерала Уайтли, действующего начальника оперативного отдела и второго по рангу среди британских офицеров штаба, и вместе они отправились поднимать из постели раздражительного генерала Беделла Смита.

Этот человек с гордостью именовал себя «сукиным сыном этого штаба» и появлению незваных визитеров совершенно не обрадовался. У него опять разыгралась язва, и ему очень не хотелось оставаться без той малой толики сна, которую удалось урвать. Он сердито спросил британцев, чего им надо. Стронг быстро изложил свои опасения, подчеркнув тот факт, что если танки Пейпера или любая другая мобильная танковая часть немцев доберется до Мааса, то тем самым они вобьют клин в самый центр сил генерала Брэдли — рассекут его группу армий надвое, причем так, что управление северной частью будет потеряно.

Беделл Смит дождался, пока Стронг закончит свое краткое изложение, и спросил, что же тот предлагает. Стронг прочистил горло и сказал как можно спокойнее:

— Очевидно, что командование этим сектором должно лечь на Монтгомери.

5

Капитан Берри из 740-го танкового батальона был совершенно недоволен своим первым командирским опытом в Европе. Он с отвращением глядел на катящиеся за ним из спримонского депо «Шерманы». Не такие танки он хотел бы вести в свой первый бой. Они были «восстановленными» — старые, изношенные в боях машины, которые наскоро подлатали в депо, чтобы их хватило еще на один рывок, после которого их можно будет смело списывать в утиль. Оборудование радиосвязи в машинах было английское, и экипажи танков просто не знали, что с ним делать. Поэтому в бою капитану предстояло подавать команды танкам жестами, и при всей своей нехватке боевого опыта он смутно догадывался, что если во время сражения все время высовываться из люка, чтобы отдать распоряжение, то легко можно нарваться на некоторые неприятности.

Но приказ есть приказ. Берри должен прибыть со своей ротой на станцию около Стумона в распоряжение дислоцированного там пехотного полка, у которого, очевидно, возникли проблемы.

Чем ближе к цели, тем плотнее становился туман. Стоя в башне передового танка, Берри расслышал трескотню стрелкового оружия и редкие выстрелы танковых пушек. Он с тревогой оглянулся на свою роту. Машины вроде бы ехали ровно, соблюдая дистанцию. Капитан махнул рукой, отдавая сигнал замедлить ход. Колонна приближалась к полю боя. По правую сторону дороги, метрах в ста впереди, из тумана вынырнули несколько строений, затем — рельсы и семафор. Берри понял, что это и есть станция. Повсюду солдаты 3-го батальона, возбужденно переговаривавшиеся и жестикулировавшие. Многие — без касок, а некоторые и без оружия. Периодически попадались солдаты, которые просто сидели на обочине, тупо глядя в пространство.

Пока Берри раздумывал, где бы лучше остановиться, ему навстречу из тумана вынырнула еще одна колонна «Шерманов». Они ехали быстро, на броне танков сидели пехотинцы, явно только что из боя.

— Нам не хватает боеприпасов и горючего! — крикнул кто-то с тех танков.

«Кишка у вас тонка», — с отвращением добавил про себя Берри, решив, наконец, двигаться дальше, прямо к месту сражения, даже если вступать в него придется одному — во главе своей единственной роты раздолбанных танков.

К вечеру он дождался приказа от полковника Херлонга, командира 1-го батальона, — идти в Стумон параллельно с ротой С 1-го батальона 119-го пехотного полка, которой предстояло двигаться по обе стороны от дороги, чтобы предупредить засады в лесах вдоль дороги немецкой пехоты с фаустпатронами. Цель движения этой смешанной танко-пехотной группы — прощупывание сил противника и выбор подходящей точки, откуда можно начать контратаку на саму деревню.

Берри приказал выступать. Лежащая перед ним дорога была пуста. Повсюду валялись предметы, брошенные солдатами 30-й дивизии при отступлении. Берри повернулся в башне своего танка и жестом отдал находившемуся позади него лейтенанту Пауэрсу приказ трогаться и занять оговоренный участок силами своего взвода из пяти танков. Пауэрс принял сигнал, и его взвод проехал мимо танка Берри.

Вдруг из тумана прямо перед носом у Пауэрса выкатилась «Пантера». На секунду оба танка замерли от неожиданности. Первым выстрелило 75-миллиметровое орудие танка Пауэрса. Раздался лязг снаряда о броню, вокруг защитного щитка орудия «Пантеры» полыхнуло пламя, и добела раскаленный бронебойный снаряд рикошетом ушел вниз, где убил водителя и наводчика на месте. Пауэрс проехал мимо подбитого вражеского танка, в восторге от своего первого убийства.

Из-за тумана, измороси и сгущавшейся темноты невозможно было ничего разглядеть уже на расстоянии в несколько метров. Впереди из тумана опять вынырнул перегораживавший дорогу огромный танк. Пауэрс опять среагировал первым. Его наводчик выстрелил практически сразу. Но снаряд рикошетом соскользнул с наклонной лобовой брони «Тигра».

Пауэрс заорал на стрелка, чтобы тот стрелял еще, но орудие танка заело. Стрелок лихорадочно пытался исправить ситуацию, а «Тигр» тронулся, наводя свою огромную пушку на «Шерман». Пауэрс отчаянно поднялся в своей башне и подавал назад знаки с просьбой о помощи.

И помощь пришла в лице истребителя танков с 90-миллиметровой пушкой, который Берри тоже получил в депо. Пока он занимал позицию для стрельбы, «Тигр» успел выпустить два снаряда, но ни один не попал в цель. Наконец орудие выстрелило, и «Тигр» охватило пламя.

— Готов! — крикнул наводчик Пауэрса сквозь грохот.

Танк покатился дальше. Справа ярко горел «Тигр», от него во все стороны расходились клубы густого черного дыма. «Шерман» проехал сквозь дым, и там оказалась еще одна «Пантера». И снова Пауэрс выстрелил первым. Снаряд скользнул по булыжникам и пробил днище вражеского танка. Немецкий танк попытался скрыться, но тщетно — американец выстрелил еще раз и попал «Пантере» в дульный тормоз. Орудие немецкого танка резко качнулось вверх, танк остановился и загорелся.

Атака немцев была отбита. В течение тридцати минут наспех сколоченный отряд капитана Берри остановил тотальное отступление, произведя при этом столь сильное впечатление на немцев, что их командир приказал уцелевшим танкам отступить обратно в горы, под защиту укреплений Стумона. Узнав о произошедшем, Пейпер одобрил такое решение. Горючее было уже на исходе. Нельзя тратить остатки топлива в затяжной танковой битве.

Воодушевленные успехом Берри, пехотинцы 119-го полка снова начали взбираться в гору, с которой только что бежали. Патрули Пейпера отступали перед их натиском. 1-я дивизия СС снова остановилась.

Непосредственно за линией фронта в районе Амблева почувствовалось присутствие еще одного подразделения. Сюда прибыл командующий воздушно-десантным корпусом генерал Риджуэй для координирования обороны. Его штаб расположился непосредственно за штабом генерала Гейвина, командира 82-й воздушно-десантной дивизии, в Вербомоне, и он принялся пристально изучать положение дел и имеющиеся в распоряжении соединения. Риджуэй ставил своей целью остановить продвижение Пейпера вдоль кривой от Амблева вниз до реки Урт, где положению VIII воздушно-десантного корпуса угрожали другие наступающие немецкие части. Кроме того, необходимо было закрыть двадцатимильный разрыв между V и VIII корпусами, появившийся в результате продвижения 6-й танковой армии СС.

Имеющиеся в распоряжении соединения были весьма разнородны. Здесь находились 119-й пехотный полк 30-й дивизии и 82-я десантная дивизия Гейвина, с севера подходило боевое командование 3-й бронетанковой дивизии. Силами именно этих соединений предстояло разгромить Пейпера. 82-й десантной предназначалось стать «оборонительным щитом», выполнять при этом наступательные действия, двигаясь вперед в районе Вербомона. Боевое командование 3-й дивизии, прибыв в район боевых действий, должно установить контакт с 117-м пехотным полком и с его помощью укрепить оборонительную линию вдоль реки Амблев от Стумона до Ла-Глез. На часть подразделений 82-й дивизии тем временем ложилась задача обеспечить оборону мостов через Сальм в Труа-Пон, очистить от неприятеля участок между рекой Амблев и дорогой от Вербомона до Труа-Пон и установить контакт с боевым командованием 3-й бронетанковой дивизии, когда последняя доберется до Ставло, таким образом завершив окружение противника на севере.

Пока генерал Риджуэй составлял планы на завтра, полковник Пейпер тоже обдумывал свое положение. Оно было не из лучших. 6-я танковая армия СС так и не сумела расширить район своего прорыва в той степени, чтобы обеспечить продвижение второго эшелона бронетехники и предоставить Пейперу поддержку, необходимую для того, чтобы сломить сопротивление американцев. У него заканчивались все запасы, в первую очередь — горючего, а действия американцев в Ставло перерезали ему основной маршрут снабжения, и теперь, пока не удастся отбить Ставло, полковник мог рассчитывать только на снабжение по воздуху.

Территория, на которой Пейпер мог действовать, ограничивалась несколькими квадратными километрами, посередине которых находились Ла-Глез и Стумон, а на краю — слабенький мост через Амблев в Шене, где закрепился передовой отряд. Стумон оборонял 1-й батальон 1-го танкового полка, 2-й батальон того же полка защищал Ла-Глез, а в Шене расположился 84-й батальон легкой зенитной артиллерии при поддержке 2-го панцергренадерского полка. Настроение солдат было все еще бодрым, а потери, понесенные во время утреннего штурма Стумона — небольшими, но все же того боевого духа, что вчера, уже не было. Пейперу показалось, что солдаты начали понимать: наступление его боевой группы захлебнулось. Бросок на Запад окончен. Дальше будет только бой за выживание.

Внизу, на повороте дороги, ведущей к железнодорожной станции Стумон, в темноте догорала «Пантера», подбитая танком роты капитана Берри. Все стихло, звуков сражения не слышно. Наступила полночь 19 декабря. Горящая «Пантера» знаменовала собой крайнюю точку, до которой удалось добраться Йохену Пейперу за весь свой «бросок на Запад».

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Среда, 20 декабря 1944 года

Должно быть, так же и Христос шел изгонять торговцев из храма…

Один из британских офицеров, описывая появление Монтгомери в штабе генерала Ходжеса

1

Командиры подразделений тихо перемещались по позициям в Ставло, переползая по развалинам домов вдоль реки от одного залегшего в них солдата до другого. «Просыпайтесь! — шептали они. — Идут!» Внезапно раздался звон металла о металл, и сразу же в воздух поднялась осветительная ракета и зависла над рекой, залив все красноватым светом. Все увидели, что немцы действительно идут — вброд через реку, подняв оружие высоко над головой.

Из занятых американцами домов затрещали винтовочные выстрелы. Заговорил пулемет, рассыпая над водой бело-зеленые очереди. Потом осветительная ракета упала в воду и вновь воцарилась темнота. С другой стороны реки тоже зазвучал пулеметный огонь. Белые трассеры протянулись через реку из полудюжины точек.

Молодой командир взвода, на который пришелся удар немцев, отчаянно обрывал телефон с требованием запустить еще осветительные ракеты. Когда очередная ракета на минуту взлетала в воздух, то освещала десятки немцев, преодолевающих течение.

Лейтенант Джин Хансен, командир одного из отделений 743-го танкового батальона, выделенного на поддержку пехоты, мгновенно принял решение.

— Заряжать зажигательные! — приказал он.

Его стрелки быстро заменили бронебойные снаряды на зажигательные.

— Огонь! — заорал Хансен.

По всему немецкому берегу реки снаряды разрывались в домишках, поднимая клубы белого дыма, и дома быстро загорались. В свете пожара силуэты немецких солдат в реке стало хорошо видно, и американцы снова открыли по ним огонь.

Сержанту Уильяму Пирсу пришла в голову та же идея, что и молодому танковому командиру. Он взял две канистры бензина и сумел незамеченным перебраться с ними на другой берег. Там он подкрался к ближайшему дому, выплеснул бензин на фасад и поджег. Дом мгновенно вспыхнул красно-желтым пламенем, а Пирс ушел обратно тем же путем.

И тогда началась «утиная охота», как позже назовут эту бойню американцы. Немцы оказались как на ладони на фоне пожаров на противоположном берегу. Они попали в ловушку и во множестве падали в воду мертвыми. Но тем не менее продолжали идти вперед, «как одурманенные», по словам лейтенанта Мюррея, командира 1-го взвода.

Американцы, засевшие в домах, наслаждались избиением неприятеля. От их страха и усталости не осталось и следа. На смену им пришла неодолимая, почти атавистичная жажда убийства. Беспорядочная стрельба улеглась, теперь они расчетливо выбирали себе мишени. Вот молодой офицер, легко опознаваемый по фуражке, поворачивается к своим солдатам, чтобы махнуть им рукой. На нем останавливается прицел, и в следующее мгновение он уже падает замертво с пулей в груди. Вот большой солдат пробирается сквозь течение, высоко держа над головой автомат. Мушка останавливается ровно посередине его лица, палец стрелка плавно нажимает на спусковой крючок, ощущая толчок отдачи в плечо, и лицо немца превращается в кровавое месиво. Один за другим все они падают в воду, пока в реке не остается ничего, кроме мертвых тел, быстро уносимых течением под мост.

Но полковник Зандиг из «Лейбштандарта» не собирался так легко сдаваться, хотя первая попытка форсирования реки и стоила ему около сорока человек убитыми. Он отдал приказ начать обстрел американских позиций у реки прямой наводкой из танковых орудий, и «Тигры» принялись расстреливать обороняющихся практически в упор.

Триумфальное настроение американцев тут же улетучилось. Вокруг них рушились кирпичи и известка, все сотрясалось от грохота вражеских орудий. В воздухе свистели огромные докрасна раскаленные куски металла. Под огневым прикрытием немецкая пехота форсировала реку. Солдаты перебегали от дома к дому, чередуя перебежки со стрельбой. 1-й взвод лейтенанта Мюррея, понеся тяжелые потери, покинул первый ряд домов. Второй ряд находился вне досягаемости прямого огня немецких орудий, и здесь можно было перевести дух.

Дождавшись подкрепления от роты B, Мюррей снова бросил выживших на улицу. Немцы еще не успели закрепиться в захваченных домах — что удивительно, так как обычно они закреплялись на захваченных позициях сразу же. Американцы стали теснить их обратно к реке.

Занимался рассвет, и его первые лучи открывали картину самой безжалостной жестокости, на которую только способен человек по отношению к человеку. Повсюду посреди разрушенных домов и на берегу реки валялись убитые, а оставшиеся в живых немцы пытались бежать обратно через быстро текущую реку. Дома на том берегу все еще горели. К средней опоре моста течение прибило пару трупов и продолжало трепать их.

К 7:30 американцы полностью восстановили контроль над южным берегом Амблева. Ставло снова был в руках американцев, и теперь уже — навсегда. Наконец-то защитники могли расслабиться.

Генерал Уильям Харрисон, заместитель командира 30-й пехотной дивизии, был в гневе. В отличие от своего начальника, генерала Хоббса, он ненавидел быть привязанным к столу в штабе дивизии, куда лучше он себя чувствовал на передовой, среди солдат. За эти пристрастия в дивизии его прозвали «солдатским генералом».

Но вчера Харрисону пришлось пережить событие, которого он никогда не ожидал увидеть в 30-й дивизии, — бегство 3-го батальона Сазерленда из Стумона. Генерал тут же отдал приказ об отставке командира полка и предложил взять командование на себя. Хоббс согласился. Теперь его внезапно отделили от дивизии и передали под командование XVIII воздушно-десантного корпуса, а известно, что генерал Риджуэй не знает слова «поражение». Харрисон получил приказ вместе с боевым командованием В генерала Трамена Будино из 3-й бронетанковой дивизии, которая подтягивалась с севера, вытеснить неприятеля из района Стумона; непосредственной задачей Харрисона было взятие самой деревни. 119-й пехотный полк Соединенных Штатов больше не подведет!

Но если новый командующий 119-го, ныне переименованного в тактическую группу Харрисона, собирался в духе своего предыдущего кавалерийского опыта войти в Стумон с наскока, то он ошибался. Пехота очень осторожно продвигалась вслед за танковой ротой Берри из 740-го танкового батальона, продираясь сквозь минные поля, простреливаемые вражескими снайперами и противотанковыми орудиями, и уплачивая страшную цену за каждый пройденный метр. Рота Берри тоже несла потери от немецких танков, закрепившихся на окрестных высотах. Однако полковник Херлонг, памятуя о судьбе предыдущего командира полка и зная нрав генерала Харрисона, не останавливал натиска. Каждый раз, когда напор его солдат ослабевал, он снова и снова подгонял их, так что если они продвигались и не очень быстро, но зато непрерывно.

Вот атакующие преодолели первую тысячу метров. Теперь на пути — минное поле, которое пехоте предстояло обойти по лесистому склону горы, слева от дороги, пока саперы разминируют проход для танков. Еще тысяча метров, и еще одно минное поле, которое стоило Берри двух драгоценных «Шерманов». Метр за метром американцы двигались вперед. Вот слева от них уже показался санаторий Сен-Эдуард, самое большое здание в Стумоне. Снизу оно казалось крепостью, охраняющей дорогу. Оба ротных командира решили, что здесь неплохо бы расположить командный пункт, и послали две группы пехоты на захват здания. Солдаты отправились исполнять приказ, а наступление продолжалось. Прошли уже почти три тысячи метров.

В санатории Сен-Эдуард немцы поджидали наступающих. С их позиции было очень удобно контролировать лежащую внизу дорогу. Эсэсовцы даже хвастались перед прятавшимися в подвалах двумя сотнями больных детей и стариков, что это их крепость Сен-Эдуард. Но в своей самоуверенности они не учли тумана, который начал спускаться с окрестных гор.

О том, что на здание идут американцы, стало ясно, когда на него стали сыпаться снаряды. Артобстрел оказался недолгим, интенсивным и эффективным. Он отогнал засевших в здании от высоких разбитых окон, и, когда немцы смогли поднять голову, американцы в форме цвета хаки уже проникли во дворы и во внешние строения.

Разразилась яростная перестрелка, приглушенная туманом, но американцев было слишком много, а эсэсовцев — слишком мало, и их оттеснили в главное здание. Теперь по коридорам отдавалось гулкое эхо пулеметных очередей, падения тел на пол и взрывов, когда заряды базуки пробивали внутренние стены.

Внизу, в подвалах, при свете свечей два священника и несколько монашек в накрахмаленных шапках и в голубых одеяниях старались успокоить стариков и перепуганных детей-туберкулезников. Старший из священников, отец Анле, велел всем преклонить колени и сложить руки. Посреди шума бушующего над ними сражения он, крича изо всех сил, как никогда не кричал раньше, провел молитву.

Молитва звучала то громче, то тише и наконец совсем оборвалась. Стрельба наверху прекратилась. Воцарилась тишина. Отец Анле с трудом поднялся с колен и выжидательно посмотрел на дверь.

Та распахнулась. По лестнице хлестнула автоматная очередь.

— Здесь мирные жители! — в страхе закричали собравшиеся. — Мы — мирные жители!

В проходе появился человек в форме цвета хаки с винтовкой в руке. Это был американец!

— Сэмми! Сэмми! — радостно закричали дети, бросившись к нему.

За этим солдатом вошли другие, и всех их окружила восторженная толпа детей, на чьих желтоватых лицах просвечивал туберкулезный румянец. «Лебедушки», как дети прозвали монашек, поспешили успокоить их. Мать настоятельница велела всем преклонить колени и принялась перебирать четки с молитвой, а затем — произнесла молитву о вечном покое павших в только что закончившейся над их головой битве.

Полковник Херлонг решил, что пора остановиться. За этот день его боевая группа прошла 3 тысячи метров. Результат не то чтобы впечатляющий, но частично компенсировавший вчерашнее отступление. Туман все больше мешал продвижению, и, пока он еще не сгустился окончательно, надо закрепиться на занятых позициях. Полковник приказал остановиться на ночь. Один из двух подорвавшихся на минах танков развернули поперек дороги. Между этим заграждением и санаторием расположили четыре танка из роты Берри, а роты B и C получили приказ закрепиться полукругом на склоне горы вокруг самого санатория. Очень быстро оборудовали оборонительную линию всего в 300 метрах от неприятельских укреплений, где не было заметно никакого движения. Потом окончательно сгустился туман, закрыв обзор и поглотив звуки.

2

Пока американские пехотинцы в Ставло громили эсэсовцев полковника Зандига, генерал Стронг в Версале паковал вещи. Для него настал печальный момент. Почти два года он был с Верховным главнокомандующим. В штаб Эйзенхауэра его пригласили после разгрома американцев в Кассерине, чтобы навести порядок. Теперь же его судьбу решил другой разгром, арденнский. Было ясно, что Беделл Смит потерял доверие к Стронгу и Уайтли из-за их вчерашних предложений. Утром Беделл Смит несомненно будет рекомендовать Эйзенхауэру отстранить его и Уайтли.

Наступило время утреннего совещания. Стронг последний раз оглядел свой теперь уже бывший кабинет, где он проработал последние два месяца, и отправился в зал совещаний. Перед ним шел Уайтли, один. Обычно он приходил на совещание вместе с Беделлом Смитом, но в это утро он все еще сердился на Смита за вчерашнее и отправился на совещание в одиночку.

Совещание шло своим чередом. Беделл Смит на своем посту председателя лишь временами недовольно ворчал и грубо перебивал выступающего. После собрания он вдруг подошел к генералу Стронгу и взял его за руку. Тихо и без какого-либо выражения эмоций он сказал, что собирается рекомендовать Эйзенхауэру назначить Монтгомери командующим северным сектором фронта. Стронг был в шоке. Со стороны Смита это была ошеломительная перемена, но тот, казалось, не заметил изумления своего товарища и продолжал все так же спокойно уговаривать Стронга ничего не говорить во время их совместного визита к Эйзенхауэру. Лучше, если предложение будет исходить от американца, чем от британца. Стронг кивнул в знак согласия.

Чуть позже они вошли в кабинет Верховного главнокомандующего, и генерал Уайтли открыл совещание. Но не успел он толком начать, как Эйзенхауэр перебил его:

— Джок, кажется, вчера вечером у тебя мелькнула мысль поручить северную часть этого сражения Монти? Верно?

Уайтли замялся, и вместо него ответил Смит:

— Да, сэр, это так.

Эйзенхауэр поднял трубку телефона и попросил генерала Брэдли. Разговор выдался долгим и напряженным. Трое офицеров слышали только одного из собеседников, но по тону и выражению лица Верховного главнокомандующего было ясно, что генерала Брэдли кандидатура Монтгомери не устраивала. В конце концов Эйзенхауэр вежливо, но твердо сказал:

— Брэд, в конце концов, это приказ, — и повесил трубку.

Итак, свершилось. Фельдмаршалу сэру Бернарду Монтгомери предстояло принять командование над 1-й армией. В результате с учетом того, что он уже командовал одной американской армией, 9-й, получалось, что в его распоряжении находилось больше американских войск, чем под командованием самого генерала Брэдли. Полковник Пейпер в далеком Стумоне и представления не имел о том, что результатом его прорыва станет должностное назначение, которому предстоит стать причиной самого глубокого и долгосрочного ухудшения отношений между союзниками.

Генерал Ходжес в Шодфонтене ждал своего нового командира со смешанными чувствами. Ему была известна репутация Монтгомери, и он представлял себе, что сейчас начнется, но, с другой стороны, генерал был рад, что ему не придется в одиночку взваливать на себя ответственность за решения, от которых может зависеть будущее целой армии. По правде говоря, генерал Ходжес устал. Ни одна из четырех армий, находившихся под командованием Брэдли, не несла такой нагрузки этой зимой, как его армия. Начиная с конца октября ему приходилось сражаться на самом важном участке фронта, против сильнейших сил противника, в условиях сложнейшего рельефа. В Хюртгенском лесу и на Руре он бился, как мог, не имея в достаточном количестве ни людей, ни припасов, а 3-я армия генерала Паттона в то же время получала от Брэдли гораздо больше поддержки. Теперь же Ходжес оказался в самом тяжелом положении. Его фронт был катастрофически прорван в двух местах, а командир группы армий не удостаивал его ни советом, ни подсказкой. Поэтому генерал рад был помощи со стороны такого человека, как Монтгомери, — хорошего опытного командира, что бы о нем ни говорили.

Монтгомери прибыл в полдень, вместе со своим начальником штаба, бригадиром Бэлчемом. На нем был китель, доходящий до колен, и мешковатые брюки цвета хаки, шея обернута толстым шарфом. Вместо традиционного черного берета на голове командующего был красный берет парашютиста со знаками отличий. Его только что назначили шефом парашютно-десантного полка, и врожденное тщеславие натолкнуло его на мысль, что такой головной убор несомненно привлечет внимание журналистов.

Неделями Монтгомери не покидало ощущение, что война проходит мимо него; Эйзенхауэр не обращал внимания на все предложения британца сконцентрировать под его командованием значительные силы союзников для единого решительного броска на противника. После провала высадки в Арнхеме, которая была, надо сказать самым смелым из предприятий Монтгомери, очень непохожим на прочие его операции, он стал ощущать себя вопиющим в пустыне. Теперь же он получил командование над огромной американской армией и полный карт-бланш на любые действия. Сердце фельдмаршала пело — он снова вступал в действия, причем на своих собственных условиях.[31]

Монтгомери быстро вышел из своего «Хамбера» и направился в штаб армии США. Выражение его острого, «птичьего» лица было настолько решительным, целеустремленным и энергичным, что наблюдавший за этими судьбоносными шагами британский офицер позже вспоминал об этом со словами «должно быть, так же и Христос шел изгонять торговцев из храма». Фельдмаршала проводили в зал совещаний. Войдя, он остановился и оглядел стоявших полукругом американских офицеров.

— Ну что ж, джентльмены, — произнес он голосом британского аристократа, — я так понимаю, что имеются какие-то проблемы. Рассказывайте!

Пока Монтгомери вводили в курс дела, он велел принести корзинку для пикника. Когда ее принесли, он какое-то время сидел, задумчиво жуя бутерброды и размышляя над услышанным. Потом извинился и отошел в другую комнату, где его уже ждали «глаза и уши» — шестеро молодых офицеров, в чине не старше майора, побывавшие на различных участках фронта, где терпеливо опрашивали командиров и оценивали ситуацию опытными глазами фронтовиков. Теперь же они честно излагали свое видение положения на фронте 1-й армии.

Чуть погодя Монтгомери вернулся к ожидавшим его в зале совещаний офицерам штаба 1-й армии и начал отдавать приказы. В отличие от Ходжеса, который считал главной целью немцев на Маасе Льеж, Монтгомери решил, что противник стремится занять в первую очередь участок реки южнее города (разведка донесла ему, что люфтваффе приказано не бомбить мосты в этом районе). Поэтому он принял решение о сборе резерва для последующей контратаки. Для того чтобы было из кого формировать этот резерв, предстояло сократить линию обороны 1-й армии — иными словами, это означало необходимость отступить.

Ходжес воспринял это решение как личное оскорбление. Он оставался непреклонным.

— Американцы не отступят! — твердо заявлял он.

Спор затянулся бы, если бы не появился усталый офицер с опознавательной нашивкой 7-й бронетанковой дивизии: полковник Фред Шредер только что прибыл из Сен-Вита, с поля сражения, где его дивизия противостояла атакам трех вражеских и была уже практически окружена. Он что-то пробормотал и протянул записку от командира своей дивизии, генерала Хэнсбрука, начальнику штаба Ходжеса генералу Кину. Тот прочел ее и передал Ходжесу со словами: «Джентльмены, думаю, вас заинтересуют новости из Сен-Вита». Да, ознакомиться было с чем. Подробное описание своего положения Хэнсбрук заканчивал очень сдержанно, и эта сдержанность ясно показывала, насколько серьезно в действительности обстоит дело.

«Командование VIII корпуса приказало мне держаться, и я выполню приказ, но мне необходима помощь. Мое положение могла бы облегчить атака из Бастони в северо-восточном направлении, которая отрезала бы ублюдков, забравшихся мне в тыл. И мне очень нужна поддержка с воздуха… Поймите, мне недостаточно подходящих с севера частей 82-й воздушно-десантной дивизии».

Ходжес выждал паузу, чтобы все вдумались в прозвучавшие строки, и прочистил горло. Эта мольба о помощи еще сильнее настроила его против отступления.

— В свете полученной информации, — произнес он, — XVIII корпус Риджуэя должен продолжать движение вперед, на Сен-Вит, на помощь Хэнсбруку.

Фельдмаршалу пришлось уступить и согласиться с решением, продиктованным письмом.

— Я согласен, что ребятам из Сен-Вита надо помочь, — сказал Монтгомери, но стал настаивать на том, чтобы операция проводилась так, как считает нужным он. Риджуэю было предписано «восстановить линию Мальмеди — Сен-Вит» и, таким образом, заново установить контакт с 7-й бронетанковой. Части Пейпера, представлявшие собой главное препятствие на пути 82-й десантной дивизии и боевого командования 3-й бронетанковой дивизии, следовало уничтожить сразу же. Но после восстановления соединения Сен-Вит следует эвакуировать, закончил Монтгомери, поскольку, по его словам, «пока порядок не наведешь, победы не добьешься, верно ведь?» На этом фельдмаршал покинул зал заседаний.

3

Во второй половине дня оба подразделения, направленные Монтгомери на соединение с 7-й бронетанковой в Сен-Вит, — боевое командование В 3-й бронетанковой дивизии генерала Будино и 82-я воздушно-десантная дивизия генерала Гейвина — уже сражались с Пейпером, разгромить которого им было необходимо для выполнения своей миссии.

Первым с немцами столкнулся Будино. Он разделил свои войска на три группы, получившие названия по именам командующих — тактическая группа Лавледи, тактическая группа Мак-Джорджа и тактическая группа Джордана, — генерал пустил их по трем разным дорогам с севера в общем направлении на Стумон — Ла-Глез. Самая крупная из трех, группа Лавледи, левая половина стального капкана, которому предстояло захлопнуться вокруг боевой группы Пейпера, добралась до перекрестка дорог Труа-Пон — Стумон, не заметив по пути ни единого признака неприятеля. Казалось, весь район вымер, как будто слухи о приближении эсэсовцев вызвали массовое бегство местного населения.

Полковник Билл Лавледи оглядел местность. Все казалось совершенно спокойным. И он решился. Колонна покатилась вперед. Но не успели танки проехать и сотни метров, как наткнулись на неприятеля сразу же за поворотом дороги на Труа-Пон. Это была небольшая колонна немецких грузовиков, покрытых нарубленными в лесу сучьями и камуфляжными сетками. Немцы удивились не меньше американских танкистов. То были снабженцы: они переправились по найденному восточнее Труа-Пон укрепленному мосту и везли почти окруженному Пейперу столь необходимое ему горючее.

Первыми спохватились американцы. 75-миллиметровое орудие передового «Шермана» открыло огонь. Ближайший немецкий грузовик охватило пламя. Тут же к обстрелу присоединились и другие «Шерманы». Грузовики вспыхивали один за другим. Солдаты выбегали из машин и прятались в кюветах по обе стороны узкой дороги. Через несколько минут все кончилось. Разгромленные эсэсовцы поднимались из укрытий с поднятыми руками.

Лавледи отдал приказ о продолжении наступления. Его сорок пять «Шерманов» ровно катились вниз по дороге в Труа-Пон. Там они разогнали горстку эсэсовцев, засевших в доме месье Аботта, и спасли несколько запуганных местных бельгийцев, ожидавших расстрела в любой момент. Потом танкисты встретились с саперами майора Ейтса, которые все еще удерживали берег реки от постоянных попыток немецких разведывательных патрулей прорвать их оборону. Защитников осталось менее сотни, но они уже три дня обманывали опытных командиров СС, имитируя появление танкового подкрепления, — гоняли ночью туда-сюда по деревне четырехтонный грузовик с привязанными к нему цепями и стреляли по лесам из базук, чтобы противник подумал, будто это артиллерия. После обмена сведениями Лавледи продолжил бросок на Ставло.

Но теперь удача изменила ему. На подходе к деревушке Пти-Спе авангард колонны попал в ловушку. В домах справа от дороги немцы укрыли с полдюжины легких противотанковых орудий, придав им для усиления три тяжелых танка, вкопанные в землю по обоим берегам Амблева. Шесть американских танков катились, ничего не подозревая, по пустой дороге, и, как только они выехали на перекресток в центре деревни, немецкая артиллерия открыла огонь.

Все шесть «Шерманов» оказались тут же подбиты и благодаря своим пожароопасным бензиновым двигателям (из-за которых эти танки прозвали «ронсоновскими зажигалками») сразу загорелись. Экипажи в спешке выбирались из танков и бежали в укрытия под огнем немецких пулеметов. Наступление тактической группы Лавледи захлебнулось. Видя горящие «Шерманы» на дороге, намертво перекрытой решительно настроенным противником, полковник приказал отступать. Водители танков, торопясь и проклиная узкую дорогу, на которой негде развернуться, теперь спешили обратно тем же путем, что прибыли сюда.

Двум остальным тактическим группам повезло в тот день не больше. Группа майора Мак-Джорджа, подходившая к Ла-Глез с северо-востока, начала свой бросок весьма успешно. Танки наступали вдоль длинной дороги по горному хребту, и противник не попадался им до тех пор, пока до Ла-Глез не осталось трех километров. Однако на выезде из деревни Кур, где Мак-Джордж подобрал роту пехотинцев, наступающие натолкнулись на немецкую заставу. Пехотинцы попрыгали с брони и вступили в бой, но яростная контратака отбросила их назад, а когда немецкая пехота подобралась уже вплотную к танкам, майор Мак-Джордж решил, что пора уходить, и спешно вернул свою группу обратно в Вербомон.

Тактическая группа под командованием капитана Джона Джордана тоже не отличилась особыми успехами. Когда этот отряд, самый маленький из трех, приблизился к Стумону, он тоже попал под неожиданный фланговый обстрел окопавшихся вражеских танков с горы. Два «Шермана» были сразу же подбиты, и Джордан понял, что надо что-то делать, иначе весь небольшой отряд перебьют на дороге, как куропаток. Сблизиться и вступить в бой мешал густой лес на той стороне дороги, так что оставалось только отходить. Капитан тут же отдал приказ, и его «Шерманы» покатились назад до тех пор, пока не оказались вне досягаемости неприятельского огня.

Оказавшись в западне из-за нехватки топлива, Пейпер четко дал понять, что так просто все равно не сдастся. Это 3-я бронетанковая дивизия уяснила в первый же день сражений с 1-й дивизией СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер».

Поняли это и солдаты 82-й воздушно-десантной дивизии, когда попытались замкнуть кольцо вокруг Пейпера путем захвата небольшого немецкого предмостного укрепления на Амблеве в Шене, к юго-востоку от Стумона.

Получив приказ как можно скорее прибыть в Шене и занять мост, полковник Рьюбен Такер из 504-го воздушно-десантного пехотного полка направил в деревню две роты своего 1-го батальона. К вечеру первая рота добралась до окраин деревни и тут же попала под пулеметный огонь, к которому чуть позже присоединился и обстрел из легких зенитных орудий. Пехотинцы тут же рассредоточились и вступили в перестрелку. По интенсивности огня было понятно, что Шене хорошо обороняется. Офицеры-десантники сочли за благо подождать дальнейших приказов.

Ждать пришлось недолго. Гейвин только что получил приказ наступать на юго-восток на помощь защитникам Сен-Вит. Он не собирался больше терять время на этом немецком предмостном укреплении, которое необходимо было взять прямо сейчас, что и приказали сделать полковнику Такеру. Тот, в свою очередь, приказал командиру 1-го батальона подполковнику Харрисону силами двух уже находящихся под Шене рот осуществить ночную атаку. Харрисон поспешил в Шене и провел экстренное совещание. Офицеры молча слушали Харрисона, и их тревога все возрастала по мере того, как они понимали, чего от них хотят. Ставилась задача занять укрепленную деревню, имея при этом из тяжелого вооружения только два истребителя танков. А необходимо было пересечь полосу земли — лишенную вообще какого-либо прикрытия, зато опутанную заграждениями из колючей проволоки, — вверх по склону горы и атаковать позиции 2-го полка панцергренадеров Зандига, у которых имелась, как десантники уже успели узнать на собственном опыте, самоходная штурмовая артиллерия.

Но приказ есть приказ, надо выполнять. Офицеры разошлись отдавать команды своим солдатам, скрючившимся в наскоро вырытых окопах. Солдаты выслушивали их в том же молчании, что и сами офицеры — подполковника, но глаза их при этом в страхе смотрели за спину офицерам — на деревню, молча возвышавшуюся на вершине холма. В 19:30 над дорогой выстроился атакующий отряд. Самоходки стояли на самой дороге. Пехотинцы осторожно двинулись вперед по расхлябанному полю. Единственными звуками было тяжелое дыхание солдат и время от времени — случайный лязг оружия. Страх за предстоящее висел надо всеми.

Застрочил одинокий пулемет; белая трассирующая очередь протянулась к наступающим. Где-то раздалась команда офицера, и темп наступления ускорился. Голубое пламя сверкало из выхлопных труб самоходных орудий, когда они набирали скорость. Вот наступающие силы приблизились к той самой полосе голой земли непосредственно перед деревней. Огонь обороняющихся усилился. Пулемет переднего самоходного орудия начал поливать подход к деревне огнем. И тут открыли огонь 20-миллиметровые зенитки противника.

Четыреста метров открытого пространства планировалось преодолевать четырьмя волнами с интервалами между ними в пятьдесят метров, в надежде, что темнота послужит достаточным прикрытием. Первая волна была готова. Немцы — тоже. Когда солдаты бросились вперед, спотыкаясь в темноте, противник открыл интенсивный и точный огонь. Вся деревня сверкала яростными вспышками. И через секунду град свинца обрушился на десантников. Солдаты падали по всему полю с криками, стонами, руганью, прижимая руки к изуродованным лицам, перебитым коленям, простреленной груди. В наступающей шеренге образовались прорехи. Но солдаты продолжали двигаться вперед — минуту… две… три. Потом они дрогнули и бросились прочь от этой кошмарной стены огня, ломясь сквозь вторую волну атаки, сбивая в темноте своих товарищей, с одной-единственной мыслью — бежать отсюда!

Вторая волна храбро продолжала двигаться вперед. Но настала и их очередь. Пулеметы вверху на горе снова завели свою песню смерти. К ним присоединились зенитки. Навстречу наступающим потянулись зигзагообразные полосы очередей. И опять в шеренге образовались прорехи, и опять солдаты дрогнули и побежали.

Но пришла поддержка. Самоходные орудия добрались до верха горы и открыли огонь. На мгновение в полосе вспышек выстрелов можно было разглядеть очертания бронированных машин, но тут же их снова скрывала темнота. Постепенно обстрел 90-миллиметровыми снарядами с близкого расстояния оказал свое воздействие, и интенсивность неприятельского огня спала.

Пришел черед роты C. Солдаты храбро устремились в гору. На этот раз, несмотря на тяжелые потери, наступающие не дрогнули. Они храбро прошли почти весь открытый участок, и вдруг повсюду раздались крики и ругань. По всему полю наступающие спотыкались и падали, наткнувшись на проволочные заграждения. Кусачек у солдат не было, и атака захлебнулась.

Самоходные орудия подошли еще ближе и усилили огонь. Настала очередь четвертой волны атаки. И солдаты вновь двинулись вперед, ступая по трупам убитых. Однако к этому моменту уже сказался результат обстрела американских истребителей танков. Вражеский огонь заметно ослабел. Солдаты опять падали, но уже не так часто, как в первых волнах атаки, и вот уже наступающие добрались до домов. Выскочил немец; с десяток солдат открыли огонь на ходу, и он упал. Выбежал еще один, и командир дал по нему очередь из автомата. Тот свалился наземь без единого звука. Американцы вошли в деревню. Вне себя от злости на собственное командование, поставившее непосильную задачу, на немцев, поубивавших столько их товарищей, и на весь мир, где такое происходит, они жестоко подавляли теперь любое сопротивление. Немецких защитников деревни пристреливали без жалости, и те спешно бежали в дома второй линии, отстреливаясь на ходу.

Атака окончилась. Оставшиеся в живых офицеры собрали выживших солдат и приказали им закрепиться и создать как можно более надежные оборонительные позиции на оказавшемся в их руках пятачке, чтобы продержаться до прихода подкрепления. Солдаты покорно принялись за работу, не обращая уже внимания на пули, бьющие по стенам домиков.

4

Тишина опустилась на санаторий под Стумоном. На первом этаже разгромленного дома усталые американские солдаты устраивались на ночлег посреди развалин. Внизу, в подвале местные жители тоже пытались уснуть, успокаивая себя тем, что отец Анле обещал, что на следующий день всех их эвакуируют и это — последняя ночь в таком положении.

Незадолго до полуночи началась контратака немцев. С громкими криками они бросились вниз с горы, стреляя на ходу. В санатории мгновенно началась паника. В подвале женщины пытались успокоить детей, старики прижимали руки к груди или кусали пальцы, чтобы не кричать, а монашки носились из одного конца комнаты в другой.

Над ними, на первом этаже, творилась полная неразбериха, раздавались прямо противоположные приказы, солдаты носились туда-сюда в темноте, падая наземь один за другим. В главном коридоре застрочил автомат, который тут же вызвал на себя ответный огонь немцев. Пули заплясали по стенам.

Сверху по санаторию с близкого расстояния открыли артиллерийский огонь. Остатки здания сотрясались с каждым попаданием. Немецкие танки, невидимые снизу, выдавали свое присутствие только языками пламени, которые раз за разом вырывались в темноте из их орудий. Офицеры отчаянно вызывали по радио подкрепление. Внизу, между санаторием и заставой на дороге, заводились моторы отделения расположившихся там «Шерманов». Танки направились в гору, но было темно, и гусеницы тщетно царапали камень — склон оказался слишком крут.

Вдруг снизу раздался негромкий взрыв. За ним — еще один, и были видны вспышки красных искр. Ветераны 30-й дивизии поняли, что это значит. Немцы с фаустпатронами среди танков! Раздался удар металла о металл, и один из «Шерманов» полыхнул языком пламени метров в десять высотой. Секунду спустя в нем принялись рваться боеприпасы, разлетаясь во все стороны. Подбили еще один танк, и еще… С горы на них медленно надвигался «Тигр», поводя пушкой из стороны в сторону. Рота Берри стала отступать. При свете горящих «Шерманов» оставшиеся представляли собой слишком легкую мишень.

Над санаторием в горах пехотинцы, затаившись в развалинах, ждали, когда придет их черед вступить в бой. Немецкие танки подходили все ближе. Прижавшиеся к земле солдаты не видели их, но по звуку поняли, что танки уже в нескольких метрах.

Из темноты вынырнул первый «Тигр». От его выстрела затряслось все здание. Обороняющиеся стали выпрыгивать из окон. Рядом с танками появилась и немецкая пехота. Из окна медленно вылетела противотанковая граната и взорвалась, не принеся никакого вреда. За ней последовали еще несколько. Американцы отступали все дальше. Одни ложились среди обломков в засаду и ждали, пока немцы начнут карабкаться сквозь окна вслед за ними; другие же бросали оружие и выпрыгивали через окна на другом конце здания во двор. «Тигр» просунул свою длинноствольную пушку прямо в окно, выбив остатки стекла. Перепуганные солдаты сжались в углу, глядя, как орудие ходит из стороны в сторону. Наконец танк выстрелил. Солдаты отчаянно пытались зажать уши ладонями от ужасного грохота. С пола поднялись облака пыли, а штукатурка валилась, как снег. В окно осторожно заглянул немецкий солдат. На фоне окна его голова представляла собой превосходную мишень. Американцы вспомнили упражнения по стрельбе навскидку, и немец отвалился назад, фонтанируя кровью и держась за горло. Но за ним уже лезли другие. Они забирались во все окна и погнали обороняющихся из комнаты в комнату. В конце концов дальше отходить стало некуда, и оставшиеся в живых американцы начали вставать из укрытий, бросая оружие и поднимая руки вверх.

Однако некоторые не сдавались. Сержант Уильям Уайднер и одиннадцать человек под его командованием вели в одной из внешних построек, куда они отступили, жестокий собственный бой. Организовав подобие круговой обороны, они отбивали все атаки немцев, при этом сам сержант непрерывно кричал, отдавая корректирующие команды артиллерийскому наблюдателю, находящемуся в траншее метрах в пятидесяти позади них, а тот передавал их артиллеристам. Под таким прикрытием выжившие солдаты двух потрепанных в санатории рот наскоро организовали новую оборонительную линию за зданием, занимаемым сержантом Уайднером. Сам сержант впоследствии будет награжден за храбрость, проявленную в ту свирепую декабрьскую ночь.

Эта новая линия обороны, в сущности, представляла собой заполненную грязью канаву, и ее защитники не расслаблялись. Незадолго до рассвета немцы опять пошли в атаку. Американцы ждали их вместе с танками Берри. Совместный огонь обоих подразделений остановил немецкую атаку практически сразу же. Когда взошло солнце, поле перед американскими позициями напоминало лунный пейзаж, усеянный кратерами и уродливо изломанными трупами. На этот раз американцы держались крепко, но тем не менее санаторий Сен-Эдуард, ключ к Стумону, остался в руках Пейпера.

В ночь с 20 на 21 декабря роты B и C 1-го батальона 119-го пехотного полка потеряли половину своего состава, включая пять командиров взводов. В подвалах санатория немцы сортировали пленных американцев, которых оказалось тридцать два человека.

Стоя с руками за головой, одни — раненые, другие — контуженные, они смотрели на своих победителей, пока те их обыскивали. Большой эсэсовец с недельной щетиной, явно главный здесь, посмотрел на жетон одного из пленных и крикнул, подняв его вверх:

— Поглядите-ка! Здесь даже герр лейтенант!

Измотанный молодой второй лейтенант покраснел как мальчишка.

Закончив обыск, эсэсовцы погнали пленных в пекарню, оставив одного тяжелораненого на попечение монашки, которая все пыталась наложить шину на его поврежденную правую руку. Отец Анле, присев на колени рядом с ней, понял, что раненый скоро умрет, и принялся провожать его в последний путь. Вдруг умирающий открыл глаза и взглянул священнику в лицо.

— Спасибо, — сказал он по-английски. — Я не католик, но моя жена — католичка. Она будет рада, что вы оказались здесь, если я действительно умру.

Бородатый немецкий командир, недавно смеявшийся над молодым американским лейтенантом, был явно тронут. Он вставил в губы раненого немецкую сигарету из грубого черного табака и зажег ее. Американец сделал несколько затяжек, закашлялся и вытащил здоровой рукой из кармана куртки кусочек шоколада.

Протянув ее священнику, раненый попросил:

— Передайте немецкому камраду.

Немец принял подарок с поклоном и улыбнулся умирающему. Но потом повернулся и прошептал отцу Анле:

— Я не смогу его съесть. На нем — кровь.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Четверг, 21 декабря 1944 года

Это место очень хорошо укреплено. Я не думаю, что имеющиеся в нашем распоряжении войска смогут его взять.

Генерал Харрисон — генералу Хоббсу, командующему 30-й пехотной дивизией США

1

В полдень Пейпер, сидя в Шато-дю-Фруад-Кур, разговаривал по радио с одним из офицеров СС, который находился в двадцати пяти километрах оттуда на высотах, доминирующих над разрушенным Ставло, где ночью молодой американский офицер, рискуя жизнью, взорвал среднюю опору стратегического моста. Теперь главная «дорога жизни» Пейпера была перерезана.

— Мы в очень тяжелом положении, — говорил полковник. — Нам срочно нужен «Отто». Без «Отто» мы ничего не сможем сделать.

Собеседник сказал, что все понял и будет пытаться пробиться с «Отто». Но это будет очень трудно. Он понес тяжелые потери в ходе атак на мост в Ставло.

— Мы сделаем все возможное, — закончил он и отключился.

Пейпер вернул наушники радисту. На мгновение он застыл, тупо глядя в стену еле освещенного свечкой подвала, не обращая внимания на взволнованные взгляды своих офицеров. Без «Отто» — под этим словом подразумевалось топливо — ему конец, останется только сидеть парализованным на высотах возле Стумона и Ла-Глез и ждать, пока американцы замкнут вокруг него клещи. А все, что дошло до боевой группы до сих пор, — это несколько литров бензина от Зандига, которые проплыли пятном по Амблеву из Ставло. Правда, одному грузовику удалось пробраться по мосту в Пти-Спе и доставить несколько десятков канистр, но, по последним сведениям, этот путь уже перекрыла американская бронетехника.

Пейпер резко встряхнулся, как будто избавляясь от мучительных раздумий, и поднялся по лестнице в комнату, в которой назначил совещание на полдень.

Там его уже ждали командиры подразделений — Дифенталь, Книттель, Груле, Зиккель и все остальные. Как и всегда в подобных тяжелых ситуациях, Пейпер начал с плохих новостей и сообщил, что боевая группа практически окружена и запасов почти нет, особенно это касается бензина. Однако, продолжил полковник, до сих пор все атаки американцев на Ла-Глез с запада и востока удается отразить, а с южного направления угрозы пока не возникло. На этом он прервался и позволил себе слегка улыбнуться.

— Но, господа, — спокойно продолжил Пейпер, — командование дивизии обещало мне скорое прибытие подкрепления. — Полковник вкратце повторил слова генерала Монке, сказанные им в ходе утренних радиопереговоров. Тот обещал, что его третья и четвертая подвижные группы в ближайшем времени достигнут северного берега Амблева и ударят в северо-западном направлении или форсируют Сальм, а затем повернут на север.

Пейпер на секунду замер, предоставляя собравшимся осмыслить услышанное, и с удовлетворением отметил, что в глазах усталых офицеров затеплился огонек надежды. Затем он перешел к описанию действий своей группы в ходе этой предстоящей операции. Пейпер собирался вывести из Стумона все оставшиеся немецкие войска, эвакуировать из Шато-дю-Фруад-Кур свой командный пункт, бросив тяжелораненых на месте, и сосредоточить все силы в горной деревне Ла-Глез, удерживая в своих руках только предмостные укрепления в Шене. Офицеры одобрительно качали головой, а Пейпер заключил, что дислокация в виде прочного оборонительного периметра вокруг Ла-Глез и предмостного укрепления в Шене позволит им продержаться гораздо дольше, даже будучи парализованными нехваткой горючего — в конце концов, это же будет пехотное сражение, — и в то же время не потерять предмостного укрепления, которое понадобится позже для продолжения броска на запад, когда подойдет Монке с горючим. В промерзшей комнате началось оживление. Молодые офицеры спешили ухватиться за предоставляемые новым планом возможности. Со всех сторон посыпались вопросы: а кто останется с ранеными? а что делать с пленными американцами? когда начнется отвод войск? кто пойдет первым? как передать приказ солдатам, засевшим в санатории? Вопрос за вопросом сыпались на командира, который стоял перед картой в странном оцепенении. Пейпер впервые в жизни ощутил, что заставил их поверить в нечто, во что больше не верит сам.

Для командующего 6-й танковой армией Зеппа Дитриха арденнское наступление шло неудачно. Он с самого начала не верил в стратегическую цель, поставленную Гитлером, — Антверпен; понятно было, что, не имея достаточного снабжения, армия не сможет занять этот важнейший порт. Но вот тактическую цель — форсирование Мааса и, возможно, соединение с войсками, предназначенными для атаки из Голландии, — он считал осуществимой, основывая свои ожидания на том, что Пейпер захватит мосты через Маас. Но оборона американцев на хребте Эльзенборн не дала Дитриху расширить участок прорыва, и из-за этого он оказался не в состоянии ни послать за Пейпером второй эшелон наступления, ни обеспечить ему полноценное снабжение.

Теперь Кремера беспокоила возможность того, что Пейпер скоро повернет на север в целях обороны своего фланга и линий коммуникации. Какими силами можно было бы прикрыть этот фланг Пейпера? Южнее Вэма располагался заслон 3-й парашютной дивизии, но если эту дивизию перебросить на помощь Пейперу, то откроется дорога для подхода с севера подкреплений к американцам в Сен-Вит, который вот-вот падет под натиском трех с половиной дивизий.

Печальная истина заключалась в том, что 6-я армия провалила свою изначальную задачу — обеспечить прорыв на достаточно широком участке, чтобы через него можно было бросить второй эшелон наступления. Так что теперь выбор действий был невелик, разве что потребовать от люфтваффе, о котором Дитрих был весьма невысокого мнения, организовать снабжение Пейпера по воздуху да заставить Монке оторвать зад от стула и лично броситься на выручку Пейпера оставшимися силами 1-й бронетанковой дивизии СС.

Размышления Дитриха прервал стук в дверь. На пороге стояли Кремер и офицер армейской разведки.

— Что у вас? — рявкнул Дитрих.

— Вот что только что передали по «Зольдатензендер Кале»,[32] — сказал Кремер и кивнул разведчику.

Тот передал хозяину кабинета распечатанный текст. Дитрих выхватил лист из рук офицера и проглядел; затем перечитал еще раз, теперь уже медленно. Потом поднял побелевшее лицо:

— Срочно разобраться! Срочно!

Кремер кивнул:

— Так точно, вы безусловно правы. Сейчас же приступим к расследованию.

И оба вышли, а Дитрих остался сидеть в кабинете, уставившись в распечатку, которая представляла собой смертный приговор Пейперу, а возможно — и ему самому, как непосредственному командиру Пейпера, в случае попадания в плен к американцам.

«В ходе контрнаступления в районе перекрестка под Тиримоном, южнее Мальмеди, были обнаружены около шестидесяти убитых американских солдат. По свидетельству их выживших товарищей, враги убили их, когда те сдавались в плен или уже находились в плену».[33]

2

Командующий 1-й дивизией СС генерал Монке руководил переправой своих солдат через Амблев между Труа-Пон и Ставло. Под командованием заслуженного ветерана полковника Ганзена 1-й панцергренадерский полк переправился через реку в Пти-Спе, и полковник установил командный пункт в трех сотнях метров от непрочного моста, по которому переправлялся полк, скрытый в густом тумане от тактической группы Лавледи.

Солдаты медленно перемещались в направлении своей цели — Ла-Глез, словно стаи волков в густом тумане, заглушающем звук движения.

Впереди их ждала растянувшаяся на семь километров от Труа-Пон на юг, до Гран-Але, линия обороны. В заснеженных окопах затаились десантники 505-го полка 82-й дивизии. Все утро мимо них тянулись потоки беженцев с известиями о втором эшелоне немцев, и временами из тумана доносился лязг гусениц. Ошибки быть не могло, где-то неподалеку приближающиеся немецкие танки.

И вдруг они вынырнули из тумана. Не подозревая о присутствии десантников, немецкие пехотинцы шли, пригнувшись, вслед за своими закамуфлированными машинами. Танки катились по дороге вдоль склона, на котором расположились американцы.

Для ближайшей к ним группы из восьми американцев с базуками искушение оказалось непреодолимым. Ни секунды не колеблясь, они открыли огонь. Первый заряд ушел в клубах дыма и попал точно в цель, танк остановился. Два последующих выстрела тоже оказались удачными. Но на этом все закончилось. Появилась разъяренная внезапным нападением на свой маленький отряд немецкая пехота и открыла огонь. Через несколько минут все американцы были или убиты, или взяты в плен.

Но перестрелку услышали возле гаубиц 456-го полка полевой артиллерии. Они открыли стрельбу вслепую в туман и на какое-то время дезорганизовали движение немецкого авангарда.

Полковник Вандервурт из 505-го десантного полка отчаянно пытался связаться по рации со штабом полка, находясь на немецком берегу. Он был уверен, что попал в ловушку и окружен на своем маленьком предмостном укреплении. Что делать? Установить связь так и не удалось, и надо было принимать самостоятельное решение. Полковник выслал роту F закрепиться на обрыве на берегу реки. Лейтенант Джейк Вюртрих поехал на джипе с 57-миллиметровым противотанковым орудием.

И тут появились немецкие танки. Вюртрих ударил по тормозам. Артиллеристы высыпали из джипа и лихорадочно принялись отцеплять пушку и разворачивать в сторону противника. Капрал повисает на стволе, чтобы поднять лафет. Орудие с лязгом отцепляется, и Вюртрих бросается к нему. Заряжающий открывает затвор, отправляет в него снаряд и закрывает затвор — Вюртрих стреляет. Попадание есть — но маленький 2,5-килограммовый снаряд отскочил от толстой лобовой брони передового танка, как мячик. Вюртрих выстрелил еще раз с тем же результатом — снаряд срикошетил и исчез где-то среди деревьев. Вюртрих снова прижал глаз к окуляру. Еще один выстрел — и снова снаряд отскочил от танка без всякого эффекта, и теперь уже орудие танка выстрелило в ответ. Расчет маленького орудия тут же как ветром сдуло, только сам Джейк Вюртрих остался лежать на месте — мертвым. Американцы дрогнули. Они несли тяжелые потери, и то тут, то там солдаты покидали линию обороны, чтобы оттащить раненых за горный уступ.

На другом берегу реки появился полковник Экман, командир полка. Совместно с полковником Вандервуртом они приняли решение рискнуть и совершить маневр, весть о котором вызывала недоумение у всех их коллег в штабе, — дневное отступление. Сперва оно шло своим порядком, но вскоре немцы поняли, что противник отходит, и усилили натиск. Американцам пришлось поторапливаться. Они прыгали в воду обрыва и выбирались на тот берег кто как мог. Растерянность и паника охватили солдат. Наступающие немцы смешались с удирающими десантниками. Вот немецкий отряд устремился на другой берег реки по остаткам одного из мостов, за ним — второй. Казалось, немцы сейчас форсируют Амблев.

Но атака внезапно захлебнулась. Едва успели первые немецкие машины коснуться земли на противоположном берегу, как мост, по которому Монке подводил в бой бронетехнику, рухнул. Генерал в ярости орал на саперов, чтобы они восстановили мост ценой любых потерь, и те старались что-то сделать, работая по пояс в воде, но американская артиллерия не оставила им шансов. Потеряв пару десятков человек убитыми и ранеными, оставшиеся в живых вернулись на берег, надеясь на то, что скоро опять сгустится туман и даст им закончить дело.

Оставшись без танков, пехота ослабила атаки на линию Амблева. Два пехотных взвода, которые на плечах 2-го батальона форсировали реку, были уничтожены американцами, восстановившими линию обороны. Четыре тяжелых танка, переправившиеся через реку южнее, десантники подбили противотанковыми гранатами.

К вечеру все стихло. Наступление немцев на помощь Пейперу остановилось, хотя фронт 82-й дивизии продолжал оставаться слабым, и никто не мог гарантировать, что немцы не прорвут его, как только соберутся с силами. Однако пока Пейпер оставался отрезанным от своих и брошенным на милость пехоты и танков Харрисона.

3

Контрнаступление на Стумон Харрисон планировал на 7:30 утра 21 декабря, но внезапная ночная атака немцев нанесла серьезный урон 1-му батальону, и выступление пришлось отложить до 12:45. План атаки пересмотрели, теперь он предписывал действия силами трех батальонов. Двум предстояло осуществлять сдерживающую атаку под прикрытием танков Берри на западе, причем 1-му батальону Херлонга — отбить санаторий, а 2-му батальону Мак-Кауна, пребывавшему в лучшей форме, — совершить марш-бросок и перерезать дорогу восточнее Стумона.

После артподготовки американцы в очередной раз двинулись вверх по многострадальному склону. Поначалу атаке обоих батальонов сопутствовала удача. Усилия Харрисона увенчались успехом: медленно, но верно американцы пробивали себе дорогу вверх. Они снова вошли в санаторий и постепенно очищали от неприятеля первый этаж. Но когда уже определенно казалось, что они одержали верх, немцы повторили свой вчерашний ход. С противоположной стороны к дому подъехал «Тигр», просунул дуло пушки в окно и начал стрелять. Американские солдаты бросились во все стороны. Офицеры на секунду растерялись, но этого было достаточно — самые шустрые уже выпрыгивали из окон и удирали в поле.

Штурм прекратился. Офицеры и сержанты орали и сыпали угрозами — все было бесполезно, солдаты не двигались с места. Старшему офицеру пришлось потребовать дымовой завесы и под ее прикрытием отходить обратно, снова оставляя усыпанный телами склон противнику.

Сидящие в подвале гражданские были в полной панике. Самоходка американцев со смертоносной точностью расстреливала санаторий с расстояния в сто тридцать метров, прикрывая отступление пехоты. Артиллеристы все еще корректировали огонь с помощью удерживающих часть здания пехотинцев, которые стойко сопротивлялись всем попыткам неприятеля выбить их со своего форпоста.

Снаряд пробил гранитные стены и взорвался внутри первого этажа; в подвале на голову собравшимся посыпалась труха с потолка. Отец Анле понял, что, если он сейчас ничего не предпримет, начнется смертельная давка у дверей.

— Сейчас я отпущу вам грехи! — крикнул он сквозь грохот.

Все преклонили колени и, невнятно бормоча, вслед за священником повторяли слова покаяния. Но не успел отец Анле попросить у Господа прощения всех грехов для собравшихся, как раздался страшный грохот и громкий свист снаряда, который пробил крышу подвала. Комната наполнилась едким дымом. Отец Анле встал и ринулся наверх с единственной мыслью уговорить немцев и американцев заключить перемирие, чтобы дать ему возможность увести отсюда свою паству. Но только он высунулся из подвала, как немецкий солдат нажал спусковой крючок автомата. Раздалась очередь, и священник спешно рухнул обратно на ступени, обнаружив, к своему изумлению, что ни одна пуля его не задела. Однако он все же вернулся обратно, к перепуганным людям, и, сглотнув, произнес:

— Успокойтесь. Я обещаю, что никто не причинит вам зла.

Гражданские действительно немного успокоились, решив, что священник с кем-то наверху о чем-то договорился. Стрельба, как ни удивительно, на самом деле начала затихать.

Отец Анле вытер пот со лба и посмотрел наверх. В мерцающем свете свечей можно было разглядеть снаряд, застрявший в крыше подвала. Он не разорвался, но нависал очень угрожающе. Священник быстро опустил глаза, чтобы никто не успел проследить направление его взгляда, и вознес краткую молитву Господу, чтобы снаряд оказался бракованным.

Пока в санатории кипел бой, Мак-Каун успешно вел свой батальон в обход вокруг города. Основную дорогу Стумон — Ла-Глез удалось перерезать без каких-либо проблем. Но во второй половине дня у Мак-Кауна возникли опасения по поводу координации действий с двумя другими батальонами. Отдав своему заместителю приказ организовать сооружение заставы на дороге, сам Мак-Каун с водителем и радистом отправился на рекогносцировку. Командир должен был лично убедиться в правильности своей позиции перед тем, как предпринимать следующий шаг. Он впервые в жизни командовал батальоном, и, несмотря на вчерашнее везение в бою на реке, рассчитывать только на удачу Мак-Каун не собирался.

Передвигаясь по гористой местности перед правофланговой ротой, он внезапно увидел трех немцев — похоже, боевой дозор. Сам Мак-Каун среагировал инстинктивно — первый немец тут же упал, сраженный автоматной очередью. Остальные двое нырнули в кусты. Мак-Каун лихорадочно соображал. Догонять? Развернуться обратно? Противник избавил его от мучительной необходимости делать выбор. С двух сторон раздались выстрелы. Мак-Каун пригнулся вместе с обоими своими солдатами, готовый к бою. Но на этот раз удача изменила ему.

— Kommen Sie hierher![34] — раздался резкий приказ сзади.

Мак-Каун развернулся, собираясь полоснуть очередью из автомата, но тут же опустил ствол.

Троицу окружала толпа немцев. Мак-Каун бросил оружие и поднял руки. Оба спутника смотрели на него в потрясенном молчании, затем последовали его примеру. Командир 2-го батальона 119-го пехотного полка стал военнопленным.

Обезглавленный батальон отступил обратно на изначальные позиции, а Мак-Кауна доставили в Стумон на допрос к подполковнику, который быстро потерял интерес к пленному, отказавшемуся отвечать на любые вопросы, кроме как о своем имени и звании. Его передали младшим офицерам, потом — сержантам, и, хотя их угрозы были прямее и грубее, Мак-Каун все равно отказывался что-либо говорить. Наконец его оставили в покое и заперли в подвале неподалеку от школы месье Натали. Придя к выводу, что в полутемной комнате самое безопасное место — спиной к стене, он устроился на полу и обнаружил, к своему удивлению, прямо у себя над головой книжную полку. Вытащив оттуда наугад книгу, Мак-Каун увидел, что это «Грандиозное перевоплощение» Филипса Оппенгейма.[35] И насколько позволяло освещение, углубился в чтение о подвигах светских персонажей Оппенгейма в мире, столь далеком оттого, в котором он находился сам.

В тот декабрьский день американцы не могли похвастаться особыми успехами на Амблеве. Единственным светлым для них моментом стали события в Шене, где десантникам удалось сосредоточиться рано утром и устроить в деревне истребление танкового подразделения, действуя ножами и гранатами. Обе стороны понесли тяжелые потери, но в результате американцы сумели захватить немецкие бронетранспортеры с зенитками, которые унесли столько жизней их товарищей в самом начале наступления.

Взвод штаб-сержанта[36] Билла Уолша попал под обстрел одной из оставшихся зениток. Сам сержант получил тяжелое ранение, но, пренебрегая этим, бросился к немецкому орудию и взорвал его.

Утром генерал Гейвин передал командование полком полковнику Такеру, сопроводив этот шаг единственным приказом — «Убрать фрицев!» Полковник, понимая всю важность поставленной перед его полком задачи, направил 1-й батальон полковника Джулиана Кука на обходной маневр. Марш-бросок по пересеченной местности занял шесть часов, немцев удалось застать врасплох и разгромить.

По всей деревне лежали трупы немцев, выжить удалось немногим. Трофеев взяли достаточно — 14 зениток, батарею 105-миллиметровых гаубиц, но ценой этого стали 225 убитых и раненых. В роте B — одной из штурмовых — в строю осталось 18 солдат и ни одного офицера, в роте C — 38 солдат и 3 офицера.

Но Риджуэй в своем вербомонском штабе счел такую цену оправданной. Была выполнена еще одна задача из тех, что поставил перед его корпусом Монтгомери. Последнее из немецких предмостных укреплений вне района Ла-Глез — Стумон пало. Даже если Монке и прорвется к Пейперу, у немцев уже не будет моста, по которому можно двигаться дальше на запад, к Маасу.

Во всем остальном положение было еще хуже, чем утром. До этого Хоббс, командир 30-й пехотной дивизии, уверял Риджуэя, что если 82-я воздушно-десантная дивизия очистит от неприятеля южный берег Амблева, то больше ему никакой помощи не понадобится, и дальше они сами пробьются к Сен-Вит и помогут вырваться из окружения его защитникам. Однако теперь немцы решительно давали почувствовать свое присутствие и в районе Ла-Глез — Стумон, и на самой реке в Пти-Спе. Казалось практически невозможным, что их десантной дивизии, пехотному полку и танковому полку противостояла всего одна дивизия СС, да еще и отрезанная от каналов снабжения!

Когда наступили сумерки и боевые действия стали затихать, Хоббс в раздражении вызвал Харрисона.

— Я хочу знать реальное положение дел! — заявил он своему помощнику.

Генерал Харрисон выложил всю горькую правду. 1-й и 3-й батальоны понесли тяжелые потери и находились в «очень плохой форме», то есть, попросту говоря, были деморализованы.

На вопрос о танках Берри генерал ответил:

— Проблема в том, что единственным местом, где вообще здесь могут действовать какие-либо танки, являются две раскисшие дороги. У немцев более тяжелые танки, так что на наши нечего рассчитывать.

Перешли к вопросу о том, что делать завтра. Харрисон был настроен пессимистично и заявил Хоббсу, что он против того, чтобы продолжать атаку.

— Это место очень хорошо укреплено. Я не думаю, что имеющиеся в нашем распоряжении войска смогут его взять, — сказал он. Харрисон находился в подавленном настроении и не видел смысла лгать, даже если это стоило бы ему должности. — У нас все меньше сил. Плохо, что мы можем обстреливать город только из легких орудий, а немцы стреляют по нас из танков, причем мы не можем отстреливаться из наших танков, потому что тогда им придется выйти на открытый участок, где они будут представлять собой удобные мишени.

Хоббс молча слушал невеселую речь своего подчиненного. Он, конечно, знал, что в боевых условиях солдаты часто не видят дальше своего носа и всегда готовы преувеличивать свои проблемы. Но Харрисон — другое дело, это опытный офицер, вместе с которым Хоббс воевал еще в Нормандии, и он вряд ли будет зря нагнетать страх.

Хоббс предупредил Харрисона о возможной попытке ночного прорыва немцев на запад. Он явно не имел сведений о том, как плохо у Пейпера с горючим. Затем Хоббс попытался немного успокоить шефа тем, что собирается добиться от Риджуэя выделения группы солдат 82-й десантной дивизии для атаки на окруженную область Стумон — Ла-Глез с юга, после чего удалился.

Из беседы с Харрисоном Хоббс сделал для себя выводы. Он хорошо знал слабые места «Шерманов»: большинство экипажей уже просто боялись принимать бой в своих «зажигалках» — достаточно попадания даже не в само машинное отделение, а рядом, чтобы крайне чувствительный бензиновый двигатель тут же вспыхнул. А без поддержки артиллерии и танков Харрисон не сможет повести пехоту в наступление, тем более что обучение американской пехоты в принципе подразумевает наступление после артиллерийской, танковой или воздушной подготовки.

Поразмышляв над этой проблемой, генерал решился и позвонил Риджуэю. День у последнего выдался неудачный. Его фронт был повсюду прорван, и казалось, что Сен-Вит вот-вот падет. Но тем не менее он терпеливо выслушал изложение проблем командующего 30-й дивизией и спросил, чего же тот хочет. Хоббс ответил, что в сложившихся обстоятельствах он считает целесообразным проведение завтра полномасштабной авиабомбардировки позиций Пейпера, благо что погода на следующий день наконец-то обещала быть летной — в первый раз с момента начала наступления немцев. Риджуэй выразил свое согласие, а Хоббс добавил, что он «мог бы использовать до шестнадцати эскадрилий в день» и что его собственный офицер воздушной поддержки подготовит цели для бомбежки.

На том и порешили. Поскольку все остальное не помогло, то теперь армия США связывала все надежды на вытеснение Пейпера из его горной крепости со своими военно-воздушными силами. Теперь все зависело от погоды.

4

Во второй половине дня Пейпер завершил отвод войск на уменьшенный периметр, забрав с собой всех ходячих раненых и пленных, а остальных оставив под присмотром одного немецкого сержанта и двух американских медиков. Теперь немцы сосредоточились в Ла-Глез и вокруг нее. Улиц в деревне было две — верхняя, рядом с дорогой на Труа-Пон, на которой стояли несколько жилых домов и пара скромных отелей, и нижняя — вокруг церкви и деревенской площади, где находились бистро, дом священника и школа. Здесь в подвале Пейпер и расположил свой новый штаб. Американская артиллерия уже начала обстрел, который не прекращался вплоть до самого конца обороны Пейпера.

Хэл Мак-Каун, старший по званию изо всех американских пленных, находился в соседнем со школой погребе и читал книжку, насколько это было возможно при тусклом освещении. Вокруг него на полу растянулись четверо молодых лейтенантов из других батальонов 119-го полка, стараясь уснуть под ленивым присмотром четырех охранников. Почти бессознательно Мак-Каун отметил, что снаряды стали рваться чаще и ближе. Книга стала вздрагивать в его руке при каждом разрыве снаряда. Американец посмотрел на свою охрану. Немцы, казалось, ничего не заметили. Тогда Мак-Каун сделал вид, что тоже ничего не заметил, и вернулся к чтению.

Вдруг раздался звук сильного удара, а мгновение спустя — взрыв. Стена над Мак-Кауном рухнула внутрь. Оглушенный американец упал на пол. Придя в сознание, он почувствовал, что не может пошевелиться; секундой позже понял почему: на нем неподвижно лежало тело одного из охранников. Все вокруг были кто ранен, кто убит. Мак-Каун выкарабкался из-под раненого немца наружу.

Ближе к полуночи в погреб, все еще полный убитых и раненых, вошел охранник и увел Мак-Кауна на командный пункт Пейпера, находившийся через дорогу. Американец напрягся и приготовился снова честно отвечать только на три вопроса: «Ваше имя?», «Номер?» и «Звание?». Но встреча с командиром боевой группы оказалась для Мак-Кауна сюрпризом. Пейпер не предпринимал никаких попыток вытащить из старшего из его узников какую-либо информацию. Казалось, ему просто хочется поговорить. Позже Мак-Каун часто удивлялся, что же побудило Пейпера вызвать его тогда — может быть, тот педантичный немецкий дух, который не терпит недоговоренности?

Так началась долгая беседа в сером маленьком подвале под регулярные разрывы американских снарядов, которые служили в ней вместо точек и запятых, заставляя словоохотливого немца делать паузу в речи.

Фанатизм немца поразил Мак-Кауна. Пейпер представлял собой квинтэссенцию всего, что американцев учили ожидать от нацистского солдата. Отметив: «Мы не можем проиграть! В новой резервной армии Гиммлера столько новых дивизий, что вы, американцы, даже не поймете, откуда только они взялись!», полковник перешел к своей преданности нацистской идее в целом:

— Да, я согласен, мы совершили много ошибок. Но давайте подумаем о великом благе, которое творит Гитлер! Мы уничтожаем угрозу коммунизма, мы сражаемся за вас! А концепция фюрера о единой, более продуктивной Европе? Разве вы не понимаете, каким благом это будет? Мы оставим все лучшее, что есть в Европе, и уничтожим все худшее!

Далее Пейпер перешел к описанию того, с каким энтузиазмом встречали немецкое вторжение в других европейских странах. Повсюду миллионы европейцев — французов, бельгийцев, голландцев, норвежцев, финнов — принимали идею единой Европы, провозглашенную фюрером, и охотно объединялись против советской угрозы. Мак-Каун этого не мог знать, но Пейпер к тому времени плотно сидел на крючке новой линии геббельсовской пропаганды, в которой, в свете того, что Германия проигрывала войну, старая «германская» концепция уступила место новой идее «крестового похода» Западной Европы против русских недочеловеков.

Но даже не зная источника энтузиазма Пейпера по поводу «крестового похода», Мак-Каун понимал, что немец говорит фанатично и искренне. К рассвету американец, к собственному удивлению, стал чувствовать, что его изначальная холодность превращается в некое подобие симпатии. Молодой, всего на пару лет старше самого Мак-Кауна, немецкий полковник уже успел обрести гораздо больше военного опыта, сохранив при этом чувство юмора, культуру поведения и недюжинный интеллект, выгодно отличаясь этим от многих равных ему по званию офицеров американской армии. Слушая Пейпера, Мак-Каун все никак не мог понять, почему же человек такого уровня поддался грубой лжи нацистов.

Но в первую очередь его волновала судьба ста пятидесяти американских пленных, находившихся во власти Пейпера. Мак-Каун был уже уверен, что это именно люди полковника расстреляли множество безоружных американцев, сдавшихся в плен в Бонье, и боялся, что подобное может повториться и здесь, особенно учитывая, что заносчивые, а то и истеричные солдаты, которых американец успел тут увидеть, не производили впечатление адекватных людей. Однако поднять этот вопрос напрямую Мак-Каун не решился и вместо этого спросил о жестоком обращении с русскими военнопленными на Восточном фронте.

Пейпер усмехнулся.

— Вас бы на тот Восточный фронт, — страстно заговорил он. — Тогда у вас бы не было вопросов о том, почему нам пришлось нарушить все законы ведения войны. Русские не имеют никакого представления о том, что такое Женевская конвенция. Думаю, вы, американцы, когда-нибудь узнаете об этом на собственной шкуре. А то, что на Западном фронте мы ведем себя вполне корректно, вы не можете отрицать!

Мак-Каун почувствовал себя более уверенно и решил перейти напрямую к главному.

— Полковник Пейпер! — сказал он. — Вы можете лично мне поручиться, что не нарушите законов ведения сухопутной войны?

Пейпер серьезно посмотрел на пленника.

— Даю вам слово, — ответил он.

Ночь была долгой, и единственное, что помогало собеседникам не уснуть, это пара кружек эрзац-кофе. Но сейчас Мак-Каун чувствовал себя лучше всего с самого момента пленения. Он пытался получить от Пейпера какую-нибудь информацию, а тот рассыпался на великолепном английском о новом чудо-оружии, которое фюрер обещал немецкому народу, и о том, что скоро наступление немцев продолжится до самого стратегического порта. Но Мак-Каун понял, что сам Пейпер не верит в победу. Он выполнял свою работу и делал это чертовски хорошо, как и положено солдату. А это означало для американца не только то, что Пейпер в глубине души не верит в то, за что воюет, а значит, нацистская машина прогнила до основания, но и то, что полковник уж точно постарается сдержать свое обещание не причинять вреда пленным.[37]

Сквозь щели подвального люка стали пробиваться первые лучи утреннего солнца. Сверху раздавались тяжелые шаги по каменным плитам. Откуда-то послышался звон мисок, запахло кофе. Стрельба тоже усилилась. Начинался новый день войны. Пейпер взглянул на часы и вызвал охранника. Улыбнувшись пленному, немецкий полковник велел увести его. Пора было браться за военные дела.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Пятница, 22 декабря 1944 года

Пусть каждый думает только об одном — об уничтожении врага на земле, в воздухе, везде!

Генерал Эйзенхауэр, приказ от 22 декабря 1944 года

1

Джеймс Берри осторожно пробирался меж заснеженных сосен. На мгновение напряженно замер, ожидая внезапного выстрела, который означал бы, что его заметили. Нет, ничего. Берри чуть-чуть расслабился. И какого черта он отправился на эту одиночную разведку? Надо было послать кого-нибудь из солдат.

Рука Берри скользнула вниз, к пистолету, чтобы в энный раз проверить, что тот на месте. Он прикусил губу и сосредоточился на стоящей перед ним задаче. Осмотрел пространство перед собой: никаких часовых, только умиротворяющие очертания разрушенного сейчас санатория четко видны на фоне ночного неба. Берри осторожно шагнул вперед. Под его ботинками предательски заскрипел снег. Берри наклонил голову и прислушался. Ничего, кроме непрекращающегося вдалеке грохота тяжелой артиллерии, слышно не было. Разведчик тронулся дальше. Задача капитана Берри в ту холодную ночь состояла в том, чтобы оценить, возможно ли устроить въезд на оборонительный вал — возвышение, которое до сих пор мешало прямому штурму санатория. Если бы это оказалось реальным, то можно было бы подвести «Шерманы» на расстояние прямой наводки.

Вот Берри подобрался к валу. Теперь, отбросив страх, он изучал ситуацию с технической точки зрения. Справятся ли «Шерманы» с заездом на площадку? Капитан сместился влево и посмотрел под другим углом. Да, справятся. Если ребята смогут построить въезд до верха вала или через него, то танки можно будет подогнать к санаторию. Удовлетворенный тем, что выполнил свою задачу, Берри поспешил обратно. Добравшись до деревьев, он бросился назад со всех ног, не волнуясь больше о соблюдении тишины, чувствуя себя вне опасности, как школьник после трудного экзамена.

К полуночи работа закипела — добровольцы возводили наклонный въезд на вал из снарядных гильз, а за их спиной с заведенными моторами стояли четыре первых «Шермана». Скоро начнется штурм.

Четыре «Шермана» вступили в дело незадолго до рассвета. Тяжелая 155-миллиметровая пушка, находящаяся где-то в тылу, в нескольких километрах отсюда, тоже присоединилась к обстрелу. Под прямым огнем американских танков здание медленно начало осыпаться. С грохотом обвалилась крыша. Однако горстка оставшихся здесь эсэсовцев, видимо не получив приказа Пейпера об отступлении, продолжала держать оборону.

Но их возможности были исчерпаны. Боеприпасы подходили к концу, а провизия почти совсем закончилась. Непрекращающийся обстрел, особенно прямой огонь «Шерманов», которые никто не ожидал увидеть так близко, быстро выводил защитников из строя.

Укрывшиеся в подвале гражданские слышали, как немцы тащат единственную оставшуюся у них пушку туда, где она могла бы обстрелять «Шерманы». Орудие с грохотом открыло огонь. Эсэсовцы не собирались уступать. Бой гремел на территории разгромленного санатория. Потолок подвала содрогался и грозил обрушиться при очередном выстреле немецкой пушки. Отец Анле сложил руки в молитве. Больше надеяться ему и его пастве было не на что.

Бой за санаторий шел около часа. Вдруг немецкая пушка замолкла. Оставшиеся в живых немцы исчезли. Мирные жители погрузились в тревожный сон, но ненадолго. Снова раздались звуки сражения. Отец Анле посмотрел на сотрясающийся потолок и понял, что долго тот не продержится. Он призвал монашек и объяснил им, что людей надо выводить. Бой там или не бой, а здесь оставаться нельзя.

Монашки тут же забегали от кровати к кровати, будя усталых детей, а отец Анле благословлял всех желающих — они преклоняли колени и складывали молитвенно руки возле своих грязных матрасов.

Мать настоятельница с садовником и еще одной монашкой вызвались выйти наверх с белым флагом и попробовать договориться о предоставлении им возможности выбраться. Через несколько секунд здание потряс еще один залп. Потолок ходил ходуном, из трещин сыпалась пыль, вниз падали огромные куски штукатурки. Казалось, все вот-вот обрушится.

Очередной белый флаг сделали из грязной скатерти, и раненный в колено американский солдат вызвался выйти наружу и попытаться вызволить остальных. Тяжело ковыляя, он вскарабкался по лестнице с флагом в руке, исчез в темноте, и больше его никто никогда не видел.

Однако через несколько секунд по ступеням сбежал взволнованный житель деревни с криком:

— Солдатам нужны два человека в парламентеры!

— Солдаты — немцы или американцы?

Вошедший не знал, но отец Анле понял, что это может оказаться единственным шансом вывести людей. Он кивнул, и маленькая монашка в огромном головном уборе с нелепо машущими полями направилась вверх по лестнице, а за ней — еще двое. И снова — после долгой томительной паузы — возобновилась стрельба.

Потом дверь подвала отворилась, и наверху показался усталый небритый американский офицер с карабином в руке. Оглядев перепуганных жителей, он широко улыбнулся. Все закончилось.

— Через несколько минут можете выходить, — сказал он.

Отец Анле сохранил свою паству.

Начался организованный вывод. По лестнице спустились двое с носилками и осторожно подняли человека, тяжело раненного в руку во время первой атаки — того самого, которому отец Анле два вечера назад отслужил отходную. Постепенно стали выходить дети, а за ними и отец Анле. Первый этаж представлял собой сплошные развалины. Стены превратились в мусорные руины. Повсюду валялись трупы — как американцев, так и немцев, смерть забирала всех без разбору. Отец Анле огляделся и склонил голову в молитве, пока мимо него проходила вереница детей.

Битва за Стумон почти завершилась.

На окраине, где было подозрительно тихо, генерал Харрисон ждал, пока уляжется метель. Снег шел с самого утра. Харрисон снял очки и протер их от снега, потом взглянул на склон горы. Пехотинцы вокруг него пытались согреть дыханием руки и приплясывали на месте. Чуть позади них танкисты Берри прогревали моторы танков, чтобы они были в готовности к моменту атаки. А еще дальше в тылу артиллеристы пристально глядели в прицелы, счищали снег с казенной части орудий и подтаскивали побольше снарядов. Харрисон знал, что ему придется всецело полагаться на артиллерию — надежд на поддержку с воздуха погода не оставляла. Атака должна была начаться в 13:00. Наступил полдень, а никаких признаков того, что метель уляжется, не наблюдалось.

Но постепенно стало проясняться; видимость улучшилась. Харрисон передал приказы артиллеристам. Было уже больше часа. Пора выдвигаться. И Хоббс, и Риджуэй настаивали на том, что операцию необходимо провести как можно скорее. В 13:20 артиллерия взялась за дело. Снаряды с грохотом рвались на краю деревни. Следующий залп попал точно в цель. Один за другим маленькие домики исчезали в дыму и пламени.

Но противник еще не был разбит. Как только сержанты и офицеры 1-й роты стали выводить солдат на позиции, раздался знакомый звук выстрелов 88-миллиметровых орудий. Харрисон инстинктивно упал. То же сделали и пехотинцы. Немцы прицельно били по месту сосредоточения войск — тут и там рвались снаряды.

Харрисон был решительно настроен не прекращать атаки — Хоббс и Риджуэй дышали ему в затылок, и выбора не оставалось. Зная об испытываемой немцами нехватке снарядов, он приказал артиллеристам прекратить огонь, надеясь, что противник поступит так же. Сработало. Харрисон оглядел пехоту. Солдаты выглядели не лучшим образом, но других не было. Он кивнул. Солдаты 3-го батальона начали двигаться редкой цепью, молча, держа оружие наперевес, стараясь держаться поближе к спасительной броне танков.

Харрисон проводил их взглядом. Вот солдаты приблизились к первому ряду домов. Сейчас немецкие пулеметчики откроют огонь, и первая цепь распадется, оставляя на поле неподвижные тела. Но нет, ничего не происходило. Генерал видел, что солдаты ускоряют шаг. Офицер повернулся и махнул рукой танкам. В одном из «Шерманов» поднялся человек и подал сигнал «В атаку!». Танки неуклюже поползли вперед. Вот пехота растворилась между домов, за ней — танки. Харрисон не мог поверить своим глазам. Они сделали это! Его солдаты вошли в Стумон!

Как и штурмовавшие санаторий, солдаты 3-го батальона обнаружили в Стумоне только раненых и гражданских. Немецкие солдаты, которых оставили здесь, умирали. Американцы быстро продвигались по деревне, уверенно направляясь вверх по склону, проверяя каждый дом на наличие собственных раненых, оставленных при отступлении, и немецких раненых, которых не забрали солдаты Пейпера.

Как всегда, в ожидании пребывал месье Натали, но на этот раз он сумел сдержать природную пытливость и пересидеть в подвале в доме своего соседа, доктора Робинсона. До этого дома американцы добрались ближе к вечеру. Они осторожно спустились в подвал с винтовками наготове.

— Здесь, в подвале, только гражданские! — торопливо сказал по-английски щуплый учитель, указывая на трех своих товарищей.

Старший из американцев, очевидно, принял Натали за немца. Тогда месье достал и открыл бутылку вина и предложил ее солдатам. Те сначала заставили его отпить, потом стали пить сами. Натали улыбнулся и оставил им бутылку. Теперь любопытство одержало верх, и он отправился смотреть, что происходит в деревне. Вернувшись в конце концов к себе домой, он обнаружил, что его собственный запас вина пропал полностью. Что же, пожал плечами учитель, значит, это часть платы за победу.

2

Утро у генерала Присса, командира I танкового корпуса СС, в который входила и боевая группа Пейпера, выдалось тяжелое. Он пытался убедить Дитриха и Кремера, что надо приказать Пейперу отходить, пока у него еще есть силы прорваться обратно на восток. Это предложение дошло до Верховного командования в Берлине и там было отвергнуто. Несмотря на то что силы американцев на северном фланге росли, генералы в Берлине оставались убеждены, что действительную опасность американцы начнут представлять лишь к тому моменту, когда немецкие танки будут уже за Маасом. Предостережения самого отца бронетанковых войск, генерала Гейнца Гудериана, возымели столь же мало эффекта. Гудериан утверждал, что если не вывести немецкие танковые дивизии из Арденн, где наступление уже совершенно очевидно выдохлось, то нечего будет противопоставить ожидающемуся со дня на день наступлению русских с востока. Но ни Гитлер, ни Гиммлер не желали его слушать, причем последний беззаботно произнес:

— Дорогой мой генерал-полковник, по-моему, ни в какое наступление русские не пойдут. Все это — чудовищный блеф. Я уверен, что на востоке все спокойно.

На этом все и кончилось. Единственное, чего Присс смог добиться от Дитриха — это обещания, что вечером 22 декабря люфтваффе доставят Пейперу все необходимое. Ему ведь придется держаться до прибытия подкрепления — второго эшелона немецких танков. В остальном Присс в раздражении сдался, понимая, что Пейпера сейчас приносят в жертву цели, утратившей свою реальность.

А положение Пейпера в Ла-Глез ухудшалось устрашающими темпами, хотя он еще и не знал, что командование 6-й танковой армии его практически списало. На самом деле он и не мог ничего знать о том, что происходит вокруг его маленькой крепости, поскольку рации у него работали с перебоями, а Монке не счел необходимым в тот день произнести ничего, кроме бюрократического ворчания по поводу того, что Пейпер не сообщил сегодня своего местонахождения, хотя, по правде говоря, местонахождение Пейпера было его командованию прекрасно известно и без него — благодаря беспечности американских радиостанций, в ходе всей битвы сразу выдававших поступавшую к ним информацию в эфир. А одно из указаний из центра довело Пейпера до белого каления — в ответ на сведения о том, что бензина не хватает уже даже для зарядки аккумуляторов раций, командование прислало следующий текст: «Пока вы не сообщите нам, сколько точно бензина у вас осталось, на получение дополнительного горючего можете не рассчитывать!»[38]

Однако сейчас у Пейпера были еще более насущные проблемы. Американцы уже начали просачиваться в дома деревни, повсюду вспыхивали стычки, к тому же не прекращался артиллерийский обстрел, руководство которым осуществлялось, скорее всего, из бывшего командного пункта самого Пейпера в Шато-дю-Фруад-Кур. Вдобавок ко всему на него с двух сторон надвигались крупные соединения противника: 119-й пехотный полк Харрисона, из Стумона, и тактическая группа Мак-Джорджа — из долины к востоку от Ла-Глез. Пейпер поспешил выслать все танки, в которых еще осталось горючее, на отражение обеих атак, и это удалось сделать, причем Мак-Джордж в бою с ними потерял два своих танка.

Справившись с угрозой, Пейпер взялся за серьезный анализ ситуации. Все каналы снабжения перерезаны, и обещанная генералом Монке подмога становилась все призрачнее. Да, со стороны Амблева продолжала доноситься стрельба, но непонятно, являлась ли она свидетельством какого бы то ни было продвижения Монке. Скорее всего, бросок Монке увяз; похоже, что между Ла-Глез и рекой слишком много янки. Сейчас, оказавшись запертым в горной деревушке, Пейпер впервые нес действительно тяжелые потери, по большей части — от не дававшей продохнуть артиллерии американцев. Создавалось впечатление, что крах боевой группы под нарастающим давлением противника — лишь дело времени. Пейпер посмотрел в небо. Сегодня ему еще повезло — погода работала на него. Однако вроде бы прояснялось, и, конечно, когда низкие облака поднимутся, янки ударят по нему всей мощью своих военно-воздушных сил. И тогда с Пейпером будет покончено навсегда.

Вдруг пришло решение. Полковник заторопился к радиоавтомобилю, молясь, чтобы радист сумел связаться с Монке. Повезло. Пейпер смог четко изложить свое решение командиру дивизии, находящемуся в тридцати с лишним километрах. Речь его была проста и пряма:

— «Герман»[39] почти закончился. «Отто» у нас нет. Наш полный разгром — вопрос времени. Можно мы вырвемся отсюда?

3

Наступление темноты в тот день в Арденнах знаменовало собой окончание первой недели Арденнской битвы, «Битвы за Выступ» или «Наступления Рундштедта», как ее до сих пор называют в английских и американских газетах. Пока ни одна из мер, принятых Эйзенхауэром, не оказала должного эффекта. На юге Паттон совершил изумительный марш, передислоцировав три дивизии с Саара, преодолев полтораста километров незнакомых обледенелых дорог и бросив их в бой в решающий момент. Но пока явных последствий этого броска на «Выступ» не было заметно.

На севере все бросаемые Монтгомери в бой дивизии поглощались фронтом, по частям вступая в бой, так что растянувшийся на шестьдесят километров участок линии фронта корпуса Риджуэя поглотил больше дивизий, чем генерал рассчитывал. А Монтгомери все никак не мог убедить американцев, цеплявшихся за территорию с почти что невротическим упрямством, что в случае необходимости надо отступать, что обладание территорией само по себе ничего не значит.

В Лондоне стали появляться первые признаки того фурора, который вызвало назначение Монтгомери командующим северным сектором. Подробности назначения стали известны только в январе, когда опасность миновала, но и без того английские журналисты, используя для избежания цензуры старый прием цитирования «немецких источников», раструбили о том, что британскому фельдмаршалу пришлось спасать американцев вследствие неумелого командования Брэдли. Эти заявления вскоре прочли и в Америке, что послужило причиной крупной размолвки в англо-американских отношениях.

Эйзенхауэр в Париже стал практически пленником собственной военной полиции, которая сформировала вокруг него непроницаемое кольцо после того, как прошел слух о том, что Верховного главнокомандующего готовятся убить немцы, переодетые в американскую форму и свободно говорящие по-английски. Однажды ему удалось сбежать от своих охранников и выйти прогуляться. По возвращении он написал один из своих редких приказов в тот день. Текст гласил:

«Бросившись вперед со своих укрепленных позиций, противник может завершить свою грандиозную рискованную игру сокрушительным разгромом. Поэтому я призываю каждого солдата союзных сил подниматься снова и снова к высотам решимости и напряжения усилий. Пусть каждый думает только об одном — об уничтожении врага на земле, в воздухе, везде, где бы то ни было! Единые в этой решимости, с нерушимой верой в правоту нашего дела, с Божьей помощью мы придем к величайшей победе!»

Паника, охватившая в тот день некоторые отделы Верховного штаба, отразилась и в тылу. В Бельгии, Люксембурге, на севере Франции по дорогам, как в худшие дни мая 1940 года, тянулись колонны граждан — сто тысяч беженцев. С окон домов снимали портреты вождей союзников, и люди стали избегать общения с военными в страхе, что шпионы и сочувствующие немцам сразу же донесут о таких контактах, как только немцы придут.

Военные вели себя немногим лучше. Большие города были полны дезертиров, которые пытались найти себе пристанище у какой-нибудь из тех шлюх, что носят деревянные башмаки на босу ногу и заполоняют солдатские бары. В учебных центрах молодых солдат, многие из которых успели пройти только шестинедельный курс, сбивали в наскоро формируемые роты — саперов, пехотинцев, танкистов, всех вперемешку — и сажали в грузовики, а штабисты за их спинами жгли секретные документы и разбивали о стену одну за другой бутылки с пивом и спиртным, чтобы до них не добрались солдаты. На каждом перекрестке солдаты останавливали всякий грузовик, джип или танк и подвергали всех находящихся там подробному досмотру. Тылы охватила беспрецедентная шпиономания.

В штабе Брэдли в Люксембурге ежедневное целевое совещание, проходившее в военной комнате полевого штаба 9-й воздушной армии, закончилось словами майора Стюарта Фаллера: «Ближайшие дни будут мрачными. Перелома можно ждать не раньше 26 декабря».

Этот печальный прогноз висел над всей линией фронта в тот снежный декабрьский день, пока вечер переходил в ночь. Прошла неделя, и, казалось, не будет конца немецкому продвижению вперед. Далеко отсюда, в Вашингтоне, где, несмотря на время года, было жарко и душно, президент Рузвельт отказался отвечать на вопросы о внезапном немецком наступлении, ограничиваясь заявлением, что «закончится это не в ближайшие дни» и что в такой решающий момент страна должна изо всех сил поддерживать сражающихся солдат. Уныние овладело лидерами союзников, от решений которых зависел завтрашний день.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Суббота, 23 декабря 1944 года

С разрешения или без него, но мы будет прорываться отсюда пешком!

Полковник Пейпер — своему радисту

1

Над Арденнами занимался новый день — холодный, хрустящий и яркий. Несмотря на неблагоприятный прогноз люксембургских синоптиков 9-й воздушной армии, погода была превосходная. В первый раз с момента начала наступления погода выдалась идеальной для полетов. Вскоре в штабе воздушной армии зазвонили телефоны — это командиры различных частей спешили воспользоваться предоставляемыми природой возможностями и запрашивали поддержку с воздуха.

За линией фронта с французских, бельгийских и люксембургских аэродромов сотнями поднимались «Митчеллы», «Летающие крепости» и «Тандерболты». Жители городов и деревень выходили на улицы, разбуженные необычным шумом. Запрокинув голову, они смотрели на пролетающие армады самолетов союзников. Перемена погоды стала переменой всего хода сражений. С этого момента и до 27 декабря, когда немецкое наступление оказалось окончательно сломленным, противнику суждено было испытать одну из самых поразительных демонстраций воздушного господства союзников после — дня Д — высадки в Нормандии.

Но генерал Харрисон под Ла-Глез еще не знал о перемене погоды и о появившихся у него в связи с этим возможностях. У него была тяжелая ночь. Сразу после полуночи по всей линии фронта 30-й и 92-й дивизий прозвучал сигнал воздушной тревоги. Над линией фронта заметили двадцать два самолета люфтваффе. Войска привели в состояние боевой готовности, а в донесениях сообщалось о множестве замеченных парашютов. По большей части на парашютах сбрасывались грузы — боеприпасы и бензин, но кто-то в Верховном штабе тут же предположил, что мог иметь место и десант в помощь Пейперу. Стали распространяться слухи о том, что окрестности Ла-Глез полны десантников, и, хотя генерал Хоббс и пытался доказать, что в данном случае применение десанта было бы бессмысленным, солдаты Харрисона всю ночь не смыкали глаз.

Теперь же Харрисон должен был бросить пехоту на штурм Ла-Глез. Ему эта идея не нравилась, но время шло. Риджуэй уже грозился забрать танки и перебросить на другой участок своего ужасно растянутого фронта, который вот-вот мог прорваться под натиском немцев в полудюжине мест. Так что с неохотой генералу пришлось отдать приказ.

На этот раз пехота собиралась действовать по-другому — обойти деревню с фланга и войти в нее из леса с севера при поддержке передовых артиллерийских наблюдателей, которые расположатся рядом с целью и будут направлять огонь орудий, стреляющих снарядами с неконтактным взрывателем. Это была тщательно сохраняемая в тайне новая военная разработка американцев, позволяющая взрывать снаряды путем внешнего воздействия на близком расстоянии от цели, но без прямого контакта. В Арденнах такие снаряды применили впервые, и за два дня до описываемых событий с их помощью была отбита атака 150-й бригады полковника Скорцени на Мальмеди, причем немцы понесли катастрофические потери.

Однако, несмотря на все надежды, связываемые с новым вооружением, Харрисона очень волновали тяжелые танки Пейпера, которые тот сконцентрировал в центре деревни, возле церкви. Какова их будущая роль в обороне? Харрисон не сомневался, что целью ночного появления люфтваффе был сброс грузов для Пейпера. Если тому удалось получить достаточное количество топлива, то теперь он сможет использовать тяжелые танки в какой-нибудь отчаянной контратаке или попытке прорыва, против которой у танков 740-го батальона не будет и шанса.

Но пока Харрисона одолевали эти мысли, туман рассеялся и показалось чистое зимнее небо. Именно этой возможности генерал и дожидался. Он поспешил к телефону. Несколько минут спустя Харрисон довольный положил трубку, радуясь, что теперь его наступлению обеспечена поддержка с воздуха. Нечего больше было бояться «Тигров» и «Пантер» Пейпера.

Пока Харрисон готовился к атаке на Ла-Глез, шесть других стрелковых рот уже вели бои на северном берегу Амблева, где все еще держались остатки 1-й дивизии СС под командованием Гансена. Немцев больше не заботил вопрос о том, как помочь Пейперу, — теперь они сражались за собственную жизнь.

Бой кипел в лесу под Ставло, и это был жестокий, по большей части ближний бой. В одном из его эпизодов два сержанта, Пол Болден и Рассел Сноад, решили занять удерживаемый немцами дом, являвшийся препятствием на пути их роты. Оставив солдат на защищенном участке, Сноад начал поливать дом огнем из своего «маслошланга»[40] а Болден стал постепенно подбираться к зданию, отмечая, откуда видны вспышки выстрелов. Подобравшись достаточно близко, чтобы достигнуть дома одним последним рывком, Болден повернулся и подал Сноаду знак, что заходит, вскочил и метнулся вперед. Он добежал до двери, вытащил чеку из гранаты, отсчитал пару секунд, распахнул дверь, забросил гранату внутрь и тут же захлопнул дверь. Раздался взрыв, дверь дернулась под рукой, и Болден открыл ее снова. В лицо ему ударила волна едкого дыма. В комнату полетела вторая граната. На этот раз сержант не захлопнул дверь, а вошел внутрь вслед за гранатой, стреляя из «томмигана»[41] во все стороны. Вокруг падали тела, но в это время выстрел из верхнего окна уложил сержанта Сноада. В конце концов, Болден очистил дом и стоял, тяжело дыша, в дверях, пока прибывшие солдаты его взвода считали убитых. Тех оказалось двадцать человек.[42]

Но если на Амблеве американские войска действовали с большим успехом, то наступление Харрисона снова оказалось обреченным на неудачу. После полудня в дело вступила полевая артиллерия со своими новыми снарядами. Результат оказался таким, какого и следовало ожидать, — снаряды с неконтактным взрывателем выполнили свою смертоносную работу, и улицы опустели, если не считать танков.

Пехота пошла вперед, считая, что немецкое сопротивление сломлено артиллерией. И почти сразу же передние ряды нарвались на мины. Прогремела пара взрывов, и все остановились, остолбенело глядя на изувеченные тела, стонущие на снегу.

Через мост покатились «Шерманы», не обращая на мины внимания. Им предстояло возглавить наступление. Но немцы были наготове. Как только первый «Шерман» подошел к минному полю и приготовился двигаться дальше, хорошо окопанные «Тигры» открыли по нему огонь со своих позиций высоко на горе. Первый из «Шерманов» загорелся. Вот остановился и второй — экипаж его выжил, но оказался в ловушке посреди минного поля. Оставшиеся танки развернулись и бросились обратно, под прикрытие противоположной стороны моста.

Тогда вызвали артиллерию, чтобы вывести из строя вражеские танки, а тем временем саперы, ползком в снегу, пытались найти мины. Это продолжалось весь остаток дня, наступление остановилось, все ждали артиллерию и саперов, а потом возобновилось, и солдаты медленно двинулись вперед, оставляя за собой догорающие «Шерманы» и неподвижные тела в снегу.

Ближе к вечеру американцам удалось пробиться на окраину Ла-Глез, и артиллерии пришлось прекратить огонь, чтобы не накрыть своих. Первый взвод медленно продвигался через стоящие на отшибе дома и вдруг попал под огонь четырехствольной 20-миллиметровой зенитки. Взвод тут же залег, а к стрельбе присоединилась еще одна пушка, а за ней — крупнокалиберные пулеметы. Наступление американцев снова застопорилось и на этот раз уже не возобновлялось до следующего дня.

Харрисон нервно поглядывал на часы, сидя в своем командном пункте в Шато-дю-Фруад-Кур, и тут ему сообщили, что наступление захлебнулось. Теперь все зависело от авиации. Только ее помощь сможет подтолкнуть продвижение солдат. И Хоббс, и Риджуэй все настойчивее требовали от Харрисона взять Ла-Глез к исходу дня. Без авиации это требование становилось невыполнимым. Солдаты были утомлены и деморализованы. Генерал Харрисон подошел к окну и замер, глядя в ярко-синее небо, на котором не было видно ни одного самолета.

В 15:26 шесть самолетов В-26 из 322-й эскадрильи бомбардировщиков 9-й воздушной армии подлетели сверкающим клином к немецко-бельгийской границе. Командир эскадрильи заметил внизу в центре Торной долины скопление домов. Он сверился с картой. Несмотря на превосходную погоду, он так и не сумел найти свою основную цель — город Цульпих в Германии, которому предназначалось стать перевалочным пунктом для 7-й армии генерала Брандербергера, которой в Арденнской битве предназначалась оборонительная роль. Про замеченный внизу населенный пункт молодой командир эскадрильи решил, что это Ламмерзум, городок километрах в десяти к северо-востоку от назначенной цели. Раз Цульпих найти не удалось, то и Ламмерзум сойдет за объект для бомбардировки, тем более что уже темнеет и надо скорее сбрасывать бомбы, чтобы не выставлять себя на посмешище, вернувшись с ними на базу.

Командирский самолет начал снижаться. Город, приближаясь, становился все больше. Уже можно было хорошо разглядеть церковь с куполом-луковкой. Летчик бегло осмотрел долину — зениток заметно не было. Город казался беззащитным. Самолет еще снизился, приготовился к бомбометанию и перешел в пике на скорости 500 километров в час. В наушниках раздался торжествующий крик командира: «Сбросить бомбы!»

Самолет качнулся и взлетел вверх, освободившись от тринадцати стокилограммовых фугасных бомб. Внизу в небо поднялись клубы белого дыма. Остальные пять самолетов последовали примеру командира и тоже сбросили бомбы. Командир внимательно следил за процессом и с удовлетворением отметил, что все бомбы попали в цель. Шесть В-26 покинули сцену разрушения и скрылись за горизонтом, торопясь домой, к яичнице с беконом. Дым внизу становился все гуще и поднимался все выше.

Удивленные солдаты 30-й дивизии и выжившие жители Мальмеди так и не поняли, кто нанес по ним этот удар. На сверкающие в небе точки они смотрели с интересом, но без страха. Воздушной тревоги никто не объявлял, и солдаты уверенно заявляли: «Это свои». А потом стали падать бомбы. Центр города исчез в дыму и грохоте. Когда все закончилось и самолеты 322-й эскадрильи исчезли, промахнувшись мимо Ламмерзума на шестьдесят с лишним километров, живые выбрались из-под обломков и принялись подсчитывать потери.

В штабе командующего 30-й дивизией генерала Хоббса тут же зазвонил телефон. Несколько секунд спустя Хоббс уже разговаривал с командиром 9-й воздушной армии в Люксембурге. 9-я армия уже не в первый раз бомбила 30-ю дивизию. Злые шутники из дивизии уже прозвали 9-ю армию «американскими люфтваффе».

120-й пехотный полк потерял около сорока человек убитыми и еще больше — ранеными. Потери среди гражданских оставались неподсчитанными, но город был охвачен пламенем, и американскому коменданту стоило огромных трудов предотвратить массовое бегство по дорогам, жизненно необходимым для подразделений, двигавшихся в Ла-Глез на бой с Пейпером.

Взволнованный генерал авиации, моментально осознав, на кого ляжет ответственность за эту ошибку, пробормотал извиняющимся тоном, что этого больше не повторится. Как же он ошибался![43]

Несмотря на неудачу Харрисона в отношении захвата Ла-Глез, его сектор оказался в тот день единственным ярким пятном на шестидесятикилометровом фронте Риджуэя, и командир десантников решил собственными глазами взглянуть на происходящее там. Незадолго до захода солнца он прибыл в Шато, где разместился командный пункт Харрисона, с гранатами на ремне и с карабином Спрингфилда в правой руке. Харрисон сразу же спустился вниз и без обиняков изложил командиру корпуса ситуацию.

— Наши атаки с запада и востока сегодня увязли, — сказал он. — Завтра мы попробуем напасть с севера.

Он подвел командира к настенной карте и показал ему текущую ситуацию и план действий на завтра. Риджуэй внимательно слушал. Он знал, что в плане Харрисона есть слабое место — боевое командование роты В 3-й танковой дивизии. Дивизия в этот момент подвергалась яростному натиску немцев, и ее командир, генерал Морис Роуз, требовал срочного возвращения своих солдат. А Хоббс утверждал, что если отобрать у него танки, то Ла-Глез откроется с обеих сторон, и, мало того, поскольку выбить противника из удерживаемого им предмостного укрепления станет нереальным, то Пейпер сможет еще и вырваться из ловушки, держать которую так дорого стоило американцам за последние два дня. Риджуэй ничего не стал говорить Харрисону, но для себя четко решил по возвращении на командный пункт разобраться с этой проблемой.

2

Выстрелы 155-миллиметрового орудия сотрясали Пейпера больше, чем какие-либо другие выстрелы за всю его жизнь. С каждым разрывом снаряда ему казалось, что сердце разлетается на куски. Многие из его солдат вообще не могли прийти в себя от непрерывной канонады. Пейпер понимал, что надолго их не хватит. Но приказа об отступлении из штаба все еще не было.

Ночью люфтваффе пытались сбросить ему горючее и боеприпасы, но, по подсчетам интенданта, дивизия получила не более десятой части всего сброшенного. В общем, когда радист позвал Пейпера к радиоавтомобилю, чтобы принять сообщение от командира дивизии, полковник тут же подбежал и схватил наушники — он надеялся услышать приказ, которого так долго ждал. Но тщетно.

Тонувший в помехах обезличенный голос на другом конце заявил:

— Если боевая группа Пейпера не доложит в точности о состоянии своих запасов, то рассчитывать на постоянное снабжение боеприпасами и горючим она не может. Восточнее Ставло у нас имеются шесть боеспособных «Королевских тигров». Куда их направить?

Невыполнимые требования командования привели Пейпера в ярость. Там, наверху, и представить не могли, какая неразбериха творится здесь, в окруженной бельгийской деревушке.

— Перебросить по воздуху в Ла-Глез! — прорычал он, стиснув зубы. Но тут же взял себя в руки. — Нам необходимо разрешение срочно прорываться отсюда.

Повисло молчание, наконец командир задал вопрос:

— Вы можете вывести технику и раненых?

Пейпер воспрянул духом. Впервые в ставке не отказались рассматривать вопрос об отступлении. Все-таки его не бросили здесь!

Он быстро заговорил, а земля под его ногами вздрогнула от разрыва очередного снаряда.

— Сегодня у нас последний шанс вырваться отсюда. Без техники, без раненых. Пожалуйста, дайте нам разрешение!

Командир не дал прямого ответа, но пообещал обсудить этот вопрос с командованием корпуса. Пейпер дал отбой и умчался в укрытие на свой командный пункт в полной уверенности, что теперь ему дадут разрешение на отвод солдат и времени терять нельзя. Необходимо собрать офицеров и спланировать путь отступления.

Ни один из командиров подразделений не стал возражать, услышав о том, что предстоит прорываться из Ла-Глез. Они понимали, что битва проиграна и что жертвовать жизнью в этой деревне им больше не за что. Многие уже сообразили, что все наступление оказалось в безвыходном положении и что остальная часть дивизии не в состоянии пробиться к ним на помощь. Теперь оставалось только позаботиться о солдатах и вывести как можно больше живыми. Операция, конечно, предстояла рискованная, но оставаться в Ла-Глез и ждать, пока эта чертова пушка всех разорвет на куски, было бы еще хуже.

Все обступили Пейпера, а он показывал позицию на карте — как сам ее себе представлял. Все понимали, что они окружены и ближайшие части своих — по другую сторону Амблева, под Ставло. Однако холмистая местность и густые леса могли скрыть даже такую большую группу людей. Пейпер указал пальцем на маленькую грунтовую дорогу вниз по склону мимо дома священника. Именно этой дорогой и предполагалось уходить.

Бросив технику — предполагалось, что она будет взорвана оставшимися после ухода основной части солдат добровольцами, — немцы должны были уходить пешком по узкой дороге вниз, в долину, в направлении деревни Ла-Венн, где американцев еще не было. Там предстояло разведать дорогу к Амблеву — возможно, к югу от Труа-Пон, где можно пройти незамеченными.

Закончив сообщение, Пейпер спросил, есть ли вопросы. Важный вопрос был только один: когда?

— Завтра между двумя и тремя часами утра, — ответил полковник.

Оставив офицерам утрясать детали предстоящего вывода относительно собственных подразделений — вернее, того, что от них осталось, — Пейпер снова вызвал на свой командный пункт Мак-Кауна.

— Нас требуют обратно, — сказал полковник пленному, стараясь не выдать голосом всю безнадежность собственного положения.

Майор Мак-Каун устало усмехнулся, понимая, что лично для него это может означать только долгие предстоящие месяцы в камере для военнопленных где-то в Германии. Вспомнив, что в ночном разговоре первого дня плена Пейпер обещал когда-нибудь прокатить его на «Королевском тигре», Мак-Каун горько усмехнулся:

— Ну что ж, хоть на «Королевском тигре» покатаюсь.

Пейпер выдавил из себя ответную улыбку, но так и не сказал пленному, что покидать Ла-Глез они будут пешком. Затем перешел к делу:

— Сейчас меня больше всего заботит вопрос о том, что делать с пленными американцами и нашими ранеными.

Пейпер объяснил, что хотел бы заключить с американцами сделку. Если он отпустит всех американских пленных, оставив заложником только Мак-Кауна, то может ли последний гарантировать, что командир американцев, какая бы часть ни заняла Ла-Глез, отпустит раненых немцев? Пейпер планировал оставить с ранеными одного из своих, а после того, как американцы отпустят их, выпустить и самого Мак-Кауна.

Предоставление пленным свободы имело для Пейпера большое значение. Он понимал, что, будучи обременен тяжелоранеными, не сможет успешно осуществить прорыв. Но «Лейбштандарт» всегда гордился тем, что не оставляет своих пленных в руках противника. В ходе русской кампании дивизия приобрела печальный опыт того, что может произойти с пленными, если они принадлежат к подразделению под названием «Адольф Гитлер».

Мак-Каун покачал головой:

— Полковник, ваше предложение нелепо. Во-первых, у меня нет никакой власти влиять на решения американского командования по поводу военнопленных. Да и не в таком вы положении, чтобы торговаться.

— Знаю, — ответил Пейпер. — Но буду действовать исходя из предположения, что ваш командир на это пойдет.

Мак-Каун на секунду задумался. Еще один разрыв потряс окрестности с приземлением очередного снаряда 155-миллиметрового орудия.

— Я могу только подписать свидетельство о том, что вы внесли такое предложение. Больше я ничего не могу сделать.

Пейпер согласился, и ввели еще одного пленного американца, капитана Брюса Крайсингера, бывшего командира роты A 823-го батальона истребителей танков. Оба подписали свидетельство, по-английски написанное Мак-Кауном, и отдали его капитану, который вернулся в ряды полутораста пленников Пейпера.

Ровно в 17:00 Пейпера вызвали в радиоавтомобиль. Уже стемнело, на броне танков поблескивала изморозь. Артобстрел начинал затихать, но все равно еще не стоило долго находиться на улице, усыпанной обломками и изрытой воронками от снарядов. Огромное американское орудие с другой стороны моста, из Шато-дю-Фруад-Кур, продолжало с пугающей равномерностью посылать снаряды. Пейпер торопливо перебежал к автомобилю. Его молодой радист согнулся над передатчиком, и его обычно ровный при переговорах голос дрожал от волнения.

— Где основная линия обороны? — повторял он раз за разом. — Где позиции прикрытия? Можем ли мы пробиваться? Повторяю, можем ли мы пробиваться?

Из наушника затрещали помехи, и Пейпер нетерпеливо склонился над плечом солдата. Сейчас, сейчас!

Голос с другого конца, искаженный помехами, произнес:

— Где и когда вы собираетесь пересечь линию фронта?

На лице Пейпера появилась усталая улыбка. Радист посмотрел на него с плохо скрываемым торжеством, как будто они только что одержали победу.

Но сообщение было еще не окончено. Мертвенный голос продолжал:

— Вам разрешено пробиваться, только если вы выведете всю технику и всех раненых.

Терпение Пейпера лопнуло.

— Взорви всю эту аппаратуру к чертовой матери! — заорал он радисту. — С разрешения или без него, но мы будет прорываться отсюда пешком!

3

Вдалеке от позиций Пейпера развивался кризис отношений между командующими-американцами и британским генералом, причиной назначения которого на должность командующего двумя американскими армиями косвенно послужил бросок Пейпера на запад. 22 декабря Монтгомери фактически спас 7-ю бронетанковую дивизию от уничтожения в окруженном Сен-Вит — тем, что настоял, вопреки протестам генерала Риджуэя, на том, чтобы отвести ее оттуда, пока есть что отводить. Но только успел разрешиться этот кризис, как возник еще один, более серьезный. Рано утром 23 декабря Монтгомери предложил сократить чрезмерно растянутый фронт 82-й воздушно-десантной дивизии, оттянув ее на идеальную оборонительную позицию за практически неприступный мост к югу от Вербомона.

Командиры десантников, привыкшие сражаться на передних рубежах вдалеке от своих, тут же начали активно возражать. Генерал Гейвин, крайне озабоченный репутацией своего подразделения, заявил, что его дивизия ни разу не отступала за всю свою историю и не собирается впредь. Риджуэй присоединился к предыдущему оратору, совершенно не понимая этого пехотного беспокойства за фланги. Ходжес колебался. Его положение было труднее всех. Он и так знал, что Брэдли не лучшим образом оценивал действия его 1-й армии в ходе кампании, а памятуя о чувствительности Брэдли к вопросам престижа, он понимал, что служба под командованием англичанина не способствует улучшению отношений с командующим своей группы армий. Несколько позже Ходжесу действительно предстояло получить от Брэдли письмо, в котором тот напрямую указывал, что не потерпит больше никаких отступлений на фронте 1-й армии. Перспективы Ходжеса становились, таким образом, печальнее некуда — однако командовал его армией все же Монтгомери, а не Брэдли. Так что 23-го Ходжес колебался.

Монтгомери, со своей стороны, никак не мог понять, почему командиров десантников так раздражает нерешительность Ходжеса. Сам Монтгомери происходил из армии с вековыми традициями, но предлагаемые отводы войск не имели в его глазах никакого отношения к престижу, являясь лишь тактическими маневрами. Находясь в почти что монашеском уединении в своем штабе в окружении горстки своих «молодых людей», Монтгомери не мог понять чувств таких командиров, как Гейвин или Риджуэй.

И Риджуэй, и Монтгомери были достойными солдатами, но в какой-то степени их развитие остановилось где-то в детстве, так что они во многих отношениях не походили на своих товарищей. У английского генерала сохранилась детская наивность, которая мешала ему понять происходящее вокруг него, заставляя видеть только одну сторону проблемы или спорной ситуации. Риджуэй же, в свою очередь, вырос гиперагрессивным в словах и поступках, считая любой намек на проявление слабости позорным пятном на репутации всех американцев.

Эти качества обоих военачальников двух армий относились и к генералитету их стран в целом. В отличие от генерала Эйзенхауэра, которым представлял собой новый для военных тип менеджера в форме, столь характерный впоследствии для армий послевоенной эпохи, все эти офицеры прошли через десятилетия утомительной гарнизонной службы, будучи в мирное время изгоями, упрятанными в дальнюю ссылку, чтобы не навредить текущей вокруг «настоящей» жизни. Здесь же, на войне, они переживали короткий период славы, распоряжаясь жизнью миллионов людей и раздавая указания министрам и магнатам.

Поэтому к национальному военному престижу генералы относились весьма ревностно. Британцы были уверены, что только они — настоящие солдаты. Ведь они сражаются с гансами уже пять лет, и, естественно, американцам пока что следует слушаться их и учиться. Американские генералы придерживались, понятное дело, противоположной точки зрения. Ведь именно они предоставляли большую часть и людских ресурсов, и материальных припасов, и вообще, они пришли спасать несчастных англичан. Американцы считали свое ученичество законченным; теперь им пора командовать.

В течение полугода после высадки в день Д подспудный конфликт между английскими и американскими генералами тлел, разгорался и снова затихал благодаря отчаянным усилиям генерала Эйзенхауэра. Однако назначение Монтгомери на пост командующего двумя огромными американскими армиями привело к новому обострению конфликта, который уже не затихал более до самого конца войны и рана от которого так и осталась незатянувшейся. Попытка заставить Риджуэя отступить стала первым шагом на пути к злополучному заявлению Монтгомери 7 января 1945 года, которое привело к окончательному разрыву с генералом Брэдли. Пейпер в пылу сражений в Ла-Глез не мог и представить себе, как повлияет на отношения между союзниками его наступление.

В тот же самый день, когда Монтгомери пытался убедить командиров американских десантников отступить, американцы были встревожены еще одним англичанином. Питер Лоулесс, корреспондент «Дейли телеграф» при 1-й армии, внимательно слушал, как пресс-секретарь армии зачитывает ежедневное коммюнике, и злился. Он один из пятидесяти с лишним журналистов, собравшихся в комнате, знал правду о произошедшем в Мальмеди, где в тот день отбомбились В-26 322-й эскадрильи, приняв город за свою второстепенную цель. Лоулесс собственными глазами видел горящий центр городка. А теперь пресс-секретарь армии пытался оправдать действия военных.

Не успел майор закончить фразу о том что «немцы вошли в Мальмеди и нашей авиации пришлось нанести по городу бомбовый удар», как Лоулесс выкрикнул:

— В Мальмеди не было немцев вы бомбили собственные войска и убили триста американцев![44]

Последовала жестокая перебранка, но коммюнике 1-й армии осталось без изменений. В конце концов Питер Лоулесс в гневе вышел из зала и отправился выпить.[45] Даже разгром Пейпера способствовал ухудшению отношений между союзниками.

Но и самому Йохену Пейперу готовились долгие неприятности. Впервые попал в плен один из его старших офицеров. Поздно вечером 22 декабря в плену оказалась большая часть разведроты капитана Кобленца, принадлежащей к разведбатальону Книттеля, наступавшему вдоль дороги на Труа-Пон. В числе пленных был и сам капитан Кобленц.

Американские офицеры уже знали о массовых убийствах в долине Амблева. 20 декабря солдаты 117-го пехотного полка, освобождая деревни Парфондрю и Стер, насчитали 117 трупов мужчин, женщин и детей, расстрелянных из стрелкового оружия.[46] Когда начальник местной полиции показал солдатам трупы, те не смогли сдержаться, и потребовалось личное вмешательство капитана Джона Кента из роты A, чтобы удержать их от расправы над девятью пленными из батальона Книттеля.

Поэтому, оказавшись в плену, капитан Кобленц тут же попал на допрос к знающему немецкий капитану Курту. Затем последовал перекрестный допрос солдат. На это ушел весь день, но, когда 23 декабря допросы были завершены, капитан Кобленц опроверг все данные из предоставленных ему в письменном виде показаний своих солдат. В таком виде все свидетельства были переданы майору Муру, сотруднику службы генерал-инспектора в 1-й армии. Так эти первые письменные свидетельства медленно двигались по командной цепочке, пока не добрались до Версаля, где служащие аккуратно сложили их в особую панку, где им предстояло дожидаться дня, когда они будут использованы как аргументы в пользу повешения «некоего Иоахима или Йохена Пейпера — офицера СС из дивизии „Адольф Гитлер“».

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Воскресенье, 24 декабря 1944 года

Сегодня мы выметем отсюда немцев!

Генерал Риджуэй, приказ на день, 24 декабря 1944

1

После двух часов ночи выжившие эсэсовцы начали крадучись выбираться из Ла-Глез и небольшими группами спускаться по склону прочь из деревни в направлении реки Амблев. Из пяти тысяч солдат, бодро наступавших неделю назад, осталось всего восемь сотен. Пейпер понимал, что он окончательно разгромлен и что все контрнаступление в целом провалилось. Не будет ни броска на Маас, ни взятия Антверпена, ни разделения английской и американской армий, ни перелома войны.

Позже, в плену, у него будет достаточно времени — тринадцать лет! — чтобы обдумать свои ошибки. Снова и снова он спрашивал себя, как же можно было забыть взять саперов в начало колонны, чтобы в первый же день в Ланцерате не остановиться перед заминированным участком дороги. Раз за разом он изводил себя мыслями о том, почему он не пошел на штурм Ставло вечером 17 декабря, когда город был совершенно открыт. Почему он упустил из виду необходимость иметь в каждом танковом подразделении саперов для наводки мостов? Сколько времени было потеряно из-за того, что 18 и 19 декабря у него перед носом были взорваны мосты через Амблев и Сальм! Он понимал, что наступление боевой группы через Арденны было одним из самых смелых деяний за всю его карьеру (что признали и сами союзники несколько позже, когда улеглись страсти войны), но сколько же ошибок он совершил!

Однако в момент командования отступлением своих солдат из Ла-Глез у Пейпера еще не было времени для рефлексии. Следовало увести всех как можно дальше к тому моменту, как янки поймут, что птичка улетела. Колонна барахталась по колено в снегу, с единственным американским пленным под охраной молодого Пауля Фрелиха, которому удавалось каким-то образом все время держать пистолет нацеленным на Мак-Кауна.

Прошло два часа с того момента, как колонна покинула Ла-Глез. В деревне было тихо. Внизу, в подвалах и погребах под разрушенной церковью, продолжали спать пленные американцы под охраной нескольких оставшихся прикрывать отступление эсэсовцев.

С грохотом разорвался первый заряд. Пленные в подвалах в ужасе просыпались. Еще один взрыв сотряс деревню. Снаружи один за другим рвались танки, брошенные боевой группой. Последние пятьдесят защитников Ла-Глез уничтожали тяжелое вооружение когда-то гордого полка. Взрывы сотрясали все вокруг, и огонь рассыпался во все стороны. Казалось, что горит вся деревня вместе с окрестностями.

Американцы внизу на склонах окружающих деревню гор, пытавшиеся урвать себе пару часов сна перед утренней атакой, выскакивали из спальных мешков и бежали в засыпанные снегом окопы.

Генерал Харрисон в своем штабе проснулся и застонал, услышав шум. И Ходжес, и Риджуэй требовали срочно взять Ла-Глез, чтобы высвободить танки Будино на поддержку проседающему фронту VIII корпуса, а тут — что еще выдумал противник, чтобы сорвать утренний штурм? Неужели Ла-Глез никогда не падет?

Мак-Каун пробирался в снегу рядом с молодым командиром немцев. Темп взяли убийственный. Шли всю ночь, останавливаясь на пять минут в час на привал, во время которого казавшийся неутомимым Пейпер обходил всех солдат, приободряя каждого и высмеивая любой намек на слабость. Несмотря на то что Пейпер воплощал собой все, что Мак-Кауна учили ненавидеть, тот не мог не восхищаться им: это был чертовски хороший солдат и прирожденный лидер, обожаемый солдатами.

Наступил рассвет, а они все шагали. Мак-Каун думал о том, что же произошло с остальными пленными из 119-го полка, которые остались в Ла-Глез. Несмотря на боль в ногах, Мак-Каун устало улыбнулся про себя. Они завтра будут праздновать Рождество вместе со своими. Может быть, у них даже будет индейка со всем причитающимся. После того, что они испытали, власти, возможно, предоставят им какое-нибудь послабление, например сорок восемь часов увольнения в Париж. А у него, Мак-Кауна, каким оно будет, Рождество 1944 года? Скорее всего — камера военнопленного, кусок черного хлеба да кусок эрзац-колбасы в качестве праздничной добавки к рациону.

На лице его, должно быть, опять появилось выражение мрачной задумчивости, потому что Пейпер, проходя мимо, внезапно повернулся к нему и радостно сказал, указывая на покрытую снегом ель, сверкающую в лучах рассветного солнца:

— Я обещал вам рождественскую елку — так вот она!

Чуть погодя Мак-Каун опять поравнялся с Пейпером, и, указывая на Фрелиха с его неизменным пистолетом, спросил:

— А нельзя сказать этому парню, чтобы перестал называть меня «бой»? Я вообще-то майор!

Пейпер заставил себя улыбнуться:

— Он по-английски других слов не знает, — и передал солдату слова Мак-Кауна.

Тот кивнул в знак того, что все понял, и добавил:

— Полковник! А нельзя ли, чтобы майор дал вам слово чести, что не убежит? Я уже не могу больше держать пистолет!

Пейпер перевел слова солдата, и в конце концов Мак-Каун сдался.

— Ладно, — устало сказал он. — Даю вам слово.

Фрелих, осклабившись, убрал пистолет.

В начале девятого утра 24 декабря Пейпер разрешил солдатам сделать очередной привал. Все тут же растянулись в снегу, даже не думая ни о какой маскировке. Вдруг со стороны Ла-Глез раздалась артиллерийская стрельба. Все сели. На Ла-Глез снова сыпались снаряды. Было видно, как маленькие фигурки со всех сторон надвигаются на пустую деревню. Мак-Каун, с обвязанным вокруг каски белым платком,[47] походивший, по словам Пейпера, на судью с учений, грустно сказал:

— Бедняга генерал, его за это снимут с должности.

Обстрел прекратился — янки поняли, что птичка улетела.

Усталые солдаты разразились смехом, представив себе выражение лиц янки, обнаруживших, что деревня пуста.

Пейпер рассмеялся вместе со всеми, но, несмотря на удовлетворение от той шутки, которую ему удалось сыграть с американцами, укрепившись при этом во мнении, что вояки из них посредственные, он понимал, что сами они находятся в чрезвычайно опасном положении. Из переделки они еще не выбрались, а настроение солдат оставляло желать лучшего. Рядовые закуривали, несмотря на опасность. Сержантам приходилось палками поднимать некоторых, кто падал в снег и засыпал.

— Так, — приказал Пейпер, — поднимаемся и идем дальше!

Чуть погодя Пейпер ускорил шаг и, вместе с некоторыми из офицеров своего штаба, вскоре оставил колонну позади. Майор Мак-Каун видел, как тот уходит вперед, все уменьшаясь, и, наконец, исчезает среди сосен. Мак-Каун еще не знал, что в следующий раз увидит немца только через два года, и тогда их роли поменяются.

Артобстрел прекратился. Тактическая группа Харрисона осторожно вошла в Ла-Глез, за которую так отчаянно сражалась последние несколько дней, и обнаружила, что деревня пуста, если не считать нескольких эсэсовцев, которые добровольно остались прикрывать отход и взрывать танки. Большей частью они сдавались без боя. Рядовой Холл, пару дней назад попавший в плен под Стумоном, вспоминал, что его охранник просто положил винтовку и без слов поднял грязные ладони.

Усталые подавленные солдаты, которым только что казалось, что им никогда не сломить упрямое сопротивление эсэсовцев в деревне, свободно шли по двум мощеным улицам, усеянным развалинами и испещренным огромными воронками от снарядов 155-миллиметровых орудий. Они смотрели на раненых немцев, особенно на молодого лейтенанта Фенони Юнкера с огромной раной в груди и личным Железным крестом Пейпера на груди (это было практически последнее, что сделал Пейпер перед выходом). Крест тут же исчез, как и большая часть других наград, до которых добрались американские солдаты. Вместе с освобожденными пленниками, избавленными от кошмарной перспективы до конца войны просидеть в камерах для военнопленных, они с изумлением оглядывали трофеи. Двадцать восемь танков, семьдесят полугусеничных вездеходов, двадцать пять орудий было только в самой деревне, не считая окрестностей. Усталость слетела с пехотинцев, которые ждали встречи со стоящими насмерть фанатичными эсэсовцами, и они шумно и радостно кричали, забирались на трофейные машины, не думая о возможности нарваться на мину, как школьники, которых отпустили с занятий.[48]

Мало кто из этих солдат останется жив через полгода, но сейчас даже самые усталые из них знали, что одержали победу, причем масштабов своей победы они не осознавали и сами. Они сломили острие элитной 6-й танковой армии СС, прекратив существование дивизии «Адольф Гитлер» как бронетанкового подразделения. Через несколько часов они вместе с остатками 30-й пехотной дивизии восстановят единый фронт на реке Амблев от Мальмеди до Стумона. Первый, самый важный этап Арденнской битвы был окончен победой американцев.

2

В тот сочельник многие из офицеров в штабах союзников еще не знали о победе. На западном краю фронта практически в каждом американском штабе было неспокойно — от штабов батальонов на передовой до штаба самой 1-й армии. Монтгомери планировал наступление силами VII корпуса, а получались пока только оборонительные бои. 3-я бронетанковая дивизия, срочно необходимая Риджуэю для подкрепления чрезмерно растянутого фронта своего XVIII воздушно-десантного корпуса, сама испытывала жестокий натиск, и некоторые из ее подразделений оказались практически окружены немцами. Именно эти обстоятельства и позволили Монтгомери в конце концов убедить Риджуэя, что линию его корпуса надо срочно сокращать во избежание большой беды. Утром 24 декабря он прибыл в штаб Риджуэя под Вербомоном в открытом автомобиле без сопровождения, в отличие от несчастного Верховного главнокомандующего, который так и оставался под замком в своем версальском штабе. Оживленно, но при этом осторожно Монтгомери описал Риджуэю положение дел.

В его представлении потеря за день до того Сен-Вит означала, что немцы теперь смогут усилить натиск освободившимися силами и подкрепления эти пойдут по свежезахваченным шоссейной и железной дорогам. Усилится натиск на центр и правый фланг сектора Риджуэя, особенно — на выступ, занимаемый десантниками 82-й дивизии Гейвина. Сам Риджуэй молча слушал и ждал оглашения становившихся очевидными выводов. Монтгомери не колебался. 82-ю дивизию необходимо отвести на более разумные оборонительные рубежи, возможно — на линию дороги Труа-Пон — Мане.

Риджуэй отнесся к этому предложению холодно. Для него, приверженца непрерывного движения вперед, предложение Монтгомери звучало анафемой; но начальник здесь Монтгомери, и он не изменит принятого решения. Генералы обменялись рукопожатиями, и Монтгомери ушел, радостно помахав рукой часовым перед тем, как отправиться в штаб генерала Ходжеса, чтобы известить его о своем приказе командующему 1-й армией.

Чуть позже Риджуэй созвал командиров дивизий на совещание. Он выложил им все без обиняков.

— Намнем с наступлением темноты, — сказал он. — Боевая группа А 7-й бронетанковой будет отходить на Мане, 82-я дивизия — на Труа-Пон.

Хасбрук, командир 7-й танковой, и Ходж, командир 9-й танковой, выразили свое согласие, но Гейвин стал резко возражать. После войны он напишет:

«[Я был] крайне озабочен отношением солдат к нашим действиям. <…> Дивизия никогда не отступала за всю свою историю!»

В душе Риджуэй соглашался с Гейвином, но ему надо было исполнять приказ. Впрочем, слова Гейвина все же расстроили его. В отличие от Монтгомери он не мог отстраненно рассматривать отступление — как чисто тактический шаг. С его точки зрения, тут были затронуты вопросы престижа и боевого духа. Он решил, что необходимо объявить солдатам, что по завершении отвода на новые рубежи больше не будет никаких отступлений.

Поэтому он тут же приступил к составлению приказа на день, закончив его словами:

«Я считаю, что мы имеем дело с предсмертной агонией немецкой армии. Противник бросает в этот последний удар все, что у него есть. Сегодня мы остановим его рывок в новой зоне. Этот наш шаг навсегда остановит наступательный пыл немцев. Пусть каждый солдат вашей дивизии поймет это. Сегодня мы выметем отсюда немцев!»

Решение об отводе войск оказалось спасительным для остатков боевой группы Пейпера. К наступлению темноты они успели пройти более тридцати километров; весь рацион ограничился горстью бисквитов с парой глотков коньяка. Мак-Кауну марш давался очень тяжело. Ноги его, казалось, превратились в студень и едва слушались. Наконец полковой врач Пейпера дал пленному кусок сахара, и на какое-то время сахар придал тому силы. Сменивший Пейпера командир приказал ускорить шаг и не делал привалов, как будто знал, что река, а с ней и свобода, совсем рядом. Временами кто-то из солдат падал в снег, но молодой капитан не собирался мириться с этим.

— Каждый, кто упадет, будет пристрелен! — кричал он и тянулся к кобуре.

Солдат с усилием поднимался и шел дальше.

Вскоре после наступления темноты колонна перешла Амблев по маленькому деревянному мосту и оказалась в густом лесу, через который отступала 82-я десантная дивизия. Усталые эсэсовцы, которые до этого незамеченными проходили в нескольких метрах от американских позиций, теперь то и дело сталкивались с американскими десантниками. В завязывавшихся стычках немцы понесли первые за все отступление потери, но молодой капитан решил больше не бросать раненых. Всех, в кого попала пуля, товарищи волокли дальше на плечах. Спасение было совсем рядом: разведчики уже дошли до Сальма и нашли место для переправы, еще не занятое отступающими янки. Теперь все решало время.

Силы майора Мак-Кауна были на исходе. Он знал, что такой темп долго не выдержит. Хотелось только упасть в снег и уснуть. Вдруг ночь разорвал артиллерийский залп. Метрах в ста перед колонной полыхнул взрыв. Молодой капитан приказал солдатам остановиться, не понимая, откуда стреляют, — а огонь велся со стороны отступавших им навстречу десантников 82-й дивизии. Но солдаты простояли недолго — раздались автоматные очереди, а за ними — треск пулемета американцев. Эсэсовцы рассыпались. Стреляли, казалось, со всех сторон.

Мак-Каун упал в снег и пригнул голову. Вокруг него рвались минометные снаряды. Он осторожно поднял голову. Охранника, Фрелиха, видно не было. Со всех сторон орали и по-немецки, и по-английски. Где-то рядом были американские войска. Больше такого шанса не будет! Мак-Каун осторожно приподнялся и пополз в сторону стрелявших. Вокруг свистели пули. Он прополз метров сто и встал, мокрый от снега, с исцарапанными иголками лицом. Сглотнув и пытаясь облизать пересохшие губы, он попробовал свистнуть. Стараясь свистеть как можно громче, майор стал ломиться сквозь лес на звук стрельбы. Прошла, казалось, вечность, и он услышал, наконец, окрик: «Стоять!» Мак-Каун понял — добрался.

Несколько мгновений спустя его уже вели по траншеям 505-го парашютно-десантного полка полковника Экмана на командный пункт, где сам Экман только что получил разрешение прекратить бой с Пейпером. Важнее было закончить отступление; немцев пришлось отпустить. Но майор Мак-Каун больше не думал об обер-штурмбаннфюрере Пейпере. Майор снова был среди своих. Наступало Рождество, и он встречал его на свободе. Это был лучший рождественский подарок, какой он когда-либо получал в своей жизни.

Пейпер же добрался до своих чуть раньше остальных выживших солдат своей боевой группы, которые переплыли ледяной поток Сальма с его быстрым течением рождественским утром и соединились с частями своей дивизии в шести километрах восточнее позиций десантников 82-й дивизии. Товарищи встретили усталых и до нитки мокрых эсэсовцев как победителей, а не как остатки разбитого подразделения. Их перебросили в Сен-Вит на восстановление. Но 1-й танковый полк СС, самое элитное из элитных формирований, чья численность уменьшилась вдесятеро, более не сражался в ходе Арденнской битвы. После пополнения и перевооружения 1-й танковый полк так и не смог выставить ничего, кроме единственной танковой роты.

Днем, когда спасенные беглецы наконец-то погрузились в глубокий сон, забыв про бушующую вокруг войну, солдаты 117-го и 120-го пехотных полков 30-й дивизии медленно прочесывали леса в окрестностях Ла-Глез на предмет остатков немцев. По слухам, где-то на дорогах к северу от Труа-Пон прятались 25 вражеских танков — но слухи эти так и не подтвердились. Единственным исправным немецким танком по американскую сторону Амблева на тот момент был «Королевский тигр» возле сгоревшей фермы Антуан, когда-то служившей штабом Книттеля. Капитан Гольц приказал остаткам своих солдат отступать за реку и, дождавшись, пока они доберутся до противоположного берега, поджег своего 72-тонного монстра. Убедившись, что пламя уже не потушить, он отправился вслед за солдатами. Последний воин Пейпера покинул западный берег Амблева.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СУД

Лето 1945-го — весна 1946 года

Чтобы обедать с дьяволом, надо иметь длинную ложку.

Немецкая пословица

1

Колонна американских грузовиков, въехавшая в декабре 1945 года в один из городков на юге Германии, не привлекла ничьего особого внимания. За последние полгода усталые местные жители видели слишком много янки, чтобы всякое любопытство в их отношении иссякло, сменившись более практичным интересом к вещам, которые парни в хаки будут продавать или раздавать. Длинная колонна ехала мимо плакатов тысячелетнего рейха, которого хватило только на двенадцать лет. «Тихо, враг подслушивает!», «Фюрер не знает ничего, кроме работы!», «Колеса крутятся к победе!» — гласили плакаты. Вот автомобили подъехали к центру города. Перед магазинами стояли длинные очереди женщин в черном, ожидавших своего пайка. Повсюду торчали остовы бывших домов без окон и дверей. На всем лежала печать уныния, апатии и поражения — серый город, серый месяц, серый год.

Машины замедлили ход, повернув на улицу, ведущую к тюрьме. Возле бывшей окружной тюрьмы, которая теперь перешла под юрисдикцию американцев и стала «тюрьмой для интернированных лиц номер два», на солдат в стальных касках выжидательно посмотрели несколько длинноволосых девушек в туфлях на деревянной платформе. Но охранники не проявили к шлюхам никакого интереса. За победой и оккупацией последовала естественная вспышка венерических болезней, и теперь каждый из солдат предпочитал завести себе в городе по собственной маленькой шлюшке. Интерес проституток к проезжающим тут же пропал, и теперь в их взглядах на сидевших в грузовиках людей выражалось только презрение. Эти — проиграли войну, и в них не осталось ничего сексуального, в отличие от здоровых и богатых чужаков.

Ворота, на которых висел щит с изображением пламенеющего меча на синем фоне, заскрипели и медленно отворились. В холодном воздухе висел запах мужского пота, прокисшей капусты и безнадежности. Грузовики медленно принялись въезжать в ворота и выстраиваться на площади. Сверху из зарешеченных окон смотрели заключенные, изо всех сил выгибая шеи, чтобы хоть одним глазком взглянуть на «новеньких». Для них приезд пополнения был хоть чем-то новым, чем-то, способным разнообразить холодную монотонность жизни в промерзших камерах, где единственными событиями являются стук обслуги, развозящей еду, да звон ключей охранников, забирающих кого-то на очередной допрос.

Янки вылезали из кабин, лязгая оружием и хлопая по брезентовым бортам грузовиков:

— Вперед, пошли! — Наблюдающим за зрелищем заключенным этот крик был хорошо знаком. — Поднимайте свои задницы!

Дрожа от холода, арестованные неуклюже выбирались из грузовиков под вопли охранников. Их уже встречали.

Возле входа во внутреннюю тюрьму уже ждали две шеренги солдат. Изо рта у них на холодном воздухе шел пар. Сержант, командовавший конвоем, бросил пару фраз сержанту, стоявшему во главе двойной шеренги, а затем повернулся к арестованным и отдал по-английски тот самый приказ, который большинство из них будут вспоминать и через четверть века, забыв к тому времени любые другие иностранные слова:

— Вперед, пошли!

Арестованные боязливо приблизились к двойной шеренге американцев. Как только один из них поравнялся с первой парой охранников, солдат ударил тяжелым ботинком его по ноге. Тот, споткнувшись, полетел вперед, под палку следующего солдата. Солдаты, оставшиеся в грузовиках, лениво отворачивались или закуривали. На арестованных продолжали сыпаться удары.

Было 3 декабря 1945 года. В Швебишхалль прибыли первые из обвиняемых в том, что весь мир вскоре будет знать как «дело Мальмеди».

Всю последнюю весну войны судебный отдел армии Соединенных Штатов неутомимо собирал свидетельства против боевой группы Йохена Пейпера. Солдат «Лейбштандарта», захваченных в плен в Бельгии, выделили в особый лагерь во Франции и постоянно вызывали на перекрестные допросы с целью установления имен тех, кто вместе с Пейпером участвовал в том судьбоносном броске через Арденны. Мак-Кауна попросили написать рапорт для разведки о своем пребывании в плену у Пейпера, а в Брюсселе принц-регент Бельгии учредил специальную комиссию из юристов и университетских преподавателей для расследования предполагаемых массовых убийств мирных жителей в долине Амблева, и особенно — в районе Труа-Пон — Ставло. К апрелю 1945 года расследование было завершено. Медленно создавалось уголовное дело против полковника Пейпера и тех восьмисот человек, которые вместе с ним бежали из Ла-Глез и добрались к своим на Рождество.

Потом кончилась война. «Лейбштандарт» это событие застало в Австрии, под Веной. Пейпер, как помощник командира дивизии, отправился в плен вместе с остатками своего некогда гордого подразделения. Со свойственным немцам романтизмом он ожидал, что теперь, когда война закончилась, можно приступать напрямую к мирной жизни. Но его ожидал жестокий шок. Конец Второй мировой войны никак не был похож на конец романа XIX века, где бывшие противники благородно поздравляют друг друга, «возвращают мечи в ножны», сетуя на судьбу, и расходятся по своим делам. Жестокая реальность первого мирного лета оказалась совсем другой. Пора было платить цену поражения.

Тем летом впервые прозвучали такие названия, как Бельзен и Бухенвальд. Газеты пестрели фотографиями таких немцев, как Ильзе Кох или Йозеф Крамер. Рассказывали об абажурах из человеческой кожи, о мыле из человеческого жира, о садистских оргиях, в ходе которых жертвы умирали, удовлетворяя извращенные сексуальные желания своих хозяев. В заголовках стали все чаще появляться цифры — убито миллион поляков, шесть миллионов евреев, возможно, двадцать миллионов русских.

Победители хотели отмщения. Виновные должны быть наказаны. В Соединенных Штатах к войне решили применить законы, регулирующие наказание за убийство. Каждая война — это убийства. Если противник развязал войну, значит, он убийца, и я могу его за это наказать. В этой стране была совершена попытка сделать невозможное — создать юридическую базу для войны и применить к ней правила гражданского мирного времени.

Но немцев все же оставалось восемьдесят миллионов. Считать ли их всех виновными? Как определить, кто преступник? По мнению победителей, олицетворением преступника был эсэсовец. Он носил черную форму и высокие сапоги с блестящим голенищем. Лицо его было скрыто козырьком щегольской фуражки, на которой под безупречным углом располагался серебряный значок «Мертвой головы», а еще у него были холодные жестокие глаза и дуэльные шрамы на лице. Это был зверь-убийца.

Для среднего человека с улицы в странах, воевавших с немцами, эсэсовец стал общепринятым символом той жестокой власти, которая подмяла под себя всю Европу. Никто не пытался даже разобраться, что за эсэсовец перед ним — сорокалетний доктор, вступивший в партию с самого начала и занимавшийся садизмом в лагерях глубоко в тылу, или семнадцатилетний новобранец, которого наскоро призвали в войска СС для участия в какой-нибудь обреченной последней, битве. Победители жаждали мести, и самой очевидной мишенью для этой мести были эсэсовцы.

К началу декабря 1945 года было опрошено уже одиннадцать сотен солдат «Лейбштандарта», и количество тех, кого еще предстояло подвергнуть перекрестным допросам, сократилось до четырех сотен. Их-то и свозили в первую неделю декабря изо всех лагерей в Швебишхалль. Подготовка к суду в Мальмеди близилась к концу.

Первого из солдат ввели в комнату. Сняли колпак с головы. Жмурясь от внезапно засверкавшего в лицо света, он попытался сфокусировать взгляд на допрашивающих. Стол, за которым они сидели, был задрапирован черным сукном, и в центре его, как символ и предостережение, отчетливо виднелось распятие. Внезапно луч света соскользнул с лица арестованного, который, проследовав взглядом за лучом, увидел свисавшую с потолка петлю. Тень от петли на голой цементной стене покачивалась от легкого ветерка — дверь открылась, и в комнату вошел «священник». Спрятав руки в карманы длинной черной робы, опустив взгляд в подобающем смирении, священник, таковым не являющийся, занял свое место за столом. Теперь все было готово для начала допроса, который вели неутомимый первый лейтенант Перл и господин Тон, начинавший всегда на новоприобретенном английском, но после первых нескольких вопросов переходивший на родной немецкий.

Капрал Хайнц Фридрихс впервые увидел двух самых известных членов комиссии по военным преступлениям, которые занимались делом Мальмеди, в феврале 1946 года. Когда с его головы сняли колпак и в глаза ударил свет, он услышал замечание, от которого мурашки побежали по коже:

— Итак, вы — Фридрихс. Долго же мы вас ждали.

Поприветствовав молодого эсэсовца таким образом, лейтенант сделал паузу, дожидаясь, пока его слова произведут должное впечатление, и продолжил:

— Можете говорить что угодно, мы-то знаем, что вы убивали людей направо и налево!

Не успел Фридрихс возразить, как вошли еще двое американцев. На одном из них была американская армейская форма, на втором — нашивка гражданского сотрудника. Это были лейтенант Перл и господин Тон. Капралу предъявили обвинение в соучастии в убийстве безоружных американских пленных на перекрестке в Бонье. Фридрихс попытался отпираться, но, как он сам расскажет под присягой два года спустя, его ударили по лицу, потом — по животу. Но он продолжал настаивать на своей невиновности:

— Я не убивал пленных. Если бы я участвовал в этом, я бы считал своим долгом понести наказание.

Перл сменил тему:

— Хорошо, давайте перейдем к следующему, — и выдвинул Фридрихсу обвинение в убийстве двух американцев под Стумоном.

И снова немец стал отрицать свою виновность, и снова, по его позднейшему свидетельству, его избили, причем Перл кричал при этом:

— Будешь покрывать своих офицеров — будешь висеть вместе с ними! А если все расскажешь — будешь через пару месяцев дома с родителями!

Фридрихс упрямо продолжал отстаивать свою невиновность, так что Перл сменил тактику.

— Американской демократии, — начал он, — нет смысла убивать молодого парня вроде тебя; но если будешь продолжать настаивать, то мы поставим тебя перед трибуналом и в течение двадцати четырех часов тебя вздернут!

Его голос смягчился, и он повернулся к Тону, который начал бормотать, что распорядится, чтобы у родителей Фридрихса утром отобрали продовольственные карточки (той зимой это было равносильно смертному приговору), и сказал:

— Минуточку, господин верховный прокурор, кажется, Фридрихс готов сделать признание!

Но эсэсовский капрал и не собирался. Лицо Тона покраснело от ярости. Он крикнул Перлу:

— Лейтенант, созывайте трибунал! Я не собираюсь больше тратить на него время. Пора его приговорить и повесить.

Перл снова стал притворяться «добрым следователем» и попросил господина Тона еще немного подождать. Вдруг Фридрихс не столь упрям, как кажется. Тогда, по рассказу Фридрихса, Тон схватил его за горло и стал бить по лицу. В конце концов молодой капрал сдался. Вот как он сам об этом впоследствии писал:

«После часа такого допроса я еле стоял и признался во всех выдвинутых против меня ложных обвинениях. Мне было уже все равно. Я подписал все, что мне сказали. Я написал признание под диктовку неизвестного мне лейтенанта. Это признание стало единственной уликой против меня на суде по делу Мальмеди».[49]

Двадцатичетырехлетний ефрейтор Эдмунд Томчак, приговоренный на суде к пожизненному заключению, тоже впервые встретился с лейтенантом Перлом и мистером Тоном в январе. Последний заявил ему, что если он не признается в убийстве пленного американца, то будет висеть рядом со своим ротным, лейтенантом Хайнцем Томгартом, смертный приговор которому вынесет чуть позже суд в Дахау. В конце перекрестного допроса мистер Тон помахал пальцем перед носом бывшего эсэсовца и выкрикнул:

— Если не признаешься, тебя повесят на закате!

Следующие десять дней Томчак провел, как он понимал, в «камере смертников». В первую же ночь незадолго до полуночи в камеру вошел лейтенант Перл и торжественно заявил:

— Готовься. Сейчас тебя повесят.

Через десять минут лейтенант вернулся и сказал:

— Тебе дали еще двадцать четыре часа. — С этими словами он ушел.

На следующее утро, согласно последующим показаниям Томчака, к нему явился мистер Тон и заявил, что его мать лишили продуктовой карточки и что она прибыла в Швебишхалль, чтобы увидеть казнь сына.

Так продолжалось десять дней, пока однажды не пришли вместе Тон и Перл со словами:

— Готовься. Сейчас тебя наконец-то повесят.

Как сам Томчак вспоминал два года спустя: «Мне на голову надели черный колпак, так что я ничего не видел. Меня вывели из камеры. Судя по поворотам (меня вели двое), меня водили туда-сюда. Когда мы наконец остановились, мне сказали: „Вот ты и на месте казни. Кое-кто уже болтается тут на виселице“. И меня снова принялись допрашивать, не снимая колпака. Но я все равно не мог сознаться в преступлениях, которых не совершал и о которых ничего не знал. Тогда кто-то из них — или лейтенант Перл, или мистер Тон — сказал: „Считаю до трех. Если не признаешься, будешь висеть!“ И через несколько секунд я действительно висел в воздухе, но только я начал задыхаться, как меня опустили обратно и снова стали спрашивать, не готов ли я признаться. Эти ложные повешения повторялись несколько раз».

Наконец Тон и Перл сдались. Один из них сказал Томчаку:

— Майор тебя пожалел. Тебе предоставляется еще двадцать четыре часа. — После чего его отвели в камеру, где уже находились пятеро его бывших товарищей.[50]

Сержант Роман Клоттен, которого обвиняли в соучастии в бойне на перекрестке, попал в «камеру смертников», как ее называл мистер Тон, в январе 1946 года. 6-го числа в 8 часов в камере «приговоренного» появился следователь и… нет, предоставим лучше слово самому Клоттену:

«Он нецензурно ругал меня и несколько раз ударил кулаком по лицу и по животу, требуя, чтобы я немедленно признался в соучастии в событиях на вышеупомянутых перекрестках, утверждая, что только немедленное признание может спасти меня от немедленной же казни.

Испугавшись угроз, я в тот же вечер написал рапорт, где описал все, что знал о случившемся. Но следователя этот рапорт не удовлетворил. Он снова стал грязно оскорблять меня и угрожать, что я не выйду отсюда живым, если не признаюсь, и что только присутствие господина Тона не дает ему меня избить. Господин Тон казался дружелюбно настроенным. Он спросил, откуда я родом и где живет моя семья. Услышав ответ, он сказал, что сам из тех же краев, и пообещал мне разузнать о моей семье, о которой я ничего не слышал уже больше года.

Через несколько дней — в течение этого времени меня не допрашивали — появился господин Перл и сообщил, что моя жена и дети погибли в последние дни войны. Мне пришлось поверить, потому что я знал, что в моем родном городе шли жестокие бои. В тот же день меня привели к господину Перлу, который сказал, что мое признание надо переписать под его диктовку.

В результате обработки всех предыдущих недель и под влиянием услышанного о судьбе своей семьи (лишь много месяцев спустя я узнал, что это ложь, выдуманная ими в своих целях) я пришел в такое состояние полной апатии, что без возражений записал все, что мне диктовал господин Перл… Так я написал признание, которое стало основным доказательством моей вины. Это признание стало единственной уликой против меня на суде. Никакими другими свидетельствами против меня оно подтверждено не было».[51]

Так продолжалось весь январь, февраль и март, пока старики умирали на улицах, а девушки отдавались за пачку сигарет. Бывшему эсэсовскому капитану Отто Эбеле «священник, таковым не являвшийся» заявил, что лучше бы тому сделать последнее признание. Капитан ответил, что он десять лет не делал признаний и что все происходящее — фарс и шантаж. Тогда его связали, надели на шею петлю и повесили. В себя он пришел уже на полу камеры от того, что солдаты обливали его холодной водой.[52]

Бывшего сержанта СС Эриха Мауте поместили в «камеру смертников» 6 марта 1946 года раздетым догола. Потом вошли лейтенант Перл и двое американских солдат. «Они избивали меня сначала кулаками и ногами, потом — деревянной доской».[53] Обработав его таким образом, американцы удалились, а после обеда вернулись и спросили, готов ли он говорить. «На вопрос, что же мне говорить, если я ничего не сделал, меня опять принялись бить. Меня так сильно били в живот и в пах, что мне стало плохо, но, когда я упал, скрючившись, в угол, меня подняли на ноги за волосы!»[54]

Кого-то избивали, кому-то просто угрожали, особенно тем, чьи семьи проживали в русском секторе оккупации, кому-то устраивали фальшивый суд с присутствием судьи, прокурора, адвоката и непременно — фальшивого священника с грустным взглядом, который всегда предлагал обвиняемому «примириться с Господом, пока не поздно». Шли месяцы, все ближе становился день суда, и солдаты когда-то элитнейшей из элитных нацистских частей стали ломаться. Рядовые начали сваливать вину на сержантов, сержанты — на офицеров. Быстро было создано запутанное дело из обвинений и контробвинений, раздробившее некогда верных друг другу солдат «Лейбштандарта» в скопление маленьких враждебно настроенных друг к другу фракций. Отмечались случаи самоубийств среди арестованных. Бывший сержант СС Макс Фраймут, раненный в руку на войне, снял с руки перевязь и повесился, закрепив ее на оконной решетке.[55] К весне 1946 года обвинительное заключение было готово.

2

Кто же были эти люди, которым удалось сломить ветеранов с годами боевого опыта, солдат, до последнего времени одерживавших верх над любыми силами союзников? Состав комиссии по военным преступлениям, учрежденной для расследования «дела Мальмеди», за первый год претерпел некоторые изменения, но большую часть времени ее существования в 1945-м и 1946 годах в нее входили капитан (впоследствии майор) Фелтон, первый лейтенант Перл, капитан Шумахер, двое гражданских чиновников — господин Тон и господин Элловиц — и переводчик Киршбаум.

Почти все они немецкие евреи, в полной мере испытавшие на себе, что значит быть евреем в стране, в которой в тридцатых годах процветал беспрецедентный по качественному уровню антисемитизм. Это была не спонтанная жестокость русских погромов, причиной которых становилась зависть и примитивная кровожадность, и не религиозное рвение средневековой толпы, которая видела в евреях в первую очередь христоубийц, забывая о том, что сам Христос тоже был евреем. Это был совершенно новый антисемитизм, «научно обоснованный» антропологическими и анатомическими данными, такими как длина бедренной кости или форма черепа. Такие псевдонаучные данные изучались во всех школах страны и официально поддерживались высшими органами власти. Такие люди, как Перл и Тон, выросли в стране, которая, как им и их родителям казалось, воспринимала их, несмотря на чуждое вероисповедание, как уважаемых и предприимчивых граждан. Они сражались за Германию на войнах, поднимали ее экономику, вносили свой вклад в ее литературу, лечили больных. И вдруг обнаружили на себе клеймо граждан третьего сорта, язвы общества, темноволосых антиподов синеглазых светловолосых немцев.

Друзья-неевреи отвернулись от них, бизнес их родителей подвергался бойкоту, люди, с которыми они соседствовали полвека, стали набрасываться на них на улицах, они стали объектом безжалостных порнографических карикатур в таких нацистских газетах, как «Штурмовик» Юлиуса Штрайхера. Пузатые бездельники на улицах толкали их и избивали в случае малейшего возмущения, а полицейские делали вид, что ничего не видят.

Наконец, многие сдались. Бросив все семейные ценности, накопленные ценой труда многих поколений, они покидали города, в которых семьи жили по несколько веков, тысячами бежали из Германии, пересекая Атлантику, и начинали все с нуля в стране, которая не желала их видеть, где и язык и люди были чужими. Журналисты, не умеющие писать на новом для них языке, становились официантами, актеры, бывшие когда-то звездами театра, теперь дрались между собой за роли в постановках на идиш по пятьдесят долларов в неделю. Бизнесмены, во Франкфурте управлявшие целыми империями, теперь были благодарны своим дальним родственникам, если те предоставляли им счетоводскую работу где-то в дальнем углу офиса.

Прошло несколько лет, и вот эти эмигранты вернулись вместе с победителями, и их личная ненависть день ото дня росла, когда они узнавали все новые и новые подробности того, что произошло с их родственниками, которые не успели бежать и попали в концентрационные лагеря. Они жаждали мести, и в первую очередь — тем немцам, которые мало того, что были эсэсовцами, так еще и принадлежали к элитному подразделению фюрера.

Для этих людей — презираемых американскими солдатами, которые год назад сражались с немцами, а теперь спали с их женщинами и угощали конфетами их детей, — не было методов «слишком жестоких» для давления на узников Швебишхалля. Ведь они твердо знали — перед ними наемные убийцы Гитлера. Пусть американцы говорят что угодно — они не знают, что такое жизнь еврея в гитлеровской Германии.

Для эмигрантов расследование не ограничивалось событиями в Мальмеди и Ставло. Названия этих бельгийских городов должны были послужить лишь зацепками в процессе общей послевоенной дискредитации всех немцев — а для этого все средства были хороши.

За ход расследования отвечал тот самый человек, которому вскорости предстояло выдвигать обвинение против «преступников в Мальмеди», как он не раз будет впоследствии их называть, — подполковник Эллис, юрист из Калифорнии. Он шел по карьерной лестнице среднего, ничем не выдающегося адвоката. До вступления в начале сороковых в армию он занимался в основном мелочью вроде дел по разводам и разделу имущества.

И вот в 1946 году ему доверили дело, которому суждено было привлечь внимание всей американской нации, а впоследствии — и всего западного мира, дело, центральной фигурой которого стал полковник Йохен Пейпер, «враг американской армии номер один», как его назовет обвинение.

Как старший по званию из выживших офицеров «Лейбштандарта» (генерал Монке пропал без вести в ходе боев за Берлин) и непосредственный командир солдат, устроивших «бойню в Мальмеди», Йохен Пейпер оказался одним из первых, кого разведка союзников, а позже — комиссия по военным преступлениям потребовали на допрос.

Перекрестные допросы начались в августе 1945-го, в баварском городе Фрайзинге, под руководством капитана Фелтона. В сентябре Пейпера перевели в Оберурзель. По отношению к нему не применялось физического насилия, но держали его в одиночном заключении на протяжении семи недель, лишь один раз вызвав на допрос к чиновнику армейского корпуса криминальных расследований. Американского офицера (теперь это были уже «американцы», а не «янки», как год назад) совершенно не интересовали ни действия Пейпера в Арденнах, ни события в Мальмеди. Единственным предметом его беспокойства оказались несколько сотен пленных, побывавших в руках у Пейпера. Как они себя вели в целом? Соглашались ли сотрудничать? Сообщали ли сведения о расположении своих частей и т. п.? Пейпер честно отвечал на все вопросы, удивляясь интересу американца.

Потом вопросы общего характера закончились. А вот конкретный майор Мак-Каун? Как он вел себя в те четыре дня, что пребывал пленником Пейпера в Ла-Глез? Пейпер рассказал все, что помнил, — в немецком плену майор вел себя безукоризненно. Следователь записал в блокнот несколько строк и ушел, оставив Пейпера в полном недоумении. Впрочем, скоро все стало ясно.

Ближе к концу своего одиночного заключения в Оберурзеле Пейпер впервые встретил человека, который вскоре назовет его военным преступником и потребует для него смертной казни, — подполковника Эллиса. Знакомство проходило кратко и безличностно. Для Пейпера это была типичная «тыловая крыса», но последние несколько месяцев научили полковника с опаской относиться к таким людям. Их чувства не походили на чувства тех солдат-фронтовиков, с которыми он привык иметь дело за последние шесть лет. Их мир не так черно-бел, как мир солдат, жизнь которых зависит от быстрых прямых действий, и подход таких людей не столь прямолинеен и диктовался другими чувствами, более мелкими, по мнению Пейпера.

В тот день его впервые с момента прибытия в Оберурзель вывели на дневной свет. Щурясь и моргая, он вышел во двор, под внимательными взглядами вооруженных до зубов военных полицейских его провели в машину вслед за Эллисом и переводчиками. На хорошем английском Пейпер спросил одного из охранников, куда они направляются, но в ответ услышал только неразборчивое мычание. Машины выехали из ворот. Пейпер узнал дорогу, по которой они ехали, — дорога вела в Бенцхайм.

Там его ждали выжившие жертвы «бойни в Мальмеди» — Аренс, Вирджил Лэри, Форд и остальные. Они уже оправились от ран, но лица их были бледны, поскольку лето им пришлось провести на больничных койках, куда лучи солнца не попадали. Но хотя по ожидавшим и было видно, что их совсем недавно выписали из больницы, но сомнений в их способности опознать Пейпера не оставалось. Пейпер не знал подоплеки происходящего, его английского было недостаточно, чтобы понять быстрый американский сленг, но этого и не требовалось, чтобы оценить степень ненависти в глазах Вирджила Лэри, когда тот выскочил вперед, гневно указывая на Пейпера пальцем с криком:

— Это он! Он дважды выстрелил в меня из пистолета с пяти метров!

Пейпер с ужасом посмотрел на молодого человека, которого раньше никогда в жизни не видел, и сердце у него екнуло. Так вот как оно все будет! Через несколько минут его уже вели обратно в машину.

Через пару дней Пейпера поместили в «парную». Сначала он не понял, куда его привели, было даже приятно после того ледяного помещения, где он находился последние несколько недель. Но когда прошел час, а температура все продолжала повышаться, ему стало немножко не по себе. Заключенный расстегнул воротник тюремной куртки, на бровях и на голове стали выступать капельки пота. Под мышками и на спине начали расплываться темные пятна. Пейпер почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Только теперь он понял, что с ним хотят сделать. Узник стал лихорадочно оглядывать камеру в поисках спасения. Вот зарешеченное окно со стеклом. А вот — труба отопительной батареи. Жар идет именно от нее! Весь в поту, заключенный схватил трехногий табурет и бросил в окно — стекло не разбилось. Тогда он переключил внимание на трубу, уперся ногой в стену, ухватился за трубу обеими руками и стал тянуть, пока та не лопнула, рухнув на пол. Комнату стал наполнять раскаленный пар. Из последних сил Пейпер снова бросился к окну и нанес по нему сокрушительный удар. Окно подалось, и в камеру хлынул ледяной воздух с улицы. Узник торопливо высунул лицо в окно и стал судорожно глотать свежий воздух, а по коридору уже раздавались тяжелые шаги.

Перл впервые встретился с Пейпером в октябре и сразу заявил, что готов выложить все карты на стол. В отношении такого человека, как Пейпер, насилие бесполезно. К тому же до сих пор о действиях полковника в Арденнах удавалось выяснить только хорошее. Но, к несчастью для Пейпера, начиная с декабря 1945 года в Америке ему создана репутация самого ненавидимого человека. Почему-то заранее решили, что он — главный виновник расстрелов в Мальмеди, и двое из отцов убитых — сенатор и видный промышленник — настроили против него общественное мнение. Дело перешло в разряд политических, и это приходится признать и армии, и Вашингтону. На этих словах Перл сделал паузу.

В общем, газеты уже успели заранее вздернуть Пейпера, и он, Перл, хоть и знает, что полковник — прекрасный солдат, боготворимый своими подчиненными, никак не может игнорировать требования ситуации. Время Пейпера прошло. Главной виной всех немцев является проигранная война, и вопрос персональной ответственности каждого является уже второстепенным. И наконец Перл перешел к причине, побудившей его вызвать Пейпера к себе. Он открыто заявил Пейперу, что тот не увидит более дневного света, и прямо предложил ему сохранить репутацию солдата и офицера и просто смириться с неизбежным.

Пейпер не понял и переспросил, что это значит, и Перл пояснил: это значит принять на себя ответственность за действия своих солдат в ходе битвы.

Поразмыслив, Пейпер согласился, но потребовал присутствия одного немецкого и одного американского адвоката при написании им заявления о личной ответственности.

Перл покраснел от ярости.

— Если вы сейчас вернетесь в камеру и покончите с собой, оставив записку о том, что это лично вы приказали расстрелять пленных на перекрестке и что вина лежит всецело на вас, то я на суде объявлю, что все было не так и что вы вообще не имеете отношения к расстрелам! Любимчики фюрера из «Лейбштандарта» так просто не отделаются![56]

В декабре 1945 года Пейпера перевели к своим подчиненным, в Швебишхалль, но и там он, в отличие от всех остальных, содержался в одиночной камере. Долгие месяцы заключения начали сказываться на его характере. Несколько лет спустя он напишет об этом периоде своей жизни:

«Неожиданный переход от положения солдата, считавшего свою часть своей семьей, и доблестного защитника родины к положению одинокого арестанта был столь резким, а шок от него — столь глубоким, что сил на сопротивление не оставалось… А атмосфера средневековых судилищ инквизиции в тюрьме добавляла к общему состоянию отвращение и апатию».

Но на самом деле у полковника Пейпера еще оставались какие-то силы на сопротивление, так что худшее ждало еще впереди. В начале марта 1946 года его снова вызвал лейтенант Перл.

— С момента нашей последней встречи многое изменилось, — сказал он. — Над вашей головой сгущаются тучи.

На закономерный вопрос Пейпера, что это значит, Перл ответил, что все его солдаты, включая офицеров, во всем сознались, как, впрочем, и генералы — Дитрих, Кремер, Присс. Пейпер остался единственным, кто еще не признал своей вины.

— Если вы сейчас не сознаетесь, я вынужден буду применить другие средства.

Пейпер снова выразил непонимание, и Перл ответил, что, возможно, придется предпринять какие-то действия в отношении жены и детей полковника. Например, передать их русским.

Но даже тут Пейпер не дрогнул. Он собрал все силы и с натужным смехом заявил Перлу:

— Я был о вас лучшего мнения как о психологе. Неужели вы думаете, что я — благодарный материал для подобных угроз?

Перл сменил тактику.

— А мы знаем, что вы не имеете никакого отношения к событиям на перекрестке, — спокойно ответил он. — Нам нужны не вы, а Дитрих.

На следующий день Пейперу сообщили, что среди оперативных приказов 6-й танковой армии СС был обнаружен приказ о том, что в некоторых случаях военнопленных разрешается расстреливать, и получение такого приказа подтвердили семь-восемь его собственных офицеров. С этими словами дверь комнаты допросов открылась, и за ней в коридоре стояли полдюжины боевых товарищей Пейпера со стыдом на лицах.

Пейпером внезапно овладела полная беспомощность. Получается, нерушимое фронтовое товарищество распалось навсегда. Глядя на эти лица, полковник понял, что теперь — каждый сам за себя. Внезапно ненависть Пейпера распространилась с еврея, который так долго пытался сломить его, на своих бывших подчиненных, с которыми он всю войну связывал свою жизнь. Когда-то их девизом было «Meine Ehre heisst Treue»,[57] эти слова были даже выгравированы на кортиках, которые они с такой гордостью получали от Гиммлера. Годами именно такая установка определяла их жизнь. А теперь в тюремном коридоре перед собой Пейпер не видел более ни чести, ни верности.

Первым в комнату ввели капитана Груле, бывшего адъютанта Пейпера. Тот четко и уверенно повторил свое свидетельство, как и положено полковому адъютанту, как будто факт существования приказа по 6-й армии несомненно имел место. Однако он счел нужным сделать оговорку, что, возможно, ввиду своих обязанностей был лучше ознакомлен с письменными приказами, чем Пейпер. Произнеся все это, он развернулся и вышел.

Когда Пейпер вновь остался наедине с ухмыляющимся Перлом, его мысли лихорадочно метались. Как он писал позже, «я усомнился в собственной памяти, и у меня появилось чувство, что я не в тюрьме, а в сумасшедшем доме».

Перл подлил масла в огонь. Он достал из стола за-, явления, подписанные Дитрихом, Кремером и Приссом, и Пейпер, взглянув на столь хорошо знакомые ему подписи, понял, что они подлинные. И все заявления подтверждали факт существования приказа, о котором так уверенно говорил капитан Груле. Плечи Пейпера опустились. Теперь некогда гордый полковник, кавалер Рыцарского креста, полученного лично из рук Гитлера, самый молодой старший офицер войск СС, в тридцать лет — помощник командира лучшей дивизии Германии, был окончательно сломлен. Он вяло подчинился приказу Перла и стал писать под его диктовку, что, дескать, да, существовал приказ о том, что в некоторых особых обстоятельствах военнопленных разрешается расстреливать. Оберштурмбаннфюрера Йохена Пейпера более не существовало.

После этой мартовской встречи события стали развиваться еще быстрее.

«С этого дня весь процесс меня больше не волновал. Моя вера в наше братство, единственное, что всю войну спасало меня, была повергнута. У меня не осталось иных чувств, кроме глубокого физического и морального отвращения к своему адъютанту, мистеру Перлу и всем, кто меня окружал».

Вошел какой-то сержант Хиллер и в две фразы обвинил Пейпера в том, что тот отдал ему приказ расстрелять военнопленных. Бывший полковник не стал даже возражать и подписал признания, что действительно отдал такой приказ. Через несколько дней ему сообщили, что майор Дифенталь предположительно приказал расстрелять пленных в Ла-Глез. Пейпер подписал признание, что Дифенталь действовал согласно его приказу. Перл только ухмылялся и приговаривал:

— Расстрелом больше, расстрелом меньше — какая разница?

День спустя «сознался» бывший сержант Вихман, и Пейпер снова взял ответственность на себя. Доктор Зикль, какое-то время служивший полковым хирургом, тоже в чем-то сознался через несколько дней, и Пейпер опять написал заявление о том, что тот действовал по его приказу. С новообретенным цинизмом Пейпер принял философию Перла с принципом «расстрелом больше, расстрелом меньше» и подписывал признания одно за другим. Какая теперь разница? Позже он напишет об этом:

«Я с презрением принял его позицию и быстро прославился тем, как легко принимал на себя любую ответственность. Для меня не имело значения, подписать на двадцать признаний больше или меньше. Если бы от меня этого потребовали, я взял бы на себя ответственность и за расстрел на перекрестке».

Весна — лето 1946 года

Вместе шли, вместе попались, вместе повешены.

Немецкая пословица

1

В комиссии по военным преступлениям сочли уместным провести суд над семьюдесятью четырьмя обвиняемыми из «Лейбштандарта» в маленьком городке под Мюнхеном, название которого для миллионов людей во всем мире стало синонимом всех ужасов нацизма, — Дахау. К маю 1946 года мрачные одноэтажные деревянные хижины были готовы принять «людей из Мальмеди». Пока плотники еще стучали молотками в здании самого суда, а электрики тянули провода для телефонов и фотовспышек, эсэсовцев уже привезли из Швебишхалля и разместили в камерах бункера. Рядом, в камере 3 блока 202, расположились бывшие товарищи эсэсовцев, которым предстояло свидетельствовать против них на суде, а свидетелям из числа гражданских бельгийцев выделили отдельную виллу.

Среди обвиняемых были генералы Дитрих, Кремер и Присс, Пейпер и все его выжившие ротные командиры, много старших сержантов, в том числе Зипротт, Охманн, водитель Пейпера Цвигарт, и много рядовых, «сознавшихся» в ходе обработки в Швебишхалле, включая тех, кому во время арденнского наступления было по шестнадцать лет.

В группу обвинения входили все те, кто проводил перекрестные допросы в Швебишхалле и других местах, — Перл, Тон, Фентон и остальные сотрудники группы по военным преступлениям под командованием подполковника Эллиса. Основой доказательной базы стали признания, сделанные в Швебишхалле, но Эллис пригласил также и выживших в расстрелах в Бонье американцев и несколько бельгийцев, например Петера Руппа, мадам Грегуар и мадемуазель Локнер, которую завязавшееся на этом процессе знакомство с другим свидетелем из числа гражданских, месье Томбо, впоследствии сделает мадам Томбо, что станет, пожалуй, единственным хорошим последствием суда в Дахау.

Для защиты у обвиняемых было семь немецких адвокатов, второпях выбранных сразу перед началом суда из числа юристов, которые в этот год великой денацификации, когда столько их коллег остались без права на практику из-за связей с нацистами, не имели никакого желания иметь дело с эсэсовскими преступниками, как «людей из Мальмеди» уже стали именовать в немецких газетах. Кроме того, был назначен и американский адвокат, хитрый армейский юрист из Атланты, штат Джорджия, — подполковник Уиллис Эверетт-младший, официально — консультант по защите. Мы не знаем, почему он взялся за это дело (он давно мертв и нигде не описал своих мотивов), но весной 1946 года решиться на такое было нелегко, особенно если учесть, что сами подзащитные смотрели на него с презрением, считая его присутствие частью американского фарса и думая, что он будет просто делать вид, что защищает их. Что ж, в этом отношении обвиняемых ждал сюрприз.

Суд в Дахау открылся 16 мая. У всех дверей и окон стояли на карауле высокие военные полицейские в парадной форме. Все замерли, когда вошел бригадный генерал Делби, председатель суда, в сопровождении семи офицеров среднего звена и полковника Розенфельда, судебного советника. Затем в окружении военной полиции ввели заключенных. Их завели в клетку и усадили лицом к судейскому столу. Все обвиняемые были одеты в форму вермахта, не хватало только знаков отличий и медалей, когда-то гордо украшавших грудь. На спине и на груди у каждого — карточки с крупно нарисованными номерами. У Дитриха — номер 11, у Кремера — 33, у Присса — 45. Пейпер оказался 42-м.

Все утро первого дня ушло на зачитывание обвинения. Перечисление всех подробностей продолжалось сначала по-английски, потом — по-немецки. Педантичное бюрократическое описание, зачитываемое монотонным голосом, ни в коей мере не передавало ужаса тех злодеяний, о которых шла речь: «ударил по голове прикладом», «выстроили вдоль стены и расстреляли», «выводили в сад и расстреливали по одному».

Полковник Эллис начал свою речь с агрессивных нападок на обвиняемых. Он заявил суду, что «некоторые части [„Лейбштандарта“] в расстрелах военнопленных преуспели не меньше, чем в боях». «Другие же активно занимались „раббацем“,[58] что на жаргоне СС означало развлекаться, убивая всех, кто попадется на пути… Третьи просто взрывали все, что оказывалось в пределах досягаемости их орудий». Из чтения обвинения складывалось впечатление, что обвинитель верит в каждое слово, которое произносит, но при этом сам понимает, насколько бездоказательны его обвинения. Он заранее предупредил слушателей, что некоторые из свидетелей обвинения могут дать противоположные показания. Будучи немецкими солдатами, они могут захотеть защитить обвиняемых, когда придет время.

Первыми из свидетелей обвинения были вызваны солдаты боевой группы Пейпера, согласившиеся дать показания против своих бывших командиров. Четверо солдат один за другим подтвердили, что Пейпер перед наступлением приказал «двигаться вперед без остановки, не сворачивать и не брать пленных, уничтожая все на своем пути». Еще они заявили, что их наставляли «помнить о женщинах и детях, убитых при авианалетах союзников, и не брать пленных». Капрал Эрнст Колер из 1-го полка сказал, что его взводу приказано было «отомстить за наших погибших женщин и детей. Не щадить гражданских в Бельгии, пленных не брать». Капитан Оскар Клингельхефер, лейтенанты Юнкер и Хайнц Томхардт подтвердили слова Колера. Лейтенант Томхардт заявил: «Я сказал своим солдатам, что им разрешено не брать пленных. Также я сообщил, чтобы не стреляли в сдающихся, если они машут касками».[59] Вслед за этими свидетелями выступил двадцатилетний капрал Густав Шпренгер, сообщив о том, что, войдя в Ла-Глез в церквушку, чтобы оказать помощь раненому немцу, он видел около ста американских солдат, выстроенных на школьном дворе, а через несколько секунд услышал «автоматную и винтовочную стрельбу со стороны школы, очень много стрельбы». Двадцать минут спустя, когда он проходил обратно, «американцы лежали на земле. Десятки американцев, они лежали возле цементных стен и повсюду, где их застала смерть». Затем Шпренгер признался, что и сам добил одного раненого американца, который лежал на носилках, после того как двое его товарищей убили тех, кто нес носилки.

Эллис очень быстро строил обвинение, основывая его на предумышленном убийстве пленных и гражданских солдатами, которые получили особые приказы о проведении перед вступлением в бой массовых убийств. Вызывая для дачи свидетельских показаний Дитриха, он заставил того признать, что на совещании у фюрера в Бад-Наухайме 11 декабря 1944 года, за пять дней до начала наступления, Гитлер отдал общий приказ о кампании террора. «Фюрер сказал, что мы должны действовать с особой жестокостью и не сдерживать себя гуманистическими соображениями. Он сказал также, что самому наступлению должна предшествовать волна террора и ужаса и что сопротивление противника должно быть сломлено террором». Затем Эллис стал задавать бывшему командиру 6-й танковой армии вопросы по поводу проведенного им самим на следующий день совещания, на котором он отдал окончательные приказы командирам дивизий. На том совещании он ни словом не упомянул о сборных пунктах для военнопленных, и один из присутствующих генералов, решив, что командир забыл об этом пункте, спросил: «А пленных нам куда девать?» — на что Дитрих ответил: «Вы что, не знаете, что надо делать с пленными?» В ответ на вопрос о том, что он имел в виду, Дитрих ответил, что конечно же имел в виду соблюдение Гаагских соглашений. Но никто ему не поверил, особенно после того, как Пейпер подтвердил, что приказ об осуществлении террора был доведен до самого низового звена, добавив при этом, что, согласно приказу, сражаться следовало «упорно, не принимая во внимание нужды военнопленных, которых можно в случае необходимости расстреливать».

Пока Эллис демонстрировал все свидетельства против эсэсовцев, Эверетт молчал. Потом он попросил суд разделить обвиняемых на три группы — офицеров, сержантов и рядовых. Ему казалось, что такое разделение позволит добиться большей внутренней сплоченности каждой из групп. Но этого не было сделано. Эллис тут же вскочил и горячо запротестовал:

— Все обвиняемые предстают единой группой виновных в массовых убийствах в Мальмеди и других населенных пунктах! Каждый из обвиняемых выполнял свою роль шестеренки в огромном смертоносном механизме! — воскликнул он. — Раздела они просят просто потому, что, истекая кровью, шестеренки вращаются не так гладко, как будучи смазанными маслом победы!

Это цветистое высказывание не имело практически никакого смысла, но в тех обстоятельствах никто не стал разбираться в логике. Полковник Розенфельд, который после суда станет непримиримым врагом Эверетта, отверг его предложение.

Покончив со свидетелями-немцами, Эллис обратился к тем из выживших жертв «бойни», кого удалось найти восемнадцать месяцев спустя. Звездой обвинения стал конечно же единственный из выживших офицеров, Вирджил Лэри.

— После первых пулеметных выстрелов повсюду вокруг меня повалились мертвые и раненые, — рассказывал он суду. — Стрельба длилась минуты три. Мимо меня прошел человек, и я услышал пистолетный выстрел. Потом услышал, как в пистолет вставляют новую обойму, и человек прошел мимо. Я слышал шепот: «Ты жив?» — «Пока да, но если меня убьют, то я надеюсь, что они за это поплатятся».

На этих словах Лэри замолчал и посмотрел на обвиняемых. Это был кульминационный момент его свидетельства. Немцы с номерами на шее сидели меньше чем в метре от стойки свидетелей. Лэри внимательно оглядел их и затем, протянув руку, указал на одного из них.

— Вот он два раза выстрелил в американского военнопленного, — уверенно произнес Лэри.

Бывший рядовой Георг Флепс инстинктивно отшатнулся назад, как будто от удара.

Вслед за Лэри к свидетельской стойке вышел Сэмюэль Добинс. Его медицинский автомобиль попал под перекрестный огонь немцев, и ему пришлось сдаться.

Солдаты хотели пристрелить его на месте, но офицер не позволил им этого сделать. Позже, у того перекрестка, немец открыл по ним огонь из пистолета, и передние ряды бросились назад. Начали стрелять из пистолетов и другие.

— Открыли огонь, как минимум, два пулемета, и мы все упали в грязь. В меня попали четыре раза, а в куртке я насчитал потом восемь или десять отверстий от пуль. Я видел, как трое или четверо немцев ходили и добивали раненых, которые молили о помощи. Я решил, что, кроме меня, не выжил никто.

Бывший военный полицейский Хоумер Форд рассказал:

— Кругом лежали раненые, они стонали и кричали. Подходили немцы, спрашивали друг друга: «Этот дышит?» — и добивали живых или пулей, или прикладом оружия. Ко мне они подошли самое близкое на три метра. Когда по нам открыли огонь, я упал на землю, раскинув руки, и чувствовал, как из меня вытекает кровь. Я лежал в снегу, весь промок и начал дрожать и очень боялся, что дрожь выдаст меня — но никто ее не заметил. Я пригнул голову, а они прошли по всему полю, а потом ушли на перекресток. Я слышал, как прямо рядом со мной стреляют из пистолета, как взводят курок и стреляют. Еще я слышал удары прикладов по головам и треск черепов…

Петер Рупп рассказал о произошедшем в отеле «Дю Мулин», а мадам Грегуар — о том, что произошло в Ставло. Мадемуазель Маретта Локнер поведала собравшимся о том, как пробиралась через хлев и увидела, как Охманн застрелил сержанта Абрахама Линкольна и остальных семерых из его батальона. Месье Натали из Стумона рассказал о произошедшем в деревне после появления в ней немцев. И с каждым рассказом, казалось, очередной гвоздь окончательно и бесповоротно вбивается в крышку гроба, который полковник Бартон Эллис уготовил обвиняемым.

2

Полковник Уиллис Эверетт начал свою речь с обвинений в адрес суда. Он поставил под вопрос юрисдикцию суда и заявил, что никакой общей почвы у перечисленных убийств нет, поскольку совершались они «в самой отчаянной из ситуаций войны». Естественно, Эверетт знал, что полковник Розенфельд этого не спустит, и так оно и вышло. Адвоката в резкой форме призвали к порядку с указанием на то, что суд составлен должным образом и имеет полное законное право судить обвиняемых.

Тогда Эверетт перешел к «свидетельствам». Он потребовал от суда признать их неприемлемыми в качестве улик. Большая часть заявлений обвиняемых была написана под давлением угроз, шантажа и физического воздействия. Бывший эсэсовец Бенно Агата заявил, что оговорил своих командиров только потому, как «мне сказали, что мои родители теперь в Польше и поляки о них позаботятся». Марцел Больц, тоже свидетель обвинения, уроженец Эльзаса, сказал, что американский офицер обещал ему безопасное возвращение во Францию, если он согласится свидетельствовать против своего командира. Потом адвокат выразил сомнение в «общеизвестности» того факта, что приказ о расстреле на перекрестке отдал лично Пейпер, отметив, что, несмотря на «признание» в содеянном, Пейпер явно не знал о том, что там произошло.

Потом к свидетельской стойке вызвали самого Пейпера, который показал, что его на протяжении пяти недель держали в камере без света, отопления и прогулок и что в конце концов он подписал свое признание не читая, после того как ему заявили: «Вас уже даже сам президент не спасет». Обвинение немедленно опротестовало заявление Пейпера, как и все прочие заявления о том, что признания получены силой. Эверетт замолчал в ожидании неизбежного. Розенфельд, как всегда, принял протест обвинения. Позже Эверетт расскажет:

— Когда требовали подробностей по поводу избиений и прочего, обвинение тут же выдвигало протест, и суд его принимал, потому что никто не хотел, чтобы эта порочная практика всплыла на открытом суде.

Адвокат пожал плечами и перешел к следующему пункту, задав Пейперу вопрос, стрелял ли тот когда-нибудь в бельгийских детей, как то утверждает обвинение. Пейпер наотрез отверг это предположение и на вопрос обвинения по поводу убийств в Ставло: «Стреляли ли в вас в Бельгии годовалые дети и восьмидесятилетние женщины?» — с сарказмом ответил:

— Годовалые дети в меня не стреляли даже в России, а что касается стрелявших в меня женщин, то устанавливать их возраст мне было некогда.

В июне Эверетт добился некоторых успехов. Вернулся офицер, которого он послал в приграничный Бюллинген, где, по предварительным данным, эсэсовец застрелил в затылок женщину, сидевшую в кресле. Выяснилось, что на самом деле женщина погибла за день до того, выходя из дома, от осколка американского снаряда. Об этом были привезены письменные свидетельства мужа погибшей женщины и местного регистрационного чиновника.

Позже был опровергнут и рассказ капрала Шпренгера о том, что он был свидетелем и участником расстрела американских военнопленных возле церкви в Ла-Глез. Эверетт послал своего человека и в Ла-Глез, и тот вернулся с письменным свидетельством от местного кюре месье Блокпо, который заверял, что в деревне не происходило никаких расстрелов и единственным погибшим в деревне американцем был сгоревший в «Шермане» танкист. Более того, и самой «внутренней стены церкви», возле которой, по словам Шпренгера, расстреляли американцев, не существовало, а священник в означенный день лично обходил вокруг церкви и не видел ни одного трупа.

Но июнь сменился июлем, а полковник Эверетт еще не разыграл своего главного туза, которого продолжал держать в рукаве, — это был Хэл Мак-Каун, ныне — полковник из Пентагона!

Пейпер и Мак-Каун не виделись более восемнадцати месяцев, но немец сразу узнал своего бывшего пленника. Мак-Каун прилетел из Вашингтона тотчас же, как только Эверетт связался с ним. В ходе долгого обсуждения с главным советником защиты он понял всю тяжесть положения и узнал о методах, которыми обвинение получает свои доказательства. И Мак-Каун твердо решил сделать все возможное, чтобы спасти человека, у которого недавно находился в плену. Понятно, что само присутствие Мак-Кауна, человека, который действительно сражался против Пейпера, в отличие от всех остальных собравшихся, окажет защите моральную поддержку.

Но полковник Мак-Каун не знал, какие настроения господствовали в 1946 году в оккупированной Германии. Не понимал он и того факта, что его свидетельство не только поможет развалить сфабрикованное обвинением дело, но и нанесет удар по престижу всей американской армии, поскольку ответственность за ход и следствия, и суда лежит на армии. Если подтвердится, что дело Эллиса — грязная фальшивка, то пострадает репутация всей армии, а этого победоносная американская армия в 1946 году допустить не могла.[60] Лишь позже полковник Мак-Каун поймет, как глупо было приезжать в Германию на выручку Пейперу.

В ответ на вопросы полковника Эверетта он рассказал о трех с половиной днях своего плена в Ла-Глез, о долгих беседах с немецким полковником, о том, как последний уверял его, что с попавшими к нему в руки американскими военнопленными ничего не случится. Позже он опрашивал всех товарищей по плену, с кем только смог связаться, и все заверяли, что в плену с ними обращались настолько хорошо, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Жалоб на плохое обращение не было. Женевскую конвенцию нарушили только однажды — когда Пейпер заставил пленных загружать грузовики под артиллерийским огнем. Однако во время той долгой ночной беседы в погребе немецкий полковник известил Мак-Кауна о том, что несколько американцев совершили попытку к бегству и семеро были застрелены. Пейпер сказал Мак-Кауну, чтобы тот передал своим товарищам, чтобы не пытались бежать, но Мак-Каун отказался это делать.

Когда допрос Мак-Кауна закончился, Эверетт остался доволен — он чувствовал, что победил, — и еще немного разрушил систему доводов обвинения. Очевидно, сухое, объективное и честное изложение полковника из Пентагона произвело на суд впечатление. Но адвокат ошибался, думая, что полковник Эллис так все и оставит. Эллис же понимал, что просто так отпускать такого свидетеля нельзя.

Неизвестно, что именно произошло в тот вечер и кто первый предложил тактику, которую на следующий день использовали против Мак-Кауна. Один заведомо предвзятый источник утверждает, что кто-то из немецкоязычных представителей обвинения подошел в тот вечер к бывшему рядовому Цвигарту и передал просьбу выступить в суде с заявлением о том, что это Мак-Каун вывел осажденных в Ла-Глез немцев через американские позиции, а за это предательство немцы отпустили его. Но Цвигарт якобы отказался оговаривать американца, и после нескольких угроз и пары обещаний (ведь и самого Цвигарта обвиняли в убийстве) представитель обвинения сдался и ушел из камеры.

Правда это или нет, но на завтрашнем судебном заседании полковник Эллис, не стесняясь, перешел к злобным нападкам на Мак-Кауна. Ему приходилось осторожно выбирать выражения, но в целом он обвинял Мак-Кауна в сотрудничестве с врагом во время нахождения в плену. Это было чудовищное обвинение, и оно возымело эффект, хотя Эллис не осмелился слишком уж сильно развивать тему.

Теперь, сидя на скамье подсудимых, Пейпер понял, почему военный следователь так интересовался год назад поведением пленных американцев и почему его «ироничные», как он их позже охарактеризует, ответы были неверно истолкованы. Ему вдруг стало очень жаль своего бывшего врага, который сейчас пытается, в некотором смысле — за свой счет,[61] спасти ему жизнь.

Эверетт отчаянно сопротивлялся, хотя понимал, что враждебность и предвзятость суда направлены уже не столько на его клиентов, сколько на него самого — он ведь защищал «нацистских бандитов», как их называли в офицерском клубе, не стесняясь присутствия самого адвоката. Как покажут последующие годы, полковник Эверетт так просто не сдавался; позже о нем скажут, что это «упрямый дурак, никогда не понимающий, что он уже проиграл». Но тогда, в начале июля, даже он начал догадываться, что ничего не сможет поделать против общей предрасположенности эпохи.

Даже когда два последних свидетеля Эллиса вышли к стойке и заявили о том, что их заставили свидетельствовать против обвиняемых, это ничего не изменило, как и третий допрос Пейпера, в ходе которого он полностью описал боевой путь своей группы в Арденнах. По его рассказу, шли такие напряженные бои, что ни у него, ни у его людей просто не было времени на массовые убийства. К тому же он добавил, что готов был подписать признание в тюрьме Швебишхалль, если бы ему предоставили гарантии, что его солдат прекратят подвергать пыткам.

Потом к свидетельской стойке поднялся лейтенант Перл и под присягой заявил, что никто из обвиняемых не подвергался в Швебишхалле плохому обращению. Такое обращение могло исходить разве что со стороны кого-нибудь из перемещенных лиц польского происхождения, которые работали в тюрьме охранниками. Члены комиссии по военным преступлениям пользовались только логическими уловками, которые упоминал в своем открытом заявлении полковник Эллис и которые являются законными.[62]

После допроса лейтенанта Перла суд окончательно постановил считать признания, написанные в Швебишхалле, действительными уликами. Тогда полковник Эллис с улыбкой потребовал от суда считать продолжение защиты нецелесообразным, поскольку ее действия бесчестны и бессмысленны. Эверетт понял, что он проиграл дело.

Все, что можно сказать в опровержение утверждения о том, что немцы проводили в долине Амблева массовые убийства, — это предположить, что раненные артиллерийским огнем гражданские могли намеренно лгать, что их расстреливали немцы, в надежде получить этим какие-то льготы. После битвы в Ставло была сплошная неразбериха, больницы забиты ранеными и умирающими, а улицы завалены мертвыми, и местные власти закапывали трупы в братские могилы, не разбираясь в причинах смерти каждого. Хотя печальные кадры с изображением убитых возле ограды сада месье Легея четко показывают, что эти двадцать девять человек, взрослых и детей, убиты из стрелкового оружия.

Кто-то из приговоренных к смерти на суде по «делу Мальмеди» был невиновен, став жертвой судебного фарса и сложившихся обстоятельств, кто-то — шел «по течению», делал, что прикажут, и стрелял, когда все стреляли. Конечно, были и такие, кто убивал намеренно, — некоторые из них так и не попали ни под какой трибунал и ходят до сих пор среди нас.

3

16 июля 1946 года арестованных на рассвете последний раз ввели в зал суда. Йохену Пейперу приказали встать, выйти из переполненной комнаты ожидания, где находились все 74 человека обвиняемых, и предстать перед судом. Генерал Делби, держа текст приговора в руке, подробно зачитал его и в конце, после короткой паузы, прочел последнюю короткую строчку: «Смерть через повешение».

«Tod durch Erhangen», — повторил переводчик, но в переводе Пейпер не нуждался. Он и так знал, что означают эти три английских слова.

Пейпер открыл рот. Мгновение было тихо, потом прозвучало слово. Его слышали все, до последней скамьи зрителей. «Danke», — произнес Пейпер, развернулся и вышел из зала.

За ним пошли остальные.

Рядовой Георг Флепс, 23 года, стрелял из пистолета в Бонье. «Смерть через повешение».

Сержант Пауль Охманн, 32 года, застрелил сержанта Абрахама Линкольна и бывших с ним. «Смерть через повешение».

Майор Густав Книттель, 32 года, солдаты его разведывательного батальона выполняли смертоносную работу в деревнях на Амблеве. «Пожизненное заключение».

Лейтенант Манфред Кобленц, 26 лет, солдаты его роты выполняли бросок на Ставло и устроили избиение в деревнях. «Пожизненное заключение».

И так семьдесят четыре раза, по две минуты на человека, от самого старшего — Дитриха (пожизненное заключение), до самого молодого, Фрица Гебауэра, которому во время наступления было 16 лет (пожизненное заключение).

К тому времени, когда простые граждане обычно завершают завтрак, все было закончено под довольную улыбку полковника Эллиса, который уже рассказывал журналистам:

— Они [обвиняемые] реагировали не эмоциональнее, чем на обед. Заходили, слушали свой приговор с отсутствующим видом и уходили.

Суд по «делу Мальмеди» завершился.

4

Этим судом американское военное правосудие похвастаться не могло. Обвинение, имея на подготовку к нему десять месяцев, сделало свою работу небрежно и неаккуратно. Не были представлены такие свидетели, как Анри Ле Жоли[63] или Пфайффер, мальчишка с фермы в Бюллингене, непосредственный свидетель массового убийства. Многочисленные следователи комиссии по военным преступлениям не смогли, имея в своем распоряжении все огромные возможности американской армии в Европе, найти ни одного из пятидесяти или шестидесяти журналов боевых действий 6-й армии СС и подчиненных ей дивизий, которые стали бы подтверждением того, что действительно был издан приказ убивать военнопленных. (Среди немцев некоторые придерживаются мнения, что журналы нашли, но они тут же «потерялись», поскольку никакого упоминания о приказе в них не содержалось.)[64] Обвинение не разобралось в том, почему репрессиям подверглось только население Ставло, а не находящихся в нескольких милях от него Стумона и Ла-Глез. Были ли в какой-то степени оправданы утверждения немцев о том, что в Ставло по ним стреляли местные бельгийцы? Вместо всего этого обвинение, как мы видели, полностью основывалось на признаниях самих обвиняемых, что хоть и дало возможность сначала непосредственно выиграть дело, но в итоге привело к его проигрышу для всех американцев и дискредитации не только американского военного суда, но и всего правосудия США.

Давайте остановимся и еще раз посмотрим на три главных вопроса. Были ли на самом деле изданы приказы о том, что в ходе наступления 1-й дивизии СС не надо брать пленных? Что произошло на самом деле на перекрестке в Бонье и имела ли там место трагическая ошибка? И последнее: возможно ли, что вооруженные гражданские стреляли по немцам в Ставло?

Первое, что бросается в глаза даже самому случайному наблюдателю за событиями Арденнской битвы, это тот факт, что изо всех участвовавших в битве дивизий только «Лейбштандарт» был обвинен в совершении массовых военных преступлений. И 2-я и 116-я танковые дивизии продвинулись не менее, а то и более, чем «Лейбштандарт», и представляли для американцев куда большую опасность, но эти две дивизии ушли с поля битвы без каких-либо претензий к своим действиям со стороны гражданских или военных.

Но 116-я и 2-я танковые дивизии были подразделениями 5-й армии Мантейфеля, принадлежащей к вермахту. «Лейбштандартом» же командовал генерал СС. Могло ли быть так, что последний отдавал некие особые приказы?

За три месяца до начала наступления Верховное командование немецкой армии издало приказ, представлявший собой переработанную инструкцию от 29 июня 1939 года, которой регулировалось обращение с военнопленными и населением оккупированных территорий. Необходимость в новом приказе от 1 сентября 1944 года возникла из-за того, что за четыре года войны общепринятой практикой стало взятие заложников, и военные администрации широко применяли различные виды вымогательства. Особенно жестоким отношение к военнопленным было в не подписавшей Женевскую конвенцию России.

В частности, в сентябрьской директиве 1944 года указывалось, что членов партизанских формирований следует расценивать как солдат противника, при условии что они имеют некие опознавательные знаки, различимые с расстояния (даже если это просто нарукавные повязки), открыто держат в руках оружие и подчиняются ответственному за их действия командиру. Кроме того, захваченных в бою пленных предписывалось после первичного допроса как можно скорее отправлять в тыл.

Но это — теория, и, согласно сентябрьской директиве, такие приказы следовало повторять каждые три месяца. А на практике?

В приказе по 6-й танковой армии от 8 декабря недвусмысленно заявлялось:

«Необходимо предотвращать действия вооруженных формирований местных жителей. Все они принадлежат к так называемому „движению Сопротивления“. Мосты, шоссейные и железные дороги с большой вероятностью могут оказаться заминированы. Следует тщательно охранять штабы, телефонные линии и конвои… Вооруженное сопротивление местных жителей должно быть сломлено».

Шесть дней спустя, 14 декабря, Дитрих заявил своим командирам, которые спрашивали его, что делать с военнопленными: «Вы что, не знаете, что надо делать с пленными?»

При обращении к старшим офицерам эсэсовского подразделения в тех условиях такие слова могли означать только одно — избавляйтесь и от пленных, и от гражданских, если они вам мешают. Но такие фразы могли быть адресованы только узкому кругу офицеров высшего ранга. Как же они просочились в боевые части вроде полка Пейпера?

Вроде бы Дитрих под присягой заявил на суде по «делу Мальмеди», что он, основываясь на приказах Гитлера, издал директиву, где утверждал, что немецким войскам «должна предшествовать волна террора и ужаса, не сдерживаемая гуманистическими соображениями». Но никаких следов существования такой директивы не обнаружено, и журналы боевых действий 6-й армии так и не были найдены.[65] А утверждениям самих осужденных о том, что перед началом наступления командиры отдавали им прямые устные приказы не брать пленных, после всей дискредитации веры быть не может. Однако обвинение, как на процессе по «делу Мальмеди», так и на Нюрнбергском процессе, утверждало, что такой приказ был издан, причем на дивизионном уровне. Фельдмаршал фон Рундштедт, командовавший Западным фронтом немецкой армии, отрицал это утверждение, заявляя, что сам узнал о расстреле по радио. Йодль же добавлял, что, если такой приказ и был когда-либо издан, он не мог пройти по военным каналам, а только по полицейским — то есть через Гиммлера и СС.

Но как? Уилл Бертхолд, автор документального романа о «деле Мальмеди», который стал среднего уровня сенсацией, будучи опубликованным в 1957 году в немецком журнале «Revue», утверждает, что «перед началом арденнского наступления солдатам приказано было не обременять себя пленными. Под присягой их обязали держать этот приказ в тайне. И во многих случаях этот приказ выполнялся».

Если такой приказ когда-то был издан, то более чем вероятно, что все его копии уничтожили в последние месяцы войны, потому что, как мы видели, Дитрих узнал о «бойне в Мальмеди» только 20 декабря, когда офицер разведки доложил ему об услышанном по «Зольдатензендер Кале». Два месяца спустя его опасения подтвердились, когда он узнал, что американцы через нейтрального посредника, Швейцарию, пытаются выяснить, что же произошло тогда на перекрестке в Бонье. В феврале, когда дело уже определенно шло к поражению Германии, Дитрих определенно должен был позаботиться о том, чтобы все улики, которые могут привести его на эшафот, были уничтожены.

Вполне возможно и то, что такого приказа никогда не существовало и военные следователи союзников просто неверно истолковали подчеркнутые требования командира 6-й армии СС к скорости броска и к тому, чтобы передовые части не позволяли местному Сопротивлению останавливать себя. То есть Дитрих не требовал от своих солдат, чтобы они убивали военнопленных, а лишь чтобы сопротивление преодолевали как можно скорее и продолжали движение к Маасу.

Причиной событий в Мальмеди и Ставло, по всей вероятности, стал не заранее продуманный план, а спонтанная вспышка злобы со стороны нескольких жестоких солдат, которых пять лет войны превратили в бессердечных убийц.[66]

Ну а как же расстрел на перекрестке? Сразу же после войны по Германии, особенно среди бывших эсэсовцев, распространилась легенда о том, что основные силы Пейпера приняли пленных за вооруженное формирование и перестреляли их по ошибке; или другая — о том, что стоило Пейперу уехать, как американцы разобрали сданное оружие и снова принялись сражаться, а подоспевшие вовремя основные силы боевой группы сразили всех в честном бою.

Если все было именно так, то почему же американский врач, обследовавший тела погибших, как только их обнаружили 14 января 1945 года, сделал вывод, что все они убиты с близкого расстояния из стрелкового оружия? Почему лица их были искажены страхом? Почему пятнадцатилетний мальчишка с фермы, Пауль Пфайффер, выбравшийся посмотреть на убитых через пятнадцать минут после того, как немцы ушли, обнаружил, что они валялись на земле кучками и без оружия, а на следующий день то же самое подтвердил и четырнадцатилетний ученик пекаря Йозеф Вельтц, видевший тела в понедельник днем? Даже Анри Ле Жоли, не испытывавший особых симпатий к американцам и явно сочувствовавший немцам (в 1945 году бельгийцы даже приговорили его к смерти как немецкого шпиона), подтверждал, что американцев хладнокровно расстреляли уже после того, как они сдались.[67]

События на перекрестке можно разделить на три этапа. На первом — авангард Пейпера застал американцев врасплох. Пять танков авангарда подошли к противнику вплотную и открыли огонь с расстояния в пару сотен метров с дороги Бонье — Тиримон, проходящей чуть выше по склону. Немецкие источники утверждали, что американцы были «расстреляны», а очевидцы-бельгийцы — что американская колонна вскоре остановилась и машины ее загорелись. В подобных обстоятельствах можно предположить, что колонна, в которой было 200 человек, понесла некоторые потери, но, как мы видели, Пейпер быстро прекратил огонь.

Как рассказывал лейтенант Вирджил Лэри: «Нас расположили на этом поле, человек 150–160, может быть, 175». Ле Жоли утверждает, что «по дороге шли, подняв руки вверх, около 125 американских солдат».[68] Итак, в конце первого этапа на поляне возле кафе «Бодарве» было собрано около полутора сотен американцев, и авангард отправился дальше, на Линьевиль, оставив на охрану пленных лишь несколько эсэсовцев. До сих пор никаких военных преступлений не совершено, и руки Пейпера чисты.

Спустя какой-то промежуток времени (называются разные интервалы, от десяти минут до часа) подходят и основные силы Пейпера под командованием майора Пёчке (он погиб в последние дни войны, так что допросить его было невозможно). Мы переходим ко второму этапу. Возникает вопрос, совершили ли танкисты 6-й и 7-й танковых рот и следовавшие за ними саперы намеренное военное преступление, или просто вновь-прибывшие приняли безоружных американцев за вооруженное вражеское соединение, готовое к бою. При этом необходимо учесть, что никакого тяжелого вооружения у американцев не было, а им противостояли немецкие танки, в том числе — «Королевские тигры», 72-тонные монстры, остановить которые в силах только самая тяжелая артиллерия. Немцы надвигались на перекресток и по дороге из Бюллингена, и по полю. Перекресток им ничто не заслоняло, кроме нескольких одиноких деревьев, и, несмотря на плохую погоду, световой день еще не закончился, и разглядеть происходящее на расстоянии двухсот метров было нетрудно. У танковых командиров, конечно, могло быть плохое зрение, но тогда они не служили бы в этой элитной части, где такое внимание уделялось физическому здоровью солдат. И что же наши танкисты видели, подъезжая к перекрестку по дороге и по полю? Ряд подбитых машин и около сотни солдат, собравшихся на поляне метрах в пятидесяти от кафе, стоявшего на самом перекрестке.

Предположим, что взгляд командира переднего танка рассеян — ну, скажем, из-за занятости другими вещами, из-за усталости от напряженных боев, из-за постоянного ожидания нового сражения. И вот они медленно движутся, готовясь в любой момент открыть стрельбу и не начиная ее только потому, что янки тоже молчат.[69]

Затем танкам, как на дороге, так и на поле, пришлось снизить скорость до минимума, а самым тяжелым танкам — возможно, и приостановиться, потому что дорога на Линьевиль сворачивает под очень острым углом. Итак, немецкие танки очень медленно проезжают мимо американцев, метрах в пятидесяти самое большее. Даже если забыть рассказы выживших американцев и свидетелей-бельгийцев, можно ли поверить, что в таких обстоятельствах командиры немецких танков могли принять сгрудившихся в поле людей за кого-либо иного, кроме тех, кем они на самом деле являлись, — безоружных военнопленных?[70] Нет, ничем, кроме намеренно совершенного военного преступления, произошедшее назвать нельзя.

Кто-то кричит:

— Schlagt sie tot, die Hunde![71]

Падает первый убитый янки. Подключается пулемет. Бойня началась.

Минут через двадцать или чуть позже наступает третий этап. Выжившие после расстрела пытаются убежать и попадают под огонь немецких пулеметов. Первый и третий этап удостоились обильного внимания немецких источников, подчеркивающих, что это были законные военные действия. Спорить тут не с чем. Действительно, на первом этапе немцы встретились с вооруженным противником, а на третьем — выполняли свой долг, стреляя по убегающим военнопленным (хотя в данном случае военнопленные прекрасно понимали, что если не сбегут сейчас, то могут прощаться с жизнью). Но вот заняться подробным изучением второго этапа защитники эсэсовцев так и не рискнули.[72]

Эсэсовцы, участвовавшие в убийствах в долине Амблева, почти единодушно утверждали, что стреляли в мирных бельгийцев потому, что те первые начали стрелять по ним. Первые немецкие раненые, вернувшись в отель «Дю Мулин» 17 декабря, когда Пейпер был еще там, сообщили своим товарищам, что по ним стреляли местные в Ставло. Один немецкий защитник действий 1-й дивизии, Лотер Грайль, писал в своей книге «Die Wahrheit über Malmédy»:

«Гражданское население Ставло понесло тяжелые потери от артиллерии обеих сторон… Когда днем 18 декабря появились отдельные машины боевой группы, местные стреляли по ним из многих домов».

Грайль почти слово в слово повторяет написанное за шесть лет до того Цимсеном в книге «Der Malmédy-Prozess»:

«В ходе продвижения танковой группы через Ставло обнаружилось, что в зонах, подвергавшихся артиллерийскому обстрелу обеих сторон, еще оставались гражданские. Проезжая через деревню 18 декабря, немецкие машины попали под интенсивный огонь местных жителей из домов».

Насколько правдивы эти утверждения немцев? Стреляли ли по ним местные в Ставло, в Труа-Пон или где-либо еще?

В суматохе уличных боев, которые шли в Ставло и соседних деревнях, ошибиться было несложно. Что касается расстрела, который видела мадам Грегуар, то вполне возможно, немцы застрелили неизвестного американца, который в течение часа сдерживал эсэсовцев, пока они не захватили в конце концов дом Легея. Точно так же вполне возможно, что атакующие приняли четырнадцатилетнего Жозе Женгу, когда он высунулся из окна кухни, за американского солдата и инстинктивно отреагировали соответствующим образом.

Но как же остальные случаи — убийство месье Ламбер-Боку за бритьем, убийство месье Луи Николе или неудавшийся расстрел месье Жоржина? Неужели жертвы и свидетели подобного просто лгут? Или расстрелы были местью за то, что те первыми начали стрелять в немцев? Были ли в ту декабрьскую неделю 1944 года в Ставло и окрестностях вооруженные гражданские?

Еще в сентябре 1940 года, три месяца спустя после того, как немцы впервые оккупировали Ставло, этот маленький городок стал центром бельгийского Сопротивления. Местные лидеры завладели оружием, брошенным бельгийской армией при отступлении в мае, спрятали его в Арденнском лесу и сформировали вооруженный отряд, первичной целью которого стала помощь бельгийцам и французам, бежавшим от немцев. В 1942 году отряд перешел к активным действиям против немцев — впрочем, эти действия быстро закончились после того, как в октябре наиболее активные деятели Сопротивления были схвачены. В 1943 году первая ячейка Сопротивления сменилась полувоенным отрядом маки[73] под руководством Эмиля Вольверца. Этот отряд стал для гитлеровцев вечной занозой, и местное льежское гестапо прозвало Ставло «гнездом террористов». Через год Вольверц погиб в перестрелке с немцами, но отряд продолжил борьбу и без него и оказал американцам значительную помощь, когда в сентябре 1944 года те освобождали Ставло.

Месяц спустя, опасаясь засилья коммунистов в бельгийском движении Сопротивления, британское правительство указало бельгийским властям, что бойцы Сопротивления должны сдать оружие, а те из них, кто хочет продолжать борьбу с немцами, пусть вступают в армию. 18, ноября, в день, назначенный для демобилизации, в Брюсселе разразился кризис, потому что бойцы Сопротивления отказывались сдавать оружие и угрожали всеобщей забастовкой. Призванные на помощь британские войска окружили город, но угрозы не были воплощены в жизнь, и массовый митинг участников Сопротивления прошел без инцидентов.

Однако менее чем за месяц до начала Арденнского наступления многие бойцы Сопротивления продолжали оставаться вооруженными, и точно известно, что в густых арденнских лесах до сих пор схоронено много несданного оружия. Вопрос о том, использовалось ли это оружие, остается открытым.

Немцы после войны утверждали, что использовалось. Некий эсэсовец сказал месье Натали во время боев в Стумоне: «Вы здесь не такие, как в Ставло», намекая тем самым, что в Стумоне никого не расстреляли потому, что, в отличие от Ставло, в нем не было партизан. Но ни тогда, ни впоследствии эсэсовцы так и не смогли привести никаких доказательств агрессивных действий местных против них. Не было ни взято в плен, ни убито ни одного местного жителя с оружием в руках или в форме «Белой армии» — бельгийских маки. И тем более необъясним тот факт, что большинство убитых составляли женщины и дети, которые оружие, как правило, не поднимают. Да и зачем гражданским теперь скрывать свое активное участие в обороне родного города от немцев? Это же не преступление, а свидетельство мужества! Однако, несмотря на все поиски, в Ставло так и не обнаружили ни одного бельгийца, который мог бы заслуженно похвастаться своим участием в перестрелках с немцами. Один-два человека рассказали о том, как помогали американцам в качестве проводников или связных, но не в качестве вооруженных солдат.

1946–1957 годы

Ende gut, alles gut.[74]

Немецкая пословица

1

В конце лета 1946 года осужденных по «делу Мальмеди» перевели к прочим осужденным на смерть военным преступникам в старую баварскую тюрьму, где 22 года назад молодой австриец по имени Адольф Гитлер, отбывая срок за участие в Мюнхенском путче, написал «Майн кампф». Им выдали красные куртки смертников, и вместе со 150 такими же смертниками они принялись ждать, пока генерал Клей из армии США подтвердит приговор, вынесенный судьями в Дахау.

Сперва вновь прибывшие не особенно общались со своими товарищами по тюрьме. Осужденные по «делу Мальмеди» были простыми солдатами, они убивали на поле боя, а не по телефону или посредством письма, как многие из остальных. Кроме того, они еще не отошли от шока, и вопросы палача по поводу их веса, роста и состояния здоровья не слишком помогали адаптироваться. Но шел месяц за месяцем, а смертных приговоров никто не приводил в исполнение. В душах осужденных затеплилась надежда, и потихоньку они снова начали интересоваться окружающей жизнью. Может быть, их все-таки не убьют?

В конце года мистер Эверетт, уйдя в отставку и вернувшись в Соединенные Штаты, развернул кампанию по освобождению осужденных, на которую уйдет около десяти лет его жизни. В 1947 году ему удалось добиться отсрочки приведения приговора в исполнение. Год спустя генерал Клей, губернатор американской оккупационной зоны, подтвердил 20 марта 1948 года смертный приговор двенадцати осужденным, а остальным тридцати одному — заменил на пожизненное заключение или длительные сроки тюрьмы. Эверетт продолжал борьбу. Время работало на него.

Те же самые газеты, которые печатали новости о смягчении наказаний осужденным по «делу Мальмеди», описывали одновременно с этим и растущий разрыв в отношениях между Востоком и Западом: блокаду Берлина, коммунизацию стран, попавших в русскую зону влияния, опасность, нависшую над единственной некоммунистической страной к востоку от Эльбы — Чехословакией. В конце концов в Соединенных Штатах поняли, что единственным прочным заслоном на пути надвигающейся «красной угрозы» может стать не Франция или Италия, парализованные деятельностью собственных крупных коммунистических партий, а только Западная Германия. В подобных обстоятельствах дальновидные и реалистично мыслящие американские политики спросили себя: как мы можем ждать от немцев вооруженного сопротивления, если мы до сих пор считаем преступниками их ветеранов? Обстоятельства начали приобретать благоприятный для осужденных оборот. Генерал Клей, который прекрасно понимал, что времена, когда генерал Эйзенхауэр и маршал Жуков могли вместе распевать «Ol'd Man River»,[75] уже давно прошли, а в марте шокировал Пентагон секретным рапортом о том, что скоро может разразиться война Соединенных Штатов с Россией, тем не менее не был настроен прощать преступления против американских солдат. 20 мая 1948 года он приказал привести в исполнение приговор последним двенадцати эсэсовцам, в числе которых был и Йохен Пейпер. Однако генерал опоздал на один день: предыдущим вечером Роял, госсекретарь по армии, издал приказ приостановить приведение приговоров в исполнение и отправить дела со смертными приговорами на пересмотр.

В конце июля 1948 года в Германию отправилась комиссия из трех человек для расследования деятельности суда в Дахау по «делу Мальмеди» и другим делам, по которым тот же суд вынес приговоры еще примерно сотне немцев. Под руководством судьи Симпсона они начали все заново, допрашивая каждого из осужденных, военных и гражданских работников тюрьмы Швебишхалль. Комиссия Симпсона держала в тайне результаты своего расследования, но один из ее членов, судья Эдвард ван Роден, даже не пытался скрыть свое отвращение к событиям в Швебишхалле. В интервью, данном им «European Press», судья заявил, что «всех 139 арестованных, кроме двоих, чьи дела мы проверили, били ногами в пах», и рассказал, что всем обвиняемым устраивали фальшивый суд, без которого не удалось бы добиться от «нацистских преступников» признания своей вины.

Несмотря на то что судья ван Роден оказался со своим рапортом в меньшинстве, его открытия возымели действие. Следственная комиссия рекомендовала заменить 29 из 139 вынесенных судом смертных приговоров на пожизненное заключение, в том числе — 12 приговоров по «делу Мальмеди». Рапорт Симпсона, поданный почти ровно через год после того, как генерал Клей подтвердил первоначальные смертные приговоры, произвел в Вашингтоне впечатление разорвавшейся бомбы. Поэтому в апреле 1949 года для изучения «дела Мальмеди» учредили подкомиссию из трех человек. В нее вошли сенаторы Болдуин, Эстес Кефовер и Лестер Хант. Без приглашения к комиссии присоединился и молодой капитан морской пехоты в отставке, а на тот момент — младший сенатор от Висконсина, вытребовав себе право не только присутствовать на слушаниях, не будучи членом подкомиссии, но и участвовать в перекрестных допросах. Так на сцене стараниями Уиллиса Эверетта появился сенатор Джо Мак-Карти.

Той весной 1949 года сенатор Мак-Карти впервые понял, насколько мощной и эффективной является смесь полуправды, клеветы, постоянного цитирования и редкого фактического представления свидетелей. Позже именно с помощью такой техники он сделает свою карьеру. Когда бывший сержант Кен Аренс рассказывал о том, как после расстрела на перекрестке немцы смеялись и шутили, расхаживая по полю и добивая раненых, Мак-Карти вскочил на ноги и закричал, что тот «работает на публику» и его показания — не что иное, как попытка устроить «римские каникулы».

Когда к свидетельской стойке вышел полковник Джон Рэймонд, занимавшийся проверкой утверждения о том, что перед судом солдаты Пейпера подвергались жестокому обращению, Мак-Карти практически ни разу не перебил его. Рэймонд рассказал, что бывший сержант СС Голдшмидт, приговоренный в Дахау к смертной казни, сначала не делал никаких заявлений о жестоком обращении и лишь два года спустя, в июле 1948-го, подписал показания о том, что его били руками и ногами, пока он со стоном не падал на пол, а тогда пинали ногами в живот.

— Я просто не верю, что подобное могло происходить, — твердо сказал Рэймонд. — Возможно, что в пылу допроса следователи могли распалиться, схватить допрашиваемого и начать орать: «Да говори же, черт возьми!»

Мак-Карти внимательно слушал и сделал запись у себя в блокноте, но не перебил Рэймонда. Полковник Рэймонд между тем продолжал, что, по его мнению, были случаи, когда арестованных толкали, в том числе об стену… По его словам, наиболее правдоподобную картину описывает переводчик Фрэнк Штайнер, сообщивший комиссии, что если арестованные отказывались говорить в течение более двух или трех часов, то их толкали об стену.

— Но Штайнер утверждает, что никаких избиений, как таковых, не происходило.

Далее Рэймонд высказал мнение, что многие из заявлений осужденных носят «преувеличенный характер». В применении насилия немцы обвиняли пятерых: следователей Йозефа Кирхбаума, Гарри Тона, Мориса Элловича, капитана Шумахера и лейтенанта Халла. В завершение своего выступления Рэймонд сказал, что все пятеро «горячо отрицают» факты применения какого-либо насилия по отношению к арестованным немцам.

Рэймонд представлял собой мелкую рыбешку, а Мак-Карти ждал крупной. Первым явился бывший лейтенант Перл, к тому времени — доктор Уильям А. Перл. Подкомиссия попросила его рассказать о своей работе старшего армейского следователя. Перл объяснил, что ввиду усиленной идеологической обработки арестованные ждали от американского плена жестоких пыток. Поэтому действенно сломить их мог только «психологический подход», который он с успехом и применил. Мак-Карти стал задавать ему длинный ряд кажущихся бессмысленными вопросов, из ответов на которые потихоньку стало складываться впечатление, что свидетель лжет, и, наконец, добился от Перла прямого утверждения того, что физических пыток к пленным не применялось. После этого висконсинский сенатор, не только радуясь приобретаемой известности самой по себе, но и прекрасно понимая, каково будет впечатление многочисленного немецкоязычного электората в его собственном штате, «выпалил», как писала об этом пресса:

— Мне кажется, вы лжете. Не исключено, что вы водите нас за нос. Мне говорили, что вы очень умны. Но я убежден, что детектор лжи вам не обмануть.

Так первый раз был упомянут детектор лжи, которому предстояло сыграть столь важную роль и в данном случае, и в дальнейшей карьере Мак-Карти.

Но главный козырь Мак-Карти приберег для прокурора того давешнего суда — полковника Эллиса. После того как полковник рассказал о фальшивых судах, проводимых в Швебишхалле, Мак-Карти зачитал письмо от Джеймса Бейли, который был судебным журналистом при комиссии из девяти человек, созданной для получения признаний от солдат «Лейбштандарта». В письме говорилось, что признания добывались с помощью «голода, жестокости и угроз здоровью», а завершалось оно заявлением о том, что «терпеть это дальше нет сил», и просьбой о переводе в другое место. МакКарти закончил чтение и долго пристально смотрел на Эллиса перед тем, как обвинить его в «превращении правосудия в фарс» и фабриковании дел с помощью методов «жестоких до омерзения».

Эллис побледнел под натиском Мак-Карти, но позволил втянуть себя в описание подробностей — темных комнат, фигур в капюшонах, свечей — атрибутов фальшивых судов, добавив при этом, что, по его мнению, обвиняемые должны были понимать, что суд фальшивый, раз им не предоставили положенного адвоката. Однако, когда он заявил, что считает проведение фальшивых судов корректным приемом при условии, что настоящий суд, когда он состоится, будет оповещен о методах, которыми добыты признания, Мак-Карти чуть не бросился на него с криком: «Вы не можете так заявлять!»

Затем Эллису пришлось признать, что до поступления в армию он был налоговым юристом и в суде выступал только на делах о наследстве и разводах. По мнению сенатора, который уже однозначно доминировал на слушаниях, Эллис продемонстрировал «полную безграмотность» в вопросах процедуры ведения уголовного дела; поручение ему такого задания было ошибкой со стороны армии.

Возвращаясь к фальшивым судам, Мак-Карти вынудил полковника ответить утвердительно на вопрос: «Считаете ли вы допустимым применение инсценировок судов при условии, что настоящий суд будет об этом оповещен?» — «Да, считаю, но против применения побоев я всегда возражал», — ответил Эллис.

Позже, отвечая на вопросы Мак-Карти, Эллис проговорился, что иногда признания получал следователь, притворяющийся адвокатом.

— И это вы тоже считаете допустимым? — торжествующе произнес Мак-Карти.

Эллис уныло и еле слышно ответил:

— Да, мне кажется, правила получения свидетельств позволяют подобное.

Мак-Карти безжалостно сломил сопротивление всех бывших обвинителей и поднял на смех сенаторов, имевших отношение к следственной комиссии. Наконец, после иронического замечания о дебилизме всех американских судей, участвовавших в процессе над эсэсовцами в Дахау, он потребовал освидетельствования всех американских офицеров на детекторе лжи.

Потом Мак-Карти повторил то же самое требование применительно к сенатору Болдуину и безжалостно терзал немолодого уже чиновника, пока последний не поставил вопрос о детекторе лжи на голосование перед сенатской комиссией по вооруженным силам, где это предложение и было отвергнуто. Пришло время для Мак-Карти применить прием, который впоследствии станет важной частью его политического репертуара, — демонстративный уход.

20 мая Мак-Карти выдвинул заявление о том, что армия пестует садистов и что Болдуин намеренно покрывает американских военных. У Болдуина есть личные причины скрывать правду. С этими словами МакКарти с важным видом дотронулся до набитого чемоданчика на своем столе, как будто он полон секретных документов, которые раскроют всю правду.[76] А он, МакКарти, не собирается более участвовать «в этом фарсе, в этой намеренной и очень умной попытке обелить военных, за которую Болдуин должен понести уголовную ответственность». Он выходит из состава комиссии!

В последовавшем за этим заявлением беспорядке только один человек догадался проследовать за сенатором — журналист «Нью-Йоркера» Ричард Ровер. Он спросил Мак-Карти, почему тот так взволнован. В ответ сенатор снова дотронулся до своего набитого чемоданчика.

— Вот эти документы скажут сами за себя, — ответил он и показал Роверу, какой увесистый у него чемоданчик. — Увидев некоторые из них, вы согласитесь со мной, что речь идет об одном из самых возмутительных событий в истории этой страны.

Ровер попросил показать ему документы, но МакКарти отказался это сделать, заявив:

— Вы все увидите. Я ничего не собираюсь прятать. Хватит мне этого вшивого расследования. Я сделаю свои сведения достоянием общественности!

Расследование Болдуина шло своим чередом, но демонстрация Мак-Карти и его угроза обнародовать информацию о личной заинтересованности сенаторов Болдуина и Кефовера в подтверждении результатов суда в Дахау возымели действие. Госсекретарь по армии Кеннет Роял потерял терпение, как это случится после него со многими другими секретарями армии под натиском Мак-Карти, который на слушаниях по «делу Мальмеди» понял, что армия — замечательная мишень для нападок, на которых можно сделать себе имя. Роял приказал прекратить казни немцев, заточенных в тюрьме Ландсберг; двенадцать «убийц в Мальмеди», которых ждал смертный приговор, были спасены. Хотя до момента, когда последний эсэсовец выйдет на свободу, оставалось еще несколько лет, основа для этого была заложена именно тогда, летом 1949 года. В итоге Эверетт выиграл, а благодаря вмешательству Мак-Карти сеть убийств, предательства, интриг и шантажа, сплетенная вокруг «дела Мальмеди», оказалась распутанной.

2

А что же Йохен Пейпер? В феврале 1951 года большинство его товарищей по тюрьме Ландсберг вышли на свободу, и Пейперу осталось только в тысячный раз одиноко перебирать в памяти события той третьей недели декабря 1944 года. В начале зимы 1952 года он сидел перед пузатой печкой и писал длинное страстное письмо своим бывшим товарищам, которое будет без его ведома использовано новообразованным Обществом взаимопомощи СС для привлечения к его делу внимания в очередной раз. Пейпер описывал свои воспоминания о годах войны, которые казались ему «полетом Икара по солнечному небу». Все закончилось, но Запад должен помнить, что тела мертвых эсэсовцев стали баррикадой на восточном рубеже против той угрозы, которую представляют для европейской культуры славянские орды. Он писал:

«Не забывайте, что именно в рядах СС полегли первые европейцы… Европейская идея — единственная политическая идея, за которую следует сражаться. Никогда еще мы не были столь близки к реализации этого идеала. Давите ложь, бейте клеветников, помогайте соседям и вдовам погибших на войне… Только если мы сумеем вернуться к простым ценностям… и вытащим добродетель из нищеты, только тогда все снова сдвинется с мертвой точки и мы сможем воздвигнуть барьеры, которые понадобятся нам в тот день, когда хлынет черный поток.

Во время войны наши дивизии считались самыми стойкими в трудных ситуациях. В тюрьмах всего мира мы доказали свою твердость. Будем же надеяться, что наши дети скажут о нас когда-нибудь, что даже вдали от родины мы служили идее воссоединения и европейскому движению. Я приветствую всех, кто и в тюрьме сумел остаться свободным!»

Письмо произвело определенный эффект. Вновь вспыхнул интерес к делу бывшего полковника, которому хоть и не грозила более смертная казнь, но все же предстояло отсидеть тридцать пять лет — немыслимый для многих срок. Далеко отсюда, в Соединенных Штатах, стареющий Эверетт возобновил усилия, направленные на освобождение своего бывшего клиента, а в самой Германии влиятельные закулисные лидеры подталкивали наиболее либеральные газеты к проведению собственных расследований.

В Вашингтоне стали поговаривать об условно-досрочном освобождении Пейпера, но тут встал сенатор Кефовер и заявил, что, пока его слово что-то значит в Соединенных Штатах, немецкий полковник будет сидеть в тюрьме.

Шли годы. В 1954 году комиссия Уоткинса взялась за расследование деятельности младшего сенатора из Висконсина. Его последние нападки на армию, которые он так успешно начал, воспользовавшись «делом Мальмеди», вышли за все рамки. Требующий ответа удар был нанесен по самому бывшему Верховному главнокомандующему, а ныне президенту Соединенных Штатов Дуайту Эйзенхауэру — Мак-Карти заявил генералу Зуйкеру, в свое время командовавшему тем самым полком в 1-й дивизии, который удержал на хребте Эльзенборн рвущийся на выручку Пейперу второй эшелон наступления, что тот, дескать, «не имеет права» носить свою форму. Заручившись поддержкой сенатора Чарльза Поттера, трижды раненного в ходе войны и потерявшего обе ноги в результате взрыва немецкой противопехотной мины, они запустили процесс, которому суждено было привести к концу карьеру Мак-Карти.

Комиссия Уоткинса вынесла Мак-Карти обвинительный приговор, хотя тот неистово защищался, извергая при этом поток брани, про которую Линдон Джонсон писал: «Эти слова были бы более уместны, будь они не произнесены в сенате, а написаны на стене в мужском туалете. Если мы это простим, то можно вообще закрывать сенат».

Наконец в 1957 году все закончилось. Отсидев около тринадцати лет, Дитрих и Пейпер вышли на свободу, сначала — условно-досрочно, а затем — с испытательным сроком и подпиской о невыезде из Штутгартского района.

Бывший полковник СС, уже сорокатрехлетний, вышел в мир, который стал к тому времени совсем другим. Этот мир не понимал Пейпера с его старомодными идеями о «европейском движении» и «славянской угрозе». Новая Германия была страной, где творилось «экономическое чудо», где каждый хотел забыть прошлое как можно скорее, где единственной ценностью стала твердая дойчмарка, зависть всей Европы. Пейпер же принадлежал к миру, которого давно уже не было, который остался только темой для разговоров толстопузых шовинистов в пивных.

Бывший полковник устроился на работу, «вступил в гонку за деньгами», как он сам это называл. Но работалось ему в автомобильной компании нелегко — профсоюзы относились к нему с опаской, а коллеги — с недоверием. В конце концов, он же был уголовником с судимостью.

Потом, в 1964 году, правительство Западной Германии снова возбудило расследование против него, на этот раз — на тему предположительно совершенных им военных преступлений в Италии. Кому-то в Северной Италии попалась в руки книга Джона Толанда «Битва», самое популярное американское произведение об Арденнской битве, вышедшее в свет в 1959 году. Этот кто-то узнал на фотографии в книге Пейпера и выяснил, что Пейпер, оказывается, жив и на свободе, работает в Штутгарте. Эта новость медленно расходилась по всей Италии, пока за дело не взялся Роберт Кемпнер, один из чиновников, работавших на Нюрнбергском процессе, а одновременно с ним — Симон Визенталь из Вены, человек, который впоследствии арестует Эйхмана. Четыре долгих года над головой Пейпера висела угроза экстрадиции. Естественно, фирма, куда он устроился, в страхе за свою репутацию (особенно в США, куда продавалась немалая часть ее дорогих автомобилей) поспешила избавиться от него, а новоприобретенные штутгартские «друзья» — отвернулись. Даже старые товарищи — по крайней мере некоторые из них, — кто с верностью поддерживал его во время суда в Дахау, тоже охладели к нему. Бывший полковой хирург, за которого Пейпер «готов был сунуть обе руки в огонь» и который мог бы дать показания в пользу полковника в отношении событий 1942 года в Италии, заявил, что не хочет больше иметь ничего общего ни с Пейпером, ни с войной. У этого хирурга была к тому времени успешная частная практика, и он совершенно не хотел распугать клиентов своими связями с военными преступниками. Сплошь и рядом Пейпер обнаруживал, что никто и слышать не хочет его возражений о том, что в Италии он занимался не массовыми убийствами мирного населения, а боевыми действиями против вооруженных и организованных партизанских формирований.

Но наконец буря улеглась. Расследование подтвердило слова Пейпера. Итальянское правительство наградило упомянутых партизан медалями за храбрость. Кроме того, выяснилось, что Пейпер по собственной воле освободил группу евреев из итальянского концентрационного лагеря — не из особой любви к евреям, а потому, что руководивший ими раввин оказался, как и сам Пейпер, берлинцем.[77]

Сегодня Йохену Пейперу под шестьдесят. Его седые волосы прилизаны в стиле 30-х годов. Вокруг глаз у бывшего полковника образовались тонкие морщинки, а шея его кажется слишком тонкой для воротника. Чтобы читать, он надевает очки. Но, несмотря ни на что, он столь же проворен и энергичен, как и тридцать лет назад, много жестикулирует и усыпает свою речь словечками из солдатского жаргона времен войны. «Я мог бы прыгнуть ему на лицо голой задницей», — говорит он, или, например, «его надо было кастрировать розочкой от бутылки».

— Знаете, какой «Тигр» у меня был в Ла-Глез? — рассказывает Пейпер. — Хотел бы я притащить эту чертову штуковину сюда, в Штутгарт, поставить ночью возле своей двери и посмотреть, какие у них наутро будут лица!

Но, несмотря на всю свою энергичность, во многих отношениях Йохен Пейпер предстает сломленным человеком.

— Я сижу на пороховой бочке. И Эллис,[78] и Кемпнер, и Визенталь — все пытались добраться до меня. И сейчас в любой момент может появиться еще кто-нибудь с какой-нибудь новой историей, и тогда эта пороховая бочка взорвется.

«Я стал фаталистом. На меня и на моих солдат навесили клеймо отбросов общества, и эту печать уже не отмыть. Нас изображают немецкими бандитами, подобными Аль Капоне, с двумя револьверами под мышками и автоматом в руках… Я ушел во внутреннюю эмиграцию.[79] Пусть так называемое правительство делает что хочет. Германия? Да не смешите меня. Мальмеди? Кто помнит это название и кому до него есть дело? Уже никто, никто не наведет порядок. За последние двадцать пять лет было произнесено слишком много лжи».[80]

В Арденнах сейчас мало что напоминает о той декабрьской неделе 1944 года. В Бюллингене, Бонье и Линьевиле стоит достаточно много памятников, но все они поставлены в честь погибших американцев. За этими памятниками заботливо ухаживают, к ним издалека приезжают делегации, чтобы почтить память молодых людей, которые пришли «нести освобождение» и поплатились за эту благую цель своей жизнью. Но никаких памятников 1-й танковой дивизии СС — «Лейбштандарту Адольф Гитлер» здесь, разумеется, нет.

Однако знающему глазу все же откроются сохранившиеся следы их лихорадочного кровавого броска сквозь хвойные леса Арденн четвертьвековой давности. В деревушке Пото, например, местные жители до сих пор показывают заинтересованным гостям глубокие борозды на ярко-зеленых полях, оставленные 72-тонными «Королевскими тиграми» Пейпера хмурым утром 18 декабря. Пастбище в Рехте сейчас называют «Хансеновым полем», хотя никто не помнит почему, кроме одного старика, который рассказал о том, что на нем похоронены 103 солдата полка панцергренадеров Хансена, убитые в ходе попыток форсировать Амблев и выручить окруженных в Ла-Глез товарищей.

Путь Пейпера к Маасу и сейчас можно проследить по приметам: вот ряд кратеров в полях под Лодомезом, где колонны Пейпера попали под бомбардировку самолетов 365-й эскадрильи; вот переломанные деревья на высотах вокруг Труа-Пон, скошенные артиллерийским огнем, которым был остановлен разведывательный батальон майора Книттеля, пытавшийся отбить мост в Ставло; вот залитые водой траншеи в лесах над Стумоном там, где была линия периметра американцев — если долго рыскать по лесу, можно найти гильзу от 75-миллиметровых снарядов с выдавленной на них датой «1944» или деревянную рукоять с куском ржавого металла на конце, рассыпающегося от прикосновения, который когда-то был немецкой гранатой на деревянной ручке…

Так, следуя за приметами, вы наконец оказываетесь на извилистой дороге, ведущей в маленькую мертвую деревню Ла-Глез. Здесь прямо на вас смотрит единственный доживший до наших времен танк из тех десятков, которые Пейпер уверенно бросил вперед утром 16 декабря. Это «Тигр», такой же грозный и зловещий, как и в тот день, когда он впервые скатился по длинному склону из Труа-Пон вниз, в зеленую долину.

Примечания

1

Пейпер был командиром 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт». (Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, примеч. авт.)

2

В западной историографии Арденнскую битву принято именовать «Битвой за выступ» — «The Battle of the Bulge». (Примеч. пер.)

3

Вест-Пойнт — военная академия в США. (Примеч. пер.)

4

«Летающие крепости» — бомбардировщики В-17. (Примеч. пер.)

5

«Наши ребята возвращаются!» (нем.) (Примеч. пер.)

6

Двадцать три года спустя, в 1967 году, Уильям Джеймс, как теперь зовут Сака, снова встретится с этой девочкой. Тина Шольцен, как ее зовут, до сих пор живет в Ланцерате. Она вышла замуж, и теперь у нее уже есть собственные дети.

7

К тому моменту люди уже тысячами вступали в партию ради получения личных и политических благ. Поэтому партийный билет с длинным номером считался признаком оппортуниста.

8

Иногда оно принимало мрачные, даже самоубийственные формы. Так, после трех учебных полетов он взял с собой на первый самостоятельный вылет перепуганного ротного врача, мотивируя это тем, что, «если что-нибудь случится, вы мне сразу же понадобитесь». В другой раз он до смерти перепугал одного напыщенного партийного чиновника, который с недоверием отнесся к предположению Пейпера о том, что в окрестностях могут оказаться партизаны. Пейпер просто взорвал ночью дверь дома, где поселился чиновник.

9

В итоге он был осужден и повешен по приговору английского военного трибунала в 1948 году.

10

Буквально «Товарищ!» — «Сдаюсь!» на международном военном жаргоне. (Примеч. пер.)

11

Добиться точной информации от жителей Арденн нелегко, но из некоторых независимых друг от друга источников известно, что в нескольких пунктах на протяжении своего маршрута Пейпер лично или через своих представителей получал «зеленые конверты», предположительно — содержавшие секретные сведения. Из показаний свидетелей ясно следует также, что с Пейпером были перебежчики — французы и бельгийцы, которые, возможно, выполняли разведывательные задачи.

12

Вы немцы? (фр.). (Примеч. пер.)

13

Старший сержант — четвертое по рангу из семи сержантских званий в армии США.

14

Похоронить расстрелянных Лемеру так и не удалось. Чуть позже командир другого немецкого танка приказал ему забраться на броню. Месье Лемеру пришлось нехотя повиноваться, и только спустя час езды на «Тигре» ему удалось сбежать, чтобы добраться обратно домой.

15

После войны Руппы утверждали, что этим офицером был не кто иной, как сам Зепп Дитрих, разместивший в отеле свой штаб. Конечно, они ошибались — Зепп Дитрих на тот момент находился еще в Германии. В той ситуации он никак не мог пробраться через Бюллинген, даже если бы сильно того захотел. Но легенду о присутствии Дитриха поддерживают и Эйзенхауэр в своей книге «The Bitter Woods», и Толанд в «Battle».

16

Строчка из песни британских солдат (Типперери — город в Ирландии, т. е. далеко до дома). (Примеч. пер.)

17

В армии США три ранга младших офицеров: второй лейтенант (ссконд-лейтенант), первый лейтенант (файрст-лейтенант) и капитан. (Примеч. ред.)

18

В России эсэсовцы добивали и собственных тяжелораненых подобным «ударом милосердия», пуская им пулю в шею в тех случаях, когда медицинская помощь оказывалась недоступной.

19

Луи Бодарве, ее сын, рассказал автору этих строк, что, вернувшись к развалинам своего дома сразу же, как закончилась война, он нашел среди руин оторванную ногу, которая была впоследствии идентифицирована как женская. А через какое-то время из деревни Ое, находящейся с немецкой стороны границы, поступили сообщения о том, что там обнаружен труп женщины без ноги. Луи предположил, что это могла быть его мать, и отправился в деревню, но женщину к тому времени уже похоронили, а разрешения на эксгумацию местные власти не дали.

20

Я же немец! (нем.). (Примеч. пер.)

21

Квесада — командир 9-го командования тактической авиации ВВС США.

22

Смелость, смелость и всегда только смелость! (фр.) (Примеч. пер.)

23

Генерал Симпсон, командующий 9-й армией США, стоявшей севернее.

24

Гикори — американский вид ореха. Олд — это в переводе с английского и старый, т. е. крепкий орешек, и старина. (Примеч. пер.)

25

Тактическое авиационное командование (Tactical Air Command) — формирование ВВС для ведения боев во взаимодействии с сухопутными и военно-морскими силами.

26

Там, на перекрестке, кучу народу перебили (нем.).

27

Папу убили! (фр.) (Примеч. пер.)

28

Месье Жоржину повезло больше, чем его жене и всем остальным, кто остался в доме. Несколько дней спустя всех их нашли расстрелянными.

29

Выходите наружу! (нем.) (Примеч. пер.)

30

В беседе с автором этой книги полковник Пейпер заявил, что капрал Эдмунд Томиак, будучи раненным, оставшись в Ставло, подвергся нападению толпы местных бельгийцев с ружьями. Больше ни одного случая вооруженного сопротивления со стороны гражданских Пейпер вспомнить не смог.

31

Кто именно натолкнул Стронга и Уайтли на мысль о том, чтобы предложить Монтгомери на должность командующего северным сектором обороны США в Арденнах, до сих пор толком не ясно. Некоторые данные позволяют предположить, что эту идею могли подкинуть из штаба самого Монтгомери вечером 19 декабря. Впрочем, понятно, что соображения национального и личного престижа все равно не дадут непосредственным участникам тех событий раскрыть читателям истинную подоплеку того ключевого назначения, которое привело к перелому хода всей битвы.

32

«Зольдатензендер Кале» — пропагандистская радиостанция Би-би-си под руководством английского журналиста Сефтона Делмера, работавшего до войны берлинским корреспондентом «Дейли экспресс». Передачи этой станции были рассчитаны в первую очередь на немецких солдат, и радиоведущими по большей части являлись немецкие военнопленные.

33

На самом деле тела жертв «бойни в Мальмеди» были отбиты только 15 января 1945 года и обнаружены наступающими американцами глубоко под снегом.

34

Идите сюда! (нем.) (Примеч. пер.)

35

Оппенгейм — модный автор шпионских детективов конца XIX — начала XX в. (Примеч. пер.)

36

Штаб-сержант — третий по высоте сержантский чин (из семи).

37

За три с половиной дня пребывания в плену Мак-Каун стал свидетелем только одного случая нарушения женевских соглашений — когда Пейпер приказал нескольким пленным разгружать грузовики под огнем, хотя сам полковник рассказывал ему и о том, что был вынужден застрелить семерых при попытке к бегству.

38

Когда после войны Пейпера спросили, что бы он сделал, дай ему шанс провести Арденнскую операцию заново, пункт 8 в его плане выглядел так: «Расставить всех генералов по перекресткам — движение регулировать».

39

Боеприпасы.

40

«Маслошланг» — так называли автомат М3, из-за внешнего сходства с автомобильным масляным шлангом. (Примеч. пер.)

41

«Томмиган» — автомат Томпсона. (Примеч. пер.)

42

Болден получил за это медаль Почета, а Сноад — крест «За боевые заслуги» посмертно.

43

На следующий же день Мальмеди опять бомбили, а 25 декабря это повторилось еще раз. 9-я воздушная армия признала свою ошибку, в отличие от генерала Спаатца, командующего стратегической авиацией США в Европе, который отказался что-либо признавать и говорил об этих событиях впоследствии не иначе как о «приписываемых нам ошибках».

44

В тот день Монтгомери «объяснял» прессе ход битвы. В интерпретации Брэдли и многих других американских офицеров все звучало так, как будто Монтгомери хвастался, что спас американцев, которых застали «со спущенными штанами» из-за беспечности командования 12-й группы армий. Брэдли никогда не простит этого Монтгомери и заявил Эйзенхауэру, что скорее подаст в отставку, чем будет снова служить под командованием британца. Паттон выступил заодно с Брэдли, и Эйзенхауэру пришлось склониться на сторону американцев. После этого все стратегические решения принимались только с национальной точки зрения.

Официально количество погибших в ходе трех дней бомбардировок Мальмеди никогда не оглашалось. Не было выдвинуто и никаких правдоподобных причин, по которым 9-я воздушная армия продолжала бомбить Мальмеди. Некоторые бельгийские источники предполагали, что американцы подозревали о наличии в Мальмеди немцев — переодетых в американскую форму солдат Скорцени — и предпочитали взорвать весь город вместе с собственными войсками, нежели допустить, чтобы немцы овладели этим стратегически важным пунктом.

45

Лоулесс не дожил до конца войны. Его убили под Ремагеном.

46

Разумеется, сам по себе факт смерти от стрелкового оружия не означал, что все они или даже большая часть из них были намеренно расстреляны немцами.

47

Очевидно, для однозначной идентификации себя как военнопленного.

48

Естественно, большая часть техники была повреждена или уничтожена. Невзорванными остались только орудия и машины, стоявшие вплотную к зданиям, где были размещены раненые или американские пленные.

49

Эти показания были даны Фридрихсом 7 июня 1948 года в Ландсберге и засвидетельствованы отцом К. Моргеншвайсом, католическим священником в тюрьме для военных преступников.

50

Эти признания Томчака были сделаны в Ландсберге 22 января 1948 года и засвидетельствованы капитаном Ллойдом Уилсоном, директором тюрьмы.

51

Это заявление было сделано в Ландсберге 10 июня 1948 года.

52

Заявление сделано 1 августа 1947 года в лагере для интернированных Хохенаспберг.

53

Заявление от 22 января 1948 года, засвидетельствовано капитаном Ллойдом Уилсоном.

54

Там же.

55

Как свидетельствовал бывший студент-медик Дитрих Шнель, с сентября 1945 года по июнь 1946-го работавший в тюремной больнице, по словам персонала тюрьмы, после данного случая имели место еще три самоубийства.

56

Описание приводится по заявлению Пейпера своему адвокату доктору Лееру в Ландсберге, 6 июня 1948 года, засвидетельствованному капитаном Ллойдом Уилсоном, сотрудником тюремной охраны.

57

Имя моей чести — верность! (нем.)

58

Похоже, от немецкого «rabatzen» — тяжело работать. (Примеч. пер.)

59

Опознавательный жест немцев, переодетых американцами.

60

Позже примерами того, как армия всегда выгораживает своих, даже если это откровенные преступники, могут послужить дела «зеленых беретов» и Миле.

61

Эверетт оплатил перелет полковника из своего кармана, а в последующие годы потратит около 40 тысяч долларов собственных денег на спасение обвиняемого эсэсовца.

62

Полковник Эллис заявлял, что, «несмотря на молодость подозреваемых, нам потребовалось много месяцев постоянных допросов, на которых применялись все известные следователям законные приемы, уловки и стратагемы, в том числе церемонии, услуги осведомителей и подставные свидетельства».

63

Анри Ле Жоли находился в тот момент в тюрьме у союзников, ему грозил смертный приговор по обвинению в шпионаже против американцев в ходе битвы.

64

Один бывший сержант СС в интервью «Der Freiwillige», журнале бывших эсэсовцев, рассказал о том, что участвовал в сожжении 9 мая 1945 года возле деревни Готтесгаб 14 грузовиков, в которых были, в частности, журналы боевых действий 1-й дивизии СС и других эсэсовских подразделений.

65

В официальной американской истории войны Хью Коул утверждает, что подполковник Джордж Мэбри из 2-го батальона 8-го пехотного полка захватил в плен немецкого полковника, имевшего при себе этот приказ.

66

Информатор, пожелавший остаться неизвестным, участник первых этапов наступления группы Пейпера, рассказал автору этих строк, что двое из солдат, изображенных на одной из немногих сохранившихся фотографий, сделанных во время наступления в Бонье, — это бывшие офицеры СС, которые были разжалованы, отслужили свои сроки в знаменитом батальоне Дирлевангера (подразделение, состоявшее из бывших уголовников, репутация которого не позволяла СС признавать батальон одним из своих подразделений, хотя он таковым являлся), а затем вернулись в «Лейбштандарт».

67

Однако с тем, что таким образом было убито около восьмидесяти человек, Анри Ле Жоли не согласен. По его мнению, погибших было не более двадцати пяти или тридцати.

68

Очевидно, к группе пленных артиллеристов присоединили и других захваченных в плен солдат, например группу военных врачей и уже упомянутых несчастных военных полицейских.

69

Интересно отметить, что ни в одном отчете СС об инциденте в Бонье нет ни единого упоминания о немецких потерях, которые наверняка имели бы место, будь у американцев оружие на втором этапе происходящего. Но все, что смогли обнаружить защитники эсэсовцев, — это то, что сержант Курт Бризенмайстер попал под обстрел, проходя через перекресток час спустя, что неудивительно, если знать о том, что на высотах севернее дороги, в пятистах или тысяче метров от нее, находились американские войска.

70

В немногих немецких источниках упоминается о том, что немецкие охранники попали под огонь собственных товарищей, принявших их за вооруженных американских солдат. Однако личность ни одного якобы убитого таким образом охранника не установлена.

71

Перебить этих собак! (нем.)

72

Справедливости ради надо признать, что Дитрих приказал, как только Пейпер вернулся из Ла-Глез, учредить комиссию для расследования произошедшего, но на следующий же день группа была распущена, и Пейпер со свойственной ему обезоруживающей откровенностью признавался: «Меня это не особенно побеспокоило».

73

Так назывались французские партизаны периода Второй мировой войны. (Примеч. пер.)

74

Все хорошо, что хорошо кончается (нем.).

75

Популярная американская песня из мюзикла, посвященная реке Миссисипи. (Примеч. пер.)

76

26 июля 1949 года сенат установил, что бывший майор Фентон, участник первоначальной комиссии по военным преступлениям, был младшим партнером в адвокатской конторе Болдуина. Это разоблачение помогло завершить сенаторскую карьеру Болдуина, которому пришлось уйти в отставку раньше срока и вернуться в родной Коннектикут, где он и обосновался в качестве судьи.

77

Проявив в очередной раз свое специфическое чувство юмора, Пейпер заявил раввину, что благодарить за освобождение евреям следует одного высокопоставленного немецкого чиновника, который только что прибыл в ту местность, но уже успел приобрести репутацию отъявленного нациста. Пейпер рекомендовал раввину собрать своих единоверцев, явиться к дому нацистского чиновника и спеть ему в благодарность пару иудейских гимнов на идиш. Реакция чиновника осталась для нас неизвестной, но евреи хорошо запомнили Пейпера, о чем честно рассказали следствию.

78

В 1968 году Пейпер вдруг получил письмо от Эллиса, о котором уже давно ничего не слышал. Письмо начиналось словами «Уважаемый полковник Пейпер!», а дальше Эллис писал что-то о «старых временах», о каких-то «ребятах» и спрашивал, не хочет ли Пейпер получить обратно свои ордена, таинственным образом исчезнувшие в 1945 году. Пейпер ответил, что Эллис может делать что хочет. Несколько недель спустя Эллис ответил, что ему не удалось найти ордена.

Пейпер рассказал об этой переписке одной знакомой американке, историку. Та пообещала разобраться. По ее утверждению, награды Пейпера находились у Эллиса и тот собирался продать их на аукционе. Она позвонила Эллису и заявила, что если в течение 48 часов он не вернет ордена, то она обнародует тот факт, что в 1949 году он под присягой свидетельствовал подкомиссии сената, что понятия не имеет о местонахождении орденов и не брал их у Пейпера, как то утверждает подполковник Эверетт. В результате ордена были возвращены Пейперу, хотя тот при этом с грустным сарказмом отметил: «Кому они сейчас нужны? Моему сыну — точно нет…»

79

Об уходе во «внутреннюю эмиграцию» часто заявляли противники нацизма, не покинувшие Германию в период правления Гитлера.

80

Пейпер отбрасывает свой цинизм только тогда, когда говорит об Эверетте, которому столь многим обязан. Выйдя из тюрьмы, он какое-то время вел переписку с этим американским юристом, который пожертвовал карьерой и состоянием, чтобы спасти осужденных по «делу Мальмеди». Наконец, в начале шестидесятых, Пейпер получил от Эверетта письмо, где тот говорил, что собирается приехать и поговорить о каких-то вещах, которые не хочет доверять бумаге. Однако американец так и не приехал, а когда Пейпер написал в США еще одно письмо, миссис Эверетт ответила ему, что ее муж умер от «приступа» — как понял Пейпер, имелся в виду сердечный приступ.

Content

Чарльз Уайтинг
БИТВА В АРДЕННАХ
ИСТОРИЯ БОЕВОЙ ГРУППЫ ИОАХИМА ПЕЙПЕРА

ВСТУПЛЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НАСТУПЛЕНИЕ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ Суббота, 16 декабря 1944 года

ДЕНЬ ВТОРОЙ Воскресенье, 16 декабря 1944 года

ДЕНЬ ТРЕТИЙ Понедельник, 18 декабря 1944 года

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОБОРОНА

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ Вторник, 19 декабря 1944 года

ДЕНЬ ПЯТЫЙ Среда, 20 декабря 1944 года

ДЕНЬ ШЕСТОЙ Четверг, 21 декабря 1944 года

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ Пятница, 22 декабря 1944 года

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ Суббота, 23 декабря 1944 года

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ Воскресенье, 24 декабря 1944 года

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ СУД

Лето 1945-го — весна 1946 года

Весна — лето 1946 года

1946–1957 годы

Примечания