Александр Шелудяков

ЮГАНА

А по Оби реке и по рекам, которые реки в нее пали. От устья вверх Обдорские городы. А выше Обдорских городов Югорские. А выше Югорских городов Сибирь. Река Обь Великая пала в море в летнюю и ранюю зорю, а течет от Бухарской земли с правые стороны.

…А против того з другие стороны в Обь реку пала река Иртыш; а выше Обсково Большово 70 верст Ласлыпеи; а выше Ласлыпея 170 верст пала в Обь реку Вас-Юган; протоку Вас-Югана реки 220 верст.

Книга Большому Чертежу, составленная в 1627 г. в Разрядном приказе по «Государеву указу»

Глава первая

1

Бушует Вас-Юган зыбучими волнами: ходуном ходит таежная река в безбрежном разливе. В буйном весеннем нагуле нынче Сивер. Даже на угорах у многих сосен, привычных к любым бурям, безудержный ветер скручивает, сламывает пружинистые ветви, а кое-где и кедры береговые, устав поклоняться ветру, ложатся на землю с грохотом, струнами лопаются тугие коренья.

Сивер, намоложенный весенним теплом, как ненасытный любовник, жмется и давит речную грудь. А Юган-река, будто оскорбленная женщина, негодует, плюется пеной, всхлестывается у объяристых берегов.

Бьет Вас-Юган резучими волнами берега – стон и свист у крутоярья. Гуляй, Сивер, по таежным рекам и юганским урманам, справляй тризну по ушедшим бесследно снегам, речным да озерным льдам. Гуляй, Сивер, весной ты без хмеля хмельной. И пусть на реке нынче будет великая буря. В весеннем бунте твоя любовь, Вас-Юган, а в буре твое обновление.

В пору весеннего хлеста волн и норовистого, безудержного ветра люди с опаской посматривают на реку и стараются прятать лодки в тишистые заливы, а обласы, однодревки-долбленки, вытаскивают повыше на берег, чтоб не умыкали их волны. В этакую непогодь поклоняйся, человек, реке и бойся выходить на промысел; даже по срочным делам не спеши отправляться в путь по задуревшему Вас-Югану. Ведь каждый старожил-поречанин знает, что весной, по древнему поверью, венчаются берегини, русалки, они ищут себе молодых мужей. Бойтесь, мужчины, таежной реки в такое время. И юганский житель покорен задиковавшему Сиверу – опасно выходить в бурю на Вас-Юганский стрежень, на бой волн.

Седая женщина стоит у берегового уреза, ветер отбрасывает ее длинные волосы, и они вскипают за ее спиной точно так же, как вскипает пена на гребнях волн. Женщина в легкой меховой куртке из пыжика, узкие брюки коричневой ровдуги-замши заправлены в ноговои, женские легкие сапожки на мягкой подошве без каблуков; голенища ноговоев расшиты орнаментом из цветных нитей. На широком поясном ремне, украшенном голубым и алым бисером, висит в берестяных ножнах промысловый нож с костяной рукояткой из лосиного рога – праздничный эвенкийский наряд.

Она пристально смотрит вдаль, туда, где виднеется вершинник затопленных прибрежных ветел. И оттуда, от проглоченного водой островка на противоположном берегу, плывут четыре обласа, плывут черными просмоленными лебедями. И швыряют эти четыре легких речных челна бушующие волны, хороводят в дикой пляске.

Кого ждет седая женщина на берегу заброшенной деревни Мучпар, кто это там рискнул выйти в такую непогодь на ветробой, какие смельчаки забыли предание о берегинях-русалках?

Вздрогнула седая женщина. Она тревожно закрыла лицо ладонью, но, поборов минутную растерянность, вдруг резко убрала ладонь от глаз и вновь стала всматриваться вдаль. С одним из четырех смельчаков что-то случилось, и облас раненой птицей начал слепо рыскать по волнам.

– Весло поломалось… Это пустяк. Сейчас запасное возьмет, – тихо шептала женщина.

Четыре речных суденышка, долбленных из толстых обских осокорей и обортованных кедровыми тесинами, наперекор северному ветру и лиходейным волнам плыли прямо к берегу. И на лице седой женщины теплилась улыбка спокойной гордости. Но вот она повернулась спиной к ветру и, чуть ссутулившись, набила трубку табаком, прикурила, сделала несколько жадных затяжек и, облегченно вздохнув, пошла по берегу, устланному хрусткой, просохшей прошлогодней травой, в сторону небольшого залива, куда вот-вот должны на попутной волне влететь упрямые пловцы.

– Хо, Орлан первым пришел к берегу! – приветливо крикнула старая женщина, подойдя к юноше, который только что разгоряченными руками поддернул на берег облас и теперь смотрел зорко в речную сторону. Помолчав, она заметила: – За тобой идет Карыш! У него было хлипкое весло – оно ломалось. Карыш мог обогнать Орлана и быть в тихой воде первым…

– Да, Югана, Карыш здорово шел! Но ему не повезло, – согласился Орлан, ничем не выдав свою гордость, радость победы.

А вот и второй пловец. Он на своем обласе так ловко и быстро выбросился с попутной волной на берег, что не успела откатившаяся волна вновь положить крутогривый зализ, как юноша уже был на ногах и, упершись веслом в плотный береговой наилок, подернул облас за носовую веревку, плетенную из конского волоса, подальше от приплеса. Одежда на нем была мокрая, волосы, прилизанные брызгами волн, лежали на голове черной смоленой корой. Он был смущен поражением и застенчиво смотрел на свой облас, в котором было наплескано изрядно воды и накидана пена с загривков взмыленных волн.

– Карыш, Летучая Стерлядь, шибко хорошо вел облас! Но весло обмануло Карыша – оно сломалось, – сказала Югана. – Ургек и Таян идут рядом! Смотри, Югана, у них силы равны, – сказал Карыш. Разгоряченным взглядом он был еще там, в буре и грохоте волн.

Орлан и Карыш, встретив братьев, помогли им вытащить на берег обласы. И вот стоят братья-близнецы, четыре шестнадцатилетних парня, не по годам возмужалые, гордые, рослые, с загорелыми и обветренными лицами; у каждого из них набиты на руках сухие мозоли от весел. Они, улыбаясь, смотрят на седую эвенкийку и ждут, что скажет им мудрая наставница.

– Теперь Югана спокойна. Сам великий Орел-Волнорез смотрел на сыновей из небесного урмана глазами речной чайки. Югана много видела весенних бурь на таежных реках, но сегодня самая великая буря. Сыновья Орла-Волнореза могут считать себя молодыми вождями. Но главным вождем племени Кедра будет Орлан. Сам Вас-Юган выбирал главного вождя. Берегини, русалки, баловались с Карышем, ломали у него весло. Сам Сивер – Злой Дух тундры – и великие волны – сердитые языки реки – не пустили Карыша вырваться вперед и обогнать Орлана. Нет, не Югана выбирала главного вождя племени Кедра. Вождя выбирали небо, земля и вода.

– Мы не спорим, Югана… Все было по справедливости сейчас и зимой, когда раненый медведь у берлоги кинулся на Ургека и подмял его, мы на какой-то миг растерялись, а Орлан ударом ножа уложил зверя, – сказал Таян.

– Надо в дом Шамана идти. Чай можно пить теперь, отдыхать, – позвала Югана молодых вождей, постукав угасшей трубкой о муличку, навершие весла.

– Югана, мне послышалось, что за той проточкой взвыла собака… – сказал Ургек, показав рукой на устье небольшого заливного ручья-перешейка, берег которого заполнился густой зарослью шиповника.

– Хо, уши великого охотника Ургека не путают голос ветра и шум волн реки с языком собаки, – уверенно сказала Югана, окинув дальнозоркими глазами берег проточки, заросший непролазным кустарником.

– Югана, верно, собака вылезла из берегового чащобника, и у нее, видимо, нет сил переплыть перешеек. Я мигом сяду в облас и перевезу ее, – выпалил Таян и бросился сталкивать облас на воду.

Когда рослый кобель, из породы обских лаек, устало вылез из обласа на берег, стало понятно, что у него повреждены передние лапы. Убедившись, что здесь, на суше, ему не грозит опасность, он приветливо вильнул хвостом и, прихрамывая, торопливо направился к береговому взгорку, откуда хорошо была видна бушующая таежная река.

Югана и ребята молча смотрели на отощавшего белошерстного кобеля, с черными пятнами на голове и черными ушами. Люди думали об одном: с хозяином этой собаки случилась какая-то беда.

– Ушкан, – таким именем окрестила Югана лайку, – смотрит на реку и ждет своего человека, хозяина… Вы оставайтесь тут, погодите маленько. Югана одна пойдет к Ушкану и станет говорить с ним, – сказала эвенкийка и, не взглянув на парней, торопливо пошла туда, где сидела собака. Ушкан, вытянув морду, чуть приложив уши, смотрел вдаль настороженно, тревожно.

Югана понимала, куда был прикован взгляд умной лайки, – по реке несло большую, вывороченную с корнями сосну. Корни сосны, омытые речными волнами от мшистой дерновины и супеси, напоминали причудливое переплетение сказочных змей. Плывущую сосну захлестывали, ударяли зыбкие волны, и развесистые корни-боковики, словно живые, пружинились, извивались. Затонувшие хвойные ветви служили как бы подводным парусом, и сосна плыла по течению реки ходко, несмотря на супротивный ветер «низовик».

– Ушкан пришел к молодым вождям просить, чтоб они спасли хозяина – человека? – спросила Югана у лайки, и та, ласково взглянув на эвенкийку, повиляла хвостом, а потом протяжно и тихо, как бы опасаясь кого-то потревожить, «ответила»:

– Ав-ав, уу-уу…

Это, как поняла Югана, означало, что там, в бушующих волнах реки, возможно даже на этой плавежной сосне, несет человека.

Югана погладила Ушкана по голове, и тот, радостно взвизгнув, лизнул морщинистую руку эвенкийки и несколько раз тявкнул. Югана еще раз внимательно присмотрелась к плывущей по реке сосне, и ей почудилось, что на дереве омертвело, будто окаменев, сидел обессилевший человек, он сидел на комле сосны, как на спине золотисто-бронзового жеребца.

– Югана! – крикнул Орлан, подбежав к эвенкийке. – Да ведь на плывущей сосне человек! У нашей лодки-дюральки пробито днище. Вчера напоролись на топляк…

– У молодых вождей есть легкие речные обласы, – сказала Югана, дав понять, что теперь уже некогда думать о лодке.

И вот ушли от берега четыре речных обласа, ринулись в кипящие волны весеннего Вас-Югана.

– Твой хозяин живой там? – спросила Югана собаку, которая стояла у берегового обрыва и устремленно смотрела на плывущие обласы.

– Р-рр, ав-ав, – ответила собака и завиляла хвостом.

Эвенкийка хорошо понимала язык собаки. Человек на плывущей сосне был живой. Иначе бы Ушкан, почувствовав смерть хозяина, воем оплакивал бы несчастье. Как не понимать все это Югане, если у людей ее таежного племени собака считается обожествленной: она защитник, друг и кормилец человека урманной земли.

Обласы плыли по бунтующей таежной реке, как по цепочке. И снова вел свой облас первый Орлан. Югана тихо, как бы сама для себя, сказала:

– Хо, у Орлана, вождя племени Кедра, очень сильные руки, он быстро гонит свой облас!

И тут же старая эвенкийка подумала с опаской о том, что не успела она сказать ребятам, чтоб не ставили свои обласы бортами под волновой удар, когда человека будут снимать с плывущей сосны, а лучше всего кому-то одному подплыть к корневому вывороту и выскочить на стволину, потом держать облас за нос, подставляя корму вразрез набегающим волнам. И только после этого, считала Югана, надо уловить момент, когда сосна развернется боком к подветренной стороне, пересадить человека в облас к Орлану…

Радостный лай и повизгивание собаки возвестили ближним береговым кедрам, березам и всей этой уже давно заброшенной деревне Мучпар о том, что человек спасен.

– Орлан, вождь племени, взял твоего хозяина в свой облас, – гордо сказала Югана и, посмотрев на Ушкана, с улыбкой добавила: – У Карыша облас раскололи сердитые волны, ударили сильно о ствол плывущей сосны. И Таян потерял свой облас – его утащили игривые берегини на дно реки для люльки своим детенышам. Хо, это все совсем пустяк, большой беды нет.

Карыш и Таян, потерпевшие «кораблекрушение», как сиротливые гусята, сидели на комлине сосны. Теперь им оставалось ждать, когда Орлан с Ургеком вернутся за ними.

В носовой части обласа Орлана лежал незнакомец. Он был очень слаб, не мог говорить, лишь посматривал на своего спасителя, и на лице его, заросшем густой щетиной, вроде бы даже теплилась улыбка.

Ургек плыл в своем обласе почти рядом с обласом Орлана и готов был прийти на помощь брату в любую минуту, если мощная прибойная волна накроет утлую посудину и перевернет.

Югана стояла на взгорке у берегового обрыва и внимательно наблюдала за двумя плывущими обласами. Она тихо говорила, подбадривая своих воспитанников:

– Орлан, вождь племени Кедра, хорошо идет на своем обласе со спасенным человеком… Хо, теперь уже совсем недалеко от берега. Вот она, тихая вода в маленькой курье, совсем рядом.

Спасенный мужчина лежал закутанный в старенькое меховое одеяло из дымленой шкуры оленя; Югана напоила его густым заваром из листьев и корней брусничника. Издавна считается у северян этот чай напитком бодрости и долголетия.

– Югана, – спросил тихо незнакомец, – как там ребята?.. Кажется, я начинаю приходить в себя…

Эвенкийка посмотрела в глаза мужчины и, улыбнувшись в ответ, промолчала.

– Как ребята выкарабкались из речной падеры? – повторил свой вопрос незнакомец.

– Хо, молодые вожди рубят сейчас кедровую сушину на дрова. Они будут топить баню, воду в большой бочке греть раскаленными камнями. Надо хозяина белой собаки парить – простуду выгонять маленько пихтовым веником…

– Меня звать Григорием… Тарханов моя фамилия. Неужели не узнаешь меня, Югана? Следователь я. Лет семнадцать назад был у вас в Улангае… Тогда в районную прокуратуру поступил письменный донос от вашей продавщицы, кажется, Соней звали… Я приезжал предупредить Костю Волнорезова… Просил его, чтоб сжег он свой подпольный самолет и уехал подальше из Томской области на какое-то время. Но не послушал он меня.

– Хо, глаза вернули память Югане. Большой следователь Тарханов был тогда шибко молодой! Правильно сказал Тархан: не уехал Костя из Улангая. И слепой суд судил зрячего человека.

– Время-то, Югана, как быстро пролетело… Вон уже какие ребята вымахали – четыре орла из волнорезовского корня!

– Пусть Тархан еще попьет маленько чаю. С медом надо теперь пить, – сказала Югана после того, как сняла с железной печки луженый котелок и налила в кружку густозаваренный настой из кореньев шиповника.

– Там, на плывущей сосновой валежине, я закаменел… Всю ночь швыряло меня в волнах. Вижу, ребята плывут в обласах ко мне, хочу им крикнуть, а не могу – голос заело, и глаза застилали брызги от волн. Все как в тумане. Отощал я. Да и перемерз ночью здорово…

– Пошто Тархан пошел в большую падеру по Вас-Югану? Тархан-следователь не ловит больше в свой капкан людей-шакалов?

– Работаю, Югана, все там же, в прокуратуре. Приходится вылавливать двуногих «волков» и «лисиц» прихватывать… – пояснил Григорий и, откинув меховое одеяло, приподнялся, поправил в изголовье старенькую телогрейку, заменявшую подушку, от которой пахло дымом костра и сушеной рыбой. – Понимаешь, Югана, кто-то занимается раскопкой древних захоронений и культовых мест. Второй год не могу напасть на свежий след этих кладоискателей. А тут, неделю назад, сообщили мне, что в Мыльджино, небольшом поселке нефтеразведчиков, продавец магазина купил по дешевке золотую пряжку из древнего «могильного золота»…

– Хо, вороватые люди пришли в урман давно уж: кости мертвых людей из могил выбрасывают, золото, серебро ищут, – понимающе проговорила Югана.

– Вот и получилось у меня, Югана, как говорится, широко шагнешь – штаны порвешь… Разузнал я в Мыльджино все у продавца. Купил он золотую пряжку у бурового рабочего, а тот, оказывается, выменял ее у какого-то мужика за муку, крупу и тушенку. Выходил этот неизвестный из тайги на буровую прошлой зимой – подзапастись продуктами… И поехал я обратно из Мыльджино на мотолодке, взял там дюральку у милиционера участкового. А тут непогода. На юганском большом плесе мотор у меня скис…

Югана села на лавку около окна, посмотрела в глаза Григорию и подумала, что, если бы не случайность, этот мужчина погиб бы в волнах бушующего Вас-Югана.

Спросила эвенкийка у Григория: заметил ли он место, где затопило лодку? Но тот уже не слышал голоса пожилой женщины. Глаза его смежились, и сон унес в другой мир, на другие тропы жизни, где причудливая фантазия перемешивалась с явью и былью.

2

Перебесился Сивер на юганской земле, отвел душу в каверзах, поизмывался вволю над таежной рекой, и вот оно – раннее утро тихой воды. Безголосо бурлит у берегов вскипающая круговерть оглубевших заводей. Солнце расстелило полуду блеска на речной глади: смотрятся крутояры, поросшие кедрачом и березником, в водное зеркало. Низко летящие чайки любуются своей тенью, плывущей в отблеске воды. Млеют утки среди затопленных тальников, курлычут кулики, приютившись на кормежку в чащобниках, стонут-перестанывают синицы-зыбунки. И словно не бывало предутренней тишины над юганским водопольем. Всюду радость весне: все озарено солнцем, теплом и обновлением северной земли.

За мотолодкой, на куконе в связке, идут два обласа; они всплясывают, отбивают дробь на быстрой встречной волне. Управляет лодкой с подвесным мотором Орлан. Теперь он главный молодой вождь племени Кедра. У носового люка лодки сидит эвенкийка и держит в зубах потухшую трубку. А позади Юганы на поперечнике-беседке сидит Григорий Тарханов с Ургеком, а за ними на такой же дощатой поперечине – Карыш и Таян.

Умер поселок Улангай еще четыре года назад. И стоят нынче сиротливо дома: позаросли усадьбы лебедой, крапивой да мелким тальником. У заброшенных изб не забиты тесинами окна, двери, а это уже плохой признак – хозяева покинули свои насиженные гнезда торопливо и навсегда. А ведь сколько тут было силушки, трудов людских положено; сколько тут болот гачено, поосушено да земель таежных раскорчевано и перепахано под хлеба. Ведь юганцы в думах и наяву видели Улангай городом.

Около десяти лет просуществовала Улангаевская нефтепоисковая разведка, и все эти годы нефтепоисковики чувствовали себя временными жителями поселка – временная база, временное жилье. Ведь вот тут, где-то недалеко от Улангая, всего лишь в пятидесяти километрах, была пробурена первая скважина, и именно она дала небольшой приток первого газа, нефтяной конденсат на вас-юганской земле. Но будто сама матушка таежная природа подшутила над Улангаем, его коренными жителями и нефтеразведчиками. Перспективные на нефть площади, вскрытые буровыми скважинами, не давали ничего, оказывались «холостыми» или же давали незначительные притоки нефти. Надежда улангаевских нефтепоисковиков то загоралась, то угасала от одной пробуренной скважины к другой. И последний удар Улангаевской нефтеразведке был нанесен геофизиками – они не нашли ни одной структуры, говорящей о наличии нефти. Нефтеразведка была расформирована. Разъехались люди в поисках новой работы, нового местожительства. Многие опытные буровики, геологи ушли на север Тюменской области – там тундра болотная лосями мерена, оленьими копытами пахана, а людьми мудрыми мало еще хожена.

Осталось в Улангае девять человек: Таня Волнорезова с четырьмя сыновьями, Югана с Андреем Шамановым да еще Михаил Гаврилович Чарымов с женой. И все эти девять душ, молодые и пожилые, давно бы уехали из Улангая, да только куда и зачем ехать, коль на этой земле родины якорь, святые могилы их предков. Вот эта юганская тайга их всех вскормила, и эта река их ласкала, поила. Так легко ли коренному юганцу порвать пуповину, связывающую его с этим таежным миром.

Четыре года назад были закрыты в Улангае школа, магазин. А звероферму еще шесть лет назад прикрыли, Так что для людей в этом поселке не осталось никаких промыслов, заработков, кроме рыбалки да охоты.

Монотонно ревет подвесной лодочный мотор. Легко несется лодка по спокойной реке. Уже виден берег Улангая с молчаливыми, безлюдными домами, постройками.

Югана хмурится. Заметила эвенкийка на берегу Таню Волнорезову, которая сердито грозила пальцем идущей к берегу мотолодке.

Встретила Таня Югану и сыновей у самой воды. Только нынче морок и обида на лице у Тани и в глазах затаилась печаль, как в дождливых тучах небесные слезы.

Когда Григорий Тарханов поднялся на береговой объярок и присел на лежащий там обрезок от кедрового сутунка, Таня, проводив его взглядом, обернулась лицом к Югане, укоризненно покачав головой, отругала сыновей да приказала им немедленно топить баню, носить воду, а потом отмываться от ила, грязи и дымокурной копоти таежных костров.

И все это Югана по-прежнему не дает спокойно жить Тане: то сманит парней в тайгу на охоту, то – на рыбалку или уведет их на поиск пчелиных дупел, диких бортей. А вон те два обласа, что на легкой волне у берега, и те, что разбиты бушующими волнами о плавежную сосну, ребята сами долбили теслами и делали развод бортов у долбленок около костров-парилок. И вот снова выкинула фокус Югана: несколько дней назад сманила мальчишек, как считала Таня, перед бурей в какую-то глухомань. Как можно жить беззаботно в такой обстановке?

– Югана, ты меня с ума сведешь, – сказала Таня, когда ее сыновья с Григорием Тархановым ушли с берега домой, – четыре дня не находила я себе места.

– Курица всегда кудахтает, когда цыпленок чуть в сторону отшатнется, запурхается. Даже медведица плачет, когда медвежонок упадет с коряги и лапу пришибет. Человек, птица, зверь – все любят своих детей. Любовь без глаз и ума делает детей трусливыми, злыми и завистливыми. Скоро Орлан, Карыш, Таян, Ургек – все уйдут на большую тропу жизни. В той большой жизни нет пестунов. Только умный и сильный человек будет всегда идти первым в великом кочевье.

Говорила все это Югана не первый раз, но Тане трудно свыкнуться с обычаями эвенкийской женщины, и она боится признаться себе в том, что ревнует сыновей к Югане, ей кажется, что ребята больше любят Югану, чем ее.

– У мальчишек есть свои имена. Зачем ты им по-надавала на посмешище эти дурацкие клички: Орлан, Карыш, Ургек, Таян… – с обидой проговорила Таня.

– Пошто Таня стонет тоскливой перепелкой? Сыновья великого Орлана-Волнореза носят имена древних и могучих вождей племени кедра: Орлан – всевидящий речной дух предков; Карыш – Летучая Стерлядь, человек-молния; Ургек – великий охотник, повелитель рек, озер и урманов; Таян – благословляющий дух огня, мудрый сказитель племени…

– Горе мне с тобой, Югана… Ведь у ребят переломный возраст, а они от материнских рук совсем отбились. И тебе заботы мало, – печально сказала Таня.

– Югана сделала все так, как просил великий Орлан-Волнорез, земной муж Тани, – сказала эвенкийка.

Ушла Таня с молчаливой обидой на Югану. Но Танины обиды незлопамятны, она через час или два как ни в чем не бывало снова будет приветливо разговаривать с Юганой, улыбаться, шутить.

Докурила Югана щепотку махорки в своей женской маломерной трубке. Неохота ей уходить с берега: нынче дома скучно и пусто – Андрей Шаманов уехал в сторону Большого Югана, в хантыйскую землю. А после он отправится в Кайтёс. В самом верховье Вас-Югана есть приток Игол-Тым, так вот на устье этой таежной реки, на высоком материковом берегу, раскинулось небольшое старинное селение Кайтёс. Там необходимо побывать Андрею Шаманову по каким-то личным делам.

– А ты все еще, Югана, сидишь и тоскуешь в одиночестве? – сказал Григорий Тарханов, подходя к эвенкийке и садясь рядом с ней на бревно.

– Хо, Тархан совсем молодым сделался, и одежда на нем красивая. – Югана внимательно посмотрела на Григория, который был чисто побрит и одет по-дорожному – в штормовку защитного цвета, а на ногах болотные сапоги с отвернутыми голенищами.

– Да вот наш молодой вождь Орлан нарядил меня, из мертвых воскресшего, как жениха… А то пришлось бы мне топать до Медвежьего Мыса босиком, – улыбнувшись, ответил Григорий и, кивнув в сторону деревни, сказал: – Жалко… Обезлюдел Улангай. На красивом месте стоит поселок!

– Хо, совсем наш Юрт-Улангай помер… Давно уже последний крутолет убежал. Теперь над Улангаем совсем тихое небо, – засыпая в горловинку трубки щепотку махорки, проговорила Югана и вдруг, хитровато посмотрев на Григория, сказала: – Тархан маленько старым делался – волос на голове иней прихватил. Югана теперь помнит Тархана шибко хорошо, молодым…

– Как не постареть мне, Югана… На каждого человека время своим плугом кладет морщины-борозды, – ответил Григорий, сняв с головы коричневый берет.

– Волосы на голове белят годы, а тайгу – снег, – согласилась Югана, помолчала немного и добавила: – Не померзнув на холоде, не узнаешь цену тепла. – Это на языке Юганы означало, что человек, не испытавший горя, житейских неудач, не может глубоко чувствовать радость жизни.

– Сколько же тебе лет, Югана? – спросил Григорий.

Вопрос захватил Югану врасплох. Она давно уже перестала считать ушедшие годы, а для того, чтобы ответить, придется ей выкурить не одну трубку; надо вспомнить не одно и не два события: большой мор оленей, потом великий пожар в таежной тундре, когда горели торфяники, сухие болота; надо будет еще вспомнить Югане, когда урманная земля «болела» и ее трясла «малярия», землетрясение. Каждое минувшее земное событие – веха календаря эвенкийской женщины.

– Хо, сколько лет Югане? – выскабливая потухшую трубку костяной лопаточкой, переспросила она. – Лось не мерит пройденных дорог – у женщины нет обратной тропы в молодость.

Этим Югана хотела сказать: считать прожитые годы равносильно тому, что звать смерть.

Григорий смотрел в даль затопленного берега и долго молчал. Слышался стук топора, Танины сыновья кололи дрова на берегу у бани.

– Пошто глаза Тархана смотрят молчаливым, тоскующим криком осеннего журавля, у которого перебиты крылья. Пошто долго молчит Тархан? – спросила Югана, уловив в глазах Григория грусть.

– Так, Югана… Вспомнил жену. Она была чем-то похожа на Таню. Прошлой осенью похоронил ее…

Солнце жарким, раскаленным колесом зависло в полуденной весенней дремоте над вспушенными облаками. День выдался теплый, и теплоту прогретой земли клубил мягкий ветер и катил над тайгой, расстилал это тепло незримой синевой мха по берегам рек и всего весеннего половодья. Туманились в прозрачной речной дымке макушки затопленного тальника, ветельника. Тихие волны-рябки воровато играли с обновленными берегами.

– Югана, тебе или Андрею не приходилось встречаться на реке или в тайге с человеком, который слегка прихрамывает на правую ногу, оставляет глубокий след пяткой…

– У человека, маленько хромого, язык лисы, а след шакала. Югана не видала человека с ленивой ногой…

Но пяткоступный плохой след человека Югана знает. В прошлом году прокудливый Пяткоступ украл большую бочку с бензином на заимке в Мучпаре, – неторопливо рассказывала Югана, а сама вопросительно смотрела в глаза Тарханову.

Эвенкийка сняла с ноги сапожок-ноговой с высоким голенищем, а сырую портянку раскинула на бревне.

– Значит, Пяткоступ пасется где-то в этих краях уже не один год, – сказал задумчиво Григорий, стараясь заглянуть в глаза Юганы.

– На острый сук, видать, нога Юганы ткнулась. Чинить ноговой надо теперь, – сказала эвенкийка, растирая натруженную, натертую тесноватым ноговоем ногу, и только после этого начала говорить о том, что интересовало следователя: – Человек Пяткоступ ищет в урмане много денег…

– Какие деньги он может искать в тайге?

– У Пяткоступа есть друг Сед-Син, Черный Глаз. На лодке пришел Черный Глаз в Улангай…

– Стоп, стоп, Югана! – перебил эвенкийку Григорий и тут же пояснил: – Так ведь этот самый Черный Глаз, или, как ты его называешь, Сед-Син, обменял золотую пряжку у бурового рабочего на муку, сахар, тушенку. Он выходил тогда на буровую «опокручиваться». А отсюда можно сделать два вывода: Черный Глаз имеет много разных золотых вещиц и не дорожит ими или его приперла нужда, голод заставил выходить на буровую за харчами. Югана, это же те самые люди, которых я ищу второй год…

– Югана сказала Тархану: Черный Глаз приходил в Улангай на лодке, – повторила эвенкийка, когда внимательно выслушала Григория, и тут же начала рассказывать о другом, как бы умышленно уходя от разговора, начатого следователем: – Хо, Тархан! Когда на юганской земле жили досельные люди, которые ушли в небесный урман, то вместо болот лежали большие и малые густорыбные озера. На заливных лугах паслись бизоны, большие быки, коровы. На бивнях священного мамонта была записана буквами-рунами летопись кволи-газаров, наших шибко далеких предков. Великий Рача отковал из болотного железа острое перо-наконечник говорящей стрелы и стальным пером этим писал на бивнях мамонта…

Древнее предание о Раче, жреце кволи-газаров, было знакомо Григорию. В юности довелось слышать от старика юга-аборигена. И следователь спросил Югану после того, как она поведала о священных письменах, оставленных на бивнях мамонта:

– Не говорится ли, Югана, в предании кволи-газаров о том, где похоронен великий Рача? – спросил следователь. – Возможно, в могиле вместе с ним и лежат древние письмена-резы на пластинах из бивня мамонта.

– Голос преданий, священных знаков вождей племени Кедра молчит об этом. Но голос хантыйских шаманов давно и громко кричал, что на Перне, Священном Холме, около озера Тухэм-Тор, место великого идола и там надо всегда давать много жертвы добрым богам – духам урманов.

– Об этом, Югана, мне довелось слышать… И я в прошлом году был на Тухэм-Торе, но Перну, культовое место, не нашел.

– Хо-хо, святое место кволи-газаров охраняют мудрые духи. Там много лежит разных золотых денег, медных котлов, ножей и костей жертвенных оленей, черепа медведей, рога лосей и оленей. – Югана говорила так уверенно, будто только что вернулась с жертвенного места на Перновом Бугре и все видела собственными глазами.

– Ты не досказала мне, Югана, зачем приходил в Улангай Черный Глаз? И почему ты решила, что он друг Пяткоступа?

– Тогда паут и слепни помирать начали. Был месяц спелой ягоды. Пришел Черный Глаз к Шаману Андрею и сказал, что у него есть бумага от большого начальника. Черному Глазу надо было проводника, чтобы тот показал, где находится Перна, Священный Бугор кволи-газаров. Шаман, вождь племени Кедра, сказал, что не пойдет проводником к человеку, у которого язык лисы, а глаза волка…

– Так, выходит, Андрей держал в руках какие-то документы Черного Глаза…

– Зачем и какие документы? – удивленно спросила Югана. – У каждого человека есть один документ – глаза, а язык – справка. У Черного Глаза был жадный и трусливый «документ». Хо, Шаман-художник все понимает! Черный Глаз шибко обиделся и ушел в другую деревню искать себе проводника.

– Пяткоступ был с Черным Глазом и прятался в лодке?

– Нет, Тархан, Пяткоступа Югана не видела. Черный Глаз приезжал в Улангай один. Пяткоступ шибко хитрый, всегда прячется от людей…

Следователь попросил у Юганы кисет, свернув самокрутку, закурил. Он смотрел, как у его ног вялые волны-накатыши переваливали взад-вперед прошлогоднюю траву, сучья – обломыши водолизные.

Таня шла к берегу, и на ее коромысле всхлипывали пустые ведра.

– А пошто Тархан вторую жену не промышляет? – Югана многозначительно посмотрела в глаза Григорию, вроде хотела сказать: мол, может, Таню Волнорезову в жены возьмешь.

Дымилась у берега баня. Дым, лениво стелясь над водой, отражался в речном зеркале. Грустно было видеть Григорию в умирающем селении единственный дымный хвост, признак огня и радости человеческого стойбища.

– Куда дальше из Улангая побежит тропа Тархана? – спросила Югана. Ей хотелось знать, какие планы у следователя, куда и зачем он собирается ехать в ближайшее время.

– Надо, Югана, возвращаться в Медвежий Мыс. Дело с бугровщиками-грабителями, оказывается, куда сложнее, чем я сначала предполагал, – ответил Григорий, кинув окурок самокрутки внахлест набежавшей маленькой волне.

Таня вынесла таз с дымящимися головешками из протопившейся «кутаной» бани и, подойдя к воде, вывалила их. Зашипели сердито головни, пустили пар и синеву угасающего дымка да и поплыли, подхватило их течение реки.

– Югана, где сейчас живет и работает Илья Кучумов?.. – спросил Григорий. Ему хотелось также еще поинтересоваться: куда и зачем уехал Андрей Шаманов, но эвенкийка, перебив его, быстро и охотно начала пояснять:

– Илья Кучумов после большого горя похоронил свое старое имя и фамилию – теперь он Иткар Князев. А вождь племени Кедра Шаман уехал искать Иткара и звать его жить обратно в Улангай. Давно уже откочевал Илья-Иткар из Улангая… Наверно, прошло уже семь лет, а то и больше. Ушел геолог Иткар Князев на закат солнца, в ханты-мансийскую землю. Зимой прислал он письмо Шаману – живет в Нефтеюганске, на тюменской стороне.

Глава вторая

1

В Медвежьем Мысе есть небольшой базарчик в один прилавок, под односкатной тесовой крышей; расположен он через улицу, чуть в стороне от здания речного вокзала. В будни, да и в воскресные дни, кое-кто из сельчан продает на этом базарчике кедровые орехи, ягоду, квашеную капусту, сметану, молоко. Главными покупателями считаются пассажиры речных судов, пристанский люд.

В этот ранний час воскресного дня базарчик был малолюден. Пароход из Томска, согласно расписанию, должен прибыть только к вечеру.

Пенсионерка Агафия Тарасовна Немтырева, моложавая шестидесятилетняя женщина, бывшая проводница речного пассажирского теплохода, который курсировал по малым таежным рекам, и главным образом по Вас-Югану, приходит каждый день к девяти часам утра на пристанский базарчик со своим товаром. Агафию Тарасовну знакомые называют ласкательно Агашей. Приспособилась Агаша торговать лекарственными товарами: кореньями, травами, грибами. Часть своей лекарственной продукции она сама заготавливает, а кое-что в районной аптеке скупает. Над каждой кучкой или пучком зелья целебного самописаный рецепт; что и от чего пить, как приготовить. И сидит-посиживает Агаша каждый день на высоком складном стульчике, а под рукой у нее – несколько книг, справочников по целебным растениям. И старые книги, изданные при царе, и новые лежат тут же. Любому покупателю можно пояснить по справочнику, как приготовить целебный настой, отвар. Внушительная торговля, считает Агаша, когда рядом справочники.

Агаша заняла торговое место, надела белый халат. Можно и без халата – не мясо продает, но Агаше хочется иметь привлекательную «аптечно-медицинскую» форму.

По левую руку от Агаши два старичка пасечника продают мед, пергу, цветочную пыльцу. А чуть в стороне, прямо на кромке тротуара из толстых сосновых плах, стоят мешки с кедровым орехом, и продают его таежники на вес – мерной пол-литровой кружкой.

– Здравствуйте, подруженьки, – мягко пропев, приветствовала Агаша подошедших к ней двух пожилых женщин, постоянных покупательниц и собеседниц базарных, и завела с ними разговор.

Чуть в стороне от базарного прилавка, прислонившись к жердине изгороди, стоял Григорий Тарханов и посматривал на Агашу и ее подружек. Когда пожилые женщины отвели душу в разговорах с Агашей и направились к пристанскому зданию вокзала, Григорий сунул газету в карман, закурил сигарету и стал смотреть на Агашу.

Агаша почувствовала на себе пристальный взгляд, повернула голову и, заметив следователя, приветливо сказала:

– Чего это ты, Гришенька, притаился-притулился у городьбы? Ждешь небось кого или отдыхаешь, размышляешь…

Следователь подошел к Агаше и, облокотившись на прилавок, сказал:

– За тобой пришел, Агафия Тарасовна…

– Нешто «дело» какое собираешься пришить к моему подолу, а опосля заарестовать?

– Да ну что ты, Агаша, какое там «заарестовать»… Поговорить нужно, посоветоваться. Дело очень важное у меня к тебе.

– Понятно. Значит, нужно нам идти ко мне домой. Пешком ты нынче или на своей таратайке? И чего ты на своем «газоне» с тряпочным кузовом ездишь? Другие-то вон следователи, твоя ровня, на личных «Волгах» раскатываются.

– До других мне, Агаша, дела нет. Машина с тряпочным кузовом меня устраивает, – ответил Тарханов и принялся помогать Агаше укладывать кульки с кореньями, пучки трав в холщовый мешок.

Небольшой, приземистый домик, старинной рубки в обло, осел на подгнивший нижний венец, но не перекособочился. Стоит дом у самого берега Оби, чуть в стороне от рыбозавода. Из окон хорошо виден равнинный, водотопный заречный берег, над которым частенько клубятся по утрам низинные туманы. В этом доме и живет Агаша уже тридцать лет.

– Так что же тебе, Гришенька, от меня нужно? – спросила Агаша неторопливо и как-то затаенно-вкрадчиво, когда они прошли в передний угол и сели на скамейку у стола.

– Суть дела вот в чем: твоя квартирантка Ульяна Громова…

– Нашли ее?.. – перебив следователя, торопливо спросила Агаша.

– Нет, не нашли. Прошу тебя, Агаша, вспомни подробно и расскажи, как и когда ты с ней встретилась, познакомилась, кто к ней приходил, о чем был разговор?

– Да-а, вот тебе и Ульянушка-певунья… Допрыгалась девонька. Что я тебе, Гриша, могу обсказать… Вот так же, как нынче, в прошлом году, в это время, я торговала на базарчике. Пароход пришел как раз из Томска. Ну, значит, все разошлись с пристани. Пароход оттутукал да и подался себе на север, к Нижневартовску. Вывернулась откуда-то девчушка, подходит ко мне. Одета бедненько, собой доброзрачная. Спрашивает: «Тетенька, помогите мне определиться на квартиру. Приехала я на работу устраиваться. Курсы поваров кончила…» Да еще рассказала она, что сиротой росла, воспитывалась у дядюшки, в Томске, на Черемошках. Вот я и пожалела ее: взяла к себе на жительство. Вскоре она устроилась поварихой в экспедицию. Улетит на буровую – там недельку поварит. И столько же ей отдыха полагалось. Вот и все, Гриша. А что с ней на буровой, в тайге, случилось… Я только вчера узнала. Ихний главбур приходил ко мне и сказывал, что ушла Ульяна на ближнее болото за клюквой. Клюквы-прошлогодки с осени много там оставалось. Отправилась девка и сгинула бесследно. Вертолетом ее искали. Буровики всей бригадой ходили, аукали по тайге до хрипоты. С концом пропала девка. Видать, заблудилась аль медведь ухайдакал и схоронил в чащобнике.

– Да, все это так… – задумчиво сказал следователь. – Агаша, покажи мне, какие вещи у нее остались, письма, – словом, все имущество. Мне кажется, что тут медведь и тайга неповинны.

– Неужто убили?.. – поспешно спросила Агаша, а сама, уже поднялась со скамейки и направилась к койке вытащила из-под нее небольшой фанерный чемодан-самоделку. – Приехала-то она к нам с потрепанным рюкзаком. Этот чемоданчик я ей подарила. Из-под утюга там платьишки разные, бельишко складывала она. Гардеробишко у меня старенький, маломерный, своими лохмотьями забит.

– Замочек навесной для чемодана тоже ты ей, Агаша, подарила? – поинтересовался следователь, поставил на стол чемодан и, пощелкивая пальцем по замку, стал размышлять: сломать его или открывать гвоздем.

– У меня есть нож-косарь, пол им скоблю. Им-то можно под шарниры подсунуться – крышка моментом отпрыгнет. Шарниры еле живые. В войну еще мужик мой ладил их из консервной банки.

Открыл следователь чемоданчик. Осторожно выложил на стол содержимое, и взглянув на Агашу, сказал удивленно:

– Бедновато жила девушка-невестушка…

– Лохмотьишки поизношенные, ничего путного завести еще не успела Ульянушка, – сочувственно произнесла Агаша.

– Скажи, Агаша, что она за девушка была, какова характером, поведением, привычками?

– Какая она тебе, Гриша, девушка… Была девушкой в зыбке, когда материнскую титьку сосала, – скороговоркой ответила Агаша, подошла к койке, сняла старенькое байковое одеяло. Поманила пальцем следователя. И когда Григорий подошел, сказала: – В позапрошлый день я в избенке побелку делала, полы мыла. Ну, ясно дело, лохматы постельные на улицу вытаскивала, на заборе раскидывала выветриваться. Что-то у девочки нашей припрятано, зашито в этом ватном матрасишке.

– Неужто она золотая?.. – удивился Григорий, развернув поданный Агашей сверток, в котором оказалась небольшая ваза.

– Ведь из золота она… Бог ты мой… – тихо, полушепотом, проговорила Агаша и сцепила пальцы рук до боли.

– Да, Агаша, эта вазочка богатая! Судя по внешнему виду – старинная и, возможно, из чистейшего золота… Ну что ж, Агаша, будем теперь составлять бумагу, подпишешь ее, да еще кого-нибудь из соседей пригласим.

2

Телефонный звонок потревожил следователя, он поднял глаза от листа бумаги, который был исписан неразборчивым почерком, взял телефонную трубку:

– Тарханов слушает… Здравствуй, Леонид Викторович, Да, я просил передать, чтобы ты зашел ко мне… Ничего страшного не случилось. Снова, как и прошлым летом, приходится заниматься «бугровщиками». Понадобилась опять твоя консультация.

Звонил Леонид Викторович Метляков, учитель географии, директор школьного музея.

Переговорив с учителем, Григорий закурил, подошел к окну. Он смотрел в сторону согры, низины, затопленной разливом реки: росшие в согре кустарники, чахлый березник углубились в воду и начали уже зеленеть робкой весенней листвой. Улица шла по возвышенной кромке согры, в сторону первопоселенческого Медвежьего Мыса, который раскинулся на взгорье, материковом холме. Думал Григорий Тарханов о том, что в ежедневной суете, в вечных заботах пролетает жизнь. И еще думалось ему, что не довелось отвести душу на утиной охоте.

В дверь робко постучали.

– Входите! – громко пригласил Григорий.

– Золотко мое, Гришенька, – тихо, затаенно проговорила Агаша, входя в кабинет следователя, – за зеркалом, в углу, вот банку я нашла. Ее, Ульяны, эта банка, из-под кофея самонаваристого. Взяла это я, а там что-то громыхает… Высыпала на стол, вроде бы наконечники от стрел. Костяные, а одна какая-то пустышка каменная…

– Хорошо, Агаша, это все тоже приложим к золотой вазочке, – сказал Григорий, когда осмотрел несколько костяных наконечников.

– Так она, вазочка, из самого настоящего червонного золота? – удивленно разведя руками, спросила Агаша.

– Да, Агаша, чистейшее скифское золото. Опытный специалист уже сделал письменное заключение…

– Ты меня, Гриша, в тот раз просил хорошо повспоминать. Кто и когда приходил к Ульяне шухарить, ну, это самое, егозить ее… Поломала я голову – и ведь припомнила… Встречалась она с одним чернявым, чуть хромым…

– На правую ногу он припадал, на пятку? – торопливо спросил Григорий.

– Верно, Гришуля, вроде на пятку оседал. Убей меня бог, хорошо помню: чуть прихрамывал он. В прошлое лето у меня на сеновале устроила Улька спальню себе. В то время, утречком раненько я корову пастуху выгоняла из пригона… А когда вернулась к калитке, то ее ухажер топ-топ от моего дома, как пугливый кот. А Ульяна-то в тот день, как лиса, около меня крутилась и все приговаривала: «Замуж я выйду скоро». Вот и вышла девка вместо замуж к червям на съедение.

– Спасибо, Агаша. То, о чем ты рассказала, очень важно. Если еще что вспомнится, обязательно заходи.

– Ой, Гриша, боюсь я… А ежели тот хромоногий вернется и потребует от меня эту золотую вазу?.. – тревожно выспрашивала Агаша.

– Нет, Агаша, этот волк не пойдет по старому следу. Так что живи и спи спокойно.

– Тогда я пойду… А может быть, дадите мне ружьишко или наганишко на всякий случай. Кто знает, не тот хромоногий, так его дружки-корешки могут нагрянуть ко мне и потребуют к выдаче золотую вазу.

– Никто тебя, Агаша, не потревожит. Поверь мне, это так, – уверенно проговорил следователь.

– Ну ладно, а топор-то уж я с собой в постель обязательно буду теперь ложить и спать с ним в обнимку, как с мужиком.

Леонид Викторович Метляков появился в кабинете следователя во второй половине дня. Он торопливо прошел к столу, сел на стул и сказал:

– Слава богу, наконец-то освободился, и завтра у меня целый день отгульный. Ну что ж, выкладывай, Гриша, что у тебя за дело.

– Нашлась, Леонид Викторович, небольшая золотая ваза, а откуда она, из какого кургана или захоронения – судить и рядить тебе.

Григорий Тарханов достал из ящика стола вазу величиной с чайное блюдце, края которой были выполнены в виде семи лепестков загадочного цветка.

– Богатая вещичка!

– Вот и полюбуйся! Это тебе древняя вазочка с разными птичками-синичками, выписанными по бокам.

– Должен сказать тебе, Гриша, я в Томском университете в свое время специализировался как археолог. Работал в экспедициях около десятка лет. Потом доконал меня ревматизм, сердце начало пошаливать. И осел я на школьную работу. Но всю литературу, касающуюся археологии, прочитываю внимательно, слежу за новинками… – проговорил Леонид Викторович, внимательно рассмотрев золотую вазочку. – Пожалуй, могу кое-что определенное сказать: по окружности изображены птицы из отряда тетеревиных, голова к голове, попарно. Крылья обозначены рельефно, выпукло. Вместо глаз – точки. Есть единственная аналогия, но то выполнено литьем из бронзы, отдельными небольшими фигурками… Сейчас точно не помню, но, кажется, на Гасандайском или Степановском раскопе были найдены те бронзовые фигурки птиц-тетерок…

– Выходит, эта вещичка изготовлялась в далекой древности на юганской земле? – поинтересовался следователь и, достав из ящика стола Агашино приношение, вывалил на стол костяные наконечники стрел. – Все это, видимо, лежало поблизости с золотой вазой.

– Да… ну и ну! – Учитель бегло осмотрел несколько костяных наконечников стрел. – Все это часто встречается, но вот этот каменный наконечник поющей стрелы – редкость. В него вкладывались пустотелые костяные шарики с прорезями – при полете стрелы получался свистяще-шипящий звук. Изображения на вазе любопытны. Изготовлялась ваза, по-моему, на Среднем Приобье местным мастером. Золото, скорее всего, было привозное, с Южного Урала.

– А какой век?

– Четвертый или пятый до нашей эры… В те времена были обширные связи населения Томского Приобья… Одним словом, люди Оби, Чулыма, Вас-Югана и Тыма общались с жителями Алтая, а также Минусинской Котловины и с рядом других районов…

– Так, хорошо… Одна лежала эта ваза в захоронении или рядом с ней еще было много таких же чудных вещиц, созданных древним художником-скифом?

– Думаю, вазочка найдена в богатом захоронении, – уверенно ответил Леонид Викторович и, словно спохватившись, спросил: – Откуда все это к тебе попало, когда и где найдено?

– История такая: пять дней назад исчезла молодая женщина, повариха буровой бригады. Ушла за клюквой, и с концом… А ваза была припрятана у нее в постели, в ватном тюфяке. Вот и все пока, что мне известно… Возможно, как и в старину, бродят грабители-бугровщики и ковыряют курганы, хапают скифское золото и отправляют на «черный рынок»…

– Такая уж несчастная судьба у нашей матушки-археологии, рядом с добром всегда колобродит зло. Вся сибирская коллекция Петра Первого, которая состоит из многочисленных золотых вещей, добыта в семнадцатом и восемнадцатом веках грабителями-бугровщиками в древних курганах Казахстана и Западной Сибири. Так уж получается, что грабители всегда опережают археологов. Кто знает, возможно, и сейчас на вас-юганской земле пиратничают матерые бугровщики.

Следователь расстелил на столе карту Томской области, посмотрел на Леонида Викторовича и попросил:

– Покажи мне, где в последние годы работали наши томские археологи. Меня интересует район верховьев Вас-Югана.

– Пока ведутся раскопки в единственном месте, около озера Эмтор. – Указав на карте расположение таежного озера, Леонид Викторович пояснил: – Это недалеко от поселка Новый Вас-Юган. Но там золотом и близко не пахнет. В основном бронза…

– Меня еще интересует вот что, – следователь медленно выговаривал каждое слово, обводя красным карандашом название озера Эмтор: – Кто и что пожертвовал университетскому музею археологии и этнографии на первых порах его становления.

– Ну, это все было давно, и навряд ли имеется связь с нашей загадочной вазой, – возразил Леонид Викторович. – Музей археологии и этнографии обязан главным образом Флоринскому…

– Расскажи, Леонид Викторович, подробнее, – попросил следователь.

– Флоринский был человек прозорливый. Можно судить хотя бы по тому, что он первый из сибирских ученых сделал весьма правильное разъяснение значения тех сибирских древностей, которые находились в то время в музее. В своем обширном труде «Первобытные славяне по памятникам их доисторической жизни» он упорно проводил в жизнь свой взгляд, свои доказательства о том, что многочисленные и довольно разнообразные сибирские древности есть изделия когда-то населявшего Сибирь племени, родственного троянцам, древним скифам и позднейшим славянам. Такой взгляд на древности музея Императорского Томского университета придавал этому музею особое значение…

– Такое приятно слышать, – улыбнувшись, сказал следователь. – А то ведь находятся в наше время такие, которые утверждают, что Русь зачалась от варягов… Кого, Леонид Викторович, ты считаешь главным вкладчиком пожертвований в музей? Я имею в виду тех лиц, которые передали свои личные редкие коллекции старинных вещей музею.

– Их много… И все, что было подарено ими университетскому музею, имело свою неповторимую ценность для науки. Ну, скажем, Михаил Константинович Сидоров, известный исследователь Сибири и севера России, пожертвовал все, что было найдено при раскопках городища на Чувашском Мысе, близ Тобольска, а также из других курганов, прилегающих к городищу… Или взять, например, барона Аминова, строителя Обь-Енисейского канала. Он передал в музей каменные орудия, бронзовые и железные предметы, найденные при работах по проведению канала. А что касается Иннокентия Петровича Кузнецова, золотопромышленника, то вся его коллекция старинных вещей была скуплена у грабителей-бугровщиков в разное время. Это и бронзовые, и медные, и железные предметы: разнообразные типы кинжалов, кельтов, зеркал, бронзовых серпов, стрел, стремян, ножей, различных подвесок, медных котлов скифского типа и многое другое. Все переданное им в университетский музей было в основном найдено в Минусинской котловине и Ачинском округе Енисейской губернии. Кузнецов передал музею коллекцию предметов домашнего обихода и вооружения североамериканских индейцев, собранную им во время продолжительного путешествия среди племен Сио-Комакчей, Апачей, Навахаев и Койова. В эту коллекцию входили луки со стрелами, томагавки, щиты и многое другое.

– Значит, верховье Вас-Югана наши томские археологи еще не начали изучать. Выходит, юганская земля для вашего брата археолога остается загадочным белым пятном… Говорю про это вот почему: мне придется, видимо, разрабатывать версию о том, что золотая ваза найдена случайно кем-то из рабочих нефтеразведки…

– Да, возможно, – согласился Леонид Викторович. – Если нужна будет моя помощь, вызывай без стеснения в любое время дня и ночи.

– Допустим, ваза была найдена случайно, – размышлял следователь вслух. – Тогда кто такие Пяткоступ, Черный Глаз и как была связана с ними Ульяна, бесследно пропавшая?

– Да, вот что, чуть не забыл… Старый парусный цыган Федор Романович Решетников подарил школьному музею флюгарку чудной ковки. Такие флюгарки устанавливались на мачтах старинных русских кочей. Еще он подарил три бронзовые конские подковы. Вещицы очень древние. Я с ним разговорился… Он, оказывается, знает кое-что о стародавних юганских бугровщиках.

– Это идея! Спасибо тебе, Леонид Викторович.

– Да, Гриша, а где сейчас Александр Гулов, бывший директор улангаевского зверосовхоза? Он, – лет семь назад, – передал школьному музею шаманский костюм и несколько рукописных книг из старообрядческого скита, которые были найдены им в верховье реки Оглат, притока Чижапки. Гулов, возможно, мог бы тебе оказать помощь…

– Когда из Улангая ушла нефтеразведка, то звероводческий совхоз начал угасать… Гулову предложили объединиться с бондарским совхозом. Он отказался. На него поднажали из райкома. И тогда Гулов уехал в Кайтёс.

Григорий, выйдя из кабинета, попросил дежурного шофера съездить за старым цыганом, пригласить его в прокуратуру для консультации.

– Нет-нет, я уж дождусь дедушки Феди… Мне интересно послушать его рассказ о бугровщиках, – попросил Леонид Викторович, когда Григорий сказал, что у него больше нет вопросов.

Широкоплечий, кряжистый парусный цыган, с седыми длинными волосами, был одет в напускные шаровары из коричневого вельвета и ярко-голубую косоворотку, перехваченную узорчатой опояской из витого шелка.

Старик молча, вразвалку, как сторожевой лебедь, подошел к столу, осмотревшись, сказал:

– Ну, соколики, многих лет вам гарцевать на служебном коне! В небо летать вам за звездами, но и земли родимой не забывать…

– Спасибо, Федор Романович, за доброе пожелание, – ответил Григорий Тарханов и перешел к делу: – Федор Романович, нас интересуют старые томские бугровщики. Есть ли кто из них сейчас в живых? – спросил следователь и, посмотрев на Леонида Викторовича, подмигнул ему: мол, не перебивай старика, когда тот начнет рассказывать.

– Ого-го, соколик ты мой, Гриша! Посчитай, мне уже пришло время носом тропинку бороздить… А бугровщики-то стародавние все уже в своих норках земляных спят, духу-помину о них не осталось.

– Федор Романович, помните, прошлой осенью вы мне как-то начали рассказывать о Беркуле, но тут ребята подошли и перебили разговор…

– Какую тут хворобу сказывать, соколики вы мои крутогривые! Я ведь всю жизнь свою был парусным цыганом. А это вам не сухопутный таборник-гряземеситель, – гордо объявил цыган и, крякнув, поправил коротко стриженные усы. – Значит, так, у купца Кухтерина в Медвежьем Мысе была торговая заимка, перевальный склад. Тут его приказчики в весеннюю ярмарку у остяков и тунгусов скупали пушнину, отоваривание-покруту делали. А я-то на галере шкиперовал. И на этой посудине подрядились мы ходить с кухтеринским товаром по малым таежным рекам: Вас-Югану и его притокам – Чижапке, Нюрольке. Хаживали на шестах, на гребях и верстовой якорь кидали. Завезешь его, бывало, батюшку, якорь многопудовый, и, благословясь, пустишь на глыбь стрежную, а потом воротом выхаживаешь, карабкаешься супротив стрежи, на водобойных местах. Бечевой по «пескам» приходилось таскать галеру… – Старый цыган неожиданно смолк, посмотрел в глаза Григорию и спросил:

– Про то ли я тебе сказываю, соколик?

– Да-да, Федор Романович, именно это нам и нужно, – сказал Григорий, заметив, как ему несколько раз кивнул головой Леонид Викторович.

– Мы, парусные цыгане, сыздавна любим золото. И у наших красавиц оно всегда было в почете великом.

Сейчас уж нет того золота, что бывало в старину, а так, одна медная, бронзовая мишура осталась, да алюминия разная, подмазанная золотистой краской. А золотые могилы древних людей, что жили по Иртышу, Таре и другим таежным рекам, были поделены меж собой у бугровщиков. И не дай бог, ежели томские бугровщики зайдут на иртышскую сторону. Убьют без спросу и позволения. Ведь целые войны бывали в тайге из-за древних могил кволи-газаров, в которых таилось золотишко с человеческими костями. Помню, в году пятнадцатом это случилось: чижапский бугровщик Миша Беркуль, из раскольников-староверов, набрал пять молодцев из своего скита, и пошли они наперехват иртышской дружине бугровщиков. Подкараулили тех и честь честью убаюкали в болото на вечное поселение.

Старик вытащил из кармана шаровар старенькую, прокуренную трубку, подержал в зубах, будто покурил, и снова упрятал в бездонный карман шаровар.

– Выходит, что раскольник Миша Беркуль знал о том, что иртышские бугровщики зацепили приличную добычу? – спросил Григорий и, посмотрев на старого цыгана, вынул сигарету из лежащей пачки на столе, прикурил от спички, потом задал еще вопрос: – И как же они добрались обратно, в свой скит на Чижапку?

– Никто не добрался обратно… Где лежит то золото, одному богу теперь известно.

– Но ведь, Федор Романович, ты же уверенно сказал о том, что Миша Беркуль пошел за золотом и взял его боем у иртышских бугровщиков?

– То золото, можно сказать, было в моих руках, соколики. Но я его выпустил, по своей дурости, как песок меж пальцев, – тихо начал говорить Федор Романович, с сожалением в голосе и обидой на себя. – Если Федор Решетников давал слово, то всегда держал его. Так было и тогда: галера моя до спада воды заползла в верховье Чижапки и остановилась у Юрт-Арча. Приказчик опокручивал остяков. И вот ночью, когда я сидел у костра с молодой остячкой и маленько шарил ее… пришел старик и на ухо нашептал мне: «Мало-мало руска человека сильно ой-ой – болет». Старик пояснил, что какой-то русский человек просит, чтоб я пришел к нему по очень важному делу. Что делать, отправился. Пришел в чум, к тайше, остяцкому шаману. Лежит, бледный, у пылающего юрточного костра Миша Беркуль.

А он нашим парусным цыганам вроде сродни – жену брал у нас, на плавучем караване. Мог Миша Беркуль неплохо говорить по-цыгански. Поведал он о своем походе на прииртышских бугровщиков. Ты, говорит, Федя, передай вот этот крестик костяной моему старшему сыну Адэру. Взял я тот крестик самодельный из лосиного рога. А позже и передал его Адэру. Тогда раскольники жили скитом на Экильчакском Юрте…

– Федор Романович, вспомни разговор в юрте… Если ты не видел золота, то почему так уверенно говоришь о нем, что оно было или где-то есть? – спросил следователь, отметив на карте расположение бывшего раскольнического скита – Экильчакский Юрт.

– Вот она – капля из того большого золота! – Старый цыган тронул указательным пальцем большую серьгу-полумесяц, висевшую в мочке правого уха, а потом, вытянув руку, потряс ею, как бы взвешивая в ладони какую-то драгоценность. – И на пальце, вот этом, – широкое колечко – оттуда – из какого-то иртышского бугра. От отца мне перешло все это. А отец-то мой хаживал копать бугры…

– Ого-го! – удивленно произнес Леонид Викторович и кинул взгляд на следователя. Тот улыбался счастливой улыбкой: мол, вот тебе сюрприз!

– Федор Романович, что это был за крестик костяной? Может быть, были обозначены на нем какие-то знаки, рисунки?

– Как же, соколик, не быть метам… Красовались там знаки-тамги, – ответил старый цыган. – На верхнем конце креста писан был кружок с усами во все стороны – солнышко. А посередине процарапана была щучья голова, вокруг нее какие-то узоры-руны, вроде змей и лука со стрелами. Потом уж, когда отдал я этот крестик Адэру, сыну Миши Беркуля, то понял, что там был написан план и указано место, где спрятано золото, отобранное у иртышских бугровщиков.

– А что случилось с товарищами Миши Беркуля? Ведь он же ходил на промысел, перехват золота, не один? – тихо спросил Леонид Викторович, хотя уже догадывался, какая могла разыграться трагедия при дележке богатой добычи.

– Ха, ты, соколик, не знавал Миши Беркуля… Представляешь, как он взял невесту из нашего плавучего парусного каравана? Нет. Тогда послушай. Пришел он к старшине Еркаю Чарусу, высыпал на стол из кожаного мешка золотые серьги, кольца и много другого звонца разного, добытого из древних бугров. Сказал Миша Беркуль: «Нужна мне девочка в жены из вашего рода, из парусных цыган». И выбрал лучшую из лучших, красавицу из красавиц, увел на свой коч речной. А наутро привел обратно, на нашу ладью, к Еркаю Чарусу, вытащил на этот раз из карманов вместо золота два револьвера с курками на взводе и сказал: «Я просил у вас девочку, а не телку, огулянную быком цыганским». Во второй раз выбрал Миша Беркуль себе в жены четырнадцатилетнюю девочку и ушел на своем коче в таежный скит приречный.

Старик умолк, нашарил в кармане трубку, вытащил, пососал, потом крякнул с сожалением, что дым табачный уже душа не принимает, а курить привычка осталась.

– Выходит, что Миша Беркуль всегда был вооружен и в решительные минуты мог пустить в ход револьверы?.. -поинтересовался следователь, давая наводящий вопрос старику.

– Лихая была головушка у Миши Беркуля! При дележе, как рассказал он мне тогда, в юрте, скандал получился у них. Ранил Мишу Беркуля ножом в руку Логутай, жадный мужик, и взбешенный Миша Беркуль ухлопал сгоряча своих дружков из револьверов. А золото, выходит, схоронил в землицу, в приметном местечке. Рана была пустяковая, но начала сильно гноиться, разболелась. Подобрали Мишу Беркуля остяки, которые шли на весеннюю покруту в Юрт-Арча. Умер Миша Беркуль при мне. Похоронили мы его у берега, под корявой сосной.

Следователь вынул из стола золотую вазочку и поставил на край, поближе к старому цыгану. Тот долго искал в кармане шаровар футляр с очками.

– Это, соколики вы сизокрылые мои, божья дымокурница… – уверенно ответил цыган, задумался, а глаза его словно утонули под мохнатыми седыми бровями. У старика был такой вид, будто он задремал.

– Дедушка, тебе приходилось держать в руках подобное? – нетерпеливо спросил Леонид Викторович и вместе со стулом осторожно придвинулся ближе к столу.

– Не только держать, но и скоблить с такой же вазы напильником опилки на еду… – чуть улыбнувшись одними глазами, сказал цыган и, уловив на лицах любопытство, замолчал, погрузившись в воспоминания: было время, когда золото можно было скоблить напильником и, как обыкновенные крошки, жевать, проглатывать.

– Федор Романович, расскажи подробнее, когда и как ты точил опилки с золотой вазы? – еле сдерживая волнение, спросил следователь. На одном из лепестков золотой вазы была незначительная выемка, сделанная крупнозернистым предметом, наждаком или напильником.

– Было принято у остяков, тунгусов да русских: если кости сломанной руки или ноги не срастаются, то скоблили опилки с медного десятника или пятака сибирского чекана, сибирской меди, а в той-то меди была большая примесь золота. Помогала золотая медь – кость срасталась. Вот и Миша Беркуль попросил у остяцкого тайши наскоблить золотой пудры и дать ему выпить с нутреным медвежьим салом. Считалось, если золота поешь, то кровь должна освежиться, очиститься от болезни.

– А чья была золотая ваза?

– Чаша была тайши остяцкого. В ней сжигалась богородская трава в день, когда приносилась жертва ихней идолице – Зарни-Ань, Золотой Бабе. А еще, бывало, в эту чашку ставился идол, точенный из мамонтовой кости, бивня, на него шаман лил воду; потом эта вода считалась шибко целебной и ее пили остяки как лекарство.

Следователь сделал пометки на карте и, посмотрев на Леонида Викторовича, спросил:

– Могла ведь эта золотая ваза оказаться в месте жертвоприношения на культовом Перновом Бугре?

– Вполне могла! – согласился Леонид Викторович и тут же спросил у старика: – А где место, на котором ханты и другие угры приносили жертву своим богам-идолам, и в частности Зарни-Ань?

– Пернов Бугор был у них где-то в районе Чижапки и Нюрольки. А где? Кто их знает. Держалось это в великом секрете. – Старик поднялся со стула, тяжело распрямился, своим усталым видом говоря, что ему пора домой, на отдых. У двери кабинета остановился словно вспомнив что-то, сказал Григорию: – Югана должна знать Пернов Бугор, она умеет читать древние письмена-резы, оставленные на бересте, кости, свинцовых пластинах досельными людьми.

Старик оживился, когда начал говорить про Югану, вернулся на старое место, сел на стул. Беседа затянулась до позднего вечера.

3

Григорий Тарханов живет вторую неделю в гостинице. Дом, в котором он прожил не один десяток лет, стоял на самом берегу Оби; этой весной сильно начало подмывать яр, и рухнул берег по самую завалинку избы. Пока разобранный сруб будет перевезен на новое место и отстроен заново, вдали от берега Оби, пройдет не менее двух месяцев.

В гостинице встретила Григория дежурная:

– Я раскладушку в ваш номер поставила. Подселили к вам хорошего человека… Геолог он! Люди этой весной валом валят – теснота страшенная у нас нынче…

– Понимаю, в тесноте – не в обиде…

– Чайку вам в номер принести?

Войдя в свой номер, следователь поздоровался с мужчиной, лицо которого было продублено ветровым северным «загаром».

– Я – Матвей Борисович Жарков. Работаю в Стрежевской нефтепоисковой экспедиции. Живу в тех краях восемнадцать лет. Родом из Тобольска, – представился геолог.

– Я вижу, вы собрались поужинать.

– Да, собрался, но решил дождаться вас. У меня в портфеле притаилась бутылка доброго коньяка.

– Спасибо, Матвей Борисович, я уже поужинал.

– Все же плесну вам самую малость в стакан, – предложил геолог.

– Ну что ж, грех отказываться, – улыбнувшись, согласился Григорий.

Выпив, Григорий наблюдал за геологом, как тот доставал из консервной банки складным ножом зажаренных ельчиков, клал их на ломоть хлеба и отправлял в рот. Наступило неловкое молчание.

– Если не секрет, то каким делом приходится вам сейчас заниматься – грабеж, убийство? – спросил геолог.

– От вас у меня секрета нет. Ищу давненько бугровщиков-грабителей, неуловимых кладоискателей, ковыряльщиков древних захоронений и культовых мест, – ответил Григорий, а сам посматривал на койку. Ему хотелось скорее лечь и как следует отоспаться.

Геолог перехватил взгляд, принялся свертывать ужин, завинтил пробку походной фляжки, в которую слил коньяк из бутылки; остаток закуски положил в газету и сунул в ящик стола.

– Ругаете себя за то, что разрешили подселить к себе жильца… Но не унывайте – завтра раненько испарюсь. Угадал я ваше настроение?

– Нет, не угадали. В гостинице у всех жильцов права одинаковые, так сказать, птичьи, – с улыбкой ответил Тарханов.

Потушен свет. В комнате сумрак. За окном на столбе тускло горит в грязном колпаке электрическая лампочка. Моросит мелкий дождь. Слезятся окна, оставляя с уличной стороны искристые подтеки.

– Вам не приходилось встречаться с человеком по имени Иткар? – спросил геолог, укладываясь на раскладушку.

Следователь, поправив повыше изголовье, повернулся на бок, лицом к геологу.

– Кто же этот Иткар? Похожее имя слышал я от Юганы, в Улангае.

– Иткар – это древнетюркское имя. Значит оно: Черная Собака. А ежели точнее сказать, то Небесная Громовая Собака, небесное создание, родственное нашему русскому Перуну Громовержцу. Так вот: Иткара я ищу уже шесть лет… Собственно, «ищу» не то слово, а так все больше думаю о нем и расспрашиваю у бывалых людей, не приходилось ли встречаться с ним.

– И чем же это особенный человек? Что выдающегося совершил Иткар, которого вы разыскиваете? – спросил следователь и тут же мысленно обругал себя, что раскис, завалился спать, а ведь рядом с ним человек, который колесил по обским северным урманам восемнадцать лет. Позади у геолога не сотни, а тысячи разных встреч с пришлыми и аборигенами. Может, этот геолог подаст дельную мысль, где лучше всего начать поиск бугровщиков.

– Не знаю, кто такой Иткар, но тот урок, который он мне преподал, говорит о том, что он талантливый геолог. Понимаете, неожиданно появился откуда-то на буровой хант: одет в потрепанную телогрейку, меховая старенькая шапка во многих местах прожжена до дыр. Человек как человек – жиденькая бородка, чуть узковатый разрез глаз, но походил он больше всего на русского человека, с примесью монгольских черт на лице…

– Постойте, Матвей Борисович, вы уж рассказывайте все по порядку: где, как и с чего это началось у вас?

– Ну, хорошо. Было это, можно считать, более шести лет назад. Я тогда имел изрядный опыт в нефтегеологии и работал в Александровской экспедиции. Предстояло нам бурить скважину на новой площади в юго-западном районе, в самом верховье маленькой таежной реки Лурь-Ёган. Забурились мы по весне на этой площади. А время, надо сказать, выдалось теплое, настроение у всех приподнятое было. На озерах, речушках – тучи гусей, уток. Всюду крик, гогот. И вот однажды утром словно из-под земли появился или с Луны свалился на буровую незнакомый человек. Смотрю на него и голову ломаю: кто и откуда, зачем пожаловал? Сидит мужчина на пне кедровом, в стороне от настила с буровыми трубами, курит трубку и посматривает. Нашему брату нефтеразведчику давно уже не в диковинку, что частенько приходят на буровую в гости, ради любопытства, охотники, рыбаки, оленеводы. Подошел я тогда к незнакомцу, поздоровался. И он, в ответ, вынул трубку из зубов, кивнул головой: мол, здравствуй. А потом попросил: «Мне маленько бы поись…» Пригласил я его на котлопункт. Наша Дуся, повариха, быстро сообразила для него завтрак. Говорил он по-русски довольно прилично. После того как незнакомец вышел из столовского балка, вагончика, начал я расспрашивать: кто он и откуда, как звать его? Тот в ответ неопределенно махнул рукой и как-то тихо, мне показалось с обидой, ответил, что звать его Иткаром, но пришел он не ради знакомства или любопытства. Сказал, что пришел на буровую издалека и шел только ради того, чтоб повстречаться и поговорить с геологом. И поговорили, как говорится, мы с ним «на рогах»…

– Неприятная беседа у вас получилась с Иткаром? – полюбопытствовал следователь.

– Нет, разговор у нас был приятный и деловой, но я, дурак, не послушал тогда Иткара, да вдобавок обидел его. Короче говоря, он попросил меня отойти в сторонку и поговорить, чтобы никто не помешал. Отправились мы с ним на берег Лурь-Ёгана. Иткар без лишних слов начал брать медведя на рогатину:

– Нефть маленько тут есть. Но ты ни одной капли не возьмешь. В верхнем интервале проходки, в четырехстах или пятистах метрах, от нуля, случится на буровой авария…

– И что же, сбылось предсказание Иткара?

– Об этом-то и хочется мне сказать вам, Григорий Владимирович. Я, конечно, тогда удивился, и невольно у меня вырвалось, что в пророках и шаманах, мол, не нуждаюсь. Он посмотрел на меня, как на первоклассника, и, покачав головой, пояснил: «Ты – геолог и должен знать простую азбуку: вечная мерзлота Сибири хитра и коварна, родилась она более ста пятидесяти миллионов лет назад и лежит, дремлет спокойно вот тут, у нас под ногами. А толща ее залегания поболее пятисот метров, я тебе уже говорил об этом, и ты должен понять как специалист…»

– Да, это любопытно, – тихо сказал Григорий.

– И посоветовал мне тогда Иткар: «Ты подскажи своему начальству – скважину, пройденную в мерзлоте, необходимо обуздать обсадными трубами, иначе ствол скважины обрыхлеет и заглушит все на свете. Не спешите с проходкой этой скважины. Делайте все неторопливо и обдуманно. Разумная медлительность окупится большой экономией. Спешка, ради метража, погубит скважину…»

– Откуда в наших краях мерзлота? – удивился Григорий Тарханов.

– Вот-вот, и я тогда ляпнул Иткару: откуда и какая мерзлота? А он мне пояснил: «Еще в тридцать девятом году сейсморазведчики столкнулись с подобным проявлением мерзлоты, и эта мерзлота давала на сейсмолентах большие помехи. В наше время только тупоголовые геологи могут считать, что мерзлота вносит в сейсмические наблюдения незначительные помехи и не искажает представления об изучаемой площади».

– И он все изложил на бумаге, дал схему, разрез пластов? – спросил следователь, а думал о другом: ему хотелось знать, остались ли у этого геолога бумаги, исписанные рукой Иткара. Если этот Иткар есть Илья Кучумов, то почерк его Григорий хорошо знает.

– Да, Иткар обстоятельно все изложил на бумаге, схематично. Но я, дурак, и сейчас не могу простить себе: на прощание отдал ему эту бумагу и еще сказал: «В геологии я не новичок. Обойдусь без консультантов-предсказателей».

– И что же, сбылось предсказание Иткара?

– Сбылось, да еще как… Скважина с горем пополам была пробурена на тысячу метров, и после этого начало твориться что-то неладное: почувствовался прихват инструмента… А тут, в ночную смену, еще чище фокус получился: колонну смяло. Вот тут и пришлось запевать матушку-репку – колонну труб захватил «мертвый капкан».

Геолог помолчал, затем, поднявшись с раскладушки, подошел к окну, открыл форточку, закурил и продолжил свой рассказ:

– Если у нас, на буровой, случилась капитальная авария, то у наших соседей на Северо-Вас-Юганской площади получился смех и грех. Там трубы, спущенные на глубину для испытания скважины, вдруг намертво примерзли! И все это несмотря на летнюю жару. Томские геологи тогда на это никакого внимания не обратили…

– Так и осталась неизученной эта загадочная мерзлота Томского Приобья?

– Да нет, кое-что уже прояснилось. Создана при томском институте комплексная мерзлотная лаборатория; уехал наш геолог изучать опыт нефтяников Канады. А там, в подобных условиях, с какими пришлось столкнуться нам, успешно ведется бурение скважин и добыча нефти. Вот, собственно, и все. Теперь можно спать, а то я вас совсем заговорил, замучил своим рассказом.

– Нет-нет, Матвей Борисович! Так кто же такой Иткар, какую роль сыграл он в вашей геологической судьбе?

– Долго об этом рассказывать. Но именно с той скважины, о которой я вам рассказал, началось мое мучение, поиск, споры с большим начальством… А кончилось тем, что я защитил диссертацию: «Островная мерзлота Южного Приобья». Эх, если бы разыскать Иткара…

На тумбочке, рядом с койкой, затарахтел телефон. Не вставая с кровати, Григорий Тарханов протянул руку, взял телефонную трубку.

– Да, я… Что? Молодец ты, Леонид Викторович!

Я предчувствовал, что это не простой наконечник поющей стрелы… Видимо, такие стрелы использовались при каких-то обрядах. Вот что еще, тут со мной в номере геолог, ученый, Матвей Борисович… Он рассказал любопытную историю о загадочном геологе, по имени Иткар…

По телефону Тарханов пересказал бывшему археологу содержание беседы, и тот, в свою очередь, принялся рассказывать все, что ему было известно об Иткаре.

Матвей Борисович, скрестив руки на груди, ждал с нетерпением конца телефонного разговора.

– Ну и как? Что-то определенное сказал ваш товарищ?

– Да, конечно. Иткар Князев – это второе имя и фамилия Ильи Кучумова, бывшего главного геолога Улангаевской нефтеразведки. Сейчас Иткар работает в Сургутском районе, кажется, в Нефтеюганской экспедиции.

Геолог привстал, обрадованно проговорил:

– А я все время считал, что это ученый-геолог умышленно отбился от своей экспедиции.

– Отчасти вы правы, Матвей Борисович, Иткар Князев затерялся. Его товарищи, первооткрыватели юганской нефти, возглавляют институты, тресты. Горе надломило Иткара. В то время, когда вы встретились с ним на буровой в верховье Лурь-Ёгана, он вместо геологии занимался охотничьим промыслом.

– Что за горе сломило Иткара?

– Сразу несколько бед… На буровой произошла крупная авария, вроде бы по вине Иткара, тогда он назывался Ильей Кучумовым. Длительное разбирательство, нервотрепка. Он был понижен в должности, переведен из главного в «сидячего» геолога. В январе, когда заворачивал пятидесятиградусный мороз, Иткар вернулся домой, прилетел с буровой. Пришел он… Жена и две дочери были мертвы.

– Да вы что? Как это случилось?..

– На ночь была чуть приоткрыта вьюшка печной трубы. А печь в холода топилась углем. Сейчас трудно сказать, как это произошло… Угорели…

– Да-а, такое горе пережить…

– Запил Иткар. Спасла Иткара Югана. Увела его на Соболиный остров, в глухой уголок урмана. Там и отошла душа Иткара, а после совершения языческого обряда Юганой «умер» Илья Кучумов и стал жить «новый» человек – Иткар Князев.

– А что случилось на буровой?

– За достоверность не ручаюсь. Ходили слухи, что Илья Кучумов дал указание продолжить бурение. Вместо запланированных двух с половиной тысяч метров забой был на трех тысячах. И тут произошел выброс газа со взрывом. Погибли два человека.

Рано утром геолог и следователь расстались большими друзьями. Матвей Борисович улетал на буровую, в район таежной реки Вах. А следователь отправился на встречу с Метляковым.

4

Цыганская любовь. Пожалуй, эти два слова вызовут в душе каждого человека представление о неудачной, многострадальной любви. У Агаши самая настоящая цыганская любовь: с романтикой и слезами, с печалью и радостью. Началась эта любовь сорок лет назад. Был в те годы парусный цыган Федор Романович Решетников молодым жизнерадостным мужчиной. Да и Агаша считалась красавицей. Помнит и поныне Агаша день и ночь их первой встречи, помнит и любит по сей день Федора Романовича. И кажется ей, что ее возлюбленный все такой же могучий, только буря и непогодь заплескали седой речной пеной голову парусного цыгана да ссутулил его плечи груз ушедших безвозвратно лет.

С утра ждала Агаша дорогого гостя. Ждала желанного и званого. В избе все прибрано: новые занавески на окнах, домотканые дорожки расстелены на полу.

– Здравствуй, моя белая цыганочка! Здравствуй, русская государыня!

– Любый мой, Федюша! Проходи, родимый, в передний угол, присаживайся к столу. Сейчас почаюем, самовар на шестке песню поет. С «позолотой»?..

– Можно «позолотить»…

Слово «позолотить» означает у Агаши налить в хрустальные рюмочки-стограммовки коньяк долгой выдержки. При желании можно коньяк выплеснуть в чай.

Чокнулись две хрустальные рюмочки с расписными каемками и прильнули к губам солнечными зайчиками.

Настенные часы-ходики стучат древним, усталым «сердцем»: тик-тик. Любопытная синичка-зеленушка прильнула к створке оконной – и клювом по стеклу: тюк-тюк.

– Божья пташка весточку принесла, – тихо сказала Агаша.

Молчит старый парусный цыган. Его «позолоченная» душа отправила думы в далекую молодость; в той дали виделся ему берег Вас-Югана, поросший пышными кедрами и березами. Дымили на стойбище костры. Пахло вкусно вареным лосиным мясом, парной стерлядью. Звон гитары. Пела Лара сказание про белого коня с черной гривой, пела про несбывшуюся любовь. Голос ее плавный, женственный, задушевный, лип к берегам таежным. Вторило песне сонное прибрежное эхо… Причаленную парусную ладью качали волны, и колокол у рулевой рубки на мачтовом откосе разговаривал лениво: динь-нь, бум-м.

Осталась та ночь в памяти цыгана Федора Решетникова. И виделся ему маленький табор, который спал, убаюканный речными волнами и благословенной вечерней зарей. Но не спалось тогда жизнерадостному кузнецу. Не спала и девятнадцатилетняя русская девушка Агаша. Она целовала Федора, жарко обнимала… Запомнилась ей и ему та далекая утренняя заря. Кричали в береговой низине перепелки, стонали селезни. И начинался новый весенний день. Осталась позади бессонная ночь, сладкая ночь любви. У юной Агаши томило сердце, радостная усталость обволакивала женское тело.

– Ладно ли с тобой, Федюша? В окно уставился глазоньками и замер, застыл взгляд далеким ясным солнышком. Куда летала твоя душенька? – певуче расспрашивала Агаша.

– Ах, как обидно… И куда все ушло, пропало без следа и возврата?

– О чем ты, Федюшенька? Что это с тобой, кровинушка ты моя!

– Вспомнились мне, Агаша, белый парус и водица хрустальная из плескучей Оби великой. Ночь звездная. Чистое небо с темной синевой и блестки, искры звезд! Рядом ты, Агаша, белотелая, горячая… Да-а, какая ты была у меня королева-царевна! Лара рядом с тобой казалась закопченной головешкой…

– Тьфу, убей меня бог мягкими пирогами, опять он про Лару забубнил! – вспылила Агаша. – Да у твоей Лары ни груди, ни кормы. Доска доской из себя была. Тощая, пучеглазая…

– Так-так оно все было, моя сударушка-лебедушка Агаша! Хоть и грех о покойнице плохо говорить. А к тебе-то я был в молодости ненасытный: целовал, целовал – и не мог нацеловаться, не мог налюбоваться тобой, голубоглазой, обнимешь, бывало, прижмешь к груди, и радостный огонь душу обжигает…

Агаша грустно вздохнула и потупилась смущенно. Помолчала, потом вкрадчиво спросила:

– Как же, Федюша, насчет клада Миши Беркуля?

– Видать, заколдовал Миша Беркуль свой клад. Были среди бугровщиков заклинатели-ведуны. Вот в чужие руки он и не дается.

– Может, Федюша, не все тамги-знаки перевел с того костяного крестика?

– Ой, Агаша, государыня ты моя! Да ведь сызмальства я лудил, паял в кузнице походной, у парусных цыган был знатным мастером. От деда и отца перенял секрет серебра и золота: ковал сказку, отливал волшебство… С крестика Миши Беркуля я восковую копию снял. По этой восковой модели отлил себе серебряный крестик. Вот он! С тех пор ношу на груди!

– А может, Адэр, сын Миши Беркуля, догадался про выщепнутый знак-тамгу? И нашел он сам могильное золото, с боем взятое отцом у иртышских бугровщиков.

– Нет, Агаша, душенька моя белотелая! Выщепнул я из крестика концевым острием ножа самую главную тамгу-кружочек с четырьмя стрелками. Зырянскому шаману показывал я свой крестик, остяцкому тайше, тунгусскому ведуну – все говорили одно: «Чужая писка-тамга – что темная ночь без луны». И только одна Югана сказала точно: «Федя, вождь парусных цыган, ищет старую тропу Миши Беркуля». Она в русскую карту ткнула чубуком трубки и пояснила: «Тамга-метка на кресте писана русским человеком. Знаки взял русский человек у остяков. На «комле» креста писан кружок с четырьмя усами. Эта небесная острога – тамга рода Тунгиров. Щучья голова означает большое таежное озеро, где водятся одни большеголовые щуки и маленько живут окуни. Узоры из змей и лука со стрелами означают главное стойбище рода Тунгиров».

– И ты, Федюша, долго рыскал, искал в тех краях?

– Искал, рыскал… Шарился в тех местах по молодости.

Исползал вдоль и поперек все бывшее стойбище рода Тунгиров. Нет клада. Провалился в тартарары. И вот нынче снова душа раззудилась. Раскочегарил «золотой огонь» в душе у меня следователь Гриша Тарханов.

– И у меня сердце раззудилось на золото! Каюсь ведь… Могла утаить, знай заранее, что у девки-квартирантки золотая вазочка в постели затаена.

– Поздно, Агаша, красавица ты моя. Не надо щелкать зубами на чужой жирный кусок.

Агаша понимала, о чем говорит парусный цыган, догадывалась, на что намекает.

– Да-да, Федюша, одному тебе трудновато будет кочевать на поиск клада. Бери, родименький, меня, как жену законную, в пай. Нынче же сходим в загс и распишемся, а? И все у нас с тобой встанет на свои места, по-божески и ладом. В молодые годы твоя женушка препоной была в нашей любви. Бог ее прибрал, пухом ей земелька таежная пусть будет. Теперь, поди, не будешь из своего табора присматривать зазнобу цыганских кровей, досыта наелся «парусной» любви с Ларой.

– Надо, Агашенька, кровинушка моя, переселиться тебе в Кайтёс. Сделай это незаметно для чужих глаз. А потом и я к тебе прикочую на подселение, там, в Кайтёсе, и про свадьбу сообразим.

– Понимаю тебя, Федюша, соображаю, пленитель моей душеньки! Тунгирово родовое таежное поместье в старину было в верховье Вас-Югана, в шестидесяти верстах от Кайтёса, – улыбаясь, качала головой Агаша.

«На сколько же Агаша моложе меня? Кажется, лет на восемнадцать или двадцать», – думал старый парусный цыган. И чудилось старику, что где-то рядом бьются, хлещутся волны у объяристого, сыпучего берега. Видел он в окно, как по Оби ходила зыбь, оставленная только что прошедшим пароходом.

Глава третья

1

У входа в избушку, на пристенной полке из трех березовых жердей, стояли две бутылки с водой, взятой для анализа из разных мест озера.

Вчера Иткар Князев прилетел на буровую, скважина которой готовилась для испытания. Буровая вышка расположена в самом верховье реки Малый Юган, на юго-востоке Сургутского района, а точнее сказать – на границе Ханты-Мансийского национального округа с Томской областью.

Каждый нефтегеолог считает для себя правилом – прежде чем заглянуть под толщу земных пластов, произвести обследование воды, лежащей на дневной поверхности в озерах, реках, болотах, в радиусе не менее семи – десяти километров от точки, где должна быть заложена поисковая скважина. Вода была взята из этого озера на анализ еще до весеннего распутья. Данные анализа показали, что в воде содержится йод. Не часто такого «гостя» встретишь на дневной поверхности в юганских озерах, болотах; в подземных водах йод широко распространен и содержится в виде иона-1 в составе различных органических соединений. Йод обрадовал Иткара Князева, потому что высокая концентрация йода в воде – добрый признак и предвестник нефти. Порадовал и пробивающийся из обрывистого берега озера родник-живец, который, видимо, берет начало из подземных глубин, где омывает мощную нефтяную ловушку. Если это так, то в будущем стоит заложить скважину на берегу озера или в его центральной впадине. Взятую воду из родника Иткар направит на более тщательный анализ, и если вновь подтвердится концентрация йода, то озеро можно причислить к целебным.

Иткар Князев сидел на пороге избушки, прислонившись спиной к косяку и вытянув ноги, на душе было легко и радостно. Он слышал, как попискивали бурундуки, вдали прогоготала гагара, а в зарослях молодой осоки тявкнула лисица. Издали надвигался шум, будто мчались олени и у каждого плясал на шее шаркунец-погремушка. Запоздалым, стремительным лосем налетел южный ветер, прочесывая тайгу гребнистыми рогами, отряхивая дождевую влагу с вершин кедров, пихт и берез.

Иткар направился к озеру. От буровой, расположенной в семи километрах от озера, шел вертолет. «Неужели что-то случилось?»

Вертолет плавно завис над небольшой береговой круговиной, затем коснулся земли. Из раскрытых дверей выскочил мужчина, в штормовке, болотных сапогах, с небольшим рюкзаком за спиной. Он помахал пилоту рукой и торопливо отбежал на безопасное место.

– Ан-дрю-шка-а! – радостно крикнул Иткар Князев. Но крика не было слышно: ревел двигатель вертолета, тяжелая машина набирала высоту. Когда гул стих, Иткар, улыбаясь, радостно и растерянно повторял:

– Паче рума… Паче рума. Андрей! Здравствуй, большой друг!

– Яны рума, Иткар! – пожимая руку Иткара, ответил Андрей Шаманов.

Не обнимались старые друзья, не целовались и радость свою вслух не выражали – такой древний обычай северянина, аборигена юганской земли. Зато глаза их сияли счастьем.

– Как ты меня отыскал? В этом болотном государстве…

– Как? Да очень просто. Прилетел в Нефтеюганск, пришел в ваше управление, спросил… Ответили, что Иткар находится там-то, на испытании поисковой скважины. Прилетел на буровую, а ребята говорят: ушел наш Иткар Васильевич на озеро разгонять сон у щук. Пилот вертолета снова взял меня на борт и сюда к тебе, как на такси, примчал.

– Вовремя ты прилетел, Андрей. Завтра начнем испытание. Глубина забоя пять тысяч метров. Должна быть нефть! Палеозойская нефть! Понимаешь?! На этой площади первая глубинная скважина.

– Палеозой – хорошо… А жареная лосиная грудинка лучше, – похлопав ладонью по рюкзаку, сказал Андрей. – В Нефтеюганске купил, в «Дарах природы».

Над углями прогоревшего костра жарились на деревянных шампурах ломтики лосиного мяса, с них сбегал розоватый сок, падал на угли, шипел. Вкусно пахло мясом, дымком, багульником, который был в пышном розовом цвету и благоухал около избушки.

После обеда Иткар с Андреем пошли к озеру.

– Так, значит, говоришь, томские геологи духом упали?

– Да, расхваленные ими нефтегазоносные месторождения оказались малопродуктивными, – сказал Иткар. – Сейчас строятся ветки нефтепроводов от Катальгинского месторождения на Раскино и затем на Барабинск. А месторождения, которые открыты, не обеспечат на полную мощность эти артерии. Андрей, томские ученые-нефтяники и обком возлагают большие надежды на палеозойскую нефть…

– Кинуть-то трубы, кинули, еще проложат нефтепровод на многие сотни километров, ну а если не найдут желаемого, что тогда? – спросил Андрей, набивая трубку легким мшистым табаком.

– Андрей, на вас-юганской земле нефть есть, только найти ее, палеозойскую королеву, трудновато. А что такое «трудновато», я на своем хребте испытал. Да и ты знаешь, работал на буровых немало.

– Где она, коль двадцать лет топчемся на нашем болоте, а толку… Где «королева»?

– О том, что западное верховье Вас-Югана, и в частности Нюрольская впадина, – это, конечно, хорошая кладовая нефти, говорил еще Геннадий Яковлевич Обручев шестнадцать лет назад, он дал точные расчеты экономии средств при одновременной закладке одной или двух опорных скважин глубиной до пяти тысяч метров и попытке изучения палеозойской глубины… Но все тогда потонуло в невообразимой шумихе о том, сколько газа и нефти на Вас-Югане.

– Что теперь об этом говорить. Руководители устроили показуху…

– На той скважине, в верховье Чижапки, я потерпел неудачу. Помнишь, Андрей, взрыв? С тем оборудованием, какое у нас имелось, нельзя было выходить на глубину в четыре, пять тысяч метров. Ушел я на Тюменский Север, но не давала мне покоя Нюрольская впадина. Понимаешь, в верховье Нюрольки есть небольшая речка Ай-Кара, Черная Стрела. По моим расчетам, там находится месторождение палеозойской нефти, которое будет иметь большое значение для развития края.

– Мне кажется, Иткар, это старые и пустые разговоры о призрачном месторождении. Нужны доказательства – Андрей достал из кармана блокнот, развернул и протянул Иткару: – Нарисуй-ка для наглядности Ай-Кару и обозначь точку, где, по-твоему, находится это месторождение.

– Хорошо. Только послушай сначала одну историю. В период неолита, продолжительность которого в семь или девять тысяч лет, жили люди на вас-юганской земле большими поселениями. В верховье Чижапки, притока Вас-Югана, у деревни Лавровка, расположенной в большой котловине, обнаружен могильник древнего человека, погребенный более чем под трехметровой толщей осадков, хотя обычно все стоянки периода неолита в Западно-Сибирской низменности находятся под осадками не более чем на полметра. То есть район верховья Чижапки попал в локальное опускание. Такое же древнее кладбище и на такой же глубине находил я в районе Черной Стрелы.

– Ну и какая связь захоронений неолита с современным поиском нефти? – с любопытством спросил Андрей.

– Связь можно отыскать. По берегу Черной Стрелы, в захоронении, я находил несколько кусочков затвердевшей нефти. Рядом с каменным топором и костяными наконечниками стрел окаменевшие кусочки нефти! Береговой могильник был размыт водой, и я решил покопать берег веслом. И еще сделал находку: кусочки отвердевшей нефти лежали прилипшими к осколкам гончарного горшка. Видимо, это был не случайный горшок в захоронении периода неолита. А коль так, то это значит, что древние люди использовали нефть, возможно, в виде жертвенного огня, клали в могилу горшки с нефтью, туески, кожаные сосуды…

– Это мне понятно, Иткар, человек неолита глубоких скважин не бурил, он находил, и возможно в изобилии, нефть, вытекающую на дневную поверхность. И находил он эту нефть недалеко от Ай-Кары, – согласился Андрей Шаманов и тут же засомневался: – Но ведь нужны более веские доказательства…

– Слушай дальше. Нефтегеологи сейчас – не в обиду будь сказано – похожи во многом на первобытных людей неолита, которые брали то, что им бог подаст. Современная добыча нефти ведется во всех открытых нефтегазоносных провинциях в основном в сводовых залежах, или, проще говоря, в ловушках. Такие ловушки уверенно выявляют наши сейсморазведчики. А месторождения нефти и газа других типов геологи находят только попутно, случайно. – Иткар улыбнулся, почесал затылок, а потом, ткнув пальцем себя в нос, сказал: – Нужен нюх опытного геолога, интуиция, плюс богатый опыт поисковых работ. Где и как искать месторождения несводного типа? Нет у нас пока еще приборов, да и геофизики бессильны… Нефтепоисковикам нужна новая геофизическая аппаратура, которая могла бы с достаточной достоверностью выявлять предполагаемую нефтяную или газовую залежь. Вот и приходится нашему брату геологу доходить до всего своим особым геологическим чутьем. По моим расчетам, в районе Черной Стрелы могла образоваться нефтяная ловушка, и туда произошла миграция нефти из каких-то материнских пород, возможно, из очень больших глубин…

– Иткар, если ты считаешь, что есть ловушка, то почему ее не засекли геофизики?

– Я тебе уже объяснил, Андрей, что случилось в период неолита. Но почему произошло сильное опускание в районе верховьев Чижапки и такое же опускание в районе Черной Стрелы? Возможно, прав я, все это связано с тем, что произошло на большой глубине в пределах семи или десяти тысяч метров: по образовавшимся трещинам нефть палеозоя поднялась в слои, лежащие ближе к дневной поверхности.

– Малость уложилось в голове, – сказал Андрей и рассмеялся.

– Ну а те залежи, что открыты в Томской области, в частности в районе Вас-Югана, всего-навсего нефтяные капельки. Сколько нефти лежит в Нюрольской впадине! И именно эта нефть даст возможность поднять промышленное хозяйство Томской области.

– Понятно, Иткар, – сказал Андрей и, набив табаком трубку, закурил. – Томским нефтегеологам нужно смело вести поиск в палеозойских отложениях и там открывать промышленные залежи. Конечно, грех брезговать юрскими отложениями…

– Так-то оно так, Андрей. Но в нашей нефтепоисковой геологии много неразберихи и спешки… а-а, что там говорить… Давай-ка с тобой окунишек на уху надергаем. Леска у меня в кармане. – Иткар посмотрел на часы, словно поджидая кого-то со стороны буровой.

Над буровой взвилась ракета и рассыпалась в небе бледно-красными искрами.

– Что-то случилось, а? – Андрей кивнул в сторону алой россыпи.

– Тракторист должен сейчас выехать на вездеходе за нами. Так мы с ним условились.

Два старых друга стояли рядом и любовались озером, где резвились окуни, всплескивались щуки. Где-то недалеко кричала роньжа.

– У нас один выход: бросать Улангай и уходить на юг Вас-Югана, в Кайтёс. – Наконец Андрей решился сказать о том, ради чего прилетел на встречу с Иткаром Князевым.

– Андрей, продержитесь в Улангае до осени… Попроси Югану, Таню – они поймут. За это время я что-то придумаю, помогу вам. А если бессильным окажусь, уйду вместе с вами в Кайтёс, брошу к чертям всю геологию и этот вечный поиск нефти.

2

На стремнине Вас-Югана показалась лодка с белым крылом. «Парусник бежит», – уточнила дальнозоркая Югана. Она улыбнулась, закурила трубку. Стояла эвенкийка на взгорке, недалеко от дома деда Чарымова, и посматривала на старика, который, причалив лодку с белым крылом, бодро поднимался на берег.

– Здравствуйте, мудрая мать племени Кедра! – сказал он и, подойдя к Югане, поклонился. – Красоту и любовь твоему сердцу на вечные времена!

– Здравствуй, вождь парусных цыган. Югана желает здоровья Федору Романовичу, человеку большой речной тропы.

Глядя на широкую грудь и окладистую бороду, эвенкийка думала: «Что же погнало старого цыгана на кочевую тропу?» Они сели на ступеньку крыльца. Югана закурила трубку, попыхивая дымом, слушала старика.

Федор Романович смотрел в глаза Югане, кивал головой. В зубах у него трубка, старик посасывал свою «холостую» носогрейку.

– Пошто без дыма?

– Душа зауросила, отказалась дым табачный принимать, а язык и зубы тоскуют по чубуку.

– Югана хорошо понимает старые знаки, о которых говорил Федя, вождь парусных цыган. Это место лежит рядом с заимкой ханта Тунгира.

– Надо мне, Югана, с Тунгиром повстречаться. Не могу я найти клад Миши Беркуля.

– Федя говорил давно еще, когда молодой был, что искал и не нашел клад Беркуля, завещанный парусным цыганам.

– Решил еще разок попытаться, на закате жизни. Авось на этот раз повезет.

Югана понимала, что взялся старый цыган за парус речного коча не ради прогулки. Чувствовала, что кроме клада еще что-то поманило цыгана на тропу, оставленную в молодости.

– Каждый человек ищет свою земную «птицу удачи». Только у этой «птицы удачи» шибко быстрые крылья, уходит она от человека. Трудно за ней охотиться, промышлять.

– Подскажи мне, Югана, где Пернов Бугор? Где оно, это место жертвоприношений хантыйских шаманов?

Югана посмотрела на парусного цыгана, вычистила горловинку трубки костяной палочкой, поинтересовалась:

– Люди вождя парусных цыган не давали жертву богам на Перновом Бугре? Что манит Федю на святилище остяков?

– Золото жертвенное и могильное там таится. Гриша Тарханов, наш следователь, просил меня подумать и вспомнить. Какой-то Пяткоступ варначит в урмане, грабит бугры, могилы…

Парусный цыган не смотрел на эвенкийку. Югана догадывалась, что Федора Романовича привело к ней не одно желание помочь следователю Тарханову в поисках Пяткоступа. Уловила Югана в словах старика затерянное эхо далекой золотой лихорадки.

– Зачем вождю парусных цыган искать в тайге золото, которого он не терял и не теряли люди его племени?

– О, Югана, лебедушка! Сказывала мне еще бабушка древнее предание: всем людям земли в день рождения приносит солнечный луч на своем острие душу земную, которая вживляется в сердце человека. Умирает человек – и земная душа превращается в золотую слезинку, хоронится в земле, таится от чужих глаз.

– Так оно, правильно говорит сказание старых людей. Золото земное – это солнечные капли. У солнца и земного золота один цвет, одна цена. К нему не липнет грязь.

– Хорошо сказала мудрая Югана про золото!

– Нет, вождь парусных цыган, про золото можно и плохо сказать: оно холодное, в нем нет души и огня. За него люди много крови проливают.

– Югана, золото все может! Оно родит и казнит, оно покупает и продает.

– А нефть? – спросила эвенкийка. – Нефть – самое большое золото земли! Нефть своим огнем делает живыми все земные и небесные машины. Нефть – это огонь и кровь. А где огонь – там жизнь! Так говорит Югана вождю парусных цыган: без огня и чай не вскипит…

Молчал Федор Романович. Опустив голову, держал в зубах навсегда потушенную трубку. Думал старик о своем.

3

На юганской земле царствует теплый, солнечный весенний день. К берегу Улангая причалила легкая лодка с двумя подвесными моторами на корме. С рюкзаком на одном плече поднялась на взлобок берега красивая девушка и остановилась, засмотрелась на идущую к ней Югану, радостно улыбнулась, поспешила навстречу. Чуть поодаль, за девушкой, шел Андрей Шаманов.

– Здравствуй, Югана! – поздоровалась девушка.

– Хо, Богиня пришла с Андреем Шаманом из Кайтёса! – приветливо обняла эвенкийка девушку, коснулась щекой ее щеки. Целоваться при встрече – не в обычае Юганы.

На крыльцо вышел дед Чарымов. Щуря глаза от яркого солнца, он приложил ко лбу ладонь козырьком, крякнул удивленно и крикнул зычно:

– Кто посмел тарахтеть моторами на берегу и тревожить улангаевского губернатора? А ну, объявись по закону!

– Здравствуй, Михаил Гаврилович, – сказал Андрей Шаманов, подойдя к старику и крепко пожимая руку.

– Ну, якорь тебя за ногу, и откуда же ты привез этакую лебедушку-русалочку, в какой сторонушке высмотрел и заполонил?

– Добрый день, Михаил Гаврилович, – подойдя к старику следом за Юганой, сказала девушка и вопросительно посмотрела на эвенкийку: «Неужели он действительно забыл меня?»

– Пошто Чарым смотрит хитрым взглядом на Богиню? – спросила Югана и, улыбнувшись, достала из замшевого мешочка трубку, набила ее табаком, закурила.

– Так это же и в самом деле Богдана! Внучка самого Ильи Владимировича, юганского Перуна… Ну и расцвела, ну и раскрасавилась, «кедёрочка»! – восхищался старик. – А надолго к нам гостевать приехала?

– На несколько дней, Михаил Гаврилович… Танюшиным ребятам надо дать задание на лето. Коль ничего не могли мы сделать с этими упрямцами, пусть учатся заочно. Правда, у меня по русскому и литературе неплохо успевали, но сочинения пока еще получаются корявыми…

– Ну-ну, это все ладно… Ребята-орлята наши башковитые, учеба им хорошо дается, в жилу идет. Только скребет у меня, старика, душу. Вот, скажем, Орлан – нашего корня парень оказался – на таежной земле останется после школы. А вот варяги Ургек, Таян, Карыш – эти все в летчики-космонавты нацелились. Ох-хо-хо, кто же из молодых станет продолжать корень наш сибирский, а?

Уже четыре года, как братья Волнорезовы учатся заочно в кайтёсовской школе. Деревня там маленькая и школа малолюдная, но старожилы твердо стоят на одном: детей учить до десятого класса в родном селении и пусть в классах будет пять или десять человек. В учителях недостатка нет. Преподаватели в основном из местных старожилов, пенсионного возраста, а из молодых пока одна Богдана, которая четыре года назад кончила Томский пединститут.

День нынче субботний. Во второй половине дня Таня с Богданой истопили баню, пригласили помыться деда Чарымова с Андреем и ребят. Югана сказала, что пойдет после всех, в прохладную баню, вместе с Галиной Трофимовной.

Баня стоит у берега реки и срублена год назад из кедровых, выбыганных на сухостое бревен. В бане просторно, топится по-белому, а поэтому всегда чисто, некопотно; пахнет свежими березовыми вениками, пихтовой хвоей, сочит аромат кедровое дерево, от жары на бревнах у печи-каменки выступили прожилки густой янтарной смолы.

Таня разделась в предбаннике, оставив дверь отпертой, вошла в баню, налила горячей воды в два больших таза-ушата из кедровой клепки и, поставив их на широкую лавку, у подъема на полок, посмотрела на Богдану. Девушка сидела у окна напротив Тани и расплетала толстую светло-русую косу. Руки Богданы лениво перебирали пряди расплетенной косы.

– Ой, Богдана, что это с тобой? – спросила Таня, – Душой приуныла, глаза потупила…

– Да нет, просто так… – неопределенно ответила девушка. И, помолчав, пояснила: – Я с Юганой рассматривала одну картину. Она в доме Андрея, закрыта черной шторкой на подрамнике. Югана сдернула покрывало и сказала мне: «Шаман делает эту картину. Плохо она у него родится. Не может найти душу для этой голой женщины».

– Странно… Какая картина? – удивилась Таня. – Вроде я все видела, что у него припрятано, затаено.

– У женщины закрыто лицо спущенными волосами. Она стоит как сказочная богиня материнства. Груди тугие, упруго выступают вперед. Она еще не рожала, об этом можно судить по бедрам, грудям с нежными сосками… Около женщины, точнее сказать, девушки – чудный берег реки, поросший молодыми кедёрками, у ног плещутся сине-зеленые волны речной воды. И какое-то необыкновенно утреннее солнце поднимается из-за горизонта; утренняя заря замутила алой кровью воду, и обнаженная женщина как бы напиталась розовым солнечным соком жизни, радости… Понимаешь, Таня, такое ощущение, что юная женщина немного испугалась чего-то и одной рукой пытается приподнять волосы и посмотреть куда-то, а второй рукой она хочет прикрыть низ живота.

– Да-да, Богдана, ты права… Югана давно говорила, что Андрей пишет маслом, по ее просьбе, «Гимн Солнцу». Это, видимо, эскиз, – пояснила Таня, а про себя отметила: «А ты, юная Богдана-Богиня, неспроста глаза потупила, руки опустила».

Всего лишь несколько минут назад Таня сняла платье, кинула его на лавку, подошла к зеркалу, висевшему на стене в предбаннике, распустила волосы, тряхнула головой, и шелк русых волос рассыпался по плечам, положил редкую сеть на лицо. Белотелая женщина была крепкая, стройная. И в этот миг уловила Богдана поразительное сходство Тани с той женщиной на холсте Андрея Шаманова. И вот сейчас Богдане хотелось знать: писалась картина с обнаженной Тани на берегу реки или это фантазия художника, собирательный женский образ. Но спросить об этом стеснялась.

– Богдана, – окликнула Таня девушку, когда вынула из ушата разопревший холщовый мешочек с осиновой золой, – ты будешь мыть волосы щелоком или жидким мылом?

– Можно тем и другим, – ответила девушка безразлично, и тут же с языка сорвалось: – Таня, а ведь та обнаженная женщина… почти твоя копия…

– Ха-ха-ха… – рассмеялась Таня, и на лице ее заиграла такая юная, задорная и жизнерадостная улыбка, что Богдана невольно оробела. – Вот что тебя беспокоит. Нет, девочка, никогда и ничего у меня с Андреем не было. Живем как брат и сестра, как добрые соседи. А вот случай был один: дурь на меня нашла тогда. Неводили мы с ним рыбу бреднем, за деревней, у песчаной косы. Ранним утром, до восхода солнца, добыла изрядно крупных щук. И тут как раз начало всходить солнце. Утро выдалось чудное, теплое и красивое. Ну, я и говорю Андрею: «Подыми мне платье со спины. Мокрое оно и к телу намертво прилипло, потянешь – разлезется, а ситец сейчас на вес золота». Он и помог.

– И вы с ним?.. – робко спросила Богдана.

– Да нет же, Богдана, он помог мне снять платье, и я забрела в воду, выполоскала платьишко, а потом стояла по колено в воде и расчесывала волосы да грелась на солнышке. Вот и все.

Булькает весело вода, падает на широкую кедровую лавку, и стекают мыльные струйки на пол. Богдана мыла голову жидким, самодельным мылом, варенным бабкой Чарымовой из бараньих кишок. Завязала она промытые волосы на затылке лентой в узел и невольно засмотрелась на Таню. А та, намылив бедра, терла их мочалкой и чуть искоса хитровато поглядывала на девушку.

– Ох и достанешься же ты кому-то, Богдана, зацелует тебя до смерти, до сладкого хруста все твои косточки разомнет…

– Ну уж, так и… – еле сдерживая смущенную улыбку, ответила Богдана.

– Вот тебе и уж, как у мужика гуж… Двадцать седьмой годочек тебе – пора… Как заиграет кровь-то молодая, так сама, девочка моя, сгребешь мужика…

– Таня, – спросила Богдана, чтоб переменить тему разговора, – что такое «Гимн Солнцу»? Почему картина Андрея должна называться именно так?

– Это все причуда Юганы. У женщин племени Кедра был такой обычай: если девушка желает иметь крепкого здорового ребенка, а кто этого не желает, то она должна до восхода солнца, весной, а то и осенью, прийти на берег реки с возлюбленным. Одним словом, женщина показывает грудь и живот солнцу, просит его, чтоб оно дало только что зачатому ребенку красоту и силу небесного огня.

– Понимаю. А почему картина не получается у Андрея?

Таня вдруг с еле уловимым недружелюбием ответила:

– Пригласим Андрея к себе в баню, и пусть он с тебя рисует языческую женщину для «Гимна Солнцу», а я буду караулить, охранять тебя.

– Охранять? От кого и зачем? – удивилась Богдана. Настороженным женским чутьем она уловила в голосе Тани ноту ревности. Оказывается, Таня может быть не только внимательной, гостеприимной, но и ревнивой, когда нужно защищать право на мужчину, который ей нравится. «Но нравится ли она ему?» – спросила себя Богдана.

Югана с Галиной Трофимовной Чарымовой шли к бане не спеша: у одной под мышкой зажат маленький сверток, у другой – веник из молодых, свежих ветвей березы и целлофановый мешочек с мелко насеченной ромашкой и другими душистыми травами. Вблизи бани Югана услышала смех Тани и Богданы.

– Над чем это наши молодушки животики надрывают? – удивленно спросила Галина Трофимовна и, покачав головой, громко сказала, открыв дверь предбанника:

– С чего это вы, сударушки, смех горохом рассыпаете по бане и вокруг?

– Ой, не говорите и не спрашивайте, – отдышавшись от смеха, ответила Таня. – Намылись, запарились до того, что хлебный дух на волю запросился…

Югана замерла у открытой двери. Богдана стояла у зеркала обнаженная и расчесывала костяным гребнем волосы. «Хороша Богдана! Шибко красивое и крепкое у нее тело. Неужели Шаман такую девку проспит, прозевает?»

4

На молодую весеннюю травку, на молодые листочки берез и осин, на все хвойное покрывало тайги юганской не выпала нынче роса, не запотели окна деревенских изб от теплого, парящего утренника, не окропило ночную землю влагой – быть днем грозе или проливному дождю: вороны на береговой изгороди с утра нахохлились, распушились в каком-то ожидании.

Югана стояла за спиной Андрея Шаманова и рассматривала портрет, только что заключенный в новую кедровую рамку. Эвенкийка ждала, когда новая работа займет место на стене. Больше года бился Андрей Шаманов над портретом старейшины Кайтёса Ильи Владимировича Заболотникова. Сколько раз Андрей чувствовал свое бессилие, недовольствие, временами хотелось бросить работу, но через неделю, месяц он снова возвращался к ней, и опять что-то не ладилось, и незаконченный портрет уходил в боковую комнату-темнушку. А вчера словно выросли у художника крылья, будто душа его омолодилась и запела, а руки эту песню души воплотили в образе языческого русского жреца Перуна Заболотникова.

Андрей Шаманов отошел в сторону от портрета и сел на табуретку. Югана тоже отошла, встала рядом с Андреем.

– Хо, Шаман ладно красками говорил! Человек русского племени Перуна идет лицом и грудью против ветра. Его длинные волосы ветер кидает как дым. – Югана говорила на эвенкийском языке, говорила гордо. – У Перуна Заболотникова крепкая и высокая шея; у него лицо Буй-Тура русского племени, а в глазах радость голубого неба, в глазах сила грома и молнии! У человека из Кайтёса в левом ухе большая золотая серьга волшебного золота – круг Тюр-тёса, семейный герб рода Перуна Заболотникова. У Шамана Перун молчит на картине, но он много скажет человеку, который на него будет смотреть. Руки русского Буй-Тура очень сильные, жилистные и совсем нестарые. Его руки могут взять боевое копье или тяжелый меч. Его руки могут лечить людей от болезней, могут управлять большим рулевым веслом обского коча, челна. Пошто он стоит у обрыва реки и облокотился на весло; пошто он смотрит на восходящее утреннее солнце? – сама себе задавала вопрос Югана и сама же отвечала: – На лице Перуна Заболотникова солнечная кровь жизни играет. Русский Буй-Тур прошел большую жизнь – ему сто лет, может, маленько больше. Он утреннему солнцу честно смотрит в глаза.

– Ты у меня, Югана, что искусствовед! Как расписала холст, хоть сейчас отправляй его в томский музей, – улыбнулся Андрей и, поднявшись с табуретки, направился к портрету, закрыл его лоскутом цветастого ситца. – Поеду-ка я, Югана, сегодня на рыбалку. Наверно, после обеда будет дождь или гроза. Хорошо бы поставить сети, глядишь, гром-батюшка поднагонит в сети пугливую рыбку, как зайцев в плетеный загон.

– Хо, какая рыбалка? – удивилась эвенкийка. – Югана давно Шамана просит, чтобы он сделал картину «Гимн Солнцу». У Шамана есть на картине голая женщина, у нее лебединая шея, высокая грудь и шибко хорошие бедра, ноги. Но нет у голой женщины лица, оно спрятано в волосах. Как можно так? Женщина совсем молчит на картине. А ведь она должна смотреть на утреннее солнце и говорить с ним…

– Ох, Югана, замучила ты меня с этим «Гимном Солнцу», нет покоя от тебя. Можешь ты понять, наконец, что не получается у меня «обнаженка». Нет желания давать напоказ людям то, что из века в век считается у женщин святым, затаенным…

– Хо, разве может женщина стыдиться своего сильного и красивого тела? Разве может женщина стыдиться своего желания забеременеть от мужчины? Пусть картина Шамана зовет женщин зачинать детей так же, как зачинается новый день от утренней зари в безоблачной синеве высокого неба. Все женщины должны зачинать детей в шалаше богини Умай-Катун, покровительницы женской красоты и материнства…

– Ладно, Югана… Как только появится у меня настроение, попытаюсь закончить «Гимн Солнцу», твой персональный заказ, – сказал Андрей, но неопределенно, лишь бы отговориться от упрямой эвенкийки.

– Нет, вождь племени Кедра будет сегодня делать лицо голой женщины! – в голосе Юганы чувствовалась скорее не просьба, а что-то вроде приказа. – Югана разговаривала с Богиней-Богданой…

– Ты показывала этот холст Богдане? – удивился Андрей Шаманов, – Ну, Югана, я даже не знаю, что тебе сказать…

– Говорить Шаману ничего не нужно. Югана все сказала Богине. И Богиня будет отдавать свое красивое лицо Шаману для картины «Гимн Солнцу». Если надо Шаману будет, то Богиня сбросит с себя платье и покажет вождю племени Кедра свою белую грудь, которой она будет кормить своих будущих детей; она покажет Шаману свой тугой живот, который будет всегда счастливым, потому что в нем будут зарождаться ее дети…

– Хватит, Югана, меня уговаривать. Еще не хватало, чтоб я Богдану вгонял в стыд и краску… – недовольно проговорил Андрей.

– Хо, у Шамана холодная кровь! Шаман не умеет рисовать «Гимн Солнцу»… Вон Богиня сама идет в дом вождя племени Кедра, – ткнув пальцем в сторону окна, сказала Югана и, повернувшись, молча вышла за дверь. Заскрипели половицы, пискнула дверь на старых петлях.

– Андрей, что тут у вас случилось? – переступая порог, спросила Богдана. – Югана встретила меня у калитки и сказала, что ты больной и чтобы я была около тебя весь день.

– Да, я больной, Богдана. Диагноз болезни поставила мне Югана: «у Шамана холодная кровь». Ну что же ты стоишь? Раз пришла, садись на этот стул, снимай платье, и я буду с тебя делать «Гимн Солнцу», – с обидой сказал Андрей и в то же время клял себя за эту грубость. Но, взглянув девушке в глаза, обомлел. На него смотрела не Богдана, а юная женщина, о которой он мечтал и которую бесконечно ждал. И вот она, долгожданная, пришла и в ответ на его запальчивые слова понимающе кивнула головой:

– Да, Андрей, я готова выполнить твою просьбу… Согласна на то, чтоб ты…

– Прости меня, Богдана.

– За что, Андрей?

– Я сделаю, Богдана, «Гимн Солнцу»!

К вечеру грянул могучий гром. Первый весенний гром. Крупные, густые капли дождя робко застучали по тесовым крышам деревенских изб, потом хлестнул пробойный, косой дождь.

Югана с Галиной Трофимовной вышли на крыльцо. Дождь начал утихать. Но верховой ветер гнал тучи, косматил, дыбил их.

– Куда, Югана, торопишься? Посидела бы у меня еще, зачем мешать Андрею и Богдане… – сказала Галина Трофимовна.

– Хо, како там мешать. Вечер уже скоро. Половину дня гостила Югана в доме Чарыма, – ответила эвенкийка и, немного подумав, сказала: – Богдана в бане плохо волос мыла. Забыла Таня сказать ей, что кисельное мыло надо мешать с водой, в которой прела зола. Югана пойдет, подставит к водостоку крыши большую бочку для небесной воды. Вода будет мыть голову, лицо и волосы Богини.

Издавна считается у юганских аборигенов, что мыться в бане «первогромной» водой очень полезно – она исцеляет от всех болезней, а девушкам несет красоту, здоровье. На первогромной воде можно знающей девушке или женщине нашептать языческую молитву – присушить любимого; сроднить полюбленного с собой, как ветер с тучей, гром с молнией.

Югана ополоснула бочку и поставила под желоб, не спеша поднялась на крыльцо, скинула плащ с капюшоном, отряхнула и повесила на пристенный рогульник. Постояла немного на крыльце, осмотрела небо. Гроза обещала быть затяжной – тучи сытыми лосями сшибались незримыми рогатыми лбами, и грохотали, ревели небесные быки – на землю летели огонь, искры.

5

Девичья душа – вековечный тайник, никто и никогда туда не заглянет и не полюбуется бессмертным огнем любви. Налетел на Богдану безудержный порыв, а тут еще молнии одна за другой всплескивались. И при каждом всхлесте молний в полумраке мастерской Андрея Шаманова Богдана видела на холсте себя, свою душу, одухотворенную сказочной кистью художника, освещенную всполохами, и чувствовала в себе бессмертие древнейшего русского рода. Она, Богдана, кровинка от кровинки тех славянок, которые воплотились в образе языческой Роженицы-Роданы, и ей поклонялись мужчины-воины, мужчины-вожди.

И в эти мгновения она видела перед собой не Андрея Шаманова – художника, а вождя и жреца древнего языческого племени Кедра; вождя, который души людей мог делать бессмертными и зримыми для грядущих поколений. Он, вождь племени Кедра и жрец-художник, был мысленно ее в эти минуты; был далеким и неземным, о котором она мечтала, и в то же время был близким, земным мужчиной.

Андрей Шаманов отвечал на взгляды Богданы доброй, нежной улыбкой… Он колебался, он был растерян. Богдана ослепила его своей женственностью, своей неповторимой русской красотой. Но Андрей не вспыхнул бешеным, диким огнем близости обнаженного девичьего тела: душа его, с рубцами и старыми ранами, была настороженной.

Югана, входя в избу, плохо прикрыла дверь, и от порыва ветра дверь с силой ударилась о стену. С полки упали кастрюля и большой медный таз.

Богдана, словно опомнившись, застегнула на кнопки легкую ситцевую кофточку, поправила распущенные волосы.

– Хо, огонь неба хорошо светил Шаману! – глядя на картину, сказала эвенкийка, будто не замечая смущенно опущенные глаза девушки и радостную улыбку на лице Андрея Шаманова.

Югана села на табуретку, молча достала трубку, закурила. Взгляд ее был прикован к картине.

На самодельном подсвечнике из витых корней березы, в бронзовых подстаканниках, горели семь толстых свечей из воска; свечи уже догорали и вот-вот угаснут в жирных наплывах. Это свечное «солнце» было за туго натянутой ярко-алой марлей, и на картину падал свет вишневой зари.

– Хо, теперь «Гимн Солнцу» говорит у Шамана языком неба и урмана, языком девушки, мечтающей о материнстве. На картине в глазах Богданы много тепла, на губах сок любви и жизни. Хо, грудь и живот, плечи и бедра теперь стали другими на картине, чем раньше… Сейчас на картине у Шамана тело молодой женщины поет радостью; ей не стыдно свою грудь и живот показывать утреннему солнцу и просить у него небесную огненную кровь для будущего ребенка.

– Югана, – тихо сказала Богдана чуть дрожащим от волнения голосом, – я люблю… люблю вождя племени Кедра!

Слова Богданы, обращенные к Югане, доносились до Андрея, словно далекое эхо. Перед его мысленным взором была Лена. Далекая мертвая Лена не отпускала Андрея от себя даже в эти минуты: она присутствовала молчаливой тенью, сердитой молнией, громом и ветром. Последние дни он старался не думать о ней. Но это днем, а ночью Лена приходит к нему без стука и зова, целует его, ласкает и поет песни грусти. И он, как вспугнутый олень, очнувшись ото сна, еще долго видит ее перед собой, чувствует на своих губах ее губы. Днем, после таких ночных видений, Андрей надолго становился мрачным, искал уединения.

– Шаман и Богиня с Юганой завтра поедут в Кайтёс. Богиня будет женой вождя племени Кедра, – уверенно сказала старая эвенкийка.

Андрей подошел к окну, открыл створки. В комнату ворвался влажный воздух, дунул на догорающие свечи в красивом, развесистом подсвечнике из корней священной березы. Угасли восковые огарки, будто ножом срезало их трепетное пламя.

Глава четвертая

1

Стрела плавучего крана лениво поворачивалась из стороны в сторону, кидала ковш на баржу, груженную гравием. Хруст, поскрип стали о сыпучий камень. На грузовой пристани высилась гора привозного гравия. Гудки буксирных пароходов, мычание сирен теплоходов, стук дизелей, глухие выхлопы с дымными шапками – таким гудом, шумом встречает новый хлопотливый день обский берег поселка Медвежий Мыс.

В первой половине дня Агаша сидела за прилавком, посматривала в сторону пристани. Заметив знакомого мужчину, вышедшего из переулка от пристани, крикнула:

– Молодец-удалец Иткарушка! Откуда объявился в Медвежьем Мысе?

Иткар Князев подошел к Агаше, приветливо поздоровался. Смотрели они друг другу в глаза и понимающе хитровато улыбались.

– А я ведь, Иткарушка, тебя заметила, когда ты на пристанский вокзал прошел мимо меня, не признал… Лет-то уж прошло сколь – шестнадцать, не меньше. Не доводилось все видеться на встречных дорогах. А слух был о том, что ты в больших геологах ходишь на тюменской стороне, в Сургуте аль в Нефтеюганске…

– Как жизнь-то у тебя, Агаша? – спросил Иткар и, подпрыгнув, сел на прилавок рядом с лекарственным товаром.

– Вот сон-то мне нонче предвиденье в руку положил! А видела я Югану: будто стоит она в обласе, поет свой гимн тунгусский и плывет к берегу. Утром все думала: кто-то из родни или односельчан должен повстречаться. Сон в руку – ты объявился.

– Живешь-то все одна, Агаша?

– Живу в одиночестве и небогато. Вот торгую трын-травой, а выручка – кот наплакал. Давай-ка, Иткар, пойдем ко мне, гостить буду тебя, знатного одноземельца.

Иткар спрыгнул с прилавка и начал помогать Агаше укладывать в белый холщовый мешок лекарственные травы, коренья и даже сушеную грибницу из мухоморов.

– А мухомор-то зачем? – подивился Иткар.

– О, золотце ты мое, мухомор – сила! Ходовой у меня товар. Древнее лекарство… От тунгусского шамана рецепт раздобыла я. Наркотический напиток из него делается: берется черничный сок, перебродивший с хмелем, и туда добавляется густой отвар мухомора… От зубной боли-ломоты лучшее средство; при язве желудка боль как рукой снимает завсегда. А живу-то я, верно, одна, – завязывая тесемкой мешок, говорила Агаша. – Бог приметил мою тоску, радость послал. Племянница, круглая сирота, приехала ко мне тридни назад.

– В гости?

– Ой, нет. Навсегда приехала. Кроме меня, из родни у нее нет никого. Вовсе слепенькая девочка. Мэей звать ее. Правильно звать ее Марианой, ну а я на свой лад зову – Мэей.

– Красивое имя.

– Она у меня грамотная: десять классов кончила, да ешшо музыкальную школу в Томске, – протянув горсть кедровых орехов Иткару, пояснила Агаша, давая тем самым понять, что слепенькая девочка не какая-то там мокрая тетеря, а шустрая молоденькая белочка.

– Что с глазами?

– Городские доктора ничего путем не сказывали, – ответила Агаша и, поправив сбившийся платок, спросила: – А ты, Иткарушка, каким сквозняком налетел на наш Медвежий Мыс?

– Утром на «ракете» приехал из Нефтеюганска, хотел…

– Так вон ты где геологил, поди, деньжищ больших на сберкнижку нашуровал? – перебив Иткара, с любопытством спросила Агаша.

– Хотел на пристани взять билет сегодня до Томска… – сказал Иткар, объясняя, что заставило его ехать в областной центр.

Агаша хозяйничала у себя дома, готовила обед «гостевой». Иткар сидел у окна на скамейке. В комнате скромная обстановка, еще довоенных лет: горничный стол, с пузатыми точеными ножками, кухонный столик, с внутренним ящиком-столешником для посуды, стоящий у плиты, выложенной из кирпича, как и русская печь. В уютной комнате без перегородок, занавесок свободно, даже при низком потолке. Две одинаковые койки с витыми узорчатыми наголовниками из кованого железа стояли у стен одна против другой.

– Идет моя королевушка! Эвон, зыркни на нее, полюбуйся! – кивнув головой на окно, попросила Агаша.

К дому шла девушка в легком ярко-голубом платье, через плечо перекинута черная сумка на широком ремне. В правой руке девушка держала изящный батожок от старинного зонтика с резной, изогнутой рукояткой из слоновой кости. Наконечник батожка увенчивала латунная гильза. Девушка шла легко и уверенно, а батожок незаметно и чутко опережал черные лакированные туфли, и латунный наконечник давал команду: «Осторожно» или «Дорога ровная».

Девушка вошла в избу.

– Мамусенька, у тебя сегодня гости?

Агаша радостно улыбалась, посматривала на Иткара, Мариана снова спросила:

– Мамусенька, хитришь-молчишь у меня сегодня…

Девушка чувствовала в избе еле уловимый запах незнакомого одеколона, водки, а также устоявшийся запах жареной картошки, соленых груздей.

– Бог дал нам гостя! Одноземелец из Улангая – Иткарушка Князев; твоя бабушка с его матерью подруженьки были, задушевные и сердешные…

Переодевшись, Мариана подошла к столу.

– Мэя, чуточку ты не поспела к обеду, мы попировали. Садись-ка теперичка за кухонный столик поодиночь. Водочки плесну тебе капочку в рюмку, а потом уж я пойду к соседке, пригорочку шерсти попряду на ейной прялке, – пояснила Агаша, направляя обед для девушки. Потом, вытащив зубами из горлышка бутылки пробку, налила в рюмку немного водки.

– Выпей, выпей, ангелочек мой! Ведь сегодня у нас гость дорогой из дорогих! Опрокинь на спинку рюмочку, вреда не будет, а радость нашу сиротскую удвоит – кровь по жилам разгонит рысью. Тут и водочки-то с наперсток божий, что росы на цветочке.

И Мариана выпила стопку водки, торопливо закусила. Наконец, облегченно вздохнув, сказала:

– Ой-го-го, всю грудь огнем захватило! Мамусенька, а я ведь запьянею…

2

У старого парусного цыгана Федора Романовича Решетникова есть излюбленное место – пристань районного поселка. Любит он сидеть у здания речного вокзала на завалинке, обшитой тесом, и посматривать на толчею пассажиров, слушать разговоры проезжего люда; любит встречать и провожать пароходы, прислушиваться к причальным и отправным гудкам, которые отдаются в душе цыгана зовущей музыкой. Бывает, что тот или другой старожил Медвежьего Мыса, завернув на пристань по своим надобностям и встретив парусного цыгана, поклонится, а потом спросит: «Ждешь, Романович, нынче кого или на «вахту» пришел?» Ответ у старика всегда один: «Сижу на мели и некому взять меня на буксир».

– Федюшенька, роднуля моя, вон ты где посиживаешь и тоскуешь, – певуче проговорила Агаша и, осмотревшись зорко по сторонам, вкрадчиво сказала:

– Иткар Князев гостюет у меня…

– Илюша Кучумов? – спросил удивленно Федор Романович.

– Он самый.

– Хорошей породы человек. Знавал я его отца и мать.

– Во-во! И я про то же думаю! – хлопнув в ладоши, радостно сказала Агаша.

– Сказывай, моя белоснежная цыганочка Агаша, потом думать будем.

– Иткар страшно грамотный! Из Москвы даже большие ученые приезжали к нему за советом, где искать нефть.

– Голова – корабль, душа – парус, – тихо сказал старик.

– К чему, Федюша, эта присказка?

– К тому, моя кровинушка, что Иткар нужный нам человек…

– Так-так, Федюша, он высоко и глубоко научен русской грамоте, но и свою остяцкую понимает. Все тамги-письмена древние и нынешние знает как молитвы.

– А не опасно ему, Агаша, крестик давать напоказ? Не может ли он единолично поднять золотой клад из тайника Миши Беркуля. Разыщет и отдаст в государственный закром…

– Ой нет, Федюшенька!

Пассажирский пароход, только что отчаливший от пристани, сделал разворот по располневшей Оби, направился в сторону нефтебазы – на заправку. Старик, улыбаясь, восторженно смотрел на двухпалубного красавца:

– Агаша, государыня ты моя, полюбуйся: богатырь винтовой! Это тебе не колесная купеческая галера.

3

Мариана разрумянилась от выпитого «наперстка» водки. Иткар наблюдал за движением рук девушки, и его поражали плавность движений и точность.

– Вот как получается… Мамуся оставила нас, а вам со мной, наверное, скучно, – сказала смущенно девушка. Наступила неловкая пауза.

– Мэя, а картошку вы чистите? – вдруг спросил Иткар, лишь бы нарушить затянувшееся молчание.

– Чищу, конечно, чисто, но только кожуру снимаю ножом толстовато, – ответила Мариана, поправив при этом узел пышных белокурых волос на затылке.

– Мэя, вам хочется знать: какое у меня лицо, сколько мне лет? – спросил Иткар и готов был подняться со стула, чтобы подойти к девушке и дать свое лицо на ощупь чутким пальцам. Но первые же слова Марианы приковали его к стулу.

– Я знаю, Иткар Васильевич, ваше лицо: оно чуть скуловатое, глаза темно-голубые, а нос…. Понимаете, перегородка ноздрей немного повреждена, видимо в детстве, возможно, в драке с мальчишками. Волосы у вас… Как бы это сказать понятнее… черно-серебристые они у вас…

– Мэя, откуда вы можете знать об этом? Нос у меня действительно чуть поврежден, но никто никогда этого не замечал. Да и я сам давно про это забыл. Нет, Мэя, ты вовсе не слепая, – удивленно говорил Иткар Князев, а сам не спускал глаз с лица девушки. – Будем, Мэя, лучше говорить друг другу «ты»… Хорошо?

– Ты, Иткар, чуть-чуть говоришь в нос, но это может заметить только человек с очень тонким слухом. Мне трудно это объяснить тебе, Иткар, понимаешь, голос человека отражает его портрет и многое другое, что словами невозможно обрисовать, а только можно чувствовать. Голос имеет свои невидимые краски. В вашем голосе ваш характер, портрет. Я все это говорю непонятно, путано?

– Нет-нет, Мэя, я понимаю тебя. Но такое приходится мне слышать впервые, – облокотившись на стол и положив голову на руки, ответил Иткар Князев.

Девушка вдруг открыла перед Иткаром загадочный мир. Оказывается, даже не видя человека, по голосу можно обрисовать его портрет и угадать цвет волос.

Мариана рассказала Иткару, что окончила музыкальную школу и хочет устроиться в детский садик учить малышей музыке. И сегодня с утра ходила узнавать насчет работы. Но в районном отделе культуры пока ничего определенного не сказали. Возможно, сомневаются: получится ли из слепой девушки музыкальный воспитатель. Иткар слушал девушку внимательно, а в мыслях был один вопрос, который он боялся задавать: «Где и когда ослепла Мариана?»

– Я тебе, Иткар, забыла сказать. Судя по крепким рукам и шершавой ладони, местами сильно мозолистой, тебе приходится иметь дело с тяжелой физической работой…

Иткар Князев сдержанно улыбнулся, когда Мариана, сложив губы трубочкой, вытянула их, и на лице ее было написано: «Ну, подскажите, какая у вас профессия?»

– Я действительно, Мэя, занимаюсь физической работой. В наших таежных дебрях профессию нефтегеолога к умственной работе не отнесешь…

– Ой, Иткар Васильевич, тебе нужно, наверное, идти, а я разговорами занимаю…

– Нет-нет, Мэя! Мне очень приятно быть с тобой рядом, – сказал Иткар с добротой и отцовской лаской в голосе.

– А теперь, Иткар, разреши мне коснуться пальцами твоего лица, – в голосе Мэй было извинение.

– Да, конечно, Мэя…

Он подошел к девушке, встал на колени, взял руку и приблизил к своему лицу. Чуткие девичьи пальцы коснулись затылка, поднялись вверх, будто теплый, неторопливый ветерок пробежал по волосам Иткара и скользнул по лбу, а потом по бровям, носу, щекам, подбородку и наконец замер на миг у груди, там, где пуговица скрещивает ворот рубахи. И тут вдруг что-то с Иткаром случилось: он осторожно взял девичью руку, приблизил к губам…

– Спасибо, – шепотом произнесла Мариана, почувствовав на ладошке тепло мужских губ. – Тебе, Иткар Васильевич, чуть больше тридцати лет, – рука девушки торопливо и неохотно выплеснулась из его ладони.

– Хитришь, Мэя. Мне сорок семь лет.

– А мне в этом году исполнилось девятнадцать. Старуха уже, пошел двадцатый, а там и на тридцатый перевалит… Ты, Иткар Васильевич, очень добрый человек, – тихо произнесла последние два слова Мариана и улыбнулась, – а все добрые, умные мужчины выглядят всегда молодо. Ну а злые, завистливые люди очень быстро стареют, становятся плаксивыми, свирепыми.

– Пожалуй, ты во многом права, – сказал Иткар, расстегнув воротник рубашки. Ему было жарко, к груди подкатывалось доброе, небывалое еще тепло.

– Хорошо, мой добрый рыцарь Иткар. Так что я насчет возраста почти не ошиблась…

Иткар Князев поведал девушке о своих предках на юганской земле по отцовской линии, когда они пришли на приобские земли с древней Новгородчины.

– Кэри?! – повторила Мариана женское имя, которое произнес Иткар.

– Ее звали Кэри, правильнее сказать – Кэр. По-русски – значит женщина, рожденная из огня, – так звали родоначальницу сибирского рода Иткаров Князевых.

– Расскажи мне, Иткар, о Кэри, – попросила девушка, и на лице ее застыло ожидание, а губы, полуоткрывшись, замерли.

– Кэри похоронена на береговом холме реки Вас-Юган. Ее могила рядом с могилой Умбарса, – сказал Иткар и добавил после небольшого молчания: – Когда-нибудь расскажу подробнее.

– Ой, Иткар, расскажи сейчас, прошу… Поведай и о других своих родственниках… – прижав руку к груди, умоляюще смотрела девушка на Иткара невидящими глазами.

– Был такой обычай в Кайтёсе – обмениваться новорожденными детьми. Повелось это с глубокой древности. Для того чтобы породниться с людьми дальних и ближних племен, избежать междоусобиц, войн, а также избавить свое племя от хилых детей, воспитывали детей вчуже. В верховье Вас-Югана впадает таежная река Игол-Тым. Там, в сказочных кедровниках, жило очень маленькое племя Югов. Вождем югов был Орогон, Крылатый Олень. Русские люди Кайтёса еще тысячу лет назад породнились с югами. Моего деда в малолетстве отдали на воспитание Орогону, а его дочь грудным младенцем взял на воспитание отец моего деда. Ее звали Зарни-Ань, Золотая Девушка. В те далекие годы случилось большое несчастье. Племя Югов кочевало в дальний верховой урман Ягыл-Яха на промысел белки. Детей начала косить оспа. Не щадила болезнь и взрослых. Мой дед и еще несколько человек из племени Югов выжили. Но оспа оставила на их теле, лице свой след…

– Иткар, ты по национальности юг? – удивленно спросила Мариана. – Но я слышала от мамуси…

– Нет, Мэя, я не юг. Я не русский и не хант. Я – многокровок, карым. Дед мой воспитывался в семье Орогона, вождя племени Югов. А дед был русский, уроженец Кайтёса. Когда деду исполнилось шестнадцать лет, то его женили на Зарни-Ань, было ей тогда четырнадцать лет. – Иткар умолк. Он вытащил из кармана пачку с сигаретами, спички и, посмотрев на Мариану, нерешительно спросил: – Я покурю у открытого окна?

– Конечно, кури, Иткар! Что было дальше с твоим дедушкой и Золотой Девушкой?

– Племя Югов вымерло. Сейчас осталось не более двух или трех человек, да и те начали забывать родной язык, обычаи. По закону рода мужчина в любое время мог уйти в то племя, где воспитывалась его жена. Дед вернулся в Кайтёс, когда моему отцу было уже около девяти лет.

– У тебя, Иткар, много родственников: братьев, сестер? – спросила Мариана. Ей также хотелось знать, где сейчас живут отец, мать Иткара.

– Отец мой был женат на женщине из племени Арьяхов. Эйга, моя мать, была из кочевого хантыйского рода. Стал кочевником-охотником и мой отец. Родителей давно уже нет в живых… Мне было двенадцать лет, когда мать ослепла…

– Иткар, твоя мать была слепая? – удивленно вскрикнула Мариана.

– Случилось это осенью. Мать шла к береговому чуму. За плечами она несла берестяной кын с брусникой. С разлапистого кедра на мать прыгнула рысь. Прием охоты у старой рыси жестокий, страшный… Она бьет лапой с выпущенными когтями по глазам, ослепляет свою жертву, а потом преследует, берет измором. Моя мать убила рысь ножом. Глаза у нее вытекли, стали пустыми дуплами…

– Какая жестокая судьба… – тихо сказала Мариана.

– Из нашего древнего рода остался дядя, по отцу, и я. Дядюшке восемьдесят лет. Живет в Кайтёсе.

– Как звать твоего дядю, Иткар?

– Громол Михайлович. Кучум, или Кучумов, – это фамилия Князев, переделанная на арьяхский лад. Вот так отец мой и стал Кучумовым. Жил я под этой фамилией много лет…

– Сколько было жен у вождя югов? – спросила Мариана и как-то смущенно пожала плечами.

– У Орогона было две жены, – ответил Иткар, потом закурил сигарету, подошел к окну. – Я, Мэя, родился осенью, в месяц Молодого Лебедя, в кочевом чуме на берегу таежной реки Оглат. Оглат – приток Чижапки, а сама Чижапка впадает в Вас-Юган….

– Мамуся рассказывала про те таежные края. Да еще сказывала, что в Кайтёсе живет древний патриарх Перун Владимирович, ученый доктор.

– Да-да, правильно.

Мариана предложила Иткару:

– Давай я спою песню, которую очень любит мамуся. Только не подумай, что я пьяненькая. Просто мне сейчас хорошо…

– Спой, Мэя.

– Тогда, внук Золотой Женщины, – улыбаясь, нараспев попросила Мариана, – подай мне гитару.

Девушка осторожно трогает пальцем каждую струну.

Почудился вдруг Иткару в Мариане образ древней Кэри.

…Хорошо было детинушке сыпать ласковы слова,

Да трудненько Катеринушке парня ждать до Покрова…

Как изменит? как засватает на чужой на стороне…

Песня, голос Марианы пьянили Иткара, он видел перед собой девушку, которая родилась из утренней зари и плыла над тайгой, утопала в белоснежных цветах черемухи, купалась в утренней росе. Эта девушка, рожденная воображением Иткара, развешивала окровавленные лоскуты – жертву весеннему солнцу, а потом, распустив волосы и отдав их на ласку теплому ветру, слушала любовный голос лебедей и крик священной гагары – голос таежной тундры.

Песня унесла Иткара на берега юности. Он увидел утопающую в цветах весеннюю тундру и себя, стоящего с ружьем у хрустальной воды, рассматривающего прилепившуюся к прошлогодней траве комковато-студенистую икру, которая колыхалась, искрилась на мелководье под лучами яркого весеннего солнца. Где эта земная загадочная природа, которая дала ему, Иткару, жизнь; где соки ягод, золотистые луковицы сараны и нектар диких цветов с заливных лугов, которые сгустками меда вольных пчел воплощались в материнское молоко и вскармливали его – сына тайги. И вот теперь эти ожившие воспоминания голосом предков, гимном любви звали Иткара вернуться в края, где после его рождения отсохшая материнская пуповина была бережно взята из берестяной колыбели и под заговор отца вложена в высверленное отверстие в стволе могучей лиственницы, а потом закупорена сгустками живицы, смолевой накипью. И эта захороненная пуповина, как незримая цепь, тянула Иткара в верховье Вас-Югана, на родину его предков.

Песня Марианы, ее голос чудился Иткару голосом матери, которая купала его в плескучей теплой озерной воде и счастливо прижимала к своей загорелой щеке и белоснежной груди. Иткар чувствовал теплоту материнского тела и запах дыма от черных волос, заплетенных в тугую косу.

Одно видение рождало другое. Иткар, как шаман, опьяненный волшебным грибом паргой, видел перед собой мысленно то караваны вьючных оленей, идущих по далекой, заснеженной тропе его детства, то появлялись перед ним женщины югов, сидящие у костров, рядом с берестяными чумами. Все эти видения и воспоминания не мешали Иткару слушать песню Марианы.

…У Катюши сердце падает: ты женись, женись на мне!

Не дворянка я, не купчиха я; да норовом не крута.

Буду я невеста тихая, работящая жена.

– Уж больно мамуся любит эту песню… Когда ей грустно, то она всегда просит меня спеть, – сказала Мариана задумчиво, положив гитару на колени.

С того самого часа и дня, как Иткар похоронил жену и дочерей под одним могильным холмиком, он потерял ощущение радости; он не знал, ради чего живет, зачем ходит, работает, дышит, чувствовал себя одиноким, старым лосем, который проиграл битву молодым и гордым, и не ему, а им теперь продолжать род сильных. И вот сегодня бесконечное ощущение одиночества вдруг исчезло у него, как первый серебристый иней под лучами солнца в дни бабьего лета.

4

Постучав в дверь, Агаша прислушалась. Посмотрела в огород и покачала головой: «Не пахано, не сеяно уже много лет». Бурьяном все поросло вокруг приземистого дома. Агаша пошаркала подошвами резиновых сапог о половую тряпку, лежавшую на крыльце у дверей. И снова постучала в дверь, но более настойчиво.

– Это я, Федюша, открывай, моя засонечка…

Последние пять лет живет парусный цыган один.

Дети и внуки поразлетелись из родимого дома. Кто к цыганской сухопутной родове прилип, кто, обрусев, живет в Томске, работает на заводе.

В летней цыганской «прихожанке» Агаша села на скамейку у столика с ножками из крестовин, сколоченного когда-то на скорую руку. Она принюхалась: от лежащей у порога сбруи, от седла пахло застарелым дегтем, а от протопленной плиты тянуло кисловатым запахом щей, чеснока.

– Где моя ласточка Агаша летала поутру, с кем и о чем ворковала? – спросил Федор Романович.

– Чирикала и ворковала я нынче с раннего утра. Слетала к Иткару в гостиницу. Говорю это я, толкую ему: Мариана, краса девушка, всю ночь глазоньки не сомкнула опосля того, как ты, Иткар, ушел от нее. Вздыхала, крутилась с боку на бок всю ночь напролет. А под утро с заплаканными глазами поднялась.

– Набуробила Иткару про это аль в самом деле у Марианы душа вещует, ласку и любовь зовет? – расспрашивал старик.

– Кого ж тут, Федюша, буробить-то… В огненном соку девушка кипит. Хоть и слепая, а душа-то зрячая, ночами ласка от мужика нужна. Кровь женская всегда свое затребует…

– Ну-ну, так оно… Что ответил тебе Иткар?

– А он что?.. Лицо раскраснелось, хоть оладьи на щеках пеки, рад-радешенек. По всему видно, жениться хоть сейчас готов. Глаза у него зыркают с блеском, а вот на слова скупой он. Помалкивает про свою любовь к Мариане.

– Ох, душа ты моя Агаша, ласково и красиво про все сказываешь, да только говори про главное: навестит ли Иткар мой цыганский чум?

– Вот-вот подойдет, с минуты на минуту появится…

– И верно скор мужик на ногу! Вон, уже в ограду вошел, – сказал Федор Романович, услышав скрип калитки.

– Я ведь, Федюша, его надоумила разориться на бутылочку коньяка.

Иткар распечатал бутылку. Высыпал из бумажного кулька на стол шоколадные конфеты, купленные специально для Агаши.

– А что, греха не будет, можно и с утра прослезиться грамм на сто! – сказал весело старый цыган и, подмигнув Иткару, поднял рюмку, выпил, крякнул и принялся закусывать частиком из консервной банки. Агаша закусывала конфетами, выжидательно посматривала на Иткара.

Коньяк расхрабрил цыганскую кровь. Глаза у Федора Романовича заблестели, на щеках играл румянец.

Агаша обняла старика за шею правой рукой, а левой осторожно сняла крестик на витой медной цепочке и, поиграв им, подкидывая на ладошке, с намеком сказала:

– Пора, Федюша, погадать на картах про будущую судьбу Иткара.

Старик, делая вид, что и в самом деле собирается погадать, раскинул на столе колоду карт. А потом заглянул в глаза Иткару:

– Дело у меня большущей важности, Иткарушка… Растолкуй, какие это знаки на крестике, что они из себя значат, какой смысл имеют?

– Думаю, что ничего тут сложного и непонятного нет… Тамговое письмо. Обозначено место, где оставлены хлеб, мясо для зимней охоты, – посмотрев внимательно на знаки, сказал Иткар.

– Так-так, – удивленно и растерянно согласился парусный цыган, – запас для охоты. А как, Иткарушка, этот хлебушко с мясом найти? Ведь поболее полувека лежит он в тайге, хлебушко… Иссох на сухарики.

– Найти это место можно в верховье Вас-Югана, в родовом урмане Тунгиров…

И тут неожиданно вмешалась в разговор Агаша, задала вроде простой вопрос:

– Иткарушка, а пошто об этом хлебушке и мясе-провианте было записано древними рунами на костяном крестике из лосиного рога? Может быть, кроме харчей там лежит еще что-то, хоронится в тайне от чужих глаз. Теперичка-то все мы будем связаны родственной веревочкой. Зачем таить секреты? Мы с Федюшей – муж и жена, пока еще не обвенчаны и в загсе печатью не сварены. Вы, Иткарушка, бог даст, с Марианой поженитесь. Мы помрем – богатство вам достанется…

– Какое богатство, о чем ты, Агаша, говоришь? – удивленно спросил Иткар.

Прикусила Агаша язык, да поздно. Федор Романович сердито посмотрел на женщину с болтливым языком.

– Ах, шара-пыра в юбке… Раз выпустила шептуна – нюхать всем придется… – сказал старик на цыганском языке. Агаша понимала – сердится парусный цыган. – Иткарушка, клад прятал Миша Беркуль. Его это крестик. Правильно-то сказать – копия с его крестика…

– Это уже, Федор Романович, другая песня. Если крестик резан из кости и на нем руны, то письмена должны иметь такое значение: языческий крест – это символ человека с раскинутыми руками. Кружочек с четырьмя стрелками разной длины говорит о том, что нужно стать лицом в сторону полуденного солнца. И тень от человека при полуденном солнце не должна быть длиннее вытянутой руки…

– Якорь тебя за ногу, ведь верно сказал! Самая короткая тень летом в конце июня, заря с зарей сходится.. А я-то гадал… – восхищенно прищелкнул языком старик.

– А потом, дедушка, уже на месте нужно искать по приметам тропу к лабазу. Тут значится тамга – трехрогая острога с острием вниз, то есть лабаз находится под землей.

На Агашу напала нервная икота. Но во всем теле чувствовала она необычную приятную истому. К сердцу подкатывался сосущий червяк – хотелось Агаше еще выпить капельку коньяку.

Глава пятая

1

Улицы Кайтёса безлюдны. Утонув в легком прибрежном тумане, спит древний острог мудрым предутренним сном.

На берегу Вас-Югана, по соседству с домом Перуна Заболотникова, стоит новый пятистенок, рубленный из толстых кедровых бревен; в этом доме живет Александр Гулов.

Валентина, жена Гулова, поднимается рано, чтобы приготовить завтрак, собрать и проводить в дорогу мужа, когда он уезжает на пасеки. Беспокойная должность у главы пчеловодческой общины: он должен пораньше, за час или два, прийти в контору и составить план работы на следующий день, обдумать, куда и на какую пасеку съездить, с кем повстречаться и какой вопрос решить.

Почему кайтёсовцы свою маленькую пчеловодческую артель именуют общиной? Дело в том, что с далекой старины не прижилось в этом краю слово «артель», «ар» – много, «тель» – скот. Вот и получается, как считают кайтёсовцы, на русском языке «артель» означает многоскотие. Но совсем другое дело – община, это слово звучит исстари как дружба, взаимопомощь.

Старейшину Кайтёса, Илью Владимировича Заболотникова, одноземельцы величают Перуном Владимировичем. В Кайтёсе со стародавних времен к языческим богам больше питают доверия и любви, чем к христианским, а поэтому имена мужские и женские всегда переиначивали на староязыческий лад.

От затопленной печи в гуловском доме густой дымный хвост из трубы плыл кособоко, стелясь по-над крышами соседских изб, как бы сигналя побудку. Валентина вышла за ворота, легко перекинула на одно плечо коромысло с ведрами и направилась по росистому придорожному мелкотравью к колодцу за водой.

Агроном Алена Стражникова, услышав поскрип говорливого вала колодца, поднялась с койки. Раскинув руки, сладко потянулась, откинула за спину длиннущие, черные как смоль волосы, а потом с улыбкой поправила подушку в изголовье мужа. «Надо сегодня пораньше прийти в контору», – подумала она.

– Алена, слышь-ка ты, – подойдя к калитке, крикнул дед Ефрем, кайтёсовский почтальон. – Воскресничай сегодня, отдыхай… Саша просил сказать, он один съездит на пасеки.

Рано, без суеты просыпается Кайтёс. До дымной трубы над крышей гуловского дома ушел прогуляться Перун Заболотников за деревню. Он, пожалуй, единственный человек в Кайтёсе, который боится проспать восход солнца, пропустить минуты рождения нового дня. И сегодня, как обычно, шагает он на окраину селения к излюбленному месту – Чум-Кэри.

Юганско-обские юги, ханты, эвенки, жившие в далекие времена по таежным рекам в этих краях, также называли этот небольшой холмик у берега реки Чум-Кэри. У вас-юганских арьяхов и в наше время печь, очаг называют «кэр». По-русски «чум-кэри» – дом, где живет земной огонь.

Кайтёс невелик и малолюден, но славен своими тысячелетними традициями. Жители нынешнего Кайтёса – это потомки древних русских новгородцев-язычников. Устная летопись Кайтёса может поведать не одну тайну. Если открыть древнюю летопись перунцев на той странице, где начинается сказ о кровавых днях крещения Руси, то там языческий летописец в своих письменах изрекает проклятие мудрых русских жрецов на головы князей, предавших древнюю веру своего народа, отечества. Не лишним будет вспомнить о том, как Владимир однажды захотел возобновить служение старым богам, которым приписывал свою победу над Ярополком. Он велел воздвигнуть на холме, вблизи своего киевского дворца, древний идол Перуна с серебряной головой, золотой бородой; затем изображение Даждь-бога, Стрибога и других богов-идолов. Стояли на холме древние языческие боги русских славян и молча взирали, как отдавались им последние почести. А затем Владимир приказал сбросить идолов… И все это творилось на глазах русского люда, еще верного своим языческим богам, верящего в могущество языческих молитв, заговоров. Слезы, стоны людские слышали молчаливые боги-идолы, умирая гордой смертью. Перуна, которого Русь почитала более всего, Владимир приказал привязать к лошадиному хвосту, и двенадцать человек толкали его палками, сбрасывали в Днепр. Плыл Перун неутопающим по днепровским волнам. И волны святой реки выносили Перуна на берег. Дружинники Владимира, поставленные вдоль берегов, отталкивали в реку прибитого к отмелям идола-бога и отгоняли от берегов плачущие толпы язычников, которые пытались спасти любимого бога Перуна. Кричали язычники: «Выдыбай, Перуныч!»

Такая же насильственная картина крещения была в Великом Новгороде. И пал великий позор на седые головы языческих жрецов. Ушла русская вера в потай. Жрецы русские бунтовали и уходили в вольные, дикие степи, леса; уходили семьями, задругами, родами и дружинами.

На север христианство распространялось очень вяло. Страстно отстаивали свою древнюю веру новгородские жрецы, и под их руководством вспыхивали бунты. Мятежный жрец, знатный коваль и ваятель новгородец Умбарс, руками которого был творен не один идол Перуна, после поражения восстания волхвов, которое он возглавлял, увел из новгородской земли повстанцев к вятичам. А из Вятчины под предводительством Умбарса отправилось более шести тысяч перунцев в великое кочевье в полузабытую землю своих предков антов, в бывшее великое княжество русских славян по Иртышу, туда, где и поныне в районе Тары, Большеречья и Тевриза спят в курганах анты-воины, русские родоначальники, вожди.

Шли новгородские дружины перунцы северным путем, через Обскую Губу. У устья Иртыша, чтобы избежать стычки с воинственным племенем Угров, решил Умбарс вести караван из речных кочей дальним путем, но верным и бескровопролитным, через полуденную Обь, а потом по Вас-Югану, в самое верховье этой таежно-болотистой реки, до места, где сейчас стоит Кайтёс.

Ушел из новгородской земли великий караван, ушли русичи славяне с женами, детьми, стариками. Уходили гордые, непокорные в смутное и тревожное время. И не замечено было это маленькое событие летописцами киевскими, новгородскими, а может быть, умышленно забыто, как забыты тысячи других малых и великих вех, важных и драгоценных для русской истории.

В стародавних, досельных преданиях угров-хантов, селькупов сохранились сказания о загадочном народе – кволи-газарах. Ученые не могут выяснить, что это были за люди на обских землях и куда они исчезли.

В летописи Кайтёса дается описание, местожительство народа кволи-газаров. Древние люди кволи были русоволосы, белолицы. И называли их досельные ханты, селькупы «березовыми людьми». У хантов, эвенков, селькупов цвет передавался сравнением. Если, например, упоминается племя Карга, то это значит – орда черноволосых, смуглых людей. Почему упор делается на волосы? Да очень просто. Из далеких, первобытных времен идет поверье, что одна из главных душ человека живет в голове, в волосах. Чтоб завладеть душой противника, воину надо было снять скальп с его головы. А в прошлые века, да и в нынешнее время волосы близких, любимых носят родственники в ладанках, медальонах, как частицу души кровного человека, – это отголосок далекого поверья.

Жили кволи-газары в огромных густонаселенных поселках по берегам рек Иртыша, Тары, Вас-Югана, Тыма, Югана. Зимние жилища устраивались ими в земле – в яму спускался сруб из толстых бревен. Летние жилища были свайными, ставились в основном по берегам промысловых рек, богатых рыбой. Охотились кволи-газары на бобров, оленей, были неплохими скотоводами. Разводили лошадей, коров, овец. Птица казара, кедровка, считалась священной хранительницей духа Кедра и главной помощницей жреца, шамана при камлании. Белая речная чайка также называлась казарой и почиталась как дух речного божества, покровительница рыбаков.

Много загадок оставили на вас-юганской земле древние люди кволи-газары. Археологи в недоумении и тупике: почему кволи отрубали у покойников головы и хоронили отдельно от туловища; почему они поклонялись рыбам, щуке особенно, а также лягушке, некоторым птицам. И на все это можно найти ответ в летописи Кайтёса: воины, погибшие вдали от родного сельбища, хоронились в могилах или сжигались на чужбине с отсеченной головой. Делалось это потому, что главная душа находилась, по поверью, в голове, скальпе. И чтобы неприятельские жрецы или шаманы не могли пленить душу воина и чтобы душа не обиделась на соплеменников, отнятые головы погибших воинов увозили и хоронили в родных краях со всеми почестями. Если это было в летнее время, то голову заливали воском, медом или топленым салом и в сохранности доставляли в родовое сельбище.

Одним из главных речных духов у кволи-газаров была щука. Зубастая щучья голова хранилась засушенной. Истолченные кости щучьей головы, считалось, излечивают живот от болезней, а если подвесить щучью голову над косяком дверей, окон и даже над колыбелью ребенка, то дом и дети будут охраняться от злых духов, болезней. Женским духом-покровителем являлась змея, лягушка. Высушенная кожа с лягушки или змеи носилась беременными женщинами на груди в замшевом мешочке или на тесемке, сплетенной из медвежьей шерсти.

Перун Владимирович Заболотников знает много разных поверий далекой старины и охотно рассказывает молодому поколению и гостям Кайтёса об истории этой земли, о пришедших сюда непокорных новгородских язычниках, породнившихся с племенем Кволи-Газаров.

Но однажды племя Кволи-Газаров постигло великое горе – разразилась свирепая эпидемия, возможно, чумы, которая выкосила многолюдные селения, а оставшиеся в живых в страхе бежали от мертвых стойбищ в глухие, отдаленные места. Когда русские перунцы появились на Оби и Вас-Югане, от многолюдного племени Кволи-Газаров осталось несколько сот человек, рассеянных небольшими семьями по верховьям рек Вас-Юган, Тым, Парабель.

Кайтёсовский летописец, из первоселенцев, оставил свой голос на берестяных листках-свитках и коже, отбеленной осиновой золой. Тот летописец пояснил потомкам, что люди кволи-газары есть анты и обличьем они как русские, но язык их тяжел для уха новгородца. А зовут они себя югами.

Согласно летописи Кайтёса, вождь югов и его две молодые жены, взятые из родственного племени саран-кумов, покинув вымерший город, укрылись в глухом, отдаленном от Оби урмане на берегу Вас-Югана. Вождь югов носил имя Иткар. От первой жены у него родились сын Тенигус и дочь Кэри. Вторая жена была бездетной.

Однажды весной Кэри сушила на вешалах у костра «ремни» лосиного мяса, а ее брат Тенигус с отцом промышляли бобров на отдаленном таежном озере. Вдруг издали с реки в полуденный час, когда птицы летели из далеких земель к своим юганским гнездовьям, начали доноситься непонятные звуки. То были не звуки ветра, не плеск волн и не голос перелетных гусей. По Вас-Югану плыли боевые кочи. Кэри ясно слышала стук гребей, весел, их поскрип в уключинах. И видела она, как на передовом коче у высокой жердины мачты стояла женщина. Вскинув руки, держала та женщина в одной руке лук с опущенной тетивой, в другой – расправленное крыло лебедя – знак мира, понятный на любом языке, в любом земном краю. Женщина стояла на поперечной плахе, перекинутой на борта коча, на ней была ярко-алая накидка. Над таежной рекой лилась песня – женщина пела песню мира. Эхо вторило ее чудесному голосу. Если бы люди, заметив стойбище чужого племени, решили говорить языком стрел и мечей, то на передовом коче стоял бы мужчина и держал в одной руке поднятое копье, в другой – обнаженный меч и пел бы устрашающий гимн войны.

Кэри и обе ее матери не убежали от страха в прибрежный урман, когда к берегу причалили большие ладьи. Слышался стук весел, багров и малопонятный разговор пришельцев. На солнце поблескивали медные щиты, бронзовые нагрудники. Золотом горели рукояти мечей, кинжалов. Передовая дружина новгородских перунцев остановилась на берегу, рядом с небольшим девичьим чумом Кэри. Женщина, певшая гимн мира на передовом коче, теперь стояла рядом с Кэри и что-то спрашивала, говорила сама. Потом подошел к девушке мужчина в плетеной стальной кольчуге и тоже начал спрашивать Кэри. Но разве может лебедь понять голос орла… Это был для Кэри язык другой земли, другого племени, но временами девушке казалось, что многие слова она хорошо понимает. И тогда вождь голубоглазых воинов, рожденный белолицей женщиной, взял Кэри за руку, прижал ее к своей груди и сказал: «Умбарс».

Кэри повторила знак мира и любви. Она прижала руку Умбарса к своей груди и, смотря в глаза вождю русской дружины, сказала: «Кэри».

Потом Умбарс повел Кэри к берегу и, указав пальцем на реку, потом на губы девушки, спросил, как называется эта река.

Кэри поняла голос знаков вождя сильных людей. Девушка раскинула руки, как крылья на взлете, что означало: «Вся-вся эта земля и река», а потом добавила, сказала на языке югов: «Би-югор-ма, Юр-морт Иткар, – повернувшись лицом к своему чуму, девушка пояснила: – Чумкас му Юган…»

На земле Огненной Белки главный человек племени Югов – Иткар. Так сказала Кэри Умбарсу. А река называется Юган.

Историю родной юганской земли в Кайтёсе преподают молодым людям с первых шагов, и эта древнерусская сибирская история врезается в детскую душу, память сказкой, чудной легендой, былью.

Перун Владимирович в это утро о многом передумал, сидя у Чума-Кэри. Ведь его сибирский род начался от Умбарса, вождя и жреца русских перунцев, покинувших новгородскую землю в девятьсот девяносто восьмом году, можно уже округленно считать – тысячу лет назад. Это он, Умбарс, предок Перуна Заболотникова, принял решение не продвигаться дальше на юг к полуденному Иртышу, а заложить на этом месте береговой острог Кайтёс. От Кэри, девушки племени Югов, и русского князя Сварожича, великого знатока кузнечного дела, начался род Князевых-Иткаров. И вот уже тысячелетие семя от семени, кровь от крови идет одно поколение за другим. Грустно, но сейчас осталось лишь два человека, в чьих жилах течет кровь древнего князя Сварожича и Кэри – это Иткар-Илья Князев-Кучумов и его дядя, живущий поныне в Кайтёсе.

Сейчас Перун Владимирович мысленно разговаривал с геологом Иткаром Князевым, звал его навестить Кайтёс, погостить на родной земле своих предков в это чудное весеннее время.

А предки Иткаров Князевых были одними из главных героев юганской земли: они были воинами, землепроходцами, охотниками, рыбаками и летописцами. В роду Иткаров были сказители-былинники, кузнецы, рудознатцы; они могли варить доброе железо и сталь из юганской болотной руды и отливали из привозной меди бронзовых языческих богов и божков.

День гласа Перуна не имеет определенной ежегодной даты, а отмечается после того, как великий повелитель неба Перун, бог грома и молнии, он же владыка водной стихии и даритель плодородия, возвестит свой приход в край древней таежной земли могучим небесным рокотом. Будь первый гром ночью или днем, но каждый человек должен сказать: «чур меня» (чур – отец рода), или «щур меня». Понимать это надо так: «Сохрани меня и спаси от всех бед, отец рода». А сказав это, необходимо сразу же затворить все окна и двери наглухо, закрыть трубу вьюшкой или заслонкой, так как вся нечисть – разные болезни и зловредные духи боятся грома, огненной стрелы Перуна и спешат пролезть в любые двери, дыры, щели и стараются в первую очередь попасть в людские жилища. Ежели убьет молнией какую-то скотинушку, то эта животина считается жертвой Перуна, и ее нужно сжечь в костре на том месте, где пала. Сжигание происходит с молитвой, заклинаниями, в которых воздается хвала Перуну за то, что убил, усыпил ту самую корову или лошадь, в которой притаился повальный мор, зараза. И после этого люди со спокойной душой могут выпускать скот на дальние пастбища, увозить на таежные заимки.

Примет, поверий, связанных с гласом Перуна, немало. Многие кайтёсовцы уже не верят в сверхъестественные силы небесные и земные, но древний русский обычай, поверье живет как праздник весны, радости.

Если севернее от Кайтёса, в Улангае, грянул первый гром на опушенный лес, то район Кайтёса захватил Перун своим гласом врасплох. Не успели в этих местах закудрявиться леса, не успела таежная земля приготовиться к великому торжеству и расстелить зеленую мураву мягким молодым ковром. И рухнул глас Перуна на голый лес, и взял себе жертву сухостойную сосну, расщепал ее на осколки могучий удар молнии. Ударила молния в сухое дерево – быть засушливому лету, доброго урожая не жди. И будет вся живность тайги караться гнусом: комар, мошка, паут продыху не дадут.

Но можно в таких случаях все повернуть в счастливую сторону, урожайную, если хорошо попросить бога Перуна, а просить его должен уважаемый всеми человек, языческий жрец.

День гласа Перуна считается особенно праздничным у кайтёсовской молодежи: в это время происходит помолвка влюбленных. На берегу Вас-Югана, у Чума-Кэри, сходится народ, собирается на согласие – совет, собрание. Но слово «собрание» не употребляется кайтёсовцами. Всегда говорят: «Сегодня в клубе у нас будет согласие» или «наш Гулов уехал в Медвежий Мыс на согласие председателей артелей, колхозов».

У Чума-Кэри, на согласии, та или другая девушка объявляет, что с этого часа считает своим женихом такого-то мужчину или юношу. В свою очередь избранник девушки перед лицом сельчан и родных дает клятву на верность любимой женщине, девушке. После согласия помолвленные жених и невеста навещают священную кедровую рощу, что лежит вокруг Озера Пепла чудным, вечнозеленым кольцом.

2

В Кайтёсе радость нынче, слышите, одноземельцы? Слышишь ли ты, древний юганский урман, в Кайтёсе радость нынче? Бейтесь о берега речные, волны Вас-Югана, плещитесь и несите счастливую весть – нынче помолвка Андрея Шаманова, вождя племени Кедра, с внучкой Перуна Заболотникова Богданой, девушкой древнего русского рода!

Встречайте, кайтёсовцы, ладью, что мчится по Вас-Югану, выходите на берег и поглядите на вождя племени Кедра да на Югану, вон какой у них праздничный эвенкийский наряд! Счастливая Богдана сидит рядом с Юганой.

Но откуда кайтёсовцам знать, счастье или несчастье плывет в быстроходной ладье по Вас-Югану.

Андрея Шаманова с Юганой встретил сам Перун Владимирович, пригласил в дом. Вошли они в комнату. Показал Перун Владимирович рукой на диван, обтянутый кожей лосиной. Если тебе, Югана, или тебе, Андрей, покажется неудобно на диване, то присаживайтесь на низкие кресла-качалки, гнутые из черемуховых прутьев.

Андрей Шаманов для кайтёсовцев гость дорогой и долгожданный. Его встречают как родного. Побывайте в доме старожилов Кайтёса, и вы обязательно заметите в красном углу портрет хозяина или хозяйки, таежный пейзаж, писанный маслом, – все это работа Андрея Шаманова.

Пока Власта Олеговна, жена Перуна Владимировича, хлопотала на кухне, Андрей с Сашей Гуловым сходили в баню, помылись, попарились. А Югана на баню махнула рукой, какая там баня, она, поди, не невеста на помолвке; надо Югане на кухне помогать Власте Олеговне еду готовить.

Ну вот, а теперь, дорогие гости, Андрей Шаманов, Югана и ты, Саша Гулов, пока накрывается обеденный стол, подойдите к окну, откройте и полюбуйтесь весенней рекой в разливе.

От дома Заболотниковых до берега Вас-Югана рукой подать. Лежит перед глазами река таежная как на ладони. Вода хоть и высоко поднялась, но в безветренную погоду спокойным-спокойнешенька, будто под тонким осенним льдом лежит и в нем отражается полуденное солнце. Противоположный берег Вас-Югана крутояристый, и там легким паром стелется розоватая дымка, выплывшая к полудню из ложбинных прибрежных болот. Растут на том берегу Вас-Югана кедры, березы, а мыс заречный, низовой и водотопный, порос густым черемушником, который уже брызнул запахом первоцвета, и стелется этот аромат у земли, бодрит медуниц, пьянит птиц, ядрит души людей.

Пора водополья для жителей Кайтёса желанная и радостная, а в июле вода пойдет уже на урез, помелеет русло, обсохнут быстрые перекаты и останется Кайтёс отрезанным от обской земли.

А теперь счастливый жених, Андрей Шаманов, не посматривай по сторонам, не ищи взглядом Богдану, не придет она нынче и завтра, такой обычай. До всенародной помолвки на берегу Вас-Югана, у Чума-Кэри, невеста должна быть вдали от жениха, под охраной верных подруг. А уж потом, после согласия, когда жених выкупит свою подругу-лебедушку, тогда-то и начнется обряд помолвки по древним обычаям кайтёсовских перунцев.

На столе обеденном стоит самовар красной меди, как боярин захмелевший. Пришло время чай пить.

Смотрит Югана на мед, который янтарной кедровой живицей переливается в чашечках серебряных, смотрит Югана, как Власта Олеговна из позолоченного маленького чайника подлила в каждую чашечку с чаем волшебный настой, а может быть, ром самодельный или коньяк. Сказала эвенкийка:

– Хо, Югана суп ела, мясо-телятину маленько ела, пошто ты забыла про винку?

– Это, Югана, не коньяк и не ром, – пояснила Власта Олеговна, – это эликсир молодости. Настой таит в себе радость живой души человека. Рецепт древний. Тут ведь более ста разных трав и кореньев настаивалось, потом к ним был добавлен змеиный яд… – Власта Олеговна посмотрела в глаза Юганы, улыбнулась: – Очень малая доза яда змеиного. В этом чаевом эликсире должен быть женьшень, его можно заменить «золотым корнем».

Выпила Югана одну чашечку волшебного чая. Налила ей Власта Олеговна вторую. Не спешит Югана, пьет степенно этот чай.

То ли после волшебного чая, то ли от счастья Андрей Шаманов почувствовал, как по его жилам разлился приятный жар, потекло по всей крови тепло.

Сидит Перун Владимирович в своем удобном кресле, вытянув ноги, и трудно поверить, что этому человеку, всегда подтянутому и бодрому, сто пятнадцать лет, ходит он по земле уверенно, без посохов, без старческого кашля и оханья.

– Выходит, Иткар заезжал в Улангай на однодневку? – переспросил Перун Владимирович, хотя из рассказа Юганы знал, что прилетал Иткар и предлагал Андрею, Югане, Тане Волнорезовой и старикам Чарымовым переехать в Ханты-Мансийский национальный округ. Если они облюбуют Нефтеюганск, там их примут, дадут благоустроенные квартиры. О работе и разговору нет: для художника везде место найдется, а Таню Волнорезову, опытного соболевода, любая школа, любой зверосовхоз с радостью примет.

– Хо, Иткару, геологу и вождю племени Кедра, шибко жалко будет, если Улангай совсем помрет. Маленько звал Иткар Югану и Шамана с Таней в Нефтеюганск, на Тюменскую область. Хорошо и дружно там люди живут: нефти много, пушнины много, денег у всех как листьев в листопад. – Сказав это, Югана помолчала немного и начала говорить о другом: – Вождь племени Кедра будет жить в Улангае всегда. Геолог Иткар говорит, что нефть «вылезай» шибко глубоко под землей спит.

– Не «вылезай», Югана, а па-ле-озой… Палеозойские отложения на большой глубине… – перебив эвенкийку, пояснил Андрей Шаманов.

– Хо, так-так, правильно сказал Шаман, – согласно кивнула головой Югана. – Иткар поедет в Томск. Надо Петку-журналиста искать там. Надо Петку Катыльгина звать на Вас-Юган, его перо дух правды…

– А может быть, прав Иткар, надо всем уехать из Улангая… Хотя бы к нам, в Кайтёс. – Помолчав, Власта Олеговна возразила своему предложению, сказала: – Нет уже смысла ехать вам в Кайтёс – рухнуло селение, как и Улангай. А вот в Нефтеюганск стоит поехать, город молодой, добролюдный.

– Хо, как можно ехать совсем? У родины нет крыльев и ног, она не ходит и не летает за тем, кто ушел с ее земли. У Шамана, вождя племени Кедра, есть своя земля; есть молодой вождь Орлан, которому надо передать великие урманы Вас-Югана, – сказала Югана по-эвенкийски и потом, посмотрев на Перуна Владимировича, пояснила по-русски: – Шаман и Таня Волнорезова да еще Петка-журналист пойдут с Иткаром искать, где живет «вылезай», – Югана посмотрела на Андрея и, спохватившись, поправилась: – Маленько плохо язык Юганы говорит русское слово – палезай…

– Па-ле-озой, – подсказал Андрей.

– Осенью Шаман, вождь племени Кедра, уведет к себе в Улангай Богиню, жену, – сказала Югана, заглянув в глаза Власте Олеговне, как бы прося согласия.

Не клеился послеобеденный разговор. На Андрея напала тоска, заныло сердце. Думал он о том, что ему уже сорок семь лет, а Богдане всего-навсего двадцать шесть. И может быть, Русина, мать Богданы, сейчас отговаривает дочь, просит, чтобы та одумалась и не выходила замуж за вдовца в годах. И только в глазах Перуна, этого великого потомка древних русских жрецов, черпал Андрей Шаманов поддержку: «В твоих жилах течет кровь вождей племени Кедра. В свои сорок семь лет ты еще мальчишка. Погляди на мою Власту Олеговну, она моложе меня на пятьдесят лет, А ты нос повесил…» От таких мыслей на душе Андрея стало легче, он улыбнулся, посмотрел в глаза Власте Олеговне, и та в ответ улыбнулась, потом, взглянув в окно, сказала:

– Наш дед Ефрем почту принес. У калитки машет рукой.

– Три письмеца пожаловали, – обрадованно сказал Перун Владимирович, когда Власта Олеговна принесла газеты, журналы, письма.

– Почитай-ка нам, Властушка, что там и откуда… – попросил Перун Владимирович.

Власта Олеговна села рядом с Перуном Владимировичем на стул с жестким сиденьем. Не любила сидеть она при гостях в мягком кресле. Взяв первый конверт наугад, вскрыла костяным ножом.

– Это пишет Агаша Немтырева из Медвежьего Мыса, – пробежав начало письма глазами, сказала Власта Олеговна и, улыбнувшись, посмотрела на Югану.

– Хо-хо, Агаша! Пошто не знать Агашу… Приезжала она в Улангай хоронить Андрониху, родную сестру свою; потом разные вещи к себе в районный поселок увезла, – говорила Югана радостным голосом, как будто встретилась со своей давней подругой или близко знакомой женщиной. – Читай дальше, жена русского вождя Перуна, Югана маленько послушает голос, кинутый Агашей на бумагу.

– «Дорогой мой батюшка, Перун Владимирович, – начала читать Власта Олеговна, четко выговаривая каждое слово, – «слых» давно идет по земле юганской и на меня случайно попал от знающих людей на базаре райцентра… Еще моя сестра, ныне покойная, сказывала, что ты омолаживаешь стариков и старух; что сам живешь второй уже век, может быть, и поболее, да в тайне держишь свой возраст. А вот как мне быть? Я быстро старею…»

– Хо, Югана тоже всегда хочет быть молодой!.. – сказала эвенкийка, лукаво посмотрев на Перуна Владимировича.

Первым расхохотался Андрей, потом Власта Олеговна заулыбалась, прикрыв глаза ладошкой. А у Перуна Владимировича лишь заискрились глаза хитринкой.

– Ну-ну, Олеговна, читай дальше. Очень даже любопытно, какой обо мне «слых» идет на базаре, – попросил Заболотников.

– «…Мне шестьдесят годов, перед Христовым воскресением минуло, – продолжала читать Власта Олеговна, – муж у меня, Гурий Фурманович, с войны пришел сильно поранитый, вскоре помер».

Биографию Агаша описала с подробностями: не утаила, чем и когда болела, напомнила, что у нее было двое детей, но померли в малолетстве. И теперь осталась одна-одинешенька. И просит пригласить ее в Кайтёс, так как желает помолодеть, потом выйти замуж и хоть несколько годочков пожить в радости. А то обидно: ее поколение жило в годы неурожайные да военные и вся тяжелая работа лежала на женских плечах. А теперь вот, когда жизнь пришла краше дворянской, старость тяжелой тучей наползает.

– Хо, Агаша молодой делаться хочет! – сказала Югана одобрительно и, помолчав, досказала: – Жениха теперь станет искать себе…

– «Ясное дело, – продолжала читать Власта Олеговна, – пенсия всем положена, кто в годах подошел. Перун Владимирович, золотце мое, хоть я пенсионерка, но охота мне капельку пожить и порадоваться. А тут вот она, проклятая старость. Ведь бешеной собакой зубы скалит и пугает меня разными болезнями. Деньжонок я поднакопила на омоложение, разнотравием целебным торговала помаленьку на базаре Медвежьего Мыса…»

– Обязательно, Олеговна, нужно пригласить Агашу, – выслушав длинное письмо, сказал Перун Владимирович. А затем, повернувшись в сторону Андрея, предложил: – Пойдем-ка прогуляемся по берегу реки, посидим у воды под тенью березок.

И Югана тоже поднялась, надумав навестить Валентину, жену Саши Гулова.

3

Не икалось Андрею Шаманову, не предчувствовала его душа, что в этот самый час в Медвежьем Мысе вспоминают о нем Агаша и следователь Григорий Тарханов.

Григорий постучал в дверь сеней, прислушался: скрипнула дверь избы, кто-то осторожно подошел, отодвинул березовый засов.

– Здравствуй, Мариана!

– А-а, это вы… Мамуся ушла к себе в мастерскую. Там она, – махнув рукой в открытую дверь сеней, сказала девушка.

За баней, в центре огорода, стоял старый теплый хлев, рубленный из бревен. Этот зимний «кошарник» приспособила Агаша под мастерскую.

– Ну-ну, проходи, Гриша, гостенек мой дорогой! Руки у меня в липучей глине… Бери сам скамейку и присаживайся, где любо и приютно покажется. Можешь вон к окну, на стул, присесть…

Григорий Тарханов посматривал на Агашу, которая подошла к порогу и принялась полоскать руки в корыте с водой. Следователя заинтересовал гончарный круг довольно любопытной конструкции. «Смесь древности с современностью», – подумал Григорий. Швейная машина с электроприводом была соединена с редуктором, от которого выходил вал к гончарному кругу.

– Настоящая гончарная машина атомного века, – пошутил Григорий.

– Ха-ха, Гришуля! Эта машинка «печатает» у меня деньги! А ведь я чую, пришел ты ко мне с плохой вестью. Нешто опять Афросинья донос на меня состряпала? Так я ей, старой карге, все кишки повымотаю и пуп надорву! Вот еще язва навязалась, а?

– Она не виновата, Агаша. Просто перепугалась старуха, что ты продала ей вместо золотого кольца копеечную безделушку, купленную в магазине ширпотреба…

– Верно, Гриша, в магазине у нас продают «люминиевые» кольца и бронзовые бывают – по рубль с полтиной за штуку.

– Понимаешь, Агаша, неприятность приключилась… Приехал к нам в Медвежий Мыс важный начальник и учинил в райкоме разнос. Попалась ему на глаза, может, кто специально преподнес твое, керамическое изделие. Вот такое, как на стеллажах просушивается…

– Подумаешь, появился начальник-рычальник… Ты сказываешь это про Злисько? У-у, идол, знаю его, из деревенских он. Живет в городе, у старого женского монастыря. Ишь ты, целомудренник нашелся. Курдюк ожиревший, а не мужик… – разносила Агаша заезжего начальника.

– Да нет, Агаша, он прав. Да и мне давно уже кажется, что твоя «фирма» выпускает продукцию не с тем уклоном…

– Как же, Гриша, золотце мое, указ правительства был про то, что народному художницкому промыслу препоны не чинить, в торговле не преследовать и налогом не обкладывать. У меня ведь и вырезка из газеты с этим указом есть. Пошто пришел с плохим известием, а?

– Все так, Агаша, делай художественные изделия из глины, обжигай, раскрашивай свою керамику, продавай на здоровье где угодно и запрашивай цену, какую считаешь нужной. Но вот только необходимо тебе в свои изделия внести русскую скромность… Даже, можно сказать, женскую застенчивость.

– Гриша, так я в трубу вылечу, спрос на товар моментом упадет, ежели на кувшине у голого мужика меж ног будет пустое место…

– Кто тебе, Агаша, художественную форму кувшина изготовил? – спросил Григорий, пропустив мимо ушей Агашино возражение.

– Как кто? Большой художник, у него и диплом есть. Сам Андрей Шаманов отлил из бронзы штамп-форму. Откручу я на гончарном круге кувшин из сырой глины, потом на штампе, из той же глины – шарах! Есть мужик-богатырь и рядом с ним бабеночка что тебе Ева-королева. Пришлепаю это художество к кувшину – порядочек! Пятнадцать рублей за кувшин – только дай, на базаре у пристани керамика моя нарасхват.

Разговор про Агашину «фирму» по производству гончарных кувшинов следователь завел ради заделья, чтоб потом незаметно перейти к более важному делу, ради которого пришел. И вот случай подвернулся.

– Да, Агаша, а что за женщина эта Афросинья?

– Ух ты, нешто не знаешь? Так ведь это она после войны фронтовика Парфена под тюрьму подвела, будто бы тот изнахалил ее. Войну прошел мужик, живым вернулся. А вот эта свинья… Курдюком вертела та Афросинья на всю деревню. Сгубила такого мужика…

– Она принесла мне, Агаша, вот это колечко и это, – вынимая из кармана два кольца, говорил Григорий. – Они по форме одинаковые, не отличишь одно от другого. Сказала, что купила у тебя как золотое, за двадцать пять рублей. А потом будто бы увидела в магазине точно такое же кольцо и купила за рубль с полтиной – напоказ следователю. Рассказала Афросинья и про то, как она пришла к тебе, а ты ее пинком под зад с крыльца спустила, отказалась назад кольцо взять и деньги вернуть.

– Верно, Гриша, проводила я Афросинью за дверь.

Но с крыльца не кидала ее, а только ведром помоев обкатила с ног до головы. Верно и про то говоришь, что золотое кольцо я ей продала…

– Не спорю, Агаша, кольцо действительно золотое ты продала ей, – сказал Григорий и тут же быстро спросил: – Кто тебе отливал недавно кольцо?

– Ах ты кобыла старая, ах ты Афросинья-доносчица, ну я тебе! Вот уж Федя-то присушит тебя к гробовой доске на кладбище.

– Так, значит, Федор Романович, парусный цыган, отливал тебе кольцо?

– Бог с тобой, Гришенька, ягодка ты моя, ничего мне Федя не отливал, не впутывай доброго человека.

– Агаша, кольцо я посылал в Томск на экспертизу. И понимаешь, тот процент золота, который присутствует в кольце, оценивается в семьдесят пять рублей, по нынешним ценам на драгоценные металлы. Так что ты продешевила…

– Хо-хо, вот учудила старая карга. Гриша, а про это знает Афросинья?

– Получился смех и грех, Афросинья закатила мне скандал. Говорит: «Раз ты расследователь, то и должен правду отыскать, спекулянтку наказать. А деньги мне хоть сейчас свои отдавай и забирай кольцо. В Москву буду жаловаться!»

– Ах шельма, вот навязалась на меня, вырвикурья душа…

– Я отдал ей деньги. А потом и говорю: так и так, экспертиза дала такое заключение. Ну и зашарахалась тут Афросинья: «Верни мне колечко! Жулики вы все тут, заодно с Агашей мошенничаете».

– Ай молодец, Гришуля, ну и рыцарь же ты мой удалой! Так этой старой потаскухе и надо…

– Услуга за услугу, Агаша: кто отливал золотое колечко, а?

– Ой, Гриша, да нашла я его на берегу. По воду ходила: волна ширь-ширь по песочку, буль-буль. Смотрю, когда наклонилась ведро на крючок коромысла надеть, блестит что-то. Глазоньки протерла – цап! Золотое колечко!

Понимал Григорий, что в этот раз ничего не выпытать ему у Агаши. А предпринимать что-то надо; необходимо как можно скорее отыскать золотых дел мастера.

4

Солнечным утром Григорий Михайлович Князев, дядя Иткара, подошел к кузнице, что стоит на окраине Кайтёса, на возвышенном мысе реки, открыл двери, вынул из нагрудного кармана древние яйцевидные часы на золотой цепочке. Кружевные стрелки показывали семь часов утра. Восьмидесятилетний мужчина, знаток стародавних русских обычаев и обрядов, направился к Храму Перуна, что был среди древних кедров, чуть поодаль от кузницы. И ударил в это утро кайтёсовский Троян-колокол всполох. Ударил не тревогой, а радостью.

Плечи двух треног держали перекинутую толстую лиственничную матку, к ней подвешены три больших колокола: один – медный, второй – бронзовый, третий кован из болотного юганского железа. Все эти вещуны именуются Троян-колокол. Когда-то, около четырех веков назад, на этом месте был языческий храм Перуна, но в засушливое лето дикий огонь пожара превратил храм в пепел. Вот с тех самых пор и висят сиротливо колокола на лиственничной матке средь кедрового леса, на Перыне.

Заставляет старый кузнец, которого еще в юности сельчане прозвали Громолом за силу богатырскую, отзывчивость русскую, говорить Троян-колокол чуть ли не человеческим голосом. Если, скажем, печаль – кто-то из кайтесовцев-перунцев простился с жизнью земной, то колокол выговаривает так: бом-ом, ой-ох. А радостная весть на другой мотив: дай-огонь, дай-огонь-нь…

Старожилы-перунцы хорошо понимают язык своего Троян-колокола. На этот раз Троян-колокол просил одноземельцев дать огонь, звал ковать священный русский меч для молодых зачинателей нового рода. И каждый кайтесовец отыскивал в загнетках русских печей самые крупные угольки, сдувал с них пепел да шептал наговор: «Возгорись святым теплом душевным в горниле кипящего железа, спали месть и злобу людскую, но оставь нержавеющую силу добра русского и милосердия. Разгоритесь угли жарким пламенем, и пусть в нашем огне закалится крепко-накрепко святой меч; пусть не щербится и не ломается в сече с недругом Руси Великой». Такой уголек с женским или мужским наговором клался в чистое берестяное блюдце в каждом доме Кайтёса.

Не успел веселый пересмешник Ультан-эхо передразнить голосистый перезвон Троян-колокола, разнести по гривам таежным и речной долине, как на центральной береговой улице начала собираться дружина.

В строгом древнем ратном строю дружина – полсотни всадников на горячих конях – умышленно неторопко ехала по сельской улице. Это были не просто всадники, а древние воины славных языческих времен Руси, ходившие на поле брани под знаменем всепобедного Перуна. Дружинники одеты в боевые доспехи: латы, кольчуги, бронзовые или медные шлемы, вооружены мечами, копьями, щитами, которые ковались, мастерились их предками почти тысячу лет тому назад и хранятся в каждой старожильческой семье. И одеваются и вооружаются ныне так кайтесовские старожилы только по торжествам в знак бессмертия рода русского.

Остановилась дружина около кузницы. Стоит седой, могучий старик из рода Кэри и Сварожича, посматривает на витязей русских.

Спешился Перун Владимирович Заболотников, отдал низкий поклон кузнецу Князеву и говорил так:

– Мудрый творец харалуга сибирского, создатель победного русского оружия, Громол Михайлович! Прошу тебя отковать меч моей внучке Богдане из рода князя Умбарса. Прошу отковать меч и ее жениху вождю племени Кедра Андрею Шаманову. Пусть кованные тобой мечи уйдут к далеким потомкам символом верности и любви, а не кровавой холодной сталью. Откуй мечи потомкам вождей великого рода русского и эвенкийского. Откуй мечи зачинателям молодой семьи, как знак мира и счастья.

– Откуй мечи! Откуй мечи счастья и мира! – гремит дружный голос всадников-витязей.

Конники стояли полуподковой вокруг Громола Михайловича. Обнажив головы, они держали в руках свои шеломы.

Громол Михайлович чуть отошел от дверей кузницы. Как того требовал обычай, поклонился на все четыре стороны; первый поклон был стороне восхода солнца. И сказал кузнец-вещун:

– Славные потомки жрецов новгородских! Боевые доспехи, оружие ваше ковано в древности моими предками.

И мои руки не разучились выплавлять железо из нашей юганской озерной и болотной руды. Рукам моим по силам еще ковать из криц нержавеющее всепобедное оружие. У твоего бедра, Перун Владимирович, я вижу славный меч с позолоченной рукояткой – его ковал мой дед на этом месте, в этой кузнице. Я сделаю такой же меч-всеруб и вождю племени Кедра. Я откую облегченный меч с острым жалом и для внучки твоей, Перун Владимирович. Пусть женский меч будет таким же бессмертным и святым, как меч Кэри, матери сибирского рода Иткаров Князевых.

– Слава Громолу Михайловичу! Слава великому рудознатцу-кузнецу! – грянули в один голос дружинники.

– А сейчас прошу вас, бесстрашные Буй-Туры русские, привезти мне чистый огонь, на молитвенный, заговоренный мудрыми женщинами-русавушками. Да еще оставьте мне на подмогу двух молодцов широкоплечих, которым по силам играть тяжелым молотом; они поедут на остров среди трех болот да привезут оттуда крицы сыродутого железа и отплавят в печах на углях древесных.

Два молодых рослых кайтесовца, артельные трактористы, сняли с себя доспехи древние и, проводив взглядом дружину уезжающую, сказали кузнецу, что крицы уже привезены и лежат в кожаном мешке в конторе, в кабинете Саши Гулова.

– Эге-ге, гей-гей! Люди Кайтёса, вы слышите? – несется по сельской улице зычный голос молодого вещуна-дружинника. – Вы видите, от дома к дому едут русские воины! Выносите угольки, заговоренные женской душой, дыханием и таящие чистый огонь семейных очагов…

Эти угольки, собранные дружинниками в расписной берестяной короб, по стародавнему поверью, возродят жаркое пламя и отплавят в горне металл для заготовки меча, а уж после эта заготовка будет коваться на наковальне упругой. И на этом же святом, чистом огне закалится меч-всеруб.

Откуда пошел в Кайтёсе обычай ковать меч, когда родится сын или дочь, ко дню помолвки или обручения? Русский человек по природе своей был мирным землепашцем, ремесленником. Но выпала Руси доля тяжкая со времен камня и бронзы. Свою гордую русскую независимость защищал славянин с древнейших времен и по нынешний день силой оружия. Многие пытались поставить на колени юную Русь. Но никому не били поклоны русичи, не страшили их иноземные мечи, стрелы и копья. Досыта русская земля напоена кровью своей и чужой. Женщины, богини Руси, наравне с братьями, мужьями брались за мечи боевые и становились в один ратный строй. На мече крестился русский человек, и с мечом ложился он под могильный холм.

5

Ох и людно нынче на Перыне, средь кедрового редколесья у старинной кузницы. Час назад возвестил Троян-колокол всем одноземельцам Кайтёса о том, что приглашаются они на закалку мечей для помолвленных.

Рядом с Александром Гуловым стоит Югана, она в национальном костюме. А вокруг – молодые, пожилые, праздничные да нарядные все, улыбаются, смеются.

Пока Громол с двумя юными молотобойцами заканчивают шлифовку мечей, старики разговаривают, вспоминают и рассказывают молодым о древнем обычае, забытом нынче русскими насельниками обской земли.

На этом месте, в этой кузнице, в стародавние времена вершился суд, приносилась присяга. У кайтёсовцев-перунцев как встарь, так и в нынешние времена кузница считается священной, приравненной к языческим храмам, священным рощам, холмам. В кузнице исстари приносились жертвы богам, и в ней присягали воины-дружинники клятвой на священном мече, лежащем на наковальне. Если кто-то из одноземельцев совершал преступление, то в таких случаях поступали так: вместе с судьей, а им всегда был кузнец, становились свидетель и пострадавший. Обвиняемый давал присягу: клал молот на наковальню и говорил: «Пусть, если я показываю ложно, Дажбог, бог солнца, выжжет мне глаза; пусть Перун разрубит мою голову огненным мечом»! После такой клятвы все, что говорилось обвиняемым, считалось правдой, истиной. Но если случится, что обвиняемый под щитом присяги, клятвы затаит правду и выдаст ложь за истину и это все будет доказано, то такой лживый человек изгонялся с позором из племени, рода, становился изгоем. И считалось это высшей мерой наказания.

А когда, что бывало редко, случалась в Кайтёсе, кровавая стычка, распря или месть, то жрец становился главным судьей. И опять же суд вершился в кузнице. Обычно семья, в которой был убит муж или сын, требовала из рода убийцы молочного сына. Для этого было достаточно обоюдного согласия. Юноша, которому предстояло влиться в состав новой семьи, должен поцеловать обнаженную грудь своей новой матери, а потом над мечом, лежащим на наковальне, обязан дать присягу старейшинам общины, судьям.

Так что кузница в Кайтёсе считается священным местом, где присягают на верность, приносят жертвы языческим богам. А в праздничный Новый год обязательно в кузнице бывает обряд жертвоприношения Перуну и Дажбогу. Жертвуют сельчане в таких случаях любимым богам главным образом петуха. Медовым пивом «поят» огонь в горне, угощают вином, мясным пирогом. И, как правило, всегда на наковальне должны гореть свечи из чистейшего пчелиного воска. После здравицы, наговоров языческих в пламя горна кладут сосновые или кедровые лучинки, чтобы обуглились концы. Этими писалами, обугленными концами, рисуют на дверях изб, оконных ставнях языческие кресты – охранные знаки, тамги.

Из кузницы доносится стук и звон кузнечного инструмента. Вышел юный молотобоец из кузницы. Посмотрел он в сторону Юганы, вытер пот со лба, размазал по лицу сажную копоть с рук.

– Югана, женщина племени Кедра, приглашай молодых на закалку мечей-всерубов булатных! – попросил веселым звонким голосом паренек. И нырнул обратно в раскрытую дверь кузницы.

Подошла Югана к Троян-колоколу. Подал ей Саша Гулов конец ременного «хвоста» от языков трех колоколов разнонапевных.

Пропела тройня колоколов вразнобой. Посмотрела Югана на собравшийся народ. И почудилось ей, что это не люди вокруг, а живые цветы на поляне собрались на праздник и у этих цветов-людей лица радостью дышат. Кругом Юганы говор мирный, счастливый.

Процокали коваными копытами два гнедых коня по площадке, мощенной лиственничным торцом, обрезанными кругляками. И вот подъехал к дверям кузницы вождь племени Кедра. Спешился, помог невесте высвободить сапожок из стремени, принял на руки и поставил рядом с собой. Одет Андрей Шаманов в костюм эвенкийского вождя: коричневой замши куртка, такой же замши брюки, на голове убор из орлиных перьев – корона вождя. На боку у Андрея – колчан, расписанный орнаментом, в нем стрелы боевые; на широком ремне – промысловый нож в берестяных ножнах; легкий лук – в чехле из барсучьей шкуры.

Снял Андрей Шаманов с поясного ремня чехол с луком, подал Югане. А потом посмотрел на Богдану и сказал:

– Ленивая у меня невеста. Дряхлая старуха. Как только я с такой женой буду жить после свадьбы… Раскосмачена она вся, в лохмотья одета. – Говорил все это Андрей, а сам улыбался. По обычаю, перед закалкой мечей-всерубов, положено жениху хаять свою невесту. И кто-то из женщин обязан перечить жениху, хвалить невесту.

– Хо, великий вождь юганской земли, паргу-мухомор не ел и не пил отвар из него, пошто криво видит невесту Богиню? – Югана говорила по-русски и неторопливо, старалась подбирать слова, воспевающие красоту русской девушки. – Коса на голове Богини ниже пояса свисает, как у небесной дочери Южного Ветра. А голубые глаза Богини ярче голубики таежной, глубже всех озер глубоких. Хо, а посмотри, вождь племени Кедра, на ресницы, брови – они искрятся ярче черного хвоста соболиного…

– У невесты ноги кривые, руки что крюки, и собой она горбата, – все так же улыбаясь и смотря на Богдану, расхаивал девушку Андрей, и в голосе его чувствовалась еле уловимая, затаенная грусть.

– Хо, пошто вождь племени Кедра не может отличить молодую ланку от старой оленихи, с потертой спиной от седла и вьюков? – Югана подошла к Богдане, расстегнула у нее на груди длинную, ярко-алую накидку. Спала к ногам накидка. И вдруг стало тихо, умолкли женские перешептывания, мужские реплики.

Богдана смущенно посмотрела на Югану. Девушка была без плаща-накидки, стояла почти обнаженная, низ живота охвачен поясом стыдливости, который расшит золотыми узорами. Грудь Богданы укрыта двумя небольшими панцирями-щитами, плетенными из серебряных нитей и льна.

– Тело русской девушки Богини белее снега белого; шея чуткая, высокая, красивее лебединой. А руки у Богини нежнее и теплее солнечных лучей. – Расхваливала Югана невесту и не спускала глаз с лица Богданы; радовалась эвенкийка за счастье и любовь, которые выпали наконец-то на долю Андрея Шаманова. – Хо, а про ноги пошто Шаман криво сказал? Ноги у Богини резвее ветра крылатого. И спина у нее гордая! Никогда и ни на какой тропе спина Богини не сгорбится…

Наклонился Андрей, поднял накидку, а потом нежно и заботливо накрыл невесту.

– Тра-та-та, тук-тук, – выговаривал молоток-рушник по «холостой» наковальне, приглашая жениха и невесту в кузницу.

Перун Владимирович высыпал на берестяное блюдо горох. Этот горох мок два дня и прел в водке, потом он проветривался на вольном воздухе. Теперь же предстояло накормить этим хмельным горохом яркоперого петуха.

Петух, голодавший весь прошлый день, начал с жадностью клевать горох. Через двадцать минут жертвенная птица запьянеет. После закалки мечей будет отрублена голова жертвенному петуху мужским мечом, рукой Андрея Шаманова. Такой обычай.

Чуть в стороне от наковальни, у горна, стоят Перун Владимирович с Юганой. У наковальни – Андрей с Богданой. Юный молотобоец качает не спеша кузнечные кожаные мехи, держа в руке рычаг из березовой жердинки.

– Вождь племени Кедра, – обратился Громол Михайлович к Андрею, – вот намолитвенные угли в берестяном коробе-кузовке лежат. Бери и сыпь их в горн, пусть Богдана помогает кидать в огонь угольки…

Два раскаленных меча, в закалочных ножнах-оправах, опустились в корытце с жидкостью – ши-вжик, и умолкла огненная сталь. Потом еще закал, в другом корытце, затем в третьем. И наконец отжиг, отпуск – снята излишняя напряженность, ломкость меча. И вот они, два красавца, уже дышат, пружинятся в руках кузнеца. Теперь дело за рукоятками. Но их недолго навинтить.

Новорожденные мечи вложены в ножны-чехлы. Но они еще в руках Громола Михайловича.

– Прими, Югана, мудрая женщина племени Кедра, меч невесты, – сказал кузнец и протянул памятное оружие, положил меч на вытянутые ладони эвенкийки.

Хочется Югане сказать что-то задушевное, доброе и благодарное, но не знает она русско-перунских «помолвочных» обычаев до тонкости, что и как положено говорить в таких случаях.

– Хо, шибко давно еще ковали для эвенков из болотного железа пальмы, ножи, топоры, наконечники стрел, ковали твои предки и ты сам, большой кузнец, князь Михайлович! Не шибко часто, но было так, что мужчины племени Кедра брали в жены русских девушек из племени Перуна. Пусть Богиня берет женский меч, кованный в священной русской кузнице не на войну, а на мир и дружбу. Пусть ее будущие дети будут всегда такими же крепкими, как юганская сталь в этом большом ноже.

Сказав это, Югана вынула меч из ножен, потом, помедлив, вложила обратно и пристегнула его на широкий ремень к поясу Богданы.

Так же был вручен меч Андрею из рук Перуна Владимировича. Остается невесте получить оборонительные знаки, и может она тогда идти с женихом к людям, что ждут их за дверями кузницы.

Прощай, древняя русская кузница Перыни. Прощайте, добрые и славные языческие обычаи седой старины. Сегодня в Кайтёсе льется песней радость. Удалой душе всегда есть раздолье в пляске, танце. Пейте медовое пиво из нектара цветов таежных. Пусть Богдана ласкает взглядом Андрея; пусть вождь племени Кедра любуется невестой – не более…

Помолвка состоялась. Ну а свадьба языческая и право первой ночи, опять же по обычаю древнему, могут быть только в покров, осенью. А до покрова есть время подумать, поразмышлять помолвленным – Богдане и Андрею. Случается иногда в Кайтёсе, что в покров приходится объявлять вместо свадьбы о размолвке молодых. Обычай древний – мудрый, он дает время молодым на размышление, чтобы избежать скороспешных браков и разводов.

Глава шестая

1

В кабинете следователя Григория Тарханова сидел у письменного стола Иткар Князев. В руках держал золотую вазу, рассматривал.

– Вот этому, Гриша, каменному наконечнику поющей стрелы нет цены! Он для меня дороже всех золотых чаш, наполненных алмазами, – сказал Иткар, когда после осмотра золотой вазы взял в руки наконечник поющей стрелы.

– Шутишь, Иткар?

– Наконечник поющей стрелы, Гриша, крепился к древку «нефтяным клеем», окислившейся, затвердевшей нефтью. Около пяти тысяч лет назад люди вас-юганской земли использовали нефть в своих хозяйственных нуждах. Где они брали эту нефть?

– Откуда у тебя, Иткар, такая осведомленность об археологических древностях? – спросил Григорий и протянул ему наконечник копья, изготовленный из бивня мамонта, на котором было вырезано какое-то изображение. – Это мне привез с буровой дизелист, нашел в балке, где жила последние дни повариха, бесследно пропавшая в тайге.

– Эту историю я слышал от Агаши. Ну а насчет осведомленности об археологических древностях: около десяти лет я ломаю голову, откуда брали нефть люди неолита, где она выплескивалась на дневную поверхность? Так что приходится, помимо геологии, археологии, и еще кое-что изучать…

– Вот лупа, Иткар. Посмотри более внимательно на изображенный резной рисунок на наконечнике копья, – попросил Григорий и, вынув из пачки сигарету, закурил.

– О-о, – удивленно произнес Иткар, – это уже из другой оперы… Вырезан черный ворон с гордо вскинутой головой, сделано реалистично. Но вот то, что он держит в лапах, говорит о многом…

– В лапах у него, как я понял, восьмилепестковый цветок с крестиком по центру, – сказал Григорий, когда Иткар положил наконечник копья на стол.

– Правильно, Гриша. Да только не простое это изображение восьми лепестков с крестиком. Это символ Земного Огня. Ворон у наших предков считался богом Земного Огня. Птицы, имеющие черный цвет оперения, как, например, желна – большой дятел, глухарь, считалось, всегда и везде помогает человеку. Вечно долбит дятел в деревьях отверстия и туда «хоронит» души умерших детей. Глухари – птицы огня – всегда живут по излюбленным местам – в таежных гарях, на старых пожарищах. Одним словом, черный ворон считался в древности символом Земного Огня, божественным союзником человека.

– Какое же отношение может иметь этот наконечник к огню?

– Вот об этом-то я и хотел сказать. Давно еще говорила мне Югана: «Копьем с такой тамгой убивали жертвенного оленя или лося, когда справляли тризну по умершему человеку».

– А к твоей нефти черный ворон не имеет отношения? – улыбнувшись, спросил Григорий.

– Ты брат, не подшучивай. Именно ради этого я сегодня и полечу в Томск. Надо посмотреть все, что находится в университетском музее археологии и этнографии.

– Ну что ж, счастливого тебе пути и удачи. Да, вот еще что: подскажи мне, Иткар, может Федор Романович, наш парусный цыган, заниматься ювелирной работой? Ну, понимаешь, может быть, у него есть какой-то запас золота, и он помаленьку переливает в кольца, серьги и сбывает тайно, через каких-то посредников. Хотя бы с помощью Агаши, а?

– Слушай, Гриша, все наши патриархи – Югана, Перун Владимирович, Михаил Гаврилович Чарымов и Федор Романович, парусный цыган, а также и другие старожилы – это люди, которые живут по закону добра, человечности. «От добра рождается добро, от зла – зло» – так говорит Югана.

– Понимаю, Иткар.

– Ручаюсь головой, Гриша, за Федора Романовича, – сказал Иткар и, помолчав, пояснил: – Может, что-то он и делает для себя или для Агаши, но на «золотые сделки», спекуляцию драгоценностями не пойдет.

2

На окраине Томска, в стороне от Иркутского тракта, среди соснового бора раскинулись корпуса спичечной фабрики. Фабрика когда-то принадлежала купцу Кухтерину, и с тех, еще купеческих, пор разросся около древней «зажигалки» небольшой рабочий поселок. А в нынешнее время теснят сосновый бор громадные современные дома нового жилого района. Но поселок вблизи фабрики из небольших разномастных частных домов, рассеянных по сосняку, еще живет своей жизнью, и здесь еще поют петухи, похрюкивают свиньи и даже пасутся на пустырях козы, коровы.

На самом закрайке поселка стоит дом с наличниками в резных узорах по дереву. Это единственный дом в городе, который построен из небольших кедровых брусочков-кирпичиков.

Иткар Князев, налегке, с маленьким чемоданчиком, отправился разыскивать Петра Катыльгина, которого Югана величает Петкой-журналистом. Остановился Иткар около калитки с резными надворотниками, взглянул на номер дома и уже хотел было открыть калитку, но его остановил старческий голос:

– Вы, добрый человек, не поспешайте. Петрушка Катыльгин еще не воротился…

– А вы кто ему будете? – спросил Иткар после того, как подошел к пожилому мужчине.

Старик левой рукой как бы придерживал пышную бороду, а правой, опершись на еловый посох, разглядывал прищуренными глазами незнакомца.

– Кто я буду? – ухмыльнувшись, певуче сказал старик. – Я довожусь Петру кряжевым соседом, а дом мой – вон он, рядочком стоит, – ответил старик и сел на лавку около калитки, как верный страж чужого добра.

– Скоро ли Петр появится дома? – поинтересовался Князев, присаживаясь на лавку рядом со стариком.

– Пошто не знать… Заказывал он Антону Брагину, мужику с лесоперевалки, надрать бересты. Туески, лапти я плету из бересты и продаю потом на толкучке.

– Оба вы с ним занимаетесь этим ремеслом? – полюбопытствовал Князев, а сам подумал: «Какая-то ерунда получается… Журналист областной газеты начал заготавливать бересту и плести лапти…»

– Зачем, добрый человек, путаешь пресное с кислым… – с обидой в голосе сказал старик. – Внуков надо кормить мне. Пенсию, конечно, я получаю. Но пять внучат – не пять галчат; мал мала меньше от сына остались. Вот Петруша мне и помогает: бересты с весны навезет с лесоперевалки, и на все лето и зиму я обеспечен работой. Плету из бересты «сурвениры» разные, наши, сибирские. Этим и кормлю, одеваю внучат-сорочат.

– Ваш это дом? – кивнув в сторону небольшой, приземистой избы с пристройкой, рубленной из осинового тонкомера, спросил Иткар.

– Мой храм божий на курьих ножках… А вон в той халупе, на задах, с крышей кособокой, жил Костя Волнорезов, который давно еще самолет аэроклубовский утащил к себе на Вас-Юган, там над урманами летал… Вот так оно. Меня тут все в округе кличут Парамоновичем, а тебя?

– Князевым зовут меня, – ответил коротко геолог, а сам подумал: «Сколько же лет этому старику?» – Вы томский старожил?

– Старожил – грыжу нажил… Местный я. Отец мой и дед строили купцу спичфабрику.

– А Петр где работает… Неужели он ушел из газеты? – между делом поинтересовался Иткар.

– Не газетничает он больше, отжурналистился…

– Что же случилось у него?

– За непочтение к местному руководству освободили от должности.

– Чем же он тогда занимается сейчас -не пойму.

– Эка ты, не понимаешь… – ответил старик с подозрительной ноткой в голосе. – Сам-то кто собой будешь? Не из милиции ли тебя науськали на нас, а? Тут уж захаживал участковый. Интересовался: на каком основании плетутся лапти из бересты и продаются на толкучке. Да и про Петрушу так же вот, как ты, все выспрашивал. Пугал участковый: поставлю, мол, в известность бэ-хэ-сэ о вашем подпольном производстве лаптей, налогом обложат подоходным.

– Красивый дом у Петра выстроен! Сам он отгрохал этот чудный замок? – с удивлением в голосе спросил Иткар, тем самым уклонившись от разговора со стариком про лапти и участкового милиционера. Ему было интересно знать, кто же резал такие великолепные кружева по кедровому дереву и обвенчал весь дом узорами, что сказочными цветами.

– Чурочка-то кедровая на карандашной фабрике отдается задарма на дрова любому и каждому – вози не ленись. Во всех печах частных и казенных домов горит-пылает чурочка кедровая и дощечка выбракованная, а также срезка всякая. По весне, как нынче, на карандашной фабрике сталкивают бульдозером все кедровые отходы прямо в Томь-реку. Ладно, что фабрика стоит у самого берега и есть куда швырять. Ведь до Обской Губы плывет рекой кедровая чурочка и дощечка карандашная – золотые отходы! Вот Петруша давненько уже поднавез себе чурочку кедровую, приготовил цементный раствор и выложил дом. Зимой у него тепло, светло и стены дышат духом таежным.

– Ловко придумал! – удивился Иткар Князев. – А резьбу кружевную…

– Узоры по кедру вытворил Геннадий Ламанов, наш художник, коренных сибирских кровей.

– Как же так: дом великолепный, с душой строен самим хозяином – и объявление повешено на воротах – продается.

– Дом не пуп земли, чтоб мужику крутиться около него всю жизнь. Двух лет еще не прошло, как Петруша похоронил дочку с женой. Пошла его Ласточка с дочкой утром на автобусную остановку. Ушли навечно… Пьяный шоферюга, что зверюга, на самосвале с бешеной скоростью вылетел на тротуар, где была остановка. Погубил жену Петруши с дочкой да помял кости еще трем душам мужицкого пола. В цинковом гробу увез их Петруша в Кайтёс. Жена его была тамошнего рода, из перунцев… Один теперь живет. А дом продавать надумал совсем недавно. Старый дружок у него отыскался. Из больших геологов он, в Тюменской области работает. Помнится, вроде Иткаром кличут его. Писал письмо Иткар – сманил Петрушу на Юган.

– Я тот самый Иткар…

– Вот как, защекотай тебя комар… А вон и сам Петруша поспешает! Наверно, сговор на бересту для моих поделушек-игрушек соорудил удачно…

Иткар стремительно поднялся со скамейки, пошел навстречу Петру.

Старик Парамонович улыбался, чесал пальцем бороду и посматривал, как обнимались два старых друга.

После обеда Иткар с Петром сидели на диване, около них стоял самодельный журнальный столик на низких ножках, на нем была разложена карта Томской области.

Иткар достал из кармана конверт, протянул Петру и сказал:

– Вызвали меня в Тюменский обком. Говорят: «Есть решение перевести вас на работу в Ханты-Мансийский окружном партии. Ознакомитесь, а потом, через некоторое время, возглавите отдел. Согласны?» Ну я и взмолился: братцы, да ведь я уже три года без отпуска, как медведь в таежной телеге пурхался без продыха. Прикинули – три месяца отпуска… Был там, в Ханты-Мансийске, и о тебе, Петр, разговор.

Вскрыв конверт, вынул Петр лист бумаги с гербовой печатью. Прочитал, задумался:

– Я согласен, Иткар. Еду в Ханты-Мансийск. Быть редактором окружной или городской газеты – дело мне по душе.

– Ну вот и порядок у нас с тобой. А теперь слушай просьбу Юганы: «Нефть надо найти. Без нефти совсем помрет Улангай. Кайтёс тоже люди бросают. Зови, Иткар, на Вас-Юган Петку-журналиста, его перо – дух правды».

– Я недавно видел Югану во сне – старенькая, седая… Как она там? – тихо спросил Петр.

– Что ты, Петр, как может быть наша Югана старенькой? Она все такая же бодрая и воинственная, четыре Костиных сына крылья расправили, орлы-ребята!

– Давай, Иткар, выкладывай главное: чем будем заниматься мы с тобой эти три месяца. Чувствую: не на Южном берегу Крыма ты собрался провести это время.

– Угадал. Слушай, расскажу. Давненько я вынашиваю одну геологическую версию, можно так сказать. Загадка вот какая: несколько дней назад я ознакомился с «делом», которым занимается Григорий Тарханов. И обожгла мое воображение не золотая вазочка, а обыкновенный наконечник стрелы, единственный наконечник поющей стрелы, пустотелый, с вырезами, который крепился на древке знаешь чем? Нет. Слушай! Крепился на «нефтяном цементе» – окислившейся нефти! Чудом это не назовешь. Археологами был найден – не у нас на Вас-Югане, а на территории современного Азербайджана – деревянный серп, изготовленный где-то в период каменного века или в начале бронзового. Канавка, сделанная на внутренней стороне деревянного серпа, была выложена остроребристыми камешками, которые намертво скреплялись с серпом «нефтяным цементом». Где-то там, на Юге, земледельцы использовали «земляной клей» в своем хозяйстве. Они находили выход асфальта, нефти, газа на поверхность земли. Если полыхающий газ, его место было обожествлено, то нефть и асфальт – «земная кровь» – служили человеку в хозяйстве с незапамятных времен.

– Иткар, я где-то читал, что при раскопках Вавилона было найдено каменное изображение Навуходоносора, Любопытно вот что: бирюза, из которой были выполнены глаза, полностью растрескалась за три тысячи лет, А вот битум, нефтяной клей, которым цементировалась бирюза, остался свежим. Такая же история с бюстом и более древнего царя Двуречья – Маништусу. У этого благословенного творения за четыре тысячи лет «не вытекли» глаза. И это благодаря битуму, нефтяному клею.

– Коль потянуло нас с тобой на археологические древности, то могу к тому, что ты сказал, добавить: понимаешь, Петр, на Южном побережье Мексиканского залива археологические раскопки дали богатейший материал, появилось несколько новых звеньев из истории цивилизации майя. Так вот, там была сделана любопытная находка – стилизованное изображение Бога Ягуара. Этому богу поклонялись древние ольмехи. Выполнен Бог Ягуар из гладко отполированных кусков зеленого нефрита. Американские древние народы считали зеленый нефрит драгоценным камнем, своего рода обожествленным. Но дело тут вовсе не в драгоценных камнях, а в том, что цементом, скреплявшим мозаику с камнем, был «нефтяной клей» – битум! Вот тут и загадка: откуда он взялся? На территории государства ольмехов выходов нефти на дневную поверхность не было. Значит, они битум покупали, откуда-то привозили. Вот это самое – откуда – волнует меня сейчас. Откуда брали наши вас-юганские предки в эпоху неолита битум на свои хозяйственные нужды; где, в каком месте был выход нефти на дневную поверхность?

– Ты, Иткар, заинтриговал меня.

– По реке Чагва, – продолжал рассказывать Иткар, – в верховье Чижапки, я наткнулся случайно на берегу на обломки от горшков. Насобирал я тогда много разных наконечников стрел, горшечных осколков. Одним словом, обрушившийся берег реки обнажил древнее захоронение. На одном из осколков от большого горшка я обнаружил прилипшую напластовку битума, точнее сказать, окаменевшей нефти. В отголоске древних легенд говорится о том, что был обычай заливать нефть в глиняные сосуды и ставить их в могилы, как жертвенный земной огонь…

Иткар замолчал, задумался, глядя на карту, расстеленную на журнальном столике. Мысленно был уже там, на далеком берегу таежной реки Чагва.

Глава седьмая

1

Югана сидела на крыльце и посматривала на кучу металлолома из бронзы и меди. С прошлой весны еще начала эвенкейка просить Андрея Шаманова, чтобы тот отлил большой колокол, такой же, как висит в Кайтёсе на Перыне. Но Андрей все отговаривался тем, что нужно сначала насобирать хорошей бронзы. Эвенкийка обещала, что она с ребятами объедет все заброшенные юганские деревушки и соберет разные медные чайники, бронзовые котлы и другой лом и привезет для литья колокола. И когда, совсем недавно, бронзовый металлолом был собран, Андрей Шаманов снова нашел отговорку – нужно серебро. Из бронзы, без примеси серебра, нет смысла лить колокол. Вместо звона будет бряцанье. А вот если отлить колокол из бронзы с серебром, то он будет петь – душу радовать. Грустила Югана. Сидела она и думала, где достать серебро.

В это время с берега послышалось тарахтение лодочного мотора. «Кто-то приехал, – решила эвенкийка. – Чужой человек, наверно».

Все население Улангая, исключая Югану, уехало нынче на косьбу травы для коров деда Чарымова. Траву они должны приплавить в неводнике, большой лодке. Но им еще рано возвращаться. «Кто-то чужой приехал. Надо смотреть – встречать».

– Хо, Тархан прибежал на Улангай! – обрадованно крикнула Югана, когда подошла к кромке берегового высокояра. – Пошел снова искать-ловить Пяткоступа?

– На этот раз, Югана, приехал специально к тебе. Большое у меня дело и много разных вопросов с тупиками…

– Югана станет говорить – тупики у Тархана пропадут.

– Твои бы речи да богу навстречу! – так говаривала моя матушка когда-то.

Григорий Тарханов отказался от обеда и «винки», а вот квасу медового с удовольствием выпил. После этого он сел на ступеньку крыльца, рядом с Юганой. Расспросил эвенкийку подробно о внешности, приметах Сед-Сина, Черного Глаза. А потом, когда Югана ответила на его вопросы, поинтересовался:

– Это что, у ребят декада по сбору цветного металлолома?

– Руки Юганы и молодых вождей собирали эту разну «пронзу», медь. У Юганы сегодня тут скушно, болит, – ткнув себя в грудь, сказала эвенкийка.

– Тогда в чем же дело? Сейчас садись в мою мотолодку, и в райцентр поедем. Врачу покажешься… – предложил следователь.

– Како тебе, Тархан – врачу казаться?.. У Юганы душа болит. Где серебро искать?

Рассказала Югана, для чего ей нужно серебро. Пояснила, что Андрей с Таней улетели в Тюмень, а затем поедут в Тобольск. И вот когда вернется Андрей, то должен он отлить большой колокол, на котором будет написано: «Улангай».

– Югана, что за служба будет назначена колоколу? Исполнять он будет обязанности сигнальные, музыкальные, обрядовые или бить пожарную тревогу?

– Много чужих слов сказал Тархан. Колокол своим голосом будет прогонять от людей Улангая болезни, злых духов. Жадные, пакостливые люди придут – колокол звонить будет, прогонять…

– Тогда понятно, Югана. Для такой службы, пожалуй, действительно колокол должен иметь серебряный звон.

– Так-так, Тархан шибко правильно и хорошо сказал! Золото есть у Юганы. Серебра нет. Надо ехать в Медвежий Мыс, просить у большого парусного цыгана.

– Югана, ты собираешься взять серебро у Федора Романовича? А много у него серебра?

– Пошто нет, поди, у него серебра… Золото у Юганы – вот… – сказала эвенкийка и указала рукой на крыльцо, где стояла блестящая, красивая вазочка. Из этой золотой вазочки лакал молоко маленький щенок.

Григорий Тарханов наклонился, отодвинул в сторону щенка, перелил остаток молока в корытце.

– Югана, эта вазочка действительно золотая? Ты не шутишь…

– Давно уже Югана знает эту вазу. Она всегда блестит. Наверное, золотая, – ответила хитровато эвенкийка.

– Слушай, Югана, а сколько нужно тебе серебра за эту вазу?

– Югана не знает еще… Шаман знает, «расписку» делал, – эвенкийка поднялась со ступеньки, подошла к скамейке, что стояла у крыльцовой перилины, и, взяв обломок кедровой клепки, исписанной карандашом, протянула Григорию.

– Ну-ну, понятно… Андрей расчеты сделал. Так: вес колокола, процентное содержание бронзы… А вот оно, серебро… Ну что ж, Югана, серебро я тебе дам. У меня дома лежат шесть царских полтинников, да еще девять полтинников двадцатых годов, уже советские. Но они перелиты, чеканены из царских – чистого серебра в каждом…

– Хо-хо, Югана говорит большому Тархану спасибо! Бери золото! Югана меняет его на серебро!

Григорий объяснил Югане, что вазу эту он отдаст специалисту на оценку, после этого в государственный музей. А стоимость этой вещи, из драгоценного металла, будет выплачена Югане.

– Пошто Тархан говорит голосом чужого человека? Югане шибко надо серебро – обменялу делать будем. Колокол будет висеть у берега и петь красивым серебряным голосом: динь-нь-тинь-нь, бум-тум-м.

На другой день утром, сразу же как приехал Григорий Тарханов в Медвежий Мыс, позвонил он Леониду Викторовичу Метлякову и попросил, чтобы тот срочно приехал к нему на работу.

Учитель долго и задумчиво рассматривал привезенную следователем вазочку, удивленно хмыкал, покрякивал.

– Ну как, заговорила в тебе душа археолога?

– Думай не думай, гадай не гадай, а получается одно: золотая ваза, взятая в доме Агаши, и эта, привезенная от Юганы, две родные сестры. Отлиты они по восковой модели, так мне кажется. А может быть, изготовлены каким другим приемом. Выполнено все это с великим мастерством! Только вот эта ваза Юганы уж больно имеет внутренность какую-то выработанную, выскобленную или зализанную…

– Ха-ха, ой, живот надорву, – расхохотался Григорий. – Ты, Леонид Викторович, угадал! Из этой золотой вазы Югана уже много лет кормит маленьких, молочных щенят. Спрашиваю у нее про это, отвечает: «У маленьких детенков-щенят животишки часто болят. Когда золота налижутся с молоком – болесь в животе пропадает».

– Смех-то смехом, а вот есть у вас великий эксперт по таким золотым вазам.

– Федор Романович, парусный цыган? Согласен с тобой. Да вот только исчез он куда-то. Утром еще заходил к Агаше. И та руками разводит: «Уехал кудай-то Федюша».

2

Было это в августе, около четырех лет назад. Ушли Югана и Андрей Шаманов с братьями Волнорезовыми в тайгу, километров за пятьдесят от Улангая. К концу августа брусника потеряла белобокость, и, пока не переспела, нужно было спешить грести ее совками гребенчатыми да в берестяные кыны, кузова, ссыпать. Кедровая шишка была тогда уже на вызреве.

Остановилась маленькая бригада шишкарей и ягодников в избушке, на том самом месте, где была когда-то буровая вышка Улангаевской нефтеразведки.

Тот, кому приходилось бывать на стойбищах буровиков в таежно-болотистом юганском крае, знает, конечно, что зачастую остаются брошенными много разных дефектных труб, изношенных долот, шарошек, отслуживших свое агрегатов дизелей, деталей буровых станков и многое другое, что коротко именуется металлом. Хотя и очень редко, но случается, что остается на заброшенной буровой точке какой-нибудь искалеченный трактор, а то и вездеход.

Вездеход, сиротливо стоящий около таежной избушки, привлек внимание четырех братьев. Они уговорили Андрея Шаманова, чтобы зимой, когда промерзнут болота, отбуксировать вездеход в Улангай на стареньком, списанном тракторе, который остался, когда Улангаевская нефтеразведка была расформирована. Трактор окружен вниманием и заботой ребят. И не один год уже Андрей Шаманов возит на тракторе дрова, сено. Одним словом, трактор – единственный стальной конь, который верно служит последним старожилам Улангая.

Андрей с ребятами осмотрели внимательно брошенный буровиками вездеход и решили: ходовая часть у него полностью изношена, но можно восстановить, а вот двигателя вовсе не было. Подумал Андрей и решил, если вездеход поставить на старые сани, сваренные из мощных стальных труб, которые были тут же завалены кучей вывороченных пней, то можно будет утащить вездеход в Улангай по зимнику, просекой.

– Ведь это здорово! – радовался Орлан. – Летом или осенью в любую сторону по болотам, топям езжай куда захочется, пожелается…

– Можно за кедровым орехом, за ягодой или забраться в глухие места на рыбалку, на таежные озера, – поддакнул Карыш.

Идею ребят горячо одобрила Югана:

– Вездетоп, – так она называла гусеничный вездеход, – шибко хорошая машина! Надо вездетоп лечить, а потом самым вкусным керосином кормить. Зачем такая умная машина в тайге долго помирает?

Вот так в Улангае встал рядом с трактором вездеход. Почти всю зиму Андрей Шаманов с ребятами ремонтировали вездеход. Помог Иткар Князев. Андрей написал ему письмо и попросил какой-нибудь списанный двигатель. Но Иткар Князев раздобыл в Нефтеюганске и отправил спецрейсовым вертолетом в Улангай два новеньких двигателя для вездехода, да к тому же немало разных запасных частей. Югана радовалась, говорила торжественно: «Тюменская область шибко хорошо помогает Улангаю!»

Были в Улангае небольшие ремонтные мастерские. Все оборудование из мастерских, конечно, нефтеразведчики передали в другую организацию, но кое-что и осталось: списанная передвижная электростанция, сварочный аппарат и старенький, довоенный еще, токарный станок. И все это оборудование заработало. Андрей Шаманов научил ребят токарить, вести сварку; научил водить трактор, а позднее и вездеход. Тут уж Югана никогда не оставалась в стороне. Шел ремонт вездехода – она все время была рядом: где ключ гаечный подаст, а где и подхвалит ребят или какой-нибудь совет даст, а то и шутку для бодрости души кинет. И каждый раз, обычно к случаю и без случая, Югана восхищалась:

– Шаман, вождь племени Кедра, хорошо знает души разных машин. Самая умная машина крутолет, самолет, их тоже Шаман хорошо знает. – Этим Югана говорила, что по сравнению с вертолетом все земные машины – «вездетопы» – намного проще и их оживить бывшему авиамеханику несложно.

Жители Улангая свыклись с вездеходом как с домашней лошадкой, и кажется им теперь, что был он у них всегда.

На днях Таня с Андреем Шамановым улетели в Тюмень. За ними специально из Тюменского обкома прилетел человек, вручил командировки. Зачем именно пригласили Таню, опытного соболевода, и художника Шаманова в Тюмень и Тобольск, Югана не поняла, но решила: «Гостить поехали к большому вождю». Таня пояснила Югане, что Андрею давно уже хотелось побывать в Тобольске по своим «художническим делам», а ей предложено прочитать курс лекций, пропагандировать в звероводческих совхозах Ханты-Мансийского национального округа выгоду соболеводства; делиться опытом по выращиванию соболиного молодняка под кошками. Тогда же Таня, чем-то обиженная на Югану, сгоряча сказала:

– Хватит тебе, Югана, к делу и без дела твердить: вождь или вожди мои молодые – Орлан, Карыш, Ургек, Таян. Все это пустые слова. Ведь без народа твои вожди – словесные самозванцы, только и всего.

Удивилась в ответ Югана:

– Хо, Таня не крикливая сорока, пошто она не знает: если есть вождь, будет и народ. Там, на ханты-мансийской земле, живет большелюдное племя хантов, ненцев, манси. Югана будет просить, чтобы направили маленько людей в Улангай – сто молодых охотников и столько же невест. В ямальской тундре живет старый ненецкий вождь Меткий Лук – он друг Юганы. Он тоже пошлет молодых охотников на Вас-Юган. Ушли люди от плохих начальников-томтуров… Плохих начальников надо выгонять, а людей, которые уехали с вас-юганской земли, звать обратно.

И начала она просить Андрея:

– Зови из Томска, Тобольска людей в Улангай! Вон дома все кругом стоят целые – заходи, селись, живи. Есть хлебопекарня, баня, магазин крепкий пятистенный, большой клуб, школа…

Андрей рассмеялся и возразил Югане: мол, зачем и кто поедет в наш Улангай, когда больших сел и городов много. Но Югана упрямо доказывала свое и говорила о том, что работа найдется для молодежи в Улангае. Будут заниматься молодые люди разведением соболей – вон она, звероферма, стоит целым-целешенька, и клеток сколько угодно, оборудование не порушено наезжими «дикарями». Не забыла Югана напомнить Андрею Шаманову про то, что приехавшим парням можно заниматься охотничьим промыслом. А сколько в тайге грибов, клюквы, брусники – все пропадает, уходит в зиму под снег.

Перед отъездом Таня наказывала Югане, чтобы следила за ребятами и запрещала отлучаться далеко в тайгу. Старая эвенкийка обещала все наказы беспокойной матери исполнить, но в душе думала по-иному: «Молодые вожди не цыплята, чтобы их держать у дома в загоне или на привязи».

Кажется Югане – сбывается ее мечта. Верит она, что скоро вождь племени Андрей Шаманов и Таня должны привести в Улангай молодое племя, и будет оно на Обском Севере самым могучим и самым красивым.

В это раннее весеннее утро таежная природа дышала миром, любовью. В древних урманах вступил в силу могучий закон материнства. А вот над Улангаем нависла житейская туча.

Большая самоходная баржа остановилась у берега, напротив школы. Десять мужчин с топорами, ломами в руках сошли на берег, остановились у школы, начали разговаривать:

– Раскатаем мы ее за день или за два. А вот с погрузкой можем запурхаться, – говорил тощий, сухолицый мужчина.

– Эй, бригадир! – крикнул рыжеволосый паренек, обращаясь к сухолицему мужчине, – Котелок краски хватит на разметку стенных бревен…

– Должно хватить на стены. А на потолок и стропила – там, в ведре, сурик есть, – ответил бригадир, снимая с плеча старую брезентовую куртку и собираясь присесть на землю да поточить бруском топор.

Как и положено, дом ломают с крыши, а строить начинают с земли, фундамента. И вот два «верхокрышника» поднялись через школьный чердак и начали гвоздодерами срывать первые шиферные листы. Но тут, словно из-под земли, появилась седая эвенкийка. Она посмотрела на тех, кто был на крыше, и крикнула:

– Люди с большой железной лодки, уходи с крыши! Здесь хозяин Улангая теперь Орлан, молодой вождь племени Кедра. Он со своими охотниками сейчас будет стоять тут…

К школе торопливо подошли Орлан, Карыш, Ургек, Таян и остановились рядом с Юганой. На каждом был накинут легкий меховый плащ-наспинник, перепоясаны они были широкими ремнями-патронташниками, и у каждого на ремне в ножнах промысловый нож.

– Что нужно? – подойдя к ребятам, спросил бригадир. И тут же, посмотрев на парней, возмутился: – Чего тут базлаете, как безродные телята?

– Прикажите всем погрузиться обратно на баржу и плыть туда, откуда приехали, – сказал Орлан.

– Эй, бригадир, – крикнул с крыши рыжий парень, – покличь Афоню Пузанова, и пусть он из них каральки нагнет!..

– Югана говорит: люди с кривым языком пусть помолчат!

Эвенкийка вынула из ножен нож и, ткнув им в сторону мужиков на крыше, посмотрела на Орлана.

– Разбойничать в Улангае мы вам не позволим, – сказал Орлан бригадиру.

– Ой-ой, какой строгий молодой человек объявился, – крикнул с крыши рыжий парень.

– Пусть не каркают трусливые вороны! – сказала Югана и, посмотрев требовательно в глаза бригадира, пояснила: – Вождь Орлан не умеет много говорить, долго просить. Если вы не уйдете, то с вами будет говорить маленькое ружье из кожаного сапога…

– Ха-ха-ха, – закатился от смеха рыжий парень на крыше, – может быть, ружье не из сапога будет разговаривать, а из-под юбки… Держите меня, с крыши свалюсь от смеха…

– Топорищем их по заднице отхлестать!..

– Я спрашиваю, – спокойно начал говорить Орлан, – на каком основании вы приехали ломать здание школы?

– А на том, цыпленочек, – ответил бригадир – что наш бондарский директор совхоза желает из этой школы сделать столовку и закусочную с водочкой да селедочкой.

– Покажите разрешение на слом школы, – попросил Орлан, смотря в глаза бригадиру.

Югана одобрительно кивнула, а про себя подумала: «Хо, Орлан хорошо переговоры ведет с томтурами». Старая эвенкийка достала трубку и начала ее набивать, но вдруг ее руки замерли, и щепотка табака посыпалась мимо закопченной горловинки трубки. Правая рука Юганы легла настороженно на ремень.

– Никакой бумаги у нас нет. Не нужна она, бумага-то… Ваш совхоз давно уже развалился. А то, что от него осталось, объединилось с нашим совхозом. И это значит, что Улангая давно нет, не существует больше сельская точка… И вся эта земля, с разными халупами, строениями, принадлежит нам и нашему совхозу, – ответил бригадир задористо, но сам опасливо посматривал на Югану.

– У вас нет письменного разрешения сельсовета, а потому вы сейчас творите беззаконие. Я еще раз говорю вам, чтобы прекратили ломать школу и немедленно уезжали подальше от этих берегов. Иначе… – Орлан не успел договорить.

– Щенок вонючий, угрожать и пугать меня… Что «иначе»? А ну катись отсюда! – и бригадир, подойдя к Орлану, взял его за плечо, хотел толкнуть. Орлан, рослый, крепкий парень, на толчок не поддался, а, перехватив руку бригадира, отвел ее в сторону, как хилый сук.

И тут вдруг случилось неожиданное: Югана скинула с плеч куртку. На ремне у нее висела в расстегнутой самодельной кобуре ракетница, подаренная еще Костей Волнорезовым.

– Что это у нее там за пугач-игрушка? – присвистнув от удивления, спросил рыжий парень с крыши. – Эвон тебе, разбойница, с револьвером появилась!

– Мужики, так это же у нее самая настоящая ракетница, да, поди, еще заряжена…

– В маленьком ружье из кожаного сапога лежит много пороха, – спокойно сказала Югана и, помолчав немного, добавила: – Люди с большой железной лодки должны уехать из Улангая. Школу грех ломать. Пугать Югана будет того, кто первым замахнется ломом или топором…

– Приказываю всем до единого немедленно положить на землю топоры, ломы! – громко и четко произнес Орлан.

– А ну, мужики, перевяжем их всех веревками и в милицию отправим, – выкрикнул бригадир. Мужики готовы были ринуться, но все замерли как вкопанные.

Югана вскинула руку – прогремел выстрел. Над рабочими проплыло облако порохового дыма.

После замешательства и удивления рыжий парень подал команду с крыши, как с капитанского мостика:

– Всем укрыться в трюме эсминца! Спасайтесь, братцы!

3

Солнце не замечало радости или горя юганской земли, оно, как вечный небесный факел, освещая, грея землю, плыло по единому и неизменному курсу Вселенной. Слышало ли солнце земные голоса людей, которые благодарили его своими молитвами, гимнами, танцами. Жертвенной кровью вскормлены боги солнца, кровью людей и животных.

Югана стояла на берегу. Она смотрела на только что начертанный круг на песке, от которого в разные стороны отходили усы-лучи, бороздки, проведенные охотничьей пальмой, единорогом. На песке был нарисован символ солнца.

Старая эвенкийка ждала, когда над ней пролетит речная чайка и возвестит, что солнце готово услышать и понять голос земной женщины Юганы.

Чайки кружились чуть поодаль и охотились за мелкой рыбешкой. Но вдруг, откуда-то с окраины заброшенного селения, распластав крылья, вспарил в восходящих потоках орлан-белохвост. Югана смотрела удивленными глазами на вольную и гордую птицу.

– Хо, великий Орлан, ты послан духом неба! Ты, Орлан, ближе к солнцу, скажи ему, пусть оно своими лучами оживит своего младшего брата, лежащего тенью на земле. – Югана разговаривала с солнцем и орланом-белохвостом на эвенкийском языке. Она показала на начертанный круг, символ солнца, снова подняла глаза на летящую птицу. – Югана – женщина племени Кедра – будет говорить сегодня с тобой, Солнце, говорить голосом радости и давать жертву…

А в это время дед Чарымов сидел на берегу у костра с мужиками. Он полчаса назад принес в крапивном мешке два десятка крупных язей на баржу-самоходку. Команда судна с рабочими бондарского совхоза заварили уху в большом двухведерном казане.

Деду Чарымову спешить некуда. Приехали люди новые, интересно ему посидеть с ними, поговорить.

– Вы, якорь вас за ногу, зазря тут стоите со своей посудиной. Шерба уварится, похлебайте да помаленьку выгребайтесь к дому. – Клонил разговор старик к тому, что все равно Югана со своей гвардией из четырех молодцев-уланов не даст ломать школу. – А вот когда приедут Андрей Шаманов с Таней Волнорезовой, вот тогда-то и нужно решать вопрос – ломать или не ломать школу.

– Зачем нам попусту шарохориться, голову ломать, гнать большегрузное судно обратно в Бондарку? – рассудительно начал говорить пожилой капитан самоходной баржи. – До Бондарки от Улангая поболее сотни километров. Притопаем туда, директор совхоза сразу на дыбы и как медведь зарычит: так вашу и эдак! И обратно нас погонит – выполнять его приказание. Так мы уж сейчас пообедаем, а потом спустим на водичку лодку-дюральку, укрепим на ней «вихрь» и слетаем в совхоз. Привезет бригадир бумагу от сельсовета, и тогда начнем ломать школу да спокойненько грузить бревна на судно.

– А ведь эта старуха тунгуска могла из своей ракетницы продырявить кого-то из нас, – сказал грузчик по имени Митрий. – Ведь за эту ракетницу, как за обрез, статья полагается. Будь она помоложе, как пить дать осчастливила бы своим присутствием колонию.

– Эх ты, Митрюшка, – сказал старик Чарымов, после того как протер глаза от наплывших слез – на него пахнуло от костра едучим коревым дымом осины. – При чем тут Югана? Вы, как дикари, понаехали, повылазили на берег с топорами, ломами. Подняли хав-гав – будем все ломать, крушить, капут вашей школе. А бригадир еще схапал Орлана и хотел его толкнуть. Вот Югана и пуганула вас холостым выстрелом из ракетницы. А ежели еще разок сунетесь, то тут уж холостых выстрелов не ждите, – запугивал рабочих Михаил Гаврилович, прося тем самым уехать без шума и скандала к себе домой, подальше от берегов Улангая. – Ты еще, Митрюша, насчет суда над Юганой каркал, так знай: ничего и никогда Югане не будет. Она неподсудна, как солнце земным законам. А от таких духариков, как вы, нужно не пугачом-ракетницей, а пулеметом отстреливаться…

– Пожалуй, верно сказываешь, Михаил Гаврилович, – согласился Митрий. – Однако и тяжело тут жить, поди, забижают разные ухари налетные…

– Бывает разное, – коротко ответил дед Чарымов. – Вот послушайте, раз интересна вам наша жизнь, посказываю. Лет семь назад, поздней осенью, в ночь это случилось… Забрались варнаки на соболиную ферму. Сто семьдесят черно-смолевых, самых лучших породистых соболей, гады, украли. Видимо, в потемках фонариком подсветят в клетку, ослепят соболя. А потом поймают, шилом ему в череп – и в мешок. И посейчас тех разбойников не нашли еще.

– На «мокрое» дело шли мужики. Знать, обмозговано у них было всё заранее, – рассудил Митрий и, сняв с котла самодельную жестяную крышку, начал счерпывать деревянной ложкой пенистую накипь.

– Вот-вот, так оно, Митрий. Правильно ты говоришь: у бандитов всегда все обмозговано наперед, – поддакнул Михаил Гаврилович Чарымов и продолжал свой рассказ: – Установили посменные посты на звероферме. То старики, то бабы с ружьишками охраняли. А Югана выходила на пост ночной со своей ракетницей. На другой год, по осени, опять горе случилось. Как раз во время шишкования, в тайге девочку семи лет изнасиловали и убили… Поймали этих морфинистов-садистов высланных. Говорят, расстреляли. – Рассказывая все это, Михаил Гаврилович посматривал в сторону берега, где Югана совершала обряд.

В центре очерченного круга эвенкийка развела костер и теперь отдавала поклоны, в первую очередь на восток, откуда солнце всходит, всегда бодрым и молодым. Отдав на четыре стороны поклоны-здравицы солнцу, Югана, размахивая руками, ходила торопливо вокруг небольшого костра. Она поднимала руки и лицо к солнцу, посылала ему хвалебные слова:

– …Великое Солнце! Чистый огонь неба, дарящий свою кровь земле! Пусть тебе, Солнце, твой сын Тугэт, бог Земного Огня, унесет земную еду на своих крыльях. Тебе, Солнце, дает Югана сегодня жертву!

В костре горели, обугливаясь, три кряковые утки, несколько десятков крупных чебаков. Югана все размахивала руками, как крылатый лебедь. Это привлекло внимание мужчин с самоходной баржи и тех, кто был у костра с дедом Чарымовым.

– Эвон, балерина объявилась, выкрутасы танцует! Мозги от старости, видать, вовсе прокисли, – говорил с удивлением рыжий паренек.

– Ты, детинушка, не каркай, – сердито одернул парня дед Чарымов. – Югана благодарит солнце за добро, которое оно приносит земле таежной. А вот сейчас она подошла к воде… Так это уже плохое заклинание. Югана пустила по воде столько палочек, сколько вас тут на самоходке. И теперь она дает подводным богам наказ о том, чтобы они вышли на берег и в случае, если кто-то из вас начнет рушить улангаевскую школу, каждого наказали болезнью, может быть, порчей, а может быть, чумой и корчами-припадками.

– Да она что, рехнулась? – удивленно, с опаской воскликнул бывалый речник, капитан самоходки.

Михаил Гаврилович не ошибся: Югана действительно обращалась ко всем богам с просьбой – быть на стороне молодых вождей в случае войны с томтурами.

– Ну, ладно, мужики, приятного вам обеда, а я пошел к своему скиту, – сказал Михаил Гаврилович, заметив, что по берегу, в сторону самоходки, шла жена. – Надо идти. Вторая коровушка у нас должна не сегодня-завтра отелиться. – Уже сделав несколько шагов, старик, будто что-то вспомнив, остановился и, повернув голову в сторону мужиков, сидевших у костра, сказал: – Тут, может быть, милиция поднаедет. Не советую ввязываться, если дело до ружей дойдет. Югана дала клятву своим богам. Поостерегитесь, мужики. Отсидитесь лучше на своем корабле.

Михаил Гаврилович шел неторопливо, и за ним стелился на береговом песке осыпчивый след. Кудахтали у берега куры. А за деревней ржала тревожно кобылица, зовя своего затерявшегося брыкастого жеребенка.

4

Грустно Михаилу Гавриловичу Чарымову смотреть на громадный пустующий поселок. Можно было деду Чарымову со своей женой уехать из Улангая в Тюмень к сыну. Так ведь зачем трогаться с родного места, когда на эту землю сибирскую пришел его предок еще с Ермаком. Зачем уезжать на чужбину, если жизнь идет к закату, как вечернее солнце к земле клонится, и уже веку-то им остается со старухой не длиннее воробьиного клюва.

Заслышав перестук двигателя какой-то речной посудины, вышел Михаил Гаврилович на крыльцо. Чуть ли не напротив дома остановился скороходный катер. Восемь милиционеров сошли на берег. Один, видимо старший, направился к самоходной барже, а остальные подались к дому деда Чарымова.

– Добрый день, дедушка! – поздоровался молодой лейтенант, подошел к крыльцу, сел на приступку, остальные присели тут же, на сосновое бревно, из которого Михаил Гаврилович хотел нынче поутру тесать столб для уличных ворот.

– Чего-то не припомню, чтобы целым взводом в гости к нам наезжали милиционеры, – сказал Михаил Гаврилович и, посмотрев на молодого лейтенанта, досказал: – Нешто убили кого или обворовали?

– Да нет, дедушка, дано указание из области: провести по всему нашему району противопожарную инспекцию… Прицепили нас на помощь пожарникам. Каждый колхоз, артель обязаны иметь мотопомпы, другую пожарную технику.

– Что ты мне заладил про пожарников? – хитровато сощурив глаза, сказал Михаил Гаврилович. – Вы-то зачем у нас, в Улангае, объявились?

– Я тебе, дедушка, об этом и толкую. Вон на той посудине имеется рация. Так по ней, по рации, получен приказ начальника милиции немедленно попутно остановиться в Улангае и навести порядок. Тут у вас какая-то бабушка с мальчуганами-подростками, бабахая из револьвера, загнали рабочих совхоза на баржу и не пускают на берег. А тем срочно нужно производить работу по разборке и перевозке здания… Где сейчас эта бабушка с ребятишками? – спросил лейтенант и принялся снимать сапог, чтобы перевернуть портянку.

– Кто из вас старшим будет? – поинтересовался Чарымов и, поднявшись со скамейки, сделал несколько шагов, сел рядом с лейтенантом на приступку крыльца.

– Капитан Соловьев у нас за старшего, – ответил лейтенант, когда заново перевернул портянку и натянул на ногу еще мало разношенный сапог.

Вернувшись с самоходной баржи, капитан Соловьев открыл калитку, вошел в ограду и, поздоровавшись с Михаилом Гавриловичем, присел на ступеньку крыльца, вынул из планшета написанный протокол и сказал:

– Подпиши, дедушка, эту бумагу.

– Эта бумажка – не промокашка, забодай тебя комар… Видать, она в дело будет подшиваться, как лисий хвост к бабьему воротнику, – неохотно взяв протокол из рук капитана Соловьева, сказал Михаил Гаврилович и, достав очки из нагрудного кармана пиджака, внимательно посмотрел, что там написано,в этом протоколе. – Ты читай сам, капитан, эту стряпню. Глаза у меня сильно дальнозоркие, а очки мельтешат.

– Хорошо, слушай, товарищ Чарымов… – капитан начал читать: – «Югана Кулманакова с четырьмя подростками, братьями Волнорезовыми, из хулиганских побуждений совершили вооруженное нападение на рабочих совхоза, которое выражалось в следующем: Югана произвела выстрел по рабочим из короткоствольного оружия – ракетницы, которая была заряжена крупной солью. Подростки, четыре брата Волнорезовы, угрожали рабочим холодным оружием, промысловыми ножами самодельной работы».

– Так-так, – удивленно разведя руками, сказал Михаил Гаврилович, когда внимательно прослушал все содержание протокола. – Значит, хулиганка Югана с четырьмя париями совершила нападение на рабочих… И все рабочие совхоза, команда самоходной баржи поставили свои подписи под этой бумагой. Я, молодые люди, на эту протокольную чепуху своей подписи не дам, руки не приложу. Вранье все в вашей бумаге. Югана стреляла из ракетницы не в рабочих, а в небо – предупредительный выстрел…

– А почему вы так думаете? – недовольно качая головой, спросил капитан.

– Тут ваш лейтенант, вот он сидит рядом, сказал, что вы на самоходку унесли разрешение на слом школы и что рабочие сейчас начнут здание растаскивать по бревнышкам. Так это? – требовательно спросил Михаил Гаврилович и постучал ногтем указательного пальца по плахе крыльца, как дятел клювом.

– Да, есть разрешение не только на слом школы, но и на то, чтобы взять у вас трактор с вездеходом и передать в Бондарский совхоз… Так что все это делается на законных основаниях. Не согласен, тогда запишем, что свидетель от подписи отказался.

– Постой, капитан, не трезвонь. Послушай меня, старика. В этой школе работала учительницей мать Кости Волнорезова, и сам он учился в этой школе, и сыновья его учились в этой школе, пока не прикрыли ее. А строил школу, еще до войны, учитель Гриднев по своим чертежам. Только недолго пришлось ему учительствовать. В войну ушел на фронт – с войны вернулся без обеих рук. Мел, обернутый берестинкой, брал в зубы и писал на классной доске… Учил ребят грамоте. Умер он за неделю до Дня Победы. Осколок от снаряда у него под сердцем сидел. В этой школе учился Толя Чахлов. Он стал потом летчиком-испытателем. В этой школе учился Витя Плуталов. В войну он стал генералом. Спит около Берлина в солдатской могиле. Так вот, дорогой мой капитан Соловьев, когда от всех тех, кого я назвал, у тебя будет разрешение, вот тогда-то и пусть ломают школу…

– Я с уважением отношусь к памяти тех, кого вы называли. Но ведь ваш поселок считается неперспективным, давно уже заброшен. А школу перевезут в другое селение и там заново отстроят, разместят столовую, буфет… Ведь все эти дома, разные постройки без хозяйского глаза сожжет кто-нибудь, как это было в Иголе, или все на месте так и сгниет. А в Бондарском совхозе люди живут без столовой…

– Нет, капитан, я как старший по возрасту из мужчин в этом поселке категорически против и не позволю, чтобы улангаевскую школу разломали и увезли, а там, в вашей Бондарке, устроили из нее буфетную рыгаловку. Мне жить пустяк осталось. Возьму я в руки не ракетницу-пугач, как Югана, а крупнокалиберное ружье, и пусть кто попробует сунуться с топором к школе! Ну, а что касается перспективности нашего Улангая, то тут хреновину вы загнули. Улангаевская нефтеразведка, по воле каких-то начальников, была мыльным пузырем – не бурили, а тыкали землю-матушку, что в небо пальцем. Желанная, конечно, нефть лежит около Улангая в палеозойских отложениях. Нефть упрятана под землей на четыре и пять тысяч метров, в глуби земной лежит вся эта нефть, а не на две тысячи метров, где искали ее раньше. Иткар Князев, геолог из геологов, говорил об этом и доказывал еще пятнадцать лет назад. Да вот, совсем недавно, он был у нас в Улангае и сказывал, что в этом году или в будущем начнутся поиски нефти в палеозойских отложениях в районе Улангая. И станет Улангай на первых порах вахтовым поселком, а позднее перерастет в город нефтяников – все это благодаря палеозойской нефти, – Михаил Гаврилович высказывал все это запальчиво, и особенно подчеркивал он слово «палеозой», возможно, непонятное для милиционеров, но внушительно звучащее, как казалось старику.

Насчет нефти, которая в районе Улангая, выспросил все подробно старик у Иткара Князева и еще раз убедился в том, что ехать из родного поселка не следует. Казалось ему, что скоро, очень даже скоро вновь заживет Улангай полнокровной жизнью. Вот эта вера и заставляла Михаила Гавриловича, Югану, братьев Волнорезовых отстаивать сейчас школу. А в прошлые годы и многие другие строения были спасены от огня, разрухи.

– Все оружие, Михаил Гаврилович, у вас лично и у остальных мы конфискуем. Согласно последнему постановлению, вы были обязаны зарегистрировать в районной милиции огнестрельное гладкоствольное и нарезное оружие, а также и промысловые ножи. Вы же уклонились от регистрации… Ну, а ваши подростки со старухой пойдут под суд, – четко выговаривая каждое слово, произнес капитан Соловьев, будто чувствовал себя на трибуне.

– У нас есть участковый. Он и скажет нам, где и когда регистрировать ружьишки, ножишки…

– В районной газете писалось… А участковый вам не нянька.

– Поймите одно: у ребят на каждого – по две двустволки, да в придачу еще ружья Андрея Шаманова. Так они вам такую кашу заварят, если вы что-то и кого-то тронете хотя бы пальцем. В Москве потом вашему министру не расхлебать…

– Товарищ капитан, – обратился молодой лейтенант, смущенно посматривая на деда Чарымова, – может, мирно все уладим. Есть же кто-то у них здесь за старшего. Поговорить бы надо сначала.

– Как не быть старшему. Андрей Шаманов тут у нас за главного. Он уехал с Таней Волнорезовой в Тюмень. Теперь за старшего остался Орлан. Но ежели намерены все добром рассудить, то лучше вам сначала перетолковать с Юганой.

Поднявшись с приступки крыльца, Михаил Гаврилович с трудом распрямил спину, размял затекшие от сидения ноги, а потом приложил к губам ладони раструбом, прокаркал вороном. И через две или три минуты от дома Волнорезовых откликнулся берестяной рожок переливным лосиным отзывом.

– Ловко у вас сигнализация работает… – подивился молодой лейтенант и улыбнулся так, что оголились десны над прокуренными зубами.

– Что означает эта ваша звериная переголосица? – спросил капитан Соловьев.

– А то, что ворон каркает, ожидая мертвечину, а лось трубит, вызывая на бой соперника, – пояснил старик и тут же высказал предположение: – По обычаю племени Кедра, переговоры с неприятелем о мире или войне ведет женщина. Значит, сейчас придет сюда Югана.

Михаил Гаврилович не ошибся. Минут через пятнадцать пришла степенно Югана.

– Здравствуйте, люди-мальцамеры. – Югана не умеет выговаривать слово «милиционеры» и потому это слово, как и многие другие русские слова, произносит на свой лад.

– Слушай, Югана, – начал говорить Михаил Гаврилович, – капитан Соловьев у них за старшего. Он желает говорить с тобой.

– Хо, чего нужно людям с большой железной лодки? – спросила эвенкийка и села на козлы.

– Во-первых, сейчас вы лично сдайте свою ракетницу, которая у вас в кобуре и подвешена к ремню. Во-вторых… – он не успел договорить. Югана перебила его:

– Хо, у начальника мальцамеров совсем плохие глаза. У Юганы нет маленького ружья в кожаном сапоге. У Юганы нет ножа в ножнах, – удивленно смотрела Югана на капитана Соловьева.

– Она говорит правду, – подсказал Михаил Гаврилович.

– Видите, кобура сморщилась и ножны на ремне висят пустые.

– Пошто у начальника мальцамеров кривой язык и пальцы на руках зажаты в кулак? Женщина племени Кедра пришла говорить языком мира. У Юганы нет маленького ружья и ножа, они там… – Эвенкийка махнула рукой в сторону дома Волнорезовых.

– Бабушка, сейчас мы пойдем туда, к вам домой, и вы должны будете сдать все имеющееся у вас оружие. И обратно сможете получить его с разрешения милиции после регистрации. Если вы откажетесь, то мы вынуждены будем сделать обыск, – требовательно пояснил капитан Соловьев, но в глаза старой эвенкийке не смотрел, возможно, боялся увидеть в них презрение или гордую женскую насмешку.

– Бесполезная вся эта ваша махинация-регистрация. Говорю вам: бесполезно совершать у них обыск, – вступил в разговор Михаил Гаврилович, – ежели согласятся отдать ружья, ракетницу, то в придачу положат еще старенькую кремневку и шомполку. Но если скажут нет, не затевайте греха, коль тебе, капитан, и твоим молодцам жить не надоело…

– Мальцамерам нельзя ходить в дом вождя Орлана, Там стоит знак войны… – Этим Югана предупреждала, что обыск и конфискация огнестрельного оружия с применением силы приведут к кровопролитию, потому что совершать обыск у вождя племени Кедра – это равносильно тому, что плюнуть в лицо капитану милиции и сорвать с его плеч погоны офицера.

– Мы ведь тоже в законах разбираемся, – сказал Михаил Гаврилович. – Санкция прокурора нужна на ваш фокус с обыском…

– Хорошо. Тогда пусть все ребята придут сюда. И здесь договоримся, – попросил капитан Соловьев, обратившись к Югане. И тут же приказал своим подчиненным, чтобы все они ушли на катер и оставались там до его распоряжения.

– Хо, мышь с лисой не дружит, – к слабому сильный на поклон не ходит, – спокойно проговорила Югана, будто наложила окончательную резолюцию на приговор. И казалось Югане, что она высказала все довольно просто и ясно: Улангай и вся земля, лежащая по правобережью верховий Вас-Югана, принадлежат вождю племени Кедра, а какой-то «мальцамер» вдруг приказывает, чтобы молодой вождь прибежал к нему, как послушная дворняжка.

– Правильно, Югана, рассудила ты! Пусть идет сам капитан к Орлану, – поддакнул Михаил Гаврилович, а про себя подумал: «Ишь ты, какой выискался архаровец, то ему сделай, это подпиши, сюда принеси». – Будь покорным, капитан. На этой земле Орлан хозяин, а ты у него в гостях. Не перечь Югане. Да еще не вздумай на переговорах с Орланом чихать супротив ветра, не растрави ребят.

Капитан Соловьев достал из кармана пачку сигарет, закурил… и, будто решив в уме трудную задачу, не вымолвил, а скорее вымучил два слова, поборов самолюбие:

– Хорошо. Иду.

– Да не сразу-то беги, – одернул старик Чарымов капитана. По законам племени Кедра положено сначала вернуться женщине, которая вела переговоры, а уж потом, выждав полчаса, можно отправиться на ответный визит.

Соловьев, немного подумав, все же вернулся и сел на козлы у крыльца. Посмотрел вопросительно на старика.

– Слышал, капитан, что сказала Югана на своем эвенкийском языке, когда закрывала калитку? – спросил Михаил Гаврилович и многозначительно постучал указательным пальцем о плаху крыльца.

– Подслушивать не по моей части, – ответил капитан сердито и начал раскуривать затухшую сигарету.

– Тогда соображай: Орлан приказал весь порох запечатать в обрезки от стальных буровых труб. И если вы примените силу, то они самодельными бомбами-гранатами разнесут в щепки ваш милицейский катер и совхозную самоходку затопят. Вот вам какие пирожки да шанежки приготовили.

Запугивая капитана, Михаил Гаврилович давал этим понять: на переговорах с Орланом надо вести себя поосторожнее да повежливее.

– Это что еще там за фокус? – спросил Соловьев, указав пальцем в сторону переулка, где Югана воткнула кол, на котором болталась белая заячья шкурка.

– Как что? – сказал Михаил Гаврилович. – Разве не видишь, веха перемирия поставлена. Возле нее надлежит тебе остановиться да подождать, пока подойдет Орлан. И там с глазу на глаз соорудите переговоры о мире или войне.

– И откуда вам все это известно?

– Станет известно, коль семьдесят годочков поживешь среди эвенков, хантов. Научишься, брат, не только уважать их законы, но и любить, – с гордостью произнес Михаил Гаврилович.

Представители пока еще не воюющих сторон встретились у вехи перемирия, поставленной Юганой. Орлан был одет в легкую замшевую куртку, перепоясан широким ремнем, на котором висели пустые ножны. На голове молодого вождя корона из орлиных перьев, символ власти. От висков, на тыльной стороне щек, выведен темно-синими линиями герб – рога оленя. Молодой вождь Орлан стоял перед капитаном милиции, смотрел ему в глаза гордо и независимо. Первым начал говорить Орлан:

– С капитаном милиции говорит вождь племени Кедра Орлан, – представился молодой вождь, как того требовал обычай племени.

– Все огнестрельное оружие и весь запас пороха вы должны сдать, ясно? Принесете на катер и отдадите под расписку дежурному сотруднику, – требовательно и без всяких вступительных объяснений приказал капитан Соловьев. Разговаривал он с Орланом повелительным тоном, будто не с вождем племени, а с хулиганом.

Орлан плотно сжал губы, на скулах обозначились желваки. Он ответил:

– Оружие и порох мы вам сдадим. Но ломать школу не позволим!

Капитан Соловьев теперь понял, что с таким парнем шутить опасно и на испуг его не взять. Надо попытаться уговорить, уломать по-доброму.

– Орлан, я выполняю приказ своего непосредственного начальства. По вашей вине вторые сутки простаивает самоходная баржа; также по вашей вине вынужденный простой у рабочих совхоза, приехавших сюда не затем, чтобы лежать на солнышке у бережка реки, в прохладе. Все вы, живущие в Улангае, должны понять: Улангая нет, ликвидирован. Всем вам не раз предлагалось переехать на новое место жительства, выделялись для вас дома, квартиры. Так или иначе, но участь вашего поселка решена.

В это время, опираясь на самодельный черемуховый посох, подошел Михаил Гаврилович к вехе перемирия. Он боялся, что капитан Соловьев может обозлить Орлана и тот по молодости да горячности возьмет капитана милиции за грудки.

– Не спеши, умная головушка, – вклинился в разговор старик. – Судьба Улангая не решена! Я уже тебе толковал сегодня про палеозойскую нефть.

– Хорошо, товарищ капитан, я вам сказал: оружие мы все сдаем, в том числе порох… Но школу рушить не дадим!

Двенадцать двуствольных ружей, ракетница Юганы, а также шомполка и старинный кремневозапальный мушкет времен Ермака, банки с порохом – все это лежало в каюте милицейского катера, куда отнесли ребята и промысловые ножи. Но переговоры продолжались около крыльца дома деда Чарымова.

– Вы, товарищ капитан, запишите то, что я вам продиктую, – попросил молодой вождь Орлан.

– Хорошо, – согласился капитан и приготовился писать, вынув из планшета тетрадь.

– Я, Орлан Волнорезов, вождь племени Кедра… По первому требованию капитана Соловьева сдал все имеющееся у населения Улангая огнестрельное оружие и весь запас охотничьего пороха. Мы также можем передать трактор и вездеход, если Бондарский совхоз оплатит нам наличными деньгами стоимость капитального ремонта. Но школа не будет дана на слом! Возможно, через год в районе Улангая начнется глубокое бурение, поиск нефти и газа в палеозойских отложениях. А в связи с этим поселок Улангай станет, главной базой экспедиции или вахтовым городком.

– Так-так, выходит, снова старая песня началась. Зубы решили заговаривать нам: нефть, нефть, – недовольно проговорил капитан. – Вы что, пооглохли? Кто возместит убытки за простой самоходной баржи, большегрузного судна, арендованного совхозом у речного флота; кто оплатит заработную плату рабочим за эти дни вынужденного безделья? С вас по суду взыщется за это!

– Я сказал вам все, – твердо ответил Орлан, – а чтоб не было простоев, уезжайте. Но те, кто попытается ломать школу, будут жестоко наказаны.

– Это что, угроза? – спросил запальчиво капитан Соловьев. – А знаете, что вам будет за оказание сопротивления представителям закона?

Капитан Соловьев мог взять подростков и продержать их под охраной в каюте катера, пока не сломают школу, но не мог посадить под стражу Югану и старика Чарымова. А главного «неприятеля» капитан видел в старухе эвенкийке. Он опасался, что если ребят взять под стражу, то предусмотрительная Югана достанет припрятанное ружьишко и произойдет непредвиденное: саданет старуха куском свинца сотрудника милиции, а потом суди-ряди.

Орлан заверил бумагу, написанную под его диктовку, а потом посмотрел на Михаила Гавриловича, и тот, кивнув головой, подбадривающе сказал:

– Без огнестрельного оружия лучше будет… Пусть только кто попробует сунуться к школе!

– А что вы сделаете? – без интереса спросил капитан и, встав с козел, многозначительно сказал: – Видимо, кое-кому из вас не терпится попасть под суд.

– Эх ты, мил человек, никто из нас ничего с вами делать не будет. Сами побежите из Улангая, да еще кричать будете – помогите-спасите, – рассмеявшись, сказал Михаил Гаврилович. – А судом, решеткой не пугайте. Сам можешь туда попасть за своеволие…

Наступил час раздумий. Капитан Соловьев направился к своему катеру. Там рация. Прежде чем принять окончательное решение, он решил связаться с райцентром, как быть? Югана с ребятами держит рабочих на самоходке в осадном положении.

На берегу стало тихо, как перед грозой. Милиционеры расположились близ школы, у берега, на молодой травке. Они курили, шутили меж собой, но все же настороженно посматривали в сторону дома Волнорезовых. На «неприятельской» стороне было затишье.

Глава восьмая

1

О Тобольске, патриархе городов сибирских, Татьяна Волнорезова много читала и слышала от старожилов, но бывать в тех местах не приходилось.

В Тобольск Таня Волнорезова были приглашена секретарем горкома для того, чтобы прочитать лекции по соболеводству в школе звероводов. Это учебное заведение готовит кадры для звероводческих совхозов, колхозов всего Обского Севера.

Улицы и старинные дома Тобольска дышали древностью и юностью. Сюда приходили торговые гости из Индии, Афганистана, Бухары. С верховьев Иртыша заплывали на легких речных каюках китайские говорливые торговцы, джунгары. Ну, а по весне, в половодье, перелетными коршунами слетались в Тобольск со всех концов России купцы, и расходились отсюда их дороги во все стороны по малым и большим сибирским городам. Не оставались в стороне и северяне-аборигены: они на своих шустрых, подвижных оленях или на упряжках нартовых собак выходили в богатый город на «покруту». И отсюда, из Тобольска, как от доброго огня, распространялись искры русской культуры на бескрайний северный простор: в таежные деревни, поселки, заимки; в тундровые чумы и степные юрты кочевников.

Первый день у Тани Волнорезовой прошел в экскурсиях по городу. А второй день с утра она поехала в звероводческую школу. Таня представляла, что придет в класс, похожий на школьный, за партами будут сидеть около тридцати юношей и девушек, которым она расскажет, с чего начиналось соболеводство в Улангае, а также опытом поделится, знаниями по выращиванию соболей вольным и полувольным методом. Но все это приняло оборот более масштабный, чем она ожидала.

Большой актовый зал был переполнен. Сидели на первом ряду преподаватели звероводческой школы, а за ними расположились ряд за рядом молодые восторженные дети северян: ханты, манси, ненцы.

Таня на миг растерялась, но вдруг заметила, как, осторожно приоткрыв дверь, вошел Андрей Шаманов и присел в последнем ряду. Она подумала: «Откуда он? Неужели сегодня прилетел из Тюмени? Вот молодец!» На душе у Тани стало спокойно, радостно, словно рядом с ней сел родной человек и сказал: «А ну, Танюша, расхрабрись да не подкачай! Пусть знают наших улангаевских русалочек!»

Начала Таня свою лекцию с рассказа о том, что Костя Волнорезов научно разработал и доказал пользу вольного и полувольного соболеводства и убыточность клеточного соболеводства по сравнению с новым методом. А потом Таня рассказала о своих наблюдениях и работе по выращиванию соболиного молодняка.

– Да, я знала, – говорила Таня, – что в Ханты-Мансийском национальном округе, в бассейне Конды, на всем левобережье расположен в привольных, диких лесах Кондо-Сосьвинский соболино-бобровый заповедник. В этом нетронутом, живописном таежном уголке живут «золотые» зверьки: куница, соболь, кидус – помесь соболя с куницей, горностаи, белки и, конечно, мудрецы бобры. Все это звериное царство живет привольно в своих урманах, раскинутых на побережьях рек, озер. Так же прекрасно чувствуют себя на севере заповедника стада диких оленей, лосей. Сказала я все это к тому, что для научной работы по вольному и полувольному соболеводству ваш заповедник – чудесная лаборатория под открытым небом. Очень большие возможности у вас по звероводству. Ну а главное, у вас есть такое замечательное учебное заведение, как звероводческая школа, которая, я уверена, преобразуется в институт. – Таня умолкла, посмотрела на Андрея Шаманова. Она понимающе кивнула ему головой, когда тот поднял портфель и пощелкал по нему пальцем.

Андрей Шаманов подошел к Тане и, вынув из портфеля три черно-смолевые шкурки, положил на стол. Таня улыбнулась, ласково разгладила каждую шкурку, а потом протянула их сидевшей на первом ряду молодой женщине.

– Прошу вас, товарищи, посмотрите на эти меха и скажите мне: какая шкурка соболя, куницы, кидуса. А может быть, все три шкурки кидуса, а? Зачем эта загадка – скажу позднее. Ну а пока я расскажу вам о ценах на соболиные меха на одном из последних международных аукционов. Так, например, год назад шкурка баргузинского соболя оценивалась в пределах от пятисот до девятисот долларов за штуку. А теперь давайте сравним: тонна пшеницы на мировом рынке стоила шестьдесят пять долларов…

– Ого-го! – прокатилось по залу.

– Еще я приведу одно сравнение: стоимость первосортной шкурки соболя приравнивается к стоимости двадцати шкурок чернобурых лисиц или стоимости четырехсот беличьих шкурок. Так что сами видите очень большую выгоду соболеводства для наших звероводческих совхозов.

В перерыве к Тане подошел мужчина. Он сказал:

– Приехал я, Татьяна Ивановна, из Иркутска, Привела меня в эти края заповедные работа над докторской диссертацией. Занимаюсь я проблемой соболеводства. И вот, смотря на эти три шкурки, поражаюсь, ведь они в два раза больше, чем обычные шкурки баргузинского соболя. И конечно, удивила меня шелковистость меха, черно-смолевой окрас. Мне кажется, если судить по горловым пятнам, то вот это – куница, а эта, с желтовато-молочным пятном на груди, кидус. А третья шкурка – соболя, местного кряжа, но баргузинского, так сказать, рода и племени…

– Нет, вы ошиблись, – улыбнувшись, сказала Таня. – Все эти три шкурки кидуса.

– Ого! – удивился ученый. – Но ведь у кидуса бывает грубый мех, малоценный. Понимаете, о чем я говорю? У вас же тут чудо! У нас в заповеднике я пытался вывести новую, укрупненную породу баргузинского соболя. Производилось скрещивание баргузинского соболя с лесной куницей. Но увы и ах! Результат – мех грубый, малоценный…

– Я расскажу, в чем секрет, – спокойно ответила Таня. – Рассказ мой будет немного длинноват. Наш улангаевский кидус – прадедушка вот этих – был похож на уральского соболя. Но отличался от него более длинным и пушистым хвостом, мех был более шелковистый. Случайно, перечитывая диссертацию покойного мужа, я наткнулась на очень коротенькое сообщение: «Образ кидуса не изучен. Но, по рассказу ханта Тунгира, ему приходилось убивать кидуса с «шибко дорогой шубой». Все это и заинтересовало меня. Мои сыновья с Юганой нашли гайно, гнездо, куницы в дупле старого кедра. Малюсеньких щенят, взятых из гнезда, мы выкормили под кошкой. Любопытно, что мы под кошку-кормилицу подложили еще четырех щенков-соболят. И вот у нас получилось как в детдоме: выросли под одной мачехой четыре самочки от куницы и четыре соболя-самца. Молочные братья и сестры затем дали хорошее потомство кидусов. А потом и от кидусов удалось получить приплод.

– Но ведь, Татьяна Ивановна, кидусы потомства не дают, – возразил ученый.

– Наши улангаевские кидусы дали потомство. В чем секрет? Чтобы ответить на это, надо провести много опытов, наблюдений. Но кое-что я могу сказать уже сейчас. Это касается мехового качества кидуса. В каком-то журнале, еще давно, я прочитала о том, что врачи, а также и многоопытные пасечники считают, что мед укрепляет волосы и отгоняет заболевание, поседение волос. Одним словом, мед – от облысения и поседения. С этого все и началось. Во время брачного периода, а затем беременным самочкам мы давали пчелиное маточное молочко, а потом и щенят продолжали кормить смесью маточного молочка с цветочной пыльцой и медом. Да еще было у нас разработано, на практике проверено особое питание для молодняка. Но об этом долго рассказывать. Результат наших трудов вы видите. Все три шкурки кидусов представляют такую же ценность, как меха баргузинских соболей, но размером превосходят более чем в два раза.

Директор звероводческой школы, как и ученый, был удивлен, когда узнал, что шкурки кидуса не уступают по меховым качествам баргузинскому соболю.

– Так это же у вас, Татьяна Ивановна, можно считать, уже готова диссертация. Нет, я вас не отпущу из Тобольска. Даем вам четырехкомнатную квартиру, создадим на работе все условия, и будете заниматься у нас при школе научной работой.

– Я с радостью бы согласилась, но… Мне нужно посоветоваться с сыновьями.

2

Давно мечтал Андрей Шаманов возродить русский языческий храм на кайтёсовской Перыне. Храм сгорел около четырех веков назад, но сохранилось в кайтёсовской летописи словесное описание этого небольшого святилища. Сохранилось также сказание о том, где и какие стояли боги, обряд жертвоприношения. Подогревало, обнадеживало Андрея Шаманова то, что на Руси нет ни единого языческого памятника седой старины, а это значит, что к его идее, его труду отнесутся кайтёсовские старожилы с вниманием, окажут любую помощь.

Поездка в Тобольск радовала Андрея Шаманова еще и потому, что ему хотелось посоветоваться с мастерами-косторезами, от них он надеялся услышать, как и каким клеем была скреплена мамонтовая кость, резьба из бивня, в языческих богах и божках. Ведь, по преданию, русская богиня Рожаница, или Родана, как ее называют в Кайтёсе, полностью была рождена древним художником-ваятелем из мамонтовой кости, бивня.

Около получаса просидел Андрей Шаманов на лавке у автобусной остановки. И не заметил, как тихо подошла к нему Таня Волнорезова.

– Я немного опоздала. В магазин бегала… А почему ты хмурый? Что-то случилось?

– Да нет, все идет как надо… Если у тебя есть желание, пойдем еще разок со мной в музей-мастерскую артели косторезов, а завтра полетим с тобой в Леуши и на Юконду… Там, в Леушах, есть первоклассная звероферма. Скучать не придется, найдется много интересного для тебя.

– Догадываюсь, зачем тебя потянуло на Юконду. Пленил тебя хант-старичок, что в прошлом году приезжал гостить к Югане в Улангай. Наверное, решил еще разок попробовать написать с него портрет?

– Нет, Таня, больше, чем портрет… Я сделаю языческого бога…

– Ты смеешься… Ханта Шугура делать прототипом бога, резать из кедра Белого Орла? – удивилась Таня. – У тебя на картине «В глубь земли» хант-старичок, писанный с Шугура, склонился над парнем, погибшим при взрыве… Хант совсем не похож на языческого бога Белого Орла.

– Зря ты так на моего старичка. Дело в том, что в верховье Вас-Югана, чуть позднее новгородцев-перунцев, пришли жрецы из привычегодского края, из Перми великой. И принесли зыряне-язычники не только своего главного бога Войпеля, но и Зарни-Ань, Золотую Женщину. Так вот, Таня, Шугур – прямой потомок Памы, главного жреца зырян.

– Ну-ну, поехали, Андрей, хоть сейчас! Понимаешь, Тобольск дал мне крылья, и хочется лететь, – радостно сказала Таня и тут же, взглянув на громадный пятак круглых часов, висевших над входом в старинное здание, спросила: – Ты завтракал? Нет. Я так и знала. Тогда пойдем в пельменную.

Таня стояла в очереди у раздаточной, в руках у нее был поднос. Она посмотрела на Андрея, который сидел за столиком и глядел в окно, о чем-то думал.

В эти минуты Андрей Шаманов мысленно был в Томске. Прошлой весной его пригласил художник Геннадий Ламанов на открытие драматического театра в областном центре, выстроенном на берегу Томи. И вот тогда, в театре, Андрей понял, что именно с этого здания областного театра начнется новое родство кружевной резьбы по дереву с камнем, мрамором, бетоном. А родоначальником этого волшебства можно считать Геннадия Ламанова, художника могучего сибирского таланта. Беловато-золотистая, чудная кружевная резьба по кедровому дереву украсила весь томский театр, и эта резьба породнила и связала «лицо» театра со старинным городом и его древней архитектурой, созданной старыми умельцами, художниками-самоучками.

Вспомнился Андрею разговор с Геннадием Ламановым, когда они были с ним в магазине «Белочка»: «И это моя работа. Видишь декоративное блюдо, укрепленное на стене». Блюдо было соткано из тончайших резов, завитушек и напоминало цветок. «Ламанов обладает редким даром обобщать народное творчество, берет из него все лучшее и возращает людям омоложенным», – думал Андрей. Мечта художника Ламанова – возрождать традиции деревянной резьбы в сибирских городах и умело сочетать ее с современной архитектурой – была близка мечте Шаманова и укрепляла Андрея в решении воскресить древний языческий храм на кайтёсовской Перыне. Эскизы храма были готовы, но надо еще многое уточнить, подумать, поработать, чтобы кедровое дерево заговорило голосом орнамента, как это было сделано на стенах древнего храма Перуна.

– Задремал? – спросила Таня, когда поставила на стол поднос с дышащими паром пельменями.

– Так, немного задумался… – неопределенно ответил Андрей.

После завтрака Андрей с Таней сели в автобус.

Вот и Коопэкспорт – тобольская артель косторезов.

– Ну и название придумали, – рассмеявшись, сказала Таня. – А при чем здесь «спорт»?

– Да нет, Танюша, вторая половина звучит «экспорт»! – улыбнувшись, возразил Андрей.

Отсюда, из этой мастерской, уходят чудесные творения мастеров-тоболяков на международные выставки в Индию, Китай, Аргентину, Англию, Францию. На весь мир славятся тобольские художники-умельцы.

– Смотри, Андрюша, все это из мамонтовой, моржевой кости. Вот тебе бы всю эту кость, бивни на бюст русской языческой Роданы. Не так ли? – спросила Таня, продолжая рассматривать ларцы, чернильные приборы с причудливыми узорами.

Где сейчас раздобыть бивни мамонта, где секрет обработки этой кости? Андрей Шаманов мысленно рассуждал о том, что кость старого лосиного рога, распаренную в кипятке, можно формировать как воск, а это то, что ему нужно. Отдельные детали, сформированные из кости, можно потом будет собрать на клей. Кость лосиного рога лучше, чем другой материал, передаст белизну, нежность женского тела языческой богини Роданы. И уже видел в мыслях Андрей богиню материнства русского племени, молчаливую и гордую, величавую и задумчивую. И тут же в храме рядом с богиней материнства встанет гордый и воинственный Перун, бог войны и мира.

Глава девятая

1

На задах усадьбы, у дома Волнорезовых, вблизи берегового обрыва, на двух толстенных сосновых столбах укреплено диковинное приспособление, напоминающее первобытные весы. Это тренировочные качели. К оси, лежащей в подшипниках на столбах, приварена жесткая подвеска из труб с многопудовым маховиком от древнего нефтяного двигателя. Когда по обе стороны доски встанут два человека, достаточно вилообразным шестом или веревкой раскачать качели – и тяжелый маховик начинает ходить как маятник.

На одной стороне качелей стоял Карыш, на другой – Таян, спина к спине. Они пристегнуты ременными языками к качельным раскосам из труб, в руках у каждого лук, а чтобы колчан со стрелами не болтался и не парусил, у того и другого он пристегнут ремнями у надколенника.

У братьев шла очередная утренняя разминка в стрельбе из лука. По обе стороны от качелей, в пятидесяти метрах, стояли щиты из досок, на них укреплены самодельные мишени из берестяных листов.

Югана называет такие тренировки в лучной стрельбе одним словом – айрыт, воздушный облас. Эвенкийка хорошо знает и помнит предание племени Кедра, связанное с вождем Карышем, прозванным одноплеменниками Летучей Стерлядью. Было это поболее пятисот лет назад, считая от сегодняшнего берега времени. В верховье Вас-Югана вторглись с юга степные кочевники. В битве около реки Чузик племя Кедра, предводителем которого был Карыш, потерпело поражение и вынуждено было покинуть промысловые урманы в районе таежной реки. И тогда, после поражения, Карыш решил готовиться к большой войне. Он приказал всех мальчиков и девочек научить метать пальмы, копья в мишени, бегущего оленя, лося. Стрелять из лука не нужно было учить молодежь племени, она умела это делать с младенчества. Но Карышу этого было мало. Юноши и девушки племени должны были метко стрелять из лука с айрыта, воздушных качелей, стрелять во время бега, при быстром спуске с холма, горы. И на айрытах-качелях должны были тренироваться все, кто способен был натянуть тетиву лука. Когда Карыш убедился, что люди племени Кедра научились меткой стрельбе, только после этого повел своих воинов на степных кочевников – куль-хуйтысов, племя Дьявола. Понимал Карыш, что противник очень сильный, хорошо вооружен и численно превосходил во много раз отряд племени Кедра. Но он был не только вождем племени, но и жрецом-военачальником. Он готовился к большой войне и впервые за всю историю юганской земли применил новое и небывалое грозное оружие.

Вождь племени Кедра приказал гончарам изготовить сосуды, похожие формой на узкогорлые кувшины. И в такие кувшины были посажены дикие рои пчел, а также пчелы, купленные на уры и куны, местные деньги, в Кайтёсе у русских перунцев. Каждый воин в заплечных берестяных кынах, кузовах, имел по два таких кувшина с пчелами.

Карыш направил в стойбище куль-хуйтысов своего посла, чтобы тот передал черную стрелу – знак войны. А также велел сказать, что битва будет происходить на реке Таволга, в местечке Мэйка, Бога Зла. Карыш выбрал такое место, где по обе стороны небольшой реки раскинулись равнинные луговые берега, поросшие мелкой весенней травой.

Более чем двухтысячный конный, хорошо вооруженный отряд куль-хуйтысов возглавлял Ялень, Прислужник Богов. Знал Ялень по прежней войне, что племя Кедра малочисленное и к войне на равнинном месте не способно, так как оно безлошадное. Он поделил свое конное войско на две части и с обоих берегов реки взял в клещи плавучий отряд племени Кедра. И вот когда вся многочисленная конная рать приблизилась на выстрел лука, навстречу им быстро высадились на берег воины Карыша и под прикрытием войлочных щитов, не пробиваемых стрелами, начали метать глиняные кувшины, своеобразные пчелобомбы. И началось тогда что-то жуткое и страшное…

Воины племени Кедра, все, как один, имели волосяные наголовники, накомарники, и руки их также были защищены перчатками из осетровой кожи. А вот противника пчелы жалили беспощадно. Ржание лошадей, крики, жалобные стоны…

Расчет Карыша полностью оправдался: обезумевшие лошади и люди, облепленные пчелами, искали спасение в реке, в воде. И вот тут-то и началась жестокая бойня. Воины Карыша со своих стремительных и подвижных в управлении берестяных обласов разили стрелами, били копьями степных кочевников, как оленей на поколе, во время переплава через тундровую реку.

Эта небывалая по своему успеху победа над численно превосходящим противником сделала имя вождя бессмертным, и живет Карыш поныне в легендах, преданиях и песнях на вас-юганской земле.

Хорошо знала предание о вожде Карыше Югана. Эвенкийка понимала, что айрыт-качели – это глазомер, сила воли, быстрота реакции и ощущение радости за метко пораженную цель в мишени.

Начала Югана учить ребят стрельбе из лука с трехлетнего возраста. Четырехлетними братья уже встали на качели и полюбили этот своеобразный вид спорта. Ежедневные уже в течение двенадцати лет тренировки дали свои плоды: ребята с сильно раскаченных качелей бьют стрелами из лука без промаха в чучело белки, зайца.

Сегодня братья отрабатывали после стрельбы метание «крылатой» пальмы, копья, на пятнадцать метров. Легкая пальма, брошенная Карышем, пронзила рысь, нарисованную углем на дощатом щите, Так же метко кинули пальмы Ургек и Таян.

Югана вроде безучастно наблюдала за своими воспитанниками. Она сидела в стороне от качелей на днище старого перевернутого обласа, курила трубку и улыбалась. «Руки у молодых вождей совсем окрепли, стали сильными. Вон даже люди-мальцамеры и сам бригадир рты разинули – удивляются».

Эвенкийка не зря радовалась – силы и ловкости в руках у молодых вождей достаточно. Кедровые доски в два пальца толщиной прошиты, пронзены пальмами так, что с тыльной стороны поблескивает жала копий.

Тут же, около качелей, было и другое приспособление: большое вращающееся колесо раскручивалось и стоящий на этом круге должен был стрелять из лука по мишеням. Подобные тренировки даже зимой не прекращались. Зимой ночи длинные, а рассвет поздно приходит на юганскую землю, поэтому эвенкийка обычно втыкала около мишеней берестяные факелы.

Таня Волнорезова часто подсмеивалась над Юганой и сыновьями: «О господи, Югана, замучила ты у меня ребятишек. Муштруешь их всех так, словно завтра грянет настоящая война». Югана, как всегда, отвечала немногословно: «Плохие, жирные мысли дружат с ленивым человеком». И Таня, конечно, соглашалась в этом с Юганой и не давала ребятам по утрам потягиваться, нежиться в теплых постелях, а гнала их на улицу, на тренировку в стрельбе из лука или снег отгребать, дрова колоть. Работы по дому ребятам хватало: за скотиной надо было ухаживать – две коровы, телята, да еще в хозяйстве более пятидесяти соболей – и им необходимо своевременно корм приготовить, раздать, клетки почистить.

Сыновья Тани Волнорезовой, благодаря Югане, с малолетства полюбили лучные стрельбы и даже часто пренебрегали ружьями и уходили в урманы на промысел белки с охотничьими луками. А по весне и осенью также опять из луков били стрелами щук, налимов, которые жались к берегам. Любили ребята промышлять крупную рыбу острогой, освещая ночную воду дремлющих заводей огненным жирником, факелом. Еще была любимая игра у братьев – стрельба из луков по бабкам. И поныне в сибирских деревнях не забыта эта древняя игра, и особенно она много собирает любителей, болельщиков в праздничные дни.

Югана воспитывала и готовила вождей племени Кедра. А каждый вождь должен стрелять без промаха со скачущей лошади, с обласа в бурю, когда легкий речной челнок кидают волны, в бегущего зверя, летящую птицу. Теперь Югана довольна своими воспитанниками: молодые вожди сами могут учить своих воинов.

2

На улангаевской школе зиял провал в крыше. Небрежно сброшенные шиферные листы покрошились на осколки. Ломать не строить.

Бригадир продолжал нумеровать стенные бревна. Крик с крыши заставил его насторожиться:

– Ребята, старуха идет!

– Снова пожаловала. Опять устроит цирк, – с досадой проговорил рыжий парень.

– Погоди, Ленька, стрекотать. Повременим курочить крышу… Старуха ведь с луком. И стрелы у нее в колчане… – с боязнью проговорил Митрий, а сам, отложив в сторону гвоздодер, сел на стропилину.

– Точненько! В колчане у нее не помада и духи, а стрелы оперенные торчат, – произнес Ленька, а сам с любопытством смотрел на эвенкийку. – А вон, в кузове, еще три архаровца и тоже вооружены луками… Митрий, уходим на землю. Ну их всех к черту. Проткнут в брюхе кишки своими летучими дрючками, и визжи потом, как поросенок, а до районной больницы далековато, доставят всех нас туда покойничками.

В это время к милиционерам подошел дед Чарымов. Он держал в руках здоровенного петуха.

– Капитан, раз у твоего войска передышка и замешкались вы у нас в Улангае, то, может быть, купите у меня петуха на варево. Зажирел он, куриц не топчет. Я вам картошечки или лапшички домашней раскатки принесу. А хлеб-то мягкий, пышный, только что моя старуха вытащила из русской печи… – говорил Михаил Гаврилович, а сам посматривал на Югану, которая тихо, как бы лениво, шла к милиционерам.

Орлан сидел в кабине вездехода, а Карыш, Ургек, Таян стояли у борта машины. Указав на них, Михаил Гаврилович пояснил милиционерам, что лучше всего им уехать и прихватить с собой бригаду рабочих.

К милиционерам подошли рабочие. И даже команда самоходки, во главе со старым капитаном, наблюдала из рубки судна за эвенкийкой.

Югана остановилась около капитана Соловьева, обвела взглядом всех собравшихся, а потом спокойно улыбнулась, посмотрела на Михаила Гавриловича.

– Бабушка, что тебе нужно? Ведь школу уже начали ломать, – сказал капитан Соловьев. – Бесполезно теперь вам заниматься разными каверзами…

– Да она тетиву лука не натянет. Ручонки у нее дряхлые.

– За нее, ежели понадобится, натянут тетиву вон те, что в кузове вездехода, в дозоре. У тех-то силенок хватит кой-кому из нас продырявить животы, – разговаривали меж собой Ленька с Митрием, продолжая начатый на крыше школы разговор.

– Бабушка, чего нужно тебе и тем вон, внукам, что ли?.. – спросил у Юганы капитан Соловьев.

– Вождь племени Кедра Орлан вышел на тропу войны. Орлан просил Югану узнать у начальника: куда можно стрелять его людей? – сказала спокойно Югана, четко выговаривая каждое слово, потом, обратившись к Михаилу Гавриловичу, произнесла несколько слов на эвенкийском языке.

– Что она, дедушка, толмачила тебе по-своему? – спросил капитан Соловьев и посмотрел в сторону вездехода.

– Только что она вам всем сказала на русском языке. Но могу еще разок повторить: Югана спрашивает, в какое место можно стрелять противников школы. Если желаете, можно попросить стрелять в руку, скажешь в глаз – вылетят из орбит глаза, что тебе стекляшки. Такой обычай у эвенков племени Кедра: сильный спрашивает слабого – убивать его насмерть или только слегка ранить. Можете вы попросить Югану, чтобы ее воинство стреляло томарами, тупорылыми стрелами, с набалдашниками на концах вместо стальных наконечников. Тогда противники школы могут отделаться синяками, без кровопролития дело обойдется.

Югана подошла ближе к капитану Соловьеву и протянула ему оперенную стрелу. Тот, ничего не понимая, взял ее и передал лейтенанту.

– Зачем даешь, бабушка, стрелу? – спросил капитан, но сам смотрел на деда Чарымова и глазами просил пояснить.

– Югана подала начальнику знак войны. Начальник принял. Пусть теперь смотрят все люди с большой железной лодки…

– Ну, мужики, сейчас начнется! Затеяли вы заваруху, – сказал дед Чарымов. – Ведь опосля не расхлебать всю эту заваруху и главному прокурору.

– Чего запанихидничал, старик? – спросил у Михаила Гавриловича бригадир с тревогой.

– А ты видал, сама Югана вышла на войну с вами, взялась за оружие своих предков. Она вас всех одна может переполошить, как утят-подлетышей. Начнет, брат, хлестать стрелами, не успеете взвизгнуть.

– Бригадир, я пошел на самоходку! – громко сказал Ленька и, посмотрев на деда Чарымова, уточнил: – У меня нет желания дрыгать перед смертью ножками.

– Пошли, мужики! Пусть директор совхоза сам ломает эту школу, провалилась бы она с потрохами сквозь землю, маета тут и страх один вместо работы, – поддержал Леньку толстошеий мужик и, заткнув топор за пояс, хотел было идти, но капитан Соловьев остановил их с Ленькой:

– Подождите разбегаться… Тоже мне мужчины…

– Уходите, бегите мужики, подальше от греха, – советовал Михаил Гаврилович. – С Юганой шутки плохи. Вон, полюбуйтесь, несет вам подарочек…

Югана шла от вездехода к группе милиционеров и рабочих и несла, обхватив руками, большой трехведерный кузов, шитый из бересты.

Эвенкийка подошла и поставали берестяной кын на землю.

– Тут Гунда, богиня Мира и Войны. Гунда будет воевать с вами и прогонять из Улангая. – Югана взяла из рук Чарымова черемуховый посох и очертила вокруг кузова небольшой круг.

Назад, к вездеходу, Югана, шла резвым шагом. Чарымов стоял около круга и посматривал на капитана Соловьева.

– А это еще что за фокус? – не утерпев, спросил Ленька у Михаила Гавриловича.

– Там Гунда, богиня Мира и Войны. Надо вам уходить, пока не поздно. Югана не даст ломать школу. – Сказав это, Чарымов пошел к капитану Соловьеву, который все это время стоял, наблюдая, чуть поодаль.

– Что значит, дедушка, этот очередной спектакль? – спросил капитан у старика Чарымова, а сам все посматривал в сторону вездехода на Югану и ребят.

– А ну-ка, познакомлюсь я с Гундой, может, в невесты себе определю! – задористо произнес Ленька и, перешагнув запретную черту круга, очерченную Юганой вокруг кына, перед тем умышленно высоко задрав ногу, подошел к кузову, приложил ухо, послушал.

Михаил Гаврилович торопливо вытащил из-за пазухи два накомарника, вытканных из конского волоса, один кинул на свою голову, второй – на голову капитана, не спрашивая позволения.

А в это время Ленька, взяв кузов за берестяную скобу-ручку, хотел поднять его, но его остановил крик Михаила Гавриловича:

– Не трожь, парень! Отойди подальше, соколик…

– Мужики, служивые и цивильные! Тут ведь пчел натолкано до ужаса, многим-много их в кузове жужукает… Сейчас я этих гундос-пчелок возьму вместе с кузовом в охапку, как медведь колоду, унесу к реке и утоплю… – Ленька взял кын за скобу-ручку, хотел поднять, но в это время сработала затаенная пружина. Крышка отлетела в сторону, и рой пчел вырвался клубковатым облаком на волю.

– Стой на месте и не шарахайся как пьяный! – скомандовал Чарымов капитану Соловьеву. – Руки засунь в карманы. Вот так. Да не брыкайся, как лошадь пугливая.

Визг, жалобные вскрики. Ругань и топот ног. Люди одичали от боли, заразительного страха.

– Мужики, бегите к берегу! Чего вы шарахаетесь из стороны в сторону, как поросята из-под ножа. Падайте в воду! Лезьте в воду, не то зажалят до смерти… – кричал во весь голос Михаил Гаврилович.

– Ой-ай-а-а, ах, мать честная, в рот тебя горячими пирогами, – вынырнув из воды и отфыркавшись, ругался Ленька. Лицо его из сухощавого и остроносого превратилось в расплывчатое, монгольского типа.

– Ай-ай-ох, – причитал бригадир, спасая голову, он поднял полу пиджака, накрылся ею, оголил живот и спину, потное тело жалили пчелы ядовитыми «кинжалами».

С опухшими лицами, вздутыми носами, заплывшими глазами сидели рабочие на палубе самоходной баржи и кляли Югану вместе с ее богиней Гундой.

У одних на скорую руку были обвязаны шеи мокрыми полотенцами, у других огненным жаром полыхали руки, спины, плечи. Одним словом, люди только что были на войне с богиней Гундой и сейчас залечивали свои пухлые раны.

Милиционеры пострадали меньше. Пчелы ненавидят запах человеческого пота. И поэтому-то в первую очередь пчелиная рать атаковала пропотевших, в засаленных робах совхозных рабочих.

Только капитан Соловьев и дед Чарымов остались невредимыми, не считая два-три укуса, которые достались Соловьеву от пчел, пробившихся под рукава кителя.

От своего дома по берегу шла торопливо Галина Трофимовна. Несла что-то в берестяных туесах-ведрах на коромысле.

Старик Чарымов у трапа самоходной баржи взял с коромысел у жены берестяные ведра, осторожно по трапу поднялся на борт судна, поставил туеса-ведра на крышку люка и вынул из ведерок кругляшки с берестяными скобками.

– Ребята, черпайте и пейте. Но уговор: не больше двух кружек. Это самое лучшее лекарство от пчелиного яда. Моментом вся боль и обида на пчел таежных исчезнет. Быстрехонько все очухаетесь и стонать перестанете.

Первым подбежал к ведрам Ленька. Он взял из рук Галины Трофимовны пол-литровый ковшик, зачерпнул из ведра густоватую янтарную жидкость, отпил глоток, второй и, не утерпев, крикнул:

– Братья-славяне, люди, изжаленные богиней Гундой! Так это же медовуха высшего класса!

В стороне у борта стоит Михаил Гаврилович и наблюдает, как ковш за ковшом уходит живительная, бодрящая жидкость из берестяных ведерок. Вот наконец и милиционеры поднялись на борт самоходки.

– Разрешите, товарищ капитан, хоть по глоточку… Всю шею пчелы поистыкали жалами, мочи нет больше терпеть, хоть по-волчьи вой от боли, – умолял старшина, но просил не только за себя.

– Разрешаю! – еле сдерживая смех, сказал капитан Соловьев.

– Пусть прилобунятся к медовухе. Дорога не ближняя у вас до райцентра. Все пройдет и забудется, – проговорил Михаил Гаврилович.

Капитан Соловьев посматривал на берег, где виднелся в стороне от школы вездеход. Глазами искал он там Югану. Хотелось ему поговорить с эвенкийкой.

– Пойдем, капитан, на берег. Попрощайся с Юганой, – позвал Михаил Гаврилович, угадав желание Соловьева.

Они поднялись на берег, остановились возле опустевшего кына. Из этого берестяного кузова войско богини Гунды вырвалось на войну с людьми.

– Дедушка, позови Югану. У меня есть дело к ней, скорее даже не дело, а так, маленький разговор…

Старик Чарымов неторопливо направился к вездеходу. А когда он с Юганой шел уже к берегу, где стоял капитан Соловьев, со стороны самоходной баржи слышался громкий, оживленный разговор. Кто-то затянул молодым, вольным голосом:

Бежал бродяга из Нарыма,

Бежал из томской стороны…

Глава десятая

1

Рядом с парусным цыганом Федором Романовичем Решетниковым в двухквартирном доме, рубленном из брусчатых обрезных бревен, живет Алевтина Кирилловна Пряслова, женщина лет тридцати, собой миловидная.

Случилось горе у Алевтины Кирилловны. Как быть, с кем посоветоваться молодой, одинокой женщине? Конечно, лучше всего ей сходить к Федору Романовичу, соседу. Не раз он выручал ее из беды житейской, выручал деньгами, мудрым советом.

Без стука и без разрешения вошла в прихожую Алевтина Кирилловна, осмотрелась.

– Федор Романович, где ты? Целую неделю у тебя был дом на замке, где пропадал-то?

– А-а, белая лебедушка моя в чум прилетела! Проходи, Алюшенька-краса, любовь моя, порхай к столу, присаживайся, – говорил старик из другой комнаты.

– Ладно ли с тобой, дедушка?

– Все у меня ладочком-порядочком… Без штанов сижу, пуговицы перешиваю. Толстел, толстел, а теперь за одну неделю потоньшал, штаны спадают.

– Не стесняйся меня, дедушка, я пройду.

– Чо тут стесняться, ты – доктор.

– Да не доктор я, дедушка, фельдшерица.

Алевтина Кирилловна невольно рассмеялась, когда прошла в комнату: старик действительно сидел без штанов на скамейке и пришивал пуговицы. В длиннополой вельветовой толстовке он был похож на воинственного тонконогого петуха.

– Давай-ка, дедушка, я с твоими штанами управлюсь…

– Не подходи… Раздразнишь женским духом, начну бить копытом, – пошутил старый цыган.

Помогла Алевтина Кирилловна старику не только перешить пуговицы, но и наложить заплаты-надколенники.

Молодая женщина закурила. В цыганской избе запахло ароматным дымом «Золотого руна».

– Так говори, моя любовь-лебедушка: какое горе-несчастье у тебя приключилось нынче.

– Понимаешь, дедушка, ходила сегодня в райком. И что ты думаешь? Наш новый секретарь райкома – тю-тю. Нет его, порхает как бабочка по району.

– Беспартийный я, кровинушка ты моя, с секретарем райкома не кунак, не знаюсь.

– Я и говорю: наш новоиспеченный первый секретарь Виктор Петрович Лучов по району разъезжает. К кому же еще идти жаловаться на следователя Тарханова, как не к нему. Вот и решила с тобой посоветоваться. Понимаешь, Федор Романович, самолетом «скорой помощи» была доставлена в больницу к нам молодая женщина Хинга Тунгирова. Роды у нее были преждевременные. Выкидыш… Ну, значит, пока она в больнице у нас приходила в себя, за ней в основном ухаживала я. Познакомились, подружились быстро. А тут нужно было ей выписываться. Она и приуныла: денег нет, в долг просить стеснялась. Предложила мне Хинга свои золотые серьги. Купила я у нее их. А кольцо она продала нашей врачихе, за пятьдесят рублей. Та, образованная дура, возьми и начни под лупой рассматривать – пробу искать. Вместо пробы обнаружила там какие-то знаки-тамги, «иероглифы» разные. Потащила она напоказ кольцо своему дружку, учителю Метлякову.

Тот в археологах был когда-то, определил: кольцо очень древнее. Этот мудреный учитель передал кольцо следователю Тарханову. А он-то и нагрянул ко мне, прямо домой, и эти проклятые серьги чуть не вырвал у меня с ушами. Вот ведь хам какой, ясашный пес…

– Ох уж этот Гришка-грубодер! Все он тебе, моя кровинушка, вернет вскорости! Позолоти-ка ручку…

– Дедушка, да у меня нет ничего с собой…

– Все у тебя, душечка-беляночка, с собой. Дай мне хоть в щечку поцеловать, а?

– Ой, Федор Романович, ты все шутишь, а я ведь в долгу не останусь. Если приболеешь, буду верной больничной рабыней тебе.

– Договорились – ручку позолотила, так будем считать. А теперь скажи, какой формы, фасона колечки височные были. Двуголовая змея колечком свернулась. Меж змеиных головок замочек-проволочка для мочки уха.

– Да-да, дедушка, именно такие! Но откуда ты знаешь все это?

– Знаю, все я знаю, беляночка моя белогрудая! Прощения у тебя будет просить Гришка Тарханов, колечки назад вернет.

– Ой, не верю я уже в это… Врачиха говорила, что эти серьги и кольцо, которое она у Хинги купила, взяты каким-то грабителем-бугровщиком из кургана.

– Девочка ты моя родненькая, насуши-ка ты мне сухарей хлебных. Да еще бы лучше, ежели сухарики были пшеничные.

– Снова в дорогу? – удивленно спросила Алевтина Кирилловна.

– А что жить да тужить старому парусному цыгану! Штаны зашил, сапоги дегтем смазал – в путь. Агаша у моей ладьи уже парус белый починила.

2

Алевтина Кирилловна засыпала кофе в кофейник, поставила его на электроплитку и начала резать сыр и укладывать на блюдце. В это время звонок в дверь заставил ее вздрогнуть от неожиданности. Она поправила прическу перед зеркалом и, подойдя к двери, взглянула в «глазок», а уж потом открыла замок.

– Вы, Алевтина Кирилловна, простите меня за неожиданное вторжение. Заходил я навестить Федора Романовича. Где-то затерялся наш парусный цыган, жив ли? – сказал Григорий Тарханов.

– С каких пор ты, Григорий, начал мне «выкать»? Давай уж по-старому – на «ты». Проходи, присаживайся, незваный гость хуже татарина, правду люди говорят…

– Слушай, Алевтина, я ведь не ругаться пришел. Будь человеком, скажи, куда уехал Федор Романович? Алевтина, друг мой…

– Была я тебе другом, когда ты в больнице колодой лежал, а я, дура, ночами около тебя дежурила… Что делать, долг, так сказать, сестра милосердия. А ты… прибежал ко мне домой и эти проклятые серьги вырвал с мясом из ушей!

– Алевтина, не вырывал я эти серьги. Ты заупрямилась. А ведь они цены не имеют. Правильно называются – височные кольца. То, что они из красного золота, – пустяк. Великая их ценность – что изготовлены в первом веке. Древние письмена-резы на этих кольцах, русские письмена, имя владельца…

– Ха-ха, ой умру! Какие вы все знатоки старины! Да если хочешь знать, то этим кольцам лет семьдесят. А то заливает мне – первый век.

– Откуда тебе это известно? – быстро спросил следователь и пожалел тут же, что проявил любопытство.

– Сорока на хвосте весть принесла, – безразлично сказала Алевтина. – Вопросов у товарища следователя больше нет? Тогда прошу покинуть мою хижину.

– У тебя чем-то вкусным пахнет. Покорми. Сама знаешь, какие харчи у овдовевшего мужика…

– Березовой оглоблей кормить тебя надо по хребту! Черт с тобой, садись к столу. У меня кофе сварен. Сейчас принесу. – Сквозь наигранную грубоватость чувствовалась женственность, нежность и доброжелательность молодой женщины.

– Спасибо, Алевтина. Кофе с сыром я люблю.

Алевтина Кирилловна принесла кофейник и разлила по чашкам кофе, потом села напротив следователя и, заметив, как тот слишком уж пристально разглядывает на спинках кресел накидки из барсучьих шкур, пояснила:

– У меня слабость к меховым вещам, – и кивнула на расстеленные во весь пол две большие медвежьи шкуры.

– Чудный ковер на диване! Наверное, из оленьих шкур!

– Из пыжиков, а окаймовка из подшейка старого оленя-быка. Кумулан – по-тунгусски – называется этот коврик. – На лице Алевтины Кирилловны сияла довольная улыбка: мол, не у каждой женщины вы можете встретить в квартире такие дорогие меховые изделия.

– Знаешь, Алевтина, сегодня я проснулся рано, до восхода солнца. И уже не мог вернуть свой сон. Понимаешь, серьги, купленные тобой у Хинги, это своеобразное письмо, пришедшее к нам из тысячелетий от наших предков!

– Говори без городьбы словесной, – одернула настороженно Григория Алевтина Кирилловна.

– Расскажи, кто такая Хинга Тунгирова? Одним словом, все о ней и ее знакомых, друзьях, – попросил следователь.

3

Прошло уже больше месяца со дня избрания Виктора Лучова первым секретарем райкома партии. Но за это время он провел не более трех дней в райкоме. Разъезжает по району, знакомится с положением дел в хозяйствах и с людьми на местах, без вызова в райком. Только что вернулся из бондарского совхоза, где проводил партийное собрание.

– Повремени часок, Григорий, – попросил секретарь райкома, когда в кабинет вошел следователь. – Обком у меня на проводе. Шею мылить будут.

– Ладно, я буду в коридоре, позовешь.

Григорий Тарханов знал Виктора Петровича еще с той поры, когда он инженером начал работать в нефтепоисковой разведке, а было это около семнадцати лет назад. И вот стал секретарем райкома.

Первое время ходили слухи, что Лучов – случайный человек в райкоме, некоторые райкомовские товарищи удивлялись: образование у первого секретаря не партийное – техническое. Вот у товарища Дымбеева, которого освободили от занимаемой должности, другое дело – высшую партийную школу окончил в Новосибирске и даже в заочной аспирантуре немного учился. Поговаривали, что с виду Лучов слишком простоват: нет в его внешности «командно-интеллигентной» осанки и этакой начальственной, благородной жилки, которая бы людям бросалась в глаза и авторитет подчеркивала, внушала почтение к ответственному работнику. Вот товарищ Дымбеев, тот очень интеллигентную осанку имел и сроду без галстука и белой рубашки на работу не ходил. А что Лучов? Появился в райкоме с расстегнутым воротником, в ковбойке.

И надо тут упомянуть, что Дымбеев, бывший секретарь, за семь лет подобрал себе работников преданных, подбирал по своему, дымбеевскому, вкусу и соображению.

Однако народ старожильческий хорошо помнит Трифона Герасимовича Лучова, деда Виктора Петровича, обского партизана, который был расстрелян колчаковцами-карателями на берегу Оби. Лежит старый партизан в братской могиле на кромке высокоярого берега, у городской пристани Колпашево. И, как принято, считают юганцы: «Корня нашего Виктор Петрович, сибирского, знатного рода мужик!» Так что старожилы таежной земли знают о добрых делах друг друга за тысячу верст вокруг без газет и радио. Добрая молва исстари идет от человека к человеку на своих упругих крыльях, как устная летопись.

Виктор Петрович уже попросил некоторых товарищей, пригретых Дымбеевым, уступить насиженные места более способным, молодым руководителям. Почувствовали также и те, кто привольно и уверенно жил при Дымбееве, что недобрые тучи, поднятые новой «метлой», могут подмочить их репутацию и вымести из райкома, поприжали лапки, начали крутить носами по ветру. Обо всем этом и хотелось поговорить сегодня Григорию Тарханову с Лучовым, попутно со своими делами.

Следователь вышел из приемной в коридор, закурил сигарету. Дверь приемной была открыта, стучала пишущая машинка. Григорий поздоровался с райкомовской буфетчицей, которая, осмотревшись, зашла в приемную. Смолкла пишущая машинка, и до следователя стал доноситься разговор двух женщин. Вначале они говорили затаенно, тихо, затем, войдя в азарт, все громче. Они обобщали райкомовские новости минувшего дня. Следователь старался не обращать внимания на разговор, но кое-что буквально сверлило слух.

– Вызвал Виктор Петрович к себе Тарабаева. Ой, что творилось в кабинете! Я думала, Тарабаев выбросится из окна. Можешь себе представить, как Виктор Петрович отчитывал там его, «резал», коль сквозь двойные двери слышно, что тебе в кино: «За такое мало повесить на осине! Кладбище – святое место. Ограда кладбищенская сгнила и обвалилась. Могилы попритоптаны беспастушным скотом, кресты лежат в грязи. Сколько раз к тебе обращались с просьбой, чтобы навел порядок, выделил средства. А ты все обещаниями кормил. Через пять дней поеду с тобой на кладбище, и если что не так, то заживо, там же, похороню тебя…»

Выскочил из кабинета Тарабаев, трет лоб платком, а по щекам ручьи пота.

– Вот попомни меня, Алиса, судя по приметам, быть нашему Виктору Петровичу через годика три-четыре очень высоко в начальниках! На моих глазах в Медвежьем Мысе сменилось не менее десятка секретарей райкома. Но никому из них никогда не было дела до кладбища. Только умный человек может понять, что кладбище – это лицо живых. По кладбищу судят, какие люди живут в поселке, черствые, жестокие или добрые; уважают ли они, любят ли своих близких предков.

– Ой, ты у меня настоящая ведунья!

– Кого еще там Виктор Петрович распекал?

– Досталось нашему редактору районки. Я как раз подшивала газеты, и разговор был при мне. Виктор Петрович спрашивает редактора: «Вы, Гораедов, какой бритвой бреетесь?» Тот сразу пальцами подбородок ощупал и не поймет, к чему такой разговор. Но ответил? «Безопасной привык скоблиться». Виктор Петрович посмотрел на него и сказал: «Понятно, чтоб не обрезаться. Нашей районной газете нужен редактор с опасной бритвой!» И попросил Гораедова, чтоб тот подумал об этом.

– Народ наш юганский меткие прозвища дает. Не зря окрестили Гораедова Кораедовым. Запугал его Дымбеев, который до жути боялся, если где-то и что-то напишут про наш район критическое.

– Заменят, пожалуй, Гораедова. На днях тут, у Лучова, были геолог Иткар Князев и журналист из Томска Петр Катыльгин. Говорят, что Катыльгин в областной газете больше не работает.

Вдруг разговор смолк, дверь в коридор распахнулась пошире.

– Григорий! Фу-ты, а я уже подумал, что ты сбежал – облегченно вздохнув, сказал Виктор Петрович.

– Как обком?

– Обошлось…

Григорий развернул папку, достал карту Томской области, расстелил на столе:

– Расскажу я тебе, Виктор, несколько эпизодов из истории исследования Васюганья. Кое-какие письменные сведения о Васюганье появились в девятнадцатом веке, хотя русские сюда проникли еще тысячу лет назад. Если верить некоторым томским ученым, то одним из первых посетил Васюганье Борис Павлович Шостакович. Он в тысяча восемьсот семьдесят шестом году предпринял поездку по рекам Вас-Юган и Чижапке с целью проверки поступивших сведений о наличии здесь золота и каменного угля. Но, как и следовало ожидать, Шостакович золота не нашел. «Кусочки каменного угля находил лишь на берегу реки, и в виде амулетов у инородцев» – так говорится в его отчете.

– Хорошо, Гриша! И какое же это имеет отношение к твоему «делу» о бугровщиках-грабителях? – спросил секретарь райкома и, пододвинув поближе карту, начал рассматривать район Чижапки.

– Вот об этом-то я и хочу сказать. Вас-юганская земля сплошь усеяна малыми и большими реками и речушками. Почему Шостакович поехал именно на Чижапку? Почему молва гласила о золоте именно в районе Чижапки?

– Да, ты прав… Из ничего легенда о чижапском золоте не могла родиться.

– И я так думаю, – уверенно сказал следователь. – Нужно теперь поговорить обо всем с Юганой и с Федором Романовичем, парусным цыганом.

– Так-так, – сказал секретарь. – Помимо всего, получается любопытная картина: ты, Григорий, разыскиваешь бугровщика Пяткоступа, а он, в свою очередь, знай себе ковыряет древние захоронения, хапает «могильное» золото. Но, кроме тебя, Григорий, идет еще по следу Пяткоступа геолог Иткар Князев. Там, где насвинячил своей копаниной Пяткоступ, Иткар находил наконечники стрел, обломки горшков, изделия из кости и бронзы – «отбросы» Пяткоступа. И находил Иткар среди этих «отбросов» кусочки отвердевшей нефти. Вот эти кусочки битума – есть надежда – приведут Иткара к великому сокровищу, имя которому – нефть! Палеозойская нефть второго этажа. Так что, Григорий, держи крепкую связь с Иткаром.

Глава одиннадцатая

1

В Улангае праздник. Сегодня Югана приносит жертву великой богине Гунде. Это она, Гунда, мудрая мать всего пчелиного царства, живущего в урманах Вас-Югана, прогнала из Улангая «мальцемеров» и мужчин, которые хотели разломать школу. Так считала Югана, старая эвенкийка.

У богини Гунды имеется свой клочок земли, свое место на чудной поляне среди кедров, на окраине Улангая. Какого роста, какой красоты и образа богиня Гунда? Чтобы понять это, надо заглянуть в далекую историю племени Кедра, вспомнить те времена, когда первобытные люди тайги могли понимать язык зверей, птиц; могли разговаривать с орлом и лебедем, а также могли понимать язык пчел и цветов, трав и деревьев. Кто же может поведать обо все этом, как не Югана.

Лет пятнадцать назад кто-то из местных нефтеразведчиков, жителей Улангая, украл богиню Гунду. То ли увез куда-то, то ли продал в томский музей. И вот тогда-то Югана дала заказ Андрею Шаманову вырезать из громадного ствола кедра такую богиню Гунду, чтобы не мог утащить ее даже самый сильный мужчина. И Андрей Шаманов с радостью и вдохновением выполнил заказ Юганы. Из привезенного кедрового сутунка, возраст которого, судя по срезу, более пяти веков, вырезал Андрей богиню Гунду, ростом в два метра. Была эта идолица-богиня комлевой частью вкопана намертво в землю. Площадка около Гунды была обнесена изгородью из жердей.

За столиком для жертвоприношений сидят Югана, Михаил Гаврилович и молодые вожди: Орлан, Карыш, Ургек, Таян, В жертву Гунде принесены страшные «звери».

Вот они, эти звери, все уместились на небольшом берестяном блюдце: рыжий сорокопут, жулан, отъявленный истребитель пчел-сборщиц, а рядом с ним филант, зовут его еще пчелиным «волком», представляет собой этот «волк» земную осу; лежат еще несколько ос из другой породы, которые своих личинок вскармливают пчелами. А три шершня покоятся с почетом на красной тряпочке, как знак уважения к силе и отваге этих хищников, которые ловят пчел у летка, «придумывают» и другие разные приемы охоты – нападают на пчел из-за угла, подкрадываются к отверстию летка и хватают ту или другую пчелу; бывает, что охотятся из засады, затаившись под ульем. И наконец, две крупные стрекозы, которые также воюют с пчелами, поедают их при любом удобном случае. Не забыты и муравьи-лакомки, около десятка этих лесных санитаров покоится рядом с шершнем. Да еще лежит на жертвенном берестяном блюде бабочка «мертвая голова», которая в ночное время отваживается воровать мед прямо из улья.

Горит на маленьком костре «зверье», горят вечные недруги богини Гунды. И Югана на эвенкийском языке воздает хвалу государыне пчелиного мира:

– Все души умерших детей превращаются в пчел. А у тех маленьких детеночков, которых матери невзначай сонными прижмут и задушат, превращаются в сов, филинов. У пчел и людей одна душа, один большой ум. Пчелы научили людей жить по закону трудолюбия, по закону мира и добра. Смотри, богиня Гунда, нынче пришли к тебе молодые вожди племени Кедра! Они пришли к тебе в первый раз, пришли благодарить за помощь в большой войне, жертву дают! Пусть дымом, пеплом развеются все враги богини Гунды.

Хвалебная языческая молитва Юганы, обращенная к Гунде, была немногословной. Суть не в словах, а в том, что думает человек, что у него на душе, языческие боги без слов понимают эти добрые чувства. Так зачем Югане много шевелить языком, длинно говорить.

Необычно и напыщенно выглядит стоящий на жертвенном столе современный магнитофон. Югана посмотрела на Орлана и попросила:

– Пусть молодой вождь племени Кедра говорит языком «модафона», – так Югана зовет удивительный говорящий ящик.

Магнитофон включен. Полилась по поляне средь кедров музыка мелодичных скрипичных струн, а потом неожиданно запел соловей, затем закричал дрозд, закуковала кукушка… И вот, во много раз усиленная, полилась песня пчел. Пели перед выходом из роя пчелиные матки, пели они гимн большого полета и продолжения жизни, рода. Пели также матки свою вечернюю песню материнства, песню счастья, радости.

– Т-у-тюу-юу-у, – такие песенные звуки издает матка, разгуливающая по сотам.

– Ква-а-ку-ва-а… – Вместо «тюуканья» полилась новая песня. Это с тревожной радостью поют матки, находящиеся в маточниках.

Голоса птиц, шум лесного ветра записаны на магнитофонную ленту на пасеке у деда Чарымова по личному заказу Юганы. В далекую старину и в бытность Юганы мужчины и женщины племени Кедра относились к пчелам, как к живым людям, в которых заключены души умерших детей их племени. А все духи и души любят слушать песни, сказания, музыку. И сказитель племени исполнял перед образом Гунды хвалебные песни на примитивном музыкальном инструменте со струнами из волоса или жил. Но зачем нынче искать сказителя, музыканта, когда есть умная машинка «модафон»; кто может лучше его отблагодарить богов? Никто. Так понимает Югана. И эвенкийку не удивляет своей таинственностью этот маленький блестящий ящик. Не удивляет потому, что Югана считает, что точно такой «приборчик» всегда жил, всегда был и есть на земле, только спрятан он у человека, птиц и животных в языке. А «модафон» всего-навсего эхо языка живых существ. Просто, казалось Югане, люди города смогли поймать древнего веселого и хитрого Ультана-пересмешника и позаимствовать у него маленький «говорящий ящик». Ультан – эхо, оно живет всегда и везде.

Пусть чудный, напевный голос магнитофона радует богиню Гунду. А в это время можно посмотреть на царицу пчелиного государства внимательно, рассказать скупыми словами о ее красоте и величии. Гунда – высокогрудая, у нее тонкая талия, но зато удивительно большие, пышные бедра и стройные ноги. Голова богини чуть склонилась, она смотрит смущенно себе под ноги, как бы стесняясь своей красивой, женственной полноты, но в то же время гордясь своим телосложением.

Андрей Шаманов ничего нового не внес в образ богини Гунды. Он вырезал ее из кедрового ствола такой, какой дошла эта языческая идолица до наших дней. А пришла она к нам из тысячелетий запечатленной в камне, на бивне мамонта, отлитой из бронзы и, наконец, в дереве. Но единственное, в чем покривил художник Шаманов, – вместо полного живота беременной женщины, какими бывают богини плодородия, дал он Гунде удивительной красоты талию и лицо, резанное с любовью, отточенное до мельчайшего штриха.

В первый же год, когда была установлена богиня Гунда на своем древнем, узаконненом месте, кто-то додумался и порубил у богини Гунды грудь. Нашлись молодые люди, которые изрезали бедра богини ножами, оставили «автографы». Казалось бы, Югана должна была страшно обидеться на современную молодежь. Но нет, она рассудила по-другому: «Надо плохих людей учить. Пусть богиня Гунда сама наказывает и любит тех, кто будет приходить к ней». И после этого рядом с богиней Гундой были установлены два дупла, ульи-дуплянки. В каждом таком дупле поселились пчелы. И с тех пор стали охранять Гунду пчелы. И с тех пор никто ничего не резал ножом на теле богини и земля вокруг нее поросла травой и цветами.

Югана с дедом Чарымовым выпили по небольшому стаканчику душистой и довольно крепкой медовухи. А молодые вожди соблюдают строгий закон, они дали клятву: никогда не пить спиртного, не курить. Югана гордится молодыми вождями – они всегда крепко держат свое слово, а клятвенное обещание особенно.

Ребята за жертвенным столиком пили чай, густо заваренный листьями и стеблями брусничника. Этот чай бодрит и крепит человека, веселит здоровую кровь.

– Орлан спрашивает Югану: где жила богиня Гунда? – посмотрев на молодого вождя, переспросила Югана. Говорила она на эвенкийском языке. – Югана еще девочкой была, седьмой весенний лист березы встречала. И видела Югана Унгу, женщину-пчелу. Она жила в красном чуме, она спала не на оленьей шерсти, а на перьях и пухе лебедя. Были у Унги большие груди, как березовые губки на могучем стволе. У нее был живот больше, чем у беременной женщины, и шибко толстые, мясистые бедра. О, она была такой же красивой, как Гунда, что стоит рядом с нами. Унге, когда она была маленькой девочкой, запрещалось бегать, скакать и много ходить. Ее всегда кормили оленьим молоком и сливками; питалась она еще мясом рябчика, стерлядью и другой разной вкусной едой. Когда Унга стала девушкой, ей сшили платье с узким и тугим ремнем на подоле. В таком платье Унга не могла совсем бегать, а могла она только ходить коротким шагом. И всегда кормили ее вкусным, жирным мясом и молоком. Когда Унге было четырнадцать лет, она стала жить в своем чуме. Но замуж выходить Унге запрещалось. Она стала земной богиней Гундой, пчелой. Никогда Унга во время кочевья не ходила пешком. Она была тяжелая, даже спина сильного быка-оленя гнулась под ней, как под ветром тонкая осинка. Унгу не мог возить на себе олень, и молодые мужчины носили ее на носилках в любом кочевье, по любой тропе. Все мужчины племени шибко любили мягкую, толстую и приятную Унгу. Так было всегда: одна Унга старела, на смену ей выбирали из девочек новую, молодую Унгу. Люди племени Кедра жили по закону пчелы, по закону земли и неба, у них была своя, земная богиня Унга-Гунда.

Ребята сидели спокойно и, слушая Югану, лукаво улыбались.

Каждый молодой вождь представлял мысленно образ богини Гунды по-своему.

Во второй половине дня эвенкийка попросила Орлана «запрягать» «вездетоп» и ехать с подарками для Гунды в урман.

– На Чагил-Дар надо ехать молодым вождям. Это на берегу маленькой речки Нинк-ин-ёган, Девичья Река по-русски называется, – пояснила Югана Орлану.

Еще ранней весной, когда дятлы долбили и облюбовывали для гнезд дупла, Югана попросила ребят, чтобы они на окраине Улангая повалили два кедра, стоящих у самого берега Вас-Югана. Из стволов этих кедров были выдолблены четыре прочных и громадных дуплянки для ульев. И вот теперь предстояло эти дуплянки-ульи отвезти в тайгу на заветное место и подарить Гунде домики для пчел, ее детей.

Весело и ровно рокочет двигатель вездехода. Рядом с Орланом в кабине сидит Югана, курит трубку и посматривает в набегающую средь молодого осинника дорогу. Таян, Ургек, Карыш разместились в кузове на мягком сиденье. Рядом с ними в вырубках, лежках, пригнездились большие дуплянки.

За сырым лесистым логом началась старая дорога, уходящая в материковую тайгу. Орлан сбавил газ, вездеход начал лениво и осторожно оседать по ныркам, ухабам. По такой таежной, разбитой лесовозами дороге быстро не поедешь. Да и куда торопиться? В кузове лежит большая, утепленная сукном палатка; есть хлеб, сухари и сушеное мясо, урак. Можно будет нынче заночевать в тайге.

Когда вездеход выбрался на крутогривый холм, поросший буйным, молодым березником вперемешку с кедрачом, Югана, посмотрев на Орлана, попросила:

– Надо тут остановить вездетоп. Он хорошо бежал, вспотел. Пусть отдохнет. Там дальше, два года назад был пожар. Остров кедровый выгорел. Болото лежит за островом, там еще дальше… В ту сторону надо ехать. В тех местах, рядом с большим болотом, много высоких, толстых и дуплистых кедров. В дуплах, которые долбили дятлы, жили белки, соболи – хорошие дома им дарили желны. Теперь там живут в дуплянках пчелы.

– Приехали, – сказал Орлан, когда вездеход остановился у болотной кромки, поросшей густыми зарослями багульника. В стороне, в двухстах метрах, за болотцем, виднелся большой остров с выгоревшим лесом. Обугленные могучие кедры стояли на корню, как скорбные, прокопченные свечи.

– Югана, чем дальше будем заниматься? – спросил Ургек, когда были выгружены из кузова вездехода четыре дуплянки.

– Хо-хо, дальше будем драть вот с этой пихты кору, потом стелить ее на земле, а затем вон с той толстой и чистоствольной березы надо будет снять «кож» и сделать четыре небольшие куженьки, блюдца. Потом в эти куженьки-блюдца ложить надо чистого сухого мха немного.

Долго ли молодым, проворным рукам снять «кожу» с пихты: взмах ножа – надрез сделан; поднялась рука с острым ножом, полоснула вдоль ствола, снята пихтовая шубка. Вон он, лист пихтовой коры, с белотелым внутренним слоем, расстелен на земле. Быстрые руки Таяна ловко оголили от коры березу.

Сделаны куженьки, схвачены жомами по углам. Лежит сухой мох в каждом берестяном блюдце.

– Не могу понять, Югана, зачем все это? – спросил Ургек.

– Кого тут понимать, сейчас надо всем вам штаны снимать… – улыбаясь, ответила эвенкийка.

– Ну ты, Югана, скажешь тоже – штаны снимать, – недоуменно возразил Карыш.

– Пусть Карыш скажет Югане: где живут пчелы, где у них таятся дупла-ульи, в которых они мед свой складывают? – задала вопрос Югана и, показывая при этом руками в разные стороны, спросила: – Там, а может, там, в болоте, за корягами гнилыми?

– Искать надо, – ответил Карыш. – Походить не мешало бы как следует по таежной округе, понаблюдать…

– Хо, зачем ходить, ноги мучить. Зачем искать дупла-ульи? Надо крикнуть богине Гунде, сказать, чтобы она в гости к нам шла, угощение от нас получила, вот на этой чистой пихтовой скатерти попробовала сок из мужского «корня».

Собирание меда диких пчел было известно людям юганской тайги с древнейших времен. Как разыскать дуплистое дерево, в котором живут пчелы? Это, как и многие другие промысловые приемы, подсказано было самой природой, а понято человеком благодаря его наблюдательности. Охотились за пчелами, разыскивали дупла-ульи с помощью солонца. Обычно, по весне, каждый эвенк выбирал, облюбовывал открытое близ гарей место и там устраивал солонец. Для этого достаточно было содрать с пихты кусок коры и расстелить его на чистом, ровном месте. На пихтовую кору ставилась берестянка, блюдце с мхом, который пропитывался свежей мочой человека. Это и есть солонец. Затем промышленник разводил небольшой костер-дымокур, клал в него сухие гнилушки. Пчелы-разведчицы сразу летели выяснить, где и что горит, опасно ли это для жизни улья, пчелиного государства. И когда пчелы убеждались, что огонь мал и поблизости находится человек, то сразу же производили наблюдение, осмотр. Возможно, пчелы-разведчицы думали и рассуждали так: «Вот белеет на земле содранная кора пихты, там всегда есть сладкий сок. Ага, еще тут имеется что-то с необыкновенным запахом, надо попробовать. Соленая вода! Это всегда вкусно. Надо попить всласть и лететь обратно, сообщить всем об этом». Пчелы напьются соленой воды и летят к своему дуплу-улью. Достаточно промышленнику проследить их путь, а он всегда бывает прямым, и тогда без особого труда можно найти дерево, в котором живут пчелы. Найденное дуплистое дерево каждый промысловик метил своей родовой тамгой-печатью, и дерево считалось собственностью рода, племени. Мед брался осенью. Иногда в одной дуплянке-колоде бывало поболее трех пудов чистого меда. Такой промысел у людей племени Кедра именовался одним словом – арпал. С помощью солонца можно было «арпалить», охотиться за пчелиным медом до половины июля.

– Орлан, – сказала Югана, после того как были приготовлены куженьки, – Югана просит, чтобы молодые вожди сделали солонцы. Югана ничего не увидит. Пойдет Югана вон туда, к болоту, и у того старого великана кедра будет курить трубку большого отдыха.

Легкий табачный дым из женской трубки уходил синеватым облачком, плыл над головой Юганы, скользил по шершавой коре могучего кедра и терялся.

Сидела эвенкийка, прислонившись спиной к стволу кедра, и думы ее были как этот дым из трубки: уходили в неизвестность, заглядывали в далекую юность, острыми когтями филина саднили душу воспоминания. Тогда Югане было семнадцать лет. Она родила второго ребенка. Но кто, какая злая сила приказала во время родов захлестнуть шею ребенка пуповиной и удушить? Мертвого ребенка, завернутого в меховой мешок из заячьей шкурки, захоронила Югана в дупле стоячего кедра. Вот он, тот далекий, старый дуплистый кедр, лежит теперь сырой, полугнилой колодой, поросшей густодернистым зеленым мхом. Девочка Юганы, рожденная мертвой, давно уже превратилась в пчелу и живет в таежной округе в образе старой, многоопытной матки-гунды, а может быть, живут ее внуки и правнуки, душа девочки переселилась в новый, еще не понятый разумом человека мир. И вот сегодня четыре юных мужчины будут приглашать молодых пчел-гунд на свидание. Сегодня богиня Гунда благословит детородные мужские корни, и будут они у парней всегда плодовитыми. И может быть, где-то летит пчела, ее внучка или правнучка, в которой живет душа дочери Юганы, и, возможно, сегодня состоится родство душ, будет заключен союз молодыми вождями с богиней Гундой. Она, Гунда, поможет молодым вождям в ближайшие годы выбрать безошибочно невест, будущих жен. Обо всем этом будет сегодня просить Югана у доброй, нежной и воинственной богини Гунды.

Глава двенадцатая

1

Несколько дней назад Петр Катыльгин с Иткаром Князевым прилетели в Кайтёс из Ханты-Мансийска. А еще до этого навестил Петр свою родовую деревню Катыльгу.

Название маленькой таежной деревушки Катыльга стало знаменитым на томской земле совсем недавно, когда было открыто поблизости месторождение нефти и начато строительство современного вахтового поселка нефтяников. Сейчас идет прокладка ветки нефтепровода Катыльга – Раскино.

Река Катыльга, левобережный приток Вас-Югана, лежит среди низинных болотных берегов. Предки Петра Катыльгина, юганские угры, жили в этом месте с незапамятных времен.

И сегодня, с раннего утра, Петр решил поработать над очерком о нефтедобытчиках, строителях трассы Катыльга – Раскино.

В утренней тишине, со стороны Перыни, от кузницы, доносился перезвон. «Что-то мастерит Громол Михайлович спозаранку», – подумал Петр. Он встал из-за стола, подошел к открытому окну. Заметив идущего Перуна Владимировича, пожелал ему доброго утра и спросил:

– Не татарское ли войско идет – наша кузница день и ночь оружие кует?

– О, нет-нет, Петруша. На нашей земле мир и покой. А вот парусный цыган Федор Романович не дает нашему Громолу Михайловичу поутру на постели нежиться.

– Я слышал вчера, что он купил самую дальнюю пасеку на Кипрюшке. Саша Гулов говорит, что Федор Романович на той пасеке чуть ли не зимовать собирается. Продуктов завез – на год хватит.

– Расспрашивал меня Федор Романович про те места, где было родовое стойбище Тунгиров, – сказал Перун Владимирович. – И вот, оказывается, в тех местах пасеку купил, пчеловодством ли решил заняться?

– Парусному цыгану пчелы нужны как медведю жареная луна.

Решил Петр навестить кузницу. Поговорить с Федором Романовичем. Кроме любопытства, что там куется, хотелось расспросить старого цыгана, кочевника-речника, о таежной катыльгинской стороне, доводилось ли ему встречаться с местными шаманами.

– Проходи, Петр, к наковальне, полюбуйся! – пригласил Громол Михайлович.

Лежал на наковальне родовой герб обских парусных цыган, выкованный из железа. Крыло чайки – символ паруса, а на нижней части, обвенчанный солнечным кругом, белохвостый орлан с гордо вскинутой головой.

– Красивая работа! – похвалил Петр.

На расспросы Петра парусный цыган отвечал шутками, прибаутками:

– Зачем герб кую? На юганской земле буду организовывать цыганскую республику! Без знамен и гербов как тут?

– Желаю удачи, Федор Романович, – сказал Петр и тут же принялся расспрашивать о том, что у старика осталось в памяти из жизни катыльгинских угров.

– Много можно пообсказать тебе, Петруша, про те края… Помню, сам возил на своем коче батюшку-попа по малым рекам. Решил батюшка «особолиться», собрать божью дань пушниной с югров Вас-Югана, да заодно крестить полукочевников-нехристей и дать им фамилии, имена. Угнездился он на моей галере, и поплыли мы по малым притокам Вас-Югана. Безымянный толмач, полукровок из ясашных, пояснил попу, когда привел я свой коч на Катыльгу: «Тут, батька-священник, живут угры. Тамга ихня, родовой знак – Берг-Агач, Дерево Ель. Зовут они себя: Кат-Ылка. По-русски, бог-батька, это получается Солнечная Ель». И были бесфамильные остяки по этой реке окрещены священником из Медвежьего Мыса. Одних он крестил Катыльгинами, других Ельниковыми.

Парусный цыган приумолк, посмотрел на Петра, а потом, вытащив из кармана штанов трубку, пососал чубук «холостой» носогрейки, вроде покурил.

– А дальше, дедушка? Рассказывай…

– Можно сказывать, – улыбнувшись, согласился старик. – Чудным был священник Велимир из Медвежьего Мыса. Подчалится речной коч к берегу, а на горе – юрт, поселение. Бегут остяки встречать ладью и наперебой говорят, коверкают русские слова: «Батька-бог, муки тай! – просят одни. – Хо-хо, батька Велимир, вотку тай!» – просят другие. Своим чутким ухом, конечно, священник ловил каждое слово таежных людей и тут же, в обмен на меха, дарил фамилии: Мукутаев, Водкутаев.

Возвращался Петр из кузницы домой и думал о том, что все это уже пустяки: кто и когда кого крестил да какие фамилии давал. Главное, он гордился своим родом югорским, который считается старожилом этого края. И вдвойне горд Петр, что на земле его предков найдено месторождение нефти и построен поселок нефтеразведчиков, будет проложена «нитка» нефтепровода.

Петр накормил вареными рыбьими потрохами Куима и прилег на диван почитать. Вдруг зазвонил телефон.

– Куим, – попросил Петр, – возьми трубку и послушай.

Кобель рывком метнулся к столу, взял зубами телефонную трубку и положил на стол.

– Р-р, ав-ав… – сердито прорычал и тявкнул Куим над телефонной трубкой, что означало: «Какого черта вам надо? Мой хозяин отдыхает».

– Ох, Куим, еще в Томске сколько мучился, учил тебя – поговорил по телефону, трубку клади обратно на рычаги. – Петр встал, подошел к столу, поднял трубку: – Иткар, ты? Ну да, Куим… Приходи ко мне. Бездельничаю. Тоскливо на душе.

В Кайтёсе телефонная связь – новинка. Нынче зимой Саша Гулов организовал, привез старенькую «подстанцию» из Тюмени. И сразу оживилось селение, зимой теплые разговоры подолгу ведутся.

Куим выжидательно смотрел на Петра.

– Иткар в гости к нам придет, Куим. Зарядим патроны и, может быть, отправимся в тайгу, – Куим кинулся к хозяину, положил ему на плечи лапы, лизнул несколько раз в лицо. Слово «патроны», «тайга» хорошо понимает Куим, знает, что это сулит ему.

Петр вышел из дома, сел на завалинку. Он смотрел на располневший Вас-Юган. На задах поселка, в березнике, грохотал тягач, глухо лязгали гусеницы на липкой, торфянистой земле. У кайтёсовской пристани суетился буксирный артельный катер, который оттаскивал паузок, нагруженный новыми ульями. Кочевая пасека – новинка для Кайтёса. Из низинного речного тумана послышался гудок маленького пассажирского теплохода.

У калитки показался Григорий Тарханов. В руке он держал туго набитый портфель.

– Издалека? – спросил Петр, когда Григорий присел рядом с ним на завалинку. – По личным или служебным делам в Кайтёс нагрянул?

– Да вот только что из Яхтура. Встречался с Хингой Тунгировой. Куда ни сунусь – везде тупик. Достались Хинге серьги и напалечное кольцо от матери, которая умерла в прошлом году. Откуда эти древние вещички у них, где и кем они подняты?

– А с Тунгиром разговаривал?

– В том-то и беда… Уехал на свою заимку, в тайгу. А Иткар, оказывается, у него спрашивал про это. Ответил ему Тунгир: «Пошто не знать. Были у моей бабы золотые сережки, кольцо на пальце носила. Тунгир за свою Тэму давал калым – десять оленей. Брал ее к себе в чум не голую». Завернул к тебе, решил просить: будете с Иткаром скитаться по тайге – присматривайтесь. Чуть что, сообщите мне в Медвежий Мыс. Хорошо?

– Ясное дело, сообщим… – Не успел Петр досказать – через поленницу дров перескочил Куим, в зубах он держал оторванную телефонную трубку. Услужливый кобель приветливо повилял хвостом и положил телефонную трубку на колени Петру: на, мол, послушай, кто-то звонил…

– Ну, Куим, ты у меня просто гений… Ну и как я могу разговаривать теперь, если сам аппарат дома?

– Югана считает, что Пяткоступ не один бугры курочит. И ведь, черт, как сквозь землю проваливается. Вроде нападу на след, но что-то помешает…

– Знаешь, Гриша, умный бугровщик-грабитель сейчас, скорее всего, должен отдыхать. И праздновать он будет до августа. Пропадет гнус, пообсохнут болота, реки помелеют, и он появится на своем облюбованном месте…

– Почему, Петр, бугровщик должен выйти на промысел в августе?

– Сейчас над Вас-Юганом курсируют вертолеты, самолеты пожарной авиации. А вот рыбалка, охота запрещены. Любой человек, живущий в тайге, где-то на отшибе, может показаться подозрительным. Ну а потом если человек ищет в захоронениях, культовых местах ценные, золотые вещи, то он должен быть очень осторожным.

– Так-так, считаешь, что бугровщик выходит на промысел под осенний шумок, когда в тайге появляются бригады шишкарей, ягодников, заготовителей лекарственных растений, рыбаки, охотники.

– И считать тут нечего: у того, кого ты ищешь, есть облюбованное место и он выжидает удобный момент. Прикопайся к человеку: где и что он искал, если осенью в тайге у нас все в дыму, людей тьма-тьмущая, Кто и зачем в урман забрел, ничего не разберешь.

– А что, Петр, ты прав.

Григорий и Петр вошли в избу.

На полу валялся разбитый телефонный аппарат.

– Я понимаю, Куим, человек, который разговаривал с тобой, малограмотный, не знает собачьего языка, Но больше ломать телефон не надо. Хорошо?

На пороге появился Иткар Князев.

– Эй, Куим! – сказал он громко, обращаясь к собаке. – Почему не передал хозяину, что я хочу выпить стакан вина и пообедать?

– То-то он от радости оттяпал зубами телефонную трубку и притащил ко мне на улицу. Ну что ж, война войной, как говорится, а обед обедом. Господин желудок всегда свое требует. Есть у меня отварная оленятина, холодец рыбный.

Петр вошел в небольшую прирубную кухоньку. Достал из холодильника кастрюльку с мясом, вывалил его на стол, начал резать на ломтики. И вдруг он мысленно увидел себя юным: вот в этом доме, в этой кухоньке они жили с Райгой в первый год после женитьбы. Тогда он только что кончил университет и был направлен в кайтёсовскую школу учителем русского языка и литературы. Куим занимал «разговором» гостей, пока его хозяин готовил на кухне обед.

– Ну, Куим, здравствуй! – говорил Иткар, беря протянутую, уже не в первый раз, лапу.

Глава тринадцатая

1

Все старожилы Кайтёса уверены, что у Перуна Владимировича Заболотникова много тайн. Кому этот потомок русских жрецов передаст накопленную с древнейших времен мудрость народной медицины? От первой жены у Перуна Владимировича было шесть сыновей, и все они погибли в Отечественную войну. Его внуки и правнуки живут в разных городах Руси, и все они выбрали профессии, далекие от медицины. Только дочь Русина после окончания Московского мединститута вернулась в родной поселок, в отеческий дом. Считают кайтёсовцы: быть Русине Перуновне наследницей медицинской мудрости отца; быть Русине земной языческой богиней Роданой, покровительницей женщин русских перунцев Кайтёса.

Еще не могут понять сельчане Кайтёса: зачем почти в одно и то же время приехали в Кайтёс Иткар и Агаша со слепой девушкой-красавицей Марианой. Когда Агаша собиралась в Кайтёс, у Марианы была великая радость: она расспрашивала про доктора Перуна, может ли он лечить глаза, слепых делать зрячими? Девушка не теряет надежды, мечтает видеть утренние зори, любоваться белоснежными сугробами облаков, улыбаться солнцу.

Ступив на землю Кайтёса, Агаша, по стародавнему обычаю, поклонилась людям, которые встречали речной пассажирский катер. В тот же день Саша Гулов выделил для Агаши с Марианой двухкомнатную квартиру с полной обстановкой мебели, набором кухонной посуды и даже холодильником и стиральной машиной. Дом большой, пятистенный, поделен на две квартиры. Во второй половине дома живет Мунуила Вербовна Баярова. В Кайтёсе все зовут ее Муной. Иткару Муна доводится дальней родственницей по материнской линии. Муну считают «ученой», знахаркой по лечению женских болезней.

На второй день после приезда повела Муна Агашу знакомиться с поселком, как это давно принято и заведено для приезжих. Агашу интересовал поиск клада Миши Беркуля: будет много золота, денег – живи в свое удовольствие. Но какое может быть наслаждение жизнью, богатством – старость нависла волчицей на плечи. Омоложение – вот главная задача после поиска золотого клада.

Когда Агаша шла по улице в сторону больницы, то не могла насмотреться на Муну. Спросить боялась у нее -сколько же ей лет, вдруг Муна обидится. Кто тут разберет их перунские обычаи. А одета была Муна на зависть модницам райцентра. На ногах – легкие эвенкийские топари, на низком каблуке; вместо голенищ – ремни коричневой ровдуги, что змейки оплетают причудливым узором икры ног и поднимаются выше, до колен, где прячутся в желтый ремень, расшитый алым бисером. Черная шерстяная юбка из самодельной пряжи, кофта белого сукна затянута в поясе широким ремнем с позолоченной пряжкой. Черная толстая коса с густой проседью свисает до пояса. Кайтёсовские женщины, молодые и пожилые, носят большие косы. Хотелось Агаше о многом расспросить Муну, но пока она стеснялась.

– Агаше, женщине Медвежьего Мыса, можно будет хорошо отдыхать на берегу, у воды… – указав рукой в сторону реки, сказала Муна.

Агаша посмотрела туда, где на пологом берегу лежали обласы, перевернутые вверх днищами, и лодки, уткнувшиеся высокими носами в приплесок. Поодаль виднелась самоходная баржа. С невысокой дощатой вышки ныряли ребята в воду. С берега доносились визг, смех и плеск воды.

Агашу поразили темно-пепельные глаза Муны, большие, выразительные, и не такие, как обычно у хантыйских женщин. Муна больше походила на русскую, и в то же время в ее лице были черты женщин югов: чуть скуластое лицо, тонкий разрез губ, прямой нос.

В первые годы Советской власти отец Муны прикочевал в Кайтёс и остановился здесь на постоянное местожительство. Отсюда Муна проводила на фронт мужа и четверых сыновей, никто из них не вернулся.

– Сколько тебе лет, Муна? – робко спросила Агаша, когда открыла калитку и вошла в больничную ограду.

– Семьдесят два нынче было, – спокойно ответила Муна.

И Агаша мысленно ахнула: «А ведь на вид ей чуть больше пятидесяти. Конечно, какого черта им тут в глуши делать, знай себе омолаживайся в любое время, Перун ихний всегда под рукой, и больница рядом. А нашей сестре райцентровской, мыкайся-перемыкайся, пока не пронюхаешь про этот потайной Кайтёс».

В уютной больничной приемной была тишина. Агаша растерянно стояла у порога, осматривалась: у круглого столика – четыре кресла с резными ножками наподобие медвежьих лап. На столе лежали газеты, журналы. Стены в приемной обшиты отшлифованными кедровыми тесинами и покрыты прозрачным лаком так, что каждый сучок, слои-извилинки рисунками кажутся.

Муна взяла с тумбочки колокольчик и помахала им. Звон бронзы с серебром был голосом веселой, зовущей птицы. В приемную вошла моложавая женщина средних лет в белом халате, собой миловидная, красивая. Это была врач Русина Перуновна…

Когда Агаша возвращалась к себе домой, шла береговой тропинкой среди цветущей черемухи, ее охватило чувство радости, благоговения перед природой: она почувствовала в себе омоложенную душу.

Весной ночи на юганской земле и Обском Севере коротки: вздремнет живой мир тайги на два-три часа под сизым одеялом ночи – и вот уже пришла новая заря, примчалась румяной молодушкой и сияет радостью на востоке. И что в такой час творится по берегам рек, озер таежных да на беломшаных болотах! И где тут только взять слова, чтобы обо всем поведать. Приходилось ли кому слушать под «музыку» зари лебединую песню? Да видел ли кто, как эти птицы целуются? Конечно, все это видено и слышано не одним человеком. А уж селезень, вечный любовник, как просвистит на бреющем полете резвыми крыльями, как рванется живой молнией над полузатопленными речными островками – и, выкупавшись в алых лучах зари, идет к земле, к зовущему голосу любимой. Рождается новый весенний день в любви, и все живое в любовном порыве отливает новое семя, новое продолжение жизни.

От чувства этой радости жизни природы, от людской теплоты, с которой была встречена Агаша в Кайтёсе, плавало ее сердце в нектаре грез. Душа Агаши как бы вдруг стала зрячей и необыкновенно человечной, после того что довелось ей увидеть, прочувствовать в кабинете у Русины.

Много в жизни Агаши было бессонных горьких ночей – смерть мужа, смерть детей, голод и холод в военные годы, разгрузка барж, заготовка дров в тайге для топок пароходов. Но не было в жизни Агаши такой бессонной ночи. Она и не знала, что от радости, счастья можно лишиться сна.

– Бог мой! – восклицала Агаша, всплескивая руками, будто крыльями на взлете.

Слушала Мариана свою мамусю, сидя на диване. Одета она была в простенькое ситцевое платьице в крупную горошину.

– Мамусенька, по порядочку все рассказывайте, – попросила девушка и, упершись в подбородок рукой, сидела как зайчик на вспуге.

– Русина, дочка Перуна Владимировича, повела меня к себе в кабинет. Усадила в кресло у столика и начала расспрашивать: где родилась, чем болела и когда, сколько лет прожили бабушка, дедушка, а также мать с отцом. Все как есть повыспросила. И ведь не записывала на бумаге. А включила кнопку, и за ее спиной в ящике машинка знай себе крутит мой голос на ленточку.

– Магнитофон это, мамуся, – подсказала Мариана.

– Верно, он самый, не спорю. Да только кайтёсовский магнитофон не из тех, на которые городские космачи от безделья похабщину иностранную собирают. Этот у них в дорогом дереве, да такой антиллегентный из себя. Вскоре пришли еще два ихних доктора. Потом-то я узнала, что все они большие профессора, как сам Перун Владимирович. Каждый из докторов меня перещупал, что тебе курицу на продаже. После этого на кушетку прилегла и только с боку на бок успевала перевертываться. Кругом, как есть, обсмотрели меня профессора и на рентгене просветили, дыши не дыши. Мужчины докторы, видать, по возрасту давно уже на пенсии выгуливаются и годами много старше меня: я чуть со стыда не сгорела перед ними, голышом стояла и лежала. А им-то голая бабеночка и не в диковину, молодых-то, поди, каждый божий день вволю шшупают. Русина у них – главная ученая докторша. И до чего же славная! Дай бог ей долгий век и счастливый. Спросила я Русину, когда мы остались с ней вдвоем: скоро ли мне операцию зачнут делать. А Русина рассмеялась и сказала: «До операции тебе, Агаша, еще далеко, не волнуйся». А потом по своему больничному телефону с кем-то начала говорить и приказала сделать то-то и так-то. Не успела я моргнуть глазом, как появилась беленькая девушка, объявила мне:

– Звать меня Екатериной Ивановной. Приглашаю вас на процедуры. – И берет она меня под ручку, как невесту, ведет куда-то и объясняет: – Работаю массажисткой. Буду у вас старческие морщины прогонять со всего тела. Курс «массирования» продлится все лето.

– Привела она меня в баню. Да это, скорее, и не баня, а королевская купальня. Куда ни повернешься, куда ни крутанешься – везде все в белом кафеле, а по нему картины писаны. Оказывается, наш улангаевский художник Андрей Шаманов вытворил это чудо дивное. Там тебе и сказочные девы-красавицы, и мужчины купаются с русалками в обнимку. В бане светло, тепло и воздух как в раю, ароматом цветочным пахнет. А на душе у меня сразу ангелы запели! У стен по порядочку несколько ванн стоит, и почему-то не белые они, а ярко-алой поливы. Средь бани бассейн, что озерко, вода в нем прозрачная и круто посоленная до зелени, морская вода там у них… Приступки к воде выстланы темно-голубым кафелем. Вот радость! Хочешь – хлюпайся в бассейне с морской водой, а не желаешь – укладывайся в ванную или отправляйся под душ.

Агаша от быстрого и восторженного пересказа чуть голос не сорвала, но прокашлялась и снова начала рассказывать да расписывать:

– Тут входит еще одна красавица. Разувает она меня и раздевает, как иву-дубодеренку от коры. И всю мою одежонку уложила в плетеную корзину. Ну, думаю, видать, на прожарку понесла, как в войну, бывало, а зачем? Я ведь не какая-то вшивая гостья наезжая, ветром прибитая. Потом-то я начала приглядываться: откуда воду налить и где бы тазик раздобыть, решила сначала помыться. А Катерина Ивановна остановила меня и пригласила лечь на широкую лавку, которая укрыта чистой, накрахмаленной простынкой. Легла я, под голову резиновую подушечку положила. И тут массажистка начала на моем теле морщины выправлять…

У Агаши во рту пересохло. Она поднялась с дивана, сходила на кухню, выпила стакан молока, А уж потом, вернувшись, снова уселась на диван и продолжала живописать о кайтёсовской больнице:

– Принесла Катерина Ивановна пахучую примочку. Не то духи, не то еще что. И будто утонула я в молоке из толченых лепестков розы, багульника, черемухи. Протерла она меня этим средством досуха. А после подошла благодетельница моя к ванной, нажала кнопку – и полилась из крана вместо воды…

– Молоко? – удивилась Мариана.

– Нет, настоящая пахучая молочная сыворотка. Развалилась я в ванне, утонула в теплой сыворотке молочной. Лежу. И вдруг начинаю чувствовать, как по всему телу красота пошла и морщины начали выправляться на животе, под пупочком… Катерина Ивановна спрашивает меня: «Вам лежать придется около двух часов. Любите ли вы музыку или песни какие? Я подберу для вас запись и включу автомат. Может быть, желаете послушать что-то из поэзии: стихи Пушкина…» Попросила я: мне бы, мол, старинные песни. А на душе у меня и без песен что тебе пушистая белочка хвостом водит. Даже самой хочется петь и плясать.

У Агаши снова в горле запершило. Снова сходила она на кухню. На этот раз попила медового кваса. Мариана слушала Агашу внимательно и с радостью.

– После ванны привела меня Катерина Ивановна в светелку, усадила перед зеркалом и обтерла досуха полотенцем махровым. А потом уложила она меня на кушетку, размяла, расправила все косточки, все морщинки, всю кожу на теле моем перебрала пальчиками, перешшупала, будто готовила меня на продажу к султану в «гарему». После этого накинула на меня простынку бархатистую, усадила на высокий стульчик перед трубатой кишкой, из которой сквозил горячий воздух, и давай гребнем расчесывать мои волосы. Просушила она волосы, косу заплела и зачала на лице у меня массаж делать – мазать, натирать пахучими маслами… Да разве обо всем рассказать. Вот подошло время одеваться. Иду на то место, где разболокалась, одежонку свою оставляла. Смотрю, а там все чужое. Неужели, думаю, украли или подменили? Спрашиваю Катерину Ивановну: так и так-то. Отвечает: «Вашу одежду сожгли. Такой у нас порядок». Я как стояла, так и села голым задом на лавку, ажно в голове мозги взбулькнули. «Да как же это так, спрашиваю, ведь одежонка моя была еще мало ношеная и денег немалых стоила!» – «Так у нас принято. Одевайтесь во все новое», – приказала массажистка. Ее слова как ногтями меня по сердцу скыркнули. Принялась наряжаться в нательное белье, хрустит оно, как снег в морозный день, крахмалено. Костюмчик темно-коричневый из тонкой шерсти, кофточка с воротничком в золотой блестке, горит искрами. Туфли надела такие же, как у Муны топари, на кожаном ходу и легкие, ногам удобно. В таких обутках чувствую себя будто босиком, хоть пляши. Нарядилась. Подошла к зеркалу, смотрю и не могу понять – я это или кто со стороны подошел. От испуга даже перекрестилась…

– Мамусенька, а мне можно на это омоложение сходить?

Агаша смотрела на Мариану и улыбалась: «Куда тебе, душенька, еще моложе-то быть».

2

Следователь Григорий Тарханов живет в Кайтёсе пятый день. Привело его сюда главным образом желание проникнуть в тайну легенды о «золотой Чижапке». Григорий хорошо знал, что у Перуна Заболотникова хранятся, как великая святыня, родовые рукописные летописи, а также имеется очень богатая библиотека старинных книг. «Вот летопись Кайтёса и ответит на мучительный вопрос, откроет легендарный первоисточник о чижапском золоте» – так считал Тарханов.

Есть на земле немало сокровищ, омытых людской кровью и потом. Но самое великое сокровище – человек, его здоровье. Долголетие и здоровье человека – вот над чем бились русские жрецы, родоначальники Перуна Заболотникова.

Следователь сидел за письменным столом, а старый доктор расположился у окна, около журнального столика, перелистывал «Томские ведомости», подшивку газет столетней давности.

– Слушай, Гриша, а я ведь нашел… Вот оно: поездка Шостаковича по Вас-Югану и Чижапке освещалась на страницах «Томских губернских ведомостей» за тысяча восемьсот семьдесят шестой год. Но тут ничего нового нет по «золотому вопросу», который нас интересует.

Григорий Тарханов ушел в интересный мир научной медицины. Перед ним «Известия Императорского Томского университета», книга раскрыта на странице, где оттиснуто красивым шрифтом: «Журнал публичного заседания». О чем же гласит заседание совета Императорского Томского университета? Что произошло 19 мая 1896 года?

«…Происходило защищение лекарем Ильей Владимировичем Заболотниковым диссертации под заглавием «Физиологические и терапевтические действия жидкой вытяжки конопельного тайника», представленной им для получения степени доктора медицины.

Словесные, практические и письменные испытания на степень доктора медицины он выдержал удовлетворительно. Совет постановил: удостоить Илью Владимировича Заболотникова искомой им степени доктора медицины, в чем и выдать ему установленный диплом».

– Перун Владимирович, – обратился Григорий к старому доктору, – для меня это новость… У тебя ученая степень!

– Э-э, родной ты мой Гриша, было все это при царе Горохе…

– Как понимать эту диссертацию? Что собой представляет конопельник? – полюбопытствовал Григорий, постукивая пальцем в страницу раскрытой книги.

– Родина конопельного тайника – Северная Америка. Это многолетнее растение из семейства кутровых, имеет ветвящийся стебель, достигающий трех метров вышины; имеет длинные, горизонтально ползущие корни, углубляющиеся на семь дюймов или еще глубже. Из надреза свежего корня вытекает млечный сок, твердеющий в каучукообразную массу… Понимаешь, Григорий, я не буду вдаваться в подробности, а скажу только о том, что заставило меня увлечься конопельником. Само семейство кутровых чрезвычайно велико, но в Европе растут только немногие его представители. Однако, несмотря на немногочисленность этого семейства, в то время в медицине обстоятельно были исследованы в физиологическом и терапевтическом отношении только два растения. Оба оказались содержащими сердечные яды, близко стоящие к группе дигиталина, в настоящее время оба растения дают лекарство, которое с успехом применяют при лечении различного рода болезней сердца… Скучно и длинно говорю?

– Мне это интересно. Рассказывай, Перун Владимирович, – попросил следователь.

– Когда я приступил к работе над докторской диссертацией, то в современной литературе того времени попадались отрывочные данные и о еще некоторых растениях из семейства кутровых, но обстоятельных исследований не было. Однако из этих отрывочных данных видно было уже многое и главное то, что из всех кутровых большее внимание обращал на себя конопельный тайник. В кайтёсовских летописных источниках упоминается о том, что более двух тысяч лет назад русские жрецы использовали вытяжку маюра для лечения сердечных и раковых заболеваний, возможно, маюром именовалось какое-то растение из семейства кутровых. В то время когда я начал работать над диссертацией, конопельник уже был забыт, заброшен, к нему пропал интерес медиков. Да и в Америке, хотя корень конопельного тайника и был включен в фармакопею, он оставался главным образом достоянием народной медицины. В Виргинии корень конопельного тайника употреблялся как народное средство при водянке и издавна славился как могущественное мочегонное средство. Если не изменяет мне память, то военный врач Северо-Американских Штатов Кимбал узнал, что для излечения от укуса гремучей змеи индийские знахари успешно пользовались корнем конопельного тайника: после предварительного разреза и насечки на месте укуса рана покрывалась скобленным или порошкованным корнем, а внутрь давался настой из того же корня. Ну, а что касается научной американской медицины, то о конопельном тайнике в ней сведений никаких не было. Вот, собственно, и все, что было мне известно в то время об этом чудесном корне. А потом начался поиск. Было загублено много собак, зайцев, кошек, лягуш… После бесчисленных опытов на животных – успешное лечение больных. А потом защита диссертации…

Григорий Тарханов неспроста начал разговор о медицине и ученой работе старого доктора. Как опытный следователь, он понимал: чтобы получить нужные сведения, надо расспрашивать о них исподволь.

– Перун Владимирович, а не приходилось ли тебе спасать жизнь какому-нибудь человеку, который бы расплатился золотом или предлагал его за исцеление?

Старый доктор долго молчал, вспоминал.

– Вопрос понимаю, но… нужно покопаться в домашнем архиве… что-то подобное припоминаю. Отложим разговор до другого раза. А сейчас пойдем за стол, обедать пора. Слышишь, пест о сковородку трижды дзинькнул. Это Власта Олеговна зовет нас с тобой к застолью.

3

Мариана подошла к окну, открыла створки, села на подоконник и сразу почувствовала на лице теплоту утренних лучей солнца, их неуловимую нежность. Мариана слышала, как по улице промчалась рысью лошадь, запряженная в телегу. Мягкий приглушенный стук копыт о сухую землю, трескотливый шлепоток колес, поскрип тугих оглобельных растяжек – все эти звуки отчетливо различала Мариана и даже слышала в этом шуме тугой кожаный похруст гужей. Замирающим чаканьем удалились звуки утренней колесницы, затихли где-то за поселком, на окраине. А вот послышался веселый разговор девушек, которые проходили мимо дома. И Мариана пыталась определить по голосам, сколько идет девушек. Она представила их лица, улыбки и даже прически.

Слепая девушка просидела у окна больше часа. Она вдыхала запах рябины, которая росла в палисаднике, уже отцветала – и на прощание дарила медовый запах. Мариана слышала щебет синиц, радостный и удивленный посвист скворцов.

– Поглядываешь вокруг, лапонька моя! – пропела Агаша, войдя в комнату с полной хозяйственной сумкой, – Приходил ли наш Иткарушка?

– Да, да, мамуся!

– Ну и как, «пощекотал» он тебя?

– Ой, мамуся, наговоришь ты…

– А чего ж тогда он забегал-то?

– Взял мешок с сухарями – пшеничные, которые я сушила. Просил еще пресных лепешек постряпать и тоже посушить в печи. Сегодня вроде вертолет должен завезти их на заимку Тунгира…

– На какую еще заимку… Тунгирово владение, где пасека куплена Федором Романовичем, не его теперичка!

– Да нет, мамуся… Тунгир давным-давно уже имеет заимку промысловую на таежной речке, где-то верховье Нюрольки. Так говорил мне Иткар.

– Ну-ну, это уже шибко хорошо…

– Что хорошо-то?

– А то, что Иткар тебе докладывает, куда и зачем отправляется. Вчера я слыхала, что они с Петром Катыльгиным решили «зачухаться» в урман проклятущий и страшенный!

– Да, с Петром они улетают…

– К черту все сухари ихнии! У меня, Мэя, тут обновок целый ворох.

– Мамусенька, ты бы хоть меня позвала. Сумка-то тяжеленная, – сказала Мариана, когда ощупала сумку, поставленную Агашей на стол.

– Они же, Мэя, тут, в своем Кайтёсе, все с червоточинкой в мозгах. Захожу я, значит, в магазин: везде чистота и порядок. У окна столик и стульчики, желаешь, садись и отдохни, не хочешь, бери, что тебе любо-дорого. Никаких прилавков нет и продавцов, будто черти без мыла съели. Никого нет, и все лежит на виду. Сижу я, жду. «Где у них торговцы, куда хлызнули?» – думаю себе. Уйти обратно мне опасно. Вдруг что-то потеряется в магазине, свалят на меня всю беду. Попробуй тогда оправдаться. Тут на мое радение входит в магазин вчерашний доктор, про него я тебе сказывала, такой весь из себя лысый и видом шибко умный. Хотя он и в годах, пожилой на вид, но тоже перед кем-то форсит: от левого виска чуб отращен и перекинут по лысине. Спросила я у него насчет продавца. Он мне и растолковал: продавца в магазине нет и отродясь не бывало – бери, что нужно, и неси домой. А сам-то доктор выбрал с полочки дорогушший, в заграничных пачках, чай. Уложил все в сеточку и ушел. Ну, тут я и развернулась после него!

Хозяйственную сумку Агаша набила в магазине плитками шоколада, прихватила свое любимое лакомство – прессованный изюм, килограммов пять.

– Боюсь я… Не нужно, мамуся, так много всего брать. Ведь стыдно. Вот, скажут, не успели еще прижиться как следует, а уже начали жадничать, – сказала Мариана с мольбой в голосе.

– И пусть себе хрюкают как им угодно. Нам с ними, деревенщиной сыромятной, детей не крестить и в кумовья не набиваться, из одной чашки щей не хлебать. Только подмолодюсь я у Перуна, а там – хвост колечком и в Медвежий Мыс!

– Как это, в Медвежий Мыс? А клад с золотом искать…

– Ах, клад-переклад… Ясно дело, пока драгоценности не откопаем с Федюшей – никуда и шагу не сделаем из Кайтёса, – уверенно ответила Агаша.

4

Шустрый босоногий мальчишка подбежал к окну, постучал. Когда створки оконные открылись, паренек лихо, по-военному отрапортовал:

– Дядя Гриша, приказано живым или мертвым доставить вас к Перуну Владимировичу!

– Добрый, могучий русский витязь, живым доставь меня к Перуну, – взмолился Тарханов, сдерживая улыбку на лице.

Перун Владимирович пригласил следователя в кабинет.

– Так вот, Гриша, как и обещал я тебе вчера, основательно покопался в своих архивах, кое-что нашел. Легенда про «чижапское золото» имеет под собой реальную почву. Но об этом я скажу позднее. Сейчас же послушай: Шостакович в своем отчете писал: «…куски каменного угля находил на берегу реки и в виде амулетов у инородцев». Не спорю, может быть, он и находил какие-то куски угля. А вот что касается каменноугольных амулетов, то сомневаюсь в такой достоверности.

– Значит, амулеты изготовлялись из другого материала?

– Но не из каменного угля. Амулеты те были у «инородцев» из кусков «отвердевшей нефти». История нефти на юганской земле изучена хорошо Иткаром. От него ты можешь узнать все подробности, но мне хочется сказать вот что: битум находил применение у югов-аборигенов в древнем «полиграфическом производстве», в смеси с воском и дегтем для фабрикации «табулей», вощеных табличек в роли блокнотов для текущих записей острым стерженьком, «стилем», и, наконец, в фармакопее, в составе для бальзамирования тел. А также в мазях против накожных и простудных болезней.

– А золото?..

– Про золото придется сообща думать, – сказал задумчиво Перун Владимирович. – Но попробуем разобраться: после Шостаковича, в восемьдесят втором году, Западно-Сибирский отдел Русского Географического общества поручил Григоровскому исследование колонизации Васюганья за последние двадцать пять лет. Он должен был проверить, действительно ли по верховью Вас-Югана и впадающих в него речек поселились крестьяне из российских губерний, старообрядцы-раскольники; будто бы настроили себе селения, завели пашни и скотину и живут тайно, предаваясь своему фантастическому богомолью. Результаты своей поездки Григоровский опубликовал в двух вот этих статьях, что лежат у меня на столе.

– Понимаю, Перун Владимирович, но Григоровский не упоминает про легенду о золоте…

– Верно, Гриша. Но тут другая зацепка: на следующей странице он рассказывает: «Верстах в десяти вверх от устья Нюрольки, с левой стороны, впадает в Вас-Юган речка Юга-Юган, а за нею, на правом берегу Вас-Югана, идут верст на пять скалы из ила, смешанного с красною глиной. Эти скалы называются Красным Яром».

– Это уже интересно…

– Так вот, Гриша, у югов-аборигенов устье реки Юга-Юган именовалось «Кровавые Скалы» и было местом поклонения богу весны – Белому Орлу. У хантов Красный Яр называется «Золотым Берегом», возможно, отсюда и пошла легенда о золоте…

– Что-то другое, Перун Владимирович.

– Ты перебил меня. Есть и другое, но это «другое» было у старообрядцев-раскольников и держалось в великой тайне. Мой отец и дед, помню, рассказывали о том, что чудной красоты древние золотые вещи покупались у старообрядцев из Юрта Экыльчак и у кержаков, что жили около озера Мирное.

– Вот и загадка, Перун Владимирович, откуда поступало золото, серебро к юганским златокузнецам-ювелирам?

– А вот тут, Гриша, надо нам с тобой посоображать. Как это называется у следователей, когда повторяется один и тот же прием…

– Понимаю, Перун Владимирович, но аналогичного юганским бугровщикам-грабителям случая пока не наблюдалось в судебной практике.

– Я не про это, Гриша. Подобная история по производству загадочных и редких золотых вещей, как у нас на Югане, наблюдалась в Олонецкой губернии. Судебный процесс освещался даже в печати. В летописной книге моего деда рассказывается частично об этой, довольно загадочной, истории. Я сейчас прочитаю тебе небольшой отрывок, соображай, что к чему. «Целые массы рассказов и преданий сохранились в крае о нахождении и разработке в прошедших веках серебряных руд в Олонецкой губернии. К северо-востоку от города Повенца в старинном, ныне разоренном и упраздненном монастыре поморского толка, известном по всей России под названием Даниловского, говорят, в царствование императрицы Екатерины Второй где-то в тундровых местах, много к северу от озера Онего, добывали серебряную руду и делали из нее серебряные рубли по образцу государственных рублей екатерининских времен. Эти даниловские рубли были известны по всему Северу и ходили там даже несколько подороже казенных, так как выделывались из чистейшего серебра; даже норвежцы признавали за даниловскими рублями превосходство и охотно принимали их в уплату за товары, а то просто покупали из-за барышей обмена. Кроме этих рублей, в той же местности в огромном количестве выделывались из серебра и разные другие изделия: кресты, створы (литые небольшие иконы с дверцами), или складни, пуговицы к сарафанам и кафтанам скитниц и скитников и многое другое. Этим ремеслом занимались не одни лишь обитатели Даниловского скита, и жители двух-трех окрестных деревень, например Тихвина, Бора, Пяльмы. Впоследствии, когда тайная выделка серебряных рублей и вещей сделалась известна правительству, приказано было всех жителей монастырей Даниловского и Лексинского, а также соседних деревень, попавшихся в серебряном деле, с чадами и домочадцами выселить в отдаленные местности Сибири для «удобнейшего будто бы им пути к разработке столь ценного металла в местах, где оный в изобилии находится». Конечно, такой указ был немедленно исполнен, но с этим выселением, однако, пропали бесследно и сведения о той местности, где добывалось серебро; об этом-то обстоятельстве и не подумали люди, составлявшие указ к искоренению зла и в рвении к соблюдению казенного интереса».

– Вот это да! – удивленно произнес Григорий Тарханов, когда Перун Владимирович, оборвав чтение летописи, хитровато посмотрел на следователя. – Вот это были геологи-рудознатцы!

– Не только рудознатцы и землепроходцы, но и великие металлурги, самобытные «химики», владеющие секретами выплавки и очистки драгоценных металлов от различных побочных примесей!

– Перун Владимирович, а было ли какое мнение о «даниловском серебре» ученых-металлургов того далекого времени?

– Да, Гриша, было. Инженер Иностранцев, большой специалист по драгоценным металлам, выступал в печати со своими предположениями. Он писал: «…старинные изделия из даниловского серебра отличаются своею высокопробностью и сделаны обыкновенно крайне отчетливо и искусно».

– Вот и придется мне думать и гадать… – сказал Григорий. – Теперь сомневаться не приходится, что опальные знатоки серебряных руд, скитники и селяне все «с чадами и домочадцами», ушли в неведомые и тайные леса на Вас-Юган, в районе Чижапки они устроили новый скит Экыльчакский, у Мирного озера. Можно предположить, что серебро и золото с помощью кочевых оленных тунгусов доставлялось им с Южного Урала или Алтая.

– Теперь я уже бессилен, Гриша, сказать тебе что-то новое и определенное. Но есть один человек, который знает очень и очень многое о старообрядцах-раскольниках Экыльчакского Юрта…

– Парусный цыган Федор Романович?

– Да, он.

Следователь подошел к окну, закурил сигарету. Он думал о том, где и когда ему удобнее встретиться с парусным цыганом.

5

Случилась беда у Агаши на второй день после того, как она принесла из магазина шоколад и тюк прессованного изюма. С детства любила Агаша изюм, но ведь даром его в магазинах не давали. В Медвежьем Мысе она покупала изюм от случая к случаю, как великое лакомство, и ела вместо конфет сухомяткой. В кипятке, компоте изюм теряет свой вкус, аромат. И вот нынче ела Агаша этот прессованный изюм в охотку весь день, горсточку за горсточкой. Вечером началось неладное: живот у Агаши вздуло и дышать совсем тяжело стало.

Муна, соседка, пришла взглянуть на беду. Подняла кофточку у Агаши, по животу пальцем пощелкала, как по бубну.

В больнице спасал жизнь Агаше доктор, тот самый лысый, который подсказал ей в магазине, что у них, в Кайтёсе, все берется бесплатно, артельная «мангазея». Как и положено в таких случаях, осмотрел больную, лежащую на кушетке, живот пощупал. А живот ужас как разбарабанило, и тугой он, что тебе кирпичами набит. Агаша вся посинела, будто смерть уже начала «целовать» ее. Прибежала медсестра. Быстро устроила промывание, рвоту. И как уж ее, бедную, несло. Вот и хватанула Агаша сладкого до слез.

Отлеживалась Агаша в постели трое суток. Соблюдала диету. Когда вернулась к ней бодрость духа и здоровье в тело вошло, направилась Агаша в гости к Муне. Ей давненько хотелось побывать у Муны, но все как-то заделья не было. Да и скромность надо было блюсти, не зная хорошо кайтёсовских обычаев. А тут сегодня сам предлог подвернулся на ум: ведь в Кайтёсе есть хорошая столовая, не хуже ресторана городского, а почему-то не работает давненько уже. Узнать про это надо. Ведь Агаша курс омоложения проходит – по домашности работать вредно. У плиты от жара обязательно на лице морщины появятся, а кожа на руках от чистки картошки, мытья посуды дряблой становится. Да и от скуки хоть руки складывай на груди крестом – ложись и помирай. Агаша привыкла на пристанском базаре все новости, слухи ловить и сама любила что-нибудь придумать да в народ пустить, по всему райцентру. А тут, в Кайтёсе, как в трюме на барже.

Селение опустело нынче вовсе, только малые ребятишки по улицам шныряют, а все старики да старухи и молодежь подались каждый на свою заимку-пасеку. А кое-кто и рыбалкой занимается.

Без этих разных пересудов у Агаши даже пищеварение тормозится, и чувствует она себя без «духовной» пищи так же пусто и голодно, как в войну на хлебной карточке.

А у Муны сегодня весело и смеху много. Хотя стена и капитальная, но можно подслушать, приставить алюминиевую кружку, прижаться к донышку ухом.

– Проходи, Агаша, – пригласила Муна. – Чай пить станем. Вот у меня теперь живет Ева.

Агаша посмотрела на стол. Действительно, сидят пьют голимый чай. Значит, не зря, подумала она, идет слух, что люди в Кайтёсе живут все непьющие, некурящие. Живут-поживают как староверы-кержаки. Папиросы, махорка и водка с разными винами у них имеются, а продается все это в аптеке и по рецепту доктора. Разговаривала Агаша с хантом старичком Тунгиром, курящим человеком. Он и поведал ей, что покуривают старики, а молодые, кто живет в Кайтёсе, вовсе некурящие и непьющие – не в обычае у молодых перунцев разным зельем себя отравлять.

А теперь даже смешно подумать Агаше, как это кайтёсовские жители приглашают к себе гостей, как справляют праздники без браги и самогонки. Нет, не люди живут в Кайтёсе, а самодуры-трезвенники. Такой она сделала вывод.

Пододвинула Агаша чашку с чаем, понюхала. Вкусно пахнет заваренным брусничником, мятой и душицей-таволгой. «Таежный дух с водичкой кипяченой глотают», – подумала Агаша. И начала расспрашивать о том, как ее соседушка поживает, какие новости, кроме тех, о которых уже известно Агаше благодаря «подслушивающему устройству».

– Мунушка, подруженька ты моя дорогая, не могу я понять, бестолковая баба, как тут у вас Перун Владимирович омолаживает нашу сестру горемычную. – Хотелось Агаше незаметно разузнать о том, много ли омоложенных старух уехало из Кайтёса, можно ли женщине после омоложения выходить замуж и рожать детей. Считает Агаша себя грамотной женщиной, кончила три ступени деревенской школы. Рассуждает с Муной обо всем по-ученому.

– Молодить старых людей? Агаша желает быть девушкой? – спросила Муна и удивленно пожала плечами. – Разве Агашу можно сделать маленькой и положить обратно в материнский живот, потом снова родить? Такое Перун Владимирович делать не умеет.

Такое даже не по силам великому богу Солнца и богу Весны…

Упало сердце Агаши и застучало, будто брошено оно было с горы крутой по кочкам, перекатам. «Все вранье! Ах ты Перун, седой бабник! Чтоб тебя самого черти омолаживали на том свете в кипящем котле со смолой».

– Муна, дорогулечка, золотая ты моя душенька, так это что же получается? Я зазря в Кайтёс ехала, убытки, растраты несла большие – торговлю прибыльную на базаре кинула. И выходит теперь, что все мое желание улетело кобыле под хвост! – злым языком выговаривала Агаша, словно перед ней сидел сам Перун Заболотников.

– Пошто, Агаша, печально думаешь? – спросила лукаво Муна. – Перун – великий доктор! Он смерть людей Кайтёса заковал в цепи стальные и забросил в ледяной урман. – Муна рассказала Агаше, в каком урмане находится смерть, закованная в цепи, и каких людей приносят ей злые духи-посланники на съедение.

Но Агаша не слушала эту сказку-пересказку, она думала о своем. «По-быстрому надо искать клад с золотом… Да отправляться в Медвежий Мыс. Пустила на свое горе в избу практиканток-студенток, квартиранток временных. Ведь они еще ненароком спалят избу. Что с них после этого взять – пшик, только и всего. Известно, какие нынче студентки пошли: прическа с заломом, а в мозгах сквозняк завывает. Вот ведь я, старая квашня, пронадеялась на великого жреца Перуна и слух про него на весь райцентр пустила…»

– Доктор Перун может вернуть старому человеку крепкое здоровье. Но сделать старуху девочкой он не может, – пояснила Муна после того, как рассказала поверье о смерти, которое Агаша от сильного волнения пропустила мимо ушей.

Засиделась Агаша допоздна у своей соседушки. То попросит она Муну рассказать об одном, то о другом. А уж Муна – мастерица рассказывать про разные таежные случаи, которые приключались с кочевыми женщинами из рода Арьяхов.

Уходила Агаша от Муны немножко расстроенная, но с надеждой. Кто знает, думала она, как быть в таком положении, может, в секрете держат тайну омоложения.

Глава четырнадцатая

1

Было тихое утро. Журчала, пела вода, спадая тонкими струями из берегового живца, родника. Шелестели листвой прибрежные осины. Мелкие волны-толкунцы хлюпались об улангаевский берег. Стелился густой столб дыма над крышей дома стариков Чарымовых.

Андрей Шаманов выбил пепел из трубки, положил в карман спички вместе с кисетом и трубкой и посмотрел на Югану, которая подошла к нему и села на объярок, поросший хвощом.

– Как думаешь, Югана, дней за пять доберемся к верховью Вас-Югана, а затем, по Чертале, на Игол? – спросил Андрей.

– Там, у обласа, Югана сидела на коряге. Думала Югана: Шаман с Таней пойдут на Соляную Тропу старых людей. Там, на Кэрэс, был большой город – шибко давно это было…

Андрей Шаманов посмотрел в сторону берега, где стояла загруженная лодка со спаренной багажно-грузовой посудиной, долбленной из громадного кедра, потом он перевел взгляд в сторону дома Волнорезовых, оттуда доносился голос Тани.

– Хо, Таня дает сердитый наказ молодым вождям. Пошто она всегда чего-то боится, опасается за сыновей? Вожди молодые совсем уже большие мужики! – сказала Югана, перехватив взгляд Андрея. Она догадывалась, что Андрею не терпится, хочется поскорее запустить два мощных подвесных мотора и идти в далекую окраину Вас-Югана, в местечко Вас-Вач. По-русски Вас-Вач надо понимать так: городище Речного Божества.

– Югана, порой мне кажется, что иртышские югры более близкие предки венгров, чем обских хантов… Вот послушай: Вас-Вач на югорском наречии значит город. Один у нас Вач-Ван, место древнего городища, находится на берегу озера Тух-Эмтор. Более тысячи лет назад там был многолюдный город кволи-газаров. Второе древнее городище именуется Вач-Вас и находится в верховье Черталы, по Иголу. И на другом конце света, на много тысяч километров западнее, в Венгрии, недалеко от Будапешта, есть город Вач. Не мертвое городище, как у нас на Вас-Югане, а живой, жизнерадостный Вач! История венгерского Вача начинается со времен римского владычества. Позднее Вач был разрушен татарами, но не умер, а снова был восстановлен венграми, заселен и обжит… В музее Вача находятся римские средневековые древности. А вот вещей, памятников своих предков, живших по Иртышу и верховью Вас-Югана, у венгров нет. Понимаешь, Югана, венгры ищут давно уже родину своих предков…

– Хо, Шаман! Люди, предки мадьяр венгров, имели быстроногих коней. Кони – земные птицы! Далеко они уносили людей-югров с Иртыша. Женщины югров не жалели тогда свои животы – они много и хорошо рожали детей. Большое кочевье – берет большую жертву.

– Югана, почему кволи-газары называли Вач-Вас – Тахтамыгда-Вач-Вас?

– Хо, Югана шибко давно еще все это говорила Шаману. Нешто память у Шамана плохо держит слова Юганы? Тахтамыгда – по-русски надо понимать: стой – смерть!

– Это мне понятно: Вач-Вас-Тахтамыгда – Запретное Место. Но что могло произойти в этом древнем городе более тысячи лет назад?

– Думать надо. Хо, может быть, мор, болезнь выгнала людей из большого города. А может быть, сам Вас, Речной Дух, прокудил, портил в реках воду, рыба помирала, еда людей пропадала…

– Во-во, Югана! Об этом и говорил мне Иткар. Могло быть где-то неожиданное нефтепроявление на дневную поверхность и – пожар!

К Югане и Андрею подошла Таня Волнорезова, спросила:

– Ну и как, Андрюша, заждался тут меня… Теперь поехали!

Если посмотреть на карту и пробежать мысленно от крупного населенного пункта Тара, по притоку Иртыша Уй, до его верховья, то сразу можно вспомнить предание, рассказанное недавно Юганой, в котором говорится о речной Соляной Тропе. Уй и приток Вас-Югана Игол-Чертала, уходя в противоположные стороны, берут свой исток из одной точки, в которой и был когда-то древний волок. В весенний полноводный период там шла речная дорога с Иртыша по Уй, а затем – по Иголу – Чертале на Вас-Юган и в полуденную Обь. Вблизи берега Игола, на кромке большого озера, в живописном местечке, спит много столетий городище Вач-Вас, когда-то обжитое людьми племени Кволи-Газаров, сюда и приплыли Таня с Андреем на своих грузных лодках.

Два разных обстоятельства поманили художника и охотоведа-биолога. Прошлой осенью старичок хант Тунгир ходил промышлять белку в район Вач-Васа сухопутьем из Кайтёса. И вот он-то, хант охотник, рассказал печальную историю: «…люди с омской стороны приходили. Четыре мужика прокудили там. Взорвали они землю – сделали протоку из озера Вас-Эмтор в Игол. Сушили озеро и что-то там долго искали. Копались в иле, как утки ищут жирных червей, букашек. Рыбы много обсохло. Тучи воронья кормились там. Но людям не нужна была рыба».

Узнал Андрей Шаманов об этом от Саши Гулова, когда был в Кайтёсе в дни помолвки. Рассказал Андрей Югане о своих опасениях: печальная участь ожидает Вач-Вас в спад воды. Бурные потоки начнут рыть прокоп, сделанный взрывом, и большая часть городища по-хоронится под песком, наносным илом. Для науки, археологов, это древнее поселение навсегда и безвозвратно погибнет. Югана рассудила: «Люди пришли искать Зарни-Ань, Золотую Бабу. С Перми вычегодский зырянский жрец Пама спасал Зарни-Ань, богиню своего народа, от попов-крестителей. Спрятал Зарни-Ань Пама в верховье Игола, где-то в озере Вас-Эмтор…» А после этого Югана рассказала Андрею о том, что на торговой тропе стоял Вач-Вас, на той самой, которую называли «Соляная Тропа».

С древнейших времен таежные жители Вас-Югана, Югана, Парабеля, а также Среднего Приобья и других отдаленных мест снабжались солью из озер, расположенных неподалеку от Тары. В тысяча шестьсот десятом году эти озера были захвачены калмыками. Сибирским аборигенам начал угрожать соляной голод. И тогда русские землепроходцы открыли новые солеваренные точки, в частности на Ямышевском озере, соль из которого доставлялась в Тобольск. И с тех далеких лет была забыта совсем Соляная Тропа, лежащая на север от тарской стороны.

Иткар Князев просил Андрея Шаманова ехать на Вач-Вас и провести поиск, сбор всего, что будет разрушено и вымыто водой из древних, «обжитых» пластов. Главное, о чем просил Иткар Андрея, это, конечно, обратить особое внимание, если попадется хотя бы малейший кусочек отвердевшей нефти. И разумеется, Андрея Шаманова беспокоило и волновало то, что прокоп в откат вешних вод размоется вширь и вглубь бурлящими водами. А все это значит, что большая часть древнего городища будет размыта и никакому уже археологу не докопаться там до древних истин. Обо всем этом и своих тревогах написал Андрей Шаманов в Медвежий Мыс Григорию Тарханову. Тот ответил, что надеяться на разворотливость томских археологов не приходится.

Хотелось Андрею Шаманову увидеть своими глазами древних божков и богов людей племени Кволи-Газаров. Ведь ему придется создавать языческий храм на кайтёсовской Перыне, а там-то как раз и стояли боги не только русских язычников-новгородцев, но и кволи-газаров. Два родственных племени: русские перунцы и юги имели одних предков – антов. Поклонялись одним богам – земным и небесным.

Таню Волнорезову интересовала другая проблема – современное соболеводство. Богатые сапропелевые болота лежат в низинах районов Игола. Сапропель, или, в переводе с греческого, «гниющий ил», представляет собой осадок, который образовался на дне пресных озер из мелких растений, простейших животных организмов, а также почвенного перегноя. Сапропель содержит азот, фосфор, калий, известь, микроэлементы, некоторые витамины, антибиотики и биостимуляторы. Но, пожалуй, ценнее то, что в сапропелях содержится много витаминов. Они являются очень хорошей подкормкой для животных, птиц; высокоэффективным профилактическим средством в предупреждении анемии у соболей, лисиц; легочных и желудочно-кишечных заболеваний.

Когда вернутся Таня с Андреем в Улангай! Югана могла только догадаться, что не скоро. Радовало эвенкийку, что Таня с Андреем любят юганские урманы, реки, озера – любят таежный край и заботятся о нем.

2

Укатила весна невестой заезжей и под птичьи гимны, плеск речных волн устроила свой последний пир: посшибал молодой ветер многоцвет с черемухи, будто пух лебединый повыщипал, приуныла и осиротела рябина, потеряла калина свои кудри запашистые. И вот наступила нора-матушка, когда зачатием обменивалось все живое и позатаилось в заветных местах. Уже кедры шумят на ветру в полушепот, и сосны хвоистые теряют со стволов бронзу, перестарок коры, и ложится отслоенная золотистая «фольга» на землю с тихим шелестом, похрустом. Живи, зверь и птица, ласкай и множь молодую дичь таежную. Но опасайся в такое время живность урманов войны кровавой за пищу, борьбы междоусобной.

Первым поднял тревогу в Улангае Михаил Гаврилович Чарымов. Выпустил он корову с теленком пастись. А где пастись? Вода на Вас-Югане только колыхнулась на убыль, заливные луга лежат под водой. В такое время коровы пасутся на ближних заброшенных хлебных полях, которые давно позаросли разнотравьем. В полдень корова приходила к дому. Подоит Галина Трофимовна Красулю, теленочка попоит. Сосунок-то на выпас с матерью ходил с ершинной уздечкой – на толстом ремне-наморднике веер гвоздей колючих. Ткнется теленок пососать – кольнет материнское вымя разок, другой, и та отгоняет теленка от себя, не дается на подсос. Нынче не пришла в полдень корова. Отправился Михаил Гаврилович искать. Нашел он, выследил – не корову, а бугорок, позакиданный свежим мхом. Уложил медведь корову с теленочком рядом. Горе-то горем, а ведь обида, зло на разбой незаконный. Что делать? Трогать мясную кладовую у зверя старик не стал. Вернулся домой.

Узнала о случившемся Галина Трофимовна да в слезы ударилась. А что теперь плакать.

Пошел Михаил Гаврилович к Югане. Ребята в эту пору на рыбалке были. Рассказал дед Чарымов эвенкийке, что ухайдакал медведь корову с теленком. Посоветовала Югана:

– Плыви, Чарым, на обласе к Ершовой Гриве. Там ребята фитили на щук ставили, рыбачат. Зови Орлана и Карыша. Ургек и Таян пусть остаются и промышляют рыбу.

Ребята рыбачили в трех верстах от Улангая на заливном озере. Сети-режевки на карасей стояли у них в истоке, глубоком месте, а фитили, или, как их еще называют, вентеря, порасставлены были по травянистым отмелям.

На осиновом взгорке у братьев разбит стан. Дымит полупритухший костер. Этот дымок хорошо приметен с улангаевского крутоярья. На обласе туда и обратно можно обернуться старику Чарымову часа за два.

Югана проводила Михаила Гавриловича до берега и вернулась домой. Надо эвенкийке сходить за деревню, в ту сторону, где расположена заброшенная звероферма. Там, за этой пустующей фермой, растет кедрач, и там Югана позовет к себе главного духа тайги и поговорит с ним: спросит, почему он решил отдать корову с теленком медведю на съедение. Разве мало в урмане лосей, оленей. Корова живет для человека, большой грех трогать ее зверю. И уже после разговора с главным духом, имя которого никогда нельзя произносить вслух, Югане станет понятно, что делать с медведем, ограбившим деда Чарымова, – убить или оставить жить.

Вскинула Югана на плечи крошни с кыном, берестяным кузовком, поправила заплечные ремни, застегнула на груди пряжку и пошла по береговой тропе на окраину селения. Идти совсем недалеко. Можно пересказать, что лежит в кыне за плечами у Юганы. Хоть и грешно об этом говорить кому-то постороннему, но страшной беды нет.

Есть у Юганы около дома специальный амбар: там «живут» куклы, образины могучих покровителей охотников-промысловиков. А в кыне лежат пока четыре идола-бога не особенно высокого ранга. Можно их всех перечислить: это Тайгам, старший из четырех; потом, ниже по служебной лестнице, идет Каннатьюг, по-русски – крылатый; ну и остальные – Тюр-Кизи, дух-человек переднего угла; Кулунак, сын Ульгеня, хранителя человеческого жилья. Прихватила Югана всех этих духов-богов разных чинов, потому что вдруг главный дух урманов будет глухой или ленивый после жирной еды, случается и такое. Вот тогда-то со своими доморощенными богами Югана проще простого договорится, и уже потом можно смело выходить промышлять медведя, если разрешат духи.

– Хо, Большой Кедр! У тебя на макушке вила гайно всезнающая, стрекотливая белка, – обратилась Югана к могучему кедру, у которого корявые корни уходили в землю ужами, сказочными лапами. Разговаривала эвенкийка с кедром на родном языке. Вокруг обожествленного дерева была чистовинка, поляна. Югана вынула из кына своих богов, поставила к толстому ветвистому корню. – На твоих вершинных сучьях часто отдыхал всезнающий ворон; кедровка-орешница жировала у тебя осенью; соболь-мурлыка дупло искал… Перескажи, Кедр, ветру слова Юганы на лесном языке, и пусть он унесет их в уши великому духу урманов.

Было тихо. Даже паутина, ажурная сеть в обхват человеческих рук, на ближнем посохшем кусту не шелохнется. Замерли кедры, и не вздрогнет на них ни единая хвоинка – штиль.

– Хо-хо! – крикнула Югана во весь голос. – Ветер, друг огня, крыло богов, нынче пошто отдыхает? Если ты слушаешь, Дух Урмана, голос Юганы, женщины племени Кедра, – отзовись!

Сегодня, как на беду, лес ответил молчанием. Если бы эхо отчетливо повторило голос старой эвенкийки, то это означало бы, что дух урманов согласен поговорить с Юганой. Кто знает, засомневалась было эвенкийка, может, в образе медведя был сам дух урманов, и сейчас он, после сытной еды, спит. Хотя тут у Юганы есть большое сомнение, даже подозрение: дело в том, что у коровы вырвано и съедено в первую очередь вымя, а у теленка загрыз на ляжке. Об этом сказал Югане Михаил Гаврилович. Дух урманов не ест груди женщины, вымя коровы, лосихи или оленихи. Великий грех богам тайги съедать то, чем кормят детей. Так что выходит одно: корову задрал прокудливый медведь. Теперь остается один выход: надо говорить, советоваться со своими четырьмя богами, которых поставила она только что около кедрового корня рядом с собой. Свои, домашние, боги-идолы всегда с вниманием слушают эвенкийку и помогают ей в промысле. Не станет же Югана каждому божку-идолу по отдельности просьбу излагать – пусть слушают сразу все вчетвером.

Югана вытащила из кармана кусочек сушеного лосиного мяса с грудинки, ткнула им в губы Тайгама и положила ему жертву под ноги, потом коротко изложила свою просьбу:

– Тайгам, сын Тайгеты – богини бездонных ущелий, пропастей и дебрей таежных. Раньше мужья проклятых женщин приносили тебе в жертву хилых детей и уродов. Нынче дает Югана Тайгаму в жертву кусок жирного лосиного мяса. Пусть Тайгам поднимется высоко в небо и посмотрит, где спит медведь с большим, сытым животом.

Вот и весь разговор с божком Тайгамом. Теперь Югана ждет, когда душа Тайгама облетит урманы и разыщет жадного, прожорливого медведя. А пока старая эвенкийка неторопливо закурила трубку, перед этим каждому божку дала по щепотке табака. Все боги и божки-идолы тоже любят, как и люди, курить табак, нюхать. Сидит Югана на горбатом кедровом корне и посматривает на Тайгама. Двуглавый деревянный идол Тайгам вырезан из кедрового полена. У него вместо глаз прозрачные стеклянные пуговки, отрезанные от старой кофты. Одна голова, по эвенкийскому поверью, считается головой священного бубна; вторая голова – всезнающего, всемогущего шамана.

Может быть, жук-падальщик, почуяв мясо, подобрался к божку-идолу, а может быть, в горсточке мха, которую положила Югана к ногам божка для устойчивости, зашевелилась случайно попавшая гусеница короеда. Кусочек жертвенного мяса слегка перевернулся. Душа Тайгама, значит, снова вернулась в тело своего хозяина, облетев перед этим весь ближний урман.

– Хо, Тайгам, спасибо тебе говорит Югана! Медведь спит у ручья, совсем рядом, где стоит сосна, на вершине которой вил гнездо старый ворон.

Зачем Югане ждать, когда начнет говорить Тайгам, она все сама обдумала перед этим и рассчитала, что сытый медведь, измазанный кровью и запахом жертвы, всегда идет к воде помыться, попить, а потом уже заляжет хорошо поспать. Раз так, думала Югана, то точно так же обязан был думать Тайгам, бог таежных дебрей. А если он начнет упрямиться, перечить и обманывать старую эвенкийку, то дело может кончиться печально: Югана изрубит божка на березовой чурке топором и бросит в жертвенный огонь. С дымом отправится божок в «небесный урман», к теням предков. А взамен сделает Югана молодого бога. Так что в этом отношении божки-идолы у Юганы подобрались все послушные и очень дальновидные.

Эвенкийка вынула из кармана вяленого чебака, положила к ногам Каннатьюга, Крылатого Божка, а потом обратилась к нему с просьбой:

– Хо-хо, Каннатьюг, нынче Ургек, молодой вождь, выходит на охотничью тропу. Он станет промышлять прокудливого медведя, врага Чарымова и пожирателя коров, телят. Югана маленько просит тебя, чтоб Ургек вышел на тропу охотника сильным и чтобы у него не заболел живот. Ты, Каннатьюг, не вреди Ургеку: не мелькай тенью перед его глазами и не мешай прицеливаться из меткого лука.

Вилообразная рогатка из кедрового сука – подобие ног человека, а продолговатый отвилок – туловище. Меж ног алая тряпочка, к которой пришиты пять разноцветных перьев: из хвоста глухаря, гагары, совы, домашнего петуха и орлана. Пять перьев – по закону пяти пальцев и по обычаю священного Кедра – пятигнездных хвоинок. Это и есть Каннатьюг, Крылатый Бог, который обязан теперь помочь метко выцелить зверя.

Каннатьюг ответил Югане согласием. Надо теперь ей вести переговоры с третьим богом.

– Здравствуй, Тюр-Кези, хранитель человеческого жилья, – сказала Югана и положила божку засохшую глухариную ножку. – Когда будет Ургек натягивать тугую тетиву охотничьего лука, то ты смотри, чтобы тетиву лука не надкусил злой Дух Болот. Да еще посматривай, чтобы не сглазили женские глаза острую пальму великого охотника Ургека.

Тюр-Кези задумчиво смотрел на Югану и молчал. Торопиться эвенкийке некуда. Она еще раз закурила трубку.

Изготовлен Тюр-Кези из бересты. Имеет форму человеческого лица, вместо глаз – свинцовые бляшки, нос вырезан из пробки и приклеен рыбьим клеем, а бороде с усами может позавидовать любой мужчина, – сделаны из пышного, полношерстного зимнего хвоста белки.

Может быть, Югана случайно дыхнула дымом из трубки в лицо Тюр-Кези, а может быть, он сам зашевелил усами и улыбнулся. И этот божок согласен исполнить просьбу эвенкийской женщины.

Раз три бога дали согласие и разрешили промышлять медведя, то с четвертым божком-идолом Югана найдет общий язык.

– Хо-хо, быстрый Кулунак, сын Ульгеня! Ты давно тоскуешь о медвежьей парной крови и сладкому жиру с кишок. Ургек после охоты угостит тебя вкусной едой досыта. Только ты, когда пойдешь с ним на охотничью тропу, не перебегай ему дорогу и не мешай выслеживать зверя, – Югана положила в жертву Кулунаку засохшую голову рябчика.

Богу или божку, как и человеку, надо маленько подумать, собраться с мыслями, прежде чем принять какое-то решение. Пусть молчит, думает Кулунак. Югане некуда спешить.

Представляет собой Кулунак зимнюю шкурку колонка, набитую мхом, но головка имеет хороший вид: вместо глаз – стекляшки, зубастый рот полуоткрыт.

– Югана все сказала. Нынче пусть медведь спит. Сытого медведя и сонного грех убивать. Завтра добудет его Ургек, молодой вождь племени Кедра.

Югана, как и положено, после удачного переговора с богами вытащила из кармана распечатанную четушку водки, горлышко которой было заткнуто самодельной пробкой из коры осокоря, и в этой пробке торчало гусиное перо-брызгалка. Эвенкийка очень экономно побрызгала богов водкой – попьянила духов. Потом Югана вынула зубами пробку из четушки, взяла в руки. Буль-буль – один глоток, второй. Вот и Югана попробовала винку маленько. Теперь можно эвенкийке спокойно идти домой и ждать, когда приплывут к берегу дед Чарымов с Орланом и Ургеком на своих обласах.

3

Охотничий промысел у эвенков племени Кедра был не просто обыденным занятием добычи пищи, шкур, пушнины. Охота – это еще неизведанная тропа в мир и царство душ зверей. Поэтому окружен был охотничий промысел древними, языческими поверьями, обычаями. Зверовой промысел был густо замешан на предсказаниях, запретах и считался из века в век священным.

Когда в тайге или на стойбище шел разговор об охоте, то не допускалось насмешек, хвастовства и оскорбления по отношению к птице, зверю, рыбам – считалось великим грехом.

Отправиться эвенку на промысел всегда нужно было «чистым». Запрещалось обычаем перед выходом в тайгу спать с женщиной, а также проявлять разные нежности к слабому полу. К промысловой ловушке – капканам, давящим лукам, плашкам на белку, к пальме, луку и ружью были отношения удивительной нежности, почитания и заботливости. Ни ружье, ни лук со стрелами, а также и другая разная промысловая ловушка охотника не бросались где попало и как попало, а всегда вешались по-хозяйски или клались и хранились вместе с промысловой одеждой в специальном амбарчике, по соседству с духами-идолами, обрядовыми «куклами». А все это уже значит, что в каждой ловушке живет душа, союзник и помощник человека тайги.

Когда Михаил Гаврилович с Орланом и Ургеком приплыли в обласах к берегу Улангая, Югана, поджидавшая их, положила в замшевый мешочек, висевший у нее на поясе, потухшую трубку, сказала:

– Вождь Орлан с Ургеком пусть идут домой, садятся в машину «вездетоп» и едут к дому Чарыма. Югана с Чарымом ваши обласы втащат на берег и перевернут их на подпорку, подсохнуть.

Поднялись по береговой тропинке на взгорок Орлан с Ургеком. Михаил Гаврилович проводил их взглядом, а после спросил у Юганы:

– Зачем вездеход понадобился?

– У Чарыма глаза мудрого человека. Позади у Чарыма большая тропа жизни, и пошто не знает он о том, что Орлан с Ургеком поедут на «вездетопе» за мертвой коровой и теленком. Надо мясо везти домой, его можно сушить, вялить и зимой собак кормить.

– Югана, пусть пока все там лежит на месте нетронутым, – попросил Михаил Гаврилович и начал пояснять: – Надо сделать лабаз и ночью подкараулить зверя, убить. Я сейчас возьму гвозди, топоры, да поедем с ребятами мастерить лабаз. Там, в развилке большой сосны, построим настил… – Старик хотел предложить Югане еще один вариант: поставить медвежий капкан или устроить кулему, давящую ловушку, но эвенкийка удивленно посмотрела на Михаила Гавриловича, перебила его:

– Хо, Чарым, ты говоришь языком трусливой женщины! Сегодня мясо коровы и теленка будет лежать в амбаре у Чарыма, а шкуры будут висеть на шестах в сенях. Медведь ночью придет, а еды у него нет. И он шибко начнет злиться, станет драть когтями кору сосны, кедра и будет рвать корни пней, рыть и кидать землю на том месте, где лежала его пища…

– Ну вот, Югана, с тобой вечно не дотолкуешься… – сказал недовольно Михаил Гаврилович. – Медведь свою убоину не найдет ночью и уйдет подальше в тайгу.

Упустим зверя из рук. Собак у нас нет. Четыре щенка мне обещали привезти из Ханты-Мансийска, обещанный кус не в зубах. Да и что про это говорить.

– На лабазах сидят и караулят медведя мужчины, у которых вместо сердца охотника – жирный кисель… Это на языке Юганы означало, что для вождей племени Кедра такая охота на зверя считается позорной.

– А как же, ты думаешь, будут парни промышлять? – удивленно разведя руками, спросил Михаил Гаврилович. – Ружья, даже ракетницу твою, забрали и увезли милиционеры. Эх, знать бы, так я оставил бы хоть свою пшикалку одноствольную. А ведь все виновата наша простодушная сибирская честность… Другой на нашем месте смухлевал бы да вместо ружей показал фигу к носу. Что, Орлан с Ургеком пойдут с рогатиной следить зверя? Так этот бугай клыкастый из них души вынет…

– Хо-хо, великий охотник Ургек один пойдет промышлять зверя. Он сам знает, чем и когда убивать медведя, – коротко ответила Югана.

А в это время Орлан запустил двигатель вездехода, выехал из ограды и повел машину к дому деда Чарымова.

Еще до заката солнца Михаил Гаврилович с Орланом и Ургеком не только перевезли домой убоину, но успели разделать, разрубить туши на куски. Все было сделано так, как предложила Югана: мясо лежало в амбаре на чистых берестяных листах, шкуры висели на шестах в сенях.

Эвенки из племени Кедра медвежий убой не едят, будь то корова или дикий олень, лось. Обычно таким мясом кормят собак. Охотники верят, что от такого мяса собака становится смелой, ловкой и выносливой. Но сегодня Галина Трофимовна сказала:

– Югана, так мясо-то бескровное почти; можно сказать, чистое. Зверюга, кроме вымени, и горло у коровушки разорвал. Можно все мясо перекрутить да законсервировать в стеклянных банках аль понасушить, понавялить, и самим при нужде на еду пойдет. На всю зиму, всем нам хватит мяса нынче. Коровушка-то у нас была второтелом, мясо неперестарное.

– Какого лешего тут брезговать? Ведь убоина и дня не лежала – свежая. Будем варить зимой и есть, – поддакнул Михаил Гаврилович жене и посмотрел выжидательно на Югану.

– Совсем греха нет, – согласилась Югана. – Хозяин коровы – хозяин мяса. Можно самим варить. Можно продавать чужим людям.

Протопилась баня, что стояла на задах огорода стариков Чарымовых, у берега реки. С рыбалки вернулись Карыш с Таяном, привезли около центнера крупных, лопатистых карасей да поболее сотни мерных щук, а мера – это длина мужской руки. Работящим был нынче день, крепко потрудились все улангаевцы.

Время в бане помыться, попариться. Завтра новый день нужно начинать с чистой душой и телом.

Все обычаи и законы племени Кедра передала Югана ребятам, можно сказать, с пеленок. Первые колыбельные песни Югана пела малышам на эвенкийском языке, а Таня – на русском. Заклинания и обряды, легенды и предания племени Кедра так же знали ребята на память, как и стихи Пушкина, Лермонтова. Юноши с великим почтением относились ко всем богам-идолам Юганы и даже сами иногда поклонялись этим чудотворцам, соблюдая обычаи. Но вера в духов тайги у ребят была иной, чем у Юганы. Они выросли и жили в мире урманов, их нянчили волны реки, тайга была им школой мужества. И поклонялись братья не богам-духам, а красоте и духу природы, сказочному царству птиц, зверей, удивительному морю цветов на заливных лугах; восхищал их разум пчел, удивляло загадочное небо и чудо из чудес Вселенной – бессмертное солнце. Вот все это и есть единый и великий бог четырех братьев, имя которому – природа!

Из предбанника, в открытые двери, вырвался ребячий хохот. Братья помылись после стариков Чарымовых, которые любили попариться. Жар сейчас не нужно было удерживать в бане, дверь открыта. Ребята соблюдали сегодня старый эвенкийский обычай.

Смеялись парни, вспоминая о том, как большая щука, попавшая в фитиль, начала хлестаться что тебе акула. Таян даже растерялся, когда приподнял фитиль. В это время Тургай, рослый, трехмесячный щенок, решил помочь хозяину: он прыгнул прямо на фитиль, метил схватить щуку, но вместо щуки схватил зубами ячеистую дель и бултыхнулся в воду. А за ним вывернулся из обласа и Таян, не удержав равновесие в верткой долбленке.

Много разных смешных случаев, приключений бывает у ребят на рыбалке или охоте. Но сегодня можно разговаривать именно о рыбалке и нельзя хоть словом обмолвиться о тайге, зверях. Это все потому, что завтра Ургек идет промышлять медведя и надо сохранить все в тайне, чтобы прислужники Духа Болот не могли подслушать и сообщить своему владыке о предстоящей охоте на зверя. Да еще хохотали ребята в бане потому, что Ургеку нужно соблюсти обычай и после бани разрисовать все лицо сажей, – это для того, чтобы душа «черного ворона» стала союзником охотника, все окружающие люди и духи видели бы, что человек принял личину ворона и не собирается проливать кровь зверей. Ведь Ургеку завтра нужно будет идти на «тропу охотника», и поэтому злые духи не должны что-то заподозрить.

Куда ни шагни, что ни сделай – на все есть свой обычай, и надо соблюдать его. Если бы Югана не подсказала, то в Улангае могла случиться еще одна беда. Михаил Гаврилович хотел снять шкуру с теленка и коровы прямо на месте, в лесу, где их задрал медведь, и там же разделать тушу. А это значит, что останутся на месте вываленные кишки и другой сбой. Налетят вороны, сороки и своим драчливым криком, гвалтом разнесут слух по округе таежной о том, что люди в лесу корову с теленком зарезали и там был сытный пир. Медведь хорошо понимает язык ворон, сорок – они с древнейших времен находятся в «родстве» по пище. И пойдет тогда какой-нибудь медведь на то место, где корову с теленком разделали на мясо. Вкусный запах раздразнит аппетит зверя, и будет он после этого бродить около Улангая, подкарауливать лошадь, корову или теленка. Вот поэтому ребята срубили около десятка толстых жердей, кинули их наклонно на борт вездехода и, покатом, по этим жердям, с помощью веревок, затащили корову с теленком в кузов. Все следы были закиданы мхом, землей. Придет нынче медведь и подивится: какой же большой «зверь» приходил, что смог совсем без следов унести громадную корову? Запах бензина и масла скажет медведю – не человек украл у него добычу, а гремучий железный шайтан.

Спал Ургек этой ночью на вышке, чердаке, укрывшись старой оленьей дохой, на матрасе, набитом свежим белым мхом. Перед выходом на охоту мужчине положено спать подальше от родственников, в уединенном месте, чтобы сон его был крепким и бодрым. А еще перед сном нельзя наедаться жирного мяса. Лучше всего – перед тем как лечь спать – поесть оленьего языка или вяленой лосятины, потом выпить стакан молока с черствым хлебом или сухарями. Так учит Югана.

Обычаи медвежьей охоты у эвенков племени Кедра очень резко отличаются от обычаев хантов, манси, ненцев. Далеко не нужно ходить за примером, можно сегодня убедиться, когда пойдет в тайгу Ургек. А пока Ургек позавтракал ураком, сушеной рыбой, и слегка присоленной сырой икрой.

Сходил Ургек в амбар, где хранилось охотничье снаряжение, взял свой лук и пальму. Одет он легко, по-летнему: коричневые брюки тонкого брезента и такая же куртка; на ногах легкие кожаные чирки на мягкой подошве. Застегнул на поясе Ургек широкий ремень, на котором висели колчан со стрелами и охотничий нож с ребристой рукояткой из оленьего рога.

Югана закурила трубку. Когда подошел к ней Ургек, она сказала:

– Молодой вождь и Югана будут говорить в Тюр-Тёсе, Священном Круге.

– Хорошо, Югана. Я сделаю Тюр-Тёс, – ответил Ургек, когда они сошли на берег, подальше от посторонних глаз.

Стальным острием пальмы Ургек очертил вокруг себя и Юганы большой круг, потом они сели на землю, в центре Тюр-Тёса. Все злые духи очень боятся меди, бронзы и железа. Круг, очерченный на земле стальной пальмой, становится священным кругом, равным символу солнца, луны. В этом круге можно говорить обо всем с уверенностью, что ни один каверзный посланник Духа Болот не осмелится приблизиться к заговоренному месту, никогда не услышит то, о чем говорят там люди.

Сейчас Югана никаких наказов, пояснений не станет давать Ургеку. Это потому, что она всех молодых вождей уже испытала на мужество, выносливость и проверила на всех видах охоты, в основном на крупного зверя. Просто сейчас хочется эвенкийке немного послушать, как Ургек думает брать медведя по чернотропу.

– Я все продумал, Югана. Сначала я посмотрю: приходил ли медведь ночью или вечером на место убоя коровы с теленком. Если приходил, то, значит, сегодня он злой и голодный. Может где-то лежать, а может и бродить, сердито рычать на все подозрительные валежины, пни. Я попробую взять его свежий след. Дам несколько кругов по спирали вокруг убойного места. Если найду свежий след, то сяду и буду мычать голосом теленка, который потерял мать. Медведь придет ко мне сам. Стрелой убивать я его не буду, а лишь раню выстрелом в шею, в лет должна попасть стрела. Парализованный медведь осядет на брюхо, и тут я его «усыплю» пальмой, ударом под лопатку.

– Хо, молодой вождь Ургек хорошо знает охоту на медведя! – порадовалась Югана.

Эвенкийка понимала, что человек, идущий на промысел в тайгу, планирует, где он должен встретиться со зверем, как и в какое место надо прицеливаться, чтоб выстрел был верным, убойным. Промысловик обдумывает также непредвиденные случаи – как добыть раненого зверя или преследовать его. Только редко бывает так, чтобы во время охоты обдуманный план осуществился. Югана хорошо все это понимала.

– Вот и все. Пойду я, Югана… – сказал Ургек и, поднявшись, начал потуже подтягивать тетиву лука.

– Охота сама научит следопыта, – сделала свое заключение Югана на эвенкийском языке. Это означало, что она нисколько не сомневается в том, что добрые духи, с которыми вчера разговаривала, помогут Ургеку и научат, как ему поступить на охотничьей тропе в трудный момент.

Ушел Ургек. Никто его не провожал, никто с ним не прощался и не желал, как принято у русских промысловиков, ни пуха ни пера.

У дома тесали новые весла Орлан, Карыш и Таян. Делали они их из колотых черемуховых плах. В прошлый раз ставили ребята фитили на щук по отмелям травянистым, и приходилось им толкаться веслами, как шестами, покололи лопасти легких ветловых весел. Руки молодые да крепкие, долго ли новые весла смастерить.

Подошла Югана, села на завалинку, закурив трубку, сказала ребятам:

– Надо котлы мыть. Бочки кедровые надо кипятком вымочить, отпарить, чтобы соленой капустой не пахли. Можно в бочки накидать угли березовые и осиновые, золой-щелоком можно полоскать. Скоро молодой вождь Ургек добудет много мяса. Куда ложить мясо, сало? Посуду большую надо…

То, о чем говорила Югана, тоже относится к обычаю. Считается, что когда после ухода промысловика начинают готовить посуду для мяса, то это подбадривает духов, хозяев тайги, которые ждут долю, пай от добытого охотником зверя. И в таком случае духи более активно начинают помогать промысловику. Вот поэтому Югана говорила сейчас все это с уверенностью, просто и обыденно, как будто шестнадцатилетний мальчишка пошел за деревню поймать домашнего кролика, а не промышлять медведя.

4

В то время когда кто-то из близких или родственников ушел в тайгу на промысел, оставшиеся на стойбище обязаны соблюдать определенные правила: нельзя веселиться, плясать и большим грехом в это время считается громко смеяться и особенно ругаться, ссориться. Несоблюдение такого обычая могло сильно повредить охотнику на промысловой тропе.

По обычаю эвенков племени Кедра, считалось очень полезным в это время сидеть у костра, если ты не занят работой, и приносить жертву огню. Тут опять необходимо знать: какую жертву можно давать богу огня Тугэту. Огонь – это великий древний посредник между человеком и богами, духами земли и неба. Можно давать на еду духам – богам урмана – только мясо и жир зверей, птиц тайги. Большим грехом и надругательством считается, если дать богу огня Тугэту мясо или сало свиньи, лошади, овцы.

С первобытных времен тянется нить поверья о том, что вечерами все главные божества, духи тайги, очень любят слушать сказки. У эвенков племени Кедра и других племен Сибири всегда на промысел в тайгу или на рыбалку брали с собой стариков или старух-сказительниц. И зачастую значительно больший, чем остальным, пай добычи, пушнины или мяса, давали сказителю или сказительнице. Считалось: удачную охоту духи тайги дали за красивую, интересную сказку, песню или былину.

Когда у вечернего костра эвенкийский олонхосут, сказитель, начинал свое олонхо, героическую былину, то это означало, что слушают где-то рядом, около стойбища или временной стоянки, добрые духи тайги, рек, озер, и все эти духи, так же как и люди, с интересом воспринимают сказки и легенды. Но еще больше любят добрые духи слушать игру на дудке, которая делалась обычно из бересты или рога. С почтением относились духи и к другим музыкальным инструментам, нравилось им послушать, когда кто-то играл на деревянной бандуре с волосяными или жильными струнами. Обо всем этом не раз рассказывала Югана своим воспитанникам.

– Три молодых охотника промышляли белку в урмане около озера Вас-Эмтор. На берегу сидели они у костра, рядом со своим чумом, – начала рассказывать Югана легенду на эвенкийском языке, после того как покурила трубку.

Карыш, Орлан и Таян сидели рядом с Юганой на берегу, около небольшого костра. В огне горели стружки и сухой плавник, подобранный под яром у старого приплеска. Ребята только что на этом костре коптили лопасти новых весел жирным, смолистым дымом от бересты. Делалось это для крепости и чтобы воду не впитывали новые весла. Как и обычно, Югана внимательно, но ненавязчиво наблюдала за ребятами и их работой. Не упускала она случая похвалить мальчишек за смекалку и мастерство. Весла действительно парни сделали очень красивыми: с резными муличками, навершием, ребрами жесткости, «прожилинами» и конец каждой лопасти весла выгнут наподобие носка широкой промысловой лыжины.

Сейчас время отдыха. Про Ургека никто не вспоминает, словом не обмолвится, и мысленно даже стараются не думать о нем. Тревожные думы, заботы и вздохи об ушедшем охотнике могут сильно повредить промысловику в добыче крупного зверя.

– Было маленько темно. Охотники отдыхали у огня, после ужина. Они были сыты, вкусно поели жирной еды из оленьего мяса, – продолжала рассказывать Югана. Она держала в руке черемуховую палочку, служащую специально для помешивания огня, смотрела на языки пламени. Пожирал огонь стружки, сколы, щепки – остатки при обработке весел. – Один парень вырезал из сухого дягиля дудку, лег на спину и начал играть, а сам смотрел в небо, на звезды. Песня была нежная и красивая – в ней говорилось о жизни небесных женщин, которые блаженствовали в серебряных чумах на луне. Даже щуки и окуни высовывали головы из воды, чтобы послушать игру на дудке. Второй молодой охотник смастерил кедровое корытце, балалайку, натянул один ряд из волосяных струн, другой – из спинных сухожилий лося. И под звонкие струны начал петь олонхо. Третий, их товарищ, был молодой вождь, ученик великого шамана Шолейула, и умел видеть в темноте, слышать в воде язык рыб. Его звали Кый. Он ничего не делал у костра, а лишь слушал песню и музыку своих товарищей. И вдруг Кый увидел, как к их костру подошли две молодые девушки, дочери Духа Тайги. Девушки были очень красивые и совсем голые. Дочерей Духа Тайги мог видеть один Кый. Его товарищи ничего не видели и не знали. Они все так же пели и играли, каждый – на своем музыкальном инструменте. Кый снял с себя замшевую рубаху и отдал девушке, которая была поближе к нему. Вторая посмотрела на Кыя и попросила:

– Мне, юный мужчина, не нужна твоя одежда. Пусть Кый возьмет в руки мои груди.

Взял Кый да и послушался, исполнил просьбу девушки. Когда он сделал это, то испугался: потерял силу шамана и гордость молодого вождя. Свои руки не мог уже Кый оторвать от груди красавицы, дочери великого Духа Тайги. И дальше просит девушка, дочь хозяина тайги и всех диких урманов, чтобы Кый прислонил свои губы к ее губам.

– А то мне совсем холодно у костра людей. Пусть кровь и дыхание молодого вождя согреют, оживят меня.

Сделал и это Кый, как просила его девушка…

Югана прервала рассказ, помешала палочкой угли, достала из замшевого мешочка кисет, набила трубку табаком и закурила. Она не торопилась рассказывать. Сегодня некуда спешить.

– Такую легенду ты еще не рассказывала нам, Югана, – сказал Орлан.

– А что было дальше с Кыем? – спросил нетерпеливо Карыш.

– Хо, дальше совсем плохо получилось… Раз Кый губами прильнул к губам молодой красавицы, то и попросила она его молящими глазами, чтобы Кый прижал ее к себе как можно крепче…

Ребята, помня обычай и запрет громко не смеяться, зажав рты руками, начали фыркать. Югана невозмутимо посматривала на ребят и улыбалась сдержанно, курила трубку.

– …Товарищи Кыя думали, что ему жарко, – выбив пепел из трубки, продолжала Югана.

Ребята уже отфыркались, протерли глаза, немного успокоились и ждали, о чем же дальше говорится в этом древнем сказании.

– Рассказывай, Югана, поподробнее, – попросил Таян.

– Друзья Кыя ни о чем не подозревали и продолжали играть на музыкальных инструментах. И вдруг, когда смолкли игра и песня, Кыя поднял кто-то невидимый и унес в темное небо ночи. Девушка, одетая в замшевую куртку молодого шамана, унесла сестру с прилипшим к ней Кыем к Духу Тайги, своему отцу. Все это было шибко давно, когда вместо болот юганских были великие и малые озера и по земле ходили боги-звери: мамонты, бизоны. Так стал Кый мужем Бур-Ани, Доброй Женщины тайги, любящей музыку и песни. С тех пор всегда, как только охотник, человек тайги, заиграет на дудке или «лебеди», гуслях, у вечернего костра, то обязательно к нему прилетают голая Бур-Ань и ее муж Кый. В благодарность за песни и музыку людей они посылают удачу охотникам, гонят на выстрел жирных лосей, оленей, дорогих соболей, голубых белок и других зверей, птиц, каких только попросит тот, кто умеет играть и петь.

Ох уж эта Югана! Будь сейчас дома Таня, досталось бы всем, а в первую очередь, конечно, Югане. Сколько было бы охов и ахов и даже слез! Надо же додуматься, чтобы послать шестнадцатилетнего мальчишку на медвежью тропу. И представила Югана мысленно, как бы сейчас отчитывала ее Таня: «Ах, Югана, ну как ты могла сделать это лиходейство? Без ружья, без топора отправила мальчонку в тайгу. Что он может сделать одними стрелами да ножом на палке с остервенелым зверем?» Подобных и более резких упреков довелось Югане выслушать за шестнадцать лет немало. Что с Тани взять: она как зайчиха, она как стонущая лебедушка, любящая мать. Танюшины материнские чувства хорошо понятны Югане, но только она всегда делает вид, будто у нее с ребятами все получается как-то случайно, неожиданно, необдуманно. Нынче, по весне, в бурю устроила эвенкийка на бушующей реке какое-то соревнование – видите ли, Вас-Юган выбирал первого вождя племени Кедра. Или прошлой зимой: пошли ребята с Юганой по первому заморозку промышлять белку, соболя и опять же случайно наткнулись на берлогу. Заставила Югана поднять зверя из берлоги, разбудить его да «маленько» поговорить. Ни Югана, ни ребята тут не виноваты – разбуженный зверь не захотел мирно «разговаривать», начал сильно ругаться и реветь на молодых вождей, охотников таежного племени. Медведь не имеет права кричать на человека, он всегда должен уступать дорогу и место человеку – такой закон и обычай юганских эвенков. Раз так получилось, то дух урмана велел ребятам и Югане добыть медведя. Ему, духу урмана, ведь тоже зимой голодно. А ребята дали жертву – парной крови и жиру с кишок.

Разве могла бы сейчас Таня Волнорезова понять, что Югана направила промышлять медведя именно Ургека неспроста. Какая причина заставила? Очень даже важная причина. Было это в прошлом году, вскоре после ледохода, когда разрешалась охота на водоплавающую дичь. Понаехало на юганские озера, реки малые много охотников-любителей из Медвежьего Мыса, из Томска. Везде палят, стреляют, и умей гуси и утки говорить языком человека, они, пожалуй, сказали бы: люди одичали!

Братья тогда вчетвером промышляли язей на большом продолговатом озере Мингерь. Утром сидели они у костра, когда к ним подошел мужчина, приехавший на мотолодке, и сказал:

– Молодые люди, недалеко от вас два браконьера бьют ондатр. Уже много зверьков из малокалиберок понастреляли.

Ружей у ребят с собой не было. Когда они уезжали на рыбалку «обыденкой», на день, то обычно ничего лишнего не брали. Побежали тогда парни сразу к озеру. Раньше их на стан браконьеров налетели четыре гордых кобеля. Умные лайки почувствовали коварство людей, бросились сразу на браконьеров… Треск выстрелов… И все… Лай стих, визг умолк. Всех четырех собак, как серпом, смахнули браконьеры. Когда братья выскочили на лоб приозерной гривы, хлестнуло и по ним несколько выстрелов… Ургек схватился за левый бок и упал. А браконьеры торопливо запустили мощный двигатель, и легкая речная плоскодонка, как на крыльях, умчалась от озерного берега. Где и кого найдешь, если всюду вода разлилась, половодье. Вырвался из берегов древний Вас-Юган.

Счастливо отделался Ургек. Пуля застряла в ребре. Операцию делал сам дед Чарымов, старый ветеринар-самоучка. Вынул он кусочек свинца, наложил скобки на разрез. Никто никуда жаловаться не пошел.

Второе несчастье также получилось с Ургеком. Когда заливные луга начали местами прорезаться из воды, половодье колыхнулось на убыль, подсказала Югана ребятам:

– Надо варту, перегородку из жердей, ставить на Мингерь. Пусть качарма, запор, оставит в нашем озере на зимовку рыбу: чебака, язя, щуку, окуня. Поздней осенью, по первому ледоставу, много рыбы там промышлять будем!

Долго ли молодым богатырям соорудить варту. Срубили две прогонистые, длинноствольные осины и перекинули через исток, да потом позатерли в землю частокол из жердей. Поставили ребята качарму. А в километре от запора, у озерной горловины, у братьев был стан – четыре небольших берестяных чума. Утром решил Ургек сплавать на обласе и посмотреть фитили, которые были поставлены недалеко от стана. Вытащил Ургек один фитиль – щуки в нем бьются. Выпутал он их в облас. В это время медведь, оказывается, тоже рыбачил – воровал рыбу из ловушки, поставленной Ургеком. Фитили-то ставятся вблизи от берега и на мелководье, на «сладкую» воду. Несколько ловушек вытащил медведь на берег, разорвал и сожрал рыбу. Увидел зверь, что человек обижает его, вкусную рыбу к себе в облас складывает, обиделся и кинулся вплавь к Ургеку.

Братья подошли к обласам, хотели ехать осматривать свои ловушки. И тут заметили, что медведь плывет к Ургеку. Стали кричать:

– Ур-ге-ек! Ты не связывайся с этим дураком! Отплыви подальше на глубь…

Но отплывать куда-то дальше Ургек не думал. Когда медведь приблизился вплотную к обласу, Ургек огрел его по голове веслом. Но удар легкого весла для медведя – что хворостинка для слона. Тогда юноша выпрыгнул из обласа прямо на спину медведю. Оседлал Ургек зверя, сгреб за уши и сидит верхом… Заорал медведь и к берегу, как бешеный, нахлестывает по мелководью. Кругом брызги снопами летят. А Ургек тычет морду медведя в воду. Пойди расспроси его сейчас да разберись: зачем он зверя тыкал мордой в воду, что котенка, – может быть, утопить хотел, чтобы тот захлебнулся. Так-то вот и выехал на медвежьей спине верхом на берег. А братья, видя все это с берега, похватались за животы, повалились на землю от смеха. Медведь вырвался из-под седока – и дай бог ноги. Ургек стоит и ничего не может понять.

Югана потом все, как есть, про этот случай повыспросила:

– Ургек, пошто забыл про нож? Может быть, молодой вождь испугался зверя?

– Нет, Югана, не испугался. Жалко мне его было… Медведь-то молоденький, глупый еще, – ответил Ургек.

Вот с этого медведя все началось. Да еще, видимо, оставила браконьерская пуля какой-то испуг в душе Ургека. Совсем недавно заметила Югана, что Ургек испугался, вздрогнул и побледнел, когда неожиданно из-под городьбы выскочил к нему под ноги щенок. Да еще вечером, в тот же день, прибежал Ургек домой, запыхался. Ходил он искать лошадь деда Чарымова.

– Лось за мной гнался! – сказал он Югане.

Пошла Югана с Ургеком на то место, где начал «гнаться» за ним лось. Ходили они долго вокруг, искали, но нигде никаких следов лосиных не оказалось.

– Наверное, померещилось все это мне, Югана, почудилось, – смущенно сказал паренек.

Югана решила, что за Ургеком начал следить Зайсан, Сын Смерти. Это он, Зайсан, нагоняет морок, страх на молодого вождя. Надо обмануть Сына Смерти, Зайсана.

На другой день, утром, взяла Югана старенькое нательное белье Ургека и штаны, захватила с собой его кепку, чирки поношенные, местами в дырах. Ушла эвенкийка на окраину Улангая, набила рубаху и штаны мхом, соорудила из бересты подобие лица человека, натянула кепку. Потом натаскала хворосту, валежника – и, считай, все у нее готово к заклинанию. Еда для костра есть. Чучело человека, двойник Ургека, лежит рядом.

– Хо-хо, Сын Смерти, Зайсан! Югана говорить с тобой будет! Зачем ты нагнал страх на сына Волнореза?

Зачем ты, смерть, убила молодого охотника Ургека? Вот он лежит совсем мертвый: с дымом священного огня, на крыльях Тугэта, пойдет он в небесный урман. Разве ты, смерть, не могла подождать, когда Ургек станет стариком и ноги у него не смогут ходить по земле, а глаза видеть звезды на небе. Пошто молодого мальчишку съела? Совсем нынче чужой парень приехал в Улангай. Югана этого парня тоже будет звать Ургеком. Хо, смерть! Хо, Зайсан! Этот парень сильный, он друг великого духа урманов! Бойся, смерть, Ургека, и ты, Зайсан, бойся Ургека…

После такого запуга смерти Югана разожгла костер и сидела около огня, пока не сгорело дотла чучело, подобие человека. Вот так она прогнала смерть от Ургека.

А нынче направила эвенкийка Ургека на медвежью тропу затем, чтобы он сам победил свой страх. Из тайги, с охоты на зверя, должен вернуться Ургек смелым вождем, мудрым шаманом. У Юганы есть главный молодой вождь – Орлан. Но нет пока еще у эвенкийки молодого шамана. Ургек должен стать шаманом – таково желание Юганы.

Глава пятнадцатая

1

Озеро Вас-Эмтор отделялось от Игол-реки возвышенным береговым валом, насыпанным когда-то, в досельные времена, руками человека. Возможно, минуло не одно тысячелетие, и время было бессильно превратить озеро, лежащее в живописном прибрежном кедраче, в болото. Но вот совсем недавно, прошлой осенью, кто-то заложил взрывчатку и целенаправленным взрывом открыл скат, выход озерным водам в реку. Погибло озеро. Теперь-то уж всепоглощающие болотные мхи найдут себе благодатную почву и пищу.

Сначала Андрей Шаманов считал, что старый хант охотник ошибся. Думалось художнику, что в районе Игола производили работы геофизики, изучали залегающие глубинные пласты с помощью взрывных волн. Но когда они с Таней Волнорезовой приехали к озеру Вас-Эмтор, осмотрели эти места, то им стало понятно: старик Тунгир был прав, люди что-то искали, не только взрывали, но и копали землю лопатами. Вели торопливый, воровской поиск.

– Андрей, вода пошла на убыль. Берег прокопа мутит, начинает мыть яр… Я там ходила и посматривала, знаешь что нашла… Вот, посмотри: это лежало в куске дерновины, которую отбросило взрывной волной. Таня протянула Андрею желтоватую, как бы ржавую, ножевидную пластину из бивня мамонта.

– Это, Таня, скребок. Видимо, употреблялся для выделки шкур как режущий, скоблящий инструмент.

Меж двух молодых кедров, у кромки Игола, натянуты две палатки. Место маленького стойбища обнесено жердями. Горит дымокур. Андрей Шаманов сидит на кедровом кругляке, стесанном седловиной под скамейку. Чуть в стороне от костра, на расчищенной от мха и травы земле – площадка, залитая коричневым «цементом», и на ней под шатровой крышей из бересты выложено восьмистенное здание – макет, а вокруг, в восьмилепестковом венце, наподобие формы цветка, красуются боги-идолы, стоящие лицом к храму. У ног Андрея лежат бесформенные куски глины, головки каких-то загадочных птиц, зверей, вылепленных из белой глины, смешанной с сапропелевым илом.

– Не могу я понять, Андрей… Послушай меня: и что тебе дался этот древний языческий храм, – ткнув пальцем в сторону модели языческого святилища, спросила Таня.

– Наверное, когда женщина беременная, она мечтает: вот, мол, рожу сына и вырастет он у меня необыкновенным человеком, станет великим землянином или небожителем в космосе. Что-то похожее, Таня, творится и с художником: он долго вынашивает свой замысел, после мучительного поиска наступают родовые муки… То, что видишь, – модель языческого святилища антов, русских славян. Языческий храм – звучит как-то напыщенно, громко. Русские жрецы строили свои храмы из дерева, обстановка в святилищах была скромной.

– Андрей, но ты ведь говорил, что на Руси не осталось летописных источников, в которых бы говорилось, какими были языческие храмы, какими были изображения богов-идолов. Так почему же теперь ты говоришь о Перуне, Родане, Ладе и других богах язычников как о понятных и близких людях?

– Я, Таня, готовился к этой работе пятнадцать лет. Многое изучено по устным и письменным летописям Кайтёса, преданиям и легендам. А что касается русского святилища-храма, то я его видел своими глазами…

– А видел ли? – лукаво погрозив пальцем, сказала Таня. Поближе подсев к дымокуру, она откинула с лица накомарник, сняла платок, и распустив волосы, принялась расчесывать их.

– Тысячу лет назад пришли с Новгородской Руси на Вас-Юган язычники-перунцы. Не наугад вел Умбарс свое непокорное племя, помимо опытного проводника имел он добротную подорожную карту. На китайском шелке цветными нитями была шита подорожная карта, и на ней, как на картине, кроме рек, озер, лесных пущ, городов и селений, были означены святилища, в том числе храм Перуна. Первый кайтёсовский летописец Ратобор оставил созвездие языческих богов, вышитых на шелковой подорожной карте уже местного, сибирского изделия. Но я еще сомневался, Таня, не доверял, так сказать, летописцу Ратобору, брал под сомнение его «фотографию» языческих богов. И вот – не так уж давно – археологи сделали открытие: недалеко от Новгорода, в том месте, где Волхов вытекает из Ильменя, есть холм Перынь, на котором, по словам летописи, было святилище Перуна. Если верить археологам, то святилище русских славян-новгородцев представляет круг, отграниченный фигурным рвом, в диаметре около двадцати одного метра, а диаметр всего сооружения – тридцать пять метров. Если посмотреть с высоты, то ров этот похож своей формой, очертанием на цветок с восемью лепестками. В каждом из выступов-лепестков, возможно, горел когда-то жертвенный огонь. Ну, а в центральной точке круга археологи обнаружили яму от большого деревянного столба. Это можно считать фундаментом, основанием статуи Перуна из дерева. Летопись говорит потомкам о том, что святилище было разрушено в девятьсот восемьдесят восьмом году.

– Все это совпадает с картиной святилища Перуна, вышитой древним художником на шелке подорожной карты? – с любопытством спросила Таня.

– В главном совпадает. Но, оказывается, у меня есть такие исторические данные, которых нет у археологов и этнографов.

– Ого! Расскажи – попросила Таня и, погрозив пальцем, удивилась: – А ты скрытный человек, оказывается…

– Расскажу, Танюша. Ты говоришь – скрытный… Нет. «Я» любого художника – в его картинах. Ну так вот, упоминается в летописях о том, что языческая Русь обожествляла какой-то земной цветок. Цветок этот был земным символом Перуна. Археологов также удивляло и заставило призадуматься: почему копище русских язычников своей формой, очертанием похоже на цветок? На все это я нашел ответ в летописи Кайтёса. Марьин корень, пион, обожествляла Русь…

– В наш век, Андрюша, сказать новое – мало. Надо доказать. Я, допустим, тебе верю. Но вот кто-то другой…

– Я, Таня, не собираюсь кому-то что-то доказывать. Мой язык – это язык образов и красок. Ну, а для большей важности могу тебе кое-что рассказать из документальной, старожильческой истории. С древнейших времен марьин корень был пищей человека. Его корни собирали весной, до цветения, пока они еще не имели горьковатого привкуса. Их высушивали, растирали на ручной каменной мельнице и делали из этой муки лепешки или кашицу. В настоящее время корни пиона очень редко употребляются в пищу, но о них часто упоминается в легендах сибирских народов. Из легенд следует, что во время голодовок выживали те сибирские аборигены, которые заготавливали на зиму корни пиона, зарывали их в землю в целях сохранности.

– Я, Андрюша, уже забыла, но мне кажется, Югана об этом рассказывала.

– Да, Югана рассказывала. У шорцев, по реке Кондоме и низовьям Мрассы, а также у хакасов марьин корень называется «Небесный Гром». А у шорцев верхнего течения Мрассы именуется «Треск Неба». Эти названия объясняются магическим свойством пиона вызывать гром. Шорцы, эвенки, русские перунцы обращали внимание на то, что во время грозы корни пиона приобретали особый, неповторимый сладковатый вкус. Перед грозой марьин корень становился теплым, нежным.

– Не зря, значит, у эвенков племени Кедра марьин корень зовется «Мэрэн», Богиня Земной Красоты. А у тебя, Андрей, как это предание о пионе прозвучит в языческом храме? – спросила Таня и вдруг, прислушавшись, удивленно посмотрела на Андрея, сказала: – Какой-то шум идет по воде… Вроде гудит подвесной мотор. Слышишь?

Таня поднялась на ноги, откинула за спину длинные волосы и начала всматриваться в речную сторону, откуда доносился напевный гул лодочного мотора.

– Скорее всего, к нам гости едут. Перед нашим отправлением я написал письмо Григорию Тарханову, просил Михаила Гавриловича отправить…

– А у меня, Андрюша, другое в голове… Вдруг в Улангае с кем-то из моих сорванцов что-то приключилось. Во сне сегодня бабушку Алену видела, будто выплыла она из речного тумана в алом платье, с распущенными седыми волосами.

Андрей закурил трубку, понимающе посмотрел на Таню: материнское сердце вещует.

Тихо шумел прибрежный кедрач, и отдаленный рокот мотора напоминал перестук оленьих копыт по заледенелой земле.

Глава шестнадцатая

1

Богатые промысловые урманы юго-восточного верховья Вас-Югана были когда-то владениями эвенков и их соседей – югов. И был в те досельные времена у людей этих племен обычай опушать боевые стрелы орлиными перьями. А для охотничьих стрел на промыслового зверя шли на опушь перья филина, глухаря, гуся. Боевые стрелы, опушенные перьями орла, считались священными, и они, по поверью, не знали промаха и были с «душой». Во всех устных легендах югов и эвенков, а также и у других народностей Сибири лук являлся главным оружием богатырей-охотников. Эти легендарные луки награждены «душой» и могут самостоятельно ходить, разговаривать, метко и смертельно разить врага. Вживляли «души» в стрелы самые могучие жрецы племени. Кроме того, лук со стрелами охранял человека от злых духов, оберегал жителей чума от страшных снов, болезней, охранял новорожденного ребенка от дурного глаза.

Знала Югана могучую, «сберегательную» силу клыков и когтей медведя, а поэтому ее молодые вожди носили на поясе медвежьи клыки с когтями как украшение в виде бус-амулетов на охотничьем ремне. А медвежьи лапы с когтями, клыки были подвешены в сенях над дверью, оберегая жилье человека.

Жила Югана по древним эвенкийским обычаям и законам: она воевала со злыми духами и была всегда в ладу с добрыми богами. Вот поэтому на другой день после родов у Тани Волнорезовой Югана смастерила четыре маленьких лучка со стрелами, опушила их перьями орла и прикрепила эти «обереги» к наголовникам кроваток. Лучки со стрелами, оберег, – древнейшая принадлежность покровительницы детей Умай-Катун, Богини Плодородия.

Югана растила четырех братьев по обычаям и законам своего племени. И сейчас эвенкийка верила, что с Ургеком ничего плохого в тайге не случится. Ургек должен выгнать из своей души страх, трусливость, которые вселили в него недобрый дух болотной земли и Зайсан, Сын Смерти. Страх, трусливость у северных народностей считаются болезнью. Если же не избавить от этого недуга Ургека сейчас, то случится, считала Югана, непоправимый грех: из Ургека может вырасти трусливый мужчина, неудачливый охотник. А для матери, родившей труса, будет вечный упрек от самой Умай-Катун за то, что ее малодушный сын будет плодить боязливых детей, подобных себе.

На Вас-Югане вода пошла на убыль. На Обском Севере сейчас самая короткая ночь. Заря с зарей сходятся, как сестра с сестрой целуются. На таежную землю сумерки начинают ложиться только во втором часу ночи, а через полтора часа загорается утренняя заря.

В это утро Югана не уходила с берега. Пошли вторые сутки, как ушел Ургек промышлять прокудливого зверя. Время от времени Югана посматривала на окраину поселка, в ту сторону тайги, куда ушел Ургек. И в то же время она не забывала поглядывать на дом деда Чарыма. Наблюдала эвенкийка внимательно за небольшой стаей ворон, рассевшихся на громадной старой, посохшей сосне, около береговой избушки, в которой в последнее время, перед смертью, жила бабка Андрониха, улангаевская знахарка.

Вдруг Югана заулыбалась, достала трубку, набила табаком, закурила. Она стояла и смотрела туда, где за пустующими полями начиналась тайга.

– Хо, главный ворон шибко умно видит и слышит, – тихо сказала Югана сама себе.

Что же так обрадовало эвенкийку? В позапрошлый день Югана сказала Михаилу Гавриловичу, когда он помогал ребятам обдирать шкуру с коровы: «Чарым, надо все кишки и разную сбоину закопать в землю или положить в мешок, привязать к тяжелому старому колесу от плуга и утопить в реке на самом глубоком месте. Шкуры коровы, теленка надо повесить в закрытом месте, в поднавесе или в сенях. Совсем нельзя сегодня выкидывать на помойку кусочки мяса, кости – шибко большой грех. Печку топить, варить мясную еду совсем нынче не нужно. Надо все делать так, чтоб ни одной мясной крошки не досталось воронам и чтобы они не ждали от людей, когда те будут варить себе мясо и кинут им на помойку еду».

– Югана, может, уже надо ехать на помощь Ургеку? – подойдя к эвенкийке, с тревогой за брата, спросил Орлан. Он издали, от дома, заметил радостное настроение эвенкийки. Не ускользнуло от молодого вождя и то, что Югана внимательно смотрела, как с сосны поднялся ворон и, покрутившись над заброшенным поселком, улетел в сторону материковой тайги.

– Хо-хо, две трубки курим, потом знать будем, куда ехать, – ответила Югана и, подняв с земли черемуховую палку с развилкой на конце, оперлась на нее, как на посох, и посмотрела на сосну, с которой вдруг неожиданно, с карканьем, поднялась вся небольшая стая ворон и полетела в сторону тайги. – Пусть Орлан запрягает машину «вездетоп», надо ехать за медвежьим мясом. Великий охотник Ургек взял в свои руки злую душу бродячего зверя – убийцу коровы с теленком. Хо, Ургек хорошо промышлял нынче!

Стоял Орлан перед Юганой и ничего не мог понять: откуда это известно старой эвенкийке. Спросил:

– Нешто принес тебе весть ворон на хвосте?

– Орлан, вождь племени Кедра, должен хорошо знать язык зверей, птиц и рыб. У человека есть язык, говорящий «по воздуху». У птиц тоже есть язык «по воздуху» – это надо понимать так: у человека есть рация, радио и он всегда может знать, что происходит с его собратьями за много тысяч километров. У птиц и зверей есть своя «рация», язык, который может понимать только тот, кто очень хорошо знает их обычаи.

– Они? – кивнув головой в сторону ворон, лениво махающих крыльями и улетающих в сторону материкового урмана, спросил Орлан. – Так ведь непохоже, чтобы они спешили на мясной пир, вяло летят, без желания.

– У вождя Орлана впереди большая жизнь. Орлан научится понимать «воздушный» язык птиц. Еще пока вороны не очень торопятся. Великий охотник Ургек только начинает снимать шкуру с медведя. Не надо птицам спешить: там, на кедре, сидит ихний тайша, главный ворон. Он от имени своего вороньего племени занял первую очередь на еду медвежьих кишок. Когда все местные вороны досыта наедятся, они разрешат залетным птицам доедать то, что останется после них.

К тому месту, где задрал медведь корову с теленком, приехали на вездеходе Орлан, Таян, Карыш и Югана с Михаилом Гавриловичем. Орлан несколько раз включил сирену вездехода. Если Ургек где-то недалеко, то он откликнется. Но сколько они ни прислушивались, отзыва не было. Молчал урман. Лениво шелестели осины своей чуткой и трепетной листвой, ветви берез шептались с легким, теплым ветром.

– Кажется, Ургек далеко ушел за медведем. Надо ехать к ручью, – посоветовала Югана.

Через некоторое время вездеход осторожно выполз на прогалину около ручья. Снова Орлан нажал кнопку сирены. И откуда-то, словно из-под земли, донесся далеким гусиным покриком голос человека:

– О-о го-го-о!..

Дальше от ручья начиналась таежная поньжа, низина, заросшая мелколесьем средь лесоповала. Вездеход пришлось оставить.

– Ургек взял амикана в болотистой низине, около Барсучьего Бугра. Там есть маленькое озеро, – уверенно сказал Югана и показала рукой, куда нужно идти.

– Наверное, там… По голосу я тоже засек. На юго-западную сторону надо идти, – подтвердил предположение Юганы Орлан.

Не в обычае у юганских старожилов приукрашивать, расписывать охоту на медведя и других зверей тайги, а также птиц. И никогда промысловик не скажет постороннему человеку, сколько им убито лосей, медведей, соболей, белок. Что это? Нет, не тайность. Просто считается великим грехом похваляться загубленными душами зверей, птиц.

– Хо-хо! Ургек маленько промышлял «большого налима» с густой черной шерстью! – вместо приветствия сказала Югана, когда подошла к молодому охотнику.

Не принято около убитого зверя произносить его настоящее имя. Это отголосок обычая, когда у промысловиков-охотников был свой профессиональный язык и каждый зверь, птица имели свои нарицательные имена. Вместо «убитый» принято было говорить «снулый», вместо «раненый» говорили «огнем меченный».

Стоял Ургек и, улыбаясь, смотрел на Югану, братьев. В его руке был охотничий нож, около ног лежала только что разделанная туша на расстеленной шкуре, как на розовом ковре. На берестяном листе вываленные внутренности отдавали утробным запахом.

Югана в первую очередь обратила внимание на голову убитого зверя: глаза были вынуты из глазниц и кончик медвежьего носа отрезан. «Великий охотник Ургек правильно все сделал, – подумала эвенкийка. – Он медвежьи глаза отдал плавающей в озере Хазарине. Кончик отрезанного медвежьего носа взял себе, в нем таится главная душа зверя, и она теперь пленена молодым охотником».

Да, Ургек поступил по обычаю, как принято было у югов и эвенков племени Кедра. Промысловые обычаи, поверья людей тайги передала эвенкийка своим воспитанникам как заповедь. Глаза медведя проглотит Хазарина, самая крупная озерная щука, и придет день, когда эта щука перевоплотится в медведя.

Промышлять медведя пришлось Ургеку совсем не так, как он предполагал и рассказывал Югане в Тюр-Тёсе, Священном Круге. Медведь действительно приходил в то место, где была им убита корова с теленком, и злился таежный хозяин очень здорово: во многих местах были выворочены с корнями молодые елочки, березки. Ургек шел по следу зверя до ручья. А потом, дав большой круг, он наткнулся на свежий, «парной» след – даже еще мох пружинился, выпрямлялся из мшистого оследка-провала. И тут Ургек заметил раскиданную большую муравьиную кучу. Видимо, обиженный зверь вымещал свое зло, ярость на всем, что попадало ему под лапы. Молодой охотник сгреб в кучу раскиданный муравейник, снял с себя одежду; нательную рубаху изорвал на узкие ленты, куртку с брюками набил мхом и установил это чучело, подобие человека, около муравьиной кучи, будто человек остановился посмотреть, что же у него под ногами. А для себя Ургек приготовил другую одежду: лентами, наполосованными из рубахи, он связал пласты сухого мха в виде коврика, этот моховой тулуп напялил на себя и, отойдя от чучела, образины человека, метров на пятьдесят, устроился под вывороченными корнями большой ветроповальной пихты. Затаившись, Ургек около часа внимательно наблюдал за болотистой круговинкой, прислушивался к малейшему шороху, треску сучка или упавшей с дерева ветки. А потом молодой охотник начал изредка мычать голосом теленка, который потерял мать, и изредка каркал вороном, тем карканьем-сигналом, который подает караульный ворон, сзывая собратьев на предстоящий пир. Расчеты Ургека оправдались, хотя долго пришлось выжидать. Он услышал мягкий хруст. Видимо, зверь наступил на упавший сосновый сучок в моховом нахлесте. Медведь замер и долго присматривался к загадочному человеку около муравьиной кучи. Наконец вороватыми шагами зашел со спины «человека», начал приближаться по-кошачьи – прыжок! Мягкое чучело осело, подмялось под звериной тяжестью.

Ургек натянул лук. Всхлипнула тетива лука и кинула пулей крупноубойную стрелу, опушенную перьями орла. Медведь сделал громадный прыжок в сторону и тут же осел на брюхо, начал лапами судорожно разгребать под собой беломшаник.

– Хо, Ургек хорошо кинул палку! – Опять говорила Югана языком охотников, иносказательно. Означало это: Ургек положил стрелу в намеченную цель и не мучил зверя.

– Клюв дятла сердце клюнул! – сказал Михаил Гаврилович, что означало: стальной наконечник стрелы попал в сердце зверя.

Еще засветло медвежатина была привезена домой. Вечером, на ужин, варила Югана вкусную мясную еду. По обычаю, должна быть нынче «ночь медведя». Ночь плясок, песен во славу зверей, живущих в древних юганских урманах.

Югана, прочитав заговор, самую большую ценность – желчный пузырь с желчью – подняла на вышку и повесила сушиться, привязав к стропилине жильной ниткой.

Желчный пузырь медведя с желчью ценится дороже мяса и шкуры, вместе взятых. Имеет желчь большой спрос в медицине: из нее приготавливается дорогостоящее желудочное лекарство. А вот и еще одно лекарство из эвенкийской народной медицины: мозг из головы медведя нужно высушить в вольном жаре русской печи, потом истолочь в порошок. Служит такое «мозговое» лекарство как присыпка, заживляющая раны, глубокие порезы, также это очень хорошее средство для беременных женщин. Помогает медвежий мозг и тем женщинам, которые кормят грудью детей, – растут дети крепкими, не пристает к ним хворь.

Когда Таня Волнорезова была беременная, а позднее, после родов, кормила грудью четырех сыновей, Югана подмешивала в коровье молоко для Тани медвежий мозг, заправляла кашу вместе с маслом и медвежьим салом все тем же мозговым порошком.

И на этот раз клыки и когти медвежьи будут пущены молодыми вождями на ожерелье-оберег. Эвенкийка пояснила деду Чарымову, что медвежий коготь-оберег можно повесить на ошейник теленку, и тогда телок избежит поноса, парши.

Теперь, какое-то время, Югана снова может быть спокойной. Ургек стал не только великим следопытом, но и прогнал от себя страх, трусливость, научился ходить на зверя по чернотропу, научился по-настоящему понимать голоса зверей, птиц, язык тайги. Ургек достоин теперь быть главным жрецом племени Кедра. Так решила старая эвенкийка.

2

Стоял Михаил Гаврилович чуть в стороне от своего дома, у берегового обрывистого взгорка, смотрел в речную даль на плывущий там коч. Дул легкий ветер, и парусная ладья, казалось старику, замерла и нежилась средь реки с раскрытым косым парусом, похожим на крыло чайки.

Югана сидела около обласа на березовой чурке, обшивала лосиной кожей беседку, подколенную упорину. У эвенков был обычай, продиктованный, наверное, многовековым опытом, – сидеть и грести веслом удобнее, когда упор делается на колени, ноги подобраны под сиденье.

– Югана, погляди-ка, цыганский табор объявился! – крикнул Чарымов.

– Куда нынче идти цыганскому табору? Парусные цыгане давно уже не плавают на своих речных кочах. Нешто чужие цыгане заплыли с Иртыша? – хитровато посмотрев в сторону Чарымова, сказала Югана.

Старик сошел с берега по крутой тропинке. Остановился около Юганы, протянул бинокль. Эвенкийка посмотрела в «чужой глаз» на речную даль.

– Хо, како тебе, Чарым, табор? Идет по воде цыган Федя. Под белым крылом плывет…

– И чего зачастил в наши края? Нешто поживу учуял, а?

– След Пяткоступа ходил искать парусный цыган, – сказала Югана и, достав из замшевого мешочка трубку, набила табаком, закурила.

– Вот, раззуди тебя щекотка, и этого потянуло на «могильное» золото, – рассмеявшись, сказал дед Чарымов.

– Вождь парусных цыган идет к нам в гости.

Разговор у Юганы с парусным цыганом Федором Романовичем Решетниковым состоялся вечером, при свете керосиновой лампы. Стояла эвенкийка у открытого окна, курила трубку. С береговой стороны доносился малиново-серебряный звон колокола: бу-у-ум-м-ам-м… Югана счастливо улыбалась. Сбылось ее желание: на берегу, у школы, прикреплен к трубе турника свободно плавающий в проушинах большой колокол, который раскачивается от ветра небольшим дощатым «парусом». Дунет ветерок в парус, качнется труба в проушинах заодно с колоколом, и поплывет по заброшенному поселку, береговым окраинам звон-перезвон.

Был отлит колокол Федором Романовичем и Громолом Князевым, кайтёсовским кузнецом. Надоумил Андрей Шаманов Югану, свалил со своих плеч заказ. «Они ведь, Югана, великие мастера. А я что? Опыта в литье колоколов нет».

– Говорит Югана много спасиба вождю парусных цыган! Шибко хороший голос у колокола! Такой серебряный голос бронзы боятся плохие духи, уходят, бегут далеко от стойбища человека.

Одна из главных причин, которая побудила эвенкийку дать заказ на литье колокола, такая: в прошлом месяце, как-то в полночь, прибежала Таня к Югане, плачет: «Милая, родная Югана, мне страшно… Вышла на улицу – ночь лунная, тихо. И вижу: стоит у ворот Костя. Манит меня к себе рукой. И вдруг под крыльцом затявкал щенок. Исчезло видение». И уточнила Таня, что не в первый раз она уже видит мужа, который обычно грезится стоящим у ворот.

И вот, как предполагала Югана, теперь колокол звоном священного металла будет в ночное время прогонять от людей Улангая плохие сны, видения, а также предупредит колокольный звон души умерших людей – жив поселок Улангай!

– Ходил я, Югана, на заброшенный старообрядцами-раскольниками Экильчакский Юрт, – рассказывал парусный цыган. – Покопался в том месте, где стоял дом Миши Беркуля. Пусто там. А вот на окраине, у берегового кержацкого кладбища, нашел одну любопытную штуку…

– Вождь парусных цыган встречался с Тунгиром?

– Нет, до заимки Тунгира я не дошел. Далеко это, – ответил старый цыган.

– Нашел золото? А может, нашел много серебра вождь парусных цыган?

– Не идет нынче серебро с золотом в мои руки. Но след вроде бы найден… Везу подарок в Медвежий Мыс для следователя Гриши Тарханова. Он с Иткаром Князевым ищет такие штуки… Просил подобное и меня собирать, если попадет на глаза. – Сказав это, старик наклонился, вытащил из-под скамейки вещевой кожаный мешок, развязал сыромятную тесемку.

Югана приняла из рук старого цыгана небольшую, но тяжеловатую ступку, литую из бронзы. Нутро ступки было залеплено черным наплывом.

– Хо, вождь парусных цыган принес шибко большой подарок Иткару-геологу! В таких ступках жрецы югов делали раньше лекарство…

– Эту ступку я поднял, Югана, в том месте, где Пяткоступ копал могильный холм, рядом с человеческими костями она лежала. Как узнал? На береговом наилке остались следы его сапог. Одна нога глубоко пашет пяткой землю…

– Какое лекарство в ступке присохло?

– Знаю, Югана: отковыривал я кусочки, пробовал на огне, в чашке с кипятком распаривал. Вроде бы густая нефть это.

– Большой геолог Иткар будет хорошо смотреть и думать, – спокойно сказала Югана.

Югане казалось, что не легкий ветерок раскачивает «парус» берегового колокола, а рука невидимого жреца.

«Красивую песню поет большой колокол! Жив Улангай, говорит он!»

Глава семнадцатая

1

Кто первооткрыватель юганской нефти? Такой вопрос часто приходилось слышать Иткару Князеву. И он обычно всегда отвечал, что первооткрыватель юганской нефти – человек без фамилии. Почему так считает геолог Князев? Да потому, что невозможно сейчас установить, кто в эпоху каменного века выплавил первую крупицу железа или меди и возвестил начало новой эры. Такая же история с обской нефтью в районе Вас-Югана и Югана. О том, что на Югане добывали нефть из мест самовыброса более четырех тысяч лет назад, давно известно археологам. В древних захоронениях изредка попадаются обломки горшков, остатки берестяных посудин, сплющенных в лепешку, рядом с которыми лежат затвердевшие, окаменевшие кусочки нефти. При раскопках древних стоянок в верховье Югана также установлено, что насельники юганские хранили нефть в берестяных, кожаных мешках. Какое было применение нефти в то стародавнее время? Нефть использовалась в войне, при стрельбе зажигательными стрелами; нефть использовали жрецы как лекарство, на нефтяной основе приготавливали различные целебные мази. И кто знает, где еще и какое применение находила нефть у наших далеких предков.

Ранним утром Иткар Князев вылетел на вертолете лесоохраны в район небольшой таежной речки Чагва, притока Чижапки.

Вертолет МИ-1 шел курсом на маленькую хантыйскую заимку Сенче-Кат, по-русски – Солнечный Дом. Если смотреть с птичьего полета, то заимка из трех уцелевших домиков похожа на помятые спичечные коробки, брошенные на береговую чистовину среди густокедровой тайги.

Приземлился вертолет на небольшой береговой поляне, вытоптанной лосиными копытами. Из года в год на эту поляну приходят лоси, олени грызть, лизать просоленную землю, в этом месте, года три назад, лежала соль, выгруженная с паузка для засолки рыбы атарменного лова.

Иткар остался на поляне с двумя большими рюкзаками, на одном из которых лежало зачехленное ружье.

Вертолет, будто перепуганный шершень, взмыл над землей, дал круг на прощание и ушел в северо-западную сторону, на Новый Юган.

Как только взлетела ввысь небесная лодка, к Иткару подошел седой старик хант, на морщинистом лице его сияла доброжелательная улыбка:

– Паче рума, Иткар!

– Здравствуй, Бояр Тунгир! – ответил Иткар на приветствие хозяина заимки.

Слово «бояр» сродни «аксакал», и говорится оно в знак великого уважения, почитания старшего мужчины.

Разместился Иткар у Тунгира. Избушка маленькая, с закопченными стенами. Два топчана застелены вышарканными лосиными шкурами, в головах вместо подушек лежала старенькая телогрейка. На столе из толстых кедровых досок чернел закопченный фонарь с лопнувшим стеклом. И рядом с керосиновым фонарем транзисторный приемник выглядел царем эпохи, господином века.

– Работает? – кивнув на транзистор, спросил Иткар.

– Маленько плохо. Горло у него болит. Хрипит шибко. Лечить надо. Новые «колбаски» надо, – пояснил старый хант.

– Привез я тебе, Тунгир, батарейки и лампу керосиновую с запасом стекол. – Иткар после непродолжительного молчания наконец насмелился спросить у старика: – Где у тебя, Тунгир, сын и дочь?

Три года назад, осенью, Иткар Князев вот так же, как нынче, высаживался на этой заимке. С Тунгиром он ходил на дальние болота, одно из которых вдруг из топкого, с малыми и большими озерами превратилось в сухое, верховое. И все это случилось за один год.

Тогда Тунгир расспрашивал у Иткара: куда могло пропасть большое озеро, почему громадное болото стало вовсе сухим, хорошо проходимым?

– Старуха совсем померла. Там, за Сенче-Катом, в могиле теперь живет. Закопал у большой березы. Сын в Ханты-Мансийск ушел, там работает. Дочь Хинга в Яхтуре живет. Делает теперь Хинга туески из бересты-для меда.

– Я слышал в Кайтёсе, что Хинга замуж вышла…

– Маленько ходила замуж… Митрий, маленький начальник, приходил по небу, после ледохода. Хингу себе брал. Спал с ней маленько, вон в той избушке, которая у березы. Потом Митрий приходил ко мне и сказал: «На твоей дочери жениться буду».

– А что им не пожилось…

– Плохой мужик Митрий… Хинга три раза от него рожала мертвых детей.

– Ну и как теперь она? – спросил Иткар, когда скинул с ног охотничьи чирки с длинными голенищами и повесил подпотевшие портянки на черемуховый прут-вешало, лежащий на пристенных костылях у печи.

– Хах, надо шибко Хинге ребенка… Хотела идти замуж еще раз. Тут нынче у меня весновала. Чужой человек маленько гостил на Сенче-Кате, хромой мало-мало мужик. Сказала мне Хинга: «Пришло время, а Иркына у меня нет… Значит, забеременела». Уехала дочь в Яхтур.

– Тунгир, что это за хромой человек? Откуда он появился на твоей заимке?

– Говорил – из экспедиции. В земле ищет кости древних людей. Ходил он по ближнему урману, искал Перны бугры, где шибко давно хоронили больших зайсанов, начальников.

– Какой он из себя? – торопливо спросил Иткар.

– Русский человек, наверно, он. Говорил, что звать его Кулай, по-русски – Николай. Волосы черные, курчавятся, как у молодого барашка. Глаза выпуклые, как у совы, и маленько жадные, что у голодной лисы. Разувался он: чирки, портянки вешал сушить. Правая нога калечена маленько, но ходит он быстро и легко, как молодой лось, след оставляет пяткоступный, – Тунгир посмотрел на Иткара вопросительно, как бы спрашивая: «Нешто Кулай знакомый тебе или друг, которого шибко давно уже не встречал?»

– Что ж, Тунгир, не сказал про Пяткоступа, когда в Яхтуре к тебе заходил Петр Катыльгин, расспрашивал.

– Как можно? Кулай-Пяткоступ сказал мне: «Я шибко секретный человек. Про меня надо везде молчать». Хинга ребенка ждала… Как можно отца ребенка терять? Петка говорил, что Гриша Тарханов ищет человека Пяткоступа. В тюрьму его хочет садить, как зверя за решетку, – Пояснив это, Тунгир принялся острием ножа счищать нагар в горловине самодельной трубки, вырезанной из витого нароста березы, капа.

– Где сейчас Пяткоступ? – спросил Иткар спокойно, но в голосе чувствовалась требовательность.

– Сказал он, что уходит в большой город, – коротко ответил Тунгир. И он говорил правду, Пяткоступ куда-то исчез. А возможно, затаился в ближнем урмане, живет в промысловой избушке.

Расспрашивал Иткар Тунгира о его одинокой жизни на заимке или о чем другом, но в мыслях лежала одна дума. Его, как геолога, интересовало удивительное совпадение: около пятидесяти лет назад одновременно в верховье Югана и Вас-Югана произошло необычное для этих мест явление. Об этом хорошо помнила и рассказывала Иткару Югана. Старая эвенкийка пояснила так: «На Мертвое Озеро испуг пришел – вода заплясала и землю затрясло маленько, как малярийной болезнью». И остяки с реки Большой Юган рассказывали: «Вдруг появились волны на реке, и вода сорвала обласы, лодки от берега и унесла, забросила все их против течения километров на десять. Вода в реке маленько быстро потекла назад, будто шайтан на реке запруду поставил».

Такое довольно редкое явление наблюдали тогда аборигены Вас-Югана, а также и на Большом Югане, в верховьях рек на некоторое время было повернуто течение вспять каким-то подземным властелином.

В этом году, ранней весной, повторилась точно такая же картина. На этот раз произошло все ночью. Нынешнее маленькое землетрясение захватило в основном безлюдные места и осталось, можно сказать, незамеченным. Теперь перед Иткаром Князевым сидел пока единственный очевидец этого загадочного явления, редкого на юганской земле.

– Бояр Тунгир, вспомни, как земля тряслась. Можно ли было ходить? Очень прошу тебя, Тунгир, расскажи о том далеком землетрясении, которое было в верховье Югана пятьдесят лет назад.

– На Большой Юган мой отец прикочевал тогда… Стали чумами у Юрт Ларломкиных. Русский человек приходил тогда. Кашалапкин звать его было. Пришел он потом, после того как земля злилась и тряслась. Тогда я еще молодой был. Кашалапкин нефть котелком черпал. Со дна реки Большого Югана она клубком выпрыгивала. По воде нефть плыла. Огонь кинешь – вода горит. Потом у самого уреза, там, где мы лодки ставили, из яра тоже жирная вода текла. Кашалапкин ее тоже черпал котелком, берестяным ковшом. Говорил он, что повезет в большой город показывать начальникам. Потом совсем недавно было: я жену молодой девкой брал и первый раз в свой чум ложил спать. Много тогда жирной огненной воды лежало в озере Алтарма…

Своими вопросами Иткар пытался навести старика Тунгира на подробные воспоминания, хотелось ему знать, какой силы были подземные толчки, как это ощущали люди.

– Тогда было тихо днем. Вода в реке дремала. Ветер молчал, спал в тучах жирным медведем. Откуда и пошто по Большому Югану волны пошли, заплясали? Вода на берег быстро полезла: украла берестяные обласы, долбленые лодки-однодревки, и до самого Муча-Плеса убежали наши посудины, вовсе без людей, сами ехали. Шайтан их украл и тащил против течения реки. А в Ларломкином Юрте тогда народу было мало, две наши семьи. «Земля сердится на остяков, – сказал мой отец, – надо поскорее нам кочевать в другой урман». Ушли мы кочевой тропой на Чижапскую Югру. Сюда, на Сенче-Кат, пришли. Хорошо жили тут. Оленей было много, белки, соболя тоже густо было. Сейчас я совсем один остался, – тихо закончил рассказ Тунгир и посмотрел вопросительно на Иткара: «Почему люди поразбежались из урманов? Ведь вокруг Сенче-Ката урманы, богатые пушным зверем, ягодой, кедровым орехом».

– Дедушка Тунгир, а как нынче земля тряслась – вот тут?

– Верно, земля маленько и лениво тряслась, как жирный олень от паутов дергается, кожей вздрагивает и пугает кусарей. Пошел я свой обласок искать. Куда, думаю, лозы, черти, забросили его. Совсем плохо получилось, против течения реки утащили подземные духи облас. По реке местами плыла огненная вода, маленько несло ее. А у берега побольше было, волной прибило. Трубку курить боюсь. Вода и берег реки могут загореться, а потом закрутится пожар в тайге, и пойдут пылать урманы. А там, где твоя небесная лодка садилась, под обрывом, чистая и холодная, как лед, вода текла, начала бить ручьем и фыркать, как лось от комаров, отпшикиваться. Наверное, правду отец говорил давно еще, что подземный дух сердится на хантов, в жертву мало дают ему оленей, рыбы. Духи всегда просят вкусной еды.

– А когда началось землетрясение, ночью или днем? Вспомни, Тунгир, подробнее обо всем…

– Пошто не вспоминать, пошто не сказывать то, что видено своими глазами, – согласно сказал Тунгир, подойдя к печке, взял закопченный чайник, из которого торчали ошпаренные стебли брусничника, и отпил несколько глотков. – Собака ночью шибко завыла. Думал, зверь пришел лошаденку жрать. Ружье зарядил, пошел на улицу. Ночь была светлой, как днем. На небе луна пузатая висела. Собака все не перестает жалобно скулить. Смотрю – нет никого. Пошел на берег. Тоже все кругом тихо. А вода в реке начала сосульками вверх прыгать; потом начала трястись, как ребенок в зыбке берестяной. И земля под ногами маленько шевелилась…

Иткар знал о том, что недавно в этих местах вдруг куда-то ушли под землю озера, которые лежали юго-западнее от заимки Сенче-Кат. Есть ли какая взаимосвязь всего этого с землетрясением и самовыбросом нефти на дневную поверхность?

– Дедушка Тунгир, а ты не замечал в следующие дни плывущей по воде нефти?

– Нет, Иткар, в первый день глаза видели маленько нефть. А потом нет. Вода нынче сильно большая, высоко поднялась. Весна любит много воды – все прячет от людей. Рыбу дохлую находил – прибивало к берегу. Собака моя не ела такую рыбу. Вороны мало-мало клевали, но тоже лениво и плохо пошто-то. Большая рыба к берегу прибита была. Слизь под жабрами лежала черной лягушиной икрой. Собаке варил больших щук, язей – не ела собака. Керосином, наверное, пахла рыба. – Старик поставил на стол туес, открыл крышку и, зачерпнув, протянул ложку с икрой Иткару. – Щук и язей много пузатых было, икряных. Пять ведерных туесов икрой наложили, маленько солил. Зима большая – живот любит икру.

– Ха-ха, дедушка, – удивился Иткар, когда неторопливо съел несколько ложек икры, – совсем не пахнет нефтью икра! Хорошо очищена от запаха…

– В большом корыте икра маленько мокла, а сверху березовыми углями закладывал… Ты сам, Иткар, человек таежного племени Югов, пошто забыл, как люди тайги отгоняют плохой запах от рыбы, икры, мяса подпорченного. Колбу, таежный лук, толок в деревянной ступке и ложил ее на дно туеса, а уж потом тискал в туес икру подсоленную.

– Колба хороший привкус дала икре, дедушка, – похвалил Иткар старика за способ приготовления, а сам продолжал думать о том, что снова, как и пятьдесят лет назад, повторился где-то самовыброс нефти, возможно, из русла реки. И решил Иткар, что завтра надо будет ему взять у старика облас, подняться в верховье Чагвы, километров на тридцать от Сенче-Ката, и осмотреть все береговые ручьи, родники, какие встретятся на пути.

2

Откуда стало известно Иткару Князеву о том, что в районе реки Чагва произошло маленькое землетрясение? Получилось так: в верховье этой реки завозили бобров из зверопромхоза для выпуска, попросил старый хант Тунгир передать «по реке», с кем-то попутно, в Кайтёс Иткару Князеву: «Земля и вода стали маленько пьяными».

Несколько дней живет Иткар Князев во владениях Тунгира, на заимке Сенче-Кат.

– Дедушка Тунгир, а помнишь ли ты, когда и где горели в старину таежные сухие болота? – поинтересовался Иткар, когда они со стариком после осмотра места, где было пропавшее озеро, устроились вечером на ночевку в охотничьей избушке.

– Помаленьку, надо думать, – посмотрев на расстеленную на топчане карту, ответил старик. – Поньжа Небесного Камня горела. Летом огонь дурил там. Дыму много было. Для лося, оленя хорошо, когда дыма много, -гнус пугается. Дым прогонял тогда комаров, мошку далеко из урмана. Большое болото горело, как в чашке жир тюленя. Дыму шибко много было. Гнус пропал, и зверю хорошо было ходить по тайге – ест, пьет зверь много, а головой мотать, далеко кочевать оленю, лосю не надо. Бежать – жир терять – тоже не надо. Лось и олень тогда сытыми были. Медведю тоже хватало еды. Много разного зверя было, и совсем не боялись горящего сухого болота. – Сидел на топчане старик, поджав под себя ноги, слегка покачивался и смотрел куда-то сквозь запыленное стекло в маленьком окошке-прорубе, рассказывал все это задумчиво, словно не вспоминал, а видел все, о чем говорил, где-то там, за окном, в далеком кочевье прошлого.

– А зимой тоже горело торфяное болото? – спросил Иткар, когда нашел на карте поньжу Небесного Камня.

– Горело, – коротко ответил Тунгир, развязывая замшевый кисет с махоркой. Когда старик набил самодельную трубку махоркой, пояснил: – Наши чумы стояли тогда на высокой гриве. Хорошо было видно, как от сухого болота шел дым в небо, будто сам шайтан решил курить большую трубку всю зиму.

Иткар знал то выгоревшее сухое болото, о котором расспрашивал старика Тунгира. Там, по рассказам юганских аборигенов, был сильный самовыброс нефти где-то около восьмидесяти лет назад. Торф сухого болота был пропитан нефтью, как губка водой. А вторично оно загорелось, по словам Тунгира, в двадцать первом году.

– Смотри, дедушка Тунгир, вот на карте место, где мы с тобой находимся сейчас. А вот это – пропавшее озеро, черный кружок я поставил. А дальше, на запад, в пять оленьих переходов, – поньжа Небесного Камня, – разъяснил старику Иткар, но сам подумал: поймет ли старый хант, что нужно ему от него.

– Глаза видят – память следы принесет. Что надо геологу Иткару? – спросил Тунгир и, спустившись с нар, поближе подошел к Иткару, сел рядом с ним на скамейку.

– Сейчас на той гари, где было сухое болото, какой лес растет? – поинтересовался Иткар и, вынув из ножен нож, начал затачивать сломленный красный карандаш.

– Береза живет, много молодого кедра. Вместе живут береза с кедром. Сосны вовсе нет. Осины тоже. – Тунгир поднялся со скамейки, подошел к небольшой глинобитной печке, вынул из кармана обломок кедровой коры, принялся скоблить ножом мелкие стружки – куркэлу – для трубки.

– А почему именно этот лес начал расти? – спросил Иткар и в то же время внимательно наблюдал, как старик наскоблил коры, смешал с махоркой, набил трубку, прикурил от спички. Иткар знал, что курение махорки с крошкой от кедровой коры, куркэлой, избавляет старика от приступов удушливого кашля.

– Как это пошто? – переспросил старик, после того как сделал первые две затяжки из трубки и вернулся на свое место, на скамейку. – Когда кедр с березой рядом живут на старой гари, то, значит, болото совсем пропало.

– А еще где повыгорели сухие торфяные болота? – спросил Иткар, сделав отметки на карте в районе выгоревшего сухого болота Небесного Камня.

– В устье реки Лор-Игол охотился я, когда еще молодой был. Там есть озеро Турах. – Махнув рукой за плечо, старик как бы пояснил, что озеро лежит далеко, на юге Нюрольки.

– Так, нашел озеро Турах, – сказал Иткар, отметив на карте озерко, очертанием похожее на божью коровку, – по-русски – озеро Ворона.

– Так-так, хорошо большой Иткар, сын племени Югов, понимает урманы, – обрадованно поддакнул Тунгир. – Горело там шибко большое болото. Две зимы горело.

– Можно считать, два года полыхало сухое болото, – сказал Иткар и записал в блокнот: «Произвести в этом районе обследование и определить, какой мощности залегал торфяной пласт, взять на анализ перегар, золу торфа и воду».

– Зачем большой Иткар ищет дым, который давно уже съело небо? Зола и пепел всегда молчат. Дух огня приходит и всегда берет жертву, – вывел свое мудрое заключение старый Тунгир и, улыбнувшись, сказал: – Живым и мертвым всегда нужна жертва. Такой закон урмана.

– Да, дедушка Тунгир, то, что взял огонь, не вернуть. Это верно. Но мне надо знать, какую новую большую жертву готовит земля в подарок духам неба, – пояснил Иткар, когда свернул карту и уложил в полевую сумку.

– Разве большой Иткар шаман? – прищурив понимающе глаза, спросил Тунгир.

– Тут, дедушка, поневоле начнешь шаманить, ежегодно от пожаров гибнет тайга на громадных площадях. Вот послушай, что расскажу я тебе: в этих местах, под землей, на большой глубине, должно быть где-то громадное озеро нефти, а возможно, настоящее море. Сверху на эту залежь нефти давит земля, и она по трещинам поднимается на поверхность, выхлестывается в низинные болота, озера, реки…

– Так-так! Понимаю все это я! – вынув из зубов давно уже потухшую трубку, сказал Тунгир. – Вода земных озер, болот уходит в глубину, как из дырявого кына утекает. В земные трещины уходит вода… Солнце и ветер сушат торф, мох. А потом на вкусную еду приходит огонь и делает великий пир, отдает в жертву небу много жирного дыма.

– Можно сказать и так, дедушка Тунгир, – согласился Иткар с выводами старика.

– Пошто Иткар душу огня считает жадной и плохой?

– Горит тайга – великое горе. Но еще большее горе, дедушка, когда горит торф, который накапливается не одно тысячелетие. Жалко, очень жалко, когда такую великую ценность пожирает дикий огонь, – с грустью пояснил Иткар старику, а потом скинул с ног бродни рыбацкие, сел рядом с Тунгиром.

– Как будут жить наши внуки и правнуки? – задумчиво произнес Тунгир. – Тайги не будет, лесов и болот не будет, озера, реки пропадут. На юганской земле вся вода провоняет нефтью… Где наши потомки станут добывать себе мясо, рыбу и меховую одежду?

– Об этом и у меня душа болит, дедушка. Нет ничего вечного… Придет день, когда нефтяные и газовые запасы кончатся. Возможно, после этого, если не раньше, наши потомки начнут разработку торфяников. Для того чтобы получить богатый урожай хлеба, полям нужны удобрения. Самое главное удобрение у нас, в Западной Сибири, – это торф. Сгоревшие торфяники – это украденные у наших внуков и правнуков миллиарды тонн хлеба. Ох и будут же потомки проклинать наши кости в могилах за такую бесхозяйственность… – сказал Иткар, взял кисет у Тунгира, набил свою трубку махоркой и прикурил от спички.

– Ха, у Иткара умная голова, в большой жизни много учился ты! – начал говорить задумчиво Тунгир. – Шибко плохо, конечно, если великие урманы сожрет земной пожар и отдаст в жертву небу. – Рассудив так, Тунгир спустил ноги с нар, подумал о чем-то, потом направился к печке, склонился около березовых дров, начал готовить ножом лучинки для растопки.

Сытой лисой, лениво и неторопливо, приходит летняя ночь на юганскую землю. Иткар вышел на улицу. Из трубы, над промысловой избушкой, черно-бурым хвостом плыл дым.

Ночь была звездная. Тихо шумела тайга под ласковым южным ветром. Где-то вблизи от избушки прошел лось, затрещал валежник под упругими ногами. Вскрикнул испуганно потревоженный филин.

Стоял Иткар, дышал свежим воздухом ночи, заглядывал в даль звездного неба и думал о том, что, возможно, происходит поднятие «коры» в районе юганских болот. И возможно, через пятьсот, тысячу лет будет здесь иной облик земли, иной климат.

3

Пахло горелой кедровой серой, смолой. Только что Тунгир положил клюку из полосового железа в жар березовых углей. И тут же, на глазах, стальная клюка начала зацветать румяной радугой раскаленного железа.

Тунгир смотрел на Иткара, курил трубку. После недолгого молчания сказал:

– Далеко тебе веслом воду резать… От Сенче-Ката до устья Чагвы будет шесть больших плесов и много маленьких, наверное, шестьдесят русских километров. Потом тебе по Чижапке булькать веслом до Вас-Югана больше десяти чумкасов. Мучей, петляющих поворотов, шибко много будет по Чижапке. Искрутилась река хуже кишки, шибко длинно по ней ехать…

Иткар решил до Вас-Югана своим ходом, на обласе, плыть. И вот сейчас Тунгир помогал ему готовить долбленку в далекий путь. Облас новый, выдолблен Тунгиром в прошлом году из громадной осины. И хотя облас лежал под крышей, в тени навеса, но днище порвало. В трех местах появились сквозные трещины. Вот и пришлось Иткару накладывать скобы из толстой проволоки, сплющенной и отожженной на углях костра, пришивать клепень вдоль трещин из железа, выкроенного из старого ведра. Клепень наложена с внешней стороны обласа. Чтобы не было течи, с внутренней стороны нужно проварить трещины кедровой смолой, серой. Этим-то и занимался сейчас Тунгир.

– У югов когда-то чумкас был равен пяти километрам. Какой величины чумкас у арьяхов? – спросил Иткар.

– Если на олене ехать зимой, то чумкас у хантов – семь русских километров. Если водой плыть по течению реки, то чумкас – десять верст. Может, меньше маленько, а может быть, больше…

– Понятно, выходит, мне нужно месить водичку веслом поболее трехсот километров.

– Так-так, триста русских километров надо тебе идти водой по реке Чижапка, – подтвердил Тунгир так, будто это расстояние измерено им с великой точностью.

Старый хант вынул из углей костра кочергу за рукоятку, обмотанную сырой брезентовой тряпкой, и начал плавить раскаленной полосой железа разложенные куски кедровой серы с примесью мелкой коры. Шипела, плавилась сера под раскаленным железом и кидала беловатый пар, пахнущий терпким смольем.

Облас был спущен на воду. Отплывал Иткар от берега Сенче-Ката утром. Заставляло его идти самосплавом по таежной реке то, что он все еще надеялся обнаружить где-то в берегах признак выброса нефти на дневную поверхность.

Вода в северных реках колыхнулась на убыль, и течение стало более сильным, резвым. Иткар надеялся, если не придется где-то задержаться, приплыть к устью Чижапки на седьмой день. Выйдет он на Вас-Юган и там в одном из ближних селений дождется рейсового самолета и улетит на Новый Юган, а уж оттуда, можно будет договориться, подкинут в Кайтёс.

Журчит напевно и весело вода под носом обласа: бу-уль, улю-лю. Один взмах весла, второй, третий… Быстро несется облас. Быстро гонит свои воды на убыль таежная дикуша Чагва, Белая Речка по-русски. Мелькают заводи с берегами, поросшими ярким краснопрутником, уплывают за спину береговые кромки, обжитые соснами. Зорко всматривается Иткар в береговые спады, крутояры, близко прижимает облас к безмолвным берегам. Ритмично постукивает желна, черный дятел, о дуплистый кедр.

На другой день, утром, выплыл Иткар на широкий простор Чижапки, позади осталась узкогорлая Чагва, причудливая река, с берегами из белоствольных берез. И вот Иткар на большой воде. Снова резво несется долбленая посудина с попутным течением, что осенний лист по ветру. Ровно и упруго опускается весло в густо-коричневую воду реки – спешит облас на новый простор, к новой большой реке – Вас-Югану.

Вечером Иткар решил заночевать на знакомом месте. Когда-то на берегу со вздыбленной гривой-холмом было пролито немало поту. Четырнадцать лет назад, в семи километрах от берега, бурилась скважина. И захотелось Иткару побывать там, посмотреть и подумать кое о чем.

Натянута легкая брезентовая палатка. Горит рядом небольшой костер. На обломке доски, выброшенной рекой, стоят чайник, котелок с остатками лосиного мяса. Сидит Иткар у костра, курит трубку, а мысли его там, в тех осенних днях, которые остались позади расстоянием в четырнадцать лет. Он в то время хотя и считался молодым геологом, но уже был умудрен жизненным опытом и работой в Улангаевской нефтеразведке.

Потрескивают угасающие в костре угли. Эти звуки напомнили Иткару треск мороза: трещали лыжи, скользя по ледяному снегу; трещала тогда на спине пропитанная потом и замерзающая телогрейка. Где-то вот на этом берегу он ставил палатку в снежной яме, около поваленного на дрова сухостойного кедра. Холодное, с густой изморозью-кухтой на деревьях, было то утро, и трещал лед, вспучиваясь из ведра. Внутренность палатки заиндевела, покрылась снежным мхом.

Уплыли от Иткара трескучие зимние морозы, и видел он себя уже на барже, которую надсадно тащил буксирный катер. Палуба была загружена оборудованием для буровой, были на ней также трактор, бульдозер, вездеход, четыре жилых балка… В то время Улангаевская разведка считалась «невезучей». Все площади, на которых работала разведка, практически оказывались бедными, малопродуктивными. Тогда Иткар предложил: необходимо выходить на новые, южные площади. А эти площади в то время совсем не были подготовлены геофизиками. Риск! И нашлись опытные геологи старшего поколения, которые поддержали Иткара.

Всплеснулась у берега щука. В затопленных кустах испуганно вскрякнула утка. Запоздалый чирок-свистунок пролетел низко над водой – с-сш, с-уу – и шлепнулся мягким всплеском в заводи на затемненный водотоп.

Тихо журчит и плещется речная вода, подтачивая упругие, обновленные берега. Несет полноводье Чижапка на убыль, на скат. И несет она свои воды так же, как несла не одно тысячелетие. Иткару этот плеск воды снова навеял далекие годы. Была тогда славная, солнечная осень – бабье лето. Обмелела таежная река Чижапка, перекат за перекатом лег. Буксирный катер осторожно тянул баржу. На речной посудине чувствовали себя люди тревожно… Лениво, как бы ощупью, ползла баржа, спотыкаясь у каждого переката, как хромая, болезненная лошадь перед взгорьем. И вот он, самый опасный перекат Резу. Где та точка, которую рекомендовали сейсмологи после долгих споров, не знал тогда Иткар. Была произведена выгрузка оборудования на правом берегу Чижапки. Но, оказывается, точка была «переиграна». И когда это стало известно Иткару, и когда он все взвесил и уточнил, то оказалось, что нужно все оборудование, очень громоздкое, тяжелое, перебрасывать на другой берег и уходить на семь километров в глубь материковой тайги.

Неприступной горой казался тогда пятидесятиметровый бугор, который хребтастой гривой опоясывал берег реки. Сколько дней и ночей ревел не умолкая бульдозер… Пробита была наконец-то в бугре траншея. А затем построен мост-времянка через реку. Два с половиной месяца ушло на строительство этой дороги к точке, где нужно было закладывать буровую вышку. Возводилась вышка бригадой буровиков и монтажниками. Рубили помещение для котельной, котлопункта.

Откуда-то из темноты, незримыми ночными тенями, выходили к подживленному костру Иткара те, с кем был он в этих местах в то тревожное время. Вспомнилось Иткару, как пировал, резвился мороз. Люди в сорокаградусный холод жили в тесных балках-переночуйках, еду готовили на костре, под открытым небом. А позднее Ольга Арестова, бойкая молодая повариха, попросила соорудить печку из двухсотлитровой железной бочки. И благодаря этой печке на столе появились пышные лепешки и даже пирожки с лосиным мясом.

В конце ноября запуржило, завьюжило землю таежную. А потом, как по заказу, весь следующий месяц заворачивали морозы поболее сорока градусов. Начиналось бурение… Трудное, упорное бурение на новой площади. А весной, как великий подарок в награду за мужество и тревоги, ударил фонтан нефти с глубины двух тысяч шестисот метров…

Но все нефтяные залежи, какие были открыты в районе Чижапки, оказались незначительными. Где же эта большая вас-юганская нефть? Над этим вопросом бьются ученые-геологн уже двадцать лет. Созданы институты, тресты, ряд новых экспедиций, с новым, более мощным фронтом работ. Что же Иткара погнало сейчас на одиночную тропу, что он бродит по урманам и зачем все это ему нужно, какая цель у него? Может быть, решил «обскакать» всех именитых томских геологов и найти это «призрачное» месторождение нефти, которое превосходит во много раз ханты-мансийский Самотлор? Найти единолично, взять славу первооткрывателя себе. Слава, конечно, хорошо; почет тоже приятно чувствовать, и особенно со стороны большого начальства. Но у Иткара иная цель, иное понятие о славе. Ему сейчас необходимо закончить работу над картой, которая представляет собой, скорее всего, схему с обозначением мест естественного выхода нефти на дневную поверхность. А была начата работа над такой картой геологом Васильевым еще в тридцать пятом году. У Иткара нанесены на карту-схему и отмечены все места, где наблюдался естественный выход нефти в районе рек Большой Юган, Малый Юган, Салым, Балык и других. Взяв за основу карту геолога Васильева, Иткар Князев расширил свои наблюдения, последняя точка на этой карте, с самовыбросом нефти, нанесена в районе Чагвы и названа «Тунгирова Площадь».

В тридцать пятом году районная сургутская газета «Колхозник» поместила статью под заголовком: «Наша цель – найти место выхода нефти». Эту же самую цель поставил перед собой Иткар Князев. Найти не только место самовыброса нефти на Нюрольской впадине, но и уточнить, какие причины заставляют мигрировать нефть на дневную поверхность именно в этих точках, что происходит в палеозойских глубинах.

Утром Иткар попил чаю, потом уложил в облас спальный мешок, палатку, взял ружье, подсумок и направился к тому месту, где когда-то бульдозер пробил траншею в береговом бугре.

Давно уже траншея превратилась в овраг. Этот новорожденный овраг поразмыли вширь и вглубь талые воды, и не растут по склонам травы, кустарники. Дно прокопа-оврага устлано крупным зернистым песком, и в береговом наилке – заметил Иткар – торчали коричневатые осколки, желто-янтарные кости. «Какое-то древнее захоронение было на этом прибрежном холме», – подумал он. И решил спуститься, осмотреть внимательнее дно оврага, покопать.

Копарулой, сухим острообломленным суком, Иткар ткнул несколько раз в податливый наилок. Осыпалась земля на песчаное, наносное дно оврага-прокопа. Блином соскользнул вниз обломок горшка, за ним скатился череп человека. В лобной части черепа была пробоина. «Да, браток, не уберегся ты… Молодым лег в могилу. Зубы все целые, – мысленно разговаривал Иткар с черепом. – А там что? Ага! Еще череп! Это уже, видимо, захоронена жена вместе с охотником-воином. И у вас был обычай брать любимых в потусторонний мир».

Иткар каждую находку внимательно осматривал. «А это уже что-то резано из бивня мамонта. Надо промыть в воде».

Из мамонтового бивня была вырезана довольно крупная фигура женщины. Иткар старательно протер полой пиджака мокрую находку. И вот она в его руках, сияет желтолицая богиня молчаливой древней красотой. Мудрой рукой ваятеля была создана богиня плодородия – так решил Иткар. Древний художник словно верил в бессмертие красоты, неувядаемость женского обаяния. Удивляло Иткара это творение, несмотря на скромные размеры, своей монументальностью, пластикой и реалистичностью. Жизненно передано ощущение живого женского тела.

– Древний художник оставил нам идеал красоты пышнотелых женщин, – тихо сказал Иткар, разглядывая резьбу из бивня мамонта. – Полные груди свисают на живот, на толстые, округлые бедра нанесены резцом какие-то загадочные знаки: с одной стороны – символ луны, с другой, в окружении змей – символ солнца.

Иткар случайно заметил на берегу, на синеглинном нахлесте, след мужских сапог. «Правый сапог пахал землю пяткой, что копыто», – подумал он. Сердце обожгло обидой: сколько же порушено Пяткоступом древних захоронений, сколько им поднято редких вещей из раскопов!

Боковина холмика была раскопана, скорее не раскопана, а разворочена воровски. Иткар определил, что бугровщик был в этих местах недели две назад, еще до ливневых дождей.

На расстеленном плаще разложены находки: грузила для сетей из обожженной глины, осколки горшков, куски пожелтевше-черноватой бересты, изделия из кости. Все это подобрал Иткар на раскопе. С любопытством и удивлением разглядывал он маленький манок, сделанный из пустотелой косточки. Тыльная сторона манка-свистульки была запломбирована кусочком битума. Это находка была Иткару дороже любого алмаза. «А ведь, кажется, я опередил Григория Тарханова, – первым вышел на свежий след Пяткоступа».

Перекатным громом разлетелось эхо выстрела по холмистому таежному берегу. Иткар подошел к воде, подобрал крупную щуку с пробитой головой. «На обед можно будет заварить уху», – подумал он.

Прощай, многотрудный холм, разрезанный когда-то лопатой бульдозера. Прости и ты, мудрый древний воин, за то, что были потревожены твои кости, порушена могила.

И снова несется облас по быстроводной таежной Чижапке, летит он туда, к устью Вас-Югана.

Глава восемнадцатая

1

Старый парусный цыган вышел на крыльцо, почесав взлохмаченную голову, сладко потянулся.

Из трубы валил густой черный дым, клубился и уплывал в небо.

Старик улыбнулся, кивнул приветливо Алевтине Кирилловне, своей молодой соседке, которая, раскрыв створки оконной рамы, смотрела удивленно на Федора Романовича и думала: «Наконец-то объявилась запропавшая душа цыганская!»

– Дедушка, ты случайно не резиновыми сапогами растапливаешь печь? Дым валит из трубы чернущий и страшенный, как из смолевой бочки.

– Нет, ласточка моя, это я жгу бересту, пробку из трубы выгоняю. Печь заурусила, дымить надумала.

– Давно не топлена печь, нахолодало, хоть и лето.

Поговорив с соседом, Алевтина Кирилловна подошла к зеркалу, осмотрела себя с головы до ног. Сегодня ей предстояло идти на встречу с Григорием Тархановым. Просил следователь еще неделю назад сообщить, как только дома появится парусный цыган. И почему-то хотелось сегодня Алевтине Кирилловне быть особенно красивой. «А что, ведь и в тридцать лет еще не покинула меня юность: на лицо красивая, от морщин бог миловал. Крутнусь, подмигну, и закружится голова не только у следователя Тарханова!» – подумала молодая женщина и, поправив брови черным карандашом, вернулась к открытому окну, сказала громко;

– Дедушка, просил Григорий Тарханов шумнуть ему, как только ты объявишься дома…

– В гости завернуть хотел ко мне аль расследовать и будоражить цыганскую шхуну? – поинтересовался Федор Романович, а сам продолжал выбирать с поленницы дрова, которые помельче.

– Вот уж про это не скажу, понятия не имею. Скорее всего, у него к тебе любопытство гостевое. А может быть, все та же история с бугровщиком…

– Тогда шумни ему, Алюшенька, пусть забежит. Пошушукаемся, – согласно проговорил старик и направился к крыльцу с охапкой дров.

Мелодичный звонок тринь-тринькнул над дверью. Алевтина Кирилловна подошла к порогу. Она по привычке заглянула в «глазок» и неохотно открыла дверь. К ней пожаловала вечно любопытствующая соседка по дому.

– Проходи, Евграфьевна, присаживайся… – пригласила Алевтина Кирилловна старушку, махнув рукой в сторону комнаты.

– В магазин спозаранку ходила. Вот тебе бутылочку сливочек принесла, попутно. Очень свежие сливки. Только что молочный товар привезли, – пояснила старушка после того, как пожелала доброго утра, и поставила бутылку со сливками на туалетный столик в прихожей.

– Евграфьевна, чего же ты стесняешься, проходи в комнату, садись на диван, – пригласила Алевтина Кирилловна старушку по привычке, хотя и знала давно уже, что бабушка откажется.

– Ой, что ты, моя девочка, я ведь с улицы, у меня обутки пыльные, а у тебя везде ковры… Я вот тут, на завсешний стульчик для обувания, притулюсь.

– А сейчас-то куда, Евграфьевна, собралась? – поинтересовалась Алевтина Кирилловна, указав пальцем на большую хозяйственную сумку.

– Сейчас-то я лыжи навострила в наш «увермаг». Ситец должны продавать, вчера еще слух был. Так сегодня с раннего утра очередь выстроилась чуть не до пристани…

– Вот и хорошо, тогда у меня, Евграфьевна, просьба: там из гостиницы для летчиков позвони Тарханову на работу. Скажи ему: Федор Романович привез из Кайтёса посылку с лекарством…

– Ну-ну, отзвоню про ваше лекарство… – хитровато и многозначительно сказала старушка, когда уже закрывала за собой дверь.

Алевтина Кирилловна не могла понять, что с ней творится: начала томить себя вздохами, стонами, как в семнадцать лет. И эти навязчивые, бесконечные выкрутасы перед зеркалом, разглядывание лица, любование фигурой. Думалось ей о том, что если быть недотрогой, скромницей, то можно остаться на всю жизнь одинокой бабой. Время женское скоротечное, и летит оно с бешеной скоростью под гору, не успеешь оглянуться, как на лицо глубокие морщины лягут.

А вот и он – Григорий Тарханов! И снова ему не до Алевтины Кирилловны. Быстро прошел следователь к крыльцу цыганского дома. Заметил он молодую женщину, которая стояла у открытого окна и смотрела в его сторону.

– Спасибо, Алевтина Кирилловна! – помахав рукой, оказал Григорий и поднялся на крыльцо.

Новые настенные часы с музыкальным боем пробили час дня. У Алевтины Кирилловны был готов обед.

Она сидела у окна и ждала, нет, скорее, караулила Григория Тарханова, чтобы пригласить к обеду. «Они что там, уснули или пропали, уж сколько заседают, секретничают».

Григорий Тарханов «кружалил». Он не подступил еще к разговору, ради которого пришел^к Федору Романовичу.

– А ведь эта история очень интересная и малоизвестная. Морской корабль у парусных цыган!

– Ты, соколик мой, говоришь – интересно все это. Судьба цыган, потерявших родину, печальна. Вот послушай, Гриша, расскажу я тебе, каким ветром были заброшены парусные цыгане на Обь великую, Иртыш и Вас-Юган. С очень древних времен цыганское племя манили загадочная даль, неведомые земли и мечта о богатстве, счастье. И по нынешний день сохранилась особенность цыганской натуры, образ жизни. Может быть, поболее двух тысяч лет назад прижились цыгане в степях и около степей, как, например, в землях Галла и Сомали, в Сенегамбии и в Северо-Западной Индии. Когда-то, в стародавние времена, большая часть индийских цыган отправилась великим табором через Персию, Малую Азию и Балканский полуостров в Европу… Как попали цыгане в Новгород Великий? Сказывал мой дед: был мудрый купец из цыганского рода. Жаргалан звали его. По-русски это имя понимается как человек, рожденный для счастливой жизни. Полюбил Жаргалан новгородскую княгиню Русаву! И вот тогда Жаргалан все золото, все драгоценности отдал корабельным плотникам и просил, чтобы изготовили морские кочи из дуба крепкого. А когда были подняты паруса на новорожденных кочах, снасти обкатаны, задумался Жаргалан. Ушли от Руси морские корабли в непогоду весеннюю. Бежала Русава с Жаргаланом из царства Новгородского. Вот с того дня и повелось племя парусных цыган. Породнились цыгане с русскими. – Умолк старый цыган, задумался.

– Скажи, Федор Романович, в наши края какой судьбой забросило парусных цыган?

– Я тебе и говорю, все та же матушка-любовь! Родилась у Русавы и Жаргалана дочь. Назвали ее Радой. Лет шестнадцать было девочке, когда началось на Руси кровопролитие. Христианским крещением казнили Русь. Бунтовали жрецы язычников. Молодой русский князь Гордей, большой друг жреца Умбарса, был поизранен со своими дружинниками и просил приюта на корабле парусных цыган. А уж потом-то, в союзе с русскими перунцами, ушли парусные цыгане в земли северные, на Обь великую.

– А какая дальнейшая судьба у Русавы и Жаргалана?..

– В моих жилах течет кровь Рады и русского князя Гордея, – сказал старик. – В эти края приплыли парусные цыгане в союзе с русами-новгородцами. Часть цыган осталась на Оби с русскими перунцами, а часть ушла на Иртыш искать свое вечнокочующее земное счастье.

– Ну что ж, как говорится, гостями бывают дважды довольны: когда приходят и когда уходят. Рад, дедушка, что ты жив и здоров. А то все беспокоился и думал, куда наш Федор Романович исчез. Пойду я… – сказав это, Григорий поднялся из-за стола и уже было направился к порогу, но старый цыган, хитровато посмотрев на следователя, крякнул, как бы собираясь кашлянуть, и спросил:

– Зачем воду-то мутить? Говори, зачем пришел.

– А что говорить… Одна у меня беда, сам знаешь.

– Тогда садись, Гриша, обратно на свое место. За это время довелось мне кое-где побывать. Кое-что расчухал…

Старик сходил в сенной прируб, принес оттуда что-то, завернутое в кусок газеты, положил на стол перед следователем.

– Что это?

– Сверточек, Гриша, пока не трожь. Дело такое: приезжаю я в пустынь Экыльчакского Юрта. Тишина и безлюдье кругом. Скит давным-давно заброшен. Пошел на кладбище. Есть там бугорки. А есть и ложбинки от осевших могилок. У берега две бугорковые могилы раскопаны. Кости валяются, черепа…

– Пяткоступ?

– Он самый, Гриша. Но след раскопки старый. Где-то по весне, в прошлом году, грабил он могилки. Навещал Пяткоступ и Экыльчакский Юрт. Так, мимолетом, что-то припрятано, видать, было у него. Недельки две назад, не больше, как наведывался. Следы на берегу…

– Вот за это спасибо, Федор Романович!

– Спасибо рано говорить. Ты, Гриша, послушай: есть загадка. Кладбище старообрядцев-раскольников большое – около трехсот могилок, не меньше. А вот из всего кладбища раскопано только два береговых бугорка. Может, Пяткоступ сквозь землю все видит? – Федор Романович развернул сверток. Следователь удивленно пожал плечами. Перед ним лежало шесть круглых батареек, отслуживших свой срок.

– Да-а, ты прав, Федор Романович. Пяткоступ имеет «кладоискатель». И прибор, видимо, большой чувствительности.

– Вот тебе, Гриша, и «да». Пасется Пяткоступ в тех местах, где жили староверы-кержаки.

– Так, понимаю, Федор Романович, круг сужается. Меня интересует еще вот что. На Чижапку пришли очень богатые раскольники, среди них было много опытных рудознатцев, златокузнецов, ювелиров.

– Верно, Гриша! Улавливаю твою думу: хоронили раскольники своих родичей скуповато, но с руки колец не снимали, из ушей золотые сережки не трогались, и зубы из дорогого металла не рушились.

– Как лежали черепа на раскопе?..

– Вот-вот, про то и хотел сказать. Золотая челюсть, присоска на одном черепе была… На другом золотые зубы повынуты.

– Не ошибаешься, Федор Романович?

– Э-э, милый человек, чего там ошибаться-то… Кое-что понимаю в этих проказах…

Сидел следователь за столом, рассматривал батарейки и думал о том, что хорошо бы иметь план или карту старинных поселений в районе верховья Чижапки.

Глава девятнадцатая

1

Если оглянуться в то столетие, когда русские перунцы пришли великим караваном в верховье Вас-Югана и осели на жительство в Кайтёсе, то тут необходимо пояснить, почему выбор пал именно на это место.

Согласно летописи Кайтёса, через верховье реки Вас-Югана шла Соляная Тропа. Торговля солью давала большой доход. Да еще приложено к подорожной карте письменное «толкование», что от Кайтёса, южнее на двадцать «днищ», зачинается река Ича, приток Тары, которая «падает» в Иртыш. По Таре тянулась торговая резная ветвь от Кайтёса на юг. По Вас-Югану, в понизовье, был выход у перунцев на Среднюю Обь. Сам же Кайтёс был неприступен для конницы воинственных кочевников, так как лежал он за болотами, топями.

По речным дорогам только в большую воду в первой половине лета был выход у русских перунцев на Иртыш и Обь полуденную. Но одной из главных причин величия древнего Кайтёса было то, что поблизости лежали места, богатые озерными и болотными железными рудами, из которых русские перунцы выплавляли дорогостоящее железо – сталь. Пришедшие из Новгородской Руси знатные ковали-кузнецы, за плечами которых был опыт предков, мастеров кузнечного дела, заложили в первые же годы рудники среди великого и дикого юганского болота. Плавилось там железо в сыродутных печах. Таились кузнецы – добыча, производство железа, стали держались в секрете. И текли на сугланные торжища Тобола, Оби, Вас-Югана, Югана чудные, добротные творения русских мастеров: топоры, рогатины, ножи, наконечники стрел, железцы, котлы и, конечно, языческие боги и божки югров и югов. А также мастерили перунцы-кайтёсовцы «бронное кузло». Среди кузнецов-бронников были шелудяки – мастера панцирей и кольчуг. Ковалась шелудь из бронзы и стали, а уж потом «набиралась», шилась на мягкую ровдугу, подобно рыбьей чешуе. Мастерили русские умельцы любое оружие того времени, любые доспехи, чудные украшения «на потребу воев». Ну а главное – не угасала русская культура, вживалась, коренилась на Оби великой.

Утверждают кайтёсовские жрецы в «напоминальниках», что Сибирь есть родина древних троянцев, древних скифов – позднейших славян. В этих «напоминальниках» рассказывают о том, что у новгородских пришельцев на Вас-Юган была торговля, наравне с солью, «самородной нефтью». Записано: «…земное масло черпали из луж береговых и с водицы коробьем, ковшами собирали».

Был Кайтёс в стародавние времена многолюдным и богатым русским городом, жили перунцы мирно со всеми окружающими их племенами, и был сам город, согласно своему расположению, отдаленному и труднодоступному, избавлен от набегов и грабежей могучих южных кочевников. Но проносились житейские бури, уходило столетие за столетием, и, потеряв былую славу, живет нынче Кайтёс небольшой деревенькой.

В тайге и жизнь была таежная: избы рубились у перунцев из толстого лиственничного окладника, а сами срубы возводились из кедровых бревен. Многие дома стоят уже не одну сотню лет, да и крепости они еще дивной. Дома все строились в Кайтёсе с таким расчетом, чтобы у каждого хозяина был добротный, теплый подвал, где могла бы разместиться кухня, столовая, отопительная печь с котлом для водяного обогрева жилых комнат. Дома в селении рубились разными мастерами и на разные вкусы и обычаи: есть пятистенники, есть терема, подобные сказке. Человеку, вновь приехавшему в Кайтёс, с первого взгляда станет понятно, что жили люди здесь богато, зажиточно.

Как уж издавна повелось, любит русский сибиряк наличники резного кружева. Ну, а дом у старожила без бани – что женщина без любви. На задах усадьбы, у каждого хозяина, поодаль от дома, – бани, как игрушечные домики-теремки, смотрятся светлыми окнами, будто глазами зовущими. И у каждого хозяина в поднавесе, ограде, полы выстланы из колотых плах, всегда чисто выметены. А половицы на крыльце не в обычае красить, и они всегда выскоблены да повымыты голиком с песком так, что желтизной улыбаются, как балалаечка на стенке. В Кайтёсе издавна русским духом пахнет, чувствовали себя сельчане на своей земле не в гостях, а государями да князьями, и живут поныне перунцы, те, кто остался, крепкими корнями оседлости, любви к своему краю, уважением к своему новгородскому родословию.

Перун Владимирович, как и обычно каждое утро, направился на прогулку. Остановился старый доктор около большого двухэтажного бревенчатого здания больницы. Эта доброздравница отстроена сто десять лет назад по расчетам лекаря-самоучки деда Перуна Заболотникова. И нынче считается эта больница гордостью общины. Если от больницы посмотреть в сторону Вас-Югана, то не так уж далеко виднеется средь кедрового редколесья двухэтажная школа. Строена она была в восемнадцатом году с размахом на многолюдье.

Постоял у школы Перун Владимирович, полюбовался на ближний кедр, улыбнулся. Вспугнутая белка сердито процокотала, скребнула когтями по суку – посыпались на землю пушинки отмершей коры.

Еще до войны, когда Кайтёс был довольно многолюден, случалось, что наезжало большое начальство и дивилось то начальство людям, что живут в отдаленном таежном поселке так ладно и дружно. Разные у них тут «фу-ты ну-ты», и мужчины – с гордыней, а все женщины что тебе королевы ясноглазые. Стоит поселок в самом верховье Вас-Югана, как древний пограничный острог. А дальше, на все четыре сторонушки, тайга тайгу погоняет, болото за болотом лежит, дали необъятные.

Сидит Перун Владимирович на беседке-бревне, которое положено на два низкосрезанных пня. Бревно тёсано ложбиной, и сидеть на нем удобно. Вода ранняя, весенняя не успела схлынуть, как на смену ей пришла водица грунтовая, «нутренняя», из болот южных, разомлевших. И теперь снова начал пучиться Вас-Юган прибылой водой, лезет половодье на берега.

Неторопливые волны вяло накатываются на берег у ног Перуна Владимировича и, легко вздохнув, отходят обратно, и будто это не волны, а нежные женские руки перебирают корни трав. Чайки, мартыны, дожидаясь добычи, высматривая береговых мышей, замерли на береговой пролысине. Сидят чайки-черноголовки на вершинных ветвях прибрежных осин, затопленных у объярья, и то одна, то другая взмывает. Набрав высоту и распластав крылья, парят чайки над мелководьем, высматривают рыбешку. И дрозды, по весне крикливые и подозрительные, пасутся у воды, по берегам выискивают корм. Где-то поодаль кричит птица, зовет селезня, а его нет. Пора весенней любви давненько уже миновала, пошла на убыль, тут хоть охрипни, крякуха. Мать-природа издавна холостых селезней да незамужних крякух ощипывает линькой: знает это весь утиный мир – не прозевай весенней любви. Вот и кричит теперь, стонет, зовет крякуха случайного, запоздалого любовника.

– Подманивай, уговаривай, дурочка… Приглашай селезня нежным подзывом, а не торопливым горлошумом, – улыбаясь, дает совет Перун Владимирович крикливой утице. – Авось и сжалится какой-нибудь калека, прилетит и потопчет ради забавы.

С первобытных времен у человека какая-то необъяснимая тяга к речным берегам, любит он посидеть у воды, и обязательно лицом к плескучим волнам. Река учит человека мечтать, река манит его в путь-дорогу неизведанную. Река навевает человеку думы, окрыляет душу.

За спиной Перуна Владимировича, на вершине небольшого приречного холмика, покоится прах Кэри. В тихие утренние часы у Чума-Кэри спокойно думается старому доктору. Он думает о тех, кого давно нет в живых, и о тех, кто здравствует. Можно считать, уже тысячелетие, как на этой земле русская сибирская кровь передается из рода в род, и кипит она, не перегорая добрым огнем, символом славы и вечности.

Старый доктор прислушался – быстро приближался по воде шум лодочного мотора. «Кто это спозаранку в путь отправился?»

Стих шум мотора, лодка потеряла резвый ход.

– Э-ге-ге, Перун Владимирович! Пошел я на Вач-Вас… На обратном пути заеду!

– Желаю удачи, Гриша! А кто с тобой в лодке?..

Стоял Перун Заболотников у воды и провожал взглядом быстро уходящую лодку.

2

От низко плывущих всклокоченных туч золотым бичом хлестнула молния, а потом еще раз и еще… Треск, похожий на звук раздираемого сухого холста, оглашал приозерную тайгу. Дождевые капли крупным горохом зарешетили озерную и речную гладь.

На городище Вач-Вас приехал следователь Григорий Тарханов. Приехал не один. Получив от Андрея Шаманова письмо с известием, что святилище кволи-газаров гибнет, пошел сразу же к Леониду Викторовичу Метлякову. Тот прочитал письмо и сказал: «С Андреем у меня давняя дружба. Умница мужик! В археологии знает толк. А в древнем орнаменте, художественном литье, тамговых письменах разбирается дай бог всякому! Я поеду с тобой, Гриша. Надо посмотреть своими глазами. И если есть смысл, то ухлопаю свои летние каникулы на Вач-Вас».

Шатровая крыша из берестяного навеса лежала на урлючинах, жердях осиновых, а с северной стороны вместо стены была выложена поленница дров. Под берестяной крышей – «теплая» кухня, тут же – широкий и продолговатый стол из четырех колотых кедровых плах на низких столбиках, вкопанных в землю. Рядом со столом скамейка. Андрей Шаманов именует эту кухоньку камбузом, на морской манер.

Во весь кухонный стол разложены древние находки. Хорошо смотреть на них и приятно чувствовать какую-то сопричастность к древности и бессмертности человечества. Вот такая же глинобитная печь, в которую только что положила Таня дрова, вот такая же шатровая крыша из бересты и жердей служили древнему человеку много тысячелетий назад. Тот же самый земной огонь, та же самая кровь в жилах человека обогревали и продолжают согревать людей планеты. Григорий Тарханов взял со стола бронзовое кольцо, примерил к голове, вроде подходит. «Головной обруч, налобник», – подумал он. Потом следователь посмотрел на Таню, которая разливала по кружкам крепко заваренный, «кирпичный»,чай,спросил:

– Где ты, Таня, подняла это «обручальное» колечко? В земле оно лежало или было выброшено на поверхность взрывом?.. А возможно, унесено кем-то и кинуто за ненадобностью.

Андрей Шаманов посмотрел на расстеленный перед ним большой лист бумаги, план местности, составленный им от руки, на глазомер. Найдя нужную отметку на плане, он ткнул карандашом:

– Найдено «обручальное» колечко на возвышенном берегу озера… Можно считать, там было святилище Югэн-Тас.

– Андрей, первый раз слышу – Югэн-Тас? – сказал Леонид Викторович и попросил пояснить значение этого названия.

– Понимать надо так: Югэн-Тас – холм Священного Огня. Ошибки не будет, если Югэн-Тас перевести как место Солнечного Креста. Разумеется, крест языческий.

– А само слово Югэн?

– Кволи-газары, досельные аборигены, жившие на этой земле, называли себя югами. Этноним «юги» есть само название родоначальников аборигенного населения.

Теперь надо понять значение этого слова: «юг», или «юк», – человек. А вот «югэн», или «юкэн», – речной народ, песчаные люди. Слово «песчаные» звучит как многочисленный народ…

– Слушай, Андрей, друг ты мой дорогой! – обрадованно воскликнул Леонид Викторович и от нетерпения хлопнул в ладоши. – То, что ты сейчас сказал, для меня новость… Попытайся объяснить заодно, что такое «Вас». Не один десяток рек в Приобье именуется: Вас-Юган, Васть-Юган, Вэс-Юган… Что же это за «довесок» – «Вас»?

– Речной дух у югов, точнее сказать, у кволи-газаров именовался «Вас». А духи водяные, речные и озерные имели всегда черный или коричневый цвет, и в противоположность им все небесные божества считались белыми. У хантов и поныне водяной зовется Васа, а у зырян – Вэс. Отсюда и Вас-Юган.

Григорий Тарханов все это время сидел и, держа большую лупу перед глазами, рассматривал мелкие рисунки, символические знаки, на бронзовом «обручальном» кольце. Он все еще верил, что это кольцо было головным обручем, украшением древней женщины. Ширина кольца в два пальца. По окружности все оно увенчано загадочными писаницами.

– Вот это ребус оставили нам кволи-газары… Разберись-ка, что хотел сказать древний художник четыре тысячи лет назад.

– Да нет, Гриша, сложности особой нет в этом. Это бронзовое кольцо венчало столб Солнечного Креста: тамговый столб стоял около жертвенника…

– Ну ты, Андрей, говоришь так уверенно, словно из могилы поднялся жрец, умерший тысячи лет назад, и все разъяснил тебе: где и что стояло, для чего предназначались те или другие старинные вещи, – удивленно и недоверчиво сказал Григорий Тарханов и в то же время выжидательно смотрел на художника.

Таня Волнорезова улыбнулась, посмотрела на Андрея и сказала:

– Парнишки, вы просили у меня крепкого чая… Так пейте же, чего зубы точите. Остывает чай-то…

Андрей сделал несколько глотков, отодвинул кружку, потом молча взял у Григория из рук бронзовое кольцо, попросил лупу.

– На этом кольце все написано. Образное письмо.

– И ты, Андрей, это пиктографическое письмо прочитал? – удивленно посмотрел на художника Тарханов и тут же извиняюще тихо попросил: – Ты уж не обижайся, такая у нашего брата-следователя натура немного доверяй и много раз проверяй.

– Кроме меня, есть еще два человека, которые могут читать тамговые письмена – Югана и Иткар Князев. А древнее тамговое письмо – это, можно сказать, международный язык знаков и символов.

– Ты прав, Андрей, -сказал Леонид Викторович. – Читай. А я запишу твое толкование этих надписей. А позднее для сверки дам на прочтение Югане и Иткару Князеву. Сравнение трех переводов даст нам истину.

Андрей подождал, когда Леонид Викторович достанет из кармана пиджака блокнот, карандаш. Неторопливо начал читать, вернее, расшифровывать.

– Чудо! – сказала взволнованно и удивленно Таня. – Четыре тысячи лет назад древний художник-ваятель отправил руны, начертанные на бронзовом кольце, богу солнца. А попало оно его же собрату художнику, и вот…

– И вот свершилось то, что могло не свершиться, если бы Таня Волнорезова с Андреем Шамановым дремали у себя в Улангае, – сказал радостно Григорий Тарханов и нетерпеливо попросил Андрея: – Ну, читай же…

– Юную, чистую девушку завтра принесут тебе, Солнце, белые люди, кволи-газары, жертву. Ее кровь не осквернена наслаждением мужчины, ее тело… Ее тело уже омыто белым молоком первожеребой кобылицы.

– Стоп-стоп! – попросил Леонид Викторович. – Ты уж читай по правилам: сначала называй рунические знаки, а потом их словесное значение на нашем языке.

– Хорошо. Кольцо это бронзовое, отлито по восковой модели, а потому тамговые знаки выписаны хорошо. Сова: голова, «лицо» овалом напоминает женское; уши даны лунными символами; на теле совы расположены черные кубики. Этих черных кубиков четырнадцать. Поясняю: Ночная Птица, дочь Луны, будет охранять Великое Солнце, жертвенную девушку. Девушка очень молодая и красивая – ей четырнадцать лет, и она уже трижды омыта кобыльим молоком…

– Вот это уже другой табак! – восхищенно сказал Леонид Викторович. – Жми, Андрей, дальше!

– Змея: золотого цвета туловище, голова с рогами в виде полумесяца. Пасть змеи открыта, но зубов нет; глаза смотрят вперед. На туловище нанесены кубикообразные, продолговатые знаки. Понимать словами это нужно так: О змея, символ мудрости и жизни, прими земную душу юной девушки и укажи ей путь в ложе Солнца…

– Ох и кровожадное же это бронзовое кольцо, и речи его… – грустно сказала Таня.

Во время ужина Григорий спросил у Андрея Шаманова:

– Так это что получается… Выходит, что три тысячелетия тому назад, а может и больше, вся территория Западной Сибири была заселена многолюдным и высококультурным народом – кволи-газарами?

– Ошибки не будет, если считать четыре тысячелетия, – сказал Леонид Викторович.

– Летопись Кайтёса утверждает: люди кволи-газары есть анты, и они же зовут себя югами, – сказал Андрей и постукал ложкой о край тарелки, как бы подчеркивая важность им сказанного.

– Понятно: Вас-Юган, в частности место, где мы с вами сейчас находимся, было крупнейшим центром бронзово-литейного производства. Доказательство тому – вещи, что лежат на столе, – тигли, чаши, в них плавился металл, привезенный с Южного Урала или Алтая, – высказал предположение Тарханов.

– Да, Гриша, не только тигли, но вот все эти формы для отливки топоров, копий, кинжалов и различных украшений. Кузнецы, мастера-ювелиры хорошо владели техникой плавильного дела, знали «рецептуру». Например, в изделиях, идущих на украшение, гораздо меньше олова, сделаны они из мягкой меди, бронзы. А все орудия труда, воинское оружие изготовлялись из твердой бронзы.

– Чего же хорошего нашли кволи-газары в этих болотах? – сказала Таня и, поставив чайник на печку, села за стол.

– Нет, Таня, эти вас-юганские земли были когда-то райским уголком – множество чудных озер, тучи пернатой дичи, леса изобиловали оленями, лосями. А реки и озера кишели разнообразной рыбой, да и рыба в те времена была крупных размеров, «слоновых». А что касается болот, то заболачиваться юганская земля начала всего-навсего каких-то семьсот или восемьсот лет назад. Так что изменение климата и заболачивание началось не так уж давно. – Шаманов посмотрел на Леонида Викторовича, как бы спрашивая: прав я?

– Все верно, Андрей, в эпоху бронзы на Вас-Югане был благодатный климат и произрастало много трав, которых сейчас уже нет. Это подтверждено анализом, в почве осталась пыльца, споры тех далеких, бесследно погибших растений.

– Дай, Андрей, махорки на закрутку, – попросил Григорий.

– Ну, сумасшедшие вы у меня, ребятишки! Не успели ужин проглотить, сразу принялись махорку «жевать», – сказала недовольно Таня.

– Ты мне толком не сказал во время обеда, как ответили из области насчет грабительского курганокопания? – спросил Андрей у Григория и, выбив пепел из трубки, начал прочищать горловинку заостренной глухариной косточкой.

– А-а, сам знаешь… Промямлили: вы да мы…

– Им-то что… Натирают зад в служебных креслах от звонка до звонка, – сказала Таня, и тут же ее перебил Андрей:

– Зачем на дядю надеяться? Земля эта наша, нам ее и защищать, охранять…

– Так все это, Андрей… Могу сказать: на наши тревожные сигналы появилась в областной газете крохотная заметка. И за это, можно сказать, великое спасибо, отреагировали на сигнал из северной глубинки… – сказал Григорий Тарханов.

Таня взяла газетную вырезку из рук Григория и начала читать:

– «Томская область изобилует огромным количеством археологических памятников. Из них поставлены под государственную охрану только пятьсот. Недра нашего края хранят древние стоянки, городища, грунтовые могильники, курганы и другие исторические ценности».

– Ну что ж, и за это спасибо, – тихо сказал Андрей. – Из «громадного» количества под охрану взято «только пятьсот…».

– «Тем не менее к настоящему времени без чьих-либо санкций на территории области уничтожено свыше пятидесяти археологических памятников.

Лесоразработками были разрушены в Верхнекетском районе Катайгинское городище, комплекс памятников эпохи ранней и развитой бронзы, старинное кладбище в Усть-Озерном. Ведутся лесоразработки на территории Городского поселения в Первомайском районе. Карьерными работами уничтожен курганный могильник Чажемто в Колпашевском районе. В Молчановском районе разрушена карьерами Могочинская палеолитическая стоянка – уникальный для Западной Сибири памятник, рекомендуемый на союзную категорию охраны…»

– Не стоит дальше, Таня, читать, – обиженно махнув рукой, сказал Андрей.

– Ой нет, послушай дальше, Андрюша! – сказала Таня и просящими глазами посмотрела на художника.

– Читай до конца, Таня, – сказал Григорий.

– «Беззаконие допущено в Чаинском районе: Варгатеринский курган, Прорвинский курганный могильник, Чаинский курганный могильник, могильник в деревне Элитное раскопаны местными жителями», – прочитав это, Таня вопросительно посмотрела на Григория.

– Вот вам и атомный век! Все те же бугровщики-грабители, как и сотни-тысячи лет назад, грабят обворовывают археологию и саму матушку-историю, – сокрушенно покачав головой, проговорил Леонид Викторович и тут же, неожиданно, попросил у Андрея: – Достань свой кисет, закурю и я.

– Как же быть, что делать? Так вот и будем меж собой охать да ахать и руками разводить! – обиженно и сердито проговорила Таня, глядя на Григория.

– Да… – задумчиво произнес Григорий, – у нас иногда говорят: заповедная земля. Русское слово «заповедовать» значит «повелевать», с помощью заклинания запрещать и обязывать к чему-то. Охрана природы и древних могил на Руси была узаконена в девятом веке, и уже тогда русские князья, общины, задруги регламентировали вырубку лесов, некоторые редкие звери были взяты под охрану. И позднее, в четырнадцатом веке, были на русской земле леса поименованы «засечными», они имели оборонное значение, укрепительно-оборонительных полос. Вход в такие засеки разрешался по позволению и пропускам управителя, ведающего засечными владениями. За самовольный заход, «пакостливость» в засечной округе, например такой, как Пояс Богородицы, виновный карался смертной казнью.

Вот откуда начали свою историю русские заповедники и заповедные места древних поселений. При Петре Первом сеть заповедников стала более обширной, и нарушителей заповедного правопорядка подвергали смертной казни или отправляли на галеры сроком на двадцать лет, конечно, с конфискацией всего имущества…

– А что? Справедливые были законы! Стоит подумать над тем, чтобы древние законы были узаконены и в наше время, – запальчиво сказала Таня, обращаясь к Григорию.

Андрей молчал. Он вытащил из кармана кисет, набил трубку. И когда прикурил, то, улыбнувшись, посмотрел на Григория Тарханова и, кивнув головой на кисет, как бы предложил – закуривай.

Глава двадцатая

1

Поднялась Югана в это утро рано, до восхода солнца. Она вышла на берег, спустилась по крутой тропинке к воде. Было тихо. Вода лежала в Вас-Югане будто под тонкой пленкой льда – сияла сталистым блеском, оттеняя высокоярные берега.

Югана положила на воду дощечку, которая с одной стороны была заострена и представляла собой маленькую символическую лодку. Оттолкнула эвенкийка от берега лодочку-дощечку. Поплыла маленькая ладья, унося речным духам в жертву кусок медвежьего мяса, булочку белого хлеба. После этого Югана обратилась к доброму духу реки:

– Хо, Великая Выдра – Дух Реки, главный бог Вас-Югана! Югана жертву дает. Ешь вкусное мясо, кушай земной хлеб – в нем затаилась солнечная кровь, свет луны и сладость небесных слез дождя. Ешь сытно. Нынче Югана просить станет тебя, Великая Выдра! Ургек, молодой вождь, должен посвящаться в шаманы племени Кедра. К тебе, мудрая Выдра, будет много просьб у него – слушай молодого шамана и всегда соглашайся с ним. Будь, Выдра, союзником и покровителем Ургека. Молодой вождь Ургек просил Югану передать тебе, Выдра, чтоб ты нынче загоняла в сети рыбаков много вкусной рыбы – пусть у речных людей будет тоже нынче праздник.

Светилось солнце из-за кромки горизонта утренним костром, лучезарило таежную окраину земли. Но вот солнце «по пояс» поднялось над зубчатым лесным горизонтом, по-хозяйски осмотрело землю своими зоркими лучами и пошло расти, шагать в высоту.

– Здравствуй, молодое Солнце! – сказала Югана и улыбнулась, потом достала трубку, закурила. – Шибко высоко у тебя, Солнце, кочевая тропа. Рука Юганы короткая, и не может она протянуть тебе свою трубку – дать покурить. Но вкусный дым из трубки тебе, Солнце, можно попробовать на язык. Югана сегодня курит большую трубку и много табачного дыма посылает тебе на небо.

Солнце «покурило» вместе с Юганой, попробовало на «язык» жертвенный табачный дым. Теперь можно поговорить эвенкийке с богом Небесного Огня.

– Кровь у человека, Солнце, твоя кровь! Вся кровь у зверей и птиц, рыб и змей – везде и всюду твоя кровь! Ты даешь огненную душу всем живым существам. Отец и мать делают ребенку тело. Ты же, Солнце, всем зачатым и рожденным даришь свою кровь, спасибо тебе, бог Небесного Огня! Сегодня, Солнце, молодой вождь племени Кедра Ургек посвящается в шаманы. Ты, Солнце, умное и всегда справедливое. Дай Ургеку огонь своего сердца и тепло своих мыслей…

Много и долго разговаривала Югана с солнцем: просила, советовалась о разном. Приглашала также эвенкийка к себе на берег реки души древних шаманов, просила их навещать Улангай в образе мудрых птиц: гагары, лебедя, орла. Все обожествленные великие и малые духи, а также и небесные светила дали согласие Югане в том, что они рады видеть молодого вождя Ургека могучим шаманом земного племени.

Немножко устала Югана. Она села на днище перевернутого обласа. Теперь можно отдохнуть эвенкийке, можно подумать. Куда, по какой тропе откочевали мысли Юганы?.. Лет шесть назад четыре брата, воспитанники Юганы, шустрые и подвижные мальчуганы, играли в войну. Поделились они на два равных «войска»: племя Кедра представляли Орлан и Таян, племя Соч-Игов -Ургек и Карыш. Война шла до победного конца, вот тут под яром, на чистовине песчаного мыса.

Палки-копья мелькали, тугими бубнами гремели щиты, склеенные из листов проваренной бересты. Деревянные мечи, не вытерпев, разлетались на щепки. Перемирие наступило только после того, как кто-то из соседей прибежал и сказал Тане, что там, под яром, ребятишки до смерти убивают один другого. После жаркой битвы сидели братья в доме Юганы: расцарапаны руки, синяки на лицах, спинах и ногах… Югана была за доктора: делала юным «воинам» перевязку окровавленных рук, ног и смазывала ссадины медвежьим салом. И вот тогда-то Андрей Шаманов предложил, а точнее сказать, выдумал любопытную игру, конечно, с умыслом.

– Ребята, – сказал он, – все эти ваши игры в войну давно устарели. Наступил космический век. И должны быть у вас игры тоже космические.

Вот с тех пор и пошла у ребят игра по новому руслу. Четверка братьев обычно делилась на два лагеря – люди Марса и люди Созвездия Лося. И вместо земных мечей, копий, щитов и кольчуг имели «юные мужчины» космическое оружие и одежду. Люди одной планеты прилетали в гости к своим инопланетянам, вели разговоры, споры. И конечно, делили созвездия и планеты меж собой, по звездным картам, выписанным на берестяных листах, проводили космические границы – кому и куда запрещалось летать.

Не мог тогда предвидеть Андрей Шаманов, куда заведет ребят эта игра, какую мечту породит она в юных душах. Решили стать космонавтами после окончания школы Ургек, Таян, Карыш. Уже в будущем году они мечтают поступить в военное авиаучилище, а затем уже в отряд космонавтов. Орлан остается преданным земле – быть ему вождем племени Кедра.

Как же воспринимала Югана этот далекий, непонятный мир, именуемый космосом? Эвенкийка с большим вниманием слушала ребят, когда те читали, учили астрономию. Она расспрашивала братьев о том, как устроены космические корабли, что там люди пьют, едят, о чем разговаривают, думают.

Однажды Югану ошеломило открытие, сделанное ею. Андрей Шаманов включил магнитофон: «Земля! Я – Кедр!» Это был голос Юрия Гагарина. Югана и раньше знала, кто такой Гагарин, когда и сколько он пробыл в «верхнем мире». Но не слышала она голос первого космонавта планеты и не знала, какое позывное имя избрал для себя Юрий Гагарин.

– Он сказал: «Я – Кедр!» – проговорила тихо Югана и, скрестив руки на груди, попросила Андрея: – Мотай говорящую ленточку обратно. Югана еще послушает!

И слушала эвенкийка этот бодрый, жизнерадостный голос много раз. А когда Андрей Шаманов выключил магнитофон, Югана доверчиво и тихо сказала:

– Он наш человек! Юра Гагарин великий вождь племени Кедра!

И стала Югана вспоминать: кто из сородичей и когда мог уехать в далекие земли и унести имя священной Гагары, которое где-то там, на чужбине, стало фамилией – Гагарин.

Если бы не этот случай и не Гагарин, возвестивший начало новой эры, то не было бы и посвящения Ургека в шаманы. Раз Ургек уйдет в кочевье по «небесному урману», то он должен там встретиться с людьми «верхнего мира», и, конечно, они в первую очередь спросят Ургека, кто он и с кем пришел. Ургек должен ответить: «Я – великий белый шаман племени Кедра». Ведь только белый шаман, считалось раньше, может уходить в «верхний мир», общаться с духами и душами, ушедшими от земных людей. Все это и заставило Югану как можно скорее произвести будущего летчика-космонавта в белые шаманы племени Кедра, присвоить ему титул, равный любому духу-богу.

На окраине Улангая, на прибрежной поляне, которую окружают высокоствольные кедры, разгорался костер, разживленный от чистого огня, добытого Ургеком трением, с помощью лучка. Рядом, на земле, сидела Югана и около нее братья-близнецы.

Ургек грел у костра кожу шаманского бубна: туже барабанная перепона – громче звук. Сегодня впервые Ургек нарядился в шаманский костюм. На плечах – куртка, сшитая из ровдуги, оленьей замши. Вдоль подола понашиты сыромятные ремешки-хвостики. На левом борту куртки – нагрудник ярко-алого сукна – тусулук. На груди закреплены две медные пластины с изображением рогов оленя. И тут же, на. груди, на костяной пластинке изображение птиц: гагары, стерха, лебедя, чайки и орлана.

У людей племени Кедра, как и у других северных народностей, шаманы всегда подразделялись на черных и белых. Белый шаман считался более могучим, так как имел своими покровителями духов неба; кочевые звезды и созвездия Вселенной были вехами в предсказаниях о земной жизни. Черный шаман считался земным.

Пришел на обряд посвящения Михаил Гаврилович. Он налил из туеска в берестяные кружки медовый квас, по крепости равный городскому пиву. Что делать, если молодому шаману нельзя пить паргу-сому, настой из гриба мухомора.

Югана не однажды показывала и рассказывала ребятам, как нужно камлать, шаманить, заклинать болезни, совершать другие обряды. А поэтому эвенкийка без всяких вступлений сказала Ургеку:

– Молодой вождь Ургек пусть сам посвящается в великие белые шаманы, – это означало, что нет никаких шаблонов в обряде посвящения в шаманы. А есть всего лишь древняя «форма», которую каждое новое поколение понимает и поясняет по-своему, по-современному.

Ургек понимал хорошо Югану: сейчас он должен как артист перевоплотиться в образ первобытного человека кочевого таежного племени и говорить то, о чем бы мог думать человек, одухотворяющий весь окружающий его мир урманов.

Но обряд посвящения был нарушен. Делая два круга около костра, Ургек бил медвежьей лапой в тугую кожу бубна, и вырывавшиеся звуки: бум-тум-бу-бу – гулко разносились по ближнему кедровому лесу.

– Югана, – сказал Ургек, сев рядом с эвенкийкой, вблизи костра, – поверь мне на слово: я все знаю и понимаю… Если там, на другой планете, мне придется встретиться с живыми существами, подобными землянам-людям, то я не подведу тебя. Все исполнить постараюсь по земным законам племени Кедра…

– Хо-хо, Югана знает: Ургек – великий белый шаман! – Это означало, что Югана хорошо понимает: трудно камлать-шаманить, когда нет для этого настроения. Камлать – это то же самое, что петь песню души, играть гимн веры и любви. А для всего этого нужны зрители, болельщики, от которых бы черпалось вдохновение. Нет нынче зрителей. А потом ведь еще мог Ургек стесняться Михаила Гавриловича, который все это время сидел молча и, ухмыляясь, посматривал на молодого вождя.

– Да-да, Югана, я тоже признаю Ургека великим белым шаманом! – сказал дед Чарымов и, разлив квас по берестяным кружкам, произнес здравицу: – Отныне и во веки веков слава тебе, мудрый жрец и вождь эвенкийского племени Кедра! Пусть мудрость твоя будет бессмертной не только на земле, но и там, в небесах, у живых бедолаг лунного царства или марсианского…

– Югана, расскажи нам, – попросил Орлан, – почему нужно камлать именно у костра и непременно бить в бубен? Зачем на шаманском костюме нашиты шаркунцы, побрякушки-гремушки разные.

– Хо, пошто Орлан забыл? Югана про это давно рассказывала…

– Ну, тогда нам было лет по восемь, забыто все уже, – тихо сказал Таян.

– Пошто не говорить. Все хорошо надо знать молодым вождям: костюм шамана, шуба – это небо. Все, что есть на костюме: изображение птиц, зверей, рыб – это души небесных звезд. – Югана говорила неторопливо и на эвенкийском языке. – Костер, вот хотя бы наш – это Солнце, оно спустилось к нам с неба. Когда шаман бегает вокруг костра – это значит, что он превратился в стремительный ветер. Бубен – это небесный гром. Бьет шаман в бубен – гремит гром. Бегает вокруг костра – на одежде шаркунцы «булькают» – это значит, идет дождь, небесные слезы на землю падают. Когда гремит гром, идет с неба дождь, тут-то великий белый шаман и должен начинать говорить с богами, которые живут в «верхнем мире», и просить у них или требовать то, что нужно людям его племени.

Наступил час, когда солнце поднялось на свою полуденную высоту «сибирского зенита». Югана посмотрела на береговой кедр и, обратившись к Ургеку, сказала:

– Великий белый шаман племени Кедра! Смотри на этот кедр – тень земная у него стала самой короткой. Мудрое высокое Солнце сейчас глядит на землю и на людей в самую голову, оно в этот час дарит людям свой ум. Встань, молодой белый шаман, и прими самую драгоценную Кысан, нагрудный знак, – Югана дала жертву чистому огню: кинула в костер щепотку махорки, а уж потом вынула из кармана особый нагрудный знак шаманского достоинства в виде человекообразной медной пластины, которая должна была сейчас быть прикрепленной на груди молодого шамана, около сердца.

– Ургек, сними с руки лапу-колотушку. Она больше не будет нужна тебе, – подсказал Орлан.

– Это, Ургек, агамат-ах – он был могучим талисманом всех белых шаманов племени Кедра. Агамат – это теперь дух-покровитель.

– Югана, – спросил Орлан после того, как было окончено посвящение Ургека в могучие шаманы, – солнце дало космическую кровь Юрию Гагарину, и оно же вернуло его в свой мир. Его земная жизнь прервалась, но ведь ты говоришь – главная душа не живет рядом с прахом… – Орлан дал наводящий вопрос Югане, чтоб та рассказала: куда, на какую планету, по поверью, уходили и уходят души людей племени Кедра.

– Души всех умерших людей племени Кедра ушли на Кун-Ми, Солнечную Землю «верхнего мира». Туда же полетят молодые вожди в гости…

Югана считала, что три брата, став космонавтами, полетят обязательно в первую очередь на планету Кун-Ми и там, погостив определенное время, вернутся на землю. И все это нисколько не удивляло эвенкийку. Ведь во всех сказаниях и легендах люди племени Кедра «ходили на небо» и общались там с душами богов, тенями умерших людей. И вот, совсем недавно, как считала Югана, люди снова научились «ходить» на небо к звездам на огненных ракетах.

В последний раз обходит молодой белый шаман угасающий костер. Ургек прощается с чистым огнем костра. Гремит торжественно бубен: бум-тум! Солнце начинает косить лучами – от берегового кедра ложится на землю длинная тень.

2

Сидела Югана на старом осиновом пне, курила трубку. Стучал топор по вязкому комлю: тюх-тих… Рубил Орлан тонкомерную березу под лежку для комля ветлы, которая будет повалена для выделки обласа.

Эвенкийка смотрела, как Орлан клал лежки-поперечины туда, куда предстояло валить громадную ветлу.

Когда эвенк или верхнеюганокий хант высмотрит ветлу или тополь, из которого можно выдолбить облас, он в первую очередь определяет теневую сторону дерева. На теневой стороне древесина мягче, податливее, и на ней делают «эрот», метину, чтоб именно с этой стороны начинать долбить лодку. Солнечная сторона ствола идет на днище, там всегда древесина плотнее, крепче.

Подпилена ветла двуручной пилой. Неохотно и тоскливо рухнула ветла на березовые лежки. Югана все так же, как бы безучастно, сидела на пне и посматривала на молодых вождей. Пришло время, когда парни стали мужчинами и Югане не нужно им подсказывать, а лишь иногда на что-то намекать, на что-то наводить. Эвенкийка улыбнулась, когда Ургек, молодой белый шаман, воткнул в расщеп сердцевины свежесрезанного пня вершинку срубленной ветлы и прокричал громко, на эвенкийском языке:

– Не человек, а буря тебя повалила, святое дерево! Твои живительные корни не знают смерти – пусть вершинка на пне твоем станет деревом ветловым!

– Пень ветлы перестанет плакать соком слез, – дополнил Орлан предсказание обновления жизни старой ветлы. – Пусть древние корни твои дадут жизнь молодому дереву, которое выросло уже на твоем пне…

Неторопливой стаей осенних лебедей улетели годы у Юганы в безвозвратную сторону кочевых птиц. И эти юноши, сыновья Тани Волнорезовой, часто напоминали, эвенкийке о ее молодости, ребята как-то согревали душу, и рядом с ними Югана не чувствовала старости.

Выдолбленный облас ребята привезли к дому, и был он положен в тени сарая, чтоб не порвало его днище на щели – должен он в тени постепенно подсохнуть, выбыгать.

Сидела Югана на крыльце и шила кунару, пояс стыдливости, – для невесты. Тут же на самодельном столярном верстаке шлифовал Орлан весло острием осколка стекла.

– Хо, Орлан, – сказала эвенкийка и, отложив шитье, поднялась на ноги, подошла к молодому вождю, взяла в руки легкое черемуховое весло, помахала им, словно едет в обласе и выгребает по воде. – Шибко красивое весло невесты сделано Орланом!

Пришло время, когда надо парням готовить «весла невест». Пока делает свое первое весло «нинк-туп» Орлан. Югана ему подсказывает. А остальные братья сами смастерят весла для будущих невест – научит их Орлан.

Лопасть весла по форме напоминает березовый лист, рукоять заканчивается удлиненными прорезами, и в них закреплены шумки, побрякушки костяные. Когда невеста в «покручальном» обласе отправится по речной воде, то трескотливый перебор шумков, которые свободно играют в прорезях, при каждом взмахе весла создает своеобразную музыку, похожую на «стутуканье» сибирских кастаньет.

Весло готово. Орлан разрисовал лопасть весла руническими знаками. На тыльной стороне лопасти выписан масляной краской символ солнца, а рядом с ним рога оленя – герб. С внутренней стороны лопасти весла нарисован разноцветным орнаментом «небесный лось».

– Югана, облас невесты у нас есть, весло тоже готово. Осталось пустяк – совершить набег и похитить невесту… Даже не одну, а сразу четыре! Будем пленить девушек у племени Арьяхов? – спросил Орлан у Юганы и рассмеялся.

– Хо, – подмигнув хитровато Орлану, ответила Югана, – барсук не живет без норы, крепкий зуб без мяса не бывает.

– В прошлый раз ты, Югана, не досказала про обряд сватовства, – сказал Орлан. Его интересовало: как в старину у эвенков племени Кедра выбирались невесты и совершалась помолвка.

– Много людей приходят на берег Вас-Югана смотреть помолвку. Садятся все на землю, на береговой приплесок, маленько винку пьют, мясо едят, рыбу кушают. Приводят жениха на берег, как оленя на узде. Родители невесты завязывают глаза жениху, дают в руки весло. А тут же, на берегу, стоят пять обласов, и только один из них целый – у остальных пробиты днища, дырявые. Жених с завязанными глазами выбирает себе облас, потом снимает с глаз повязку. А невеста в это время уже сидит в своем обласе, и должна она уезжать, убегать от жениха…

– Ну а если жениху дырявый облас достанется? – спросил Орлан и тут же рассудил: – Один тогда выход-догонять невесту вплавь. Или кидать аркан, как на олениху…

– Правильно думает Орлан, молодой вождь! Если невеста замуж хочет, то она лениво гребет веслом и далеко от берега не отплывет. Но если девушке надо другого парня, то плохо тогда нелюбимому жениху – убегает она от жениха на своем обласе, как чебак от щуки. Попробуй догони, если жениху достанется облас с пробитым днищем. Вот поэтому все мальчишки сызмальства учились хорошо плавать, учились дырявые обласы затыкать своими штанами, рубахами.

– Зачем ты, Югана, это шитье украшаешь вышивкой и бисером? Ведь оно будет носиться под женской юбкой… – спросил Орлан, когда сел рядом с Юганой и указал пальцем на кунару.

– Пошто твои глаза, Орлан, не понимают: кунару надо дарить невесте. После первой ночи в чуме жениха невеста станет женой и должна после этого девять дней носить кунару. Всегда шьется кунара красивой, мягкой и теплой.

– Ну-ну, догадываюсь теперь, – застенчиво улыбнувшись, сказал Орлан.

– Пошто тут догадываться? Душа будущих детей заходит в живот к невесте от жениха в первую ночь. Потом надо молодой женщине удержать все души будущих детей в своем животе – для этого кунара.

Готовила Югана своих молодых вождей к «засмотру» невест.

3

Михаил Гаврилович Чарымов вышел рановато на крыльцо своего дома. Поднялся он с постели и сразу же направился на улицу. Смотрит старик на берег спросонья. А поднял его нынче спозаранку рев подвесных лодочных моторов.

Стоит Михаил Гаврилович, потеряв от удивления дремоту. Вечно эта Югана что-то да придумает: не спится ей, не сидится на месте самой да и ребятам дремать не дает. Со своими четырьмя уланами она словно не стареет, наоборот, молодеет с каждым днем: не берет ее никакая хвороба, болезни разные – радикулиты и простуды с прострелами в поясницу. Ишь ты!.. Снова готовятся ехать куда-то. Всей своей гвардией собрались в поход. Моторы лодочные пробуют, прогревают – знать, далеко крылья навострили. А четыре лодки-дюральки уже загружены и брезентом поклажа укрыта.

– Эге-гей, на кораблях! – крикнул Михаил Гаврилович. – Сам губернатор требует в свой замок штурманшу Югану!

– Ой, да ты в своем уме? Рехнулся, что ли… В кальсонах выполз спозаранку на крыльцо и кричишь, как петух на заборе… На, оденься – штанишки вот и пиджачишко. – Услышав крик мужа, прихватила Галина Трофимовна одежду и вынесла старику. Да и заодно ей самой хотелось посмотреть, что это нынче на берегу деется.

Югана не спешила на вызов губернатора Чарыма. Она закурила трубку и села на днище перевернутого обласа. Михаил Гаврилович сам придет на берег. Разве усидит он на своем губернаторском троне-крыльце. Ребята с Юганой собираются куда-то отплывать. Без указаний и советов старика Чарымова тут никак не обойтись. А «губернатором» окрестил деда Андрей Шаманов.

– В далекий или ближний путь, Югана, надумала уводить нынче молодых вождей? – спросил Михаил Гаврилович, когда подошел к урезу воды и сел рядом с эвенкийкой на днище перевернутого обласа.

– Хо, пришли дни Чагила, большого Березового Праздника, Югана с молодыми вождями поедет на Сум-Чут, Березовую Рощу. Там Кедру-Богу и Березе-Матери надо жертву давать, – пояснила Югана и тут же крикнула: – Орлан, Таян, сходите домой, в амбаре заберите колчан с поющими стрелами!

Праздник Чагил отмечает Югана ежегодно в то время, когда в таежных реках идет на убыль вода и когда в гнезде орлана-белохвоста вскармливаются птенцы.

– Скоро ли ждать вашего возвращения? – спросил Михаил Гаврилович и, помолчав, добавил: – Значит, Таня с Андреем застрянут надолго в городище Вач-Вас. Иткар записку передал, а письмо-то…

– Письмо от Шамана и Тани говорит, – перебив старика, начала говорить Югана, – все найденные вещи кволи-газаров они отдадут в мангазею.

– Не в «мангазею», Югана, а передадут они находки древние в музей районной школы. С ними там ведь сам Леонид Викторович, директор школьного музея…

– Хо, какая там разница: музей или мангазея.

Под крышей все будет лежать – глаза людей смотреть будут…

– Ребятишки, поди, тоскуют без матери.

– Совсем некогда молодым вождям с тоской дружить. Они знают, что матери надо ил-сапропель присматривать, из него потом делать лекарство и корм, который хорошо едят соболи и другие разные звери.

– Да, конечно, около месяца пробудут там, не меньше, – согласился Михаил Гаврилович и посмотрел на идущих к лодкам Орлана, Таяна. – Будьте, Югана, в тайге поосторожнее. Посматривай, доглядывай как следует за ребятишками, чтобы они сдуру в медвежьи лапы не кидались. Шороху-пороху у них отбавляй, возраст у них нынче ярый…

– Женить надо парней, – положив трубку в замшевый мешочек, сказала Югана коротко, как ломоть хлеба отрезала.

У Михаила Гавриловича в душе тоскливо ойкнуло. «А ведь еще и в самом деле додумается Югана: увезет ребят в какую-нибудь отдаленную деревушку и переженит. На вид-то парням можно дать не меньше как по восемнадцать лет. А после всего этого разбирайся – охай, ахай».

– Ты, Югана, в своем уме? Им ведь только еще по шестнадцать лет. Рано отдавать на засуху к девкам.

– Хо, како тебе рано, Чарым! Раньше девок замуж брали на четырнадцатом году. Парней женили на шестнадцатую зиму.

– Это, Югана, у вас раньше среди кочевников был такой обычай. Сейчас можно парню жениться только после восемнадцати лет, – старался убедить Михаил Гаврилович эвенкийку, предчувствовал он: что-то и в самом деле недоброе задумала Югана. «Когда приедет Таня, ох и будет скандал!» Подумал старик с сожалением о том, что не сможет отговорить Югану от этой поездки на праздник Чагил.

– Пошто, Чарым, забыл совсем, когда самому было шестнадцать лет? Само время теперь женить Орлана, Таяна, Карыша, Ургека. Молодые вожди детский голос и детские имена давно уже теряли, оставили позади. Они теперь носят имена взрослых мужчин, вождей! У них уже растет борода и усы…

– Наговоришь ты мне тут семь верст до небес и все лесом – не баламуть парней, Югана. Какая там у них борода? Пушок, что у бабы под коленкой.

– У парней корни штаны рвут… Каждому надо уже девку, – этим хотела сказать Югана, что ребята возмужали, выросли и пришла пора им любить девушек, А кого любить, если в их деревне нет ни одной молодой женщины.

– Да ты, Югана, сразу отнимешь полжизни у Тани, если переженишь парней с этих пор, – сердито проговорил Михаил Гаврилович.

«Ох и няньку, ох и воспитательницу бог послал Танюшке Волнорезовой», – думал старик Чарымов. Да и много ли наговоришь с этой Юганой. Вон они, четыре мотолодки, что торпеды морские, летят уже за поворотом реки. Кричи теперь, ворчи на ветер. А что делать? Сама таежная природа воспитала мальчишек свободными и гордыми. Их сроду не били, на них никогда не кричали и не ругали. Югана так смогла поставить все воспитание, что дети с первых шагов имели равные права со взрослыми. Ведь по обычаю племени Кедра считалось великим грехом не то что ударить ребенка, а даже крикнуть или грубо одернуть.

Все так же сидел задумчиво Михаил Гаврилович на днище перевернутого обласа и не мог понять толком, что же задумала Югана. Возможно, у эвенкийки есть на примете девушки, и по какому-то одному из древних обычаев окрутит она парней, переженит.

– Вот, полюбуйтесь: еще один сюрприз по реке плывет, – удивленно произнес дед Чарымов.

Недалеко от берега несло по воде на доске четыре больших ломтя белого хлеба – жертва речному богу и подводному духу Васу.

Казалось еще подозрительным старику Чарымову то, что сама Югана и ребята уехали разнаряженными в свои лучшие эвенкийские одежды: у каждого на голове корона из ярких, разноцветных перьев, замшевые куртки расшиты орнаментом, бисером, у летних ноговиц, унтов, голенища также с ярким орнаментом, шитым цветными шерстяными нитями. И поневоле тут скажешь – собрались парни в поход за невестами.

– Охо-хо, чего тут нынче думать и вздыхать – увела Югана своих вождей на Чагил, Березовый Праздник… -сказал сам себе старик Чарымов, проводив взглядом плывущую дощечку с жертвенными кусочками хлеба.

Но до Березовой Речки дорога неблизкая, и туда попадут путники не раньше как через два дня.

А вот еще какая-то новость летит в заброшенное селение Улангай. Михаил Гаврилович быстро поднялся на берег и направился на окраину поселка, в ту сторону, где раскинулся небольшой аэродром, поросший густой травой и мелким кустарником по закрайкам взлетного поля.

Вертолет пошел на посадку, приземлился. Вышел старик Чарымов из-за угла складского сарая, остановился. Один пассажир остался на земле, а «стрекоза» с ревущим мотором стремительно набрала высоту и пошла обратным курсом на районный поселок Медвежий Мыс.

– Здравствуй, добрый человек! – сказал Михаил Гаврилович, когда подошел к мужчине, который, надев поудобнее на плечо ремень небольшого рюкзака, готов был куда-то идти.

– Добрый день, дедушка! – поприветствовал Михаила Гавриловича улангаевский гость и доброжелательно улыбнулся.

– Чарымов я, Михаил Гаврилович зовут меня. Я здешний старожил, юганского корня…

– А меня звать Виктором Петровичем. Я секретарь райкома, – представился Лучов и улыбнулся тому, как с явным удивлением начал старик рассматривать его с ног до головы.

– Неужто Дымбееву дали пинка?!

– Нет, почему же… Просто пошел в отставку… – уточнил Виктор Петрович.

– Так-так оно у нас… – хитровато произнес Михаил Гаврилович. – А про тебя, Витюша, я слышал добрые вести. И с дедом твоим мы в дружках ходили…

– Знаю, спасибо за добрую память.

И они направились вдоль поселка, осматривали чуть ли не каждый дом по-хозяйски.

– Большой кирпичный храм, двухэтажную школу ставили нефтеразведчики еще, – пояснил Михаил Гаврилович. – А береговая школа, бревенчатая, считается нашей, старожильческой.

Они вышли на берег реки. Сели на бревно, лежащее около покосившейся городьбы, стали держать совет.

– Небольшой ремонт, ясное дело, нужен каждой избе: что-то подгнило, что-то подопрело. Шифер лишним не будет – крыши местами подладить надобно, – Рассуждал Михаил Гаврилович о том, что если ожидаются новоселы, то надо все подготовить как следует. – И не только дома подладить нужно, но и печи в порядок привести, надворные постройки. Хорошо бы, Витюша, в каждом доме произвести побелку стен, потолков, чтоб живым духом пахло!

– Правильно, Михаил Гаврилович: встреча новоселов – большой праздник, потому надо хорошо подумать насчет ремонта всего жилого фонда, – согласился Виктор Петрович.

– Тут я чесал у себя за ухом, царапал затылок, не могу в толк взять: ты прилетел к нам в Улангай как секретарь райкома или как наезжий турист, твой предшественник Дымбеев? – спросил Михаил Гаврилович, пытаясь выяснить: ради чего Виктор Петрович беспокоится, осматривает безлюдный поселок и рассуждает о ремонте пустующих построек.

– Приехал я как рядовой человек и как партийный работник, хочу разобраться и понять: что же происходит на юганской земле, почему из этого края уходили и уходят старожилы, а также новоселы. Раньше, когда я был начальником нефтеразведки, меня все это как-то трогало не так болезненно.

– Вот, зазноби тебя в жаркой бане, товарищ партийный работник! Слушай, мой дорогой Витюша, и не обижайся за резкость на старика. Расскажу я тебе. В Европе, на Украине, там, брат, укрупнение колхозов, мелких деревень великую пользу народу принесло. Это все понятно, и никаких тут споров нет. А вот у нас, на вас-юганской земле, поначалу говорили, что артели и колхозы надо укрупнять. И укрупняли, и кричали до хрипу «ура»; и такие секретари райкомов, как Дымбеев, наверное, рапортовали в обком о досрочном и сверхплановом укрупнении… Вот и докукарекался Дымбеев до того, что вас-юганская земля стала безлюдной. Сшевелили коренных старожилов с места, оторвали от родных стойбищ, и пошли они, милые, вместо деревни – в город, и чихали они на все укрупнения и объединения. Ну, а после этого из Вас-Юганского района и Медвежьемысовского сделали один: укрупнили и соединили – все сразу, махом. И тоже кричали «ура», рапортовали о счастливой жизни в укрупненном районе. И это не спасло. Стали грешить тогда на молодежь, что она у нас не та, как раньше была…

На этом вроде бы и остановились – свалили всю беду на молодежь и на то, что она у нас грамотная, а поэтому и подалась в культурные промышленные центры. А вот теперь, уже много лет, тишина: никто ничего не говорит – не рапортуют больше… Нечего теперь укрупнять и объединять. Грешат еще на то, что тут у нас суровый климат, отдаленный район. А какая, к лешему, тут суровость климата, если в верховье Вас-Югана, в Кайтёсе, помидоры на корню вызревают, а урожай хлеба что на Украине. Посмотри, Витюша, на карту: ведь все плодородные земли верховья Вас-Югана лежат почти на той же самой линии, что и Рига, Томск, Тюмень. Так что климат у нас – куда с добром!

– Да, Михаил Гаврилович, прав ты… И прав во многом. Если бы разумно отнеслись к этой проблеме, то…

– Неужели и ты, Витюша, из дымбеевской породы секретарей, – перебив Виктора Петровича, начал говорить запальчиво дед Чарымов. – Тот ведь много лет сидел в секретарском кресле – разводил руками, охал и ахал, как петух на курице. Вот и прокукарекал весь наш район, поразорил деревни таежные, да и в нефтеразведках была полная неразбериха – ты это все знаешь лучше меня.

– Что было, Михаил Гаврилович, то прошло. Давай думать теперь, как дальше нам жить и что предпринимать в первую очередь, – смотря в глаза старику, спросил Виктор Петрович.

– В первую очередь нужно тебе взять в помощники Сашу Гулова. Ты будешь командовать геологонефтяными делами, а Саша Гулов – сельским хозяйством, промысловопушными делами, и уж он-то знает, как заново обживать нашу юганскую землю…

– Я об этом, Михаил Гаврилович, думал давно уже. Буду пытаться уговорить Сашу Гулова.

– Ково там пытаться… Эта земля ему родная. Согласится.

– Мне, Михаил Гаврилович, говорили, что у вас тут живут дети, которые почему-то не учатся в школе, вроде нет у них возможности и условий? – спросил Виктор Петрович, которому доложил начальник милиции о случившемся чепе в Улангае.

– Верно, есть у нас четыре паренька – Танюшины сыны. Но они у нас учатся в Новгородской Руси. – Сказав это, старик Чарымов выжидательно посмотрел на секретаря райкома.

– Как это в Новгородской Руси?

– Так вот: Кайтёс – это и есть наш Новгород, – ответил гордо старик Чарымов.

– Ну-ну, тогда вопросов нет – все понятно, – обрадованно произнес Виктор Петрович. – Да, но как они попадают туда? Ведь Улангай и Кайтёс считаются неперспективными и заброшенными, и никакого сообщения между ними нет.

– Ноги да лыжи – вот главный транспорт. А ко всему этому у ребят есть вездеход. Так они на нем, начиная с первых заморозков, шуруют в Кайтёс, как на оленьей упряжке по мелкоснежью. Приедут в Кайтёс, поживут, сколько им нужно. Сдадут экзамен за четверть, новое задание получат. Потом обратно сюда, в Улангай. Зимой их не застанешь в поселке. Колесят по тайге, с Юганой, своей главной учительшей. Подолгу, случается, живут в охотничьих избушках и там, что безбородые кочевники, по книгам-учебникам сами себя учат. Все науки школьные самостоятельно воспринимают. Подойдет конец четверти – снова едут в Кайтёс, снова сдают экзамен в тамошней школе. Нынче они у нас досрочно окончили девятый класс. Так-то вот оно бывает… – произнес Михаил Гаврилович и, посмотрев на противоположный берег реки, вслух подумал: – Орлан решил остаться на родине, в Улангае. А вот Карыш, Ургек и Таян в авиацию пойдут, как их отец когда-то. Мечтают они стать космонавтами. Как надумали про это в четвертом классе, так по сей день не передумали. Самолетами, ракетами бредят день и ночь. Само собой понятно: раз в космос решили шагать, то за собой следят строго и учатся в школе старательно.

– Получается, что ребята учатся заочно. Неплохое это дело, – сказал тихо и задумчиво Виктор Петрович.

За два часа до заката солнца прилетел вертолет из Медвежьего Мыса. Проводил Михаил Гаврилович секретаря райкома на безлюдный и сиротливый аэродром, и провожал он его как самый настоящий губернатор – был наряжен в новый костюм и даже галстук с большим узлом повязал на ворот белой рубашки.

Долго стоял Михаил Гаврилович, устремив взгляд в синеву сумрачного неба, пока не скрылась из виду рокочущая машина.

Глава двадцать первая

1

Сидел Иткар на приступке своего дома. Дня два назад он прилетел в Кайтёс попутным вертолетом, который шел в район Игола из Нового Вас-Югана. Сегодня занялся Иткар шитьем чехла из мягко выделанной барсучьей шкуры для старинной двустволки. На крыльце, рядом с ним, расположился Петр Катыльгин.

– …Так-так, значит, бракуешь магазинные чехлы?

– Бракую, брат, весь ширпотребный хлам охотсоюза. То ли дело, когда сам себе сошьешь по душе, будь то чехол для ружья или обувь. Завтракать будешь? Особого у меня ничего нет в холостяцком погребе, но бутерброд с отварной оленятиной смастерить можно.

– Спасибо, Иткар. Сыт я пока. Пришел просить тебя: как только снова надумаешь лететь на Чагву, то уж не забудь про меня. Вместе будем туда забираться на этот раз. Хочется самому поговорить с Тунгиром, расспросить его: как земля тряслась и «нефть из земли выпрыгивала».

– Ну-ну, – рассмеявшись, сказал Иткар. – Тунгир молодец. Рассказывать он мастер. Любит порассуждать о житье-бытье.

– Иткар, ты ведь вчера толком мне так ничего и не пояснил: почему большое озеро пропало, как в сказке, под землю провалилось. Отчего в наших болотах землетрясение проявилось. И в то же время выброс нефти на дневную поверхность… Я в геологии туп. Но ты-то высшей гильдии геолог! Должен знать, предполагать и иметь свое мнение.

– Трудно, Петр, что-то определенное сказать. Но, понимаешь, мне кажется, что произошло нефтепроявление в грязевом вулкане…

– Да ты что, Иткар, в уме? Какие тебе вулканы могут быть в наших юганских болотах?

– Слушай, Петр, Югана рассказывала… Тогда я еще не все понимал об этих загадочных явлениях. Так вот сейчас понимаю: «На Мертвом озере рычал Дух Болот, а потом вместе с черной водой на небо улетел».

– Допустим, Иткар, на Мертвом озере произошел выброс скопившегося газа…

– О, нет: не только газа, но и нефти! Не зря эвенки племени Кедра окрестили это озеро Мертвым. Так вот: есть в легендах югов такое сказание, слышал я его от бабушки и матери, ежегодно, в месяц Лебединого Яйца, юги, жившие по реке Ай-Кара, Черная Стрела, приносили жертву подземным уштякам, людям «нижнего мира». Место жертвоприношения называлось Пернов Бугор. На языке югов и югров Перна – значит Крест. Разумеется, крест языческий, символ огня, символ лука и стрелы, сверла для добычи трением чистого огня. Так вот: жрецы югов знали точно, где из-под земли вылетел с грохотом Карга, Подземный Ворон…

– Ты считаешь, Иткар, что на Перновом Бугре было когда-то нефтепроявление в грязевом вулкане? – с удивлением в голосе спросил Петр Катыльгин.

– Не считаю, а уверен! Понимаешь, я тебе рассказывал о том, что находил кусочки затвердевшей нефти в могильнике неолита.

– Вон оно что, дошло и до меня теперь, – обрадованно произнес Петр, не дав Иткару высказаться до конца. – Как закон, древние люди избирали и поклонялись загадочным явлением и каким-то необычным предметам. Могла у них нефть быть священной огненной водой…

– Да, правильно ты сказал, Петр. И выходит, все это говорит за то, что нефть на большой глубине, под юганской болотистой землей не дремлет многие тысячелетия и не лежит спокойно в одном районе, а мигрирует из одних мест в другие.

Иткар говорил уверенно, словно у него под ногами и сейчас еще бурлит-мигрирует куда-то эта загадочная вас-юганская нефть.

– Хорошо, теперь ты мне, Иткар, выскажи свое окончательное предположение о Черной Стреле. Если, как ты говоришь, там лежит нефтяная залежь, которая во много раз превосходит Нижневартовский Самотлор, то почему там не ведут разведку, почему томские геологи не могут выявить это месторождение? – Петр считал, что у Иткара нет веских геологических доказательств в пользу «призрачного» месторождения нефти, которое ищется на вас-юганской земле более двадцати лет.

– Вчера, Петр, ты помогал мне мыть посуду, – начал пояснять Иткар и поставил в чашку с водой другую чашку. Брызнула по краям вода. – Так вот, что-то похожее и тут у нас наблюдается с нефтью. Выброс нефти на дневную поверхность, по-моему, происходит по бокам громадной Нюрольской впадины. И, понимаешь, эта впадина имеет связь с уже открытыми месторождениями: Оленьим, Озерным, и уходит эта «цепочка» в северо-западную сторону, пересекает Катальгинскую площадь. Не исключено, что все это образует сложную структуру и представляет «ручейки» от громадной Нюрольской впадины. А все это говорит уже о том, что нужно подумать о закладке поисковой скважины в районе Черной Стрелы, желательно у Пернова Бугра, там где было когда-то, согласно легендам югов, нефтепроявление в грязевом вулкане. Именно в этом месте и эта скважина может дать какое-то прояснение, ответы на многие загадочные нефтепроявления.

– Иткар, кажется, я начинаю понимать тебя. Нужен снайперский выстрел – необходимо попасть в ребро чаши-впадины, а центр впадины – сам о себе голос подаст. И только после этого, выходит, все для тебя может проясниться. Хорошо, а теперь растолкуй мне про грязевые вулканы. Что это за «зверь» в наших юганских болотах?

– У нас в стране грязевые вулканы встречаются в основном на Таманском, Керченском полуостровах. Есть такие вулканы в Румынии, Америке, Бирме. Бывает, что вместе с грязью и подземной водой выплескивается нефть. А в Азербайджане наблюдаются очень даже сильные грязенефтяные вулканы. Возможно, все они приурочены к каким-то разрывам в коре. И вот по этим «расколам» нефть с водой выходит на дневную поверхность. – Пояснив все это, Иткар взял спички, лежащие на скамейке, прикурил сигарету.

– Слушай, Иткар, может быть, ты и прав: нужно как можно скорее закладывать поисковую скважину на Черной Стреле – это даст государству миллионы рублей экономии. Цель будет достигнута наиболее коротким путем – «выстрелом» в ребро Нюрольской Чаши. Ну а если вдруг скважина в этом районе окажется холостой, что тогда? Убытки великие, на чей горб они спишутся?

– Нефть есть там. И нефть, Петр, большая, палеозойская! – ответил Иткар и, посмотрев на часы, сказал: – Должен ко мне подойти Саша Гулов. Начали его «сватать» в райком на работу…

Петр сидел молча и смотрел на парящего коршуна, как тот закладывал плавные виражи, развороты, набирал высоту в восходящих потоках, И вдруг на душе у него заныло: туда бы, в небо, от всех забот земных. Мысленно Петр уже был с Иткаром на берегу Черной Стрелы, Как журналист, как абориген вас-юганской земли, чувствовал давно уже, что именно там, на Нюрольской впадине, должно произойти то, о чем мечтал не один он долгие годы. Большая нефть! Она – как сказочная Зарни-Ань, Золотая Женщина, утерянная когда-то в далекой тундре зырянскими жрецами или схороненная ими в тайник. Ищут Зарни-Ань археологи, записывают о ней предания и легенды этнографы.

Петр предложил Иткару связаться с редактором районной газеты Горадаевым, который прилетел в Кайтёс по заданию секретаря райкома Лучова. Газете нужна статья «Юганский палеозой».

Выслушав такое предложение, Иткар ответил, что писать такую статью ему трудновато, а вот рассказать может многое.

– Выкладывай, послушаю, – попросил Петр, – Попробую помочь редактору районки.

– Понимаешь, Петр, в пятьдесят третьем году было постановление Тюменского обкома «Об организации массового геологического похода в области за полезными ископаемыми». Ты чувствуешь, что это был за «пирог с изюмом»? Для того чтобы ускорить открытия полезных ископаемых, Тюменский обком принял мудрое решение: привлечь все население области к активным поискам – и постановил: для руководства «геологическим походом» утвердить комиссию, в которую вошли заведующий промышленным отделом обкома, главный геолог управления… Короче говоря, возглавили этот «геологический поход» около двадцати видных областных работников. Началось тогда на Тюменской земле удивительное, какое-то необыкновенное патриотическое движение.

– Так-так, улавливаю. Вот за это скажет тебе спасибо не только редактор районки, но и поклон земной отвесит областная газета. Выходит, есть у кого мудрости поучиться. И неплохо бы у нас в районе объявить «геологический поход».

– Нужно ли объявлять «геологический поход» – это судить и решать райкому. А вот что касается последних печальных событий, о которых мы с тобой узнали от Григория Тарханова, то тут надо действительно объявлять «археологический поход» по борьбе с бугровщиками-грабителями, а также по выявлению древних памятников и принятию мер по их охране.

– Великолепно! Черт побери, хоть сам берись и пиши… Совместить два похода: нефть и археология…

– Петр, если сказать честно, то в нашем районе уже начался «геологический поход». Начал этот поход хант Бояр Тунгир. Передай Горадаеву, чтобы он об этом не забыл, когда будет готовить статью.

– Непременно передам! – обрадованно сказал Петр. – Но только пальму первенства «геологического похода» положено выдать не Тунгиру, а Югане. За ее живое, правдивое предание о Мертвом озере.

– Правильно, – согласился Иткар, – с этого и начинайте свою статью «Юганский палеозой».

Родовой дом Князевых большой: нижний этаж выложен из кирпича был когда-то, а затем надстроен второй этаж из толстых кедровых бревен, рубленных в обло. Дому этому поболее ста лет, и строился он что крепость, на долгие годы, в память потомкам. Просторный кабинет Иткара расположен в нижнем этаже в угловой комнате, окнами в улицу. Во второй половине дома живет дядя Иткара – Громол Михайлович с женой Анной Владимировной.

– Иткар! – крикнул кто-то негромко под окном.

Неторопливо поднялся Иткар со стула, подошел к окну, посмотрел. К дому подъехал Перун Владимирович. Под ним был гнедой оседланный жеребец.

– Сейчас, Перун Владимирович! Подожди немного. Я тоже оседлаю своего бегунца. Он у меня сегодня овсом подпитался, а чтобы лучше к дому привык, я его второй день сахарком подкармливаю.

Лошади идут рядом. Перун Владимирович и Иткар сидят в добротных кожаных седлах. Сейчас бы застоявшимся крутогривым жеребцам ослабить поводья да поразмяться в беге. Но путникам некуда спешить.

Сверкают на солнце отшлифованные до блеска бронзовые стремена. Кони идут рядом, то и дело закусывая удила, вскидывая головы, как бы просят ослабить поводья, дать волю.

На окраине Кайтёса дорога круто поворачивает в глубь материковой тайги. Ночной дождь расстелил на дороге лужицы в застарелых выбоинах от тележных колес и в ложбинах. Чтобы длинные хвосты не заметали грязь из-под копыт – завиты они, перехвачены тугими алыми лентами. Шли кони бодро, лишь изредка всхрапывая и прядая ушами, почуяв след медведя или уловив далекий похруст валежника под ногами стремительного лося. Молчаливой была тайга. Кое-где с дорожного солнцепека уходили с испугом бурундуки, отлетали полосатыми молниями и хоронились в чащобниках. В урманах пора любви миновала, и вся живность ушла в свои тайные, заветные места. Лесная земля дышала, благоухала свежим, обновленным запахом жизни, как это бывает в начале лета. На придорожных пролысинах и чистовинах горели жаркими красками цветы, пылали они красками белых ночей, алого солнца и синевой неба. Даже пауки в такое время стыдятся натягивать сети; даже шершни и осы в такие дни не убивают пчел. В первые дни сибирского лета на таежной земле царит мир и ласка.

Мягко касались копыта волглой земли, шли гнедые жеребцы рядом как братья, Слегка покачиваясь в седлах, смотрели путники молча в даль таежной дороги, которая была еще мало наезжена в это лето.

– Мы едем на Озеро Пепла? – спросил Иткар, сдерживая поводьями нетерпеливого Гнедка, который то и дело стремился вырваться вперед.

– Да, Иткар, мы едем с тобой на Озеро Пепла, на берег могил наших предков, – ответил задумчиво Перун Владимирович.

Озеро Пепла расстелилось среди хвойного кольца кедрового леса, в песчаных отлогих берегах. Оно не зарастает водорослями, и не затхнет в нем вода в зимнее время заморов. Возможно, питают озеро сильные, струистые родники из земных глубин. Озеро Пепла всегда чистое и плескучее, случается, что в ветреную погоду на нем разгуливает вал с седыми гребнями и точат волны сыпучие берега, оголяют корни прибрежных вековых сосен и кедров.

Вечером, когда солнце идет на закат и когда левый берег озера озаряется пламенем зари, кажется человеку, будто бы из-под яра в образе кореньев выползают тысячи ужей, змей и даже береговые тени от деревьев чудятся русалками. В такой вечер тихий шум хвои и легкий посвист ветра сказываются голосом, песней древних людей, которые возрождаются из пепла и выходят проводить солнце на ночной покой. Но холмы могил таятся поодаль от берега Озера Пепла. Там земля полюблена кедрами. Кедр – святое дерево, от него в страхе бежит вся нечисть привидений. Тоскливые и тревожные думы гонит от человека кедровый лес – такое поверье у всех народностей таежного севера. Ведь не зря же умершие аборигены хоронятся в кедровых домовинах; ведь не зря же на могильном холме повелось с древнейших времен сажать молоденькую кедёрку.

Расседланы кони. Пьют жеребцы прохладную озерную воду. Вот они отфыркались, а потом отошли в сторону, повалялись на теплом песке и, поднявшись, пошли по берегу, поросшему молодой сочной травой.

На берегу горит костер, около посохшей ветроповальной сосны, корни которой зализаны и отшлифованы дождями, ветрами и похожи на отбеленные кости загадочного животного. А чуть в стороне от костра натянута палатка.

Сидит у костра Перун Владимирович и смотрит в даль озера, где сытые озерные чайки качаются на легкой волне, и говорит он Иткару:

– Лет сто уже будет, как хоронят люди нашего селения умерших по новому обычаю и на новом кладбище. Но время сравнивает могилы, съедает кресты, вехи. У наших предков, Иткар, был свой обычай: они насыпали холмик на берегу озера или реки, клали умершего в челн и на вершине холма сжигали. Пепел хоронили, а потом на холме сажали молодое деревце и справляли тризну во славу мертвых и бессмертия живых. Спят наши с тобой деды и прадеды на тех холмах, что у нас за спиной раскинулись. Лежат останки в урнах, под корнями кедров.

Вспыхивали, потрескивали сучья, подкинутые в костер. И несло к озеру легкий сизоватый дымок, с густой приправой запаха горящего смолья.

– Перун Владимирович, что-то случилось? Ты что-то боишься мне сказать? – спросил Иткар.

– Ничего особенного… Так, между делом, хочу сказать тебе, Иткар: мне не так уж много остается жить. Если у меня не хватит сил подняться в седло, то ты посади меня и привези к Озеру Пепла. И вот тут, на этом берегу, на этом месте, я буду встречать смерть…

Похорони ты меня по древнему языческому обычаю наших предков. Если смерть неожиданно захватит меня дома… то сожги в берестяном челне на Каятном Мысу, что лежит вон там, чуть южнее кедра с гнездом орла.

– Я исполню твое желание, Перун Владимирович, – опустив глаза, сказал Иткар. – Но уходить из жизни тебе еще рановато. Твой дед жил сто тридцать семь лет; твой отец прожил сто сорок лет. Так что, по закону долголетия наследственного, имеешь в запасе более тридцати лет.

Солнце еще не закатилось, а только зависло вдали над тайгой. Озеро Пепла лежит как золотой котел, наполненный слезами скорби. Дремлет Озеро Пепла величаво и спокойно в земной ложбине не одно тысячелетие, оно окружено хвойным венцом, да еще стелется всегда по его берегам благодатный аромат смолистой живицы, вечного ладана тайги.

В этот вечер озеро сияло отблеском кровавого меча. Кое-где можно видеть сквозь прозрачную воду затонувшие, окаменевшие деревья. Их обволакивает извечная зелень слизи, и эти наплывы в такие часы заката вечернего солнца вдруг напитываются соком вечерней зари. Даже вечно обозленные щуки чувствуют прелесть солнечного тепла и в такие часы предзаката не чинят убийств – только резвятся от восторга.

Молча сидели у костра Иткар с Перуном Владимировичем. Они провожали закатное солнце.

Был сегодня разговор у Перуна Владимировича с Иткаром о том, что уже давно в землях Томского Приобья грохочет, не умолкая, лезвие стальной пилы. Ложится угрюмо под ножами кедровая тайга. Бездумные люди могут запустить стригущий нож вот в эти кедры, которые уже почти пятьсот лет удерживают сыпучие берега. И будет тогда в этой округе пустыня, кладбище пней, сучьев и щепок. Тысячи таежных рек захламлены топляками, древесным мусором и давно пообмелели, потеряли свою первобытную красоту. Таежные реки утратили свое былое привольное и гордое полноводье. Виной всему этому неразумный лесоповал и сплав древесины допотопным методом.

– Я понимаю твое беспокойство, Перун Владимирович, нашей вас-юганской земле нужен хозяин.

– Это, Иткар, скорее не беспокойство, а предчувствие большого пожара. Огонь может превратить в пепел всю юганскую равнину, территория которой равняется среднему европейскому государству. Сейчас много пишут и говорят о переброске воды из Оби в южные засушливые районы. К решению этой проблемы надо подойти разумно. Пойми, Иткар, ведь вас-юганские торфяники – это великое национальное богатство государства. Многометровая толща торфа залегает на площади, равной миллионам гектаров. Накопление торфа длилось многие тысячелетия.

– Да, Перун Владимирович, об этом я думал, когда был у Тунгира на заимке и занимался выяснением причин пожаров на торфяных болотах. Как только понижается заводненность, а она понижается в засушливое лето, начинается самовозгорание торфяников. И это сейчас, когда водяной режим Оби еще не нарушен вмешательством человека. Я имею в виду Среднее и Северное Приобье. Ну а если обеднить, понизить уровень заводненности…

– Вот-вот, Иткар. Трудно сейчас предсказать, что произойдет после этого… Тут нужна осмотрительность и осторожность. Как говорят, семь раз отмерь, один раз отрежь…

Был этот вечер у Озера Пепла тихим и мудрым. Уходило солнце за горизонт – угасала заря. И стелилось чудо узоров на землю от закатных лучей. Вспыхивала роса на хвое кедров зелено-алыми бусинами. Радужные сети паутины на посохших кустарниках сверкали кроваво-серебристыми нитями. В беззыбном Озере Пепла лежали длинные тени от береговых сосен. Нагоревшие угли в костре рдели золотом.

Глава двадцать вторая

1

Старая осина лежала на крутояром берегу, свесив сухую, костлявую вершину над обрывом. Таня Волнорезова сидела на стволе осины. Она, как солдат в дозоре, держала в руках бинокль и внимательно просматривала речную даль. Из-за мыса выплыла моторная лодка, волоча за собой громадный бат. Управлял лодкой Андрей Шаманов, впереди на беседке сидели Григорий Тарханов с Леонидом Викторовичем. Они ходили в верховье, к приречному болоту, – выполнять приказ Тани Волнорезовой.

Вчера вечером Таня сказала во время ужина: «Ежели желаете, чтобы я для вас и дальше жарила, парила и блинчики пекла да на стол трижды в день подавала, то привезите мне сапропели полный бат. Зимой будем телят, коров поить сапропелевой болтушкой. Пойдет сапропель и соболям на подкормку».

Приказ Тани Волнорезовой выполнен. Причалилась мотолодка к крутоярому берегу Вач-Васа.

– Спасибо вам, молодые люди! Вижу, что взята сапропель именно там, где я вам говорила.

– Первосортное «мыло», хоть не отдавай скотинушке, а сам питайся.

– Подождите еще, придет очередь, и для вас приготовлю такой кисель из сапропели, что плясать начнете, – пообещала Таня.

Бат был заполнен студенисто-киселеобразной сапропелью, которая имела зеленоватый окрас.

– Таня, когда мы брали черпаками сапропель, она имела светло-серую или буроватую окраску и похожа была на сырое хозяйственное мыло, хоть ножом режь на порции, рук совсем не пачкает. А сейчас вроде темнее стала.

– Вон там, под кучей мха, спрятана у Андрея модель языческого святилища – Русская Перынь. Андрей вылепил всех богов-идолов из сапропели с незначительной добавкой песка и белой известковой глины. Так вот попробуйте на крепость любого божка. Все они что костяные или железные! – пояснила Таня.

– В самом деле? – посмотрев на Андрея, спросил Григорий Тарханов.

– Да, так оно все. Сапропели бывают довольно интересной окраски: темно-зеленые, оливковые, серовато-зеленые, коричневые, желтые и даже розоватые. Еще древние жрецы употребляли сапропель как лекарство от детских болезней, как оздоравливающую подкормку… А древние художники мастерили свои поделки из сапропели: языческих божков, обрядовую посуду. На воздухе сапропель быстро темнеет и ссыхается, сильно уменьшается в объеме.

– Так найденные вчера обломки от горшка есть осколки сосуда, изготовленного из сапропели? – спросил Леонид Викторович и, кивнув на бат с сапропелью, сказал: – Вот тебе и «мыло»!

– Я вам и говорил об этом, а Григорий – «не может быть»! – сказал Андрей и, достав трубку, начал набивать махоркой.

– Отважные рыцари, за ваши труды праведные я вас угощаю сегодня пельменями из сушеных грибов. Ну, а потом… Я не хочу быть вашей должницей. Расплачусь с вами за доставленную сапропель деньгами из золотой меди…

После обеда Леонид Викторович помогал Тане мыть посуду. Сегодня его дежурство по кухне.

– Слушай, Таня, ты пошутила или в самом деле нашла клад с медными монетами?..

– У меня имеется на Вач-Васе свой личный банк. Вот сейчас ополосну посуду и выпишу вам чек на пятьдесят русских рублей, отчеканенных из золотой меди!

Таня не шутила. Утром пошла надрать мох, чтобы добавить его в глиняный замес для «битья» дымокурной печки. Вода пошла на убыль, и начал подниматься на крыло густой комар, гнус. Без дымокура не обойтись.

Чуть в стороне от громадной березы, в седловинке маленького провала, содрала Таня упругую мшистую дерновину, что шкуру длинношерстого зверя. Почувствовала, что под руками звякнуло… Стояла Таня на коленях и удивленно рассматривала кучку монет, слиток какого-то металла, завернутого в бересту, и ножевидную пластину из белого, как бы серебристого, сплава. Клад оставила Таня на месте. И вот сейчас решила показать мужчинам.

– Тревога! – крикнул Григорий Тарханов. – Все мужское население Вач-Васа призываю принять участие в ограблении женского тайника!

– Да, Танюша, ты ведь в самом деле выписала нам чек из золотой меди! – восхищенно сказал Леонид Викторович, перекидывая в руках увесистую десятикопеечную монету.

– Вроде нет больше, – сказал Григорий, когда они с Андреем уложили в берестяной тазик все находки.

– Слушай-ка, Таня, а ты обманула нас… Чек обещала выписать на пятьдесят рублей, а тут всего лишь двадцать семь рублей, – наигранно, недовольным как бы голосом, проговорил Андрей Шаманов.

– Ага, значит, я обманула вас? Решили женщину обвинить в присвоении государственной казны… Ну, я вам покажу!

– О прекрасная и великая княжна городища Вач-Вас! Все сокровища кволи-газаров положим к вашим ногам, смени гнев на милость, – еле сдерживая смех, взмолился Андрей Шаманов.

– Молитесь богу за то, что у меня сердце ранимо ласковыми словами, прощаю вас. И даю вам в руки древний метательный нож!..

Как-то растерянно, словно очнувшись ото сна, взял Леонид Викторович из рук Тани метательный нож и, посмотрев на нее благодарным взглядом, сказал:

– Вот это да! Значит, решила «убить» метательным ножом! Такому ножу цены нет. Белое железо! Для археологии это новость и неожиданность…

– Да что ты, Леонид Викторович, – удивилась Таня, – какая тут новость для археологии? Далеко за примером ходить не надо: Югана замучила моих ребятишек. Десять лет уже, изо дня в день, заставляет ежедневно метать вот такие ножи. Андрей своими руками переделал этих ножей больше двух десятков.

– Деньги медные могли попасть в виде жертвы. Хотя нет. Скорее всего на этом месте был какой-то временный лабаз, – думал вслух Андрей Шаманов.

– Может быть, так оно и было. Через Вач-Вас шла Соляная Тропа, и, возможно, здесь была торговая точка, заимка или поселок, – сказал Леонид Викторович, – а вот крица меди какую ценность имела?

– По цвету, а она имеет яркий оттенок спелого шиповника, можно сказать, что крица – золотой меди, как и вот эти десятикопеечные монеты, – сделал вывод Андрей Шаманов.

– Золотой медью я в свое время интересовался, – задумчиво проговорил Леонид Викторович и, облокотившись на стол, посмотрел выжидательно на Григория Тарханова.

– В золотой меди ничего не смыслю, – покачав головой, сказал следователь.

– Ну вот хотя бы возьмем эти десять копеек. «Сибирская монета» – так называлась медная монета в полушку, деньгу, копейку и две, пять и десять копеек, чеканившаяся на основании указа от пятого декабря тысяча семьсот шестьдесят третьего года исключительно для обращения в Сибири. Чеканка велась на Сузунском монетном дворе. Выплавка «денежной» меди производилась только из колыванских руд, так как колыванская руда содержала на пуд добываемой меди до полутора золотников золота и около тридцати двух золотников серебра. Монета имеет на лицевой стороне вензель императрицы Екатерины Второй. Вот эти деньги лежат перед нами на столе. А что касается крицы меди, найденной Таней вместе с монетами, то, скорее всего, она везлась какому-то фальшивомонетчику…

– Вот подвалила работа Григорию – поймать древнего фальшивомонетчика и оформить на него уголовное дело… – пошутила Таня и, убрав со стола чайник, села на лавку, взяла в руки метательный нож. – Древние кузнецы знали толк – такое белое железо!

– Ты права, Таня. Это редкость. В свое время у меня была написана статья. Мне ее вернули, касался я в этой статье «белых топоров», которые часто упоминаются в легендах у среднеобских югров. Еще и поныне можно слышать от юганских аборигенов о топоре из белого железа. А когда спросишь: кто, где именно видел, дайте этот топор в руки, – тю-тю-ю, нет вещественного доказательства. И однажды на Самусском могильнике я поднял кусочек белого железа величиной с ноготь. Откуда этот осколок? Загадка. Отдал на экспертизу…

– Результаты экспертизы скажешь позднее, Леонид Викторович, – попросил Андрей Шаманов. – А пока послушай меня. Рецептура получения белого железа была записана руническими письменами у одного из кузнецов кволи-газаров. И вот этот метательный нож, возможно, изготовлен кем-то из мастеров этого племени. Именно от них уже распространился секрет белого железа. Метательный нож назывался «трумбаш». Он считался не только парадным оружием, но и был оружием ближнего боя. При сражении с врагом сохранялся до последнего, критического мгновения и пускался в дело в исключительных случаях, когда копья разбросаны, запас стрел кончился. Каждый воин югов имел три или шесть метательных ножей, и крепились они в специальных ножнах около рукоятки щита. Оружие это довольно грозное. С пятнадцати или двадцати метров нож прошивал человека, что копье.

– В это можно поверить, Леонид Викторович, – сказала Таня и невольно рассмеялась. – Насмотрелась я на своих четырех рыцарей. Подвесит Югана к перекладине мешок с песком и приказывает ребятишкам на расстоянии пятнадцати метров перерубить метательным ножом веревку. Летели мимо ножи. И только на шестом году таких тренировок начал падать на землю мешок.

– Метательный нож – оружие смелых, – перебив рассказ Тани, начал говорить Андрей Шаманов. – Раньше метательные ножи ценились очень высоко: они были не только красивы по художественному исполнению, но и процесс получения металла для ножей был сложен, трудоемок. В «рунах» именуется такой сплав «твердое серебро». Состоит он из серебра, железа, кобальта и никеля. Такой сплав обладает интересным свойством – закаливается как сталь при быстром охлаждении.

– Андрей, удивляюсь твоим познаниям: кто ты – художник или ученый-археолог, этнограф? Да знаешь ли ты, что именно такой сплав был в том кусочке, который поднял я на Самусском могильнике! Пришло время, когда можно поднять старую рукопись научной статьи и аукнуть во весь голос! – обрадованно произнес Леонид Викторович.

– Все правильно, – сказала Таня, – четыре или пять тысячелетий назад жили на этом месте люди не глупее нас.

Таня положила в новый глинобитный дымокурник водянистого мха с примесью гнилушек. Дым заклубился под шатровой крышей. Пискливое облако комаров отхлынуло с кухонной половины, отлетело на ветреную сторону берега.

Глава двадцать третья

1

Почему сибирский абориген с незапамятных времен считает кедр одушевленным, обожествленным? Одна из причин в том, что кедр – основной кормилец всей живности тайги. Но обожествлены также и другие деревья древних урманов. А главное почитание человеком деревьев заключено в том, что из дерева можно добыть огонь сверлением, трением. Отсюда рождается мысль, что искра чистого, священного огня дремлет в некоторых породах деревьев и трением лишь пробуждается к жизни, рождению.

В эвенкийских легендах племени Кедра рассказывается о том, что огонь вырастает в деревьях. Расти он начинает с того самого часа, как семя пустит корень. Невидимый огонь живет в дереве, как кровь в жилах человека. А раз есть в деревьях огонь, то, значит, есть и душа. Человек может разговаривать с любым деревом, как с другом: просить урожай ореха у кедра, а у березы женщины просят дать им плодовитость, дать исцеление больным. Ведь березовые почки, листья, сок, деготь считаются с далекой древности добрым лекарством от многих болезней, а чага – березовый гриб – служила и служит человеку заменителем целебного чая.

Аборигены урманных лесов могут не только умолять, просить священные души деревьев, но еще могут душам этих деревьев приказывать и даже казнить их. Если, скажем, сразу после ледохода прийти к Кедру-Богу, до первого весеннего грома, и, ударив его пальмой по стволу, сказать: «Бью тебя рогатиной – бей меня шишками кедровыми», то это уже значит, дан заказ на богатый урожай кедрового ореха будущего года. А если просьба таежного человека не выполнена, то снова приходят к Кедру-Богу обычно после первого весеннего грома. Вокруг обожествленного кедра собираются соплеменники. Шаман подходит к Кедру-Богу, замахивается топором, как бы готовясь срубить дерево. Кто-то должен перехватить руку шамана с топором и сказать: «Не руби Кедра-Бога. Он прикажет урману родить богатый урожай кедрового ореха». Поневоле тут придется Кедру-Богу заставить плодоносить все кедровые урманы юганской земли.

В честь новорожденного ребенка сажают молодое дерево на священной кедровой или березовой гриве, роще. Делается это для того, чтобы человек и дерево стали братьями или сестрами, и тогда добрые духи лесов станут считать человека своим родственником. А когда мальчик или девочка вырастут, им всегда будет сопутствовать удача на промысле зверя, и в любую погоду духи лесов помогут добыть огонь с помощью лучка, трением, дадут частицу огненной души в руки человека.

Сажают деревья около могил. В таких случаях земная душа умершего человека находит приют, вселяется в то или другое дерево, и человек получает воплощение в новый мир, в иную форму жизни.

Внушая своим воспитанникам свои взгляды на жизнь деревьев тайги, Югана подумала: «Откуда пригласить красивую девушку, которая бы добыла чистый огонь на празднике Чагил? Ведь Орлана в этот Чагил необходимо посвящать еще в одну тайну обычая Кедра».

Югана будто бы случайно напомнила ребятам, что маленькая хантыйская деревня Айполово, «наверно, еще не померла». И действительно: в небольшой деревеньке. на берегу Вас-Югана, жило около тридцати семей промысловиков-охотников, рыбаков. А уж старожилов-то Югана знает так же хорошо, как и они ее.

В Айполово, на берегу реки, поставили братья Волнорезовы свои лодки на стоянку. Тут же разбили большую палатку. Остановились путники на ночлег.

Провела Югана один вечер в доме Полины Антоновны Мокошиной. Затем второй… Семья Мокошиных слишком велика, по нынешним меркам, – девять дочерей и три сына. Сам Дмитрий Мокошин в это время был с сыновьями на покосе, на пойменном займище.

Облюбовала Югана четырнадцатилетнюю девушку Дашу. У старой эвенкийки всегда короткий разговор, не любит она начинать деловые беседы издалека, с разными подъездами, подмыливанием.

По сибирскому обычаю, приехавших гостей с дороги приглашают в баню помыться, чтобы мог путник продолжить свою дорогу с омытым телом и чистой душой, без обиды на гостеприимных хозяев. Так было в первый вечер. Ребята отказались идти в баню, потому что они в реке купаются ежедневно и бессчетное количество раз. А вот Югана с радостью пошла в баню, сказав перед этим, что ей по душе нежаркая баня, помоется она после всех, когда жар схлынет. Да еще Югана попросила, чтобы Даша пошла с ней, – мол тяжело старухе одной мыться, Даша спину потрет.

Что произошло в бане?..

– Хо, березовый веник маленько кровь по телу гонял бегом, – сказала Югана, когда слезла с полка и села у окна на широкую лавку. Помылась Югана с помощью Даши на славу. Потом эвенкийка попросила девушку: – Даша совсем большая. У Даши как у крылатой лебеди тело. А груди у Даши как молодые березовые губки – тугие. Пусть Даша ложится на лавку. Югана ее маленько смотреть-щупать станет…

И действительно Югана не только осмотрела Дашу, но даже очень придирчиво ощупала все тело, слегка помяла у нее живот.

– Бабушка, я ведь совсем здоровая и никогда еще не болела…

– Хо-хо, тело у Даши гибкое и крепкое! Даша будет счастливая. Даша родит много детей вождю Орлану. – Сказала все это Югана после того, как внимательно осмотрела девушку, будто медицинскую комиссию устроила.

– Бабушка Югана, какой Орлан, какие дети? – смутилась Даша.

Дело было так: когда мотолодки причалили к берегу, то встречать их выбежали шесть сестер, видимо, они только что кончили подбивать картошку в огороде и побежали купаться. И вот случайно или нет, но получилось так, что Даша подошла в первую очередь к Орлану и, протянув ему руку, сказала:

– Меня звать Дашей, а вас?

У Юганы глаза не слепые. Она заметила, как смутился Орлан, как лицо его, щеки порозовели. А потом, когда сестры убежали с берега домой, стоял молодой вождь Орлан и смотрел куда-то за огороды, в сторону от деревни, и на лице его расцветала счастливым первоцветом радостная улыбка. И решила эвенкийка, что Даша вселила в Орлана дух любви. Надо теперь жениться Орлану. Ведь дух любви – брат огня. Промедлишь или прозеваешь – дух любви угаснет, огонь в сердце потухнет.

Обязательно надо было Югане самой, лично, в бане осмотреть и ощупать тело у Даши, а то ведь не дай бог, если повторится такая же история, как у Андрея Шаманова и Лены-доктора. Не посмотрел тогда Андрей у невесты живот… Поспешил жениться. Вот и случилось большое горе – не было у них детей.

Теперь-то Югана уверена в том, что у Даши крепкое тело и все у нее на своих местах. Знает старая эвенкийка, что красивая Даша будет много рожать детей. Как тут не знать об этом, если у матери Даши двенадцать детей и все они крепкие, здоровые. Из очень хорошей породы женщин Даша, будущая жена вождя Орлана. Обязательно надо жениться Орлану на Даше.

Утром Югана не торопилась отдавать приказ своим молодым вождям «запрягать моторы», что означает – готовиться к отплытию. Она пришла на берег к палатке, где спали ребята, села на толстый еловый обрез от комля, закурила трубку. Ребята, видимо, проснулись давно уже, но ленились подыматься, нежились и вели меж собой «мужской» разговор. Хоть и великий грех подслушивать чужой разговор, но ведь Югана не станет затыкать уши пучком мха.

– Орлан, а Даша с тебя глаз не сводила, когда мы у них за столом ужинали.

– Точно, Таян; ах, сударь, вот жареная икра, откушайте! Подает Даша тарелку Орлану, а он вместо тарелки ухватил девчонку за руку… Если бы я его не одернул, то он кинулся бы целовать Дашу.

– Кончайте, вы! А то я вам, как старший, всыплю так, что ребра будут трещать!

– Люди добрые! Чего тут кончать? Таян тоже вчера на Машу уставился, и сладкие слюни вожжами потекли…

– Ургек, что ты мелешь? Маше всего только тринадцать лет…

– Югана говорит, что раньше у них в двенадцать лет девочки уже выходили замуж, в тринадцать или четырнадцать лет рожали за милую душу…

– Хо, молодые вожди пошто спорят? Выбирайте девушек – какую надо. Пусть двенадцать или четырнадцать лет им – пустяк. Все невесты наши будут! – сказала Югана, а потом, немного помолчав, добавила: – Купайтесь в реке. После этого приходите к дому. Там ваши будущие жены много вкусной еды приготовили.

Пока ребята купались в реке да хохотали над тем, как захватила их Югана врасплох и услышала разговор о девушках, эвенкийка с уверенностью и полным душевным равновесием заключила сделку с матерью Даши. А разговор этот происходил в стороне от избы, когда Полина Антоновна пошла к поленнице за берестой на растопку печи.

– Хочет Югана поговорить с Полей. Вождь Орлан берет в жены Дашу. Поля-мать согласна? – сказав это, Югана сняла с пояса замшевый кошелек с деньгами.

– Югана, я очень рада! Большое счастье для нас породниться с Таней Волнорезовой. Все ребята ее – молодец к молодцу! Из очень хорошего рода они… Я даже затрудняюсь – как тут нам с тобой быть? Ведь моей «козочке» только еще четырнадцать годиков… А если по-хорошему рассудить, так ведь я сама вышла в четырнадцать лет замуж, а через год уже родила… Я-то, Югана, с мужем ничего против не скажу, если Даша будет согласна. А это что… – спросила удивленно Полина Антоновна, когда взяла из рук Юганы замшевый кошелек.

– Четыре тысячи рублей русских денег. Такой закон племени Кедра: давать деньги, выкуп родителям невесты, – пояснила Югана и после этого набила трубку табаком, закурила.

– Югана, но зачем столько много? Мне стыдно взять все это… Отказаться – нанесешь тебе обиду.

Понимала Полина Антоновна, что по древнему обычаю, все эти деньги, выкуп невесты, даются родителям невесты в виде калыма, но все это до единой копейки отдается молодым. И мать Даши действительно была рада, что у ее дочери будет такой юный красавец муж.

– Югана возьмет у Поли еще три невесты. Ургек, Таян, Карыш – все они хотят жениться, – решительно заявила Югана, словно пришла она в магазин и покупает на выбор живых кукол.

– Родная ты моя, Югана! Ну, если Даша согласится, то пусть едет с вами. А вот с остальными невестами давай повременим немного. Надо будет мне посоветоваться с мужем и Таней Волнорезовой. Если Танюша согласится, то мои «козочки» поедут и поживут у нее как будущие невесты, снохи…

Югана согласно кивнула головой. Был и такой обычай, когда несовершеннолетних невест брали родители женихов и растили сами будущих жен своим сыновьям.

Прощай, славная деревенька Айполово, спасибо тебе великое от вождя Орлана. Спасибо тебе от всего племени Кедра за Дашу!

А вот и сказочная грива, где издавна справляли эвенки праздник Чагил. Шумно нынче на берегу Березовой Речки. Ребята подремонтировали небольшую промысловую избушку: замазали глиной щели, чтобы не летели комары; на прохудившуюся местами крышу положили новые берестяные листы и защемили жомами, жердями. И все это теперь делалось в присутствии Даши, под ее шутки, смех.

Югана ушла к Кедру-Богу еще с утра. Ребята поджидали ее. Вот уже полдень. Юганы все еще нет, не пришла она с «поговора». Мешать Югане сегодня не нужно, она разговаривает нынче со всеми добрыми духами тайги. Духов-богов много в урманах, и времени надо немало, чтобы хоть несколькими словами обмолвиться с каждым. Но обычно Югана всегда находит выход из таких затруднительных положений. Она сразу сзывает всех духов, как на собрание, и начинает говорить о том, что ей нужно от каждого бога-духа в отдельности и от всех вместе. В свою очередь эвенкийка рассказывает духам о том, как сейчас живут люди на юганской земле, какие новости в Улангае, и, конечно, о своих молодых вождях не забудет Югана рассказать Кедру-Богу и Березе-Матери. Помянет Югана в разговоре с духами добрым словом тех, кого нет нынче на земле, – это Костя Волнорезов, Лена-доктор…

– Живи долго, великий Кедр-Бог! – говорила эвенкийка, как обычно со всеми богами, на родном языке. – Принесла тебе Югана немного винки – пей маленько. Вкусной еды тебе даст Югана: вот сарана, кандык с медом – все это твоя шибко любимая еда и еда всех духов урмана. Ты ешь пока, а Югана посидит рядом, на твоем корне, расскажет тебе обо всем.

Тихо шумела тайга. Легкий ветер заигрывал с листвой берез. Где-то рядом, на озере, кричали кулики. Попискивали, стонали поползни, обшаривая комлевое корье кедров.

– …Про Орлана ты все знаешь, Кедр-Бог. И про его невесту Дашу тоже рассказала Югана. Молодой вождь Орлан останется жить на юганской земле. А вот Ургек, Таян, Карыш через год поедут учиться на летчиков в большой город. Они будут летать на больших небесных стрелах, которые поднимаются в небо на огненных хвостах.

2

Неписаный закон эвенков племени Кедра гласил: дерево, на котором вьет гнездо орел, считается священным. Югана не помнит, да и не видела орлиного гнезда на Кедре-Боге, но из преданий знала, что лет двести назад было гнездо орла на этом кедре и не один год из этого гнезда вылетали птенцы-орлята и уходили в большой мир.

Эвенкийка смотрела в небо, запрокинув голову, и чудилось ей, будто бы у самых облаков завис белый, неземной орел и парил, широко распластав крылья. А может быть, это совсем не орел шел по небу, а дух одного из великих охотников племени Кедра, который на зов Юганы выплыл из «небесного урмана».

Еще один обряд оставалось совершить эвенкийке – венчание Орлана и Даши у свадебного костра. Молча сидят братья у подножия Кедра-Бога и посматривают на Дашу, как та, еще неумело, добывала с помощью лучка чистый огонь. Югана сидела рядом с Дашей. Ждет эвенкийка: как только кедровая дощечка начнет пускать легкий сизоватый дымок из-под пяты стрелы-сверла, то Югана сразу же подсыплет сухих опилок из березовой губки – они затлеют. А уж потом Даша слегка раздует этот народившийся чистый огонь, и он запылает игривыми язычками алого пламени. Девушка будет дуть на зарождающийся огонек, а это значит, что часть своей души отдаст священному чистому огню как жертву, а огонь, в свою очередь, всегда вернет человеку тепло и жар своего дыхания.

Горит чуть в стороне от Кедра-Бога свадебный костер. Горит огонь на том самом месте, где упала поющая стрела, пущенная рукой молодого вождя вертикально в небо.

Слегка накалилось на углях тонкое шило. Югана взяла кедровую дощечку и сказала:

– Просит Югана невесту Орлана – дать клятву на крови. Пусть Даша садится рядом с Юганой.

Шилом, на кромке дощечки, были проколоты у девушки мочки ушей под золотые серьги. Была также проколота мочка правого уха у Орлана для ношения серьги – символа солнца.

И вот, после церемонии прокалывания ушей, нужно теперь капельки крови, которые остались на кедровой дощечке, положить в огонь, и нужно всем, кто находится у свадебного костра, встать и смотреть молча, пока дощечка не обуглится. Все это и есть клятва на крови, которую приносят безмолвно жених и невеста.

Теперь вождь племени Орлан должен из своего тугого лука запустить в небо еще одну поющую стрелу, и это будет означать, что он приглашает всех добрых духов к свадебному костру.

Ушла в небо поющая стрела, а были на ней привязаны оленьей жилкой прядь девичьих волос и алая ленточка, символ огня. Отныне должны знать добрые духи, что рождается новая семья, и они, духи, обязаны покровительствовать молодым, оберегать их самих и их будущих детей от болезней и всегда помогать им в пути по трудной тропе урманов – в малых и больших кочевьях.

С аппетитом поедал свадебный костер сухие дрова, да еще он закусывал, обугливая куски лосиного мяса, рыбу, и пил водку, которую, не скупясь, брызгала Югана на угли, пылающие головни.

Пришло время ставить брезентовый чум – Ургек, Таян, Карыш натянули новую двуспальную палатку, поставили около Кедра-Бога. Жених и невеста, по обычаю, должны провести первую ночь в палатке у Кедра-Бога, а вторую – около Березы-Матери. Все эти двое или трое суток никто не должен мешать молодым: они остаются наедине со своей первой радостью, со своим счастьем, любовью. Таков непоколебимый древний обычай людей племени Кедра.

Во второй половине дня уедет Югана с тремя братьями в верховье Березовой Речки, к таежному островку, который называется Юр-Хисаль, Добрый Камень. Зачем нужно ехать именно туда? Об этом пока не говорит эвенкийка братьям.

Карыш и Ургек подвели лодку бортом к берегу – выгрузили канистры с бензином, другие вещи. А потом Югана попросила положить в багажник лодки три лопаты, пилу и топор.

– Маленько землю копать будем… – неопределенно сказала эвенкийка Ургеку, когда тот спросил, зачем лопаты понадобились.

А Даша в это время стелила в палатке у березы материнства двуспальный мешок с чистыми льняными вкладышами.

Когда Югана осталась у Кедра-Бога одна, то встала на колени у подножия богатыря урманов, и вид у нее был такой, как будто только что грянул гром небывалой силы и подкосились у женщины ноги. Старая эвенкийка ничего не видела и не слышала, она как будто замерла в тревожном ожидании. И вот, после короткого оцепенения, Югана, обращаясь к Кедру-Богу, сказала:

– Вождь племени Андрей Шаманов должен брать в жены невесту из русского рода. Желание русской девушки из племени Перуна одно: она хочет справлять свадебный обряд по закону Руси. Ты не обижайся, Кедр-Бог, на вождя Шамана. Ему нельзя быть второй раз на свадебном костре у тебя. Ты должен помнить тот день, когда венчал Шамана и Лену-доктора. Кто-то из злых духов видел счастье Шамана и Лены-доктора и украл у них удачу в жизни. Прощай, Кедр-Бог! Югана просит тебя дать счастье вождю Орлану и Даше – от них возродится племя Кедра.

После просьб, обращенных к духу кедра, эвенкийка набила трубку табаком, закурила. Села Югана в развил меж кореньев, как в седло, вытянула ноги, прислонилась спиной к комлевому прожилу кедра. Она курила трубку, отдыхала. Тяжелый нынче выпал день: нужно было разговаривать Югане с богами древних урманов и нужно было их о многом просить.

Глава двадцать четвертая

1

Лодка от разгона выскользнула чуть не на половину по береговому наилку и уткнулась носом в рыхлый суглинок приплеска.

– Лихо причалился! Так вот где пасека парусного цыгана! – сказал сам себе Григорий Тарханов и, достав из багажника брезентовый чехол, накрыл подвесной мотор.

Перекинув легкий рюкзак через плечо и опираясь на весло, следователь направился по береговой тропинке, идущей наискосок по яру, к приземистой, покосившейся избе. «Из трубы дымок клубится – хозяин дома», – подумал Григорий.

Старый парусный цыган вышел за ворота, хитровато щурясь, посматривал на следователя и молчал.

– Не ждал гостя, Федор Романович…

– Сон привиделся мне нынче – собака ластилась. К гостю, значит. – Парусный цыган пожал руку Григорию и, кивнув головой на дверь, пригласил заходить в дом.

После обеденного застолья, карасевой ухи и чаепития Григорий сидел на скамейке у окна, курил сигарету и рассказывал Федору Романовичу, какие находки были подняты на городище Вач-Вас.

– Слиток меди – зачем он попал?

– Медь золотая, Гриша. Добрые умельцы в старину были, сами деньги делали, золотую и медную монету чеканили.

– Расскажи, Федор Романович, как это делалось, какая технология у фальшивомонетчиков была? – попросил следователь и тут же мысленно упрекнул себя, что рано перешел на деловой разговор.

– Ни к чему все это теперь…

– А пасека-то у тебя, Федор Романович, в райском уголке раскинулась! У реки – и подкова кедрового леса от ветра холодного заслоняет. Рядом – луга заливные, море цветов.

– Я, Гриша, эту пасеку купил с большим прицелом. Нет, не для меда. Цыгану с пчелами грустно жить.

– Почему же грустно?

– Да как тебе сказать, натура наша цыганская не может долго на одном месте сидеть. В крови тоска по крыльям. Песня есть такая:

Цыган родился перелетной птицей.

Русалку он речную в жены взял…

– Красивая песня, – сказал задумчиво Григорий, когда прослушал песенное сказание о кочевой тропе парусных цыган.

– Федор Романович, помнишь, у нас был разговор про Мишу Беркуля. Можешь еще что-нибудь про эту историю рассказать?

– Понимаю тебя, Гриша. Но тут, соколик мой, Пяткоступ не имеет родственного отношения к Мише Беркулю и вообще к старообрядческому роду. Этот человек случайно заразился золотой лихорадкой. Бывало – кому хоть раз подвернулся золотой «фарт» – останется на всю жизнь с «золотым бредом».

– Понимаю, – тихо сказал Григорий Тарханов. – Зачем же тебе тогда, Федор Романович, пасека без меда?

– Ежели вреда мне чинить не будешь, скажу.

– Обещаю, дедушка, наши разговоры держать в тайне!

– Верю, Гриша. В твоих жилах кровь мудрого Тархана, Волшебного Кузнеца… В молодости долго искал я клад Миши Беркуля. Где-то, во владениях Тунгиров, запрятано золотишко, отобранное у иртышских бугровщиков.

– Скажи, Федор Романович, что искали бугровщики на осушенном озере, в районе городища Вач-Вас? Не Пяткоступа ли это работа?

– Нет, Гриша. Пяткоступ бродит в одиночку, в своем околотке. А вот говорила Югана про Сед-Сина, Черного Глаза. Этот, пожалуй, более общительный, мог себе банду бугровщиков сколотить.

– Если Пяткоступ убил повариху с буровой, то где это могло произойти? След убийцы, его жертва – где все это?

– Подумать надо, соколик ты мой, все по полочкам разложить. Я ведь не наобум ездил в район скита Экыльчакский Юрт. Пяткоступ, судя по его повадкам, жертву должен захоронить.

– Как захоронить? Поясни, Федор Романович…

– Потерялась повариха с буровой. Куда она могла уйти? Вот теперь, Гриша, доставай карту из своей сумки, думать будем.

– Ну вот точка, где была буровая. Отсюда исчезла повариха.

– Верно, так все оно. По болоту топкому женщина не пойдет, по небу не полетит. Одна у нее дорога со своим дружком была – по материковой гриве. А идти они должны были сухопутьем до Юрта Тамбаева, потом угнездились в заброшенном ските около Мирного озера.

– Вот теперь-то я понимаю… – обрадованно сказал Григорий.

– Рано ты понял, Гриша, подумать еще маленько надо. От Мирного озера идет речушка Пильга. Там есть Муч, поворот высокоярый, на месте которого было древнее кладбище, там же старообрядцы хоронили своих сородичей из скита. Вот теперь, соколик мой, надо лететь или ехать и все кладбище ощупать.

– А что, логично, – тихо сказал Григорий.

– У меня, Гришенька, все. О чем думано – рассказано.

– Великое спасибо, Федор Романович! Да, чуть не забыл, а насчет изготовления фальшивых монет?

– Гриша, орел ты мой глазастый, никогда и никому не верь, что старообрядцы изготовляли фальшивые деньги. Как можно, суди сам, из чистого золота, первосортного серебра чеканить фальшивые деньги? В золоте-то у тебя есть понятие, а?

– Кое-что смыслю, Федор Романович.

– Смыслить – мало. Надо знать хорошо царские золотые законы. Раньше, допустим, я имел пуд золота. Везу на монетный двор. Отдаю, и мне чеканят золотую монету. Если золотишко имеет примесь, – очистят, монета должна содержать девятьсот частей чистого золота и сто частей меди. Но за все это в казну платить золотом надо. От Сибири до монетного государственного двора шибко далеко. И мудрые люди сами из своего золота и серебра чеканили монету – не отличишь от государственной.

– Каким способом это производилось?

– До смешного простым… Брали обыкновенный березовый нарост, который зовут березовым грибом, губкой. Разрезали пополам, распаривали в горячей воде, затем клали между половинками оригинал, рубль или другую монету, складывали вместе половинки, а потом уж помещали под жом, пресс, и высушивали в печи. После этого вынимали модель из половинок, скрепляли снова форму, просверливали сбоку дырочку и вливали в нее расплавленное золото или серебро…

– Да, но ведь губка может подгореть…

– Ого-го, форма из березового нароста обладает такой крепостью, что едва ли уступит каменной. А литье получается точнее, качественнее, чем восковое или какое другое.

– А художественные литые изделия…

– Так же отливали кресты, иконки, складни, пуговицы.

Следователь решил переночевать на пасеке у парусного цыгана, а с утра – в Медвежий Мыс – просить вертолет и срочно лететь в район Мирного озера.

Глава двадцать пятая

1

Теплый южный ветер счастливо и нежно переговаривался с листвой берез. Счастливыми и нежными были дни и ночи молодого вождя Орлана и его юной невесты Даши. Как и о чем говорила молодость с языческими богами древних урманов: Богом-Кедром и Березой-Матерью? Никто никогда не узнает, каким огненным был первый поцелуй Орлана, каким жарким пламенем горело Дашино сердце, когда она обняла сильное тело любимого и, чувствуя его трепет, отвечала робким и тревожным желанием…

Земной огонь быстро сгорает – оставляет после себя пепел, золу и угли. Но земной огонь бывает и бессмертным.

Мудрая Береза-Мать, все, что случилось рядом с тобой, ты должна утаить от всех людей, но только не от Юганы. У тебя, береза, нет секретов от женщины племени Кедра. Через час или два придет к тебе, Береза-Мать, эвенкийка Югана и спросит: дала ли ты русской девушке Даше любовь и плодовитость. Каким будет твой ответ?

Прикорневой ствол березы обвит бархатным отрезом – «платье» из дорогой материи. На «голове» у березы материнства повязан голубой платок.

Ты была, береза материнства, не только безмолвным свидетелем, но и душой юной невесты, на твоем маленьком сучке висит тряпочка, Иркын, «красный лист» – символ девической чистоты…

Прощай, береза материнства, вечная богиня земных женщин! Теперь нужно идти к Кедру-Богу, навестить его. Ведь первая ночь Орлана и Даши прошла там, у подножия мужского божества.

Скажи, древний великан, Кедр-Бог, о чем с тобой когда-то разговаривала мудрая орлица, которая вила гнездо на твоих вершинных ветвях? Скажи, властелин урманов, какие вел беседы с тобой орел-отец, когда сидел у гнезда и любовался своими птенцами-орлятами? Давно это было. Сейчас нет орлиного гнезда, но ты должен помнить и все знать. Молчишь, Кедр-Бог… Много птиц, соболей, белок находили у тебя приют и пищу – трудно все запомнить.

Но вот уже слышится потрескивание мелких сучьев-опадышей под чьими-то ногами. Это идет Югана.

– Здравствуй, Бог-Кедр! Югана к тебе пришла думать и говорить. Там, на берегу, около избушки, четыре вождя и жена Орлана готовятся ехать в Улангай, домой.

Старая эвенкийка поставила к подножию кедра, около горбатого корня, который своим ребром, как плавником, вылез из земли, распечатанную бутылку с водкой. Тут же положила Югана большой кусок лосиного мяса, вяленую рыбу и бумажный кулек со слипшимися конфетами.

– Югана тебе, Кедр-Бог, маленько винки принесла, еды разной на закуску. Пей, Кедр, винку и ешь. – Эвенкийка начала разбрызгивать водку по обнаженным корням. А когда бутылка опустела, Югана отошла чуть в сторону и осмотрела внимательно то место, где стояла палатка Орлана и Даши.

Кедровый лес, росший вперемешку с березами, под напором ветра тихо шумел. Югана смотрела на кострище, остатки пепла, золы от огня-жертвенника. На этом кострище пылал огонь, которому отдала Даша простыню «первой ночи» в жертву богине Умай, духу плодородия. А Орлан отдал в жертву Айгыру, покровителю и духу-хранителю мужского семени, одеяло из оленьей шерсти.

– Вождь Орлан и Даша все делали правильно, – тихо сказала Югана, посмотрев на вершину кедра, как на голову человека. Потом она более громко произнесла: – Ты, Кедр-Бог, все видел, слышал и теперь знаешь, что у племени Кедра есть молодой вождь и у него будет много детей, внуков, правнуков. Дай всем им счастье, удачу на охотничьей тропе. Пусть у тех, кто нынче родится, и у тех, кто родится после того, как Югана уйдет в «небесный урман», всегда будет много детей! Прощай, Кедр-Бог, Югана уходит в обратную тропу на Улангай.

Отплывали от берега Березовой Гривы четыре маленьких быстроходных суденышка. Три молодых вождя были веселыми и счастливыми, они не завидовали брату Орлану. У них все впереди, и недалек день, когда они придут со своими невестами к Кедру-Богу и Березе-Матери.

Даша стеснялась смотреть в глаза Карышу, Ургеку, Таяну. Девичье смущение радовало Югану.

«Хорошо любили друг друга Орлан и Даша…» – думала эвенкийка.

Югана достала из замшевого мешочка кисет с трубкой, набила трубку табаком и, склонившись от встречного ветра, прикурила от спички.

Весело ревели подвесные моторы, Стелились волны от речных лодок по берегам Вас-Югана. А чайки, табунясь у берегов, выхватывали чебаков, ельчиков, выброшенных на берег прибойной волной от быстроходных лодок.

Глава двадцать шестая

1

Большинство жителей малолюдного Кайтёса уехали на свои пасеки, заимки. Выдался богатый медосбор. Поговаривают многоопытные пасечники, что поболее ста килограммов от каждой пчелосемьи будет сдано меду в общинный медовый закром.

В такое время горячей медосборной поры сельская больница пустует, но врачи и медсестры всегда находятся на своем бессменном посту и дежурит «Скорая помощь». Стоят под седлами в пригоне три лошади, и всегда наготове легкая кошева, выездная «колесница».

Главврач Русина Перуновна сегодня утром вернулась с пасеки. Привезла она свежее пчелиное маточное молочко и пчелиный яд. В этот же день заказала Русина, чтобы изготовили в больничной аптеке мазь из пчелиного яда для Агаши.

Агаша, когда была на побывке в Медвежьем Мысе, рассказывала своим старушкам-похворушкам о том, что на нее невообразимо благотворно подействовали ванны из молочной сыворотки. И те расхваливали внешность «помолодевшей» Агаши:

– О, да ты, Агаша, очень молодо стала выглядеть!

И Агаша, восторженно улыбаясь, поднимала подол юбки, показывала коленки, которые раньше бывали часто болезненно-водянистыми, оплывшими. И объясняла подружкам, что кожа у нее на теле, от головы до пяток, посвежела, стала здорового, розоватого цвета.

– С живота и грудей морщины как ветром сдуло!

Неделю назад прописала Русина Перуновна для Агаши солнечные ванны, свежий бодрящий воздух, напоенный кедровым ароматом, запахом берез, трав, и речную воду.

Ходит Агаша загорать и купаться, что тебе на морской курортный пляж.

А разве красивая, модная одежда у Агаши – не лекарство омолаживающее? Идет Агаша по сельской улице, и кажется ей, что все мужчины на нее смотрят из окон домов. И сама собой Агаша не налюбуется: костюмчик на ней дорогой, на подметках ее туфелек иностранные слова. Купальник у Агаши модный из модных: ярко-синий, с ало-желтой окаймовкой. Этикетку, что была на купальнике, показала Агаша доктору, который спасал ее от «изюмной болезни». Тот прочитал и сказал «Купальник, Агаша, изготовлен во Франции для очень богатых женщин!»

Несколько дней назад Русина Перуновна назначила новый курс «омоложения» для Агаши: перед сном втирать в распаренную кожу лица кедровое масло. Этим чудо-маслом. Агаша «смолит» и нижнюю часть тела, начиная от пупка до пальцев ног. В лице и ногах главная женская красота – так считает Агаша.

И питание теперь у Агаши «омолаживающее». Она нажимает, согласно своим соображениям, на пчелиное маточное молочко, цветочную пыльцу, а не как раньше, бывало, в Медвежьем Мысе, на картошку: утром поднимется, кастрюльку толченой картошки, заправленной растительным маслом, благословит – и ложку оближет, да потом еще пол-литровую кружку чаю, забеленного молоком, выпьет – и на базар. Но теперь Агаша знает, что картошка для женского желудка вредна, она расширяет желудок, живот растет и обвисает мешком.

Много ли прошло времени, как началось Агашино «омоложение», а она уж про старость забыла и парусному цыгану о своей любви все уши прожужжала. И ходит теперь Агаша всегда с улыбкой на лице, не сутулится, как раньше бывало. Да и седины в волосах у Агаши вовсе нет. Избавилась Агаша от седых волос с помощью особого меда, который седые волосы усиленно питает, и они приобретают прежнюю, молодую природную окраску.

В маленьком селении не утаить секретов: каждая душа на виду, как черная ворона на снежной дороге. Вот так и получилось в этот самый день, когда встретилась у колодца Агаша со своей соседушкой Муной.

– Плохая новость пришла в Кайтёс. Андрей Шаманов попросил дать «размолвку». Отказался жениться на Богдане. Девушка очень переживает, плачет, Ах, какое несчастье в доме Перуна…

В полдень Агаша пошла на берег реки, прихватила с собой Мариану.

Не прошло и часу, как послышался радостный крик:

– Ага-ша! Приехал с пасеки Федор Романович! – махая рукой, Муна показывала, что надо идти домой.

Сердце Агаши приятно защемило: «Приехал мой желанный!»

2

Рано поднялся парусный цыган. Только солнце вышло на ребро из-за горизонта, он уже был в седле. Бежала лошадка рысцой, оглянулся старик, помахал Агаше рукой.

И начался грустный день у Агаши. Не дается золотой клад в руки Федора Романовича. Обидно.

Проводив за поселок Федора Романовича, вернулась Агаша домой. Села на скамейку у окна и готова была разреветься. Ладно, что появилась вовремя Мариана, а то не миновать слез.

– Мамуся, я заходила в детсад, – сказала девушка, – разучивала с малышами новую песенку.

– Смотри тут, Мэя, за ними чутко. Как бы они тебя не обдурили. Какое они тебе положили жалованье за то, что музыке и пению обучаешь ихних карапузов?

– Насчет этого я не спрашивала…

– Я вот тоже у них ни о чем не спрашивала, а зряшная вся эта наша бабья скромность, сколько уж ночей дежурю в ихнем детсаде… – недовольно проговорила Агаша и от какой-то затаенной обиды зло высморкалась в подол своего нового платья.

Утром пошла Агаша в больницу на «консультацию» к Русине Перуновне. Войдя в кабинет, села на стул и начала рассказывать:

– Русинушка-княгинюшка, в Медвежьем Мысе, по соседству со мной, жила Феклуша Сироткина. Ушла она на пенсию. Жила-поживала одиноко. Пустила на квартиру молодого буровика из нефтеразведки. А тут как-то захожу к Феклушке, глазам не верю. У Феклушки – живот арбузом выпирает. Спросила я у нее, что это случилось? Рассказала: «Я, Агаша, к доктору ходила. Говорю ему, мол, у меня силетер в животе завелся. Тошнит, будто ком какой временами к груди подпирает. Осмотрел меня доктор, сказал: никакого силетера нет. Рожать, девка, будешь. Беременная ты».

– Так-так, – улыбнувшись понимающе, сказала Русина Перуновна.

– И что ты думаешь, Русина, – продолжала рассказывать Агаша, – родила Феклушка сына на шестьдесят втором году. Вот тебе и «силетер». И у меня, видать, то же самое, Русинушка…

– Что, солитер? – еле сдерживаясь от смеха, спросила Русина Перуновна.

– Беременная ведь я! – наконец расхрабрившись, уверенно заявила Агаша.

Вернулась Агаша домой рассерженная. Мариана, чувствуя это, начала расспрашивать:

– Что случилось, мамуся?

– Да, Мэя, случилось-получилось такое, что хуже не придумаешь. Русина Перуновна сказала мне такое, что слаще голым задом в крапиву сесть. Знаешь, Мэя, что такое «кукушкин метод»?

– Нет, не знаю. Расскажи, мамусенька.

– Чего уж тут не знать. Кукушка снесет яичко, потом тайно подложит в чужое гнездышко. Ясное дело, кукушонка высидят и выкормят пташки малые. Вот и мне предложила Русина чужого птенчика выращивать, выкармливать.

– Как решила, мамуся?

– А что думать-то. Кукушка – пташка божья, вещая. Поеду к Федору Романовичу на пасеку. Покукуем там с ним…

На другой день Агаша выпросила у Гулова лошадь и легкую выездную кошеву. А к полудню они с Марианой уже были далеко в стороне от Кайтёса. Путь их лежал на пасеку, к парусному цыгану.

Глава двадцать седьмая

1

Улангаевский «губернатор» Михаил Гаврилович Чарымов вышел на крыльцо своего дома, как на капитанский мостик, поглядывая на большую самоходную баржу, которая причаливалась к берегу, думал о том, что, должно быть, приплыла эта посудина из Медвежьего Мыса.

«Неужто – в тот приезд – правду сказывал Виктор Петрович, что направит в Улангай кирпич, шифер, тес и плахи на ремонт поселковых строений…» – рассуждал про себя старик.

– Эй, кто там есть живой на берегу? – крикнул с самоходной баржи молодой рослый мужчина, стоящий у носовой лебедки.

– Что нужно? Я нынче тут «губернатор и министр внутренних дел!» – громкоголосо ответил Михаил Гаврилович.

– Куда, дедушка, выгружать стройматериалы?

– Где стоите – и выкладывайте, порядочком ложите. Вода пошла на убыль. Можно табарить все тут, на песчаной равнинке, у воды.

Началась разгрузка баржи. Михаил Гаврилович сидел поодаль от воды и посматривал на выгруженный кирпич и на то, как ловко стрела крана переносила на берег связки теса. Прикидывал в уме: куда и сколько понадобится пиломатериала, где и в каком доме необходимо произвести ремонт печей.

Во второй половине дня, проводив самоходную баржу, старик Чарымов направился в сторону школы. Давно там на береговой мачте не поднимался алый флаг. Сегодня же поднял Михаил Гаврилович этот сигнал радости.

– Ого-го! – крикнул Михаил Гаврилович, посматривая на поднятый флаг, и, погрозив кому-то невидимому пальцем, рассмеялся, а потом уже как бы сам себе сказал: «Ну что, взяли? Хрен вам в зубы вместо луковицы! Жив Улангай!»

2

С полуночи заморосил дождь. Верховой ветер тащил с северной стороны грузные тучи. К утру в районе Улангая почувствовалась прохлада, и на смену дождю пошел снег. Снег среди лета – такое для старожилов юганской земли не диковина.

Вышел Михаил Гаврилович на взлобок береговой: смотрит на песчаные берега Вас-Югана, покрытые снежком, поглядывает на небо и тихо говорит сам себе:

– Вот, прорва, вылезла из дыры небесной! Ладно, что еще снег теплый, без мороза выпал. Беды нынче не будет для зелени огородной. А у пахарей может хлеба повредить – морхлостью погубит.

На крыльце сидела Галина Трофимовна и посматривала на лениво падающие снежинки, вспоминала свою далекую юность. Этот летний снегопад напомнил о девичестве, воскресил в ее памяти осенний праздник покров.

Первый осенний снег именуется в Улангае святым покровом. У старожилов Кайтёса и Улангая покров не имеет «твердого» числа, отмечается осенью, обычно в тот день, когда небесный Перонос приказывает падать снегу на землю. В покров девушки, молодые женщины собирают первый снег в ведра, тазы и потом моются в банях снеговой водой, приговаривая: «Покров-покров, покрой землю снежком, а меня, младу, одинокую, женишком». Если девушка обижается на свою красоту, то ей в бане надо умыться покровной «снежницей» и попросить: «Пусть на лице моем будет белизна лебединая, а в глазах краса орлиная и пусть липнет ко мне любимый, как банный лист к голому телу».

Набрала Галина Трофимовна чистого летнего снега в таз эмалированный. Решила она, что пусть этот снег будет за «покровный». Помоет она в бане голову, будет волос на голове мягким.

С юго-западной стороны шел вертолет на Улангай. Михаил Гаврилович посматривал на плывущую «стрекозу», махал приветливо рукой.

– Эй, мать! Из омской стороны, с юга, вертолет наяривает. Тут и гадать не нужно: Андрей Шаманов с Таней летят!..

Не пошел Михаил Гаврилович встречать Андрея и Таню на улангаевский аэродром. Ведь Таня в первую очередь спросит о том, где ее сыновья. А что ответит старик? Лучше уж подождать, когда к нему домой придет Андрей Шаманов, и ему-то все можно будет сказать, как есть. А чего говорить? Ведь Михаил Гаврилович сам ничего толком не знает. Увела Югана молодых вождей куда-то на праздник Чагил. Вот уже прошло много дней, а их нет. Все ли благополучно там с Юганой и ребятами?

3

В стороне от Улангая, где Вас-Юган делает мучу, коленообразный поворот, вдруг начали раздаваться выстрелы.

Старик Чарымов бросил пазить сосновый столб, которому предстояло встать у сеней для державы заплота конюшни, с силой вонзил острый пазник в податливое дерево, а потом направился в избу.

Достал Михаил Гаврилович с полки свой древний бинокль времен первой войны с «германцем» и торопливо направился огородной тропой в сторону берега. Михаил Гаврилович приложил к глазам бинокль, начал рассматривать дальний берег поворота реки.

Потрепанный кожаный чехол от бинокля висел на узком ремне через шею. И своей озабоченностью, внешним видом напоминал Михаил Гаврилович сейчас губернатора какого-то сказочного владения. На старике длиннополая косоворотка, из белого льняного полотна-самотканки, перехвачена расписной опояской, похожей на радугу; шаровары, тонкого коричневого брезента, заправлены в полуболотные сапоги с отвернутыми голенищами. Да еще на поясе у деда Чарымова висит в берестяных ножнах промысловый нож, который стал носить недавно, после того как обнаглевший медведь пригнал к дому лошадь, да еще рычал и огрызался.

Из-за мучи выплыли четыре быстроходные лодки-дюральки. Рассмеялся старик:

– Вот тебе и сюрприз! Бери, Танюша, табакерку, нюхай табак и чихай до слез. Ведь на лодке девица красная, как у Стеньки Разина княжна.

И вдруг снова прогремели выстрелы.

– Вот тебе, мать, пироги с начинкой!

Михаил Гаврилович еще раз внимательно посмотрел в бинокль и точно определил, что палят братья Волнорезовы из старых дробовиков.

– Де-душ-ка-а! – крикнула Таня Волнорезова. – Что случилось? Что там за стрельба?

За Таней следом прибежал Андрей Шаманов, поспешно выхватил из рук Михаила Гавриловича бинокль, острым взглядом окинул плывущую лодочную эскадру и экипаж. «Вон оно что, наши воинственные ушкуйники возвращаются домой». Андрей отдал бинокль старику Чарымову, сел на землю и, откинувшись на спину, разбросав руки наотмашь, смотрел в небо и загадочно улыбался.

– Андрей, что с тобой? Что ты там увидел?

– Все, Танюша, в жизни идет по своему кругу… Ребята возвращаются с Чагила. Положено, по древнему обычаю, салютовать добрым духам поющими стрелами. Ребята решили вместо стрел кидать в небо свинцовую дробь.

– Дай, дедушка, подзорную трубу, – Таня обычно называет «подзорной трубой» древний бинокль деда Чарымова.

– На, мать. Посмотри на своих летящих орлов, – сказал Михаил Гаврилович, а сам скосил глаза на Андрея, как бы спрашивая у него: мол, что теперь нам делать?

– Они там ве-зу-ут де-ву-шку-у… – растягивая слова, как бы заикаясь, говорила Таня, а сама не отрывала глаз от бинокля. – Дедушка, кто и откуда там с ними в лодке? Чья это может быть девчонка?

Старик Чарымов коротко рассказал Тане о том, как Югана с разнаряженными парнями отправилась на Чагил и что еще собиралась она присмотреть невест, переженить ребят… Вот уж зря Михаил Гаврилович сообщил про это. Танино сердце и без того захлестывало тревогой.

– Боже мой, бо-же мо-ой! – восклицала Таня, схватившись за голову. – Югана совсем выжила из ума! На такое решиться… Искалечить жизнь мальчишкам. О, горе мне с этой Юганой! Отняла она у меня полжизни…

– Брось, Таня, реветь и рвать душу свою, а заодно и нашу. Ничего страшного не случилось. Возвращаются ребята с праздника. Ну а если и везут девушку, так что из этого. Ведь все равно через год или два они тебе сразу не одну, а четыре невесты приведут. Что ты скажешь им тогда? Запретишь жениться, что ли, – пытался убедить, успокоить Таню Андрей Шаманов. Он сидел на земле и, сказав это, нахмурился, достал из кармана кисет, набил трубку табаком, закурил.

– Да я тогда же всех этих четырех невест моментально, что котят, утоплю в реке, – сердито ответила Таня. И снова, подняв бинокль к глазам, начала смотреть вдаль на плывущих в лодках сыновей.

– Под суд отдадут тебя, Таня, за утопление четырех снох, – ответил шутливо Андрей Шаманов и подсказал: – Посмотри лучше, может быть, там столетняя старуха, подруга Юганы, едет к нам в гости, а ты крик подняла на всю таежную губернию.

– Андрю-ша, – дрожащим от волнения голосом сказала Таня, – какая там тебе старуха, подруга Юганы… Девчонка молоденькая, она же ведь в головном уборе обвенчанной невесты, и платье на ней алое, послесвадебное. Да и стоит она в носу лодки, рядом с Орланом.

– Быть, значит, свадебному пиру в Улангае, – спокойно сказал Андрей и посмотрел на деда Чарымова просяще: мол, скажи что-нибудь подбадривающее, утешительное.

– Чо переживать теперичка, раз уж было дело – лежало в шалаше тело, – сказал Михаил Гаврилович.

– Я вам, черти, покажу – «лежало в шалаше тело». – Откинув от глаз бинокль, Таня сердито посмотрела на Андрея и тут же, не вытерпев, села на землю, обхватила голову руками, расплакалась навзрыд.

– Ну, брось ты, мать, прежде времени помирать… Потерпи немножко. Вон они уже близехонько – все разъяснится, – успокаивал Таню Михаил Гаврилович, а сам, взяв у нее бинокль, начал рассматривать уже видимые и без бинокля подплывающие лодки. – Ой, зря ты, мама Таня, шум подняла! Да ведь это же и не девчонка, а княжна, настоящая царевна! Ох и красивая, ну и посчастливило кому-то из ребят. Неужели она невеста Орлана?

– А чья же больше, – ответила сквозь слёзы Таня, и, достав из кармана вязаной кофты платок, отерла слезы, и, поднявшись на ноги, попросила:

– Дай, дедушка, еще разок подзорную трубу.

– На, мать! Посмотри на сынков – живы, здоровы, и ни к чему тут убиваться, переживать. Да и грех ведь такую девочку в чужих руках оставлять. Правильно сделал Орлан, что привез ее с собой домой. Нынче разных нефтеразведчиков да вербованных охламонов навалом бродит по деревням. Всех девок порастащили, а эта просто чудом уцелела.

– Тебе, дедушка, хорошо говорить… Будь бы они тебе родными, не такое запел, – ответила Таня, не отнимая бинокль от глаз. – Нет, ей-богу, как только причалятся, так сразу же, с лодки, и утоплю эту невесту, как блудливую кошку… Ишь, обняла Орлана, что петлю на шею накинула. Да еще и улыбается во весь рот… Ох же и наглая!

– Михаил Гаврилович, неси веревки и багры, – сказал Андрей Шаманов и подмигнул старику.

– Это еще к чему такая канитель? – удивился старик Чарымов.

– Ну а как же, чем вытаскивать будем мы с тобой утопленницу… – Андрей Шаманов подошел к Тане, пояснил: – Югана ничего плохого никогда для ребят не сделает. Понимаешь ты это?

– Андрюша, – сказал ласково дед Чарымов, – поди, у нашей Танюши рука не поднимется на убийство невесты… Не пойду я за веревками и баграми.

– Невеста – красавица, парень – орел! Так что, Танюша, прошу тебя, как только причалятся наши ушкуйники, крики и стоны не поднимать и не устраивать нервотрепную карусель себе и ребятам с Юганой. А потом, надо сказать тебе, на Югану не греши. Говори ей и богам таежным великое спасибо за то, что она была рядом с тобой более шестнадцати лет и воспитала таких богатырей. Что бы ты без нее делала? Ну?

– Попытаюсь сдержать себя, – согласилась Таня и, отдав деду Чарымову бинокль, попросила: – Ты, Андрюша, будь рядом со мной, а то я чувствую, что вот-вот в обморок упаду.

А лодки уже приближались к берегу. И вдруг, как по команде, были застопорены двигатели на всех четырех суденышках, лодки сцепились: борт к борту. И все, кто был там, поднялись на ноги и запели.

– Что это они придумали? – удивилась Таня и растерянно посмотрела на Андрея.

– Это, Танюша, гимн вождей племени Кедра, – пояснил Андрей Шаманов.

– Я сроду не слышала такое… – сказала Таня.

– Правильно, его никто и не должен слышать в обыденной обстановке жизни, но случается, что по приказу вождя гимн может исполняться перед битвой или при каких-то других трудных обстоятельствах. Ребята у нас не глупые утята. Они отлично понимают, что ты сейчас можешь устроить им трамтарарам. Вот, возможно, Югана, а может, сам Орлан приказал исполнить гимн, – пояснил Андрей Шаманов, а сам не спускал глаз с Орлана и его невесты.

– В этом гимне нет слов, – сказала Таня.

В гимне действительно не было слов, но зато чувствовалась мощь музыки в голосах.

– Э-э-у-у-а-а-у-а… – это был протяжный юный голос Даши, и летел он, тревожный и задушевный, по берегам, стелился по воде, как звон натянутой струны, как всхлип тетивы воинского лука. В этом юном женском голосе слышались слезы и тоска по ушедшим молодым соплеменникам на «тропу войны».

– Цок-у-а, цок-цок, урла-а, кур-лы-ы.., – а это были голоса юношей, которые подражательными звуками рисовали в воображении слушателей цокот оленьих копыт, крики вспугнутых орлов и вещих воронов, которые, поднявшись в высоту неба, парили там, ожидая жертвенного мяса, которое будет принесено им после страшной, кровавой битвы с недружелюбным племенем кочевников..

– А-а-лю-лю-ай-ай… – звучал чуть надтреснутый, но еще бодрый и сильный голос пожилой женщины. Югана своим голосом старой матери оплакивала, убаюкивала осиротевших маленьких детей, и в ее голосе чувствовался вместе со скорбью призыв, чтобы маленькие дети быстрее подрастали и, возмужав, вышли на «тропу войны», взяв оружие отцов и дедов в свои молодые, крепкие руки.

Таня стояла на берегу как завороженная: чувствовала она себя словно в каком-то древнем языческом храме, где звенят струны волшебной музыки и обворожительные голоса женщин, мужчин, исполняющих бессловесный гимн племени Кедра. Вдруг Таня ощутила в этих голосах наступающую юность, которая молит и просит дать волю, свободу тому, кто приходит на смену старому поколению.

Андрей Шаманов держал в руке потухшую трубку, смотрел на Таню.

– Послушай, Андрей… Они там с ума посходили… Ну разве можно нормальным человеческим голосом передать все, что рождается у меня в душе, что навевает этот гимн кочевого племени… Понимаешь, у меня ощущение, что это голос самих урманов: я слышу язык древних духов-богов, которые рядом с нами опустились с неба, вышли из тайги и там, у лодок, подпевают им, вдохновляют.

– Да, Танюша, это голос юности… – взволнованно сказал Андрей Шаманов.

– Я не вынесу, у меня надорвется сердце… Андрей, крикни им – пусть прекратят все это! – попросила Таня, но самой хотелось слушать и слушать голоса поющих сыновей.

– Сейчас, Таня, все кончится…

– Красиво сыграли гимн вождей! – задумчиво проговорил дед Чарымов и посмотрел на Таню: – А как понимать это словами?

– Концовка гимна означает: воины племени Кедра вернулись с победой, но везут они в речных долбленках тела погибших сородичей, и где-то по тайной тропе возвращаются на верховых оленях девушки, принимавшие участие в битве… – пояснил Андрей Шаманов.

– О, господи, но зачем же они так душу надрывали себе и мне? – сказала Таня и пошла встречать сыновей.

Вольный и дремучий Вас-Юган не видел нынче грусти людской. Было у жителей Улангая такое же радостное и счастливое настроение, как у солнца при утренней заре в безоблачном небе.

4

На берегу, в стороне от дома старика Чарымова, на сосновом кругляке сидел Иткар Князев, выжидательно смотрел на Югану.

– Хо, Иткар, Югана должна молчать… Святилище кволи-газаров – тайное место.

Наступило молчание. Иткар набил трубку махоркой, закурил.

Югана чистила горловинку женской трубки костяной лопаточкой.

– Понимаешь, Югана, мне необходимо найти древнее святилище кволи-газаров. Оно, я считаю, хранит след к большой нефти… Укажи тропу. Нет, Югана, я даже не прошу тебя об этом, а умоляю и встаю на колени.

– Хо, большой геолог, сын земли, Иткар! Слушай хорошо: берегла Югана тропу не для себя…

– Понимаю, Югана. Не скупись…

– Берегла Югана завещание вождей кволи-газаров. Думала и хотела Югана, чтобы у племени Кедра было много людей, были богатые урманы и многорыбные реки, озера. И хотела еще Югана, чтобы у молодого вождя Орлана была своя нефть…

Иткар Князев приехал в Улангай вчера вечером. Расспрашивал он Югану про Ай-Кару, пытался узнать: где же это загадочное святилище кволи-газаров.

Но старая эвенкийка отмалчивалась. И вот сейчас, когда Иткар собрался возвращаться в Кайтёс, вдруг Югана заговорила о том, что интересовало геолога много лет.

– Земля юганская имеет сердце, – торжественно произнесла эвенкийка. – Приложит Югана ухо к земле, и слышно, как стучит земное сердце. Там, в большом «нижнем мире», кровь земли – нефть! Ей поклонялись кволи-газары. – Сказав это, Югана вытащила из кармана костяную дощечку величиной с ладошку и передала Иткару.

– Тамговое письмо! – удивленно сказал Иткар, взяв костяную дощечку из бивня мамонта.

– Так-так! Письмо… – улыбнувшись, сказала Югана. – И писано очень давно. Тогда по земле ходили великие бизоны и звери-боги, мамонты…

– А кто прочитает, Югана, эти древние руны?

– Пусть Иткар передаст эту писаную кость старому ханту Бояру Тунгиру, – попросила Югана, дав этим понять, что у нее уже был какой-то сговор с Тунгиром.

Иткар смотрел на Югану. Чем отблагодарить мудрую праматерь племени Кедра?

Глава двадцать восьмая

1

Около небольшой старой промысловой избушки, которая стояла на песчаном уречном мысу, поросшем густым сосняком, горел костер. Андрей Шаманов сидел на обрубке бревна, выброшенном в половодье. Они только что с Юганой пообедали, и теперь эвенкийка, сидя на борту лодки, мыла в речной воде чашки, котел.

У бревна лежал берестяной лист – на нем вареные язи, щука. Андрей наклонился, потрогал пальцем рыбу и, убедившись, что варево остыло, крикнул:

– Айна, иди подзакуси рыбой!

Черная породистая лайка была отдана Богдане в день помолвки, клятвы у Озера Пепла. Помолвка расторгнута Андреем. Айна, как заложница, была возвращена хозяину.

Вымыв посуду и расставив чашки, котелки, тарелки подсушиться на солнце, Югана вернулась к костру.

– Шаман не обижается на Югану, что молодой вождь Орлан женился? – спросила Югана как будто между делом.

Андрей подкинул в огонь поленья.

– У Орлана своя голова на плечах, – ответил Андрей и, помолчав, досказал: – Невеста хороша! А как у них жизнь сложится – трудно гадать…

– До небесных звезд далеко – их язык земля не слышит. Земных троп у человека много, и все они запутаны – тропа одного человека пересекается с тропой другого. Югана думала: по какой тропе идти Орлану искать девушку в жены… Югана жертву давала Солнцу – просила мудрую и красивую невесту Орлану. Солнце своим пальцем-лучом указало на Дашу.

– Да что теперь, Югана, оправдываться… Даша – чудесная девочка, наша, таежного корня. Ты, Югана, готовься снова в няньки. Глядишь, зимой Даша родит нам целый детсад – четыре сына, как Танюша.

– Шаман пошто врет? Нынче еще не будет детей у Орлана и Даши. У них ребятишки поползут через два или три года. – Югана подложила в костер откатившуюся головешку, посмотрела на Андрея и пояснила: – Живот женщины не кын с крышкой, туда не заглянешь и не спросишь: один ребенок там живет или четыре.

Это на языке Юганы означало: цыплят по осени считают, а детей после того, как родятся.

Недалеко от береговой избушки, километрах в двух, течет небольшой ручей Кын-Гарга. По весне Кын-Гарга рождается из мощного ключа, бьющего из-под земли, и течет по извилистому руслу, образует на своем пути много небольших, но шумных водопадов. За чистую, целебную воду издавна считается Кын-Гарга священным живцом, ключом. И на это место приходят обычно эвенки в месяц Иркына, Красного Листа, молятся добрым духам юганских урманов. Месяц Иркын еще не наступил, но необходимость заставила Югану приехать раньше на священный источник. Причина всему этому такая: два дня назад попросила Югана Андрея, чтобы он собрал все платья, разную одежду Лены-доктора и на чистом, жертвенном огне сжег. Югана считала, что вся беда в том, что дух Лены-доктора не ушел в «небесный урман», а живет рядом, следит за Андреем и приходит к нему ночами, целует, ласкает.

А поэтому, считала Югана, необходимо сделать чучело, образину женщины, нарядить в платье и вместе со всеми вещами сжечь. После этого душа Лены-доктора обязательно должна уйти в «небесный урман». Все это, о чем говорилось выше, согласно обычаю, необходимо было сделать давно еще, вскоре после гибели, похорон жены Андрея Шаманова. Но не захотел Андрей отдавать огню вещи жены, он мечтал написать большой портрет Лены, а все вещи, одежда необходимы для работы над портретом любимой женщины. Югана считала, что Шаман нарушил клятву и отказался взять в жены Богдану не по своей воле. Все это проделал дух Лены-доктора; именно он, дух, подстроил так, что Шаман снова остался одиноким человеком. Югана догадывалась, что Андрей очень тоскует по Богдане. Но обычаем запрещается вторгаться в личную жизнь эвенкийского вождя.

– Югана, – сказал Андрей, когда во второй половине дня пришли они к ключу Кын-Гарга и расположились чуть в стороне от песчаного наноса, у вскипающей быстрины ручья. – Расскажи мне еще раз: как все это было тогда?… Я не могу еще сам себя понять.

– Луна была тогда большая. Ночь выдалась светлая. Югана не спала. Думала Югана, как будут жить Орлан и Даша. Станут они всегда любить друг друга или будут жить как сова и мышь. Слышала Югана, как Шаман стукнул дверью и пошел на улицу. Никогда вождь не ходил ночью на улицу шагами лисы, а ходил смелыми шагами охотника. Югана испугалась: куда ушел ночью Шаман лисьими шагами?

– Да, Югана… Все это ты мне уж рассказывала. И все это я понимаю. Но как я мог на кладбище появиться ночью?

– Хо, Шамана вела Лена-доктор к себе на могилу. Шаман все вещи Лены, связанные в узел, нес ночью на кладбище. Югана шла следом за Шаманом, и у Юганы был в руках лук с пятью стрелами, с опушью из орлиных перьев. Потом Шаман сильно закричал и упал около березы, недалеко от кладбища…

– Вот с этого момента, Югана, я начинаю все помнить, что со мной произошло. Очнулся, смотрю: рядом стоишь ты, а сам сижу на каком-то узле с тряпками. И когда ты меня спрашивала о чем-то, то я, понимаешь, был еще как бы в полубреду.. Вижу: рядом с тобой стоит Лена и грозит мне пальнем, чтобы молчал. Смотрю: вижу ее в длинном белом платье, а левую руку она прижала к груди и шепчет: «Умоляю, не прогоняй меня от себя, не жги меня в огне».

– Потом Шаман был весь день больной. Глаза у Шамана ничего не видели. Югана сама в то же утро пошла на кладбище и все веши, одежду женскую отдала в жертву Тугэту. На крыльях Бога Огня ушла теперь душа Лены в «небесный урман». Югана шибко просила Лену, чтобы она больше не возвращалась на землю и не мешала жить вождю, любить другую женщину.

Был у старой эвенкийки еще в прошлом году сделан Кын-Гарга, молитвенное колесо в виде бубна из бересты. На этом священном бубне были записаны руническими письменами, тамгами, молитвенные слова, обращенные к главному духу урманов и великому богу Тугэту, духу небесного и земного огня. И вот сейчас Югана достала из обрядового лабаза Кын-Гаргу, который был скреплен вместе с другим колесом, похожим на мельничное, с лопастями. Все это было поставлено осью на два кола-развилка, и начал крутиться Кын-Гарга, приводимый в движение быстрым течением ручья. И с этой минуты, по поверью, стали слова, записанные на молитвенном колесе, влетать в уши богов. Почему делается именно так? Ведь человек может произносить слова молитвы своим языком. Да, конечно. Но эвенки считают, что одни боги внимательно слушают, другие от лености могут мимо ушей пропустить просьбы человека. А вот когда со священного бубна несутся ежесекундно, ежечасно, а бывает, неделями, месяцами слова молитвы, то тут волей или неволей боги не только запомнят, но даже вызубрят на память и не забудут исполнить желание человека эвенкийского племени.

Есть у Юганы еще один Кын-Гарга, магнитофон. Но это уже современное «молитвенное колесо», и оно пришлось эвенкийке по душе. Как-то попросила Югана братьев записать на магнитофонной ленте языческие молитвы на эвенкийском языке. В прошлом году, на этом самом месте, в день Иркына, молодые вожди вместе с Юганой включали магнитофон на полную мощность, а сами, между делом, занимались кто чем. Югана с уважением относится к магнитофону и считает, что этот «говорящий эхом» ящик изобретен специально для того, чтобы записывать молитвы и музыку, а потом все проигрывать богам древних урманов, а боги в благодарность человеку будут гнать под меткий выстрел дорогих соболей, белок и других разных зверей.

Перед тем как установить Кын-Гаргу на сошки, Югана нанесла несколько дополнительных рунических букв, тамг, которые были обращены к людям «небесного урмана» и которые говорили о том, чтобы люди далекой «верхней земли» приняли в свою общину душу жены вождя племени Кедра по имени Лена. Так что теперь уже совсем не нужно Андрею Шаманову обращаться к духам и богам, все необходимое сделает за него Кын-Гарга. Ради этого и приехала Югана на место священного источника.

Быстро крутится молитвенное колесо, быстро течет родниковая вода. От Кын-Гарги уносятся невидимые и неслышимые молитвы к языческим богам. Андрей Шаманов лежит на спине на примятом береговом хвоще, смотрит в небо.

Югана подошла и села рядом с Андреем. Теперь ее работа окончена, она сделала все, как того требовал древний обычай. Эвенкийка закурила трубку и затянулась приятным дымом, махорка была перемешана с «Золотым руном».

– Кого вождь Шаман видит в небе? – спросила Югана на эвенкийском языке, что означало: о чем думает Андрей, где его мысли сейчас бродят.

– Югана, – ответил Андрей, – последнее время меня преследует какое-то плохое предчувствие… Думаю, человек смертный.

– Зачем вождь племени упоминает смерть, думает о ней? Шаман маленько болел, теперь это прошло. И надо думать о большой, бессмертной жизни!

– Югана, вот на этом листке бумаги написано тамгами мое завещание. Возьми его на всякий случай.

Эвенкийка прочитала завещание вождя, прикурила трубку от обугленного прутика, перед этим вздув на нем язычок пламени, и потом только спросила:

– Вождь племени Кедра менять свое завещание не будет?

– Нет, Югана. Там все сказано…

– Хорошо, – согласилась эвенкийка, – Югана сделает все так, как просит бумажка языком вождя.

И это означало, что Югана исполнит просьбу и волю вождя после того, как его «земная тропа» оборвется и уйдет в «небесный урман».

Тихо и говорливо журчала родниковая вода, всплескивалась и стремилась на неизведанную свободу.

Глава двадцать девятая

1

У дома Иткара стоит оседланный Гнедко. Коня Иткар выбрал сам, по своему нраву, на общинной конюшне, еще в первый день приезда в Кайтёс. В таежном селении конь заменяет мотоцикл, легковую машину и вездеход.

Утро солнечное, и вроде бы пора Иткару быть в пути, но замешкался он. Не собрал Иткар с вечера два небольших вьючных турсука, вещевых мешка. Допоздна делал дневниковые записи: «О вертикальной миграции нефти в районе Нюрольской впадины». Накопившиеся полевые данные уже сейчас могут лечь в основу научной статьи, но Иткар все еще что-то ищет, выжидает.

Вышел Иткар на крыльцо. Конь, почуяв хозяина, вскинул голову и нетерпеливо начал мотыжить копытом сухую землю. Приторочил Иткар кочевые турсуки сзади седла, на чересспинные ремни. Поправил у бедра бэргэн, меткострел. Бэргэн похож на маузер, делался он в кайтёсовской кузнице дедом Иткара. Издавна в Кайтёсе привыкли к таким бэргэнам. Не для войны и охоты это оружие, а от всякой напасти. Вокруг поселка на сотни верст раскинуты богатейшие пасеки. А медведь-медоед из года в год не переводится. Случается, зорит пасеки. А уж если до лакомства дорвется, то тут не дай бог с ним повстречаться безоружному человеку.

Предстоял путь Иткару на Кипрюшку – так называлась самая отдаленная пасека кайтёсовской общины. Расположена пасека у берега небольшой урманной речки, верхового притока Вас-Югана. Расстояние от Кайтёса до Кипрюшки никто не мерил, но считают жители, что километров семьдесят будет, если ехать не летней тропой, а зимником. Иткар выбрал путь по летней тропе, с огибом вокруг большого сухого болота. Спешить ему некуда – впереди немало многотрудных дней, а поэтому надо поднабраться фактов от аборигенов о «самородной нефти». И отправился Иткар в эту поездку не ради отдыха на пасеке у парусного цыгана и не затем, чтобы быть с милой Марианой, слепой девушкой.

Несколько дней назад приезжал с пасеки старик расковать кобылицу – жереба она.

Позднее, когда пасечник уехал, Иткар спросил у дяди, Громола Михайловича:

– Откуда этот русский богатырь? Давно ли в Кайтёсе появился?

– Это, Иткар, наш Святослав Кузьмич. Родом из Сургута. Когда я кобылицу расковывал, сказывал он мне: «Хорошо бы с геологом Иткаром повстречаться в моей келье, на пасеке. Очень многое я знаю про «нефть самородную».

Настроение у Иткара приподнятое.

Вдруг конь под Иткаром вздужил шею, напружинился весь, как перед обрывом реки. Где-то в стороне послышался похруст мелкосучьев. Иткар всмотрелся. К болоту уходила медведица с двумя медвежатами.

– Вперед, Гнедко! Шевелись! Струхнул маленько, и хватит, поехали дальше, – успокаивал Иткар вздрагивающего от нервного напряжения жеребца. – Ну, хочешь, мы этой косматой «бабочке» переполох устроим?

Иткар вскинул бэргэн – грянули два выстрела. Пули откусили вершинную ветвь пихты. Гулко укатилось эхо выстрелов по ближнему окрайку болота и где-то вдали раздробилось.

Жеребец сделал несколько осторожных шагов, будто ему прибавилось храбрости от запаха пороха, а потом набрал рысь и пошел легко и мягко по мшистой земле.

– Ну вот и Кипреева Гарь, – сказал Иткар сам себе. За кромкой болота он увидел старую гарь, поросшую густоцветом иван-чая.

Море цветов на старой гари уходило в даль таежной степи. Нет, это была, скорее, не таежная степь, а сказочное озеро, с пурпурно-розовыми волнами цветов среди хвойной тайги.

Иткар опустил поводья, дал волю Гнедку. Кипрей утопил в своих стеблях коня: плывет по пурпурно-розовым волнам конь и видна лишь одна голова да человек по обрезь седла.

Лениво вылетали испуганные синицы, поползни; изредка выскакивали бурундуки из-под ног лошади.

Далековато до заката солнца. Лето в Сибири – время долгих дней, время яркого солнца. Покидает солнце юганскую землю всего на три часа. Обойдет извечный круг и омоложенным возвращается на Приобский Север.

Вот и пасека на Кипрюшке: дом старинной рубки в обло, из кедровых бревен, пятистенный. Недалеко от дома – добротный омшаник для зимовки пчел. Без лая встретили Иткара два кобеля. Лайки виляли хвостами, посматривали вопросительно. Иткар спешился. Подошел к воротцам.

– Иткарушка! Рад тебя видеть… – приговаривал седобородый пасечник, на ходу поддергивая штаны. Бодрый кряжистый старик подошел к Иткару, обнял и расцеловал. – А я тут брусники зеленком хватил в охотку – подкислить во рту захотелось. Животишко у меня взбунтовался… Так вот в уборную бегаю фыркать чуть не с утра… Ха-ха, это для нас не беда. Кореньев уже накопал, дубь-корья надрал с талины. Отвара напьюсь, все моментом в животе затвердеет.

Иткар вошел в избу, положил турсуки на широкую лавку у порога и, пройдя в передний угол, присел к столу.

– Мы, Иткар, сейчас с тобой сотворим пирушку-собирушку, чтобы по жилам кровь вприпляс пошла, а душа пятки чесала.

Пасечник разыскал в подполе бутыль, вылез и закрыл западню, а потом принялся у порога чистой холстинкой протирать бутыль с медовухой долгой выдержки.

– Спирт там уже, наверное? – улыбнувшись, спросил Иткар.

– Нет, с медовухой у меня эта бутыль-султановна! Распочнем мы ее, а для поминок, коль помру, там еще про запас упрятана такая же подружка-спотыкушка. Вот сейчас мы с тобой причастимся.

Старик отнял с горловины бутыли сургучный наплыв-наголовник и вытащил тугую пробку самодельным штопором.

Разлита медовуха по древним чаркам из бивня мамонта.

– Многовато мне будет, – сказал Иткар, посматривая на вместительную чарку.

– Многовато – не торовато… У медовухи, брат, как у вдовухи в перине – утром самый сладкий сон, – приговаривал старик, а сам уже поставил Иткару хлебальную чашку с карасевой икрой – на закуску.

Выпито по чарке медовухи, помянуто добрым словом древнее племя Югов и русских перунцев. А потом Иткар завел разговор о «самородной нефти»:

– Теперь, Святослав Кузьмич, расскажи: где и когда твой дед вел поиск нефти?

– Тут ведь, Иткарушка, длинная песня… Дед мой был из сибирских дворян. Женился на Лэкуме, дочери разорившегося черкесского купца, который занимался промыслом нефти в Баку. Черкеса обставила французская фирма, пустила по миру. Это все я говорю, Иткар, к тому, что дед мой интересовался нефтью и несколько лет с молодой черкешенкой-женой жил в тамошних, бакинских краях. Знать, был у деда какой-то прицел на нефть.

– Так, Святослав Кузьмич, это все хорошо. Попробуем теперь копнуть историю поглубже: какая родословная у твоего деда?

– Дед-то мой происходил из очень старинного сибирского рода. А сам наш родовладыка был выходец из Венгрии. Так он и значился сотрудником Ермака – Матьяш Угренин. Вот и пошел от Матьяша боярский род Венгерских.

– Так-так, теперь уже, Святослав Кузьмич, все у нас ложится по полочкам: легенду о самородной нефти будем считать достоверной. Раз наши предки эту нефть своими руками поднимали…

– Все верно! – поддакнул Святослав Кузьмич. – Вот послушай, Иткар: должны где-то в Тобольске лежать архивы, документы о том, что побудило моего деда Алексея Венгеровского в начале века давать заявки на разведку нефти в Западной Сибири? А вот насчет этого я знаю точно: горный департамент установил для Тобольской губернии «подесятинную плату на 1903 год за разведки на нефть», а уже в 1911 году промышленное товарищество «Пономаренко и К°» получило в Тобольске «дозволительное свидетельство» на разведку нефти в низовьях реки Конды.

– Да-а, уже тогда было накоплено достаточно фактов, геологических данных, чтобы заявлять о перспективности Западной Сибири в отношении нефтеносности – задумчиво сказал Иткар. – Но меня последнее время больше всего интересует, Святослав Кузьмич, Нюрольская впадина. Может быть, приходилось слышать о тех краях западного водораздела Вас-Югана…

– Нет, Иткар, о тех краях не могу что-то определенное сказать. Но вот Тунгир много знает, – и, посмотрев на бутыль с медовухой, спросил: – Может быть, еще разок дадим под зад бутыль-султановне, малось побулькаем, а?

– Пока хватит, Святослав Кузьмич.

– Смотри, а то можно еще разок прилобуниться к чаркам, чтобы в животе не урчало.

Уходило вечернее солнце на закат, и его скользящие лучи золотили стекла в окнах дома. И слышалась песня из открытых настежь дверей. В той песне была тоска плененного русского князя, вспоминавшего русавушку-жену, лихие набеги, кровавую сечу с хазарами.

2

Во второй половине дня, после легкого обеда, Агаша позвала Мариану идти на речку, полоскать белье. А когда платья, простыни и наволочки были развешаны тут же, на берегу, по натянутым веревкам от одного ствола осины к другому, Агаша сказала Мариане:

– Ты, девочка моя, рассупонься до голысенького вида… И дубись под солнышком, загорай.

Искупавшись, Агаша вернулась на берег, легла на горячий песок.

– Красота! – обрадованно сказала Мариана. Сев у самого уреза воды, она принялась обгребать ноги теплым влажным песком.

– Это верно, Мэя, крас-сота! Что хорошо, то хорошо… А вот красота южного курорта нужна таежному человеку, как глухому музыка, ни к чему ему прелесть Юга и по бесплатной путевке. Довелось мне единожды быть на юге Крыма… Все там для нашего северного человека не по-божески обустроено: куда ни шагни, куда ни чихни – отдай рубль, а то и пятерочку. А народишку везде там на пляжах – ступить негде. То ли дело тут: настоящий земной рай – пасека, а вокруг озера рыбой кишат. Садись с удочкой аль сети ставь. А чем не в радость для души – посидеть у костра? Вари уху, жарь рыбу. А потом сытый желудок почесывай, лежи на песочке горячем. А если рядом еще егозистый мужик, то тут все двести удовольствий…

– Ой, мамуся, я с цепи отпустила Куима, убежал он куда-то далеко. Вроде лает где-то, еле слышно. Надо нам приодеться немного, кто-то едет на пасеку из чужих.

– Кто, Мэя, в наши дебри может приехать? Кого нам с тобой стесняться, – хлопая себя по голым бедрам, говорила Агаша. – Вот разве только береговые чайки начнут головы косить на нас, белотелых красавиц, так это от зависти они. Может олень или лось подсмотреть нас голысеньких – так ведь фыркнет, извинится и пойдет своей дорогой.

– Ой, мамуся, забавно говоришь ты все это.

– Слушай-ка, Мэя, а ведь верно ты сказала: наш Куим гавкает на кого-то. Наверное, соболя загнал на кедру и мучит его.

– Не станет Куим попусту лаять на кого попало, он умный.

– Лося, наверное, держит, перед ним строжится как волк, – определила Агаша, но тут же засомневалась: – Убей меня бог мягкими пирогами, это он перед мордой лошади забавляется, авкает-тявкает. Скорее всего, кто-то из знакомых к нам едет.

– Мамуся, это Иткар, больше некому.

– Так оно, пожалуй, душа у тебя, Мэя, зрячая: сердце сердцу весть подает. Соскучился Иткар о тебе. Нынче-то еще не вешайся ему на шею. Поманишь мужика до покрова…

– Мамуся, не говори про это, – смущенно попросила Мариана.

– Ты уж, Мэя, попроси Иткара, пусть он нам с Федором Романовичем поможет клад золотой искать.

– Скажи ему, мамуся, про золото сама. Стыдно мне об этом говорить.

Не ошиблись Агаша с Марианой: Куим действительно убежал далеко в сторону, по берегу речки, и там встретился с Иткаром, крутился, тявкал перед мордой лошади, играл.

Тропа приречная шла в живописном месте: кедры во всю мощь богатырскую напружинились, как солдаты-гвардейцы перед генералом. Сосны на гривах светло-бронзовыми жеребцами взметнулись на дыбы. На такие сосны мачтовые взглянуть – шею круто заламывай.

Чудилось Иткару, что тропа к пасеке парусного цыгана и весь берег устилаются птичьими песнями, музыкой трав и чудным полотном луговых цветов. Чуть в стороне от песчаного мысочка стояла Мариана, махала приветливо рукой.

Погостил Иткар Князев на пасеке парусного цыгана четыре дня. Федор Романович советовался насчет поиска клада Миши Беркуля: где правильный ориентир по «языческому кресту»? Но не предлагал он Иткару стать компаньоном, чего-то опасался старик.

Мариана, провожая Иткара, шла рядом до калитки. Когда он сел в седло, девушка тревожно спросила:

– Куда ты теперь?

– Буду залетать вертолетом, Мариана, в район Нюрольской впадины.

Стояла Мариана долго на окраине дороги, пока не стихли мягкий постук лошадиных копыт и позвякивание в вещевом мешке плохо уложенного котелка.

3

Две палатки стояли у берега Ай-Кары. На прикомлевом суке развесистого кедра висели два ружья, курковые двустволки и патронташи с промысловыми ножами в ножнах. Чуть в стороне горел костер. На раскладном столике лежала карта и тут же цветные карандаши. Здесь, в верховье Ай-Кары, остановились Иткар Князев и Петр Катыльгин.

Иткар, вытянув ноги, сидел около бревна и, опершись локтем на рюкзак, тихо насвистывал, подражал осеннему посвисту рябчика.

Над костром, в походном котелке, подвешанном на таган за дужку, варилась уха из озерных окуней.

Петр Катыльгин сидел на кромке бревна по другую сторону от Иткара и посматривал на карту; меж пальцев у него была зажата потухшая сигарета.

– Брось горевать, товарищ журналист, исползаем весь берег озера, но найдем твой блокнот.

– Блокнот – пустяки. Все можно вот по этой карте восстановить и описать заново. Южная охранная зона Юганского заповедника должна включить в себя весь бывший Вас-Юганский район Томской области. Все это так, но думаю я сейчас о другом: возможно, в этой точке, где мы сейчас с тобой, залегает великий «котел» палеозойской нефти. И если, как ты говорил, на этом месте заложить поисковую скважину, то она может дать ответ на многие спорные вопросы. И возможно, именно эта скважина, на этом месте, возвестит об открытии нефтяной залежи, превосходящей во много раз знаменитый Нижневартовский Самотлор.

– Остается теперь пустяк, – рассмеявшись, сказал Иткар, – пробурить поисковую скважину на берегу Ай-Кары и сообщить в газеты об уникальном нефтяном месторождении Нюрольской впадины. А если без шуток, то нефть, Петр, здесь есть, большая нефть второго этажа! Круг поиска сузился: ищут этот великий подземный закром нефти на Вас-Югане двадцать лет, так что сам видишь…

– Долго, медленно идет поиск, – покачав головой, сказал Петр озабоченно.

– Долго, говоришь? – резко переспросил Иткар. – Нет, это еще не долго… Главное, прежде времени не кричать «ура». Вот, скажем, на этом месте, где мы сейчас сидим с тобой, поисковая скважина вскроет нефтяной пласт. Но все это еще не говорит за то, что именно тут появится новый, богатейший промысел. После поисковиков начнется этап бурения скважин, разведочный. И после того, как определится мощность залежи, можно будет что-то сказать в печати. Ну а сколько на все это времени уйдет? Вот то-то! Для того чтобы пробурить скважину, выйти на палеозой в пределах пяти тысяч метров, потребуется около двух лет.

– Да, работа сложная и тяжелая, – согласился Петр.

– Теперь давай вспомним знаменитый Мангышлак. Там, в Мангышлаке, двадцать лет велись безуспешные поиски нефти. А ведь в тех краях местность намного благоприятнее, чем у нас на юганских болотах. И вот уже было свернули все работы: буровики собрались уходить. И благодаря только воле двух геологов, упрямых и настойчивых, не свернуты были работы но поиску нефти на Мангышлаке и было открыто многопластовое месторождение. А если взять Камчатку, то, считай, чуть ли не тринадцать лет там велись поиски нефти и газа – все безуспешно. И только совсем недавно получен первый приток промышленного газа…

– Ты, Иткар, говорил про опорную скважину, растолкуй подробнее, что это за пирог с начинкой?

– Опорная скважина – это что-то похожее на зеркало, в котором отражается картина залегания пластов, горизонтов, – пояснил Иткар и, достав трубку, неторопливо набил табаком, закурил.

– Ладно, Иткар, коль такое дело, то скажи мне: зачем тебе во что бы то ни стало хочется найти этот мифический вулкан? – спросил Петр Катыльгин и, поднявшись, подошел к костру, снял котелок с тагана, поставил его на землю близ огня.

– Дело в том, Петр, что геолог-нефтяник, кроме разной необходимой документации, книг, разнообразных карт, рукописных материалов, должен еще также собрать, изучить о данной местности рассказы аборигенов – что и где они наблюдали в этих местах, на озерах, реках, а возможно, кому-то удавалось где-то ощущать запах керосина, нефти от земли в каком-то обрыве у реки; вытекание или просачивание маслянистой жидкости. И когда поднакопится достаточно материала, можно кому-то брать на себя ответственность о необходимости бурения скважины именно в этой точке… Я считаю, что на этом месте, где мы с тобой, будет заложена поисковая скважина томскими геологами. Она станет «снайперским выстрелом» в нефтяной закром Нюрольской впадины. Спору нет – я могу ошибиться. Ну а что касается грязевых вулканов, то самые большие находятся в Азербайджане. Я рассказывал тебе об этом. По нефтегрязевым вулканам можно судить о существовании нефтяного месторождения. Но бывает, что нефтегрязевой вулкан сидит прямо на нефтяном месторождении, как благородный чирей. Так что если мы с тобой найдем здесь, на Ай-Каре, след грязевого вулкана, о котором говорят легенды югов и предания русских перунцев Кайтёса, то, возможно, это и есть тот самый «чирей», который прорвало недавно, во время небольшого землетрясения в верховье Нюрольки, в районе Чагвы и Ай-Кары, – пояснил Иткар и, посмотрев на котелок с варевом, сказал: – Рыбу выложи на берестинку, а то разопреет. Остынут окуни немного, с горлицей их благословим, щербой запьем.

– Ты еще, Иткар, не рассказал мне легенду про Ай-Кару, Черную Стрелу. Что это за райская река, о которой ты вчера пел? – поинтересовался Петр, после того как наложил окуней на берестяной лист, а котелок с ухой наставил на угли прогоревшего костра. Еще вчера, когда Петр с Иткаром шли по берегу реки Ай-Кара в сторону, небольшого холма, услышал Петр, как Иткар пел песню на языке югов, словно молитву. И попросил он тогда пояснить: о чем рассказывается в предании югов. Иткар неохотно ответил, что это песня-легенда про Ай-Кару, Черную Стрелу.

– Очень давно это было. Если судить по могильным холмам и находкам бронзовых изделий, то более трех тысячелетий. Верховье Вас-Югана принадлежало могучему племени Югов, во главе которого стояла царевна Айсарана, Золотая Луна. По Иртышу тогда жили тюркские племена, которые потеснили югов с богатых земель, лежащих в окрестностях реки Тара. Юги отошли в самое верховье реки Ича, притока Тары.

– Слушай, Иткар, из племени Югов никого не осталось, кроме нашей Юганы, которая знает письмена югов, их древний язык. Мужчины племени Кедра, принадлежащие к эвенкийскому роду, были с югами в брачном «кольце».

– Не только Югана. Хорошо знает язык югов Андрей Шаманов. Да и я разбираюсь.

– Мне как-то попала на глаза тетрадь, у тебя дома, Иткар, это твой словарь?

– А-а, вон ты про что… Нет, Петр, не словарь это. Выписал я названия рек и дал пояснения. Есть река Васть-Юган. Это приток Оби, впадает в Обскую Губу. Аборигены тех мест использовали нефтяной мазут, вытекающий из берегов, для лечебных целей и вместо жира в коптилках. На Большом Югане также происходило самовытекание нефти. Нефть выплескивалась на земную поверхность, на болота сочилась из берегов загустевшим мазутом и текла по рекам таежным. Случайно ли все это реки названы Юганом? Послушай: Васть-Юган, Вас-Юган, Вась-Юган, Вэс-Юган, Юган и Юга-Юган.

– Понятно, Иткар: получается Би-югор-му. Би – огонь, ур – белка, му – земля. По-русски это можно понимать – Земля Огненной Белки или Земля Огненных Лучей…

– Васть-Юган – Река Огненной Белки; Юган – Горящая Вода; Вас-Юган – Огонь Коричневой Реки или Дух Подземного Огня. Вот теперь и получается…

– Понятно, самовыброс нефти дал название всем «Юганам». Ну, давай теперь рассказывай про царевну Айсарану.

– Айсарана решила объединить все разрозненные племена Кволи-Газаров. Место под столицу было выбрано на берегу Тух-Эмтора, священного озера. Жрецы племени Югов считали своим главным духом бога Черной Стрелы…

– Но почему именно Черной Стрелы, а не божества небесного происхождения, как, например, Солнце, Луна, Полярная Звезда?

– В этом-то, Петр, и вся соль. Алтайцы, шорцы, юги и югры поклонялись горам, хотя гор нет на нашей юганской земле, только болотная низменность. С первобытных времен человек наблюдал могучую, необузданную силу извержения вулканов и считал, что огненные боги земли враждуют с богами неба. До небесных богов высоко, а земные рядом, под ногами живут. Кому же отдавать молитвы и поклоны – небу или земле?

– Конечно, земным богам в первую очередь, а небесным на всякий случай, – ответил Петр.

– Правильно! Добрались мы с тобой, Петр, до главного: легенды не обманывают, время от времени действовал в этом районе грязенефтяной вулкан, который не дремлет и сейчас. Не зря Югана направила нас сюда, на Ай-Кару…

– А как понимать название реки?

– Ай-Кара – значит Подземная Огненная Стрела. По поверью, помазанная нефтью стрела приобретала силу, поддержку богов, поражала любого противника насмерть и уничтожала душу воина недружелюбного племени.

– Легенды, предания югов, Иткар, подтверждают, что здесь было проявление нефти на дневную поверхность. А если предания обманывают?

– Не обманывают. Письменности у югов не было, и вся история северного народа слагалась в виде песен, устной летописи, – пояснил Иткар и, поднявшись с бревна, подошел к угасающему костру, сгреб тлеющие угли в кучу и положил на них несколько сухих поленьев.

Где-то вдали рухнул выстрел. Иткар с Петром переглянулись.

– Тунгир?! Это его берданка чихнула, – не совсем уверенно сказал Иткар и, помолчав, добавил: – С помощью Тунгира и будем искать Бога Огненной Стрелы, Тунгир хорошо знает местность.

От костра тянуло дымом в сторону берега. На бревне, в чашках, парила уха.

Глава тридцатая

1

В кабинете секретаря райкома следователь Тарханов рассказывал о том, как парусный цыган подсказал «пошукать» убийцу поварихи с буровой в районе Мирного озера, на старообрядческом кладбище.

– Около недели я со своими помощниками пробыл в районе Мирного озера. Провел тщательный осмотр древнего захоронения и убедился, что «пахал» там землю Пяткоступ.

– Так, Гриша, труп молодой женщины вы нашли. Как, по-твоему, было совершено убийство?

– Согласно медицинской экспертизе, моему заключению, произошло все так. Пяткоступ в условленном месте встретился с молодой женщиной, увел ее. Понадобился Пяткоступу помощник для раскопки захоронения. Могилу разрыли и взяли золотые, серебряные вещи. Грабителю-бугровщику захотелось избавиться от свидетеля, компаньона. Лопатой раздвоен череп. В этой же яме и был засыпан труп женщины. Хорошо замаскировал следы убийства Пяткоступ: раскоп заложен был дерном, завален хворостом, валежником.

– Ну что ж, надо, Гриша, брать убийцу, – сказал секретарь райкома и напомнил: – Я уже дал задание пилотам из отряда лесоохраны – посматривать внимательно в районе Чижапки. Свяжись с ними и ты, поясни, что и как нужно делать.

Во второй половине дня следователь Тарханов побывал в районной милиции, выписал разрешение на оружие для летчиков лесоохраны.

Глава тридцать первая

1

Старый хант Бояр Тунгир поддернул на берег облас и осмотрелся. Над водой тянуло слабым дымком от угасающего костра.

– Рыбачил Иткар, однако, тут… Спать пошел давно уже. Дымокуром прогонял Иткар комаров от себя, – говорил тихо сам себе Тунгир.

Поднялся старик на небольшой объяристый взгорок и разулыбался: на круговинке, среди молодых кедров, были натянуты две палатки. Около брезентовых домиков висели на рогулинках, сучковатых срубах, сапоги, брезентовые плащи, штормовки. «Люди дома. Спят вкусно. Утром хорошо дружит с человеком Птица Сна», – подумал Бояр Тунгир.

– Паче, Рума! Пошто большой Иткар смотрит красивый сон шибко долго? Хо-хо, паче, Рума! – крикнул погромче Тунгир и, сев у костра, начал собирать в кучу притухшие головешки.

– Дедушка, здравствуй! – высунув взлохмаченную голову из лаза палатки, сказал весело Петр Катыльгин.

– Доброе утро, Бояр Тунгир! – ответил из палатки Иткар.

Разгорался утренний костер. На тагане шипел и напевал песню прокопченный медный чайник. Тунгир докурил трубку, посмотрел на Иткара и сказал:

– Человек Пяткоступ украл муку и сушеное мясо из лабаза. Унес весь порох и дробь. Чем теперь осенью буду промышлять соболя, белку?

– Как это украл? – удивленно переспросил Иткар. – Ведь он давно пропал из этих мест.

– След его ног на берегу.

– Выходит, он появляется на своем промысле ближе к осени. Неужели шарится где-то в большом захоронении? – вслух подумал Иткар.

– Так-так оно! Шарится! Копает маленько могилы людей кволи-газаров. Наверное, много уже насобирал саранги, золота и серебра. Вот только за хлебом и за дробью с порохом не ходит в деревню, в магазин. Начал воровать.

– А если заболел? А может быть, страшится выходить за продуктами в населенные пункты… – предполагал Петр Катыльгин.

– Нет, он совсем не болеет больше, давно уже здоровый. Пяткоступ решил уходить, бежать из этого урмана совсем. Человек Пяткоступ раньше не воровал там, где жил и промышлял сарангу, золото из старых могил. О, Пяткоступ знает хорошо, что даже зверь не промышляет себе еду там, где его логово, далеко за едой ходит.

– Так, дедушка Тунгир… Получается, что Пяткоступ «смазывает» пятки. И как ты думаешь, много у него золотых, серебряных вещей, добытых в курганах? – спросил Иткар.

– Ушел Пяткоступ на своей моторке. Шибко сильный и быстрый мотор у него на лодке-дюральке, – пояснил Тунгир, словно отвечая на думы Иткара. – Теперь он уже шибко далеко. А золота, серебра мало-мало есть у него. Сам видел. Когда ты, Иткар, от меня весной сплыл, уехал на обласе из Сенче-Ката, то через два дня пришел на мою заимку Пяткоступ. Шибко больной был. Губра его трясла, русская малярия колотила. Просил он: «Дедушка, лечи меня. Помогай, Тунгир». Лечил я его. Мочил, парил в бочке много осиновой коры. В старой бане потел Пяткоступ, грелся в отваре из осиновой коры. Поил я его настоем Курлана. Вылечил я Пяткоступа.

– А золото видел ты у него? – спросил Петр Катыльгин.

– Мешок у него кожаный был, русска рюкзак – так зовется. В нем много лежало разных посудин, маленьких божков, все там было золотое и маленько серебряное. Хорошее золото светится так же, как свежая сарана, вымытая в холодной воде. Все, однако, шибко красивое лежало у него в кожаном мешке.

– Выходит, он не боялся тебя, Тунгир? Доверял, раз с золотым своим запасом вышел на тебя? – спросил Петр.

– Како ему меня бояться… Тунгиру-старику совсем золота и серебра не надо. Знал Пяткоступ это. Не боялся он старого Тунгира.

– Ну, ладно, Пяткоступом и его золотом будет заниматься следователь Григорий Тарханов. А нам предстоят дела более важные: пока хорошая погода, надо пройтись по гриве, на юго-восток. Будем продолжать поиск. Может быть, и наткнемся на след грязенефтяного вулкана.

– Хо-хох, священный источник огненной воды Черная Стрела надо искать там… – сказал Бояр Тунгир и, махнув рукой на полуденную сторону, хитровато улыбнулся.

– Там? – удивленно спросил Иткар. – Так ведь в этом месте лежит неоглядное, непролазное болото…

– Иткар, сын племени Югов, хорошо знает урманы! Там великая поньжа, низина, спит. Большая Перна, высокий островок, есть на болоте. – Сказав это, старик Тунгир пошарил в кармане куртки, сшитой из замши-самовыделки, и, вынув оттуда черноватый кусок, величиной со спичечный коробок, протянул Иткару. – Ходил я на Перну, остров на болоте. Лося раненого следил. Туда лось убегал.

– Ура! – вскрикнул Иткар, осмотрев и понюхав кусочек отвердевшей нефти с густой примесью крупнозернистого песка. – Вот это находка! Это сокровище!

– Наши люди варили такую землю. Лекарство делали, потом в горячей воде ноги парили – выгоняли простуду, ломоту – русску болезнь ревматизму, – пояснил Тунгир, а сам улыбался и посматривал хитровато на Иткара.

Из чайника налил Иткар в чистую консервную банку кипяток и, отломив ножом кусочек отвердевшей нефти, кинул в горячую воду. Петр, затаив дыхание, смотрел, как быстро начала поверхность горячей воды покрываться радужной пленкой. Нефть!

– Вот она, Иткар, твоя Огненная Черная Стрела! Легенда племени Югов говорила правду! – громко и торжественно произнес Петр Катыльгин.

Тунгир курил трубку, сидел у костра и, посматривая на Иткара, улыбался довольной, счастливой улыбкой. Солнце уходило на закат. Наступала ночь.

2

На квартире у Григория Тарханова в полночь зазвонил тревожно телефон.

– Говорит дежурный! – слышалось из телефонной трубки.

– Слушаю, – ответил Григорий чуть хрипловатым голосом, спросонья. – Что там случилось?

Григорию Тарханову сообщили о том, что вчера поздно вечером вертолет лесоохраны был вынужден сделать «пригласительную» посадку в районе Ай-Кары. Человек, по имени Иткар, просил дать радиограмму на имя Тарханова о том, что мужчина, с такими-то приметами, на скоростной лодке, с мощным мотором, уходит по реке Чижапка, возможно, в сторону Вас-Югана.

– Хорошо, товарищ лейтенант. Теперь еще раз повторите: кто пригласил на посадку вертолет, один ли там был Иткар?

– Выстрелами из ракетницы сигнал бедствия вертолету, который возвращался из района небольшого очага пожара, дал Иткар Князев, – пояснил по телефону дежурный, а потом сказал совсем о другом: – Наша метеослужба дает «жирный» туман на утро и на весь день. Погода полностью ожидается нелетной.

Положив телефонную трубку, Григорий посмотрел на часы и решил, что нет смысла ложиться в постель. До рассвета около двух часов.

Утром Тарханов сидел в диспетчерской аэропорта, грустно покачивал головой, слушая дежурного:

– Что делать, матушка-осень – время слякоти. А что туман? Такое «молоко» может продержаться не одни сутки. Подобные туманы в наших краях висят неделями, особенно по осени.

Григорий Тарханов сел. за телефон и стал передавать телефонограмму во все поселки, расположенные на среднем течении Вас-Югана: всем участковым выйти с добровольцами-охотниками на задержание Пяткоступа. А про себя отмечал: «Пяткоступ – битый волк. Трудно будет брать».

Глава тридцать вторая

1

Туманной изморозью обложило с утра пустующий поселок Улангай. На жердях приусадебных изгородей, на тесовых крышах домов лежало серебро инея. С юга плыл теплый ленивый ветерок и гнал всклокоченный пух облаков.

Прощалась юганская земля с солнечными днями бабьего лета. После первого робкого заморозка начал подсекаться лист на осинах и березах.

В первой половине дня заплакали тесовые крыши домов. Южный ветер сдул с них влажный налет инея. Слышится перезвяк ведер, пахнет дымом, отдающим едкой прелью, – старики Чарымовы копают в огороде картошку, жгут пожухлую осеннюю мякину.

Прощай, лето! Не можешь ты заневеститься на юганской земле подольше. Прощайте, птицы перелетные, пришло и вам время табуниться.

Грустно Югане и Андрею Шаманову после проводов Тани с сыновьями в Кайтёс на празднование осеннего праздника – покрова. Но что делать? Югане нельзя нынче ехать в Кайтёс; нельзя ей смотреть открыто в глаза старому русскому вождю Перуну Владимировичу. Вождь племени Кедра нарушил клятву – отказался взять в жены Богдану. Никогда, за всю историю племени Кедра, вожди не нарушали своего клятвенного слова. Как и чем может искупить свою вину Андрей Шаманов перед русской красавицей – княжной Богданой и ее древним родом? Ничем. Но мудрое время излечивает раны сердечные. Возможно, когда-нибудь и восстановятся добрые отношения между Юганой и Перуном Владимировичем, между Андреем и Богданой. Но трудно заглядывать в будущее.

– Кочевая тропа всегда гонит плохие мысли далеко, хоронит на старых следах, – сказала Югана, когда они с Андреем сели в лодку.

– Да, Югана, ты права. Поедем хотя бы в малое кочевье, – согласился Андрей и, сняв с подвесного мотора брезентовый чехол, оттолкнулся от берега шестом.

Андрей Шаманов второй год работал над серией полотен под названием: «В глубь земли». Еще вчера днем они с Юганой приехали на мотолодке к небольшой заброшенной деревушке, раскинувшейся у берега Чижапки. Тихо плескались речные волны. Уныло молчало заброшенное людское гнездо – Юрт-Вольджа. Пустующие огороды заросли мелким березником, осинником.

– Югана, – сказал Андрей, когда вечером они сидели на берегу у костра, – у меня не получается на картине постановка ноги буровика. Нужно передать большое нервное напряжение человека. Произошла авария: прихват инструмента на большой глубине. Буровой мастер сам встает за рычаги лебедки.

– Хо, Югана хорошо знает в лицо картину Шамана – зачем говорить. У Шамана на картине стоит за умными «руками» машины-лебедки сам Иткар Князев. Сильный мороз. Морозная кухта облепила стальные трубы буровой вышки. Люди стоят, дышат, изо рта у каждого идет пенистый туман – шибко морозно! Но Иткару Князеву жарко. Он стоит без телогрейки. Шапка у него на голове с поднятыми ушами. Волосы висят сосульками на лбу. Все буровики стоят поодаль, за спиной Иткара. Скоро может лопнуть трос, и большой геолог Иткар погибнет…

– Правильно, Югана, Иткар опасается, что трос лебедки от перегрузки может лопнуть. Напряжение на лицах буровиков вроде удалось выписать в их движениях, позах. Но главная фигура – Иткар Князев. Стоит он у меня не так, как надо бы…

– У вождя Шамана глаз орла! У Шамана все люди на картине живые. Югана их всех знает, они жили в Улангае. Люди на картине не говорят, но на них можно долго смотреть и услышать, о чем они думают.

– А вот с ногой у меня, Югана, ничего не получается. – Андрей набил трубку табаком и прикурил от уголька, взятого согнутым прутом-зажимом.

– Верно, Югана помнит, нога на картине у Иткара Князева плохая. Вместо ноги дал Шаман Иткару бревешко в меховом сапоге.

– Что делать? Сюда я приехал вот зачем: тогда буровая стояла в таком же месте, на берегу речки Хатчима, в верховьях Нюрольки. Меня все подмывает рядом с буровой поставить вот такой же могучий кедр, что возвышается у нас за спиной.

– Хо, это хорошо! Вышка буровая шибко высокая. И кедр должен быть чумкасом, мерой для глаза человека, который будет смотреть картину Шамана. Люди и буровая вышка кажутся сильными, но за спиной у них великий кедр со всей тайгой еще красивее и сильнее… Зима лежит на юганской земле, шибко страшный стоит мороз. Но людям-буровикам жарко, они пришли заключить мир с великим подземным Духом Огня. Человек, который будет смотреть картину Шамана, никогда не узнает, какую жертву попросит у людей подземный Дух Огня.

Сказав это, Югана долго молчала и о чем-то думала. Андрей Шаманов смотрел в сторону заката солнца. На далеком горизонте играла вечерняя заря.

– Хо, смотри теперь, вождь Шаман! Югана теперь не Югана, а мужик. – Эвенкийка встала на ноги, подняла с земли небольшой обломок жерди, которую Андрей принес на дрова, и, держа этот ошкуренный березовый обломок, как пальму, на изготовку, начала пояснять: – Югана теперь – буровик, геолог Иткар. Вот он, Иткар, идет на медведя. Медведь с оскаленными зубами поднялся на дыбы. Иткар идет и держит крепко в руке пальму – скоро будет борьба и кровь.

Андрей понял, на что наводила его Югана. Постановка ноги! Упор ноги перед тем, как проткнуть грудь разъяренного зверя стальным ножом на древке. И вдруг Андрея осенило, что именно в таком плане должна быть постановка ног у Иткара Князева, в прошлом охотника-промысловика. Именно так он должен стоять на пружинистых и крепких ногах за рычагами лебедки в опасную минуту.

– Спасибо, Югана, – поблагодарил Андрей эвенкийку и, достав из походного планшета блокнот, быстро набросал карандашом фигуру Юганы с пальмой на изготовку.

Полночь. Дымит костер сквозь наложенный сырой дерн. Дым стелется по земле в сторону двух брезентовых палаток. Андрею Шаманову не спится. Картины, начатые и только еще задуманные, волнуют, заботят, беспокоят. Сейчас он видел отрывок большой картины из таежной жизни: Андрей шел по свежему следу медведя, который скрадывал лосиху с лосенком, а потом пытался отрезать лосиху от берега, чистого места. Но любой лось, а матка с теленком особенно, понимает, что защищаться от хищного зверя лучше на чистом месте, чем в чащобном мелколесье. Шел Андрей по следу ради любопытства. Вышел на песчаную береговую косу. Следы на песке рассказали историю поединка лосихи с медведем… Сел Андрей на ствол осины, подмытой в половодье и поваленной под яр, и стал смотреть на противоположный берег, поросший тальником. И вдруг заметил там хантыйку, лет четырнадцати. Девушка торопливо разделась и щучкой нырнула в воду, поплыла на другую сторону реки. Река в этом месте была узкой, а течение напористым. Юная незнакомка вышла на берег и удивленно всплеснула руками. У самой воды завяз лосенок в илистом забереге. Девушка вздрогнула, когда подошел Андрей, зажала ладошками низ живота.

Кашлянула в палатке Югана. «И ей тоже не спится», – подумал Андрей. И снова перед взором художника продолжалось видение. На твердом, песчаном берегу лежал лосенок, а юная хантыйка обмывала его пучком мягких волокнистых корней, как мочалкой. «Вот он, закон материнства», – подумал Андрей. Чуть в стороне лежала мертвая лосиха с окровавленной, разорванной шеей. А медведь, видимо, был смертельно ранен копытом лосихи, он смог подползти к воде и пытался пить, но жизнь его угасала. Водянистая сукровица пропитала песок, застыла пеной у рта. Битву лося с медведем наблюдал Андрей не раз, но никогда не видел на зверином остывшем побоище такую юную, сказочную девушку, которая появилась богиней материнства, чтобы спасти лосенка-сосунка. И тогда, на той далекой таежной тропе, у Андрея созрел замысел картины «Закон материнства». Именно девочка с лосенком, считал он, будет «магнитной» точкой картины, а лосиха-мать – символ бессмертного материнского долга перед потомством.

По реке пронесся мягкий, напевный шум подвесного лодочного мотора, и повторился этот шум по лесным берегам громким бормотаньем.

Югана открыла глаза, прислушалась; потом она откинула дверцу палатки, начала всматриваться в сторону реки, окутанную ночным сумраком. «Пошто человек мимо проехал на быстрой лодке – не заметил наше стойбище? Разве он слепой, на берегу костер горит, люди остановились на ночь. Куда он так шибко торопится?»

Андрей посмотрел на реку. Ему показалось, что человек, державший рукоятку подвесного лодочного мотора, ниже склонился и дал полный газ, стараясь поскорее проскочить стоянку незнакомых людей. «Кто бы это мог быть?»

Давно за полночь. Где-то задержалась Птица Сна и не спешит вселиться на ночь в Югану. Думает эвенкийка о Тане и молодых вождях, которые уехали в Кайтёс не только на осенний праздник покров, но и на «вече» русских перунцев. Ах, как обидно, что нет нынче Юганы на этих торжествах.

Глава тридцать третья

1

С окраины кайтёсовской Перыни, в полдень, «запел» призывным гласом Троян-колокол, выговаривая с переливом: двень-нь, ве-е-чь… Кайтёсовский Троян-колокол звал сельчан на вече, приглашал всех принять участие в вечевом собрании, где будет выбран новый князь.

Кому же нынче решит «великое вече» дать в руки священный меч Умбарса и кого возвести в князья, верховного жреца Кайтёса. А может, и нет человека у перунцев, который достоин такого посвящения, – быть тогда снова верховным князем Перуну Заболотникову. А может случиться и так, что решит нынче вече пригласить князя со стороны и возвести его на «стол».

Еще нужно помнить о том, что в Кайтёсе исстари повелось устраивать для юношей защиту зрелости, совершеннолетия. Сегодня в просторном помещении клуба состоится такая защита у братьев Волнорезовых. Пришли насельники Кайтёса на свое древнее вече, как на великий праздник. В первом ряду расселась молодежь, а за ними деды, бабушки, прабабушки, всех возрастов мужчины и женщины.

На почетном месте, чуть возвышенной сцене клуба, за длинным столом, накрытым скатертью красного бархата, сидел старший князь Перун Владимирович Заболотников. Вот он встал, осмотрел всех односельчан, пришедших на вече, начал говорить:

– Дорогие мои девушки и юноши, родные мои одноземельцы. – Перун Владимирович посмотрел на четырех братьев, которые сидели от него по левую руку, за почетным столом, и продолжал: – Сегодня у нас с вами радостный день. Наше вече совпало с защитой зрелости молодыми вождями племени Кедра. Радостный этот день еще и потому, что за всю тысячелетнюю историю Кайтёса еще не приходилось слушать защиту зрелости сразу от четырех братьев-близнецов. Все мы знаем о том, что Карыш, Ургек, Таян мечтают стать космонавтами, а это уже значит, что будет еще один небывалый случай в истории космонавтики. В космическое пространство уйдет с земли корабль с экипажем из трех братьев. Великая Русь вновь услышит позывной клич: «Земля! Я – Кедр!». Как принято издавна у нас, вспомним благодарным словом предков Орлана, Карыша, Ургека, Таяна. В суровое и кровавое время бунта Степана Разина поднялся русский многонациональный люд на борьбу. Мы хорошо знаем имена всех сподвижников народного полководца Степана Разина, но среди разинцев-военачальников была одна удивительная русская женщина-воительница. Имя ее – старица Алена. Ей было в то время тридцать лет. А «старицей» именовалась она за разум и отвагу. Когда основные силы Степана Разина были разбиты, а сам он пленен, в это время в Арзамасском уезде отважно сражался с карателями более чем семитысячный отряд старицы Алены, местной крестьянки. Но силы были неравными. Алену схватили каратели. На городской площади, привязанной к столбу, она была приговорена к смертной казни через сожжение на костре. Перед смертью произнесла Алена гордые, могучие слова. И эти слова услышала вся Великая Русь! «Если бы побольше было таких храбрых военных отрядов, как мой, то Долгорукий поворотил бы вспять и бежал как трусливый шакал». Не одна Аленушка, – продолжал говорить Перун Владимирович, – была сожжена на костре. Тысячи и тысячи повстанцев-разинцев были казнены на виселицах, в огне, и среди них было много девушек, юношей. Десятилетний сын Аленушки Троша со своим дедушкой были помилованы от смертной казни, но дедушке каратели выкололи глаза. У Троши отрезали язык, повысекли уши тавром. И были отправлены дед с внуком на вечное поселение в Сибирь, в Тобольскую губернию. Здесь, у нас в Кайтёсе, от Трофима Аленушкина-Волнорезова начался славный род Волнорезовых.

Перун Владимирович рассказал все подробно о предках Орлана, Карыша, Ургека, Таяна. Не забыл помянуть добрым словом и Югану, мудрую эвенкийку, которая была воспитательницей и наставницей юных вождей племени Кедра.

Потом дали слово Орлану.

– Дорогие товарищи, девушки, юноши, женщины и мужчины! С сегодняшнего дня я вступаю в новый мир. Я – взрослый человек, я – мужчина! Я имею все права и обязанности наравне со старшими товарищами. – Сказав это, Орлан приступил к изложению, защите своей мечты, цели всей жизни. – Согласно обычаю и закону эвенкийского племени Кедра, я был избран вождем. С далеких, древних времен урманы, лежащие в верховьях Вас-Югана, принадлежали людям племен Кедра и Югов. И поэтому я считаю эту землю своей, родной! Если мои младшие братья…

Раздался дружный смех. Улыбались Карыш, Ургек, Таян. Дело в том, что каждый житель Кайтёса знал о старшинстве братьев, которое было установлено и узаконено Юганой, принимавшей роды у Тани Волнорезовой.

Югана рассказывала так: «Первым родился Андрей-Орлан. Второй: Костя-Карыш. На одну трубку он моложе Орлана. Третий был: Илья-Ургек. На один чайник он моложе своих братьев. Четвертый: Саша-Таян. Он моложе всех на один чугун с картошкой».

И уже сами братья, когда учились в первом классе, устанавливали каждый свое старшинство. Засекалось время, которое нужно для того, чтобы выкурить Югане трубку, потом определялось, за сколько минут нагреется вода в чайнике до кипения. Ну и наконец, сколько нужно времени для того, чтоб в полуведерном чугуне сварить картошку.

– Если мои младшие братья, – продолжал говорить Орлан, когда утих смех в зале, – собираются время от времени покидать пределы земные и уходить в космическое пространство, навещать другие планеты, то я остаюсь полностью земным человеком. Моя мечта – сделать наш юганский край многолюдным и жизнерадостным.

Рядом с Таней, по левую руку, сидела Даша, жена Орлана, а по правую – Саша Гулов. Таня взволнованно смотрела на сыновей, на глаза ее навертывались слезы. Это были слезы материнского счастья, слезы гордости за себя и своих сыновей. Таня не слышала, о чем говорил Орлан, она видела только его лицо, видела, как юный мужчина жестами подчеркивал слова. Но вот она немного успокоилась и начала вслушиваться.

– В верховье таежной реки Ай-Кары Иткаром Князевым найдено необычное святилище кволи-газаров. Древний грязенефтяной вулкан на Нюрольской впадине ожил, дал выброс нефти! И возможно, там находится главный подземный клад.

После Орлана так же тепло, с непоколебимой верой в свою мечту, говорили Карыш, Ургек и Таян. Это был праздник: население Кайтёса приняло четырех юных мужчин.

В зале – аплодисменты. Лица девушек и пожилых женщин сияют улыбками, как степь алыми маками.

– От имени старейшин общины обращаюсь с поклоном к молодому вождю племени Кедра Орлану и прошу его быть единым великим князем и жрецом Кайтёса! – торжественно произнес Перун Владимирович.

Глава тридцать четвертая

1

Прощай, ласковое юганское бабье лето. Прощайте, птицы перелетные. Кто из вас, выжив в долгом кочевье, вернется будущей весной на таежную землю к старым гнездовьям – неизвестно. Такой же затаенной и неизвестной остается судьба человека.

На макушке громадного берегового кедра сидело около десятка глухарей. Они прилетели на речной берег у заброшенной деревни выискивать мелкую гальку, битое стекло – грузить желудки, брать «жернова» для перемола грубой пищи. Но птицы опасались «землиться». Старый самец-глухарь важно клохтал, разговаривал с молодыми, нынешнего выводка, птицами. На земле, в зарослях тальника с порыжелой листвой, затаилась лиса – выжидала добычу.

– Жирный туман лег нынче над рекой, – сказала Югана, разживив огнем сухую растопку утреннего костра. – Глухари колокотят на кедре – лисицу или рысь чуют.

– Ничего, Югана, спешить нам некуда. Позавтракаем, а там, глядишь, и морок туманный рассеется. Ну, а если обложило на весь день, то поплывем малой скоростью по реке, чтобы на корчу не напороться.

– У Юганы язык просит вкусного мяса со щучьего брюха. Пойдет Югана промышлять маленько еду на варево, – сказала эвенкийка, подложив в костер смолевые поленья.

Булькала, титинькала вода, падая маленьким водопадом с берегового окаменелого суглинка. Бежал ручей к Чижапке из таежного озера извилистым рукавом, нес в своей воде озерную «букашку» – любимый корм ельца, чебака и окуня. В этом месте, куда падал ручей, всегда табунилась разнорыбица. Да еще излюблены такие места жировки щуками: тут-то уж щуки глотают живцов на выбор и вкус.

Югана спустилась на песчаный береговой оследок от убылой воды, чуть в стороне от ручейного водопада. Хотя и жался к реке туман, лежал вздымленной ватой меж берегов, но видимость более чем на полсотню метров была хорошей. Югана стояла у воды, курила трубку, посматривала на небольшой осиновый обломок комля, лежащий в воде у берега, замытый песком. От этой комлевой корчи, как из засады, уходила одна щука за другой в глубь реки, за жертвой. Те щуки, которых видела эвенкийка, ее не интересовали – маломерки. Югана ждала крупную щуку с мясистым и жирным брюшком. Вдруг эвенкийка торопливо вынула из ножен крылатый нож, подумав про себя: «Идет шибко большая и жирная щука – мелкая рыба трусливо бежит, как брызги во все стороны».

Крылатый нож Юганы мало чем отличался от обычного промыслового ножа. Рукоятка сделана из витого нароста березы, имеется на рукоятном запятнике «перо» – пучок волос из конского хвоста. На концевом острие крылатого ножа проточена зазубрина, похожая на зажабрину остроги. Применяется крылатый нож, как малый гарпун, на промысле крупной рыбы в береговых заводях.

Большая, широкоспинная щука важно и осторожно подошла к засаде, замерла – облюбовала добычу. И в этот миг вжикнул крылатый нож, брошенный рукой Юганы. Метнулась щука – всплеск, брызги!

Старая эвенкийка сматывала прожилину, подтягивала загарпуненную щуку.

В полдень были погружены палатки, уложена посуда в носовой багажник лодки. Андрей снял с кормы один подвесной мотор, второй двигатель перевернул на центр кормовой доски.

– Пойдем, Югана, на одном моторе…

Со второй половины дня туман слегка поредел, но полностью ему в этот день не суждено было рассеяться. Стояла теплая, сыроватая погода, и испарения бескрайних юганских болот стелились, жались к земле затяжелевшим паром.

– Хо-хо, человек! – чуть скосив голову в сторону берега, сказала негромко Югана и указала пальцем на песчаный мысок, где стояла дюралевая лодка, а рядом с ней – мужчина, одетый в кожан, летние хантыйские унты.

Андрей раньше Юганы заметил лодку у песчаного заберега. Сбавлен газ – лодка тихо подплыла к мысочку, ткнулась носом о песчаный берег. Андрей перекрыл бензокран, встал на ноги.

– Помогите, люди добрые! Беда у меня случилась. Заклинило мотор – шатун порвало, – умоляюще попросил незнакомец.

– Можно и помочь, – спокойно ответил Андрей, когда вышел на берег и присел на нос своей лодки. – У меня два мотора. Один могу дать.

– Я с вами пойду, как на прицепе. Мне бы только на Вас-Юган выбраться, а там у меня, слава богу, родня… Я вам свою лодку задарма отдам.

Югана рассматривала незнакомого мужчину: «Голова косматая, как у медведя в линьку. Борода огнем подпалена. Пошто у человека глаза бегают хитрыми пузырями?» И тут же эвенкийка цепким взглядом схватила на береговом наилке след от ног незнакомца. «Хо, у человека нога ходит по земле глубоко пяткой… Это – Пяткоступ! Он ночью на своей лодке бежал, торопился куда-то». И сразу же Югана стала ощупывать глазами вещи, лежавшие в лодке Пяткоступа. «Пошто у чужого человека Пяткоступа лежат турсуки с мясом сушеным, а на них стоит тамга, родовой герб Бояра Тунгира? Неужели Пяткоступ и Тунгир друзья?»

– У хозяина лодки с плохим мотором лежит много еды, взятой из промыслового лабаза Тунгира, – сказала Югана, когда вышла из лодки и встала рядом с Андреем. – Тунгир – друг твой?

– Какой, бабушка, Тунгир еще? – удивленно спросил мужчина, а сам не спускал глаз с рук Андрея.

– Турсуки лежат у тебя в лодке с тамгой Тунгира, – спокойно пояснил Андрей Шаманов.

– Ах, вон вы про что говорите… Из-за него-то я и запорол мотор этой ночью… Остяка, старика с заимки, подобрал. Страшно больной он. Всю ночь мне пришлось на газ нажимать, торопился старика до больницы живым дотащить.

– А где Тунгир? – спросила Югана и тут же про себя подумала: «Большой хант Бояр Тунгир никогда с собой не повезет еду, которой хватит на пять месяцев одному едоку. Пошто Пяткоступ все врет?»

– Живот у него… Несет дедусю, как из ружья. Эй, Тунгир! – крикнул Пяткоступ громко, а потом, взглянув на Андрея, спросил: – Про какую вы мне толкуете печать на мешках?

– На всех турсуках вышита острога-трезубец. Это родовой герб ханта Тунгира.

– Теперь понятно. Подождем немного старика. Совсем он собрался уходить из тайги. Все харчи в этих мешках решил обратно тащить в деревню…

– У Тунгира нет крыльев, – тихо сказала Югана на эвенкийском языке, посмотрев на Андрея. – На земле от лодки идут следы одного человека – Пяткоступа.

– Что ты, бабушка, гортанишь на своем языке – непонятно… Ну, пойду я, поищу старика. Ладно ли там с ним.

Мужчина повернулся, сделал три шага в сторону береговых зарослей, а потом вдруг резко развернулся лицом к Андрею Шаманову, и в правой руке у него был уже выхваченный из-за пояса двуствольный ружейный обрез – в этот миг ахнул выстрел…

Югана будто предчувствовала беду неминуемую. В тот момент, когда Пяткоступ нажал спусковой крючок обреза и грянул выстрел, крылатый нож эвенкийки был брошен с силой…

В воздухе, казалось Югане, шибко запахло кислым бездымным порохом. Дышать эвенкийке было трудно. Сердце надсадно билось, словно цыпленок в зубах волка.

Андрей зажал левый бок обеими руками, медленно повернулся в сторону Юганы и, сделав несколько вялых шагов, опустился на землю.

Югана подошла к Андрею. Она осторожно и нежно помогла ему лечь на спину. Его вялые ослабленные руки положила на грудь крестом, но они соскользнули на землю.

Пяткоступ лежал на спине. Эвенкийка долго смотрела на зажатый в руке двуствольный обрез, потом пнула ногой – вывалился из окостеневших пальцев курковой обрез. После этого Югана долго искала трубку в замшевом мешочке и наконец вспомнила, что трубка была положена в боковой карман. Закурила свою трубку Югана. Потом посмотрела эвенкийка на рукоятку крылатого ножа, торчащего из горла Пяткоступа, как бы раздумывая – вытащить нож или оставить.

Во всем теле чувствовала Югана слабость, разбитость: ноги у нее стали ватными, тяжелыми, руки немели, давило грудь. Но глаза у эвенкийки оставались сухими. Не было слез на глазах мудрой женщины.

Югана сняла со своих плеч пыжиковую безрукавку, накрыла ею голову и грудь Андрея Шаманова. Надо теперь эвенкийке немного отдохнуть, собраться с силами – подумать, как быть дальше.

2

Человек мертв. Но он святой и неприкосновенный, пока в его теле есть хоть частичка тепла. Но когда его тело остынет, то считается, что душа его ушла в «небесный урман» – можно совершать обряд и предавать земле.

И вот в эти минуты, когда душа Андрея Шаманова, как считала Югана, еще была земной, жила в теле, она вспомнила разговор у священного источника Кын-Гарга.

– Югана прочитала завещание вождя племени, написанное тамгами.

– Исполни все так, Югана, как там написано. На второй день обязательно сожги все…

– Как все жечь? – удивилась эвенкийка. – У вождя племени Кедра много в доме разных картин, вещей…

– Югана, весь дом и все, что в нем находится, в том числе и мой труп, – отдай огню. Я был вождем племени Кедра и уйду в «небесный путь» незримой тропой по законам и обычаям своего народа, – попросил Андрей Шаманов тогда Югану грустным голосом.

– Хорошо, – ответила Югана, – вождь племени Кедра уйдет на крыльях Тугэта, туда… – ткнув пальцем левой руки в небо, сказала эвенкийка. И все это означало, что она исполнит просьбу вождя земного племени Кедра.

Лежал в лодке Андрей Шаманов на спальном мешке, укрытый брезентовой палаткой.

Оттолкнулась Югана от берега кормовым веслом. Понесло, закружило речное течение легкую ладью.

– Надо пускать мотор. Хо, Югана может дружить с русским мотором. Ездила сама Югана на моторке много раз, – все это проговорила эвенкийка, когда подсасывала «жомом» бензин. Со второго нажима на стартер двигатель плавно и устойчиво заработал.

В первой половине дня лодка причалила к берегу Улангая. Встречать эвенкийку пришли Михаил Гаврилович и Галина Трофимовна.

Слезятся глаза у старика Чарымова. Сглатывает рыдания Галина Трофимовна. Лишь у Юганы сердце будто каменное. Смотрит она на все это печальное событие ясными, мужественными глазами кочевой женщины.

В чисто прибранной большой комнате дома Андрея Шаманова стоит облас, который нынче, по весне, долбил Орлан с братьями и который еще ни разу не качали речные волны. Лежит в этой ладье-долбленке Андрей, вождь племени Кедра.

– Молодой вождь Орлан тебя долбил, – говорит Югана, обращаясь к обласу, – ты повезешь вождя Шамана сегодня ночью в «небесный урман». – Это означало, что облас станет для Андрея Шаманова гробом и в нем он поплывет в последнее свое кочевье.

Михаил Гаврилович помог Югане устелить пол вокруг обласа кедровыми ветвями, как венками хвойными. В избе пахло смолистой хвоей – лесным духом.

До заката солнца оставалось еще не менее четырех часов. Небо, ближе к вечеру, прояснило, угнал восточный ветер туман в небесные окраины, потайные закрома. Судя по перистым облакам над горизонтом, вечерняя заря должна была быть кровавой, со всполохами над северной тундрой.

Югана нарядила вождя племени Кедра в последнюю земную дорогу во все новое: на нем был черный костюм, белая рубашка, с двумя соболями на шее вместо галстука. В ногах лежала вся земная одежда Андрея. Также положила Югана в облас два охотничьих ружья, промысловый нож, лук, пальму, колчан со стрелами. Не забыла эвенкийка положить сети рыбацкие и накомарник.

Старик Чарымов сидел на скамейке у изголовья Андрея Шаманова и не понимал, зачем Югана приказала ему выставлять окно, зачем они затаскивали облас в дом? Ведь нужно завтра долбить для Андрея домовину из кедрового ствола. Думал старик и о том, что надо как-то сообщить в Кайтёс о случившемся горе. И вдруг старик Чарымов услышал как бы издалека, сквозь свои мысли и думы, голос Юганы:

– Чарым, большой друг вождя племени Кедра, Югана просит тебя сходить за поселок и там от кедра отрубить два сколыша.

– Югана, а разве мы не будем долбить для Андрея домовину из кедра?

– Нет, Чарым, вождь просил Югану: когда он умрет, то пусть Югана поможет ему на второй день уйти в «небесный урман» на крыльях Тугэта. Вождь племени Кедра сегодня, после полуночи, уйдет на «небесную тропу», в «верхний мир»…

– Югана, но ведь с Андреем должны проститься Таня, ребята; был он им, можно сказать, за родного отца.

Знал Михаил Гаврилович обычай обских эвенков и югров, что не принято было держать умерших в жилище. Если человек умирал утром, хоронили в полдень; если умирал вечером, хоронили утром.

Проводив Михаила Гавриловича за ворота, Югана направилась в сторону кладбища.

Села на скамейку у могильного холмика, достала из кармана замшевый кисет, посыпала несколько щепоток табака на могилу – жертва душам мертвых; потом набила эвенкийка свою трубку махоркой – прикурила от зажженной спички. Сидела Югана, курила трубку – она собиралась с мыслями и думами, как и о чем ей говорить с душой Лены-доктора.

– Не ушла в «небесный урман» душа Лены. Югана шибко просила душу Лены уплывать в «верхнюю землю» на крыльях Бога Огня. Югана тоже женщина, понимает Югана, что очень трудно уходить Лене, когда она шибко любит земного мужчину. Шаман ушел из земной жизни. Пусть теперь души Лены и Шамана будут вечно вместе. Сегодня ваши души уплывут на лодках из кедра в «небесный урман». Теперь не нужно душе Лены прятаться и караулить Шамана.

Солнце уже коснулось горизонта и разлилось волнистой огненной гривой над далекими предзакатными облаками. Тихий ветер перебирал посохшую листву берез, и она шелестела, звенела мягким, еле уловимым звоном серебра. Сыпались листья, побитые инеем, сыпались лениво с кладбищенских берез и устилали могильные холмики, ложились на пожухлую от заморозка траву.

Югана тяжело поднялась на ноги и, чуть сутулясь, пошла в сторону поселка, домой. Наступали вечерние сумерки. Серебряным веселым диском выплывало древнее светило на небесном склоне, и ночь эта обещала быть светлой, лунной.

Зажгла эвенкийка керосиновую лампу, поставила на стол. Андрей Шаманов лежал в обласе так, будто он только что лег вздремнуть в речную ладью, где-то у берега таежной реки, причалившись на отдых.

Из принесенных небольших кедровых отщепов Михаил Гаврилович успел сделать игрушечные лодочки и положил их у ног Андрея Шаманова.

С помощью древнего лучка, на кедровой дощечке, добыла Югана чистый огонь, а потом от этого огня разожгла в русской печи наложенные сухие кедровые дрова.

– Пусть Михаил Гаврилович и жена Трофимовна прощаются с вождем племени Кедра. Потом Югана останется одна.

Положила Галина Трофимовна в изголовье Андрея Шаманова белоснежную подушечку, набитую березовыми листьями с сухих веников; поцеловала его в лоб трижды и, утирая слезы, отошла к порогу. Так же простился с Андреем Шамановым и дед Чарымов.

Югана осталась в доме одна. Она сходила в кладовую, принесла оттуда старинную, запыленную четверть со спиртом, вытащила шилом пробку и разлила спирт из большой стеклянной бутыли по кедровым ветвям, разложенным вокруг обласа-гроба. После этого эвенкийка сняла стекло с лампы, обхватив его тряпицей, чтобы не обжечь руки. Срезан ножницами нагар с фитиля, протерто от копоти ламповое стекло.

Керосиновая лампа горела ярко, светло было в комнате. В открытое окно доносился тихий позвон колокола – это у школы ленивый ветер покачивал колокольный «парус».

Все, что нужно было приготовить в последнюю дорогу для вождя, Югана приготовила. Часть вещей она положила прямо в облас, а часть возле носа долбленки. Теперь можно эвенкийке посидеть, поговорить с Андреем и покурить прощальную земную трубку вождя.

– Ты, Шаман, вождь племени Кедра, жди Югану в «небесном урмане». Югана придет к тебе, однако, уже скоро… Пойдет Югана, наверно, к людям «небесного кочевья» в месяц Молодого Лебедя.

Все это означало, что короткой остается у Юганы «земная тропа», а умереть она желает в осеннюю пору, когда начинают табуниться и отлетать в южные края лебеди.

Галина Трофимовна, укрывшись овчинным одеялом, прилегла на койку и вздремнула немного. Вдруг, сквозь чуткую дремоту, она почувствовала что-то недоброе, открыла глаза. В окно бил алый отсвет пляшущего пламени, которое бушевало где-то близко.

– Ба-а-тюшки, да что же это?! Ведь горит все, полыхает огненным столбом!..

На старинных ходиках, с двумя латунными гирями на медных цепочках, стрелки показывали пятый час утра. Михаил Гаврилович подошел к окну, посмотрел на улицу, на горящий дом Андрея Шаманова и, перекрестившись, сказал:

– Прощай, Андрюша, дай бог тебе быть счастливым на «небесной тропе». – Обернувшись к жене, проговорил дрожащим голосом: – Пойду-ка я к Югане… А ты, мать, побудь дома. Теперь уж все мы отгоревали. Ушел наш соколик Андрюша из земной жизни на огненном коне.

На том месте, где стоял дом Андрея Шаманова, лежала груда больших головешек, зола и пепел. Место это дымилось, дышало жаром раскаленной земли.

Михаил Гаврилович стоял с опущенной головой, в руках держал старенькую шапку-ушанку, и его седые волосы будто были покрыты пеплом от погребального костра.

Югана стояла рядом с дедом Чарымовым, и на ее лице не было заметно скорби, печали. Она знала, что у каждого человека бывает свой «чистый» огонь, который сжигает все плохое в человеческом «я», а все доброе, очищенное от зла и земной накипи, уходит в бессмертный «небесный урман», в великое кочевье «верхнего мира».

Югана вышла на берег, к крутояру. Она ласково смотрела, как горизонт будто перекусил диск восходящего солнца. Упорно и плавно росло солнце над краем земли, стелилась по земле алая солнечная россыпь лучей, отчего вода Вас-Югана казалась напитанной животворным солнечным соком. Над Улангаем снижался вертолет. Сделав круг над пепелищем, где стоял дом Андрея Шаманова, вертолет приземлился на площадке перед школой. Из вертолета вышли Таня Волнорезова с сыновьями и невесткой Дашей, за ними геолог Иткар Князев, журналист Петр Катыльгин, Саша Гулов… Сию же минуту на стремнине Вас-Югана показался быстроходный катер. За катером, на буксире, болталась лодка. В лодке сидел Григорий Тарханов.

Югане стало понятно, что следователь успел подобрать Пяткоступа.

– Скажи, вождь Орлан, Тархану, – попросила эвенкийка, – пусть «мертвая тропа» Пяткоступа минует Улангай. От Пяткоступа идет злая вонь…

Среди прибывших в Улангай Югана искала кого-то глазами и не находила. К эвенкийке подошел Саша Гулов, понимающе сказал:

– Богдана и Перун Владимирович были на пасеке… Вот-вот должны приехать.

По языческому обычаю, душе умершего человека должен освещаться путь в «верхний мир» «земным костром». И должна разжечь этот прощальный земной маяк вдова. У Шаманова нет вдовы. И «земной костер» зажгла Богдана.

Освещенная двумя кострами, «небесным и земным», Богдана казалась Югане огненной женщиной. И думала эвенкийка о том, что не зря вождь племени Кедра, уходя в «небесный урман», подарил Богдане свою последнюю земную любовь.

В небе рокотал вертолет. Вот он плавно пошел на посадку, приземлился на улангаевском аэродроме. Прилетел секретарь райкома Лучов.

Югана смотрела на Лучова выжидательно, привез он какую-то важную весть. Секретарь райкома держал в руках красную папку. На корочках оттиск Герба СССР, золотые буквы поблескивали на солнце: «Грамота».

– Югана просит секретаря пока не читать большую бумагу. Надо пока долго молчать и много думать, – сказала эвенкийка, посмотрев в глаза Лучова.

Content

Александр Шелудяков
ЮГАНА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая