Либединская Лидия Борисовна

Зеленая лампа (сборник)

Лидия Борисовна Либединская

Зеленая лампа

ЗЕЛЕНАЯ ЛАМПА

Часть первая

1

Моя мать носила клетчатую кепку и дружила с футуристами, потом с «лефами». В 1919–1920 годах в Баку работала с Велимиром Хлебниковым и Алексеем Крученых в КавРОСТе (кавказское отделение Окон Роста), сочиняла агитплакаты. В 1918 году выпустила в Тифлисе три поэтических сборника под псевдонимом Татьяна Вечорка, не подумайте, что псевдоним был выбран в честь газеты «Вечерняя Москва», о которой мать в те годы слыхом не слыхала, просто есть такая русская сказка о трех прекрасных сестрах, которых звали Зорька, Вечорка и Ночка. Вечорка полюбилась романтично настроенной девушке напоминанием о закатах и вечерних зорях.

Отец с упоением декламировал Бунина:

В гостиную сквозь сад и пыльные гардины

Струится из окна веселый летний свет,

Хрустальным золотом ложась на клавесины,

На ветхие ковры и выцветший паркет.

Не знаю, что напоминали ему эти строки, вероятно, где-то в его голубой толстовской крови бродили воспоминания о старинных усадьбах, заросших прудах и столетних липах, но помнить живой памятью всего этого он не мог, так как дед вскоре после рождения старшего сына (а именно им и был мой отец) продал имение Борщевое, что на Тамбовщине, и переехал в Баку, где приобрел нотариальную контору.

Это владение не было столь романтично, как бунинские гостиные, но в смысле доходности оказалось куда более надежным, чем перезаложенное имение с огромным садом из райских яблонь, и обеспечивало деду возможность жить с семьей в благоустроенной многокомнатной квартире, и, ни в чем не нуждаясь, воспитывать двух сыновей, и исполнять нехитрые прихоти обожаемой жены. После прихода большевиков дед бросил в зеленые каспийские волны несколько объемистых пачек белых хрустящих кредиток с изображением царя Петра I, даровавшего Толстым их графский титул.

Помню, что у отца хранились визитные карточки с золотым обрезом и маленькой короной, на которых паутинно-каллиграфическим почерком было выведено: «Граф Борис Дмитриевич Толстой». Внизу отец приписал фиолетовыми чернилами: «Сотрудник Госплана РСФСР».

Вызывая трепетный страх матери моей и бабушки, он оставлял эти карточки друзьям и знакомым, когда не заставал их дома.

– Боря, это плохо кончится! – вздыхая, говорила мама.

Но отец утверждал, что так же, как до революции только подлец мог отказываться от происхождения пролетарского, так же после революции порядочному человеку не подобало отказываться от происхождения дворянского.

Пожалуй, наиболее либерально мыслящим человеком в нашей семье была бабушка, мать моей матери. В молодости она преклонялась перед Чернышевским, подражая Рахметову, спала на досках ив 1888 году сочиняла такие стихи:

Если б я была мужчиной,

Я была б теперь студентом,

Изучала бы науки

И слыла бы декадентом.

Но, увы, я просто дама,

Полон дом у нас прислуги,

Между спальнею и детской

Я делю свои досуги…

Декадента из нее не получилось, а к так называемой декадентской поэзии она относилась более чем равнодушно.

Всю жизнь бабушка благоговела перед Некрасовым и, когда родителей моих не было дома, декламировала наизусть «Мороз, Красный нос» и «Железную дорогу». Я была ее единственным и благодарным слушателем.

Наша семья переехала из Баку в Москву, когда мне еще не было трех лет. Прибыли мы в столицу 14 августа 1924 года. Конечно же, точную дату я узнала позже от взрослых, а вот самый этот день, хотите верьте, хотите нет, я помню прекрасно, как и все последующие дни, месяцы, годы и десятилетия.

Едва мы вышли из вагона на перрон Курского вокзала, как встречающие нас родственники вручили мне подарки: куклу в пестрой соломенной шляпке, обрамлявшей ее ярко раскрашенное личико с удивленными синими глазами, закрывающимися и открывающимися. Ручки и ножки у куклы были короткие и темно-розовые, словно ошпаренные. Зато на ножках были нарисованы черные лакированные туфельки и белые носки, совсем как у меня. Кукла казалась мне прекрасной. И еще мне подарили клоуна со свинцовым шариком в широких шароварах – как он ловко кувыркался на красной полированной дощечке! Про эти игрушки взрослые говорили, что они кустарного производства, – был расцвет НЭПа, и подобные самоделки продавались на всех улицах Москвы.

Курский вокзал был тогда совсем иной, чем нынче: каменный, тяжелый, выкрашенный светло-зеленой краской. Два дюжих носильщика в длинных белых грязноватых фартуках взвалили на спины наши вещи – тележек тогда еще не было, – мы спустились в полутемный тоннель и вышли на привокзальную площадь. Пока родственники обменивались с мамой и бабушкой приветствиями и радостными восклицаниями, пересчитывали багаж, я, прижимая к груди вновь обретенные сокровища, тихонько убрела от них в пыльный привокзальный скверик. В те годы в Москве на площадях было много таких круглых скверов, которые москвичи ласково называли пятачками.

Я уже было расположилась на скамейке, усадив рядом с собой куклу и наслаждаясь пируэтами полосатого клоуна, как прибежала перепуганная мама, схватила меня в охапку и потащила куда-то.

Привокзальная площадь была забита извозчичьими пролетками, извозчики наперебой громко зазывали клиентов, но мой дядя, брат матери, впоследствии академик, по учебнику которого «Новая история» училось не одно поколение школьников, а тогда сам студент факультета общественных наук (ФОН), желая поразить провинциалов (это нас!), нанял такси, или, как тогда говорили, «мотор». Таких моторов в Москве в те годы было едва ли больше десятка. Громоздкие, напоминавшие старинные кареты, с широкими желтыми полосами через весь кузов, они лихо разъезжали по городу, пугая непривычных москвичей и лошадей резкими и хриплыми гудками, которые извлекали шоферы, нажимая на резиновую грушу клаксона. Шоферы были одеты весьма необычно на неискушенный взгляд: кожаные поскрипывающие куртки, такие же кожаные фуражки с большими козырьками и кожаные же перчатки с длинными и широкими раструбами. Довершали одеяние квадратные очки в темной оправе. Всё это произвело на меня неизгладимое впечатление!

Шофер в погрузке вещей участия не принимал, а лишь покровительственно наблюдал, как это старательно делали носильщики. Нас с бабушкой усадили на переднее сиденье, и мы покатили по Садовому кольцу, Мясницкой, через Лубянку и Театральную площадь спустились к Охотному Ряду, над которым возвышалось здание бывшего Дворянского собрания. Прогрессивно настроенный дядюшка называл его уже по-современному: Колонный зал Дома Советов. И наконец свернули на Тверскую, к Газетному переулку, где нам предстояло жить.

14 августа – Медовый Спас, и Москва в тот день звонила во все свои сорок сороков церквей, тогда еще не порушенных. Звон плыл над городом, сверкающим золотом бесчисленных куполов, вплывал в раскрытые окна домов, многоголосый и торжественный.

Дома нас, естественно, ждали с обедом, и, как положено в этот праздник, возле каждого прибора стояло блюдечко с густым медом, который полагалось съесть до конца да еще вытереть блюдечко корочкой хлеба, что я послушно исполнила, но с тех пор мед в рот не беру, так он мне не понравился, липкий и приторный.

Уже на следующее утро бабушка надела нарядную белую блузку, и, несмотря на робкие намеки мамы, что надо бы сначала разобрать вещи и заняться делами хозяйственными, произнесла свою любимую фразу о том, что без необходимого жить можно, а без лишнего жить нельзя, и категорически заявила, что раз уж мы приехали в Москву, где родился Пушкин, то прежде всего нужно показать девочке (это мне!) памятник поэту:

– Мы привезли ребенка в Россию, и жизнь ее здесь должна начинаться с Пушкина!

Высокая, статная, с седыми, крупно вьющимися волосами, собранными на макушке в пучок, в пенсне (бабушка была близорука), как всегда, в длинной юбке и широкой блузе с черным галстухом, бабушка решительно взяла меня за руку, и мы медленно направились к Тверской, где на углу Газетного переулка тогда еще только строился Центральный телеграф.

Мы довольно долго наблюдали, как споро работали каменщики в длинных холщовых передниках, как всё время что-то подвозили на телегах, запряженных могучими битюгами: кирпичи, бревна, рогожные мешки с чем-то сыпучим – когда их сбрасывали, поднимались облачка пыли.

Тверская тогда была узкая и горбатая, по ней в обе стороны, обгоняя друг друга, летали пролетки, сопровождаемые громкими покриками извозчиков. Мы шли вверх по крутому подъему к Советской площади [1] , где возносился к небу прекрасный памятник Свободы работы скульптора Андреева. Как досадно, что в сороковые годы его сменил тяжеловесный Юрий Долгорукий!..

Но вот наконец и Страстная площадь, Страстной монастырь, обнесенный розовой кирпичной стеной, Тверской бульвар и ПУШКИН.

Сколько будет потом связано с этим местом, сколько будет назначено свиданий, сколько прочитано стихов, сколько выслушано признаний в любви и дружбе!

Но это потом, потом!

А тогда так весело было качаться на тяжелых бронзовых цепях, окружавших памятник, и вожделенно смотреть на веселого немолодого человека, который держал в руках огромную невесомую гроздь воздушных шаров, они покачивались от ветра, светились на солнце – красные, синие, желтые, зеленые, лиловые и малиновые, зазывно поскрипывали, ударяясь друг о друга. И какое это было счастье, когда тебе разрешали выбрать из этой летучей груды один, самый лучший шар и продавец легко отделял его от разноцветных собратьев и с шутками и прибаутками привязывал к пуговице твоего платьица.

Именно так закончилось наше первое свидание с Пушкиным, и шарик трепетал на легком ветру, и, казалось, сам вел тебя к дому. Так началась моя московская жизнь, а точнее, вся моя сознательная жизнь. Потому что о Баку остались лишь смутные, похожие на сон воспоминания: парапет, а внизу колеблющаяся поверхность моря, покрытая радужной нефтяной пленкой, и няня Поля, крепко держащая меня за руку…

2

Мама вернулась из командировки в пять утра. Я знала, что она привезет мне подарок. Почему-то я была уверена, что она привезет огромную, в метр длиной, куклу из папье-маше, изображавшую туго спеленутого младенца – пеленыша. Пеленыш продавался в маленькой нэпмановской лавчонке, множество которых располагалось в те годы внизу, на Тверской улице.

Когда я узнала, что куклу мама не привезла, мною овладело такое отчаяние, какого, верно, не испытывал Николай Романов, потеряв престол Российской империи. Но самодержец переносил свою беду молча, а я огласила комнату визгливым воплем, перешедшим в продолжительный и оглушительный рев. Меня успокаивали, предлагали попробовать привезенный мамой лакированный торт из взбитых белков – «кукурузу». Пытались влить в рот валерьяновые капли. Всё было тщетно. Без пеленыша солнце не светило.

И тогда бабушка, надев пенсне и высокую, напоминавшую цилиндр, черную бархатную шляпу, ни слова не говоря, исчезла из комнаты. Как потом выяснилось из ее рассказа, она отправилась к владельцу лавочки, который жил возле своего скромного торгового заведения. Ей открыл заспанный старый еврей в нижнем белье и с всклокоченной бородой.

– Что будет угодно, мадам? – спросил он сухо, но с достоинством. – У вас кто-нибудь болен? Лекарствами мы не торгуем…

– Мне нужна вон та кукла, что у вас на витрине, – как всегда, величественно ответила бабушка, поблескивая стеклышками пенсне.

– Но разве нельзя купить куклу в девять утра, когда проснутся люди и откроются магазины? – с удивлением спросил владелец лавочки.

Бабушка чувствовала справедливость его слов, но отступать было поздно. Отчаянный визг обожаемой единственной внучки звенел у нее в ушах.

– Я прошу вас продать куклу. Это необходимо. Можно заплатить дороже…

– Зачем же дороже? Если мадам так рано покинула свое ложе (он так и сказал «ложе», и это слово почему-то обидело бабушку) и посетила меня, значит, кукла действительно необходима мадам. Прошу вас, пройдите к магазину, я сейчас…

Когда бабушка вернулась домой, я еще продолжала орать, и маме оставалось только тихо сетовать на то, что так скоро окончилась командировка.

Пеленыш у меня в руках…

Наверное, это было непедагогично: идти в магазин в шесть утра, будить старого человека и покупать куклу. Но как передать то счастье, которое испытывала я, держа в руках прохладное, пахнущее клеем и масляной краской тельце желанной куклы. Я прижималась мокрой щекой к ее безразлично-жизнерадостному личику, целовала малиновые щеки и глазки неистовой голубизны.

Как благодарна я бабушке за то, что она пренебрегла прописными истинами воспитания и доставила мне это счастье. Право же, иногда нужно забывать о педагогике и доставлять детям, да и взрослым, радость – от счастья, а не от горя и поучений люди делаются добрее и чище… Недаром Пушкин писал, что несчастье – хорошая школа, а счастье – лучший университет.

Теперь пеленыш находился при мне неотлучно. Я любила его. А любовь у детей обычно выражается в том, что им хочется кормить обожаемое существо, – так они кормят собак, кошек, птиц, рыб. И я кормила своего пеленыша. На его безмятежном личике было округлое, обведенное яркой красной краской отверстие, обозначавшее рот. В это отверстие я проталкивала кусочки печенья и конфет, прозрачные дольки мандарина, маслянистые крошки орехов. Пеленыш принимал всё это безмолвно и восхищенно глядел на мир четкими небесно-голубыми глазами. Иногда я даже вливала ему в рот чайную ложечку молока или какао. Пеленыш разрешал и это. Правда, рот становился всё больше и шире. Но я как-то не замечала этого.

Просыпаться после дневного сна трудно. Сон не отпускает тебя. Где-то за окнами гаснет осеннее солнышко, и его лихорадочные малиновые отблески бродят по комнате. Скоро должны вернуться со службы родители, бабушка на коммунальной кухне готовит обед. Всё еще не совсем проснувшись, в одних чулках, ощущая разгоряченными ногами приятную прохладу пола, я пробежала в угол, где жили мои куклы, и вытащила из кроватки пеленыша. Он показался мне тяжелее обычного. Впрочем, я слышала, что, если ребенка хорошо кормить, он должен прибавлять в весе. Облобызав его уже поблекшие щеки, я собиралась уложить его рядом с собой на тахту, рассказать о том, что видела во сне, поделиться планами, как будет проведен остаток дня. Но вдруг почувствовала, что внутри пеленыша что-то шевелится. Я приложила ухо к кукольному животу и тут с ужасом увидела, что изо рта пеленыша показался сначала влажный розовый нос, потом усы, и вот уже карие и круглые, как бусины, глазки беспокойно оглядывают комнату. Мгновенье, и крохотный серый мышонок, вильнув лысым хвостиком, скользнул по моей руке.

Гадливый ужас сдавил мне горло. В какие-то секунды любовь к пеленышу переплавилась в ненависть. С силой отшвырнув куклу, я залилась горькими слезами.

На этот раз я плакала тихо, уткнувшись в подушку, – искреннее горе не терпит свидетелей.

Густели сумерки. В комнате было тихо. Черная подушка с вышитой пестрой бабочкой стала влажной. Слезы капали на суконную ткань и расплывались. Глядя, как они исчезают, я немного отвлеклась от своего горя, плакать хотелось всё меньше, но перестать плакать тоже было жаль.

В дверь постучали.

– Татьяна Владимировна дома?

Я села на тахте, свесив ноги в туго натянутых чулках. Ноги до пола не доставали.

– Мама скоро придет.

– Ты одна?

Я молча кивнула. Разговаривать не хотелось.

В дверях показался человек небольшого роста. Глубоко посаженные глаза добро и колюче поблескивали из-под лохматых бровей серо-кофейного цвета. Нос большой, подбородок сильно и резко выдается вперед. Всем своим обликом он напоминал большого гнома из немецких сказок, только в сказках гномы изображались старичками, а это был гном средних лет. А может быть, сходство со сказочным человечком рождалось от его странного отчества – Карлович. Юрий Карлович Олеша. И фамилия странная. Мне казалось, что буква «о» в данном случае следствие явной грамматической ошибки. Юрий Карлович уже бывал у нас, но до сих пор никогда со мной не разговаривал. Он решительным шагом подошел ко мне.

– Когда у щенят горячие носы, – сказал он, прохладной и мягкой ладонью трогая мой нос, – они или больны, или у них горе. Поскольку ты еще в щенячьем возрасте, у тебя должен быть холодный нос, а он горячий. Что случилось?

– Пеленыш… – прошептала я, и слезы потекли по лицу с новой силой. Я тихонько всхлипнула.

– По-моему, пеленыш – это ты, только не через «е», а через «и», от слова «пилить». Таким тоненьким плачем можно перепилить самое черствое сердце… Что случилось?

Я показала под стол (там валялся еще недавно обожаемый, а теперь ненавистный пеленыш) и сбивчиво рассказала о том, что произошло.

Юрий Карлович неожиданно заинтересовался этой историей. Он несколько раз переспрашивал, чем я кормила куклу и как выглядел мышонок. Он поднял пеленыша, внимательно осмотрел его и, словно взвешивая, подержал на своей небольшой, с длинными артистическими пальцами, руке. Потом, обернувшись ко мне, сказал:

– Вот что, дело дрянь! Существо, в котором могут завестись мыши, не стоит ни любви, ни ненависти. Выбрось эту куклу и забудь про нее. Неинтересно это…

Мне вдруг показалось, что он разговаривает вовсе не со мной. Но он потер (именно потер, а не погладил) мою макушку и продолжал:

– Я пишу сказку про девочку и про куклу. Да-да, про куклу, – повторил он, хотя я не переспрашивала и не возражала. – Непременно про куклу! Только моя кукла совсем как живая. Она умеет танцевать и петь. Она добрая и несчастная. А может, она не кукла, а девочка? В ней никогда не заведутся мыши…

Я молча кивнула.
– Скоро я подарю тебе эту книгу!
Не помню, сколько прошло времени – в детстве месяц может показаться веком, – но однажды мама, вернувшись домой, многозначительно сказала:

– Юрий Карлович прислал тебе книгу с автографом. Береги ее.

Я раскрыла нарядную книгу с веселыми и чистыми картинками Добужинского. Она называлась «Три толстяка». И хотя действие ее происходит в условной стране, я не знаю другой такой книги, которая бы так деловито, весело и доходчиво рассказывала о торжестве справедливости, о красоте человеческих отношений, как эта романтическая сказка.

Конечно, маленькая Суок в розовом, усыпанном блестками кисейном платье, спасающая отважного Просперо, не шла ни в какое сравнение с моим неповоротливым полосатым пеленышем. Девочку с тающим именем Суок можно было любить, с ней можно было дружить. И я полюбила ее и подружилась с ней на всю жизнь.

А когда я читала о том, как тетушка Ганимед ловит мышь, которая съела у нее фунт мармелада, я всегда вспоминала осенние сумерки в большой комнате, мышонка, выскочившего из чрева куклы, и добрый голос доброго человека, похожего на гнома средних лет.
На титульном листе книги Юрий Олеша написал своим особенным размашистым и угловатым крупным почерком:
«Лиде Толстой про девочку Суок и мальчика Тутти. Не надо любить мышей. С уважением, Юрий Олеша».

Это «с уважением» преисполняло меня гордостью невероятной.

3
Наверное, мало кто сейчас помнит строчки из стихотворения Ярослава Смелякова о приближении московской зимы:
Уже из бидонов молочниц льется

Хрустящее молоко…

Прочтет молодой читатель и усомнится: «Как это может быть хрустящее молоко?» Да и само слово «молочница» почти исчезло из нашего обихода. А во времена моего детства, да и значительно позже, это была весьма уважаемая и необходимая принадлежность московской жизни.

Каждый день, в любую погоду, в ранние-ранние часы на центральных улицах Москвы и в переулках, узких и путаных, можно было встретить женщин с перекинутыми через плечо тяжеленными дерюжными мешками, в которых погромыхивали бидоны с молоком и позванивали высокие алюминиевые кружки, литровые и пол-литровые. Это молочницы спешили к своим постоянным клиентам – разносили молоко по квартирам. Приезжали они из близлежащих деревень, названия которых ныне или совсем исчезли с карты Подмосковья, или превратились в новые микрорайоны: Черемушки, Крылатское, Кунцево, Отрадное, Бутово и даже Хлебниково.

Добирались молочницы до города где пешком, а где на попутных телегах летом или розвальнях зимой. Остановить их не могли ни дождь, ни жара, ни мороз, ни пурга – вот и случалось, что зимой молоко подмерзало, и, когда его переливали из бидона в кружку, мелкие льдинки похрустывали и шуршали. Зато какое это было наслаждение – набрать в рот и посасывать молочные льдинки!

У нас тоже была своя молочница, Екатерина Ивановна Голованова. Она появлялась в нашей коммуналке ровно в семь утра: летом – повязанная чистой, белой в мелкий черный горошек косынкой, зимой – до глаз укутанная в серый пуховый платок. У молочниц покупали не только молоко, но и овощи. А к Пасхе, когда телились коровы, – парную телятину, к Новому году и Рождеству они же приносили жирных, специально откормленных гусей.

У молочниц москвичи снимали на лето дачи. Вот и мы летом 1926 года сняли у нашей Екатерины Ивановны дачу в селе Всехсвятском на Головановской улице. Называлась она так потому, что буквально в каждом втором доме жили семьи по фамилии Головановы.

Если перевести это в нынешнюю топографию Москвы, то улица эта находилась сразу за станцией метро «Сокол», в урезанном и перестроенном виде существует она и поныне, только именуется Головановским переулком. А тогда это была тихая деревенская улица, поросшая травой-муравой. Деревянные дома, окруженные палисадниками и огородами, мирно дремали за серым штакетником, раздавалось голосистое петушиное пение, мычание коров и блеяние коз, а кое-где и лошадиное ржание.

Родители усадили нас с бабушкой на извозчика, сложили под ноги нехитрый дачный скарб, а сами, нагрузившись сумками с провизией и посудой, отправились вслед за нами на трамвае номер 13, благо его конечная остановка находилась совсем неподалеку от дома Екатерины Ивановны, на булыжном Ленинградском шоссе, которое москвичи по привычке еще называли Петроградским.

Но если Головановский переулок, хоть и неузнаваемо преображенный, сохранился, то село Всехсвятское исчезло бесследно, и только старые москвичи еще вспоминают о нем. А жаль… Село это было знаменитое, одно из древнейших в Подмосковье.

Возникло оно около шестисот лет назад, а в XVII веке стало вотчиной сокольничего Ивана Милославского – участника стрелецкого заговора против Петра I. Им и была воздвигнута в 1683 году церковь Всех Святых, которая и дала название селу – Всехсвятское. Этот драгоценный историко-архитектурный памятник сохранился и поныне, только теперь церковь со всех сторон зажата коробками многоэтажных домов, а в то далекое лето, когда жили мы здесь на даче, стояла она на просторном зеленом лугу, летом расцвеченном ромашками, клевером, кашкой, цикорием.

За церковью находилось небольшое кладбище, и время от времени к церкви медленно приближалась похоронная процессия: белый катафалк, на котором высился обитый глазетом гроб, был запряжен парой лошадей, укрытых белой или черной огромной сеткой с длинными кистями. Между ушами у лошадей покачивались пушистые траурные султаны.

Служба в церкви шла ежедневно, утром и вечером, а когда службы не было, церковь не запиралась, двери ее были раскрыты, и если заглянуть, то было видно, как уютно мерцают свечи и огоньки, отражаясь, поблескивают в золотых и серебряных окладах икон.

Одним из летних развлечений было ходить смотреть в церкви крестины и свадьбы. Невесты в белых шелковых платьях с развевающейся фатой, в венке из померанцевых цветов все до единой казались мне красавицами из сказки, и я втайне мечтала о таком наряде.

Младенцев приносили крестить в длинных кружевных рубашечках с розовыми или голубыми лентами и в одеяльцах, тоже розовых или голубых. Я знала: если ленты голубые – крестили мальчика, ну а если розовые – девочку.

Мы много гуляли с бабушкой по окрестным полям и лесам, собирали грибы и лесную землянику. Я с интересом слушала ее рассказы о здешних местах, о том, что давно-давно неподалеку от нашего села (много лет спустя на уроках истории я узнала, что было это в 1608 году) стояли войска во главе со Скопиным-Шуйским, изгнавшие из Подмосковья Лжедмитрия, которого прозвали в народе Тушинским вором.

Когда тебе четыре года, разобраться в хронологии довольно сложно, и, внимательно слушая бабушку, я порой спрашивала ее: «А ты это помнишь?» – «Что ты только говоришь! – со смехом восклицала бабушка. – Я все-таки немного помоложе, мне всего 56 лет, а не 560!» – «Но ты же жила до революции!» – настаивала я. Мне казалось, что все, кто жил до революции, были свидетелями всех исторических событий, начиная чуть ли не с татарского ига, тем более что бабушка, читавшая Карамзина и Ключевского, Соловьева и Костомарова, так красочно повествовала о временах минувших, что нетрудно было подумать, будто она и впрямь являлась если не участником их, то уж наверняка свидетелем…

Жили мы у Екатерины Ивановны на втором этаже, в мезонине, комната была маленькая, со скошенным потолком и небольшим балконом. Если выйти на балкон, взобраться на маленькую скамеечку и перегнуться через перила, то перед тобой открывался чудесный вид: зеленая Головановская улица убегала вдаль, в поля, там поблескивала какая-то речушка, на горизонте синела зубчатая кромка леса, по полям бродили пестрые стада, и над всем этим – небо, голубое, с легкими облаками…

Мне и до сих пор по ночам снится этот сине-зеленый простор, а каждый раз, когда я выхожу со станции метро «Сокол», ловлю себя на том, что где-то в душе брезжит надежда – вдруг свершится чудо: стоит только зайти в переулок – и снова откроется тот далекий-далекий незабываемый пейзаж…

Одно лишь воспоминание омрачает то безмятежное лето. Однажды, когда выдался сумрачный холодный день, надели на меня белый атласный капор, украшенный яркими шелковыми цветами. Я с гордостью долго бродила возле дома по улице, надеясь, что кто-нибудь заметит мой нарядный головной убор. И заметили. Только это были не соседи, а две козы. Я дружески погладила их, почесала между рогами, и тогда одна из коз протянула ко мне морду и быстро сжевала с капора веселые шелковые цветы. А я залилась громким ревом.
Перед домом был палисадник, откуда по вечерам через раскрытое окно доносились упоительные запахи табака, резеды, маттиолы. К осени расцвели флоксы, георгины, золотые шары. За домом большой двор с коровником, птичником и маленькой банькой. Два раза в неделю Екатерина Ивановна растапливала баньку и приглашала нас с бабушкой попариться, косточки размять. Бабушка растирала меня жесткой мочалкой с мылом – и лицо тоже, – окатывала с головы до ног теплой водой из оцинкованной шайки. Потом меня заворачивали в одеяло и несли на руках в дом. Вечера к осени становились всё прохладнее, а звезды всё ярче и небо темнее – так и запомнилось мне: ночная прохлада, высокое небо и запах осенних цветов…

* * *

Во Всехсвятском мы прожили до поздней осени, потому что возвращаться нам было некуда. Дядя мой, у которого мы жили, закончил свой ФОН и по распределению уехал с женой в Ростов-на-Дону, а комнату должен был сдать в домком, нас же управдом прописывать отказался, так как приглядел эту комнату для своих родственников, приехавших из деревни, которые имели на нее больше прав в силу своего пролетарского происхождения.

Вот и жили мы у нашей Екатерины Ивановны в летней комнате, обогреваясь керосинкой «Грец».

Отец мой, юрист и экономист по образованию, работал в Госплане РСФСР, часто ездил в командировки и был очень увлечен своей работой. В Госплане его ценили и обещали при первой же возможности обеспечить жильем. Но время шло, уже облетала листва, в нашем палисаднике лежали желто-красные груды опавших листьев, и так весело было валяться и прыгать на них!

Но вот наконец-то наступил день, а вернее, вечер, когда родители вернулись из города взволнованные и счастливые и сообщили, что завтра нужно идти за ордером на комнату, которую отцу, по ходатайству Госплана, согласилось выдать Общество возрождения Китая! Все ликовали, хотя, что это было за Общество и в чем заключалась его деятельность, способствующая возрождению братского Китая, я так до сих пор и не знаю…

Но так или иначе, не прошло и недели, как мы снова катили с бабушкой на извозчике в самый центр Москвы, в Воротниковский переулок, где мне довелось прожить восемнадцать лет. До сих пор этот район Москвы занимает в моем сердце особое место.

Пока мы ехали, я представляла себе, что в доме, где нам предстояло жить, обитают только китайцы, а они мне очень нравились, потому что еще в Газетном переулке китайцы часто приходили во двор и торговали красивыми бумажными игрушками – веерами, складными шариками, мячиками на резинках, туго набитыми опилками и лихо прыгающими от земли до ладошки. Я представляла дом, куда мы ехали, от крыши до фундамента увешанным китайскими фонариками, веерами, сургучными трещотками, мячиками, короче, всеми сокровищами, которыми торговали волшебники-китайцы…

А тем временем мы уже миновали Петровский парк, Яр, Александровский вокзал, Триумфальную арку и Триумфальную площадь, покатили по Тверской и свернули в Старопименовский переулок, еще поворот, и вот он, наш – Воротниковский!

К великому моему разочарованию, дом, возле которого мы остановились, был самым обыкновенным московским особняком, с мезонином в три окна и запертыми воротами. Бабушка попросила извозчика постучать кнутом в ворота, и на стук вышел – нет, не китаец, а дворник в длинном холщовом переднике, приветливо поздоровался, поздравил с приездом и сказал, что зовут его Анитула. «А если по-вашему, – добавил он, – то я – Алексей!» Был он татарин, как большинство московских дворников в те годы.

Алексей отодвинул тяжелый железный засов, ворота со скрипом распахнулись, и мы въехали на просторный двор и подкатили к деревянному крыльцу, где нас уже поджидали мои родители. Из окон, выходивших во двор, на нас поглядывали любопытные соседи, и я тщетно искала среди них хоть одного китайца, но, увы, все это были самые обыкновенные лица. Правда, позже мы узнали, что один китаец в нашем доме все-таки жил, он работал в китайской прачечной, находившейся неподалеку в Дегтярном переулке. Мы с ним вскоре очень подружились, а через много лет, когда мне исполнилось лет тринадцать, он даже признался мне в любви такими незамысловатыми стихами:

Люди живут, как цветы цветут,

Моя голова вянет, как трава…

Произнес он эти стихи тоненьким жалобным голосом, и мне было его очень жаль, но ответить на его чувства я, при всем добром к нему отношении, так и не смогла…

Мама смеялась: «Что ж, первое предложение в тринадцать лет, не так уж плохо!»

Быстро выгрузили из пролетки узлы с вещами, и отец, взяв меня за руку, повел по длинному витиеватому коридору куда-то в глубь дома, пока мы не остановились возле двери, высокой, красного дерева, в которую было вмонтировано большое зеркало в тонко витой бронзовой раме. Ручки на двери, как, впрочем, и на других дверях тоже, были бронзовые, и, когда на них нажимали, они издавали мелодичный звон.

А вот и наша комната! Высокие (почти пять метров) потолки, темно-красные обои, наборный паркет и два узких длинных окна, выходивших в тихий Дегтярный переулок. Больше всего меня поразил камин, в котором отец, ожидая нас, уже развел огонь. Поленья, сложенные домиком, весело потрескивали, распространяя тепло и живой прыгающий свет, – тени бежали по стенам и немногочисленной и совсем незнакомой мне мебели. Впрочем, ни большой книжный шкаф, ни обеденный стол, ни широкая тахта не привлекли моего внимания. Меня заворожил камин. Сложенный из темно-розового кафеля, он был украшен тончайшей лепниной – позже мне рассказали, что на нем изображена сцена из «Фауста». Веселая пирушка; и Фауст в шляпе с пером и ниспадающем складками плаще, с пенящимся бокалом в руке, был сказочно красив. Стол, уставленный бутылками, фруктами и другими яствами, – всё это было из какой-то другой, неведомой жизни. А под лепной картиной надпись готической вязью: «Кто провел свою жизнь без вина, карт и женщин, тот провел свою жизнь дураком!» Под этим легкомысленным «лозунгом» протекали мои детство и отрочество, пока в 1937 году очередной домоуправ не явился к нам с комиссией и не заявил, что, возможно, бывший владелец особняка, богач купец Ляпин, зарыл в камине клад, и потому его необходимо разбить, а вместо него сложить беленую кирпичную голландку. И, несмотря на мамины мольбы, камин варварски разрушили тяжеленными молотками. Долго еще потом валялись по двору розовые осколки, и следующее поколение дворовых ребятишек играло ими в классики или просто гоняло по асфальту, которым к тому времени залили наш когда-то мощенный булыжником двор, с пробивающейся сквозь камни жесткой короткой травой. А у меня так и не хватило духа подобрать хоть один из них – ведь это были вещественные осколки счастливых детских воспоминаний. А воспоминания должны быть бесплотны – так как-то надежнее…

Пока я не отрываясь глядела на пляшущее в камине пламя, взрослые распаковывали вещи, и вот уже моя складная железная кроватка – единственная вещь, привезенная из Баку, – заняла уготованное ей место, волосяной матрас покрыт белой простыней, а поверх большой подушки легла маленькая думка в белой с розовыми крапинками наволочке, словно приглашая меня ко сну.

За окнами быстро темнело. Вдруг в окне я увидела странного человека в перепачканном ватнике с деревянной лестницей через плечо. Он приставил лестницу к чугунному столбу, на котором высился шестигранный фонарь, ловко взобрался на нее, уверенным движением сбросил крючок с одной из створок фонаря, стал что-то наливать куда-то из железной банки, чиркнул спичкой, и фонарь загорелся мягким немигающим светом, выделив из темноты большой дом на другой стороне переулка и немногочисленных прохожих. В нашей комнате тоже стало светлее…

Этот человек, которого взрослые называли «фонарщик», появлялся каждый вечер, едва начинало темнеть, и каждый вечер загорался фонарь и горел до утра, и нередко, проснувшись ночью, я садилась на постели и несколько мгновений смотрела на него, прислушиваясь к дыханию взрослых, а потом снова зарывалась в освещенную фонарем подушку, пахнущую сном, и блаженное чувство уюта и надежности бытия охватывало всё мое существо…

4

Мирно потекла наша жизнь в старом, желтом, словно осенний лист, особняке. Совсем неподалеку звенели трамваями Тверская и Малая Дмитровка, изредка гудели автомобили, хлопали двери магазинов и кинотеатров, куда-то торопятся прохожие. А здесь, в Воротниковском, – тишина. По утрам меня будило петушиное пение – в дровяных сараях, где так вкусно пахло свежей древесиной, дворники держали кур. Переулки вымощены разноцветным булыжником, и так было весело смотреть, как из лошадиных подков вдруг вырывались яркие искры. У ворот – тумбы из белого московского камня, а тротуары выложены большими квадратными плитами из такого же камня.

Дремлют за деревянными заборами в зелени садов и палисадников розовые, желтые, зеленые особняки. Теперь к ним прибиты таблички с коротким и картавым, как птичий крик, словом ЖАКТ – поначалу я думала, что это фамилия нового владельца, но мне объяснили, что это означает «жилищно-акционерное товарищество». Тоже хозяин.

На одном из особняков вывеска – «Детский сад “Золотая рыбка”», а за домом большой грушевый сад, где осенью в траве под деревьями валялось много падалицы, ее называли «дички». Садовник после революции вместе с хозяином бежал за границу, и сад одичал. Дворник в «Золотой рыбке» приходился родственником нашему дворнику Алексею, он разрешал нам сюда приходить, летом валяться в высокой траве и лакомиться опавшими грушами. До сих пор ощущаю во рту их терпкую сладость. Зимой в этом саду мы играли в снежки, катались с горки на санках, а по переулкам бегали на лыжах, благо снег с мостовых не убирали, и его было много, чистого, накатанного санными полозьями.

У каждого особняка своя история: совсем неподалеку от нас дом историка Иловайского, впоследствии увековеченный Мариной Цветаевой в повести «Дом у Старого Пимена».

А вот и церковь Старого Пимена молчаливо высится из-за белой каменной стены. Впрочем, это бывшая церковь, теперь там каждую субботу продают с аукциона не выкупленные в срок вещи. Продают задешево, и потому в нашей единственной комнате вдруг неожиданно появляется роскошный бархатный стул или медная настольная лампа, дворцовый инкрустированный столик, пара серебряных ложек. Вещи, пришедшие из какой-то неведомой, чужой жизни, они не являются предметами первой необходимости, но бабушка утверждает, что нельзя было «упустить случай» и не приобрести их. К вещам у нас в семье полное равнодушие. Три дня вещь с гордостью показывают друзьям и соседям, выясняют ее происхождение, а потом начисто забывают о ней. На инкрустированный столик водружалась керосинка «Грец», на бархатном стуле целыми днями безмятежно спал кот-кастрат Планчик, серебряные ложки темнели и мирно доживали свой век среди нержавеющих собратьев.

Впрочем, смолк не только Старый Пимен, но и все окрестные церкви и церквушки – и Страстной монастырь, и Никола в Палашах, и церковь Успенья Божьей Матери в Успенском переулке, и церковь Благовещения, и церковь Рождества в Путинках – всех не перечислишь! Недавно указом Моссовета церковный звон в Москве был запрещен [2] . Скоро-скоро большинство из них взлетит на воздух по Генеральному плану реконструкции Москвы, а пока они только смолкли, словно затаились в предчувствии беды. Группа каких-то ученых обратилась с письмом в правительство, что церковный звон мешает умственной работе, не дает, мол, сосредоточиться…

Помню, как отец, горько усмехнувшись, сказал, ни к кому не обращаясь: «Почему-то Тимирязеву, Менделееву, Ключевскому, Соловьеву церковный звон не мешал сосредоточиться и делать гениальные открытия…»

Впрочем, сам отец продолжал с увлечением работать в Госплане над первым пятилетним планом, над его кроватью висела большая карта РСФСР, на которой жирными точками были отмечены пункты будущих грандиозных строек. Он был романтиком, и сейчас, перечитывая один из его чудом уцелевших дневников (а он вел их ежедневно), я с горечью понимаю, какая у него была богатая фантазия, помогавшая принимать желаемое за сущее. Дома у нас только и разговоров было, что о пятилетке, и даже двух котов назвали Планчик и Персик. Персик – означало перспективный план.

Мамы почти никогда не было дома, она работала корреспондентом «Огонька» и «Вечерней Красной газеты», в ее обязанности входило освещать все литературные новости, брать интервью у литераторов, писать отчеты о литературных вечерах. В свободное время она допоздна сидела в библиотеках и архивах, изучая материалы о декабристах, и на ее маленьком письменном столе далеко за полночь горела зеленая настольная лампа – она писала роман о Бестужеве-Марлинском по договору с «Издательством политкаторжан».

«Декабристы»! Это слово произносилось в нашем доме с благоговением. Как-то под вечер в палисаднике, что был возле нашего дома, бабушка прочитала вслух мне и ребятам с нашего двора поэму Некрасова «Русские женщины». Подвиг Марии Волконской и Екатерины Трубецкой, отправившихся в Сибирь, настолько поразил наше детское воображение, что на какое-то время мы позабыли привычные игры в классики, прятки и лапту, извлекли из сарая, когда-то служившего бывшим владельцам конюшней, поломанный экипаж без колес, но с драным кожаным верхом и, обложив себя узелками с любимыми игрушками, кульками с песком, камешками и сушеными травами, «ехали» в Сибирь, к декабристам. Мы мечтали их спасти или разделить с ними их гордую и горькую участь…

Держать домашнюю работницу нам было не по средствам, и бабушка взяла на себя ведение хозяйства. Высокая, статная, в белоснежной блузе с черным галстучком и старомодной, до полу, черной шерстяной юбке, она вечно была погружена в воспоминания о прочитанном, сетовала, что не удалось восстание декабристов, слегка грассируя, рассказывала мне содержание «Былого и дум» или «Войны и мира» и едва успевала приготовить обед. К приходу родителей мы с ней общими усилиями мыли посуду и подметали пол. А когда мама сетовала, что в комнате беспорядок, бабушка, величаво вскинув голову, мешая русские слова с французскими, невозмутимо отвечала:

– Я не понимаю тебя, Таня, или ты забыла, какая в нашем доме была чистота, мужчины цилиндры на пол ставили!

Увы, всё это было, было, было…

Мы, дети, очень любили свой двор и палисадник возле дома. Почитали за честь, если дворник Алексей разрешал нам взять метлу или скребок и подмести или почистить от снега двор и прилегающий к дому тротуар. А уж если летом удавалось выпросить «кишку» для поливки, счастью не было предела. И в переулках, и во дворах всегда было очень чисто, урны стояли буквально на каждом шагу, высокие и узкие, из листового железа, окрашенные в зеленый или коричневый цвет.

Весной во двор привозили снеготаялку – громоздкое сооружение, сбитое из досок, покрытое внутри железными склепанными листами, со специальным стоком. Под снеготаялкой разводили костер, и каждый из нас старался забросить хоть несколько лопат уже почерневшего, ноздреватого снега.

Весна приходила в город бурно, вдоль тротуаров бежали говорливые прозрачные ручейки талого снега, воздух становился совсем другим, словно настоянный на зимних запахах, терпкий и прозрачно-влажный. У всех детей из окрестных домов карманы были набиты заранее изготовленными из бумаги лодками и корабликами. Они спускали их на воду, и легкие белые флотилии мчались вдоль тротуаров, кружились в маленьких водоворотах, и надо было вовремя подтолкнуть их тоненьким прутиком, чтобы они продолжали свой путь, покачиваясь и обгоняя друг друга.

Начало весны сопровождалось особыми московскими традициями. Москвичи ехали и шли к храму Христа Спасителя смотреть ледоход на Москве-реке. Широкие ступени спускались с набережной почти к самой воде, льдины проплывали совсем близко, с треском сталкиваясь и наползая друг на друга. Порой на них оказывались тоненькие деревца, еловые и сосновые ветки. А однажды, помню, прибило к берегу льдину, на которой сидела продрогшая перепуганная собака; откуда она приплыла, не знаю, но когда бойкие мальчишки баграми подтащили льдину и собака оказалась на берегу, она жалобно и благодарно заскулила. Кто-то бросил ей кусок хлеба, который она тут же с жадностью проглотила, – видно, путь ее был долог. Паренек лет четырнадцати, активно участвовавший в спасении собаки, поднял ее на руки и, отгоняя других мальчишек, гордо сказал:

– Уйдите, это моя собака! – и унес ее в новую жизнь.

Позже, когда распускалась листва на деревьях и крутые склоны Воробьевых гор покрывались, словно белой пеной, расцветшей черемухой, москвичи устремлялись туда, а на улицах то и дело встречались прохожие с огромными охапками душистых цветов, и даже из раскрытых окон разносился по переулкам горьковатый черемуховый дух. Это означало: жди, скоро придет лето!

5

Первый поэт, которого мне пришлось увидеть в жизни, был Алексей Крученых. Мама была с ним знакома задолго до моего рождения, и я помню Алексея Елисеевича Крученых столько же, сколько самое себя. Их дружба началась в 1918 году, в Тифлисе. Они встречались в знаменитых ныне литературных грузинских кафе – «Фантастический кабачок», «Химериони», участвовали в поэтических вечерах, печатались в тифлисских газетах и журналах, были тесно связаны с талантливой группой «Голубые роги» – поэтами Тицианом Табидзе, Паоло Яшвили, Валерианом Гаприндашвили, Георгием Леонидзе, с художниками Ладо Гудиашвили и Ильей Зданевичем, с актрисой Верой Мельниковой и многими другими яркими представителями грузинской и русской интеллигенции, составившей ядро так называемого тифлисского авангарда.

Когда мы приехали из Баку, Крученых уже жил в Москве, принимал деятельное участие в литературной жизни столицы, много выступал и активно занимался изданием как собственных книг, так и своих друзей. Вскоре он стал нашим ежедневным гостем. Впрочем, это не совсем точно, ибо появлялся у нас в доме по нескольку раз в день.

Крученых не приходил, а прибегал. Он всегда бежал – по улице, по двору, по коридору, по комнате. Сидеть на одном месте для него, очевидно, было мучением, потому что даже ел и пил он стоя, пританцовывая. В нашей семье всегда царило кавказское гостеприимство, гостям всегда отдавалось (и до сих пор отдается!) все лучшее, а вот Крученых угощали редко – видно, не считали за гостя, хотя все – и отец, и бабушка – относились к нему доброжелательно. Но если Крученых оставался отобедать или отужинать – это была целая церемония. Хлеб он, перед тем как съесть, обжигал на керосинке, а позже на газе, посуду тщательно протирал ваткой, смоченной в марганцовке, от кипятка требовал, чтобы он кипел ключом, и крышка на чайнике обязательно прыгала. У нас так и говорили: «кипит по-крученовски». Алексей Елисеевич утверждал, что чай должен быть, как поцелуй, – крепкий, горячий и сладкий, и бросал в чашку не менее пяти кусков сахара. В морозные дни, выходя на улицу, чтобы не разговаривать со встречными и не застудить горла, Крученых набирал полный рот горячей воды и не заглатывал ее до той поры, пока снова не попадал в теплое помещение.

Я знала от матери, что Крученых – футурист, соратник Хлебникова и Маяковского, которых чтили в нашем доме, и относилась к нему с опаской и уважением. Мама рассказывала, что в молодости Крученых, так же, как и его друзья – Маяковский, Бурлюк, Каменский, – носил желтую кофту и морковь в петлице. Мне это очень нравилось, и в глубине души я жалела, что они сменили этот наряд на обычные скучные костюмы. Под мышкой у Крученых всегда был потертый кожаный портфель с блестящими застежками, а на голове – ярко расшитая тюбетейка. С годами портфель порыжел, а тюбетейка утратила яркость. В детстве я даже думала, что Крученых спит с портфелем под мышкой и в тюбетейке.

Приходя к нам, он тут же на ходу открывал портфель, доставал из него какие-то листки, читал вслух свои странные стихи, потом они с моей матерью о них яростно спорили, вносили поправки в текст, и Крученых снова прятал листки в портфель и убегал куда-то, чтобы через несколько часов появиться вновь.

Мне очень нравились его стихи «Дыр бул шил», мы, дети, превратили их в считалочку. О другом его стихотворении «Хлюстра упала на лысину графа» я знала, что написано оно про моего деда со стороны отца – Дмитрия Евгеньевича Толстого, и хотя деда почти не помнила, но гордилась, что дед удостоился чести попасть в поэзию.

Всю жизнь Крученых прожил холостяком и к детям относился с осторожным любопытством. Еще в 1914 году он впервые в России собрал и издал «Собственные рассказы, стихи и рисунки детей». У нас была эта книга, напечатанная на разноцветной бумаге: рисунки на оранжевых листах, тексты на голубых. Но мне больше нравилось второе издание. Оно вышло в свет в 1923 году и, как все издания первых лет после революции, не отличалось роскошью. Серые тонкие листы, мелкая узкая печать, мягкая грязно-серая обложка. Но зато там было написано и про меня, правда, одна строчка: «Лида Толстая двух лет называет сахар – мазарган». А обложка была исполнена по рисунку трехлетнего Никиты Фаворского и изображала, как утверждал в подписи к ней юный художник, «людей, цыплят и огород». Люди, цыплята и огород были почти одного роста, а на огороде произрастали какие-то экзотические растения. Но была в этих треугольных человечках и остроугольных цыплятах такая наивная и загадочная прелесть, что я подолгу рассматривала их и даже сочиняла про них веселые истории.

Часто Крученых появлялся не один, и с ним всегда приходили интересные люди. Так он привел к нам Юрия Олешу, Артема Веселого, Николая Асеева, которые потом стали друзьями нашей семьи, позже Павла Васильева.

В те годы телефонов в Москве было мало, и потому во многих домах назначались специальные дни, когда «принимали».

Это означало, что хозяева в этот вечер всегда дома, готовилось скромное угощенье, и гости могли прийти без предупреждения. А так как дни недели в те годы были фактически упразднены, в стране действовала «непрерывка», и выходные у всех были в разные дни, то назначались числа – у нас это были 3,13 и 23-е. Пили чай с бутербродами, реже – легкое вино, читали стихи или отрывки из новых произведений, обсуждали их, иногда играли в преферанс. Обычно это бывало, когда Крученых приходил с Николаем Асеевым. Тогда Крученых усаживал меня возле себя – говорил, что я приношу ему удачу, а из небольшого выигрыша мне выдавался пятачок на мороженое.

Но самым большим праздником становился день, когда в Москву приезжали мамины друзья – грузинские поэты. Накануне отец приводил извозчика, и нас с бабушкой отправляли в Охотный Ряд закупать провизию для праздничного стола. А на следующий день к вечеру меня посылали во двор встречать гостей. На улицу выходить одной категорически запрещалось, чтобы не попасть под колеса извозчиков, и я с замиранием сердца слушала из-за железной калитки, когда наконец раздастся повелительное «тпру-ру-у», калитка со скрипом отворится, пропуская дорогих гостей.

Первым вбегал, словно бы танцуя, легкий и стройный Паоло Яшвили, он хватал меня на руки и весело кружился со мной. Потом вплывал величественный Тициан Табидзе, он клал мне руку на голову, словно благословляя. Сзади по-журавлиному вышагивал Сергей Городецкий, и наконец всё с тем же портфелем под мышкой появлялся Крученых. Потом бывали удивительные застолья, веселые и красивые, с обязательным чтением стихов, грузинским пением и речами-тостами. И Тициан, и Паоло обращались к Крученых с уважительной нежностью, произносили в его адрес добрые слова, называя талантливым экспериментатором.

На меня Крученых лет до десяти не обращал внимания и порою даже раздражался, когда я отвлекала маму совершенно ненужными, с его точки зрения, просьбами или вопросами. А потом мы с ним очень подружились. Он много рассказывал мне о Маяковском, которым мы все тогда увлекались, о Есенине, а однажды, узнав, что мы с моими школьными друзьями ездим весной на могилу Есенина и возим туда охапки черемухи, вдруг принес маленький букетик ландышей и словно бы между прочим торопливо сказал: «От меня положите…» Но когда я пыталась рассказать, что мы исполнили его просьбу, слушать не стал и никогда потом об этом не вспоминал.

Я всегда очень любила (и до сих пор люблю) свой день рождения, с нетерпением ждала его, радовалась гостям, поздравлениям и подаркам. И как-то однажды, еще школьницей, подумала: «Как же Алексей Елисеевич? Живет один, кто ему празднует день рождения?» И когда он пришел, спросила его об этом.

Мой вопрос удивил его и даже смутил, в ответ он пробормотал что-то невнятное. И тогда я очень твердо сказала: «Алексей Елисеевич, теперь я буду каждый год праздновать ваш день рождения. В этот день вы можете приводить кого угодно».

Так, с середины тридцатых годов и до конца шестидесятых, а первые годы и после смерти Крученых, 21 февраля у нас накрывался стол и собирались все, кто с любовью и уважением относился к новорожденному. А так как Крученых вставал очень рано – часов в 7 утра и, соответственно, рано ложился спать, – в 9 вечера к телефону он уже не подходил, то гости у нас собирались к трем часам пополудни, к обеду. Правда, случалось, что обед переходил в ужин, но сам герой сразу после семи откланивался и уходил домой.

Кого только не перебывало на этих обедах! Появились и постоянные посетители, приходившие из года в год. Так, начиная с военных лет и до последнего дня жизни Крученых, завсегдатаем на обедах был Сергей Михалков. Он сердечно приветствовал новорожденного и приносил ему полезные и дорогие подарки – прекрасный теплый свитер, казавшийся в те годы неслыханной роскошью, мохеровый шарф, красивые рубашки и к тому же в конверте – деньги по числу лет новорожденного. Приходила с ним и Наталья Петровна Кончаловская. Таким же постоянным гостем был Михаил Аркадьевич Светлов, всегда сопровождавший свои тосты шуточными стихами, к примеру такими:

Как свежий огурец средь огурцов моченых,

Так между нами выглядит Крученых…

Пусть простит меня читатель, что я нарушаю хронологическую канву и забегаю вперед, но об Алексее Крученых у нас незаслуженно мало знают, и, раз заговорив о нем, мне не хочется прерывать свои воспоминания.

Помню, с какой гордостью попросил меня Алексей Елисеевич 21 февраля 1946 года, когда ему исполнилось шестьдесят лет, огласить поздравительные стихи Бориса Пастернака:

АЛЕКСЕЮ КРУЧЕНЫХ

Вместо поздравления

Я превращаюсь в старика,

А ты день ото дня всё краше.

О, Боже, как мне далека

Наигранная бодрость Ваша!

Но я неправ со всех сторон,

Упрек тебе необоснован:

Как я, ты роком пощажен

Тем, что судьбой не избалован.

И близкий правилам моим,

Как всё, что есть на самом деле,

Давай-ка орден учредим

Правдивой жизни в черном теле!

Позволь поздравить от души

Тебя и пожелать в награду

И впредь цвести. Мечтай, пиши

И нас своим примером радуй.

А записочку, адресованную мне в этот день, Борис Леонидович заканчивает словами: «Мысленно присутствую у вас на праздновании Алешиных именин»…

Я уже писала о том, что круг литературных связей Крученых был необычайно широк, поэтому в день его рождения собирались самые неожиданные люди: Лев Никулин и Сергей Васильев, Вениамин Каверин и Ярослав Смеляков, Семен Кирсанов и Александр Дейч, Вера Инбер и Иосиф Игин, Маргарита Алигер и Лев Левин. Всех перечислить просто невозможно!

Особенно запомнился мне день, когда Крученых пригласил Анну Андреевну Ахматову. Она вошла, царственная, в большой шелковой шали, ее усадили в центре стола. Когда были произнесены первые тосты за новорожденного, Анну Андреевну попросили почитать стихи. Она так же величественно, не заставляя себя упрашивать, много и охотно читала. Кроме Крученых из собравшихся за столом Анна Андреевна хорошо была знакома только со Львом Вениаминовичем Никулиным. И между ними завязался свой разговор, в котором звучали для них привычные имена: Николай (Гумилев), Марина (Цветаева), Борис (Пастернак) – они произносили эти имена буднично, а все мы, кто был младше, неназойливо и благоговейно прислушивались к их беседе.

На память об этом дне у меня осталась надпись, сделанная Анной Андреевной на моей скатерти, где гости оставляют обычно шутливые строчки. Но Ахматова, верная себе, и здесь не снизошла до шутки, а написала строчку из своих стихов:

В то время я гостила на земле…

И слова эти с каждым годом обретают всё более глубокий смысл.

Когда Алексею Крученых должно было исполниться восемьдесят лет, нам, его друзьям, хотелось торжественно отметить этот день, и мы решили устроить обед в Доме литераторов. Мне поручили собрать деньги, и как охотно откликнулись на это самые разные люди: Виктор Шкловский и Илья Эренбург, Лиля Брик и Василий Катанян, Семен Кирсанов и Ярослав Смеляков, Сергей Михалков и Вера Инбер и многие другие. В результате в гостиной Дома литераторов на втором этаже 21 февраля 1966 года собралось человек сорок писателей разных поколений и направлений, понимающих роль и место Алексея Крученых в литературе, по достоинству ценящих то, что сделал Алексей Крученых во имя развития русской поэзии. Сам юбиляр был необычно торжественен – чисто выбрит и даже надел белоснежную рубашку и повязал темно-синий галстук. С достоинством выслушивал он речи, обращенные в его адрес, но мне казалось, что он несколько растерян и от обильного стола, и от состава присутствующих – ведь здесь собрался цвет нашей литературы.

Через несколько месяцев, весной 1966 года, Секция поэтов организовала официальный вечер, посвященный восьмидесятилетию Алексея Крученых, состоявшийся в Малом зале ЦДЛ. Зал был полон. С длинной речью выступил Андрей Вознесенский, говорили добрые слова Николай Глазков и Семен Кирсанов. К трибуне направился юбиляр. На этот раз торжественности в нем не чувствовалось – обычная клетчатая ковбойка, помятый пиджак, выцветшая тюбетейка, а под мышкой неизменный портфель. Поднявшись на трибуну, Крученых привычным жестом расстегнул портфель и достал маленький, смятый букетик цветов.

– На юбилее полагается быть цветам, – сказал он. – А так как никто из вас принести цветы, конечно, не догадался, я принес сам! – и сунул его в стакан с водой, предназначенный для ораторов.

Речь его была, как всегда, сбивчива, но в ней то и дело звучали имена друзей его юности – Велимира Хлебникова, Владимира Маяковского, Давида Бурлюка, Василия Каменского, Николая Асеева. Цветы ему все-таки дарили, и довольно много. А после вечера несколько его друзей пригласили Алексея Елисеевича за столик в ресторане, заказали шампанское, а он потребовал принести ему стакан кипятка и подливал кипяток в шампанское, боясь простудиться, хотя вечер был весенний и теплый.

Последний раз мне пришлось побывать у Алексея Крученых осенью 1966 года. Приехал в Москву из Америки Роман Якобсон и захотел встретиться с Крученых. Решено было принять Якобсона в комнате соседа Алексея Елисеевича по квартире, скульптора Андрея Древина.

Когда Роман Якобсон ушел, Крученых провел меня в свою комнату Она всегда производила странное впечатление – обстановки там, по существу, никакой не было: железная кровать, небольшой квадратный стол, всегда уставленный бутылками из-под кефира, два стула, а по стенам от пола до самого потолка груды книг и папок, прикрытые темно-серыми кусками ткани. Как он разбирался в этом хаосе книг и рукописей, ума не приложу, но всегда, когда требовалась какая-то книга или тетрадка, он безошибочно находил ее. Лампочка над столом обернута газетным прогоревшим листом. В этот раз комната показалась мне особенно грустной и заброшенной. Я предложила, что приду к нему на днях и наведу здесь хотя бы относительный порядок. Но Крученых категорически воспротивился:

– Пусть всё будет так, как есть, мне так удобно! У каждой вещи свое место…

Последние два года своей жизни Крученых редко появлялся на людях, после того, как в 1965 году умерла моя мать, у нас почти не бывал, хотя каждый день утром и вечером звонил по телефону, иногда подолгу разговаривал со мной или с кем-нибудь из детей, но чаще ограничивался несколькими приветственными словами, словно отмечался. В ЦДЛ тоже заглядывал редко. В последний год зачастил к художнику Иосифу Игину, который жил через два дома от него на Мясницкой, просиживал у него часами, наблюдая, как тот рисует, охотно беседовал с людьми, которые приходили к нему позировать. Собирал и уносил с собой черновики и наброски шаржей, которые Игин бросал в корзину. Однажды, запутавшись в длинном телефонном шнуре, он уронил телефон, и тот разлетелся вдребезги. Крученых был очень смущен, пытался всучить Игину деньги за разбитый телефон, но Игин ласково сказал ему:

– Что вы, Алексей Елисеевич, я сохраню этот аппарат как величайшую драгоценность, буду его всем показывать и говорить: «Его разбил сам Алексей Крученых, наш знаменитый футурист!»

И Крученых, по природе страстный коллекционер, понимающе заулыбался…

Летом 1968 я вернулась из длительной поездки по Югославии. Путешествие было интересным, насыщенным, солнечная погода сопровождала нас во всё время путешествия, настроение было веселое, приподнятое. Едва я вошла в квартиру, раздался телефонный звонок, и всё в том же радостном настроении я сняла трубку. Говорила соседка Крученых по квартире:

– Сегодня в больнице от воспаления легких скончался Алексей Елисеевич. Пожалуйста, сообщите об этом в Союз писателей…

Поверить в сказанное было невозможно, я ведь даже не знала, что он болел. И в голове вдруг запрыгали стихи, что я знала еще с детства:

Жил на свете Круча, Кручек,

Гадкой критикой замучен,

Но не очень, очень, очень

Круча этим озабочен!

И вот нет на свете Круча, Крученых, Алексея, Елисея – всех поэтов словосея. А мне-то казалось, что так же, как он присутствовал в моей жизни всегда, так и будет вечно. Общаясь с ним, как-то забывалось, что все люди смертны…

А потом был яркий летний день, пустой огромный зал крематория на Донском, солнечные лучи, падающие откуда-то сверху. Так странно было видеть его неподвижным, смотреть на его красивые руки – руки художника и поэта, – бережно уложенные на груди. У гроба сутулясь стояли Лиля Юрьевна Брик, Василий Абгарыч Катанян, читал стихи о будетлянах Николай Глазков, печально молчали Андрей Вознесенский и Евгений Храмов, сиротливо грудились соседи по квартире. И цветы, много цветов, больше, чем людей. Вспоминались слова Ильи Эренбурга: «Дорогой Крученых! Для нас, Ваших сверстников, Ваше имя связано с молодостью нашего искусства. Эту молодость Вы пронесли через многие испытания…» Вместе с Алексеем Крученых мы хоронили молодость века.

А недавно, разбирая старые бумаги, я нашла листок, весь исписанный неразборчивым почерком Алексея Крученых, а среди карандашных набросков перепечатанное и выправленное автором стихотворение, написанное в январе 1960 года:

Щедрое свинарство – моя тема,

Еще в тринадцатом году и поныне

Она затмила экс-принцев и франтов с хризантемами,

И мы живем теперь на земле преображенной, не в пустыне:

Идут здоровые свинарки и свинари,

Поют ловкие доярки и звучари,

И скоро сгинут в пропасть задиры и ржавые мечари!

Крученых всегда был и останется звонкоголосым звучарем русской поэзии XX века.

6

Не знаю, почему моей матери, которая должна была писать отчет о похоронах Есенина, пришло в голову взять меня, четырехлетнюю девочку, в Дом печати, где был установлен гроб с телом поэта. Но я благодарна ей за это.

Помню, как мы молча и торжественно вошли в подъезд, где по-рождественски празднично пахло елкой, а зеркала были занавешены черной кисеей. Мы бесшумно поднялись в зал. Наверное, было еще рано – мать, как репортера «Огонька», пустили задолго до начала траурной церемонии, потому что людей в зале было немного. Только возле гроба на низком табурете сидел седой человек и, закрыв лицо руками, рыдал – тело его содрогалось от всхлипов. Я еще никогда не видела, чтобы взрослые люди, тем более мужчины, так отчаянно плакали, потому была сильно напугана и уже плохо видела, что происходит вокруг.

– Это Мейерхольд, – тихо сказала мама, – великий режиссер. Мы обязательно пойдем к нему в театр…

– Посмотрите, как сильно загримирован Есенин, – услышала я позади себя чей-то приглушенный шепот, и сердце мое заколотилось от страха.

Мы подошли к гробу, и я увидела, что у покойного накрашены губы и щеки. Я зажмурилась и не стала больше смотреть.

Потом мы медленно шли в толпе за гробом к памятнику Пушкину, где всегда стоял продавец воздушных шаров, и я втайне надеялась, что и сегодня мама расщедрится и купит мне яркий летучий шарик. Но в тот день продавца шаров не было на привычном месте. Гроб с телом Есенина обнесли вокруг памятника, в толпе раздавались всхлипы… Я очень замерзла, чувство страха не покидало меня, и я тоже готова была расплакаться. Но, к счастью, к нам протолкался наш сосед по коммуналке, мама передала ему мою руку в шерстяной варежке, и он решительно поволок меня по Тверской к дому.

7

Борис Пастернак. Это имя уже в те годы произносилось в нашем доме не иначе как с восторгом. На материнском столике рядом с однотомником Блока и белыми сборниками Ахматовой лежала книга в коричневом переплете, и на ней в белой рамке заглавие: «Две книги». Я не могла понять, как это в одной книге – две, но про себя ее так и называла: «Книга, которая две». Я даже пыталась читать ее, но запомнила лишь некоторые строчки:

В трюмо отражается чашка какао…

Это было похоже на Бунина, которого декламировал отец, но чем-то понятнее, может быть, потому, что там упоминалось какао, которым меня поили каждое утро. И еще:

Февраль! Достать чернил и плакать,

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит…

Мне казалось, что от этих строк пахнет снеготаялкой.

И вот мы идем к Борису Пастернаку – мама, Алексей Крученых и я. Ранняя весна, солнце жидко поблескивает в тяжелых куполах храма Христа Спасителя, грязные льдины плывут по Москве-реке. Мы с бабушкой не раз приходили в храм, где в нижней его части на стенах были золотом выбиты имена погибших и раненых на Бородинском поле, и бабушка с гордостью показывала мне имя маминого прадеда со стороны отца – Тихона Ефимова, калужского крестьянина, которому за храбрость, проявленную в боях с французами, было даровано потомственное дворянство. Мы ставили свечку за упокой его души. Для меня это был один из первых наглядных уроков русской истории.

Но сейчас мы проходим мимо храма Христа Спасителя на Волхонку.

Комната, в которую нас провели, была огромная, с высоченными потолками. В окно по-весеннему озорно светило солнце, и пестрые солнечные зайчики были словно разбросаны по всей комнате, усугубляя хаос, который царил в ней. На всех стульях что-то лежало: книги, бумаги, кисти и даже палитра – жена Пастернака Евгения Владимировна была художница. На полу – игрушки, детские галоши, опять книги, опять бумаги. На обеденном столе горками стояла посуда.

Оглядев письменный стол, я перевела взгляд на стену и прямо перед собой увидела необыкновенного человека: с портрета на меня смотрел юноша, еще почти мальчик, в легкой изящной одежде.

В это время до меня донесся низкий гудящий голос, я обернулась и увидела, что тот же человек, что глядел на меня с портрета огромными мудрыми глазами, наклонился к маминой руке. Только этот был постарше, немного шире в плечах, и одежда на нем была не столь изящна, нечто вроде толстовки…

А за обеденным столом на высоком стуле сидел еще один такой же человек, только совсем маленький. Лицо его казалось смуглым от веснушек, и глаза были любопытные и лукавые. Это был трехлетний сын Бориса Леонидовича – Женя. Перед ним стояла тарелка с супом, он хлопал ложкой по столу и раздельно-четко выговаривал:

– Суп и котлеты – это обед!

С этим нельзя было не согласиться.

8

На каждом шагу я слышу слово «бывший». Хлеб берут у бывшего Филиппова, мясо и колбасу покупают у бывшего Елисеева, за одеждой ездят к бывшему Мюру и Мерилизу. «Бывший» говорят и о людях: о профессоре-ларингологе Александре Федоровиче Иванове, что живет в нашем доме, говорят, что он бывший придворный врач, о шофере Иване Ивановиче Торопове, что он бывший батрак, а про мою бабушку просто, что она «из бывших».

Бывший, бывшая, было… Когда всё это было? Я часто спрашиваю об этом бабушку, и получается, что всё это было совсем недавно, каких-нибудь несколько лет назад, но как всё непохоже на то, что нас окружает!

Однажды, устав от моих бесконечных расспросов, бабушка решила преподать мне наглядный урок истории, и мы отправились с ней в бывший Английский клуб, а ныне Музей революции. Не могу сказать, что это посещение внесло большую ясность в мои представления о прошлом. Но что-то запомнилось навсегда. В одном из первых залов я увидела написанную маслом картину, где на первом плане была нарисована девочка лет четырех-пяти в длинном платьице – она держала за веревочку маленькую деревянную коляску, в которой сидела кукла. Волосы у девочки спадали до плеч, и в волосах – большой круглый гребешок. Она внимательно и печально смотрела на обнявшихся мужчину и женщину. Я вопросительно взглянула на бабушку.

– Картина называется «Арест декабриста Рылеева», – сказала она негромко. – Эта девочка – его дочь Настенька. Сейчас его уведут, посадят в тюрьму, потом казнят, и она никогда больше не увидит отца…

– За что? – испуганно прошептала я.

– За то, что он хотел защитить солдат и крестьян.

– Разве это плохо?

– Это прекрасно, но как часто люди, которые хотят другим добра, страдают за это…

– Значит, не надо делать добро?

– Надо, обязательно надо! Только не нужно ждать за это благодарности… – понизив голос, добавила бабушка.

В следующем зале я увидела полутемную, со сводчатым потолком узкую комнату – зарешеченное окно, железная кровать, застланная грубым серым одеялом, и дощатый стол. За столом сидела женщина в какой-то странной полосатой одежде. Лица в полутьме разобрать было нельзя, я только заметила, что оно мертвенно-бледное.

– Революционерка Вера Фигнер в Петропавловской крепости, – прочитала бабушка напечатанные на белой картонке слова.

– Она тоже хотела добра?

– Да, хотела… – коротко ответила бабушка.

Третий экспонат, может быть, и не так запомнился бы мне, если бы не встреча с ним лет эдак через десять, когда нас уже целым классом привели в музей на экскурсию. Картина называлась «Ленин в Разливе». Традиционный шалаш, на пеньке Ленин, что-то пишущий в тетрадку, а перед ним в почтительной позе умиленный Зиновьев, сложивший руки под подбородком. Не помню бабушкиных пояснений, помню только, что ярко-зеленая трава и голубое небо с облаками после кандалов, камер, арестантских одежд произвели на меня успокаивающее действие. И спустя годы, когда наша историчка Татьяна Васильевна вела нас по залам, я с интересом ждала встречи с этой картиной. Каково же было мое удивление, когда на картине что-то неузнаваемо изменилось. Поначалу я не поняла, что именно: то же небо, те же облака, тот же Ильич, тот же… А вот тот же Зиновьев, волею художника Пчелина, с картины исчез. Да, да, совсем исчез – шел 1937 год. На его месте появился огромный стог сена. Впрочем, Зиновьев исчез не совсем. То ли Пчелин торопился, исполняя новый заказ, то ли краски были неважного качества, только если внимательно вглядеться, то сквозь ворох сена проглядывали смутные очертания ленинского сподвижника: умиленно сложенные под подбородком руки, склоненная голова…

Но главное, что я вынесла после посещения музея с бабушкой: делая добро, не жди благодарности и сам будь благодарен судьбе за возможность совершить доброе дело.

А потом мы долго гуляли в саду Английского клуба, который находился сразу за музеем. Прекрасный сад с горками, мостиками, перекинутыми через канавки, в которых журчала вода, с беседками и даже маленьким водопадом, падающим между крупных, отполированных водой камней. Старые липы и клены осеняли неширокие аллеи, которые когда-то, наверное, посыпались желтым песком, а ныне были лишь тщательно подметены.

Теперь от этого сада и следа не осталось. Когда в тридцатые годы началась реконструкция и расширение Тверской, у Музея революции были частично обрублены крылья, а само здание передвинуто вглубь, как раз на территорию сада. И он исчез…

Рядом с Музеем революции располагался поначалу кинотеатр «Арс». Хозяином его был какой-то нэпман. Вот какую забавную историю поведал нам мой дядя Алексей Владимирович Ефимов, который в те годы еще учился на ФОНе и проходил в музее практику.

Однажды утром, направляясь в музей, он обнаружил, что на входных воротах нет воспетых Пушкиным – «львы на воротах» – каменных львов. В музее начался переполох, был объявлен розыск, львов искали по всей Москве – всё было безрезультатно. Наконец кому-то из сотрудников пришла мысль заглянуть в музей. И каково же было его изумление, когда на тумбах, с двух сторон широкой мраморной лестницы, ведущей в зал, он увидел мирно дремавших львов, которых он, впрочем, не сразу узнал, потому что львы стали ярко-зеленого цвета. Хозяин не поскупился на краску, и, когда львы, несмотря на уверения хозяина, что это совсем другие львы, были возвращены законным владельцам, пришлось очень долго отмывать и отскребать краску, въевшуюся в пористый камень, прежде чем львы снова оказались на воротах…

В кинотеатр «Арс» мы ходили по вечерам с родителями. Чарли Чаплин, Пат и Паташон, Монти Бенкс, Бестор Киттон под звуки пианино, извлекаемые худым и длинным тапером с пышной седеющей шевелюрой, с экрана развлекали зрителей. Моим любимым героем был задумчиво-грустный Гарольд Ллойд в соломенном канапе, очках и узких брючках. Было что-то непередаваемо трогательное в том, как он нелепо и рассеянно размахивал большим сачком. В его походке и движениях ощущался человек, не приспособленный к существованию в окружающем его мире. Я не всегда понимала, почему в зале смеются, когда он попадал в нелепые ситуации, мне казалось, что его надо жалеть, а не смеяться над ним.

Вскоре кинотеатр «Арс» прекратил свое существование, и в этом прекрасном помещении открылся (о, счастье!) первый и тогда единственный в Москве Детский театр под художественным руководством легендарной Натальи Сац. Хотя в репертуаре театра долгое время была лишь одна пьеса – «Негритенок и обезьяна», я стала его постоянным посетителем. Мама моя сотрудничала с Натальей Ильиничной Сац, еще когда та была главным редактором «Женского журнала» и даже напечатала там мои сказки в разделе «Детское творчество». Мне было тогда три года, так что посчитайте, сколько лет насчитывает мой литературный стаж, если он исчисляется с первого напечатанного произведения!

9

Он вошел, не снимая шубы и шапки, схватил меня на руки и высоко поднял над головой. Таким образом я получила возможность при первом же знакомстве взглянуть на этого огромного человека сверху вниз. Всё у него было крупное, тяжелое: щеки, подбородок, лоб, нос. Только глаза маленькие, медвежьи, глубоко посаженные, хитроватые и очень внимательные. Руки большие и мягкие – они крепко держали меня, и было в них что-то надежное, что позволяло без страха разглядывать его со столь необычной позиции.

Мое спокойствие, видимо, нравилось ему. Он с неуклюжей бережностью опустил меня на пол (теперь-то уж волей-неволей приходилось смотреть на него снизу вверх, я едва доставала ему до бедра) и, протянув багровую руку, мрачно сказал:

– Будем дружить, детеныш! Веселый.

Веселого в нем было мало. Он раздевался. Медленно размотал кашне, снял шапку, шубу и бережно повесил всё на вешалку. Калоши тщательно задвинул в угол. Всё было проделано с истовой крестьянской аккуратностью, с уважением к вещам.

Артем Иванович поставил на стол принесенную с собой бутылку водки, сел на предложенный стул, разрезал холодную котлету и с такой же истовостью, с какой только что раздевался, стал открывать бутылку. Большим пальцем очистил горлышко от сургуча и разлил водку в две стеклянные стопки. Отец пить отказался – он не пил крепких напитков. Артем Иванович не настаивал, залпом выпил свою рюмку и с хрустом раскусил желто-розовое с красным бочком длинное крымское яблоко.

Потом он притянул меня к себе и посадил на колено.

– А у тебя-то щека, что это яблоко, красная и упругая. Раскусишь – захрустит.

Он обнажил зубы и наклонился, делая вид, что хочет укусить меня за щеку. Но мне не было страшно. Я смотрела на него с любопытством – таких я еще не видела.

– Не боишься? – с удовлетворением спросил он.

Я отрицательно покачала головой:

– Нет…

– Ничего не боишься?

– Боюсь.

– Чего же?

– Боюсь жить одна.

– А тебе это часто приходится? – серьезно спросил он.

Родители смотрели на меня с недоумением, однако слушали молча, не перебивая. Бабушка никогда не оставляла меня одну, а если ей приходилось уйти, отводила меня к соседям.

– Нет, – ответила я серьезно. – Я еще никогда не жила одна. Но я боюсь одна…

Артем Иванович вдруг засмеялся, неожиданно весело и добродушно притиснул меня к себе своей большой рукой и сказал:

– Такая мягкая да пухлая, одна долго не заживешься…

Смысл его слов, конечно, до меня не дошел, но веселый тон, каким они были сказаны, произвел успокоительное действие.

А дело заключалось в том, что за несколько дней до этого я услышала, как кто-то из взрослых сказал, что средний срок человеческой жизни от шестидесяти до семидесяти лет. Я произвела простой арифметический расчет, и получалось, что при самом оптимистическом варианте бабушке осталось жить 15 лет, маме – 35, папе – 41, а мне – 65…

Значит, по мере отбытия моих родственников в лучший мир мне придется коротать жизнь совсем одной. Целых двадцать четыре года я должна буду прожить одна-одинешенька! (О появлении собственной семьи я как-то не подумала.) Эта мысль приводила меня в отчаяние. Но искать утешения у мамы, папы или бабушки я не могла, так как считала невежливым говорить с ними об их, хотя и столь отдаленной, кончине.

Артем Иванович отстранил меня и пожал мне руку:

– Будем дружить! – и, обратясь к родителям, добавил: – Забавный детеныш возрос в вашей графской коммуналке!

10

В этой истории никто из замечательных людей участия не принимал, но мне хочется рассказать ее, так как с ней связано одно из самых неприятных переживаний моего детства.

Была у меня мечта. Мечта, если вдуматься, довольно прозаическая: получить в подарок медведя. Нет, не живого бурого или белого медведя, а красного, байкового, такого, как недавно подарили подружке моей Лидке Тороповой. Но беда заключалась в том, что такие медведи продавались только в одном магазине Москвы – закрытом распределителе ГПУ. Лидкин отец работал в ГПУ шофером, а мои родственники к этому учреждению отношения не имели. Я поведала о своей мечте бабушке, и она приняла деятельное участие в ее осуществлении.

– Таня, – сказала она моей матери, едва та возвратилась домой. – Неужели ты не можешь достать медведя своему единственному ребенку?

Мама пыталась что-то возразить, но бабушка была неумолима.

– Возьми задание в редакции, напиши об этом магазине. Навряд ли на медведей нужны специальные талоны, я уверена, что его продадут просто за деньги.

Не знаю, какое задание получила мама в редакции, но через несколько дней мы с ней бодро шагали по направлению к Лубянской площади, к большому магазину. Предъявив разовый пропуск, мы вошли в него. На медведей действительно талонов не требовалось.

Дома медведю были сшиты ситцевые штаны и толстовка – по голубому полю белые и красные цветочки. Мечта осуществилась. Но, как известно, вместе с исполнением последнего желания кончается жизнь, а моя жизнь только начиналась, и желания следовали одно за другим. Очередной мечтой стало купить для медведя обувку. Я давно приметила в магазине «Резинотрест» на Тверской, где почему-то продавались товары для новорожденных, коричневые кожаные пинетки, которые покупают детям, когда они начинают ходить. Лучшей обуви для моего медведя придумать было нельзя. Но пинетки стоили дорого – один рубль. Рубль – это были большие деньги. За рубль можно было приобрести два билета на спектакль «Негритенок и обезьяна», купить у моссельпромщицы две конфеты «Мишка косолапый» и десять «Прозрачных». Всё за рубль. Вот как дорого стоили пинетки!

И всё же бабушка сказала, что, как только Алеша принесет ей пенсион, она купит медведю пинетки. Деньги дядя Алеша обычно приносил бабушке 15-го числа очередного месяца. На этот раз он принес их в 10 часов утра, и 15 июля 1928 года в 11 часов медведь уже щеголял в новой обуви.

И снова исполненное желание повлекло за собой следующее. Надо было, чтобы медведь и себя показал, и людей посмотрел. Мы с Лидкой взяли медведя с двух сторон за тугие, набитые опилками, передние лапы и решили провести его вокруг квартала по маршруту: Дегтярный переулок – Тверская – Настасьинский – Малая Дмитровка – снова Дегтярный.

Медведь покорно висел в наших руках, слегка касаясь подошвами тротуара, – мне очень хотелось, чтобы обувь его немного стопталась, как у настоящих детей. Мы шли, преисполненные гордости за свое байковое дитя, мечтая, что когда-нибудь Лидкиному медведю тоже купят пинетки, и они станут совсем как братья.

На Тверской мы задержались возле окна кондитерской. Это была одна из последних нэпманских кондитерских, и хозяин ее, чтобы доказать преданность советской власти, устроил на витрине нечто вроде «последних известий». В те дни самым волнующим событием была гибель экспедиции Амундсена, который, пытаясь оказать помощь итальянской экспедиции Нобиле, вылетел на Север на гидроплане и бесследно исчез со всем экипажем. В витрине кондитерской белели сахарные льдины и айсберги. Коричневый шалаш из шоколадного печенья был присыпан сахарной пудрой, белые сахарные человечки с леденцовыми розовыми личиками, воздев к небу куцые сахарные ручки, взывали о помощи. А возле самого витринного стекла, раскрыв алую пасть с марципановым языком, стояла лохматая шоколадная собака.

Мы долго стояли возле витрины, приподняв медведя, объясняя ему то, что было изображено затейливым кондитером. Нарушив строгий родительский запрет, мы перешли Тверскую и позволили медведю поваляться на траве в саду, за Музеем революции. Мы соорудили ему головной убор из кленовых листьев, во избежание солнечного удара…

Пора было возвращаться домой.

Мы вышли на Малую Дмитровку, миновали продуктовый магазин «Красная Пресня», что на углу Дегтярного переулка…

– Наверное, он устал, так долго шел… Надо бы понести его на руках, – сказала рассудительная Лидка.

Я взглянула на медведя. Он был очень симпатичен в зеленом, влажно пахнущем головном уборе, так что сердце мое дрогнуло – ну, конечно, устал! Мне даже показалось, что на его вздернутом носу выступили мельчайшие капельки пота. Но, как подобает взрослым, серьезным людям, я сказала нарочито грубовато, подражая соседской няньке Сулацкой:

– Ишь ты, устал! Мне бы его работу! Обойдется… – и тут же подхватила медведя на руки. Он положил мне на плечи красные негибкие лапы, и это вызвало во мне новый прилив нежности. – Ишь, ластится, – продолжала я говорить чужие, подслушанные во дворе слова. – Не подлизывайся, не выйдет… – и прижималась щекой к влажным прохладным кленовым листьям. Медведь ловко уселся у меня на руке. Вдруг я заметила, что у него на ногах (или лапах) только одна пинетка. Вторая лапа была голой, лишь черные нитяные коготки украшали ее.

Это было ужасно! С какой тщательностью обследовали мы тротуары на протяжении всего нашего маршрута! Мы ходили по аллеям музейного сада, шарили в душистой густой траве, лазали на четвереньках под витриной с сахарными человечками, и теперь уже мы взывали к ним о помощи. Всё было тщетно – наверное, радивый дворник уже смахнул метлой в огромный железный совок медвежье достояние, и будет наша пинетка гнить в одной из московских помоек, пока не вывезут ее вместе с мусором на свалку, куда-нибудь в Марьину Рощу или на Хорошевку.

Чувство вины перед бабушкой, ведь она отдала мне целый рубль из своего пенсиона, горький стыд за мое разгильдяйство терзали меня. Мне хотелось реветь в голос, но я стеснялась Лидки и молчала, а она поглядывала на меня снизу вверх узкими серыми глазками, сочувственно и преданно.

Что делать? Вернуться домой и рассказать всё? Я знала, что меня не станут бранить, но именно это и приводило меня в отчаяние. Уж лучше бы просто побили. Да и как жить медведю без обуви? Настанет зима, придут холода…

Надо было действовать. Мне до сих пор стыдно вспоминать о том, что я сделала, но правда есть правда.

Я давно приметила, что в большом книжном шкафу, который служил нам одновременно буфетом и шифоньером, между задней стенкой и второй полкой завалился потрепанный желтый бумажный рубль. Денег в доме всегда было в обрез, бабушка любила повторять, что деньги счет любят, но не тот она была человек, чтобы заметить исчезновение рубля, особенно в начале месяца, после получки, которую приносили родители.

Решительным шагом я направилась к дому.

Бабушка уже беспокоилась по поводу моего долгого отсутствия. Пора было обедать. Налит в тарелку неизменный перловый суп, бабушка положила в суп две котлеты – так быстрее и не надо мыть лишнюю тарелку. Уложив медведя на тахту и прикрыв его клетчатой бабушкиной шалью, я принялась за еду. Обычно во время обеда мы с бабушкой вели самые задушевные беседы. Но сегодня я не могла выдавить из себя ни слова, молча разламывала ложкой котлеты и, давясь, глотала их. Глядя на мое расстроенное и возбужденное лицо, бабушка сказала:

– А не надеть ли нам сегодня на медведя «миллионную» кофту? Кажется, погода портится…

Я взглянула в окно: солнце светило по-прежнему, похолодания не предвиделось. «Миллионная» кофта когда-то принадлежала мне. Маленький красный нитяной свитер купили в 1922 году в Баку и действительно заплатили за него миллион. Свитерок хранился как реликвия, и только изредка, по торжественным дням или в виде поощрения, мне разрешалось его надевать на большую куклу. Это было приятно – надеть на игрушку вещь, которую носила я сама. Какая же я тогда была маленькая!

Но сегодня бабушкино предложение заставило меня с новой силой почувствовать свое ничтожество.

– Кончишь есть, возьми кофту в шкафу! – сказала бабушка.

И я взяла «миллионную» кофту и еще взяла большой желтый рубль, на который можно было купить гораздо больше, чем на миллион в 1922 году Я зажала рубль в кулаке, и ладонь моя взмокла от стыда и страха. Взяв медведя на руки, оглядываясь, не следит ли за мной бабушка, я воровато прошмыгнула из комнаты, потом за ворота и проходными дворами подошла к заветному магазину «Резинотрест». Пинеток из коричневой кожи в продаже уже не обнаружилось, оставались только две черные пары. Впрочем, бабушка не заметит, мама и папа пинеток еще не видели. Но Лидка… Лидке можно сказать… Что сказать?..

Так или иначе, пинетки были куплены, и жить стало невыносимо. Я шла домой, не замечая ни опускавшегося за дома солнца, ни облаков с розовыми предзакатными донышками. Мне казалось, что все смотрят на меня укоризненно, все знают, что я стащила у бабушки рубль. Я отводила глаза, смотрела под ноги, вернее, на тупые и круглые поцарапанные носки лакированных туфель. Медведь тоже приуныл, даже «миллионная» кофта не радовала его. В сумерки, когда чувства становятся острее, а горести непоправимыми, я поняла, что жить дальше нельзя. По железной пожарной лестнице влезла я на полутемный чердак, проходивший над всем домом, вдыхая запах подгнивших балок и голубиного помета. Слезы текли между моих пухлых пальцев на красную медвежью голову.

Домой я вернулась, когда в доме уже зажгли огонь. Большой шелковый абажур наполнял комнату оранжевым теплым светом, окна открыты, в переулке густел, подкрадывался вечер. Пришел фонарщик с лестницей, зажег фонарь. Но все эти радости были сегодня не для меня. Я долго плескалась под краном, стараясь смыть следы слез и позора. Не дожидаясь напоминаний, выпила ненавистный стакан молока и быстро легла в постель. Повернувшись лицом к стене, я попросила бабушку прикрыть свет. Она приколола к абажуру сложенный вдвое газетный лист, и подушка моя погрузилась в темноту.

Заснула я быстро. А когда проснулась, словно от толчка или удара, в комнате было совсем темно, все спали. Мне было жарко, мысли путались, язык стал сухой, как у попугая.

Я села на постели, всё поплыло перед глазами. Тогда я поняла: пришло возмездие – я заболела и умираю. Эта мысль в первую минуту принесла облегчение. Потом мне стало жаль себя: скоро все поедут на дачу в Салтыковку, а я не поеду. Осенью все пойдут в школу, а я не пойду. Придет зима, все будут встречать Новый год, а я не буду. Всем купят лыжи, а мне они не нужны. А кто станет носить мои белые и синие матроски и красное пальто с серым каракулевым воротником? Но самое ужасное то, что никто не пожалеет о моей смерти, – я украла деньги. Папе, маме и бабушке будет совестно, что у них была такая девочка.

Думать так было нестерпимо, но я продолжала терзать себя.

Фонарь за окном гас и не мог погаснуть. Я взглянула в угол между камином и дверью и увидела ее – эта баба всегда появлялась, когда у меня поднималась температура. Я боялась ее: крупная, в длинном, до полу, сарафане, вышитой кофте с широкими рукавами, она была повязана платком, как боярыня Морозова на картине Сурикова. Скрестив руки на груди, эта баба возникла в углу и, не мигая, глядела на меня в упор строго и осуждающе. Я не выдержала и отчаянно закричала.

Что было потом, я плохо помню. Суета, прохладная палочка термометра под мышкой, возгласы: «почти сорок!», вкус чего-то кисленького во рту, теплая и мягкая бабушкина ладонь. Меня растирали уксусом с одеколоном и солью, поили «сиропчиком» – два куска сахара, растворенных в ложке горячего прованского масла, клали компрессы на голову.

В результате столь решительных мер температура к утру упала. Но совесть не унималась. Я лежала в постели, рассматривая трещины и выбоины на потолке. Мне не хотелось ни играть, ни есть, ни читать – то, что называется, не хотелось жить. Медведь сидел на стуле, и его лапы в щегольских пинетках были мне немым укором. Приходила Лидка навестить меня, но я не стала с ней разговаривать и, сославшись на головную боль, отвернулась к стене. Потом пришла нянька Сулацкая, и они о чем-то говорили с бабушкой. Я не прислушивалась к их разговору, как вдруг до меня донеслись нянькины слова:

– Я, Нина Алексеевна, к обедне тороплюсь, пора грехи замаливать, душу облегчать.

Я насторожилась: облегчать душу! Я чувствовала, что именно это необходимо мне: снять гнетущую тяжесть, застилающую весь белый свет.

– Нянь, – сказала я слабым голосом. – А как ты будешь душу облегчать?

Бабушка тревожно и вопросительно взглянула на меня.

– Известное дело, – оживилась нянька. – Свечку поставлю, к образу приложусь и попрошу Господа Бога отпустить мне мои прегрешения, вольные и невольные…

– И отпустит?

– Отпустит! – убежденно ответила нянька.

Горе светлеет, когда возникает надежда. «А вдруг и правда отпустит?» – подумала я.

Семья у нас нельзя сказать чтобы была религиозная. Каждый верил во что-то свое. Папа – в переселение душ, бабушка – в Николая-угодника, мама – не знаю во что. Моими религиозными убеждениями никто не интересовался. Отец считал, что их нельзя навязывать извне. «Сама разберется во всем», – говорил он и с увлечением излагал мне учение йогов. Бабушка читала мне «Мою первую Священную историю» и рассматривала со мной Библию с иллюстрациями Доре, я воспринимала всё это, как занимательные сказки. Религиозность в те годы была наказуема и грозила крупными неприятностями для людей, находившихся на государственной службе. Достаточно было доноса соседей, что у вас в доме висят иконы, как человека могли подвергнуть административным гонениям, а то и вовсе уволить. Поэтому все наши семейные иконы были тщательно завернуты в суровое полотно и заперты в сундук.

Но, оказывается, был еще нянькин Бог, который мог «облегчить душу». Я решила, что вечером обязательно пойду в церковь. Денег на свечку у меня не было, но разве в свечке дело?

Состояние моего здоровья сразу улучшилось. Я села на постели, попросила есть и даже почитать мне вслух «Хижину дяди Тома». К обеду я уже была совершенно здорова, а к приходу родителей бабушка разрешила мне одеться и выйти в палисадник.

В те годы в Москве еще было множество действующих церквей. Поблизости от нас их было по меньшей мере пять, но мой выбор почему-то пал на небольшую белую церковь на углу Благовещенского переулка.

В церкви было тихо и малолюдно, полутемно и благостно.

Шуршали длинными юбками тихие старушки, вздрагивали желтые огоньки свечей, строго и печально глядели с икон святые. Шла служба, пел хор, старушки крестились и опускались на колени, я тоже крестилась, становилась на колени и просила Бога простить меня. Потом я долго прижималась носом к зацелованному стеклу большого образа Спаса Нерукотворного и от всего сердца клялась, что никогда не буду брать ничего чужого.

Когда я вышла из церкви, на душе у меня полегчало, и лихорадочные отблески закатного солнца показались мне куда ярче полуденных лучей. И все-таки я чувствовала, что надо еще что-то совершить, чтобы до конца искупить свою вину. Не знаю, помогли ли моления или просто все силы души были направлены к искуплению, но я вдруг поняла, что надо делать.

Когда я, осторожно оглядываясь, переходила Тверскую, внимание мое привлек большой плакат, выставленный в окне аптеки номер 5, что была прямо напротив церкви. На плакате были изображены лекарственные пузырьки всех размеров, с белыми наклейками и длинными ярлыками. На каждом пузырьке, в зависимости от его размера, значилась цена: на самом большом – 5 копеек, на самом маленьком – 1/2 копейки. А внизу призывно и ярко: «Сдавайте ненужную тару! Оплата по тарифу».

Так вот оно, избавление!

Папа любил лечиться. На столике возле родительской кровати всегда стояли пузырьки с лекарствами и коробочки с порошками. Опустошенные коробочки сжигали в камине, а пузырьки выносили в чулан. Пол в чулане был уставлен множеством пузырьков самой разнообразной величины, и, если смотреть на них сверху, это напоминало небольшой городок с островерхими крышами – такие городки были нарисованы на картинках к сказкам Андерсена и братьев Гримм. Бабушка давно жаловалась, что от пузырьков не стало житья, нельзя даже кастрюлю с супом на холод поставить.

На следующее утро чулан сиял чистотой. Мы с Лидкой трижды ходили в аптеку номер 5. Общая выручка была 2 рубля 84 копейки. За труды и проявленную инициативу мне был подарен из этих денег один рубль. Большой, желтый, мятый рубль, совсем такой, какой я взяла из шкафа. Я положила рубль между стеной и второй полкой.

11

С дачи в город обычно возвращались в середине августа. Весной дачу старались снять подешевле и потому несколько лет подряд ездили в Салтыковку. Там родители облюбовали небольшой бревенчатый сарай с окном и дощатым полом. Хозяева к лету, в ожидании дачников, освобождали его от хозяйственной утвари. Сарай был чистый и сравнительно теплый. Спали мы с бабушкой на полу, привозили из города полосатые парусиновые наматрасники, туго набивали их прошлогодним сеном, отчего в сарае всегда стоял свежий сенной дух. Воду носили из колодца, который находился в самом конце улицы. Родители приезжали к нам только на выходной, все хозяйственные заботы падали на бабушку, и она к концу лета изрядно уставала, хотя никогда не жаловалась. Я с детства обожала летнюю Москву, и когда кто-то из родителей произносил заветную фразу: «А не пора ли вам, друзья, перебираться в город?» – я не могла скрыть восторга.

К воротам подъезжала телега, а годами позже – грузовик, который отец заказывал в Госплане, грузился наш нехитрый скарб, милейшая хозяйка Пелагея Николаевна вручала бабушке большой букет золотых шаров, обрамленных темно-красными георгинами, кланялась и говорила: «Бог даст, в следующем году свидимся…»

Но была еще одна причина, по которой бабушка торопилась в город, – надо было варить варенье и ставить наливки. «Если в доме есть варенье и наливка, даже нежданный гость не страшен!» – говорила бабушка.

Однако ягоду на варенье не принято было покупать на ближайших рынках – там и дороже, и ягода не такая качественная. За ягодой для этой цели ездили на Болотный рынок, такова была московская традиция. Для этой поездки брали извозчика, в ноги ставились пустые ведра, и договаривались, что за дополнительную плату извозчик станет дожидаться, пока не будут закончены покупки, и поможет погрузить в пролетку ведра с ягодами.

Мы выезжаем по Дегтярному переулку на Тверскую и катим вниз, мимо Страстного монастыря, в котором уже расположился Антирелигиозный музей, но в монастырских постройках еще кое-где доживают свой век монашки, чудом не выселенные и не сосланные. Мы ходим к ним заказывать стеганые теплые одеяла и вязанные из лоскутов половички. Вот уже миновали памятник Свободы, спустились к Охотному Ряду и мимо Лоскутной гостиницы, Манежа, Пашкова дома и церкви Знаменья, что на углу Знаменки, подкатываем к рынку.

Теперь на месте рынка тенистый сквер, а в двадцатые годы здесь было множество рядов, вокруг теснились подводы, раздавалось конское ржание. Мы долго ходим по рядам, бабушка деловито приценивается, пробует ягоды, торгуется – это своеобразный ритуал. Я послушно следую за ней, мне пробовать немытые ягоды нельзя, и я с завистью наблюдаю за бабушкой. Кричат разносчики, предлагая холодный квас и горячие лепешки, старушки в ситцевых платочках торгуют ирисками, маковками и петушками на палочках, но всего этого мне тоже нельзя…

Наконец ведра заполнены до краев, бабушка зовет извозчика, и пока он старательно устанавливает ведра, мы выходим с рынка и направляемся на Кокаревский бульвар. Когда строился водоотводный канал, или, как москвичи его называют, Канава, то землю, выброшенную из русла, никуда не увозили, и она образовала довольно высокий земляной вал. Богатый купец Кокарев, чьи доходные дома находились неподалеку, посадил на валу деревья, посеял траву и цветы, проложил дорожку, поставил скамейку.

Вот по этой-то дорожке, толкая перед собой закрытую набитую льдом тележку, важно прохаживался мороженщик.

– Какое ты хочешь мороженое: сливочное, какао или фруктовое? – спрашивала бабушка, доставая кошелек.

Конечно же, я хотела и то, и другое, и третье, потому это был очень трудный выбор!

– Возьмите два маленьких и разных… – приходил мне на помощь мороженщик, и я охотно соглашалась.

Он вкладывал круглую вафлю в специальное приспособление, зачерпывал ложкой мороженое из металлического цилиндра, плавающего во льду, густо, горкой, намазывал его на вафлю и пришлепывал сверху еще одной такой же вафлей. А на вафлях были выдавлены имена, и какая же это была радость, когда тебе вдруг доставалось твое имя!

Варенье варили во дворе. Выносили керосинку, медный, начищенный до блеска таз и пакеты с сахаром. Собирались все ребята с нашего двора: дети дворника Алексея – Нурахмет и Хадыча, мои неизменные подружки Лидка Торопова и Галя Романовская, маленькая дочка столяра Фокина Клавушка… Где-то вы теперь, далекие друзья мои?..

Какие запахи витали над двором – малиновые, вишневые, смородиновые! А как благоухали маленькие блюдечки (розетки) с розовой пенкой, которые бабушка вручала всем нам, и мы вылизывали эти блюдечки так старательно, что носы у нас становились липкими, и перед следующей порцией пенки нас обязательно посылали умываться.

Когда варенье остывало, его перекладывали из таза в высокие банки с широким горлом, банки закрывали вощеной бумагой, перевязывали разноцветными шнурками, и поверх вощеной бумаги наклеивалась этикетка, где было написано название ягоды, число и месяц, когда сварено варенье.

Наливку ставили в пятилитровых бутылях, засыпали ягоду сахарным песком, и так интересно было наблюдать, как с каждым днем ягоды оседали, уменьшались в размере, а бутыль наполнялась густым сладким соком.

В нашей семье никто не страдал пристрастием к спиртным напиткам, водки в нашем обиходе не водилось, на вина и коньяки, вероятно, не хватало денег, а вот наливки были всегда. Как красиво они выглядели в прозрачных графинах на белой скатерти!

Зимой, если я заболевала, меня обязательно поили на ночь чаем с малиновым вареньем – вкусное лекарство!

12

Было еще одно путешествие в Замоскворечье, а вернее сказать, регулярные, несколько раз в год, путешествия в Третьяковскую галерею. Обычно они начинались поздней осенью и продолжались всю зиму. Вот эти-то зимние путешествия особенно запомнились мне.

В Третьяковку ехали на трамвае. Садились в вагон на Малой Дмитровке и катили по заснеженной Москве. Окна в трамваях замерзали, покрываясь затейливыми мохнатыми узорами, и бабушка вручала мне тяжелый медный пятак, который я долго согревала в теплой варежке, а потом прикладывала его к замерзшему стеклу, отчего на стекле получалось круглое отверстие, через которое можно было наблюдать за той жизнью, что проходила на улицах: за прохожими, ежившимися от холода, торопливо идущими по тротуарам, лошадьми, запряженными в легкие саночки, извозчиками в сборчатых суконных шубах, норовившими на остановках обогнать трамваи. Вот, наконец, со звоном и грохотом мы переезжали Большой Каменный мост, внизу белела замерзшая Москва-река с протоптанными в снегу тропками. Выходили из трамвая на Большой Полянке, напротив церкви Иоакима и Анны, казавшейся мне огромной. Именно эта церковь и дала близлежащей улице название – Якиманка.

Ехали долго, и каждый раз бабушка рассказывала мне семейное предание о том, как она впервые посетила Третьяковскую галерею, видно, хотела, чтобы я запомнила его. И я запомнила.

А побывала она в Третьяковке впервые ни много ни мало в 1891 году! Случилось это во время ее свадебного путешествия. Жили они тогда на Кавказе, дед служил начальником Земельного управления, сначала в Баку, потом в Тифлисе, там они и венчались. И вот дед привез молодую жену – бабушке было тогда девятнадцать лет – в Первопрестольную. Он мечтал показать ей Кремль, Московский университет, где учились их общие кумиры – Лермонтов, Герцен, Огарев, Белинский, – храм Христа Спасителя и, конечно же, Третьяковскую галерею.

Середина лета. Университет пуст, студенты и профессора разъехались на летние вакации. Однако приветливый сторож охотно провел их по коридорам и аудиториям легендарного русского храма науки. Потом они долго стояли перед образом святой Татьяны, покровительницы университета, что находился в нише на углу Большой Никитской и Волхонки. Молодые супруги мечтали, чтобы первой у них родилась дочь, которую они назовут Татьяной, чтобы была она умной, талантливой и стремилась к учению. Желание их исполнилось, и вскоре у них появилась девочка, которой и суждено было стать моей матерью.

А вот с Третьяковской галереей оказалось сложнее. Она была закрыта. Но, взглянув на исполненное отчаяния лицо обожаемой жены, дед решительно направился к дому Павла Михайловича Третьякова, благо он примыкал к галерее, попросил швейцара доложить о нем и, когда Павел Михайлович вышел к нему, рассказал, что приехали они с далекого Кавказа и не могут покинуть Москву, не взглянув на его прославленную сокровищницу.

И Павел Михайлович сам повел их по галерее, показывая свои любимые картины и рассказывая истории приобретения некоторых из них. Третьяков даже предложил молодым отобедать вместе с ними, когда осмотр был закончен, но они, конечно же, отказались, не смея отнимать у него столько времени. И рассыпаясь в искренних и горячих благодарностях, расстались с гостеприимным хозяином, навсегда сохранив к нему благодарность.

…Мы медленно шли с бабушкой по Кадашевской набережной, впрочем, набережной как таковой не было, по замерзшей Канаве бегали окрестные ребятишки, кидались снежками, катались на деревянных санках и самодельных лыжах, оглашая морозный воздух веселым гомоном.

А потом были счастливые часы в Третьяковке, где картины с каждым разом становились тебе все дороже и встречали тебя как добрые друзья – «Аленушка», «Три богатыря», «Дети, бегущие от грозы», «Девочка с персиками», и щемящая сердце картина «Всюду жизнь», и несчастная «Княжна Тараканова», и тихий левитановский «Омут».

С годами привязанности менялись: любовь к Васнецову и Нестерову заслонялась любовью к Сурикову, Иванову, Серову, а потом к Врубелю, Сомову, Малявину, но каждый раз это была любовь на всю жизнь.

Не подозревала я тогда, что спустя много-много лет я буду долгие годы жить возле Третьяковки, и стоит сделать несколько шагов – и ты очутишься в заветных залах. И как обеднела моя духовная жизнь, когда началась реконструкция Третьяковской галереи и она оказалась закрытой почти на полтора десятка лет. А когда наконец реконструкция была закончена и мне удалось еще до официального открытия пройти по ее залам, то не постыжусь признаться, что при встрече с любимыми картинами я обливалась слезами, как при встрече с родными людьми после долгой разлуки.

Но я, кажется, отвлеклась от воспоминаний…

…Выходили мы с бабушкой из Третьяковки затемно, снег сверкал и поскрипывал под ногами, а если мимо проносился извозчик, то взлетал из-под конских копыт серебрящимися искрами, похожими на яркие серебряные звезды в темном зимнем небе. На Полянке мы долго ждали трамвая, вглядываясь в конец улицы, – не покажутся ли «наши» огоньки? В те годы на трамваях были разноцветные огни, у каждой цифры был свой цвет: единица – красная, двойка – ярко-зеленая, тройка – лиловая. Наш номер был 18, то есть красный и темно-желтый. Вот и засветился наш восемнадцатый! Я снова вынимаю из варежки нагретый пятак, и сквозь круглое отверстие плывет мимо меня неповторимая зимняя Москва с поблескивающими кремлевскими куполами, пушистым снегом и светящимися окнами домов – оранжевыми, зелеными, желтыми…

13

В то утро 1 сентября 1929 года всё было, как в старой детской песенке:

Дети, в школу собирайтесь,

Петушок пропел давно,

Попроворней одевайтесь,

Смотрит солнышко в окно!

Солнце и вправду светило в наше высокое окно, неяркое сентябрьское солнце, а вот когда я в сопровождении родителей спустилась со старенького поскрипывающего крыльца, донеслось из сарая громкое петушиное пение.

Меня впервые вели в школу. В Старопименовском переулке, среди маленьких домиков за деревянными заборами, в глубине просторного двора высилось четырехэтажное кирпичное здание с колоннами у подъезда, широкими полукруглыми ступенями, тяжелыми дубовыми дверями и большими светлыми окнами. Бывшая частная гимназия, а ныне Трудовая школа 38 Октябрьского района. Потом поменяется и название района, и номер школы, и станет она 25-й образцовой школой Свердловского района, и будут в ней учиться дети Сталина и Молотова, Буденного и Бубнова, внучки Максима Горького и многие другие дети первых лиц Советского государства. И сколько же из них осиротеет в роковом 1937 году!

Школа эта существует и поныне, снова она поменяла номер, на этот раз на 175-й, а во дворе ее установлен памятник ученикам, погибшим в годы Отечественной войны, и среди них те, кого в тот далекий солнечный день вели родители, как и меня, с волнением и надеждой в «храм науки»…

Но всё это будет спустя годы.

А в то утро я гордо вышагивала по переулку, за спиной у меня был черный кожаный ранец, в котором погромыхивал пенал с карандашами, ручкой и стальными перьями; ни учебников, ни тетрадей не было – их должны были выдать в школе, так как в те годы в магазинах они не продавались.

Родители, взволнованные не меньше меня, шли позади и несли в руках – о нет! – не букеты цветов, а тщательно завернутые в газету алюминиевую миску и такую же столовую ложку – за небольшую плату нам обещали горячие завтраки, но денег на посуду у школы нет, потому дирекция просит, чтобы дети пришли со своей посудой.

Школьной формы в те годы не существовало, носи что хочешь, но всем – и мальчикам, и девочкам – велено было сшить синие сатиновые халатики с белыми пришивными воротничками. Халат надевался на платье или костюм. Мне мой халат казался самым красивым – с белыми перламутровыми пуговицами, извлеченными из бабушкиных тайников, с большими карманами и широким поясом с круглой пряжкой. Такие же синие халаты были и на учителях.

Школ тогда в Москве было мало, и после Указа о всеобщем образовании их не хватало. Потому учились в три смены. Малыши – это мы – начинали занятия в 8 утра и заканчивали в 12. Средние садились за парты в половине первого, а самые старшие – в 6 и заканчивали занятия в 10, а то и в 11 вечера.

Классы были переполнены. В нашем классе, который тогда именовался «1-я группа Д», было сорок два ученика. Парты из школьного обихода были почему-то изъяты, в три ряда стояли длинные столы с круглыми отверстиями для чернильниц и ящиками, куда можно было положить ранец или портфель. Скамейки, правда, были со спинками, тоже черные, но так как крышки на столах не поднимались, то, если надо было встать, когда тебя вызывал учитель, вставали сразу все четверо сидящих за столом и скамейку отодвигали назад, что сопровождалось изрядным шумом. Мальчишки, конечно же, старались, чтобы шума и грохота было побольше.

Молоденькая учительница поздравила нас с поступлением в школу, сказала, что зовут ее Дора Марковна, и предложила нам первым делом выбрать санитаров, которые каждое утро будут проверять чистоту рук, шеи и ушей, следить, подстрижены ли ногти, а также за чистотой белых воротничков. Меня тоже выбрали санитаром, выдали белую нарукавную повязку с красным крестом.

Поначалу у меня от гордости за оказанное доверие закружилась голова, но, когда Дора Марковна сказала, что санитары должны после уроков остаться на собрание, мой восторг поугас – мне уже хотелось поскорее вернуться домой и рассказать бабушке обо всем увиденном в школе.

На следующий день я пришла в класс очень рано и приступила к своим обязанностям. Руки все показывали охотно – у всех они были чистые, с розовыми, аккуратно подстриженными ногтями. А вот когда дело доходило до шеи и воротников, мальчишки поднимали визг, уверяли, что им щекотно, и отталкивали меня, приговаривая:

– Попробуй только наябедничай!

Ябедничать я не собиралась, угрозы меня не пугали, но я понимала, что должна выполнить свои обязанности, и потому, когда один из моих подопечных стал яростно сопротивляться, я влепила ему звонкий подзатыльник и уже сама произнесла громко и угрожающе:

– Попробуй только наябедничай!

Подзатыльник мой произвел должное действие, мальчишки стали поглядывать на меня с уважением, и вскоре с большинством из них мы подружились.

Учителя у нас были хорошие, в основном уже немолодые, с большим, еще дореволюционным опытом, а если и встречались молодые, вроде нашей Доры Марковны, – первые выпускники советских вузов, то к старшим коллегам они относились уважительно, советовались с ними и изо всех сил старались им подражать.

Первый учебный год завершился благополучно: нам выдали табели с отметками, и я очень гордилась, что по чтению и письму у меня в табеле значилось «отл», что означало отлично, а вот по арифметике красовалось «уд», то есть удовлетворительно. Это «уд», будь то арифметика, алгебра, геометрия или тригонометрия, сопровождало меня все школьные годы, иногда сменяясь на «пл» или «оч. пл», что и вправду было очень плохо, так как чревато было репетиторами и переэкзаменовками.

Итак, первый год завершился благополучно. А вот в следующем году нас постигли искания и новаторства. На уроках появлялись незнакомые люди, они приносили с собой кипу листков с чертежами или рисунками, которые мы должны были дорисовывать по своему усмотрению. Этих незнакомых людей называли педологи. Они тщательно собирали у нас свои листочки, на следующий день приходили снова, и мы опять что-то дорисовывали или дописывали. А когда эксперимент был окончен, вдруг пришло распоряжение свыше, из Наркомпроса, и как я теперь понимаю, к ужасу старых учителей, разбить группы, то есть классы, на сильных, средних и слабых учеников.

Мы, дети, тоже были озадачены этим распоряжением, так как все четыре вторых класса перетасовывались и приходилось расставаться с подружками и друзьями. Я попала в «сильную» группу, а это означало, что я должна была покинуть Дору Марковну, нашего групповода, как ее называли. Она осталась работать со «средними», а нашим групповодом стала Нина Ивановна.

«Сильная группа» заканчивала учебный год, то есть второй класс, 1 марта, «средняя», как обычно, 1 июня, а «слабые» 1 ноября следующего учебного года.

1 марта состоялось торжественное собрание в физкультурном зале, где нам объявили, что отныне мы уже ученики третьей группы «А», и если и впредь будем учиться хорошо, то к Новому году станем учениками четвертой группы.

Однако, к нашему счастью, эксперимент себя, видимо, не оправдал и осенью мы как ни в чем не бывало начали заниматься нормально.

Но тут на нас обрушилось еще одно новшество: так называемый бригадный метод. Всю нашу третью «А» группу разбили на бригады по семь человек, мы сами выбрали себе бригадира – отличника Шуру Либмана. Он должен был отвечать за нас всех. Отвечать в буквальном смысле этого слова. Каждый из нас, членов бригады, мог спокойно бездельничать, так как нас никто не спрашивал и даже к доске не вызывал. Отвечал только Шурик, всегда на отлично, и его отлично механически переползало в наши табели! То-то была жизнь!

Но когда через несколько месяцев бригадный метод был отменен, выяснилось, что девяносто процентов группы не знает ничего! Весь курс четвертого класса пришлось начинать с ноля… Однако наши мудрые учителя на удивление быстро с нами справились. Искания, что поделаешь?!

14

Впрочем, «искания» происходили не только в педагогике. Они проникали во все сферы обыденной жизни. Помню, как шли мы с мамой по Столешникову переулку к знаменитому фотографу-художнику Напельбауму. Его фотоателье находилось на углу Петровки и Кузнецкого Моста. Едва дойдя до Петровки, мама в недоумении остановилась: по первому тротуару все пешеходы двигались в одну сторону – от Театральной площади к Бульварному кольцу, а по левому – в противоположном направлении, от Бульварного кольца к центру. Если кто-то пытался нарушить это странное шествие и пойти против потока, к нему немедленно подходил милиционер с маленькой книжечкой в руках, брал штраф, вручая взамен заранее заготовленную квитанцию, ссылаясь на постановление Моссовета, и вежливо предупреждал, что отныне так будет на всех главных улицах Москвы.

Странное и жутковатое это было зрелище!

К счастью, нашлись умные люди и отменили вскоре это странное нововведение…

Однажды утром отец, как всегда за завтраком просматривающий утренние газеты, уже собирался налить себе кофе, как, взглянув на чашку, вдруг отложил газету и с недоумением спросил бабушку:

– Что это?

– Кто-кто, а вы, Борис, должны были бы знать, что страна вступила на путь индустриализации! – высокомерно ответила бабушка.

Конечно же, отец, который принимал участие в разработке первого пятилетнего плана, прекрасно знал, на какой путь вступила страна, но чашки… У чашек этих, которые мама вчера принесла из «распределителя», не было плоского донышка, и они покачивались и крутились на блюдцах, как ваньки-встаньки, расплескивая содержимое и обжигая руки. Зато на них были изображены трактора и шестеренки на фоне фабричных силуэтов и дымящих труб. У меня эти чашки вызывали патриотический восторг. Но, кажется, только у меня.

Во время диалога между отцом и бабушкой в дверь постучали, и в комнату вошла соседка, став невольной свидетельницей происходящего. Оглядев чашки, она глубоко вздохнула и грустно сказала:

– Чтоб у них жизнь была такая, как эти чашки на блюдечках!

В школе «искания» тоже продолжались, только теперь уже в сфере нашего патриотического воспитания, – нас изо всех сил старались приобщить к общественной деятельности. Лозунг «Знания – всем» коснулся и нас. При школе были организованы кружки ликбеза для окрестного населения, и каждый из учеников должен был записать в такой кружок хоть одного неграмотного жителя.

Хотя в наших коммуналках такие, несомненно, были, но все мои старания приобщить их к светлому миру знаний ни к чему не приводили. Люди эти в основном пожилые, и кто-то ссылался на плохое здоровье, на занятость, кто-то говорил, что внучка не на кого оставить. Короче, никто у меня в кружок не записался.

Я впала в отчаяние: как смогу я, октябренок, признаться в школе, что не смогла выполнить столь ответственное поручение?! Кто-то должен был меня выручить… Но кто? Конечно же, бабушка!

Я достала чистый лист бумаги, крупными буквами написала имя, отчество и фамилию бабушки и попросила ее расписаться или хотя бы поставить крестик, как расписывались неграмотные.

Бабушка пристально взглянула на меня сквозь стеклышки пенсне, и в ее карих, всегда таких ласковых глазах засветились недобрые огоньки.

– Что это должно означать? – сурово спросила она.

– Понимаешь, каждое третье и восьмое число в восемь вечера ты будешь ходить к нам в школу, в кружок ликбеза, ну, ликвидации безграмотности… – пролепетала я, чуя недоброе.

– Я?!! – в гневе воскликнула бабушка. – Я владею иностранными языками – тремя! Я знаю латынь и греческий в пределах гимназического курса! Я окончила с золотой медалью Тифлисское заведение Святой Нины! Да знаешь ли ты, что еще гимназисткой я послала свои стихи замечательному поэту К. Р. И они ему очень понравились и он не только ответил мне, но и прислал свою книгу?! И ты записываешь меня в какой-то ликбез?! – У бабушки от обиды даже слезы на глазах выступили.

Но я, заливаясь громким ревом, продолжала настаивать на своем. Бабушка была непреклонна. Это была наша первая и, пожалуй, единственная серьезная ссора.

– Я не желаю с тобой больше разговаривать! – грозно проговорила она и вышла из комнаты, повергнув меня в беспредельное отчаяние.

К счастью, вскоре пришли родители, уладили наш конфликт. Мама обещала, что пойдет в школу и сама все объяснит вожатой октябрятской звездочки.

Однако на этом мои патриотические мытарства не кончились.

15

Обычно из школы домой я шла медленно, заглядывала в соседние дворы, ибо в них нередко происходило что-нибудь интересное: то цыган с медведем давал представление, заставляя медведя изображать, как пьяная барыня под забором валяется, то шарманщик за пятачок уговаривал зеленого попугая вытащить из ящика, туго набитого маленькими пакетиками, «счастье» для барышни. В пакетиках были завернуты копеечные колечки или сережки с разноцветными стекляшками и, конечно же, предсказания счастливой жизни. А иногда бродячий китаец раскидывал выцветший потертый коврик и, поджав ноги, усаживался на него и показывал фокусы. А то просто старьевщик оглашал двор зычным криком: «Старье берем!» – поджидая клиентов. И право же, было очень интересно наблюдать, как вдруг появлялась женщина, выносила залатанную и заношенную одежду и долго торговалась со старьевщиком, пока наконец они не приходили к согласию и старьевщик, покачивая головой, запихивал в мешок приобретенную рванину, а женщина исчезала за дверью, сжимая в кулаке горстку мелких монет.

Но сегодня даже две красавицы борзые, белые с рыжими пятнами, чей хозяин, зная всех окрестных ребятишек, позволял гладить их длинные вытянутые морды, не смогли остановить меня.

Я знала, что дома сегодня никого нет. Бабушка предупредила меня, что поедет навестить сына – дядю Алешу, который, отработав свою стипендию в Ростове-на-Дону, возвратился в Москву и поселился с женой в районе Курского вокзала.

Дядя Алеша, как заботливый сын, регулярно привозил бабушке «пенсион», так как в учреждениях она никогда не служила и пенсии от государства не получала. Но отцовского жалованья (слово «зарплата» тогда еще не было в обиходе) обычно от получки до получки не хватало, а мамины гонорары были весьма нерегулярны. И тогда бабушка садилась на трамвай «Б», «букашку», как ласково называли его москвичи, и отправлялась к сыну. Они оживленно обсуждали текущие события, говорили обо всем на свете, только не о деньгах, но, когда бабушка уже прощалась, дядя Алеша целовал ей руку, она целовала его в висок, он, смущаясь, старался как можно незаметнее вложить в ее сумочку несколько бумажек. Бабушка тоже смущалась, делала вид, что ничего не замечает, и они продолжали интеллектуальную беседу, направляясь к трамвайной остановке.

Вот и сегодня, видно, наступил в семье финансовый кризис, и бабушка, завернув обед в ватное одеяло, чтобы он не остыл до моего прихода, отправилась поправлять наш пошатнувшийся бюджет.

Дома и вправду никого не оказалось: мама бегала по редакциям, отец еще не возвращался со службы. Именно это мне и было нужно.

В этот день в школе состоялось групповое собрание в связи с тем, что вскоре нас должны были принимать в пионеры. Девушка-комсомолка делала доклад о борьбе с мещанством в быту.

– Вы живете среди всяких там занавесочек, абажурчиков, безделушек-финтифлюшек, – горячо говорила она. – И не замечаете, как чуждая вражеская психология овладевает вашим сознанием, из строителей коммунизма вы превращаетесь в мещан и собственников. Поэтому с завтрашнего дня мы объявляем пятидневку борьбы с мещанством!

Когда тебе едва минуло десять лет, то, поверьте, разобраться в истинности подобных заявлений очень трудно. Но убежденный голос посланницы комсомола, решительные взмахи руки, рассекавшей воздух, – всё говорило о ее несомненной правоте, и мы, ее маленькие воины, готовы были ринуться в бой…

В нашей грязной коммуналке на общей кухне гудели примуса, чадили керосинки, недоброжелательствовали друг другу соседи, вынужденные жить бок о бок. А в нашей единственной комнате стараниями мамы и бабушки было уютно. Но сегодня я поняла, что уют – это мещанство. Оглядев комнату, я поняла, что борьбу с мещанством нужно начинать немедленно.

Не снимая синего сатинового халатика, я вооружилась ножницами и срезала тюлевые оконные занавески. Потом сбросила со стен картины и портреты предков. Раскрыв шкаф и выдвинув ящики обеденного стола, вышвырнула подставки для ножей и вилок, салфетки, десертные ножи, вазочку и розетки для варенья. Мне очень хотелось выкинуть оранжевый абажур, но для этого надо было разобрать патрон, а я этого не умела. На камине сидел фарфоровый китаец, меланхолически покачивая маленькой черной головкой, и я с каким-то сладострастием оторвала ему голову и, бросив его в общую кучу, сдернула со стола скатерть с бахромой и, загрузив в нее все атрибуты «мещанства», связала в узел и решительным шагом двинулась на помойку.

Возвратившись, я придирчиво оглядела комнату – выбрасывать больше было нечего. Главным ее украшением служила большая, разделявшая комнату на две половины полка с книгами, но о книгах комсомолка ничего не говорила. Правда, на стене висел старенький зеленый ковер, но сорвать его у меня не хватало сил…

Прервав мои размышления, в комнату вошел отец. У нас в семье к поступкам и словам друг друга всегда относились с уважением. Меня никогда не бранили и не наказывали, стараясь понять, чем вызван тот или иной поступок. Вот и сейчас отец как ни в чем не бывало поцеловал меня и попросил дать ему обед. Я с охотой занялась этим, так как и сама была голодна. Поставила на клеенку, залитую чернилами – на ней я готовила уроки, – два прибора, разлила по тарелкам суп, нарезала хлеб. Отец меня ни о чем не спрашивал, только внимательно оглядывал комнату, а это означало, что я должна сама все ему объяснить. С гордостью повторяя мало понятные мне слова: «чуждая психология», «строители коммунизма», «стяжательство», «собственнические настроения», «мещанство», «мещанство», «мещанство», – я пыталась сказать что-то вразумительное.

– Значит, борьба с мещанством? Целая пятидневка борьбы с мещанством? – невозмутимо спросил отец. И протянул мне газету: – Прикрой, пожалуйста, окна, мне нужно переодеться…

Жили мы на первом этаже, и когда в комнате зажигали свет, она просматривалась с улицы, как подсвеченный аквариум. Я изо всех сил старалась приладить газету, но она выскальзывала у меня из рук. Отец не торопясь взял кнопки и прикнопил газету. Надев домашнюю куртку, снова сел за стол, взял яблоко и попросил у меня десертный нож.

– Это мещанство! – твердо ответила я. – Ножи я выбросила!

Отец достал из ящика самый большой кухонный нож и стал срезать кожуру с яблока.

– Не могу сказать, что это было очень удобно… – задумчиво пробормотал он, ни к кому не обращаясь.

Закурив, он подпер рукой голову и оглядел стены.

– Так-так… Портреты ты тоже выбросила? Наверное, мы виноваты, что ты плохо знаешь свою родословную. Я уж не говорю о том, что портрет Александры Ивановны Щетининой, написанный неизвестным художником не то в конце XVII, не то в начале XVIII века и доставшийся мне по наследству от отца, имеет не только художественную, но и историческую ценность. Наша прародительница, она еще и прабабка Льва Николаевича Толстого, мать нашего пращура Василия Андреевича Толстого, а также его родного брата Ильи Андреевича, деда Льва Толстого, увековеченного им в романе «Война и мир» в образе старого графа Ростова. Помнишь, я читал тебе вслух сцену охоты?

Он затянулся папиросой и невозмутимо продолжал:

– А чем, скажи на милость, провинился перед тобой прадед твоей матери Тихон Николаевич Ефимов? Вы же ходили с бабушкой в храм Христа Спасителя, где в списках раненных на Бородинском поле его имя. Крепостной крестьянин Калужской губернии, за подвиги в боях с Наполеоном и безупречную двадцатипятилетнюю службу в армии был удостоен потомственного дворянства. Детям своим дал образование, старший сын окончил Морской корпус и дослужился до высоких чинов, окончил жизнь в чине адмирала…

– Но он не был борцом за коммунизм! – решительно возразила я.

– Не был… – согласился отец. – Но он принимал участие в морских сражениях и отстаивал честь России. А его внук, твой дядя Алеша, прекрасный историк, в 1912 году, когда праздновалось столетие Бородинской битвы, был приглашен в Москву на торжества как потомок героя Отечественной войны 1812 года, того самого, чей портрет ты отнесла на помойку. Справедливо ли это и при чем здесь борьба с мещанством?

Чувство стыда постепенно овладевало мною.

Отец продолжал:

– Дагеротип, что висел над бабушкиной кроватью, весьма интересен. На нем запечатлена семья бабушкиного деда Людвига Комбиаджио. Итальянец, талантливый архитектор, он принимал участие в строительстве Оперного театра в Тифлисе, дворца наместника, где теперь расположен дворец пионеров, и других зданий. Его очень уважали в городе. А до этого жил в Милане, весьма преуспевал, заказов было множество… А знаешь, как он попал в Тифлис? О, это необыкновенная история! Он влюбился и собирался в скором времени жениться. Вдруг у него появился соперник – сын богатого банкира. Однако Людвиг был так уверен в чувствах любимой, что не придал этому значения.

Однажды, когда он трудился над очередным проектом, в его дом ворвалась толпа ряженых в масках – в городе проходил карнавал. Маски весело танцевали, пели под гитары и мандолины. Они внесли в дом носилки под бархатным балдахином, сказали, что там сидит «король карнавала», кружились вокруг него, вовлекли в веселье и Людвига, а потом вдруг все постепенно исчезли, и только носилки с «королем» остались в зале. Людвиг откинул полог, заглянул под балдахин и увидел в кресле неподвижного человека в маске. Он сорвал маску и в ужасе замер: перед ним был мертвый отец его соперника. А ряженые уже затерялись в пестрой уличной толпе. Людвиг понимал, что подозрение в убийстве падет на него, и в ту же ночь бежал из Италии, добрался до России, а потом до Тифлиса. Женился на русской девушке, жили счастливо, было у них несколько детей, вот всё это семейство и запечатлено на дагеротипе, который сейчас, как я понимаю, тоже валяется в помойке…

Я с трудом удерживала слезы, но звонкий голос комсомолки еще звучал у меня в ушах, и я тупо молчала. Отец прошелся по комнате.

– Картины ты тоже выбросила? А ведь это собственность твоей мамы!

– Собственность – это позор! – сквозь слезы выкрикнула я.

– Понятно… Экспроприация экспроприируемого, то есть грабь награбленное! Но твоя мама никого не грабила, эти картины ей подарил в 1918 году в Тифлисе ее друг, замечательный художник Ладо Гудиашвили. Ты знаешь, как мама и бабушка любят Грузию, они выросли там. Бабушкин дед со стороны матери Владимир Алексеевич Костенский служил в Одессе вместе с Пушкиным, когда тот находился в ссылке. Потом Владимир Алексеевич переехал в Кутаис и там нелепо погиб: возвращался ночью домой на извозчике, проезжали мимо кузницы, лошади испугались огня и звона железа, понесли, седок и кучер разбились насмерть. Алексей остался старшим в семье, ему было восемнадцать лет в тот год, и он собирался ехать в Москву и поступать в университет. А куда поедешь, если в доме кроме него восемь сирот, мал мала меньше? Надо было помогать матери растить малышей. И вот однажды вечером в дом постучали: пришли грузинские старики. Семья сидела за ужином, и гостей пригласили к столу. Старший из гостей, как положено, отведав скромное угощение, медленно заговорил: «Владимир Алексеевич сделал для нас много хорошего. Судья, он всегда защищал бедняков. Мы знаем, что его сын хочет учиться. Он прав: неученый такую семью не поднимет. Мы принесли деньги. На первое время и сыну хватит, и семье останется, к пенсии прибавлять». Он положил на стол большой сверток.

– Но когда же я смогу отдать такую сумму?! – в испуге воскликнул Алексей.

– А мы, сынок, тебя не торопим, – ласково ответил старик. – Когда сможешь, отдашь, а не сможешь, что ж, деньги на доброе дело пойдут…

Отец помолчал и продолжал:

– Прадед твой поехал в Москву, блестяще окончил университет, вернулся на Кавказ, дослужился до больших чинов – был вице-губернатором, потом председателем Казенной палаты. Долг выплатил и всю жизнь хранил благодарность к Грузии – двух своих детей назвал в честь грузинских святых: сына Сергием, дочь Ниной. И просил, чтобы и в следующих поколениях сохранялись эти имена. – Отец помолчал, вздохнул. – Мы-то надеялись, что ты продолжишь семейные традиции, а ты…

Я разрыдалась. Но, забегая вперед, должна сказать, что традиции я все-таки продолжила, есть у меня дочь Нина, внук Георгий и даже правнучка Ниночка.

А тогда, заканчивая наш разговор, отец сказал.

– Я рассказал тебе лишь о некоторых достойных людях в нашем роду. И запомни: не было среди наших предков стяжателей, среди тех, кто жив, нет и, надеюсь, никогда не будет! Когда в 1918 году твои мама и бабушка уезжали из Петрограда к родным на Кавказ, они из всей четырехкомнатной квартиры взяли с собой только большой портрет дедушки-адмирала в тяжелой раме и медную ступку. Портрет революционные матросы на первой же станции разломали и выбросили в окно, а ступка и по сей день служит одной из твоих тифлисских теток…

Портреты, письма, документы – самое драгоценное, что хранит память об ушедших людях, об их разных и нелегких судьбах. Сберечь эти свидетельства – наш долг, никто за нас этого не сделает! Знай: благодарная память – достоинство человека, беспамятство – его позор! А теперь пойдем во двор и принесем всё обратно…

Портреты, картины, занавески и скатерть были возвращены на место. А вот десертные ножи и китайца я все-таки выбросила, надо же было что-то доложить на собрании. Но, увы, эта жертва не уберегла меня от дальнейших неприятностей…

16

Меня не приняли в пионеры. Меня и еще двух ребят: Ирку Лилиееву и Вовку Яковлева. Не знаю, за что не приняли их, а меня не приняли за происхождение.

На сборе выступил Джон Курятов и сказал, что его мать знает нашу семью еще по Баку.

– К ним ходил буржуазный поэт Хлебников. Толстую (это меня!) крестил эмигрант Вячеслав Иванов. Бабушка у нее по-французски разговаривает, значит, брезгует общаться с трудовыми элементами…

– Толстая, это правда? – растерянно спросил наш вожатый Фатя Гурарий, смуглый и курчавый.

Что я могла ответить?.. Хлебников действительно часто бывал в доме моих родителей в Баку, в 1920–1921 годах. Они с матерью моей работали в КавРОСТе, и мама с гордостью показывала удостоверение, в котором значилось, что «предъявитель сего состоит на службе при АзкавРОСТе и Азерцентрпечати в отделе художеств в должности поэта». Такие же удостоверения были и у Хлебникова, и у Алексея Крученых, и у Сергея Городецкого. Желтоватые листки, исписанные мелким причудливым хлебниковским почерком, бережно хранили в отдельной папке.

Вячеслав Иванов окрестил меня и даже выбрал мне имя Лидия – так звали его покойную жену, дочку, а также замечательную актрису Лидию Борисовну Яворскую, поклонником которой он был. Правда, выбор имени несколько разочаровал моих родителей, так как они приготовили на выбор два имени: Саломея или Дездемона, но судьба в лице крестного уберегла меня от родительской экстравагантности. Вместо горсти золотых монет, которые крестному полагалось бросить в купель новорожденной, чтобы жизнь ее была богатой, и которых, естественно, в те голодные годы у Вячеслава Иванова быть не могло, он бросил мне в купель горсточку мелких монет разных стран, оставшихся у него после многочисленных путешествий, и сказал: «Я бросаю ей в купель дух путешествий, она будет много ездить!» И пожелание его сбылось.

Мать моя познакомилась с Вячеславом Ивановым в 1921 году в Баку, когда он был профессором Бакинского университета. Она была слушательницей историко-филологического факультета Словесного университета и посещала семинары Вяч. Иванова о Пушкине и Достоевском, а также семинар римской литературы. Отношения у них были очень добрые, о чем можно судить по надписи на обороте титульного листа книги Вяч. Иванова «По звездам» (СПб, 1909 г.), сделанной им:

«Дорогой Татьяне Владимировне Толстой, виртуозу в поэзии и милой моей приятельнице на память о старом профессоре. Вяч. Иванов. Баку. 8.2.1922 г.».

А в 1924 году, уже в Москве, перед своим отъездом за границу, Вяч. Иванов написал маме моей рекомендацию для поступления на Брюсовские курсы: «Удостоверяю, что Татьяна Владимировна Вечорка-Толстая, автор двух поэтических сборников, вышедших отдельными книгами, ряда исторических статей, поэтических переводов и многих рецензий, принадлежит к числу писателей, составивших себе литературное имя.

10 августа 1924 года. Вяч. Иванов. Москва, Цекубу. Профессор Азербайджанского гос. университета. Пречистенка, 16».

А маленький букетик фиалок, принесенный Вяч. Ивановым по случаю моего рождения, был мамой тщательно засушен и сберегался в альбоме.

Бабушка действительно свободно говорила по-французски и даже переводила Верлена.

Все обвинения, предъявленные мне Джоном Курятовым, были правдой, но я и не подозревала, что всё это очень плохо. И я тихо и твердо ответила нашему вожатому:

– Да, это правда.

– Ну, что она (это бабушка-то!) по-французски разговаривает, это еще ничего, – задумчиво сказал Фатя. – Любые знания можно обратить на дело революционного класса. – А вот насчет Хлебникова посерьезнее будет. Он с Маяковским дружил, насколько я знаю. А Маяковский, как известно, покончил жизнь самоубийством, что противоречит коммунистической морали. И может, не без влияния Хлебникова…

– Но Хлебников давно умер, – робко сказала я. – От болезни. Он не стрелялся…

Фатя закашлялся.

– Выяснить всё это надо… – сказал он с сожалением. – Насчет Вячеслава Иванова я и вовсе ничего не слышал. Вообще-то крестили тебя без твоего согласия, и, возможно, ты бы, Толстая, отмежевалась от несознательного поступка твоих родителей. А? Как ты думаешь, Толстая?

Я молчала. Отмежевываться от родителей, и особенно от бабушки, я бы не стала ни за что на свете. И вдруг почему-то подумала: «Хорошо, что Фатя не знает, что мама и с Маяковским была хорошо знакома». И мне вспомнился апрельский солнечный день: мы идем с мамой по Столешникову переулку.

– Лида, смотри, Маяковский! – быстро говорит мама и тянет меня за руку.

Я поднимаю глаза. Прямо на нас идет большой человек. Он держит в руках палку, на нем не то пелерина, не то пальто внакидку.

– Здравствуйте, Владимир Владимирович! – говорит мама звенящим от волнения голосом.

Маяковский замедляет шаг и снимает шляпу.

– Здравствуйте, Вечорка! Дочка? – Он глазами указывает на меня и, не дожидаясь ответа, раскланивается.

А через несколько дней я прибегаю в школу и на блестящей, выкрашенной серо-голубой масляной краской стене читаю нетвердые слова, наспех выведенные мелом:

«Умер Маяковский. Что делать?»

Почерк неровный, детский…

…Наверное, мое молчание длилось довольно долго, потому что Фатя, видно, понял, что сказал что-то не то, и торопливо добавил:

– Ну ничего, Толстая, мы разберемся, и всё будет на большой, да еще с присыпкой! – И он оттопырил свой белый и действительно большой палец.

…В тот день я шла домой из школы около часа. Холодное осеннее солнце светило с неба. На мостовой между булыжниками поблескивали первые хрусткие льдинки, ветер налетал и завивал в невысокие столбики пыль, бумажки, последние желтые листья.

Надо было решать, как жить после такого позора. Но когда тебе только месяц назад исполнилось одиннадцать лет, принять такое решение очень трудно. А посоветоваться было не с кем.
Я села на каменную тумбу на углу Старопименовского и Воротниковского переулков, достала из ранца чистую тетрадь в клетку, зеленый карандаш и, сжимая его непослушными от холода пальцами, решительно вывела на обложке тетради: «ДНЕВНИК». Потом перевернула страницу и на новорожденно-чистом листе написала:
«26 октября 1932 года.

Меня не приняли в пионеры. Очень стыдно. Что надо сделать:

1. Не говорить маме, папе и бабушке.

2. Лидке и Гальке тоже. Нурахмету можно.
3. В школу больше не ходить. Никогда».
Этот листок до сих пор хранится у меня.

«Нурахмету можно» – означало, что можно рассказать обо всем случившемся старшему сыну нашего дворника, маленькому татарину Нурахмету. Почему именно он удостоился такого доверия, не знаю, мы с ним никогда до этого не дружили. Меня он слушался беспрекословно. Нурахмет был на два года младше меня и очень не любил читать.

Уложив тетрадь в ранец, я, не заходя домой, прошла в дворницкую.

Там, как всегда, стоял чад от приготовляемой пищи и сохнущих пеленок, раздавался детский визг, деловито сновали по стенам гладкие черные тараканы, присланные на счастье из Казани, и гордо возвышались на кровати горы пуховых подушек в ослепительно розовых наволочках с крупными зелеными розами. Эти наволочки были предметом моей зависти, я не понимала, почему у нас дома спят на унылых белых подушках, лишая себя розового блаженства.

– Нурахмет, – сказала я тоном, не терпящим возражений. – С завтрашнего дня я в школу больше не хожу. Но из дома ухожу, как будто хожу. Понятно? (Нурахмет согласно кивнул головой.) Завтра в без пятнадцати половину девятого жди меня в «Золотой рыбке». Знаешь, куда пойдем?

– Не знаю… – грустно ответил Нурахмет.

– Завтра узнаешь, понял?

– Понял.

На другой день утро выдалось серое, облака низко висели над землей, готовые разразиться последним дождем или первым снегом. Ветер утих, в природе стало теплее, уютнее. Ровно в четверть девятого я, как всегда, выбежала из дома, спрятала под крыльцом ненавистные калоши, перебежала улицу и отворила калитку детского сада «Золотая рыбка». Нурахмет покорно стоял под грушевым, без листвы, деревом.

– Пошли, Нурахмещенский!

– В кино? – Глазки его маслянисто блеснули.

– Уж сразу в кино! – меня возмутила его корысть. – Сначала надо деньги достать.

– А где достать?

– Будем искать.

– Искать? – лицо Нурахмета вытянулось. – Где?

– Вот чудак! В магазинах, на улице… Понимаешь, люди теряют деньги, кто пятак, кто десять копеек. Вот мы и будем их собирать. А может, найдем кошелек, и там будет лежать сто рублей. Тогда мы отдадим его тому, кто потерял, а он нам за это что-нибудь подарит…

– А чего подарит?

– Я не знаю, может, даже велосипед.

– А кому, тебе или мне?

– Вместе…

– Пускай мне, а я буду давать тебе кататься.

– Ладно, бери! – щедро согласилась я.

Мы шли по большому фруктовому саду, сухие желтые листья, схваченные легким морозцем, пахли бродильно, пряно. В противоположной стороне забора была дырка, мы пролезли в нее и оказались в проходном дворе, который вывел нас на Тверскую.

Наше путешествие началось с посещения продуктового магазина «Коммунар» на углу Благовещенского переулка. Здесь нам сразу повезло. Мы нашли три копейки, черную пуговицу от брюк и конфету «Прозрачная». Всё это Нурахмет забрал себе. Я утверждала, что конфету нужно сосать по очереди, но он сказал, что лучше найти еще одну.

В приемной глазной больницы мы вытащили из урны спичечный коробок с яркой этикеткой, такой в моей коллекции не было, а у Нурахмета была, и он отдал мне этот коробок. «Зато пуговица, чур, моя!» – не забыл он добавить.

Счастье – коварная вещь, оно быстро покинуло нас. Окурки, бумажки от конфет, пустые папиросные пачки – вот всё, что нам попадалось.

Мы обошли Страстной монастырь, где разместился Антирелигиозный музей, потолкались у кассы. Народу, увы, было мало, и никаких ценностей на полу обнаружить не удалось. К Елисееву нас не пустили, это был магазин для интуристов, и простым смертным, тем более несовершеннолетним, вход воспрещен.

Когда мы добрались до Центрального телеграфа, время подходило к одиннадцати. Нурахмет стал ныть, что он хочет есть. У меня был двугривенный, который, как всегда, бабушка выдала мне на завтрак, но купить на него было ничего нельзя – шла первая пятилетка, в стране карточная система. А Нурахмет продолжал скулить. Что делать?

Глядя себе под ноги, мы деловито обошли огромный зал телеграфа в надежде найти хоть небольшой капитал. Но люди в XX веке не столь рассеянны, как в добрые диккенсовские времена, к тому же перед нами шла уборщица и, расплескивая на каменный пол мутную воду из ржавого ведра, быстро растирала ее тряпкой. На телеграфе тепло, народу в утренний час немного, торопиться некуда.

Я предложила Нурахмету прочитать все надписи на окошках, но тут сказалась его нелюбовь к чтению. Едва мы прочли две надписи: «Прием телеграмм» и «Выдача корреспонденции до востребования», как он вновь затвердил, что голоден и хочет в кино… А когда я ничего ему не ответила, он категорически потребовал, чтобы я отвела его домой. Это исполнить было значительно легче, тем более что время школьных занятий истекало и мне тоже пора было возвращаться.

Мы направились к выходу, как вдруг чья-то огромная фигура преградила нам путь.

– Откуда, детеныш? – услышала я негромкий, но густой голос. Большая теплая рука взяла меня за подбородок. Я подняла голову и увидела Артема Веселого. – Кому изволили, ваше сиятельство, отправлять телеграмму? Или, может, получали корреспонденцию до востребования?

Я хмуро молчала, искоса поглядывая на Нурахмета, боясь, что он вот-вот разревется.

– Что же пишут вам? – продолжал шутить Артем Иванович.

– Мы не за телеграммами, – с трудом выдавила я. – Мы искали деньги…

– Много нашли? – серьезно осведомился Артем Иванович.

– Три копейки, пуговицу, конфету и этикетку, – быстро ответил Нурахмет и тут же честно добавил: – Конфета и пуговица мои, а этикетка ее…

– А три копейки? – строго спросил Артем Иванович.

– Общие, но у меня в кармане!

– Да, брат, ты о своем кармане не забываешь. Что же произошло, что Вечоркина дочка отправилась на поиски денег?

– Нет, мама ничего не знает! – испуганно воскликнула я. – Они все ничего не знают. Меня не приняли в пионеры, я больше в школу не хожу, а из дома ухожу, как будто хожу…

– Всё понятно! – прервал мое бормотанье Артем Иванович. – Это называется ПРОГУЛ!

– Нет, нет, я больше совсем не пойду, никогда…

– Это мы потом решим. А сейчас я отправлю телеграмму, и мы вместе поедем домой, на автобусе, понятно? И не вздумайте сбежать, ваше сиятельство!

Нурахмет даже подпрыгнул от восторга – на автобусе! Желтый с черными крыльями и желтым носом автобус номер 1 не заставил себя ждать. Мы уселись на упругих, обтянутых черной клеенкой сиденьях, и Артем Иванович серьезно спросил меня:

– За происхождение не приняли? – И так же серьезно добавил: – Каждый должен разделить участь своего класса…

Автобус урча лез вверх по Тверской. Вот уже миновали Советскую площадь, красное с белыми колоннами здание Моссовета, памятник Свободы.

– Слушай, детеныш, что я тебе скажу, – продолжал Артем Иванович. – Как быть насчет вступления в пионерию, я не знаю. А вот искать деньги – занятие хотя и интересное, но, я бы сказал, неверное. Ставить в жизни на растяп – неразумно. Детеныш ты, как я понял, инициативный. Знаешь, что я тебе предложу? Хочешь мне помочь?

Сердце мое забилось от гордости, и без того красные щеки приобрели свекольный оттенок. Я молча кивнула головой.

– Ты знаешь, что такое частушки?

– Нянька Сулацкая поет…

– Превосходно! Запиши для меня сто частушек… идет? – Он протянул мне большую мясистую ладонь, и я с достоинством положила на нее свою шершавую круглую руку.

Автобус подходил к глазной больнице, надо было слезать. Артем Иванович бережно помог нам сойти. (У него незадолго до этого погиб под трамваем маленький сынок, и в его добром сердце навсегда поселилась тревога за всех детей.)

– А теперь дуйте домой! Да смотри, чтобы сегодня же выложила родителям всё как на духу! Я проверю! Кш-ш! – Он громко хлопнул в ладоши, так в деревне пугают кур.

Мы бежали, взявшись за руки. Робкое солнце проглянуло в неяркие просветы, бледные тени легли на крыши домов, плиты тротуаров, булыжную мостовую…

Вечером состоялся семейный совет.

Отец идти в школу и объясняться с учителями категорически отказался.

– Я десять лет ходил в гимназию – хватит с меня.

Мама не отказывалась, но ей, как всегда, было некогда. Идти пришлось бабушке.

Утром, ровно в четверть девятого, мы идем в школу. На этот раз идти пришлось в калошах. Редкие снежинки падали с хмурого неба и таяли, не долетев до земли.

– Я им скажу, – воинственно говорила бабушка, – что я не только французский, но еще итальянский и немецкий знаю!

И я понимала, что дело мое выиграно.

Не знаю, о чем говорила бабушка с заведующим учебной частью нашей школы, замечательным педагогом Александром Семеновичем Толстовым, но в канун Октябрьских праздников мне торжественно надели на шею красный галстук, а бабушку избрали членом родительского комитета.

Частушек для Артема Веселого я записала не сто, а гораздо больше. Были привлечены все мои школьные приятели и все ребята с нашего двора. Когда книга вышла, Артем Иванович в предисловии выразил благодарность всем, кто помог ему собирать частушки. В числе имен было названо имя, нет, не мое, а… мамино. Такова жизнь! Но зато в день моего рождения Артем Иванович принес мне в подарок свою книгу «Гуляй, Волга» и написал на ней: «Смеярышне, умнарышне, красарышне Лиде. Артем».
Книгу я недавно передала в Центральный архив литературы и искусства.

17

Тридцатые годы… Передо мной лежит дневник отца: «Последние полчаса старого 1929 года. Без двадцати пяти минут двенадцать, полночь. Уходят последние минуты старого, 1929 года, уходят неудержимо, скользят в вечность с железной последовательностью, сменяя одна другую. Надвигается неведомый 1930 год, приближается тот загадочный рубеж времен, рождающий годы, за которыми лежит новая полоса жизни, новая полоса бытия…»

Страна вступила на путь индустриализации, и, пожалуй, это больше всего сказывалось в изменившемся пейзаже Москвы. Казалось, в городе всё сдвинулось с места – дома, улицы, площади, скверы и даже памятники. Взлетали на воздух древние церквушки, храмы, рушились монастыри и дома, а на их месте возникали строительные площадки, огороженные серыми дощатыми заборами.

Вместо круглоголовых колоколен, испокон веков подпиравших московское небо, потянулись в синеву длинные верблюжьи шеи башенных кранов – казалось, они хотят сжевать мирно плывущие низкие облака. Взлетела на воздух и наша церковь Старого Пимена, и церковь на углу Благовещенского – переулка, куда я ходила «облегчать душу», и та, что в Палашах, где венчались Марина Цветаева и Сергей Эфрон. Старушки крестились и плакали. «Не к добру, не к добру…» – жалостливо твердили они.

Улицы напоминали траншеи – проводились новые трассы водопроводов, укладывались миллионы метров кабеля. И эта вздыбленная, развороченная земля породила новых людей. В брезентовых комбинезонах и широкополых шляпах, с бурами и лопатами через плечо, громко разговаривая и стуча тяжелыми башмаками и сапогами, хозяйским шагом ходили они по городу – метростроевцы.

Когда в доме случается ремонт, переезд или генеральная уборка, самыми активными участниками становятся дети. Их деятельность не всегда приносит пользу, и нередко взрослые покрикивают на них, чтобы умерить их энтузиазм. Но дети не обижаются и продолжают сновать из комнаты в комнату, по коридорам и лестницам, вмешиваясь во всё и от всей души желая быть полезными и участвовать в жизни взрослых.

Новый строй создавался на вечное, как он был уверен, жительство, до основания ломая вековые устои. И мы, дети, – что уж теперь отрекаться?! – с наслаждением дышали пропитанным строительной пылью воздухом.

Едва закончив уроки, мы бежали на строительные площадки, копали землю, перетаскивали бревна и доски, помогали разгружать автомашины с песком, кирпичом, цементом. Мы помогали рубить столетние липы на Садовом кольце и с восторгом сажали в новых скверах чахлые прутики тополей, мы собирали книги для подшефных библиотек и бумажную макулатуру.

Днепрострой и Магнитка, индустриализация и коллективизация, пятилетки, пятилетки, пятилетки – вот слова нашего отрочества. Мы повторяли их на тысячу ладов, рисовали на плакатах и в стенгазетах, складывали в стихи и песни. «Рассказ о великом плане» Ильина был одной из наших настольных книг. А когда кто-нибудь из взрослых жаловался на недостаток продовольствия и нескончаемые очереди в магазинах, мы, со всей истовостью одиннадцати лет, повторяли:

– Выполним пятилетку, и всё будет по-другому!

Как мы верили и как были счастливы этой верой!

Но вот всё чаще и чаще в разговорах взрослых, а значит, и наших стало звучать слово, зловещий смысл которого нам суждено было понять только через несколько лет: ФАШИЗМ.

В Старопименовском переулке, на месте церкви Старого Пимена, строился многоэтажный дом. Говорили, что в нем будут жить шуцбундовцы – австрийские и немецкие революционеры, которым пришлось покинуть родину, потому что там власть захватили фашисты.

Мы росли в атмосфере истинного интернационализма. В нашем классе учились дети самых разных национальностей – русские, татары, евреи, грузины, армяне, латыши и даже девочка-китаянка. Но нам и в голову не приходило задуматься над тем, кто из нас к какой национальности принадлежит.

Но вот в нашей школе появились новые мальчики и девочки, они были одеты куда наряднее нас, у них были лакированные ранцы и прекрасные письменные принадлежности. Они почти не говорили по-русски, и единственное отлично было у них за немецкий язык. Фашизм изгнал их с родины. И мы на всю жизнь запомнили: если человека заставляют задуматься над тем, кто он по крови, – это фашизм!

На экраны Москвы вышел фильм «Рваные башмаки», и мы без конца бегали в кинотеатр «Центральный» на Страстной площади смотреть его. Горестная судьба немецкого мальчика Буби волновала нас, как своя собственная. Я и сейчас, шестьдесят лет спустя, словно въявь вижу последние кадры фильма: убитый мальчик в клетчатой рубашечке лежит на мостовой, рядом с ним детская музыкальная труба, которая навсегда смолкла, потому что умолк ее маленький хозяин.

«Поджог Рейхстага! Грандиозная провокация фашизма!» – запестрели заголовки газет. Георгий Димитров. Лейпцигский процесс.

Для моих детей и внуков – это один из билетов на экзамене по истории. А для меня живая и горячая легенда моего детства, это наша наивная мечта о Всемирном Союзе Советских Республик, это пионерские сборы и взметнувшиеся кверху детские ладони – требование свободы болгарским коммунистам.

Три месяца в далеком Лейпциге идет процесс. А мы, дети, ходим по перекопанным московским улицам, по бульварам, желтые листья шуршат у нас под ногами, дождь лакирует асфальт и булыжник, мы садимся на мокрые скамейки и без конца пересказываем друг другу речь Георгия Димитрова, мы вместе со взрослыми гордимся, что этот человек, оказавшись на скамье подсудимых, ведет себя как обвинитель.

И мы собираем горы утиля и металлолома в фонд МОПРа [3] , мы тоже хотим быть борцами за всемирную революцию.

16 декабря 1932 года объявлен приговор: Димитрова освободить! Но мы помним угрозу Геринга: «Каков бы ни был приговор, я до вас доберусь!»

И вот Димитров в Советском Союзе, наша страна приняла его в свое подданство.

Великий Гёте сказал: «Деньги потерять – ничего не потерять. Честь потерять – потерять много, но соверши подвиг, и всё забудется. Мужество потерять – всё потерять». Эти слова Димитров, находясь в лейпцигской тюрьме, взял своим девизом.

Да, главное в жизни – не терять мужества. Каких-нибудь полтора года назад меня не принимали в пионеры, и мне казалось, что жизнь кончилась. Но вот пришла весна 1934 года, и завтра, накануне майских праздников, мне предстоит надеть красный галстук на шею – кого бы вы думали? Самого Георгия Димитрова! Он приедет к нам в школу, и мы будем принимать его в почетные пионеры.

Конечно, мы с бабушкой не спали почти всю ночь, долго разговаривали в темноте, и она сетовала, что родилась не вовремя и не пришлось ей заниматься общественной деятельностью.

– Владимир Николаевич был очень ревнив, – вздыхая и ворочаясь в постели, говорила бабушка. – Он даже запретил мне ходить на занятия любителей струнной музыки, организованные в Тифлисе сестрами Тизенгайзен, родственницами декабриста. А сейчас, о, сейчас я обязательно была бы председателем чего-либо…

Утром бабушка придирчиво осмотрела мой туалет: белую блузку и синюю сатиновую юбку, красный галстук и белые с голубыми каемками резиновые тапочки, которые мы за сочетание цветов называли райскими.

День мне запомнился ярким и солнечным. Косые столбы пылинок летели через большой зал, деревья в огромных окнах покачивались, и мелкая клейкая листва светилась на солнце. Я смотрела в зал сбоку, из-за сцены. В руках у меня новенький красный галстук и железный зажим, на котором эмалью три огненных языка – пионерия, комсомол, партия. В зале шумно и гулко. Но вот на мгновенье всё стихает, и тут же тоненькое «ура» и нестройные поначалу аплодисменты заполняют зал.

Димитров проходит мимо меня быстрым легким шагом – большой, решительный. Аплодисменты всё громче. Он приветственно поднимает над головой две сомкнутые в рукопожатии руки, пытается что-то сказать, но ребята не слушают, продолжая хлопать и кричать. Кто-то выбегает на сцену и обнимает его. В страхе, что мне будет не протолкаться к нему, я нарушаю порядок, предписанный директором и вожатым, протискиваюсь вперед. Ребята расступаются.

– Пионерская база 25-й образцовой школы принимает вас в почетные пионеры! – звучит торжественный голос Фати Гурария.

Я тянусь изо всех сил, стараясь заправить галстук под воротник его рубашки. Руки мои дрожат, и концы галстука не попадают в зажим.

Димитров смеется, я чувствую на щеках и шее прикосновение его сильной, горячей ладони.

Хор запевает «Взвейтесь кострами, синие ночи». Поет весь зал, и Димитров поет вместе с нами. А потом, держа меня за плечи левой рукой, правой отдает пионерский салют и говорит громко и серьезно:

– Обещаю с честью носить высокое звание пионера Союза Советских Социалистических Республик! Обещаю бороться за коммунизм!

Что было, то было…

18

Приближался 1937 год. Пушкинский год. Да, да, для нас, школьников, это был поистине пушкинский год. Чудовищная сущность его раскрылась нам чуть позже. 10 февраля исполнялось сто лет со дня гибели поэта, и в ознаменование этой даты мы на уроках литературы весь год изучали только Пушкина. Так решила наша учительница Прасковья Андреевна Шевченко, не знаю, своей ли волей или согласовав с РОНО.

Пушкин, Пушкин, Пушкин! Веселое имя Пушкин летело по всей стране – с экранов кинотеатров, со страниц газет и журналов, с театральных подмостков, из радиорепродукторов. Мы, школьники, ходили как пьяные от пушкинских стихов.

Осенью 1936 года наш класс перевели во вновь отстроенное школьное здание на углу Дегтярного и Воротниковского переулков, на месте, где был когда-то фруктовый сад «Золотой рыбки». Занятия в новой школе начались 19 октября. 19 октября – лицейская годовщина! Может, и нам суждено лицейское братство, может, и среди нас есть свой Пушкин? Мы посвящали Пушкину стихи, сочинения, мечты. Пушкин снился нам. Мы мечтали совершить паломничество в Михайловское: поездом до Пскова, а дальше пешком, обязательно пешком! А пока мы ходили по Москве, отыскивая дома, связанные с пребыванием поэта в нашем городе, – их в те годы было значительно больше, чем сейчас.

Мы говорили о Пушкине, как о живом. Спрашивали друг друга, понравилось ли бы Пушкину наше метро, наши новые мосты, перекинутые через Москву-реку, неоновые фонари на улице Горького?

Пушкин, Пушкин, Пушкин…

Встретив Новый год, мы отправились на Тверской бульвар. Летел легкий прозрачный снег. Он ложился в складки бронзового плаща, в курчавые пушкинские волосы. Блестели заиндевелые ветки деревьев.

Мы читали Пушкину его стихи. Без конца читали. Строфы «Евгения Онегина», «Роняет лес багряный свой убор», «Воспоминания в Царском Селе», «К морю», «Царя Салтана».

В синем небе звезды блещут,

В синем море волны плещут,

Тучка по небу идет,

Бочка по морю плывет…

От гениальной простоты этих строк трудно было дышать. И вдруг в морозной тишине новогодней ночи раздался дрожащий от волнения мальчишеский голос:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, Отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Это прозвучало как клятва. Так в торжественной тишине воины принимают присягу. Счастлив, кто в юности испытал такие мгновения…

А снег всё летел и таял на разгоряченных наших щеках, серебрил наши волосы. Наши сердца были переполнены любовью к Пушкину, к стихам, к Москве, к Отчизне. Мы жаждали подвига, безмолвно клялись свершить его. Сверстники мои, дети двадцатых годов, люди счастливого и трагического поколения! Вы росли равноправными строителями советской власти, вы гордились своими отцами, совершившими невиданную в мире революцию, вы мечтали стать достойными их продолжателями…

Но вот пришел 1937 год. Вы встретили его с чистым и открытым сердцем. Вы не знали, что он несет вам.

Скольких из вас заставляли отрекаться от своих отцов! Вам говорили, что люди, которыми вчера гордилась страна, – враги народа. Это говорил человек, портреты которого вы привыкли видеть в классах, в парках, на улицах. Не верить ему вам казалось кощунством. И все-таки вы не отказывались от своих близких – коммунистов и беспартийных, русских и евреев, армян и грузин, латышей и немцев, от отцов ваших, не щадивших жизней своих в царских тюрьмах и ссылках в грозные дни семнадцатого года.

Я помню открытые комсомольские собрания. Я помню красные ребячьи лица, капельки пота на висках, на пухлых, еще по-детски безусых губах. Не от игр или беготни были красными и потными эти лица. Пришла первая беда в жизни, страшная беда. Надо было выстоять, не сломаться. Надо было понять. Вас исключали из комсомола, отбирали заветные красные книжечки. Но вы продолжали отлично учиться, вести общественную работу. Вы пытались бороться.

В те годы дети были лучше взрослых. Они ничего не боялись, они верили в дружбу, в товарищество, они не подозревали, что такое «приятельские отношения». Мы вставали на рассвете и ехали занимать очереди в тюрьмах, чтобы товарищи наши могли передать родителям пакетики с едой. Мы ночевали у товарищей, если они оставались одни. Квартиры их опечатывали, дети оказывались на улице, и, если не было родственников, которые могли бы их приютить, мы забирали их к себе, чтобы их не отправили в детские приюты. Разве могли мы себе представить, что многие из них по окончании школы сами будут арестованы как «потенциальные мстители» за отцов и матерей?!

Сверстники мои! Вам не было двадцати лет, когда грянула война. Со школьной скамьи уходили вы на фронт, в окопы, и ваши комсомольские билеты окрасились чистой кровью. Почти никто из вас не вернулся с фронта. Вы не дожили до наших дней, когда волна справедливости смыла пятно позора с имени ваших отцов. Но вы твердо знали, что так будет.

Друзья мои, каждый раз, когда я еду по стране и передо мной возникают скромные обелиски с красными звездочками, я знаю – это памятник и моим сверстникам, детям двадцатых годов, людям счастливого и трагического поколения…

19

В начале февраля 1937 года на Пушкинской площади, в кинотеатре «Центральный», была объявлена премьера фильма «Юность поэта». Смуглый мальчик в синем лицейском мундирчике, подперев рукой кудрявую голову, покусывая травинку, задумчиво смотрел с огромного фанерного щита на Страстной монастырь, на людей, торопившихся по площади, на автобусы и троллейбусы, мягко прокатывающиеся мимо.

Сыграть Пушкина, кому могло выпасть такое счастье? Музыка плывет по залу, сноп лучей, посланный из невидимой кабинки, ударяется о белый квадрат полотна. На экране четкие буквы: «В роли Пушкина ученик 25-й Московской образцовой школы Валентин Литовский».

Всё ближе прямоугольник окна. Губы, вывернутые по-негритянски, глаза грустные и лукавые, глаза поэта. Юноша вертит огрызок гусиного пера, сейчас строчки лягут на белый клочок бумаги. Но он поднимается и неожиданно захлопывает окно. Пушкин исчез, но еще целых полтора часа он будет с нами, мы полюбим не только его, но и нескладного Жано Пущина, высокомерного Горчакова, нелепого Кюхлю, озорного Яковлева, нежного Дельвига…

Последние кадры: царскосельский парк, юноши, обнявшись, идут по аллее, покачивающиеся ветви деревьев осеняют их, вступающих в жизнь, и песня, томительная и прекрасная:

Шесть лет промчались, как мечтанья,

В объятьях сладкой тишины,

И уж Отечества призванье

Гремит нам: шествуйте, сыны!

Простимся ж, братья, рука в руку,

Обнимемся в последний раз,

Судьба на вечную разлуку,

Быть может, породнила нас…

Вспыхнул свет и оборвал очарование. Мы взглянули друг на друга и тут же молча, всем классом, пошли покупать билеты на следующий сеанс…

А через несколько дней, придя в школу, я столкнулась в раздевалке со странным мальчиком, которого раньше не видела. Меня поразила его одежда: сандалии поверх теплых носков, брюки гольф и темно-зеленый свитер толстой вязки с широкой белой полосой у горла. Длинные темные волосы смешно подбриты спереди, чтобы увеличить и без того большой выпуклый лоб. Мясистый нос, губы, вывернутые по-негритянски, и глаза… Ну конечно, только у него могли быть такие глаза, большие и длинные, темные и прозрачные одновременно. Он не был красив, но людей, более располагающих к себе, мне потом редко приходилось встречать.

А по лестнице уже бежали ребята:

– Валька, ты снова к нам? Здорово, молодец!

Я не знала, что Валентин Литовский – ученик нашей 167-й школы и что учился он в седьмом классе, когда его в числе других претендентов на роль Пушкина нашел режиссер Народицкий и увез в Ленинград на съемки. Фильм вышел на экраны, и Валя снова сел за парту, чтобы постигать премудрость алгебры и геометрии, естествознания и истории.

Нет, недаром наша школа открылась 19 октября!

Одноклассники окружили его (это были ребята на год старше меня), хлопали по спине, толкали, забрасывали вопросами.

– Молодец, Валька, мирово сыграл! Не подкачал!

Он улыбался смущенно и ласково, на щеках, сквозь смуглоту, проступил легкий румянец, глаза блестели. Он что-то отвечал всем сразу, и потому слов нельзя было разобрать. Я заметила только, что он неестественно растягивает слова – так разговаривают люди, страдающие заиканием.

Я давно уже повесила на вешалку свое пальто, но продолжала стоять, глядя на галдящих ребят, и, когда они веселой гурьбой двинулись вверх по лестнице на четвертый этаж, где занимались старшие классы, медленно поплелась за ними.

20

Теперь в моей жизни всё переменилось. Внешне она шла, как обычно. Я вставала в семь утра и к половине девятого бежала в школу. После уроков возвращалась домой и обедала, беседуя с бабушкой, ходила в кино и музеи, репетировала роль в пушкинском спектакле «Жених», который к юбилею готовил драмкружок при ТЮЗе, читала книги, писала стихи. И все-таки всё переменилось. Я знала, что, выйдя на перемене в коридор, встречу его . Если после уроков немного задержаться, то можно вместе с ним спуститься по лестнице. А если к тому же выполнить бабушкино поручение и купить что-нибудь у Елисеева, то можно идти за ним почти до самого его дома.

Короче говоря, что бы я теперь ни делала, о чем бы ни думала, с кем бы ни разговаривала, я всегда помнила, что всего за несколько кварталов живет смуглый лохматый мальчик, и от его существования ярче светило солнце, оглушительнее звенела капель, выше и крупнее казались звезды.

Так пришла первая любовь.

Конечно, самое простое было бы с ним познакомиться. Но я этого и не очень хотела. Я наделила Валю достоинствами, существующими и вымышленными, для меня он был таким, каким я хотела его видеть. Я не собиралась скрывать своих чувств, охотно делилась с товарищами и подругами, могла часами говорить о том, какой он необыкновенный. И такая убежденность была в моих словах, что друзья, и особенно девочки, словно бы заражались моим чувством. Некоторые мои подружки тоже влюбились в Валю Литовского, и почему-то каждая считала своим долгом признаться в этом мне.

Я принимала эти признания как должное и щедро разрешала всем любить Валентина Литовского. Мысль о том, что кто-то из моих подруг может добиться взаимности и таким образом лишить меня моего счастья, не приходила мне в голову. Чувство ревности всегда было мне непонятно: если человек любит кого-то больше меня, если ему с этим человеком интереснее, чем со мной, что поделаешь? Это может быть грустно, неприятно, но не угрозами и скандалами должна женщина отстаивать свои преимущества.

И все-таки любовь требовала действия. Я собрала газеты и журналы, где были помещены рецензии на фильм «Юность поэта», я заставила всех родственников и знакомых посмотреть этот фильм, я завесила нашу комнату кадрами из фильма. Я выучила наизусть сценарий и, засыпая и просыпаясь, повторяла его, как молитву. Я без конца ходила в кино. Сначала это было просто. Фильм «Юность поэта» шел во всех центральных кинотеатрах, и его можно было смотреть два-три раза в день. Но потом он уходил на окраины, и я ездила туда, стояла в очередях за билетами вместе с крикливыми мальчишками, сидела на скамейках без спинок и под лузганье семечек наслаждалась лицезрением моего героя. Я просмотрела фильм 84 раза!

Домой я шла пешком. С тех пор я хорошо знаю географию старой Москвы – тихие замоскворецкие переулки, оглашенный трамвайным звоном район Таганки, зеленые Сокольники, Лефортово, пыльное Всехсвятское, булыжные мостовые Красной Пресни.

Была весна, звонкая и яркая. На окраинах это чувствовалось особенно. Говорливые ручьи бежали вдоль дымящихся тротуаров, стыли огромные синие лужи. Я шла быстро, почти бегом, чувствуя легкость во всем своем существе, и идти так хотелось без конца. Я читала наизусть стихи, все подряд, какие знала: Пушкина и Блока, Ахматову и Лермонтова, Тютчева и Пастернака. А когда чужих стихов не хватало, я сочиняла свои.

Опускались сумерки, месяц, как срезанный ноготь, висел в синей неправдоподобной вышине, загорались первые звезды, резче кричали автомобили, глуше шуршали шины, явственнее становились возгласы прохожих. А я всё шла и шла, и это было похоже на полет.

Бродить тропинками до света,

Вернуться утром в мокрый сад,

Встречать свинцовые рассветы,

Пунцовый провожать закат,

Жить много раз, рождаться снова,

Любить, плутать в лесной глуши,

За это верить я готова

В переселение души…

Да, жить хотелось без конца. Хотелось, чтобы всего было много – любви, дружбы, счастья…

21

Когда в кинотеатре «Центральный» сняли фильм «Юность поэта», я заглянула во двор и увидела там многометровый фанерный щит, с которого глядел на мир грустными глазами смуглый мальчик в синем лицейском мундирчике. Щит сослужил свое дело и теперь никому не был нужен. Мне это показалось предательством. Отдав сторожу свои скромные сбережения в размере десяти рублей и лишив себя посещения трех сеансов, я выпросила этот щит и с помощью друзей притащила домой. О том, чтобы поместить щит в комнате, не могло быть и речи. Пронести его по витиеватым коридорам дворянского особняка не было никакой возможности. Мы приладили щит на крыше, над самыми нашими окнами.

Теперь я по несколько часов проводила на противоположном тротуаре. Но блаженство длилось недолго. Утром, когда я была в школе, пришел участковый милиционер.

– Чья картина? – громко спросил, войдя в кухню. Его официальный бас покрыл гуденье примусов и говор хозяек.

Все в недоумении замолчали. Бабушка быстро поняла, в чем дело.

– Наша! – независимым тоном ответила она.

– Частные произведения на улицах вывешивать не разрешается. Заберите в дом! – неумолимо потребовал милиционер.

– Но в дом не входит…

– Это, бабуся, нас не касается. По праздникам можем дать разрешение на вывешивание государственных людей. А таких нельзя.

– Это – Пушкин! – быстро возразила бабушка. – Он государственный человек.

– Ты, бабка, не крути, – вдруг рассердился милиционер. – Думаешь, образованная, так можно власти в заблуждение вводить? Пушкина мы тоже знаем. Юбилей был? Был. Портреты висели, да и то не на жилом фонде, а на учреждениях. Так что скидывай свой портрет. Через сто лет опять юбилей будет, доживешь – повесишь обратно!

Бабушка терпеть не могла фамильярности, но вступать в пререкания с представителем государственной власти побоялась и потому, сверкнув стеклышками пенсне, сухо спросила:

– А как же я сниму? Вот внучка вернется из школы, снимет, ее дела…

– А это ты, бабуся, не печалься, – снова подобрев, оживился милиционер. – Это мы мигом, ты только скажи, куда прибрать.

– Отнесите во внутренний палисадник, Лиля придет, разберется.

– Не беспокойся, бабуля, Лиля твоя довольна останется. Видать, шалая девчонка… А теперь штраф извольте уплатить, двадцать пять рубликов за нарушение уличных правил.

Рекламный щит был прибит во внутреннем дворике и провисел там до осени, пока дожди и ветра не смыли непрочную краску, а птицы не порвали коготками и клювами тонкую холстинку…

Но любовь моя оказалась куда прочнее красок и полотна. Вскоре выпал случай убедиться в том, что герой мой был достоин такой любви.

10 февраля, в день пушкинского юбилея, торжественный митинг на Тверском бульваре открывал нарком просвещения Андрей Бубнов. На памятнике вместо строчек Жуковского «И долго буду тем народу я любезен, что чувства добрые я лирой пробуждал, что прелестью живой стихов я был полезен» были восстановлены истинные пушкинские слова:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Как мы ликовали тогда!

Но каждый день по радио и из газет мы узнавали о невероятных заговорах. И вот уже имя Бубнова в числе тех, кто планомерно разрушал устои нашего государства, готовил убийства партийных руководителей. В нашей школе училась Лена Бубнова, дочка наркома, скромная милая девочка с толстыми длинными косами. Бубнов не раз приезжал к нам на школьные вечера, рассказывал о своей работе в революционном подполье, о Гражданской войне… Как могло случиться, что он – враг?

Учителя отвечали сталинской формулой: «По мере приближения общества к коммунизму сопротивление чуждых классов растет».

– Но если столько людей, облеченных доверием, находящихся у государственного руля, участвовали в заговорах и хотели подорвать основы нашего государства, почему им это не удалось? – спрашивали мы.

– Советская власть – народная власть. Ее нельзя убить или уничтожить, – отвечали нам.

– Почему врагов так долго не могли обнаружить? – спрашивали мы. – Ведь есть ЧК, НКВД, ГПУ?

– Враги пробрались в органы, охраняющие государство.

– А сейчас?

– Новый нарком.

Так нам отвечали в школе на уроках обществоведения, пока наконец учитель вдруг не сказал резко:

– Вопросы прекратить. Много будете знать, скоро состаритесь. Больше отвечать вам не буду! – и, прервав урок, вышел из класса.

Вскоре из школы он исчез.

А дома? Мама и бабушка отмалчивались. Отца с нами не было. После убийства Кирова, в начале 1935 года, при очередной «чистке», отца – прекрасного юриста и экономиста – «вычистили» из Госплана за происхождение. Несколько месяцев он пытался устроиться в Москве. Всё было тщетно, пришлось искать работу на периферии. Подписав контракт, уж не знаю с кем, и оставив нам «подъемные», отец уехал в Алма-Ату. Не сомневаюсь, что, будь он в Москве, он сумел бы поговорить начистоту, так как обладал удивительной способностью беседовать со мной, еще почти ребенком, доходчиво и просто о вещах самых серьезных…

А борьба с врагами народа набирала силу. Собрания, на которых клеймили политических «выродков» и «ублюдков», шли везде, даже в домоуправлениях.

Как-то, задержавшись в школе после уроков, придя домой, нашла на дверях нашей комнаты записку от бабушки: «Я в ЖАКТе на собрании». ЖАКТ находился во дворе соседнего дома, и я быстро добежала туда. Дверь в красный уголок была раскрыта, людей много, лица все знакомые – соседи и жители окрестных домов.

Домоуправ, опираясь на покрытый кумачом стол, что-то говорил громко, но не очень отчетливо.

В первом ряду я увидела профессора-ларинголога Александра Федоровича Иванова, того самого, про которого говорили, что он «бывший придворный врач». Последние годы Александр Федорович работал в Кремлевской больнице, но несколько месяцев назад вышел на пенсию и занимался только частной практикой. Ему было уже за восемьдесят. Он сидел, чуть ссутулившись, положив подбородок на тяжелую палку с серебряным набалдашником.

Бабушка, заметив меня, стала бесшумно пробираться к выходу.

– Товарищи! – громко произнес домоуправ. – Проклятым гадам нет места на советской земле. И вообще на земле им места нет! Смерть врагам! Сейчас будем голосовать. Кто за то, чтобы расстрелять эту нечисть, прошу поднять руку. А потом подойдете к столу и на этом листе, – он помахал в воздухе чистым листом бумаги, – поставите свою подпись. Мы отправим резолюцию нашего собрания лично товарищу Сталину… Итак, голосуем!

И вдруг Александр Федорович Иванов тяжело поднялся со стула, откашлялся и торжественно произнес старческим, чуть надтреснутым голосом:

– Не я дал им жизнь, не я буду у них ее отнимать! – и, постукивая палкой, медленно и величественно направился к выходу, расправив плечи, высоко вскинув гордую седую голову.

Произошло замешательство, начался шум, и, воспользовавшись неразберихой, бабушка схватила меня за руку, и вот уже мы оказались сначала во дворе, а потом и в переулке.

– Есть еще на свете благородные люди… – пробормотала бабушка, ни к кому не обращаясь.

В витринах магазинов, в газетах и журналах появился портрет нового наркома: раскосые узкие глаза, жесткий ежик волос на маленькой голове, дегенеративно-низкий лоб. А на стенах домов, на афишных стендах запестрел плакат. Он заполнил город, черной и красной краской выполнен был этот плакат. Черная змея извивалась в крепко сжатом кулаке, острые колючки пронзали ее, и алая кровь густыми каплями стекала на руку, схватившую змею за горло. «Зажмем врага в ежовые рукавицы!» – гласила подпись.

Мы тоже ненавидели этого врага. Но он рисовался нам каким-то безликим. Едва назывались имена – всё путалось: за именем вставала биография, подполье, Гражданская война, ответственные посты в самые трудные годы, работа с Лениным. Ради чего всё это было? Но мы уже поняли: спрашивать об этом не полагалось.

Приходя утром в класс, мы ежедневно заставали кого-нибудь из наших товарищей понуро сидящим за партой. Голова опущена на руки, взгляд избегает дружеских глаз, плечи подергиваются от сдерживаемого плача. Мы не спрашивали: что случилось? Мы знали: ночью раздался звонок и увели из дома того (или тех!), за чьей спиной можно было беззаботно жить. Детство кончилось, оборванное незримой, грубой и бессмысленно-жестокой рукой.

А потом комсомольское собрание… Вот и сегодня после уроков должно состояться открытое комсомольское собрание восьмых-десятых классов. На повестке дня: исключение из комсомола Курятова Д. в связи с его антикомсомольским поведением.

Курятов Д. был тот самый Джон Курятов (Джоном его назвали в честь Джона Рида), который несколько лет назад голосовал против моего принятия в пионеры. Но всё это ушло в прошлое. С тех пор Джон успел прислать мне письмо с объяснением в любви, где не совсем удачно перефразировал пушкинские строчки:

Я вас люблю так искренне, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть с другим…

Это «с другим», конечно же, на следующий день стало известно всему классу, Джон стал предметом веселых насмешек, что в немалой степени помогло ему исцелиться от безнадежной страсти. Но и это ушло в прошлое. Теперь мы с Джоном были друзьями, гуляли по тихим московским переулкам, ходили в кино и даже поверяли друг другу сердечные тайны. Джон давно (месяцев шесть!) был влюблен (опять-таки безнадежно) в мою подругу Машеньку Лукьянову.

Я знала, что Джона будут исключать из комсомола за то, что он отказался отречься от своего отца, старого большевика, крупного партийного работника одного из наркоматов, арестованного месяц назад. После ареста отца Джон стал нелюдимым и даже ко мне заходил редко. К чести Маши должна сказать, что в эти трудные для Джона дни она стала к нему куда благосклоннее. Но даже это не могло утешить Джона в его подлинном горе. После уроков он исчезал куда-то, избегая товарищей, но каждое утро рано приходил в класс и уроки отвечал на отлично.

Мы с Машей решили, что хоть мы и «несоюзная молодежь», то есть в комсомоле не состоим, но на собрание пойдем, – может, Джону от нашего присутствия будет легче.

Но когда в коридоре мы столкнулись с Джоном, он спросил с несвойственной ему грубостью:

– Чего приплелись? Любопытство?

– Дурак, дамы…

– Проваливайте, в жалости не нуждаемся…

– Ты, Машка, иди домой, он тебя стыдится. Если что, позвоню, – сказала я. – А я останусь, мало чего…

Ребята сидели нахохлившиеся и молчаливые – ни смеха, ни шуток. На задней парте я увидела Валю Литовского. Он сосредоточенно читал книгу и длинными смуглыми пальцами сжимал и разжимал крышку парты.

Вошел представитель райкома комсомола, и собрание началось. Я не буду описывать его. Пусть ни дети мои, ни внуки никогда не увидят такого. Пусть никогда не повторится это на земле.

Джон стоял багровый, взмокший от пота, только синие подслеповатые глаза его решительно поблескивали из-под очков.

– Так ты, Курятов, отказываешься признать ошибки своего отца?

– Я не могу признавать ошибки, которых не совершал, – бесстрастно, словно заученный урок, ответил Джон.

– Но они признаны советской общественностью, партией.

Джон молчал.

– Отказываешься ты от своего отца и его вредительской деятельности?

– О деятельности его я ничего не знаю. А от отца не откажусь никогда. Его Ленин знал и ценил. – Отчаянная трещина вдруг зазвенела в его голосе.

Я взглянула на Валю. Он сидел молча, покусывая ногти, и напряженно глядел в огромное, безудержно голубое окно. Глаза его потемнели и потеряли обычную прозрачность.

– Ты, Курятов, не крути. Отказываешься от отца или нет?

– Нет… – еле слышно прошептал Джон, и этот шепот прозвучал как вздох облегчения.

– Клади на стол комсомольский билет!

– Билет не отдам. Ни за что не отдам! Я ничего не сделал, чтобы вы могли его у меня забрать…

– Дисциплинка…

Но Джон, не дослушав, вдруг повернулся и решительным шагом направился к двери. Задержавшись на минуту, мрачно сказал:

– Пусть от Сталина позвонят, тогда отдам.

– Не дури, Курятов! – возмутился представитель райкома. – Только у товарища Сталина дел, что такими сопляками заниматься…

– Мы не сопляки, мы люди! – тихо сказал Джон. – А человек – это главный капитал партии. Кадры решают всё! Вы помните, кто это сказал, товарищ представитель райкома? А билета у меня с собой всё равно нету…

Видя, что с упрямым мальчишкой ничего не поделаешь, председательствующий проголосовал предложение об исключении Курятова Д. из комсомола и объявил собрание закрытым.

Мы расходились в молчании. Я догнала Джона в коридоре.

– Пойдем походим, – сказала я. – Погода мировая…

– Что ж, это можно, – согласился Джон и улыбнулся задиристо и виновато: жалеешь, мол!

Прямо на нас по коридору бежал неизвестно откуда взявшийся маленький и юркий мальчишка из седьмого класса. Он не смог остановиться и с разбегу ткнулся Джону в живот.

– Эк, куда тебя… – с раздражением сказал Джон. – Ошалел, что ли?

Мальчишка оскорбился.

– А ты молчи, вражья морда, отца в застенок упрятали, а он тут распоряжается…

Джон растерянно замигал, всё это было так неожиданно. Вдруг чья-то рука с силой схватила за шиворот маленького крикуна. Я услышала голос. От волнения он заикался сильнее обычного и растягивал слова:

– Ме-ерзавец, да-а ка-ак ты сме-ешь?! Что ты-ы по-онимаешь! А если его отец пра-авда вра-аг народа, так это же бе-еда, страшная бе-еда, как боле-езнь или сме-ерть, по-онима-ешь? А ты на него, сволочь! Он-то ве-едь не виноват! Я убью те-ебя, по-оганец!

Мальчишка вертелся, стараясь вырваться, но Валя крепко держал его.

– Про-оси прощенья, немедле-енно, по-одлец!

– Пусти его, Валька, – сказал Джон. – Что он понимает, седьмой класс…

Валя отпустил извивающегося мальчишку и, ни слова не говоря, пошел к выходу. Я посмотрела на Джона. Он улыбнулся мне и неожиданно сказал:

– Молодец ты!

– Почему же я?

– Всё понятно, пошли походим!

Да, всё было понятно. И я была счастлива.

22

А потом пришло лето. Сухое и знойное лето 1937 года. Солнце пекло нещадно, бумага, оставленная на солнце, сворачивалась, желтела и ломалась. На улицах продавали рыжие испанские апельсины, завернутые в цветные тоненькие бумажки. По радио передавали испанские революционные песни. Где-то далеко, истекая кровью, боролась и не сдавалась революция, и мы мечтали попасть туда, в испанские горы. Но это была только мечта, и нам казалось, что мы опоздали родиться.

В кинотеатрах демонстрировалась кинотрилогия о Максиме. Глупенькая песенка про голубой шар, который «крутится-вертится, хочет упасть», по-новому зазвучала на улицах Москвы. Мы не можем принять участия в подвигах Максима и его друзей, и снова нам кажется, что мы родились слишком поздно.

Летом мама отправила меня в пионерский лагерь в Крым, в Коктебель. Впервые увидела я море, серые скалы, белый дом поэта Волошина на пустынном берегу. Впервые вдохнула настоянный на чабреце, мяте и полыни коктебельский воздух, собирала разноцветные камешки, сидела вечерами на мокром песке, слушала дыхание прибоя, глядя на бесконечную лунную дорожку.

Погасло дневное светило,

На море синее вечерний пал туман,

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан!

Пушкин написал эти строки на пароходе, по дороге из Феодосии в Гурзуф. Может быть, это было здесь, у берегов Коктебеля?

Горные походы, гортанный горн на заре, бесконечные морские купанья, далекие заплывы, откровенные беседы с новыми друзьями – Наташей и Володей Антокольскими, Кирой Мариенгофом, Левой Тоомом, Вадимом Сикорским, Осей Роскиным, Мишей Вольфом, Гришей Курелло, Милой Галкиной, Майей Авербух, Наей Островер, Марианной Вайнерт. Какая сложная, нелегкая жизнь ждала их у юношеского порога! Сейчас уже почти никого из них нет на свете. А в моей памяти они остались, освещенные солнцем, у синего моря, под ясным безоблачным небом…

Долгие часы, проведенные в прохладной мастерской, разговоры с вдовой Волошина – мужественной и справедливой Марией Степановной и ее друзьями Софьей Андреевной Толстой-Есениной, Евгенией Владимировной Пастернак и Верой Клавдиевной Звягинцевой. Они почему-то расположились ко мне, шутя называли милой племянницей, и так интересно было слушать их разговоры о Максе, о Марине Цветаевой, Мандельштаме, о Есенине, об Андрее Белом, Бальмонте и о других давних коктебельских обитателях, приезжавших сюда каждое лето.

В их разговорах оживала литературная среда начала века, и я слушала их, затаив дыхание.

Тоненькие книжечки поэтов Серебряного века, потрепанные тома Диккенса и Теккерея, Стендаля и Мериме, Гончарова и Льва Толстого – всё это богатство волошинских книжных полок было в моем распоряжении, и я жадно глотала книгу за книгой.

Таким вспоминается мне лето окаянного тридцать седьмого года.

Я писала стихи о любви и разлуке, о Пушкине и Москве, о дружбе и верности, об Испании и о море…

23

Из Коктебеля уехала я в середине августа. У подруги моей Майки Авербух умерла мать, ее вызвали в Москву, расставаться нам не хотелось, и я попросила, чтобы меня отправили вместе с ней.

Дома было грустно. Мама сказала мне, что отец арестован в Алма-Ате. Неужели он тоже враг народа?!

Мы расстались с отцом январским вечером 1936 года на шумном московском вокзале. Он приезжал на несколько дней в Москву, чтобы по традиции встретить с нами Новый год. Отца провожало много людей, но только я и мама знали, что он уезжает от нас навсегда. Нет, мы не подозревали о том, что случится с ним через полтора года. Просто в Алма-Ате его ждала другая женщина.

Как он поначалу звал нас к себе, как умолял приехать! Его письма, сохранившиеся у меня, свидетельствуют о том, как тяжело переживал он разлуку с семьей, с домом. Но мама не соглашалась: девочке (это мне!) надо учиться в Москве, да и у нее самой неотложная работа в редакции «Истории заводов», вот-вот должна сдаваться в печать книга «По уральским заводам», составителем и одним из авторов которой она являлась, начальство категорически отказалось отпустить ее даже в отпуск. А ведь отцу в то время не было еще и сорока лет, да и не был он никогда аскетом или сторонником разгульной холостяцкой жизни.

Почему именно мне, четырнадцатилетней девочке, единственной своей дочке, первой рассказал он о переменах в своей (а значит, и нашей) жизни? Рассказал умно и серьезно, ничего не тая, словно на исповеди…

Мы были с ним одни в нашей комнате. В тот день долго не разгорались дрова в камине. Я без конца плескала из мятой консервной банки керосин на поленья, и комната на мгновенья озарялась трепещущим светом, пламя с гудением улетало в дымоход, но дрова молчали и, едва выгорал керосин, становились черными и мертвыми.

Отец торопился. Темнело. Вскоре должна прийти со службы мама и вернуться из магазина бабушка, а ему хотелось поговорить со мной с глазу на глаз, без свидетелей. Ему нужно было убедиться, что ничто и никто не может нарушить нашу связь, возникшую с первых дней моего появления на свет.

Но вот дрова затрещали, заговорили, ровный оранжевый свет заполнил комнату. Лицо отца с высоким лбом и чуть наискось прорезанными глазами (отец говорил, что со стороны матери у него была небольшая примесь татарской крови, впрочем, у кого из русских ее нет?), обычно бледное, смуглое и невозмутимое, как у Будды, стало вдруг розовым и подвижным от бегущих теней.

Отец говорил о любви. О Чуде Любви. О редчайшем совпадении душевного, умственного и телесного. Я слушала и верила. А отец говорил, что нет ничего на свете прекраснее любви, даже если она приходит к человеку в тридцать восемь лет (ему тогда столько и было). Он бессилен перед ней. И снова я верила. Он замолчал, и я поняла, он ждет от меня ответа. Что я могла ответить? Глядя снизу вверх в его казавшееся сегодня незнакомым лицо, я спросила:

– А как же мама?

– Мы прожили с ней пятнадцать лет и всегда понимали друг друга, – негромко и медленно ответил отец. – Я сегодня же скажу ей всё, и она поймет. Впрочем, она уже и так всё поняла. Мы останемся друзьями. Я это знаю. Когда люди всё понимают, им не надо прощать друг друга. Но ты – моя дочь. Я не только люблю тебя, я отношусь к тебе с уважением. И хочу, чтобы ты всегда уважала меня. А уважать человека надо не только за родство, возраст или чины, а прежде всего за его человеческое поведение. Поймешь ли ты меня?..

А потом зимний Казанский вокзал, ветер и снег, летящий колюче и стремительно. Крики носильщиков, взволнованные лица провожающих. Я сунула отцу в карман пальто деревянного раскрашенного дятла, купленного на деньги, сэкономленные от завтраков, и сказала очень тихо, так тихо, что только он мог услышать:

– Это для твоей новой дочки… (У его второй жены была пятилетняя девочка.)

– Отец взглянул на меня серьезно, крепко пожал мою руку в байковой варежке и впервые в жизни не поцеловал, а крепко обнял – так обнимают не детей, а друзей…

Дома я не выдержала и разревелась. Захлебываясь рыданиями, я позволила себе горькие упреки в адрес отца. И тут вмешалась мама:

– Сейчас же прекрати! Немедленно. Это твой отец, и не тебе его судить. Мы с ним во всем разобрались и остаемся друзьями. Он – замечательный человек, и я не позволю никому сказать о нем ни одного дурного слова. Даже тебе. Ты должна с ним переписываться и установить добрые отношения с его новой семьей. Перестань реветь, ничего страшного не случилось, слава богу, все живы и все на свободе!

Зловещий смысл ее последних слов только теперь, после ареста отца, дошел до меня.

А мама говорила мне, что последние два месяца от отца не было писем, а когда она сама написала ему, письмо вскоре вернулось, и на конверте корявым безграмотным почерком было написано: «Адресат сидить». Так и шло письмо через всю Россию, но в те годы подобные вести ни у кого не вызывали удивления…

«Адресат сидить». За что? Миллионы людей задавали себе этот вопрос. И я тоже. Я знала, что отец ненавидел Сталина. И я вспоминала, как он рассказывал матери, как в середине двадцатых годов их госплановскую группу вызвали в ЦК в связи с разработкой первого пятилетнего плана:

– Сегодня поднимался в лифте вместе со Сталиным. Такая меня злоба охватила, что, выходя из лифта, я постарался наступить ему на ногу…

– Это мальчишество, Боря, такое до добра не доведет, – говорила мама, понизив голос.

А через несколько дней после убийства Кирова, развернув газету и прочитав о расстреле 180 «пособников» убийства, отец негромко проговорил:

– Послал невинные души на тот свет воду ему таскать! Средневековый злодей!

У многих моих одноклассников дома висели портреты Сталина – была в те годы «модная» фотография: Иосиф Виссарионович раскуривает трубку. Я тоже принесла домой такую открытку.

– Это еще что такое?! – рассердился отец. – У нас в доме и царских-то портретов никогда не висело, а уж этот… – брезгливо добавил он.

– Борис всегда был так неосторожен… – вздыхала бабушка.

Тщетно слали мы с матерью запросы во все инстанции. Нам никто ничего не отвечал. Ответ я получила лишь в 1966 году, когда уже ни отца, ни матери не было в живых. Нет, это не был официальный ответ… И снова мне приходится просить прощения у читателя за нарушение хронологии…

В 1965 году вышло первое издание «Зеленой лампы», где я писала об аресте отца. И вдруг открытка от неизвестного мне человека, он сообщал, что мой отец умер у него на руках в лагере 14 марта 1942 года, и если меня интересуют подробности, чтобы я написала ему. Я послала телеграмму.

И вот пришло письмо.

«Ленинабад, 15/5 1966 года.

Уважаемая Лидия Борисовна!

Сегодня получил Вашу телеграмму и, не откладывая, сразу пишу ответ. Очень радует меня, что Вы неравнодушны к памяти об отце (как это оказалось у некоторых) и что отец для Вас – самое дорогое.

Начну с условий, в которых мы находились вместе с Вашим отцом. Наш лагерь, под управлением Красноярских лагерей, находился в глубокой тайге, в 15 км от станции Решеты, и был в составе Нижне-Пойманского отделения, в Решетах. Лагерь у нас был инвалидный, т. е. все заключенные – или больные физически, или маломощные, непригодные к тяжелому физическому труду. Однако работы были очень тяжелые – погрузка леса в вагоны или же земляные работы. Режим лагеря был такой, как описывает Солженицын в произведении “Один день Ивана Денисовича”. Формально мы имели право писать одно письмо в месяц, но фактически это право у нас отнималось, и получалось один раз в три месяца, а то и реже, причем наши письма были под такой строгой цензурой, что они у нас принимались, когда разрешали писать, но уничтожались. Это вкратце те условия, в которых находился Толстой Борис Дмитриевич.

На общие работы его выводили редко из-за очень слабого состояния здоровья. (Иногда все-таки выводили.) Это был обаятельнейший человек и, я бы сказал, очень талантливый. В чем заключался его талант? Во-первых, это был замечательный рассказчик, во-вторых, он прекрасно (подчеркиваю!) писал жалобы. Разъясню второе положение: очень многие наивно считали, что если они напишут жалобу в Верховный Совет, или Генеральному прокурору, или Сталину, или в другую какую инстанцию на неправильность их заключения, ибо никакой вины за собой не чувствовали, то их обязательно освободят. С нами вместе в заключении находились юристы с высшим образованием, на воле очень популярные и даже известные, но все считали, и даже сами эти юристы подтверждали, что лучше всех напишет Толстой.

Многие были твердо уверены, что только по написанной жалобе Бориса Дмитриевича пересмотрят их дело и освободят, несмотря на то, что никого по жалобам не освобождали, опять ходили к нему просить написать жалобу. И действительно, часто он мне читал написанные жалобы – это были замечательные в юридическом и даже художественном отношении произведения. Желающих, чтобы он написал жалобу, было очень много, конечно, всех он удовлетворить не мог. Чаще всего писал ночью, при тусклом свете. (Днем мог кто-нибудь заскочить из начальства, а писать от имени кого-нибудь жалобу не разрешалось.)

Часто к нему обращались за юридическим советом из начальствующего вольнонаемного состава, хотя им не разрешалось общение с заключенными, но это отнюдь не улучшало его общего положения, и обходились с ним точно так же, как со всеми заключенными. Вообще это был человек очень щепетильный. Писал он эти жалобы безвозмездно, и даже когда получающие посылки старались чем-нибудь его угостить, то он упорно отказывался и только разрешал себе брать иногда махорку. Никогда, ни при каких условиях, порой чрезвычайно тяжелых, он не терял человеческого достоинства, чего нельзя сказать о многих людях с высоким интеллектом, занимавших на воле видное положение, а в лагере доходивших до состояния животных.

Великолепно помню его красивую, стройную фигуру с гордо поднятой головой, с нежным красивым лицом. Он был очень худой и изможденный от вечного недоедания и отсутствия курева.

Из своей жизни на воле он любил рассказывать (причем, как я уже говорил, рассказывал он мастерски) о своей жизни в Баку, о пребывании в юнкерском училище, о своем брате, инструкторе физкультуры, которого он, очевидно, очень любил и рассказывал о нем с упоением. Часто ночью он взбирался ко мне на нары, и тихонько, чтобы никого не будить, мы долго беседовали. Часто его клали в больницу, но в тех условиях лечение было очень слабое, хотя и были опытные врачи (тоже заключенные), из-за отсутствия хорошего питания и нужных медикаментов. В последний раз его положили в больницу в очень тяжелом состоянии. Часто, почти ежедневно, я ходил его проведывать, но и то скромное, что я ему приносил, он уже принимать не мог. За день до смерти он уже был в бессознательном состоянии и уже меня не узнал. После его смерти я разговаривал с врачами, и они мне сказали, что у него обнаружили туберкулез легких, туберкулез кишечника, туберкулез пищевода и ряда других органов. Очень неприятно мне сообщать столь неприятные вести, но выполняю Вашу просьбу…

Желаю Вам всего хорошего.
С приветом, Иосиф Каплан».
Что добавить к такому письму? За стенами барака шумела глухая тайга, сыпал снег и выл ветер. Смолоду отец страдал бессонницами, но никогда не боялся их, говорил: если человеку есть что вспомнить, о чем подумать, о чем мысленно поспорить – не страшна бессонная ночь.

О чем думал он, лежа на жестких нарах, слушая дыхание людей, еще вчера чужих и неведомых? Что вспоминал?

Может, виделся ему просторный деревянный дом в маленьком имении Борщевое под Козловом, где он появился на свет? Медлительный бой старинных часов, сладкий дух цветущих яблоневых садов. А может, слышал он брюзжание чудака отца, всю жизнь читавшего единственную книгу – словарь Брокгауза и Ефрона? А может, виделась ему его мать, легкая ее походка, темные завитки волос на нежной шее, длинные пальцы с тяжелым обручальным кольцом? Не знаю, думал ли о ней мой отец, а я часто думаю о ней. Она умерла в Баку, сорока шести лет от роду, когда мне едва исполнился год. И живет она в моей памяти лишь такой, какой осталась на любительской фотографии, сделанной дедом, – молодая, красивая, с двумя мальчиками на коленях.

Разве могла она помыслить, склонившись июльским днем минувшего века над своим первенцем, когда так покойно было за окнами и лишь травянистый ветер шевелил кисейный полог колыбельки, что пройдут десятилетия, и этот скуластый темноглазый мальчик будет лежать на тюремных нарах, с открытыми сухими глазами, заброшенный в таежную чащобу, страдающий ни за что ни про что и в сорок четыре года брошенный мучительно умирать в тюремной больнице? Решилась бы она, знай, на что обрекает, вскармливать, пеленать, лечить от кори и скарлатины?

Да будет благословенно Провидение за то, что скрыто от людей будущее! И не станем стремиться познать его…
А может, вспоминал отец мой высокую нашу комнату с темно-красными обоями, клеенку с тракторами, грубо сколоченные книжные полки, такие знакомые корешки читаных-перечитаных книг: Льва Толстого, Пушкина, Чехова, Гоголя, белые плиты московских тротуаров и преданную потную детскую ладошку в своей руке? Верю, знаю – вспоминал! Много бы я отдала за то, чтобы знать: он тоже верил, что я помню и люблю его!

24

Незадолго до смерти моей матери я однажды спросила ее:

– Ведь и ты, и бабушка тогда, в тридцатые, прекрасно понимали, что происходит. Почему не сказали мне правду? Почему молчали?

– У тебя вся жизнь была впереди, и мы не хотели, чтобы ты жила двойной жизнью. Разрушить веру в справедливость общества легко. А что мы могли предложить тебе взамен, какие идеалы? Сказать всё – означало толкнуть тебя на борьбу и обречь на гонения. Молодость всегда категорична. Имели ли мы на это право? Вот если бы ты своим умом до всего дошла…

Но тогда я не могла дойти до всего сама своим пятнадцатилетним умом. Я верила, что наше государство самое справедливое в мире. «Не сотвори себе кумира». А я творила. И не я одна…

Но вернемся в лето 1937 года.

В связи с арестом отца у матери начались неприятности. Подготовленная к печати рукопись книги по истории Надеждинского завода была ей возвращена, в других издательствах печатать ее перестали. Единственным источником существования были деньги, которые приносил дядя Алеша. Чтобы иметь хоть небольшой, но регулярный заработок, «свою копейку», как говорила мама, она поступила на корректорские курсы.

Бабушка по-прежнему вела хозяйство. Теперь нужно было соблюдать строжайшую экономию, чтобы сводить концы с концами. Но бабушка не падала духом. В свободное время она читала историю Лависса и Рамбо, много и долго рассуждала о причинах поражения Французской революции, рассказывала мне о Робеспьере и Марате.

Друзья мои еще не вернулись после летних каникул. Мы бродили с Майкой по городу, загорелые, здоровые, пропитанные морской солью и солнечным ветром, и не знали, куда себя девать. Майка тихо плакала, тоскуя по матери, я как могла утешала ее и рассказывала об отце.

Но вот и первое сентября. Счастливый беззаботный день! Еще нет заданных уроков, отметок, есть только радость свидания с товарищами, с учителями, с милыми школьными стенами. Как все выросли и изменились! У мальчишек пушок над губой, а у некоторых даже порезы от неумелого и преждевременного бритья. У девочек прически, нарядные платья. Шумная, пестрая, веселая толпа. Как тут не отвлечься от своих горестей?

Перед самым началом занятий ребята сообщили мне, что Валя Литовский будет учиться в нашем классе. Съемка потребовала большого напряжения, а здоровье у него не очень… Учителя решили, что ему лучше остаться в восьмом классе на повторный курс.

– Ты будешь сидеть с ним на одной парте! – шепнул мне Джон Курятов. – Это я позаботился, понятно?

Я была обрадована, напугана. Словно кинувшись в холодную воду, решительным шагом направилась я к своей парте. Валя задержался в коридоре, разговаривая с бывшими одноклассниками. Прозвенел звонок, он подошел к классной руководительнице, она указала ему место рядом со мной. Я как ни в чем не бывало смотрела на Валю, но сердце мое то неожиданно проваливалось куда-то, то вдруг подступало к горлу и не давало дышать…

Ну, а дальше? Всё было очень просто. Мы писали сочинения, ходили в кино, спорили о прочитанных книгах. Мы не объяснялись друг другу в любви, но нам было так хорошо вместе. Валя познакомил меня с актерами, которые снимались в фильме «Юность поэта», – Толей Мурузиным, сыгравшим роль Пущина, Яном Парамоновым – Кюхлей, Славой Сушкевичем – князем Горчаковым, Олегом Липкиным – Дельвигом. И его друзья стали моими друзьями.

Какие это были прекрасные ребята! Они мечтали писать о Пушкине, ставить в театре его произведения, играть в пьесах о нем. Это были планы на будущую взрослую долгую жизнь. А пока они вернулись каждый к своим обязанностям: Валя Литовский – в школу, Ян Парамонов и Толя Мурузин – в школу-студию Вс. Мейерхольда, Олег Липкин – в Ленинградский ГИТИС, Слава Сушкевич – в театр Акимова.

Эти мальчики любили рассказывать о том, как по окончании съемок фильма они собрались в ленинградской гостинице «Астория», чтобы попрощаться, и, расставаясь, каждый оставил в своей записной книжке торжественную клятву:

«Именем Пушкина клянемся ровно через пять лет, 27 января 1942 года, встретиться здесь же, в Ленинграде, в “Астории”, всем лицейским братством. Друзья мои, прекрасен наш союз, он как душа неразделим и вечен!» И подписи…

Я прочитала эту клятву в записной книжке Валентина Литовского…

Каждую субботу, вернее, каждый «под выходной» мы собирались у кого-либо из одноклассников, читали стихи, пели, играли на рояле, танцевали под патефон. А потом всей гурьбой шли по уснувшим московским улицам и спорили, спорили. Это был извечный спор юности: что прекраснее – любовь или дружба. Достигнуть единого мнения нам, как и всем людям на свете, конечно, не удавалось. Мы спорили о будущем, но единодушно сходились в одном: жизнь бесконечна и прекрасна. Расставаться не хотелось. Случалось, что меня все провожали до дома, а иногда Валя один подходил к нашему старенькому подгнившему крылечку и говорил ласково, растягивая слова:

– Ну, по-ка, Лидка, до за-автра…

Мы пожимали друг другу руки и расставались, чтобы утром встретиться снова и вместе учиться, читать, гулять, любить.

Великий Герцен пишет, что «первая любовь потому так благоуханна, что она забывает различие полов, что она – страстная дружба».

Читая эти строки, я всегда вспоминаю о своей первой любви…

25

Судьба отпустила Валентину Литовскому в жизни короткие сроки. Он погиб смертью храбрых в первые дни Великой Отечественной войны. Как же он прожил свои быстрые двадцать лет, счастливые и трудные, полные неосуществившихся мечтаний?

Вале Литовскому было шестнадцать, когда к нему пришла слава. Фильм «Юность поэта» был удостоен Золотой медали в Париже. Газеты, отмечая успех фильма, писали:

«На долю пятнадцатилетнего ученика 25-й Московской образцовой школы выпала славная и трудная доля: быть по плечу – и не только внешне, но и внутренне – молодому Александру Пушкину Его работа в фильме – удача для него, удача молодого режиссера Народицкого… Литовский вжился в своего, именно своего Пушкина: он очень похож – и не только, вернее – не столько обликом, хотя сходство крайне велико, – сколько поведением. Мы, не видевшие Пушкина, не смеем говорить – “похож”, но можем сказать – “таким мог быть Пушкин”…» (И. Трауберг «Радостная картина».)

Пришла слава. Пришли деньги. Девочки писали письма, объяснялись в любви, назначали свидания, обрывали телефон.

Мы виделись каждый день, много времени проводили вместе, и мне порою казалось, что вся эта шумиха не имеет к Вале никакого отношения. Я иногда спрашивала себя: неужели это он, скромный и немногословный, вечно погруженный в свои раздумья и занятия, сыграл Пушкина?

Валя редко вспоминал о том времени, когда шли съемки фильма, и не любил – а этим грешат даже профессиональные актеры – рассказывать забавные анекдоты и происшествия, неизбежно сопровождающие такую работу. А если и вспоминал, то в очень узком кругу.

Одевался всегда скромно: зимой коричневый костюм, зеленый свитер грубой вязки, летом светлые брюки и желтые трикотажные тенниски. Всегда безукоризненно чистый и при некоторой артистической небрежности опрятный.

Он был нежным и заботливым сыном – особенно это сказывалось в его отношениях с матерью. Словно стесняясь своих чувств, он иногда разговаривал с ней грубовато, но какая нежность слышалась за детской суровостью. А вот с поклонницами он был беспощаден.

Мне вспоминается сумеречный зимний вечер, свет зеленой лампы, большой письменный стол, мягкое низкое кресло. Мы по очереди читаем вслух «Анну Каренину», и чтение наше то и дело прерывается спорами.

– Кто вас, женщин, поймет, – вдруг, задумчиво улыбаясь, говорит Валя. – Татьяна не ушла к любимому человеку, и мы преклоняемся за это перед ней. Анна Каренина ушла, и это тоже прекрасно! Я вообще за женщин, но кто из них прав?

– Анна Каренина заплатила за любовь жизнью, – с юношеской самоуверенностью возражаю я. – А Татьяна предпочла безрадостное благополучие старости, пусть короткой…

Я взглядываю на Валю. Он сидит у стола, лампа освещает подбородок, еще по-детски округлый, улыбающиеся выпяченные губы, смуглый овал щеки. Глаза в полутьме, зрачков не видно, они кажутся черными, лохматые волосы хочется тронуть рукой, такие они пушистые и мягкие.

– А мне кажется, – он говорит медленно, словно прислушиваясь к внутреннему ходу своих мыслей, – всё дело в характере. Я недавно прочел где-то, что характер человека – это его судьба. У Анны Карениной отвратительный характер. Она все-таки – зануда. Эта бессмысленная ревность…

– Но она любит Вронского…

– Любовь должна быть умной. Только не разумной, пойми меня правильно, я против разума в любви, а умной, именно умной, по-онимаешь?

Резкий телефонный звонок. Валя снял трубку. Молчание. Но едва он положил ее на рычаг, как звонок повторился. И снова молчание, только теперь в трубке слышалось выразительное сопение и тяжкие вздохи. Мы поняли, что это очередная поклонница. Едва мы пытались продолжить чтение и сосредоточиться, раздавался звонок. Валя вежливо спрашивал, кто говорит, и, не получая ответа, клал трубку. Наконец терпение его истощилось, и, когда телефон зазвонил снова, он вдруг сказал, сильно заикаясь, но отчетливо и прямо в трубку:

– Со-опит, дубина!

Звонки прекратились…

Самым удивительным было то, что Валя не возомнил себя профессиональным актером. Любовь к театру жила в его душе, но он мечтал стать режиссером. Книги Станиславского стали его настольными. Он читал и перечитывал их вместе с нами, своими друзьями. Мы спорили, обсуждали их. По окончании школы он собирался поступить в ГИТИС на режиссерский факультет и готовил режиссерский план постановки пьесы Ростана «Сирано де Бержерак». Сколько было сделано набросков и разработано планов! С какой страстью, с каким вдохновением говорил он об этой работе!

Знойный августовский день 1938 года. На Пушкинской площади в фотовитрине «Известий» мы прочитали сообщение о смерти Станиславского. Погасла синева неба, казалось, даже жара спала.

Втроем – Валя, Толя Мурузин и я – идем к гробу Станиславского проститься. Ночь. Темное августовское небо низко нависло над Москвой, смолкли гудки автомобилей, потушены фонари, пустынна улица Горького… Кто-то из ребят заботливо накинул мне на плечи пиджак, и чуть слышный запах табака смешивается с запахами бензина и далеких подмосковных трав. Наши шаги гулко отдаются в ночной тишине, мы разговариваем приглушенными голосами – так разговаривают, когда в доме горе… Разноцветный стеклянный глобус, повторяя равнодушное движение Земли, вертится на здании Центрального телеграфа.

Мы сворачиваем в Камергерский переулок. Знакомая, милая улица! Много лет назад привели меня сюда на «Синюю птицу», грустную и добрую сказку моего детства. Здесь, затаив дыхание, следила и я за увлекательными приключениями других любимых героев – тоненького черноволосого мальчика Тутти и девочки со странным, тающим именем Суок. А когда автор, сутуловатый и взъерошенный Юрий Олеша выходил на сцену и раскланивался под бурные овации зрительного зала, я замирала от гордости – ведь это он прислал мне билет на премьеру своей пьесы.

А теперь мы идем сюда, озабоченные судьбами искусства, и спорим о том, будет ли жить «система» или умрет вместе с гениальным ее создателем?..

Двери Художественного театра распахнуты. В зале пусто. Прямо перед нами, на возвышении, спокойное и уже нездешнее лицо Станиславского. Цветы, цветы, цветы…

У гроба Лилина, Книппер-Чехова, Качалов, Москвин, Тарханов – что ни имя, легенда.

В почтительном молчании проходим мы мимо гроба, еще и еще раз. Юношеская готовность делить с людьми их радость и горе, желание взвалить на свои молодые плечи ношу потяжелее переполняют наши сердца. Мы всё выдюжим, всё выполним…

– Знаешь, Лидка, я совсем по-новому понял, как надо решать образ Сирано, – говорил Валя, провожая меня. – Мечтатель, чудак, поэт, Сирано любит не только женщину, он любит людей, понимаешь, всех людей. А любить – это значит помогать. Люди чувствуют это и платят ему любовью, поднимаешь? Вот как я буду решать этот образ! – Он волновался, говорил сбивчиво, но я понимала его и согласно кивала головой. Он взглянул на меня сверху и немного сбоку и вдруг сказал: – Запомни это, а то вдруг я забуду! – Мне послышалась растерянность в его голосе.

И я на всю жизнь запомнила эти слова и еще запомнила нежное и прохладное прикосновение его пальцев, распахнутый ворот легкой рубашки, тихий двор и спящие темные окна.

В тот вечер нам казалось, что мы никогда не расстанемся. Но судьба распорядилась иначе. Вскоре я вышла замуж, родила дочку. Валя по окончании школы поступил в ГИТИС, но был призван на военную службу.

Ему не пришло в голову добиваться отсрочки, хотя он имел к тому все основания. Он хотел жить так, как жили все граждане нашей страны… Исключительность ему была не нужна. Несмотря на то, что жизни наши пошли врозь, мы остались друзьями. У меня хранятся письма, которые Валя писал мне из армии, в 1940–1941 годах, в последние мирные месяцы. Скромность, ответственность, размышления о судьбе страны доносят до меня эти выцветшие строки, не предназначенные для постороннего взгляда, написанные почти еще детским почерком.

Полтора года прослужил он в Уссурийске на Дальнем Востоке.

«Инструкторскую я сдал на отлично, и сейчас стало чуть легче. Отдохну зимой, дома. Ну пока всё. Крепко целую. Валя. 23 апреля 1941 года». Больше писем не было. Часть, где он служил, была переброшена на западную границу. Мы, не понимая причин этого передвижения, радовались: только одна ночь разделяет нас, можно будет повидаться.

22 июня 1941 года мать Вали, Елизавета Моисеевна Литовская, должна была выехать в Минск, на свидание с сыном. А в 5 утра Гитлер сбросил на нашу землю первые смертоносные бомбы. В первые же дни войны Валентин Литовский пал смертью храбрых.

Может быть, единственный раз в своей короткой жизни мальчики-лицеисты не сдержали данной ими клятвы – 27 января 1942 года свидание в ленинградской гостинице «Астория» не состоялось.

Ленинград задыхался в кольце блокады. Уже не было в живых Литовского – Пушкина, Мурузина – Пущина, Липкина – Дельвига. Ян Парамонов – Кюхля лежал в госпитале тяжело раненный, и врачи боролись за его жизнь.

Впрочем, и после смерти они продолжали воевать.

Писатель Яков Хелемский в своей книге «На темной ели звонкая свирель», вспоминая об освобождении от фашистов Пушкинских Гор, в котором он принимал участие как военный корреспондент, вспоминает:

«В те дни в дивизионных тылах, а иногда совсем рядом с передним краем показывали фильм “Юность поэта”. Я видел его на фронте четыре или пять раз. Стоит мне вспомнить раннее лето на Втором Прибалтийском, как перед глазами возникает поляна, окруженная сыроватой чащей. Бойцы стоят, прислонившись к стволам, или сидят на пеньках, а в полумраке мерцает полотно, натянутое между деревьями. И во весь экран – лицо юного Пушкина, и он становится им еще дороже… Фильм делал свое дело. Валентин Литовский, сраженный в белорусском лесу, продолжал воевать на Псковщине»…

Какие это были ребята…

С тех пор прожита целая жизнь, счастливая и сложная. Много было работы и счастья, любви и дружбы, встреч и разлук, радости и горя. Но как чистый родничок, родившийся где-то в недрах земли, который вечно творит свою несложную песенку, и ни снежные обвалы, ни землетрясения не могут заглушить его, так под спудом лет и переживаний живет в душе моей первое чистое чувство, зародившееся яркой и трагической весной 1937 года.

Живет и помогает жить мне.

26

Об этой семье, с которой судьба подарила мне счастье дружить долгие-долгие годы, надо бы писать роман, а не короткие воспоминания.

Но сначала невольно испытываешь чувство растерянности: с чего начать рассказ об этой удивительной фамилии, роде, давшем российской культуре столько замечательных деятелей?

Уже в XV веке Леонардо Бруни прославил на весь мир свою фамилию трудами по изучению флорентийских древностей. А с конца XVIII века, когда итальянец Антонио Бруни переселился в Россию, имя это неразрывно связано с российским искусством.

Антонио Бруни был реставратором и живописцем по плафону. Его работы украшают Михайловский замок в Петербурге; в Москве он выполнял заказы князя Куракина. Здесь, в Москве, в 1805 году и родился его сын Фиделио, чье имя впоследствии обрело русское звучание – Феодор, Феодор Антонович, подобно тому, как немец Брюлло был назван Брюлловым.

Знаменитые картины Феодора Бруни, такие, как «Медный змий», «Святая Сусанна», «Благовещенье», «Моление о чаше», принесли ему, а также русской живописи мировую славу. Феодор Бруни расписывал в Петербурге Казанский и Исаакиевский соборы, а в Москве, в содружестве с другими знаменитыми художниками, – храм Христа Спасителя.

Нельзя не сказать и о том, что впоследствии Бруни породнились еще с одной замечательной фамилией русских художников – Соколовыми, знаменитыми мастерами акварельных портретов, чьи работы и по сей день являются непревзойденными шедеврами в этой области.

Этот краткий и далеко не полный перечень знаменитых предшественников современной семьи Бруни, тех ее представителей, кто жил и творил уже в наше время, может хоть в малой мере дать представление о ее замечательных корнях и традициях. Неслучайно Лев Александрович Бруни, о котором мне и хочется рассказать, мог шутя говорить о себе, что в его жилах течет не кровь, а акварель.

…На всю жизнь запомнился мне зимний вечер 7 января 1940 года. В Москве стояли сорокаградусные морозы, на улице у детей мгновенно седели волосы, а старики румянели, как малявинские бабы. Было очень темно. Шла Финская война, и москвичи впервые узнали, что такое затемнение. Светились только окна проходящих трамваев, и как белые круглые луны проплывали в клубящемся воздухе мохнатые от изморози трамвайные номера.

Весь день я волновалась: старший сын Льва Александровича, Иван Бруни, сказал мне, что его родители хотели бы со мной познакомиться и приглашают меня на день рождения его матери Нины Константиновны. Я уже знала от Вани, что его мать – дочь знаменитого поэта-символиста Константина Бальмонта, стихами которого мы зачитывались. Еще одна легенда! Как тут не волноваться!

На Большой Полянке, возле трамвайной остановки «Ленсовет», меня встретил Иван. Мы поднялись по темной лестнице на пятый этаж. Длинный захламленный коридор коммунальной квартиры. Ваня толкает дверь в комнату, откуда доносятся оживленные голоса, и я попадаю в другой мир, в иной век. Поистине рождественская сказка!

В комнате пахнет, как в лесу, потрескивают и колеблются огоньки свечей на пушистой разлапистой елке, привезенной из Малоярославца. Белые вырезанные из бумаги ангелы спускаются с потолка на невидимых нитях. Они покачиваются в нагретом свечами воздухе, кружатся, медленно плывут по комнате.

Здесь всё сделано хозяйскими руками: украшения на елке, ржаные медовые пряники, разрисованные белой глазурью, – сказочные рыбы, звери и растения, абажур на лампе, игрушки из корней и бересты, обильное угощение на столе. Хозяйке в тот день исполнилось тридцать девять лет, и на рояле круглый именинный пирог, а в нем тридцать девять тоненьких свечей. Окончится ужин, пирог подадут на стол, и тридцать девять веселых огоньков разбредутся по тарелкам, придавая праздничному столу фантастический вид.

А вот и сама хозяйка, хранительница домашнего очага. Высокая, крупная, длинноногая, с большими красивыми руками, она широко и тяжело ступает мне навстречу. Живот поднимает ее синюю сатиновую блузу – Бруни ждут седьмого ребенка и хотят, чтобы это обязательно была девочка. С краю стола, почти у самой двери, сидит младший мальчик Вася. Он в голубой полосатой пижамке, сейчас какая-нибудь из бабушек уведет его спать, а он не хочет и потому затаился, притих, похожий на коричневого зайца.

В этом доме можно было встретить художников и музыкантов, актеров, поэтов и ученых. Здесь нельзя было встретить плохих людей, им просто здесь нечего было делать.

В тот вечер артист Дмитрий Журавлев читал главы из «Пиковой дамы», очень молодой и неправдоподобно красивый Арсений Тарковский – свои еще мало кому известные стихи, а его друг Элизбар Ананиишвили – переводы французских поэтов. Великая пианистка Мария Вениаминовна Юдина играла Шопена и попросила остановить ходики, голубые, с красными розами, чтобы их размеренное тиканье не сковывало свободные мелодии Шопена.

За столом сидели молодые художники Виталий Горяев и Иван Безин, любимые ученики Льва Александровича, а также искусствовед Александр Габричевский, похожий на пожилого английского джентльмена. Встречали всех одинаково радушно, не считаясь с чинами и званиями: расстриженную монашку из разгромленного монастыря усаживали рядом с именитым гостем.

Мне выпала честь сидеть с Львом Александровичем. Я впервые видела его так близко и потому исподволь с любопытством разглядывала его. В его благородном облике было что-то от мастерового. Я тогда впервые подумала, что искусство – это прежде всего большой и тяжелый физический труд. Седые редеющие волосы, высокий лоб, мохнатые кустистые брови, небольшие карие с зеленоватым оттенком глаза посажены глубоко, левый чуть косит – последствие менингита, перенесенного в детстве. Его взгляд сразу схватывает тебя, оценивая и размышляя. Он плохо слышит и потому всё время в напряжении, часто обращается ко мне и переспрашивает, что сказал тот или иной гость, как ребенок радуясь шуткам и всеобщему веселью.

Лев Александрович родился в 1894 году в Малой Вишере. Его отец, талантливый архитектор Александр Бруни, и дед со стороны матери, художник Соколов, мечтали, чтобы Левушка не нарушил семейной традиции и стал художником. Но он рисованием регулярно не занимался. Однако мать его, Анна Александровна Бруни-Соколова, литератор и переводчик, не раз рассказывала мне, что как-то летом во Владимире четырнадцатилетний Левушка сделал на базаре несколько зарисовок цветными карандашами, и обрадованный дед взял композицию с лисьей шкурой, брошенной на стул, отправился к знаменитому Александру Бенуа, тогдашнему законодателю художественных вкусов, и с надеждой спросил:

– Это кое-что обещает в будущем, не правда ли?

– Как это обещает?! – воскликнул Бенуа. – Это уже есть, Александр Петрович, уже есть!
Учился Лев Александрович в Тенишевском училище, а с пятнадцати лет стал посещать в Академии художеств батальные классы Ф. Рубо. Родные мечтали для него о славе прадеда Феодора Бруни, но художника-академиста из него не получилось, его интересовали поиски современных ему мастеров, и Лев Бруни едет в Париж. Впоследствии он часто говорил, что именно ранние годы его творческой жизни научили его «строить форму», определили круг его тем, особенности его пластики.

27

…После ареста отца атмосфера в нашей семье изменилась, я очень любила отца, он уделял мне много внимания, и мне без него было плохо. Мама целые дни, а то и ночи на службе, работала корректором в газете «Красная Звезда».

Моя семейная жизнь не задалась. Почему? Кто знает? «Тайна сия велика есть», – сказано в Священном Писании. Казалось бы, все предпосылки для счастья: молодость, здоровье, взаимный интерес к занятиям друг друга. Муж мой был талантливый театральный художник. Он погиб молодым, весной 1943 года. Подхватил знамя из рук упавшего командира, повел бойцов в атаку и сам упал, сраженный вражеской пулей. Умный, красивый, стройный юноша, сколько их не вернулось с войны!..

Конечно, выпадали и у нас счастливые минуты. Андрей брал меня с собой за город на этюды. Мне нравилось часами тихо сидеть возле него, глядя, как он красиво и сосредоточенно работает, как загораются на сером холсте многоцветные краски. Внешне всё обстояло прекрасно. Он был внимателен и нежен и ко мне, и к дочке. Может, слишком ревнив. Но в двадцать лет это простительный недостаток. И все-таки в наших отношениях происходило что-то не так. Когда я поняла это, то в одно, не знаю уж, прекрасное ли утро запеленала Машку и, бросив всё, даже коляску, села с ней в такси и уехала к маме и бабушке в милый старый дом на Воротниковском.

Машка поступила в полное распоряжение моей бабушки, и, кажется, обе они были счастливы. В восемнадцать лет трудно быть нежной и заботливой матерью. Да я такой и не была. Я любила дочку, шила ей красивые чепчики и платьица, таскала по знакомым – благо она была очень хорошенькая. Недаром, когда я приехала в родильный дом, врач, насмешливо поглядев на меня, спросил: «А в куклы вы уже перестали играть?» Но одно я знала твердо: женщина, рожая ребенка, должна рассчитывать только на свои силы. Значит, нужно было думать о заработке. Брать деньги у человека, от которого я сама ушла, казалось мне несправедливым и неестественным.

И я работала. Жить было интересно. Очень интересно. Я писала стихотворные рекламы для московских магазинов (Семен Кирсанов отдавал мне часть своих заказов), отвечала на письма в редакции «Пионерской правды», вышивала, вязала. А с утра – на лекциях в Историко-архивном институте. Дома я бывала мало, и теперь мы – мама, бабушка и я – редко собирались вместе, всей семьей.

И вскоре дом Бруни стал для меня вторым родным домом.

В этом доме было много всего: детей и бабушек, картин и книг, стихов и музыки, гостеприимства и бескорыстия. Мало было жилплощади и денег. И совсем не было мещанства. Здесь никогда не разговаривали о нарядах и домашних работницах, не рядили о московских сплетнях, ими просто не интересовались. Зато, если узнавали, что где-то беда, кидались туда, не затем, чтобы выразить сочувствие, а для того, чтобы помочь. Здесь с благодарностью принимали радость и мужественно встречали горе.

Здесь не боялись никакой работы: чисто вымытый пол или до блеска протертое окно вызывали такое же горячее одобрение, как прозрачные и мечтательные акварели, созданные руками хозяина дома.

Я наслаждалась дружественной и легкой атмосферой, царившей в этой семье, многому у них училась и мечтала, что когда-нибудь и у меня будет такая большая и дружная семья.

Чем ближе я узнавала Нину Константиновну, тем больше восхищалась ею и удивлялась, как смогла она пронести незыблемые устои семейной жизни, умение устраивать праздники не только для многочисленных родных, но для столь же многочисленных друзей, через все тяготы быта (семья Бруни так и прожила до смерти Льва Александровича в двух тесных комнатах, в огромной коммуналке), материальные трудности и исторические катаклизмы.

В двадцатые годы Лев Александрович был объявлен «лишенцем» за то, что в годы Гражданской войны, находясь на Урале, нарисовал злую карикатуру на Ленина, и она имела несчастье попасть в Музей революции. А быть «лишенцем» означало не иметь права на участие в выборах, с этим еще как-нибудь можно было бы смириться, но ты еще лишался права на работу в госучреждениях, в том числе и преподавательскую, а вся семья теряла право на получение продовольственных карточек и нормальных жилищных условий.

Выручали бабушки: высокообразованные, владевшие иностранными языками, они давали частные уроки, занимались переводами… Но даже об этом тяжелом периоде вспоминали без злобы, с юмором. Помню, как кто-то из гостей спросил:

– А помнишь, Левушка, как ты пригласил меня на завтрак в семье лишенца? До сих пор помню, какие вкусные деруны нажарила Нина из мороженой картошки…

В музеях и картинных галереях акварели Льва Бруни занимают подобающее им место. Но не все знают, что он первый в России, вместе со своим другом, замечательным художником Владимиром Фаворским, именно в эти трудные годы организовал мастерскую монументальной живописи, сплотив вокруг себя художников-энтузиастов этого дела. И в самом начале тридцатых Лев Бруни уже получает государственные заказы: расписывает школы в Сталинграде, пишет фрески в Доме материнства и младенчества в Москве, а его роспись по шелку украшает Центральный московский Дом пионеров. Азербайджанский павильон, расписанный его кистью, был признан лучшим на предвоенной сельскохозяйственной выставке в Москве.

Я видела, как Лев Александрович с учениками целые дни проводил на строительных лесах под потолком Театра Красной армии, писал плафоны и фрески в этом непомерно огромном зале. Домой возвращался измученный, но удовлетворенный, пропахший и перепачканный красками, больше похожий на маляра, чем на художника. Но вот получен заказ на оформление книги Низами, и тончайшие линии ложатся на бумагу, словно вся изысканность и сладость Востока сосредоточилась в пальцах художника.

С молодости не жалел Лев Александрович ни времени, ни таланта, чтобы учить молодежь. С конца двадцатых годов, когда было уничтожено понятие «лишенец», начинается педагогическая деятельность Льва Бруни в художественных заведениях столицы и не прекращается до самой его смерти в 1948 году Множество учеников и учениц толпятся в тесных комнатах, и никому нет отказа в помощи и совете.

Лев Александрович любил, чтобы во время работы ему читали вслух. Однажды он попросил меня прочесть ему поэму Велимира Хлебникова «Ночь перед Советами». Я читала и время от времени взглядывала на него. Погруженный в работу, он внимательно разглядывал рисунок, подносил к глазам, потом отстранялся и взглядывал на него как-то сбоку, по-птичьи. Подолгу мыл кисточки в банке с водой и лишь изредка клал на бумагу чуть заметные линии и мазки. Но стоило мне хоть на минуту прервать чтение, как он тут же поворачивался в мою сторону, смотрел недовольно и вопросительно: устала, что ли?..

С детьми и учениками он был терпелив и ласков. Не прощал одного: безделья и лени. Когда один из сыновей бросил школу, Лев Александрович со всей беспощадностью выгнал мальчика из дома, не дав ему ни копейки денег. Однако проследил, чтобы ему помогли устроиться на работу. Несколько месяцев не желал он видеть сына и, только убедившись, что тот работает и продолжает учиться, помирился с ним.

Щедрость была органическим свойством его характера. Он раздаривал не только деньги или вещи, но с удовольствием дарил свои рисунки, что обычно художники делают неохотно.

Однажды он перебирал свои старые работы: акварели, наброски, зарисовки двадцатых годов, портреты старших детей, жены, друзей. Мы сгрудились вокруг него. Мое внимание привлек карандашный портрет Пастернака, натурная зарисовка. С кремового листка бумаги смотрел на меня молодой Борис Леонидович, худой, с густыми вьющимися волосами. Я невольно задержала в руках портрет. Лев Александрович бросил на меня быстрый косой взгляд, а когда просмотр был закончен и рисунки стали укладывать в папку, сказал коротко:

– Пастернака – Лидочке.

Тот, кому выпадало ходить с Львом Александровичем по художественным выставкам, получал огромное удовольствие. Обладая безукоризненным вкусом, он никогда не навязывал собеседнику своего мнения. Молча и медленно переходил от одной картины к другой и, приложив руку к левому уху, прислушивался, что говорят спутники. Но вот он задерживается возле картины, внимательно разглядывает ее, то отступая, то приближаясь, и говорит коротко:

– Молодец.

Он не сопровождает свою оценку восторженными эпитетами и восклицаниями, только иногда скупым жестом укажет на ту или иную деталь картины:

– Гляди-ка… – И сразу становится понятно, что привлекло его в картине, в чем он видит удачу художника.

Еще до нашего знакомства мне приходилось слышать много хорошего о Льве Александровиче от его детей и учеников, молодых художников. Но чем ближе я узнавала его, тем больше убеждалась: всё, что говорят о нем, лишь в ничтожной доле может раскрыть эту прекрасную душу и благородное сердце.

Материальные заботы об огромной семье уже много лет целиком лежали на плечах Льва Александровича. Но вот в 1934 году арестован старший брат, музыкант, художник и поэт Николай Александрович Бруни, человек трагической судьбы. Он окончил Петербургскую консерваторию. Учителя единодушно прочили ему концертную славу. Но заниматься концертной деятельностью Николай Бруни не стал. Новое увлечение: пишет стихи, печатает их и вступает в Цех поэтов, организованный Гумилевым. Начинается Первая мировая война, и он уходит на фронт добровольцем-санитаром, в петербургских журналах появляются его фронтовые очерки. А еще через год он заканчивает летную школу, и вот уже Николай Бруни в отряде первых русских летчиков. В сентябре 1917 года самолет разбивается. Второй пилот погиб сразу, у Николая Бруни еле-еле теплится пульс, переломаны все кости. Надежды на спасение нет. И вдруг ему видение: возле больничной койки стоит Дева Мария, заступница всех скорбящих. Она молча, чуть вопросительно смотрит на него, и Николай Бруни дает обет, что, если останется жив, примет сан священника. Он приходит в себя и стремительно начинает выздоравливать. Он исполнил обет. Получил приход в деревне, женился, стали рождаться дети.

Это были годы, когда шло жестокое гонение на церковь, на духовенство, на верующих. До 1927 года жили трудно, но сводили концы с концами. А в 1927 деревне срочно понадобилось овощехранилище, и церковь закрыли.

Переехали в Москву, два года бедствовали, перебиваясь случайными заработками. Но как-то Николай Бруни случайно встретил старого приятеля по летной школе и тот пригласил его поработать в авиационном институте – переводчиком с четырех европейских языков, которые он знал еще с детства. Работая в институте, он обнаружил незаурядные конструкторские способности. Жить бы да жить, даже две комнатенки дали в старом бараке неподалеку от института. Детей было уже шестеро: старшему сыну шел пятнадцатый год, младшая – годовалая.

Арестовали его 9 декабря 1934 года.

Узнав об убийстве Кирова, инженер Бруни сказал:

– Теперь они свой страх зальют нашей кровью…

Кто-то донес. И оказался Николай Бруни в лагере Чебью на реке Ухте. Работал лагерным художником, а в 1937 году, к столетию гибели Пушкина, получил зек Бруни почетный заказ: поставить памятник Пушкину в городке для надзорсостава и вольнонаемных. Памятник стал украшением поселка, а потом и города Ухты, и существует и поныне – распахнутый, свободный, словно вдыхая морозный воздух, откинув руку, сидит на скамье российский гений.

А создатель памятника – российский талант Николай Бруни – был расстрелян в феврале или марте 1938 года на лагпункте Ухтарка. Достойный представитель фамилии Бруни, он и в нечеловеческих условиях одного из страшнейших сталинских лагерей сумел внести свою лепту в многострадальное российское искусство!

Жена посылала телеграммы и запросы, ей отвечали: ждите… И она ждала до середины пятидесятых. А когда узнала правду, через несколько дней скончалась…

А тогда, в тридцатые, она надеялась. Но что бы она делала одна с шестью детьми, если бы не Лев Александрович?

Он безропотно взвалил на себя и эту ношу.

Семья имеет право жить лишь за сто километров от Москвы, и Лев Александрович покупает в Малоярославце половину дома – две небольшие комнаты. Летом сюда съезжалась вся семья, спали на чердаке и сеновале, а то и просто во дворе под открытым небом, варили картошку и каши, жарили на постном масле черный хлеб, жили дружно и весело – походы за грибами и ягодами, охота, пикники. Я счастлива, что и мне довелось принимать участие в этом малоярославецком братстве…

– У нашего папы восемнадцать иждивенцев, – с гордостью говорили старшие дети.

И никогда ни одной жалобы, всегда приветлив и ровен в обращении.

Вскоре после нашего знакомства у Нины Константиновны родился еще ребенок, к всеобщей радости это была девочка, Марианна. Поставить кроватку для новорожденной было в буквальном смысле негде. Племянник Миша сплел в Малоярославце корзинку из ивовых прутьев, и ее водрузили на радиоприемник, иногда корзинку с девочкой переносили на рояль. А так как гулять с Марьяшкой было некогда, то ее, тепло укутав, в этой же корзинке выставляли за окно на подоконник, предварительно крепко привязав корзинку к батарее центрального отопления. Окно находилось на пятом этаже, но туго спеленутая девочка безмятежно спала.

Я почти каждый день бывала в гостеприимном доме на Полянке, нередко оставалась там ночевать. Я полюбила всех его обитателей и подружилась со всеми. И с малышами, и со сверстниками моими, особенно со старшей дочерью Ниной, высоконькой, стройной девушкой с длинными черными косами. Нам всегда было о чем с ней поговорить, и нередко мы засыпали, обнявшись, поверяя друг другу извечные девчоночьи тайны. Поздно вечером возвращались с концерта или из гостей Нина Константиновна и Лев Александрович. Навсегда запомнился мне его ласковый, немного насмешливый голос:

– А наши Макс и Мориц уже спят… – И бережное, теплое прикосновение руки к моим волосам.

А сколько радости доставляло мне общение со старшим поколением семьи – Екатериной Алексеевной Бальмонт – она даже стала заниматься со мной французским языком – и с Анной Александровной Бруни, матерью Льва Александровича!

Анне Александровне (или, как ее называли многочисленные внуки, а вслед за ними и я, – Бабаня, Бабаничка) в сороковом году исполнилось семьдесят пять лет. Маленькая, подвижная, она всегда была чем-то занята, что-то писала или читала. А в молодости первая в России она перевела на русский язык Кнута Гамсуна – это ей обязаны мы знакомством с «Викторией» и «Голодом». Под разными псевдонимами печатала она в журналах собственные стихи и повести. До конца жизни не переставала интересоваться современной литературой. Мы, молодежь, без конца читали ей наши несовершенные стихи, и она не уставала нас слушать, была строгим и справедливым критиком, и мы очень дорожили ее мнением.

Мне вспоминаются летние военные ночи 1941 года. Рев сирены, гул самолетов. Мы с Бабаней одни в квартире, ей трудно спускаться в убежище. На лице ее ни тени страха. Она рассказывает мне о литературных салонах предреволюционного Петербурга, о Башне Вячеслава Иванова, о встречах с Блоком и Белым, Гумилевым и Ахматовой, Волошиным и Брюсовым, о богоискательстве, спиритических сеансах и теософских кружках. Увлекшись разговором, мы забываем о том, что каждую секунду бомба может упасть на крышу и навсегда прервать нашу беседу. Отбой. Можно немного поспать.

А однажды за утренним чаем Анна Александровна смущенно говорит, обращаясь к сыну:

– Понимаешь, Левушка, мне сегодня приснились стихи… – Она умолкает, легкая розовая краска заливает ее лицо: – Такие неприличные…

Мы смотрим на нее с изумлением.

– Да, да, неприличные, но ничего, послушайте:

Гитлер, Геббельс, Геринг, Гесс —

Все, конечно, заодно,

Всех бы их сложить под пресс, —

Все на «г» и все говно!

Последнее слово она не произносит. Лев Александрович от души смеется:

– Ох, ты наша патриотка… По-моему, это надо послать в «Окна ТАСС»…

И Анна Александровна вторит ему веселым смехом.

Война принесла много горя в семью Бруни. Старший сын, Иван Львович, еще осенью 1940 года был призван в армию, сначала служил в Монголии, но весной 1941 года их часть перебросили на запад, перестали приходить письма. Начало войны Иван Бруни встретил на границе. В середине июля был тяжело ранен под Борисовом и привезен в Москву, в госпиталь. Врачи самоотверженно боролись за его жизнь – было сделано несколько тяжелейших операций. Лев Александрович целые дни проводил возле сына. Я дежурила в госпитале днем и ночью, Нина Константиновна с детьми весной уехала в Крым, нужно было хлопотать, чтобы им разрешили вернуться в Москву.

Ушел добровольцем на фронт второй сын – Лаврик, почти еще мальчик, необыкновенно одаренный, именно на него возлагал Лев Александрович надежды, что он продолжит семейные традиции и станет художником. Надеждам сбыться было не суждено – Лаврентий Бруни пал смертью храбрых в 1944 году.

Традиции семьи неожиданно продолжил старший сын – Иван. Неожиданно потому, что, по его собственному признанию, ни в детстве, ни в юности особого интереса к изобразительному искусству не проявлял – увлекался поэзией, писал хорошие стихи, переводил. В семье думали, что он пошел в своего деда, Константина Бальмонта.

Поправившись после тяжелейшего ранения, он, однако, остался в армии, сначала рядовым, а потом командиром взвода разведки. Был еще дважды ранен, но демобилизовался лишь после войны.

«Начал я рисовать неожиданно, – вспоминал сам Иван Львович. – В 1943 году наша бригада находилась на переформировании. Сидели в избе. Часами нечего было делать. Я и стал пробовать рисовать портреты солдат. И вдруг получилось похоже… Эти портретики солдаты вместо фотографий посылали в письмах домой. Я даже отладил соответственный стандартный размер – под конверт».

Он сообщил отцу о своем новом увлечении, и тот со всей серьезностью отнесся к тому, что сын занялся рисованием. Сохранились письма Льва Александровича, в которых он дает Ивану профессиональные советы. «Пиши и спрашивай…» – заключает он почти каждое письмо.

Иван Бруни через всю свою долгую художническую жизнь – он стал народным художником России и академиком Российской академии художеств – старался исполнять советы отца, хранящиеся в его письмах.

После демобилизации Иван Бруни учился сначала в Академии художеств в Риге, затем в Институте им. Сурикова. «Начал поздно, – вспоминает Иван Львович. – Со мной учились люди на десять лет меня моложе. В 1948 году ушел из института – умер отец, нужно было кормить семью, а нас было пятеро…»

Вот такие они, Бруни, – чувство ответственности за семью для них превыше всего, потому, наверное, в их роду нет плохих людей.

Иван Львович скончался осенью 1995 года, оставив после себя большое художественное наследие – акварели и рисунки, портреты и пейзажи, великолепную книжную графику. Его иллюстрации к своим книгам высоко ценили такие писатели, как Александр Твардовский и Эммануил Казакевич.

В музее Бориса Пастернака в Переделкино хранится рисунок Ивана Бруни: «Пастернак на смертном одре», а в Петербурге в мемориальной квартире Александра Блока можно увидеть рисунок Льва Бруни, запечатлевшего скончавшегося поэта. И как не вспомнить, что в трудные дни 1921 года священник Николай Бруни отслужил в церкви панихиду по Александру Блоку…

Нет на свете Льва Александровича и Нины Константиновны, нет Ивана Львовича, но фамилия Бруни продолжается в многочисленных внуках и правнуках, продолжается и высокая традиция служения российскому искусству. Среди талантливых молодых художников мы видим имя Лаврентия Бруни, сына Василия Львовича, того самого Васи, которого я впервые увидела четырехлетним в полосатой пижамке за праздничным столом.

Наверное, если бы Антонио Бруни, в конце XVIII века приехавший в Россию, мог увидеть своих потомков, душа бы его преисполнилась гордой радостью.

28

Почему все тревожные мысли набрасываются на людей в пять утра?! Пожилого человека они будят, заставляют вскакивать с постели, немедленно браться за дела. В молодости – по-другому. Тревога продирается сквозь толщу здорового сна, переворачивает тебя с боку на бок, мысли путаются и сливаются, но в конце концов сон побеждает.

Вот и я ворочаюсь в постели, с рассветным ужасом вспоминая, что близится весенняя сессия, а я еще не начинала читать Ключевского, что лежат недописанными рекламы для Мосторговли, что я никак не могу найти точную рифму к слову «Мосторг» – разве что «восторг», – но изделия, которые продавали эти магазины, редко вызывали подобные чувства, и потому рифму использовать было невозможно. Скоро лето, надо для Машки снять дачу, значит, нужны деньги… лекции сегодня, как назло, вечером, а мне так хотелось послушать по радио трансляцию торжественно-траурного заседания, посвященного десятилетию со дня смерти Маяковского. В общем, всё плохо и даже непоправимо, но сон наваливался и растворял на какое-то время эту непоправимость, всё исчезало, а потом в мысли о даче вплетался шум коктебельского прибоя. Откуда-то возник белый волошинский дом на том безлюдном берегу, и как хорошо было бы Машку отвезти туда… Но дом исчез, всё поплыло, смазалось, и том Ключевского стал очень тоненьким, и было непонятно, почему я до сих пор не прочла его, каких-нибудь сорок – пятьдесят страниц… Вот сейчас сяду в трамвай и прочту… Трамвай со звоном приближался к остановке, шел прямо на меня, но вдруг почему-то промчался мимо. Я рванулась за ним… Наверное, телефон звонил очень давно, потому что, когда я, заспанная и босая, взяла трубку в полутемной передней, голос в трубке был сердитый:

– Не в традиции «лефов» так долго спать!

Может, сон продолжается?

– Алло? Ты слушаешь?

– Да.

– Говорит Асеев. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – неуверенно ответила я, уже ничему не удивляясь.

– Восемнадцать?! Многовато… – В его голосе послышалось сомнение. – Когда ты успела вырасти?

Я молчала. Что ответить на такой вопрос?

– Алло! Ты слушаешь? – снова нетерпеливо спросил он.

– Да, да!

– Слушай внимательно. Сегодня на Триумфальной состоится закладка памятника Володичке. Я буду на митинге…

– Выступать?

– Нет, выступать будут «раппы». Я присутствую. Но не в этом дело. У каждого памятника должно быть назначено свидание. Первое свидание. Первое свидание у памятника Маяковскому хочу назначить я. Женщине очень молодой и которая пишет стихи. Поэзия и молодость, понятно?

– Да.

– Стихи-то ты пишешь… – Снова колебание в голосе. – А вот лет многовато. Я думал, тебе еще шестнадцать.

Я чувствовала себя виноватой, что выросла, но помочь ничем не могла и потому молчала.

– Что ты всё молчишь? Ну восемнадцать так восемнадцать! В два часа открытие. Когда окончится митинг, все разойдутся, жди меня у самого камня. Поняла?

– Да.

Трубка щелкнула, и в передней стало сразу темно и холодно.

Николая Николаевича Асеева я знала с детства. Он часто приходил к нам с Алексеем Крученых и, когда они играли в карты, усаживал меня рядом с собой, уверял, что я приношу ему счастье. Из выигрыша полагалось мне двадцать копеек. Для меня тогда это были большие деньги!

В последние годы у нас мало кто бывал, и потому Асеева я видела редко – разве что на днях рождения Крученых, не мудрено, что он не заметил, как я выросла. Чужие дети растут быстро…

Неожиданное свидание взволновало меня. Было еще только восемь утра, а мне казалось, что я ничего не успею и обязательно опоздаю на площадь. Единственная косметика, которую признавали в восемнадцать лет женщины моего поколения, было мытье головы. Хочешь казаться красивой – вымой лишний раз голову, можно даже под краном, холодной водой. Конечно, я так и сделала. Потом постирала и высушила утюгом белые носочки и пеструю крепдешиновую косынку – высший шик конца тридцатых – начала сороковых годов. Туалет был готов.

День был теплый и серенький, тихий и светлый. От нашего двора до Триумфальной площади ходу десять минут, но я, конечно же, вышла гораздо раньше. Весенний мягкий воздух забирался под пальто, под платье, свежевымытые волосы блестели и разлетались, от косынки пахло паленой свежестью. Хорошо!

Я медленно шла по родным переулкам, мимо знакомых домов, мимо нашей школы, и мне казалось, что прожита длинная-длинная жизнь, всё время хотелось что-то вспоминать…

Вдруг вспомнилось, как Крученых принес мне книжку Маяковского «Что ни страница, то слон, то львица». «Этот зверь зовется лама. Лама-дочь и лама-мама». Почему эти простые строчки вдруг открыли мне всё про этих добрых зверей? Они любят друг друга, у них нежные сердца и грустные глаза… Как мы любили стихи Маяковского! «Лошадь, деточка…»

Давно ли на улицах Москвы было много-много извозчиков, они стояли на углах и перекрестках, поджидая седоков. Мы, дети, таскали из дому хлеб и кормили со своих маленьких ладошек понурых лошадей. Лошади бережно и деликатно брали хлеб мягкими и теплыми губами, взглядывали на нас признательно, по-детски. И так хотелось сказать: «Лошадь, деточка…» И мы говорили между собой, что, наверное, Маяковский очень добрый, что он думает о том, как живется нищему щену, и ламе с мамой, и больной лошади…

И вот теперь в Москве будет поставлен памятник любимому поэту! Я огляделась вокруг и впервые задумалась над тем, как изменилось всё вокруг – куда-то девался булыжник и белые каменные плиты тротуаров, переулки оделись в асфальт. Тверская уже не Тверская, а улица Горького. По ней один за другим пробегали троллейбусы, а давно ли их было пять на всю Москву, и мы подолгу стояли в очереди, чтобы прокатиться на этом детище, родившемся от брака трамвая и автобуса. Исчезли Триумфальные ворота, и площадь уже не Триумфальная, теперь она будет носить имя Маяковского. Срыт старый круглый скверик-пятачок, куда мы бегали зимой с коньками и санками.

Сегодня эта неприютная, наглухо заасфальтированная, без единого деревца площадь празднично нарядна. Легкий ветер надувает алые паруса транспарантов и плакатов. Белые буквы вгибаются, шевелятся, кажутся живыми, звучащими:

Я всю свою звонкую силу поэта

Тебе отдаю, атакующий класс!

На здании Театра сатиры огромный портрет, так знакомый с детства. Он много лет висит над моим письменным столом, я взглядываю на него, и сразу площадь кажется мне большой комнатой, обжитой и уютной.

Народ всё прибывает – идут делегации московских заводов, фабрик, учреждений, Красной армии.

Я протиснулась в центр площади, поближе к сколоченной наспех трибуне. Прямо передо мной маленький пестрый островок анютиных глазок, а среди цветов – прямоугольный гранитный камень, бережно завернутый в яркий бархат и перепоясанный алой лентой.

Стрелка на площадных часах деление за делением, минута за минутой прыгает к двум. На трибуну поднимаются люди. Прежде всего разыскиваю взглядом Николая Николаевича. Да, я выросла, а он постарел, при ярком свете дня это особенно заметно. Волосы, расчесанные на косой пробор, поседели и поредели, морщины легли под глазами и в уголках губ – недавно он отпраздновал свое пятидесятилетие. Но во взгляде по-прежнему молодая неуемность, пальто песочного цвета по-мальчишески распахнуто, он мнет в руках светлую кепку.

Следом за Асеевым на трибуну поднимается Александр Фадеев. Я с ним не знакома, но несколько раз слышала его выступления. Фадеев – это «раппы». «Лефы» не любят «раппов», и у нас дома о них говорят примерно так, как писал Аполлон Григорьев о писателях, группировавшихся вокруг некрасовского «Современника». Но мне Фадеев нравится – высокий, ладный, с развернутыми широкими плечами и темно-красным (когда он успел загореть?) обветренным лицом. Большими руками он перекладывает какие-то бумажки на перилах трибуны. С интересом разглядываю сестер Маяковского – они очень похожи на брата, крупные, тяжеловесные. Еще какие-то люди в темных негнущихся пальто и мягких шляпах толпятся на трибуне.

Митинг проходит быстро. Звучит высокий глуховатый голос Фадеева, разворачивают бархат, и на скромном камне открывается надпись: «Здесь будет поставлен памятник лучшему и талантливейшему поэту советской эпохи – Владимиру Владимировичу Маяковскому».

Толпа редеет медленно. Люди подходят к камню, перечитывают вслух надпись, переговариваются. А Николая Николаевича всё нет. Вот я уже одна на площади, милиционер поглядывает на меня подозрительно. Может, Асеев забыл? Я пристально смотрю на часы, стрелка прыгает рывками, упруго. Минута, две, три… Вот он! Асеев спешит через площадь, пальто всё так же по-молодому распахнуто, в руках маленький букетик привядших крымских цветов.

– Всё по форме! – весело говорит он. – На свидание положено приходить с цветами. Но, оказывается, в апреле в Москве это не так-то просто!

Мы смеемся и кладем цветы на ровный край камня. Николай Николаевич смотрит на часы и говорит торжественно и насмешливо:

– Запомним: четырнадцатого апреля одна тысяча девятьсот сорокового года в пятнадцать часов восемь минут по московскому времени состоялось первое свидание у памятника гениальнейшего поэта современности – Владимира Маяковского!

29

Весна в 1941 году наступала лениво. Солнечные дни выдавались редко, снег сошел только в конце мая, и начались дожди, холодные, монотонные. Проснувшись утром 18 июня и увидев на полу и стенах солнечные пятна, я невольно прислушалась: казалось, чего-то не хватает – это смолк дождь.

Раздался телефонный звонок. Говорил Алексей Крученых. На правах старого знакомого он разговаривал со мной в повелительном тоне:

– Купишь две бутылки кефира, белые булки – и ко мне. Поедем на дачу, в Кусково.

«Дача» – это было сказано слишком громко. Дачей именовалась шестиметровая комнатенка в мезонине, которую он снимал в Кусково, чтобы ночевать там, когда в Москве наступала жара.

Накануне сдан последний экзамен в Историко-архивном институте, день свободный, почему не провести его за городом?

Когда я подошла к дому ВХУТЕМАСа на Мясницкой, где до конца своих дней прожил Крученых, он, со своим неизменным портфелем под мышкой, дожидался меня возле подъезда.

– Сейчас мы зайдем за Мариной Цветаевой, – быстро поздоровавшись, сказал он. – А потом в Кусково.

У нас дома были книги Марины Цветаевой – «Волшебный фонарь» и «Вечерний альбом», «Царь-девица», конечно, «Версты». Я знала и любила ее стихи, не раз рассматривала портрет: четкий профиль – такие чеканили на древних монетах, – пушистые волосы, прямая, до самых бровей, челка. Знала я, что детство Марины Цветаевой прошло в Трехпрудном переулке, совсем близко от нашего Воротниковского. Во время прогулок мама показывала мне цветаевский дом и церковь Николы в Палашах на высокой горке, где венчались Марина Цветаева и Сергей Эфрон. Всё это было сметено «могучим ураганом» в конце двадцатых – начале тридцатых годов. Рассказывала мне мама и об отце Марины – Иване Владимировиче Цветаеве, говорила о том, что именно ему Москва обязана одним из лучших в мире музеев – Музеем изящных искусств, куда меня часто водили. И еще я знала от мамы, что Марина Цветаева не раз бывала и в нашем Воротниковском переулке, в доме историка Иловайского, что у Старого Пимена, во дворике которого мы, дети, часто играли, потому что тамошний дворник приходился родственником нашему дворнику Алексею. Так и говорили в детстве: сегодня идем кататься на санках к Иловайскому, там устроили снежную горку…

Я знала о трагической судьбе близких Марины Цветаевой, взрослые говорили об этом испуганно и на мои вопросы отвечали неохотно и расплывчато.

Но встречаться с Мариной Цветаевой мне не приходилось, хотя она бывала в доме Бруни и даже привезла из Парижа Екатерине Алексеевне Бальмонт в подарок от Константина Дмитриевича ручку-«вставочку» из горного хрусталя с золотым перышком. Ручку эту Екатерина Алексеевна позже подарила мне на именины, а я в свою очередь передарила ее Михаилу Светлову. Светлов к вещам относился с полным безразличием, и она вскоре у него затерялась. Обидно!..

Свернув с бульвара в один из Покровских переулков, мы с Алексеем Крученых вошли в полутемный подъезд большого «доходного» дома и вот уже поднимаемся на лифте куда-то очень-очень высоко (а может, это мне только кажется?), звонок в дверь, такая же полутемная прихожая коммунальной квартиры, загроможденная сундуками. Тяжелая дубовая вешалка, где-то под потолком велосипед, неподвижный, а потому беспомощный. В квартире идет ремонт, пол проломлен, белая меловая пыль покрывает всё.

Дверь открыл высокий широкоплечий юноша в кожаной куртке на молнии. Это сын Марины Ивановны Георгий, Мур, как его называли дома. Он попросил нас пройти в комнату. Там тоже полумрак, большое окно задернуто серой занавеской, на стульях набросаны вещи, письменный стол завален бумагами. «Чердак-каюта, моих бумаг божественная смута…» Комната оставляла впечатление неприютности, словно в ней поселилась беда. Да так оно и было.

Нас познакомили. Марина Ивановна протянула мне руку. Рукопожатие мягкое и энергичное – так пожимают руку люди, активно и по-доброму относящиеся к жизни. Они не умеют притворяться, и потому сразу чувствуешь их отношение, – если это симпатия, то она прочная, если неприязнь, ее почти никогда не удается победить. Марина Ивановна говорила о пустяках, но я сразу почувствовала, что она отнеслась ко мне благожелательно. Я была счастлива, а счастье порою мешает остроте восприятия. Потому я плохо помню, как мы добирались от Покровских ворот до Курского вокзала (кажется, шли пешком), как ехали в электричке. Но когда сошли на станции Кусково и по узкому деревянному настилу, заменявшему тротуар, направились к Шереметевскому дворцу, я стала исподволь разглядывать Марину Ивановну.

Ей было тогда около пятидесяти, а точнее, сорок восемь, но, глядя, как она идет легко и упруго, в это трудно было поверить. (Мне в мои девятнадцать ее возраст казался весьма солидным.) Простое, из сурового полотна платье. Белые резиновые туфли со шнуровкой, совсем без каблуков, и, может быть, поэтому создавалось впечатление, что она очень твердо ступает по земле. Если бы в тот день мне сказали, что она покончит жизнь самоубийством, я бы ни за что не поверила.

Она шла рядом с сыном, который был значительно выше и крупнее ее. Марина Ивановна то брала его за руку – так берут маленьких детей, когда хотят увести от опасности, – а то вдруг опиралась на его большую руку, словно искала поддержки. Была в этих движениях растерянность матери, которая не заметила, как вырос ее ребенок. Но ведь для матери-то он всё равно маленький. Неслучайно она писала, что признает право собственности только «на детей и бумаги».

Ярко светило солнце, промытая многодневными дождями листва на деревьях и трава казались отлакированными.

Мы шли по главной улице села Кусково. В лавчонках продавались скобяные товары, посуда, пестрые ситцы, из булочной доносился запах свежеиспеченного хлеба. На противоположной стороне улицы мы увидели фотографа. Трехногий коричневый фотоаппарат – напоминание о конце XIX века – был прикрыт черной лоснящейся от времени и грязи тряпкой. На заборе – развешен холст, изображающий ту пеструю и роскошную жизнь, которая так привлекает детей и обывателей; детей – загадочностью, обывателей – ложной красивостью. Белый замок окружен пальмами и березами; белая лестница, вазоны, и в них розы, похожие на красные кочаны капусты. Васильковые волны с мыльной пеной бьются о ядовито-изумрудный берег. Что поделаешь, красота!

Марина Ивановна, смеясь, показала глазами на холст:

– Такое увидишь только в России…

Фотограф, заметив, что на него обратили внимание, сделал приглашающий жест рукой. Мы хотели пройти мимо, но тут вмешался Крученых – в нем заговорила страсть коллекционера.

– А почему бы нам не сфотографироваться? – сказал он. – Фотография без ретуши, без прикрас, что может быть интереснее для истории?! – Он быстро перебежал улицу и обратился к фотографу: – Когда будет готово?

– Через два часа!

– Прекрасно! А мы пока осмотрим музей.

Расположенный на берегу огромного озера Шереметевский дворец с его широкой каменной лестницей и вольно раскинутыми крыльями флигелей поражает посетителей своим изяществом и вместе с тем грандиозностью. Мы наперебой старались выразить свое восхищение. И вдруг Марина Ивановна сказала спокойным и немного монотонным голосом:

– Хороший дом, хочу жить в нем!

Мы шли по залам, любовались великолепной отделкой стен и росписью потолков, причудливыми узорами паркетов, старинной мебелью, видами, открывающимися из окон. Мне казалось, что Марине Ивановне, столько повидавшей на своем веку, всё это должно быть неинтересно. Но нет, она внимательно оглядывала всё вокруг, подолгу задерживалась возле портретов.

– Я не люблю вещи за то, что они переживают своих хозяев, – сказала она. – А вот портреты… Посмотрите на эту красавицу. – Она указала на темный портрет в тяжелой золоченой раме. Женщина в малиновом бархатном платье и седом парике, с родинкой на круглой розовой щеке, смотрела на нас ясными серыми глазами. – Какая она была, эта графиня? – продолжала Марина Ивановна. – Судя по ясности ее взгляда, ее много любили. Как, Алеша, а? – обратилась она к Крученых, видимо, считая, что ни я, ни Мур не можем быть компетентны в столь сложном вопросе. Не дождавшись ответа, она засмеялась милым приглушенным смехом и прошла в следующий зал.

Потом мы бродили в парке по тенистым прочерченным аллеям, белые мраморные статуи надменно и равнодушно глядели на нас.

– Какой покой, – сказала Марина Ивановна. – Посидим здесь.

День был будний, народу в парке раз-два и обчелся. Мы сели на скамейку, врезанную в подстриженный прямоугольник кустов. Солнце поднялось высоко и пригревало всё сильнее. Над газонами поднимался легкий пар – просыхала земля.

Шел разговор, медлительный, неторопливый. Со стороны он мог показаться ленивым, но часто именно так разговаривают о самом главном – об искусстве и поэзии, истории и современности.

– Старая истина: без прошлого не может быть настоящего, – говорила Марина Ивановна. – Потому что история – это поэзия. Я не верю в долговечность фашизма: уж очень яростно стараются фашисты выжечь из памяти народов прошлое. С какой неистовостью уничтожают они памятники искусства, книги…

– Ничего, – сказала я с легкомыслием, простительным только в девятнадцать лет. – Человечество пережило татарское иго, переживет и фашизм!

Марина Ивановна взглянула на меня своими большими сине-зелеными глазами. В них мелькнула добрая насмешка, но слова звучали серьезно:

– Что вы, девочка, фашизм гораздо страшнее татарского ига. Такой мерзости еще не знало человечество…

Я тогда не знала стихов Цветаевой «К Чехии» и потому не могла понять, что ненависть к фашизму выстрадана ею. Не понимала я и того, что Париж и Прага, захваченные Гитлером, были неотъемлемой частью ее жизни, никто из моих сверстников за границей не бывал, да и представить себе не мог, что когда-нибудь это станет возможным. Поэтому названия европейских городов звучали для нас так же отстраненно, как названия других планет. Словно уловив мое недоумение, Марина Ивановна продолжала:

– Наверное, то, что я скажу, – трюизм. Но я не могу понять, как народ, породивший Гёте и Бетховена, может творить такое? Не дай бог, если война придет в Россию! – Сказала она это с болью и с тревогой поглядела на сына. – Помнишь, Алеша, у Гумилева: «Как пережить это знойное лето?»

– Войны скоро не будет! – решительно проговорила я, и Мур, со всей верой юности в торжество добра, поддержал меня.

Марина Ивановна ничего не ответила. Некоторое время мы сидели молча.

– Да что об этом говорить, – вдруг сказала она и гибко поднялась со скамейки. – Пойдемте кататься на лодке.

Лодка оказалась большой, неповоротливой и тяжелой. И Мур, и я предлагали свои услуги, но Марина Ивановна сама села на весла. Она гребла широко и сильно, весла опускались с ровным всплеском. Иногда она задерживала весло в воздухе, и тогда множество сверкавших на солнце капель с веселым шумом летело в тихую воду. Я сидела прямо напротив Марины Ивановны и смотрела, как ловко движутся ее сильные и мягкие руки, розовеет смуглая, с бронзовым отливом кожа, треплются на ветру пушистые с проседью волосы, она казалась мне молодой и очень красивой.

Да она такой и была в тот день.

Лодка подплыла к небольшому круглому островку, поросшему деревьями и кустарником, мягкой короткой травой, насыпанному посреди озера, – барские затеи минувших веков. Привязав лодку, мы высадились на островок, пили кефир, ели белый хлеб. Это было очень вкусно. Потом Мур выразил желание искупаться. Заметив в глазах Марины Ивановны беспокойство, Крученых сказал, что пойдет с ним и, хотя сам в холодной воде никогда не купается, будет наблюдать за Муром.

– А ты, – обратился он ко мне всё в том же повелительном тоне, – почитай Марине Ивановне свои стихи!

Мне очень хотелось почитать стихи, но я справедливо считала, что это нескромно и навязчиво, и потому молчала.

Марина Ивановна легла, удобно устроившись на плаще, и приготовилась слушать. Но я по-прежнему молчала.

– Что же вы? – спросила она. – Читайте. Если не понравится, я вам скажу.

Она лежала, закинув руки за голову и глядя в высокое небо с плывущими облаками, молча слушая наивные стихи о любви и разлуке, о дружбе и верности до гроба. Я прочитала стихи о коте. Она засмеялась и сказала:

– А ну-ка еще раз!

Я прочла еще раз.

– Сколько строф? – спросила, дослушав до конца. – Четыре? На такого зверя, как кот, многовато. Трех хватит. Последняя строфа о котовьем происхождении не нужна. Как у вас: «Но где кошачьей родословной лавры? От тигра или, может, динозавра?» Забавно, но уводит в сторону. Ваше стихотворение – портрет. Можно создать портрет кота? У вас есть строчка: «Невозмутима морда, как часы». Вот ею и надо заканчивать стихотворение.

До этого со мной никто так не разговаривал о поэзии. Одни хвалили стихи, другие ругали, третьи указывали на отдельные недостатки, неудачные эпитеты или рифмы. А это был разговор высокого профессионала, мастера, безукоризненно знающего свое ремесло.

– Так вот, – продолжала Марина Ивановна, – последнюю строфу мы выкинем, а вторую сделаем третьей. Теперь читайте по-новому.

Я прочитала:

Комок из пуха, сердца и хвоста

Поднимет ухо на прозванье кисы.

И снова спит. У моего кота

Глаза подведены, как у актрисы.

У печки умывается обильно,

Ценя зевком еды последней гнет,

На голову поставишь – он вздохнет:

Что ж, измывайся, дескать, я бессилен.

Зрачки лучатся из раскосых скважин

Фосфоресценцией болотной полосы.

Солиден кот. В шагу отменно важен,

Невозмутима морда, как часы.

Стихотворение стало стройнее, лаконичнее. Марина Ивановна была довольна не меньше меня – так мастер радуется самой маленькой удаче.

А потом был длинный день, наполненный прогулками, разговорами и стихами. Крученых завел нас к себе на дачу, и оказалось, что он заказал хозяйке для нас обед. Мы уселись в палисаднике за шаткий деревянный столик, окруженный скамейкой, – хозяйка вынесла тарелки, до краев наполненные жирным борщом, в котором лежали увесистые куски отварного мяса. Все наперебой хвалили и борщ, и мясо, и свежий ржаной хлеб, высокой горкой лежавший прямо на дощатом столе. Впрочем, хлебная горка вскоре исчезла – отсутствием аппетита никто не страдал.

Я спросила Марину Ивановну, давно ли видела она в последний раз Бальмонта.

– Перед самым отъездом, – ответила она. – Как живет? Плохо живет. Сгоряча нас всех еще печатали, а потом… Не знаю, что бы он делал, если бы в России грузины не переиздали его перевод «Витязя в тигровой шкуре» и не прислали бы ему довольно большой гонорар. Спасибо Екатерине Алексеевне, это ее стараниями состоялось это переиздание…

Она помолчала и продолжала:

– Помню, я была совсем маленькой, шли мы как-то с отцом по улице. Вдруг откуда-то из-за угла прямо на нас вылетел рысак. Я очень испугалась и хотела бежать. Но отец крепко стиснул мою руку и остановился посреди мостовой. Кучер грубо выругался, натянул вожжи, и пролетка, которая летела прямо на нас, резко свернула вбок и промчалась мимо. Когда смолкло цоканье копыт, улеглась пыль и я немного пришла в себя, отец сказал: «Если на тебя надвигается что-то, с чем ты не в силах справиться, остановись. Самое страшное в таких случаях – начать метаться…» Сколько раз в эмиграции, глядя на своих соотечественников, вспоминала эти слова отца…

После обеда Крученых отвел Марину Ивановну в свою каморку отдохнуть, а сам занялся переговорами с хозяйкой. Мы остались вдвоем с Муром. Однако никакого контакта у нас с ним не возникло – какой интерес мог представлять для меня, девятнадцатилетней матери полуторагодовалой дочки, какой-то пятнадцатилетний мальчишка? А Мур, словно бы между прочим спросив меня, была ли я когда-нибудь за границей, и получив отрицательный ответ, тоже потерял ко мне всякий интерес. Так мы и просидели с полчаса, изредка перекидываясь незначительными репликами.

…Мы шли к станции. Солнце спускалось, золотилась пыль, начинался нескончаемый вечер летнего солнцестояния.

По дороге мы получили фотографии. На экземпляре А. Крученых Марина Ивановна написала своим узким, напоминающим славянскую вязь почерком:

«Дорогому Алексею Елисеевичу Крученых с благодарностью за первую красоту здесь. Кусково, озеро и остров, фарфор. В день двухлетия моего въезда. 18 июня 1941 года. М.Ц.»

Двухлетие въезда – возвращение М. Цветаевой с сыном из эмиграции в Россию. А на моем:

«На память о доме, острове и коте».

А внизу приписала:

«Хороший дом,

Хочу жить в нем…»

Написала по старой орфографии.

Когда мы уже подъезжали к Москве, Марина Ивановна вдруг спросила меня:

– Какие языки вы знаете?

Я ответила, что в детстве учила немецкий.

– Что ж, – сказала она, – сейчас это язык воинствующего фашизма, но нельзя забывать, что читать в подлиннике Гёте, Шиллера, Гейне – счастье. А французский вы знаете?

Я отрицательно покачала головой.

– Обязательно надо знать! Хотите, я буду с вами заниматься? – И, видя мое замешательство, быстро добавила: – Конечно, совершенно безвозмездно. А для меня – практика… – Она засмеялась.

Я проводила ее до дома, и, прощаясь, она повторила:

– Позвоните в понедельник, и мы договоримся, когда начнем наши уроки.

В понедельник! Пятница, суббота, воскресенье… Целых три дня! Я не знала, что сделать, чтобы они прошли быстрее. Но время торопить нельзя. До понедельника было еще воскресенье. Воскресенье 22 июня 1941 года.

30

Утро было серое. Обыкновенное июньское холодное утро. Грузовик свернул с шоссе на дорогу, горбатую, с ямами и лужами, которые стоят в Подмосковье всё лето, так и не успевая просохнуть от одного дождя до другого. Брызги и комья грязи летели во все стороны.

Я сидела на вещах, крепко ухватившись за борт грузовика, меня подбрасывало и мотало, но мне это нравилось – напоминало детство, когда потихоньку от родителей ездили мы вывозить мусор из помойки. Шофер – дядя Ваня – накрывал мусор листами фанеры и усаживал нас сверху…

На железнодорожном переезде из будки вышла женщина, и шлагбаум послушно полез вверх, пропуская нас. Я перегнулась через борт и сказала негромко: «Или в лоб шлагбаум влепит непроворный инвалид». Это было с моей стороны безобразие, но женщина не расслышала и сказала, добродушно улыбаясь:

– Дочка, не упади, держись крепче!

А вот и деревенская рубленая избенка, которую мы сняли на лето в деревне Внуково. Грузовик остановился, и колеса его глубоко увязли в грязи, казалось, теперь их никакими силами не сдвинешь с места. Собрались ребята со всей деревни. Постарше и поназойливее ходили вокруг шофера и нудили свое извечное: «Дяденька, прокати», – младшие почтительно поглаживали крылья и фары. А главное, все хотели помогать. Один мальчишка даже залез в кузов и в пылу усердия толкнул ногой пятидесятилитровую бутыль с керосином – запас на всё лето. Бутыль вздрогнула, покачнулась, вокруг остро запахло керосином, а дно грузовика стало радужным, зеленые осколки усыпали его.

Ребята притихли и смотрели на меня испуганно и виновато. Но мне всё это казалось забавным – нельзя же без приключений! Я побежала к дому, где на крылечке уже сидела бабушка и пасла маленькую Машку.

– Ба, керосин разбили! – торжествующе крикнула я, сама плохо понимая, чему я, собственно, так радуюсь.

Бабушка всплеснула руками, сказала: «Боже мой» – и еще что-то длинное в адрес озорников, за которыми никто не смотрит. Но я, не слушая ее, бежала по бережку маленького пруда, и от него тянуло той особенной водяной свежестью, которая словно вобрала в себя все прочие запахи: листьев и травы, земли и снега, дождя и солнца. Тучи разрывались, нет-нет да и проглядывало солнце.

Навстречу мне шла Зинаида Александровна, жена летчика, они вот уже не первый год снимали дачу рядом с нами. Я бросилась к ней, но вместо приветствия она спросила меня озабоченно и строго:

– Ну как там, в Москве?

Не заметив ее отчужденности, я стала рассказывать, как долго пришлось стоять в очереди, чтобы вызвать грузовое такси, о том, что разбили керосин…

Зинаида Александровна досадливо отмахнулась:

– А про войну-то что?

– Про войну? Какую?

– Да ты что, ничего не знаешь?

Нет, я ничего не знала. Мы выехали из Москвы около девяти утра, и это был обычный мирный воскресный день.

– Час назад по радио выступал Молотов, сказал, что Германия объявила нам войну, Финляндия и Румыния тоже, они бомбили Киев, Житомир, Севастополь…

Глядя на мое испуганное и растерянное лицо, она добавила, чтобы успокоить меня:

– Он сказал: враг будет разбит, победа будет за нами!

Я молча повернулась и пошла домой. Теперь бежать было трудно, грязь налипла на калоши, и они стали тяжелыми и неповоротливыми.

Я подошла к крыльцу и крикнула:

– Ба, война с Германией, Румынией и еще с кем-то! Нас бомбили, но мы победим…

На этот раз бабушка не всплеснула руками и не произнесла: «Боже мой» – а жалостливо поглядела на Машку.

Погода разгулялась, кусты и цветы отряхивались от воды, словно дети после купанья. В поле за деревней цвели лютики, их было так много, что желтый цвет забивал все остальные, словно повторяя свет солнца…

Война кончится через месяц, иначе быть не может! Нас учили, что воевать мы будем на чужой территории, и я свято верила в это. Но чужой земли мы не хотим! Конечно, не хотим, со своей бы управиться, вон сколько ее – желтые поля, синие леса, зеленые откосы. Сверстники и товарищи мои в армии, пришло время их подвига, они защитят нас…

Я расставляла вещи в комнате, высаживала в клумбу привезенную из города цветочную рассаду – удивленные разноцветные анютины глазки, глупенькие белые и розовые мохнатые маргаритки…

А когда солнце спустилось к линии железной дороги и порозовели вершины сосен, я взяла Машку на руки и подошла с ней к забору. Тяжело урча, проходил товарный состав, он шел на запад.

Бледная луна серебрилась в небе, еще совсем светлом. Машка показала на нее пальцем:

– Пряник летает.

– Маша, ты боишься немцев?

Она решительно замотала кудрявой головой:
– Нет, я куриц боюсь!

31

На другой день я приехала в город. Москва сразу стала другой. Стены домов оклеены листовками с выступлением Молотова, за плечами у милиционеров – винтовки, радиорепродукторы тревожно орут победные марши. Только в метро по-прежнему залитый мутным светом вагон успокаивал. «Как в мирное время», – подумала я и вспомнила, что, когда бабушка что-нибудь рассказывала о прошлом, всегда говорила «в мирное время». Это было что-то очень-очень далекое, о чем мы знали только по учебникам.

На Пушкинской площади по радио передавали приказ о светомаскировке. Густой голос Левитана то и дело повторял:

– Смерть немецким оккупантам!

А на углу улицы Горького, возле Дома актера, стоял старенький человек и выкрикивал смешно и тоненько:

– Смерть мухам! Смерть мухам! Смерть мухам! – Он продавал липкую бумагу от мух.

Я понимала, что ни о каких уроках французского не может быть и речи, и всё же позвонила по телефону Марине Ивановне Цветаевой. Но ее не оказалось дома.

…Лето разгоралось сухое и жаркое. Сводки становились всё тревожнее. По утрам я ходила на станцию Внуково слушать радио, а вечерами в сельсовете прочитывала газеты. Во дворе сельсовета собирался народ, старики вспоминали германскую войну, старухи вздыхали и крестили уходящие на фронт поезда. Я подсаживалась к старикам, читала вслух списки награжденных – их первое время после начала войны печатали в газетах. Слушали внимательно, каждый надеялся найти в этих списках кого-либо из родных. Бабы жалели меня: «Еще жизни не видела. Не ровен час…» Час и вправду был не ровен.

В смородиновой заросли прямо за нашей избой установили зенитную батарею. По ночам били орудия, и в доме от грохота вылетели стекла, но нам говорили, что это учебные тревоги.

В первый месяц войны я много бродила по лесу, там было прохладно и тихо. Домой возвращалась по железнодорожным откосам.

Внизу ползли товарные составы с танками и пушками, эшелоны с войсками. Солдаты махали мне руками, что-то кричали, а когда, мелькнув последним вагоном, поезд проходил, я собирала на шпалах белые треугольные конверты и на другой день везла их в город и опускала в почтовые ящики.

Начались бомбежки Москвы. Мама настаивала, чтобы мы с Машкой эвакуировались с писательскими семьями в Чистополь или в Елабугу. Я сопротивлялась, не представляла, как могу оставить в военной Москве маму и бабушку. Но она, без моего ведома, включила нас в списки эвакуировавшихся и потихоньку собирала теплые вещи и продукты. Я узнала, что мне предстоит плыть из Москвы на одном пароходе с Мариной Ивановной Цветаевой. Мы несколько раз разговаривали с Мариной Ивановной по телефону, она советовалась, что брать с собой. Я с глупым щенячьим оптимизмом утверждала, что война скоро кончится, не сегодня завтра, потому брать надо всего как можно меньше. Голос у нее был неуверенный, и порой мне казалось, что она колеблется, надо ли ехать.

Я по-прежнему категорически не хотела уезжать из Москвы, мы ссорились с мамой, бабушка грустно молчала. Всё разрешилось само собой.

В конце июля в Москву привезли очень тяжело раненного Ивана Бруни и положили в госпиталь на Третьей Мещанской, организованный в клинике МОНИКИ. Теперь я каждый день, а то и ночами дежурила в госпитале, подменяя сестер, которые сбивались с ног: раненых всё везли и везли. На всю жизнь запомнила я страшный приторный запах крови и гноя, который исходил от повязок вновь прибывших, когда мы перебинтовывали их.

Воздушные налеты стали регулярными, и, когда объявляли воздушную тревогу, те раненые, что могли передвигаться, спускались в убежище, а самые тяжелые оставались в палате. Как горько было видеть их беспомощные лица, взгляды, испуганные и просящие о помощи. Чтобы как-то снять напряжение этих часов, я принесла из дома патефон и ставила пластинки с добрыми и вечными романсами и песнями в исполнении Утесова, Шульженко, Изабеллы Юрьевой, Тамары Церетели, Вадима Козина. И, как ни странно, при звуке их голосов напряжение в палате спадало, живое напоминание о мирной жизни действовало успокоительно, начинались воспоминания, связанные с той или иной песней, у каждого свои. А там, глядишь, и голос Левитана: «Отбой!»

– Спасибо, сестричка… – слабым голосом произносил кто-то, и я с трудом сдерживала слезы.

Лев Александрович каждый день навещал сына. Однажды он сказал мне:

– Завтра попроси подменить тебя, поедем провожать Марину…

На следующий день мы сели на Полянке в трамвай, и он долго вез нас куда-то, потом шли пешком. Почему-то мне казалось, что мы едем на какой-то загородный вокзал, и только потом я поняла, что мы едем на Южный речной вокзал, однако слово «вокзал» запечатлелось в памяти.

Марина Ивановна очень изменилась за то время, что я не видела ее, – было уже начало августа или самый конец июля (позже я прочла, что покидала Москву Цветаева 8 августа). Она казалась растерянной, всё время тревожно оглядывалась, искала сына, хотя он никуда не отходил от нее. Но вот кто-то позвал его паковать вещи, и Марина Ивановна, обращаясь к Льву Александровичу, беспомощно и как-то по-детски проговорила:

– Левушка, рис-то кончится, что же тогда будет?.. Рис-то кончится…

Отплытия парохода я не дождалась – торопилась в госпиталь.

Марина Ивановна обняла меня на прощанье, поцеловала.

– Дай бог вам счастья. Жаль, что не едете вместе с нами…

С пристани возвращалась я подавленная. Но кому было весело в те горькие дни?

А осенью пришла страшная весть. Теперь бессмысленно и поздно искать виновных. Виноваты все. И я тоже. Пусть не сочтут это за самонадеянность, но иногда мне кажется, что, если бы я оказалась в Елабуге, может быть, Марина Ивановна осталась бы жива. Конечно, я ничего не могла изменить в ее трагической судьбе. Но я верю в добрую силу любви. И очень люблю Марину Цветаеву.

32

В конце сентября мы перевезли из Внукова бабушку и Машку. Обстановка на фронте вокруг Москвы становилась всё тревожнее.

По ночам из приемного покоя в госпитале раздавалась команда:

– Все вниз, Калугу привезли! – Это означало, что поступила партия раненных в боях за Калугу. Потом привозили раненых из-под Вязьмы. А в октябре зазвучали названия совсем уже близкого Подмосковья:

– Малоярославец привезли!

– Рузу!

– Нару!

– Голицыно!

15 октября ко мне во время дежурства подошел главный хирург госпиталя Никита Иванович Махов:

– Послезавтра госпиталь эвакуируется в Омск. Хочу попрощаться с вами, спасибо, что помогали. И пожалуйста, заберите домой ваше патефонное хозяйство, в суете отъезда может всё пропасть.

На следующее утро, перекинув через плечо связанные веревкой патефон и ящик с пластинками, я отправилась домой. Ох, какие они оказались тяжелые! Идти предстояло пешком, транспорт почти не работал.

16 октября 1941 года! Кто был в Москве, никогда не забудет этот холодный, моросливый страшный день. Казалось, вся Москва стронулась с места. По улицам и переулкам тянулись вереницы людей. Кто-то сгибался под тяжестью тюков и при этом вел за руку ребенка, а то и двух ребят. Кто-то толкал впереди себя детскую коляску, нагруженную вещами, кто-то приделал подшипники к пружинному матрасу и, нагрузив на него вещи и усадив детей, надрываясь, тащил его из последних сил. И весь этот поток устремлялся в одном направлении – на восток, к Курскому и Казанскому вокзалам или же на шоссе Энтузиастов.

Откуда-то из небытия в Москве появились извозчики, о которых москвичи уже успели подзабыть, они предлагали свои услуги, но заламывали такие цены, что только немногие счастливцы могли ими воспользоваться. На меня с моим патефоном поглядывали недружелюбно, не понимая, что это могло означать. Какой-то старик даже сказал с издевкой и укором:

– На гулянку собралась, что ли?

Я промолчала.

В городе пахло гарью, и по воздуху летели обгорелые листы: жгли документы, бумаги. На переходе у Садового кольца пожилая женщина, всхлипнув, сказала:

– Немцы-то уже в Кунцеве…

Мне захотелось ударить ее: я не верила, что немцы могут взять Москву.

По радио, в коротких промежутках между объявлениями воздушной тревоги, обещали выступление председателя Моссовета Пронина, которое переносилось с часу на час. Пронин так по радио и не выступил, только в шесть вечера передали его постановление о том, чтобы работали бани и в домах не отключали центрального отопления. Там же было сказано, что каждый москвич получит сверх карточной нормы пуд муки. В продовольственных магазинах громили прилавки, испуганные продавцы и кассиры куда-то исчезли.

Всю ночь мы с мамой не спали, прислушиваясь к стрельбе зениток и вою самолетов и сирены. В убежище мы не ходили, бабушке с ее больными ногами это было не под силу, и мы решили: погибать, так всем вместе… А я твердила, как заведенная: «Не возьмут они Москву, не возьмут!» Мама молчала, но я видела, что моя наивная уверенность и на нее действует успокаивающе.

17 октября в 10 утра выступил по радио секретарь МК Щербаков, сказал, что за Москву будут драться и не сдадут ее, просил воздержаться от паники. Я ликовала: «Конечно же, не сдадут!» После выступления Щербакова паника начала понемногу спадать. Заработал худо-бедно транспорт, в магазинах восстановилась нормальная торговля, хотя продуктов почти не было и отоваривать продуктовые карточки было нечем. Зато ржаную муку выдавали прямо в домоуправлении в течение нескольких дней.

Бабушка и Машка рассматривали старинную Библию с иллюстрациями Доре, и, тыча пальчиком в картинку, изображавшую изгнание Адама из рая, Машка, смешно шепелявя, говорила:

– Вот, им сказали: «Граждане, покидайте город!» Они взяли муку и ушли…

Наступил ноябрь. Жизнь шла своим чередом. Я вставала в 6 утра, повязывала поверх шубы бабушкин пуховый платок, который она туго затягивала крест-накрест у меня на спине, и шла занимать очередь за хлебом. Утра были холодные. Прыгая с ноги на ногу, я ожидала открытия булочной. Бабы шумели, ругали Гитлера, а кое-кто замахивался и на своих:

– Чужой земли мы не хотим! Болтуны! Не до жиру, быть бы живу!

На таких шикали, и они быстро умолкали.

В Историко-архивном институте лекций не было, и заниматься приходилось дома. Для заработка я шила белье для красноармейцев. Сначала ничего не получалось, швы выстрачивались кривые, не там, где нужно, нитка то и дело рвалась, – и я приходила в отчаяние. До этого мне приходилось шить только наряды куклам и Машке, что было почти одно и то же. Но постепенно всё наладилось. Теперь из-под машинки выползали чистые и аккуратные рубашки, с рукавами длинными и белыми, как огромные макароны.

По вечерам я сидела дома. Ходить по улицам можно было только до 11 часов. Знакомые почти все разъехались. Под мерный стук швейной машинки слушала я, как в неровном прыгающем свете коптилок бабушка рассказывает Машке те самые истории, которые совсем недавно рассказывала мне. Странно и хорошо было слушать в эти тревожные дни семейные предания. Словно возвращалось детство, когда просыпаешься от ощущения счастья и, чтобы убедиться, что ты действительно существуешь на этом великолепном свете, приподнимаешься, трогаешь ладонью теплую вмятину в подушке и снова зарываешься в нее сонным разгоряченным лицом.

Протяжно и тоскливо начинала выть сирена, где-то тяжело ухало раз-другой, и видения детства исчезали. Голоса, хлопанье дверей – разумные соседи отправлялись в убежище. Бабушка уговаривала Машку:

– Спи, спи, завтра утром пойдем осколки собирать…

Она засыпала, я тоже раздевалась и ложилась в постель: убьет, так со всеми удобствами. А может это по молодости я не верила в возможность смерти собственной и дорогих мне людей.

33

Девять часов вечера. Через три часа Новый год. 1942 год. На улицах темно, только из дверей магазинов вырываются на мгновенье несколько колких лучей. То пряча, то снова открывая луну, бегут по небу рваные растрепанные облака.

«Кто войну переживет, тот всё переживет», – говорила бабушка и, как все люди на земле в этот вечер, с надеждой глядела на календарь.

Дул ледяной ветер, он поднимал с земли острые снежные комья, с остервенением бросал их в лицо прохожим. Это было больно и обидно. А еще было обидно то, что я не смогла достать для Машки елку. Сколько супа съела она за эту будущую елку! Но кто повезет в осажденную Москву елки на продажу?!

Обогнав меня, к тротуару лихо подкатил маленький грузовик.

Легко перемахнув через борт, спрыгнул на землю красноармеец и исчез в соседнем переулке. В кузове, прикрывая груз, лежало несколько небольших пушистых елок. На борту машины сидел молодой лейтенант в белом тулупе. Брови, ресницы, мех на ушанке тоже были белыми и блестели от инея. Он хлопал огромными меховыми рукавицами, растирал покрасневшие от мороза щеки.

– Дочка, с Новым годом! – крикнул он, хотя по возрасту, наверное, приходился мне ровесником.

– Дайте елку! – вместо ответа крикнула я ему и не успела опомниться, как он схватил за макушку одну из елочек и, отряхнув, протянул мне:

– Бери, фронтовая, только сегодня под Можайском срублена… С Новым годом!

К машине уже бежал красноармеец, он легко вскочил в кузов, стукнул в окно шоферу. Я еле успела крикнуть:

– С Новым годом! Возвращайтесь с победой!

Машина рванулась, покатила по широкой белой улице.

34

Мы познакомились с Михаилом Светловым мартовским вечером 1942 года.

Синие сумерки спускались на притаившийся, без единого огня, город. Колкие льдинки звонко ломались и хрустели под ногами. В холодном и высоком небе безмолвные аэростаты несли над Москвой караульную службу.

Он сам открыл мне дверь. Выцветшая маскировочная штора поползла по стеклу, закрывая огромное, во всю стену, окно.

– Это тебе нужна рекомендация в Литературный институт?

– Да.

(В 1942 году было напечатано в газетах несколько моих стихотворений, и я решила сдать досрочно экзамены в Историко-архивном и поступить в Литературный институт.)

Он взял у меня из рук тетрадку и, прочитав фамилию, написанную на обложке: «Л. Толстая», улыбнулся:

– Льва Толстая? Заходи, старуха…

Мне было тогда двадцать лет, и я очень обиделась.

– А вы комсомолец? – спросила я в ответ.

– Что ты, дурочка, я уже старый политкаторжанин.

И сразу стало легко.

Я читала ему свои стихи, а когда он написал мне рекомендацию, попросила:

– Михаил Аркадьевич, прочтите, пожалуйста, «Гренаду»…

– А «Слово о полку Игореве» не хочешь?

Он провожал меня по звонким пустым улицам, через гулкие мосты, на Полянку. И читал написанные утром строфы из поэмы «Лиза Чайкина». ЦК комсомола вызвал его с фронта, чтобы он написал эту поэму.

С тех пор до его отъезда на фронт мы встречались почти ежедневно. Он был тогда молод, подвижен и легок. И любил ходить. Мы ходили по Ленинградскому шоссе, далеко за метро «Сокол», иногда добирались до Химок, сидели на ступеньках пустого, заколоченного речного вокзала. Садилось солнце, вспыхивали лихорадочным светом окна домов, обращенные на запад, золотилась пыль. Дворников в Москве в те годы было мало.

Иногда в наших прогулках принимал участие Иосиф Уткин.

– Поэт – это тот, кому ничего не надо и у кого ничего нельзя отнять, – сказал однажды Уткин.
– Нет, – мягко возразил Светлов. – Поэт – это тот, кому нужно всё и который сам хочет всё отдать! Плохой человек не может быть хорошим поэтом…

* * *

В те годы продукты давали по карточкам, а на рынке была страшная дороговизна. Не подорожали только цветы. Когда мне выплатили первый гонорар за мои стихи – двести пятьдесят рублей, – я не знала, на что их истратить. И купила на рынке две огромные корзины ландышей. Я принесла ландыши в подарок Светлову. Он удивился:

– Зачем ты это сделала? Теперь в комнате пахнет, как в церкви. А я грешник. Молиться не умею.

И подарил мне огромный голубой и очень твердый кусок колотого сахара. Я долго с хрустом и наслаждением грызла его (по тем временам это было неслыханное лакомство). Светлов посмотрел на меня немного сбоку и сказал ласково:

– Язычница…

* * *

Показываю Светлову номер газеты «Вечерняя Москва», где опубликованы мои стихи. Он внимательно читает и, почти не задумываясь, говорит:

Теперь мне спасения нет!

Страницы «Вечерки» листая,

Я весь похудел, как поэт,

Когда появилась Толстая.

В июне он уехал на фронт, и мы переписывались. Я бережно храню грубые фронтовые конверты с письмами Светлова:

«У меня ничего нового. Хорошие стихи не пишутся пока. Забавный случай. Недалеко от передовых я читал бойцам стихи. В это время на нас пикировали три бомбардировщика. Все легли. Я продолжал читать стихи. Самолеты сбросили бомбы, не долетев до нас. Ты сама понимаешь, что аудитория не очень внимательно слушала меня».

* * *

«У меня ничего нового. Часто бываю на передовых. Вижу много интересного. Когда приеду, расскажу. А ты пиши пока что-нибудь высокохудожественное, и я по приезде прочту. Не огорчайся, если в твоем вузе нет ни одного Данте. Я знаю еще несколько таких вузов…»

* * *

«Вчера мне исполнилось сорок лет. Я мертвый Пушкин, мертвый Лермонтов и бешено догоняю Тютчева».

* * *

Прошло двадцать лет – целая жизнь! – и снова мы стали видеться почти ежедневно. Это были удивительные разговоры о жизни, о литературе, об искусстве, о человеческих отношениях. Порою мысли, которые высказывал в этих разговорах Светлов, настолько поражали меня, что я тут же, по горячему следу записывала их.

Привожу некоторые из этих записей.

…Мне хочется выдумывать. Но выдумывать не как фокусник, а выдумывать то, что есть на самом деле. Мне хочется выдумывать сливочное масло, и я очень жалею, что оно уже есть. Мне хочется выдумать такое домоуправление, которое не мешает жить жильцам.

Что такое искусство? Искусство – это соединять несоединимое. Я лично не в силах сделать это сам. Но ведь существует дорого стоящий партии, правительству Союз советских писателей. Членов этого Союза я люблю. Но иногда они так тесно толпятся, что мне, любящему их, приходится идти по обочине. – Идите, милые, идите по главной дороге, а я пойду по тропинке, но это будет моя, мною протоптанная тропинка!

Бывают не только толстые и тонкие люди. Бывают люди среднего веса. Людям среднего веса хочется быть одинаковыми по отношению к добру и злу. Они готовы разделить с человеком подушку во время сна. Но на собрании они поддерживают резолюцию, осуждающую человека, спящего с ними на одной подушке. Страшные люди!

Как бы ни был ясен небосвод, дожди будут. И мое самое главное желание, чтобы и ты, и все люди на земле были счастливы даже во время дождей. Не было бы дождей, не было бы радуги. Самая большая беда для хорошего художника, когда ему приходится рисовать радугу во время дождя. Это вымышленная радуга.

Ты рисуй радугу, только когда ее видишь. Ты даже выдумывай радугу, если ее нет на свете. Но помни, радуга может стать назойливой, и тогда выдумывай дождь. А если нет ни радуги, ни дождя, выдумывай…
Романтика – это реализм, который нельзя купить в магазине.
И золотые зубы выпадают.

Мещанство – это облачко, возомнившее себя тучей. А в чем трагедия тучи? В том, что она с детства хотела быть облаком.

Заря была похожа на русскую печь, в которой пекутся булки для ангелов.

В искусстве обязательно должен наступить тот момент, когда золото начинает серебриться, и тогда оно становится еще дороже.

И часы, разведя руками,

Показали четверть десятого…

Такие пустяки – друзей потешить,

Заплаканную женщину утешить,

И никаких тебе других задач.

Я долго думал: в чем моя задача?

Вот я живу и никогда не плачу —

Какое это горе для меня!

Всем кажется, что счастье вот-вот-вот!

А человек не двести лет живет!

Тени были высокие, выше яблонь, и они думали, что они приносят плоды.

Моему честолюбию место

Быть на встрече грядущего дня,

Симфонические оркестры

В коммунизме заменят меня.

Будут жизни моей описания

Не как правила правописания.

* * *

Ночью меня будит телефонный звонок.

– Послушай, старуха, я придумал первую строчку:

Я взял и умер. Чем бы мне заняться?

– А дальше? – спрашиваю я.

– Дальше? Не знаю. Впрочем, погоди… Понимаешь, я оказался на старом кладбище, рядом с декабристами – Рылеев, Каховский, Пестель… Я решил перестукиваться с соседними могилами. И вдруг я услышал, что на кладбище давно идет перестук, как в Петропавловской крепости. Потому что революционеры не умирают. Для революционера могила – это одиночка. А вот и последняя строка:

Я перестукиваюсь, значит, я живу!

– Я опять тебя разбудил? Ну ничего, в жизни наступают такие ночи, когда тебя никто не будит, и, поверь мне, это очень грустно. Поэтому не сердись и слушай.

Старику большевику Бог выдал куски заката. Большевик-отшельник, который жил на высокой-высокой горе, близко к Богу, кидал эти куски людям. И потом он потребовал у Бога куски зари.

«А мне не все ли равно, – сказал Бог, – возьми зарю!»

И выдал старому большевику-отшельнику целый рулон зари.

Людям раздавали куски зари и куски заката, но очереди не было. Старому большевику стало очень грустно: люди привыкли стоять в очереди за хлебом, за мясом и не хотели стоять в очереди за зарей или закатом.

Вот в чем печаль нашего существования.

Встречаю Светлова в издательстве «Советский писатель», и, пока мы спускаемся по бесконечной скучной лестнице с десятого этажа, он рассказывает:

«Идет старик. Навстречу ему девочка, полная мечтаний, сказки.

– Слушай, старик, ты когда-нибудь был мальчиком?

– Не помню, – угрюмо ответил старик.

– А ты помнишь девочку, которую ты любил?

– Давно это было…

– Куда ты идешь?
– Я иду за пенсией».
В конце пятидесятых годов Светлов задумал написать сказки. В прозе. Они должны были называться «Повзрослевшие сказки». Замысел очень увлекал Светлова, он часто и много рассказывал о нем друзьям. Весной 1961 года, находясь в Ялте, он написал «Пролог» и, первую из десяти, сказку про Девочку-копеечку. И «Пролог», и сказка были напечатаны на машинке в одном экземпляре. Светлов носил их в кармане пиджака, охотно читая друзьям. Несколько раз я просила его разрешить мне перепечатать эти сказки, чтобы иметь хотя бы еще один экземпляр. Но он только отмахивался:

– Вот напишу все десять – тогда печатай себе на здоровье!

Когда он заболел и его увезли в больницу, сказки исчезли.

Не знаю, потерялись ли они или хранятся у кого-нибудь из слишком «дальновидных» друзей. У меня сохранились лишь записи, сделанные под диктовку Светлова. Бывало, что, сидя в шумной компании, он вдруг задумывался и говорил негромко:

– Запиши, старуха.

И диктовал какой-нибудь маленький кусочек или отдельную мысль. А случалось, что звонил по телефону и просил записать. По-разному бывало.
Мне думается, что сейчас, когда Светлова нет среди нас и сказки его никогда не будут дописаны, важно сберечь то немногое, что осталось от его замысла. Поэтому я и разрешу себе привести в своих воспоминаниях некоторые записи, хранящиеся в моем архиве…
Действие «Пролога» разворачивалось на крыше гостиницы «Москва», в ресторане. У официанта из кармана выпадает серебряный рубль и разбивается на гривенники. Судьба каждого гривенника и должна была лечь в основу сюжета каждой из десяти сказок.

Первый гривенник был очень голоден. Он купил за девять копеек булочку и, съев ее, превратился в Девочку-копеечку.

«Как жить? – подумала девочка. – У меня в Москве нет никого близких. А в Курске есть тетя».

И девочка пошла к тете в Курск.

Над Россией стояла луна.

С правой стороны выскочил страдающий бессонницей заяц, с любовью поглядел на девочку и сказал:

– Ничего не бойся, девочка, во мне ты всегда найдешь верного защитника.

А стрекоза, усевшаяся на ее блузочке между третьей и четвертой пуговицей, ничего не сказала, она от рождения была глухонемой.

Ночь была очень торжественная, девочка шла и шла, и луна возвышалась над нею, как старая вдовствующая императрица, которая всё еще мечтает выйти замуж за какого-нибудь короля.

Всё шпалы, шпалы, шпалы…

Всё спало, спало, спало…

Девочка шла, и вместе с ней шли дни. Девочка похоронила стрекозу и поставила муравья сторожить могилу:

– Я не хочу, чтобы ее тело растерзали дикие звери!

Зиму сменила весна, весну – лето. Муравей умер, не сходя с назначенного места.

А девочка всё шла к тете. Она очень устала. И тогда город со всеми домами, улицами, мостовыми пошел ей навстречу. Булыжники тоже ушли навстречу девочке, и в городе стало легко класть асфальт.

Девочка вошла в магазин, и кассирша, утомленная семейными драмами, взглянула на нее пьяными глазами, потому что у горя и пьянства глаза одинаковые.

– Девочка, – сказала кассирша, – я устала оттого, что все, буквально все приходят ко мне за звездами. Девочка, будь добра, попроси у меня пылинку.

Девочка обнаглела:

– Дайте мне самую большую пылинку, какая у вас есть!
И тогда старая утомленная кассирша, у которой были плохие соседи и всю ночь под окнами грохочут трамваи, выдала ей пылинку величиной с земной шар…
Мы стали очень быстрыми в сплетнях,

И очень медленно спорим с судьбой, —

негромко сказала кассирша.

А девочка попросила:

– Пригласите меня в гости.

И кассирша пригласила.

Как я жалею, что придумал эту кассиршу Варвару Никифоровну только в третьей главе! Как хорошо было бы, если бы она действительно существовала. Я бы пошел к ней вместе с девочкой, и мы встретили бы там участкового надзирателя Ивана Моисеевича Урядникова, который давным-давно совершил столько преступлений, что не арестован лишь потому, что является участником моих сказок.

Иван Моисеевич Урядников вовсе не человек – это старый царский полтинник. Он член КЗП – Клуба Заплаканных Палачей. Это он казнил Софью Перовскую и Желябова, похожего на Евтушенко.

Мы сели бы с ним за стол, который уже четвертый век существует без четвертой ножки. Но моя коленная чашечка уже привыкла к ее отсутствию и приспособилась, как приспосабливается всякое живое существо. Я спросил бы Урядникова:

– А вы знаете, что теперь каждое утро тысячи Софий Перовских проходят через проходные и два раза в месяц получают зарплату? Зачем же вы казнили ту, самую главную?

А в это время вошла бы выдуманная мною Варвара Никифоровна и внесла бы прелестные суточные щи. И щи загрустили бы оттого, что они суточные, им захотелось бы жить дольше…

Вдруг девочка, такая милая, что ей с первого взгляда хотелось писать письма, сказала:

– Я никогда не видела моря.

– Поедем, – сказал я.

– Это далеко?

– Сколько хочешь, столько будем ехать…

И мы оказались на берегу моря. Вдруг девочке показалось, что на морской глади возник лунный столб. Он был невероятный этот столб. Он был как граница между христианством и коммунизмом. Частная капиталистическая яхта рассекла этот столб. Владелец яхты был лично знаком с замечательным сказочником Александром Грином. Он страдал бессонницей и избороздил все моря и океаны в поисках страны, где можно задешево покупать сны.

И девочка через многие морские мили крикнула капиталисту:

– Я вам отдаю свои сны бесплатно, у меня их так много!

– Отвези меня обратно, – сказала девочка. – Ведь я так и не побывала у тети. А она старенькая.

– Хорошо, – сказал я. – Разве ты не видишь, мы уже в Курске!

И тогда девочка увидела удивительное войско. Это не было ополчение 1812 года. Это было ополчение 1941 года. Они все шли вслепую, потому что были близоруки…
Вечность не переспоришь!
А мой второй гривенник был очень разумный мальчик. Он сразу попал в детский дом, там его воспитали, он стал инженером, потом его судили за растрату, и он так и будет сидеть в тюрьме до конца моего повествования.

Чем хороша опасность? Тем, что от нее некуда деваться. (Судьба шестого гривенника.)

Ночь. Не спится и не пишется. Достаю кошелек, вынимаю гривенник и кладу его перед собой. Гривенник стал одушевленным. Он встал на ребро и побежал по окружности стола. Никто не видел на гривеннике выражение страдания. Я первый увидел. И тогда неожиданно понял, что гривенник такой же бедняк, как я. И у него, и у меня было не больше десяти копеек.

* * *

Однажды застаю его за чтением «Всемирной истории».

– Понимаешь, сколько ученые ни копаются, никак не могут найти мемуары неандертальцев. Ученые только установили, что у неандертальцев были вспыльчивые характеры. Откуда они это узнали? Бог с ними, с учеными!

* * *

Приносят очередное извещение об уплате за квартиру:

– ЖЭК-потрошитель!

* * *

Светлов уезжает в Ялту. На аэродроме я ему говорю:

– Счастливый, едешь к морю…

– Не завидуй, старуха, и под кипарисом можно дать дуба!

* * *

Ужинаем в ресторане ЦДЛ. Входит известный журналист, окруженный толпой молоденьких девушек. Одна в красном платье, другая – в зеленом, третья – в голубом.

– Погляди-ка, у него целый гарем!

Светлов морщится.

– Не завидую! В наше время владелец гарема – горемыка!

* * *

Утром слышу в телефонной трубке огорченный светловский голос:

– Лида? У меня пропала пишущая машинка.

– Как? Из комнаты?

– Конечно, из комнаты, а не с колокольни Ивана Великого! Чехол есть, а машинки нет.

– Что же делать?

– Купить новую. Поедем в магазин.

Долго ездим по городу. Наконец в комиссионном на Смоленской молоденький продавец, узнав, что перед ним автор «Каховки», вынимает из-под прилавка новенькую серую машинку.

Дома Светлов долго любуется ею, гладит по клавишам:

– Хорошая машинка!

А через несколько дней, приехав к нему утром, вижу, что он смущен.

– Что случилось?

– Понимаешь, нашлась…

– Кто?

– Старая машинка.

– Где?

– Я дал ее на время соседке и забыл.

– Где же теперь машинка?

– Я продал ее соседке за двадцать пять рублей.

– Но почему так дешево? Машинка совсем новая…

– Но ведь я думал, что она пропала! Значит, двадцать пять рублей нужно рассматривать как подарок. Ну всё равно, как если бы я их на улице нашел… – И добавляет негромко: – Дороже ей заплатить трудно, а подарить – обидится…

* * *

– Значит, старуха, уезжаешь завтра в Сухуми? Рада?

– Конечно. Но через десять дней мой день рождения, и грустно проводить его вдали от дома и друзей.

– Глупости! Хочешь, я тебе сегодня отпраздную день рождения и ты запомнишь его на всю жизнь? Запомнишь прежде всего потому, что каждый год ты празднуешь его двадцать четвертого, а в этом году, единственный раз в жизни, отпразднуешь четырнадцатого. Хочешь?

– Конечно!

– Быстро назови три своих любимых места в Москве!

– Зоопарк, арбатские переулки, родильные дома.

– Прекрасно! Мы сейчас поедем туда, а потом я повезу тебя в свое самое любимое место… – У входа в зоопарк Светлов сказал: – Долго ходить я не могу, болит нога. Поэтому мы посмотрим трех зверей: самого крупного, среднего и самого маленького. Слона, зайца и бабочку, что ли?..

– Ну какой же бабочка зверь?

– А что? – Он задумался. – И какая мне помощь нужна? Может, бабочки мне не хватает, может, мне не хватает слона? Ничего строчки? Может, что-нибудь получится?

(Впоследствии эти строчки вошли в стихотворение «Охотничий домик».)

В те годы прокладывали Новый Арбат, рушились тихие переулки. Мы шли мимо пустых домов. Они стояли грустные, без дверей, с выломанными рамами и обнаженными лестничными клетками.

– Пойдем, я покажу тебе дом, где жила Варенька Лопухина, любовь Лермонтова.

Дом встретил нас нежилой, распахнутый. Обрывки цветастых обоев свисали со стен. Мы медленно шли из комнаты в комнату, по коридорам со вздыбленными полами. В углах валялись забытые вещи: старые кастрюли, поломанные стулья, стоптанные башмаки. Ветер полновластно разгуливал по дому.

– Грустно это, – сказал Светлов. – Идут миллионы световых лет. Свет проходит триста тысяч километров в секунду, и нам кажется, что законы света не подчинены закону нашей жизни. А закон один: прошлое, настоящее и будущее. Я сейчас представляю себе свою комнату, где я живу в великолепном одиночестве и где когда-нибудь будет сидеть мой абсолютно невидимый мною правнук. И так же будут тикать часы, старинные, приобретенные мною в комиссионном магазине, и вспоминать обо мне, о человеке, который был когда-то их современником… – Он огляделся и провел ладонью по пыльному, обсыпанному известкой подоконнику. – Подумать только, сюда прибегал Лермонтов, молодой, влюбленный… Счастливый и несчастный, как все влюбленные… Все-таки хорошо, что последним сюда пришел поэт. Я, конечно, не Лермонтов, но хотя бы Михаил…

В приемной родильного дома Светлов развеселился:

– Вот куда надо ходить на впрыскивания оптимизма! Сейчас мы разыщем женщину, которая родила двойню…

– Мальчика и девочку…

– Хорошо! И поздравим ее…

Мы долго искали в торопливых чернильных списках женщину, у которой родились мальчик и девочка. И нашли: «Нечипоренко Клавдия Тимофеевна».

Светлов написал ей записку:

«Желаю, чтобы девочка ваша была нежной, как Джульетта, а мальчик сильным, как Самсон».

Мы послали незнакомой женщине небольшой букет цветов.

– А теперь мы поедем на Покровку, три, – сказал Светлов. – Это моя юность! Когда-то, – рассказывал он, пока услужливое такси везло нас по городу, – до революции, там размещались дешевые номера. А может, просто публичный дом… Во всяком случае, в моей комнате очень долго не мог выветриться подозрительный запах дрянных духов, а из углов без конца выметали черные шпильки. В начале двадцатых годов в этом доме устроили писательское общежитие…

Мы поднимаемся по каменной выщербленной лестнице, входим в длинный и полутемный коридор – сундуки, шкафы, детские коляски. И двери, много дверей.

– Вот здесь жил Миша Голодный, тут – Марк Колосов. А здесь – Саша Фадеев с Валей Герасимовой. Какая она была красивая… – задумчиво говорит он. – Мы все были влюблены в нее, и я, конечно, тоже… А вот комната Артема Веселого. Запомни-ка две строчки:

Давно уж на меня глядят портреты

Навеки похороненных друзей…

Сколько их осталось, задуманных и ненаписанных стихотворений!

На грязной лестничной площадке телефонная будка.

– Теперь здесь телефон-автомат, – говорит Светлов. – А когда-то это был единственный телефон на все общежитие. Отсюда мы звонили в издательства, звонили любимым, назначали свидания. К этому телефону подозвали меня, и я услышал голос Маяковского. Маяковский – это, может быть, самое светлое в моей жизни… Давай позвоним отсюда кому-нибудь! Во времена моей молодости набирали четыре цифры. И ты набери четыре.

Набираю. Телефон молчит.

– Не отвечает? В прошлое дозвониться невозможно… – И грустное раздумье звучит в его голосе.

За одной из дверей слышатся раздраженные голоса – ссора.

– Знаешь, ссоры в коммунальной квартире происходят не от романтики, а от реализма. Стоило бы этим обозленным соседям подумать о том, что у каждого человека есть своя долгая и задушевная жизнь, им бы и в голову не пришло, что жить надо обязательно в отдельной квартире. – И, помолчав, добавляет: – Коммунизм – это желание приобрести соседей. Это желание присоединить свое одиночество к одиночеству соседа… Так-то, старуха… А теперь поедем выпьем за твое здоровье, все-таки день рождения!

Этот день и взаправду запомнился мне на всю жизнь.

* * *

Вернувшись в Москву, звоню ему по телефону:

– Может быть, встретимся вечером?

– Вечером я занят. Купил самую большую на свете индейку и пригласил гостей. Ко мне придут все лифтерши нашего дома со своими мужьями.

На следующий день спрашиваю, удался ли пир.

– Конечно! Было так интересно. Как много на свете хороших людей, и как им еще трудно живется! Послушай, что я придумал: официанта райпищеторга обязали быть официантом на Олимпе. «Им, богам, хорошо, – жаловался официант. – А меня-то трест послал на высоту по службе, а на высоте чаевые дают облаками. А у меня двое детей…»

* * *

Однажды я встречала Светлова на Внуковском аэродроме. Самолет прилетал ночью. В город ехали на такси. За окнами машины мелькали спящие тихие подмосковные поля и леса. Светлая летняя ночь. Занимался рассвет, кроткий и ясный. Я прочла Светлову его же стихи:

Разрушены барьеры ночи темной…

Рассвет какой, как всё огромно!

Как будто неба тихий океан

Упал на Тихий океан.

Кончается моя ночная сказка.

Земля под синим пологом легла,

И вот уж фиолетовая краска,

Как школьница, бежит через луга…

Он слушал молча, чуть заметно улыбаясь и глядя в окно, словно сверял написанные им строчки с тем, что нас окружало. И лишь когда мы подъехали к моему парадному, он, прощаясь, сказал:

– Кажется, я не самый бездарный! – И негромко добавил: – Обожаю свою профессию!

Он не только обожал свою профессию, он еще очень ее уважал. Это уважение выражалось и в том, что он никогда не отказывался от текущих газетных или журнальных заданий.

– Настоящий литератор обязан быть профессионалом, – учил он молодых писателей. – Надо уметь в любой момент откликнуться на событие, поздравить товарища, написать рецензию.

Много раз приходилось мне быть свидетелем, как он отвечал по телефону работникам редакции:

– Приезжайте, и я при вас всё сделаю.

Так были, буквально на моих глазах, написаны стихи «Звездная дорога» для «Литературной газеты» и «Книга» для «Пионерской правды». Теперь эти стихи входят во все сборники Светлова. Они не стареют, потому что созданы мастером.

* * *

У Светлова в квартире завелся сверчок. Ему очень нравилось, как сверчок поет по ночам. Когда я однажды зашла к Михаилу Аркадьевичу, он спросил меня:

– Хочешь, я подарю тебе сверчка?

– Его надо кормить?

– Конечно.

– Тогда не нужно, у меня и так большая семья…

– Я буду платить на сверчка такие алименты, что ты прокормишь всю свою семью!

* * *

Встречаю Светлова в лифте одного из московских издательств. Он сутуло стоит в своем неизменном длинном пальто и держит под мышкой довольно объемный сверток, из которого беспомощно торчат скрюченные куриные лапы в франтоватых бумажных браслетиках.

Здравствуй, – сказал Светлов и, протянув руку, шутя представился: – Я и мой друг курица.

– Вот чудак, в издательство с курицей пришел, – удивляется кто-то из поднимающихся вместе с нами.

А на самом деле всё очень просто. Работала когда-то в издательстве секретарша Вера Ивановна. Все любили ее за тихий и ласковый нрав, за неизменное доброжелательство. А когда ушла на пенсию, проводили добрым словом. Но жизнь есть жизнь. Поговорили и стали забывать. А Светлов не забыл. И, узнав, что теперь в издательстве работает ее дочь, всегда прихватывал какой-нибудь подарок для Веры Ивановны. На этот раз курицу.

* * *

Это был грустный день. Накануне вечером мне позвонил врач, лечащий Светлова («эскулапушко», как называл его Михаил Аркадьевич), и сказал, что утром Светлова повезут в рентгенологический институт на обследование.

– Есть нехорошие подозрения, – с жестокой медицинской лаконичностью сказал он.

Дожидаясь приема у профессора, Светлов казался абсолютно спокойным. Он медленно ходил по коридору, прихрамывая и опираясь на палку, курил. И вдруг подошел ко мне и сказал ласково:

– Да не волнуйся ты! (А мне-то казалось, что я ничем не выдаю своего волнения!) Меня не так легко спихнуть с этой планеты… Завтра в клубе мой вечер. Давай-ка я лучше продиктую свое выступление. Карандаш есть?

– Есть.

И он начал диктовать, продолжая ходить по длинному коридору, порою морщась от боли в спине. И трудно было поверить, что находится он в приемной врача, где должна решиться его судьба – жить или не жить? (Теперь-то ясно, что он прекрасно понимал это.) Голос его был спокоен. Иногда он прерывал диктовку и спрашивал с милой, только ему присущей интонацией:

– Ничего, а?

И мне казалось, что всё это происходит в его комнате на Аэропортовской, где почти нет мебели и только строго смотрит со стены Владимир Маяковский. Светлов любил повторять, что под взглядом Маяковского ему лучше работается.

Вот что он продиктовал:

«Мы уже давно привыкли к той мысли, к той абсолютно точной формулировке, что свет проходит три тысячи километров в секунду. И мы нисколько не удивляемся этому. Но мы очень удивляемся, когда нам самим неожиданно стукнет шестьдесят обыкновенных лет.

Я уже почти полгода удивляюсь этому событию. А скорость световых лет меня по-прежнему не удивляет. Потому что скорость световых лет – это не моя биография.

Моя биография – это люди, с которыми я встречался и с которыми больше никогда не встречусь. Моя биография – это разрушающийся дом, на месте которого будет построен новый, с горячей водой и подъездами, где работают лифтерши, не замечающие поцелуев влюбленных. Моя биография – это кирпич, который не знает, какой новый следующий кирпич ляжет на него! Моя биография – это каменщик, который никогда не будет жить в доме, который он построил.

Я прожил шестьдесят лет – это очень много. Что же я завоевал за эти годы? Я завоевал себе право не иметь права писать плохо. И я нисколько не завидую тем, кто завоевал себе право писать плохо. Насколько у меня хватит сил, я буду стараться не попасть в их обширное воинство.

Я долго думал: что мне запрещено в моей профессии? И я понял – мне разрешено всё, за исключением одного совершенно точного правила: нельзя переходить грань искусства. Если тебе мала площадь искусства, передвинь эту грань на несколько метров или километров, но только не переходи ее! Иначе получится, как у Гоголя в его гениальном рассказе “Портрет”. Портрет вылез из рамы, и никакая милиция с ним не справится.

Учитель – это не тот человек, который тебя чему-то учит. Это тот человек, который помогает тебе стать самим собой. Когда я говорю и думаю о молодежи, мне хочется посоветовать им только одно, так когда-то советовала мне моя бабушка: ты обязательно точно застегни верхнюю пуговицу, потому что иначе нижнюю пуговицу некуда будет деть, и ты останешься человеком с лишней пуговицей.

И поэтому неталантливые молодые люди дико обрадовались появлению застежки-молния – ничего ни застегивать, ни расстегивать не нужно.

Мы боремся с формализмом. Но мне кажется, что эта борьба ведется у нас совершенно неправильно. Нельзя бороться со смешным врагом. Если враг делает гримасу, нельзя перенимать гримасу у врага. Вот, я помню, на американской выставке в Сокольниках мимо американских формалистских скульптур проходили советские люди. Эти скульптуры вызывали у нормальных людей только улыбку. Никакой нормальный советский человек не может быть подвержен формализму – климатические условия не те.

Формализм опасен только для молодежи. Когда человеку, особенно молодому, нечего сказать, он старается говорить иначе, но это иначе так похоже одно на другое, что банальность по сравнению с ними – оригинальность.

Сколько ко мне приходило молодых поэтов, и я им вдалбливал в их заранее опустошенные головы какие-то общеизвестные истины. И всё равно в конце нашей беседы они говорили: я – это я. Не понимая, что задача искусства: я – это мы! Нигде больше не проявляется местоимение “я”, как только в слове “мы”. И поэтому, когда Пушкин писал: “Я памятник себе воздвиг нерукотворный”, – это значит не “я”, а “мы”.

Самое лучшее одиночество – это когда ты думаешь о том, как ты вел себя с людьми. Я говорю не о раскаянии, я говорю о неожиданности давно ожидаемых встреч.

Неожиданностей не бывает. Я так и живу для давно подготовленных мною неожиданностей. Мне не нужна никакая Золушка, мне нужен сказочник, который сочинил Золушку.

Что я оставлю после себя? Я пришел к такому выводу: никакого наследства оставлять не надо. Умным детям наследство не нужно, а глупые его только растранжирят.

Маяковский сказал:

Я подниму, как большевистский партбилет,

Все сто томов моих партийных книжек…

Я, очевидно, поступлю несколько иначе. Я оставлю вам в наследство сберегательные книжки моих стихотворений, на счету у которых не осталось ни копейки денег. Зато вам всегда будет что почитать на ночь».

В январе 1964 года Светлова увезли в больницу. Девять месяцев он мужественно боролся со смертельной болезнью. Много работал и, как всегда, шутил.

Часто рано утром раздавался телефонный звонок. Это звонил из больницы Светлов (телефон стоял возле его кровати) и хриплым, слабым голосом читал новые стихи, написанные ночью. Несмотря на тяжесть болезни, он по-прежнему оставался требовательным к себе. Помню, как прочел он мне стихотворение «В больнице». Я не разобрала одну строчку и попросила повторить.

– Погоди, старуха, – быстро сказал Светлов, – значит, над этой строчкой еще нужно подумать…

В больнице составил он последнюю книжку своих стихов «Охотничий домик»…

* * *

Одна назойливая дама без конца спрашивает:

– Михаил Аркадьевич, что же у вас все-таки находят?

– Талант.

* * *

Светлова привозят в палату после очередного рентгена. Усталого, измученного. Я ни о чем не спрашиваю.

– Старуха, привези пива! – неожиданно говорит он.

– Пива?!

– Да. Рак у меня уже, кажется, есть.

* * *

– Позови сестру, надо сделать укол.

Эх ты, доля, моя доля,

Доля промедолья…

Входит сестра с круглым лоточком, прикрытым марлей, на котором лежит шприц.

– Ну что, взяла свое лукошко и пошла по ягодицы?

* * *

За несколько дней до смерти он сказал сыну:

– У здешней няни есть внук. Ему шесть лет. Возьми его, поезжай с ним в «Детский мир» и купи ему всё новое: ботиночки, пальто, костюм. Старухе будет приятно. – И добавил еле слышным от слабости голосом: – Как легко быть Гарун-аль-Рашидом, а мы почему-то это делаем так редко!

* * *

Когда-то он задумал статью, которая должна была начинаться словами: «Трудно ли быть молодым? Мне – не трудно».

А на портрете, нарисованном художником Лисогорским, Светлов написал:

Нет, молодость – огонь, не дым!

Всегда я буду молодым!

В больнице возле его кровати то и дело появлялись люди, поседевшие, с лицами, иссеченными морщинами. Что говорить – старые люди. И право же, приветствие: «Здравствуй, старик!» – для стороннего наблюдателя отнюдь не звучало шуткой. А они смеялись. Потому что по-прежнему чувствовали себя молодыми. Наверное, там, на комсомольских собраниях своей юности, в городе Днепропетровске, они спорили так же горячо и так же называли друг друга: Миша, Наум, Миша.

Будь это гром, будь это тихий танец,

Нас уголочки всей земли зовут,

И на плечах висит походный ранец,

И соловьи за пазухой живут.

Какие добрые и радостные строки! Сколько в них любви к путешествиям и открытиям, ко всему тому, что называется жизнью. Как поверить, что написал их человек, лежа на больничной койке…

35

Зима в 1942 году сдалась сразу, и весна безраздельно завладела городом. Звонко стучали по тротуарам деревянные каблуки. Кое-где на газонах и в темных углах старых московских дворов белели грязные, растекающиеся островки не то льда, не то отвердевшего снега. Шла война, каждый день почтальоны разносили горе по тысячам домов, а весне не было до этого никакого дела. Навстречу ей распускались листья и лезла из земли упрямая трава.

Я бродила без цели по арбатским переулкам. Золотистые сумерки спускались на город. У ворот на табуретках и скамеечках сидели старики и старушки – выползли погреться на весеннем солнце и посудачить о трудностях минувшей зимы.

Тоска сжимала сердце. В конце марта мы похоронили бабушку. Всё произошло стремительно и неожиданно. Утром, когда я собиралась на донорский пункт сдавать в очередной раз кровь, бабушка вдруг сказала мне просто и буднично:

– Лиля, постарайся вернуться поскорее, я что-то неважно себя чувствую, может быть, сегодня умру Машенька испугается, если никого не будет дома. – Она говорила с трудом, язык не помещался у нее во рту. Я тогда не знала, что это называется инсульт.

А на другой день всё было кончено.

Мама от потрясения заболела. У нее открылось язвенное кровотечение. Я отвезла ее и Машку к родственникам в Пушкино, а сама поселилась у Бруни. Комната наша в Воротниковском стояла холодная и вымороченная, мне даже страшно было подумать о том, чтобы зайти в нее. Вот я и бродила по улицам после дежурства на радиоузле, где работала, не находя себе места.

По молодости мне казалось, что это стыдно – так тяжело переносить смерть бабушки. Когда умирает мать или отец, это должно вызывать сочувствие. А тут бабушка… Только маленькие дети могут приходить в отчаяние, когда у них умирает бабушка или няня. А мне все твердили: взрослая, взрослая. Но и взрослым людям, оказывается, тяжело управляться с настоящим горем.

Я думала о том, что теперь, придя в наш воротниковский дворик, никогда не увижу грузную бабушкину фигуру, что она больше никогда не будет, хлопотливо подбирая длинную юбку, торопиться в дом, чтобы кормить меня и радоваться моему возвращению, словно отсутствовала я по меньшей мере год. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я заставляла себя до мельчайших подробностей вспоминать наш двор, сломанную лестницу на чердак, плоскую крышу сарая, где в детстве так весело было загорать на первом весеннем солнце, сточную канавку и даже рисунок трещин на стенах особняка…

Мне хотелось одного: зарыться лицом в бабушкину юбку, и чтобы она гладила меня по голове, а потом достала из шкафа мятный пряник, а я бы ела его, поливая слезами, и пряник становился бы соленым…

Наверное, я всхлипнула, потому что какой-то прохожий оглянулся на меня с недоумением. Впрочем, недоумение тут же сменилось сочувствием – во время войны горе ни у кого не вызывало удивления.

Так вот когда кончилось детство!

Часть вторая

1

В вагоне пригородного электропоезда шумно и многолюдно. Восемь часов утра, все спешат на работу. А мне некуда торопиться. Отдежурив сутки в радиоузле в Люблино, где работала радиомехаником, возвращалась я домой. После бессонной ночи состояние возбужденное, лихорадочное, но когда тебе двадцать лет, а в небе ярко светит солнце, мысль о том, чтобы лечь в постель и отоспаться, не приходит в голову.

Москва. На площади у Курского вокзала – противотанковые ежи и мешки с песком. Радио передает тревожную утреннюю сводку: бои идут под Ростовом и Новороссийском, не сдается Сталинград. Порою кажется, что будничные заботы заслоняют то главное и страшное, чем живет страна. Но на самом деле это совсем не так. Главное – война и люди с фронта, им нужно помогать.

Когда писатель Марк Колосов, приехавший с фронта в отпуск, спросил, не соглашусь ли я записать его фронтовые впечатления, я с готовностью согласилась, – слушая лекции в институте, я научилась быстро и точно записывать живую речь.

Еще в детстве читала я комсомольские рассказы Марка Колосова. Рассказ «Тринадцать», о мальчике, который прибавил себе годы, чтобы вступить в комсомол, о том, какие неприятности принесла ему эта невинная ложь, мы даже переделали в пьесу и разыграли на школьной сцене в один из Октябрьских вечеров. Я знала, что Колосов первый прочел и оценил по достоинству повесть Николая Островского «Как закалялась сталь», ранее отвергнутую во всех журналах. Конечно, мне было очень лестно, что столь заслуженный человек обратился ко мне с просьбой помочь ему в работе.

Прямо с вокзала я направилась к нему в дом писателей, что в проезде Художественного театра.

Я так ясно помню это утро, широкую и малолюдную улицу Горького, витрины магазинов, сверху донизу заложенные небольшими мешками с песком. Пушкин приветливый и равнодушный. В веселые школьные годы приходили мы сюда: и в самую короткую ночь в году, 22 июня, когда не полагается ложиться спать, и под Новый год, когда пушистый снег устилал пустынные улицы, иней блестел на деревьях. Как это было недавно и как давно!

За спиной Пушкина расселилась странная семья невиданных зверей – аэростатов, они заняли весь бульвар до памятника Тимирязеву. По утрам они мирно дремали на газонах, потом девушки в пилотках и военных гимнастерках водили их на поводу по улицам: аэростаты плыли над тротуарами, медлительные, важные и непонятно-послушные. А вечером, когда золотая летняя заря гасла и всё не могла погаснуть над темной, без единого огня Москвой, аэростаты поднимались в небо, их было многое множество, небо казалось испещренным телеграфными черточками и тире – аэростаты несли караульную службу…

На асфальте голой Советской площади, с которой почему-то еще перед войной убрали памятник Свободы, нарисованы дома, косые, длинные, все как один похожие на здание бывшего Моссельпрома.

Накануне Михаил Светлов подарил мне новенькую, вкусно пахнущую кожей полевую сумку, и сейчас эта сумка, на тоненьком скрипящем ремешке, красовалась у меня на боку. Ремешок придавал военный оттенок моей штатской одежде, и это преисполняло меня гордостью.

Вот двор и подъезд, лифт не ходит, но что такое шестой этаж, когда можно бежать, прыгая через две ступеньки? Звонок не работал, и я постучала в дверь. Я ждала, что мне откроет Марк Колосов или же тетя Маша, полусумасшедшая добрая старуха. Она служила нянькой у Багрицких, которые жили в этой же квартире, и вырастила сына Багрицкого, приятеля моего, милого и талантливого Севу, погибшего в первые месяцы войны. Жена Багрицкого Лидия Густавовна находилась в ссылке, вот и осталась от всей семьи одна только тетя Маша. Но дверь вообще никто не открывал. Я повернулась и громко постучала ногой. Где-то в глубине квартиры что-то стукнуло, скрипнуло, раздались тяжелые шаги (мне показалось, что человек этот слегка припадает на левую ногу), звякнула цепочка, и дверь раскрылась. Передо мной стоял незнакомый человек.

Меня поразил его костюм: грубые солдатские сапоги, галифе и нижняя рубашка-гейша, туго перепоясанная широким солдатским ремнем.

– Вы к Марку? – спросил он меня, и тут я взглянула ему в лицо.

Потом я видела его лицо в течение почти восемнадцати лет, каждый день, каждый час, каждую минуту, засыпая ночью и просыпаясь утром. Но как мне описать его? С первой минуты он показался мне самым красивым человеком на свете, и это убеждение не покидало меня никогда. Сколько раз потом я говорила ему: «Ты самый красивый на свете!» Почему-то это очень смешило его, но, может быть, было приятно?

Он вежливо извинился и попросил меня пройти в кабинет к Марку, подождать немного.

– Мы отправляем в Чистополь Марию Федоровну Берггольц, – сказал он. – Она везет подарки эвакуированным детям писателей-фронтовиков…

Мне очень хотелось узнать, что за человек открыл мне дверь, но спросить было не у кого. Я достала с полки «Воскресение» и стала перелистывать. Но брюзгливые интонации Толстого – «Как ни старались люди…» – в то утро не шли в лад с легким строем моих мыслей, и я отложила книгу. Сказывалась бессонная ночь, утреннее возбуждение проходило, усталость брала свое – я задремала в кресле.

Потом нас познакомили.

– Либединский.

– Так это вы написали «Неделю»? А мы вас в школе прорабатывали…

– Кто меня только ни прорабатывал, – с грустной усмешкой сказал Юрий Николаевич, явно вкладывая в это слово иной смысл.

Но для меня этот второй смысл был тогда непонятен.

«Мы вас в школе прорабатывали»… За этими словами вставал из памяти светлый и высокий класс, наивные плакаты на белых стенах: слева – ленты, кружева, ботинки – всё это перечеркнуто черным крестом, а внизу категорическое слово «Долой!» Справа – тракторы, фабричные трубы и нефтяные вышки и также категорически: «Даешь!» Это означало, что страна вступила на путь индустриализации.

1933 год. 5-й класс. Мы пишем сочинение. Тема: «Музыкальный строй фразы Либединского». Строгая Прасковья Андреевна, в синем сатиновом халате с отложным воротничком, читает размеренно и четко: «В просветы перламутровые, среди недвижных куч облаков синеет радостное небо…»

Мы слушаем, и нам нравится легкий ритм фразы, такой же наивный, как плакаты на стенах, потому что все это дети единой матери – революции.

В маленьком уездном городе весной 1921 года разом обострились все затруднения: чтобы засеять поля, надо привезти зерно, чтобы привезти зерно, нужно добыть топливо для железной дороги, а добыть и привезти топливо можно только с помощью красноармейцев, которых для этого нужно вывести из города. Но если вывести из города воинские части – это облегчит руководителям контрреволюционного мятежа задачу захвата города. И всё же партийная организация для решения главной задачи выбирает этот трудный, но единственно возможный путь, и ценой жизни лучших коммунистов эту задачу решает за одну неделю.

Коммунисты идут на собрание, и над ними общее утреннее солнце. Им почти всем суждено погибнуть, но солнце, освещающее их подвиг, согревающее их сердца, не погаснет. Оно бродит за свинцовыми облаками, нависшими над городом, но мы верим: оно разорвет облака и брызнет на землю весело и звонко.

Юрий Николаевич написал эту повесть в 1921 году, двадцатидвухлетним юношей. Во многом она была несовершенна, о чем он сам впоследствии говорил и писал. Но это была первая книга о коммунистах, людях новой формации. Она по правде рассказала о пережитом. Ее полюбил читатель – и русский, и зарубежный. Н.И. Бухарин встретил ее рецензией в «Правде», которая называлась «Первая ласточка» – первая ласточка советской литературы. Анри Барбюс посвятил «Неделе» большую статью: «Революция, увиденная революцией».

Лариса Михайловна Рейснер, приехав в 1924 году из Германии, рассказывала, как немецкие коммунисты во время разгрома германской революции прятали маленькую книжку со скромным названием «Неделя» и клялись погибнуть за дело революции так же достойно, как погибли герои «Недели».

«Какими словами рассказать мне о нас, о нашей жизни и о нашей борьбе?» – эти слова открывают первую повесть Либединского «Неделя», эти слова высечены на его памятнике. Всю жизнь искал он слова, чтобы рассказать людям о коммунистах и о революции, активным участником которой он был и в торжество которой свято верил до последнего часа своей жизни.

2

Прошло несколько дней. Утром, когда я приехала домой из Люблино, раздался телефонный звонок. Подруга моя Ляля сказала, что Либединский тяжело заболел, около него установлено дежурство, и если я свободна, то должна принять участие в дежурстве. Впереди было двое свободных суток, и я охотно согласилась.

– Приходи в квартиру Марка к семи вечера!

В половине седьмого я поднималась по знакомой, давно не метенной лестнице. В окнах лестничных площадок розовело закатное небо, унизанное бусами аэростатов, и я твердила строки Блока:

Вечность бросила в город

Оловянный закат,

Край небесный распорот,

Переулки гудят…

Я так настойчиво повторяла эти строчки, что до сих пор, стоит мне прочесть их, в памяти встают нежаркие июльские сумерки тревожного 1942 года, золотистая пыль в воздухе, грязная бесконечная лестница…

Из дома я взяла с собой ужин – кусок черного хлеба и жареную кроличью лапу – во время войны в гости ходили со своей едой.

Ляля открыла дверь. На лице ее скорбное выражение, разговаривает шепотом – так положено, когда в доме больной. Мы прошли в комнату, где лежал Юрий Николаевич; прямо передо мной огромное распахнутое окно, а в нем всё то же розовое закатное небо. Справа, у стены, на узеньком пружинном матрасе, без подушек и простынь, укрытый тяжелым шерстяным ковром – Юрий Николаевич. Он глядел на меня, смущенно улыбаясь.

– Вот свалился… – начал он, но я, помня бабушкины заветы о том, что с больными нельзя разговаривать о болезнях, не дала ему договорить и быстро спросила:

– Вы помните эти строки:

Вечность бросила в город

Оловянный закат…

Он тут же подхватил:

Край небесный распорот,

Переулки гудят…

И дочитал стихотворение до конца.

– А какие еще стихи Блока вы наизусть знаете? – спросил он.

Конечно, я назвала «Незнакомку», «В ресторане», «Кармен».

– А стихи о России? А «Двенадцать»?

– Это я знаю хуже.

– В вашем возрасте заучивают стихи о любви. Так и должно быть, – сказал Юрий Николаевич. – Но выше стихов о России я мало что знаю в мировой поэзии. Помню, как в 1916 году к нам попала в Челябинск тоненькая книжечка в зеленой обложке: стихи о России… – Он оживился, задвигался. Ляля стала делать мне знаки: больному нельзя, мол, много говорить. Но мне было интересно слушать, и я сделала вид, что не замечаю ее отчаянных телодвижений. Интересно было еще и потому, что я очень удивилась – казалось, такой человек, каким рисовался мне Либединский по его книгам – коммунист, комиссар – не должен любить Блока. Я и стихи-то прочла ему не без некоторого вызова. А он продолжал, словно отвечая на мои мысли: – Разве забуду я, как на дощатых серых заборах Челябинска впервые прочел «Двенадцать». Голодной и сумрачной весной 1918 года была напечатана эта поэма в газете «Знамя труда», и я до сих пор помню, как ветер рвал газетные листы, пронизывая меня насквозь, а я стоял и читал:

Революционный держите шаг,

Неугомонный не дремлет враг!

Это были слова, которые мы, молодые политработники, каждый день твердили красноармейцам… Я не знаю поэта, который с такой точностью выразил бы наше время, как его выразил Блок. Разве это не про нас написано:

И вечный бой, покой нам только снится..

– Начались философствования… – недовольно пробурчала Ляля. – Врач сказал: никаких волнений. Ты, Лидка, не заводись, сиди молча! Вот лекарство – дашь в девять и в одиннадцать. Кормить будешь каждый час: яйцо, каша, чай… – Она сделала знак, чтобы я вышла в коридор.

Очутившись за дверью, я спросила:

– Что случилось?

– Утром Юра как всегда встал в шесть часов, чтобы прослушать утреннюю сводку, и вдруг потерял сознание, упал. Судороги, рвота. Марк еле дотащил его до кровати, вызвал врача. Последствия контузии, перенесенной на ногах. Нарушены функции вестибулярного аппарата. Лежать, не двигаясь, и не волноваться. Понятно?

– Почему вы уложили его под ковер?

– Семья Марка в эвакуации, да и сам он здесь временно, в доме ничего нет, ни простыней, ни одеял.

– А подушка?

– Подушку нельзя, чуть поднимет голову, начинается головокружение, рвота…

– Понятно. Иди, дежурство принято.

Когда я вернулась в комнату, небо утратило розовую окраску, стало серо-голубым.

– Скоро совсем стемнеет, – сказал Юрий Николаевич, – плохо, что нельзя зажечь огня, нет маскировочных штор…

– Что вы, это прекрасно! Вы не любите сумерки? Нет, конечно, любите! – быстро сказала я. – Мы будем разговаривать, читать стихи, а потом взойдет луна, и станет светло.

Он засмеялся.

– В двадцать лет всё решается просто. Вы можете заварить крепкий чай?

Тогда мне казалось, что я могу всё, а уж заваривать чай… Быстро засыпав сухой чай в чайник, я залила его холодной водой из-под крана и поставила на газ кипятить. Чай получился коричневый, но от него странно пахло баней. Когда я предложила Юрию Николаевичу приготовленный мною напиток, он поморщился и мягко сказал:

– Выплесните это и сделайте так, как я вам скажу.

Он подробно объяснил, что надо сначала сполоснуть кипятком чайник, потом засыпать чай, поставить сухой чай на огонь, залить крутого кипятку, еще немного попарить и только после этого заварить.

– И чтобы он ни в коем случае не кипел, – наставительно добавил он.

Мне было приятно выполнять эти нехитрые указания и совсем не обидно, что я так опростоволосилась.

– У вас дома, наверное, кофе пьют, если вы не знаете, как заваривать чай? – спросил Юрий Николаевич.

Дома у нас пили и чай, и кофе, и какао, но не придавали значения крепости и качеству этих напитков. Может быть, это объяснялось тем, что родные мои большую часть жизни прожили в Тбилиси, а там, как мне казалось, пьют в основном вино. Я высказала Юрию Николаевичу свои соображения. Он засмеялся:

– Что ж, возможно, вы правы. Я много ездил по Кавказу, правда, больше по Северному Кавказу, и всегда страдал оттого, что не мог достать там крепкого чаю. Как расстраивались гостеприимные хозяева, что им не удается угодить мне!

– А где вы бывали на Кавказе?

– Разве это сразу расскажешь! Я написал книгу о Кавказе, вы не читали?

– Нет, – смущенно ответила я.

– Да это и немудрено, – просто сказал он. – Книга вышла в начале июня сорок первого года, за несколько дней до войны. Вон там на полке стоят авторские экземпляры, которые я недавно получил. Возьмите и прочитайте…

Я достала с полки книгу в коричневой обложке. На коленкоровом переплете написано светлыми буквами: «Баташ и Батай».

– Я возьму на дежурство и там прочту, можно?

– Конечно. Тогда-то я и расскажу вам о своих поездках на Кавказ. А сейчас дайте чаю!

Он приподнял голову, но тут же резко откинулся назад, выражение беспомощного страдания выступило у него на лице.

– Лежите, лежите, я сейчас вас напою.

В начале войны мне пришлось несколько месяцев продежурить в госпитале, и некоторый опыт в уходе за больными у меня был.

Я осторожно поила его с ложечки красным, душистым, сладким чаем.

– С вами уютно, – сказал вдруг Юрий Николаевич. – Как будто печка топится. А тут приставили ко мне одну девушку, хорошенькая такая. Она всё молчала, молчала, потом села на окно, вздыхает и говорит: «Хоть бы бомбежка началась, скучно очень». От нее словно из погреба дуло…

Я не удержалась от смеха, фыркнула, ложечка дрогнула, и сладкая красная струйка побежала по его щеке, потом на шею, за ворот рубашки. Наверное, у меня было очень расстроенное и испуганное лицо, потому что Юрий Николаевич улыбнулся и сказал:

– Возьмите полотенце и вытрите, ничего страшного не произошло…

Стемнело, на небе проступили звезды, а вскоре действительно взошла луна, и комната наполнилась прозрачным голубым светом. Я села на окно и, развернув сверток с едой, стала ужинать.

– Вам вкусно?

– Очень.

– А что вы едите?

– Кролика.

– Кролика? Это смешно.

Мне тоже стало смешно, и я сказала:

– На окне, при луне,

Ели кроликов оне…

Он рассмеялся.

– Ого, даже в рифму! Мне Марк говорил, что вы стихи пишете. Может, почитаете?

Я читала ему свои стихи, а потом опять Блока, и он заканчивал то, что я начинала.

– Ну-ка, помните?

В нашу прозу с ее безобразьем

С октября забредает зима…

– Пастернак! Девятьсот пятый год?

– Верно.

– А вы и Пастернака любите?

Дочитана последняя строфа.

Мы перевели дыхание и взглянули друг на друга так, словно произошло что-то хорошее, отчего протянулась между нами тоненькая, но прочная нить.

3

На другой день в восемь часов вечера начиналось мое дежурство на радиоузле. Поезда в те времена ходили весьма нерегулярно, и, чтобы наверняка не опоздать, я доезжала на двадцатом номере трамвая до поселка Текстильщики, а оттуда шла десять километров пешком до станции Люблино. Наш радиоузел находился на полпути между Люблино и Перервой, станция называлась «Депо». Путешествие занимало около трех часов. Но когда идешь одна, размеренным быстрым шагом, хорошо думается, слова ложатся в ритм, в стихи, а я в то время много писала стихов и печатала их в «Комсомольской правде» и «Вечерней Москве». Если не писались свои стихи, я читала чужие, от Текстильщиков до Люблино можно было прочесть наизусть четыре главы «Евгения Онегина».

Я иду по твердой, утоптанной тропке, и на боку у меня, в полевой сумке, рядом с конспектами по русской истории (я училась в Историко-архивном институте) и пестрым вышиванием, коричневая книжка с непонятным названием «Баташ и Батай».

Ночь на дежурстве прошла спокойно, не было ни одного вызова, удалось даже вздремнуть на черном, до противности гладком клеенчатом диване. Мирно гудели и мерцали в аппаратах огромные радиолампы, молчал телефон, раздавались короткие и сонные гудки паровозов.

На рассвете я вышла во дворик. Было розовато-сумеречно, откуда-то доносилось птичье пение, воздух, приправленный дымком и металлическим запахом каменного угля, свеж и прохладен. Возвращаться в душное, нагретое аппаратами помещение радиоузла не хотелось, я села на пороге, чтобы слышны были гудение аппаратов и телефонные звонки.

Разгоралась заря, растекаясь по небу, а я читала о том, как «Баташ одолел последний подъем, взошел на перевал и сразу увидел новые земли. Никто из его племени не отваживался подниматься на этот перевал: из-за него в середине лета вставало солнце…»

Мне очень нравилось то, что я читала. Это было так ново и неожиданно: странная, дикая жизнь маленького горного народа. И природа гордая и величественная. Я вспоминала предвоенную поездку с мамой на Кавказ, и мне казалось, что, если бы я стала описывать природу Кавказа, я выбрала бы именно такие слова. Вдруг на странице семнадцатой, внизу на полях я увидела маленькую цифру 2 и фамилию автора – Ю. Либединский. Я тогда не знала, что так обозначается нумерация печатных листов, то ли от неожиданности, то ли еще от чего, но, когда я прочла фамилию, напечатанную мелким-мелким шрифтом, в груди у меня что-то дрогнуло, словно волна поднялась, горячая и веселая. Я отложила книгу и вздохнула полной грудью, радуясь рассветной свежести, звонкой тишине, неосознанной своей молодости, всему тому, что называется жизнью…

4

Вернувшись домой, я быстро управилась с несложными хозяйственными заботами и побежала в проезд МХАТа. Я захватила с собой старенькие латаные простыни (хорошие были выменены голодной весной сорок второго года на картошку и молоко).

День был солнечный, яркий, и потому, когда я вошла в комнату, где лежал Юрий Николаевич, она показалась мне особенно неприглядной. Да и что хорошего могло быть в квартире, где вот уже год никто не жил. Детская кровать с голым пружинным матрасом, славянский шкаф, буфет, квадратный обшарпанный стол. Всё сдвинуто к стене, как в мебельном магазине, в углах груды брошенного домашнего скарба, пыль и паутина на стенах. И посреди всего этого больной, неподвижный человек, под тяжелым красно-бурым ковром. Он смотрит на меня приветливо и грустно, во взгляде его раздумье, он словно старается что-то разглядеть во мне.

Да, работы тут предостаточно!

Он следит взглядом, как я отодвигаю от стены шкаф, буфет, обметаю стены, мою пол.

– Я сейчас вспомнил, как Наташа Ростова укладывала вещи, помните, когда Ростовы собирались уезжать из Москвы? Наверное, это у вас фамильное, толстовское…

– Бабушка говорила, что надо уметь делать всё, – ответила я. – «Человек должен быть независим в любых обстоятельствах», – повторяла она.

– Ваша бабушка умная женщина…

– А теперь я попрошу вас на новое место жительства, – сказала я. – У той стены будет удобнее. Подальше от двери – ближе к окну, к свету.

На лице его отразилось замешательство, он хотел что-то возразить, но я уже тащила матрас, на котором он лежал, в очищенный от хлама и вымытый угол. Юрий Николаевич замер от неожиданности. Однако переезд произошел благополучно.

– Видите, как хорошо! Теперь лежите спокойно, ковер мы сейчас выкинем, вернее, покроем им матрас от детской кроватки, и получится прекрасная тахта. А вас я переложу на простыни и укрою бабушкиной шалью.

В комнате чистота и порядок. Вещи обрели свои места, стол покрыт пестренькой скатертью, поблескивают вымытые стекла, от просыхающего паркета пахнет по-деревенски, веником и березовым листом.

– Вы прочли мою книгу?

– Да. Мне понравилось. Это похоже на книги Перл Бак.

– Умница. – Он засмеялся. – Только молчите об этом! Знаете, что о ней принято говорить? Искажает общую картину жизни китайского народа, поэтизирует кулачество и родовые связи… Это, конечно, в какой-то мере правильно. Но как талантлива! Я люблю и «Сыновей», и «Землю». Я очень рад, что мой «Баташ»… напомнил вам эту оригинальную писательницу…

Потом мы жарили черный хлеб на хлопковом масле и заваривали по всем правилам крепкий красный чай, он казался мне удивительно невкусным, но пить его было так весело. Я уезжала на дежурства и привозила из-за города чахлые ромашки с прозрачной укропной листвой, облетающие желтые лютики, и в комнату приходили ароматы лугов. Я говорила о том, что, когда окончится война, сменяю нашу московскую комнату на мезонин во Внукове и буду жить обязательно на втором этаже, чтобы за окнами были ветки деревьев, зеленые летом и голубые зимой.

– А я буду приезжать к вам в гости, – полушутя, полусерьезно говорил Юрий Николаевич.

Я учила русскую историю, и мы читали вслух Костомарова и решили, что после войны вместе напишем роман о Юрии Крыжаниче. Судьба этого странного хорвата, мечтавшего в XVII веке объединить славянство, очень занимала нас. Мы спорили о том, почему он перешел от Выговского на сторону Юрия Хмельницкого, воображали, как он жил в Тобольской ссылке, куда его отправил Алексей Михайлович, «чтобы ему там у государственных дел быть, у коих пристойно».

Мы даже изображали в лицах его разговоры с протопопом Аввакумом, спорили о том, какую одежду он носил и какой у него был характер.

Потом я бежала на рынок и меняла соль на картошку, а хлеб на молоко, потому что денег не было, а надо было приготовить обед.

Так прошел месяц.

5

Я начала писать эти строки сразу после смерти Юрия Николаевича. Но тогда я поняла, что не хватит у меня сил вспоминать, не хватит сил заново пережить свое счастье – это значило еще раз убедиться, что оно кончилось.

С тех пор прошло еще два с половиной года. Наступило лето 1962 года. Мы с детьми в Коктебеле. Через несколько дней, 30 июля, исполнится двадцать лет с того дня, который мы оба считали самым счастливым днем в своей жизни. Мы всегда проводили его как праздник.

Двадцать лет, разве они прошли?

Я хочу навсегда задержать минувшее. То, что пришлось пережить мне, судьба дает немногим. Пусть я буду слишком откровенна, но если мне удастся донести до людей всю чистоту, серьезность и праздничность наших отношений, я буду счастлива.

Я пишу в маленькой комнате, за окнами плещется море, только что прошел дождь, запахи стали острее, они рвутся в окно – табак, розы, чабрец. Дети спят. С набережной доносятся веселые голоса. Всё голубое – и горы, и воздух, и море, и сама луна, летящая где-то высоко в неправдоподобно прозрачном небе. Горсточка огней переливается в далекой бухте. Огни, огни…

А тогда не было ни одного огня, и темнота улиц делала ярче звезды, они казались мохнатыми и крупными, как ромашки. Мы стояли у окна.

– Видишь маленький ковшик?

– Малая Медведица?

– Нет. Плеяды. Сколько звезд ты видишь?

Я напрягала зрение, всматривалась в мерцающую, переливающуюся горсточку звезд.

– Семь, восемь, девять…

– Я тоже девять. Говорят, что Бунин видел четырнадцать.

– Ну, тогда я вижу пятнадцать!

Юрий Николаевич взял меня за подбородок и осторожно повернул к себе мое лицо. Наверное, оно искрилось неудержимым восторгом и счастьем, потому что он засмеялся.

– Вам нельзя так долго стоять. Ложитесь, я укрою вас… – тихо сказала я.

Он послушно отправился к постели. Я смотрела, как он с трудом раздевается, и вдруг быстро опустилась на колени и стащила с его ног тяжелые солдатские сапоги.

– Голова кружится, – жалобно проговорил он.

– Ложитесь, ложитесь, вот так… – приговаривала я, укрывая его простыней до самого подбородка и подсовывая простыню под плечи, под подушку. – Спать, спать! – Нянькинские интонации звучали в моем голосе.

– Если ты уйдешь, я не буду спать всю ночь…

А потом серые рассветные сумерки вползали в комнату. Похоже, что за окнами собирался дождь.

– Когда умер дед, бабушка велела вынести и разбить на куски кровать, на которой они проспали, не расставаясь ни на одну ночь, сорок три года. Я только теперь поняла, почему она так поступила.

Он засмеялся и спросил:

– Ты веришь в чудеса? – Потом, помолчав, серьезно сказал: – Что-то из всего этого будет?

Почему мы смеялись всю ночь?! Впрочем, и потом, всю жизнь мы много смеялись, хотя нередко бывало трудно, грустно, страшно…

Неумолимо светало – надо было вставать и торопиться на работу.

6

Что было потом?

Было сложно и просто, трудно и легко, весело и грустно. Были серые рассветы и бесконечные торопливые разговоры, когда кажется, что не успеешь всего сказать друг другу, были воспоминания и мечты о будущем, милые, неповторимые слова…

Юрий Николаевич поправлялся медленно. Стоило ему подняться, начиналось головокружение, доходящее до обмороков. И всё же врачи настаивали на том, чтобы он начал вставать и выходить на улицу.

Мне вспоминается летний августовский вечер. С улицы доносились резкие ребячьи крики. Темнело.

Юрий Николаевич с трудом оделся, побрился, и мы медленно спустились по лестнице. До этого я не представляла себе, что лестница такая длинная. Миновали неприютный, вытянутый двор и пошли вверх по улице Горького. Воскресный день, на тротуарах толпился народ. Юрий Николаевич шел пошатываясь и крепко держал меня под руку.

– Словно на велосипеде едешь, так всё неустойчиво, – жаловался он.

А вот и наш Воротниковский переулок, старенький и желтый, как прошлогодний лист, особняк, тихий дворик, где в бывшем гараже расположилась рота ПВО, и будка возле калитки, а в ней дежурный боец Капустин.

Шаткие щелястые ступени крыльца. Длинный и темный лабиринт коридоров. Массивные двери красного дерева с бронзой открываются тяжело, покосившийся пол мешает их свободному движению. Дома никого нет. Я распахнула дверь в нашу комнату, и Юрий Николаевич с удивлением огляделся. Высокие – около пяти метров – потолки, длинные, цельного стекла окна, узорный паркет, лепные плафоны – следы великолепия девятнадцатого века. За время войны всё пришло в ветхость, крыша, пробитая осколками зенитных снарядов, проржавела и протекла. Половина потолка рухнула, обнажив клетчатую дранку. Помню, как неунывающая бабушка, играя с маленькой Машкой, пела:

Прыг-скок, прыг-скок,

Обвалился потолок!

Чинить потолки в то время никому не приходило в голову. Шли дожди, обильные струйки, обгоняя друг друга, бежали по стенам, оставляя мутные потеки на темно-красных обоях, вздыбливая паркет, оседая плесенью на мебели. Жить в такой комнате было нельзя. Но я продолжала тут жить, мне нравилось быть одной, никто не мешал заниматься и писать. Окна я не закрывала, в соседнем палисаднике цвели липы, их медовый аромат наполнял комнату и вытеснял запах сырости и плесени.

Мы спустили синие маскировочные шторы, я зажгла настольную лампу под стеклянным зеленым абажуром.

– Давно я не видал электрического света, – сказал Юрий Николаевич. – А как это приятно. – Сидеть ему было трудно. Он побледнел.

– Отдохните.

Он с наслаждением вытянулся на небольшой, укрытой зеленым ковром тахте.

– Как же ты будешь жить здесь зиму?

– Не знаю, до зимы еще два месяца. Что-нибудь придумаем. Сложим времянку, купим дров. Проживем.

Он оглядел стол, на котором разложены были конспекты лекций, черновики.

– Что ты пишешь?

– Повесть о мальчике, сыне миллионера, который родился 25 октября 1917 года. Тринадцатый ребенок. До него родилось двенадцать девочек, а нужен был наследник. Отец, узнав о его рождении и понимая, что уже нечего оставить в наследство, тут же застрелился…

– Интересно. Но повесть у тебя не получится, хотя, судя по твоим стихам, ты можешь и будешь писать именно прозу. Проза требует беспощадности к самому себе, потому что в каждом герое присутствуешь ты сам. Почему так точна проза Лермонтова? Каким гением надо было быть, чтобы в двадцать три года с такой остротой увидеть и понять самого себя.

– Но мне кажется, с еще большей силой эта беспощадность выразилась у Герцена, в «Былом и думах».

– Я говорю о другой беспощадности. Помнишь «Разгром» Фадеева? Какие разные герои, а всё это голоса Сашиной души.

– А Мечик?

– И Мечик. Но мелкий человек никогда не захотел, да и не посмел бы признаться себе, что душа его обладает качествами, присущими Мечику…

Конечно, мы никуда не ушли в тот вечер. Мы рассматривали книги – у матери было интересное собрание поэзии начала XX века с автографами Белого, Бальмонта, Брюсова и Гумилева.

Мы так и не потушили огня, засыпали только на мгновенья, а потом снова будили друг друга, разговаривали и лежали молча в теплом свете.

– Проклятая болезнь! – сказал Юрий Николаевич. – Когда я смогу наконец сесть за письменный стол? В «Знамени» напечатана первая часть моей повести «Гвардейцы». Я с таким увлечением работал над второй, и вот, всё остановилось. Журнал беспокоится. Я места себе не нахожу. Проснусь ночью, и кажется мне, что я на КП или в землянке, и что я – это вовсе не я, а мои герои – Закоморный или Дементьев. Я слышу их разговоры, а записать не могу, буквы плывут перед глазами, а потом всё забывается, стирается. Что делать? Вот и сейчас я так ясно представляю себе одну сцену… Это всё равно, что женщине приходит пора рожать, а ей не дают.

Я первый раз слышала отчаянье в его голосе.

– А что, если вы продиктуете мне эту сцену?

– Не знаю, никогда не диктовал. Как-то неловко, первый черновик, который обычно никто не видит.

– И не увидит.

– Что ж, попробуем.

У меня хранится пожелтевший листок, исписанный фиолетовыми чернилами. Торопливая запись эта не представляет художественной ценности, потому что отдиктованный кусок был много раз пересмотрен и исправлен. Но мне бесконечно дорог этот листок. Это – бессонная ночь в пустой комнате в Воротниковском переулке, негаснущий зеленый огонь, постепенно сливающийся со светом разгорающегося утра. Это – начало большой непрекращающейся работы.

Еще много лет Юрий Николаевич не мог работать, сидя за письменным столом, – болезнь не подпускала его. «Гвардейцы» и «Пушка Югова», вторая часть «Баташа и Батая», «Зарево», множество статей и рецензий были отдиктованы. Порою он прерывал работу и спрашивал, нравится ли, а иногда старался угадать это по выражению моего лица. И когда нравилось, радовался, а когда я не могла (да и не старалась) скрыть своего неудовольствия, сердился – видно, это мешало ему. Мы спорили и даже ссорились (других ссор у нас не бывало), но я желаю всем испытать эту радость разделенного труда, право же, это стоит счастья разделенной любви.

А потом настало утро, солнечное и розовое. Мы завтракали вдвоем. Всю жизнь утренний завтрак был нашим любимым часом. Может быть, потому, что не могут люди видеть сразу одни и те же сны, мы, просыпаясь по утрам и взглядывая друг на друга, каждый день встречались после разлуки. А после разлуки надо о многом рассказать, и мы говорили и не могли наговориться – обсуждали дела, строили планы на день, спорили. Если утром кто-нибудь приходил и нарушал наше «свиданье», как называли мы час завтрака, мы всегда испытывали легкое разочарование, словно у нас отняли что-то очень хорошее…

7

В начале сентября Юрий Николаевич уехал лечиться в военный санаторий «Архангельское». Я готовилась поступать в Литературный институт и поэтому оставила работу на радиоузле. С одним из первых поездов метро отправлялась я до станции «Сокол», а там на попутных машинах, расплачиваясь с водителями папиросами «Бокс», добиралась до «Архангельского».

«Бывали ли вы в Архангельском? Ежели нет, поезжайте!» – писал Герцен, и я каждый раз, спрыгнув с грузовика и идя по длинной аллее к Юсуповскому дворцу, вспоминала эти слова.

Обычно Юрий Николаевич уже ждал меня возле въезда в санаторий. Иногда я видела его в конце аллеи, в синей теплой пижаме. Он медленно шел мне навстречу. Я бежала к нему, и он делал мне шутливо-укоризненные знаки, что не положено, мол, столь серьезной и взрослой даме бегать, как девчонке. И мы смеялись от радости, что видим друг друга, смеялись осеннему солнцу и багряной листве.

А осень стояла теплая и ясная. Огромный Архангельский парк был пуст, заселен только корпус, расположенный в одном из крыльев дворца, там жили человек тридцать, может, сорок. Тяжело больные, они почти не выходили из палат.

Аллеи были покрыты ярко-зеленым мхом, словно гигантскими ковровыми дорожками. Мраморные статуи спрятаны под деревянными чехлами, подстриженные деревья стояли важно и чопорно. Часами бродили мы по парку, никого не встречая, потом уходили в лес, лежали на теплой, пахнущей прелым листом мягкой земле и разговаривали, разговаривали.

Наверное, с нами происходило тогда что-то очень хорошее, потому что не только люди были приветливы с нами и торопились как можно скорее оставить нас вдвоем. Птичка, пестренькая и хохлатая, прилетала к нам. Прыгая с ветки на ветку, она что-то чирикала, мы смеялись и продолжали твердить свое, а она всё не улетала, а улетев, прилетала снова, прыгала вокруг нас по земле, искоса поглядывая своим круглым доброжелательным глазом.

А в другой раз к нам пришел ежик. Он долго ворошился возле нас, поворачивался на спинку, накалывая листья на свои рябые иголочки, вздыхал. Я погладила его, он быстро свернулся в клубок, но не ушел.

Юрий Николаевич рассказывал, как в 1937 году снял комнату в Рузе. У хозяйки недавно арестовали мужа, она горевала, не спала по ночам. Однажды дети принесли домой большую ежиху, толстую, неповоротливую. Днем ежиха вела себя, как положено, пила молоко, бегала, стуча коготками, по дощатому некрашеному полу. Но вот настала ночь, все уснули, только женщине как всегда не спалось, она ворочалась в своей одинокой постели. Вдруг она услышала, что в комнате кто-то тяжело и горестно вздыхает. Она встала и подошла к детским постелькам – детский сон безмятежен. Дыхание ровно и легко. А вздохи продолжались. Кто бы это мог быть? Вдруг в углу женщина увидела толстую ежиху, которая доверчиво и сочувственно смотрела на нее своими черными твердыми глазками и вздыхала громко и горестно, совсем как человек.

Утром, когда дети проснулись, мать рассказала им, как вздыхала ежиха, тоскуя по воле, по душистому лесу, по маленьким ежатам, которые, уткнувшись носами друг в дружку, прождали ее всю ночь. Дети всё поняли и отнесли ежиху обратно в лес.

– Что это было такое, этот тридцать седьмой год? – спрашивала я. – Может, хоть вы мне объясните. Кто в этом виноват?

– Не знаю. Наверное, все виноваты, кто жил в это время.

– И вы?

– И я. Хотя почему я остался на свободе, до сих пор понять не могу… – отвечал Юрий Николаевич. – Когда на фронте мне пришлось перебегать поле, которое простреливалось, и пули свистели со всех сторон, я спросил себя: что лучше, стоять на собрании и слушать несправедливые обвинения или стоять здесь под пулями? И подумал: лучше на фронте. Здесь всё понятно – где свои, где враги. Если погибнешь, то знаешь, за что и от чьей руки. А тогда… В чем меня только ни обвиняли. Дорого мне обошлась хвалебная рецензия Бухарина. «Бухаринское охвостье», «полезыш Троцкого»… – он помолчал. – Вчерашний друг говорит о тебе черт знает что! В тридцать пятом мы ездили с Владимиром Ставским по Кубани. Лето, жара, он не взял с собой лишней рубашки. Я дал ему белую косоворотку. И вот прихожу я в тридцать седьмом на партсобрание, где стоит вопрос о моем исключении из партии и где главным обвинителем против меня выступает Ставский. Я вижу: на нем моя рубашка. Это было, пожалуй, страшнее всего… Кто виноват, не знаю. Все мы виноваты, – повторил он. – Было бы страшно, если бы я стал отмежевываться от того, что происходило в стране. Мы ее создавали, мы за всё и отвечаем…

Я слушала его с горечью и вспоминала очереди в тюрьмах, заплаканные лица моих сверстников, комсомольские собрания.

– Но зато в эти страшные годы я узнал, что такое истинная дружба. Сколько сделал для меня Александр Фадеев! Больной приехал на собрание и выступил в мою защиту. А Борис Левин? Когда первичная партийная организация вынесла решение о моем исключении из партии, сразу прекратились заработки. Копить деньги было не в нравах нашего поколения. Пришла зима, а я остался в белых парусиновых ботинках – хоть из дома не выходи. Разве забуду я, как Левин, смущенно и застенчиво улыбаясь, принес мне новенькие черные башмаки? Такое не забывается.

– Но ведь вы не думали, что вас могут арестовать?

– Я же сказал, что не понимаю, почему этого не произошло. Я был уверен, что это случится, хотя не знал за собой никакой вины. Каждый вечер садился я за письменный стол и писал, слушая, как проезжают машины по Сивцеву Вражку, и ожидая звонка в дверь. Но звонка не было, и я постепенно втягивался в писание, забывая о грозящей мне участи. Счастливая наша профессия! Я писал тогда первые части «Баташа», и, может быть, именно поэтому книга эта так дорога мне…

Он говорил, вырезая что-то перочинным ножом на толстом крутом корне большой сосны. Прервав рассказ, он вдруг сказал весело:

– А ну-ка посмотри, кто это?

Я взглянула и увидела, что он вырезал на дереве мое лицо.

– А ведь я даже не глядел на тебя, – гордо сказал Юрий Николаевич.

– Пусть тут останется, может, еж придет, посмотрит, – сказала я.

Мы взглянули друг на друга, и всё тяжелое отступило, над нами была безудержная синева неба, легкие, летящие куда-то облака, листва багряная и желтая, а где-то высоко-высоко мохнатая вершинка сосны.

Потом мы шли к заколоченному главному корпусу, расположенному на берегу Москвы-реки, садились на каменные ступени – в их трещинах пробивалась жесткая травка – и смотрели, как опускается солнце. Юрий Николаевич очень любил закаты, и где бы мы потом ни жили – в Москве или в Переделкино, в Крыму или на Кавказе, – мы всегда отыскивали такое место, откуда можно было провожать солнце.

Тихо струилась река, темнели поля, леса, безграничная синяя даль, розовые отсветы на бледном небе…

Надо было расставаться, ловить попутную машину, ехать в город. Мы медленно шли мимо статуй, укрытых деревянными чехлами, мимо белой мраморной стены, увитой багряными листьями дикого винограда, поднимались на балюстраду.

– Если бы это было мое имение, – шутя говорила я, – я бы такие пиры задавала на этой террасе – фейерверки, музыка!

Юрий Николаевич охотно включался в игру. Мы составляли списки приглашенных, меню, воображали, как выглядели бы наши знакомые в нарядах XIX века.

Нам было мало проведенного вместе дня, и, расставаясь, мы писали друг другу письма, хотя знали, что утром увидимся снова.

24 сентября мне исполнился двадцать один год, утром я получила телеграмму, а в обед принесли письмецо:

«…Я заказал на завтра самый сверкающий и наполненный ветром и солнцем осенний день – в праздник весны твоей желаю, чтобы твоя (еще такая далекая!) осень была бы так же чиста, солнечна и так же сверкала багрянцем, золотом и хвоей, как тот день.

Посылаю тебе скромный подарок, он мне не стоит никаких денежных затрат, но я выбирал его тщательно и с любовью и дарю от всего сердца…
Юрий».
В письмо вложены два ореховых красных листа, теперь они потемнели и поломались, но у меня нет подарка дороже этого.

8

Всё короче и прохладнее становились дни, накрапывали дожди, кончался срок пребывания Юрия Николаевича в санатории. И словно заканчивался наш праздник, беззаботный и горячий, когда можно было наслаждаться счастьем, ни о чем не думая, не причиняя никому вреда.

Всё было сложно. Мы понимали, что жить друг без друга не можем. Но обязательства, семьи, дети. Что делать?

Получалось так, что наше счастье неизбежно должно было повлечь за собой несчастье других людей – людей, дорогих нам и любящих нас. В далекой ли бесприютности эвакуации, в мерзлых ли фронтовых землянках, перенося лишения и невзгоды, они мечтали о семье, о возвращении домой, жили надеждой на встречу. Что делать? Расстаться? Будут ли счастливы те, ради кого мы лишим себя всего? Счастье и благополучие – как часто мы путаем эти два понятия и приносим в жертву последнему короткие, но неповторимые минуты счастья!

Дождливый октябрьский вечер. Поблескивает в темноте мокрый асфальт, тяжелые капли шлепаются в мерцающие лужи, вздувают круглые прозрачные пузыри. Мы идем вдоль Тверского бульвара, ветер мотает голые ветки деревьев. Только что в консерватории слушали мы Дмитрия Журавлева, он читал «Даму с собачкой». Тоненький и подвижный, с огромными черными глазами, ходил он по сцене, и его прекрасный голос как бы подтверждал правоту и гениальность чеховского слова.
Нам казалось, что это написано про нас. Что делать? Жить так, как Гуров и Анна Сергеевна? И чтобы протянулся через всю жизнь унылый серый забор, такой, как в провинциальном городишке возле дома Анны Сергеевны? Обманывать, лгать, притворяться, встречаться тайком? Нет, это значило лгать и самим себе. Слишком с высокой и чистой ноты начались наши отношения – от первого же вранья они бы мгновенно рухнули. Мы шли молча по темным неосвещенным улицам, не замечая, как тяжелеют от дождя наши пальто, счастливые и благодарные судьбе за то, что мы вместе. Вдруг Юрий Николаевич сказал:
Что быть должно, то быть должно,

Так пела с давних лет

Шарманка в низкое окно…

Я поняла, что мы думаем об одном и том же.

9

Наступили холода. Хочешь не хочешь, надо было готовиться к зиме. Крышу я зашпаклевала тряпками и просмоленной паклей. В чулане нашлись остатки обоев, и мы с мамой оклеили изуродованную потеками стену. Замазали окна, сложили небольшую кирпичную плиту, правда, забыли сделать в трубе заслонку. Да и не забудь мы про заслонку, эта маленькая печка не смогла бы обогреть высоченную нашу комнату На буханку хлеба я выменяла на рынке железную буржуйку и, отгородив часть комнаты книжными полками, поставила ее возле своей кровати и письменного стола.

Как-то само собой получилось, что из санатория Юрий Николаевич переехал ко мне.

Болезнь не отступала, он по-прежнему большую часть времени вынужден был лежать. Выходить один из дома не мог, с ним неожиданно начинались припадки, несколько раз он падал на улице и терял сознание. Да нам и не хотелось никуда ходить.

Юрий Николаевич возобновил работу над повестью «Гвардейцы», вторая часть ее должна была появиться в первом номере журнала «Знамя» за 1943 год.

Мы просыпались в шесть утра, и Юрий Николаевич диктовал мне, потом вставали мама и Машка, мы ели зеленую капусту или картошку в мундире, и я бежала в Литературный институт. По дороге я относила машинистке то, что было отдиктовано утром. Юрий Николаевич оставался дома и лежа правил текст, полученный накануне с машинки. Правил карандашом, неразборчиво, потом я чернилами переносила правку на другой экземпляр, и мы снова отдавали в печать – так раз пять-шесть. Позже, когда у нас появилась своя машинка, я стала печатать сама.

Как я торопилась домой из института! К моему приходу Юрий Николаевич растапливал железную печку, огонь весело гудел в трубе, наполняя комнату недолгим горячим теплом. Накинув шинель на плечи, он сидел на маленьком Машкином стуле, раскрасневшийся от огня, и розовые отсветы пламени бродили по его гимнастерке. Помешивая кочергой в печке, он рассказывал Машке, примостившейся возле него на скамеечке, о своем лесном уральском детстве, о необыкновенной гусенице, не пожелавшей вить коконы и превращаться в бабочку, о собаке Ральке, которую он, маленький восьмилетний мальчик, терпеливо лечил от загадочной собачьей болезни.

Мы кипятили на печке чай, разогревали обед – суп из все той же зеленой капусты, картошку, сваренную жидко, чтобы не ощущался недостаток масла.

Я рассказывала об институте, о творческих семинарах, которые у нас вел Илья Львович Сельвинский, о романе, который написал Аркадий Беленков, о новых стихах моих друзей – Галины Шерговой и Семена Гудзенко, – читала наизусть, и мы разбирали их, иногда по нескольку раз повторяя ту или иную строфу.

А Машка, смешная, всегда немного нахохленная от холода, в коричневой меховой шубке, вдруг мрачно сообщала, что у нее сегодня в донорской столовой украли шапку (уже год я сдавала кровь, за что мне выдали пропуск в столовую).

– Я им говорю, я донорский ребенок, отдайте шапку, – рассказывала Машка.

И мы смеялись, хотя смеяться было нечему, потому что купить теплую шапку зимой сорок третьего года было не так просто.

– А боец Капустин подарил мне морковь, – всё так же торжествующе сообщала Машка, довольная, что ее слушают, и мы снова не смогли удержаться от смеха.

Для полноты счастья нам не хватало только общих воспоминаний, ведь со времени нашего знакомства не прошло и полугода, и потому, наверное, мы часто возвращались памятью к нашей первой встрече.

– Марк Колосов говорил мне, что ты согласилась записать его фронтовые впечатления, – сказал как-то Юрий Николаевич. – «Представь себе, это графиня Толстая, стихи пишет, увлекается историей», – с гордостью повторял он. – Вот я и представил себе, что придет этакая дама-декадентка, высокая, бледная, худая. А отворил дверь и увидел просто медвежонка. И платье не платье, а какой-то уютный чехольчик, и на ногах не туфли, а ракушки…

– Вы думали, что придет женщина, а пришел медведь? – серьезно спрашивает Машка, вызывая новый приступ всеобщего веселья.

Но, конечно, как все в стране, мы чаще всего говорили о положении на фронтах, о битве, которая вот уже несколько месяцев шла под Сталинградом.

Репродуктор был старенький, за время войны он изорвался, мы без конца заклеивали его белыми полосками бумаги, он казался перебинтованным, охрип, осип и говорил только тогда, когда в него клали горстку монет. Мы жадно слушали голос Левитана, доносившийся из этого странного сооружения, волновались, тревожились, стараясь предугадать ход военных событий.

После обеда Юрий Николаевич опять диктовал мне, а когда уставал и объявлял, что рабочий день окончен, я заново разжигала печку, чтобы не замерзнуть ночью. Навалив на себя одеяла и шубы, мы читали вслух «Войну и мир». Электростанция часто выключала свет, у нас на этот случай была самодельная коптилка. До сих пор храню я заветные четыре томика, изданные в сорок втором году на серой газетной бумаге. На многих страницах – черные маслянистые пятна, следы неяркого и живого света, освещавшего в те трудные дни наше счастье.

Оттого ли, что шла невиданная война, оттого ли, что радио каждый день сообщало сводки, одну тревожнее другой, и вся жизнь была пронизана мыслью о войне, но удивительно понятными и близкими были переживания Наташи и Пьера, князя Андрея и маленького Пети. Сколько раз, прервав чтение, взглядывали мы друг на друга счастливыми влажными глазами и понимали, что счастье Наташи и Пьера – это наше счастье, хотя мы не говорили о нем.

Была у нас мечта, которую мы решили осуществить, как бы ни сложилась наша жизнь. Это была мечта о поездке в Ясную Поляну. Мы твердили об этом с какой-то исступленностью – так мечтали иудеи о Земле обетованной. Мы рассматривали фотографии яснополянского дома, перечитывали переписку Льва Николаевича и Софьи Андреевны, медленно поднимались по Пришпекту, бродили по лесам Козловой засеки, подходили к «скамейке в елочках», к тихой великой могиле…

10

Нам было так хорошо вдвоем, что не хотелось никого видеть. Больше того, нам была необходима уединенность, чтобы понять и разобраться в том, что происходило с нами.

Наступил декабрь. Наш радиоинвалид ежедневно сообщал радостные вести – началось наступление под Сталинградом.

Однажды вечером в дверь постучали.

– Войдите.

На пороге стоял Александр Фадеев, высокий, подтянутый, в шубе с бобровым воротником, роскошной по военному времени. И шапка, и воротник были в снегу, блестели, и потому он казался неправдоподобно нарядным, особенно по контрасту с нашей закопченной комнатой. Он снял цигейковую шапку, стряхнул с нее снег и всей пятерней пригладил чистые седые волосы.

– Что это вы, ребята, запрятались? Я случайно обнаружил ваше местожительство. Был у Нины Леопольдовны, машинистки, которая вам тоже печатает, вот и узнал, где вы обитаете…

– Саша!

Фадеев прошел за книжные полки, обнял Юрия Николаевича и, расстегнув шубу, сел на постель.

– А ты всё болеешь, Юра! Может, вам нужно что-нибудь?

– Нам ничего не нужно, мы живем прекрасно! – ответил Юрий Николаевич.

– Прекрасно? – Фадеев с сомнением оглядел наше неказистое жилье. – Правда прекрасно?

– Правда! – в один голос ответили мы.

Он засмеялся.

– Ну что ж, если так, подавай бог…

Они разговаривали о положении на фронте, о делах Союза писателей и, как всегда, вспоминали молодость. Фадеев рассказывал, что написал книгу очерков о Ленинграде.

– Жду, вот-вот должны начать печатать в «Правде», – сказал он, и сомнение послышалось в его голосе. (В «Правде» эти очерки так и не появились.)

– А мне диктовать приходится. Иногда так хочется сесть за стол, но болезнь не дает. Надо бы на фронте быть, а я валяюсь здесь. Сам себе противен, – жаловался Юрий Николаевич.

– Он в ПУРе, у Шикина, добился направления на фронт, под Сталинград, – сказала я. – Но когда шел домой, упал на улице и потерял сознание. Врачи его не пустили…

– Успеешь, навоюешься, старик. А пока отлеживайся, – улыбнулся Фадеев и похлопал его по руке. – Ну, ребята, мне пора!

Фадеев поднялся, притянул меня к себе и обнял.

– Я вижу, вы и правда неплохо живете, – проговорил он, глядя на меня сверху вниз. – Как вы говорите? Прекрасно? (Мы, смеясь, закивали головами.) – Так вот, имейте в виду, будет трудно – я вам первый помощник!

В тот вечер мы никак не могли разжечь печку, сырые дрова шипели и тлели, я несколько раз вынимала их, складывала то колодцем, то домиком, то крест-накрест – не горели и все тут!

– Да брось ты, ложись спать, – сказал Юрий Николаевич, глядя на мое перепачканное сажей лицо.

Выключили свет, но мы не стали зажигать коптилку и молча лежали в темноте, взволнованные и счастливые. До сих пор никто не знал о наших отношениях, а мы ни разу не подумали о том, что скажут обо всем этом люди. Мы жили, словно на необитаемом острове. И вот пришел первый человек с Большой земли, взглянул на нас и всё понял.

– Саша всегда был моим добрым гением, – говорил Юрий Николаевич. – Мы можем подолгу не видеться, но я знаю, в трудную минуту он как из-под земли появится…

В который раз рассказывал он о своем первом знакомстве с Фадеевым, о совместной литературной борьбе.

Серьезные слова мешались с ласковыми и забавными, мы уже стали задремывать, как вдруг вместе проснулись оттого, что комната стала оранжевой и теплой, – это вспыхнули подсохшие дрова. Огонь разгорался, гудел, потрескивал, железные бока печки розовели и светились, по потолку бежали рыжие отсветы, можно было высвободить из-под одеяла руки.

– Это к счастью, – тихо сказала я.

Юрий Николаевич повернул к себе мое лицо и проговорил серьезно и даже, пожалуй, строго:

– Если это будет мальчик, назовем его Сашкой…

11

Уходил еще один военный год. В комнате пахло празднично, маленькая елочка сверху донизу была увешана мишурой и блестящими бусами, хвои почти не видно. Ватный Дед Мороз, опираясь на посох, приглашал следовать за ним по неизведанным путям наступающего Нового года. На столе – ярко-зеленая, настоянная на душистых кавказских травах, водка «Тархун», тонкие, прозрачные ломтики сала, картошка, оранжевый плавленый американский сыр.

Репродуктор, сквозь горстку пятаков и гривенников, доносит до нас бой кремлевских курантов и прерываемый старческим кашлем голос Калинина:

– С Новым годом, товарищи, с новым счастьем!

1943 год. Он нес людям радость и горе, встречи и разлуки, смерти и рождения, торжество первых победных салютов.
А что он готовил нам?

12

Я раньше не подозревала, что воспоминания – тоже счастье. Отнять у людей память было бы равносильно смерти. Михаил Светлов сказал: «Может, мы живем для воспоминаний?»

Сегодня, когда я слезла с поезда на темную и пустынную платформу, шла по мерзлой, звонкой земле и, слушая свои шаги, думала о том, что приду сейчас в тихий и теплый дом, сяду за стол, зажгу свою зеленую лампу, и, слово за словом, ляжет на бумагу сложная вязь воспоминаний, – мне казалось, что я спешу на свиданье.

Улица темна, только ярко светятся квадраты окон, свет падает на крыльцо, на устланную мерзлыми листьями землю, на разлапистые ветви елок, корявые стволы берез. Как хорошо, что можно еще раз пережить всё!

Самое страшное в смерти близких то, что ты продолжаешь их любить. Любить несуществующее – что может быть тяжелее?

Я одна в доме. Зеленая лампа – сколько раз светила она Юрию Николаевичу во время работы! – освещает мой стол. Фотографии, письма – вещественные доказательства минувших радостей и горестей. Как тихо. Но что такое эти осязаемые обрывки прошедшего по сравнению с тем, что живет в моей душе? Стоит только спросить себя: «Помнишь?» – и вот я живу не в шестьдесят втором, а в сорок третьем году, и не эту чистую и уютную комнату освещает зеленая лампа, а маленькую полутемную кухоньку, где свет льется откуда-то сверху, с высокого стеклянного потолка, который важно именуют фонарем. Правда, «фонарь» лет десять не чистили, закоптелый и пропыленный, он почти не пропускает света. Зато в кухне есть плита, ее можно протапливать, а вечером, когда плита остывает, мы стелем на нее маленький матрас и укладываем спать Машку.

Наступил апрель, любимый веселый месяц. Пригревало солнце, снег на крыше стал таять, он просачивался сквозь зашпаклеванные дыры, и в комнате началась оттепель. Вода бодро бежала по стенам, тяжелые капли плюхались об пол, мы подставляли корыта и тазы, звонкая капель огласила наше жилище. Я пыталась сбросить с крыши снег, но его за зиму навалило так много, что я поняла – эта работа мне не под силу. Отчаявшись, я даже потихоньку от всех написала письмо Сталину с жалобой на домоуправление, но потом устыдилась, что отрываю великого вождя от его многотрудных дел, и письмо так и осталось неотправленным. А жить в комнате стало невозможно. Всё сделалось волглым и влажным, на стенах выступила мохнатая изморозь, рукописи желтели, чернила расплывались, карандаш рвал отсыревшую бумагу.

Тогда-то мы и перебрались на кухню, правда, там можно было поставить только кровать и столик, но нам больше ничего не нужно.

Возобновилась работа. Юрий Николаевич диктовал приключенческую повесть «Пушка Югова», которую писал по заданию ПУРа. Чувствовал он себя значительно лучше, мог много ходить, но совершенно не выносил многолюдства и мелькания – если в комнате разговаривали одновременно два-три человека, у него начиналось головокружение. Транспортом пользоваться тоже не мог, особенно плохо ему становилось в метро. Мы ходили по городу пешком.

С первых дней нашей совместной жизни мечтали мы жить за городом, тосковали по природе, и, чтобы услышать запахи пробуждающейся земли, мы шли через всю залитую асфальтом Москву в Парк культуры имени Горького. Парк был пуст, мы проходили его насквозь. Зенитные орудия тревожно тянули к небу длинные дула. Девушки-зенитчицы провожали нас ласковыми и завистливыми взглядами. Мы сидели на холодных каменных скамейках набережной и глядели на пряничную, белую с зеленым и красным Хамовническую церковку. Лопались почки на деревьях, кричали птицы, Москва-река текла медленная и многоводная. Мы разговаривали и целовались, целовались и разговаривали. Потом поднимались на Воробьевы горы, с наслаждением ощущая под ногами по-весеннему голенькую, но уже твердую и сухую землю, собирали первые желтые цветы и коричневато-бурые травы. Главного героя своей повести Юрий Николаевич поселил на Воробьевых горах, и мы нашли там дом, где Виталий Югов жил со своими родителями.

Мы вспоминали Герцена и Огарева, их детскую клятву, разговаривали об их дружбе, пронесенной через все превратности жизни, и о дружбе вообще.

Юрий Николаевич сокрушался, что врачи не пускают его на фронт, и потому, как только начал чувствовать себя немного лучше, отправился в редакцию газеты «Красная Звезда» и, ни у кого не спросясь, взял командировку в освобожденный Сталинград. Мне было очень страшно отпускать его, больного, но я понимала, что, кроме здоровья физического, есть здоровье душевное и что для этого душевного здоровья поездка необходима.

Тихий апрельский денек. Я провожаю Юрия Николаевича на маленьком аэродроме неподалеку от метро «Сокол». Небольшой самолет, урча моторами, поднимается в небо. Такой тоски, такой пустоты, такого беспокойства мне никогда не приходилось испытать. Воображение рисует картины одну печальнее другой. Мне кажется, что мы никогда не увидимся, ведь расставаться пришлось на целых шесть дней, а мы привыкли не расставаться ни на минуту…

Шесть дней – срок бесконечный для детей и влюбленных, но, оказывается, и он может миновать.

Первое мая 1943 года. Ни привычных праздничных колонн на улицах, ни веселых песен, ни разноцветных огней – идет война. Не надо торопиться на Красную площадь – идет война. Не надо наряжать Машку, покупать воздушные шары и петушков на палочках. Нет всего того, что стало для нашего поколения неотъемлемой частью бытия. Идет война. И все-таки праздник есть праздник. Скупые красные флаги колышутся на зданиях, торжественные марши льются из репродуктора, в газетах напечатан правительственный указ о награждении орденами Ленина диктора Левитана и писателя Эренбурга. Это их голоса слышали мы ежедневно и ежечасно.

А мы с Машкой идем обедать в Дом писателей на улицу Воровского. К нам за столик садится Александр Твардовский, подтянутый и молодой, в защитного цвета военной форме. Он шутит с нами, весело пьет водку за День международной солидарности трудящихся, чокается с Машкой и даже предлагает ей хлебнуть из его рюмки. Но она важно и трезво отказывается, и в его твердых синих глазах вспыхивает лукавый смех. Праздник есть праздник. Меня зовут к телефону.

– Приехал… – слышится в трубке мамин голос. Приехал! Мы сливаем в банку драгоценный мутный бульон, наскоро запихиваем в карманы остатки хлеба.

– Приехал! – ликующим тоном сообщаю я Твардовскому, и он, не зная, кто приехал и откуда, заряжается нашей радостью, предлагает забрать его хлеб, его суп, приветливо машет рукой. Мы бежим по улице к троллейбусу, и я заставляю Машку громко кричать «ура».

– А теперь ты, – говорит она, и я тоже кричу «ура». – А теперь вместе, – не унимается Машка, и мы кричим вместе…

13

Юрий Николаевич вернулся из Сталинграда помолодевший и веселый.

– Я там почти не болел!

Он рассказывал, как страшно было приехать в город, где в 1931 году, во время строительства Сталинградского тракторного завода, он провел несколько месяцев в составе бригады газеты «Правда».

– Кругом всё сквозное, – говорил он, – города нет. Взгляду не на чем задержаться, между развалинами открывается широкий обзор, до самых дальних холмов, которые раньше застроены были многоэтажными домами. Всё обнажено, разрушено, искалечено, – продолжал он. – И все-таки город существует. Люди хотят жить на старых местах, они едут сюда за сотни километров. Одни приезжают на попутных машинах, другие везут на тачках свой скарб, третьи идут пешком, тащат на себе ребят и узлы…

А на территории завода, который строился на моих глазах, – кладбищенская тишина. Только птицы щебечут высоко в голубом небе. И вдруг среди груд кирпича вьется маленькая тропиночка. Я пошел по ней и увидел, как стены словно раздвинулись, поднялись, и вот уже деловито снуют люди, пахнет керосином и машинным маслом, стучит мотор электростанции. Первый восстановленный цех. Пол сложен из красивых глиняных плиток, протерт до блеска. Завод всегда славился чистотой… Такие города бессмертны… – с волнением говорил Юрий Николаевич.

Но болезнь, дав передышку, дома навалилась на него с новой силой. Опять большую часть дня ему приходилось проводить в постели. Юрий Николаевич отдиктовал записи, сделанные в Сталинграде.

Так и застал нас однажды сослуживец Юрия Николаевича по газете «Красный воин» журналист Александр Беляев, которого товарищи за его умение всё доставать и всё устраивать прозвали Саша Золотая Рыбка. Он оглядел наше жилье и с удивлением спросил:

– Почему вы тут живете?

– А где нам жить? – с неменьшим удивлением отозвался Юрий Николаевич.

– Обратитесь к командованию Московского военного округа, и вам немедленно откроют комнату в военном доме, хотя бы временно.

– Нам и здесь хорошо. Идет война, почему кто-то должен заниматься устройством моих жилищных дел? – начиная сердиться, возразил Юрий Николаевич.

– Вам, конечно, здесь хорошо, – сказал Саша, – вам везде будет хорошо! Но через три месяца родится ребенок, и неизвестно, будет ли он с таким же упоением, как его родители, наслаждаться этой плесенью и сыростью…

Он был прав.

И Саша продолжал:

– Если вы не хотите этим заниматься, я займусь сам.

И он занялся. Через десять дней Юрию Николаевичу был вручен ордер на вселение в дом Московского военного округа, возле Киевского вокзала. Комендант, гремя связкой ключей, открыл нам большую солнечную комнату, где мы могли жить до возвращения эвакуированных жильцов…

Последний вечер, последняя ночь на Воротниковском. Вещи уложены. Да их почти нет. Ящик с рукописями и книгами, узел с одеждой и бельем, корзина с посудой. Из мебели мы возьмем только пружинный матрас, Машкину кроватку, письменный стол и бабушкино мягкое кресло. Все остальные вещи за две суровые военные зимы пришли в такую ветхость, что их нельзя стронуть с места, развалятся…

Электростанция выключила свет, и мы сидим на кровати втроем – Юрий Николаевич, Машка и я. Сумерки вползают в окна, с улицы доносятся шаркающие шаги прохожих, Машка звонким голоском рассказывает что-то, а мы, слушая и не слушая ее, вполголоса разговариваем о своем. Завтра мы уедем отсюда… Еще года нет, как мы вместе, но нас уже связывают такие желанные общие милые воспоминания. Словно скупец драгоценности, мы перебираем их: первую нашу ночь, проведенную здесь, холодные зимние вечера, темные утра за работой. Для нас это не только переезд в благоустроенную квартиру – это начало новой, узаконенной жизни. И нам немного страшно, что узаконенность обеднит наши отношения, сделает их будничными и привычными, что налаженный быт и взаимные обязательства притушат огонь нашего чувства. Жаль расставаться с неустроенностью, неопределенностью и именно потому – беззаботностью. Мы жмемся друг к другу, и теплое прикосновение руки досказывает то, чего не могут выразить слова.

В ту ночь я совсем не спала. Для меня отъезд с Воротниковского – это прощание с детством и юностью… Я лежала с открытыми глазами. То мне казалось, что доносятся тихие голоса отца и матери, – не раз в детстве, просыпаясь по ночам, я слышала их. То мерещилось, что на соседней кровати тяжело ворочается бабушка или плачет новорожденная Машка, ведь это сюда в голубом одеяле привезли ее, первенькую мою девочку. Я видела нашу комнату, полную гостей, нарядный стол уставлен разными вкусностями – празднуется мой день рождения… А вот она освещена зеленоватым светом настольной лампы, и большие глаза Вали Литовского глядят на меня из полутьмы и, растягивая слова, он говорит: «А зна-аешь, Ли-идка…»

Завтра мы уедем отсюда, комната будет стоять пустой, а потом приедут незнакомые люди, отремонтируют ее, заживут своей, неведомой мне жизнью, и чужой огонь засветится в наших окнах. Грустно это.

Июньские ночи коротки. Стало светать, а воспоминания и призраки не любят света. Солнечные пятна легли на паркет, надо было вставать…

14

Юрий Николаевич перевез нас на новую квартиру и снова уехал в командировку от «Красной Звезды» под Орел, где тогда готовилось наступление. Здоровье его настолько ухудшилось, что я категорически отказалась отпустить его одного – с ним поехал Саша Золотая Рыбка.

9 июня 1943 года я провожала их на Курском вокзале. Неожиданно объявили воздушную тревогу – это была последняя воздушная тревога в Москве. Поезд на Тулу уходил под грохот зениток. Прямо с вокзала меня загнали в метро, и я первый раз за время войны оказалась в бомбоубежище. Около двух часов ночи дали отбой. Я шла пешком с Курского вокзала на Киевский, возле которого мы теперь жили, через весь город, и пустынная Садовая казалась особенно широкой и красивой в этот белесый час. Изредка по влажному асфальту проносились машины, розовело небо, вставало солнце…

Потянулись томительные и долгие дни ожидания. Я приводила в порядок архив Юрия Николаевича.

Мне не хотелось никого видеть, и большую часть времени я проводила с Машкой.

В один из теплых солнечных дней она упросила меня пойти в зоопарк. Мы ходили по пустынным аллейкам, останавливались возле клеток. Похудевшие и облезлые животные смотрели на нас просительно и ласково.

Только на площадке молодняка было весело.

Вдруг на одной из дорожек я увидела Льва Славина. В военной форме, с зелеными фронтовыми погонами, он шел, обняв за плечи жену. Они медленно переходили от одной клетки к другой. Наверное, он ненадолго приехал с фронта в Москву. Было что-то очень чистое и хорошее в том, что в эти короткие тревожные часы, которые судьба отпустила им побыть вместе, пришли они сюда, в парк, который так любят дети. Я смотрела на них с грустной и доброй завистью…

Но вот наконец и первая открытка. Она шла из Тулы шесть дней, а езды туда ровно шесть часов! Но что поделаешь – идет война!

«10 июня

Лидуша, благополучно доехали до Тулы. Как ты дошла домой? Глупо, что я не узнаю об этом, пока не вернусь. Все время помню тебя и люблю…

…Сейчас семь утра, яркое солнечное утро, ночью прошел дождь, улицы влажны. Город залатан, но чист. Саша пошел на поиски столовой. Я сижу на подоконнике второго этажа, радио на весь город гудит последние известия…
Целую тебя. Юрий».
«11 июня

Лидуха! Саша создал мне такие условия, что я езжу лежа в машине, он сидит с шофером, я один сзади, хочу сплю, хочу лежа бодрствую. Сидеть трудно. Сейчас мы уже почти у цели. Работа начнется сегодня вечером.

Работа началась. Очень интересно и радостно: опять я в сфере того военного дела, единственного, которым можно заниматься, отдаваясь целиком, во время войны. Березовая роща, звезды – очень хорошо. Ты всё время со мной. Я вернусь к тебе – жизнерадостный, избавившийся от нытья.
Целую. Юрий».
«13. VI

Вчера писать не пришлось. День прошел в непрерывном передвижении. Сегодня тоже пишу на лавочке, в момент ожидания кратковременного. Началась работа, интересная, но утомительная… Много интересного, чего мне не приходилось видеть последний год в Москве – и хорошее внутренне спокойное моральное самочувствие. А сколько цветущего шиповника и кудрявых перелесков, высокой, по пояс, уже колосящейся ржи…

Милый друг мой, от меня неотделимый…
Юрий».
Как ни уверял он меня, что всё прекрасно, но я понимала, что ездит он лежа не потому, что к тому располагают созданные удобства, а потому, что вынуждает болезнь! Письмо из Ясной Поляны! Мне было грустно, что Юрий Николаевич один, без меня, пришел на эту вымечтанную нами священную землю. К сожалению, письмо это сохранилось только в отрывках:

«…Мы остановились в деревне, решили пообедать, отдохнуть и вечером отправиться на могилу Толстого. Я бы сделал это тут же, но слишком устал, на ногах не стоял и лег в густой и сочной траве на деревенском дворике одного из крестьян Ясной Поляны, который даже вынес мне подушку. Отсюда, сквозь траву, сквозь сетку облетающих седых одуванчиков видны были широкие волнистые разлужья – те самые пашни, которые можно видеть на картинах и рисунках Репина.

А кругом какие места! Какое богатство зелени, какие кудрявые березовые перелески и между ними зеленые, с проступающей сквозь прозрачные молодые всходы мутно-розовой землей, пашни. Зелено-кудрявые березы и темнота теней под ними, их белые стволы, как бы отделанные черными инкрустациями. Яркие кустарники и среди них рыжие пасущиеся лошади. На ум всё время приходят слова то из “Семейного счастья”, то из “Утра помещика”, то из “Анны Карениной”, то из “Войны и мира”.

А на шоссе слышен грохот, но лень глядеть, что там движется – тягачи или танки. Здесь очень тихо, фронта еще не слышно, какая-то особенная тишина. Я заснул так крепко, как давно не спал. Просыпался, видел огромное небо с кучами тяжелых облаков, вверху снежно-белых, внизу затененных. Ясная Поляна, Ясная Поляна, сегодня вечером я пойду к могиле Толстого… Поклониться – наверное, я сделаю это буквально: поклонюсь…

Милый друг, всё это время ты была неотделимо со мной. 4 часа пополудни.

Сейчас пишу из другого пункта. Саша меня разбудил, и мы уехали из Я. П. У могилы пока побывать не пришлось.

Целую тебя, милая.
Юрий».
А через несколько дней пришло еще одно письмо:

«22 июня

Вчера к вечеру приехали мы в Ясную снова. Переночевали в деревне; с каким-то особенным вниманием и пристальностью вглядывался в каждое яснополянское лицо. Во всех лицах улавливаешь черты той же русской породы – ведь порода-то одна. С утра после завтрака мы отправились в усадьбу.

Завтрак был сытный и даже немного пьяный. С нами вместе пошла заведующая столовой. Я тихонько шепнул Саше, чтобы он задержал ее, а сам я прошел вперед побыстрее. Около усадьбы было солнечно, но чем дальше уходил я в лес по широкой аллее, в сторону Старого Заказа, где велел похоронить себя Толстой и где его похоронили, тем становилось всё тенистее и свежее. Так вот оно, это место, куда сто лет назад мальчик Николенька привел трех своих маленьких братцев – самый младший был Левушка; наверное, все они были в рубашечках с поясками, и Левушка ковылял с трудом, потому что это место расположено довольно далеко от усадьбы. И, приведя своих братцев на это место, Николенька поведал им тайну о муравейных братьях, о поисках счастья для всех людей, о зеленой палочке, которая здесь зарыта и на которой эта тайна написана. Темно-зеленый, густой и пронизанный солнцем высокий лиственный лес, птицы поют где-то высоко, их не видно. Я шел усталый, хмельной, грузный, револьвер болтался на поясе, шел с таким чувством, точно несу всё, что сохранил и вырастил в себе такого, что дает мне право называться человеком, и в то же время сознавал ничтожность себя перед тем, что сейчас совершается в мире, и значительность этих минут для всей моей будущей жизни. А лес становился все величественнее, лиственные своды всё выше, и в их тени подымались черно-зеленые елочки. Вот справа засквозили в темной стене леса белые стволы берез. Вот могила – тропинка уперлась прямо в этот маленький холмик, покрытый зеленеющим дерном. За могилой крутой овраг, здесь конец чего-то, дальше идти нельзя… Могила, обрыв – и черный непроходимый лес, но ни идти туда, ни думать о нем не хочется.

Впереди меня шел мальчик лет семнадцати, а может быть, младше, одетый по-городскому, но босой. Смуглый, курносенький, с черными бровями, он, не спуская взгляда с могилы, обогнул ее, не переходя через проволочку, сел сбоку на скамейку и стал писать письмо. Убедившись, что на меня никто не смотрит, я со страстным порывом благоговения, которого не испытывал со времени смерти Владимира Ильича Ленина, подошел к могиле, встал на колени, поцеловал изголовье могилы и взял немного земли для тебя. Как пели птицы!

Как раз в это время подошли Саша с девушкой. Я уже издали слышал их голоса.

Потом мы очень долго осматривали саму усадьбу. Конечно, я не буду тебе всё это описывать, она вся описана, да и мы с тобой там будем. Но что меня поразило, о чем я всё время думал, – всё в усадьбе пронизано трудом, всё устроено так, чтобы наиболее успешно трудиться, культурно и радостно отдыхать после труда и растить детей…

Вообще всё это похоже на паломничество к местам, связанным с великим нашим (?!) родичем.

Целую Машку и Татьяну Владимировну, не бесись без меня и не вреди себе.
Юрий».
Юрий Николаевич приехал загорелый и похудевший, от гимнастерки пахло пылью и солнцем, трудной и непонятной нам, женщинам, военной жизнью. Только глаза у него были усталые, да в волосах исчезла последняя черная прядь. Мы плакали и смеялись, говорили и не могли наговориться, верили и не верили, что опять вместе. Это была наша последняя разлука, больше мы не расставались никогда, ни на один день – разве только когда меня отвозили в родильный дом, что, впрочем, случалось не так уж редко.

15

6 сентября я проснулась от ломоты во всем теле. Накануне мы ходили пешком в Хамовники, в толстовский музей.

«Наверное, сказывается вчерашняя усталость», – подумала я.

Тихонько, чтобы не разбудить Юрия Николаевича, встала с постели, прошлась по комнате и открыла дверь на балкон. Осенняя утренняя свежесть вползла в комнату, день занимался прозрачный и ясный. Ломота прошла.

После завтрака мы, как обычно, сели за работу, я писала под диктовку, но сидеть было трудно, нет-нет, да и ломило поясницу, тянуло ноги. Надо идти в больницу, но ведь это значило расстаться на несколько дней! Я молчала, терпела, писала, прибирала комнату и читала вслух. Только время от времени подходила к Юрию Николаевичу и терлась щекой и лбом о его плечо, руки, шею. Он с тревогой поглядывал на меня:

– Тебе нехорошо?

– Нет, нет, всё прекрасно…

Мама уехала в магазин, получать по карточкам продукты. Машка встала после дневного сна, солнечные лучи стали косыми и длинными. Народная мудрость гласит: «Родить – нельзя погодить». Скрывать боль становилось всё труднее.

– Одевайся, поехали рожать! – решительно сказала я.

Юрий Николаевич побледнел.

– Началось?

– Поехали.

Арбатская площадь, тихий переулок, серое здание родильного дома имени Грауэрмана. Надев больничный халат, я смотрю в окно – они ходят вдвоем по пустынному переулку в густеющих сумерках и разговаривают о чем-то, по-взрослому озабоченные и по-детски беспомощные. Сейчас им отдадут мою одежду, и они уйдут домой.

А в 11 часов вечера, когда московское небо окрасили зеленые и красные, желтые и голубые огни салюта – столица салютовала героям, освободившим Донбасс, – у нас родилась дочка Таня.

«IX-6–7 в ночь. 1 1/2 ночи.

…Итак – Танька прибыла. Она, собственно, и ожидалась. Интересно, такая ли она, как мы с тобой видели во сне? Ты для меня заслоняешь ее, и так будет, наверное, всегда.

…Я звонил непрерывно, не отходя от телефона ни на минуту. Соединили… И вот всё уже произошло. Вот я пишу, знаю, что ты обращена ко мне, так же, как я весь обращен к тебе.

Итак, Танька родилась под гром пушек и звуки “Интернационала”. Она угодила здорово.

Сегодня я так и чувствовал: тут, рядом, за несколько домов, решается судьба моя – жить ли мне или нет.

Оказывается – жить.

Целую тебя.
Юрий».
А через три дня я была дома. Врачи уступили моим настойчивым просьбам и отпустили под расписку. Мы спускаемся в метро, голова кружится, не знаю, от слабости или от счастья. В руках у Юрия Николаевича белый сверток из кружев и лент, а в свертке маленькое красное сморщенное существо – человек.

В комнате прибрано, стол застлан белой скатертью, в стакане букетик лилово-розового душистого горошка и рядом длинный конверт.
Что можно было подарить в тот трудный и скудный военный год? Будь у Юрия Николаевича золотые горы, он не мог бы купить мне ничего в подарок. Я раскрыла конверт: записи о поездке в Ясную Поляну, то, о чем он рассказывал мне в письмах, читал из записных книжек. Всё тщательно перепечатано на машинке, а в конце – от руки его угловатым почерком:
«Исполняя твое желание, свожу воедино все записи о Ясной Поляне и дарю их тебе, счастье мое…»

16

Снова жизнь потекла прежним порядком. Только теперь, когда мы работали, на коленях у меня лежала наша новая дочка. Иногда она капризничала, и почерк мой стал менее разборчивым – машинистки жаловались. А когда мы отправлялись в далекие прогулки или шли в редакции, я надевала через плечо кожаный ремешок от военно-полевой сумки, и Танька, или, как мы ее звали дома, – Кика, сопровождала нас в наших странствиях.

15 сентября мы решили получить для нашей дочки метрическое свидетельство и отпраздновать это торжественное событие. На вечер были приглашены друзья. Часа в четыре, когда мы уже оделись, чтобы отправиться в загс, в дверь позвонили. Машка побежала открывать. Я услышала голос Фадеева:

– Ишь ты, какая большая открыла! – Он схватил ее на руки. – А пузо-то у тебя какое мягкое, сахарное! Знакомься, это мой сын – Шура.

Он вошел в комнату, высокий, в отглаженном сером костюме, держа за руки обоих детей.

– Мы с Линой не сможем быть у вас сегодня вечером, потому что через несколько часов я уезжаю в Донбасс, по поручению ЦК комсомола. Это – вам! – Он достал из кармана коробку шоколадных конфет. На красной крышке изображены счастливые родители с ликующим младенцем на руках, алый стяг развевается на Спасской башне. (Эта коробка до сих пор хранится у меня.) – Как раз к случаю! – сказал Саша. – Как назвали дочку? Татьяна? Маша и Таня? – Глаза его лукаво блеснули. – Прекрасные имена! – Он засмеялся. – А помнишь, Юра, в наши времена все рождались Электроны да Владилены. Это тоже было не так уж плохо!

– Зачем ты едешь в Донбасс?

– Разве вы не читали в газетах сообщения о краснодонцах?

– Конечно, читали.

– Это поразительно, понимаете, поразительно! Нет, ты подумай, Юра, мальчишки и девчонки, оставшись одни, без всякой помощи сумели создать настоящую подпольную организацию. Они вели себя как настоящие революционеры. Это мы, наша действительность, воспитали их такими. Когда я читал эти материалы, то словно вновь переживал свою юность. Нет, не напрасно мы прожили жизнь!..

Он разволновался, глаза его стали мягкими и влажными, он покашливал, то и дело поправлял рукой волосы.

– Мне поручено написать очерк о героях Краснодона. Но, может быть, получится что-то посолиднее… – Он часто заморгал и положил свою крупную красную руку на переплет детской кроватки. Девочка сморщила нос, завела глаза и заворочалась. Саша засмеялся:

– Хороша, ничего не скажешь! Эта даст жизни нашему брату… А вы, я вижу, собрались куда-то?

– Пока существует государство, человеку требуются документы, – посмеиваясь, сказал Юрий Николаевич.

– Вот и прекрасно! Я на машине. Хотите довезу вас до загса и буду, вроде, за крестного?

– В крестные мы тебя позовем, когда у нас родится мальчик Саша.

– Как, еще и мальчик запланирован?

– И мальчики, и девочки, кто будет и сколько будет! Чем больше, тем лучше…

– Ого! Молодцы! – Он захохотал заливисто и звонко. – Я вижу, у вас это дело всерьез поставлено. Значит, до медали? – обратился он ко мне.

– Может, и до ордена.

– Ты у нас мать-карьеристка… – Продолжая смеяться, он обнял меня. Потом вдруг помолчал и добавил серьезно: – Значит, Ясная Поляна? Что ж, завидую. Только вот Ясной Поляны-то нет… И война идет.

– Ничего, Саша, – ответил Юрий Николаевич, – много работаем, значит, всё у нас будет!

17

С первых дней нашего знакомства в рассказах Юрия Николаевича всё время звучало одно имя: Марианна или ласково-уменьшительное – Мураша.

Он знал Марианну с детства. Ее отец, революционер-подпольщик Анатолий Алексеевич Герасимов, или скитался по стране, или находился в тюрьме, в ссылке. Мурашу вместе с младшей сестрой Валей нередко брал к себе дядя, брат отца. Владелец паровой мельницы, он жил в предгорьях Южного Урала между станциями Чебаркуль и Кундравы. Там-то и увидел Юрий Николаевич впервые этих двух девочек и подружился с ними на всю жизнь.

В его рассказах о далеком уральском детстве всегда присутствовала беленькая длиннокосая девочка, начитанная и рассудительная. А из историй о мятежных революционных годах возникал образ девушки, красивой и смелой, мечтающей посвятить революции все силы своей молодой и деятельной души. Двадцатые годы, трудные годы восстановления, Марианна по мобилизации коммунистов направлена на работу в ЧК, и я слушаю истории, похожие на легенды, о бесстрашной и мужественной женщине со значком Почетного чекиста на груди, всегда подтянутой и элегантной. Марианна работала начальником одного из крупных отделов. Не только подчиненные, но и начальство побаивалось ее, добрую, строгую и справедливую. В 1934 году она тяжело заболела – опухоль мозга – и вскоре была уволена на пенсию. Но вот настал тридцать седьмой год, и Марианну постигла та же участь, что и многих коммунистов: зимой 1939 года она была арестована и осуждена.

Юрий Николаевич говорил обо всем этом с волнением, гордостью, горечью. Такая любовь звучала в его словах, что у меня замирало сердце перед чистотой и силой этого чувства. Я слушала, не переводя дыхания, боясь неуместным словом нарушить взволнованный строй его рассказов.

Это ей, Марианне Герасимовой, первой своей любови, первой жене посвятил Юрий Николаевич первую свою книгу «Неделя». Им не суждено было прожить жизнь мужем и женой. Но, быть может, даже большее: пронести через все превратности судьбы верность и дружбу.

Я не буду рассказывать здесь историю этой любви. Напишу только о том, чему мне пришлось быть свидетелем.

Недавно, разбирая архив Юрия Николаевича, я нашла среди его бумаг три письма, написанных в разные годы: 1922, 1937, 1939.

Первое письмо написано красными чернилами на пожелтевших листках с рваными краями. Оно обветшало и стерлось, но угловатый юношеский почерк доносит до нас неповторимую молодость неповторимого поколения.

Второе письмо написано спустя пятнадцать лет, осенью 1937 года. Марианна пишет это письмо в трудные для Юрия Николаевича дни, когда он после несправедливых и жестоких обвинений был исключен из партии.

Третье письмо… Впрочем, оно не нуждается в комментариях.

Я позволю себе привести эти письма.
Письмо первое:
«Год тому назад этой революционной поэмы-повести не было, она в виде отрывочных мыслей, неосознанных, часто подсознательных наблюдений заперта была в глубине моего существа. Я метался и искал ключ, который открыл бы этот, для меня запертый источник творчества. Пришла моя любовь к тебе, озарила всё мое существо и стала этим ключом… Это произведение, Мураша, писалось для тебя и во имя тебя. И те, кто будет читать его, обязаны тебе его появлением. Так было всегда, всегда любовь вызывала подъем и толкала к творчеству. Что же будет дальше?

Я хочу, во что бы то ни стало, перерасти эту вещь и создать что-то лучшее и большее. Я хочу, чтобы моя любовь к тебе помогла мне это!

Ты идеализируешь меня, ты видишь только светлые стороны мои, и благодаря этому я становлюсь лучше. Спасибо тебе за это. И мне только больно, что для тебя, золотоволосой, солнечной, любимой и желанной, я не могу быть таким же светлым источником счастья!

Вот сейчас жаркое ласковое солнце, зеленые виноградники, темные кипарисы, голубое море, и я с тобой. А потом настанет зима, я буду один, ты тоже. И если будет тебе тоскливо, всегда помни, что где-то есть Логан, который о тебе вспоминает, который любит тебя такой, какая ты есть, несмотря на свой проклятый «объективизм», и который болезненно остро чувствует прелесть солнечных сторон твоего существа, способность, как солнце, щедро и не требуя расплаты, дарить твой смех, твою доброту, твое веселье всем, кого ты окружаешь…

Сейчас я от моего золотоволосого, ласкового солнца ухожу на север и хочу большой работы, большого творчества. И я знаю, что моя любовь и дружба к тебе сильно помогут мне…

…Твой Юрий Либединский.
25 апреля 1922 года».
Письмо второе:

«Дорогой друг Юрочка!

Тяжело и больно было узнать о твоем горе. Но спасибо, что ты написал мне, я теперь знаю, что ты отнесся к происшедшему мужественно, так, как следует коммунисту. У тебя под твоей мягкой поверхностью много сил, много твердости.

И ты поднимешь и эту тяжесть, тяжелее которой, пожалуй, для нас и нет.

В твоем письме есть несколько слов, по поводу которых, мне кажется, нужно нам с тобой поговорить…

…По твоей склонности видеть у себя только минусы, ты можешь забыть, что ты был красногвардейцем и сражался в те дни, когда многие, считающие себя безупречными, держали голову под подушкой и молили “лишь бы пронесло стороной”. Ты можешь забыть, что белые тебя арестовывали, избивали, что ты был членом подпольной организации в белой армии и организовывал переход на сторону Красной армии?

Нужно мужественно признавать свои ошибки, давать им такую же жесткую и беспощадную политическую квалификацию, как если бы речь шла не о тебе, а о другом, но ни на минуту нельзя терять своего политического лица. Прости, если то, что я пишу, тебе и без того ясно. Я думаю, а вдруг пригодится?

От всего сердца желаю тебе мужества и твердости… Как бы я хотела чем-нибудь помочь тебе.

Хотя бы через маму извещай меня о себе.

Твоя М.

Всё происшедшее с тобой кажется мне нелепым сном. Кому это нужно? В чем смысл шельмования преданного партии человека?
1937 год».
Письмо третье:

«Дорогой товарищ Сталин!

Бывают положения, когда рядовому члену партии нет иного исхода, кроме как обратиться к Вам, – именно в таком положении нахожусь я сейчас. На днях особое совещание приговорило к пяти годам лагеря Марианну Анатольевну Герасимову, мою бывшую жену, оставшуюся на всю жизнь моим лучшим другом и товарищем, человека, которому в молодости я посвятил свою первую книгу “Неделя”. Я не знаю, в чем обвиняют Марианну Герасимову Но я знаю все мысли и чувства этого человека. Вместе с этим человеком вступал я в революцию. И я уверен, что она невиновна, что здесь имеет место какой-либо гнусный оговор или несчастное стечение обстоятельств. Я уверен в этом, так как знаю, что Марианна Герасимова – коммунист поразительной душевной чистоты, стойкости, высокой большевистской сознательности. До 1935 года она работала в НКВД, и ее могли оговорить те враги народа, которые работали вместе с ней. Я уверен, что она не могла сделать ничего такого, что было бы преступно направлено против Советской власти.

Не я один так думаю. Не говоря уже о том, что я готов хоть сейчас назвать не менее десяти человек, коммунистов и беспартийных, которые подпишутся под каждым словом этого письма, – все, кто мало-мальски близко знает этого человека, удивлены, огорошены, больше скажу, дезориентированы этим арестом. С 1935 года она на пенсии по временной инвалидности, после мозговой болезни. Эта мозговая болезнь является следствием многолетнего переутомления. Этот человек отдал свой мозг революции – и вот ее, страдающую страшными припадками головной боли, доводящей ее до потери сознания, – арестовывают. Товарищ Сталин, я уверен, что напрасно!

Вы сказали великие слова о том, что для нас, рядовых членов партии, вопрос о пребывании в ее рядах есть вопрос жизни и смерти. Судите же, в какой степени я уверен в Марианне Герасимовой, если, зная приговор и легко представляя себе ту ответственность, которую я на себя принимаю, я пишу Вам это письмо. Но я знаю, так сделаю не один я, так сделает всякий, кто знает Герасимову так, как знаю ее я.

Товарищ Сталин, вся моя просьба состоит единственно в том, чтобы дело Марианны Герасимовой рассматривалось бы судом, пусть военным, беспощадным и строгим, советским справедливым судом со всеми его демократическими особенностями. И я уверен, она будет оправдана!

Мне кажется совершенно нелепым, чтобы человека, в такой степени безмерно преданного делу партии, можно было бы запереть в лагерь. Не сомневаюсь, что и там, если только позволит ее здоровье, она будет трудиться в первых рядах. Но зачем брать у нее насильно то, что она сама в любой момент отдаст добровольно – труд, самую жизнь…
Декабрь, 1939 год».
Это письмо А. Фадеев лично передал в руки Поскребышева, так что не дойти до Сталина оно не могло. Но ответа на него не последовало. Приговор остался в силе. Я слушала горестно рассказы Юрия Николаевича о том, как он вместе с мужем Марианны отстаивал бесконечные очереди в прокуратуре, как зимним днем 1939 года с раннего утра до позднего вечера мерз на студеном декабрьском ветру возле ворот Бутырской тюрьмы, чтобы передать Марианне теплые вещи и хоть мельком увидеть ее перед отъездом в ссылку. Ждал и не дождался.

* * *

Наступил ноябрь 1944 года. Мы жили тогда в доме Московского военного округа, в Кутузовской слободе; сразу за ним открывались коричневые, по-осеннему голые поля, убегала вдаль серая лента шоссе. Война близилась к концу, яркие салюты ежедневно звучали над городом.

Мы снова ожидали ребенка и радовались этому, хотя жили со всем семейством в одной комнате, плохо отапливаемой, на шестом этаже, без лифта. В любой момент могли возвратиться из эвакуации ее владельцы, как это уже случилось на Дорогомиловской, и мы могли оказаться на улице. Как сказал Фадеев: «Ясная Поляна без Ясной Поляны…»

Приближались Октябрьские праздники. Утро четвертого ноября мало чем отличалось от любого осеннего утра: мглистое, серенькое. Мы сидели за завтраком, Тата на своем высоком креслице усердно ела жидкую манную кашу, размазывала ее по лицу, по клеенчатому фартуку и от удовольствия покачивала головой – хвалила. Маша что-то назидательно и звонко объясняла ей – воспитывала. А мы слушали их и думали о том, что сейчас дети с бабушкой уйдут гулять, а мы сядем за работу, – это были любимые наши часы, когда вдруг в комнату ненадолго приходили тишина и порядок.

В дверь постучала соседка:

– Вам телеграмма.

Мы не удивились. Телефона у нас не было, и связь с издательствами и друзьями поддерживалась в те годы с помощью телеграфа.

Юрий Николаевич разорвал телеграмму и молча передал ее мне.

«Приехала Мураша. У Вали. Лев».

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. В августе 1944 года кончился срок пребывания Марианны в лагере. Мы знали, что за нее хлопочет Сергей Аполлинариевич Герасимов, ее двоюродный брат, но не надеялись, что хлопоты увенчаются успехом. Телеграмма утверждает, что всё прекрасно: брат Юрия Николаевича – Лев Николаевич Либединский сообщал нам, что Мураша вернулась и находится у своей сестры Валерии Анатольевны Герасимовой в Лаврушинском переулке.

– Собирайся, поехали! – сказал Юрий Николаевич.

Я не заставила себя ждать. Но когда мы вышли на улицу, я вдруг подумала, что ни в горе, ни в радости свидетели, пусть самые близкие и доброжелательные, не нужны. Не будет ли лучше, если они встретятся без меня? И я сказала:

– Меня как раз на это время записали к врачу. Ты поезжай, а я подъеду через час-полтора…
Не знаю, угадал ли Юрий Николаевич мои мысли, он ничего не сказал, только взглянул грустно и вопросительно. Я поняла, что поступила правильно.
Едва открылась дверь в квартире на Лаврушинском, как меня охватило ощущение праздника. Анна Сергеевна, мать Мураши и Вали, всегда тихо-грустная и озабоченная, встретила меня с просветленным счастливым лицом, словно разом отступили от нее все горести. Привезли из детского сада трехлетнюю дочку Валерии Анатольевны – Анечку Левину, ее тоненький голосок доносился откуда-то из глубины квартиры, нарушая обычный грустный порядок, царивший в доме.

Когда я вошла в комнату, где находились Юрий Николаевич, Валя и Марианна, первое волнение, вызванное встречей, уже улеглось, они говорили о малозначащих пустяках, казалось, не было страшных пяти лет разлуки. Валя и Марианна собирались в баню, шутили, смеялись. Смех у Мураши ровный, немного монотонный, но очень приятный. Ей исполнилось тогда сорок три года, она была еще очень хороша, высокая, статная, с вьющимися светлыми волосами. Но как-то само собой в разговоре возникли серьезные ноты.

– Знаешь, Юрочка, я поняла, что в нашей стране, если честно трудиться, везде можно прожить… И даже заслужить уважение! – сказала Мураша.

– Наша-то и там героем оказалась! – с ласковой усмешкой проговорила Валя. – И спасла от бандитов бутыль со спиртом. Рассвирепевшие алкоголики чуть не убили ее…

(В лагере Марианна работала на аптечном складе.)

Марианна досадливо отмахнулась.

– А я, Юрочка, прочла в лагере твоего «Баташа» и порадовалась за тебя. Талантливому человеку ничто не может помешать. Он, как полноводная река: прегради ей путь, она проложит другое русло. Вот и ты так. После «Недели» и «Комиссаров» даже для меня «Баташ» явился неожиданностью.

Взволнованная всем происходящим, я за всё время, пока мы находились у Герасимовых, не сказала почти ни одного слова. Поэтому я была очень удивлена, когда, прощаясь в полутемной передней, Мураша вдруг крепко обняла меня, поцеловала в обе щеки и в волосы, погладила по голове. Потом, не снимая руки с моего плеча, обняла Юрия Николаевича и сказала негромко, не то серьезно, не то в шутку:

– Юрочка, тебе эту девочку Бог послал… – И, обратясь ко мне, добавила: – Да ведь он этого стоит…

Мы вышли на улицу счастливые и растерянные. Только на Ордынке, едва не попав под машину, поняли, что идем не в ту сторону.

– Конечно, я понимаю, пока существует государство и люди будут управлять людьми, возможны ошибки, но такого человека… – сказал Юрий Николаевич и, не договорив, взял меня под руку.
Мы шли домой пешком, через мосты над свинцовой осенней водой, по тихим арбатским переулкам, мимо Киевского вокзала, по широкому и неприютному Можайскому шоссе. Дул холодный резкий ветер, деревья стояли голые и черные. Москва готовилась к праздникам. Вывешивали флаги, красные с белыми буквами транспаранты, полотнища плакатов и лозунгов, портреты, портреты, портреты… Скромная солдатская гимнастерка, вспыхнувший огонек над трубкой, благословляющая рука возле околышка фуражки, роскошный мундир генералиссимуса. Бог был един во всех своих изображениях, которым не было конца. Нам бросился в глаза пестрый плакат: «Да здравствует великий вождь народов, лучший друг советских полярников!..» Тогда это не вызывало удивления: ну конечно, и полярников тоже!
Когда через несколько дней мы вновь пришли к Герасимовым, я не сразу узнала Мурашу. Она лежала на диване бледная, голова ее была туго перевязана мокрым полотенцем – снова начались страшные, доводящие до потери сознания припадки головной боли. Разговаривала она мало и неохотно, всё больше слушала, редко смеялась – в ней словно погасло что-то.

– Что случилось?

– Должны были привезти из милиции ее паспорт, и вот до сих пор не привезли. Мураша твердит, что ее снова арестуют. Мы не знаем, как ее успокоить, – ответила Валя.

Друзья делали всё, что могли. Приезжал Фадеев и, чтобы отвлечь ее, читал новые главы из романа «Молодая гвардия», Сергей Герасимов предлагал устроить Мурашу на «Мосфильм». От работы она не отказывалась, но говорила, что хочет немного отдохнуть.

Мы не знали тогда, как мучили ее в тюрьме, пытаясь заставить подписать ложные показания на друзей и близких. Ей не давали пить, спать, ее заставляли стоять до тех пор, пока не начинала идти кровь из почек. Мураша ничего не подписала.

– Второй раз я этого не выдержу, – сказала она сестре.

Мураша почти не выходила из дому, не хотела никого видеть. Юрий Николаевич почти каждый день звонил ей по телефону, но когда говорил, что хочет повидаться, Мураша ссылалась на головную боль и просила повременить с приездом.

Утром в понедельник 4 декабря Юрий Николаевич собрался в город по делам. Мне оставались считаные дни до родов, на улице морозно, скользко, в троллейбусе толкотня, да к тому же дети простужены… Я решила остаться дома.

– Закончу дела, зайду к Герасимовым, – сказал Юрий Николаевич. – Если задержусь, не беспокойся…

Шел обычный день, наполненный детским плачем и смехом, раздумьями о том, что приготовить на обед и как разогреть воду для стирки, – электричество выключили, газа нет. Сладкий тенор Виноградова уже несколько раз пропел по радио и «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат», и «Старинный вальс “Осенний сон”». День как день.

Раздался звонок. Я удивилась: Юрию Николаевичу еще рано, а в эти дневные часы редко кто заходил. На пороге стояла Тамара Федоровна Макарова. Разрумянившаяся с мороза, в сером каракулевом пальто и такой же шапочке, она была празднично красива, но в ее ярко-синих глазах тревога и горе. Это сочетание праздничности и отчаяния сразу испугало меня.

– Юра дома?

– Что случилось?

– Мураша умерла…

– Умерла? – Не отдавая себе отчета, откуда пришла эта мысль, я спросила: – Самоубийство?

– Не знаю, нет… да… – бессвязно пробормотала Тамара Федоровна и испуганно попятилась к двери. – Так вы скажите Юре, Сережа просил…

– Но он туда пошел, он уже всё знает! – в отчаянии крикнула я, и Тата, которая сидела у меня на руках, залилась испуганным плачем. – Когда это случилось?

– Вчера утром.

– Она дома?

– Нет, ее увезли на вскрытие. Большая опухоль в мозгу…

Тамара Федоровна ушла не попрощавшись, а я ходила по комнате, успокаивая плачущую девочку, ударяясь животом о мебель и не чувствуя боли.

– Мураша нашу Тату так и не посмотрела, – послышался откуда-то из-за шкафа не по-детски грустный и утративший свою обычную звонкость Машкин голос.

Поверить в то, что случилось, было невозможно. Самоубийство не вязалось со всем обликом Марианны.

Но таково свойство человеческой природы – беспокоиться о живых. Я не находила себе места, представляя, в каком состоянии сейчас Юрий Николаевич, ругала себя за то, что отпустила его одного. «А вдруг я его никогда не увижу?»

Он вернулся скоро.

– Я знал, что ты тревожишься, – сказал он безразличным голосом. – Но человек – скотина, он всё переживет. Даже такое. Не бойся за меня и побереги себя. Сейчас это главное…

В этот вечер мы ни о чем не разговаривали. Молча легли в постель, молча не спали, иногда молча обнимали друг друга.

Утром я спросила:

– Отравилась?

– Повесилась. Повесилась в сортире. – И вдруг, обращаясь к самому себе, сказал с несвойственной ему жестокостью и даже грубостью: – Твоя первая любовь повесилась в сортире, понимаешь! Кто в этом виноват? Кто?!

На похороны Юрий Николаевич не пошел. Я не пустила его. Да он и не настаивал. Он жил словно во сне: ел, гулял, читал Чехова, иногда даже играл с детьми. Но не работал. Несколько дней не прикасался к своим рукописям. И не плакал. Это было страшно, я боялась отойти от него хоть на минуту.

8 декабря мы пошли в консерваторию. Выступал симфонический оркестр. Большой зал освещен тускло – идет война. Поблескивают золоченые рамы портретов, чему-то хмурится Бетховен, улыбается Моцарт, о чем-то мечтает Шопен. Исполняли Четвертый концерт для фортепьяно с оркестром Листа. Музыка забирала целиком, уводила куда-то, не отпускала. Она вдруг заполнила собой зал, город, всю жизнь. Сидеть было неудобно, младенец толкал меня изнутри, в высоких валенках неуклюже и жарко. Но музыка, гениальная музыка Листа не позволяла думать ни о чем, кроме как о ней, музыке.
Я взглянула на Юрия Николаевича. Он сидел неподвижно и прямо, точно окаменев. Твердый воротник гимнастерки подпирал его шею. Морщины вокруг глаз разгладились, лицо стало молодым, седина только подчеркивала эту неожиданную молодость. По щекам его катились крупные слезы.
А на следующую ночь Юрий Николаевич отвез меня в родильный дом. Но час проходил за часом, ребенок не рождался. Я так тревожилась за Юрия Николаевича и так хотела поскорее вернуться домой, что решила ускорить прибытие младенца в наш исполненный треволнений и еще далеко не благоустроенный мир. Дождавшись, когда все ушли из палаты, я влезла на подоконник и спрыгнула на пол – так несколько раз. Потом припомнила уроки школьной гимнастики и провела несложное, но энергичное упражнение: бег на месте. В результате через двадцать минут, то есть 10 декабря в 20 часов по московскому времени, в день рождения Юрия Николаевича, у нас родилась еще одна дочка.

«Ты сделала мне такой подарок, – шутя писал Юрий Николаевич, – что я не могу не ответить любезностью на любезность и потому называю ее Лидочкой…»

– Может, назовем Марианной? – спросила я, вернувшись домой.
– Не могу, слишком всё болит.

18

А теперь я позволю себе забежать вперед. 30 июля 1952 года мы решили ознаменовать десятилетие нашей совместной жизни длительным автомобильным путешествием. Зима 1951/52 года была трудная: болезни, напряженная работа, общественные и домашние заботы. Лето тянулось дождливое и прохладное. Нам хотелось отдохнуть, побыть вдвоем, погреться на крымском солнце.

Мы посетили Ясную Поляну и Спасское-Лутовиново, проехали по местам боев на Орловско-Курской дуге, осматривали музеи Орла и Харькова, купались возле знаменитой Днепровской плотины, бродили по заповедным рощам Асканьи-Нова.

Путешествие выдалось веселое, со множеством приключений. Короче говоря, мы были счастливы, и нам никто не был нужен.

В сумерках подъезжали мы к Алуште. Шофер отправился искать место ночевки. Юрий Николаевич быстро шел узкими, по-летнему нарядными улицами Алушты и тянул меня за руку. Я чувствовала, что он чем-то взволнован. Солнце уходило за море, над морем вставала луна. Небо разделилось на две половины: голубую и розовую. Море тотчас отразило небо и стало голубым и розовым. Мы прошли по набережной, спустились на пляж. Шуршала под ногами галька, мягко шлепались волны о твердый, влажный песок. Быстро темнело. Луна поднималась, становилась меньше, желтела, голубела, белела. Она изо всех сил старалась не пустить на небо звезды, и все-таки они проступали, холодные и круглые.

Мы сели на песок. Он был теплый, а если зарыть руку поглубже, совсем теплый. Не знаю, сколько времени сидели мы молча, но вдруг Юрий Николаевич заговорил взволнованно и тихо:

– И тогда был такой же вечер, освещенные закатным солнцем розовые домики Алушты, а потом так же взошла луна и вот так же по-своему перекрасила мир и придвинула скалисто-светлые горы. И так же здесь возле пристани шло гулянье. Я твердил адрес Мураши, сообщенный мне Валей, я обращался к каждому встречному и спрашивал, как туда пройти, и, не дослушивая, спрашивал у другого… И вдруг, сойдя с дощатой пристани, я сразу увидел ее перед собой. Нет, она не ждала меня, я приехал неожиданно. Мы не виделись почти год, с той далекой ночи на Екатеринбургском вокзале, когда в момент последнего прощания я наконец-то поцеловал ее и из души моей вырвалось неуклюжее признание. Тогда я обещал ей, что приеду в Крым, обязательно приеду. И вот приехал и привез свою первую повесть, приехал просить ее стать моей женой…

Мураша была в незнакомом мне белом с черными узорами платье из какой-то прозрачной материи. Ее окружали юноши и девушки, им было весело. «Мураша!» Она взглянула на меня, шагнула ко мне. Она обрадовалась, обрадовалась! Она протянула мне свои милые горячие руки, и я прильнул к ним…

Юрий Николаевич замолчал, откинулся на песок и, заложив руки за голову, долго смотрел на луну, летящую уже где-то совсем высоко и перебросившую через море свой серебряный след.

– Она засмеялась тогда. Я больше всего боялся этого смеха, боялся, что наш разговор попадет в привычную колею веселой насмешливости… И я увел ее от людей, толпившихся на пристани, вот сюда, к морю, на пляж…

Он встал, подошел к самой воде, прошелся по твердой, утоптанной волнами песчаной кромке, нагнулся и погладил ладонью выбежавшую ему навстречу легкую волну. Потом вернулся и, гладя меня по голове, так же, как только что гладил воду, продолжал:

– Я рассказывал ей обо всем, что громоздилось в моей душе. Это был бессвязный рассказ. Я тут же развязал вещевой мешок и вытащил свою изрядно помятую рукопись. Вот тут бы ей и засмеяться. Ведь это и вправду было смешно – я повергал свою рукопись к ногам любимой, как сокровище и трофей. Но она не смеялась…

– Милый мой дружочек, – вдруг обратился он ко мне, – ведь всё было так, как сейчас: и чешуя лунной дорожки, и освещенные луной алуштинские горы. Помнишь, у Бунина: «Всё как прежде, только жизнь прошла…» Но я счастлив. Счастлив прошлым, счастлив настоящим. Прожита трудная жизнь, но я счастлив! – еще раз повторился он.

Мы никуда не ушли, мы долго лежали на теплом мягком песке, который к утру стал совсем холодным. Мы разговаривали и засыпали на полуслове. Может быть, мы никогда не любили друг друга так, как в эту ночь, это была та грань счастья, за которой начинается грусть. Мы встречали рассвет и глядели, как солнце выкатывается из-за гор, рыжее и лысое, небо становилось сначала желтым, а потом голубым, и море послушно повторяло его окраску. Начался легкий прибой, и мы купались, наслаждаясь покалывающей рассветной свежестью воды. Нам казалось, что нет у нас никаких забот и что мы еще очень молоды.

А через час мы уже ехали дальше. Впереди были Гурзуф, Ялта…

– Ты напишешь то, что рассказал мне ночью?

– Не знаю… Если руки дойдут. Впереди третья книга трилогии, работа в архивах, поездки.

– Нет, ты обязательно это напишешь!

– Ну если ты так уверена, значит, напишу. И он написал. Написал повесть «Поездка в Крым», последнее произведение, увидевшее свет при его жизни.

* * *

Из дневника. 17 октября 1958 года:

«Пишу всё в той же комнате, в Доме творчества. Вещи уложены, сегодня в 2 часа отбываем в Москву…

…Сегодня утром видел сон, будто я рассматриваю карточку Саши Ф., на которой он снят в кепке с большим козырьком, в профиль и весь обращен к кому-то, кого я на карточке не вижу. К кому же? И вдруг на карточке я внизу заметил край платья и почему-то думаю, что это Мурашино платье… Тогда я ставлю карточку наискосок и постепенно, как если бы она была за рамкой, что возможно только во сне, вижу ее в черном бархатном платье, худощавенькую, как в ранней молодости, и она с милой усмешкой смотрит на Сашу, который ей что-то рассказывает. Тогда я начинаю ей делать знаки, как если бы она была за стеклом, и она смотрит на меня – неторопливо поворачивает ко мне глаза и не узнает, не узнает.

“Это я, – говорю я. – Я, старый и беззубый, но это я…” – Тогда она с недоумением обращается к Саше, с недоумением кивая на меня: кто-де такой? Не узнает!
И я начинаю искать в комнате (кажется, на Покровке, 3) свою какую-нибудь фотокарточку, относящуюся к молодости, чтобы им показать ее, что-де это я… Не нахожу, просыпаюсь взволнованный, огорченный и обрадованный, что повидался с ними…»
Счастлив тот, кому дано в жизни пережить такие чувства…

Истинные чувства бессмертны. И я горжусь, что мои дети бережно следят, чтобы возле скромной плиты над прахом Марианны летом всегда стояли живые цветы, а зимой – хвойные ветви…

19

В жизни каждого человека бывают мгновенья абсолютного счастья. Память, как фотоаппарат при вспышке магния, навсегда сохраняет все внутренние и внешние обстоятельства, сопровождающие это ощущение.

Обычно такие минуты исторгают из человеческого сердца признания любимого человека, первые шаги ребенка, музыку или стихи. Но, оказывается, будничный голос заместителя председателя Моссовета тоже обладает способностью повергать людей в бездну блаженства. Так случилось с нами 27 июля 1945 года. Заместитель председателя Мосгорисполкома трудящихся товарищ Гранаткин совершенно спокойно, будто ничего не происходит, сказал по телефону Юрию Николаевичу:

– Вам постановили квартиру Можете получить ордер.

Через час ордер был у нас в кармане, и мы, пересаживаясь с автобуса на трамвай, добирались до Хорошевского шоссе. Первая наша квартира! В ней две маленькие, по тринадцать метров, комнаты – розовая и желтая, в квартире нет ванны, газа и центрального отопления, а кухонька всего три метра. Крашеные полы еще пахнут и липнут, стекла забрызганы мелом, ручки на дверях привинчены не в ту сторону, но нам всё это кажется неслыханным великолепием. Мы долго молча стоим на пороге.

– Юрочка, это, конечно, не Ясная Поляна, но уже почти Хамовники…

– Когда будем переезжать?

– Завтра.

– Прекрасно. Завтра двадцать восьмое, а тридцатого – наш денек, устроим новоселье!

Мы торопимся домой укладываться, перебираемся через кучи строительного мусора и щебня, белая пыль летит из-под наших ног, оседает на волосах и одежде. Крикнул паровоз на окружной железной дороге. Как хорошо! – теперь, просыпаясь по ночам, мы будем слушать токот проходящих поездов и мечтать о путешествиях. Звенит трамвай, и это прекрасно! – напоминает детство. Даже близость Ваганьковского кладбища приводит нас в восторг, здесь сто лет назад юноша Герцен впервые понял, что любит Наташу Захарьину. А бега? Прожив пять лет напротив бегов, мы ни разу там не побывали, но в тот вечер были уверены, что будем посещать их ежедневно.

На другой день в два часа дня мы погрузили на полуторатонку наше имущество – это было несложно, багаж едва занял половину кузова. Юрий Николаевич уселся с шофером, а мы с мамой, детьми и няней прибегли к услугам муниципального транспорта и заполнили собой вагон трамвая номер 31, который доставил нас из Кутузовской слободы на Беговую.

Когда мы подошли к нашему седьмому корпусу, грузовик пыхтел возле крыльца, но вещи почему-то не разгружали. Юрий Николаевич бродил возле дома растерянный и огорченный. У входа в квартиру, подбоченясь, стоял коренастый человек в рабочем комбинезоне и неустрашимо смотрел на нас.

– Понимаешь, чушь какая-то, – виновато сказал Юрий Николаевич. – Он говорит, что дом сдан, но не принят.

– Не принят? – изумилась я. – А кому же он в таком случае сдан?

– Да, гражданочка, комиссии не было, понятно? Если вы въедете и попортите что, его могут вообще не принять. Так что, дочка, денька через три пожалуйте.

– Через три? – меня охватило бешенство. Решительным шагом направилась я к новоявленному Михаилу Архангелу, не желавшему пустить нас в рай, и, схватив его за шиворот, оттолкнула в сторону.

– Немедленно разгружайте вещи! – крикнула я оторопевшему шоферу.

Юрий Николаевич побелел от неожиданности.

– Что ты делаешь, ведь он не виноват!..

– Никто не виноват. Носите вещи в дом! – упрямо повторила я.

– Ну, товарищ майор, и бабу ты себе нашел, – ворчливо, но добродушно и даже с оттенком уважения пробормотал пострадавший. – Даром, что молодая, a здорова́. Теперь за все непорядки пущай она ответственность несет…

Бешенство мое тут же прошло, и я не смогла удержаться от смеха. Глядя на меня, засмеялись все, даже строгий блюститель закона.

– Давай пособлю, бешеная, – грубовато сказал он.

А через два часа приехала комиссия и приняла сданный месяц тому назад дом.

Устроились мы на новом местожительстве быстро – по сути говоря, устраивать-то было нечего. Застелили постели, накрыли рукописи какими-то, как Юрий Николаевич говорил, «тряпочками», книги сложили на пол, полок не было. Маша и Тата гуляли по двору, изучая географию неизведанной местности, маленькая Лола спала под окном в коляске…

Одно беспокоило нас: мы пригласили на новоселье, то есть на послезавтра, человек сорок гостей. А деньги, которые должны были получить в издательстве, не выплатили. «Банк не дает», – неумолимо отвечала бухгалтерия.

– Странно, – меланхолично заметила мама. – Раньше, когда владелец банка понимал, что в банке нет денег, он стрелялся, а теперь спокойно говорят: «Приходите в пятницу».

Что было делать? Новоселье приближалось неумолимо. Единственная ценная вещь в нашем хозяйстве – черное кожаное пальто Юрия Николаевича, купленное еще в начале тридцатых годов. Это пальто всю войну мы носили вдвоем, летом к нему пришивали погоны, и оно служило Юрию Николаевичу вместо плаща. Зимой, когда он переходил на зимнюю форму одежды, то есть надевал шинель, погоны спарывали, я подметывала ватник, и пальто исправно исполняло роль шубы.

– Продадим пальто! – решительно сказала я. – До зимы далеко, не пропадем!

– Теперь-то, когда есть где работать, конечно, не пропадем! – согласился Юрий Николаевич.

На другое утро мама отнесла пальто в скупку и получила за него 1500 рублей.

Мы приволокли из домоуправления длинные столы и скамьи. Сервиз нам одолжила машинистка Анна Соломоновна Брауде. Ножи и вилки – ну разве это обязательно, чтобы у каждого гостя были свой нож и своя вилка?

Народу собралось так много, что некоторым гостям пришлось сидеть на крыльце и получать еду через окно, благо, квартирка наша находилась на первом этаже двухэтажного коттеджа. Нельзя сказать, чтобы столы ломились от яств, а головы кружились от обилия напитков, ведь еще и трех месяцев не прошло, как окончилась война. Но зато от смеха и шуток раздвигались стены, и выше становились потолки.

Друзья радовались за нас и наступившему миру, радовались тому, что собрались на первое после войны новоселье. Мы вспоминали погибших и пили за здоровье живых. Разошлись на рассвете.

Мама и дети спали, утомленные праздничной суетой. Мы с Юрием Николаевичем унесли на кухню грязную посуду, вытащили во двор столы и скамьи, подмели пол.

В комнате чисто и пусто. Мы одни. Наконец-то одни. Мы можем громко разговаривать и не бояться кого-нибудь разбудить…

– Вот мы и дома, – сказал Юрий Николаевич. – Добрались-таки…

– И война кончилась.

– Да, через несколько дней меня демобилизуют, и я получу паспорт, странно…

– И наденешь галстук…

– Вот это меня радует меньше, я даже не помню, как его надо завязывать…

– А пальто-то у нас нет! – весело сказала я.

– Ерунда! «Без необходимого жить можно, без лишнего прожить нельзя», – мудро говорила твоя бабушка. У нас есть всё для счастья. Я часто думаю о том, что Пушкин был не прав, когда писал: «На свете счастья нет, но есть покой и воля»… Счастье есть, есть! А вот насчет покоя и воли… – он с сомнением покачал головой.

Мы обвели взглядом нашу выкрашенную в желтый цвет комнату – розовые рассветные отблески переползали со стены на пол, на книги, сложенные в углу. Голубело небо в окне, ровно гудел самолет, мирный самолет. Да, счастье есть!

– Тихо как, блаженство… – почти шепотом сказал Юрий Николаевич и вдруг громко добавил: – Пойдем гулять!

Мы шли, обнявшись, по неприбранному двору, мимо строящихся домов, без крыш и окон. Стружки шуршали у нас под ногами, взблескивали осколки стекла. В поселке «Света и воздуха», построенном в далекие тридцатые годы, цвели липы, палисадники пахли травой и пылью. Люди еще спали, а город уже просыпался, устремленный навстречу дню. Ветви на деревьях потягивались и распрямлялись, дымился политый ночью асфальт, по Ленинградскому шоссе с мягким шумом прокатывались первые сонные троллейбусы. На бульваре было чисто и пусто, как в нашей комнате. Дымили трубы кондитерской фабрики «Большевик», пахло горячими пирожными. Мы встретили молочницу, купили у нее кружку молока, пили по очереди, и нам казалось, что мы заедаем молоко свежим печеньем, так вкусно пахло вокруг.

Скамейки были еще влажные от росы. Мы сели на одну из них.

– С добрым утром! – сказал Юрий Николаевич, пригнувшись ко мне, и вдруг тут же мгновенно уснул, положив голову на мое плечо.

Я слушала его легкое, ровное дыхание, и у меня тоже слипались глаза, и путались мысли.
Нет, мы не говорили в то утро о том, как будем жить дальше, о том, что ожидает нас в мирной жизни. Мы просто радовались ее приходу и верили, что всё у нас будет. И у нас было всё – любовь, работа, дети, друзья, путешествия…

Часть третья

1

Случалось ли вам проснуться январским солнечным утром одному в загородном доме? За окнами мороз, деревья стоят тихие и неподвижные, небо безмолвно и ярко, и высокие снега тоже ярки и молчаливы. И в доме тихо. Изредка хрустнет уголь в печке да пробежит по стене пестрое солнечное пятно – и снова всё неподвижно, тихо и тепло – покой.

Не вставайте сразу, полежите несколько минут молча, ощущая отдохнувшим за ночь телом блаженную теплоту и мягкость постели, послушайте тишину – и все заботы грядущего дня и горести минувшего отступят от вас, на душе станет безоблачно и покойно, как за вашими окнами, и тепло и тихо, как в доме.

В такие минуты душа отдыхает, и со дна ее поднимаются новые силы. И снова хочется жить, любить, работать, вспоминать.

Где-то вдали с токотом прошел поезд, крикнул призывно, смолк, и снова какая тишина! Куда он позвал? Не знаю, куда он позовет вас, а меня – в путешествие. Поедемте со мной!

…Поезд идет, покачиваясь и поскрипывая, вагон резко, со скрежетом вздрагивает на стрелках.

– Не упади, – говорю я и прижимаюсь к стенке, крепко обхватывая Юрия Николаевича рукой.

В вагоне холодно, не топят, а по вечерам нет света. Первый послевоенный апрель 1946 года, поезда ходят медленно, останавливаясь на каждой маленькой станции. Мы забрались вдвоем на верхнюю полку, укрылись одеялами и пальто, нам тепло – вот уж действительно, в тесноте, да не в обиде.

– Не вертись, лежи смирно, – смеясь, отвечает Юрий Николаевич. – Погляди, как разлилась Ока…

Я тянусь к окну через его плечо, целую в висок, и мы смеемся вместе. А за окнами, чередуясь, проплывают перекрещенные металлические балки моста, синяя гладь Оки – она кажется бесконечной в своем весеннем разливе. Желтые закатные отблески плывут по воде, на высоком берегу розовеет Серпуховской кремль. Деревья – целые рощицы – стоят по колено в воде, тонкие и безлистые. А по берегам, в овражках и ложбинах, грязные пятна последнего снега, земля неприбранная, голая, жадная.

– Народили трех детей и отправились в свадебное путешествие? – улыбаясь, говорит Юрий Николаевич, но глаза его нежны и серьезны. – А может, так и надо жить? Значит, едем в Веселоречье? – продолжает он. – Ничего, что этой страны нет на карте. Тем интереснее будет наша поездка туда, где живут мои герои. Только, к великому сожалению, нет на карте не только вымышленного Веселоречья, но и так любимых мною Балкарии и Карачая. Дикость какая-то… Как это может быть виноват целый народ? – Он мрачнеет и замолкает.

Перед отъездом из Москвы Юрий Николаевич сдал в издательство книгу «Горы и люди», над которой работал более десяти лет. Мы гадали о ее судьбе, тревожились, что скажут рецензенты. Но больше говорили о будущей работе. Юрий Николаевич ехал на Кавказ – в Ставрополь, Пятигорск и Нальчик, чтобы собирать материал для следующей книги, посвященной Октябрьской революции на Кавказе. Предстояла работа в архивах, встречи с очевидцами, поездки по аулам, станицам, ущельям…

Поезд набирал скорость, его движение делалось плавным, укачивающим, сумерки густели, синели, дремота смежала веки.

2

Кавказ встретил нас хмуро. Низкие слоистые облака висели на небе, скрывая горы и солнце.

Оставив чемоданы в холодной неблагоустроенной гостинице, мы идем бродить по городу.

Пятигорск… И конечно, тут же, как следующая нота в октаве, – Лермонтов. Каждый переулок, каждый дом овеян дыханием его имени.

Город пострадал во время войны, но улицы чисто подметены, на пустырях разбиваются цветники. Дома выкрашены в веселые цвета – голубой, розовый, желтый, а стекла протерты до блеска. Что это, результат распоряжения властей или, может, приближающихся праздников – Пасхи и Первого мая?

Мы зашли на рынок и купили теплую домашнюю колбасу, которая пахла так аппетитно, что мы удивлялись, почему кошки и собаки из ближайших околотков остаются спокойными и не бегут на этот запах. Пухлый и ослепительно белый, тоже домашний и теплый хлеб после трудной и голодноватой московской зимы казался нам неслыханным лакомством. Мы тут же, на рынке, ели хлеб, разламывая его руками и кусая колбасу прямо от куска.

А потом пили кисленькое и прохладное вино – его продавали в каждом киоске в разлив, похожее на квас, оно пощипывало язык и весело кружило голову.

Набив карманы хлебом и колбасой и наполнив фляжку вином, мы снова ходили по тихим улочкам, слушая, как гулко отдаются наши шаги на квадратных каменных плитах тротуаров и откуда-то доносятся гортанные звуки рожка – напоминание о далеких днях завоевания Кавказа. Мы подошли к развалинам церкви, куда, по преданию, сто с лишним лет назад привезли убитого поэта и где он всю ночь пролежал на паперти, и тут само собой пришло решение отправиться к месту дуэли.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Не поздно ли?

– Ерунда.

Мы быстрым шагом миновали город и вышли на дорогу, которая вела к Машуку, и, чтобы сократить путь, свернули на тропинку. Но, как известно, самая короткая дорога – самая длинная. Цепкие ветки кустарника, с крохотными новорожденными листочками, хватали нас за пальто, первые синие-синие мелкие цветы глядели наивно и доверчиво. Чем выше мы поднимались, тем чаще рваные хлопья облаков перебегали нам дорогу. И без того серое небо стало еще серее, очертания кустов и камней стерлись и расплылись, и вдруг всё вокруг погрузилось в темноту, густую и вязкую. Я растерялась и, признаться, немного струсила.

– Теперь мы не найдем дорогу ни в город, ни к месту дуэли… – сказала я.

Но Юрий Николаевич не разделял моих опасений.

– Ну и что же? – возразил он. – Конечно, не найдем. Будем идти вверх, пока тропинка не выведет нас на вершину, там отдохнем, встретим рассвет. Тебе не приходилось ночевать в горах?

Я отрицательно покачала головой. Юрий Николаевич скорее угадал мой жест, чем увидел его, так было темно вокруг – ни одной звезды.

– А мне приходилось. Сколько раз в детстве отправлялся я один в «кругосветное» путешествие по берегам озера Тургояк – это путешествие занимало около трех суток. Я ночевал в лесу, разводил костер, собирал ягоды. Домой приходил усталый, распухший от комариных укусов (один раз даже клещей набрался!), но такой счастливый… И мама никогда не бранила меня, а всегда поощряла эти походы, хотя было-то мне тогда лет десять-двенадцать. Как я был благодарен ей за это во время гражданской войны. Мне пришлось воевать в уральских лесах, и я чувствовал себя в них, как дома. В общем, ты не тревожься, ночь мы проведем превосходно.

– Вот уж о чем я никогда не тревожусь…

Он обнял меня.

– Жаль, что нет спичек, – сказал Юрий Николаевич. – Мы бы сейчас разожгли костер…

Я споткнулась не то о камень, не то о корень, и он взял меня под руку.

Тропинка забирала всё круче вверх.

Что-то круглое – мне показалось, что круглый камень, – лежало на дороге, я толкнула его ногой, и он легко, со звоном откатился.

– Каска, – сказал Юрий Николаевич, – солдатская каска.

Здесь шли бои. Кто он, этот человек, погибший здесь? Рязанский крестьянин, впервые увидевший горы, или интеллигент-ополченец, который ушел воевать в тапочках и с томиком Блока в кармане?

– А может быть, мой школьный товарищ…

Мы поднимались всё выше и выше. Кустарник раздвинулся, и перед нами открылась круглая, как лысина, лужайка. Здесь было немного светлее. Внизу, у наших ног, уютно примостившись среди гор, лежал Пятигорск, и мы на какое-то мгновение почувствовали себя завоевателями. Усевшись на большом, еще хранившем дневное тепло камне, мы смотрели, как огней становилось всё меньше и меньше, город словно закрывал глаза и засыпал.

Откуда-то налетел ветер, сначала легкий и влажный. Потом он стал дуть резче, порывами, облака засуетились, побежали, и вот уже блеснула первая промытая звезда. Только легкая прозрачная дымка застилала всё вокруг, но вот и она исчезла, и нам открылось небо – темное, тяжелое, низкое.

Ветер, словно совершив свое дело, упал. Всё замерло в природе, и в душе что-то замерло – хотелось молчать. И мы молчали. А потом ужинали, пили кислое вино и разговаривали.

Мы говорили о чистоте и правде в любви, о верности в дружбе, может быть, потому, что перед этим весь день говорили о Лермонтове.

– Определение гения всегда математически точно, – сказал Юрий Николаевич. – Лермонтов пишет: «…друзей клевета ядовитая»… Друг, предавший тебя один раз, при первом же неблагоприятном стечении обстоятельств обязательно предаст еще и еще раз. Потому ни в дружбе, ни в любви невозможны возвращения… Всякое у меня в жизни случалось, – продолжал он. – Бывало, что я переставал любить женщину, а бывало, что меня переставали любить. Обидно? Конечно. Больно, трудно. Но ведь любовь, как вода, ушла, и не вернешь. Всё, что вчера доставляло радость, сегодня вызывает раздражение. Уходит любовь, и это равносильно смерти любимого существа. А жить рядом с покойником невозможно… Впрочем, я своего мнения никому не навязываю. А ты как думаешь?

– Если разлюбишь, уходи немедленно! – негромко сказала я.

– Да, я знаю, что семейных сцен и выяснений отношений у нас никогда не будет…

Небо стало светлеть. Солнце вылезало откуда-то сбоку. В долинах еще спала ночная мгла, в Пятигорске снова стали вспыхивать редкие огни, по-рассветному робкие и зыбкие. Снежные вершины Эльбруса уже розовели, всё четче прорисовывались на бледно-желтом небе. Вдруг, в какое-то мгновенье, вся цепь Кавказского хребта оказалась залитой оранжевым светом. Взошло солнце. Это было так неожиданно и прекрасно, что мы невольно поднялись с земли и огляделись. Камни были влажные, точно вспотевшие, на листьях кустарников блестела роса, земля курилась легким дымком. Далеко на востоке проступила отстраненная и розовая «грань алмаза» – снежная вершина Казбека.

– Как четко видно, – сказал Юрий Николаевич. – А ведь отсюда до Казбека почти двести километров! А вон там Кабардинские горы: Дых-тау, Коштан-тау, Тихтен-тау. И кабардинские реки: Баксан, Чегем, Веселоречье…

3

Солнце стояло высоко, когда мы выехали из Пятигорска. Юрий Николаевич заметно волновался.

– Думал ли я пять лет назад, уходя в ополчение, что когда-нибудь вновь попаду сюда? – тихо говорит он и, не отрываясь, жадно глядит по сторонам. – Да, Кабарда… Первый раз я приехал сюда в 1934 году, двенадцать лет назад, а мне кажется, что с тех пор прошла целая жизнь… Первая республика, получившая орден за социалистическое строительство. Из эпохи феодализма Кабарда шагнула прямо в социализм. Она поразила меня и завоевала сердце.

Я тогда много раз встречался с Боталом Калмыковым, руководителем республики. Талантливый был организатор. Но деспот. Может, деспотизм и погубил его? Но то, что он сделал для Кабарды, переоценить нельзя… – понизив голос сказал он и добавил: – Нальчик – это моя Арабынь, ты увидишь его, город, утопающий в розах. Впрочем, прошла война. Никогда не смогу я познакомить тебя с другом моим, замечательным поэтом Али Шогенцуковым. Фашисты уморили его голодом в концлагере, и русский солдат прикрыл тело Али рваной шинелью… А молоденькие балкарцы Кулиев и Отаров в ссылке. Как это жестоко и несправедливо…

Машина бежит по дороге, пленные немцы восстанавливают шоссе. Они не смотрят в нашу сторону. Они полны равнодушия. Методически и нехотя постукивают по земле кирками и лопатами, переговариваются по-немецки.

– Осенью сорок первого года, – говорит Юрий Николаевич, глядя на них, – пришлось мне, выполняя журналистское задание, заночевать на Бородинском поле. Из холодной подснежной темноты шагнул ко мне тоненький юноша в серой шинели с винтовкой за плечами и отрекомендовался: «Боец Намитоков!» Юноша-кабардинец воевал на дальних подступах к Москве недаром. Отвоевывал свою Кабарду!

Машина катится дальше…

Мы обгоняем всадников, на них темные суконные бурки и широкополые войлочные белые шляпы. Кабардинцы поворачивают к нам загорелые, полные достоинства и приветливости лица.

– Мне хочется здороваться с ними, как со старыми знакомыми, – говорит Юрий Николаевич.

Нальчик по-кабардински означает «подкова». Городок подковой охватывает подножия гор. Нет, это не тот утопающий в розах, сверкающий чистотой и порядком город, кусочек райской земли, о котором я столько наслышана от Юрия Николаевича. Фашисты изрядно потрудились, чтобы рай превратить в ад. Все большие здания города лежат в развалинах. Сквозь разрушенные стены выступает на синем небе снеговая цепь: белые головы Дых-тау и Коштан-тау – они блестят на солнце своими льдистыми гранями.

Вечером мы идем гулять в парк. Принадлежавший в прошлом князьям Шибшевым, парк этот тянется на несколько километров. Разнообразнейшие породы деревьев – лиственных и хвойных, множество цветов и каких-то особенно душистых трав источают вязкий аромат, и воздух кажется настоянным на всем этом многообразии. А какие розы! Красные, желтые, розовые, белые!

Мы идем по главной аллее. С нами Хачим Теунов – председатель Союза писателей Кабарды. Он знакомит всех подходящих с Юрием Николаевичем, и они присоединяются к нам.

Заходит разговор о книге Юрия Николаевича «Баташ и Батай», в которой он использовал много кабардинских, балкарских и карачаевских легенд, фольклора, исторических сведений. Наши спутники охотно отвечают на его вопросы, советуют, с кем лучше встретиться, в какие аулы поехать.

– Юрий Николаевич, – говорит кто-то из кабардинцев. – А почему вы в своем романе прямо не написали, что это Кабарда? Ведь мы узнали в ваших веселореченцах наших кабардинцев. Князь Темиркан – это наш Шибшев, а Науруз – Бегал… Почему не написать прямо? А то – Весел оречье!

Юрий Николаевич слушает серьезно. Сколько раз впоследствии ему приходилось выслушивать эти упреки и от кабардинцев, и от осетин, и от карачаевцев, и от балкарцев, сколько писем получал он!

Помолчав, он отвечает медленно, словно размышляя и уговаривая самого себя:

– Ведь моя цель, друзья, состоит не в том, чтобы написать этнографическое исследование, а в том, чтобы исторически верно показать психологию и развитие горского общества. Вы знаете, я много ездил по Кавказу, бывал не только в кабардинских и балкарских, но и в карачаевских аулах, старался понять их быт и нравы. И вот я заметил, что при всех существенных чертах различия у этих народов гораздо больше сходства, чем различия… Верхние, то есть горные аулы Карачая и Балкарии живут очень похоже, а плоскостные аулы, населенные этими же народами, живут по-другому. Ну разве я не прав?

На лицах наших собеседников отражаются сложные чувства: не согласиться с логикой его слов невозможно, а соглашаться не хочется.

– Вот мне и пришла мысль, – продолжает Юрий Николаевич, так и не получив ответа на свой вопрос, – создать образ народа, ну, как писатель создает типический образ своего героя, собирая его из разных черт, которые принадлежат действительным людям. Эта задача увлекла меня… Ведь ни Онегина, ни Печорина, ни Чичикова не существовало. Пушкин, Лермонтов, Гоголь создали их, собрали из множества людей. Конечно, я не хочу сравнивать себя с гениальными нашими предшественниками, но… – он смеется, – учеба у классиков! Вот я и решил создать собирательный образ северокавказского народа, придать ему черты, свойственные некоторым родственным и соседствующим народам… Вам нравится моя книга? – прерывает он сам себя, обращаясь к своим спутникам. Они единодушно и одобрительно качают головами. – Ну вот и спасибо! Значит, задача, которую я поставил себе, видимо, мне удалась, а что может быть радостнее для писателя?!

Низкое небо опустилось на горы, и нельзя было понять, что это – редкие огоньки взблескивают в ущельях или звезды? И сразу острее стали запахи и ароматы, и громче людской говор. Надо было возвращаться домой.

4

И еще один вечер запомнился мне. Встреча Юрия Николаевича с читателями в городской Нальчикской библиотеке.

Как обычно бывает на таких вечерах, Юрий Николаевич сначала рассказывал о своей работе, прочел отрывок из повести «Будьте счастливы», которую писал в Нальчике, потом стал отвечать на вопросы и записки собравшихся. Вопросов было много. И традиционные, которые задаются на вечерах почти каждому писателю – «Как вы пишете – из книги, из головы или из жизни?», – и выражающие интерес по существу литературной работы, и праздные – разошелся ли такой-то со своей женой и продолжает ли Н. пить водку?

На одни вопросы Юрий Николаевич отвечал подробно и обстоятельно, на другие – кратко и односложно, некоторые оставлял без ответа. Но вот он прочел вслух одну из записок, и в зале раздался дружный и добрый смех. В записке спрашивали: «А не знаете ли вы, жив ли тот Либединский, который написал “Неделю” и “Комиссаров”?»

Переждав смех, Юрий Николаевич сказал, улыбаясь, но я видела, что улыбка эта невеселая:

– Вот что значит написать свою первую книгу в двадцать два года! Через двадцать пять лет, когда тебе нет еще и пятидесяти, уже с трудом верят, что ее автор может существовать на земле. Но он, как видите, жив…

Домой возвращались мы пешком, через огромный, душистый, теплый и темный парк. Слева, в темноте, прыгая с камня на камень, ударяясь о прибрежные скалы, шумела река. Впереди, совсем близко, заслоняя небо, поднималась стена лесистых гор. Звенели цикады. В парке тихо и пусто.

Мы долго шли молча.

– Странная у меня судьба, – вдруг заговорил Юрий Николаевич, кладя руку мне на плечо. – Вот уж сколько лет приходится соперничать с самим собой. Когда я перечитываю сейчас «Неделю» и «Комиссаров», мне кажется, что эти книги написал мой младший брат, а может, даже сын, – в его голосе зазвучала ревность. – А ведь потом было еще немало книг – повесть «Завтра», ее сразу обвинили в протаскивании идеи Троцкого о перманентной революции, и даже помыслить нельзя, чтобы ее переиздать, хотя всё в ней не так просто… Не идеи Троцкого хотел я в ней выразить, а мечту молодых коммунистов о мировой революции! Потом «Рождение героя»… Каких только обвинений ни звучало со страниц газет – и в порнографии обвиняли, потому что главный герой женится на сестре своей покойной жены, и в принижении роли партийного аппарата, а я хотел в образе Эйдкунена показать нарождающуюся партийную бюрократию. Ругательных статей об этой повести было примерно столько же, сколько в свое время хвалебных о «Неделе», только «Правда» поначалу воздерживалась. Но Сталин лично сказал Мехлису, редактору «Правды»: «А вот Либединского мало критиковали…»

И покатилась новая волна критики. Был роман «Поворот» о труднейшем переходе к НЭПу, и снова обвинения, на этот раз в очернении нашей действительности. Вот и нет этих книг, словно никогда и не было. Они изъяты из библиотек. А в 1936 году, когда начались у меня партийные неприятности, рассыпали набор готовящегося издания «Недели» и «Комиссаров». Десять лет и эти книги не переиздаются, нигде не упоминаются, принято делать вид, что их тоже не было и нет. А ведь в них история становления нашего общества. А вот читатели помнят их! Я твердо знаю, что пишу сейчас лучше, почему же эти книги, пусть несовершенные, так полюбились людям?

Он помолчал и с хрустом сломал протянувшуюся через аллею тоненькую веточку.

– Будет тебе, рад случаю покритиковать себя! – пыталась возразить я.

Юрий Николаевич взял меня под руку и легонько похлопал по ладошке, чтобы я не мешала ему говорить.

– А как же без самокритики? – совершенно серьезно и даже со школьнической готовностью сказал он. – Вот Саша Фадеев всегда смеялся надо мной и даже сердился: «Что это у тебя, Юра, за страсть критиковать себя? Ты только посмотри, как называются твои статьи: “Почему мне не удалось «Завтра»?”, “Моя критика «Комиссаров»”. Или тебя мало ругали?..»

В темноте слепо метнулась летучая мышь и бесшумно исчезла.

– Ругали меня, конечно, достаточно и даже с избытком. Но кто же лучше меня может понять недостатки моих произведений? И с каждым годом они мне виднее. Некоторые из них я бы устранил при переизданиях, а есть такие, которые и не стал бы устранять. Например, свойственная тогда, и не мне одному, некоторая романтическая возвышенность стиля. Пусть она остается! Мне хочется, чтобы сегодняшний молодой читатель почувствовал, как жило и чувствовало мое поколение… Чтобы писать дальше и писать лучше, необходимо осмысливать недостатки своих книг.

С реки донеслось протяжное гортанное пение и мелкий-мелкий перестук копыт – кто-то ехал на ишаке, но, наверное, где-то внизу, потому что ни певца, ни ишака не было видно…

– Критика критике рознь… – снова заговорил Юрий Николаевич. – Умная критика помогает, злая ругань мешает. Читатель перестает в тебя верить, да что скрывать, бывали минуты, когда я сам терял веру в свои силы. Но это были только минуты, и, право же, их было очень мало… Зато как я был счастлив, когда вскоре после того, как вышел в свет номер «Красной нови», где были опубликованы первые части «Баташа и Батая», у меня в квартире раздался телефонный звонок. Снимаю трубку и ничего не понимаю: чей-то знакомый голос читает вслух прозаический отрывок. И знаешь, неплохо написано! Прислушиваюсь: батюшки, да это же мой «Баташ»! «Хорошо, верно?» – спрашивает голос, окончив чтение. Тут я сразу узнал: Паустовский! Мне от радости даже говорить стало трудно. После несправедливых проработок тридцать седьмого года меня несколько лет вообще не печатали, а тут вдруг доброе слово! Признание товарища – большая радость для писателя. Мы так часто невнимательны к работе друг друга… А реабилитации моих первых книг мы еще добьемся! – вдруг упрямо и весело говорит он. – И тогда махнем с тобой на Урал, где начиналась моя жизнь. Вот увидишь, это обязательно будет!..

Он оказался прав. Но с этого вечера в пустом ночном парке в Нальчике должно было пройти десять очень нелегких лет, прежде чем книги Либединского «Неделя» и «Комиссары» снова заняли свое место на книжных полках. Только, к великому сожалению, ему пришлось, по настоянию цензуры, изрядно «покалечить» их, убрав самые острые места. Но я оптимистка и верю: они еще будут изданы в первоначальных вариантах, так же, как другие книги Либединского.

5

Возвратившись в Москву, мы на другой же день отправились в поселок Валентиновка, сняли там две небольшие комнаты и перевезли на дачу наше семейство.

В город мы ездили редко.

Юрий Николаевич, как всегда, поднимался раньше всех в доме, съедал приготовленный с вечера (чтобы никого не потревожить) бутерброд и садился работать. Это было время, когда он вновь, после четырехлетнего перерыва смог писать, сидя за письменным столом. Проснувшись утром, я неизменно видела его, склонившегося над рукописью. Я подолгу лежала тихо, стараясь, чтобы он не заметил, что я проснулась, потому что он тут же оставлял работу, садился ко мне на постель, и начинался тот торопливый и сбивчивый утренний разговор, когда оказывается, что за ночь накопилось очень много важного, о чем необходимо немедленно сообщить друг другу.

Поднимались дети, мы слышали за дощатой стенкой их по-утреннему глуховатые голоса, смех, шлепанье босых ног. Шли приготовления к завтраку, Юрий Николаевич уходил в сад, и мне с террасы было видно, как девочки неотступно следуют за ним, смешные, голенькие, в цветастых трусиках и с яркими ленточками в куцых, тоненьких косичках. Они медленно бродили по саду, заросшему густой зеленой травой, и так как трава росла гораздо быстрее, чем наши дети, то к концу лета маленькую Лолу совсем не стало видно во время этих прогулок. Я смотрела, как они подолгу стоят возле колючих кустов или замшелых пеньков, рвут мелкие ромашки и со всей серьезностью шести, трех и полутора лет слушают рассказы отца…

Осенью Машка должна была идти в школу, в первый класс. Мы волновались и радовались за нее и огорчались, что нельзя будет прожить на даче сентябрь. В шкафу появилось коричневое форменное платьице и черный передник, а мама привезла из города коричневый портфель с сияющей застежкой…

– Подрастают дети… – говорил Юрий Николаевич.

Но вот в середине августа в газетах опубликовано постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград».

Как гром среди ясного неба! Только год прошел, как кончилась война, которая, казалось, разогнала призраки тридцать седьмого года. Народ, великой кровью победивший фашизм, завоевал доверие правительства и лично товарища Сталина. Советская литература, сражавшаяся вместе со всем народом, казалось бы, продемонстрировала верность идеалам социализма и тем самым должна была бы обрести если не полную, то хотя бы большую свободу самовыражения. Так, во всяком случае, думали многие, искренне на это надеялись.

Весной 1946 года вышла в свет книга избранных стихов Бориса Пастернака. Мы без конца читали ее вслух друг другу. И вдруг «Литературная газета» заказала Либединскому рецензию на нее. Он согласился писать с условием, что это будет хвалебная рецензия.

– Да-да, конечно, – кивнула головой Евгения Ивановна Ковальчик, редактор «Литгазеты».

– Вот видишь, как меняются времена! – радостно говорил Юрий Николаевич. – Пастернак всегда был одним из любимых моих поэтов… Когда была напечатана поэма «1905 год», я собрал сведения в библиотеке Путиловского завода о самых читаемых книгах, и выяснилось, что «1905 год» по читательскому спросу занимает одно из самых первых мест. Мы опубликовали в журнале «На литпосту» эти сведения, правда, еще имели дерзость напечатать, что Демьян Бедный находится где-то в самом конце. Демьян нам этого не простил, и началась очередная литературная перебранка. Ну уж теперь-то я напишу всё, что думаю…

Он работал с увлечением, рецензия превращалась в статью, Либединский в восторженных тонах писал не только о стихах Пастернака, но и о его прозе, сравнивал ранние варианты стихов с окончательными, прозаические ритмы со стихотворными…

Когда наконец всё было готово, он отнес рецензию в редакцию. Однако, прочитав ее, Е.И. Ковальчик недоуменно сказала:

– Вы пишете о Пастернаке так, как будто он получил Сталинскую премию…

– Но я бы очень хотел, чтоб так было! – ответил Либединский.

– Вот и подождем, когда это случится… – посмеиваясь, проговорила Ковальчик.

Но Юрий Николаевич наивно надеялся, что такое и вправду может произойти.

– Нельзя же наконец не понять, что стихи Пастернака – это не только непревзойденное мастерство, но и высочайшая гражданственность, это гордость нашей словесности. Справедливость не может не восторжествовать…

Теперь все надежды рухнули. Снова грубый, жестокий окрик. Начались ежедневные изнурительные заседания в Союзе писателей.

Как-то в перерыве Ковальчик подошла к Юрию Николаевичу и, понизив голос, сочувственно сказала:

– Видите, как хорошо получилось, что мы не опубликовали вашу статью, не то сейчас были бы в числе главных прорабатываемых. Так что радуйтесь…

– Да, нас легко сделать счастливыми… – грустно ответил ей Юрий Николаевич, и Ковальчик поспешно отошла в сторону.

Хочешь не хочешь, пришлось перебираться в город. Ездить на поезде туда и обратно Юрию Николаевичу было просто не под силу.

Мы снова в наших двух комнатах на Беговой. За лето в квартире сделан ремонт, наклеены нарядные обои. Правда, мебели по-прежнему нет, но мы с гордостью показываем детям, как всё в квартире чисто, прибрано. Они разделяют наш восторг.

Я усаживаю детей за стол обедать, и трехлетняя Тата – то ли от волнения, вызванного переездом в город, то ли от отсутствия аппетита – меланхолически возит ложкой по дну тарелки и вдруг лихо выплескивает через плечо ложку свежих, вкусно пахнущих щей. Испугавшись собственной лихости, она тут же заливается отчаянным ревом, но мне Тату ни капли не жаль, я плачу едва ли не громче нее, а щи ползут по стене, оставляя на новых золотисто-красных обоях черное, жирное, отвратительное пятно. Юрий Николаевич смеется, не зная, кого успокаивать… Милые семейные горести!

6

Однажды поздно вечером, после заседания, Юрий Николаевич возвратился домой вместе с Александром Александровичем Фадеевым.

Саша давно не был у нас, и я так рада снова увидеть его! Он, как всегда, красив и подтянут. Элегантный серый костюм в крупную клетку очень идет ему, черная легкая рубашка оттеняет седину. Саша ласков со мной, но я чувствую, что он весь напряжен и взвинчен. Сегодня утром его вызывали наверх, и у него был разговор со Сталиным.

За ужином он говорит мало, но ест с аппетитом. Пьет кисленькое кавказское вино, с хрустом раскусывает малосольные упругие огурцы, привезенные с дачи, посыпает солью черные ломтики хлеба.

– Хорошо живете, ребята, – говорит он, оглядывая нашу полупустую комнату. – Мебелишкой не мешало бы обзавестись. А впрочем, может, так лучше, очень у вас молодо тут!

– Обзаведемся…

Он откидывается в стареньком плетеном кресле, и оно скрипит и стонет под его могучей и ладной фигурой. Саша молча глядит на нас и вдруг запевает своим особенным звонким и глубоким голосом. Поет долго, одну песню за другой.

Во лужку да во лужку, во зеленом поле…

Он поет свободно, вольно, иногда взмахивая в лад пению большой красноватой рукой с длинными сильными пальцами. Потом заводит свою любимую «Рябину», «Сижу я целый день скучаю» и даже залихватские дальневосточные частушки «Нас побить, побить хотели…»

Он хвалит чай, который я наливаю ему в зеленый граненый дешевый стакан, и пьет его вприкуску.

Конечно, разговор заходит о литературных делах. Но Саша явно не хочет о них говорить.

– А ну, Лида, почитаем Блока!

И сам читает:

Превратила всё в шутку сначала,

Поняла, принялась укорять,

Головою красивой качала,

Стала слезы платком утирать…

– Ох вы, женщины, любите выяснять отношения! – И он смеется высоким заливистым смехом.

– А ты обратил внимание, Саша, что в статье Тихонова, посвященной двадцатипятилетию со дня смерти Блока, он впервые за годы советской власти назван великим поэтом? Наконец-то! Может, и с Пастернаком до такого доживем, а?

Фадеев мрачнеет.

Нет, не суждено ему было в тот вечер уйти от литературных разговоров.

– Саша, – говорит Юрий Николаевич. – Ты меня знаешь, я дисциплинированный член партии. Постановление принято, значит, оно для меня закон. Я всей душой стараюсь понять его необходимость. Но тебе-то я могу сказать… Я жил в Ленинграде и хорошо знаю Михаила Михайловича Зощенко. Не будем говорить сейчас о том, какой это талантливый писатель, ты и без меня знаешь. Ну хорошо, допустим, он совершил ошибку, написал безыдейное произведение… Допустим, что есть необходимость его жестоко раскритиковать… (Я смотрю на Фадеева, он слушает настороженно и словно немного издалека.) Но ведь Зощенко – честнейший человек, – продолжает Юрий Николаевич. – Больше того, это человек безукоризненной храбрости. Пожалуй, ни один писатель в Ленинграде не пользовался таким моральным авторитетом, как Зощенко. К нему всегда обращались за решением спорных вопросов, потому что верили в его справедливость. И такого человека вдруг на весь мир объявляют подонком. Кому это нужно?

И вдруг Саша, не дослушав, каким-то отчаянным движением стискивает голову и упирается локтями в стол. Стол старенький, он качается, посуда звенит.

– Прекрати, Юра! Я прошу тебя, прекрати этот разговор! – говорит он сквозь зубы, с трудом удерживаясь, чтоб не закричать. Какое-то непонятное бешенство овладевает им. – Я не могу вам ничего сказать! Не могу, понимаете! – твердит он. – И прекрати, прошу тебя, прекрати!

Он резко встает, подходит к окну и, раскинув руки, берется за раскрытые рамы. За окном городская августовская ночь, теплая и звездная. Доносится звяканье трамваев, редкие гудки автомобилей, но всё это издали – корпус наш стоит в глубине двора.

– Тихо у вас, – говорит он, не оборачиваясь. – И к земле близко… Хорошо! – И вдруг повернувшись: – Не сердись. Но я говорить об этом не буду. Не может человек одновременно лежать и стоять. Выбирать надо!

– Не будешь одновременно лежать и стоять, будешь сидеть… – негромко сказала я. Он расхохотался.

– В остроумии тебе не откажешь, – не оборачиваясь, проговорил он.

– А если бы тебя и вправду посадили и объявили бы врагом народа? – осмелев, спросила я.

– А я бы и стал им! – вдруг со злобой ответил он, отошел от окна, и лицо его стало непроницаемым. Но внутреннее напряжение чувствовалось во всем – в голосе, в движениях. Он пригладил обеими руками и без того гладкие, блестящие волосы и сказал, откашливаясь, по-деловому:

– Ну, вот что, Юра. Раз уж вы снова короновали меня своим председателем вместо Тихонова, так извольте помогать мне. Придется тебе бросить все дела и вместе со Степаном Щипачевым через несколько дней отправиться в Ташкент. Посмотрите, как они там перестраивают работу в Союзе писателей в свете последних постановлений… Можешь Лиду с собой взять, только уж за свой счет…

– А куда я без нее… – смеется Юрий Николаевич.

7

В Ташкент поезд пришел рано утром. Вопреки нашим ожиданиям, на вокзале нас никто не встретил. Видно, из Москвы не была вовремя послана телеграмма. Что делать в незнакомом городе в воскресенье? Гостиницы наверняка переполнены, в Союзе писателей никого нет. Нам известно только одно: фамилия секретаря Союза писателей, к которому по приезде надлежало обратиться, – Шарипов. Мы даже имени его не знаем. Дежурный по вокзалу любезно предоставляет в наше распоряжение телефонный справочник, но, увы, Шарипов в Узбекистане – фамилия столь же распространенная, как в России Смирнов или Сидоров.

Мы набираем номера телефонов одного Шарипова за другим, но на наши звонки никто не откликается: погода хорошая, день нерабочий, вероятно, Шариповы, как и прочие жители Ташкента, предпочитают проводить воскресенье за городом.

Наконец вытянут счастливый номер. Заспанный голос, правда, не очень приветливо, но всё же отзывается на звонок и спрашивает: почему его тревожат так рано в воскресный день? Степан Петрович обстоятельно объясняет, что из Москвы приехали писатели Либединский и Щипачев, о чем в Союз писателей должна была быть послана соответствующая телеграмма.

– А нас никто не встретил! – Возмущение слышится в голосе Степана Петровича, обычно ровном и спокойном.

– Не встретил? – удивляется Шарипов. – Невероятно! Наверное, ваши москвичи что-либо напутали. У нас в Узбекистане гостей всегда встречают. Не беспокойтесь, ждите на вокзале, за вами приедут, и всё будет в порядке. Так вы из Москвы? – вдруг, словно усомнившись в чем-то, переспрашивает он.

– Да, да!

Не проходит и получаса, как к вокзалу лихо подкатывает обшарпанный газик с брезентовым верхом, юркий человек помогает нам погрузить вещи и везет в гостиницу. По дороге он занимает нас разговорами, которые кажутся нам несколько странными: рассказывает, как велик в этом году приплод у овец, сколько мяса будет сдано государству, какие внедряются новые методы обработки каракуля. И ни слова о литературе.

– Это он очень интересно рассказывает, – тихо говорит Степан Петрович, – как раз Леля (жена) просила меня, если будет возможно, купить каракулевую шкурку на воротник…

А человек, встретивший нас, видя, что его слушают с интересом, болтает, не умолкая, сыплет специальными животноводческими терминами и не дает никому слова сказать.

Всё улажено. Мы втроем водворены в номер, в котором стоят восемь кроватей. Наш спутник очень доволен, он потирает руки, мы благодарим его.

– Все-таки наше министерство, – говорит он, – большой авторитет имеет! Вы думаете, это так легко – без брони получить такой номер? Но уж если товарищ Шарипов сказал…

– Министерство? – Юрий Николаевич и Степан Петрович переглядываются.

– Ну конечно, министерство животноводства! – с гордостью отвечает наш спутник. – Товарищ Шарипов наш министр!

Мы не можем удержаться от смеха. Товарищ из министерства животноводства в полном недоумении.

– А вы, вы разве не животноводы?

Смех всё громче.

– Так кто же вы?

– Писатели.

– Писатели?! – И в голосе его и на лице такое разочарование, что мне становится его жаль, а Степан Петрович и Юрий Николаевич перестают смеяться – они явно смущены.

– Ничего не можем поделать, но мы все-таки писатели, – разводя руками, виновато говорит Юрий Николаевич. – Степан Петрович – поэт, а я – прозаик.

Товарищ из министерства смотрит на них с явным презрением, но вдруг лицо его проясняется, он широко улыбается и говорит приветливо:

– Это ничего, что вы писатели, вы – наши гости, живите тут на здоровье!

Я не буду описывать здесь красоты и достопримечательности Ташкента.

Да, мы бродили по неповторимым ташкентским базарам и покупали пестрые тюбетейки. Замирая от восторга, разглядывали тончайшие древние миниатюры на пожелтевших рукописях в государственном хранилище. Особенно нас поразила одна: текст ее не представлял особого интереса, но скромная приписка внизу заставляла глядеть на эту рукопись с благоговением: «Сей труд переписал смиренный раб и переписчик Гафиз». Великий поэт был так беден, что вынужден был переписывать чужие бездарные рукописи.

Мы ездили в колхозы и любовались искусной работой сборщиц хлопка, их особенными бережными и легкими движениями, когда, едва касаясь белого ватного снежка, они вынимали его из коробочки и бесшумно бросали в корзину Мы проходили по длинным лабиринтам виноградников, срывали прямо с лозы светящийся на солнце желтый виноград и ели душистые маслянистые узбекские дыни…

Но самым интересным были встречи с людьми – с писателями и студентами, с рабочими и колхозниками. С тех пор прошло уже много-много лет. Но когда я перебираю в памяти эту поездку, я вспоминаю всё время одного человека.

«Горящие глаза» – это выражение настолько затрепано, что, пожалуй, ничего не может сказать читателю. А что делать, если точнее не скажешь? Человек, который легко и быстро вошел в наш номер и отрывисто представился: «Айбек!» – обладает именно такими глазами. Огромные, черные, они занимают почти половину лица. Айбек то и дело встряхивает головой, и густые, кудрявые и тоже очень черные волосы непослушно топорщатся и разлетаются, создавая впечатление бега, полета.

Незадолго до знакомства с Айбеком мы с Юрием Николаевичем читали вслух его роман «Навои» и радовались тому, как мог современный человек с такой точностью и живостью донести до нас аромат минувшей эпохи. Айбек в своей книге провел нас по улицам древнего Герата, он познакомил нас с Навои – философом, мечтателем, поэтом, покровителем искусств.

Мы сидим в просторном доме Айбека на окраине Ташкента, сидим на ковре, поджав под себя ноги, и ждем, пока принесут плов. Хозяин рассказывает нам, как он маленьким мальчиком сопровождал отца в поездках по Средней Азии, как, дожидаясь его, знакомился с людьми, с их бытом и обычаями. С тех пор он узнал и полюбил родной народ. А потом учение в сумрачном и прекрасном Ленинграде, работа в архивах, чтение подлинных арабских рукописей. «Навои» написан по первоисточникам. И мы понимаем, что перед нами не только большой художник, но и крупный ученый. В молодости Айбек был поэтом, и это чувствуется в его манере читать стихи, в том, как он вдохновенно восхищается то строчкой, то отдельным словом, то ритмом стиха. Он прекрасно читает и по-русски, и по-узбекски.

А как негодует он по поводу плохой книги или пьесы! Он сердится, глаза его темнеют и теряют блеск. Айбек говорит и спорит об искусстве непрерывно, он предан искусству всей душой – это его страсть, его призвание, его жизнь. И вдруг, помолчав, говорит твердо: «Пишите в вашем отчете о поездке, что считаете нужным, но о себе я вам честно скажу: ни Зощенко, ни Ахматову я ругать не буду – это настоящие писатели. Ахматова жила у нас – она истинный поэт! Да и прекрасную женщину обижать – великий грех…»

Мы улетали из Ташкента сияющим солнечным утром, и не хотелось верить радиодиктору, который сообщал, что в Москве «осадки в виде снега и дождя. Температура два-три градуса мороза».

Обычная предотлетная суета, надо встать в очередь, зарегистрировать билеты и сдать багаж. Впереди нас стоит широкоплечий человек в светлом пальто. Он, видно, тоже летит этим самолетом. И вдруг Айбек, провожающий нас, громко расхохотался.

– Водевиль завершен! – сквозь смех воскликнул он. – А ну-ка, товарищ Шарипов, знакомься, вот они, твои знатные животноводы!

Шарипов оборачивается, мы жмем друг другу руки – так вот кто так гостеприимно встретил нас в Ташкенте!

8

Последние месяцы 1946 года сложились у нас невесело. Заболел Юрий Николаевич. Повторился приступ головокружения, мозговые рвоты, потеря сознания. Болезнь надолго уложила его в постель и снова лишила возможности работать. И конечно, как следствие болезни, начались материальные трудности.

Мы проводили вдвоем долгие зимние вечера, читая вслух Диккенса, и благополучно завершающиеся романы его немало способствовали хорошему настроению и счастливой уверенности, что и у нас в конце концов всё будет прекрасно. Топилась печка, потрескивали дрова, светила на столе зеленая лампа. Мы слушали, как за стеной, переговариваясь и пересмеиваясь, укладываются спать дети. А за окнами медленно падал бесшумный и добрый, крупный московский снег.

9

Азербайджанская пословица говорит: «Каждый спуск имеет свой подъем». И правда, с первых же дней нового, 1947 года жизнь обернулась к нам солнечной стороной.

Юрий Николаевич стал быстро поправляться и чувствовал себя настолько хорошо, что смог выступить в своей любимой роли Деда Мороза на традиционной детской елке, а традиция эта передается в нашей семье из поколения в поколение и продолжается по сей день. Собралось двадцать пять или тридцать ребят. Подарки заворачивали в яркую – красную, зеленую, желтую – шуршащую гофрированную бумагу, каждому маленькому гостю сочинялись шуточные стихи. В тот момент, когда дети усаживались за стол и поднимали стаканы с лимонадом за здоровье Деда Мороза, а на елке потрескивали и мигали желтые язычки свечей, раздавался длинный звонок в дверь. На пороге комнаты появлялся живой Дед Мороз в больших мягких валенках, пританцовывая и отряхивая настоящий снег с неуклюжих армейских рукавиц. Он вручал подарки, читал веселые стихи и, так же приплясывая и помахивая пустой корзиной, удалялся под одобрительный и благодарный гул ребячьих голосов.

Юрий Николаевич с таким чувством исполнял свою роль, что у маленьких детей не оставалось никаких сомнений в том, что это настоящий Дед Мороз. Однажды, когда он вновь появился в своем обычном черном костюме, трехлетний Никита Шкловский воскликнул:

– Эх ты, где же ты был? Здесь без тебя знаешь кто приходил? Сам Дед Мороз! И мне подарок принес, гляди – во!

Юрий Николаевич был чрезвычайно польщен такой высокой оценкой своего актерского мастерства. Не знаю, доставляли ли ему когда-нибудь такую же радость хвалебные рецензии на его книги. Впрочем, и с книгой в тот год всё обстояло прекрасно.

30 декабря, перед самым Новым годом, были сданы в набор «Горы и люди» (продолжение «Баташа и Батая»). Издательство выплатило довольно крупную сумму, и мы смогли не только расплатиться с долгами, но даже, как советовал A.A. Фадеев, «обзавестись мебелишкой».

Январь стоял морозный: ртуть на градуснике не поднималась выше тридцати градусов, а иногда сползала и ниже. Занятия в школах были отменены. Машка сидела дома и из ученицы первого класса «А» превратилась в строгую и назидательную учительницу: обучала премудрости писать палочки и складывать буквы в слоги своих младших сестер, причем, не щадя их самолюбия, щедро сыпала двойками.

Юрий Николаевич просил меня отложить покупку мебели и дождаться более благоприятных метеорологических условий. Но я никак не могла взять в толк, почему такое стихийное бедствие, как морозы, должно помешать нам немедленно приобрести стулья, стол, шкаф и диван. И, невзирая на разумные уговоры, я отправилась в мебельный магазин. Правда, возвращаясь обратно в кузове грузовика и глядя, как мгновенно покрываются инеем черные клеенчатые стулья и становятся мохнатыми и серебряными створки полированного шкафа, я на какое-то мгновенье вспомнила об этих предупреждениях – от встречного ветра нестерпимо резало щеки и обжигало нос. Но вот вещи вносят в дом. Юрий Николаевич смотрит на них с некоторым испугом.

– Обрастаем?! – спрашивает он с тревогой.

Впрочем, даже он, с его нелюбовью к вещам, вскоре уверился в том, как прекрасно, когда не нужно бежать за стульями и чашками к соседям, если приходят гости!

На нашей площадке долго пустовала трехкомнатная квартира. Время от времени появлялись со смотровым ордером разные люди – приходили и Борис Лавренев, и Александр Степанов – автор «Порт-Артура», еще кто-то. Но так как в квартире не было центрального отопления, ванны и газа, да и сам дом был в общем-то барачного типа, то все от нее гордо отказывались.

Но вот однажды, вернувшись поздно вечером с партийного собрания, Юрий Николаевич загадочно сказал мне:

– Кажется, у нас скоро будет новый, очень хороший сосед!

В ответ на мои любопытные расспросы он рассказал, что нынче на собрании выступил поэт-фронтовик Александр Яшин и с присущей ему прямотой заявил, что если Моссовет и советская власть – это одно и то же, то он против советской власти. Его заявление повергло всех в недоумение и ужас.

– «Я четыре года воевал, вернулся с войны с тяжелой эмфиземой легких, – говорил Яшин, – и вот с маленькой дочкой и женой, которая ждет второго ребенка, фактически оказался на улице. Я обращался во все инстанции, и никто мне не помог! В Моссовете я был восемьдесят шесть раз, да-да, восемьдесят шесть! И никаких результатов, даже ничего не обещают. Больше я так жить не могу…» – рассказывал мне Юрий Николаевич. Он помолчал и добавил: – Знаешь, я вспомнил, как и мы совсем недавно маялись по чужим комнатам, ожидая, что вот-вот возвратятся законные владельцы и выселят нас. Когда окончилось собрание, подошел я к Яшину, рассказал ему, что у нас на площадке пустая квартира. Въезжайте, говорю, а там разберемся! Неужели Союз писателей не отвоюет для вас эту квартиру? Не так уж она и хороша…

И вот утром 31 декабря 1945 года, отворив дверь, я увидела перед собой высокого худого человека с круглыми живыми карими глазами. Длинное кожаное пятнистое пальто (вероятно, трофейное) болталось на его костистой фигуре.

– Александр Яшин, – представился он. – Где у вас тут пустая квартира?

Быстро набросив шинель, Юрий Николаевич вместе с Яшиным перешел площадку. Квартира, к нашему восторгу, оказалась незапертой. Яшин осматривал ее алчным взглядом: три небольшие, чистенькие – розовая, желтая, салатная – комнаты, вероятно, казались ему прекрасными. Но на улице мороз, квартира всю зиму не отапливалась, кое-где на стенах проступал иней. Возле дома под окнами были сложены наши недавно привезенные дрова, еще не распиленные и не расколотые. Схватив двуручную пилу, я подала ее Яшину, и мы бойко с ним принялись за дело. Решено было пока отопить одну комнату. И вот уже дрова со стуком падают на железный лист возле печки, и Яшин ловко, по-крестьянски, разводит огонь. А вечером, когда уже был накрыт наш скудный новогодний стол, он привез жену Злату Константиновну, дочку Наташу и няньку. Весело встретив Новый год, мы уложили у нас спать Злату Константиновну и Наташу, так как ночевать в непрогретой комнате ребенку и женщине на сносях было рискованно.

На следующий день Александр Яковлевич доставил из магазина кое-какую новую мебель, получил как фронтовик ордер на дрова. Но борьба за квартиру оказалась совсем не такой простой и легкой, как нам поначалу казалось. Много она стоила сил и здоровья и Яшину, и его жене. Без конца являлись представители Моссовета, милиции, домоуправления, грозились выселить. Писались бесконечные бумаги от Союза писателей, но если бы не личное вмешательство Фадеева и Симонова, не знаю, чем бы всё это кончилось. Наконец, спустя несколько месяцев, ордер был получен, и мы зажили дружной соседской жизнью, часто вспоминая треволнения минувших дней. А в марте у Яшиных родилась вторая дочка – Злата.

Трудный был характер у Александра Яшина, порой он бывал по-детски обидчив, не всегда понимал шутку, но его талант, кристальная честность, прямота и трудолюбие перекрывали все его недостатки. С ним всегда было интересно, его суждения, подчас резкие и нетерпимые, неизменно отличались оригинальностью. С женой его мы учились на одном курсе Литинститута, она писала хорошие стихи, но теперь я узнала, что Злата Константиновна – к тому же талантливый архитектор, одна из любимых учениц Щусева, и под его руководством разрабатывает план восстановления Кишинева, разрушенного во время войны.

Теперь по вечерам, когда засыпали дети, мы часто собирались вчетвером в нашей или в яшинской квартире, и Александр Яковлевич читал нам свои стихи, рассказывал о родной Вологодчине. И в ту трудную осень 1946 года Яшины, как могли, скрашивали нам наши невзгоды, вместе с нами радовались удачам.

А тут еще радость: в Союзе писателей Юрию Николаевичу предложили поехать в Азербайджан и принять участие в составлении и редактировании сборника азербайджанских рассказов на русском языке. Значит, в апреле снова поездка, да еще в Баку, ко мне на родину! Нет, жизнь была абсолютно прекрасна!

10

На этот раз мы едем с неслыханным комфортом. Правда, так называемые международные вагоны изрядно поистрепались за войну и во время хода поезда неистово скрипят и трясутся. Но зато мы одни в купе, сидим друг против друга, глядим в окно и смеемся от радости: прощайте, московские заботы!

Поезд идет в Баку необычным маршрутом: через Сталинград, Новороссийск и прибывает на четвертые сутки. Но нас это только радует.

– Как жаль, что нам так недолго ехать, – легкомысленно говорю я. – Хорошо бы наше путешествие продлилось дней десять.

Не советую никому высказывать в пути подобные пожелания, потому что иногда они обладают странной способностью сбываться. Сбылось и мое. Не доезжая нескольких часов до Сталинграда, на станции Филоново вдруг обнаружилось, что у нашего вагона загорелась букса. До этого я не подозревала о существовании подобной вагонной детали, расположенной где-то возле колеса и играющей столь важную роль в железнодорожном движении. И вот нате-ка! Вагон дальше не пойдет, пока не будет установлена новая букса. Что же делать? Пассажирам предлагается расположиться в других вагонах, преимущественно на третьих багажных полках, или же остаться в этом, отцепленном на станции Филоново, и дожидаться, пока его отремонтируют и прицепят к проходящему мимо поезду. Мы решительно выбираем второе, к нам присоединяются несколько человек бакинцев. Остальные, более благоразумные пассажиры, связанные строгими командировочными сроками, быстро стаскивают с полок чемоданы и размещаются по свободным местам.

Поезд ушел, и воцарилась тишина. Мы гуляем по путям, станционные строения еще не восстановлены после боев, вокзал отсутствует – ни буфета, ни ресторана. А кругом степь, черная, жирная, без единой травинки. Спускаются сумерки, синеет небо, где-то на его краю возникает тоненький и бледный серп месяца… Сколько нам тут жить – сутки, двое? Неизвестно. И от этой неизвестности, от прозрачного апрельского вечера, медленно спускающегося на землю, от влажного ветра и запаха черных бескрайних земель на душе становится весело и молодо.

Мы уходим далеко вдоль железнодорожных путей, мимо нас с тяжелым и важным пыхтением проносятся длинные красные составы с белыми шершавыми досками – идет гигантская стройка, страна восстанавливается после войны. Мы стараемся сосчитать вагоны, сбиваемся, и это тоже почему-то очень весело.

Потом мы возвращаемся в купе, теплое, но темное, потому что источник электроэнергии уехал вместе с основным составом. Проводник поит нас чаем, хитро и ласково поглядывая на нас. После чая все оставшиеся пассажиры собираются в одно купе, чтобы скоротать длинный вечер, – свечей мало, их надо беречь!

Милые наши попутчики, где вы сейчас? Вспоминаете ли вы эти несколько странных вечеров, проведенных на темной станции Филоново среди весенних степей? Мне больше никогда не приходилось встречаться с вами, но я так живо помню всех вас: и большого медлительного Эйюбова, одного из строителей нефтегорода Сургут, и неутомимого рассказчика Джафарова, работника бакинского Главлита, и тихого бухгалтера Розенблата, при малейшем волнении принимающего нитроглицерин и хватающегося за сердце, и веселого Арутюняна, утверждающего, что нет на свете ничего прекраснее Нагорного Карабаха…

Мы слушали их разговоры, рассказы, и нам казалось, что мы уже в Азербайджане.

Есть испытанный способ убивать время, изобретен он давным-давно, им пользовались еще герои «Тысячи и одной ночи», и мы решили последовать их примеру: пусть каждый из собравшихся расскажет необыкновенную историю. Были среди историй, рассказанных в нашем вагоне, и скучные, и грустные, и веселые, время стерло их из памяти. А вот рассказ Джафарова запомнился своей необычностью, и я позволю себе привести его здесь.

– Родом я из Ленкоранского района, – медленно начинает Джафаров, закуривая папиросу. – Бывал ли кто-нибудь из вас в Ленкорани? О, это страна чудес! У нас есть всё: даже тигры и лианы! (Почему он ставит в одно предложение хищного зверя и гигантское вьющееся растение, не знаю, пусть это останется на совести рассказчика.) А сколько змей! – В голосе его восторг и гордость. – Всех цветов, и большие, и маленькие, и ядовитые, и безвредные…

– Пожалуй, товарищ писатель не поедет в твою Ленкорань, – резонно замечает бухгалтер.

– Не мешай, – бесстрастно замечает Джафаров. – Потом скажешь… У нас так много змей, что в нашем селе поселился Хаджи, заклинатель змей. В начале двадцатых годов я вступил в комсомол и стал организовывать в селе комсомольскую ячейку. Ну, вы про классовую борьбу всё понимаете! Мулла на меня ополчился, кулаки… Понятно, да? Но борьба борьбой, а молодость есть молодость. А какая молодость без любви? Не пощадила любовь и моего сердца. Много было в нашем селе красивых девушек, но любовь капризна! Что делать, я влюбился в дочку заклинателя змей! Вам смешно? А мне было совсем не смешно. Такая она была красавица, что даже звали ее Айбениз, по-русски – луноликая… Что делает юноша, когда понимает, что жизни ему нет без любимой? Он идет к ее отцу и просит руки. Пошел и я. Наш заклинатель был ближайший друг муллы. Едва я переступил порог комнаты, как слышу шуршание и шипение. Отец моей возлюбленной встретил меня проклятьями. Любовь настойчива, я не ухожу! А шипение и шуршание всё усиливаются, я огляделся по сторонам и вижу, что комната наполнена змеями, они выползают из всех углов, свешиваются с потолка, они строго и осуждающе смотрят на меня своими круглыми желтыми глазами. Хаджи что-то приговаривает по-арабски, и змеи неумолимо приближаются ко мне, окружая плотным кольцом.

– Уходи! – строго сказал Хаджи. – Или тебе будет плохо. Что мне оставалось делать? Я ушел, но на прощанье крикнул, что от Айбениз не откажусь.

– А это мы еще посмотрим! – злобно, как змея, прошипел Хаджи.

Я не придал значения его словам. Но, о Аллах, я до сих пор не могу вспомнить об этом без дрожи…

Розенблат быстро кладет руку на сердце.

– Я пришел домой, и что бы вы думали? Все змеи уже ждали меня на пороге моего жилища. Это заклинатель прислал их ко мне. А на столе лежала записка: «Пока не выбросишь из головы грязные мысли, змеи будут жить у тебя…» И хотя мысли мои были чисты, как горный родник, мне пришлось выбросить их из головы, потому что жить со змеями я не мог! Мне даже пришлось сплясать на свадьбе Айбениз, которую вскоре выдали замуж за сына одного из кулаков.

Джафаров переждал наш смех, лицо его было грустно – первая любовь не забывается.

– Но я отомстил ему! – решительно восклицает он. – Вскоре после всех этих событий избрали меня секретарем комсомольской ячейки. Комсомол – помощник партии, и мы должны были помогать местным коммунистам выполнять план заготовок. А всех видов заготовок было восемьдесят семь! Вот вы опять смеетесь, а мне тогда было не до смеха. Когда мы наконец выполнили восемьдесят седьмой вид заготовки, уж я не помню сейчас, в чем он выражался, как вдруг появляется в селе беленький юноша. Веселый такой, песни поет, сумка через плечо, а в руках палка, на конце палки – развилка.

– Что вы хотите, молодой человек? – спрашиваю его.

– Я – заготовитель змей! – весело отвечает паренек и протягивает мне бумажку из райкома, в которой строго-настрого приказано оказывать этому пареньку всяческое содействие. Я пришел в ярость.

– Опять заготовки? Змей?!

– Да, – отвечает он, – мы получаем из них лекарственные яды.

– Но как же вы собираетесь их заготовлять, ведь они съедят вас?

– Э, ерунда! – всё так же весело отвечает паренек. – Видите палочку, этой развилкой мы прижимаем голову змеи к земле, и дело с концом! Вы только людей мне на подмогу выделите…

– Ах так, – сказал я. – Так вот вам на подмогу заклинатель змей и три кулака. Отправляйтесь на свои заготовки…

– Что ж, это мне подходит! – лукаво блеснув глазами, сказал паренек…

Джафаров замолкает. Мы терпеливо ждем и наконец спрашиваем:

– Ну и что же?

– Не знаю, – виновато отвечает Джафаров.

– Они ушли?

– Они ушли. Но они больше не пришли.

Розенблат глотает таблетку нитроглицерина.

– Так что же случилось?

– Не знаю, – так же виновато отвечает Джафаров. – Или их всех съели змеи, или кулаки убили заготовителя и убежали через границу, или заклинатель убил их всех – не знаю! Впрочем, я думаю, что заготовитель остался жив, потому что иначе бы его стали разыскивать. А мы таким образом избавились и от кулаков, и от заклинателя…

Из-за темного окна доносятся крики паровозов – проходят встречные поезда, висит луна в небе, а наш вагон неподвижно дремлет на запасных путях.

Днем, пока ремонтируют вагон, мы опять бродим по путям, потом сидим в купе и читаем вслух «Обрыв» Гончарова. Далекие переживания Веры и Волохова, Райского и глупенькой Марфеньки как-то странно переплетаются с окружающей нас непонятной и призрачной жизнью на большой железнодорожной станции, под огромным небом. Мы ходим встречать поезда и пополняем свои продовольственные запасы на кратковременных станционных базарах.

Так проходит двое суток. Букса отремонтирована, и можно было бы трогаться дальше, но тут возникает новое препятствие: у «международного» вагона особое сцепление, и он может крепиться только к определенному поезду. А состав Москва – Баку перегружен и не может принять лишний вагон. Самое разумное было бы прицепиться к местному поезду, добраться до Сталинграда, а там, бог даст, подберет нас какой-нибудь бакинский.

– Но сцепление? – в отчаянии спрашиваем мы проводника, потому что, как ни поэтична наша жизнь на станции Филоново, но не может же она длиться вечно?!

– Можно бы, конечно, достать крюк, – меланхолично отвечает проводник. – Но сложно и дорого…

Ехать дальше необходимо, и мы вскладчину покупаем огромный и тяжелый крюк. Проводник забирает деньги и надолго исчезает куда-то. Не дождавшись его возвращения, мы укладываемся, гасим огарок свечи, долго переговариваемся сонными голосами и засыпаем, глядя в окно на тонкий ломтик луны. Какова же наша радость, когда просыпаемся мы от резкого толчка вперед-назад, и вот уже мерный токот колеи вплетается в сон – поехали!

Странное это было путешествие. Мы стояли часами на станциях, а в Сталинграде провели полдня. У вокзальной площади, взявшись за руки, вели хоровод гипсовые дети, чудом уцелевшие во время войны. Правда, руки и ноги у них обломаны, а на платьицах и штанишках следы от пуль и снарядов… Города нет, развалины, развалины, развалины, но улицы чисто подметены. На главной – открыты магазины. Красная вывеска «Книги», мы подходим к витрине, и Юрий Николаевич с гордостью показывает мне выцветшую синюю обложку – «Гвардейцы».

– Приятно встретиться в таком городе со своим детищем! – тихо говорит он.

В Баку мы прибыли на восьмой день нашего путешествия.

11

Баку! Когда в Азербайджане спрашивают юношу, где его родина, он отвечает: я еще не женат. Это означает, что родина мужчины там, где родилась его жена. Не знаю, потому ли, что я родилась в Баку, или потому, что Баку не может оставить никого равнодушным, но Юрий Николаевич любил повторять, что не знает другого такого города, который был бы так близок его сердцу.

Мы идем по улочкам старой крепости, таким узким, что на них не разъехаться двум ишакам, рассматриваем арабскую вязь на древнем дворце Ширваншахов, поднимаемся по выветрившимся ступеням Девичьей башни… В воздухе пахнет шашлыками и левкоем, нефтью и весной. Мы подолгу стоим возле старой мечети, в приземистое здание которой вделана электрическая будка, а на мечети череп с перекрещенными костями.

– Смотри, – смеется Юрий Николаевич. – Эдисон через посредство черепа превращается в Экклесиаста…

Какими-то путаными улицами мы идем вверх и вверх и попадаем в Нагорный парк. Садится солнце, море меняет цвета: голубое, сиреневое, розовое… Город лежит у наших ног. Темнеет. Ожерелье фонарей опоясывает глубокую и тихую бакинскую бухту Вспыхивают цветные лампочки на нефтяных вышках, на окрестных горах и прямо в море. Волны подхватывают огни, качают их, дробят и множат и уносят куда-то далеко вместе с мерными и тяжелыми всплесками…

Есть люди, при воспоминании о которых поднимается в сердце горячая волна, и ты испытываешь благодарность к судьбе за то, что они жили на свете, и благодарность к судьбе за то, что она помогла тебе с ними встретиться.

В моей жизни одним из таких людей был Самед Вургун.

Тогда, весной 1947 года, я познакомилась с ним. Он приехал в Баку несколькими днями позже нас, вернувшись из поездки по Англии, где находился в составе писательской делегации.

Приближался вечер. Мы сидели с Юрием Николаевичем вдвоем в номере гостиницы «Интурист» и, не зажигая огня, разговаривали о чем-то своем. Бледнело небо в окне, и норд, который дул вот уже третьи сутки, мотал пыльные ветки вечнозеленых олеандров. Дверь отворилась без стука. На пороге стоял человек без шляпы в расстегнутом мягком пальто, которое падало широкими и гибкими складками. Отлично пошитый темно-серый костюм, рубашка с какими-то особенными воротничками – изящный европейский наряд, казалось, был создан для того, чтобы подчеркнуть всю своеобразность азиатской красоты этого смуглого лица с глазами большими и длинными, живыми и насмешливыми, и вместе с тем всегда немного отсутствующими.

– Это я – Самед.

Он быстро поворачивает выключатель, и комната наполняется тусклым гостиничным светом.

– В темноте сидите, как влюбленные? – смеется Самед.

– А чем плохо? – тоже смеясь, отзывается Юрий Николаевич.

– Зачем плохо? Влюбленные, что может быть лучше? Недаром я выбрал себе такой псевдоним… Вургун по-русски значит «влюбленный»!

Точнее выбрать псевдоним нельзя. Самед был человек вечно влюбленный: в поэзию и музыку, в своих детей, во всех женщин на свете, в море и небо. Он был влюблен в жизнь. И от этой влюбленности всё вокруг становилось прекрасным и легким, и нельзя было не любить его самого.

Мы поднимаемся в ресторан ужинать, и Самед приглашает меня танцевать. Я никогда не отличалась ни музыкальным слухом, ни грацией, да и не танцевала несколько лет, со времен школьных вечеринок. Но Самед смеется: «Со мной ноги сами пойдут, не бойся, Лида Борисовна!»

И правда, ноги идут сами. Усадив меня на место, Самед тут же приглашает на вальс Мариэтту Сергеевну Шагинян, и хотя она в два с половиной раза старше меня и к тому же, чтобы слушать музыку, ей приходится пользоваться слуховым аппаратом, но танцует она с легкостью, потому что танцует с Самед ом Вургуном.

На следующее утро мне пришлось присутствовать на заседании в Союзе писателей, где обсуждался готовящийся к изданию в Москве сборник рассказов азербайджанских писателей. Казалось бы, что может быть на свете скучнее заседаний? Но это ведет Самед Вургун, и оно исполнено поэзии, проходит деловито, четко, красиво. Самед держится с товарищами весело и демократично, не допуская при этом ни малейшей фамильярности. Он дирижирует собранием, как дирижер оркестром.

В своих поступках он всегда честен и своеобычен. Юрий Николаевич рассказывал мне, как в 1932 году, когда был ликвидирован РАПП (Самед Вургун тоже являлся членом этой организации) и в республиках проходили собрания, посвященные партийному постановлению, естественно, везде голосовали единогласно. И только в Бакинской писательской организации проголосовал против Самед Вургун.

– Так и было написано в газете: против – один, и в скобках: (Самед Вургун)… – улыбаясь, говорил Юрий Николаевич. – А сейчас, когда обсуждалось в Союзе писателей постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», Саша Фадеев рассказывал мне, как ночью у него в квартире раздался телефонный звонок. Говорил Самед Вургун.

– Слушай, Саша, я смотрю, всех самых хороших писателей прорабатывают, – сказал он. – А ведь и у меня есть пьеса, которую критика назвала идеалистической, пусть меня тоже прорабатывают.

– Может, все-таки на этот раз без тебя обойдемся? – смеясь, спросил Фадеев и оставил просьбу Самеда без внимания.

Самед везет нас к себе на дачу. Он ездил на охоту, убил джейрана и теперь хочет угостить нас шашлыком из джейраньего мяса.

Заброшенный дом с глинобитными стенами нельзя назвать дачей – обстановки никакой, несколько железных кроватей, столы и скамьи из белого струганого дерева. Огромный плодовый сад запущен, деревья разрослись, раскинув над заглохшими дорожками мохнатые цветущие ветви.

– Зато летом тень, хорошо стихи писать! – весело говорит Самед.

Он сам разделывает тушу джейрана, закатав рукава белой рубашки, и умудряется это делать так легко и красиво, что на рубашке не остается ни одного пятнышка. Потом он накалывает мясо на вертел, сам жарит его на раскаленных углях, с гордостью преподносит гостям и требует одного: по заслугам оценить его кулинарное искусство.

Он ведет нас к морю, которое шумит за поворотом проселочной дороги. Море здесь вольное, шумное, совсем не такое, как в Баку, где оно укрощено берегами бакинской бухты. Волны, взметывая белую пену, взлетают и разбиваются о берег. Самед легко взбирается на большой камень, тянет нас за собой, обнимает за плечи и долго стоит молча, с наслаждением подставляя соленым брызгам густые и вьющиеся, но уже с сильной проседью волосы.

– Хорошо разговаривают! – говорит он, кивая на волны.

Возвращались мы очень медленно. Самед читал Пушкина, одно стихотворение за другим, на память. Он перевел на азербайджанский язык «Евгения Онегина» и знал наизусть почти весь роман.

– Я всегда был нетерпелив в чтении, – говорит он, прерывая сам себя. – Прозу читал с усилием, а стихи без конца. Я не могу без них жить, они запоминаются сразу.

Слушая Самеда и разговаривая с ним, все время ощущаешь, что это поэт не только талантливый, но и умный, думающий. И ум этот не от мелочной начитанности, которая людям не очень даровитым с успехом заменяет талант и подчас создает репутацию больших ученых. Порою даже мне нетрудно заметить те или иные пробелы в его чтении, но Самед этого не скрывает и не стыдится, а с интересом и благодарностью воспринимает всё новое, расспрашивает. У него широкий шаг в жизни, и то, что он читал, давало ему в тысячу раз больше, чем другому целая энциклопедия Брокгауза и Эфрона.

…За городом хорошо, но надо торопиться в Баку. Сегодня Самед ведет нас на представление своей пьесы «Вагиф». По дороге он рассказывает, с каким увлечением писал ее.

– Даже маленького сына, который родился, когда я работал над пьесой, мы назвали Вагиф…

По его рассказам мы чувствуем, как много личных своих черт вложил Самед в образ Вагифа.

Поднимается занавес, и перед нами проходит на сцене жизнь и судьба великого азербайджанского поэта, жившего в далеком XVIII веке. Поэт, просветитель, большой государственный деятель, казненный вместе со своим сыном по приказанию одного из местных феодалов, Вагиф, воссозданный Самед ом Вургуном, сердечен и обаятелен, прост и велик.

Спектакль идет на азербайджанском языке, и Самед садится между нами и негромко переводит пьесу. И оттого ли, что это делает автор, стараясь донести до нас не только формальное совпадение слов, но и самую мысль и музыкальный строй фразы, пьеса волнует нас. Невольно думаешь о том, что только обладая строгим вкусом и талантом, одновременно мужественным и нежным, можно создать такое произведение, близкое к утраченной традиции Шиллера, романтической и героической.

12

Работа по составлению и редактированию сборника была в основном закончена, и Самед предложил нам проехать с ним по Азербайджану и побывать на его родине, в Казахе.

Что это было за путешествие! Но тут возникает неожиданная трудность. Нет, не потому, что время стерло из памяти впечатления от этой поездки. Хорошее не забывается. Для того чтобы объяснить эту трудность, мне придется забежать вперед…

Шел июнь 1956 года. Мы только что похоронили Александра Фадеева и знали, что на нас надвигается новая беда. В Баку задыхался от рака легких Самед Вургун. Но пока дорогой тебе человек жив, нельзя поверить в возможность его смерти. И мы не верили. Но вот пришли утренние газеты, и из черной рамки взглянуло на нас постаревшее, но по-прежнему вдохновенное и диковатое лицо Самеда. Я не могла удержаться от слез. И, утешая меня, Юрий Николаевич сказал:

– Не плачь, слезами горю не поможешь. Я обещаю тебе, что напишу о нем, о нашей необыкновенной поездке. Пусть люди следующих поколений прочитают о нашем Самеде и позавидуют, что мы были его современниками. И еще пусть думают, что мы, старшее поколение, умели дружить, и дружба наша не обрывалась со смертью одного из друзей. Напишу воспоминания о Саше, а потом о Самеде.

И он написал. «Рассказы о поэте» называются эти воспоминания, неоднократно напечатанные.

И всё же большой соблазн рассказать хоть очень коротко о том, как мы с Самедом Вургуном, прозаиком Мехти Гусейном и двенадцатилетним сыном Самеда Юсифом проехали на «виллисе» почти весь Азербайджан. Самед на быстром ходу машины с необыкновенной меткостью стрелял из охотничьего ружья голубых соек и охотился за джейранами. Гостеприимно и почтительно встретили его в родном Казахе. На улице выстроилась длинная очередь – люди терпеливо дожидались, чтобы пожать руку славному земляку. Ночью мы долго-долго стояли на балконе двухэтажного казахского дома, глядя на огни окрестных сел, раскинувшихся по горам, и говорили о том, что звезды здесь крупнее земных огней. Почти до рассвета слушали мы рассказы Самед а о детстве, о юности, о первой необыкновенной любви… А наутро в благоговейном молчании подошел он к могиле своей матери, единственной могиле на кладбище, над которой выросло раскидистое зеленое деревце (по мусульманскому обычаю сажать деревья запрещается). И люди бережно охраняли это деревце: «Она родила нам поэта, – говорили они, – и сама судьба возблагодарила ее. Пусть вечно цветет оно!»

Мы поднимались в Нагорный Карабах и бродили по древним развалинам Шуши, стояли у могилы Вагифа. В Шуше Юсиф купил себе деревянную свирель, и весь наш дальнейший путь совершался под аккомпанемент гортанной и чистой горской музыки. Мы посетили мавзолей Низами в Гяндже, и Самед в молчании опустился на колени, чтобы почтить память великого своего предшественника.

Да, мне очень хотелось бы написать о забавных дорожных приключениях, о разговорах и шутках Самеда, о веселых рассказах Махти Гусейна, о букетиках полевых цветов, которыми маленький Юсиф украшал нашу пыльную машину, но Юрий Николаевич уже написал об этом, и не мне тягаться с ним.

Приезжая в Москву, Самед всегда бывал у нас и приглашал к себе в гостиницу. Долгие часы проходили в разговорах об искусстве, политике, о жизни и литературе. Однажды он вышел, чтобы проводить нас. Мы переходили Охотный Ряд, машины с шумом и визгом мчались мимо, а Самед шел спокойно, не оглядываясь по сторонам.

– Осторожнее, – не удержалась я. – Ведь вас раздавят!

– Ай, Лида Борисовна, не беспокойся! – усмехнулся Самед. – Я всё вижу, только мне для этого не надо крутить головой…

Больше всего на свете Самед Вургун любил свой Азербайджан – это был источник его творчества, его вдохновения.

Я весь твой, я навек в сыновья тебе дан,

Азербайджан, Азербайджан!

Азербайджан платил ему такой же любовью. Я не знаю другого поэта, который при жизни пользовался бы таким беспрекословным авторитетом, как Самед Вургун на родине. Его имя звучало, как пароль, его стихи знали наизусть взрослые и дети.

Когда стало известно, что Самед смертельно болен, к Юрию Николаевичу пришли его друзья – азербайджанские писатели Сулейман Рустам и Сулейман Рагимов. Мы долго и горестно советовались о том, что сделать, чтобы совершить чудо и спасти его. И тогда Сулейман Рагимов сказал:

– Если бы от этой болезни можно было откупиться, азербайджанский народ за один день собрал бы любое количество денег, золота, чего угодно! Каждый отдаст последнее, только бы спасти Самеда! – И слезы скатились по его сильному и мужественному лицу.

Летом 1962 года я приехала с дочкой в Баку. Мысль о том, что Самеда нет, омрачала радость встречи с любимым городом. Проходя по бакинским улицам, мы на одной из площадей увидели большой мраморный памятник. Самед Вургун приветствовал нас – скульптору удалось передать в камне его задумчивую и веселую улыбку, взгляд философа и охотника.

В такси я сказала шоферу:

– На могилу Самеда Вургуна.

Молча, ни о чем не спрашивая, он повез нас всё вверх и вверх, на аллею почетных захоронений, расположенную на горе над городом.

Был серый прохладный день, дул норд, громыхая железными листьями старых венков. Мы покрыли могилу Самеда красными живыми гвоздиками. А внизу шумел, строился, дышал полной грудью огромный и прекрасный город Баку, город Ахундова и Ахвердова, город Самеда Вургуна.

13

Главное в жизни – ничему не удивляться. Летом 1947 года к нам в комнату вошли два человека.

– Созрыко Бритаев. Ответственный секретарь Нартского комитета, – отрекомендовался один из них.

Нарты – сказочное племя богатырей, которые жили на земле в незапамятные времена. Они сражались со страшными чудовищами, крылатыми семиглавыми драконами, одноглазыми людоедами. У нартов свои обычаи, свой общественный строй, на наш современный взгляд, порою очень странный. Поэтому появление в нашем новом, отстроенном после войны доме представителя нартов, да еще «ответственного секретаря Нартского комитета», не могло не повергнуть нас в изумление. Да и внешне мало походил на богатыря этот скромный худощавый человек с гладко выбритой головой, в легком парусиновом костюме, с университетским значком в петлице. Пожалуй, нарта больше напоминал его спутник – молодой, стройный, широкоплечий и большелобый, с копной черных вьющихся волос. Но внешность обманчива. Должность, которую занимал этот человек, оказалась весьма современной.

– Директор Северо-Осетинского республиканского издательства, писатель Тотырбек Джатиев, – отрекомендовался спутник секретаря Нартского комитета.

Вскоре всё разъяснилось.

Нарты – устный эпос народов Северного Кавказа. Отдельные записи нартских сказаний переводились в Осетии еще до революции. Но только в последние годы их собрали воедино, изучили и систематизировали.

Для этого в столице Северной Осетии, городе Владикавказе, который не раз менял свое название, то носил имя Серго Орджоникидзе, потом звался по-осетински – Дзауджикау, был создан Республиканский Нартский комитет. Старики-сказители, хранившие в памяти переданные от дедов и прадедов народные предания, пропели их перед осетинскими поэтами и учеными. Песни были записаны и сведены вместе, непонятные места растолкованы. Юрию Николаевичу предлагалось перевести на русский язык прозаический вариант эпоса.

Предстояла большая и трудная работа.

– А не отправиться ли нам на родину нартов, в Осетию, всем семейством? – сказал Юрий Николаевич, проводив неожиданных гостей. – Для того чтобы перевод получился хорошим, мне необходимо изучить быт и природу Осетии, посмотреть, как живет осетинский народ, окунуться в стихию осетинской речи. Короче, почувствовать себя в эпосе как дома. Да и для моей основной работы, продолжения книги «Горы и люди», наверное, найдутся там интересные материалы. Заберем-ка мы ребят, бабушку и махнем в Осетию!

– Но ведь это сложно и дорого! – попыталась я проявить благоразумие.

Юрий Николаевич посмотрел на меня с укоризной и удивлением.

– Что-то я тебя не узнаю! Какие сложности? Сядем в вагон и через два дня выйдем в городе Дзауджикау. Мне будет причитаться гонорар за перевод эпоса, вот мы его и истратим на то, чтобы прожить в Осетии несколько месяцев и закончить работу. А когда вернемся в Москву, неужели не заработаем на жизнь?

– Прекрасно! – Конечно, мне очень хотелось, чтобы путешествие наше осуществилось.

– Я вспоминаю забавный случай, – продолжал Юрий Николаевич. – В двадцатом году преподавал я на высших военных курсах в Екатеринбурге. Как-то вечером сидели мы с курсантами на лавочке возле ворот. Была весна, в воздухе что-то лихорадочное. Мы тогда были очень молоды, всё нам казалось веселым и легким. Шутили, смеялись… Вдруг подходит цыганка и предлагает погадать. Я из озорства протянул ей руку. Она посмотрела и сказала: «Вот что, красавец, хорошая у тебя будет жизнь. А денег у тебя всегда будет много и никогда их не будет…» Если бы ты слышала, какой оглушительный хохот покрыл ее слова. Деньги! Мы были уверены, что не сегодня завтра произойдет мировая революция и деньги будут отменены на всем земном шаре. Однако представительница фараонова племени оказалась права. Всегда вроде бы много зарабатываю, а сбережений нет. Но не в этом счастье!.. Значит, едем?

У Юрия Николаевича в дневнике есть такая запись:

«20 июля 1947 года.

Живем на первом Реданте, это дачная местность в 4–5 километрах от Дзауджикау, справа от Военно-Грузинской дороги, которая здесь же, на наших глазах, входит в горы. Местность эта на плоскогорье, несколько поднятом над всей долиной Терека, холмистом, прорезанном сухими балками и оврагами и вплотную примыкающем к местным горам хребта, к первой цепи ее.

Вокруг дома – запущенный сад, старые яблони, груши и вишня, даже в самое жаркое время – здесь тень, в дожди не бывает сыро. С 14-го по 19-е был период неустроицы, вчера появился еще один стол для еды, еда ушла из нашей комнаты в соседнюю, появилась посуда.
Завтра должны начать работать над Нартами».
Работал Юрий Николаевич над переводом осетинских нартских сказаний со страстью и вдохновением. Достаточно сказать, что двадцать пять печатных листов он перевел за два месяца. Но что это был за напряженный труд!

В девять часов утра, сразу после завтрака, он усаживал меня за печатную машинку и начинал передиктовывать подготовленный утром текст подстрочника. По ходу диктовки многое менял, проверял на слух ритмический строй фразы, переставлял слова внутри предложения. Не удовлетворенный тем или иным сравнением, определением, он тут же на ходу искал новое, более точное и выразительное. Иногда мы искали вместе.

Работали мы до двух часов, до обеда, почти без отдыха, разве что я не выдерживала и просила прервать диктовку, чтобы несколько минут полежать, – ныла спина.

Обедали мы на открытой галерее. Дом небольшой, две комнаты, удобств никаких, готовили на печке, наскоро сложенной из кирпичей, и даже хлеб пекли дома. Хлеб вкусно попахивал дымком, а в корочках попадались мелкие черные угольки, но зато он был такой теплый и мягкий, что когда его резали, то, казалось, дышал под ножом. К обеду возвращались дети – они ходили с бабушкой купаться на Терек. Разморенные жарой и купаньем, дети сонно слушали наши рассказы о нартских похождениях. А потом шли в сад и засыпали прямо в высокой и прохладной зеленой траве. Мы тоже бродили по саду, среди одичавших плодовых деревьев, подбирали мелкие и вязкие яблоки, высасывали из них терпкий и кислый сок. Почему-то во время этих прогулок мы всё время молчали, порою ложились на траву и смотрели, как дрожит в нагретом синем воздухе тяжелая листва. Так проходил час.

– Пора за работу! – говорил Юрий Николаевич.

И снова мы в причудливом мире нартских богатырей.

Но вот часовая стрелка ползет к шести – рабочий день закончен. Мы наскоро выпиваем чай. Старенькая калитка со скрипом захлопывается за нами. Мы идем по плоскогорью, на котором расположен наш дом, сидим на теплых от дневного зноя округлых камнях, смотрим, как спускается за горы солнце. Небо темнеет, а на горах всё еще лежат закатные отблески, у нартов закат называют солнцем мертвых. Но в эти часы мы не разрешаем себе говорить о нартах, надо отдохнуть. Мы говорим о чем угодно – о детстве и о Москве, о друзьях и о любви, о счастье и о будущем, только не о работе, только не о литературе.
Иногда мы спускаемся вниз и по вьющейся асфальтовой ленте Военно-Грузинской дороги уходим в глубь Дарьяльского ущелья. Дорога засасывает, и мы идем, пока не стемнеет, идем быстрым шагом – после целого дня, проведенного за письменным столом, это очень приятно. Дышится легко, горный воздух омывает легкие, и кажется, что можно так идти без конца. На попутной машине возвращаемся домой, и в одиннадцать часов все спит – и дом, и сад, и горы, и мы…

14

Так прожили мы два месяца. Раз в неделю раздавался внизу рев мотора, кургузый газик, набирая силы, поднимался на плоскогорье и замирал у наших ворот. Это приезжал Созрыко Бритаев, осетинский писатель, знаток кавказского фольклора, энтузиаст и собиратель нартского эпоса. Он привозил нам из города почту, газеты, помогал Юрию Николаевичу расшифровывать непонятные места подстрочника. Мы радовались письмам от друзей, но все новости воспринимали глухо, словно вести с другой планеты. Я не припомню за всю нашу совместную жизнь такого периода отрешенности от всего на свете, как во время работы над переводом нартского эпоса.

Как ни прекрасны были условия, в которых работал Юрий Николаевич, и как бы ни был он увлечен работой, а напряжение стало сказываться. Он похудел, побледнел, начались бессонницы. Я поглядывала на него с тревогой. Но когда пыталась уговорить хоть немного отдохнуть, он сердился:

– Потерпи, осталось совсем немного!

Работа и вправду быстро приближалась к концу. На последнем листке подстрочника есть надпись, сделанная рукой Юрия Николаевича: «Конец. Ура!»

Через год книга вышла из печати. Юрий Николаевич подарил мне «Нартские сказания» с такой надписью: «Лидочка, как весело работали мы над этой книгой!»

Я всегда больше всего боялась тех периодов, когда Юрий Николаевич заканчивал какую-нибудь большую работу. Казалось, силы иссякли и все болезни только и ждали этого момента, чтобы наброситься на него. Надо было не дать ему сосредоточиться на усталости. Самым лучшим переключением были путешествия. Новые впечатления как бы смывали усталость.

На этот раз мне не пришлось ломать голову над тем, куда ехать. В конце сентября 1947 года в Баку созывался пленум Союза писателей СССР, посвященный восемьсотлетию со дня рождения великого Низами Гянджеви. Юрий Николаевич был одним из делегатов.

Мы решили, что поедем по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси, оставим у родственников маму и детей, а сами съездим в Баку Так мы и сделали. Правда, путешествие сильно усложнилось тем, что в Дзауджикау мы приобрели в букинистическом магазине 87 томов «Энциклопедии Брокгауза и Ефрона». Но там, где трое детей, что такое восемьдесят семь томов энциклопедии? С ними куда меньше хлопот, они спокойно лежат в кузове грузовика, а вот дети… Им всё внове – и снежные горы, и водопады, и пропасти, и остатки старинных башен, и ревущие скачущие реки. Девочки ни минуты не сидят на месте, и мы то и дело хватаем их за платьица, боясь, как бы они не вывалились через борт грузовика, на котором мы совершаем наше путешествие. Вот уже миновали Редант, где так хорошо было трудиться, дальше – Ларе, Крестовый перевал, Пасанаури, Мцхета…

Грузия! Сколько раз засыпала я под бабушкины рассказы о старом Тифлисе, о красивом и мужественном грузинском народе, о его безграничной доброте, щедрости, гостеприимстве!

…В Мцхете мы сделали остановку, зашли в духан при дороге, заказали шашлыки. Я смотрела на маму, лицо ее было печально, казалось, не радуется она встрече с любимой грузинской землей. В 1936 году вот так же приехали мы с ней по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси. Здесь, на станции Мцхета встречали нас Паоло Яшвили и Тициан Табидзе. Мы забрали из рейсового автобуса наши вещи и перенесли их в автомобиль, а сами долго сидели все вместе вот в этом же духане. Сколько было красивых тостов, сколько прочитано стихов! И потом сколько встреч, разговоров, застолий, поездок. Какое это было счастливое лето…

Я взглянула на маму, и она поняла, что мы думаем об одном и том же. В глазах ее стояли слезы.

– Нету их, нет наших дорогих… – чуть слышно проговорила она. – За что?..

В 1937 году Тициан Табидзе был арестован и убит. Паоло Яшвили застрелился, отказавшись отречься от друга.

Тбилиси встретил нас множеством огней. Город лежит в котловине между гор, окруженный электрическим сиянием. Огни взбегают на горы. Вот горстка огней, невысоко над городом – Мтацминда, монастырь Святого Давида, а еще выше вокзал фуникулера. Ползут по горе светящиеся вагончики, вот они встретились посредине и тут же разошлись – один вверх, другой вниз. Такая у них судьба, встретятся на мгновенье и снова прощай! Так и с людьми бывает.

Мы говорим об этом на другой день, стоя в сумерках у могилы Грибоедова. Темный жесткий плющ закрыл стену над склепом, где покоится тело поэта. Бронзовая женщина рыдает над могильной решеткой: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?» Тогда я не могла понять всего отчаяния этого вопроса…

Нет, в тот вечер мы думали не о смерти, а о жизни. В монастыре Святого Давида есть дверь. Железная дверь. Она покрыта краской, но подойдите к ней, и вы увидите, что краска стерта. Сюда приходят женщины, которые хотят, чтобы у них родился ребенок. Надо вслух высказать свое желание, поднять с земли плоский камешек и, плотно прижав его к поверхности двери, провести вверх и вниз. Если камешек прилипнет к железу – желание исполнится. Мало надежды, чтобы камень прилип к отполированной поверхности железа. Но уж если прилипает… Я могу сказать одно: мой камешек прилип. А меньше чем через год, 17 августа 1948 года, у нас родился сын Саша.

15

Лето 1948 года проводили мы в Кунцеве. Это было лето ожиданий и приготовлений. Юрий Николаевич с осени собирался начать писать вторую книгу трилогии о Кавказе. Материалы были собраны, он составлял планы частей и отдельных глав, вынашивал книгу, как вынашивают ребенка. А я носила ребенка в буквальном смысле этого слова и как могла готовилась к знаменательному событию: подшивала пеленки, вязала пушистые, неправдоподобно маленькие чепчики и башмачки.

Юрий Николаевич между делом и, как он говорил, «для собственного удовольствия» писал на основе нартского эпоса сказочную повесть для детей «Сослан-богатырь, его друзья и враги». Материал обжитый и любимый, договорных сроков не было, можно не торопиться. У нас оставалось много свободного времени на прогулки и чтение.

Неподалеку от той дачи, что мы снимали, расположено имение Платона Богдановича Огарева, отца поэта. Старинный желтый дом с белыми колоннами стоял в огромном липовом парке, заглохшие тенистые аллеи спускались к Москве-реке, кое-где белели мраморные статуи, и то, что они были отбитые и грязные, утверждало их древнюю сущность. Мы часто ходили гулять в этот парк и, конечно, говорили об Огареве, вспоминали его стихи. В минувшем веке сюда каждое утро приходил на рассвете лакей из яковлевского дома, что в Староконюшенном переулке, и приносил мальчику Огареву восторженные и наивные письма Герцена…

А по вечерам мы читали вслух «Былое и думы». Высокий накал страстей – любви, дружбы, борьбы, – которым проникнуто каждое слово этой великой книги, волновал нас. Теперь во время дальних прогулок по живописным окрестностям Кунцева, вдоль обрывистых берегов Москвы-реки, мы говорили о Станкевиче и Боткине, о Кетчере и Щепкине, о Белинском и Грановском. Мы подробно проанализировали спор между славянофилами и западниками, отдали должное братьям Киреевским и Самарину, перечитали сочинения Белинского и Аксакова, проштудировали курс лекций, прочитанный Грановским в Московском университете. Мы снова съездили на Воробьевы горы и разыскали место закладки Витбергова храма. Мы очень удивили Федора Васильевича Гладкова, явившись в неурочные часы в Литературный институт, где с благоговением осматривали стены комнаты, в которой тревожной весной 1812 года родился Герцен. Федор Васильевич долго не мог понять, чего мы хотим, а когда понял, то засмеялся и обрадовался.

Из дневника Ю.Н. Либединского:

«22 июня, 9 ч. 20 мин. вечера.

Сегодня в издательстве Тарасенков, Ира, Маша, еще кто-то, – обнаружилось, что только я помню, что это за день. “Скверный день, плохой день…” – твердил Тарасенков. Я ничего не ответил: слишком много гордого, чистого, высокого вызвал из моей души и из души всего народа этот скверный день семь лет тому назад. И то, что вызвано, – еще не выражено, как не выражено и то, что было вызвано к жизни тридцать лет назад…

Жизнь щадит меня, дает мне сроки: ну еще, давай, ну, вырази, скажи…

Я предполагал, что с 1 июня вздохну свободней, но всё время тянутся Нарты, чужие рукописи, снова Нарты и снова рукописи…
Сейчас бесконечный вечер летнего солнцестояния, который мы с Лидой провели в городе. Читаем Герцена “Былое и думы” и от полноты жизни, как в молодости, трудно читать – хочется жить… О, радость жизни взахлеб!»
Хочешь не хочешь, а 15 августа пришлось перебираться в город. Кряхтит грузовик возле ворот, погружены дети, вещи, два кота – Барс и Фырс, – и через полчаса мы в Москве. Надо сказать, вовремя…

«Ночь с 16 на 17 августа.

Лида в родильном доме – только что отвез ее. Страшно, и, что хуже всего, ничего нельзя сделать. Верующие молятся. Кинуться бы и умолять… Ну а что если послать непосредственно – от себя к ней – всю свою душевную энергию? Или тут нужен какой-то невидимый передаточный рычаг?

Еще сегодня (16) я ей диктовал рецензии. Схватки уже начались, а она печатала. Друг мой, друг мой…»

16

«Дорогая Лида! Поздравляю. Спасибо за “крестника”. Сын такого хорошего писателя, как Юра, и такой выдумщицы, как ты, должен быть обязательно актером, художником или поэтом. Хорошо бы поэтом! Целую.
А. Фадеев».
Эту записочку получила я в роддоме вместе с небольшим букетом разноцветных астр. Юрий Николаевич сказал, что Саша улетает за границу и просит передать свои поздравления.

Последнее время с А. Фадеевым мы виделись всё реже. Он часто уезжал и улетал за границу. А когда бывал в Москве, то жил большей частью на даче, в Переделкино, писал второй вариант «Молодой гвардии». Помню, как встретили мы его вскоре после появления в печати статей, критикующих «Молодую гвардию». Юрий Николаевич спросил его:

– Ну, как ты, ничего?

– Ничего… Наверное, всё правильно, но ощущение такое, будто загнали тебе в одно место огромный гвоздь! Начну работать, пройдет. А гвоздь – вот! – И он выразительным жестом показал величину гвоздя.

Юрий Николаевич, не видя его подолгу, скучал и даже немного обижался, что Саша-де забывает старых друзей. Но стоило им встретиться, все обиды словно рукой снимало – подлинная дружба не зависит от того, часто ли видятся люди.
Мне хочется привести здесь одно письмо Юрия Николаевича:
«…Во сне видел Сашу Ф., он сидел на каком-то высоком, но узком сиденье и знаком подозвал меня, чтобы я сел рядом с ним, я сел, он обнял меня своей крепкой рукой, поцеловал в щеку и сказал: “Ты, Юра, напрасно последнее время чинишься со мной: что б ты не подумал, что б кто-то еще не подумал”… Всё это он говорил, передразнивая меня и с живой досадой. Мне были очень приятны его слова, но я чувствовал себя смущенным и завел разговор о “Молодой гвардии”, он ответил мне что-то неясное насчет отбора по классовой борьбе и отбора по принципу социалистической передовитости, который действует теперь, – я проснулся, застав себя за размышлением над этой мыслью…»

А когда через некоторое время мы увиделись с Сашей, он, обняв Юрия Николаевича, вдруг сказал:

– Давно я тебя не видел, что-то ты стал последнее время со мной чиниться. Всё боишься, что кто-то что-то подумает…

Мы с Юрием Николаевичем переглянулись и не могли удержаться от смеха.

– Что же тут смешного? – с недоумением и даже с некоторой обидой спросил Саша.

Юрий Николаевич рассказал ему свой сон. Саша тоже засмеялся и сказал:

– Видишь, значит, я правда так думаю. Не стал бы я являться во сне для того, чтобы соврать, что скучаю по тебе…

Конечно, это была шутка. Но шутки шутками, а существовали более глубокие внутренние причины, которые мешали им видеться часто…

17

«17 декабря 1948 года.

Прошел 50-летний юбилей – так хорошо, как я только мог желать… Присвоение Почетной грамоты от Кабарды, правительственная телеграмма из Осетии. Всё это очень радостно.
…Сегодня с пяти часов не сплю. Разбудил меня Сашка. На душе тревожно. Мало пишу свое, всё чужие рукописи, редактура. Разбросан, не могу добраться до своей главной работы. И вокруг тревожно…»
Вокруг было тревожно. Личные радости и успехи для человека честного и думающего не могли заслонить этой тревоги. В газетах разворачивалась борьба против космополитизма. Что это? Борьба славянофилов и западников? Но зачем эти скобки, раскрывающие псевдонимы? Что случилось? За что арестованы еврейские писатели? В чем они виноваты – добрый насмешник Квитко, мудрец Бергельсон, страстный оратор Перец Маркиш, поэт и философ Самуил Галкин? Погиб Михоэлс…

Я перебираю мысленно эти имена, и память возвращает меня в годы моей юности. Как благодарна я судьбе, что мне пришлось многих из этих людей слышать и видеть!

Разве забудется то волнение, с которым торопились мы по вечерам на Бронную в Еврейский театр, чтобы насладиться игрой великих артистов Михоэлса и Зускинда? И пусть мы не знали языка, на котором шли спектакли, но артисты своей неповторимой игрой ломали языковые преграды, разноязыкий зал замирал в едином порыве благодарности и восхищения, и казалось, ничто не может нарушить этого единства – ведь каждый спектакль, будь то «Король Лир» или «Тевье-молочник», был событием не только еврейской культуры, но культуры русской. Впрочем, тогда мы не думали об этом, просто наслаждались высоким искусством. Кто мог себе представить, что не пройдет и десяти лет, как мы снова придем в этот зал, ныне уже скорбный и траурный, чтобы проводить в последний путь великого Михоэлса? А ведь еще совсем недавно на этой сцене шел прекрасный спектакль «Фрейлах», и в финале звучали музыка и пение, кружились в танце артисты, и зал, стоя, пел вместе с ними. Этот спектакль, поставленный после войны, утверждал победу добра над злом, злом германского фашизма. А теперь не пение, нет, сдержанные рыдания и стенания наполняли зал.

Тьма снова заволакивала землю, теперь уже нашу землю, но мы тогда еще не подозревали о масштабах трагедии, надвигавшейся на всех нас.

А сколько незабываемых часов было проведено над книгами Давида Бергельсона! В 1941 году был впервые переведен на русский язык его роман «После всего», написанный еще в 1913 году и рассказывающий о трагедии интеллигенции, ищущей выхода, понимающей, что в современных условиях она обречена на угасание. Это философский роман, и мы, тогда очень молодые и даже не знавшие имен Бердяева, Федорова, Розанова, Ильина и других философов XX века, находили в нем то, что так необходимо молодости: серьезный и глубокий анализ исторических событий, размышления о чести и достоинстве человека. Впоследствии, читая роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго», я порой ловила себя на том, что многое в нем мне словно бы знакомо, и понимала, что его героев волнуют те же проблемы, стоящие перед интеллигенцией в переломные моменты истории, которые в свое время волновали героев Давида Бергельсона. Да и роман Д. Бергельсона «На Днепре», рассказывающий о событиях начала века, вызывал большой интерес читателей сочетанием точных деталей с глубоким психологизмом характеров и неповторимым мягким юмором.

Тогда я еще не была знакома с Давидом Рафаиловичем и даже никогда не видела его. Но вот в годы войны моя близкая подруга еще со школьных лет – Ная Островер, вышла замуж за сына Бергельсона, и мне пришлось побывать у них дома. Помню, с каким волнением нажимала я кнопку звонка, понимая, что сейчас смогу увидеть писателя, книги которого хорошо знала, о которых мы так много спорили в нашей молодой компании. Он представлялся мне высоким, красивым, барственным. Каково же было мое удивление, когда Давид Рафаилович сам открыл мне дверь, – невысокого роста, лысоватый, в домашней курточке и мягких туфлях. От волнения я что-то пробормотала, как благодарна ему за его книги, он ласково улыбнулся, пожал мне руку и проводил в комнату, где жила семья его сына, находившегося на фронте. Потом я видела его не раз, мы разговаривали, казалось бы, что ему было до суждений молоденькой женщины, почти девочки, но он слушал меня внимательно и так же внимательно отвечал или возражал.

И вдруг страшная весть: арестован! За что?

Снова приходится немного забежать вперед…

В 1950 году мы переехали в дом на Лаврушинском, и моя дочка Тата оказалась в одном классе с внучкой Бергельсона Маришей. Девочки подружились, после занятий в школе вместе гуляли, играли, готовили уроки. Как-то зимой 1952 года я заметила, что Маришу уже несколько дней не видно у нас, и я спросила об этом дочку.

– У Мариши дифтерит, – ответила она. – Ей еще долго нельзя будет ходить в школу – карантин.

Но вот в одно далеко не прекрасное утро по дому поползли слухи, что ночью была арестована вся семья Бергельсона – его жена, сын, невестка и девятилетняя внучка. Я кинулась к родителям Наи Островер, которые жили отдельно, вдвоем, после гибели на фронте единственного сына. Мать Наи – Рита Яковлевна, рассказала мне, что присутствовала при аресте. (В эти дни она ночевала у Бергельсонов, ухаживая за больной внучкой.) Она в буквальном смысле слова валялась в ногах у гэбэшников, умоляя, чтобы ей оставили больную девочку. Но изверги были непреклонны: Маришу увезли, поместили в пересыльную тюремную больницу и, дождавшись, пока ей станет немного лучше, отправили вместе с родителями по этапу в Казахстан.

– Но я добьюсь, – рыдая, говорила Рита Яковлевна. – Они отдадут мне Маришу…

И она добилась. После смерти Сталина. Съездила в ссылку к детям и привезла внучку в Москву. И теперь, разглядывая детские фотографии, я всегда радуюсь, когда вижу на них рядом с моими детьми улыбающееся Маришино личико. Она снова стала часто бывать у нас.

С тех страшных дней прошло почти полвека. Мариша с семьей живет в Америке, нет на свете стариков Островеров и Бергельсонов. Ная и Лева с младшей дочкой, родившейся в ссылке, уехали в Израиль. Дорогие мои, я люблю вас, и живых, и мертвых, и да будет ниспослано счастье живым и вечная память мертвым.

И еще одно воспоминание…

Лето 1937 года. Коктебель. Мне было там очень хорошо, и все-таки я скучала по Москве, по маме и бабушке – ведь первый раз в жизни я уехала из дома одна. Потому, признаюсь, я очень позавидовала Миле Галкиной, когда она радостно сообщила мне, что завтра в Коктебель приезжают ее родители.

Вскоре я увидела на пляже красивого стройного человека с густой шевелюрой темных волос и большими синими глазами, отражавшими сразу и море, и небо. Он неторопливо шел по берегу в легком светлом костюме, чуть приподняв голову и глядя куда-то вдаль. Было в его облике что-то неуловимо изящное, благородное и чуть отрешенное, и я невольно подумала: «Поэт». И тут Милка, которая рядом со мной блаженно валялась на песке, подставляя спину жаркому солнцу, с веселым возгласом: «А вот мой папа!» – легко вскочила и подбежала к нему. Увидев дочку, Самуил Галкин (а это был он!) улыбнулся, обнял ее и, подойдя к нашей компании, опустился рядом на песок. О чем он говорил с дочкой, не помню, помню, что, уже поднявшись и собираясь уходить, он сказал нам:

– Завтра вечером в мастерской Волошина будем читать стихи – Уткин, Алтаузен и я. Приходите, ребята!

– Вечером нас туда не пускают, – сказала Милка.

– Ничего, я составлю вам протекцию! – засмеялся Самуил Галкин.

На следующий день после ужина мы робко направились к Волошинскому дому. Вечер был тихий, лунный, серебрилось и дышало море.

– Даже жаль заходить в дом, – сказал Галкин, и тут же откликнулась Мария Степановна, встречавшая гостей:

– А зачем в дом? Возьмите стулья и рассаживайтесь на палубе. (Палубой называется небольшая открытая терраса на втором этаже.)

В тот вечер Галкин читал только стихи о любви – располагала ли к этому южная ночь или такова была душевная потребность, не знаю. Знаю только, что чтение Самуилом Галкиным своих стихов запомнилось мне навсегда. Стихи он читал на идише и тут же сам переводил на русский. Переводил, конечно, прозой. Но так как Галкин свободно владел русским, ему удавалось донести до русского слушателя не только содержание стихотворения, но и его внутренний строй, взволнованность, короче, подлинность чувства. Позже мне пришлось читать его стихи в переводах русских поэтов, и они, несомненно, были хорошие, но все же, все же…

И еще одна встреча с Галкиным.

Произошла она почти через двадцать лет – в 1955 году. Николай Заболоцкий, перенесший тяжелый инфаркт миокарда, долечивался в сердечном санатории в Болшево. Мы с Юрием Николаевичем приехали его навестить. Николай Алексеевич был еще слаб, однако встретил нас в парке. Мы прошли по дорожке к санаторному корпусу, и, когда расположились в холле в мягких удобных креслах, Николай Алексеевич сказал:

– Здесь лечится замечательный еврейский поэт Самуил Галкин. Мы с ним подружились, и я собираюсь перевести на русский язык несколько его стихотворений… Только он очень слаб, у него то и дело повторяются сердечные приступы, и он почти не выходит из комнаты… Он ведь чудом уцелел в тюрьме… – Заболоцкий помрачнел, замолчал, а потом коротко добавил: – Да вы всё знаете… – явно не желая касаться этой больной для него темы. Сам он о своих лагерных годах никогда ничего не говорил.

Мы зашли в комнату к Галкину. Он лежал в постели, увидев нас, улыбнулся, пожал нам руки. Но разговора не получилось, ему просто физически было трудно разговаривать. Нет нужды писать, как он изменился, и всё равно – лицо его было прекрасно!

Больше я его живым не видела.
Заболоцкий перевел его стихи, а одно из них – «Осенний клен» – даже включил в сборник собственных стихов с пометкой (из Галкина). Единственное стихотворение из неисчислимого количества стихов разных поэтов, переведенных им. Как же оно было близко ему по духу! Это неслучайно, потому что есть в этом стихотворении такие строки:
Когда ж гроза над миром разразится

И ураган,

Они заставят до земли склониться

Твой тонкий стан,

Но даже впав в смертельную истому

От этих мук,

Подобно древу осени простому,

Смолчи, мой друг.

Не забывай, что выпрямится снова,

Не искривлен,

Но умудрен от разума земного

Осенний клен.

Таких людей, как Галкин и Заболоцкий, муки земные искривить не могут, они их умудряют. Дочь Самуила Галкина – талантливый скульптор – сделала скульптурный портрет отца. Он установлен в Москве на Новодевичьем кладбище. Вдохновенное лицо горделиво откинуто назад, распахнут ворот рубашки, глаза бесстрашно смотрят вдаль, совсем как в те далекие года, когда я его впервые увидела в Коктебеле.

У моих детей было несколько ярких книжек с веселыми стихами. Их дарил им автор – поэт Лев Квитко. Его любили все – и взрослые, и дети. Не любить его было нельзя, он сам был как большой ребенок. Но не о своих встречах с ним я хочу вспомнить, хотя их было несколько, и каждую он превращал в праздник своим остроумием, добротой, талантом общения. Вспомню лишь об одном его поступке, который мы не вправе забыть.

1941 год. В Чистополь из Елабуги приехала Марина Цветаева, чтобы просить о прописке и месте посудомойки в интернате для эвакуированных детей писателей. Измученная, затравленная жизнью. Встретили ее по-разному. Находились и такие, что заученно твердили: эмигрантка, жена и мать репрессированных – нет ей места в среде советских писателей.
И тогда в ее защиту выступил Лев Квитко. Всегда мягкий, уступчивый, на этот раз он был непреклонен. И добился своего – Марине Цветаевой было разрешено поселиться в Чистополе. И не его вина, что она иначе распорядилась своей жизнью.

18

Утро. Мглистое, зимнее, седое утро. Телефонный звонок. Юрий Николаевич снимает трубку и, окончив разговор, говорит мне:

– Сегодня вечером к нам придет Арон Кушниров.

Невысокий, быстрый в движениях, с небольшими, очень черными, без зрачка, глазами, Арон Кушниров перевел на еврейский язык почти всю советскую литературу и в том числе «Неделю». Он изучил старославянский язык и с подлинника перевел на идиш «Слово о полку Игореве». Участник Первой мировой войны, полный георгиевский кавалер Арон Кушниров участвовал в знаменитых штыковых атаках, которыми сибирские полки наводили ужас на немцев. За храбрость он был произведен в ефрейторы. Это в царской-то армии!

Летом 1941 года он был командиром второго отделения третьего взвода в ополченческой Краснопресненской дивизии, где Юрий Николаевич служил рядовым. Во время войны на фронте погиб смертью храбрых его старший сын.

Сегодня Кушниров невесел. Чтобы развлечь его, Юрий Николаевич вспоминает, как, приняв отделение, Арон Яковлевич стал заниматься с бойцами строем и материальной частью винтовки, а молоденькие лейтенанты иногда поправляли его. «В старой армии нас так учили», – смущенно оправдывался Арон Яковлевич.

– А с тобой тоже хлопот много было, – говорит он Юрию Николаевичу. – Не успеешь оглянуться, а ты уже лопату перевернул и пишешь, положив на нее лист бумаги. Что ты писал тогда?

– «Ополченцы в походе».

Но отшучиваясь и поддерживая разговор, Арон Яковлевич явно думает о другом.

– Юрий, – говорит он, воспользовавшись кратким молчанием, воцарившимся за столом. – Неужели предательство? Я знаю их всех. Они называли Россию матерью, они отдавали ей всё: любовь, детей, творчество. Двух матерей иметь нельзя. И эта страшная гибель Михоэлса, неужели всё это связано? Узнав об аресте Давида Бергельсона, дорогого моего друга, я теперь каждый день бываю у его родных, благо живем мы в одном подъезде, – прихожу, сажусь на табуретку возле опечатанной двери его кабинета, сижу так час, два и не могу сдержать слез. И мне кажется, что повидался с ним… За что?

Молчание. Опять эти вопросы, что и двенадцать лет назад. Но теперь нет в них негодования, страстности. Есть недоумение, усталость, растерянность. Только что окончилась война. Народ доказал свою преданность правительству, партии. За что же это недоверие?

Опустив глаза и перебирая бахрому на скатерти, Юрий Николаевич говорит медленно, с трудом произнося слова:

– Вот ты сказал сейчас о матери… Признавать свои ошибки нелегко, но порой необходимо. А вот понять и сказать во всеуслышание о том, что ошибается мать, это страшно… Ну, ничего, Ароша, всё еще будет хорошо! Не знаю, есть ли правда выше, но на земле она существует. Только надо много сил, чтобы увидеть ее торжество.

Арон Яковлевич смотрит на него увлажненными глазами.

– Дай бог, дай бог… – говорит он очень по-крестьянски.

Я смотрю на них, бесстрашно прошедших фронты нескольких войн, заплативших кровью своей и сыновей своих за существование страны, и вижу – они растерянны и угнетены. Бойцы, привыкшие активно вмешиваться в ход событий, сейчас не знают, как поступать.

– Не написать ли Сталину?

О, эта безграничная и наивная вера в его правосудие и справедливость! Теперь мне легко писать эти слова, а тогда я так же мучилась, искала ответа и с такой же надеждой произносила это имя!

Арон Яковлевич поднимается.

– Погоди, – говорит Юрий Николаевич. – У меня книга вышла. «Горы и люди», десять лет работал.

Арон Яковлевич бережно вертит в руках книгу.

– Дай, я надпишу тебе…

Во взгляде Кушнирова грустное удивление.

– Ты хочешь подарить ее мне?

– Ну конечно.

– А если…

Юрий Николаевич не дает ему договорить:

– В сорок первом под Смоленском не боялись.

Они обнимаются крепко, быстро, по-мужски.

Юрий Николаевич провожает его и, вернувшись, говорит:

– Для того, чтобы вдохновенно перевести «Слово о полку Игореве», нужно было породниться и побрататься с русскими крестьянами и в подвигах, и в испытаниях, в общей нелегкой судьбе…

Заложив руки за спину, он долго ходит по комнате.

– Будем ложиться спать? Как говорил один из героев Бабеля: «Двойра, делай ночь!» – Он шутит, но нам невесело.

Фашистские выродки ищут корни своей расовой теории в историческом прошлом человечества. Но у народов своя память. И никому не удастся разлучить гётевский стих с душой немецкого народа, а левитановские полотна с русской природой.

Юрий Николаевич подходит к письменному столу, перекладывает рукописи, приводит в порядок стол для утренней работы.

– Надо бы с Сашей Фадеевым повидаться. Может, он посоветовал бы что. Трудно ему сейчас приходится. Считается, он власть, всё может. А что он может?

Через некоторое время мы встречаемся с Фадеевым в доме наших общих друзей.

Саша много пьет, но не пьянеет, держится чопорно и отчужденно.

– Саша, встретиться надо бы, поговорить…

– Видеть тебя всегда рад, – ласково отвечает Саша и отводит взгляд. – А говорить сейчас лучше всего о погоде. Февраль на носу, а снега мало… – В его синих глазах холодная твердость.

19

Рецензии, статьи, чтение чужих рукописей, редактура, переводы, заседания, собрания… А заветные папки с материалами для второй книги «Горы и люди» так и лежат завязанными в изголовье тахты и не покрываются пылью только потому, что я каждый день обтираю их влажной тряпкой. Теперь, просыпаясь по ночам, мы всё реже вспоминаем о судьбах героев задуманного романа. А ведь совсем недавно мы только их и обсуждали. Я чувствую, как Юрий Николаевич уходит из атмосферы романа, как внешние события уводят его, и он охотно поддается и даже радуется этому. Пытаюсь заговорить с ним, но он отшучивается. Подкладываю на стол книги о Кавказе, старинные открытки с видами Тбилиси и Баку, найденные в мамином архиве, он с интересом разглядывает их, смотрит на меня ласково и грустно и снова молчит.

Наконец однажды вечером я не выдерживаю, прямо спрашиваю его:

– Почему ты не работаешь?

В комнате темно, все спят, качается за окном фонарь, и по потолку бегут неверные желтые пятна.

– Ты не можешь обвинить меня в безделье…

– Я не о том.

– Я знаю, дурочка.

– Погоди, потом… Это серьезный разговор.

– Я всё знаю… Зачем ждать?

– Хорошо, пусть не ждать, но…

Господи, как я люблю его!

В коляске заворочался Саша, мы затаились, боясь, что он раскричится, но мальчик покряхтел и уснул.

Я возобновляю разговор:

– Литературным поделкам не будет конца. А книгу, кроме тебя, никто не напишет.

Он ничего не отвечает и, повернувшись на спину, долго глядит в потолок.

– Помнишь, как тогда, на Воротниковском, вдруг вспыхнули дрова, сами по себе? И потолок стал рыжим… – медленно говорит Юрий Николаевич.

Я понимаю, он хочет вызвать меня на общие дорогие воспоминания, чтобы не отвечать на мои настойчивые вопросы. Но я не поддамся!

– Почему ты не работаешь? Тебе плохо?

– С тобой – хорошо.

– А вообще плохо, да?

– Трудно.

– Но ведь в тридцать седьмом было еще труднее, ты же работал?

– Первый раз – трагедия, второй – фарс…

– Ну и что же будет?

– Не знаю. Живем же…

Это «живем же» больно ударяет меня. Я начинаю плакать, как от физической боли.

– Не говори так…

Я утыкаюсь ему в плечо, и его рубашка мгновенно становится мокрой от моих слез.

– Ну что ты, что с тобой?

Юрий Николаевич, не поднимаясь, крепко прижимает меня к себе одной рукой, а другой зажигает лампу, стоящую в изголовье. Неожиданный свет слепит глаза, я зарываюсь под одеяло.

– Потуши, Сашку разбудишь.

Но он не тушит света, он откидывает одеяло, берет меня за подбородок и внимательно разглядывает, словно видит меня впервые.

– Ты правда плачешь потому, что я не пишу свое?

Я ничего не отвечаю и только всхлипываю всё громче и громче.

– Не плачь, я буду писать, буду. Уехать бы куда-нибудь…

– Уедем, завтра же уедем!

– А как же? – он, усмехаясь, кивает на коляску, стоящую возле кровати.

– Он уже большой, ему полгода. Погаси свет!

20

Мы уезжаем. Через три дня. В Осетию, в город Дзауджикау. Февраль месяц. Крестовый перевал завалило снегом, Военно-Грузинская дорога закрыта, и жизнь в городе замерла. Придет весна, солнце сгонит снега, и снова на улицах появятся толпы туристов с рюкзаками и чемоданами, и ни в одной гостинице нельзя будет достать даже койки. А сейчас пусто. Нас водят по номерам, предлагая выбирать любой. И мы выбираем номер 23, угловой и тихий. Просторная комната устлана выцветшим ковром, белая кафельная печка дышит живым теплом, но этого тепла не хватает, и в комнате прохладно.

За окнами сумеречно. Небо обложено серыми низкими облаками, гор не видно, даже Столовая скрыта, но улицы сухи, снега нет.

Проходит несколько дней, и Юрий Николаевич говорит мне:

– Садись за машинку, начнем диктовать, может, войду в работу.

Я ждала, что это будет одна из глав новой книги, посвященной событиям 1914–1917 годов. Но каково было мое удивление, когда мы начали печатать главу о смерти Ленина.

За окнами хмурая бесснежная кавказская зима, а он диктует о студеных московских морозах, о кострах на улицах и площадях.

А когда, окончив работу, мы спускаемся обедать в пустой и холодный ресторан, он спрашивает меня:

– Ты не сердишься, что-то опять не то?

– Что ты!

– Я должен понять… Я должен разобраться, где берут начало корни того безграничного доверия, того обожания, которое завоевал этот человек после смерти Ленина. И воспользовался этим доверием. Пока не разберусь, не смогу работать…

Так и прожили мы месяца три в гостинице. По утрам работали, а после обеда уходили в город, смотрели в кинотеатрах довоенные фильмы, безмятежные и наивные: «Девушку с характером», «Сердца четырех», «Антон Иванович сердится», «Музыкальную историю». По вечерам к нам приходили осетинские писатели. Юрий Николаевич читал их рукописи, помогал советом. Он составил и перевел на русский язык сборник осетинских рассказов.

Ему очень нравилась «Повесть о колхозном плотнике Саго» молодого тогда осетинского прозаика Максима Цагараева.

– Сколько в ней веселого и мудрого народного юмора! – говорил Юрий Николаевич мне. – Я читал и думал: а не послать ли ее на перевод Михаилу Михайловичу Зощенко? Он бедствует сейчас и от работы не откажется. А если удастся напечатать этот перевод, можно будет и дальше привлекать его к переводческой работе. Вон сколько рукописей проходит через мои руки… Только бы Максим согласился, ведь имя Зощенко сейчас одиозное…

Но Максим Цагараев легко согласился, понимал, что перевод Зощенко во многом определит судьбу его повести. И взаправду «Повесть о колхозном плотнике Саго» множество раз издавалась в переводе М. Зощенко и в России, и за границей.

Это были месяцы тихих, сосредоточенных, непрестанных раздумий.

Конечно, я тревожилась за детей и скучала по ним, особенно по маленькому Сашке. Иногда он снился мне по ночам, в чепчике, залихватски сбитом на одно ухо, и во сне казалось, что я ощущаю его мягкий и шелковистый, пахнущий молоком и солнцем висок. За эти месяцы мы с какой-то особенной отчетливостью поняли, что дом – это вовсе не наша теперь уже прилично обставленная, удобная квартира и даже не дети с их радостями и тревогами (хотя мы не мыслили себе жизни без детей). Дом – это когда мы вместе, дом там, где наша любовь и работа.

Солнце грело всё жарче. Открылись ближние горы, покрытые редким, без листвы лесом, легкий снег белел среди тоненьких причудливо изогнутых стволов. А потом на несколько дней туча села на город и горы. Дождь сеял и сеял, мелкий, бесшумный, теплый. А когда туча ушла, то земля на горах сделалась коричневой, в парке на деревьях надулись огромные жирные почки, и вода в Тереке стала быстрой и мутной.

Приближался май месяц.

– В Москву?

– В Москву!

21

В такие ночи перебираешь всю жизнь, год за годом, день за днем. 5 марта 1953 года. Утром, взглянув в окно, мы увидели траурные флаги и поняли: умер. Мы пошли с детьми на Красную площадь, там, ежась от холода, толпился народ, с надеждой поглядывая на Спасские ворота. А потом митинг в Союзе писателей – какое разнообразие лиц, заплаканных, встревоженных, испуганных, заинтересованных, – ни одного равнодушного.

День ушел в суете, в горе, в растерянности. В доме все спят, только слышно, как дует за окном пронзительный мартовский ветер, и сквозь раздвинутые занавески видно, как летят по переулку косые столбы сухих и колких снежинок.

Страшно, тревожно. С детства твердили мне учителя, что Сталин всеведущ и всемогущ. Только он может спасти страну от бед и напастей. Ему одному ведомы пути строительства коммунизма. Он не может ошибаться. И если, несправедливо осужденный, умирает в ссылке мой отец, то это только потому, что Сталин не знает об этом. А как же дело врачей? Неужели Мирон Семенович В овей, столько раз приезжавший к нам, когда я тяжело болела после рождения последней нашей девочки Ниночки, может быть отравителем? И за что гонят в ссылку ни в чем не повинную семью Бергельсона, беспощадно вытащив из постели больную дифтеритом его девятилетнюю внучку, подругу моих детей? Сталин тоже не знал об этом? Ведь в тот день, когда в газетах было опубликовано сообщение о «врачах-убийцах», старичок-книгоноша принес по подписке 13-й том собрания сочинений Сталина, где черным по белому была напечатана его статья «Об антисемитизме», в которой сказано, что за антисемитизм – расстрел! Как всё это увязывается одно с другим?

По Москве ползли тревожные слухи, что в Биробиджане строятся бараки, и туда будут сосланы все лица еврейской национальности.

– Но ведь мы поедем все вместе, – пытаюсь я утешить наших растерянных друзей. – Вместе не страшно, будем и там встречаться, разговаривать…

– А вы, графиня, тоже с нами собрались? – невесело шутит Казакевич…

Как рыдал сегодня во время траурного митинга Константин Симонов! И почему так спокоен был Фадеев?

А в коридоре после митинга к нам подошел один журналист и пьяноватым шепотом сообщил: «Я распил бутылку шампанского на радостях, что умер Сталин». Как он мог жить, как мог смотреть людям в глаза? Значит, он лгал, чтобы спасти себя? Он всё понимал? А я не понимала. Сердце сжимается от страха: что будет?!

Из глубины памяти встают воспоминания: красные флаги на голубом небе, и тысячи лиц, обращенных к трибуне. Сталин машет нам рукой, и мы счастливы. Проходят годы, я несу маленькую Машку, и она с таким же доверчивым восторгом ищет глазами Сталина… Июнь сорок первого года, томительные позывные, звук воды, льющейся из графина: у него дрожат руки. И голос с грузинским акцентом: «К вам обращаюсь я, друзья мои…» Это моя жизнь, это наша жизнь. Тихо. Так тихо, что слышно, как в квартире на следующем этаже включают радиоприемник. Позывные вплетаются в строй моих мыслей, путая воспоминания с явью. Голос Левитана сообщает стране новый состав правительства. До меня этот спокойный голос доносится приглушенно, через потолок и стены, надо напрягать слух, чтобы не пропустить ни одного слова. Жизнь не остановилась. Может, всё не так страшно?

Через две недели мы едем в Крым. Юрий Николаевич по утрам мучительно и долго кашляет. Врачи определили эмфизему легких. Надо ехать к морю как можно скорее, пока не наступила жара.

Мы едем на машине, но чем дальше на юг, тем больше снега, тем сильнее становятся морозы. Ночуем в Мелитополе, в нетопленой гостинице. Утром Юрий Николаевич просыпается больной, температура 38,6. А если это воспаление легких? Он уже пять раз болел воспалением легких. Оставаться в холодной гостинице без квалифицированной врачебной помощи невозможно. Я закутываю его всем, что находится в наших чемоданах, заставляю глотать таблетки норсульфазола, наглухо закрываю окна в машине, и мы отправляемся дальше. Под Джанкоем снежные завалы.

Но вот машина взлетает на Алуштинский перевал, и совершается чудо. Впереди всё голубое и желтое: небо и море, солнце и горы. Деревья стоят тихие и белые, все в цвету.

Мы живем в Мисхоре, в санатории «Сосновая роща». Юрий Николаевич быстро поправляется, у него и в самом деле начиналось воспаление легких, которое оборвал норсульфазол. Но врачи еще долго прослушивают в легких «остаточные явления». Отдыхающих мало. По утрам мы, как всегда, работаем, а потом бродим по пустынным дорожкам огромного парка Чаир. «В парке Чаир распускаются розы»… Звучит в ушах мотив модного в предвоенные годы романса композитора Листова…

На днях должны приехать из Москвы наши друзья – Валерия Анатольевна Герасимова и Николай Алексеевич Заболоцкий с женой Екатериной Васильевной.

Здесь мне придется сделать маленькое отступление. Что поделаешь, так пишется эта книга. Не занимательная интрига, а судьбы дорогих мне людей и встречи с ними составляют ее сюжетную основу, потому порою и приходится нарушать хронологическую последовательность повествования.

22

О, я недаром в этом мире жил…

Н. Заболоцкий

Сразу после войны на западной окраине Москвы, где испокон веков были огромные пустыри и свалки, возник странный архитектурный ансамбль. Город не город, деревня не деревня. С грохотом проносились тяжелые грузовики по узкому тогда Хорошевскому шоссе, пронзительно кричали паровозы по Окружной железной дороге, звенела трамваями суетливая Беговая улица. И вдруг среди напряженной стремительной жизни XX века стали один за другим подниматься добротные каменные двухэтажные особняки – желтые, зеленые, голубые. Белые колонны, лепные украшения на фасадах, массивные двери – XIX век, да и только! Не хватало разве приходской церкви… Домиков было многое множество, но все они носили единый краткий почтовый адрес: «Беговая, 1а».

Здесь поселились люди самых разных профессий – рабочие и ученые, артисты, музыканты, художники, военные, служащие, архитекторы. Довольно много квартир Моссовет предоставил Союзу писателей.

В памяти всех еще живы были трудные военные годы, и люди особенно остро ощущали радость мирных будней. Жили на Беговой, несмотря на различия профессий, дружной и слаженной жизнью. Принимали близко к сердцу все события жизни соседей: радовались удачам, старались облегчить невзгоды. Здесь всех детей знали по именам. А по вечерам, когда позади оставался день, исполненный трудов, забот, заседаний, ходили друг к другу в гости. Короче говоря, жители этого поселка хорошо знали друг друга. Но вот однажды я увидела в окно незнакомого человека. Он шел по гладкой асфальтированной дорожке размеренной степенной походкой, держа в руках тяжелую палку. Вот он встретил кого-то, вежливо, с достоинством поклонился, задержался на несколько мгновений и снова так же спокойно продолжал свой путь. Одет он был тщательно и даже подчеркнуто аккуратно, но без особой элегантности. Темное летнее пальто застегнуто на все пуговицы до самого подбородка, добротная фетровая шляпа жила на голове сама по себе, сохраняя магазинную первозданность.

А через несколько дней, придя вечером к профессору Л.Н. Степанову, я увидела за столом этого человека.

– Заболоцкий.
– Заболоцкий?! Так это он написал прелестные, озорные, необычные стихи, напоминавшие талантливые детские рисунки, которые, раз услышав или прочитав, невозможно было не запомнить на всю жизнь:
Тут природа вся валялась

В страшно диком беспорядке;

Кой-где дерево шаталось,

Там реки струилась прядка…

Тут стояли две-три хаты

Над безумным ручейком,

Идет медведь продолговатый

Как-то поздно вечерком…

Все слова немного сдвинуты, стремительны и так точны!

В прекрасной библиотеке русской поэзии XX века, собранной моей матерью, была книжка Заболоцкого «Столбцы», в которую были вложены вырезки из журналов с теми стихами, которые не вошли в книжку, и я с детства знала многие из них наизусть. Такие, как «Цирк», «Форвард», «Меркнут знаки зодиака», отрывки из поэмы «Торжество земледелия» и другие, были одними из любимых стихов моего детства, да и остались такими на всю жизнь. А какой радостью наполнялся день, когда почтальон торжественно вручал выписанные для меня родителями номера журналов «Ёж» и «Чиж», где можно было прочитать новые стихи Заболоцкого, Хармса, Введенского, Олейникова… От матери услышала я впервые рассказ об обериутах, который потом продолжил Ю.Н. Либединский, проживший в Ленинграде несколько лет и знавший обериутов лично. Но, конечно же, я и мечтать не смела о том, чтобы когда-нибудь с кем-нибудь из них познакомиться. И вдруг… Заболоцкий! Я смотрела с робким благоговением и вместе с тем не могла скрыть своего любопытства и откровенно разглядывала его. В его наружности и одежде не было ни следа той артистической небрежности и свободы, которая подчас отличает людей искусства. Он был чисто выбрит, светлые волосы аккуратно расчесаны на косой пробор. Движения точные и немного скованные. Он никогда не жестикулировал и не повышал голоса. Взгляд больших серо-голубых глаз из-под очков с толстыми стеклами казался строгим и неподпускающим. Но вот в разговоре Заболоцкий неожиданно снял очки – и сразу всё изменилось: на меня взглянули ласковые, заинтересованные и усталые глаза человека, много и незаслуженно перестрадавшего, но не потерявшего доброго отношения к миру. Эта непреходящая, годами накопленная усталость во взгляде плохо сочеталась с его округлым, ровно румяным, без единой морщинки лицом.

В тот вечер Заболоцкий был весел и оживлен. Ему выдали ордер на получение квартиры в одном из вновь отстроенных особнячков. Как он радовался, что после стольких лет лишений получил наконец возможность спокойно жить и трудиться…

Провозгласили очередной тост, и Заболоцкий, посмеиваясь, обратился к своей соседке:

– Лидия Николаевна, что есть на свете главно?

– На свете главно есть вино…

– Итак, да здравствует оно! – к общей радости собравшихся заключает Заболоцкий.

Заболоцкий много и благодарно рассказывал в тот вечер о Грузии, где недавно жил вместе с семьей довольно значительное время, о той заботе, которой окружили его грузинские поэты, несколько раз скупо, с присущей ему скромностью упомянул о своей работе над переводами грузинской классической поэзии. По этим скупым его репликам тогда невозможно было догадаться о том, какой титанический труд взял он на себя и что в скором времени достоянием русского читателя станут в непревзойденных переводах Заболоцкого грузинские классики: Шота Руставели, Давид Гурамишвили, Илья Чавчавадзе, Григол Орбелиани, Важа Пшавела и такие прекрасные современные поэты, как Тициан Табидзе, Симон Чиковани и многие другие.

Вскоре дом Заболоцких стал одним из притягательных центров нашего поселка. По вечерам за гостеприимным столом собирались друзья. И, благо не надо было торопиться на городской транспорт, засиживались далеко за полночь, слушая острые шутки Эммануила Казакевича, фронтовые истории Виктора Гольцева, нередко звучали здесь и голоса грузинских поэтов. Долго не гас свет в маленьких комнатах Заболоцкого, и робкая зелень тоненьких, как прутики, только высаженных деревьев казалась неестественно яркой в электрическом освещении.

– Хорошо тут жить, правда? – спросила я однажды Николая Алексеевича.

– Так хорошо, – серьезно ответил он, – что мне хотелось бы одного: прожить тут до самой смерти…

Весна 1953 года была тревожная. Множество вопросов поднималось в душе: вопросов о прошлом, о будущем. В середине марта в санаторий «Сосновая роща» приехали Николай Алексеевич и Екатерина Васильевна Заболоцкие.

Ярко светило солнце, деревья одевались в белые и розовые пенистые одежды, билось о берега по-весеннему синее море. Природа невольно вовлекала нас в свой каждодневный праздник. Мы много ездили по Крыму на машине, поднимались на Ай-Петри, гуляли по узким улочкам Гурзуфа и Алупки, бродили по тенистым аллеям Никитского сада. Заболоцкий охотно принимал участие в прогулках и поездках. Но вдруг среди самого оживленного и веселого разговора становился серьезен и взволнованно говорил о том, что тогда волновало всех, о том, что началась новая страница истории России, а следовательно, и советской литературы.

– Я уверен, – сказал он однажды, – что у каждого настоящего поэта лежат в столе стихи, написанные за много лет. Теперь их можно будет опубликовать, и тогда станет ясно, что наша поэзия всегда была богата и разнообразна!

Жили мы в Мисхоре довольно замкнуто, радио почти не включали, газеты в санаторий приходили с опозданием. В первое воскресенье апреля собрались мы в Ялту, в домик Чехова, но едва въехали в город, увидели, что возле стендов с газетами толпится народ. Остановив машину, мы тоже направились к стенду, пытаясь пробраться сквозь толпу.

– Я знала, знала, что они не виноваты! – взволнованно говорила какая-то пожилая женщина.

– Кто? Кто? – спросила я.

– Врачи! Никакие они не убийцы!

– Началось! – весело сказал Заболоцкий. – Теперь уж назад пути не будет…

Взволнованные, обрадованные, подъехали мы к музею.

В домике Чехова к нашей группе присоединился щеголеватый молодой человек. Он разочарованно оглядывал скромные чеховские комнаты и обиженно твердил:

– Бедно жил классик, бедно! Красного дерева совсем нету… Не ценят в России таланты.

Кто-то из нас заинтересовался, какова профессия молодого человека.

– Энергетик! – охотно вступая в разговор, ответил незнакомец. – Но в тайне души – писатель. Только условий подходящих нет. Материальная база не та. Пришлось отложить занятие литературой до лучших времен.

Заболоцкий слушал его молча. И только лишь когда мы вернулись в санаторий, сказал сердито:

– Условий у него, видите ли, подходящих нету! Да настоящего писателя за ноги к потолку подвесь – он всё равно не перестанет писать. И слава богу, что нет у него подходящих условий!

Однажды утром, встретившись за завтраком, мы заметили, что Николай Алексеевич мрачен, раздражен, короче – совсем не похож на того доброго и жизнерадостного человека, которого мы привыкли видеть все эти дни. Так прошел день, другой, третий. Мы забеспокоились: не заболел ли, не стряслась ли какая-нибудь неприятность? Я спросила у жены Заболоцкого, Екатерины Васильевны: что случилось? Она ответила спокойно и серьезно:

– Ему хочется писать стихи, а он себе не позволяет.

Прошло еще несколько дней. Николай Алексеевич повеселел, стал шутить, словно туча пронеслась. Улучив момент, когда он был благодушно настроен, я, набравшись храбрости, спросила:

– Николай Алексеевич, это правда, что вы не разрешали себе писать стихи?

Заболоцкий ответил сдержанно – я вторглась в область, в которую посторонним людям вторгаться не полагалось.
– Лидия Борисовна, – сказал он вежливо (даже слишком вежливо) и немного назидательно, – стихи надо писать, когда не можешь их не написать. Тогда читатель не сможет их не читать. А если писать обо всем, что попадается тебе на глаза, то есть укладывать в ритмы и рифмы каждую мысль, что забрезжит в голове, то получатся стихи вроде тех, что я на ходу сочиняю во время наших поездок. Помните, мы ехали мимо Никитского сада, и я сказал:
В селенье Никита

Жил мальчик Никита,

Работал Никита

В Никитском саду…

Или есть у меня этакий шуточный цикл «Записки аптекаря», послушайте несколько его записей:

Как странно… У Ильи-гомеопата,

Как и у нас, по рупь пятнадцать вата!

– Бессмертны мы! – вскричал мудрец Агриппа.

Но обмишурился и умер он от гриппа.

Я засмеялась.

– Нравится? – спросил Заболоцкий. – Рад, что доставил вам удовольствие. Но к поэзии это не имеет никакого отношения.

Я пыталась возразить: под этими строчками не отказался бы подписаться Козьма Прутков.

– Нет, нет… – Николай Алексеевич поморщился и досадливо отмахнулся: – Стихи писать легко, поэтом быть трудно.

– Так что же, – не сдавалась я, – «служенье муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво»?

– Вот именно, – спокойно согласился он, явно не желая видеть моей иронии. – И заметьте: именно величаво, а не величественно. Это стихи об уважении к искусству. Уважении, которого так часто не хватает самим художникам…
Заболоцкий пронес благоговейное уважение к искусству через всю свою сложную и во многом несправедливо сложившуюся жизнь, ни разу не изменив ему. Этим уважением проникнуто всё его творчество.
И возможно ли русское слово

Превратить в щебетанье щегла,

Чтобы смысла живая основа

Сквозь него прозвучать не смогла?

Нет, поэзия ставит преграды

Нашим выдумкам, ибо она

Не для тех, кто, играя в шарады,

Надевает колпак колдуна…

Мы шли по аллейке вдоль берега моря. На серой скале, изогнувшись, отведя руки назад и приготовившись к прыжку, стояла белая гипсовая девушка.

– Очень хочется помочь ей спрыгнуть! – неожиданно весело сказал Заболоцкий. И сделал движенье рукой, словно подталкивая статую. – Насколько лучше здесь стало бы без нее.

С моря дул ветер, соленый и влажный.
Уже по возвращении в Москву Николай Алексеевич во время одной из встреч прочитал нам короткий цикл «Весна в Мисхоре», где были такие замечательные строки:
Посмотри, как весною в Мисхоре,

Где серебряный пенится вал,

Непрерывно работает море,

Разрушая окраины скал.

Час настанет, и в сердце поэта,

Разрушая последние сны,

Вместо жизни останется эта

Роковая работа волны.

…В мае 1953 года в Доме литераторов, в небольшой комнате на втором этаже, состоялся творческий вечер Николая Алексеевича Заболоцкого в связи с пятидесятилетием со дня его рождения. Народу было мало. Но зато среди собравшихся ни одного человека, который пришел бы сюда из каких-либо иных побуждений, кроме как из любви и уважения к юбиляру и его удивительному таланту. Вступительное слово сделал профессор Л.H. Степанов. Грузинские поэты прислали на самолете из Тбилиси огромный букет свежих роз. В заключение вечера Николай Алексеевич поблагодарил всех, кто пришел поздравить его, но в словах его чувствовалась горечь. Приехав спустя несколько дней в Переделкино, он сказал:

– Почти никто из поэтов не пришел на мой вечер…

Может быть, потому, что литературная судьба Заболоцкого сложилась так сложно и трудно, он был особенно чуток ко всякому проявлению признания и внимания.

За полгода до его смерти встретились мы с ним в комиссионном магазине. Это был день рождения нашего общего друга, и мы сразу поняли, что в магазин нас привела одна цель – поиски подарка.

– Нашли? – спросил Заболоцкий, не поздоровавшись.

– Пока нет. А вы?

– Нет. Но не теряю надежды.

Он засмеялся, ему нравился этот разговор, в котором главный предмет не назывался. Вдруг Заболоцкий посерьезнел, взял меня за рукав и с видом заговорщика отвел в сторону.

– Это еще не точно, – понизив голос сказал он. – Потому никому не говорите. Союз писателей Грузии представил меня к ордену Трудового Красного Знамени. И говорят, уже подписано! – Он приложил палец к губам. – Не сглазить бы! – Рот его морщила с трудом сдерживаемая улыбка.

Я так обрадовалась, что тут же в переполненном людьми магазине обняла и поцеловала его.

– У меня глаз добрый. Поздравляю.
– Благодарить, кажется, не полагается? – ласково ответил мне Николай Алексеевич.

А спустя короткое время мы увидели на экране телевизора, с каким гордым достоинством получал Николай Алексеевич Заболоцкий эту заслуженную награду.

Много было встреч и разговоров, серьезных и шуточных, грустных и задушевных. Долгие прогулки в Малеевке, Переделкине, беседы за полночь за дружеским столом. Обо всех встречах не расскажешь, хотя, наверное, в каждой из них было что-то значительное. Но чем крупнее и талантливее человек, тем скромнее он держится, тем реже «изрекает» истины.

Говорят, когда Эйнштейна спросили, где его записная книжка, он очень удивился и сказал, что никогда не носит ее с собой. «Но куда же вы записываете ваши мысли?» – не унимался докучливый репортер. «Ну, что вы, – ответил великий ученый. – Они приходят так редко!»

Но еще об одной, последней встрече хочется мне написать.

Был июль 1958 года. Приближалось 30-е число. В этот день работа откладывалась, это был наш маленький праздник. Мы старались проводить его или совсем одни, дома, или с людьми, которые были нам дороги.

– Съездим-ка мы в этот день к Николаю Алексеевичу в Тарусу, – предложил Юрий Николаевич. – Давно мы его не видели.

С нами поехала Маргарита Алигер и ее дочка Маша.

…Знойный июльский день. Небо безмятежно-голубое, но где-то на далеком горизонте сгрудились, угрожая дождем, кучевые облака. По горбатым и пыльным, поросшим кое-где травой улицам подъехали мы к небольшому домику за дощатым забором. Бородатая собачка встретила нас визгливым лаем. По крепким деревянным ступеням мы поднялись на узкий и длинный балкон, на перилах которого теснилось множество горшков с крупными лиловыми фиалками.

Мы не предупредили Николая Алексеевича о своем приезде, и он поначалу встретил нас немного растерянно – видно, оторвали от работы. Долго вглядывался сквозь толстые стекла очков своими близорукими глазами, но вот узнал, улыбнулся, обрадовался, протянул руку.

– Просто так – взяли и приехали? – с веселым недоверием спросил он. – Вот молодцы!

Он быстро набросил поверх белоснежной, с распахнутым воротом, рубашки куртку от полосатой коричневой пижамы и, как мы ни уговаривали его, что на дворе жарко, педантично застегнул ее на все пуговицы.

– Я сегодня один, все мои в Москву уехали, – сказал он смущенно. – Может, чаю напьемся?

Но мы отказались от угощения.

– Собирайтесь, Николай Алексеевич, поедемте с нами в Поленово… – сказала я.

Заболоцкий как был, в пижаме и тапочках на босу ногу, сел в машину Мы спустились к реке, перебрались на пароме через Оку Потом осматривали поленовский музей, подолгу стояли возле окон, откуда открывались виды, один прекраснее другого: синие дали, зубчатая кромка леса, скрепляющая небо и землю, изгибы реки.

В пустой и оттого гулкой мастерской художника – огромное, во всю стену полотно «Христос и грешница». Мы долго молча рассматривали ее.

– Фарисеи, – нарушая тишину, раздался задумчивый голос Заболоцкого. Он указал в угол картины. – «Спасибо тебе, Господи, что ты не создал меня таким мытарем, как он…» Кажется, такими словами начинали эти евангельские чистоплюи свой день? – И грустно добавил: – Ханжество и мещанство – едва ли не самые страшные людские пороки! Избавится ли когда-нибудь от них человечество?..

Слушая его, я снова с невольным уважением подумала о том, как верен он своим убеждениям. В ранней молодости, раз вступив в войну с фарисейством и мещанством, пронес поэт ненависть эту через всю жизнь.

Побродив по парку, мы вышли из усадьбы. Небо заволокло, стало жарко и влажно, вот-вот начнет накрапывать дождик. Мы завтракали в душном предгрозовом лесу, разложив еду прямо на траве.

– Помните собачку, что встретила вас у ворот? – вдруг неожиданно спросил Николай Алексеевич. – Маленькая такая, с бородкой… – И он прочел с грустной усмешкой:

Целый день стирает прачка,

Муж ушел за водкой.

На крыльце сидит собачка

С маленькой бородкой.

Целый день она таращит

Умные глазенки,

Если дома кто заплачет —

Заскулит в сторонке…

Он молчал, задумавшись. Мы, смеясь, похвалили стихи, думая, что это одно из тех шуточных стихотворений, о которых Заболоцкий говорил, что они не имеют отношения к поэзии.

Только после смерти Николая Алексеевича прочла я грустные стихи «Городок» – про девочку Марусю, про собачку с маленькой бородкой и прачку, у которой пьяница-муж:

Ой, как худо жить Марусе

В городе Тарусе,

Петухи одни да гуси,

Господи Исусе!

В тот день плохо было в Тарусе не только девочке. Плохо было и самому Николаю Алексеевичу. Он шутил и смеялся, пил свое любимое «Телиани», декламировал строки Мандельштама:

В каждом маленьком духане

Ты товарища найдешь,

Только спросишь Телиани —

Поплывет Тифлис в тумане,

Ты в тумане поплывешь…

Но из глаз его не уходила напряженная тоска. Время от времени он принимал валидол и жаловался на боли в сердце. Потом вдруг забывался (или старался заглушить внутреннюю непреходящую боль?) и начинал с увлечением рассказывать о новой своей работе – переводе на русский язык «Нибелунгов».

Пожалуй, я впервые слышала, чтобы Заболоцкий так подробно и много говорил о своей работе. Обычно, если он и рассказывал – о переводе ли «Слова о полку Игореве» или сербского эпоса, – то говорил об этом вскользь, словно боялся утомить собеседника. Но, видно, мысль воплотить на русском языке гениальный текст «Нибелунгов» целиком завладела им, и он готов был всё подчинить этой новой огромной работе.

– Думаю прожить в Тарусе зиму, – медленно, словно размышляя вслух, говорил Николай Алексеевич. – Здесь хорошо работается. А что остается людям в моем возрасте, кроме работы? Когда-то я терпеть не мог загородного житья. Смеялся над домашними, если весной начинались поиски дачи. Зачем дача? Выключим свет, телефон, газ, воду. Будем готовить на керосинках, купим свечи, умываться станем во дворе, поливая друг другу на руки из кувшина. А по телефону можно звонить из ближайшего автомата. Чем не дачное житье? – Он засмеялся, но невеселый это был смех. – А теперь вот к земле тянет. Старость, что ли? – И снова застенчивая улыбка мелькнула у него на губах.

Мы вернулись в дом, где он жил, долго пили чай на длинном балконе, собачка с маленькой бородкой вертелась возле наших ног. Но как ни бесконечны дни подмосковного лета, и они подходят к концу. Небо побледнело, а на западе обозначилась золотая полоска, тучи ушли, так и не пролившись дождем.

Николай Алексеевич вдруг стал настойчиво уговаривать нас заночевать в Тарусе – видно, не хотелось оставаться одному. Но нам пришлось уехать. Он вышел за калитку проводить нас. Мы обнялись.

Оборачиваясь, я еще долго видела, как он стоит в полосатой своей пижаме, застегнутой на все пуговицы, в тапочках, задумчиво глядя вслед удаляющейся машине.

Был тот усталый час заката,

Час умирания, когда

Всего печальней нам утрата

Незавершенного труда…

Больше я его никогда не видела. 14 октября 1958 года в Ялту, где мы тогда жили, пришла телеграмма с известием о скоропостижной кончине Заболоцкого. Мы получили ее под вечер, вернувшись с далекой прогулки, и до поздней ночи, оглушенные, молча сидели на балконе. Мысль о том, что истинные поэты не умирают, не утешала…

23

Вот оно и пришло – материальное благополучие. Пришло не потому, что мы заботились об этом, а потому, что Юрий Николаевич трудился. Неустанно и самозабвенно. Это был любимый труд, без которого немыслима жизнь, не ради заработка, а ради самого процесса. Такой труд доставляет наслаждение, взамен берет всё: силы, здоровье, жизнь.

Конечно, у нас нет Ясной Поляны, но зато есть арендованная у Литфонда дача в три комнаты. И как хорошо, что наша комната наверху! Пусть в ней только десять метров и скошены потолки, но зато она совсем такая, о какой мечтали мы в ту далекую первую ночь сорок второго года, когда у нас ничего не было – ни кола, ни двора, ни воспоминаний. И деревья за окнами такие, какими мы вымечтали их: красноватые весной, зеленые летом, голубые зимой. Просыпаясь утром, мы спрашиваем друг друга:

– А может, тогда, ночью, нам показали именно эту комнату?

– Вручили ордер, – смеется Юрий Николаевич, – только въезда пришлось дожидаться долго, ровно десять лет!

Десять лет. А нам кажется, что всё это произошло вчера. Каждый вечер засыпаем мы, влюбленные друг в друга, и, просыпаясь, радуемся, что впереди целый длинный день, который можно провести вместе. Это была та полнота и острота счастья, которую ощущаешь ежеминутно и только порою, словно опоминаясь, спрашиваешь себя: да может ли такое быть? И не знаешь, кому говорить спасибо за то, что с тобой происходит.

Только вот со здоровьем у Юрия Николаевича не ладилось. Работа над трилогией забирала все силы. Бывали периоды, когда он усталый, измученный поисками и неудачами, заболевал и по несколько дней не подходил к письменному столу. Прочитав повесть Хемингуэя «Старик и море», он сказал мне:

– Старик – это я, а рыба – мой роман, который я тяну, тяну. Хватит ли сил?

Бывали счастливые периоды, он писал целыми днями. К вечеру вставал из-за стола разбитый и усталый. А утром, в шесть часов, открыв глаза, я уже снова видела его, склонившегося над рукописью.

…Был теплый, солнечный, летний день. Воскресенье. Юрий Николаевич как обычно с шести утра работал, и когда около часу я зашла к нему в комнату, чтобы позвать погулять перед обедом, он с неудовольствием взглянул на меня.

– Хорошо работается, не хочется отрываться.

Увлеченный работой, он не замечал усталости, но теперь, едва оторвавшись, сразу почувствовал ее.

– Спина болит, – сказал он, усмехаясь и поднимаясь с кресла. – И ноги затекли.

Мы вышли за калитку. Пройдя несколько шагов, столкнулись с группой молодых людей и девушек. Они шли по дороге, громко разговаривая, видимо, приехали из Москвы, чтобы провести за городом воскресный день. Девушка в пестром крепдешиновом платье назидательно говорила своим спутникам:

– Видите, какие дворцы понастроили! Недавно я в Ясной Поляне побывала, там дом куда скромнее. Эти живут получше графа, а что пишут?

Я взглянула на Юрия Николаевича. Он побледнел от обиды, на лице его выступили боль и смущение.

Конечно, Льва Толстого среди переделкинских жителей нет, но его нет и на всем земном шаре. Ленин сказал про Толстого, «что это шаг вперед в художественном развитии человечества». Сколько их было, таких шагов? Гомер – Шекспир – Толстой? Но разве смогли бы появиться эти гении, если бы ежедневно и ежечасно не трудились скромные рядовые армии Искусства, преданные, честные и бескорыстные?

Так было обидно слушать рассуждения незнакомой женщины, что не успел Юрий Николаевич остановить меня, как я подошла к гуляющим и попросила их пройти в дом. Они были удивлены, однако послушно последовали за мной. Я показала им две маленькие комнаты внизу, где располагались пятеро детей, бабушка и няня и в одной из которых была столовая. Потом мы прошли наверх, в комнату, служившую одновременно кабинетом и спальней. Наши неожиданные гости с невольным уважением рассматривали большой письменный стол, заваленный рукописями, длинный вдоль стены стеллаж, где разложены папки с материалами. Я показала им полку с книгами, написанными Юрием Николаевичем, я рассказала им… Впрочем, не буду повторять, что говорила этим незнакомым людям в горячке обиды. Но, уходя, один из них сказал смущенно, почесывая затылок:

– Вы, товарищ Либединский, не сердитесь! Это она так, для красного словца. Образованность свою показать хотела. – И он кивнул в сторону девушки, которая с таким жаром утверждала, что многокомнатный дом в Ясной Поляне куда скромнее сборных переделкинских домиков.

Я не собираюсь давать художественную оценку произведений Либединского. Я люблю его, люблю его работу, люблю его книги. А любовь – необъективный советчик. Но я была многолетним свидетелем, как напряженно, в буквальном смысле слова не щадя себя, он работал. Такой труд не может не вызывать уважения. Последние романы Юрия Николаевича «Зарево» и «Утро советов» мне приходилось перепечатывать по двенадцать – четырнадцать раз. Когда рукопись попадала ко мне после очередной правки, на ней не было живого места.

И все-таки Юрий Николаевич никогда не был доволен последним вариантом. Когда трилогия была закончена и вышла из печати, он сказал мне:

– Я чувствую, что книги мои во многом несовершенны. Но сейчас не могу ничего сделать. Они должны несколько лет полежать. Ты приготовишь мне расклейку всех трех томов, и я буду безжалостно резать и сокращать их. В общем, отредактирую.

А редактор он был превосходный. Есть много писателей, которые навсегда с благодарностью запомнили, как Юрий Николаевич работал с ними над их первыми книгами. Так работал он с Александром Фадеевым над его первой повестью «Разлив», и в одной из своих последних статей Фадеев написал, что его первая повесть попала «в добрые руки Либединского».

Так в свое время помог Юрию Крымову, и тот не раз с благодарностью вспоминал об этом в своих письмах. Так помогал он многим писателям – и русским, и пишущим на языках братских народов.

24

Когда она подкралась, эта сердечная болезнь? Ведь врачи твердили одно: «Что-что, а сердце у вас здоровое, можете хоть в летчики идти». Так мы и жили в этой счастливой уверенности.

1955 год. Весной мы уехали в Коктебель. Красные, легко облетающие маки, неповторимые коктебельские закаты и восходы, густое ночное небо, пестрые камешки. Мы совершали далекие прогулки. Юрий Николаевич ходил по горам хорошим легким шагом.

В июле 1955 года закончен, сдан в издательство последний роман трилогии. Мы уезжаем с друзьями – Кавериными, Атаровыми, Маргаритой Алигер – в большое автомобильное путешествие по Прибалтике. Цветущие липы на вымощенных плитами улицах Витебска, белый Святогорский монастырь и маленькая белая луна над могилой Пушкина, тихая Сороть и заветная дорога в Тригорское… Древние храмы Пскова и узкие улочки старой Риги, развалины Калининграда, Вильнюс. Переулки, по которым бродил Мицкевич. Новый, отстроенный после войны Минск.

Сколько новых впечатлений! Юрий Николаевич весел и оживлен, ни одной жалобы на усталость.

И вдруг 20 сентября тяжелый сердечный приступ. Приехал профессор Вовси, долго слушал сердце без стетоскопа, приложив ухо к груди. Разговор на лестнице:

– Вы уложили его за пять минут до инфаркта. Что я могу сказать? Сердце, как старая калоша, может проработать десять лет, а может – три дня. Сделайте так, чтобы, соблюдая осторожность, он не замечал, что болен, и жил так же, как до болезни. Для сердечных больных лечение должно быть незаметно.

Главная проблема – это проблема улыбки. Превратите лечение в игру…

А на другой день звонок Фадеева. Откуда он узнал? Меня всегда поражала эта его способность узнавать о наших бедах. Мы могли не видеться месяцами, но стоило кому-нибудь из нас заболеть или случиться какой-нибудь неприятности, как тут же появлялся Саша или раздавался его звонок. Пока он был жив, меня не покидало ощущение, что где-то существуют его добрые сильные руки, которые в минуту самого тяжкого горя поддержат и помогут. Вот и сейчас…

Когда мы виделись в последний раз? Перед поездкой в Крым? Он шел тогда по шоссе один, в расстегнутом пальто, без шапки, широко шагая и глядя куда-то вдаль. Было в его фигуре что-то упрямое, мальчишеское. Мы резко затормозили машину. Юрий Николаевич выскочил к нему. Они обнялись, и я только слышала, как Юрий Николаевич твердил:

– Я не могу с тобой поцеловаться, у меня грипп, я не могу с тобой поцеловаться…

– Не верю в микробов, – донесся до меня шутливый Сашин голос. Он крепко поцеловал Юрия Николаевича и подошел к машине. – Ты здесь? Я-то думаю, неужели Юра один? А я вот из санатория сбежал… Не говорите никому, что меня видели. Никто не знает…

– Зачем же ты сбежал? – изумилась я. – Ведь тебя там лечили?

– Э, тюряга! – Он махнул рукой. – Чего меня лечить? Я здоров. А вы куда собрались?

– В Крым.

– Прямо отсюда? – Он засмеялся высоким звонким смехом, пригладил обеими руками волосы. – Я с вами! Возьмете? – И опять что-то озорное мелькнуло во всем его облике, он стал похож на высокого мальчишку.

А потом он зашел к нам 17 августа, поздравить Сашку с днем рождения. Они сидели с Юрием Николаевичем на террасе, ели арбузы и разговаривали так, как разговаривают очень близкие люди, перескакивая с одного предмета на другой и понимая друг друга с полуслова. И в разговор о сегодняшних днях, о литературных делах всё время вплетались воспоминания о двадцатых годах, о лете, проведенном в Сокольниках, о молодости, друзьях.

– Почему ты не кончаешь «Последний из удэге»? – спросил его Юрий Николаевич.

Саша нахмурился и сказал с раздражением:

– Да ты что, думаешь, что я скоро умру, что ли? Вот кончу «Черную металлургию» и допишу «Удэге»…

Мы пошли провожать его и долго ходили по темным неосвещенным переделкинским аллейкам, никак не могли расстаться.

…И вот я слышу в трубке его встревоженный и заботливый глуховатый голос:

– Лида, что случилось? Инфаркт?

– Инфаркта нет, но состояние тяжелое.

– Дай мне его к телефону.

– Нельзя.

– Почему нельзя, позови, ведь инфаркта нет!

– Нельзя.

– Может, нужна больница?

– В больницу не отдам.

– В общем-то правильно. На днях заеду. Прочти ему «Литературку», я о нем написал, ему будет приятно…

Заехать Фадееву так и не пришлось, через два дня его самого отправили в больницу.

Осень и зима проходили в непрестанной тревоге, болезнь то отступала, то наваливалась вновь. В декабре, выйдя из больницы, Саша позвонил нам. На этот раз Юрий Николаевич смог подойти к телефону. Саша подробно расспросил о здоровье и вдруг сказал:

– Смотри, не доводи себя до инфаркта. Надо беречься, ведь мы стали старые…

Старые! Они никогда не говорили так о себе, да они и не были никогда стариками, люди этого благородного поколения. Саша Фадеев рассказывал Юрию Николаевичу, что у него был И.С. Макарьев, литературный критик, несправедливо осужденный и вновь вернувшийся после семнадцатилетнего отсутствия. Он рассказывал о мужественном поведении Макарьева в лагере и, как всегда, когда говорил хорошее о людях, радовался, и в голосе его слышались слезы…

25

Новый 1956 год встретили мы, как всегда, дома, в тихом семейном кругу. А потом шумная детская елка, с подарками и стихами, воздушными шарами и бенгальскими огнями.

И еще один праздник – наконец-то после двадцатилетнего перерыва вышли из печати повести Либединского «Неделя» и «Комиссары». Вышли в урезанном виде. Из «Недели» выбросили письмо коммуниста Климова о жестоком расстреле белогвардейцев коммунистами. Многие трагические события в нашей истории были интуитивно предугаданы молодым писателем. В «Комиссарах» сильно приглажена политическая борьба, разгоревшаяся в партии на переходном этапе от военного коммунизма к НЭПу. Сокращения и переделки, сделанные по категорическому настоянию редакции, изрядно омрачали Юрию Николаевичу радость нового издания.

– Может, не должен я идти на эти, мягко говоря, «доработки»? Но человек слаб, мне так хотелось дожить до того времени, когда первые мои книги снова обретут читателя.

И читательские письма стали приходить одно за другим. Писали и те, кто читал эти книги в юности, изучал в школе и теперь радовался их второму рождению, но были письма и от молодых людей, для которых даже в урезанном виде книги эти открывали неведомую им возможность политических дискуссий, идейных разногласий.

Однако, невзирая на все праздники, состояние здоровья Юрия Николаевича по-прежнему оставляло желать лучшего. Правда, он теперь гораздо меньше времени проводил в постели, на несколько часов садился за письменный стол, и врачи даже разрешили выходить на улицу. Вот мы и выходили посидеть в скверике возле нашего лаврушинского дома. Кончался февраль. В Кремле шел XX съезд партии.

Мы возвращались с очередной прогулки. Юрий Николаевич медленно поднимался по ступенькам подъезда, когда возле нас остановилась машина и из нее вышел Валентин Катаев. Он был бледен и взволнован. Увидев Юрия Николаевича, он, не здороваясь, быстро проговорил:

– Такое творится, такое… Не знаю, как мы из всего этого выйдем. Даже чисто внешне… – И махнув рукой, скрылся в подъезде.

– А ведь он со съезда, – в тревоге заметил Юрий Николаевич.

Вечером пришла Валерия Герасимова.

– Развенчан Сталин! – радостно прокричала она с порога. – Юра, это ведь как Февральская революция!

Вскоре в партийных организациях стали читать доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях». Юрий Николаевич рвался в Союз писателей, чтобы вместе со всеми ознакомиться с докладом. Но врачи стояли стеной и не разрешали: боялись неизбежного волнения, пугали, что сердце может не выдержать. И тогда Юрий Николаевич позвонил в партком. Ему пошли навстречу и разрешили прочесть письмо дома. Я поехала к секретарю партийной организации, мне был вручен заклеенный конверт, а в нем брошюра в красной обложке – доклад Хрущева.

– Даем на несколько часов, – сказали мне. – Сегодня же привезите обратно. И чтобы не было посторонних…

Юрий Николаевич ждал меня с нетерпением, без конца глотал нитроглицерин.

– Будем читать вслух, – решительно сказал он. – Позвони Каверину и Атарову, пусть придут, послушают. (Мы жили в одном доме.)

– А можно? – спросила я, запуганная секретарем.

– Каверин – прекрасный писатель! И он должен знать, что происходит в стране, о которой пишет! – с несвойственным ему раздражением вдруг сказал Юрий Николаевич. – И Атаров тоже… Я вообще не понимаю, что это за тайны мадридского двора. Речь идет не только о Сталине, речь идет о всей прожитой нами жизни…

…Я кончила читать. Все молчали. Долго молчали. Выразить словами то, что было пережито за время чтения, было невозможно. Да, о многом догадывались, о многом знали. Но как о многом не догадывались и как о многом не знали! И теперь вот так собранное вместе, впервые сформулированное не кем-нибудь, а новым руководителем партии, это оглушало. Нужно было время, чтобы всё осмыслить. В тот день никто ничего не обсуждал. Говорили о чем угодно, только не о докладе.

А когда вечером мы остались одни, Юрий Николаевич сказал:

– Как мне нужно сейчас видеть Сашу Фадеева! Но это невозможно, я болен, он в больнице. Ведь он даже на съезде не был. Как он? Когда на своем пятидесятилетии он клялся в преданности Сталину – делу его, имени его, знамени его, он не лгал, он говорил это от всей своей израненной души. Он олицетворял в этом имени то дело, которому присягнул в пятнадцать лет, вступив в партию. А ведь так, как ему доставалось от Сталина, может быть, никому не доставалось. Помнишь хотя бы, как Сталин и Ягода мирили его с Авербахом?

Я слышала эту историю от Фадеева не один раз и помнила ее очень хорошо. Этот эпизод был как болячка у него на сердце. А дело заключалось вот в чем…

После постановления ЦК о ликвидации РАППа, в апреле 1932 года, в этой организации произошел внутренний раскол. Одни выступили в поддержку постановления – среди них были Фадеев и Либединский, другие были несогласны с постановлением, и, может быть, главным из них был Леопольд Авербах. До этих пор Фадеева, Либединского и Авербаха связывала тесная дружба. Однако споры и разногласия зашли так далеко, что, желая оставаться до конца принципиальными, Фадеев и Либединский решили порвать с Авербахом личные отношения. (Не берусь судить, правильным ли это было.) Весть о разрыве дошла до Горького, последнее время благоволившего к Авербаху, и вызвала его недовольство, а через Горького и до Ягоды, который был вхож в его дом. Впрочем, Ягода мог это узнать и от своей жены, сестры Авербаха.

В один из выходных дней Фадеев получил приглашение на дачу к Ягоде, находившуюся неподалеку от станции Внуково по Киевской железной дороге. Фадеев поначалу долго отказывался, но за ним была прислана машина, и пришлось ехать. Ему дали понять, что, возможно, на даче будет товарищ Сталин. И действительно, приехав на дачу, Фадеев увидел Сталина. С Фадеевым он даже не поздоровался. Сталин смотрел молча, чуть усмехаясь в усы. И, когда собравшихся уже пригласили к столу, Сталин подошел к Фадееву и вдруг сказал:

– Ну зачем же ссориться старым друзьям, Фадеев? Надо мириться…

Авербах стоял напротив (дело происходило на садовой дорожке), возле него – Ягода.

– А ну, протяните друг другу руки, – сказал Сталин и стал подталкивать Фадеева к Авербаху. Ягода поддержал его:

– Помиритесь, друзья! – и легонько подтолкнул Авербаха.

Фадеев стоял молча, опустив руки, но Авербах шагнул к нему, протянув руку.

– Пожмите руки! – уже твердо проговорил Сталин, и рукопожатие состоялось. – А теперь поцелуйтесь, ну-ну, поцелуйтесь, – настаивал Сталин.

Они поцеловались. И тогда Сталин, махнув рукой, брезгливо проговорил:

– Слабый ты человек, Фадеев…

«Я плохо помню, что было потом, – заключал свой рассказ Фадеев. – Помню только, как я бросился бежать по саду, перемахнул через забор и пешком ушел в Москву. Впрочем, меня никто не пытался вернуть…»

А сколько их было, таких «эпизодов», больно ранящих, нет, не самолюбие, а душу!

Через несколько дней Юрий Николаевич послал Фадееву в больницу свои книги «Неделя» и «Комиссары». В скором времени от Саши пришло письмо (последнее письмо!). Оно было напечатано на машинке, а внизу приписано его ясным почерком:

«Спасибо за “Неделю”, это уже история, а для нашего поколения это наша молодость и первая любовь…»

26

В конце апреля мы поехали в Ленинград. Юрий Николаевич должен был принять участие в совещании молодых ленинградских писателей, но на следующий день после приезда он заболел воспалением легких. В Ленинграде он собирался непременно встретиться с Михаилом Михайловичем Зощенко, чтобы договориться о дальнейшей работе над переводами национальных писателей.

Через несколько дней, когда спала температура, он попросил меня:

– Позвони Михаилу Михайловичу, скажи, что я болен, может, он зайдет к нам в «Европейскую»…

Я позвонила.

– Я с удовольствием зайду, – ответил мне Зощенко. – Только имейте в виду… – Он многозначительно помолчал. – Ведь меня в «Европейской» все знают…

Горький смысл его слов не дошел до меня, и я продолжала бодрым голосом настаивать:

– Вот и хорошо, что знают, приходите обязательно!

– Нет-нет, – мягко возразил Зощенко, – пожалуйста, прошу вас, передайте мои слова Юрию Николаевичу.

Выслушав меня, Юрий Николаевич горестно воскликнул:

– Узнаю его деликатность! Он боится скомпрометировать меня своим приходом. До чего же надо довести человека! Скажи, что я очень жду его, и как можно скорее…

Михаил Михайлович пришел к нам. При деловом разговоре их я не присутствовала. А потом мы вместе обедали, он просидел у нас несколько часов, и я счастлива, что мне пришлось так близко видеть этого замечательного писателя и честнейшего человека.

А когда он ушел, Юрий Николаевич рассказал мне, что говорил Михаилу Михайловичу о том, как хорошо бы ему переехать в Москву, что уверен: его литературные дела в Москве наладились бы гораздо быстрее, там много людей, которые его любят.

– И знаешь, он не возражал. Ведь у него там такой друг, как Каверин, который все эти годы поддерживал его и морально, и материально. Я обещал, что, вернувшись в Москву, немедленно встречусь с Фадеевым и попрошу его помочь осуществить переезд, ведь сложностей, даже чисто бытовых, будет немало…

27

Май в 1956 году стоял пасмурный, сухой и холодный. Снег сошел, а трава не росла, земля была голая, коричневая. Почки на деревьях набухли и не могли развернуться, в воздухе что-то томительное и напряженное. Юрий Николаевич чувствовал себя плохо: малейшее похолодание вызывало сердечные спазмы, боли в сердце, спине, левой руке. Грудная жаба…

Мы жили на даче, изредка выезжая в город по делам. 11 мая в Союзе писателей состоялась встреча писателей с работниками архива Октябрьской революции. Юрий Николаевич сам пойти не мог, был слишком слаб. Он попросил меня подробно записать всё, что будет рассказано на этой встрече, и узнать, нет ли в архиве материалов, которые смогут пригодиться для его работы.

Вернувшись домой, я застала у нас И.С. Макарьева.

Вечером по дороге на дачу Юрий Николаевич сказал мне:

– Знаешь, Макарьев говорит, что у Саши плохо с печенью. Он уже в Переделкино, вышел из больницы. Завтра с утра навещу его. Редко мы видимся, а ведь годы идут, сколько их еще осталось?

Для здорового человека ходьбы от нашей дачи до фадеевской минут десять – пятнадцать. А мы шли около часу – так медленно ходил Юрий Николаевич после болезни. Правда, с нами были дети, они выискивали в канавах первые желтые безлистые цветы, и мы подолгу стояли, поджидая их, Юрий Николаевич считал, что мы идем так медленно именно поэтому. Он даже сказал мне с гордостью:

– Видишь, как я стал хорошо ходить! Скоро, наверное, совсем поправлюсь!

Проводив его, я повела домой детей, условившись, что через час зайду за ним. Но когда я вернулась, он вышел ко мне и сказал:

– Саша сегодня плохо спал ночь. Утренняя работа не клеится. Просит тебя тоже зайти!

Мы прошли в маленькую комнатку младшего сына Фадеева – Миши. Подняться в кабинет на второй этаж Юрий Николаевич не мог – сердце не позволяло.

Саша встал мне навстречу. Он был в старенькой застиранной пижаме. Я смотрела на его шею, коричневатую, изрезанную глубокими морщинами, как у старых русских крестьян, на его руки – большие и красноватые, с огрубевшей кожей, и вспомнила, как он сказал зимой Юрию Николаевичу: «Мы стали старые…» Да, он очень постарел!

Но вскоре это первое впечатление прошло. Мы заговорили о детях, о школе, об учителях. Я рассказала, как недавно меня вызывали в школу и сказали, что влепили нашей дочке Лоле двойку за поведение. «Почему?» – удивилась я. «Она написала сочинение и после каждой фразы поставила вопросительный знак!» – с возмущением ответила учительница. Вернувшись домой, я спросила Лолу, зачем она так сделала. «Но ведь я не знаю, может быть, всё, что написано в сочинении, неправда, – ответила Лола. – Там написано: “Ярко светило солнце”. А я не знаю, светило оно или нет. “Лиса бежала за зайцем”. А может, она не бежала…»

Саша рассмеялся и с увлечением стал рассказывать о Владивостокском коммерческом училище, о том, какие в его детстве были учебники – краткие, ясные.

– А скольким языкам нас учили! – воскликнул он. – Я даже японский изучал. Теперь, правда, подзабыл. Но когда был в Японии, мог читать вывески, заголовки газет и журналов.

– Недавно я была в кино, – сказала я, – и при мне в фойе спорили два человека. Один утверждал, что он и при жизни Сталина всё понимал, а другой честно признавался, что искренне во всё верил, и потому ему теперь гораздо тяжелее.

– Конечно, тяжелее, – негромко сказал Саша.

– А потом они совершенно перессорились, и один крикнул другому: «Ты продукт!»

Саша удивился, услышав это слово, и переспросил, что оно означает.

Узнав, что в народе сейчас бытует это словечко, как обозначение человека, безнадежно искалеченного в период культа личности, он сначала засмеялся, а потом сказал серьезно и грустно:

– Так что ж говорить, все мы в той или иной степени являемся «продуктами». Все и со всех сторон. – И, помолчав, добавил: – Ведь тот, кто обозвал другого «продукт», сам является продуктом, потому что показывает кукиш в кармане, а это тоже печальное следствие миновавшего периода.

– Ну и эпоху мы пережили! – сказал он с горечью. – Ведь мы-то с тобой помним, Юра, время, когда господствовали ленинские нормы партийной жизни, которые только сейчас начинают восстанавливаться в партии! А даже тогда находились товарищи, которые считали, что их зажимают. А какой зажим? Если товарищи высказывались политически вредно, никого не арестовывали, в крайнем случае выгоняли за границу. Помнишь, Юра, как гнали Замятина? Он долгое время не хотел уезжать. Я помню, как встал вопрос о том, пускать или не пускать за границу одного нашего товарища, у которого тогда были «настроения». Некоторые высказывали опасения, что он может остаться за границей. И тогда Сталин сказал: «Ну и пусть остается, зачем он нам здесь нужен с такими настроениями?» Было время, когда он всё понимал! – Саша сказал это сморщившись, словно от физической боли.

– Ну, а что касается до воззрений в области искусства, так в дни нашей молодости в этих вопросах существовала полная свобода дискуссий, свобода художественных направлений. Ты, Лида, этого, конечно, не можешь помнить, а мы-то хорошо помним… И какой могучий расцвет искусства был с начала двадцатых годов!.. Примерно до 1934 года. И потом в краткий период с 1938-го и до начала войны.

– Я недавно встретил Асеева, – сказал Юрий Николаевич. – И он мне говорит: «Помнишь, Юрий, как мы дрались, до крови дрались! Но ведь дрались-то по творческим вопросам, сами без штанов ходили. А теперь дерутся за дачи, за переиздания…»

– Я считаю, что свобода дискуссий по художественным вопросам нам крайне необходима, – горячо продолжал он. – А мы так робко к этому приступаем…

– Всё будет, Саша, – сказал Юрий Николаевич. – Но нельзя же так сразу. Ведь если человек отсидит ногу и она онемеет, то первое время ступить на нее невозможно от боли. Так и мы сейчас. Сначала надо восстановить кровообращение…

– Конечно.

Разговор от общих вопросов перешел к вопросам узколитературным.

– Интересно было бы подсчитать, сколько у нас осталось писателей, вступивших в Союз до 1938 года? – вдруг спросил Саша.

Юрий Николаевич пожал плечами.

– Не знаю.

– А это ведь и есть наше старшее поколение. Я думаю, их осталось очень мало. Процентов двадцать. А в каких благоприятных условиях начинали мы! Во-первых, живы были еще писатели старшего литературного поколения…

И он перечислил всех писателей, которые начинали работать еще до революции. Видно, он так много думал об этом, что, уже продолжив разговор, вдруг сказал, словно припоминая:

– Да, еще Вересаев!

– Нам изрядно доставалось от наших старших товарищей, – посмеиваясь, сказал Юрий Николаевич. – Порою бывало обидно, но зато всегда полезно!

– Ну конечно, полезно! – живо согласился Саша. – Особенно помогали нам наши старшие братья-попутчики… – Он тут же засмеялся и сказал: – Глупое слово: попутчики. Ну, в общем, ты понимаешь, о ком я говорю: о Федине, Иванове, Сейфуллиной и других. Конечно, некоторые из них многого и очень важного не понимали, и мы справедливо их за это критиковали, хотя не всегда вежливо. – Он смущенно откашливался. – Но какие это были ценные кадры литературы! А что сейчас осталось от них, от нас, да и вообще от всего старшего поколения писателей? Ни один отряд интеллигенции не понес такого страшного урона, как понесли за последние двадцать лет мы, писатели! Сколько было уничтожено вражескими руками Ежова и Берии! Сколько погибло в Финскую войну и в Великую Отечественную! А скольким переломили спину во всевозможного рода бессмысленных проработках? Ведь это почти всегда были писатели талантливые, а благодаря этим проработкам их вывели из строя… – Он говорил горячо, не останавливаясь и не давая вставить слово или реплику. – Как чернили и обливали грязью нашу литературу в этих хлестких фельетонах, где писатели изображались жуликами, стяжателями… Разве таково лицо нашей советской литературы? – с болью сказал он. – Писателей надо беречь!

Он встал и отворил окно в сад. Холодный майский воздух ворвался в комнату. Саша зябко поежился и тут же закрыл окно.

– После бессонницы познабливает. Совсем не сплю, уже потерял счет снотворным, не помогают… – сказал он, снова опустился на стул и, вертя в руках какие-то шестеренки, валявшиеся на Мишином столе, продолжал взволнованно: – Даже те писатели, которые умерли своей собственной смертью, умерли преждевременно. Разве можно считать нормальной продолжительностью жизни пятьдесят лет? Преждевременно умерли Тынянов, Ильф, Вишневский, Павленко. А Горбатов? В каких страшных условиях приходилось работать писателям в эпоху культа личности? Да нашей литературе надо в ноги поклониться за то, что в эти тяжелые годы было создано немало честных и чистых книг! – От волнения он покраснел, и в голосе его звенели высокие нотки. Мне все время казалось, что он спорит с кем-то, убеждает кого-то. (А может быть, самого себя?!) – Надо оберегать наших писателей, и особенно писателей старшего поколения, от махаевских наскоков. Только они, писатели старшего поколения, могут обеспечить преемственность советской литературы, передать творческий опыт талантливой молодежи. А как слабо была обеспечена эта преемственность в последние годы… – И он снова повторил: – Писателей надо беречь! Я буду говорить об этом на всех широких собраниях. Я очень жалею, что из-за болезни не был на последнем партийном собрании, я бы и там выступил.

– Ты бы лучше написал всё это и дал вступительной статьей к своей книге «За тридцать лет». Ты так интересно о ней рассказывал летом.

– Да, да, я напишу, обязательно напишу. Сил бы только… – вдруг неожиданно жалобно сказал он.

Он был измучен, взвинчен, расстроен, порою какая-то звериная тоска слышалась в его словах. Мы чувствовали, что ему плохо, что, говоря об ошибках прошлого, он не складывает с себя ответственности, что он мучается и напряженно думает, как исправить ошибки, в которых он был и не был виноват, потому что обусловлены они пережитым нами временем.

Он всё время прислушивался, не звонит ли телефон?

– Ты ждешь какого-то звонка? – спросил Юрий Николаевич.

– Да, я послал в ЦК большое письмо с соображениями, как надо перестраивать работу Союза писателей в свете последних событий. А моя-то «Черная металлургия», – вдруг прервал он сам себя, – кажется, полетела в тартарары! Наверное, ты прав, надо было дописывать «Последний из удэге». – И тут он продолжал прерванный рассказ: – Я пишу в этом письме еще и том, что надо отменить всяческие премии. Это вызывает ненужный ажиотаж в писательской среде. Сколько у нас развелось лауреатов, а проходит год, и никто не помнит, за что он удостоился этого звания… Да и что ни говори, премия в том виде, какой она обрела в последние годы, – ведь это скрытая форма подкупа. А если бы ты знал, сколько обиженных, какие оскорбительные письма я получаю от тех, кто не пробился в лауреаты… Но вот уже почти неделя прошла, как я послал письмо на имя Шепилова, а никто на него не реагирует. Странно…

Мы уходили от него в сумерках.

Прощаясь, Саша крепко обнял меня и ласково спросил, кивнув на Юрия Николаевича:

– Ну что, выходила? Молодец. Береги его, мало нас осталось. – Он повернулся, взял Юрия Николаевича обеими руками за лицо и долго смотрел на него, потом несколько раз крепко поцеловал. Было что-то в этом прощаньи, что кольнуло мне сердце: несвойственна мужчинам такая нежность. И я сказала:

– Саша, приходи к нам, мы тебя очень любим!

– А вы и любите!.. – ответил он не то шутя, не то серьезно.

* * *

Поймет ли и сможет ли кто-нибудь когда-нибудь написать о трагедии истинных коммунистов, тех, что мальчиками покидали родные гнезда и уходили сражаться за революцию на фронты Гражданской войны, в партизанские отряды или в красногвардейское подполье? Там они вступали в партию и потом всю жизнь хранили в душах свои идеалы, раз и навсегда избранные с юности. Нет, не о тех, кто безвинно корчился под пытками и умирал в сталинских застенках, не о тех, кто долбил мерзлую землю в Норильске, на Колыме и в Магадане, – о них пишут много и справедливо, вечная им память! А о тех, кто оставался жить на свободе, и всё во имя той же веры, принятой ими смолоду, становился соучастником государственных преступлений, стараясь изо всех сил убедить себя, что вершит дело, необходимое самому священному для них – партии! Потерять эту веру для них было равносильно смерти. И когда обманывать себя больше стало невозможно, они умирали – от болезней или кончая жизнь самоубийством.

О Фадееве сейчас пишут много. И у нас, и за границей. Плохо о нем говорят. Те, кто холуйствовал перед ним, беззастенчиво получая от него всяческие блага – переиздания, премии, квартиры, дачи, – стараются особенно. Каждому хочется кинуть камень в мертвого. А ведь при жизни Фадеева они не жалели хвалебных слов в его адрес ни в статьях, ни в выступлениях. Бог им судья. И только один человек, который мало видел от Фадеева доброго, нашел для него сострадающие слова.

Их написал Борис Пастернак в автобиографических очерках «Люди и положения». Есть там глава, где поэт пишет о тех, кто покончил жизнь самоубийством, – Марине Цветаевой, Маяковском, Паоло Яшвили, Александре Фадееве. Позволю себе напомнить его слова:

«Начнем с главного. Мы не имеем понятия о сердечном терзании, предшествующем самоубийству. Под физической пыткой на дыбе ежеминутно теряют сознание, муки истязания так велики, что сами невыносимостью своей близят конец. Но человек, подвергнутый палаческой расправе, еще не уничтожен, впадая в беспамятство от боли, он присутствует при своем конце, его прошлое принадлежит ему, его воспоминания при нем, и если он захочет, может воспользоваться ими, перед смертью они могут помочь ему.

Приходя к мысли о самоубийстве, ставят крест на себе, отворачиваются от прошлого, объявляют себя банкротами, а свои воспоминания недействительными. Эти воспоминания уже не могут дотянуться до человека, спасти и поддержать его. Непрерывность внутреннего существования нарушена, личность кончилась. Может быть, в заключение убивают себя не из верности принятому решению, а из нестерпимости этой тоски, неведомо кому принадлежащей, этого страдания в отсутствие страдающего, этого пустого, не заполненного продолжающейся жизнью ожидания…

…И мне кажется, что Фадеев, с той виноватой улыбкой, которую он сумел пронести сквозь все хитросплетения политики, в последнюю минуту перед выстрелом мог проститься с собой такими, что ли, словами: “Ну вот, всё кончено. Прощай, Саша”.

Но все они мучились, мучились неописуемо, мучились в той степени, когда чувство тоски является уже душевной болезнью. И помимо их таланта и светлой памяти участливо склонимся также перед их страданиями».

28

…Мы вышли от Фадеева взволнованные, расстроенные и вместе с тем обрадованные, что провели с ним несколько часов.

Плотные светлые облака висели неподвижно. Деревья стояли голые. Только на кустах бузины раскрылись темно-красные вырезные листья. Я сломала веточку. Так и хранится она у меня до сих пор.

– Почему я так редко вижу его? – говорил Юрий Николаевич. – Ведь я люблю его. Но что это за любовь, если понимаешь, что человеку плохо, а помочь не можешь? Ему плохо сейчас, очень плохо.

29

На другой день, в воскресенье, 13 мая, у нас собрались друзья. Рассказывая Валерии Герасимовой о вчерашней встрече с Фадеевым, Юрий Николаевич сказал:

– Я понял, что мне трудно будет его пережить.

Но вот за столом завязался общий разговор, Юрий Николаевич отвлекся от своих тревожных мыслей, смеялся, шутил.

Я вышла в сад, чтобы позвать детей, увидела, что по дорожке идет наш сосед Александр Жаров.

– Лидия Борисовна, – сказал он, понизив голос, хотя, кроме нас, в саду никого не было. – Саша застрелился.

Я ничего не поняла. В первую минуту мне почудилось, что речь идет о нашем маленьком Сашке. Я смотрела на Жарова с недоумением и ничего не отвечала. Он, видимо, понял мое замешательство.

– Саша. Фадеев. Понятно?

– Насмерть?

Это был глупый вопрос, потому что Жаров даже не счел нужным ответить. Отстранив меня, он направился к дому.

– Надо Юре сказать.

– Нет, я сама.

По серым, усыпанным прошлогодней хвоей ступенькам поднимаюсь на террасу, еще по-зимнему неприбранную, пыльную, заваленную плетеной мебелью. Сквозь стеклянную дверь взглядываю в комнату. Дымится в чашках крепкий чай. Они еще ничего не знают. Они шутят и смеются. Теперь только от меня зависит, сколько мгновений продлится это воскресное благодушие. Сейчас войду, скажу одно слово, и всё кончится. Невыпитый чай останется стыть в чашках. «Мне будет трудно его пережить». Что делать? Попросить кого-нибудь, пусть скажет? Нет, я сама. Открываю дверь и никого не вижу, кроме Юрия Николаевича. Взглянув на меня, он бледнеет.

– Юра, случилось ужасное несчастье…

– Саша! – закричал он еще до того, как я назвала это имя.

А потом суета, крики, всхлипывания, причитания, запах валерьянки и ментола, врач, которого привез Корней Иванович Чуковский. Множество людей. Откуда они хлынули в наш дом, словно здесь, у нас, случилось это несчастье?

Звонил телефон, хлопали двери. Люди приходили и уходили, в комнатах стало сыро, холодно, неприбранно. Юрий Николаевич лежал на постели неподвижно и молча, глядя на всех отсутствующими глазами.

Пришел Михаил Светлов, и он обрадовался ему.

– Мишенька, заходи…

Светлов присел на постель, взял Юрия Николаевича за руку.

– Ну что, старик? А я сегодня всё вспоминаю Покровку, 3. Ничего не поделаешь, мы в таком возрасте, что нам уже не дано приобретать, нам суждено только терять друг друга. – И подумав, добавил: – Выстрел Маяковского – это был выстрел вперед, в сталинскую эпоху. Выстрел Фадеева – выстрел назад…

* * *

Из дневника Ю.Н. Либединского:

«18 мая. Утро.

Переделкино.

Самоубийство было вызвано сознанием тупика, в котором оказался Саша. В этот тупик он пришел в результате развития своей болезни, одновременно душевной и физиологической. Подорваны оказались основы организма (печень, сердце). Пришло ощущение физической неполноценности, для духовной структуры Саши непереносимое. Сложное сознание духовного тупика, оно складывается из нескольких компонентов. Среди этих компонентов следует выделить опять-таки алкоголизм, разрушающий самую душу его.

Но сама эта болезнь – алкоголизм – имела возможность развиваться в условиях, ей способствующих, если бы условий этих не было, ее действие не было бы так ужасно.

Условия эти – обстановка последних двадцати лет, в этой обстановке находили развитие плохие черты характера Саши, и эта обстановка находилась в противоречии со всем тем хорошим и благородным, что лежало в основе его характера, что препятствовало его перерождению. Так развивалось это противоречие, никак не разрешимое. Он поступал не так, как хотел поступать, вынужден был совершать поступки, к которым сам относился с отвращением, что бросало его в запой. Такова в грубой схеме механика развития его болезни; здесь и опустошающая усталость после длительных периодов неболезни, что в конечном итоге и вызвало сознание действительно трагического противоречия его духовной жизни и внешней обстановки».

«19 мая То, что Саша проживет недолго, мне было ясно еще после посещения его, ровно неделю тому назад. Здоровье его было подсечено в корне, если бы он сам не лишил себя жизни, он в страданиях и мучениях умер бы через год, два или три. Можно было бы обнаружить большую догадливость и, зная его натуру, догадаться, что он покончит с собой, не захочет подвергаться страданиям, совершенно излишним. Сейчас мне это очень ясно. Ясно мне и то, что он не сразу пришел к этой мысли, а в борьбе. По записям нашего последнего разговора видно, что он до последнего часа думал о жизни нашей и о литературе, о всяческих, главным образом общественных делах (разговор о Марианне) [4] , составлял планы на будущее, видимо, всячески откладывая в будущее перспективу самоубийства. Но, очевидно, неутешительные данные диагноза, которые он получил в последние дни, решили вопрос. Было что-то, обострившее это решение. Это моральная атмосфера: гнусные стишки Сергея Васильева в “Правде”, атмосфера изоляции в руководстве Союза, то, что предложения его о литературной политике в ЦК остались без внимания, рана, нанесенная Шолоховым, – из-за всего этого жить дальше не хочется. Запить? Но запить уже нельзя, всё равно гибель, так лучше сразу».

* * *

«Итак, в основе болезнь. Но при этом “не вынесла душа поэта позора мелочных обид”. Именно мелочных – пренебрежения, несправедливых наветов (на последнем партсобрании!) и т. д.

Если бы он мог писать!

Но писать он уже был не в силах!

Не только близкие друзья, но и люди более-менее посторонние твердили ему о “Последнем из удэге”. Год тому назад (в августе 1955 года), когда я уговаривал его заняться окончанием романа, он сердито сказал: “Да что ты думаешь, я скоро умру и не успею его окончить?”

И его уверенность в том, что он проживет долго и роман закончит, была так велика, и сам он выглядел настолько здоровым и, смею это написать, – молодым и красивым, что опасение за то, что ему грозит близкая смерть, у меня пропало. Но подходя к вопросу об окончании “Удэге” с точки зрения своего писательского опыта, я знал, я уверен был, что ему со всех точек зрения следует заняться окончанием этой книги, что эта неоконченная эпопея лежит преградой в его творчестве. И что кривить душой? Я не верил в “Черную металлургию”, в то, что он закончит эту книгу. Почему? Впрочем, это неважно. А важно то, что Саша не кончил “Последнего из удэге”, книгу замечательную. Произошло то, чего я больше всего боялся, – этот труд остался неоконченным. Как это произошло?..»

«20 мая Со времени нашей беды прошла неделя. Сегодня я проснулся впервые после беды с ощущением крепости душевной и физической и готовности к работе. “Раны заживают. Они заживают”, – помнится, написано у Бори Левина. Но сознание потери стало, пожалуй, еще больше. Он был лучший из нас, поколенья старых писателей, писателей подлинно революционных традиций. Мне хочется совершить дело большой трудности – написать его образ так, чтобы перебросить к новому поколению литераторов его образ, его опыт, в живой непосредственно художественной форме и с такими же непосредственными размышлениями. Если я буду физически в силах, а сегодня я ощутил это, я это сделаю…»

Юрий Николаевич написал воспоминания о Фадееве для третьего номера альманаха «Литературная Москва», редактором которого был Эммануил Казакевич. Но третий номер света не увидел, не увидели света и воспоминания Либединского. В книге «Современники» опубликована лишь их первая часть, рассказывающая о годах их молодой дружбы, о совместной литературной борьбе тех лет. Вторая часть лежит в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ).

30

Этой главы не было в моей книге. Я написала ее вскоре после смерти Корнея Ивановича Чуковского. Она так и начиналась: «Еще одно окно погасло в Переделкине…» И все-таки я решаюсь включить ее именно в «Зеленую лампу», потому что представить свою жизнь без Корнея Ивановича не могу…

Мне трудно вспомнить, когда я впервые услышала его имя. Так же, как трудно вспомнить услышанный впервые шум весеннего дождика или первый проблеск новорожденного снега. «Айболит», «Мойдодыр», «Тараканище», «Муха-Цокотуха» – это наши первые слова, наши первые шаги.

А вот Корней Иванович Чуковский – наставник, учитель, советчик – вошел в мою жизнь осенью 1942 года.

В годы войны Центральный дом литераторов – Дом писателей, как его тогда называли, – напоминал вокзал или пересадочный пункт. Здесь редко можно было увидеть несколько дней подряд одних и тех же людей. Во время коротких своих отпусков сюда приходили те, кто воевал на фронтах, и те, кто приезжал ненадолго в Москву из Казани и Чистополя, Ташкента и Свердловска.

Здесь всегда было шумно и приветливо. Шла война, смерть уносила друзей, товарищей. И, увидев друг друга, люди радовались, встреча означала простую и счастливую истину: живы!

Шел сентябрь 1942 года. Войдя в Дубовый зал Дома писателей, я услышала голос, который не узнать было нельзя! Чуковский! Когда-то давно мы с мамой были у него, но навряд ли он запомнил меня. Я подошла к столику и робко поздоровалась. Какова же была моя радость, когда Корней Иванович узнал меня, поднялся навстречу, обнял своей мягкой рукой и усадил возле себя.

– Не уходите, – сказал он. – У меня большое горе: погиб на фронте мой младший сын Боба. Командование Морского флота пошло навстречу моему стариковскому горю и разрешило мне свидание со старшим сыном Николаем, который служит на Балтике. Со дня на день он приедет в Москву… Проводите меня домой, так не хочется одному возвращаться в пустую квартиру…

Квартира, где целый год никто не жил, да еще уезжал второпях и в тревоге, – невеселое зрелище. Всюду что-то разбросано, пыль толстым слоем покрывает мебель. Но когда тебе двадцать лет, управиться с беспорядком дело нехитрое – были бы тряпка и веник. И вот уже в кабинете Корнея Ивановича полный порядок, сам он уютно расположился в вертящемся кресле возле письменного стола, укутав ноги пледом – после жаркого Ташкента московская прохлада кажется настоящим холодом. Я закрыла окно, благо комната уже проветрилась, спустила маскировочные шторы. В комнате сразу стало тихо.

Длинными своими руками, почти не меняя позы, Корней Иванович доставал с полок то одну книгу, то другую, бережно листал и аккуратно ставил на прежнее место. Казалось, что он здоровается с ними.

Я возилась на кухне – варила рис, привезенный Корнеем Ивановичем из Ташкента в белоснежном полотняном мешочке. Вдруг он позвал меня.

– Когда родился Пушкин? – строго спросил Корней Иванович, едва я вошла в кабинет.

– В 1799 году…

– Какого числа?

– 26 мая. По старому стилю… – торопливо добавила я, чувствуя себя, как на экзамене.

– А Лев Толстой?

– В 1828-м…

– Число?

– 28 августа.

– Тургенев?

– Кажется, в 1818-м…

– Кажется? То есть как это кажется?! 28 октября 1818 года. Некрасов?

– Не помню…

Я понимала, что сейчас произойдет что-то ужасное, но что было делать?

И действительно, на лице Корнея Ивановича изобразился брезгливый ужас.

– Не помните? – воскликнул он. – Вы пишете стихи, вы собираетесь, насколько я понимаю, стать профессиональным литератором, даже учитесь в Литературном институте! Вы говорите о том, что больше всего на свете любите русскую литературу. Да знаете ли вы, что литературу нужно любить по-умному! – Он раздельно произнес эти слова. – Или вы не понимаете, что изучение литературы требует такой же точности и тщательности, как изучение математики, химии, физики? Да если вас ночью разбудят, вы обязаны знать ее, как алфавит или таблицу умножения… И не потому, что вам за это поставят отметку в зачетную книжку. Это должно стать потребностью вашей души! Биография писателя и его творчество – неделимы. Нельзя изучать произведения, писать о них исследования и критические статьи, не зная до мельчайших подробностей жизнь писателя. Вы должны чувствовать себя в литературной среде XIX века, как у себя дома! Именно так знает и любит (по-умному!) русскую литературу Юрий Николаевич Тынянов. За это я преклоняюсь перед ним. Вы не знакомы с ним? Этот человек даже обликом своим, складом речи напоминает героев, о которых пишет… А что может быть страшнее полуграмотного литератора?! Вы поняли меня?

Он протянул руку и достал с полки том тургеневских писем, бережно переплетенный в ситец, темно-синий с серыми цветочками.

– Как мало еще изучено всё, что сделал этот человек и писатель! – снова заговорил Корней Иванович. – Возьмите эту книгу, я вам дарю ее! Прочтите внимательно и постарайтесь написать статью. Ну, хотя бы о взаимоотношениях Тургенева и Толстого… Трудно, сложно?! Очень! Не бойтесь, что поначалу получится поверхностно (ведь для этого надо очень много знать, а вы пока ничего не знаете!), будет похоже на школьное сочинение. Печатать вашу статью никто не станет. Для себя напишите. Для себя! – настойчиво повторил он. – И не жалейте времени, не торопитесь. Потом принесете, и мы вместе прочтем. Я буду ругать вас, потому что статья будет наверняка плохая, очень плохая. Может быть, даже накричу. А вы терпите! Терпение и выносливость в судьбе литератора так же необходимы, как талант и трудолюбие… А даты рождений и смертей выучите обязательно. И Добролюбова, и Рылеева, и Тютчева, и Вяземского, от Державина до Блока – я проверю! А теперь, – он легко поднялся с кресла, – идемте ужинать и бегите домой, не то скоро комендантский час, и еще, чего доброго, придется вам из-за меня, старика, ночевать в милиции…

Дома я долго разглядывала (именно разглядывала, а не читала) подаренную мне книгу. Она оказалась вся испещрена пометками Корнея Ивановича – вот уж кто читал ее внимательно! Изданная в 1884 году, книга изрядно пощипана цензурой, и все вычеркнутые места были бережно вписаны карандашом. А на первой странице Корней Иванович написал: «Была у него жажда выслушивать свой голос, быть своим собеседником, кокетничать перед собой…» С трудом разобрав эти полустершиеся строчки, я снова услышала голос Корнея Ивановича и во всей конкретности почувствовала его стремление проникнуть не только в суть творчества писателя, но и в характер.

Книжка эта, которую я храню вот уже тридцать лет, сыграла большую роль в моей жизни, но об этом несколько позже.

…Придя на следующий день к Корнею Ивановичу, я увидела в его кабинете высокого черноволосого человека.

– Познакомьтесь, – сказал Корней Иванович. – Поэт, переводчик, художник Вильгельм Левик. – И продолжал, обращаясь к Левику: – Ваши переводы прекрасны! Если бы Ронсар писал по-русски, он просто не смог бы написать иначе. Прочтите еще раз, прошу вас…

Как передать ощущение чуда, охватившее нас, когда в военной Москве, где плыли за окнами безмолвные аэростаты, а улицы и площади топорщились противотанковыми ежами, вдруг зазвучали великолепные стихи и вечности, и любви! Стихи, созданные четыре столетия назад, пережившие мировые катаклизмы, звучали современно, потому что утверждали неизбежность наступления мира на земле и необходимость борьбы за него: ведь мир – это любовь, красота, счастье…

Я никогда не забуду взволнованного лица Корнея Ивановича. Он слушал Левика с важностью первооткрывателя, взглядывая на меня гордыми, победительными, влажными глазами: вот, мол, какие еще сокровища хранятся в тайниках искусства!

А когда Левик кончил читать, вдруг сказал неожиданно:

– Собирайтесь, друзья, поедем в Переделкино, должен исполнить наказ Марии Борисовны и поглядеть, что делается на даче.

Был тихий сентябрьский золотистый денек. Листва устилала дорожки. Подходя к даче, Корней Иванович заметно разволновался и, чтобы скрыть волнение, вдруг легкими, быстрыми и огромными шагами не побежал, а проскакал по аллейке, громко напевая:

Вот лягушка по дорожке

Скачет, вытянувши ножки…

– А ну, молодежь, можете так? – обратился он ко мне и к Левику.

Нет, угнаться за ним было невозможно!

– Сначала пойдем в сад, я покажу место, где в прошлом году хотел зарыть «Чукоккалу»… – сказал Корней Иванович.

Мы шли по длинной кленовой аллее.

– Вот, кажется, здесь… – Он остановился и пошевелил носком ботинка ворох яркой листвы.

Медленно возвращались мы к даче, где в те дни располагалась воинская часть.

– Всего год прошел, как мы уехали отсюда, – говорил Корней Иванович, – а как всё изменилось! И я совсем другой стал. Как-то там мои книги?

Книги почти все оказались целы. Исчез лишь комплект некрасовского журнала «Современник». На его месте аккуратными рядами стояли экземпляры воинского устава. Молоденький лейтенант что-то смущенно объяснял Корнею Ивановичу.

– Ничего, – не дослушав его, сказал Корней Иванович. – У Блока в восемнадцатом году всё Шахматово сгорело. А он не жалел, только махнул рукой и сказал: «Так надо, поэт ничего не должен иметь…» Кончится война, достанем новый комплект «Современника». – И шутливо откозыряв, обратился к лейтенанту: – Спасибо за порядок в доме! Доложу хозяйке, что всё на местах!

Он взял с полок десятка два старых книг и попросил нас увязать их.

– Пусть дожидаются меня в городе…

И еще один военный вечер запомнился мне. Мы возвращались с Корнеем Ивановичем из консерватории после лекции академика Тарле о международном положении.

Корней Иванович рассказывал мне о Блоке. О том, как проходил с ним вот здесь, вдоль Тверского бульвара в последний приезд Блока в Москву весной 1921 года. О Блоке – человеке земном, грешном, прекрасном. О Блоке-ученом. О его педантичности и аккуратности. О кабинете Блока, о его библиотеке и архиве. О неподкупной честности художника. О бесстрашии блоковской правды. О его болезни. О его смерти. Говорил с такой любовью и болью, словно хотел вложить в мою душу эту свою любовь и боль. И вложил. На всю жизнь вложил…
А потом Чуковский уехал в Ташкент, и мы переписывались. И в письмах та же забота, то же стремление заставить учиться:
«Дорогая Лидочка.

Пишу Вам при свете луны, так как свет у меня внезапно выключили. В моих московских воспоминаниях Вы стоите в стороне от всех лохматым, добрым русским медвежонком, и я рад, что Вы есть на свете… Но – учитесь ли Вы? (Простите за нескромный вопрос.) Ходите ли Вы в институт? Читаете ли материалы по Тургеневу? Я не сомневаюсь, что материалы Вас увлекли, но что Вы с ними сделали? Удалось ли Вам использовать их? Добыли ли новые? Хватило ли у Вас времени и терпения возиться с этими архивными прелестями? А что Вы сделали с Машенькой? Отправили ли ее в Алма-Ату? Всё же, я думаю, в конце концов это самое лучшее. Грозна будет московская зима. У меня есть своя Машенька, и зовут ее – Коля. Он сейчас в Кронштадте, и у меня болит о нем стариковское сердце. Пишет ли он Вам?

Луна зашла за облака, и мне еще труднее стало писать.

Целую Вас. Написали ли Вы новые стихи? Пошлите мне и Коле. Почтительно приветствую Машеньку.
Ваш Чуковский».
«Милая Лидочка! Мы 17-го выезжаем в Москву. Мария Борисовна, Женечка и я. Рад, что увижу Вас и Машу. Надеюсь повидаться с Колей – но удастся ли? В Москве холод, а у нас декабрь – январь – солнце, свежая трава, люди ходят без пальто, я сплю при открытом окне. Приходите на ул. Горького. Не знаете ли, как ее утеплить? Воображаю, какой там холодище.

Я свою сказку всю переделал, хочется почитать Вам. Привет Юрию Николаевичу. Приносите все свои стихи и статью о Тургеневе.
Ваш К. Ч.»
Статью о Тургеневе я не принесла, потому что не сумела ее написать. Но спустя двадцать лет я принесла статью о Герцене – предисловие и послесловие к главам из книги «Былое и думы», выпущенным издательством «Детская литература». Это была моя первая самостоятельная работа для печати, и прежде, чем показать ее в редакции, я решила отдать ее на суд самому строгому и самому дорогому судье – Корнею Ивановичу Чуковскому.

– Почему о Герцене? – удивленно спросил меня Корней Иванович.

– А помните книгу, которую вы мне подарили тогда, в сорок втором году?

– Но это были письма Тургенева…

– Да. Но первое письмо, которое открывает книгу, адресовано Грановскому, и начинается оно словами… Я наизусть помню… «Нас постигло великое несчастье, Грановский. Едва могу собраться с мыслями писать. Мы потеряли человека, которого мы любили, в кого верили, кто был нашей гордостью и надеждою… 24 июня в Нови скончался Станкевич…»

До этого я почти ничего не знала о Станкевиче и Грановском, но ведь для того, чтобы заниматься Тургеневым, надо знать всё о тех людях, с которыми он встречался, которых любил. И признаюсь честно, эти люди заслонили для меня Тургенева. Ну, а когда добралась до Герцена, то поняла, что этим человеком, его книгами можно и должно заниматься всю жизнь. А сороковые годы в Москве! Я не знаю страницы прекраснее в истории русской литературы и русского общества. Право, я бы с радостью отдала двадцать лет жизни за то, чтобы хоть на три дня очутиться в Москве того времени, побывать в мезонине на Сивцевом Вражке у Герцена, на «Трубе» у Грановского…

Нет, я не говорила тогда так внятно, потому что очень волновалась, но Корней Иванович терпеливо слушал меня.

Конечно, мне стало совестно отнимать у него время, ведь Корнею Ивановичу было тогда уже восемьдесят лет! Я попросила разрешения оставить статью и приехать за ней, когда это будет удобно Корнею Ивановичу. Но он не отпустил меня, провел в свой переделкинский кабинет, который памятен всем, кто хоть раз побывал там, сел со мной за стол и стал фразу за фразой читать статью.

Он потратил на меня целый день. Целый день своего драгоценного времени! Мы вместе обедали, потом гуляли, потом снова принимались за чтение. Ни одна лекция, ни один учебник на свете не могли мне дать столько, сколько этот яркий зимний день, проведенный с Чуковским.

Вот он прочел длинную фразу, и на лице его явное удовлетворение.

– Молодец! – говорит он. – Я всё ждал, как вы вывернете фразу. Хорошо! Фраза у вас, точно кошка: как ни швырни, становится на все четыре лапы.

От счастья и гордости у меня перехватывает дыхание.

И вдруг…

– «Они бросились друг к другу, как братья после долгой разлуки», – читает Корней Иванович и, прервав чтение, строго смотрит на меня. – Вы это видели? – спрашивает он брезгливо.

– Что? – не понимаю я.

– Как братья кидаются друг к другу после долгой разлуки:

– Нет… – смущенно отвечаю я.

– Так зачем же вы это пишете?! Никогда не пишите того, что сами не пережили. Может, вы еще напишете: «Толпа гудит, как потревоженный улей»? – Он явно сердится. – Или так: «Прижалась лбом к холодному стеклу». Почему-то считается, что когда героиня взволнованна, она обязательно прижимается лбом к холодному стеклу. Вранье! Если человеку плохо, его знобит, и он скорее сядет в горячую ванну или положит к ногам грелку. А то вдруг – лбом к холодному стеклу…

Порой мы отвлекались от статьи и просто говорили о Герцене и Огареве, о Сатине, Кетчере, Грановском, Станкевиче, о сложных и трудных их отношениях. Говорили о Наталье Александровне Герцен, о Тучковой-Огаревой, о Мальвиде Мейзенбург. О Тате и Саше Герцен, о трагической судьбе младшей дочери Герцена – Лизы. Мы говорили о них так, как говорят об очень дорогих людях, которым надо помочь, которых можно пожалеть и предостеречь…

– Ну вот и посплетничали! – улыбался Корней Иванович, и мы снова возвращались к чтению.

Уходила я вечером. Пока я одевалась внизу в прихожей, Корней Иванович стоял на верхней площадке, веселый, в узорчатом вязаном свитере. Чуть покачиваясь, то поднимаясь на носки, то опускаясь, он напутствовал меня:

– Смело несите свою статью в редакцию. Обязательно смело! Приучайтесь ходить по редакциям! Это тоже надо уметь, если решил стать литератором! – Он засмеялся и добавил не то грустно, не то насмешливо: – А я уж и не припомню, когда я впервые пришел в редакцию… Да, Лидочка, когда я начинал печататься, я был самый молодой среди литераторов, а теперь я самый старый! В России надо жить долго – это интересно!

Я вышла на тихую улицу. Снег скрипел под ногами. Всё вокруг сверкало и блестело, серебрились неподвижные и голубые от инея ветки. Не помню, какое было число, но эта ночь запомнилась мне как праздничная, рождественская. Я чувствовала себя словно после труднейшего экзамена. И не только потому, что Корней Иванович отнесся снисходительно к моей работе. Я чувствовала: больше, чем статьей, он остался доволен нашим разговором, ведь именно этому он и начал учить меня двадцать лет назад в затемненной, голодной и холодной Москве.

А потом начались мои странствия по блоковским местам: Шахматово, Боблово, Петербург, Озерки, Шувалово. Каждый раз, возвращаясь в Переделкино, я приходила к Корнею Ивановичу и «докладывала» ему о своих поисках и путешествиях. Он слушал с интересом, расспрашивал, подсказывал.

– И на Лахтинской побывали? И на Галерной? А Введенская гимназия цела?

Особенно интересовался он последней квартирой Блока на Офицерской, ныне улице Декабристов. Я рассказала, что попросила жильцов, и они разрешили мне войти в комнату, где умер Блок.

– Печка кафельная белая сохранилась? – живо спрашивал Корней Иванович. – В последний год Блок запомнился мне возле белого зеркала этой печи. Зимой он стоял, заложив руки за спину, потому что в доме было холодно, дров мало, топили едва-едва, и он прижимался к печке, стараясь согреться. Алетом, в последние месяцы, когда был болен и не спадала температура, он, верно, искал прохлады…

Вернувшись очередной раз из Шахматова, я привезла Корнею Ивановичу красный, поросший зеленым мхом осколок кирпича – остатки фундамента шахматовского дома.

Корней Иванович молча взял камень, внимательно разглядывал, а потом всё время нашего долгого разговора перекладывал его из ладони в ладонь, гладил и даже прижал к своей крупной мягкой щеке.

– А булочная в Озерках существует, над которой золотился крендель? – спросил он.

– Вместо кренделя там теперь синяя вывеска: «Продовольственный магазин»…

– А Шуваловский парк? Последние годы Блок часто уходил туда пешком и говорил, что в Шувалове пахнет, как в Шахматове… А на его последней квартире, в маленькой комнатке, что служила Блоку кабинетом, висел черный с желтыми розами поднос, который привезли из Шахматова после пожара, и фотографии шахматовского дома. Я жалею, что ни разу так и не побывал в Шахматове. Сколько раз и Блок, и мать его Александра Андреевна звали меня туда. Очень хорошо написал Андрей Белый в своих воспоминаниях, что шахматовские поля и закаты – вот истинные стены его кабинета… – Корней Иванович раскрыл свою большую ладонь и снова задумчиво взглянул на зеленовато-красный осколок кирпича.

– Добьемся, что восстановят шахматовский дом, – сказала я, – устроят музей, и я уеду туда смотрителем, жизнь доживать. Уходили же раньше люди в монастырь. Приедете тогда ко мне в гости?

– Что ж, русская литература, может быть, самое прекрасное из всех вероисповеданий, – серьезно ответил Корней Иванович. – Если каждый из нас хоть что-то сделает во имя этой веры, можно считать, что мы не зря жили. – И, словно желая снять невольную выспренность слов своих, сказал шутливо и весело: – Так, значит, в монастырь? Обязательно приеду, особенно если этот монастырь будет женский!

Однажды я принесла Корнею Ивановичу скатерть, на которой расписывались люди, бывавшие у нас в доме, и попросила его написать несколько слов. К моему удивлению, он очень серьезно отнесся к моей просьбе.

– Решили завести свою «Чукоккалу»? Это правильно, пройдут годы, и цены вашей скатерти не будет…

Он достал листок бумаги, что-то долго писал, перечеркивал, снова писал. Наконец сказал:

– Давайте сюда вашу скатерть… – и стал также тщательно переписывать.
Я позволю себе привести написанные им слова, хотя заранее прошу прощения за незаслуженную их комплиментарность:
«Я всегда был ослеплен любовью к Вам, милая Лидочка, и потому не вижу в Вас никаких недостатков. Красавица, умница, щедрая, нежная, будьте счастливы и не изменяйте себе! 14 янв. 1962 г.»

В 1965 году редакция журнала «Сибирские огни», где печаталась «Зеленая лампа», выразила пожелание, чтобы кто-нибудь из московских писателей написал предисловие к моим воспоминаниям. Снова я пришла к Корнею Ивановичу. Сбивчиво и смущенно изложила свою просьбу. Он внимательно выслушал меня и деловито спросил:

– Когда нужно предисловие?

– Вчера…

– Оставьте рукопись и приходите послезавтра в половине второго.

Когда я пришла в назначенное время, рукопись лежала на столике возле тахты, и в нее вложено перепечатанное на машинке предисловие.

– Вот, – сказал Корней Иванович. – Возьмите и учитесь точности у стариков.

А через некоторое время мы поссорились. Это была глупая, нелепая ссора. То есть мое поведение было глупым и нелепым. И вот как это произошло.

Однажды, гуляя по Переделкину, я встретила Корнея Ивановича. Он попросил меня в следующее воскресенье прийти в детскую библиотеку, которую он построил возле своего дома в дар окрестным ребятишкам. Там в этот день должен был состояться конкурс на лучшее исполнение детьми стихов Пушкина.

– Послушайте ребят, – сказал Корней Иванович, – поговорите с ними. Я думаю, вам нет необходимости объяснять, как это важно, чтобы человек с самого детства знал как можно больше стихов наизусть.

Конечно же, я с радостью согласилась. А в воскресенье ушла с утра на лыжах и начисто забыла о данном обещании. Лишь поздно вечером спохватилась и пришла в ужас от того, что произошло.

Наверное, надо было с утра кинуться к Корнею Ивановичу, честно обо всем рассказать, просить прощения. Но у меня не хватило смелости. Я понадеялась, что всё как-то обойдется, что Корней Иванович забудет об этом, уповала на его доброе отношение ко мне. Но надежды мои оказались напрасны – не тот человек был Корней Иванович. Прошло два или три месяца. Я встретила Корнея Ивановича на переделкинских дорожках и, как всегда, радостно кинулась к нему. Но он холодно отстранил меня.

– Как вы могли обмануть детей! – строго, чужим голосом сказал он. – Я очень жалею, что верил вам и считал вас человеком ответственным…

Я в растерянности отошла, не находя слов для оправданий, да их и не было. Я написала письмо, Корней Иванович не ответил, впервые за наше почти четвертьвековое знакомство…

Сколько раз собиралась я поехать к нему и снова и снова просить у него прощения. И откладывала. Как часто совершаем мы подобные глупости! И вот пришла горькая весть о его смерти. Оттого, что он так и не простил меня, она была для меня вдесятеро горше…
Спасибо вам, что вы жили на земле, Корней Иванович!

31

1959 год. В это последнее лето судьба словно вернула нас к истокам нашей любви. Вышла замуж старшая дочка. Младшие дети уехали с мамой в Крым. Мы остались одни. Юрий Николаевич попросил меня:

– Отпусти домашнюю работницу. Поживем, как тогда, совсем одни.

И мы прожили этот месяц, как тогда, совсем одни. И как тогда, в лето сорок второго года, нам никого не хотелось видеть. С утра мы работали, а потом уходили в лес. Далеко ходить не могли. Мы ложились под дерево на мшистую, теплую, хвойную землю и год за годом перебирали свою жизнь, спрашивая друг друга:

– Какой самый счастливый день был в пятидесятом году? А в сорок седьмом? А в пятьдесят пятом?

Мы обязательно находили этот день, хотя на круг получалось, что все дни, проведенные вместе, были счастливыми…

Лето шло длинное, солнечное, тихое. В город мы почти не ездили, и потому обеды наши были похожи на обеды в сорок втором году.

– Достала бы где-нибудь кролика, – как-то сказал, посмеиваясь, Юрий Николаевич. – «На окне, при луне, ели кролика оне…» Помнишь?

Почему мы так часто повторяли это слово в то счастливое лето? Помнишь?

Однажды вечером в поселке выключили свет. Событие в дачной жизни довольно обычное. Почему нам так запомнился этот вечер?

– Ну, это уж совсем, как тогда!

Мы зажгли свечу и, лежа рядом, долго читали вслух Чехова, порою откладывая книгу и слушая, как проходит за окном густой и теплый августовский вечер. Прошлое наплывало на нас, а о будущем не хотелось думать…

Юрий Николаевич скончался 24 ноября 1959 года. За три дня, не приходя в сознание. От инсульта.

Вот и всё. Нет, не всё. Остались неоконченные книги. Остались дети. Над книгами надо было работать. Детей надо было растить. Надо было жить. И я жила. Я плохо помню эту зиму. Помню только, что старалась до предела заполнить сутки поездками, делами, встречами. Старалась жить бегом, чтобы, не дай бог, не остановиться, не оглянуться. А когда остановилась и оглянулась, была весна. Ярко светило солнце, вдоль тротуаров бежали звонкие струйки воды. По утрам в скверах громко кричали птицы, а на закате долго и розово отсвечивали окна домов, обращенных на запад.

Был шестой час весеннего дня, когда я вышла из издательства. Золотилось небо. Лужи по краям прихватило легким вечерним морозцем, и в воздухе, нагретом за день, чувствовалась весенняя пронзительность – по вечерам еще побеждал холод. Я шла, спокойно думая о том, что сейчас дойду пешком до Садового кольца, сяду в троллейбус и поеду домой. Я всё так и сделала. Опустила две двадцатикопеечные монеты, оторвала билет, спросила пассажиров, сходят ли они на нужной мне остановке. А потом снова медленно шла по сухому тротуару, слушая, как с шуршанием проезжают автомобили и хрустят под ногами песок и колкие льдинки. О чем я думала? Не знаю. Самое главное в те дни было ни о чем не думать. Иногда мне это удавалось. Кажется, удалось и тогда.

Я вошла в ворота, старенькие, покосившиеся. Пустой дворик, знакомые выщерблинки на асфальте, криво начерченные мелом «классы». Поднялась по шатким щелястым ступеням, на обитой фанерой двери нашарила рукой знакомую кнопку звонка. В тот год я ничему не удивлялась. А удивляться было чему. Ведь я шла домой. Впрочем, я и пришла домой…

Милый, старый, желтый, как прошлогодний лист, дом в Воротниковском переулке. Откуда-то из глубины сознания он позвал меня.

Я села на крыльцо и долго сидела, пока мне не стало очень холодно. Я ни о чем не думала в тот вечер, ни о чем не вспоминала. А когда поднялась, небо было ярко-синее и на западе блестели две холодные белые звезды, одна побольше, другая поменьше. В чьем-то чужом окне загорелась зеленая лампа.

Может быть, именно в тот вечер мне и пришла в голову мысль написать эту книгу?..

Конец.

...

март 1964 – декабрь 1999 г.

ОНИ ЖИЛИ СРЕДИ НАС

О Вере Инбер

Они жили, эти люди. Многие из них прошли

и скрылись, как будто их ноги никогда

не топтали травы у дороги…

Вера Инбер. Место под солнцем

1

Как давно это было! Полутемный клуб в подвале нашего домоуправления, освещенный тусклой единственной лампочкой, первомайский утренник. Мне шесть лет, я стою на табуретке в белой матроске с большим голубым бантом на голове, от волнения у меня дрожат коленки, и срывающимся тоненьким голосом читаю:

У сороконожки народились крошки,

Что за восхищенье, радость без конца!

Дети эти прямо вылитая мама,

То же выраженье милого лица…

А когда прочитаны последние строчки:

Слишком много ножек у сороконожек,

Ноги – это гадость, если много ног! —

мне дружно аплодируют окрестные ребятишки, а бабушка снимает меня с табуретки и вручает конфету «Мишка косолапый» – первый публичный успех, первый гонорар за выступление…

А дома я без конца листаю и без того залистанную книжку и повторяю и повторяю строки:

Собачье сердце устроено так:

Полюбило – значит навек.

Был славный малый и не дурак

Ирландский сеттер Джек.

И каждый раз, когда стихотворение дочитано до конца, и Джек не оставляет в беде своего хозяина-авиатора и погибает вместе ним, я заливаюсь слезами:

На земле уже полумертвый нос

Положил на труп Джек.

И люди сказали: был пес,

А умер, как человек.

А как было не сочувствовать бедному Бобу, у которого —

Ресницы и брови краснее моркови,

Глаза, как желток, а лицо —

Сплошная веснушка, как будто кукушка

Большое снесла яйцо…

Ведь сколько пришлось Бобу перенести унижений, не только от людей, но даже и от лошади, пока наконец волшебная мазь «Дринкоутер и Грей» не избавила его от веснушек. И как не порадоваться за Боба, узнав в конце стихотворения, что:

С этого часа

Он староста класса,

Он ставит спектакли зимой,

И девочку Дороти,

Лучшую в городе,

Всегда провожает домой.

Да и к чему замалчивать, в каждую годовщину смерти Ленина (а день этот был выходным) мы на пионерских сборах обязательно читали стихи:

И пять ночей в Москве не спали,

Лишь потому, что он уснул…

И был торжественно-печален

Луны почетный караул.

Могла ли я тогда, ребенок, подросток, представить себе, что пройдет двадцать с лишним лет, и я не только познакомлюсь с автором всех этих (и многих других!) так любимых нашим поколением стихов, но стану бывать в ее доме, вместе путешествовать по стране, удостоюсь ее дружбы и доверия.

Вера Инбер. Сейчас это имя почти забыто и мало что кому говорит. Увы, мне приходилось в этом убеждаться на встречах с читателями, да и на вечер, посвященный столетию со дня ее рождения, который проводили в Малом зале ЦДЛ, пришло от силы человек двадцать пять – тридцать…

Впрочем, в литературной среде при упоминании имени Веры Инбер писатели старшего поколения сразу же вспоминают, что она голосовала за исключение Бориса Пастернака из Союза писателей. Я, к счастью, не была на этом собрании, но не могу усомниться в справедливости подобных свидетельств. Поступок, прямо скажем, не из благородных, и я не собираюсь его оправдывать. Но и судить не берусь, ибо всегда помню мудрые слова Анны Ахматовой: «Кто не жил в эпоху террора, тот никогда этого не поймет». Мне просто хочется напомнить о некоторых обстоятельствах жизни Веры Инбер.

Была она близкой родственницей Льва Давыдовича Троцкого – он приходился двоюродным братом ее матери. Когда отец Троцкого (тогда еще Льва Бронштейна) проклял сына за революционную деятельность и, отлучив его от еврейства, изгнал из дома, он подолгу жил в доме своей старшей кузины, то есть в доме матери Веры Михайловны, а была ее мать начальницей частной одесской гимназии, преподавала русскую словесность. Троцкий относился к ней с большим уважением и любовью, считал себя ей во многом обязанным, и в частности, великолепным знанием русской литературы.

Вера Инбер не раз рассказывала о том, как в конце двадцатых годов – незадолго до высылки Троцкого за пределы Советского Союза – в Москве скончалась ее мать. В те годы гроб с телом покойника везли на лошадях, и похоронная процессия медленно двигалась пешком через весь город до кладбища.

Лев Троцкий шел с непокрытой головой всю дорогу за похоронными дрогами по Тверской, по Моховой до самого Донского кладбища. Прохожие, конечно же, узнавали его, ведь тогда еще совсем недавно его портреты висели рядом с портретами Ленина и других вождей, люди подолгу смотрели ему вслед и с любопытством спрашивали друг друга:

– Кого хоронят?..

Конечно же, об этом было доложено куда следует…

В начале двадцатых годов, когда Троцкий был еще у власти, Вера Инбер посвятила ему стихи, где были и такие строчки:

В исходе трудового дня

В своем просторном кабинете

Вы принимаете меня…

Такое не забывалось Сталиным и его окружением, следившим за каждым шагом Троцкого и его приверженцев, и, думаю, всем понятно, чем это грозило автору этих строк. Однако каким-то чудом всё обошлось, но не сомневаюсь, что страх перед своим будущим не покидал Веру Инбер до конца ее жизни. К тому же ее первый муж, еще в дореволюционные годы известный критик, чью фамилию и носила Вера Михайловна, в начале двадцатых годов эмигрировал во Францию. Родственница Троцкого, жена эмигранта… А она писала тогда такие стихи:

Уж своею Францию не зову в тоске,

Выхожу на станцию в ситцевом платке…

Сгиньте, планы дерзкие, на закате дня,

Поезда курьерские, вы не для меня!

Или такие:

…Путь мой не бесплоден,

Цель найду опять,

Только трудно Родину,

Потеряв, сыскать.

Но клеймо жены эмигранта лежало на ней.

Личная жизнь Веры Михайловны долго не задавалась, всякое было. Но вот в предвоенные годы она встретила Илью Давыдовича Страшуна, академика, профессора медицины, сподвижника Семашко, и вышла за него замуж. Он жил тогда в Ленинграде, был директором Первого медицинского института. Видно, что-то зная, а может, предчувствуя, он не раз говорил ей: «Верочка, если начнется война, мы должны быть вместе!» И когда война началась, Вера Михайловна в первые же дни уехала к нему. Вот и оказались они вместе, чтобы пережить все тяготы блокадного Ленинграда. Институт был превращен в госпиталь…

Здесь госпиталь. Больница. Лазарет.

Здесь красный крест и белые халаты,

Здесь воздух состраданием согрет,

Здесь бранный меч на гипсовые латы,

Укрывшие простреленную грудь,

Не смеет, не дерзает посягнуть.

Вера Михайловна выезжала с писательскими бригадами на передовую, выступала по радио, ухаживала за ранеными, а ночью, окоченевшая от холода при свете коптилки в нетопленой комнате, писала дневник. Каждый день писала. Впоследствии он выйдет из печати под названием «Почти три года». И одновременно рождалась большая поэма «Пулковский меридиан». А с Большой земли приходили горькие вести: в Чистополе в эвакуации умер ее единственный маленький внук, дочь Жанна после его смерти тяжело заболела…

Весной 1943 года Вера Михайловна на несколько дней приехала в Москву, чтобы повидаться с дочерью и прочитать на вечере в Союзе писателей свою новую поэму. Помню ее, исхудавшую, бледную, но, как всегда, опрятную и подтянутую, ее негромкий голос и трагические строфы поэмы.

Кончилась война, и все ждали, что начнется новая жизнь, что уйдут в прошлое кошмары тридцатых годов с их «черными воронами», ночными ожиданиями ареста. Но грянуло сначала ждановско-сталинское постановление об Ахматовой и Зощенко, и стало ясно, что свободы в искусстве не видать. А потом подоспел и 1949-й – объявлена борьба с космополитизмом, началось дело «врачей-отравителей».

Объявлен был «безродным космополитом» и Илья Давыдович Страшун. Его не арестовали, но всё происходящее так потрясло его, что он заболел нервным расстройством и был отправлен в психиатрическую лечебницу.

– Горько было видеть, – рассказывала мне позже Вера Михайловна, – как этот человек, еще недавно такой деятельный, спасавший раненых и умирающих от истощения блокадников, не знающий ни сна, ни отдыха, автор многих научных трудов, сидит, склонившись над пяльцами, и крестиком по канве что-то тщательно вышивает, не реагируя на окружающее, не произнося ни слова.

А в досье Веры Инбер появился еще один обвинительный пункт: «жена безродного космополита».

Илью Давыдовича подлечили, он прожил еще много лет. Все, кто знал его, любили его за удивительную деликатность и воспитанность, и, не побоюсь этого слова, рыцарственность. Даже рабочие в Переделкине говорили: «Сам Вер Инбер – мировой мужик, а вот жену его не проведешь, всё сечет!»

А я никогда не забуду, как однажды в Малеевке, где находился Дом творчества писателей, поехали мы купаться на Москву-реку и какой-то подвыпивший нахал стал приставать ко мне. Илья Давыдович, которому было тогда уже за семьдесят, размахнулся и ударил его по лицу, но, не удержав равновесия, сам упал. Как я тогда испугалась за него!

Наши дачи в Переделкине были рядом, и когда наши дети заболевали и не могли посещать занятий в школе из-за легкой простуды и требовалась медицинская справка, подтверждавшая их недомогание, кто-нибудь из членов семьи отправлялся с просьбой дать такую справку к Илье Давыдовичу, и он немедленно доставал из ящика бланк: «И.Д. Страшун, действительный член академии медицинских наук» – и, приговаривая, что свежий воздух лучше всякого лекарства, писал нужную справку. А в школе потом с уважением говорили: «Вот Либединские ничего для детей не жалеют, когда насморк, академика приглашают…»

Мне сейчас легко обо всем вспоминать, а каково было Вере Михайловне, маленькой хрупкой женщине, переживать всё это на протяжении всей жизни! Как было не сломаться? И конечно же, что-то ломалось и в душе, и в сознании, но при любых обстоятельствах она продолжала писать, наверное, не всегда то и так, как это было бы при других обстоятельствах. Это была борьба за «место под солнцем», неслучайно так называется одна из ее ранних автобиографических повестей. И конечно же, самая тяжкая борьба шла с самой собой:

Длится ночь. Почему-то приходят на ум

Все ошибки, печали.

Настоящий клубок. Натворила делов.

Не распутаешь, тут не до шуток.

«Не судите, да не судимы будете!» – великая заповедь.

Но несмотря на все невзгоды, Вера Михайловна сохранила удивительную способность радоваться жизни во всех ее проявлениях: удачному рабочему дню, веселой шутке, яркому осеннему дню, цветам, детям, животным, друзьям.

С раннего утра из окна ее маленького дачного кабинета, расположенного на втором этаже, доносился стрекот пишущей машинки, а Илья Давыдович уже бродил по саду, летом поливая цветы и подстригая кусты, зимой разметая снег на дорожках. К дню рождения Веры Михайловны – 10 июля – Илья Давыдович обязательно готовил какой-нибудь сюрприз для нее и гостей: на участке строился маленький мост через канавку, выгнутый, с перильцами, совсем как настоящий большой мост, и Вера Михайловна в присутствии множества гостей перерезала ленточку, и все чинно, гуськом шествовали через мостик. А то вдруг в саду появлялся сколоченный из досок и выкрашенный зеленой краской стол, а вокруг него скамейки, на столе тарелки с клубникой первого урожая, собранной здесь же, в саду. И каждый гость должен был отведать сочные, отлакированные солнцем ягоды. Всё это было весело, непринужденно, и, конечно же, присутствовал во всех подобных церемониях элемент игры…

В доме у «Инберов» – так называли их дачу в Переделкине – всегда идеальная чистота и образцовый порядок, никакой роскоши, всё просто, уютно: ситцевые занавески на окнах, легкая плетеная мебель, стоившая в те годы очень дешево, на столе камчатая скатерть, над столом большой желтый бумажный абажур, по стенам полки с книгами, и везде много цветов, летом в вазах полевые ромашки, колокольчики, васильки, зимой – вечнозеленые растения в ящиках и горшках – предмет особых забот Ильи Давыдовича.

Сама Вера Михайловна всегда тщательно причесана, в опрятном домашнем платье. А ведь ко всему она много-много лет была тяжело больна: после войны у нее обнаружили рак кожи, и каждый год до конца жизни она ложилась в больницу, где ей удаляли очередной пораженный участок. Но когда и где это происходило, никто не знал – в доме о болезнях не говорили. Я узнала об этом уже после смерти Веры Михайловны.

В 1962 году на Веру Михайловну обрушилась новая беда: смертельно заболела ее дочь Жанна Гаузнер, талантливый литератор, – цирроз печени. Жанна жила в Ленинграде, и Вера Михайловна немедленно едет к ней. Вот что она пишет мне в Коктебель, где я тогда отдыхала:

«25 июля 1962 года. Ленинград.

Лидия Борисовна, душенька Вы моя!

Надеюсь, что Вы еще в Коктебеле и что мое послание застанет Вас там.

Ваше письмо очень обрадовало меня. Так и пахнуло на меня морским простором, солнцем, душевной тишиной. Мне даже захотелось лизнуть страничку, чтобы ощутить вкус моря.

Я веду тут довольно трудную жизнь. Но приношу пользу, это как-то поддерживает меня. Кроме того – Жанна как будто пошла на поправку. Ее даже обещают выписать на этой неделе. Боюсь поверить. Она, бедняжка, очень измучилась в больнице. Ведь (шутка сказать!) три месяца без нескольких дней.
Мы уже гуляем с Жанной в больничном саду (я езжу в больницу ежедневно, как на службу). Жанна еще не полностью избавилась от желтизны лица. Белки глаз кремового цвета. Но говорят – это проходит очень медленно…»
К несчастью, «это» не прошло, и Жанна вскоре скончалась в день своего пятидесятилетия…

Суждено Вере Инбер было похоронить и Илью Давыдовича. Ухаживая за ним, Вера Михайловна надорвалась, и у нее случился инсульт.

Она осталась совершенно одна, родственников у нее не было. Теперь все небольшие сбережения и гонорары, которые она получала за переиздания, тратились на то, чтобы в доме сохранялся порядок. И за собой Вера Михайловна продолжала неукоснительно следить: маникюр, педикюр, прическа – всё соблюдалось. «Главное теперь, – говорила она, – не вызывать в людях отвращения».

Увы, женщина, которая ее обслуживала, пользуясь беспомощностью Веры Михайловны и тем, что она практически не покидала своей комнаты, так обобрала ее, что, когда Вера Михайловна скончалась, ее платяной шкаф оказался пуст, и пришлось ехать домой к ее «компаньонке», чтобы привезти приличный костюм и обрядить покойную в последний путь…

Но мне не хочется заканчивать свои воспоминания о Вере Михайловне на столь трагической ноте. Ведь она так любила жизнь!

Когда мы близко познакомились с ней, ей было уже за шестьдесят, но я бы очень удивилась, если бы мне сказали, что она уже старуха. Столько энергии, живого интереса ко всему, что происходило в мире, в литературной жизни, такие горячие размышления о судьбах поэзии, что, право же, этому можно было позавидовать, этому нужно было учиться.

Мне вспоминается зимний вечер пятидесятых годов. За окнами метет снег, летит ветер, даже в теплой переделкинской комнате ощущаешь мороз и неуют улицы. Стук в дверь. Открываю и вижу Веру Михайловну, покрасневшую от холода, засыпанную снегом, в ладной меховой шубке. Она явно взволнованна.

– Только что прочитала новую поэму Ярослава Смелякова «Строгая любовь», которую он привез из лагеря, – протягивая мне номер журнала «Молодая гвардия», проговорила она. – Так хорошо, так талантливо, что решила: должна сама ее прочитать вам сейчас же, не откладывая.

Мы садимся к столу, и Вера Михайловна читает вслух стихи Смелякова. Порой прерывает чтение, восторгаясь той или иной строчкой, строфой, эпитетом, рифмой. Какая радость, какая молодая гордость за младшего товарища, за поэта, так много перестрадавшего, слышится в ее голосе!

И так всегда. Писатель дарит ей свою книгу, она обязательно прочитает внимательно, с карандашом. Потом встретится или напишет письмо. Если понравится – похвалит, если нет – пощады не жди! Ни одного письма, ни одной просьбы без ответа.

А путешествия? Я вспоминаю одно из них на автомобиле в Ялту. Жарко, пыльно. По дороге осматриваем Мелихово, Ясную Поляну, Спасское-Лутовиново. К вечеру, утомленные тряской, жарой, впечатлениями, добираемся до плохонькой дорожной гостиницы, мечтая об одном – скорее бы в постель! Но это мы… А Вера Михайловна достает из чемодана блокнот и при свете тусклой лампы под потолком упрямо пишет, и, пока все впечатления дня не улягутся на бумагу, она даже думать не хочет об отдыхе.

Вот такой я и запомнила ее – неутомимой, мужественной, талантливой…

О творчестве Веры Инбер в свое время было написано немало статей и критических исследований. Это неслучайно – ведь сделано ею много: стихи и поэмы, повести и рассказы, очерки и воспоминания, литературные портреты и дневники. И переводы – с французского, итальянского, румынского, болгарского, чешского, сербского, венгерского, с языков народов бывшего Советского Союза. Если собрать всё, написанное Верой Инбер, получится не один том. И я верю, когда-нибудь они будут изданы. И будет написана достойная ее монография.
Мне же хотелось на этих страницах напомнить тем, кто любит нашу литературу, еще об одной нелегкой писательской судьбе…

Люблю великий русский стих…

Почему-то именно этот день запомнился мне ярким и солнечным, хотя лето 1942 года в Москве было холодным, пасмурным, и редко обходилось без дождя. Я шла по Малой Дмитровке и, как всегда, остановилась возле редакции газеты «Красная Звезда», где у входа по утрам вывешивали свежий номер. В годы войны это была самая популярная газета, в киосках ее можно было редко встретить, и я, пользуясь тем, что мы жили неподалеку, проходя мимо, внимательно ее просматривала: ведь именно в «Красной Звезде» почти в каждом номере печатались статьи Ильи Эренбурга, блестящие фронтовые репортажи Константина Симонова. Но в тот день мое внимание прежде всего привлекли стихи, да, да, стихи! И, раз прочитав их, я стала перечитывать снова и снова, а потом, воровато оглядевшись, – спустя полвека в этом можно признаться! – осторожно вырвала их и, быстро спрятав за пазуху, побежала домой.

Хохочет, обезумев, конь!

Фугасы хлынули косые…

И снова по уши в огонь

Вплываем мы с тобой, Россия.

Опять судьба из боя в бой

Дымком затянется, как тайна,

Но в час большого испытанья

Мне крикнуть хочется: «Я твой!»

Господи, как же это было прекрасно! В те дни, когда все близкие и друзья находились на фронте и каждый день мог принести (и приносил!) горькую весть, эти стихи звучали вестью оттуда:

Нервинкой каждою скорбя,

Оглохший от бомбометанья,

Люблю тебя! Люблю тебя

До стона и до бормотанья…

Вот и сейчас, через пятьдесят с лишком лет, я с трудом удерживаю себя, чтобы не переписать всё стихотворение, потому что оно и теперь, на фоне безликих и подчас спекулятивных воплей о любви к России, бесконечно трогает своей чистотой, умом и подлинностью переживаемого:

Люблю, Россия, птиц твоих,

Грачей степенных, как крестьяне…

Под небом сокола стоянье

В размахе крыльев боевых.

И писк луня среди жнивья

В очарованье лунной ночи,

И на невероятной ноте

Самоубийство соловья…

Что ни строчка, то подарок. Строки эти хотелось повторять без конца. Хотелось читать друзьям, соседям, родным – кому угодно, только чтобы делиться с людьми. Но друзья были далеко – кто на фронте, кто в эвакуации. Соседи же не очень разбирались в поэзии, и я читала стихи самой себе и про себя, и вслух, заставляя повторять их трехлетнюю Машку. Через несколько дней она уже знала их наизусть и, когда мы отправлялись с ней на прогулку, тоненьким голоском вторила мне:

Люблю великий русский стих,

Еще не понятый, однако,

И всех учителей своих —

От Пушкина до Пастернака…

Имя автора – Илья Сельвинский, и его стихи я хорошо знала с детства. Помню, как еще в середине двадцатых годов моя мать, Татьяна Владимировна Толстая (литературный псевдоним Татьяна Вечорка), вернувшись с литературного вечера, то ли это было дома у Антоновской, то ли на очередном Никитинском субботнике у Евдокии Никитиной, с восторгом рассказывала, что очень молодой поэт Илья Сельвинский читал замечательную поэму с названием, которое мне по моему детскому возрасту показалось странным, но завораживающим: «Уляляевщина».

А через какое-то время в доме появилась и книжка – ее принес Алексей Крученых. Родители читали поэму вслух друг другу, а так как мы жили в одной комнате, в коммуналке, то я стала невольным слушателем. Конечно, не всё мне было понятно, но почему-то запомнились строки:

Лиловые тучи. Серое поле.

Умиротворенность и великолепие.

Пегие березки в золотой боли,

Задумчивая кляча с галкой в репице…

Строки эти напоминали последние дачные дни, когда так уже хотелось поскорее вернуться в город.

А позже, уже в школьные годы, когда мы шумной компанией до рассвета бродили по тихим московским переулкам, читая стихи, Сельвинский стал одним из любимых наших поэтов. Мы тогда почти все писали стихи, и я тоже писала. Но вот весной 1942 года несколько моих стихотворений было напечатано в московских газетах, и я, учившаяся тогда в Историко-архивном институте, решила досрочно защитить диплом и поступить в Литературный институт, благо сдавать вступительные экзамены в тот год не требовалось, нужно было только принести стихи и рекомендации от двух поэтов, а потом пройти собеседование. Рекомендации мне дали Михаил Светлов и Сергей Михалков, стихи я бережно переписала в тетрадку. Помню, что собеседование вместе со мной проходили Александр Соколовский и Галина Шергова. Нам тут же было объявлено, что мы зачислены. Как же я обрадовалась, когда узнала, что поэтический семинар будет вести Илья Львович Сельвинский! Обрадовалась и удивилась: ведь под стихотворением «Россия» было означено: «действующая армия». Но нам тут же разъяснили, что Илья Львович будет вести семинар, когда на короткое время приедет в Москву, а в отсутствие его заменит Николай Асеев, что тоже было приятной неожиданностью. Асеев был хорошо знаком с моей матерью и нередко бывал у нас в доме.

Помимо новичков на семинарские занятия к нам приходили студент второго курса Аркадий Беленков и Семен Гудзенко, студент закрывшегося тогда ИФЛИ. Семен после тяжелого ранения недавно приехал с фронта, худой, бледный, в поношенной, много повидавшей фронтовой шинели. Стройный, с огромными серыми глазами, он был очень красив, и все девочки поглядывали на него с плохо скрываемым восторгом.

И вот первое занятие. Илья Львович вошел решительным твердым шагом, в военной форме с тремя ромбами в петлицах; лицо его было загорелым и немного суровым, обветренным, что подчеркивало его мужественность. Мы встретили его аплодисментами, и тотчас суровость исчезла с его лица, он улыбнулся своей доброй улыбкой и, чуть смущенно поправив очки, махнул рукой и заговорил с нами своим неповторимым, чуть рокочущим голосом – просто и ласково. Потом он предложил нам почитать свои стихи, но мы дружно попросили, нет, потребовали, чтобы сначала читал он, и, конечно, прежде всего «Россию». Он охотно согласился.

Тот, кто слышал чтение Сельвинского, никогда этого не забудет. И стихотворение «Россия», которое мы почти все знали наизусть, в его чтении вдруг обрело новую силу, с какой-то особенной яркостью проступило мастерство каждой строки.

Какой же болью звучали в его чтении строки:

Какие ж трусы и врали

О нашей гибели судачат?

Убить Россию – это значит

Отнять надежду у Земли!

А потом звучали другие фронтовые стихи. Читал Илья Львович долго, и мне кажется, что наша восторженная реакция доставляла ему удовольствие. В тот день мы не стали читать своих стихов, делать это после Сельвинского нам казалось кощунством.

На следующем занятии читали мы каждый по три стихотворения. Илья Львович внимательно выслушивал каждого, делал какие-то пометки в своем блокноте, говорил ободряющие слова, бросал меткие критические замечания, но критика его не была обидной. А в конце занятия он дал нам домашнее задание: написать стихи о грибах. Когда в аудитории возникло некоторое недоумение, он совершенно серьезно сказал:

– Всё, что нас окружает, и особенно в природе, заслуживает поэзии, и, право же, такое существо (он так и сказал: «существо»), как гриб, достойно того, чтобы ему были посвящены поэтические строки.

Перед следующим занятием мы очень волновались, естественно, спрашивали друг у друга: «Ты что написал?» – «А ты?» Но ответ у всех был один: «Потерпи, услышишь!»

Илья Львович запаздывал, а когда пришел, быстро прошел к столу и сказал: «Завтра уезжаю на фронт, надеюсь приехать через месяц-другой. Ну, а теперь послушаем, как вы выполнили домашнее задание…»

Первым читал Беленков. Это была целая поэма о грибах, где действовали фараоны, которые с помощью ядовитых грибов уничтожали своих врагов, описывались фараоновы пиры. Аркадий Беленков был одним из любимых учеников Ильи Львовича, и он слушал его с доброй улыбкой, усмехаясь, а когда тот кончил читать, коротко сказал ему: «Спасибо!»

Потом читал Александр Соколовский, это тоже было длинное стихотворение на мотив известной народной песни: «Гриб-боровик, всем грибам полковник, повелел, приказал грибам на войну идти». Только у Соколовского война была уже современная, Отечественная, и все хорошие грибы – белые, подберезовики, подосиновики, лисички, опята – были советскими мужественными воинами, а мухоморы, поганки и прочие ядовитые грибы – наглыми фашистами, посягнувшими на нашу землю.

Наконец настала моя очередь. Я написала короткое, в три строфы, стихотворение, этакий портрет гриба:

Землей рожденный, дождиком крещенный,

Пеленки листьев разбросав кругом,

Оглядывает мир. В лохматый и зеленый

Он в этот мир пришел, как входят в летний дом.

Упругий, крепенький, упрямо одноногий,

Задорно шляпу набок заломив,

Он поселился на краю дороги,

Полюбопытствовал, но скоро стал ленив.

Глядит на муравьиные затеи,

Под солнцем нежится в березовой тиши,

Родившись утром, к вечеру стареет,

И жить торопится, и чувствовать спешит…

Когда я прочитала последнюю строчку, Илья Львович вдруг громко и совсем по-детски рассмеялся и весело сказал:

– Есть и поэты такие, полюбопытствуют в молодости и быстро становятся ленивы. А поэзия ленивых не терпит!

Это был последний семинар, на котором мне посчастливилось присутствовать. Илья Львович уехал на фронт, а вскоре я покинула Литинститут – стали рождаться дети.

Встретились мы уже в 1946 году, осенью, в доме одного из учеников Ильи Львовича, и нашего соседа, поэта Александра Яшина. Илья Львович пришел с женой. Он был в штатском, немного погрузнел, почти не шутил, мало улыбался. Много пришлось ему пережить за эти годы – и грубый разнос Сталина за стихотворение «Кого баюкала Россия», и другие проработки, а совсем недавно отгремело грозное постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». И чудо, что фамилия Сельвинского не попала в газету вместе с Зощенко и Ахматовой. Сейчас, когда мы читаем архивы, узнали, что Жданов со Сталиным разносили его стихотворение «Севастополь».

Я в то время ждала очередного ребенка, и, прощаясь, Илья Львович спросил меня:

– Стихи пишете?

– Нет, – смущенно ответила я.

– Ну что ж, это значит, что вы счастливы, и я очень рад за вас. Женщины обычно пишут или в юности, или когда им плохо.

Как часто потом, после смерти моего мужа Юрия Николаевича Либединского, вспоминала я эти его слова, когда писала свою первую книгу «Зеленая лампа»…

И еще об одной встрече хочется рассказать. Октябрь 1958 года. В Ялтинском доме творчества собралась уже традиционная для этого времени компания – Паустовские, Каверины, Шкловские, Оксман, Данины, Кроны… Днем, направляясь в столовую, я столкнулась в дверях с Ильей Львовичем. Он нес два больших, видимо, очень тяжелых чемодана.

– Что же это вы такие тяжести таскаете?! – воскликнула я, даже не поздоровавшись. – Вы же не тяжелоатлет…

– Но я борец и, прежде всего, мужчина, – шутливо ответил он. – Не могу же я допустить, чтобы Берта Яковлевна хоть один из этих чемоданов тащила. Она и так, бедная, сейчас достаточно переволновалась, да и я, признаться, тоже…

– Как прекрасно, что еще не перевелись рыцари на Руси, – в тон ему ответила я. – А что же заставило вас так переволноваться?

– На одной из последних станций перед Симферополем мы с Бертой Яковлевной вышли на перрон и, пока прогуливались, вдруг увидели, что поезд наш медленно пошел… Жена потребовала, чтобы я вспрыгнул на ходу, так как там остались все наши вещи и деньги. А Берта Яковлевна осталась в халатике и без копейки, представляете?! Но начальник вокзала, которому она, плача, всё рассказала, посадил ее в такси, и на следующей станции она догнала поезд…
В дневнике Ильи Львовича, любезно предоставленном мне его падчерицей Цецилией Александровной, есть такая запись:
«24 октября. День моего рождения. Неожиданно и стихийно он вылился в целое событие дома отдыха: море цветов, как у тенора, подарки. Вечером мой концерт, после чего в моей комнате буквально митинг с шампанским в бокалах у каждого. Все стояли вплотную, а я в центре. Едва-едва поворачивался».

Я хорошо помню этот вечер. Илья Львович читал в гостиной «Венок сонетов», слушали, буквально затаив дыхание. А потом просили почитать и ранние стихи. Какие именно стихи он читал по просьбе друзей, я точно не помню, но помню, что в конце ему долго-долго аплодировали, поздравляли. Помню, как Ольга Дмитриевна Форш сказала:

– Давно не испытывала такого наслаждения. Ничего они с русской поэзией не сделают. Никогда.

А через год, в середине ноября, в новом здании ЦДЛ состоялся юбилейный вечер Сельвинского в связи с его шестидесятилетием. Это был радостный светлый вечер, первый вечер в новом здании ЦДЛ, и во всё время этого замечательного вечера меня не покидала мысль, как это прекрасно, что дом открывается чествованием истинного таланта.

После вечера, мы были так радостно взволнованы, что не хотелось возвращаться в домашнюю обыденность. И мы долго сидели с Юрием Николаевичем Либединским и Валерией Анатольевной Герасимовой в скверике возле нашего дома в Лаврушинском переулке.

– Много горького выпало на долю нашего поколения, – сказал Юрий Николаевич, – но, право же, наверное, многое можно пережить ради того, чтобы стать свидетелем такого торжества талантливого человека. Я так рад за Сельвинского, что и сам счастлив.
Через несколько дней Юрия Николаевича Либединского не стало, и я благодарна судьбе и Илье Львовичу, что одним из последних его впечатлений на земле был этот прекрасный вечер.

Мила, чтобы этого больше не было!.

Милочка Давидович, Людмила Давидович, Людмила Наумовна… Ее любили композиторы и артисты, художники и поэты, несметные тысячи поклонников эстрады.

В двадцатые, тридцатые и сороковые годы романсы и песни на слова Людмилы Давидович, такие, как «Пока, пока, уж ночь не далека…», «Я возвращаю ваш портрет», «Счастье лежит у нас на пути, а мы проходим мимо», «Хорошо на верхней полке у раскрытого окна», «Играй, мой баян», и многие-многие другие без конца звучали с эстрады, по радио, на пластинках в исполнении Леонида Утесова, Кето Джапаридзе, Клавдии Шульженко, Изабеллы Юрьевой. Ее скетчи и юморески исполняли Аркадий Райкин, Миронова и Менакер, Марта Цифринович, Сергей Образцов – всех не перечислишь. Так же, как не перечислить ее друзей, назову лишь некоторых из них: артисты Николай Черкасов, Борис Чирков, Николай Акимов и Елена Юнгер, Николай Петров и Людмила Скопина, Борис Тенин и Лидия Сухаревская. На ее слова писали песни композиторы Соловьев-Седой, Матвей Блантер, Никита Богословский.

Ее литературный талант высоко ценил Михаил Зощенко, еще в тридцатые годы рекомендовавший ее в Союз писателей.

Но был у Людмилы Наумовны еще один талант, столь редкий в наше время: талант дружбы, доброты, талант жизнелюбия и радости дружеского общения.

Людмила Давидович – ровесница века. Она прожила долгую и, по ее настоятельному утверждению, ОЧЕНЬ счастливую жизнь. Впрочем, трудностей и горя в ее судьбе, право же, хватило бы на несколько человеческих судеб. Но таково было свойство ее натуры: не помнить плохого и благодарить за хорошее. Умерла она восьмидесяти семи лет от роду, никогда, в отличие от многих других женщин, не скрывая своего возраста, с улыбкой повторяя: «Я женщина, потерявшая ровесниц!» Но вернемся к началу…

Родилась Людмила Давидович в Санкт-Петербурге, в семье бухгалтера. В 1937 году 8 декабря, в день ее рождения, отец был арестован, и с тех пор этот день для нее навсегда перестал быть праздником. Отца объявили норвежским шпионом, и он погиб в сталинских застенках. В пятидесятых годах его реабилитировали, и когда Людмила Наумовна спросила следователя, выдававшего ей справку о его реабилитации, на каком основании его, скромного бухгалтера, объявили именно норвежским шпионом, тот довольно цинично ответил: «Вероятно, шведский и датский в тот день уже были арестованы…»

С детства обладая незаурядным артистическим талантом, который, увы, ей не суждено было реализовать на сцене, Людмила Давидович в 1916 году была принята в театральную студию знаменитого петербургского трагика Давыдова.

25 октября 1917 года студийцев отправили в Зимний дворец для поддержания духа юнкеров – для них играли комедию А.Н. Островского «Правда хорошо, а счастье лучше». Но пока студийцы поддерживали дух юнкеров, произошли непредвиденные исторические события – залп «Авроры» и всё, что за этим последовало. Студийцев задержали до утра в Зимнем дворце и лишь к полудню следующего дня, уже под конвоем красногвардейцев, развезли по домам.

Когда же мать, которая провела бессонную ночь, волнуясь за судьбу юной дочки, услышала наконец долгожданный звонок и отворила дверь, она в отчаянии воскликнула:

– Мила! Чтобы этого НИКОГДА больше не было!

– Увы, мамино предостережение опоздало на несколько часов! – со смехом заключала свой рассказ Людмила Наумовна.

Маленькая, тоненькая, подвижная Милочка Давидович была необыкновенно привлекательна. В восемнадцать лет она выходит замуж, и молодые уезжают в свадебное путешествие в Париж. Но вскоре Милочку вызывают в Петроград в связи со смертельной болезнью матери. Она возвращается в Россию, и больше молодым супругам встретиться никогда не пришлось.

Личная жизнь Людмилы Давидович сложилась нелегко, хотя были и романы, и замужество.

Перед войной она познакомилась с артистом Ленинградского театра драмы и комедии, которым руководил Николай Акимов, Александром Васильевичем Смирновым. Они влюбились друг в друга и решили пожениться. Неожиданно Людмилу Наумовну вызвал доктор:

– Вы знаете, что у Смирнова недавно была тяжелая операция?

– Знаю.

– Я должен вас предупредить: у него обнаружен рак почек. Одну почку пришлось удалить, но вторая тоже затронута. Он проживет в лучшем случае шесть лет, в худшем – год…

– Беру год! – решительно ответила Людмила Наумовна и, стараясь говорить как можно спокойнее, добавила: – Прошу об одном: чтобы ни он, ни окружающие не знали о том, что ему грозит.

– Обещаю, – коротко ответил доктор.

Александр Смирнов прожил шесть лет.

– Как мы были счастливы! – говорила мне Людмила Наумовна. – Правда, вскоре началась война, и мы вместе с ним пережили тяжелейшую блокадную зиму, пока театр не был эвакуирован. Но разве это могло помешать нашему счастью? Голодали? Конечно! Но актрисы нашего театра отказались съесть косметические кремы, говорили: умрем красавицами!

В конце войны супруги поселились в Москве, где А.В. Смирнов стал работать в Театре им. Пушкина. Друзья помогли им получить комнату в коммуналке. Однако милиция отказывалась их прописывать. Но тут неожиданно помогла популярность песен Людмилы Давидович. Когда она в очередной раз пришла в отделение милиции, уже потеряв всякую надежду, у начальника в кабинете был включен радиорепродуктор. По радио передавали песню Соловьева-Седого «Играй, мой баян».

Начальник сделал предостерегающий жест рукой, чтобы просительница молчала, – хотел дослушать песню. И когда певец смолк, начальник разнеженно сказал:

– Вот это песня! И кто только такие сочиняет?!

– Слова написала я… – смущенно проговорила Людмила Наумовна.

– Вы?! – недоверчиво воскликнул начальник. – А доказать можете?

– Могу принести ноты, где напечатан текст и обозначена моя фамилия…

– Зачем мне ноты? – рассердился начальник. – Я не пианист! А можете вот сейчас, здесь, спеть ее мне, со словами чтоб!

«Была не была, подумала я, – рассказывала Людмила Наумовна. – И вспомнив свое артистическое прошлое, я быстро поднялась со стула, вытянула руки по швам и громко запела. Начальник смотрел на меня с восхищением. “Молодец, баба!” – воскликнул он, когда я умолкла, и, переходя на “ты”, добавил: “Что ж ты до сих пор молчала? Давай сюда свои бумаги!”»

С пропиской было улажено, но нужно было встать на учет в профсоюзе, чтобы получать продовольственные карточки. Помочь ей в этом вызвался Виктор Ардов, известный сатирик.

– Мила, – строго сказал он. – Я поеду с вами. Но одно условие: говорить буду я. Вы молчите. И чтобы ни слова! Возьмите с собой документ, подтверждающий, что вы были в Ленинградской блокаде.

Красивый, элегантный, с длинной черной бородой и такими же длинными черными глазами, Виктор Ардов, постукивая старинной тростью с тяжелым серебряным набалдашником, галантно распахнул перед Людмилой Наумовной дверь в кабинет ответственного профсоюзного деятеля.

– Перед вами уникальная личность! – провозгласил он своим бархатным баритоном. – Эта женщина пережила Ленинградскую блокаду – вот справка, была контужена и потому временно глухонемая! Но это пройдет… Мало того, она принимала участие во взятии Зимнего дворца в 1917 году. И этого мало. Именно в ее платье Керенский бежал из Петрограда, – и, повернувшись к Людмиле Наумовне, стал изображать руками азбуку глухонемых. – Я говорю правду? – обратился он к ней. От неожиданности она и вправду лишилась дара речи. – Я говорю правду? – строго переспросил он, сопровождая слова размашистыми жестами.

Заливаясь краской, Людмила Наумовна неуверенно кивнула головой.

– Вот то-то!

В профкоме Людмилу Давидович восстановили.

А между тем, в соответствии с предсказаниями врачей, в состоянии здоровья ее мужа наступило ухудшение. Она связалась по телефону с ленинградским врачом, делавшим ему операцию.

Выслушав ее, он сказал:

– Есть два варианта. Первый: вы привозите его к нам в клинику, мы постараемся потянуть полгода-год, но это будет мучительное лечение, и мы должны будем сказать ему правду…

– Второй?

– Я пересылаю вам сильные обезболивающие лекарства. Больной ни о чем не будет догадываться, но проживет не больше двух месяцев.

– Выбираю второй вариант, – мужественно ответила Людмила Наумовна.

В тот день она долго ходила одна по городу – надо было собрать все душевные и физические силы. И можно только дивиться, откуда они брались у этой маленькой хрупкой женщины, отнюдь не отличавшейся богатырским здоровьем.

Ничего не говоря мужу, она подписала множество новых договоров с издательствами и театрами, с Москонцертом и филармонией, заняла деньги у друзей.

Они ходили по театрам и музеям, обедали в дорогих ресторанах, приглашали к себе друзей. «Ведь кончилась война, Саша, – говорила Милочка. – Должны же мы отпраздновать это историческое событие!»

Второй месяц подходил к концу…

Однажды вечером, ложась в постель, он сказал ей:

– Милочка, я, наверное, самый счастливый человек на свете… – И поцеловал ей руку.

Утром он не проснулся…

Спустя сорок один год мы похоронили Людмилу Наумовну рядом с ним на Ваганьковском кладбище.

Людмила Давидович очень любила Одессу. У нее там было много друзей, и долгие годы она каждое лето проводила в этом городе.

«Пока ходишь, надо ездить!» – был ее любимый девиз.

– Удивительный город! – восхищалась она. – Такое увидишь, такого наслушаешься, только успевай записывать. Вот, например, реклама в шляпном магазине: «Шляпы идут всем и при всех обстоятельствах».

– Еду в трамвае, напротив меня молодой человек. К нему подходит кондукторша: «Гражданин, возьмите билет, вы уже третью остановку едете зайцем». – «Не возьму!» – «Почему?» – «У меня сегодня день рождения!» – «Хм, интересно, почему вы решили его праздновать в трамвае?»

– Я сняла комнату, в которой до меня жила Фаина Георгиевна Раневская. Хозяйка с гордостью рассказывает: «Когда Фаина Георгиевна идет по улице, весь город делает ей апофеоз…»

– Пришла я на пляж, не успела раздеться, как подходит ко мне какой-то незнакомый человек: «Мадам, вы приехали сюда загорать или стесняться?» А неподалеку старый фотограф с большим неуклюжим фотоаппаратом-треножником. На аппарате плакат: «Пляжные сюжеты у камня». Фотографии почти все получаются неудачные, клиенты то и дело подходят к нему с претензиями. Он берет в руки свою продукцию, сокрушенно качает головой: «Плохо, очень плохо! Ну ничего, лишь бы не было войны!»

До конца жизни Людмила Наумовна так и прожила в коммуналке, в единственной своей комнате. Комната была светлая и довольно просторная. Но вот грянул капитальный ремонт, и Людмилу Наумовну ЖЭК поставил в известность, что от ее комнаты будет отрезано какое-то количество метров для ванной, которой до этого в квартире не было. Естественно, что это сообщение ее мало обрадовало. Она отправилась в домоуправление с твердым намерением отстаивать свои права. По возвращении она звонит мне по телефону веселым голосом и смеется:

– Пришла я в этот чертов ЖАКТ, как называл его Зощенко, а там встретила соседа по подъезду, старый мудрый еврей, поделилась с ним своими неприятностями, а он мне в ответ: «Зачем огорчаться? В наши годы лучше лишний раз помыться, чем лишний родственник проездом!» Я подумала: а ведь он прав, и пошла домой.

Но небольшая жилплощадь не мешала ее друзьям и родственникам широко пользоваться ее гостеприимством. Да она и сама всегда была рада прийти на помощь людям. Так несколько месяцев в ожидании получения квартиры жил у нее художник Игин. Правда, ночевать ему приходилось под столом, даже раскладушку поставить было некуда. В то время за Людмилой Наумовной активно ухаживал поэт Александр Безыменский. Однажды, когда Людмила Наумовна лежала дома со сломанной рукой, Игин, вернувшись вечером, вдруг сказал:

– Милочка, Безыменский прислал вам двадцать пять рублей!

– Мне? Зачем? У меня достаточно денег!

– На мясо!

– На мясо? Но я не голодаю!

– Не знаю, не знаю…

На следующий день пришел Безыменский.

– Александр Ильич, заберите, пожалуйста, ваши двадцать пять рублей, которые вы прислали мне на мясо. Я вполне состоятельная дама.

– Какое мясо? Какие деньги? – волновался Безыменский. – Простите меня, ради бога! Я действительно дал ему деньги, чтобы он купил букет цветов и передал от меня, так как я вчера не успевал вас навестить… Простите, простите…

Вечером пришел Игин.

– Да, он правда что-то говорил про цветы, ну зачем они вам? Я подумал: мясо нужнее. И вообще, эти ваши нюансы…

Игин и познакомил меня с Людмилой Наумовной, и мы очень подружились с ней. Она подолгу гостила у нас на даче в Переделкине, да и в городе порой жила по нескольку дней. Какое это было веселое время, наполненное шутками, смехом, – смеялись все: и взрослые, и дети, которые тоже очень ее полюбили. А когда не виделись, по нескольку раз в день созванивались по телефону, и каждый разговор тоже оборачивался шутками и смехом.

– Явился ко мне сегодня какой-то человек из провинциального театра оперетты заказывать либретто. На улице мороз, он вошел весь в снегу, закоченевший, я стала поить его чаем с пирогом, а он меня поучает: «Всю идеологию надо отдавать хору. И репертком доволен, и зритель ничего не слышит». А когда прощался, вежливо так говорит: «Вы меня, конечно, простите, но такие невкусные пироги печет только моя тетя!»

До последних дней Людмила Давидович много работала: писала песни к спектаклям, юморески артистам эстрады, выступала в различных аудиториях с чтением своих записных книжек.

В тот печальный день, утром, я, как всегда, услышала ее такой знакомый голос. Но на этот раз он не был веселым.

– Я что-то сегодня себя неважно чувствую, голова кружится, встала и упала…

– Я сейчас вызову врача!

– Зачем? Помните, как говорил Эмиль Кроткий: врач не Бог, пришел, увидел, не помог… Лучше приезжайте!

Врача я все-таки вызвала, а когда приехала, Людмила Наумовна, беспомощно цепляясь за мебель, растерянно бродила по комнате.

– Что-то я всё путаю, – жалобно проговорила она. – Вот ключи от шкафа найти не могу…

Приехал врач, друзья, на следующее утро прилетели родственники из Ленинграда – племянник с женой. Она с трудом узнавала всех, сознание угасало. Ее отвезли в больницу, и через два дня она скончалась, не приходя в сознание.

Легкой жизни я просил у Бога,

Легкой смерти надо бы просить…

Хоронили ее холодным, хмурым апрельским днем. А потом ее комнату заполнило множество людей. Необыкновенные это были поминки. Первой рюмкой помянули усопшую, говорили, что никто никогда от нее не слышал слова жалобы, и тут же стали вспоминать ее шутки. Пока все не разошлись, в комнате не смолкал смех, и было такое ощущение, что хозяйка и не покидала земли.

Не сомневаюсь, что Людмила Наумовна радовалась бы, что ее проводили так весело…

Смыкаются начала и концы…

Мало уже осталось людей, кто еще помнит этого замечательного человека. Да и имя его уже немногим что скажет. Алексей Михайлович Файко. Один из основателей советской драматургии и кинодраматургии. Впрочем, и до сих пор на экране телевизоров нет-нет да и покажут веселую комедию «Сердца четырех», одним из авторов которой он является. Но это одна из поздних его работ. А в 1923 году, когда появилась на сцене его пьеса «Озеро Люль», Луначарский назвал ее первой НАСТОЯЩЕЙ советской пьесой.

Пьесу Алексея Файко «Учитель Бубус» в те же годы поставил в своем театре Всеволод Мейерхольд. Алексей Михайлович не раз со смехом рассказывал о забавном конфликте, произошедшем во время ее постановки между драматургом и прославленным режиссером.

Алексей Файко к тому времени уже был признанным киносценаристом – немые фильмы, поставленные по его сценариям, такие, как «Аэлита», «Папиросница от Моссельпрома», шли во всех кинотеатрах страны. Вот из-за последнего фильма чуть и не произошла серьезная ссора.

Утром в квартире Файко раздался телефонный звонок. Он снял трубку и услышал голос Мейерхольда. Ничего необычного в этом не было, репетиции пьесы «Учитель Бубус» шли полным ходом, и естественно, что у режиссера к автору могли возникнуть те или иные вопросы.

И вдруг:

– Это вы сочинили «Папиросницу от Моссельпрома»?! – Интонации голоса не предвещали ничего хорошего.

– Да. И что же?

– Вы позволили себе неуместную и дерзкую выходку!

– Я???

– Вам известно, что Зинаида Николаевна была женой поэта Есенина?

– Да, конечно, но какое…

– А такое, что вы назвали эту вашу продавщицу Зиной Весениной. Это грубый выпад против Зинаиды Николаевны и нас…

В этом месте своего рассказа Алексей Михайлович всегда останавливался и, лукаво оглядывая изумленных слушателей своими близорукими, под толстыми очками, глазами, продолжал, с трудом удерживая улыбку:

– Это было так неожиданно и так нелепо! Сейчас об этом смешно вспоминать, а тогда это угрожало судьбе моей пьесы, и я так растерялся, что стал долго и нудно оправдываться, что у меня, мол, и в мыслях ничего подобного не было… Всеволод Эмильевич долго и терпеливо слушал мое лопотанье, потом помягчевшим голосом спросил: «И какие вы намерены принять меры?»

Какие я мог принять меры? Картина уже шла на экранах, и никто не стал бы менять титры. Я сказал, что готов сам всё объяснить Зинаиде Николаевне. Но Мейерхольд резко прервал меня: «Я сам объясню, вы уже достаточно потрепали ей нервы! Так вы придете на премьеру?» – и бросил трубку.

Не буду перечислять все пьесы Алексея Файко – их очень много. Назову лишь самую знаменитую, облетевшую все театры страны, – «Человек с портфелем». В Москве она много лет шла в Театре революции, и в ней блестяще играла Мария Ивановна Бабанова.

Коренной москвич, Алексей Михайлович родился в состоятельной купеческой семье, получил блестящее образование, в совершенстве владел несколькими современными европейскими языками, а также латинским и греческим. Увлекался философией и историей, в подлиннике читая древних философов. Но главной его страстью с юности был театр.

Мы познакомились с Алексеем Михайловичем, когда ему уже было за семьдесят. Он был одинок, детей у него никогда не было, жена скончалась. Может быть, поэтому он очень привязался к нашей большой и шумной семье и часто приходил к нам, подолгу беседовал с мамой, со старшими детьми. Не обходил вниманием и малышей. Всё ему было интересно: как учатся, чем увлекаются, в кого влюбляются.

Когда одному из внуков исполнился год, телеграфистка утром принесла перевод на 10 рублей и телеграмму:

Коль надоест вприкуску

Грудное молоко,

Купи себе закуску

От дедушки Файко.

Несмотря на возраст и полноту, Алексей Михайлович сохранил удивительную легкость и грацию движений, любил потанцевать, посидеть с друзьями за столом, вкусно поесть и выпить. Если где-нибудь его угощали скудно, ворчал:

– У них на обед подают легкий завтрак!

Однажды он неожиданно зашел к нам днем, мы, конечно, усадили его обедать, и он, удовлетворенно оглядев стол, негромко сказал:

– Перед обедом полагалось бы рюмашку водочки пропустить.

И тут вдруг, к моему стыду, оказалось, что водки в доме нет.

Что делать? В магазин идти долго, и я поднялась на четвертый этаж к Маргарите Алигер, благо мы жили в одном подъезде. Она очень охотно достала из шкафа бутылку «горилки».

За столом Файко аккуратно наполнил рюмку, нацепил на вилку соленый огурчик, опрокинул в рот рюмку и вдруг грустно сказал:

– Вот до чего допился, уже ни вкуса, ни запаха водки не ощущаю. Попробуем еще раз… – Но, увы, результат был тот же.

Тогда я тоже попросила налить мне рюмку, чтобы понять, что происходит, – действительно, ни вкуса, ни запаха у «горилки» не было, обыкновенная вода.

Я снова кинулась к Маргарите. Она долго разглядывала содержимое бутылки, уверяя, что такого не может быть, а когда я уговорила ее попробовать, смущенно пробормотала:

– Простите, пожалуйста, оказывается, это нянькина бутылка, и в ней святая вода! Но у меня больше ничего нет…

Пришлось побеспокоить других соседей, и обед завершился благополучно и весело. Шуткам не было конца.

В день восьмидесятилетия Файко московские драматурги устроили в честь него в ЦДЛ торжественный обед. Как он радовался добрым словам, произнесенным в его адрес, веселым тостам и поздравлениям! Сам он обладал неиссякаемым чувством юмора, пошутить, посмеяться было потребностью его натуры.

На юбилейном обеде он был таким нарядным в своем черном костюме, белоснежной, туго накрахмаленной сорочке с галстуком-бабочкой.

К этой дате Алексей Файко был награжден орденом «Знак Почета». Когда кто-то из друзей выразил недоумение по поводу того, что ему, старейшине нашей литературы, дали такой скромный орден, он с достоинством ответил:

– А чего бы вы хотели? Орден Ленина? Но к Ленину я никаких чувств не испытываю. Трудового Красного Знамени? Но трудиться я не люблю. А вот почет обожаю!

Алексей Файко написал несколько либретто современных опер, в частности двух опер Тихона Хренникова – «Мать» и «В бурю». Он дружил со многими композиторами. Когда был построен жилой дом для композиторов в Брюсовском переулке, кто-то пригласил его на новоселье. На следующее утро спрашиваю по телефону, как ему гостевалось.

Он смеется:

Рояль был весь закрыт,

И струны в нем дрожали,

От страха, чтоб мотив

Соседи не украли…

Однажды я выразила недоумение по поводу того, что один наш общий знакомый всегда сидит за столом с неподвижным лицом.

– У него, видно, мало сил, и он боится их тратить на мимику.

Как-то Файко попросил меня съездить с ним на Новодевичье кладбище, навестить могилы его матери и жены. (Ныне он покоится рядом с ними.)

Мы медленно шли по аллеям, устланным желтыми и красными осенними листьями, разглядывали памятники, читали имена погребенных.

– Кажется, здесь уже больше друзей, чем на земле, – грустно сказал Файко. – Такое ощущение, что идешь в ресторане от столика к столику…

Вдруг он резко остановился возле надгробья драматургу Николаю Погодину, испуганно глядя на огромную, из красного гранита, фигуру красногвардейца с винтовкой.

– Что это?!

– Человек с ружьем!

– Умоляю, когда я умру, не ставьте на моей могиле человека с портфелем, не то подумают, что я всю жизнь проработал в ОБХСС!

Однажды захожу навестить Алексея Михайловича и застаю у него старинного друга, его ровесника, тоже за восемьдесят. Тот собирается в Ялту и игриво говорит:

– Надеюсь в Доме творчества хорошо поработать… Одного боюсь: курортные настроения, как бы не изменить жене…

Файко насмешливо глядит на него из-под очков:

– Чтоб супруге изменять, вам придется низ менять!

Уезжая куда-нибудь, мы переписывались. Вот одно из его писем ко мне:

«Дорогая графиня! Получил Ваше письмо из знойного Сухуми. Восторги по поводу моря, солнца, пальм вполне разделяю. И даже Ваше желание постричься в Ново-Афонский монастырь мне понятно – монастырь-то был мужской!

В Москве по-осеннему серо, сыро, слезливо, впрочем, это соответствует моему настроению. Может быть, потому, что регулярно читаю “Литературную газету”, где последнее время печатают много весьма малоталантливых стихов, а когда стихов глотаешь много, в мозгу рождается изжога. Тогда переключись на прозу, она спасет нас от психозу, при этом избегай дискуссий, не слушай многоумных дам и лучше выпей без закуски сто или двести грамм…

Вот сколько рецептов от хандры, а изящнее – от сплина, но мне они не помогают, наверное, оттого, что я сейчас пишу мемуары, а это настраивает на элегический лад. Хотел назвать книгу “Записки драматурга”, но подумал, что нескромно. Драматург в достославные времена – Николай Васильевич Гоголь, Александр Николаевич Островский, нынче Софронов. А где мне до них? М. б., назвать “Записки театральщика”? Театр люблю с рождения. Одно из первых воспоминаний (теперь уж не знаю, сам ли подслушал или со слов матушки запомнил, тоже страстной театралки): разговор Федотовой и Южина. Было это у нас во время ужина. (О, Боже, опять в рифму!)

Обсуждали премьеру новой пьесы в Малом театре, где оба играли главные роли.

– Нет-нет, – говорила Гликерия Николаевна Федотова. – Эта пьеса волнует! Одно мне не нравится…

– Что же именно, милая Гликерия Николаевна? – спросил Южин.

– А то, князь, что нам с вами в спектакле приходится слишком часто целоваться. Как вы думаете, это не опасно?
– М-даа… – процедил Южин, засунув руки в карманы и покачиваясь с носка на каблук. – М-дд… Почва зыбкая…
Вот видите, я переписал для Вас целую главу будущей книги!

На сегодня хватит.

Наслаждайтесь жизнью и в монастырь не торопитесь!

Нежно целую ручки.

Ваш Ла-Рош-Файко, аполитичный патриот.

P.S. Стал часто наведываться в ЦДЛ, глядишь, и выПьюсь в люди. Жду Вас на Файвоклок.
8. Х.71 г.»
Последние годы Алексей Михайлович доживал в Химках, в доме для престарелых. Покидая свою квартиру, в которой прожил более полувека (дом в Нащокинском переулке был назначен на слом), он не продал ни одной вещи. То, что было ему наиболее дорого, доставшееся еще от родителей, раздаривал друзьям, повторяя при этом сочиненную им присказку: «Цвела душа без барахла, без барахла пусть и стареет!»

Друзья не забывали его, довольно часто навещали, он радовался им, но был грустен.

Навестив его, я подошла к окну – внизу текла Москва-река, за рекой синели леса.

– Какой хороший вид, – сказала я.

– Хороший вид, но не жительство… – грустно усмехнулся Файко.

Каждый год 31 декабря я с утра посылала сына в Химки, и он на такси привозил к нам Алексея Михайловича. По дороге они заезжали за Людмилой Давидович, его близким другом. Какое живейшее участие принимали они в предпраздничных хлопотах, с нетерпением ожидали появления гостей, радовались нарядной елке, красивому убранству стола, подаркам. Шутки, смех, экспромты не смолкали до утра.
Обычно они оставались у нас еще на два-три дня, чтобы, как говорил Файко, отдохнуть от коммунизма в семейной обстановке.
Так встретили мы и 1976 год. Впервые стало заметно, что Алексей Михайлович одряхлел, стал плохо видеть и слышать, порой даже задремывал за столом, чего с ним раньше никогда не бывало.

Ему шел восемьдесят четвертый год.

И все-таки прошелся в туре вальса с одной из моих старших дочерей.
А вскоре я получила от него короткое письмецо, которое заканчивалось такими стихотворными строчками:
Стираются ступени и пороги,

Смыкаются начала и концы,

Давно хочу свернуть с большой дороги,

Но уж за мною топают гонцы.

Что ж, я готов! Да, я готов, пожалуй,

От этого ведь некуда уйти —

Удары кончились, и поднято забрало.

Прощай, малютка мир! Адье, адье, мон пти!

Это было последнее письмо Алексея Михайловича Файко.

У рака всё будущее позади… (Из воспоминаний об Эмиле Кротком)

Он сам говорил о себе:

– От волос у меня осталась только расческа. – И добавлял: – Впрочем, лысина – лучшее средство от седины. Вижу очень плохо. Как писал Лесков, одним глазом ничего не вижу, другим вижу пустяки. Сплю в очках, чтобы лучше видеть сны. Ростом, пожалуй, рискнул бы соперничать только с Наполеоном, да и то с уверенностью, что проиграю. Зубы держу в стакане с водой, но они всё равно не растут…

У него действительно был лишь один зуб, и однажды художник Игин ласково сказал ему:

– У Эмильчика зуб на зуб не попадает!

В ответ Игин немедленно получил стихотворный экспромт под заголовком «Скалозуб, или Челюсть за пазухой»:

О, Игин! Он порою груб,

Но, в общем, он сплошная прелесть.

Я на него имею зуб,

Он на меня – вставную челюсть.

Что скрывать, красотой Эмиль Яковлевич не блистал, но человека более обаятельного мне редко приходилось встречать.

Кроткий любил повторять: «Смотрят все, видят немногие». Перефразируя его мысль, можно сказать: «Слушают всё, слышат немногие». А он слышал. Слышал все смешное и реагировал по-снайперски, без промаха.

Эмиль Кроткий появлялся в компании, и вместе с ним приходили остроты, доброта, шутки. Всегда шутка и редко злая насмешка. Шутки Кроткого были только его шутки, и потому их ждали, с веселой надеждой взирая на маленького беззубого человечка, всегда тщательно, но старомодно одетого. Белоснежная открахмаленная сорочка, жилет, темный галстук, воротнички заколоты позолоченной булавкой с шариками по краям, в манжетах крупные запонки.

Вот он входит в комнату, церемонно целует руку хозяйке, вручает небольшой торт или букет цветов – всё уважительно, неторопливо. Он не повышает голоса, не жестикулирует, но сразу становится центром внимания. Какую бы увлекательную беседу ни вели гости до его появления, забывается всё – пришел Эмиль Кроткий!

– Что-то вас давно не было видно, Эмиль Яковлевич?

– Ездил за город к друзьям. Друзья постарели, жены их стали блондинками.

– Видели ли вы новый фильм, Эмиль Яковлевич?

– Да, да! Пушкин сказал бы: иные мне нужны картины! Искусство не зеркало, оно не должно отражать всё без разбора…

– А книгу Н. вы читали?

– Нет, – виновато признается Кроткий. – Он, правда, давно считается известным писателем, но почему-то никто об этом не знает. Впрочем, хороший писатель опасается быть непонятым, плохой боится, что его поймут… А знаете, недавно одна милая дама призналась, что она прочла замечательную книгу «Хижина дяди Тома Сойера».

Молоденькая женщина хвастается:

– У меня два поклонника, уж и не знаю, кому отдать предпочтение. Один очень красивый, но беспартийный, другой не так красив, но недавно вступил в партию!

– Зачем же выбирать? – смеется Эмиль Яковлевич и что-то быстро пишет на клочке бумаги. – Разрешите огласить? – И, получив разрешение, читает:

Живут неплохо, даже очень!

И как им все-таки не лень,

Партийное «спокойной ночи»

И беспартийный «добрый день»!

– Слышали, Эмиль Яковлевич, наша Верочка-то ведет себя, как Анна Каренина, бросила вызов обществу Весь дачный поселок гудит!

– Да, да, – морщится Кроткий, который не любит светских сплетен. – Но, к сожалению, герой-то ведет себя не как Вронский, а как Фру-Фру! Дачные романы не для толстых журналов, они не имеют продолжения. Да и толстому журналу не мешает иметь тонкий вкус.

– Эмиль Яковлевич, а в театрах вы совсем не бываете?

– Нет, почему же? Недавно знакомый драматург пригласил меня на премьеру, но это была не пьеса, а оскорбление в четырех действиях! Я сказал ему об этом, но он решил, что это моя очередная шутка.

– А как вы думаете, Эмиль Яковлевич, что сейчас носят? – кокетливо спрашивает молодая женщина, явно случайно попавшая в сегодняшнюю компанию.

У Кроткого на лице недоумение – в модах он совсем не разбирается. Однако ответ звучит немедленно:

– Носят на руках Вознесенского!

– А Евтушенко? – смеется кто-то.

– Евтушенко, как губная помада, на устах у всех женщин. Хороший поэт, только молод еще, ищет не рифму, а правду.

Эмиль Кроткий начал печататься еще до революции. Его сатирические стихи и эпиграммы публиковались в знаменитом «Сатириконе». В те далекие годы вышла в свет одна из первых поэтических книг Ильи Эренбурга, на нее откликнулся восторженной статьей критик Инбер, первый муж поэтессы Веры Инбер. Эмиль Яковлевич, который придерживался иного мнения об этих стихах, напечатал довольно злую эпиграмму на Инбера. Прошло много лет, Инбер давно эмигрировал, Вера Инбер стала женой другого человека с фамилией Чайка. Однако обиду, нанесенную ее первому мужу, запомнила. Однажды она пришла в редакцию на какое-то совещание и в коридоре увидела стенгазету, где были помещены стихи Кроткого. Крупными буквами, карандашом она наискось написала на них:

Мели, Эмиля,

Твоя нидиля!

А когда после заседания все вышли в коридор, то рядом со строчкой Веры Инбер увидели четверостишие Эмиля Кроткого:

Типично дамская манера —

И не умно, и не остро,

Сие писала Инбер Вера,

Из Чайки выдернув перо!

Про одного из своих зазнавшихся друзей Кроткий грустно сказал:

– Вышел в люди и не вернулся!

А про дельца от литературы:

– К таким лицам больше всего идет пощечина!

Эмиль Кроткий дружил с Александром Безыменским. Сохранилась их обширная переписка в стихах – блеск остроумия и выдумки. Письмами Безыменского я не располагаю, а послания Эмиля Кроткого у меня сохранились. Некоторые из них занимают по нескольку страниц. Но я приведу лишь два коротеньких стихотворения.

Безыменский прислал Кроткому свою драму «Выстрел». Кроткий благодарит:

Я тронут дружеским вниманьем,

Законы дружества ценя.

Ваш давний «Выстрел» с опозданьем

Попал ко мне (но не в меня!).

Благодарю! Инстинктом чую,

Что… приближается пора

Читать комедию другую?!

С приветом снайперу пера!

Но вот Безыменский посылает Кроткому поэму «Трагедийная ночь». Кроткий в ответ отправляет открытку:

Хилого скепсиса интеллигентского

В сердце своем я не смог превозмочь,

Ночью читал я стихи Безыменского —

Это была трагедийная ночь!

К чести Безыменского надо сказать, что он не обижался. Он мог и сам жестоко подшутить над собой.

В начале тридцатых годов Эмиля Кроткого постигла участь многих: он был арестован и сослан в Красноярский край. Я несколько раз пыталась расспросить его, чем были вызваны гонения. Но он отмахивался:

– Ничего особенного, просто сделал неосторожный шаг в три тысячи километров!

А когда, отбыв срок, Кроткий перед войной приехал в Москву и встретился с Николаем Эрдманом, тоже возвратившимся из мест не столь отдаленных, друзья обнялись, и Эмиль Яковлевич, лукаво усмехнувшись, сказал:

– Хорошо посидели!

Вероятно, опасаясь сделать еще один неосторожный шаг в тысячи километров, Эмиль Кроткий усердно посещал все писательские собрания, впрочем, никогда на них не выступал. Томился, скучал, но честно досиживал до конца. На одном из таких собраний выступала ученая дама. Доклад был скучный, вялый. Эмиль Яковлевич посылает записку своей приятельнице Людмиле Давидович:

Инстинкт, когда он половой,

Не заменяют головой.

Как лифчик требует грудей,

Так череп требует идей.

К друзьям Эмиль Яковлевич был бесконечно добр и заботлив. Сколько раз, снимая утром телефонную трубку, я слышала его голос:

– На улице мороз, одевайтесь теплее!

Если кто-либо из друзей заболевал, Эмиль Кроткий первым приезжал его навестить – ни дождь, ни метель не могли остановить этого уже совсем немолодого человека.

Помню, как, находясь в Крыму, я в одном из писем пожаловалась Кроткому на дурное расположение духа. Через несколько дней я получила от него сразу 12 (двенадцать!) писем. Кроткий писал их целый день, через каждый час. Последнее письмо было написано в 11 часов вечера:

«Заканчиваю день тем, чем начал его, – письмом к Вам. Как настроение? Не ухудшилось ли от моих писем? Радуйтесь солнцу и морю и иногда вспоминайте, что ведь и это не навсегда!»

С годами я всё чаще вспоминаю об этом…

Читатели старшего поколения хорошо помнят басни, стихотворные фельетоны, подписи к карикатурам, часто появлявшиеся в послевоенные годы на страницах журналов «Крокодил» и «Огонек». Но, пожалуй, самая интересная книга Кроткого – «Отрывки из ненаписанного», в которой уже после смерти писателя друзья постарались вспомнить его афоризмы, а также использовали материалы, сохранившиеся в его архиве и архивах его друзей. Вышла эта книга почти тридцать лет назад и давно уже стала библиографической редкостью.

Если, по выражению Эмиля Кроткого, «у рака всё будущее позади», то у настоящего писателя (а именно таким и был Эмиль Кроткий) и его книг будущее даже после смерти впереди. Потому, я думаю, давно пришла пора переиздать книгу Эмиля Кроткого, она доставит читателям много радости.

В последний раз я видела Кроткого за несколько часов до того, как его увезли в больницу. Навсегда увезли. Он лежал в узкой и длинной комнате в Дегтярном переулке, маленький и беспомощный, но, как всегда, приветливый и улыбающийся. У него очень болело сердце, а врач, как всегда, запаздывал. Мне вспомнились слова Кроткого:

Врач не Бог,

Пришел, увидел, не помог!

Врач и вправду не помог, и через несколько дней Эмиля Яковлевича не стало. На его похоронах внимание многих привлекал большой венок, на белой ленте которого золотыми буквами было написано:

«Незабвенному Эмилю Яковлевичу от всех соседей по квартире».

Венок от коммуналки! Где еще такое увидишь?..

И его зачислят в книгу небывалых стихотворцев…

С Николаем Глазковым встречались мы нечасто и почти случайно. Бывало, увидишь его в Доме литераторов, подсядешь к его столику, и расстаться уже невозможно: сверкают шутки, звучат стихи, всё блестящее, яркое, но нет в этом холодного блеска бенгальских огней – общение с Глазковым согревало душу.

А то вдруг совсем уж неожиданная встреча – в изнемогающем от сорокаградусной жары Абакане, в Хакасии. Едва увидев нас, Глазков тут же потребовал, чтобы мы немедленно, преодолевая палящий зной, отправились в этнографический музей, во дворе которого выставлены добытые из раскопок древние каменные изваяния. Сам вызвался быть нашим гидом, подолгу держал возле каждой фигуры, и рассказ его был так увлекателен и исполнен столь глубоких познаний, что мы слушали, разинув рты, и забывали отирать обильно струящийся по лицу пот. А когда экскурсия была закончена, Коля, взглянув на наши красные распаренные лица, сочувственно произнес:

– Прохлада хороша только во время зноя…

Еще вспоминаю, как, приехав много лет назад в Алма-Ату, я в вестибюле гостиницы увидела Глазкова и заметила, что служащие гостиницы провожают его какими-то странными – одни осуждающими, другие восхищенными – взглядами! Всё объяснилось, когда швейцар, указывая какому-то постояльцу рукой на внутренний дворик с фонтаном, а глазами на Глазкова, негромко и таинственно произнес:

– А вчера в нашем фонтане этот московский поэт купался!

Впоследствии фонтан этот превратился в местную достопримечательность, и каждый, кто возвращался из Алма-Аты, обязательно рассказывал, что ему демонстрировали «фонтан, где купался Глазков».

Встречи были редкими и случайными, но я часто спрашиваю себя: почему после смерти Глазкова в жизни моей образовалась невосполнимая пустота? Да потому, верно, что не так-то много в жизни праздников, а каждая встреча с Колей была именно таким праздником, овеянным его талантом, своеобычностью, его добротой и бескорыстием.

Глазков был необыкновенно щедр на человеческое общение. «Без всякой видимой причины к таким людям льнут, пристают другие; они согревают, связуют, успокаивают их, они – открытый стол, за который садится каждый, возобновляет силы, отдыхает, становится бодрее, покойнее и идет прочь – другом…» – писал об Огареве Герцен. Эти слова можно отнести и к Николаю Глазкову. Люди, самые разные, его интересовали, он любил говорить: «Ничем нельзя изобразить ничто, даже знак нуля занимает какое-то место». А раз занимает место, есть что разглядывать, изучать. Люди интуитивно чувствовали его интерес к ним и потому «льнули, приставали» к Глазкову.

Сказанное выше, однако, отнюдь не означает, что Глазков был всеяден, что он прощал людям предательство, подлость. Никогда не забуду, как в одной компании некий поэт, хлебнув лишнего, позволил себе антисемитскую выходку. Все растерялись, наступило неловкое молчание. Глазков медленно поднялся – при его сутулости и внешней несобранности он обладал огромной физической силой, – подошел к поэту, молча взял его за шиворот, поднял со стула, вывел в переднюю и, распахнув дверь, спустил с лестницы. Всё было проделано быстро, четко, никто и опомниться не успел, а Глазков уже вернулся в комнату, спокойно сел на свое место и, отхлебнув вина, проговорил, ни к кому не обращаясь:

– Вот так-то, ваше писательство!

В наш суетливый век люди почти перестали писать друг другу письма, заменив переписку телефонным общением. А если и обмениваются письмами, то или деловыми, информационными, или выясняют отношения. А вот написать просто так, чтобы порадовать друг друга или приятеля веселой шуткой, добрым словом, – часто ли нынче такое случается? Увы, нечасто! Сваливаем всё на занятость, на нехватку времени… А вот у Николая Глазкова времени почему-то хватало. Потому, верно, что обрадовать человека ему самому доставляло удовольствие.

Приезжаешь летом с дачи, открываешь почтовый ящик, вынимаешь конверт, а в нем листок, на котором вырезанная из газеты маленькая репродукция графической картинки, где изображен ярко пылающий костер, а в верхней части листка напечатанные на машинке стихи:

У благородного костра,

Который всем на радость даден,

Проводит Лида вечера —

Ей дым Отечества приятен!

Прочтешь, и сразу весело становится на душе.

А вот весеннее послание:

Люблю весну во всем величье

И славлю милую всегда.

Довольны нынче стаи птичьи,

Отрадна резвая вода,

Что, от седого льва в отличье,

Как радость жизни, молода,

Ее страшатся холода!

А ведь это к тому же и акростих, ну как тут не обрадоваться?! И в день рождения (кстати, до сих пор не знаю, как ему стала известна дата!) обязательно поздравление, вот одно из них:

Мы все отметить можем гордо,

Что в день прекрасный сентября —

Сияющий, двадцать четвертый —

Родилась Лида не зазря!

В день этот радостно-лучистый,

В великолепный этот день

Ее приветствует пятнистый

Очаровательный олень!

И снова внизу вырезанная откуда-то картинка, изображающая пятнистого и очаровательного оленя.

Я знаю очень многих людей, которые вот так же регулярно получали от Глазкова подобные стихотворные подарки!

Так, художнику Иосифу Игину Глазков прислал чей-то не очень удачный шарж на себя с такими стихами:

Изобразил профан Глазкова

Неправильно и бестолково:

Глазков, он галстука не носит!..

Рисунок сей поправок просит!..

Кто хочет в шаржах отличиться,

Должен у Игина учиться!

Когда мы познакомились с Глазковым? Теперь это уже трудно вспомнить. Еще до войны мы знали наизусть его стихи, читали их в списках. В те предвоенные годы в Москве было много молодых поэтов – ифлийцы, литинститутовцы, члены литературных объединений. И хотя большинство из них еще не печатались, юные любители поэзии хорошо знали их имена. Я тогда еще училась в школе, но у нас в десятом классе, то есть на два года старше нас, был ученик, которого мы безоговорочно признавали первым среди нас и настоящим поэтом, – Евгений Агранович. До сих пор помню наизусть его строки, которые мы с восторгом повторяли:

Паровоз летит, как шалый,

Распалившийся и злой,

На ошпаренные шпалы

Пышет паром и золой…

Мы еще тогда так писать не умели… Но надо отдать ему должное, наши восторги он принимал сдержанно и не уставал повторять, что всё это ерунда, а вот есть действительно великие (на эпитеты мы тогда не скупились!) поэты: Павел Коган, Давид Кауфман (будущий Давид Самойлов), Николай Глазков, Михаил Кульчицкий. Евгений Агранович брал меня с собой на литературные вечера, водил в общежитие ИФЛИ, в какие-то перенаселенные коммунальные квартиры, где в тесных комнатах, наполненных сизым табачным дымом, до рассвета звучали стихи. По домам расходились, когда уже было светло, и всё не могли расстаться, гурьбой бродили по сонным московским переулкам и снова читали стихи, спорили, объяснялись в любви друг другу, стране, жизни, мечтали о подвигах, до которых оставалось так недолго…

Ни одна такая встреча, ни один вечер не обходились без стихов Николая Глазкова, самобытных, ни на какие другие стихи не похожих. Особенно часто звучали строки и строфы из поэмы Глазкова «Поэтоград».

Но самого Глазкова в те годы увидеть мне, по всей вероятности, не пришлось: увидела бы – запомнила.

Случилось это уже в самом конце войны, весной сорок пятого. Поэт-футурист Алексей Крученых предложил мне пойти с ним на занятия литобъединения при издательстве «Молодая гвардия», которым руководил Павел Антокольский. Мы немного опоздали, и, когда вошли в какое-то светлое и просторное помещение, Алексея Крученых шумно приветствовал черноволосый медвежеватый человек и, указав на меня пальцем, довольно бесцеремонно спросил:

– А эта?..

Крученых приложил палец к губам и указал глазами на молоденького паренька, который уже самозабвенно читал стихи. Стихи были гладкие, звонкие и прозрачные, как леденцы, но не запоминались и проскакивали мимо сознания.

Началось обсуждение. Первое слово взяла тогда такая молодая и такая красивая Вероника Тушнова. Она произносила доброжелательные слова о зрелости поэта (на вид ему было не больше шестнадцати!), об их музыкальности и отточенной рифме. Выступавшие следом вторили ей. Но вот поднялся Глазков.

– Стихи плохие! – решительно произнес он. – Плохие, потому что без возраста и вне времени. Такие стихи можно писать и в пятнадцать лет, и в девяносто, можно было их написать в начале прошлого века, а можно и в конце нынешнего. Поэта из него не будет!

Глазков оказался прав: ни до этого обсуждения, ни после имени этого поэта я не встречала ни в печати, ни в разговорах литераторов, да и сам он ни на каких литературных мероприятиях не появлялся.

Николай Глазков был человеком образованным. Когда в тот вечер Крученых нас познакомил и Коля узнал, что я окончила Историко-архивный институт, он тут же устроил мне жестокий экзамен по русской истории, и в процессе этого экзамена выяснилось, что он знает почти наизусть весь курс Ключевского. А когда я ему сказала, что предпочитаю Ключевскому Костомарова, он тут же стал говорить о Костомарове, пересказывая целые главы.

Однажды в Доме литераторов какой-то поэт, вернувшийся из Италии, долго и нудно рассказывал о Риме. Глазков слушал его, потом прервал вопросом:

– Сикстинскую капеллу видел?

– Нет… – смущенно пробормотал поэт. – Она была на гастролях!

Возмущению Глазкова не было предела. С грохотом отодвинув стул, он демонстративно пересел за другой столик и, подозвав меня, стал говорить со мной о живописи с таким глубоким пониманием, что мне оставалось только молчать.

Глазков ценил в людях образованность, внимательно слушал то, что казалось ему интересным, но не выносил наукообразия.

– Обилие терминов – еще не наука! – говорил он и зло высмеивал статьи и выступления, которые пестрели малопонятными словами. – Прикрывают недостаточную осведомленность, – сердился он.

Поэзию Николая Глазкова и его самого очень ценил Алексей Крученых. Он чувствовал в нем не только своего преемника, но и преемника всех тех, с кем входил в литературу и чьим заветам остался верен до конца своих дней, – Хлебникова, Маяковского, Бурлюка. Глазков платил Крученых трогательной и бережной любовью и если и подсмеивался над ним, как, впрочем, и над всеми, то всегда по-доброму и уважительно. В день шестидесятилетия Крученых Глазков написал ему в альбом:

Люблю людей неприрученных,

Весьма похожих на Крученых.

И посвятить желаю стих им.

В день юбилея – крученыхнем!

Глазков – один из трех поэтов (кроме него пришли А. Вознесенский и Е. Храмов) – был на похоронах Алексея Крученых и прочел в крематории прекрасные стихи, посвященные будетлянам. К сожалению, стихи эти по сей день не опубликованы, и поэтому я позволю себе привести их целиком:

На сегодняшнем экране

Торжествует не старье.

Футуристы – будетляне

Дело сделали свое.

Раздавался голос зычный

Их продукций или книг,

Чтобы речью стал привычной

Революции язык.

Первым стал отважный витязь,

Распахнувший двери в мир,

Математик и провидец

Гениальный Велимир.

И оставил Маяковский

Свой неповторимый след,

Это был великий, броский

И трагический поэт.

И средь футуристов старший,

Мудрый их наставник-друг,

В Нью-Йорке проживавший

Третьим был Давид Бурлюк.

А четвертым был Крученых

Елисеич Алексей,

Архитектор слов точеных

И шагающий Музей.

Стал прошедшим их футурум,

Ибо времечко течет,

Но умельцам-балагурам

Честь, и слава, и почет.

И на том незнамом свете

Нынче встретились они,

Как двадцатого столетья

Неугасшие огни.

Вместе с ними там Асеев,

Член Литфонда Пастернак,

Будетлянская Расея

О своих скорбит сынах.

Читал стихи Глазков громко, не стараясь скрыть печального волнения. И как это было прекрасно, что в прощальный миг прозвучали над Алексеем Крученых имена его друзей и единомышленников!

Вернувшись из крематория, мы долго сидели в маленькой квартирке художника Игина, куда в последние годы любил захаживать Крученых, благо жил рядом, а Николай Глазков приходил сыграть партию в шахматы. И Коля снова читал нам эти, а потом и другие свои стихи и стихи Хлебникова, Крученых, Маяковского. Как много знал он наизусть!

За окнами была летняя Москва, такая, как во времена нашей довоенной юности, и вечер длился так же бесконечно. И, как в юности, сидели мы долго, до рассвета. Когда-то, в 1944 году, Николай Глазков написал:

И тебя зачислят в книгу

Небывалых стихотворцев,

И меня причислят к лику

Николаев Чудотворцев…

Не знаю, причислят ли его к лику чудотворцев, а вот в том, что Глазкова зачислят в книгу небывалых стихотворцев, – не сомневаюсь!

Несколько слов о Борисе Чичибабине

Наверное, так повелось с волошинских времен, что человеческие отношения, завязывающиеся в Коктебеле, всегда значительны и прекрасны. Конечно же, я давно знала поэзию Бориса Чичибабина, при первой возможности покупала его книги, хранила некоторые газетные вырезки с его стихами, видела его выступления по телевидению. Особенно запомнилась мне одна его передача – усталый, чуть сутулый человек на лесной поляне, среди травы и деревьев, ровным голосом, в котором, однако, чувствуется скрытое волнение, говорит об очень важных и сокровенных вещах, говорит доверительно, без всякой назидательности и вместе с тем с непоколебимой уверенностью в правоте своих убеждений. А потом читает стихи, свои стихи, в которых та же доверительность и та же убежденность… А потом на художественном совете фирмы «Мелодия» мы принимали пластинку Бориса Чичибабина, и навсегда запомнился его голос и особая неповторимая манера читать стихи.

И вот я еду на столетие волошинского Коктебеля. Наша общая знакомая говорит, что туда приедут Чичибабины, и просит передать им что-то, что именно, теперь уж и не припомню.

Тенистые дорожки коктебельского парка, такое яркое после дождливой Москвы крымское небо, горячее солнце и неповторимый коктебельский воздух, настоянный на листьях и травах, перемешанный с соленым морским дуновением. Я направляюсь к корпусу, где мне предстоит прожить десять счастливых безмятежных дней, наполненных разговорами о поэзии, встречами с друзьями, с добрым старым волошинским домом. Бывают в жизни такие блаженные дни!

Навстречу мне по дорожке шли два человека – высокий мужчина в клетчатой рубашке с короткими рукавами и распахнутым воротом, легкие светлые волосы, подсвеченные солнцем, подчеркивали загорелость его лица, а рядом – красивая женщина, показавшаяся мне очень молодой. И хотя я сразу узнала его, подойдя к ним и представившись, спросила:

– Вы Борис Чичибабин?

Но вместо ответа он обнял меня, и я не успела передать ему приветы и поручения от нашей общей приятельницы, как он представил меня своей жене и заговорил со мной так, как будто мы были знакомы уже невесть сколько лет и недавно расстались. Они пошли провожать меня до корпуса, в котором, кстати сказать, и сами жили, а потом мы вместе пошли в столовую, и оказалось, что и сидим мы за одним столом, и разговор, начавшийся на дорожке, всё продолжался и продолжался…

По вечерам мы спускались к морю и подолгу сидели, слушая, как плещутся волны, и Борис Алексеевич по нашей просьбе читал свои стихи, читал охотно и щедро, а его Лиличка подсказывала ему, когда он изредка забывал ту или иную строчку. А потом, вернувшись в парк, также долго сидели на скамейке возле нашего корпуса – расставаться не хотелось, – курили и разговаривали, и я поняла, как горячо и подчас болезненно Борис Алексеевич переживает всё, что происходит в стране, как нелегко ему, а подчас и невозможно, принять происходящее, и он говорил обо всем открыто, с присущей ему честностью и прямотой. Но он не только говорил, он принадлежал к числу теперь столь редких людей, которые умеют слушать и спорить, спорить, не соглашаясь, но без раздражения, слушать внимательно и уважительно. В нашем возрасте, когда уже так часты и неизбежны потери и так мало приобретений, наша так неожиданно возникшая дружба с Чичибабиными стала для меня драгоценным подарком.

А потом была Москва. И я счастлива, что нам довелось прожить несколько дней вместе, бродить по нашему Замоскворечью, я так старалась показать и Борису Алексеевичу, и Лиле свои любимые переулки, возрождающиеся из небытия старинные особняки. Я повела их в Музей Тропинина и никогда не забуду, с каким вниманием разглядывал Борис Алексеевич полотна и самого Тропинина, и крепостных мастеров его времени! Казалось, он впитывает в себя всё увиденное, чтобы потом наедине с самим собой всё это пережить еще и еще раз. Его всё так живо интересовало – и история того или иного дома, и новый «лужков» мост через водоотводный канал, именуемый москвичами просто канавой, и татарские названия улиц и переулков – Ордынка, Балчуг, Толмачи… И это было не вежливое любопытство, а подлинный человеческий интерес. Борис Алексеевич обладал замечательной способностью радоваться самым, казалось бы, обыденным вещам – прогулке, картинам, вкусному обеду, серьезному разговору, шутке, краткому знакомству с интересным человеком. Впрочем, ему все люди были интересны, и они это чувствовали и старались обернуться к нему лучшей своей стороной.

И еще я никогда не забуду встречу Бориса Алексеевича с немецкими студентами-русистами в Русском лицее в Трубниковском переулке. С каким вниманием слушали его эти молодые юноши и девушки, какие вопросы задавали! И как откровенно и страстно отвечал на них Борис Алексеевич. Встреча длилась несколько часов, и как огорчены были студенты, что не всем досталось купить книгу любимого поэта. Впрочем, дома у нас оказалось еще несколько пачек книг, и на следующий день они были доставлены в лицей, и все, кто в тот вечер оказался «обездоленным», смогли стать ее счастливыми обладателями.

В ту нашу последнюю встречу Чичибабины собирались в очередной раз в Израиль, и мы условились, что по их возвращении мы снова обязательно встретимся после Нового года в зимней Москве. Я так мечтала погулять с ними по Москве, запорошенной снегом, с деревьями в серебряном инее.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. И 16 декабря пришла горькая весть. Но об этом лучше не писать, больно. Да, для меня Борис Алексеевич всегда живой, всегда такой, каким я увидела его в Коктебеле, освещенный солнцем и овеянный соленым ветром. А мне остались книги с его добрыми надписями, его письма и поздравительные открытки. Стихи его я часто перечитываю, а письма и открытки порой подолгу перебираю, и мне кажется, что мы встречаемся снова и снова…

Рыцарь-праведник

Скажу сразу – эти строки будут признанием в любви. В любви к человеку, которого каждый, кто хоть немного знал, не мог не полюбить. А мне выпало счастье знать его долгие годы и, смею надеяться, пользоваться его дружеским расположением.

Лев Разгон. Наш дорогой Левочка. Совсем недавно мы поздравляли его с девяностолетием, и вот его нет больше среди нас. Что делать, не говори с тоской их нет, а с благодарностью были…

Его судьбу мало назвать тяжелой и несправедливой, она трагична.

Тридцати лет, в 1938 году, в полном расцвете сил, он был репрессирован, и потянулись долгие годы – почти два десятилетия – тюрем, допросов, пересылок, лагерей, ссылок. Вместе с ним была арестована его жена и двадцати двух лет погибла в застенках ГУЛАГа, оставив годовалую дочку одну-одинешеньку на всем белом свете. Уничтожены были и родители жены.

Думая о судьбе Льва Разгона, не перестаешь удивляться, какой надо было обладать силой воли, мужеством и любовью к жизни во всех ее самых мрачных проявлениях, чтобы сохранить в душе столько света, тепла и доброты, что до последнего его дня люди куда моложе его, прожившие благополучную жизнь, шли к Разгону, чтобы в трудную минуту почерпнуть у него силы духа, оптимизма и уверенности в торжестве справедливости.

Мы познакомились с ним в начале семидесятых в городе Чита, где проходили дни литературной читинской осени. Как много хороших писателей съехались туда на праздник: Юрий Давыдов, Марк Сергеев, Владимир Порудоминский, Виль Озолин, Сергей Давыдов, артист Яков Смоленский – всех уже и не вспомнишь. Мы ездили по Читинской области, посещали знаменитые места, связанные с пребыванием здесь в ссылке декабристов, – Петровский завод, Акатуй.

Помню, как в Акатуе мы долго стояли у могилы Михаила Лунина, находящейся возле бывшего острога, в котором он и умер, то ли покончив с собой, то ли от угара, то ли был убит, за то, что и из этого каторжного угла России продолжал слать вольнолюбивые письма. У подножия большого железного креста, поставленного еще в прошлом веке его сестрой, увидели мы небольшую металлическую пластинку, на которой тонкой проволокой была наварена надпись: «Ветерану войны с Наполеоном от ветерана войны с Гитлером». Подписи не было, но у нас от волнения перехватило дыхание и слезы выступили на глазах. Кто он, этот воин, прошедший ад Отечественной войны и добравшийся в эту глушь, чтобы принести благодарность и любовь такому же воину, сто с лишним лет назад защищавшему Отечество? Мы этого никогда не узнаем и никогда не забудем…

– Великая Россия… – еле слышно проговорил Разгон.

Мы выступали в самых разных аудиториях – в домах культуры, в сельских клубах, в воинских частях, в школах. Выступали по нескольку раз в день, и немудрено, что к вечеру изрядно уставали, да и расстояния в Сибири нешуточные, протрясись целый день в расхлябанном газике по бездорожью, и станет понятен предвоенный лозунг: «Чужой земли мы не хотим!» Со своей бы управиться! Но самый старший из нас – Лев Разгон никогда не жаловался на усталость, и, когда вечером мы собирались у кого-нибудь в номере, чтобы «расслабиться», он был главным заводилой в застолье, с удовольствием выпивал наравне со всеми, произносил тосты, читал стихи…

Да, справедливость в судьбе Разгона восторжествовала. Но на это понадобилось полвека – пятьдесят лет! Никогда не забуду, как он, выступая на митинге, когда в сквере на Лубянке открывали камень – памятник жертвам сталинских репрессий, сказал, указывая на здание КГБ:

– Мой путь от этого дома до этого камня длился тридцать лет!

Он сказал это, не сетуя и не жалуясь, он произнес эти слова с высоким чувством собственного достоинства. И он имел на это право.

В 1980 году к нему пришла литературная слава. По словам его близкого друга Даниила Данина, Лев Разгон был вознагражден за верность жизни.

В журналах стали появляться лагерные рассказы Льва Разгона, сразу завоевавшие внимание читателей. Написаны они были гораздо раньше – естественное желание поведать людям о пережитом заставило его взяться за перо. Однако надежды на то, что они смогут увидеть свет, тогда не было. Но мы, его друзья, уже знали о них.

В тесной ли квартирке Разгонов или на террасе в Переделкино мы с волнением слушали только что написанные рассказы.

Впрочем, волновались не только слушатели, но и сам автор, голос его порой срывался, влажнели глаза. А что уж говорить о нас! Это было потрясение…
А потом вышла книга, названная очень просто, одним словом – «Непридуманное». Лучшего названия быть не могло. Каждая строчка в этой книге дышала правдой, жестокой правдой. О ней много писали, и я не буду повторяться. Об одном не могу не сказать, о той, кому посвящена эта книга:
Рике Берг,

Моей жене и спутнице

По непридуманным скитаниям —

читаем мы на первой странице.

С этой удивительной женщиной Льва Разгона свела судьба на одной из тюремных пересылок. Дочь известного революционера, она расплачивалась за судьбу своего репрессированного отца, который, по ее словам, не сидел в тюрьме только краткий период с февраля по октябрь 1917 года. 1922 год он тоже встречал в Бутырке. Но тогда времена были помягче, и родным разрешали принять участие в новогоднем вечере. Пришла к отцу и Рика.

– И вдруг, – рассказывала она, – около полуночи в комнату, где собрали заключенных и их родных, вошел Шаляпин, да, да, сам Федор Иванович Шаляпин, и обратился к нам с такими словами: «В этом году я навсегда покидаю Россию и последнюю новогоднюю ночь хочу провести с теми, кто страдает! Я буду вам петь…»

Лев Разгон уже давно знал о трагической смерти своей первой жены, и горе его было безутешным.

Встреча с Рикой стала милостью судьбы.

Их связало большое чувство, пронесенное через все разлуки, все невзгоды и превратности лагерной судьбы. И после возвращения из ссылки, до последнего своего часа эта удивительная женщина, красавица, несмотря на почтенный возраст, несла людям свет и радость.

У Льва Разгона много книг, их знают и любят миллионы читателей, обо всех не расскажешь. Но есть среди них одна, чья судьба не менее удивительна, чем судьба ее автора. Вышла она в свет не так давно, прекрасно оформлена художником В. Полищуком и называется «Позавчера и сегодня».

Это повесть-воспоминания о детстве, о бедной еврейской семье, в которой он родился и вырос. Впрочем, как утверждает автор, воспоминания не только о детстве, сколько о том, что сохранилось на всю жизнь. Так растение, насильственно вырванное из родной почвы, могло бы с тоской грезить о своих корнях. Писалась эта книга в лагере, тайком от начальства. Писалась для дочки Наташи. Ей было тогда уже четырнадцать лет, она жила на Севере, у ссыльной тетки со стороны матери. Лев Эммануилович не знал, суждено ли будет им когда-нибудь встретиться. Так кто же расскажет ей о еврейских корнях ее отца, о ее деде и прадеде, о семейных еврейских традициях, о его бедном, но таком счастливом детстве?

По вечерам, когда заканчивался нудный лагерный день Разгона-нормировщика, он разводил водой припрятанный чернильный карандаш и убористым почерком писал в толстой тетрадке-книге, присланной братом, воскрешая в памяти события давно минувших лет.

Когда книга-тетрадь была заполнена, он переслал ее Рике, находящейся тогда в пожизненной ссылке в Красноярском крае, с просьбой передать Наташе, когда той исполнится восемнадцать лет.

Рика переслала тетрадь, Наташа ее получила и даже написала об этом отцу. Но когда Лев Эммануилович после смерти Сталина вернулся в Москву и встретился с дочерью, выяснилось, что тетрадка пропала.

Тридцать три года о судьбе тетради не было ничего известно.

Автор тосковал, ощущая ее утрату, как утрату своего детства. Но чудеса все-таки случаются на свете.

Когда стали публиковаться рассказы Льва Разгона, в одном из них он упомянул об этой тетради.

И вдруг телефонный звонок. Мужской голос сказал, что у них уже много лет хранится тетрадь неизвестного автора (имени на тетради, естественно, в целях конспирации не было), что они много раз перечитывали ее и очень полюбили героя. А когда Лев Разгон примчался по указанному адресу, ему открыла дверь русская женщина, которая держала в руках его тетрадь. «Я заплакал…» – признается автор.
Спустя тридцать пять!!! лет рукопись пришла к читателю…
Конечно же, годы и утраты брали свое, и Разгона нередко настигали болезни, но он о них не говорил, и никто никогда не слышал от него ни слова жалобы.

По первому зову он готов был откликнуться на просьбы друзей: выступить на вечере, провести презентацию новой книги.

Всегда подтянутый, собранный, красивый, он рыцарь по натуре своей. Недавно, когда один негодяй позволил себе в печати оскорбить память его первой жены, Лев Разгон удостоил его заслуженной пощечины. Это в девяносто лет!

Мне вспоминается, как несколько лет назад пришли ко мне на дачу в Переделкино Лева и Рика, которые жили в то лето в Доме творчества. И в разговоре, так, между прочим, Лев Эммануилович сказал, что через два дня исполнится тридцать лет, как он вышел на свободу.

– Так надо же это отметить! – сказала я. – Приходите ко мне, всё будет готово к такому торжеству.

Настал долгожданный вечер, стол накрыт, а Разгонов всё нет и нет. Звоню в Дом творчества:

– Где же вы?

– А что случилось? – с недоумением спрашивает Лева и, поняв, в чем дело, смущенно добавляет: – А я совсем забыл… Идем, идем!

Судьба не поскупилась на отпущенные ему годы, но жизнь не баловала его. А он любил ее всем своим добрым горячим сердцем и умел быть благодарным за любую, пусть маленькую радость. Он любил людей. Когда за год до смерти он попал в больницу и оказался в реанимации, едва ему стало чуть легче, он потребовал, чтобы его перевели в общую палату, он хотел быть с людьми, без них он не мыслил своего существования.

Последние годы он страстно, как делал всё, отдавал силы работе в Комиссии по помилованию, и не сомневаюсь, что многие люди, которым была сохранена жизнь, даже не подозревают: они обязаны этим и Льву Разгону.
От него исходила легкость и радость. Наверное, неслучайно, что в тот день, когда мы навсегда прощались с Разгоном, евреи всего мира с первой звездой встречали Новый, 5760 год. В такие праздники из жизни уходят праведники.

Все это будет без меня…

Есть у меня пленки и пластинки, на которых Давид Самойлов читает свои стихи и поэмы. И каждый раз, когда я слушаю такой до боли знакомый, с хрипотцой голос, неповторимые и незабываемые интонации, в памяти моей оживает предвоенная Москва и мы, такие молодые!

Самому старшему из нас – Павлу Когану – идет двадцатый год, и он кажется нам мэтром, он для нас непререкаемый авторитет. Золотые ребята, мечтатели и поэты – Борис Смоленский, Михаил Кульчицкий, Борис Слуцкий, Сергей Наровчатов, Миша Львовский и вместе с ними всегда Дезик Кауфман – так называли мы тогда Давида Самойлова, – небольшого роста, в курточке на молнии, с копной волнистых каштановых волос и огромными темными глазами, невольно сразу обращающими на себя внимание.

Мы собирались в прокуренных комнатах коммуналок, читали стихи, говорили о них и до хрипоты спорили о будущем человечества. А когда стрелка часов переползала за полночь, мы не могли расстаться и всей гурьбой шли бродить по московским улицам и переулкам – в те годы никто не боялся ходить по ночной Москве – и снова спорили и читали стихи, стихи, стихи…

А потом война.

Как это было! Как совпало —

Война, беда, мечта и юность!

И это всё в меня запало

И лишь потом во мне очнулось…

Мы встретились через несколько лет после окончания войны и не сразу узнали друг друга. Давид Самойлов уже был к тому времени известным переводчиком, стихотворных сборников у него еще не было, ни одного. И в периодике его стихи не печатали. Только переводы. О нем так и говорили: «Способный поэт, но ушел в переводы!» Но, конечно же, он продолжал писать стихи, охотно читал их друзьям. И услышав первое же прочитанное им стихотворение, я воскликнула:

– Так это ты Дезик Кауфман?!

– А ты, что ли, Лидка Толстая?

Мы рассмеялись и обнялись. Так началась наша многолетняя дружба.

Давид Самойлов – один из немногих поэтов военного поколения, которого пощадила война. Через всю свою долгую жизнь пронес он верную память о погибших друзьях, о тех, с кем начинался его путь, путь Поэта.

Пусть поймут меня правильно: Давид Самойлов не был поэтом одной – военной – темы. Его стихи и поэмы весьма разнообразны. Есть произведения, посвященные нашей истории, есть глубокая философская лирика, есть стихи сатирические, есть серьезные литературоведческие статьи и исследования, такие, к примеру, как книга «О русской рифме». Но так же, как мы не можем представить себе Пушкина без его друзей, лицейских поэтов, Блока вне поэтической плеяды Серебряного века, так невозможно представить себе Самойлова без тех молодых поэтов-романтиков, которые окружали его в юности.

Шли годы. Каштановая копна волос постепенно сменилась скудным серебряным венчиком, темные глаза закрыли выпуклые линзы очков – зрение катастрофически падало, былая подвижность превращалась в степенность, ходить приходилось с палкой или тростью, но и палка, и трость придавали ему особую элегантность и изящество, да и держался он по-прежнему прямо, словно не желая поддаваться быстро бегущему времени.

Как долго его не печатали! Давиду Самойлову было уже за сорок, когда вышла его первая книжка. Вот тогда-то не только его друзья (они в этом никогда не сомневались!), но и многочисленные читатели поняли, что перед ними истинный Мастер.

Всю жизнь Самойлов был великим тружеником. Последние годы он жил в Эстонии, в городе Пярну, и мы с ним регулярно переписывались. У меня хранится объемистая пачка его писем, более полусотни, – и в каждом письме обязательно хоть несколько строк о том, над чем он работает: стихи и поэмы, переводы, статьи и проза. Да, да, книга замечательной автобиографической прозы о времени и о себе, о друзьях и соратниках.

Увы, ей суждено было остаться незаконченной, но написано было много, и вдова поэта Галина Ивановна Медведева бережно собрала всё написанное, и ее стараниями вышла в свет книга объемом более двадцати печатных листов.

И все-таки главным до последнего дня его жизни были стихи.

Игра в слова – опасная забава.

Иное слово злобно и лукаво.

Готово огнь разжечь и двинуть рать…

О, старости единственное право —

Спокойным словом страсти умерять.

Высокое чувство ответственности пронизывает эти строки. Ответственности перед людьми, перед своим временем!

Давид Самойлов никогда не принимал участия ни в каких литературных дрязгах и баталиях. Он мечтал:

Пусть нас увидят без возни,

Без козней, розни и надсады…

Но это отнюдь не означало, что он был равнодушным и сторонним наблюдателем совершающихся на его глазах событий, как литературных, так общественных и политических. Он был их полноправным участником. Только отстаивал он свое жизненное и поэтическое кредо, свою творческую независимость не лозунговыми заявлениями, пусть даже выраженными в рифмованной форме, как это бывает у иных поэтов, а неустанным трудом, желанием и умением сказать о самом насущном спокойным словом. А именно это необходимо людям, как воздух.

Казалось бы – лирический поэт. Вы не найдете в его стихах назойливых поучений и наставлений, нет в них и заигрывания с молодежью – а залы на вечерах Давида Самойлова всегда были переполнены, и люди готовы были слушать его часами. Он читал до изнеможения – прекрасно читал, а его всё не отпускали, и молодежь тянулась к нему.

Молодые поэты со всех концов страны присылали ему свои стихи, спрашивали, советовались, зная, что его совет, его мнение всегда будут нелицеприятны. И я не помню случая, чтобы кто-нибудь обиделся, даже тогда, когда стихи молодого автора Самойлову не нравились и он впрямую, подчас довольно резко, говорил или писал ему об этом, понимали: Мастер иначе поступать не имеет права.

Ну, а уж если стихи ему нравились, как он бывал счастлив каждому новому открытию! Не жалея драгоценного своего времени, старался помочь автору напечататься. Многие теперь широко известные поэты с благодарностью вспоминают дружескую поддержку Давида Самойлова.

Стихи, написанные поэтом в последние годы, звучат как нечто единое целое. Это своеобразный итог многолетних размышлений над пережитым и перечувствованным, над всей своей жизнью с ее восторгами и разочарованиями, обретениями и потерями, ошибками и победами. Каждое стихотворение, чеканное по форме, исполнено глубокого философского смысла. Есть среди последних стихов – печальные, а есть и такие, которыми поэт словно бы прощается с нами:

И всё, и всё… Навеки кану.

Уйду. И я уже не стану

Сидеть у вашего огня.

Всё это будет без меня.

Но это предчувствие конца не мешало ему любить жизнь, радоваться всем ее проявлениям: веснам и морю, грозам и тишине, общению с друзьями, воспоминаниям, великому чуду русской литературы, любить людей и быть благодарным судьбе за каждый прожитый день. Его гостеприимный дом в Пярну стал центром притяжения и для эстонской интеллигенции, и для московских друзей. Мне тоже посчастливилось гостить в этом уютном доме и на всю жизнь запомнились те несколько ранних холодных весенних дней, когда Дезик выходил к завтраку из своего кабинета, где уже провел несколько часов за работой, шутил с женой и детьми и предлагал сразу после завтрака отправиться на прогулку. И мы бродили по пустынным старинным улочкам, выходили к морю, слушали шипенье волн, сидели в маленьких, с редкими в это время года посетителями кафе и без конца говорили, говорили и вспоминали…

Да, мне повезло в этом мире —

Прийти и обняться с людьми.

И быть тамадою на пире

Ума, благородства, любви.

А злобы и хитросплетений

Почти что не замечать,

И только высоких мгновений

На жизни увидеть печать.

Так он воспринимал жизнь. Самые последние слова, которые он произнес после смертельного сердечного приступа, случившегося с ним в таллинском театре, на организованном им вечере, посвященном столетию Бориса Пастернака, когда его удалось на мгновенье вернуть к жизни, были:

– Всё хорошо, ребята, всё хорошо…

И тут его не стало.

Друзья давно полушутя-полусерьезно называли Давида Самойлова – «Наш Классик», а он отшучивался, порой даже сердился. Помню, как, открывая один из его вечеров в Пушкинском музее, я, естественно, сказала о нем и о его стихах хвалебные слова. Он остановил меня:

– Ты что же это меня по высшему классу представляешь? Не нам с тобой судить об этом, только время расставит всё на свои места…

И словно бы подтверждая свои слова, тут же прочел с эстрады:

Вот и всё. Смежили очи гении.

И когда померкли небеса,

Словно в опустелом помещении

Стали слышны наши голоса.

Тянем, тянем слово залежалое,

Говорим и вяло, и темно.

Как нас чествуют и как нас жалуют!

Нету их. И всё разрешено.

Время не идет, а летит и летит, всё стремительнее, и всё яснее вырисовывается образ большого Поэта. Теперь-то мы можем с уверенностью сказать, что не только его современники, но и будущие поколения будут гордиться, что есть в великой русской поэзии прекрасное имя – Давид Самойлов.

Мы любим вас, Зиновий Ефимович…

Зиновий Гердт – живая легенда! Нет, я не оговорилась, именно живая легенда, хотя уже минули годы, как он ушел от нас. Но такие люди не уходят, они остаются. И Зиновий Гердт остался. Остался в кинофильмах. Сколько их было снято с его участием, он и сам бы затруднился ответить, в спектаклях, концертах, интервью, на встречах в незабываемом «Чай-клубе», запечатленных на пленке. Давно не виделись? А разве и раньше не случалось, что подолгу не встречались и даже по телефону не так уж часто разговаривали, и вдруг встреча – дома, на даче, на каком-нибудь вечере, а то и просто на улице…

Вспоминается яркий весенний день, сижу на скамейке возле нашего дома в Лаврушинском. Из дверей сберкассы Охраны авторских прав, куда перечисляют гонорары, выходит Зиновий Ефимович, Зяма, Зямочка, как с нежностью называли его друзья. Вот радость-то! Обнялись, расцеловались.

– Ты что здесь сидишь? Ждешь кого-нибудь или ключи забыла?

– Да нет, солнышко – загораю. Мартовское солнце, для загара лучше не придумаешь…

– Загораешь?! Молодец! Ялта и Пицунда теперь не наши, будем загорать в Лаврушинском. Кстати, у тебя деньги есть?

– Есть.

– Жаль… И хватает?

– Даже на гостей хватает! Зайдем, пообедаем…

– А у меня лишние, хотел поделиться! За приглашение спасибо, но тороплюсь. Ничего, скоро с Таней к тебе нагрянем!

«Лишних» денег у него никогда не было, всё зарабатывалось изнурительным актерским трудом, а вот желание отдать, одарить, обласкать – было всегда. И он отдавал, всего себя отдавал, одаривая всех нас своим высоким искусством. А благодарностью была любовь к нему миллионов (не сочтите за преувеличение!) людей…

Плывем большой группой на теплоходе из Москвы в Петербург, с нами Зиновий Ефимович и его очаровательная жена Татьяна Александровна. Подолгу стоим и сидим на палубе, глядя, как проплывают мимо то низкие, открытые, то холмистые, лесом поросшие берега, небольшие селения, а то и вовсе одинокие бревенчатые избы, мирно пасутся пестрые коровы, доносится лай собак – сельская идиллия.

В такие редкие минуты отдоховения, когда кажется, что ничто плохое не может вершиться на земле, даже разговаривать не хочется, только стихи могут соответствовать душевному состоянию.

И Гердт читает стихи, одно за другим, – Блока, Самойлова, Твардовского и, конечно, Пастернака – по его собственному признанию, Пастернака он знает наизусть всего . Слушать его можно бесконечно, и таким странным кажется, что у него никогда не было стихотворных концертных программ, он не учил стихи наизусть специально, просто поэзия – часть его души, его жизни.

Зиновий Гердт и сам писал в молодости стихи, неслучайно в предвоенные годы его связывала тесная дружба с молодыми поэтами – Павлом Коганом, Михаилом Кульчицким, Михаилом Львовским, Давидом Самойловым. Война разлучила его со многими из них навсегда, а с теми, кто вернулся с фронта, дружба продолжалась до конца жизни.

И наверное, именно эта влюбленность в поэзию и помогла Гердту создать лирический образ Адама в спектакле «Божественная комедия», поставленном в Театре кукол.

Слушаешь его и хочется одного: чтобы никогда не кончались эти благословенные мгновения.

Но всё в этом мире кончается, и вот уже наш теплоход причаливает к какой-нибудь небольшой пристани, начинается обычная суета, и едва ступаем на берег, как Гердта уже окружает толпа поклонников и поклонниц: одни просят автограф, другие разрешения сфотографироваться с ним, третьи подводят детей:

– Скажите им что-нибудь, Зиновий Ефимович, ведь они всю жизнь будут помнить, что видели живого Гердта!

И он терпеливо исполняет все просьбы…

А продавцы сувениров готовы подарить ему или продать за полцены свои «сокровища». И стоит Зиновию Ефимовичу отойти в сторону, я слышу, как они с гордостью и укором говорят другим покупателям:

– Да что вы торгуетесь, у меня это сам Гердт купил!

И покупатель тут же сдается.

В 1943 году в боях под Харьковом Зиновий Ефимович был тяжело ранен, вернулся с фронта в корсете, с поврежденной ногой, о возвращении в театр, где он начал работать еще до войны, не могло быть и речи – он с трудом передвигался. Но не такой человек Гердт, чтобы отказаться от своей мечты стать актером. И уже в 1945 году он был принят в труппу Образцовского кукольного театра, где проработал много-много лет, стал его гордостью, лучшим артистом.

Он объехал с театром весь мир, исполняя в самых разных странах сложнейшие роли на разных языках.

С годами Гердт вернулся на драматическую сцену, на эстраду, в кино, на телевидение.

Однако последствия тяжелейшего ранения остались на всю жизнь: ему было трудно подолгу ходить, он уставал. Но его живой интерес ко всему окружающему помогал ему преодолевать и это препятствие.

Не щадя себя, он ходил по Угличу и Костроме, по Ярославлю, в Кижах, на Валааме, восхищаясь памятниками древнего зодчества, обнаруживая поистине незаурядные познания в русской истории и истории русского зодчества.

А я смотрела на его жену Татьяну Александровну и думала: какая же она мудрая женщина! Ежеминутно тревожась за мужа – ведь Гердт уже тогда был болен, и она знала о его жестокой болезни, – скрывая свою тревогу, она не только не мешала, но и помогала ему жить полноценной напряженной жизнью и творчески, и житейски. Знала и понимала: иначе он не может… И еще я всегда буду помнить несколько счастливых дней, которые мы провели вместе с Гердтами в Иерусалиме, в квартире моей дочери и ее мужа поэта Игоря Губермана.

Зиновий Ефимович приехал тогда в Израиль, чтобы принять участие в спектаклях русского театра «Гешер» и тем самым помочь недавно организовавшемуся коллективу. Играли они сначала в Тель-Авиве, а потом давали несколько спектаклей в Иерусалиме. И вдруг звонок Татьяны Александровны:

– Завтра будем в Иерусалиме, Зяма не любит гостиниц, можно ли остановиться у вас?

Ответ угадать нетрудно. И вот уже на другой день вечером Игорь встречает Гердтов на междугородной автобусной станции. А потом долгое, за полночь, застолье, смех, шутки, нет-нет да и заглянет в дверь, словно бы невзначай, а на самом деле, чтобы хоть одним глазком взглянуть на Гердта, кто-нибудь из соседей, живущих неподалеку, и тут же деликатно исчезнет.

Зиновий Ефимович – неистощимый рассказчик, слушать его можно бесконечно. Но вот он просит Губермана почитать свои стихи, и тот, конечно же, не может отказать ему, и как весело хохочет Гердт, и застолье всё длится и длится…

А утром, втроем – Татьяна Александровна, Зиновий Ефимович и я – идем гулять по Иерусалиму. И тут происходит то же, что и на приволжских пристанях. Буквально каждый третий прохожий останавливается в изумлении, потом протягивает руку или раскрывает объятия и задает один и тот же вопрос:

– Вы навсегда или в гости? – и тут же, сокрушенно покачивая головой: – В гости? Всё равно – спасибо! – и торопливо лезет в карман, доставая записную книжку. – Распишитесь, а то ведь не поверят…

А разве забудутся телевизионные съемки «Чай-клуба», в которых мне трижды посчастливилось участвовать! Это были настоящие праздники, пиршества веселья, мудрости, остроумия. Как свободно и непринужденно чувствовали себя все участники, слово невидимая дирижерская палочка Гердта объединяла всех.

Грустно начиналась только самая последняя съемка – юбилейная. И хотя юбилей должен был наступить лишь 22 сентября, Зиновий Ефимович сам попросил, чтобы запись состоялась гораздо раньше, – он себя очень плохо чувствовал и, видно, понимал, что дни его сочтены. Проходили съемки в Пахре, на даче его дочки Кати, в большой комнате на втором этаже. Приглашенных было больше, чем обычно, все уже собрались и ждали Зиновия Ефимовича. Его подняли на второй этаж в кресле, сам он уже подняться не мог…

До сих пор не могу без боли вспоминать об этом.

Но стоило ему занять председательствующее место, как исчезла мертвенная бледность лица, движения стали быстрыми и подвижными, голос креп с каждым произнесенным словом, и вот уже перед нами был прежний Зяма, любимый Зямочка, радушный хозяин Клуба, и все как всегда почувствовали себя желанными гостями, и полились поздравительные речи и добрые слова. А когда закончились съемки, которые шли около двух часов, и Татьяна Александровна пригласила всех участников на традиционный обед, Зиновий Ефимович сел во главу стола, как и положено гостеприимному хозяину, благодарил всех, произносил тосты и лишь спустя какое-то время попросил прощения, что должен покинуть гостей, так как хочет немного отдохнуть…

Не будет уже путешествий на белом теплоходе по волжским просторам, не будет прогулки по узким улочкам Вечного города Иерусалима, ни веселых застолий и серьезных, подчас до грусти, разговоров, но встречи будут, обязательно будут, надо только ждать их. И однажды я (да и не только я, а и тысячи телезрителей!) такой встречи дождались: четыре вечера подряд на Московском канале телевидения Зиновий Гердт читал стихи Бориса Пастернака.

Запись эта, сделанная минувшей весной, была показана впервые.

Передачи назывались просто: «Гердт читает Пастернака». Он сидел в саду на скамейке, в такой знакомой домашней куртке, и под звуки веселой весенней капели (последней в его жизни) читал так, как всегда читал стихи своим друзьям, вдруг перебивая сам себя воспоминаниями, рассказами, читал, наслаждаясь каждой строчкой, каждым поэтическим звуком. Нет, написать об этом гениальном чтении невозможно, где найти такие слова?

Но если такая встреча состоялась, я верю: значит, будут и другие.

Мы Вас очень любим, Зиновий Ефимович, слышите нас?..

Автограф через тридцать шесть лет…

Вот она лежит передо мной, серо-голубая маленькая книжка: «Евг. Долматовский. Стихи и поэмы. /1936—1937/ С. П., 1938», купленная мною шесть десятилетий назад на Тверском бульваре, в День печати, на книжном базаре, проводившемся здесь ежегодно 5 мая.

Каким чудом уцелела она, пройдя со мной сквозь бурные десятилетия нашего столетия, исполненные стольких событий – и общественных, и личных?!

В тот далекий солнечный майский день поэты самых разных поколений читали свои стихи возле книжных развалов, где можно было купить их книги и даже получить автограф, а мы, школьники, влюбленные в поэзию и сами (конечно же, тайно!) пишущие стихи, восторженно слушали их. Современная поэзия была неотъемлемой частью жизни нашего поколения. Мы знали и любили и стихи Маяковского, и «Гренаду» Светлова, и «Гармонь» Жарова, и «Повесть о рыжем Мотеле» Уткина, и «Курсантскую венгерку» Луговского, и «Смерть пионерки» Багрицкого, и «Уляляевщину» Сельвинского, и виртуозные переливы кирсановской лирики, и многие-многие другие стихи советских поэтов, знали наизусть, читали их друг другу во время бесконечных ночных прогулок по заснувшим переулкам нашей Москвы. Но все эти стихи рассказывали о чем-то нами НЕ пережитом, они были как бы отблеском пусть недавних, но уже ставших историей событий. Это были стихи не о нас, а о наших отцах и дедах…

Повесть наших отцов,

Точно повесть

Из века Стюартов,

Отдаленней, чем Пушкин,

И видится точно во сне… —

писал Борис Пастернак о своих старших, и, наверное, люди всех поколений могут подписаться под этими строчками. А нам так хотелось услышать стихи о нас, о нашем сегодняшнем дне!

И вот они вдруг появились, эти поэты, почти наши ровесники, ну пусть немного старше нас, но уже, как мы, не знавшие иного мира, кроме того, что нас окружал. А мы – зачем теперь скрывать, зачем отрекаться? – любили этот мир, гордились им, он был нашей жизнью, нашей юностью. Поэты эти пришли в литературу целой группой и на первых порах были для нас неразделимы: Маргарита Алигер, Константин Симонов, Евгений Долматовский, Михаил Матусовский. Мы бегали на их вечера, покупали их тоненькие книжечки, заучивали их стихи наизусть, стихи про нас, про нас!..

Вот и сейчас я листаю маленькую серо-голубую книжку стихов Евгения Долматовского, и мне кажется, что я снова в той далекой вздыбленной Москве тридцатых годов, когда всё вокруг стремительно менялось (пусть не всегда к лучшему, но это будет понято куда позже!), когда на улицах, площадях и в переулках потянулись к облакам строительные краны, дома сдвинулись с места, недра московской земли раскрылись, чтобы воздвигнуть там мраморные дворцы метрополитена.

В Москве я знаю дряхлый дом,

Назначенный на слом…

Ну конечно же, это наш дом! Наш дом в Воротниковском переулке, которого уже нет и фотографию которого я бережно храню.

Мне очень дорог этот дом,

Назначенный на слом…

Или это:

Как февральский вечер позабуду,

Как мечте и правде изменю?

Из далеких автоматных будок

Я тебе по вечерам звоню…

Мало тогда было в Москве личных телефонов, и сколько же часов мы проводили в коридорах коммуналок, дожидаясь желанных звонков наших мальчиков, мысленно понося соседей, занимавших аппарат своими казавшимися нам бессмысленными разговорами. А дождавшись звонка, такие счастливые, бежали к назначенному месту свидания! Кто теперь помнит об этом? А стихи Долматовского помнят..

Ну а эти строчки уж точно про нас, только про нас:

Рано-рано с вечеринки,

Взявшись за руки, идут.

Тополиные снежинки

Пролетают там и тут…

Тишь. Грузовиков движенье,

Спящий город. Первый свет…

Словно ветра дуновенье,

Пролетели десять лет…

…Почему-то педагоги

Грустные домой ушли.

Утро, утро, все дороги

В легкой золотой пыли…

Так мы входили во взрослую жизнь – с верой в дружбу, в любовь, с надеждой на счастье.

Листаю книжку и хочется цитировать ее без конца, ведь многие стихи так давно не переиздавались! Хочется цитировать и отрывки из поэмы «Мальчик». Он отправился на Север, чтобы построить новый город:

Придя на дымное кочевье,

Начальник стройки, фантазер,

Худые посадил деревья,

Большими палками подпер.

Строитель и солдат, он мог ли

Предвидеть странности земли,

Деревья в десять дней засохли,

А палки буйно расцвели…

Ох, сколько «странностей земли» предстояло пережить на своем веку нашим самозабвенным мальчикам!

А как не вспомнить строки Долматовского, которые стали как бы девизом многих из нас:

Расставанья и встречи, две верные части,

Из которых когда-нибудь сложится счастье!

Ведь это достойно стать поэтической формулой нашего беспокойного существования…

Мы сразу полюбили их всех, этих молодых поэтов. И тщедушную Маргариту Алигер, которая, хоть и громогласно самоутверждаясь, заявляла во всеуслышанье:

Я хожу широким шагом,

Стукну в дверь, так будет слышно.

Громким голосом пою, —

однако даже эти строчки не могли изменить впечатления от ее хрупкости. И вальяжного Константина Симонова с его невыговариваемыми «р» и «л». И Михаила Матусовского, который хоть тогда и был еще худой, но уже медвежевато-тяжелый и степенно читал с эстрады стихи о любви:

Я знаю все домашние секреты,

Хозяйственные нужды и дела,

Семейные альбомы и портреты,

Когда еще ты девочкой была…

Но, конечно же, все девчонки моего поколения были тайно (а некоторые и явно) влюблены в Евгения Долматовского. И неслучайно. Какой он был красивый, с огромными серыми глазами, тонким профилем, мягко вьющимися светло-каштановыми волосами – вот уж поистине воплощение поэтической внешности! А когда весной 1940 года он вернулся с Финской войны, раненый, побледневший – бледность придавала байроновскую одухотворенность его лицу, – с рукой на перевязи, и читал новые стихи о «той войне незнаменитой», его встречали и провожали бурными овациями.

А потом пришла большая война – Великая Отечественная, и Евгений Долматовский с первых же ее дней ушел на фронт.

В кармане маленьком моем

Есть карточка твоя,

Так, значит, мы всегда вдвоем,

Моя любимая…

Эти строки, как и многие другие песни на слова Евгения Долматовского, пела тогда вся страна. Меня могут упрекнуть, что я не пишу здесь о его песнях, которые сопровождают уже жизнь не одного поколения. Конечно же, эти песни были и нами любимы, но они звучат и сейчас, их помнят и любят уже наши дети и внуки, а мне хотелось напомнить о ранних стихах Долматовского, которые вспоминают, увы, реже… Так пусть о песнях расскажут музыканты, которым посчастливилось работать с его текстами.

Осенью 1941 года пришла в Москву тревожная весть: Евгений Долматовский пропал без вести. К счастью, весть эта не подтвердилась, о чем мы вскоре узнали из его новой поэмы «Пропал без вести», опубликованной, если мне не изменяет память, в журнале «Знамя». В поэме этой Евгений Долматовский со свойственной ему предельной поэтической открытостью рассказал о своем нелегком фронтовом пути.

Шли годы. Мы давно уже познакомились, называли друг друга по именам, часто встречались у общих знакомых, а какие-то годы даже жили в одном доме. Веселый, остроумный, умевший любить жизнь во всех ее проявлениях – не припомню, чтобы он когда-нибудь на что-нибудь жаловался, – Женя с годами почти не менялся, был всё так же красив, молод, подтянут, неугомонен.

Однажды мы должны были вместе записываться на радио в передаче, посвященной памяти Михаила Светлова. Зная, что я увижу Долматовского, я захватила с собой его книжку, купленную весной 1938 года. Когда мы встретились, я показала ему книжку и сказала:

– Женя, в тот далекий майский день я так робела перед тобой, что не решилась подойти и попросить автограф. Может, наверстаем упущенное?

Увидев книжку, он удивился и обрадовался, долго вертел ее в руках, а потом написал на форзаце черным фломастером:

...

Лиде Либединской

с удивлением

и восторгом.

С любовью,

ей-богу!

Евг. Долматовский

(кличка Женька).

4 сент. 1974 г.

Что ж, я могу только повторить за тобой, Женя:

С любовью, ей-богу!

Таинственная история

Имена героев этой таинственной истории хорошо знакомы всем, кто знает и любит современную русскую поэзию.

Давно это случилось – в самом начале тридцатых годов. Молодые поэты – Маргарита Алигер и Ярослав Смеляков, – обоим было едва за двадцать, полюбили друг друга. Завязался классический юношеский роман – с бесконечными прогулками по Москве, чтением стихов, объяснениями в любви, выяснением отношений и даже ссорами… Увы, ссоры эти случались всё чаще, и то ли предчувствуя разрыв, то ли желая доставить радость любимой, незадолго до того, как они расстались, Ярослав Смеляков подарил Маргарите кольцо, серебряное, массивное, с масонской символикой – череп и две скрещенные кости. И, надевая ей кольцо на палец, сказал не то шутя, не то серьезно:

– Помни, пока будешь носить кольцо, у меня всё будет хорошо…

Расставались они трудно.

От чего ты тогда отвернулся,

От кого ты тогда ушел? —

напишет в стихах Маргарита Алигер.

Но молодость берет свое, прошло какое-то время, и Маргарита Алигер вышла замуж за композитора Константина Макарова, сняла с руки кольцо, чтобы не напоминало о прошлой любви, и спрятала его куда-то. А через несколько месяцев узнала, что Смеляков арестован. Она сразу вспомнила о кольце, стала его искать, но не могла вспомнить, куда его положила, так и не нашла и вскоре забыла о нем. Прошло четыре года, и вдруг, роясь в ящиках письменного стола, среди бумаг неожиданно увидела кольцо. А увидев, немедленно надела на палец.

То ли кольцо помогло, то ли сроки подошли, но Смеляков вскоре вернулся из ссылки.

Началась война, сначала Финская, потом Отечественная. Смеляков находился в армии, Финскую войну он прошел благополучно. Маргарита проводила мужа на фронт и в октябре 1941 года собралась уезжать в Чистополь, куда уже были эвакуированы ее мать и годовалая дочка.

Перед отъездом она зашла в ванную комнату, сняла кольцо, чтобы принять душ, а когда стала одеваться, то обнаружила, что кольцо исчезло.

Она искала его везде, под умывальником, под ванной, несколько раз тщательно подметала пол во всей квартире – всё безуспешно. Так и уехала она в Чистополь, в эвакуацию.

…Помню, как поздней осенью 1941 года пришла в Москву горькая весть: одни говорили, что Ярослав Смеляков пропал без вести, другие – что он погиб на фронте. Евгений Долматовский посвятил его памяти трагические стихи.

Зимой 1942 года Маргариту вызвали в Москву, под Вязьмой смертью храбрых погиб ее муж Константин Макаров. Возвращаться в Чистополь не было душевных сил, чтобы справиться с тяжелым горем, надо было что-то делать, действовать, и она обратилась в Союз писателей помочь ей уехать на фронт военным журналистом. Ей предложили поехать сначала в блокадный Ленинград, потом на Западный фронт.

В Москве она пробыла всего несколько дней. Но перед отъездом решила хоть немного прибрать квартиру, простоявшую несколько месяцев без хозяев. Она вошла в ванную комнату, надела висевший там на вешалке для полотенец старенький ситцевый халатик, сунула руку в карман и – о чудо! – в ее руке оказалось кольцо.

– Я поняла, – рассказывала она потом, – сразу поняла, что Ярослав жив!

И действительно, через некоторое время стало известно, что Ярослав, тяжело раненный, попал в плен к немцам, был освобожден нашими войсками, но как военнопленный отправлен в «наш родной советский лагерь».

За него хлопотали, и в конце концов, вскоре после окончания войны, он вернулся в Москву.

Мирная жизнь входила в свою колею, Маргарита Алигер уже не снимала кольцо ни днем, ни ночью. Лето 1949 года она проводила с дочками в Коктебеле. Море, солнце, две веселые красивые девочки – казалось, счастье снова улыбается ей.

Наступил день отъезда. Из Коктебеля до Феодосии нужно было добираться на грузовике. Девочки уже сидели в кузове, Маргарита замешкалась, водитель сердился, что она всех задерживает, и она торопливо схватилась за борт грузовика, подтянулась на руках и вдруг услышала звук хрустнувшего металла – кольца на руке не было. Она соскочила на землю и, несмотря на воркотню шофера, долго искала в приморской гальке злополучное кольцо. И нашла. Только кольцо во внутренней его части было разломано пополам.

А приехав в Москву, Маргарита узнала, что Смеляков снова арестован, – была в разгаре «космополитская» кампания, и шла новая волна арестов.

Маргарита положила кольцо в ящик стола и дала себе слово больше никогда к нему не прикасаться.

…27 ноября 1972 года, не дожив месяца до своего шестидесятилетия, умер Ярослав Смеляков. Мы с Маргаритой Алигер были на его похоронах, заехали на поминки к его вдове и вернулись домой. Маргарита попросила меня подняться к ней, благо жили мы в одном доме.

Мы грустно пили чай на кухне, говорили о Ярославе, которого обе очень любили, вспоминали его стихи, и тогда-то она рассказала мне эту историю.

– А где сейчас это кольцо? – спросила я.

– Так и лежит в ящике… – печально проговорила Маргарита.

– Покажите его… – попросила я.

Она пошла в кабинет, слышно было, как она открывает ящик, шуршит бумагами, и вдруг раздался громкий отчаянный крик. Я бросилась в комнату. Маргарита стояла на пороге, бледная, как полотно, в руках она держала кольцо и, еле шевеля губами, повторяла:

– Целое, оно целое, Лида!..

Я взяла у нее из рук кольцо. Оно и вправду было совершенно целое – никаких следов починки, спайки. Мне тоже стало не по себе.

– Может, вы все-таки отдавали его в ремонт? Может, забыли об этом? – настойчиво спрашивала я.

– Нет, нет, клянусь вам, я не видела его с того дня, как вернулась из Коктебеля, и никогда никому о нем не говорила! Видно, замкнулась жизнь, и замкнулось кольцо…

С тех пор она много раз рассказывала эту таинственную историю друзьям и всегда призывала меня в свидетели.

Может, кто-нибудь из читателей поможет приоткрыть завесу над этой мистической тайной?..

Вместо послесловия

«Зеленая лампа» – это книга о Прошлом. Провидение мудро скрыло от нас Будущее. Но оно неизбежно. И единственная реальность Будущего, доступная нам, – это наши дети, внуки и правнуки.

Так предоставим же им завершающее книгу слово…

Записки бабушки

Давно-давно, когда еще пятеро моих детей были маленькими (а ныне некоторые из них уже стали бабушками), Корней Иванович Чуковский в одном из писем ко мне писал: «Как я Вам завидую, что Вы можете каждый день слушать детскую речь! Слушайте, запоминайте, а еще лучше – записывайте!..»

Увы, тогда я не воспользовалась его мудрым советом, то ли времени не хватало, то ли по легкомыслию, а вот когда стали подрастать внуки – а их у меня сейчас четырнадцать, а потом и правнуки, их тоже немало: Великолепная Десятка (пока!), – времени стало больше и легкомыслия поубавилось, я стала понемногу записывать то, что мне казалось забавным, а порой и мудрым в их разговорах и рассуждениях. Так и возникли эти записки то ли Бабушки, то ли Прабабушки – это уж кому что больше нравится.

Мне хочется, чтобы, читая их, вы, дорогие мои читатели, улыбнулись, ведь, как мудро сказал Марк Твен, морщины должны быть следами былых улыбок.

1

Дети на даче играют в больницу. Кто-то лежит с перевязанной ногой, кто-то разевает рот, показывая горло. Варя и Антон ведут прием больных. Тане десять месяцев, она стоит возле играющих на табуретке.

Долго наблюдаю за ними, потом спрашиваю:

– А Таня что здесь делает?

– Она ничего не делает. Она – заведующая!

2

Юре исполнилось семь лет. Утром он просыпается, потягивается и с гордостью говорит:

– У меня сегодня день рождения! Я теперь толстый, здоровый и умный. Осенью я буду первоклассник, а весной – второгодник!

Вечером, когда разошлись его маленькие приятели, он попросил разрешения посмотреть по телевизору комедию «Кавказская пленница». На него большое впечатление произвели куплеты, которые исполнял Юрий Никулин, о том, что если бы он был султан, то у него было бы три жены-красавицы и он купался бы в тройной красоте.

Юра подходит ко мне и доверительно шепчет:

– Бабушка, я очень волнуюсь!

– А что случилось?

– Понимаешь, я бы тоже хотел иметь три жены-красавицы и купаться в тройной красоте.

– Ну так за чем дело стало? Вырастешь, тогда и будешь решать, как тебе жить…

– Но ты понимаешь, истинные красавицы, они такие худые, бледные, всегда себя плохо чувствуют и ничего не умеют делать. А я бы хотел, чтобы у меня была толстая жена и чтобы она всё умела делать. Но три толстых жены – это очень много!

3

Пятилетний Антоша гулял со своей шестнадцатилетней тетей Ниной по Красной площади. Увидев Мавзолей, он очень удивился:

– Нина! Разве Ленин умер?!

– Ну, что ты, Антоша! Давным-давно…

– А мне сказали, что он жив в сердцах…

Нина пожимает плечами. Антон не унимается:

– У тебя он жив в сердцах?

– Да нет…

– И у меня не жив, так где же он жив?!

4

У четырехлетней Тани мать работает научным сотрудником в Пушкинском музее. Дома она готовится к проведению экскурсий, учит наизусть стихи Пушкина и главы из «Евгения Онегина». Таня понимает, что Пушкин занимает какое-то особое место в жизни ее мамы.

Однажды вечером Таня капризничает, не хочет ложиться спать, ее наказывают. А утром, проснувшись, мать находит возле кровати на тумбочке открытку с портретом Пушкина. На оборотной стороне кривыми печатными буквами написано:

...

«ЭВГЕН ОНЫГИН – СВЕНЯ».

Отомстила!

5

Сижу, работаю, входит пятилетний Миша.

– Бабушка, ты про кого пишешь?

– Про Максима Горького… Это очень хороший писатель.

– А что он написал?

– А вот посмотри на книжную полку, видишь, сколько черных книг, – это всё тома его собрания сочинений.

– Почитай мне что-нибудь…

– Он для взрослых писал, вырастешь – прочтешь…

– Так много написал, а тебе нечего мне прочитать?

Беру книгу и начинаю читать ему «Буревестника». Когда звучит строчка: «Буря! Пусть сильнее грянет буря!» – у Миши делаются круглыми глаза и он испуганно шепчет:

– Не надо! Не нрр… авится мне эта птица!

6

Пятилетнюю Варю и трехлетнего Антона подбросили ко мне на несколько дней. Вечером они укладываются спать, и я из соседней комнаты слышу, как они ссорятся. Но до поры до времени решаю не вмешиваться, всегда лучше, чтобы сами разобрались.

Варя: Опять разбросал все свои вещи, гадкий мальчишка, сейчас же собери!

Антон: Я так спать хочу, ну, Ва-а-ря…

Варя: Что Варя, что Варя? Вот вырасту, выйду замуж, и мой муж тебя прогонит…

Антон: Ну, значит, твой муж будет старый хрыч и пьяница, я его в порошок сотру…

Варя, рыдая: Зачем я только родилась? Зачем только родилась?!

Антон: Ну что ты ко мне пристала: зачем я родилась, зачем я родилась? Я-то тут при чем?

Кажется, пора вмешаться…

7

Гуляем с Юрой по Москве.

– Бабушка, это дворец?

– Нет, Юрочка, это Большой театр…

– А при царе был трущоба?

Идем дальше, Юра тяжело вздыхает.

– Ты устал?

– Нет, я думаю о грустном.

– О чем же?

– Почему, когда другой ест мороженое, другому тоже хочется?

– Бабушка, а Катька не хочет со мной дружить, говорит – ты толстый…

– Что же ты ей ответил?

– А я сказал: с толстыми тоже дружат!

8

У Юры родилась сестра Ириша. Поначалу он обрадовался, но девочка ночью плакала, мешала ему спать. Утром он ворчит, ни к кому не обращаясь:

– Говорил же, лучше бы собачку купили…

Днем просит:

– Мама, пойдем гулять…

– Вот покормлю Иришу, и пойдем!

– Пускай ее бабушка покормит, у нее тоже есть эти штуки…

– Что ты только говоришь, бабушка еще твоего папу кормила!

– Ну и что? Штуки-то остались!

9

Застаю Варю в слезах.

– Что случилось?

– Задали сочинение «Восход солнца с точки зрения тетерева»! А я не знаю, какая у него точка зрения…

10

Антошка делает уроки, пишет грязно, с ошибками.

– Антоша, – говорю ему, – перепиши немедленно!

– Никогда!

– Тебе же двойку поставят…

Упрямо:

– Никогда!

– Это почему же?

– Ты сама по радио объявляла, что детей травмировать нельзя!

11

Едем с Таней в метро. Входит негр с русской девушкой. У Тани изумленное лицо:

– Бабушка, а почему же негрица белая?

12

По телевизору передают оперу «Евгений Онегин». Маленькая Наташа сердится:

– Зачем они всё время поют?

– Это опера, там всегда поют…

– А когда говорят?

– Тогда это комедия или драма…

– Я люблю драму!

– Какую же драму ты любишь?

– «Курочку Рябу»!

13

Наташе четыре года, она возится в углу с игрушками, что-то приговаривает над ними. Ирише уже семь, она сидит рядом в кресле и читает книгу.

Наташа: Ты мой кругленький, ты мой хорошенький, как я тебя люблю!

Ириша (строго): И в кого же это ты так влюбилась?

Наташа: В Колобка!

Ириша: И что ж, ты за него замуж пойдешь?

Наташа (возмущенно): Замуж?! Да я еще в зоопарке только один раз была! Бабушка, а сколько людей в Москве живет?

– Девять миллионов…

– А меня ты присчитала?

14

Эмиль любит поесть, завтракает с аппетитом, причмокивая. Мать сердится:

– Миля, ну нельзя же так громко чавкать!

Миля: А разве кто-нибудь спит?

В это время заходит соседка и умиляется:

– Какой сладкий мальчик, я сейчас съем твою ручку!

Миля (сердито): Иди эшь пищу!

15

Встречаем с Эмилем на дачной платформе мою приятельницу. Она выходит из электрички потная, распаренная:

– В городе такая жара! Я вся горю…

Выходим на лесную тропинку, тень, прохлада.

Миля вежливо спрашивает:

– Вы уже потухли?

16

ПИСЬМО

Дорогая Бабушка, как ты живешь? Я живу плохо и сочинил про это стихи:

У меня была собака,

Она грустила мордой вниз,

А мама отдала ее куда-то,

Говорит: мне некогда, у меня личная жизнь…

Крепко тебя целую. Твой внук Миша.

17

Правнучке Ниночке исполнилось двенадцать лет. Решили отпраздновать ее день рождения в Парке культуры имени Горького. Купили билеты в итальянский Луна-парк, где можно два часа кататься на всех аттракционах. С нами ее сестричка, трехлетняя Люба. Дети (только дети это могут выдержать) бегают от одного аттракциона к другому, вертятся на каруселях, висят вниз головой, ездят на детской железной дороге, поднимаются на колесе обозрений. Люба не отстает от сестры. Вдруг Нина просит:

– Бабушка, пойдем со мной в комнату ужасов!

– Нет, не пойду!

Пока усаживаю Любу на очередную карусель, Нина куда-то исчезает. Мы ее ищем, волнуемся, наконец она появляется.

– Где ты была?

– В комнате ужасов…

– Что же там, очень страшно?

– Не знаю. Я закрыла глаза…

Выходим из Луна-парка, покупаем мороженое. Люба спрашивает:

– Бабушка, а вы фея?

– А ты что, не видишь? – отвечает Нина.

– А теперь, – говорю я, – мы пойдем кататься на речном трамвае…

– Бабушка, значит, вы будете еще феее?! – восклицает Люба.

18

– Любочка, сколько тебе лет?

– Было три года, стало три года четыре месяца… – Грустно: – Почему-то делается всё больше…

19

Эмиль пошел в первый класс. Через несколько дней он заболел, но мама его, открыв утром глаза, видит, что он стоит в форме и с портфелем.

– Куда ты собрался? – сквозь сон спрашивает она. – У тебя же температура!

– Мама, ты не понимаешь, я теперь без школы одинокий, как лошадь на горизонте!

* * *

Недаром говорят, что устами младенца глаголет истина. Ведь и вправду все мы друг без друга одинокие, как лошади на горизонте. Так будем же любить друг друга, жить дружно и прислушиваться к тому, что говорят наши дети, ведь порой они куда мудрее взрослых. Недаром Корней Иванович Чуковский в трудные минуты своей жизни говорил: «Ухожу в детей, как когда-то уходили в народ!»

Иллюстрации

...

Лида Толстая. 17 лет

...

Ефимовы Владимир Николаевич и Нина Алексеевна с детьми Татьяной (будущей Татьяной Вечоркой) и Алексеем. 1903

...

Толстые Дмитрий Евгеньевич и Мария Дмитриевна. 1890-е

«МОЯ МАТЬ ДРУЖИЛА С ФУТУРИСТАМИ, А ОТЕЦ С УПОЕНИЕМ ДЕКЛАМИРОВАЛ БУНИНА»

...

«На визитной карточке “граф Борис Дмитриевич Толстой” отец приписал: “сотрудник Госплана РСФСР”»

...

Татьяна Толстая (Вечорка). Корреспондент «Огонька» и «Вечерней Красной газеты», она освещала все литературные новости столицы

...

Дом в Воротниковском переулке, где прошли детство и юность Лиды Толстой

ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ, МЕЧТАТЕЛЬНОСТЬ, ПРЕДАННОСТЬ БЛИЗКИМ, ЖАЖДА НОВЫХ ВПЕЧАТЛЕНИЙ – ВСЕ ЭТО ЗАЛОЖЕНО В ДЕТСТВЕ

...

Тбилиси. Ботанический сад

...

Нина Бруни. «Нам всегда было о чем с ней поговорить, и нередко мы поверяли друг другу извечные девчоночьи тайны»

...

Детское село, 1936

...

Трудовая школа № 38 Октябрьского района. Лида Толстая – крайняя справа во втором ряду

...

Татьяна Толстая (Вечорка) с дочерью Лидой. Фото М.С. Наппельбаума

...

«Я помню Алексея Елисеевича Крученых столько же, сколько самое себя». Монтаж Клуциса «А. Крученых читает свои стихи». 1926

...

Михаил Светлов. Именно он дал юной Лиде Толстой рекомендацию в Литературный институт. Фото В. Тарасевича

...

Юрий Карлович подарил книгу, надписав: «Лиде Толстой про девочку Суок и мальчика Тутти. Не надо любить мышей. С уважением, Юрий Олеша»

...

Артем Веселый, увидев маленькую Лиду, сказал: «Забавный детеныш возрос в вашей графской коммуналке!»

...

На даче у Крученых. 18 июня 1941. Слева направо: Марина Цветаева, Лидия Либединская, Алексей Крученых, Георгий Эфрон. «На моем экземпляре фотографии Марина Ивановна написала: “На память о доме, острове и коте”, а внизу приписала: “Хороший дом, хочу жить в нем…”»

«CУДЬБА ПОДАРИЛА МНЕ СЧАСТЬЕ ДРУЖИТЬ С СЕМЬЕЙ БРУНИ ДОЛГИЕ-ДОЛГИЕ ГОДЫ. ОБ ЭТИХ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЯХ НАДО ПИСАТЬ РОМАН, А НЕ КОРОТКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ»

...

С Иваном Бруни. «Иван стал художником неожиданно». Октябрь 1941

...

Лев Бруни, благородный, всегда ровный в общении, не прощал одного – безделья и лени. Он мог провести целые дни на лесах, расписывая потолок – и собора, и школы

...

Борис Пастернак с сыном Евгением

...

Корней Чуковский, наставник, учитель, советчик. Переделкино, 1954. Фото Цуккерберга

...

Юрий Либединский. «С первой минуты он показался мне самым красивым человеком на свете, и это убеждение не покидало меня все 18 лет…»

...

Благодаря Александру Фадееву Юрий Либединский узнал, что такое истинная дружба

...

Марианна Герасимова и Александр Фадеев. «Истории о Марианне, Мураше, всегда были похожи на легенды о бесстрашной и мужественной женщине»

«ТО, ЧТО ПРИШЛОСЬ ПЕРЕЖИТЬ МНЕ, СУДЬБА ДАЕТ НЕМНОГИМ. ЕСЛИ УДАСТСЯ ДОНЕСТИ ДО ЛЮДЕЙ ВСЮ ЧИСТОТУ, СЕРЬЕЗНОСТЬ И ПРАЗДНИЧНОСТЬ НАШИХ ОТНОШЕНИЙ, Я БУДУ СЧАСТЛИВА»

...

1966

...

Пятигорск,1946

...

Либединские с детьми. 1954. Слева направо: Лола, Нина, Саша, Маша, Тата

...

Дом творчества. Ялта, 1957. Сидят: К. Паустовский, Ю. Либединский, О. Форш; стоят: Ю. Алянский, Л. Либединская, М. Довлатова

...

С Л. и В. Кавериными. Сухуми, 1953

...

«Над морем, приготовившись к прыжку, стояла белая гипсовая девушка. “Очень хочется помочь ей спрыгнуть!” – неожиданно весело сказал Заболоцкий». На фото девушке «помогает» Ю. Либединский, слева – В. Герасимова, Л. Либединская, Н. Заболоцкий. Мисхор, 1953

...

В. Инбер, Л. и Ю. Либединские, П. Богородский, И. Страшун. Малеевка, 1957. «И.Д. Страшуна все любили за удивительную деликатность и рыцарственность, а его жена В. Инбер, несмотря на все невзгоды, сохранила способность радоваться жизни»

...

Поэты Маргарита Алигер и Ярослав Смеляков. Почти мистическая история связала их в юности…

...

Самед Вургун и Мехти Гусейн. 1947. «Вургун – по-русски влюбленный. Он и был вечно влюблен: в поэзию, музыку, в своих детей, во всех женщин на свете, в море и небо. Он был влюблен в жизнь»

...

Людмила Давыдович. В 20-е, 30-е, 40-е ее скетчи и юморески, романсы на ее стихи постоянно звучали со сцены. «Она прожила, по ее настоятельному утверждению, очень счастливую жизнь. Хотя трудностей в ее судьбе хватало…»

...

Алексей Михайлович Файко, один из основателей советской драматургии и кинодраматургии

...

Эмиль Кроткий. «Вместе с ним в компанию приходили остроты, доброта, шутки»

...

Вторая слева – Л. Либединская, рядом – Л.И. Левин, крайние справа – А. и Т. Рыбаковы. Пицунда, 1989

...

«Когда я слушаю пленки, на которых Давид Самойлов читает свои стихи, в памяти моей оживает предвоенная Москва и мы, такие молодые!»

...

«Зиновий Ефимович Гердт – неистощимый рассказчик, слушать его можно было бесконечно»

...

С Львом Разгоном. «Да, справедливость в его судьбе восторжествовала. Но на это понадобилось полвека!»

«ЧТО БЫЛО ПОТОМ? БЫЛО СЛОЖНО И ПРОСТО, ТРУДНО И ЛЕГКО, ВЕСЕЛО И ГРУСТНО. БЫЛИ СЕРЫЕ РАССВЕТЫ И БЕСКОНЕЧНЫЕ ТОРОПЛИВЫЕ РАЗГОВОРЫ, КОГДА КАЖЕТСЯ, ЧТО НЕ УСПЕЕШЬ ВСЕГО СКАЗАТЬ ДРУГ ДРУГУ…»

...

Малеевка, 1949

...

Мисхор, 1950-е

...

С первой внучкой. Март 1961

...

С дочерьми. Слева направо: Нина, Мария, Татьяна

...

«Она была настоящая», говорит про Л. Либединскую ее зять поэт Игорь Губерман. В Сибири, в селе Бородино, где он отбывал ссылку; с детьми Эмилем и Таней, женой Татой и тещей. 1981

...

С середины 1960-х Л. Либединская объездила всю страну с выступлениями на литературных вечерах, в клубах книголюбов, школах и библиотеках

...

В гостях у Дины Рубиной. Иерусалим, 2004

...

С Михаилом Левитиным и Юлием Кимом. Малеевка, 2002

...

В день памяти Александра Блока. 7 августа 2001. Фото Р. Шкадыбовой

...

Лидия Борисовна на фоне своей коллекции

Примечания

1

Сейчас – Тверская площадь.

2

Первое издание книги было осуществлено в 1966 году. С тех пор многое изменилось.

3

МОПР – Международная организация помощи борцам революции.

4

Во время последнего разговора Фадеев говорил, что необходимо немедленно поставить вопрос о реабилитации Марианны Анатольевны Герасимовой.

Content

Либединская Лидия Борисовна Зеленая лампа (сборник)

Лидия Борисовна Либединская Зеленая лампа

ЗЕЛЕНАЯ ЛАМПА

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

ОНИ ЖИЛИ СРЕДИ НАС

О Вере Инбер

Люблю великий русский стих…

Мила, чтобы этого больше не было!.

Смыкаются начала и концы…

У рака всё будущее позади… (Из воспоминаний об Эмиле Кротком)

И его зачислят в книгу небывалых стихотворцев…

Несколько слов о Борисе Чичибабине

Рыцарь-праведник

Все это будет без меня…

Мы любим вас, Зиновий Ефимович…

Автограф через тридцать шесть лет…

Таинственная история

Вместо послесловия

Записки бабушки

Иллюстрации